Господин следователь. Книга 12

Пролог

Рождественские праздники отгуляли, до Нового, 1885 года дожили. Конечно же, праздники были омрачены похоронами, но не настолько, чтобы я все бросил и сидел дома, тоскуя о Зинаиде. Все-таки, положа руку на сердце, я ее и видел-то всего один раз, даже и познакомиться-то толком не успел, а не то, что потосковать.

Или я уже начал наращивать шкуру, непробиваемую для чужого страдания?

Каток на Святом прудике (или на пруде?) пользуется большим успехом. Весь вечер там толкутся не только гимназистки и реалисты, но и вполне серьезные и солидные люди, вроде молодых педагогов или чиновников. Городская управа даже придумала освещение — три здоровенных котла на ножках, в которых горит какое-то вонючее масло. Что любопытно — и свет яркий, и хватает надолго — часа на три. А больше и не надо, потому что забавы-забавами, но по вечерам есть и иные дела.

И я теперь раскатываюсь вместе со всеми. А куда деваться, если на Рождество невеста подарила коньки? Лучше бы это были лыжи. На лыжах-то я могу, а коньки — это не мой вид спорта.

Вроде, что-то и получается. Леночка удивляется моим успехам, а я только степенно киваю и говорю, что на самом-то деле я когда-то умел кататься на коньках, но подзабыл, а теперь вспоминаю.

Не знаю, умел ли скользить по льду тот Иван Чернавский? Родителей бы спросить, но неудобно. Попаданцы, если верить некоторым книгам, получают память тела своих реципиентов.

Шиш они ее получают. Откликнулся бы, что ли, носитель моего сознания. Нечасто и прошу. А он молчит, словно на допросе.

Вот, так всегда — все сам. Поэтому я выхожу либо ранним утром, пока все порядочные люди спят, чищу снежок, если каток заметен, и начинаю нарезать круги. Либо — поздним вечером, если не ночью. Персонально для меня никто «осветительные приборы» зажигать не станет, но мне и луны хватает.

«Догони, догони!» —

Ты лукаво кричишь мне в ответ.

Есть надежда — еще с недельку потренируюсь, и обязательно догоню невесту. Иначе, умчит ее какой-нибудь шустрик. Шучу, разумеется. Оказывается, мне самому понравилось кататься на коньках, так что я могу и «одиночником» быть, и «парником». Может, нам с Леночкой попытаться еще и фигурное катание освоить? Нет, не стоит.

Вроде, только разогнался, как по закону подлости, да еще на ночь глядя, ко мне бодренько направляется человек в полицейской форме. Из-за наброшенного башлыка не видно — кто таков. Пришлось останавливаться и ждать, чтобы рассмотреть.

Тьфу ты, пропасть! Не иначе, стряслась какая-то бяка, если за мной пришел коллежский регистратор Савушкин. Для наших мест это высокий чин, чтобы простым курьером работать.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — козырнулпомощник пристава.

— Спиридон Спиридонович, доброй вам ночи, — отозвался я, стаскивая с руки перчатку и протягивая ее коллеге.

— Можно было не снимать, — поежился Савушкин, поспешно стаскивая варежку армейского образца — с указательным пальцем. — И как вы тут не замерзли?

Я только пожал плечами — и так понятно, что, если двигаться, не замерзнешь. А на голове у меня фуражка с меховыми наушниками. Но шинельку лучше накинуть — иначе на морозе быстро простудиться можно.

— Хотел, поначалу, к вам домой пойти, но Смирнов говорил, что вы по ночам на катке круги накатываете.

Вот ведь, народец у нас глазастый. Все-то они увидят.

— Спиридон Спиридонович, только не говори, что кого-то убили, — вздохнул я, усаживаясь на скамеечку и принимаясь снимать коньки. А ведь и на самом-то деле холодно! В перчатках неудобно расстегивать ремешки, а снимешь — сразу руки застывают.

Нет, надо срочно бежать туда, где тепло. Или попрыгать. Несолидно скакать на глазах у полицейского чина, зато согрелся. Отпрыгавшись, кивнул помощнику пристава — дескать, пошли, а уже по дороге сообщил:

— Не велено никого убивать. Я еще с прошлым делом не рассчитался.

Не рассчитался — это я так, к слову. Там и работы, что пронумеровать страницы, да сделать опись листов, находящихся в деле. Я даже работу прокурора сделал — составил черновик обвинительного заключения, осталось только канцеляристу отдать. Можно бы с чистой совестью дело в суд передавать, но сроки терпят. У меня еще целый месяц имеется, а в суде еще только-только приступили к рассмотрению дела по обвинению в краже со взломом Федора Неурокова, а там подойдет очередь столяра-убийцы Кузьмы Пряхина. Сидит парикмахер в Окружной тюрьме — и пусть сидит, ждет.

— Нет, слава богу, никого не убили, — ответил Савушкин, потом на ходу сплюнул через левое плечо. — Тьфу-тьфу… Из Сыскной полиции к нам Синявского привезли. Двое полицейских — один при форме, второй в партикулярном платье.

До меня не враз и дошло, кто такой Синявский, потом сообразил, что это брачный аферист, раскрутивший Зиночку на приличную сумму. И на кой он мне? А если и на кой — чего бежать-то на ночь глядя?

— А разве мы Синявского заказывали? — удивился я. — Спиридон Спиридонович, ты же в кабинете с нами сидел — Василий Яковлевич запрос канцеляристу диктовал, чтобы афериста допросили, да уточнили — где он был в ночь убийства?

— Верно, решили перестраховаться, — хмыкнул Савушкин. — Господин исправник на него запрос посылал, как на подозреваемого. Я у питерских арестанта принял, расписку выдал, что получили.

— А чего ж они ночью-то привезли? — хмыкнул я. Хотя, чего спрашивать? Почтовые кареты, пусть и придерживаются графика, но в дороге всякое случается.

— А как уж сумели, — ответствовал Спиридон.

— Бедолаги, — посочувствовал я питерским коллегам. — Куда они ночью?

К себе их что ли забрать? Одного бы в бывшей Анькиной комнатке разместил без проблем, но двоих? В принципе, одного на кровать, второй и на полу поспит. Но к счастью, все разрешилось и без меня.

— Я питерских чаем напоил, накормил, чем бог послал, а переночуют у нас, прямо в камере — где же гостиницу на ночь глядя искать?

— В камере?

— А что тут такого? — хмыкнул Савушкин. — Женская камера у нас пустая стоит, там две кровати. Парни бывалые, а то, что не в гостинице — они даже рады.

Точно, своя тонкость. Савушкин им все бумаги подпишет, а питерцы, возвратившись домой, еще и компенсацию получат за гостиницу. Товарные чеки пока не требуют. Подозреваю, что в дороге они брали комнату на троих. И дешевле, да и за арестантом (то есть, задержанным) догляд лучше. Командировка — такая штука, что можно лишнюю копеечку из казны урвать. Ладно, пускай.

— А чего это коллежский регистратор, словно простой городовой, ночью не спит? — запоздало удивился я. — У нас что, ночью больше дежурить некому?

— У старшего городового Егорушкина нынче смена, так у него жена рожает, — пояснил Савушкин. — Фрол весь извелся, я его и отпустил. А кого поставишь? Вот, сам и остался.

Точно, слышал, что супруга нашего бывшего дон Жуана родить должна. А, мне же опять в крестные идти! Остались у меня «лобанчики» или нет? А Фрол-то, оказывается, какой заботливый муж. И Савушкин молодец.

Уже в который раз доволен, что город у нас маленький. От катка до полицейского участка десять минут ходу. Ладно, пятнадцать. Замерзнуть не успеешь при всем желании.

А на половине дороги мой дом. Мы как раз проходили мимо, когда из сарайки донеслось:

— Ме-ее? Ме-ме-ме?

Дескать — куда пошел? Отвечать при Савушкине постеснялся, зато меня осенило:

— Спиридон Спиридонович, а я-то вам зачем сдался? Посидит Синявский до утра, а я завтра приду, допрошу, потом и решу — в тюрьму ли его отправить, или на волю отпустить.

— Иван Александрович, я бы за вами и не пошел, — пояснил Савушкин. — Но парни сказали, что посылку вам велено передать, да еще лично в руки.

Если посылку, тогда ладно.

— Питерские, когда услышали, что я за следователем Чернавским собираюсь пойти, испугались, — хохотнул Савушкин. — Говорят — да ты что? Ночью сынка товарища министра тревожить? Можно и завтра, как он на службу выйдет. А я им объясняю — у нас почтарь в семь утра отъезжает, ежели, ждать станете, придется у нас еще день торчать, или почтовую карету из Вологды ловить.

— Да, Спиридон Спиридонович, а чего это вы? Никакого уважения к сыну товарища министра. Мало того, что меня отвлекаете, так еще и козу тревожите.

Савушкин — человек с юмором, ответил соответствующе:

— Иван Александрович, с вами-то мы как-нибудь договоримся — свои же люди. У вашей Маньки завтра же прощения попрошу, или вы сами рогатой поясните — мол, не со зла это. А на кой-мне, чтобы завтра весь день у нас полицейские из столицы торчали? Их ведь, кормить и поить придется, а потом опять камеру занимать. Уж лучше мы их завтра утречком в карету посадим, и пусть себе до Санкт-Петербурга едут.

Глава 1. Любви все возрасты покорны

Сверток, присланный отцом, был не слишком тяжелым. Наверняка батюшка прислал подарок на Рождество. Может, фарфоровую статуэтку? Давненько я свою коллекцию не пополнял. Нет, мечтать вредно. Вряд ли за две недели моего отсутствия, в столичных магазинах появились коллекционные козочки, а делать заказ на Императорский завод отец точно не станет. А если и сделал, то все равно не успели бы выполнить.

Впрочем, сейчас приду домой, посмотрю. Еще можно чаю попить на сон грядущий. Или не стоит? Сколько времени? Лениво лезть в карман за часами, но по ощущениям уже полночь. Если что — завтра на службу могу и опоздать. Все-таки, в ночь работал. Типа — задержанного принимал. Но я задержанного в глаза не видел, даже в его камеру не заходил. Наверняка, устал человек с дороги, пусть обустраивается. Завтра-послезавтра познакомлюсь идопрошу.

