Госпитальер Бонапарта. Мальтийский призыв

Глава 1

Труха сыпалась мне за воротник, пока я ковырял отвёрткой балку над дальним анкером. Дерево помнило ещё конку: тёмное, звонкое, сухое до хруста, а вдоль волокна по нему шла трещина, в которую лезвие уходило на палец. Анкер сидел прямо в ней. Тот, кто его вкручивал, видимо, тоже торопился к губернатору.

Внизу, под вышкой, лежал ночной зал. Витрины, которые неделю собирала моя мастерская, манекены в мундирах, карты в рамах, растяжка над входом: «Мальта: орден и Бонапарт». Посередине на полу лежал парус — стальной каркас метров двенадцать в размахе, выгнутый так, будто его надуло ветром с моря. От него к перекрытию уходили четыре троса, к четырём анкерам в старых балках. Утром каркас должен был висеть над залом, а губернатор — стоять под ним.

Я провёл пальцем по краю трещины, собрал в горсть рыжую пыль и полез вниз.

Крутов стоял посреди зала в дорогом пиджаке поверх свитера и водил телефоном по стенам. На экране зал выходил светлее и богаче, чем был на самом деле. По-моему, живьём директор его так ни разу и не видел — только через камеру.

— Белов, ты чего там наверху нашёл, клад? — спросил он, не опуская телефона.

— Почти. — Я раскрыл ладонь с трухой. — Это из балки над дальним анкером. Там трещина по волокну, и анкер вкручен прямо в неё. Балкам больше века, они сухие, как сухари, а мы вешаем на них сталь. Пока каркас лежит на полу, это просто трещина. Когда он повиснет и качнётся, резьбу выдерет вместе с волокнами.

— Красиво излагаешь. — Крутов развёл пальцами по экрану, приближая потолок. — Тебе бы экскурсии водить. Ну и что ты хочешь?

— Опору до пола. Стойку под середину каркаса, вот сюда. — Я прошёл и встал на то место, где ей полагалось стоять, прямо под центром будущего паруса. — Труба, пятка на плитку, сверху упор в каркас. Покрасим под стены, обмотаем канатом — будет мачта. Тогда балки держат только равновесие, а вес идёт в пол.

— Вот сюда, — повторил Крутов и наконец посмотрел на меня поверх телефона. — Белов, ты стоишь ровно на том месте, где завтра будет стоять губернатор. Фотограф присядет вон там, у витрины, и в кадре должен быть губернатор под парусом. Под парусом, понимаешь? Не под мачтой, не возле трубы, не с канатом в ухе. Мне за этот парус в управлении один раз уже снимали голову, когда смету показывал. Второй раз я её за трубу посреди зала не отдам.

— Тогда сдвинем. На метр, на два — к витрине с картами. В кадр не попадёт.

— Ты мне сейчас кадр будешь строить?

— Я тебе говорю, что вешать его без опоры нельзя. Он упадёт на твоего губернатора.

На слове «нельзя» он снова поднял телефон к лицу. Этот жест я за месяц работы выучил: дальше разговор шёл уже без меня.

— Слушай, — сказал Крутов экрану. — Мне сегодня пожарный говорил «нельзя», электрик говорил «нельзя», бухгалтерия говорила «нельзя». Все живы, выставка стоит. Твоя мастерская делала витрины и манекены — спасибо, сделала хорошо. Подвес не твой участок. Хочешь, чтобы мы с тобой и дальше работали, — к восьми утра здесь всё должно сиять, и никаких труб. Ты у себя в клубе кто, Бонапарт? Вот. А сегодня ты у нас Нострадамус. Всё рухнет, все умрут, конец света по расписанию. А у меня губернатор по расписанию. В восемь.

— Анкер от этого крепче не станет, — сказал я.

В клубе меня и правда звали Бонапартом — за пятнадцать лет во французской пехоте и за привычку помнить, какой полк где стоял. Ходил я при этом обычно сержантом: императоров у нас хватало и без меня, а сержант нужен, чтобы колонна вообще куда-нибудь дошла. Здесь мой опыт тоже брали охотно. Как пришита пуговица, какого цвета выпушка, что писать на табличке под мальтийским крестом — об этом спрашивали Белова. Решал человек с телефоном.

Можно было уйти. Сказать «я предупреждал», сесть в машину и уехать спать, а утром, если что, все бы вспомнили, кто был прав. Только «если что» стояло сейчас у ближнего края паруса и жевало жвачку.

Молодой монтажник — тощий, в каске набекрень, с наушником в одном ухе — возился с оттяжкой под ближним краем каркаса: перевязывал узел, который ему не нравился, и ничего вокруг не слышал.

Крест для центральной витрины лежал на столе у входа, в ящике с ватой. Восьмиконечный, с раздвоенными концами, тяжёлый для своего размера, — я неделю подгонял под него ложемент и никому другому его бы не доверил. Витрина стояла у дальней стены, рядом с вышкой: туда мне всё равно было идти, к дальнему анкеру. Я взял крест и обернулся к тросам.

— Без подпорки не поднимать, — сказал я громко, чтобы слышали у тросов. — Я сейчас пройду все четыре крепления. Пока не пройду, каркас лежит.

У тросов стояли трое монтажников. Двое посмотрели на меня, потом на Крутова. Крутов опустил телефон.

— Поднимайте, мужики, — сказал он. — Потихоньку. Пока он проверяет, вы как раз до половины дойдёте. Время идёт.

Тали загудели. Тросы натянулись, каркас дрогнул, оторвался от пола и пополз вверх.

— Стоп! — Я пошёл к тросам прямо через зал, с крестом в руках. — Опускай! Малой, из-под края, живо!

Двое у тросов оглянулись на Крутова. Крутов махнул телефоном: работаем. Малой не обернулся — в ухе у него был наушник, и он всё ещё воевал со своим узлом. Я свернул к нему.

В кармане завибрировал телефон. Я вытащил его на ходу, прижимая крест локтем, и глянул на экран: «Оля». Сестра звонила среди ночи. Перезвоню, как только выдерну этого дурака из-под железа. Я сунул телефон обратно и прибавил шагу.

Каркас был уже на высоте человеческого роста. Малой, справившись наконец с узлом, стоял под ним, задрав голову, и тянул оттяжку. До него оставалось шагов пять.

Сверху щёлкнуло — глухо, длинно. С дальней балки потекла труха, тонкой рыжей струйкой; в свете прожектора её было видно до самого пола.

Анкер вышел из балки со звуком, с каким ломается лыжа.

Дальний угол рухнул. Каркас перекосило, и ближний край пошёл вниз — косо, быстро, всей стальной дугой. Прямо на малого.

Я бросился вперёд.

Крест я не выпустил. Ударил малого плечом в бок, всем весом, и он отлетел за край. Проехал по плитке. Каска покатилась отдельно.

Я поскользнулся на трухе.

Малой сидел на полу за краем, живой, с открытым ртом, и смотрел вверх — на меня и на то, что было надо мной.

Телефон выпал из кармана и лёг на плитку экраном вверх, у самого моего лица. «Оля. Пропущенный вызов».

Сверху ударило.

* * *

Сначала был голос. Кто-то читал над самым моим ухом — ровно, нараспев, на языке, который я узнал по звуку прежде слов: латынь. Потом был холод. Камень под лопатками, гладкий и ровный, тянул из спины тепло даже сквозь рубаху. Пахло воском и чем-то кислым.

Я открыл глаза. Высоко под потолком было узкое окно за решёткой, и в нём стоял такой плотный жёлтый день, что прутья ложились на стену чёткими тенями.

Голос оборвался на полуслове.

Надо мной стоял человек с раскрытой книгой — узкое лицо, редеющие тёмные волосы, зачёсанные назад. Он глядел на меня так, будто книга только что ответила ему вслух. За его плечом метнулась вторая фигура — смуглый парень в фартуке — и с грохотом вылетела в дверь. Человек с книгой крикнул ему вслед что-то на языке, которого я не знал, и парень ответил уже из коридора, на бегу.

— Жюль, — сказал человек с книгой по-французски. Голос у него сел. — Жюль. Вы слышите меня?

Французский я понимал. Мемуары я читал в оригинале — со словарём, с карандашом, с руганью, — и сейчас пригодилась каждая страница. Не понимал я другого: почему меня называют Жюлем и почему я лежу на камне.

Больница, подумал я. После того, что на меня упало, — больница. Обезболили, вот ничего и не болит. Только больницы не читают над пациентами по-латыни и не кладут их на каменные столы.

Над дверью в стене был вырезан восьмиконечный крест. Выставка, подумал я. Меня отнесли в подсобку, а подсобка у Крутова, конечно, тоже в стиле — губернатор же. Только подсобки в нашем здании были из гипсокартона. А здесь стоял настоящий камень, желтоватый, ноздреватый, с выщербинами, которых ни один декоратор не стал бы делать за свои деньги.

Я поднял руку, чтобы протереть глаза, — и застыл.

Рука была не моя. Пальцы длинные, тонкие, с ровными чистыми ногтями. У меня пальцы были короткие и толстые, мастеровые: на большом правом белел шрам от стамески, на указательном не сходила заусеница от наждачки. Здесь не было ни шрама, ни заусеницы. Я сжал кулак и разжал. Рука слушалась. Чужая рука слушалась меня, и от этого стало совсем нехорошо.

Я провёл ладонью по лицу. Под губой, на подбородке, нащупал тонкий твёрдый рубец, короткий и давно заживший. У меня там никогда ничего не было: я брился этим подбородком двадцать лет и знал его наизусть. На глаза упала тёмная прядь, длинная, до воротника. Я стригся под машинку.

Вот тут мне стало страшно по-настоящему, животом. Я лежал на каменном столе, в чужом теле, под чтение по покойнику. Единственная трезвая мысль была такая: очнуться в морге — это даже для реконструктора перебор. Паниковать я решил потом. Сначала надо было понять, где я и что тут считают правдой.

— Не поднимайтесь, — сказал человек с книгой. Он отложил её, взял меня за запястье и нащупал пульс; ногти у него были острижены коротко, до самой мякоти. — Бьётся. Господи, бьётся. Лекарь не нашёл у вас дыхания, Жюль. Вас принесли сюда утром. Я читал над вами с полудня.

— Что со мной было? — спросил я. Голос у меня оказался хриплый и тоже чужой — выше моего.

— Вас ударило блоком. Вчера вечером, на бастионе, когда спускали орудие. Сорвалось, и вас... — Он не договорил и перекрестился. — Вы меня узнаёте?

Я смотрел на его узкое лицо и не узнавал ни лица, ни голоса. Сказать ему правду? Что я Андрей Белов, инженер, что меня только что убило каркасом на выставке про Мальту и Бонапарта? Я представил, как это прозвучит здесь, над каменным столом, под латынь. Из покойницкой меня понесли бы прямиком к тому, кто изгоняет бесов, — или к тому, кто лечит головы кровопусканием.

— Голова, — сказал я. Голова и правда гудела, тупо и тяжело, будто внутри неё ещё звенел тот удар. — Простите. Я... лицо помню. Имени не помню.

— Фра Маттео, — медленно сказал он. — Маттео ди Спада. Мы давно знакомы, Жюль.

Давно. Я кивнул так, будто это что-то объясняло.

Он сел на край стола, не отпуская моего запястья, и заговорил тише, спокойными полными фразами.

— Давайте проверим, что осталось, — сказал он. — Вы помните, кто вы?

— Жюль, — сказал я. — Вы же сами сказали.

— Жюль де Вилье. Где вы служили?

Я молчал. Он подождал и спросил проще:

— Бастион. Ваши орудия. Сколько их было на вашем фасе, вы помните? Кто стоял у них с вами?

— Не помню, — сказал я. — Ничего. Там, где это должно быть, пусто. Голова раскалывается, фра Маттео. Если у меня есть какие-нибудь бумаги — покажите. По бумагам я быстрее вспомню, чем по вопросам.

Он посмотрел на меня долго — не с подозрением, с жалостью, и это было хуже. Потом полез за пазуху и достал плоский пакет.

— Ваши вещи отдали мне, — сказал он. — Посмотрите. Узнаете свою руку — значит, Бог вернул вам больше, чем отнял.

Первой была служебная карточка — плотная шершавая бумага, сложенная вчетверо, протёртая на сгибах. Почерк писаря, ровный и наклонный: Жюль де Вилье, артиллерия ордена. Ниже — несколько строк о службе, в которых я понял только слово «бастион», и в самом низу подпись — быстрая, с росчерком под фамилией. Её писала рука, которой я сейчас держал лист.

Второй была французская расписка. Казённые строчки: такое-то имущество принято, такое-то сдано, подписи. Внизу — где и когда: Валлетта, 25 прериаля VI года.

Я прочёл дату два раза.

