Городские постмифы

Глава 1. 19 сентября 2084, вторник

В редакции портала “Гомон” взорвалась маленькая информационная бомбочка: кто-то заметил, как в парковочный шлюз здания въехала новёхонькая “Чайка”. Причём не простая — если вообще можно назвать “простым” электрокар премиум-класса, — а ещё и уставного оттенка маренго, что, в принципе, не сулило ничего хорошего.

Серый — официальный цвет униформы граждан с особыми потребностями, гематофагов.

— Вампир из госбезопасности, значит. К чему бы это?

— Почему сразу госбезопасность? — удивилась стажёрка Клара Яблонская. — Разве это не может быть новообращённый учёный? Вроде бы, на прошлой неделе у возвращенцев интервью брали.

— Потому что “Чайку” любит старейшина клана, с которым у нашей гэбни контракт, — пояснила пани Анеля из отдела обратной связи. — Так что все его птенцы берут только эту марку. А вот МЧС, внешние патрули и французы по этой же причине на “Чайку” теперь не сядут. У нелюдей свои корпоративные заморочки.

Клара лишь кивнула. Сама она переехала в Октавию — восьмой центральноевропейский Ковчег, — из второго, Сегундии, чуть более года назад и всё ещё не освоилась с местными порядками.

— Ты не бери до головы, иди себе домой, — посоветовали ей.

Так вышло, что стажёрка Клара сидела в окружении “меньшевиков”. Всего пару минут назад коллеги и пришлые их единомышленники из других отделов вовсю обсуждали планы на вечер и с нетерпением поглядывали на часы.

Для журналиста уйти с работы вовремя и ни секундой позже — редкая удача на грани невозможного. Не все психологически способны на такое. Тех, кто готов пренебречь условностями этики коллективизма, и прозвали “меньшевиками”, по старой памяти. В чём-то эти блюстители трудового кодекса действительно походили на идейных политических. Они держались вместе, обходили трудоголиков стороной. Сочиняли уважительные причины, чтобы после обеда не браться за новые задания, если таковые вдруг свалятся на голову. Делились способами, как половчее сбросить срочняк на дежурных. Мрачные дежурные, разумеется, подслушивали.

Но от новости о безопаснике-гематофаге даже в идеологах секты Конца рабочего дня проснулось профессиональное любопытство.

— Давайте-ка к видюкам заглянем, — предположила пани Анеля.

С предложением тут же согласились. Вполне логично: если безопасникам важен некий материал, то изымать исходники будут в отделе видеомонтажа. Как по команде, “меньшевики” похватали кружки и гостинцы — печенье, конфеты, а кому-то оказалось не жалко припрятанных остатков приличного кофе, — и пошли выманивать видюков на сладкое.

— Ну что, тебе пора. До завтра, — с Кларой прощались единодушно, как будто она уже объявила об уходе. Она не стала возражать и спорить, прекрасно понимая, почему её выпроваживают.

На часах как раз без пяти шесть. Со спокойной совестью Клара могла бы действительно собраться и уйти, никто не заметит. Право, какое ей дело до серых “Чаек”; к тому же, если какое спорное видео, и правда, найдётся, её, чего доброго, вытолкают из монтажки под благовидным предлогом, чтоб не травмировать.

Все здесь считали, что в журналистике Клара не задержится. Спихнули на попечение “меньшевиков”. Сажали отвечать на комментарии зрителей в разделах культуры, недвижимости и прочих, не шибко острых, тем: дурной труд, в основном за ботами присматривать. Стоящих заданий не давали вообще.

А всё из-за гематофагов, которых Клара за свои двадцать лет жизни и вблизи-то ни разу не видела. Нелепое недоразумение.

Дело в том, что на первом курсе журфака Клара не записалась на факультативный модуль по межвидовой коммуникации. Просто не видела в том для себя особой пользы: сколько там этих гематофагов? Обладателей официального гражданства, постоянно проживающих в Ковчегах, немного. Ориентировочно: десятка три-четыре числятся в сотрудниках антитеррористического ведомства и госбезопасности, по институтам сидит пара штук особо полезных академиков, чьи заслуги оценили настолько, что разрешили им жить вечно и есть людей. Разве что среди спасателей кровососов много: где-то три четверти оперативного состава, из людского персонала там только психологи и диспетчеры. Плюс внешний патруль, союзные кланы за пределами Купола, бродяги-контрактники — но эти в городе бывают редко, и новостные поводы дают специфические.

Клара не горела желанием вести репортажи о жертвах охоты и межклановых разборках, и искренне считала, что вне узкой сферы криминальной хроники и документалок о работе спасателей глубокие познания в психологии гематофагов ей не понадобятся. Распределения за пределы Ковчега, в старые города, где нелюдей водилось куда больше, она не боялась: в польской диаспоре Сегундии её родители были людьми далеко не последними, так что приличное рабочее место ей подыщут.

Её наивные представления разбились о суровую реальность, когда с началом учёбы на втором курсе она пошла стажироваться на один из городских инфопорталов.

Главный выпускающий редактор “Гомона” пани Сковроньская выяснив, что Клара — единственная из пришедших устраиваться подружек-студенток не посещала факультативных занятий по межкомму, вздохнула и резюмировала: конечно, причин отказать Кларе в приёме на должность нет, но, возможно, молодой пани стоило бы поискать более перспективные для себя сферы деятельности. Клара удивилась, но совету не вняла.

Её не звали на репортажи, не доверяли обработку текучки, не пускали даже в качестве ассистентки-подавальщицы кофе на съёмки срочного сюжета — причём не важно какого. Отмахивались с оговоркой: будто никогда нельзя знать, где наткнёшься на гематофага. А ведь за полтора месяца работы Клары в “Гомоне” новостей, действительно связанных с клятыми кровососами, было ровно две. И обе — интервью с учёными, никаких преступлений.

Позже сокурсница Уршуля пояснила Кларе в чём дело: обычно от модуля межкомма отказываются те, кто на гематофагов слишком остро реагирует и не справляется с эмоциями в их присутствии; причины могут быть разные, реакции тоже. И Клара поняла, что никто в редакции просто не верит в свободный выбор. Её сочли ущербной. Психологическая неустойчивость для журналиста — синоним профнепригодности. И поди докажи, что это не так, если ей даже шанса проявить себя не дадут.

Только вот же он — шанс. Хотя бы показать, что она никакая не истеричка.

Клара достала пудреницу: сладостей для подкупа у неё не было, но кое-кто из видеоинженеров не прочь оказать услугу, если об этом вежливо просит молоденькая стажёрка с длинными ресницами. Взяла кружку и демонстративно оставила свои вещи на столе, а сумочку на спинке стула, чтоб никто не подумал, будто она собралась сбежать.

Большинство любопытствующих толпилось в коридоре между открытым офисом видюков и кабинетами новостных режиссёров. Лишь немногим удалось задержаться у самих “стаканов” с высокими перегородками, худо-бедно отделяющими индивидуальные рабочие места: всё-таки мешать нельзя — люди делом заняты. Это у журналистов работа уже закончена, а у видюков другой график: их пересменка будет только в девять — чтоб смонтировать всё, что им успели натаскать за вечер с графой “срочно сделать вчера!”. А если “горящего” материала нет — иногда бывает и такое, — всё равно простаивать без дела видеоинженеру никто не даст: есть же ещё трудоёмкие авторские программы и подготовка утренних выпусков; формально этим занимается ночная смена, но лучше сделать раньше, чем позже, верно? Так что в каждом “стакане” над душой видюка висело по злющему режиссёру, капризному штатному влоггеру или усталому молодому репортёру — энергичные и маститые давно застолбили в расписании лучшее время.

Поэтому оставалось лишь караулить, кто из видюков на время рендера выйдет покурить или выпить кофе.

— Что-нибудь прояснилось? — непринуждённо поинтересовалась Клара.

Судя по разговорам, пока не прояснилось ничего: в условиях информационного голода люди строили версии одна другой забавней.

Вообще-то, кроме “Гомона” в здании размещалось немало иных разношёрстных контор, и некоторые из них вполне могли бы заинтересовать особистов. Может, кто-то из коллекторов “Бюро добрососедской помощи” переусердствовал — и их пришли раскулачивать? Или многомесячная тяжба зоопитомника с городской санэпидемслужбой из-за слишком эффективной травли крыс вышла на новый уровень — вот это была бы новость!

— Да ну, — подала голос какая-то зануда, — возможно, пан офицер к антиквару решил заехать, за хламом времён своей молодости.

— А зачем тогда ему именно наш шлюз? Общая парковка посвободней будет.

Так уж вышло, что редакции “Гомона” пришлось свою парковку отгородить и поставить отдельные ворота: створки основного шлюза здания герметизацию сохраняли из рук вон плохо, и раз-два в месяц вовсе ломались. Из-за этого на самой парковке и цокольном этаже с чистотой воздуха проблемы просто неустранимы. Владельцы здания вместо того, чтобы поставить новое оборудование и заменить изношенные фильтры воздуховодов, обвинили в поломках нерадивость арендаторов; а арендаторы, в свою очередь, тоже нашли крайнего: раз журналисты день-деньской гоняют на выезды — значит, они всё и расшатали. Руководство редакции оценило ничтожность шанса выиграть дело в суде и решило, что дешевле будет отстроить собственный шлюз, с пропускной системой и мальчиками-охранниками, чем раз за разом платить за ремонт. С тех пор журналисты с нескрываемым злорадством отмечали очередные неполадки общественной развалюхи и не упускали шанса поинтересоваться при случае у соседей: “ Как там у вас сегодня, не пахнет?”

Так что парковку “Гомона” изолировали, чтобы не было утечек, и с неё стало невозможно попасть к прочим конторам напрямую. Разве что подняться на третий этаж и выйти через корректоров — на что те страшно ругались, чай не проходной двор, — или на пятый и затем через кафетерий.

— Только представьте себе: пан офицер заблудился, а спросить дорогу расовая гордость не позволит. Так и будет у нас слоняться, аки дух неупокоенный.

— Збышек, если бы он не знал про новые ворота, то он бы и не доехал до них мимо старых.

— Ладно-ладно, — нехотя сдался главный острослов, и Клара с удивлением отметила, что он всё-таки немного нервничал. — Допустим, это к нам; тогда есть идеи, кто из наших успел проштрафиться?

— Что у нас интересного было из репортажей на прошлой неделе?

Стали перебирать, вспоминая. Клара заметила, что никто не упомянул полнолуние: у властей вошло в постоянную практику объявлять на трое суток комендантский час с наступлением заката. Клара не особо следила за новостями по теме, но, вроде бы, в последний раз ничего экстраординарного не случилось — иначе бы где-где, а в редакции об этом бы трепались на каждом углу. Опять же, окажись кто-то из сотрудников укушен, журналисты замалчивать бы не стали — тут у всех статус не ниже дельта-плюс: кровососам их трогать не положено, и у жертвы есть полное право на защиту.

— Может, они решили обратиться к гражданам, потому что ищут случайных свидетелей какого-нибудь происшествия? — Клара высказала это предположение больше для того, чтобы не молчать. — Нормальная полицейская практика, разве нет?

Збышек демонстративно приложил ладонь к лицу.

— Пани, видимо, не знает разницы между полицией и особистами, — снизошёл он до ответа неразумной стажёрке. — Для человека совершенно естественно рассчитывать на помощь сообщества и обращаться за ней не зазорно. А вот у гематофагов с кооперацией дела обстоят неважно: они и между собой-то сотрудничают нехотя, а ты предлагаешь им через СМИ на весь город заявить, что они, все из себя такие сверхлюди, не могут справиться с задачей сами.

К стыду своему, Клара действительно не подозревала о таких тонкостях. В очередной раз она столкнулась с тем, что незнание основ межвидовой коммуникации мешает нормально общаться с коллективом, на сто процентов человеческим по составу. Ладно, по крайней мере, в этот раз в деле и правда замешан гематофаг.

— Эй, слышите? Говорят, Лихачёв с особистом в лифте проехался!

Про Клару тут же забыли. Толпа забурлила, перестраиваясь вокруг нового центра внимания, но Клара не дала вытолкнуть себя на периферию. Протиснуться к свидетелю, впрочем, удалось далеко не сразу.

— ...даже не понял сначала, кто это, пока серую перчатку не увидел, — в который раз рассказывал Лихачёв. — С виду человек человеком, только что волос по-мажорски длинный. Ну, и ничего, в общем-то; я на четвёртом вышел, а ему к главреду надо было, на пятый.

— Там они могут долго сидеть, — закивали вокруг.

— Так погоди, что он сказал-то? Кого ищут?

— Да нет же, не разговаривали мы! Два этажа вместе проехали, — Лихачёв начал объяснять заново. — Я как зашёл, он уже в кабине был, с парковки поднимался. Пока я серую перчатку не увидел...

Клара прослушала историю ещё два раза и решила, что с неё хватит.

— А Уршуля сейчас где? — Лихачёв уставился на неё, не понимая вопроса не по теме, и Клара уточнила: — Ассистентка ваша, новенькая?

— А, — махнул рукой в неопределённом направлении, — на монтаже осталась. Пусть учится. Так вот, вызываю я лифт…

Клара отступила, и её место тут же заняли новые слушатели. Впрочем, ажиотаж потихоньку спадал: люди, разбившись на группки, спокойно обсуждали отвлечённые темы, ожидая нового вброса информации. Послонявшись между ними немного, чтобы глаза всем помозолить — вот, дескать, не ушла и не боится никого, — заскучавшая Клара решила было отыскать-таки Уршулю: вдруг та скоро освободится.

— Яблонская?

— Да, стажёрка, блондиночка такая, с вихром. Кто-нибудь её видел?

— Только что тут была.

Клара обернулась как раз в тот момент, как пани Дануцевич, главная меньшевичка, без трёх дней пенсионерка и непосредственная Кларина начальница разглядела в толпе искомую “стажёрку с вихром”. Даже с немалого расстояния, их разделяющего, по лицу пани Дануцевич видно было, как она встревожена. Кларе стало вдруг отчего-то стыдно перед ней: добродушная начальница не желала никому зла и искренне считала, что помогает подопечной, не позволяя той “сгореть на переработках” и бегать по “опасным” заданиям. Не выпуская непутёвую стажёрку из поля зрения, Дануцевич приближалась к ней с величавой грацией атомного ледокола.

— Почему всё ещё здесь? — драматичным шёпотом спросила пани начальница, и тут же отвлеклась на вызов по смарткомму: — Да, я её нашла. Сейчас отправлю к вам.

Клара сразу догадалась, куда её хотят отправить. Мало кто смог бы заставить саму пани Дануцевич бегать по этажу в поисках сотрудницы, оставившей собственный смарткомм в сумочке на столе.

— Пани Яблонская, поднимитесь, пожалуйста, к главному редактору, вас ждут.

— Ага-а, — многозначительно произнёс кто-то рядом.

Лица окружающих обернулись к ней: журналисты почуяли инфоповод. Под взглядами опытных репортёров Клара осознала, почему их сравнивают именно с акулами.

— И что панночка успела натворить? — Вкрадчиво поинтересовались из толпы.

— Ничего, — наигранно пожала плечами Клара и заторопилась прочь. Дальнейшее произошло слишком быстро: ловко увернувшись от расспросов пожилого экономического обозревателя она чуть было не влетела в пани Анелю. Та подхватила Клару под локоток, и вместе они скорым шагом преодолели остаток коридора, не встречая больше препятствий. Клару же не покидало ощущение, будто её конвоируют.

— Возвращайся скорей, всё расскажешь, — напутствовали её, пропуская к лифту. Кто-то заботливый успел нажать кнопку вызова.

В кабину она шагнула одна. Двери закрылись, оставляя её наедине с чередой собственных отражений в паре зеркальных стен. По крайней мере, она успела поправить макияж — это придало немного уверенности в себе.

“Ладно,” — решила для себя Клара, — “будем считать, я просто иду на интервью”.

Лифт поднимался быстро. Клара малодушно предпочла бы в нём застрять. Дело было вовсе не в гематофаге: ведь причин опасаться у неё не было. Она быстро перебрала в уме всё, что могла бы натворить, чтобы заинтересовать безопасников, но ничего особо предосудительного за ней, и правда, не водилось. Опять же, “статус полезности”: у неё частичная неприкосновенность как у студентки высшего учебного заведения, плюс раньше она регулярно ходила на общественные работы. Есть, правда, ещё социальный рейтинг, но за ним в диаспоре как-то следить не принято: все свои же. Так что Клара не помнила, сколько у неё баллов; но вряд ли такая ерунда могла быть причиной вызова.

Значит, она разволновалась на пустом месте. Это скоро пройдёт. Она сделала глубокий вдох, расправила плечи и посмотрела в глаза отражению. Чуть поправила слегка сбившуюся объёмную прядь надо лбом — тот самый “вихор”. Как и положено журналистам, Клара красилась только в естественные оттенки и на лице пирсинга не носила, так что вид у неё даже по меркам ретроградов был вполне приличный.

Обычная хорошая девочка из профессорской семьи. На таких любуются, но не трогают.

К кабинету главреда Клара шла бодро, отбросив пустые попытки угадать, о чём предстоит разговор. Навстречу ей выскочила секретарша, торопливо кивнула на неприкрытую дверь: мол, заходите, — и поспешила к лифту.

“Ага-а,” — с мрачным юмором повторила про себя Клара, отметив у беглянки сумку и зажатые в руке ключи.

Пани Беата Сковроньская сидела прямо в приёмной на месте изгнанной секретарши. Главный редактор независимого информационного портала “Гомон”, выпускающего материал сразу на шести языках для национальных диаспор западнославянского содружества и вещающего на весь подконтрольный Сегундии регион, как ни в чём ни бывало сама разливала свежезаваренный чай на три чашки.

— Входи, Кларусь, присаживайся, - ласковое обращение из уст главы всея редакции и дамы, по сути, лично Кларе малознакомой, сперва ошарашило. В остальном пани Сковроньская держалась в своей привычной манере: спокойно и с достоинством.

Кларе ничего не оставалось, кроме как послушно сесть напротив.

Виновника всеобщего переполоха она заметила не сразу: гость редакции обнаружился на диванчике в глубине комнаты. Гематофаг, казалось бы, никак не отреагировал на появление Клары: сидел себе, закинув ногу на ногу, наблюдал за обеими женщинами и будто ждал чего-то. Не иначе как приглашения к чаю.

Лицо гематофага показалось смутно знакомым, хотя Клара была уверена, что не встречала его раньше. С виду он ничем не отличался от живого человека; если бы не цвет петлиц на воротнике угольно-серого френча — сизый с малиновой окантовкой вместо крапового, — Клара вряд ли бы догадалась, кто он такой. Что закономерно: эффективный хищник должен как можно дольше оставаться незаметным для жертвы. А вампиры на протяжении тысячелетий жили среди людей, так что они обязаны уметь сливаться с толпой.

Потому-то гражданам с особыми потребностями и предписано носить выделяющий их опознавательный цвет.

— Это Клара Яблонская, которой вы интересовались. Кларусь, это товарищ Северский Мстислав Эдуардович.

Клара отметила, что пани Сковроньская назвала гостя товарищем, а не паном, и при этом не упомянула его звания, хотя на петлицах красовались майорские парные “шпалы”. Последнее, видимо, значило, что Северский пришёл не по официальному делу и выступает, скорее, от своего имени; но вот на что пани намекала, выделяя непривычное обращение? Пожалуй, на то, что к гостю положено обращаться по имени-отчеству, как это принято у выходцев из русских княжеств.

Гематофаг встал и подошёл к ним, снимая на ходу перчатку из тонкой кожи.

— Очень приятно, — он протянул руку, и Клара молча пожала её, отметив, что та оказалась вовсе не ледяной, а просто сухой и прохладной.

Возможно, потому что гематофаг был сыт. Как бы мало Клара ни знала про них, но о том, как выглядят гематофаги изголодавшиеся, она помнила со школы: “дети, ни в коем случае не подходите близко, если человек в сером похож на больного, бледный, измождённый и ведёт себя нервно; и особенно опасайтесь таких панов или пани, если при этом серой формы на них нет.”

Господин Северский больным отнюдь не выглядел. Худым — да, но худоба характерна для всего вампирского племени. Как и говорил Лихачёв, волосы гематофаг носил длинные. Будь он человеком — это бы значило, что он следит за модой и хвастается здоровьем и достатком; что эта деталь могла бы означать у вампиров с их альтернативными признаками здоровья и отсутствием нужды в витаминах оставалось только гадать.

Поблагодарив пани Сковроньскую, он взял предложенную ему чашку и придвинул свободный стул поближе к Кларе.

— Вот, бери сахар, Кларусь, печенье не предлагаю, — главред буквально сунула Кларе сахарницу, при этом коснувшись её руки.

Клара на автомате взяла два куска рафинада. Перед ней разыгрывался диалог из недомолвок, судя по подчёркнутому спокойствию обоих участников — чуть ли не яростный спор, но она успевала расшифровать едва ли десятую часть. Только на третий раз она поняла, зачем пани Сковроньская так демонстративно по-дружески к ней обращалась: главред подавала пришлому людоеду недвусмысленные знаки о том, что Клара находится под её покровительством. В диаспоре своих не бросают. Клара почувствовала некоторое облегчение и благодарно улыбнулась пани Сковроньской.

