Господин полковник

Глава 1

Глава 1

Осень. Ленинград.

Дома?

Ткнувшись бортом к гранитным ступенькам набережной, Андрей бросил весла, выпрыгнул из шлюпки первым, обернулся – подать руку Бьянке… И ошарашено заморгал! Лодки не было! Вот только что была и… Но, он же сам из нее выбрался буквально несколько секунд назад.

Господи! Да что же такое творится?

Налетевший с залива ветер гнал по широкой реке холодные свинцовые волны, низкое серое небо дышло влагой, хотя, не капало, наверное, дождь только что прошел или вот-вот собирался пойти, а, скорее – и то, и другое, как это часто бывает здесь, на промозглых невских берегах.

- Бьянка! – до боли в глазах всматриваясь в мерцание волн, молодой человек закричал, что есть силы. – Любимая!!!

Никого. И – ничего. Шлюпка словно сгинула, и Андрей, холодея в душе, уже догадывался – куда. Туда, откуда явилась – в тысяча семьсот седьмой год, в еще даже не стольный молодой город, пышно именуемый Санкт-Питер-бурх! И капитан-командор Андрей Громов тоже явился оттуда – вместе с любимой прыгнув в шлюпку с борта фрегата «Красный Барон», по воле Бьянки недавно переименованного в «Скайларк».

Ах, Бьянка, бедная юная баронесса, жена… значит, она осталась там, а он, Андрей – все же вернулся в свою эпоху, вернулся – один, что вовсе не вызывало никакой радости.

А, может… Нет! Ну, не могла шлюпка вот так вот взять и затонуть в секунду, да и Бьянка не дура – крикнула бы… Пусто на реке, пусто, если не читать чадящего буксира, неспешно плюхающего вдоль Арсенальной набережной, мимо знаменитого следственного изолятора ИЗ-45 дробь 1, в народе именуемого «Кресты».

Или… нырнуть? Так, для самоуспокоения больше... хотя, какое тут, к черту, спокойствие?!

Отцепив шпагу, молодой человек быстро разделся, скинув шикарный капитанский кафтан с обшитыми золоченой нитью обшлагами и клапанами больших накладных карманов, полетел на набережную и камзол-безрукавка, и шелковая сорочка, чулки, короткие штаны – кюлоты…

Нырнул… Дух захватило от невской водички, и летом-то не особо теплой, а уж сейчас, осенью… Нет, конечно же – ни Бьянки, ни шлюпки – чего уж тут думать, что случилось – то и есть. Он – здесь, любимая супружница – там, и ничего с этим не сделать, разве что выругаться, заорать, заплакать…

Совершенно зря поныряв минут двадцать, капитан-командор принялся поспешно одеваться…

Капитан-командор... Андрей Андреевич Громов, кандидат исторических наук и некогда успешный предприниматель… и пират, точнее говоря – капер.

- Дяденька, а вы морж?

Вздрогнув, Андрей, так и не сумевший застегнуть камзол, обернулся, увидев невдалеке, у парапета, двух светлоголовых мальчишек, коротко стриженных, в забавных кургузых пиджачках, белых рубашечках и… алых пионерских галстуках!

- Черт побери! – не сдержавшись, выругался Громов.

А можно было ругаться, и даже – матом. Еще бы! Только глянув на пионеров, Андрей сразу понял, что и на этот раз его, увы, занесло куда-то не туда. Явно не в двадцать первый век – мальчишки-то, судя по всему, отнюдь не зюгановцы. Вон и портфели у них – черные, из «чертовой кожи».

- Я же говорил – морж! – восхищенно поглядывая на Громова, воскликнул один из парнишек. – У них в Калининском районе целая организация, у меня дядя Петя там, токарь… А вы, дяденька, Хвастова Петра Иваныча случайно, не знаете? Высокий такой, с усами, и сильный… вот, вроде вас. Закаленный - в любой мороз без шапки ходит.

- Не, парни, не знаю,- накинув кафтан, капитан-командор неожиданно улыбнулся – хорошо, что первыми ему встретились эти мальчишки, уж их-то можно будет тщательно расспросить, не вызывая никаких подозрений. Нет, не в лоб, конечно – типа, «а какой сейчас год, парни?» Тогда каждый из этих мальцов непременно покрутит пальцем у виска, как сделал бы на их месте любой.

- А вы-то сами что – уроки прогуливаете?

- Нет, нет, - хором возмутились пионеры. – Нас просто отпустили пораньше – а вечером, в пять часов - сбор!

- Понятно, - молодой человек хмыкнул, глядя каким глазами пареньки посмотрели на его кафтан и шпагу, – Макулатуру собираете?

- Не-ет! Не такой сбор – пионерский. На тему – «Красный галстук пионера – его совесть, его честь».

- Скучный у вас сбор-какой-то, - откровенно засмеялся Громов. – Уж лучше б космонавтов пригласили, что ли.

- Космонавтов! Шутите! А вообще-то здорово бы было. Раз – и сам Гагарин в нашу школу пришел! Или – Герман Титов.

Переглянувшись, пионеры радостно расхохотались, словно и в самом деле уже сегодня вечером им предстояла встреча с Гагариным. Или с Германом Титовым.

- Дяденька, а мы знаем, кто вы! – вдруг, хитро склонив голову, заявил один из мальчишек. – Вы – артист!

- Артист? – капитан-командор подавил улыбку. – Ну да, пусть буду – артист. Больших и малых академических театров. Вам, парни, кстати – на обед не пора?

- Ой! – хором воскликнули пионеры. – Конечно, пора, дяденька! Спасибо, мы побежим уже!

Громов махнул рукой:

- Удачи, парни!

- И вам!

По набережной Робеспьера – где Андрей как раз и оказался – прогромыхал грузовик ЗИС, проехал небольшой почтовый фургон – пикапчик на шасси четыреста первого – с огромными колесами – «Москвича», пронеслась бежевая, «шашечках», «Победа» - такси, и сразу за ней - еще два таксомотора, на этот раз – «Волги», белые, с красными крышами, судя по всему – из одного парка.

Это хорошо¸ что «Волги» - значит, не сталинские времена, а, куда более вегетарианские – хрущевские. Или даже брежневские уже…

Хотя, что гадать-то? Взять, да и посмотреть.

- Гражданка, не подскажете, ближайшее почтовое отделение где?

- А вот, через два поворота направо – там сами увидите.

- Огромное спасибо!

- Да не за что.

Прибавив шагу, капитан-командор пересек набережную и уже минуты через три увидал синюю вывеску почты. Поправив шпагу – рука не понималось выкинуть, хот, верно, и надо было! – вошел, глянув поверх очереди, поискал глазами висевшую на стене дату – чтоб клиенты не переспрашивали, не уточняли по триста раз – какое сегодня число. А тут вам –черным по белому, на картоне, крупными буквами-цифрами: «Сегодня – 3 октября 1962 года».

Так-та-ак… Шестьдесят второй год, значит… Третье октября.

Почему – шестьдесят второй? И в прошлый раз – шестьдесят второй год был, только – Америка… Наверное, какая-то темпоральная петля через этот год проходит – иначе как объяснить?

Стоявший в очереди народ с любопытством посматривал на странное одеяние Громова, посматривал, но вопросов не задавал в силу неистребимой ленинградской интеллигентности. Андрей все же заметил украдкой бросаемые на него взгляды, даже улыбнулся в ответ, вполне дружелюбно и открыто, и уже собрался уйти, как вдруг углядел стоявшие на стойке, вдоль стены, чернильницы с перьями. Какой-то пожилой мужчина в шляпе деловито подписывал бандероль.

- Не подскажете, где листок бумаги взять, товарищ?

- А вон – стопка, в углу.

Не отрываясь от своего занятия, мужчина махнул рукой, и Андрей, живенько взяв из пачки серый, неприглядного вида, листок, потянулся к перу… Да-а-а! Как говорил незабвенный Шерлок Холмс – Ливанов – «собственные перо и чернильницу редко доводят до такого состояния». Однако, уж, что есть. И еще кое-что надо бы...

Оглянувшись по сторонам, Громов аккуратно сложил несколько листок вместе и подошел к очереди:

- Товарищи, не пропустите? Мне только штамп на бандероль шлепнуть… а, девушка?

- Да нам на работу…

- И я с работы – прям из театра, видите, даже переодеться не успел.

- Да пропустите вы артиста, товарищи! Тем более, раз ему только штемпельнуть…

- Давайте вашу бандероль! – одна их почтовых работниц – симпатичная молодая женщина с прической а ля «Бабетта идет на войну» - не глядя, грохнула штамп…

Поблагодарив и вернувшись к стойке, Андрей поспешно растер краску пальцем – что слов «Почта СССР» совсем не разобрать было… так, какой-то штемпель… печать вроде бы…

Взяв в руки перо, молодой человек обмакнул его в чернильницу и решительно вывел:

- «Временное удостоверение. Дано сие тов. Громову А.А, в том, что он состоит в должности артиста второго разряда труппы… н-ского театра… начальник отдела кадров… такой-то».

Ну, вот. Хоть какой-то документ. Липа, конечно, та еще, и в случае серьезной проверки не поможет никак… но, это в случае серьезной. Громов все же был историком и хорошо знал, что в советские времена граждане с собой паспорта не таскали, разве что на почту – перевод да посылочку получить. Ну, и милиция особо не зверствовала, просто так документы не проверяла. А это вот справочка – пусть. Так, на всякий случай…

- Спасибо, товарищи! Выручили. Всего вам хорошего.

- И вам того же, товарищ артист.

Во-первых, нужны были деньги. Очень нужны были деньги, и они – эти деньги – у капитана-командора имелись: три дюжины полновесных серебряных талеров, каждый – по двадцать восемь грамм. Еще имелась шпага, с украшенной золотой рукоятью, ее тоже можно было продать, но, шпага – потом, сначала – монеты. Кому б только? И, главное, где? Где питерские «жучки» собираются – в универмаге «Гостиный Двор» - на «галере»? У ДЛТ? Или в «Катькином садике»?

И туда, и сюда заглянуть надобно! И – чтоб, не дай Бог, милиция – ни-ни. И чтоб не кинули… Везде риск, однако!

- Товарищ, товарищ! – у Аничкова моста Громова, наконец, окликнули милиционеры – двое сержантов в летних белых кителях и фуражках.

- Да, товарищи милиционеры? – изобразив на лице самую радушную улыбку, обернулся Андрей. – Вы что-то хотели?

- Нам бы это… сфотографироваться с вами, - один их стражей закона – молодой краснощекий парень – смущенно улыбнулся. – У вас такса какая? Как у частников на Дворцовой – полтора рубля?

- Ну уж, полтора… - с удивлением прикидывая, о каких таких «частниках» идет речь, Андрей развел руками. – Наша цена – рубль!

- Вот видишь, Миша, - милиционер обрадовано хлопнул своего сотоварища по плечу. – Я же говорил – на Невском дешевле. Всего-то целковый! А у вас, товарищ, фотоаппарат какой? ФЭД или «Лейка»?

- ФЭД, - Громов виновато развел руками. – Только он не у меня – у напарника. А я с обеда иду.

- Жаль! – служители закона искренне огорчились. – Никогда в Ленинграде не были, а сейчас в школе милиции учимся, в увольнении вот, отпустили. Хотели фотки домой послать…

- Ничего! – утешил капитан-командор. – Сами говорите - на Дворцовой таких, как я, много.

- Так там и цены… А все ж придется идти. Или… А вы обычно где стоите?

- Ммм… у Казанского… Только сегодня ближе к вечеру буду.

- Так мы тогда к вам и подойдем, раз у вас по рублю. Верно, Миха?

Какие-то цены несуразные – тепло простившись с курсантами, на ходу думал Громов. Ничего себе – полтора рубля за одну фотографию! Да в шестьдесят втором году на такую сумму можно было неделю жить! Ну… почти неделю… если в вегетарианской столовой питаться.

У Дворца Пионеров имени Жданова стайками шныряли детишки в красных, развевающихся на ветру, галстуках, внезапно выглянувшее из-за туч солнышко, отразилось в водах Фонтанки, вспыхнуло в стеклах смешных круглобоких троллейбусов, зажглось факелом в шарике Дома Книги.

«Жучков» Громов обнаружил сразу, точнее – одного «жучка» – в Екатерининском саду, когда, усевшись на свободную лавочку, вытащил в задумчивости парочку талеров.

- Нумизмат? – негромко поинтересовался усевшийся рядом сухонький старичок с седой бородкой клинышком и в соломенной шляпе. Чесучевый довоенный костюм, большой – с загнутой ручкою - зонтик, наверняка, трофейный, немецкий – обычный ленинградский дедушка, пенсионер. На тонких губах - улыбка, а вот глаза и под стекол круглых очечков смотрели холодно, цепко.

- Что-что вы говорите? – повернув голову, переспросил Андрей.

Старичок поморгал:

- Говорю – монетами старинными интересуетесь?

- С чего вы, уважаемый, взяли?

- Так вот же у вас – талеры в руках. Кто ж их не узнает?! Семнадцатый век?

- Начало восемнадцатого.

- Какие-то уж больно они у вас новые - аж сверкают! – собеседник покачал головой. - Разрешите взглянуть?

- Да пожалуйста, - с готовностью протянул монету молодой человек. - Смотрите - жалко, что ли?

- Хо!!! – лицо старика, до того полнее добродушное, вдруг сделалось разочарованным и злым, даже голос зазвучал по иному – как-то раздражительно-блеюще:

- Мал-ладой чел-ловек! Так это ж у вас новодел – невооруженным взглядом видно!

- И что с того, что новодел? – оглянувшись, с деланным безразличием бросил Громов. – Я могу так продать, как серебро – не интересуетесь?!

- Что ты, что ты! – физиономия собеседника исказилась страхом, вся его напускная вежливость улетучилась в один миг, подобно тому, как исчезает снег под лучами апрельского солнца. – Под статью меня подвести хочешь? Не выйдет, говорю, не выйдет! Я вот тебя сейчас сам… под статью. В милицию! Бригадмильцам! А ну-ка…

Возмущенно вскочив с лавки, старик, однако, тут еж прекратил истерику и никакую милицию звать не стал, а молча и как-то бочком улетучился, скрываясь за деревьями сада.

Андрей немного перевел дух, смотрелся и, поднявшись с лавки, зашагал к Невскому проспекту.

- Слышь, можно тебя, - почти сразу нагнал его какой-то круглолицый парень в наброшенном поверх майки «Динамо» пиджачке и мятой серой кепке.

- В чем дело, товарищ? – строго оглянулся Андрей.

- Я тут случайно… - парень оглянулся и цыкнул, сплевывая. – Случайно, в общем. Услыхал… увидел… Короче, если ты, это самое, хочешь чего продать, то я могу взять… ценой не обижу. Не так, как в комиссионке, конечно – зато сразу. Ну, что? Отойдем?

- Отойдем, - Громов пожал плечами – в конце концов – талеры все равно нужно было продавать, так какая разница – кому и где?

Риск все равно присутствовал в любом случае.

Парень купил все серебро, не торгуясь. Точнее – это Громов не торговался, просто обменял талеры на пачку банкнот, сунул в карман… Да! К талерам еще присовокупил перстень с сапфиром. Хороши перстень, золотой.

И только потом посмотрел… и ахнул! Мама дорогая! Это что за деньги-то такие?! Какие-то большие, синие… вовсе не похожие на рублики образца шестьдесят первого года. Ну да, конечно! Сорок седьмой. Сорок девятый… а вот – шестьдесят первый – но точно такая же пятерка, как сорок седьмого. Черт побери! Андрей покачал головой. А как же реформа? Или… или этот хмырь в мятой кепке кинул его, как последнего лоха?! Или… а ну-ка…

У Гостиного Двора молодой человек заглянул в киоск «Союзпечать», попросил газетку… Сдачу дали без всяких проблем - значит, не кинул «кепка», рассчитался за талеры честно, теми деньгами, которыми надо.