Свернул на свою улицу, увидел около калитки фигуру. Лунный свет не способствует остроте зрения, но, как услышал характерный кашель, опознал. Наш внештатный патологоанатом, отставной статский советник Федышинский. И какого лешего?

— Михаил Терентьевич, что-то случилось? — забеспокоился я.

Но что такого могло случиться, чтобы старый лекарь пришел ко мне, а не в полицейский участок?

— Иван Александрович, приношу вам стократные извинения, — ответствовал Федышинский. — Простите старика, что я к вам на ночь глядя явился. Очень нужно посоветоваться. И не глядите на меня зверообразно — все равно в потемках не видно. Все праздники вас пытался поймать, но без толку. Дома застать не мог, на службе тоже. То вы в церкви, а то с невестой гуляете, а то на катке, словно не судебный следователь по особо важным делам, а гимназист какой. Несолидно, при вашем-то положении — кавалер двух орденов, да еще и коллежский асессор.

Доктор с явным неодобрением посмотрел на мои коньки, висевшие на плече. Ишь, несолидно, видите ли. Уж чья бы корова мычала… Впрочем, сожительство с женщиной, годившейся ему в дочери, не моя забота.

— Я, Михаил Терентьевич, о своей фигуре забочусь, — ответствовал я. — Кстати, и вам бы не помешало на каток сходить. У вас на пузе фунтов десять лишних наберется.

— Какие десять? — завопил Михаил Терентьевич так, что из сарайки подала голос Манька. — Во мне ни фунтика лишнего нет!

— А если лишнего нет, так и чего орать? — хмыкнул я, пытаясь придать своему голосу интонацию кролика из «Винни-Пуха». — Барышню мою напугали своими воплями.

— Разве Аня вернулась? Медиком передумала становиться? — не враз понял эскулап, но голос понизил. Когда до него дошло, о какой барышне идет речь, вздохнул: — Все-то у вас, господин следователь, не как у людей.

— Беру пример со старшего поколения, — отозвался я, открывая перед гостем калитку, а заодно сообщая рогатой постоялице: — Манька, свои!

Ключ у меня нынче в кармане, лезть под крыльцо не надо, сени миновал быстро, и в избе Кузьме ни разу на хвост не наступил. Зажег свечу (керосина в лавке как не было, так и нет), радушно кивнул незваному гостю.

— Раздевайтесь, Михаил Терентьевич. Чай или кофе?

— Так кто же ночью чай с кофием пьет? — хмыкнул Федышинский, вытаскивая из кармана пальто бутылку и устанавливая ее на стол.

Кстати, он же раньше в старой шинели ходил? Пальто — не слишком новое, но приличное. Слышал я, что верхнюю одежду можно перелицевать — взять, да вывернуть ткань изнаночной стороной наружу. И станет пальтишко как новое.

— А вам подруга холку не намылит? — полюбопытствовал я. Доктора-то не жалко, если сожительница его отметелит, но ежели Софья Прыгунова придет с разборками ко мне — ну его нафиг.

— Моя подруга мою меру знает, поэтому мылить мне ничего не станет, — загадочно изрек провинциальный Парацельс и скомандовал: — А вы бы, господин асессор не стояли столбом, а лучше рюмки какие-нибудь найдите. И хлебушка, если есть. А нет — придется по старинке, рукавом.

Эх, грехи наши тяжкие! Будь кто другой — посидел бы пару минут из вежливости, а потом предложил прийти завтра. По ночам спать нужно, а не болтать[1]. Но Михаил Терентьевич — не або кто, а человек, воевавший в Крыму.

Так что, придется тащить стаканы (рюмок-то у меня нет), отыскивать хоть какую-нибудь закуску. Что там у Татьяны в шкафчике? Только хлеб, да соленые огурцы — всего пара штук, потому что сами не солили, а брать на рынке кадушку нет смысла, вареная картошка - целый чугунок. А, можно луковку взять! Еще придется выходить в сени, там у нас сало. Имеется кадка с квашеной капустой, но она замерзла, а ковырять лень. Теоретически, можно порезать картошку и огурчики, добавить лук, залить постным маслом — будет салатик. В студенческие времена такая закусь бы на ура пошла! Но резать ничего не стану, и так сойдет.

— Можно бы просто и хлебушком обойтись, — заметил Федышинский, принимаясь разливать сразу по половине стакана.

Доктор выпил половину стакана, захрустел огурчиком, а потом принялся наворачивать сало. Я на такое геройство не способен, поэтому сделал глоток, ухватил луковицу.

Елки-палки, от меня же завтра будет луком разить! Но уже поздно.

Вообще, лук с чесноком люблю, но из-за того, что приходится постоянно работать с людьми — и в той реальности, и в этой, злоупотреблять остерегаюсь.

— Михаил Терентьевич, вы со мной посоветоваться хотели, — напомнил я. — Наверное, из-за своего горе-коллеги? Как там его — Елисеев?

— Это вы про лекаришку из земской больницы? — хмыкнул Федышинский. — А что с него взять? Все мы с чего-то начинали. Лучше уж попросите вашего друга — господина исправника, чтобы тот недоучку не трогал.

— А что, Абрютин его решил тронуть? — заинтересовался я. Я сам Василия видел за время праздников пару раз, но поговорить толком не успел. Еще он меня в гости зазывал, но я тоже так и не дошел. Надеюсь, Верочка не обиделась?

— Наш господин исправник потребовал, чтобы Елисеев ему свой диплом предъявил, теперь грозится, что отправит в губернское врачебное отделение требование, чтобы оно запретило Елисееву заниматься врачеванием.

— А я с ним согласен, — хмыкнул я. — Как вспомню, как он себя около тела Зинаиды Дмитриевны вел — сам бы у него диплом отобрал, а его куда-нибудь подальше отправил. Только не людей лечить, а кур доить.

— Кур доить — дело хорошее, — с одобрением кивнул Михаил Терентьевич. — Вот только, в земской больнице у нас всего три врача, а надобно шесть. В Череповец ведь со всего уезда больных везут. А Елисеев, худо-бедно медицинский факультет закончил. Хирургом ему не стать, коли трупов боится, но терапевт, со временем, из него выйдет. Конечно, если исправник бумагу на него напишет, его из Череповца уберут, но куда он пойдет? Ежели, в фельдшерский пункт, или в больницу в селе, так там только хуже будет. У нас-то ему хотя бы посоветоваться есть с кем — уездный врач Полозков у нас очень толковый, да и заведующий земской больницы Опарышев очень неплох. Так что, поговорите с Абрютиным. Пусть пожалеет парня.

— Подождите-ка, Михаил Терентьевич, — вытаращился я на эскулапа. — Вы же сами говорили, что Елисеева из врачей надо поганой метлой гнать?

— Мало ли что в запале можно сказать, — хмыкнул Федышинский. — Я сам, когда в первый раз ногу отрезал — кость раздробило, спасать уже нечего было, чуть в обморок не упал. Спасибо старшему лекарю, который мне оплеуху отвесил, а иначе бы брякнулся. Поэтому, полагаю, следует дать парню шанс, а не бить по башке.

Я только пожал плечами. Не уверен, стоит ли говорить с Абрютиным. Возможно, старый военный лекарь и прав. Елисеев, как медик, еще неопытен, надо учиться и учиться. Подумать нужно, потому как ужасно не хочется, чтобы начинающие врачи учились на мне.

— Так вы из-за Елисеева и пришли? — спросил я. — Скажу, что поговорить я поговорю, но обещать не могу. Елисеев, помимо того, что неумеха, еще и изрядный наглец.

— Да бог с ним, с лекаришкой-то этим, — отмахнулся Федышинский. Задумчиво посмотрев на бутылку, взял ее в руку, а потом решительно поставил на стол. — Пожалуй, что мне на сегодня и хватит…

— Михаил Терентьевич, а не заболел ли ты часом? — слегка обалдел я, от растерянности переходя на ты. Ладно, если доктор не пьет, но коли не допивает?

— Хуже, — изрек доктор. Посмотрев мне в глаза, сказал: — Я, Иван Александрович, влюбился.

— Фух, слава тебе господи, — выдохнул я с облегчением. — А я уж невесть что подумал. А коли влюбился, так чего в этом плохого?

— Плохого бы ничего не было, ежели, было бы мне столько лет, как и тебе, — сообщил Федышинский. — Ну, или хотя бы лет сорок… Только не говори, что любви все возрасты покорны. Это я и так знаю.

— Пойду-ка самоварчик поставлю, — решил я, поднимаясь из-за стола. — Ежели советоваться да о любви говорить, так это дело лучше под чай.

Под водочку тоже можно, но мы с господином доктором больше не пьем.

Татьяна молодец — оставила мне «эгоист» с водой, даже угли засыпала. Как чувствовала, что хозяин чайку захочет. А закипит мой самоварчик быстро, и кипятка на две чашки хватит.

Вернувшись, спросил:

— Так советоваться-то о чем? В любви, Михаил Терентьевич, советчиков не бывает.

— А не удивлен, что к тебе пришел? — поинтересовался Михаил Терентьевич, тоже переходя на ты. Но раз такой разговор пошел — то «выкать» нелепо.

— Так чему удивляться? — хмыкнул я. — Пришел и пришел.

Про себя подумал — если пришел ко мне, к сопляку, значит, больше поговорить ему не с кем. Или, на самом-то деле, доктору не совет нужен, а что-то еще, конкретное. Пожалуй, это вернее. Скажем, я бы поперся к кому-то, чтобы сообщить — дескать, влюбился? Да кому какое дело до моих чувств?

— Михаил Терентьевич, тебе с деньгами помочь? — поинтересовался я. — На свадьбу надо?

Сам прикинул — смогу ли выделить что-то доктору на свадьбу? Наверное, рублей пятьдесят, а то и сто, найду. А больше — мне уже жалко. Нет, нашел бы и больше, но как он отдавать станет? У Федышинского, насколько помню, на богадельню траты большие.

Чуть не забыл — мне ведь Литтенбрант еще пятьдесят рублей должен. И он, похоже, тоже забыл. Ладно, буду считать, что это подарок Сашке, моему крестнику.

— А как догадался, что я жениться хочу? — заинтересовался доктор.

