Горсть, полная алмазов

Предисловие

Я потратил пятую часть своей жизни на поиски алмазов, проникая в малоисследованные, труднодоступные, дикие и пустынные места, населенные дикими зверьми и людьми, где легко подхватить самые разнообразные болезни. В постоянных поисках я все же надеялся, что однажды, как и другие до меня – Родос, Барнато, доктор Вильямсон – я отыщу богатое месторождение, может быть даже алмазную трубку или основную жилу, словом, неслыханное скопление кристаллического углерода[1], которое сделает меня одним из богатейших людей в мире.

У меня были основания полагать, что мои мечты об алмазах сбудутся. В начале 1951 года я обратил свои взоры в Британскую Гвиану, следуя предположению, выдвинутому моим фронтовым приятелем[2], который и сам был старателем и провел немало полных приключений лет в Гвиане и Бразилии. Я был вынужден полагаться на скудные обрывки информации из записок и данных, полученных мной после трагической гибели моего друга во время плавания в 1943 году.

Я сделал заключения из его предположений и открытий, отделил факты от домыслов и тщательно проверил каждую геологическую находку. В конце концов, я убедил себя, что есть реальные основания полагать, что алмазная трубка действительно существует где-то в гористой местности к северу от могучей Амазонки, на самой южной границе, разделяющий Гвиану и Бразилию, в огромном массиве неприступных гор Акараи, где прекрасная река Эссекибо берет свое начало.

Таким образом, я поехал в Гвиану и Бразилию, продираться сквозь джунгли, искать метки и указатели на неуловимое алмазное месторождение Билла Эндрюса, моего погибшего друга, искавшего трубку много лет в периоды между заготовкой леса, выпасом скота и полетами на самолете для Бразильского предприятия, занимавшегося заготовкой каучука. В один из полетов с целью исследования нетронутых зарослей каучукового дерева Билл случайно заметил убедительные доказательства существования алмазной трубки, в недрах которой образовались за миллионы лет алмазы и сопутствующие минералы, распространившись по всему алмазоносному массиву Гвианы.

Так началась первая часть моих походов едва не приведших меня к финансовому краху и сумасшествию, но, в конце концов, я был вознагражден за свои страдания и кропотливый труд. Я тщетно пытался найти алмазы вплоть до 1953 года. Информации было слишком мало, а различные затруднения были неисчислимы.

Конечно, я находил мелкие алмазы и золото в излучинах рек, высохших ручьях и в гравийных бассейнах древних рек, которые когда-то брали начало на вершинах гор Акараи, но алмазная трубка ускользала от меня. Вместе с Чарли, моим индейским проводником, в жилах которого текла кровь племён Ваи-Ваи и Ваписана, я отважился отправиться на юг вдоль бурной реки Иренг через саванну Рупунуни в лабиринт речушек и ручейков, которые образуют главный бассейн реки Эссекибо, а затем через огромные болота за ней. Мы разбили лагерь на черном песке, который был старым уже тогда, когда человек еще был похож на дикую волосатую обезьяну; из лагеря мы взбирались на мрачные горы по зловещим извилистым ущельям, через страшные расщелины, карабкаясь вверх к зловещим утесам, пронизывающим зазубренными пиками синее небо с угрожающими грозовыми облаками, сталкивающимися друг с другом. Мы пробирались через все эти препятствия к усеченным вершинам, одна выше другой, которые назывались «Семь Гномов». Об их существовании мне рассказал Билл Эндрюс. Мы нашли много меток и опознавательных знаков, которые он описывал. Позади нас лежали сотни миль плавания по рекам, переходов по болотам и прорубания сквозь почти непроходимые джунгли. Реки и речушки, встречающиеся на нашем пути и берущие свое начало там, рядом с нашей главном целью, несли в себе красное золото и дешевые алмазы; тут и там попадались гранаты, циркон и множество «индикаторов» - скопления старых вулканических минералов и камней, которые могли зародиться только на южных вершинах.

Мы шли через странные и загадочные дикие места с разбросанными по ним гигантскими валунами, громадными призматическими кристаллами кварца, фантастическими образованиями из разрушенного базальта и пемзы, невероятными остроконечными башенками из выветренного камня, местами зеленоватого, местами желтоватого оттенка, часто увенчанными валунами той же структуры. Сланцевая глина предательски хрустела под ногами. Дул жуткий ветер. Сильный дождь представлял серьезную опасность. Но несмотря на все это мы пробирались вперед. Часто мы блуждали между запутанными оврагами и вынуждены были возвращаться назад. Без Чарли я бы запросто мог навсегда похоронить себя в этих мрачных местах.

В конце концов, когда самая тяжелая часть подъема была позади. и лабиринт превратился в неровное плато, пересеченное темными овражками с густым кустарником и подлеском, Чарли заметил бывший лагерь Билла Эндрюса: разбросанные остатки его примитивного снаряжения и разбитые обломки самолета почти скрытые в густом подлеске. Мы уничтожили реперные метки, о которых он говорил: ржавые полоски металла с датой, выштампованной на металле и с почти нечитаемым именем человека, который двадцать три - двадцать четыре года назад был известен во всей Гвиане.

Мы в ускоренном темпе взялись за работу по исследованию местности и разведке, полагая, что мы находимся на краю открытия такого алмазного месторождения, которое превзойдет все наши ожидания. Мы разрабатывали участок так тщательно, как позволяли наши примитивные инструменты и оборудование, находя алмазы и золото с непередаваемой простотой; однако небо темнело с каждым днем, и шторм не прекращался все время, пока мы работали.

Настал день, когда грянул гром, который едва выдержали наши уши, и пошел дождь такой силы, какой мне не приходилось видеть. С шипением падая вниз, сплошная стена воды превратила пересохшие ручьи и бассейны рек в пенящиеся потоки, вымыв нас, мокрых и жалких, из нашей ямы с гравием. Все низины были затоплены. На юге бушующие воды преградили нам путь к Амазонке, вдоль реки Мапуэры. Мы стали пробираться по южным склонам через такие густые джунгли и тернистые заросли, какие только можно себе представить. Не раз мы сталкивались с дикими индейцами, чьи первобытные инстинкты сдерживались исключительно благодаря тому, что мы с Чарли помогли спастись одному из вождей от жуткой смерти: сначала от страшных колец анаконды, а затем от зыбучих песков. Мы построили грубый плот и отправились на нем по бушующей реке. Нас вынесло в один из узких проходов между скалами и понесло прямо к грохочущему водопаду. К счастью, мы нашли пещеру в скалах, которая вела к проходу через скалы на поверхность.

Нам досталось от жары, зловонных испарений и дикого страха, прежде чем мы выбрались на заросшие склоны гвианских гор Акараи. Мы вернулись назад к тому месту, где мы оставили нашу лодку, только затем, чтобы потерять ее в бушующем потоке семиметровой высоты, низвергавшемся из близлежащего ущелья. Вода превращала окружающие джунгли в непроходимые болота на мили вокруг. В них обитали страшные аллигаторы, рыская в зарослях тростника и между узловатыми затопленными корнями.

Смерть настигла Чарли в зловонной трясине, когда он пытался спасти наши вещи, разбросанные в мутной, едва освещенной воде. Ядовитая водяная змея вонзила зубы в его ногу, и я сделал все что мог, чтобы удалить яд прежде, чем Чарли впадет в бред и сойдет с ума. Я не мог помешать ему бродить по освещаемым Луной затопленным джунглям, поскольку сам был болен лихорадкой. Я шёл за ним и боролся с ним на склонах холмов, возвышающихся над водой, недалеко от склизского оврага, поросшего шелестящим тростником и черными корнями, среди которых сновали и ревели аллигаторы.

Луна зашла за тучи. В темноте Чарли ускользнул от меня, и когда бледная Луна снова залила всё своим болезненным светом, он пропал, утянутый аллигатором, вцепившимся в его раздутую ногу, в месиво болот среди тростника. Больной, промокший, уставший, подавленный, с криком Чарли, звенящим в моих ушах, я кое-как отбился от чешуйчатых чудовищ, уже приближавшихся ко мне, и потащился обратно к жалкой кучке веток и листьев, которые служили мне кроватью в нашем лагере.

Я был один, но не всё было потеряно: моим единственным утешением был болтающийся на моём широком поясе мешочек, туго набитый золотом и алмазами. Несмотря на тошноту от лихорадки и подавленность от трагической кончины моего друга Чарли, я чётко осознавал, что богат, по крайней мере относительно моего прошлого положения. Теперь я могу проверить мои предположения относительно алмазной трубки, обеспечить финансовую безопасность моей жене и детям и дать немного радости моим стареньким родителям. Я был оптимистом и полагал, что смогу выбраться из того затруднительного положения, в котором оказался, благодаря моему здравому смыслу.

Я хотел построить плот и плыть на нём по затопленным джунглям до тех пор, пока вода не вынесет меня к какой-нибудь речке или ручью, по которым я доберусь до большой воды, которая впадает в Кассикаитью или Эссекибо[3]. У меня был нож, мачете, дробовик, пригоршня разбухших от воды патронов к нему, несколько банок консервов и пистолет. Также у меня был компас, а те кармашки на моём поясе, что не были набиты драгоценностями, содержали непромокаемые спички, набор миниатюрных инструментов, швейные принадлежности и даже небольшое зеркальце. Я полагал, что неплохо подготовлен к борьбе с дикой природой, но в любом случае выбора у меня не было.

Продираясь сквозь затопленные джунгли, карабкаясь через корни деревьев и висячие лианы с невероятным количеством усилий, я, наконец, нашёл открытую воду, построил плот и уверенно поплыл вперед. Позже моя уверенность испарилась, когда я обнаружил, что каким-то образом я отклонился от основного потока и попал в неправильное русло, из которого не было пути назад. Я оказался в верховьях ручья, который оканчивался в камышовом лесу, чьи пушистые верхушки не давали рассмотреть ничего вокруг.

До наступления темноты я сошёл на берег и планировал наспех обустроить некое подобие лагеря, чтобы на следующий день совершить марш-бросок и выйти на открытую воду. Я так и не смог этого сделать. Ужас пришёл с наступлением темноты: той ночью банда головорезов окружила меня, как стая хищников, чтобы ограбить и, несомненно, убить… Шайка оборванцев из черных, бразильцев, португальцев и индейцев – кто они такие и откуда пришли, – только Дьяволу известно. Пистолет и дробовик, которыми я надеялся отпугнуть бандитов, только ухудшили моё бедственное положение: дробовик не выстрели отсыревшими патронами, а пистолет взорвался мне в лицо, как только я нажал на спусковой крючок. На его стволе была вмятина, которая появилась там во время моих лихих приключений. Я дрался с ними мачете и кулаками, пока кровь и пот не ослабили мою хватку и ржавый мачете не выбили из моей руки. Кто-то засадил мне между глаз прикладом моего же ружья, и я решил, что всё кончено. Если бы они не перессорились из-за добычи, то они, конечно, прикончили бы меня, но их восторг по поводу содержимого моего пояса с драгоценностями и выпитый ром ослабили их внимание и мне удалось ускользнуть. Некоторые пытались преследовать меня, но были настолько пьяны, что даже индейцы не могли найти меня в густом подлеске. Нескольких оказавшихся слишком близко я угостил сломанной веткой, раскрошив одному челюсть и выпотрошив другого его собственным мачете. После я лежал лицом вниз среди толстого кустарника, в котором я мог скрыться ползком, задыхаясь от боли и истощения, мучимый прожорливыми насекомыми, обливаясь потом, с двумя пальцами на правой руке, болтающимися на лоскутках кожи и порванных сухожилиях. Я не смел пошевелиться, пока пьяная стая убийц искала меня. Я лежал распластанный, напряженный и почти без сознания от боли, пока они не ушли восвояси, сыпля проклятия.

Три недели я выбирался из этих проклятых джунглей и болот, потерял 9 килограммов веса, жил как животное, спал, где придется под всем, что могло сгодиться в качестве убежища, постоянно в страхе, терзаемый муравьями и мухами, и мучимый таким голодом, которого я не испытывал ни до, ни после, и которого не хотел бы испытать никогда снова. Лихорадка снова сдавила меня в своих безжалостных тисках, и я едва не потерял рассудок. Мирные индейцы нашли меня, перевезли на каноэ на окраину леса. В Джорджтауне доктор в католическом госпитале вылечил серьезные последствия лихорадки и недоедания, остановил инфекцию, из-за которой я легко мог потерять всю руку. Но он не смог восстановить мои пальцы. Не смогли и хирурги у меня на родине. После серии операций – одна бесполезнее другой – мои пальцы иссохли и были ампутированы. Это, а также несколько фотографий, интересная история, масса опыта, большинство из которого я хотел бы не получать, шкура ягуара, коллекция жуков и ручная обезьяна – вот та «выгода», полученная за месяцы лишений и невзгод, окончательная цена за упрямство и крайнюю глупость.

Эта злополучная экспедиция многому меня научила, но ей не удалось ни умерить мою жажду исследователя, ни поколебать уверенность в существовании алмазной трубки в горах Акараи. Наоборот, найдя алмазы в окрестностях бывшего лагеря Эндрюса и побывав во многих других местах, я был убеждён сильнее прежнего в разумности предположений Билла и в том, что вся та местность имеет огромный потенциал и только ждёт разработки. Несмотря на то, что часть моего путешествия и исследований была не из приятных, я доказал существование залежей алмазов в далёкой южной части Гвианы. Я подхватил «алмазную лихорадку» и знал, что несмотря на все неудачи я буду пытаться снова и снова, пока на найду алмазы или пока мои кости не останутся белеть на каком-нибудь муравейнике в джунглях. Мне брошен вызов, я не мог отказаться.

Так же наверняка, как солнце выходит из-за туч после дождя, я мог сказать, что вернусь в горы Акараи, в Гвиану, «Водяной край». И уж в этот раз…

[1] Алмаз – кубическая форма углерода.

[2] Имеется в виду Вторая мировая война.

[3] Кассикаитью и Эссекибо – реки в Южной Америке.

Глава 1

Трое мужчин на горе – Зловещая долина – Воспоминания – Планирую возвращение в горы Акараи – Капитан Стаффорд – Энтони МакЛафлин – Интересное предложение с телевидения – Опять в Джорджтауне – Проблемы Майка Андерхилла – Спонсоры уходят – Проект «Мазаруни» - Орлиная Гора – Полёт Груммана

Сентябрь 1957… Я стою, переводя дыхание после долгого тяжёлого подъёма по склону горы, на прочном мрачном откосе из потрёпанных непогодой, выветренных камней – вулканическая порода возрастом в миллионы лет – усечённая вершина поднимается примерно на 640 метров над уровнем моря, окружённая такими же высокими горами – мрачными, суровыми скалами, увенчанными большими кустарниками, чахлыми деревьями, иссохшей травой и мхом.

Внизу раскинулась зловещая долина. Её неровное плато задыхается в тёмных, парящих джунглях, через которые извилистой серебристой лентой блуждает пенистый поток, сверкающий в ярких лучах солнца, пробивающихся через густую свисающую листву. Тихое, таинственное место, какое-то чужое, отталкивающей самой своей мрачной атмосферой.

Солнце медным раскалённым шаром пылает из глубокой голубой пустоты. Лёгкий теплый ветерок дует над унылой грядой и шевелит пучок поникших гиацинтов – единственное пятно успокаивающего природного цвета на этой чёрно-серой куче камней – и приносит зловоние застоя и разложения от далёкого болота. Ветел шевелит также роскошную шелковистую с медным отливом бороду молодого человека, опирающегося на винтовку рядом со мной, и длинные волосы еще одного мужчины, сидящего на плоском валуне на расстоянии нескольких метров. Еще двое мужчин – поджарых и загорелых – спустились с гребня и подошли к нам. Мы молча смотрим на туманную дымку над полосой густых джунглей. Где-то там внизу находится ответ на молитвы, сокровенная мечта – огромное состояние: алмазы, лежащие неисчислимые столетия под разрушенной вулканической породой и камнями.

Яркая зелёная ящерица мчится по тропинке из белого песка и замирает в тени, моей тени, которая падает на ее пути. Джон «Плотник[1]» Вуд, ветеран малайской террористической кампании и гордый обладатель густых усов, плюнул перед тоненьким, изящным созданием, и оно мгновенно убежало, исчезло среди камней. Фрэнк Коллинз, очень вдумчиво раскуривающий трубку, затянулся с видом великого удовлетворения и указал в сторону месторождения – взмах его мускулистой руки охватил всю долину.

«Ну, это здесь», – сказал он, в основном обращаясь к Гарри Тьюлизу и Берту Касмеру: у первого еще сохранился тропический загар на заросшем щетиной лице; Касмер был худощав из-за тяжёлых похождений на северо-западе, длившихся не один месяц.

«Далеко до места?», – спросил Гарри. Между разработкой олова в Малайзии и поиском алмазов в Британской Гвиане большая разница, но Гарри заинтересован.

«Больше пяти часов пешком, – ответил Плотник, – Свыше восемнадцати километров, и большая часть из них почти отвесно вниз, черт побери».

