Господин следователь. Книга 13

Глава 1. И вот, Санкт-Петербург

28 апреля 1885 года

— Аня, ну прости. Я и вправду забыла… Заторопились, карета уже во двор въехала, тетушка плачет, горничные ревут, чемоданы с сундуками надо увязывать, растерялась — все в комоде осталось, в нижнем ящике.

— Ка-нешна… забыла она, — шипела Анька так, что ей позавидовала бы королевская кобра. — Ну да, Лена уже большая, взрослая, замужняя дама, а Аня маленькая…

Вот так вот. Приехали старший брат с молодой женой — подругой Анечки, а вместо радости с порога получают нагоняй. Нас даже еще и чаем не напоили. Только и успели, что занесли вещи (не сами, разумеется, а с помощью прислуги), сбегали в некое укромное место, да умылись. С дороги, как-никак. Душ бы принять, но это в другой реальности.

А что делать, если прибыли, а дома никого нет? Батюшка в министерстве, Анька с маменькой в Медицинском училище. Ладно, что прислуга меня в лицо знает, а то бы вообще не впустили.

И вот, явилась сестренка, но вместо приветствий приступила к разборкам.

Понимаю, мы с невест… нет, теперь-то уже с женой, пора привыкнуть, крупно провинились перед Анькой. Я сплавил Маньку какой-то малознакомой тетке, а Леночка, забыла в Череповце некие вещи, очень важные и нужные Ане. Какие именно, девчонки мне отказывались сказать. Правда, я догадывался, что оказалось забыто в суматохе, но сказать вслух остерегался. У женщин же свои тайны, в которые мужчинам не стоит лезть.

Сейчас ходим кругами вокруг младшей сестрички, вымаливая прощение, хотя надо бы просто поддать девчонке по заднице, как иной раз делает маменька. Кстати, помогает. Но на маменьку Анька не обижается, а на нас обидеться может.

— Анька, прощай быстрей — все равно придется мириться, — предложил я, но в ответ услышал шипение.

М-да, сочетание козы со змеей — убойная штука. И что за зверь-то получится?

— Анечка, я тетушке письмо напишу, она все пришлет.

— М-да? — недоверчиво спросила Анька. — Точно пришлет?

— Пришлет, — подтвердил я. Смело укусив ноготь большого пальца, поклялся страшной клятвой моего детства: — Зуб даю!

— Что ты даешь? — вытаращилась барышня, а Лена поспешно заверила: — Пришлет-пришлет. Сегодня же за письмо сяду, в Череповец оно дня через три придет, а обратно посылочку будем ждать. Неделя, не больше.

— Ну, где неделя, там и две, — вздохнула Анька. Исподлобья посмотрев на подружку, улыбнулась и распахнула объятья. — Ладно, уж так и быть, прощу я тебя. Иди ко мне, взрослая дама. Соскучилась я…

Фух, слава богу. Одну простили.

— А меня обнять? — жалобно спросил я.

— А ты не заслуживаешь, — сурово отрезала Анька. — Я для Маньки у твоего дедушки место присмотрела, а Николай Федорович работницу для козы нанял, хотя я и сама могла оплатить. А ты… Зла на тебя не хватает! Не был бы ты мне братом, так бы и убила!

— Козу к дедушке? — хмыкнул я. — Вы с дедом бы опять взрывные работы затеяли. Вас-то, подрывников не жалко, а безвинная скотинка бы пострадала.

— С чего бы она пострадала? — подбочинилась Анька. — Я для нее старую дворницкую присмотрела — все равно пустует. А дворницкая внутри дома, уж его-то дедушка точно сносить не станет.

Я уже знал историю «сноса» старого флигеля. И родители, и сама барышня, рассказывали, когда на свадьбу приезжали. Анна генералу все расписала, даже составила схему — где нужно ставить заряды, чтобы взрывная волна не разнесла флигель, а аккуратно завалила стены внутрь. Но исполнители, среди которых был старый сапер, забухали всю взрывчатку по центру.

А вообще — может, этот флигель стоило не сносить, а отреставрировать? Если это памятник архитектуры Петровской эпохи? Но теперь уже не разберешь.

— И как бы мы с козой в столицу поехали? — возмутился я. — В карете? Потом бы от духа козлиного не отмылись. Между прочем, могла бы сама свою Маньку забрать.

Конечно же Анька, приехав в Череповец на два дня, чтобы поприсутствовать на свадьбе, подержать над головой Лены брачный венец, не смогла вникнуть во все дела. И то надо, и это — отца с мачехой надо навестить, маленькой Нюшке Сизневой подарки оставить, Петьку немножко пристрожить, с соседями покалякать, с подружками по гимназии повидаться. Вот, пыталась на нас Маньку свалить. А нам с Леночкой в дороге и Кузьмы хватило. Кот на каждой остановке норовил удрать, ловили его. Я бы, этого рыжего паразита оставил где-нибудь, но жалко. Зато, благодаря Кузьке, мы еще больше сблизились с юной женой — беда сближает.

— Ага, как же… — пробурчала Анька. — Александр Иванович пообещал — мол, пешком пойдешь, вместе с Манькой. И матушка заступаться не стала. Пообещала мне по заднице дать, если стану с козой приставать. Вся надежда была на тебя, на душегуба. Дедушка, между прочем, тоже на козочку хотел посмотреть. Если бы я в Череповце подольше была, что-нибудь да придумала. И в кого ты у меня такой бестолковый? Батюшка у тебя умный, матушка тоже, и жена досталась толковая, а ты?

— Не всем же такими умными быть, как ты, — миролюбиво сказала Лена, пытаясь не засмеяться.

Мне было смешно, но одновременно начал злиться. Разумнее было бы Маньку под нож пустить, а тут, вишь… Но пока пытался убедить миром.

— Аня, тетя Нина — очень ответственный человек, — пустился я в рассуждения. — Маньку она не во дворе держит, а в хлеву — сам проверял. Пойло для твоей рогатой подружки делать умеет, сама не сможет — моя бывшая кухарка поможет. И пенсион я козлушке оставил аж на четыре года.

Надеюсь, в банке, где я оставил распоряжение выдавать Нине Николаевне Вараксиной по четыре рубля в месяц, не узнают, что эти деньги предназначены для козы? Да на такую сумму можно целое стадо можно кормить. Пусть думают, что будущий наследник заботится о своей родственнице. Узнают правду — не то, что банковские служащие, вороны смеяться станут! Но там, у тети Нины, не только коза, но и Ефросинья с ребенком. Фрося отказалась переезжать в столицу — в деревне родители, а в Питере жить страшно. Возможно, если поуговаривать, так и поехала бы, но уговаривать я не стал. У самого пока в Питере ни кола, ни двора, значит, и кухарка не нужна. Пока будем жить у родителей, а там и посмотрим — купить ли что-то, или в аренду взять. Или, если мы уживемся под одной крышей с родителями, тут и останемся. Хотя, я бы предпочел жить самостоятельно. По деньгам, разумеется, потруднее, но деньги у нас имеются. Зато сами себе хозяева.

Наверное, глупо заботиться о крестьянке, которая работала на меня всего-то два месяца, но все равно, просто так, бросить женщину на произвол судьбы, не смог. Пока Ефросинья поживет у тети Нины, по хозяйству ей поможет, за Манькой присмотрит (м-да…), а как только откроется Дом трудолюбия, ей работу подыщут. На портниху выучится, или вышивку освоит. Я заикался Милютину о кружевоплетении, но с этим сложно. В Череповецком уезде оно не развито, понадобится мастерица-наставница, а где ее взять? Если только в Вологодскую губернию ехать, но смысла нет.

Ивану Андреевичу пока не до того. Топографы уже трудятся вовсю, есть надежда, что к осени Александровскую железную дорогу наметят, а уже на следующий год приступят к строительству. Глядишь, годика через три, мы в Череповец по "чугунке" приедем.

Анька притихла, перевела дух. Выдохлась? Неужели все претензии исчерпались? Да быть такого не может!

И точно.

— Да, Ванечка, а дом ты почему про… — Анька топнула копытцем, собиралась сказать иное слово, но воспитание одержало верх над деревенским прошлым, поэтому употребило почти нейтральное… — прокакал?

— Анна! Что за слова? — возмутилась в Леночке ее педагогическая составляющая.

— Н-ну ладно, пусть профукал Ванечка дом, — хмыкнула Анька. — Какая разница? Прокакал он или профукал, дома-то нет. Рассчитывала, что Ваня его рублей за пятьсот продаст. Я, как последняя дура, в ремонт вкладывалась, плотников искала. А ты, подруга, куда смотрела? Ленка, бестолочь, ты же себе столько платьев могла купить! Вот, что один бестолковый, что второй, вторая, то есть. Одни убытки от вас.

— Ваня, тебе не кажется, что наша сестричка совсем распоясалась? — подмигнула мне Леночка. — А еще слов плохих в столице набралась. Придется за ее воспитание браться.

— Придется воспитывать, — согласился я. — Давай отлупим?

— Давай!

У Леночки аж глаза загорелись, а Анька и мявкнуть не успела, как мы ухватили ее с двух сторон, усадили на диван, слегка придавили подушками и принялись щекотать. Барышня захихикала, а потом, от избытка чувств, заверещала.

Конечно же, раскрылась дверь и в гостиной показалась маменька.

— А что тут происходит? — строго спросила госпожа министерша вместо приветствия.

— Маленьких обижают! — немедленно нажаловалась Анька.

Леночка сразу смутилась, встала, потупив глазки. Зато я ответил весьма жизнерадостно, продолжая тиранить барышню:

— А мы Анечку лупим, чтобы не задавалась. Ишь, не успели приехать, как наехала.

— Анечку бить нельзя, — строго сказала маменька, обнимая Лену и целуя ее в обе щеки. Посмотрев на меня, вздохнула: — Думала, ты у меня серьезный человек, а теперь еще и семьянин. А ведешь себя словно гимназист. Подушку оставь. Иди ко мне, подросток великовозрастный…

Пришлось бросить увлекательное занятие — душить Аньку подушкой, подойти к маменьке, обнять ее.

Маменька ухватила одной рукой меня, второй Леночку, а Анька, хитрюга такая, подошла к нам со спины, и тоже обхватила.

— Бестолковые они у нас, но все равно, мы их любим, — сделала вывод барышня.

Наобнимавшись, нацеловавшись, маменька спросила:

— Аня, ты распорядилась, чтобы Лену с Ваней накормили? Или сразу ругать принялась?

— Конечно распорядилась, — фыркнула Анька. — Я сразу, как из училища вернулась, велела кухарке обед готовить, а пока мы их чаем напоим, закуски легкие подадут. Я хотела сама заняться, но меня из кухни выгнали …

Сестричка произнесла это с легкой тоской, а маменька усмехнулась. Понятно, кухарке дана соответствующая команда — барышню гнать, если та не своим делом начнет заниматься.

Отлепившись от нас, сестричка сказала:

— А после чая я Леночку мыть поведу, а уж Ваня как-нибудь сам помоется. Мы рядом с кухней ванную комнату обустроили, чтобы теплее было и воду недалеко таскать.

Ну да, водопровод в Питере уже есть, а канализации нет. Но все равно, воду пока приходится греть на плите, а потом вручную носить и заполнять ванну.

Между прочем, Лену я сам могу помыть. Только, она мне себя не доверит. Вроде, женаты уже три недели, а жена меня до сих пор стесняется.

Но это я так, к слову.

— Вот и ладно, — улыбнулась маменька. — Пойдемте в столовую.

Мы уже собрались идти, как Анька забеспокоилась:

— Ваня, а Кузьма где?

— Кузьма… — хмыкнул я. — Он, бедолага, под диван забился. Прочухается, вылезет, территорию осмотрит. Надо только ему мисочки поставить, покормить с дороги, а еще придумать — куда он свои э-э кошачьи дела будет делать.

— Придумаем, — с подростковым оптимизмом заметила Анька. Добавила с удовлетворением: — Зато теперь моей гувернантке работа будет — станет воспитанием нашего Кузьки заниматься. Как-никак, у Людмилы опыт большой, в Смольном институте служила, с котом справится.

Сложный вопрос. Вот, с Анькой горничная-гувернантка не справилась, а уж с котом, с тем и подавно.

Мы расположились в столовой, куда прислуга уже тащила всякие закуски, и я спросил:

— Аня, а ты откуда про дом знаешь?

То, что коза осталась в Череповце, это и так понятно, но как сестричка узнала, что свой дом я подарил городу, вместе с землей? Все документы оформили неделю назад, почти перед самым отъездом. Даже писать об этом не видел смысла — приеду, сам расскажу.

Анна Игнатьевна снисходительно на меня посмотрела и сообщила:

— Ваня, так я же с нашими девочками переписываюсь. А Катя Ярцева — племянница господина Кадобнова по матери. Мне от нее вчера письмо пришло. Сообщила, что Иван Александрович свой домик городу пожертвовал.

А, вот оно как. Федор Иванович Кадобнов — помощник Ивана Андреевича Милютина. Через его руки проходит вся деловая переписка. Он-то и готовил дарственную на дом.

— Аня, я подумал-подумал, и решил, что заморачиваться с продажей дома нет смысла, — сказал я. — Быстро продавать — это дешево, а ждать того, кто правильную цену даст — долго. Пусть этот дом городу достанется. Иван Андреевич уже решил, что туда архив Городской управы переедет. Память обо мне останется. К тому же, не забывай, что Череповец твою учебу оплачивает.

— Учебу я могла бы и сама оплатить, — фыркнула Анька, пытаясь цапнуть с подноса пирожное, но была остановлена маменькой.

— Аня, — строго (как ей казалось) сказала госпожа министерша. — Сначала винегрет скушай, или заливное, а потом станешь сладкое есть. Ты же с утра ничего не ела.

— Да, заливная рыба хороша, — подтвердил я. Посмотрев на Аньку, назидательно сказал: — Дело-то не только в стипендии, а в тебе самой. Вот, как прославишься, на этом доме табличку повесят — здесь в период с такого-то по такой год, жила Анна Игнатьевна Сизнева — выдающийся взрывотехник.

— Ваня, ну сколько можно?! — возмутилась Аня.

Понимаю, что барышню уже и так достали, но как удержаться? Тем более — первая на меня наехала.

На выручку воспитанницы немедленно ринулась маменька.

— Ваня, я же тебе писала, что флигель Аня взрывала с разрешения дедушки, как она и обещала профессору Бородину, а инцидент с лабораторией уже забыли. Тем более, там теперь и мебель новая, и прочее. Господин военный министр интересовался у батюшки — может, ваша воспитанница Главному штабу поможет? Мол, давно нужно стекла заменить.

— Ань, поможешь министру? — поинтересовался я. — Главный штаб труднее взорвать, но ты же сумеешь?

— Не буду, не заслужил, — покачала головой Анька. — Пусть Петр Семенович сам свое министерство, штаб и все прочее взрывает, и новые стекла на свои деньги ставит. У него, небось, жалованье побольше, чем пенсия Николая Федоровича. И лишнего много болтает.

— А ты что, успела с военным министром познакомиться? — удивился я.

— Анечка даже успела с ним поругаться, — улыбнулась маменька. — Господин Ванновский как-то решил наше Медицинское училище навестить — все-таки, прежде женские курсы в его подчинении были, здание его министерству принадлежит, а сейчас вопрос возникает — не стоит ли и при Военном министерстве подобное училище открыть? Не зря ли курсы МВД отдали? Походил, посмотрел, а потом в присутствии наших учащихся брякнул — мол, барышням образование не нужно, и все беды от женщин. Так Аня его и спросила — за что он так свою матушку не любит? Барышни дружно зааплодировали, а Петр Семенович только глаза вытаращил, потом поехал дедушке жаловаться. Он-то думает, что Анечка его внучка.

Ишь, успела с министром поругаться. Ну, Анька и это может.

— И что дедушка? — полюбопытствовал я.

— Дедушка, как положено, Анечку поначалу поругал — пока у него министр был, потом, когда тот уехал, посмеялся и простил. Правда, нынче он на Аню обиделся, уже неделю разговаривать не желает.

— А что так?

Маменька перевела взгляд на воспитанницу, которая, воспользовавшись ситуацией, лопала второе пирожное. Ну, мартышка! Потом станет на пузико жаловаться!

Анечка, сделав невинный вид — пирожное само к ней в тарелку запрыгнуло, она не при чем, пояснила:

— Николай Федорович собирался на меня завещание переписать — раз Ванька… не стану повторять, каким словом он Ивана обозвал, не желает офицером стать, то имение, и дом в столице, пусть воспитаннице дочери достанется. А я господина генерала попросила, чтобы он попусту бумагу не переводил — все равно от наследства откажусь в пользу его законного внука. Сказала, что Ивана старшим братом считаю, а где это видано, чтобы сестра у брата что-нибудь отнимала? Нет, — поправилась барышня. — Видеть-то конечно, я видела, но ничего хорошего из этого не выходит. Теперь вот, разобиделся дедушка на меня.

— Простит, — улыбнулась маменька. — Дедушка вспыльчивый, но отходчивый, а еще справедливый. Тем более, что на самом-то деле он тебя еще больше уважать стал, только не признается пока.

— Тогда в Череповце на памятной табличке другое напишут, — хмыкнул я. — В этом доме жила выдающийся медик, или великий химик. Глядишь, и меня, как хозяина дома историки вспомнят. В истории города напишут, что Анна Сизнева трудилась кухаркой у мелкого чиновника окружного суда.

Маменька отмахнулась — мол, ерунду-то не говорите.

— Ваня, ну ты мебель-то городу не подарил? — поинтересовалась Анька.

— Нет, мебель я не дарил, — покачал я головой. — Письменный стол, витрину, книжный шкаф, кровать — это позже привезут.

Там у меня еще зимние вещи, постельное белье, книги. Анькин портрет кисти Александра Прибылова. И у Леночки какие-то сундуки. В общем — много чего еще. Анна Николаевна проследит, чтобы все упаковали и увязали, а городской голова обещал, что тарантасы и возчиков своих пошлет. Но это потом, когда определимся, где жить станем. Мы с собой только самое необходимое взяли.

Это самое необходимое у меня уместилось в один чемодан и саквояж. Разумеется, еще коробка с коллекцией. А все остальное Леночкино. Четыре дорожных сундука, четыре чемодана! Офигеть!

Я раньше думал, что постельное белье, сорочки с полотенцами, приносят в дом мужа только крестьянки или простые горожанки. Оказывается, что нет. Помимо документа, удостоверяющего, что Елена Георгиевна Бравлина, став супругой коллежского асессора Чернавского, обладает приданым в размере энного количества десятин леса, а еще десяти тысяч рублей (тетушка по секрету сказала, что Елена присовокупила к отцовским деньгам еще и свои), в приданое вошли еще и сундуки с простынями, наволочками и пододеяльниками. Можно подумать, что у родителей постельного белья нет? Или, мы его сами купить не сможем?

— Ваня, а ты мне свой письменный стол правда подаришь, как привезут? — хитренько прищурилась Анька. — Или поменяем на что? Правда?

— Не подарю и не поменяю, — твердо заявил я. — Я к этому столу привык, сроднился, можно сказать. Зачем бы я иначе его в столицу волок? Да, — спохватился я. — Ты же себе мебель заказывала?

— Ну, Ваня, твой столик лучше, — начала канючить Анька. — Когда ты на службе был, я за него садилась. Он такой удобный! Ва-ня… Ну, пожалуйста…

— А ведь недавно сама говорила, что младшие сестры у старших братьев добро не отбирают. А ты на святое замахиваешься - на письменный стол?! Лучше соглашайся на дедушкино наследство. Это не жалко.

— Хочешь, я тебе новый стол куплю? Вань, не будь жадиной.

