Господин следователь. Книга 11

Глава 1. Правило мертвой руки

— Иван, а на кой ты мне эту мерзость притащил? — с недовольством поинтересовался мой лучший друг — исправник Череповецкого уезда, когда я рассказал свою историю и раскрыл дерюжный мешок, демонстрируя «посылку». — Думаешь, я отрубленных рук никогда не видел?

Офицер-фронтовик наверняка видел отрубленные или оторванные снарядом руки, но я-то такое увидел впервые.

— А куда мне ее девать? — удивился я.

— Выкинул бы, да и весь сказ, — хохотнул Абрютин.

Выкинул бы… Куда ее выкинешь? На помойку? Так мигом какой-нибудь пес отыщет, начнет таскать по Череповцу мертвую руку. Вот весело будет!

Закопать? Тоже не вариант. Выйду с лопатой в огород (а лопата у меня вообще есть?), начну копать. Землю уже морозцем прихватило, замучаюсь. Неглубоко закопать — опять-таки какая-нибудь псина разроет, а глубоко — лень. Соседи еще интерес проявят и отправятся проверять — что там его высокоблагородие закопал? Вдруг клад?

Можно бы еще положить в мешок пару камней, да утопить посылку в Шексне, но до реки идти, а вода уже льдом покрылась.

И, вообще, нужно разобраться — откуда взялась рука и какая сволочь ее прислала?

Стало быть — следует доложить полицейским властям. А власти, вишь, выкинуть предлагают.

— Как скажешь, — покладисто согласился я. — Скажешь, что нужно выкинуть, так и выкину.

— Да ладно, я же шучу. Ты все правильно сделал, — сказал Василий. Прихватив мешок с коробкой, пошел в приемную, где канцелярист уже разжигал самовар. — Илья, как чай нам изладишь, возьмешь мешок и отнесешь Михаилу Терентьевичу. Передашь — исправник велел узнать все, что можно. Возраст, пол — мужской или женский, как руку отпазгнули — отрезали или отрубили. Все ясно? И поскорее.

— Так точно.

Канцелярист принес нам поднос, расставил на столе стаканы, вазочки с баранками и конфетами, потом спросил:

— Ваше высокоблагородие, мне как — сразу идти или вначале вас чаем напоить?

Абрютин посмотрел на меня, усмехнулся:

— Думаю, мы с господином Чернавским, сами в состоянии себе чай налить. А мертвую руку нужно по назначению доставить. Так что — бери мешок, да ступай в покойницкую. Берись осторожно — коробку не опрокинь, не потеряй.

Заметно, что канцеляристу тащиться куда-то с отрезанной рукой не хотелось, но это его дело. Парень вздохнул, демонстрируя покорность. Не судьбе, а собственному начальству.

— Не потеряю, не сумневайтесь.

Илья пошел собираться, а мы с Абрютиным принялись за чай.

Василий Яковлевич, отхлебывая по глоточку, кривил нос, присматривался ко мне, принюхивался, а потом, не выдержав, спросил:

— Иван, это от тебя одеколоном несет? Или мне блазнит?

— От меня, — признался я.

— А что вдруг? Вроде, ты не любитель парфюмов?

— Нет, отчего же, — запротестовал я. — После бритья обязательно личико одеколоном мажу, чтобы раздражения не было.

— После бриться — это понятно. Но ты же никогда так не пах. Словно не коллежский асессор, а приказчик из парфюмерной лавки. Сижу и думаю — чем таким пахнет? Не то бриллиантином, не то духами. Неужто в управе лавку открыли, а я не знаю? А это, оказывается, Ваня благоухает.

— Так я это… — засмущался я, потом признался: — Как посылку открыл, глянул — потом обратно закрыл, в мешок сунул, начал все одеколоном протирать. И стол, на котором ящик стоял, и себя…

— И сколько вылил? — полюбопытствовал Абрютин. — Флакон?

Я только смущенно пожал плечами и кивнул. На самом-то деле израсходовал два флакона — все, что у меня было. Один вчера, когда протирал стол, куда ставил ящик, потом, на всякий случай, протер топор, а следом и все остальное. Утром в сенях примерещился трупный запах — так я еще один флакон извел. Ладно, Кузьма успел удрать, иначе бы и его намазал. А топор, которым крышку открывал, лучше вообще выкинуть, чтобы не думать.

Ну, что поделать, если у меня психоз? Покойников не боюсь, но притрагиваться к ним неприятно. Хуже только лягушку потрогать. Впрочем, не уверен. Покойников иной раз приходится и таскать, и переворачивать, а к лягушкам не прикасался ни в той, ни в этой реальности. Бр-рр.

Надо бы завести бутылку водки для «технических» нужд. Дешевле, раз в десять, и воняет не так убойно. В той жизни, во время ковида, мы с Ленкой держали в прихожей водку, а потом протирали ею упаковки товаров, купленных в магазине. Правда, ковидом мы все равно заболели, но уже к концу карантина и перенесли болезнь довольно легко. Единственное тяжелое последствие — перестал пить чай с сахаром.

Определенно, надо подумать о водке. И польза, и воняет не так, как одеколон.

Но в той жизни спиртовую жидкость мы и на самом деле извели для «стерилизации», а в этой она долго не простоит. Придет в гости тот же исправник, Федышинский, а то и мой кум Литтенбрант прикатит — и все.

— Кошмары ночью не снились? — полюбопытствовал исправник.

Кошмары мне по ночам если и снятся, но лишь такие, что связаны с моим собственным временем. Приснится, что включаю кофеварку, открываю холодильник, становится грустно. А уж про мобильную связь, Интернет, думать не стану.

— Типа — приснилось, что мертвая рука за глотку взяла?

— Необязательно за глотку. Может, за какую иную часть тела — за задницу, скажем, или за мужское достоинство?

— Нет, Василий, определенно, на тебя знакомство с Федышинским плохо влияет, — с досадой ответил я.

— А что поделать? Я ведь живой человек, а не только исправник. И ты на меня влияешь, и Михаил Терентьевич. Куда не кинь — одно дурное влияние. Но, Иван, если уж совсем откровенно — смущен не меньше. Барышни твои посылку видели?

— Избави боже, — перекрестился я. — Леночка дома была, у себя, а Анну, после того, как мы с ее подружками песен попели, я тоже к Десятовым проводил. Посылку потом открывал, один. Ты тоже Вере пока ничего не говори.

— Ты за кого меня принимаешь? Скажу — так она переживать станет, — хмыкнул Василий. — Я уже начинаю раздумывать — пора мне тебя к своей жене ревновать, или нет?

— Нет, пока рано, — совершенно серьезно ответил я. — Вот, если Леночка меня бросит, тогда и начнешь. На дуэль вызовешь, застрелишь. Хотя… У тебя же свояченица есть, незамужняя. Может, за Викторией Львовной поухаживаю?

— Нет, Ваня, тогда уж лучше я тебя к жене стану ревновать. Поверь — начнешь за Викторией ухаживать, дуэль тебе ерундой покажется…. Викторию я очень уважаю, даже люблю, но ты мне друг. А другу плохого нельзя желать.

Виктория Львовна — дама с огромным педагогическим стажем. Мне, лично, она не кажется генералом в юбке, но, как знать?

— Неужели она и тебя застраивает?

— Пытается, — скромно сказал Василий. — Иной раз думаю — не свояченица в доме живет, а теща. Но я домой поздно прихожу, а ее наставления мимо ушей пропускаю.

Эх, Василий, не знаешь ты, что такое теща! А ведь моя бывшая теща — не самый плохой вариант.

— Ваше высокоблагородие, — просунул голову в щель канцелярист. — А если господина Федышинского в покойницкой нет, можно к нему домой идти, где он прием ведет?

— Меркулов, сколько раз тебе говорил — нет такого слова можно! — вызверился Абрютин. — Можно Машку …

Василий собирался сказать — что и где можно, но покосившись на меня, передумал. Видимо, решил младшего товарища страшными выражениями не пугать. И не скажешь отставному офицеру, что я тоже в армии служил. Да что там — про «можно» и «разрешите» знаю с детства. Отец, как-никак, военная косточка.

— Я тебя как-нибудь заставлю тетрадь исписать, — пообещал Абрютин. — Научишься правильно говорить. И экзамены на чин сдавать пойдешь лет через пять, не раньше.

— Виноват, ваше высокоблагородие, забыл. Разрешите к господину Федышинскому домой сходить?

— Разрешаю, — буркнул Абрютин, а потом бросил в спину канцеляриста: — Илья, как придешь, сразу Федышинскому скажи — мол, по важному делу, по приказанию исправника. А не то решит, что ты к его фемине пришел, придется тебя спасать.

— Ух ты, неужели у него с Сонькой все так серьезно? — пришел я в восхищение.

— Серьезно… — фыркнул исправник. — Серьезно, нет ли, но наш лекарь вчера телеграфиста на крышу загнал, а тому на службу идти. Начальник телеграфной станции прибежал — мол, Василий Яковлевич, ну, хоть ты меры прими! Телеграфистов и так не хватает, смена началась, а Филофей на крыше сидит. Фрол Егорушкин пришел, так доктор его по матушке послал. Был бы кто другой, Фрол бы его живо образумил, даром, что статский советник, а Федышинского фельдфебель уважает. Сам понимаешь — военный лекарь, пороха понюхал. Так мы вдвоем с Ухтомским два часа доктора уговаривали — мол, Михаил Терентьевич, не смеши народ-то на старости лет. Что за испанские страсти из-за какой-то портнихи? Так он еще и обиделся. Дескать — и портнихи любить умеют!

— Телеграфист — не Филофей ли Чистов?

— Он самый, — кивнул исправник, потом с подозрением спросил: — А ты откуда знаешь? Ты же вчера в это время с барышнями песни пел. Начальник телеграфа вначале к тебе прибежал — знает, что ты с доктором дружен, но постоял во дворе, зайти не решился, пошел ко мне. А мы с приставом Терентьича за руки держали, чтобы Филофей с крыши слез, да на службу ушел. Иначе остался бы Череповец без телеграфной связи.

Эх, только этого не хватало, чтобы телеграфистов с крыши снимать. И пусть бы сидел, авось, в следующий раз подумает, что жене изменять плохо.

