Господин следователь - 16

Вместо пролога

Не удивлюсь, ежели Анна Игнатьевна со временем получит баронский титул. К зависти всех прочих фрейлин, она нынче любимица императрицы. Анна Игнатьевна и Мария Федоровна, после стычки с козой, ощущают себя "боевыми подругами", а то, что мои девчонки пока не стали кавалерственными дамами, так только в силу возраста..

И от своих обязанностей фрейлины не отлынивает. Все успевает. Вон, съездила во дворец, проверила готовность капусты, убедилась, что она "дошла", и наварила щей и научила этому царского повара.

По слухам, Его Императорское Величество теперь требует, чтобы «череповецкие серые щи» ему подавали и на обед, и на ужин. Анька жалеет, что маловато капустки запасли, придется в Череповец писать, дозаказывать. А там, глядишь, столичные рестораторы подхватят идею, и можно будет отведать деликатес с Шексны и в столице. Денег сестричка на этом не заработает, но ведь не все меряется деньгами, зато авторитет ее вырос, а придворные дамы теперь одолевают записочками с просьбой, чтобы госпожа Сизнева их навестила и преподала уроки поварского мастерства. Но у студентки и фрейлины на такие пустяки совершенно нет времени.

Зато Аньке пришла в голову идея издать брошюру, в которой будут перечислены ее кулинарные рецепты. С «Подарком молодым хозяйкам» госпожи Молоховец она конкурировать не станет, Елена Ивановна для богатеньких пишет, а эта будет рассчитана на наш средний класс – семьи чиновников, учителей, врачей. Череповецкие серые щи, запечённый судак – блюда достаточно демократичные. Даже «селедка под шубой» по карману любому разночинцу, не говоря уже о драниках. А драники, в принципе, можно готовить и без яиц, была бы картошка.

Разумеется, идея брошюры обсуждалась на «литературном совете». Решили, что дело нужное. А потом наш сплоченный авторский коллектив пошел дальше. А почему бы не написать пособие по домоводству?

Я как-то читал «Книгу о ведении домашнего хозяйства» под авторством миссис Битон. Разумеется, на английском языке, но его-то, в отличие от французского, с которым у меня до сих пор нелады, знаю. Правда, прочитав некоторые рецепты и рассуждения, засомневался в своем знании. Допускаю, что омары «неудобоваримы», я все равно не поклонник морепродуктов, а вот то, что «картофель является подозрительным продуктом, потому что он, как и прочие корнеплоды, может быть ядовит», это как понимать? А то, что Битон рекомендует варить макароны один час сорок минут? Либо я чего-то не понял, либо миссис предпочитает варить кашу из макарон.

Но у мисс Битон прописано немало полезного - например, как выводить пятна с одежды, как в домашних условиях приготовить порошок от блох, сварить гуталин и чернила.

У нас сейчас растет количество молодых семей, которые не могут позволить себе прислугу, а наша Леночка знает немало полезных сведений, что могут пригодится неопытным хозяйкам. Ей и матушка что-то подскажет, и тетушка напишет.

А я повспоминаю, так тоже вспомню разные хитрости из своего времени – секреты мытья стекла, чистки обуви и даже селедки с помощью жестяных пробок от пива. Какой-то японец патент взял, миллионы на этом заработал.

Со стиркой, с той вообще просто: раскладываешь штаны на твердой поверхности, поливаешь водой, а потом, с помощью щетки да хозяйственного мыла отскабливаешь. Потом опять побольше воды, чтобы прополоскать, а на ночь положить штаны под матрас. Под матрас класть не мокрыми, а просушить. Зато с утра штаны будут глажеными.

Нет, если я опишу подобную стирку-глажку, девчонки меня не поймут. Лучше опишем способ выведения чернильных пятен с помощью помидор. Кстати, недавно Полинка испачкала любимую Анькину блузку (ну, как всегда, взяла у сестрички в гимназию). Девчонки чуть не поскандалили из-за этого, горничные не знали, как застирать, а тут пришел братец Ваня и все исправил! И кто после этого молодец?

А еще, в обязательном порядке, в «Домоводстве» будет несколько страниц, посвященных гигиене – о том, что руки следует мыть и перед едой, и после посещения туалета. И чистить зубы.

Я даже решил, что ради такого дела можно слегка сплагиатить и украсть у Корнея Ивановича четверостишие.

Да здравствует мыло душистое,

И полотенце пушистое,

И зубной порошок,

И густой гребешок!

Стыдно, конечно, но кто знает, не будет ли от моей кражи польза?

А еще убедить читателя, что не следует пить сырую воду и, обязательно мыть яблоки и прочие фрукты-овощи!

Разумеется, народ не кинется сразу мыть руки и кипятить воду, но хотя бы задумываться начнет. А вдруг Николай Михайлович Пржевальский прочитает, а потом, не заспешит напиться прямо из реки, не заразится брюшным тифом, а дотерпит, пока не вскипит котелок с чаем[1]?

Ладно, пусть не Пржевальский, а кто-то другой, о котором потомки не знают, останется жив и совершит что-то важное и великое. А не совершит – ничего страшного.

Полине для наглядности поручим нарисовать какого-нибудь страшного зверя (подскажу что-нибудь!), который забирается в наш кишечник из некипяченой воды.

Впрочем, это отдельная тема. О том, что нельзя пить сырую воду, мы потом еще и комикс составим. Комикс – почти что лубочная картинка, доходчиво и просто.

Так что мы и денежек заработаем, и обществу пользу принесем.

[1] Есть версия, что Николай Михайлович умер не от брюшного тифа, а от возвратного, переносчиком которого являются клещи.

Глава 1. Лавка игрушек

Столица просыпается в шесть часов утра. Гудит гудок, да еще и не один, и по их сигналам тоненькие струйки работников устремляются на фабрики и заводы. Среднестатистический чиновник, вроде меня, поднимается позже, часиков в семь, потому что на службу ему являться либо к девяти, а то и к десяти часам.

Но семья Чернавских, неизбалованная поздними подъемами, поднимается в шесть, потому что в семь утра у нас завтрак, а потом начинаем разбегаться кто куда. Единственный день на неделе, когда мы вместе весь день, а завтрак сдвигается на час позже — воскресенье. По воскресеньям мы всей семьей отправляемся в церковь. Сразу скажу — когда попал в этот мир, воскресные моления казались чем-то странным, архаичным. Ну, разумеется, Леночку можно было увидеть, с друзьями-знакомыми поболтать. Теперь я уже не просто привык, а втянулся. А то, что рано вставать, так это нормально.

Вот и сегодня, Чернавские вернулись из храма и уселись за стол. А после завтрака ко мне пристала Анька.

— Вань, ну поехали, а? — канючила любимая фрейлина императрицы. — Ну чего тебе одному дома сидеть? Развеешься, свежим воздухом подышишь. Ну что ты все время в кабинете сидишь? Вань... конка, а?

Конка в Санкт-Петербурге есть, только я на ней ни разу не ездил, потому что нет надобности. Ходит такое чудище, похожее на двухэтажный вагон по Невскому, народ возит. Скорость даже пониже, нежели у того пароходика, на котором мы на Крестовский остров катались. Извозчик довезет раза в три быстрее. Но народ все равно ездит, даже ссорится из-за посадочного места.

Вон, и Аньке приспичило прокатиться. Зачем, спрашивается? Хочет освоить все виды транспорта? Так это бы мне надо, а не уроженке этого мира, но я к подобным «новшествам» равнодушен. Помнится, ей и в Москве «восхотелось» покататься на конке, и мы с ней даже разочек прокатились. У меня никаких впечатлений, тоска смертная.

С конкой есть еще кое-что. Про себя вообще умолчу, но и Анне Игнатьевне конка не по чину. Понятно, что полтора года назад, в Москве, она была всего-то простой крестьянкой, с сомнительным статусом воспитанницы Ольги Николаевны Чернавской, а нынче дворянка, да не простая, а приближенная к императорской особе. Или двум особам? Таким особам конка не полагается, уж слишком это плебейский вид транспорта.

— Ваня, ну чего ты молчишь? — не унималась барышня. — Опять собираешься лениться и под кофеек книжки читать?

И что такого? Я как раз и планировал посидеть дома и что-нибудь почитать. Любимая жена собралась к портнихе — ей к январскому балу во дворце следовало ни жить, ни быть, а получить розовое платье в русском стиле. А куда деваться? В январе в Аничковом дворце император с императрицей дают бал для молодоженов, именуемый Розовым, а «граф и графиня Чернавские-младшие» туда тоже приглашены. Кто является молодоженами, я себе представляю смутно. Понятно, что это молодые супруги, но вот сколько времени они ими числятся? Не то месяц, не то целый год. Как выяснилось, мы с Еленой пока подпадаем под эту категорию. Во-первых, со времени нашей свадьбы еще и года не прошло. Во-вторых, детьми не обременены. Надеюсь, что пока, а со временем мы исправимся.

В государевых приглашениях прописано не только время и место, но и форма одежды. Для женщин «розовое», а-ля-рюс, а для мужчин — фрак или мундир. Надеюсь, фрак не розового цвета? И хорошо, что мужчинам не навязывают требования явиться в костюме стрельца или скомороха.