Опустившись на стоявшую рядом, у автобусной остановки, лавочку, молодой человек развернул газету.

«Правда», за третье октября тысяча девятьсот шестьдесят второго горда. Свеженькая! Однако, заголовки…

«Визит маршала Буланина в КНР»!

«Дорогу национальным кадрам!»

«Выступление генпрокурора СССР тов. Г.Н Сафонова»

И – вот уж ни в какие ворота! – большой потрет – знакомые слегка одутловатое лицо, пенсне, умный, чуть исподлобья, взгляд, шляпа…

«Первый заместитель Председателя Совета Министров СССР тов. Л.П.Берия выступил за объединение Германии»!

Ну да – Берия, как и Сталин, как раз и был сторонником объединенной демократической Германии… по типу Австрии, чтоб ни в какие блоки не лезла.

Впрочем, а какой, к черту, Берия в шестьдесят втором году? Когда его еще в пятьдесят третьем… того…

Значит – не того! Вот же – газета. И деньги… значит, не было никакой реформы шестьдесят первого года. И Берию никто не расстреливал… а Хрущев - о нем в газете ни слова! Хотя, нет – вот, на третьей страничке – «Первый секретарь Московского горкома КПСС тов. Н.С.Хрущов на встрече с ветеранами железнодорожниками»...

Все правильно!

Это не то прошлое, не то время! Другой шестьдесят второй. Как и тот, там, в Америке, что закончился ядерной войной… Но в том времени был Хрущев в качестве главы СССР, а в этом… в этом – нет! А кто есть?

Андрей снова вчитался… Ага! Председатель Совета Министров – Георгий Маленков. А Берия – его первый зам и министр МВД. Ясно, кто в этой спайке рулит – Маленков всегда был просто клерком, исполнителем, а Берия – организатор, хозяин, человек дела, после трагической смерти оболганный и ошельмованный так, что и в страшном сне не приснится. Потому что проиграл. Там – проиграл, а здесь, выходит – выиграл? А кто там еще, в газете? Молотов, Каганович, Брежнев, Суслов – «сталинские» зубры и совсем еще молодые, по партаппаратным меркам, людишки типа последних двух.

Новая реальность! Что ж – снова ядерная война? Ну… еще как сказать – Берия – прагматик, не как импульсивно-крикливый Хрущев - хитрый, но вовсе не умный, к тому же, похоже – тайный троцкист. Ультрареволюционер – крестьянам паспорта дал, а приусадебные участки практически отнял. Частнопрактикующих врачей запретил да всякие прочие артели. Ха! А Берия ничего такого не запретил – ума хватило, еще бы! Вот откуда частные фотографы на Дворцовой! И народ советский сейчас живет… не то, чтобы совсем уж по иному, но – без особых социальных потрясений, и сытнее, куда сытнее – никаких голодных бунтов, никакой целины, власти больше у правительства, чему партии, хотя тут, в сущности – компромисс, этакое двоевластие, паритет.

Подсчитав полученную от незаконной операции с драгметаллами сумму – всего вышло около десяти тысяч рублей – даже по этим деньгам неплохо, Громов отправился в Гостинку, где приобрел кое-что из одежды: светлый костюм – обычную «пару» за четыре сотни целковых, несколько сорочек, галстук, часы и черные туфли марки «Скороход» за сто восемьдесят восемь рублей пятьдесят копеек. В общем – более-менее прилично оделся, сложил кафтан и шпагу в купленный здесь же, в универмаге, саквояж, подстригся невдалеке, в парикмахерской, и, пообедав на червонец в столовой на Невском, спустился в метро, отправившись на Финляндский вокзал.

Справедливо рассудив, что светиться, почем зря, ему нет никакого резону, Андрей решил поселиться где-нибудь за городом, сняв комнату или даже дачу этак недельки на две, на месяц. Немного отлежаться, да подумать – что делать дальше? Конечно же, необходимо было вернуться назад – в прошлое, в тысяча семьсот седьмой год, к любимой супруге, а уж там… там видно будет. Вот только как вернуться? Несколько обнадеживало то, что этот шестьдесят второй год был для Громова чужим, вовсе не его прошлым, а каким-то иным, параллельным, миром, как и тогда, в Америке. Тогда это неправильное прошлое из в Бьянкой выкинуло… ядерным взрывом! А нынче? Может, как-то самому постараться? Как? Выкрасть водородную бомбу? Или поехать куда-нибудь в Семипалатинск на полигон, специально – под взрыв. Ага… пропустят туда, как же! Столь подозрительную, без всяких документов, личность.

Документы! Нужны документы. Жаль, этот парень... жучок. Так ведь он ошивался в Катькином садике, наверное, там и можно его отыскать. Предложить шпагу – дорогущая вещь! – в обмен на темно-зеленую книжечку – советский паспорт. Так и сделать, да! Ого…

Уже Комарово, однако!

Выбравшись на платформу, Андрей выждал, пока схлынет поток пассажиров – вечером в эту строну народу было не так уж и много – после чего подошел к первому попавшемуся столбу и, внимательно вчитавшись в объявления, быстро нашел то, что искал: «Комната. Тихо, спокойно, уютно. Недорого.» Тут же, ниже, синим химическим карандашом был приписан адрес, по которому молодой человек и отправился, с удовлетворением узрев за деревьями и забором небольшую дачу. Что ж, место и в самом деле спокойное – глуховатое даже.

Хозяйка дачи – дебелая, средних лет, тетка в бигудях и затрапезном халате – встретила потенциального постояльца радушно:

- В отпуск, говорите? Отлично, отлично, молодой человек! У нас тут такие места! И грибы, и рыбалка… А воздух, воздух какой?! Вы такого воздуха нигде не найдете. И возьму с вас недорого, за две недели всего-то семьдесят рублей… а если целый месяц жить захотите, так сговоримся за сотню! Вся дача в вашем распоряжении будет – я через две недели на юг уезжаю, к подруге, знаете ли. Ну, идемте, комнату вам покажу и «удобства».

«Удобства» - небольшая деревянная будка – как водится, оказались во дворе, за сараем, а комната – на втором этаже, точнее говоря – на чердаке. Уютная, с узенькой оттоманкой, обитой темно-зеленым габардином, с веселыми желтыми занавесками, она сразу понравилась Громову. И не на глазах и – если что – можно уйти через крышу.

Попив чайку с хозяйскими плюшками, Андрей сразу же завалился спать – благо уже стемнело, и крупные капли дождя застучали по крыше, словно бьющие по воде пули.

Несмотря на усталость, сон все никак не шел, и Громов ворочался – в голову лезли всякие нехорошие мысли – о Бьянке. А что, если она все же утонула? Если шлюпка пошла ко дну? Хоть капитан-командор и не отличался особенной мнительностью, но сейчас почему-то разнервничался, распереживался, а перед глазами вставал образ любимой женщины – Бьянки, синеглазой красавицы с длинными каштановыми локонами, юной баронесс Кадафалк-и-Пуччидо, когда-то сводившей с ума всю Барселону. Ох, Бьянка, Бьянка, где же теперь тебя искать? Хорошо, если там – в прошлом, до которого еще надо постараться добраться. Но, что, если - здесь, в невской пучине?

Так толком и не выспавшись, молодой человек с утра отправился на местную почту –купил вчерашних газет – «Ленинградскую правду» и «Вечерний Ленинград» - все искал происшествия… нет, ни о каких затонувших лодках и молодых женщинах газеты не писали. Может, рано еще?

Взяв у Анна Егоровны – хозяйки дачи – ключ, Андрей вновь отправился в город, в порт, где правдами-неправдами вызнал таки, что за буксир ошивался вчера днем в районе Арсенальной набережной, поговорил с матросами и боцманом. Те видели шлюпку! По словам того же боцмана – вдруг сгинувшую, растаявшую, словно туман!

- Понимаешь… Вот только что была – и растаяла, словно и нету!

- А женщину… девчонку молодую ты в этой шлюпке видел?

- Да был кто-то… - потянув пиво, здоровенный, похожий на моржа, боцман, потянул ус. – Я видал лодку-то… потом подумал, вроде как – показалось. Уж слишком быстро исчезла.

- А утонуть не могла?

- Ха! Утону-уть? Так быстро? Навряд ли! Если только сам черт не утащил ее на дно!

Итак, следовало признать правду – никуда Бьянка не делась, не утонула, а, скорее всего – просто осталась в тысяча семьсот седьмом году. Там, на реке Неве, близ остатков крепости Ниеншанц, вместе с «Красным Бароном» - «Скайларком». «Красный Барон» - именно этот корабль как-то искривлял пространство и время, как говорили – «был проклят». Именно с его помощью Громов и юная баронесса когда-то оказались в США, тоже в шестьдесят втором… не в том. Но тогда был Хрущев… и была – Третья мировая. Она-то обратно и выкинула – а теперь что? Или – кто… Колдуньи, ведьмы… эти могут помочь, разъяснить хоть что-нибудь… как та мулатка с Нью-Провиденс, колдунья.

Спросить, что ли, про местных ведьм Анну Егоровну? Пальцем у виска не покрутит?

Заказав в ателье фотографии на паспорт и трудовую книжку, Андрей еще приплатил, чтоб поскорей напечатали, после чего отправился все тот же «Катькин садик». Уселся на лавочку, благо светило солнце, да принялся листать купленный по пути журнал «Огонек» с большим портретом какого-то международного деятеля и навязчивой рекламой «Аэрофлота».

Сидел он так недолго – тот самый круглолицый, с толстыми мясистыми щеками, тип в мятой кепочке и синей майке «Динамо» под пиджаком, подошел к нему сам, уселся рядом и тихо, словно бы между прочим, спросил:

- Что? Принес еще что-нибудь?

- Принесу, - ухмыльнулся капитан-командор. – Шпага, с золотым эфесом, усыпанным изумрудами. Новодел, но – под старину.

- Э-эх, - с напускным разочарованием «жучок» откинулся на спинку скамейки и смачно сплюнул, едва не попав в испуганно шарахнувшуюся куда-то в сторону даму. – Была бы старинная – был бы разговор.

Андрей скривил губы:

- И эта тысяч на двадцать потянет, если не больше. Говорю же - золото, изумруды.

- Надо посмотреть, - пожал плечами парень. – Так, говоришь, двадцать тысяч хочешь?

- Нет, - Громов резко дернулся. – Деньги мне не нужны.

- Как не нужны?!

- Нужны документы. Паспорт, трудовая книжка, профсоюзный билет. Сможешь сделать? Фотографии я принес.

- Хо! Паспорт! – круглолицый покрутил головой и гулко захохотал. – Губа не дура! Я что тебе – паспортный стол?

- Не хочешь – как хочешь, я на Галере со старыми знакомцами сговорюсь, - Андрей быстро поднялся на ноги. – Прощай, уважаемый, не кашляй. Приятно было поговорить.

- Эй, постой!

Громов не успел сделать и пары шагов, как жучок подхватил его под руку.

- Насчет шпаги... Глянуть-то надо!

- Что ж глянь, - равнодушно пожал плечами капитан-командор. – Скажи когда, где.

- Здесь как-то людно, скученно… Ты станцию «Броневая» знаешь?

- Ну!

- Давай там, в скверике у пивного ларька. Народ там не любопытный – и тебе, и мне спокойно.

- Договорились, - кивнув, Андрей с чувством пожал протянутую руку и, насвистывая какой-то прилипчивый мотивчик, зашагал к метро.

Вечером пили чай с Анной Егоровной, болтали «за жизнь», все больше обсуждая соседей. Тоесть, обсуждала-то хозяйка, а Громов слушал да время от времени многозначительно кивал.

- Иваныч, с третьего дому сосед, сейчас на пенсии, а так всю жизнь приемщиком стеклотары работал. Так скопил – у-у-у-у! А в сорок седьмом погорел – побоялся на обмен деньжищи свои притащить.

- А что побоялся-то?

- В две-то сотни зарплатой такие тыщщи менять?

- Так ведь обменяли бы! – молодой человек аппетитно хрустнул сушкой.

- Да обменяли б, - рассмеялась Анна Егоровна, - Тем, кто больше десяти тысяч притаскивал – новый рубль за три старых давали. Все же – деньги, так ведь не в этом дело – взяли бы на карандаш Иваныча-то. Пришли бы, спросили – а ну-ка, куркуль, отвечай, где такие деньжищи нахапал? Да вы, Андрюша, и сами все понимаете, не маленький.

- Понимаю, - Громов потянулся за сахаром, аккуратно расколов рафинад маленькими блестящими щипчиками. – Только думаю, что об Иваныче вашем те, кому надо, знают.

- А вот и нет! – живо всплеснув руками, хозяйка подлила постояльцу заварки. – Пейте, пейте, чаек-то, Андрюша. Хороший чаек, грузинский.

В маленькой кухонке Анны Егоровны, кроме сложенной из кирпича плитки, умещался небольшой столик и три табуретки, выкрашенные зеленой густотертой краской и уже успевшие облезть. В заклеенном светлыми, в мелкий цветочек, обоями простенке между оконном и самодельной полкою, висела картинка из цветной фольги – целующиеся девочка с мальчиком, оба - явно не рабоче-крестьянского вида. Подобная картинка имелась когда-то и у бабушки Громова.

- Эстонская? – думая, как бы половчей свернуть разговор на колдуний, поинтересовался Андрей.

- Да, из Тапы, город там есть такой, - Анна Егоровна почему-то вздохнула, но тут же улыбнулась. – Это мне сестра старшая подарила, три года как схоронили уже. Она сразу после войны с с мужем в Тапе жила, а когда муж умер, так переехала в Тихвин, к свояченице.

- Угу, угу, в Тихвин, - снова покивал молодой человек. – Там, где колдуньи вепсские?

- Какие-какие колдуньи? А, вы про чухарей, - хозяйка понимающе моргнула. – Есть там такие, да. Только в самом-то городе мало – все по деревням, а до этих деревней-то, Андрюша, ужас, как добираться! Но, колдуньи – их все «бабками» называют, там есть. Я от сестры слышала.

- Тихвин значит, - прихлебывая из блюдечка чай, чуть слышно прошептал капитан-командор. – Точнее – район...

- Что-что вы там такое говорите?

- Да так… о своем…

Спрыгнув с трамвая, Громов огляделся вокруг в поисках пивного ларька, и, обнаружив таковой, быстро зашагал по узкой, петлявшей средь пожухлой осенней травы, тропинке. За спиной, на железнодорожной станции, послышался протяжный гудок паровоза, Андрей машинально обернулся, проводив глазами длинный товарный состав, и в тот же миг услышал некий треск. Словно кто-то шагал за кустами… Действительно – шагал…

- Эй, мужик, огоньку не найдется! – загораживая Андрею дорогу, из кустов вышли двое – верзила и щуплый - в серых мятых пиджаках и надвинутых на самые глаза кепках.

Третий – молодой парень в вельветовой, с застежкой молнией, куртке, замаячил сзади.

Громов поднял саквояж…

- А ну, давай! – с ухмылкой бросил верзила. – Угол давай, да не забудь про лопатник.

- Ах, да, да… - поставив саквояж в траву, капитан-командор нагнулся. – Вы меня грабите, что ли?