— Это моя вина, что наш эскулап влюбился, — покаялся я. — Мне Прыгунова жалобу приносила — дескать, побили ее жена и теща любовника. Пересказала со всеми картинками.

— Сонька и приставу жалобу приносила, — усмехнулся исправник. — Ухтомский докладывал, что послал подальше. Объяснил дуре, что сама виновата, если в семейную постель влезла. Еще хорошо, что легко отделалась. Убили бы ее бабы, так присяжные бы их оправдали. Так значит, девка и до тебя добралась? А ты-то каким боком виноват?

— А я, вишь, Соньку на три буквы послать не решился, — признался я. — Я же человек воспитанный, к тому же — исполняющий обязанности прокурора. Мы, если и посылаем, то исключительно по букве закона. Поэтому, к Федышинскому ее послал, чтобы тот освидетельствовал, да справку выдал для мирового судьи. Дескать — должны же быть доказательства избиения? Девка к нашему доктору пошла, разделась, а он как раз пребывал в своем любимом … промежуточном состоянии. Вначале решил, что у него горячка, потом подумал, что его Чернавский разыграл, обиделся на меня…

— Иван, а ты старика не разыгрывал? — перебил меня Абрютин.

Василию врать не стану — он все поймет.

— Н-ну… самую малость. Если уж честно — знал я, что наш эскулап в запое. Решил, что и девку спроважу, и Михаила Терентьевича отвлеку от мрачных мыслей. Я же сам нашего эскулапа уважаю. А он потом у Соньки прощения просить ходил. Видимо, все и завертелось.

Господин надворный советник все-таки не выдержал — расхохотался. Отсмеявшись, сообщил:

— А ведь и отвлек. Федышинский уже три недели трезвым ходит, бреется каждый день, рубашки чистые.

Что ж, дай-то бог. Любовь еще и не такие чудеса творит.

— Ревнивец его высокородие… — покачал я головой. — Только, откуда наш доктор про бывшего любовника узнал? Он ко мне приходил, выведывал — отчего его Дульсинея жалобу подавала, но я имя Филофея не называл. Ответил туманно.

— Ваня, ты словно с луны свалился. — усмехнулся исправник. — Это ты у нас человек деликатный, стараешься словами никого не задеть, не обидеть, а у нас народец такой — прямо скажут — кто с кем. Вон, с утра доложили, что ты с гимназистками не только в своем доме пел, но и по улицам с ними разгуливал.

— Тоже верно, — кивнул я.

— Интересно ты выразился — пребывал в промежуточном состоянии, — заметил Абрютин. — Надо запомнить.

Это не я придумал. Это один знакомый философ так выразился — дескать, все истинные творцы пишут в «промежуточном» состоянии, после второй бутылки, между сном и явью. Так это или нет, не знаю, но если почитаешь иной раз какие-нибудь стихи, думаешь — а сколько поэт «накатил»?

— Что мы с рукой станем делать? — поинтересовался я.

— А что с ней делать? Федышинский осмотрит, вердикт вынесет. Полежит у него на леднике с месячишко. Не востребует никто — прикажу закопать. Ты же дело по убийству открывать не станешь?

— Повода для открытия нет, — пожал я плечами. — Мы даже не знаем — чья это рука? Вполне возможно, что в столичном госпитале кому-то руку ампутировали, а пьяный санитар решил подшутить. У нас нет фактов, подтверждающих убийство на нашей территории.

— А что сам по руке можешь сказать?

Конечно, я и судебную медицину изучал (читал, по крайней мере), экзамен по ней сдавал, но такого опыта осмотров у меня нет, но кое-что понял.

— Рука принадлежала мужчине, думаю, достаточно молодому, а вот чем кисть отпилена — не смог понять. Либо пила, либо острый нож.

— Вот видишь, уже кое-что есть, — хмыкнул Василий и пошел наливать нам еще по одной порции чая. Вернувшись, поставил стаканы на стол и сказал: — Ты рапорт напишешь подробный, я тоже. Присовокупим акт доктора, направим бумаги в Новгород, губернатору. Еще я собираюсь запрос в Петербург послать, в Сыскную полицию. Дескать — не потерял ли кто руку? Может, столичная полиция ищет, а она тут, у нас. Правая кисть?

— Правая, — подтвердил я. — А ты шутник, господин исправник.

— Когда о покойниках, да об их частях тела речь заходит, я нашего Федышинского вспоминаю. Вот у него шуточки, так шуточки!

Василий тоже заразился профессиональным цинизмом нашего эскулапа. Но он и знаком с Михаилом Терентьевичем подольше, нежели я. Ничего удивительного.

— Мне интересно — почему посылку тебе отправили?

— Василий, ты не поверишь — а уж мне-то как интересно! — хмыкнул я. — Я из-за этой (чуть не сказал — долбаной) руки полночи не спал, чуть голову не сломал — что за намек такой? Кого-то убили, или — у покойника руку отрезали, мне послали? С какой целью? Напугать, на что-то намекнуть? Я отродясь ни у кого ни рук, ни ног не отрезал.

— Может, намек на твое писательство? — предположил Абрютин, расплывшись в улыбке до самых ушей. — Кому-то не нравится, как ты пишешь и о чем пишешь, вот и намекнул — дескать, продолжишь в этом же духе, так тебе руку отрежем.

Забавно, но в этом направлении я не думал. Уж не настолько мои произведения плохи, чтобы меня пугать. Вот, разве что, некто вычислил, что все публикации Артамонова и Максимова — сплошной плагиат и пригрозил, что накажет за кражу чужого интеллектуального труда. Но для этого нужно, чтобы некто и сам был «попаданцем». Теоретически, такое возможно. Если мое сознание переместилось во времени, то почему бы кому-то другому не попасть в эпоху Александра Миротворца? В этом случае все стыкуется, но тогда тем более нужно отыскать того, кто отправил посылку. Отыскать, побеседовать, а потом действовать по ситуации.

— Читатель должен быть с чувством юмора, как у исправника.

— Иван — сразу скажу, что я тут не при чем, — заверил меня Абрютин. — Сам твои опусы редко читаю — мне больше классика нравится, не обессудь, но Верочка от тебя в восторге. Особенно ей сказка про медведя с принцессой нравится, а еще — про деревянного человечка. «Принцессу Марса» она прочла, но сказала — сцены войны пропускала, а вот про любовь здорово написано! После этого я перечитывать стал. Знаешь, про бой в пустыне ты хорошо написал. И про новое оружие интересно читать. Нам бы такие скорострельные ружья, как ты описал, турок бы месяца за три разгромили. Правда, где столько патронов взять?

— Вот-вот, — кивнул я. — Мне матушка, а она, как-никак, дочь генерала, тоже самое говорила. Мол — и для винтовок-то патронов не хватает, где же их на пулеметы-то брать?

— Мудрая у тебя матушка, — кивнул исправник. — Ты, верно, в нее пошел.

— Ладно, что тебя батюшка не слышит. Обиделся бы.

— Это точно, — согласился Василий. — А уездному исправнику вредно, ежели товарищ министра на него обижается. Кстати, батюшке не забудь обо всем написать. Он все и так узнает, но твое письмо может раньше прийти. Не исключено, что эта рука не для тебя предназначена, а для него. Все-таки, у товарища министра недоброжелателей побольше, чем у тебя. Если через тебя его кто-то хочет достать? Только не спрашивай — как именно, не отвечу. Но у людей всякие причуды бывают.

— Была такая мысль, — признался я. — Я даже собирался телеграмму дать — дескать, получил по почте мертвую руку. Чья рука не знаю, жду дальнейших инструкций. Но потом решил, что горячку пороть не стану. Шифра у меня нет, а написать открытым текстом «мертвая рука» — так неизвестно, кто прочитает телеграмму. К тому же — если бы я был просто следователем, а не сыном товарища министра, что бы стал делать? Точно, не стал бы отправлять телеграмму в МВД. Не по чину.

— Ваня, я тебе сто раз говорил — вроде, ты умный, а иной раз — не очень. Простой следователь, будь он сто раз кавалер, никому не нужен. А ты снова забыл, что ты еще сын своего отца, и внук генерала от инфантерии. У тебя шифра нет, зато у меня есть. Шифром мы не часто пользуемся, только в особых случаях. А здесь, думается, как раз такой случай. Давай-ка мы текст составим, я зашифрую, на телеграф отправим, прямо на имя товарища министра.

Глава 2. Мы в город Изумрудный идем дорогой трудной

— Мог бы Александр Иванович и охрану прислать, — проворчала Анька, устраиваясь на сиденье. Поморщившись, пожаловалась: — Жестко. Могли бы сидушки помягче сделать.

Ну вот, вся изворчалась. Ворчать, вообще-то, не в Анькином духе. Ворчит она на меня, но это другое. Обычно, девчонка все неприятности и невзгоды воспринимает спокойно. Ишь, жестко ей. А ведь недавно на простой лавке спала, под задницу, кроме табурета, ничего не подсовывала.

— Охрану-то зачем? — удивился я.

— Ваня, а ты знаешь, что в Череповце болтают?

— В Череповце много о чем болтают, — хмыкнул я. — Все знать — голова треснет.

— Я про мертвую руку.

А, вот она про что. Понятно, отчего ворчит. Нервничает. Вообще-то, предполагалось, что содержимое посылки сохранится в тайне, но «утечка» произошла в тот же день, когда исправник послал отрубленную руку (вернее — кисть руки), на исследование к Федышинскому. Искать источник информации нужды не было — «фемина» нашего эскулапа. Михаил Терентьевич, проведя обследование, не добавил ничего нового к тому, что я и сам понял, рассматривая «посылку» — кисть руки принадлежала молодому мужчине, возраст от двадцати до тридцати лет. Скорее всего — физическим трудом не занимавшимся, но точно ответить сложно, потому что соль, которой засыпана конечность, штука едкая, способная уничтожить мозоли, а еще и повредить кожный покров. Зато Федышинский уточнил, что кость была не отпилена, а отрублена.

В Череповце же болтали, что «мертвая рука» — это послание следователю Чернавскому. Мол, есть в Сибири острог, где сидят в подземелье самые отчаянные злодеи — от Чуркина-атамана до Ваньки-Каина, которых даже наверх не пускают, зато они решают — кого из честных и добросовестных следователей нужно убить. А кого надумают убить — тому они руку отрубленную посылают. Знак такой. Шайку разбойников на следователя уже посылали — так он поленом отбился (да что б его, это полено!), пусть и пулей ранили, а теперь точно — все.