— А что тут догадываться? — вскинул я брови. — И следователем не надо быть, чтобы знать — живешь ты с Софьей Прыгуновой, прости, отчество запамятовал. Выглядишь вполне счастливым. Весь обстиранный, обихоженный. А так как человек ты серьезный и обстоятельный — вывод один, что намерения у тебя самые серьезные. Вон, даже пить бросил. Следующий шаг — свадьба. Потому и спрашиваю — не денег ли нужно?

— Нет, на свадьбу мне денег не надо, свои имеются, а вот моим шафером я тебя попрошу стать, — хмыкнул Федышинский. — Конечно, не возбраняется и без шафера, но Софья желает, чтобы все, как положено. Чтобы и платье свадебное, и свидетели венцы над головами держали.

— Неожиданно, — признался я.

Прислушался, услышал, что «эгоист» мой давно свистит, требует, чтобы его выключили. Как бы не выкипел!

Сорвавшись с места, побежал на кухню и принялся заваривать чай. Не стал «перебарщивать» с заваркой, да и кипятка мало. Вернувшись, повинился:

— Прости, Михаил Терентьевич, отвлекся. Ты мне про шаферство стал говорить… Дескать, хотел меня в свидетели позвать? А постарше-то никого нет?

— Так кого мне еще просить? — развел руками доктор. — Друзей у меня здесь нет, не обзавелся, а приятели да знакомые, из тех, кто нужен — те не пойдут. Кого-то из земских врачей позвать? Можно, но… — скривился Федышинский. — Мне нужен человек уважаемый, такой, чтобы… Ну, солидный такой.

— Еще желательно, чтобы при орденах и в мундире, — развеселился я.

Доктор забыл добавить — нужно, чтобы к мундиру с орденами шафер еще был «безбашенный». Ну, кто отважится стать свидетелем на свадьбе немолодого статского советника в отставке и портнихи, имеющей неважную репутацию? Абрютин? Нет, исправник не пойдет, и я его понимаю. Ко мне Василий пойдет, но здесь совсем другой коленкор. Неприлично-с. А коллежскому асессору и кавалеру Чернавскому простительно.

— Так что скажете, Иван Александрович? — с беспокойством посмотрел мне в глаза доктор. — Согласны?

— Предложение, разумеется, неожиданное, но стать шафером на вашей свадьбе почту за честь, — признался я.

Будь на месте доктора кто-то другой, отказался бы, не задумываясь. Но Михаила Терентьевича уважаю.

— Вот и ладно, — кивнул доктор. — А я боялся, что ты смеяться станешь — мол, старик на молоденькой женится. Прям, как на картине.

— Это вы про «Неравный брак» Пукирева? — спросил я. —Так там дедуля, которому за семьдесят, на барышне молоденькой женится. А ты у нас еще и не старый. Пятьдесят с небольшим — разве возраст? И Софье (я малость замялся, а потом, неожиданно для себя, вспомнил отчество) Ильиничне не шестнадцать, как на картине, а лет двадцать.

Раз отчество вспомнил, то вспомнился и возраст Соньки — двадцать три года. Во внучки невеста жениху не годится, как на картине Пукирева, но в дочери — вполне сойдет. Разница в тридцать лет — вполне серьезно.

Федышинский посмотрел на меня с сомнением — дескать, я ему заливаю или говорю правду? Но спорить не стал. Наверное, он и сам так считает, а иначе не решился бы жениться на молодой женщине.

— Там ведь еще кое-что, на картине, — продолжил я. — Зрителю видно, что барышня выходит замуж не по любви, а из-за чего-то другого — отцовские долги покрыть, или семью из нищеты вывести. А Софья Ильинична, сколь знаю, не бедствует. Деньги сама на себя зарабатывает, половина дома есть.

— Тут ведь еще какая заковыка, — сказал Федышинский. — Предложил я Софье отсюда уехать… Ну, сам понимаешь, почему.

Понимать понимаю, но вслух говорить не стану. Тем более, что я и сам нечто подобное предполагал. Опасался, что уедет наш эскулап из города, и останется Череповец без патологоанатома.

— Если уезжать соберешься, малость повремени, — попросил я. — Михаил Терентьевич, не припомню - говорил тебе или нет? Батюшка мой собирается в столице училище для полицейских открыть. У меня задумка — пригласить вас вести судебную медицину, а еще, чтобы поучил полицейских оказывать первую помощь.

— Да какой из меня преподаватель? — удивился доктор. — Я практик, не теоретик.

— Михаил Терентьевич, не скромничай, — отмахнулся я. — Вон, как ты Аньку мою учил — так и полицейских учить станешь. Тут как раз медик с большой практикой нужен, а не теоретик. Чтобы полицейский, после твоих занятий, мог и вывих вправить, и рану перевязать, и роды принять. А еще про Крымскую войну будешь рассказывать. Военный лекарь — идеальная фигура для преподавателя.

Будущих заместителей исправника по оперативной работе следует не только учить, но и воспитывать.

— Жить в Питере дорого, — с сомнением покачал головой Федышинский. — А мне и семью содержать, и про богадельню не позабыть. А Соня не желает мать оставлять. Старая она.

Старая? Сонькиной матери, вроде, меньше лет, нежели самому доктору.

— Преподавателю казенная квартира положена, дрова, — принялся искушать я доктора. — Опять-таки, кто вам помешает еще и практикующим врачом быть? И матушку ваша супруга с собой может взять.

— Подумать надо как следует, а уж потом решать, — рассудительно сказал доктор.

Но не отказался, уже хорошо.

— Спешить вам некуда, думайте на здоровье.

— Подумаем, — пообещал Федышинский. Слегка замявшись, признался: — В положении Софья. Вот, поженимся, дождемся родов — а там, как бог даст.

Софья в положении? Что ж, и так бывает. Тогда вообще все становится на свои места. Старый доктор решил жениться на сожительнице, от которой он ждет ребенка. Даже если не успеет наследника (или наследницу) на ноги поставить, то законной вдове с ребенком станут пенсию выплачивать и с казенной квартиры не сгонят.

— А про чай-то я и забыл, — спохватился я, но Михаил Терентьевич отказался:

— Поздно уже, да и Софья, небось, заждалась. Приду, порадую новостью. Если угодно — она ваш мундир может починить, забесплатно.

— Да у меня, вроде, мундиры в порядке, — ответствовал я.

— Я знаю, но Софья велела передать, потому и передаю.

Доктор поднялся, с кряхтением принялся напяливать на себя пальто.

— Главное, чтобы не убили кого, когда свадьба будет, — задумчиво изрек эскулап.

Типун тебе на язык, Парацельс хренов.

[1] А кое-кто по ночам книги пишет. Но это так, к слову.

Глава 2. Английские школы

Проводив доктора, призадумался на краткий миг. Получается, что я, в какой-то мере, «виноват» и в будущей свадьбе, и в появлении на свет божий (не сглазить бы!) наследника старого доктора. Да и Сашка Литтенбрант, мой крестник, родился благодаря тому, что я познакомил свою квартирную хозяйку и аглицкого джентльмена с немецкими корнями и русской душой. Поневоле почувствуешь себя сводником. Тьфу, какое поганое слово! Слова сваха получше, но в мужском роде этого слова нет.

Впрочем, если Сашка — будущий Александр Петрович Литтенбрант совершит что-то великое или выдающееся, так и черт-то с ним, стерплю и поганое слово.

Пошел убирать со стола грязную посуду. Ха… А Михаил-то Терентьевич бутылку забыл, в которой еще добрая половина. Неслыханное дело. Понимаю, старый лекарь не стал бы закупоривать бутылку пробкой, сделанной из газеты, совать в карман, уносить с собой, но, чтобы оставить недопитой?!

Точно, влюбился старик. Да что я — старик да старик? Федышинскому и всего-то лет пятьдесят пять или пятьдесят шесть. Даст бог — еще лет двадцать проживет, наследника на ноги поставит, а то и внуков увидит.

Ну что, помолиться, на сон грядущий да спать? А чай, зря я что ли заваривал? И про сверток забыл.

Теперь точно, стану чай пить. Правда, придется опять самовар кипятить, но это не страшно.

Сверток упакован на совесть. Узлы на бечевке пришлось разрезать. Кто же так упаковывал? Наверняка Анька. Все ее происки.

Развернув, увидел три одинаковые коробочки — или футляры, напоминавшие те, в которых хранятся часы. А когда открыл, то к немалому удивлению обнаружил, что во всех коробочках и на самом деле часы.

Первые — золотые, швейцарские, с тремя крышками. Вторые — серебряные Буре. Третьи — какого-то немецкого производителя, в стальном корпусе. А корпус не заржавеет?

И зачем мне столько? Я же не собираюсь коллекционировать ни Буре, ни брегеты, ни прочие хронометры. Есть у меня часы, подаренные императором, так мне и хватит. Еще в ящике стола лежат старые, с погнутым корпусом и разбитым стеклом, в которые когда-то попала пуля дезертира. Выбросить — рука не поднимается, а хранить для будущего музея, нелепо. У моих родителей (из той реальности), имеется привычка выбрасывать все лишнее. Верно, сказалось кочевание по разным городам, когда при переезде на новое место стараешься избавиться от лишнего груза. Они даже свою переписку как-то сожгли. Я, как историк, был этому весьма возмущен, а отец пояснил — дескать, не хочу, чтобы наши письма кто-то читал, пусть и через много лет после смерти.

И я здесь абсолютно согласен. Впрочем, в той реальности от меня бумажных писем и не осталось, а электронные вряд ли подлежат восстановлению.

Отвлекся. Я же про часы с погнутым корпусом. Собирался отдать их в мастерскую, для ремонта. Часы хорошие, жалко выбрасывать. Тем более, что они мне спасли если не жизнь, то здоровье. Корпус, наверное, можно выправить, стекло заменить, а погнувшиеся шестеренки выбросить и поставить новые.

И все-таки, зачем мне трои часов? Шутка такая?

От изумления не сразу обнаружил письмо. Развернув, на мгновение улыбнулся — написано тремя разными почерками. Надеюсь, не письмо от дяди Федора из Простоквашино?

Как и положено, письмо начиналось со строк, начертанных главой семьи.

«Дорогой Иван. Сердечно поздравляем тебя с Праздником Рождества Христова. Надеемся, что все твои мечты сбудутся. Прими от нас маленький подарок. Вернее — три подарка. Мы, не сговариваясь решили, что часы от Е.И. В. тебе стоит носить в особо торжественных случаях, а для обычной жизни лучше иметь те, что попроще. Результат ты видишь. Твоя сестренка, которую ты именуешь козлушкой, сказала — мол, у умных людей мысли сходятся, и я с ней совершенно согласен. Кстати, и с тобой тоже.

