Господин следователь - 17

Вместо пролога

— Елена Георгиевна, миленькая моя, родненькая, я не виновата. Иван Александрович сам пришел, попросил… А куда мне деваться? Вот, не смогла отказать... Простите, за ради бога.

— Мария, будьте добры, замолчите и ступайте прочь. С вами я позже поговорю.

Голос моей супруги источал лед, вперемежку со снежной крошкой, словно мы оказались на берегу Финского залива, а не в теплом доме.

Горничная, рыдая в голос, ушла, оставив меня наедине с женой.

— Лена, это не то, что ты думаешь, — обреченно сказал я.

Господи, никогда не думал, что мне самому придется произнести фразу, ставшую штампом и синонимом измены. Но что еще сказать, если застали с поличным?

Глава 1. Не графское это дело…

— Я думаю ровно то, что вижу своими собственными глазами. А я вижу, что мой муж – надворный советник, кавалер трех орденов Российской империи, первый рыцарь ордена святой Ксении, не говоря уже о том, что он носит графский титул, сидит на кухне и ест яичницу прямо со сковородки, — сказала Лена. Наморщив носик, добавила: — Фу, она еще и с салом. Какой же от него запах...

По мне — от жареного сала хороший запах. Вкусный.

— Лена, но со сковородки есть интереснее! — развел я руками, а потом попытался утащить хотя бы последний кусок, но супруга мягко, но твердо (да, сочетание?) пресекла это поползновение. Кивнула на выход:

— Пойдемте наверх, Ваше Сиятельство.

Графиня Чернавская-младшая развернулась и, не оглядываясь, как человек, не сомневающийся, что ее приказание будет выполнено, пошла вперед, но когда я попытался убрать с кухонного стола сковородку, заметила и кинула через плечо:

— Граф, оставьте грязную посуду на месте, все без вас уберут.

Мы с Леной поднялись на второй этаж, где располагаются господские комнаты, супруга решительно открыла дверь в ту, которая считается моим кабинетом, хотя выполняет и иные функции. Пропустив меня внутрь, плотно прикрыла дверь. Взяв меня за плечи, посмотрела в глаза:

— Ваня, ну сколько можно?

Я попытался поцеловать жену, рассчитывая, что она меня быстренько простит, но Леночка выставила руку, уперлась мне в грудь.

— Нет уж, господин граф, не рассчитывайте, что вам сойдет с рук.

Ну вот, можно подумать, что совершено тяжкое преступление. Приехал домой, никого нет. И супруга, вместе с Людмилой, где-то в отъезде. Видимо, куда-то по своим делам уехали, а я и не знал. Или знал, но забыл. А тут, понимаете ли, строгая жена вернулась не вовремя.

А я и всего-то захотел яичницы с салом, слегка напряг горничную, чтобы она отыскала яйца и сало. А яичницу сам сотворил, между прочим. Матрена, наша кухарка, категорически отказалась что-то готовить без приказа молодой барыни, но из кухни меня выгнать не осмелилась. Она, пусть и помнит меня со младенчества, и пошпынивала когда-то барчука (сам-то не помню, но рассказывали, что гимназиста Ваню она мокрым полотенцем гоняла), на такую крайность все-таки не пошла. Вот Аньку Матрена в свою обитель не пускает, потому что молодая барыня приказала.

— Лен, ты так реагируешь, словно я совершил что-то неприличное.

Чуть не брякнул, что Елена ведет себя так, словно застала меня с Машей не на кухне, а в другом месте. В каком именно, даже мысленно уточнять не стану. Опасаюсь, что моя кареглазка такое сравнение попросту не поймет.

— Ваня, тебя вообще не должно быть на кухне, а уж тем более, ты не должен там есть. Кухня, это не то место, где полагается пребывать мужчинам, — заявила супруга. — Скажи, Александр Иванович на кухню заходит?

Я напряг память, принялся вспоминать. Кажется, ни разу не видел. Нет, один раз отец заходил на кухню, но это было давно, больше года назад. Батюшка получил новое назначение, родители только-только переехали из Новгорода, обосновались на Фурштатской. Я приехал в столицу, чтобы вместе с маменькой отправиться в Москву, держать экзамены на юриста. И при мне была Анька, тогда еще пребывавшая в Нюшках. Напугали мы всех. Родители ждали крестьянскую девку, а явилась милая барышня. Девчонка порадовала родителя драниками и судаком, а маменька, уловившая в маленькой кухарке фамильные черты князей Голицыных, отправила отца на кухню, чтобы тот глянул на служанку Ивана. А вот потом все и завертелось.

Да, на позапрошлое Рождество в Новгороде мы вместе с отцом на кухню заходили. Что там нам понадобилось, уже не помню. Но эти исключения, как раз и подтверждают правило.

— Так батюшки и дома-то почти не бывает, приезжает вымотанный, выжатый, словно лимон, он до столовой-то едва доползает, — принялся я оправдываться. — И я на кухне бываю нечасто, а ел там впервые.

— Ваня, а вот это неправда, — усмехнулась Лена. — Мне известно, что ты вместе с сестричками на кухне чай пил. Решила, что ругать вас не стану, на первый раз закрою глаза. А вот сегодня было ужасно.

Когда это я с фрейлинами чай пил? А, в тот вечер, вернее – в ночь, когда девчонки поздно вернулись, а я их дожидался. Но чаю выпить с дороги – святое дело. И что, для какого-то чая стоило горничную поднимать или старую кухарку будить?

А супруга, получается, знает? Доложила прислуга о нашем самоуправстве? Впрочем, разболтать могли и девчонки. Я сам-то уже и забыл о такой мелочи.

Вместо того, чтобы оправдываться, осторожно сдвинул руку жены, и поцеловал ее прямо в губы.

— Лен, ну я же все равно тебя люблю, чего ты ругаешься?

Леночка, отвечая на мой поцелуй, вздохнула:

— Кто же тебя ругает, глупенький мой? Я просто хочу с тобой поговорить о том, чего ты не должен делать. Кто еще с тобой об этом поговорит, если не я?

— Лен, ну подумаешь, яичницу с салом ел. Тебя нет, заскучал, от скуки у меня аппетит проснулся.

Супруга не выдержала, сама поцеловала меня. Но потом строго сказала:

— Ваня, я не говорю, что ты не должен есть. Если ты голоден, не можешь потерпеть до ужина, прикажи горничной, она закуску принесет, бутерброды сделает.

Закуска, бутерброды… А почему яичницу нельзя пожарить? Ладно, молчу.

Мы уселись рядышком, на диванчик. Любимая кареглазка, положив свою голову на мое плечо, вздыхала:

— Ванечка, милый, я просто не знаю, что мне с тобой делать. Ты же ведешь себя не как воспитанный и родовитый молодой человек, а как …

Супруга задумалась, не зная, с кем же сравнить своего мужа, потом придумала:

— Как разночинец, что ли. Я тебя очень люблю, приму любого — граф ты, мещанин, каторжник беглый, мне все едино. Понадобится, сама для тебя обед готовить стану, белье стирать, полы мыть, я труда не боюсь. Но сейчас-то зачем? Мы с тобой не кто-нибудь, а графы, и на тебя люди смотрят.

— А кто меня в нашем доме может увидеть? — удивился я. — Вроде бы, все свои.

— Свои, — не стала спорить Лена. — Но ты подумай, каких трудов мне стоило твою сестрицу от кухни отвадить?

Как по мне, ничего страшного не было, когда Анька лезла на кухню и пыталась готовить. Но старшие женщины (матушка со своей невесткой) порешили, что курсисткам и фрейлинам на кухне нечего делать.

— Ваня, а ты не думал, что мне Аня может сказать? — поинтересовалась Лена.

— В каком смысле, может сказать? — не понял я.

— А в том, что сестричка твоя старшая, копытцем топнет … — сказала Леночка, потом спохватилась, посетовала: — Я из-за вас с Аней скоро по-человечески разговаривать разучусь. Так вот – золовка моя названная ножкой топнет, спросит, а почему Ване можно яичницу жарить, а Ане пироги печь нельзя? И где справедливость?

Определенно, умеет моя супруга быть занудой.

— Скажешь, что Ваня большой, он целый граф, ему яичницу жарить можно, а Аня маленькая, она лишь фрейлина. Вот, когда ее государь баронессой сделает, тогда пусть и жарит.

Супруга мою шутку не поддержала.

— Нет, Ваня, так не годится, — покачала она головой. — На службе, или где-то еще, веди себя так, как угодно эксцентричному графу — пешком ходи, вместо того, чтобы извозчика брать, шпаги в неположенных лавках заказывай, в трактирах перекусывай, я в это не вмешиваюсь, но на кухню больше не лезь! Мужчина на кухне – это как капитан на судне. Если капитана не видно, все хорошо, все в порядке, а если он появился— то жди беды. Шторм нагрянет, или дыра в днище. Вот и у нас так. Мужчина пришел на кухню, значит, что-то случилось.

Откуда у Лены такое сравнение? А, так она же выросла на берегу Белого озера. А там и пароходы, и штормы бывают.

Хотел сказать, что в последнее время я пешком не хожу (вру, утром на службу как ходил пешочком, так и хожу), а со шпагами вообще полная катастрофа — их у меня уже штук сто. Как я и думал, шлют их со всей России, скоро будет некуда складывать. Единственное, что придумал, так это то, чтобы прицепить на каждый клинок бирочку с номером, завел специальную тетрадь, в которой делаю пометки — от кого пришла, и под каким номером письмо дарителя. Вдруг соберусь коллекционированием занять, эти сведения пригодятся.

— Все понял, больше на кухню ни ногой, — торжественно пообещал я. — Только ты Машу сильно не ругай, она и на самом деле не виновата.

— Сильно не буду, но отругать отругаю, — пообещала супруга. — Горничная на кухне должна лишь тарелки брать, да прочую посуду, и в столовую относить. А Машеньке твоей я до сих пор шинель не простила…

— А почему моей? — удивился я. — Я и всего-то ей помог на службу устроиться, но ты эту историю не хуже меня знаешь. Она же Полинке помогала.

— Помогать помогала, здесь я не спорю, но на месте хозяев я бы такую горничную сразу бы рассчитала. И тебя она покрывает. Шинель сожгла, чтобы кровь не видели.

— Ты только Машу не рассчитывай, — обеспокоился я. Подумал немного, прикинул – а стоит ли вообще о том говорить? Но решился. Все равно, рано или поздно все всплывет.

— Если увидишь, или скажет кто, что я с Марией шушукаюсь, внимания не обращай. Она мне для одного дела нужна. — Посмотрев на супругу, попросил: — Лена, для какого дела, сказать пока не могу, ты уж не обижайся.

Графиня только кивнула, улыбнулась:

— Так я и не собиралась ее рассчитывать, ее не будет, придется другую горничную искать, а к этой уже привыкли. И службу Мария неплохо справляет, и Полина ее очень любит.

Чем хороши женщины девятнадцатого века, так это тем, что не задают лишних вопросов и верят мужу на слово. И не могу сказать супруге, что Маша используется в роли почтового голубя, который не знает, какое послание несет.

— Но вы уж, Ваше Сиятельство, когда с горничными шушукаетесь, постарайтесь на глаза никому не попадаться, особенно сестрицам своим, — попросила Лена. — Аня-то ничего дурного не подумает, а вот Полина очень ревнивая.

— Полина ревнивая? — не понял я. — А с чего ей меня ревновать?

— Полина о нас с тобой беспокоится, — пояснила Леночка. — Она как-то мне даже сказала – мол, Иван теперь едва ли не самый известный человек в России. Он и герой, и писатель, а женщины таких любят. Смотри, чтобы кто-нибудь нашего Ивана у тебя не увел.

М-да, Полина может. Вон, как обеспокоилась, узнав о моей встрече с женщиной на Фонтанке. А то, что женщины героев и знаменитостей любят, про то я слышал. Правда, не заметил женщин, которые бы хотели меня из семьи увести. Ну, допустим, не навсегда, а на время, или на ночь. Их нет или я их не вижу? Возможно, что не туда смотрю.

Но самое странное, что я о том не переживаю. Никогда не был героем-любовником. Вот, разве что, с Натальей Никифоровной был грех, но это уже вспоминается так, словно не со мной это было. Или просто приснилось.

— И что ты ответила?

— А вместо меня ей Аня ответила — мол, наш Ваня не бычок на веревочке, чтобы его женщины уводили. Только, — забеспокоилась Лена, — ты на Полину не сердись, сам понимаешь… Аня ей вообще сказала, что она дура, а Полина плакать ушла. Пришлось ее утешать. Так утешали, что едва сами плакать не стали.

Так я и не сержусь. И все понимаю. Жизнь у девчонки была тяжелая, выросла под грузом того, что она дитя измены, без материнской любви, теперь ей сложно понять, что бывает и не так.

— А знаешь, что еще Аня про тебя сказала? — поинтересовалась Леночка, а потом застеснялась.

— Лен, раз уж начала, так договаривай, — заинтересовался я.

Юная графиня замялась, слегка покраснела, но потом решительно сообщила:

— Сказала, что наш Ваня, не какой-нибудь перпетум кобеле, а самый лучший.

Я малость озадачился. Это был комплимент, или как? В смысле — лучший? Лучший из кобеле?

— Мы с Ольгой Николаевной как-то о тебе говорили, она уверяет, что раньше ты был таким, каким положено сыну благородных родителей — и в грязные работы не лез, и на кухне не обедал, и с прислугой вел себя так, как подобает.

Я поначалу испугался, что матушка расскажет Лене о том, что ее сын потерял память. Родители, в свое время, это «вычислили», едва к эскулапам не отправили. А ведь маменька могла поделиться семейной тайной. Причем, из лучших побуждений – дескать, жене нужно про мужа знать все! И что потом? Лена бы стала меня жалеть, а я бы мучился, что меня жалеют.

— И что еще маменька говорит? — поинтересовался я.

— Ольга Николаевна считает, что Череповец тебя испортил, — ответила Лена, обнимая меня за плечи.

— Чем он меня испортил? — не понял я.

— Говорит, что за год жизни в уездном городе, ее сын опростился, и стал вести себя так, как не подобает вести дворянину и чиновнику высокого ранга. Правда, Ольга Николаевна в этом ничего страшного не видит, считает, что все вернется на круги своя, только время понадобится. А еще, что при нынешней популярности графа Чернавского-младшего ему еще и не то с рук сойдет. Если, предположим, он отправится дрова колоть, так завтра вся молодежь ринется топоры покупать.

Колоть дрова – это нормально. Главное, чтобы не пошли старух-ростовщиц рубить. Мне ростовщиков не особо и жалко, но самому же потом расследовать!

— Так я, кажется, в грязные работы не лез, — хмыкнул я. — В Череповце бывало, так и то, ничего страшного… Всего-то женщинам хотел помочь.

Ну, подумаешь, ведра с помоями пару раз (или больше?) выносил, полы однажды помыл. Но что поделать, если вырос в другое время? Я до сих пор пугаюсь от того, что горничные открывают передо мной двери, что я сижу, когда в комнату заходит та же Маша или Людмила. А когда вижу, как наша горничная тащит стопку постельного белья, руки словно сами собой тянутся, чтобы помочь.

Что хорошо, что мудрая у меня матушка, невестку свою успокаивает. А я пока понять не могу – что же в моем поведении Леночку не устраивает? Кажется, супруга никогда не была поражена бациллой снобизма и высокомерия.

