Господин следователь - 15

Пролог

Вернулись домой после концерта у государя усталые, но довольные по самые уши. В плюсе у нас графский титул, фрейлинские шифры и колечко с бриллиантом. Мое возведение в «рыцари» ордена святой Ксении пока оставлю за скобками, потому что непонятно — что от этого ждать? В минусе — моя шпага с «клюквой», которую, перед самым нашим отъездом, я передал лично в руки государю.

Сей жест, несомненно был замечен и придворными, и семьей, но я пока решил не распространяться. Потом как-нибудь расскажу домашним более подробно, а пока только пожал плечами — дескать, государь попросил, как тут отказать?

Пытать меня не стали, но отец строго-настрого наказал мне отныне и постоянно брать извозчика.

— Тебе, Ваня, даже когда ты простым коллежским асессором был, и кавалером, — назидательно сказал граф Чернавский-старший, — уже тогда не полагалось пешком ходить, но для столь юного возраста это простительно. А вот теперь, если ты граф, полагается только на извозчике передвигаться. Нельзя, чтобы кто-то решил, что тебе двугривенного жалко. Вон, мой граф Лось, уж на что человек экономный — все равно на извозчике ездит.

— А мне идти-то десять минут, — развел я руками. — Пока извозчика ловишь, туда-сюда, времени больше пройдет!

— Noblesse oblige, — хмыкнул отец, давая понять, что разговор окончен.

Да что б его, этот ноблис, который к чему-то обязывает. А ведь обязывает.

Получение титула — это само по себе стресс. А то, что происходит потом, стресс вдвойне. Конечно же, титул, а также царские награды мы вначале "обмывали" в тесном семейном кругу - Чернавские, юные фрейлины и генерал Веригин.

Хорошо посидели, мы с Леночкой песен попели. А я специально для деда исполнил "Марш артиллеристов", заменив Сталина на царя. Старому генералу песня очень понравилась. Он даже сказал, что в песне допустимо использовать слово царь.

Дальше было хуже.

Наша квартира недели две напоминала канцелярию или филиал почтового отделения, потому что все было завалено письмами и телеграммами, на которые следовало отвечать. Товарища министра и его супругу поздравляли с титулом все губернии Российской империи в лице их губернаторов, а также Царство Польское и Великое княжество Финляндское. Поздравляли градоначальники и наместники, атаманы, и губернские предводители дворянства, уездные города и отдельные личности. А еще — врачебные отделения земских управ, ветеринарные управления…

И почему они присылали свои поздравления на домашний адрес? Нет бы, в министерство, тогда у отца имелось бы законное право задействовать канцеляристов. всем обязательно следовало ответить, поблагодарить, сказать, что уж ваше-то поздравление было принято с особой любовью.

Отвечать на послания был усажен весь женский состав нашего дома, во главе с графиней Чернавской-старшей. Анька пыталась отнекиваться — мол, у нее почерк неважный, не прокатило. Хотела устроить забастовку — тоже не прошло, потому что маменька пригрозила лишить ее пирожных. Разумеется, Анна Игнатьевна и сама в состоянии себе пирожные купить, но …

Мы с батюшкой занимались более важным делом — проставкой перед начальниками и подчиненными.

Отцу, разумеется, гораздо труднее, чем мне. У меня, в отличие от товарища министра, подчиненных нет, есть лишь начальство, а с ним всегда можно договориться. А вот товарищу министра пришлось покрутиться. Поначалу он собирался устроить торжественный прием в нашем доме. Ну, подумаешь, министр и его товарищи явятся. Члены Совета при министре. Да, еще начальников департаментов и управлений нужно звать, их помощников. Столоначальники, как ни крути, тоже значимые персоны. И всех с женами, разумеется. Всего-то придет человек тридцать-сорок… Или пятьдесят? А если еще градоначальника с помощниками приглашать (их тоже нельзя игнорировать), так и семьдесят. А потом еще всплывут какие-нибудь фигуры, о которых поначалу забыли, а не пригласить нельзя.

И так кое-кто носом крутит, что товарищ министра сына женил, а банкета по этому поводу не устроил.

Но маменька выступила против – дескать, у нас две учащиеся барышни, которым ни к чему пьяных мужчин видеть. А то, что напьются - это понятно. Поэтому, разумнее сразу банкетный зал в ресторане заказать. А то, что ресторан обойдется раз в пять дороже, нежели домашние посиделки, ничего страшного. В конце концов, графский титул дают не каждый день, и даже не каждый год, а мы не самые бедные люди.

И невестка, отвечающая за хозяйство, выступила на стороне свекрови. Мол, у нас и места-то столько нет, и посуду придется где-то в аренду брать. Одна кухарка не справится. Придется, так и так, делать заказ в ресторане, оттуда же и официантов нанимать, и все прочее. Нужно еще думать, куда мы шинели с фуражками денем? А дамы? Приедут, их нужно где-то раздеть, предоставить комнату с зеркалом. А в ресторанах все уже отработано. И гардеробные есть, и зеркала.

Батюшка попытался апеллировать к опыту деда - дескать, генерал подобное пиршество в своем доме проводил, но Леночка не поддалась на уговоры. У дедушки особняк, там у него танцевальный зал есть, и большая столовая. А у нас - двадцать, максимум - тридцать гостей.

А тут еще и Анька задумчиво изрекла, что «мест для укромного уединения» у нас всего два. Ежели, допустим, кому-то срочно понадобится уединиться?

Растет девчонка, а годика полтора назад прямо бы сказала — дескать, сортиров на всех не хватит, все уписонят, отмывай потом.

Отец подумал-подумал, и заказал банкет в ресторане.

А я вообще не стал мудрить. У меня в кабинете уже две недели лежит бутыль грузинского вина, подаренного князем Геловани. Что требуется к грузинскому вину? Здравый смысл подсказывает, что шашлык, но с мясом мне заморачиваться лень, поэтому поступлю просто, как некогда в Череповце. Отправлю курьера в лавку — пусть купит колбаски, хлеба, а еще яблок. Колбаску я сам порежу, хлебушек покромсаю. Забегут коллеги, опрокинут по стаканчику винца, закусят бутербродами, заедят яблочком, так и хватит. Дешево и сердито. Яблочки бы придумать, где помыть? Ладно, что-нибудь да соображу.

И все бы хорошо, но случился досадный прокол. Кто ж его знал, что бутыль окажется не с вином, а с чачей? Посудина соломой оплетена, закупорена плотно. Не видно, что внутри и, соответственно, запаха нет.

А коллеги уже и стаканчики свои из кабинетов принесли, и бутербродики взяли… Думаете, кто-нибудь отказался? Даже сам Председатель суда господин Случевский не побрезговал. А как тут брезговать, если угощает не просто следователь по важнейшим делам, а целый граф?

Кому доводилось пробовать чачу, поймет, какое убийственное воздействие она оказала на слабые организмы. Но пьяных песен никто не пел, перед зданием Окружного суда нагишом не плясал. Вот, разве что, прокурора пришлось грузить на извозчика и отвозить домой. Слабые нынче прокуроры пошли.

Глава 1. Официальный отец моей сестры

С господином Онцифировым мы снова уговорились встретиться в ресторане. Наверное, можно было бы и без рандеву обойтись, проигнорировать, но я решил-таки расставить все точки над и. Как бы то ни было, но Андрей Васильевич считается официальным отцом моей крестовой сестры и нам пришла пора объясниться, тем более, что Полине через пару дней в гимназию идти. Как бы я не относился к родителям барышни, но демонстрировать пренебрежение не стоит. И скандалы мне ни к чему.

Хотел взять с собой и Полину, но она решила, что пока не готова увидеть своего официального отца. Это, пожалуй, и к лучшему. Нам пока без нее лучше поговорить, чтобы не расстраивать девчонку.

Бифштекс сегодня не напоминал подошву, как в прошлый раз, рыба в кляре тоже ничего. Решив, что конца трапезы ждать не стану, спросил между переменами блюд:

— Как вам отдохнулось?

— Отдохнулось? — переспросил меня директор Азиатского департамента. Вон, даже лоб наморщил. Мне что, приснилось, что он на дачу ездил? Так, по крайней мере, прислуга сказала.

— Мне сообщили, что вы все лето были в Парголове, на даче, — пожал я плечами.

Посмотрев на своего собеседника, отметил, что он не выглядит человеком, который вернулся после летнего отдыха. Глаза красные, щетина, грозящая перерасти в бороду. Глаза — это ладно, вполне нормально. Щетина — тоже ничего страшного, у нас нынче почти все с бородами ходят. Хуже, что у действительного статского советника воротничок почернел, давным-давно просится в баню, а по мундиру не мешало бы пройтись щеткой, а еще лучше — отпарить как следует. Видимо, жена перестала следить за мужем, а горничные вообще службу завалили. Или, с тех пор, как Марию со службы выгнали, новую девушку для работы не нашли.

— Нет, на самом-то деле я там не был, — почесал Онцифиров щетину. Скривившись, словно бы у него болели зубы, признался: — Мы с женой почти все лето находились в Павловске. Сам я вернулся неделю назад, разгребаю свои Авгиевы конюшни — не думал, что подчиненные столько дров наломают в мое отсутствие, а Дарья Николаевна там осталась.

— Ну, Павловск или Парголово — так все равно дача, — философски изрек я.

Андрей Васильевич посмотрел на меня таким взглядом, словно я сказал ему нечто неприличное.

— Нет, в Павловске мы находились по другой причине, — покачал головой директор департамента.

Я не стал интересоваться причинами. В принципе, его дело, где отдыхать. И его дело, что наказать прислуге.

Онцифиров чего-то от меня ждал — причем, напряженно, не дождавшись, спросил:

— А разве вы не знаете, что в Павловске самая лучшая в России психиатрическая больница?

— Да? — слегка удивился я.

Хотел сказать, что у меня не было надобности интересоваться психиатрическими больницами, а в Петербурге живу недавно, но не стал.

Сейчас с моей стороны должен бы прозвучать вопрос — дескать, вы оставили супругу в психиатрической клинике? Решились-таки? Но смысл его задавать? Если Дарья Николаевна в Павловске, а он здесь, то понятно, что госпожу Онцифирову лечат. Эх, стоит только представить себе это лечение, мороз по коже. Наверняка используют холодные ванны, какой-нибудь электрошок. И я совсем не уверен, что ее вылечат. Спрашивается, от чего лечить? От нелюбви к собственному мужу, от ненависти к дочери?

— Надеюсь, врачи сумеют помочь вашей жене, — выразил я некое сочувствие, — а нам с вами следует обсудить будущее вашей дочери. Понимаю, Полина вам доводится дочерью только официально, но, тем не менее… У вас имеются некоторые обязательства. Кстати, — спохватился я. — Примите сердечное поздравление в том, что Полина Андреевна Онцифирова стала фрейлиной двора Ее Императорского Величества. Государь и государыня подчеркнули, что это назначение является результатом заслуг ее отца.

— Благодарю, — суховато кивнул Онцифиров. — И вас, и вашего батюшку, сердечно поздравляю с титулом графа. Для товарища министра такая награда — уникальная вещь. Как правило, графский титул дается высокопоставленным чиновникам, чтобы смягчить их выход в отставку.