— Ань, ты же умная барышня — хмыкнул я. — Умная-преумная, а во всякую ерунду веришь. Какой острог, да еще с подземельем? Ну кто же предупреждение посылает? Ванька-Каин давным-давно помер, а Чуркин, равно как и Кудеяр, личности вообще легендарные. Если понадобится — проще сразу убить. К тому же — кому я нужен? Вон, в Петербурге сыщик есть знаменитый — Путилин, сколько лет служит, сколько преступлений раскрыл, никто его не трогает.

— Ваня, да я все понимаю, — вздохнула девчонка, невольно прижимаясь ко мне. — Сплетни это, глупости, но на сердце все равно неспокойно. Вот и думаю — лучше бы господин товарищ министра сыну охрану дал.

Охрану… Не та я персона, чтобы ко мне охрану приставлять. Тем более, из-за дурацких слухов.

— Обидно будет, если и меня вместе с тобой убьют, — хмыкнула Анька. — Я даже в медицинском училище поучиться не успела.

— Тогда не надо было вместе со мной ехать, — пожал я плечами.

— Ага, как же. Придут разбойники тебя убивать, кто заступаться станет?

Вот и пойми женскую логику.

Но все-таки, для Анькиного успокоения, продемонстрировал ей револьвер, а потом засунул его в саквояж.

— Давай мы с тобой полезным делом займемся, — предложил я. — Если при деле, то глупые мысли уходят.

— Рассказик какой напишем? — деловито поинтересовалась Анька, вытаскивая из своего портфельчика блокнот и карандаш. — И вправду, давай займемся. И ехать веселее, и солнышко пока светит.

В почтовой карете солнце светит со всех сторон. Но скоро оно начнет закатываться, придется зажигать лампу. Чем ее заправляют — не знаю. Не то маслом, не то каким-то вонючим жиром. И воняет сильно, и света мало. А еще — не дай бог, опрокинется, загоримся.

—Тогда, по пирожку для затравки?

— По пирожку, — кивнула Анька и полезла в корзинку. — Тебе с чем?

— А что зацепится, то и давай.

Мы с Анной направляемся в Санкт-Петербург, потому что в ответ на шифрованную телеграмму господина исправника, от товарища министра внутренних дел пришла на мое имя телеграмма простая, нешифрованная, состоявшая всего из двух слов: «Приезжай немедленно».

Положа руку на сердце — я чего-то подобного ждал, но надеялся, что пронесет. Типа — отец ничего не знает, но справки наведет. Ну, никак мне в Петербург не хотелось ехать. Успею ли до Рождества обернуться, неизвестно. Правда, у меня еще целый месяц есть, но как сложатся обстоятельства? Какие дела могут навалиться? Вдруг в столице следователей не хватает или, как это было в Москве — кооптируют меня на какое-нибудь заседание суда. Припашут, в общем. А родители Леночки дали добро, чтобы доченька на праздники осталась в Череповце, а не приезжала в Белозерск. Обидно будет, если невеста станет ждать меня у тетушки, а я застряну в столице. И маменька, скорее всего захочет, чтобы сынок остался подольше.

Единственный плюс, так это то, что теперь не нужно переживать — с кем бы отправить Аньку? Выходит, права Мария Ивановна — сам и повезу.

Но, немедленно — понятие растяжимое. Мне же требовалось и отпуск получить, и почтовую карету нанять. Еще и собраться надо, попрощаться. Можно бы и в общей отправиться, там свободные места всегда есть, проходят каждый час, но у Аньки, оказывается, барахла накопилось на три сундука, и на два чемодана. Там и одежда, и обувь, а еще книги. И это, как выяснилось, еще не все.

А как же с собой гостинцев не взять? Картошки (всего-то мешочек, у тети Гали хорошая уродилась); свеклы с морковкой (Ольге Николаевне тертая свекла, с чесночком и сметаной нравится!); лучка (как же картошка без лука?). Штучек шесть судаков — это святое (батюшка ваш министра пригласит!), да, еще и сало, за которым купцы из Миргорода едут.

И в довесок — «шекснинску стерлядь золотую». Без нее нам в столице никак!

А еще снедь в дорогу. Анька опыт приобрела, осознала, что не стоит столько провизии брать, трактиры имеются, ограничилась курочкой и десятком яиц (не сама жарила-варила, а в кухмистерской заказала), зато кухарка расстаралась. И отказываться неловко.

Хорошо, что рессоры у почтовых карет крепкие, а где-нибудь в Кадуе, скорее всего, нас переставят на полозья.

Еще была Манька, которую Анна захотела взять с собой. Мол — в карете и нам места хватит, и козу как-нибудь разместим. Представив, как мы едем вместе с козой, я содрогнулся и уперся. Если бы козьи памперсы существовали, может, и согласился бы. А так — будет у нас все в «орешках», а еще … Ну, все всё поняли.

Везти козлуху в почтовой карете, по меркам будущего времени, все равно, что в бизнес-классе. И экипаж не поймет, и для животного стресс.

Мы с Анькой даже слегка поругались. Она назвала меня бесчувственным деревом, Буратиной, а я ее — голожопой Мальвиной.

— А почему Мальвина? — захлопала глазенками Анька — Она же самовлюбленная дура и эгоистка.

Ну да, в нашем варианте «Приключений Буратино» девочка с голубыми волосами и на самом деле выглядела не слишком привлекательно — самолюбивая, вздорная особа.

Потом до Аньки дошло второе оскорбление. Она даже повернула голову, чтобы проверить — что там с юбкой?

Потом нам обоим стало смешно, а я, как старший и мудрый, предложил:

— Иди мириться, чучело-мяучело.

Мы обнялись, покаялись друг перед другом, попросили прощения.

— Про голожопую вырвалось, извини. Вообще, хотел тебя назвать эгоисткой — привезешь в столицу козу, ни с кем не посоветовавшись. Не оценит мой батюшка.

— И ты меня за бесчувственного Буратину прости. Но я подумала, что у Александра Ивановича конюшня во дворе есть. Четыре лошади, конюх при ней обитает, так неужели в ней уголок не выкроить? И кормить бы я ее сама стала. Пойло на кухне приготовить не трудно, а сена хватит.

Анька иной раз такая наивная бывает, хоть плачь.

— Аня, во-первых, конюшня не отца, а хозяина дома, — начал перечислять я. — Родители только этаж снимают, а заодно и за службы во дворе платят. Во-вторых, нужно все-таки разрешение у отца спросить. Иначе он и обидится может, а как обидится, сразу скомандует, чтобы Маньку на рынок отправили, на мясо. Пусть Манька в Череповце до следующего лета живет. Как только что-то решится по моему переводу — тогда и станем думать. С собой ли ее заберем, в надежные руки пристроим, чтобы коза старость на покое встречала.

— Ваня, да кто станет за козой ходить до старости лет? Гимназистки? Походят первое время, а потом им надоест. Сам же говорил, что мода на козочек скоро пройдет.

Уверен, это не то слово. За козой в самом начале ухаживать интересно — как же, миленькая, блеет, молоко дает. Но когда развлечение превращается в каждодневный труд, это уже не развлечение, а работа.

— Есть у меня один вариант, — с таинственным видом сообщил я. — Иван Андреевич Милютин!

— Иван Андреевич? — растерялась сестричка. — Он что, за Манькой ходить станет?

М-да, как хорошо, что череповецкие краеведы не слышат. Городской голова, ухаживающий за козой!

Удержавшись, чтобы не засмеяться, сказал:

— У Ивана Андреевича своя ферма неподалеку от города есть. Не знаю, сколько у него коров, но они с братом планировали две сотни завести, чтобы парижское масло делать. Если добавится коза — никто не заметит.

— А ты, наверное, им что-то интересное подсказал? — сузила Анька глазенки.

— Подсказал, — кивнул я. — Посоветовал, как парижское масло делать. Вначале собирался тебе секрет раскрыть — ну, когда ты планировала маслобойку поставить, но коли ты передумала, так им рецепт и сказал.

— Небось, за просто так тайну раскрыл? — насторожилась сестричка.

Сейчас она меня опять непутевым обзовет. А сама, между прочем, секрет майонеза за просто так своему дядьке раскрыла. Но мне не жалко.

— Почему это за просто так? — возмутился я. — Десять процентов прибыли. Конечно, не сейчас, а когда они хозяйство развернут, масло начнут отправлять.

— Десять? — переспросила Анька. Немного подумав, сказала: — Десять — это еще ничего. Мог бы мне сказать — я бы с них одиннадцать выбила.

В Анькином взгляде читалось — дескать, а ты, братец, небезнадежен.

— Будем считать, что один процент я им уступлю за уход за Манькой. — улыбнулся я. — Кстати, — вспомнил вдруг, — Есть у меня на примете очень надежный человек — правда, уже старенький… Вернее — старенькая.

— Это не та старушка, которая тебе домик по завещанию отписала? — заинтересовалась Анна.

— Подожди-ка, — насторожился я. — А ты откуда про завещание знаешь? Я бы и сам не знал, если бы тетя Нина мне не сказала. Это же тайна.

— Ваня, да какая тут тайна? — хмыкнула Анька. — Ко мне уже ваш нотариус подходил, интересовался — сколько за дом запросим? Ему сына надо женить, дом понадобится.

—А почему к тебе, не ко мне? — перебил я девчонку.

— Ваня, так народ у нас умный, знают, что тебя спрашивать бесполезно. Ты же все равно со мной советоваться пойдешь. Да и боязно тебя напрямую спрашивать — вдруг под суд подведешь?

— Под суд не под суд, но увольнение с волчьим билетом, обеспечено. А что за нотариус?

— Вань, да ты плюнь, — посоветовала Анна. — Ну, подумаешь поинтересовался. Тайну он не раскрыл… Фи.

— Ань, так ты мне уже половину сказала, — усмехнулся я. — В нашем суде три нотариуса. У старшего, титулярного советника Нечкина, две дочери, обе замужем. Остаются двое — Тютрюмов и Глыбин. У Тютрюмова взрослого сына нет, ему лет тридцать, остается только Василий Глыбин.

