Господин москитов

Часть первая. Габон. Глава первая. Во тьме

Много их, сильных, злых и веселых,

Убивавших слонов и людей,

Умиравших от жажды в пустыне,

Замерзавших на кромке вечного льда,

Верных нашей планете,

Сильной, весёлой и злой…

Николай Гумилев

Глава первая. Во тьме

Мой путь к сокровищам начался в Карибском море, на острове Эльютера, куда пришла кренговаться наша шхуна «Аланна Дин». На этом острове мой отец, капитан «Аланны», объявил, что бросает корсарское дело и возвращается в Ирландию, в родной Голуэй. На этом острове команда «Аланны» разошлась по разные стороны черты, проведённой на песке капитанским палашом: одни решили по примеру Старого Волка покончить с флибустьерским ремеслом и принять королевскую амнистию, обещанную новым губернатором Багам, другие отказались дать лево руля.

Мы с отцом оказались по разные стороны черты. Начав ходить на «Аланне Дин» девятилетним Волчонком, к семнадцати годам я стал лютым Молодым Волком и не представлял себе жизни без качающейся под ногами палубы, без кутежей и драк в разных портах, без крика «Борт наш!» после удачного абордажа; сам Дэйви Джонс, морской дьявол, не смог бы загнать меня в сухопутную конуру.

Не знаю, что сделал бы взбешенный Старый Волк, если бы в наш лагерь не явился подмастерье местного плотника с рассказом о сокровищах, запрятанных на диком африканском берегу. Тогда мне было плевать, взаправду ли парень – сын легендарного пирата Генри Бриджмена по кличке Морской Чёрт или врет, чтобы сбежать от злобного хозяина-плотника. Главное – команда «Аланны» снова объединилась, распалённая рассказами о несметных богатствах, захваченных когда-то на двух индийских судах и поджидающих смельчаков в Габоне. Даже мой отец махнул рукой на планы заякориться на суше и решил идти в те гиблые места, где восемнадцать лет назад людоеды-пангве сожрали всю команду Морского Чёрта, кроме него самого.

В погоне за кладом мы пересекли океан, чуть не утопли во время шторма и еле вырвались с португальского острова Сент-Томе, взорвав к чертям брандер вместе с пленным иезуитом.

До цели было рукой подать, когда мы угодили в ловушку, расставленную Эдвардом Тичем, известным среди берегового братства как Чёрная Борода.

*

В темноте пахло раздавленной зеленью.

Я обливался потом в душной влажной жаре, а когда попробовал шевельнуться, в голове вспыхнула такая боль, что я с трудом подавил стон.

— Остин? – раздался шепот возле моего плеча. – Очнулся?

Кто-то лежал рядом, совсем близко, но в кромешной темноте я не мог разглядеть – кто.

— Кто здесь?!

— Джек. Говори тише…

Джек? А, Килька. Я часто забывал, что нашего юнгу зовут Джек Бриджмен. Кое-кто из команды начал называть его Ловцом за сноровку в рыбалке, но для меня бывший подмастерье был и остался Килькой, аминь.

Протянув руку, я коснулся его рубахи, но по-прежнему не видел его лица.

— Нас захватил Тич? – пробормотал я. – Мы у него в трюме?..

— Нет. Тшшш!

Мой затылок как будто долбили топором, меня мутило, я с трудом ворочал языком и не понимал, почему должен еще и шептать.

— Где мы?

— В джунглях. Лежи тихо. Вдруг люди Тича снова начнут искать…

— Искать нас? Ночью?

Я услышал, как Килька сглотнул, услышал шорох, когда он придвинулся ближе.

— Остин? Эй? Сейчас день.

Несмотря на душную жару, меня зазнобило.

— Тогда почему так темно?!

Я взметнулся на колени, наплевав на боль в готовом расколоться на куски черепе, и принялся шарить вокруг. Влажные листья, мелкие ветки, снова листья, плечи Кильки, его руки – он вцепился в меня, умоляя успокоиться, «не то нас найдут»… Мне было плевать, найдут нас или нет, я хотел, чтобы окружающая меня непроглядная тьма исчезла!

— Наверное, это от удара по голове, – бормотал Килька. – Это пройдет, Остин, только не шуми…

— Удара? Кто меня ударил?

Я прижал ладони к вискам и сделал несколько быстрых вдохов.

Память накатывала мутными горячими волнами.

Два судна Чёрной Бороды, зажавшие «Аланну Дин» в смертельный капкан. Пушки галеона, направленные в наш наветренный борт…

Тич, предлагающий моему отцу делёжку. «Если клад Бриджмена вправду такой распродьявольски громадный, как болтают, его хватит и на твоих людей, и на моих!»

Отец швыряет за борт горящую бумагу. «Тебе нужна карта, Тич? На, держи!»

Издевательский хохот Чёрной Бороды. «Чтобы у Старого Волка была всего одна карта? Я сбрею бороду, если их не две! А может, и три! Но главное, у тебя есть юнга…»

Само собой, Тичу был нужен юнга. Перед тем, как сдохнуть от пьянства, Морской Чёрт вбил в голову своего сына карту клада, заставляя снова и снова рисовать ее на песке Эльютеры, нещадно лупцуя за каждую проведенную неверно черту. Чтобы захватить «живую карту», Чёрная Борода отказался от возможности потопить «Аланну Дин» и бросил своих людей на абордаж.

Я крепче сжал голову, торопя неповоротливую память.

На фок-мачте нашей яхты взвивается черный флаг с двумя скрещенными саблями под кроваво-красным сердцем…

«Уберите чертов хлам с нашего пути! – Отец показывает палашом на вражеский шлюп. – Хоть затопите его, хоть взорвите, только отправьте на дно!»

Наши парни прыгают на борт шлюпа, Тич и его люди – на борт «Аланны». Вопли, выстрелы, взрывы гранат, кровавая круговерть рукопашного боя…

Крик Чёрной Бороды: «Сто дублонов тому, кто притащит юнгу! Подрежьте ему поджилки, изувечьте, но возьмите живым!»

Килька стоит на краспице,[1] держась за вант, к нему лезет головорез Тича с ножом в зубах – и летит в воду с моим клинком в боку. Еще Волчонком я мог вогнать нож в муху с десяти шагов, а в такого толстяка попал бы даже во время шторма.

А что было потом?

Я схватил Кильку за плечи и затряс, насколько хватило сил.

— Где все? Где отец? Где Стив? Маркуш? Где «Аланна»?

— Я все расскажу. Ляг, Остин, я все тебе расскажу!

Я выпустил его и не лег, а скорее упал на бок. На мгновение закрыл глаза, потом снова открыл их с отчаянной надеждой увидеть хоть что-нибудь – но вокруг по-прежнему была кромешная темнота.

— Янссен протянул фитиль в крюйт-камеру шлюпа Тича и подожег, – сказал Килька. Он лег рядом, я чувствовал локтем его руку. – Когда шлюп взорвался, ты стоял на борту ...

Теперь я вспомнил.

Сумятица боя свела меня с помощником Чёрной Бороды, Израэлем Хендзом – хромым дьяволом на службе у дьявола. В погоне за картой клада Хендз застрелил в Нассау нашего Дона Каролинца, и мы с Одноглазым Стивом поклялись прикончить колченогого ублюдка. Я стоял на борту с саблей в руке, держась другой рукой за фордун, а Хендз глядел на меня снизу вверх и орал, прославляя своего капитана: «Тич – это удача и богатство!» Стоило бы искромсать хромого дьявола на куски, но я медлил: Дон был матлотом Стива, и я не хотел лишить Одноглазого наслаждения отомстить самому.

— Тебя швырнуло в воду и ударило обломком доски по голове, – тихо продолжал Килька. – Наверное, из-за этого ты ослеп…

— Я не ослеп! – крикнул я, отчаянно отрицая очевидное. – Это пройдет!

Тошнота и вспыхнувшая в голове боль заткнули мне глотку.

— Конечно, пройдет, только утихни, – взмолился Килька.

Я встал на колени, согнулся, и меня вырвало. После этого тошнота отступила, боль чуток ослабла, только проклятая тьма осталась черной, как уголь.

— Как я здесь оказался? – вытирая рот тыльной стороной руки, спросил я.

— Я тебя приволок.

— Что?!

— Я затащил тебя на крышку люка...

Килька заткнулся, когда я зарычал.

Да. Вместо того, чтобы нырнуть как можно глубже, спасаясь от падающих вокруг обломков шлюпа, я попытался втолкнуть тонущего юнгу на эту чертову крышку. Мне казалось, что я поступаю разумно, не давая пойти на дно нашей «живой карте», но теперь я жалел о своем поступке так, как еще никогда ни о чем не жалел. Лучше бы я дал утонуть сучонку, который родился и вырос на острове, прошел на «Аланне» Карибское море и Атлантический океан, но так и не научился плавать! Тогда я не получил бы удар по затылку и не смотрел бы сейчас в непроглядную тьму.

Помолчав, Килька забормотал снова, и я молча выслушал его невероятный рассказ о том, как он догреб до берега под стелющимся над водой дымом, среди плавающих вокруг досок, а после поволок меня в джунгли.

— Я не знал, труп ты или нет, но надеялся, что не труп...

— Почему ты не крикнул, чтобы нас подобрали с «Аланны»?

— На «Аланне» был ад. Если бы я закричал, нас могли бы выловить люди Тича. Хорошо, что вокруг было полно дыма, иначе мы уже были бы в лапах Черной Бороды. Когда я протащил тебя с полсотни шагов, раздался еще один взрыв. Думаю, Тич взорвал «Аланну»…

— Врешь!

— Я просто рассказываю, что слышал.

— Рассказывай… Но не «думай».

— Через несколько часов после взрыва люди Тича пошли в джунгли, — полушепотом продолжал Килька. — Черная Борода орал, чтобы всех, кто спасся с «Аланны Дин», нашли и привели к нему, а юнгу обязательно взяли живым. Мы лежали у поваленного дерева, мерзавцы нас не заметили, хотя прошли совсем рядом…

— Давно мы здесь?

— Весь день. Скоро наступит ночь.

— Иди на берег, – сквозь зубы сказал я.

— Зачем?

— Ищи «Аланну»... Ищи наших.

— Галеон Тича, наверное, еще там! Меня увидят!

— Трусишь? Тогда я пойду сам.

Со второй попытки я встал и двинулся туда, откуда тянуло океанской свежестью и слышался едва уловимый гул прибоя. Этот звук временами пропадал за протестами Кильки, и я велел ему заткнуться. Несколько неверных шагов – и мои вытянутые руки уткнулись в клубок лиан, шаг вбок – я запутался ногами в густой поросли, еще шаг – и стал падать.

Килька подхватил меня, усадил, но, выругав его, я снова начал вставать. Я доберусь до берега, хотя бы на четвереньках!

Он нажал мне на плечи.

— Ладно, я пойду, пойду! Жди здесь… Уже иду!

Некоторое время я прислушивался к удаляющимся шагам, потом снова лег.

Мой череп был как будто облеплен гнилыми водорослями снаружи и изнутри; я принялся ощупывать голову и обнаружил, что снаружи – не водоросли, а заскорузлый от морской воды и крови шейный платок, которым Килька перевязал мою рану. Я несколько раз крепко провел ладонью по глазам, но это ничего не дало: тьма никуда не делась.

Когда-то меня учили молитвам, но в отличие от отца я так и не стал истинным католиком. Я не ходил к причастию и всегда полагался не на милость бога, а на свою силу, оружие, быстроту… И на своих товарищей. Оружие все еще было при мне – я нащупал в ножнах на поясе рондел и два ножа – но что с него толку? И где теперь люди «Аланны Дин»?

Сжав в руке поцарапанный картечью нательный крест, я зашептал первую в своей жизни истовую молитву. Пусть я потеряю руку, ногу или, как Стив, глаз, только верни мне зрение, пожалуйста, господи!

Само собой, бог плевать хотел на мои молитвы, и, наконец, я взвыл, как раненый волк, выпустил крест и вцепился в амулет из авантюрина.

Этот плоский камень с проточенной морем дыркой, «куриный бог», дала мне в Нассау немая девчонка, которую я сдуру выловил из воды, когда она вырвалась из каюты галеона Чёрной Бороды и сиганула за борт. Сперва я хотел выкинуть никчемную безделушку, но вместе с ней ко мне пришел удивительный фарт в карты и в кости, и я оставил её – на удачу. Наш судовой хирург Маркуш Мендес наговорил про мой амулет кучу всякой всячины, назвав его камнем, достойным императора, – авантюрином. «Могущество авантюрина возрастает стократ, если его дают кому-то, как оберег», – вспомнил я слова дока и снова тихо взвыл. Почему со мной Килька, а не Марк? Док знал бы, как мне помочь. Он знал почти всё на свете, вот только с авантюрином что-то напутал. Авантюрин улучшает зрение, сказал он. Ну так пусть улучшит, господи боже мой!

Неподалеку затрещали ветки, я напрягся и затаил дыхание, но услышал негромкий голос Кильки:

— Остин, ты тут?

— Нет, ушел на прогулку, черт драный!

Юнга, тяжело дыша, уселся рядом, и я повернулся к нему, выпустив амулет. Боль в голове приутихла, но я по-прежнему был слеп.

— Ну?

— Галеон Тича исчез. «Аланны» тоже нет. Весь берег завален обломками…

— Это обломки шлюпа и галеона.

— Я нашел пять трупов, – тихо проговорил Килька. – Трое незнакомцев и…

— И?!

— Некрозис. У него сожжено лицо, но я узнал беспалую руку.

— Кто еще? – страшась ответа, спросил я.

— Морис.

Я опустил голову на колени. Потом снова поднял ее и сказал:

— Остальные наверняка живы.

Килька молчал.

— Живы, проказу тебе в брюхо!

— Остин… У берега кишат акулы… У двух трупов, выброшенных прибоем, нет ног. А если кто-то из нашей команды уцелел при взрыве «Аланны», их взяли в плен люди Черной Бороды, которые не лучше акул…

Я схватил Кильку за рубашку и скрутил ее в кулаке.

— «Аланна» цела! Все наши люди живы, кроме Мориса и Даффи! Если ты опять начнешь хоронить «Аланну Дин» и ее команду, я похороню тебя!

— Эй, эй, тише! Я не из команды Чёрной Бороды. Я твой матлот, помнишь?

Ничего хуже он не мог бы сказать.

— Матлот, сучья кровь?!

Свободной рукой я врезал ему в лицо и, судя по влажному хлюпанью, попал точно в нос. Килька, вскрикнув, вырвался, а я ударил снова, на этот раз промахнулся и взъярился еще больше.

– Я уже сказал тебе, что лучше бы взял в матлоты шелудивого портового кота!

По-голландски «mattenoot» означает «совместное владение постелью»: пока один моряк на вахте, другой дрыхнет в койке, потом они меняются. Но у флибустьеров матлоты все равно что побратимы, и папаша знал, что делал, навязывая мне в компаньоны сухопутного крысёныша. Я нарушил все отцовские планы, я подбил парней идти за сокровищами в Габон, я чуть не взбунтовал против капитана команду – и Старый Волк придумал для меня месть почище колодок, плетей и килевания, заявив, что теперь я матлот новоиспеченного юнги.

Я уже стоял на ногах, пытаясь понять, куда направить следующий удар. Килька тоже вскочил: я слышал его тяжелое дыхание, чуял запах его пота… его страха. Мой кулак сбил его с ног, я прыгнул, вырывая из ножен рондел, и навалился на юнгу. Килька закаменел, когда к его подбородку прижался плашмя толедский клинок.

— Я спас тебе жизнь, – чуть слышно прошептал он.

— Это не жизнь.

На несколько горьких мгновений меня утешила мысль, что, даже слепой, я легко могу перерезать глотку зрячему парню. Потом я скатился с Кильки, лег и закрыл невидящие глаза.

Вода капала с листьев, в дебрях покрикивали незнакомые птицы, ровно гудели москиты… Я вдруг понял, что меня еще ни разу не укусили.

Перед тем, как наш курс пересек шлюп Черной Бороды, я помогал доку смазывать людей «Аланны» снадобьем, отпугивающим москитов, и при крике: «Прямо по курсу судно!», кажется, сунул пузырек в карман. Не может быть, чтобы вонючее зелье продолжало действовать после того, как я побултыхался в воде, но, раз меня не кусали, я не стал проверять, при мне оно или нет.

Вместо этого я свернулся на подстилке из влажной травы и заснул с отчаянной надеждой, что, проснувшись, увижу что-нибудь, кроме темноты.

*

Когда я открыл глаза, вокруг по-прежнему было темно. Я слышал потрескивание горящего рядом костра, ощущал его тепло, но не видел пламени, как ни таращился в ту сторону.

— Проснулся? – осторожно спросил Килька. – Я пожарил рыбу. Поешь.

Он ткнул мне в руку горячий свернутый лист, и я отшатнулся. Меня мутило от запаха еды.

— Вода есть? – прохрипел я.

— Да, вот, держи.

Я припал губами к горлышку посудины, выхлебал все до дна и, вытерев губы предплечьем, спросил:

— Где ты взял флягу?

— Нашел на трупе на берегу. С Некрозиса перед тем, как его похоронить, я снял пояс с мачете… Ему теперь мачете без надобности, а нам пригодится, верно? Еще у меня есть огниво и сверток с рыболовной снастью.

Килька умолк – может быть, ожидал похвалы, что в чёртовой свистопляске сохранил своё добро – а не дождавшись, сказал:

— Неподалеку есть ручей, где полно рыбы, с голоду мы не умрем. Но надо решить, что делать дальше. Думаю, мы должны пойти по пути моего отца.

— На тот свет?

— Нет… По берегу к португальским миссиям.

— Иди. Привет иезуитам.

Я встал. Это далось мне легче, чем вчера.

— Эй, куда ты?

— К океану. Отец, Стив, Марк, остальные будут меня искать. Я подожду «Аланну» на берегу.

— Остин, постой! – Килька ухватил меня за локоть.

Я рывком высвободил руку и прихлопнул на шее москита.

— Где склянка дока?

Я спросил это почти без надежды – склянка могла быть уже на дне – но Килька ответил:

— У меня. Хорошо, что ты сунул эту штуку в карман, без нее нас бы сожрали… Москитов здесь просто тучи. Сейчас я помажу тебя…

— Дай сюда!

Я вырвал у него пузырек, вытащил пробку и коснулся ею своего лба и запястьев, как это делал док.

— Мне тоже надо… – начал было Килька. И замолчал, когда в темноте грозно прозвучало: «Бу-тум, бу-тум, бу-тум!»

«Бу-тум, бу-тум!» – отозвался барабан с другой стороны. Ему эхом вторил гулкий бой со стороны океана.

— Господи, – сдавленно простонал Килька и метнулся в сторону.

Я думал, он бросился бежать, но услышал шипение, почуял едкий дым и понял: юнга заливает из фляги костер в надежде, что это помешает дикарям нас найти.

Дурак!

Все, что я успел сделать, – это пихнуть пузырек в карман. В следующую секунду в меня вцепилось множество рук, в бок мне уперлось что-то острое – то ли нож, то ли наконечник копья. Я схватился за рондел, но мне прыгнули на спину, повалили и вырвали оружие. Мое стонущее ругательство оборвала веревка, сунутая в раскрытый рот. Судя по короткому крику Кильки, с ним обошлись точно так же.

Несколько мгновений спустя я был связан по рукам и ногам, меня подняли и понесли, как охотники носят убитую дичь.

[1] Краспица – поперечный брус на мачте, составная часть марса и салинга.

Глава вторая. Одноглазый

Если б я хотя бы мог видеть! Но мой мир по-прежнему был кромешной тьмой, в которой теперь звучали злобные отрывистые голоса.

Барабаны смолкли, меня швырнули на дно лодки. Веревка во рту помешала мне заорать от боли; хорошо хоть, ее завязали сзади на шее, а не на затылке. С меня сняли пояс с оружием, и я зарычал сквозь кляп. В ответ раздался многоголосый смех. От ублюдков, взявших меня в плен, разило прогорклым жиром и землей.

Лодка закачалась, когда в нее шагнули гребцы. Я услышал тихий плеск лопастей весел: мы отвалили от берега.

Говорят, у слепых обостряется слух. Я был слепым недостаточно долго, чтобы обзавестись слухом летучей мыши, и все-таки по доносившимся до меня звукам мог прикинуть величину лодки и то, сколько в ней людей. Трое или четверо гребцов сзади, за моими ногами, иногда переговаривались с тем, что стоял впереди. Лежа на дне, я всем телом улавливал движения суденышка: сперва мы плыли наперерез течению, потом двинулись против него, вверх по реке. Птичьи крики в джунглях отдалились – значит, река была широкой, не речушкой, в которой рыбачил Килька.

Я слышал плеск воды рядом с низкими бортами. Мне снова хотелось пить, но вода была так же недосягаема, как та, что осталась в бочонке на камбузе «Аланны Дин». Некоторое время я бесился от жажды и злости, но понемногу стал впадать в сонное оцепенение.

Захватили нас людоеды пангве или другое племя – какая разница? Убьют нас после пыток или быстро – невелика важность. Боль и жажда тоже стали не слишком важны. Важно было одно: я слеп, значит, Молодого Волка больше нет. Волк, сын Волка, утонул после взрыва шлюпа. Те, кто остались на «Аланне», наверняка тоже считали меня мертвым.

Меня все больше затягивал бредовый полусон. Я плавал среди странных образов и видений, где скалящий острые зубы морской дьявол Дэйви Джонс уступал место немой девчонке Минни, которая умоляла меня о чем-то глазами цвета подаренного ею авантюрина. Потом появлялся отец и, тряся рыжей гривой, орал: «Надо быть полным идиотом, чтобы влипнуть в такое дерьмо!» В кои-то веки я ему не возражал. Горестно вздыхающий Том покачивал седой головой и повторял: «Как же так, Остин, как же так…» Я не знал, что ответить старому боцману. Зато с Бартом я вздумал спорить о том, как лучше приводиться к ветру. Попробовал бы я поспорить с нашим штурманом о чем-нибудь этаком наяву! Я даже разговаривал с Доном, и он пригласил меня на свадьбу. Я прикидывал, что бы подарить ему и Мэгги, когда с острой тоской вспомнил: Каролинец мертв. Застрелен двумя выстрелами в спину в таверне «Три моряка». Мне привиделось костистое лицо Хендза, и тут же – Стив, злобно сверкающий единственным глазом. «Если бы ты выпотрошил мерзавца без меня, я бы тебе простил! Но из-за тебя он жив и дышит, и этого я не прощу!» «Мы достанем его, Стив, клянусь», – возразил я, но Одноглазый исчез…

Лодка резко качнулась, раздались громкие встревоженные крики дикарей, вырывая меня из полубреда-полусна. Я снова с режущим отчаянием осознал, что слеп, связан, беспомощен, что никогда больше не увижу ни Одноглазого, ни отца, ни Тома, ни остальных слуг сатаны с «Аланны Дин»…

Беспомощен?

Самое омерзительное на свете слово окончательно выдернуло меня из омута странных видений и воображаемых разговоров.

Я пошевелил связанными ногами. Попытался согнуть их в коленях. За это меня выругали и укололи в бедро чем-то острым. Я выпрямил ноги и замер. Руки я наверняка смог бы освободить – тем, кто меня скрутил, было далеко до сноровки бывшего работорговца Некрозиса – но что с этого проку?

Дикари продолжали встревоженно перекликаться. Мне было плевать, что их так взволновало. Я уже все решил.

Нет, я не действовал разумно и хладнокровно. Даже в лучшие времена мои Разумные Планы вечно шли наперекосяк. Я знал одно: пусть я слеп, связан, ранен, все равно все будет так, как решил я, а не взявшие меня в плен дикари!

Быстрым движением я перекинул ноги через борт. Еще один неистовый рывок – и, перевернув пирогу, я упал в воду под испуганные вопли гребцов.

Я надеялся утонуть быстро, но мое тело было со мной не согласно. Едва набрав в нос воды, я начал биться и извиваться в попытке всплыть и вдохнуть. Рядом бултыхались и вопили дикари, которые только что плыли со мной в одной пироге.

Я думал, что в жизни нет ничего страшнее, чем быть слепым, как вдруг познал новый ужас: что-то шершавое задело сбоку мою невезучую голову. Я взвыл сквозь кляп. Я хотел утонуть, а не быть сожранным крокодилом!