Нам с женой принесли приглашения за два с лишним месяца до мероприятия. Ну да, как же без нас-то? Я бы без бала обошелся, а теперь вон, окромя вальса и мазурки приходится разучивать еще полонез. И как танцевать со шпагой? Вон, господ офицеров с самого детства учат танцевать и со шпагой, и без, а мне каково? Без шпаги бы устоять на ногах, да не наступить на ноги партнерше. Посему, на семейном совете решили, что лучше мне являться во фраке, а для орденов Владимира и Анны (которые постоянного ношения) следует заказать уменьшенный вариант. Но я даже заказывать не стал, а зашел во французскую лавку, купил готовые «фрачники». И для строительства фрака вызвали портного прямо на дом, а на первую примерку только через три дня. Так у меня все просто, цвет ткани для фрака не перепутаешь. А вот пошить платье для женщины-«молодоженки», это процесс. Пожалуй, посложнее, нежели изготовление платья для концерта у императора. Там-то нам никто дресс-код не навязывал, а тут еще розовую ткань искать.

Чтобы создать платье в русском стиле, понадобилось время. Вначале все дружно сидели, ломали головы, а потом Полинка нарисовала эскиз. Получалась не то боярыня, не то боярышня. Впрочем, самое главное видно — что это наряд молодой и знатной женщины, а что еще надо? Да, головной убор. Я предлагал какую-нибудь шапочку, вроде тюбетейки, но девчонки мой вариант забраковали. Дескать — если русское, то обязательно кокошник. Кокошник, если не изменяет память, это девичий головной убор? Но пусть будет. Теперь требуется воплотить коллективную задумку в настоящее платье.

Лена решили отправиться к портнихе вместе с Полиной. Что ж, все логично. Если мадмуазель Онцифирова разрабатывала модель, так ей и детали обсуждать. Анька для такого важного дела не подойдет, а Иван тем более. Но на конку-то зачем? Есть ведь транспорт и не такой экстремальный.

— Ваня, ты бы съездил, — попросила меня Лена. Посмотрев на Аньку, слегка улыбнулась: — Анечка, ты потом с Иваном по лавкам пройдешься, козлушек вместе поищите. А вдруг что-то интересное появилось?

— Точно, и козлушек в твою коллекцию поищем, — радостно заявила Анька.

Козлушку поискать? Прозвучало словно обещание купить Ване мороженое за примерное поведение. Но, с другой стороны… И впрямь, можно составить Аньке компанию, прокатимся, а потом пройдемся по магазинам. Свою коллекцию мелкого рогатого скота я всегда рад пополнить. И Анька нынче негуленая.

Вообще-то, сестренка у меня золото, а не девчонка, а в последние несколько дней уже не орет. Правда, орала не из-за своих капризов, а из-за того, что малость оглохла на оба уха... Поперлась, видите ли, на полигон испытывать вместе с Панпушкой новый состав взрывчатки, но никто не посоветовал рот открыть.

А кто остался крайним? Понятное дело, что Семен Васильевич Панпушко. Военный министр, которому доложили об испытаниях, естественно узнал о том, что его любимица (да-да!) плохо слышит, пообещал, что поручик Панпушко штабс-капитана не увидит до седых волос, прошение о святом Станиславе 2 степени, пусть еще не подписанное, но уже подготовленное, он самолично спустит в сортир.

Потом, разумеется, новость дошла и до генерала Веригина. Что сказал дед бедному поручику, умолчу, но Семен Васильевич к отставному генералу уже две недели в гости зайти боится. Но гнев генералов перетерпеть можно. Самое скверное, что на Семена дуется Вера, его кузина. К слову - у кузенов никакого романа нет, просто Веру поручик любит, как положено любить младшую сестру. И отношения у них примерно такие же, как у нас с Анькой. А Веру, надувшуюся на братца, можно понять — староста Медицинского училища, изъясняющаяся с девчонками на повышенных тонах, не подарок...

Но я надеюсь, что все войдет в свою колею. Вон, Анька уже все слышит, а генералы простят. Главное, что мелинит теперь есть.

Я вздохнул как можно горестнее, но сочувствия от своих чад и домочадцев не увидел. Родители даже рады, что останутся без своего семейства, и я их понимаю. Все-таки, один выходной день можно провести вместе и от молодежи отдохнут.

— Поехали, чего уж теперь, — махнул я рукой.

— Вот и ладно. А я тебе пироженку куплю, — обрадовалась Анька. — Думаешь, опять обману?

Конечно обманет. Не помню, чтобы Анька мне пироженку покупала. Впрочем, она же знает, что я этого сделать не позволю. И не в деньгах тут дело. Так, ритуал.

Что ж, поедем. Вот только оденусь, но не в мундир, а в статское платье. И пальтишко. В мундире надворного советника и с крестами на демократическом транспорте стану смотреться чужеродно. Фуражку форменную? Нет, шляпа сойдет.

Конка у нас ходит от Знаменской площади, которая неподалеку от Николаевского вокзала. В будущем здесь обустроится станция метро Площадь восстания. Можно бы сесть где поближе, но мы решили отправиться на извозчике до конечной остановки, чтобы не портить эксперимент.

Прождали минут десять, если не дольше, пока не дошли два битюга, впряженные в сарай на колесах, на боках у которого надпись: «Первое конное общество желѣзныхъ дорогъ». Название было какое-то сюрреалистическое. Конные железные дороги плоховато ложились на мое сознание, но что поделать, ежели вагон тащат кони? Почему никто конку для рекламы не использует, а[1]?

Я заплатил два пятачка усатому мрачному дядьке — кондуктору. Судя по его побагровевшему лицу, бедолаге приходится целый день торчать либо на солнце, либо на пронизывающем ветру.

Мы с сестричкой прошли внутрь и я приготовился занять место у окна.

— Вань, а пойдем на «империал», — хитренько прищурилась девчонка.

— Куда? — не понял я слова.

— Туда, наверх, — подняла Анька глазенки, да еще и лапкой махнула, чтобы я точно уж догадался. — Сверху все интереснее.

Наверх мне лезть не хотелось, да и места там слишком уж э-э … пролетарские, стоят не пять копеек, а всего три, но барышня уже поскакала к выходу, а потом зацокала каблучками, взлетая наверх по трем ступенькам небольшой лестницы. Кондуктор ринулся следом, вопя, что «Женщинам и барышням на империал нельзя, не положено», но куда там. Ежели Анька заняла место, хрен ты ее сгонишь. И мне теперь никуда не деться, поплелся следом. Не будешь же говорить, что побаиваюсь высоты? Еще пришлось сунуть кондуктору гривенник, чтобы не орал.

Елки-палки. Кто-то экономит с «империалом», а кому-то приходится переплачивать за него.

Странно, но, когда лазал на Исаакий, обозревал окрестности, головокружения и страха не испытывал, а тут неприятно.

Наверху имелись продольные скамейки, типа «линейки», и барьерчик, чтобы пассажир не навернулся с вагона раньше времени. Пожалуй, брякнешься, так костей не соберешь.

Потянулись вывески на первых этажах, отличающиеся цветом и надписями. Вон, синие с красным, с надписями «Питейный домъ» и «Портерная лавка», синяя вывеска «Ренскій погребъ», с виноградной кистью, наползающей на буквы, а позолоченные крендели в представлении не нуждаются. Еще заинтересовала «Молочная ферма». Тут что, коров разводят или просто торгуют молочкой? А «Овошенная торговля», видимо, овощи? Золоченая голова быка что означает? Видимо, торговлю мясом. Почти на каждом доме висело, что тут гостиница или отдельные нумера, зато по всему проспекту не было красно-сизых вывесок[2].

О, а тут витрина с книгами. А почему я об этом книжном магазине не знаю? Непорядок.

Забавно, я ведь все эти вывески уже видел, но в памяти они не откладывались. Можно сказать, что посмотрел на Невский проспект новым взглядом. Авось пригодится. Пожалуй, Анька права, что вытащила меня покататься на конке. Особенно, что открыл для себя очередной книжный. И это, судя по корешкам книг — букинистика. Обязательно туда наведаюсь, возможно, что прямо сегодня.

От размышлений и созерцаний отвлекло конское ржание и ругань. Оказывается, с Надеждинской улицы на нас выскочил фургон, перевозящий мебель и теперь извозчики выясняли — кто нарушил правила уличного движения? Не врезались, так уже хорошо. Да, а виноват-то кто? Вроде бы, у нас преимущество, коли мы двигаемся по рельсам, но ломовик так не считал. Дескать — смотреть надо было раззяве, что он выезжает! Сюда бы городового, так нет пока дорожной полиции. И правила, которые есть, никто не соблюдает. Вон, только что «по встречке» пронесся лихач на резиновом ходу, едва не протаранив нашу колымагу. Не иначе, какой-нибудь купчик кутит или гвардейские офицеры отправились куда-то в поисках приключений.

Как хорошо, что я в партикулярном платье. В мундире пришлось бы слезать со своего насеста, и вмешиваться. А так, сидишь себе и делаешь вид, что ты самый обычный обыватель.

— Давай у Гостиного двора сойдем, — дернула меня Анька за рукав, потом пожаловалась. — Лавка тут жесткая, я себе всю задницу отсидела.

Ну, коли сойдем, а не поедем до конца, так и ладно. Мне тоже тащиться надоело. Я даже замечание за некрасивое слово делать не стану. А жесткая лавка — это не страшно. Хуже, если бы она с занозами оказалась. Пришлось бы оказывать друг другу помощь.

Остановка, если мне память не изменяет, оказалась там, где в моем времени окажется подземный переход.

Мы с трудом протиснулись сквозь небольшую толпу, пытавшуюся забраться на «империал», перевели дух. Кажется, и меня и сестренку слегка помяли.

— Анька, я больше с тобой на конку ни ногой, — предупредил я. — Лучше пешком ходить, чем на такой тарантайке.

— Я и сама больше на нее не пойду, — хмыкнула Анна. — Мне просто любопытно стало — у нас девчонки на ней постоянно ездят.