Я обвел взглядом маменьку и жену. Надеюсь, они-то меня поддержат? В конце концов, я литератор, мне письменный стол важнее, нежели учащейся Медучилища. Ну да, пусть Анька дедушкин дом забирает, он здоровенный, что мне с ним делать? Еще и имение какое-то!

— Ваня, ну подари ты сестренке стол, — попросила матушка, а супруга поддакнула: — Да, Ваня, что тебе стоит? Мы и так с тобой перед Анечкой провинились.

— Конечно, опять все Анечке… — пробурчал я. — С детства так повелось. Как вспомню, как она у меня лошадку выпросила — до сих пор обижаюсь. Красивая лошадка была, с розовой гривой. А Анька у лошадки всю гриву выдергала.

— Ваня, какую лошадку? — встревожилась маменька.

— А это он в образ входит, — хихикнула Анька. — Репетирует роль старшего брата, которого младшая сестра обижала.

Маменька посмотрела на мою жену, с беспокойством спросила:

— Леночка, ты еще не надумала сбежать от моего сына? Скажу честно - если надумаешь вернуться к родителям, я стану очень переживать, но осуждать я тебя не буду. Такая умная и красивая барышня, как ты, заслуживает более серьезного мужа, чем этот ... балбес.

Леночка попыталась спрятать улыбку, но карие глаза ее выдали. А за подружку ответила Анька:

— Нет, Леночка не сбежит. Ваня у нас балбес, но Лена его все равно любит. Да и где она себе лучше, чем наш Иван мужа сыщет?

Эх, придется все-таки отдать маленькой вымогательнице стол. Ладно, я себе новый куплю.

Глава 2. Фармацевтика от дилетанта

Оказывается, как много места в отцовской квартире! Сколько здесь комнат. И мебели много.

Маменька определила нам с Леной на жительство три смежные комнаты — в одной будет спальня, во второй небольшая гостиная, которую можно использовать как кабинет и личную библиотеку. Еще я тут размещу свою коллекцию фарфоровых козочек, но это потом, когда мебель привезут. Опасаюсь, что стекла в дороге побьют. Впрочем, если побьют — новые вставим.

Что делать с третьей, пока не придумал, но пусть Лена решает. В конце концов мне нужна комната, где можно спать, а еще писать. Не приучен я к большим пространствам ни в той, прошлой жизни, ни в этой. А ведь нам, помимо трех смежных, определена еще и комната напротив. Эта-то на кой-ляд?

Впрочем, если слегка забежать вперед, то может и понадобится…

И что, выходит, что мы с женой (да, начинаю-таки привыкать) у родителей остаемся? Ладно, поглядим. А может, оно и не хуже? Тут и хозяйство отлажено, голова о прислуге болеть не станет. И кухарки имеются, и горничные. Супруга свою персональную горничную тоже не повезла, потому как Машку за кого-то сосватали. И пусть. Не стоит народ из Череповца вывозить.

В ожидании батюшки, а еще обеда (или ужина, сложно сказать) мы расселись по разным углам гостиной. Нам с Аней предстояло обсудить свои проблемы, а маменька желала посвятить невестку в какие-то свои дела.

Судя по доносившимся репликам, а еще по тому, что Леночка была серьезна и только кивала, родители решили озадачить невестку ведением домашнего хозяйства. В семье все заняты — у батюшки своя служба, у маменьки — своя. Воспитанница семьи Чернавских учится в Медицинском женском училище, а Ване через два дня отправляться в министерство за назначением, да и что с него взять? И кто, спрашивается, станет за домом да за прислугой присматривать?

— Ваня, ты не переживай, я Лене всегда помогу, — утешила меня Анька. — Я пока буду с занятий пораньше возвращаться. Да и прислуга у нас толковая, ее даже ругать особо не нужно.

— А бывает, что и ругаешь?

— Ну, сам посуди, — хмыкнула Анька. — Помнишь, ты меня как-то научил салат оливье делать?

— Помню.

Делал я и салат оливье, и селедку под шубой. Девчонкам, как помню, эти яства понравились. Анька даже собиралась продать рецепт своему дядьке, но не успела, а Леночка как-то просила повторить, но я забегался, некогда было.

— Так вот, я у маменьки разрешение выпросила, чтобы научить кухарку соус провансаль делать, и салат оливье. Правда, вместо куры рябчика взяли, но какая разница?

— Без разницы. Можно и колбасу вареную брать, и язык.

— Вот и я так подумала. Не рассчитали, оливье у нас много получилось, все не съели, прислуге оставили. Я им внятно сказала — нужно сразу съедать, не квасить. Помню, как ты говорил, что заправленные соусом провансаль блюда долго не хранятся. И что ты думаешь?

— А что тут думать? — хмыкнул я. — Если оливье в тепле долго стояло, так расстройство желудка случилось.

В моей реальности после Нового года оливье и селедку доедают дня два, а то и три[1]. Холодильники есть, но и у нас всякое бывает.

— Вот-вот… — хмыкнула Аня. — Проквасили они оливье два дня, потом съели. Вроде, всем понравилось, зато кухарка потом из уборной не вылезала, а горничных тошнило. А кто виноват? Конечно же, Анечка виновата. И как же не ругаться-то после этого? Сказано — слушайте, а не послушались, так сидите в сортире.

— И как выкручивались?

— Завтрак я сама приготовила — разрешили, ради такого дела, Александр Иванович в ресторане обедал, а мы кухмистерской заказали.

Пожалуй, оно и к лучшему, что мы с Анной майонез в широкое употребление не ввели. Точно, что в ресторациях салаты проквасят, потом гостям подадут.

— Так, давай-ка братец о деле, — перевела Анна разговор с бытовухи на более важную тему: — Тот рассказ, название не упомню, ну, где Крепкогорский с Кузякиным зеленку рекомендуют, я решила попридержать. У издателя запасец есть, на пару месяцев хватит.

— А что такое? — насторожился я.

— Я подумала, что мы сами зеленку можем, как ты выражаешься, в народные массы внедрить. Нужное ведь дело! Поговорила с Александром Порфирьевичем, он меня с Моисеем Самуиловичем свел.

— А кто такой Моисей Соломонович?

— Моисей Самуилович, — поправила меня Анна. — Приват-доцент, господин Зеленский. Он у нас гигиену читает, а на втором курсе педиатрию станет преподавать. Я с ним о бриллиантине поговорила, он одобрил, а у него знакомый фармацевт есть, господин Бахаров. У фармацевта небольшая лаборатория имеется, поэтому, он и испытания проведет, и все это дело наладит. Господин Бахаров зеленкой очень заинтересовался. Порезы да ссадины — они у всех есть, а карболкой мазать — себе дороже. Но фармацевт говорит, что больше пяти процентов от прибыли за идею не даст, потому что ему бриллиантин в Германии закупать, еще требуется уточнить — с чем его смешивать? С водой или с кислотой какой?

— Со спиртом смешивать.

— Со спиртом? Хм… тогда пяти мало, на семи процентах сойдемся.

Ёлки-палки. Я вообще не рассчитывал на этом заработать. Собирался пустить идею в массы, пусть польза будет. Но если имеется возможность заработать деньги на полезном деле — то почему бы нет?

Фамилия Бахаров мне ни о чем не говорит, а вот Зеленский… Мемориальную доску видел и памятник на Новодевичьем кладбище. Он, вроде бы, активированный уголь изобрел, чтобы в противогазах использовать[2].

— А фармацевт нас не кинет? — поинтересовался я. — Секрет препарата застолбит, а нам только спасибо и рукопожатие?

Анька уже знала, что означает «кинуть», поэтому деловито ответила:

— Не кинет. Я пообещала, что две тысячи рублей в производство вложу, мы с ним официальный договор заключим. Когда пойдет прибыль, он нам и вложения вернет, и долю станет выплачивать.

— А кто договор подпишет? — поинтересовался я. — Ты у нас несовершеннолетняя, а я государственный чиновник. Могу, разумеется, но мне нежелательно себя светить. И как мы его контролировать станем? С рассказами-то все просто — есть конкретная сумма, тираж известен, а здесь? Сколько он пузырьков продаст? Продаст, предположим, тысячу, а скажет, что десять штук.

У Анечки, конечно же, все продумано!

— Договор у нас будет заключен на имя Елены Георгиевны Чернавской, — сообщила она. — Леночка наша совершеннолетняя, замужняя. Ты разрешение выдашь на ведение дел. Кстати, не обижайся, но Лена в делах тебя поумнее будет. С продаж фармацевт станет нам ежемесячный отчет подавать — сколько продано, какова прибыль. Разумеется, какую-то сумму он утаит, а кто не утаивает? Все не проконтролируешь. Но я пообещала, что о зеленке реклама пойдет, да не где-то там, а у Суворина! Тайну нашего псевдонима раскрывать не стала, но намекнула, что с Дмитрием Максимовым, который про сыщика пишет, хорошо знакома. Рафаил Давидович, конечно, дядька хитрый, поверил не сразу, намекнул, чтобы я автора попросила в рассказик адреса его аптек вставить. Но я на такое не повелась, объяснила, что за это самой газете платить придется. Правда, подобных объявлений тьма, их мало кто и читает. А вот в рассказе, ненавязчиво так, упомянем… Но это в том случае, если у нас сотрудничество наладится и мы поймем, что нас не обманывают. Вот здесь Рафаил Давидович уже поверил, что я с Максимовым знакома. А еще он быстро сообразил — если в рассказе аптеки можно хвалить, то можно и поругать. Он уже спрашивал — не подкину ли я еще какую-нибудь идею?

— Подкинь, — кивнул я. Вспомнив мучения прислуги, отравившейся оливье, фамилию преподавателя Медицинских курсов, предложил: — Надо фармацевту подкинуть идею, чтобы он активированный уголь принялся выпускать.

— Активированный уголь? — заинтересовалась Анька. У нее даже ушки навострились, словно у зайца. — А как это? И для чего?

— Активированный уголь от расстройства желудка помогает, при пищевых отравлениях, — пояснил я. — Вот, если ты чего-то несвежего поела, пирожное лишнее слопала, и пузо болит.

— Отлично! — пришла Анька в восторг, а потом хлопнула себя по лбу. — Вспомнила! У нас мужики, чтобы сильно не напиваться, уголек лопали перед выпивкой. Вроде, березовые угли в тушилках искали. А кто поумнее - их заранее готовили.

— А зачем угольки лопать? — удивился я. — Не лучше ли просто не пить?

— Э, Ваня, так не всегда бывает, — покачала головой барышня. — Свадьба там, поминки — косо смотреть станут, если кто-то не пьет. А как угольков налопался, можно и выпить, да не опьянеть.

Нет, если поставить цель не напиваться, то вполне-вполне. Вон, я на своей свадьбе остался трезвым, да и гости, за редким исключением, не набрались.

Свадьба вообще промелькнула, как один миг. Вот так всегда и бывает — ждешь, готовишься год, а оно возьмет, да и проскочит.

— Берется уголь — можно каменный, можно древесный — пусть и березовый, — принялся объяснять я, — обрабатывается…

Чем он там обрабатывается, чтобы стать активированным, каким-таким химическим веществом, я не помню, помню только про пар…

Уверенно продолжил:

— Значит, обрабатываем уголь паром, таким, как в паровозном котле. Но как он такой пар получит? Локомобиль заведет? Пусть для начала запустит обычный уголь, без активации. Растереть его в порошок, смешать с чем-нибудь — хоть с крахмалом. Можно в виде порошка принимать, но лучше в виде пилюль. Порошок черный, страшненький, а пилюли — оно солиднее. Через активированный уголь можно даже воду процеживать. И с похмелья помогает.

Врачи, по крайней мере, рекомендуют.

Анька ненадолечко задумалась, потом выдала:

— Ваня, а мы можем в фармацевтику не две тысячи вложить, а побольше. Рафаиль Давидович мне предложил младшим партнером стать, но при условии, если я в дело десять тысяч вложу. И прибыль тогда пойдет не пять или семь процентов, а двадцать-двадцать пять. Не сразу, разумеется. Я не решилась без твоего совета, а теперь думаю — можно.

— Считаешь, что стоит?

— Конечно, — хмыкнула Анька. — Сам-то подумай — нам пока деньги не слишком-то и нужны. Неужели мы с тобой десять тысяч не найдем? Четыре в банке, у меня тысяча. Ты акции Александровской железной дороги уже купил?

— Пока не купил, — признался я. — Оставил распоряжение, с Милютиным все согласовано — как только выпустят, покупаем на одиннадцать тысяч.

— Значит, там остается еще три… — быстренько прикинула Анька. — Не хватает двух тысяч. Можно у Суворина аванс взять — он предлагал. Деньги вкладываем, а дальше — твои идеи, моя разработка, а Леночка станет младшим партнером. Писательство — штука хорошая, но кто его знает, как все пойдет? А нам бы и другой источник дохода найти. И тебе на твои затеи, на экспедиции, и мне на лабораторию. А ты, наверняка еще что-нибудь да предложишь.

Постараюсь. Нужно только по аптекам пройтись, посмотреть, чего в них нет. Производство аспирина мне не освоить — слишком сложный процесс. Помнится, на одном из форумов про попаданцев был разговор о полезных свойствах морской воды. Ингаляцию проводить при простуде, ранки хорошо заживляет. Про ранки или ссадины, заживающие от морской воды, я и сам знаю. Шваркнулся как-то о камень на пляже в Алуште, синяк, ссадина. В обычной жизни бы заживало неделю, если не две, а тут все прошло за три дня. Морскую соль для ванн, как средство релаксации (термин только другой подать) порекламировать. Но это придется с Крымом связь налаживать. Так что, на перспективу.

— Не возражаю, если ты Леночку уговоришь, — не стал я спорить.

— Уговорю, — уверенно заявила Анька. — Я ее немножко в бухгалтерии натаскаю, она-то в математике разбирается, будет бухгалтерские книги смотреть у Рафаила Давидовича. Зато она переживать перестанет. Ой…

Явно брякнула что-то такое, о чем мне знать нельзя. Я посмотрел на Лену, а та продолжает увлеченно болтать с маменькой. Ага, рассуждают о прислуге, сравнивают цены в Питере и провинции.

— Н-ну… Начала, так досказывай, — потребовал я.

— Вань… — оглянулась девчонка и перешла на шепот. — Лена переживает, что в столице бездельничать станет. В Череповце-то она в гимназии преподавала, пользовалась уважением, какие-никакие денежки зарабатывала. А здесь-то что станет делать? Вон, все на службе, а она будет прислугой распоряжаться? Заскучает твоя жена, поверь.

— Еще станет рассказы писать.

— Братец, какие рассказы? Сюжеты ты сам пишешь, характеры главных героев тоже ты составляешь, а мы с Леночкой только черновики переписываем, редактируем, да немножко досочиняем.

Собрался что-то сказать, но тут послышался голос Чернавского-старшего. Ага, сейчас обедать пойдем. Нет, ужинать.

— Ваня, про свадьбу Александру Ивановичу не напоминай! — напомнила мне Анька.

— А свадьба была замечательной, — хмыкнул я. — Разве нет? И батюшка остался доволен, и мой тесть.

— Очень довольны, — согласилась сестренка и хихикнула.

Свадьбы всегда похожи, и не откладываются в памяти, ежели на них ничего не происходит[3]. Не случайно же в деревнях считают — мол, что за свадьба без драки? Не потому, что народ такой кровожадный, а именно, по причине памяти. Повенчались, попили-поели, поплясали… Ну и что? А вот кто кому зубы выбил, челюсть сломал, такое запоминается. А уж если со свадьбы невесту умыкнули — совсем здорово. Такое будут помнить лет сто, внукам-правнукам пересказывать.

Но мне такое не надо. И моя свадьба проходила в «штатном» режиме. Первый день — все чинно и благородно. Ну, почти благородно. На дворянских свадьбах не принято, чтобы жених невесту выкупал, но подружки невесты, во главе с … мелкой и не слишком рогатой, а еще примкнувшей классной наставницей Викторией Львовной (этой-то несолидно!) решили привнести в ритуал нечто простонародное. Анька, зараза, из нас с Абрютиным, а еще с Лентовского и Милютина, оказавшихся в стане жениха, все деньги, что при себе имелись, вытрясла. Типа — на прянички им. Ага, на прянички. Воз собрались слопать?

Венчание в Воскресенском соборе, свечи, шаферы, державшие над нами венцы. И мы с Леной, такие красивые. Нет, красивая только невеста, а жених просто элегантен.

Бедная Аня, пусть и подросла, но не слишком, ручонки-то пришлось высоко тянуть. Венец, он тяжелый. Поэтому, ей на выручку приходила Мария Ивановна Лентовская — меняла барышню, чтобы та могла отдохнуть. Не возбраняется.

И был вальс жениха и невесты, объявленных церковью мужем и женой. Вальс под гармонь — это вообще замечательно! По мотиву чем-то напоминал «На сопках Манчжурии», но его в этом мире еще нет. А лучше, чтобы вообще такой вальс не появился. Но под балалайку или гитару танцевать вальс сложнее.

И я, кажется, во время танца, не слишком и опозорился, а если и опозорился — так ерунда. Я на свою Елену Прекрасную смотрел, недоумевая — за что же мне такая красота-то досталась?

Первый день торжества прошел в ресторане. Положено в доме жениха свадьбу справлять, но в мой столько народа не войдет, потому что с родителями приехало человек тридцать, если не больше. И не лень же им ехать? Отец сказал — еще повезло, а празднуй мы в Новгороде, на исторической родине, набралось бы и сто! И со стороны Бравлиных-Десятовых гости прибыли. Даже господин Веселов приглашен. К счастью, явился не во французском мундире, а в сюртуке, украшенном крестом Почетного легиона. Абрютин мне потом сообщил, что Сергей Николаевич привез с собой пару пушек, чтобы произвести залпы в честь молодых, но на въезде в город его тормознули, пушки и боеприпасы изъяли и поместили на временное хранение в полицейский участок. "Сир" повозмущался, но его пообещали на Эльбу сослать.

И я позвал всех, кого считал друзьями. Разумеется, и Абрютиных с Лентовскими, и Ивана Андреевича Милютина. Я даже Федышинского приглашал, но тот уклонился, а настаивать я не стал. И Ухтомского с Савушкиным не забыл. А как их забыть? Оба явились, но без жен. Отговорились — мол, прихворнули супруги.

Разумеется, гуляли в том ресторане, где хозяин Иван Иванович Егорушкин, брат нашего фельдфебеля. Скидку он мне не сделает — но мне ее и не надо, но лишнего не возьмет. А сам фельдфебель, в отсутствии пристава и его помощника, старшим оставлен.

И попили, и попели, и поплясали. С музыкальными коллективами в уездном городке не очень, рояля в ресторане тоже нет, но гармонист и пара балалаечников наличествовали. И мой тесть потанцевал с маменькой, а батюшка покружил мою тещу. Товарищ министра нашел общий язык с управляющим уездного казначейства, а Ольга Николаевна прекрасно поболтала с Ксенией Глебовной.

Речей было много, и был даже специальный человек, вроде тамады, призванный развлекать народ. Но, как водится, через пару часов его уже никто и не слушал… Взрослые пили-закусывали, барышни болтали, иногда срываясь на песни и пляски.

Потом жениха и невесту отвели (отвезли, если точнее) в мой дом, благословили почивать, а гости ушли догуливать.

А как устанут, тогда и расходиться начнут. Бравлины и их родственники отправятся в дом Десятовых, а для моих забронирована гостиница «Москва». Причем, целиком. Заранее порешали вопрос с хозяйкой, договорились, что она в эти дни никого не заселит. Анастасия Тихоновна, бывшая атаманша бандитской шайки, оставшаяся на свободе из жалости присяжных, была готова нести убытки, но нет, не надо. Деньги у меня есть, а на свадьбу еще и родители прислали. Все оплачиваю согласно прейскуранту.