Стоп. Почему я все время забываю, что моя любимая женщина, она просто дочь своего времени? А еще — своего сословия. Георгий Николаевич и Ксения Глебовна, не самые богатые люди, но и не бедные. И чин приличный у батюшки, и должность, и поместье. Для своих детишек у них и няньки с боннами были, и прислуга. Леночка Бравлина росла, четко себе представляя, что ей полагается делать, а что нет. Думаю, что ее батюшка – мой тесть, на кухне никогда не был, а уж о том, чтобы самому себе что-то приготовить, об этом и речи не может быть.

Есть у меня один знакомый майор — сослуживец отца, считающий, что на кухню мужчина заходит лишь для того, чтобы сесть за стол и поесть, а тарелка с борщом, ложка, кусок хлеба появляются сами собой. Кажется, за всю свою жизнь он ни разу не намазывал масло на хлеб, потому что, по его разумению, это должна была делать супруга. Да что там — он дверцу холодильника ни разу в жизни не открыл. А коли голоден, а жены по какой-то причине нет дома, то будет сидеть до ее возвращения и ждать.

У нас в семье было не принято делить труд на мужской и женский. И с завтраками-обедами-ужинами особо не заморачивались. С утра либо каша, либо яичница, потом разбегались, обедали на работе (я в школе или в универе), а ужинали просто. Особо никогда не мудрили – есть на ужин котлеты с макаронами или сосиски с картошкой, так и ладно. И принцип простой – кто раньше домой придет, тот и готовит. Само-собой, что мама приходила пораньше, а мы с отцом потом мыли посуду. Но иной раз, когда у матери был какой-нибудь отчетный концерт, или еще что-то, готовили сами. Ну, типа пельмени сварить. Да и потом, когда я отделился от родителей, и мы уже жили с Ленкой, планируя свадьбу, готовили с ней по очереди, и не делали из этого проблему.

В выходные отец плов готовил, а мама варила борщ. А тут, вишь, яичницу нельзя приготовить, неприлично. А вот когда я собственноручно майонез смастерил, салат оливье делал, и селедку под шубой, про приличия мне никто не говорил. И Лена, которая тогда еще невестой была, все видела, и не возражала. Ну, это другое. Эти яства изысканные, их и графу сотворить не стыдно.

Мне с этим до сих пор трудно. Третий год здесь обитаю, но все равно не могу понять, в чем разница между мной и каким-нибудь кузнецом? Сейчас я не про жалованье, не про условия жизни, а вообще, чисто, по справедливости?

— Привет рябчики.

А это моя сестричка явилась, курсистка. Полина сегодня в рисовальной школе, придет поздно.

— А я стучалась, а вы не слышите. Ишь, сидят тут, как два голубка, а я пришла Ваню спасать.

— И от кого ты собиралась моего мужа спасать? — холодно поинтересовалась Лена.

Дескать – сама своего мужа спасу, если понадобится. Могла бы сказать золовке – дескать, в семейные дела не лезь, но супруга у меня воспитанная барышня. Еще знает, что если дело касается защиты братца, то с Анькой бесполезно разговоры вести.

— А я из училища пришла, слышу, Машка в голос ревет, — пояснила фрейлина. — Говорит, Елена Георгиевна ее отругала, а потом Ивана Александровича наверх увела. Я и решили, что ты мужа бить повела.

— Анна, о чем ты говоришь?

От возмущения у Леночки даже голос изменился, зазвенел, словно струна. Как кто-то мог подумать, что она собственного супруга бьет?

— Так я ни о чем и не говорю, — хмыкнула Анька, усаживаясь рядом с подружкой. — Я просто к вам заглянула. Думала, если ты Ивана лупишь, так может, и помогу.

— Подожди, ты только что заявила, что собиралась спасать? — возмутился я.

— А я по ситуации, — без зазрения совести сообщила сестричка. — Решила, в комнату загляну, увижу, что Ленка тебя сильно бьет, тогда и спасу. А если не очень сильно, так помогать стану. Я знаю, что Ваня на кухне яичницу жарил, так поделом ему. Почему мне нельзя, а ему можно? Ленк, давай, ты Ивана подержишь, он от тебя вырываться не станет, а я полуплю.

— Ну, до чего же ты коварная барышня…

Моему возмущению не было предела. Но Аньке же я все равно все прощу.

— Родственнички… — покачала Лена головой, потом добавила. — Хитропопые.

Глава 2. Вечер на рейде

Извозчик довез нас с супругой до Нового Адмиралтейства, возле которого оборудован небольшой деревянный причал, от которого с апреля по ноябрь отправляются пароходики, доставляющие пассажиров до Кронштадта и обратно.

Вон, кстати, какая-то посудина стоит. Неужели рейсовый пароход, и мы до Кронштадта на нем пойдем? В смысле, что поплывем. Но не слишком ли мал? На него же, человек десять войдет, не больше. Нет, определенно, как-то несерьезно эта посудина выглядит. Не пароход, а большая лодка с трубой.

Просьба выступить с небольшим концертом в Кронштадтском морском собрании нам с Леной поступила от генерала-адмирала Великого князя Константина Николаевича. Можно бы отказаться, сославшись на занятость, но имелись некоторые обстоятельства. Во-первых, Константин Николаевич, пусть ныне и лишенный серьезных постов, не имеющий влияния на политику, все-таки остается родственником государя, и обижать такую фигуру отказом неприлично. Во-вторых, Константин Николаевич — председатель Русского Географического общества, где его уважают за титул, а РГО мне еще может понадобится. А председатель, допустим, помочь не сможет, но напакостить в его силах. Я до сих пор не забыл отсутствие карты Кольского полуострова на том собрании, где решали вопрос об экспедиции.

А в-третьих, а это самое главное, что Леночке захотелось посетить Кронштадт, а то, что придется выступить с концертом, ее лишь порадовало.

Правда, мы целую неделю морские песни учили, репетировали. Я, кстати, тоже не сподобился посетить город-порт в прошлой реальности, далеко ехать. Вот, если бы метро прокопали, тогда можно.

— Для вас, Елена Георгиевна и Иван Александрович, комендант Кронштадта собственный катер приказал подать, — весело сообщил наш сопровождающий, Великий князь, откликающийся на Александра Михайловича.

Он, кстати, и приглашение от своего родственника привозил, и уговаривал выступить, и прибыл сегодня с утра пораньше за нами – мы только чаю успели попить.

Великий князь уже намекнул, что его можно называть попросту, Александром, вопрос лишь в том – это он обо мне печется, или перед Леной хвост распушил? Ежели со мной, так мы все равно не станем друг друга по имени звать, неудобно, а если супруга назовет мичмана по имени, так и он получает право звать ее Еленой. Нет, обойдется.

А, так это не пароход, а адмиральский катер? То-то около трубы матрос торчит. Отсюда не вижу, но явно, не нижний чин.

— А мне еще не доводилось на личном катере коменданта ходить, — пожаловался мичман Романов. — Его Превосходительство его для особых гостей подает, вроде вас.

— Александр Михайлович, какие ваши годы, — утешил я августейшего мичмана. — Вот, как получите адмиральские эполеты, будет вам и личный катер (чуть не вырвалось, что еще и белка со свистком), и почетный эскорт мотоциклистов.

— Простите, какой эскорт? — переспросил мичман.

Тьфу ты, опять анахронизм сморозил.

— Не обращайте внимания, — нашелся я. — Раздумываю о новой книге, иной раз приходится названия придумывать для каких-нибудь странных вещей, вслух их произношу. Мотоциклисты – это тоже самое, что всадники, только у них кони поменьше, и железные.

— А… — с пониманием протянул мичман. — Мотоциклист – всадник на железном коне, интересно. А эскортом у нас именуют корабли прикрытия.

Прикрытие транспортных судов, блин. А в моей прошлой реальности, эскортом именуют совсем иное…

Фух, отоврался. Нет, когда же у меня перестанут вырываться словечки, которые приходится объяснять? Еще ладно, что я тут писателем заделался, а с творческих людей какой спрос? Они языком мелют, как не в себя, потому ответственности за слова, произнесенные вслух не несут, а отвечают только за письменную речь[1].

Мичман Романов успел соскочить со своей коляски раньше меня, верно, чтобы помочь моей жене. Вон, уже и ручонку тянет. Ладно, пусть помогает, проявляет галантность, не стану ревновать. Впрочем…

— Спасибо огромное, очень кстати, — сообщил я, передавая Великому князю футляр с гитарой. — Осторожно, пожалуйста.

Тот малость скривился, но инструмент принял, а я сошел, помог спуститься жене. Пусть мичман гитару таскает, он еще молодой, ему положено. А уж с извозчиками я сам рассчитаюсь, вдруг у Романовых при себе серебряной мелочи нет.

— Мерси, — поблагодарила меня графиня, зачем-то улыбнувшись Великому князю.

Ах ты… Еще и улыбается какому-то молокососу.

Леночка, утвердившись на земле, немедленно взяла под руку своего мужа, посмотрела так нежно, что приступ ревности сошел на нет. Или почти сошел.

Нет, ревновать не стану. Великому князю совсем немножечко подождать, пока Ксения Александровна не подрастет. Правда, он нашей Хранительнице двоюродным дядей приходится, но ничего страшного, брак разрешат. Хотя, насколько я помню его биографию, изменять он станет Ксюше «по-черному», а та будет любить и терпеть.

Я с Леной под ручку, и князь с гитарой, подошли к адмиральскому катеру. Батюшки, это не катер, это плавучий самовар. Пароходы, на которых раньше доводилось плавать, выглядели куда солиднее. Маленький, с остекленной каютой, и огромной трубой. А где паровой котел, топка?

А, вон как тут все устроено. Паровая машина на месте, она просто слегка «утоплена» в днище, и палубой прикрыта.

С катера к нам подскочили два матроса, и оба не в бескозырках, а в фуражках, с лычками на погонах. Значит, кондуктора. Тот, что постарше, вскинул руку к головному убору, и слегка растерялся, переводя взгляд с мичмана на меня. Понимаю. Мичман он морской офицер, а тут, пусть и чиновник, но целый надворный советник, да еще и крест у него на шее торчит. Но все-таки, моряк быстро сообразил, что докладывать следует своему начальству.

— Ваше благородие, катер для встречи их сиятельств графов Чернавских подан, под парами стоит. Докладывал боцманмат Скрябин.

— Вольно, — отозвался мичман.

Александр Михайлович пошел лично проверять трап, по которому гости должны взойти на борт судна (в сущности, катер ведь тоже судно, пусть и мелкое), пристроить гитару, а Леночка шепотом сказала на ушко:

— Ваня, если ты станешь бросать на мичмана такие убийственные взгляды, я на тебя очень обижусь.

Спорить с любимой не стал, только спросил:

— Неужели заметно?

— Еще как заметно, — усмехнулась Лена. — Ты на Александра Михайлович так посмотрел, что у него шинель загорелась. И горничной нет, на нее не спишешь. — Супруга слегка дернула меня за рукав. — Прекращай ревновать, а иначе я твоей старшей сестрице нажалуюсь, а лучше обоим, они тебе выдадут…

— А это уже запрещенный прием, — пробурчал я.

Разумеется, Лена никому на меня жаловаться не станет, не принято у нас обсуждать наши взаимоотношения ни с кем, хоть с сестрами, хоть с родителями. Это она так, слегка подтрунивает надо мной, над моей ревностью. Впрочем, Анька и так знает, что ее братец ревнивец. Но если Лена и на самом деле расскажет своим «золовкам», девчонки меня заклюют. У моих женщин удивительное чувство локтя и корпоративного братства. Или все-таки сестринства? Но «сестринство» почему-то не звучит. И ладно, что Аня с Леночкой давно знакомы, и подружились, но Полинка-то как умудрилась в эту компанию влиться? Приличная же барышня была, на крестового брата не наезжала. А все Анька виновата.

— Трап подан, — сообщил мичман, хотя и так видно, что он на месте.

По узкому трапу на катер вначале перевели Лену, поддерживая под руку, а уж я сошел сам.

— Елена Георгиевна, Иван Александрович, в каюту пройдемте, там не так дует, — предложил мичман, и кивнул боцманмату: — Отчаливай.

Катер запыхтел, закряхтел, выдал черную струю дыма, окутался паром, потом принялся разворачиваться с душераздирающим свистом. И что, он всегда так? Нет, ни за что бы не стал моряком.

Когда путешествовали с Леночкой по Неве, морской болезни у меня не было, а вдруг она здесь проявится? Все-таки, тут уже море. Ну, почти море.

— На этом катере нас за час домчат, а на обычном пароходе часа полтора, если не два тащиться, — сообщил мичман.

— А зимой как? — спросила Лена.

— Недельки через две начнется самое поганое время, — принялся рассказывать мичман, потом спохватился, что здесь присутствует дама. — Прошу прощения, вырвалось. Хотел сказать, что по поздней осени, да по весне, когда и лед не встал, но и чистой воды нет, тут и извозчикам еще не проехать, а пароходам уже не проплыть, туго приходится.

— А если кому-то срочно нужно из Кронштадта в Петербург ехать? Заболел, предположим, или еще что-то?

Похоже, молодая графиня заинтересовалась способами доставки пассажиров.

— Врачи в Кронштадте и свои есть, не нужно далеко ездить, а вот почту в Петербург и обратно приходится доставлять. Но здесь на это специальные люди имеются — их пасачами называют.

Теперь заинтересовался и я, а Великий князь пустился в пояснения.

— У пасачей специальные лодки есть — широкие, легкие, с полозьями, их каюками называют, а сами пасачи с баграми. Вот, предположим, нужно кого-то или что-то в Петербург доставить – точнее, в Ораниенбаум, это поближе будет. Складывают они почту или пассажира в каюк, а сами рядом бегут. Ежели полынья, они по ней свой каюк пускают, а сами багром гребут, а лед начался — лодку вытаскивают и на полозьях ее тащат. Бывает, что сами пасачи и в полынью проваливаются, вымокнут, но почту или пассажиров никогда не бросят и не утопят.

— Бр-рр, — сказал я, представив себе, как промокшие мужики тащат лодку на полозьях.

Мичман Романов лишь усмехнулся:

— Так пасачи люди привыкшие, им никакая сырость не страшна. Дотащат каюк до Ораниенбаума, почту сдадут, а потом в трактир – высохнуть, водки выпить, а потом обратно бегут. Обычно, из Ораниенбаума что-то в Кронштадт доставлять приходится, двойная выгода.

Кажется, вот он Кронштадт, совсем близко, крыши домов видны, купола храмов, а до него еще плыть и плыть.

Мичман Романов принялся что-то рассказывать Леночке, та кивала, иной раз улыбалась, время от времени бросая на меня взгляд, верно, проверяла – а не принялся ли Иван снова ревновать? Но я отчего-то перестал ревновать, а думал совсем о другом.

Кронштадт — город-порт, крепость на подступах к Санкт-Петербургу, но у меня он ассоциировался с мятежом балтийских матросов. Мой прадед по линии матери — Владимир Аксенов, совсем не матрос, а выпускник учительской семинарии, вольноопределяющийся образца 1916 года, участник Первой мировой, не успевший прицепить на плечи погоны прапорщика по причине ранения, потом участник гражданской, большевик с 1918 года, получивший орден Красного знамени с формулировкой «за участие в подавлении Кронштадтского мятежа».