Ну да, конка — всего пять копеек, а извозчик, как минимум двугривенник, разница для студенток-медичек есть. Экономия в пятнадцать копеек дает возможность перекусить. Но я бы, на их месте, ходил пешком. И деньги целы, и физкультура с утра.

— Куда дальше? — поинтересовался я и предложил: — Пойдем в кофейню, как в старые и добрые времена. Потом козочек пойдем искать.

— Пойдем. Только, давай вначале в Гостиный двор зайдем, в лавку с игрушками, — сказала Анька. — Я для Нюшки что-нибудь присмотрю, да и ты бы для своего Саньки какую-нибудь игрушку купил. Только ружья да сабли не бери, рано ему еще.

Анька снова наступила мне на мозоль. Ну, подумаешь, прикупил я для своего крестника Сашки Литтенбранта оружие, так оно на вырост. Будет парню лет пять или шесть — спасибо крестному скажет. Ну, сам не скажет, мамка с папкой про дядю Ваню вспомнят.

В Гостином дворе не одна лавка с игрушками, а штук пять, но Анька потащила меня в самую лучшую — лавку Дойникова.

У самого входа мы наткнулись на стол, заставленный жестяными лошадками и барашками. Приказчик, специальной щеточкой очищавший игрушки, завидев нас отчего-то заулыбался, а потом отогнул голову у одного из барашков, а тот жалобно проблеял: "бэ-э..."

— Годится для коллекции? — поинтересовалась Анька.

— Ты что, издеваешься? — возмутился я.

— Да я пошутила, — усмехнулась барышня. — А игрушки такие можно и взять. И нашей Нюшке пригодится, и всем твоим. Ты про дочку Фрола не забыл? Еще для Машкиного братишки можно что-нибудь купить.

Анька деловито принялась разбирать игрушки. Забраковав двух лошадок и трех баранов, отобрала для нас с десяток, кивнула мне – мол, рассчитайся.

Вот, как всегда. Ладно, что не особо и дорогие – по полтиннику штука. Упаковав все в бумажный картуз (пакет, если кто-то не понял), я поплелся дальше.

Все бы хорошо, но сквозняки. Но из-за игрушек можно и потерпеть. А их тут много, прямо-таки глаза разбежались. Чего тут нет! Куклы и меховые игрушки, дудки и барабаны. А оружия столько, что можно снарядить целый полк, а то и два. Целый прилавок был заставлен иноземными куклами, самого разного размера и на разный вкус. И фарфоровые куклы, и Арлекины, и какой-то горбатый дядька с огромным носом. Кто это, кстати? Носатый Квазимодо или немецкий вариант Петрушки?

А здесь пристроились изделия народных промыслов — деревянные медведи и мужики, бьющие молотом по наковальне. Птицы всякие. А это что?

— Берем, — твердо заявил я приказчику, ткнув пальцем яркую фарфоровую козочку, стоящую в позе балерины.

— Вот, сударь, глядите, она заводная, — сообщил мне довольный парень, вставляя ключик в то место, над которым у козы торчит хвост.

Приказчик прокрутил пару раз, раздалась музыка, а козочка, повернувшись на одном месте, поклонилась, да еще и сделала ручкой. Копытцем, то есть.

Игрушка стоила дорого, пять рублей, но когда я думал о деньгах?

— Ваня, давай мы еще куклу возьмем, — предложила Анька, потом поправилась. — А лучше две.

Куклы были очень красивыми — с фарфоровой головой, и в нарядном платье.

— Не рано Нюшке в куклы играть? — засомневался я.

— А это не Нюшке, а нам с Полиной, — сказал Анька.

— А Лене? — слегка возмутился я.

— А ей не надо, — буркнула Анька. — Ленка сказала, что раз она замужняя, то ей пора от кукольных игр отвыкать. Говорит, что ей уже девятнадцать лет, перед мужем стыдно.

— Фигня, — отмахнулся я. — Если покупать, так для всех.

—Тогда и маменьке купим, — засмеялась Аня.

— Берем и маменьке.

Уверен, что кукле обрадуется любая барышня, независимо от возраста. Ну, не будет Леночка с матушкой в куклы с девчонками играть, так на шкаф их посадят. Оставим этих кукол на потом, на будущее... А вдруг пригодятся?

Куклы оказались подороже козы — по десять рублей. Ну, что поделать? А у меня и денег-то осталось всего ничего - тридцать рублей. Думал еще, надо больше взять, потом решил — а зачем? Правда, имеется чековая книжка.

— Голубчик, а вы чеки берете? — поинтересовался я у приказчика.

— Смотря от кого, и на какой банк, — насторожился тот.

Я молча выложил на прилавок свою визитную карточку. Тот ее прочитал, и вытаращил глаза.

— Ваш-ше сиятельство, так мы вам попросту счет пришлем, к концу года оплатите, — сообщил приказчик, явно польщенный, что у него отовариваются графы. — И отправим все с нашим посыльным, а не с шапкой[3].

— Лучше сразу, — решил я. — Не люблю счетов, предпочитаю сразу платить. Сейчас только еще что-нибудь гляну.

А еще я увидел… Да! Овальные коробки с оловянными солдатиками.

Солдатики самых разных времен и эпох — и всадники, и пехота. А еще к ним прилагаются пушки, маленькие домики и деревья. Пожалуй, можно устроить сражение.

— Давай, — велел я приказчику. — Двадцать коробок. Война 1812 года.

Тот совершенно не удивился, а лишь уточнил:

— Вам которых? Наших или Наполеоновских?

— И тех, и тех, — сказал я. — И, чтобы кавалерии было поровну, и пехоты. Но главное — артиллерию не забудь. Пушек двадцать, а лучше больше. С посыльным на Фурштатскую пришлешь. Да, еще тот пакет, что со мной, тоже отправь.

— Ваня, куда тебе столько? — удивилась Анька. — Ты же в солдатики не играешь, зачем? И крестникам твоим еще рано в солдатики играть. Взял пару коробок, так и хватит.

— Это я не себе, — отмахнулся я, кивая приказчику, чтобы тот дал мне перо. Заполняя в чеке сумму цифрой и прописью — сто двадцать рублей, хмыкнул: — А вот кому я солдатики подарю, пока умолчу. А мы с тобой в кофейню пойдем, прошлое вспомним, когда ты еще просто Нюшкой была, а я для тебя Иваном Александровичем.

— Только ты в этот раз пироженок много не бери, — строго предупредила девчонка.

Вообще-то, кто-то меня собирался пироженкой угостить? И кто бы это мог быть? А уж глазенки-то какие невинные...

— Не больше двух, — согласился я, но Анька не поверила.

— Ка-нешна, ты наберешь, а мне есть придется.

[1] Станут использовать позже, в 1890-е годы

[2] Красно-сизые вывески обозначали торговлю крепкими напитками, типа водки. Обычно, это были «Казенные питейные заведения».

[3] В те времена в столице существовали отличающиеся друг от друга цветом шинелей и околышками фуражек — оранжевые, красные, синие, черные и зеленые. Посыльных именовали по цвету околышков «красная» шапка, «синяя» и т. д. Посыльные стояли на перекрестках и около лавок, в ожидании заказов.

Глава 2. Старый новый друг

— Давно мы с тобой вдвоем в кофейню не заходили, — сказала Аня, когда мы перешли Невский проспект и устроились в одной из кафешек.

Я только пожал плечами. Анечка и сама должна понимать, что я нынче человек женатый, и мне положено по кафешкам не сестричку водить, а супругу. А еще опасался, что если мы с Анькой пойдем куда-то вдвоем, то обязательно, по закону подлости, напоремся на кого-то из моей прежней жизни. Вернее — из жизни моего реципиента. Оно мне надо?

Только раскрыл рот, чтобы что-то ответить, как барышня приподнялась над столиком, кивнула кому-то и расплылась в улыбке.

— Знакомого встретила? — поинтересовался я.

Надеюсь, мой вопрос прозвучал не слишком ревниво? Сестренке шестнадцать, самое время влюбиться в какого-нибудь оболтуса, потом переживать из-за сердечных мук. А мне ведь ее утешать придется…

— Знакомую, — поправила меня сестричка. От сердца у меня отлегло, а Анька пояснила.— Бывшая фрейлина государыни — Ольга Борисовна. У нее батюшка при дворе служит, она к нему в гости приезжала, заодно государыню навестила, нас и познакомили.

Я хотел посмотреть — что за бывшая фрейлина, но ее заслонила спина официанта. Не разглядел, так и ладно.

— А почему бывшая? — спросил я. Не то, чтобы это меня интересовала, а так, для поддержания разговора.

Анька собиралась ответить, но теперь официант подошел к нам. Мы заказали по любимой пироженке, а еще кофе с какао.

Официант отвесил поклон и ушел.

— А бывшая, потому что замуж вышла, и ребеночка родила. — принялась объяснять Анька. Хотела еще что-то рассказать, но прервалась: — Похоже к нам ее муж идет.

К нам и на самом деле подошел молодой — едва ли старше меня мужчина, в распахнутом пальто, из-под которого выглядывал костюм-тройка, сшитый из дорогой ткани. В моей реальности бы сказали — накачанный парень, а тут скажу, что просто здоровый, с квадратной челюстью, прикрытой бородкой. И что-то в этом человеке было знакомо, я его где-то видел. Не то на заседании суда, не то на старой фотографии.

Нет, определенно на фотографии, только там он лет на двадцать постарше. И я этого человека знаю. Вроде, и в этой жизни мы были знакомы, а то и дружны. Как чувствовал — пойдешь куда-то с Анькой, напорешься на прошлое.

