Господин Лис

Пролог

В городе, что стоял на переправе двух великих и могучих рек, в один теплый вечер было не пройти, не проехать, не даже проползти.

И не потому что стража стояла в этом городе на каждом углу. Сама стража, признаться, стояла вовсе не на углах, а у бочек с вином — и каждый прохожий знал, что каждому стражу надо потолковать о его смелости. Не пройти было потому, что праздник разлился по всем улицам, как вода из прорванной плотины. Люди, люди, люди. Толпа, толпа, толпа. Сверху, с колокольни, смотрел бы кто — а города никак не видать, одни макушки да макушки, и все поголовно в лисьих масках.

Да-да, именно в лисьих! Кто-то вырезал их из бересты, кто-то купил у лавочника за полушку, кто-то спер у соседа — а сосед, узнав свой нос на чужом лице, гоготал громче всех: «Ай, да лисом будет!» В этот день воровать было не грех. В этот день хитрить было свято.

Костры горели на площади — три штуки, большие, как дом. Вокруг самого жирного ходил хоровод такой длины, что начало его уже не помнило, где конец. Плясали портные, бабы, ученики, стражники — все мешалось в одном весёлом месиве. Скрипки верещали, барабан гудел, кто-то взахлеб орал песню про лиса, который продал волку заячьи сапоги.

А в другом конце площади — ряды. Медовые пряники в форме хвостов. Пироги с начинкой, про которую лучше ни у кого не спрашивать.

Вино разливалось реками, а реки эти текли мимо самой церковной паперти — и свечной лавке в этот день приходилось лучше, чем в самый строгий пост.

Ну и куда же без игр? Веселые придумали люди развлечения для праздника господина Хитреца! Вот здесь — столы, а за столами картежники бахвалятся, и у каждого стола толпа зевак. Сядь, победи — монету в карман опусти. А коли проиграешь — плати сам и уступай место другому.

А вот там — старик-загадочник сидит под своим навесом да выкрикивает загадки такие, что грамотные люди чешутся затылками, а какая-нибудь девчонка из толпы отгадывает одну за другой и гребет орехи к себе в передник обеими руками.

— Ей-ей, он ей помогает! — кричат зеваки со смехом. — Лис за рукав тянет!

Смеются все. И девчонка смеется. И самый главный смех в этот вечер у кого? У торговцев, конечно. Праздник господина Лиса — их праздник, родной, кормильный. С самого утра каждый честный торгаш при входе в лавку шептал быстро-быстро, стараясь, чтобы сосед не расслышал:

— Лис, Лис, дай мне навару большого, до самой крыши моего дома...

А кое-кто шептал не быстро и вовсе не шепотом. А кое-кто не стеснялся, вслух просил. И целый караван выпросил, так вам! Хозяин переправы, у которого подряд на весь год разом отобрали все лодки.

Кланялся при всех на восток, туда, где костры, бормотал и давал клич: вино из своих погребов — всем стражникам города! Кричи, народ, сколько влезет! Сегодня праздник!

И народ кричал.

А когда солнце окончательно село и костры на площади запрыгали выше всех колоколен, из церкви вышла процессия. Свечи, хоругви, кадила, попы в шелках. Впереди — самый главный, весь в белом, с золотым крестом на груди. Толпа разошлась, смолкла, приосанилась. И главный поднял руки и начал читать молитву — долгую, певучую, про Господина Лиса, Хитрого Мудреца, покровителя торговли и всяких к тому дел обоюдных.

И все стояли и слушали. Стояли, слушали и не знали только одного.

Поп нигде не назвал его имени.

«Господин Лис», «Хитрый Мудрец», «Четвероногий Покровитель» — сколько угодно. А имя — ни разу. Будто не знал. Будто не было у бога имени никогда.

— Чего выдираешься, старая? — шикнул кто-то в толпе.

Янтарные побрякушки на шее старухи звякнули и сверкнули в свете огня. Та тянулась вперед, хотела что-то сказать. Что-то про «раньше-то его звали...». А её уже заслонили длинными спинами, уже засмеялись, уже молитва докатилась до «аминя» — и костры взметнулись, и крики, и музыка, и праздник пошел дальше.