Коль скоро каждый из нас купил тебе свой подарок — пусть так и будет. Как ты ими распорядишься — твое дело.

Обнимаю. Отец».

С чем это батюшка согласен? А, понял. А Аньке я говорил не про умных, а про иных-прочих, но это уже детали.

Дальше написано рукой маменьки.

«Милый Ваня, поздравляю тебя с Праздником. Желаю тебе крепкого здоровья, а еще — чтобы у вас с Леночкой все было прекрасно. Передай ей, что мы ее очень любим.

С подарками произошло небольшое недоразумение. Нас такой выбор изрядно повеселил, надеюсь, что и тебя он позабавит.

Крепко тебя обнимаю и целую. Твоя мамуля».

Хм… Значит, понравилось маменьке обращение мамуля.

А что там козлушка-резвушка пишет? Тоже коротко.

«Братец Ваня, тебя уже поздравили, всё, что твоей душеньке угодно пожелали, поэтому лишнего писать не стану. Сам придумай, что себе пожелать. Заверяю — все у тебя сбудется.

Еще предлагаю определить — кто из нас троих купил тебе те или иные часы? Ты следователь, должен отгадать.

Не забывай присылать мне свежие главы «Изумрудного города», а когда Леночка перепишет новый рассказ про Крепкогорского — тоже посылай. Издателя я нашла, но о том напишу позже, специальным письмом.

Обнимать не стану — не заслужил. Сестрица Анна.

Ладно, так уж и быть — обниму. Но только, когда увижу и при Леночке».

Анька, конечно же подначивает. Не может без этого. С часами загадки загадывает. А что тут гадать? Стальные — они самые практичные, дешевые, их подарила Анька. Маменька, скорее всего, купила золотые. Отец выбрал серебряные. Чернавский-старший серебро и бронзу уважает больше, нежели золото.

Или нет? Анька могла и золотые купить, чтобы подчеркнуть собственную финансовую состоятельность, матушка приобрела для меня стальные — она же ребеночка (меня, если кто-то не понял) любит, а часы, вроде, как доспехи. А батюшке вновь выпадают серебряные.

Но все могло быть иначе. Ишь, загадки загадывают.

Ёлки-палки, а про самоварчик-то я забыл! Ворона я, с бритым клювом.

Точно, все вода выкипела. Ладно, что «эгоист» не распаялся, ищи потом самовар.

Расстроился, и пошел … Нет, не спать, а кипятить воду для кофе, потому что спать нынче, я определенно не буду. Плевать. Денек как-нибудь перебедую, отосплюсь позже.

Напившись кофе, потянуло на подвиги. В том смысле, что я зажег две свечи, уселся за письменный стол, выложил на него лист бумаги, вооружился ручкой и принялся сочинять первый рассказ из обещанного государю антианглийского цикла.

Писать банальности, вроде той, что «англичанка гадит», не стану. Гадит, зараза, что тут говорить? А повторяться не стану, потому что не знаю, кто первым произнес эту фразу, а мне бы хотелось знать первоисточник. Приписывают многим, включая генералиссимуса Суворова. А во-вторых, коли она (эта самая англичанка) гадит, то только потому, что мы сами ей позволяем. А англичане совершенно разумно используют наши слабости себе во благо. Случилось бы убийство императора Павла, из-за которого торчат английские уши (внешняя политика Павла Петровича шла вразрез с интересами Англии), если бы русское высшее общество и русское дворянство (прежде всего — армия) стояли горой за своего императора? Да ни в жисть. Костьми бы легли за батюшку-царя.

Не стоит укорять англичан в том, что они заставляют нас делать то, что нам невыгодно. Допустим, втягивают нас в войны. Увы, винить здесь можно только себя. И «англичанку» ругаем от зависти, потому что сами ей подгадить не можем. Уж слишком мы люди порядочные для этого.

А жаль…

Впрочем, нет. С одной стороны — пакостить англичанам надо, с другой — мы же себя потом уважать перестанем. Придется выбирать то, что важнее. Возможно, что я не прав, но я бы выбрал самоуважение.

Другое дело, что в нашем обществе слишком много англофилов, полагающих, что Англия — главный источник света и разума, а нам, серым и убогим, которые щи лаптем хлебают, а не ботфортом консоме кушают, нужно у них учиться и учиться. Да, и еще раз учиться.

Безусловно, учиться у англичан есть чему. Можно ругаться, брызгать слюной, но следует учесть, что на данный момент Британия — мастерская мира. Статистических таблиц под рукой нет, но если мне память не изменяет, при 2% от мирового населения, Британия производит половину угля и железа, контролирует не то треть, не то даже две трети всех морских перевозок, а лондонские банкиры держат на счетах больше денег, нежели все остальные банки, вместе взятые.

Поэтому нужно перенимать новейшие технологии, знакомиться с английской техникой. Культура, опять-таки. Домики, похожие на игрушечные, лужайки и пасущиеся овечки. Красота.

Что бы еще такое перенять?

Впрочем, об этом я в своем очерке упоминать не стану. Это общеизвестные факты. Об этом и без меня написано предостаточно.

Задумался, а тут пришел мой Кузьма, почти без разбега запрыгнул на письменный стол и разлегся, закрыв своей тушкой бумаги. Ладно, что мордочку в чернильницу не стал совать, а иначе быть беде.

Писать из-под хвоста не очень удобно (хуже только, если все написанное пойдет коту же под хвост). Осторожно отодвинул рыжего в сторонку, но так, чтобы воск со свечи не капал ему на усы, принялся за писанину. Кто другой бы на моем месте огрел бы кота ремнем, или розгой. Эх, увидел бы я такое — голову оторвал. Кота розгой?

О, придумал. Необходимо написать похвальную оду розге! Кузя, спасибо за подсказку. Где-то у Татьяны мясо лежит, сейчас отрежу, почикаю на маленькие кусочки и тебе дам. Заслужил!

Нет, в сыром виде давать не стану — это вам не свежие мыши, которые нежный кошачий желудок усваивает очень быстро, а грубая человеческая еда, которую следует вначале обдать кипятком. Даже еще разок эгоист вскипячу.

Только, Кузенька, подожди немножко, пока я мысль за хвост не ухвачу (не за твой, не волнуйся!), и на бумагу не перенесу.

Поговорить о европейском образовании у нас любят. Разумеется, качество оного гораздо выше, чем у нас. А как же иначе? В Европе все самое лучшее.

Читал недавно (в той реальности, или этой — уже не упомню), что в английских школах учат управлять государством. И своим, и теми колониями, что входят в империю. Нести, так сказать, бремя белых.

И этому учат! Разумеется, не во всех школах, а в самых привилегированных, частных, отчего-то называющиеся публичными, хотя реально, это закрытые школы-интернаты. Самые известные, разумеется Итон, Винчестер, Регби.

О недостатках английских школ нам известно. Чарльз Диккенс в России очень любим. Кстати, «Николас Никльби» уже переведен на русский язык или нет[1]? Там главному герою показалось, что он попал не в школу, а в тюрьму.

Разумеется, образованная публика Диккенса читает. Вздыхает, переживает, а потом забывает.

Что у нас еще интересного? О чем я где-то когда-то что-то читал? Например, у Нины Демуровой, которая переводила Льюиса Кэррола, а потом писала его биографию. Создатель «Алисы» очень не любил вспоминать свои школьные годы, проведенные в Регби. Да, общие спальни-дортуары, в которых младших школьников запирают вместе со старшеклассниками. Спальни в английских школах не отапливаются даже зимой, пусть зима и не такая суровая, как у нас, но все равно — не подарок. А здоровые оболтусы отбирают у младших одеяла под благовидным предлогом — пусть дети закаляются. Способствует, скажем так, и здоровью, и воспитанию характера, потому что настоящий английский джентльмен должен стойко преодолевать все тяготы и лишения э-э школьной жизни.

Но это, как я думаю, только часть айсберга.

И про иные «прелести» тоже писать не стану. Например про то, как ребенка заставляли есть ненавистный пудинг, а когда мальчика вытошнило, то заставили съесть пудинг вместе со рвотой. Пожалуй, читателю тоже станет плохо. А то, что таким образом закаляется характер, поймут не все.

Нет, о плохом ни строчки, только хорошее.

Вообще, очень хорошо, если будущего государственного чиновника с младых ногтей научат основам государственного управления. Не сомневаюсь, что в этом случае, наша империя затмит все прочие государства и по количеству, и по качеству бюрократии. Или достаточно качества?

Кое в чем мы идем в ногу со временем. И у нас большое количество частных школ, в которых учеников учат по заграничным методам, а педагоги изучают западноевропейскую педагогику[2]. И это прекрасно.

Но есть одно существенное упущение. У нас телесные наказания отменены, и лупить ребенка по заднице, равно как ставить его на горох — строжайше запрещено. А зря. Отмена розги — главный недостаток российского образования и воспитания.

А ведь нужно воспитывать у будущих управленцев командный дух, кастовость, верность своему классу и, разумеется, империи. Томас Арнольд, возглавивший Регби (не помню когда, вроде, в первой четверти 19 века), совершенно правильно полагал, что помимо классического образования, выпускнику нужно обладать определенными чертами характера.

В частных английских школах готовят настоящих джентльменов, которые в трудную годину способны возглавить простой народ, повести за собой. Не зря же так часто повторяется фраза герцога Веллингтона о том, что битва при Ватерлоо была выиграна на спортивных площадках Итона. Если истинный англичанин способен вести за собой представителей своей нации, то он тем более сможет управлять всеми прочими.

В частных школах и готовят кадры. А как этого достичь?

Как этого достичь? В средние века главную роль в образовании играла религия, а в наше время — спорт. Но спорт нужен не только для физического развития и здоровья, а для формирования командного духа.

Про спорт — это важно и нужно. У нас, увы, даже гимнастика не во всех школах или гимназиях. В программах уроков физкультуры пока нет, все держится на энтузиазме отдельных педагогов. Вон, как у нас в реальном и Александровском техническом, где служит Федор Иванович Лаговский. Сумел же он убедить попечительские советы учебных заведений, что физическое развитие мальчишкам необходимо. У девчонок в Мариинке есть только танцы, да и то, в качестве факультатива.