— Ваня, ты уж сильно-то его не пугай, и со службы не выгоняй, — попросила Аня.

— Со службы выгнать, власти у меня нет, — признался я. Вздохнув, мысленно представил себе разговор с Лентовским. Николай Викентьевич точно, что просто пожурит нотариуса, вот и все.

— Воспитательную беседу составлю. Придется объяснить человеку о существовании тайны завещания. О том, что разглашать сведения, ставшие достоянием нотариуса, можно лишь после открытия наследства.

— Беседу составь. Тем более — знаешь, сколько он за дом предлагал?

— Рублей сто?

— Сто двадцать, — поправила меня Анька. — Но я дом с улицы видела, на вид — крепкий, фундамент каменный. Такой дом рублей двести, а то и двести пятьдесят стоит. Но надо еще изнутри смотреть — не течет ли крыша, нет ли в подполе сырости.

— Аня, пусть Нина Николаевна до ста лет живет, — сказал я. Вспомнив наш разговор со старушкой, улыбнулся: — Она сказала — дескать, если он мне не нужен, дом могу сестре подарить, вместо приданного. Но тебе, как я понимаю, ни дом не нужен, да и двести рублей не деньги.

— Как это — двести рублей не деньги? — возмутилась Анька. — Конечно, я копейки не считаю, как раньше, но двести рублей — это мне в Санкт-Петербурге полгода жить, а если с квартирой бесплатной — так и год.

— Аня, ты думаешь, матушка тебя за стол заставит платить, или ты сама себе платья с блузками покупать станешь? — поинтересовался я.

— А разве нет? — удивилась сестричка. — Квартиру, это ладно, у Ольги Николаевны лишние комнаты есть, не жалко. Но отчего она меня даром станет кормить? А одежды у меня столько, что года на три хватит. Нет, на три не хватит, я еще расту, все мало станет, придется новое прикупать. Ты еще скажи, что твои родители за меня плату за обучение станут вносить?

— Почему бы и нет?

Платить за обучение барышни станет Череповецкая городская дума, но пока она раскачается, пока придут деньги. Проще из своих заплатить.

— Ваня, одно дело, когда мы все вместе с Москву ездили, на твои экзамены. Но теперь-то мне здесь четыре года придется жить. С чего бы твоим родителям кобылу здоровую поить и кормить? И деньги у меня есть, стыдно на чужой шее сидеть.

Вот на кого, а на кобылу Анька точно, не походила. На козлушку — еще туда-сюда, но козлушки — приличные девушки, пусть и с рогами.

— Слушай, сестричка, что-то у тебя с головой не в порядке, — хмыкнул я. — Матушка тебя еще весной воспитанницей стала считать. А воспитанница — почитай, что родня, почти дочь. Скажи-ка, — заинтересовался вдруг я. — Ты ведь с госпожой министершей в переписке была. Вы письма друг дружке писали раз в неделю, не меньше, неужели не обсуждали?

—Н-ну, Ольга Николаевна писала — мол, ни о чем не волнуйся, но мы с ней подробности не обговаривали.

— О чем же вы друг дружке писали? — удивился я. По мне — в письмах нужно обсуждать лишь деловые вопросы.

— Как о чем? В основном, о тебе.

— А о чем там писать? — вытаращился я.

— Так много о чем. Я писала — как Ваня одевается, что кушает, как у него здоровье. Как часто с Леночкой видится. Но лишнего — ты уж мне на слово поверь, не писала.

— А лишнего ничего и не было, — хмыкнул я. — Я чист, аки слеза.

— Да ну? — съехидничала Анна. — А кто преподавательницу гимназии при всем честном народе целовал? Кого я портфелем своим прикрывала, а? Еще о гимназии писала, о девочках, с которыми вместе училась, о наших преподавателях. Еще мы с ней книжки разные обсуждали.

Оказывается, как много можно обсуждать в бумажных письмах. Я бы не додумался.

— И дом еще никому не вредил. Тем более, что если через город железную дорогу проведут, заводик какой-нибудь откроют, так и жилье в стоимости повысится, —подвела Анна итог, потом присовокупила: — А вообще, ты прав. Пусть твоя старушка живет подольше, если ей Маньку можно доверить.

— Кстати, подруга дорогая, а помнишь, что у тебя мебель заказана? — поинтересовался я. — И ты, вроде, ее уже оплатила.

Неужели возможно, чтобы Анька о чем-то забыла? Как же.

— Так я ее на Фурштатскую отправила, — отозвалась Анна. — Наверняка она уже в Санкт-Петербурге, меня дожидается. Ольга Николаевна написала, что комнату мне обставила, но не говорила — что за мебель. Думаю, это мой заказ и есть. Поставщик сказал, что так даже проще — не надо в Череповец везти. Мне даже двадцать рублей вернули, которые за доставку платила. А вообще, Иван Александрович, — постучала Анька карандашом о переплет блокнота, — не отвлекайтесь… Мы решили рассказ писать. О чем писать станем? Про сыщиков или сказку?

— Сказку. А будет она называться «Волшебник Изумрудного города».

— Ваня, а может, сначала напишем, а потом название придумаем?

— Нет, придумывать не станем, я уже основное придумал (ага, сидел, вспоминал читанные книжки, а заодно и мультфильмы). Там главная идея (чуть было не сказал — фишка) — город, где все носят зеленые очки, поэтому всем и мерещатся изумруды. Но мы с читателями об этом узнаем в самом конце.

— И ты после этого говоришь о том, что мы соавторы? — вздохнула Анька. — Где же свобода творчества?

— Конечно мы соавторы. И каждый волен писать так, как считает нужным, но ты меня со своей свободой с мысли не сбивай. Вот, додумаю, ты все запишешь — тогда и занимайся творчеством. Значит, писать мы будем о девочке, которую зовут Элли. Она живет в домике, а домик унесло ураганом в волшебную страну.

— Элли? — скривилась Анна. — А почему имя нерусское? Давай ее по-другому назовем. Пусть она будет … Алиной, что ли. А еще лучше — Аленкой.

— Пусть будет Аленка, — махнул я рукой. В конце концов, какая разница, как будет называться девчонка? Вот, имя песика оставлю прежнее — Тотошка.

Имя собаки Аньки тоже восприняла в штыки.

— Тотошка? Если Тотошка — так что-то мелкое, вроде шпица, какой прок от такой собаки? Нужна такая… здоровенная. Вроде той, с которой ты по городу бегал. Кто у Аленки родители? Если крестьяне, так они мелкую собачонку заводить не станут. Собака должна двор охранять, чужаков не пускать. А мелкота на что нужна? Ее саму охранять придется, чтобы кошки не съели. Большая собака и Аленку охранять станет, а еще — если девочка устанет, так собака может ее на свою спину взвалить.

Удивительно, но, если я приношу уже готовые черновики, Анька воспринимает как их как основу и начинает лишь дополнять. Но если я начинаю размышлять вслух — беда.

— Нет, собачка должна быть маленькая, а иначе все будет просто. Тотошка маленький, но очень храбрый и надежный. Вроде тебя.

Не знаю, польстило ли сравнение, нет ли, но она только вздохнула:

— Ладно, как скажешь. А где такие домики, чтобы их ураганом снесло? Ураган — я еще понимаю, читала, что бывают.

— Пусть не в домике, а в фургоне, как у цыган.

— Фургон? А на кой он нужен? Куда в цыганском фургоне разъезжать? Если на ярмарку, так удобнее на телеге. Тогда придется родителей какими-нибудь бродячими торговцами делать. Тогда спросят — а куда родители смотрели, почему девочку одну отпустили? Почему не укрылись?

За два с половиной дня, что проехали в почтовой карете, мы с Анькой успели набросать синопсис, обсудить поведение герое, а еще — раз десять поругаться и помириться. Дома-то мы ругаемся реже, потому что как только кто-то повысит голос (даже слегка!), из ниоткуда появлялся Кузьма и начинал гневно мяукать, призывая нас к порядку. Не любит котик, чтобы его человечки ссорились.

А тут, оказавшись предоставлены сами себе, без догляда, понеслось! Но, в основном, это Анька.

То ее Страшила не устраивал, то Железный дровосек не приглянулся. Но больше всего у нас вызвали споры, когда я решил, что имя Алена не подходит, потому что неплохо бы вставить в сказку песенку.

Мы в город Изумрудный

Идем дорогой трудной,

Идем дорогой трудной,

Дорогой не прямой

Заветных три желания

Исполнит мудрый Гудвин

И Элли возвратится

С Тотошкою домой[1].

Ну, не укладывалось в текст имя Аленка. А написать «И Ленка возвратится с Тотошкою домой» — не то. Анька предложила — мол, быстренько пересочини, чтобы складно было, но «пересочинить», а уж тем более, самому сочинять стихи, у меня не получается. У меня все, прямо по тексту. «Соломою своею, я думать не умею».

— Пусть главную героиню зовут Аня, — решил я.

— Аня? — с сомнением покачала головой Анька. — Не слишком ли много Аней получается? Куда не кинь — сплошные Аньки с Нюшками.

Я только пожал плечами. Что поделать, если Анна, как и Мария с Иваном — самое распространенное имя?

В Кадуе нашу карету не переставили на полозья, сделали проще — пересадили нас в новую, на санном ходу. Так даже и быстрее получилось, но нам пришлось перетаскивать весь багаж, увязывать по новой судаков, томившихся в прямоугольной корзине. Мы даже добавили к рыбкам свежего льда. Не сами, конечно, а за денежку. Лед еще был так себе, «прошлогодний», но в ноябре месяце ледники не заполняют.

— Ваня… А я ворона. Как ты говоришь — большая ворона с бритым клювом, — всполошилась Аня.

— А что случилось? Что-то оставила? — забеспокоился я. В размышлении, что Анька что-то забыла на станции, собрался дернуть за шнурок, дав сигнал к остановке, но девчонка замотала головой:

— Мы же мне паспорт не выправили!

Точно. Везем барышню в Санкт-Петербург, а она без паспорта. В моем паспорте она числится крестьянской девкой 14 лет, а ей уже пятнадцать стукнуло. 15 лет?

— Подожди-ка, а какой тебе еще паспорт? — вспомнил вдруг я. — Паспорт тебе пока не положен.