Об этом можно и не говорить, я и так знаю.

— Андрей Васильевич, — начал я. — У меня вопрос — вы не собираетесь устроить скандал, потребовать, чтобы дочь вернулась в ваш дом?

— Признаюсь, такая мысль была, — кивнул директор департамента. — Не скажу, что я особо скучаю по Полине, но приличия того требуют. Бывает, что дети убегают из дома, но потом возвращаются. А здесь… Барышню отыскали, но она не желает возвращаться? И как тут быть? Правда, я не очень представлял, какой скандал следует затеять? Отправиться к вам домой, ломиться в окно, словно пьяный муж? Или пойти к министру, испросить аудиенцию императора? Написать господину Победоносцеву, чтобы тот заставил судебного следователя Чернавского вернуть мою дочь? Но я помню ваши слова, сказанные при прошлой встрече — мол, приказа вернуть дочь родителям у меня нет. А когда я узнал, что Полина пребывает у генерала Веригина, пришел в некоторое недоумение. Причем тут генерал? Когда из полиции мне пришла отписка — дескать, барышня найдена, передана на попечение родственников, решил, что это я сошел с ума. С каких это пор Онцифировы стали родственниками Веригиных? Мои предки из мелкопоместных дворян, лишившиеся своих имений еще при Павле Петровиче, с тех пор живущие лишь на жалованье, а Веригины — родовая аристократия, пусть и не титулованная. Но мне известно, что Николай Федорович Веригин очень достойный человек, к тому же — он воевал вместе с государем в Болгарии. Так что, пусть все идет, как идет. И мне так жить проще.

Ай да я. Правильный ход был определить Полину под надзор деда.

— Ваша официальная дочь, которая еще и дочь Сергея Голицына, доводится дальней родственницей моему отцу. Соответственно, и мне тоже, — пояснил я. — Так что, полиция против истины не погрешила. А генерал Веригин, как вы знаете, отец моей матери. Теперь, когда формальная сторона дела закрыта — Полина, в сущности, стала придворной дамой, находится под покровительством императрицы, о приличиях можно не волноваться. Могу вас заверить, что с барышней все в порядке, она сдружилась с моей женой. Думаю, что ваша репутация не пострадает из-за того, что ваша дочь живет в чужом доме?

Да уж какая там к лешему репутация? Главное, чтобы репутация Полины не пострадала. Мне ведь еще девчонку замуж выдавать. Я слышал, что о приданном фрейлин должна заботиться казна, но ведь еще жениха искать.

— Не обессудьте, Иван Александрович, но я наводил о вас справки, — усмехнулся Онцифиров. — Сразу же, как узнал, что вы отыскали Полину. Наше министерство, разумеется, пользуется услугами и военной разведки, и департамента полиции, но имеются специальные люди, чтобы уточнить некоторые вопросы. Сами понимаете — далеко не всегда можно довериться другому ведомству. Так что, дал я поручение съездить в Череповец одному из таких чиновников. Велел ему не в мундире ехать, а статском платье, чтобы внимание не привлекать. Узнать — что народ о следователе говорит? Не было ли каких скандалов? Может, падок он до женского полу?

— И как? — полюбопытствовал я. Интересно, а есть мужчины, которые до женщин не падки?

— Хозяйка гостиницы, в которой он остановился, наотрез отказалась отвечать на вопросы. Мол — нет у нее обыкновения сплетни распускать. Только и посоветовала в ресторан «Савой» сходить — дескать, следователь там частенько ужинал.

В ресторане он официантов начал спрашивать, а те только плечами пожимали — мол, ничего не знаем. А тут и сам хозяин явился — мол, зачем вам подноготную Чернавского знать? С какой целью? Говорит — брат его младший следователю жизнью обязан, а еще — Иван Александрович у брата дочку крестил. И смотрит этак пристально, а потом говорит — шел бы ты отсюда, мил-человек. Посланник мой отшутился — дескать, по Петербургу я с Чернавским знаком, а спрашивает из чистого любопытства. Но все-таки, от греха подальше из ресторана ушел.

По городу прошелся, кое-что узнал — дескать, Чернавский, он всегда за правду стоял, две разбойничьи шайки самолично, одним поленом в кутузку загнал. Дескать — и стреляли в него, и ножом резали, а ему все нипочем. Бабу деревенскую с младенцем в лютый мороз подобрал, отогрел. А еще сестренку свою у цыган отбил. Но тут мнения разделились — одни говорят, что у цыган, другие — мол, узнал он сестру, которую родители потеряли, и у себя приютил. Третьи — мол, и не сестренка она ему вовсе, а дочь Игната Сизнева. Чернавский ее в услужение взял, но понял, что девка умная, в гимназию определил, выучил, а потом к своим родителям отвез. Девка-то думала, что он ее замуж возьмет, но у Чернавского невеста получше нашлась — дочь статского советника. А девке, чтобы не переживала, имение в приданое обещал. А коли обещал — так и выполнит.

Какая у меня оказывается бурная биография. И про полено никак не могут забыть!

— Иван Александрович, хоть что-то соответствует истине? — посмотрел на меня Онцифиров. — Знаю, что в вашем доме еще барышня живет, которую вы из Череповца привезли. Болтают, что это плод любви вашего отца, а ваша матушка супруга простила, и барышню полюбила, словно дочь. Это ведь ее государыня фрейлиной сделала, вместе с Полиной?

— Кое-что истине соответствует, кое-что сильно преувеличено, — вздохнул я. — С поленом против целой шайки ни разу в жизни не входил. Вот, полицейского — младшего брата хозяина ресторана, однажды выручил. Но там ерунда — я просто его в сторону отпихнул. Девчонка, это не плод отцовской любви — матушка бы такое не простила, а наша дальняя родственница. Считается дочерью простого мужика, но коли ее во фрейлины произвели, значит, теперь она к дворянству причислена. А так, да, вначале она у меня в кухарках была. Имения я ей точно не обещал, у меня своего нет, но дед все время грозится ей и поместье, и городской дом отдать. Отпишет - будет у Анны имение.

— М-да, как есть — кругом вы спасатель. Или спаситель?

— Неважно. Вы лучше расскажите, что еще ваш человек обо мне узнал?

— А там и рассказывать-то особо нечего, Пришел мой человек в гостиницу, спать лег, а к нему в нумер двое городовых пришло, даже разговаривать не стали, сгребли и в участок привезли.

— Надеюсь, без грубостей? — заволновался я.

— Без грубостей, но достаточно твердо — дескать, прощения просим, но наш исправник узнал, что из Петербурга кто-то личностью его лучшего друга интересуется, очень просил приехать. Хочет его высокоблагородие лично порасспросить. А исправник, как известно, в уезде самое большое начальство. Куда же ему деваться-то было?

О, представляю. Иван Иванович, после беседы с незнакомцем сообщил брату, тот приставу, или сразу Василию Яковлевичу, а наш Абрютин (ох, он уже не совсем наш, это я по привычке) человек серьезный. А могла и хозяйка гостиницы «вложить».

— Городовым приказ отдали, они его выполнять обязаны, — вздохнул я.

Онцифиров покивал и продолжил:

— Исправник Череповецкого уезда, судя по всему, из бывших военных. Рявкнул — мол, сукин ты сын, кто таков? Какой умысел супротив Ивана Александровича держишь? Зачем вопросы про интерес к женскому полу? Не иначе, какую-то провокацию готовишь? И отчего в паспорте написано, что мещанин, если по физиономии видно, что дворянин?

— И что ваш человек? Признался?

— Не сразу, но пришлось. Сказал вначале, что репортер, редактор его в город прислал, чтобы о Чернавском очерк написать, но ваш друг только головой покачал. Дескать — в город репортеров уже человек пять приезжало, они иные вопросы задают. И не по ресторанам шляются, не в лавках информацию собирают, а вначале либо в Городскую управу идут, либо в Окружной суд. А ресторатору ты сказал — мол, знакомый Ивана Александровича. Так чему верить?

Нет, тут Абрютин не прав. Хороший журналист и на самом деле вначале «пойдет в народ», а уж потом отправится в официальные инстанции. И выкручиваться станет. А Василий, кстати, сам об этом прекрасно знает. Как я полагаю, так все и было задумано, потому что исправник и сам умеет «колоть» подозреваемых.

— И ваш человек «поплыл»? — усмехнулся я.

Я спохватился, что снова использовал термин, неизвестный в здешней реальности, но Онцифиров меня понял.

— Поплыл. Говорит — в Германии его как-то раз полиция заподозрила, два часа в участке держали, но там все попроще было. И полиция тамошняя вежливая. Выкрутился кое-как. А в этом Череповце исправник сидит, смотрит зверем, а за ним двое городовых переглядываются. А из-за каприза начальственного без зубов домой возвращаться не хочется. Пришлось говорить, что Чернавский барышню потерявшуюся разыскивал, а когда разыскал, то под опеку взял, но ее отец очень волнуется.

— И что исправник ответил? — полюбопытствовал я.

— А ответил, что отца барышни он прекрасно понимает, но, если Иван Чернавский опеку над малолетней девицей взял, так ей очень сильно повезло. Пылинки с нее сдувать станет, а не обидит и, не дай бог, если эту барышню кто-то другой попытается обидеть. Мол — Иван Александрович из тех людей, которому и жизнь можно доверить, и честь. Потом извинился и велел подчиненным посланника в гостиницу завезти, вещи забрать, да на станцию отвезти, в карету почтовую посадить. Мол — езжайте-ка сударь от нас, воздух станет почище. Вы-то человек здесь чужой, но у нас не любят, если кто-то в честности Чернавского сомневается.

— Еще что-нибудь интересное ваш человек узнал?

— Узнал, что в Череповце бурное строительство - паровозостроительный завод строят, железную дорогу начали прокладывать. А еще зеваки едут, чтобы на город посмотреть. Ищут - откуда звездолет на Марс полетел? И где девочка Аня жила, которая в Изумрудный город улетела? Уже две гостиницы новые открылись, почтовые кареты и день и ночь ездят...

Ишь ты, Череповец стал объектом паломничества для туристов. Ну, дело хорошее. От туристов и обывателям, и городской казне лишние деньги.

— Пожалуй, вам следовало кого-то покрепче в Череповец посылать, — заметил я. — У нас, чай, не Германия, а русская глубинка. А главная его ошибка, что он на своем не смог настоять. Уперся бы — мол, репортер я, человек подневольный.

— Но ведь самое главное он про вас узнал? — усмехнулся Онцифиров. — Узнал, что вы человек очень порядочный, что вас в Череповце очень уважают. Стало быть, мой посланник свое задание выполнил. Еще раз спрошу — вы на меня не в обиде?

— Напротив, — сказал я. — Вы даже выросли в моих глазах. Все-таки, Полина вам не совсем безразлична.

Директор Азиатского департамента отвел взгляд куда-то в сторону, потом перевел его на меня и спросил:

— А что с гимназией? Полине будет продолжать учебу или у вас имеются какие-то свои планы?

— Да уж какие планы? Пока барышня ничем и ни с кем не связана, пусть учится. Да и сестренка моя не позволит, чтобы барышня неученой осталась. Занятия начнутся в середине сентября, плату за обучение я уже внес, — сообщил я. — Единственная просьба — распорядитесь, чтобы барышне привезли ее учебники и тетради. Приобретем, разумеется, но пусть лучше свои будут. Да, еще канцелярские принадлежности. Полина сказала, что к чернильнице своей привыкла, к перышку.