А на самой темной крыше дома напротив церкви, где никому и в голову не пришло бы искать зрителей, сидела тень.

Тень с острыми ушами.

Она сидела, поджав под себя ноги, и смотрела вниз светло-изумрудным взглядом. На костры. На маски. На процессию. Смотрела долго, ни к чему не прикасаясь — ни к пряникам в форме хвостов, ни к вину, ни к смеху. Только смотрела и слушала. А ветер дул с реки, и было холодно. Настолько холодно, что хотелось свернуться клубком и перестать быть человеком насовсем.

— Вот это праздник! Ну и дела... — бробурчала тень себе под нос. Совсем беззлобно, но даже как-то грустно.

И исчезла с крыши — так тихо, как умеют исчезать только те, в честь кого громко празднуют.

А внизу кричали, плясали, пили, воровали у своих соседей сапоги и просили навару у того, чьего имени и в помине не знали.

Глава 1. Сапоги господина Лиса

Пыльная дорога после плотного дождя и так была похожа на непроходимое болото. Но кому и откуда было знать, что это болото появится и под травой тоже? Хоть крохотные росинки на ней и переливались под яркими лучами солнечного света, они не делали ее прочнее камня.

А под травой было все то же промокшее коричневое месиво.

Три бедные бледные лошади далеко не бедного купца тащили за собой огромную повозку, набитую мягким соболиным мехом. Какой же он уютный и теплый...

Именно так и думал Акио, незаметно лежащий среди шкур. Купец вожжами дергает со всей дури, лошадей секет, грязь с глаз долой прогоняет... А вот Акио молодец — лежит себе тихо, никому не мешает, девятый сон досмотрел, уже на следующий переключился. И лежит, даже не шелохнется. Уж дышит ли он там вообще?..

Пока купец дубасил кнутом бока своих дряхлых и уставших попрыгунчиков, вдалеке уже стал потихоньку вылезать старенький деревянный домик. Такой маленький и стеснительный был этот старичок, что за пенек готов был спрятаться в любую секунду от зоркого купеческого глаза. Да вот деревья его все никак не пускали, а только подталкивали вперед, на дорогу. Листья этих деревьев так и вовсе говорили звонким шелестом: «Давай! Давай! Вперед! Выходи!»

Загорелся желтый огонек в окошке дома. Приоткрылась от приставучего сквозняка со скрипом старая дверка.

Не смог уж бедный домик спрятаться от людского взора.

Вот и купец сам подоспел. Глядь — а за деревом дом стоит! Глаза уже слипаются, шея голову не держит, а руки набились пухом так, будто лично он всю свою телегу вместе с лошадьми тащил на горбу до этого места...

Как налетит колесо на камешек! Как подпрыгнет купец на месте, да шлепнется задницей об острые щепки! Как трахнет со всей силы до сих пор каким-то чудом верных ему коней! И полетел пуще прежнего — чуть мимо самого дома не пролетел.

Акио, разлегшийся среди мягоньких шкурок, даже ухом не повел. Как лежал, так и лежит, — что с него взять-то!

Остановился ездок возле дома, у деревьев, прямо на травяном болоте. Соскочил с седла, как стрела с натянутой тетивы, и помчался к дому как только мог.

Сапоги свои, начищенные так, что блестят даже в кромешной тьме, оставил в повозке.

Спрыгнув на жутко мокрую землю, купец поморщился от грязи, затянувшей его по щиколотку. Но чистые сапоги ему было жальче грязных ног. Своих лошадей он скинул на волю Господа, не став их привязывать. А что им сделается? Земля ноги их с причмокиванием всасывает. Куда уж тут бежать... Ходишь так, словно заново родился!

Кривляясь и ворча, купец медленными чавкающими шагами поплелся к дому.

— Хозяева! Отворяйте ворота! Пустите, на милость, погреть уши у печи! — заорал он во весь голос, едва его глаза скользнули по мелкой решетке из хвороста вместо окна.