- Много болтаешь, фраерок! А ну, живее, не то…

В правой руке щуплого сверкнул нож – настоящая бандитская финка…

Вот тут уж Андрей не стал строить из себя джентльмена… вспомнил свое пиратское прошлое, уроки фехтования в Барселоне…

- Держи!

Выхватив шпагу, Громов швырнул саквояж в щуплого, и быстро отскочил назад, развернувшись к гопнику в куртке - тоже, кстати, с ножом - и без лишних слов проткнул ему оба предплечья, после чего, обезопасив тыл, повернулся к оставшимся вражинам. Судя по всему, те еще не успели сообразить, что вообще происходит, с удивлением посмотрев на своего воющего соратника.

- Эй, что там с тобой, Кольша? Ах ты, гад…

Зло щурясь, щуплый выбросил вперед финку… Громов не церемонился: тонкое лезвие шпаги, чуть шевельнувшись, проткнуло нападавшему грудь, и бедолага, харкая кровью, повалился в траву… Там же, вопя и держась, за живот, оказался и верзила, а вот молодого гопника тут же и след простыл, несмотря на раненые предплечья.

- Подыхайте, - без всякого гуманизма бросил капитан-командор и, повернувшись, быстро зашагал к станции.

Пивной ларек еще был закрыт, местные алкоголики вокруг не толпились, да и вообще - место казалось вполне безлюдным – раненых (или убитых, дьявол их разберет) конечно, найдут, но еще не скоро, не сейчас – есть время спокойно уйти.. уехать…

- Ах, кепка! – сплюнув, Андрей скривился, вспомнив круглолицего парня из Катькиного садика.

Именно он и навел гопоту – кому же еще-то? Или… те просто так напали, без всякой наводки – просто увидали фраера ушастого? Что ж, может, и так…

- Молодой человек, десять рублей не разменяете?

- Что?

Недобрый пристальный взгляд. Соломенная шляпа, круглые очки, седая бородка клинышком. Он! Старик все из того же садика! Ишь, стоит у платформы… поджидает?

- Фотографии принесли? И – шпагу?

- Ах, фотографии…

Капитан-командор сориентировался вмиг – ну, конечно же, этот дед и круглолицый в кепке работали в паре!

Сунув руку во внутренний карман пиджака, Громов достал фотографии:

- Вот! А шпагу получите только в обмен на паспорт и трудовую.

- Но, взглянуть-то хотя бы можно?

Андрей приоткрыл саквояж:

- Смотрите.

Старик опустился на корточки, и вдруг вскинул голову, с затаенным ужасом глянув на своего виз-а-ви:

- А что клинок-то мокрый?

- Так… - безразлично пожал плечами капитан-командор. – Уронил. Сыро нынче.

Испачканный кровью клинок Громов успел протереть травою, правда, не очень тщательно.

- На какую фамилию делать?

- Громов, Андрей Андреевич.

- Через три дня будет вам паспорт, - выпрямившись, твердо пообещал дед. – Будьте в двенадцать часов в том же саду, на скамейке.

- Ночью? – Громов нехорошо скривился.

Старик с напускной веселостью рассмеялся:

- Ну, что вы, что вы – днем.

- Хорошо, - больше не раздумывая, покивал Андрей. – Я тут, на тропинке, трех мужичков встретил… случайно, не ваши знакомые?

- Нет, - резко оборвал старик. – Не знаю, о ком вы говорите. Прощайте. До встречи через три дня.

Кивнув, дед быстро спустился в подземный переход – к платформе как раз подходил пригородный поезд.

Громов поехал на следующем, добрался до Варшавского вокала, немного погулял – так, на всякий случай – в а уж потом подался на Финляндский и - сразу – домой. Никто за Андреем не следил, видать и впрямь гопники действовали «на рывок»… даже если их и подослал круглолицый – так он не знал ни имени Громова, ни адреса… Не, знал, но будет знать! Когда сделают паспорт, трудовою, профбилет. Прописываться-то все равно где-то придется, а Ф.И.О. «жучкам» известно, вполне могут найти. Здесь, в городе и пригородах ближайших – могут. А если махнуть в какой-нибудь дальний район?

- Ну?! – массивный, словно старый, работы девятнадцатого века, шкаф, мужчина в светло-сером спортивном пиджаке и синих диагоналевых галифе, заправленных в начищенные до зеркального блеска офицерские хромовые сапоги, усевшись на край стола, недобро взглянул на собеседника – жалкого круглолицего парня, мявшего в руках серую кепочку, в коем Громов – ежели б сейчас находился здесь, в кабинете, враз признал бы давешнего «жучка». – Значит, ты его упустил все-таки?

- Упустил, гражданин начальник, - со вздохом признался гопник. – На Финбане он куда-то делся. Там же народу-то уйма, а я ж что - не милицейский… Ну, честно слово, товарищ капитан!

-Ах, Кумыс. Кумыс, - качнув коротко стриженой головой с квадратным, с небольшой ямочкой, подбородком, посетовал капитан. – И что же мне с тобой делать, гражданин Кумысов? Отправить, что ль, на сто первый километр? А что! Воздух там чистый, свежий. Здоровье свое поправишь… Хочешь на сто первый километр, Кумысов?

- Ну, това-а-арищ капита-а-ан… Артемий Петрович!

- Тамбовский волк тебе товарищ! – Артемий Петрович долбанул кулаком по столу, так, что подпрыгнул телефонный аппарат из черного эбонита. – Что б ты знал, Кумысов, так я уже доложил по начальству о купле-продаже драгоценных металлов. И что теперь? Где мне этого продавца искать?

- Я узнаю, узнаю, гражданин начальник! – заблажил Кумысов. - Мамой клянусь!

- А сейчас я в справке что напишу? Мол, агент «Скакун» сообщил, что клянется мамой… тьфу! Не-ет, быть тебе на сто первом километра, гражданин Кумысов!

- Сказал же – найду, Артемий Петрович, - снова заверил Кумыс. – Через Деда найду. У них так какие-то дела с Дедом.

- Так он еще и с Дедом какие-то дела крутит? – недобро прищурившись, капитан поиграл желваками. – И ты молчишь?!

- Я… я только сегодня узнал, клянусь! Хотел доложить, да вы ж и слова сказать не даете.

- Так говори, - ухмыльнувшись, спокойным тоном произнес Артемий Петрович. – А потом – во всех подробностях напишешь.

- Да пока больше и нет ничего, - завилял Кумысов.

Опытный «жучок», он дураком не был, и вовсе не собирался сразу же выкладывать перед куратором все свои козыри – насчет тяжких телесных у Броневой и – самое главное – по поводу заказанного фальшивого паспорта. Это пригодится еще. Всему свое время!

- Знаю только, что драгметаллы у барыги этого есть, и много, и с дедом он встречался не зря… К концу недели я вам, Артемий Петрович, обо всем доложу, в пятницу.

- В пятницу мы в подшефном колхозе работаем, помогаем урожай собирать, - капитан задумчиво покосился на большой портрет Владимира Ильича Ленина, висевший над сейфом, - В понедельник доложишь, так и быть. Но, смотри у меня, Петя!!!

- Сказал же – сделаю все! – совсем осмелел «жучок». – Быть вам, Артемий Петрович, майором!

- Уж как-нибудь без твоей помощи... Ладно, иди. Петя, иди.

Выйдя из отделения, Кумысов закурил «Казбек» и неспешно направился к видневшемуся невдалеке скверу, где собрался посидеть в чайной: выпить пару кружечек пива да – прицепом к ним – водочки грамм сто пятьдесят а. возможно, и двести, поболтать, расслабиться после беседы.

Уже начинал моросить нужный осенний дождик, и «жучок» поднял воротник плащика, небрежно наброшенного поверх пиджака, поспешно свернул в сквер, к павильону. Многие кусты уже стояли голые, лишь краснели листьями клены, да налетевший ветер трепал висевшую на щите афишу с рекламой какого-то французского фильма.

Войдя в чайную, Кумысов громко поздоровался с посетителями – по большей части знакомыми – и, заказав пиво с водкою, уселся к окну, на свое любимое место. Сидел, думал – о своем милицейском кураторе, о том, что правильно сделал, придержав информацию о паспорте… и о том, что случилось на Броневой.

Только подумал так – и словно самого себя сглазил, даже хотел было незаметно ускользнуть, да не успел – Котька Ферт в курточке своей новомодной его уже углядел, черт глазастый!

Подсел рядом, гнида, ухмыльнулся:

- Здорово, Кумысик! Пивком угостишь?

- Да пей, жалко что ли…

Гнусно ухмыляясь, Котька единым махом опалузил полкружки – чего ж не выпить, на чужие-то?

Впрочем, Ферт нынче долго не кобенился, а сразу перешел к делу – к предъяве, наверное, так будет лучше сказать:

- На Броневой-то Каржавого с Сухим завалили. По твоей, Петюня, наводочке.

- И что с того? – Кумысов неприязненно покосился на собеседника. – Да, моя наводка была… Так я ж их предупреждал, что у фраера того не перо даже, а шпага! Моя тут в чем вина-то?

- Все равно, - Котька покачал головой. – Не по понятиям как-то. Ладно Каржавый, а Сухой-то – в авторитете был. Тебя за него… Если фраера того не сыщешь!

- Во, заявочки! – опустив кружку, возмущенно воскликнул «жучок». – Это я-то искать должен?

- Ты. Петюня, ты, - Ферт ласково улыбнулся. – И, заметь, не я об этом прошу – общество. Мне сказали – я передал – ты – услышал. Ну, пока, Петюня, бывай. Сроку тебе – неделя. Потом так же вот встретимся… ну, ты знаешь, где я бываю.

***

- Ой, Андрюша, знаете, а я ведь завтра уже уезжаю! – по возвращении обрадовала постояльца хозяйка дачи. – Сначала домой, в город, а потом – на юг. Подруга звонила, просила пораньше приехать, вот я и собралась, билет уже купила. Так что вы теперь одни…

- Я вперед заплачу, вы не беспокойтесь, - Громов поспешно полез за деньгами, вытащил портмоне, отсчитал. – Пожалуйста. Только предупреждаю – я могу раньше съехать.

- Не страшно! – убрав денежку, засмеялась Анна Егоровна. – Соседке, Ираиде Михайловне, ключик оставите, всего-то и дел. Договорились?

- Договорились, оставлю. Счастливого вам пути!

Честно говоря, Андрей вовсе не собирался задерживаться здесь надолго – сделать паспорт да рвануть на поиски колдуньи, таков был план. За неимением лучшего, капитан-командор все же надеялся, что ведьма в чем-то поможет – может, подскажет чего, ничего другого просто в голову не приходило, да и не могло прийти – не являться же в какой-нибудь физический институт, просить – отправьте обратно. Или – Семипалатинск, Новая Земля… Где еще бомбы взрывали? Где-то под Мурманском.

Так как только туда попасть-то?! Закрытая зона, без спецпропуска – никак, да еще и паспорт – фальшивый…

Проводив хозяйку, молодой человек завалился на диван с газетою – не читал, думал. В том числе и о том, что с Анной Егоровной ему повезло – вон, какая тетушка оказалась: мало того, что комнату сдала (не задешево, правда) так теперь еще и дачу в пользование предоставила. Правда, брать-то тут нечего, из ценных вещей, пожалуй, одна только эстонская картинка.

Оставшиеся до получения документов дни пролетели быстро – никто Громова не тревожил, да и старик не обманул – все: паспорт, трудовая, профсоюзный билет - выглядели ну совершеннейше, как настоящие. «Даже лучше!» - как со смехом уверил Дед. Не жаль было шпаги. Не жаль!

Жизнь в начале восемнадцатого столетии давно приучила Андрея к осторожности, однако невольно возникшая сейчас эйфория все же несколько притупила столь полезное чувство. Еще бы - паспорт! Легальность! Уж теперь-то можно было действовать практически без оглядки… еще б прописку, работу - и о каких то бытовых вопросах можно было бы не беспокоиться. Прописку и работу - обязательно, Бог знает, насколько затянется решение так волнующей капитан-командора проблемы, для решения которой требовалась свобода действий, а человек без прописки и официального трудоустройства считался в Советском Союзе (не важно, при Хрущеве, Маленкове, Берии) «тунеядцем», на что в уголовном кодексе имелась соответствующая статья. Так что легальность – это первое условие, иначе первая же встреча с каким-нибудь постовым милиционером или даже бдительным дружинником-бригадмильцем грозила обернуться вполне реальным сроком, а из-за решетки дела как-то несподручно решать.

Еще в буфете на Финляндском вокзале Андрей купил пару бутылок пива по два девяносто шесть, взял бы и с полдюжины, да больше двух в одни руки не давали, так что уж две – так две. Завтра капитан-комнадор решил отдохнуть, ну а послезавтра, отдав соседке ключ, рвануть в Тихвин и дальше – к вепсским колдуньям!

Может быть, удастся и не устраиваться на работу, сказать любопытным, что, мол, отпускник… Однако – опасно! Шестьдесят второй год – не двухтысячные, народ кругом бдительный, особенно – в деревнях, где чужак – особенно, городской чужак - издалека виден.

Над всем таким прочим и размышлял Громов, неспешно прогуливаясь по золотистому осеннему лесу. Ночью шел дождь, а вот с утра уже погодка разыгралась: повисло в прохладно-голубом, с белыми кучевыми облаками, солнышко, приятно было пройтись!

Андрей и увлекся, расслабился – сделав большой, километра в три, круг, вернулся к дому с другой стороны, там, где в заборе имелась лазейка – как раз за кустами крыжовника. Туда-то молодой человек и нырнул… да там же, в саду, и замер, бросив взгляд на дом. Внутри явно кто-то был – мелькнула в окне чья-то фигура. Хозяйка внезапно вернулась? Очень может быть – мало ли, что-то там не срослось. Впрочем, может, и не хозяйка – раз уж появились те люди, коим Громов успел сильно насолить… если, правда, они еще живы. Да хотя б те же «жучки» - вполне могли проследить за «богатым барыгой» да обнести «хату»!

Капитан-командор покачал головой - зря, зря он вчера был так беспечен, даже не проверил слежку. Вполне возможно, круглолицый просто пошел следом за ним от самого садика. Вполне!

Собственно, если б не оставшиеся на даче документы, Андрей туда бы и не пошел – взял бы да уехал уже сегодня. А что? Собраться-то – только подпоясаться! Но тут… если кто-то забрался в дом с явно враждебными намерениями – так надо бы быть готовым к схватке, но, еще лучше – этой схватку избежать!

Избежать, да… А как? Интересно, сколько их там, внутри? Хотя – зачем считать? Лучше выманить!

Ага! Молодой человек присмотрелся, увидев чуть приоткрытое окно. Поня-атно! Стеклышко осторожно выставили, открыли шпингалет, забрались. Не-ет, это явно не Анна Егоровна!

Хорошо – документы на столе не оставил, припрятал – и не под подушку, не в матрас, куда как подальше – под половицу, за плинтусом, сразу и не найдешь. Опыт!

Выбравшись обратно к лесу, Громов заглянул через заборчик – замок-то на двери висел… Точно – забрались! Сидят теперь, гады, ждут – засаду устроили.

И выход один – на живца! Как они – или, тот, кто следил – Андрея в толпе узнавали? На том же вокзале, в пригородном поезде? Пор одежке, вестимо – кепочка и синий, довольно-таки приметный, демисезонный плащик, купленный Громовым третьего дня – в пиджачке-то было холодновато, не май месяц.

Итак – плащ! И – кепочка. Новая, светло-серая, в мелкий темный рубчик. Теперь надо бы что-то придумать, кого-то найти… там, у платформы, мужички обычно ошивались пьющие… Хотя… А что, милиция-то у нас нынче службу не бдит, временную прописку не спрашивает?