— Распоряжусь, — кивнул Андрей Васильевич. — Еще кое-какие вещи Полины остались, тоже распоряжусь, чтобы упаковали и отвезли. Сколько я вам должен? Вы же и на гимназию потратились.

— Нисколько, — отмахнулся я. — Деньги в нашей семье имеются, а у вас наверняка большие расходы. Как я полагаю, вам и докторам платить, и все прочее. Если вдруг понадобятся деньги — я попрошу, стесняться не стану. Наш дом для вас открыт, наезжайте, когда найдете время, не стоит нам враждовать. И еще …

Я помедлил, подбирая слова, потом посмотрел в глаза Андрея Васильевича:

— Мне бы очень хотелось, чтобы у Полины восстановились отношения с ее матерью. Доктора разрешают свидания? Знаете, какой вопрос барышня задала при нашей встрече?

Онцифиров поморщился, отмахнулся. Значит, догадывается, но услышать не хочет. И я не стану говорить, о чем меня спрашивала Полина. Да и как бы я ей ответил — почему родители ее не любят? И мы все — и Анька, и мы с Леной, не заменим девчонке ни отца, а уж тем более мать.

— Думаю, встречаться с матерью Полине не стоит, — жестко сказал Андрей Васильевич. Помешкав немного, усмехнулся: — Вы меня так и не спросили — почему я принял решение отвезти жену в психиатрическую больницу?

— Я решил, что это не мое дело. Вы муж, вы знакомы со своей женой много лет, а кто я такой? — хмыкнул я. — Коль скоро вы приняли такое решение, значит, у вас имелся для этого повод.

— Имелся, — кивнул Онцифиров. — Дело в том, что моя супруга окончательно сошла с ума. Возможно, следовало все сделать раньше, но я на что-то надеялся. В сущности, Дарья следила за собой, кроме каждодневных истерик ничего страшного не было, а я все равно на службе. А тут… Она начала меня обвинять в том, что я убил ее дочь, а еще — что это я убил ее возлюбленного, Сергея Голицына. Поначалу лишь обвиняла, потом набросилась на меня с ножом. Спасибо, камердинер оказался неподалеку, а иначе, не знаю, что бы произошло дальше. Она стала буйной. Так что, у меня не было другого выбора. Отвез Дарью в Павловск, первое время был рядом с ней, думал, пройдет. Увы. Мне даже пришлось заплатить деньги, чтобы ей оборудовали отдельную палату, а иначе ее попросту посадили бы на цепь. Не думаю, что Полине будет приятно увидеть мать в таком неприглядном виде.

Вот ведь, господин Онцифиров. И зачем он мне об этом рассказывает? Чтобы я Полине пересказал?

Стоп. А разве я узнал что-то новое? Я же еще в первое посещение понял, что у Дарьи Николаевны в голове что-то не так. И даже Полине о том говорил. Что для девчонки легче — жить с мыслью, что мать ее не любит, или осознавать, что она просто больна? Как по мне — и так плохо, и этак нехорошо.

Кажется, все уже сказано?

— Андрей Васильевич, если мы все решили, обсудили — то мне пора, — поднялся я.

— Иван Александрович, задержитесь на две минуты, — попросил вдруг Онцифиров. — Скажите мне, только честно — я выгляжу в ваших глазах последним скотом?

— Если бы я так считал, то не пришел бы на эту встречу, — вздохнул я. — Для меня вы просто несчастный человек.

На самом-то деле я хотел сказать, что у господина Онцифирова тоже не все хорошо с психикой. Но, кое-что в нем осталось.

— Вы сделали ошибку в самом начале, когда простили свою жену. Вернее — вы ее не простили, а просто жили рядом. И то, что не смогли полюбить Полину — это не ваша вина, а ваша беда. Но, опять-таки, вы не просто отправили супругу в психиатрическую больницу, а были рядом с ней, пока это было возможно. И то, что вы решили навести обо мне справки, на самом-то деле говорит о том, что вы, в сущности, человек неплохой. Теперь вы один. А вдруг это то, что вам на самом-то деле нужно? Кто знает, не сможете ли вы жить заново? Еще раз повторю, что двери нашего дома для вас открыты. Никто не заставляет вас полюбить Полину как дочь, но подружиться-то можно? Заезжайте как-нибудь на ужин.

Я встал, поклонился господину Онцифирову и вышел. Подумал — надо было попросить господина директора департамента оказать мне услугу — выправить заграничный паспорт. В Москве мы неделю побыли, думаю, что недельки две или три в заграницах можно побыть. Тем более, что и отец предлагал, да и я Леночке обещал. Ну, получу паспорт как все. Напишу прошение, начальство подпишет, и отправлю в Министерство иностранных дел.

Взял извозчика, помянув всуе ноблис с его оближем, и отправился на службу.

А ведь как вовремя-то! Только сунул ключ в замочную скважину, как ко мне подскочил курьер из министерства.

— Ваше высокоблагородие, Его Высокопревосходительство господин министр желает видеть вас завтра, в десять утра.

М-да… Ежели министр желает меня видеть, значит, ему от меня что-то нужно. Вот это плохо.

Глава 2. Станислав второй.

Второй раз за полгода службы меня вызвали к министру. Первый — когда я только-только в Санкт-Петербург приехал и господин Набоков решил немножечко поизгаляться, интересуясь — куда бы меня пристроить? Вот, теперь второй. И что, министр лично решил поздравить следователя с титулом? Нет, не думаю. Его Высокопревосходительство поздравил бы отца.

Стало быть, от этого вызова я ничего хорошего не ждал. Если какое-то дело дать, так на это имеется мой непосредственный начальник — товарищ Окружного прокурора Бобрищев-Пушкин. А если, не дай бог, меня решили на повышение отправить, в какой-нибудь министерский департамент? Типа — сиди себе, бумажки перебирай, не вводи государя императора в расстройство, а не то из-за Чернавского то мужики «хозяйством» трясут на Аничковом мосту, то специальные службы несуществующих шпионов ловят.

Вызван к десяти, а уже четверть одиннадцатого. У министра, видите ли, совещание, а они имеют обыкновение затягиваться.

Коллежский асессор, возглавляющий канцелярию министра, посмотрев на мое уныние, предложил:

— Ваше Сиятельство, вы пока можете в нашу бухгалтерию сходить, там для вас какие-то бумаги приготовлены. Клавдий Николаевич вчера собирался их прямо на Литейный отправить, я просил подождать. Не сочтете за труд?

А кто здесь Ваше сиятельство? А, ну да. Это же я с недавнего времени стал сиятельством, но когда ко мне так обращаются, хочется обернуться и посмотреть — где тут сиятельство? Вот, Кузьма у нас — это и на самом деле Сиятельство. Ходит по дому с такой царственной небрежностью, что хочется сразу поклон отвесить. А я так, самозванец не его фоне.

— Матвей Степанович, ну, хоть вы-то не издевайтесь, — вздохнул я, похвалив себя, что не позабыл имя-отчество чиновника. — Мы же с вами еще в прошлый раз договорились, что станем друг друга попросту звать, без чинов.

— Так ведь люди меняются, — философски изрек коллежский асессор. — А вдруг вы теперь только на Сиятельство откликаться станете?

— Ага, особенно на допросах, — хмыкнул я. — Так себе и представил — сидит передо мной какой-нибудь варнак с побитой мордой, и титулует — ваше сиятельство… Нет уж, пусть титул на визитной карточке значится, мне и этого хватит.

Я бы и визитные карточки оставил старые, но маменька даже спрашивать не стала — сделала заказ аж на сто штук. Куда мне столько?

Судебный следователь по важнейшим делам граф Чернавский! Нет, врать не стану, кому не приятно именоваться графом? Но непривычно и неудобно. Возможно, когда-нибудь да и привыкну.

Странное дело. Когда защитил кандидатскую диссертацию, хотелось этим хвататься напропалую, а здесь… Давит, откровенно-то говоря этот титул. Еще, как ни странно, вспоминается стихотворение, которое когда-то читал в книге забытого ныне поэта, переводчика и публициста Михаила Михайлова.

В нем повествуется о том, как портной, взявшийся заштопать мундир царя, обнаружил в нем вошь, напитавшуюся августейшей крови! Мастер немедленно схватил нож, зарезал насекомое, испил царской кровушки и превратился в князя.

Кричат закройщики: «А нам?

Что ж позабыл об нас?» ―

«Другую половину вам:

Тут на троих как раз».

О, чудо! пол-вши только стоило съесть ―

Три графа, три графа сиятельных есть[1]!

Ну, не выбросишь влияние деда - директора школы, который, в отличие от многих своих коллег, не отказался от коммунистических убеждений и вложил в своего внука ироническое отношение к титулам.

— Сходите все-таки в бухгалтерию, — еще разок предложил Войновский. — По опыту знаю, что совещания такого рода быстро не заканчиваются. Если что — пошлю кого-нибудь за вами.

А ведь и верно. Схожу-ка я в бухгалтерию, чего время терять?

А в бухгалтерии все по-прежнему. Чиновники, как щелкали на счетах, так и щелкают, и главный счетовод (опять правильную должность забыл) господин Забалуев сидит в своем закутке.

Отец моего университетского приятеля, которого я напрочь не помню, тоже начал с поздравлений:

— Ваше Сиятельство, сердечно вас поздравляю!

— Клавдий Николаевич, благодарю, но для вас я по-прежнему Иван, — ответил я. Вздыхать я уже устал, да и не навздыхаешься каждый раз. — Титул отцу дарован, а я уж так, как приложение к титулу.

— Н-ну, Иван … — проговорил Клавдий Николаевич, потом с запинкой добавил… — Александрович, не скажите. Поговаривают, что пусть титул и Чернавскому-старшему дарован, но и младший немалые заслуги перед государем имеет.

Я покрутил в воздухе рукой, делая свой любимый жест — вкручивание электрической лампочки, и спросил:

— Клавдий Николаевич, слышал, что у вас какое-то дело ко мне? Нужно за что-то расписаться? Ежели, премию выписали — так с великой благодарностью.

— Премию, если выписали, вы у себя получите, в Окружном суде. А вам следует вот здесь расписаться, — подпихнул главный счетовод министерства юстиции какую-то бумагу, пояснив. — Вам от государя дополнительная аренда назначена, в 1200 рублей. Считать с прежней, получается 1900 рубликов.

Однако, совсем неплохо. Интересно, за что мне такая прорва денег? Впрочем, если государь выписал, значит, заслужил. Значит, жалованье у меня теперь четыре тысячи триста? Нет, чуть побольше.

Расписавшись в бумаге, спросил:

— А сколько вы мне выдать сможете?

— Пятьсот рублей есть, больше не дам, — строго сказал Забалуев. Помявшись, добавил: — Можно бы и больше, но Его Высокопревосходительство приказали, чтобы я на хозяйственные расходы тысячу рублей выдал. Крыша протекла, придется листы менять.

— Давайте хоть пятьсот, — с притворным сожалением согласился я.