Валлетта — это Мальта. А двадцать пятое прериаля шестого года я знал: этим числом подписаны первые распоряжения Бонапарта на Мальте. В клубе у нас был целый вечер про мальтийскую капитуляцию, с картой и с пивом, и эти распоряжения читали вслух. Тринадцатое июня девяносто восьмого — следующий день после того, как орден сдал остров. А теперь я держал в руках бумагу, которой по моему календарю было больше двухсот лет и которую по здешнему календарю, похоже, подписали сегодня.

Никакой больницы. Никакой подсобки Крутова. Никакого розыгрыша: розыгрыши не меняют людям пальцы.

— Ну? — тихо спросил Маттео.

— Подпись моя, — сказал я. — Наверное. Рука её узнаёт. Я — нет.

Он забрал листы, сложил их по старым сгибам и убрал за пазуху. Потом наклонился ко мне и снял что-то с моей груди — я и не почувствовал, что там лежало. Восьмиконечный крест на шнурке, тёмный, с раздвоенными концами.

Такой же я нёс в витрину. Один в один, насколько я мог разглядеть: те же раздвоенные концы, тот же тусклый металл. Я смотрел, как Маттео наматывает шнурок на пальцы, и не дышал.

— Французам незачем это видеть, — сказал Маттео, будто извиняясь. Он опустил крест в кожаный мешочек у пояса и затянул ремешок. — Город теперь их, а наших знаков они не любят. Пусть полежит у меня.

Я не сказал ни слова. Если я сейчас скажу «этот крест я держал в руках, когда умер», — меня отсюда уже не выпустят никогда. Я лёг обратно на камень и закрыл глаза. Камень был холодный и очень настоящий.

Маттео сидел рядом и говорил — негромко, ровно, видимо, чтобы я не уснул. О лекаре, который ошибся. О том, что Бог милостив. О французах, которые уже ходят по нашим бастионам.

— Ничего, — сказал он. — Это не навсегда. Бог даст, корсиканца ещё разобьют.

— Какой именно раз? — сказал я в потолок.

Я сказал это раньше, чем подумал, тем голосом, каким в клубе отвечали новичку, — и сразу прикусил язык.

Маттео помолчал. Потом я услышал, как он перекрестился — шорох рукава по груди, туда и обратно.

— Спите, Жюль, — мягко сказал он. — Вы ещё не здесь.

Свет в окне к вечеру порыжел и сполз со стены на пол. Я не спал. Лежал, слушал, как где-то за стенами бьют колокола, и думал о том, что у меня нет ни телефона, ни отвёртки, ни имени, которое я мог бы произнести вслух. Есть чужие руки, чужой рубец и человек, который читал надо мной заупокойную, а теперь сидел у стола и чинил перочинным ножом гусиное перо, поглядывая, дышу ли я.

В коридоре застучали шаги — двое. Первым вошёл смуглый парень в фартуке и сразу отступил к стене. За ним — седой человек, коротко стриженный, с прямой спиной. Он остановился у стола, и на руке, которой он упёрся в край камня, блеснул тяжёлый перстень.

Маттео встал.

Седой посмотрел на меня сверху вниз — без радости и без удивления.

— Брат Жюль, — сказал он. — Мне сказали, Бог вернул вас нам. Значит, Он хочет, чтобы данное слово было исполнено. Завтра вы пойдёте к французам. Как поклялись.

Глава 2

— К французам, — повторил я. — Зачем?

Командор не ответил. Он стоял у каменного стола, опираясь на край рукой с перстнем, и разглядывал меня, будто я уронил на пол что-то казённое. Маттео молчал за его плечом. Служка в фартуке выскользнул обратно в коридор, и дверь за ним осталась приоткрытой; в щель тянуло вечерним сквозняком и чужим ужином.

Я сел на столе. Голова гудела, ноги в чужих чулках были ледяные. Мне нужно было знать, на что меня подписали, прежде чем они решат, что я согласен.

— Я не помню, что обещал, — сказал я. — Фра Маттео подтвердит: меня ударило, я не помню ни службы, ни бастиона, ни его самого. Если я что-то должен сделать у французов, скажите прямо — что.

— Вы обещали войти к ним в доверие, — сказал командор. — Вы француз и артиллерист. Французы берут таких охотно. Вы пойдёте с ними, куда они пойдут, будете служить им честно и усердно, пока они не начнут вам доверять. А когда начнут, будете вредить экспедиции изнутри — так, как вам укажут, и тогда, когда укажут. Вы поклялись в этом, брат Жюль, и поклялись своей рукой.

Вот оно что.

Я ходил в строю этой армии пятнадцать лет — в сукне, сшитом по выкройкам двухсотлетней давности, с ранцем, который натирал плечо на третьем дне похода. Я знал её песни и её устав, знал, куда она идёт и чем это кончится. Пятнадцать лет я мечтал оказаться в ней по-настоящему. И вот я в ней почти оказался: меня посылают к ней шпионом.

Сказать им правду я не мог. Значит, нужна была причина, которую здесь поймут.

— Нет, — сказал я.

Маттео поднял голову. Командор не шевельнулся.

— Я не пойду, — сказал я. — Не потому, что забыл. Вы мне сейчас напомнили, и я понял, о чём речь. Втереться к людям в доверие, есть с ними из одного котла, а потом губить их изнутри — это не служба. Это подлость, как её ни назови. Что бы я там ни обещал на бастионе, этого я делать не стану.

— Вчера вы думали иначе, — сказал он. — Вечером на бастионе вас ударило по голове, и сегодня вы думаете как француз. Это называется не прозрением, брат Жюль. Это называется изменой.

— Тогда отпустите меня, — сказал я. — Я не пойду к французам вашим человеком и ничего не скажу им про вас. Просто уйду — куда угодно, хоть в госпиталь мыть полы. Вы ничего не теряете: шпион, который не хочет шпионить, вам всё равно бесполезен.

— Из ордена не уходят оттого, что ударились головой, — сказал командор. — И клятву не возвращают, как одолженную лошадь.

— Он не в себе, — сказал Маттео. — Утром его несли сюда мёртвым. Он не узнал меня, не узнал своих орудий, не узнал собственной подписи. Вы требуете слова от человека, который не помнит, кому его давал.

— Он помнит достаточно, чтобы отказаться.

— Он помнит достаточно, чтобы испугаться. — Маттео подошёл к столу и встал рядом с командором, лицом ко мне. — Дайте ему ночь и день. Я сам буду с ним. Удар проходит, память возвращается, а вместе с ней возвращается и слово. Я знаю Жюля де Вилье: он не из тех, кто забывает обещанное. Не ломайте его — он сам вспомнит.

Он говорил спокойно, без нажима, и я на секунду поверил, что он на моей стороне. Потом услышал, что он говорит. Он не спорил о том, можно ли мне отказаться. Он спорил только о том, как меня вернуть.

— Ночи хватит, — сказал командор. — Дня у нас нет: французы ждать не станут. Заприте его. К утру сломите это упрямство. — Где-то в городе ударил колокол, и он поднял палец, дослушивая. — К утренним колоколам он должен вспомнить всё, что обещал.

— Я с ним поговорю, — сказал Маттео.

— Говорите. Но к утру.

Командор вышел, не взглянув на меня. В коридоре затихли его шаги.

Маттео постоял над столом. Он, кажется, хотел что-то сказать — что-нибудь доброе, про удар и про Бога, — но не сказал. Бумаги у него за пазухой оттопыривали одежду на груди. Мешочек с крестом висел у пояса.

— Пойдёмте, Жюль, — сказал он наконец. — Здесь вам будет холодно.

Кладовая оказалась рядом, через стену: каменный мешок три шага на три, без окна, с пустой деревянной стойкой у дальней стены. Пахло пылью и сухим деревом. Маттео поставил на пол кувшин с водой и задержался в дверях.

— Я приду до командора, — сказал он. — Вспоминайте, Жюль. Ради себя.

Дверь закрылась. Снаружи стукнул засов, потом стукнул ещё раз — его проверили. Я остался в темноте.

Первым делом я сделал то, что сделал бы любой: подошёл к двери и толкнул. Дверь стояла как стена. Я ощупал её края — щель в палец не просунешь, петли снаружи, засов снаружи, на моей стороне ни ручки, ни скобы. Вышибать такую плечом — только плечо сломать, а утром объяснять командору, откуда синяк. Двадцать лет у меня в кармане лежала отвёртка. Сейчас у меня не было даже ремня.

Можно было сесть у стены и ждать Маттео. Он придёт первым и будет говорить спокойными полными фразами про удар и про Бога. За ним придёт командор — ломать. Что значит «сломить упрямство» в восемнадцатом веке, я примерно представлял по мемуарам, и мемуары эти писали те, кто выжил. Утро было опаснее любой попытки.

У нас в мастерской за стеллажом с заготовками была дверь. Ворота на ночь запирали на два замка, ключи увозил Серёга, и когда мы засиживались, то уходили через соседний цех — сдвигали стеллаж, пролезали боком и шли через чужой двор за шаурмой. Я тогда смеялся, что у любой мастерской должен быть чёрный ход, потому что хозяин всегда запирает главный. Дом, в котором прячут покойников и кормят служек, — тоже мастерская своего рода. Здесь носят воду, дрова, бельё, и никто не таскает это мимо парадной двери.

Я пошёл вдоль стены, ведя ладонью по камню. Камень, камень, шов раствора. Угол. Снова камень. Окна нет, ниши нет. Я дошёл до стойки и полез вокруг неё.

У стойки я вдруг пригнулся — резко, как под полкой, которой здесь не было, — опустился на колено и положил левую руку на стену за стойкой, низко, у самого пола. Я этого не решал.

Секунду я сидел так, не двигаясь, и слушал собственное тело, будто незнакомый мотор. Оно здесь бывало. Не я — оно. Ощущению я не поверил: ощущение — не чертёж. Я стал ощупывать стену руками. Камень, камень, потом под пальцами вместо камня — дерево. Доски, гладкие от старости. Край. Щель вдоль края. Ниже — холодное железо.

Задвижка. С моей стороны.

Её давно не трогали. Я потянул — не пошла. Упёрся большим пальцем, качнул вверх-вниз, нащупал, где она закусила, и повёл с поворотом. Железо скрежетнуло так, что я замер и долго слушал. За главной дверью было тихо. Я довёл задвижку до конца и толкнул доски. Они не поддались. Потянул на себя — и дверца, низкая, мне по грудь, подалась с тихим вздохом петель.

Из темноты пахнуло холодным камнем и, совсем слабо, золой.

Коридор был узкий: плечами я задевал обе стены. Я пробирался, ведя ладонью по камню; коридор тянулся прямо, без поворотов. Запах золы густел, к нему добавился запах прогорклого масла и лука. Кухня. Потом стена под ладонью кончилась, впереди посветлело, и я вышел во двор.

Двор был небольшой, тесный, с трёх сторон глухие стены, с четвёртой — тёмные окна кухни. Над головой небо было светлее камня, и в этом свете я разглядел бочку под водостоком и, напротив кухни, низкую калитку в переулок.

Есть ли здесь сторожа, я не знал. Где они спят, кто их сменяет, что им отвечать — тоже. Тело знало дорогу из кладовой. Больше оно ничего не предлагало. Я постоял у стены, пока глаза не привыкли, и разглядел: двор пуст, у калитки никого, на кухне не горит ни свечи.

Я пошёл к калитке, держась тени.

Я был в трёх шагах от неё, когда дверь кухни открылась и во двор вышел человек с фонарём.

Он увидел меня сразу. Поднял фонарь, и свет лёг мне на лицо, а заодно и на его. Высокие залысины, узкие плечи. На ногте правого указательного пальца темнело чернильное пятно.

Лицо я узнал. Узнал не я: что-то под рёбрами отозвалось на это лицо, как на стёртую ступеньку в знакомом подъезде. Свой. Привычный. Только кто он такой, что между нами было и чего он от меня ждёт — там, где должно было лежать это знание, было пусто. Про себя я назвал его Чернильным.

— Де Вилье? — Он шагнул ближе и встал между мной и калиткой. — Вы? Здесь? Мне сказали, вы умерли.

— Мне тоже, — сказал я. — Обошлось.

Он не улыбнулся. Посмотрел на мои чулки, на пустые руки, на тёмный проём коридора у меня за спиной.

— Что с бумагой, де Вилье?

— С какой бумагой?

— Вы знаете, с какой. Ответьте, как условлено.

Ответа у меня не было. Тело, которое минуту назад само нашло задвижку, сейчас молчало.

— Послушайте, — сказал я. — Вчера на бастионе меня ударило блоком. Лекарь решил, что я умер, меня отнесли в покойницкую, фра Маттео читал надо мной отходную. Я очнулся, не помня ни службы, ни лиц. Ваше лицо я помню. Ваших слов — нет. Скажите мне, кто вы, и я...