Меня толкнула вода – рядом проплыло нечто огромное – и на смену ужасу пришла горячая ярость, моя привычная подруга в бою. Несколькими отчаянными движениями я выкрутил руки из веревки и, задыхаясь, сдавленно кашляя, всплыл рядом с перевернутой пирогой. За нее держались пятеро размалеванных подтекающими белыми полосами чернокожих.

Пирога?

Белые полосы и зигзаги на черных лицах…

Я ЭТО ВИЖУ!!!

Я видел берег, вдоль которого тянулись ярко-зеленые джунгли. Я видел уходящую вдаль широченную реку с множеством зеленых островков. Видел сгрудившиеся ниже по течению длинные лодки, битком набитые дикарями, которые почему-то не спешили на помощь своим попавшим в беду собратьям… Перед глазами у меня то мутнело, то прояснялось, но я видел!

Неистовое ликование – вот все, что я ощущал несколько секунд, бултыхаясь со связанными ногами рядом с чернокожими. Потом вода забурлила, и прямо передо мной всплыл громадный одноглазый крокодил. Его левую глазницу пересекал кривой шрам, похожий на шрам на морде Стива, у меня даже мелькнула мысль, что Одноглазый воплотился в речное чудовище, чтобы отомстить мне за упущенного Израэля Хендза. Идиотская мысль была последним приветом от терзавшего меня недавно бреда.

Крокодил разинул зубастую пасть, и я схватил плавающее рядом весло.

Прозреть – только для того, чтобы угодить в вонючую глотку? Ну уж нет!

Я шарахнул по бугристому рылу, по выпуклым ноздрям с такой силой, что весло разлетелось на куски. У меня в руке осталась рукоять длиной с мое предплечье, и я швырнул в крокодила этой деревяшкой. Обломок ударил по единственному глазу, чудовище с негодующим ревом захлопнуло пасть и нырнуло.

Я знал, что крокодил запросто может подобраться ко мне снизу; может, он уже нацелился на мои связанные ноги. Мне очень не хотелось нырять, и все-таки я нырнул – с открытыми глазами. Теперь, когда ко мне вернулось зрение, мне вообще не хотелось их закрывать.

Я увидел пять пар дергающихся черных ног тех, кто цеплялся за лодку. Дикари даже не пытались перевернуть пирогу и снова в нее забраться, не пытались доплыть до берега, не говоря уж о том, чтобы всем вместе сразиться с крокодилом. Видать, нас взяли в плен не кровожадные пангве, а племя трусливых нерасторопных олухов.

Нырнув поглубже, я всплыл под лодкой в надежде уцепиться за что-нибудь и избавиться от веревки на ногах и во рту. Тяжело дыша, выплескивая воду через нос, я стал шарить в темноте, но сидений в пироге не было. Мне удалось нашарить только толстый обрубок бамбука, и я ухватился за этот поплавок. К бамбуку был привязан сверток из пальмовых листьев, который оказалось нетрудно распотрошить. Запустив руку внутрь, я окончательно уверовал, что авантюриновый амулет приносит удачу: в свертке был мой пояс с ножнами, и все ножи остались на месте – кроме того, который я «подарил» толстяку во время боя на «Аланне Дин».

Застегнув на талии пряжку, я почувствовал себя настолько лучше, что на радостях забыл о плавающем где-то рядом зубастом монстре. Ну, не то чтобы забыл, но почти перестал его бояться. Я снова стал Молодым Волком, и на поясе у меня были стальные зубы подлиннее тех, что торчали в пасти одноглазого крокодила.

Первым делом я рассек разрывающую мой рот веревку, после разрезал путы на ногах, несколько раз схватил ртом воздух, оставшийся между водой и дном пироги, и вынырнул из-под лодки. Меня встретил солнечный свет, небывало яркие краски и вид берега, до которого было меньше кабельтова.

Когда я поплыл к берегу, никто за мной не погнался – ни человек, ни крокодил, никто не метнул вдогонку копье, не выстрелил вслед из лука. Проплыв ярдов десять, я услышал позади захлебывающийся вопль: одноглазый схватил более покладистую жертву. Я продолжал плыть, даже не потрудившись обернуться. Меня догнал еще один вопль… И еще один. Мысленно я поблагодарил крокодила: он быстро уменьшал численность моих врагов.

Дважды у меня опасно темнело в глазах, но я упрямо держал курс на берег, на огромное упавшее дерево, чья не успевшая засохнуть пышная зеленая макушка наполовину скрывалась в воде.

Если б не рана на голове, я плыл бы вдвое быстрей, но что толку спешить? Если крокодил захочет меня догнать, он догонит.

Он не захотел.

Я добрался до топкого мелководья и побрел к упавшему дереву сперва по пояс, потом – по колено в мутной воде. Два мелких собрата одноглазого, гревшихся на стволе, при моем приближении плюхнулись в реку.

С блаженным вздохом я занял освободившееся место и стал любоваться видом, время от времени зализывая ободранные веревкой запястья. Река блестела на солнце, за перевернутую пирогу цеплялся всего один негр. У меня на глазах гигантский крокодил схватил его и утащил под воду так быстро, что дикарь не успел даже вскрикнуть. Вода окрасилась ярко-красным. Тоже красиво.

Я мог бы броситься в джунгли и все-таки не стал этого делать. Босиком, продираясь сквозь дикие дебри, я недалеко ушел бы от оставшихся в живых дикарей, к тому же в одной из пирог лежал Килька – какой-никакой, а юнга «Аланны Дин». Лучше было остаться на берегу и посмотреть, что преподнесет мне внезапно смилостивившаяся судьба. «Посмотреть» – какое чертовски прекрасное слово!

Над ближайшим островком взвилась стая больших попугаев, я засмотрелся на их красно-синие хвосты и крылья.

Все вокруг было прекрасным… Кроме москитов, которые решили, что раз меня не съел крокодил, то вправе сожрать они. Я выудил из кармана пузырек, помазался снадобьем дока и спрятал склянку обратно. Снял и выжал головной платок, убедился, что на скуле все-таки осталась кожа, хотя крокодилья шкура оставила там большую кровоточащую ссадину, снова повязался платком и стал ждать свирепых размалеванных людоедов, которые гнали ко мне длинные пироги. Я даже помахал дикарям рукой.

Я видел!

Одного этого пока хватало, чтобы чувствовать себя счастливым.

Глава третья. Господин москитов

Пироги одна за другой причаливали к берегу, гребцы клали весла, брали копья и вылезали, но не спешили кидаться ко мне. Если я правильно понимал выражение размалеванных лиц, на меня поглядывали с опаской.

Я слез со ствола и гордо расправил плечи, держа одну руку на рукояти рондела. Пусть видят, что перед ними не жалкий пленник, а воин. Черт знает, что из этого выйдет, но…

В берег ткнулась последняя, шестая, пирога, из нее вытащили и швырнули на берег того, кто точно не чувствовал себя счастливым.

Килька был связан по рукам и ногам, рот его разрывала толстая веревка, как недавно мой; он пытался мычать сквозь нее и корчился, как безумный. Ясное дело, почему. Перед тем, как нас взяли в плен, он не успел получить порцию докова снадобья, и над ним вилась туча москитов.

Дикарей кровососы тоже атаковали, но не так рьяно: может, белая штука, которой они размалевывали свои тела и лица, должна была не только устрашать врагов, но и отпугивать москитов. Если так, задумка удалась лишь отчасти. Я же величаво стоял в окружении гудящего облака, но даже самым наглым кровососам не удавалось подлететь ко мне ближе, чем на фут.

Килька уже не мычал, а сдавленно выл, и я шагнул к нему… Путь мне заступил старик, щедро размалеванный белыми косыми линиями и зигзагами. В его проколотых ушах торчали обломки костей, на груди постукивало ожерелье из мелких костяшек, черно-седые волосы, смазанные чем-то жирным, стояли дыбом. Одеждой старикану служил обрывок пыльной коричневой шкуры, скрепленный на одном бедре.

— Ты кто? – направив на меня копье, спросил он.

Спросил на английском! На скверном, с жутким акцентом, и все-таки я отлично его понял и принял еще более надменный вид.

— Я – господин москитов.

Это вырвалось у меня само собой, но вслед прилетела мысль: «Неплохая идея!»

Я сделал рукой круговое движение. Старик отскочил.

— Я могу приказать москитам сожрать кого угодно. Они меня слушаются.

Старик перевел мои слова, и его соплеменники шарахнулись.

— Ты приказать москит его сжирать? – спросил старикан, показав на Кильку.

Пока мы плыли по реке, легкий ветер сдувал большинство кровососов, но здесь, на топком берегу, они наверстывали упущенное. Даже негры то и дело хлопали себя то по шее, то по щеке, а Килька извивался так, что рисковал вывихнуть скрученные за спиной руки: тот, кто его связывал, был сноровистым парнем, не то что растяпа, потрудившийся надо мной.

— Он мне проспорил, – ляпнул я первое, что пришло в голову. – И я велел своим крылатым слугам его наказать. Теперь наказание закончено.

Все попятились, давая мне дорогу, и я наконец смог подойти к бедолаге. Никто не помешал мне разрезать веревки на его руках и ногах, дикари только переговаривались гортанными возбужденными голосами. Едва я рассек веревочный кляп, Килька выплюнул его с хриплым отчаянным:

— Пить!

А, да. Я-то вволю напился, бултыхаясь в реке, но юнге не перепало ни капли с тех пор, как нас схватили… Черт знает, когда. Может, несколько часов назад, а может, вчера.

Я встал и показал на тыквенную флягу, висящую на боку одного из дикарей.

— Дай сюда.

Хозяин фляги после некоторого колебания снял ее и протянул мне. Я вытащил деревянную затычку, понюхал, убедился, что внутри вода, а не яд для стрел, и снова присел на корточки рядом с Килькой, который неуклюже схватил флягу затекшими руками. Пока он взахлеб пил, я незаметно выудил из кармана пузырек и коснулся пробкой его запястьев и лба. Дикари видели меня со спины и не могли заметить, чем я там занимаюсь, а когда я встал, начали показывать на Кильку руками и копьями. Москиты оставили свою жертву и разочарованно гудели над ее головой.

— Наказание закончено, – повторил я.

Снова заговорил старик:

— Кшиасу тебя не сжирать. Почему?

— Ты про крокодила?

Он помотал головой.

— Только вид крокодила. Одноглазый дух реки. Кшиасу.

— А, Кшиасу, – я небрежно махнул рукой, как будто речь шла о старом знакомом.

«Может, объявить себя еще и господином крокодилов? Нет. Вдруг им вздумается для проверки швырнуть меня туда, где полно этих тварей?»

— Он меня уважает. Если я разозлюсь, москиты выжрут его последний глаз!

Старик попятился и быстро заговорил с остальными.

Килька выронил флягу, встал и провел ладонью перед моим лицом.

— Ты видишь?!

— Да. Перестань чесаться, как обезьяна!

— Тебе легко говорить…

Вид у Кильки был страхолюдный – лицо распухло, глаза заплыли – и он продолжал чесаться то тут, то там.

— Это пангве? – тихо спросил я.

— Наверное, – ожесточенно расчесывая ухо, так же тихо ответил юнга. – Отец рассказывал, они размалевываются белым и носят ожерелья из человеческих костей…

Пангве закончили переговоры.

— Идти? – полувопросительно обратился ко мне старик, показывая на ближайшую пирогу.

«Что будет, если я пошлю его к черту и пойду туда, куда захочу – вниз по течению, к океану?»

Сосчитав своих противников и их оружие, я отбросил самоубийственную мысль и пошел к пироге с видом лорда, милостиво принявшего приглашение простолюдина. Килька не отставал от меня ни на шаг. Его попытались направить в другую лодку, но я сказал:

— Он со мной! – и ужасные пангве не возразили.

Мы разместились в пирогах (в каждой впереди с длинным веслом стоял «рулевой», а на корме три-четыре гребца гнали такими же веслами выдолбленное из целого ствола узкое суденышко) и, покинув москитный берег, понеслись вверх по реке.

По пути мы не раз видели крокодилов, только обычных, двуглазых, и пангве не обращали на них внимания. Один раз нас задержал вынырнувший прямо перед лодкой бегемот – гребцы поспешно начали табанить, после чего мы обогнули громадную тушу по почтительной дуге. Я продолжал любоваться африканскими красотами, Килька продолжал чесаться, но уже не так рьяно. Время от времени он зачерпывал ладонью воду и пил или выливал ее на голову и на лицо. Было очень жарко.

Спустя часа три впереди показалась деревня. На берегу, окаймленном камышом, поросшем густым кустарником, стояли на возвышенности хижины, издали похожие на огромные муравейники.

Мы с Килькой переглянулись, и я увидел в его заплывших глазах страх.

— Отец говорил, ни один белый не вырвался из рук пангве живым, – прошептал он.

— Твой папаша вырвался. К тому же я – господин москитов, не забывай.

Черта с два я признался бы, как у меня болит голова и как сильно мне хочется лечь где-нибудь в тени и уснуть дня на два, на три.

В деревне заметили пироги: впереди забил барабан. На его стук отозвались барабаны из лодок, идущих за нами, и под этот гулкий переговор-перестук на берег ринулись десятки негров. Приветственные крики перешли в вой, когда пангве разглядели в одной из пирог белых людей. Я почувствовал, как Килька сжался рядом со мной.

— Веди себя нагло, – сквозь зубы велел я. – Будешь трястись – пойдешь в котел!

Растолкав вопящих женщин и детей, вперед вышли мужчины – такие же размалеванные, как гребцы в лодках, с костяными серьгами и ожерельями, вооруженные копьями и короткими луками.

Наша пирога ткнулась носом в берег. В этом месте от камыша и кустов расчистили широкую песчаную полосу, и на истоптанном босыми ногами песке лежало еще полтора десятка длинных лодок.

Едва мы причалили, пангве ринулись к нам: мужчины потрясали оружием, женщины и дети – кулаками. Во многих кулаках были зажаты камни.

Я встал и без колебаний выпрыгнул на берег.

К счастью, старик из следующей пироги прокричал то, что заставило толпу озадаченно остановиться. Оружие не опустилось, но вой стих.

— Держись нагло, – прошептал я Кильке, краем глаза увидев, что он встал рядом со мной.

Старик продолжал кричать; его поддержали воины, высадившиеся из других лодок. То и дело звучало слово «Кшиасу», и я всем своим видом постарался показать, что жалкие речные демоны мне нипочем. Жаль, тут почти не было москитов: пангве знали, где обустроиться, и поставили свою деревню подальше от болот.

Из толпы воинов вышел грузный пангве, сжимающий в могучей ручище копье длиной в полтора моих роста. На черной коже здоровяка был намалеван скелет, рисунок на лице изображал череп с зубами, на широкой груди при каждом шаге постукивало ожерелье из маленьких черепов: я бы не поклялся, что они обезьяньи, а не человеческих младенцев. Клочок пятнистой шкуры – вся одежда дикаря – болтался на веревочном поясе, увешанном собачьими клыками, клыки подлиннее торчали из его продырявленных ушей.

Остальные пангве подались назад, натыкаясь друг на друга, когда этот страхолюдный субъект что-то гаркнул и сделал в мою сторону выпад копьем.

Я быстро положил руку на рукоять рондела, слегка пригнулся, но остался стоять, где стоял.

— Вождь Омбу не верить, – забормотал сзади старикан. – Не верить, что ты господин москитов.

— Пускай себе не верит, – пожал плечами я.

Омбу еще что-то крикнул, и старик быстро перевел:

— Никто раньше не спастись от Кшиасу. Ты один спастись. Но от Омбу ты не уйти.

— А ему не уйти от меня, – высокомерно ответил я.

«Черт драный, что я несу?»

— Омбу повесить твой череп у дом. Твой череп сторожить его дом от москит… Так сказать вождь.

— Ха! Он не верит, что я – господин москитов, но мой череп должен ему служить? – возмутился я. – Какого дьявола? Да я сейчас оттяпаю башку ему!

Старик не сразу решился перевести, что я сказал. Потом скулящим голосом все же обратился к вождю… Омбу, не дослушав, разразился хохотом гулким, как стук боевого барабана.

— Видеть клыки в ушах Омбу? – сказал старик. – Это леопард. Вождь убивать даже леопард. Жалкий белый мзунгу он насадить на копье, как обезьяну…

Переведя все это, старик поспешил добавить:

— Так говорить Омбу, не я.

Правильно, ссориться с господином москитов – себе дороже.

— Деремся насмерть? – уточнил я.

Омбу снова захохотал.

Его хохот подхватили стоящие за ним воины, потом смех прокатился по толпе женщин и детей, как шум предштормового моря.

— Сейчас, – сказал старик. – Он убить тебя сейчас. А после – пир. Съедать тебя и второй мзунгу. Вы тощий, но пир быть хороший. В деревне давно не есть белых людей.

— Боже, – еле слышно выдохнул Килька.

— Держись нагло, – прошипел я ему. И сказал так громко и нагло, как только мог: – А когда в вашей деревне в последний раз ели жирных вождей?

Омбу бросился на меня с клокочущим рыком, нацелив мне в грудь копье с каменным наконечником.

«Если оружие противника длинней, чем у тебя, никогда не уходи от удара, – когда-то учил меня Барт. – Тебя все равно достанут. Ныряй под удар, двигайся навстречу врагу – и бей!»

Я так и поступил. Нырнул вперед, под копье, перекатился через плечо, вскочил и метнул нож в бок Омбу, прежде чем тот успел ко мне развернуться. Нож воткнулся между нарисованными на черной коже белыми ребрами.

Вместе с Омбу как будто заорала вся деревня; люди попятились, давя друг друга, стараясь дать нам как можно больше свободного места. Я порадовался, что у Кильки хватило мозгов броситься в сторону – теперь у меня было меньше шансов ненароком угодить в него.

Крик вождя был скорее криком ярости, чем боли. Он даже не попытался выдернуть нож, а снова ринулся на меня с копьем, вращая обведенными белым глазами. Отличная мишень! И я метнул второй нож в правый глаз.

Омбу отбил клинок древком копья, я схватился за рондел… Как вдруг случилось то, что было пострашней всех людоедов и крокодилов в мире. Разъяренный вождь, вопящие вокруг дикари – все расплылось у меня перед глазами, превратилось в мутные силуэты. Моргая, я замотал головой и яростно потер ладонью глаза. В любой миг мне в кишки мог воткнуться каменный наконечник в две ладони длиной, но я не видел цели! Наугад дернувшись влево, я отчаянно и безнадежно воззвал:

— Джек!

Из проклятой мути тотчас донесся голос Бриджмена-младшего:

— Кидай сюда!

Это было полное безумие! Но после кратчайшего колебания я метнул рондел туда, откуда раздался крик моего матлота. Новый многоголосый вопль чуть не сделал меня не только слепым, но и глухим, а еще мгновение спустя кошмар закончился: пелена перед глазами исчезла, я снова стал видеть ясно и четко.

Омбу шел на меня с ронделом, выдернутым из своей груди. Кидая на голос Кильки, я ухитрился попасть почти в сердце врага; из глубокой раны ручьем текла кровь, длинное копье валялось на песке, и было ясно, что вождь идет из последних сил. Но богатырь все еще мог прихватить меня с собой, ведь оружия у меня больше не было. Я приготовился пнуть Омбу, когда Килька из-за его спины крикнул:

— Справа!

Справа, буквально в двух шагах, валялся на песке нож, который вождь раньше отбил копьем.

Как только я подхватил нож, все закончилось быстро: прыгнув к раненому, я полоснул под его челюстью там, где проходила, как называл ее Барт, «смертельная вена».

Омбу ухитрился сделать еще три шага, кровь горячей струей хлестала из его шеи. На четвертом шаге он качнулся и рухнул плашмя.

— О-о-оу! – выдохнули вокруг – то ли горестно, то ли ошеломленно.

Я вытер забрызганное кровью лицо тыльной стороной руки, в которой держал нож.

Сунул клинок в ножны.

Шагнул к слабо дергающемуся телу, выдернул из черного бока второй нож, а после забрал рондел из-под окровавленной могучей руки.

Вернув в ножны последнее оружие, я выпрямился и обвел взглядом обступивших место схватки пангве.

«Держись нагло!»

Уперев кулаки в бока, я вскинул подбородок.

— Господин москитов всегда держит слово!

В меня целились из дюжины луков, но стрелы оставались на тетиве.

Еще несколько мгновений напряженной тишины – и за моей спиной раздался подрагивающий голос старика:

— Ты обещать оттяпать его башка.

Вот занудный старикан! Он даже протянул мне мачете – наверное, то, которое пангве раньше отобрали у Кильки.

Я без колебаний взял мачете и повторил:

— Господин москитов всегда держит слово!

Мне много раз приходилось убивать, но еще никогда не приходилось рубить головы трупам. Это оказалось нелегкой работенкой – или я уже выдохся так, что с трудом орудовал тяжелым клинком. Главное, я понятия не имел, что будет, когда я закончу. Меня нашпигуют отравленными стрелами? Разорвут на куски, мстя за убитого? Провозгласят новым вождем? Отпустят, боясь держать в плену заклинателя москитов, победителя Омбу, мзунгу, которого уважает сам Кшиасу?

«Держись нагло!»

Я вздернул за волосы отрубленную голову и взвыл по-волчьи, яростно глядя на толпу. Густо залитый кровью, с головой вождя в руке, заходящийся хриплым воем, я наверняка выглядел так впечатляюще, что все женщины и дети повалились ничком. Многие воины – тоже. Другие, хоть и продолжали стоять, опустили копья, ослабили тетиву луков и сняли с них стрелы.

— Никогда не бросайте вызов Волку, сыну Волка! – прокричал я.

Уронил голову на окровавленный песок и зашагал вперед с мачете в руке. Никто и не думал бросать мне вызов, все оставшиеся на ногах пангве торопливо расступались передо мной. Пристроившийся слева Килька не отставал от меня ни на дюйм.

«Держись нагло, держись нагло, держись нагло… Просто держись!»

Я прошагал по прорубленной в кустарнике тропинке, одолел небольшой подъем и вошел в деревню. Лежащие в пыли тощие вислоухие собаки лениво поднялись, не удостоив меня ни единым гавком. Пангве, наблюдавшие за поединком, молча следовали за мной.

— Где мой дом? – нагло спросил я, остановившись в начале «площади». Ее разомкнутым кольцом окружали хижины, и я показал на первую попавшуюся: – Мне нравится этот.

По мне, все они были одинаковы – из жердей, обмазанных глиной или землей, с камышовыми крышами.

— Господин, тот дом лучше, – льстиво сказал старик, показав на другую хижину, подальше.

Я сделал вид, что оценивающе осматриваю ее.

— Да. Теперь этот дом мой.

В гробовом молчании пангве смотрели, как я иду к хижине. Но стоило мне откинуть плотную циновку, которой был занавешен вход, и переступить через порог, как снаружи раздался неистовый хор криков, завываний и визга.

Килька наступил мне на пятку, торопясь войти следом. Вместо того, чтоб его обругать, я машинально сказал:

— Держись нагло…

Сквозь щели в стенах в единственную комнату проникал скудный свет. Здесь пахло смертью – старой и мерзкой. Присмотревшись, я увидел у дальней стены возвышение из жердей, а на нем – груду человеческих костей; с этой костяной кучи на меня уставились пустыми глазницами два черепа.

К дьяволу кости и черепа! Куда больше меня заинтересовали камышовые постели слева и справа от входа. На одной из них даже лежало что-то вроде одеяла.

Я подошел к этому роскошному ложу, уронил мачете и с блаженным вздохом растянулся на одеяле.

Я так устал, что мне было плевать на дьявольский хор снаружи, на застучавшие там барабаны, но я боялся закрыть глаза. Вдруг, когда я их открою, меня встретит темнота? Несколько раз я с трудом приподнимал тяжелые веки и все-таки проиграл этот бой. Мои глаза закрылись, и я провалился в безмолвную черноту.

Глава четвертая. Веди себя нагло

В хижине рядом с человеческими костями, в деревне чернокожих людоедов, я дрых так же крепко, как в гамаке в кубрике «Аланны Дин». Уж не знаю, сколько я проспал, когда прикосновение ко лбу заставило меня вскинуться с широко распахнутыми глазами, нашаривая на расстегнутом поясе нож.

— Шшш… – Передо мной сидел на корточках Бриджмен-младший с пузырьком в одной руке и пробкой – в другой. – Это я. Плохо, если господина москитов начнут кусать москиты, верно?

Все еще полусонный, я даже не обругал Кильку за то, что он снова забрался в мой карман. Молча взяв пузырек, я помазал запястья и убрал спасительную склянку уже не в карман, а в свободные ножны: длинная и узкая, она вошла туда плотно, как мой потерянный в бою нож.