До гостиницы идти минут десять, но господин исправник, на всякий случай, озаботился, чтобы к ресторану заранее подогнали извозчиков. Они бы, конечно, и сами подъехали, но Василий человек основательный и на самотек ничего пускать не привык.

А на второй день гостям — тем, кто дошел, был приготовлен сюрприз, потому что продолжение банкета проходило на прогулочном пароходе Ивана Андреевича Милютина. Зря, что ли, Городской голова его покупал?

А деньги за прокат судна, за ресторан, Милютин наотрез отказался брать — мол, подарок это, на свадьбу.

Апрель, он не слишком теплый, но, ежели накинуть что-нибудь сверху, так вроде, и ничего. И головушке хорошо, после вчерашнего. А можно вообще на палубу не выходить. Чего там делать-то? На пароходе ресторан есть, и нальют, и закуску поднесут. И гармонист с балалаечниками. Места, правда, маловато, но не обязательно же танцевать? Можно просто сидеть, музыку слушать.

Решили, что пройдем немножечко по Шексне, в сторону Белого озера, потом обратно.

А через пару часов гости из ресторана и на палубу вылезли, им, вишь, потанцевать захотелось. И уже не так холодно стало. И оба свата целеустремленно, поддерживая друг друга принялись обсуждать красоты берегов…

Но вот кого же черт дернул отправиться к рулевому, да еще взять управление на себя? Верно, в детстве они мечтали водить фрегаты по морям-океанам. А у нас Шексна, в которую Ягорба впадает. И зачем пытаться в Ягорбу-то входить? Точно знаю, что за ней океанов нет, зато мели имеются…

С мели нас сняли часа через два, ничего страшного. Ну, кое-кто искупался в холодной воде, так ведь вытащили.

И виноват рулевой, а кто же еще? Рулевой, он всегда виноват. Но он не в обиде, потому как, компенсация оказалась солидной.

[1] Оптимально, разумеется, все доесть 1 января.

[2] ГГ путает М. С. Зеленского с Николаем Дмитриевичем Зелинским — химиком, академиком, Героем Социалистического труда, лауреатом Сталинских премий.

[3] Похвалюсь — с момента собственной свадьбы автора прошло много лет, но ее помнят, потому что она была … безалкогольная. А что делать, если угораздило жениться в 1987 году, когда шла борьба с пьянством и алкоголизмом?

Глава 3. Чудо на сцене

Мы с Леной посовещались и решили, что остаемся жить у родителей. И нам так проще, и им хорошо. Но, ежели что — так и съедем.

Чернавские-старшие и примкнувшая к ним самая младшая родственница разбежались по делам, а мы оставлены на хозяйстве.

Два дня, оставшиеся до начала новой службы, нужно использовать как можно плодотворнее. Еще бы придумать — как именно? Понятно, что медовый месяц, и прочее, но и бытовые дела имеются. А коли их нет, так любимая женщина придумает.

Прежде всего, мы занялись обустройством наших комнат. С помощью горничных разобрали вещи, все, кроме моей коллекции, разложили, а еще… передвинули мебель. Как же молодоженам, заполучившим свое жилье, да не потаскать мебель?

Мебель в отцовской квартире монументальная. Не знаю, из Новгорода ее везли, или она здесь стояла? Скорее всего, хозяин дома сдает квартиры вместе с обстановкой, а уж жильцы могут что-то дополнить.

Леночке не понравилось, что кровать в нашей спальне задвинута в угол, ей захотелось, чтобы к супружескому ложу имелись подходы с двух сторон. В принципе, я не возражал, потому что мне самому все равно. Но если женщина хочет — так ради бога.

Передвигать мебель не барское дело. Супруга отправилась за горничными — их здесь аж три штуки, те принялись совещаться — не то им дворника звать, не то обратиться за помощью к батюшкину камердинеру. Скорее всего, оба понадобятся. Но, как всегда, дворник куда-то запропастился, хотя ему полагается постоянно пребывать либо в дворницкой, либо во дворе, а Степан важно заявил, что он личный камердинер самого хозяина, поэтому больше никому повиноваться не станет.

Конечно, я мог бы и сам к камердинеру сходить, рявкнуть, никуда бы дядька не делся, пошел как миленький, но бегать, угрожать… Ну его на фиг. Сами управимся.

Покажу-ка я девушкам мастер-класс.

— Тряпки старые есть? Полотенца какие? — спросил я. — Можно шерстяные одеяла, покрывала.

Горничные пошли за тряпками, а Леночка недоуменно спросила:

— Ваня, а что ты собрался делать?

— Сейчас увидишь, — загадочно сказал я. — Применим малую механизацию.

Горничные натащили тряпок, а дальше просто — барчук, старательно делая вид, что ему не тяжело, приподнимал ножку, под нее подсовывалась ткань, и так, со всеми четырьмя, а потом кровать, словно по маслу, проехала к тому месту, где ей надлежало стоять.

Признаюсь, этому способу передвижения мебели меня когда-то научила та Ленка, что была у меня в прошлой жизни[1]. Правда, и мебель у нас была немного другая. Тахта, на которой мы спали в 21 столетии, не идет ни в какое сравнение с этим монстром, что именуется здесь кроватью. Но ведь сумели же передвинуть. Ай да мы!

— Вот так гораздо лучше, — с удовлетворением сказала жена, а горничные посмотрели на сына хозяев с уважением. Еще бы, не погнушался…

— А шкаф мы сможем подвинуть? — задумчиво поинтересовалась Лена.

Ну да, начали передвигать одно, так обязательно потребуется сдвинуть что-то другое.

Платяной шкаф был тяжеленным, напоминающим по весу сейф. Не иначе, его сработал Одиссей из цельного дуба. Чуть было не ляпнул — мол, сюда не один любовник поместится, но смолчал. Не оценила бы Леночка дурацкую шутку.

Не знаю, каким нечеловеческим усилием я сумел наклонить шкаф на один бок, потом на второй. И, потащили!

— Кузька, да чтоб тебя!

А это не я сказал… Это у моей женушки вырвалось.

Откуда рыжий тут взялся?

Кузька вчера весь день и всю ночь просидел под диваном в гостиной, орал, пока не охрип. Даже Анька его не смогла выманить, хотя она ему и кусочки курочки предлагала, и рыбку.

Не выспавшийся батюшка нынче за завтраком пообещал, что выгонит из дома не только Кузьму, но и меня, если не прекратим орать по ночам. И начнет не с кота - что с безгрешной животины взять, а с Ваньки.

Чернавский-старший преувеличивает, а мы с Леной вообще никаких воплей не слышали, а если и слышали, то внимания не обратили. А у парня шок после переезда. Потом немножко обвыкнется, есть захочет, определим на кухню.

А тут вот… нарисовался, да еще и под ноги кинулся. Скорее всего, успокоился, проорался и жрать захотел.

Ладно, немножко потерпит.

Я тянул, а женщины, во главе с той, что оставлена за хозяйку дома, толкали. Все дружно пыхтели, слегка поругивались. Зато мы с горничными немножко подружились, потому что ничто так не сближает, как общий труд.

И ведь все у нас получилось. А уж такие мелочи, как переставить трюмо, креслица и столик — вообще ерунда.

— И шторы сюда нужно новые купить, — решила Лена. — Лучше всего — двойные. Одни тонкие, тюль, а вторые плотные. Надо только цвет подходящий выбрать…

Горничные вместе с супругой принялись обсуждать — какого цвета должны быть шторы? И какие лучше подойдут — однотонные или полосатенькие?

Кузьма, между тем, умудрился проникнуть сквозь закрытую дверь, а теперь с интересом исследовал кучи слежавшейся пыли и мусора, скопившегося под мебелью. Вон, он что-то подцепил лапкой, а теперь с азартом принялся гонять это что-то по комнате, разнося пыльные клочья по сторонам.

И что он такое выкопал?

Без зазрения совести отобрал у кота добычу, оказавшейся … старинным рублем. Кузьке он ни к чему, а по праву должен бы достаться служанкам. Оттер, увидел, что это петровский «крестовик» 1722 года. Пожалуй, обойдутся горничные.

Серебряная мелочь девушек устроила больше, нежели старинная монета. А я не нумизмат, но как же пройти мимо петровского рубля? Откуда он тут взялся[2]?

А моя юная женушка уже раздавала распоряжения. Людмилу — персональную Анькину горничную-гувернантку отправила заниматься ее прямыми обязанностями — ловить Кузьму, тащить его на кухню, кормить и воспитывать, а остальным было велено подметать и отмывать полы.

А у меня дела. Надо зайти в родительскую библиотеку, посмотреть газеты, журналы полистать. Послезавтра встреча с министром, надо хотя бы газеты глянуть, узнать — что у нас в царстве-государстве происходит? В последний месяц практически «выпал» из жизни, новостей не знаю. Может, преступление какое-то грандиозное случилось, а я и не знаю? Допустим, английского посла ограбили или австрийского принца убили? Как же без меня-то раскрывать станут?

Хотя, случись что-то серьезное, батюшка бы рассказал.

Но вместо того, чтобы взять, да и почитать «Санкт-Петербургские ведомости» или «Правительственный вестник», наткнулся на незнакомую мне газету «Новости дня», издающуюся в Москве, в которой обнаружил заключительную главу «Драмы на охоте», имевшую подзаголовок «Из записок судебного следователя». А кто автор-то? А автор Антоша Чехонте. Не обо мне ли, часом?

А, нет. Тут идет следователь Камышев признается редактору газеты в том, что это он убил Ольгу Соловьеву — свою любовницу, но выставил убийцей ее мужа, отправив несчастного на каторгу, где тот и умер.

А ведь что-то знакомое. Камышев… Камышев… Так это же… «Мой ласковый и нежный зверь». Фильм я смотрел, актеры отличные, а уж музыка к фильму, особенно вальс — вообще молчу. Но отчего-то не помнил, что фильм поставили по повести Чехова. Вот те раз. Оказывается, Антон Павлович еще и детективы писал. А Чернавский-старший их читает?

Жаль, что в газете оказалась лишь последняя глава, а повесть печатается аж с прошлого года. Спрошу у отца — не сохранились ли предыдущие номера, иначе придется ждать, когда выйдет книжка.

Только вышел из кабинета в раздумьях — не поискать ли какую городскую библиотеку, где имеется подшивка «Новостей дня», как наткнулся на Аньку. Почему не в школе? То есть, не в училище? Времени-то еще двенадцать.

— Ты уже вернулась? — задал я нелепый вопрос. Понятно, что вернулась, раз она здесь, а не в Училище. Наверное, сбежала с последней лекции, чтобы проверить — как же мы здесь? Живы ли?

Анька только кивнула, а потом заявила:

— Ваня, а я вас с Леной стану ругать. И очень сильно!

— Ругай, — разрешил я, потом полюбопытствовал: — А за что ругать?

Впрочем, сестричка найдет, за что. И точно, сразу же и нашла.

— Иван Александрович, ты зачем мебель перетаскивал, да еще и молодую жену заставил?

Оправдываться, что я Леночку не заставлял, бесполезно. Раз Анька считает, что заставил, значит, так оно и есть.

— Тебя же не было, кого мне еще заставлять?

— Куда годится, чтобы хозяйский сын по дому работал? — топнула Анька копытцем. — У нас на это дело дворник имеется, долго ли позвать? Ленка-то ладно, маленькая еще, но ты-то хозяин! А Ленке вредно тяжести поднимать.

Так. Тяжести Леночка не поднимала, но что за намеки?

— Анна, ты это о чем?

— Да это я так, просто… — заюлила девчонка.

Ухватив барышню за руку, подтянул к себе.

— Аня! Сейчас хвост накручу... Я ведь обижусь.

Анна оглянулась на дверь — заперта ли, потом шепотом сообщила:

— Александр Иванович с маменькой переживали — уж не в тяжести ли невеста? Иначе, с чего вдруг Ваня так скоропалительно свадьбу назначил? Они это при мне не обсуждали, но я услышала.

Вот и пойми — обижаться, нет ли. Пожалуй, не стану. А еще — померещилось или нет, что во время нашего приезда маменька следила — не наляжет ли невестка на соленые огурцы?

— Аня, невеста… жена то есть, не в тяжести, — терпеливо объяснил я. — У нас с Леной все так, как положено. Хочешь верь, хочешь не верь.

— Вань, я тебе верю… — протянула Анька, вроде, как и разочарованно. — А если бы в тяжести, что тут такого? Не вы первые.

Ах ты, козлуха…

Анька, как в старые-добрые времена, увернулась от ладони, пытавшейся поддать ей по заднице.

— Вань, не сердись, — хихикнула Анька. — Простое женское любопытство. Интересно ж…

— Лена услышит — обидится. И как это маменька умудряется тебя шлепать?

Анька только хитренько ухмыльнулась, а потом вновь завела шарманку.

— А дядька Степан, небось, опять решил, что только хозяину подчиняется? Сейчас я ему устрою веселую жизнь. Ишь, совсем без меня разболтался.

— Озверела ты барышня, — хмыкнул я. — Позабыла, как мы с тобой в Череповце трудились? Как полы мыли, зимние рамы вставляли? Уж про все прочее — вроде дров и помоев, молчу.

— Озвереешь тут, — вздохнула Анька. — Знаешь, как скучно, когда ничего не делаешь? А я тут прихожу, а мне говорят — мол, молодой барин с молодой женой мебель сам расставил! Значит, Ване можно мебель таскать, а Ане на кухню нельзя? А из дворника, да из дядьки Степана я кислую шерсть выжму! Ладно, сегодня ругать не стану. Еще у меня сюрприз для вас с Леночкой есть.

Сюрпризом оказался Александринский театр. Конечно же, нужно посмотреть «Обыкновенное чудо». Аня говорила, что премьера прошла великолепно — аплодисменты, цветы, довольные артисты, счастливый Чехов. На поклоны выходили раза три.

Анька на премьере была вместе с родителями, им понравилось.

Я, было, решил, что премьера прошла "на ура", потому что закончился Великий пост, народ изголодался по зрелищам. Оказывается, есть некая тонкость. В Москве, в иных городах, где есть театры, в пост все театральные постановки запрещены, а в Петербурге разрешены, за исключением первой, четвертой и последней неделе. Значит, и на самом деле неплохо сыграли.

Присутствовало все императорское семейство. И отзывы в газетах превосходные. Надо бы хоть собраться, да почитать. Впрочем, пусть Антон Павлович читает. Думаю, его заслуга не меньше, чем наша.

Нынче последнее представление в сезоне, а в мае театр уезжает на гастроли.

В Александринку отправился с женой и Аней. Батюшка нынче опять задерживается — мол, работы невпроворот, да еще намекает, что я в этом виноват. Дескать — из-за любимого сына потерял целую неделю, теперь наверстывай. Неделю потерял — так сам виноват. Надо было день свадьбы самому назначать, а не пытаться его оттягивать.

Маменька, хотя и желала бы съездить, проявила солидарность с супругом.

Раньше никогда не сиживал в ложах, предпочитая партер. Ага, предпочитая… Купи-ка билет в театр, хоть и в партер.

Императорский театр. Красные бархатные кресла, в ложах сплошной атлас кругом позолота. А еще великое множество свечей. Жар, духота.

Только уселись, как девчонки ухватили меня под руки с двух сторон.

— Ваня, если нынче кого-то убьют — я тебе этого не прощу, — заявила Анька, попыталась привлечь подругу на свою сторону: — Лена, ведь правда, мы ему не простим?

Это что опять за намеки? Напоминает мне про судьбу госпожи Эккерт, исполнявшей роль Ларисы в выездной постановке «Бесприданницы»? Так актриса сама зарядила револьвер боевыми патронами и подменила им бутафорский.

— Анна Игнатьевна, ты слишком долго общалась с Михаилом Терентьевичем, — хмыкнул я. — Поднахваталась от него всякого.

Аня кивнула Леночке:

— Помнишь, как господин Федышинский вечно ворчал — мол, пока Чернавского не было, все было замечательно. А как приехал молодой следователь, начались убийства.

Лена лишь плечами пожала. Напрямую от Федышинского она такого не слышала, но точно, что знала о подобных высказываниях старого лекаря.

— Лен, так мы станем на Ивана сердиться? — не унималась сестричка. — Он-то побежит преступление раскрывать, а мы с тобой без спектакля останемся.

— Если что-то случится, мы немножко подуемся, но быстро простим, — дипломатично сказала моя любимая. — Как это Ваню, да не простить?

— Добрая ты слишком, — хмыкнула Анька и назидательно добавила: — Поверь, мужчину сразу прощать нельзя, иначе избалуешь!

Определенно, пусть и стала Анечка учащейся медичкой, но, как была козлушкой, так ею и осталась.

Но тут, наконец-то третий звонок, прервавший Анькины наезды. Или это маленькая месть за мои подначки о «взрывотехнике»?

А ведь теперь и на самом деле буду сидеть и гадать — а не случится ли чего-нибудь такого, непредсказуемого? Например — Принцесса заколет Медведя тупой шпагой? Или Охотник застрелит ученика из незаряженного ружья? Вроде, больше там ничего опасного нет.

Впрочем, если исходить из наблюдений Федышинского, то ничего не случится. В Санкт-Петербурге я пока без должности, так что, дело открывать не имею права, и преступления раскрывать тоже. Значит, убивать никого не будут.

Сидел, наблюдал за действием, заглядывал в программку, где «Действующие лица и исполнители», невольно сравнивал игру актеров Александринского императорского театра с артистами из фильма Марка Захарова.

Конечно же, принцесса мне не понравилась. Поначалу. Сложно представить иную принцессу, не Евгению Симонову. Юная, чистая, романтическая… Самая, что ни на есть, принцесса.

Мария Савина, исполнявшая эту роль, другая. Не «голубая» героиня, а шаловливая девчонка, умудрявшаяся, помимо любви к своему оборотню, кокетничать и с придворными, и даже с Волшебником. Вон, даже в костюме мальчика строит глазки и охотнику, и его ученику, а те не могут понять — что это с парнем? Ишь ты, плутовка. И хулиганка изрядная. вон - когда удирала за Медведем, расколотила сервиз. Сервиз, между прочем, из запасов хозяйки. И не жаль бутафорам настоящую посуду переводить? Зато эффектно.

Самое интересное, что к середине второго акта мне такое толкование Принцессы уже нравилось. Ну да, не Симонова, ну и что? Режиссер, ставивший спектакль по мотивам «моего» творчества, увидел Принцессу именно такой. Почему бы и нет?

В роли Медведя известный артист Василий Далматов. Пожалуй, тоже есть к чему попридираться. Его Медведь больше напоминал Гамлета — страдающего, мятущегося, пытающегося найти выход из странного положения. А почему Медведь не может быть Гамлетом?

Забавно. Медведь из Шварца — это Гамлет? Будь я театральным критиком, точно бы усмотрел этакую параллель.

Еще обратила на себя внимание актриса, исполнявшая крошечную роль фрейлины. Хрупкая, с пепельными волосами. Одну из тех, кому Медведь предложил выйти за него замуж. У нее и всех слов-то всего ничего, но как она задает вопрос? Сударь, так кому вы сделали предложение?

Увы, актеры, исполнявшие эпизодические роли, в титрах, то есть в программке, не обозначены.

К Волшебнику и его супруге нареканий вообще нет. Конечно, Давыдов — это не Янковский, а Мария Ильинская — не Ирина Купченко, но что такого?