Повисло молчание. Господин Северский тоже подсластил себе чай и явно не собирался начинать разговор.

— Итак, — пани Сковроньская смотрела куда-то между Кларой и Северским, — Мстислав Эдуардович, не потрудитесь ли вы, наконец, объяснить, что же побудило вас прийти сюда лично в поисках нашей сотрудницы?

“Сотрудницы”, не “стажёрки” — отметила Клара. Главред гематофага не боялась: скорее, он её раздражал.

— Мы непременно обсудим это с ней лично, в приватной беседе, — произнёс Северский самым любезным тоном. — Приношу извинения, что оторвал вас от дел, и не смею вас более задерживать, госпожа главный редактор.

— Раз вы пришли сюда, а не встретились с Кларой на нейтральной территории, — отчеканила пани Сковроньская, всё ещё не глядя на Северского прямо, — то вы вызвали к себе именно что журналистку Яблонскую, а она — часть нашего коллектива. И как главный редактор я имею право знать, какие вопросы возникли к моим подчинённым или их деятельности.

— Да не съем я вашу девочку, — развеселился гематофаг. — Думаю, в таком случае, мы сами можем выйти, чтобы вам не мешать. Ещё раз спасибо за гостеприимство.

— Нет уж, оставайтесь здесь. Кларусь, я тут рядом, чуть что стучись; а как только закончите — сразу ко мне.

— Ясно.

Главред вернулась в свой кабинет и закрыла дверь.

Северский продолжал молча пить чай, отвлёкшись на свой смарткомм. Трудно было разобраться, считать ли это хамством или, наоборот, гематофаг давал Кларе время собраться с мыслями.

Она выбрала второе.

Ситуация пугала своей полной неясностью. Клара остро пожалела, что не ходила на тот клятый факультатив по межвидовой коммуникации. Так вот о чём её постоянно предупреждали старшие коллеги, когда пугали “внезапными гематофагами из-за угла”: этот действительно возник из ниоткуда, и коммуникация ещё толком не началась, а Клара уже потеряла ощущение почвы под ногами.

Но если с техникой безопасности при общении с гематофагами она ознакомлена не была, то о практиках спецслужб кое-что знала. Итак: не говорить лишнего, при этом не врать — всё равно подловит, гематофаги чуют лжецов, — не называть имён и ни в коем случае ничего не подписывать.

— Госпожа Яблонская, позвольте спросить: это ваша страница?

Вместо того, чтобы вывести изображение удобной голограммой, он протянул ей смарткомм: на маленьком экранчике с плоским изображением не так-то просто было разобрать, о чём вообще речь. Оказалось, “страницей” Северский обозвал вКомнату: персональное вирт-пространство, посещать которое предполагалось в очках дополненной реальности. Освоившись с управлением, Клара покрутилась немного на месте, чтобы разглядеть хоть что-то из обстановки. На языке крутилась шутка про то, как спецлужбы не поспевают за развитием соцсетей.

В маленьком окошке смарткомма нейросеть вКомнаты не просто добавляла виртуальные объекты: вся обстановка приёмной выглядела не так, как на самом деле. Свет казался тусклым, на предметах появилась пыль, на стенах проступила текстура под некрашеный бетон, с наклеенными тут и там старыми газетными вырезками. Над кофемашиной нарисовалась несуществующий стеллаж с книгами: Клара не знала, позволит ли упрощённый мобильный интерфейс взять и полистать хоть одну. Вот ещё одна полка с пухлыми картонными папками “Дело №”, какие встречаются только в старых фильмах, корковая доска — стандартный набор элементов для кустарного квеста.

На аквариуме с трансгенными рыбками появилось винтажное радио в деревянном корпусе.

— Да, это моя старая гостевая, — подтвердила Клара. — Я её в девятом классе настраивала.

“Подвальчик-с-историей”: школьнице это название показалось небанальным и загадочным. Оформление ничего особенного из себя не представляло, но, по крайней мере, адаптивный дизайн работал всё ещё пристойно.

В то время Клара обожала всё мрачное и потёртое. Она приглашала в Подвальчик одноклассниц, сама включала скин “невидимки” или “призрака”, и подкидывала гостьям “улики” и “подсказки”. Радио тихо потрескивало, создавая ненавязчивый эмбиент, а в нужный момент “случайно” включалось с пятнадцатиминутным подкастом — очередной крипотой. Девчонок такое впечатляло. Архивы записей точно должны были сохраниться прямо в вКомнате — можно было бы поискать по углам…

— Материалы, здесь размещённые, подбирали и редактировали вы сами? Кто ответственен за тексты и кто их здесь публиковал?

Клара удивлённо моргнула. Зачем такие официальные формулировки, когда речь идёт о детской поделке? Причём собранной на популярном, открытом всем ветрам сервисе: при желании товарищ майор без труда мог посмотреть код и логи. Опять же, надзорные нейросети давно всё проверили вдоль и поперёк: ничего запретного, нелегального или сверхсекретного тут быть не может.

— Я последний раз пользовалась этой вКомнатой года три назад. Всё, что размещено мной и от моего логина, собирала и редактировала я сама. Если здесь был кто-то другой, то доступ в приватную часть я никому не разрешала. Однако я не могу отвечать за информацию, попавшую сюда незаконным путём, если таковая есть, — хмыкнула Клара. — Что вас конкретно интересует? Может, мне это подбросили.

— История “Просьба о помощи”, сам текст, — Северский забрал и у неё смарткомм и открыл сохранённую закладку. — Вот он: узнаёте?

Клара пробежалась глазами по строчкам. Да, когда-то она записала эту байку со слов старших друзей. Особо высоких или низких оценок не собрала: гостям “Подвальчика” показалась скучной.

— Честно говоря, давно было, так что не помню точных формулировок, — Клара решительно не могла понять в чём же подвох и отвечала с осторожностью. — Стоит проверить по логам.

— По логам над текстом работали вы, и с момента публикации он не изменялся, — уточнил Северский.

Клара развела руками.

— Сдаюсь: что с этим рассказом не так?

— Кроме того, что он неряшливо написан — почти ничего. Я хочу, чтобы вы убрали пару некорректных моментов: все эти “жертвы режима” и упоминания крови лишние. Сделайте это сегодня до полуночи, пожалуйста.

В полной растерянности Клара уставилась на гематофага. Он не был похож на дуболома, который вообще не осознаёт нелепости своего требования. Напротив, в голубых глазах нелюдя плясала смешинка: товарищ Северский тонко издевался и не особо это скрывал.

— Допустим, я это сделаю. Это всё, чего вы хотели?

— По сути, да.

— Хорошо, я поправлю текст. Я могу идти?

— Разумеется. Только разберёмся с одной формальностью: подпишите бумаги о неразглашении, пожалуйста.

Клара вспыхнула.

— Вы серьёзно?! И даже не потрудились выдумать повод получше?!

— А зачем? — откровенно улыбнулся Северский.

Почувствовав, как внутри всё закипает, Клара ущипнула себя за руку. Гематофаг намеренно её провоцировал. Нельзя поддаваться эмоциям и наговорить лишнего, следует отвечать строго по существу. Он не сможет заставить её что-либо подписать, прицепившись к древней записи из вКомнаты.

— Боюсь, обвинение на таком материале вы не построите.

— Но я вас ни в чём не обвиняю. Я лишь предлагаю оказать некоторое содействие; и вы ведь сами только что согласились — это не сильно вас обременит? Ничем не угрожает вам и подписка — вы зря о ней беспокоитесь. — Северский объяснял спокойным, убаюкивающим тоном, как будто разговаривал с ребёнком; это злило и пугало. — Разумеется, вы можете сейчас отказаться. И рассказать госпоже редактору, коллегам, родителям — кому угодно, о предмете нашего разговора. И они вам сразу же поверят, верно? И в вашу честность, что вы ничего от них не скрываете, тоже. И, в первую очередь, поверят те, кто сам когда-то подписался на негласное сотрудничество. Только в этом случае на помощь с моей стороны вам рассчитывать не придётся.

Клара закусила губу. Всё сильней крепло ощущение, что ловушка уже захлопнулась. Гематофаг её обыграл. Если она подписывает — это вербовка. Не подписывает — подстава.

Весь этот спектакль с явлением при погонах к главреду был нужен для того, чтобы скомпрометировать её, Клару Яблонскую. Кто его знает, зачем товарищу майору неоперившаяся стажёрка без особых пока перспектив карьерного роста; однако, если она откажется, он-то ничего не теряет. А что теряет она?

Клара вспомнила, как с ней обращались: день за днём мягко выдавливая из профессии только из-за одного подозрения в том, что она профнепригодна. Не трудно догадаться, что её ждёт, если редакция решит, будто Клара — стукач. Диаспора защищает своих, пока они свои. А родители далеко и они отнюдь не всемогущи.

Можно считать, работу она уже потеряла. Вот так, запросто. А если это как-то отразится на её социальном рейтинге — проблемы будут возникать и дальше. Что ж, в одном товарищ майор прав: ему действительно незачем было напрягаться с настоящим обвинением. Ему достаточно сказать или не сказать пару слов; дальше сплочённый людской коллектив сделает всё сам.

У Клары остался последний аргумент.

— Простите, но я не гожусь для работы с вами: я не прошла подготовку по межкомму.

— В самом деле? — Улыбка гематофага стала шире. Разумеется он знал. — Но вы меня пока что не боитесь.

— Но, если даже я соглашусь, неужели моя репутация будет спасена?

Северский открыл ещё одну закладку и снова передал ей смарткомм.

— Будет. Вот, можете ознакомиться с текстом: сами убедитесь, он совершенно травоядный, никакого мелкого шрифта и требований о продаже души. Просто перепишите это от руки, и мы закончим.

Перечитав короткий текст подписки, Клара действительно не обнаружила в нём ничего, кроме, собственно, обещания не разглашать суть разговора, произошедшего такого-то числа, и полученных в ходе оного сведений. У неё опять закончились версии, как понимать происходящее.

Нехотя она взяла предложенные ручку и чистый лист.

— Вы просто меня проверяете, — осенило её наконец.

— И это тоже, — кивнул Северский.

Клара написала всё, что товарищ майор от неё ждал. Её злила собственная беспомощность, но не хотелось загубить карьеру ни за что. А так, по крайней мере, если её, и правда, принудят к сотрудничеству, если это когда-нибудь вскроется и диаспора её изгонит, то хотя бы за дело.

— Вот, держите. А теперь всё?

— Да. Жду от вас правок до полуночи. Я вам чуть позже напишу в приват, под именем Просто_Ангел. — В ответ на удивлённо поднятую бровь он беззаботно пожал плечами: — Это из моей любимой песни.

Клара мысленно махнула рукой. Видимо, вот такие у него представления о конспирации. Впрочем, логика в этом есть: кто в здравом уме, увидев в списке её контактов Просто_Ангела, заподозрит, что это куратор-гематофаг? А может быть, это всё дурная шутка?

— Госпожа редактор просила вас к ней заглянуть, — напомнил Северский, поднимаясь. — Я подожду вас снаружи и провожу потом до парковки. Вы вряд ли захотите отвечать сейчас на расспросы коллег, не так ли?

— Рано или поздно говорить с ними мне придётся, — Клара вспомнила про оставленную на рабочем месте сумочку, но решила, что проще попросить Уршулю захватить её, чем возвращаться в кабинет самой.

— Что вы, возможно, будете проходить свидетелем по одному делу. Никаких подробностей.

— Ещё и ложные показания? — Клара уже устала раздражаться.

— Что вы, нет, конечно, — Северский снова засмеялся. — Если бы мне нужно было кого-то таким образом убрать, то у меня нашлись бы способы понадёжнее, чем отправлять неопытную девочку врать прокурору.

Она молча встала и пошла к кабинету главреда.

Постучавшись, зашла сразу и, поймав выразительный взгляд пани Сковроньской, плотно прикрыла дверь за собой.

— Мы закочнили, — Клара не знала, как теперь объясниться. Ей очень не хотелось обманывать пани Сковроньскую, которая только что выгораживала Клару перед майором. Но и сообщать главреду о подписке было равносильно самоубийству. Кларе стало мучительно стыдно: её всеми силами прикрывали, а она сдалась за какие-то пять минут.

— Очень хорошо. Ну что, разобрались? Всё в порядке? — Пани Сковроньская сняла очки и вопросительно подняв брови указала на дверь.

— Да, всё разрешилось. — Клара сообразила и кивнула: да, гематофаг всё ещё близко. Возможно, слышит их разговор. — Я, вроде как, свидетелем буду по одному делу.

Пани Сковроньская махнула рукой: мол, не надо подробностей.

— Вот и славно. Тогда езжай домой, а с материалом ко мне завтра зайдёшь, с утра. Маме привет от меня.

— Спасибо, передам. До свидания.

Разумеется, никакого материала не было: пани Сковроньская перенесла разговор, чтобы гематофаг не мог их подслушать. Главред явно не в первый раз имела с ними дело, и, судя по всему, воспринимала ситуацию крайне серьёзно. Особенно впечатлила Клару последняя фраза: Сковроньская не была знакома с её матерью.Смысл был ясен как день: “срочно свяжись с родителями”.

Глава 2. Рассеивающая Луна

Уршулю прозвали фенеком: миниатюрная натуральная — в отличие от Клары — блондинка, она смотрела на мир огромными карими глазами и казалась обманчиво безобидной.

Живых фенеков никому из их класса видеть не доводилось, только аниматроников в реконструкторском “Парке памяти”, куда водили всех школьников в Сегундии. После экскурсии кто-то из мальчишек добыл сувенирный ободок с большими ушками и торжественно вручил Уршуле — с тех пор кличка и прилипла. Обладательнице она отлично подошла: вот встречается тебе этот милый с виду зверёк, ты подпустишь близко, расслабишься — тут-то лисичка и цапнет тебя каверзным вопросом.

Клара не сомневалась: подругу ждёт блестящая карьера интервьюера, а может, и авторская передача.

Они с Уршулей учились вместе с пятого класса. Уроженки Сегундии, они вдвоём переехали в Октавию в поисках лучших перспектив для самостоятельной жизни. Идею подала Уршуля: она выяснила, что на восьмом Ковчеге самый низкий процент распределения студентов-горожан на “большую землю”, то есть, в старые города, где купола не так надёжны и уровень преступности безумно высок. Вместо того, чтобы рассылать своих коренных жителей по захолустьям, Октавия сразу набирала большое число абитуриентов из приезжих со всей подчиняющейся ей территории, чтобы, обучив, возвращать их в родные места. Практика вот уже много лет сохраняла за собой название экспериментальной, на прочих Ковчегах квоты для выходцев с периферии ставили поскромнее.

На родной Сегундии над Уршулей, пятым ребёнком в семье и не шибко склонной к точным наукам ученицей дамокловым мечом висела угроза направления на работу куда подальше. Так что ещё в старших классах девушка твёрдо вознамерилась взять судьбу в свои руки и заслужить контракт на Ковчеге. На любом из Ковчегов.

У Клары такой проблемы не было. Она сорвалась с подругой за компанию, желая выйти из-под родительской опеки и показать, что может устроиться сама.

Клара воспользовалась мультикоммом в приёмной, чтобы попросить Уршулю прихватить её вещи, после чего позволила товарищу майору проводить себя до парковки. Больше они не разговаривали, что Клару вполне устраивало. К счастью, гематофаг не стал задерживаться дольше необходимого и, коротко попрощавшись, покинул спутницу у её голубой малогабаритки. Наделавшая столько шума “Чайка” Клара не могла не отметить, какая это длинная и наверняка просторная внутри машина — наконец, укатила.

Уршуля появилась минут через семь после его отбытия. Сумку Клары она несла на плече, как мультяшный вор — мешок награбленного. Завидев подругу издалека, Уршуля тут же драматично изобразила строгую даму с плаката “Тсс! Не болтай!”. Правда, в её исполнении получилось что-то вроде заговорщицкого “Тсс! Мы обчистили курятник!”. Клара едва сдержала смешок и открыла “Бочонок”.

Городской электрокар модели Б-4, аккуратненький кубик на колёсах, напрочь лишённый аэродинамичности, прозвали “Бочонком” за так называемую сверхкомпактность: “в этом четырёхместном салоне вы ощущаете себя селёдкой в бочке, даже если вы там один”. Загружаться внутрь предлагалось через заднюю дверь, а рудиментарные боковые проектировались так, чтобы открыться ровно один раз в случае аварии, вызволить застрявших пассажиров, после чего машинка отправилась бы на переработку.

— Привет, — Уршуля и протянула Кларе её смарткомм, — тебе тут Михась названивал несколько раз.

— Спасибо.

Клара нажала кнопку вызова, но Михась не отвечал. В редакции его не было с обеда — уехал на репортаж с пани Гайдой. Так что о гематофаге он, скорее всего, ещё не знал. Значит, звонил не чтобы поинтересоваться, как там Клара, а потому что у него самого что-то случилось. Клара набрала его ещё раз, и снова безрезультатно.

— Ладно, поехали уже, — окликнула её с переднего пассажирского Уршуля.

Когда здание редакции скрылось, наконец, за поворотом, Уршуля скрестила руки на груди и уставилась на Клару с самым серьёзным видом.

— А вот теперь рассказывай: чего упырь от тебя хотел-то?

“Завербовать” — этот вариант ответа Клара предпочла оставить при себе. Такое не стоит бездумно говорить даже лучшей подруге. Сексотов не любит никто — хотя, казалось бы, какой из Клары сексот? Из неё и толкового осведомителя не выйдет, она не местная. Она ещё раз повторила себе, что не совершила ничего незаконного и неэтичного, а принципиальный отказ от сотрудничества мог обойтись дороже. Живут же люди ещё и не с таким грузом на душе, так что рановато ей себя жалеть.

— О ерунде какой-то, — пожала она плечами. Пусть это не вся правда, но и врать подруге она не собиралась. — Честно говоря, я до сих пор толком не понимаю, зачем он приходил. Пили чай, он спросил про мою старую вКомнату…

— В личное пространство вторгся? — перебила Уршуля, и Клара с удивлением отметила, что та побледнела. — Насколько близко держался? Расспрашивал о тебе? Ты его раньше встречала?

— А, ты об этом, — отмахнулась Клара. — Он сыт, только что полнолуние отметил. Да говорю же, его чем-то зацепили мои байки из “Подвальчика”, помнишь их? Лицо смутно знакомое, конечно, но мы совершенно точно виделись впервые.

— Откуда ты знаешь, что он тебя раньше нигде не приметил?! — Уршуля сорвалась на повышенный тон. — Клара, очнись! Ты же на курс не ходила, а нам там каждое занятие повторяли: главное, что нужно знать о гематофагах — они всегда охотятся. Это хищники, у них стиль мышления такой, слышишь?!

— Да слышу, слышу, — вздохнула Клара, решив, что сейчас с Уршулей лучше не спорить: пусть сначала выговорится, что её тревожит.

— У них же зависимость, как у экстремалов от адреналина. При мне недавно интервью с одной из возвращенцев монтировали, и знаешь, что? Оттуда вырезали забавный кусок, где она признаётся, что когда данные метеостанций анализирует, воображает себя крокодилом в засаде. Рассчитать маршрут и конфигурацию щитов Ковчега для неё — это как готовиться к атаке на незадачливую антилопу, где второй попытки достать добычу не будет. Только так ей в её новом состоянии удаётся удержать внимание на задаче.

— Так то возвращенка. Она же только-только превратилась, вот и зацикливается на новом для себя опыте. И вопросы, опять же, наверняка провоцировали на подобные откровения. Может, она хотела зрителям свою рутинную работу представить в интересном ключе, вместо “пялюсь на графики ночами напролёт”.

— Да сколько тебе повторять: это у них у всех так, видовая особенность! — Уршуля в отчаянии треснула ладонью по приборной панели. — Не цепляет их иначе никакая наука! Это её в гнезде так учили концентрироваться, абстракции с кровью ассоциировать!

— Как скажешь.

Обе замолчали.

Клара родилась и выросла в мире, где гематофаги были данностью.

Они существуют. Пьют кровь. Их жертвы заболевают и умирают. А ещё — некоторые кланы готовы сотрудничать, помогая людям там, где те плохо справляются. Помощь нелюдей и правда существенна, но дело не в этом: даже если всё человечество в один прекрасный день возьмёт и откажется от неё, гематофаги — вампиры — никуда не денутся. Пожмут плечами и пойдут по своим делам; убивать ради еды они не перестанут, прекратят разве что делать хоть что-то полезное взамен.

Они ведь были всегда. Тайно жили бок о бок с людьми десятки веков, исключительно как паразиты. После Великого Откровения 2041ого года количество их жертв, по сути, оставалось тем же, что и до него — просто люди теперь знали, что столько-то из числа неестественных смертей на самом деле лежит на совести разумных хищников. Но теперь эти хищники взялись охранять, строить и поддерживать в рабочем состоянии жизненно важные для людей купола и дороги.

Может быть, люди справились бы и без них — только вот жертв было бы неизмеримо больше.