Карьеры мой прадед не сделал, хотя и имел такую возможность. Грамотный, партийный, да еще и Герой гражданской войны. Вернувшись домой, пошел в школу, даже от директорства отказался, служил до сорок первого года сельским учителем, потом снова стал добровольцем, но с третьей своей войны уже не пришел, погибнув вместе с учениками под Москвой.

Интересно, чтобы сказал мой предок, память которого я безмерно уважаю, узнав о том, что его потомок направляется в Кронштадт, чтобы выступить с концертом перед офицерами? И вообще, как бы он оценил мою службу судебным следователем на благо царского режима?

Понимаю, что глупые мысли, так ведь сами в голову лезут.

Но думать-то я о своем далеком предке думал, но краем уха слушал, что там вещает мичман моей Леночке. А тот объяснял, что раньше женщинам вход в Морское собрание был закрыт, равно как и на сами военные корабли. Адмирал Ушаков, который не смог увильнуть от визита на его флагман императрицы, после ее ухода приказал матросам ошпарить все кипятком.

Теперь иное дело. И пусть на сами суда женщинам вход закрыт, но в Морском собрании двери для них открыты.

Как только катер причалил, а нас с Леной и мичмана с гитарой, высадили на берег, к нам тут же подскочил морской офицер:

— Лейтенант Соколов, адъютант Его превосходительства контр-адмирала Шварца, — откозырял он.

Посмотрев на нас, указал рукой на экипаж, отличающийся от обычных «средств транспорта» рослыми конями, и отделкой. И на облучке вместо кучера в армяке и войлочной шапке сидел человек в бескозырке без ленточек и черном бушлате.

— Для их сиятельств, графа и графиню Чернавских подан экипаж Его превосходительства, господина военного коменданта. Контр-адмирал Шварц, вместе с Его Высокопревосходительством вас ожидают.

Повторюсь, в Кронштадте не был ни разу в жизни, сравнивать не с чем. Но пока экипаж контр-адмирала вез нас на Екатерининскую улицу, где и располагалось Морское собрание, успел обратить внимание на некоторые вещи. Прежде всего на то, что все здания в этом городе были каменными, выглядели строго и нарядно. Далее – на улице и на тротуаре была идеальная чистота! Ни в Череповце, ни в Новгороде, не говоря уже о Москве и Петербурге, я такого не видел. И мусорные ящики по углам стоят, и дворники не отсиживаются в своих каморках, а наводят порядок на вверенной им территории.

Еще удивило, но потом понял, что удивляться здесь нечему, тому, что почти все мужчины, идущие ли по улице, едущие ли в экипажах, носили форму. Разумеется, преобладал черный цвет, серые и зеленые шинели попадались редко, но все равно, заметно, что это военизированный город.

Ехать пришлось недолго, и вот мы у Морского собрания. Как оно считается – двух или трехэтажное? А, центр у здания имеет три этажа, а по краям двухэтажные пристройки.

Кажется, нас с Леной принимают, словно иноземных персон, потому что около здания нас поджидала группа офицеров, во главе с хозяином Кронштадта — контр-адмиралом Шварцем.

— Ваше сиятельство, попросту обращайтесь, Михаил Павлович, — пожал мне руку военный комендант, а потом ринулся целовать ручку Лены. — И вы, графиня, тоже попросту, за честь сочту.

Внутри оказалась еще одна группа встречающих, на сей раз, с Великим князем и генерал-адмиралом Константином Николаевичем во главе, а еще с адмиралами. Ну, может здесь контр-адмиралы или вице-адмиралы, я эполеты не разглядывал. И все блестят золотой мишурой, орденами сияют. Но среди встречающих оказались и дамы. Самая старшая из них, отрекомендованная Варварой Васильевной, женой контр-адмирала (фамилию я прослушал) сразу же принялась хлопотать и даже командовать. Это на кораблях мужья главные и первые после бога, а на суше…

Молчаливые служители в морской форме без погон, быстренько помогли нам разоблачиться. И я опять растерялся – а надо ли сдавать шпагу? Вспомнил, что Морское собрание — не жилой дом, в котором оружие сдается на входе, а общественное помещение, к тому же, господа офицеры и адмиралы с кортиками тут ходят, стало быть, и мне не возбраняется.

— Елена Георгиевна, Иван Александрович, может, чаю с дороги? — радушно предложил хозяин Кронштадта контр-адмирал Шварц.

Но для чая мы еще не созрели, а до начала концерта время еще есть – почти час, есть время и себя привести в порядок, и осмотреть Морское собрание изнутри. Великий князь Константин, на правах Почетного попечителя Кронштадтского морского собрания устроил нам маленькую экскурсию.

Разумеется, нам показали главную гордость Кронштадта — библиотеку, занимавшую почти весь первый этаж.

— Почти сто тысяч томов! — подчеркнул Великий князь.

На второй этаж вела шикарная деревянная лестница, с отделкой, не уступающей дворцовым, а на лестничной площадке посетителей встречали жерла старинных бронзовых пушек, снятых с затонувших корветов.

На верхнем этаже нам продемонстрировали буфетную комнату, в которой столуются холостые офицеры, бильярдный зал, гостиные. И, что любопытно, гостиные оформлены в разных стилях — индийская, китайская, африканская, и заполнены соответствующими предметами: скульптурами, посудой, оружием. Наверняка эти коллекции были подарены Морскому собранию моряками, вывезшими эти сувениры из дальних стран.

Стены украшены полотнами, изображающими корабли, море, сражения. Кстати, а куда делась скульптура Жанны д’Арк? Читал где-то, что бронзовое изваяние Орлеанской девы являлось украшением Собрания[2].

А еще в Морском собрании есть сцена, и зал, в котором проходят любительские спектакли, и звучат песни. Значит, нам с Леной туда.

Зал полон, графиня Чернавская–младшая успела проверить настройку фортепиано, осталась довольна, кивнула, я перевел взгляд на мичмана Романова, должного нас представить.

— Уважаемые дамы и господа. С огромным удовольствием представляю вам графа Ивана Александровича Чернавского и его очаровательную супругу Елену Георгиевну. Общеизвестно, что граф и графиня Чернавские составляют семейный дуэт, исполняя удивительные песни. Еще известно, что супруги Чернавские музицируют только для своих друзей. Надеюсь, что я имею честь считать себя другом Ивана Александровича.

При этих словах Великий князь посмотрел на меня, и я склонил голову. Не так уж много у меня друзей в этом мире, отказываться от дружбы, а хоть и от приятельства, не стоит.

Мичман, удовлетворенный ответом, продолжил:

— И мы очень рады, что Иван Александрович и Елена Георгиевна считают всех нас своими друзьями.

Что ж, начнем. У нас с супругой имелся список «заказов». Господа адмиралы и офицеры уже наслышаны и о «Расставании морского офицера с любимой», и о «Долгом эхе», и о прочих песнях, что мы пели во дворце. Они даже откуда-то прознали про «Кукушку». Впрочем, нелепо спрашивать откуда. Как говорят, земля слухом полнится, а у моряков есть друзья-знакомые, у которых кто-то из родственниц учится либо в гимназии мадам Бернс, либо в Женском Медицинском училище.

Мы, разумеемся, что-то споем из этого списка, но сегодня у нас «морская» тематика. А начнем, разумеется, с «Вечера на рейде».

Споёмте, друзья, ведь завтра в поход

Уйдём в предрассветный туман.

Споём веселей, пусть нам подпоёт

Седой боевой капитан.

Пожалуй, морские офицеры подхватывают хорошие песни не хуже гимназисток, потому что весь зал пел припев.

Прощай любимый город!

Уходим завтра в море,

И ранней порой

Мелькнёт за кормой

Знакомый платок голубой[3].

Дождавшись, пока стихнут аплодисменты, я вышел вперед и начал свою речь.

— Не так давно я жил в уездном городе Череповце. И швейцаром Окружного суда, где я имел честь служить, был отставной солдат, участвовавший в обороне Севастополя. Мы с ним немного подружились, он даже подарил мне трофейную чернильницу, взятую в палатке английского офицера под Балаклавой, а однажды ветеран рассказал мне, почему англичанам и французам не удалось растащить или отбуксировать в сторону русские корабли, затопленные по приказу адмирала Нахимова. И почему их не разметали штормы.

Я обвел взглядом зал, ожидая, что кто-то из офицеров скажет, почему же корабли остались на месте, но все молчали. Те, кто постарше – каперанги и адмиралы, которые могли бы сами участвовать в той войне, переглядывались, пожимали плечами, а я продолжил:

— Когда корабли были затоплены, их команды сошли на берег, чтобы сражаться с врагами на суше. Моряки сражались, а те, кто погибал, уходили в море, чтобы своими телами поддержать затопленные корабли.

Сделав еще одну паузу, я продолжил:

— Я родился через шесть лет после окончания Крымской войны, но эта война для меня не страница истории, а семейная память. На этой войне был мой дед, генерал Веригин, там погиб мой второй дед – полковник Чернавский, там погиб мой дядя со стороны матери. Поэтому, первая песня посвящается защитникам Севастополя.

На ветвях израненного тополя

Тёплое дыханье ветерка.

Над пустынным рейдом Севастополя

Ни серпа луны, ни огонька.

В эту ночь кварталами спалёнными,

Рассекая грудью мрак ночной,

Шёл моряк, прощаясь с бастионами,

С мёртвой корабельной стороной.

Шел моряк над бухтами унылыми,

Где душе все камушки милы.

На кладбище старом над могилами

Конвоиры вскинули стволы[4].

Неважно, что песня посвящена другой войне, а ее герой – простой матрос, а не офицер. Любая война, если она была на твоей земле, она твоя.

Допев песню, дождался аплодисментов, а потом предоставил возможность и Лене спеть сольно.

Ой, за волнами,

Бури полными,

Моряка родимый дом,

Над крылечками

Дым колечками

И черёмуха под окном.

Ну, а главное, –

Это славная,

Та, что всех милей собой.

Шлют улыбки ей

Волны зыбкие,

Ветер ластится штормовой.

Синие очи

Далёких подруг…

Ой, вы, ночи, матросские ночи,

Только море да небо вокруг[5].

Леночка, как всегда, пела замечательно! Похоже, песня больше понравилась не господам офицерам, а их женам, сидевшим в зале. Ну и что, что они теперь важные матроны, убеленные сединами, а кое-кто и лишним весом. Что это меняет? Все равно же в души остались юными подругами или молодыми женами моряков, которые ждут своих любимых домой.

А эту песню я некогда слышал лишь в исполнении детского хора. Как и вспомнил-то? Но Лена споет за солиста, а вместе с ней мы изобразим и весь хор.

Цепи якорей гремят в порту,

Верят корабли в мою мечту,

Всем ветрам назло я спешу на зов

Дальних неизвестных островов.

Снятся часто

Мне по ночам дельфины,

Снятся чайки

И мачты бригантины.

След мой волною смоет,

А я на берег с утра приду опять…

Море! Ты слышишь, море?

Твоим матросом хочу я стать[6]!

А со следующей песней мы поначалу не могли решить, вместе ли ее петь, или кому-то одному? Позвали для консультации Полинку, а та, послушав слова, заявила, что нужно петь вдвоем. Мол, у Вани с Леной вдвоем все получается лучше. Что ж, послушаемся сестренку.

Синее море, только море за кормой

Синее море, и далек он, путь домой

Там за туманами, вечными, пьяными

Там за туманами берег наш родной

Там за туманами, вечными, пьяными

Там за туманами берег наш родной[7].

И припев этой песни тоже присутствующие принялись подпевать. Не сомневаюсь, что по завершению концерта станут просить, чтобы мы оставили им записи текстов, а еще лучше, чтобы и ноты.

Разумеется, мы исполнили и дуэт Кончиты и Николая Рязанова из «Юноны и Авось», как же без этого? Но мне никто не поверит, что эту песню написал не я. Вон, даже крестовая сестрица считает, что «карие вишни» — это про глаза Лены[8].

А вот с этой песней я очень рисковал. Как же спеть про то, чего еще не было? Но мы попробуем.

Плещут холодные волны,

Бьются о берег морской

Носятся чайки над морем,

Крики их полны тоской…

Кажется, и эта песня удалась. Опять-таки, коли начнут спрашивать – о каком же сражении, пожму плечами и скажу, что она написана для книги, которую я собираюсь написать. Не напишу – тут я не виноват. А в заключение концерта спел. Правда, пришлось убрать из текста социальную направленность.

В море соли и так до черта

Морю не надо слез,

Морю не надо слез.

Наша вера вернее расчета,

Нас вывозит «АВОСЬ»,

Нас вывозит «АВОСЬ»!

Нас мало, нас адски мало,

И парус пробит насквозь,

Но из всех передряг, и из всех кошмаров

Мы возвращаемся на «АВОСЬ»

Вместо флейты подымем флягу,

Чтобы смелее жилось,

Чтобы смелее жилось.

Под Российским небесным флагом

И девизом «АВОСЬ»,

Нас мало, и нас все меньше,

Корабль наш пробит насквозь,

Но сердца забывчивых женщин

Не забудут «АВОСЬ»!

Реакцию на эту песню даже описывать не стану. Боюсь, что эта песня теперь станет неформальным гимном морских офицеров.

[1] Но тоже не всегда.

[2] Скульптура появится позже, в 1891 году, после посещения Кронштадта французской эскадрой.

[3] Автор текста Александр Чуркин

[4] Автор текста Алексей Сурков. Песня из кинофильма «Иван Никулин – русский матрос».

[5]Текст – Соломон Фогельсон

[6] Текст – Михаил Пляцковский

[7] Текст – Александр Шаганов.

[8] Считается, что Андрей Вознесенский посвятил стихи Татьяне Лавровой, а «толчком» к написанию стали карие глаза актрисы.

Глава 3. Капитан первого ранга

Граф и графиня Чернавские-старшие пока отсутствуют, поэтому разнос нам устраивали младшие члены семьи. Думаю, родители отнеслись к опозданию сына с невесткой философски. Дескать – ежели бы что-то случилось, так сообщили бы. Но девчонки наехали.

— Ка-а-нешна, когда мы с Полиной как-то опоздали, причем, по оч-чень уважительной причине, Иван нам головомойку устроил, а вы, понимаете ли, взрослые люди, а ведете себя … — Анька задумалась, не зная, с кем нас сравнить, махнула рукой и сказала, — и ведете себя, как не знаю кто.

— Да, да, ведете себя, словно подростки, сбежавшие из дома, — радостно подхватила Полина.

Ага, по уважительной причине они опоздали… С козой подрались, когда капусту с полей воровали. И никакой головомойки я не утраивал, а чаем поил мартышек. И вторая, фрейлина, лучше бы помалкивала про беглых подростков.

— Ну ладно Ваня, он у нас несерьезный, но Лена-то всегда была рассудительной и ответственной барышней, — дополнила Анька, топнув копытцем. — А как стала замужней дамой, совсем распоясалась.

Мы с Леной сидели на диванчике взявшись за руки и усиленно делали скорбный вид. Будь я один, уже бы смеялся в голос или психанул, объяснив мелкой и рогатой з-э … особе, которая прикидывается фрейлиной, что это наше дело, когда домой возвращаться, а ей пора во дворец, императрицу обучать капусту печь или драники квасить, но супруга заранее сказала, что нужно потерпеть, пусть сестренки нас отругают, потому что мы и на самом деле провинились.