Ильинская, пожалуй, выглядит старше, нежели я представлял хозяйку — дама за сорок, но какой же еще быть женщине, что давным-давно вышла замуж? Простая, приземленная, очень заботливая, какой и должна быть супруга волшебника. Ему бы подурачиться, а ей хозяйство содержать. Вон, укоряет мужа за то, что превратил всех кур в каких-то странных существ, а лучше бы превратил булыжники в головки сыра. Конечно, сыр — это скучно, но сам же сказал, что скоро гости приедут, а чем их кормить?

Здесь, как всегда. Муж наприглашает гостей, а жене выкручивайся — кормить-поить, да еще и спальные места им готовить. Можно бы женщину упрекнуть — мол, отягощена бытом, погрязла в хозяйственных заботах, но как иначе? Пока супруг витает в облаках, кто-то должен подготовить ему парашют или аптечку, на случай первой помощи. Не будь за всякими великими и выдающимися верной жены, любовницы или сестры, они, скорее всего, ничего бы и не добились.

Нет, определенно, не зря сходил.

[1] ГГ научила подруга, а автор освоил эту методику в те годы, когда работал в краеведческом музее. Татьяна Ивановна — директор музея, обожала тягать туда-сюда старинную мебель. А как мы однажды тянули старый советский сейф — вообще песня!

[2] А я опять вспомнил, как мой Кузьма укатил под диван монетку в 1 евро (мы с женой как раз вернулись из Чехии), а выкатил оттуда… 5 копеек Украины.

Глава 4. Министерство юстиции

Министерство юстиции Российской империи. Точно, что в прошлой жизни я мимо этого здания проходил, и не раз, но все равно, не вспомню, как оно выглядит в моем, так называемом будущем времени, а многие дома надстраивались или перестраивались.

Впрочем, с Санкт-Петербургом 19 века все равно придется знакомиться заново. Желательно, собственными ножками. Утешает, что город гораздо меньше, нежели в моей реальности и то, что в моем прошлобудущем считается едва ли не центром, нынче глухая окраина.

Я рассчитался с извозчиком, мысленно похвалил себя за то, что приехал не «впритык», а с запасом, и имеется фора во времени. Скорее всего, придется просидеть в приемной часа два, а то и вовсе меня оттуда препроводят в канцелярию, где выдадут бумажку с указанием нового места службы. Дескать — идите коллежский асессор, не отвлекайте серьезных людей.

Мне до сих пор казалось странным, что меня желает видеть министр. Для бывшего провинциального следователя, получившего назначение в столицу, и директора министерского департамента много.

Забавно, но при мысли о министрах до сих пор охватывает некоторая робость. Нет, смятение. Кажется, что министр — фигура запредельной важности. А ведь у меня и отец целый товарищ (то есть, заместитель министра), да и с государем встречался, это покруче, нежели весь Кабинет министров, вкупе с Сенатом. Но отец — это отец, какую бы должность не занимал, а государь… А государь до сих пор не воспринимается как что-то реальное. Ну да, император Александр Третий фигура сказочная.

Батюшка — мой главный консультант по вопросам бюрократии и всяческих чиновничьих ритуалов, твердо сказал, что если предписание за подписью самого министра, то и за назначением следует идти к министру. В противном случае стояло бы название департамента, или иного учреждения. А ежели не указано определенное время приема, надлежит явиться с утра. Министр может оказаться на совещании, и к государю его могут вызвать, и что-то этакое, срочное случится, но в приемной подскажут. Мол — ты, сынок, не проситель, тебе назначено.

Уверен, что Чернавский-старший знает, куда определят его наследника, но не колется.

Вся охрана министерства юстиции — важный швейцар на входе, а внутри — губернский секретарь предпенсионного вида, интересующийся — к кому пришел, да по какому вопрос? А ведь уже и Трепова тяжело ранили, а еще кого-то убили так же, в своем собственном кабинете — неужели эти события никому нечего не научили? Да что там министерство! До сих пор вспоминаю, как я свободно прошел к самому государю. И что, что дверь закрыта, а внутри был офицер из числа адъютантов? Да будь я террористом, дверь бы такую открыл на счет два, а убрать одного единственного охранника — раз плюнуть. Одно утешает, что реальных покушений на государя не было, а то, что попытался сделать Саша Ульянов, не дошло до стадии исполнения.

В приемной господина министра меня продержали в пределах разумного — минут сорок. Точное время приема не оговаривалось, да и рассчитать его сложно. Знаю, что министры являются в кабинет раньше всех прочих служащих — часам к восьми, чтобы посмотреть бумаги, скопившиеся за вчерашний день, начертать на них резолюции, а уж потом приступают к приему посетителей.

Их, к слову, и кроме меня оказалось человек пять. Двое мужчин в мундирах — один 6-го, второй 5-го класса, с эмблемами нашего министерства, худосочный юноша в цивильном платье, сидевший, положа ногу на ногу и рассматривавший потолок так внимательно, словно это Сикстинская капелла, две барыньки — одна молодая, в дорогом пальто, а вторая — за сорок, в потертой накидке. Похоже, что мать и дочь. Женщины сидели рядышком, время от времени обмениваясь незначительными репликами. Та, что старше, держала в руках пачку каких-то бумаг.

Чиновники наверняка пришли получить ЦУ от начальника, женщины явились похлопотать за близкого человека. А вот юнец зачем приперся?

Вначале к министру запустили обеих женщин. Пробыли они минут двадцать, вышли без бумаг, слегка возбужденные. Не иначе, просьбу обещали рассмотреть. Потом настала очередь посетителя 5 класса — пробыл недолго, вылетел из кабинета, словно ошпаренный, а потом пригласили меня, хотя, вроде бы, следовало зазывать тот чин, что старше.

Его Высокопревосходительство, министр юстиции господин Набоков был не в мундире, а в партикулярном платье, украшенном высшими орденами Российской империи. По привычке сравнивать исторических персонажей с актерами, игравшими их роли, Дмитрия Николаевича я ни с кем бы не смог сравнить. Не вспомню фильма, в котором бы действовал этот персонаж. Вот, разве что, с Николаем Гринько, что играл профессора в «Электронике» — высокий, сухопарый. Правда, в отличие от папы известного политического деятеля и дедушки великого писателя (автор «Лолиты» — великий или нет?), у профессора не было бакенбардов, плавно переходящих в бороду. Прическа, на мой взгляд, очень удачная для начавшего лысеть человека.

Конечно же, стол министра оказался завален бумагами, а он в данный момент демонстрировал чрезвычайную занятость — читал один лист, одновременно делая пометки на другом.

— Здравия желаю, Ваше Высокопревосходительство, — бодренько поприветствовал я министра, потом доложил: — Коллежский асессор Чернавский в ваше распоряжение прибыл.

— Здравствуйте, господин Чернавский, — сдержанно поприветствовал меня министр. Оторвавшись от бумаг, вскинул на меня взор: — А что вы, словно в армии?

— Дедушка приучил, — быстро нашелся я.

— Дедушка? — наморщил лоб господин Набоков. — Ах, да… — Помешкав немного, Его Высокопревосходительство спросил: — И где вы желаете служить, господин коллежский асессор?

Как мне показалось, спросил с иронией.

— А у меня имеется выбор? — удивился я.

— Разумеется, — хмыкнул Набоков. — Мне явственно дали понять, что министерство должно предоставить коллежскому асессору Чернавскому то место, которое он пожелает. Так что — укажите свое будущее место службы.

Кто дал понять о моих желаниях, которые я не высказывал, вопрос, что называется, риторический. Сомневаюсь, что Его Величество сформулировал свой приказ именно так, но где-то близко. А министру теперь мучайся. Приехал какой-то молокосос из уездного городишки, который и на карте-то не отыщешь, принимай, да еще и думай — куда бы определить? Мажоров нигде не любят, но вынуждены терпеть. А я-то мажор вдвойне — по рождению, и по отношению ко мне государя. У Набокова, как говорил отец, какие-то «терки» с императором. Чернавский-старший употребил другое слово, но суть одна. Министр человек упрямый, и с самим государем не боится бодаться. А тут, на тебе, какой-то «блатной». Вот, есть возможность на мне отыграться. Что ж, пускай. Сейчас еще спросит — а не желает ли чин 8 класса занять министерское кресло?

Сложно сказать — понравился мне министр, или нет. Наверное, не особо. Но первое впечатление бывает обманчиво.

— В таком случае, Ваше Высокопревосходительство, отправьте меня обратно в Череповец, — попросил я. Увидев удивление в глазах Набокова, пояснил: — Я следователем там служил, хотелось бы и впредь оставаться в этой должности. И служба интересная, и пользу приношу. В нашем суде по штату восемь следователей, в наличие пять, а с моим отъездом осталось четверо. А с Череповцом я уже сроднился, у меня там друзья, там перспективы — и жить там гораздо интереснее. А если меня запихают в какую-нибудь дыру, вроде министерского департамента, так лучше в отставку подавать. Что я тут стану делать? Бумажки из угла в угол переносить, или чужие кляузы переписывать? Почерк у меня скверный, а самоуверенности (чуть было не сказал — выше крыши) хоть отбавляй. Так что, Ваше Высокопревосходительство, свое пожелание я выразил, решение принимать вам.

Вот теперь господин Набоков был не просто удивлен, а поражен. Кто в здравом уме назовет министерские департаменты дырой? Да это ж голубая мечта любого чиновника. Ответственности никакой, зато престижно.

— А вы почему стоите? — спросил министр. Странный вопрос. Верно, задан, чтобы собраться с мыслями.

— Так вы не приглашали, — холодно ответил я.

— Садитесь, господин Чернавский, — кивнул-таки Набоков на стул для посетителей, отложил ручку, потом задумчиво изрек: — Я самым внимательным образом изучил ваш формуляр, ожидал, что придет некто другой.

— Простите, если я вас разочаровал, — слегка поклонился я.

Кого он ожидал увидеть? Заявится некто, кто дверь ногой открывает? Так не открыть, здесь целых две двери. А как по формуляру можно о чем-то судить?

— Значит, переживаете, что в Череповецком окружном суде не хватает следователей? — раздумчиво поинтересовался министр.

А он что, собирается и на самом деле отправить меня обратно? Хм… А мы с Леночкой уже и мебель расставили, и цвет для штор выбрали. Я даже кафешку отыскал приличную на углу Таврического сада. Там и кофий вкусный варят, и пирожные замечательные. Анька вся обзавидовалась — мол, а че она сама-то не нашла? Что ж, соберем вещи, да и обратно рванем.

Я только пожал плечами, но ответа министр не ждал.

— Открою вам тайну, господин Чернавский. В столице тоже не хватает судебных следователей. Их по всей России нехватка. В Череповецком судебном округе еще неплохо — половина вакансий занята, а в Пермском — всего три следователя служат. А территория-то, не чета вашей!

А то я сам не знаю. Судебный следователь — собачья работа, желающих заступить на эту должность немного. Министр меня собирается в Пермь отправить? Теоретически, он это может, практически — нет. Уверен, что если меня государь в столицу вызвал, то здесь и оставят.

— Отрадно, что молодежь не желает отсиживаться по департаментам, — заметил господин Набоков. — Стало быть, Иван Александрович, отыщем вам применение по вашему пожеланию здесь, в столице. В Санкт-Петербургском окружном суде вакантна должность следователя по важнейшим делам. Вот, вы ее и займете.

Следователь по важнейшим делам? А это выше, нежели следователь по особо важным или нет? Пожалуй, что выше. Плюс — жалованье должно быть больше, а минус — начнут скидывать самые поганые дела.

Я уже собрался встать и откланяться, но господин министр меня пока не отпускал.

— А то подумайте… Имеются и более значимые должности. Хоть вы и именуете министерские департаменты дырой, но это не совсем так. Вы меня даже обидели. Но место красит человека, все зависит от того, как человек относится к делу. В первом департаменте вакантен пост столоначальника производства по судебным делам и по всеподданнейшим ходатайствам лиц осужденных. Во втором департаменте скоро освободится должность директора. Не желаете?

Столоначальник производства по судебным делам и ходатайств… Мне и название должности не выговорить. А уж директор департамента, так это, как я понимаю, шутка. Второй департамент — кадровые вопросы, финансовые, хозяйственные. Да я и представления не имею, чем там занимаются. Если должность вакантна, на нее желающие всегда найдутся. Небось, уже сидят и облизываются. Неопытного чиновника, вроде меня, собственные подчиненные сожрут и авторитет батюшки не спасет. Министерства — это террариум, где все друг дружку съедают или подсиживают. Вон, уж на что наш Череповецкий суд тих и провинциален, но и в нем свои комплоты, сторонники и противники. А здесь? Соглашаться на такую должность можно лишь при условии, что проработал в столице годика два, а то и три. Изучил расклады, просчитал противников-союзников. Интересно, а мой друг Василий Абрютин не из-за этого ли обратно в Череповец удрал? Прикинул, что к чему, а тут Верочка кашлять начала. Чем не предлог? Но я Василия не осуждаю, правильно сделал. Лучше служить исправником в уездном городе, нежели столоначальником в министерстве.

— Нет, Ваше Высокопревосходительство, — покачал я головой. — Если не трудно — то в Окружной суд, следователем. В Череповец, в Санкт-Петербург — на ваше усмотрение. Пермь, конечно, далековато, но тоже пойдет. Жена, разумеется, огорчится, но ничего.

— Но Санкт-Петербургский окружной суд вас устроит? — спросил министр.

— Вполне, — сдержанно поклонился я.

Я уже справлялся — Санкт-Петербургский Окружной суд на Литейном, в десяти минутах от нашего дома. Пешочком, как в Череповце. А от Фурштатской до министерства — сорок минут. Можно и пешком, но тут уже не солидно, придется извозчика брать. А я человек бережливый, зачем лишние траты? А уголовные дела что в уездном городе, что в столице.

— Что ж, прекрасно, — одобрительно кивнул Набоков. — По крайней мере, моя совесть чиста. Назначил вас ту должность, которую вы пожелали. Возьмите в приемной постановление о вашем назначении, потом спуститесь в казначейство — оно на первом этаже, вам полагается получить деньги на обзаведение. В дальнейшем станете получать жалованье в Окружном суде.

В общем, мы расстались довольные друг другом. Но на прощание, когда господин министр решил-таки встать, попрощаться со мной за руку и даже проводить до дверей, он сказал:

— Я даже знаю, какое первое дело вам предстоит.

— А что за дело?

— Дело по убийству Сары Беккер и ограблению ломбарда.

Сара Беккер? Я ведь читал о нем в газетах — даже в наших «Новгородских губернских ведомостях» был большой очерк. Дело-то громкое. В ломбарде нашли труп девочки. Кажется, ее еще и изнасиловали? Убийца, которым оказался владелец ломбарда, предстал перед судом. Процесс проходил, дай бог памяти, в ноябре или декабре прошлого года. Так что, уже и приговор вынесен.

— А разве дело не раскрыто? — удивился я.

Министр лишь развел руками.

— Адвокаты подсудимого написали кассационную жалобу в Сенат, обратили внимание на нарушения, что происходили в ходе процесса, на субъективность, проявленную членами суда, поэтому Сенат постановил вернуть дело на рассмотрение другим составом суда. А вам, Иван Александрович, предстоит еще раз изучить дело, исправить ошибки, которые совершили ваши коллеги во время предварительного расследования и, по возможности, установить истину, укрывшуюся от агентов сыскной полиции. О результатах вы мне доложите… Давайте, через два месяца. Нет, даже через три.

М-да… Называется, решили «бросить под танк». Спросить, что ли, господина министра — а нет ли кого поопытней? Нет, не стану. Определенно, должность следователя по важнейшим делам была мне уготована заранее, раз направление уже выписано, а вопрос, касающийся моего желания — издевательство со стороны господина министра. Кот решил поиграть с мышкой… Что ж, поглядим.

— Понял, Ваше Высокопревосходительство, — сдержанно поклонился я. — Разрешите выполнять?

— Разрешаю, — хмыкнул министр. Потом вдруг вспомнил: — Да, Иван Александрович, вашей персоной очень интересовался господин Наволоцкий.

— Наволоцкий, это который из Экспедиции заготовления государственных бумаг? — невинно осведомился я. — Кажется, надворный советник? Мы с ним сталкивались по делу об убийстве и ограблении статского советника Борноволкова. Загадочный господин.

— Про это дело я знаю, докладывали, — кивнул Набоков и наставительно сообщил: — А господин Наволоцкий, к вашему сведению, полковник, приписан к гвардии и начальник особого отделения при канцелярии Его Величества. Персона очень влиятельная, имеет право являться к государю без доклада.

О, спасибо вам, господин министр. А про Наволоцкого я что-то такое и подозревал. Правда, не знал, что при канцелярии государя имеется какое-то отделение. Что ж, теперь буду знать.

— Имейте ввиду — все приказы, что вам от него поступят, должны быть завизированы либо лично мной, либо председателем Окружного суда господином Случевским. И только!

А что, у господина Наволоцкого на меня какие-то виды? Нет уж, лучше не надо. У меня после дела об убийстве генерала Калиновского, которое я был вынужден переквалифицировать на самоубийство, до сих пор послевкусие.

Глава 5. Денежное довольствие

В приемной господина министра я получил вожделенную бумажку, где было сказано, что «Приказом по ведомству Министерства юстиции за № 223 коллежский асессор Чернавский Иван Александрович, ранее занимавший должность судебного следователя по особо важным делам Череповецкого окружного суда, переведен на должность следователя по важнейшим делам Санкт-Петербургского окружного суда. Перерасчёт жалованья оного Чернавского должен быть произведен с 25 апреля 1885 года».

Почему перерасчет производится не с 1 мая? Или учитывают время, затраченное на дорогу?

Секретарь канцелярии министра — чиновник с точно такими же петлицами, как у меня, но возрастом постарше лет так … на десять, отдавая выписку из приказа, сообщил:

— На службу в Окружной суд следует явиться не позднее пятого, но не раньше третьего мая.

— Да? — приятно удивился я негаданным выходным. — А я-то думал — прямо сейчас.

— Нет, господин Чернавский, прямо сейчас не нужно, — снисходительно улыбнулся коллежский асессор. — Нужно вначале заполнить ваш новый формуляр, потом отправить его в Санкт-Петербургский окружной суд. Сами понимаете — это займет время. А что вам делать на службе без формуляра?

И впрямь. Чиновник без формуляра — не чиновник.

— А я думал, что формуляр отправят с прежнего места службы.

— Нет, что вы. Ваш формуляр с прежнего места службы так и останется на прежнем месте — полежит в канцелярии два года, потом его сдадут в архив. А в министерстве имеется ваш главный — я бы сказал, генеральный формуляр, куда заносятся все ваши передвижения по службе, награды, а то и взыскания. По нему потом равняются и прочие формуляры, которые имеются в наших подведомственных учреждениях.

— Как интересно? — искренне удивился я. — А я и не знал о таких тонкостях.

— Да уж какие тонкости? — улыбнулся чиновник. — Служба такая. Я тотчас же отправлю распоряжение во второй департамент открыть для вас новый формуляр, переписать в него все ваши данные. Как все закончат, формуляр отправят с курьером в Окружной суд.

Вишь, а мне министр, пусть и в шутку, предлагал должность директора второго департамента. А я самого простого не знаю.

— А в Судебную палату копии не отправляют? — поинтересовался я.

— Нет, в судебной палате хранятся лишь формуляры чиновников, которые там непосредственно служат, — ответил коллежский асессор, а потом насторожился: — Небось, тоже думаете, что мы здесь только бумагу переводим?

— Господь с вами, — улыбнулся я. — Не знаю, как вас по имени и отчеству?

— Матвей Степанович Войновский.

— Ну вот, а меня зовут Иваном Александровичем, но вы это знаете… Матвей Степанович, я так не считаю. Видите ли, я историей увлекаюсь.