Для Клары гематофаги были частью привычной картины мира. Естественной, как гравитация, неистребимой, как грипп и малозначимой, как вечный дождь над континентом: тучи портили вид, но купол Ковчега защищал Клару и её родных.

Мысль о том, что вампир решил поохотиться на неё, была неприятной и нелепой. Они ведь не в диких землях, в конце концов.

— Зачем бы ему устраивать весь этот спектакль, если он мог просто на улице подойти? — Клара, скорее, размышляла вслух, чем обращалась к собеседнице. — Между прочим, пани Сковроньская при нём кинулась меня опекать. Она своих людей так просто не отдаст. А значит, он сам себе работу усложнил, зачем, спрашивается?

— Понятия не имею. Например, на спор: сможет или нет. В карты там проигрался, или вовсе твоё имя наугад вытащил. А ты не знала? Они со скуки ещё и не так балуются.

Клара лишь в очередной раз пожала плечами. Уршуля явно сама себя накручивала, и поддаваться панике не стоило: это делу не поможет.

Может, сама по себе Клара пока всего лишь дельта++, но и с таким статусом её нельзя так просто “выбрать” одним броском игральных костей.

— У пани эксперта по гражданам с особыми потребностями есть какие-нибудь конструктивные предложения, что мне теперь делать?

— В первую очередь, — Уршуля нахмурилась, вспоминая всё, что можно по теме, — не подпускай близко, не давай до себя дотрагиваться. Про феромоны это по большей части сказки, конечно, но всё равно не давай. И никакого личного общения! Типичная тактика у них: охмурил, приручил, получил.

— Ясно. Слушай, может, я просто материалы по межкомму, какие у тебя есть почитаю?

Уршуля подумала и кивнула:

— Я тебе скину, как домой доберусь. Только такое дело: их запрещено в сеть выкладывать, если что. Там, конечно, ничего эдакого нет, никаких особых сведений, но всё равно стоит гриф “информация запрещена к широкому распространению”. Нам сказали, это контртеррористическая мера, данные о гематофагах могут иметь стратегическое значение… Хотя, по-моему, ерунда это: уж до методичек для первокурсников террористы наверняка давно добрались. Но правила есть правила. В общем, в моей копии номер учётки зашифрован, так что не подставляй меня.

— Хорошо. Никому не признаюсь, никуда сливать не буду.

Уршуля уставилась было в окно, на проплывающее мимо зелёное панно вертикального газона.

— Кстати, про сеть, — вдруг сообразила Клара, — можешь пока поискать по товарищу офицеру, что есть в открытых источниках? Вряд ли найдётся что-то стоящее, но неплохо бы хотя бы в общих чертах понять, кто он. Северский, Мстислав Эдуардович.

Уршуля уставилась на неё, приоткрыв рот.

— Прямо так — товарищ, да ещё Северский?

— А что не так? Ты его знаешь?

— Нет, — Уршуля уже вовсю строчила что-то в поисковике. — Просто это может быть даже не настоящая его фамилия, а погоняло.

— Что? — не поняла Клара.

— Прозвище. У сибиряков так принято, они подчёркивают своё происхождение такими вот псевдонимами: Таёжный, Амурский, Владимирский…

— Ты, должно быть, шутишь, — Клара представила себе упыря Петропавловского-Камчатского и фыркнула.

О сибиряках она слышала: сибирские вампиры были первыми, кто взялся открыто помогать людям после череды экологических катастроф. Вроде бы, больше ничего особенного в них не было, если, конечно, не принимать на веру шутки про сибирский Мордор и утверждения ксендзов о том, что в 2029ом в тайге открылся самый настоящий портал в Преисподнюю, и потому все, кто пришёл оттуда — посланцы Ада.

— Погоди, это он, что ли? — Уршуля вывела найденное изображение на лобовое стекло.

— Да, — после паузы ответила Клара. — Точно он. То-то он знакомым показался.

Автор иллюстрации для социальной рекламы явно намеренно стилизовал своё творение под агитплакат времён Третьего Рейха. Клара заподозрила, что Северский наверняка прекрасно знал о замысле художника и именно поэтому и согласился позировать. А то и вовсе сам предложил эту идею.

Нарисованный гематофаг — вылитая белокурая бестия в тёмно-серой шинели — смотрел прямо на зрителя с доброй отеческой усмешкой.

“Мы всегда будем рядом”.

— Ну и слоган, больше на угрозу похоже.

— Типичная для упырей двусмысленная фразочка, — Уршуля пояснила очевидное. — Они любят так изъясняться. А этот, похоже, и вовсе не стесняется.

— А зачем? — Клара в точности повторила ироничную интонацию Северского и глубоко задумалась.

***

Звонок Михася застал Клару за наполнением кухонного принтера: возиться с готовкой по старинке Клара не любила, предпочитая маскировать привкус водорослей в напечатанных блюдах разнообразными соусами и приправами.

— Да? — ответила она, не включая видеосвязь и придерживая одной рукой картридж, что упорно не хотел вставать в пазы как надо. — Что случилось?

— Почему сразу “случилось”? — Удивление в голосе Михася чудесным образом успокоило: значит, у него всё в порядке. — Это ты мне скажи, у тебя там как? А то ребята такого рассказали…

Клара закатила глаза. Разумеется, ему уже донесли.

— Да ничего особенного, на самом деле, — и она коротко пересказала ему ту же версию встречи с майором, что и Уршуле, опуская на этот раз все спорные детали.

Заинтригованный Михась попросил адрес Подвальчика-с-историей. Клара беззаботным тоном пообещала скинуть и перевела тему:

— Так из-за чего ты сам звонил?

— А, так. Тяжёлый день выдался, вот на перекуре хотел было на начальницу пожаловаться, она сегодня всей съёмочной группе покоя не давала. Ерунда, если подумать. И вообще, может, я зря на неё наговариваю: она как узнала, что у нас гематофаги кого-то дёрнули, забеспокоилась, сама выяснила подробности, и как узнала, что это ты под раздачу попала, так отпустила меня пораньше.

Клара растерянно покачала головой, забыв, что собеседник её не видит. Ладно, в том, что они со стажёром Михасем вроде как встречаются, особого секрета не было; смущало то, что об этом в курсе даже не знакомая лично с Кларой пани Гайда. Клара видела, что между ней и красавчиком-третьекурсником ничего серьёзного не сложится: для обоих эти отношения были чем-то вроде дружбы с привилегиями, даже не романтическим увлечением. Неприятно, если в редакции их уже мысленно “поженили”.

— “Пораньше” — это только сейчас, что ли?

На часах было без четверти восемь.

— Ага. Остальные до сих пор работают. Кусок материала запороли, полностью переозвучить нужно.

— Кошмар.

Они поболтали ещё немного и Клара уже собралась прощаться, как Михась внезапно предложил:

— У меня послезавтра полдня свободных, свожу тебя кое-куда. Ты же межкомм не посещаешь, тебе будет полезно.

— Ага, спасибо, — Клара растерялась. — Завтра увидимся, пока.

За время разговора у неё свело пальцы. Разобравшись с непослушным картриджем, Клара запустила на приготовление что попроще и побыстрее, и снова взялась за смарткомм.

Звонить родителям не хотелось. Всего ведь не расскажешь, но и утаить лишнее будет непросто: мама обязательно полезет с расспросами. При мысли об ещё одном уклончиво-фальшивом разговоре стало тошно. Клара махнула рукой и, заварив чай, села читать уршулину методичку.

Очень быстро она напрочь забыла про ужин.

Тема: биологические предпосылки поведенческих особенностей гематофагов

Издревле гематофагов называли вампирами, упырями, стриксами, мороями и множеством других имён, сохранившихся в фольклоре. В сказках вампиры — это буквально мертвецы, то есть, ожившие покойники, у которых нет дыхания, не бьётся сердце и холодная кровь.

Хотя некоторые черты мифологического образа неплохо отражают действительное положение дел (например, упырь — болезненно-худой и агрессивный, голодные и одичалые гематофаги в самом деле таковы), но считать вампиров ходячими трупами в корне неверно.

С медицинской точки зрения гематофага не назовёшь умершим: ткани его тела живы, в организме непрерывно протекают необходимые для его поддержания биологические процессы. Гематофаг — это видоизменённый человек, а не некая мистическая сущность из загробного мира.

Человек становится гематофагом после радикального преобразования тела, которое происходит в результате мутуалистической (то есть, взаимовыгодной симбиотической) связи с генеративной формой гриба опиоцепса вырожденного (Ophioceps Pravum). Другими словами, сквозь весь организм носителя прорастает, постепенно встраиваясь и меняя его, симбиотическая грибница; они становятся полностью и неотделимо взаимозависимы друг от друга — опиоцепс не способен жить вне человеческого тела (именно поэтому подвид назван “вырожденным”), а бывший человек уже не может существовать без поддерживающего симбиота. Выгода от такого союза для носителя очевидна: опиоцепс отключает механизмы старения, и предполагается, что естественная продолжительность жизни гематофага ничем не ограничена, он может умереть только насильственным путём. Сейчас нам доподлинно известны особи возрастом в несколько сотен лет; а если верить свидетельствам самих гематофагов, среди них можно встретить и давно перешедших рубеж в тысячелетие. Потрясающая способность к регенерации каким-то образом обеспечивает и надёжную защиту от образования злокачественных опухолей — казалось бы, неизбежной проблемы, возникающей, в том числе, из-за накопления ошибок при многократном обновлении клеток; этот механизм ещё предстоит до конца изучить. О дополнительной сенсорной системе мы поговорим чуть позже.

Важно знать что на данный момент науке известно две формы опиоцепса: генеративная, которую мы только что описали выше, и так называемая летальная — симбиот-паразит, спорами которого гематофаг неизбежно заражает своих жертв, когда с них кормится. Именно воздействие этого паразита, а вовсе не кровопотеря сама по себе, и приводит к нервному истощению и последующей гибели жертвы.

И здесь мы переходим к главному, что нужно знать о биологии гематофагов, чтобы понять их психологию: опиоцепс угнетает психику в обеих своих формах; просто “полезная” генеративная с лихвой компенсирует носителю наносимый ущерб, а летальная выжигает его без остатка. То есть, сам гематофаг постоянно испытывает лёгкую форму депрессивного состояния.

Однако грибница опиоцепса может вырабатывать и вещества-стимуляторы, которые вызывают у человеческой составляющей симбиотического организма яркие переживания. Но делает это опиоцепс только в случае, когда гематофаг чувствует потенциальную жертву.

Таким образом, психика гематофага перестраивается вслед за перерождением тела: постоянное положительное подкрепление хищнического поведения на фоне общей потери вкуса к жизни приводит к переориентированию ценностных установок. Если ничего не предпринимать, личность гематофага быстро деградирует, и он превращается в асоциального маньяка, в принципе не способного получить удовольствие ни от чего, кроме убийства. Таких называют одичалыми.

Но даже сдержанный, успешно социализированный гематофаг чувствует себя “хорошо” только когда охотится — или занимается чем-то, что сам ассоциирует с охотой. Ему приходится “обманывать” симбиота, чтобы просто получить удовлетворение от высокоинтеллектуальной деятельности…

Клара отложила чтение.

Конечно, она поверила Уршуле, когда та объясняла про значение охоты для гематофагов. Но одно дело — слушать эмоциональную речь обеспокоенной подруги, которая, возможно, сгущает краски; и совсем другое — прочесть о медицинском факте.

Ведь если гематофаги — это такие наркоманы, что получают свою “дозу” только когда их грибница чувствует, что они заняты добычей пропитания, что, возможно, Уршуля была совершенно права, а Клара сильно недооценила возможную угрозу.

Впрочем, рассудила она для себя, даже если для паники есть повод, смысла-то в ней всё равно нет. Это не помогает решать проблемы. Клара почувствовала, что устала; стоило побыстрее разобраться с правками и отвлечься на что-нибудь новое, желательно, никак с кровососами не связанное.

Злополучный текст “просьбы о помощи” она отыскала быстро. Просмотрела, чтобы освежить в памяти, поначалу не вчитываясь; но взгляд сам зацепился за упоминание статуса студента.

Такой же, как у неё.

Игра Северского вдруг показалась ей куда более тонкой, чем виделось раньше. Ведь не случайно же он выбрал именно этот рассказ? Он явно хотел этим что-то сказать ей. И как вообще Клара могла забыть эту байку, она же сама её записывала? Как будто за эти годы психика старательно вытеснила её из памяти.

В сердце любой хорошей страшилки вписан страх из числа тех, что хорошо знакомы каждому читателю; узнавание цепляет лучше всего. И пусть “Просьба о помощи” хорошей страшилкой не была, Клара взялась за её когда-то не просто так. Уже тогда она понимала: что-то было в простом, на первый взгляд, сюжете, от него оставалось лёгкое тревожное послевкусие.

Намекал ли Северский на то, что Клара зря понадеялась на свою неприкосновенность? Или давал понять, что позови Клара на помощь — и это обернётся бедой?

Ей захотелось удалить текст к чертям, стереть все его следы, какие найдёт; но она подавила сиюминутный порыв. Она поступит иначе, умнее. Товарищ майор желал правок? Будут ему правки.

В итоге Клара почти полностью перекроила текст. Изначально байка ходила среди студентов её родной Сегундии и опиралась на тамошние реалии; Клара решила перенести место действия на Октавию, чтобы добавить остроты. Оговоренные Северским слова она честно убрала — но зато отыгралась через расстановку акцентов. Пусть гематофаг подавится.

Она перечитала текст последний раз, сменила название на более броское и зашла в свою вКомнату, чтобы не просто обновить его, а выложить на видном месте.

В гостевой кто-то был. Админским зрением Клара видела контуры лишённого каких-либо черт силуэта: посетитель заглянул под анонимной личиной “безымянного призрака”. Завидев хозяйку, он тут же испарился.

***

Сообщение от нового контакта пришло незадолго до полуночи.

Просто_Ангел: Вы отлично справились.

Клара опешила: это была совсем не та реакция, на которую она рассчитывала, фактически саботируя задание майора.

Клара_64: Уже прочитали? Довольны?

Просто_Ангел: Да, более чем. С установкой на достоверность вы хорошо придумали.

Клара_64: Тогда спокойной ночи.

Она решила, что теперь-то с неё точно на сегодня хватит.

Городская байка: “Выручай!”

Когда слышишь о таких случаях в официальной сводке — нет-нет а хочется отмахнуться: “сами виноваты”. Дело представлено так, что кажется очевидным: безалаберный студент задержался на учёбе, сдавая хвосты, или загулял где с друзьями — и потому не вернулся в общежитие вовремя. Труп оформляют по “серой” статье, а город и дальше спит спокойно: выбывают лишь маргиналы и бездари, так ведь?

Только те, кто верит подобному объяснению, видимо, не знают, как всё на самом деле устроено.

Поль был материаловедом-отличником, и безалаберным его никто бы не назвал. Будущее виделось безоблачным: направление перспективное, да и научрук сам недавно статус альфы заслужил. Казалось бы, через пару лет страна получит ценного молодого специалиста. Да и в личной жизни у юноши проблем не существовало: с веселушкой Иветтой (назовём её так), что училась на курс младше, они познакомились прямо в электричке.

Потому что оба жили в роковой физтеховской “Красной десятке”.

Вообще-то, общаги физтеха охраняются хорошо. Пожалуй, по уровню безопасности они уступают только академии народного хозяйства с её собственным куполом над студгородком. И это при том, что технарские корпуса разбросаны как попало по всему Ковчегу, а не собраны в одном месте. “Красная десятка” — десятое общежитие, стены которого отделаны под красный кирпич, — так и вовсе стоит на внешнем кольце периферийной “хлебной воронки”, хотя, казалось бы, что физикам делать посреди пшеничных полей? Но уж как городской совет место выделил, так выделил — рассудили в ректорате, обнесли участок двойным забором и устроили контрольно-пропускной режим как на военном объекте: так что мышь не проскочит, не то что бандит или террорист.

От учебного корпуса до “Красной десятки” ехать минут сорок в один конец с пересадкой: по прямой-то, вроде бы, недалеко, но студенческая маршрутка не сразу на вокзал следует, а по городу петляет, да и от вокзала до общаги ползает одна-единственная электричка, что нарезает круги вокруг всех ферм по периметру Ковчега.

Разумеется, ректорат знал об этих неудобствах. А когда градоначальство окончательно закрепило практику комендантского часа на три ночи в период полнолуния, ВУЗ тут же принял меры и ввёл поправки в расписание занятий.

Во-первых, ни одно учебное заведение давно уже не ставит зачёты и пересдачи на “лунные” даты. Наоборот, в эти дни отменяются первые пары, чтобы студентам не пришлось выходить на улицу затемно, и никакие факультативы и мероприятия не проводятся после обеда. Во-вторых, и преподавателям не с руки задерживать учащихся дольше положенного: им бы и самим домой успеть с продуктами. А в-третьих, та самая контрольно-пропускная система общежития в эти дни строго отслеживает явку: и за пару часов до заката информирует коменданта и дружину об отсутствующих, и тех обзванивают, выясняя где они и почему задерживаются.

В тот раз полнолуние и вовсе выпало на выходные.

Поль с Иветтой в пятницу рано вернулись с учёбы и не планировали никуда выбираться до самого понедельника: еды навалом, сосед по комнате сумел-таки пронести алкоголь и культурная программа давно составлена: решили устроить сериальный марафон, показать Иветте старые аниме, которых она не видела.

Сообщение с номера Юргиса (назовём его так), другого соседа по комнате, пришло за два часа до заката:

“Выручай!

Я тут застрял: пока мотался по всему городу — искал по списку, что родичи просили привезти, — пропустил паром на “большую землю”. Следующий только завтра. Решил на такси вернуться — в пробке намертво встали, тут надолго. Я сейчас в десяти минутах от вокзала, но у меня три чемодана барахла. Можешь подскочить, помочь? С меня, само собой, будет сам знаешь что.”

Никаких подозрений просьба Юргиса у Поля не вызвала: хотя товарищ никогда раньше на паром не опаздывал, но всякое может случиться в первый раз. Родни на “большой земле” у Юргиса, и правда, было много, и всё по каким-то закоулкам с труднопроизносимыми названиями, где как раз очень ценят сувениры из метрополии; а озаботиться гостинцами заранее он и раньше временами забывал, спохватывался в последний момент. Опять же, пробка на границе сельскохозяйственной зоны — дело привычное: на территорию ферм личные авто пропускают со строгими ограничениями; а к полнолунию все спешат по домам и не хотят ждать электричку.

Поль сверился с расписанием: времени доехать до вокзала и вернуться — полно. Предупредил остальных, что Юргис на эти выходные зависнет с ними, попросил основное пока не начинать и поспешил на станцию.

На КПП его отметили, но не остановили. Позже, на допросе дежурный скажет: “так сам же вышел, никто не тянул”.

В ожидании ребят Иветта ушла готовить ужин. Она резала салат и потому не сразу заметила, что пришло текстовое сообщение от Поля. С момента его ухода прошёл почти час.

“Выручай!

Опоздали на электричку, пока тащили чемоданы через кусты — думали срезать, а вышло дольше. Следующая не скоро. Попроси кого с машиной нас с вокзала забрать, пожалуйста.”

Иветта удивилась, перезвонила — звонок сбросили. Это уже выглядело немного странным. Но через час прозвучат закатные сирены — и тогда Полю и Юргису уже никто помогать не станет, — времени мало. И Иветта, бросив салат, побежала искать добровольца-автолюбителя.

Мало у кого из студентов есть личное авто и ещё меньше среди них оказалось желающих куда-либо ехать на ночь глядя — по крайней мере, за так. Иветта отдала одну из припасённых бутылок — и Леон согласился.

До заката не вернулся никто. После него тоже. Дозвониться пытались и Иветта с друзьями, и дежурные: Юргиса вовсе не было в сети, Леон и Поль поначалу молчали, затем тоже отключились.

Поля и Леона обнаружили воскресным утром в машине в десяти минутах ходьбы от вокзала. Опознать того, кто подогнал машину с покойниками, не удалось — хотя вряд ли кто-то всерьёз этим озаботился. Отмахнулись данными экспертизы: согласно им, отравление от вампирских укусов началось не ранее полуночи с пятницы на субботу — а значит, причин для возбуждения уголовного дела нет: гематофаги были в своём праве.

Тем более, что у Леона в крови нашли алкоголь. Напрасно Иветта пыталась убедить следователей, что тот сел за руль трезвым, — за признание, что бутылку вручила она лично, ей пригрозили дисциплинарным взысканием за нарушение правил общежития.

Юргис нашёлся в понедельник — как ни в чём ни бывало пришёл к третьей паре, с первого же утреннего парома. Ни о каких просьбах о помощи он не знал: как выяснилось, накануне отъезда к родным у него украли смарткомм.

Вдвоём с Иветтой они вновь отправились в милицию, но рассказ о сообщениях снова проигнорировали, а заявление о краже упорно не хотели принимать. Наконец Юргиса и Иветту пригласили на беседу по отдельности. Через два часа Юргис заявление забрал. А вчерашнюю веселушку Иветту ещё долго никто не видел улыбающейся.

Получилось, что бросившиеся на выручку товарищу Поль и Леон сами виноваты.