— Здравствуйте Иван … Александрович, — поприветствовал меня мужчина с некоторой запинкой при упоминании отчества. — Моя супруга предлагает вам, и вашей спутнице соединить наши столики. Если, разумеется, у вас нет возражений.

— Аня, ты как? — поинтересовался я, на что Анечка кротко кивнула. Ну да, нам бы и вдвоем неплохо поболтать, но тут отказывать неудобно. Тем более человеку, благодаря которому я когда-то защитил кандидатскую диссертацию.

— Петр Аркадьевич, мы со спутницей не возражаем, — ответил я и за себя, и за свою барышню.

Эх, не быть мне настоящим русским барином. Я бы сейчас принялся подзывать официанта, извиняться и просить, чтобы столики сдвинули, а Столыпин только пальцами щелкнул, как к нам подбежали и все сделали.

— Ольга Борисовна, очень рада вас видеть, — склонила головку Аня, поприветствовав, как полагается, старшую по возрасту и социальному положению даму.

— Анна Игнатьевна, прошу прощения, если я помешала вам и вашему спутнику побеседовать тет-а-тет, — улыбнулась госпожа Столыпина. — Понимаю, что неприлично мешать, но женское любопытство пересилило. Надеюсь, вы представите нам с супругом своего кавалера?

Я был занят тем, что отодвигал для Ани стул. В иное время сестричка сама бы все сделала и плюхнулась, не дожидаясь галантного обращения, но тут она барышня.

— Ольга, я и сам могу представить тебе спутника Анны Игнатьевны, — сказал Петр Аркадьевич — Это мой бывший товарищ по университету Иван Александрович Чернавский.

— Граф Чернавский? — уточнила Ольга Борисовна, потом перевела взгляд на мою руку, украшенную обручальным кольцом. Подняв голову, посмотрела на Аньку, потом укоризненно на меня. Видимо, собиралась что-то спросить, но вместо этого лишь растерянно проговорила:

— Простите, наверное, не стоило вас тревожить.

Мы с Анькой переглянулись. Кажется, госпожа Столыпина решила, что у фрейлины императрицы роман с женатым мужчиной. В газетах, разумеется, обо мне пишут, но далеко не все подробности жизни семьи Чернавских известны широкой публике. А уж родственные связи тем более.

— Петя, ты не считаешь, что нам лучше уйти? — спросила Ольга Борисовна у своего супруга. Но тот не понял вопроса жены и только недоуменно хлопал глазами.

— Оля, но ты же сама предложила нам сесть вместе с Анной Игнатьевной? А я увидел Ивана … Виноват, Ивана Александровича. Я давно хотел с ним поговорить. Да мы с тобой уже и заказ сделали, неприлично.

И что, госпожа Столыпина такой ярый поборник нравственности? Ну, увидела незамужнюю барышню в компании женатого мужчины, и что такого? Зачем раньше времени делать выводы?

Я посмотрел на Аньку. А та, поняв меня без слов (мы с ней иной раз можем не говорить) вначале подняла глаза к небу, потом кивнула и предложила:

— Ваня, давай не будем морочить головы хорошим людям. Иначе они могут невесть что подумать.

А мы должны что-то кому-то объяснять? Впрочем, если для Ани это важно, так и я не умру, если объясню.

Ишь, хорошие люди. Я посмотрел на Петра Аркадьевича. А можно ли будущего премьер-министра считать хорошим человеком? Сложный вопрос.

В своей диссертации, посвященной Аграрной реформе Столыпина на Европейском Севере, я доказывал на конкретных цифрах, что реформа способствовала «пауперизации» крестьянства и социальному расслоению российской деревни. Помнится, один из моих оппонентов, который не был специалистом по Столыпину, зато был ярым поклонником Никиты Сергеевича Михалкова, пытался со мной спорить и доказывать, что если бы реформа была доведена до конца, то в России настало бы изобилие и вдоль кисельных берегов заструились бы молочные реки. Пришлось осторожно объяснять доктору наук, что история не имеет сослагательного наклонения, а в диссертации речь идет не о том, что могло бы быть, а о том, что было на самом деле.

С другой стороны, тот Столыпин, который сидит напротив меня, еще и не думает ни о каких реформах. Или думает? Но ясно одно, что Петр Аркадьевич не из числа горлопанов, а человек дела и искренне хочет улучшить положение дел в России.

Пожалуй, не стоит становиться в позу, да еще и ссориться с умным человеком, а то, что Петр Аркадьевич умен — это понятно. А еще он первоклассный управленец. Вдруг пригодится на что-нибудь? А госпожа Столыпина, скорее всего, просто опасается попасть в какую-нибудь грязную историю, а если и не попасть, так стать свидетельницей.

Поэтому, улыбнувшись, сказал:

— Ольга Борисовна, вы очень деликатная женщина, но уходить никому никуда не стоит. Если для вас это важно, то здесь нет ни интрижек, ни супружеских измен. Анна Игнатьевна, — кивнул я на барышню, — особа весьма красивая, да и я мужчина хоть куда, но мы здесь оба присутствуем с ведома моей супруги, а еще на правах родственников. Формально фрейлина Сизнева считается воспитанницей моей матушки, фактически она мне сестра. А с сестрами можно посещать не только кафе, но и рестораны.

— Забыл добавить, что во время венчании я держала венец над головой твоей жены, — хмыкнула Анька, высматривая официанта с пирожными. Пожав плечами, добавила: — Впрочем, мы вам свою компанию не навязываем, можем попросить переставить столик на место.

От расстройства Ольга Борисовна даже со стула вскочила. Похоже, ей и на самом деле стало неловко.

— Простите меня, — покаялась супруга Столыпина. — Просто, во время нашего знакомства во дворце мне очень понравилась Анна Игнатьевна, а когда увидела вас вдвоем, вы мне показались прекрасной парой, а тут обручальное кольцо… И не подумала, что вы являетесь родственниками.

— Да, дорогая, не нужно делать поспешных выводов, — крякнул Петр Аркадьевич, потом пояснил: — Я ведь не только про тебя сейчас говорю, но про себя. Мы с Иваном Александровичем были дружны почти четыре года, я был уверен, что знаю о всех его родственниках, но он никогда не говорил о сестре. Я-то подумал, что он пришел в кафе со своей невестой.

Господи, ну тебе-то какое дело? А, он сейчас попросту помогает жене сохранить лицо. Дескать — любимая, ты едва не сделала глупость, так ведь и я не лучше.

— Давайте господа поговорим о чем-то другом, — предложил я. — Можно о погоде, о ценах на нефть, о курсе доллара.

— О ценах на нефть? — слегка растерялся Столыпин. — А кому эта нефть нужна? Если только керосин делать, так говорят, он скоро не нужен будет, на электричество перейдем. А доллар, это что?

И чего это я такое ляпнул? Ну, бывает, ляпнешь, а потом жалеешь.

— Это Иван Александрович так шутит, — хмыкнула Аня. — А нефть — она много кому нужна, а вот про доллар я ничего сказать не могу.

— Доллар — это валюта Северо-Американских соединенных штатов, — изрек я с важным видом. — Сейчас этот доллар никому не нужен, но лет через сорок-пятьдесят фунты вместе со стерлингами за пояс заткнет.

— Я и говорю — шутник у меня братец, — посмотрела на меня Анька так, как смотрит старшая сестрица на младшего братца — бестолкового, но любимого.

К счастью, официант уже нес заказ для Столыпиных. Ольге Борисовне мороженое и кофе, а Петру Аркадьевичу пирожное и огромный — какой-то нестандартный стакан с крепким чаем.

— А нас сегодня отправили погулять, — пояснил Столыпин, подтягивая к себе стакан. — Ольга Борисовна целыми днями с Машенькой, даже нянькам не доверяет, я на службе, времени почти нет.

Машенька — дочка? А кто же еще? Я только про Наталью помню, которая пострадала при покушении на премьер-министра, да о сыне

— А вы, Петр Аркадьевич, где нынче служите? — поинтересовался я. — Не в МВД ли часом?

Будущий реформатор осторожно взял стакан, покачал головой, показывая, что он горячий, потом ответил:

— По завершении университетского курса я и на самом деле служил в МВД, но нынче служу в Министерстве государственных имуществ. Там и оклад больше, и для роста возможностей больше. Правда, командировок много, но что поделать? А я нынче тружусь в департаменте земледелия и сельской промышленности.

Интересно, а почему это в Министерстве госимуществ оклады больше, нежели в Министерстве внутренних дел? Разве они не одинаковые во всех ведомствах? Или он имеет в виду, что в госимуществе должность повыше получил? Ну, вернется он потом в МВД, и станет там самым главным.

— А я ведь тоже об Иване Александровиче нехорошо думал, — признался вдруг Столыпин. — И струсил, уж если быть совсем откровенным. Узнал, что тебя … вас, в провинцию определили на службу, хотел написать, но испугался последствий.

Супруга отвлеклась от своей чашки кофе, положила ладонь на руку мужа.

— Петя, ты не струсил, не наговаривай на себя. Ты прямо скажи Ивану Александровичу, что поверил наговорам о том, что он решил пойти против государя императора. А те, кто идут против государя, не могут быть твоими друзьями.

Ишь ты, это же прямо слова кого-то из политических деятелей. А, вспомнил. Это говорил товарищ Кедров, один из организаторов ВЧК — дескать, все враги Советского государства являются моими личными врагами. А до него кто-то еще говорил. Не припомню. А супруги Столыпины мою персону обсуждали.

А Петр Аркадьевич, взяв ладонь супруги в свою руку, помотал головой и твердо сказал:

— Нет, Ольга, я хочу назвать вещи своими именами. С моей стороны это была именно трусость, а не что-то другое. И я даже не могу попросить прощения у Ивана Александровича, не имею права, потому что сам бы такого никому не простил. В сущности я предал старого друга.