А провинность четы графов Чернавских-младших заключалась в том, что они обещали обернуться одним днем, вернуться не позже девяти, а сами явились на следующий день, ближе к вечернему чаю. И был этот день понедельником, так что я еще и службу прогулял. А вдруг именно сегодня я понадобился, чтобы расследовать какое-нибудь важное преступление? Допустим, шведы Медного всадника украли, или любовница великого князя Сергея Александровича из ревности кого-нибудь отравила? На меньшее дело не согласен, без меня справятся.

— Анна, ты долго на нас дуться будешь? — поинтересовался я. — Дуешься, словно Кузьма на мышиный хвост.

— Я уже шестнадцать лет, как Анна, а дуться буду столько, сколько угодно. И не вам, ваше сиятельство, меня дуться учить!

Врет. Четырнадцать лет из шестнадцати была Нюшкой, а Анной стала, когда из деревенских девчонок в барышни выбилась. Мне уже захотелось встать, и малость поддать сестричке по тому месту, по которому матушка ей как-то наподдала (ох, как вспомню, так душа радуется), но перед Леной неудобно. А супруга по-прежнему улыбалась.

— Анечка, понимаю, мы с Ваней виноваты, но мы покаялись, извинились, а теперь нас нужно простить и обнять. А потом чаем напоить.

— Не дождетесь, — фыркнула Анька, останавливая Полину, которая тоже переживала, но уже нас простила. — Полька, ты куда лезешь? Не заслужили, чтобы их обнимали.

— Аня, ну что ты и в самом-то деле? — возмутилась младшая сестричка, которая старше Аньки на три месяца. — Ворчишь, словно неродная. Вернулись, и слава богу. А я по Ване с Леной соскучиться успела.

Полина, нарушая волю старшей сестры, пошла обниматься. Сначала с Леной, потом со мной. И даже нас в щечки чмокнула, а мне шепнула: «Ваня, я так испугалась, что ты пропал».

Для меня эта фраза оказалась убийственней, нежели все Анькины слова, а та фыркнула:

— Ренегатка ты, Полина Андреевна.

Господи, откуда она это слово-то откопала? Я из ренегатов только Карла Каутского помню.

— Мог ли бы нам сообщение прислать, записочку, что задерживаетесь, — не унималась Анна. — А то, что Кронштадт остров, не оправдание. Мы с Полей всю ночь не спали, ладно, что у меня лекция была скучная, малость вздремнула, зато потом на практическом занятии едва реактивы не перепутала.

— Надеюсь, взорвать ничего не успела? — насторожился я.

— А что там взрывать-то было? Ничего взрывающегося нет. Правда, — вздохнула Аня, — у Нинки Мышецкой платье теперь испорчено — половина зеленого цвета, половина желтого, но я ей денег на новое дам.

Господи, что там за реактивы-то были, чтобы они платье в разные цвета окрасили? И почему снова страдает бедная княжна Мышецкая?

— Можешь из моих денег на новое платье для Нины взять, — предложила Леночка. — Все-таки, мы с Иваном виноваты, что ты не спала, и реактивами бросалась. Мы вам кронштадтских пироженок купили, орешков, как вы любите, конфеты марципановые попробуете. Еще мы подарки привезли. Мы с моей новой подругой такие отрезы купили! Девочки, настоящий шелк... Здесь таких нет. Н-ну, обниматься-то кто будет?

— Ладно, так уж и быть, прощу вас на первый раз, — вздохнула Анька. — А с Нинкой сама разберусь, не впервой.

Государыня-рыбка все-таки смиловалась, карать не стала, быстренько обняла и меня, и Лену, кивнула:

— Пойдемте чай пить, расскажете, отчего задержались. Пироженки кронштадтские попробуем, а подарки потом посмотрим.

А в Кронштадте мы и на самом деле задержались не по объективным причинам, а по капризу. А уж если быть совсем честным, то из-за супруги мы там ночевать и остались.

Читателям про это рассказать можно, а вот девчонкам нельзя, потому что перекладывать вину на жену неприлично. Оба хороши. Загуляли.

Впрочем, обо всем по порядку.

Моряки, мало того, что устроили банкет по случаю визита в Кронштадт графа и графини Чернавских-младших (ох, какой там был поросенок, начиненный гречкой!), они нам еще и подарки приготовили. Леночке вручили деревянный ларец, внутри которого оказались бусы, сережки и колечко, выполненные из кораллов. Как это правильно назвать? Гарнитур? Дорогой он или нет, это уж я не знаю, но Леночке было приятно.

А мне подарили морской кортик! Интересно, это от чистого сердца или какой-то намек?

Конечно же, я немедленно вытянул его из ножен (не до конца!), рассмотрел, оценил.

Клинок украшен травлёными орнаментами — цветы, листья, парусники, перекрещенные весла и якоря, двуглавый орел. Как по мне – перебор с украшательствами, чувство меры не соблюдено, тем более, что орнамент все равно скрыт ножнами. Зато у основания клинка нанесены клейма: с одной стороны изображение рыцаря и надпись «W. CLAUBERG SOLINGEN», а с другой «П. А. ФОКИНЪ С. ПЕТЕРБУРГЪ» Что за фирма такая «Золинген», мне известно давно, еще из своей реальности, а вот про господина Фокина, поставляющий наградное оружие для офицеров императорского флота (у него на улице Караванной имеется магазин военно-офицерских вещей), узнал относительно недавно.

А ведь такой кортик бы судейскому чиновнику подошел… Гораздо короче, нежели моя шпага, не высовывается из-под полы, по ногам не стучит. Сколько он в длину? Сам клинок – дюймов десять, с небольшим. Эфес все равно торчать из кармана станет, длина неважна. И символично для следователя. Надо только придумать, что за символ.

Не написать ли государю прошение – дескать, Ваше Императорское Величество, разрешите, в порядке исключения, вместо шпаги морской кортик таскать? В Первую Мировую пехотные офицеры вместо шашек кортиками обзаводились[1]. Так ведь не разрешит император, да еще и обидеться может. Мол – зря я тебе шпагу дарил?

Многое из того, чего я опасался, не случилось. К Лене никто не клеился, вопросов, касающихся моей службы, не задавали. Конечно же господа офицеры интересовались творческими планами господина Максимова, на что я отвечал, что конкретных планов у него нет, что напишет, то и напишет. В общем, ушел от темы.

Что тут сказать, если я сам о своих планах не знаю? Вот, как в башку стукнет, вспомню что-то такое, что можно украсть и подогнать под нынешнюю реальность, так и напишу. У нас с девчонками нынче другие заботы. Во-первых, нужно довести до ума «Советы молодой хозяйке», а во-вторых, проконтролировать картинки, что рисует Полина для книжки о гигиене, а в-третьих наладить производство перекидных календарей.

А вот от разговора о песнях уйти не удалось. А как иначе, если мы только что концерт дали? Великий князь Константин долго расточал комплименты юной графине, обладающей серебряным голосом, умнице и просто красавице. И меня упомянул, как даровитого автора и исполнителя.

Конечно же, господа офицеры желали заполучить тексты песен и ноты. Готовы оплатить сборник, а понадобится – так выкупят весь тираж.

Комендант Кронштадта контр-адмирал Шварц заявил, что песни, спетые супругами Чернавскими, должен выучить каждый уважающий себя морской офицер, а коли понадобятся деньги на сборник – он даже не из казенных средств готов оплатить, а из своего кармана. Генерал-адмирал сказал, что и он выделит на сборник из бюджета Географического общества.

Разумеется, мы с Леной пообещали, что постараемся, составим, напишем, с издательством договоримся, но когда сподобимся, сказать пока не можем.

Спрашивали, а как мне удается сочинять песни? Мол, музу ли граф ждет? Огранивает ли каждое слово? И кто из современных писателей является авторитетом?

И что тут ответить? Муза моя рядом сидит, с соседкой – миловидной брюнеткой лет тридцати, о чем-то беседует, а гранить каждое слово – слуга покорный. А мои авторитеты те, кто хорошо пишет.

Все всегда заканчивается, в том числе и банкеты. И нам с Леной уже пора, если еще немного задержимся, вечер наступит, придется в Кронштадте ночевать. Конечно, контр-адмирал Шварц для нас катер и в ночь отправит, но стоит ли рисковать?

Пил я в меру, никто мне в бокал не лез, не подливал, рюмки не считал, не уговаривал. В этом отношении моряки молодцы, не навязываются.

Сейчас нужно тихонечко встать, и уйти, пусть и по-аглицки, а иначе господа офицеры устроят торжественные проводы. Придется с каждым поручкаться, попрощаться, а то и на посошок пить. Пока прощаемся, ночь наступит.

Но тут любимая супруга спросила:

— Ваня, а давай мы здесь заночуем, в Кронштадте?

— Здесь? — переспросил я. Пожав плечами, сказал: — Если хочешь, останемся, только про гостиницу спрошу.

Закрутил головой, обдумывая, у кого бы спросить про гостиницу, или нас тут разместят, во флигеле, но соседка Елены сказала:

— Иван Александрович, не нужно никакой гостиницы. Я вас с супругой в гости хочу пригласить. У нас заночуете, а завтра, с вашего позволения, мы с Еленой Георгиевной по лавкам пройдемся.

— Да, Ваня, Капитолина Николаевна мне здешние лавки покажет, говорит, там интересные вещи продаются.

А, вот где собака порылась! Леночке хочется по лавкам пройтись, понимаю. Кронштадт у нас считается почти Европой, а в местных лавках «колониальные» товары. Конечно, эти товары и у нас есть, но тут купить интереснее. К тому же, наверняка Лене хочется завязать новое знакомство, слегка отдохнуть от домашних хлопот.

— Так у нас с собой ничего нет, — принялся я сопротивляться, но вяло.

— Зубные щетки я взяла, в сумочке, а все остальное Капитолина Николаевна обещала дать.

Ишь ты, какая у меня жена запасливая.

— Да, да, — поддакнула соседка. — Комната для вас найдется, все необходимое предоставим.

— Вы по лавкам, а меня куда? — принялся размышлять я, потом сам додумал, куда подамся: — А книжные лавки в Кронштадте есть?

— По книжным лавкам вас мой муж проводит, — улыбнулась Капитолина Николаевна. — Он, к сожалению, сам на концерт прийти не смог — корабль недавно принял, целыми днями в порту, но очень хотел с вами познакомиться. Он мне сказал – что хочешь делай, а Чернавского в гости заполучи. Ради вас он завтра даже на корабль не пойдет.

Господи, неужели очередной поклонник приключений Крепкогорского? Надеюсь, не станет меня учить, как рассказы писать? Или подскажет какую-нибудь морскую тему? Типа – убийство на корабле?

— А как вашего супруга зовут?

— Капитан первого ранга Макаров, — ответила женщина.

Ладно, что я сидел, а не то, так бы и сел на месте.

— Степан Осипович Макаров? Тот самый?

Похоже, Капитолина Николаевна изрядно удивилась.

— Да, Степан Осипович… А тот ли самый, этого я не знаю. А вы с ним знакомы?

Квартира адмирала Макарова… (нет, пока он еще каперанг, адмиралом именую «на автомате»), оказалась просторной, кажется, еще не слишком и обжитой. Сколько в ней комнат, я не считал, но там нашлось место для кабинета хозяина, в котором мы со Степаном Осиповичем и уединились, предоставив женщинам возможность поболтать. К тому же, у семейства Макаровых имелась трехлетняя дочь, так что, женщинам есть чем заняться.

Если бы я встретил капитана первого ранга где-то на улице, не узнал бы. На фотографиях он величественный флотоводец, с пышной бородой, а здесь достаточно молодой мужчина, с усами. Пожалуй, не старше моего лучшего друга, Василия Абрютина, значит, еще и сорока нет[2].

Главное, не брякнуть бы мне что-то такое, о чем я знаю, что это изобретение Макарова, а сам изобретатель про то не ведает. Допустим, минные катера он уже изобрел, торпеды тоже, потому что это связано с Русско-турецкой войной 1877-1878 годов, помню, а остальное? Батометр уже придумал или нет? А как с теорией «непотопляемости» быть? А бронебойный снаряд, в основу которого положен «колпачок Макарова»? А над ледоколом он уже работает или нет?

Видимо, идею ледокола Степан Осипович уже обдумывает, потому что пытался меня расспрашивать. Решил почему-то, что я разбираюсь в кораблестроении, коль так подробно описал ледокол в повести о двух капитанах.

А что я? Я честно напряг все мозговые извилины (скрип слышен или нет?), вспоминая, а что мне известно? Кажется, все уже изложил в той злополучной повести. Урок для попаданца – не знаешь как строить ледоколы, не пытайся учить других.

И я снова пересказал, что нос у ледокола (Макаров поправил, что «носовая оконечность») должна быть клинообразна, с наклоном 20–30°. Ну да, с наклоном к ватерлинии, а куда же еще ее наклонять?

Зато совсем неожиданно вспомнил, что в нижней части форштевня можно сделать «зуб», который не даст носу полностью выйти на лед.

Про среднюю часть судна я вообще ничего не говорил, и не писал, но Макаров додумал сам, сославшись, опять-таки, на мою повесть. И где это я писал? А, так про того капитана, который построил корабль яйцевидной формы. И что, эту идею можно для ледоколов использовать? Оказывается, что да. При сжатии во льдах «яйцо» создаст выталкивающие силы, которые помогают судну не быть раздавленным.

Макаров допрашивал меня так, как я не допрашивал ни одного из своих подследственных. Вот, например, что сказать про корму? А про корму я ничего не могу сказать. Ладно, что вообще помню, что корма – это задняя часть судна. Если адмирал, то есть, каперанг считает, что лучше всего подойдет форма в виде буквы М, чтобы другие корабли на буксир брать, то почему бы нет?

И отчего Макаров решил, что я правильно придумал «ледовый пояс»? Нет, про пояс я что-то писал, но откуда подробности-то знать? Что за «усиленная часть в районе ватерлинии», а там еще шпангоуты и стрингеры.

Про шпангоуты, предположим, я что-то слышал, а вот стрингеры что такое? Не перепутать бы со стингерами, или, не дай бог, со стрингами…

Перед капитаном первого ранга Макаровым лежали листы бумаги, которые он умудрялся заполнять во время нашего разговора. Он их уже штук пять исписал! И рисунки, наше совместное творчество. Твою ж медь. И ерш. Макаров из меня такую информацию извлекает, о которой я сам не помню. Монстрище!

— А что, если один из гребных винтов расположить на носу? — задумчиво изрек Макаров, перебирая рисунки. Подумав немного, предположил: — Если на носу поставить винт, тогда маневренность улучшится, к тому же, винт станет крушить торосы.

Степан Осипович умело подрисовал к судну винт. А я, сделав умный вид, взял в руки рисунок, и принялся его рассматривать.

Хм… А ведь и точно. Ледокол «Ермак», созданный Макаровым, имел гребной винт на носу, только он сломался при испытаниях. А испытания-то где проводили? А, где-то недалеко от Шпицбергена.

— Думаю, с винтом лучше не торопиться, — изрек я. — И вначале продумать — для каких морей будет создаваться конкретный ледокол? Если для Балтики, предположим, то винт пригодится, а вот для полярных морей, где лед толстый, винт не потянет, сразу сломается. Я бы предложил сначала на Балтике ледокол опробовать, хотя бы вокруг Кронштадта лед колоть, а уже потом в Арктику лезть. Впрочем, вы архитектор судна, вам виднее.