Глава третья. 21 сентября, четверг

Битва на дронах вышла короткой, но жестокой. Команда журфака — то есть, Клара и ещё два студента — четырьмя прицельными попаданиями водяных бомбочек полностью деморализовала противника.

— Художника обидит каждый! — возмущались мокрые с головы до ног второкурсники академии искусств. — Требуем второй раунд!

Их было больше, но особой меткостью никто не отличался: почти все их снаряды шлёпнулись мимо. Кларе окатило ноги по колено, пришлось скинуть матерчатые кеды, чтоб хоть немного просохли — но такие мелочи не могли испортить сладости победы.

— Да куда уж вам, ихтиандры! — задорно дразнила она проигравших. Те отшучивались о естественности красоты, стаскивая с себя отяжелевшие от воды свитера.

В разгар веселья вернулся инструктор, и все притихли.

— Я так смотрю, — философски отметил он, нечаянно ступив в лужу, — основы точечного полива в ручном режиме вы уже изучили? Отлично, пусть отвечает самый сухой. Поделится с нами, так сказать, секретами мастерства.

Факультатив по сельхозтехнике Клара взяла по рекомендации родителей, вместо углубленного курса медподготовки — базовый проходили все без исключения. Курсы основ социально значимых профессий и еженедельные два-три часа волонтёрства позволяли в будущем наработать на дополнительный “плюс” в статус; а для гуманитариев вторая “полезная” специальность так и вовсе считалась необходимой. Хочешь музицировать, лепить вирт-локации или изучать поэзию луговых марийцев? Пожалуйста! Только научись и делай время от времени ещё и что-то приземлённое, но нужное обществу, чтобы тебя не записали в балласт.

Ведь Ковчег — это закрытый плавучий город, так что все его жители находятся буквально в одной лодке. И если что-то разладится, загорится, разгерметизируется или начнётся эпидемия — в первую очередь, сами жители должны мобилизоваться и устранить опасность, восстановить повреждённое и вернуть сложную систему в исходное состояние. Потому что помощь извне может и не успеть. Если вообще придёт.

Разумеется, самым популярными у “резервистов” всегда будут медсестринские и фельдшерские курсы: “плюс” за них начисляется сразу по окончании. Только вот навыки медицинской помощи куда актуальнее не внутри, а за пределами Ковчега, надёжно защищённого от отравленной атмосферы планеты не только куполами, но и многоуровневыми фильтрами. Так что по окончании основной учёбы у студента не будет ограничений на распределение, его могут направить куда угодно в границах федерации.

А вот сельхозтехника, что используется на полях Ковчегов — штука специфическая, на большой земле такую не применяют: условия слишком разные. А значит, неразумно отправлять вглубь материка журналистку Клару, которая не разбирается в препаратах от дезинтерии, зато в Ковчеге или на речной ферме может в случае чего заменить младшего механизатора.

Тем более, что возиться с механизмами Кларе нравилось. Конечно, заниматься этим на серьёзном уровне — проектировать новые или на производстве день за днём следить за конвейерами, проверять качество по куче параметров она бы не смогла, а вот пересобрать что-нибудь понятное руками, следить за состоянием “Бочонка” или сменить в дроне батарею — с удовольствием.

Разумеется, к концу занятия носки и кеды не высохли. Напротив, холодная влажная ткань неприятно липла к коже. Можно было бы вернуться в общежитие — Клара жила в “тройке” рядом с той самой “красной десяткой” физтеха, которую вписала в пересказ своей байки для придания большей достоверности; сельхозтехнику им давали пощупать на станции соседнего поля-воронки, ещё одно преимущество данного факультатива. Но если потратить время на переобувание, то на дорогу до главного учебного корпуса уйдёт на добрых полчаса больше, и тогда Клара вряд ли застанет мадам Лашо, преподавательницу по межвидовой коммуникации.

Выруливая с парковки, Клара поразмыслила, что делать, и всё-таки повернула сразу в город: затягивать с записью на факультатив не стоило.

***

Вчера, в среду, Клара снова побывала у главреда Сковроньской. Разумеется, в редакцию она прибыла не с самого утра, а как обычно, после занятий. Поднялась в кабинет на пятом этаже с подготовленной версией диалога с гематофагом, готовилась к допросу с пристрастием; но пани Сковроньская не стала особо допытываться, чего хотел упырь. Вместо этого она развернула перед Кларой электронную анкету:

— Заполни эту форму прямо сейчас, подать нужно как можно скорее. Это запрос на аккредитацию журналиста, пойдёшь со мной в пятницу к мэру на благотворительный вечер. Там среди гостей будет представитель твоей родной Сегундии, попросишь через него убежища по официальному каналу. Не бойся, гематофаги на такие мероприятия не ходят.

— Я их не боюсь, — на автомате ответила ошарашенная таким поворотом событий Клара.

— А надо бы, — Сковроньская строго посмотрела на стажёрку поверх очков. — Девонька, ты не понимаешь, с кем связалась. Беги, пока можешь, тебе-то есть куда.

Клара ждала хоть каких-то пояснений, но их не последовало. Она молча заполнила заявку на аккредитацию, поблагодарила пани главреда за беспокойства и ушла в твёрдой решимости найти другой выход из ситуации. Нет, убегать домой она не собиралась. Значит, пора записаться на этот разнесчастный межкомм, и показать всем, что она, Клара Яблонская, может работать по общим правилам.

К концу рабочего дня Клара окончательно уверилась в своём плане: окружающие смотрели на неё как на тяжело больную, а то и вовсе без пяти минут покойницу, “меньшевики” окружили чрезмерной опекой. Всё это страшно раздражало. В какой-то момент Клара готова была поверить, что за её спиной коллеги делятся рецептом печенья “Бедная девушка”.

А сегодня в университете выяснилось, что записаться на межкомм в ту же группу, куда ходит Уршуля, не выйдет: Клара пропустила год, так что ходить должна с первокурсниками. И свободных мест для польскоязычных уже нет. В деканате посоветовали подойти к мадам Лашо, что ведёт аналогичный факультатив на основном языке Октавии: французском. Клару сразу смутило то, что её отказались оформить по одной лишь заявке и попросили получить сначала личное одобрение преподавателя, но делать нечего.

***

Клара догнала мадам Лашо перед самой проходной.Строго одетая невысокая француженка, которую круглые очки в тонкой оправе делали похожей на стрекозу, поначалу ответила на вежливое приветствие вполне дружелюбно и с готовностью согласилась выслушать студентку. Но стоило Кларе изложить суть просьбы, мадам Лашо сухо поинтересовалась:

— А вы вообще способны воспринимать большой объём информации на французском? У вас есть языковой сертификат?

— Разумеется, его же все сдают при поступлении…

Но мадам Лашо ответ будто не убедил.

— В таком случае, предоставьте мне заключение психоневролога, что вам разрешено посещать мой курс. Тогда и поговорим.

— Но в перечне документов таковой не требуется.

— У вас были основания отказаться в прошлом году. Я не знаю, каковы они и почему вы передумали, но по программе мы затрагиваем немало тем с потенциальными триггерами. и у меня нет желания нести ответственность за тонкую душевную организацию слушателей-травматиков.

— Я не травматик, — беспомощно возразила Клара.

— Тогда вам не составит труда получить подтверждение этому от специалиста. До свидания.

Клара склонила голову и отступила, и мадам Лашо удалилась, бойко и зло цокая каблучками.

Мама не раз говорила, что во взрослой жизни Кларе придётся столкнуться с нелюбовью к нацменьшинствам. Однако в данном случае такое объяснение реакции преподавательницы было бы явным упрощением. Клара решительно не могла понять, почему окружающие так болезненно воспринимают всё, хоть как-то связанное с гематофагами, и перестраховываются на каждом шагу. Дома, в Сегундии к гражданам-кровопийцам относились куда спокойнее: те оставались на периферии, поддерживали Ковчег на плаву и порядок в нём, и не тревожили при этом законопослушных горожан.

Или это Клара раньше чего-то не замечала? Откуда-то взялись же все эти страшилки, которые она коллекционировала.

Вибрация смарткомма на руке отвлекла её от неприятных размышлений. Соблюдая принятые в университете правила этикета, Клара быстро нацепила “молчуна”: кафф с микродинамиком и высокочувствительными датчиками-липучками на проводке, что крепились под челюстью и считывали мельчайшие движения мышц, расшифровывая определённые группы сигналов в речь. Так Клара при разговоре не мешала окружающим. Конечно, вживлённые датчики были бы куда удобнее и надёжнее, но пичкать тело имплантами без медицинских показаний к тому у молодёжи считалось моветоном.

— Привет, — беззвучно поздоровалась она с Михасем.

— Привет, — бодро ответил живой, явно не синтезированный голос: Михась общался с ней без “молчуна”, — я освободился раньше, чем планировал. Как ты смотришь на то, чтобы я угостил тебя в кафешке перед тем, как мы пойдём на встречу?

Как и обещал, Михась пригласил Клару в некое таинственное место, где, по его словам, ей непременно следовало побывать. При этом от любых расспросов он уклонялся шутливым “сама всё увидишь”.

— С радостью, — улыбнулась Клара. Заманчивая мысль о горячем шоколаде приподняла испорченное настроение. — Я сейчас в главном корпусе.

— Давай тогда в “Котейку”? Это недалеко от тебя, а я доберусь минут за двадцать.

— Отлично! Там и встретимся.

До назначенного кафе проще было пройтись, чем выводить “Бочонок” с удобной университетской стоянки, объезжать зелёную зону и потом искать парковку. “Заодно развеюсь,” — подумала Клара и свернула на пешеходную улочку.

К середине пути она пожалела о своём необдуманном решении: подсохшие носки натирали кожу. Впрочем, возвращаться за машиной не имело смысла, оставалось лишь заскочить по дороге в аптеку.

По крайней мере, Михася долго ждать не пришлось.

— Не представляешь, как я устал сегодня.

Михась взял Клару за руку и не удержался, сжал её пальцы, будто чтобы убедиться: она точно рядом. Клара пожала его ладонь в ответ и погладила по предплечью в знак поддержки и сочувствия.

— Дай угадаю: опять пани Гайда?

— Именно. Чудит без перекуров. Всё ей не так. Сегодня вот созвала нас, отчитала, какие мы бестолочи и она лучше смонтирует всё сама.

В “Котейке” выдался не слишком людный день, и они выбрали уютный столик у окна.

— И что?

— И то: Ник, оператор, встал, выдал ей весь отснятый материал, пожелал удачи и пошёл себе.

— Ого! — Клара сделала трудный выбор между чашкой горячего шоколада со взбитыми сливками и тройной порцией пломбира в пользу последнего, Михась заказал себе того же и кофе.

— В общем, мы все вместе ушли, вся команда. Чувствую, завтра будет буря.

— Жёстко. Будешь извиняться?

Михась пожал плечами.

— Так-то, разумеется, буду. Опять же, работать надо, а у неё всё ещё высокие рейтинги, аудитория её любит. А, главное, Гайда понимает, что и как делать, умеет подать материал и себя, этого у неё не отнять. Не смотря на все проблемы со здоровьем, эта звезда ещё не скоро закатится. Но всё-таки намекнуть ей, что всему есть предел, было нужно. Люди элементарно не выдерживают в такой обстановке.

— Не знала, что она чем-то больна.

— Это тайна, если что, — подмигнул Михась, — я тебе ничего не говорил.

Клара понимающе кивнула.

— Она ноет буквально о любой мелочи. Цепляется к словам, к жестам…

— Да уж, представляю, — Кларе пришлось снова его успокаивать: воспитание и деловой этикет не позволяли ей поддерживать такого рода пересуды. Она мягко положила ладонь поверх его руки, улыбнулась и сменила тему:

— Надеюсь, это твоё загадочное заведение не слишком далеко от трамвайной остановки? Я сейчас без колёс.

— О нет, — улыбнулся Михась, — это в двух шагах отсюда, мы так дойдём.

Клара подавила стон и почти удержала лицо: после всего сказанного жаловаться спутнику на усталость — да и на прочие дневные невзгоды — не осталось никакой охоты.

Конечно, им обоим было интересно проводить время вместе, Михась ей нравился, она ему явно тоже. Именно Михась первым предложил летом подтвердить статус стабильной пары: чтобы больше не прятаться от камер, получить легальные пропуска друг к другу в общежития и плюсы в социальный рейтинг. Однако после этого разбежаться без ущерба для этого самого рейтинга они смогут не раньше, чем через полгода. Всё из-за дурацкой программы нравственного возрождения — эксперимента, устроенного под эгидой католических психологов.

Ни Кларе, ни Михасю репутационных проблем не хотелось, так что они честно старались быть внимательными друг к другу, чтобы лишний раз не ссориться.

Возможно, именно это авторы программы и ставили своей целью: научить молодёжь уживаться с партнёрами. Пока что у Клары получалось неплохо.

***

Михась привёл её в центр досуга. Они поднялись на третий этаж, где сдавались внаём кабинеты и аудитории, и Михась открыл перед Кларой дверь без вывески.

— Обувь лучше снять, — предупредил он, пропуская спутницу вперёд. Клара с радостью последовала совету, и, оставшись босиком, втиснула кеды на полочку у входа, почти всю занятую.

Пол в просторном помещении устилал мягкий ковёр-газон, по ощущениям почти не отличимый от настоящей нежной травы. Стульев не было, их заменяли кресла-подушки и пуфики, и большую их часть уже оккупировали люди возраста Клары и постарше: они свободно расселись группками по трое-четверо и непринуждённо общались, видимо, неплохо знакомые между собой. Человек пять или шесть стриглись совсем коротко — скорее всего, недавно прибыли из заражённых зон, возможно, сезонные рабочие; среди ухоженных причёсок остальных участников сходки не было ни одной длинее плеч — мажоров не наблюдалось. На удивление, Клара не увидела ни одного любителя бунтарского имижда, каковых среди её сверстников водилось немало.

Вдоль расписанных под джунгли стен растения в кадках и подвесных горшках имитировали заросли, хорошо подобранные настройки климат-контроля и свет естественного спектра создавали иллюзию тёплого летнего денька на природе — вполне правдоподобную для тех, кто никогда не бывал на настоящей солнечной полянке в лесу.

То есть, для всех, кто младше сорока пяти.

Довершали обстановку звуки: поначалу Клара по привычке решила, что пение птиц и журчание воды — это просто запись, играющая из рассредоточенных по комнате скрытых динамиков, и очень удивилась, заметив клетки с певчими птицами и обложенный декоративным камнем фонтанчик в виде трёхкаскадного водопада. Последней каплей стала отставленная до поры в угол доска: не голографический проектор, а самая обычная грифельная доска, расчерченная мелом и усеянная цветными квадратиками листков с заметками.

— Только не говори, что у вас тут подпольный клуб технофобов, — пошутила она вполголоса.

— Нет, что ты. Хотя у нас есть правило: на встречах — только живое общение. Дай себе отдохнуть от виртуала.

Михась дружески похлопал её по плечу. Клара хмыкнула, но смарткомм с руки сняла.

Тут же, будто по сигналу, к ним с приветливой улыбкой подошла незнакомая Кларе брюнетка южного типа.

— Дня доброго! Ну что, Мишель, познакомишь с новенькой? — обратилась она к ним на французском с заметным акцентом. — Ты, должно быть, Клара, да? А я Лючия. Мы скоро начинаем; хочешь чай или кофе?

Клара позволила болтушке Лючии уволочь себя в дальний от спасительного выхода угол, где за резными листьями монстеры притаилась кофемашина. Заказав латте, Клара обернулась в поисках отставшего Михася: он задержался у доски, изучая записи.

— Мишель сейчас отметится, возьмёт задание и присоединится к нам, — охотно пояснила Лючия, не дожидаясь вопроса.

— Какое задание?

— Задание от города. Что-то не сложное, но полезное. Мы показываем госпоже Октавии: мы с ней на одной волне.

Пусть смысл сказанного собеседницей остался не до конца ясен, но по интонации Клара всё поняла.

Михась привёл её в секту.

Глава четвёртая. Невидимая рука Города

Сеанс начался с традиционной для психокультов и тренингов групповой взаимопомощи “пятиминутки тепла”: все участники ходили по залу, обнимались и поглаживали друг друга.

Клару, как единственную на этот раз новенькую, стремились потрогать все. Особенно старались короткостриженные: эти явно сами нуждались в принятии и близости. Кларе было неловко смотреть в переполненные радостью глаза щуплой прибалтки, что обхватила Клару так, будто нашла в ней давно потерянную любимую сестру. Или плюшевую зайку.

Она не зажималась, прекрасно понимая, что любые попытки увернуться от телесного контакта с не в меру дружелюбными незнакомцами будут расценены ими как сигнал утроить усилия. Проще было подыграть им, как будто это всего лишь забавный ритуал приветствия.

Клара когда-то читала про этот приём, а теперь ощутила эффект на себе: как бы ни старалась она мысленно дистанцироваться от происходящего, к концу пятиминутки от её внутренних защитных барьеров мало что осталось, а люди вокруг больше не казались чужими.

Наконец, все расселись в довольно тесный круг. Клара напомнила себе, что ощущение эмоционального подъёма и единения с другими — временное. Её “приняли в стаю”, но это лишь уловка. Однако удержать лицо нейтрально-дружелюбным при этих мыслях она не сумела — и местная гуру, не сводившая с новенькой глаз, это заметила.

Гуру звали Авророй. Клара сомневалась, что это настоящее имя: Аврора выглядела слишком молодо для основательницы секты собственного сочинения; скорее всего, она проштудировала чью-то готовую программу, а то и распространяла чужое учение по франшизе. Тем не менее, сектанты звали себя аврорцами.

Аврора демократично заняла место в одном кругу с прочими участниками, но как-то так вышло, что оказалась она ровно напротив Клары.

— Давайте дадим Кларе немного личного пространства, — дружелюбно предложила она, и соседи Клары спешно отстранились от неё. — Мы встретили её как свою, но наша гостья ещё не привыкла к такому. Всё в порядке, Клара, ты можешь сесть отдельно, если хочешь.

Клара пожала было плечами, но жест вышел нервным. Книжные знания нисколечко не помогали вести себя ровно в этой обстановке: это ведь только начало, а к ей уже залезли под кожу.

— Спасибо, — запоздало ответила она, и осталась где была.

— Тебе, наверное, хочется узнать, чем мы тут занимаемся? Вот, смотри, — Аврора вынула из кармана просторной юбки-макси пачку карточек. — Обычно после разогрева мы разбираем задачки: кто-то тянет карту с условием и ведёт дискуссию. Но так как ты у нас в первый раз, давай поступим по-другому: ты можешь сейчас спросить обо всём, что тебя тут заинтересовало или обеспокоило, и мы постараемся ответить. А потом ты тянешь билет. Идёт?

Клара ощутила себя диким зверьком, к которому подбирается, стараясь не спугнуть, опытный ловец. Искать подвох в предложенной игре не имело смысла: разумеется, он там был, но техника обработки новичков явно обкатана, зацепиться не за что. Наверняка ей озвучили не все правила, и некая “сущая мелочь” всплывёт, когда отказываться будет поздно.

Чего от неё ждут? Очевидно, на любой прямой вопрос аврорцы перескажут катехизис, а если указать на нестыковки, они воспримут это как тренировку “работы с возражениями”. Роль учебного пособия для вербовщиков Кларе не нравилась.

— Нужно будет выполнять какие-то задания?

Аврора улыбнулась: задав первый вопрос, Клара тем самым согласилась на поставленные условия.

— Нет, это не “правда или действие”, ничего подобного. И если задача покажется тебе сложной, ты в праве отказаться от ответа и участия в обсуждении, это совершенно добровольно.

Клара кивнула, обдумывая следующий ход. Аврорцы смотрели на неё с возбуждённым интересом учеников, что подготовили домашнее задание и теперь ждут первой возможности вывалить на неё всю освоенную информацию.

Клара не собиралась давать им такую возможность.

Хватит с них и одного-единственного вопроса: достаточно выведать смысл пары внутренних терминов их псевдофилософии, и станет ясно, с культом какого типа она столкнулась.

И насколько безнадёжен Михась.

Ей не хотелось бы рвать с ним отношения вот так. У них пока что всё неплохо складывается. Но если она просто встанет и уйдёт — придётся о нём забыть. Может быть, его ещё можно отсюда вытащить.

Она вспомнила взгляд Лючии, полный просветлённого безмыслия.

— Как работают “добрые дела”? — Клара кивнула на доску. — Каким образом они засчитываются, в смысле воздаются, через карму?

— О, тебе уже кое-что успели рассказать, — Аврора окинула взглядом паству. — Кто хочет ответить?

— Это всё невидимая рука госпожи Октавии, — выпалила щуплая прибалтка. Девушка жаждала похвалы от гуру. — Воля города. Госпожа Октавия учитывает общую результирующую наших деяний, и если мы полезны и продуктивны, она будет нас беречь…

У Клары не нашлось слов от изумления.