Покойный Завьялов, земля ему пухом (на самом-то деле такого желать нельзя, даже мерзавцу), каялся немного иначе. Но в чем-то схоже. Но Завьялов с Прохоровым и на самом деле сделали для меня гадость, если не сказать большего. А в чем же Столыпин провинился?

А я… Не знаю, обижался бы тот Иван Чернавский на своего старого друга, а мне было все равно. Ну, испугался Столыпин за свое будущее, так не он первый, не он последний. Можно ли считать поведение будущего реформатора предательством? А черт его знает. И что ему сказать-то? По отношению к самому Столыпину у меня нет никаких обид, а вот на его супругу я немного сердит. Ишь, глупость какую удумала! Роман, видите ли усмотрела.

Я воспользовался заминкой, возникшей благодаря появлению официанта с заказом для нас с Аней. Барышня не торопилась напасть на свою пироженку, а с любопытством посматривала на меня. Наверняка обдумывает — как ей подыгрывать братцу, если понадобится. Ну, Анька не бросит, подыграет.

И мой ответ все-таки родился.

— Петр Аркадьевич, я не очень понимаю, в чем выразилось ваше предательство? — поинтересовался я. — Ложных доносов вы на меня не писали, на улицу Гороховую их не относили. Думаю, что вы и понятия об этом не имели. Или в том, что когда отец забрал меня из университета и определил на службу, а вы не стали мне писать, выяснять, как там дела у старого друга?

Про себя подумал — вот был бы номер, если бы мне пришло письмо от Столыпина. Дескать: «Друг Ваня, с приветом к тебе друг Петя Столыпин. Как ты там поживаешь?» И что бы я с этим письмом стал делать? Допустим, какой-нибудь бы ответ и дал, написав о погоде, о службе и об истории города Череповца. Нет уж, как хорошо, что мне никто не писал.

— Хотя бы письмо-то я должен был написать, чтобы вы не чувствовали себя одиноким, не посчитали, что вас все бросили и все от вас отвернулись, — упрямо сказал Столыпин.

— Бросьте, — отмахнулся я. — Я, поверьте, даже не помышлял ни о письмах, ни о подарках. Наверняка у вас и без меня забот хватало, так что не ворошите прошлое, а думайте о будущем.

— Петя, Иван Александрович прав, — сказала госпожа Столыпина. — Прошлое ворошить глупо. У каждого в прошлом есть то, о чем не хочется вспоминать. Не стоит этому виснуть на ногах и мешать идти вперед.

Посмотрев на меня, спросила:

— Вы ведь и на самом деле не сердитесь на моего мужа? Поверьте, Петр уже давно себя изводит этой историей. Я ему сразу сказала, что нужно попросту отыскать Ивана, поговорить с ним, но он был против.

— А почему он был против? Сели бы, попили кофе, поговорили, — пожал я плечами.

На самом-то деле я бы не обрадовался появлению «старого» друга. На кой он мне нужен? Полез бы не только с извинениями, но и с какими-то общими воспоминаниями. Вон, я до сих пор с ужасом ожидаю, что как-нибудь объявится какая-нибудь барышня, в которую был влюблен тот Чернавский. И как выкручиваться стану?

— Если бы я пошел вас искать после получения вами чинов и наград, после пожалования вам титула, то это бы выглядело дурно. Получается — если друг оказался в беде, от него следует отказаться, а как только он вновь оказался на коне, то бежать к нему с распростертыми объятиями, — хмуро сказал Столыпин.

— Петр Аркадьевич, обниматься нам вовсе необязательно, — примирительно сказал я. — Возобновлять старую дружбу тоже не стану предлагать, смысла не вижу. Но кто нам мешает просто приятельствовать?

Я решил, что сказал все очень хорошо и красиво, а теперь заслуживаю и пирожное. А где оно?

Вот, как всегда. Пока мы с Петром Аркадьевичем о всякой ерунде толковали, произошла масштабная катастрофа — у меня пироженку стырили.

— Ну и …? — кивнул я на пустую тарелку. — И кто ты после этого? Ладно, дома скажу.

Называть вещи своими именами — то есть, фрейлину императрицы назвать козлушкой в присутствии посторонних неприлично. Впрочем, она и сама знает.

— Ваня, прости, я вас заслушалась, и не заметила, как все съела, — хмыкнула Анька. — Но ты не волнуйся, я еще одно тебе закажу.

Анька махнула рукой, подзывая официанта.

— Нам еще одно кремовое пирожное. Нет, лучше два.

Я укоризненно посмотрел на Аньку — опять станет жаловаться на пузико, но промолчал.

Официант собрался уходить, но Столыпин его остановил:

— Братец, у вас ведь шампанское есть?

— Так точнос-с.

— Иван Александрович, не возражаете? — поинтересовался будущий премьер у меня. Я возражать не стал, а Петр Аркадьевич продолжил: — Лучше бы водки, но коли с нами дамы, то обойдемся шампанским.

— Петр, я согласен, что обойдемся шампанским, — улыбнулся я, протягивая руку Столыпину. — А водки мы с тобой как-нибудь потом выпьем.

Отвечая на мое рукопожатие, мой бывший, а может, теперь еще и будущий друг, растроганно ответил:

— Иван, обязательно. Спасибо тебе.

А я, улыбаясь, раздумывал — Анька шестнадцать, а пить-то ей уже можно? Не привлекут ли меня к ответственности за спаивание несовершеннолетней?

Ладно, у нас не двадцать первый век, а девятнадцатый и бокал шампанского для барышни разрешен.

Глава 3. Полезные советы

Мы велели извозчику сделать круг, проехав по Невскому на Васильевский остров, а уже оттуда к нам, через Литейный мост. Прокатимся малость, развеемся, пирожные утрясутся и запах шампанского выветрится, пусть Аня только и пригубила. Из-за запаха, конечно, это я парюсь, никто бы ничего не заметил, но мысль гложет, что девчочку-подростка спаиваю. Вернемся — получу от родителей нагоняй.

— Все-таки, странный ты человек, Иван Александрович, — задумчиво сказала Аня.

— А почему так официально? — удивился я.

— Официально, это я так, к слову пришлось. А странный, потому что готов прощать всех и каждого, — пояснила сестренка, просовывая свою руку сквозь мою и прижимаясь к плечу. — Конечно, Ваня, это не мое дело, но я бы на твоем месте Столыпина не простила. И что с того, что друг оказался врагом самодержавия? Разве это причина отказываться от друзей?

Аня на протяжении нашей беседы с четой Столыпиных вела себя сдержанно. Обычно она любит задавать вопросы, а тут помалкивала, только пироженки трескала. Показалось мне или нет, что она даже не стала чокаться с Петром Аркадьевичем, сделав вид, что не смогла дотянуться? Нет, не показалось. Анька, в некоторых делах, более жесткая, чем я. Понятно, с одной стороны подростковый максимализм — сплеча, и наотмашь, с другой, Аня считает, что верить человеку можно лишь один раз. Тот, кто подвел однажды, подведет и во второй раз.

В принципе, я с сестренкой согласен. Но здесь имеется некая деталь. Как объяснить, что на самом-то деле я ничего не помню? Да и откуда помнить о том, что случилось не со мной? Для меня Петр Аркадьевич абсолютно чужой человек, который отчего-то считает себя моим другом, да еще и переживает за свое поведение. Я же пытаюсь рассуждать чисто рационально — Столыпин, возможно, не сделает в этой реальности той карьеры, которая ему выпадет в моей истории, но каких-то высот достигнет. А мне толковые люди, способные поменять ход событий (легонечко, без крутых поворотов) очень нужны.

Анька продолжала капать на мозги.

— Как ты считаешь, случись такое в Череповце, Василий Яковлевич бы от тебя отказался?

— Если бы Василий узнал, что я против царя пошел, запросто, — хмыкнул я. — Для нашего с тобой друга изменить государю, все равно, что изменить родине.

Мой друг Василий Абрютин офицер, пусть и отставной, а для таких присяга государю превыше всего. И он прав.

Сестренка слегка смутилась, потом принялась разъяснять:

— Нет, Ваня, я немножечко не про то. С той прокламацией, да с доносом, там же дело темное было, верно? Я ж помню встречу с Завьяловым, и все остальное…

Я покивал, а Анька продолжила:

— Вот ты скажи — про тебя еще заведомо ничего неизвестно, а твой друг бы тебя во враги отечества определил? А как же хваленая презумпция невиновности?

Понятно, что Абрютин был бы уверен во мне до конца, а тех, кто ему слухи принес бы или сплетни… В Городской управе, где расположена канцелярия исправника, крыльцо высокое, а с учетом того, кабинет Василия на втором этаже, так еще и лестница крутая. Опять-таки, не забуду, как Василий был готов ради меня отдать последние деньги, и дом продать. А еще был уверен, что Вера его поддержит. Но Абрютин, он офицер, а вот Столыпин-то просто студент. Был, по крайней мере.

Вместо того, чтобы сразу ответить, кивнул на спину кучера, на которой виднелся номер «2021». А ведь это год, из которого я попал в эту реальность. Это что-нибудь означает? Думаю, только то, что извозчик «легальный», имеющий свой собственный номер на извозчичьей бирже, а параллельно еще и подрабатывает на полицию. Искать тут какой-то символ не стану, глупо.

Уши извозчикам на то и даны, чтобы слушать. Впрочем, что он такого крамольного может услыхать? Да ничего этакого.