— Когда вернусь на «Аланну», – зевая, сказал я, – уговорю отца сделать носовую фигуру в виде Маркуша Мендеса. Без его снадобья нам бы конец. И сожрали бы нас вовсе не москиты… Дьявол, чем здесь воняет?

– Наверное, костями… И тобой. Ты весь в засохшей крови.

Посмотрев на свои руки и одежду, я убедился: так и есть.

— Жрать хочу! – заявил я. А еще мне хотелось пить.

Килька подошел к выходу, завешенному циновкой, осторожно отодвинул ее и заглянул в щель.

— Пангве пировали до рассвета, – негромко сказал он. – Вопили и били в барабаны. Как ты мог спать под такой шум?

— В кубрике бывает и пошумнее. Что, Омбу пошел в котел?

— Да. А еще какая-то женщина. Может, его жена…

Я встал, застегнул пояс и потянулся. Голова совсем не болела, ссадина на скуле – память о встрече с Кшиасу – едва саднила. И я отлично выспался.

— Что с тобой вчера случилось? – спросил Килька, вернувшись ко мне. – Во время боя?

«Держись нагло, все отрицай…»

— На несколько секунд я почти ослеп.

Он втянул воздух сквозь зубы.

— Я так и понял… Ты дрался, как дьявол.

Забавно, но мне было приятно услышать от юнги такую похвалу. Я снова зевнул и хлопнул его по плечу.

— Пошли, Ловец. Налови нам чего-нибудь, пока я не начал жрать человечину!

— Я бы наловил, но у меня отобрали снасть.

— Ха! Сейчас пангве будут на коленях умолять принять ее обратно.

— Что ты собираешься делать? – встревожился Килька.

— Вести себя нагло.

Я прихватил с полки из жердей большую тыквенную флягу, откинул циновку, шагнул наружу – и чуть не перевернул стоящий у входа глиняный горшок.

— О! Господину москитов оставили лакомые кусочки Омбу!

Килька за моей спиной громко сглотнул.

– Кончай свои волчьи шуточки.

Повесив флягу через плечо, я осторожно поднял плоский камень, которым был прикрыт горшок, и заглянул внутрь.

— Нет, это не человечина. Это…

— Луци.

Рядом возник въедливый старикан. Кроме него в широком кольце хижин не было взрослых пангве – наверное, они отсыпались после вчерашнего пира. Только несколько голых детей возились в пыли да дремали тощие желто-коричневые псы. В дальнем конце «площади», у высокого столба с вырезанной на верхушке свирепой рожей, стоял большой барабан и слабо дымилось кострище, оттуда тянуло запахом горелого мяса: напоминание о том, что пангве «отдали должное» своему покойному вождю.

— Вкусно. – Старик поднял горшок, в котором извивались толстые белые личинки, и сунул его мне под нос. – Белые не есть человек. Ваку знать. Белые есть луци?

— Сам жри эту дрянь… – начал было я, но Килька радостно схватил горшок.

— Вот и наживка!

— А, да. – Я грозно взглянул на старика. – А ну, тащи сюда снасть, которую отобрали у Ловца!

— Ловца?

— Вот он – Ловец, – я показал большим пальцем на Кильку. – Может поймать рыбу, черепах… Всякую водяную еду, понял?

Старик уставился на Кильку.

— И крокодилов?

— Нет. Крокодилов – нет, – быстро ответил тот. – И бегемотов – нет. А остальное – пожалуйста.

— Его снасть заколдована, – вдохновенно завел я. – Если ее заберет кто-нибудь другой…

— …то крючки воткнутся в его тело, – подхватил Ловец, – и будут ползать внутри, пока не вонзятся в сердце чужака.

«Неплохо», – взглядом похвалил я и уверенно закончил:

— Лески тоже заколдованы и могут задушить вора во сне. В общем, не завидую тому, у кого сейчас эта снасть.

Старикан задумчиво смотрел на Кильку.

— Ты заклинать водяной еда?

— Да.

Килька задрал подбородок, держась как можно более нагло. Хорошо, что его физиономия стала похожа на человеческую и глаза больше не походили на опухшие щелки, только расчесанные в кровь уши портили вид.

— Ты помогать господин москитов победить Омбу! – вдруг выпалил старик. – Если Ваку сказать остальным, что ты кричать, тебя убить и съесть.

Килька побледнел, но продолжал высоко держать голову, прижимая горшок к груди.

— А я заставлю москитов сожрать глаза Ваку! – грозно пообещал я.

Старик попятился. Подумал и напомнил:

— Ты не наслать москит на Омбу.

Черт драный, голова у этого Ваку варила лучше, чем у всех остальных в деревне.

Я шагнул вслед за ним и с удовольствием увидел, как старик съежился.

— Я – Остин, Волк и сын Волка, великий воин. Мне не нужны мои крылатые слуги, чтобы победить в бою. А теперь – бегом за снастью!

— Да, господин, – пискнул Ваку и припустил по деревне так, что только пыль столбом.

— А ведь тебя и вправду могли прикончить за твои «кидай сюда» и «справа», – повернувшись к Кильке, сказал я. – Хотя… Если бы я проиграл бой, тебя бы все равно убили.

— Да. – Юнга почесал ухо о плечо. – Я как-то не успел об этом подумать. Просто понял, что ты опять слепнешь.

Странно, но я ему поверил. Матлот снова спас мне жизнь… Только пора бы уж ему было решить, кто он – отчаянный храбрец или жалкий трус.

Старик вернулся с кожаным свертком, держа его на вытянутых руках. Наверное, боялся, что крючки выскочат, воткнутся в его тело и будут ползать внутри.

— Вот, господин! Ваку принести.

— Ты не торопился, – буркнул я.

Старик прищурил глаз и вдруг показался мне похожим на пройдоху Некрозиса.

— Ваку вернуть снасть и молчать о вчера. Ваку очень любить водяной еда.

Хитрый сукин сын!

— Ловец решит, получит Ваку часть его добычи или нет. – Я тронул Кильку за локоть. – Пошли.

Расстегнув и скинув на бегу ремень с оружием, бросив на песок флягу, я прыгнул в воду в одежде – пусть прополощется прямо на мне. Вода была по-утреннему прохладной, и так здорово было окунуться с головой!

К заводи сквозь колючий кустарник вела утоптанная тропинка, значит, жители деревни часто сюда ходили, но сейчас это место принадлежало только двум белым, «мзунгу». Справа сквозь заросли камыша виднелись вытащенные на берег пироги, слева над рекой наклонилось громадное дерево: река подмыла его корни, и ствол, как живые мостки, тянулся низко над водой, ярдов через семь переходя в пышную крону с пожелтевшей от солнца листвой.

Килька прошагал по стволу и уселся в удобной развилке, пристроив рядом сверток со снастью и держа между колен горшок с наживкой.

— Ты уверен, что там нет крокодилов? – спросил он, с опаской глядя, как я плещусь.

— Как знать, как знать…

Я нырнул и долго плыл с открытыми глазами, пока не увидел над собой пошевеливающиеся босые ступни. Тогда я вынырнул и с криком:

— Крокодил! – ухватил Кильку за ноги и сдернул в воду.

Юнга с паническим воплем плюхнулся в заводь, но каким-то чудом не выпустил горшок.

В этом месте было всего по грудь, и я от души хохотал, глядя, как Ловец старается не утонуть на мелководье. Наконец, он встал (все еще держа горшок с наживкой), прожег меня негодующим взглядом… И перевернул горшок мне на голову.

— А-а-а!!!

Я задергался, стряхивая с себя мерзких тварей, чувствуя, как личинки извиваются в мокрых спутанных волосах, елозят под одеждой.

— Спятил? Ты что творишь?

— Веду себя нагло, – с широкой улыбкой ответил Ловец.

С-сучонок!

— Сними их! Убью!

— Меня или их?

— Всех!

Он засмеялся и начал вытаскивать личинок у меня из волос.

— Стой смирно! Загубишь наживку…

— Убью, – жалобно повторил я, заставив себя замереть и не корчиться. – Ну, Килька, я тебе это припомню!

— Вчера ты орал не «Килька», а «Джек», – заметил он, вытаскивая у меня из-под рубашки проклятых червяков.

— Так было короче. Ну, всё? Всё? Всё? Посмотри в волосах!

Я наклонился, и Килька обрадовал меня:

— Рана хорошо промылась. Стой, вот еще две штуки…

— Ну? Теперь точно всё?

— Точно. Половина пропала, но на рыбалку хватит.

Килька прошлепал к берегу, снова зашагал по стволу и занял прежнее место в развилке.

— Я тебя еще достану, – пообещал я. – Берегись моих слуг-москитов!

— Берегись моих волшебных крючков, – парировал он.

Ловец и вправду учился вести себя нагло – учился прямо на глазах.

Пока я купался (уже не в одежде, а нагишом: мне то и дело казалось, что какая-то луци притаилась в самом неподходящем месте), Килька успел наловить много «водяной еды». Сперва он удил, держа крепкие навощенные нити в пальцах, потом срубил мачете два удилища и подсекал рыбин, названий которых я не знал.

Отмывшись до скрипа, я тщательно вычистил песком ножи, рондел и мачете, пока Ловец обеспечивал нас едой. Под конец он подцепил большую черепаху, подвел ее на леске к берегу, вытащил, перевернул на спину и оставил лежать на песке.

— Отлично. – Я осмотрел мачете и кинул ему под ноги. – Пора завтракать!

Мне не очень хотелось возвращаться в деревню, но из-за кустов уже доносились высокие голоса женщин, пискливые – детей и низкие – мужчин.

— Да, – отвязывая леску от удилищ, мрачно согласился Ловец. – Если мы не придем в деревню, она придет к нам.

Он принялся аккуратно сворачивать свою драгоценную снасть, а я тем временем прополоскал и наполнил флягу, оделся, застегнул ремень и вложил в ножны рондел и ножи. Потом мы заново смазали лбы и запястья, Килька сунул мачете за пояс, повесил на плечо веревку, на которой трепыхались продетые за жабры рыбины, и мы зашагали по тропинке между кустов.

Черепаха осталась на берегу – деваться ей было некуда.

Как и нам, двум белым в деревне африканских людоедов.

На деревенской «площади» и у порогов хижин было уже полно пангве, и все они уставились на нас. Девушки, прикрытые только юбочками из коричневых волокон, но с плетеными браслетами от запястья до локтя, с ракушками в ушах и перьями в косичках; женщины с высокими прическами, обмазанными глиной; воины в устрашающей белой раскраске; пухлые малыши и дети постарше – совсем голые, зато с множеством разноцветных прядей на запястьях и лодыжках (наверное, оберегами)… Все таращились на нас, но не подходили. Только Ваку, сидевший на корточках рядом с нашей хижиной, вскочил и поспешил к нам.

— Много-много водяной еда? – глядя на добычу Ловца, умильно спросил он. – Очень много для два мзунгу?

— У заводи лежит большая черепаха, – сказал Килька. – Можешь ее забрать… Что за черт?

Я в это время рассматривал самых дюжих и свирепых с виду воинов, размышляя, кто из них займет место Омбу и чем это для нас обернется, но, услышав восклицание Кильки, быстро взглянул на него.

— Что?

— Белый ребенок! Смотри!

У дальних хижин и вправду стоял белый мальчишка. Почти голый, в одной маленькой набедренной повязке, бронзово-загорелый – и все же несомненно белый, с длинными рыжими волосами. Потоптавшись на месте, он зашагал к нам, и все, мимо кого он проходил, или шарахались, или отворачивались, или что-то злобно ему говорили.

— Эй, Ваку! Это еще кто? – спросил я.

Ваку перекосил морщинистое лицо в гримасе отвращения и сложил указательный и большой пальцы левой руки в кольцо.

— Лорд. Фе.

— Какой еще лорд, старый дурень?

— Ваку не дурень. Английский лорд. Плохой лорд, фе! Вы его прогонять, господин москитов, господин Ловец!

С этими словами старик заспешил прочь – наверное, чтобы забрать черепаху, пока ее не заграбастал кто-нибудь другой. Я крикнул ему вслед, веля вернуться, но хитрец сделал вид, будто туг на ухо.

Когда мальчишка подошел ближе, стало видно, какой он худой – ребра норовили прорвать кожу, руки и ноги были как тонкие камышинки; но светло-голубые глаза из-под кудлатых волос смотрели на нас с дерзким вызовом.

Остановившись в трех шагах, мальчишка скрестил руки на груди и сказал:

— Вы – белые. Мзунгу.

— Как ты догадался? – съязвил я.

Малец куснул нижнюю губу.

— Вы лорды?

— Какие, к дьяволу, лорды? Я – господин москитов…

— Знаю, – перебил мальчишка. – Ты убил Омбу. Но ты – лорд?

В отличие от Ваку он говорил на чистом английском, не коверкая фразы.

— Никакой я не лорд. Еще чего!

— А ты? – Рыжий перевел взгляд на Кильку. – Ты – лорд?

— Нет.

Сопляк (ему было лет девять-десять) высокомерно вскинул голову.

— А я – лорд! Значит, вы должны мне поклониться!

— Вот что такое «держаться нагло», учись, – бросил я Кильке. Потом повернулся к мальчишке. – Как зовут вашу светлейшую светлость?

Малец еще выше задрал конопатый нос.

— Лордам не задают вопросов! Лорды сами задают вопросы. И все должны им отвечать!

Я начал закипать, но Килька покладисто сказал:

— Я – Джек. Он – Остин. А тебя как зовут?

Выпятив нижнюю губу, сопляк царственно обронил:

— Лорд Ричард.

Можно было подумать, что к нам подошел губернатор Багамских островов Вудс Роджерс собственной персоной, а не сосунок, прикрытый только грязной тряпкой, привешенной к веревочному поясу. Синяки не в счет. На его руках и ногах даже не было оберегов, волосы не были заплетены в косички, как у остальных детей, а спутанными лохмами падали на плечи.

— Как ты сюда попал? – Ловец нагнулся, чтобы посмотреть мальчишке в глаза.

«Лорд» уперся в него надменным взглядом и заявил:

— Вы должны мне представиться.

— Вот как? – Я сдернул с плеча Кильки веревку со слабо трепыхающейся рыбой. – Сию минуту, ваше лордство!

Мальчишка моргнул, когда я шагнул к нему, но остался стоять в горделиво-надменной позе. Значит, он не только наглец, но и дурак. Придется добавить ему умишка.

— Э-э, Остин… – Ловец тронул меня за локоть.

Я отмахнулся.

— Только попробуй прикоснуться ко мне, простолюдин… – угрожающе начал «лорд Ричард».

— Я никогда не пробую, я делаю!

И я шлепнул его связкой рыбы – наискосок, по сложенным на груди рукам, по впалому животу.

Мальчишка уронил руки, сжал кулаки и взвизгнул:

— Ты оскорбил лорда!

— Ты же просил представиться? Так вот, я – Волк и сын Волка!

Получив еще шлепок, сопляк завопил:

— Тебя за это казнят, простолюдин!

— Я – господин москитов!

От следующего шлепка брызнула чешуя.

— Мой лорд-отец прикажет…

— Зови его сюда, я и ему представлюсь!

Я снова занес связку, и тут «лорд Ричард» дрогнул, повернулся и побежал через площадь. Вся деревня наблюдала, как я ему «представляюсь», и теперь пангве провожали его лордство хохотом и злорадными криками. Это привело мальчишку в неистовство. Он повернулся на пятках, показал на меня пальцем и заорал:

— Мой лорд-отец велит тебя повесить, четвертовать, колесовать, отрубить тебе голову и…

Что еще со мной сделают, я так и не узнал: несколько детей бросились на рыжего, и тот, забыв про свое высокородное достоинство, кинулся наутек. На дальнем конце «площади» его догнали, сбили с ног, но отступили, услышав окрики взрослых. «Лорд Ричард» вскочил и юркнул в щель между хижинами. Значит, трогать наглеца запрещалось. Любопытно…

— Ведя себя нагло, не забудь вовремя остановиться, – назидательно сказал я, повернувшись к Кильке.

Он смотрел на меня так, будто у меня по лицу ползали личинки-луци.

— Остин, это же белый ребенок! Неужели тебе все равно, что он делает в деревне чернокожих людоедов? Тебе неинтересно, как он сюда попал?

— Неинтересно. – Я протянул Ловцу его слегка помятый улов. – Что мне очень интересно, это когда мы будем жрать. И как сделать так, чтобы нас самих не сожрали. Пошли. Ты готовишь.

— Почему? Я рыбачил!

— Ведя себя нагло, не забудь вовремя остановиться, – напомнил я.

Ловец не желал останавливаться:

— Тогда в следующий раз рыбачить будешь ты!

Ого. Даже так?

Я немного подумал.

— Ты будешь рыбачить и ты будешь готовить…

Ловец начал мотать головой.

— …а я научу тебя драться и метать ножи. Без дураков.

Голова моего матлота перестала двигаться из стороны в сторону и начала энергично двигаться сверху вниз и снизу вверх.

Глава пятая. Колдун

В «нашей» хижине между постелями был обложенный камнями широкий круг очага, а неподалеку от него – порядочная груда хвороста. Ловец быстро развел огонь с помощью кресала с кремнем, извлеченными из того же кожаного свертка, где он держал снасть. Раньше меня злило, что юнга стал любимчиком кока, теперь я начал это ценить, понимая, что подарок Хрипуна еще не раз нам пригодится.

Комната наполнилась дымом, который вытягивало сквозь щели в стенах и небольшое отверстие в камышовой крыше. Ловец принялся чистить, потрошить и пластать рыбу, а я отправился обследовать хижину.

— Странно, – сказал я, остановившись перед стеной, на которой висели три копья, два лука со снятой тетивой, палица, три колчана со стрелами и внушительных размеров костяной гарпун. – Почему это никто не взял?

— Да, странно, – согласился Ловец. – В нашем поселке на Эльютере, если бы дом остался без хозяев, растащили бы все, перво-наперво – оружие и посуду.

Посуда здесь тоже была. На длинной полке из жердей стояли в ряд глиняные кувшины и блюда, миски и фляги из засушенных плодов, а под полкой красовались даже два медных котла: один огромный, другой – маленький, чуть побольше человеческой головы. Такие котлы оценила бы любая белая хозяйка, в деревне же дикарей им полагалось быть бесценным сокровищем. Так почему они здесь?

Я взглянул на скалящиеся с помоста черепа.

— Может, хозяева умерли от заразной болезни, поэтому остальные боятся трогать их добро?

— И Ваку предложил нам эту хижину, чтобы мы тоже заразились? – подхватил мою мысль Ловец. – Нет… Тогда старик держался бы от нас подальше и не клянчил бы у меня рыбу.

Он был прав. Я кивнул и пошел дальше. Осмотрел пять барабанов, от высокого, мне по пояс, до самого маленького – по колено. Заглянул в плетеные камышовые корзины. В одной воняли плохо обработанные шкуры, из другой я, присвистнув, вынул увесистый тряпичный сверток. Суконные одеяла. Ветхие, чуть отсыревшие, но еще вполне годные, если их как следует просушить.

— Ого! – оценил мою находку Килька, успевший разложить рыбу на углях.

В третьей корзине лежало еще какое-то тряпье. Одежда. Полотняные штаны, рубахи с прорехами от копья, с плохо отстиранной кровью. Каким-то мзунгу очень не повезло. Под одеждой были свалены кожаные башмаки, я схватил самые большие и уже хотел их примерить, когда из одного выпал здоровенный паук.

Я хорошенько вытряс обувку и все-таки надел: башмаки были старыми, корявыми, но оказались мне впору. Паук, негодуя на то, что его лишили жилища, вскинул передние лапы, и я на него наступил. Глядя на останки восьмилапого, я вдруг заметил то, чего раньше не замечал, – начерченные на земляном полу рисунки. Паук издох в центре рисунка, изображавшего бегемота. К помосту по полу «летела» стая попугаев. Я зашагал туда, рассматривая фигуры на земле, стараясь их не затаптывать. Вот пирога с воинами. Вот человек, бьющий в барабан. Вот дюжий воин с копьем в руках, со зверски перекошенной физиономией…

— Я все понял! – громко сказал я.

Ловец вопросительно взглянул на меня.

— Кто-то из них, – я показал на помост, – был рисовальщиком. Он нарисовал Омбу, вождю не понравился портрет, и рисовальщика съели. А заодно съели его жену – таков тут обычай, съедать жен вместе с мужьями. Иди сюда, посмотри!

Килька подошел ко мне, осторожно перешагивая через линии.

— Точно, похож на Омбу, – улыбнулся он. – На месте вождя мне бы тоже не понравилось, если бы меня нарисовали с такой рожей. Эй, а вон Ваку!

Рисунок у стены наполовину стерли лапки бегавших по хижине насекомых и капли пробивавшихся сквозь щели дождей, но старика нельзя было не узнать по слегка согнутой спине и хитрой ухмылке. Я не сумел бы нарисовать хитрую ухмылку на земляном полу даже за лучший толедский кинжал.

— Он был отличным рисовальщиком, – Ловец с сожалением посмотрел на черепа на помосте. – Жаль, плохо кончил… Рыба скоро будет готова.

*

Аромат запеченной на углях рыбы перебил все остальные запахи в хижине, даже вонь сохнущих у очага одеял. Под дверь-циновку несколько раз просовывали головы собаки, но исчезали, стоило на них прикрикнуть.

Я знал, что после пары голодных дней нельзя до отказа набивать живот, и с трудом заставил себя отказаться от последнего куска. Его тут же слопал Ловец.

— Я бы завялил остальное или засушил, – пробормотал он, глядя на три неразделанных рыбины, – да только соли нет. А на такой жаре…

— Отдадим кому-нибудь, пусть пангве увидят нашу щедрость.

Мы запили завтрак водой из фляги, и я с довольным вздохом похлопал себя по животу. После еды меня потянуло в сон, но я и без того слишком долго спал. Некоторое время я наблюдал за ползущим по полу страхолюдным жуком, потом встряхнулся и встал.

— Ну, пошли знакомиться с местными красотками!

Ловец дрых на недосушенном одеяле.

Пока я отсыпался, храбрый сын Морского Чёрта, небось, дремал только урывками, с ужасом прислушиваясь к воплям пирующих пангве и размышляя, не явятся ли они сюда за добавкой.

Я поймал жука за спинку и встал над Ловцом. Тот спал, как убитый, не подозревая о надвигающейся мести за личинок-луци. Светлые волосы падали ему на лицо, к подложенной под щеку руке прилипли рыбьи чешуйки.

Я задумчиво посмотрел на жука, скрипящего острыми челюстями, которые вполне могли оказаться ядовитыми... Послал жука по стопам паука, завязал веревку с рыбинами и вышел из хижины с остатками улова в руке.

Шагая вокруг площади, я предлагал рыбу всем хозяйкам, сидевшим у входа или под навесами из пальмовых листьев между хижинами. Старухи смотрели на меня бесстрастно, женщины – подозрительно, девушки – с любопытством, но взять рыбу готовы были всей душой только деревенские псы. Две пышногрудые красотки с перьями в косичках и серьгами-ракушками белозубо мне улыбнулись и тут же быстро отвернулись от протянутых рыбин.

Когда я дошагал до шестой хижины, случилось то, к чему я внутренне готовился: мне заступили путь трое воинов с копьями. У самого высокого на груди побрякивало знакомое ожерелье из детских черепов, а костяных украшений в ушах и волосах было столько, что он напоминал маленькое разрытое кладбище.

— Мзунгу ту воу мангу? – так он начал разговор.

Я прищурился и ответил:

— Чего не знаю, того не знаю.

— Ваку! – гаркнул высокий.

После второго крика старик вылез из самой маленькой хижины и поспешил к нам.

— Мангу – брат вождя Омбу, – выслушав грозную речь воина, сообщил мне старик. При этом он невольно взглянул на кострище рядом со столбом. – Мангу спрашивать, господин москитов хотеть быть вождь после Омбу? Тогда Мангу драться с господин москитов, убить его и сам становиться вождь.

— Скажи ему – черта с два он бы меня убил. Но я не хотеть быть… Тьфу! Я не хочу быть вождем.

Ваку быстро перевел.

— Я собираюсь вернуться к океану.

Воины переглянулись.

— Зачем? – через старика спросил Мангу.