Да и от самих «ворот» была только трухлявая дверь, что тут же приоткрылась от крохотного сквознячка.

Грохот от голоса купца был такой, что даже крыша затряслась. Старик, спавший на печи, трясся вместе со всем домом, но даже не шелохнулся.

Кро-о-о-о-хотный камешек с трубы печи упал старику прямо на лоб. Распахнулись старческие очи. Разразился дед на весь свет тем, на чем тот только стоял. Вскочил с печи, стал метаться по всем углам. Подлетел к столу и чуть не смахнул его. Глаза бегали-бегали, да только увидели чью-то темную макушку за соломенным решетом.

Перепугался старый, стал с перепугу искать, чем бы незваному гостю отпор дать. Деревянная ложка на краю стола вертелась у него на глазах и так, и сяк. А заметили ложечку только тогда, когда она шлепнулась о деревянный пол.

— Во-о-о! — шепотом воскликнул дед, нагинаясь за оружием.

Слабая дверка уже распахнулась так, будто сама бежать готова. И голос незнакомца пророкотал с еще большей силой:

— Э-ге-гей! Есть кто?

Только стоило ему к двери подойти, как за спиной его тут же что-то звонко зашуршало. Чуть ли не над ухом. Кажется, в повозке сейчас кто-то был...

Обернувшись в сторону телеги, купеческие глаза в ту же секунду сузились в такие щелочки, что даже у самого мудрого китайца таковых и не будет вовсе.

Посмотрел-поглядел...

Ничего кроме своих двух коней, пытавшихся поесть с земли травы хотя бы без грязи, купец не заметил.

Да так и махнул рукой.

«Одна глухомань... Почем здесь ворам бродить? Один лесничий живет только...» — подумал он и развернулся обратно.

А развернувшись, купец обнаружил, что его уже ждут.

В проеме стоял сиплый дедок с деревянной ложкой наперевес, вытаращив во всю силу на нежданного гостя маленькие глаза.

Лошадки, чавкая грязную траву, переминались с ноги на ногу, чтобы не утонуть окончательно в этом вязком болоте. С громким хлюпом промокшая земля отпускала их копыта.

Длинные звериные уши слегка задергались на самой макушке и вытянулись что есть силы.

Акио коротко, но очень сладко зевнул.

Открыв глаза, самое первое, что он увидел перед собой, была все та же повозка, в которой он спрятался от грозового ливня прошлой ночью, пока купец с языком до самой земли разбалтывал стражу городка, из которого он вывозил мех. А только ли мех был в его повозке?..

А вот первое, что проснувшийся Акио почувствовал, так это холод. Такой противный и стягивающий...

Акио нравилась человеческая форма. Однако в ней было холодно даже на палящем солнце. Надень на него самым жарким летним днем шубу — теплее не станет. Шкурки соболя грели его хорошо, конечно. Однако ни одна чужая шуба не грела так, как грел собственный лисий мех.

Но холоднее всего были пятки.

Потянувшись от края до края своей временной лежанки, Акио снова зевнул. Залежавшийся под спиной мальчика длинный рыжий хвост выпрыгнул и стегнул повозку по стенкам так звонко, будто в нее забралось сразу десять человек.

Пару шкурок отлетело в сторону.

Акио понял, что шлепок его собственного хвоста был чересчур громким для незаметного. Потому мальчик притих так, что даже задержал дыхание, надеясь, что купец, по крайней мере, не полезет сию секунду проверять свой товар.

Не услышав шагов в сторону повозки, Акио набрался смелости слегка выглянуть наружу и посмотреть на обстановку.

Вслед за острыми ушками из телеги высунулась пара очень любопытных зеленых глаз.

Возле дома как раз стоял тот самый купец и вел разговор, который обещал быть довольно долгим. По тому, как торгаш отвечал, Акио понял, что беседа эта была ему донельзя скучной. А вдруг он сейчас повернется обратно к повозке и увидит, как оттуда за ним наблюдает голова мальчишки с лисьими ушами?