— Историей? — не понял Войновский.

— Именно так, — кивнул я. — Каждый формуляр является историческим источником, из которого можно почерпнуть какую-то информацию. Но если подобный документ будет в одном экземпляре — его судьба непредсказуема. Предположим — случился пожар, Окружной суд сгорел. Или, что еще хуже, министерство…

При этих словах Матвей Степанович постучал по дереву, а я продолжил:

— Если имеется копия — то формуляр реально восстановить, а историк, который лет через сто-двести будет работать с документами, в том случае, если в каком-то архиве нет нужного источника, отыщет его в другом…[1]

Об исторических источниках порассуждать интересно, но я понял, что "Остапа понесло", поэтому предпочел остановиться.

— Виноват, увлекся.

— Нет-нет, было очень интересно и познавательно узнать, — задумчиво отозвался Матвей Степанович. — Я ведь и сам, признаюсь, иной раз считал, что у нас много лишних бумаг, а теперь посмотрел на это с другой стороны. Благодарю вас, Иван Александрович.

Я решил откланяться. Еще разок уточнил — где здесь финчасть, спустился на этаж ниже.

Пока шел, размышлял, на что мне потратить свалившиеся на меня выходные? Наверное, стоит изучить газеты. Понятно, что с делом я ознакомлюсь, но пока нужно получить общее представление по убийству Сары Беккер. Кстати, она Сара или Сарра? Журналисты, хотя и сволочи, но иной раз подмечают любопытные детали. И со свидетелями, которых иной раз упускают из виду следователи и прокуроры, общаются. А еще в газетах публикуют речи защитников. Их тоже следует внимательно прочитать, даже законспектировать. Присяжные поверенные - кровопийцы и душегубы, но часто бывают правы.

В раздумьях чуть было не прошел мимо нужной двери.

Вошел, охватил взглядом комнату, где стояло штук десять столов, за которыми восседали серьезные люди. Судя по тому, что у каждого лежали счеты — бухгалтерия. (Ага, важное наблюдение. А кто должен служить в финансовой части? Водолазы?) Не так и много бухгалтеров на все министерство.

Ближе к входу заседают люди без знаков различия, подальше — с петлицами. И все заняты делом. Кто-то переписывает данные с маленькой бумажки в огромную амбарную книгу, кто-то просто пишет, а один считает на счетах. В Череповце видел не раз, как на них считают, но неужели в столице нет чего-нибудь более совершенного? Понятно, что калькулятор еще долго не изобретут, но хотя бы арифмометр какой-нибудь придумали. Вроде, Паскаль что-то такое изобретал.

Никто не разговаривает, чисто рабочий шум - щелканье костяшек на счетах, шелест бумаг, скрип перьев.

— Господа, а у кого можно справиться о получении денег? — обратился я к публике.

В комнате воцарилась тишина, потом, один из ближайших ко мне канцеляристов, спросил:

— А вы, сударь, кем будете?

— Новый следователь окружного суда, — сообщил я, не называя фамилии. — Господин министр приказал зайти, выяснить, и получить денежки на обзаведение.

— Тогда вам туда, к его высокоблагородию Клавдию Николаевичу Забалуеву, — кивнул канцелярист на дверь, ведущую в смежную комнату.

Судя по всему, здесь заседает главбух. Или, как эта должность именуется?

Постучавшись и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь.

Комната маленькая, да еще поделенная перегородкой, напоминавшей барную стойку, а за ней — пожилой чиновник в очках, в потертом форменном сюртуке, зато со знаками надворного советника в петлицах. Стало быть — господин Забалуев. Но выглядит, словно кассир, выглядывающий из окошечка.

— Да? — посмотрел на меня главбух поверх очков.

— Здравствуйте, господин Забалуев, — поздоровался я, потом представился. — Новый следователь по важнейшим делам Санкт-Петербургского окружного суда, коллежский асессор Чернавский. Прибыл к вам за денежным довольствием.

С этими словами я протянул главбуху бумагу и присовокупил:

— Господин министр сообщил, что я должен к вам зайти, справиться о размерах будущего жалованья, а еще получить полагающуюся мне сумму на обзаведение.

Главбух придирчиво изучил бумажку, подтянул к себе гросбух, полистал его.

— Все правильно, выплаты вам полагаются, — кивнул Забалуев. — Но, господин коллежский асессор, денег у меня нынче нет. Его высокопревосходительству следует знать, что деньги мы получаем девятнадцатого числа, накануне выдачи жалованья. Или, по крайней мере, дать мне приказ, чтобы я распорядился об инкассации. Заходите денька через два, а лучше через недельку.

— Да? Печально, — вздохнул я. Подумав, вздохнул еще раз: — Значит, придется возвращаться обратно.

— В каком смысле — обратно? — не понял главбух.

— Обратно в Череповец, — пояснил я. — Ежели мне не выдадут подъемные, а до двадцатого числа еще девятнадцать дней, на что стану жить?

И чего это я решил постебаться над главбухом? Если денег нет, так их нет.

Главбух захлопал глазами, поправил очки и теперь принялся меня разглядывать сквозь стекла.

— А что за подъемные я должен выдать? Куда подниматься? Никогда не слышал.

Тьфу ты, опять облажался. Но как-нибудь выкручусь.

— Подъемные — денежные средства, которые выдают при трудоустройстве или при переезде. Типа — подняться куда-то, пойти на повышение.

— Да? А сколько вам нужно?

— Н-ну, хотя бы с тысячу рублей. Петербург — город дорогой.

Забалуев сдвинул очки, покачал головой.

— Шутник вы, господин Чернавский. Тысячу рублей на обзаведение я еще ни разу не выдавал, и ведомостей на такую сумму не подписывал. Вам полагается, — придвинул он к себе какую-то бумажку, заглянул в нее, — в соответствии с вашим чином и должностью, двести пятьдесят рублей.

— И всего-то? — обиделся я. — А почему не триста?

— Триста выдают чиновникам от коллежского советника и до действительного статского советника, при условии, что их переводят на должности не ниже товарища прокурора, или столоначальника, — заученно забубнил главбух. — А от титулярного советника и до надворного — двести пятьдесят. А тысяча… Даже господину министру на обзаведение полагалось пятьсот пятьдесят рублей. А у нас в кассе…

Сколько в кассе Забалуев не сказал, зато фыркнул:

— И слово-то какое — подъемные. Надо запомнить.

— Ладно, согласен. Давайте столько, сколько есть, — предложил я. — Зря я что ли новое слово сообщил? Не поверю, что в бухгалтерии самого э-э важного министерства Российской империи нет денег. Что я друзьям скажу? Засмеют.

Некогда, я просто развернулся бы и ушел. Деньги у меня есть, неужели до двадцатого мая не доживу? А тут пристал к занятому человеку. Определенно, дурное влияние Аньки. Дескать, деньги следует брать сразу.

— Точно, шутник, — опять покрутил головой Забалуев. Взяв какой-то листок, начертал там несколько строчек, протянул мне. — Деньги извольте получить в кассе. Пятьдесят рублей, больше нет.

— Замечательно, — сказал я. — Огромное вам человеческое спасибо.

— Опять шутите?

— Господь с вами, — хмыкнул я. — Просто ищу способ узнать — какое у меня будет жалованье?

— Так вы спросите, я и отвечу, — вздохнул надворный советник Забалуев, вытаскивая из-под стола огромные счета. — Ваш должностной оклад, соответствующий чину судебного следователя по важнейшим поручениям (брякнули костяшки) составляет 1860 рублей 40 копеек в год. Вам также положены квартирные (бряк-бряк) — еще 300 рублей 90 копеек. Разъездные (бряк-бряк-бряк) — 278 рублей, но без копеек. Сколько это будет?

— Побойтесь бога, Клавдий Николаевич, — возмутился я. — В уме считать? Лучше убийство раскрою.

— Убийство… — фыркнул Забалуев. — Убийства-то положено Сыскной полиции раскрывать, а не вам. А считать вы должны уметь.

Я обиделся. Почему это убийства сыскари должны раскрывать, а не я? И почему я должен уметь считать?

— А вот на спор… Давайте, вы убьете кого-нибудь, а я раскрою. Проспорю — с меня бутылка шампанского. А считать я не умею.

— Господи, — всплеснул руками главбух. — И откуда такие шутники-то берутся? В Череповце все такие?

Ишь ты, главный бухгалтер знает, откуда меня перевели? Фу ты, ведь в бумажке написано.

— Нет, не все, — покачал я головой. — Народ в городе Череповце насквозь серьезный, я только один такой и был, так в столицу выгнали. Так скажите — какое жалованье?

— А ваше жалованье составит 3139 рублей 30 копеек.

Я призадумался. Что-то он много насчитал. На слух цифры плохо воспринимаю, считаю … ну, считаю я еще хуже…, но все равно… Тыща восемьсот с чем-то, потом триста и двести, тоже с чем-то… Должно выйти не больше двух с половиной тысяч. Что-то у него со счетами не так.

— Много.

— А, так вам же еще аренда положена в 700 рублей, — завопил бухгалтер. — Я косточки-то накинул, а вслух не сказал.

— А что за аренда? — насторожился я. Какая аренда? И что мне придется арендовать? В чем здесь подвох?

— Аренда, если государь император желает увеличить кому-то жалованье, а должностной оклад это не позволяет, — пояснил Забалуев. — Поэтому, оному чиновнику идет доплата из средств кабинета. Кому-то пятьсот рублей, кому-то тысяча, а вам — семьсот.

Вот оно как… Семьсот рублей. Вообще-то, государь мог бы и тысячу накинуть, я бы него не обиделся. А это сколько в месяц? Так, попытаюсь подсчитать. Хм…

— Выходит, в месяц двести рублей?

— В месяц, господин Чернавский, это составит двести шестьдесят один рубль, да еще и с копейками, — укоризненно посмотрел на меня бухгалтер. — Понимаю, что следователи считают плохо, но вы-то, бывший студент математического факультета! Иван Александрович, как вам не стыдно? Да еще и дурака передо мной валяете.

Офигительная сумма. Меньше, чем Лентовский получает, но все равно — ощутимо. В Череповце у меня выходило… не то сто двадцать, не то сто тридцать в месяц.

Стоп. А чего это он про математический факультет? Допускаю, что место убытия главбуху известно, но откуда он про Санкт-Петербургский университет знает? Про дурака - это вообще упущу. Валяю.

— Клавдий Николаевич, а кто из нас следователь? — удивился я. — Мне кажется, это вы. Иначе, как вы узнали о моем прошлом?

— Полноте, Иван Александрович… — сказал Забалуев, посмотрев на меня еще более укоризненно. — Сын мой вместе с вами учился. Только, вы на математическом отделении, а Володька — на естественном. Неужели вы меня не помните? Вы же к нам в гости приходили, а Володька у вашего дедушки бывал, где вы квартировали. Еще говорил — вот, мол, у Вани Чернавского дед постоянно пристает — отчего это вы в офицеры не пошли, а в студентики записались?

Ну, ешкин же кот! Какой подляк-то, а? И не ожидал, что такое вылезет. Век бы я эту бухгалтерию не ходил. И чего поперся-то? Н-ну… И как быть?

— Как же мне вашего сына не помнить? — заулыбался я. — Просто, не обижайтесь, не ожидал, что все так пересечется. Я же в провинции жил, слегка одичал, от людей отвык. И в комнате у вас темновато, не враз рассмотрел. А Володя — умнейший человек, далеко пойдет. У меня-то, не получилось математиком стать… Ну, возможно, что вы и знаете.

— Да уж, умнейший. Вот, приятель ваш, Петя Столыпин — этот и на самом деле умнейший. Этот точно, что далеко пойдет! Может, вас-то и не нагонит, но все равно…

Чего? Петя Столыпин — то есть, Петр Аркадьевич, будущий премьер-министр, о реформе которого я диссертацию писал, мой однокурсник? Но Петр Аркадьевич на агронома учился. Помню, что выпускная работа посвящена табаку. Ах ты, опять забыл. Физико-математический факультет состоял, состоит, то есть, из физико-математического и естественного. Иван Чернавский учился на физмате, а Столыпин на естественном. А ведь по возрасту-то все сходится. Столыпин шестьдесят второго года рождения, я шестьдесят третьего. И познакомиться мы, то есть, они, вполне могли, и приятельствовать. Дружил же я с парнями и с физмата, и с филфака. А уж в девчонками-то тем более.

— Слышал я краем уха о ваших злоключениях, — осторожно сказал Клавдий Николаевич. — Но, слава богу, все разрешилось. Вон — вы уже и в чинах больших, и при крестах. Владимира вижу, а на шпаге — не Анна ли?

К министру я ходил в парадном мундире, как и положено. Значит, при шпаге.

— Она самая, — подтвердил я.

— Да, Иван Александрович, я-то думал, что станете вы профессором математики, будет лекции студентам читать, а вы вон, как высоко прыгнули. Я сам-то до старости дожил, а у меня только Станислав да Анна. Ладно, если к празднику Станислава второго дадут, а может и нет. А уж о Владимире, как у вас, даже и не мечтаю. И жалованье у вас, с арендой от государя, побольше моего будет. Аренда - это не только деньги, но и честь великая.

— Клавдий Николаевич, высоко прыгнешь, так падать высоко, и очень больно, — хмыкнул я.

Мне разговор с отцом «друга» стал в тягость. Сейчас начнет о чем-то вспоминать, а мне и ответить нечего. Думал, что непременно какая-нибудь пакость в Петербурге случится, вот оно, и случилось. В прошлый раз на Завьялова наткнулся, теперь на отца друга, к которому в гости ходил.

Наверное, пойду-ка я отсюда. И подъемных не нужно, потом получу, в Окружном суде.

— Вы, Иван Александрович, на Володьку-то сердца не держите, — попросил вдруг Забалуев.

— А за что я должен на него сердце держать? — удивился я. — Владимиру от меня поклон, Петру Аркадьевичу, ежели увидите, тоже. Думаю, как-нибудь увидимся, поговорим. У меня, правда, со свободным временем плохо — служба, да и женился недавно. И у сына вашего выпускной курс, экзамены. Но все равно, как-нибудь увидимся.

— Нет, вы не думайте, собирался Володька вам в Новгород написать, это я его отговорил. Испугался за сына. Знаете, всякое бывает.

Отговорил? Было бы желание, написал бы. Похоже, мой бывший друг, узнав, что его товарищ «засветился» по политическому делу, малость струхнул. И что, наш общий друг Петя Столыпин тоже? Но я-то рад, что мне никто не писал.

— Клавдий Николаевич — забудьте. Все, что если когда-то и было, то давно сплыло. Владимир мне не писал, так ведь и я ему не писал. Как сказал один поэт: «Увидеться — это б здорово! А писем он не любил» процитировал я Симонова. Вы меня простите, но мне пора.

— Подождите, а деньги? — заволновался Забалуев. — Вы же из Череповца к нам приехали, на дорогу потратились. А еще сказали, что женаты.

Да как бы и отвязаться-то? Просто махнул рукой, улыбнулся:

— Вы же мне пятьдесят выписали, вот и ладно. Не стану вытрясать из кассы последние деньги. Если что — батюшка подкинет.

— Да где же он вам подкинет? Пока из Новгорода деньги идут — сколько времени пройдет?

О как! Клавдий Николаевич про мою неприятность знает, а про отца нет?

— Так батюшка у меня здесь, в столице. Он нынче не вице-губернатор, а товарищ министра внутренних дел.

— Чернавский, тайный советник, ваш батюшка? А я и не знал. Думал, однофамилец. Нет-нет, Иван Александрович, подождите… Я быстро.

Отец моего друга (бывшего, надо полагать) что-то писал. Закончив, протянул бумажку с витиеватыми буквами и цифрами.

— Ступайте в кассу — она налево, по коридору. Вам выдадут две тысячи рублей в счет жалованья за будущий год. А остальное жалованье раскидают по месяцам, станете получать по 94 рубля.

Ну, раз дают, надо брать. Не отказываться же? Анька говорила, что нам двух тысяч для партнерства с фармацевтом не хватает. Как раз кстати. А 94 рубля в месяц — не так и плохо. Я на первых порах получал меньше. Правда, это было в Череповце, но здесь за стол и за квартиру платить не нужно. Я у родителей справлялся, они даже обиделись. В общем, нам хватит.

Вернувшись из министерства, поднялся в наши с Леной апартаменты и … все мысли о службе сразу и вылетели.

[1] Это автор говорит о себе. Работая в архивах, иной раз, благословлял нашу дореволюционную бюрократию, потому что-то, чего не оказывалось в Череповце или Вологде, удавалось отыскать в Новгороде или в Москве.

Глава 6. Разное и всякое

Первым на обед примчалось наше маленькое стихийное бедствие. Пронеслось по комнатам, застрожило горничных и Кузьму. Быстренько обняла Лену, погладила меня по плечу — ладно, так уж и быть, барышня сообщила:

— Лена, имей в виду, сегодня ты главная за обедом. Маменька просила передать, что сама отправится Николая Федоровича навестить, у него и отобедает. Кстати, и вам бы съездить не мешало.

Мы с Леночкой переглянулись. Немного неловко. Старый генерал на свадьбу внука не поехал, но хотел увидеть невестку. А мы собирались навестить дедушку, как только приедем, но так пока и не собрались. Ловлю себя на том, что оттягиваю визит из-за того, что генерал непременно заведет свою старую песню — отчего внук не в армии, почему до сих пор не поручик? Интересно, а как прежний Чернавский умудрился три года прожить у деда, и не повесился?

Чтобы сменить тему, похвастался:

— Аня, я сегодня подъемные получил, и часть жалованья. Как раз две тысячи, которых нам на партнерство с фармацевтами не хватает.

— Прости, забыла сказать — уже не надо, — сообщила Анька. — Мы с Леной после завтрака — ты уже в министерство убежал, поговорили и решили, что каждый из нас свой пай внесет, чтобы поровну. Лена станет считаться компаньоном Бахарова, но выручку-то мы станем делить на троих.

— Ну вот, а я из главбуха деньги выбивал, — слегка расстроился я. — Знал бы, так и мучиться не стал.

Не то, чтобы я слишком старался, чтобы выбить деньги, но все равно, близко к истине.

— То, что ты деньги выбил, это правильно сделал, — похвалила меня Анна, а потом рассудительно сказала: — Но эти две тысячи — это жалованье, на которое ты свою молодую жену будешь содержать. Ну, и себя немножко. А те деньги, что мы на рассказах зарабатываем, на театре — вот их-то и станем вкладывать. Заработаем и на экспедицию, и на лабораторию, и Лене на что-нибудь.

Леночка слегка загрустила. Она-то в курсе наших с Анькой планов, но сама пока не придумала — на что бы потратить собственную выручку? Впрочем, еще придумает. Ежели, ее младший брат не утратит интерес к освоению полюса, так с экспедицией ему поможет. Правда, Николаю еще в Морском училище надо восстановиться, закончить его, получить погоны, на флоте послужить … Песня долгая, лет десять, если не больше, но и расходы на полярную экспедицию огромные. И я помогу, чем смогу. Надо бы для полярников какой-нибудь лайфак придумать. Спальный мешок на гагачьем пуху, а лучше — примус. Точно, нужно примус изобрести. Потом подумаю. Но здесь нужен толковый человек, способный мои фантазии перевести в чертежи.

— Да, братец Ваня, — заявила вдруг Анна. — Выдай своей любимой супруге рублей пятьдесят.

— Аня, я из своих заплачу, — возмутилась Лена.

— Не вздумай, — твердо сказала Анька. — Я ж говорила, что Иван, обязан тебя кормить, поить, одевать и все прочее.