Пока я думал, как лучше ответить, будущий вождь снова заговорил:

— С большой соленый вода приходить плохой белый люди. Убивать, но не есть. Убивать много пангве из деревни у соленый вода. Высаживаться с большой пирога и убивать для забава, калечить женщин, вешать мужчин…

– Те люди – мои враги, – перебил я. – Вы слышали про высокого человека с длинной черной бородой? Вождя с большой пироги?

Мангу кивнул. Этот жест означал согласие как у белых, так и у пангве, потому что дальше Ваку перевел:

— Про него рассказывать барабаны пангве из деревня у большой вода. Черный Борода и его люди как злые духи. Омбу посылать воинов мстить, но воины найти только два мзунгу… Вы.

— Черная Борода – мой враг. Когда я его найду, я отплачу ему и за ваших людей, и за своих.

К нам подходили другие мужчины, вокруг меня уже собралась небольшая толпа. Пангве переговаривались друг с другом, обсуждая услышанное от Ваку, а я прикидывал, чем нанести первый удар, если Мангу решит отомстить за брата, – ножом, ронделом или связкой рыбы.

До драки не дошло, разговор закончился мирно. Ваку в конце концов перевел слова наследника Омбу:

— Мангу думать. И решать, что делать с два мзунгу.

Пока и на том спасибо.

Мангу зашагал прочь, другие воины тоже стали расходиться, а я протянул старику рыбу:

— На, держи за перевод.

К моему удивлению, Ваку отшатнулся от подарка так же, как отшатывались женщины, и сложил пальцы в кольцо.

— Эй, в чем дело? От черепахи ты не отказывался.

— Нельзя брать ничего из хижина колдуна! Дух колдуна сердиться, если из хижина что-то брать!

Так нам подсунули хижину колдуна? Теперь понятно, почему на добро в ней никто не позарился.

— Ну, тебе же хуже.

Не зная местных порядков, я решил не оскорблять центр площади тем, от чего все шарахаются, как от кобры, размахнулся и швырнул рыбу в щель между хижинами. Псы радостно кинулись за подачкой… Как и выскочивший из-за хижины «лорд Ричард». Я засмеялся, глядя, как мальчишка ползает на четвереньках среди рычащей своры, пытаясь отвоевать свою долю. Но псы не собирались расставаться с добычей, и его светлейшеству не перепало ни чешуйки. Собаки вернулись ко мне, облизываясь и умильно повиливая хвостами, а перепачканный в пыли «лорд» встал, крикнул:

— Тебя повесят, мерзавец! – и удалился с гордо поднятой головой.

— Вот он не боится есть рыбу, побывавшую в хижине колдуна, – заметил я.

— Он? Фе! – фыркнул Ваку. – Он сам колдун.

Лорд-колдун? Интересно!

— Объясни, – потребовал я.

— Он убивать колдовством отец и мать. За это его съедать. Скоро.

Все интереснее и интереснее.

— Почему «скоро», а не сейчас?

Старик хитро ухмыльнулся, напомнив мне свой портрет на полу в хижине.

— Ваку любить водяной еда…

— Да, я помню. Если ответишь на мои вопросы, Ловец поделится с тобой следующим уловом – до того, как рыба побывает в хижине. Согласен?

— Жарко. Идти в тень, – Ваку показал на крытый пальмовыми листьями навес между своей хижиной и соседней. – Там Ваку все рассказать.

— Ваку много где быть, Ваку много что видеть… – так старик начал свой рассказ.

Было и вправду очень жарко, над площадью висело дрожащее марево. Даже псы старались спрятаться в тень. Женщины ушли в хижины, дети и девушки убежали к реке, воины куда-то скрылись. Я спросил Ваку – куда, и тот пожал плечами.

— Охота.

Судя по всему, старик не очень верил в результаты этой охоты.

Мы с Ваку сидели под навесом, и старик рассказывал, где он «быть» и что «видеть», наверняка привирая, как ирландец.

Он научился нашему языку у добытчиков «черного дерева» и на «большая пирога мзунгу» ходил вдоль африканского побережья от устья Огове до Игольного мыса. Мне быстро наскучило слушать о том, как Ваку уважали и ценили «хозяин большой пирога» и мзунгу, которым он служил проводником.

— Что ж соплеменники тебя не съели, когда ты вернулся? – насмешливо спросил я. – Сколько пангве ты передал работорговцам?

— Пхе! – возмущено отозвался Ваку. – Пангве – плохой раб! Зачем пангве? Есть много другой племена, где вождь отдать свой жена за ржавый нож.

Старик явно гордился тем, что пангве не продавали своих жен, а только их ели.

— Ладно, рассказывай про колдуна.

Ваку оглянулся на хижину, в которой спал Ловец.

– В наш деревня больше нет хороший колдун. Раньше быть, большой, сильный. Уметь разговаривать с духи джунгли, духи река, духи дождь. Хороший колдун. Прийти пангве из деревня у большой соленый вода. Каждый круг приходить, брать наш девушки, предлагать свои. Привозить много девушки, много наш девушки забирать.

Теперь понятно, почему Омбу послал воинов на помощь деревне, в которой резвились люди Тича: у здешних людей было полно родни среди пангве «у большой соленый вода». Насчет круга я не понял и переспросил:

— Что за круг?

Скрюченный палец старика стал очерчивать в пыли круг.

— «Год» – так говорить вы, мзунгу. Часть круг – жаркий, часть – мокрый. Потом снова жаркий и снова мокрый. Вся жизнь пангве – круг, круг и снова круг, господин москитов. После жаркий часть круг воин брать себе жена.

— Понял. Рули дальше.

— В тот круг пангве прийти от соленый вода и привезти пленный мзунгу. Большой пирога разбиться о берег, – Ваку махнул рукой куда-то в сторону реки. Может, туда, где далеко за джунглями, за мысом, остались коварные камни Капкана. – Много мзунгу с большой пирога утонуть. Кто доплыть до берег на маленький пирога – шлюпка – тех поймать пангве.

— И съесть.

Старик кивнул.

— Мужчин съесть. Женщин привезти сюда, предлагать вместе с девушки-пангве.

— Ого! И сколько они привезли белых женщин?

Ваку поднял два пальца.

— Омбу взять себе один молодой женщина-мзунгу. Плохой жена, слабый, умереть в тот же круг. Второй женщина…

Старик сделал такую долгую паузу, что мне пришлось ткнуть его кулаком в колено. Мы сидели на циновке друг напротив друга, он – на корточках, я – скрестив ноги.

— Второй белый женщина ждать ребенок.

Беременная белая женщина в деревне чернокожих людоедов? Я присвистнул.

— Все жарче и жарче.

— Да, очень жарко, вуфф, – согласился Ваку, взглянув на огромное беспощадное солнце. – Тот женщина взять себе колдун. Говорить, женщина-мзунгу красивый. Волосы цвета желтый песок, голубые глаза. Голубые глаза – плохо, у пангве нет, но колдун нравиться. Женщина кричать, не хотеть, убегать от колдун, пфе. От колдун не убежать. Все думать – она умереть вместе с ребенок, но ребенок родиться и выжить. И женщина выжить, только голова у нее стать совсем…

Старик постучал пальцем по кости, вплетенной в курчавые волосы.

— Дурной. Она говорить, отец ее ребенок – английский лорд, великий вождь мзунгу. Значит, и сын – лорд. Она грозить. Ругаться. Говорить – большой лорд прийти и наказать всех, кто ее обидеть. Надоесть колдун, надоесть всем.

— И ее съели?

— Нет. – Ваку удивленно посмотрел на меня. – Колдун взять второй жена. Она родить ему сын. Колдовство переходить от колдун к сын, всегда. К один сын. Но! – Старик поднял узловатый черный палец и снова сделал паузу, которая означала – сейчас я тако-ое скажу! – Ребенок жена-пангве не уметь колдовать. Колдовство перейти к сын белый женщина. К лорд. Беда. Беда!

— Так. Постой-ка. Ляг в дрейф.

У меня начала кружиться голова – то ли он жары, то ли давала о себе знать рана на затылке.

— Если колдовство перешло к рыжему сопляку, почему он воюет с собаками за сырую рыбу? Колдунов полагается уважать, задаривать. Ваш старый колдун точно не бедствовал.

— Колдун должен говорить с духи, чтобы духи не гневаться, – объяснил Ваку. – Но лорд злить духи. Всегда. Зачем деревня такой колдун?

Я почесал за ухом.

— Как он их злит? Ты сказал, что мальчишка убил отца и мать. Как?

Ваку вздохнул.

— Лорд рисовать картинка – и вызывать дух. Беда. Он ссориться с другой мальчик, рисовать картинка-волны – мальчик тонуть. Беда. Беда. Он рисовать, всегда рисовать! Даже старый колдун его бояться. Он бить его, часто, но лорд рисовать в хижина и везде.

— Дети пангве разве не рисуют?

Старик замотал головой.

— Нет. Они знать, нарисовать леопард – дух леопард почуять, леопард прийти. Нарисовать птица – можно разбудить дух ветра. А если в тебе колдовство… – Ваку развел руками, не найдя нужных слов. – Колдун рисовать перед большой охота, рисовать перед война… Картинка – очень сильный колдовство. Лорд рисовать всегда! Колдун говорить – нельзя рисовать, но лорд не слушать. Его белый мать говорить другое, и лорд слушать ее. Он рисовать везде свой картинки, и…

Еще одна пауза. Я мог побиться об заклад, что старик – лучший рассказчик в деревне.

— …его брат захватить вайшу.

— Кто кого захватил? Что за дьявол этот вайшу?

После длинного объяснения я понял, что любую болезнь пангве считают злым, вечно голодным духом вайшу. Если у тебя болотная лихорадка – тебя захватил вайшу. Если у тебя холера – тебя захватил и заживо жрет вайшу. Иногда колдуну удается прогнать вайшу, но чаще не удается, и тогда злого духа убивают (вместе с больным). Чтоб мясо не пропадало, убитого тут же съедают. Так поступили с младшим братом «лорда», сыном черной жены колдуна. Ваку искренне считал, что в деревне убили и съели не больного ребенка, а злого прожорливого вайшу, который, доканав мальчишку, мог наброситься на других пангве.

— Колдун сказать – еще один картинка, и он убить лорд….

На этот раз Ваку не только замолчал, но и содрогнулся, вытаращив глаза.

— Солнце уйти – колдун умирать от укуса змея.

— Ну, бьюсь об заклад, змей тут полным-полно!

Мысленно я пообещал себе обследовать все горшки и перетряхнуть постели в бывшей хижине колдуна в поисках змей и ядовитых пауков.

— Внучка Ло видеть, как лорд рисовать змея! – Ваку поднял палец, приведя решающий довод. – Лорд рисовать змея – змея прийти и убить его отец!

— Отчим. Неважно… Значит, сопливый малец запросто угробил отчима, нарисовав палочкой змею? И «большой и сильный» колдун не смог защититься?

Старик посмотрел на меня с упреком.

— Колдун спать. Его дух уходить, говорить с другие духи. Оставаться только тело, тогда змея прийти и укусить. Тело раздуться, гнить… Дух некуда вернуться. И колдун умирать.

— Ладно. Ну, а мать мальчишки? Ее съели вместе с покойным колдуном?

Ваку замотал головой.

— Съедать один жена – пангве. Она захотеть уйти вместе с муж. Три дня после пир белый женщина спуститься к реке за вода… и ее забрать Кшиасу.

— Черт драный! – Я хлопнул себя по колену. – Это уж слишком. Зачем мальцу убивать свою мамочку?

Старик пожевал сморщенными губами.

— Мы думать – лорд не хотеть зла свой мать. Он хотеть зла вся деревня. Кшиасу убивать и раньше. Потом пропасть. Но лорд-колдун рисовать крокодил. И злой дух вернуться и убивать. Его призвать лорд-колдун, но кого убивать, Кшиасу решать сам. Он жадный, как вайшу, а у нас больше нет сильный колдун, чтобы уговорить Кшиасу уйти.

Бедняги пангве! Их окружали злые духи, они жили в страхе перед ужасным Кшиасу, а по их деревне бродил сердитый «лорд», который запросто мог накликать беду, всего лишь нарисовав палочкой картинку на земле.

Ваку вздохнул и ответил на мой незаданный вопрос:

— Мы выгнать лорд из хижина, где много колдовской вещь. Но мы бояться выгнать лорд из деревня. Если он уйти и выжить, его злой колдовство расти вместе с ним, и он убить нас всех!

— Хм. Разве ты не сказал, что его скоро съедят?

— Да, – кивнул Ваку. – После девятый дождь!

— При чем тут дождь?

Выслушав объяснение Ваку, я стал давиться от смеха. Оказывается, порядочные пангве могли лопать своих жен, пленных мзунгу, людей из других племен, больных младенцев – но не здоровых детей. Если ребенок проживал десять кругов, он считался «полувзрослым», и тогда – пожалуйста, за большую провинность его могли подать на «пиру» в запеченном виде, но не раньше!

— И все-таки – при чем тут дождь?

Старик укоризненно посмотрел на меня. Сам он не видел в этом ничего смешного. Потом Ваку нарисовал в пыли девять кругов. Десятый остался полукружьем.

— Лорд родиться в мокрый часть круга, после девятый дождь. В мокрый часть нынешний круг мы видеть три дождь.

Ваку начертил три палочки рядом с полукружьем.

— Надо ждать еще…

Четвертая палочка, пятая, шестая, седьмая, восьмая… Девятая.

— Еще шесть дождь. После девятый дождь злой колдун прожить десять кругов и стать «полувзрослый». И тогда мы его убить.

Старик перечеркнул девятую палочку – получился крест.

— После девятый дождь, – почти пропел Ваку, – мы убить и съесть злой лорд-колдун.

Глава шестая. Уроки

— Ты убит, – сказал я, ткнув Ловца деревяшкой в живот. Будь в моей руке настоящий нож, передо мной рухнул бы полутруп с вывалившимися кишками. – Шевелись, моллюск!

— Ты… слишком… быстрый, – тяжело дыша, ответил Ловец. Он тоже держал в руке деревяшку, изображающую нож.

— Да! Шевелись!

Я учил Джека драться сразу с несколькими противниками. С одним у него уже начало получаться, но среди воображаемой толпы он терялся.

— Не пытайся его сдержать! – крикнул я. – Кто первым к тебе подошел, должен первым сдохнуть! Резани! Так, правильно… Да. Прикройся им, как щитом, и бей следующего! Брось «щит» и двигайся дальше. Теперь перехвати нож…

Я сменил хватку на своем «ноже», и Ловец сделал то же самое, стараясь держаться ко мне лицом. Я метался вокруг него, нападая, как целая стая голодных волков.

— Не стискивай рукоять, держи свободней! И не маши всей рукой, ты не дровосек! Работай кистью. Вот ты достал врага… В руку, живот, неважно – обводи клинок вокруг, режь по спирали. Он оседает вниз – не удерживай его рукой с ножом, вытаскивай клинок… продолжая резать. Просто поверни кисть!

Следующий урок будет рано утром у реки – к черту рыбалку. Голые по пояс, мокрые от пота, мы танцевали по хижине, где над очагом висел котел с сегодняшним уловом. Здесь было так душно и влажно, что мне казалось – я варюсь в этом самом котле.

— Убит! – Я «резанул» Ловца подмышкой… Но, уже оседая на пол, он таки меня достал, ткнув деревяшкой в живот. – Ха. Молодец. Даром, что покойник.

Мой матлот встал с таким радостным видом, как будто не погиб в «бою», а вышел из него победителем.

— Хватит. – Я отшвырнул деревяшку и вытер пот со лба. – Займись жратвой, головорез.

*

Мы провели в деревне больше недели, а новый вождь все еще «думать, что делать с мзунгу». Это изводило меня больше, чем затяжной штиль.

Жизнь пангве была такой неторопливой, что мне часто хотелось встать посреди «площади» и начать дудеть в боцманскую дудку, выкрикивая любимую фразу Тома: «Шевелитесь, ленивые твари!»

До полудня все прохлаждались, потом мужчины уходили в джунгли на охоту, хотя редко приносили что-нибудь крупнее связки птиц или обезьянки. Пангве охотились с помощью луков и отравленных стрел; бес знает, из чего они делали яд, который называли «олг», но агония жертвы была мучительной и длилась недолго.

Другим ядом, послабее, жители поселка морили рыбу в протекающем неподалеку ручье. Для этого ручей с двух сторон перегораживали плотинкой из веток и глины, а после кидали в запруду размятые листья куста «карру». Вскоре рыба начинала всплывать брюхом вверх… очень мелкая рыба.

Еще пангве добывали муку из саговых пальм. Тут приходилось попотеть. Мужчины валили пальму, сдирали с верхней части ствола кору, а женщины размалывали сердцевину деревянными молотками и промывали получившуюся массу, превращая ее в саговую муку. В старом, гниющем поваленном стволе заводились личинки-луци – любимая еда пангве и наживка для Ловца.

Стараясь подготовиться к возможному побегу, я при каждом удобном случае отправлялся в джунгли вместе с пангве, чтобы узнать, какую еду можно раздобыть в здешних дебрях. С едой было очень, очень негусто. Рыбы в обмелевшем ручье почти не осталось, страшная засуха уничтожала побеги бамбука и съедобные плоды, взрослых саговых пальм вокруг деревни осталось наперечет.

— Даже старуха Ло не помнить такой большой засуха, – вздыхая, говорил Ваку. – Лорд не хотеть дождь, и дождь не идти!

Само собой, во всем был виноват «лорд-колдун». В курчавую голову Ваку не приходило, что рыжему «лорду» в засуху приходилось хуже, чем остальным: выживать в одиночку куда трудней, чем всей деревней. Несколько раз я видел, как мальчишка ловит и ест жуков или собирает ползающих по камышам мелких улиток. Но своей злобности сопляк не растерял и при виде меня выкрикивал издалека, какие ужасы сотворит со мной его высокородный папаша.

Насколько я мог судить, на деревню надвигался голод.

Раньше пангве кормила большая река: они били крупную рыбу гарпунами, рыбу помельче ловили в плетенки-ятеря, охотились в прибрежных камышах на птиц и на приходящих на водопой антилоп и диких козлов. Теперь страх перед Кшиасу не пускал людей на реку и в камышовые заросли. Пироги-долбленки рассыхались на берегу: с тех пор, как я появился в деревне, их ни разу не спускали на воду.

Заметив, как я посматриваю на пироги, Ваку растолковал, что будет, если мы с Ловцом попытаемся угнать одну из них:

— Кшиасу вернуться, и Мангу не гнаться за беглецы. Мангу бить большой барабан. Барабан говорить три слова: «Беглецы. Мзунгу. Убить». Пангве другой деревня слышать, спускать пироги, брать луки, убивать беглецы. Если не суметь – бить большой барабан. Пангве деревня еще дальше слышать, спускать пироги, убивать беглецы. У большой соленый вода пангве жить на оба берег река. У господин москитов не хватать москиты на всех. Господин москитов и Ловец – сильный колдун, много сильный, раз они жить хижина колдуна и не умирать. Но в олг больше силы, чем в самый сильный колдун.

Пришлось скрепя сердце выбросить из головы мысль о скором побеге. Я видел, как издохла обезьяна, в которую попала отравленная стрела, и ни за что не хотел бы оказаться на ее месте.

Барабаны пангве тоже были грозным оружием. Белые умели много такого, чего не умели пангве, но передавать вести за много-много миль, лупя в натянутую на деревяшку кожу? Для меня это было сродни волшебству. Барабанным волшебством в поселке владели не все, в большой «говорящий» барабан имели право бить только Мангу и два его взрослых сына — ровно на трех человек больше, чем нужно, чтобы у нас с Джеком был шанс сбежать и уцелеть.

Несколько дней я носился с мыслью прирезать всю троицу барабанщиков во сне, а Ловец умолял меня отказаться от «безумной затеи». Я твердил, что самые безумные затеи как раз удаются мне лучше всего:

— Разве на Сан-Томе я не выцарапал Маркуша Мендеса из лап португальских инквизиторов?

— Не инквизиторов, а идиотов, которые решили, будто док умеет делать золото из свинца, — отвечал научившийся наглости Ловец. И еще нахальней добавлял: — Ты бы лучше вспомнил, как из-за твоей «удачной вылазки» нам всем чуть не перерезали глотки.

Да, после того, как я прикончил пытавших дока ублюдков и вместе с парнями «Аланны» покромсал на кровавые ломти португальский дозор, на нас взъелись все на Сан-Томе от простых работяг до проклятых иезуитов и самого губернатора. Но разве удача тогда мне изменила, черт драный? Положим, нашей шхуне помог уйти Некрозис, показав тайный проход в скалах, но спасла нас только моя удаль: я направил брандер на одну из каравелл, блокировавших выход из бухты, сумел вовремя спрыгнуть с горящего шлюпа и уцелеть. О том, что я чуть не утонул, пытаясь в темноте найти Глотку Дьявола, через которую отверповали «Аланну», я никому не рассказал. Не утонул же, так о чем тут говорить?

И все-таки мне пришлось признать, что Ловец прав: если я попытаюсь разделаться с Мангу и его сыновьями, побег не состоится, из котла уже не убежишь.

Я прикинул, не вспороть ли к дьяволу лысому все барабаны, но отказался и от этой идеи. Даже на лучшей пироге мы успели бы уйти вниз по течению всего на две-три мили, прежде чем пангве натянули бы на выдолбленные обрубки стволов новую кожу, и от деревни к деревни пронесся бы наш приговор: «Беглецы. Мзунгу. Убить».

Когда я попытался выведать у Ваку, что сказали говорящие барабаны о судьбе мзунгу, сражавшихся с Черной Бородой, о судьбе «Аланны Дин», старик против своего обыкновения не разразился длинной историей. Барабаны рассказали об «огромный битва белых» – и только. Если Ваку не врал, пангве не знали, куда потом исчезли «большой пироги белых» и те, кто на них был.

Зато барабаны передали вверх и вниз по реке весть о возвращении Кшиасу, предупреждая, что лучше не соваться в охотничьи владения кровожадного одноглазого духа.

Однако – Кшиасу или не Кшиасу – страшная жара загоняла детей, подростков и молодежь в заводь, где часто рыбачил Ловец. Малышня и «полувзрослые» плескались слева от огромного наклонившегося дерева, незамужние девушки – справа. Воины предпочитали охлаждаться в джунглях, в ручье.

Пангве не умели ловить рыбу на крючок с наживкой и глядели на Ловца, как на доброго колдуна. Доброго – потому что после каждой рыбалки он раздавал часть улова в деревне. Несколько раз я одалживался у Ловца снастью и тоже кое-что выуживал, но у меня не было его навыков и сноровки. Джек ухитрялся рыбачить в нескольких шагах от купающихся и, таращась на почти голых девушек, подсекать одну рыбину за другой.

— Захочешь жрать – научишься, – ответил он на мой раздраженный вопрос, откуда, к Дейви Джонсу, ему известно про всякие там подкормки и воблеры? – Меня учил один старик на Эльютере, лучший рыбак поселка. Он показывал мне, что к чему, а я за это приносил ему наживку…

Неподалеку грянули такие визги и вопли, что Ловец чуть не выронил удочку. Я уж решил: кого-то сцапал крокодил, но нет, одному из сопляков взбрело в голову утонуть. Даже взрослые пангве не умели плавать и плескались на мелководье, но этого идиота зачем-то понесло на глубину. Когда я перебежал по стволу к левой части заводи, он уже пускал пузыри, а дети и «полувзрослые» только истошно вопили вместо того, чтобы его спасать. Я нырнул с ветки, ухватил мальца за косички, выволок на берег и, тряся за ноги, заставил выблевать воду, которую он заглотал. Ревущего недоутопленника увела примчавшаяся с другой стороны дерева старшая сестра Айра... И с тех пор влюбилась в меня по украшенные серьгами-ракушками уши.

Не она одна.

Когда на джунгли опускалась ночь и «обычные» барабаны начинали выбивать быстрые ритмы, вся деревня кроме глубоких стариков высыпала на площадь. Мужчины и женщины хлопали в ладоши, а молодые воины и девушки принимались отплясывать у горящих здесь и там костров. В такие ночи любой неженатик и любая незамужняя могли уйти вместе в темноту между хижинами, и их провожали участившимся стуком барабанов и дружным плеском хлопков.

Я не выплясывал дикарские танцы, но с господином москитов была рада пойти любая девушка. Пару раз старикам даже пришлось разнимать драку красоток, приревновавших меня друг к другу. Честно говоря, бывали ночи, когда я забывал, что надо строить планы побега, что я жив только до тех пор, пока меня считают колдуном. Моя жизнь и раньше была «только до тех пор», а такие горячие чертовки, как Айра или Оша, отлично помогали забыть, что есть что-нибудь, кроме здесь и сейчас.