— Удобно, — сказал он.

Он поставил фонарь на край бочки, очень аккуратно, чтобы не погас.

— Вы не помните условленного слова, — вежливо сказал он, будто извинялся, и кивнул на тёмный проём коридора. — Но дорогу через кладовую помните. Удар, де Вилье, бывает удивительно разборчив.

Он повернул голову к кухне и крикнул — громко, резко, зовя кого-то по именам. За окнами кухни что-то грохнуло, затопали двое.

Я не стал ждать. Прошёл мимо него к калитке. Он отступил на шаг, но рукой меня не тронул. Я нашарил щеколду, рванул. Калитка открылась наружу, в чёрный переулок.

— Стой! — крикнули за спиной.

Я побежал.

Переулок был узкий и шёл под уклон. Камень под ногами был гладкий, отполированный, а на мне были кожаные башмаки на тонкой подошве. На первом же повороте меня занесло. Я ударился плечом о стену, оттолкнулся и побежал дальше.

Сзади топали двое. Фонарь Чернильного мотался по стенам — свет то догонял меня, то отставал.

Это тело бегало лучше моего. Моё в тридцать шесть лет на такой скорости уже хрипело бы. Это дышало ровно и легко, и я впервые с пробуждения был ему благодарен.

На развилке я свернул не вниз, а вбок, в щель между двумя домами, такую узкую, что плечи цепляли стены, проскочил её и снова вышел на уклон. Топот сзади сбился. Кто-то выругался, фонарь на миг пропал, потом замелькал выше, не там, где был я.

Поворот. Ещё поворот. Я не знал, куда бегу, и бежал туда, где ниже.

Впереди, за углом, на стене лежал жёлтый свет — ровный, неподвижный, не тот, что прыгал за мной. Я пошёл на него.

Я вылетел из-за угла и увидел их. Фонарь над дверью, у двери — составленные в козлы ружья, трое у стены. Один поднялся, второй уже тянулся к ружью.

Французы.

Пятнадцать лет я изображал этих людей на фестивалях, шил им ранцы, спорил на форумах о пуговицах. Сейчас они были живые. От них пахло потом и табаком. И один из них поднимал на меня ружьё.

Я перешёл на шаг и поднял руки ладонями вперёд.

— Не стреляйте! — крикнул я по-французски. — Я безоружен. Мне нужен старший.

— Стоять! — Солдат с ружьём шагнул навстречу. — Ни шагу!

Я встал в круге света, под самым фонарём, так, чтобы меня было видно целиком: чулки, жилет, пустые руки.

От стены поднялся третий — постарше, плотный, с хриплым голосом. Он подошёл не торопясь. На предплечье, выше обшлага, у него была одна нашивка. Сержант. Глаз зацепился за неё раньше, чем за лицо: клубная выучка.

— Кто такой? — спросил он. — От кого бежишь?

— Жюль де Вилье, бывший офицер орденской артиллерии, — сказал я. — За мной гонятся люди ордена. Мне нужен ваш офицер.

— Офицер спит. — Сержант оглядел мои пустые руки, чулки, тёмный переулок у меня за спиной. — Бумаги есть?

— Нет.

— Тогда стой где стоишь. Без бумаг я тебя за своих людей не пущу, будь ты хоть граф. Мало ли кого орден по ночам гоняет — может, за дело.

В переулке у меня за спиной уже стучали шаги. Полминуты, может, меньше. Сейчас они выйдут на свет, Чернильный скажет своё, и сержант, которому только что испортили ночь, решит дело самым простым способом: пусть местные сами разбираются со своими.

Чем я мог заплатить ему за место у двери? Бумаг у меня не было. Денег не было. Было только то, что я знал.

А знал я, куда идёт эта армия. И знал, что Бонапарт держал это в тайне, — об этом я тоже читал, и не раз. Человек без бумаг для сержанта — бродяга. Человек, который знает тайну армии, — либо шпион, либо находка для его офицера. В обоих случаях такого не отдают первым встречным в переулок.

Я шагнул к сержанту — один шаг, руки на виду — и сказал тихо, так, чтобы не услышали солдаты:

— Армия идёт в Египет, сержант. Передайте это вашему офицеру. И передайте, от кого слышали.

Он не шевельнулся. Только глаза сузились, и я увидел, что для него это новость. Солдаты в трёх шагах переминались и ничего не расслышали.

— Откуда знаешь? — так же тихо спросил он.

— Не спрашивайте меня здесь. Передайте офицеру, что я сказал, — и пусть он решает, что со мной делать. Я никуда не денусь.

Сержант смотрел на меня ещё секунду. Потом повернулся к своим.

— Этого — к двери, — сказал он. — За вас. И никому не отдавать, кто бы ни пришёл. — И мне, уже на «вы»: — Станьте там и молчите.

Солдат с ружьём посторонился. Я прошёл между ними и встал у двери поста, спиной к доскам. Теперь между мной и переулком было три мундира и три ружья.

Сзади вывалились из переулка двое — крепкие, запыхавшиеся, у одного в руке была палка. Они остановились на краю света, как перед водой. За ними, не спеша, вышел Чернильный с фонарём.

— Этот человек — изменник, — сказал он по-французски, громко и отчётливо, чтобы слышали все. — Он подписал клятву погубить французскую армию. Подписал своей рукой. Я прошу вас задержать его и выдать нам.

Солдаты переглянулись. Солдат с ружьём качнул ствол в его сторону и тут же вернул ко мне.

— Клятву, — повторил сержант. — Это ещё что за клятва?

— Клятву ордену. Документ существует.

— Где он? — спросил я из-за солдатских спин. — Сержант, посмотрите на него. У него в руках есть бумага?

Сержант посмотрел. В руках у Чернильного был фонарь. Больше ничего.

— Бумага там, где ей положено быть, — сказал тот.

— Тогда пусть принесёт, — сказал я. — Пусть разбирают при вас, при французах, днём, с бумагой в руках. Но не отдавайте меня им ночью в переулок. Если я изменник — вам будет кого расстрелять утром. Если нет — утром вы сами спросите, почему он кричал, а не показывал.

Сержант молчал. Он смотрел то на меня, то на Чернильного, то на двоих с палкой у края света. Потом сделал шаг вперёд, загородив меня окончательно.

— Этот задержан караулом, — сказал он. — Утром его выслушает офицер. И вас выслушает, если принесёте свою бумагу. А сейчас — по домам. Здесь не орден решает, кого куда вести.

Сторожа посмотрели на Чернильного. Чернильный постоял ещё мгновение. Потом слегка поклонился — сержанту, не мне, — и ушёл в переулок. Двое ушли за ним. Свет его фонаря ещё какое-то время прыгал по стенам, потом пропал.

Сержант вернулся к двери и сел на ступеньку рядом со мной, положив ружьё на колени.

— Офицеру я скажу всё, — сказал он, не глядя на меня. — И про клятву, и про то, что вы мне сказали. Пусть он думает, кто вы такой. Я не знаю и знать не хочу.

Меня оставили сидеть на земле у двери, под самым фонарём. Ушибленное плечо ныло. Ружьё лежало у сержанта на коленях — не дулом ко мне, но и не в сторону.

От ордена я ушёл. До французов дошёл. Только у самого их порога меня назвали врагом их армии, а я сам назвал её тайну. До утра мне нужен был человек, который поручится и за то, и за другое.

Глава 3

Утренние колокола я встретил на лавке в караульной, лицом к стене. Сначала было просто утро: доски под щекой, чей-то храп у двери, запах мокрой шерсти и табака. Так пахло в палатке на третий день фестиваля, и я с полминуты лежал с закрытыми глазами, гадая, кто из наших опять курил внутри. Потом пошевелил рукой. Пальцы на краю лавки были длинные и тонкие, без шрама от стамески.

Я сел. Ушибленное плечо отозвалось сразу, тупо, до самой лопатки: о ночную стену я приложился от души. Колокола били где-то над крышами, и я поймал себя на том, что жду, когда они смолкнут. К этому звону я должен был вспомнить всё, что обещал. Сейчас командор отодвигал засов кладовой и смотрел на пустую стойку. Картинка грела недолго: спал я под охраной солдат той самой армии, которую, по словам Чернильного, поклялся погубить.

Бояться я решил потом. Это «потом» копилось у меня со вчерашнего вечера и уже напоминало очередь в районную поликлинику.

Дверь открылась. Вошёл сержант с поста — плотный, хриплый, с одной нашивкой — и посторонился, пропуская офицера. Офицер был невысокий, аккуратный, с короткими тёмными усами. Тесный воротник он застегнул до горла, и над ним краснела натёртая полоса. Он встал у стола, не садясь, и оглядел меня, будто я был ящиком без ярлыка.

— Вот он, капитан Бертен, — сказал сержант. — Прибежал ночью, без бумаг и без оружия. За ним гнались люди ордена. Главный у них, с фонарём, кричал, что этот подписал клятву погубить нашу армию, своей рукой. Бумаги не показал. Я велел нести её утром.

— Принёс? — спросил Бертен.

— Никто не приходил, капитан.

— Дальше.

Сержант покосился на солдат у двери и шагнул к офицеру ближе.

— Ещё одно, капитан. Он мне ночью сказал кое-что для вас, вполголоса, мои не слышали. Я обещал передать и сказать, от кого слышал.

Он наклонился к уху Бертена. Слов я не разобрал, да и не нужно было: я сам их ночью сказал и до сих пор не знал, правильно ли. Бертен слушал, глядя в стол, и перестал постукивать пальцами по его краю.

— Кому ещё говорил? — спросил он, когда сержант выпрямился.

— Никому, капитан.

— И не говори. Ступай.

На пороге сержант оглянулся на меня, без злобы и без любопытства.

Бертен сел и потянул к себе чернильницу, но за перо не взялся.

— Где вы это слышали, де Вилье?

— Этого я вам не скажу, капитан, — ответил я. — Ночью мне надо было, чтобы меня не отдали в переулок, и я дал сержанту единственное, что у меня было. Выдумывать, откуда оно, не стану.

— Честно. И бесполезно. — Бертен потёр шею над воротником. — Порт который день болтает про любой берег, какой есть на карте. Лодочники, торговки, матросы — у каждого свой, кто-нибудь да угадает. Угадать слух — не заслуга, де Вилье. Шпион знает слухи лучше прочих: ему за это платят. Так что не ждите, что я сочту ваше слово доказательством верности. И не ждите, что я скажу вам, угадали вы или нет.

Куда идёт армия, он, скорее всего, не знал и сам. Я знал. Этого знания хватило на одну ночь у двери, а дальше на него рассчитывать не приходилось.

В коридоре заговорили, солдат у двери посторонился, и вошёл Маттео.

Запылённый до колен, он шёл быстро: ночь у него, видно, тоже вышла короткой. Сначала он нашёл глазами меня, задержался на плече, которое я держал ниже другого, и только потом повернулся к Бертену.

— Фра Маттео ди Спада, — назвался он. — Я служу при госпитале ордена. Мне сказали, что Жюль де Вилье у вас. Я пришёл за него поручиться.

Вчера вечером этот человек обещал командору вернуть мне память к утру. Утром он пришёл ручаться за меня перед французами, то есть вёл меня туда, куда посылал командор, — только шёл я теперь своей волей и без чужого поручения. Другого человека, который поручился бы за Жюля де Вилье, у меня на всём острове не было, а без поручителя отсюда не выпускают. Я промолчал и принял помощь.

— Кем он у вас служил? — спросил Бертен.

— Офицером артиллерии ордена, на бастионе. — Маттео достал из-за пазухи плоский пакет и выложил на стол лист, сложенный вчетверо. — Вот его служебная карточка, подпись его рукой. Позавчера вечером, когда спускали орудие, его ударило блоком, и лекарь счёл его мёртвым. С тех пор он не помнит ни службы, ни лиц, ни меня. Но это он, капитан. Я знаю его давно.

Бертен развернул карточку, прочёл, поднял глаза на меня и снова опустил их на подпись. Потом сложил лист по сгибам и накрыл ладонью.

— Ночью у моего поста человек ордена кричал, что де Вилье подписал клятву погубить французскую армию, — сказал он. — Вы об этом знаете, фра Маттео?

Маттео ответил не сразу. Я ждал, что он скажет «ложь»: ему поверили бы, он пришёл сам, с бумагой, при свете дня. Это стоило бы ему одного слова.

— Я не скажу вам, что тот человек солгал, капитан, — сказал Маттео. — Я не видел, что он держит, и не назову ложью бумагу, которой не видел. За дела ордена я перед вами не отвечаю. Я ручаюсь за другое: перед вами Жюль де Вилье, служил он честно, а ночью пришёл к вам сам, без оружия, и до утра никуда не делся. С этим вы согласны?

— С тем, что пришёл сам, — согласен.