Сказочный бурный поток воды – вот о каком месте шла речь. Месте, в глубоких круговоротах которого человеческие кости разбросаны между больших валунов и окаменевших веток. Глубокий, коварный стремительный поток образуемый двумя пенящимися реками, дно которого углубляется всё больше и больше песком и гравием, образуя естественную ловушку для пустой породы, а также для золота, алмазов и других минералов, смываемых со склонов бывших вулканов, возвышающихся повсюду. За далёкой рекой лежала Бразилия. Далеко внизу, очень далеко, последние в караване быки несли наше тяжелое снаряжение, исчезая в густых джунглях, медленно и терпеливо продвигаясь к государственной границе. Как будто читая мои мысли, Плотник снова заговорил.

«Через границу находится Бразилия», – сказал он, обращаясь к Гарри Тьюлизу и Берту Касмеру. «Река впереди – Иренг, и за ней, поверьте мне, находится немало разного сброда».

Его левая рука инстинктивно погладила потёртую рукоять автоматического пистолета Люгера, лежащего в кобуре на его бедре.

«Я думаю, ты прошел долгий путь, Вик», – добавил он.

* * * * *

Да, подумал я, это был чертовски длинный путь в те времена, когда я не знал Плотника и остальных. Я стоял там, а мои мысли блуждали в богатом на события 1953 году, когда джунгли едва не забрали меня навсегда… блуждали по тому лихому пути, который стоил мне половины способностей моей правой руки, который надломил меня физически и морально, но привил мне стремление к новым приключениям и дальним исследовательским походам, заканчивающимся горьким разочарованием и крушением надежд. Мои мысли блуждали даже дальше, проносясь сквозь года и череду событий, начиная с 1951 года, когда все начиналось, до провального 1953 и стремительно к 1956, когда я решил попробовать все сначала.

В ноябре 1956 года интервью на телевидении в Лондоне по поводу моих заграничных странствий привело к тому, что я получил от двух связанных с алмазной отраслью бизнесменов предварительное предложение об оказании помощи, в результате которого мы быстро договорились о моём возвращении в Гвиану. Вскоре после того, как я прибыл в 1953 году из Джорджтауна в Англию, статья за моим авторством вышла в журнале «Огромный мир». После публикации со мной связался капитан Виктор Стаффорд, сотрудник института британских инженеров, инженер и оружейник из Плимута в графстве Девон, раньше служивший в армии в Индии[2]. Вдобавок к этому он был специалистом-подрывником и имел изрядный опыт в подводном плавании и подводных работах по разрушению. Капитан Стаффорд некоторое время переписывался с известным исследователем Гвианы по имени Джонни Чавес, которого я встречал в 1953-м, чтобы вовлечь его в исследовательское мероприятие. Капитан Стаффорд, очевидно, разделял мой интерес к Британской Гвиане как к источнику богатых полезных ископаемых, поэтому мы с ним встретились и стали надежными друзьями. После обсуждения проекта Акараи с потенциальными инвесторами: мистером Виджинбергом и его партнёром мистером Дуосоном-Эллисом, я пригласил капитана Стаффорда присоединиться ко мне, и все согласились, что он должен полностью подготовить нашу экспедицию.

Мой друг и исследователь по имени Джон Браун, который вместе со знаменитым писателем и путешественником Себастьяном Шоу определил истинный исток реки Амазонки, ранее сводил меня с геологом и топографом Энтони МакЛафлином, который рассматривал экспедицию в Гвиану как возможность проверить свою теорию о том, что в западной части гор Акараи могут существовать месторождения алмазов. После недолгой переписки МакЛафлин тоже захотел присоединиться к нашей компании, полагая, как и я, что мы сможем объединить два наших предприятия. В то время он был в США.

Честно говоря, я испытывал некоторые сомнения по поводу того, смогу ли я без помощи моего старого проводника найти место моих прошлых изысканий. Хотя, как только я окажусь примерно во том районе, я, конечно, узнаю его по характерным признакам на местности. Затем мне останется только следовать по реке Эссекибо чтобы добраться до прямой видимости гор Акараи. Однако, между истоком реки и тем районом, который был мне нужен, находилось немало труднопроходимых участков. Чтобы быть до конца честным со своими спонсорами, я поделился с ними своими скрытыми страхами. Они, однако, намеревались обследовать район с воздуха, чтобы я мог не скитаться по джунглям, а с самолета заметить нужные приметы и в результате сэкономить много времени и сил. Я не был так оптимистичен зная, что облака и постоянно перемещающийся туман всегда скрывают бо́льшую часть этих горных пиков, однако очень хотел попытаться.

Я не стал официально оформлять мои права на открытое мной месторождение в 1953-м году, поскольку это заставило бы меня раскрыть его точное местоположение, и мои претензии на него, вполне вероятно, перешли бы к кому-то другому задолго до того, как я был готов – физически и морально – вернуться назад. Естественно, когда я описывал местоположение этой области, я оставил много ложных подсказок и намёков. Кроме того, я не мог найти точного местоположения на неточных картах, которые были тогда доступны, поэтому моя оценка местоположения месторождения имела большую неточность. Разведка с воздуха, пусть и не дававшая точного ответа, могла помочь мне найти ключевые реперные точки. Использование самолёта также позволяло нам разбить лагерь в нескольких километрах от гор.

Примерно в это время капитан Стаффорд представил меня своему знакомому по имени Майк Андерхилл, который был опытным ныряльщиком и который позже сыграет важную роль в нашем предприятии. Андерхилл был рад поучаствовать в любой заграничной вылазке, и, в частности, в любом связанном с нырянием предприятии. Исследование рек привлекало его, но отсутствие денег не позволяло заняться этим немедленно. Вскоре после нашей встречи я узнал, что он наскреб денег на дорогу и уплыл в Гвиану несмотря на все советы не делать этого. Я представлял, сколько трудностей поджидало его.

Мой план был разработан во всех деталях. Мы создавали Гвианскую Компанию, или В.Э.Н.С.[3] – по первым буквам фамилий её основателей. Капитан Стаффорд и я тем временем размещали множество заказов для приобретения оборудования, оружия, медикаментов, лагерного снаряжения и посуды, полуфабрикатов продуктов и прочего, которые было необходимо везти на корабле из Англии.

В феврале 1957 капитан Стаффорд и я отправились в Джорджтаун, куда прибыли без происшествий в очень некомфортных условиях, чтобы обнаружить, что Энтони МакЛафлин был уже там в компании еще одного приятеля капитана Стаффорда – опытного исследователя, англичанина Билла Флеминга, который искал неуловимые алмазы в Гвиане более двадцати лет. О Майке Андерхилле, который должен был прибыть через Канаду, не было никаких вестей. Никто из нас не планировал задерживаться в Джорджтауне дольше, чем требуется, но предстояло еще многое сделать здесь. Поэтому мы поселились в гостевом доме Мюррэйфилд: менее претенциозном заведении, чем большинство местных так называемых «отелей», но достаточно комфортном и, по отзывам, с хорошей едой.

В прошлый мой визит я считал, что в Джорджтауне относительно мало комаров и прочих насекомых, по крайней мере в центральной части города. Однако с тех пор какая-то мелкая черная разновидность их страшно расплодилась, как ни странно, в солёной воде вдоль прибрежных участков. С наступлением темноты они появлялись во множестве, настоящими сонмами, проникая во все укромные уголки, собираясь в особенности под обеденными столами, и несли из своих полутёмных храмов настоящую кровавую баню для коленей и лодыжек, проникая даже через толстые брюки хаки.

Теплый ветер, который постоянно дул с дамбы, нёс с собой множество разных запахов – едкий запах древесного дыма; пьянящий аромат сахара и липко-сладкий аромат рома, черного, как патока; тяжёлый, почти дурманящий запах увядающих цветов и пряных фруктов; а также другие, менее приятные запахи, в том числе благоухание забитых мусором сточных канав, оттенённое запахом цветущих деревьев и кустарников, которых, хотя и создавали прекрасный фон из приятных запахов, представляли из себя рассадник филярий (слоновая болезнь, дракункулёз) и лихорадки.

«Город-сад» немного изменился: одним из наиболее заметных изменений с моего последнего визита была постройка пивоварни на окраине города, причем средства на неё давали обычные люди. Такое общее начинание было большим шагом вперёд для впавшего в спячку общества и существенно понизило заоблачную цену бутылочного пива.

Предварительные приготовления были завершены, но мы с капитаном Стаффордом продолжали сборы. Я приобрёл некоторую известность благодаря своим предыдущим путешествиям, поэтому я не мог избежать публичности, и, чтобы не допустить ложных и неточных утверждений, состряпанных бессовестными и слишком впечатлительными репортёрами, я сделал несколько общих заявлений, которые все-равно умудрились переврать.

Наше недолгое пребывание в Джорджтауне ознаменовалось срочным сообщение от Майка Андерхилла, которое получил капитан Стаффорд. Майк не смог уладить вопрос с иммиграционной службой вследствие чего застрял на корабле ожидая депортации обратно в США через Канаду. Когда капитан Стаффорд предложил нанять Андерхилла не как ныряльщика, тем более что мы всё равно пока не имели понятия, где применить такие навыки в нашем предприятии, а как бесплатного разнорабочего, но в обмен на еду и возможность поучаствовать в нашем предприятии. Я заподозрил, что вся эта история была специально затеяна ради этой цели. Если так, то это было остроумно, но совершенно зря, потому что я охотно взял бы Майка Андерхилла в нашу компанию, если бы он попросил меня. Конечно, это могло быть и простым совпадением, но в любом случае это не имело особого значения. Поскольку Капитан Стаффорд взял на себя ответственность, я согласился, и Майк был освобождён после внесения требуемой суммы денег.

Для полного комплекта нашей команде не хватало парочки надежных парней, и я связался с братьями Лоберт, с которыми провёл немало интересных недель в своё прошлое путешествие в 1953-м. Они согласились принять участие как старатели и помощники по лагерю под руководством Билла Флеминга при условии, что наши спонсоры согласятся выплачивать им установленную сумму. Флеминг, который прибыл в наше распоряжение из внутренних районов страны, воспринял эту затею без особого энтузиазма, но обещал поделиться и применить весь свой огромный опыт.

Однако, с приездом наших спонсоров в Джорджтаун появились непредвиденные загвоздки и трудности, которые быстро привели к ухудшению отношений. Они особенно осудили наши публичные заявления, как противоречащие целям нашего проекта, хотя сами давали интервью и позировали для фото… Не достигнув соглашения в некоторых конкретных вопросах, мы неизбежно зашли в тупик. По моему мнению, условия пребывания в отдаленных от побережья районах страны были совершенно неверно оценены теми, кто никогда не бывал дальше хорошо разведенных алмазоносных районов, в результате чего были серьезно недооценены те грозные препятствия и риски, - финансовые и прочие, - с которыми нам предстояло столкнуться.

Поэтому, когда, в конце концов, спонсоры решили избежать потерь и отказаться от поддержки проекта, это не стало большой неожиданностью. Таким образом, предвидя такое решение, мы подготовились, и, несмотря на необходимость принимать быстрые решения и незамедлительные действия, чтобы остаться в Гвиане и хотя бы частично исполнить наш план, мы поддержали эту идею. К счастью, капитан Стаффорд включил в инвентарь часть своего собственного оборудования, и теперь был готов предоставить его в наше распоряжение. Очевидно, что из-за отсутствия больших средств проект «Акараи» должен быть отложен. Вместо этого мы планировали разведать менее удаленные места в надежде, что там будет достаточно находок, чтобы вернуться к нашим первоначальным планам.

Из публикаций в прессе мы узнали, что наши бывшие спонсоры объединились с джорджтаунским бизнесменом по имени Начальник Мюррэй, который был связан с компанией, занимающейся разработкой предполагаемого месторождения металлов в Британской Гвиане. Информация эта была достаточно противоречива с информацией, подававшейся ранее. Мы расстались, по крайней мере внешне, довольно дружелюбно, и, в свете дальнейших результатов разработки гор Акараи, их решение выйти было, несомненно, наиболее благоприятным.

Мы договорились, что лучшим решением будет идти на нелегальный прииск Билла Флеминга за пределами Апайквы, который находился примерно в двухсот пятидесяти милях к западу по дикой Верхней Мазаруни и назывался, соответственно, «Остров Флеминга».

«Дайте мне неделю, и я покажу Вам алмазы», - пообещал Билл, и мы быстро поверили ему на слово. Объединив те ресурсы, что были у нас в наличии, мы могли закупить снаряжение и горнодобывающие инструменты, а также забронировать места в самолёте, который курсировал между Тумеренгом и Апайквой и промежуточными пунктами дважды в неделю.

Мы решили, что капитан Стаффорд останется, чтобы поучаствовать в технической комиссии от имени Лена Рафферти, – Джорджтаунского продавца разных диковинок, тропических рыб и т.д., – которого я повстречал несколькими годами ранее. Рафферти владел большой концессией на золото в месте под названием Орлиные Горы в долине Картофельной реки, и спустя годы его доля стала весьма велика. Но лучшие жилы были выработаны, выход золота упал, оборудование износилось. Другое, более качественное оборудование требовалось, чтобы о мог добраться до богатых, но очень глубоких залежей, а пока значительная доля добытого им золота оседала в чужих карманах. Деловые и другие неудачи привели к тому, что недостаток капитала ограничивал работу шахты Гроулер пока, в итоге, добыча золота не стала экономически невыгодна и почти невозможна без замены оборудования на новое, особенно без шаровой мельницы для дробления руды, или, по меньшей мере, без капитального ремонта существующего участка по добыче и реорганизации системы труда. Капитал Стаффорд взялся за эти два масштабных дела в обмен на процент от золотодобычи, который он установил таким, чтобы иметь возможность оказать помощь по дальнейшему осуществлению проекта «Акараи».

Мы решили, что он получит лицензии для Энтони МакЛафлина, Билла Флеминга, Майка Андерхилла и меня для оружия, которое хранилось в залоге на таможне, а затем переправит его, снаряжение и разрешения в Тумеренг, – скопище лачуг, расположенные далеко на реке Мазаруни, – места, откуда отправляются в путь большинство исследователей порк-ноккеров[4].

Через несколько дней мы временно попрощались с капитаном Стаффордом у трапа самолёта Авиалиний Британской Гвианы на окраине Джорджтауна. Самолет, который должен был доставить нас и снаряжение, был старинной амфибией фирмы Грумман. Управлял им капитан Гарри Вендт, плохо воспитанный худощавый американец с невероятно длинными ногтями. Он управлялся с грохочущей посудиной с ловкостью, которая была результатом большого опыта полетов над джунглями в течение многих лет. Практически, это он основал компанию, в которой работал. До моего отъезда из Гвианы через несколько месяцев, он был повышен до менеджера – давно заслуженное выдающимися способностями и добросовестным старанием место.

Грумман взлетел c неспокойной реки Демерара, и мы вчетвером, – братья Лоберт вернулись к своим обычным занятиям, разочарованные падением наших первоначальным планов, – летели на запад, а мрачная местность быстро отступала. Старый самолет неуклонно набирал высоту, опасно ныряя и качаясь в восходящих потоках тёплого воздуха. Капитан Вендт летел по маршруту, которым следовал я с такими огромными усилиями несколько лет назад: поездом, грузовыми машинами, ногами, на лодке. Самолет с рёвом и грохотом летел над хмурыми джунглями и коричневыми, сверкающими водами. Несмотря на дискомфорт и опасения, мы были полны энтузиазма и предвкушения, мы были едины в своём стремлении достичь успеха своими силами. К черту спонсоров!

Мы жаждали действий, мы ждали возможности бросить наши силы и ум против трудностей, бросить вызов матери Природе. Такими были мечты и большие амбиции.

[1] В оригинале прозвище пишется «Chippy» - так называли плотников потому, что при работе плотника производится много стружки. Стружка – «chips» по-английски.

[2] Индия во времена написания книги была колонией Англии.

[3] В.Э.Н.С. (Виджинберг, Эллис, Норвуд, Стаффорд) – фамилии спонсоров – Виджинберг и Эллис, – а также автора – Норвуд, – и его напраника и друга – Стаффорд.

[4] Порк-ноккеры (англ. – pork-knockers) – золото- и алмазоискатели из числа негров. Слово порк (англ. – pork: свинина) в названии появилось потому, что свинина составляла основу питания таких людей.

Глава 2

Зелёные ящерицы и жёлтые бабочки – Тени Апайквы – Вопли в ром-баре Уэйда – муки Антони МакЛафлина – Разгул – Паломники в Чистилище – Пит Шинглер – Новые трудности – Разные таланты «Паука» – Пераи (пираньи), мрачное напоминание – Потерянное предприятие – Вдоль Тумуренга – Чёрная Мэри – Дополнительные неудачи – Передо мной ужасная перспектива.

Грумман преодолел джунгли и спустился ниже. Внизу поблёскивала далёкая река – широкий обмелевший поток, стиснутый мокрым блестящим песком и спёкшейся грязью. В нескольких сотнях метров вверх по реке лежала Апайква. Дрожащий самолёт-амфибия скользнул над россыпью валунов и зазубренных камней, повернул к глубокой воде, приводнился, тошнотворно покачнувшись, вспахал коричневую воду и, наконец, повернул к крутому берегу. Босоногий негр, второй пилот и первый помощник по совместительству, спрыгнул на берег, погрузившись по щиколотку в горячий белый песок. Он придвинул поплавок[1] самолёта ближе к берегу, и мы приготовились к высадке.