Где опорный пункт, Андрей знал. Анна Егоровна показала как-то – между старой столовой и почтой, правда, участковый здесь был – на несколько поселков к ряду, так что – на месте ли?

Слава Богу, на месте!

Свернув к почте, капитан-командор еще издали заметил темно-синий сорок девятый «Иж» с коляской и надписью – «Милиция». Значит, здесь участковый, на опорнике… Вот и зайти.

На невысоком крыльце Андрей очистил туфли от грязи об специально положенную металлическую решетку и, вежливо постучавшись, вошел, увидев сидевшего за узким столом молодого безусого парня в синем приталенном кителе с серебристыми погонами младшего лейтенанта.

- Здравствуйте, товарищ уполномоченный. Не отвлекаю?

- Да не особо, - участковый поднял глаза. – Вы что-то хотели, товарищ?

- Не знаю даже – и к вам ли… - замялся Громов. - Со счетчиком у меня какая-то ерунда. Барахлит что-то.

- Ну, это вам в энергоремонт надо, - потянувшись, резонно заметил милиционер.

- Так ведь, дело в том, что не мой счетчик-то. Я тут, видите ли, комнату снимаю. В отпуске, вот, решил отдохнуть.

- А-а-а! У Анны Егоровны?!

- У нее.

Участковый спокойно кивнул, доставая из ящика стола портсигар:

- Она говорила. И вообще, очень хорошо о вас отзывалась.

- Весьма польщен!

- Курите?

- Нет, спасибо. Бросил. – Андрей дождался, когда участковый закурил, и продолжил. – знаете, вот еще что меня смутило-то – вчера вечером какая-то проволока с проводов свисала. А утром глянул – нету. Может, электричество ворует кто? Или мальчишки балуются?

Младший лейтенант задумчиво выпустил дым в потолок. Хотел, видно, кольцами, да не получилось, что, впрочем, милиционера отнюдь не смутило:

- Воровать-то вроде бы не должный – не тот контингент. А вот пацаны баловаться могут! Ну, что – съездим, глянем? Как вас…

- Громов Андрей Андреевич. Можно просто Андрей.

- Служите где?

- Старший научный сотрудник. Диссертацию пишу по истории, - усаживаясь в коляску, торопливо сообщил капитан-командор.

- По вас сразу видно, что человек интеллигентный. Да и Анна Егоровна говорила.

Уважительно кивнув, младший лейтенант запустил двигатель, и мотоцикл, громко рыча и покачиваясь на ухабах, ходко покатил по проселку.

Гопники дали стрекача сразу же, как только милицейский мотоцикл остановился у дома. Как прикидывал Громов – выпрыгнули в окно и укрылись в саду, за кустами, а то и сиганули за забор, связываться с милицией опасались, видать, мало их было, либо рассчитывали просто выждать и прихватить Андрея вечером или ночью, как говорится – «без шума и пыли».

- Ну, где тут ваш счетчик?

- Да вон…

- Все в порядке, вроде… Идемте. На провода глянем.

Участковый, а следом за ним - и уже успевший прихватить документы Громов, вышли на крыльцо.

- Вот этот провод. А от него проволока во-он через ту рябину шла, видите?

- Да вижу, - младший лейтенант присмотревшись, кивнул и прищурился. – Примерно догадываюсь, кто бы мог бы. Но вам все равно в энергосбыт надо. Хоть и хозяйки нет, но все же пусть глянут. Адрес-то знаете? Это не здесь – в Зеленогорске.

- А вы сейчас не туда? – с надеждой осведомился капитан-командор. – А то б и меня подкинули.

Участковый повел плечом и достал сигареты:

- А хотите, так поедем. Только мне сначала в одно местечко заглянуть надобно.

- Вот спасибо, товарищ лейтенант! Вот спасибо! – Андрей принялся благодарить, как можно громче. – А к вечеру я б и вернуться успел, так ведь?

- Успеете, там не один поезд будет.

Громов вновь уселся в коляску, милицейский «Иж», рыкнув мотором, выехал на шоссе и помчался в сторону Зеленогорска. Ветер бил прямо в лицо, сильно пахло хвоею и влагой.

Глава 2

Глава 2

Осень 1962 г. Ленинградская область.

Кружковод

Древние стены монастыря отражались в прозрачных водах, в бледно-синем небе, вспомнив недавно ушедшее лето, сверкало осеннее солнышко, желтые березы неслышно роняли листву, шуршащую под ногами гуляющих, столпившихся вокруг небольшого озерка, точнее говоря – пруда, где, жужжа моторчиками, пенили воду военные катера – модели.

Собравшийся народ, в большинстве своем подростки и пенсионеры, реагировал активно

- Вот этот, с двумя пушками – первым придет. На что спорим?

- Ни за что не придет – у него мотор слабый.

- Ха? Слабый? На пять горячих со смазкой забьемся?

- Забьемся!

- Эй, парни! Айда сюда!

Катерок с двумя пушками пришел вторым – и веснушчатый, с рыжими вихрами, парнишка, с досадою хватанул кепкой оземь:

- Эх, Колька, Колька! Поверил я тебе!

- Ну и что? Ну и ничего!

Колька – худенький, светлоглазый, с короткими, стриженными под полубокс, темными волосами – закатав штаны, полез в воду за катером:

- Ничо! В следующий раз обязательно побежу! Победю… Побежду! Вот увидите!

- Ага, когда это только будет…

Один из толпившихся рядом ребят, толстощекий, с кудрявой, выбивающейся из-под сдвинутой на затылок кепки, челкой, взял рыжего за рукав:

- Ага, Валерик! Кто там на пять горячих спорил? А ну, иди…

- Сейчас… Обождите!

- А нам ждать некогда, верно, пацаны? Хотя… - толстощекий хмыкнул и, оглядевшись по сторонам, предложил уже куда тише. – Можешь горячие целковыми заменить. Всего-то пять рубликов – и разошлися.

- Нету у меня рубликов, - хмуро признался Валерик. – Давай, Жига, бей уж свои горячие, да побыстрей.

- Вот уж нет! – Жига хищно прищурился. – В таком деле спешить не будем! Счас досмотрм все – и во-он туда, за Таборы, в кусточки пойдем.

Таборы – так назывались эти пруды и вообще все поле перед монастырем, где в Смутные времена стояли лагерем разбитые русскими воеводами наемники де ла Гарди – немцы, французы, датчане и прочие, скопом называемые шведами. Невдалеке от того места, где были устроены соревнования виднелась лодочная станция, а за ней – деревянные домишки… Да почти весь городок был деревянным, не считая нескольких административных и торговых зданий на главной – имени Карла Маркса – улице. Сей тихий городок в одна тысяча девятьсот шестьдесят втором году неизвестно какой эпохи насчитывал тысяч пятнадцать жителей, в большинстве своем трудившихся в лесной промышленности, хотя имелось и много частных артелей, все ж Берия у власти был, не Хрущев, а уж Лаврентий Палыч не имел привычки через колено ломать хозяйство.

Тут же, под стенами монастыря, паслось стадо коровушек, как предполагала Андрей, вовсе не колхозных, а принадлежавших местным жителям, часть из которых, пользуясь погожим воскресным днем, возила из стоявших невдалеке стогов сено – кто на телеге, а кто и на мотоцикле с переделанной в грузовой прицеп коляскою.

Громов приехал сюда несколько дней назад, и сняв полдома на старинной Новгородской улице, уже привык к утреннему звону колокольчиков-ботал – хозяйки отправляли коровушек в стадо, пастись. Даже здесь, в городе, некоторые держали даже по паре коров, слава Богу, не хрущевские были времена, когда и одну-то – едва-едва! Да еще корма купи, да сена на зиму накоси, попробуй! Дадут самую неудобь – намаешься, а потом еще из восьми накошенных стогов, шесть – колхозу отдай, а уж только два – себе. И радуйся, что не все забрали, единоличник проклятый!

А вот в эту эпоху не так, далеко не так, тут Никита Сергеевич плотно на ниву агитации задвинут, а вся реальная власть у тандема – Берия – Маленков - и кто в этом тандеме главный – понятно без слов. Отсюда и стадо, и молочный магазинчик рядом с тем домом, где нынче квартировал капитан-командор, магазинчик кооперативный, и все местные жители, кому не лень было коров держать, молочко туда сдавали. Свежее – пей, хоть залейся! Спасибо товарищу Берия.

Нет, конечно, судя по пышным передовицам «Правды», партию напрочь-то не задвинули, оставив, окромя пропаганды, еще и кадры – и не только партийные, все. А это – власть, и немалая, так что между партийными и государственными органами некоторое равновесие образовалось, как про себя именовал Андрей – паритет. И – опять же, судя по личному поголовью крупного рогатого скота и некоторой зажиточности масс, государство у партии власть потихонечку - полегонечку забирало. Именно за это – за власть – в реальной-то истории и был убит Берия, а не за то, что он марсианский шпион, похотливый сатир и вообще – агент Дарта Вейдера. А ведь именно так – почти что так – перестроечные газетенки и писали, и даже находились дураки – верили. Многие и сейчас верят.

- Какой шикарный барк! – искренне восхитился Громов, как только вместо катеров на пруду появились парусники.

- Точно – барк! – обернулся неприметненький седенький мужичок, пожилой, в длинном осеннем пальто и берете, один из тех, кто возился сейчас с ребятами, организовывал все эти регаты. – А вы, видно на флоте служили?

- Можно сказать и так, - молодой человек улыбнулся. – Служил когда-то, а ныне вот, подчистую списали…

- Понимаю – здоровье. Воевали, небось… - ненадолго оторвав взгляд от корабликов, собеседник кивнул и показал на свой правый рукав. – Я и сам… Память, так сказать, о Сталинграде.

Тут только Андрей заметил, что правой-то руки у мужичка нет, один рукав пустой болтался.

- Еще повезло – легко отделался… Волжская флотилия. А вы?

- Балтика, - скупо отозвался Громов.

И ведь не соврал, что характерно! Но и всей правды не сказал, поскромничал, а ведь мог бы и южные моря приплести, и все такое прочее.

- Вижу, вы барк сразу определили… Меня, кстати. Михал Михалыч зовут, ребята дядей Мишей кличут.

- Андрей.

Преставившись, капитан-командор глянул на еще один, подогнанный ветром, кораблик, и невольно крякнул:

- А это что еще?!

Корабль и в самом деле казался несколько странным: по виду – типичная каракка середины шестнадцатого века. Однако – мачты почему-то были удлинены изобретенными позднее и в каракках не используемыми стеньгами, к тому же имелся штурвал!!! и даже – пушечные порты!

- Валерик, а ну, поясни товарищу, это что у тебя? – Михал Михалыч тут же подозвал рыжего вихрастого пацаненка.

- Это, дядя Миша, «Санта-Мария» - знаменитая каравелла Христофора Колумба! – ничтоже сумняшеся доложил пионер.

Михал Михалыч покачал головой:

- Да-а-а… ты б еще пароходную трубу к ней присобачил!

- Но, ведь плывет же, дядя Миша! И вон, как быстро. Я на тот берег побегу – вытащу!

- Беги, беги, Валерик. Беги.

Усмехнувшись, старик пристально посмотрел на Громова:

- Вы в наши-то края надолго?

- Не знаю, - честно отозвался Андрей. – До Нового Года, может, до весны даже… Просто врачи сменить обстановку порекомендовали.

- Вот и славно! – собеседник неожиданно обрадовался. – И вот, в связи с этим, у меня к вам предложение… как к моряку, понимаете? Вы только обещайте сразу же не отказываться, сперва подумайте… Ну, что вам стоит? – старик хитро прищурился. – Ведь заскучаете ж без дела, а?

- Так в чем предложение-то? – с улыбкой переспросил молодой человек.

Михал Михалыч откашлялся и, заложив левую руку за спину, солидным тоном продолжил:

- Я тут директором Дома Пионеров работаю, есть у меня полставочки, пока одна из кружководов в декрете… Я б, Андрей, тебе бы… Ой! ничего, если на «ты»?

- Валяйте, Михал Михалыч.

- Так вон, Витя у нас судомодельный вдет, так он технарь, по катерам больше… А ты б парусники на себя взял, а? Ну, красота же!

- Красота, - спокойно отозвался Громов. – Вы вот что, Михал Михалыч, вы мне подумать дайте.

- Так я ж и не тороплю! – чувствуя, что дело, вроде бы, пошло на лад, не на шутку разволновался директор. – Думайте! А во вторник вас жду – с утра, часиков в девять, и приходите. Дворец Пионеров знаете, где?

- Найду.

Вот таким образом Громов и обрел себе временную работу, без всяких там характеристик и прочего, просто по счастливому стечению обстоятельств. Мастерил себе с ребятишками модельки – красота, время – на полставки-то – много не отнимало: чтобы там не говорили, а кружковод, он и есть кружковод, а не учитель. Одна дело вязать крючком с дюжиной заинтересованных в этом деле девочек или вот, как нынче Андрей, клеить кораблики с десятком мальчишек, которые именно за этим во Дворец и пришли, и совсем другое –обучить хоть чему-нибудь тридцать ничего не хотящих лоботрясов, тем более – к экзаменам их подготовить. Положа руку на сердце - совсем другие трудозатраты и опять же – нервы.

Напарник – Виктор Топорков, для своих просто – Витек, лет двадцати трех, недавно отслуживший в армии, парень – работал в мастерской местного автопредприятия, ремонтировал автобусы – всякие там (красивые, с решеткой на радиаторе) сто пятьдесят восьмые ЗиСы и ЗиЛы, остроносые, на базе грузовичка ГАЗ – ГЗА, и даже два междугородних ЛАЗа – каплевидныне, со сверкающими на солнце молдингами и закругленными окошечками по скату крыши.

Витек имел часов пять – куда меньше, чем даже полставки; вообще, работа во Дворце Пионеров была его комсомольским поручением, добровольно на себя взятым. Почин, так сказать. Сам Витек родом был из соседнего поселка Шугозера, центра отдаленного Капшинского района, про который среди жителей Тихвина ходили самые разнообразные, один другого невероятнее, слухи, подобно тому, как раньше европейцы «населяли» далекие станы собакоголовыми людьми и кровожадными людоедами. Как понял Громов, если где и искать колдуний – так только там!

Этот вопрос он и задал напарнику, с которым как-то после работы отправился попить пивка в парк местного деревообрабатывающего завода.

- Бабки? А как же, есть у нас бабки, - сдув с кружки пену, охотно подтвердил юноша. – Иду, бывало по Шугозеру – глядь: одна на метле пролетит, другая… Третья сидит на углу колдует, дождь вызывает, или там, солнышко.

- Издеваешься, - хохотнул Андрей.

- А ты думал? – напарник пригладил усики – небольшие, реденькие, но любовно лелеемые. – Знаешь, как уже все достали этим бабками! Мол, есть у вас колдуньи – и все. Лучше меня знают! Веришь – я лично ни одной не встречал, даже не слышал, да и вообще, все это, как говорил товарищ Ленин – глупые поповские побасенки, обывательщина, полная антинаучная чушь!

- Так, говоришьтак-таки нету? – недоверчиво прищурился Громов. – А если не в ваших местах, а где подальше?

- Там, может, и есть. Не знаю. И чего ты, Андрюх, вообще эту тему завел? Вроде, грамотный мужик, а тудаже.

- Так, - капитан-командор пожал плечами. – Подумалось вдруг. Вообще-то я еще по кружечке хотел предложить. Ты как?

- С охотою!

- Ну и молодец. А то завел тут про бабок…

- Я завел?!