— Бумажник в спальне, сколько нужно, столько пусть Лена и возьмет, — пожал я плечами.

— Нет, Ваня, я в твой бумажник не полезу, — покачала головой супруга. — Ты сам должен деньги выдать, как полагается. Достань из бумажника, положи на туалетный столик — я потом заберу.

Ох, ты, опять ритуалы… Дескать — все у нас, как у больших.

Вздохнул, постонал, демонстрируя, как я устал, чтобы куда-то ходить. Но ведь пришлось!

Оставил пять… даже шесть десяток на туалетном столике, придавил их склянкой с духами, вернулся обратно.

— А деньги на что?

Лена с Аней переглянулись, загадочно посмотрели на меня.

— Девчонки, а так не честно, — обиделся я. — Заинтриговали, секреты какие-то развели. Между прочем, когда жена у любимого мужа деньги просит, она говорит — на что они ей нужны.

Подружки снова переглянулись, Аня кивнула и Лена, слегка смущаясь, сказала:

— Аня меня собирается в лавку свозить, при ней мастерская…

— Ваня, сам потом все увидишь, — хихикнула Анька.

— Именно так, — согласилась Леночка, а потом встала и строго сказала: — А теперь, раз я хозяйка — пойдемте к столу. Сейчас Александр Иванович должен подъехать.

Батюшка подъехал вовремя, к двумя часам дня.

Леночка, на мой взгляд, прекрасно справлялась с обязанностями хозяйки дома — и салфетки поправила, и дельные распоряжения прислуге отдавала, и черпачком орудовала, наделяя присутствующих тарелками с супом.

За обедом вначале вели великосветский разговор — о солнечной погоде, о постановке «Обыкновенного чуда», на которую батюшка с маменькой собираются как-нибудь сходить — но теперь уже осенью, после гастролей; о фонтанах Петергофа, куда мы с Леной обираемся съездить.

Уже в конце, когда прислуга принесла чай и сладкое, отец спросил:

— И как прошла встреча с министром?

— Нормально, — отозвался я. — На службу определен в Санкт-Петербургский окружной суд, но думаю, ты это знаешь.

— Знаю, разумеется, — кивнул товарищ министра.

— А для чего тогда господин Набоков цирк устроил — дескать, выбирайте, господин Чернавский?

Тайный советник посмотрел на невестку и на воспитанницу, хмыкнул, потом спросил:

— А сам-то, как считаешь?

— Как раз хотел у тебя спросить.

— Так ведь и я не знаю, — пожал плечами отец. — Это же твой министр, а не мой, сам у него и спрашивай.

Нет, не просто цирк, а цирк с конями!

— Тебя на какую должность поставили? — полюбопытствовал отец. — Выше или ниже?

— Выше, — похвастался я. — Был следователем по особо важным делам, теперь — по важнейшим. Боюсь только, что самые скверные дела на меня взваливать станут.

— Иван, я в суде не служил, но и так знаю — самые скверные дела сваливают не на того, у кого должность выше, а на того, кто начальству не пофартил, — засмеялся отец. — А на тебя ничего и сваливать не надо — сам будешь хватать, если прокурор не остановит.

Ну, это батюшка преувеличивает — я что, совсем дурной, чтобы лишнюю работу брать? Тем более, что я тут не один следователь, как в Череповце, нас должно быть штук восемь, и не сам дела стану брать, а прокурор давать.

Хотел заговорить с отцом об убийстве девочки из ломбарда, но при барышнях такую тему поднимать не стоит.

— Оклад какой положили? — спросил отец.

— Жалованье большее — почти в три раза выше, чем было. Три тысячи сто рублей с чем-то.

— Три с лишним? — недоверчиво протянул отец. — Быть такого не может.

— Почему не может? — обиделся я. — Должностной оклад у меня теперь тысяча восемьсот — точно не помню, а записать забыл. Еще квартирные, разъездные, от государя аренда положена в 700 рублей.

Вот про аренду запомнил, но там просто.

— А, так ты про оклад и говори — 1860 рублей 40 копеек в год, — хмыкнул отец, с удивительной точностью назвав мой оклад. — Вот это и есть твое жалованье. А все остальное — надбавки. Правильно называется — ежегодные денежные выплаты, а именуют все по старинке — жалованье и жалованье. А я уж и подумал — откуда столько? У меня начальник департамента три тысячи в год получает, а наш министр — четыре. И у меня только три тысячи восемьсот рублей.

— А в чем тогда разница? — не понял я.

— А разница в том, что жалованье, то есть, оклад, у тебя неизменным остается, пока ты новый чин не получишь, а надбавки могут меняться. Пенсию по службе тебе по окладу начислять станут. И аренда от государя назначается не на все время, а на определенный срок. У тебя на сколько?

— Я и не спрашивал, — пожал я плечами. — Я про такую аренду впервые слышу. Всегда считал, что аренда, если собственность на время берут. Квартиру, скажем, домик в деревне, лодку.

Елки-палки, сколько же всяких тонкостей! А отец меня продолжал добивать.

— Есть существуют дачные выплаты — если чиновнику на лето деньги дают, чтобы семью на дачу отвез, есть рождественские — кому на праздник в обязательном порядке денежку выдают. Есть столовые.

— Батюшка, лучше не перечисляй, — замахал я руками. — Все равно не запомню, что и где, а мне дачных не выдают, сплошное расстройство. Считаю только те деньги, что в кармане лежат.

— Слышишь, Лена? — подала голос Анька. — Слышишь — запоминай. Иван у нас все забудет, тебе придется напоминать.

— Пусть… — засмеялась Леночка. — Я тоже так думаю — какие деньги Ваня принесет, так и ладно. Что изменится, если запомню — столовые ли, квартирные?

— Хм… А ведь, пожалуй, ты и права, — согласилась вдруг Анька. — Жалованье такая штука, что его не изменить. Сколько получил — то твое. Главное, не забудь, что у твоего мужа … выплаты составляют три тысячи сто рублей в год

— 3139 рублей 30 копеек, — вспомнил вдруг я.

— Вот! — подняла Анька указательный пальчик. — Три тысячи сто тридцать девять рублей тридцать копеек. Ежели, Ваня приносит меньше — значит, он куда-то свои денежки тратит. А куда, спрашивается? На кого?

— Анька, сейчас дошутишься, — пригрозил я. — Подожди, батюшка уедет, заступаться некому станет.

— Лена заступится, — заявила Анька.

Но на сей раз подружка оказалась не на ее стороне.

— Нет, заступаться не стану, — сообщила Леночка. — Я даже Ване тебя лупить помогу, чтобы так не шутила. Я тебя сама лупить стану.

— Кхе-кхе… — грозно прокашлял Чернавский-старший, давая понять, что хозяин дома на месте.

— Александр Иванович, но хоть вы-то заступитесь? — захихикала Анька, посматривая в глаза отца. — Уедете, эти злыдни меня защекочут, и подушками изобьют.

— Слушайте… — попытался отец призвать молодежь к порядку, но не выдержал, заулыбался. — Вообще-то, Анечка, за такие намеки, я бы тебя сам отлупил. Только…

— Только вам меня жалко, да?

Батюшка ничего не ответил, лишь страдальчески посмотрел вверх. Ясно, Анька уже и товарища министра допекла. А козлушка не унималась:

— Александр Иванович, а вы нам своего кучера дадите?

— Кучера? А зачем вам кучер? — не понял отец.

— Вместе с коляской, — уточнила Анька.

— А я что, на извозчике в министерство поеду? — возмутился отец.

Судя по нахальной мордочке воспитанницы, ее нисколько не смущает, если товарищ министра отправится в свое ведомство на извозчике. Но девчонка сразу подвела необходимую базу.

— А вы нынче в министерство не ездите, мало ли, какие у вас дела? Ваня один остается, скучать будет. Он, к тому же, наверняка хочет, чтобы вы ему что-то посоветовали. И вам хорошо, и нам польза.

Но отца убедить сложнее, чем меня.

— Коляску не дам, — твердо заявил тайный советник. — У меня на четыре часа прием назначен. А вы, барышня, с подружкой своей, на извозчике поедете, а то и пешком пройдетесь — ножки молодые.

Но Анька не подумала уступать.

— Мы с Леной по лавкам собираемся прогуляться — девочки из училища парочку адресов на Лиговке подсказали, потом на Васильевский остров. А еще в швейную мастерскую заехать, заказики сделать. Куда мы с покупками-то? А извозчикам-то доверять…?

— Аня, ну что ты, как, маленькая, — вздохнул отец. — Где так умная, а где… Горничную возьмете — пусть девка за вами покупки носит, дворнику скажешь — извозчика возьмет — они перед домом стоят. Отвезет туда, куда надо, подождет и назад привезет.

— Ох ты, голова я садовая, — самокритично стукнула Анька себя кулачком по лбу. Точно, как я забыла? Александр Иванович, вы умница.

Барышня выскочила из-за стола, подбежала к господину тайному советнику, чмокнула его в щечку и скомандовала:

— Леночка, быстренько целуй батюшку, да пошли собираться. Швейная мастерская мадам Дежон до семи открыта, а нам еще в три лавки заехать.

— А стол, а посуда? — слегка растерялась Лена, вошедшая в роль хозяйки.

— Горничные уберут, догляд не нужен, — отмахнулась Анька. — Про ужин знают, как вернемся, проверим. Ты лучше распорядись, чтобы Александру Ивановичу чай в кабинет подали, а Ване кофе.

Девчонки убежали, а мы с отцом переместились в кабинет, в который уже принесли чай и кофе. Усаживаясь в свое любимое кресло (я его еще по Новгороду запомнил), товарищ министра проворчал:

— Думал, как женится Иван, жена его образумит, наставит на путь истинный. Лена-то, на первых порах, впечатление серьезной барышни произвела. А тут — вся в тебя.

— Это все Анька, ее дурное влияние. И меня испортила, а теперь за Леночку принялась.

— Не Анька, а Аня, — строго поправил отец. Усмехнулся: — Сам до сих пор удивляюсь — как это девчонка так быстро к нам в сердце влезла? Теперь мы с Оленькой и не понимаем, а как мы без Анечки жили? Ты-то у нас далеко, а теперь вообще женат, а барышня — словно солнце в окошко. Козлушка, тут ты прав, так ведь родная теперь.

— Несмотря на то, что лаборатории взрывает, флигель у деда разнесла?

— Ох, ерунда какая… Флигель все равно в руинах был, а лаборатория старая. Главное, что с ней самой ничего не стряслось, — отмахнулся отец. — Мы же за девочку нашу перепугались. Оторвало бы что-то, не дай бог. Или лицо попортило? Парню, еще куда ни шло со шрамом ходить, а барышне? А уж как мы ее за лабораторию песочили, и за флигель! Отругали, а потом жалко стало.

Потом, небось, кругами вокруг Аньки бегали, в глаза заглядывали.

— Еще, Иван, хотел рассказать, как сестричка твоя меня на ноги поставила. Можно сказать, от смерти отбила.

— Да? А что случилось? — забеспокоился я.

— Я, понимаешь, после твоей свадьбы, простудился в дороге, — сказал отец. Смущенно добавил: — Верно, продуло где-то… Ванька, не лыбься!

Ага, куда там не лыбиться. Ванька уже ржал… Отец рассерженно посмотрел на меня, улыбнулся, а потом присоединился к ржанию.

Ишь, в дороге его просквозило. А кто вместе со статским советником Бравлиным пароход попытался с мели стянуть? Порулили сначала, а потом решили свои ошибки исправить. Ни на какие увещевания не поддались, уселись в лодку, попытались грести.

Ладно, что далеко не уплыли, выловили сватов быстро… Зато родители жениха и невесты теперь друзья.

Отсмеявшись, товарищ министра изрек:

— Надо бы о твоем тесте похлопотать. Не засиделся ли Георгий Николаевич в статских советниках? Ну, подумаю… С товарищем министра финансов мы дружим, не откажет.

Эх, везде-то родственные связи, протекции.

— А что там у тебя со здоровьем? — напомнил я. — Причина ладно, любая может быть. Ты самое главное скажи.

— Скрючило, понимаете ли… — крякнул отец. — Застудился, да еще и в карете три дня, полулежа. Как приехали, меня на руках выносили. На диван уложили, доктор пришел… Что-то там поскрипел, постукал, пилюли назначил. Какие пилюли? Тут болит, там отзывается — не то кишки, не то сердце. Все, думаю, Оленька вдовой останется, как же она без меня-то? И придется Ивана с молодой женой на похороны звать. О завещании стал думать. Понятно, что поместья и особняк тебе достанутся, но и Анечке что-то нужно оставить. Говорю ей — мол, в облигациях и в акциях у меня тысяч сто, в сейфе лежат, Ольга Николаевна тебе все отдаст. Деньги мои в банке. Если документы не успею подписать — Ваньке скажешь, что я велел тебе тысяч сто отдать. А уж с землей — как Иван решит, но точно, что он тебя не обманет и не обидит. Все думаю, помираю. Только хотел сказать чтобы батюшку звали — исповедоваться да собороваться, а Анечка, противненьким таким голоском — щас, Александр Иванович, за деньгами я побегу, делать мне больше нечего… Ишь, помирать собрался… А кто разрешал? А кто станет Ваниных внуков нянчить? На Ольгу Николаевну все хотите взвалить?

Отец встал, пошел к своему столу. Знаю, чего он к нему пошел.

Вернулся с пузатой бутылкой коньяка и двумя рюмками. Налил, кивнул, чокнулся и выпил. Отерев рот, продолжил:

— Пигалица такая, подскочила, одеяло с меня содрала, рубаху нательную я снимать не хотел — так она ее ножницами распазгала. А я в одних подштанниках перед барышней, считай, перед дочкой, стыдно-то как! Лежу и ору — отойди, дура, больно, дай помереть спокойно, а она — ага, как же, спокойно помереть… Спокойно вы лет через тридцать помрете, так я и мешать не стану, а пока рано. Меня на живот перевернула — тушу такую, и давай спину мять, да растирать чем-то. Я уже в голос ору — до чего больно-то, а потом, чувствую, словно жар пошел, тепло, боль ушла, а уж как хорошо-то стало! На следующий день вскочил, словно огурчик. Ну, поясница ныла с неделю, но это ерунда.

У отца, скорее всего, приступ остеохондроза случился. Ай да Анька! А ведь и всего-то медичка-первокурсница! В Медицинском училище массаж вряд ли изучают. Или это последствия учебы у Федышинского? А может, какие-то методы народной медицины?

— Судя по всему, встречей с министром ты недоволен? — перешел отец к главной теме. Насмешливо сказал: — Бедный Николай Дмитриевич. Не знает, что целому судебному следователю не угодил.

Иронию отца понимаю. Не часто коллежского асессора приглашают на прием к министру.

— А я к министру на аудиенцию не просился, — парировал я. — Прислали бы вызов — мол, иди в Санкт-Петербургский Окружной суд, где тебе и место. Так зачем огород городить? Дескать — выбирай, Чернавский-младший себе должность, а в канцелярии, как оказалось, уже бумажка готова.

— Так Ваня, министру любопытно стало — что за персона такая, следователь Чернавский. Неужели неясно? А недоволен — так Николай Дмитриевич вчера с моим министром бодался, — пояснил отец. — А ты ему сегодня попался под горячую руку. Вот он перед тобой немножко комедию и поломал. Но бывает и хуже.

— А чего министры бодаются? — вяло полюбопытствовал я.

— Так мой желает мировых судей из уездов убрать, а твой сопротивляется.

Убрать мировых судей?

Я сразу же насторожился. Вот это уже интересно. Это не о судебной ли контрреформе речь идет? В сельской местности убрали мировых судей, создали земских участковых начальников, в руках которых сосредоточилась и административная, и судебная власть. Только, я считал, что это позже случится. Но проект могут и сейчас разрабатывать. Такие вещи делались не спеша.

— А кто вместо мировых судей станет споры и тяжбы разрешать? Неужто, Окружной суд? — прикинулся я шлангом. А как не прикидываться? Откуда я могу о будущем знать?

— Пока неясно, но кого-то назначат. Скорее всего, из местных землевладельцев, — пояснил отец. Пожав плечами, сказал. — Я ведь, Иван, в политические вопросы не лезу, у меня своих забот хватает — полиция, преступность, еще медицина и живность всякая. Поверь — мне дел хватает. Управлением пусть господин министр занимается.

— А зачем твоему министру мировых судей менять?

— Так Ваня, все во власть упирается, — снисходительно сказал отец. — Любой министр желает столько власти заполучить, сколько можно. Вот и у нас так. Мировые судьи в подчинении у юстиции, а моему министру надо, чтобы они у него под рукой ходили. Будет в каждом уезде еще по одному маленькому исправнику, а то и по два, чем плохо? Станет вершить споры о поземельном устройстве, надзор за местным самоуправлением осуществлять. Если преступление какое случится — сельской полицией руководить, пока исправник не прибудет.

— Батюшка, а нельзя твоего министра как-то остановить?

— Остановить? Ты это всерьез говоришь? — удивился товарищ министра.

— Я тебе хоть раз глупости говорил?

Его Высокопревосходительство задумался. Верно, прикидывал — часто ли сынок ему глупости предлагал? Посмотрев на часы, висевшие над столом, заметил:

— Вижу, разговор у нас с тобой долгий, давай-ка вечерком продолжим. Или, подожди-ка немного …

Чернавский-старший ушел, а я остался собирать мысли в кучу.

Значит, одна из контрреформ императора Александра — антисудебная, ликвидировавшая мировые суды, убившая в деревне все разделение властей, произошла не по повелению государя, а из-за того, что министры бодались, власть делили? А императору идея понравилась, потому что отвечала его намерениям ограничить излишние свободы.

И как мне отца убедить, что от этого ничего хорошего не выйдет? Наверное, о проблемах, что непременно возникнут, а потом так аукнуться - говорить не стану, а вот о другом, можно и нужно.

Отец вернулся минут через пять. Плеснув себе целую рюмку, а мне половинку, сказал:

— Я барышням свою коляску уступил, пусть себе по лавкам раскатывают. Когда еще деньги тратить, если не в молодости? Жена у тебя красавица, нужно баловать.

— Правильно, — улыбнулся я. — А что с посетителем твоим?

— Ане велел, чтобы в министерство заехали, служителю сообщила — мол, у товарища министра дела, сегодня его не будет. А посетитель — он из наших, из министерских, завтра приму.

Усевшись, отец опростал рюмку, отхлебнул из стакана у остывший чай, кивнул:

— Что ты там про новых земских начальниках-то вещал? Может, если дело скажешь, то сумею Дмитрия Андреевича[1] переубедить.

К тому времени я успел привести в порядок мысли, поэтому довольно принялся излагать.

— Батюшка, наши министры высоко парят, а я на земле служил полтора года. Не скажу, что все досконально понял, но кое-что осознал.

— Н-ну?

— Давай начнем с того — а кто станет исполнять функции участковых начальников? — начал я. — Ты сказал — ставить станут из местных землевладельцев. Допустим, найдутся. Минимум таких начальников на уезд человек пять понадобится. А по России сколько? Тысячи две, если не больше. Если им жалованье платить — во сколько это выльется? Денег в казне у нас всегда не хватает, а здесь и жалованье плати, и какое-нибудь помещение дай. А на какие шиши?

— Без жалованья станут работать, — перебил меня батюшка. — Как предводители дворянства трудятся, так и они. Или, как земцы. Можно с самой волости собирать, чтобы казну не трогать.