— Тогда прошу о следующем: не решайте о нём сегодня. Дайте ему несколько дней, я буду рядом. Удар проходит, я видел таких больных. Человек сперва не узнаёт собственную мать, а через неделю спорит с ней о курах.

— Поручиться за имя и прошлую службу вы можете, — сказал Бертен. — За завтрашний день — нет. Мне однажды поручились за возчика: честнейший, мол, человек, десять лет при лошадях. Он и был честный, до первой ночи, когда уехал вместе с моими лошадьми. Поручитель потом плакал у меня в палатке, только лошадей от его слёз не прибавилось.

— Я не прошу вас ему верить, — сказал Маттео. — Я прошу его проверить.

Бертен повернулся ко мне. Он ждал, что я тоже попрошу. Просьбу он уже слышал; теперь ему было нужно предложение.

— Проверьте делом, капитан, — сказал я. — Слова вам ничего не докажут: ни моё, ни фра Маттео, ни ночного крикуна. Службы я не помню. Но как поднять тяжёлое, спустить и уложить, чтобы никого не придавило, — этого удар не выбил. С рассвета мимо поста к госпиталю идут телеги, я слышал их через стену. Если вы что-то вывозите и вам не хватает рук, займите мои. Чина я у вас не прошу, а если так спокойнее — поставьте рядом человека с ружьём.

— Кто за вами будет смотреть? — Бертен повернулся к Маттео. — Вы?

— Если позволите.

— Не позволю. Поручитель — не караульный. — Он постучал пальцем по карточке. — Сегодня мне надо вывести больных из госпитального двора к спуску и сдать имущество. Ворота там одни, людей мало, а ругаются с самого утра. Вы, де Вилье, пойдёте туда работать под глазом сержанта Моро и от него не отойдёте. Моим людям не приказываете. Ночуете здесь. Карточка останется у фра Маттео, пока я не решу, а решу я не сегодня. — Только теперь он взглянул мне прямо в лицо. — Сбежите — значит, ваш ночной крикун прав, и искать вас будет уже не орден.

— А обвинение?

— Остаётся, пока тот человек не принесёт бумагу или не откажется от своих слов. Пока он не пришёл.

Сержанта Моро позвали со двора. Он вошёл, пригнув голову под низкой притолокой: коротко стриженный, с сединой у висков, а кисти такие широкие, что ремень ружья на плече казался в них бечёвкой. Выслушал Бертена, глядя на меня, и, когда ответил, я заметил у него обломанный край верхнего резца.

— Присмотрю, капитан. Только он, по-моему, с ночи не ел, а во дворе мы до вечера.

— Накормите, — сказал Бертен и снова придвинул чернильницу.

Моро вытащил из сумки горбушку и сунул мне, не глядя. Хлеб был чёрствый и пах сумкой. Я сжевал его на ходу, пока мы спускались к госпиталю, и вкуснее ничего не ел за обе свои жизни.

Маттео шёл за нами. Госпитальное добро, которое теперь передавали французам, ещё позавчера было и его хозяйством, и гнать его никто не стал.

Ворота двора я увидел раньше, чем сам двор, и сразу понял, о чём там ругаются с утра. Проём был метра два с половиной, не шире, и в нём стояла телега — наискось, колесом на камне. С одной стороны её огибали носильщики-мальтийцы: протиснуться не могли и держали носилки с больным над оглоблей. С другой напирали солдаты с ящиком на палках. Возчик орал на мальтийцев, мальтийцы — на возчика, каждый на своём языке. За телегой, посреди двора, прямо на солнце стояли на земле носилки, и между ними пятилась вторая телега.

Над одним из лежачих стоял на коленях худой француз с волосами, стянутыми на затылке шнурком. Он поднял голову, и я увидел красные, воспалённые веки.

— Этого нельзя, — сказал он носильщикам и показал на соседние носилки. — Этого можно. Этого — только после меня. Где сержант?

— Здесь, доктор, — отозвался Моро.

— Уберите от больных телегу, сержант Моро, или я велю распрячь лошадь.

Моро пошёл к телеге. Я остался у ворот. У меня было дело и дорога из караульной. Права уйти с этой армией дальше спуска у меня пока не было.

Двор был невелик, шагов двадцать в длину, с галереей вдоль стены госпиталя. Из дверей под галереей выносили больных. У дальней стены громоздились ящики, у самых ворот стоял погрузочный козёл: две пары ног, перекладина, блок с верёвкой. На нём поднимали ящики и опускали в телегу. Порожние телеги заезжали в ворота, гружёные выезжали в те же ворота, носилки шли туда же, навстречу и вперемешку. Всё упиралось в одну дыру в стене, и каждый, кто в неё лез, был уверен, что его дело важнее.

Тень была только под галереей, но и там стояли ящики. Носильщики не знали, куда ставить больных, которых отпустил доктор, и ставили куда придётся — под колёса.

Я подошёл к врачу.

— Де Вилье, — назвался я. — Капитан Бертен прислал меня к проходу. Доктор, под галереей тень, там сейчас ящики, их можно вынести к козлу первыми. Если в тень будут ставить только тех, кого вы отпустили, носильщики перестанут искать готовых по всему двору, а телегам не придётся объезжать лежачих.

Он поднял на меня красные глаза.

— Хирург Леклер. Кого можно нести, решаю я, де Вилье.

— Решайте. Я прошу только, чтобы решённые ждали в тени, а не под колёсами.

Леклер глянул на галерею, на телегу, на больного у своих колен: у того на лбу высохла соль.

— В тень — только с моей меткой, — сказал он, оторвал от бинта полоску и завязал её на ручке носилок. — Вот так. Без метки никого не трогать, даже если сам будет кричать, что здоров. Делайте свою тень.

Ящики из-под галереи солдаты понесли к козлу. Я встал у телеги, которую как раз грузили, в стороне от блока, у заднего колеса. Смотрел на ворота и прикидывал, где поставить человека, чтобы его видели с улицы и со двора. Над телегой на верёвке повис очередной ящик. В эту минуту мимо козла протиснулись носильщики с меченым больным — им тоже было надо к воротам, а пройти было негде, — и задний задел ногу козла плечом.

Скрипнуло. Я повернул голову.

Ящик качнулся. Верёвка, охватывавшая его поперёк, поехала по углу.

Один край выскользнул из петли, и ящик пошёл вниз — не в телегу, а через борт, ко мне.

Меня рвануло за руку назад так, что в ушибленном плече хрустнуло и потемнело в глазах.

Край ударил в камень там, где я только что стоял. Доска лопнула, щепа отлетела мне под ноги. Ящик лёг набок, верёвка над ним ещё дёргалась на блоке.

Я сидел на земле. Маттео держал меня за рукав рубахи, всё ещё держал, и смотрел не на меня, а на ящик.

Двое суток назад меня уже убило грузом, который подняли без подпорки. Второй раз за два дня было бы слишком даже для реконструктора.

— Спасибо, фра Маттео, — сказал я. Голос у меня сел.

— Вставайте, Жюль. — Он отпустил рукав и подал мне руку. — Плечо?

— С ночи ноет.

Он кивнул и отошёл к ящику — посмотреть, цело ли то, что внутри. Больше он ничего не прибавил. Я поднялся, держась за колесо, и стоял, пока не перестало звенеть в ушах. Ночью я ушёл от этого человека через чёрный ход, а теперь был обязан ему жизнью, и благодарность сидела во мне неудобно, как чужой башмак.

Носильщики с меченым больным застряли в воротах: навстречу въезжала порожняя телега. Возчик снова орал. Я посмотрел на козла, на ворота, на носилки, поднятые над оглоблей, — и вспомнил Серёгин станок.

Мы тогда купили по объявлению старый фрезерный станок, чугунный, тяжеленный, с завода, который закрывался. Заносили его в мастерскую через единственные ворота: погрузчик взяли в аренду на два часа, и все торопились. Станок ехал на вилах, а вокруг сновали наши — с досками, с тележкой, с коробками, — всем надо было в те же ворота, и всем срочно. Кто-то сунулся с тележкой под самые вилы, водитель дёрнул, станок качнулся и встал криво, одной лапой на пороге. Не задело никого чудом. Серёга не стал ничего объяснять. Он вышел в ворота, встал посередине и раскинул руки: «Сейчас заезжает машина. Потом выходят люди. Кто с пустыми руками — стоит и ждёт». Я тогда обозвал его регулировщиком. Он ответил, что зато все живые.

Моро вернулся от телеги, оглядел расколотый ящик, потом меня.

— Цел?

— Цел. Сержант, через ворота сейчас лезут сразу носилки, порожние телеги и гружёные, и все навстречу друг другу. Пока так, будут падать ящики и застревать больные. Давайте пускать по очереди. Носилки из тени идут к спуску — телеги стоят. Потом заезжает порожняя, потом выезжает гружёная, и снова носилки. В воротах один человек, он решает, кто идёт. В тени другой: принимает у носильщиков больных с докторской меткой и отдаёт их к воротам, когда проход свободен. Больше никто никого никуда не гонит.

— Пока носилки идут, телеги будут стоять в улице, — сказал Моро. — Улица узкая. Встанет первая — за ней встанут все, и возчики полезут в драку.

— Пусть ждут выше, где улица шире, а не у самого проёма. Стоять им так и так. Сейчас они стоят здесь же, только поперёк ворот и с криком.

Моро провёл широкой ладонью по подбородку. Оглядел ворота, ящик, носилки, застрявшие перед порожней телегой.

— Мартен, — сказал он. — Козёл перевязать, чтоб не ходил. Потом к воротам: пускаешь по очереди, как он сказал. Обри — в тень. Принимаешь носилки с меткой доктора и отдаёшь носильщикам, когда Мартен махнёт.

Мартен оказался крепким, неторопливым солдатом с русой бородой, которая росла пятном: на подбородке густо, на щеках почти ничего. Он присел у козла и подцепил старую верёвку ногтем большого пальца — широким и плоским, как долото.

— Узел дрянной, де Вилье, — сказал он и показал мне конец. — Вот. Тянули с этой стороны, он и поехал. Тут надо вокруг ноги, а потом накрест, тогда хоть ногой пинай.

Обри, невысокий, с бровями, сросшимися в одну черту, присел рядом на корточки.

— Жозеф, щепоть табаку, что не удержит, — предложил он.

— Держи свой табак сухим, Габриэль, — ответил Мартен и затянул последний узел.

Потом он встал, взялся за перекладину и повис на ней всем весом, поджав ноги. Козёл скрипнул и не шелохнулся.

— Ты ноги поджал, — сказал Габриэль. — Так нечестно. Кто висит с поджатыми ногами, тот легче.

Жозеф молча протянул ладонь. Габриэль вздохнул, развязал кисет и отсыпал короткими пальцами щепоть, так бережно, будто это был порох.

— Это как у нас на мосту через ручей, де Вилье, — сообщил он мне, завязывая кисет. — Утром коров гонят на луг, вечером обратно. А если кто погонит своих навстречу, пастухи дерутся до обеда, а коровы стоят и смотрят. Один раз так простояли до самой темноты, и у мельника...

— Коров здесь нет, Обри, — сказал Моро. — В тень.

— Я про порядок, сержант, — обиделся Габриэль, но в тень пошёл бегом.

Сначала порядок не держался. Возчик первой же телеги, которую Жозеф остановил поднятой рукой, обругал его и тронул лошадь. Жозеф взял её под уздцы и стоял, пока мимо не пронесли меченых. Возчик плюнул, но остался на месте. Носильщики-мальтийцы норовили проскочить вслед за телегой; Маттео что-то им сказал, и дальше они ждали Габриэля. Леклер ходил между носилками под галереей и вязал свои полоски, не поднимая головы.

К полудню ворота перестали орать. Носилки уходили из тени к спуску одни за другими, без толчеи; за ними въезжала порожняя телега, разворачивалась у козла, принимала ящики и уезжала, а в тени Габриэль уже держал за ручки следующих меченых. Люди с грузом и люди с больными больше не встречались в проёме. Я стоял у ворот рядом с Жозефом и почти ничего не делал. Серёга в такую минуту закуривал.

Бертен появился в воротах с дощечкой и листами под мышкой. Жозеф поднял перед ним руку так же, как перед возчиком, и капитан, к моему удовольствию, подождал, пока мимо пронесут больного. Потом прошёл во двор, оглядел тень, козёл, телегу под погрузкой и остановился возле меня.

— Откуда вы знаете такой порядок, де Вилье?

— С арсенальной службы, капитан. Пушки и порох в одни ворота навстречу друг другу не возят.

Он кивнул и черкнул что-то на листе — может быть, про меня, а может быть, про ящики. Был ли Жюль когда-нибудь на арсенале, я понятия не имел. Зато про арсенал можно было соврать, а про Серёгу — нет.

После полудня из госпиталя вынесли серебро.