- Ла-адно, пошли-ка лучше к ларечку.

Снимаемые Громовым апартаменты занимали половину первого этажа большого деревянного дома, сразу после революции реквизированного у какого-то богатого купца, от которого осталось резное, с полукруглой крышей, крылечко, большие стрельчатые окна, и сад, когда-то большой, а ныне сократившийся до размеров огородика, коий только и могла обрабатывать нынешняя хозяйка особнячка, вдова бывшего красного конника Аглая Тихоновна Резекне, старушка, по большому счету, не злая, но весьма любопытная и обожающая совать нос в чужие дела, чем пользовался и Андрей – то приглашал бабушку на чай, то сам к ней напрашивался, благо идти-то через коридор и сразу направо.

Обширная, совмещенная с кухней, прихожая, где, кроме печки, стоя и массивный стол с лавкою, столь же большая – метров двадцать, комната с кроватью и оттоманкой, используемой постояльцем вместо дивана. Письменный стол, комод, проводное радио над дверью, на полу – домотканные половики – дорожки, на стене, прямо над кроватью – «ковер» - мечта выбившихся в люди крестьян – кривовато исполненный эрзац с оленем и замком, как пояснила бабуля – «не для тепла, для уюта».

Бабка Аглая, в отличие от Витька, про вепсских колдуний знала, судя по ее словам - раньше частенько с ними сталкивалась и называла ласково – «чухарочками».

- Ой, смотри, Андрюша, глаза у них колдовской, коварный! Тебе что надо-то – девку какую приворожить? Аль вернуть любовь старую?

- Пусть будет - вернуть.

- О! Так я и знала!

Вдова красного конника рассказывала о ведьмах много, и в подробностях, только вот назвать какой-либо конкретный адрес, увы, не смогла:

- Так ж поумирали все давно, Андрюша! А кого и выслали.

- Выслали? – удивился Громов. – И куда же, интересно знать? Если есть где-то глушь – так она именно здесь.

- Это ты, милок, еще Капшинского района не видел.

В этот-то дальний район нового кружковода и уговорили! Совместно – Витек и директор, Михал Михалыч, запланировавший на осенних каникулах небольшой поход в те края. И надо ж такому было случиться, что так же вот, на полставки, трудившихся в туристско-краеведчнском отделе парней «припахали» по основному месту работы, остались одни девчонки, Мария с Фаней, которых отпускать было как-то боязно. Как они там за пионерами приглядят? За самими бы кто приглядел – уже нехудо бы.

- Ну, Андрей – на тебя вся надежда! Витька вон в командировку отправляют – на вагоноремонтный завод, а на девок наших надежда слабая – малы еще, едва ль по восемнадцать. Места там глухие – как бы не обидел кто.

Для виду поотпиравшись, Громов, конечно же, согласился, ибо поездка эта полностью соответствовала его планам. Особенно сейчас, когда в конец октября месяца никакой ядерной войны не случилось, даже Карибского кризиса не было, миновали как-то – внешнюю политику тандем проводил осторожно-взвешенную, такую же, как и внутреннюю. За неимением Никиты, в ООН никто башмаком по трибуне не стучал, и кузькину мать проклятым империалистам обещать было некому.

К самому началу школьных осенних каникул заказали машину – автобус по тем временам уж слишком шикарно было бы, да и для дюжины человек пионеров плюс трое взрослых ГАЗ-51 с фанерным фургоном и лавками пришелся в самый раз. Все просто счастливы были, довольны.

Собрались, как следует – котомочки, кирзовые сапожки, ватники, именуемые на местном наречии – «фуфайка». Погода пока радовала – снега не обещали, однако, всякое могло случиться – по ночам подмораживало изрядно, до минус пяти доходило запросто.

- За Машкой смотри, - отведя Андрея в сторонку, вполголоса инструктировал директор. – За Фаню-то я спокоен, она у нас комсорг, идейная, а вот Машка-то может и пионерам глазки строить. Ты это на корню пресекай!

- Пресеку! – по-военному отозвался капитан-командор. – Не извольте беспокоиться, Михал Михалыч.

Машку – девицу и впрямь красивую, видную, с длинной светло-русой косой и большой – «в три обхвата» - грудью – Громов посадил от греха подальше – в кабину, сам же забрался в кузов вместе с пионерами и Фаней, тоже, по большому-то счету, не «синим чулком», только что тощей и в очках. Зато – блондинка. Натуральная, не крашеная.

Едва тронулись, пионеры по знаку Фани грянули песню:

- Веди, Буденный, нас смелее в бой!

Фургон качнулся, надсадно загудел двигатель.

- Поехали, - улыбнулся Андрей. – Веди, веди, Буденный.

Из судомодельного кружка было только двое – непоседливый рыжий Валерик и обстоятельный, стриженный в полубокс, Колька. Остальные – туристы; впрочем, пели хорошо, не хуже настоящего хора.

Пионеры пели. Поднимая пыль, грузовик пилил по проселку, и шофер – усатый сухощавый дядька – распинаясь, рассказывал сидевшей в кабине Маше про недавнюю рыбалку.

- Во-от такая щука, ага! И налимы. И хариусы.

- Сам ты хариус, дядечка! – незлобиво засмеялась девушка, когда ушлый водила «перепутал» рычаг переключения передач с ее коленом. – Вот как счас дам по носу. А потом в партком заявлю!

- Ну, ладно, ладно, - изменившись в лице, шофер сразу пошел на попятную. – Ты парткомом-то не пугай, ага.

Так и ехали. Весело. С пенями.

В Шугозере пообедали в рабочей столовой, передохнули, да двинулись дальше – дорожка пошла похуже, поухабистей, а после Пашозера и вовсе кончилась – одна заросшая пожухлой травой колея в черной жирной грязи.

- Вылезай, приехали! – заглянув в кузов, крикнул водила. – Дальше только пешком или… не помню, по каким дням тут волокуша в Алексеевский сельсовет ходит.

- Что ходит? – с удивлением переспросил Андрей.

- Сани такие, тракторные, - шофер с удовольствием закурил, выпуская клубы серого дыма. – Почту везут, солярку, могут и пассажиров взять – как уж договоритесь.

- А так, без саней, долго идти?

- Да километров тридцать. Там еще паром или лодки.

По паром, кстати, Громов слышал – Михал Михалыч предупредил.

- Ой, рюкзак забыла! – всплеснув руками, Фаня полезла обратно в кузов, ее обтянутые черным трико ножки выглядели так аппетитно, что капитан-командор сглотнул слюну и поспешно протянул руку:

- Кидайте рюкзак. Фаня.

- Ага. Ловите… Оп!

Кинула неловко, или это Громов неловко поймал, засмотревшись на худенькую девичью фигурку, не важно – клапан вещмешка распахнулся, на дорогу попадали пачки цветных карандашей, краски, кисти…

- Извините, - Андрей проворно бросился собирать. – Это что у вас? Картины рисовать будете?

- «Боевые листки» выпускать! – на полном серьезе отозвалась Фаня. – И стенгазету. А еще – альбом будем делать. О нашем походе.

- Так всего-то пять дней!

- Успеем! Сделаем.

Первые пару километров походники едва прошли, увязая в грязи, что называется, по самые уши, и Громов пару раз сворачивал с курса, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь тропинку, ибо идти вот так, по колено в чавкающей жиже, не представлялось совершенно никакой возможности.

- Ничего! – подбадривая загрустивших ребят, беспечно шутила Фаня. – Ночью подморозит - завтра с утра, как по асфальту, пойдем.

Андрей в ответ на это лишь скептически ухмыльнулся, пионеры стояли тоже какие-то невеселые – все поглядывали на непролазную грязищу. Слава Богу, где-то позади вдруг послышался какой-то гул, переросший в явно приближающее тарахтенье мощного двигателя.

- Танк, что ли? – закрываясь от солнца, Громов приложил ладонь козырьком ко лбу и присвистнул. – Так вот ты какая, волокуша!

Утробно тарахтя и лязгая гусеницами из зарослей черемухи и рябины, попыхивая выхлопной трубой, выбрался серый гусеничный трактор с прицепленными за ними санями, грубо сколоченными из толстенных досок. Массивные – из бревен! – полозья расталкивали грязь… вообще, похоже волокуша катила по ней, как по маслу.

- Эй, эй! – выбежав наперерез трактору, Андрей замахал руками.

И – чудо! – звук мотора вдруг резко прекратился, и наступила такая тишь, что слышно было, как где-то далеко-далеко перекликиваются какие-то птицы.

- Вы, девчонки, с ребятами пока побудьте, - обернулся Громов. – А я тут договорюсь. Эй! Здорово!

Запрыгнув на тракторную гусеницу, молодой человек заглянул в кабину:

- В Алексеевский сельсовет?

- Туда, - угрюмый, весь пропахший соляркою, тракторист в засаленной до полной невозможности кепке, распахнул дверцу и закурил беломорину.

Круглое, изборожденное грязными морщинами, физиономия его отнюдь не напоминала лицо доброго самаритянина.

- Чэво надо? – упирая на твердое «ч», неприветливо осведомился мужик.

Капитан-командор улыбнулся:

- До парома подбросил бы, а?

- Не положено! Эта у меня… инструкция!

- Ну, сам-то глянь, - не отставал Громов. – У тебя сани-то наполовину пусты! Мы б вон там, между бочками уселись… а?

- Говорю ж – инструкция!

Словно «инструкция» тракторист старательно выговаривал по слогам, видать, нравилось ему произносить столь ученое слово.

- Так мы б заплатили.

- Зачэм?

- Так тебе что, деньги совсем не нужны, дядя?

- Дак не нужны. Зачэм? – не проявляя никакого интереса, тупо повторил мужик. – Лан-но, поихал я, опоздаю.

Выбравшись из кабины, тракторист ухватился за тросик пускового двигателя, с первого разу не завел, и Громов быстро бросился к саквояжу, рванул прихваченный по совету Витька жбан – хороший жбан, не какая-нибудь там «чекушечка», настоящая поллитра за двадцать один рубль двадцать копеек!

- Может, так?

- Хо! – углядев водку, мужик улыбнулся Андрею как самому лучшему другу. – Ишь ты – «сучок»!Магазинная?

- А ты думал? Так подвезешь?

- Сейчас… Эй! – подбежав к пионерам и девушкам, тракторист махнул рукою. – В волокушу-то забирайтеся, да держитесь крепче, не то послетаете да-ак!

- Вот спасибо!

Обрадованные детишки проворно забрались в сани, точнее сказать – на дощатую платформу, с относительным комфортом разместившись меж бочками с соляркой и каким-то темно-зелеными ящиками.

- Вот это здорово! – весело кричал рыжий Валерка. – На тракторе поедем! Ребятам в классе расскажу – обзавидуются.

- Это правильно, - помогая расположиться девушкам, Громов довольно кивнул. – Как говорится, лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

- Ну, чему вы радуетесь-то? – расстегнув ватник, с укоризной заметила Маша. – Лучше б пешочком прошлись. Тоже мне, туристы!

Отдав некоторые расположения, тракторист ухватил Андрея за локоть:

- А ты в кабину ко мне – пошли.

- Да я б лучше на волокуше…

Громов попытался отговориться, да неудачно – все его поползновения тракторист живо пресек одной единственной фразой:

- Что ж я, один пить буду? Куда заедем тогда?

Вот ж сказал – не попрешь против, уж, по крайней мере, предупредил честно! Обреченно махнув рукой, капитан-командор прихватил с собой сидор с немудреной закускою и полез в ревущий трактор.

Едва тронулись, тракторист ловко сбил с бутылки белый сургуч и вытащил картонную пробку. Вообще, он как-то странно управлял своей машиной – у Громова складывалось такое впечатление, что трактор, словно хорошая лошадь, ехал сам по себе, а его водитель лишь время от времени, подправляя заданное направление, трогал рычаги-фрикционы.

- Тебя как звать-то?

- Андрей.

- А меня – Федор. Ну, будем!

Пили прямо из горла – не чиняся, и тракторист охоботил бутылку буквально в три глотка., после чего несколько смущенно поинтересовался – есть ли еще? – и, получив заверения, что есть, но - «попозже», довольно закивал.

- Хорошый у тя чэснок-то, Андрюха. Где брал? В Шугозере?

- Там.

- А водочку?

- Водочку еще в Тихвине купил, думаю – мало ли?

- Правильно подумал, - углядев слева повертку, Федор потянул на себя правый фрикцион, заодно и нажал на педаль, притормаживая гусеницу, чтоб повернуть уж совсем круто. – А то у нас получка недавно была, в колхозе. Вот водку-то за два дня во всех магазинах и раскупили, и в орсовском, и в сельпо. Только однова бражка осталась, или по-нашему – олудь.

- Как-как? – половину из того, что говорил тракторист, Громов не слышал из-за сильного шума.

- Олудь, говорю! – что есть силы заорал тракторист. – Брага!

- Понятно… А мы зачем свернули-то? Тут что – дорога? Не похоже что-то.

- Ась?

- Спрашиваю, зачем свернули?

- Чэво-чэво навернули?

- Глухая ты, Федя, тетеря! Что с тобой говорить?

- И с тобой поговорить – в удовольствие. Хорошего-то человека сразу видать, да!

Федор вдруг резко остановил трактор и заглушив двигатель, надел на голову повещенную на какой-то рычаг кепку:

- Подышим малость. Кому, может, в лесок надо…

- Да, сходим.

Громов уже вылез было, да тракторист крепко придержал его под руку:

- Ондрюх! Ты ж говорил, у тя, вроде, есть… Дак что?

- Так по пути… Чего еще делать-то?

- Правда и есть! Молодец, голова у тя хорошая, варит.

- Федь, - пока девки с ребятами разминались, капитан-командор внимательно осмотрелся по сторонам, обращая особое внимание на стоявшие рядами трелевочники и штабеля спиленного леса. – А тут чего такое было-то?

- Дак, леспромхозовская делянка. В октябре ишо мужики работали, пока дороги-то не раскисли. Теперь вот встанут дороги-то, снова работать начнут. А река-то у нас тут мелкая. По реке не сплавишь – вывозить надо лес-то да-ак.

Это словечко – «да-ак» - Федор вставлял почти в каждую фразу, чаще – в конце, с ударением, но, бывало, что и в начале, отчего речь его звучала весьма своеобразно. Этакий саксонский акцент!

- Помоги-ко, Ондрюх, бочки скантовать, - отнеся в бытовку два ящика тушенки, попросил тракторист.

- Да не вопрос! Показывай, куда только.

- А вон, у бытовки бросим. Недели через две мужики придут – разберутся, где тут солярка, а где – бензин.

- Так, тракторы-то, вроде, на соляре? Зачем бензин?

- Эх, город! Трактора-то на солярке, а пускач? А пилы?

- Понятненько.

Скантовав пять бочек с соляркой и одну – поменьше – с бензином – к бытовке, новые знакомцы уселись на поваленное березовое бревно. Федор закурил, а Громов задумчиво посматривал на веселящихся пионеров – уже удумали играть в догонялки – на девчонок, Фаню и Машу, на идущую куда-то глубоко в лесную чащу тракторную дорогу.

- И далеко по ней можно доехать?

- По зимнику-то? – тракторист сплюнул и, зачем-то оглянувшись вокруг, понизил голос. – Да туда, да Макар телят не гонял.

- Как это? – не понял капитан-командор.

- Дак так… Ладно, пошли.

- А это что за трактора-то? Трелевочники?

- Они, - поправив кепку, ухмыльнулся Федор. – Эти вон, новые – ТДТ-60, на солярке, а во-он те два, на дровах – КТ-12! Ох, и машина – лучше всякого дизеля! Подвеска немецкая, прет – лучше танка, и маленький – везде проползет, ага.