Ящерицы метались повсюду, – коричневые, ярко-зелёные, черные, золотистые, большие и маленькие, – любопытные, но пугливые. Мелкие птицы сновали над низким кустарником. Тучи жёлтых бабочек порхали вокруг нас, как только мы сошли на берег. Они кружились в горячем мареве, иногда задевая наши потные лица. Мы стащили наше оборудование на песок. Лодка была уже на подходе, лавируя наискосок между коварными течениями под энергичными ударами неуклюжих вёсел из сырой древесины, которыми управляли мощные мускулистые чёрные руки. К тому времени, как наше оборудование было уложено в тяжёлую лодку, Грумман вырулил вниз по реке, готовясь к взлёту. Увлекаемые течением, мы быстро достигли поселения. Это место не сильно изменилось. Безучастные, чёрные, блестящие от пота лица смотрели на нас из тенистых закоулков, пока мы карабкались по крутому склону с места высадки, обременённые тюками и ящиками. Любопытные обезьяноподобные лица большей частью выражали определенную дружелюбность, а глаза оценивали, взвешивали нас. Среди них не было моих знакомых. Никто из них не предложил помощи.

Мы пробивались по грязной колее к лачуге, забронированной для нас Биллом Флемингом. Это была хибара 2,5 на 3 метра, наспех сколоченная из гнилых досок и покрытая шелушащимся рубероидом. Драные клочки газет и журнальных листов, источенные муравьями в миллионах мест, прикрывали большие щели между досками. Трёхногий стол – четвёртой ногой служил деревянный ящик – стоял напротив единственной стены, заваленный пустыми консервными банками и прочим хламом, в котором кишели тараканы и муравьи. Хижина стояла на сваях, и под полом тощие птицы дрались с бродячими свиньями за гниющие лакомства, которые пнули или подмели сквозь щели в полу предыдущие хозяева.

Поселение было разбито на две части. Часть хижин группировалась на возвышенности над побережьем, а в 800 метрах, которые нужно было преодолевать по опасной и коварной тропинке, на которой были узкие ущелья с поваленными над ними скользкими стволами деревьев и которая петляла вокруг оплетённых лианами корней и стволов деревьев, находилась «новая» Апайква. Она кучковалась около склада-магазина рома, которым заправлял и владел смышлёный малый по имени Уэйд. В старой части тоже был склад, но его главная часть – холодильник – перестал функционировать из-за дефицита керосина[2], поэтому деловая активность сконцентрировалась вокруг более зажиточного и лучше оснащенного заведения Уэйда.

В нашей лачуге была «кровать» из досок, связанных вместе и прибитых к деревянным столбам, с «матрасом» из мешков из-под сахара, набитых травой, в которых было полно жирных вшей и насекомых. Я обернул брезент вокруг этой конструкции и поймал большую часть этой голодной орды, а самых неуловимых оглушил (временно) мощным средством от насекомых. Окружив противомоскитной сетью эту грубую конструкцию, я почувствовал себя относительно безопасно. Остальные натянули свои гамаки на крыльце между гнилыми перилами. Крыльцо или веранда была 1,8 метра шириной и длиной во всю хижину. Трое парней напоминали коконы, когда они растягивались в своих гамаках бок о бок, но, поскольку на них не было ни грамма лишнего жира, они решили, что будут в тесноте, да не в обиде.

Главной заботой была еда, которая готовилась на костре за хижиной под навесом, который служил и кухней, и прачечной для всех желающих. Вместо этого можно было спуститься по опасному крутому склону вниз к реке, но затраты сил на возвращение производили больше пота, чем смывала коричневая речная вода, поэтому стирка превращалась в бесполезное занятие.

Устроив пир из солонины, печенья и прессованных абрикосово-смородиновых батончиков, мы пошли в ближайший магазин за выпивкой, но, узнав о трагедии с холодильником, быстро устремились в заведение Уэйда. Темнота уже наступала, и требовались способности горных коз, чтобы преодолеть все препятствия, и глаза рыси, чтобы пройти по малозаметной и мрачной тропке. Тем не менее, вдохновлённые перспективой выпить ледяного пива, мы без потерь дошли до места и даже не испытывали неудобств от разных красных муравьёв, которых мы насобирали по пути с листьев.

В заведении Уэйда празднование было в полном разгаре. В этом поселении любое событие было достаточным для пьяного дебоша и диких выходок. В тот раз праздновали рождение индейского ребёнка. Я встретил нескольких человек из этой «новой Апайквы», которые помнили меня по моему прошлому приезду в 1953-м, а также помнили то, что я любил петь и играть на гармонике. Меня немедленно попросили принять участие во всеобщем веселье.

Это было самое дикое празднование дня рождения, на которое меня приглашали. Была куча еды и выпивки, которые оплатили индейские родители, причем ни один из них не знал ни слова по-английски. Там была местная чаровница, угольно-чёрная «хозяйка церемоний» с лицом бультерьера, но фигурой не хуже, чем у любой известной кинозвезды. Дела у неё шли неплохо. Тони МакЛафлин, страдая от больших волдырей от солнечных ожогов и потоков пота, сидел и потягивал стакан рома в уголке большой комнаты, специально построенной в заведении как раз для таких случаев.

Не найти более красноречивых и многословных ораторов, чем Гвианские негры, оседлавшие своего конька, особенно после горячительного действия неочищенного рома – «благородного вина». После череды сентиментальных, хотя и искренних речей, выстраданных дюжиной напыщенных доброжелателей, подали сладкое вино и решили разрезать праздничный пирог, который потрудилась приготовить какая-то старая карга. Тут же выяснилось шокирующее открытие, что какой-то пьяный бомж украл этот засиженный мухами деликатес. Под гневные вопли толпа мстителей двинулась по следу ухмыляющегося вора и события приняли захватывающий оборот. Шестеро человек выстукивали языческие ритмы на половинках стальных бочонков из-под масла, на которых хитрым образом были сделаны выпуклости и впадины и которые издавали своеобразную, но приятную мелодию под стать компании и окружению.

Возмущенная толпа возвращалась по одиночке и группами, падая бездыханными и без пирога, и вечеринка по поводу дня рождения быстро скатилась до уровня непристойной оргии, закончившейся проломленными черепами, порванными платьями, выдранными волосами, разбитыми стёклами и бедламом из воя, воплей, проклятий и визга, перемежающегося пронзительным смехом толстых шлюх, ведущих занимающихся своим освященным веками ремеслом в тени, в углах, а иногда и там, где Демон-Ром временно лишил их возможности стоять на ногах, растянувшись на пыльных, замусоренных досках.

Той ночью сон долго не шёл. Было душно и свиньи хрюкали и визжали в темноте, наталкиваясь на хлипкую дверь хижины. Собаки и куры рыскали под полом среди кривых свай, дрались с гигантскими крысами и блохастыми кошками за объедки, жирных насекомых и лягушек, выползающих из камыша. Я лежал голый и обливался потом. Тони МакЛафлин метался и корчился в низко висящем гамаке, бормотал неистовые проклятия, а его волдыри и кожная сыпь еще больше раздражались от соленого пота. Билл Флеминг храпел пьяным безмятежным сном, растянувшись поперёк стола и не обращая внимание на пищащих комаров и наступающих муравьёв и тараканов. Майк Андерхилл тихо лежал в тени завернутый в белую сеть как мумия и думал или спал, я так и не понял, что именно он делал.

Утренний свет принёс с собой аромат кипящего на медленном огне кофе. Плотный туман висел над угрюмой рекой. Тут и там рычали и визжали дворняги. Пряный запах диких лимонов доносился из небольшой рощи темных деревьев неподалёку. Чуть дальше росли «хлебные» и банановые деревья, затеняя хижины фермеров, которые выращивали и удобряли их с особой тщательностью. Не так-то просто вырастить фрукты или овощи там, где попугаи, обезьяны и белки съедают орехи, плоды и цветки едва ли не быстрее, чем те успевают созреть. То, что упустили животные-вредители и птицы, съедают насекомые.

Черная кракса[3] – или пóвис – сорвалась с пути кабана, копавшегося среди камышей на берегу берега, и перемахнула через реку, тяжело сев на низкую ветку точнёхонько вне досягаемости ружейного выстрела. Повис очень вкусна, похожа на курицу, со смешной внешностью, неуклюжая, но обладающая поразительной способностью не попадать в кастрюлю к охотникам. Попугаи летали над джунглями чуть восточнее и перекрикивались хриплым хором. На середине реки в такую рань в каноэ из коры дерева рыбачил какой-то оптимистичный персонаж. Он сидел сгорбленный, неподвижный, как на картинке, в то время как его утлая лодка тихонько дрейфовала по течению. Уже чувствовался запах древесного дыма. Где-то неподалёку вызывающе прокукарекал петух и ему немедленно ответил по меньшей мере десяток соперников.

Майк Андерхилл заворочался. Билл Флеминг с мутными глазами и волосами, похожими на рваную швабру, ломал веточки на кухне и подбрасывал их в потрескивающий огонь, на котором стоял кофейник на ржавой решётке. Тони МакЛафлин дико таращился сквозь ячейки сетки, которая покрывала его, и щурился от солнечных зайчиков от поверхности реки. Он хмурился, когда осматривал свою обезображенную воспалением и отёкшую красную кожу.

Я набрал ведро воды прошлым вечером, поэтому мне не надо было идти вниз к реке, чтобы умыться. Вода в ведре была покрыта толстым слоем утонувших насекомых, часть из которых была еще жива, но вот-вот готова перейти в более мрачное состояние. Но все равно эта вода была не менее чистой, чем тот грязный поток, плещущийся о берег, в который сливалась канализация со всей деревни.

Тони МакЛафлин, выкарабкавшийся из своего гамака, стоял вцепившись в перила веранды и смотрел на сверкающую реку. Я отправился на поиски зрелых лимонов. Когда я вернулся, «кто-то» стащил моё ведро с водой для собственных нужд… Я немедленно швырнул свою ношу в заросли камыша на склоне, чем встревожил нескольких свиней, хлюпающих в болоте, а также страшно напугал ничего не подозревающую несчастную мулатку, которая ковырялась среди камышей и искала плавник[4]. Успокоив её громкие причитания ценой двух банок соленого мяса и блока сигарет, я вызволил свои лимоны из вороватых пастей бесстрашных свиней и сконцентрировался на приготовлении завтрака.

Несмотря на предпринятые меры, комары и жуки ночью проникли в мою постель, и я был весь покрыт шишками и пятнами от укусов. Билл Флеминг, который спал, повалившись поперёк стола всю ночь, похоже, вообще не страдал от насекомых. Возможно, после двадцати пяти лет скитания по джунглям его шкура стала достаточно прочной, чтобы противостоять самым жестоким челюстям насекомых, а его кровь приобрела иммунитет к их яду.

Во время завтрака наше внимание было приковано к заплесневелым и прогрызенным насекомыми страницам журналов, которыми были покрыты стены хижины. В месте, где книги в большом дефиците и любая печатная продукция на вес золота, идея оклеить стены хижины таким образом была поистине «гениальной». Все сохранившиеся страницы мы собрали в одном месте, чтобы любой желающий мог почитать подборку интересных, хотя и устаревших статей. Основной проблемой было то, что необходимо было вторгаться в соседние комнаты, чтобы найти окончание статьи, а также то, что ты твёрдо знал, что наиболее интересный текст и картинки окажутся обязательно уничтоженными древесными муравьями.

Встретить европейца так далеко от Джорджтауна приятно и необычно. Мы закончили завтракать и обсуждали наши планы, когда к нам заглянул жилистый парень Пит Шинглер – менеджер, которого Майк Андерхилл встречал ранее в Джорджтауне. Пит был ответственным за большую подводную операцию, которая проводилась на двести метров выше по реке. Несколько крупных находок алмазов было сделано в гравии реки недалеко от Апайквы. Компания Шинглера ни в чём не нуждалась, в отличие от нашего скромного положения. У них были даже алюминиевые хижины, холодильник и собственный электрический генератор. Пит Шинглер провел экскурсию по своему лагерю, и мы были впечатлены. Наше же собственное положение лучше всего описывалось словами «пан или пропал». Иронично, что такая компания вскоре свернула свою деятельность, в то время как нашему начинанию, такому скромному вначале, было суждено достичь успеха.

У нас было одна срочная проблема, о которой подумалось, глядя на птицу повис, перелетавшую через реку ранее. Мы не смогли перевезти большую часть припасов и оборудования, поскольку грузоподъёмность самолёта не позволяла это сделать. К тому же капитан Стаффорд не смог сделать соответствующие разрешения на оружие и боеприпасы вовремя, и наши винтовки, оружие и боеприпасы, включая патроны для дробовика, за исключением тех, что нам удалось взять с собой в рюкзаках, оставались недоступны для нас.

Капитан Стаффорд обещал отправить оружие и разрешения на него вместе с остатками оборудования, которое мы вынуждены были оставить, и мы полагали, что все это доставят самолётом в Апайкву. Однако, как сообщил нам негр ефрейтор полиции, Грумман не полетит в Апайкву в ближайшие две недели, поэтому возможности перевезти наши вещи спецрейсом оказалась довольно призрачной. Он заявил, что почти наверняка наши вещи отправят до Тумуренга, а затем перевезут до Апайквы на почтовом судне. Этот процесс я знал слишком хорошо, и он должен был занять по меньшей мере две недели. Учитывая все обстоятельства, наиболее реальным решением было спуститься вниз по реке одному из нас и ускорить доставку, а также свести воровство наших вещей к минимуму. Оружие требовало присутствия хотя бы одного человека, вписанного в разрешительные документы и не могло быть доверено кому-то еще.

Поскольку я был знаком с Тумуренгом и тамошним лавочником, для поездки выбрали меня, в то время как остальные должны продолжить путь за водопады и разбить там базовый лагерь. Из-за моей поспешности я более недели провёл в чистейшей тоске и страданиях. Одно из частных громоздких судов на бензиновой тяге, которые курсировали с почтой и пассажирами во внутренние районы страны и обратно, принадлежало Уэйду и должно было прийти в Апайкву на следующий день, а затем по расписанию вернуться в Тумуренг за двадцать четыре часа. Уэйд заверил меня, что судно также быстро придёт в Апайкву с важным для него грузом.

Соответственно, я забронировал место на борту. Тем временем Билл Флеминг договорился за себя и других, что их подбросят вверх по реке, где у Билла была своя собственная лодка: старая и сильно потрёпанная, давно морально устаревшая плоскодонка с высокими бортами, используемая в Гвиане повсеместно. Трое из них провожали меня следующим утром, когда на часах еще не было и шести часов, а Солнце еще не показалось полностью. «Капитан» нашего судна, – ухмыляющийся, клыкастый подвижный негр, который с радостью откликался на прозвище «Паук», – самое подходящее из-за его невероятно длинных и тощих конечностей и той ловкости, с которой он управлялся руками и ногами, а иногда и всем вместе с любой работой, – потел над замасленным двигателем, пока не ухитрился запустить его, и винт начал взбалтывать зловонную грязь.

Пассажиры были столь же разнообразны, как и те кули и ящики, что они везли. В основном это было порк-ноккеры со своим старательским оборудованием и компания негритянок и восточно-индейских женщин, одетых в старомодные, но яркие наряды, которые ехали в дальние края чтобы повидаться с родственниками или немного подзаработать на тяжёлой работе. По всей лодке бегали блохастые шавки, вычёсывая шерсть и перхоть на всех и каждого. Они были готовы вырвать кусок из лодыжки или ноги любого, кто пытался помешать их неприятным действиям. Визжащие куры добавляли ко всему этому много шума. Пара таких со связанными гнилой веревкой ногами и шеями с величайшим усилием разорвали свои путы и исчезли за бортом в вихре перьев и брызгах экскрементов. В попытках сманеврировать неуклюжим судном так, чтобы разгневанные владельцы сбежавших птиц могли схватить их за тощие шеи, Паук налетел на берег и создал хаос из кучи рук и ног, багажа и скользящих коробок и ящиков. Наконец, мятежные птицы были снова связаны, хотя такой же верёвкой, что и ранее, неразбериха улеглась, а Паук взял курс на середину реки и поддал газу под аккомпанемент выкриков одобрения и дурацких советов от толпы ухмыляющихся кретинов на берегу, которые гарцевали и размахивали шляпами и бутылками, пока поворот реки не скрыл их выходки из виду.

Для меня нет ничего более однообразного, чем плыть по реке среди джунглей во внутренних районах Гвианы. Пейзаж в основном унылый и бесцветный. Наблюдать жизнь животных и даже птиц удаётся редко. Она сосредоточена в густом подлеске, переплетениях ветвей или листве наверху. Её часто слышно, но практически не видно. Можно увидеть нескольких крикливых попугаев, возможно, уток тут и там, или белого журавля. Иногда, когда солнце высоко, огромный аист ябиру лениво слетает с ветвей и кружит над водой, или жирная повис убегает с кудахтаньем перед шумно приближающейся лодкой. Наиболее наблюдательные могут заметить змею, свернувшуюся на камне или на ветвях, свисающих над отмелями, или паутину волосатого паука птицееда, которая дергается от безумных и совершенно бесполезных попыток несчастной пернатой жертвы освободиться. Обычно это крохотная колибри с великолепным красочным оперением.