Пересчитывая бумажки, подумал — мол, как же вовремя-то! Как раз за Полинку деньги внес, еще неплохо бы барышне новую гимназическую форму пошить. Растет девчонка.

Разумеется, деньги бы я нашел — Анька бы из общей кассы выделила, в банк бы сходил, но, ежели дают, надо брать.

— Благодарствую, — обозначил я поклон, убирая деньги в бумажник. Вон, как он сразу растолстел.

— А не хотите спросить, как ваши друзья поживают? — поинтересовался Клавдий Николаевич.

— Наверняка университет закончили, на службу вышли, — хмыкнул я. Улыбнувшись, сказал: — Сынок ваш, наверняка при кафедре оставлен?

Господи, как хоть сынка-то зовут? Имя второго своего приятеля и, вроде бы, какого-то родственника Забалуевых не забыл — Петр Аркадьевич, по фамилии Столыпин.

— Володенька в Германию уехал, там теперь учиться станет, — сообщил Клавдий Николаевич с нежностью.— Выучится, бог даст, диссертацию защитит, станет профессором.

Сразу и профессором? Ну, пусть и профессором. Мне что, жалко, что ли?

Я еще разочек улыбнулся, и убежал, пока господин Забалуев не принялся рассказывать — на кого сынок поехал учиться.

Вернулся в приемную министра вовремя.

— Уже спрашивали о вас, — кивнул управляющий канцелярией на дверь министерского кабинета. — Заходите.

Я осторожно открыл дверь и вошел в кабинет министра, где происходило совещание. Понадеялся, что все разошлись, но нет, как сидели, так и сидят. А духотища какая! Нет бы, окна открыть да проветрить.

Народ здесь был в чинах от коллежского советника и до действительного статского советника. Судя по всему — все руководство министерства юстиции.

Уже открыл рот, чтобы доложить о своем присутствии, но господин Набоков меня опередил:

— Господа, возможно, кто-то из вас еще не знаком с господином Чернавским, — начал Набоков, потом поправился. — Прошу прощения — с графом Чернавским, позвольте вам его представить. По мнению прессы — лучший следователь империи.

Присутствующие закивали — кто благожелательно, кто с легким раздражением. А министр продолжил:

— Иван Александрович, поздравляю вас, и вашего отца с получением графского титула. Дозвольте, от имени и по поручению государя императора вручить вам орден святого Станислава второй степени.

Бух. Еще и орден. Значит, теперь я кавалер аж трех орденов Российской империи? Не сказать, что плохо.

Присутствующие зааплодировали, а господин министр возложил на мою выю крестик на ленточке и даже собственноручно закрепил концы.

— Награждая, поощряет, — промолвил Его Высокопревосходительство девиз ордена святого Станислава. Затем, с облегчением повернулся к сидевшим в кабинете высоким чинам: — Господа, совещание закончено, благодарю за присутствие.

Особы неторопливо отодвигали стулья, подходили к нам, пожимали руки и мне, и министру, говорили какие-то поощрительные слова. Дождавшись, пока последний из начальников выйдет из кабинета, поклонился Набокову и решил, что сейчас тоже уйду. Но господин министр остановил, когда я уже взялся за дверной косяк:

— Иван Александрович, задержитесь пожалуйста. Присаживайтесь.

Я послушно прошел к столу, уселся на то место, где обычно сидят посетители господина Набокова.

— Я вчера был с докладом у государя, — начал Набоков. — Его Императорское Величество наше ведомство очень хвалил, вас в пример привел. Поручил мне награду вам передать. Дескать — Чернавский-младший человек скромный, для себя ничего не просит, но, все должно быть по справедливости. Отцу — титул, а сын, если орден заслужил, то пусть орден получит. У меня к вам такой вопрос…

Набоков помялся, но спросил:

— Знаю, что поручение государя вы выполнили блестяще, барышню потерявшуюся … или сбежавшую, отыскали, государыня ей свой шифр вручила. Мне интересно — где сейчас Полина Онцыфирова обитает?

— У нас в доме и обитает, — ответил я. — Иной раз, вместе со своей подружкой — моей сестренкой, у моего деда ночуют. Дедушке очень нравится, когда к нему Аня с Полиной приезжают. Он им даже комнату выделил, в которой я раньше жил, горничную нанял специально для них — уборку делает, что-то еще. Барышни с генералом оранжереей занимаются, цветочки какие-то хотят выращивать. Моя супруга иногда наезжает, ее тоже цветоводство интересует.

Про то, что барышни не только цветочками занимаются, умолчу. Анька уже успела познакомить отставного генерала с Верой Панпушко, потом и с ее кузеном, преподавателем Михайловского училища, а дед зазвал в гости военного министра. Министр, понятное дело, человек очень занятой, но старому другу отказать нельзя. И с Анной, к моему удивлению, господин Ванновский поладил. Слышал, краем уха, что зауважал он девчонку, которая и на язычок остра, да еще и лаборатории взрывать умеет. Теперь, как я полагаю, взрывчаткой займутся не кустарные мастерские, что в доме Семена Панпушко, а государственные, а там, глядишь, скоро и пироксилин будет создан. Главное, чтобы генерал Веригин не предложил свой дом в качестве объекта для испытания. Не то, чтобы жалко своего наследства, но все равно, здание старинное, памятник архитектуры.

— А что господин Онцыфиров, не возражает? — с недоумением вскинул брови Набоков.

— Виделись с ним вчера, возражений нет. К тому же — у него супруга болеет. Как я полагаю, Андрей Васильевич даже рад, что за дочкой будет присмотр. Договорились, что станем в гости друг к другу наезжать.

— Тогда хорошо, — кивнул господин министр. — Отец все знает, за будущее дочери спокоен, а что еще нужно?

Это что, какое-то иносказание? Или Набоков опасался, что глава Азиатского департамента устроит скандал, который ударит по министерству юстиции?

Интересно, а я бы на его месте переживал? Наверное, да. Следователь, которого именуют «лучшим» в России удерживает у себя чужую дочь. Газеты такого понаписать могут!

— Что ж, я рад, что в вас не ошибся.

С этими словами господин министр встал и протянул мне руку:

— Иван Александрович, поздравляю вас надворным советником. Негоже кавалеру трех орденов быть коллежским асессором.

— Благодарю, — склонил я буйную голову, пожимая протянутую руку.

А, вот в чем суть вопросов о проживании Полины. Дмитрий Николаевич опасается — дескать, он тут досрочно присвоил Чернавскому надворного советника, а тут-то скандал и грянет. И министр станет выглядеть дураком. А здесь, все чинно, государь в курсе, и родной отец не устроит скандал.

Дмитрий Николаевич подтянул к себе кожаную папку с золотыми буковками «Къ докладу», щелкнул замочком, вытащил лист плотной — очень дорогой бумаги, придвинул мне.

— Вот, извольте прочесть,

Лист не простой, а украшенный государственным гербом — щит с крестом, щитодержатели. Чей это? Сверху корона — точно, что не республика. Было бы в цвете, определил бы, а так, когда в черно-белом, непонятно.

А, так чего же понимать? Тут все написано.

Чрезвычайный и полномочный посол Итальянского королевства в Российской империи Джузеппе Греппи (граф, кстати), просил государя императора (титул половину листа занял) разобраться в обстоятельствах смерти советника посольства графа Карло дель Монте.

В правом верхнем углу резолюция государя: «г-ну Набокову Д. Н. Для гр. Чернавского-мл. Разобраться. Александр».

Спрашивать у министра — каким боком следователя припахивают к самоубийству, бессмысленно. Значит, имеются какие-то подозрения. Опять-таки, император приказывает.

— Что скажете, Иван Александрович? — поинтересовался министр.

— А что сказать? — пожал я плечами. — Возьму ноги в зубы, и пойду приказ государя исполнять.

— Очень образно — ноги в зубы, — хмыкнул министр.

— Что хоть, с господином … — заглянул я бумажку — дель Монте случилось?

— А вы газет не читаете? — с иронией поинтересовался Дмитрий Николаевич.

— Читаю, но в последние дни было не до газет, — признался я. — Все дела какие-то находятся.

Ага, дела. «Последнее дело Крепкогорского» пишем. Вот уж дела, так дела. Пришлось переделывать профессора Мориарти в отставного полковника Генерального штаба, обиженного, что ему не присвоили чин генерала.

— Вчера утром советник итальянского посольства граф Карло дель Монте покончил с собой, выбросившись со смотровой площадки Исаакиевского собора. В вечерних газетах небольшие заметки были, а в утренних — полные обзоры.

Ишь ты, со смотровой площадки. Сколько там? Саженей двадцать, не меньше? Сам спрыгнул или помогли?

— Самоубийство… — протянул я. — Это полиция такой вердикт вынесла или журналисты?

Придется теперь все газеты проштудировать. Иной раз репортеры замечает то, что не заметит взгляд постороннего.

— Увы, господин надворный советник, я знаю лишь то, о чем пишут в газетах, — развел руками Набоков, кивнув на аккуратную стопку газет, лежавшую на краю письменного стола. — Всю остальную информацию, включая причины самоубийства — если это действительно самоубийство, вам придется добывать самому. Вам приходилось расследовать убийства, замаскированные под самоубийство?

— Приходилось, — кивнул я, вспоминая бедную женщину, забеременевшую от какого-то мерзавца, и утопленную собственной свекровью. Впрочем, были и другие. Добавил:

— Мне как-то довелось расследовать самоубийство, которое выглядело словно убийство.

В подробности пускаться не стал. Захочет министр — спросит, а мне бы уже пора бежать. След стынет! Прав Казначеев — я сразу стойку делаю.

Но кое-что следует спросить.

— По вашему опыту — кто занимается гибелью секретаря посольства? Исакий, значит, Адмиралтейская часть?

— Дело такого уровня, как самоубийство дипломата, просто обязано быть на контроле градоначальника. Даже если это и на самом деле самоубийство, придется иметь дело с итальянским посольством. Стало быть, занимается Сыскная полиция. Но я направлю градоначальнику копию предписания, поэтому Сыскная полиция будет обязана вам помогать.

Сыскная полиция — это хорошо. Этих парней я уже знаю, попрошу, чтобы выделили толкового напарника. Повезет — так самого Казначеева выпрошу.

Я встал со стула, поклонился министру:

— Спасибо за информацию. Разрешите приступать к выполнению задания? Да, позвольте, я запрос посольства с собой возьму?

— Запрос должен остаться в канцелярии министерства, но вам подготовлено предписание, где все указано, — ответил министр, тоже вставая со своего места.

Провожая меня до двери, сообщил:

— Имейте в виду, что у государя какой-то собственный интерес к этому делу, но какой именно, он не сказал.

[1]Август Гофман фон Фаллерслебен

Глава 3. Место происшествия

Любое дело судебному следователю следует начинать с осмотра места происшествия. Стало быть — отправлюсь осматривать Исаакиевский собор и прилегающие к нему места. Место.

Может, немножко «пофрондерствовать» и пройтись пешком до Исаакиевского собора? Тут и идти-то всего ничего, минут десять. Пока иду, мысли в порядок приведу.