И впрямь, чего это я советы даю? Пусть создает ледокол с винтом, подумаешь, сломается. Починят, зато опыт приобретут. А без поломок какой опыт?

— Иван Александрович, почему вы служите следователем, а не корабелом? — развел руками капитан первого ранга. — Вы только что изложили мне основу строительства ледокольных судов!

— Господь с вами, — перепугался я, а потом перекрестился. — Чтобы корабелом стать, нужно высшую математику знать, тригонометрию. А я даже таблицу умножения не до конца помню.

— Ох, не шутите так, — усмехнулся Макаров. — Я же о вас справки наводил – вы на факультете едва ли не лучшим математиком были.

— А зачем вы справки наводили?

— А как повесть про капитанов прочел, задумался – ерунда или нет? И автор неизвестен. Не инженер, не ученый. Выяснил, что под псевдонимом Максимов скрывается некто Чернавский. Ну, следователь Чернавский – фигура известная, в газетах писали, что учился в Императорском университете, на физико-математическом факультете, едва ли не лучшим студентом был, готовился продолжить учебу в Германии, но все бросил, и стал следователем. Странный вы человек. Бросить науку, чтобы распутывать преступления?

Уже в который раз слышу о своих успехах в математике, ужасаюсь. Нет, это не я. Как вообще у кого-то получается складывать, делить, умножать? А уж задачи решать – уму непостижимо. Скучно.

— Давайте о моем прошлом не будем говорить, — отмахнулся я. — Вы мне скажите — возьметесь за проект ледокола? Понимаю, расчеты нужны, чертежи, это долгое дело. Но обещаю, что чем смогу, тем помогу. Если, предположим, расчетчики понадобятся, чертежники, я отыщу способ их труд оплатить.

Если Макаров создаст проект, готов напроситься на аудиенцию к государю, стану упрашивать, чтобы помог. Но вслух о том говорить не стал. Скажу, а вдруг ничего не выйдет? Лучше не обнадеживать.

— Как вы считаете, во сколько рублей строительство одного ледокола встанет? — поинтересовался капитан первого ранга, словно я был бухгалтером или экономистом.

Но самое интересное, что это я как раз знал. Я же об адмирале Макарове открытые уроки давал, презентации делал о ледоколе «Ермак».

— Не меньше, чем миллион рублей, — отозвался я. Прищурившись, припомнил и другие цифры. — Но броненосец, вроде бы, четыре миллиона стоит. Броненосцы для государства очень нужны, но ледоколы, в отличие от военных судов, смогут деньги зарабатывать. Станете писать проект, упомяните, что ваш ледокол, если его хотя бы в Финском заливе использовать, окупится через десять лет, а если по всему морю использовать, за три-четыре года. Будет он иноземные суда во льдах проводить, фунты с марками зарабатывать, а выручку на строительство броненосцев пустить. А еще лучше, на разработку новых ледоколов, которые Арктику покорять пойдут.

Степан Осипович покивал, а я продолжил:

— Степан Осипович, не создать нам по мановению руки такой ледокол, который сразу и вдруг льды северных морей вспорет, сразу ничего не получится. Будем строить, пробовать, корабли станут ломаться. Вдруг и сразу ничего не получится. Но пробовать нужно, учиться на собственных ошибках станем.

Я себя убеждаю или будущего адмирала? Он и без меня знает, что без проб и ошибок результата не бывает. Вот, разве что, Калашников свой автомат сразу создал. И то, не вполне уверен. А Макарову я все это говорю, чтобы он знал, что у него имеется союзник, готовый замолвить слово перед государем, поддержать.

А ледокол Макаров создал. Ну, в конкретном времени еще создаст. Да, с ошибками, аварии были, винт отвалился, но это был первый. В каком году «Ермак» на воду спустили? Точную дату не помню, но где-то в конце девяностых годов девятнадцатого столетия. А ведь служил он долго, годов так… до пятидесятых, если не дольше. А что плохого, ежели Степан Осипович начнет создавать проект раньше?

[1] О кортиках, которые пехотные офицеры носили вместо уставных шашек, автор прочитал у Валентина Катаева, который сам был прапорщиком в Первую Мировую.

[2] На момент встречи будущему адмиралу было тридцать семь лет.

Глава 4. Оборотная сторона славы

Господин Онцифиров вызвал меня записочкой, встречу, как водится, назначил в ресторане. На этот раз я не побежал по первому зову, не было надобности, у меня и свои дела имеются, да и Леночку нужно предупредить, что на обед не приду, поэтому согласовывали дня два. Не думаю, что что-то такое срочное, иначе бы сообщил.

Ресторан новый, открылся совсем недавно. Проверим, а если понравится, то можно девчонок сюда водить. Своих, разумеется.

Онцифиров, прежде всего, заказал себе холодца с хреном, графинчик.

Эти блюда (особенно водочка), готовые, поэтому ждать не пришлось. Я же сделал скромный заказ — свинину с тушеной капустой. И, разумеется, чашку кофе до еды, и чашку после. Мой сотрапезник только крякнул, но ничего не сказал.

— Убедился на собственном опыте, что в ресторации нужно смотреть на то, как холодец приготовлен, — изрек Андрей Васильевич, нацеливаясь на кусок. Отрезал, намазал горчицей, прожевал и вдумчиво сообщил: — А ведь неплохо. Пожалуй, в этот ресторан ходить стоит.

Смотреть или пробовать? Впрочем, в данном случае смотреть и означает пробовать.

И чего он по холодцу качество кухни меряет? И что там сложного? Закинул в кастрюлю свиные ножки, водой залил, посолил, морковку порубал, туда же кинул, да и вари полдня. Никакого творчества.

— А вот во Франции экзамен на повара сдают только те, кто правильно яичницу приготовил, — заметил я.

— Яичницу? — вскинул брови Онцифиров.

После этого налил себе рюмочку, покосился на меня:

— Вы, как всегда, не употребляете?

— Рабочий день, могу позволить себе только после семи часов вечера, — отозвался я, принимая от официанта чашку кофе.

Понимаю, что глава департамента может водочку выкушать в разгар рабочего дня, но я-то только судейский чиновник.

— А что там такого сложного с яичницей? — хмыкнул Андрей Васильевич. — Нагреть сковородку, сальцем смазать, а потом яйца разбить, вот и все. С таким делом кто угодно справится, даже мы с вами.

Ишь, сковородку нагреть. Истинные мастера готовят яичницу на холодной сковородке. Жаль, я так не умею.

И что это мне яичница вспомнилась? Наверное, в память о недавнем разносе, что устроила супруга. Да, как такового разноса не было, но больше я на кухню ни ногой! Буду блюсти нормы этикета, как и положено графу. Но про холодец, как критерий ресторанного качества, Аньке расскажу и пусть она своему дядьке о том поведает. Надо только придумать какой-нибудь вариант «череповецкого» холодца. Украсить, чем-нибудь сверху.

— Как там барышня поживает? — спросил Андрей Васильевич, не отрываясь от тарелки.

Спросил равнодушно, как о совершенно чужом человеке. И слух опять резануло, что Андрей Васильевич Онцифиров не назвал Полину дочерью. Ну да, я все понимаю, жена родила от любовника, дочь неродная, воспоминания тяжелые. Но коли принял чужого ребенка, то за шестнадцать лет мог бы и привязаться, и полюбить его как родного. Но нет, значит нет.

Потому, ответил общими словами:

— У Полины все хорошо, на здоровье не жалуется. В гимназии нареканий на нее нет. Отметки не проверяю, врать не стану, домашнее задание тоже. (Кстати, мое упущение. Обязан у младшей сестренки тетради с домашкой смотреть. Вот, как вернусь, все посмотрю. И арифметику, и немецкий язык). Еще в рисовальную школу ходит. Вообще, ваша … Полина очень талантливая барышня, рисует прекрасно.

— А она рисует? — удивился Онцифиров. Пожал плечами: — А я и не знал. Стихи слышал, но стихи еще слабые, незрелые, такие лучше вообще не писать, а если писать, то сразу в печку бросать.

Про стихи, как говорится — без комментариев. Горничная Маша рассказывала, что мать Полины нашла ее тетрадочку со стихами, а потом устроила «разбор» в присутствии гостей. Уж что девчонка пережила, даже и думать боюсь.

И про то, что Полинка книжки иллюстрирует, и за перекидной календарь взялась, и даже Крепкогорского на папиросных пачках изображает, официальному батюшке знать без надобности.

Андрей Васильевич задал свой вопрос лишь формально, из вежливости. Хотел бы глава азиатской дипломатии о Полине узнать, давно бы к нам в гости приехал. Я ему в прошлый раз говорил — двери нашего дома ему открыты, приезжайте. Официальный отец не рвется навестить свою дочь, да и Полина не вспоминает ни его, ни родную мать, пребывающую нынче в психушке. Надеюсь, что со временем моя крестовая сестренка оттает душой, а потом свою мать простит.

— Опять задам вам вопрос — я что-нибудь вам должен? Мне до сих пор неловко, что вы тратите свои деньги на дочь моей супруги.

— Да ну, какие там деньги, — отмахнулся я. — Денег на нее тратится не так и много, не переживайте. Полина у нас в статусе родственницы, а кто считается с расходами на родню?

Барышня уже отработала свое пребывание в нашем доме, и наряды, и даже учебу. Она полноправный член нашей корпорации «Анька и прочие», зарабатывает сама. До уровня жалованья законного отца пока не дошла, но уже близка. По мнению нашего Президента корпорации, иллюстрированные наставления по соблюдению правил гигиены прибыли не принесут, выйти бы в ноль, а вот перекидные календари уже заинтересовали книготорговцев.

Андрей Васильевич не полез в портмоне, деньгами трясти не стал. Вот и ладно.

— Как Дарья Николаевна? — поинтересовался я. — Надеюсь, улучшение есть?

Андрей Васильевич лишь поморщился, покрутил пальцами, давая понять, что изменений нет.

Мой вопрос тоже был формальным. К стыду своему, сочувствия к женщине, называвшей свою дочь «маленькой дрянью», у меня не было. Уже хорошо, что и злости нет. Не виновата Дарья Николаевна Онцифирова, что все так случилось. Нет, в самой измене, разумеется, виновата, а вот в своей болезни нет. Впрочем, не случись та измена, возможно, что и болезни бы не случилось? Но это я уже задним умом думаю, прошлое ворошить смысла нет.

Теплилась слабая надежда, что госпожа Онцифирова выздоровеет, вспомнит, что она мать, а главное, вспомнит про материнские чувства. Только, вспомнит ли?

Мы сидели, обедали, поглядывая друг на друга. Первым не выдержал действительный статский советник.

— Может, вы анекдотец какой расскажете?

— Анекдотец? — растерялся я.

Неожиданно. Это что, дипломатический прием? Возьму на заметку, авось пригодится. Здешних анекдотов не знаю, а те, что из моего мира — про Петьку с Чапаевым, про Штирлица или про компьютерщиков, про курсантов танкового училища, рассказывать нет смысла.

— Все анекдоты, какие знаю, они про исторических персонажей, — пожал я плечами. — Про Екатерину Великую, про Суворова. Наверное, сами слышали, как у императрицы любимая собака умерла, она приказала из нее чучело сделать, а кличка у собаки совпадала с фамилией какого-то лекаря?

Эту историю читал у Валентина Пикуля. Не знаю, насколько она правдоподобна, ну да бог с ним. Что-то еще читал, но старинные анекдоты настолько скучны, что даже и повторять не хотелось.

— Нет, вы лучше расскажите что-нибудь новенькое про себя, — предложил Онцифиров.

— Про меня? А что, про меня уже анекдоты ходят?

Пожалуй, я растерялся еще больше. Понимаю, что фигура следователя Чернавского с некоторых пор популярна, но не настолько же, чтобы анекдоты сочиняли. Или анекдоты — оборотная сторона славы? Знать бы раньше, ни за что бы за славой не гнался.

— А разве вы их не сами сочиняете? — уставился на меня директор департамента. — Вы же литератор.

Ни сном, ни духом! Если следовать этой логике, то вымышленные персонажи, вроде поручика Ржевского, тоже сами про себя анекдоты складывают.

— Чтобы сочинить анекдот особый талант нужен, а я таким не обладаю, — покачал я головой и предложил: — Лучше вы расскажите, что там про меня говорят.

— А не обидитесь?

— Если анекдот интересный, так не обижусь. А вот если плохой, тогда поглядим.

Официальный отец моей сестренки пристально посмотрел на меня, оценивая последствия, но решился-таки.

— Вот, такой анекдот слышал недавно, — хмыкнул Онцифиров. — В ветхой лачуге посреди голой степи умирает старик. Вдруг он слышит громкий стук в дверь.

— Кто там? — спрашивает старик.

— Смерть, — отвечают из-за двери.

— Слава богу, я уж думал, что следователь Чернавский.

К своему удивлению, анекдот мне понравился. По крайней мере, что-то приличное. Но появилось чувство, что я его где-то слышал. Правда, там вместо Чернавского фигурировал кто-то другой. Может, Мюллер, а может НКВД.

— Тогда, давайте еще, — попросил я.

— Извольте, — охотно согласился Онцифиров. — Господин Чернавский сидит в ресторане, к нему подсаживается некая дама. Знакомится, потом начинает задавать вопросы.

— Сударь, а чем вы зарабатываете на жизнь?

— Служу судебным следователем.

— О, это так интересно! Прошу вас, расскажите какую-нибудь историю!

— О себе или о вас?

Пожалуй, и этот анекдот я уже слышал. Говорят, что мода идет по кругу, выходит, что и анекдоты? Зато придумал, что расскажу Онцифирову.

— Андрей Васильевич, вы были правы, анекдоты сочинять можно. Свеженький…

Я принялся рассказывать про мумию египетского фараона, о том, как профессора разных стран спорили — сколько этой мумии лет, не смогли установить истину, пригласили Чернавского, а тот быстренько провел допрос мумии, и фараон сам все сказал.

Андрей Васильевич смеялся до слез. И так у него заливисто получилось, что прочие посетители стали на нас засматриваться. Того и гляди, придут и попросят, чтобы повторили.

Отсмеявшись, и оттерев слезы, действительный статский советник решил, что пора переходить к делу.

— Я ведь вас не анекдоты пригласил рассказывать, а по иному вопросу. Эпистолу мне на стол подкинули, — сказал директор Азиатского департамента, вынимая из кармана записочку, сложенную вчетверо.

— Прямо-таки на стол? — засомневался я.

Подкинуть записку на стол главы департамента можно, но достаточно сложно. Не так уж велик круг лиц, входящих в его кабинет.

— Допустим, не на столе, а в папке входящей корреспонденции цидулька оказалась. Но подложил кто-то из своих, министерских. Секретарь клянется, что никого не видел.

— Плохой секретарь, если не видел, — заметил я. — Еще хуже, если он без присмотра важную папку оставил.

— Здесь я согласен, — кивнул Онцифиров.

Еще бы не согласился! Любая посторонняя бумажка, оказавшаяся среди документов МИД — это уже ЧП. Если кто-то сумел подложить бумагу, то сумеет и документы прочитать. Но тут пусть управляющий департаментом сам разбирается.