Сначала я не понял, что это. Солдаты несли охапками что-то тускло-светлое, звякающее, и складывали на холст, расстеленный у ящиков: глубокие блюда, плоские блюда, кувшины с узкими горлами. Посуда, из которой здесь кормили больных. Про мальтийский госпиталь, где лежачим подавали на серебре, у нас в клубе рассказывали как анекдот, и никто не верил. Теперь анекдот лежал на холсте и блестел.

Посуду укладывали в ящики, перекладывая соломой. Бертен сам опечатывал крышки и каждый раз повторял солдатам:

— Эти — на «Ориан». Отдельно от прочего.

Маттео стоял у холста. Пока блюда лежали на виду, он ни к чему не прикоснулся. Когда ящики понесли к воротам, он пошёл рядом, сбоку, у самой крышки, — до спуска, вернулся и пошёл со следующим. Ни бинты, ни лекарства он так не провожал.

«Ориан». Флагман. Я помнил, чем он кончил: гравюра с огненным столбом над заливом висела у нас в клубе над столом с пивом. Про серебро на гравюре не было ничего.

Зачем Маттео эти ящики, если они уже не его, я спрашивать не стал. Утром он вытащил меня из-под такого же.

Следующие два дня я жил между караульной и спуском. Ночью — лавка, храп, запах шерсти; днём — ворота, тень, козёл и Моро где-нибудь неподалёку, хотя над душой он у меня ни разу не стоял. Плечо ныло по утрам и к обеду забывалось. На второй день я пришёл к воротам и застал там Жозефа: он уже стоял в проёме с поднятой рукой, а возчик ждал выше по улице, и никто Жозефу этого не велел.

Семнадцатого Бертен вызвал меня под галерею, где у него стоял стол с бумагами. Маттео был там же; Моро привёл меня и остался у столба.

— С сегодняшнего дня вы прикомандированный помощник перевозки, де Вилье, — сказал Бертен. — По моему личному разрешению. Это не чин, и офицером французской армии вы от этого не стали. Ваше дело — груз и проход, отвечаете мне. Солдатами командует сержант Моро; нужны люди — просите у него. Оружия у вас не будет.

— Понял, капитан. Благодарю.

Он кивнул на скамью, где лежал свёрток. Я развернул его: потёртый синий сюртук, дорожная сумка из грубой кожи, фляга.

Синий сюртук я шил себе трижды — по выкройкам, с ручными петлями, ругаясь на каждую пуговицу. Этот шил кто-то другой, давно и наспех. Локоть был залатан, подкладка у ворота отстала, от сукна пахло чужим табаком и чужим потом. Офицерских знаков на нём не было никаких. Я по привычке вывернул полу посмотреть шов. Шов был кривой и крепкий.

— Шить будете потом, де Вилье, — сказал Моро от столба. — Шлюпки ждать не станут.

Я надел сюртук. В плечах он был мне широк, и всё равно ни один из моих трёх с ним не сравнился бы.

Маттео шагнул к столу и положил передо мной сложенный вчетверо лист.

— Капитан её посмотрел, — сказал он. — Карточка ваша, Жюль.

Плотная шершавая бумага, протёртая на сгибах, быстрая подпись с росчерком. Я убрал карточку в сумку, на самое дно. Мешочек у пояса Маттео оставался затянутым; про крест он ничего не сказал, и я не спросил.

Шлюпки стояли у пристани под спуском. Малую госпитальную группу сажали в них вместе с носилками, ящиками Леклера и людьми Моро, а на рейде, выше всех мачт вокруг, стоял «Ориан». Я открыл было рот сказать Габриэлю, куда ставить ящик с бинтами, и закрыл: место при армии, о которой я мечтал полжизни, у меня теперь было, а права командовать её солдатами — нет.

— Сержант, бинты — в первую шлюпку?

— В первую, — сказал Моро. — Обри, слышал.

Чернильного я увидел, когда спускался к воде с сумкой через плечо. Он стоял у бочек, сложенных на пристани, с непокрытой головой; залысины блестели на солнце. Ни фонаря, ни бумаги в руках. Смотрел он не на меня, а на Маттео, который шёл впереди рядом с носилками. Маттео тоже его увидел и замедлил шаг.

— Карло, — негромко сказал Маттео.

— Фра Маттео.

Так у Чернильного появилось имя. Потом Карло повернулся ко мне.

— Де Вилье. Вы уезжаете с ними.

— Как видите.

— И так ничего и не вспомнили? — вежливо спросил он.

— Вас вспомнил, — сказал я. — Вы кричали у поста. А бумагу так и не принесли.

Он помолчал, разглядывая синий сюртук, сумку у меня на боку, шлюпку, в которую Моро уже усаживал своих.

— Бумага подождёт, — сказал Карло.

Он поклонился — Маттео, не мне — и остался у бочек. Когда шлюпка отвалила, Маттео сидел на носу и ни разу не обернулся. Я обернулся. Карло всё стоял.

Глава 4

Трап в кормовой трюм «Ориана» строили для людей, которые родились на корабле. Я спускался по нему боком, с ящиком госпитального полотна на животе, нащупывал ступени пяткой и на каждой радовался, что морская болезнь меня наконец отпустила: из всех страхов перехода остался один — свернуть шею. На Мальте мне казалось, что тесно во дворе госпиталя. Здесь тесно было всё: люди, пушки, бочки, подвешенные койки, сам воздух между палубами, густой от смолы, трюмной воды и чужого пота.

Мальта осталась позади почти две недели назад, и все эти дни я таскал вниз, таскал наверх и перекладывал. Госпитальный груз Бертена грузили в спешке, а на корабле у каждого угла был свой хозяин, и каждый хозяин был уверен, что лекарства могут полежать где-нибудь ещё.

Внизу, в отгороженном досками углу кормового трюма, стояли ящики с печатями Бертена — те самые, из госпитального двора. Серебро. Свеча в фонаре у переборки отражалась в сургуче. На свёрнутом канате рядом с ящиками сидел Маттео с книгой на коленях. Он сидел там почти всякий раз, когда я спускался, и поднимал голову на каждый скрип трапа.

Я донёс ящик до низа и остановился на последней ступени, не опуская его. Где в этом трюме ходят люди, я ещё не знал, а ставить груз на чужую дорогу — последнее дело для того, кто отвечает за перевозку.

У бочек возился матрос — босой, с облупленной на солнце шеей.

— Где у вас можно поставить груз, чтобы не мешал проходу? — спросил я.

— Только не у трапа, — сказал он. — Сход держать свободным. Ночью свистнут наверх — тут побегут в темноте, и что стоит на дороге, то кому-нибудь ноги переломает. А отвечать потом мне.

Он ткнул подбородком в проход между бочками.

— К борту, где пусто. И запомни дорогу, сухопутный: от люка направо, мимо воды, до другого трапа. Этот держат для тех, кому надо бегом.

Я отнёс ящик к борту и, возвращаясь, прошёл путь, который он показал: от кормового люка направо, вдоль бочек с водой, ко второму трапу и по нему наверх. Ступени там были шире, а темнота такая же. Я прошёл его ещё раз, с закрытыми глазами, держась за поручень, — на всякий случай. Матрос смотрел мне вслед и, по-моему, впервые за переход остался доволен сухопутным.

Наверху у кормового люка, держась рукой за его край, стоял мальчишка лет десяти в мундире, который был ему велик на два размера. Рукава он подвернул в несколько слоёв, костяшки на кулаках были содраны.

— Куда вы его поставили? — строго спросил он сверху. — Отец не разрешает загромождать сходы.

— К борту, за бочки с водой. Матрос показал.

— Правильно показал, — одобрил мальчишка, будто матрос служил у него.

— А ты кто будешь, такой правильный?

— Жоканте Казабьянка. — Он выпрямился, и мундир на нём сполз с одного плеча. — Мой отец командует этим кораблём.

Сзади, пыхтя, поднялся Люка с моей второй связкой бинтов. Барабанщика я знал третий день: он прибился к госпитальному грузу сам, объяснив Бертену, что носить ящики для больных — святое дело, а мне по секрету — что святое дело избавляет от скобления палубы. Уши у него торчали в стороны, ресницы были белые, почти невидимые, а когда он ухмылялся, между передними зубами открывалась щель, в которую, по его словам, на спор пролезала монета.

— Де Вилье, я вам не досказал про Мальту, — начал он с ходу, сваливая бинты мне на руки. — Когда мы подошли к стенам, я бил атаку под самым бастионом, а рыцари сверху...

— И долго бил? — спросил я.

— До самой капитуляции!

— Мальту никто не брал, — сказал Жоканте с края люка. — Отец говорил: её отдали.

Люка покраснел, уши вспыхнули первыми. Он посмотрел на мальчишку в огромном мундире, на меня, снова на мальчишку.

— Твой отец смотрел с корабля, — сказал он. — А я был на берегу.

— Ты тоже был на корабле. Я тебя видел. Ты мыл котёл.

Тут уже засмеялся я. Люка обиделся на нас обоих сразу, потом передумал и ухмыльнулся щелью между зубами. Мне его небылицы нравились больше правды: правда про Мальту, которую я читал, была скучная и стыдная, а у Люка рыцари хотя бы стреляли.

Я спустил бинты вниз. Жоканте не ушёл. Когда я вернулся, он показал, куда ставить следующий ящик, чтобы не мешал воде, и ещё один — куда лучше бы не ставить, «потому что там течёт, когда качает». Люка таскал, Жоканте распоряжался, я делал, что говорили оба, и к вечеру госпитальный груз лежал у борта, а оба трапа были свободны. Маттео внизу перевернул страницу.

Утром первого июля на палубе стало тесно от людей, которым там нечего было делать. Берег вылез из дымки низкой жёлтой полосой, над ней белел город. Флот стоял, не подходя близко. Говорили, что за консулом послано судно и что без консула генерал шагу не сделает.

Консула привезли к полудню. Он поднялся на борт — штатский в тёмном сюртуке, запылённый, торопливый — и его сразу повели на корму, к штабу, мимо нас, мимо пушек, мимо Бертена, который отступил с дороги. Что он там говорил, я не слышал. Зато через полчаса весь корабль знал то, что знали его лодочники.

— Англичане были здесь, — сказал рядом со мной канонир, ни к кому не обращаясь. — Нельсон. Пришёл, постоял у порта, спросил про нас и ушёл. Три дня назад.

Про это я читал, рассказывал в клубе, рисовал стрелками на карте: две эскадры разминулись в море, как люди в тёмном подъезде. На карте это было смешно. Здесь у канонира побелели губы, и мне пришло в голову, что следующую стрелку на той карте, ту, что упирается в Абукир, рисовать будут уже не карандашом.

— Де Вилье!

Бертен махал мне с прохода у грот-мачты. Воротник у него был застёгнут, как всегда, и шея над ним горела.

— Генерал торопит высадку, — сказал он, когда я подошёл. — Ему нужен госпитальный груз на берегу, и он спрашивает о погрузке на Мальте: как грузили, как снимать. Я доложил, что порядок у ворот держали вы. Отвечать будете о грузе, коротко. Идёмте.

Он провёл меня на корму, туда, куда без вызова не пускали, и остановился у края, где стояли люди штаба. Я встал рядом с ним, и Бертен доложил, ни к кому особенно не обращаясь: де Вилье, бывший офицер артиллерии ордена, прикомандирован им на Мальте помощником перевозки.

Генерал стоял у борта вполоборота к нам и слушал офицера с картой. Худое лицо, впалые щёки, подбородок вперёд. Длинные волосы у висков, не напудренные, спутанные ветром. Мундир на нём сидел так, будто его надевали на бегу. Когда офицер замолчал, генерал повернулся, и я увидел его глаза.

Мне было лет двенадцать, когда нас с классом привезли в музей. Под стеклом лежала чёрная шляпа, табличка с датами, и смотрительница велела не дышать на стекло. Я и не дышал. Шляпа была старая, пыльная и неживая, и человек, которому она принадлежала, был для меня таким же: бронзой, датой, стариком с гравюры. Я стоял тогда у витрины, пока нас не увели, и думал, что он, наверное, был очень большой.

Он был худой и невысокий. И совсем молодой — моложе меня прежнего, гораздо моложе.

— ...де Вилье?

Он ждал ответа. Бертен рядом кашлянул.

— Простите, гражданин генерал, — сказал я. — Повторите, пожалуйста.

Он чуть приподнял бровь, но вопрос повторил — быстрее и теми же словами:

— Капитан говорит, на Мальте вы развели больных и груз в одних воротах. Сколько времени вам нужно, чтобы снять госпиталь с этого корабля в шлюпки?

Голос у него тоже был молодой. Я заставил себя смотреть на вопрос, а не на голос.