Пожалуй, про спорт в частных английских школах писать не стану. Про физическую культуру и ее важность для подрастающего поколения (впрочем, и для взрослых и для стариков) напишу потом в каком-нибудь из рассказов.

Или все-таки написать? Некрасиво как-то получится, если это упустить. Пожалуй, что упомяну. Но именно в том ключе, что там практикуются командные виды спорта, когда ученики отстаивают честь своего класса, а не подчеркивают собственное превосходство.

Но самым важным методом воспитания будущего джентльмена и управленца является розга. Именно она. Но здесь важно вложить инструмент воспитания в правильные руки. У нас детишек пороли либо сами учителя, либо специально обученные этому делу люди, вроде отставных солдат. А это неправильно! Ребенок потом станет злиться на своего педагога, озлобится, да еще и отомстит. А вот в Итоне и Регби учеников младших классов порют старшеклассники. Само-собой, что джентльмены усваивают урок — беспрекословно подчиняться тому, кто стоит выше тебя по социальной лестнице. Зато потом, позже, когда они станут постарше, то сами возьмут в руку розгу и начнут … Нет, они не начнут лупить по заднице младших, а будут заниматься их воспитанием.

Таким образом, чтобы нам воспитать своего собственного государственного деятеля, в систему российского образования обязательно следует вернуть розги. И, чтобы старшие лупили младших почем зря. Без розги мы никогда не добьемся успехов[3].

[1] Книга переведена еще в 1840 году и опубликована в «Библиотеке для чтения».

[2] Если что — это я о второй половине 19 века.

[3] На всякий случай сообщаю, что это ирония.

Глава 3. Брачный аферист

Брачный аферист Синявский не был похож ни на Аллена Делона, ни на Леонардо Ди Каприо, ни на Фокса, которого «бабы любят».

На мой взгляд — так себе мужичонка. Невысокого роста, одутловатый, с толстыми, словно вывернутыми наружу губами. В будущем такого эффекта девушки добиваются с помощью инъекций, а у этого явно, от природы. На фотографии, а уж тем более на картине, отставной выглядел куда привлекательнее. Впрочем, женщины часто любят не за внешние данные, а за что-то другое. Но завидовать не стану.

Судя по нагловатым глазам, с аферистом мне придется нелегко, тем более, что законного повода, чтобы его в чем-то обвинить, у меня нет. И задерживать мерзавца не имею права. Что с того, что из-за него «сошла лавина», повлекшая убийство женщины? Причинно-следственные связи, в данном случае, не основание для уголовного преследования.

В письмах, что отставной поручик посылал Зинаиде Красильниковой (я их внимательно изучил), нет ни просьб, ни требований прислать денег, а лишь достаточно тонкие намеки. Господин Синявский сетовал, что много средств из его скромной пенсии уходит на врачей и на лекарства для Людочки, жаловался, что нечем заплатить за квартиру, подорожали дрова. Даже при самом лучшем раскладе — отправке мошенника на скамью подсудимых, любой адвокат докажет, что злого умысла в действиях Игоря Модестовича не было, а то, что ему посылали деньги, ну и что? Еще и сыграет на мужской солидарности — дескать, кто ж виноват, что бабы такие дуры? Разумеется, скажет он другими словами, но присяжные поведутся.

А у меня нет ни такого, ни этакого расклада. Нет самого главного — жалобы потерпевшей стороны, равно как и самой потерпевшей. То есть, нет оснований для открытия уголовного дела.

Эх, как же хочется подержать экс-поручика месяц-другой, а еще лучше — с полгодика, в Окружной тюрьме. Не из-за мести за Зинаиду, а чисто для профилактики будущих преступлений. Опять-таки, термин не совсем верный.

В тюрьме имеется специальная камера для дворян, там и белье меняют (не знаю, как часто), можно еду заказывать в ресторане, книги в городской библиотеке. Но тамошние клопы сословным предрассудкам не привержены, прогулок нет, и книги дают по остаточному принципу.

Авось воспитательная работа пойдет отставному поручику на пользу.

Но, как я уже заметил — все должно основываться на законных основаниях, а не на капризе сыночка товарища министра. Сам понимаю, что я слюнтяй, но преступить через себя (и закон) не могу. И дело здесь не в опасении погубить карьеру. Неприлично. Преступи один раз, потом понравится.

Значит, стану убалтывать, а там, глядишь, задержанный допустит какую-то ошибку, за что можно зацепиться и определить Синявского на казенную койку.

— Игорь Модестович, позвольте представиться — я ваш следователь. Можете называть по должности, можете именовать меня Иваном Александровичем, — начал я, не называя пока свою фамилию. — У меня к вам первый вопрос — по какой причине вас задержали, а потом доставили из Санкт-Петербурга в Череповец?

— А ваша деревня называется Череповец? — ухмыльнулся Синявский. Снисходительно заметил: — Не хотел вас обидеть, но из окна кареты видел только деревянные домишки.

— Какие мелочи, — отмахнулся я с деланной небрежностью, хотя во мне и сыграл "квасной" патриотизм. — Ежели вы называете город деревней, ваша воля.

Про себя заметил, что задержанный очень самоуверенный человек. Более того — нахален. И помочь он мне не желает. Нет бы в чем-то признался.

— Значит, вас привезли в деревню. А почему привезли именно сюда? Россия большая, деревень много.

— А это, господин следователь, вы сами обязаны мне сказать, — отозвался задержанный. — Разве я оказался здесь не по вашей милости? Меня вытащили из квартиры, не дали попрощаться с женой, с детьми, потом целых четыре дня тащились на почтовых. Причем — мне за все время ничего толком не объяснили. Сказали, что меня в чем-то подозревают, чуть ли не в убийстве! Что за бред? Кормили ужасно, а спать пришлось рядом с полицейскими, которые ужасно храпели.

Не дали попрощаться с женой и детьми? Интересно. Но на это обратим внимание позже.

— Вы не представляете, как я вам сочувствую! — всплеснул я руками. — Храп над ухом — это ужасно. — Поцокав языком, вернулся к своему вопросу: — Так все-таки, господин Синявский, почему вас задержали и привезли на допрос? Неужели у вас нет никаких соображений?

— Нет уж, господин следователь, вы мне сами скажите, — ухмыльнулся Синявский. — Я не хочу облегчать вам вашу работу. Перед вами законопослушный и богобоязненный подданный Российской империи. К тому же, — приосанился аферист, — я дворянин и отставной офицер.

— Отставной? А отчего же вы вышли в отставку? — небрежно полюбопытствовал я.

Отец писал, что Синявского из полка вышибли именно потому, что тот позволил себе провернуть какую-то брачную аферу. Жалобу женщина подавать не стала, но сослуживцы решили, что мошенникам не место среди офицеров.

— Недоброжелатели, — не моргнув глазом отвечал аферист. — Вы еще человек молодой, жизнью не битый, стало быть — не осознаете, сколько недоброжелателей может быть у порядочного человека!

— Суд офицерской чести состоял из сплошных недоброжелателей? — изумился я.

— Даже самые порядочные люди иной раз прислушиваются к словам лжецов! — пафосно заявил Синявский. Хмыкнул: — Разумеется, я далеко не ангел. Да, я люблю женщин. Разве это грех? Но даже если я и грешил, то всем мои грехи далеко в прошлом. В настоящее время веду самый безупречный образ жизни. Законов Российской империи не нарушал. Если меня в чем-то подозревают, то будьте добры, поясните. В чем меня обвиняют, за что я задержан?

Хитрая сволочь. Не просто хитрая, а тертая жизнью, имеющая опыт общения со следователями. Святое правило — лишнего ничего не говори, только отвечай на заданные вопросы. И законы он знает прекрасно, не исключено, что даже получше меня. И мне бы следовало принести извинения господину Синявскому, а потом отпустить его на свободу. Разумеется, извинения я ему принесу, отпущу. Но не сейчас.

— Так вы мне только что сами сказали, что при задержании вам пояснили — вы подозреваетесь в убийстве, — пожал я плечами.— Значит, вы знаете подоплеку, а мне бы хотелось услышать ваш комментарий.

— Да, я это слышал. Но повторяю, что это бред чистейшей воды. Как я мог бы кого-то убить в Череповце, если все время находился в Санкт-Петербурге? Я назову вам с десяток, если не с сотню людей, которые подтвердят мою невиновность. Я готов вам назвать пару влиятельных особ, готовых за меня поручиться.

Эх, если бы парикмахер не сидел в камере, я бы точно, что занялся проверкой алиби Синявского. Проверять можно д-о-о-о-л-го! Но Абрютин уже отправил рапорт губернатору.

— Успокойтесь, господин Синявский, — улыбнулся я. — Могу вас порадовать. Истинный убийца задержан, дает признательные показания. Но если вас ранее подозревали в убийстве, то теперь вы перешли в разряд простого свидетеля.

— И о чем я могу свидетельствовать? — фыркнул Игорь Модестович и наставительно сообщил. — Свидетель дает показания, если он является очевидцем событий.

— Свидетель, уважаемый Игорь Модестович, понятие очень растяжимое, — вздохнул я. — Во время расследования уголовного преступления, тем более, такого тяжкого, как убийство, сопряженное с кражей большой суммы денег, следователь обязан составить объективную картину происшедшего. Поэтому, в качестве свидетелей привлекаются все, кто сумеет помочь. Согласны?

— Нет, решительно не согласен, — ответствовал Синявский. — Впрочем, как я полагаю, выбора-то у меня нет?

— Почему же у вас нет выбора? — удивился я. — Вы вольны дать мне показания, или их не давать. Кто вас заставит? Пытки у нас уже много лет, как запрещены, тем более, по отношению к дворянину.

— А если я откажусь отвечать на ваши вопросы?

— Так ваше право, — пожал я плечами. — Я сейчас начну задавать вам вопросы, вы станете молчать. Разумеется — под каждым вопросом напишу — отвечать отказался. Вас немедленно выпустят, но когда начнется заседание суда, вас доставят в Череповецкий окружной суд. Я с вас расписочку возьму, обязательство явиться по первому требованию суда.

Игорь Модестович что-то прикинул, потом деловито спросил:

— Надеюсь, вы оплатите мне расходы?