Ловец тоже мог бы стать любимцем местных девчонок, будь он чуток посмелей. Толстушка Роу, например, часто подходила к нему зазывно-близко и трогала его волосы (не только бывшему колдуну «нравиться голубой глаза и волосы как желтый песок»). Ловец запросто мог бы подсечь эту аппетитную рыбешку, если бы вел себя как парень из команды «Аланны Дин», а не как монастырский послушник.

*

Сняв с огня котел с рыбным варевом, Ловец отнес его в глубину хижины, подальше от раскаленного очага. В такую жару не хотелось есть, но жизнь приучила нас обоих не отказываться от жратвы: вдруг завтра нечем будет набить брюхо. Я ворочал в котле большим деревянным черпаком (в хозяйстве покойного колдуна нашлись и черпак, и ложки, и даже пара ржавых железных вилок), когда тихий шорох заставил меня оглянуться. Циновка слегка колыхнулась, у входа появилось блюдо с парой бананов и горстью сморщенных лиловых груш. Входить в хижину колдуна пангве боялись, но просунуть под циновку подарок – дело другое.

Я выглянул наружу. Поблизости никого не было, только слышалось затихающее хихиканье. Все девушки-пангве, как и все белые девчонки, хихикали одинаково.

— Айра? – спросил Ловец, когда я вернулся к нему с подношением, которое по нынешним голодным временам можно было назвать роскошным.

Я самодовольно улыбнулся.

— Может, Айра. Может, Оша или Те. А может, твоя Роу?

Ловец покраснел, пробормотал, что Роу не «его», и начал раскладывать по тыквенным мискам рыбное варево.

— Эй, Джек! – Я сунул в рот кислую грушу. – Научить тебя обращаться с девчонками? Глядишь, с ними у тебя дела пойдут лучше, чем с ножами. С девицами и с ножами что главное, а? Верная хватка. Но нож можно взять только за рукоять, а девчонку можно ухватить за разные… Ахой, на судне! Ты меня слушаешь?

— О-о-о… – вместо ответа выдохнул Ловец.

На этот раз я не услышал ни малейшего звука, но Джек так пристально уставился на что-то за моей спиной, что я быстро оглянулся, схватившись за рондел. Тут же выпустил рукоять и присвистнул.

— О-о. Кто пожаловал в наш скромный дом! Его светлейшество лорд Ричард!

Мальчишка сделал несколько шагов вперед и вызывающе тряхнул кудлатыми космами.

— Это мой дом!

— Тысяча извинений за вторжение. – Взяв миску, я принялся за еду. – Прикажете убираться к дьяволу, мой лорд?

— Да!

Но ноги сами вели мальца туда, откуда веяло запахом жратвы. Он сделал еще несколько шагов и гулко сглотнул.

— В прошлый раз ты обещал меня высечь, колесовать, четвертовать, а потом повесить, – с полным ртом сказал я. – Ты знаешь, умник, что такое «четвертование»?

– Четвертование – наказание белых. Когда бьют до полусмерти!

Заржав, я чуть не подавился. Хохотать и одновременно жевать рыбу – плохая идея.

— Собираешься избить меня до полусмерти, обглодыш?

— Это сделает мой лорд-отец!

Угроза была подпорчена громким урчанием прилипшего к спине живота.

— Его здесь нет, – я проглотил еще кусок. – А я здесь. И запросто могу отходить одного наглого лорда ремнем по голой заднице.

Малец попытался убить меня взглядом, но его глаза сами собой опустились к миске у меня на коленях.

— Остин, да ладно тебе, – привстав, шепнул мне на ухо Ловец. – Мальчишка умирает с голоду. Я его накормлю…

— Он ничего не получит, пока не вспомнит о хороших манерах, – отрезал я. – Эй, Ричи! Мамочка рассказывала тебе, как должны вести себя лорды? О всяких там «пожалуйста», «будьте так добры», «прошу вас, высокочтимый сэр»?

Сопляк несколько раз сглотнул, переводя взгляд с меня на миску, с миски на меня. У него потекли слюни, он быстро вытер их кулаком.

— Ну?

«Лорд Ричард» подошел еще на несколько шагов. Переступил с ноги на ногу. Облизнул губы. Когда он снова на меня взглянул, глаза из-под рыжих лохм смотрели не злобно, а умоляюще.

— Будьте так добры, милорд Остин...

— Я не добр и я не милорд, но… Ладно, держи.

Я отдал ему миску, и он схватил ее дрожащими от жадности руками.

— Разве лорды не едят ложками? Хм… Видать, нет.

Давясь и чавкая, мальчишка запихал в рот остатки разваренной рыбы, выпил весь рыбный отвар, вылизал миску и протянул ее мне.

— Еще… Пожалуйста, высокочтимый сэр.

На этот раз я удержался от смеха, но едва-едва. Отец мальчишки и вправду мог быть лордом. Ну разве не забавно, что сын бывшего портового грузчика учит сына лорда хорошим манерам?

— Хватит. Обожрешься с голодухи – заболит живот.

«Лорд» попытался стянуть с блюда банан и получил за это хлопок по затылку. Бледно-голубые глаза снова негодующе вспыхнули.

— Мой отец!..

— Мне плевать, Ричи, кто твой отец, – перебил я. – А вот ты точно не похож на лорда.

— Поч-чему?

На этот раз он не столько разозлился, сколько удивился.

— Лордов без штанов не бывает, – серьезно объяснил я. – Лорд может быть без чести, без совести, без пенни в кармане… Но не без штанов.

Мальчишка взглянул на свои голые исцарапанные ноги и поддернул веревочный пояс, на котором висел клочок грязной тряпки. Потом снова протянул миску.

— Можно мне еще? Будьте так добры, сэр Остин.

— Я уже сказал, что я не добр. Я злобный Молодой Волк, гроза инквизиторов и крокодилов, лютый слуга сатаны.

— Ты… жадный негодяй!

Миска полетела мне в голову. Я легко уклонился, а Ричард метнулся мимо, сцапав по дороге банан. Я мог бы перехватить воришку, да поленился.

— Грязный простолюдин! – прокричал «лорд» – и завершил свой сиятельный визит, протиснувшись в щель между жердями в задней части хижины.

Я возвел глаза к потолку.

— А мой папаша еще мечтает о внуках! Долго же ему придется ждать, чтобы я захотел иметь детей!

Глава седьмая. Дождь

Ночью наконец-то пошел дождь.

Меня разбудила резкая короткая боль в затылке, я услышал раскаты грома и выскочил из хижины. В небе над рекой вспыхивали гигантские разлапистые молнии, ветер шумел в камышовых крышах хижин и срывал листья с пальмовых навесов. Один навес у меня на глазах повалился, и его потащило вниз по площади, в сторону реки.

От дневной жары не осталось и следа, я с наслаждением вдохнул влажный прохладный воздух… А спустя несколько мгновений узнал, что такое африканский ливень.

Это было похоже на океанский шторм. На меня обрушилась стена холодной воды, такая плотная, что, запрокинув голову, я чуть не захлебнулся. Молнии рвали черноту вокруг, раскаты грома грохотали один за другим, будто в небе колотили в гигантский барабан.

— Юнга! Собачья вахта, подъем! – проорал я, сунув голову за циновку.

Ловец ошалело вылетел наружу, и мы с ним исполнили дикарский танец под небесный барабанный бой.

Потом юнга шмыгнул обратно в хижину, а я продолжал наслаждаться ливнем.

Закрыв глаза, я представил, что под моими босыми ногами не скользкая грязь, а качающаяся палуба шхуны. «Два румба к ветру!» – мысленно услышал я отцовский голос. Представил переливы боцманской дудки и знакомый крик Тома: «Шевелитесь, ленивые твари!» А потом снова – капитанский рев: «Топсель долой! Штормовые паруса ставить!»

Вспышка молнии чуть не ослепила меня даже сквозь закрытые веки, гром грянул так, что мне вспомнился взорвавшийся шлюп Чёрной Бороды.

Я открыл глаза. Молнии били опасно близко, освещая грязевые потоки, которые текли под уклон, неся с собой пальмовые листья и переломанные жерди навесов. Оставалось надеяться, что хижина колдуна построена на совесть.

Я вернулся в нее и закрепил нижний конец хлопающей циновки колышками, вогнав их в раскисшую землю.

*

В щели в северной стене горстями задувало брызги, в отверстие в крыше текла вода; пока Ловец разжигал огонь, я подставил под эту дыру большой котел. Хорошо, что у нас была саговая крупа – подношение семьи старой Ло в благодарность за рыбу. Черт знает, сколько продлится шторм, а пока снаружи такое творится, нечего и думать о рыбалке или об охоте.

Мы скинули мокрую одежду, выжали и разложили у очага. Ловец замотался в одеяло, я выудил из корзины продырявленную рубаху и штаны со следами старой крови.

«Это случаться давно, – туманно сказал Ваку, когда я спросил его, где захватили хозяев одежды. – Что остаться, дарить колдун. Колдун любить подарки, любить вещи мзунгу… И любить сами мзунгу», – двусмысленно добавил старик, имея в виду то ли жену колдуна, то ли вкус мяса белых людей.

Больше я не задавал вопросов: и без того ясно, что сожранные белые были не из команды «Фэнси», иначе за столько лет их шмотки и обувка успели бы сгнить.

— Надеюсь, лодки не смоет в реку, – сказал я, набирая льющуюся с потолка воду в маленький котелок. – Нам отсюда один путь – по реке.

— Думаешь, Мангу все-таки нас отпустит? – спросил Джек, выхаживая хилый огонь.

— Если не отпустит – сбежим.

— Отравленные стрелы. Барабаны, – напомнил Ловец то, о чем я и без него ни на минуту не забывал.

— У нас может не быть выбора. – Я повесил котелок над очагом. – Не забывай – я господин москитов только до тех пор, пока не кончилось снадобье.

— Много еще осталось? – спросил Ловец.

Его небрежный тон меня не обманул – я видел, какой взгляд он бросил на дыры в моей рубашке. Мысленно Ловец уже видел себя на месте того, кто раньше ее носил.

— Две трети склянки. Если будем часто попадать под дождь и купаться, этого надолго не…

Гром грянул, как бортовой залп галеона. Ветер пронесся по крыше хижины, угрожая сорвать ее и унести.

Ловец посмотрел на содрогающуюся циновку и щелкнул языком.

— Даже не представляю, как там сейчас Ричард.

Я пожал плечами.

— Сопляк пережил под открытым небом три дождя, переживет и этот. А вообще он сам виноват.

— В чем? – Джек в последний раз подул на огонь под котелком и сел напротив меня по другую сторону очага.

— Какого черта он покорно ждет, когда ему перережут глотку? Мог бы давно сбежать. Пока ему не стукнуло десять, в него не всадят отравленную стрелу, и он не хуже любого мальчишки-пангве должен уметь выживать в джунглях.

Ловец долго молча смотрел в огонь, потом покачал головой.

— Он не может уйти, Остин.

— Почему?

— Деревня и маленький кусок джунглей вокруг нее – весь его мир. Он не знает ничего другого. Куда же он пойдет?

Я презрительно хмыкнул.

— Я тоже ни черта не знал, кроме проклятого дома на Сан-Доминго и трижды проклятой тамошней плантации. Но сбежал!

Ловец быстро посмотрел на меня.

— Сколько тебе тогда было лет?

— Дьявол, да не все ли равно? Девять.

— И куда ты сбежал?

— В Виндзорский дворец. Идиот.

— На «Аланну Дин», к отцу, – Ловец показал на меня пальцем, как будто сказал что-то очень умное. – Тебе было, куда бежать, Остин. Ричарду – некуда. Для него мир белых – просто материнские сказки. Положим, он чудом доберется до океана… И что дальше?

«Положим, мы доберемся до океана – и что дальше?»

Но я беспощадно отсек башку этой ядовитой мысли. Я не сомневался – «Аланна» уже ушла от африканских берегов (с кладом или без него), но запрещал себе думать, что шхуна погибла вместе со всей командой. Добравшись до океана, я найду способ вернуться в Карибское море и там отыщу «Аланну Дин»… Таков был мой Разумный – и пока единственный – План.

Бульканье в котелке отвлекло меня от бесполезных раздумий.

— Уснул, юнга? – сердито окликнул я. – Вода закипела. Шевелись!

Ловец встрепенулся, высыпал саговую крупу в закипевшую воду, помешал в котелке длинной ложкой, сел и опять уставился на огонь.

— Когда умерла мама, мне было восемь, – вдруг сказал он.

— Ох, только не заводи песню про свою несчастную сиротскую долю!

Он как будто не услышал и продолжал, обращаясь скорее к низкому пламени в очаге, чем ко мне:

– Меня забрал плотник… Он был дьявол. Меня кормили не каждый день, зато каждый день били. В первый год я трижды пытался бежать, но с острова не убежишь…

Я пренебрежительно дернул плечом.

— Мог бы наняться юнгой на какой-нибудь корабль.

— Мне было четырнадцать, когда я попытался это сделать. На Эльютеру зашла за водой английская бригантина, и я сумел пробраться на борт. Капитан согласился меня взять. Их плотник умер от желтой лихорадки, им сгодился бы даже подмастерье…

— Но за тобой явился хозяин, и ты побежал за ним, как собачонка.

— Плотник отлупил меня так, что я неделю кашлял кровью. Он вырезал у меня на спине стамеской букву U…

— Почему U?

Я видел под лопаткой Ловца изогнутый шрам, но никогда не интересовался, откуда этот шрам взялся.

— Хотел вырезать ungrateful,[1] но, видно, поленился… А может, не знал, как это пишется.

— Или понял, что нужно пять тощих спин вроде твоей, чтобы впихнуть такое длинное слово.

Ловец потер свои голые плечи. Дождь продолжал врываться в хижину через большие и маленькие прорехи в стенах и крыше, но очаг пока стойко держал оборону.

— Он сказал, что если я еще раз попытаюсь сбежать, он сломает мне ноги и привяжет на мелководье в отлив, чтобы в прилив меня сожрали акулы. Он трижды топил меня, как щенка, с камнем на шее…

Я вспомнил, как во время поединка с Черным Пьером Бриджмен-младший готов был насадиться на палаш врага, лишь бы не прыгнуть с утеса в море. Теперь я понял, почему мой матлот панически боится воды… И все равно ненавижу скулёж.

– Юнга «Аланны Дин» должен уметь плавать даже с камнем на шее, – заявил я. – Погоди, щенок, я еще выдрессирую тебя так, что ты сам загрызешь любую акулу!

— Весь поселок знал, что он со мной творит, но никто не вмешивался, – гнул свое Джек. – Даже старик, учивший меня рыбачить, говорил, что я должен быть благодарен человеку, который дает мне крышу над головой и кормит… иногда. Никто не вмешивался, пока на остров не пришла кренговаться «Аланна Дин» и ты не метнул в плотника нож.

Гром помешал мне сообщить, что я пригвоздил к стволу пальмы рукав плотника только потому, что меня взбесили его слова «пиратское отродье». Когда раскаты стихли, Ловец сказал:

— Ричарду еще труднее вырваться отсюда, чем мне было вырваться с Эльюте…

Шорох в задней части хижины заставил нас обоих привстать и всмотреться в темноту. Не заползла ли к нам в гости змея?

Фыркнув, я снова сел.

— Помяни черта – и он явится!

Бывший обититель хижины остановился там, куда едва добирались отсветы пламени очага.

Я не раз видел спасающихся из залитого трюма крысят – отвратное зрелище. «Лорд Ричард» сейчас смахивал на такого крысенка: мокрый, сплошь перемазанный грязью, трясущийся от задних лапок до макушки.

— Чистый лорд наведался к грязным простолюдинам! – объявил я.

— П-позвольте п-принести в-вам извин-нения за свое не-недостойное поведение, м-м-милорды…

Я решил, что ослышался. Тем более что это было сказано сквозь стук зубов.

— В с-свой п-п-прошлый ви-визит я ве-вел себя н-непозволительно г-грубо...

Мы с Ловцом переглянулись. Я увидел, что мой матлот тоже с трудом верит своим ушам.

Малец дрожал так, что коленки стучали друг о друга, но, высоко держа голову, продолжал:

— Я бы в-вернул по-похищенный б-банан, но в-вряд ли в-вы согласитесь п-п-принять его… т-теперь…

Я подавился смехом.

— П-прошу п-прощения за мой… неп-побо… непо… бода… — Сопляк застрял на заковыристом слове, но с грехом пополам его одолел: — Не-по-бо-дающий в-вид!

— Непободающий чему? – сквозь смех спросил я.

— Неп-побода-ющий п-п-приличному жилищу...

Ловец вскочил, завязал одеяло вокруг талии и подошел к мальчишке.

— Пойдем к огню, Ричи.

Я перестал ржать.

— Э, нет! Сперва вытри с него грязь.

Те, кто построили очаг, знали толк в «мокрой части круга»: дождевая вода не попадала на приподнятую площадку вокруг каменного кольца, плотно выложенную обрубками стволов бамбука. У очага было сухо и чисто, и я хотел, чтобы так все и осталось.

Я кинул Ловцу его скомканную рубашку, и тот принялся вытирать ею крысеныша.

— Остин, он весь в царапинах.

— В царапинах? Какой ужас! Небось, прятался в колючих кустах, недоумок.

Ловец наклонился, чтобы выслушать заикающиеся объяснения.

— Он говорит, что дрался с леопардом.

Я встал и нехотя шагнул во влажную полутьму.

Вблизи «лорд» выглядел еще блевотнее: мокрые волосы плотно облепили череп, извивающимися водорослями прилипли ко лбу и щекам, и он как будто нарочно извалялся в грязи, прежде чем пролезть через щель в хижину. В тех местах, где Ловец кое-как счистил грязь, плечи, руки и грудь сопляка и вправду были в длинных свежих царапинах.

— С леопардом, как же… Ричи, ты не только вор, но и наглый врун.

Крысеныш поднял на меня глаза, сделал дрожащий вдох и на выдохе выпалил:

— На меня упал навес!

— Странно, что он не проломил твою тупую башку. Чего возишься, Ловец? Это можно сделать быстрей, чем повернуть штурвал на полрумба. Отойди!

Ловец отскочил, увидев, что я берусь за края большого котла. Воды в нем набралось на две трети, поднять его было нелегко, но я справился.

— Раз!

Я перевернул котел над грязной макушкой «сэра Ричарда», обрушив на него поток воды. Крысеныш сдавленно завопил.

— Всё, он почти чистый. Теперь два.

Я взялся за нож… И тут случилось то, чего я никак не ожидал: мальчишка выдернул у меня из ножен рондел. Жалкий полудохлый крысеныш! Украл оружие! У Молодого Волка!

Мне воткнули бы в пах семнадцать дюймов толедской стали, если бы я не перехватил руку, попытавшуюся нанести удар. Я нажал на запястье, которое запросто мог переломить двумя пальцами, и рондел упал на мокрый земляной пол. Гром заглушил все, что я выкрикнул, кроме последнего:

— …тебе в глотку!

— Зачем? – потрясенно спросил мальчишку Ловец.

— Он хо-хотел ме-меня зарезать… – пролепетал «лорд».

— Я не режу крысят.

Подняв рондел, я рассек веревочный пояс и отшвырнул его вместе с тряпкой, которую не отмыл даже водопад из котла.

— М-мама г-говорила, белые не д-должны ходить го-голы…

— С меня хватит. Сам возись с этим придурком, – бросил я Ловцу, вытер рондел о его одеяло, сунул клинок в ножны и ушел обратно к огню.

«Доку надо взять в помощники Ловца – вот из него, пожалуй, выйдет медикус», – подумал я, глядя, как добрый мальчик нянчится с горе-убийцей.

Ловец сбегал за одеялом (странно, что не отдал свое), набросил его на плечи и голову крысеныша и привел того к очагу. Мальчишка сел так близко к огню, что старое сукно чуть не затлело, плотно закутался в одеяло и втянул под него руки и ноги, как черепаха втягивает конечности под панцирь.

Гроза уходила. Гром больше не неистовствовал, а глухо ворчал, ветер дул усталыми порывами.

Я привычно вертел в руке нож, и малец опасливо зыркал из-под края одеяла то на поблескивающий в свете огня клинок, то на меня.

— П-прошу п-прощения за до-досадный инде… цент, – вдруг выдал он. – Я н-неп-правильно по-понял ва-ваши намерения, с-сэр Остин…

Х-ха, с ним не соскучишься!

— Прекрати «сэрить»! Еще раз потянешься к моим ножам – сверну твою цыплячью шейку.

— Но он не стал покорно ждать, когда ему перережут горло, – улыбнулся Ловец, раскладывая по мискам саговую кашу. – Это ты должен признать, Остин.

— Ничего я не должен, – проворчал я, пряча нож и беря миску.

Вторую миску Ловец протянул крысенышу, который живо выпростал руки из-под одеяла.

— Б-благодарю, сэ… Ловец.

— Ешь понемногу.

Какое там «понемногу»!

— Неужто вкуснее человечинки? – спросил я, глядя, как «лорд» орудует ложкой.

— Остин, – укоризненно прошептал Ловец.

Мальчишка замер с ложкой у рта.

– Б-белые не едят людей, – пробормотал он.

Диогу Островитянин, которого капитан Смолл высадил на необитаемом островке в компании двух таких же бузотеров, мог бы рассказать другое. Сам Диогу удержался, хотя слегка повредился в уме, но один его товарищ по несчастью убил и сожрал другого.

— Я не людоед.

Крысеныш выскоблил остатки каши. Жар очага и горячая еда сделали свое дело – он перестал клацать зубами и трястись, но я видел, каких усилий ему стоит не вылизать миску. Надо отдать парню должное – решив вести себя, как лорд, он не спускал флага и вместо того, чтобы клянчить добавку, поставил миску и сказал:

— Благодарю за угощение, милорды.

Ка-акие манеры! Прям хоть сейчас в Букингемский дворец.

— Может, ты и не людоед, – сказал я, швырнув свою пустую миску через плечо. – Но дурак. Колдун говорить – рисовать нельзя, а ты рисовать и рисовать. Рисовать в хижина, рисовать везде – беда, беда! Значит, иметь дурной башка, совсем дурной и глупый.

«Лорд» озадаченно заморгал.

— Почему вы говорите, как Ваку?

— Нельзя спорить с грозный колдун, – продолжал я дразнить крысеныша. – Колдун сердиться и убивать непослушный белый сын!

«Лорд Ричард» резко выпрямился, сбросив с головы одеяло.

— Я ему не сын! И это я его убил.

— Нарисовав палочкой змею? – ухмыльнулся я.

— Нет. – Сопляк посмотрел на меня исподлобья. – Я поймал змею и бросил на колдуна.

Почему-то я сразу ему поверил.

— Он хотел убить меня, но я убил его первым…

Ричард прикусил губу, испугавшись того, что случится после такого признания, но не отвел взгляд.

Вот, значит, как? Рыжий задохлик способен не только хвастать своим отцом-лордом и грозиться издалека?

— Что ж, – почесав заживающую отметину на скуле, сказал я. – Так и надо: если тебя хотят убить – убей первым.

«Но если ты снова попробуешь ткнуть меня ножом, я точно сверну тебе шею».

Плечи под одеялом облегченно поникли.

— Благодарю, сэ… – Мальчишка спохватился. – Остин, господин москитов.

Я лег, зевнул и закинул руки за голову.

— Твоя вахта, Ловец. Присматривай за лордом Ричардом, чтоб он не кинул на меня змею.

[1] Ungrateful (англ.) – неблагодарный.

Глава восьмая. Сказки и были

— Он быть маленький, как мой рука. – Старая Ло вытянула иссохшую руку, брякнув браслетами из ракушек. – Маленький дух жить в большой река вместе с большой духи. Что ты спрашивать, господин москитов?

Ло, как всегда, говорила медленно, а Ваку фразу за фразой переводил ее рассказ для меня и Ловца. Дневной зной еще не разгорелся в полную силу, и старуха, сидя на циновке под навесом, снова рассказывала свои сказки, которые пангве считали былями. Ближе к Ло под открытым небом расположились несколько воинов (сегодня послушать старуху пришел и вождь Мангу), я, Ловец и Ваку. Дальше двумя полукружьями сидели женщины и девушки. Самый широкий полукруг составляли подростки и дети. Далеко за границами этого внешнего полукруга иногда появлялся Ричард – на него шипели, если он подходил ближе.