— Аня, мне кажется, дело-то тут не только во мне, а еще и в том, чем сам Петр Аркадьевич в ту пору занимался, — миролюбиво сказал я, потом поправился: — Хотел сказать, чем он был занят в то время, когда меня в правонарушении обвинили.

Ишь ты, как я сформулировал! Так ведь юрист, блин. В чем я не прав? Любое преступление является правонарушением, просто оно тяжкое. А уж крамола и заговор против особы государя — тем паче.

— И чем это он был занят? Женился? — саркастически поинтересовалась Анька. — Его супруга, кстати, его предательство оправдывала. Впрочем, жена и должна во всем поддерживать мужа.

С этим я согласен. Да, а что в то время делал Петр Аркадьевич? Биографию Столыпина помню, пусть не в деталях, могу напутать с годами — справочника-то под рукой нет, не говоря уже о Википедиях. Так, дочка у них маленькая совсем, наверное, ей около годика. Значит, родилась она в прошлом, 1884-м году. Мои злоключения (соответственно, и злоключения Ивана Чернавского) начались в 1883-м году. Ага, сообразил.

Осторожно подбирая слова начал свой монолог, он же размышления вслух.

— Анечка, мне кажется, что в то время Столыпин попросту не думал ни о каком Иване Чернавском, Императрица тебе про Ольгу Борисовну что-нибудь говорила? — Аня только плечиками пожала, а я продолжил: — У Столыпиных семейная история очень похожа с историей нашей государыни и государя. Умер старший брат, у него осталась невеста, а невеста потом стала женой младшего брата. Только, у Петра Аркадьевича брат — если мне память не изменяет, звали его Михаилом, не от болезни умер, а на дуэли погиб. Как я слышал, перед смертью брат взял руки своей невесты и младшего брата, соединил их вместе, и завещал им любить друг друга.

— Если он был в состоянии соединить руки невесты и младшего брата, то Михаил Столыпин не погиб, а получил смертельное ранение, — уточнила медичка.

— Анька, не занудствуй, — попросил я. — Я сам помню, чем отличается тяжкое телесное повреждение, повлекшее смерть потерпевшего, от непосредственного убийства. Тут и статьи разные, и наказание будет вынесено другое, но сути-то оно не меняет. Ты же про Пушкина помнишь — мы говорим, убит Дантесом, но если юрист возьмется трактовать, то опять-таки получается тяжкое телесное с вытекающими последствиями…

— Кажется, поняла, — хмыкнула барышня. — Ты имеешь в виду, что в тот год, когда тебя папа Саша в ссылку в Череповец отправил, у Петра Аркадьевича были иные заботы, более важные?

Приятно иметь дело с умной девчонкой, хотя, иной раз, и страшновато становится. Все понимает, а соображает быстрее, нежели ей расскажешь.

— Вот-вот, я про это и говорю. У Столыпина в ту пору иные заботы были, поважнее, нежели какой-то друг. Брат умер, хлопоты с похоронами, потом сватовство, еще нужно траур выдерживать, потом свадьба. Так что, не до меня ему было.

Аня некоторое время помолчала, потом сказала:

— Знаешь, Ваня, мне кажется, здесь не только в завещании дело. Если бы Петр Аркадьевич Ольгу Борисовну не полюбил, разве стал бы исполнять какое-то завещание? А Ольге Борисовне каково? Предположим, ей бы младший брат покойного жениха не понравился, разве она бы замуж пошла?

Здесь я с сестренкой полностью согласен. Не пошла бы девушка замуж за нелюбимого, пусть бы ей покойный жених это и завещал. Воля покойного священна? Да ну, имеются способы обойти эту волю. Ее бы собственные родители будущее венчание пресекли, или родители Петра не пожелали бы, чтобы младший сын связал судьбу с невестой старшего.

Но самое главное, в чем сомневаюсь, так это в том, что Михаил завещал свою невесту младшему брату. Он мог бы попросить брата позаботиться о девушке, помочь ей, если понадобится — это да, тут я согласен. Но навязывать бы не стал. Мне видится совсем другое. Невеста старшего брата и младший братец полюбили друг друга, а чтобы в глазах окружающих это не выглядело неприличным, придумали легенду. Так, вроде, все пристойно, а в чем-то и романтично. И молодые супруги, судя по всему, счастливы. Так и ладно, и слава богу.

— Петр попросту постеснялся сказать, что он про меня забыл, вот и придумал — мол, поверил, а теперь совесть гложет.

— Все равно, я не понимаю, — покачала головой Аня. — Допустим, первый год он невестой был занят, потом женой, но потом-то он мог бы тебе письмецо написать?

Барышня призадумалась, потом спохватилась:

— А, поняла. Ты же у нас почти сразу прославился, орден получил, ему неудобно было. Тогда, получается, он не такой и предатель?

Кажется, Ане стало немножечко неудобно, поэтому я пришел ей на помощь.

— Давай-ка лучше о деле, пока время есть.

— Давай, — согласилась Анька. — Ты помнишь, что обещал для книжки про домоводство полезные советы составить?

— А я обещал? — прикинулся я шлангом. Лень сейчас было думать.

— Ваня?! — слегка возмутилась Анька.

— Так у нас тут коляска, ни ручки нет, ни карандаша.

Анна только безмолвно хмыкнула, давая понять, что уж ей-то никакие карандаши не нужны — так запомнит. Верю. С ее-то памятью я бы уже министром был.

Я принялся вспоминать полезные советы, спрятанные в общей тетради моей мамы. Ей, жене офицера, мотавшейся вместе с мужем и сыном по гарнизонам, в голодные девяностые годы, когда отцу жалованье (тьфу ты, зарплату) не платили месяцами, пришлось выкручиваться, поэтому у нее имелась тетрадь, куда записывались рецепты, а еще всякие полезные хитрости.

А я иной раз, на правах историка, из любопытства, залезал в тетрадь мамы, и листал ее, удивляясь находчивости нашего народа. Но вот что бы такое вспомнить, чтобы пригодилось в 19 веке?

Про чистку хрусталя и стекла я уже вспомнил, совет в нашу книжицу войдет. И что еще интересного? То, что линолеум следует протирать олифой? Или, чтобы бороться с молью, нужно напихать в карманы и рукава шубы таблетки «Антимоль»?

Олифа у нас есть, сам видел, как ее делают из прогорклого подсолнечного масла, а вот линолеума пока нет. В богатых домах паркет натирают воском, а в бедных полы просто моют. Ну, а в совсем бедных, там пол вообще земляной, засыпанный соломой. Вместо таблеток народ успешно борется с молью с помощью табака или полыни. Полынь, как я уже убедился, гораздо успешнее химии.

Что еще? А, про то, что коралловые бусы можно почистить, если опустить их на несколько минут в мыльную воду с нашатырным спиртом, потом протереть насухо. Ага, очень актуальный совет. До фига у нас женщин, имеющих коралловые бусы? А у тех, что имеют такое украшение, сами придумают, как их чистить. Не стоит страницы засорять. Нет, нужно что-то действительно дельное.

— Можно народу дать дельный совет, касающийся высаживания картошки, — глубокомысленно изрек я.

— И какой же?

— По весне высаживать семенную картошку в небольших сетях, вроде авоськи, а осенью, когда урожай собирать нужно, дернуть за ветку, вся свежая картошка в сетке окажется, — сказал я. — В этом случае клубни подбирать не понадобится — выкопал, сразу в ведро кидай, или в корзину. Обычно картошку два человека копают, а тут один управится.

Судя по взгляды сестрицы, она приняла мои слова за шутку, хотя этот совет я прочитал не в тетрадочке мамы, а в каком-то серьезном журнале.

— Вань, не поймет народ твои шуточки, — вздохнула Анька. — А тот, кто всерьез воспримет, замучается сажать, вытаскивать, да и сеток не напасешься. Стоп, а что за авоськи такие?

Авоськи я и сам видел давно, в девяностые, пока не появились полиэтиленовые пакеты, но попытаюсь объяснить.

— Авоська — это сумка на всякий случай, — сообщил я. — Она вроде кошелки, только из ниток, или тонких веревок. На Шексне рыбаки рыбу ловят такими, только побольше. В карман засунул, а когда что-то нужно в лавке купить — вытащил, сложил, и домой пошел.

Объяснил, называется. И сам запутался, и Аня ничего не поняла.

— Домой приедем, ты мне ее нарисуешь, — решила барышня. — Мы потом с Полиной посмотрим, перерисуем. Авоськи, вот это интересная штука.

Ну Анька, ну голова! Может, и на самом деле сгодится советская идея? Значит, внедрим авоську в массы. Сделаем опытный образец, а потом подрядим кого-нибудь для массового воплощения. А хоть тех же женщин из Дома трудолюбия, о которых печется Милютин. Или задействовать арестантов, сидящих в Литовском замке, или на Шпалерной. Не принудительно, а по желанию. И копеечку заработают, и польза для народа.

— Аня, авоськи — это на перспективу, а нам нужно что-то придумать, чтобы картошки побольше сажали.

Обязательно нужно расширять посевы картофеля. Понятно, что картошку у нас сажают, не шарахаются, как при Петре Великом от «дьявольского» плода, но все равно еще недостаточно. В том же Белозерском уезде, со слов жены, крестьяне считают «земляные яблоки» баловством, и не сажают ее, предпочитая традиционную репу.

А на севере Вологодской губернии, если судить по данным статистики, ее вообще не садят. И в Олонецкой губернии такая же картина.

Может, за счет интереса к драникам народ зашевелится? Нет, не зашевелится. Крестьяне, которые картошку должны сажать, книжки по домоводству читать не станут. На земства надо давить, а еще на уездные власти, на сельскую интеллигенцию.

И как, скажите на милость, использовать книгу по домоводству для решения важных задач? Что бы такое придумать?