Коричневая вода сметает все на своём пути, кажется, что она бесконечно омывает склизкие камни и перепутанные ветки, увешанные травой, которые порой угрожают пропороть днище нашей лодки. По поверхности реки плывёт разный мусор. Царящая здесь тишина иногда нервирует. Когда умолкает людской гомон на судне, единственный звук, – не считая неравномерного рычания горячего двигателя, – это звук постоянного гудения полчищ кружащихся насекомых, парящих над отмелями. Огромные пчёлы c красными и черными полосками на жёлтом жале кружили над лодкой, жужжали вплотную к покрытым каплями пота лицам и векам, прикрытым от томного зноя. Иногда над спокойной и покрытой маслянистой плёнкой поверхностью реки выпрыгивала рыба, нарушая спокойствие воды. Когда она падала обратно, резкий всплеск звучал поразительно отчётливо. Там, где река была особенно чиста, а дно было песчаным, можно было увидеть огромных рыб, прячущихся на отмелях, или даже большое скопление дюгоней или морских коров, лежащих в воде недалеко от берега так, что над мусором, налипшим на нависающие над водой корни деревьев, торчали только их ноздри.

Эти виды были исключениями. В основном не видно ничего, кроме воды, прибрежной грязи, деревьев и подлеска. Лодка плывёт мимо островков плавающих кувшинок или массы травы, мимо практически глухой стены темной и хмурой зелени, на которой не найти ни одного мазка другого цвета. Часто мы шли мимо кладбищ поваленных деревьев, седых великанов, подточенных гнилью и болезнями, или упавших, может быть по прошествии столетий жизни, под жестоким нашествием древесных муравьёв и термитов. Выеденная изнутри пустая оболочка была готова рассыпаться и расслоиться при первом сильном шквале ветра, срывающем густую листву.

Вдоль многих водных артерий внутренней части Гвианы можно наблюдать доказательства прошлых неудачных и тщетных попыток освоения этих мест. Выгоревшие от солнечного света остовы бревенчатых построек, которые когда-то были основой для оптимистичных начинаний, горнодобывающих и лесозаготовительных предприятий, даже сельскохозяйственных проектов, лежали и гнили вдоль труднодоступных участков реки, вдоль узких ветвящихся ручьёв. Однажды возведенные памятники человеческой изобретательности, трудолюбию и глупости, упали, а их брёвна и балки торчат как тощие рёбра поверженных чудовищ. Тут и там можно найти почти скрытые под спутанным подлеском ржавые бачки, погнутые колёса, провисшие трубы, спутанную стальную проволоку, – все атрибуты человеческого прогресса, которые лежат заброшенные, сломанные и пустые, как мечты и сердца тех немногих поверженных, кто осмелился и потерял.

Поездка было долгой, а её однообразность перемежалась только редкими остановками в отдалённых лагерях порк-ноккеров чтобы выгрузить оборудование и обменяться почтой, да иногда высадить женщину на берег. Большинство этих лагерей разделяют многие мили, и они практически недоступны кроме как по реке. Почтовое судно – их единственных способ связи с остальной цивилизацией, поэтому обмен почтой редкое событие, которого ждут с нетерпением.

Любые попытки серьезно подумать или сконцентрироваться на пути к Тумуренгу были сорваны хриплыми воплями Паука. Он имел, как выяснилось, страсть к опере наряду с голосом, который лучше подошёл бы простывшей лягушке-быку[5], и который, тем не менее, обладал значительной громкостью и не мог удержать нашего друга Паука от причинения длительных страданий ушным перепонкам всех и вся на протяжении всего маршрута. Я путешествовал «первым классом», что означало только то, что я мог сидеть на нормальной деревянной скамье вместо того, чтобы ютиться на корточках на объёмистых мешках или ящиках. Я был зажат между двумя гигантскими негритянками, которые настойчиво забрызгивали меня слюной, пока разговаривали друг с другом за моей спиной или через мою грудь, в то время как я выносил большую часть их чудовищного совместного веса. Когда они не болтали, они набивали свои безразмерные рты рисом и солёной рыбой, которую они черпали из казавшихся неистощимыми запасов, хранившихся в потрёпанных жестяных банках, в которых, судя по этикеткам, раньше был маргарин.

Кульминация поездки наступила, когда Паук, осознав, наконец, после десяти минут ругани и избиения ветхого двигателя, что необходимо налить горючего в топливный бак, едва не пустил ко дну двух голых индейцев, плывущих в утлом каноэ из древесной коры. Они везли рыбу для продажи или обмена. Как только Паук узнал об этом он тут же бросил румпель[6] и начал торговаться, в то время как все столпились на одной стороне лодки, отчего она едва не опрокинулась. Когда, наконец, несмотря на вредное влияние всех злых речных «демонов», которые могли оказаться поблизости, лодка ткнулась в пологий берег из покрытых песком камней и любые попытки соблюсти расписание стали относиться к категории абсурдной логики, был объявлен привал и недавно выторгованная рыба могла быть приготовлена и съедена в относительном комфорте.

Как только лодка причалила, все сразу повалили на берег. Я тоже был вынужден начать двигаться, и в этот момент брезентовый навес над «первым классом» был присвоен неотёсанными дикими самками, а ведь этот клочок дырявого брезента был единственным источником тени в округе. Солнце пылало с безоблачного неба, жара проникала даже сквозь подошвы ботинок, а окружающие камни были обжигающе горячими.

В один ужасный момент я подумал, что сейчас потеряю сознание. Я окунул свою шляпу в воду и это помогло охладить голову. но некоторое время все вокруг выглядело размытым. Пока лодка двигалась, сквозняк, создаваемый движением, хотя и был тёплым, все же снижал духоту. Но на этом открытом каменистом побережье не было ни дуновения ветерка. Горячий воздух дрожал и бился о голые камни. Я едва мог дышать. Пот лился с меня, капая с подбородка и кончика носа. Паук и его развесёлая команда, похоже, вообще не страдали от жары.

Сидя на корточках, как индейцы Абенаки, вокруг плоских каменных плит, они шутили, сморкались, плевались, лакали ром, болтали и одновременно чистили и потрошили рыбу. Рыба была отменная, – аймара, – весом по 7 килограммов каждая. Выпачканные в рыбе пальцы вытирали об рваные, заляпанные кровью брюки или полоскали в малиновой воде луж между прибрежных камней. Быстро развели костер, достали горшки и поставили варить в них рис. Без риса – и рома – Гвианский чёрный лишь наполовину человек[7].

Прошёл час. Куча рыбьих кишок, чешуи, крови и хвостов были разбросаны на камнях под палящим солнцем. Рыбьи головы прямо с глазами пошли в котлы вместе с мясом и рисом. Тут и там возле лодки выпрыгивала из воды, серебристо блестя на Солнце, свирепо хватая зубами сырые рыбьи ошмётки и внутренности, которые случайно пнули в воду босыми ногами, пираньи – плотоядные рыбы-падальщики Гвианских рек. Паук, ухмыляясь как какое-то первобытное существо, ковырялся в своих жёлтых клыках и постоянно отрыгивал. Наконец он сплюнул на грязный берег и жестом показал всем, что необходимо лезть обратно в лодку. Наш график, который должен был быть радикально пересмотрен, был подвергнут лишь некоторой, весьма небольшой корректировке.

Тумуренг не сильно изменился, если вообще изменился. Поселок расположен на удалении от реки среди первобытной естественной красоты, испорченной раскинувшимися на обширной территории хижинами и сопутствующим беспорядком. Узкие неровные тропки соединяли между собой каждую просевшую постройку и змеились вниз к воде. Дикие собаки рыскали в поисках пропитания для своих тощих, паршивых животов, прятались в тени с высунутыми наружу языками.

Я узнал нескольких человек. Среди них был обязательный для таких мест заезжий священник в штанах, блестящих на заде от постоянного протирания скамеек почтового судна. Его кожа была покрыта язвами, а лысеющая голова, переполненная идеализмом своего призвания, все еще была, как и вся его паства, одержима храбростью и рвением столь же удивительными, сколь и бесполезными. Я обедал с этим священником в гостях у местного лавочника. Во время обеда он подробно изложил свои планы, которые тревожили своей наивностью, но тем не менее восхищали если не своей логикой, то мужеством, с которым он собирался обречь себя на такую довольно бесполезную работу, как обращение в свою веру язычников в Тумуренге и его окрестностях. Позднее я встретил его снова в Джорджтауне и выяснил, что он посвятил весь остаток своей жизни миссионерской работе по всей Гвиане… Потрясающий человек, жадно вкушающий горе.

После обеда я познакомился с китайцем и двумя его партнёрами, которые искали редких тропических рыб в самых отдалённых и загадочных местах. Количество вооружения, которое они несли даже на небольшую местную прогулку, создавало впечатление, что они ищут не рыбу, а самых свирепых тварей, известных человечеству, да еще нескольких, которых только предстоит открыть. Типичные атрибуты «лошадиной оперы»[8]. Эти загадочные ребята пообещали мне несколько фотографий арапаймы – самой большой пресноводной рыбы в мире, но, как и многие Гвианцы, с которыми я о чём-либо договаривался, эти тоже меня подвели.

В Тумуренге и других посёлках на реке внутри страны есть только два легко доступных развлечения и формы отдыха – «благородное вино» и женщины – и все мои довольно частые запросы почитать что-нибудь едва удостаивались пустых взглядов. Персонаж, отвечающий за торговую точку, поскольку владельца не было на месте, сильно позабавился тому, что кто-то предпочёл чтение двум упомянутым выше развлечениям. После долгих препирательств и дополнительного стимула в виде взятки в пять долларов, он обыскал все самым тщательным образом. Результаты его поисков составили десятилетний экземпляр «Сельской жизни», погрызенный крысами номер журнала Time и изодранный, почти нечитаемый томик, озаглавленный «Краткая история китайских народов».

Самолет Грумман задерживался, как я выяснил, на день или два. Этот факт не вызвал у меня вообще никакого удивления. Зная менталитет среднего Гвианца и соответствующее ему безразличие к каким-либо расписаниям, я смирился с задержками, несмотря на заверения Уэйда. Прошло два дня, прежде чем Паук вернулся на лодке в Апайкву. Самолёт еще не прилетел, поэтому они были вынуждены отплыть без меня. Через 72 часа Паук появился снова, неся зловещие вести о том, что уровень воды в реке быстро падает, и что мне надо обплыть в ближайшие пару дней, если я хочу добраться до Апайквы. Однако, я не мог отправиться без жизненно необходимого оборудования, и перспектива застрять в Тумуренге до тех пор, пока дожди наполнят Мазаруни, была далеко не самая приятная. Казалось, что прошла вечность с тех пор, как я расстался с Биллом Флемингом и остальными.

Мне было нечего делать до прибытия самолёта. Тем временем, я пытался разогнать скуку рыбалкой и «охотой», если таскание тяжёлого, взятого взаймы ружья на протяжении миль по склонам холмов и плотному подлеску без встречи кустарниковой свиньи или даже индейки Маруди можно назвать охотой. Я не отважился плавать на грязных отмелях из-за пираний и электрических угрей. Я ненавижу ром, а пиво я себе позволить не мог, и если некоторые порк-ноккеры находили местных женщин привлекательным, то я скорее предпочёл бы компанию самок обезьян.

В Тумуренге была одна особа по имени Мэри, болезненно тощая на фоне обычного ожирения, вызванного любовью к рису и пиву среди цветных женщин внутренней части страны. У неё была сбивающая с толку привычка зажимать меня в углу и извиваться своим жилистым телом передо мной с тем расчётом, чтобы соблазнить меня. Было нелегко держать её на расстоянии. В отчаянии я позволил ей постирать мою одежду, и за этот акт доброты она взяла с меня доллар за каждую постиранную вещь. Мэри была, несмотря на свою худобу, самой зажиточной женщиной в посёлке. У неё даже было радио и несколько кусков линолеума на полу её жалкой крохотной лачуги. У неё были простыни вместо мешковины. Все это говорило о её популярности и выгодных наградах, которые она получала за свои «извивающиеся» выходки от менее привередливых людей. Вдобавок она готовила вкусные закуски для меня, зачастую с маленькими жареными рыбками, голубыми крабами, платанами и варёными яйцами. Она была бы ничего, если бы не её настойчивость, поэтому я вздохнул с облегчением, когда она уехала однажды утром в куда-то в окрестности Эпинг Крик.

Свою первую ночь я провел в гамаке, любезно предоставленном мне мистером Чаном, агентом, присматривающим за магазином в Тумуренге от имени М.С. Корриа, одного из руководителей предприятия по торговле и скупке алмазов во внутренних районах страны. Я не любил гамаки, поскольку мои ноги сводила судорога, если я не мог лежать полностью выпрямившись. В джунглях я предпочитал соорудить койку или тахту из брезента, натянутого на каркас из жердей. Но сейчас единственная свободная койка в гостевом доме, пристроенном к магазину, была занята старым негром, страдающим от авитаминоза и дизентерии, поэтому выбора не было. Спал я мало.

Комары получили свою дьявольскую плату, и я был свободен, когда дружное кукареканье воинственных петухов возвестило о приближении серых предрассветных сумерек. Постепенно ночной мрак был изгнан, и наступил новые день, которые тянулся настолько медленно, что сводил с ума. Тем вечером я съел курицу, которая стоила мне в пять раз дороже, чем в Джорджтауне, к тому же зрелище обезглавливания этой курицы явно не было рассчитано на улучшение аппетита. К счастью, у меня был крепкий желудок, иначе убийство и приготовление птицы вызывало бы у меня рвоту до конца моего пребывания в Гвиане. Они, – рябые индейцы и дряблые негры, – зарезали визжащую курицу просто связав ей ноги и перепилив тощую шею жутко выглядящим, но, очевидно, тупым ножом под аккомпанемент жутких звуков вперемешку с грубым смехом, пока темная кровь брызгала толчками, а ужасное лезвие добивалось своей смертельной цели.

Как и во всех подобных поселениях на реке, жизнь в Тумуренге вертелась вокруг магазина, следовательно, богател владелец и очень редко скромные порк-ноккеры. Лук, картошка и любые зеленые овощи в отдалённых районах страны продавались практически на вес золота. Маленькая бутылка пива стоила доллар (четыре шиллинга и два пенса). Банка фруктового сока или соленой говядины стоила доллар. Вообще, на полках магазина было очень мало товаров, которые стоили меньше доллара, за исключением рома. Кроме того, сдача выдавалась редко. Вместо этого человек, ответственный за кассу, выдавал «чек» на будущие покупки, поскольку в отсутствие управляющего он должен был совать все полученные купюры в щель, прорезанную в прилавке, в запертый ящик, чтобы избежать воровства. Если, как в моём случае, двадцатидолларовая купюра оказывалась самой мелкой и зачастую единственной в чьем-либо распоряжении, как только она исчезала в зеленом сердце гениального «сейфа», она исчезала навсегда, далеко уходя из цепких лап своего бывшего владельца.

Среднестатистический порк-ноккер, не имея возможности состязаться с владельцем магазина, фактически становился наёмным рабочим. Он говорит на собственном жаргоне, поэтому большую часто времени для неместных невозможно понять ни слова, что в свою очередь создает совершенно неверное представление о том, что имелось он хотел сказать. Гвианский порк-ноккер производит впечатление импульсивного, добродушного человека, страдающего за тяжкие грехи всю свою жизнь и тянущего лямку, которая была бы непосильна для более слабого человека. Да, у него тяжёлая жизнь, он часто становится жертвой, и часто он работает тяжелее большинства людей за небольшую плату. Но, иногда способный к великодушию, вызванному азартом открытия, он чаще раскрывается как ворчливый бродяга, всегда смотрящий на всё сквозь пальцы и быстро воспользующийся нечестным преимуществом даже в отношении себе подобных. Он продал бы свою душу за ром, и, поскольку он не доверяет своим товарищам, он не способен долго работать с ними работать сообща, чтобы создать надёжную опору для своей мускулистой спины. Объединённые усилия – единственный способ, с помощью которого он мог бы вырваться из лап торговцев, которые позволяют и даже поощряют его брать кредиты, пока он не увязнет в болоте долгов так, что, когда (и если) он сделает удачную находку алмазов или золота, большая их часть уже обречена быть отданной лавочнику за долги.

Я потратил много времени на фотографии, некоторые из них оказались хороши, и я включил их в книгу, другие были разочаровывающими и не использовались. Фотографирование помогло скоротать время и сюжеты были разнообразны, если у объекта съемки хватало терпения. Однажды, например, я потревожил семью диких свиней, барахтающихся в грязи под нависшими корнями деревьев на берегу недалеко от Тумуренга, в то время как в нескольких метрах неподалёку не замечая очевидной опасности индейские дети устраивали заплывы в бесцветной луже. Были и фото гороподобной негритянки, которая не ожидала меня увидеть. Она купалась голая на отмели за деревней. У нее была самая большая грудь, которую мне приходилось видеть у цветной или белой женщины, и зад как у слона. Прекрасно осознавая мою близость, она вовсе не выглядела смущенной и предложила попозировать, продолжая купаться и ухмыляясь. Негатив этой фотографии, как и несколько других, был «потерян» в процессе проявки и печати в Джорджтауне некоторое время спустя.