— На Мальте кого нести, решал хирург Леклер, гражданин генерал, а через ворота пропускали по очереди: больные, потом телеги, потом снова больные. Здесь вместо ворот трап. Если трап держать свободным и снимать сначала тех, кого отпустит хирург, а груз подавать в промежутках, госпиталь будет в шлюпках к ночи. Если по трапу полезут все сразу — к утру и с поломанными ногами.

— К ночи, — повторил он. Выделил одно слово из всего, что я сказал, и пошёл дальше: — Капитан Бертен, вы с этим согласны?

— Согласен, гражданин генерал.

Генерал кивнул и отвернулся к офицеру с картой. Разговор был окончен. Через минуту меня отведут обратно к трапам, и я буду таскать ящики, пока где-то за горизонтом Нельсон ищет нас в другом море.

— Гражданин генерал, — сказал я. — Англичане вернутся.

Он обернулся. Бертен рядом окаменел.

— Нельсон ушёл, не найдя нас, — сказал я. — Он вернётся. Армия высадится, а флот останется у этого берега на якоре. Англичане придут и сожгут его на якоре.

Сказал — и замолчал, потому что больше говорить было нечего. Ни про Абукир, ни про дату, ни про столб огня над заливом. Ничего из этого я не мог сказать и остаться в живых.

— Откуда вам это известно? — спросил он.

Без вводных, без удивления. Тот же голос, каким спрашивал про шлюпки.

— Ниоткуда, гражданин генерал. Мне этого никто не говорил.

— Тогда почему вы так уверены?

— Потому что на их месте я сделал бы именно так. — Я видел, что он ждёт дальше, и продолжил: — Нельсон пришёл сюда раньше нас. Значит, догадался, куда мы идём, и шёл наперерез. Не застал — и ушёл искать в другом месте. Там нас тоже нет. Человек, который один раз угадал верно, возвращается туда, где угадал. А здесь к тому времени будет армия на берегу и флот у берега, на якоре, без половины людей. Я артиллерист, генерал. Корабль, который стоит на якоре, — это мишень, которая не уходит.

Генерал смотрел на меня, не мигая. Я не знал, что у него в голове, но видел, что он не отмахнулся.

— Позвольте, гражданин генерал.

Офицер, стоявший до этого чуть в стороне, у борта, подошёл ближе. Тёмные бакенбарды, подстриженные так аккуратно, будто их ровняли по линейке. На левой руке перстень с тёмным камнем, на ребре той же ладони — серый чернильный след. Он обратился к генералу, но смотрел на меня, и смотрел приветливо.

— Командир батальона Монфор, — сказал Бертен мне вполголоса.

— Де Вилье говорит очень разумные вещи, — сказал Монфор. — Признаться, разумнее, чем я ожидал от помощника перевозки. И вот это меня тревожит, гражданин генерал. Офицер ордена, который только что сдал нам остров, взятый к ящикам по личному разрешению капитана, без чина, — и он лучше вашего штаба знает, что сделает английский адмирал. Либо мальтийский провидец видит будущее, либо будущее ему кто-то рассказал. Провидцев я в армии не встречал. А вот людей, которым рассказывают, — встречал не раз.

— Мне никто ничего не рассказывал, — сказал я.

— Разумеется. — Монфор чуть наклонил голову. — В шахматах, де Вилье, пешка, которая сама идёт к королю, обычно идёт не по своей воле. Я не утверждаю, что вы лжёте. Я только полагаю, что человеку с такими сведениями будет спокойнее под замком до конца высадки, а нам будет спокойнее, пока он под замком. Изолировать его, гражданин генерал, и выяснить на досуге, откуда у него такая уверенность. Флот от этого не пострадает, а армия — тем более.

Мне нужно было что-то ответить, и я знал, чего отвечать нельзя. Нельзя было назвать ни одного имени, ни одного голоса в порту, ни одного письма: любое выдуманное имя он проверил бы и нашёл бы пустоту, а пустота под именем хуже, чем без имени.

— Запирайте, командир батальона, — сказал я. — Англичане от этого не передумают. Я сказал, что сделал бы на их месте, и повторю это под замком, на берегу или в шлюпке. Другого источника у меня нет, и выдумывать его я не буду.

— Вот видите, — мягко сказал Монфор генералу. — Он даже не пытается объясниться.

Генерал ответил не сразу. Взгляд его прошёл по Монфору, по мне, по берегу за бортом, где белел город, и я видел, что он взвешивает не меня, а время, которого у него не было.

— Капитан Бертен, — сказал он. — Этот человек полезен?

— Полезен, гражданин генерал. На Мальте работал под наблюдением и дело знает.

— Тогда запирать его — роскошь. — Генерал повернулся ко мне. — Вы уверены, де Вилье. Уверенность стоит дёшево, пока за неё не платят. Вы высадитесь с первой волной. Если вы шпион — вас убьют на берегу, и командир батальона перестанет беспокоиться. Если вы пророк — докажете там.

«Пророком» он назвал меня тем же тоном, каким спрашивал про шлюпки, и похвалы в этом слове не было.

— Высажусь, гражданин генерал, — сказал я.

— Он будет в первой шлюпке госпитальной группы, гражданин генерал, — сказал Бертен.

Генерал уже отвернулся к карте. Монфор поклонился ему, потом мне — с той же приветливостью, — и я понял, что он меня запомнил.

Бертен довёл меня до грот-мачты и только там остановился.

— Вы с ума сошли, — сказал он негромко. — Вас звали про ящики.

— Про ящики я ответил, капитан.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом махнул рукой и ушёл к своим спискам. Отменить сказанное я уже не мог: при генерале и при Монфоре моя догадка стала приказом, и приказ был про меня.

Шлюпки начали готовить к вечеру. Их спускали с борта, матросы бегали по палубе с канатами, внизу у трапов строились люди с ранцами, а солнце садилось за берег прямо в город. Я стоял у кормового люка, где днём стоял Жоканте, и смотрел, как шлюпка за шлюпкой отходит от соседних кораблей.

Маттео, как всегда на этом корабле, подошёл неслышно.

— Жюль. На два слова.

Мы отошли к борту, за бухту каната, где нас не слышали. Он вынул из-за пазухи сложенный лист — не тот, что был моей карточкой, другой, тоньше и новее.

— Вы помните Мальту? — спросил он. — Не службу, не бастион. Последние дни. Командора, кладовую, двор.

— Помню.

— Вы помните, что я поручился за вас перед капитаном и не назвал ложью то, что говорил Карло?

— Помню.

— Вы помните ящик?

— Помню, фра Маттео. — Я посмотрел на лист у него в руке. — Что это?

— Копия. — Он развернул лист и подал мне. — Я переписал её сам, своей рукой, перед отплытием. Подлинник с вашей подписью остался у Карло.

Почерк был ровный, спокойный, с наклоном — почерк человека, который всю жизнь переписывал чужие слова, не меняя в них ни буквы. Я поднёс лист к последнему свету. Слова были длиннее и торжественнее, чем у командора в покойницкой, с Богом в начале и с орденом в конце, но в середине стояло то же самое. Войти к французам в доверие. Служить им честно, пока не начнут верить. Губить экспедицию изнутри, когда и как укажут. Внизу, где в подлиннике стояла подпись, было выведено тем же ровным почерком имя Жюля.

Я дочитал и опустил лист.

— Почему она до сих пор не у французов? — спросил я. — Карло кричал у поста. Он мог отдать её Бертену в первое же утро. Почему не отдал?

— Потому что я его попросил, — сказал Маттео. — На пристани вы видели. Карло ждёт моего слова. Пока я молчу — молчит и он.

Вот почему Карло на пристани сначала смотрел на Маттео.

— Зачем вам это? — спросил я. — Вы могли отдать меня французам ещё в караульной. Или командору.

— Вы были мне нужны живым, Жюль. Я читал над вами отходную. Я не для того просил Бога вернуть вас, чтобы отдать на расстрел. И вы были нужны ордену там, где вы есть сейчас: у французов, при штабе, на флагмане. Командор хотел, чтобы вы пошли к ним. Вы пошли. Удар отнял у вас память, но не отнял подписи. Вы дали слово, и это слово ждёт.

— Я не помню, как его давал.

— Слово дают не памяти, а Богу. Он помнит за вас.

— А я помню, как отказался, — сказал я. — В покойницкой, при командоре, при вас. Это я помню хорошо. Вы спрашиваете, помню ли я, что вы для меня сделали. Помню. Вы спасли мне жизнь, и я вам обязан. Но этого я делать не буду. Ни сейчас, ни когда вспомню всё остальное.

Он сложил копию и убрал за пазуху. Мешочек с крестом, как всегда, висел у него на поясе.

— Я не прошу вас делать что-нибудь сегодня, — сказал он. — Ночью вы пойдёте на берег с первой волной, потому что так велел генерал. Я прошу вас помнить. Подлинник у Карло. Копия у меня. И если французы когда-нибудь получат эту бумагу, Жюль, они получат её от меня.

— Тогда я не свободен.

— Вы свободны, — сказал Маттео. — Пока я молчу.

Глава 5

Карточку Жюля я завернул в промасленную тряпицу ещё на «Ориане». Моро увидел, как я сую её в сумку, и, не останавливаясь, сказал, что бумагу носят за пазухой, флягу — на ремне, а мокрым я буду всё равно. Теперь тряпица липла к груди под рубахой, шлюпка карабкалась на очередную волну, и я держался за банку обеими руками.

Ночь была без луны. Впереди, где полагалось быть берегу, белели гребни — длинные, один за другим, и шум от них шёл ровный и тяжёлый, как от трассы за лесом. Слева в темноте кричали с другой шлюпки, справа отвечали. Матросы гребли молча. Тот, что сидел на руле, вглядывался вперёд и ругался сквозь зубы на ветер, на темноту и на сухопутных, которым приспичило высаживаться ночью.

Сухопутные в нашей шлюпке молчали. Моро сидел на носу с ружьём на коленях. Его солдаты — Жозеф, Габриэль и ещё несколько, кого я знал больше по спинам, — жались друг к другу между банками, держа ружья стволами вверх. Рядом со мной, сложившись почти вдвое, сидел длинный сутулый солдат и обнимал своё ружьё обеими руками.

Приказ генерала исполнялся прямо сейчас: первая волна, и я в ней. Восторга не было. Была мокрая тряпица на груди и желудок, который никак не мог решить, где у него верх.

Шлюпку подняло кормой — высоко, круче, чем раньше. Рулевой заорал, гребцы налегли, и нас развернуло боком.

Следующая волна пришла сбоку.

Меня выбросило с банки и ударило о что-то твёрдое. Я ушёл под воду, в черноту, в песок, в соль. Вода крутила и тащила, не давая понять, где дно. Колено ударилось о твёрдое. Дно. Я упёрся, оттолкнулся и вынырнул.

Воды было по грудь, когда не было волны. Волна накрыла меня с головой, протащила к берегу, отхлынула и потянула обратно. Я устоял.

Вокруг кричали. Шлюпка торчала днищем вверх, тёмная и блестящая, и к ней уже лезли матросы — переворачивать, ловить вёсла. Кто-то из солдат выбирался на четвереньках, кто-то тащил соседа за ремень. С берега ревел Моро: «Ко мне! На голос!» — значит, он уже выбрался.

А между мной и шлюпкой, в белой пене, кто-то бился.

Длинный. Сутулый. Он стоял — или пытался стоять — лицом к морю, спиной к берегу, и держал над головой ружьё. Каждая волна била его в грудь, сбивала и катила. Он исчезал, выныривал, снова поднимал ружьё и снова поворачивался к морю, будто ждал от него следующего удара. Он не грёб и не плыл. Держаться на волне он не умел, а отпустить ружьё не мог.

Я пошёл к нему. Волна сбила меня, я встал. Ещё одна — встал. Я добрался до него сбоку и схватил за ворот.

Он развернулся, вцепился в меня, и мы оба ушли под воду. Я ударил его локтем куда пришлось, вывернулся и вынырнул первым. Он вынырнул следом, с выпученными глазами, с полным ртом пены.

— Ноги вниз! — заорал я ему в ухо. — Вниз! Здесь дно!

Он не слышал. Я схватил его за ремень обеими руками и развернул силой, будто шкаф на лестничной площадке, — лицом к берегу.

— Берег там! Иди с волной! Ногами — вниз!

Волна ударила нам в спину, и нас понесло вперёд. Я почувствовал, как он нащупал дно: дёрнулся, встал, качнулся. Отхлынуло. Он устоял. Я толкнул его в спину:

— Иди!

Он пошёл. Шатаясь, по пояс, потом по колено, всё так же держа ружьё над головой. У самой кромки он упал на колени, и его вырвало морской водой прямо в песок.

Я вышел следом и сел рядом. Ноги не держали. Песок был мокрый и холодный, и под ним был Египет. Я подумал об этом и ничего не почувствовал, кроме того, что хочется дышать.