— Все толковые землевладельцы уже и так либо в земствах, либо еще где-то состоят, — парировал я. — Если должность почетная, но неоплачиваемая — станут работать плохо. Добровольно желающих не сыщется, а насильно назначать - так платить придется. Ты много видел таких, чтобы бесплатно трудились? Ладно, пусть без жалованья, но какие-то средства понадобятся. На те же печати, на помещение, на керосин, на дрова… А не лучше ли эти деньги на более важные дела передать? На ту же полицию. Тебе здание под Медицинское училище строить, полицейскую академию заводить. Фотографы нужны, криминалисты. Да хоть городовым по лишней пятерке в месяц доплачивать. Говоришь, с волости, с самих мужиков собирать… Можно и так, но не любят мужики деньги платить, да и нет у них лишних денег. Волости и так писаря своего содержат, волостные избы. И на школы тратятся, и на дрова для учителей. Куда им еще платить?

— Здраво рассуждаешь, — с уважением посмотрел на меня отец.

— Вот и хорошо, идем дальше, — кивнул я, обрадовавшись тому, что господин тайный советник со мной не спорит. — Предположим, отыскал министр деньги, начал жалованье платить. Или, пусть волость богатая, идеальная — выплачивает вовремя и аккуратно. Все отлично и замечательно, но … Работы у начальника чересчур много, а вся работа по разным профилям. На участкового начальника наваливается — и межевые дела, и судебные тяжбы, и наблюдение за порядком. Наказывать за незаконную вырубку леса кто станет? Начальник? А если он сам к этому делу руку приложил? Еще межевание — самый поганый вопрос, по собственному опыту знаю — жалобы друг на друга пачками несут. У нас, в уездах, имеется уездное по крестьянским делам присутствие, где и землемер есть, но все равно, зашивается. — Увидев, что отец пытается что-то сказать, поднял руку:

— Батюшка, не станет лучше, если в каждой волости землемер появится. Да и не землемер это, а так, дилетант. Он же и землю не сумеет намерять, а кроме измерений, еще и юридические вопросы всплывут — имеются договоры, которые между помещиками и бывшими крепостными заключались, между общинами. А все договоры в уезде. Намеряет от балды, договор станет толковать так, как ему хочется, свара начнется, а то и за топоры схватятся.

Его Высокопревосходительство кивал, помалкивал и мотал на ус, а я заливался соловьем:

— Министр собирается начальнику мировой суд в уездах отдать. Хм… Наши мировые судьи почти все без образования, но хоть чего-то да нахватались, почитали. Ведь это же нужно законы знать, хотя бы поверхностно. И за порядком он же следить станет. И сельской полицией руководить… Бред полнейший. У нас во всех крупных селах урядник имеется, порядок соблюдать — его прямая обязанность. Зачем еще один начальник по полицейским делам? Как я понял, подчиняться начальник будет не уездному исправнику, а предводителю дворянства. И разрушим мы всю вертикаль власти. Одним словом, создаст твой министр на свою голову нового монстра, потом сам расхлебывать станет. Нет, сам-то не станет, тебе поручит.

[1] Толстой П.А. – начальник отца ГГ, министр внутренних дел.

Глава 7. Храм столичной Фемиды

Специально засекал время на дорогу от дома до Окружного суда, в котором теперь предстояло служить. Получилось 11 минут — столько же, сколько тратил в Череповце. Пожалуй, и на самом деле стану обходиться без извозчика.

По столичным меркам здание считается двухэтажным, потому что цокольный за полноправный этаж не считается, а вот по моим прежним, уездным меркам, Санкт-Петербургский Окружной суд и за трехэтажный сойдет.

Забавно — когда попал в этот мир, сравнивал все с тем, что оставил в прежней реальности, а теперь стану сравнивать с Череповцом.

И что, кстати, на этом месте в моем времени? Пройтись подальше — будет Шпалерная… Шлепать по Шпалерной, так минут через десять… нет, через двадцать, справа будет Таврический сад (и дворец, само собой), а слева шикарный музей воды! Как-то он по-другому называется — не то «Мир воды», не то «Империя воды». Понятно, что музея пока нет, но в моей реальности там старая водонапорная башня стояла, то есть, стоит. Сходить, что ли, глянуть — уже поставили? Как новый кирпич смотрится?

В принципе, должна бы стоять, потому что на Фурштатской водопровод действует.

Ладно, в следующий раз схожу, можно с Леночкой погулять. Еще подальше, какая-то набережная. Воскресенская, кажется?

Ба, а чего гадать-то? Здесь же в моей реальности стоит Большой дом! Так, а куда этот делся? В принципе, могли и надстроить. Здание ФСБ на Лубянке, что нынче служит символом кровавого деспотизма для некоторых категорий граждан, тоже до революции меньше было. Или старое здание на Литейном, куда я направляюсь, вообще сгорело, а могли и разбомбить во время войны, а позже, на этом месте, отстроили новый дом[1].

Первый этаж занят залами для судебных заседаний, для совещаний, хозяйственными помещениями. Вон, здесь даже шинельная имеется, а при ней скучающий служитель. В Череповце каждый судейский чиновник верхнюю одежду в своем кабинете хранил.

Я, было, сразу же наладил лыжи к шинельной, даже и пуговицы начал расстегивать, но старичок, должный присматривать за нашим гардеробом, спросил:

— Вы, сударь, надолго к нам? По делу, или как?

— Служить здесь стану, — объяснил я, удивленный, что какая-то мелкая сошка задает неподобающие вопросы.

— Вам, сударь, шинель лучше при себе оставить, — присоветовал старичок. — Не топлено у нас нынче — дров нет. Вы одежку на плечи накиньте — и орден ваш заметен, и теплее.

М-да, дела. У Санкт-Петербургского окружного суда нет дров! Офигеть. У нас бы быстренько кого-нибудь организовали, да привезли.

Все, что я знал о Санкт-Петербургском окружном суде, так это адрес, и то, что его председателем является Владимир Константинович Случевский, действительный статский советник.

Но здешнего генерала на месте не оказалось, поэтому меня принимал на службу окружной прокурор Иван Федорович Дыновский.

В Санкт-Петербургском окружном суде прокурор — это большой начальник, не как у нас, ему полагается и собственная приемная, и даже два канцеляриста в чине коллежского регистратора. В Москве, у Геловани, было скромнее. Приемная поменьше, и канцелярист один, без чина.

Длинный, прямой — будто аршин проглотил, прокурор в сидячем положении возвышался над своим столом почти на сажень. Чем-то напоминал дон Кихота — даже бородка соответствующая, клинышком. Шинель, наброшенная на плечи, напоминала плащ, должный развеваться по ветру. Ему копье, усадить на Росинанта — и, вперед, на ветряные мельницы.

Но прокуроры редко бывают мечтателями и романтиками, а жаль.

Статский советник Дыновский сообщил, что рад моему прибытию. Как и везде, людей не хватает, особенно тех, кто с юридическим образованием, тем более — я кандидат права, значит, появление такой фигуры, как я, непременно усилит ряды столичных следователей.

А кто б сомневался? Усилим.

— Дело Мироновича вам дали, потому что вы человек новый и в столице, и в нашем суде. Стало быть, сможете сохранить объективность, — сказал прокурор, ответив на мой невысказанный вопрос — почему же дело, возвращенное Сенатом на доследование, поручили мне, а тому, кто поопытней?

Точно знаю, что в РФ, согласно УПК, дело доводит до ума именно тот следователь, который его и вел. А вот в наших законодательных актах не нашел ничего соответствующего.

Конечно же, я прочитал отчеты репортеров по делу Сары Беккер. Все, что нашлось в библиотеке отца. Вопросов по делу много, но что с репортеров взять?

— У вас превосходный послужной список, которому позавидует любой столичный следователь. Нет нераскрытых дел, вы кавалер двух орденов.Уверен, что вы с честью выйдете из затруднительного положения. Поэтому, Иван Александрович, изучайте материалы и относитесь к порученному делу в соответствии с буквой и духом закона.

Я только обрадовался, что мой начальник так трепетно относится к праву, к процессуальной независимости следователя, как господин Дыновский добавил:

— Что же касается лично меня, а я был обвинителем во время процесса, еще будучи товарищем прокурора, — уточнил мой начальник, — то я нисколько не сомневаюсь в виновности Мироновича. Аморальный и мерзкий тип, развративший юную девушку, гнусно убивший ее, поэтому он должен отправиться на каторгу. Присяжные заседатели вынесли абсолютно верный вердикт, признав старого сластолюбца виновным. А то, что дело вернулось — это происки присяжных поверенных, вроде этого крещеного турка Карабчевского. Гнусные людишки, которые ищут себе славы любой ценой, пусть даже и на смерти невинной девочки. Об этом же говорит мой тридцатилетний опыт службы на благо юстиции, моя интуиция. Так что, господин следователь по важнейшим делам, трудитесь, но не забывайте о виновности Мироновича и пусть право восторжествует.

Опаньки! Значит, говорим о торжестве права и, в тоже время наставляем следователя? Опыт с интуицией — это вообще не те категории, которыми должен руководствоваться юрист. А по сути — это завуалированный приказ начальства подчиненному провести новое расследование в том же ключе, что и старое. Убийца заранее назначен.

А Миронович действительно виновен? Я теперь уже и сам сомневаюсь. Нет, что-то здесь не то. Не стал бы Сенат возвращать дело на доследование, если бы не возникли сомнения в объективности приговора.

А господин Дыновский, стало быть, выступал обвинителем во время процесса? Коль скоро присяжные согласились с мнением прокурора, а суд вынес приговор, осуждающий Мироновича, то дело им было выиграно. А тут, понимаете ли, кассационная жалоба, решение Сената о новом расследовании. Обидно. Кстати, а почему Карабчевский крещеный турок? Впрочем, какая разница? А вот установку мне прокурор дает.

— Вашим непосредственным начальником станет товарищ прокурора, коллежский советник Бобрищев-Пушкин, — сказал прокурор. — Именно ему предстоит осенью вновь выступать с обвинениями Мироновича. Он уже внимательно ознакомился с делом, если у вас возникнут какие-то вопросы — обращайтесь.

Статский советник кивнул, давая понять, что мое время истекло, потом добавил:

— Вас проводят в ваш кабинет, а дело, что станете изучать, тотчас же принесут. Надеюсь, на сей раз, преступник отправится на каторжные работы.

— Понял, ваше высокородие, — вежливо отозвался я. — Дело будет мною добросовестно изучено, все необходимые следственные действия проведены.

— Не нужно проводить никаких следственных действий, — поморщился окружной прокурор, не подумав, что стоило бы разрешить именовать себя по имени-отчеству. — Все действия уже проведены, а ваше дело лишь подтвердить прежнее обвинение.

Не стал спорить, объяснять — мол, нельзя ни о чем говорить, пока я не изучу само дело, но решил, что это бесполезно. Тогда вообще какой смысл его кому-то передавать? Положили на полку, а осенью, как соберется новое заседание суда, достать. Стоило бы потребовать, чтобы прокурор дал мне приказ в письменном виде — дескать, делать так, чтобы ничего не делать, но не стал. Письменного приказа мне все равно не дадут, а то, что сказано устно — это не считается.

Мой новый кабинет располагался на втором этаже. Хотел, было, сказать, что опять, но все логично.

По сравнению с череповецким, этот кабинет побольше, и потолки повыше. Ну да, столица, и должность у меня нынче выше. Письменный стол — не слишком обшарпанный, хотя сукно кое-где в чернильных пятнах, книжный шкаф не разваливается. Стул для меня, стул для посетителей, а что еще надо? О, а тут даже имеется железный ящик, прибитый к полу. Вот это хорошо. Правда, замка не вижу, только пробой.

Пошарил в ящиках стола, посмотрел в шкафу, и поверх оного — нет замочка. Мусора в кабинете много, а полезных вещей нет. Ладно, найдем потом.

Зато вид из окна ничего — улица, то есть, Литейный проспект, по нему извозчики едут, народ бредет. А напротив какое-то казенное здание. Не слишком высокое — пониже нашего, но длиннющее. Впрочем, вряд ли я часто буду любоваться видами из окна. Уж лучше, если время будет, к Неве выскочить, по Воскресенской набережной погулять. Хотя… Нагуляюсь я еще по этим набережным, еще и надоесть успеет. Вопли чаек слышны даже сквозь закрытое окно. Нет, череповецкие вороны более интеллигентные, нежели питерские чайки и орут не так противно

Кабинет… Из плюсов — имелась керосиновая лампа, а не свечи, как в Череповце. Надеюсь, с керосином в городе на Неве проблем не будет? Изразцовая печка, холодная, словно айсберг, но, если во всем суде не топят, откуда ей другой быть?

Еще из минусов — отсутствие бумаги, чернильного прибора, в кабинете нет Уложения о наказаниях, Инструкции для работы следователя. В Череповце все это прилагалось к кабинету.

Дверь открылась, и в проеме появился Николай Арсеньевич — коллежский регистратор из приемной Дыновского.

— Позвольте, господин следователь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Заносите.

Я малость испугался, решив, что сейчас внесут штук двадцать томов уголовного дела, но двое парней в мундирах без петлиц, занесли мне только четыре. Спрашивается, чего двоим-то было ходить? Мне бы сказали, сам бы все и забрал. Но, коли порядок такой, так пускай.

— Дело по смерти Беккер и ограбления ломбарда, — деловито пояснил коллежский регистратор. Раскрыв толстую тетрадь, спохватился: — А, так ведь перышка-то у вас нет, писать нечем. Тогда придется ко мне пройти, расписаться в получении. Стоял тут чернильный прибор, но верно, ваш предшественник домой забрал.

— А что, у него дома собственного прибора не было? — поинтересовался я. — Или два рубля жалко?

Самый дешевый чернильный прибор, предназначавшийся для гимназистов, вообще можно купить копеек за сорок. Но там лишь чернильница-непроливашка, пресс-папье, да подставка под ручки. А такой, для среднего чиновника — чтобы и не стыдно, и недорого, как раз два рубля стоит. Можно, разумеется, купить что-нибудь монументальное и за сто рублей, и за пятьсот, только зачем?

Иван Андреевич Милютин очень переживал, что я уехал из Череповца, не устроив в Городской управе какое-нибудь торжественное прощание. Мол — они бы мне подарок изладили от всего общества. Нет уж, не надо.

— Его за взятку уволили, без пенсии, так он на всех шибко обиделся, — пояснил коллежский регистратор. — Сказал — мол, если пенсии не будет, так хоть что-то с суда поиметь. Удивительно, что он лампу не утащил…

— Еще он замок спер, — мрачно сказал я.

Что-то мне с предшественниками не везет. В Череповце повесился, здесь уволили. Дешево отделался, а ведь могли б и посадить. Ну, уволили-то, так и хрен с ним, а зачем казенный прибор стащил?

Николай Арсеньевич кивнул на дверь, приглашая пойти с ним, но я покачал головой.

— Ручка с перышком у меня есть. И чернильница имеется.

У меня при себе «походная канцелярия» — папка следователя, в которой не только бумага, но еще и серебряный пенал убитого под Балаклавой английского офицера, в котором и ручка, и карандаш, и маленькая чернильница. Как показывал опыт — запаса чернил хватало, чтобы составить Акт осмотра места происшествия, и записать первоначальные показания.

Наблюдая, как я расписываюсь, канцелярист с уважением протянул:

— О, да вы запасливый в человек.

— Привычка провинциального следователя, — сообщил я. — Ежели на происшествие едешь, лучше рассчитывать лишь на себя.

— А в деревнях-то, верно, и про чернила слыхом не слыхивали?

Хотел сказать — мол, мы и сами чернила до сих пор варим из орешков, и пишем на бересте, но только пожал плечами.

— Везде по-разному. Есть и глухие деревни, где до сих пор на валуны молятся, а есть и такие, где мужики товары из столицы выписывают.

— На валуны молятся? — растерялся канцелярист. — Это что ж, в Череповецком уезде до сих пор язычники есть?

Ишь ты, знает, откуда я прибыл. А про валуны, на которые молятся, я только в книжках читал. В научно-популярных, да в художественных. Но уж врать, так врать.

— Нет, не язычники, а староверы, — сообщил я. — Старых образов, писаных еще до реформы Никона, у них нет, а новые лики не признают. Поэтому, приходит тамошний старец, помолится на какой-нибудь камень, что ледником принесен, а потом этот булыжник намоленным считается, и к нему народ идет.

— Темный же народ! — покрутил головой коллежский регистратор. — А жертвы, часом, человеческие не приносят?

— Нет, жертвы не приносят. Все-таки, они себя христианами считают, еще и православными, значит, никаких жертв.

— А вот, я такое еще слышал… — замялся канцелярист. — Увидев, что его помощники, которые без чинов, стоят и слушают, рявкнул на них: — А вы чего уши развесили? Работы мало? Кому было велено все старые дела в подвал сносить?

Отправив трудиться претендентов на чин, коллежский регистратор повернулся ко мне, спросил, вполголоса:

— Так вот, слышал я, что у староверов, отец сына женит, когда тот мал еще, в силу не входит. А после свадьбы сам со своей невесткой живет, а сына не подпускает. А уж потом, как сын в силу войдет, он отца из дома выгоняет.

Читал я что-то в своей реальности, но в здешней не встречал. Врать не стану — все может быть, снохачество, оно и раньше существовало, и теперь, но, чтобы это было в системе, такого нет.

— Бывает такое, но крайне редко, — заметил я. — Старообрядцы не в пустыне, а в Российской империи живут, стало быть, ее законам обязаны подчиняться. За этим исправники следят, поэтому, не позволят, чтобы парня рано женили. А в 18 лет — он уже лось здоровый, батьке свою жену не отдаст.

Кажется, канцелярист был разочарован. А он-то мечтал услышать что-то скабрезное. Решив, что ничего интересного от нового следователя он не узнает, шагнул к выходу, но успел дать дельный совет:

— Вы, Иван Александрович, заявочку напишите в хозяйственный отдел. Он у нас в полуподвале, рядом с комнатой для вещественных доказательств. Укажите — мол, чернильный прибор вам нужен, ручка, перья, чернила, бумага. Ручки с перышками лучше вам самому купить — наши плохие, зато чернила вам сразу нальют — запас большой, ведро в начале года купили, половина осталась. Вот, только, склянку свою несите, лишних пузырьков нет, и бумаги не меньше фунта просите — дадут с полфунта. Или… — призадумался коллежский регистратор, — Нет, сейчас не дадут, кончилась бумага. Завтра обещали съездить, закупить. Но вам же не к спеху? А вот чернильный прибор ждать придется. Да, и замка на сундук тоже. Лишних нет. Авось, к концу года да купят.

— А «Уложение о наказаниях» можно заказать?

— «Уложение о наказаниях» в нашей приемной есть, еще имеется у господина прокурора, свой экземпляр в приемной Его Превосходительства, — принялся перечислять канцелярист. — Ежели кому-то нужно, то придут, да посмотрят. А в кабинете следователя оно зачем? Следователи законы знают, а что-то уточнить — милости просим.

Признаться, я впал в ступор. В провинциальном городишке такой проблемы вообще не было. Чистая бумага не переводилась, а чернильница почему-то всегда была полной. Я бы даже подумал, что в Череповецком Окружном суде живет собственный домовой (или судебный?) который восполняет утраты, если бы однажды не увидел, как после уборщиков по нашим кабинетам проходит Игорь Иванович — управляющий канцелярией, доливает чернильницы, пополняет запасы бумаги. А «Уложение о наказаниях» — настольная книга следователя и прокурора. Имей ты самую идеальную память, все равно, какие-то детали забываются.

— А типографские бланки имеются? — беспомощно спросил я. — Протоколы допросов подозреваемых, обвиняемых?

Готовые бланки у нас лежали в шкафу, все в той же приемной Лентовского. По полкам были разложены и бланки протоколов допросов, и обысков, и прочее. Я обычно брал себе сразу по несколько штук, чтобы лишний раз не бегать.