Прошло еще три дня, прежде чем Грумман взревел над Тумуренгом и приводнился на реку в вихре брызг и пены в двухстах метрах ниже деревни. Я был одним из первых, кто кубарем скатился по крутому склону и пробежал по полоске песка, отделяющей меня от самолёта. Долгожданное оборудование было на борту, но не было оружия и боеприпасов, и капитан Вендт не передал мне никакой записки и не сообщил никаких новостей по поводу этих очень важных вещей. Я был в ярости. Оборудование было, конечно, жизненно необходимо, но я больше рассчитывал на оружие. Все, что было у парней в лагере, это короткоствольное ружьё 12 калибра и около дюжины старых патронов, в основном заряженных жаканами[9], которые непригодны для охоты на птицу или мелких животных. Также было собственное ружьё Майка Андерхилла калибра 5,6 мм с сотней устаревших патронов. Также у него был, как я выяснил позже, маленький пистолет такого же калибра.

Даже после прибытия самолёта я застрял в Тумуренге еще на пару дней, прежде чем смог убедить команду почтового судна отправиться назад в Апайкву. Паук вернулся в Тумуренг ценой сверхчеловеческих усилий, но уровень воды оставался критически низким и были сомнения в том, что лодка сможет пройти по руслу реки. Мне пришлось дать несколько щедрых взяток, прежде чем хоть кто-то согласился взяться за эту поездку. Сам Паук был не заинтересован. Ему был нужен, как он сказал, отдых.

[1] Самолёт-амфибия вместо колес опирается на поплавки, чтобы взлетать и садиться на воду.

[2] Холодильники абсорбционного типа работают от энергии сгорающего топлива: газа, керосина, бензина и т.д.

[3] Краксы (пóвис) – птицы, похожие на большую курицу или индейку.

[4] Плавник – лес (коряги, брёвна), прибитый течением к берегу реки или моря.

[5] Лягушка-бык (лягушка-вол) – один из самых крупных видов в семействе «настоящие лягушки».

[6] Румпель – рукоятка руля на небольших суднах.

[7] Имеется в виду, что без риса и рома невозможно представить жизнь Гвианских негров.

[8] Лошадиная опера (horse-opera) – разговорное название романа, спектакля или фильма о ковбоях в жанре вестерн, в котором есть и элементы любовной интриги/ В данном случае употребляется, чтобы показать, что количество оружия у знакомых автора было таким же большим, как в вестернах той эпохи.

[9] Жакан - тяжёлая пуля для стрельбы из гладкоствольного ружья.

Глава 3

Трое против реки – Копай глубже, или утонешь! – Снова в Апайкве – Поиски Билла Флеминга – Опять пороги – Общая жена – Выше водопадов – Джеймисон – Сквозь ад зелёных джунглей – Долгая буксировка – Дикие воды и электрические угри – Следы на песке – Конец Трейла – Закат на реке.

Тощий негр с лицом беззубой ондатры управлял тарахтящим двигателем. Мощно сложенный черный, которого я раньше не видел, стоял за рулём на корме. Позднее я выяснил, что его отец был тем, кто много лет назад нашёл самый большой алмаз во всей Гвиане: прекрасный камень в сорок карат[1], который он продал лишь за часть истинной стоимости. Ходили слухи, что полная стоимость алмаза позволила успешно заложить основы торговли внутри страны.

Мы отплыли около десяти часов утра и далеко за полдень преодолели примерно треть пути. Путь был непростой. В некоторых местах река обмелела настолько, что уровень воды едва доходил до 45 сантиметров и днище лодки царапали камни и гравий. В других местах поток значительно суживался и мчался через проходы, ширины которых едва хватало для прохода корпуса лодки, но в этом месте глубина была очень большой. В таких условиях изношенный двигатель оказывался совершенно неспособным справиться со своей работой, и мы были вынуждены стоять по бокам лодки и буксировать тяжелое судно по грудь в пенящейся и бурлящей воде, которая захлёстывала и грозила смыть нас.

Несколько раз чёрные хотели повернуть назад, но я вынуждал их продолжать с помощью взяток, мольбы и угроз страшной расправы. Я не смел потерпеть неудачу. Постоянно промокший насквозь, с ободранными голенями, с натёртыми мокрыми носками и кожаной обувью пальцами на ногах, я боролся, брёл против течения, плыл на лодке, где мог, отгонял в стороны обломки и камни, показывал оптимизм, которого на самом деле у меня не было. Постепенно двое из нашей команды откликнулись на мою решимость. Иногда нам не хватало сил, чтобы продвинуть лодку против бурлящего потока хотя бы на дюйм. Тогда единственным вариантом было использовать блоки и тали, чтобы опасливо пробираться вперёд, фут за футом, до тех пор, пока очередное выступающее дерево или скальный выступ не давали возможности зацепить за них блок. Мы снова и снова поднимались, тянули против течения, медленной продвигаясь вперёд метр за метром, пока, наконец, худшее не осталось позади, и мы не вышли на глубокую и широкую воду.

Мы испытали огромное облегчение, когда лодка прошла через последний изгиб реки и мы увидели Апайкву. Перспектива застрять посреди быстро мелеющей реки в джунглях в стремительно наступающих сумерках давала широкий простор моему воображению. Звери в лесах Гвианы по большей части ночные, скрытные. Днем они спят, а ночью охотятся. Воспоминания о мрачных ночах, проведённых мной в джунглях южнее, вызвали тревожные видения. Я вспомнил тот ужас, который приходил, когда чернильная тьма опускалась перед восходом Луны. Глаза больших зверей блестели в страшном мраке. Я никогда не хотел бы испытать снова то чувство, когда ты один, очень уязвим и разум испаряется в холодных лапах страха.

В тот раз Апайква выглядела хорошо. К моей высадке на берег пришёл Пит Шинглер, очень удивленный тем, что увидел лодку. К тому времени, когда я выгрузил оборудование и поднялся к хижине, было уже почти темно. Свет лампы неровно колебался через оконные и дверные проёмы и через бесчисленные щели. Капитан Стаффорд выслал кое-какую почту для меня и парней. Её привёз «капитан» почтового судна, которое пришло за день до того, как я отправился в Тумуренг, но никто даже не подумал сказать мне об этом. В самом деле, я поинтересовался насчёт почты, но меня уверили, что нет ничего для меня или наших парней.

Поскольку я не ждал никакой почту, я был удивлен и раздражён, хотя и испытал облегчение, когда, после прогулки по опасному маршруту с Питом Шинглером в заведение Уэйда за холодными напитками, мне вручили связку писем с загнутыми уголками. В одном из них Стаффорд сообщил, что наши разрешения на пистолеты были отменены из-за того, что мы изменили маршрут в пользу Мазаруни вместо того, чтобы идти на юг в неисследованные территории. Они были до сих пор на таможне, как и наши ружья и дробовики, и, похоже, они там и останутся, потому что Стаффорд не мог заплатить увеличившиеся таможенные пошлины на ввоз…Он обещал всё прислать, как только ему удастся выпросить, занять или заработать несколько долларов.

В ту ночь я допоздна просидел у Уэйда с Питом Шинглером, выпивая, болтая и обсуждая наш проект. Наутро уровень воды в реке упал еще на 60 сантиметров и теперь стали видны большие участки камней и песка, на дне реки, от которых шел пар на горячем солнечном свете. Стало очевидно, что почтовая лодка не вернётся из Тумуренга. и также очевидно было то, что если я хочу добраться до лагеря Флеминга выше водопада Пеайма, то мне нельзя задерживаться. Проблема была в том, чтобы найти кого-то, кто согласился бы взять меня с собой. Тяжёлая лодка с осадкой в 30 сантиметров категорически не годилась, но было несколько лёгких лодок с мотором, пришвартованных у берега. Я привёл весомые аргументы и поторговался о цене, и мне удалось уговорить метиса со шрамом на лице отправиться в путь.

Я погрузил мешки и ящики с оборудованием и свои собственные вещи в лодку прежде, чем он мог бы передумать, затем залез в неё сам, кусая губы от нетерпения о тревоги, пока он, колдуя и молясь, пытался запустить мотор. Я видел, в чём могла бы быть причина, но он не позволял мне приблизиться е своему драгоценному мотору. Была уже середина утра, когда лодка наконец загудела и пошла от берега вверх по течению навстречу пенящемуся потоку. С самого начала мы оба были мокрые до нитки. Мы проводили больше времени снаружи лодки, чем в ней – пробирались через пороги, карабкались через и вокруг мокрых камней, плыли по каналам, достаточно глубоким, чтобы прошла плоскодонка, выбирали путь, где заросли были не такими плотными и избегали спутанных веток, которые выплывали из воды.

Наша цель была в 32 километрах выше по реке. Я с уверенностью ожидал, что хотя бы один из парней будет ждать меня на водопадах с нашей новой лодкой, поскольку они знали, что я в пути и что я обременён оборудованием. После нескольких первых миль река значительно расширилась и стала глубже. Наше положение значительно улучшилось, и я стал настроен более оптимистично. Мы сделали две остановки. Одну, чтобы доставить почту в далёкий магазинчик, который находился на самом верху отвесного холма, берущего начало прямо у реки, а другую в глухом селении, чтобы взять на борт женщину-пассажира. Она была проституткой и ездила туда-сюда от одного лагеря к другому, как было принято у этих смуглых куртизанок. По предварительной договорённости она ждала этого метиса, чтобы тот доставил её до водопадов, где большая компания парней Уэйда занималась нырянием за золотом и алмазами в одном из множества ручьёв.

Она выглядела лучше многих, хотя огромные босые ноги с трещинами и сломанными ногтями компенсировали любые её претензии на привлекательность. Она была беременна и её тонкое рваное хлопковое платье подчёркивало её положение. Она была тихая и замкнутая, – необычные качества для этих речных путешественниц, – поэтому мне понадобилось некоторое время, чтобы разговорить её. У неё была маленькая собака в корзинке и меня поразило, что она была, пожалуй, чертовски счастливее, учитывая обстановку, чем казалось на первый взгляд.

Мы плыли близко к берегу, и я видел замечательных рыб на отмелях, застывших в тени начеку, чтобы не пропустить добычу и врагов. Лучи солнечного света подчеркивали их волнообразные движения и раскрывали красивую раскраску – серебристую с розовым с вкраплениями коричневого и чёрного, а также тёмно-малинового с крапинками золотого. Иногда рыба полностью выскакивала из быстрой воды, рассеивая блестящие брызги, и вертелась несколько футов в воздухе. Лодочник знал бурную реку почти так же хорошо, как потребности своего большого живота. Каждый поворот и излучину, каждый нависающий песчаный берег и острый зубчатый риф, и безопасные проходы, и предательские. Несмотря на мелкую осадку лодки, мы часто тащили ее за собой, иногда физически перетаскивали ее через гравийные отмели в тех местах, где глубина потока уменьшалась до нескольких дюймов.

Когда сияло солнце, было легко видеть гравийные отмели и опасные ловушки, но когда облака или деревья скрывали медный шар, то вода становилась чернильно-черной и становилось невозможно определить проходы. Препятствий было множество, и в такие моменты я думал, что, будь на моем пути дыра, я обязательно попал бы в неё своей большой ногой. Каждая увешанная травой коряга, всплывшая из прибрежной трясины, казалась помещенной сюда чьей-то злобной ненавистью с единственной целью – затруднить моё продвижение. Всё же несмотря ни на что мы продвигались.

Мы уже проходили пороги, которые были больше похожи на водопады. Но на пути от Апайквы было два настоящих водопада, один из которых – Пеайма – находился на полпути между посёлком и островом Флеминга. Я услышал эти водопады еще до того, как увидел их. Поскольку река обмелела, перепад был не очень большой, но сила воды, бурлящей через большие каменные уступы и валуны, отшлифованные за многие годы как стекло, была поразительна. Тут жёлто-коричневый поток протекал сквозь несколько параллельных ущелий, яростно пенился и создавал угрюмый рёв, который почти полностью заглушал неравномерное завывание лодочного мотора. На этом, до поры до времени, моё путешествие окончилось. Лодка не могла двигаться дальше.

Команда порк-ноккеров Уэйда была недалеко за поворотом реки выше каменистого порога, который простирался почти от берега до берега. Никто не пришёл встретить женщину. Сжав свой жалкий узелок с вещами и крепко прижав к себе своего грязного питомца, она слезла на берег и не сказав ни слова ни мне, ни лодочнику, начала карабкаться по узкой тропинке, которая шал по крутому склону в джунгли. Я почувствовал запах дыма и понял, что идти ей было недалеко. Она исчезла, и я немного подумал о своём положении. Я вывалил свои вещи на мокрые камни. Несколько мужчин пробирались через заросли, и я подумал, что это мог быть Билл Флеминг или кто-то из наших, но это были парни Уэйда, ожидающие почту. Из того, что они мне сказали, я понял, что остров Флеминга был на несколько миль от водопада вверх по реке. Флеминг и остальные прибыли несколько дней назад, но никто из них не пришёл, чтобы позаботиться обо мне и оборудовании. Людей Уэйда, похоже, не интересовало моё тяжелое положение. Единственной их заботой были только собственные сиюминутные нужды.

У меня были проблемы. Хотя до заката было еще около трёх часов, этого было достаточно мало, и я не хотел провести ночь на камнях, ожидая, как какая-нибудь кошка подкрадётся ко мне из джунглей. У меня не было оружия, и перспектива вторжения в частную жизнь лагеря порк-ноккеров вовсе не привлекала. Никакие уговоры, мольбы, взятки и запугивания не могли убедить лодочника плыть дальше за водопад или рискнуть протащить его драгоценную лодку по подлеску волоком. Очевидно, что это было возможно: а как иначе Билл Флеминг преодолел водопад?

Единственным выходом из моего положения было оставить мои вещи там, где они были, отправиться в джунгли пешком в надежде найти лагерь Флеминга и затем вернуться с ним и остальными, чтобы забрать вещи до темноты, конечно, если чёрные не умыкнут их до нашего возвращения.

Я был в незнакомых местах и нуждался в проводнике, поэтому я предложил одному из порк-ноккеров несколько долларов, чтобы он сопровождал меня. К моему большому удивлению, он с готовностью согласился после того, как я перекинулся паров слов с его партнёрами. Мы выступили немедленно, чтобы успеть засветло. У каждого из нас был мачете, а у меня в рюкзаке лежала москитная сетка на тот случай, если нам придется – жуткая мысль – ночевать в джунглях. Мы не теряли времени. Порк-ноккер – он называл себя Джеймисон – взял быстрый темп, шагая босыми ногами как и большинство подобных персонажей, и, очевидно, нисколько не заботясь о возможных укусах змей. Учитывая дикую природу этих мест, казалось чистейшей глупостью ходить повсюду босиком, но индейцы делали это с рождения и редкий из них получал сколько-нибудь значительные повреждения. Порк-ноккеры не наделены хитростью и инстинктами настоящих индейцев джунглей, но несмотря на это они удивительно мало страдают от действительно серьёзных неудач. Однако я знал людей, которых искалечил своим шипом[2] скат, притаившийся на отмелях в грязи или песке, или тех, кто потерял конечность из-за серьезного заражения глубокой рану, полученной от пальмовых колючек, рыбьих костей или бамбуковых щепок, которые впиваются в босые ноги.

У порк-ноккеров свой путь, которому они упрямо следуют и ходят повсюду босиком, потому что так легче для их ног, которые в основном такие широкие и пальцы на них так сильно торчат в разные стороны, что нет ни одной стандартной обуви, которая подошла бы им. На открытой местности я обычно носил ботинки из парусины на толстой резиновой подошве. В джунглях я носил кожаные сапоги до колена немотря ни на какой дискомфорт. Не при каких обстоятельствах я не стал бы ходить босиком. Единственный раз, когда я так сделал, я наступил на скрытую в грязи разбитую бутылку и слёг на месяц. Я усвоил урок.

Джеймисон шагал без устали, шлёпал по ручьям и болотистым лощинам, карабкался на возвышенности, скользил по покрытым травой склонам, находил путь даже там, где джунгли были настолько густыми, что мешали продвижению вперёд. Я шёл за ним. Я получил много ударов от гибких ветвей, но идти в ряд было практически невозможно. Джеймисон был одет только в рваную футболку и спортивные шорты. На мне были спортивные брюки, футболка и куртка для джунглей. Последняя была на мне в основном из-за множества карманов на ней. Я вспотел до последней нитки еще до того, как прошел полмили.

Волдыри на моих руках кровоточили от постоянного использования мачете. Тропинка, а вообще просто тропа, по которой ходили животные, тянулась через подлесок, по-видимому, бесконечно, вверх и вниз, через забитые овраги, мимо высоченных берегов из коричневой земли, камней и странных валунов. На самом деле мы прошли около семи километров, прежде чем вышли на берег реки. Вода омывала жирную трясину в 3,5 метрах по нами, а между ней и нами была полоса колючих кустов. Через просвет я увидел маленькую плоскодонку, которая медленно двигалась против течения в том же направлении, в котором и мы, и на мгновения я подумал, что это могли быть наши парни. Затем я заметил, что человек в ней был только один, и это был негр.