Прежде чем развернуть, я прикинул, что бумага стандартная, которую покупают для всех канцелярий. Взяв в руки, понюхал. Ну да, это в фильмах сыщик сразу унюхает, чем пахнет бумага. А тут пахнет чесноком и немножко хреном.

«Господинъ дѣйствительный статский совѣтникъ! Ежели вы разсчитывали, что, отдавши свою дочь въ гаремъ судебнаго слѣдователя, добьётесь своего, вы просчитались. Постъ товарища министра вамъ всё равно не достанется».

А ведь Наволоцкий-то оказался прав. Кто-то решил нанести по мне удар, используя господина Онцифирова. Что бы сотворил нормальный отец, получив такую записку? Скорее всего, уже стоял бы около моих дверей с чем-нибудь тяжелым в руках. Нет, я бы уже дверь выламывал. Но Андрей Васильевич, он не нормальный отец, а по большому счету — совсем не отец. Определенно, автор записки про то не знал.

— Хм… — только и сказал я, сворачивая записку и убирая в свой собственный карман. Спохватился: — Вы ведь не возражаете?

Онцифиров не возражал, зато спросил:

— У вас имеются какие-нибудь предположения, кто это мог написать?

Разумеется, я сразу вспомнил «ухажера» нашей горничной. Но светить имя титулярного советника Неулыбина, а еще тех, кто за ним стоит, перед директором Азиатского департамента пока не стал. Записочку следует передать Наволоцкому, а уж тот изловчится, раздобудет образец почерка титуляра, а потом отдаст оба текста на графологическую экспертизу. У гвардейского полковника и статского генерала специальные люди есть, сравнят.

Вот только, мне конструкция фразы не нравится. Такое впечатление, что русский язык автору не родной. Можно было написать проще.

Открыться перед Онцифировым пока боязно. Нет, не так. Возможно, у меня паранойя, но я не верю, точнее, не доверяю действительному статскому советнику. Понимаю, что он дельный работник, из него вырастет товарищ министра, но не более. Разболтает, вспугнет.

Лучше я немножко поосторожничаю, Николаю Ивановичу доложу. Дозволит главный особист Российской империи имя подозреваемого назвать, назову, а нет, так и нет.

— Очевидно, что нас с вами пытаются поссорить, используя мою э-э… официальную дочь, — сказал Онцифиров. — Мне одно непонятно — кто-то выступает против меня или против вас?

В голове вспыхнуло возмущение — да кто вы такой, на моем-то фоне? Да я-то! Но мысль, слава богу, как пришла, так и ушла. И впрямь, а не слишком ли я эгоцентричен? Почему решил, что враги отечества должны ополчится именно на меня? В реальности, начальник Азиатского департамент фигура более тяжелая, нежели следователь по важнейшим делам. Что мог такого сотворить Онцифиров, чтобы против него начали плести интригу?

— Есть мнение, — важно изрек я, — что некто, желающий остаться неизвестным, действует против нас обоих. Насчет самого себя я пока промолчу, маловато фактов, а вот с вами… Возможно, это чисто внутренняя министерская интрига — вас собираются повысить, но кому-то это не нравится. Не исключено, что кому-то не нравится ваша деятельность на посту главы Азиатского департамента. Все-таки, у вас огромное количество дел, а количество недоброжелателей еще больше.

— Деятельность моя выстраивается в соответствии с указаниями нашего министра, а господин Гирс все делает сообразно воле государя. Так что, злиться на меня, чинить препоны бесполезно. Я ли останусь в должности, кто-то другой, ничего не изменится. У нас ведь так — царь сказал, бояре приговорили.

И тут я тоже согласен. Государь император назначил на пост министра иностранных дел человека, который ведет ту политику Его Императорского Величества, а не свою собственную. Был у нас Нессельроде, был Горчаков, так они сами решали, как себя вести с зарубежными державами, на что, вернее — на какое государство делать ставку. А вот Александр III подобную вольницу пресек, и правильно сделал. Глава дипломатии, это лишь инструмент, который держит в своих руках глава государства.

Значит, вернемся к внутриминистерским интригам.

— А если подковерная борьба? — предположил я. — Самая банальная зависть. Предположим, вас собираются выдвинуть на должность товарища министра, а кто-то решил, что имеется лучшая кандидатура?

— Думаю, мою кандидатуру рассматривают, но в свете некоторых событий, имеются сомнения в положительном результате, — туманно изрек господин Онцифиров.

Ишь ты, дипломат. Сказал бы толком — в свете каких событий? Что может быть сомнительным? Жена, находящаяся в психушке или дочь, проживающая в чужих людях? На будущего товарища министра это отбрасывает некую тень, имеется, скажем так, репутационные потери, но я немножечко знаю нашего государя, и уверен, что это никак не повлияет на назначение. Полину Его Величество сам взял под свою опеку, попросив супругу возвести ее во фрейлины, а что касается Дарьи Николаевны… Ну, сидит она в психиатрической лечебнице, никому не мешает. При желании, у каждого из министров или их товарищей можно отыскать какие-нибудь пятна на репутации. Вон, за примерами и ходить далеко не надо. Мой батюшка получил назначение на высокий пост, хотя его сын был замешан в политическом деле. Не сомневаюсь, что императору об этом известно. Допустим, все со временем разрешилось, но то со временем. В министерском совете у отца заседает граф Перовский, чья дочка махала платком, подавая сигнал бомбистам.

— Еще у меня вопрос — вы своим детям от первого брака сообщили, что Полина живет у нас?

— Как только о вас справки навел, сразу же сыну на Кавказ отписал. Написал, что Полина пока поживет у дальних родственников по матери, а покровительствует ей генерал Веригин, и так будет лучше для всех. С Людмилой мы тоже как-то встречались, разговаривали.

Вот это и хорошо. Помню, что у Онцифирова сын офицер, на Кавказе служит. Ежели недоброжелатель решит мне напакостить, то лучшей кандидатуры на роль мстителя нет. Как я понял, что родным детям Андрея Васильевича до номинальной сестры дела нет, но положение обязывает. Не то, чтобы я кого-то боялся, но зачем мне доказывать, что я не верблюд? Какие-то объяснения, дуэль. Нет уж, не надо.

Но все-таки, влияние Онцифирова не станем преуменьшать. Даже небольшая пакость, сделанная против главы департамента, для вероятного противника в радость. Расстроится действительный статский советник, пойдет в разнос. Пока выясняет отношения с Чернавским, перепутает какие-нибудь бумаги, подпишет не то.

— Так вы этой проблемой сами займетесь? — поинтересовался Онцифиров. — Мне, право слово, непонятно, с чего начинать.

Вот ведь, господин управляющий. Пытаешься перевалить на чужие плечи свою проблему? А мы проблемы станем решать по мере их возникновения, а пока я проблемы не вижу.

Глава 5. Все смешалось в доме Чернавских.

Ух… Простите, но штампы, как и украденные цитаты великих — наше все. А у нас и на самом деле все смешалось.

Короче, вчера … Нет, сегодня воскресенье, значит, вчера была суббота, а довчерашнего пятница. Стало быть, в пятницу вечером, часов в одиннадцать, явились со службы наши сестрички-фрейлины, устало вздохнули, потом затребовали чай. Странно, что припозднились, они сегодня недалеко были — царское семейство в Аничковом дворце, но такова уж доля фрейлин. Зато теперь им дежурство выпадет не раньше Нового года.

Чай, разумеется, им подали, к столу сползлись все члены семьи Чернавских, даже батюшка, успевший облачиться в халат, означавший, что он уже готов отойти ко сну, но по каким-то причинам сон задерживается. Он, кстати, при девчонках (включая невестку) стеснялся к столу в халате выходить (хотя под халатом-то у него и брюки, и рубашка), но барыни и барышни дружно заявили, что папе Саше можно, а Ване нет. И отчего такая несправедливость? Может, я тоже хочу в халате к столу выходить? Со скрипом, но выбил себе право к вечернему чаю в кругу семьи приходить в домашних брюках, и в жилетке.

Так что, все собрались. Женщины в домашних платьях, отец в халате, и Ваня в жилетке. И в галстуке, что б его!

Всем же интересно, о чем расскажут фрейлины и юные фаворитки императрицы? Анечка у нас всегда умудряется отчебучить нечто такое, о чем потом долго говорят и во дворцах, и в великосветских (и околосветских) салонах. Но сегодня девчонки ничего интересного не рассказывали. Так, рутина. Явились к шести утра, гимнастика, завтрак, а потом чтение писем, и написание ответов. В общем, обычная жизнь обычных императорских фрейлин. Ни тебе нового рецепта щей, ни козлов, с которыми бодалась императрица.

Зато в конце чаепития Анька выдала:

— Маменька, папа Саша, а еще Лена и Ваня. Хочу предупредить, что в воскресенье у нас будут гости. Вы уж простите, что не согласовала, но гости такие, что отказывать неудобно.

— Да, неудобно, — поддакнула Полина.

Все дружно посмотрели на Анну, перевели взгляд на Полину. Что за дела? В воскресенье прибудут гости, а мы не знаем? Судя по всему, гости приедут не к барышням, а ко всем нам.

У меня едва не вырвалось — а на фиг эти гости нужны? На воскресенье иные планы.

— Девчонки, только не говорите, что к нам в гости приедет Ее Величество, — хмыкнул я.

А кому бы еще отказать неудобно? Но Ее Величество согласовывало бы свой приезд с матушкой, как со старшей женщиной в семье. Да и не поехала бы императрица в гости. Графиня Чернавская-старшая ей не родственница, не близкая подруга.

— Приедет Ее Высочество великая княгиня Елизавета Федоровна, — сказала Полина. — Она сегодня в Аничковом дворце была, нас с Аней спрашивала — мол, не станут ли родители, а еще Иван Александрович с Еленой Георгиевной возражать, если она на десять минут заедет?

Великую княгиню Елизавету Федоровну я очень уважаю, она мне понравилась в нашу последнюю встречу, но не настолько, чтобы жертвовать важным делом. О, так у меня отмазка готова!

— А я дедушке в воскресенье обещал приехать, — сообщил я, оглядывая семейство с видом победителя. — Деда нельзя обманывать. Думаю, вы гостью без меня примете.

— Ваня, придется поездку к дедушке перенести, — сказала маменька. — Если Великая княгиня собирается навестить наше семейство, значит, мы должны быть все вместе. А вы с дедом еще успеете наговориться, и в солдатики поиграть.

— Я все равно Ваню одного к дедушке не отпущу, — заметила Лена с улыбкой. — Отпустишь, так Николай Федорович его уговорит в армию уйти.

— Зато ты стала бы штабс-капитаншей, — вмешалась Анька. — А там, глядишь, и до полковницы бы доросла.

— Ничего, мне и в надворных советницах неплохо, а Ваню я в солдаты не сдам.

Разумеется, супруга шутит. В армию уходить не собираюсь, что я понимаю в военном деле? Только то, что на интернет-форумах нахватался.

Но дед в последнее время снова уговаривает меня оставить карьеру следователя, и податься в армию. Считает, что у внука талант к артиллерийскому делу. А внук и всего-то поддержал разговор двух генералов о стрельбе гранатой и о двух дистанционных кольцах на шрапнельной трубке. Военный министр уже и испытания провел, говорил (не мне, разумеется, а деду), что дальность выстрела увеличилась в два раза. Веригин с Ванновским уже додумались, как меня из надворных советников в штабс-капитаны перевести.

У меня в загашнике есть еще и «новенькая» идея о стрельбе с закрытых позиций, о перископах, о наблюдательных вышках. Но сразу все вываливать не стану, а иначе определят в капитаны. Но я себя даже на уровень унтер-офицера не ощущаю.

— Вот-вот, — хихикнула Анька. — В солдаты Ване нельзя, и без Чернавского-младшего дома тоже нельзя. Великая княгиня сказала, что она Ивану Александровичу обещанное собирается привезти. Дескать — за ней долг имеется. Как я понимаю, Елизавета Федоровна тебе деньги должна, которые на ремонт нашего института пообещала?

— Наверное, — кивнул я. — Кажется, других долгов у нее нет.

— Деньги, это хорошо, — деловито кивнула Анька. — А то я уже двести рублей из своих отдала, чтобы прорехи на крыше заделать, да окна на зиму укрепить. Весной и ремонт начнем. Ваня потом письмо Ивану Андреевичу напишет, тот каменщиков и плотников пришлет. Авось, со следующего года занятия в новом здании начнутся. Все-таки, мы теперь институтом станем именоваться, солиднее, чем училище, так и здание новое.

Мне стало неловко. Про письмо Милютину я забыл. Но Анька должна была составить список тех ремесленников, которые нам нужны. Сяду, и сразу же напишу.

Только собрался начать оправдываться, как в бой вступила «тяжелая артиллерия».

— Ну-ко, а о чем вообще речь? — выразил недоумение товарищ министра. — О каком таком медицинском институте толкуете? В моем ведомстве ничего подобного нет.

— Саша, подожди, — растерялась матушка. — А к тебе профессор Бородин не приходил? У него же проект института лежит.

— Какой проект? — снова не понял отец. — В последний раз я профессора видел, когда мы с ним смету расходов на училище утверждали.

Маменька переглянулась с Аней.

— Забыл… — грустно констатировала сестрица. Посмотрев на отца, вздохнула: — Папа Саша, ну ты же знаешь, что гениальные люди очень забывчивые. Ты хоть нашего Ваню возьми, а хоть и профессора Бородина. Александр Порфирьевич к нам с месяц назад приходил, мы все вместе обсуждали — каким институту быть. Договаривались, что он с помощниками проект будущего института подготовит, с тобой согласует.

Ага, приходил он к нам. Уж так он с барышнями в гостиной выплясывал под «шарабан-американку», что я чуть икотку от зависти не заработал. И проект мы с ним обсуждали, чтобы в институте все было, как «у больших». И должность ректора, и проректора, и кафедры.

— Аня, если ты хочешь что-то сделать, бери дело в свои руки, — хмыкнул я.

— Это я поняла, — кивнула Анька. — Завтра же… нет, теперь только в понедельник, поеду на квартиру профессора, возьму у него проект. Или, что там профессор составил? В общем, все заберу. Мы же с тобой его посмотрим, да Ваня?

— Подожди-ка, трещотка, — прервал отец Аньку. — Давайте-ка все по порядку. Что за здание, что за проект? И что за деньги?

Разъяснять ситуацию придется графине Чернавской, которая старшая.

— Госпожа фон Мекк подарила нашему училищу свою питерскую усадьбу, — начала свой рассказ матушка. — Там и здание есть, и флигель, еще сараи. Аня посчитала, что ремонт нам обойдется в двадцать тысяч. Ну, а коли у нас будет свое здание, не нужно военному министру кланяться, то почему бы из училища институт не сделать? Институт, оно и солиднее, и барышень больше на обучение примем. Мы решили, что денег из твоего министерства просить не станем, сами отремонтируем, а начальник училища — будущий ректор, составит проект, принесет тебе, а ты уж посмотришь, согласуешь с министром. А государь пообещал утвердить.

— Так … — призадумался Чернавский-старший, побарабанив по столу пальцами. — Получается, государь раньше меня узнал, что в моем министерстве творится?

Определенно, товарищ министра был удивлен такой новостью. И впрямь, а как это мимо отца-то прошло?

— А ты государю не признавайся, что не знал, — посоветовал я. — Он не знает, что ты не знаешь… в общем, ты понимаешь.