Ваку перевел мой вопрос, и старуха ответила:

— Да, в река жить много духи. Духи быстрый вода, духи медленный вода… Духи скачущий вода – жить дальше, возле мой родной деревня. Духи расти, как люди, но не стариться, не умирать, а уходить в большой соленый вода… Если захотеть.

Один из воинов нетерпеливо бросил несколько слов, одно из них – «Кшиасу».

— Да, – кивнула старуха. – Кшиасу. Он тоже быть маленький. Давно-давно. Маленький дух-крокодил. Любопытный. Он видеть пирога с люди, думать – какой крокодил везти на спина столько люди? И подплывать близко. Но воин в пирога увидеть Кшиасу и вонзить в него острый копье. Проткнуть его глаз.

Ло закрыла левый глаз ладонью.

— А-а-ах! – пронеслось среди женщин и детей.

— Кшиасу агарве! – тонкий голос Ло пробился сквозь испуганное аханье. Ваку вторил ей на ломаном английском: – Кшиасу разозлиться! Очень сильно разозлиться и ударить пирога свой сильный хвост! Он разбить пирога, сожрать воин – и расти! Потом сожрать другой воин – и расти! Кшиасу сожрать семь пангве – и расти, расти, расти... Но его рана еще болеть, и Кшиасу думать: «Если я сожрать больше люди, боль кончиться». И он напасть на второй пирога и сожрать все, кто там быть. Боль кончиться, Кшиасу больше не злиться.

Ло покрутила рукой в воздухе.

— Это случиться давно. Много-много круги назад. Но Кшиасу не забыть воин с острый копье. И когда рана снова болеть, дух реки злиться и жрать люди. И расти. Расти. РАСТИ!

Кто-то из детей испуганно взвизгнул. Ричард подошел ближе и тоже слушал, насупившись и ковыряя землю большим пальцем ноги.

Одна женщина нерешительно задала вопрос, и Ло вскинула руки. У нас это означало «сдаюсь», у пангве – «я не знаю».

— Никто не знать, когда уйти Кшиасу. Три дождь назад он съесть пять воин – съесть всех в пирога, кроме господин москитов. Ло надеяться, его боль пройти и он больше не злиться. Но Кшиасу всегда в река. Иметь один глаз, но его глаз смотреть далеко на берег. Если Кшиасу много-много злиться, он выползать на берег и есть люди в домах…

Теперь визжали все дети, кроме Ричарда. На месте Кшиасу я точно захотел бы сожрать их за мерзкий пронзительный визг.

Мангу встал и что-то сердито крикнул. Визг стих.

— Хватит! – перевел Ваку. – Кшиасу уйти на дно. Еще много круг мы не увидеть Кшиасу. Время идти в река. Время бить рыба!

Остальные воины нерешительно переглядывались.

После того дождя, во время которого к нам в хижину пожаловал «сэр Ричард», прошло еще два. Джунгли ожили, расцвели, заперекликались птичьими и звериными голосами. Но охота на самую крупную дичь – антилоп и водяных козлов – у пангве по-прежнему не ладилась. Ловец не мог накормить рыбой всю деревню, и пангве хотели мяса. Ваку сообщил, что идут разговоры о набеге на другое племя. Такой набег мог бы дать пангве «много-много мясо»… Вот только граница между деревнями пангве и деревнями других племен проходила по большой реке, а в ней обитал Кшиасу, тоже любивший человечину.

Вчера мы с Ловцом, возвращаясь с рыбалки, увидели, как женщина тащит к хижине на веревке тощую собаку, за которую с плачем цепляются две крошечные девчонки. Пес, словно предвидя близкий конец, упирался растопыренными лапами и пытался выкрутиться из петли, а девчонки рыдали взахлеб, отказываясь считать его едой. Ловец выкупил жизнь пса за половину улова, и я долго хохотал, представляя, что сказал бы Морской Черт, если б увидел, как его сын жалеет не только людоедов-пангве, этих исчадий ада, но и их собак.

— Сегодня бить рыба! – крикнул Мангу, растолкал женщин и детей и пошел прочь.

Я догнал его, волоча за собой Ваку.

— Ты подумал? Мы с Ловцом можем наконец уйти?

Вождь хмуро посмотрел на меня и ответил двумя осточертевшими словами:

— Мангу пайше.

«Мангу думает» – это я давно понимал без перевода.

— Кшиасу тебя сожри, сколько можно думать? – крикнул я в разрисованную белыми полосами черную спину. Мангу не обернулся.

— Не говорить «Кшиасу», он слышать! – перепугался старик.

Я не понял, кто «слышать» – крокодил или вождь. Хорошо бы на сегодняшней рыбной ловле один сожрал другого!

Я с рычанием метнул в столб ближайшего навеса один за другим два ножа и, напоследок, – рондел. Девушки и дети, которые слушали Ло, а теперь устремились купаться, шарахнулись, далеко обходя разъяренного господина москитов.

Ловец вздохнул и пошел вытаскивать мои клинки.

— Сколько он еще будет думать?! – заорал я на Ваку.

Втянув голову в плечи, старик объяснил:

– Вождь москитов – сильный колдун. Ловец – добрый колдун. Мангу хотеть в деревня добрый сильный колдун. Другой у нас нет.

— А что он скажет, если в деревне появится сильный злой колдун?

Я взял из рук Ловца рондел и один нож, оставив ему второй.

— Кидай!

Ловец метнул нож и, к моему удивлению, вогнал его точно в цель. Я тут же дал ему второй и велел:

— Теперь с ладони.

— Если в деревня появиться злой колдун, пангве вместе убить его и есть, – буднично сообщил Ваку.

Рука Ловца дрогнула, но он все же попал в столб, хотя и с краю.

– Ха. Посмотрим, кто кого съест: пангве – меня или мои москиты – пангве. Чего ждешь? – рявкнул я Ловцу. – Кидай!

— Айте…

Толстушка Роу подкралась к моему матлоту сбоку и коснулась его локтя пышной грудью. Рондел, разминувшись со столбом на пол-ярда, вошел по рукоять в обмазанную глиной стену хижины Ваку.

— Айте-е? – зазывно протянула Роу, потряхивая косичками со вплетенными в них птичьими перьями.

Ловец не хуже меня знал, что значит «айте». «Пойдем!»

— Мне пора, Остин. А то по жаре будет плохая рыбалка.

Я сплюнул.

— Рыбалка, как же. Тебя самого уже подсекли и вытащили. Смотри, как бы твоя людоедочка тебя не съела, ты ей та-ак по вкусу.

Ловец улыбнулся и взял девушку-пангве за руку. Воскресни Морской Черт, он бы точно умер снова при виде такой картины!

Дней пять назад Ловец впервые отозвался на «айте» Роу и вернулся в хижину только к ночи, с блаженной улыбкой на лице. С тех пор на голос Роу он подхватывался быстрее, чем на звуки боцманской дудки. А вчера вечером, когда на площади застучали барабаны и пангве начали танцевать, Ловец вместе с Роу вошел в круг…

Я не признался бы даже самому себе, что голоса барабанов зовут и меня. Я еще не сошел с ума, чтобы откалывать дикие коленца в кругу танцующих людоедов, как делал мой матлот.

Я поискал глазами Айру или Ошу. Айра мне нравилась больше, но и с Ошей я бы охотно пошел купаться.

День не задался: Айра, Оша и Те шипели друг на друга, как разъяренные кошки. Снова спорили, кого из них больше любит господин москитов. К ним присоединилась еще одна девица – кажется, Дира. Значит, скоро я и от нее услышу: «Айте». Красотки готовились таскать друг друга за косички, и я, плюнув, зашагал к «своей» хижине. Ноющий затылок говорил мне, что еще до наступления ночи пойдет дождь.

Дождь пошел вскоре после того, как Ловец вернулся со скудным уловом, но с идиотски довольной физиономией. Грозы с громом не было, и я слышал, как в реке ревут крокодилы. Обычные крокодилы. Я давно отчаялся разобраться в запутанном мире пангве, где у каждого животного имелся свой дух, в воде обитало множество водяных духов, но духом реки почему-то считался Кшиасу.

Перед каждым дождем у меня начинала болеть голова, хуже того – могло внезапно помутиться в глазах. Однажды такое случилось во время «боя» с Ловцом, который в азарте успел «убить» меня трижды, прежде чем понял, что происходит.

Сейчас он подставил котел под текущую с потолка воду и осторожно спросил:

— Опять?

— Что – «опять»? – огрызнулся я.

— Господин москитов агарве, – сообщил Ловец «лорду Ричарду», сидящему у очага.

Мальчишка приходил к нам каждый день, пролезая в запретную хижину через щель, которую давно следовало бы заделать. «Лорд» бывал хуже головной боли. Жрал, как мы с Ловцом, вместе взятые, изрисовывал земляной пол своими картинками, приставал, чтобы его тоже учили драться, а еще спрашивал. Спрашивал, спрашивал, спрашивал, СПРАШИВАЛ!

Все белые должны уметь метать ножи? Все лорды ходят в штанах? Как строят каменные дома? Как одеваются белые женщины?

Я, Молодой Волк, должен обсуждать бабские юбки! Почему он не выспросил всё это у своей матери, черт драный? Даже у Ловца не всегда хватало терпения отвечать на бесконечные «как», «почему» и «зачем».

Но сегодня «лорд» был непривычно тихим. Он сидел, обхватив руками колени, положив на них голову, и молчал.

— Завтра пойду рыбачить спозаранку, – виновато пообещал Ловец, пластая четыре рыбешки.

— Не трудись, – мрачно отозвался я. – Забавляться с Роу важнее.

Я умолчал о том, что сам недавно вернулся с неудачной охоты, на которую ходил с двумя молодыми воинами, братьями Канте и Тошем. Братья учили меня стрелять из лука, и у меня уже неплохо получалось, но сегодня я промахнулся по верткой маленькой обезьянке. Мой отец тоже нашел бы, что сказать, если б увидел, как два людоеда показывают мне, как правильно натянуть тетиву.

Канте и Тош очень гордились, что учат самого господина москитов, но наотрез отказывались поделиться со мной ядом для стрел. В хижине колдуна нашлось три полных колчана, вот только яд на каменных наконечниках давно высох и осыпался зеленым порошком.

Канте и Тош переставали меня понимать, стоило мне произнести «олг», Ваку лишь съеживался в ответ на мои требования и угрозы.

— Олг давать пангве Хозяин-Паук, – наконец, проскулил старик. – Только пангве мазать стрелы олг. Господин москитов – не пангве.

Ричард знал одно: яд колдуну приносили старухи. Я попробовал умаслить Ло и в ответ получил еще одну сказку, рассказанную на следующее утро затаившей дыхание площади.

— Много-много круги назад Хозяин-Паук плести паутина над большой река. Налететь ветер, сбросить Хозяин-Паук с ветка. Первый Пангве увидеть – большой паук тонуть, пожалеть паук, вытащить, спасти. Хозяин-Паук много-много благодарить и показать Первый Пангве, как делать олг. «Ты рассказать про олг свои взрослые дети, Первый Пангве, – сказать Хозяин-Паук. – Они рассказать свои взрослые дети, а они рассказать дальше. До самый дальний круг я давать пангве умение делать олг». Так сказать Хозяин-Паук. Но…

Ло многозначительно подняла палец.

— «Не говорить про олг человек из другой племя. Чужаки узнавать про олг – и я увести из лес весь мой пауки, – грозить Хозяин-Паук. – Не стать пауки – у пангве не стать яда, не стать дичи. Не говорить про олг чужаки! Не давать олг чужаки до самый дальний круг!»

Старуха смотрела прямо на меня, и мне осталось только пожать плечами – дескать, не очень-то мне нужен ваш чёртов олг. Пангве боялись угроз Хозяина-Паука больше угроз хозяина москитов: со мной они познакомились не так давно, а яд благодаря Хозяину-Пауку добывали испокон веков.

— Мангу и вправду вывел на реку три пироги, – сказал Ловец. – Они вернулись с хорошим уловом.

— Седьмой дождь, – пробормотал мальчишка.

Мы посмотрели на него.

— Что?

— Седьмой дождь круга.

А, да. Ричарду осталось жить еще два дождя, после девятого его должны убить и съесть. Кажись, я понемногу начинал становиться пангве, раз забыл про такую «обыденную» вещь.

— Остин… – начал Ловец, но я поднял руку.

— Мы сами здесь застряли, ты знаешь.

— Ты говорил, если Мангу нас не отпустит – сбежим.

— И нас почти наверняка уложат стрелами с проклятущим олгом.

— Но шанс есть?

— Сбежать на Ноевом ковчеге? Ни единого.

— Почему «на ковчеге»?

— Черт драный! Ты хочешь, чтоб мы взяли с собой мальчишку. Потом захочешь взять Роу… Для которой нужна пирога побольше. А после притащишь на борт всех несчастных деревенских псов, иначе их съедят!

Я потер ноющий затылок. Боль проходила, но мне не нравился серый туман, который появлялся, стоило мне скосить глаза влево или вправо.

Ричард поднял голову и переводил взгляд с меня на Ловца и обратно. Видя, что Ловец – его всегдашний заступник – молчит, мальчишка снова лег щекой на костлявые колени.

— Мама говорила, что мой лорд-отец однажды придет и заберет нас, – сказал он. – Она говорила, мне надо учиться вести себя, как лорд, чтобы отцу не было за меня стыдно.

— А еще учила тебя ругаться и грозить людям страшными казнями.

Ричард покусал губу.

— Она говорила – нельзя вести себя, как грязный простолюдин. Она говорила – белых, которые плохо себя ведут, не едят, а казнят, и мой лорд-отец казнит колдуна и всех, кто нас обижает. Но отец не знает, где я. Иначе он давно пришел бы сюда по реке...

— Только Христос ходил по воде, парень.

— У моего лорда-отца есть большой корабль! – Мальчишка выпрямился, сверкнув глазами. Он давненько не упоминал о своем папаше, и вот снова лег на любимый курс. – В сто раз больше самой большой пироги! Его корабль ходит с парусами, умеет стрелять из пушек…

— Под парусами, – поправил я. – Ни один парусный корабль не может подняться по реке против течения.

— Корабль моего отца может! Он идет туда, куда прикажет мой лорд-отец! Мой лорд-отец бывал так далеко, что тебе и не снилось!

— Тебе, Ричи, и не снилось, как далеко бывал я. Остин много где быть, Остин много что видеть.

— Мой отец бывал еще дальше, – упорствовал Ричард. – Он самый главный лорд из всех лордов!

— Король, что ли?

— Нет! Он – великий лорд и ходит куда угодно на своем большом корабле!

Мальчишка так разошелся, что вскочил. На его веревочном поясе теперь болталась другая тряпка – откромсанная от одеяла; подживающие царапины придавали ему боевой вид, но ничуть не делали похожим на отпрыска знатного рода.

– На корабле моего лорда-отца больше пушек, чем домов в этой деревне! И когда он приказывает, пушки стреляют огнем!

— Да ну? Я весь дрожу.

Ричи не переносил насмешек. Он ощетинился.

— Мой лорд-отец могу… чественный и сильный! А ты, – мальчишка показал на меня пальцем, – ты господин москитов только потому, что мажешься зельем, которое прячешь там, – палец опустился ниже, к ножнам на моем поясе.

Чертов востроглазый сопляк!

— Смени курс, Ричи, не то врежешься в рифы, – прищурившись, посоветовал я.

— Мой лорд-отец не боится ни риф, ни акулов, никого! Зато его все боятся! Он…

— Черт драный, я не удивлюсь, если ты скажешь, что твой отец – Вудс Роджерс, кругосветный путешественник и нынешний губернатор Нассау. Я уже ничему не удивлюсь. Давай, Ричард, пали. Бортовой залп!

— Моего отца зовут лорд Патрик! – выпалил Ричи. – И его корабль «Аланна Дин» – лучший корабль в океане!

Я обещал ничему не удивляться, но это было уже чересчур. Краем глаза я увидел отвисшую челюсть Ловца.

— Как… зовут твоего папочку? – в конце концов переспросил я.

— Лорд Патрик, сэр Голуэя! – Малец скрестил на груди руки.

— Патрик Дин?

Руки упали, Ричард подскочил ко мне.

— Да! Патрик Дин! Ты его знаешь? Знаешь? Знаешь?

— Еще бы не знать…

Бледно-голубые глаза смотрели на меня из-под копны рыжих волос так жадно, как никогда не смотрели на миску с едой.

— Патрик Дин – отец Остина, – справившись со своей челюстью, сказал Ловец.

Мальчишка взглянул на него, потом на меня. Потом снова на Ловца и снова на меня.

Не я один удивился до немоты.

Малец облизнул губы.

— Ты говорил, что ты не лорд!

— Я не лорд. И мой отец не лорд, – я запустил руку в волосы и потер шрам на затылке. – Он капитан шхуны «Аланна Дин». Береговые братья зовут его Старый Волк. А еще он старый врун. Лорд, ну надо же! Он – бывший портовый грузчик, бывший корсар, а теперь…

Ричард замотал головой так, что рыжие патлы захлестали его по щекам.

— Нет. Это ты врешь! Вы оба врете!

— Ричи…

Мальчишка не стал ждать, что скажет Ловец. Он бросился к лазу и протиснулся в щель в такой спешке, что наверняка добавил себе царапин на спине и на животе.

Глава девятая. Вопросы и удары

Когда я проснулся утром, Ловца не было, а Ричард сидел в пяти шагах от моей камышовой постели и таращился на меня.

Я зевнул и привычным жестом запустил пятерню в волосы, чтобы почесать шрам на затылке.

— Прекрати пялиться.

Черта с два он прекратил. Подойдя к котлу, чтобы умыться, я спиной чувствовал его взгляд.

— Какой он, наш отец? – вдруг спросил Ричи, и я чуть не окунулся с головой.

Видать, я еще не до конца проснулся, потому что в моей голове промелькнула быстрая вереница картинок, многие из которых напоминали обрывки сна.

Отец с громовым криком: «Борт наш!» ударом палаша добивает корчащегося у его ног испанца. Кровь течет по рыжей бороде, глаза горят, как огни Святого Эльма. После того абордажа у него появился рубец на левой щеке (на правой был, сколько я себя помнил).

Отец в расшитом золотом камзоле и парчовых штанах идет по комнатам роскошного дома Беннета, тогдашнего губернатора Багам. Мне десять, отец впервые взял меня с собой в губернаторский «дворец». Слуги почтительно кланяются Старому Волку, знатные люди дружески приветствуют капитана «Аланны Дин», вернувшегося с богатой добычей, и я надуваюсь от гордости, едва поспевая за широким отцовским шагом. Сам губернатор уважительно пожимает руку капитану Дину и говорит, что рад познакомиться с «юным Волчонком».

Отец размеренно считает: «…два… три…», и на каждом счете плеть врезается в мою истерзанную спину. Я до крови кусаю губы, но запрещаю себе кричать. «Четыре. Окатите его забортной водой. Теперь тупого щенка не скоро понесет на утлегарь!»

Отец кричит: «Кранцы за борт!» Я стою рядом с ним с абордажной саблей в руке и дрожу от нетерпения и самую малость – от страха. Мне двенадцать, я впервые буду участвовать в абордаже, мне не терпится стать настоящим корсаром. Отец кидает на меня быстрый взгляд и коротко ухмыляется. «Покажем испанцам, что такое волчья кровь, сын!»

Отец сносит замешкавшемуся испанцу полголовы, на меня выплескивается струя крови, сверху, с вантов, гремят выстрелы, и я пригибаюсь, ошеломленный тем, что творится вокруг. «Мы волчья кровь! – кричит отец. – Мы страха не знаем!» Он рвется вперед, орудуя палашом, тесня испанцев на ют, и я бегу за ним, сжимая рукоять сабли обеими руками. Мы волчья кровь, мы страха не знаем!

Отец шагает по песку Эльютеры, проводя черту, которая делит мой мир пополам, и объявляет о своем решении дать лево руля.

Отец ревет: «Вперед, слуги сатаны!» и первым перепрыгивает через полосу воды, разделяющую нашу искалеченную шхуну и португальский шлюп.

Отец встречает губернатора Сан-Томе, ни на дюйм не отступив перед его конем.

Отец вопрошает небеса, за что господь наградил его безнадежно слабоумным сыном.

Отец трясет меня, чудом добравшегося до «Аланны» после взрыва португальского шлюпа, и орет: «Где ты шлялся так долго?!»

И совсем уж непрошенная картинка… Я сам удивился, что это помню. Меня согласились оставить на «Аланне Дин», но от моего головокружительного счастья не осталось и следа. Дует свежий норд-ост, и я лежу пластом на палубе, погибая от морской болезни. Мне так худо, что я больше не могу добраться до борта и блюю там, где лежу. Отец берет меня подмышки, с ругательствами ставит на ноги, но я падаю. Он грозит вышвырнуть меня за борт… Мне уже все равно. За борт так за борт, лишь бы эти мучения кончились. Меня поднимают, куда-то несут, и я впервые оказываюсь в капитанской каюте, где пахнет табаком и дегтем, где со стола на меня смотрит пустыми глазницами ониксовый череп. Отец устраивается на рундуке, сажает меня на колени и вполголоса гудит: «Не спотыкайся, толкай вперед… Хей, жми и топай, морской народ…» Прислонившись к нему, я слышу, как песня рокочет в его груди, под кудлатой бородой – так море рокочет в прижатой к уху раковине – и невыносимая тошнота растворяется в мерном гудении…

— Он рыжий, – ответил я и начал умываться.

Дождь давно прекратился, раз вода не перелилась через край котла.

— Большой? – тут же задал новый вопрос Ричард и вдогонку – еще один: – Такой же большой, как ты?

Отец был выше меня на голову и втрое шире, но здесь, среди невысоких пангве, я мог сойти за великана.

— Чуток побольше.

Я вытер лицо рукавом и стал проверять, что у нас осталось из жратвы… Ничего не осталось. Еще вчера вечером были пирожки из саговой муки с начинкой из луци, но прожорливый малец, видать, подмел все.

— Ловец пошел рыбачить, – сообщил Ричи, увидев, что я заглядываю в миски.

Знаю я эту «рыбалку».

— Он сказал…

— Тшш! – Я поднял руку.

Снаружи кричали. Далекий многоголосый крик приближался, я уже слышал отдельные панические возгласы. На деревню напали враги?

Я выскочил из хижины, и меня чуть не сбил с ног вопящий мокрый подросток с дико вытаращенными глазами. Он помчался дальше, выкрикивая единственное слово: «Кшиасу!»

Одноглазый монстр снова кого-то сожрал, и купавшиеся девушки, подростки, малышня мчались в деревню.

Наверное, я побледнел: лицу вдруг стало так холодно, будто я подставил его под ливень.

— Ловец…

Я бросился навстречу паникующей толпе, которая неслась вверх по склону, как черная приливная волна. Эта волна захлестнула меня, обдав запахом слепого ужаса. Я единственный рвался не от реки, а к реке, расталкивая пангве, не давая сбить себя с ног, высматривая среди черных волос светлые.

– Джек!

Рыдающая Оша схватила меня за руку и попыталась увлечь за собой. Я с проклятием вырвался. Она побежала дальше.

— Ловец! Джек!

Последний ревущий карапуз прошмыгнул мимо, когда, наконец, из-за кустов появился Джек. Я остановился, потом побежал снова. Он еле тащился, низко свесив голову, его ноги были по колено в крови, на закатанных штанах и рубашке алели красные пятна.

Я с разбегу схватил его за плечи.

— Ты цел?

Он вздрогнул и вскинул голову (на его лице, даже на волосах были брызги крови). До меня дошло, какие идиотские вопросы я задаю: ноги на месте – значит, цел. Кшиасу не оставлял на жертвах небольших ран.

— Он убил Роу, – пробормотал Джек. – Он убил…

Я схватил его за локоть.

— Пошли.

По дороге к хижине Ловец продолжал бормотать. Он слегка пошатывался и был малость не в себе, но из его бормотания я понял, что произошло. Он устроился на своем любимом месте в развилке и рыбачил; потом к нему на дерево залезла Роу. Парочка сидела рядом, когда из воды под ними выметнулся одноглазый монстр.

— Он схватил ее за н-ноги, – Ловец начал заикаться. – Она зак-кричала… Я п-пытался ее удержать…

— Ты спятил!

— Но к-крокодил сд-дернул ее в воду, и…

Джека затрясло. Мы дошли до хижины, и я втащил его внутрь.