— Разве?

— Аня, паспорта положены подданным Российской империи, начиная с 21 года. Так что, в любом случае, твоим основным документом нынче служит метрическое свидетельство. Еще у тебя аттестат имеется, и бумага от исправника.

— А, тогда ладно, — успокоилась барышня.

Аньку-то успокоил, но забеспокоился сам. Где-то «косяк». Но где и в чем? Нужно прикинуть. Значит, если подданный империи получает паспорт, в него вписываются все члены семьи, включая жену и детей. Жене паспорт выдадут только с согласия мужа, а дочери — с согласия отца. У Анькиного отца никакого паспорта нет, потому что он ему нафиг не нужен. А моей барышне паспорт по возрасту не положен. Но что-то у нее должно быть? Вспомнил!

— Аня, мой прокол, — признался я. — Паспорт тебе не нужен, но Игнат Петрович должен был дать тебе вид на жительство. Вернее –должен был зайти в полицейское управление, оставить прошение, а исправник его рассмотреть, подписать, канцелярист выпишет бумагу, поставит печать.

Эх, Василий-Василий, а ты-то отчего не предупредил? Впрочем, Абрютин и сам мог такую деталь упустить. Не так и часто наши девушки куда-то одни уезжают.

— И что теперь делать? Ваня, ты же у нас юрист — думай.

— Пока и думать не станем, — пожал я плечами. — В Петербург мы въедем совершенно легально, если что — ты в мой паспорт вписана. Если бы останавливались в гостинице — пришлось бы в полиции на учет становиться, но, опять-таки, ты за мной пока числишься. Но мы с тобой не в гостиницу едем, а в частный дом.

— Подожди, — перебила меня Анька. — Понимаю, в Москве мы останавливались у ваших родственников — у Винклеров да у Людмилы Петровны, но у них собственные дома. А ты мне говорил, что на Фурштатской твой батюшка квартиру снимает?

Ну зануда!

— Аня, все тоже самое. Долговременная аренда, что у батюшки — тоже самое, что иметь собственный дом. Мы же с тобой, когда в прошлый раз приезжали, не регистрировались.

— Так это с тобой. Ты, как-никак, сынок, а я?

— Анька, еще немножко, и поедем обратно, — пообещал я. — А если батюшка мне голову снимет, что долго ехал — ты станешь виновата!

— А вот это уже шантаж!

— Точно, шантаж, — согласился я. — Еще раз говорю — жить ты будешь у моих родителей, значит, в полиции тебя регистрировать не нужно — ты не в гостинице живешь, не в меблированных квартирах, не в пансионе. И статус у тебя воспитанницы, значит, вид на жительство тебе не нужен. Батюшке для училища согласие на твое проживание давать. Но, если для тебя это важно — по приезду в Санкт-Петербург попрошу батюшку, чтобы тот запросил для тебя вид на жительство.

— Вот видишь, ничего сложного! — просияла Анька.

— Зануда ты … — не удержался я.

— Да, я знаю. Мелкая и гадкая.

[1] Ирина Токмакова

Глава 3. Нравственность через физический труд

И вот опять деревня со смешным названием Мяглово (впрочем, еще и не такие названия имеются), где у нас последняя остановка перед столицей. Нужно и ноги размять, и самим поесть, и лошадей поменять.

Все-таки, скорей бы железную дорогу провели. Не так муторно ездить.

В трактире мы с Аней заказали свое традиционное — супчик из потрошков и яичницу. На этот раз супчик не вызвал нареканий, зато яичницу пережарили. Сходить, что ли, поругаться? Но тратить энергию лень, поэтому я выбирал кусочки, которые посъедобнее.

— Ничего, Ваня, — утешила меня сестренка. — Приедем, сделаю тебе так, как ты любишь. Чтобы желтки слегка недожарены, с салом. А в карете у нас еще пирожки есть.

Ох уж эти пирожки! И где поручик, который бы помог нам их уничтожить?

— Ваня, смотри, — дернула меня за рукав сестренка и растерянно произнесла. — Дежа вю.

Батюшки. Определенно, тот же самый поручик, которого мы в прошлую поездку кормили пирожками. И так закормили, что он сбежал. А еще он пытался вмешиваться в наш творческий процесс, за что едва не был убит рассерженной соавторшей. Как там его? Самсонов? Нет, Салтыков. Запомнил.

Поручик, скорее всего, опять без денег и снова ищет свободное место в карете. Но кто же его возьмет забесплатно? Только мы.

— Берем? — поинтересовался я.

— Берем, — кивнула девчонка. — У нас еще пирожков полкорзинки, и два яйца. Жалко будет, если пропадут.

Увидев нас, поручик Салтыков тоже удивился невероятному совпадению, улыбнулся, даже вскинул руку в перчатке к виску, приветствуя красивую барышню, потом решил дать стрекача. Разумная мысль. Кто станет связываться с сумасшедшими?

Но от моей Аньки поручики не уходят.

— Господин Салтыков, куда же вы? Разве прилично русскому офицеру удирать от женщины? У нас как раз имеется место и пирожки. А хотите, мы вам обед закажем? — великодушно предложила девчонка. Спохватившись, что подобное предложение может показаться офицеру оскорбительным, поспешно поправилась: — Вы нам потом деньги вернете, как до дома доедете.

— Не-нет, я нынче уже отобедал, — запротестовал Салтыков. — Я думаю, уеду чуть попозже.

Заметно по физиономии, что и уехать хочется, но здравый смысл пока не оставил.

С дальнего стола, где сидели ямщики и прочий люд, поднялся и наш кучер. Надевая войлочную шапку, сказал:

— Барин, нам пора. Мы в Санкт-Петербург по времени должны прибыть, взыщут с меня, если опоздаю.

А я знаю, что взыщут. А ему, бедолаге, нас еще на Фурштатскую везти. Но я ему компенсирую штраф, да еще сверху приплачу.

— Господин поручик, решайтесь. Обещаю — барышня вас нынче на дуэль вызывать не станет, — пообещал я. Открывая дверь, чтобы пропустить вперед Аню, хмыкнул: — Что ж, не стану навязывать наше общество.

По-русски это означает — не хочешь, так и пес с тобой. Была бы честь предложена. А Салтыков решился-таки.

— Нет-нет, господин коллежский асессор, я с вами. И благодарю вас.

Мы уселись, карета тронулась, зашуршав полозьями, а барышня полезла в корзинку.

— Нет-нет, пирожков не нужно. Я сегодня и на самом деле сыт, — заотнекивался поручик. Только куда ж ты денешься, если Анька задумала пирожками кормить? Или скормить?

Салтыков сломался после четвертого. Слабак. Жалобно улыбнулся и сказал:

— Господин коллежский асессор… кстати, мне кажется, в прошлый раз у вас чин был поменьше?

— Совершенно верно. Был титуляром, а по окончанию университета пожаловали коллежским, — ответил я, не вдаваясь в тонкости получения чина.

— Да, господин коллежский асессор… или мне называть вас ваше высокоблагородие?

— Господь с вами, — испугался я. Протянув поручику руку, представился: — Мы с вами в служебных отношениях не состоим, мы в дороге. Поэтому, если угодно — называйте меня Иван Александрович. Или даже просто по имени — Иван. А барышня отзывается на Анну.

Возможно, в прошлый раз мы и представлялись друг другу, но кто же запоминает имена случайных попутчиков? Вон, я его фамилию запомнил, уже хорошо.

— А меня можно либо Алексеем Павловичем, а то и просто — Алексеем. А барышню я запомнил — Анна Игнатьевна.

— Можно и без Игнатьевны, — засмущалась вдруг Анька. — Лучше по имени.

Чего это она? Может, поручик понравился? Хм…

— В прошлый раз, если честно, я изрядно испугался, — принялся рассказывать поручик. — А потом мне в руки попалась книжечка «Медведь или обыкновенное чудо». Прочитал, а потом до меня дошло — что я сидел в карете с автором этой книги! Или с авторами?

— А вот это, Алексей Павлович, наш секрет, — строго сказала Аня.

— Почему секрет? — удивился поручик. — Если вы вместе пишете такие замечательные произведения, зачем вам утаивать свое имя? Ладно, если пишут какие-нибудь фельетончики, вроде тех, что кропает Антоша Чехонте или этот, как там его? Брат моего брата, человек без селезенки. Это же все одноразовые произведения, на злобу дня!

— Хотите, Алексей Павлович, открою вам настоящую тайну? — усмехнулся я. Не дожидаясь ответа, сказал: — Эти фельетоны пишет один и тот же человек. Еще скажу — что он самый талантливый писатель России.

— Ваня, а это не тот ли студент-медик, который мне доказывал, что фельетоны — это несерьезно? И тот, который еще не написал рассказ про Ваньку Жукова? — догадалась Аня. Ну, еще бы не догадаться, если в «Осколках» самое интересное — рассказы Чехова?

— Нет, Иван Александрович, категорически с вами не согласен, — возразил поручик. — У нас, в России, есть лишь один великий писатель — граф Толстой. А все остальные — не в обиду вам сказано, до его уровня не дотягивают.Писатель должен не только развлекать или образовывать своего читателя, но, прежде всего, научить его жизни! Писатель должен указывать путь, по которому нужно идти всем людям, а особенно молодежи. Чему может научить какой-то фельетонист? А вот учение, что создал — и еще создает, граф Толстой, оно способно указать каждому из нас как ему жить дальше.

Елки-палки, а ведь похоже, что с нами едет «толстовец». Странно лишь, что он военный. Насколько помню, последователи Толстого позиционировали себя как пацифисты?

Не то, что я плохо отношусь к произведениям Льва Николаевич Толстого, напротив — очень их уважаю, но признать, что я должен искать для себя какого-то учителя, который меня выведет на путь истинный — нет уж. И, вообще, общины, в которые скучивались последователи идей графа Толстого, мне напоминали какие-то секты. Одно хорошо, что от этих общин вреда не было, зато детей учили, опять-таки, больницы открывали.

— Не стану с вами спорить, — ответил я, стараясь удержаться от улыбки. — Толстой — великий русский писатель, но кроме него есть еще и другие. И Достоевский, и Тургенев, и молодой Чехов. Россия — большая страна, люди в ней живут разные, поэтому — чем больше у нас великих писателей, тем лучше.