Но, опять этот облис, который еще и ноблес. А еще крест святого Станислава на шее. В таком виде гулять по улицам — моветон. Посему, просто махнул по направлению к стоянке и ко мне сразу же подкатила одна из пролеток. Отметил про себя, что у извозчиков тоже некая очередь, согласно которой они выезжают развозить пассажиров.

Итак, итальянец совершил самоубийство, спрыгнув с Исаакиевского собора. Понятно, что не с купола, а с какой-то из смотровых площадок. Их, как я помню из путеводителей, две. В той жизни я так и не сподобился посетить с экскурсией «собор с библейским именем», а в этой тоже не было надобности, потому что семья Чернавских по воскресеньям и большим праздникам ходит в Преображенский собор. Каюсь — не в каждое воскресенье, но стараемся.

Извозчик довез меня к колоннам главного входа Исаакиевского собора. Или центрального?

— Так, дружище, — сунул я кучеру двугривенный, — держи задаток, подождешь меня здесь.

— Ваше высокоблагородие, тута нельзя, не мое место, — испугался мужик, поспешно убирая монетку в карман. — И городовой здешний гоняет. Вон, если увидит, враз орать примется.

— Скажешь, что ты в составе оперативно-следственной группы, а все вопросы к следователю, — буркнул я, выискивая глазами здешнего городового. Наверняка должен быть.

Вот, точно, прямо к нам и идет. Лычек отсюда не вижу, но не меньше старшего унтер-офицера. Неужели собирается наложить штраф за неправильную парковку? Сейчас узнаем.

Я улыбнулся и пошел навстречу. А городовой, узрев чиновника министерства юстиции, отчего-то резко остановился. Что, намылился развернуться и удрать? Правильный ход мысли у человека, понимаю. Юстиция — такая штука, с которой городовым лучше лишний раз не встречаться. А тут коллежский асессор, с шейным крестом. Начальство по определению. Я бы, на его месте, сделал крюк, чтобы не встретиться.

Вот и городовой решил улизнуть. Но поздно.

— И куда это мы убегаем, господин унтер-офицер? Я как раз хотел с вами пообщаться, — сварливым тоном старого дядюшки поинтересовался я, потом представился: — Следователь Чернавский.

— Здравия желаю, — уныло поприветствовал меня унтер, вскинув руку под козырек.

— А представляться кто будет? — ласково посмотрел я в глаза городового. — Я вам, господин старший унтер-офицер, должность и фамилию назвал, можно сказать, доложился, как ответственному над данной территорией.

— Старший городовой Петров! — уже более четко и уверенно доложил полицейский чин.

— Вот и отлично, — похвалил я унтера, пытаясь сделать некоторую оценку его качествам.

В меру крепок, с красивыми усами. Старший унтер, но медали «За безупречную службу» у него нет. Стало быть, прослужил меньше пяти лет. Зато на груди имеется «аннинская» медаль. Если точно — «Знак отличия ордена святой Анны». Не могу сказать, за что у городового медаль, но в армии их дают далеко не всем нижним чинам.

Как бы между прочим поправил эфес собственной шпаги с «клюквой», потом спросил:

— Звать-то вас как, старший городовой? Имя и отчество?

— Иван Петрович, — растерялся тот.

А я, чтобы окончательно добить человека, протянул ему руку и сказал:

— А меня звать Иваном Александровичем.

Удивленный городовой ухватил мою ладонь аж двумя руками и даже потряс.

— Иван Петрович, догадываешься, зачем сюда следователь приехал? — задал я первый вопрос, а потом, почти без паузы, и второй: — Когда самоубийство случилось, сам дежурил или сменщик?

— Так какой у меня сменщик? Я тут, почитай, денно и нощно, даже в праздники иной раз выходить приходится, — вздохнул Петров. — Давно прошу господина пристава помощника, а он одно твердит — дескать, место тут у тебя спокойное, служи. Иначе, дескать, переведет меня на Сенной рынок, стану там воришек ловить.

Я покивал, демонстрируя сочувствие — нехватка средств, недостаток кадров. Все, как всегда. Поинтересовался:

— Сам видел, как человек упал?

— Сам все видел, своими глазами, — ответил старший городовой и показал мне куда-то вдаль. — Я вот, ваше высокоблагородие, тамотка вот стоял, вверх глянул — а он летит. Я побежал, а уж чего и бежать-то было? Шмякнулся он, итальянец-то этот, кровь в разные стороны брызнула.

— Пойдем, Иван Петрович, покажешь, где ты стоял, и куда тело упало, — осторожно потянул я старшего городового за рукав.

Мы с Петровым перешли Адмиралтейский проспект, отошли к Александровскому саду, с краю которого имелось некое деревянное строение. Запашок от него, конечно, есть, но в пределах разумного.

Иван Петрович, слегка смутившись, сообщил:

— Я, ваше высокоблагородие, сюда по малой нужде зашел, а как вышел, пошел к своему посту — мне велено вокруг Исакия ходить, а еще до Малой Морской, а там уже не мой пост, а Яшки Светлова… Виноват, городового Светлова. Нам еще приказано время от времени на другие участки заходить, глянуть — как там сосед? Яшка-то иной раз ленится на мой участок заходить, ну да ладно, он еще молодой, не обуркался… А вот старший городовой Онищенко, у которого весь Александровский сад, все время ко мне подходит, посматривает.

Правильно, что городовым велено держать друг друга в поле зрения.

Петров был слишком словоохотлив. Скорее всего, нервничает человек, но я его не перебивал, а внимательно слушал. Пусть говорит, авось, в словесном потоке что-то и скажет. Кое-что он уже сказал, но об этом попозже.

— А вот, значит, глянул — ё-мое, летит. Подбежал я к этому мертвецу, он уже и не дышит. Я его потрогал — как есть мертвец. Да с такой высоты упасть — любой насмерть убьется. Башка… виноват, голова вдребезги, кровь с мозгами размазана. А башмаки у него в сторону отлетели — сажени на четыре.

Я оценил расстояние, с которого городовой наблюдал падение. Удивительно, что унтер вообще успел хоть что-то да рассмотреть.

— Он откуда летел — из-за колоннады или от ангелов?

— От колоннады, — уверенно ответил Петров, потом вытянул руку. — Вон, апостол Петр, так справа от него и вылетел. А верхняя площадка, где ангелы, она второй год закрыта.

— Как же он на крышу-то не упал? — подумал я вслух.

И впрямь, смотровая площадка Исаакиевского собора окружена барьером. Даже если по дурости, или по случайности (голова закружилась) перевалился через барьер, то на землю не упадешь. До окончания крыши еще изрядно. А если умудриться скатиться, то все равно, упадешь на крышу.

— Верно, через барьер перелез, прошел сколько-то шагов, а уже потом спрыгнул, — уверенно вынес вердикт старший городовой.

— Ясно, — кивнул я, хотя ясно было лишь одно — это не несчастный случай. Спросил у унтера: — Иван Петрович, ты, часом, не разглядел — кроме самоубийцы на площадке никого не было? Не мог человека кто-то толкнуть?

— Вот, чего не знаю, того не знаю, а врать не стану, — помотал головой Петров. — Филька — привратник тутошний, говорит, что итальянец один полез, никого больше не было.

— Ага, а теперь показывай, куда он упал, — попросил я.

— Так туда упал, куда вы своего извозчика поставили, — ответствовал старший городовой, потом пояснил: — Ругает начальство, если коляска к самому собору подъедет. Мол — пусть ставят у сада, где у извозчиков стоянка.

— Ничего, сегодня тебя начальство ругать не станет, — бодренько отмахнулся я и отдал старшему городовому свою визитную карточку. Зря что ли матушка их заказывала? — Скажешь, пытался отогнать, но следователей от места происшествия отгонять нельзя. А мне невместно туда-сюда бегать.

Где я такое слово дурацкое выкопал, как невместно? В этой реальности его нет, значит, в какой-то тамошней моей книге про попаданцев. А гнать коляску к стоянке, потом туда же бегать, мне нынче в лом.

Иван Петрович глянул на картонный прямоугольник и обмер:

— Виноват, Ваше Светлость.

— Светлость — это к светлейшим князьям, а я только граф, — хмыкнул я. — Тебя же на воинской службе учили титулованию? Тем более, Иван Петрович, я вам уже представился по имени-отчеству.

— Так точно, Ваше Сиятельство, по имени и отчеству, — козырнул старший городовой.

Я только рукой махнул. Ладно, хоть так, хоть этак.

Вместе с городовым мы подошли к коляске, которую я оставил.

— Отъедь-ка подальше, — приказал я извозчику и тот послушно сдвинул свою таратайку с места, освободив нам нужный участок булыжной мостовой.

— Вот сюда итальянец упал, — махнул рукой Петров. — Вон, если присмотреться, так еще и кровь видно. Ночью дождь шел, размыло, а иначе бы пятно больше было.

Кровь? Есть на мостовой какое-то пятно, но если не знать, то и не подумаешь, что это кровь. Соскоб и анализ крови делать не стану, все равно не сделать, да и надобности такой нет. Но пятнышко мне это необходимо, как точка падения. Я же все равно план составлю. Смешно? Возможно, но пусть будет.

Попытался прикинуть траекторию полета этого итальянца. Как там его — Карло …? А по фамилии? С чем-то была у меня ассоциация. А, так с моим литературным персонажем. Монт — гора. Карло дель Монте. Дель, скорее всего, фамильная приставка, означающая принадлежность к какому-то объекту. Типа — граф де Ля Фер. По-нашему бы звучало — Карл с Горы, или Карл Горский.

Ну да ладно, фамилия, как фамилия. А траектория получается косая. Ежели он падал от того места, где статуя апостола Петра (место повыше, но я так, для ориентира), то должен бы упасть вниз и ближе к стене собора. А тут его не то закрутило, не то еще что-то. Придали ускорение? В спину толкнули?

Или, еще один вариант — Карло перебрался через ограждение, прошел к краю крыши, а уже потом оттолкнулся и его понесло вправо, а не прямо. Могло такое быть? Запросто. Но мог и не отталкиваться, потому что на крыше скат, не устоял на ногах, покатился, а потом полетел.

— Значит, он уже мертвый лежит, ты к нему подбежал, а что дальше? — решил уточнить я.

— А что дальше? — хмыкнул городовой. — Дальше сразу же толпа собралась, сгрудились — ахают да охают. А я народ подальше отогнал, а потом начал подмогу высвистывать, а как Светлов с Онищенко прибежали, то Яшку в участок послал, чтобы господину приставу доложил, а Онищенко велел в собор пойти, у Фильки простынь взять, если есть, или какую-нибудь тряпку побольше, чтобы лицо закрыть. Уж больно все страшно было. Куда годится, чтобы возле собора покойник лежал?

— Начальство быстро пришло? — поинтересовался я.

— Быстро, — кивнул Петров. — И четверти часа не прошло, как сам господин пристав — его высокоблагородие господин Киселев пришел, а с ним из сыскной полиции — агент Бокарев, который в нашем участке сидит.

— А дальше?

— А дальше, как водится, Бокарев меня опросил, потом Фильку, а господин пристав велел Светлову с Онищенко самоубийцу в покойницкую везти. Куда ему тут лежать, на булыжнике-то? Так и чего лежать-то, если сам скинулся? Самоубийство, чего уж тут? Даже врача не стали звать, ни к чему. Если бы убили, так совсем иное дело. Вначале в собор отнесли — в притвор положили, а уже потом в покойницкую отправили. Я, конечно, когда вечером со смены пришел, рапорт написал на имя господина градоначальника.