— Бланки, разумеется, имеются, — уверенно заявил канцелярист. — Как же первому суду Российской империи да без бланков? Они у меня, а вы их станете брать по мере надобности, Понадобилось свидетеля или подозреваемого допросить, еще что-то — зайдете ко мне, я сразу бланк и выдам. А лишним-то к чему у вас лежать? Потеряете, на пол уроните, завернете что-нибудь, а они деньги стоят.

И опять мне захотелось домой. Туда, где и печки топят (нынешний май — это мой апрель!), и с канцелярскими принадлежностями проблем нет.

[1] Более точный адрес Санкт-Петербургского окружного суда — угол Литейного проспекта и Захарьевской улицы. Само здание было сожжено в 1917 году, вместе с архивом.

Глава 8. Дело Сары Беккер (знакомство)

Меня-таки оставили одного, и я уселся за стол, решив, что сначала все прочитаю, потом стану делать выписки — сопоставлять, анализировать.

План очень умный, но в реальности — как пойдет.

Итак, том номер один. Типографским способом нанесена надпись «Дело Санкт-Петербургского окружного суда», а ниже, уже от руки, дописано «По обвинению Мироновича Ивана Ивановича, правосл., двор. по обвинению в покушении на изнасилование и убийство малолетней Сарры Беккер, двор., девицы Семеновой Екатерины за непредотвращении убийства и кражу, бывшего полиц. поручика Безака Михаила Михайловича в сокрытии улик и недоносительстве».

Семенова, стало быть, дворянка и девица? А социальная принадлежность Безака? А почему у мужчин отчества прописаны, а у женщины нет?

Ну, это мелочи. И имя девочки Сарра, а не Сара, как писали в некоторых газетах.

Первый лист уголовного дела — он ключевой. Собственное, именно на его основе и открывается уголовное дело. Здесь, по логике, первым должен идти Протокол осмотра места происшествия, составленный следователем. Иной раз его еще называют Судебно-медицинским актом, но последнее наименование уже сходит на нет. В Протоколе осмотра указано — где находился труп, в какой позе, во что одет. Что бросилось в глаза при первом осмотре. В общем — самое-самое. Есть тело — есть дело.

В идеале — надо бы еще и план начертить. Пусть не так красиво и четко, как делал это мой друг Василий Абрютин, сойдет даже и корявый рисунок, созданный корявыми ручонками, вроде моих, но тут ничего нет.

Почему-то первым листом идет рапорт участкового пристава Александро-Невского участка Иоганна Сакса, на имя градоначальника.

«Около 10 часов утра 28 августа 1883 года в участок прибежал городовой Рейзин, сообщивший, что в ссудной кассе отставного подполковника Мироновича в доме № 57 по Невскому проспекту, обнаружен труп Сарры Беккер — дочери приказчика оной лавки Ильи Беккера, которая являлась сторожем кассы. О случившемся городовой узнал со слов дворника дома Прохорова. Городовой Рейзин немедленно поспешил в указанную кассу, убедился, что труп Сарры действительно имеется, и поспешил в участок сообщить о происшествии».

Взяв с собой городовых Дронова и Черняка, я поспешил на место преступления. Обнаружил, что в кассе находился дворник Прохоров, а также дворник этого же дома Мейкулло.

Со слов дворников, труп девочки был обнаружен скорняком Лихачевым и портнихой Пальцевой, которые явились в кассу в 9 утра, чтобы получить заказы, которые им обещал хозяин кассы Иван Иванович Миронович».

Мне стало немного тоскливо. Представил, как по месту происшествия прошлись сначала скорняк с портнихой, потом оба дворника, потом туда прибежал городовой. Бродили туда-сюда, девочку мертвую трогали. А дальше явился пристав с двумя городовыми. Еще и эти начали бродить. Искать какие-то следы на месте происшествия теперь бы и ФЭС не взялась.

Если бы я был следователем, который должен выехать на место происшествия — расстрелял бы всех!

Еще скажите — кому пришла в голову мысль определить ребенка в ночные сторожа? Да еще в ссудную кассу — ломбард, если называть вещи своими именами, где и деньги, и ценности? Мироновичу? Или отцу девчонки? Уроды.

Ладно, читаю дальше.

«Тело Сарры Беккер находилось в дальней комнате, где расположена касса ссудной конторы. Комната небольшого размера, уставлена мебелью — диван, два кресла, письменный стол с двумя тумбами. Вдоль одной стены застекленные витрины, а вдоль другой — закрытые шкафы.

Убитая лежала поперек кресла. Ее голова со всклокоченными волосами лежала на подлокотнике стоящего вплотную с креслом дивана. Юбка праздничного платья была задрана выше колен. Обнаженные выше колен ноги раздвинуты. На лбу убитой зияла большая рана. Глаза открыты.

Труп я нашел уже остывшим. В карманах шерстяной накидки убитой мною обнаружен ключ от входной двери, а также недоеденное яблоко и семечки. В правой руке убитой зажат клок чьих-то седых волос.

На полу кассы валялись ломбардные квитанции на имя Александра Грязного и вексель на сумму в 50 рублей на его же имя.

Стекла витрин не разбиты, замки на шкафах не тронуты. Преступление, по первым признакам, не являлось корыстным и девочку убили не из-за того, что она могла помешать ограблению. Не сомневаюсь, что Сарра Беккер была изнасилована, а потом убита.

Убийцей является отставной подполковник Миронович, так как, со слов дворников он неоднократно домогался до Сарры, а кроме того, у него седые волосы.

Разбросанные бумаги являются инсценировкой, так как случись настоящий грабеж, то злоумышленник взял бы золотые портсигары и медальоны, а также часы, лежавшие в закрытой витрине».

Так, господин пристав, с чего вдруг в рапорте вы высказываете свое мнение? Нет, свое мнение вы можете иметь, не запрещается. Но рапорт — это официальный документ, который задаст тон остальному делу. Почему это сразу убийца, а не подозреваемый? Да, молодец, установил потенциального подозреваемого, так помалкивай, и задерживай. Вот, как допросишь, тогда уже точно скажешь.

Еще у меня вопрос — а что мешало Мироновичу не просто разбросать бумаги, а взять что-то из витрины? Ключ у тебя есть, отомкнул замок, вот и все. Еще лучше — витрину разбить.

Нет, вопросы стану задавать потом.

Лучше бы ты, господин Сакс, план помещений составил. Вот я, скажем, не понял — где располагался ломбард? Или он занимал одну маленькую комнату? Тогда почему она именуется дальней? А где ближняя?

Дальше идут объяснения, взятые со скорняка и портнихи, допросы дворников.

Скорняк и портниха ничего интересного не поведали, зато Прохоров сообщил, что в последний раз он видел девочку живой вчера, то есть 27 августа, около 9 часов вечера, когда она выходила из кассы поужинать. Вернулась через 20 минут.

Таким образом, убийство случилось в период с 9.20 вечера 27 августа до 9 утра 28 августа.

Не сомневаюсь, в деле будет заключение судебного медика, но, как мне кажется — девочку убили часов в 12 ночи. Труп холодный, а в августе ночи теплые, тело станет остывать долго, часов девять.

Смерть наступила от удара тяжелым предметом? Пока иных версий нет. Еще вопрос — а где же судебный следователь? Почему осмотром занимается помощник участкового пристава? И где врач? Мы с Федышинским чуть ли не соревнования устраивали — кто раньше.

Ага, через десять листов нарисовался и следователь. Вернее — исправляющий должность судебного следователя Ахматов Константин Константинович. И провел господин Ахматов, совместно с частным врачом Литейного участка Горским, а также частным врачом — акушером Ямпольским и врачом Герингом (что? серьезно?) поверхностный осмотр тела.

Время осмотра указано — 28.08.1883 года в 15 часов. А почему место не указано? Где осмотр проводили? В помещении ссудной кассы, в больнице, в морге?

Почему врач и следователь прибыли не сразу?

Ладно, предположим, врача на месте не оказалось, следователя тоже. Санкт-Петербург, это вам не Череповец, время нужно.

Так, что мы имеем от описания осмотра?

Одежда — платье темно-синего цвета, ватерпруф…

Господи, а что такое ватерпруф? И куда делась указанная в рапорте Сакса накидка? Так… ватер — вода, пруф. Водостойкий? Тьфу ты, водонепроницаемый. Ватерпруф, в сущности, это и есть плотная накидка.

Над правой бровью девочки зияла большая рана неправильных очертаний. Большая — это сколько? Хоть в сантиметрах, хоть в вершках.

Нет, придется сразу вопросы выписывать, иначе запутаюсь. Значит — размер раны. Повреждена ли кость?

Лицо чистое, ссадин, гематом нет.

Дальше у нас Протокол судебного вскрытия, проведенного Горским в присутствии всех тех же вышеуказанных персонажей.

Вот те на! При вскрытии, когда девочке разомкнули рот, обнаружился носовой платок, засунутый глубоко в горло. Этот платок был незаметен при поверхностном осмотре.

Дальше… Проникающее ранение головы тупым предметом, повреждение головного мозга. Описание органов, которые осматривал врач. Латинские термины, я бы их должен знать, но сейчас мне это ни к чему.

Время смерти… При вскрытии желудка обнаружены следы пищи, которые покойная употребляла за два часа до смерти.

Совсем хорошо. Ужинала Сарра в 9 или 9.20, значит, смерть наступила примерно в 11.20 или 11.30. Я бы даже взял временной промежуток чуть шире — от 11 до 12 часов вечера.

Где вывод? А их два. Во-первых, смерть Сарры Беккер наступила от асфиксии, причиной чего стал платок, перекрывший доступ кислорода. Разрывы, характерные для смерти в результате асфиксии. А во-вторых, удар в голову тоже являлся смертельным, но смерть могла наступить через несколько часов. Так и вспомнишь Федышинского, и его речь о том, что ранения в голову - самые непредсказуемые. Смерть могда наступить, но могла и не наступить.

Орудий убийства два. Платок. Кстати, нужно уточнить — куда он делся. И какая-то тяжелая штука. Доктор ведь мог сказать, что это за предмет? Молоток, топор. Что еще могло быть?

Чего-то мне в деле не хватает. Протоколы осмотров есть, но нет… Где задания, которые должен следователь дать экспертам? Я, как судебный следователь, должен дать судебно-медицинским экспертам конкретное задание, поставить задачу: время и причина смерти, имело ли место изнасилование?

Задания не было или его просто к делу не подшили?

Стоп, подождите. А кто-нибудь проверял — повреждены ли половые органы девочки? Помощник участкового указал, что Сарра была убита и изнасилована. А дело-то по покушению на изнасилование.

А, нужно просто полистать. Есть. Протокол осмотра половых органов, проведенный акушером Ямпольским. Косвенных признаков — ссадин и кровоподтеков в паховой области не обнаружено. Отсутствуют также следы укусов и царапин, характерных при изнасилованиях. Повреждения девственной плевы также не обнаружено, хотя акушер отметил, что ему неизвестно — жила ли покойная половой жизнью или нет. (Половая жизнь в 13 лет? Да ну… Хотя, акушер прав. Кто его знает?)

Повреждений половых органов, спермы во влагалище не обнаружено.

Значит, не насиловали. Следов покушения на изнасилования тоже не обнаружено. Одежду не рвали, девочку не били. Покушение на изнасилование и при живой-то жертве доказать сложно, а если она мертва, так и подавно. Почему Мироновичу выдвинули обвинение в покушении? Совсем непонятно.

Дальше в томе содержатся допросы свидетелей — дворников, случайных прохожих. В принципе, полиция молодцы.

А теперь допрос подозреваемого. Допрашивал его не следователь, а все тот же участковый пристав.

Что поведал господин Миронович?

А поведал он, что смерть девочки стала для него настоящей трагедией. Вчера вечером он ушел из ссудной кассы в девять, или в десятом часу. Девочка была жива и собиралась пойти поужинать. Он ей велел не забыть запереть входную дверь. Уходил не один, а вместе со своей нынешней сожительницей Софьей Федоровой. Софья ушла чуть раньше, он ее догнал по дороге. Домой на Болотную улицу вернулись в десять. Пили чай, потом легли спать.

Утром попил чаю и пошел искать своего должника на Пушкинскую улицу, узнал, что тот скрылся, был очень зол. В кассу явился в одиннадцать часов дня, о смерти Сарры узнал от полицейских.

Ни вечером, ни ночью никуда не ходил. То, что он весь вечер и всю ночь был дома, могут подтвердить и сожительница, и девочка Маша, и нянька Маши Наталья Иванова. Его также видели оба дворника.

Не понял? А почему дальше идет постановление о задержании Мироновича и определении его под стражу в Дом предварительного заключения?

А кто алиби станет проверять? Надо же вначале допросить всех, кто мог бы свидетельствовать в пользу Мироновича? Одежда осмотрена? Следы крови, спермы? И где протокол осмотра? Это же должно быть основанием для задержания.

Следствие утверждает, что попытка изнасиловать девочку не увенчалась успехов, поэтому хозяин ее убил. А в целях сокрытия мотивов убийства инсценировал грабеж: изъял из витрины несколько ценных предметов, разбросал по полу несколько векселей и квитанций своих должников и пытался создать видимость своего отсутствия в конторе во время убийства.

Откуда они это взяли? Понятно, предположение следователя, но оно должно базироваться на чем-то основательном.

М-да, интересно. Я еще только один том прочитал, а нашел столько ляпов, что будь я адвокатом, уже потирал бы ручонки от радости.

— Иван Александрович, вы тут не заработались?

А… А это кто?

В кабинет ввалился крупный дядька, за сорок, в мундире коллежского советника с крестами Анны и Станислава на груди. В очках. И, разумеется, бородатый.

— Здравствуйте, — улыбнулся я, пытаясь понять — кто же это? но гость представился сам:

— Позвольте представиться — Александр Михайлович Бобрищев-Пушкин, товарищ прокурора.

— Здравствуйте, — еще разок улыбнулся я. Вспомнил: — Мне его высокородие прокурор сообщил, что вы мой непосредственный начальник. Прошу прощения, что не зашел представиться — стал читать и заработался.

— Ой, перестаньте, начальник, — поморщился Бобрищев-Пушкин. — У следователя один начальник — закон.

Я только развел руками. Закон, оно конечно, да, начальник большой, но те, начальнички, что поменьше, жизнь подпортить могут.

— Очень рад, что в Санкт-Петербургском суде появился еще один новгородец, — сообщил Бобрищев-Пушкин — Вы-то меня вряд ли помните, но я в Новгороде и окружным прокурором служил, и начальником прокурорского участка при губернаторе. Аккурат перед вашим назначением в следователи перевод в столицу получил. Вашего батюшку хорошо знаю. Очень рад, что Александр Иванович так высоко взлетел. Поздравьте его от меня с тайным советником, а еще и с женитьбой сыночка. Рад за вашего батюшку, что может сыном гордиться. Читал я в газетах про ваши приключения, читал.

Я опять заулыбался — а что мне еще оставалось делать? Все-то моего батюшку знают, газеты читают.

— Верно, я в то время в университете учился, и на юриспруденцию внимания не обращал.

— И правильно делали, что не обращали, — жизнерадостно заметил Бобрищев-Пушкин. — Чего на нее внимание обращать? Все такое скучное и нудное. А уж формулировки-то наши — зубодробительные!

— Это уж точно, — не стал я спорить. — У юристов самые замысловатые формулировки. Тяжело быть юристом. А я и сам не понял, как в следователях очутился. Сидел бы себе в Череповце и сидел, а тут на повышение отправили.

— У меня еще пять томов вашего дела лежат, — сообщил товарищ прокурора. — Вы пока эти читайте, остальные я потом занесу. Или Николиньку пошлю. Он у нас большой аккуратист, любит, чтобы все по порядку было, по правилам, и под роспись.

Николинька, вероятно, коллежский регистратор, управляющий канцелярией окружного прокурора? Аккуратист, это да, но так и должно быть. Потом спохватился:

— А что, это не все тома? — кивнул я на свой стол.

— Конечно нет. Всего их девять. Так сами-то подумайте — одних лишь свидетелей сорок человек, а газеты вообще пишут, что восемьсот. Ну, газеты-то, они всегда врут. А еще и допросы врачей. И целый том из судебного заседания набрался.

— М-да, — протянул я. — Девять томов — их только читать недели две придется, а потом еще изучать, выводы делать.

— А вы их что, собираетесь изучать? — удивился Бобрищев-Пушкин. — Полистайте, а как я последний том принесу, с выпиской из судебного заседания, его и возьмите за основу. Там и адвокаты витийствуют, и врачи, и наш Иван Федорович Дыновский. Напишете в своем заключении — мол, Миронович, возжелая овладеть девочкой, подстроил так, чтобы она осталась одна, в отсутствие ее отца, уехавшего в Сестрорецк. Пришел и принялся домогаться, а Сарра, попыталась от него убежать. А он, подлец этакий, догоняет. Девчонка сопротивляется, а он разозлился, и в состоянии крайнего раздражения ударил ее кулаком один раз, второй, а потом и третий. И всё кончилось кровью и смертью.

— Не вяжется, Александр Михайлович, — покачал я головой. — Если бы избивал, да еще кулаками, остались бы синяки. А тут всего один удар. Причем - не кулаком, а неким предметом. И смерть девочки, судя по экспертизе, наступила не от кровопотери или травмы мозга, а от удушья.

— Да бросьте вы, — махнул рукой Бобрищев-Пушкин. — Миронович — отъявленный негодяй, которого вначале выперли из армии, потом выгнали из полиции. Сластолюбец и бабник — пробы ставить негде. Еще и ростовщик, который из добрых людей соки выжимает, как паук. Разумеется, он девчонку-то и убил, а кто же еще? Уж точно, что не эта сумасшедшая, которая в убийстве призналась, а потом от всего отказалась.

— Это вы про Семенову? — догадался я.

— А про кого же еще? Сидел бы себе Миронович в тюрьме, суда ждал, а она явилась — мол, это я Сарру убила, и ломбард ограбила, чтобы своему хахалю подарочек сделать! Мол — опасалась, что он меня бросит. Были бы деньги, а денег-то и нет, а без денег зачем она красавцу? Так что с сумасшедшей взять?

— А почему дело по обвинению в непредотвращении убийства? — поинтересовался я.

— Так видела она, как Миронович девчонку убивал, но не предотвратила, и за помощью не побежала. А убийца дуре за молчание медальончик дал, портсигар, еще что-то… А сожитель ее знал, что любовница краденое принесла, и не донес. А она решила перед хахалем свои поиграться, в убийстве призналась. Знаете, что некоторые дамочки в чем угодно признаются, чтобы на них внимание обратили? И, вообще, ступайте-ка домой, времени уже пять часов.

Да? Значит, я и обед пропустил?

— А здесь в пять часов заканчивают? — приятно удивился я. А в Череповце-то я в шесть уходил. На час раньше — это подарок!

— Можно и в четыре, если дел срочных нет. Кто на вас внимание обратит? Если понадобится и день возьмите, и два. Мне только записочку пришлите, чтобы я знал. Мало ли, вдруг председатель суда спросит?

— А прокурор?

— Наш Иван Федорович любит в начальника поиграть, но вы внимания не обращайте, — отмахнулся Бобрищев-Пушкин. — Делайте, что вам нужно, вот и все.

— А если у меня получится не так, как вы расписали? Выйдет, что Миронович не виноват?

— Если у вас так получится, так и пусть, — хмыкнул товарищ прокурора. — Но если вы подозреваемого отпустите, тогда вам придется настоящего убийцу представить. А где вы его возьмете? Миронович — убийца готовенький, хоть прямо сейчас на каторгу, а коли присяжные его оправдают — тут уж не наша вина. Так что, подумайте.