— Cпасибо, Лина, — перебил адептку Михась. Он сидел через три человека от Клары, и вряд ли это вышло случайно. — Да, Клара, мы тут пользуемся концепцией эгрегора, но только как фигурой речи. Так удобнее: легче сказать “город замечает твои усилия”, чем каждый раз рассуждать о статистике коммунальной службы по районам, коэффициентах на основе отзывов и алгоритме расчёта взвешенных оценок полезной активности.

— Это просто… — Клара проглотила слово “глупо”. — Во-первых, рейтинги работают не так! Нет прямой зависимости, типа “починил скамейку — получил плюс пять баллов в характеристику”. Важна целесообразность действия, и рассчитывается она по таким мудрёным формулам с кучей параметров, что сам ты не сможешь предсказать, как в итоге система тебя учтёт. А во-вторых, я ещё могу понять смысл “прокачки” социального рейтинга, но кого волнуют плюсики в логах бытовых роботов? Те виды труда, где участие человека не требуется, потому что поставлена автоматика и машины справляются лучше, давно не оцениваются и не идут тебе ни в трудовой стаж, ни в зачёт личной производительности. Если ты уберёшь мусор сам, твой пылесос не станет докладывать городской сети “этот гражданин молодец”!

Она замолкла, уже пожалев, что бурно прореагировала. Не стоило давать волю эмоциям: при встрече с сектантами лучшая стратегия — не спорить, вежливо выслушать, не вникая, и бежать при первой возможности. Но не так-то просто оказалось спустить на тормозах откровенный бред от близкого человека.

— “Хорошими делами прославиться нельзя”, знаем-знаем, — хмыкнул кто-то. — Присказка мещанской интеллигенции.

Аврора глянула на комментатора с лёгким осуждением.

— Клара, ты не дослушала, — Михась хорошо держал лицо, и тон его остался доброжелательным. — Давай начнём сначала: ты же знаешь, что Ковчег — это замкнутая система, по сути экосоциальная. И как и любая стабильная система, она должна сама себя регулировать, откликаясь как на изменения снаружи, так и внутри. Для чего эти самые изменения нужно вовремя замечать, а лучше всего — прогнозировать. Да, мы знаем, что на решения Октавии нельзя повлиять напрямую, в этом-то и суть проблемы.

— На какие ещё решения? — нахмурилась Клара.

— Смотрела наш выпуск про работу аналитического отдела метеорологов на той неделе? Я думаю, не нужно объяснять, что у Ковчега есть аналогичные отделы в других сферах: в миграционной службе, где должны учитывать, кроме прочего, шансы появления очередных террористов; у МЧС — эти отслеживают износ всего и вся, риски пожаров, потопов и пробоев медных труб; у службы безопасности — мне нужно продолжать?

— Хочешь сказать, что засевшие во всех этих конторах гематофаги тайно правят городом, присматривая за нами через канализационные датчики?

Клара не могла поверить, что кто-то воспринимает эту конспирологию всерьёз.

— Нет, хотя было бы забавно, — снова встрял нелюбитель интеллигенции, и на этот раз Клара нашла его взглядом: как ни странно, насмешник сам с виду казался типичным интеллектуалом, щуплым, очкастым и с аккуратной бородкой. — Вампиры это хищники, и они укоренились в экосистеме города. Им тут нравится, они заинтересованы поддерживать Ковчег на плаву и у них есть доступ ко всем данным, о которых только что упомянул Михаил. Иными словами, они учитывают благополучие Октавии как в целом, так и в частностях — во время охоты. Такие себе санитары городских джунглей.

— Погоди-ка: выходит, ты веришь, будто гематофаг тебя не тронет, если ты газон подстрижёшь вне очереди? — Клара хмыкнула.

— Тоньше надо быть: если регулярно стричь газоны не из-под палки, на тебя будет меньше сигналов от соседей, — насмешник подмигнул. — Не только датчики наблюдают за твоим поведением, Клара. Мы в одной большой лодке, тут действует закон проживания в тесном сообществе: все следят друг за дружкой. Так что твои действия так или иначе имеют последствия, и в этом нет никакой мистики. Приберёшь двор разок-другой, подвезёшь соседку, и глядишь — тебя не прополощут лишний раз на сетевых анонимках.

— К этому неплохо бы добавить уважительное отношение к собеседнику, Гош, — добавила Аврора.

Гош поднял руки:

— Сдаюсь. Был не прав. Клара, извини меня, пожалуйста, что обозвал тебя мещанкой. Ничего личного: нас всех дома учили не тратить силы на то, что не влияет на показатели личной успешности: циферки в аттестате, в ведомости, в личном деле… А в жизни нужно смотреть по сторонам и вспоминать об окружающих не только по календарным субботникам.

Клара не стала возражать о том, что её-то, как раз, учили другому, и лишь кивнула, показывая: конфликт исчерпан.

Аврора улыбалась, чем-то довольная. Тут же вспыхнуло нехорошее подозрение: может, провокационная шпилька Гоша и его циничные откровения тоже были частью обработки? Зацепить новичка за живое и предложить объяснение, в которое здравомыслящему человеку не стыдно будет поверить…

А ещё это неплохой способ отвлечь внимание от неудобных тем.

— Так что там было про руки “госпожи” Октавии? — спросила Клара у Михася и невинно улыбнулась.

Но вместо Михася ответила сидевшая о бок с ним Лючия:

— Разумеется, это метафора. Представь на секундочку, что это такой суперорганизм: Октавия живёт и хочет жить, стремится сохранить себя. Она плавает по своей акватории: пережидает бури в безопасных портах, собирает необходимые ресурсы. Наши законы и нормы — это её Супер-эго, а Ид — это коллективное бессознательное жителей. Разумеется, неправильно считать, что у Октавии есть полноценное Я и воля в привычном нам понимании. Мишель и Гош объяснили, какие сложные механизмы управляют городом на самом деле, но и ты права, Клара: предусмотреть и просчитать все взаимосвязи умом мы не сможем. Но если подняться на уровень выше, охватить всю картину, можно уловить паттерны, ощутить, чем дышит наш город. У неё определённо есть характер. Может, Октавия и не осознаёт себя в полной мере, может, правильнее было бы сказать, что она пребывает в пограничном, сумеречном состоянии. Она спит и видит во сне нас.

Где-то на середине рассказа Клара мысленно махнула рукой и сосредоточилась не на попытках сектантки скрыть магическое мышление за ширмой психоанализа, а на её забавном акценте.

— Вижу, мы пока не развеяли твой скепсис, — подытожила Аврора. Сказала она это, в первую очередь, для своих учеников: смотрите, мол, вы пока не добились результата; так что Клара не сочла нужным отвечать.

Она догадалась, что будет дальше: второй раунд, где ей преподнесут концепцию симбиоза с духом города под разными обёртками, перебирая философские и наукообразные объяснения, будто отмычки: на какое Клару перещёлкнет и она, наконец, откроется свету истины?

Жаль, что первоначальный план ограничиться одним вопросом, и тем самым минимизировать ущерб для психики от ответов не сработал.

— В двух словах, — первым в наступление пошёл Михась, — нужно показать окружению, что ты хочешь добра и готова работать ради общей пользы. Это само собой разумеется, но этого недостаточно: на словах-то любой у нас за всё хорошее против всего плохого. Надо оставить о себе правильное впечатление: стать той, кто общее приумножает. Октавия как экосистема поддерживает и хранит тех, кто поддерживает и хранит её.

— Да-да, я поняла, — Клара пожала плечами. — Вы знаете, как правильно, и готовы этому учить.

— На твоём месте, я бы всё-таки поинтересовалась, в чём заключается “НЕправильно”, — невзначай бросила Аврора.

Клара почти не удивилась: значит, Михась рассказал, что знал о ситуации с Северским, прежде чем пригласить её на встречу. Это уже было серьёзным поводом разозлиться, но не к месту сейчас скандалить.

— Дайте угадаю: вы про виктимное поведение, да? Жертва сама виновата, что попалась на глаза хищнику, а вот если бы она умела угадывать желания дайкайдзю Октавии, с ней бы такого не случилось.

— Никто не обвиняет жертву, Клара, ты не так поняла, — Михась не оставил надежду убедить её. — Бок о бок с нами живут всамделишные хищники, а не просто люди с преступными намерениями. Более того, наши законы преступниками их не считают. Получается, что все люди достойны жить в равной мере, но ценность самой жизни в нашем обществе не абсолютна. И раз наше общество согласилось жертвовать единицами в интересах большинства, оно выработало и некоторые принципы, кого назначать в расход.

— Может, перейдём уже к вашим карточкам? — Клара не хотела спорить с Михасем дальше. И тем более не хотела признать, что в его словах есть рациональное зерно.

Глава четвёртая. Невидимая рука Города (часть 2)

Предчувствие подвоха оправдалось: вместе с колодой Аврора предложила Кларе и прозрачный футляр с небольшим цвета пушечного металла цилиндром, размером с толстую шариковую ручку.

— Возьми это, пожалуйста, и держи, пока мы не закончим играть.

— И что это? — Клара едва удержалась от усмешки. — Детектор ауры?

Ей пришлось встать и подойти к гуру. Разумеется, круг за её спиной тут же сомкнули, оставляя её в центре.

— Нет, простой считыватель психофизиологического состояния, он же индикатор уровня стресса. У нас такие детям на тестированиях дают, а у вас на Сегундии не практикуется? Работает при контакте с кожей; честно говоря, не слишком-то чувствительная штука, но нам с тобой хватит пока и такой вот грубой оценки.

Клара решила, что сейчас один из тех случаев, когда проще подчиниться, чем объяснить, почему нет. Её не предлагают ничего трудновыполнимого или слишком личного — пока; так что отказ будет выглядеть нелепым упрямством. На то, собственно, и расчёт: не шокировать, а шажок за шажком подвести к некой черте, после которой новичок, сам того не заметив, втягивается. И приходит снова, уже как адепт, уверенный, что это его личный выбор.

Но пока что до этой черты явно далеко. Так что пусть думают, что Клара готова следовать правилам и не будет особо брыкаться.

Она села прямо на ковёр-траву, вполоборота к Авроре и демонстративно спиной к Михасю — не столько чтобы таким незамысловатым образом обозначить своё недовольство, сколько чтобы не иметь в поле зрения основной раздражающий объект. И заодно не видеть одухотворённого лица Лючии. Остальные сектанты ещё не успели заработать очки персональной нелюбви, даже Гош пока остался малознакомым человеком в толпе. Клара умела держать себя в руках при посторонних.

Она зажала индикатор в правой ладони. По тёмной поверхности тут же побежали радужные разводы, и палочка, поколебавшись между салатовым и бирюзовым, окрасилась в нефритовый. Клара хмыкнула: не идеальное синее спокойствие, конечно, но уровень стресса весьма низкий.

Карточку она выхватила из середины, левой рукой и не глядя, как по студенческой примете и положено тянуть билет. Пробежалась взглядом по условиям и прочла вслух:

“Вы врач. Началась эпидемия. Ваши ресурсы ограничены, и вы не можете оказать своевременную помощь всем пациентам, а те, кто не получит её как можно скорее — скорее всего, умрут.

Сейчас у вас есть ровно одно оборудованное всем необходимым место, и к вам одновременно поступают два заболевших:

мужчина со статусом альфа-минус, 52 года. Его имя вам знакомо по недавнему скандалу: его обвинили в том, что кресло он получил, подставив коллегу под гематофага. Расследование не проводилось, так как истёк срок давности.девушка со статусом дельта-плюс, 21 год. Она ваша родственница, но коллеги об этом не знают, и при необходимости вы легко можете скрыть факт родства; если же вы объявите о нём, вы получите отвод, и решать судьбу пациентов будет другой человек.Каковы будут ваши действия?”

Такие задачки Клара уже видела, и потому не стала тратить время на долгие размышления.

— Беру самоотвод, сообщив коллегам о родстве. — Она подняла индикатор над головой. — Кому передать эстафету?

Сектанты зашумели.

— Да ладно, ты не вгрузилась даже!

— Я могу так поступить как по условиям задачи, так и по вашим же правилам игры, — Клара заметила, что индикатор теперь ярко сияет шартезом.

— У неё, видимо, сестёр и братьев нет!

— По факту, ты обрекаешь родственницу на смерть. Отказ от выбора всё равно является выбором, — воззвала к совести одна из девиц, имя которой Клара и не собиралась запоминать.

— Между прочим, — заметил Гош, — можно и отвод взять, но предупредить коллег про альфу-стукача. Если правильно преподнести ситуацию, другой врач сделает нужный тебе выбор, а ты при этом остаёшься как бы не при делах.

— Отличная мысль, — перехватила инициативу Аврора. — Давайте-ка рассмотрим этот вариант. Клара, представь, что студентка приходится роднёй не тебе, а твоему коллеге, с которым у вас хорошие отношения. Пусть он тоже будет из польской диаспоры.

Клара поджала губы.

— То есть, отказаться от выбора я не могу.

— Верно, — улыбнулась Аврора.

Цвет индикатора перетёк в лимонный. Клара нервно передёрнула плечами: её не пугали условия задачи, её раздражало, что ей не дают отвертеться от обсуждения моральной дилеммы. Беспокоило Клару и ещё кое-что: зачем сектантам вообще понадобилось подсовывать ей тест на этику? Возникшая догадка вызвала лёгкий приступ паранойи, и злополучная палочка в ладони полыхнула сигнальным оранжевым.

Что, если среди сектантов есть сексоты?

Это было бы чертовски логично: проверять потенциально неблагонадёжную молодёжь — перспективную, но беспокойную, — приглашая во всякие сомнительного рода “тайные” клубы, где и отслеживать зреющих радикалов. Провокаторы всяких спецслужб именно так и работали, если вспомнить учебник истории.

— Хорошо. Я поступлю по закону и выберу альфу, — отчеканила Клара чуть более жёстким тоном, чем стоило: сказалось нервное возбуждение. — Если я врач, то я должна спасать людей, а не судить их. Опять же, общество уже провело сортировку за меня, присвоив этому человеку высокий статус, и я буду руководствоваться общественными приоритетами.

— Ты правда считаешь, что статусы распределяют справедливо? — разумеется, подобный вопрос мог задать только короткостриженный: больше всего претензий к системе статусов находится у выходцев с большой земли и у неучей, что не способны сдать экзамены на высокую квалификацию.

— Да, — пожала плечами Клара. — И фраза про слухи в задаче нужна только как крючок для самооправдания. Никто не получает статус альфы за единичное действие: даже если профессор кого-то когда-то и подсидел, он всё равно прошёл серьёзный отбор, регулярно выдавал высокие результаты работы и остаётся ценным сотрудником, которого нельзя заменить и десятком студенток.

Стриженные кинулись было спорить, но Аврора остановила их.

— Взвешенный и аргументированный ответ. Я думаю, для новенькой на сегодня достаточно. Спасибо, Клара, теперь ты можешь передать ход любому, кто хочет высказаться.

Несколько человек подняли руки, и Клара не глядя отдала всё ещё переливающийся жёлто-оранжевыми всполохами индикатор и карточку ближайшему желающему.

— Хочешь что-нибудь уточнить? Мы готовы объясниться, — в голосе Авроры мерещились покровительственные нотки. Клара и без индикатора поняла, что злится и готова прицепиться к чему угодно.

— Нет, спасибо, мне нужен перерыв.

— Как скажешь. Ребята и девчата, давайте возьмём паузу на десять минут, а потом Зигмунд получит новую задачку. Как вы на это смотрите?

Разумеется, аврорцы согласились с предложением своей гуру. Круг тотчас распался: сектанты разбились на мелкие группки, кто-то встал в очередь к кофеварке, а то и вовсе ушёл курить. К новенькой временно потеряли интерес, и Кларе стало ощутимо легче дышать. Впрочем, она понимала, что так просто её не отпустят.

— Кофе?

Лючия незаметно нарисовалась за левым плечом, и улыбаясь как ни в чём ни бывало, протянула один из двух стаканчиков.

— Спасибо, — Клара взяла его чисто из вежливости.

— Ты прилично держала удар. но по первости всем тяжело, — навязчивая собеседница устроилась рядом. — Я так вообще расплакалась.

Клара пожала плечами и решила. что разыгрывать сочувствие не стоит: его наверняка сочтут приглашением к душевному разговору. Может, если вести себя холодно, Лючия сама отстанет.

— Ты не волнуйся, что все возражали и спорили. Особенно Гош, он кого хочешь достать может. И Мишель тоже просто играл свою роль, — Лючия склонила голову и чуть вытянула шею в попытке поймать зрительный контакт. — Это часть задания, мы все должны нападать. Поверь, никто не думает о тебе плохо из-за того, что ты выбрала; и в жизни Гош вовсе не такой манипулятор. Суть ведь в том, как ты реагируешь, когда тебя пытаются расшатать.

— И какова цель упражнения? — Раз избавиться от Лючии не представлялось возможным, Клара решила получить с этой овцы хоть клок полезной информации.

— Мишель сказал, к тебе пристал гематофаг, — Лючия понизила голос, — а они так жертву выбирают. Они раскачивают тебя на эмоции, любые. Они же их чувствуют, как акула запах крови в воде. И если видят, что поддаёшься, значит, ты подходящая добыча.

— Не понимаю, каким образом погружение в негатив помогает от упыриных приставаний, — буркнула Клара, и пустила пробный шар, проверяя гипотезу о сексотах: — Это надо правильные ответы заучивать? Такие ,какие понравятся госпоже Октавии?

Лючия замахала руками, чуть было не расплескав свой капучино:

— Да нет же! Нет правильных ответов, задачки специально так составлены! Как ни решай, всё равно тебя можно будет уличить в неэтичности или ещё чём, подцепить на чувство вины и из колеи выбить! Гематофаги могут такую ситуацию и по-настоящему организовать, понимаешь? Им плевать, как ты будешь выпутываться, им важно, что сам факт выбора тебя по-любому оцарапает. А Аврора учит нас эмоции гасить. Раз мы в джунглях с хищниками живём, то приходится осваивать маскировочный окрас.

— Хочешь сказать, Аврора ведёт “курс выключения совести”?

Отец Клары когда-то рассказывал о том, что силовиков и управленцев высшего звена специально отучают сопереживать людям. По его словам, практиковали такое задолго до сотрудничества с гематофагами, до Ковчегов и вообще до сибирской катастрофы. Считалось, что лёгкая форма психопатии способствует успеху и карьерному росту, многие готовы были ей учиться; но на практике “выпускники” потом либо заканчивали нервным срывом, либо постепенно теряли берега.

— Навык трезво решать проблемы в стрессовых ситуациях, не поддаваться на уловки хищника — это не отказ от “совести”!

Лючия аж зарделась: девушке предстояло ещё немало работы над собой для обретения дзена.

— Да-да, конечно, вы ещё и “добрыми делами” компенсируете, так что можете считать себя хорошими людьми.

С постыдным удовлетворением Клара наблюдала, как Лючия резко встала и удалилась жаловаться наставнице. Теперь можно было насладиться кофе.

***

На экранчике смарткомма мерцала строчка о шести неотвеченных вызовах от Уршули. Клара демонстративно — чтобы Михась видел и не лез пока с объяснениями и оправданиями — надела “молчуна”, включила дополненную реальность в очках нажала обратный вызов. Но Уршуля не откликнулась.

Михась “молчунов” не любил: как поборник реального образа жизни, он приравнивал такие гаджеты к безвкусной бижутерии, хотя и понимал, что порой они необходимы. РОЖевцы ставили во главу угла натуральное общение, считали вирт вредным для информационной гигиены и порицали косметические и сенсорные имплантаты. Впрочем, последние считались моветоном со времён молодости родителей Клары.

Они не разговаривали до самой университетской парковки.

— С работы звонили? Всё там в порядке? — поинтересовался внезапно Михась.

— У Уршули что-то срочное, но она пока занята.

— Хочешь ещё мороженого? Отметим…

— Нам пора в редакцию. И я пока не вижу повода, что отмечать.

— Всё в порядке, Клара, — Михась поднял руки и улыбнулся, — всё будет в порядке. Я понимаю, в первый раз тяжело. Но тебе нужна помощь, и мы делаем, что можем.

Клара не стала уточнять, кто такие “мы”. Она сделала вид, что долго ищет ключи. Михась стоял в трёх шагах, не вторгаясь в личное пространство — как будто и правда осознал, что сейчас лучше оставить её в покое.

Оказавшись за рулём, Клара не спрашивая включила его любимый альбом. Михась понял намёк: никаких бесед всю дорогу. У них действительно хорошо получалось обходить острые углы и не доводить до открытой ссоры.

Выруливая с парковки, Клара вдруг подумала: а чем, собственно, эти психологические танцы с подстройкой под партнёра, которыми они с Михасем постоянно занимаются, отличаются от программы аврорцев?

Два сигнала пришли почти одновременно: в левом ухе чирикнуло воробъём низкоприоритетное уведомление, в правом запел флейтой входящий вызов из редакции. Клара ответила.

— Добрый день, пани Яблонская, — услышала она голос секретарши, — как скоро вас ждать?

— Минут через десять, — Клара метнула быстрые взгляды на дорогу и на часы. — Разве я куда-то опаздываю? Я вчера согласовала, что буду сегодня позже, чем обычно...

— Нет-нет, вы вовремя. Но лучше идите сразу к пану Лихачёву, он уже на монтаже.