— Одет он как был? Возраст? Приметы какие?

— Одет обычно — партикулярное платье, дорогое, — сообщил старший городовой. Скривив губы, добавил: — Правда, чулки дырявые и заношенные. Пахло сильно… Ну, пахло-то еще от того, что в штаны сходил, пока летел. Лицо в крови было, но кожа смуглая, с усиками. А возраст… Ну, вас-то он постарше, лет тридцати.

В штаны сходил… Могло такое и в падении быть, а могло и в момент удара о землю, пока мозг еще был жив. Типично для самоубийц.

— А в которую покойницкую повезли? В Мариинскую?

— Туда и отвезли. Всех покойников, которых на нашем участке находят, туда везут.

— Карманы у самоубийцы проверяли? Документы какие-нибудь или бумаги смотрели? — поинтересовался я.

— Смотрели, как же без этого? Господин пристав и агент и смотрели, и опись прямо на месте составили. Бумажник достали, при мне деньги посчитали — помню, что там сорок рублей было, бумажками, и семьдесят копеек серебром. Визитные карточки — с двух сторон, на нашем и на французском. Или на итальянском? Еще письмо какое-то. Часы золотые с цепочкой, ключ. Ключи и ценности какие мы в первую очередь забираем.

Бумажник, часы с ключами, это ладно. А вот письмо, это интересно. Впрочем, оно может быть простое, вроде записки фельдшера о том, что травится сам.

— И куда это все делось?

— Все, что в карманах было, господин пристав в участок отнес. Он по случаю самоубийства рапорт должен составить, а к нему и письмо — ежели, оно прощальное, приложить, и визитку. А деньги да часы родственникам положено вернуть. Если еще кольца какие были, крестик там, ценный, это уже в покойницкой снимут.

— Теперь такой вопрос. Ты уже не один раз упомянул, что самоубийца — итальянец. Откуда узнал? Из визитки?

Старший городовой сдвинул фуражку, почесал затылок, потом сказал:

— А тут, ваше высокоблагородие, такое дело, — начал он. — Когда вокруг самоубийцы толпа стояла, послышалось мне, что кто-то сказал — дескать, итальяшка спрыгнул, вот и все. Но кто сказал — не помню, не видел, народу много толклось. Но голос мужской, это точно. Вот, в памяти-то и отложилось, что итальянец, а потом уже, когда господин пристав карточку посмотрел, прочитал вслух — мол, секретарь посольства, Карло какой-то. А Бокарев вздохнул — дескать, теперь жди начальство по нашу голову, бумаги не напасешься, чтобы отписываться.

Понятное дело. Если самоубийство простого смертного, городовой написал бы рапорт своему приставу, а тот включил краткую выдержку в ежедневный отчет начальнику полицейского отделения. А на выходе градоначальнику осталась бы лишь констатация факта. А тут не простой иностранец, а дипломат. И кто-то был неподалеку от собора и констатировал — мол, итальянец спрыгнул. Любопытненько. Карло с кем-то из друзей-знакомых поделился своими планами? И знакомец из русских.

— Что ж, Иван Петрович, пойдем теперь с привратником пообщаемся, — предложил я, кивая на вход. — Филька, Филимон то есть, он и на самом деле привратником числится?

Не упомню, чтобы такая должность существовала. Привратник ассоциируется с кем-то таким, вроде апостола Петра, встречающего души усопших в раю.

— Алтарник он, — уточнил старший городовой. — Но тут, в Исакии, он и за сторожа, а коли понадобится, и за пономаря, если праздник какой.

Помешкав, Петров сказал:

— Со странностями он, Филька. Иной раз так хочется по шее дать, но нельзя, как-никак, стихарь ему положен.

Мы вошли под мраморные холодные своды собора Исаакия Далматинского. Как и положено, сняли головные уборы, осенили себя крестным знамением.

К моему удивлению, огромное пространство было пустым. Горели лампады, но около икон нет зажженных свечей, и отчего-то не видно прихожан. Странно. Даже в нашем, Воскресенском соборе, который раз в десять меньше Исаакиевского — по сути, главного храма империи, между службами кто-нибудь да заходит. Постоять перед иконой, помолиться, свечку поставить. А тут даже лавка закрыта.

— А почему так пусто? — вполголоса спросил я у старшего городового. Прикинув по времени, что уже пора бы начаться молебну, сказал: — Прихожанам бы пора подтягиваться.

— Так народ-то сюда редко заходит, — пояснил Петров. — Службы в Исакии только в двунадесятые праздники проводят, а для прихода есть храм на Галерной.

Вот оно как? А я и не знал.

— В праздники тут государь император с семейством молится, да придворные, битком набито. Ух, в эти дни возле храма сутолоки столько! — развел руками городовой, едва не уронив фуражку. — Со всех участков нашего брата сюда сгоняют, чтобы за порядком следить. Еще государь император здесь всякие делегации встречает — от купечества там, от дворянства.

Оборвав рассказ, Петров кивнул в дальний угол храма:

— Вон, Филька к нам шествует.

К нам и на самом деле не шел, а шествовал высокий человек в стихаре. Ступал он важно, словно не прислужник в церкви, а, как минимум, архиепископ. И лет, по моим прикидкам немного — может двадцать, а может двадцать пять.

Подойдя к нам, Филимон вопрошающе изрек:

— Отчего, дети мои, на ваших лицах я не вижу торжественности? И отчего в храм вступили без должного уважения?

Кого терпеть не могу, так это старушек, которые учат молодежь в моем мире, как себя вести в церкви — стоишь не так, почему губы накрашены? Хуже лишь молодые мужчины, считавшие своим долгом давать указания и поучения. Ишь ты, дети мои…

— Филя, господин следователь интересуется вчерашним самоубийством, — обратился старший городовой к алтарнику. — Что можешь поведать?

— Поведаю, что и жизнь, и смерть наши в руцах божиих. А самоубийство — есть тяжкий грех пред лицом Господа. — Посмотрев на меня, важно спросил: — А я тебя испросил, сыне — отчего торжественности на лике не вижу? Словно не в храм божий вошел, а в простой дом. К ликам святым не припал, поклоны не отвесил? Свечечка где?

— Вот, Ваше Сиятельство, и поговори с таким, — хмыкнул Петров, решив обратиться ко мне согласно правил титулования. Или он перед служкой показывает знакомство с графской особой?

— Филимон, фамилия твоя как? — поинтересовался я, решив, что к служителю можно обращаться на ты, тем более, что и у него хватает наглости тыкать, да еще и хамить.

— Азм есть Филимон, раб господен, а фамилии — это мирское.

В храме, несмотря на все его величие, было темновато. Глаз у алтарника не видно, но все равно, что-то мне в них не нравилось. У человека религиозного, как правило, глаза с некой «поволокой». Художник Серов наверняка бы сказал, что очи монаха смотрят не на мир, а внутрь себя. Но здесь я видел лишь обычный взгляд. Наглец, однако. Таких нужно сразу осаживать.

— Филимон, ты пока ангельского чина не принял, а если бы и принял, то все равно, обязан мне свою фамилию назвать, — сказал я. Видя, что алтарник собирается что-то изречь, поднял руку вверх, обратив к «служителю» ладонь:

— Ежели, ты по человечески говорить не станешь, я тебя сейчас в кутузку закатаю, а потом дело против тебя открою. Вменю тебе пустобрехство и неуважение к моей должности, титулу и чину, а потом Святейший Синод запрошу — куда этого сукина сына законопатить? А то и без Синода обойдусь — с министерством все согласую. Хочешь на Соловки? В тамошней обители трудников не хватает, туда и отправишься в административном порядке. Вот, станешь ты на Соловках камни таскать — стены чинить, послужишь во славу Господу.

— Я … — начал что-то отвечать Филимон, но я прервал:

— На Соловки, значит? — Кивнув городовому, сказал: — Иван Петрович, забирай этого сукина сына, сажай в камеру, с настоятелем я вопрос решу. И правящему архиерею, а еще лучше — обер-прокурору Синода доклад напишу — в Исаакиевском соборе чинят препятствия для проведения расследования.

Старший городовой малость растерялся, но не выполнить приказ судебного следователя, да еще и графа он не мог. К тому же, как я подозреваю, его самого уже достал нравоучительный тон простого алтарника, мнящего себя невесть кем.

— Прости, Филимон, но его высокоблагородие приказывает, — хмыкнул старший городовой в усы и сделал шаг вперед.

Алтарник же отскочил в сторону и затараторил:

— Виноват, ваше высокоблагородие, больше так не буду.

— Иван Петрович, простим на первый раз или заарестуем? — глубокомысленно поинтересовался я, а старший городовой с удовольствием ответил:

— Так может, на первый-то раз и простим? А, Ваше Сиятельство?

— Ну, раз ты просишь, тогда простим, — согласился я. Сказал городовому назидательно: — Но впредь, если Филимон начнет тебе по ушам ездить, словоблудие чинить — хватай его и в участок тащи. Можно пару раз и по шее двинуть — господь простит. Мы бы уже и разговор закончили, а из-за пустобрехства время теряем.

Повернувшись к алтарнику, строго спросил:

— Фамилия как твоя?

— Игнатьев, ваше высокоблагородие, — немедленно ответил алтарник.

— Иностранца, который с колоннады спрыгнул, ты видел?

— Так точно, видел. Вчера утром, около одиннадцати часов. Я как раз в храме образы протирал. Воздвижение Креста Господня через два дня грядет, архиепископ служить станет, а на службу государь с государыней придут.

— Он один был?

— Так точно, один. Рублик мне сунул, отмахнулся, когда я к порядку его хотел призвать, да в притвор шагнул, откуда лесенка на площадку идет. Раньше-то на дверях замок висел, а потом убрали за ненадобностью. Настоятель сказал — кто хочет, пусть поднимается.

— Пошли, — кивнул я алтарнику и городовому.

На колоннаду шла лестница. Вначале обычная, а потом винтовая. Ступеней здесь много, я даже принялся их считать, но примерно на сотой сбился. Еще хорошо, что ступени не слишком высокие, ступать не трудно.

Мы поднялись-таки на обзорную площадку. Какое-то время понадобилось, чтобы отдышаться и восстановить дыхание. Но я молодец, восстановился относительно быстро, а вот алтарник и городовой совсем запыхались.

Красота-то какая! И весь Санкт-Петербург, словно на ладони, и бинокля не надо. Нева, Зимний дворец, Невский проспект, Ростральные колонны. А еще крыши домов, утыканные трубами, словно подушечка для иголок. И дым — где серый, а где черный. Печное отопление, блин.

Ограждение не такое и высокое — с половину сажени. Но, чтобы попасть на саму крышу, нужно сначала перебраться через чугунные перила, потом спрыгнуть вниз — а это еще сажень, не меньше. Тут можно и ноги сломать! Крыша не такая и крутая, пройти по ней можно. А с краю крыши идет еще одно заграждение… То есть, даже если ты упал, покатился, то зацепишься, остановишься на краю. Значит, убийство мы отметаем, остается либо несчастный случай, либо самоубийство.