Я расчистил своим мачете достаточный проход среди колючек, чтобы протиснуться и не порвать одежду на спине. Джеймисон опередил меня, просто скатившись на животе между корней, но у него было решающее преимущество – он весил на тридцать килограммов меньше меня. Владельцем плоскодонки оказался одним из порк-ноккеров, которые разбили лагерь недалеко от острова Флеминга. Ребята Уэйда должны были знать об этом, но они не заметили их. Когда я обратил внимания Джеймисона на этот факт, он ответил, что между островом Флеминга и водопадом было три или четыре таких лагеря. Лодка была тяжело нагружена тюками, ящиками и оборудованием, и на ней едва хватало места для негра, не говоря уже обо мне, однако, несколько долларов позволили мне подняться на борт. Я попрощался с Джеймисоном и вскоре пробирался вверх по реке, едва балансируя на груде ящиков, покрытых мокрыми мешкам, в которых было что-то решительно вонючее. Кусок сломанной доски заменял мне весло.

Персонаж на веслах держал дело в руках и был похоже, что мои усилия приносили больше вреда, чем пользы, поэтому я решил сосредоточиться на поддержании правильного курса судна. На отмелях поток был не такой яростный, и мы неуклонно двигались вперёд. Вода не доходила до верхнего уровня борта едва ли на дюйм, но мой благодетель – я так и не узнал его имени – принял философский вид и продолжал грести, плюя в воду в промежутках между взмахами вёсел. Он не тратил силы на разговоры, а я не стал приставать к нему с расспросами. Все знали Билла Флеминга и простого упоминания его имени было достаточно, чтобы понять, куда мне нужно. Когда через некоторое время я стал опасаться и спросил неизвестного, долго ли нам еще плыть, он просто пробормотал, что уже недолго и продолжил грести. Прошло еще полчаса, прежде чем он резко повернул к пологу из свисающей растительности, за которой я увидел грубые ступеньки, вырезанные в грязи крутого берега реки среди скрученных корней. Между двух таких притопленных корней пришвартовалась наша залатанная лодка. Я был на месте.

Как только я сошёл на берег, какой-то ухмыляющийся тип, чьё лицо было почти полностью скрыто под спутанной растительностью черных бакенбардов, принялся скакать, как дикий дервиш, вниз по берегу, в то время как его рваные тряпки развевались вслед за ним. Пока он не начал кричать, я и не понял, что это был Энтони МакЛафлин. Изменения, которым он подвергся за столь короткое время, были поразительными. Я помнил его как учтивого, элегантного, хорошо выглядящего человека, каким он и был, когда мы встретились в Джорджтауне. Он напоминал настоящего дикаря, хотя его ухмылка была достаточно дружелюбной.

Лагерь находился в пятидесяти метрах от реки. Я обнаружил Билла Флеминга, развалившегося в гамаке и смакующего ром прямо из бутылки. Майк Андерхилл усердно затачивал устрашающего вида мачете. Как у МакЛафлина, его волосы были длинными и неопрятными, лицо покрывала густая щетина. В их приветствии было меньше энтузиазма, чем я ожидал, и было похоже, что они не слишком хорошо ладили. Никто не думал, что нужно встретить меня около водопада, поскольку у них не было возможности узнать, когда меня ожидать. Я коротко рассказал, что произошло, поскольку не было времени разбираться в причинах возникших трудностей. Мы должны были вернуться к водопаду и забрать оборудование.

У них было залатанная старая посудина Флеминга, они законопатили её, чтобы она могла держаться на плаву, но я быстро выяснил необходимость постоянно вычерпывать воду хотя бы одному человеку, пока лодка была на воде. Тони МакЛафлин объяснил, что планировал хорошенько позаботиться о потрёпанной лодке, когда представится возможность. Учитывая состояние корпуса, оставалось только похвалить его и остальных за то, что вообще умудрились заставить её плавать. Билл Флеминг не планировал больше ничего делать в тот день, поскольку занимался копанием пробных ям с рассвета, поэтому мы оставили его в лагере. Я обнаружил, что Билл как собеседник оставляет желать лучшего, но когда приходится работать киркой, лопатой, лотком для промывки или «томом» – корытом для промывки, – то Билл стоил пары средних мужчин – чёрных или белых. Билл понравился мне с самого начала, и мы никогда не конфликтовали.

Осторожно ступив в лодку, я присел на носу и взял носовое весло. Майк Андерхилл сгорбился на корме с рулевым веслом, а Тони МакЛафлин разместился в середине. Он взял свободное весло, и мы оттолкнулись, но через несколько взмахов весло МакЛафлина сломалось, и гнилой его кусок унёсся прочь в грязной зеленоватой болотистой жиже. Едва ли это можно назвать многообещающим началом.

Возвращение к водопаду потребовало минимума усилий. Нас несло быстрее, чем мы могли грести, часто даже угрожающе быстро. Нашей главной заботой было охранять неуклюжую шаланду от веток и камней и держать курс в русле реки. Посудина имела свойство поворачивать на один борт, несмотря на усердные старания Майка на корме. Прохождение многочисленных быстрин обеспечивало нас острыми ощущениями и иногда доставляла чувство острой опасности, но мы каким-то образом умудрились не утонуть. Тони МакЛафлин усердно вычерпывал воду, работая ржавой банкой, в которой когда-то были бобы в томатном соусе.

Во время поездки мы обсуждали события, которые произошли с тех пор, как я отделился от них в Апайкве. Ребята пробовали заниматься мытьём золота и алмазов, но почти ничего, кроме волдырей и укусов насекомых, не свидетельствовало об их усердных стараниях. Их общая добыча на сегодняшний день была представлена одним алмазом в ¾ карата и тремя чёрными алмазами размером не больше булавочной головки. Тони МакЛафлин осуждал Билла Флеминга за выбор места и считал, что он мог бы выбрать получше. Майк Андерхилл держал нейтралитет, но, похоже, больше склонялся к решению Флеминга. До сих пор я сохранял осторожное молчание по поводу оружия и боеприпасов, но теперь возникли вопросы и мне пришлось ответить. Как я и ожидал, капитан Стаффорд высказал несколько нелестных замечаний, хотя я обращал внимание на то, что это была не его вина, а наша общая, поскольку мы не оставили ему достаточно денег, чтобы справиться с ситуацией. У нас осталось достаточно мало денег после того, как мы заплатили пошлины и транспортные расходы, и никто не мог предвидеть, что нам понадобится также уплатить большие таможенные взносы за оружие. Позже мы узнали, что капитан Стаффорд выручил немного денег от продажи собственного имущества и отправил примерно одну треть боеприпасов через Тумуренг, но мы их не получили, точно также как не получили никакой информации на наши запросы по поводу того, что с ними случилось. Они точно достигли Тумуренга, а потом просто исчезли, так же, как и множество наших вещей до и после этого.

Перед тем как отправиться из Апайквы в Тумуренг я купил по совету Билла Флеминга промывочный лоток, или «том», в котором парни промыли множество породы из разных мест недалеко от лагеря. Однако, они еще не пробовали мыть на «острове Флеминга», потому что у Билла было несколько предположений насчёт ручьёв в ближайших окрестностях, и он хотел проверить их в первую очередь. Я был рад работать под началом Билла Флеминга, ибо, хотя его и можно было назвать удачливым старателем лишь с натяжкой, его двадцать с лишним лет постоянных стараний принесли несколько довольно значительных открытий, а также довали нам его бесценный опыт.

Мы осознавали, что для достижения наших целей нужно сделать больше, чем проковырять несколько ям и нужно бросить копать дешёвые алмазы и борт[3]. Майк Андерхилл полностью ввёл меня в курс дела. По его словам, Билл Флеминг часто намеревался разработать площадку на острове, но его постоянно уводили в сторону какие-то проекты где-то еще. Он, как и обещал, показал им алмазы, но за исключением тех маленьких камней, что они нашли в первый день, больше не было найдено абсолютно ничего, и боевой настрой был на нуле.

Однако, к тому времени как мы добрались до водопада, хороший юмор дал о себе знать, и мы высадились на камни в более весёлом настроении. Мы обнаружили оборудование и снаряжение нетронутым, точно в таком виде, как я оставил его: накрытым куском брезента, который придавил камнями. Мы заметили несколько цепочек следов, оставленных одним или группой маленьких созданий на блестящем белом песке, а также вдоль края подлеска шли свежие следы широких лап ягуара и скрывались в заросшем кустарником овраге. Немного дальше, там, где вода накатывала на темную грязь, виднелись брызги яркой крови и несколько испачканных перьев, что говорило о том, что какое-то животное недавно убило другое животное, хотя мы сомневались, что это был ягуар.

Лодка, в которой я прибыл из Апайквы, разумеется, ушла, также нигде не было видно ни следа парней Уэйда, хотя в тяжёлом воздухе висел сильный запах древесного дыма. Не было почти никаких звуков, кроме шума падающей беснующейся воды. Даже птицы не подавали голоса среди всей этой угрюмой зелени. Тени стали удлиняться. У нас было около часа, чтобы преодолеть трудный путь обратно в лагерь, поскольку никому не улыбалась перспектива проходить пороги в темноте. Мы не теряли время, забросили оборудование на спины и понесли его к лодке. Оказавшись на воде, мы поняли, что обратный путь будет непростым.

У нас не было времени на размышления и обсуждения. Чтобы переправить лодку через пороги за водопадом, были необходимы всё наше внимание и напряжение каждого мускула. Пройдя через джунгли пешком, я избежал многих проблем на порогах, насколько они были серьезные, я понял, пока мы плыли за вещами на лодке вниз по реке. Теперь же, при возвращении, трудности усилились тысячекратно. В надвигающемся мраке каждый пенный участок казался ужасно большим и очень опасным. Безопасные проходы было чрезвычайно трудно распознать, но даже держась постоянно у берега, нам приходилось напрягаться.

О том, чтобы грести вёслами или отдохнуть не могло быть и речи. Мы толкали и тянули всю дорогу, пока быстрый поток не стал пошире. Мы боролись с течением, часто по грудь в холодном потоке, ступая на ощупь по скользким от растительности камням, потея и ругаясь, отчаянно таща веревку и хватаясь за грубый корпус лодки ободранными кровоточащими пальцами, ломая ногти и царапая кожу. Часто кто-нибудь из нас попадал ногой в яму и скрывался под водой, чтобы вынырнуть промокшим и задыхающимся на несколько метров ниже по течению и поскальзываться на камнях, хвататься за всё подряд, пока не предоставится шанс найти надёжную опору.

Однажды Тони МакЛафлин, прыгая с камня на камень, поскользнулся и стремительно ушёл под воду. Пока мы пытались помочь, его ударил электрический угорью, и я испытал колющий разряд, который прошёл через его тело. Эти грозные угри прячутся в ямах и между камней недалеко от быстрой воды. Они поражают своих врагов с помощью сокращения мускулов, которое стимулирует специальный орган в их теле. Они могут выдать более 500 вольт – сила удара такова, что может серьёзно оглушить или полностью обездвижить человека или зверя.

МакЛафлин издал дикий крик и преодолел камни одним неистовым, невероятно ловким прыжком. Я выругался, когда мой охотничий нож выскользнул из чехла и шлёпнулся в воду. Он ушёл навсегда, потому что я не собирался искать его в мутной воде среди стаи электрических угрей. Мы боролись с этим бурным потоком до тех пор, пока не вышли на относительно спокойное место, а к этому времени закончились короткие сумерки. Последние лучи заходящего Солнца ненадолго задержались в ветвях деревьев, как бы насмехаясь над нашим затруднительным положением.

Теперь мы гребли в кромешной темноте, ожидая, пока взойдёт Луна, а джунгли были всё так же странно безмолвны, как будто в этой дикой отдалённой местности совсем не было жизни. Постепенно слабый свет стал просачиваться из-за густых, туманных зарослей, но казалось, что прошла вечность, пока бледный шар скользнул в просвете сплошной стены джунглей. Яркий свет блестел, серебром отражаясь в темной журчащей воде. С приходом «демона»? – Игара, как называли мистическую светящуюся сферу индейцы – джунгли вновь зазвучали неожиданным хором уханий, криков и странных посвистов – ночными голосами охотников и падальщиков, прославляющих своё языческое божество – Луну.

Мы нашли лагерь с помощью масляного фонаря, который Билл Флеминг повесил к столбу у причала. Он приготовил ужин и поддерживал его теплым на мягко тлеющих углях, за что мы были очень благодарны. Мы промокли, натерли ноги, наши тела ныли, но, по крайней мере, у нас было жизненно необходимое оборудование оставшееся работоспособным благодаря хорошей водонепроницаемой упаковке, и я, например, смотрел в завтрашний день с большим предвкушением и некоторой долей моего прежнего энтузиазма. Той ночью разговоры быстро затихли. У нас был ром и виски для тех, кто этого хотел. Что же до меня, у меня был гамак, по крайней мере на эту ночь, и я в кои то веки смог выспаться в этой чёртовой тряпке без страданий от судорог.

[1] 40 карат – 8 граммов.

[2] В тропических регионах обитают скаты-хвостоколы, на хвосте которых есть ядовитый шип. Этот шип служит для защиты.

[3] Борт (также карбонадо, черный алмаз) – разновидность алмаза. Характеризуется тонкозернистым или скрытокристаллическим строением и состоит из неправильных, очень мелких, часто микрокристаллических, беспорядочно расположенных зерен. Отличается от обычного алмаза только поликристаллическим строением.

Глава 4

Местность вокруг нашего лагеря была самой дикой и бесплодной, которую мне до сих пор приходилось видеть в северо-западной Гвиане. Время от времени было видно птиц – в основном попугаев, – но за исключением грызунов вся местность выглядела лишенной жизни, хотя мы и знали, что это лишь заблуждение. Мы часто находили цепочки следов, а в темноте из джунглей постоянно слышались звуки животных. Некоторые ручьи пересохли и показывали свое заполненное грязью дно, потрескавшееся в тех местах, где прорехи в листве позволяли солнечным лучам проходить насквозь. В тех ручьях, где оставалась вода, погибшие деревья забивали узкие русла настолько, что по ним невозможно было плыть.

Оказалось, что в этих истощённых заводях мало рыбы. Если закинуть крючок и грузило, то это неизменно приводило к потере обоих в зарослях колючих растений, скрытых в воде. В глубоких местах и на реке мы испробовали другие способы рыбалки: всё безрезультатно. Спиннинг и блёсны также не дали результата, как и живая наживка. Напрасно мы пробовали приманку из внутренностей попугаев, улиток, ящериц, мяса и даже хлебного мякиша: хотя и было несколько поклёвок, этими традиционными методами так и не удалось поймать рыбу.

Чаще всего пираньи, или пирайи, съедали наживку, как только крючок падал в воду, но даже этих прожорливых вредителей было немного. Я попробовал трюк, которому научился в южной части джунглей в 1953 году. Нужно было связать несколько полосок ткани в одну длинную веревку и пропитать её кровью пиявок. Пираньи, как я узнал, неизменно попадались на эту наживку, и как только бритвенно-острые зубы впивались в тряпку, можно было вытянуть их на берег до того, как они успеют разжать свои челюсти. Впоследствии мы ловили пиранью таким методом, но другая рыба ускользала. Тем не менее, и это сводило с ума, рыба точно была даже на отмелях. Мы видели розовых паку и хаймару, которые весили больше 10 килограммов. Поймать их можно было с помощью гарпуна, ловушек для рыб или используя ядовитые корни, как это делают индейцы. Поскольку еды у нас было достаточно, ловля рыбы не стоила бы затраченных усилий, которые можно было посвятить более важным вещам.

Каждое утро я и Флеминг, а иногда и Майк Андерхилл, отправлялись в мокрые заросли с дробовиком или винтовкой, если Майк соглашался одолжить её. Мы искали маам, голубей, маруди или повис[1]. Чаще всего мы не видели этих птиц, зато видели странных попугаев или кириамового журавля. Билл Флеминг вёл себя в подлеске тише, чем я. Он предпочитал дробовик. В течение семи дней после моего прибытия он смог ценой бесконечного терпения и исходив несколько километров по сырым джунглям, подстрелить несколько повис, но затем закончились патроны №5 и остались только SG (по 6 шариков в патроне) и жаканы, которые были практически бесполезны при охоте на мелкую дичь и птиц. Такие патроны могли остановить дикую свинью или оленя, но мы ни разу не встречались с ними, хотя одним утром видели следы и помёт небольшого стада, и они были достаточно свежие. Мы шли по следу несколько километров, но не увидели даже намека на эту скотину.

Я предпочитал винтовку, но возможность стрелять из неё представлялась редко. Джунгли были слишком плотными, и когда я слышал птицу достаточно близко от меня, я не мог различить её среди листвы. Когда я смог справиться с попугаем, сидящим на высокой ветке, ни МакЛафлин, ни Майк Андерхилл не смогли к нему притронуться. Попугаи достаточно жёсткие, допускаю, но если потушить его достаточно долго, то его можно достаточно сносно прожевать, если зубы достаточно крепкие.