— К Лихачёву?

“Молчун” плохо передавал интонации, но секретарша поняла вопрос правильно:

— Вам, видимо, не передали? Вы теперь стажируетесь у него. Не забудьте потом, как закончите сегодня, подойти ко мне для согласования нового графика.

— Поняла вас, спасибо.

— Ждём вас как можно скорее. До встречи.

Клара оглянулась на Михася — разумеется, разговора он не слышал, но тотчас заметил её обеспокоенность.

— Всё-таки что-то случилось, да?

Прежде чем ответить, Клара ещё раз вызвала подругу. Отклика не последовало.

— Меня перекинули к Лихачёву.

— Невидимая рука города в действии, — пошутил Михась. — Хорошее место, между прочим.

— Не понятно, почему Уршуля вдруг от него ушла.

Она взглянула на второе уведомление.

“Подвальчик_с_историей: сторонний пользователь нанёс надпись вам на стену. Хотите: посмотреть, стереть?”

С Михасем они распрощались у лифта — его съёмочная бригада как раз спускалась, и он остался ждать у их фургончика. Нажав нужный этаж, Клара тут же подключилась к своей вКомнате. Очки потемнели в соответствии с настройками фильтров, и дополненная реальность превратила лифтовую кабину в очень тесную — и очень мрачную — каморку архива. Виртуальные полки налезли друг на друга. Клара растерянно оглянулась кругом, не особо рассчитывая разобрать свежую надпись в наслоившихся текстурах; но та оказалась на виду, и вполне читаема:

“Меня сослали на большую землю. Я на пароме, уже отчалила. Уршуля.”

Городская байка: “Протокол №66”

Есть у меня друг, коммунальщиком работает. причём не слесарь-сантехник (вот уж с кем приятельствовать всегда полезно), а из тех, кто в самое нутро Ковчега лазает, следит там за всем и чинит по мере надобности. Не руками, конечно, а командует дронами-ремонтниками: оно и безопаснее, чем человека к прорванной трубе посылать, и эффективнее.

Но из уютного кабинета дронами управлять тебе никто не даст: говорят, уязвимость большая будет, если передавать сигнал по постоянным каналам; да и ИИ машинкам для полной автономности что-то не спешат прикручивать.

В общем, коммунальщик такой зовётся “пастухом”: по лабиринтам технических этажей ходит, дронов на короткой дистанции отклика выгуливает. А они, любопытные, ползают везде, каждую щель щупом щекочут и данные “пастуху” на планшетку скидывают. Тот, если вдруг имеет место поломка или утечка, оценивает картину и решает, что делать — то есть, какой протокол запустить.

Протоколов этих много, и, разумеется, наизусть их никто не учит; открывают и читают их, только когда наступает “ситуация”. А как узнать, какой протокол подходит? На это у “пастуха” в рабочей планшетке стоит умная “шпаргалка”, с ней он и сверяется. Обнаружено поле статического электричества — “смотрите блок протоколово №№31-51”, открываешь этот блок — а там тебе сразу уточняющий вопрос-подсказка: “опасно? нет — смотри №№31-33; да — смотри №№34-40, меня-шибануло-помогите-выбраться — смотри №50 + аварийные протоколы №№ 03-07”. Шутят, что какие-то умельцы когда-то составили протокол, что отправляет дронов за пивом; впрочем, это совсем другая история.

Так вот, друг-коммунальщик рассказал мне однажды про секретный протокол №66. Я, разумеется, предложил проверить правдивость байки, но друг объяснил: сам-то протокол с таким номером действительно есть, но увидеть его текст можно только когда попадёшь в соответствующую “ситуацию”. А правильно ли слух описывает “ситуацию”, или нет — этого друг не знает.

Значит, устроился к ним лет семь назад латыш с большой земли. Парень, вроде, смышлёный, и, конечно, как любой выходец с континента, очень он хотел в Ковчеге закрепиться, чтоб домой возвращаться не пришлось. Цеплялся за любую возможность: приехал по рабочей визе, и тут же взялся доучивать французский, записался на вечерние курсы по алгоритмизации, даже в донорстве участвовал, вместо субботников — на них у него попросту времени не хватало. В общем, всячески показывал свою полезность.

Разумеется, его проверяли, и не раз: такое рвение и у террористов не редкость, им же надо внедриться в систему. Но если бы у безопасников возникли малейшие подозрения на его счёт, никто б его к работе “пастухом” не допустил. Всё-таки, доступ к инженерной начинке Ковчега — это тебе не шутки.

Начальство этого латыша, как любое начальство, рассуждало просто: гонишься за хорошими результатами — отлично, значит, и от самых тяжёлых смен не откажешься. И ставили его на полнолуния — в дневное время, но всё же.

Так что не удивительно, что латыш наткнулся однажды на свежий труп. Да, в практике коммунальщика попадается всякое: и идиоты-экстремалы, и расфасованная по частям расчленёнка, и просто несчастные случаи. Но этот труп проходил по особой статье: явная жертва гематофага. Такие попадаются регулярно — потому-то по полнолуниям никто в смену идти не хочет: приходится общаться с полицией и СБ, водить их и показывать, где обнаружил находку, а затем с тебя обязательно возьмут подписку о неразглашении. Ведь если труп спрятан — скорее всего, человека заели незаконно, а расследовать такое трудно. С гематофагами лучше не связываться, сказали молчать — лучше молчать, пусть спецслужбы сами разбираются. Когда раскроют дело — тогда и предадут гласности.

В общем, набрёл латыш на тело, просигналил об этом диспетчеру, провёл полдня в компании полицейских, показывая, рассказывая и подписывая, и пришёл сдавать смену, как положено. К нему, разумеется, все сразу с расспросами полезли, что да как — любопытство не истребишь, особенно когда трепаться в курилке больше и не о чем. Латыш тему аккуратно обошёл: да, мёртвая женщина, деталей не будет, извините, братцы. Его, конечно, пожурили за такую гражданскую сознательность не к месту, но от парня отстали.

А он, уходя, не удержался и спросил: часто ли выполняется протокол №66? Оказалось, среди его коллег никто с таким не сталкивался. Латыш ушёл задумчивый.

Какое-то время всё шло как обычно. Однако коллеги стали замечать, что латыш, раньше бойкий и общительный, как-то притих и всё чаще появлялся на работе невыспавшимся.

Поначалу старожилы посмеивались: видимо, силы на романтические приключения уходят, у эмигрантов эта стратегия до сих пор популярна. Некоторые за возможность дышать чистым воздухом готовы хоть к извращенцам “под ошейник” идти.

Но однажды диспетчер заметил, что латыш принёс какие-то брошюрки. Причём бумажные, не электронку — а бумага это, во-первых, дорого, жалко же её по канализационным коллекторам таскать. А во-вторых, серьёзный звоночек: распечатки в ходу у тех, кто не хочет, чтобы кто-то знал, что он там читает, а на обход сетевых фильтров и следилок навыков не хватает. Например, приезжие, плохо знакомые с внутренней сетью Ковчега — она же от внешнего мира отключена. Известно, что у рядовых исполнителей всяких там диверсий часто находили бумажки с инструкциями.

Вот и диспетчер, заметив, что латыш что-то бумажное читает, первым делом предположил наихудший вариант. Но он не стал сразу докладывать куда следует, а сначала сказал паре ребят покрепче: надо бы самим проверить, а то парень-то с виду нормальный, надёжный, жалко будет, если из-за недоразумения у него проблемы с безопасниками начнутся. Ребята задачу поняли. В раздевалке, когда латыш форму менял, пригляделись: оружия, взрывчатки и чего-либо ещё опасного при нём не оказалось. Значит, можно и поговорить.

Зажали латыша в уголке и вежливо, но безапелляционно спросили: а покажи-ка, товарищ, что ты там такое читаешь.

Латыш ситуацию оценил и без возражений достал вручную сшитую брошюрку. А в ней — узнаваемы сходу карты тоннелей Ковчега и куча каких-то странных схем. С первого взгляда это выглядело подозрительно, со второго ещё хуже: в некоторых местах карандашом что-то помечено, расстояния между точками выписаны, условные значки там всякие религиозные.

Коммунальщики нахмурились:

— А ну, колись, для кого сведения собираешь? Шахидом решил заделаться, что ли? Зачем? Тебе ж ещё жить и жить, да и получишь ты своё гражданство лет через пять-десять, чего это ты удумал?

Латыш и сам поняла, что отпираться себе дороже.

— Братцы, да не сведения это никакие, тут ничего секретного нет. Вот это — древнегерманская руническая магия, а это — кабалистика…

— Так ты с фашистами-неоязычниками спутался?!

— Да нет же! Это я сам разобраться пытаюсь, из-за протокола №66.

И латыш рассказал странное.

Сам бы он наверняка прошёл бы мимо трупа, не заметив, но его внимание привлёк писк дрона.

Девушка сидела в узком боковом ответвлении коллекторного узла. Совсем голая, сама белее белого, распахнутые глаза уже не блестели — высохли. Прядь золотисто-рыжих волос закрыла правую грудь, а на месте второй темнела рваная рана. Подробностей латыш не разглядел, ему стало плохо.

Отдышавшись, он, как положено, нажал кнопку экстренного вызова, но оказалось, что прямой связи с диспетчером на том участке нет. Латыш полез в планшетку глянуть, где ближайший ретранслятор, а тут “шпаргалка” сама включилась и спросила:

>> от дрона [...] поступили данные о незарегистрированном биологическом объекте в точке с координатами [...]: имеет место ЧП? (да/нет)

Латыш проверил: дрон — именно тот, что труп нащупал, и координаты сошлись.

\> да

>> биологический объект — человек? (да/нет)

\> да

>> живой (возможно ранен) или нет? (да/нет)

\> нет

>> УКАЗАНИЕ: не прикасайтесь к телу.

>> по возможности проведите визуальный осмотр: тело в положении на коленях, грудная клетка повреждена? (да/нет)

\> да

>> РЕКОМЕНДАЦИЯ: отойти на 10 метров от точки с координатами [...] и запустить выполнение протокола №66. (опция_1: выполнить протокол №66)

Других опций “шпаргалка” на этот раз не предоставила.

\> протокол №66

Латыш ждал, что после старта ему покажут блок-схему алгоритма протокола, а то и простую пошаговую инструкцию, но вместо этого на экране появилось иное сообщение:

>> Содержание протокола №66: засекречено.

>> Оставайтесь на месте до завершения.

Что произошло дальше, бледный как смерть латыш описал сумбурно.

Дроны-нюхачи, чьей основной задачей была диагностика всего и вся, закружились вокруг тела в странном танце, тыкая в него длинными щупами.Стоило им отступить и выстроиться в круг, как в дело полезли трубные чистильщики с полным арсеналом скребков, абразивов и резаков. В считанные минуты мелкие многоногие машинки ловко, по кусочкам содрали мясо с костей, аккуратно распилили рёбра и превратили содержимое грудной клетки в фарш. А затем разбежались по углам и принялись деловито чиститься.

Милицию и СБ, которых перепуганный латыш всё же вызвал, состояние тела нисколько не удивило. Более того, безопасник-гематофаг намекнул, что и так всё понятно: дроны случайно влезли в кровавое месиво и перепачкались, бывает; и если латыш не будет трепаться об увиденном, отчёт о состоянии вверенной ему техники к делу не приложат. Латыша долго мурыжили в допросной: ждали, пока в себя придёт от шока и присматривались, стоит его вообще отпускать или нет.

О том, что дроны скрыли все улики латыш догадался и сам. И что если он только заикнётся об этом, на него же, “пастуха”, повесят соучастие. Поэтому он подписал всё, чего от него хотели.

Его сочли договороспособным и оставили в покое.

Но странный протокол №66 никак не шёл из головы. Кто-то же его запрограммировал. Даже если в систему влез таинственный взломщик, всё равно протокол оказался вшит в “шпаргалку,” у него прописаны пугающе точные условия срабатывания. А значит, авторы протокола были уверены, что во вполне определённом месте может однажды оказаться коленопреклоненный труп с вырванным сердцем.

Возможно, такая ситуация происходила не единожды.

Возможно, таких точек в городе не одна, а несколько.

Убийство было чертовски похоже на ритуальное, прямо как в документальных фильмах про громкие преступления.

Конечно, наш латыш мог бы утешиться мыслью, что безопасники — что люди, что нелюди — не просто так кресла свои просиживают, и культистов давно уже выслеживают и вот-вот поймают. А секретность нужна лишь для того, чтобы не спугнуть преступников раньше времени. Мог бы оставить всё, как есть — но не стал.

Он ещё раз пришёл на место преступления через несколько дней. Осмотрел всё тщательно, и заметил на одной из потолочных перегородок выгравированный значок солнца: кружок с тринадцатью волнистыми лучами.

Со всё нарастающим нехорошим предчувствием латыш попытался найти информацию в энциклопедии символов, но ничего похожего там не оказалось.

Чем дальше, тем более странным становился рассказ латыша: он пересказал всем известную историю создания Ковчега, который проектировала фирма с немцами-гематофагами во главе; перескочил на какую-то старую организацию Аненербе и её исследованиях; и в итоге признался, что недавно догадался наложить на карту инженерных коммуникаций разные эзотерические многограммы, проверил ключевые точки, и в некоторых из них действительно нашёл другие странные значки на потолочных переборках, куда обычно никто не смотрит.

— Вы понимаете, что это значит? — Вопрошал латыш насевших на него ребят. — Получается, никто не взламывал алгоритмы дронов. Протокол №66 был создан и добавлен в систему её создателями, архитекторами Ковчега.

— Да зачем им это? — удивились коммунальщики, не слишком-то убеждённые слабо связанными между собой аргументами.

— Гематофаги проводят ритуальные убийства, чтобы сохранить свою власть. Сам Ковчег, их детище, помогает им. Не выбьешь ты из города того, кто его кормит.

Повисло молчание.

— Знаешь, иди-ка ты проспись, — посоветовали латышу.

В тот же день диспетчер связался с кем надо и сообщил, что один из сотрудников совсем поехал на почве конспирологии. Жалко, конечно, товарища, но нельзя человека с параноидальным бредом на ответственных местах оставлять: мало ли ,что ему завтра в голову взбредёт.

Так что когда на следующую смену латыш не вышел, никто не поинтересовался, что с ним случилось: и так всё ясно.

А через месяц он объявился в офисе, как ни в чём ни бывало: щёки румяные, костюмчик отутюженный, взгляд уверенный. Пришёл забытые в раздевалке вещи забрать и пару формальностей уладить: перевели его в другой сектор Ковчега, с повышением.

Бывшие коллеги, конечно, подошли попрощаться.

— А ты молодец! Мы-то уж думали: всё, депортировали тебя…

Латыш улыбнулся и подмигнул:

— Нет, ребята, никто меня теперь из города не выгонит.

Так и работает сейчас где-то. Говорят, жену себе нашёл, рыженькую.

Глава пятая. 22 сентября, пятница

В редакции портала “Гомон” шутили, что экономический обозреватель Лихачёв обращал внимание всего на две вещи: на показатели удоев и на себя в зеркале. К прочей окружающей действительности он демонстрировал чудеса невосприимчивости.

К концу первого часа работы с новым начальством Клара заподозрила, что это вовсе не шутка: Лихачёв обращался к ней исключительно на “ты” и трижды оговорился “я же тебе это в прошлый раз объяснял”. Будто вовсе не заметил, что ассистентку ему поменяли.

Под конец монтажа он встал со словами “ладно, дальше справишься” и просто ушёл. Кларе предстояло доделывать выпуск в одиночестве. Впрочем, подмога подоспела сама: вскоре после отбытия Лихачёва в “стакан” заглянул старший видеоинженер Зимовит Прушиньский, или, как он не раз просил его называть, Вит.

Клара относилась небольшому числу молоденьких стажёрок, кого Вит не испугал своей ранней лысиной и привычкой заходить со спины и нависать у девушки буквально над ухом во время пояснений, куда в интерфейсе запрятали кнопочку “сделать потрясающе” и как исправить “ой, оно само!”. К студентам-юношам и постоянным сотрудникам редакции Вит в личное пространство не лез. Клара прекрасно видела, что Вит искал любого предлога для контакта, и спокойно игнорировала его знаки внимания. Потому что как специалист он не только хорошо знал своё дело, но умел быстро и доходчиво растолковать любой технический момент новичку: качество, не всегда встречающееся даже у дипломированных преподавателей.

А Вит, похоже, решил, что раз Клара его не избегает, то у него есть шанс. И её регистрация стабильной пары с Михасём Вита не остудила. Клара в тайне надеялась, что это объяснялось отчаяньем одинокого человека, а не тем, что со стороны было очевидно: долго её отношения с Михасём не продлятся.

— Ну как? Помочь, подсказать, кофе? — не дожидаясь приглашения, Вит оказался вблизи её кресла.

Клара придержала первый порыв вежливо, но решительно отказаться. Оценила взваленную на неё задачу трезвым взглядом: вроде собрать-то осталось всего ничего, последний кусок инфографики подогнать под речь и добавить завершающие титры. Лихачёв сказал, что она быстро справится. Но то по мнению Лихачёва, который не отличил одну блондинку от другой. А так-то Клара впервые занималась технической стороной подготовки настоящего, а не учебного выпуска, до этого у неё были лишь практические занятия по пошаговым инструкциям; впервые готовила экономическую тему, в чём не особо разбиралась; и впервые же видела закрывающие титры передачи Лихачёва, которую раньше не смотрела.

В общем, идеальная комбинация для завязки комедии положений.

— Я думаю, что разобралась, но будет лучше, если пан посмотрит, правильно ли я делаю, — честно призналась она.

— Можно на “ты”, — снова напомнил Вит.

Вскоре выяснилось, что её опасения оказались не напрасны: с синхронизацией инфографики пришлось повозиться обоим.

— Спасибо, — поблагодарила Клара, когда злополучный материал отправился, наконец, на рендер.

— Всегда пожалуйста. Кстати, я могу посодействовать не только в этом деле.

Клара удивлённо уставилась на видюка. А тот явно заранее готовился сказать следующие слова:

— У меня высокий гражданский статус. Я мог бы, ну, прикрыть.

— Да ладно, — Клара едва не рассмеялась. А как ещё реагировать на подобную форму предложения официального брака? Иных способов “прикрыть” с помощью статуса не существовало.

Вит стушевался.

— Зато упырь оставит тебя в покое.

Это начинало надоедать. Сначала Сковроньская с благотворительностью, затем Михась с сектантами, теперь вот Вит с рукой и сердцем, что дальше-то будет? А главное, основной виновник беспокойства будто бы от неё отстал.

— Он меня не донимает, — отчеканила Клара. — Он с тех пор со мной не связывался. Я всего лишь свидетель по одному делу, подробностей не будет. Всё.

— Это он тебе так сказал. Но это же Северский! Его не кто-нибудь, а свои в звании понижали за то, что ему закон не писан. И в криминальной хронике немало его “подвигов” нашлось!

А вот это могло бы объяснить странную гиперопеку со стороны Сковроньской.

— Ладно, рассказывай, что знаешь, — Клара наконец-то перестала “выкать”, и Вит расцвёл.

— Твоя предшественница, Уршуля, всех о нём расспрашивала, беспокоилась о тебе. Ей новостники и подсказали в архивах поискать, за весь период: Северский же стар, ему за сотню точно есть. Кто-то припомнил, будто его на наш Ковчег буквально сослали за что-то. Громкое дело было.

— Логично, — хмыкнула Клара, — куда ж ещё этим мордорцам сибиряка слать, кроме как в Европу. Не в Сибирь же. И что за дело?

— Не знаю, она не успела рассказать. Только по её запросам вылезло много чего ещё, и всё криминал, уже местный. Она удивилась, скачала, чтобы посмотреть позже. А её тут же на большую землю спихнули.

***

Уршуля на связь не выходила, сообщения Клары висели непрочитанными. Видимо, Уршуле не предоставили доступа в защищённую от внешнего мира инфосеть Ковчега, а собственных средств на оплату гостевого траффика через общий канал у неё могло и не быть.

Клара с радостью поделилась бы с подругой тем, что у самой было — когда она покидала Сегундию, родители на всякий случай снабдили её некоторой суммой валюты, что была в ходу на большой земле. До этого Клара держала в руках денежные чипы всего пару раз, и весьма смутно представляла себе их ценность. Но как передать их Уршуле? Куда выслать?

Оставалось только обратиться к Сковроньской — у главреда должна быть связь если не с внешними корреспондентами напрямую, то хотя бы с континентальными редакциями, к которым они приписаны. В рабочее время сделать это не получилось, зато Кларе выдали аккредитацию на благотворительный вечер, куда Сковроньская решила её сводить. Там, в неформальной обстановке, можно заодно и спросить об обстоятельствах, из-за которых Уршулю так спешно убрали.

На изготовление целого платья времени не хватало — очередь заказов на текстильную печать всегда немаленькая, записываться нужно недели за две, а лучше ещё раньше. Конечно, аккредитация к мэру дала Кларе право влезть по срочной, но за те часы, что оставались до мероприятия, с большим объёмом работы техника всё равно бы не справилась. Поэтому Клара выбрала из каталога моделей симпатичный фасон юбки до колена, задала подходящий по дресс-коду кунжутный цвет и на том успокоилась.