Несчастный случай? Хм… Ну, итальянец! Как же ты умудрился-то? Может, пьяным был?

Значит, теперь следует отправиться в Мариинскую больницу. Следы алкоголя, а может — какая-то неизлечимая болезнь имеется. То есть, имелась. Времени еще три часа, врачи разбежаться не должны. Выясню, кто станет проводить вскрытие — если пристав его назначил, а нет, сам озадачу тамошних эскулапов. Жаль, что после смерти нельзя установить — не было ли у итальянца каких-то душевных заболеваний? Но это стану выяснять в процессе.

Глава 4. Большая семья

Я сегодня приехал домой даже позже, чем отец. Немного подзабегался. Или, если я ездил на извозчике, то как правильно? Подзаездился?

Съездил в покойницкую Мариинской больницы, обнаружил, что вскрывать итальянца никто не собирается, потому что ни агент Сыскной полиции Бокарев, ни пристав Адмиралтейской части Киселев не удосужились выписать направление на вскрытие. Возможно, что они рассуждали просто — самоубился, так чего тут вскрывать? Врачи уже раздумывали — а что им делать с покойным, тем более, что из итальянского посольства уже приезжали, требовали выдать им труп. И выдали бы, зачем в покойницкой держать иностранных мертвецов, если своим места не хватает? И бумаги соответствующей нет.

Так что, вовремя я приехал, запретил отдавать тело, тем более, что нужно еще решать — а где станут хоронить? По законам Российской империи, похороны должны производиться по месту смерти, чтобы вывезти труп на историческую родину, понадобится специальное разрешение Министерства иностранных дел. Не сомневаюсь, что МИД такое разрешение даст, но посольству придется как-то обеспечивать транспортировку. Либо вагон-холодильник искать, либо делать двойной гроб. Впрочем, это уже не мои заботы.

А мне пришлось писать бумагу, ставить вопросы, связанные с причиной смерти, наличием у покойного следов алкоголя (нет, не в крови, такой анализ пока не делают), а в желудке, а еще, по возможности, установить — не страдал ли покойный какой-нибудь неизлечимой болезнью? Цирроз печени, язву желудка, больное сердце эскулапы точно смогут определить.

Вместе с врачом, которым оказался мой знакомец господин Малышев — частный доктор и приват-доцент, чина не имеющий, провел наружный осмотр тела (фу, как я этого не люблю!), убедился, что покойный — довольно-таки красивый мужчина (был!), плотного телосложения, имеет перелом лобной кости, перелом основания черепа.

Все остальное потом, после вскрытия. Но врач — это уже без протокола, сказал, что имеет место кататравма.

То, что это кататравма — множественные повреждения тканей и органов, я и так понял. При падении с большой высоты так и бывает. Что ж, будем ждать Акта вскрытия, а пока удовлетворюсь Протоколом наружного осмотра.

Одежду я тоже не поленился переписать, заставив служителя прямо при мне раздеть покойника, еще разок проверить карманы. А вдруг? Но все, что удалось обнаружить — золотое колечко с бирюзой, в часовом кармашке жилета. Судя по всему — женское, не слишком и дорогое. Даст это колечко какую-нибудь зацепочку, нет ли — не знаю. Полиция его отчего-то просмотрела. Верно, часы вытащили, а сам карманчик щупать не стали.

Обнаженное тело доктор тоже осмотрел, но следов, характерных для «нехороших» болезней не обнаружил. И на подштанниках нет никаких выделений, характерных для гонореи.

Прости меня, Карло дель Монте, но я немножко рассчитывал именно на какую-то «нехорошую» болезнь… Мог ты ее у нас подцепить? Да запросто.

Нет, у нас не мог! А нас все девушки порядочные, себя блюдут, кому попало не дают, а если дают, так исключительно по любви, значит, пока ты ехал из Италии в России, так по дороге … тогось. Во Франции дамочки ветреные, да и в Австро-Венгрии не лучше. Подцепил по дороге сифилис, а у нас, в России, проявились симптомы, осознал, что плохо дело, в родной Италии невеста ждет. Стыдно стало, забрался на Исаакий, да и сиганул вниз. У Ремарка такое было. Пришел с фронта бывший лейтенант, подцепивший в борделе сифилис, да и застрелился.

Жаль, еще одна версия пропала.

Кажется, только что в морг приехал, а уже семь часов. Куда время-то делось? Все, пора домой.

Завтра поеду в Сыскную полицию, уточню — где квартировал итальянец, потом в посольство.

Или лучше с посольства начать? Надо подумать.

— А у нас гости, — сообщила горничная Маша, открывая мне дверь.

— А что за гости? — удивился я, сдавая горничной шпагу, а потом скидывая на ее руки шинель. Потом вспомнил, Леночка говорила, что сегодня должны Бравлины приехать. И тесть с тещей, и шурин. Николая в Морское училище пора отдавать, вот, родители и приехали вместе с сыном, а заодно и дочку проведают.

— Вспомнил! — кивнул я горничной, чтобы не посчитала своего барина склеротиком, а она, углядев мой новый орден, спросила:

— Иван Александрович, а ведь у вас креста на шее с утра не было?

— Не было, — кивнул я. — Это свежий, только сегодня получил.

— Поздравляю!

Поздравление было искренним, а мне было приятно услышать. А кому же неприятно-то будет? Я бы даже позволил ей себя поцеловать, но не стану. Для меня такой поцелуй мелочь, забуду сразу, а прислуга может что-то себе придумать.

— Маша, горячая вода на кухне есть?

— Есть, — ответила горничная. — Гости с дороги мылись, но Елена Георгиевна распорядилась, чтобы вам вскипятили. Если и подостыла, то немного.

— Я пошел мыться, скажи Степану, чтобы белье мне свежее притащил, и домашний костюм, — распорядился я. — А ты мой мундир потом на балкон вытащи, проветри.

Мундир, в котором мне сегодня довелось побывать в морге, попахивал. Или мне снова мерещится трупный запах? Так это или нет, но лучше проветрить.

Конечно, нехорошо эксплуатировать отцовского камердинера, но своего-то у меня нет. Да и не развалится Степан, если принесет одежду.

— Иван Александрович, я вам чего сказать-то хотела… — заговорила Мария, а потом передумала. Махнув рукой, сказала: — Я вас сейчас разговором тревожить не буду, а можно потом, после ужина?

— С сынишкой что-то? — встревожился я. — Не заболел, часом? Если заболел, доложи Елене Георгиевне, и домой поезжай. Возьмешь извозчика, денег дам. Врач понадобится — вытаскивай, вези к ребенку, а по оплате — пусть счет выписывает, я оплачу.

— Нет-нет, Иван Александрович, все слава богу, Мишка здоров, — закрестилась Маша. — Вы лучше мыться идите, там гости ждут, за стол не садятся. Я сейчас доложу, что вы скоро будете, и накрывать можно.

— Если что-то важное, сейчас говори, не тяни.

— Нет-нет, не важное, — замахала руками Маша. — Потом скажу.

Ну, потом, так потом.

— Степана не забудь отправить, — напутствовал я, слетая вниз, на наш «хозяйственный» этаж, где и кухня, и комнаты для прислуги, и еще какие-то комнаты — не то для гостей, не то еще для кого-то. Вроде, живу тут полгода, но все равно не могу привыкнуть к изобилию отдельных помещений.

Рядом с кухней небольшая ванная. Жалко, что водопровода пока нет, саму ванну приходится наполнять, но мне сегодня мыться «по полной», времени нет. Холодная вода меня уже дожидается. Теперь забрать из кухни емкость с горячей водой, и можно бриться-мыться.

Пока соскребал с себя щетину, обмывал чресла, размышлял не о самоубийце, а о словах Маши. Интересно, что она мне собирается сказать? Может, на Аньку пожаловаться? Или хочет попросить дополнительный выходной? Но с выходным — это к Елене Георгиевне, прислуга знает. И на Аньку жаловаться бесполезно.

Послышался стук в дверь, а следом кряхтение Степана. Всячески показывая — как же ему трудно приходится в этой жизни, когда имеется собственный хозяин, а еще и на сыночка приходится трудиться, старый слуга положил на табурет чистое белье, а теперь осматривался — куда бы пристроить мои домашние штаны и пиджак.

Вытираясь, я спросил:

— Степан, а тебе не пора на пенсию выходить?

— На какую пенсию? — не понял камердинер.

— На пенсию по старости, — пояснил я, хотя в этом мире нет такой формулировки для пенсий. — Кряхтишь, словно тебе не семьдесят лет, а все сто.

— Какие семьдесят? — обиделся Степан. — Мне и всего-то пятьдесят стукнуло. Я Александра Ивановича только на год постарше.

— Пятьдесят? — сделал я удивленные глаза. — А я хотел отцу посоветовать, чтобы тот тебя в богадельню определил. Вот там и покряхтишь вволю, и старыми костями поскрипишь.

— А чего в богадельню-то? Я, Иван Александрович, вас на своей спине таскал, когда вы маленьким были, а вы мне такое… — насупился Степан. — Я же, иной раз, даже колыбеленку вашу качал.

Наверное, во мне должна бы проснуться совесть, но она отчего-то молчала. Ишь, на спине таскал, колыбель качал. Может, даже и песни колыбельные пел. И что, мне теперь всю жизнь быть за это благодарным? А я, как ни посмотрю, Степан то дрыхнет, то газеты читает, то чай пьет. Уж на что я сам любитель попить и чай, и кофе, но в меня столько воды не влезет. Отца спросил — зачем тебе камердинер, если одеваешься сам, и мундиры твои девки-горничные в порядок приводят, и все прочее, но Чернавский-старший только отмахивался — мол, положено ему камердинера иметь. Мол — и тебе бы пора обзаводиться.

Бесит меня такая прислуга. Девки-горничные целыми днями пашут, а жалованье у них меньше.

— Так потому я тебе богадельню и предлагаю, — сообщил я. — Кого другого бы рассчитали без выходного пособия. Помню твою доброту, и спину твою, на которой я катался. Тебе и всего-то полтинник, другие в эту пору только жить начинают — семью заводят, детишек. Есть такая болезнь, когда человек старится раньше времени. Сердце кровью обливается, когда твои стоны слышу. Боюсь — не развалился бы по дороге. Богадельню я для тебя присмотрю. А там станешь жить, не тужить, на всем готовом. Правда, коли ты так быстро старишься, так и помрешь быстро, — хмыкнул я, запихивая крест святого Станислава в карман.

«Владимир» пусть висит, для второго мундира, в котором на службу пойду, у меня запасной есть.

Орден святого Станислава постоянного ношения не предполагает, пусть остается для парадов. Да и неудобно это, когда лента шею охватывает, и крестик постоянно сбивается. Булавку, какую-нибудь придумать, чтобы закрепить?

Степан набычился, изобиделся и, взяв мои шмотки, вышел, демонстрируя свое угнетенное состояние.

Нет, не стану я себе камердинера заводить. Одного дармоеда вполне хватит.

Я поднялся на наш этаж, где меня поджидала Леночка.

— Ваня, а почему ты не мундире? — удивленно поинтересовалась она, потом пояснила. — И мой батюшка, и твой, они при полном параде. В мундирах, при всех орденах. И Николенька тоже в мундире. Давай-ка и ты.