О гигиене мы напишем, укажем на важность фруктов и овощей, о пользе лука и чеснока.

Что там еще у нас растет на крестьянской или обывательской грядке? Свекла всякая, капуста с редькой, морковка.

О, ведь в книге можно привести рецепт морковного супа по рецепту доктора Моро[1].

Я ведь про такой суп вспоминал, но не знал, под каким видом подать идею. В приключения сыщика Крепкогорского морковный суп не монтировался, во все остальное тоже. А здесь — идеальный вариант.

Правда, для супа нужен определенный сорт моркови, но ничего страшного. Пока будем использовать те сорта, что у нас есть, а потом выведем наилучший. Дед как раз собирается в своей оранжерее экспериментировать, подкинем ему идею с морковкой, а Лена поможет. Так, это на будущее, а пока проведем эксперимент.

— Ань, ты в морковке разбираешься? — поинтересовался я и, не дожидаясь ответа, сказал: — Нужно купить два фунта хорошей морковки, потом ее помыть и почистить.

— Купим, почистим, — кивнула Анька. Посмотрела на меня с интересом: — А что дальше?

— А дальше ничего сложного. Порежем морковку на кубики, потом станем ее варить около часа…

— На медленном огне? — уточнила девчонка, хотя и так понятно, что на медленном.

— Ага, на медленном, — кивнул я, — и варим, пока она не разварится, а потом мы ее разомнем, как пюре. Соль добавляем по вкусу.

— А Ленка меня на кухню впустит? — оживилась барышня, потом хмыкнула. — Как же, впустит она… Ладно, лучше я с ней связываться не стану, на дворцовой кухне приготовлю, государю попробовать дам.

— Правильно, с Леной лучше не связываться, — согласился я. — Пусть государь попробует, и все его семейство, а потом мы напишем, что морковный суп — это не просто суп, а лекарство. Он, кстати, здоровье укрепляет, особенно для детишек полезен.

Чем хороша Анька, так это тем, что не задает мне лишних вопросов, а верит.

Вру. Верит не всегда, и вопросы задает с избытком. Просто у девчонки есть какой-то особый нюх на то, что предлагает брат Ваня. Если братец предлагает дельную вещь, Анечка сразу поддерживает. А не сильно дельную, так пропускает мимо ушей. Сейчас вот, уловила. И уже готовится вносить свои коррективы.

— Нет Ваня, морковный суп мы лекарством называть не станем, дипломированные лекари нас на смех поднимут. Лучше объявить, что морковный суп обладает лекарственным воздействием, а его польза для укрепления здоровья доказана многочисленными научными исследованиями. Ежели, государыня похвалит, можно это считать доказательством? Еще хотела тебя попросить, чтобы вы с Леной концерт в нашем училище устроили. Девочки давно просят, и господин Бородин уже не раз просил, а маменька стесняется к тебе подойти.

[1] Австрийский педиатр Эрнст Моро пришел к выводу, что морковный отвар способен вдвое снизить детскую смертность.

Глава 4. Опознание трупа

В дверь постучали.

— Входите, — отозвался я, с сожалением отрываясь от бумаг.

И это были не черновики о Крепкогорском, и даже не очередной очерк о русофобии англичан — напишу, но попозже, а Тематико-экспозиционный план будущего исторического музея Министерства внутренних дел. Отец уже не первый раз напоминал о моем собственном обещании, которое я дал ему давным-давно, когда впервые увидел из окна кареты старую будку, выкрашенную в черно-белые цвета в «елочку», где когда-то стоял человек с алебардой. Будку, кстати, батюшка уже одолжил у градоначальника, а тот даже не подумал возражать. Наверняка она гнилая, потребуется заменить доски, перекрасить, но все равно, отреставрированный экспонат гораздо лучше, нежели новодел. Отец сказал, что отправит запрос еще и в Москву, а вдруг в первопрестольной сохранились подобные будки? Вот только, отдадут ли? А вдруг московский градоначальник сам пожелает свой собственный музей создать? У древней столицы всегда имеются какие-то «терки» с имперской.

По моему разумению, если князь Долгоруков отдаст приказ о создании собственного музея, то это послужит на общее благо. К тому же — конкуренцию никто не отменял.

Из разных концов империи в будущий музей слали вооружение и амуницию полицейских: кожаные каски с навершием и без, алебарды и тесаки, которыми были вооружены будочники и солдаты инвалидных команд, некогда выполнявшие функции полицейских, трещотки, а еще — рогатины.

Из-за рогатин пришлось провести целое расследование: покопался в старых журналах, попросил отца, чтобы тот своих подчиненных потряс, особенно тех, кто постарше. Узнал, что деревянными рогатинами вооружались городские обыватели, которых городничие задействовали в уездных городах в ночное время.

И это было уже после городской реформы Екатерины Великой, которая полицейское начальство создала, а вот самих полицейских еще не было. Пришлось городничим выкручиваться.

Нужны манекены будочников, квартальных. Вот только, мундиров нет, придется копии делать.

Эх, бросить бы мне должность судебного следователя и стать директором, или просто хранителем музея истории правоохранительных органов. Уж я бы развернулся! Для души бы работал.

Но кто мне даст? Придется так, на общественных началах.

Музей начинается не с экспонатов, а с плана, в котором будет прописана идея, необходимые экспонаты, а еще то — где экспонаты брать.

Первый раздел будущего музея я назвал «Сказом о сыске», и там будет история правоохранительных органов от Рюрика и до Алексея Михайловича, когда функции полиции исполняли княжеские дружинники, а позже — стрельцы. Идей-то я набросал, но как их воплотить в жизнь? То есть — в экспозицию? Видимо, следует представить «Русскую правду». Вопрос — а как это сделать? Подлинников нет, а если бы они и были, по правилам музееведения их выставлять нельзя. Ладно, ограничимся стендом и каллиграфией. Пусть художник постарается, нарисует старинную грамоту.

Текст такой: «Не будет ли татя, то по следу женуть: аще не будет следа ли к селу или к товару, а не отсочать от собе следа, ни едуть на след или отобьютьс то тем платить».

Поставим манекены, на которых будут старинные кольчуги и кафтаны стрельцов. Понятно, что подлинников не найдем, сойдут и копии.

Еще мы поместим на стены портреты русских правителей. Как же без них? И Рюрик нужен, и Иван Калита, и Алексей Михайлович. А там, где «Русская правда», Ярослав Мудрый.

Стук в дверь раздался в тот момент, когда я обдумывал следующий раздел экспозиции, посвященный созданию регулярной полиции, уже и эпиграф подобрал: «Полиция — есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности»[1].

В мой кабинет вошел Александр Алексеевич Казначеев в полицейской шинели, в погонах коллежского секретаря. Шинель у него не новая, но приличная. Верно, нечасто в форме приходится ходить, а на новый мундир деньги тратить, при многочисленных детках, трудновато, да и смысла большого нет. А вот погоны у начальника сыскного отделения свежие. Наверняка он и в форму-то обрядился, чтобы похвастаться. Понимаю. Я сам такой.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — поздоровался главный сыщик столицы.

Да, слышал, читал, что главный сыщик у нас Путилин, но Иван Дмитриевич либо начальствует, либо на больничном сидит, а службу тянут простые люди, вроде моего кума. Просто про них книги не пишут и сериалы не снимают.

— Александр Алексеевич, мы же с вами договорились, — укоризненно сказал я, поднимаясь из-за стола. — Мы ж с вами теперь кумовья, какие благородия?

Кум только плечами пожал — дескать, положено так, потом скромно сказал:

— Я, Иван Александрович, поблагодарить вас хотел, — скосил взгляд Казначеев на погон. — Господин Виноградов сказал, что вы рапорт на имя градоначальника написали, чтобы мне чин побыстрее вышел. Хотел вас как-нибудь к себе в гости зазвать, на пироги. Фимка мне все уши прожужжал — какой же Иван Александрович умный! Все знает, все понимает.

Ага, прожужжал. А умный я потому, что не сам говорил, а что Фимку Казначеева слушал, не перебивал. Но паренек и на самом деле толковый, я бы с ним с удовольствием еще разок пообщался. И пироги еще…

— С удовольствием, — пообещал я и спросил: — Не возражаете, если я с супругой приду?

Не только мы с Анькой пироги любим, но и Леночка. А супруга у Казначеева мастерица печь.

— Мы с женой вам обоим будем рады, — всплеснул руками коллежский секретарь, но тут же засомневался: — Вот, только, пойдет ли графиня к нам пироги есть? Мы-то люди простые, вы-то у нас бывывали, а как жена? Чай, Елена Георгиевна не просто дворянка, а графиня…

— Так ведь она не графиней родилась, — улыбнулся я. — А пироги у вашей супруги знатные, они и государю бы понравились, не только графине Чернавской, я в этом даже не сомневаюсь.

Может, зря я Елену приплел? А вдруг и на самом деле моей кареглазке не понравится? Я-то ладно, и на самом деле простой, а моя жена, как-никак, дочь статского советника. Вдруг ей не понравится идея сходить в гости в дом коллежского секретаря?

Нет, определенно зря я дал обещание от имени супруги. Но, чего уж теперь, поздно.

Кажется, мы поздравились, о пирогах предварительно договорились, а в чем подвох? Не может такого быть, чтобы сыскарь просто так пришел.

— Александр Алексеевич, ты ведь наверняка по делу? — полюбопытствовал я.

— Вот, ничего ведь от вас не утаишь, — деланно вздохнул Казначеев.

— Неужто убийство, и следователь в запое? — полюбопытствовал я.

— Убийство, это вы верно заметили, но следователь не в запое. Иная беда. Вы нам не поможете труп опознать?