- Что, правда - на дровах? – Громов недоверчиво посмотрел на два трелевочники со скошенными кабинками и непонятным приспособлениями, похожими на титан для ванны или перегонный куб.

- Газо-гене-раторные колонки! – с чувством произнес тракторист. – Чурки березовые поколол, закинул, пускач запустил…

- Ага, для пускача-то, поди, бензин нужен! – проявив полное понимание, капитан-комнадор помахал рукой смеющимся девушкам. – Ну, что, не растрясло вас?

- Не! Не растрясло. Наоборот, здорово!

- Ну и славно.

- А бензин-то – да, нужон, - повернувшись к старой березине, Федор расстегнул штаны. – Дак, для пускача-то много ли? Шестьдесят шестой бензин-то… Канистрочку с собой прихватил – и едь себе, сколько хочешь – только дровишки подкладывай! Сразу-то после войны только этим тракторком и спасались. А прет он, знаешь, куда как шибче «шестидесятки». Хоть до луны доедет – без всякой солярки да-ак!

- Отличная техника, - кивнув, согласился Андрей. – Ну, что – поехали?

- Поехали, - вспомнив про водку, тракторист обрадовано потер руки. – Немного уж и осталось-то – часа два.

- Ну, водку успеем выпить!

- Э, Ондрюха! Водку-то мы и за пять минут выкушаем! Иль у тя не одна?

У длинного, похожего на широкую реку, озера, волокушу с нетерпением ждали колхозники. Кто-то курил, кто-то прохаживался возле сколоченного из крепких бревен парома, какие-то две девчонки, усевшись у самой воды на старый комель, увлеченно щелкали семечки и смеялись, вспоминая какой-то фильм:

- А она ему… А он… А та… Вот это любовь да-ак!

- Джина Лолобриджина?

- Не! Брижыт Бардо!

- Брижыта – девка красивая!

- Дак и мы с той не хуже, Мань! К те Кольша-то вчера приходил? Эй, че молчишь-то?

- Тсс!!! – девчонка вскочила на ноги и повернулась к лесу. – Слышишь? Не трактор ли?

Подружка тоже прислушалась:

- Трактор! Идет, идет, милый… эй, мужички! Кажися, едут!

Встречали, как пароход северного завоза где-нибудь на Колыме или в Дудинке – только что без приветственных речей и оркестра. Но – радостно и даже очень! Здешние места, по сути-то, тоже от Большой земли оторваны – летом только на тракторе и доберешься, лишь, как подморозит – на машине можно – по зимникам. И то – не везде, и, как говорили местные – «и не на всякой-то машине да-ак»!

- Здорово, Федор! Как добрались? Видим, видим, неплохо. Пионеров привез зачем-то. А это что за девки-то? Доярки новые? Ах, вожатые, вон оно ка-ак. Та вон, темненькая, ничо – сисястая!

- Почту, почту-то привезли?

- Да вон, в ящике, - тракторист махнул рукой. – Там и письма с посылками, и газеты.

- Да газеты нам твои сам знаешь, куды…

- Не, мужики – махорочку раскурить – тоже нехудо.

- Хэ, махорочку! – выпятил грудь тракторист. – Я вам в сельпо два ящика «Беломору»

привез!

- «Беломор»! Или ты! А водку привез?

- Привез! И еще – какого-то кислого вина.

- Слышь, Федя! А ты откуда знаешь, что кислое?

- Дядя Федя, а кино какое привез?

- «Иван Бровкин»!

- Фу, «Бровкин»… А «Фанфан-Тюльпан»?

- Сами вы фанфаны, девки!

Тракторист добавил что-то по-вепски, отчего мужики засмеялись, а девки, плюнув, убежали к парому, куда уже перебазировались и пионеры с Машей и Фаней.

- У меня там братан живет, в деревне, - улучив момент, шепнул Федор Громову. – Так ты вечерком загляни обязательно. Посидим, бражки выпьем. Не все твою водку хлестать! Да, теща-то братова, всякие заговоры-наговоры знает. Что смотришь? Ты ведь про бабок-то спрашивал да-ак!

Глава 3

Глава 3

Осень 1962 г. Капшинский район

Рыжее солнце

В расползшейся по длинному берегу озера деревне – довольно большой, в сотню дворов – кроме молочной фермы и лесопилки, имелась вся необходимая инфраструктура: располагавшийся в бывшей церкви клуб, пекарня, магазин сельпо и школа с интернатом – приемистым бревенчатым зданием барачного типа, в котором и расположились на постой пионеры с вожатыми, точней сказать – кружководами. Девушки – особенно Маша – тот час же привлекли к себе внимание местной молодежи, получив приглашении сходить в клуб на танцы, а потом и посидеть на бережку у костра.

- Я вот вам посижу! – вспомнив о своем старшинстве, охолонул девок Громов. – За детьми кто смотреть будет?

- Ой, да куда они денутся-то? – отмахнулась Маша, но, заметив строгий взгляд, тот час же потупила взор - Да ладно, Андрей Андреич – присмотрим.

«За вами бы кто присмотрел» - подумал про себя капитан-командор, однако, ближе к вечеру засобирался в гости к братцу тракториста. Обещанная бражка и посиделки с гармонью и песнями Андрея как-то интересовали не очень, иное дело – колдунья. Чья-то там теща, которая «заговоры-наговоры» знает.

Проведав детей, Громов заглянул к девушкам, с напускной суровостью погрозил пальцем и, протерев сапоги соломой, отправился в гости, благо идти было недалеко. Нужную избу молодой человек отыскал не сразу – вепсы издревле ставили избы не улицами, а как кому глянется – с простором, да так , чтоб окнами на юг, на солнце. По той же причине никаких деревьев и кустов перед избами не сажали – чтоб не загораживали свет. Злые языки утверждали даже, что самые упертые отрубали кошкам хвосты – чтоб зимою не выносили из дому тепло. Врали, наверное.

Немного побродив, Андрей вышел к клубу, полюбовался рукописной афишей, приглашавшей на kargaita – танцы. Раньше, в конце тридцатых, почти всех вепсов чохом записали в русские, закрыли национальные школы, и вообще – придавливали, а вот сейчас, в свете известно постановления товарища Берии «О национальных кадрах» - народная финно-угорская культура возрождалась снова – в классах преподавали вепсский язык, и даже вот – объявления на нем писали, зазывали молодежь в клуб. Молодежи, и вообще – детей, в деревнях – не только в вепсских – в те времена было много: имелась работа, да и выстроит избу – запросто, леса-то вокруг полно!

Кроме работы в колхозе, все деревенские держали личный скот да птицу, и, конечно же, огороды – огромные, чуть ли не с полгектара. Теплиц никаких не строили, выращивали. что само растет - картошки немеряно, морковку, лук-чеснок с репою, редис, редко – огурцы. А уж всякие там баклажаны-помидоры-кабачки – это все уже куда позже пошло, от дачников, местным-то таким баловством заниматься было некогда – в колхозе работы хватало, да еще свой, личный, сенокос.

- Федьки-тракториста брата перть? – переспросила идущая ха водой женщина с расписным коромыслом. – А вон она!

Перть, верно по-вепски – изба, - догадался капитан-командор и, поблагодарив незнакомку, отворил калитку, покосившись на сложенные во дворе дровяные стожки – именно так здесь дрова и складывали, не поленницами, а стогами – так дровишки меньше промокали и от сильного ветра не сыпались.

Жилище, куда по невысокому крыльцу поднялся Громов, состояло сразу из двух, выстроенных перпендикулярно друг другу, изб, так, что молодой человек замялся в сенях - куда же дальше-то? Постоял, прислушался – и, услыхав донесшийся гомон, решительно повернул налево. Постучав в массивную дверь, дернул, не дожидаясь ответа – ага, услышат, как же!

За большим, выкрашенным синей масляной краской, столом, слева от огромной печи, уже собрался народ – мужики в белых рубахах и пиджаках, женщины в цветных нарядных кофтах. Хлебали ложками какой-то кисель из большой – одной на всех – миски, шутили, смеялись. На столе, кроме закуски - нарезанного крупными кусками хлеба, квашеной капусточки, соленых груздей, сала – стоял еще большой глиняный жбан, как понял Андрей – с брагой, и четыре бутылки водки, три – обычные, с белым сургучом, «сучки» по двадцать один двадцать, и одна – «Столичная», высокая, с длинным коньячным горлышком, за тридцатку стоила!

- А, Ондрюша! – узрел уже находившийся изрядно под хмельком тракторист. – Заходь, заходь. Это вот – Николай, брат мой. Это его жена, Галя, это – теща, Анфиса Тимофеевна… Тимофеевна! Чего сидишь-то? Обещала олудь принесть!

- Счас принесу, чегой-ты?

Сидевшая на краю стола сухонькая, в шерстяном, наброшенном на плечи, платке, старушка, подхватив опустевшую емкость, исчезла в сенях…

- Угощайся, гостюшко, бери уж, что есть, - налив в граненый стакан «столичной», гостеприимно предложил Николай. – Вон рыбка, жареная, и так – ушица. А вот студень рыбий – налимов вчера наловили – страсть!

Поблагодарив, Андрей чокнулся со всеми, выпил, ткнув вилкой в сковородку с залитой ометом хариусами…

Тимофеевна принесла браги – холодненькой и, на первый взгляд, вкусной, однако какой-то приторно сладкой, в желудке от нее сразу сделалось тяжело, и Громов стал пропускать – мало пил, меньше говорил, больше слушал.

Хозяин дома – могучий, лет пятидесяти, мужик с квадратным, словно выбитым в камне, лицом древнего германского героя – говорил о рыбалке, да об охоте – по всему чувствовалось, что эта тема была близка гостям, уже вполне захмелевшим. Вскоре кто-то затянул песню, а тракториста Федора увели под руки - спать:

- Ему еще завтра ехать!

- Доедет, ничо!

Николай продолжал уже по-вепсски – все кивали головами, смеялись, один Громов, естественно, ни черта не понимал. Тимофеевна вынула из печи картофельные калитки – ими и стали закусывать, да нахваливали – ох, хороши!

- А ты, Андреич, как к охоте-то? – снова налив, добродушно поинтересовался хозяин. – По лесам-то хаживал?

- Ха! – капитан-командор засмеялся. – Хаживал, да еще как!

- И у нас тут места знатные. Зверья всякого полно, рыбы. Главное – места знать, а то можно и не вернуться.

- Так по карте-то…

- Дак и карта у меня есть, а как же! Военная, счас покажу. Эй, Галя, Галя, там посмотри, в залавке…

- Тут, что ль? – темненькая проворная женщина лет сорока – жена Николая – вытащила полевую сумку.

-Угу, - довольно закивал хозяин. – Тут… Вот она! А ну, Андреич – глянь. Что скажешь?

- Хорошая карта, - развернув, одобрил молодой человек. – Подробная. Это вот, я так понимаю – река?

- Верно, река. А вот наша деревня, а вон – делянка, куда вы с Федором заезжали.

- Вижу, - Андрей заинтересованно подался вперед, едва не опрокинув бутылку, вовремя подхваченную хозяйкой. – А это куда дорога?

- Зимник-то? Да тут он не один ведь. Скажу – по-зимникам-то аж до самого Онеги-озера добраться можно! Если б не полигон.

- Какой полигон?

- А то не нашего ума дело, Андреич! Эй, Галя, налей – выпьем!

- Да-а… - задумчиво протянул Громов. – Хорошая у тебя карта.

- Хошь, дак себе такую же сделай. Я кальку найду. Только ты сам перерисовывай или девок своих попроси.

- Уговорились!

Гости уже изрядно захмелели, кто-то храпел на диване, многие вышли во двор покурить, кого-то увели под руки жены.

Андрей все ж улучил момент, когда хозяин выйдет, и, словно бы невзначай, предложил свою помощь бабке Аглае – утащить в амбар большую корчагу с остатками браги.

- Ой, милай, сиди, - отмахнулась бабуля. – Я уж сама привыкла да-ак!

- И все ж помогу. Куда, говорите, нести-то?

- А вон, пока в сени. Там залавок стоит… я покажу…

- Аглая Тихоновна, - поставив корчагу, обернулся молодой человек. – А вы в этих местах давно живете?

- Да почитай, всю жизнь.

- А не могли бы с ребятами нашими встретиться? Они б рассказы ваши записали.

- С ребятами? – Тихоновна посмотрела на Громова как-то странно, словно бы сквозь него и, покачав головой, чуть слышно добавила. – А ты, парень, не наш. Чужой!

- Так, городские, вестимо…

- Нет, - в светлых бабкиных глазах вдруг вспыхнул какой-то огонь, то ли недоверия, то ли чего-то совершенно иного. – Не знаю, как и сказать, да вот только не вижу я тебя, хоть и чую – парень ты неплохой, хороший.

- Что значит - не видите? – Андрей сделал вид, что удивлен, хотя прекрасно догадывался, о чем это толкует бабка. – Я же – вот он!

- Тебя нет! – как-то, как показалось Громову, жалобно промолвила Аглая Тихоновна. – Ты – не наш, не отсюда… Уходи! Уходи! – сухонькие руки старушки затряслись, голос сорвался н крик… и тут же – на шепот. – Уходи, милай, уходи, откуда пришел… иначе плохо будет…тебе, и всем нам.

- Я б и рад бы уйти, бабушка, - тихо признался капитан-командор. – Да только не знаю – как. А вы… не знаете? Может, помогли бы?

- А пойдем-ка к зеркалу, милок.

Ничего не ответив, бабуля взяла Андрея за руку и провела к полутемную клеть, к висевшем на стене большому, засиженному мухами, зеркалу в черной деревянной раме.

- Смотри! – Аглая Тихоновна вытянула руку. – Думай. О том, без кого жить не можешь.

Дернув шеей, молодой человек всмотрелся в зеркало… и замер! Прямо перед ним, в черной рамке, стояла юная баронесса Бьянка в белом шелковом платье, с распушенным по голым плечам волосами. Синие глаза девушки смотрели как-то жалобно, просящее, лицо казалось бледным, с левой стороны нижней губы запеклась кровь.

- Милая! – Андрей дернулся, и образ любимой тут же исчез, растаял бесследно, как тает в лучах июльского солнышка поднимающийся от реки густой утренний туман.

- Что с ней?! – молодой человек повернулся к бабке. – Что-то случилось… Я чувствую, знаю! Как мне вернуться, как?! Помогите, прошу!

- Не могу я тебе помочь, парень, - жалостливо скривившись, бабка уселась на стоявший рядом ларь с плоской деревянной крышкой. – Рада бы, да не могу… сил не хватит.

- А кто? Кто может? – повысил голос Громов. – Может, я сам?

- Может… - поднявшись, Аглая Тихоновна зорко глянула в зеркало и, вдруг попятившись, торопливо прикрыла глаза ладонью. – Вижу свет, свет! И жар, жар-пожар чувствую. Мертвый, страшный, неживой… Недалеко, здесь – болотами, лесами. Там, там – жар-пожар – злой, рыжий… Он тебя возьмет, выкинет… Так, так… Ох…

Вдруг пошатнувшись, старушка схватилась за сердце, и капитан-командор поспешно усадил ее на сундук:

- Может, капли какие принести бабушка?

- Не надо капель, - чуть помолчав, обычным своим голосом произнесла Аглая Тихоновна. – То я на себя сидение твое взяла. Что видела, то сказала – а уж ты дальше сам разбирай. Все! Ничего больше тебе не поведаю.

- Что ж, и на том спасибо, бабушка.