Что ценно для настоящего чиновника, так это то, что он умеет находить выход из положения.

— Аня, возьмешь у профессора проект, вечером все вместе сядем, посмотрим, потом я своим канцеляристам отдам, все приведут в божеский вид, — сказал отец. Посмотрев на меня, спросил:

— Ваня, а государь точно пообещал утвердить? — Дождавшись моего кивка, вздохнул: — Вот, чего не терплю, так это самодеятельности.

— Саша, все сделаем, ты только не волнуйся, — сказала матушка, взяв отца за руку.

Чувствую, у родителей состоится разговор, в который молодежь они втягивать не пожелают. Маменька, вроде бы, нарушила важное правило — не вмешиваться в служебные дела супруга, а получается, что вмешалась. Но есть уважительная причина — она сама в это деле заинтересованная сторона. К тому же, матушка позабыла, что Бородин очень рассеянный человек. Впрочем, договорятся.

Кажется, из-за проекта Женского медицинского института мы малость отвлеклись от более важной темы — визита в наш дом Великой княгини. Но нет, моя супруга вернула все в нужное русло.

— Нужно навести порядок в доме, — твердо сказала Леночка.

— Лен, а у нас что, беспорядок? — удивилась Анька. — Все чистенько, ни пылиночки.

Но младшая графиня, определенная свекровью в хозяйки дома, лишь покачала головой.

— Нужен не просто порядок, а идеальный порядок. Мужчины завтра уйдут на службу …

Леночка сделала паузу, потом спросила:

— Ваня, а тебе завтра не сложно в ресторане пообедать?

М-да. Кажется, намек на то, что завтра будет не до Вани, и обед, возможно, не станут готовить. А батюшка все равно на обед ездить не успевает.

— Пообедаю, — кивнул я.

Супруга нежно погладила меня по руке, дескать, как хорошо, что ты не обиделся. А за что тут обижаться? Еще с прошлой реальности помню, что даже ожидание обычного гостя вносит некую сумятицу, то что говорить, если ожидаешь невестку императора? Догадываюсь, что дом станет напоминать школу перед министерской проверкой.

А Лена, между тем, продолжила.

— Горничным со всем домом не справиться, а найти приходящую прислугу уже не успеем.

Высказывание Лены прозвучало зловеще. Так, словно завтра не только прислуга, но и все остальные, включая графинь и фрейлин, закатают рукава, подоткнут юбки, и примутся мыть полы и протирать пыль.

— Я завтра заеду ненадолго в училище, предупрежу Александра Порфирьевича, потом вернусь и буду в твоем полном распоряжении, — заявила маменька. — Что ты мне поручишь?

Хм… А ведь и на самом деле, если форс-мажор, так и графини начнут трудиться. И что молодая хозяйка свекрови поручит? Маменька сама виновата, назначив Лену старшей, а теперь отдувайся. Но дочку боевого генерала такой мелочью, как уборка, не смутить.

— Хрусталь не блестит. А еще бы столовое серебро неплохо почистить.

— Хрусталь заблестит, и серебро я почищу, — кивнула маменька. — А если ты мне Полину в помощь отрядишь, когда она из гимназии придет, так совсем прекрасно. Или ты ей другую работу сыщешь?

Господи, а хрусталь-то с серебром зачем? Кто на них смотреть-то станет? К тому же, по моему мнению, все и так хорошо.

— Полине лучше изразцы на печах протереть, — сказала Лена, посмотрев на нашу младшенькую. — Справишься?

Полинка, ошалело посмотрев на хозяйку дома, закивала. Ага, не ожидала дочка действительного статского советника, что и ее припашут. А я никогда не думал, что изразцы следует протирать. Сколько у нас в доме печей? Не считал, но штук десять, это точно. А Лена перевела взгляд на отца.

— Батюшка, ты мне своего Степана на завтра отдай, — попросила она. — Нужно будет все люстры спустить, медь почистить, керосиновые лампы протереть. Может, где-то и мебель придется подвинуть.

Отцовский камердинер Леночку теперь и так слушается, если требуется мужская сила, но, коли хозяин напрямую прикажет, надежнее.

— Степан в твоем полном распоряжении на весь завтрашний день.

— Что-то еще? — спросила матушка невестку.

Младшая графиня сделала паузу, покачала головкой.

— Кажется, пока все, но завтра наверняка что-то еще обнаружится…

Вот тут супруга права. Генеральная уборка, как ремонт — закончить невозможно.

— Лена, а мне что делать? — вылезла Анька с вопросом. — У нас по субботам только две лекции, я пораньше освобожусь.

Маменька с Леночкой внимательно посмотрели на фрейлину. Девчонка деревенская, все работы знает, но матушка покачала головой, и сказала:

— А ты завтра училищем руководить станешь. Меня не будет, Ирина Витальевна заболела, а от профессоров да преподавателей толку мало.

— Мамуль, а что там с девчонками сделается-то? — удивилась Аня.

Здесь я с сестренкой согласен. Я вообще не понимаю, зачем в Женском медицинском училище нужны надзирательницы? Можно подумать, что без них студентки сразу же на занятиях курить начнут, придут пьяными, или еще что. Увы, но так полагается. Преподавательский коллектив мужской, поэтому начальство печется о нравственности учащихся, а еще о внешнем виде девчонок. А мужчинам, которые преподают, вообще не положено делать замечания барышням. Хотят что-то высказать — должны вначале довести до сведения маменьки, или второй надзирательницы, которая болеет.

Глазки у барышни мечтательно загорелись:

— А я бы пришла, и на кухне печку побелила.

Можно подумать, Великая княгиня пойдет на кухню русскую печь инспектировать! Но супруга оценила вздох сестрички-золовки по-другому.

— Точно, нужно еще и печь побелить. Но с этим Матрена справится.

Анька, заслышав эти слова, скривилась так, словно ей в любимой пироженке муха попалась. Но с хозяйкой не спорят.

— Аня, а во сколько Ее Высочество к нам приедет? — спросила Лена.

— Она обещала часикам к пяти.

Старшая и младшая графини переглянулись.

— Если к пяти, следует предложить гостье чай, — твердо сказала Леночка. — Нужно подумать, что подать к чаю.

За столом на мгновение зависла тишина. Понятно, что к чаю подадут обычные закуски, вроде солений-варений, но нужно что-то такое, чего у других нет. Пирожные или печенье слишком банально.

— Штрудель можно испечь, — предложил я.

— Штрудель? — подняла брови маменька, а сестричка отчего-то перешла на немецкий: — Вас ист даст штрудель?

— Я подумал, что немецкой принцессе следует предложить что-то немецкое, в духе национальной кухни, — пустился я в объяснения. — Сосиски с тушеной капустой отпадают, пиво тоже, а вот приготовить слоеный пирог с яблоками — вполне по силам. Получится вкусно и оригинально.

Отец, и присутствующие женщины уставились на меня. А то, штрудели здесь пока неизвестны?

— Штрудель, это немецкий пирог с яблоками в виде рулета, — принялся объяснять я. — Берется тесто, раскатывается тоненько, а потом на него нужно насыпать яблоки, немножко сахара, и корицы. Когда все готово, сворачиваем в трубку. Вот и получится рулет.

Слова я сопровождал наглядными пояснениями, но Анька немедленно принялась за перевод.

— Ну, яблоки, вначале, нужно почистить, потом порезать, а уже потом на тесто выкладывать, — хмыкнула барышня. — А корица у нас есть?

— Корица есть, — сообщила Леночка, с удивлением посмотрев на золовку. Иной раз, когда мы с отцом уединяемся в его кабинете, чтобы что-нибудь обсудить, барыни и барышни тоже любят посидеть вчетвером, поболтать, попить какао с корицей.

Я посмотрел на грустную мордашку сестрички, и мне стало ее искренне жалко. Ведь хочет ребенок на кухню, желает помочь, а тут…

— Лена, а нельзя ли, в порядке исключения, нас с Аней в воскресенье на кухню отправить? — робко поинтересовался я. — Я стану руководить, барышня штрудель печь. Все-таки, нечасто к нам невестки государя заходят.

Ситуация и на самом деле нерядовая. Матрена со штруделем не справится, это факт.

— Испечь штрудель… — задумчиво изрекла Лена. — Аня, ты только штруделем ограничишься, обещаешь, что к печке не полезешь?

— Лен, вот те крест! — радостно пообещала Аня. — Печку не трону, только немецкий пирог в ней испеку.

— Поверю на слово, — хмыкнула младшая графиня, а потом пообещала: — Но ежели, Анна Игнатьевна, ты начнешь печку белить, я сама тебе задницу надеру!

Леночка, произнеся эти слова, покраснела, застеснялась, а мы, вначале притихли, а потом дружно захохотали. Маменька, вытирая глаза, сказала:

— Вот, с кем поведешься…

Ну да, такая барышня воспитанная была. Точно, укусила ее бешеная Анька. А та, нисколько не смутившись, сказала:

— Вот, как всегда. Если кого драть, так обязательно Анну Игнатьевну.

Глава 6. Срочный вызов

Не знаю, во сколько сегодня встала Леночка, но в шесть утра она была на ногах.

— Ваня, завтрак готов, батюшка тебя ждет, — сообщила супруга.

Ну да, женщинам сейчас нужно мужчин из дома побыстрее выгнать, чтобы не мешали.

Позавтракали, батюшка меня даже в суд отвез.

Уселся в кабинете, принялся перебирать бумаги. Чем бы таким заняться? Вот, если сам себе дело не отыщу, наверняка какая-нибудь пакость случится. И точно.

Мой непосредственный начальник — товарищ Окружного прокурора коллежский советник Бобрищев-Пушкин — никогда не стучится. Но он, по крайней мере, двери открывает аккуратно, не хулиганит. А нынче просто вломился, словно пьяный сосед по общаге.

— Иван Александрович, срочно, на выезд, — сообщил он, а когда я поднял глаза и с удивлением уставил в очи начальника свой взор, пояснил:

— Телефонировали из Зимнего дворца, сообщили, что на Николаевском вокзале важную персону убили, требуют, чтобы Чернавский выехал.

Вместо того, чтобы приниматься за расспросы по существу, спросил другое:

— А у нас телефон поставили?

— На той неделе поставили, аппарат у Его Превосходительства в приемной, — кивнул Бобрищев-Пушкин и принялся меня поторапливать:

— Давайте-давайте, собирайтесь. Городского извозчика не берите, нашу пролетку возьмите.

Персон, пусть и важных, время от времени убивают, а тут телефон, новинка. Ишь ты, сподобились-таки, поставили аппарат. И отчего я не знаю? Впрочем, в приемную Председателя суда господина Случевского захожу редко, делать там нечего, а провод телефонный мог и не углядеть. Вернее — внимания не обратил.

Так, коли кого-то убили, мне понадобится моя папочка. Открыл, убедился, что чистые бланки протокола осмотра места происшествия, постановления о назначении экспертизы наличествует, а вот чистых листов мало, нужно добавить штучки три, а лучше с десяток. Кто знает, вдруг у Сыскной полиции бумаги при себе нет, чтобы опросы проводить? У них нередко бывает, что при себе ничего нет.

Карандаш, линейка, даже лупа имеется.

— Иван Александрович, ну что же вы копаетесь-то? — простонал товарищ прокурора, увидевший, как я доливаю чернила в походную чернильницу. Кажется, герметичная, но чернила все равно выдыхаются.

— Три минуты погоды не сделают, а остаться без орудий труда в самый неподходящий момент не желаю, — хмыкнул я, закрывая «канцелярию» и снимая с вешалки свою шинель.

Все, я готов. И чего начальник смотрит с таким страдальческим видом?

— А кого убили? — поинтересовался я.

— Не знаю, Иван Александрович, ничего сказать не могу. С дворцом сам Председатель разговор вел, а секретарь от Его Превосходительства прибежал, сообщил, что убили, и вам велено ехать. Сказал, что какого-то важного начальника, не исключено, что министра, а фамилию не расслышали. Трубка-то слуховая — сплошные шумы да лязги. Еще ладно, что разобрал, куда ехать, и кому приказали. А как убили, и каким способом тоже не знаю. Приедете, сами поймете.

Ишь ты, из дворца позвонили, велели Чернавскому ехать. А кто звонил, спрашивать бесполезно, а выпытывать смысла нет. Мне приказ непосредственный начальник отдал, значит, обязан ехать и выполнять. Надеюсь, это не чья-то дурная шутка? Но вряд ли во дворце сидят шутники. А как работает тутошний телефон, не знаю. Надо будет собраться глянуть, как хоть он выглядит, куда-нибудь позвонить.

Александр Михайлович, между тем, уже выхватывал у меня из рук ключ от кабинета.

— Езжайте-езжайте, сам дверь закрою, ключик в приемной оставлю.

Не удержавшись, окинул взглядом свой кабинет — не осталось чего такого, что не полагается читать другим? Но нет, бумаги при появлении товарища прокурора успел сунуть в стол, да они особой ценности не представляли. Шпаги, правда, в углу стоят — штук пять, не могу собраться домой отнести, но на них никто не позарится.

А начальник уже изнывал от моей медлительности. Чувствую, сейчас в спину начнет толкать, поторапливать.

— Иван Александрович? Какого лешего...

И вид у товарища прокурора не страдальческий, а зверообразный.

— Все-все, уже бегу, — отозвался я.

И чего это он? Я потратил на сборы минут пять, максимум семь. Мы же не в армии, когда после утренней побудки вся рота, в течении двух минут, стоит на плацу. Так ведь солдату-то с утра только в штаны запрыгнуть, да сапоги натянуть, вот и все[1].

Вообще, странный человек, наш товарищ прокурора. Любит высказывать вслух, что либерал, что все равны перед законом, а как из дворца позвонили, примчался, словно наскипидаренная кошка. А кто нашему генералу звонил? Может, сам государь? Не припомню, стоит в Зимнем дворце в приемной телефон, или нет, внимания не обращал. А император мог и сам позвонить, не погнушаться.

Спускаясь по лестнице, напрягал память — кого из министров Российской империи убили в нынешнем, в одна тысяча восемьсот восемьдесят пятом году? Как на грех, никого не вспомнил. На память пришло покушение на Трепова, петербургского градоначальника, но его не до смерти убили, а только ранили. И дело давненько было, лет так… восемь назад. Нет, семь. Да, когда заканчивалась Русско-турецкая война. В том же году, если не изменяет память, убили начальника жандармского управления в Одессе, еще какого-то губернатора.

Министров убивать станут позже, в следующем столетии. Помню, что министра просвещения убили, только непонятно, за что. Еще двух министров внутренних дел, взорвали мужа моей доброй знакомой, сестры по ордену святой Ксении, Елизаветы Федоровны. Но нынче время достаточно спокойное. Террористов-народников уже нет, а эсеров еще нет. В восемьдесят седьмом старший братец Володи Ульянова бомбы изладит, но это еще не скоро.

Впрочем, Сашу Ульянова нужно на контроль взять, не забыть бы. Нужно только аккуратненько на университет выйти, и на факультет, где он учится, а потом придумать, чтобы с ним сделать.