Ричард распахнул глаза и рот при виде залитого кровью Ловца.

— Я н-не смог ее удержать…

— Идиот! Крокодил запросто мог стащить с дерева и тебя!

— Она так кричала, а я…

Ловец уставился на свои окровавленные руки, как будто увидел их впервые; потом осмотрел заляпанную кровью рубашку. Я чуть не дал ему в ухо, представив, как этот придурок пытался отвоевать жертву у громадного крокодила.

— Это ее кровь…

— Радуйся, что не твоя!

Джек принялся судорожно сдирать с себя рубашку; из-под нее выпал драгоценный сверток со снастью и огнивом. Я подобрал сверток, отнес на полку, а когда вернулся, голый по пояс Ловец лихорадочно плескал на себя водой из котла, по локоть окуная туда руки в попытках отмыться. Если сегодня мы будем что-нибудь варить, наша жратва будет щедро приправлена кровью Роу.

– Перестань, – я хлопнул его по плечу. – Несколько капель крови, большое дело…

Он развернулся и дико уставился на меня.

— Большое… дело? Тебе-то, конечно – нет! Это же не твою девушку сожрал крокодил!

Я пожал плечами и ухмыльнулся как можно пакостней.

— На моих девушек Кшиасу не позарится, они все стройные. Их мяса ему хватит на один…

Ловец попытался меня ударить, но я перехватил его руку. Он разорвал мою хватку так, как я его учил, и ударил снова.

— Слабак, – сказал я, увернувшись. – Где уж тебе играть в «войну перетягиванием»[1] с крокодилом!

Он кинулся на меня с перекошенным от ярости лицом. Так-то лучше! Если нельзя напиться – дерись, мне это всегда помогало.

Мы кружили по хижине, обмениваясь ударами. Ловец, похоже, всерьез рвался исколотить меня до полусмерти (мечты, мечты), а я между делом прислушивался к тому, что происходит в деревне. Там ничего не происходило. Снаружи не раздавалось ни звука – ни воплей ужаса, ни возгласов горя, ни криков ярости… Ничего. Как будто Кшиасу сожрал всех пангве до единого.

Подставив плечо под очередной удар, я хотел врезать Джеку в лицо… Его спас от расквашенного носа далекий рев, прозвучавший в мертвой тишине деревни так, будто взревели десять крокодилов разом.

Мы с Ловцом замерли с занесенными для удара кулаками. Через плечо Джека я увидел, как Ричард, из дальнего угла завороженно наблюдавший за нашей дракой, зажал уши и уткнулся лицом в колени.

— Кшиасу агарве, – пробормотал я.

«Кшиасу гневается».

[1] «Война перетягиванием» – «tug-of-war» (англ.) – перетягивание каната.

Глава десятая. Гнев Кшиасу

Кшиасу гневался, и вся деревня погрузилась в цепенящий ужас.

Никто больше не ходил купаться, никто не рисковал спуститься к реке за водой. Воду брали в ручье, даром, что до него приходилось топать полторы мили через джунгли, рискуя попасть в лапы леопарду или наступить на змею. Леопарды и змеи казались пангве сущими пустяками по сравнению с Кшиасу.

Старая Ло больше не сидела под навесом, рассказывая свои сказки. По вечерам пангве не танцевали под стук барабанов. Площадь почти всегда пустовала, а если голод и жажда все-таки выгоняли людей из хижин, они старались как можно быстрее добраться до джунглей и не смотрели в сторону реки.

Я худо-бедно мог понять запуганных женщин и детей – в конце концов, Кшиасу считался не просто крокодилом, а могущественным духом реки – но отказывался понимать мужчин. Кто-то однажды ранил людоеда, значит, он не был неуязвим. Так почему Мангу и остальные воины не хватаются за оружие, когда тварь убивает у них под боком?

Три дня мы не слышали голоса Кшиасу, по вечерам в реке светились только красные глаза обычных крокодилов.

Джек рыбачил в ручье, принося мелочь на похлебку; я охотился и сумел подстрелить большую птицу, которую здесь называли «канга»; Ричард почти не выходил из хижины, изрисовывая пол картинками, стирая их и рисуя новые.

На четвертое утро нас разбудил далекий рев. Он был коротким и не повторялся, но его хватило, чтобы напрочь прогнать сон.

Джек вскочил, потом снова лег, закинул руки за голову и уставился в потолок. Теперь он редко раскрывал рот – то ли все еще злился на меня за шуточку про Роу, то ли не очухался после ее гибели.

Ричард взял короткую палку и принялся чертить ею у порога распахнутую крокодилью пасть.

А я поснимал со стен самое грозное с виду оружие и разложил у помоста с черепами. Чем из этого арсенала можно достать огромного крокодила?

Сперва я повертел в руках длинный костяной гарпун с деревянной рукоятью. Что будет, если я привяжу к отверстию в рукояти длинную веревку, прикручу ее к дереву, дождусь, пока крокодил подплывет к берегу, и воткну гарпун в единственный глаз Кшиасу? Нет. Ничего хорошего не будет. Даже если мне удастся попасть в цель (ни разу в жизни не метал костяных гарпунов), громадная тварь запросто оборвет любую веревку.

Отложив гарпун, я взял тяжелую палицу, утыканную на конце собачьими клыками. Тоже – нет. Во-первых, черта с два подберешься к крокодилу так близко, чтобы врезать ему по башке этой штукой, не напоровшись на его зубы, во-вторых, для Кшиасу удар палицей будет, как легкая щекотка.

Каменный молоток на длинной рукояти… Размозжить им голову человеку – запросто. Пойти с ним на крокодила? Хха!

Под конец я стал осматривать копья. Самое длинное и толстое смахивало на то, которым меня пытался проткнуть Омбу, только у этого копья был не каменный наконечник, а железный. Порядком заржавленный, но, если его почистить и заточить…

Меня пихнули сзади под колени, я с ругательством обернулся. На этот раз рисовальщик размахнулся будь здоров! Пасть крокодила угрожала циновке-двери, передние лапы растопырились возле очага, задние – между постелями… Хвост дотянулся бы до помоста, если бы мальчишка, пятясь задом и ведя по земле короткой палкой, не врезался в меня.

— Йуу… – виновато протянул он.

— Почему ты все время рисуешь? – раздраженно спросил я. – Из-за рисунков тебя хотят сожрать, а ты все рисуешь и рисуешь.

Ричард разогнулся и посмотрел на незаконченный хвост.

— Не знаю… Рисунки сами лезут из меня.

— Лезть из тебя может только дерьмо, Ричи.

Он повертел палку в руках и шмыгнул носом.

— Если бы я был колдун…

— Из тебя такой же колдун, как и лорд, парень.

— Если бы я правда умел рисовать колдовские картинки, Кшиасу бы сдох. И старый колдун сдох бы давным-давно! – Ричи с ненавистью взглянул на один из черепов на помосте. – Раньше, чем убил Шойне.

— Какого Шойне? – спросил со своей постели Ловец.

— Моего брата. Мама называла его «Шон».

А, да. Сын колдуна от жены-пангве, мальчишка, которого захватил вайшу.

— Он был смешной. Ходил за мной всюду… Пробовал срисовывать мои картинки. Получалось плохо, и колдун бил его за плохие картинки. А меня бил за хорошие. Потом Шон заболел, и колдун его убил.

Ричард швырнул палку в череп, сбив его с помоста.

– Если бы я раньше придумал кинуть змею, у меня был бы брат! – закричал он черепу, лежащему на полу.

— Вообще-то у тебя есть… – начал Ловец, но не договорил: в деревне залаяли псы.

Я еще ни разу не слышал, чтобы здешние псы лаяли. Иногда рычали, споря из-за объедков, иногда взвизгивали, получив удар, но даже когда я впервые вошел в деревню, ни один из них не гавкнул на чужака. Я уж было решил, что ленивые вислоухие псины вообще не умеют лаять. Оказалось – умеют, еще как!

Я выскочил из хижины с копьем в руках и замер, не веря своим глазам.

На площадь вползал крокодил.

Дюжина ощетинившихся собак с лаем и рыком металась перед ним, а чудовище, не обращая на них внимания, медленно продвигалось вперед, выволакиваясь из-за ведущего в деревню подъема. Когда оно появилось целиком, мне показалось, что я держу не копье в два человеческих роста, а жалкую хрупкую камышинку.

Господи боже, неужели на свете полагается жить таким громадным крокодилам? Глядя на Кшиасу из воды, я даже не представлял, насколько он огромный. От кончика рыла до кончика хвоста в нем было ярдов девять, а то и все десять.

Гигант остановился, распахнул пасть и свистяще зашипел на псов – единственных защитников деревни. Собаки отскочили, заходясь лаем… А крокодил пополз вправо, все быстрей и быстрей. Его туша оставляла в пыли след, какой могла бы оставить большая пирога, если бы ее тащили по земле.

У меня захолонуло сердце, когда я понял, куда он ползет.

— Айра! Рош! Кшиасу! Кшиасу агарве!!!

Мои вопли должны были услышать не только в крайней хижине, где жили Рош с женой и кучей детей, старшей из них – красоткой Айрой, но и в самых дальних домах деревни. Но никто не откинул циновку и не вышел ни из хижины Роша, ни из остальных.

Я рванул наискосок через площадь. Тяжелое копье мешало бежать, и я метнул его в Кшиасу. Раньше мне не приходилось метать копья, и все же я попал… Копье отскочило от чешуйчатой спины и – Хозяина-Паука мне в глотку! – как будто подстегнуло крокодила. Кшиасу приподнялся на кривых лапах и побежал. Невероятно, насколько проворной оказалась такая массивная тварь! Кшиасу мчался со скоростью юркой ящерицы и был намного ближе к хижине, чем я. Мне оставалось пробежать еще шагов двадцать, когда он пробил головой циновку, словно тонкую паутину, и ворвался внутрь.

В хижине начали вопить. Чешуйчатая туша быстро вползала в дверной проем, ломая жерди, осыпая засохшую глину; задние лапы скрылись вслед за передними, только длинный хвост мотался у входа, вздымая пыль.

Мужские, женские, детские крики слились в один нечеловеческий, вибрирующий вопль.

Одна из собак попыталась вцепиться в дергающийся хвост, который быстро втягивался в проем, но покатилась кубарем, визжа от боли.

Я остановился на мгновение, чтобы подобрать копье. У меня не было времени прикинуть, есть ли хоть малейший шанс уложить копьем беснующегося в хижине крокодила – внутри вопили на пределе голосовых связок, и я бросился ко входу.

— Остин, нет!

Ловец прыгнул на меня сзади, прижал предплечье к моему горлу и сцепил руки в замок.

— Пусти… – просипел я.

Джек держал мертвой хваткой, вися у меня на спине. Я начал задыхаться. Будь проклят день, когда я показал матлоту прием, которым можно придушить человека сильнее тебя самого!

– Пусти… мразь…

В хижине орали, визжали, там что-то с грохотом падало и трещало. Псы с лаем метались у входа, но не осмеливались сунуться внутрь.

Под адский шум я целую вечность вырывался из хватки Ловца, прежде чем сумел извернуться и ткнуть древком назад. Джек охнул, его рука исчезла с моего горла, я согнулся, опираясь на копье, кашляя и давясь. Перед глазами у меня плясали разноцветные круги.

В хижине воцарилась тишина.

Я выпрямился, шагнул вперед, и тут передняя стена затряслась, будто по ней изнутри пальнули картечью. С громким треском сломалось еще несколько жердей по бокам от входа, и из хижины начал выползать Кшиасу, сжимая в окровавленных челюстях тело Роша. Крокодилу нелегко было протиснуться наружу со своей добычей, но он справился, чуть не оторвав застрявшую в проеме черную руку.

Собак разметало в разные стороны.

Ловец застонал.

Я отскочил и занес копье.

Правый желтый глаз Кшиасу с вертикальным зрачком медленно моргнул и снова уставился на меня. Такой взгляд – оценивающе-бесстрастный – я видел только у акулы. Левый глаз оказался не выколот: пересеченный шрамом, он превратился в узкую щелку, в которой поблескивало желтое.

— Сейчас ты сдохнешь, тварь, – прохрипел я, шагнул вбок и сделал выпад копьем, целя в правый глаз.

Людоед мотнул головой, нога Роша задела копье, и оружие с такой силой выбило у меня из рук, что мне пришлось отбежать на несколько шагов, чтобы сохранить равновесие.

Кшиасу пополз по собственному следу, не выпуская добычи. Он отяжелел от сожранного, у него в зубах было «много мясо», он больше не обращал на меня внимания.

— Стой!

Если бы я проделал то, что собирался – обогнав монстра, метнул ему в глаз рондел – это был бы не самый разумный поступок в моей полной неразумных поступков жизни. В лучшем случае людоед унес бы в реку семнадцать дюймов толедской стали, в худшем – бросил тело Ро и превратил меня в такой же изуродованный труп.

Хрипящий стон, раздавшийся в хижине, заставил меня выпустить рукоять рондела и метнуться в развороченный проем.

— Айра…

Айры в хижине больше не было. Здесь никого больше не было… кроме залитого кровью мальчишки, который затих прежде, чем я к нему подошел. Лишь его одного крокодил не достал челюстями, а ударил хвостом или рылом, переломав ребра и превратив половину лица в кровавое месиво. Я даже не мог сказать, тот ли это брат Айры, которого я вытащил из реки, или другой.

Я видел, как корабельная пушка выплевывает длинную цепь, которая, разворачиваясь, сметает с палубы все живое. Я видел, что творит с людьми залп мелкими кусками свинца и железа. Я видел, как ядра крушат борта и убивают прячущихся за этими бортами. Но я никогда не видел, чтобы от десятка людей остались лишь жалкие клочья, которые оставил от большой семьи проклятый Кшиасу.

Я отвернулся от мертвого мальчишки и, меся ногами кровавую землю, вышел на яркий свет, на площадь замершей в смертельном ужасе деревни.

Кшиасу исчез, псы больше не лаяли – они выли. Ловец, стоя на коленях, глядел на меня громадными глазами.

— Где твое оружие, трус? – бросил я, проходя мимо.

Он вздрогнул и втянул голову в плечи.

Я шагал к «говорящему» барабану возле кострища. Только вождь, его сыновья или колдун могли бить в этот барабан; но даже если бы пангве не считали меня колдуном, я подобрал бы бамбуковые колотушки и ударил ими по туго натянутой коже.

Слоновья кожа загудела, голос большого барабана заглушил вой деревенских псов.

Глава одиннадцатая. Клятва

Я не знал языка барабанов, с помощью которого пангве разных деревень переговаривались друг с другом, не знал их призывных ритмов, я просто лупил бамбуковыми колотушками так, что каждый удар отдавался судорожной дрожью в руках и плечах.

Бу-тум, бу-тум, бу-туммм!

Циновка хижины Ваку шевельнулась. Любопытный старик первым выбрался наружу, постоял на полусогнутых и мелкими шажками стал приближаться к кострищу.

Бу-тум, бу-тум, бу-тум!

Из самой большой хижины появились Мангу и два его взрослых сына. Мангу что-то закричал, но я продолжал колотить в барабан, и неистовые звуки поглотили голос вождя.

Бу-тум, бу-тум, бу-тум!

Самые умелые барабанщики могли посылать бой своего барабана аж до луны, рассказывала старая Ло, и тогда их покровитель – Лунный Барабанщик – улыбался им с небес. Звуки, которые я извлекал из слоновьей кожи, должны были заставить Лунного Барабанщика зажать уши, ругаясь, как боцман. Ничего, пусть терпит, главное – жители деревни один за другим появлялись на площади и шли ко мне.

Бу-тум, бу-тум, бу-тум!

Мужчины шагали молча, не глядя друг на друга. Женщины раскачивались на ходу и подвывали: я видел это по их губам. Последними ко мне потянулись полувзрослые и малышня, съежившиеся, с полными страха глазами. Никто из пангве ни разу не взглянул в сторону хижины Роша, как будто она исчезла.

Это разъярило меня так, что я забил в барабан изо всех сил, с трудом удерживая вырывающиеся из рук колотушки. Туго натянутая слоновья кожа передавала теперь дрожь не только моим рукам и плечам; гудели и содрогались грудь, тело, ноги до самых подошв, даже земля под босыми ногами, и барабан выплеснул мою ярость на собравшуюся на площади толпу.

Бу-тум, бу-тум, бу-тум!!!

Наконец передо мной сгрудились все пангве, кроме младенцев. Мангу стоял впереди и прожигал меня злобным взглядом, неподалеку от него с полузакрытыми глазами раскачивался Ваку. Ловец с краю толпы зажимал уши руками. Остальные с трепетом смотрели на обезумевшего господина москитов и на беснующийся барабан.

Я ударил в последний раз и отбросил колотушки. Отзвук барабанного боя все еще гудел у меня в ушах; я подождал, пока он утихнет, и сказал:

— Кшиасу убил Роша и всю его семью.

Я сам едва расслышал свой голос. После ритмичного гула, только что сотрясавшего площадь, все звуки казались слабыми, приглушенными, к тому же Ловец недавно чуть не раздавил мне кадык.

— Кшиасу убил всю семью Роша! – громче повторил я.

Закашлялся и стукнул в барабан кулаком.

Баммм!

— Где были воины, когда крокодил средь бела дня убивал в их деревне?

«Баммм!» – поддержал меня барабан.

— Они прятались в своих хижинах!

Баммм!

— А может, среди пангве нет воинов?

Баммм!

— Если бы в деревне были воины, они бы собрались и все вместе прикончили тварь!

Судя по выражению лица Мангу, он готов был прикончить меня.

— Кшиасу нельзя убить! – прорычал вождь. – Кшиасу – дух реки! Духи не умирать, они..

— Скажи этому размалеванному болвану, – перебил я тараторящего Ваку, – что Кшиасу – не дух, а крокодил-переросток… Стой! Скажи ему другое.

Я ударил в барабан правым, потом левым кулаком. Было в этих гулких звуках, в этой передающейся мне от барабана дрожи нечто такое, отчего я и вправду почувствовал себя колдуном. Нет – великим воином, которому ничего не стоит расправиться с гигантским крокодилом-убийцей. Прямо сейчас.

— Я, господин москитов, убью Кшиасу.

Баммм!

Ваку, дождавшись, пока отзвучит барабан, быстро перевел.

— Я не буду прогонять его, не буду умолять его уйти, как делал ваш старый колдун.

Бамм!

— Я его убью. Загашу его желтый глаз!

Баммм! Баммм! Баммм!

— Господин москитов посылать против Кшиасу свой москиты? – с надеждой спросил старший сын вождя.

Толпа смотрела на меня с напряженным вниманием.

Я покачал головой.

— Чтобы Кшиасу ушел навсегда, ему мало выжрать глаз. Его надо убить… и съесть! Тонге Кшиасу, ясно?

— А-а-ах! – пронеслось по площади.

Съесть всемогущего Кшиасу? Такое не укладывалось у людей в головах.

Я обвел глазами обращенные ко мне черные лица. В задних рядах пангве приподнимались на цыпочки, чтобы меня увидеть. Дети пробирались ко мне между ногами взрослых.

— Я, господин москитов, Молодой Волк, убью Кшиасу. Клянусь бородой Дэйви Джонса!

— Кто такой Дэви Джонса? – переведя соплеменникам мои слова, спросил любопытный старик.

И перевел мой ответ:

— Дэйви Джонс – дух океана. Дух большой солёный вода. Во сколько раз океан больше реки, во столько раз Дэйви Джонс сильнее любого речного духа!

— А-а-ах! – снова пронеслось по толпе.

Стоявшие рядом с Ваку передавали мои слова дальше, тем, кто не расслышал тонкий голос старика. Осененный счастливой мыслью, я снял с шеи авантюрин и высоко поднял на шнурке, чтобы видели все.

— Этот амулет дал мне сам Дэйви Джонс! Глядите – вот дар морского дьявола господину москитов! Морской камень поможет мне убить Кшиасу!

Пангве свято верили в обереги и амулеты. Я увидел, как Мангу перестал сверлить меня ненавидящим взглядом. Я бросил ему вызов и оскорбил, сказав, что среди пангве нет воинов. Но если амулет невиданной силы поможет мне убить Кшиасу, я убью его с помощью колдовства, а колдун вождю не соперник.

— Я убью Кшиасу, а потом уйду, – продолжал я, глядя на Мангу в упор. – Когда с Кшиасу будет покончено, мы с Ловцом вернемся к океану. Ашеме, Мангу?

«Ты понял, Мангу?»

Бамм!

Я подкрепил свои слова последним ударом в барабан и снова надел «куриного бога».

Мы с вождем смотрели друг другу в глаза.

— Ашеме, – ответил Мангу. – Если господин москитов убить Кшиасу, он уйти.

— И Ловец.

— И Ловец. – Вождь несколько раз кивнул. – Если колдуны-мзунгу убить Кшиасу, они уйти, и никакой пангве не делать зла колдуны-мзунгу. Никакой пангве до самый соленый вода. Все слышать клятва Мангу.

Мангу прижал к губам большой палец, потом вытянул руку перед собой, сжав кулак, направив оттопыренный палец в небо. Ваку еще продолжал переводить, когда вождь пошел прочь в сопровождении своих сыновей, и толпа расступилась, давая им дорогу. Сделав несколько шагов, Мангу остановился и бросил через плечо:

— Мзунгу убивать Кшиасу одни. Пангве не помогать господин москитов, не помогать Ловец. Не направлять копье в Кшиасу, не давать мзунгу олг!

— Как ты собираешься это сделать? – спросил Джек по дороге к нашей хижине.

— Не знаю! – огрызнулся я. – Ты Ловец, вот и придумай, как изловить тварь!

Джек кинул на меня щенячий взгляд, которого я давно уже у него не видел.

— Остин, мне жаль Айру…

— А мне жаль Роу. Но от нашей жалости они не воскреснут!

Я остановился и ткнул матлота пальцем в грудь.

— Ты правильно сделал, что не пустил меня в хижину. Если бы я туда влез, Кшиасу получил бы еще больше мяса.

Щенячий взгляд исчез.

— Ты был умный, я – глупый. Доволен? А теперь шевели своими умными мозгами! Как нам достать крокодила?

Джек расправил плечи. Мелькнувший было Килька снова стал Ловцом.

— Он уполз по своему следу.

— И?

— Если он всегда так делает…

Мы уже дошагали до хижины, я откинул циновку и вошел.

Нарисованный на полу крокодил исчез, затертый до последней черты. Рисовальщик тоже исчез.

— Ричи? – позвал Ловец.

Мальчишка вылез из укрытия между двумя большими корзинами и засеменил к нам.

— Можешь не трястись, – буркнул я. – Кшиасу уполз.

— Я просто нарисовал картинку… – Ричард обнял себя за локти. – Я не звал духа-крокодила в деревню… Это же не я?

Глаза Ричи были слишком огромными для такого маленького лица – не глаза, а две плошки, до краев налитые ужасом.

— Я уже сказал – колдун из тебя такой же, как лорд, – отмахнулся я.

— Твоя картинка здесь не при чем, – заверил Ловец. – Никакая картинка не приведет крокодила в деревню. И злых духов не бывает, разве что в сказках старой Ло.

— Мама тоже говорила, что мои рисунки – просто рисунки. Она говорила, что духов не бывает, есть только большой добрый бог белых, который смотрит на нас с небес. Но ее забрал злой дух реки, и большой бог ее не спас…

Джек положил руку на плечо мальчишки.

— Ричи, Кшиасу – всего лишь старый крокодил. Такой огромный, что ему уже не хватает рыбы, и он ищет добычу покрупнее. Водяные козлы давно не приходили к реке, вот крокодил и приполз в деревню…

— Он кого-то съел?!

— Сожрал всю семью Роша. – Я подошел к оружию, разложенному у помоста. Гарпун, палица, копья… Бесполезно, все это бесполезно. – А самого Роша захватил про запас.

Ричард за моей спиной то ли пискнул, то ли икнул.

— Что ты там говорил про след? – повернулся я к Ловцу.

— А, да. Кшиасу уполз по своему следу. Если он всегда так делает, можно вкопать что-нибудь острое там, где он прополз, чтобы на обратном пути он напоролся на это брюхом...

Я вынул из ножен рондел, осмотрел и покачал головой.

— Положим, я закопаю его наполовину. Такая громадная туша собьет торчащий клинок, как ни утрамбовывай землю. А если закопать глубже, Кшиасу отделается мелкой царапиной на брюхе.

— Заостренные бамбуковые колья?