Матросы уже поставили шлюпку на воду и ловили последнее весло. Солдаты выбирались на берег по одному и по двое, мокрые, тяжёлые, с ружьями. Моро шёл вдоль кромки, брал каждого за плечо и отправлял к себе за спину. Дошёл до нас.

— Живы?

— Живы, — сказал я.

Длинный поднял голову. На берегу кто-то зажёг фонарь, и я разглядел лицо: худое, мокрое, с заметной оспиной на щеке.

— Ружьё мокрое, сержант, — хрипло сказал он.

— Высохнет, Фурнье.

Луи Фурнье повернулся ко мне. Я ждал благодарности, клятвы, чего угодно, что полагается говорить человеку, который тебя вытащил. Он вытер рот рукавом.

— Сержант, а ночуем где?

— Сегодня — на песке, — сказал Моро.

Луи, кажется, другого и не ждал: поднялся и пошёл туда, куда показал Моро. На полпути он обернулся, задержал на мне взгляд и пошёл дальше.

Я сунул руку за пазуху. Тряпица промокла насквозь, но бумага внутри только отсырела по краям, и подпись Жюля была цела. Моро, проходя мимо, заметил, что я проверяю, и ничего не сказал.

Он велел всем, пока темно и никто не стреляет, выжать сукно и вылить воду из башмаков. Габриэль выжимал кисет отдельно и горевал над ним, как над утопленником: табак у него, по его словам, был лучший на всём «Ориане».

— Разложишь на ранце, — сказал Моро. — Солнце здесь, говорят, даром.

Пока не рассвело, я несколько раз ловил себя на том, что ищу глазами сутулую спину, — и находил: Луи сидел у фонаря и выжимал рукав.

К утру мы шли по песку к городу. Одежда на мне высохла и встала колом от соли. Солнце поднялось быстро и сразу стало злым. Колонна растянулась, и наша часть шла за ротой, которая шла за другой ротой, а где кончалась эта цепочка, я не видел. Пить хотелось уже через час. Моро разрешал по глотку на привале и пил последним, а Габриэль шёл с кисетом, привязанным к ранцу, и проверял его на ощупь чаще, чем флягу.

Ограду я заметил издалека: низкую, по пояс, сложенную из серого камня без раствора. Она тянулась поперёк нашего пути от одной кучки пальм до другой, а перед ней лежала голая полоса песка и сухой земли — шагов сто, может, меньше. Справа, где ограда загибала к пальмам, в ней был пролом: камни осыпались внутрь, а за проломом вдоль стены тянулась канава. Я отметил его краем глаза, как в незнакомом зале отмечаешь запасной выход.

— До ограды бегом, — сказал Моро своим. — Там ждём остальных.

Мы пошли через полосу. Я шёл за Жозефом, Луи — за мной. Впереди рота уже перелезала через ограду.

Слева, из-за пальм, хлопнуло. Потом ещё и ещё, нестройно, вразнобой. Над головой что-то свистнуло. Песок передо мной брызнул фонтанчиком.

Из-за пальм вылетели всадники. Светлое тряпьё, замотанные головы, длинные ружья. Они шли по краю полосы, стреляли с седла и кричали.

Я встал посреди полосы и не мог сдвинуться.

На клубных боях стреляли холостыми. Порох, дым, грохот — всё как настоящее, а потом командир поднимал руку, трубил рожок, и бой кончался. Все вставали с травы, отряхивали штаны и шли пить чай из термосов. Этот сигнал я знал всей кожей: после залпа, после дыма — рожок.

Рожка не было.

Песок брызнул у моего башмака. Кто-то впереди упал и не встал. Я стоял и ждал рожка.

Меня рвануло за ворот назад и вбок. Сюртук врезался в горло. Я упал на колено, меня поволокли по земле, по камням, край ограды ударил по рёбрам, и меня бросили за стену.

Моро лежал рядом, тяжело дыша, и всё ещё держал меня за ворот.

— Голову ниже, — сказал он и отпустил.

Он перекатился к стене и уже кричал своим:

— Мартен, Обри — к краю! По всадникам, не по пальмам! Фурнье, голову ниже! Остальные — лежать!

Над стеной хлопнули ружья, уже наши. Я лежал на спине, смотрел в небо, белое от жары, и слушал, как колотится сердце, которое теперь было моим. Мне было стыдно, как никогда в жизни — ни в той, ни в этой. На клубных полях я ходил в атаку больше раз, чем мог вспомнить. Здесь я простоял посреди поля столбом, пока меня не утащили за шиворот.

Я приподнялся и выглянул в щель между камнями.

Полоса была почти пуста. Ближе к пальмам всадник на скаку наклонился с седла, схватил отставшего солдата за ремень ранца и поволок. Солдат бежал рядом с лошадью, спотыкаясь, потом упал, и его потащило по земле. Другой всадник ударил его чем-то длинным, раз и ещё. Больше солдат не поднимался.

А справа, у края полосы, недалеко от пролома, за кучей камней лежали двое наших. Я видел их ранцы и одну голову, светлую от пыли. Они не стреляли и не бежали. Всадники проносились мимо них, пока не замечая.

— Сержант, — сказал я. — Там двое. Справа, у камней.

— Вижу.

— Я там встал, — сказал я. — Посреди поля.

— Встал, — согласился Моро. — Теперь лежите и смотрите. Те двое живые, пока лежат. Встанут — их снимут.

— Справа пролом в ограде, у пальм. Я видел, когда подходили. Через него до камней в разы ближе, чем через всю полосу. Пока мы за стеной, нас не видно. Выйдем в пролом — останется перебежать шагов двадцать.

Моро повернул голову туда, куда я показал, и долго смотрел. Песок налип ему на щеку полосой.

— Двадцать шагов на виду у всадников, — сказал он. — Выйдем — они развернутся на нас. И назад тащить двоих.

— Через всю полосу они разворачивались бы на нас всю дорогу туда и обратно. А из пролома нас увидят только у камней.

— Увидят у камней — у камней и будут ждать, пока мы пойдём назад.

— Тогда пусть ваши стреляют по ним, когда мы пойдём назад.

Моро помолчал, разглядывая полосу через щель. Я ждал. Пролом был у меня, а как пройти до него и обратно живыми — это знал он.

— Слушайте, де Вилье, — сказал он. — До пролома ползём вдоль стены, головы не поднимаем. В проломе ждём, пока мои дадут залп по всадникам. Всадник под огнём кружит, а не скачет прямо, — тогда бежим. Не прямо на камни, а по канаве, ниже. У камней каждый берёт одного. Вы без ружья, руки у вас свободны — берёте того, кто сам не встанет. Назад так же, на второй залп. Я иду первым, вы шаг в шаг. Лягу — ложитесь. Встану — встаёте. И посреди поля больше не стоять.

— Понял, сержант.

Он подполз к Жозефу и сказал ему что-то в самое ухо. Жозеф кивнул, не отрываясь от приклада.

— Сделаем, сержант.

— Обри, на второй залп не спеши. Пусть уйдут от камней.

— А если не уйдут, сержант?

— Тогда стреляй.

Мы поползли. Камни ограды были горячие, по ним щёлкало, и сверху сыпалась крошка. Я полз за подошвами Моро и видел только их: стёртые, с прилипшим песком. Канава под стеной была сухая, с колючками. Колючки входили в ладони, и я этого почти не замечал.

Пролом. Моро лёг у края, оглянулся на своих и поднял руку.

За нашими спинами грохнул залп. Всадники у камней шарахнулись, закружили, один закричал.

— Пошли!

Мы выскочили из пролома в канаву. Бежали согнувшись. Пули ударили по краю канавы над головой, по земле. Моро прыгнул за кучу камней, я — следом, на колени, в пыль.

Двое лежали, вжавшись в землю. Старший — с ободранной скулой, с чёрными от пороха губами — сразу поднял голову и всё понял. Младший не шевельнулся. Совсем мальчишка, с облупленным носом. Глаза у него были открыты и смотрели в одну точку на камне.

Я знал, где он сейчас. Он стоял посреди полосы и ждал рожка.

Я схватил его за ворот и рванул на себя, как полчаса назад меня рванул Моро.

— Вставай. Ниже. За мной.

Он встал. Моро уже тащил старшего к канаве.

Всадник заметил нас. Он развернул коня от пальм и пошёл прямо на камни, поднимая ружьё. Я видел тёмное лицо с оскаленными зубами и дуло.

Моро выстрелил с колена. Конь вскинулся, всадник завалился набок, удержался и ушёл в сторону.

— В канаву!

Мы скатились в канаву. Я тащил мальчишку за ремень, он бежал, спотыкался, бежал. Сзади грохнул второй залп из-за ограды. Пуля ударила в камень у пролома, и каменная крошка брызнула в сторону. Моро протолкнул старшего в пролом, я — младшего, и сам ввалился следом, на четвереньках, носом в колючки.

За стеной. Все четверо.

Мальчишка сидел, привалившись к камням, и трясся. Старший сплюнул чёрным и вытер ободранную скулу рукавом.

— Спасибо, сержант, — сказал он. — Мы думали, всё.

— Его благодари, — сказал Моро, перезаряжая. — Он нашёл дыру в стене.

Старший посмотрел на меня, на мой синий сюртук без знаков, не понимая, кто я такой, и кивнул. Младший так и не поднял глаз.

— Вовремя легли, де Вилье, — сказал Моро и пополз к своим.

Похвала была хорошая. Стыд от неё никуда не делся: я помнил полосу, песок у башмака и то, как стоял и ждал рожка.

К вечеру стрельба у города стихла. Мы сидели у костров, разведённых из чего попало, и ели то, что было в ранцах. Луи молча сел рядом со мной, ни о чём не спросил и подвинул ко мне свою флягу, когда моя опустела. Я отпил и вернул.

Штабной офицер обходил костры с листом в руке и охрипшим голосом объявлял одно и то же. Дошёл до нас.

— Армия выступает на Даманхур, — сказал он. — Через пустыню. Воду брать с собой, сколько унесёте. По дороге колодцы.

— Колодцы засыплют, — сказал я.

Офицер обернулся.

— Кто сказал?

— Де Вилье, помощник перевозки. — Я встал. — На этой дороге колодцы засыплют раньше, чем мы до них дойдём. Так делает всякий, кто уходит по пустыне от армии: воду, которую может унести, уносит, а остальную портит. Армия без воды его не догонит.

Офицер посмотрел на меня, на Моро, на флягу в руке у Луи.

— Раз вы так уверены, де Вилье, пойдёте впереди колонны за водой, — сказал он. — С людьми сержанта. Найдёте колодец — проверите и расчистите, если можно, и пошлёте сказать. Не найдёте — тоже пошлёте сказать. Быстро.

— Когда выступаем? — спросил Моро.

— Затемно.

Он пошёл к следующему костру. Моро посмотрел ему вслед, потом на меня, и сказал, что фляги наполним до последней капли, пока есть из чего. Луи уже поднимался.

Вслух я сказал про колодцы как про расчёт, а теперь этот расчёт шёл впереди всей армии, на моих ногах. Колонна пойдёт за нами, допивая на ходу свои фляги, и где ей взять воду, когда они опустеют, должен был найти я.

Глава 6

Язык прилип к нёбу ещё до полудня, и я перестал им шевелить: так он меньше царапал. Фляга на ремне почти ничего не весила. Четвёртый день мы шли впереди колонны за водой и находили колодцы, забитые песком, падалью и камнями, — такие, как я обещал штабному офицеру под Александрией. Правота моя ничего не стоила: пить её было нельзя.

Утром проводник, которого нам дали, ушёл к колодцу в стороне от дороги. Ушёл на своём муле и через Маттео сказал, что там живёт семья с водяным колесом, что их он знает, что поговорит с ними и вернётся, пока солнце не встанет над головой. Солнце стояло над головой давно. Тени пальм вдоль дороги съёжились в чёрные пятна у самых стволов, и в этих пятнах лежали люди.

Мы ждали его у поворота, где от дороги уходила к западу едва заметная тропа. Моро усадил своих в тень и запретил открывать фляги без его слова. Жозеф сидел, закрыв глаза. Габриэль сосал камешек и уверял, что так у них в деревне пастухи обманывали жажду. Луи то и дело поднимал голову и смотрел на тропу. Маттео стоял у самого поворота, прямой, в пыли до пояса, и тоже смотрел на тропу.

Подходила колонна. Сначала послышался топот, потом показалась пыль, потом из пыли выехал верхом офицер с обгоревшим до красноты носом. Мундир на нём побелел от соли, будто его вымочили в море и забыли прополоскать. За ним, растянувшись по дороге, шла его рота — фуражиры, с пустыми мешками и пустыми флягами.

— Где вода, мальтиец? — спросил он, не слезая с коня.

— Там, куда ушёл проводник, — ответил я. — Он обещал вернуться к полудню и не вернулся.