Насколько мало было дичи в этих краях, настолько много здесь было различных насекомых, в особенности москитов и ос марабунта, а также гигантских сколопендр. Тучи жёлтых бабочек порхали повсюду в самый разгар дня. Гигантские голубые морфосы, беспорядочно порхая среди деревьев, блестели на Солнце. Томные создания яркого блестящего синего цвета, размах крыльев которых часто достигал 15 сантиметров. Миллионы муравьёв суетились в поисках пищи в листьях и покрытой белым пухом коре. Насекомые кишели под ногами, проникая в ящики с провизией, в мешки, в одежду. Заплесневевший навес из банановых листьев над нашим хранилищем служил приютом для пауков, жуков и маленьких змей всех мастей.

Наш навес, построенный по образцу американских индейцев, как и большинство лагерей порк-ноккеров, не имел стен. У нас был только небольшой кусок брезента, совершенно неспособный укрыть нас четверых, да еще Билл Флеминг придумал продлить навес с помощью листьев банановых пальм и пучков стеблей пиассавы, наваленных сверху и вплетённых между тонких жердей. Вообще, конструкция состояла из двух частей с промежутком около трёх метров между ними. Одну часть занимал я и Майк Андерхилл, а также грубый стол, на котором хранились скоропортящиеся продукты и под которым мы готовили. Другую половину занимали Билл Флеминг и Тони МакЛафлин. На их половине была печь, которую они сделали из глины, намазанной на палки, и обожжённой как камень сначала Солнцем, а затем несколькими дымящимися кострами.

Я добавил в свою коллекцию множество экспонатов насекомых, рептилий, рыб и т.д., особенно огромных волосатых пауков, которые падали с потолочных балок или из навеса, обескураженные поднимающимся дымом. Охота, рыбалка и коллекционирование были всего лишь развлечениями, которые приносили короткое удовольствие в промежутках между основной работой. У нас было немало дел, и большинство из них не были простыми. Мы работали в определённой последовательности, опробованной Биллом Флемингом и доказавшей свою эффективность. Билл терпеть не мог новые идеи, и эта черта раздражала Тони МакЛафлина, который хотел попробовать более научный подход.

Методы Билла Флеминга были очень затратны и примитивны, но до тех пор, пока он не согласился рассмотреть предложенные МакЛафлином улучшения, у нас не было другого выбора исходя из скудности рабочего инструмента в сочетании с нехваткой денег. В общих чертах, сначала надо было найти площадку для копания, которое производилось длинным металлическим ломом в нужной точке. Мы вколачивали его, чтобы сделать дыру, из которой потом извлекали вековые камни. Если лом не натыкался на камни, мы перемещались пока не находили их. Когда камни были найдены, мы копали, а иногда и работали кайлом или рычагами, выворачивая камни размером от нескольких сантиметров до метра и более. Да, бывало и такое. У нас были две кирки и три лопаты, причём у одной из последних металлическая часть, куда вставляется черенок, была треснута вдоль всей длины. Было три деревянных обечайки, чтобы делать сита, но только одна подходящая сетка из латунной проволоки, из которой можно было сделать только одно сито. Другая сетка была «забыта» при упаковке посылки и доставке на самолёт одним из джорджтаунских поставщиков, поэтому Флеминг не заметил недостачу до тех пор, пока не начал делать сита.

Когда нам казалось, что мы нашли камни и щебень в достаточной концентрации, нужно было промыть их в бателе – неглубокой вогнутой посудине около 50 сантиметров в диаметре, изготовленной из кованого железа или латуни. Если промывка показывала, что в центре посудины осталось достаточно «жирных» и обнадёживающих минералов – лучшим признаком было, конечно же, найти настоящий алмаз, – то дыра расширялась, углублялась и порода извлекалась наружу.

Мы соорудили «том» – промывочный лоток – так близко к проточной воде, как только смогли. Это приспособление представляло собой похожий на гроб ящик два метра длиной, 60 сантиметров шириной и 30 сантиметров глубиной с набитыми на дно планками для защиты нижних досок. С одного конца под углом 30 градусов была установлена металлическая пластина толщиной около 6 миллиметров с отверстиями около 12 миллиметров на расстоянии 25 миллиметров друг от друга. Другой конец тома мог быть открытым или забит досками. Этот продолговатый ящик устанавливался на берегу ручья или реки наклонно так, чтобы конец с перфорированной металлической пластиной был ниже другого, открытого конца, и надёжно заклинивался в таком положении камнями и брёвнами. Таким образом, между нижним концом ящика и землёй или водой, когда том устанавливался прямо на отмели, оставалось несколько сантиметров. Под нижним краем тома устанавливался деревянный ящик, чтобы собирать мелкие кусочки породы, прошедшие сквозь отверстия в металлической пластине.

Порода и грязь из ямы приносились к тому и загружались в него, иногда около центнера за раз. Большие камни выбирали руками, затем в том непрерывно лили воду из ведра и яростно протирали через отверстия железной пластины похожим на мотыгу инструментом. Порода и мелкий щебень проваливались в нижний ящик, вычёрпывались и промывались на мелком сите.

Промывка состояла в погружении заполненного концентратом сита в воду, а затем в покручивании и одновременном движении вверх и вниз, чтобы легкий песок и грязь вымывались, а тяжёлые минералы оставались в центре. Это очень сложная процедура, которая требует значительного умения и внимания. Нагруженное сито удерживается сухожилиями предплечий на протяжении всей операции, а она может занять около пяти минут, к тому же очень просто потерять значительную часть концентрата если трясти слишком сильно.

Наконец, сито поднимается из воды и укладывается на две крепких горизонтальных параллельных жерди, уложенные на основание из камней на отмели. Расстояние от сита до поверхности воды должно быть около 60 сантиметров. Это самая сложная часть порк-ноккинга. Старатель окидывает опытным взглядом верхний слой мокрой породы. Затем он соскребает верхний слой ловким движением и выбрасывает его. С таким методом я никогда не мог согласиться, поскольку, каким бы опытным не был человек, или каким бы острым не был его глаз, слишком просто выбросить настоящий алмаз вместе с этим низкосортным верхним слоем породы, что и случалось неоднократно. Но порк-ноккеры цеплялись за этот устаревший метод, и Билл Флеминг был не исключением.

При достаточном количестве работников можно было использовать несколько томов одновременно. По возможности они устанавливались прямо в проточной воде или неподалёку, чтобы можно было отвести поток по лоткам прямо в промывочные лотки и не заниматься выматывающим трудом по наполнению и опорожнению вёдер. Билл Флеминг был наиболее опытным из нас четверых, поэтому работа по просеиванию и промывке легла на него. Остальные поочерёдно копали породу, нагружали ею том, протирали через пластину с отверстиями, лили воду и снабжали Билла концентратом. Обычно я занимался протиранием породы через пластину, приобретя ловкость в этом деле у братьев Лобертов в Курупунге.

За день до моего прибытия в лагерь Билл Флеминг решил попробовать новое место, и уже через час после начала работы мы нашли несколько мелких алмазов. Волнение возросло, но потом сменилось унынием, потому что в течение следующих нескольких дней мы не нашли ничего ценного, кроме одного граната и нескольких блёсток золота.\У каждого из нас были свои личные проблемы. Волдыри и сыпь Тони МакЛафлина поддавались лечению, но его ушная сера размягчилась, и он стал частично глухим. Билл Флеминг вывернул колено. Майк Андерхилл подхватил сыпь, похожую на ту, которая так долго досаждала МакЛафлину, я же долго работал с голыми руками, протирая породу через том, и страдал от волдырей и жестоких солнечных ожогов. Разновидность мелких блох, также известных как «чиггеры», вгрызлась в два пальца на моей левой ноге и отложила отвратительные яйца под кожу, которые причиняли страдания и создавали проблемы. Прошло довольно много времени, прежде чем я заметил опухоли с чёрными точками в середине, затем приступы боли дали понято, что что-то не в порядке, а к тому времени уже был риск, что оболочки яиц лопнут и содержимое попадёт в ткани, что может вызвать быстрое развитие заражения крови или даже гангрену. Я извлёк яйца так осторожно, как только смог при помощи стерильного скальпеля.

Условия были тяжёлые, и, несмотря на наши усилия в поддержании дружеских взаимоотношений, между нами возникало определённое напряжение. Спеть песню или поиграть на губной гармонике помогало, но ненадолго. Виски, который должен был использоваться в медицинских целях, быстро уменьшался. Билл Флеминг предпочитал ром, запасы которого он всегда мог пополнить, просто дойдя до ближайшего лагеря порк-ноккеров, которых, как я выяснил, в окрестностях было ещё четыре, не считая нашего. Когда Билл написался, она становился сентиментальным и рано уходил спать.

Приготовление пищи не было налажено у нас должным образом, так же как не было и постоянного повара. После того, как мы вкалывали целый день и возвращались в лагерь, один из нас должен был приготовить ужин. Никто не наслаждался этим занятием. Необходимо было найти сухие дрова, развести костёр несмотря на то, что кругом сыро, а затем, после выполнения этих скучных задач, приготовить достаточно количество еды на четверых. Почти неизменно мы ели рагу из соленой говядины, сушеных овощей, сушёных бобов и гороха, а также добавки из варёного (или якобы варёного) риса, иногда с сушёными креветками, иногда с солёной рыбой. Кофе или чай также надо было готовить, если один хотел чай, то наверняка другой хотел кофе. Часто возникали споры, чья очередь в этот раз готовить ужин, и кто бы из нас с явной неохотой не решался этим заняться, получалось или очень хорошо, или ужасно, с большой тратой продуктов и почти несъедобным результатом.

Тоин МакЛафлин лучше всех стравлялся с такими повседневными задачами. Билл Флеминг привык есть рис и солёную рыбу и, казалось, ему было совершенно безразлично, будет ли у него нормальная еда или нет. Он мог печь сносные плоские лепёшки, которые можно было есть, если у тебя всё нормально с желудком. Усилия остальных из нас в этом деле обернулись катастрофой. Мои первые попытки привели к тому, что получилось нечто сгоревшее до черноты снаружи с сырым тестом внутри. Жертва МакЛафлина сгорела в пепел снаружи и внутри. Майк Андерхилл вообще отказался от попыток печь хлеб. При других обстоятельствах каждый из нас мог бы приготовить съедобный хлеб, но всё было против нас. Печь или была полна дыма и холодная, или настолько горячая, что к ней невозможно было подойти на метр. Тесто мы вынуждены были месить на ржавой крышке от банки из-под печенья, в которой хранились мука, сахар и т.д. У нас было только одно ведро, и оно всегда было занято под чистую питьевую воду. Поэтому тесто было коричневатым из-за воды из ручья, в нём были замешаны грязь и пот, а также слишком любопытные насекомые, иногда окурки и кусочки листьев и веток, которые прилипали к отвратительному месиву. Неудивительно, что все наши попытки испечь хлеб приводили, в основном, к позорному провалу, и большой удачей было то, что все мы не отравились.

Беспечный и очень раздражающий «кто-то» постоянно открывал консервные банки или еду и бросал их без крышки, привлекая полчища муравьёв и оставляя остатки портиться от сырости. Тот же самый «кто-то» заимел печальную привычку брать посуду без разрешения и оставлять её портиться от ржавчины, иногда даже поломанную. Однажды он почти перешёл черту, когда взял свежезаточенный мачете и начал рубить им дрова. Лезвие налетело на ноготь и срезало кусочек, после чего разгневанный владелец отобрал свою собственность и объявил о своих намерениях раскроить голову нарушителя этим мачете.

Никто из нас не было лишён недостатков. Некоторые из них были достаточно яркими. Майк Андерхилл постоянно носил заряженную винтовку и клал её со снятым предохранителем совершенно не заботясь, на кого она могла быть направлена. Он легко обижался, хотя я ладил с ним достаточно хорошо. Я подвергался критике за то, что ел слишком много в сравнении с тем, как я мог копать. Майк Андерхилл и Билл Флеминг говорили, что во мне около 20 лишних килограммов, которые мне надо было постепенно сбросить. Я немного размяк от длительного сидения за столом, и я был первый, кто признал это. Вдобавок, у меня была только половина правой кисти.

МакЛафлин, очевидно, полагал, что я смогу избавиться от лишнего веса за ночь. Я мог забросить каждого из них на середину реки и мог тащить и поднимать веса, которые сломали бы спину любому из них. Когда же дело доходило до копания, я проигрывал всем. Я испытывал мучения каждый чертов раз, когда брал в руки кирку или лопату, особенно в условиях постоянной влажности. Но я старался и компенсировал другими способами то, что я не мог сделать в ручном труде. Постепенно я скинул сало и стал крепчать, но это был болезненный процесс. Тони МакЛафлин работал чертовски много, как и Майк, но был еще Билл Флеминг, который никогда ни на что не жаловался, по крайней мере на моей памяти, и постоянно стыдил нас, когда дело касалось тяжелейшего постоянного вкалывания. Он мог махать киркой или копать лопатой целый день под палящим Cолнцем.

Будучи упрямцем, Билл постоянной спорил с МакЛафлином из-за его идей. Каждый тянул в свою сторону и полагал, что в глубине души желает нашей компании лучшего. Я предвидел раскол, если только бы мы не нашли хорошее месторождение. Мы все были сыты по горло и не питали иллюзий. А затем, вдобавок к нашему расстройству и всех неудобствам, пошёл дождь. Поначалу небольшой, обычно такой заканчивался ночью. Но в этот раз он перерос в сильный ливень, затруднил нашу работу и превратил лагерь в болото. Долгий сухой сезон подошёл к концу, и было очевидно, что если мы не перебросимся на хвалёный остров Билла Флеминга до тех пор, пока река вновь поднимется, то следующая возможность может предоставиться лишь через несколько месяцев.

В кои то веки все были согласны и мы решили действовать немедленно. На следующее утро мы вычерпали воду из лодки, нагрузили ее, примостили том на планшире и поплыли вверх по реке. Тони МакЛафлин, как и обещал, сделал еще одну попытку законопатить полусгнившую посудину, но она всё равно пропускала воду, особенно под нагрузкой, поэтому требовалось постоянно её вычерпывать. Мне казалось, что остров относительно недалеко, поскольку Билл никогда не говорил о том, что лагерь надо будет перевозить. Но по мере того, как мы гребли и гребли, я начал сомневаться, что он знает, что делает, и не следует ли нам послушать Тони МакЛафлина. Я представлял долгую дорогу назад в лагерь каждую ночь после двенадцатичасового изнурительного труда под палящим солнцем или проливным дождём, – чем дальше мы заходили, тем более мрачная перспектива вырисовывалась.

Около часа мы боролись с потоком, прежде чем достигли нового места, которое оказалось холмом из скал, усыпанных песком, около 200 метров в длину и 100 в ширину. Остров возвышался примерно на 7 метров в центре. Грубые кусты покрывали большую его часть, а также несколько чахлых деревьев, проросших тут и там, чьи ветки были перекручены в нелепые формы. Было очевидно, что, когда река поднимется, остров окажется под водой. Билл Флеминг подтвердил это. «Только верхушки деревьев видны над бушующим потоком», – сказал он. Эта новость была не очень обнадёживающей, поскольку, когда мы гребли, дождь капал на нашу непокрытую кожу.

За разбросанным по берегу камнями была полоска белого песка, на который мы и высадились, затянув лодку на берег сильно выше уровня воды. Дождь перешёл в морось, но небо было хмурым и с юго-запада наступали тёмные облака. Пока Билл Флеминг и Майк Андерхилл устанавливали том, я соорудил навес, натянув небольшое полотно – еще один вклад капитана Стаффорда в общее дело – на низкое дерево, предварительно обрубив все мешающие ветки. Тент был рваный и не мог служить полноценной крышей, но его было достаточно, чтобы наша одежда и еда не промокли, а если бы пошел сильный дождь, его хватило бы нам всем для укрытия. Я закрепил свисающие с тента шнуры за подходящие камни и затащил наши вещи внутрь. Тони МакЛафлин был занят обустройством костра в расщелине между двумя небольшими валунами. Когда огонь запылал, он поставил на него кипятиться горшок с водой и накрыл всю конструкцию плоским камнем от дождя. Потоп, которого мы ожидали, не случился, и даже морось прекратилась. Небо очистилось, солнце нашло прореху в облаках и быстро их рассеяло. Повсюду парило.

Майк Андерхилл и МакЛафлин работали голыми по пояс. Я одевался по погоде, но никогда не загорал подолгу под прямым солнцем, поскольку имел болезненный опыт тропических солнечных ожогов. Билл Флеминг редко снимал рубашку независимо от погоды. Когда том был готов к работе, мы должны были поставить его поблизости от того места, где собирались копать. Тони МакЛафлин нашёл одно подходящее место, но Билл Флеминг решил, что другое будет лучше. Мы придерживались решения, принятого ранее: слушаться команд Билла. Мы пробивали породу и копали там, где он указал, вгрызаясь в невероятно твёрдую землю кирками и ломами, но после нескольких попыток в этом месте так и не нашли важных маркеров месторождения. Проходить через гранитоподобный верхний слой земли было невероятно трудно и даже когда мы пробивали его, нужно было копать еще 60 – 90 сантиметров лопатой с длинной ручкой, чтобы понять, достаточно ли породы было между плотно расположенных камней и большой галькой. Билл Флеминг промыл бессчётное количество лотков, но ни один результат его не удовлетворил.