— Расходы? А что за расходы?

— Расходы на обратную дорогу, на гостиницу, на питание, — принялся перечислять Синявский. — По моим подсчетам, выходит около пятидесяти рублей. Мне кажется, я имею полное право затребовать компенсации моральных расходов, а это еще рублей двадцать. По вашей милости я уже потерял четыре дня — это рублей сто, поэтому, в ваших интересах, чтобы меня побыстрее отпустили. Вряд ли ваша Судебная палата и ее председатель будут довольны лишним расходам.

Игорь Модестович посматривал на меня с ехидцей, ожидая, что я сейчас начну с ним спорить, что-то доказывать. Но я этого делать не стану.

— Безусловно, вы имеете право истребовать материальные и моральные затраты, — поддакнул я. — Как только выяснится, что вы невинный агнец, по стечению обстоятельств попавшийся в жернова мельницы правосудия, немедленно напишете жалобу на имя министра внутренних дел — вас ведь сюда привезли по запросу полиции, правильно? В жалобе укажете точную сумму всех расходов. Министр перешлет вашу бумагу в министерство юстиции, оттуда в Санкт-Петербургскую судебную палату, из палаты — в Череповецкий Окружной суд. Ваше прошение мы рассмотрим со всем вниманием. Скорее всего — решить на уровне суда не сможем, придется направлять документ на съезд судей. В крайнем случае — проконсультируемся с Судебной палатой или с Сенатом. Так что — не волнуйтесь, господин Синявский, ваша жалоба не останется без внимания.

Показалось мне или нет, что в глазах мошенника мелькнуло легкое удивление? Он ведь и сам знает, что требовать какой-то компенсации от правительственной машины, частью которой является и наш суд — бессмысленное занятие. Решил взять на испуг молодого следователя? Ха-ха. Жалоба без внимания не останется, но кто сказал, что ее удовлетворят?

А я продолжил:

— Имеются еще нюансы. Сюда вас доставили бесплатно. Кроме того, пока длятся следственные действия, вам предоставляют казенную квартиру, а также стол. Заметьте — вы не станете платить ни копейки. А позже, с учетом вашей невинности .... невиновности, хотел сказать, я сумею организовать для вас отправку в столицу — поедете с первой же партией новобранцев. Не слишком комфортно, зато, опять-таки, за счет казны.

Ишь, перекосило господина Синявского. Осознал, что угроза прошла впустую. Знает, что новобранцев отправляют весной и осенью.

— Нет уж, господин следователь, до Санкт-Петербурга я доберусь и сам, — твердо заявил Синявский. — Почтовая карета меня устраивает больше, нежели открытый воз или сани.

— Как говорят — мое дело предложить, ваше — отказаться, — хмыкнул я, выдав старую сентенцию, потом заметил: — Это я на тот случай, если вы и на самом деле надумаете писать жалобы. Еще замечу, что мотив для вашего задержания и этапирования в Череповец имелся достаточно веский…

— Я, господин следователь, не арестант, — перебил меня Игорь Модестович. — Это арестантов отправляют по этапу, а меня задержали и доставили на допрос. Признать виновным имеет право только суд.

— Господин Синявский, не придирайтесь к терминам, — попросил я. — В сущности — если вас доставили под конвоем, это можно считать этапированием. В конце концов вас не в кандалах сюда доставили, даже веревками не связывали.

Я сделал задумчивый вид, вздохнул, а потом принялся загибать пальцы:

— Во-первых, вы являетесь подозреваемым в убийстве девицы Зинаиды Дмитриевны Красильниковой. Да, у меня имеется обвиняемый, но кто знает, не действовали ли вы в сговоре? Во-вторых, вы подозреваетесь в совершении мошеннических действий по отношению к усопшей. — Внимательно посмотрев на задержанного, хмыкнул: — Вам достаточно, или продолжать?

В чем еще-то я мог бы обвинить лжемайора? В непочтении родителей или в том, что он Череповец деревней обозвал?

— Предлагаю пока поговорить об убийстве. Не возражаете?

— Извольте, — откликнулся Синявский. Пожав плечами, спросил с деланным недоумением: — А кто такая девица Красильникова?

— А вы не знаете? — вытаращил я глаза. Значит, отпираться станешь? Молодец.

Но развить свою мысль не успел, потому что отставной поручик спохватился и быстренько все «переиграл»:

— Ах, я не сразу сообразил. — Хлопнул он себя ладонью по лбу. — Я же именовал ее Зиночкой, не подумал, что для вас она Зинаида Дмитриевна. Какая жалость, что ее убили. Поверьте — искренне скорблю о ее смерти. Да-да, у меня была переписка с госпожой Красильниковой — можно сказать, целый роман. Мне казалось, что я испытывал к ней самые нежные чувства. Жаль, чувства уже улетучились, но и так бывает. Зинаида Дмитриевна была так любезна, что присылала мне деньги, хотя я ее о том и не просил. Вы ведь наверняка обнаружили мои письма и их прочитали? Даже не стану вас упрекать в том, что читать чужие эпистолы — это неприлично.

Эх, умная сволочь. Я-то надеялся, что он станет отпираться и дальше, чтобы у меня была возможность потянуть время — образец его почерка имеется, почерковедческая экспертиза займет месяц, не меньше. При желании — можно и подольше.

Как же он так быстро извернулся? Да, умен. Морализаторствовать и говорить — ай-ай-ай, как нехорошо, тоже глупо. Поддакнет, вот и все. И как же мне этого сукина сына на пару месяцев в тюрьму упрятать?

— Не скрою — ваши письма доставили мне огромное удовольствие. Даже подумываю, а не издать ли их в какой-нибудь газете? — заметил я. — Как вы полагаете — есть в этом смысл? Опубликовать ваши письма, чтобы дать урок другим девицам?

— Надеюсь, когда вы станете публиковать письма, то позаботитесь о том, чтобы в газете не называли моего имени? — поинтересовался Синявский. — Иначе мне придется обращаться в суд, чтобы защитить свою честь и достоинство.

— Честь и достоинство — их мы пока в стороне оставим, — отмахнулся я. — Тем более, я прекрасно понимаю, что иск вы подавать не станете. А подадите — так флаг вам в руки.

— Что в руки? — не понял аферист.

— Так говорят, если предлагают сделать очевидную глупость. Ну, сами-то посудите. С вашим послужным списком, касающимся обманутых женщин? — усмехнулся я, давая понять, что осведомлен о деятельности Синявского. — Я вас спрашиваю о другом. Послужат ли эти письма предостережением для других?

— Ох, господин следователь, — вздохнул Игорь Модестович. — Как вы еще молоды и наивны.

— То есть, практической пользы от публикации не будет? — уточнил я, хотя и сам в этом не сомневался. Уж сколько говорено-переговорено о брачных аферистах, но все равно, и девушки, и даже зрелые женщины ведутся на красивые слова, на знаки внимания.

— Наверное, господин следователь, нам пора расстаться, — хмыкнул Синявский, демонстративно вытаскивая из кармана золотые часы, чем вызвал мое удивление. — Откровенно говоря, я уже устал от ваших вопросов. Вы уже поняли, что я не соучастник убийства, преступного умысла в моих действиях нет. И что еще?

А что, его не обыскивали и не изымали деньги и ценные вещи? Потом вспомнил — что здесь пока и не обыскивают, и не изымают. Только похлопают по карманам — нет ли оружия, вот и все.

— Вы куда-то спешите? — поинтересовался я. — Почтовые кареты у нас отправляются с утра, а нынче уже день. Зачем вам болтаться на улице, да еще в чужом городе, который вы именуете деревней? К тому же, с чего вы решили, что я вас отпущу?

— А какое вы имеете право задерживать невинного человека? Свои вопросы вы мне задали, — пожал плечами Синявский. — Кстати, вы почему-то ничего не занесли в протокол? Как это понять?

— Все просто. Я пока не знаю — что заносить? Например — как вписать ваши данные?

— Я вам все продиктую, — любезно предложил отставной поручик. — Вижу, что вы начинающий следователь. Вероятно, перешли на эту должность из армии? Чин у вас большой для вашего возраста, но если из гвардии - то могли.

— Нет, господин Синявский, дело не в этом, — покачал я головой. — Уж слишком много несоответствий я вижу. Например…

Я сделал паузу и посмотрел на афериста. А потом постарался держать эту паузу столько, что мошенник не выдержал и спросил:

— Что, например?

— Например… — задумчиво протянул я. — Вы действительно господин Синявский?

— Что значит — действительно ли я Синявский? — слегка оторопел аферист.

— Уж очень много несоответствий, — повторил я со вздохом я. — В письмах к Зинаиде Дмитриевне именуете себя майором, хотя полицейским сказали, что отставной поручик. На фотографию, которую я у вашей невесты видел…

— Зинаида Дмитриевна не была мне невестой, — перебил меня аферист. — Я, разумеется, имел твердые намерения жениться на ней, но официального предложения не делал. Именовал себя майором, чтобы выглядеть в глазах женщины, которая мне понравилась заочно, солиднее. Но это я писал в частных письмах. И мундир, что я надел для фотографирования, служил той же цели. Мундир и награды я приобрел вполне законно. Но это не является преступлением.

— Кстати, а сколько у вас детей? — полюбопытствовал я. — В письмах к Зинаиде Дмитриевны вы писали только о дочери. Еще уверяли, что вы вдовец. А мне сказали — что ваша жена была чрезвычайно расстроена, дети, опять-таки…

— Про жену и детей я говорил образно, — выкрутился проходимец. — В настоящее время проживаю с сожительницей, на которой намерен жениться. Да-да, истинная правда. У моей сожительницы есть двое детей. Думаю, что они станут моими детьми, потому что я люблю их как своих собственных.

— А Людмила, которая тяжело больна — это кто?

— Это дочка моих близких друзей, — нашелся Синявский. Всхлипнув, выдавил слезу из левого глаза, с натугой произнес: — Бедная девочка очень больна - чахотка. И я стараюсь отыскивать деньги на ее лечение. И я так привязался к этой девочке, что стал считать ее своей дочерью. Когда писал Зинаиде о дочери, то искренне полагал Людочку своей дочерью. Я считаю, что все взрослые должны относиться к чужим детям, как к своим.