Надо бы уходить отсюда.

Но стоило только мальчику посмотреть на землю, как его тут же оттолкнула идея молниеносного побега.

Ему повезло, что помимо меха купец вез с собой запасную одежду. Так что стать более похожим на нормального человека стало уже менее трудной задачей.

А вот если он ступит на эту землю, то непременно поскользнется и шлепнется спиной в зыбкую грязь. А свои ноги, тем более драгоценный хвост, Акио пачкать очень даже не хотелось.

Быстро пробежав по повозке изучающим взглядом, мальчик наконец нашел кое-что, что даже издалека можно было принять за обувь.

Сапоги стояли прямо на той самой скамейке, где сидел купец, со всей силы секущий своих лошадей по бокам.

Видимо, этому мужичку так сильно нетерпелось вбежать в хоть чье-нибудь жилье, что даже из головы выбилась мысль хотя бы обуться, прежде чем мчаться со всех ног долбиться в двери.

В одно движение добравшись до сапог, Акио, не мешкая ни единой свободной минутой, обулся в новые сапожки. Сами по себе они были довольно большими, поэтому проблем с грязью не должно возникнуть.

Спрыгнув с повозки, ноги мальчика окунулись в самую жидкую грязь. Он бы погряз в этом болоте по колено, если бы тут же не отпрыгнул от этого места.

— Фу! — воскликнул шепотом Акио. — Какое месиво!

Уши Акио резко вздернулись кверху. Как будто бы сзади кто-то подкрадывался...

Резко обернувшись, Акио увидел, что...

Двор был совсем пустой. Рядом с ним были только печальные коняшки. А грязь, как будто даже с неким удовольствием, засасывала их копыта.

Где-то в деревьях неподалеку копошилась целая орава воробьев. Да, наверное, эти проказники так чем-то шуршали...

А тут из домика резко зазвучали громкие мужские голоса. Купец всеми силами барабанил по столу кулаком, загоняя старику небывалые истории и щепки себе в руку.

Теплый свет в окошке так и манил продрогшего Акио постучаться в дом. В свет. В тепло...

Он уже было сделал шаг к дому.

«Нет... — подумал мальчик. — Не стоит».

Заходи он туда — и опять то же самое. Сначала люди глядят на него. Восхищаются. Умиляются. А потом злятся. А потом кричат вслед. А потом бегут за крестами и вилами. Всякое место, куда бы ни ступала нога Акио, выгоняло мальчика со свистом в ушах и под хвостом.

А ведь хорошая память очень даже дорога.

Акио развернулся и зашагал прочь от дома. Мимо повозки. Мимо лошадок. С громким хлюпаньем от каждого шага.

Мимо самой дороги.

За домом начинался лес — старый, елово-дубовый, с темными междурядьями между стволами. Акио нырнул под первую ель, потом под вторую, и лес принял его, как принимает всякую лесную тварь: тихо и без вопросов. Травы здесь почти не было — только темная прохладная земля и мягкий хвойный ворс под ногами. Акио шел и шел, пока голоса за спиной не растаяли совсем.

Вот тут, у самого большого раскидистого дуба, он и остановился. У корней старого великана земля была суше всего — грязи мало, а травы там и вовсе не было, чтобы влага не доставала привиреду-великана.

Акио присел у корней, обхватил колени руками и уставился прямо в темноту между деревьями.

Что же ему делать-то дальше?

Большая дорога всегда кого-то куда-то ведет. А уже там, куда она ведет, расстилаются города. В городах — добрые люди, еда, тепло. Но есть там и люди, которые злятся. А если не большая дорога?

Остается тогда лес.

Лесу мальчик был не страшен... но в лесу он и один не страшен никому.

Может, есть на свете место, где на уши не кричат? Где-то должно быть. Где-нибудь...

Мысли путались, становились мягкими и тягучими, словно мед. Акио зевнул — коротко, но очень сладко. Прислонился своим затылком к колючему и немного шершавому корню.

И погрузился в сон, сам того не замечая.