Вот теперь и мне настало время всплеснуть руками.

— Опознать? — вытаращился я на кума. — Александр Алексеевич, я и сам-то в Петербурге без году неделя живу. У меня здесь и знакомых-то почти нет, какое опознание?

А те, с кем знаком, так они либо на Шпалерной, в предвариловке, либо уже в Литовском замке сидят.

— Верно говорите, а вдруг? Все дело в том, что на трупе никаких бумаг нет, окромя визиток. Визитки-то разные, но одна из них ваша.

Казначеев положил на стол визитную карточку, на которой значилось «Следователь по особо важным делам Череповецкого Окружного суда Ивана Александрович Чернавский». Никаких пометок, заломанных уголков на ней не было.

— Любопытно, — покачал я головой, потом поднялся со стула и пошел к вешалке, потому что в Петербургском суде бывают перебои с дровами, и верхнюю одежду лучше в шинельную не сдавать.

Одеваясь, заметил:

— Визитки свои я много кому давал, понятное дело, что не упомню — кому именно, но поедем на труп, посмотрим. А вдруг и на самом деле опознаю? Опознание трупа нередко приводит к раскрытию самого преступления. И это я не из книжек, а по собственному опыту помню.

А не опознаю, так что я теряю? Может, Казначеев мне какую-нибудь идею подскажет для будущего рассказа о Крепкогорском? Нельзя же все время адаптировать аглицкие мотивы, пора собственные сюжеты внедрять. Или украсть что-то из розыскной практики. Главное, не вестись на полицейские байки.

Или напротив — собрать эти байки и издать отдельной книгой.

Осень — опять у нас дождь. Ладно, что извозчик догадался поднять верх у своей коляски. Пока ехали на место преступления, Казначеев вводил меня в курс дела:

— Гостиница на Стремянной совсем небольшая, в один этаж, на пять нумеров, зато с пансионом. Узнавал — за нумер и стол двадцать пять рублей в месяц надо платить, недорого.

По столичным меркам даже и дешево. Я бы сказал — очень дешево. В начале своей служебной карьеры я у Натальи Никифоровны две комнаты снимал, с питанием. Считай — тот же пансион, и платил пятнадцать рублей в месяц. Однако, Череповец — уездный городишко, там цены ниже, а тут столица. Будь это койко-место с хозяйским столом — еще туда-сюда, но отдельная комната? Может, постояльцы еще отдельно за дрова платят, за керосин?

Впрочем, а почему я решил, что двадцать пять рублей — это дешево? Наверное, по себе меряю. Студенту или чиновнику младшего разряда четвертной — сумма большая.

— Отставной унтер из пехтуры гостиницу держит, вместе с женой, — продолжил Казначеев рассказ. — Хозяева в одном крыле живут, там еще кухня, а в другом постояльцы обитают. Супруга и за кухарку, порой и за горничную, а супруг и за дворового мужика, и за управляющего, и в лавку за продуктами ходит. Из прислуги только мальчишка-коридорный — белье меняет, поручения всякие выполняет. Он-то покойника и обнаружил. С утра явился белье менять, а постоялец на кровати лежит. Парень поначалу решил, что спит, попыталась растормошить — дескать, встали бы, сударь, я вам постель поменяю, а он холоднющий. Испугался, заорал, тут и народ сбежался, и хозяин пришел, доктора вызвали, а тот сразу сказал — мертвый, мол, и не своей смертью помер, а помогли. Потом за городовым побежали. Ну, а там вы и сами поняли. Я со своими парнями часа через два прибыл.

Понял. В переводе на наш язык — место происшествия уже посетили постояльцы, прошлись по нумеру, словно стадо лосей, все затоптали. Не исключено, что и улики (если они имелись), уже уничтожили. Про отпечатки пальцев лучше вообще не вспоминать.

— А причина смерти? — поинтересовался я.

— Как выразился доктор — асфиксия, — сообщил Казначеев. Хмыкнул: — А если попросту, так придушили его. И удушение произошло не с помощью каких-то средств, вроде веревки, а руками. Горло синющее, тут и без доктора ясно, что руками душили. Сильный, стало быть, убийца попался. Мертвый он со вчерашнего вечера.

Задушили, да еще и руками? Не часто такое встретишь. В моей практике, пусть и не очень-то большой, такого еще не было. Была однажды веревка, но там генерала вешали двое. Кузнец Шорин — мой первый «клиент», любовнику своей жены шею сломал, а еще в ручей сунул. Да, наверное, преступник был сильным. Или был в таком гневе, который силы придает.

— Александр Алексеевич, а зачем покойнику опознание проводить? — спросил я. — Постоялец при заселении обязан свою фамилию назвать, и прочее.

В идеале, он еще и паспорт должен предъявлять, чтобы управляющий поставил его на учет в полицейском участке, но могли и не спросить, особенно, если постоялец житель столицы, то документа, удостоверяющего личность, у него могло и не быть. А взять нумер в гостинице, даже при наличии собственного жилья, не возбраняется. И если клиент скажет, что он местный, проверять никто не станет. Все с его слов.

— Так в том-то и дело, что сомнения у нас, что покойник тот, за кого он себя выдал. В регистрационном журнале он записан как Сергей Сергеевич Иванов, проживающий на Галерной 15. Я своего человека на Галерную отправлял, нет там таких. Визитницу у покойника глянули, а там как раз и ваша карточка лежит. Думаю, а вдруг узнаете? Понимаю, конечно, что вы человек занятой, но ради такого дела точно, что не откажете.

Кум хитренько посмотрел на меня, а я не удержался и рассмеялся:

— Жук ты, господин Казначеев.

Понимаю, что неприлично смеяться, коли речь об убийстве идет, но Александр Алексеевич, он точно жук. Понимает, что не удержусь, а примусь за расследование убийства.

Нет, не примусь. Меня просили опознание провести, так и проведу. А вдруг покойник знакомый? Опознаю, и обратно. Мне что, больше всех надо? Пусть это дело следователь расследует, который за полицейским участком закреплен, а я лучше ТЭП составлять стану, больше пользы для правоохранительных органов.

Извозчик проехал по Литейному, повернул Невский, а потом снова свернул. остановился возле деревянного дома по улице Стремянной, а когда мы вылезли из коляски, привычно протянул ладонь за своим двугривенным. Мы с Казначеевым почти одновременно сунули руки в карманы, но Александр Алексеевич меня опередил:

— Моя надобность — я и плачу.

Спорить не стал. Казначеев дядька принципиальный, «разъездные» деньги ему тоже выделяют, а мне экономия. Ух ты, целых двадцать копеек сберег.

— Следователь с участка подошел? — поинтересовался я.

Александр Алексеевич неуверенно пожал плечами:

— Вроде, должен подъехать, но кто его знает?

Вот, опять проблемы с оповещением. Следователя могло и на месте не оказаться, мало ли что. Ладно, на месте разберемся. «Дежурная» папка у меня с собой, а там все необходимое имеется.

Мы с Казначеевым вошли в гостиницу. Миновали сени, прошли в переднюю, выполнявшую функцию вестибюля — стойка, за ней висит несколько гвоздиков с ключами. К ключам, как водится, прицеплены деревянные «груши», чтобы постояльцы с собой не таскали. И темновато здесь.

За стойкой сидел пожилой коренастый дядька в старом мундире без погон, без прочих знаков или медалей, с длиннющей бородой. Завидев целого надворного советника, он встал и даже вскинул ладонь к старой фуражке. Пришлось и мне отвечать на приветствие.

— Вот это хозяин, — кивнул Казначеев на дядьку, хотя я уже и сам догадался.

Называть имя и фамилию владельца гостиницы коллежский секретарь не стал, да мне это пока и не нужно. Дело-то не мое, пусть свидетелей допрашивают без меня.

— Нам дальше, — сказал Александр Алексеевич.

Мы прошли по коридору, который освещался только светом из небольшого оконца. Отметил про себя, что постояльцам в темное время по какой-то надобности приходится со свечой ходить. А еще — если убийство случилось поздним вечером (труп-то уже холоднющий), то убийцу (если он пришлый) могли и не рассмотреть.

— Этот нумер дороже, — сообщил Казначеев, изображая из себя гида. — Он тут такой единственный, из двух комнат и берут за него аж тридцать пять рублей. И зачем одному человеку две комнаты?

Голос коллежского секретаря прозвучал неодобрительно. Правильно, за тридцать пять рублей кое-кто семью кормит, а тут за две комнаты, когда можно обойтись и одной.

Мы прошли внутрь. Комнаты смежные. Одна, судя по письменному столу, заваленному письмами, газетами и бумагами и этажеркой с книгами — нечто вроде кабинета, а вторая, отделенная от первой занавеской — спальня.

Кабинет нам пока не нужен, поэтому сразу же прошли в комнату с кроватью, на которой лежало тело.

Я подошел поближе, посмотрел на покойника. У нас еще утро, света вполне достаточно, чтобы рассмотреть. Смерть, конечно, меняет черты лица, но не настолько, чтобы пропала одутловатость, и выпяченные губы. А ведь не зря Казначеев меня привез. Знакомый господинчик. Не помню только — зачем я ему свою визитную карточку, давал? Но если она у него имелась, значит, давал.

Я уже стал прикидывать, как стану составлять Акт осмотра места происшествия, но опять отогнал от себя эти мысли. Нет-нет, пусть «территориал» трудится.

— Ну как, Иван Александрович? Знакомы? — с надеждой спросил коллежский секретарь.

М-да... Знакомый. Вот уж не ожидал я его здесь увидеть.

[1] Петр Великий «О полицейских делах».