Вежливо кивнув, молодой человек вместе с бабкой вернулся обратно в горницу и попрощался с хозяевами.

- Что, Андреич, уходишь уже? Так давай… на ход ноги…

Николай протянул стакан с водкой, отказываться было не удобно, и Громов, выдохнув, залпом выпил, чувствуя, как обожгло небо. Закашлялся:

- Ухх! Хороша, чертовка.

- На вон, запей кисельком… Карту-то возьмешь?

- Угу! – вспомнив, с поспешностью закивал капитан-командор. – Обязательно!

- Только вернуть опосля не забудь, ага!

- Не забуду. Девкам отдам – перерисуют, сразу и принесу.

Забрав карту и шуршащие кальки, Громов поблагодарил хозяев за угощение и, еще раз попрошавшись, ушел.

На улице уже стояли сумерки, резко похолодало, и в темно-синем небе морозно мерцали звезды. В голове Андрея шумело, ноги заплетались и путались мысли…

- А не надо…

Где-то рядом, у клуба, вскрикнула-всплакнула гармонь, и грустная мелодия унеслась в темноту с перебором. Чистые девичьи голоса запели какую-то вепсскую песню.

- Не надо…

Пошатнувшись, Громов едва не упал и поспешно ухватился рукой за рябину:

- Не надо было… водку с брагой мешать да-ак!

Повертевшись на стуле, капитан Ситников потер подбородок и, покосившись на висевший в простенке портрет В.И.Ленина, потянулся к сейфу. Приоткрыв лязгнувшую дверцу, нащупал стоявшую там бутылку «Московской особой» за двадцать пять двадцать, там же, в сейфе, налил в голубенькую граненую стопочку, прислушался… намахнул и, прикрыв дверцу, довольно развалился на стуле.

Резко зазвонил телефон. Зачем-то поправив галстук, капитан потянулся к трубке:

- Да, я… что уже? Молодцы, девушки! Минуточку… - Ситников вытащил из стаканчика карандаш и придвинул к себе листок бумаги. – Диктуйте! Ага… Улица Новгородская дом… Прописка временная? Ага… отлично! Спасибо девоньки!

Положив трубку, капитан довольно потер ладони и вновь потянулся к сейфу. – Ну, гражданин барыга! Никуда тебе от советской милиции не деться! За это и выпить не грех… Ну, а потом – командировочку оформить… Или – завтра? Нет! Лучше сегодня, затягивать-то не надо – мало ли что?

На улице накрапывал холодный, пополам со снегом, ноябрьский дождик, прохожие подняли воротники, дамочки ходили с зонтами, зябко ежась в модных, тонкого габардина, пальто. Кумыс подмигнул одной такой, расставил руки… Девушка испуганно дернулась в сторону, убежала.

- Ишь ты, фифа!

Ничуть не обидевшись, гопник запрыгнул в только что подошедший трамвай, честно купив билетик, проехал три остановки, сойдя Московского вокзала, где, на углу, располагался киоск «Ленгорсправки».

- Девушка, милая…

- Ой, опять вы!

- Только не говорите, что снова никаких известий! – жалобно сложил руки Кумысов.

Девушка неожиданно улыбнулась:

- А знаете, не скажу! Есть, есть о вашем друге новости. В области он, недавно прописался, вот и не могли отыскать! Я сейчас напишу… Вот вам адрес.

- А вот вам шоколадка! И еще – коробка конфет с меня. Вы завтра вечером работаете?

- Нет… А что?

- Так может, в кинишку сходим? В «Авроре» потрясный фильм идет – «Бен Гур» называется. Типа «Ивана Бровкина» - тоже про любовь, ага.

- Ну… - девушка замялась, - Сходим, наверное. Но – только в кино…и все.

- Конечно, как скажете!

Кумыс улыбнулся и, помахав рукой, побежал к остановке трамвая. Пока ждал, развернул листок, еще раз вчитался:

- Громов Андрей Андреевич… город… улица Новгородская, дом… Эх, ма! Уж теперь-то - да! Теперь-то воля. Не зря на эту страшную лярву столько шоколаду извел. Не зря!

Фаня – Фаина Раковская – незамужняя приятственная блондиночка двадцати трех лет от роду, между прочим – комсорг, проживала одна, без родителей, снимая комнату в двухэтажном бревенчатом доме на улице Красной, близ старинного Введенского монастыря, еще до войны превращенного в пожарную часть. Три года назад, после педучилища, девушку именно в этот городок и распределили, кружководом во Дворец Пионеров – ставок учителей начальных классов пока не имелось, да и здесь работа оказалась очень даже интересной. Правда платили – кошкины слезки, да в те времена девушки – особенно такие вот идейные комсомолочки - за деньгами не гнались, как-то неприлично было жизнь деньгами мерять, чахнуть, как царь Кощей, над златом. Никто так и не жил, окромя разного рода куркулей да барыг поганых – лиц, насквозь криминальных, погоду в обществе напрочь не делающих… чище воздух был, и времена – чище!

Родители Фани проживали в соседней городке, по размеру еще куда меньшем, молодого же человека у девушки не было, как-то не завелся еще… То ли опасались связываться с идейной, то ли не умела Фаня себя преподнести-подать, а, скорее, просто проигрывала на фене своей разбитной, с больной манящей грудью, подруги, Машки Стрельцовой. Ухажеры-то охотно знакомились с двумя… а потом почему-то только на Машку и смотрели, едва не облизываясь. Кобели, одно слово. Да еще и полуграмотные – никаких газет не выписывали, жизнью комсомольской не интересовались. Нет, конечно, имелись и другие парни – приятные, в большинстве – в очках. Старшеклассники, приезжавшие на каникулы студенты. Все – народ серьезный, политически грамотные и, что б с глупостями какими - ни-ни.

А так их хотелось, этих самых «глупостей». Хотелось, хотелось… в чем Фаня не признавалась даже самой себе, и не намекнула бы никому ни под каким видом, ибо секс для советских людей считался чем-то постыдным, грязным, чем дозволено заниматься лишь с официальным супругом, под одеялом, в темноте и как можно реже –исключительно в целях рождения детей, будущих строителей светлого коммунистического будущего. А так, чтоб для удовольствия… да еще не с мужем, а… Ну, а если нету мужа? А хочется, хочется, хочется… Монахини в таких случаях истово молились и подвергали истязанием плоть, комсомолки же – вот, как Фаня – деятельно готовились к различного рода мероприятиям – заседанию комсомольского актива, бюро, празднования какого-нибудь международного дня солидарности или, на худой, конец – отчетно-выборному докладу за прошедший квартал или год.

Вот чем-то подобным, по возвращении из похода, и занималась Фаня, включив настольную лампу со звонким металлическим абажуром. Надо было привести в порядок записи, подшить «Боевые листки», а завтра – забрать в фотокружке снимки.

«Колхозница Скрипова Агафья, семидесяти лет, рассказывала, как еще до войны в клуб приезжали лекторы…» Ох…

Грустно вздохнув, Фаня включила радио – шел репортаж с какого-то завода, речи передовиков производства как-то совсем уж были не в тему этим поздним субботним вечером… хотелось чего-то другого, чего-то такого, романтического… быть может – музыки?

Вытащив из-под кровати переносной проигрыватель в виде меленького чемодана, девушка поставила пластинку Ива Монтана. Тихим проникновенным голосом французский певец запел о Париже, о прозрачном парижском небе над головами влюбленных, о страстных поцелуях на вечерней заре, на лестнице Монмартра у подножья Храма Святого Сердца.

Фаня неплохо знала французский, понимая большую часть того, о чем пел певец. Слушая, девушка сидела, подперев рукой подбородок, большие, карие глаза ее блестели, а сердце в груди билось так, словно приходилось бежать кросс.

- Ан сьель де Пари-и-и-и…

Налетевший ветер, внезапно распахнув форточку, бросил в комнату холодную снежно-водяную взвесь.

Кутаясь в кофточку, Фаня подбросила в печку дрова, потянувшись, захлопнула форточку, задернула задернула занавески – ситцевые, с желтыми улыбающимися подсолнухами в стиле Ван Гога.

Печка быстро разгорелась, стало жарко, и девушка вновь потянулась к форточке… но раздумала… Сняла кофточку…

Чарующий баритон Ива Монтана тихо разливался по комнате, в печке потрескивали дрова…

Жарко… жарко. Вот именно – жарко. А окно открывать незачем – сквозняк, вполне можно и простудиться.

В этот момент в дверь настойчиво постучали.

- Гражданка Раковская? Фаина Петровна? Проверка паспортного режима. Открывайте, милиция! Мы знаем, что вы дома.

Ничего еще не соображая, Фаня быстро накинула халат и бросилась к двери:

- Сейчас, товарищи милиционеры, сейчас.

Черт! Только еще не хватало знакомых… Милиционеров Фаина хорошо знала всех, не так-то много их в городке и было, да и большая часть – вся молодежь! – являлась комсомольцами, территориально входя в ту же организацию, что и Фаня. А она к тому ж еще и комсорг!

- Подождите, товарищи. Сейчас, я оденусь… Вот.

Распахнув дверь, девушка обнаружила двух незнакомых парней, поглядывающих, как ей вдруг показалось, с затаенной усмешкой.

- Та-ак… - один быстро осмотрел комнату, даже не поленился заглянуть в шкаф. – А парня-то нету!

Другой – молодой, толстощекий, в серой помятой кепочке - бросил на Фаню нехороший, с ухмылкою, взгляд и плотоядно втянул ноздрями воздух:

– Мог и на вокзал рвануть – увидел, что в доме легавые.

- Тогда уж, скорей – на попутку.

- Или здесь у кого-то завис… У другана, у марухи. Вот у этой лярвы мы сейчас и спросим. Эй, отвечай! Громов где?!

- Громов? – Фаня несколько пришла в себя и недоуменно моргнула. – Но, мне-то откуда знать?

- Думай!

Толстощекий взял девушку за подбородок, и Фаня невольно отпрянула, дернулась:

- Товарищи, что вы делаете? Вы… вы не милиционеры, нет… Я сейчас закричу!

- Молчи, дура!

Второй парень, подскочив, закатил девушке оплеуху, рванул халат, засмеялся глумливо:

- Ой, какие у нас трусики! Титек правда, нет… ну да ладно. А ну, кто комсомолочку хочет?

- Помогите! – успела закричать Фаня… и тут же обмякла от сильного удара в челюсть.

То. что в его квартире на Новгородской кто-то был, Громов заметил еще издали, когда возвращался с прогулки – ходил в газетный киоск, да потом еще заглянул за квасом – вкусный квас продавали из бочки, ядреный, вот Андрей и купил бидончик, а, подходя к дому, заметил мелькнувший в окне свет. Словно кто-то мазнул фонариком.

Капитан-командор насторожился, замедлил шаг. Вот чего-то такого молодой человек подспудно и ждал, не забывая, что его искали бандиты. Должны были искать – устраивали ведь уже засаду - и вот, похоже, нашли. Жаль – рановато. Может, милицию на них натравить? А что, сейчас – на вокзал, тут недалеко, к телефону – позвонить, мол, помогите, дорогие товарищи, непонятные сволочи квартиру обносят!

Андрей так и сделал бы, если б не видел стоявший невдалеке от дома тентовый ГАЗ-69А, в просторечии именуемый «козлом». В городе каждая собака знала, что в местном отделении милиции, не считая автозака, имелось три машины – два «ГАЗика» обычной – темно-синей с красными полосами – милицейской раскраски, и один – вот этот, тентовый. И чего он тут стоял, спрашивается? Ясно! Наверняка - питерские просекли «барыгу», да решили срубить жирную палку на незаконных операциях с драгметаллами, вот и… Быстро вычислили, однако! Или… «Козлик» по другому делу стоит? Тогда кто в доме?

- «Второй, второй», ответь «третьему», - громко – на весь двор – в ГАЗике зашипела рация.

- Слушаю вас, «третий». Нет, не проходил. Все чисто.

В окне квартиры – а Громов смотрел внимательно – мелькнула чья-то тень. Кто-то захлопнул форточку – верно, бедолага, замерз.

Решив больше не выжидать, капитан-командор шмыгнул в проулок и. убыстряя шаг, направился к главной площади, там, в переделанном из старинной церкви клубе, как раз сейчас – хмурым субботним вечером – были танцы, и народу вокруг тусовалось порядочно – можно было на всякий случай замести следы, затеряться.

Ну, затерялся… на время. А дальше что? Городок маленький – завтра найдут враз! Встреча с представителями власти в планы Громова не входила по вполне понятным причинам – а ну-ка, попытаются личность установить? Все проверят… и что? А, может – и, скорее всего – они даже знали, что документы Андрея – липовые. Так что нужно было рвать! Только не с железнодорожного вокзала, нет – этот путь, наверняка, давно перекрыт. На рейсовых автобусах нельзя по той же причине, да и не ходят они уже – поздно. Так что выход один – попутка. Только вот в эти патриархальные времена, да еще в провинции, ночью… Если только на вологодской трассе. Громов неожиданно улыбнулся и махнул рукой: да ведь ему вовсе не надо ни в Вологду, ни в Череповец! Куда надо, Андрей уже точно знал, поразмыслив на досуге. Полигон! Тот, в глухой тайге у Онежского озера, где что такое испытывают, наверняка – ядерные бомбы! Они-то и нужны, на них-то вся и надежда… Тем более, и бабка Аглая Тихоновна то же самое говорила, да Громов и без нее знал – взрыв вытолкнет, обязательно, как и произошло тогда, в Штатах. Риск, да… Но, с другой стороны – делать нечего! Хотелось бы, конечно, документы с собой прихватить, продукты, одеться соответствующе, что-нибудь для знакомых выдумать, чтоб не искали. Так бы, конечно, лучше… но, вот пришлось рвать когти, как есть – без документов, без продуктов… Но… Расстегнув плащ, Громов сунул руку в карман пиджака, достал портмоне… Деньги были – триста пятьдесят семь рублей. Не Бог весть что, но, все-таки, не так уж и мало. На мотороллер не хватит, а велосипед купить можно… Велосипед… А куда ехать-то? Сначала – до той делянки, а потом… Карта!!! Андрей хватанул себя по лбу: карта! Кальки-то так у Фаины и остались – забыл забрать. Значит – зайти сейчас! Поздновато? Пожалуй. Однако, деваться-то все равно некуда, надобно поскорей уносить ноги. Значит – к Фане. Заодно, хоть чаю попить с ситником, а то жрать уже давно хочется, а квас – не еда.

Выпив прямо из бидоничка квасу, молодой человек задумчиво покусал губу: а что, если и у Фани – засада? Нет, вряд ли… Но все ж, следовало быть осторожнее.

Двухэтажный бревенчатый дом на Красной высился темным утесом – то ли электроэнергию выбили, то ли жители привыкли рано ложиться спать. Хотя, нет – одно окно все же светилось… так, чуть-чуть – ночничок или еще какой-нибудь светильник с лампочкой в сорок свечей…

Громов прищурился: а ведь это Фани окошечко. Значит – не спит комсомолочка!

- Помогите! – вырвался приглушенный двойной оконной рамою крик.

Вырвался и затих – поспешно, словно не сам собой оборвался…

Черт побери! А это что еще за новости? На милицейскую засаду как-то не похоже…

На цыпочках пробравшись по коридору, капитан-командор припал ухом к двери.

- А хороша, лярва! Жаль титек нет, а так – хоть куда… Ишь, трепыхается! Парни, надо ей рот какой-нибудь тряпкой заткнуть… Э, э! Чур, я первый!

- А че ты–то?