Наконец, он решил попробовать копать у подножия холма, где Тони МакЛафлин предлагал копать в самом начале. Сам Билл Флеминг к этому времени был явно сильно разочарован, поскольку долго лелеял идею о том, что его остров был ответом на все молитвы порк-ноккеров. Возможно, так и было, но нам еще только предстояло подтвердить эту теорию. На новом месте первым делом предстояло убрать несколько больших пластов, состоящих из небольших камней и гальки, спёкшихся в единую массу. Это был тот случай, когда мой вес был на руку: я оборачивал верёвку вокруг и страгивал их с места, заставляя скользить, в то время как остальные подталкивали жердями в наиболее выгодном и лёгком направлении.

Когда верхние пласты были убраны, возник спор, кто будет копать землю с камнями, густо перемешанными с железной рудой. Нужно было здорово помахать киркой и ломом. Майк Андерхилл разорвал пальцы, голыми руками вытаскивая острые камни, насыщенные железной рудой, что не было необходимым, поскольку у нас были окованные металлом перчатки как раз для таких случаев. Тони МакЛафлин придумал способ перемещать наполненные породой вёдра к тому, не таская их руками, чем немедленно вызвал спор с Биллом Флемингом. Билл не хотел никаких экспериментов, и был вынужден тратить время на их опробование. Идея МакЛафлина была в том, чтобы соорудить из жердей треногу, от которой провести верёвку к тому, зацепить за верёвку ролик с крюком, на который вешать ведро и спускать его к тому. Поскольку от места раскопок до тома было довольно далеко, мы убедили Билла попробовать эту идею. Но как только жерди были напилены и возведена тренога, возникли непредвиденные трудности.

Сначала гнилая верёвка порвалась, когда мы повесили первое ведро на ролик. Оно со всем содержимым приземлилось на ногу Майка, чего было достаточно, чтобы проклясть этот план, судя по выражению его лица в тот момент. Однако, мы не сдавались и протянули верёвку вдвое толще, чтобы переправлять несколько вёдер за раз. Затем треснула одна из жердей треноги. Последний удар был, когда срезалась ось ролика, а запасной не было, и нечем было её заменить. Было глупо пытаться тащить ручку ведра по мокрой, грязной верёвке, поэтому мы неохотно забросили рационализаторские предложения и начали таскать породу старым и трудным способом – вручную.

Глубоко за полдень мы были смертельно уставшими, измученными, потными и голодными. Той еды, что мы взяли с собой, не хватило, чтобы восполнить потери энергии, затраченной на работу. Частое заваривание и питьё чая подкрепляло нас, но даже это простое удовольствие было испорчено отсутствием молока, банку которого мы почему-то не стали класть в ящик с едой. Небо опять обложило тучами, и после полудня дождь начал мешать, усиливаясь от умеренного до сильного ливня, который хлестал нас с такой силой, что мы были рады перевести дух под временным тентом. Следующие два часа мы просидели там, полностью измотанные, промокшие и жалкие, и ничего, кроме порезов и синяков, не говорило о наших героических усилиях.

Следующий день был таким же. И следующий… Каждый день шёл дождь, и каждый потоп обрушивался сильнее, чем предыдущий. Так или иначе, мы совершили проклятую поездку на «Остров Флеминга». Какой бы ни была погода, влажности никуда не девалась, поэтому в промежутках между дождём или тяжёлой работой, когда ты потеешь, наши грязные тряпки редко бывали сухими. На четвёртый день мы нашли несколько мелких алмазов. После этого вообще ничего.

Так много для проклятого острова Флеминга и наших далеко идущих амбиций. Мы не смели сдаваться. Пока оставалась хоть тень надежды, хоть какая-то возможность достичь окончательного успеха, мы должны были пытаться. Билл Флеминг отказывался признать поражение, и заявлял, что месторождение должно быть где-то на островке, как на то указывали все признаки. Он был убеждён, что в итоге мы найдём его, и ничто не могло поколебать его упрямую веру. Конечным решающим фактором была, конечно, погода. У нас было время до того, как вода в реке поднимется настолько, что покроет песчаный холмик, и на этом наша деятельность на острове Флеминга закончится.

Были и другие места, конечно, но этот островок был главной заботой Билла Флеминга, символом его неунывающего оптимизма. И всё было «завтра» – до тех пор, пока нас однажды не смыло.

[1] Маам, маруди, повис – разновидности птиц тех мест.

Глава 5

Трудности остались, а жизнь в лагере превратилась в ад. Билл Флеминг мучился с ногами, что неудивительно, потому что он работал по многу часов в день по пояс в воде. Ночью судороги сводили мои мышцы на ногах и животе. Обросшие, бородатые, с одеждой в лохмотьях, мы, должно быть, представляли мрачную картину. Одежда быстро изнашивается в такой влажности, как во внутренних районах Гвианы. Металл ржавеет, несмотря на постоянную заботу, кожа становится зелёной из-за плесени, нитки гниют, а еда прокисает прямо в горшке.

Мы походили на дикарей. Глаза Тони МакЛафлина налились кровью. Я с содроганием думал о своём виде. Майк Андерхилл высох до состояния «кожа да кости». Билл Флеминг был худой, как голодная крыса. Если бы кто-нибудь случайно наткнулся на нас четверых, работающих вёслами на этой широкой неспокойной реке, он принял бы нас скорее за сбежавших из отдалённой тюрьмы преступников, чем за старателей.

Дожди пошли всерьёз, даже более жестоко, чем раньше, стуча по нашему укрытию, пропитывая нас и драгоценные припасы водой несмотря на все предпринятые предосторожности. Каждое утро мы шлёпали через парящий подлесок к месиву перекрученных корней, которые образовывали пристань, выводили лодку, загружали её и начинали уныло тащиться к островку. С потоком становилось бороться всё труднее и труднее, поскольку уровень в реке прибывал с угрожающей быстротой. Несколько бывших ориентиров уже скрылись под водой, а том приходилось каждый день поднимать всё выше и выше по склону.

Нервы были на пределе. Вежливость стала исключением, а не правилом. Запасы истощались, а о свежем мясе нечего было и думать. Нам не хватало рабочих боеприпасов для ржавого ружья. Боеприпасы для винтовки Майка были старые и недостаточно мощные. К тому же дождь загнал всю птицу в плотный подлесок. Мы редко видели утку или другую водоплавающую птицу по время прогулок вдоль реки, и даже если мы ухитрялись подобраться на расстояние выстрела, мы теряли её из виду среди тростника и других растений, или пираньи утаскивали тушку, прежде чем мы успевали подгрести, чтобы достать её из воды.

Поскольку вода прибывала и припасы уменьшались, мы были вынуждены больше времени уделять охоте и рыбалке. Наконец, мы забросили работу на островке. Мы исследовали несколько точек вдоль берега ручья, который был еще достаточно мелководным, но не нашли ничего интересного. Нашей главной проблемой становилась проблема существования, п не поиска полезных ископаемых. Майк Андерхилл часто ходил пешком с винтовкой, но единственное, что он смог добыть – это черно-жёлтая змея Жатмана. Он принёс её в лагерь для опознания, полагая, что это ядовитый бушмейстер. К счастью для него, это было не так. Бушмейстеры передвигаются парами, и если нападут на одного, второй тоже атакует. Майк увидел змею, ползущую через тропинку, и уложил её метким выстрелом. По случайности или благодаря его меткости – я никогда не видел, как он стреляет – пуля попала рептилии между глаз и прошла насквозь, даже не повредив голову. Если бы это была ядовитая змея и кусочек свинца прошёл мимо, у Майка были бы серьезные проблемы. Бушмейстеры очень живучие змеи, и даже будучи смертельно ранеными продолжают метаться довольно значительное время, на протяжении которого вполне могут успеть ужалить.

Довольно странно, что мы редко встречали змей, поскольку находились в месте, где водились лабарии, водяные щитомордники[1] и другие водяные змеи, в особенности анаконда – ужасная удушающая своих жертв рептилия, которую индейцы и порк-ноккеры называли «камуди». Однажды мы потревожили аллигаторов во время ночной рыбалки и осмотра и установки ловушек (то и другое редко приводило к чему-либо), но в дневное время эти чешуйчатые злодеи исчезали в своих темных убежищах.

В нашей аптечке были таблетки для обеззараживания воды, но никто кроме меня никогда не использовал их, поэтому было неудивительно, что дизентерия в лёгкой форме доставляла дополнительные неудобства на фоне общего дискомфорта и невзгод. Наши спальные места были такими же разными, как и наши характеры. После первой ночи в лагере я забросил гамак в пользу огромной кровати, сделанной из куска брезента с люверсами[2], натянутого на раму из крепких жердей и надёжно привязанного внизу нейлоновым шнуром. Майк Андерхилл приспособил одну из металлических кроватей, одолженных капитаном Стаффордом, подвесив её на верёвках к стойкам кровли. Тони МакЛафлин тоже спал на металлической кровати, но пользовался ей в общепринятой манере. Билл Флеминг привык к гамаку. Он подвесил его так низко, что когда разваливался в нём, то почти скрёб спиной землю. Летучие мыши шныряли по лагерю от заката до рассвета, но были сбиты с толку противомоскитными сетками, добросовестно развешанными около спального места каждого из нас. Раздражающие случаи происходили с приводящей в бешенство регулярностью. Опять этот «кто-то» совершил акт вандализма и зашёл так далеко, что вытащил стальной стержень, служивший ножкой одной из кроватей, и использовал его как колосник в печи. Несколько раз я устанавливал ёмкость для сбора дождевой питьевой воды, и постоянно какой-нибудь болван натыкался на неё в темноте и переворачивал, или выливал в неё заварочный чайник или остатки кофе. Любая постройка из жердей, сделанная для личного пользования, разрушалась с целью добыть дрова.

Колония шипастых муравьев поселилась в соломе, проникла в мои вещи, висящие на гвозде, вбитом в одну из стоек, и уничтожила три катушки отснятой плёнки, которые, как я полагал, были надёжно упакованы. Гибкая пила исчезла. Кто-то взял мой фонарь «взаймы» и разбил стекло. Ежедневное чувство разочарования было ужасно. Если бы мы нашли что-то обнадёживающее, мы могли бы вынести остальное. Мы упорно продолжали бурить, копать, промывать, но энтузиазм ушёл из каждого из нас. Это ваё выглядело чертовски бесполезно.

Одном утром мы чуть не лишились лодки. Как обычно, мы отправлялись к месту работы на ручье, и погода для разнообразия была хорошая. Солнце светило сквозь листву, отбрасывая узор из теней. Неожиданно испуганная повис выпорхнула из зарослей и с визгом побежала к реке по короткой дороге. Тони МакЛафлин немедленно выхватил ружьё у Билла Флеминга и пустился в погоню. Жирная повис скользнула по вздувшейся воде и села на сломанную ветку, торчащую из воды не более чем в 15 метрах от берега.

МакЛафлин прыгнул в лодку и схватил весло, но его толчок сдёрнул неуклюжее судёнышко с корней и, прежде чем он успел вскарабкаться на корму, поток подхватил шаланду, развернул её боком и безжалостно потащил прямо к быстринам. Повис насмешливо упорхнула в джунгли, окутанные испарениями. Несмотря на яростную работу Тони веслом, стремительный поток крутил лодку, опасно подтапливая её и заливая водой. Когда лодка была уже на самом краю пенящегося водоворота, Майк Андерхилл прыгнул из кустов и нырнул в воду с головой. Плывя как угорь, он покрыл расстояние между берегом и лодкой в рекордное время и затащил себя на борт. Схватил запасное весло он помог остановить скачущую лодку и им с МакЛафлином удалось развернуть нос к берегу и в конце концов добраться до пологого песка на берегу.

Шансы подстрелить дичь для супа таяли с каждым налетающим шквалом дождя. Однажды мы набрели на свежие следы тапира, но так и не мсогли даже мельком увидеть странное создание и, в конце концов, померяли его следы в расплывшемся болоте. В другой раз вонь от диких свиней, которую ни с чем не спутаешь, пропитала воздух около лагеря на всё утро. И хотя мы и набрели на множество следов скотины и шли по ним по подлеску несколько миль, мы потеряли их, когда не смогли продираться сквозь колючий подлесок.

Компания Уэйда, как мы обнаружили одним утром, переехала выше по реке несмотря, а может наоборот – благодаря, набухшей от дождей реке. Они притащили грубый понтон почти точно на место, где был вход в узкий ручей, где мы работали. Ручей назывался, как мы узнали только что впервые, Меруме, потому что у его истока находится подножие горы Меруме. Между прочим, это был ручей, в котором много лет назад человек по имени Джессоп нашёл самый большой алмаз, когда-либо найденный в Британской Гвиане.

В команде по добыче алмазов было двенадцать человек, включая трёх непосредственно ныряльщиков. Я был очень заинтересован, особенно потому, что это был не первый раз, когда я видел подводную добычу алмазов. Бригада использовала старинное оборудование бразильского типа, которое состояло из громоздкого медного шлема и утяжелённого брезентового жилета. Они не носили ничего на ногах, полагаясь на мешочки со свинцом, подвешенные на широком поясе, которые тянули их на дно и позволяли закрепиться под водой на одном месте. Работа была очень опасная, особенно в быстрой воде, но они редко работали на глубине более 10-12 метров. Предыдущая подводная добыча алмазов, которую я наблюдал в Апайкве, была на глубине более 35 метров, но это было исключение. Эти решительные ныряльщики могли оставаться под водой около двух часов, но редко так делали. Их обычная продолжительность работы была около получаса, и им необходимо было сохранять вертикальное положение, чтобы вода не попала в открытый снизу шлем. Выживание на глубине зависело от потока воздуха, поддерживающего нужное давление в шлеме, поэтому если бы насос сломался, то шансы всплыть живыми у них были бы очень небольшие. Но соблазн велик, и они не обращают на риск никакого внимания. Работа внизу ведётся без света, чтобы не привлекать электрических угрей, пираний и других прожорливых рыб. Процесс довольно однообразен. Один человек спускается вниз, наощупь находит в кромешной тьме участок с рыхлой породой на дне, работая в полном одиночестве и вслепую. Затем он втыкает лом, чтобы пометить место. Корзины или брезентовые мешки с небольшим грузом спускают с понтона (обычно его делают из пустых бочек из-под масла) и ныряльщик нагружает их породой. Полные мешки быстро заменяют на пустые, а когда ныряльщик почувствует, что с него хватит, на его место спускается другой. Если первые мешки породы не приносят хорошего урожая, другой ныряльщик немного смещается от предыдущего места и снова вгоняет лом в землю на дне.

Я никогда не придавал серьезного значения этому методу добычи, потому что у меня были повреждены барабанные перепонки во время Второй мировой войны, и я полагал, что ныряние требует максимального равновесия в давлении между ушами, в чем я на собственном опыте убедился в Апайкве в 1953 году, когда делал пробное погружение. Но когда ребята Уэйда нашли двадцать алмазов примерно по одному карату[3] каждый в течение утра, мы были сильно потрясены и смотрели за дальнейшим процессом с нескрываемой завистью. Мы работали неделями, пользуясь примитивными методами, потому что на большее не хватило оборудования и денег, и не могли похвастаться ничем в итоге. А в это время компания предприимчивых негров, работая практически в том же самом месте подняла алмазов более чем на 20 карат за несколько часов. По крайней мере, это подтверждало предположения Билла Флеминга, что тут есть алмазы, и также подтверждало, что мы искали не там.

Команда ныряльщиков ничего не нашла на следующий день. И на следующий. Но уже на третий день после обеда они опять передвинули свой понтон и подняли восемнадцать карат, среди которых был камень весом 4-5 карат. Это окончательно добило меня. С меня хватит наземных разработок, прежде чем я вернусь к своим изначальным планам по работе в горах Акараи. Нужно было смотреть в сторону подводной добычи алмазов, и если бы я был в состоянии таким способом реализовать свои амбиции, то я был только за, и к черту лопату и кирку. Я понимал, что, покинув лагерь на реке Мазаруни, я должен буду вернуться в Англию для поиска, пока непонятно как, средств для подводной добычи, но это в любом случае было лучше, чем оставаться тут и терять время, поскольку мне было отказано даже в возвращении в Джорджтаун. Конечно, нужно было проконсультироваться с капитаном Стаффордом, но Майк Андерзилл был впечатлён, поскольку любое мероприятие, связанное с нырянием, привлекало его внимание.

Я знал абсолютно точно, что в Гвиане бесполезно искать средства. Я опять пошёл не по тому пути, хотя в этот раз вина едва ли была моя. Тем вечером во время ужина мы обсудили дальнейшие планы, и все согласились, что мне необходимо вернуться в Джорджтаун как можно скорее, чтобы начать действовать. Уэйд сам посетил наш лагерь позднее тем же вечером по пути, потому что привёз припасы для своих людей из Апайквы. Уэйд возвращался утром, и я договорился с ним, что он возьмёт меня с собой. Билл Флеминг сказал, что, если компания распадётся, он будет действовать сам по себе, как раньше.

[1] Лабария и водяной щитомордник – разновидности ядовитых тропических змей.

[2] Люверс – металлическая окантовка отверстия в ткани, коже и т.д., предназначенная для укрепления их краёв. Отверстия служат для продевания в них веревок, канатов и т.д.

[3] Карат – мера веса, равная 0,2 грамма.