— Какого черта Кшиасу будет на них насаживаться? Наткнувшись на первый, он сменит галс. – Я с досадой взъерошил волосы. – Эх, будь у нас олг!

— Он приползет сно-ова? – проблеял Ричард.

Чужой страх всегда действовал на меня, как запах крови – на акулу. Страх того, кто унаследовал рыжие волосы и голубые глаза моего отца, вконец меня разъярил. Я уронил рондел в ножны, шагнул к парню и упер кулаки в бока.

— Видать, твоим папашей и вправду был лорд, какой-нибудь лондонский хлыщ с бесполезной шпажонкой на боку, а не капитан Патрик Дин.

— Почему? – шепотом спросил Ричи.

— Потому что в нашем роду не бывало трусов! – рявкнул я.

Ричард всхлипнул, прошмыгнул мимо и исчез в щели.

— О-остин, – укоризненно протянул Ловец. – Чего ты от него хочешь? Чтобы он не боялся монстра, который убил его мать? Он же еще мальчик…

— Не передразнивай дока! «Мальчик»… В нашем роду нет и не было мальчиков…

«Мы с рождения волки», – хотел сказать я, но Ловец перебил:

— А по вам с капитаном не скажешь, что вы девчонки.

Я зарычал, но в мой рык вплелся непрошенный смех.

— Остряк, – отрычав и отсмеявшись, сказал я. – Думай, Джек, думай! Может, взять несколько бамбуковых палок, заточить их с двух сторон, связать и швырнуть крокодилу в пасть?

Ловец почесал в затылке.

По очереди орудуя мачете, обливаясь потом на влажной жаре, мы срубили в джунглях несколько бамбуков разной толщины. Потом я передал мачете Ловцу и стал наблюдать, как работает подмастерье плотника. Сейчас, когда на него не орал хозяин, Джек действовал быстро и умело. Он рассек стволы потолще на четыре обрубка, а стволы потоньше превратил в груду палок в мою руку длиной.

— Заострим их в хижине, – сказал он, вытирая пот со лба. – Кого ты хочешь привязать как приманку?

— Щенка. Под хижиной Канте и Тоша целый выводок пискунов.

Джек кивнул.

— Хоть бы Кшиасу дал нам передышку…

— Он так нажрался, что ему должно хватить на несколько дней. Наверное, дрыхнет где-нибудь, мерзкий старый ящер.

Я и вправду так думал, но, выйдя из джунглей со своей ношей, мы услышали знакомый басовито-гулкий рев, который нельзя было перепутать с ревом обычного крокодила.

Тащившиеся нам навстречу пангве, нагруженные домашним скарбом, едва услышав этот звук, перешли на трусцу. Женщины, мужчины, дети покидали хижины с краю деревни, чтобы найти приют в дальних домах. Я увидел, как одна семья скрылась в хижине Ло, и пожал плечами. Чтобы убить семью Роша, Кшиасу прополз по берегу, прополз по тропинке между кустами, потом – по ведущему в деревню подъему, проделав по суше около полумили, так что ему стоит проползти по ровной земле лишние ярдов триста?

Свалив бамбук у очага, мы принялись связывать обрубки потоньше самыми крепкими веревками, какие нашлись в хозяйстве покойного колдуна. Сперва мы сделали четыре креста, а после длинной веревкой прикрутили их друг к другу за середину. После того, как Ловец заострил палки, вся штуковина стала напоминать огромного морского ежа. Торчащие во все стороны острые концы бамбука были колючими, как иглы, но выдержат ли гибкие палки напор чудовищных челюстей?

Ловец с сомнением смотрел на результат наших усилий.

— Как ты собираешься это проделать? – спросил он. – Покажи.

Я встал, взял свободный конец веревки и покачал «ежа», держа его на отлете.

— Как только тварь разинет пасть, я заброшу туда эту штуку. Даже если пара палок сломается, остальные воткнутся крокодилу в язык и нёбо и не дадут захлопнуть челюсти… Ему это не понравится.

— Мне это тоже не нравится, – заявил Джек. – Представляешь, как начнет бесноваться Кшиасу, получив такое угощение?

— Представляю.

— Бесноваться, хлестать хвостом… А я буду как раз там, где хвост.

— Дай ему отползти ярдов на десять и тогда уж вбивай колья. Даже если он не вернется точно по своему следу, в колючие кусты наверняка не попрет. У него будет один путь к реке – по тропинке. Ты должен перекрыть этот путь.

— Остин… – Джек поколебался и выпалил: – А может, черт с ним?

Я вопросительно приподнял брови.

— Пусть себе уползает. Если палки выдержат, с такой штукой в пасти ему все равно не жить – или сдохнет с голоду, или захлебнется.

— Сдурел? Его нельзя отпускать в реку! Я сказал Мангу, что Кшиасу надо убить и съесть, значит, так все и будет! Вобьешь пару кольев в самом начале тропинки, еще два, на всякий случай – пониже, а еще ниже – все остальные…

Ловец посмотрел на толстые обрубки бамбука и запустил обе руки в длинные светлые волосы.

— Это безумие. Мы идем против громадного крокодила с кучей бамбуковых палок. Пангве не будут нам помогать, ты же знаешь…

— Значит, управимся без них. Дьявол! Знать бы, видит ли Кшиасу что-нибудь вторым глазом?

— Зачем тебе это знать? Он и одним глазом неплохо видит, так какая разница?..

— Если он слеп на один глаз и мне удастся всадить нож во второй его иллюминатор…

В хижину протиснулся взъерошенный, тяжело дышащий Ричард. Я хмуро посмотрел на него.

— Ловец слишком тебя раскормил. Скоро ты застрянешь в этой щели.

Пыхтя так, будто за ним гнались, мальчишка подбежал ко мне и протянул маленькую тыквенную флягу.

— Что там? Надеюсь, выпивка?

Я сказал это ради красного словца: пангве не умели делать даже пальмовое вино, бедняги.

— Олг! – выдохнул Ричард.

— Что?!

Уронив «ежа» (хорошо, что не на ногу), я схватил флягу. Вспомнил про смертоносную силу яда, про царапины на своих руках и очень осторожно вытащил деревянную затычку. Внутри была зеленая жижа с резким запахом гнили.

Подскочивший Ловец заглянул в посудину и присвистнул.

— Правда олг!

— Ты-то откуда знаешь?

— Бабушка Роу делает яд лучше всех в деревне. Она посылала олг в подарок Мангу, и Роу дала мне взглянуть… Зелье выглядело и воняло точь-в-точь, как это.

Мы оба уставились на Ричарда.

— Где ты его раздобыл? – спросил я.

— В хижине Роша. В корзине под луками.

Никто из пангве не подходил к злополучной хижине, все вели себя так, будто ее обитатели погибли от чумы, а не от челюстей крокодила.

«Не ходить хижина, господин москитов, Ловец, – любезно предупредил Ваку. – Духи мертвых очень-очень злые. Злиться на Кшиасу, нападать на всех. Только колдуны-пангве уметь прогонять духи, колдуны-мзунгу не уметь. Кто войти в хижина, умереть быстро, как от укус змея».

— Нет там никаких духов! – выпалил Ричард. – Только мухи. Сто-олько мух!

Он сморщился и передернул плечами.

— Как же ты не побоялся туда сунуться? – воскликнул Ловец.

Ричи выпрямился и задрал подбородок так, как делал раньше, изображая лорда.

— В нашем роду нет трусов!

Я вогнал затычку в горлышко фляги и быстро улыбнулся.

— Вот она – волчья кровь…

Я сказал это очень тихо, но Ричард услышал и тоже улыбнулся – от уха до уха. У него не хватало трех зубов. Волчонок еще не отрастил все клыки.

Глава двенадцатая. Волчья кровь

— Айте! – позвала Айра. – Айте-е…

Она протянула руку, брякнув браслетами из ракушек, и я протянул руку навстречу, но отдернул, когда из-под ногтей Айры потекла кровь.

— Господин москитов мой! – закричала Те, отталкивая Айру, сердито мотая косичками.

— Мой! – крикнула Оша.

Как они не боятся спорить с мертвой?

— Он моййй! – Айра широко раскрыла рот и зашипела. Ее большие карие глаза стали желтыми, зрачки превратились в вертикальные черные щели.

Те и Оша с визгом исчезли. А я не мог пошевелиться – ни отскочить, ни выхватить нож… Мог только смотреть, как черная гладкая кожа Айры становится бугристой, зеленовато-бурой, как голова девушки, вытягиваясь, превращается в голову крокодила. Один желтый глаз почти закрылся, по нему, змеясь, прополз шрам, второй жадно уставился на меня, из длинной закрытой пасти высунулись кривые клыки…

— Остин мой!

С огромным трудом я повернул голову на крик. За мной стояла малявка «Минни» – такая, какой я оставил ее на пороге дома бывшего кока «Аланны Дин»: в моей старой рубашке и подвернутых во много раз штанах; ее глаза цвета авантюрина вызывающе сверкали.

— Я подарила ему амулет, Остин мой!

Крокодил вонзил мне в затылок один из длинных, как нож, клыков.

— Остин…

Я резко сел, вырвавшись из кошмарного сна. В мой затылок и вправду как будто воткнули клык, и я с мычанием обхватил голову руками. По лицу тек пот, капал на колени; меня мутило от духоты, жары и боли.

Ловец ткнул мне в губы глиняную чашку.

— Вот, попей.

— Пшел… к дьяволу… – выдавил я.

Боль проходила, клык медленно вытаскивали из затылка. Когда его вытащили, я взял чашку, выпил тепловатую воду и распрямился.

— Будет дождь.

— Да, – согласился Ловец – он сидел на корточках перед моей постелью. – Слышишь, какой ветер?

Ветер проносился по камышовой крыше у нас над головами, зловеще шумел в джунглях.

— Как твои глаза? – тихо спросил Джек.

— Они не желтые и их два.

Отдав Ловцу пустую чашку, я обвел взглядом хижину, чтобы убедиться, что нормально вижу, что перед глазами не плавает серый туман. Тумана не было. И Ричарда не было. Зато на земляном полу красовался я: великан с развевающимися волосами, втыкающий в маленького изогнувшегося крокодила длинное копье. Все-таки Ричи здорово рисовал, мое лицо даже можно было узнать. И я не возражал против того, что на картинке выгляжу втрое больше Кшиасу.

— Где рисовальщик? – спросил я.

— Ушел шарить по покинутым хижинам. Хочет добыть для тебя стрелы.

Вчера я обмакнул в яд две последние стрелы из запасов колдуна и отправился в джунгли, чтобы убедиться – Ричард и вправду принес олг. Если окажется, что в посудине не яд, а какое-нибудь безвредное снадобье вроде лекарства от запора, будет поздно разводить руками перед самым рылом Кшиасу. Одну стрелу я потратил впустую, промахнувшись издалека по птице канге, вторую всадил в небольшого питона. Змея резко скрутилась, развернулась и обмякла, как веревка: олг мгновенно отравил ее холодную кровь, значит, должен был отравить и кровь Кшиасу.

— Черт с ними, со стрелами, – потирая затылок, сказал я. – Теперь, когда у нас есть олг, я управлюсь и без них, пусть Кшиасу только явится в деревню.

Перед тем, как лечь спать, я окунул в яд свои ножи, рондел и колючки бамбуковой ловушки, а после опустил ловушку в плетеную корзину с плотно пригнанной деревянной крышкой: не хватало впопыхах наткнуться на измазанные олгом острые «иглы». Рядом с корзиной лежали наготове бамбуковые колья и каменный молоток – за них должен будет отвечать Ловец.

— Может, тогда и колья не нужны? – спросил Джек. – Или ты думаешь, что увидев тебя с ножом в руке и учуяв яд, Кшиасу в панике бросится обратно в реку?

— Остряк, – буркнул я, встал и надел пояс с ножами. – Почему ты меня не разбудил, черт драный? Давно пора привязывать щенка. Если крокодил явится под дождем…

— Я сам проспал.

Так я и поверил. Небось, всю ночь не сомкнул глаз, трясясь при мысли о битве с гигантским крокодилом, а утром постарался оттянуть дело, насколько смог.

— Ветер только что поднялся…

Тонкий вопль оборвал дурацкие оправдания моего матлота.

— Кажется, нас опередили со щенком. – Я подхватил корзину за ручку и быстро вышел из хижины.

Ветер дул со стороны реки, неся запах влаги, земляную пыль, мелкие листья… И вопли приманки, которую тащили к вкопанному в начале площади столбу.

Мангу волок Ричарда за ногу, а мальчишка верещал, дергался, извивался и скреб пальцами землю в напрасных попытках за что-нибудь ухватиться. Следом шагали трое воинов – один с копьем, двое с луками.

– Вот что бывает, когда долго спишь, – сказал я Джеку, выскочившему из хижины вслед за мной. – Не лезь, я сам разберусь.

Пристроив у бедра корзину, я зашагал через площадь.

Ричард продолжал голосить. Никакой щенок не смог бы издавать такие громкие отчаянные звуки.

И Кшиасу откликнулся на них: ветер принес далекий рев крокодила.

Вопли мальчишки перешли в визг. Я поморщился.

Вождь, наступив на руку Ричарда, быстро обвязал его талию веревкой, другой конец которой был заранее примотан к столбу. Мы с Ловцом собирались привязать щенка к бамбуковому колышку, но пангве не поленились вкопать в землю столб, который удержал бы даже взрослого буйвола.

— Эй! – окликнул я.

Все обернулись. Мангу убрал ногу с руки приманки, Ричард вскочил и рванулся ко мне с такой силой, что я уж подумал: веревка разрежет его пополам.

— Ты говорил, что пангве не будут помогать, – поставив корзину, обратился я к вождю. – Но я вижу, вы помогаете. Не боитесь мести Кшиасу?

Воины подняли луки и нацелили на меня стрелы с отравленными наконечниками.

— Переведи, Ричард! – велел я.

Вместо этого тупой обглодыш принялся мочалить зубами привязь.

— Ты не можешь убить его до девятого дождя, Мангу! – крикнул Джек, встав рядом со мной с кольями и молотком под мышкой.

Это мальчишка перевел, бросив напрасные попытки перегрызть толстую веревку. Мангу ответил, и его ответ заставил Ричарда зарыдать.

— Он сказал – меня убьет Кшиасу… а не он… Сказал… что я приманил злого ду... духа… и Кшиасу уйдет… если по… получит… меня…

Кшиасу снова взревел, уже ближе. Малец замолчал и быстро присел на корточки, съежившись, втянув голову в плечи. Пангве повернулись в сторону реки. Оттуда, где я стоял, не было видно кустов, но даже сквозь шум ветра я услышал треск ломающихся веток.

Кшиасу полз по тропинке.

Остальные тоже это услышали. Воин с копьем выронил оружие и кинулся наутек, двое других попятились; теперь их стрелы были направлены на кусты, а не на меня. Треск смолк, спустя несколько мгновений раздался снова, и Ричард завопил так, что у меня зазвенело в ушах.

Уронив колья и молоток, Джек метнулся было к столбу, но я схватил его за плечо.

— Нет! Стрелы. Подожди, пока пангве сбегут!

Сам я не стал ждать, поднял корзину и быстро прошел мимо воинов, мимо столба, мимо протянутых рук Ричарда.

С верха склона открывался отличный вид на реку. Все небо, насколько хватало глаз, заволокли тучи, ветер неистово трепал верхушки деревьев на дальнем берегу, и я увидел, как там над джунглями пошел дождь: широкая темная полоса соединила небо и землю. Полоса быстро приближалась, вот ливень обрушился в реку и, взбивая пену, устремился к нашему берегу…

Дьявол! Отец считал меня безрассудным идиотом, но даже я не был настолько безрассуден, чтобы схватиться с гигантским крокодилом под дождем. Я знал, что такое африканский ливень: скоро в десяти шагах ничего не станет видно, вода смоет с клинков олг, зато Кшиасу будет чувствовать себя в родной стихии.

— Остин, нож! – крикнул рядом Джек. – Они удрали!

— Бери щенка и беги, – глядя на колючие заросли, по которым уже лупил дождь, откликнулся я. – Сегодня боя не будет!

Я почувствовал, как Ловец вынул клинок из ножен на моем поясе, но не оглянулся, чтобы посмотреть, как он освободит Ричарда. Я не сводил взгляда с тропинки, с того места, где она выходила из кустов.

Дождь накатывал, как океанская волна…

Кусты у тропинки затряслись еще сильней, и из них появился Кшиасу.

Крокодил полз внутри надвигающегося ливня, будто прихватил реку с собой. Даже мне стало жутко при виде этого зрелища, а Ричард зашелся истошным криком. Я подхватил корзину, чтобы рвануть вслед за Ловцом и мальчишкой, и тут меня чуть не повалили на землю.

Вместо того, чтобы броситься бежать, перетрусивший щенок не придумал ничего умнее, чем метнуться ко мне и укрыться между моими широко расставленными ногами.

— Пшел вон!

Уронив корзину, я дернул ногой, но сопляк вцепился в нее, как обезьяна в родное дерево.

Перебирая кривыми лапами, Кшиасу пополз вверх по склону.

Ливень обогнал крокодила, и я невольно вскинул перед лицом руку, когда на меня налетела стена воды. Дождь мгновенно превратил в грязь землю у меня под ногами, прервал крики Ловца: «Ричи! Ричи!» – но не заглушил яростного рева Кшиасу. Крокодил заскользил вниз вместе с грязевыми потоками и был очень, очень этим недоволен. Съехав ярда на три, он снова полез вверх – медленно, упорно, неотвратимо.

Пора было уваливать под ветер, да только к моей ноге прилип проклятый мальчишка, дрожа всем худосочным телом.

Я наклонился, вцепился в длинные волосы задохлика, выдернул его из-под себя, ухватил подмышки, поднял и бешено затряс.

— Мы волчья кровь!!! – проорал я в лицо щенка. – Мы страха не знаем!!!

Ричард болтался в моих руках мокрой тряпкой, и я с отвращением швырнул его назад и в сторону.

Крокодил был уже близко. Чудовище, окутанное вставшей на дыбы рекой, ползло прямиком ко мне, и мне почудилось, что сквозь ливень на меня смотрит круглый желтый глаз. Дальше моя рука действовала словно сама по себе. Как только передо мной мелькнула цель, я выдернул из ножен треугольный нож и метнул…

Быстро вытерев ладонью лицо, я силился разглядеть, куда попал. Не туда, куда метил, это точно!

Кшиасу продолжал взбираться по склону, впиваясь в раскисшую землю когтями растопыренных лап. Я промахнулся по глазу, нож не пробил толстую шкуру, но привычное возбуждение уже отравило мою кровь, как яд. Такого сильного врага у меня никогда не бывало, и мне, видать, на роду было написано вести себя безрассудно.

Я сорвал крышку с плетеной корзины.

— Мы волчья кровь!

Крокодил пополз быстрей. Схватив свисающий с края корзины конец веревки, я выдернул «ежа» и начал раскручивать, глядя на приближающегося монстра. Ветер и ливень пытались сбить меня с ног, но я привык стоять под дождем на качающейся палубе.

— Мы страха не знаем!

Кшиасу широко разинул пасть, готовясь зареветь, и я швырнул в эту пасть «ежа», вложив в бросок всю силу правой руки.

— Жри!!!

«Еж» влетел в провал между громадными распахнутыми челюстями. Они начали смыкаться, и сквозь шум дождя я отчетливо услышал треск. Дэйви Джонс, господь и все святые, мразь ломает бамбуковые палки! А яд с них наверняка смыло, как только я выхватил «ежа» из корзины, если не раньше.

И все-таки получить в пасть такую колючку было неприятно даже для гигантского крокодила. Вот теперь Кшиасу не на шутку агарве. Он полз, то открывая, то не до конца закрывая пасть, из которой вырывался рев вперемешку со свистящим шипением.

Я сделал шаг назад, готовясь метнуться за столб, и наступил на конец привязанной к «ежу» длинной веревки. Крокодил как будто только этого и ждал: он мотнул головой, рванувшаяся из-под моей ноги веревка обожгла босую подошву и опрокинула меня на спину, в скользкую грязь.

Волки страха не знают – так говорит отец. Зато теперь я узнал, что такое ужас. Выворачивающий кишки, пронзительный ужас, какого я не испытывал даже тогда, когда ослеп.

Я заскользил в грязевом водопаде навстречу крокодилу, напрасно пытаясь остановиться. Мне под руку попала корзина, я швырнул ее в Кшиасу, но людоед не обратил внимания на отскочившую от морды плетенку, а я поехал еще быстрей. В отчаянии выхватив нож, я воткнул его в землю, только это была уже не земля, а склизкая жижа. Погрузившийся в нее клинок не смог меня удержать, и я заскользил дальше, навстречу зубастой смерти. Рукоятка бесполезного ножа вывернулась из моих пальцев, я широко раскинул руки и стал когтить пальцами землю, но только набрал полные пригоршни грязи.

— Копье! Дайте копье! – взвыл я и захлебнулся дождем.

Мои ноги были уже в трех ярдах от рыла Кшиасу. Теперь я точно видел желтый глаз, и, клянусь, он смотрел на меня с жадным нетерпением и злорадством.

— Копье! – безнадежно воззвал я.

Кшиасу рванулся ко мне, шире распахнув пасть, и я понял: мой следующий крик будет предсмертным.

Завороженно глядя на свою клыкастую погибель, я увидел Джека только тогда, когда тот прыгнул на спину Кшиасу, сразу за его головой. Ловец высоко поднял рондел обеими руками – и опустил, подавшись вперед, вогнав толедский клинок на всю длину в правый глаз крокодила.

От громового рева подо мной затряслась земля. Кшиасу свернулся, как подстреленный питон, Джека смело с бугристой спины, он упал где-то слева от людоеда, который бился и извивался, мотая башкой туда-сюда, вспахивая когтями грязь. Я проехал мимо правой лапы монстра, которому стало не до меня, уперся пяткой в глубокую рытвину, оставленную лапищей буквально секунду назад… и увидел еще одно чудо. Вынырнувший из ливня Ричард принялся лупить Кшиасу копьем по лапе и по башке, вопя что-то на языке пангве. Копье было чуть ли не втрое длиннее мальчишки, он с трудом удерживал его в руках, но продолжал бить корчащегося гиганта.

Я оттолкнулся локтем, вскочил и оттащил мальца в сторону за несколько секунд до того, как монстр мазнул рылом по тому месту, на котором только что стоял Ричард. Если бы я опоздал, у мальчишки были бы переломаны ребра, как у брата Айры.

— Пусти! – рванулся Ричи. Он все еще держал копье.

Я крепче прижал к себе скользкого брыкающегося вояку.

— Все! Хватит! Ты его достал, он издыхает!

Да, Кшиасу издыхал. Остатки не смытого ливнем олга попали в крокодилью кровь – то ли с бамбуковых «игл», то ли с клинка рондела, то ли с того и другого. Этого яда хватило, чтобы отравить людоеда, и он извивался в предсмертных судорогах, хлеща хвостом, разевая и снова закрывая пасть. Вместо рева из глотки Кшиасу вырывалось громкое страдальческое шипение.

— Дохни! – завопил Ричард. – Дохни, мерзкий урод! Дохни, дохни, дохни!

Кшиасу в последний раз забил хвостом, взметнув тучи грязевых брызг, перевернулся на бок и затих. Дождь лился в его разинутую пасть, из головы торчала рукоять рондела.

— Он убил маму… – тонко сказал Ричард, обмяк и выронил копье.

— И Роу. И Айру. – Джек, измазанный грязью так густо, что походил на пангве, вышел из-за распростертой на склоне гигантской туши и потащился к нам. – Но больше он никого не убьет…

Я понял, что хорошо слышу матлота, хотя он говорил негромко. Ветер стихал, ливень становился дождем.

— Сломал? – спросил я, видя, как Ловец прижимает руку к боку.

Он остановился и широко раскрыл глаза.

— Рондел?

— Идиот! Я спрашиваю – ребра сломаны или целы?

— Вроде, целы, – неуверенно ответил Джек.

Опустив Ричи, я подошел к крокодилу и выдернул из его глаза кинжал. Пережитый ужас все еще сидел во мне холодным комом, я приготовился к тому, что Кшиасу распахнет пасть и попытается меня схватить… Но гигант был мертв. По его длинным зубам стекали капли дождя, хотя могла бы стекать моя кровь.

Второй клинок я нашел ниже по склону, третий – чуть выше, там, где я пытался воткнуть его в землю.

Убрав в ножны последний нож, я повернулся к Ловцу и Ричарду.

— Пошли в кубрик, братва.