- А ты вообще заткнись, Кумыс! Забыл – по чьей воле жив? Ах… тепленькая…

Громов уже больше не думал – поднял воротник, натянул на глаза кепку, да рванул от души дверь – так, что хиленький крючок со звоном ударился об стену.

- А ну, стоять всем! Милиция!

- Лягавые!

С заполошным криком никогда не отличавшийся особой храбростью Кумысов, выбив окно ногою, выпрыгнул в темноту. Туда же, позабыв про распяленную на оттоманке девчонку, ломанулся и его напарник – личность, напрочь Громову незнакомая… в отличие от того же Кумыса.

- Вот, гопота, - помогая девушке сесть, Андрей презрительно хмыкнул. – Наверное, меня и искали – ну вот, нашли… Тут же и убежали, эх! Эй! Ты что дрожишь-то?

Фаня, похоже, была сама не своя – все дрожала мелкой дрожью и на окружающее не реагировал никак – даже халатик не запахнула так и сидела почти что голой.

Громов пощелкал пальцами перед носом Фани:

- Эй, комсомол! Очнись! К ленинскому зачету готова?

- Ой! – девушка поспешно прикрыла грудь рукою… и ту же схватилась за челюсть. – У-у-у, больно…

- Ничего, - Андрей осторожно потрогал синяк. – Говорить можешь?

- Угу.

- Нет, ты не мычи. Скажи – да, могу.

- Да, - послушно повторила Фаня. – Могу.

- Значит, челюсть не сломана. До свадьбы заживет!

- До свадь-бы? – нараспев произнесла девчонка. – До чьей свадьбы? Я ж теперь… они же… Ой-й! Как же я теперь жить-то буду, у-у-у-у…

Выйдя из ступора, девушка тут же впал в истерику, начала плакать, стонать, и Громову пришлось приложить не мало усилий, дабы привести комсомолочку в чувство.

- Чайку вот, попей. Где у тебя чайник-то?

- На плитке-е-е…

- Ну, сейчас налью… На!

- Сп-пасибо.

- Ты зубами-то не стучи. Жива главное! Да не реви ты уже! Во-от… Они тебя что… того…

- Не успели… Вы.. . Вы так вовремя… я вам так благодарна, так!

- Ну-ну, - набросив на плечи девчонки халат, Андрей присел рядом. – Вот видишь – ничего и не случилось-то!

- Но… могло…

- Не реветь!

- И знаете… так противно… Как будто в навозе вывалялась. А вы…вы не уйдете сейчас, Андрей? Останьтесь… пожалуйста, я прошу…

Фаня взглянула на молодого человек так жалобно, с такой робкой надеждой, что тот махнул рукой:

- Ладно, ненадолго останусь. Вообще-то я с утра на рыбалку собрался. На речку. Здесь, недалеко. Да, кстати – карту-то я у вас так и не забрал. Ну, ту, что вы перерисовывали, кальку.

Девушка неожиданно улыбнулась:

- А я ее еще с утра с собой на работу взяла. Хотела отдать, да забыла.

- Так что? Там и оставили?

- Нет. Обратно домой принесла. Она в сумочке.

- Ну, слава Богу!

- Вы берите печенье-то. Вкусное.

Попив чайку, Фаня совсем успокоилась, даже посмеялась над парочкой рассказанных припозднившимся гостем анекдотов, а потом утомленно зевнула.

- Вы обязательно в милицию заявите, - расстилая на полу плащ, напомнил молодой человек.

- В милицию? – девушка жалобно дернулась. – Нет, что вы! Стыдно!

- Хм, - покачав головой, Громов переставил на плиту чайник. – Вы меня извините, Фаина, но взгляды у вас какие-то гнусно буржуазные, не советские, не наши.

- Почему это? – обиженно насупилась комсомолка.

- А потому что – пуританские, - капитан-командор негромко хохотнул, глядя как вытянулось милое девчоночье личико. Хоть так отвлечь!

– Кто такие пуритане, знаете?

- Я педучилище кончила!

- Потому и интересуюсь – мало ли?

- Зная про пуритан, - карие глаза блеснули с вызовом, грозно. – Я, между прочим, про Кромвеля реферат писала!

- Ну, тогда знает, как пуритане относились к сексу…

Девушка чуть было не подавилась печеньем:

- К чему?!

- Да к тому, что иногда происходит между мужчиной и женщиной, - охотно пояснил молодой человек. – Что пуритане считали чем-то неприличным, грязным, развратным… Но ведь это не так! Вы сами-то как думаете?

- Не знаю даже, - Фаня пустила голову и зарделась. – А почему вы спрашиваете?

- Просто интересно, как ваше поколение все воспринимаете, - пожал плечами Андрей. – хотите, расскажу, как?

- Расскажите.

- А вы не обидитесь?

- Да что я… вы меня дурой считаете?

- Ну что вы… Чайку еще плесните… Ага. Так вот, - отхлебнув чай из большой фаянсовой чашки, продолжал гость. – Мне отец еще как-то рассказывал, как у них с этим было. Пока подростки – вообще никак, ну, почти никак… вы меня, думаю, понимаете…

При этих словах девчонка покраснела так густо, что Громов поспешно повернулся к чайнику, полил в чашку кипятку:

- Да-да, как и у пуритан, секс считался грязным, гнусным делом, чуть ли не таким же, как и предательство, даже названия половых органов в те дремучие времена, кроме врачей-венерологов, никто толком не знал, говорили – как ругались, матом. Вообще, тем считалась запретной, и обществом всегда осуждалась… А среди товарищей отца ходили упорные слухи, что случайно застуканных за поцелуями старшеклассников раздели, вымазали дегтем и, обваляв в перьях, пронесли через весь город на шесте! Что вы смеетесь-то? Вы такого не слышали? А о том, что от онанизма шерсть на ладонях – тоже не слыхали? Ай-ай-ай, вот только не врите. Нет, в раннем начале половой жизни тоже, в общем-то, хорошего мало - незапланированные беременности, ранние аборты, болезни разные… Но, фригидность и все такое прочее- это уж тоже край! Ну, разве нормально, когда двадцатилетние девки, мало того, что целоваться толком не умеют, так еще и на полном серьезе думают, будто детей аист приносит…

Откашлявшись, Андрей допил остывший чай:

- Гляжу, заболтал я вас. Спать пора. Я вот тут, у печки, на плащике лягу… Утром часа в четыре вставать. Будильник-то есть?

- Есть, заведу… - качнув головой, Фаня как-то загадочно усмехнулась – видно, все же обиделась, достала ее Громовская эмоциональная речь. – А на полу вы не ляжете – вы же гость, а я – хозяйка. Так что – давайте на оттоманку, она большая… ну, в смысле – широкая.

- Но…

- И никаких «но»! Только к стенке, подальше, ложитесь… Вот вам одеяло. Отвернитесь, пожалуйста.

Погас свет. Скрипнули пружины. Под накрывшее Андрея одеяло неслышно скользнула ласковая девичья рука… Молодой человек повернулся… почувствовав жар прильнувшего к нему обнаженного тела, молодого, упругого, с шелковистою кожей, крутыми бедрами и небольшой, налившейся соком любви, грудью… которую Громов тут же накрыл губами.

- Это кто тут целоваться-то не умеет? – тяжело дыша, прошептала Фаина.

Томно сверкнули глаза...

Беглецу повезло – около пяти утра попалась почтовая машина до Шугозера, старый, видавший виды ЗиС-5, в войну еще такие ходили. Повезло и с шофером – мужик оказался неразговорчивым, хоть и смолил папиросы одну за другой. В поселке Громов хотел заглянуть в местное сельпо, переодеться – купить сапоги, ватничек и что-нибудь из рыболовной снасти, да и продуктов не мешало бы прикупить – кто его знает, сколько там, в тайге, ошиваться? Радовало одно - судя по газетам, соседнюю область опять «закрыли», как раз тот самый район. Значит, что-то такое готовилось! «Закрыли», конечно, там, где дороги, где обжитые, цивилизованные, места – а с этой-то стороны, чего закрывать-то? Тайга! Людей – как на Марсе, одна чащоба непроходимая да заброшенные деревни… в одной из подобных Андрей надеялся заночевать… да и вообще, пожить какое-то время. Еще ружьишко бы прикупить!

С ружьишком - как и вообще, со всем! – увы, не срослось – по случаю воскресенья магазин сельпо оказался закрытым, а ждать до понедельника Громов благоразумно не стал, тем более, что почтовка-то как раз ехала и дальше – в Пашозеро, а уж оттуда до делянки можно было спокойно добраться пешком – чего и идти-то, километров двадцать… меньше пятнадцати даже, если спрямить путь по лесным дорожкам – подробная карта у Андрея, спасибо Николаю и Фане – имелась!

Ах, Фаня, Фаня… Хорошая девчонка… правда, малость с комсомольскими прибабахами, да и вообще – не особо везучая. Еще и бандюки эти. Громов надеялся, что хоть немного девчонку утешил. Ничего оказалась девочка – страстная! И ведь понравилось ей, по глазам было видно – прощалась когда, смущалась, но ведь звала захаживать, звала. Интересно, скоро милиция до нее доберется?

Впрочем, какая разница-то?

Простившись с шофером, Громов выбрался из машины на повороте и, махнув рукой, зашагал вдоль по знакомой дорожке, уже малость подмороженной и не такой убийственно грязной, как всего-то неделю назад. Андрей понимал, что весь его вояж выглядел весьма подозрительно – в туфельках и городском костюме с плащиком - а потому заранее наплел шоферу, что, мол, едет в гости к старому другу, в дальний колхоз. Назвал какого-то Николая – водитель его не знал, но что-то слышал, покивал. Ну, и слава Богу.

Время уже было обеденное, солнце сверкало, но не жарило, так, едва-едва пригревало. До делянки нужно было добраться сегодня, обязательно сегодня. Естественно, беглец вовсе не собирался провести эту ночь в лесу, а потому – определившись по карте, свернул в нужном месте в лес, зашагал по узкой тракторной дорожке, перепрыгивая через стволы упавших деревьев и дивясь окружающей дикости и запустению. Надо же – будто какая-нибудь Амазонка, джунгли! А ведь двадцатые век на дворе, и до Ленинграда – всего-то километров триста. Что поделать - необустроенная страна Советский Союз… да и современная-то Россия, мягко говоря – не особо.

На всем пути Андрей не повстречал ни единой живой души, если не считать пары бобров, тетерева да промелькнувшего где-то за кустами зайца. Карта оказалась точной, сделав всего один привал, Громов уже ближе к вечеру вышел к делянке – как раз уже начинало темнеть.

В дощатом сарая – бытовке – имелась печка-буржуйка, Громов быстренько наколол дровишек нашедшимся там же топором, разжег огонек, отогрелся, да навернул банку тушенки из тех ящиков, что не так давно привез тракторист Федор. Ой, как хорошо, что привез! Вот и пища, да в бытовке, окромя топора, еще нашлись две пары валенок, да замызганная телогреечка, даже распечатанная пачка грузинского чая. Мысленно извинившись перед лесорубами, Андрей, не особо раздумывая, прихватил и котелок, и жестяную кружку, и чайник, не говоря уже о старом перочинном ноже... алюминиевой, с закрученной непонятно зачем, ручкою, ложке и початой пачке каменной соли, слежавшейся до состояния бетона.

Спасибо и на том! А вообще – шикарно. Главное, идти больше не надо – с утра дровишек подколоть, да…

Поначалу, для продолжения пути, беглец намеревался воспользоваться трелевочным трактором ТДТ-60 – он все-таки поновее, помассивнее, помощнее. Хотел, да вот подумалось – а вдруг? Что случись – где потом соляру найдешь? В тайге бензоколонок нету. Да и чисто практически – перелить в бак горючее из большой бочки – бочку-то вдвоем еле скантовали, а уж одному…

С утра, едва забрезжил рассвет, Громов перелил шестьдесят шестой бензин в найденные в одном из трелевочников канистры, заправил пускач старого, со скошенной мордой кабины, КТ-12, бросил в газгольдерную установку наколотых еще с вечера чурок, завелся... да, перекрестившись, уселся за рычаги – с Богом!

Потрескивая, горели дровишки, газогенераторный двигатель рычал довольно и сыто, трелевочник шел плавно и, к большому удивлению Андрея, довольно быстро, делая на пятой передаче километров десять в час. Довольно часто встречающиеся буреломы трактор проходил, как по маслу, переваливая через толстенные стволы, даже не рыкнув. Не машина – танк! Да нет… по проходимости - куда лучше любого танка. А уж о горючем и говорить нечего! Кончились чурки – остановился, хворосту пособирал, поколол, в крайнем случае – завалил сушину…

В темноте Андрей, однако, не ехал, опасаясь потерять гусеницы, устраивал привалы – разжигал костерок, согревал чай, разогревал тушенку – ужинал. Жаль вот только хлеба не было – впопыхах собирался, даже сухарика не прихватил, ну теперь чего уж.

За световой день беглец проезжал километров с полсотни, а иногда и больше, и на шестой день пути увидал далеко впереди вышку. Что ж, судя по карте – именно здесь и находилось «что-то», теперь следовало быть крайне осторожным – рычащий бульдозер спокойно могли заметить. А вот разведенный в чаше костер – это вряд ли.

Заглушив двигатель, капитан-командор сбросил телогреечку и, поплевав на руки, полез на высокую сосну – осмотреться. Снег все еще не выпадал, хотя должен бы, хотя, это уж в зависимости, какая осень. Нынешняя вот, затянулась.

Маячившая впереди вышка походила на обычную, противопожарную, однако, при более внимательном рассмотрении, таковой не являлась – слишком уж блестела на солнце. Явно – металл!

Спустившись с сосны, Громов слегка замаскировал трелевочник лапником и отправился на разведку. Двигался осторожно, стараясь не пользоваться тропинками – пробирался борами, рощицами, пока не наткнулся на…танк! Ну да – танк, его темно-зеленая башня с пушкой виднелась метрах в ридцати, за рябиною. Т-34 - однако… А вот, рядом – Т-55… ИС-3… какой-то бронеавтомобильчик… этот-то как сюда попал – дорог-то нет?

Андрей осторожно подполз ближе и ахнул – вся, обнаруженная им, техника стояла на железнодорожных платформах… на узкоколейке, которая никуда не вела, заканчиваясь прямо здесь, в лесу, у рябиновой рощицы!

Вокруг не было никого, лишь перекрикивались по кустам синицы. Этот поезд в глухом лесу… не ведущие никуда рельсы… Локомотива, кстати, тоже не было. Ясно… Наверняка, военные проводили какой-то эксперимент, может быть, танки были чем-то защищены, или - и внутри, и снаружи – имелись какие-то датчики.

Придти сюда ночью? Или подобраться еще ближе к таинственной башне? А вдруг заметят? Или…

Вдалеке, со стороны башни, словно подслушав мысли беглеца, вдруг завыла сирена. Ветер затих, природа затаилась, предчувствуя что-то очень недоброе… Лишь гомонили синицы. Глупые.

Усевшись на рельсы, Андрей ждал… ждал чего-то такого… от чего бросало в жар! Вот-сейчас… вот-вот, начнется. Ревущее пламя, оглушительный взрыв, такой, что не выдержат барабанные перепонки, лопнут, истекая сукровицей…

Никакого взрыва капитан-командор не услышал. Лишь резко оборвалась снова завывшая было сирена. Наступила тишь. Лишь синицы…

И вдруг…

Вдруг – беззвучно, как на немой кинопленке – вздыбилась, качнулась, земля, а над лесом, на месте той самой башни вспыхнуло второе ослепительно рыжее солнце!

Подумать Громов ничего не успел…