— Похвально, Игорь Модестович, очень похвально, — кивнул я, стараясь не захохотать. Какого актера потеряла сцена!

Поэтому, сдерживаясь, сообщил:

— Все равно, вынужден вас огорчить. К сожалению, вам придется немного задержаться в нашем городе. У меня почти нет сомнений, что вы именно тот человек, за которого вы себя выдаете, но…

— Что, но? — насторожился Синявский.

— Имеются некоторые сомнения. Кстати, где ваш паспорт?

— А зачем он мне нужен? Был когда-то, очень давно, но я его потерял за ненадобностью. Я проживаю в Санкт-Петербурге, город не покидаю. Мой адрес известен.

Хотел спросить — а как же вы переводы-то получаете, но вспомнил, что паспортов не спрашивают. Мне по домашнему адресу извещения приходят, а если до востребования, то просто называешь свою фамилию. Нравы пока простые.

— Очень жаль, что при вас нет документа, удостоверяющего вашу личность.

— Я бы им обзавелся, но ваши полицейские паспорт не спрашивали. В этом случае я бы его выправил.

— Да, очень жаль. Я вынужден вначале убедиться, что вы именно тот человек, с которым вступила в переписку госпожа Красильникова.

— А разве я это отрицаю? — вытаращился отставной поручик.

— Я уже понял, по нашему с вами разговору, что вы очень добрый человек. Детей жалеете. А вдруг вы решили взять на себя чужую вину? Мне надобно допросить Синявского, а если вы - это не он? Поэтому, я буду вынужден назначить почерковедческую экспертизу. Вы мне напишете странички две-три, отыщем графолога. Потом я распоряжусь, чтобы сделали ваш фотопортрет. Мы его отправим в Санкт-Петербург, пусть тамошние городовые покажут вашу фотографию людям, которые знают вас лично. Словом, вначале выясним вашу личность, а уже потом поведем разговор. Не беспокойтесь — месяца за два уложимся.

Глава 4. Раскольник из Надпорожья

— Иван, ты что, совсем спятил? — вытаращился на меня мой лучший друг, а по совместительству еще и исправник Череповецкого уезда его высокоблагородие господин Абрютин.

Василий нервно вытащил папиросу из коробки, придвинул к себе свечу и закурил. Правильно! Спички нужно беречь. Каждая сэкономленная спичка — удар по врагу.

Исправник затянулся, но от волнения позабыл, что дым следует выдыхать, закашлялся. Откашлявшись, покачал головой.

— Нет, я уже ничему не удивляюсь, но ты меня опять удивил! Ну, господин коллежский асессор…

Если кто-то решил, что надворный советник Абрютин — отставной офицер, фронтовик, которого я считаю эталоном честности и порядочности, делает мне внушение из-за того, что его друг решил подержать в камере человека, которому с точки зрения закона нечего предъявить — он ошибается.

С задержанием господина Синявского мы так решили: Василий Яковлевич отправит запрос в Санкт-Петербургскую полицию, попросит провести опознание «неустановленного лица, именующего себя отставным поручиком Синявским Игорем Модестовичем», согласно описания — рост, цвет волос, особые приметы. Портрет посылать не станем — нет на фотографирование непонятных субъектов средств у уездной полиции.

Почта у нас работает быстро. И пяти дней не пройдет, как запрос окажется в канцелярии губернатора. Канцеляристы — справные работники, дольше недели медлить не станут и, как только господин камергер и губернатор Мосолов окажется на рабочем месте, тут же ему запрос и передадут. Подмахнет господин камергер бумажку. В Санкт-Петербург конверт тоже пойдет не с курьером, а по почте. День-другой, глядишь, запрос уже окажется в департаменте полиции, оттуда (еще денька два или три) бумага окажется на столе Петра Аполлоновича Грессера — градоначальника Санкт-Петербурга. Впрочем, градоначальники такой мелочью не занимаются, даже для помощника несерьезно. Вылежится недельку, а потом отправится в Сыскную полицию. Но сама Сыскная такой фигней заниматься не станет, поручит приставу, а тот передоверит околоточным.

И месяца не пройдет, как по описанию установят личность, ответ отправится по обратному пути — Сыскная, канцелярия департамента, канцелярия губернатора и, наконец, Череповец.

Все про все, месяца полтора. Не слишком быстро? Ладно, у нас на почте письма иной раз теряются, придется новый запрос посылать.

Заметим — все негативные последствия исправник взял на себя. Запрос об установлении личности Синявского пойдет от его имени, не от меня, так что, крайним выступит надворный советник Абрютин. Вполне возможно, что от задержанного в прокуратуру поступят жалобы, на которые обязан отреагировать либо окружной прокурор, либо кто-то из его помощников. Ну, либо лицо, исправляющее некоторые обязанности прокурора. Отреагируем!

В ответ на жалобу брачного афериста отпишем, что меры приняты — на злодея-исправника отправлена персональная жалоба в Министерство внутренних дел, на имя товарища министра. А если этого недостаточно — так мы и государю доложим. Не сразу, а через месячишко.

Государь, разумеется, рассердится, прикажет мошенника отпустить.

Нет, до государя дело доводить не стоит. Знаю, что Его Величество относится ко мне хорошо, но рисковать хорошими отношениями не рискну. Вот, месяца два мы Синявского в камере помаринуем, за это нам никто ничего не скажет. Пусть посидит, проникнется. Плохо, конечно, что на мошенника придется казенные деньги переводить — пребывание в Окружной тюрьме обойдется в пятнадцать рублей, это если не брать жалованье охраны.

Нет, Абрютин недоволен совсем по другой причине, которая мне показалась ерундой. Конкретно — из-за того, что я согласился быть шафером на свадьбе у Федышинского и портнихи. Поэтому, он сейчас и дает мне выволочку. Мол — гроблю свою репутацию.

Василий Яковлевич так расстроился, что даже забыл кликнуть канцеляриста, у которого, наверняка уже самовар вскипел. Или он не расстроился, а решил, что я не заслуживаю чаепития?

— Да ладно тебе, — примирительно сказал я. — Чего это я с ума-то сошел? Ты бы еще сказал, как (чуть было не брякнул, что это был ротный старшина старшина Тетрисенко) один мой знакомый малоросс говаривал — ти що, з глуздуз’ихав?

— Нет, Ваня, я тебе по-другому скажу, — проникновенно заявил Абрютин, — с дуба ты рухнул, если к шлюхе на свадьбу шафером идешь.

Вот теперь я точно удивился. Откуда господин исправник такие выражения знает? Если бы Анька такое сказала, то все понятно, а Василий-то где подхватил?

— Василий Яковлевич, ну ты поставь себя на мое место, — начал оправдываться я, хотя давно знаю, что этого делать никогда не стоит. Если оправдываешься, значит, ты в чем-то виновен: — Представь, приходит к тебе заслуженный ветеран и кавалер, просит, чтобы ты у него шафером стал на свадьбе, отказался бы?

— Отказался бы, — твердо ответил Василий. — Ежели Михаил Терентьевич на хорошей девке либо бабе — пусть из простых, собрался жениться, слова бы поперек не сказал, за честь бы посчитал шафером быть, а тут… А эту Соньку, ты уж меня прости, половина города…

Надворный советник человек прямой, но я это слово в книгу вставить не берусь.

— Василий, теперь уже поздно отказываться, — вздохнул я. Решив, что тайну не выболтаю, тем более, что невелика она и есть, сказал: — К тому же, ребеночка они ждут. Будет ребенок — будет у нашего доктора счастье на старости лет.

— Ребенок? — сбавил обличительный тон исправник, недоверчиво спросил: — А ребенок-то у Соньки точно от Михаила Терентьевича?

Вопросы задает господин исправник! Я что, свечку держал? Или умею делать тест ДНК по установлению отцовства?

Но вопрос, скорее всего, риторический. Поэтому я сделал глубокомысленный взгляд и произнес очень умную фразу:

— Если Федышинский считает, что это его ребенок, значит, его.

Василий, он сам отец, поэтому спорить не стал. Ребенок — дело святое. Не исключено, что отыщутся «доброжелатели», которые захотят открыть глаза старому доктору, напомнить ему о прошлом его жены, но это уже не мое дело. Тем более, что Михаил Терентьевич и сам это понимает.

— Ладно, что уж теперь, — махнул рукой исправник. — Только, что тебе Елена Георгиевна на это скажет?

Я только пожал плечами. Не знаю, что скажет Леночка, узнав, что ее будущий муж пойдет свидетельствовать заключение брака кавалера и дворянина с мещанкой, имеющей скверную репутацию. Впрочем, мне кажется, что невеста понятия не имеет — кто такая Софья Прыгунова, а уж касательно ее репутации — так вообще не знает, из-за чего она может быть плохой.

— А ты спроси свою Веру Львовну, что она скажет, — посоветовал я. — Наверняка и моя Елена такого же мнения.

Василий призадумался, хмыкнул, потом усмехнулся.

— Верочка у меня скажет — правильно Ваня сделал, что шафером согласился стать. Любит Михаил Терентьевич Софью — и слава богу. Софья — не окончательно падшая женщина, а коли и падшая, а доктор решил ее законной супругой сделать — им только восхищаться можно. Свадьба один раз в жизни бывает, а коли невесте доктора хочется, чтобы в шаферах важная особа была — надо уважить.

От такого предположения — что может сказать супруга Василия, я пришел в совершенный восторг. Я-то и не подумал, что наш эскулап еще и благородный поступок совершает — поднимает падшую женщину.

— Вот видишь, — развел я руками. — Вера у тебя умница. И ты молодец, что за супругу додумываешь.

—Так ведь моя супруга-то, — засмеялся Абрютин. — Вспомнилось — что-то подобное уже было, только давно, Верочка так и говорила. Добрая она у меня очень. К тому же — за тебя сразу горой.

— Наверняка и Леночка что-то похожее скажет, — предположил я. Если только тетушка поворчит, так это переживу.

Переживу, а куда я денусь? Исправнику сказать больше было нечего, поэтому он вспомнил о своих обязанностях.

— Эх, придется наказать Щуке, чтобы денежку собирал на подарок. Все-таки, Федышинский с нами не первый год. И памятный адрес... Значит, придется самому на свадьбу идти. Эх, Ваня, придется и мне репутацией рисковать, — вздохнул исправник, потом спохватился: — А про самовар-то я и забыл.