Около здания суда меня ожидал «служебный транспорт» — коляска с мрачным кучером на облучке. У Окружного суда имеется не то пять, не то десять подобных средств передвижения, у нас и конюшня своя. Предполагается, что казенные лошади нужны господам следователям, чтобы выезжать на место происшествия, или ездить для проведения следственных мероприятий, но реально казенные коляски использует начальство — Председатель Окружного суда, члены, да прокурор. Я-то, при своем положении и статусе, тоже мог бы пользоваться служебной колымагой, но мне проще выйти на улицу, обычного извозчика поймать, а потом заплатить двугривенный, нежели бегать и выяснять — а где наш кучер, почему на нем судья в ресторан уехал?

— Здравия желаю, ваше сиятельство, — поздоровался со мной водитель кобылы. Или тут мерин стоит?

— Приветствую, — буркнул я, поставив ногу на подножку, но прежде чем заскочить в коляску, спросил: — Кого убили-то? Ты, братец, наверняка знаешь.

— Слышал, что его сиятельство графа Воронцова убили. Вроде, в вагоне живьем сожгли. Или сам сгорел.

— О, как! — покрутил я головой, а усаживаясь в коляску, похвалил кучера: — Молодец, братец. Тебе бы в Сыскной полиции служить, все-то ты знаешь.

Извозчик, довольный похвалой, тронул кобылу, а потом отозвался:

— Так Федька Онишкин, который на ломовой паре ездит, с Николаевского вокзала приехал пустым, он и сказал.

Извозчики, которые ездят по городу, они вместо новостной строки в Яндексе. Информацию поставят быстрее, нежели нынешние газеты. Иной раз соврут, преувеличат, не так поймут, а кто не врет? Есть СМИ, которые сплошную правду пишут? На этом фоне наши извозчики честны, аки птица-голубь.

Что он еще мне может поведать?

— А Федька не говорил — взрыв был в вагоне, или что?

Если взрыв, стало быть, бомбисты проснулись. В этом случае саперы-специалисты нужны, разбираться в "адской машинке", и во взрывчатке, а больше в нынешних поездах взрываться нечему. Вот, разве что, паровой котел, но там все сразу ясно.

Кучер, успевал косить глазом на пешеходов, пытающихся залезть под колеса, а еще оглядываться, чтобы ответить на вопрос седока.

— Не, не сказал. Был бы взрыв, он бы услышал. Федька на вокзале со вчерашнего вечера мебель из Москвы ждал, нанимали на вечер, потом сказали, что утром привезут. А мебель так и не привезли, двугривенник дали за ожидание, а он рубль рассчитывал получить. Злой, как собака. Искал — кого бы подвезти, но кто ломовика возьмет? Матерился, говорил, что вагон сгорел, а в нем министр был. Его сиятельство из Москвы ночью приехал, спал он. Еще сказал, что полиции с жандармами на вокзале много, всех извозчиков, которые на стоянке, разогнали. А больше он ничего не знает.

А почему разогнали, не допросили? Непорядок.

— Спасибо, братец, с меня на чай, — пообещал я. — Если что-то интересное узнаешь, сразу ко мне. Не обижу.

На чай-то кучеру не положено давать, он на жалованье, но пусть получит. Вон, я уже кое-что узнал, а со знанием и жить легче.

Итак, имеется первоначальная информация. Граф Воронцов, он, вроде бы, еще и Дашков? Да, этой ветви Воронцовых по указу императора (не помню, которого) позволили добавить к фамилии Дашков. Я из Воронцовых-Дашковых только Екатерину Романовну помню. И то, она на самом-то деле Дашкова, если по мужу считать.

Илларион Иванович Воронцов-Дашков занимает пост… Какой пост? Ну да, министр Императорского двора и уделов.

Что мне еще о нем известно? Пожалуй, что немного. Помню, что является личным другом государя императора. Наверное, играли вместе. И что-то еще императора с Воронцовым-Дашковым связывало. А что именно? А, Его Величество, будучи наследником престола, по завершению романа с Марией Мещерской, искал девушке достойного жениха, и примеривал эту роль на своем друге. Тогда понятно, отчего государь сам звонил, и почему Чернавского вытребовал. Наивный человек, Его Величество, уж слишком он в меня верит.

Я к министерству двора и уделов никаким боком, даже толком о его деятельности не знаю, но точно помню, что министр Воронцов-Дашков в моей реальности не погиб, потому что… потому. Помню, что в начале Первой Мировой войны он был главнокомандующим Кавказской армии. Военачальником он оказался не самым лучшим, в реальности за него командовал Юденич. Или Юденич потом был? Ну, не важно.

Так что, министр до четырнадцатого года точно дожил[2]?

Елки-палки, я уже сам засомневался. А может, на саамом деле один Воронцов-Дашков погиб, а второй, родственник или однофамилец командовал потом армией?

Министерство Императорского двора и уделов... Я к нему отношения не имею, не знаю. Чем оно вообще занимается? Понятно, что управлением личным имуществом императорской семьи, а это немало. И отвечало за расходы семьи, и некоторых организаций. Все-таки, я историк, поэтому сразу вспомнилось Императорское археологическое общество. Нет, археологическая комиссия. Почти все раскопки у нас финансировала казна, а не частные лица, как в прочих странах. Но археология прибыли не приносит, а вот в министерстве двора много такого, что дает реальные деньги. Тут и земли, и заводы, и какие-то шахты с рудниками. Соответственно — еще и леса, и парки, а еще министерство отвечает и за Академию художеств, и за Ботанический сад, и за театры. Хм… театры, говоришь?

Получается, зря я считал, что никаким боком к этому министерство не отношусь. Еще как отношусь. Договор о сотрудничестве у меня заключен с Дирекцией императорских театров, а она подчиняется министру двора. Не думаю, что Александринский театр на полном хозрасчете, такое здание за счет спектаклей не потянуть, разве что на оплату актеров да дирекции хватает. Ну, и для драматургов. Анька на днях посчитала, что гонорары и отчисления за театральные постановки от наших спектаклей составили почти семьдесят тысяч, а еще нам следует получить не то пятнадцать, не то двадцать. Если поделить на четверых, выйдет по двадцать пять, что уже неплохо. Кто-то такие деньги заработает за двадцать пять лет, а кто-то и никогда.

Значит, если смерть министра при пожаре не несчастный случай, мне потребуется подробная справка — какие ведомства и учреждения входит в структуру министерства. Зачем министр куда-то ездил? В общем, вопросов много.

Так. А какого лешего министр на вокзале спал, а не поехал домой? Странность, однако. Или он как раз подъезжал, когда вагон загорелся?

До Николаевского вокзала недалеко, доехали бы быстрее, если бы не мешали. Сзади подрезают, спереди не желают уступать, да еще пешеходы. Синего ведерка на коляске нет, проблесковых маячков тоже. Могли бы догадаться сбоку эмблему юстиции нарисовать, но ее никто не увидит.

А тут еще и конка выползла, еле-еле разминулись, а ее «водитель» начал орать на моего кучера. Тот, конечно же, в долгу не остался.

— Не видишь, курья твоя башка, следователя на дело везу?! Постой, баран несуягный, дай проехать!

Ну, елы-палы. Видите ли, он следователя на дело везет! Кому скажи, усмеются. И что за слово такое — несуягный? Не знаю, придется у Аньки спрашивать.

На площади перед вокзалом и на самом деле стояло оцепление, из числа питерских городовых, и с парой жандармов. Ну да, железная дорога в ведении корпуса жандармов, но у них народа мало, при случае задействуют и департамент полиции.

Думал, что нас дальше не пропустят, придется идти пешком, но мой извозчик направил коляску прямо на одного из городовых, немного попридержал вожжи, и тоном, не терпящим возражений, сказал:

— Следователя везу на происшествие, его сиятельство, самого Чернавского!

Цепочка полицейских раздвинулась, пропуская. Обогнув вокзал справа, куда проезжают кареты железнодорожного ведомства, и куда обычным извозчикам въезд запрещен, мы поехали дальше. А откуда мой водитель знает, куда нам ехать? Но кучер действовал так уверенно, что я выяснять не стал, положившись на его знания. Водилы, когда дело касается окольных дорог и кратчайших проездов, все знают.

А кучер спецтранспорта, повернувшись ко мне, пояснил:

— Мы на запасной путь проедем, дело-то спозаранку было, наверняка вагон сгоревший туда отогнали.

На запасных путях новое оцепление. На сей раз тут только голубые мундиры. Они извозчика не пропустят, а ругаться мне не охота, да и идти здесь недалеко, уже сам вижу обугленный вагон. Один только вагон пострадал? Это хорошо. И жертв меньше, и работы.

Спустившись, покопался в кармане, где лежит мелочь. Пальцы нащупали полтинник, но пятьдесят копеек — слишком жирно, ухватил двугривенный, вложил монетку в ладонь кучеру.

— Держи, как и обещал.

— Благодарствую, ваше сиятельство, — осклабился тот, потеряв мрачный вид. — Вас тут подождать или на площадь выехать можно?

А вот это, по правде сказать, я и не знаю. Сколько здесь проторчу?

— Езжай на площадь, с народом пообщайся, — распорядился я, прикидывая, сколько у меня займет времени осмотр места происшествия? Часа два, не меньше. — Ежели что-то интересное узнаешь, мне скажи.

— Слушаюсь, — кивнул кучер, принявшись разворачивать коляску.

Ага, станет он для меня информацию добывать. Наверняка сейчас отъедет, начнет ловить случайных пассажиров, чтобы лишнюю денежку заработать.

Оцепление из синих мундиров имеется, но около сгоревшего вагона толпится народ. Не так, чтобы густая толпа, но все равно, абсолютно лишние здесь люди. Судя по шинелям, народ чиновничий. Подойдя к жандармам, высмотрел среди унтер-офицерских чинов того, у которого на плечах имелись погоны с просветом и двумя звездочками, пошел прямо на него, соображая — подпоручик он или уже корнет? Жандармов, вроде, должны были в кавалерийские чины перевести?

— Следователь Окружного суда Чернавский, — сообщил я, взмахнув папочкой, словно пропуском. Стянув перчатку (чуть папку не выронил!), протянул руку для приветствия. — Здравствуйте, господин поручик.

Повышение в чине при личной беседе — нормальное обращение. Штабс-капитанов капитанами именуют, подполковников — полковниками. И мне не надо думать, подпоручик или корнет.

Офицер вначале отдал честь, потом поспешно стянул собственную перчатку, пожал мне руку, а я поинтересовался:

— А что там за люд собрался?

— Так разный люд, ваше сиятельство, — сообщил подпоручик. — Начальство всякое, включая вашего батюшку. Есть посланец от градоначальника, в чине статского советника, от министерства двора директор департамента прибыл, из Канцелярии Его Величества столоначальник. Ну, и еще кто-то.

Я так и думал. На подобного рода преступления (если это не несчастный случай) должны выехать первые лица или их представители. От МВД, стало быть, отец прибыл. Положено, но на кой они тут нужны? От начальства в таких случаях одни неприятности. Не удержавшись от вздоха, спросил:

— Наверняка кого-нибудь допрашивали? Не поделитесь? Хотя бы в двух словах.

Жандармский подпоручик задумчиво посмотрел на меня, оценивая — а стоит ли делиться информацией? А ею все равно придется делиться, потому что жандармы, проведя дознание, материалы мне отдадут. Он, разумеется, может немного поупрямиться, но какой смысл? Верно, подпоручик и сам так подумал:

— Так всех уже допросили, кто вместе с господином министром ехал. Камердинер с секретарем в один голос твердят — один, мол, Его Высокопревосходительство в своем вагоне был, а они в своем. А что там случилось, не знают. Может, заснул господин министр, а во сне лампу керосиновую опрокинул. Полыхнуло, поезд остановился, они на ходу из вагона выскочили.

— Благодарю, — обозначил я легкий поклон. Жаль, ничего интересного не узнал.

Миновав жандармов, дошел-таки до вагона, и принялся раздвигать небольшую толпу:

— Господа, позвольте пройти.

Чуть было не сдвинул с дороги крепкого мужчину, на плечах которого погоны тайного советника. Этого трудно сдвинуть, да и неприлично товарища министра сдвигать. Мы же на службу вместе выехали, а он отчего-то раньше меня поспел. Легонечко дотронувшись до его плеча, ласково попросил:

— Александр Иванович, дозвольте пройти.

Чернавский-старший, скосив на меня глаза, хмыкнул:

— Вот, как всегда, господин следователь опаздывает.

— На том стоим, Ваше Высокопревосходительство, — бодренько отозвался я, выходя чуть вперед.

Оглядевшись, убедился, что народ вперед не лезет, в обгоревший вагон не рвется. Уже хорошо.

— Ваше Высокопревосходительство, не подскажете, пожарные работу закончили? — поинтересовался я. — И посторонних тут слишком много. Чего тут забыли?

— Наглец вы, господин надворный советник.

— Вот тут, Александр Иванович, вы не правы, — покачал я головой. — В данный момент я на службе.

Народ притих, старательно прислушиваясь к разговору отца с сыном. А отец слегка скривил губы. А ведь он понимает, что в данном случае прав я, а не он. Чин у Чернавского-старшего большой, до его должности мне, как до Луны, но при осмотре места происшествия главным является следователь. К тому же, коль скоро Чернавский-старший тут самый старший (м-да), то у кого спрашивать?

— Вы, господин следователь, у брандмейстера спрашивайте — закончили или нет, — кивнул отец в сторону человека в каске, но в шинели и при погонах, в отличии от прочих пожарных, одетых в серые мешковатые робы.

— А я думал, что у вас это лучше получится, — улыбнулся я. — Брандмейстер, он все-таки в вашем ведомстве, и вам быстрей ответит.

— Хитер ты, господин следователь, — улыбнулся отец в ответ. Повернувшись к начальнику пожарной команды, спросил с властной ноткой в голосе: — Долго еще?

— Почти все затушили, сейчас тело вынесем, — доложил тот. — А после можно входить.

Запах холодной гари подтверждал, что вода свое дело сделала.

Я уставился в глаза отца, давая понять, что первым в вагон должен войти следователь. Скорее всего, осматривать там уже нечего — вон, даже стекла полопались и рамы обуглились, но вдруг? А если туда пройдет стадо начальства, то точно, что ничего не найти.

Отец все правильно понял, кивнул.

— Знаем мы правила, не беспокойтесь.

Отведя меня на пару шагов, шепотом, на ухо выдохнул:

— Ох, Ваня, дай-то бог, чтобы несчастный случай.

Мог бы и не шепотом, все о том же мечтают. Заснул господин министр, опрокинул лампу. Бывает.

Тем временем двое пожарных вынесли на рогоже тело министра, осторожно положили его на перрон.

Я подошел и принялся осматривать труп, старательно игнорируя запах сгоревшей плоти. Ноги и руки превратились в головяшки, но мундир на груди уцелел — орденская звезда и кресты даже не закоптились.

Он что, спал в мундире? И почему он мокрый насквозь? Вон, вода уже рогожу пропитала, по сторонам расползлась. Ага, дурацкий вопрос, почему мокрый...

Волосы сгорели, лицо не тронуто. Чистое лицо, глаза открыты.

— Что скажете, господин следователь? — с беспокойством поинтересовался отец.

— А что скажу? — пожал я плечами. — Пока лишь одно — господин Воронцов-Дашков умер еще до пожара.

[1] Про сапоги это слова автора, а не ГГ. Автор, в свое время, носил именно сапоги, да еще и с портянками. Дмитрий Максимов, который служил примерно в 2015 году, носил другую обувь.

[2] В реальной истории Воронцов-Дашков дожил до 1916 года