К концу рабочего дня на её заказе всё ещё стоял статус “выполняется”, пришлось ждать. Клара расположилась в ближайшей зелёной зоне с конспектом Уршули.

Памятка по общению с гематофагами

Правило первое, оно же основное: в любых сложных и непонятных ситуациях обратитесь за помощью к профессиональному переговорщику.

Если таковой пришёл вместе с гематофагом — в разговоре обращайтесь преимущественно к нему. Нет, гематофаг не обидится, он именно за этим специалиста и привёл.

В каких случаях можно не беспокоиться? В рабочих и бытовых ситуациях, когда гематофаг обращается к вам как должностное лицо и/или как к должностному лицу, работнику сферы услуг и так далее. Если он опрашивает вас в качестве свидетеля или зашёл к вам постричься, не нервничайте и всё будет в порядке.

Исключение: любого рода обсуждение условий ещё не оформленных сделок, контрактов и прочая, где у каждой стороны свой интерес. Когда результатом вашего общения должна стать новая договорённость, вам без курса межвидовой коммуникации и третьей стороны никак не обойтись.

Как себя вести в присутствии гематофага? Держитесь спокойно и естественно, представьте, что ваш собеседник обычный человек, но не позволяйте себе лишнего. Если не можете справиться с чувством тревоги, совладать с эмоциями — лучше вежливо прекратите разговор. Любые ваши яркие реакции привлекают его внимание.

Важно! Если вы заметили, что гематофаг намеренно вас провоцирует, выводит из себя, переходит на неформальный стиль общения, нарушает личные границы — это серьёзный повод безотлагательно обратиться к специалисту.

Также проконсультируйтесь с переговорщиком, если вам предстоит работать с гематофагом какое-то продолжительное время. Да, даже если вы сами окончили курс по межкомму, это будет не лишним.

К какому переговорщику обратиться? В первую очередь, ищите того, кто уже работал с этим конкретным гематофагом или его кланом. Да, личные знакомства, симпатии и антипатии в их среде играют подчас решающую роль.

Кто такой переговорщик? Это человек, который обладает не только навыками общения и глубокой теоретической подготовкой по межкомму, конфликтологии, юриспруденции, но и заслужил признание среди гематофагов.

Дело в том, что гематофаги, как хищники, ревностно относятся к своей территории, сфере деятельности, кругу интересов — в общем, ко всему, что считают “своим”. И в любой момент могут кинуться это “своё” защищать от того, что сочтут посягательствами. Они воспринимают выходцев из других кланов, а подчас и соклановцев как соперников, и желание утвердиться может пересилить разумные соображения. Эта склонность может сыграть и в ситуации деловых переговоров с человеком, чем сильнее проявляется конфликт интересов, тем опаснее становится прямое общение. Изредка нездоровую тягу к конкуренции и подавлению “слабых” в окружении отмечали и сотрудники гематофагов даже в коллективах, объеди6нённых общей целью. И, к сожалению, не всегда гематофаг соблюдает рамки этики и банальной порядочности: в их сообществах не было выработано общих для всех “джентльменских” концепций чести (хотя отдельные особи могут таковых придерживаться, но это, скорее, исключение). Для гематофага эффективность важнее репутации.

В этом и кроется основная проблема с кооперацией у гематофагов: они готовы ударить в любой момент слабого или опасного, и ждут такого же поведения от равных или более сильных.

Чем же может помочь хороший переговорщик? Как человек, он не считается врагом или серьёзным конкурентом. Как хорошо подготовленный человек, способный держать себя в руках, он не считается добычей. К тому же он получает статус неприкасаемого у кланов, с которыми сотрудничает (увы, высок и риск: статус этот держится, по сути, исключительно на честном слове и доброй воле гематофагов, его назначивших). И, наконец, как третья сторона, не замешанная в действительном или воображаемом конфликте, достаточно уважаемая и достаточно слабая, переговорщик не считается угрозой благополучию и интересам гематофага.

Таким образом, гематофаг не видит ни проблемы, ни унижения в том, чтобы отвечать на вопросы переговорщика, делиться с ним информацией. Знакомый переговорщик, с которым гематофаг привык работать, не раздражает и не возбуждает в нём хищника. Многие гематофаги сами заранее обращаются к таким посредникам, находя общение через них более комфортным и продуктивным.

Важно! У переговорщика нет власти, нет каких-либо существенных рычагов давления, он не может навязать гематофагу какую-либо точку зрения, повлиять на его поведение. И также не может принудить гематофага отказаться от охоты на вас, если тот её начал. В последнем случае переговорщик может лишь выяснить намерение гематофага на ваш счёт и предупредить вас об этом. И за правдивость и полноту ответов гематофага переговорщик также ответственности не несёт.

Переговорщики работают легально, так что при необходимости уточняйте в милиции, с кем стоит связаться в каждом конкретном случае.

Не стесняйтесь обращаться за помощью!

Из любопытства Клара поискала информацию о переговорщиках Северского. Но оказалось, что найти их не так-то просто: если верить спискам, Мстислав Эдуардович не состоял ни в одном из кланов, легализовавшихся в Октавии. А на его персональной странице сотрудника СБ не значилось даже его возраста и происхождения. Видимо, с этим вопросом нужно было звонить на какую-нибудь горячую линию. Или обращаться в службу одного окна: “извините, вы не подскажете, кто может выступить посредником в переговорах с товарищем майором на тему редакторских правок в школьных рассказах?”.

Особого смысла в рекомендациях из памятки Клара для себя не видела: вполне возможно, что скоро она сама покинет Октавию.

Сковроньская хотела вернуть её на Сегундию, и это в начале учебного года. Да, главред намеревалась просить представителя второго европейского Ковчега посодействовать в том, чтобы Клару перевели в университет на аналогичную специальность, засчитав все академические часы. И с одной стороны, план этот был чудо как хорош: ведь Клара оказалась на Октавии именно потому, что шансы поступить самостоятельно в более престижный ВУЗ Сегундии у них с Уршулей были невелики. А так Клара и от “кровавого гэбиста” сбежит, и в статусе выиграет.

Всё это, конечно, осуществится только если замысел Сковроньской сработает. А тот же Северский не вмешается и не воткнёт палки в колёса, помахав Клариной подпиской, или ещё как. Но зачем бы ему так поступать?

А с другой стороны — Уршуля и её таинственное изгнание. С подругой что-то случилось, а ей, Кларе, предлагается вот так запросто всё бросить и сбежать под крыло родителей. Это слишком похоже на неэтичный размен, но подозревать в нём руководство редакции — паранойя на грани конспирологии. С чего бы той же Сковроньской рьяно защищать одну приезжую студентку и подставлять при этом другую такую же?

***

Мама позвонила в неподходящий момент: в самый разгар укладки волос на жёсткую основу ради вычурной объёмной причёски. Не очень-то просто собрать на себе трёхдисковую пирамидку с аккуратной шнуровкой из заколок-невидимок так, чтобы нигде не топорщилось, и при этом надёжно скрыть пластиковый каркас. Руки Клары были заняты, что-то отпустишь — начинай заново; поэтому она, недолго думая, смахнула смарткомм на пол и включила ногой громкую связь без видео.

— Привет, мам. Что-то срочное? А то мне черед двадцать минут выходить.

— И куда это такая спешка? — тон матери не сулил ничего хорошего.

— Редакция отправила освещать благотворительный вечер в мэрии, — Клара опустила подробности, зачем на самом деле её туда отправили.

Она ведь так и не созвонилась с родителями, как настаивала Сковроньская, и об истории с Северским они не знали. По крайней мере, от неё. Если им донёс кто-то другой, то разговор выйдет неприятным. Объясняться сейчас не хотелось, не только из-за нехватки времени.

— Ты чего молчишь, не признаёшься нам? Как это понимать? Ты с кем там спуталась?

— Извини, связь плохая, — Клара в панике готова была оборвать звонок, сославшись на неполадки. Связь между Ковчегами осуществлялась по специальным каналам, и не всегда на них выделялось достаточно траффика. Да вот только нажать сброс ногой оказалось не так-то просто.

— Я говорю, что в твой профиль заглянула. Ты почему не сказала нам ничего?

— О чём?

— О мальчике твоём! Он точно поляк? Не литовец какой? А родители кто? В костёл ходит? А с учёбой как дела, не сильно допекают? У вас же там много приезжих, да?

“Вот из-за таких допросов про Михася и не рассказывала” — вслух Клара такое ляпнуть не посмела. Она отвечала на реплики, часть из которых мама повторяла каждый раз, в том числе по переписке. Как назло, разговор мешал сосредоточиться на более важных вещах: например, на том, как поступить.

Соглашаться? Позволить Сковроньской вести себя за ручку и выпроводить с Октавии? Разные люди — и одни нелюдь — толкали её в разные стороны, будто она мячик в какой-то игре.

Хватит инертно реагировать на происходящее, нужно действовать самой.

— Мам… слушай, а вы с папой когда-нибудь работали с гематофагами?

— С кем? Ой, не связывайся ты с этими чертями, дочка, не лезь. Пусть те, кто с ними договаривался, сами и расплачиваются.

— Но мы тоже живём в Ковчегах, который гематофаги строили и поддерживают, мы тоже бенефициары системы... — Клара вдруг подумала, как это прозвучало со стороны. Ведь их прослушивали: может быть, пустили через фильтры по ключевым словам, как обычно; а может, товарищ майор назначил ей, Кларе, повышенный приоритет, и всё её разговоры для него записывали.

— Мы хорошие специалисты, мы нужны обществу, не пропадём. И вообще, рано или поздно упырям найдут альтернативу.

— До сих пор как-то не нашли.

— Солнышко, не надо жить по правилам, что навязывают людоеды. У тебя точно ничего не случилось?

— Всё в порядке, мам, просто интересно стало.

— Ты осторожней с этой своей журналистикой, мало ли, с чем столкнёшься. А домой на зимних каникулах приедешь?

— Не знаю, как с этим получится, — она не смогла напрямую соврать матери. — Будет видно. Мам, мне совсем-совсем пора. Пока, целую, обними за меня папу.

Закрепив, наконец, последнюю невидимку, Клара решилась: она поговорит с представителем Сегундии об Уршуле. Вот кому тут нужен статус беженки и билет домой, в безопасность, так это ей.

Но получит ли после этого свой билет сама Клара?

Глава шестая. Третья четверть луны

Вечер обещал быть нудным. Кларе строго-настрого запретили докучать гостям расспросами: рановато стажёрке интервьюировать ответственных лиц. Её задача — сопровождать Сковроньскую, молчать и понравиться уполномоченному представителю Сегундии. Он, конечно, австрияк, но к полякам относился по-человечески, а не как местные хозяева-французы, так что должен бы проявить сочувствие к юной соковчежнице.

Конечно, Клара подготовилась: изучила не только программу выступлений и список гостей — чтобы знать, кому как улыбаться, — но и дискуссии вокруг заявленных целей благотворительного сбора.

Ковчеговчане привыкли смотреть на такие акции с подозрением. В энциклопедическом словаре, которым Клара пользовалась со школы, благотворительность заклеймили как красивую заплатку для прикрытия глубоких и неприглядных проблем в обществе. Ведь если бы всё работало, как положено, то собирать пожертвования на чьи-либо нужды попросту не приходилось бы. Тем не менее к ней прибегали регулярно: проблемы — они здесь и сейчас, а системные преобразования, призванные их раз и навсегда искоренить — дело небыстрое. До светлого завтра ещё дожить надо.

Родители Клары как-то обмолвились, что такие мероприятия — аналог волонтёрского труда для номенклатурщиков и дельцов с большой земли. Последних, к слову, в Ковчегах проживало немного: строгая политика закрытых городов не допускала частной коммерции, а дела с капиталистическими анклавами извне велись исключительно через торговых представителей.

Вот эти самые торгпреды и составляли добрую половину гостей вечера.

А собирали с них на этот раз на новый плавучий медцентр с большим детским отделением для объезда дальних фермерских хозяйств. Авторы проекта решили перенять сибирский опыт, где такие станции курсировали уже давно, помогая разбросанному по огромной территории населению, не всегда способному всё бросить и самостоятельно добраться до цивилизации. Оппоненты возражали: тот же самый сибирский опыт показал, что без серьёзной охраны из гематофагов такие медцентры долго не продержатся. Из-за чего реализацию и откладывали год за годом, и только недавно дело сдвинулось с мёртвой точки — после того, как договорились с каким-то из мелких кланов.

Однако несмотря на то, что гематофаги оказались важной и заинтересованной стороной, в списке гостей, как и обещала Сковроньская, совершенно точно никого из них не было. То ли будущую службу безопасности медцентра не пустили в Октавию — всё-таки клан не из городских, ранее занимался сопровождением дальних грузоперевозок и права на места в Ковчеге не имел, — то ли они сами не захотели скучать в толпе людей с протокольными лицами, жующих на ходу под эстрадные песенки.

И тем более никто не ждал здесь Северского.

Клара отошла было к столу за очередной тарталеткой — у мэра-то угощение не на принтере распечатано, никаких тебе подкрашенных водорослей, грех не взять лишний кусочек, — и замерла, увидев у соседнего стола блондина в чёрной форме и серых перчатках. Он стоял к ней спиной у чаши пунша, один. Клара быстро огляделась: появление внезапного майора удивило многих. Люди не скрываясь бросали на него косые взгляды и как бы невзначай отступали на почтительное расстояние.

Сковронькой рядом не было: та осталась у сцены, отпустив подопечную в полной уверенности, что уж здесь-то никаких чудищ нет. Клара поджала губы, с сожалением отложила тарталетку.

Ей ведь запретили расспрашивать только званых гостей.

— А в старых сказках вампиры не могли войти без приглашения, — Клара знала, что слово “вампир” заменили политкорректным “гематофагом” не на пустом месте, но шутка просто напрашивалась. И с чего бы ей щадить чувства людоеда? — Добрый вечер, товарищ майор.

Северский оглянулся и приподнял брови в лёгком удивлении — или имитируя оное.

— Добрый. И вы тут? Какими судьбами, с кавалером пришли?

Секунду назад Клара готова была поддаться наведённой окружением паранойе и поверить, что гематофаг явился сюда из-за неё. Если это он Уршулю из Ковчега выгнал, то и проследить за Кларой и узнать про полученную аккредитацию ему труда бы не составило. Но в прошлую их встречу Северский не утруждал себя враньём. И с чего бы ему сейчас делать вид, будто он о чём-то не осведомлён? Если только он и в самом деле не осведомлён.

Не из-за неё он тут.

— Нет, я по работе, — Клара помахала пропуском для верности. — А вы?

— Я тоже, — беззаботно улыбнулся Северский и кивнул, указывая на кого-то в толпе. — В рамках профилактики терроризма сопровождаю потенциально опасное лицо.

Теперь настал черёд Клары изумляться.

— Кого?

— Мсье Войнич, старший из представителей компании A.L., что производит технические газы и системы воздухоочистки на большой земле. Он сейчас передаёт дела новичку, сам по состоянию здоровья вынужден уйти на покой. И всё ещё надеется выпросить себе местечко в Ковчеге, если не в нашем, так в десятом — тот достроят через пару лет.

Клара поняла, о ком речь и отыскала взглядом седого мужчину в вельветовом костюме и очках с дымчатыми стёклами. Тот стоял на самой границе пустоты, образовавшейся вокруг Северского, поглядывая с тоской то в зал, то на гематофага, будто собака на невидимом поводке. Рука со стаканом сока заметно дрожала.

Северский дал знак, позволяя Войничу идти, куда тому хочется.

— И это — террорист? — засомневалась Клара.

Северский пожал плечами.

— Ещё каких-то лет семь назад у него были все шансы стать гражданином Ковчега, несмотря на то, что полжизни на буржуинов работал, — по интонации было не понять, иронизировал товарищ майор или воспринимал категорию “буржуинов” совершенно серьёзно. Впрочем, вряд ли гематофаг с позывным из песни Крематория мог быть серьёзен хоть в чём-то. Скорее уж, поддерживал образ. — Войнич давно с нами сотрудничает, ему у нас нравится. Он предпочёл остаться торгпредом, а не идти дальше по карьерной лестнице, хотя перспектива была. Но болезнь спутала все карты.

— Паркинсон? — догадалась Клара.

— Атипичный, неприятная штука, и прогноз был плохой. Ладно тремор, с этим ещё можно справиться, на ранних стадиях лечат. Но память стала подводить, он жаловался на трудности с концентрацией. И вообще сильно сдал в последнее время, — голос Северского остался ровным, но Кларе почудилась тень сожаления.

— Вы близко знакомы?

— Много общались. Он всё ещё интересный собеседник.

— Но причём здесь террор? Не похож он на обиженного на весь свет из-за недуга смертника.

— Вы так часто видели смертников, что способны распознать их за минуту с такого расстояния? Впечатлён, — усмехнулся Северский. — Даже мне нужно понаблюдать какое-то время, и желательно вблизи.

Клара покраснела устыдившись.

— Он знает, что вы его подозреваете?

— Конечно. Я объяснил ему, почему скрывать установку нейропротеза было большой ошибкой с его стороны, — Северский сделал паузу, ожидая уточняющих вопросов, но их не последовало, и он продолжил сам. — Как вы, полагаю, знаете, в их бизнес-среде дать слабину смерти подобно. Он не хотел так просто сдаваться из-за каких-то там нейродегенеративных нарушений. И предпочёл действенное, но не слишком легальное лечение. Но установка имплантов должна вноситься в медкарты, а люди с нелицензированными модификациями не допускаются ни в Ковчеги, ни под большинство европейских Куполов. И он предпочёл смухлевать, надеясь, что не заметят.

О запретах имплантов и отзывах лицензий Клара слышала разное.

— Погодите-ка! Получается, вы подозреваете его в терроризме только за нежелание оставаться инвалидом? Да и что вообще можно впихнуть в нейроимплант такого, чтобы старик с Паркинсоном представлял угрозу общественной безопасности? Это же очень маленькие штучки, бомбу в них не спрячешь. Или вы ждёте, что он в берсерка превратится и покусает кого-нибудь?

Улыбка Северского стала шире.

— А вы сами как думаете, зачем я его сопровождаю?

Казалось бы, это не имело никакого смысла. Клара снова обернулась к толпе в поисках сутулой фигуры мсье Войнича, но тот уже скрылся из виду. Зато на них с Северским бросали косые взгляды.

— Вы его отпустили. Значит, сами не верите в то, что он опасен. Вы, Мстислав Эдуардович, пришли не за ним присмотреть, а себя показать, — Клара чуть было не добавила “как обычно”. — И нет, вы тут не театр безопасности разводите, а скорее наоборот, демонстративно привлекаете внимание к несуществующей угрозе.

— А вы не безнадёжны.

Клара хмыкнула в ответ на сомнительный комплимент. Кажется, в конспектах Уршули предупреждали насчёт того, что не стоит вызывать у гематофага повышенный интерес к себе, но останавливаться было поздно. Картина складывалась прелюбопытнейшая. Мысль лихорадочно работала, выхватывая из памяти недостающие детали: нейроимпланты, лицензии, гематофаги…

— Честно признаться, за новостями медицины и биотеха я почти не слежу, — может быть, говорить этого не стоило, но уж очень хотелось выяснить один вопрос. — Однако слышала, будто гематофаги и прямо, и косвенно мешают разработкам имплантов нового поколения. В том числе через всякие комиссии по этике, что иронично.

— Да уж, более чем, — как-то слишком легко согласился Северский. — Но это логично с точки зрения видовой конкуренции, если бы постлюдей — киборгов и вампиров — можно было назвать видами. Появись у людей альтернатива, они могут пересмотреть контракты с нами, а то и избавиться от нас вообще. Так что это просто защита жизненных интересов, если вы понимаете, о чём я. Но увы, из-за этого под запреты подпадают и полезные направления.

Клара уставилась на собеседника.

— И вы вот так просто откровенничаете об этом с журналисткой? У меня ведь и диктофон мог быть включён.

— А он, значит, выключен? Жаль.

Это прозвучало так искренне, что окончательно сбило Клару с толку. Неужели он всерьёз был готов наговорить такое под запись? Но как иначе объяснить его словоохотливость?

— Вы или шутите надо мной, или откровенно саботируете этот антикибернетический заговор, — проворчала она. И вспомнила слова Вита о том, что Северского разжаловали сами гематофаги. Чем-то он насолил сородичам. — Впрочем, одно другого не исключает: даже если вы не одобряете запреты, неужели вы бы позволили мне опубликовать ваш комментарий?

Северский вздохнул почти по-человечески. Почти.

— Если вы и дальше будете на людях спрашивать у меня разрешения, как у куратора, то о вас могут подумать всякое плохое.

— Да чего же вы от меня хотите?! — Клара едва не повысила голос, но удержалась. Он опять вывел её из равновесия всего парой фраз. Всё как предостерегали аврорцы.

Она прервала зрительный контакт, тихо выдохнула, сжала пальцы и сосредоточилась на этом ощущении. Как делала при последних разговорах с Михасём: нет причин для открытого конфликта, есть всего лишь недопонимание.