— Но вы должны со мной согласиться, что Лев Николаевич — самый великий из всех писателей?

— Как скажете, — покладисто ответил я. — Если вы считаете, что Лев Николаевич Толстой самый великий писатель из всех, значит, готов это признать. Кто я такой, чтобы с вами спорить?

Еще мне тут не хватало о толстовстве спорить, да о роли литературы. Нет, сам никого не учу, но и терпеть не могу, если меня кто-то станет жизни учить. А выбор поручика — его частное дело. Уже то, что поручик читает Толстого заслуживает уважения.

Аня посмотрела на меня с изумлением, а Алексей Павлович Салтыков с огромным удивлением. Вполне возможно, что ожидал от литератора, что тот примется спорить. Имеет литератор такую особенность — принижать достоинство других писателей, а свое творчество превозносить[1].

— Я, наверное, в прошлый раз произвел на вас нелепое впечатление? Куда годится офицер, не имеющий денег.

Мы с Анькой переглянулись. Что сказать? Офицер без денег? Да сплошь и рядом. Но есть нюанс. Допускаем, что в прошлый раз у человека закончились деньги, не хватило пятидесяти копеек на почтовую карету, но, чтобы два раза подряд?

— Мне кажется, здесь у вас проживает какой-то пожилой дядюшка, возможно — другой родственник, которому вы оставляете все свои деньги, — предположил я.

— Вы почти угадали, — кивнул поручик. — В Озерках — это село недалеко от станции, живут мои друзья. С деньгами у них и на самом деле туго, поэтому, помогаю, чем могу. Обычно просто выворачиваю карманы, а уж добираюсь до Петербурга либо пешком, либо с какими-нибудь доброхотами.

Мы снова переглянулись с сестренкой. Пожалуй, поручик вырос в наших глазах. Наверное, и я поступил бы также, за некоторым исключением — вывернул бы карманы, если бы был уверен, что отыщу потом для себя денег, да еще обязательно бы оставил на проезд.

А поручик, между тем, продолжал:

— В Озерках как раз и живут люди, ставшие последователями графа Толстого. Заметьте — они образованные, независимые. Большинство имело либо службу, либо какое-то дело, которое приносило пусть небольшой, но стабильный доход. А теперь они, бросив все — службу, а кто-то и семью, занимаются хлебопашеством!

— Но так как хлебопашеством добывать себе пропитание сложно, вы им подкидываете денег из своего жалованья? — догадался я.

— Разумеется, — закивал Салтыков. — Жаль, что мое жалованье невелико, да и самому нужно на что-то жить. Иначе я бы отдавал им все свои деньги. У них вот, беда случилась — лошадь пала, а на новую деньги нужны.

Сколько жалованье поручика? Как у меня, в мою бытность коллежским секретарем или больше? Пусть рублей 700 или 800 в год. Значит, в месяц выходит… рублей 60. Квартирные парню платят, но все остальное — за свой счет. Жить можно, но особо не пошикуешь. А он еще «толстовцам» свои деньги возит. Уважаю.

Последнее слово я произнес вслух. Видимо, прозвучало оно как-то не так, потому что поручик слегка взъерепенился.

— Вы меня осуждаете?

— Ну что вы? — хмыкнул я. — Я и сам отдаю часть своих денег на полезные или благотворительные дела. Я совсем о другом подумал… Вот, скажите, ваши друзья, которые пашут землю — они кто?

— В каком смысле? — не понял Салтыков.

— Кто они по своей профессии? Вы сказали — образованные люди. А где они образовывались?

Поручик задумался, потом стал перечислять:

— У двоих имеется университетское образование — один филолог, а второй математик. Есть инженер. У остальных — их еще четверо, закончены гимназии.

—Теперь скажите, кому польза от их труда? — поинтересовался я. — Им самим? Обществу? Империи?

— Это вы о чем? — снова не понял поручик.

— Давайте мы вместе с вами уточним — каковы идеи графа Толстого? Я начну перечислять, а вы меня поправляйте и дополняйте.

Все-таки, учитель истории, основные принципы учения помню.

— Давайте с самого первого начнем: непротивление злу насилием, — начал я. — Вы, как офицер, согласны с тем, что такое возможно? Или нет?

— Нет, Иван Александрович, про этот принцип нам пока лучше не говорить. Возможно, в будущем, когда люди перестанут воевать друг с другом, перестанут существовать враждебные государства, так и будет. Но такое будет, если все государства поймут, что насилие — это зло. Они обязательно придут к этому мысли. Наверное, вам странно слышать подобное от офицера?

— Нет, что вы, напротив, — поспешил успокоить я поручика. — Вы как раз и рассуждаете, как настоящий офицер. Армия должна быть готова к войне именно для того, чтобы никакой войны не было. Не станет армии — нас просто сожрут.

— Именно так, — согласился поручик. — Мой род служит уже в четырех поколениях, дед погиб на Кавказе, прадед стал инвалидом при Бородино, но я сам войны не хочу. И не стыжусь этого.

— Тогда про необходимость существования государства мы с вами дискутировать не станем? — поинтересовался я и сам же ответил: — Все понимают, что государство — это зло, это принуждение, но, опять-таки, как в случае с армией — без государства мы попросту не выживем. Увы, нет идеальных людей, а будут ли они в будущем — неизвестно.

— Но главное-то бесспорно! — почти что вскричал поручик. — Труд облагораживает! Человек должен постоянно трудиться. Вот, мои друзья пашут сохой, работают в поте лица.

— Ужас-то какой — сохой пахать, — вмешалась в разговор Анна.

— Почему ужас? — оторопел поручик.

— Так тяжело же, сохой, — пояснила Анька. — И лошади тяжело, и мужику. Вон, в нашей деревне, все мужики только плугом пашут. Плугом и легче, да земля лучше вспахивается.

— В деревне — это в вашем имении? — снисходительно поинтересовался поручик. — Вы, наверное, любопытствовали — как мужики землю пашут?

— А чего там любопытствовать-то? — пожала плечами сестричка. — Если твой отец пашет, дядьки, соседи, так не любопытствовать нужно, а помогать. Камней у нас много - сколько лет пашем, а они снизу лезут. Откидывать надо. А все наше имение — домик с огородом. У нас с батькой своего поля нет, только огород, так все равно, перед тем, как картошку сажать, сначала надо навоз разнести, а потом вспахивать. Батька весной лошадь у брата брал, да и пахал. По осени, конечно, картошкой рассчитывался. А лошадь у ваших товарищей пала, так наверное, они ее по собственной дурости загубили. Небось, пахать-то никто из них не умеет?

Пожалуй, если бы эти слова произнес я, дело закончилось бы скандалом, со всеми вытекающими. Но когда такое говорит красивая и хорошо одетая юная особа — совсем иное дело.

— Вот тут я даже не знаю, — растерялся поручик. — Возможно, что так и есть.

— Позвольте, выражу свое мнение, — вступил и я в разговор. — То, что граф Толстой говорит о нравственности, это прекрасно. Это я вам как судебный следователь говорю — нравственные люди закон преступают гораздо реже, нежели безнравственные. Но то, что с десяток — или, сколько там? образованных людей занимаются — Анька, заткни уши (Аня послушно приложила ладони к ушам) — так вот, занимаются всякой х…й — это глупость. Подождите, — пресек я попытку Салтыкова обидеться на нехорошее слово.— Я к тому, что есть люди — простые русские мужики, которые умеют пахать и сеять гораздо лучше, нежели приезжие горожане. Даже если и предположить, что приезжие научатся, какой в этом смысл?

— Они через физический труд придут к нравственности, к самоочищению.

— Ну да, самосовершенствование, саморазвитие… А для общества-то какая польза? Они получили возможность приобрести образование — так пусть потрудятся. Вашим приятелям не стыдно? Они сидели на лекциях, занимали место, а кто-то, из тех же крестьян, мечтал выучиться, не смог. Где справедливость? Не лучше ли, чтобы люди с университетским образованием отправились работать в школу? У нас учителей не хватает не то, что сельских школах, даже в гимназиях. Про инженеров вообще молчу. Пожалуйста — на завод, производством руководите. А гимназисты? Хотят заняться физическим трудом — пусть идут в землемеры. Этих-то тоже не хватает, а из-за межей постоянные споры и драки. У нас железные дороги прокладывают — возьмут в помощники геодезистов. Будет им труд, и трудности всякие. Получается, что ваши друзья — они попросту эгоисты.

— Почему эгоисты? — слегка растерялся Салтыков.

— Но вы, например, в пахари не идете. Понимаете – вас учили, вы давали присягу. Предположим — случись война — тьфу-тьфу, от вас, как от командира роты, больше проку, чем от меня. Меня, в лучшем случае, в унтер-офицеры возьмут. Согласны?

— Ну, это само-собой, — не стал спорить поручик.

— Вот и здесь — пусть каждый занимается своим делом. Вас выучили на офицера, у вас семейные традиции — это замечательно! А они, в сущности, следуют своим собственным капризам, вместо того, чтобы служить обществу. И не нам с вами опрощаться следует, как советует граф Толстой, а сделать так, чтобы пахарь образованным был, на пианино играл, иностранные языки знал.

— Ваня, а когда пахарю, если он устосается на пахоте, иностранные языки учить? И зачем? — съехидничала Анька.

— Аня, мы уже с тобой говорили — чем дальше идет развитие техники, тем легче жить пахарю. Первобытные земледельцы палкой-копалкой пользовались, потом мотыги научились делать. Лошадей приручили — уже легче стало. И плугом больше земли можно обработать, нежели сохой. Опять-таки — плуги разные. Милютин на судостроительном заводе цех собирается поставить, чтобы плуги колесные делать. А скоро — думаю, у нас имеется шанс дожить, на поля техника выйдет.

— Это ты про трактор, который сто лошадей заменит? — вспомнила Анька.

— Про него. И еще про сеялки, и про комбайны, которые станут поля убирать вместо баб, что с серпом корячатся, и про сенокосилки. С техникой и у пахаря время свободное появится. Вот, пусть за границу съездит. Посмотрит на картины в Париже, в Венеции побывает, на Эйфелеву башню. Или, вместо того, чтобы по каналам плавать — пусть по Волге путешествует. У нас тоже есть, что посмотреть.