— Вот-вот, — поддакнул я. — Вместо того, чтобы друга чаем поить, ты ему разносы устраиваешь.

Василий только поморщился, как это иной раз делает мой начальник — дескать, устроишь тебе разнос, так дома потом получишь от любимой жены, которая отчего-то этого мальчишку за хорошего друга считает. Все-таки, как хорошо, что и Мария Ивановна Лентовская, и Вера Львовна гораздо старше меня, а иначе, боюсь, мужья бы возревновали.

Кажется, все возвращается на круги своя. Абрютин озадачил канцеляриста, и мы теперь можем спокойно пить чай, рассуждая о делах.

Но, как уже мне известно от полицейских, Рождество и прочие праздники прошли спокойно. Из уезда еще донесения не поступали, а в городе все более-менее. Пара-тройка мордобоев по пьяному делу, но без тяжких последствий. Не убили, руки-ноги не сломали, ножом не пырнули. Еще купец Сысоев плюнул в морду своему куму, а тот пошел подавать жалобу в мировой суд, но это тоже не моя компетенция. Зато на заседании суда, если до него дело дойдет, зрителей набьется немало.

— Почитай, — сказал Абрютин, придвигая мне лист бумаги, по форме напоминающий рапорт. — Из канцелярии губернатора переслали, а им — от самого владыки. Сегодня по почте пришло.

Ежели, от владыки, то это означает, что переслали от митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского Исидора.

Но рапорт был написан не на имя Высокопреосвященнейшего Исидора, а в Святейший Синод.

«Его Высокопревосходительству обер-прокурору и члену Святейшего Синода, Константину Петровичу Победоносцеву

Белозерского уезда Покровской Надпорожской церкви священника Михаила Соколова

Покорнейший рапорт

Осмеливаюсь довести до сведения Вашего Высокопревосходительства, что Череповецкого уезду Раскольник по имени Евдоким недавно взял в аренду мукомольный завод, состоящий на границе моего прихода по реке Ковжа и сам поселился туда жить.

Этот Раскольник употребляет все средства, чтобы обратить мой приход в свою ересь. С этой целью он устроил свою молельню, куда приглашает православных для богослужения, которые проводит он сам; с этой же целью он распространяет моим прихожанам свои раскольничьи книги; с этой же целью он внушает моим прихожанам что «со времен Никона ваши попы не имеют благодати священства, что сколько бы не ходили в свою церковь и сколько бы не молились, все не будет спасения.

При таком влиянии на мой приход, если Евдоким раскольник не будет удален от этих мест, то он скоро многих из моих прихожан обратит в раскольничество.

По внешнему виду книг, которые Евдоким продает я заключаю, что они недавно напечатаны и что у раскольников есть своя типография.

Осмелюсь заявить, что в Череповецком уезде увеличилось число раскольников.

Священник Соколов».

Рапорт украшала резолюция. В левом верхнем углу написано «Отпр. Новг. митр.». Подпись неразборчива, но можно понять, что это сам Победоносцев.

Мысленно удивился — почему это настоятель прихода отправляет рапорт прямо в Синод, минуя своего благочинного? Но это уже не мое дело. В церкви за нарушение субординации спрашивать умеют не хуже, чем в армии.

Прочитав рапорт, поднял глаза на Абрютина.

— Возьмешься, господин судебный следователь? — поинтересовался господин исправник.

Хотел сказать — мне что, больше делать нечего, как со старообрядцами воевать? Для меня до сих пор разницы нет — тремя перстами или двумя креститься, и как писать имя Иисуса Христа. Уже больше года здесь, но все забываю, что молиться по дониконианскому канону можно, а вот распространять свои раскольнические взгляды нельзя. Я-то исхожу из того, что между старообрядцами и нами, «никонианцами» особой разницы, кроме чисто внешних деталей, нет, но вишь, тут эпоха другая. И законы, соответствующие. И я, как следователь, обязан соблюдать и дух, и букву закона. Так что, ежели, попадется пропаганда «древлей» веры, придется мне открывать уголовное дело и производить следственные действия.

Впрочем, дело можно вести по разному. Будет у нас какой-нибудь «старец» призывать народ совершить «гарь» — долго рассуждать не стану, закрою в камере. А если просто кто-то что-то болтает — так и пусть.

Так что, по данному материалу мне, как судебному следователю, пока делать нечего.

— Не возьмусь. Не вижу повода для открытия уголовного дела.

— Странно, — усмехнулся Абрютин. — Ты же во всем умудряешься повод для открытия дела найти, а тут не ищешь?

— Василий, а тут все слишком туманно, — пояснил я. — Батюшка даже фамилию крестьянина не назвал. И адреса нет. Что за мукомольный завод? В самом Надпорожье или рядом? Евдоким назван череповецким крестьянином, а где он конкретно живет? Кого мне на допрос вызывать? Все равно вначале твоим парням придется потрудиться — или перешли рапорт своему коллеге в Белозерск, пусть он и мучается. Ты же не имеешь права вести дознание на территории чужого уезда, верно?

— Я своего урядника озадачу, — отмахнулся Абрютин. — Послезавтра у нас совещание, как раз приказ и отдам. Выяснит — на каком берегу Ковжи мукомольный завод стоит, на нашем или на Белозерском? И фамилию узнаем и все прочее. А вообще — что скажешь? На что мне урядника нацелить? Что он выяснить должен? У меня по проповедникам раскола еще ничего не бывало. Скит, правда, разогнали, но там преступники беглые отсиживались, это другое. Сидели бы в скиту раскольники — пусть бы себе сидели, никто бы не тронул.

Про скит я знаю. Но его разгоняли еще до моего прибытия.

— Если бы мне этот рапорт дали и озадачили — дескать, работай, то первым делом допросил бы священника Соколова, — принялся я излагать свои соображения. — Батюшка сам слышал проповеди крестьянина Евдокима или пишет с чужих слов? Может — кто-то что-то брякнул не подумав, а кто-то подхватил? В этом случае желательно установить — кто начал болтать? Священник книги раскольничьи сам видел или о них только слышал? Из рапорта это непонятно. Только рассуждения. Еще очень странно — у старообрядцев новые печатные книги?

— Вот-вот, — кивнул Абрютин. — Я еще ни разу у старообрядцев печатных книг не видел. У них рукописные, по старинному образцу. Слышал, что где-то, да у кого-то, в каких-то скитах имеются книги, что до реформы Никона отпечатали, с которых теперь копии пишут, но не встречал. Может, в Сибири где, в Архангельской губернии.

— В общем — необходимо раздобыть образцы книг, — сделал я очевидный вывод. — А как раздобудут — пусть наши батюшки смотрят. Может сектанты какие, а может — протестантизм? А может, там ничего и криминального нет?

— Ты про Пашкова слышал? — поинтересовался исправник.

— Читал в «Епархиальных ведомостях», — осторожно сообщил я.

Читать-то читал, но так толком и не понял — в чем суть евангельских христиан, которых возглавляет (или возглавлял?) один из самых богатых людей России Пашков? В чем они отличаются от иных и прочих протестантов? Ну да, он решил объединить всех русских баптистов, молокан… Кто у нас там еще? Не помню. В протестантизме столько всяких течений, что запоминать лень. Ладно, что знаю, чем отличается католицизм и протестантизм от православия. А если Пашков собрался объединять всех протестантов, так может, это и хорошо? Все бы на виду были, не надо отслеживать все мелкие секты. Но у Святейшего Синода свое мнение.

Абрютин, между тем, продолжил:

— Самого Пашкова за границу турнули, почти что в ссылку, но может, от него какая зараза пошла? Книжки там всякие, журналы антиправославные?

— А какая там зараза? — пожал я плечами. Вспомнив один из номеров все тех же «Новгородских епархиальных ведомостей», где как раз и рассказывалось о Пашкове с Корфом, и их деятельности, сообщил:

— Насколько я знаю, Пашков организовал »Общество поощрения духовно-нравственного чтения», которое издавало и Библию, и журналы, которые православному канону не противоречили. Синод ему разрешение давал, тут ни к чему не придерешься. Так что, не исключено, что батюшка из Надпорожья, у Евдокима эти журналы и книги и видел. Если, конечно, он их на самом деле видел.

— То есть, ты считаешь, что волноваться пока не следует? — уточнил Василий Яковлевич. Кажется, даже повеселел.

А что, господин исправник волнуется из-за такой ерунды? Существующую власть свергать не предлагают, к революции тоже не призывают.

Стоп, как хорошо, что я это вслух не сказал. Это я, попаданец из 21 века, считающий себя православным, отношусь к таким вещам несерьезно. Но мой друг-то человек из своего времени! Абрютин — начальник уезда, а Православная церковь составляет часть государственной триады. Для настоящего хозяина уезда расширение раскола — явление похуже, нежели увеличение преступности.

— Нет, волноваться мы с тобой все равно будем, — не стал я утешать исправника. — Если не волноваться, то можно ничего уряднику и не поручать. Но коли приказ имеется, пусть он лучше с батюшкой поговорит, узнает, что к чему. Выяснит подноготную Евдокима, с народом потолкует. И книжку какую или журнал тебе пришлет. Покажешь отцу Косьме, благочинному нашему, он все и скажет — православная это литература или нет. В таких вопросах лучше довериться сведущему человеку.

Не стал говорить, что я в тонкостях теологии разбираюсь, мягко говоря, не очень. Какие-то вопиющие отличия от православия замечу, но не более. Абрютин Закон Божий в военном училище изучал, но, скорее всего, тоже подзапамятовал.

— Пометка должна стоять, что печатается с дозволения Святейшего Синода, — вспомнил Абрютин, но потом сам себя и поправил: — Но ежели типография сектантская или католическая — могли надпись и для отвода глаз поставить. Так что, ты прав. Пусть отец благочинный смотрит.

— Это, если книги отыщутся, — заметил я. — Не отыщется никакой раскольничьей крамолы — так и слава богу. Но коли проповедник наличествует — доложишь, что материалы переданы судебному следователю, вот и все. Я с батюшками посоветуюсь — они подскажут, а там видно будет.

Уверен, что наши батюшки обидятся на белозерского коллегу. Ишь, выводы он делает об увеличении раскольничества в чужом уезде. А кому это надо? Ни нам не надо, ни Святейшему Синоду. Только статистику портить.