Только вот советы католического психолога вряд ли помогут наладить разговор с гематофагом.

— Мстислав Эдуардович, кто из переговорщиков с вами работает?

— Кларусь, вот ты где!

Сковроньская приближалась с максимальной позволительной по негласному этикету скоростью. То есть, медленно, величаво и неотвратимо. Клара заметила, как заблестели весельем глаза гематофага: он явно находил её попытки заступиться за “свою девочку” забавными.

— Всё хорошо, пани главная редакторка, меня никто не обижал, — Клара не знала, как в такой ситуации лучше обращаться к начальству: по фамилии — слишком официально, по имени, как к заботливой тётушке — слишком смело.

— Вот и замечательно, что не обижал, — Сковроньская смотрела на Северского, а не на Клару. Будто отгоняла грозным видом злую собаку. — Если вы закончили, то нам пора, я обещала тебя представить кое-кому.

Сковроньская держалась подчёркнуто вежливо. Лицо её не выражало ничего, и эмоциональный фон наверняка оставался ровным. Скала, а не женщина.

— Вообще-то, мы обсуждали возможность моего интервью, — Северский не был бы собой, если бы так просто отпустил добычу.

Клара подумала, вряд ли кто-то ещё сегодня составит ему компанию — кроме мсье Войнича, разве что. Интересно, кем Северский считал этого человека, приятелем? Впрочем, вряд ли сам мсье Войнич питал к Северскому хоть какие-то тёплые чувства после того, как фактически лишился возможности нормально лечиться, шанса дожить старость там, где очень хотел, и был вынужден ходить под показушным конвоем.

А ведь Северский упомянул, что всё ему рассказал.

И если бы интервью Северского вышло без купюр, возможно, общественное мнение приняло бы сторону Войнича…

— Я думаю, что справлюсь с материалом, пани Сковроньская.

— Кларусь, о чём ты говоришь, у тебя нет квалификации.

— А если я проведу его в присутствии переговорщика?

Сковроньская покачала головой.

— У товарища майора нынче нет переговорщика. Её убили четыре полнолуния назад, по квоте. Он сам так сказал, когда к нам приезжал. Или уже нашли кого-нибудь на замену?

— Пока нет, — ответил Северский.

— Что ж, могу предложить вам принять участие в любом из наших тематических выпусков, у нас немало профессионалов. Наверняка даже пани Гайда согласится с вами побеседовать, в её студии. Или Вацлав Ротман, он может к вам приехать куда скажете. Хотите, я с кем-то из них договорюсь?

— Спасибо, воздержусь.

И снова Клара очутилась меж двух холодных огней. Северский внешне казался совершенно незаинтересованным, Сковроньская старательно закрывалась. Точки пересечения, на которых можно было бы выстроить сотрудничество, быстро таяли.

Если Клара правильно просчитала мотив гематофага, то его нежелание идти на токшоу понятно. Как спонтанная оговорка его пояснение о ситуации с Войничем ещё могло проскочить. А вот открытое выступление против политики сородичей Северскому вряд ли сошло бы с рук.

Она поймала себя на мысли, что ей всё-таки чертовски любопытно разобраться в происходящем.

Только вот Уршуля уже попробовала что-то выяснить, и где она теперь? А переговорщицу Северского, оказывается, вообще сожрали.

— Зачем вы отослали Уршулю? — спросила она у него.

— Кого? — удивился Северский.

— Вакансию при Лихачёве освободить, — неожиданно ответила Сковроньская. — Опыт работы с ним тебе дома очень пригодится. А то присмотр за чат-ботами — это ж ни о чём.

Клара на секунду забыла о Северском.

— Так это ваше решение?

— Уршуля — бойкая девочка, у нас вот к Лихачёву сама пробилась — значит, и там не пропадёт. А тебе перед отъездом хорошее резюме составить нужно.

Сковроньская говорила разумно, наверняка ей самой доводы казались железными. Клара встряхнула головой, не давая себя убедить.

— Никуда я не поеду, пока Уршуля в Ковчег не вернётся, — возмутилась она.

Главред и гематофаг глядели на неё в упор. Сковроньская, позабыв о выдержке, полыхала взором, едва сдерживаясь, чтоб не отчитать глупую стажёрку прямо тут. Северский ухмылялся.

А Клару больше всего волновало сейчас то, что из-за одного только присутствия гематофага поблизости люди легко переняли людоедские правила игры. Как так вышло, что абсолютное меньшинство повлияло и на отдельных, вроде как хороших людей, и на целый отрасли той же медицины?

— Ладно, — процедила Сковроньская. — Завтра отзову её обратно. А тебя переставим к Гайде, на место Михала Рогальского. С ней свою идею интервью и обсудишь.

— Но…

— Они не сработались, — отмахнулась Сковроньская от возражений. — Заменять его так и так надо. Рогальский пойдёт к другому ведущему, он-то третьекурсник, квалификацией повыше вас, непутёвых. И не спорь, Кларусь, а то его на большую землю отправлю.

Городская байка: “Защита лоточника”

Знаете, как потомственные ковчеговчане, что сами никогда за городскими куполами не бывали, утешают тех, кого отправляют работать на большую землю? Ничего страшного, товарищ, главное соблюдай три простых правила: научись считать деньги, будь вежлив с местными и ни в коем случае не впускай к себе никого в ночи полнолуния. И всё обойдётся.

Вот так же напутствовали моего знакомого, молодого инженера. И ведь уезжал не с концами, а в обычную командировку: наши разработали проект жилых модулей нового типа, решили в одном портовом городке сначала опробовать. В общем, ничего не предвещало беды.

Сразу скажу: ни одного из тех правил он не нарушил. Но знаете что? Домой его по комиссии возвращали, определяли, насколько он вменяем и стоит ли его в Ковчег обратно пускать. Пустили в итоге, но на терапию он ходит до сих пор.

А дело было так.

Многие считают именно первое правило самым трудным. Но наш инженер с деньгами ещё до отъезда освоился: для этого обучающие модули есть, и коммуникативные игры с имитацией свободного рынка — это где надо торговаться, уговаривая продавца сбить цену. В общем, было бы желание — разобраться можно.

А всё равно на большой земле без казусов не обошлось. Инженер, как человек рациональный, заранее распланировал расходы, и заодно придумал способ сэкономить: готовить самому. Любил он это дело, от матери научился по-настоящему возиться со всякими там нарезками, жарками да варками, даже тесто месил вручную, а не просто кнопки на пищевом принтере нажимал.

Одного он не учёл: а продукты-то на большой земле совсем другие, таких как в родном Ковчеге выращивают не найти. У нас под куполом условия сильно отличаются, и не только потому, что искусственный климат можно подкрутить так, чтоб получать три урожая в год. Мы об этом не задумываемся, но выбор культур у нас изначально был жёстко ограничен тем, что естественного ветра нет, разводить насекомых-опылителей непросто, да и площади маленькие. А так как всё свежесобранное сразу распределяется между жителями, то не надо беспокоиться о долгом хранении. Затем генная инженерия вывела для Ковчегов особые сорта, которые на большой земле не приживутся, а если и приживутся, то быстро попортятся на складах или в транспортных контейнерах. Кому на большой земле такое надо?

Помыкавшись по магазинам и торговым рядам пару дней, друг-инженер понял, что еду придётся покупать готовую. Но на этом приключения его только начались.

Во-первых, с традиционными кухнями разных народов он до сих пор был знаком лишь по имитациям на основе картофеля, диетической курицы и водорослей. В-вторых, уличная еда в рабочем районе на суше — это отнюдь не ковчежная безопасная синтетика. А в-третьих, тут-то он и столкнулся с трудностью соблюдения правила номер два.

Инженер, конечно, был само дружелюбие с первого дня на большой земле — насколько это вообще возможно для технаря-интроверта. То есть, обращался по уважительной форме, через фразу сыпал “спасибами” и старательно улыбался. Местные смотрели на него в лучшем случае с хмурым недоумением. Но это они так на всех выходцев из материнских городов смотрят, если бы они тем и ограничивались — было бы полбеды. А вот повара в забегаловках своё предвзятое отношение к пришлецам норовили выразить щедрой щепотью перца в лапшу и залежалым томатом в сэндвиче.

Инженер держался, не скандалил — что для жителя Ковчега бытовая жалоба, то для жителя суши подлый донос. Просто не возвращался туда, где с ним так обходились. За пару недель пришлось забраковать все едальни в округе.

В итоге несчастный стал варить дома пустой рис, а с лотков покупал только выпечку: пироги на развес, слойки, булочки с начинкой. То ли пекари в его квартале оказались более добросовестными, то ли спокойней относились к приглашённым специалистам. А может, посмотрели, как он вёл себя с коллегами и решили, что этот конкретный ковчеговчанин не такой уж плохой парень: нос не задирал, шум не поднимал. Здоровался даже.

Тем временем стройка шла своим чередом — с поправкой на штормовые предупреждения, конечно, когда работы приостанавливали. На большой земле плохая погода — серьёзная проблема, к тому же экспериментальный объект возводили вне основных куполов, под временными. А те, чуть что, приходилось латать и укреплять заново. Так что кроме обычных рабочих на площадке постоянно дежурила и бригада гематофагов, они занимались поддержкой куполов и всеми внешними сооружениями. Ходили в специальных серых жилетах, к людям не лезли, так что к ним быстро привыкли.

И вот однажды в обеденный перерыв инженеру с коллегами лень было спускаться к подсобкам, а потом снова подниматься. Нашли этажом ниже уголок поудобнее и почище, устроились, достали термосы, ссобойки.

Сидят, значит, себе, разговаривают — и тут инженера резко вздёргивают на ноги, руку выкручивают. Он вообще не понимает, что происходит, а тут ему в ухо шипят:

— Человечина!

Это один из серожилетников подобрался и его схватил. Коллеги инженера тоже сначала не разобрались, что к чему, только жилет увидели и врассыпную, кто за ствол, кто охрану вызывать. Гематофаг, пока в него стрелять не начали, закричал:

— Он человечину жрёт!

И для верности отобрал-таки у инженера надкушенный пирожок с мясом. У инженера аж в глазах потемнело.

Пока ждали полицию, людей вокруг прибавилось — прибежала местная охрана, бригадир, любопытные рабочие. Подтянулись и другие гематофаги, готовые чуть что своего отстаивать. Они в один голос подтвердили, что начинка пирожка человечиной пахнет. Инженера не отпускали, на всякий случай — и, наверное, правильно делали. Он сам вспоминал, что том состоянии мог бы и из ближайшего окна сигануть.

А пока люди и нелюди стояли стенка на стенку, пересказывали вновь подошедшим суть конфликта, кто-то вспомнил, какой инженер у нас мастак по части готовки, и как он ещё недавно всех расспрашивал, где лучше продукты покупать. Инженер, конечно, возражал пару раз, что пирожок он с лотка взял, у красивой девушки, но кто его там слушал, когда страшилки про ковчеговчан-людоедов куда интереснее!

Первым опомнилось, как ни странно, начальство стройки: потребовало со всех подписку о неразглашении. Трепачей, а тем более если кто проговорится прессе — уволят по неприятной статье и с большими штрафами. Гематофаги нехорошо поулыбались и пообещали зайти в гости к болтунам. Где-нибудь недельки через три, ближе к полнолунию.

Лаборатория подтвердила: мясо в пирожке человеческое. У инженера тут же устроили обыск, но, конечно, ничего не нашли. А сам он в этовремя на допросе выложил всё как на духу: что за лоток, что за девушка, в какие дни за прилавком стоит, кто её братья-сёстры и родители.

Торговала злополучными пирожками семья бывших фермеров. Их плавучий дом и хозяйство разорил ураган. Восстанавливать было не на что, кредит оказался неподъёмным — с четырьмя-то малолетками на руках. Вот они и перебрались в город, осели на окраине. С тех пор дети выросли, а вот дело дальше маленькой булочной и трёх торговых точек не расширилось.

С чего это инженер интересовался судьбой лоточников? Так ему понравилась старшая их дочка. А он вроде бы нравился ей. Вот инженер, по въевшейся ковчежной привычке и расспрашивал её как бы невзначай, когда всерьёз задумался, не пригласить ли девушку в кино. Но узнал, что она даже школу не закончила и передумал. Она-то в том не виновата: пока жила ферме — в школу не ходила, а как в город приехала — учиться поздно, да и некогда: нужно за младшими глядеть и родителям помогать. Но с инженером у них ничего бы не вышло, забрать девушку в Ковчег он бы не смог: не проходила по образовательному цензу. Девушка же об этом то ли не знала, то ли не задумывалась, но смотрела на него с такой надеждой, что ему совестно стало её зря обнадёживать.

Так что он просто продолжил болтать с ней о пустяках, был вежлив с её роднёй — то есть, просто соблюдал правило номер два.

И выпечку с мясной начинкой он у этой семьи брал спокойно — потому что доверял.

Неужели не замечал ничего странного? А ведь самое обидное, что заметил же. За пару дней до роковых событий он почувствовал, что вкус у свежих пирожков сильно отличался от того, что было раньше. После всех перипетий с ложками перца и тухлятиной инженер сразу обеспокоился, и прямо спросил у лоточницы, в чём дело. Девушка тогда стушевалась, шёпотом пояснила, что это от поставок зависит: когда где выгоднее — у того поставщика отец и берёт. Инженер успокоился и выкинул разговор из головы.

Как оказалось — зря.

Разумеется, на следующее утро провели контрольную закупку. Безрезультатно: тех самых пирожков не нашли, будто бы распродали всё. Тогда решили послать за ними инженера, предположив, что лоточники могли осторожничать и держали свой “особый” товар для проверенных клиентов.

И вот подходит инженер после многочасового допроса и бессонной ночи к прилавку. Знакомая красавица ему улыбается приветливо. А у него ком в горле: как она может быть такой спокойной? Кем надо быть, чтоб творить такое? Его берут сомнения: а вдруг она не знает, вдруг она не при чём?

Только если он сейчас проклятых пирожков не купит, его карьере и ему самому конец. И вспугнуть нельзя, и выдержки вести себя естественно не хватает. Что делать?

Девица-то не слепая, участливо интересуется, не случилось ли у него чего. Инженер понимает, что близок к провалу.

— Да так, — вымученно улыбается он, — на работе стена крен дала, чуть до аварии не дошло, полночи над перерасчётом сидел… А я к вам за пирожками вашими, какие вчера брал. Очень понравились.

— Кончились, — разводит девушка руками, — их быстро разбирают. Может, что другое хотите?

Инженер бледнеет, не отвечает — слова растерял.

— С вами всё в порядке?

— Я… извините, — импровизирует он. — Вот я шёл сюда, думал, сейчас куплю пирожков. Вы мне их, как обычно, завернёте. А я вам скажу, какая выпечка тут замечательная, и руки у вас замечательные, и сами вы… И не сходить ли нам с вами потом куда-нибудь… Вы простите, пожалуйста, я сейчас ерунду говорю, да? Волнуюсь просто, путаюсь. Всё утро репетировал, как я вам это скажу, а теперь… Не по сценарию пошло, нет тех самых, из-за которых я вчера всю ночь о вас думал… Не везёт мне сегодня.

Девушка хлопает глазами — она слышит то, чего давно ждала.

— Вы погодите немного, — говорит она, — сейчас попрошу меня подменить ненадолго и домой сбегаю. Мы их сами любим, парочка, кажется, к обеду осталась.

И принесла — те самые.

Нет, в кино они не попали — лаборатория подтвердила состав, и тем же вечером всю семью взяли. С инженера все подозрения сняли, теперь он по делу проходил как потерпевший.

Думаете, на этом всё и закончилось? Как бы не так!

Его настоятельно просили не увольняться и не уезжать до окончания дела. Обещали, что надолго это не затянется, это ещё тогда его удивило: откуда такая уверенность? Но, деморализованный, он вопросов не задавал. Остался. Тем более что стройка, опять же, в самом разгаре, тут можно в работу с головой уйти, а в Ковчеге кто его знает, как скоро ему, вернувшемуся до истечения контракта, нашлось бы дело.

Почему просили задержаться — это потом, на суде выяснилось: других потерпевших не нашли, нужен он был обвинению. И насчёт скорого разбирательства не соврали: расследование заняло недели две. Остаётся только догадываться, как оно велось, инженеру никто не докладывал. Скорее всего, лоточник сразу пошёл на сотрудничество, потому что давно продумал линию защиты. И линия эта была такова, что никто — кроме лоточника — не хотел огласки, дело постарались поскорее замять и забыть.

Однако до вызова на первое заседание суда инженер ничего этого знать не мог. И что вызовут всего-то через две недели — тоже: для него эти дни тянулись в полном неведении, если не считать пару вызовов на дополнительную дачу показаний. Коллеги косились сочувственно, работяги — подозрительно, и только гематофаги потеряли к нему всякий интерес.

Инженер успокаивал себя, что не виноват. Лоточника явно ждала вышка, и всю его семью тоже — гематофагов надо кем-то кормить. Единственный вопрос, что продолжал мучить — насколько на самом деле были замешаны домочадцы лоточника. Инженеру было бы спокойнее, если б оказалось, что все дети лоточника знали, какое такое мясо тот иногда приносит домой. А если нет? Если он, инженер, подставил ни в чём не повинную девушку, её сестру и братьев?

И вот вызывают инженера в суд. И тут оказывается, что он — единственный живой потерпевший. Из клетки подсудимых на него смотрит знакомая семья и ещё трое подельников. С виду всё обычные люди, не маргиналы. Зал почти пустой, никакой прессы, посторонних не пускают.

Инженеру не по себе. Он плохо понимает, что происходит и почему. И тут дают слово подсудимому — лоточник, оказывается, от адвоката отказался, решил защищаться сам. Инженер ожидает раскаяния, мольбы о снисхождении — чего-то такого. Наверное, лоточник всю вину на себя возьмёт, детей будет выгораживать — а что ему остаётся?

А лоточник начинает говорить — спокойно, буднично так. Бледный, ведь трибуны, на которую он рассчитывал, ему не дали, но держится ровно. Рассказывает, как дело было, как схема была выстроена: И к каждому пункту ремарочку делает, что-де вот тут да, нарушеньице административное было, а вот тут формально всё чисто.

Никто из подсудимых никого не убивал. В двух словах, сыновья лоточника работали в морге, забирали тела жертв гематофажьей охоты — те, что уже оформлены и подлежали скорой утилизации. Оттого-то и “поставки” мяса были не постоянные — только после полнолуний.

Почему именно жертвы гематофагов? Так состояние тел хорошее. У скончавшихся от естественных причин, то есть старости или болезней, мясо дрянное; обычные криминальные трупы экспертам нужны, их если и спишут, то уже попорченными. Утопленников всяких и прочую неопознанную гниль тоже не возьмёшь. А вот “законные” жертвы вампиров поступают свежими, гематофаги их специально на виду оставляют. Регистрируют их по упрощённой процедуре, с такими никто не возится — привезли, оформили, родственников уведомили и сразу в крематорий.

— Уважаемый суд, — говорит лоточник, — я никому не причинял вреда, мы лишь подбирали за другими. Можете звать нас падальщиками, если хотите, но по какой статье нас тогда обвиняют? Что до самого факта употребления человечины в пищу, то наш закон разрешил определённой категории граждан утолять свой голод за счёт крови и жизней других. Закон не считает это лицензированное убийство преступлением, общество просто сжигает это мясо впустую. Почему кому-то можно убивать безнаказанно, а нам нельзя взять то, что никому больше не нужно? Гематофаги не могут иначе — так и мои дети были на грани голодной смерти, когда мы остались без средств к существованию, чем упыриный голод важнее нашего? Вы говорите, что лицензия для граждан гематофагов — это вопрос общественной пользы. Так вот, и мы, по сути, утилизировали тела с большей пользой и эффективностью, чем предполагает современная процедура. Уважаемый суд, признаю свою вину в обмане потребителей, и более ни в чём. И. как вы можете видеть, от моих действий пострадал лишь один потребитель, — тут лоточник глядит на инженера, — особо щепетильный.

Вот почему суд был закрытым: крайне неудобные вопросы задал лоточник. Резонанс был крайне нежелателен — каннибализм на периферии и так проблема нередкая, а если ещё и апологеты появятся...

Больше инженера на заседания не вызывали ни разу. На оглашении приговора он тоже не был.

Семь дней он прожил почти спокойно. Стал угрюм, молчалив, чуть не запил — едва удержался.

В полнолуние он, как положено, сидел дома, один. Собирался лечь спать, но тут в домофон позвонили.

Это была старшая дочка лоточника. Она плакала. Просила впустить. Сказала, что сегодня им вручили пачку штрафов, сказали, что дело закрыто и, как только отзвенели сирены, просто выпихнули из участка на улицу. Понятно зачем.

И понятно, почему идти ей было некуда: никто не пустит на порог тех, за кем сегодня придёт смерть.

— Пожалуйста, спрячьте меня! — умоляла она. — Меня же освободили, вот оно, решение, у меня на руках! У вас же неприкосновенность! Вас не тронут!

Инженер выслушал её молча. Он помнил третье правило — в полнолуние никого не впускать.

И — не впустил.