— Капитан Рабаль, — вполголоса подсказал мне Моро.

Рабаль оглядел тропу, пальмы вдали, моих людей в тени.

— Не вернулся, — повторил он. — Значит, его убили или он сбежал. В обоих случаях воды он не принесёт. — Он ткнул кнутовищем через дорогу, туда, где за пальмами виднелись глиняные стены. — Там деревня. У деревни есть колодец. Я возьму воду там. Не дадут — сожгу и возьму.

— Деревня вам не враг, капитан.

— Мне враг солнце, мальтиец. — Он вытер лицо рукавом, и на рукаве осталась соль. — У меня в роте сто двадцать человек, и вчера на дороге упали шестеро. Мы их донесли. Сегодня упадёт двадцать, и нести их будет некому. Завтра я начну их закапывать. Я не стану ждать твоего проводника, пока мои люди дохнут. Кто даст воду сейчас, тот и прав.

Я посмотрел на тропу. Пусто: пыль, пальмы, марево над песком.

Последний раз я так ждал, глядя в телефон на машинку такси, которая не двигалась. Ольга прилетала ночью, и я обещал встретить её у выхода — вовремя, не как всегда. Моя машина стояла в ремонте, такси застряло где-то за три квартала, а я сидел в прихожей в куртке и ждал: заказ оплачен, водитель вот-вот. Потом я плюнул, вышел на трассу и поймал первую попутку. Когда Ольга вышла из дверей, я стоял у самого выхода, запыхавшийся и злой, и она сказала: «Надо же, вовремя». В последний раз она позвонила, когда я шёл через зал к тросам, и я не взял трубку.

Ждать я больше не хотел.

— Капитан, — сказал я. — Дайте мне время. Я пойду по его следу сам, сейчас. Если там вода — пришлю сказать. Если проводник жив — приведу. А если вы сожжёте деревню, к этой воде нас больше не подпустят, и к следующей тоже: по пустыне весть идёт быстрее нас.

Рабаль смотрел на меня сверху вниз, щурясь, и обгоревший нос у него шелушился.

— Иди, мальтиец, — сказал он. — Найдёшь — хорошо. Не найдёшь — завтра к полудню я буду там, где вода, с тобой или без тебя. И спрашивать ни у кого не стану.

Он тронул коня и поехал вдоль своей роты, на ходу ругая отстающих.

Моро поднялся.

— Мартен, Обри, Фурнье — со мной, — сказал он. — И ещё трое. Остальные ждут здесь, при колонне. Ружья проверить. Полные фляги отдать идущим. — И мне, тише, когда я открыл рот спросить, почему так мало: — Больше людей — больше пыли, де Вилье. Драться мы не идём. Мы идём искать и вернуться. Фра Маттео?

— Я пойду, — сказал Маттео. — Если там люди, с ними придётся говорить.

— Если там люди, с ними придётся говорить быстро.

Он построил нас по двое, сам встал впереди, меня поставил рядом с собой, Маттео — за мной. Габриэль, отдавая свою флягу Луи, вытряхнул из неё в рот последние капли и, кажется, обиделся на неё за то, что их так мало.

Мы ушли с дороги на тропу. За спиной оставались Рабаль, его рота и деревня за пальмами.

Тропа была едва видна: полоса в песке, где песок был плотнее. По ней ходили люди, ослы, верблюды — давно и много. Сверху, свежими, лежали следы мула: небольшие, глубокие, шаг ровный, тяжёлый. Я шёл рядом с Моро и смотрел под ноги. На клубных выездах мне не раз приходилось искать в лесу отставшую машину с палатками по колее и сломанным веткам, и глаз с тех пор привык выбирать из мешанины следов один нужный.

— Мул шёл шагом, — сказал я. — С грузом. Человек сидел верхом, пеших следов рядом нет. Не торопился.

— Значит, ничего не боялся, — сказал Моро.

— Или не знал, чего бояться.

Через полчаса тропа нырнула в ложбину между двумя буграми. Мул лежал там на боку, у самой тропы, вытянув ноги. Над ним гудели мухи. Вьюк с него срезали — на спине болтались обрывки верёвок. Седла не было.

Моро поднял руку. Солдаты встали и разошлись в стороны, ружья наизготовку. Я подошёл к мулу и присел на корточки.

Человека не было — ни у мула, ни в ложбине, ни на склонах. Песок вокруг был истоптан копытами, вразнобой, без подков. Следы мула кончались здесь. Следы человека — в мягкой обуви — начинались у самого бока мула, делали несколько шагов и пропадали среди копыт.

— Он слез сам или его сняли, — сказал я. — Потом стоял среди лошадей. Дальше его следов нет. Значит, дальше он не шёл.

— Везли, — сказал Моро.

— Или везли. — Я встал и пошёл вдоль конских следов к краю ложбины. Там они сходились в одну широкую полосу и уходили на запад. — Туда.

На западе, за грядой песка, стояли пальмы — густо, рощей, тёмные против солнца, которое уже клонилось. Над рощей поднимались дымки: несколько, порознь, тонкие и ровные.

— Костры, — сказал Луи. Он говорил редко, и все на него оглянулись.

— Каждый сам по себе, — сказал я. — Так горят не в деревне. Это стоянка.

Моро долго разглядывал дымки из-под ладони. Мул, следы и костры у него сложились так же, как у меня; это было видно по тому, как он перехватил ружьё.

— До темноты успеем? — спросил он.

— Если идти по гребню, а не по следу. След идёт низом, там песок глубже, а с гребня видно, куда он сворачивает.

— Ведите.

Я повёл. По гребню идти было легче, а на виду — хуже, и я держал нас на теневой стороне, где песок ещё не остыл, но солнце не било в глаза. Моро шёл сразу за мной и следил, чтобы солдаты не растягивались. Когда кто-то отставал, Моро останавливался и молча ждал, глядя на отставшего, и тот догонял бегом.

— Сержант, — сказал Габриэль на привале, облизывая сухие губы, — у нас в деревне колодец был такой глубокий, что ведро опускали с вечера, а поднимали к утру. Зато вода была холодная, зубы ломило. Мельник говорил, что на дне у него лёд с самого сотворения мира, и брал за ведро вдвое, а все платили.

— Сейчас вечер, — сказал Моро. — Опускай.

Габриэль подумал, понял, что ведра у него нет, и обиделся. Жозеф засмеялся — беззвучно, одними плечами, — и это был единственный звук, который мы себе позволили до самой рощи.

С последнего бугра я увидел и колодец, к которому шёл проводник: в стороне от следа, правее, глиняная ограда двора и тёмный навес над срубом. У навеса никого не было. Конские следы обходили двор и тянулись дальше, к пальмам, до которых от него оставалось несколько сотен шагов.

Маттео поравнялся со мной на спуске.

— Жюль, — сказал он негромко. — Если это бедуины, говорить буду я. Не перебивайте меня, даже если покажется, что я говорю не о том. У них сначала говорят о другом, а о деле — потом. И не показывайте, что нам нужна вода. Это они и так видят.

— А что можно показывать?

— Показывайте, что не боитесь. — Он помолчал. — Даже если боитесь.

Солнце село, когда мы подошли к роще шагов на двести. Пальмы стояли чёрной стеной, между стволами краснели костры. Пахло дымом, верблюдами и жареным мясом, и от этого запаха у меня свело пустой желудок.

Из-за пальм бесшумно, шагом, выехали всадники. Справа. Слева. Сзади, оттуда, откуда мы пришли. Их было больше, чем нас, намного больше, и ружья у них лежали поперёк сёдел, стволами к нам.

— Спиной к спине, — сказал Моро. — Курки не трогать. Кто выстрелит без моего слова, того я сам пристрелю.

Солдаты сомкнулись. Я оказался в середине, между Моро и Маттео, без ружья, с пустой флягой на ремне. Всадники молча встали кольцом и замерли.

От костров неторопливо подошёл пеший. Старик — высокий, прямой, в светлом, с седой бородой, которая у подбородка была крашена хной в рыжину. Бровь над левым глазом рассекал старый белый шрам. На поясе у него висел нож; на костяной рукояти темнело выжженное клеймо — птица с распахнутыми крыльями, сокол. Он остановился перед нами, оглядел солдат, ружья, Маттео в пыльном тёмном и, наконец, меня.

Маттео заговорил первым — по-арабски, долго и с поклоном. Старик ответил так же долго. Маттео слушал, не перебивая.

— Это Абу Сакр, — сказал он мне, не отводя глаз от старика. — Шейх. Он говорит, что франки пришли в пустыню, как саранча на поле: много, быстро и голодные. Саранчу к огню не зовут. Он спрашивает, почему франки стоят у его огня без приглашения и без подарка.

— Скажите ему, что я пришёл к его огню говорить, а не прошёл мимо в темноте, — сказал я. — Ещё скажите, что я ищу человека. Утром наш проводник ушёл к колодцу на муле. Мула мы нашли мёртвым в ложбине. Человека не нашли. Я хочу знать, жив ли он.

Маттео перевёл. Абу Сакр выслушал, глядя на меня, а не на Маттео, и засмеялся — громко, запрокинув голову.

— Он говорит: франк ищет человека, а находит мула, — перевёл Маттео. — Видно, у франков человек и мул одной цены. Он говорит, у него не так: у него мул дороже.

Всадники в кольце засмеялись вслед за шейхом. Габриэль у меня за спиной шумно вдохнул, и я понадеялся, что он не спросит, о чём смеются.

— Жив человек или нет? — спросил я.

Шейх ответил коротко, что-то крикнул через плечо, и от дальнего костра двое привели человека со связанными за спиной руками. Наш проводник. Простоволосый, в пыли, с разбитой губой, но шёл сам. Увидев нас, он быстро заговорил; один из конвоиров ткнул его в затылок, и он замолчал.

Живой. Я услышал, как рядом выдохнул Моро.

— Он жив, — перевёл Маттео слова шейха. — Он пришёл к воде без спроса, по чужой земле, и привёл за собой франков. Абу Сакр держит его у своего огня. Пока.

— Скажите ему, что за этим человеком идёт армия, — сказал я. — Ей нужна вода. Не его вода — та, что в колодце у глиняного двора. Я прошу у него дорогу к колодцу и этого человека.

Маттео переводил долго, с поклонами там, где я их не вкладывал. Абу Сакр слушал, поглаживая рыжий кончик бороды. Потом заговорил — медленно, обстоятельно, и на середине его речи всадники в кольце закивали.

— Он говорит, — Маттео перевёл, не торопясь, фраза за фразой, — что вода в колодце принадлежит тем, кто его вырыл, и тем, кто кормит вола у колеса. А дорога к колодцу принадлежит тому, кто на ней стоит. Сегодня на ней стоит Абу Сакр. Он говорит, что человек, которого мы ищем, и вода, которую мы просим, — два куска одной лепёшки. Он не станет ломать эту лепёшку для франка, который пришёл с пустыми руками. За такую лепёшку, говорит он, платят ружьями.

Он сказал это вежливо. Всадники вокруг не шевельнулись, но их ружья, лежавшие поперёк сёдел, мне вдруг показались длиннее.

Ружья. Здесь они стоили дороже воды: в пустыне, где у каждого колодца кто-то стоит, ружьё решает, кому пить. Без них солдаты Моро были бы просто людьми с пустыми флягами, и шейх это понимал не хуже меня. Моро тоже понял: он переступил с ноги на ногу, и ремень его ружья скрипнул.

— Скажите ему, — сказал я, — что я не обещаю того, чего не смогу отдать. Если я пообещаю ему ружья, которых у меня нет, он узнает об этом завтра, и тогда мы станем врагами, а мне не нужен такой враг у такой воды. Пусть назовёт цену целиком. Тогда я скажу, что могу.

Маттео перевёл. Абу Сакр перестал гладить бороду и посмотрел на меня внимательнее, чем прежде. Потом сказал что-то коротко, и его люди снова засмеялись — уже по-другому.

— Он говорит, что франк торгуется, как старуха на базаре, — перевёл Маттео, — только старуха хотя бы знает, что у неё в корзине. Он хочет знать, что в корзине у франка.

Шейх шагнул ближе. Сокол на рукояти его ножа оказался прямо передо мной. Он оглядел солдат Моро, задержал взгляд на каждом ружье и снова повернулся ко мне.

Маттео выслушал последнюю фразу и перевёл её без поклонов:

— Вода дорогая, франк. Сколько у вас ружей?

Проводник был жив, и вода была у нас за спиной, в нескольких сотнях шагов, во дворе под навесом. Ружья у нас были только те, что солдаты Моро держали сейчас в руках, и отдать их значило оставить своих посреди пустыни с голыми руками. Чем заплатить шейху за проводника и воду, не отдав ему всё оружие, мне надо было придумать раньше, чем он устанет ждать ответа.