— Лен, и так сойдет, — вяло запротестовал я.

— Ванечка, ну, пожалуйста… — начала упрашивать Лена. — Я хочу, чтобы все — особенно маменька, видели, какой у меня муж красивый.

Обидеться, что ли? Типа, если я в штатском, так некрасивый? Нет, не стану. И впрямь — если все родственники в мундирах, так и мужу положено. А супруга меня уже тянула за рукав в нашу комнату.

— Пойдем, я тебе помогу, — пообещала Лена.

Опасное это дело, если супруга начнет помогать одевать мундир. Этак, мы в столовую не уйдем… Лучше я сам, а жена пусть идет к гостям.

Облачившись в мундир, с некоторым удовольствием прицепил оба ордена, подумал — а не взять ли еще и шпагу? Но дома-то можно и без нее.

Мое появление с новым крестом произвело небольшой фурор среди родственников. Я обнимался с тестем, целовался с тещей, пожимал руку шурина, а заодно принимал поздравления и от родственников Лены, и от своих. Даже обе барышни сочли своим долгом чмокнуть меня в щечку — одновременно, и с двух сторон. Как это у них так ловко вышло? Может, на кадете потренировались? Вон, какой он у нас красавчик в новом мундире. Нет, вряд ли.

— Три ордена для коллежского асессора — невероятно! — покачал головой тесть. — По-хорошему — одного Станислава третьей степени бы довольно.

Ох, а я почти и забыл. С легким самодовольствием похвастался:

— Уже нет, не коллежский асессор. Сегодня министр поздравил следующим чином. И ваша дочка теперь не асессорша, а надворная советница.

— Ну, ничего себе! — возмутился отец. — Я надворного советника получил, когда мне под сорок было. Так и то говорили, что рановато.

— Не под сорок, а в тридцать пять, — уточнила маменька, а тесть хмыкнул:

— А я вообще в сорок, и считал, что очень хорошо, — заметил тесть.

— Не след, чтобы советники — тайный со статским, какого-то коллежского асессора ждали. Пока петлички не переставил, и не обмыл — надворным советником не считаешься, — заявил отец, потом открыл дверь гостиной. — Пойдемте-ка к столу. Отметим встречу, а заодно у Ивана и орден новый обмоем, и чин.

Мы выпили за встречу, обмыли мой орден и новый чин. Но старались не перестараться. Отцу завтра на службу, а Бравлину-старшему сыночка в Морское училище сдавать, надо быть в форме. И жены приглядывали за мужьями. Иначе, дай им волю, дорвутся, как на нашей свадьбе, отправятся в Кронштадт, царскую яхту угонят. Была бы тут «Аврора», они бы ее со стоянки сняли, и на мель посадили.

Новости из Белозерска обсуждали скупо, наверное, днем все с Леночкой обсудили, а в Череповце ничего интересного не произошло, поэтому разговор шел вокруг концерта, который мы с Леной давали у императора. Еще, разумеется, обсудили и титул, и подарки от государя с государыней. Не сомневаюсь, что теща уже и колечко примерила.

Колечко… Анька не была бы Анькой, если бы не справилась у ювелира, сколько оно стоит. Оказалось — триста рублей, но коли из рук императрицы, так пятьсот дадут. Интересно, а Анна Игнатьевна свой фрейлинский «шифр» не оценила? Надо спросить.

— Представьте, нас с вашим титулом все родственники поздравили, о которых и думать забыли давным-давно, — сообщил Георгий Николаевич. — А самое интересное, что первым наш предводитель дворянства прибежал. У него какой-то родственник в Санкт-Петербурге, не поленился телеграмму дать — мол, поздравьте Бравлина с дочкой-графиней. Примчался поздравлять, а я и понять не могу — какая графиня и при чем тут моя дочь? Ладно, что газета с указом пришла. Так к нам после этого половина Белозерска пожаловала. Леночкины подружки по прогимназии теперь хвастаются — мол, за одной партой с графиней сидели!

Главное, чтобы просители не являлись — дескать, помогите, коли у вас такие именитые родственники. А чем тут помочь? Отец говорил — мол, о чине действительного статского советника для свата все договорено, но бумаги путешествуют по инстанциям, а путь, судя по всему, у них долгий. Но сват у графа обязательно должен стать генералом!

В последнее время отец злоупотребляет выражением «положение обязывает». А куда деваться, если оно и на самом деле обязывает? Граф – это не только довесок к фамилии, но и множество заморочек, которые, на мой взгляд, мало кому нужны. Пришлось отправлять бумаги в Геральдическую комиссию, во все Дворянские собрания, в которых мы числимся местными дворянами – и в Новгородскую, и во Владимирскую губернию, заказывать новые визитные карточки.

Еще граф Чернавский-старший приказал намалевать на дверцах нашей кареты родовой герб – серебряный геральдический щит, в котором изображен лазоревый меч острием вверх, и золотые крылья. Герб рисовали два слушателя из Академии художеств. По мне – лучше бы маляра нанять, лучше бы вышло. Мало того, что нарисовали криво, так и крылья напоминали курицу, насаженную на меч.

За «живопись» ученики Репина (или, кто у них там?) запросили двадцать рублей, а когда отец отказался оплачивать эту хрень, обиделись и хотели уйти. Но тут во двор вышла Анька…

Герб теперь показать не стыдно, художники удовлетворились пятью рублями.

Ужин закончился, все разошлись. Барышни увели Николая Бравлина в свою комнату, отец повел свата в свой кабинет, где Георгию Николаевичу разрешено курить, матушка с тещей уединились в Малой гостиной.

Горничные начали убирать со стола, а мы с Леной раздумывали — куда подаваться? Не то к молодежи, не то к старшим.

Супруга пока осталась руководить прислугой, а я сказал:

— Лена, я Машу возьму, нужно ей задачу поставить — петлички переставить, — сказал я, кивая горничной. — Ты ведь прежнему хозяину петлицы пришивала?

Мария кивнула и мы пошли в мой собственный кабинет. В ящике стола у меня есть петлицы, нужно только звезды поставить — целых три штуки! Запас звезд еще с Череповца припасен, есть шило, линейка.

Указав горничной на стул, сказал:

— Пока я звезды ставлю, рассказывай — что стряслось?

Усевшись, горничная пожала плечами и вздохнула:

— Иван Александрович, может, и ничего не стряслось, но что-то меня тревожит. Не знаю только — станете ругаться или нет?

— Смотря за что, — хмыкнул я, размечая — где колоть дырки? — Ежели кавалером обзавелась — то не буду.

— Ой, а как вы догадались? — ойкнула горничная, потом всплеснула руками и снова ойкнула: — Ой, я никак не могу привыкнуть, что вы обо мне все сразу угадываете. И о Мишке догадались, и тут.

Я только загадочно улыбнулся, приступая к установке звезд. Вроде — расстояния между ними соответствует инструкции.

А чего тут угадывать-то? Девке двадцать четыре года, мать-одиночка, пусть ребенок официально записан на родителей. Понятно, что хочет устроить свою судьбу.

— О кавалере ты лучше хозяйке скажи, — посоветовал я. — Если он человек серьезный, глядишь, Елена Георгиевна тебя на свидания отпускать станет, чтобы ты втихаря не бегала. Нет хуже, если горничная от хозяев что-то скрывает. Оно все равно наружу выплывет, только все хуже будет.

— Я, Иван Александрович, сама не знаю — серьезный он человек или нет, — вздохнула Маша. — Позавчера, когда Елена Георгиевна меня домой отпускала, с Мишкой понянчиться, я погулять пошла. Думаю, пока день теплый, дождика нет, нужно с сынишкой в садике побродить. А тут мужчина, да прямо около дома, где родители квартируют. Говорит — а можно мне с вами прогуляться? Меня Константином зовут, а вас? Дескать — такая красивая барышня, наверное с братишкой гуляет? А я бы и рада сказать, что это сынок, но Мишка мне: «Маша, пойдем!» Он же своей мамкой мою мамку считает.

У Маши навернулись слезы. Вот ведь, незадача какая. Родители, небось, думали, что так лучше, а девка переживает.

— Маша, от того, что Мишка тебя сестрой считает, он твоим сыном быть не перестает, — сказал я. Оставив петлички, погладил ее по руке: — Зато мы тебя уважаем. Ну, по крайней мере, я уважаю.

— Уважаете, за то, что в подоле принесла? — горько усмехнулась горничная.

— Маша, как говорят — случилось то, что случилось. Теперь уже поздно жалеть. А ты мальчонке своему мамкой осталась, из сил выбиваешься, чтобы ему помочь. Ты лучше досказывай — что дальше?

Мария кивнула и продолжила:

— Мужчина тот говорит — Маша, а давайте я вас мороженым угощу? Хотите? Мишка завопил — хочу, хочу! Сама-то я ему мороженое не покупаю — больно дорого, как отказать? Пошли мы в кофейню, она около дома, он нам по мороженому взял — по пятьдесят копеек порция! Потом острожненько расспрашивать стал — дескать, правда ли, что я у графов Чернавских служу? А что за люди? Я говорю — люди хорошие, добрые. Мол, меня с прежней службы выгнали, так Иван Александрович пообещал рекомендации дать, а молодая барыня, которая в доме главная, в горничные взяла. Жалованье хорошее положили, в восемь рублей, а еще домой отпускают — один раз в неделю на весь день, а еще на полдня.

— А он?

— А он расспрашивать стал — как, мол, молодые графы живут? Не ссорятся ли? Я отвечаю — нет, никогда не ссорятся, очень любят друг друга. А тут Мишка — простите Иван Александрович, по большой нужде запросился, я за мороженое поблагодарила, и пошла. А он мне — мол, когда снова можем увидеться? А я и ляпнула — дескать, через неделю, как выходной дадут. Говорит — я тогда снова приду. Вот я и думаю — он и на самом деле за мной решил поухаживать или через меня о вас решил разузнать?

М-да, и впрямь… Ай да Мария. Другая бы ничего не сказала. Не исключено, что это был какой-нибудь репортер из газеты. Ищут, заразы, какой-нибудь компромат.

— Маша, тут может быть и так, и этак, — сказал я. — Ты у нас девушка красивая, мог человек на тебя глаз положить, а о Чернавских из любопытства расспрашивать. Все-таки, и в газетах о нас пишут, и, вообще. Но могло и такое быть, что к нам какую-то лазейку ищет. Ты расскажи — как человек выглядел, во что одет? Сколько лет?

— Лет тридцать, может, чуть-чуть поменьше. С усиками. Одет добротно, пальто хорошее, когда расстегнул, золотая цепочка на жилетке висела.

— За мороженое какими деньгами платил — бумажками или серебром?

— Два рубля выложил, а сдачу официанту оставил.

— Значит, Маша, сделаешь так, — сказал я. — Пусть все идет так, как идет. Через неделю, когда снова Мишу отправишься навестить, встретишься, поболтаешь. О нашем разговоре ухажеру ни слова. А вдруг и на самом деле у него что-то серьезное? Если нет — ты сама поймешь.

Вручив девушке петлицы — пока сидели я две пары успел собрать, и для мундира, и для шинели, сам пошел в кабинет отца.