Тьфу ты, про Эйфелеву башню я загнул. Надеюсь, спрашивать не станут — где такая? Не спросили. Анька покивала с умным видом, а Салтыков усмехнулся:

— Эх, Иван Александрович, вы так интересно рассказываете, что я чуть было во все это не поверил. Ладно что вспомнил, что вы литератор.

— Литераторство здесь не при чем, — парировал я. — Сенокосилки, сеялки — они уже вовсю используются. Разумеется, они пока на конном ходу, но все равно — конная сенокосилка заменит человек двадцать мужиков с косой, а то и больше. Конная сеялка — так это и потери зерна меньше, и оно равномернее поле засеивает. Правда, не у нас, а в Британии, в Германии. Еще в Северо-Американских штатах. И трактор — это только вопрос времени. Когда-то и паровоз удивление вызывал. Есть в истории закон ускорения прогресса. Сейчас, насколько я знаю, ведутся работы по созданию двигателя внутреннего сгорания. Лет через десять самобеглая коляска появится, а следом — и техника, которая на полях работать сможет.

— Так сами говорите — в Британии да Германии. Куда уж нам-то?

— А нам-то кто мешает? Вот, ежели, все умные да образованные люди в общины уйдут, физическим трудом станут заниматься, вместо умственного, так и будем мы сохой на козе пахать.

— Ваня, нам все это следует записать, — безапелляционно заявила Аня, не обращая внимание на постороннего.

— Записать-то нужно, а куда?

— Так в того же волшебника. Кто нам мешает рассказать — что в этой стране трактора есть? Ладно, про трактора мы писать не станем — не поймут нас, а вот про сенокосилки да сеялки — напишем.

— Давай-ка лучше про трактора, — решил я.

Почему так — Аньке потом объясню. Но она девчонка умная — сама поймет.

Высказал я поручику о том, что наболело, а ведь я, если брать по большому счету, неправ. Дело-то ведь не в том, что у нас народ глупый, косный, а в другом. Механизация нужна тогда, когда мало рабочих рук, а земли много. В той же Англии трактора стали использовать в сельском хозяйстве во время Первой Мировой войны, потому что батраки ушли воевать.А у нас? Рабочих рук много, а земли мало, либо она плохая. Зачем зажиточному крестьянину или нынешнему помещику тратить деньги на сенокосилку, если дешевле нанять малоземельных крестьян? А сено бабы граблями огребут, в стога сметают. Нет, нужны перемены.

Этак, до создания колхозов додумаюсь. Государю, что ли, подсказать? А нужно все-таки с промышленности начинать — стройки там, фабрики и заводы, чтобы было куда излишки рабочих рук перекачивать. В деревню — технику, а излишки рабочих рук — в город. А чтобы техника появилась — нужны рабочие руки. Замкнутый круг.

[1] Автор себя к таковым не относит. Он вообще человек скромный.

Глава 4. Подружка невесты

Миновали заставу, где некогда приезжих в столицу встречала будка, а в ней будочник с алебардой. Будка — пусть и покосившаяся, но стоит, хотя полоски почти исчезли от дождей, а «алебардщика» нет. Их после полицейской реформы отменили, а заставы при въездах в города посчитали лишними. Правильно, между прочем. И расходы, да и смысла в такой охране все равно нет. Интересно, а сами алебарды где-нибудь остались? Сберечь бы их до будущего музея истории МВД. Будку бы тоже неплохо отреставрировать, но она слишком громоздкая.

У Александро-Невской лавры высадили поручика, а сами поехали дальше.

Все, доехали. Улица Фурштатская. И вновь раздрай. Дом, где обитает товарищ министра с супругой, одновременно и похож, и непохож на тот дом, где размещен отель, в котором мы с Ленкой жили два года назад. Или, еще будем обитать?

— Барин, ты, это, велел бы выгружать поскорее, — хмуро сказал ямщик. — Мне же и впрямь нагорит. Уже и так отстаю, да еще, не дай бог, увидит кто, что я не к станции ехал, а по адресу. Не разрешают нам. Начет делают в два рубля.

Чё-то мне нынче водитель кобылы достался зашуганный. В прошлый раз ямщик посмелее был. А этому я уже говорил, что все компенсирую.

— Не обижу, — коротко бросил я, открывая дверцу кареты и подавая руку Ане.

Конечно, она бы сама выскочила, но положено барышне помогать.

Анька, оказавшись на твердой земле (как же надоело ехать!), потопала копытцами, и принялась распоряжаться. И швейцар, что в прошлый раз попытался загнать нас на разгрузку чемоданов и сундуков к черному ходу (это же внутрь въезжать) сам ринулся помогать. Узнал девчонку, знает, что с ней лучше не шутить.

А тут и маменька выбежала. И как узнала? Не иначе, около окна сидела.

Прислуга — четыре женщины и двое мужчин, выскочившая вслед за барыней, расторопно выгрузила все вещи, потащила наверх, словно вереница муравьев.

— Рыбку не урони, — напутствовала Анька батюшкиного камердинера, помогая тому снять с крыши ящик. — Кухарке скажи — пусть сразу на ледник тащит. Приду, проверю. Еще хотела пирожки распечь.

Ох уж эти пирожки! Барышня не сумела скормить поручику, пыталась навязать ему оставшиеся вместе с корзинкой — дескать, всех-то дел, водичкой сбрызнуть, да в печку сунуть минут на пять — распекутся. Но Салтыков, под благовидным предлогом отказался — дескать, с корзинками таскаться не положено, да и вообще… Конечно, куда офицерам с корзинкой? А заморачивать кухарку «распеканием» — себе дороже.

Маменька, расцеловав сыночка, сгребла в объятия Аньку.

— Анечка, да без тебя все сделают, ну что ты… А с пирожками как-нибудь Матрена управится.

Ага, управится. На Фурштатской и воробьев много, и ворон. Не все им конские яблоки клевать, пусть пирожками займутся. Авось, клювы не попортят.

Каюсь — испытал чувство ревности, когда увидел, как маменька обнимает и целует Аньку. Пожалуй, что крепче и нежнее, нежели меня. И даже мыслишка подленькая влетела — как это так? Ведь я же родной сынок, а девчонка-то, пусть и славная, но чужая.

Но мыслишка, как влетела, так и вылетела, как только обе женщины — и старшая, и младшая, принялись обниматься и плакать. И у самого поднялся ком в горле. Если Аня моя сестренка, то я, как старший брат, должен понимать, что для девочек мамы очень нужны. Конечно, они и для мальчиков нужны, но для девочек больше.

И опять поразился — ведь, в сущности, Ольга Николаевна Чернавская, урожденная Веригина — совершенно посторонняя для меня женщина. Ведь я-то, на самом деле «попаданец», оккупировавший тело ее сына. Казалось бы — что мне до каких-то нежностей? Так нет же! Чувство ревности пробудилось. А почему не вспоминаю своих настоящих родителей, оставшихся где-то там, за гранью?

Значит, помимо сознания, способного путешествовать между мирами, существует еще и такая штука, как сердце, которое не просто какая-то мышца в груди, а еще и…

Да, а что же еще? Что же такое сердце на самом деле? Нет, не придумал. И незачем думать. Сердце, оно сердце и есть.

— Никуда больше Аню не отпущу, — заявила матушка. — Ты-то ладно, мужчина, вам никогда дома не сидится, а это барышня.

И Анька, уткнувшись в маменькино плечо, кажется, согласна.

— Так она здесь и останется, — заверил я маменьку.

— А свадьба как же? — возразила барышня, отлипая от барыни.

— Какая свадьба? — ахнули мы с матушкой в два голоса.

Я о чем-то не знаю? Что за дела?

— Барин, так я уже могу ехать? — влез в наш разговор ямщик.

А чего спрашивать-то? Ах, он же от меня чаевые хочет. И компенсацию за возможный вычет.

— Ваня, не увлекайся, — перехватила мою руку Анька, когда я собирался отдать дядьке две красненькие бумажки. — Одной хватит.

— Благодарствую, барышня, — осклабился ямщик, принимая десятку.

Вот ведь, зараза. Не барина благодарит, который десятку дал — считай, жалованье за рейс, а барышню. А маменька, глядя на нас, хихикнула.

— Аня, так что за свадьба? — напомнила маменька. Перевела взор на меня. — Иван?

— Свадьба Ивана Александровича и Елены Георгиевны, — сообщила Аня. — А чья же еще?

— Фу ты, господи, — с облегчением выдохнула маменька, потом, приобняв нас обоих, слегка подтолкнула к двери. — Пойдемте домой, уж там и наговоримся.

Правильно, и чего это нас пугать?

— Иван, где твоя комната, не забыл? — спросила матушка, когда мы вошли в прихожую. — Вещи твои занесут, вымоешься с дороги — воду, свежее белье, принесут, а потом в столовую. Пока чайку попьем, чем-нибудь перекусите, а скоро и батюшка на обед приедет.

— Может, я пока драники для Александра Ивановича приготовлю? — предложила Анька. — Судачка не успею.

— Иди уж, — засмеялась маменька, ухватывая Аньку за хвост. В смысле — за рукав, хотя за хвост было бы правильнее. — Какие драники, какой судачок? Ты теперь у нас барышня, почитай, студентка. Больше никакой кухни, никаких судачков и прочего. Пойдем, я твою комнату покажу. Посмотришь — как все расставлено, удобно ли.

Да, а мне-то маменька комнату не показывала, все Аньке да Аньке. Ка-нешна, мелким-то, особенно девчонкам, всегда благоволят.

С дороги бы лучше всего в баньку сходить, попариться, да сполоснуть с себя пыль и пот. А душ… Уже и отвыкать стал.

Здесь же, споласкиваться в тазике — невелико удовольствие, но лучше, чем ничего. Тем более, что какой-то дядька и грязную воду вынесет, и чистой принесет. Надо бы хоть имя узнать. Похоже, у родителей прислуги добавилось.

Заодно еще и щетину сбрил, отросшую за три дня. И не порезался! Вроде, человеком себя почувствовал. Вон, уже и свежайшее белье приготовлено. Пожалуй, иной раз хорошо быть барчуком, за которым все бегают, заботятся.

Только стал одеваться, явилась маменька.

— Мам, ты чего? — заверещал я, словно испуганный поросенок, лихорадочно засовывая ноги в подштанники. А они закрутились в штопор — чуть не упал.

— Не бойся, ничего нового не увижу, — засмеялась маменька. — Я же тебя, глупенький, голенького купала. Ладно, кальсоны напяливай, глаза закрою. Плечо показывай.

— А что там показывать? — запротестовал я, ухватывая нательную рубаху. Не успел. Маменька успела открыть глаза, и покров мой отобрала.

На левой руке остался небольшой шрам. Пока свежий, но со временем, авось, рассосется.

— А почему не зашили? — строго спросила дочь генерала.

Я только пожал плечами. Я что, доктор, что ли? Акушерка, обрабатывавшая рану, грязь лишнюю из нее вытащила, карболкой залила, перевязку наложила, так и ладно. А Федышинский, приехавший через … Через сколько он часов приехал? Не помню, но зашивать, как мне кажется, уже поздно было. Да и прихватил ли Михайло Терентьич пошивочный материал?

— Рану обработали, повязку правильно наложили, доктор, когда приехал, смотрел, Ане инструкции оставил — она потом и бинты меняла, — пояснил я, торопливо натягивая рубашку, а потом принялся влезать в штаны. Неприлично стоять перед женщиной в нательном белье, пусть это и твоя мать.

— Аня?

— А она разве не писала? — удивился я.

— Нет, — покачала головой матушка. — Анечка сообщила, в общих чертах — мол, Иван был ранен, пуля прошла вскользь, рана несерьезная, помощь оказана.

Скромная у меня барышня. А ведь могла бы похвастаться в собственном участии. Придется мне.

— Аня и Леночка в Череповце узнали, что меня поцарапало, доктора из теплой постели вытащили, коляску у городского головы реквизировали, потом меня примчались спасать. А мне, к тому времени, уже и первую помощь оказали, да и вообще — тут ничего страшного не было.

Страшного не было, но сознание-то я потерял. Да еще и в свою реальность смотался. Лучше бы не мотаться. Думай теперь — что ж там такое стряслось? Война, что ли? Почему отец из полковников прыгнул в генералы? Или это всего лишь плод моего воображения? Все могло быть.

Маменька притянула мою голову, поцеловала в лоб.

— И как бы мне с тебя слово взять, чтобы ты себя под пули не подставлял? — вздохнула она. — Знаю, что бесполезно. Зато уж дед-то тобой как гордится! Всем уже, включая министра, уши прожужжал — вот, дескать, кровь, Веригиных сказывается. Внучок-то, даром, что статский чиновник, а грудь подставил за други своя! И кавалером святой Анны стал!

— Мам, да не подставлял я свою грудь. Все как-то по-глупому вышло — увидел, что дезертир в Васю целится, так я его отпихнул. Малость движение не рассчитал, мне немножко и перепало. Порох у беглеца подмоченным был, так что и всего-то руку поцарапало. А вот часы отцовские жалко и крест. А мне теперь перед Верочкой неудобно — женой исправника. Она меня чуть ли не спасителем мужа считает.

— Ваня, а кем она тебя должна считать? — удивилась маменька. — Да супруга исправника, небось, каждый день теперь свечу за твое здравие ставит, господа благодарит. Не ты — она бы вдовой осталась, детки бы осиротели.

— Вот и я Василию говорил — мол, не для тебя старался, а для себя. Убили бы господина исправника, а мне лишняя морока. О вдове беспокойся, о сыне.

— Ох, Ваня-Ваня… — снова вздохнула маменька, прижимая мою голову к груди. Погладив по голове непутевого сына, смахнула слезинку. — А барышни у тебя молодцы. И невеста, и Анечка.

— Анечка, она как ты.

— Что, как я? — не поняла маменька.

Сказать, что такая же вредная? Нет, обидится.

— Такая же заботливая, — нашелся я. — С неделю, если не больше, меня тиранила — ну-ка, Ваня, руку показывай. Надо повязку менять. Она у доктора фельдшерские курсы закончила — те, что в теории, а на моей руке практику проходила. Если бы аттестовать разрешили — все бы экзамены сдала. Зато вишь, орденом святой Анны пожаловали.

— Пойдем-ка чай пить, анненский кавалер, — улыбнулась маменька.

Это она на что намекает? На девчонку или на орден?

А в столовой нас уже ожидала Аня, да еще в новом платье. Это у нее с собой прихвачено или маменька расстаралась?

Мы уселись, а маменька укоризненно посмотрела на меня. Ах ты, опять забыл. Мне же, как единственному мужчине, положено молитву прочесть, а женщины должны вторить за мной.

— Обедать станем, когда отец приедет, — сказала матушка. — Перекусите, чем бог послал.

Ветчинка с сыром, хлебушек с маслом. А что еще надо, чтобы дожить до обеда? Так нет же, к чаю полагались еще и оладушки. С пылу да с жара, и со сметаной!

За поздним завтраком или ранним обедом (предобедом) обменивались новостями. К счастью, все основные новости маменька уже знала — спасибо Аньке, но кое-что уточняла. Например — как назвали своего ребенка Литтенбранты, кто приезжал на крестины Сашки-Шурки? Или — отчего Игнат Сизнев решил назвать младшую дочку Анькой?

Меня же интересовало другое — как это маменька отважилась пойти в начальницы Медицинского училища?

— Так из-за дедушки, — объяснила маменька. — Петр Семенович, когда твой дедушка к нему приехал, чтобы тот пока помещение у училища не отбирал, подождал, пока зять свое не подыщет, попросил — дескать, если училище в стенах медицинской академии, то пусть начальницей либо жена генерала станет, либо дочь. Все-таки, посолиднее будет. А батюшка и ляпнул — так чего далеко ходить? Вон, твоя крестница нынче в Петербурге. А коли родной отец договорился, куда деваться?

Кто такой Петр Семенович, к которому мой дедушка-генерал ездил? Ах ты, так это военный министр Российской империи генерал от инфантерии Ванновский. А я-то думал — как это военное ведомство так легко согласилось помещение за женщинами-медичками оставить? Теперь все ясно. И здесь не обошлось без кумовства. Но, ежели, дружеские и родственные связи используются во благо — это хорошо.

А Анька, из-за которой весь сыр-бор завертелся, сидит себе и вяло ковыряет вилкой в оладушке. Она что, есть не хочет? Брала бы пример со старших.

— Ваня, не увлекайся, — улыбнулась маменька, когда я стрескал вторую порцию. И не какие-то там две жалкие оладьи, что подают в столовых, а целых шесть. — Скоро обедать будем, а ты аппетит перебьешь.

— Не перебью, — веско ответил я.

— Вот-вот… — поддакнула Анька, а потом ехидно сказала: — Не перебьешь, все стрескаешь за обедом, а потом снова в мундир не станешь влезать, а винить-то некого будет.

— Кого винить? И в чем? — не поняла маменька.

— Так ведь Иван Александрович, ежели пузцо наест, всегда говорит — дескать, Анечка во всем виновата, мундир стирает неправильно, садится он, — наябедничала Анька.

Хотел возмутиться — дескать, давно не жаловался. И как из Москвы вернулся, с экзаменов, в мундире болтаюсь, но не стал. А новая прислуга — сделай замечание, изревется.

— Зато наш батюшка, — заметила маменька, — после того, как Аня ему комплимент сделала — дескать, похудел Александр Иванович, чуть что — исхудал я у тебя, кожа да кости, даже барышни малолетние замечают. Еще, — укоризненно посмотрела госпожа министерша на воспитанницу. — Аня, что за слова-то такие? Стрескаешь… Опять у Вани нахваталась?

Анька невинно уставилась в потолок, я только вздохнул. Ну, у кого же еще дите 19 века плохих слов нахватается?

— Аня, а что ты там про свадьбу говорила? — поинтересовался я, решив уйти от обсуждения моего словарного запаса.

— Да глупость сморозила, — отмахнулась Анька. — Сказала, потом подумала. Если свадьба в Череповце будет –туда все вместе и поедем. А здесь — так и ехать никуда не нужно.

— Да, маменька, что вы с будущими сватами насчет свадьбы решили? — поинтересовался я. — Леночку директор гимназии просил с полгода замуж не выходить, всего ничего осталось. А я до сих пор в неведении. И батюшка эту тему обходит, и ты не пишешь.

— Ой, Ваня, у батюшки то одно, то другое, — покачала головой маменька. — Вначале хотели после Великого поста, но у него на этот срок командировка важная выпадает — в Таврическую губернию. На тамошнего губернатора жалоб накопилось — придется инспектировать.Сколько отец там с инспекцией пробудет? Не меньше месяца. Поэтому, они с Георгием Николаевичем свадьбу на весну перенесли.

— А еще лучше — чтобы ее вообще на следующую осень назначили, — заявила вдруг Анька.

— Ань, ты чего? — вытаращился я. — Ты же сама сколько раз нам с Леной говорила — женитесь скорее.

— Ага, — горько вздохнула Анька. — Так-то оно так, но если скорее — то свадьба станет по-глупому выглядеть.

Мы с маменькой уставились на барышню во все глаза, потом я спросил:

— Поясни. Почему по-глупому?

— Да, Аня, непонятно, — поддержала меня маменька.

— Давайте я лучше покажу, — предложила Анна. — Только Ване придется со стула встать.

Пребывая в полном недоумении, послушно встал. А барышня, зайдя за мою спину, начала объяснять:

— Вот, Ольга Николаевна, посмотрите. Иван Александрович у вас высокий (потрогала барышня мой затылок), а невеста, пусть и пониже, но все равно — барышня длинненькая — вот, по сих пор (меня потрогали за ухо). Но я-то маленькая. А Леночка — Елена Георгиевна, меня своей подружкой на свадьбу назначила. Как я стану венец над головой невесты держать? Мне же на цыпочки вставать придется. А шафером у Вани исправник будет — а он у нас тоже дылда. Будем мы с Василием Яковлевичем смешными — он высокий, я маленькая. А к следующей осени подрасту.

После завтрака мы разошлись. Я собирался немножко поспать, но где там! Скорее бы батюшка приехал.

Авось объяснит, что за загадочная рука и зачем ее мне прислали?