Города
Аутодафе
Г О Р О Д А
Р О М А Н
Я собственно попал к вам в город совершенно
случайно. Дорожная неприятность.
(Остап Бендер «Золотой телёнок»)
Часть I
Аутодафе
17 июня 1517 года. Воскресенье.
Испания, город Валенсия.
В последний раз монах спросил у прикованной к столбу осуждённой:
- Раскаиваешься ли ты, несчастная?
Народ замер. Казалось, что в наступившей тишине даже смоляные светочи, помогавшие луне освещать городскую площадь, стали тише потрескивать и меньше чадить.
- Мне не в чем раскаиваться! - дерзко ответила измученная женщина в бумажном колпаке.
По команде председателя трибунала палач поднёс к сухой поленнице дров горящий факел и под крики толпы злорадно выплюнул в лицо обречённой:
-Все женщины – ведьмы!
- Тогда все мужчины – черти! - она вызывающе засмеялась и, оборвав смех, воскликнула во всю силу своих лёгких: - И лишь наши любимые – демоны!
Рыжий костёр потянулся к полночному небу, охватывая свою жертву жарким пламенем, но небо неожиданно извергло из своих анналов ледяной холод и дохнуло им на огонь. Костёр дрогнул и погас, закутав женщину густым белым дымом. Как будто что-то большое и круглое пронеслось над ним в воздухе. Факелы моргнули и потухли. Луна пропала. Толпа шарахнулась и беспокойно загомонила, готовая вот-вот удариться в панику.
Но факелы вновь вспыхнули, дым рассеялся, и люди разом ахнули: у столба никого не было, и только из небесной выси, из просветлевшего вдруг в ней жёлтого треугольника, донеслось:
- Демоны, на крыльях любви уносящие нас!
Окружная дорога
Часть II
Окружная дорога
490 лет спустя. 17 июня 2007 года. Воскресенье.
Российская Федерация. В 45 км от города N-ск.
- Полчаса – это много или мало? Если, например, ты вовсе не собираешься расставаться с жизнью, но сидишь в остроге и достоверно знаешь, что через полчаса палач отрубит тебе голову, то полчаса – это крайне-крайне мало: ВСЕГО полчаса! А если ты юноша на своём первом свидании, у тебя даже в мозгах пчелиным роем возбуждённо гудят сперматозоиды, и девица намекает тебе на то, что близость обязательно будет, но только через полчаса – то это крайне-крайне много: ТОЛЬКО через полчаса! Таким образом, отрезок времени в полчаса может быть как ничтожно маленьким, так и бесконечно большим, то есть, длительность его относительна и зависит, просто-напросто, от ожидания наступления последствий.
Говоривший это мужчина, на вид сорока пяти лет, одетый в камуфлированный комбинезон, зелёную шляпу и резиновые сапоги раздражённо отбросил в сторону окурок дорогой сигареты. Второй мужчина в это время, вынырнув из-под капота автомашины, где он ковырялся с сосредоточенным видом, наоборот достал из пачки сигарету средней дешевизны и прикурил её. Он был с виду на десять лет младше первого, в сером спортивном костюме и тоже в резиновых сапогах.
Затянувшись и выпустив из лёгких сигаретный дым, он спросил у первого мужчины:
- Лёня, к чему это ты расфилосовствовался?
- К тому, Женя, - назидательно ответил тот, - что мы с тобой вот уже полчаса стоим на дороге, не уступающей скоростному германскому автобану, и до сих пор мимо нас не проехало ни одной машины! А до города, между прочим, если верить дорожному указателю, – ВСЕГО каких-то десять километров! ТОЛЬКО десять километров! Вспомни, когда мы на рыбалку ехали, то машины так и сновали взад и вперед, а было-то – четыре утра! Сейчас 17.00, можно сказать – час пик, но ни одной машины ещё мимо нас не проскочило. Странно это… И ещё странно то, что в этом месте, где мы с тобой сейчас застряли, нет ни одного даже малюсенького комарика, а тут кругом погляди – болото. Оно от комаров гудеть должно в это время. Там, на рыбалке, на реке, при ветерке, нас комары заели, а тут ни одного… Странно это.
Двое мужчин и их зелёный 21010, в обиходе «десятка», стояли на высокой дамбе с крутыми скосами, поросшими грязно-коричневым мхом с рыжими крапинами и редкой чахлой травой. Посреди дамбы пролегала широкая, замечательно заасфальтированная дорога. Слева и справа от дамбы простирались длинные густеющие болота ярко-зелёного и фисташкового цвета, отливающие стальной сыростью в свете медленно уходящего июньского дня.
Где-то болота были сплошь покрыты острой осокой, где-то стеной рос высокий непролазный тростник, где-то рогоз, где-то были провальные чёрные промоины с плавающей неприглядной растительностью, жёлто-коричневой гнилью и с травяными кочками. Всё было вперемежку, как после долгой самолетной бомбёжки. В конце болот виднелся ивовый кустарник, торчащий из водянистой гущи. Он был плотный и неровный по высоте. Меж ним росли корявые берёзы,размазанные в синем потном воздухе, а где-то далеко-далеко маячила узкая полоска тёмного леса. И вся эта разноцветная, прямо сказать, тоскливая картина, выкрашенная мёртвой тишиной, словно шаталась в глазах. Двумя словами – непролазная топь. Насколько можно было окинуть взглядом, кругом были эти смердящие молчаливые болота и далёкий лес.
Молодой мужчина, названный Женей, докурил сигарету, щелчком отбросил окурок в сторону болота, неприязненно посмотрел на новый автомобиль и сказал:
- На счёт комаров я не знаю. Может быть, они ещё спят под листиками в своей болотной каше и им невдомёк, что мы приехали к ним в гости. Как нас разглядят, так и атакуют – не отобьёшься. Мне странным показалось другое событие: едва мы на эту дорогу свернули, как автомобиль побежал будто бы быстрее, хотя я на акселератор особо не давил, ехал, как обычно. Потом, километров через пять, мне почудилось, что автомашина стала ехать медленнее, сама по себе, словно лошадиные силы из неё на дорогу вываливаются. Я на газ давлю, а она всё тише и тише едет, а затем и совсем встала. Что с ней случилось – понять не могу. Посмотрю ещё раз.
Женя вновь убрался под капот автомобиля.
- Прежде, чем машину покупать, нужно её материальную часть изучить, - проворчал в адрес младшего Жени старший Лёня.
- Не гуди, братуха, - отозвался Женя. - Вспомни, как говаривал наш покойный отец: «Жизнь без приключений скучна! К её закату будет не о чем вспомнить».
- Недаром жизнь нашего отца – это сплошные приключения, - вновь недовольно пробурчал Лёня. - Ты сам вспомни: то папа неизвестно где – ни слуху, ни духу. То вдруг посреди лета он вваливается в дом с отмороженными пальцами, в унтах и с медвежьей шубой под мышкой. То среди зимы – загорелый до черноты, как негр, со скорпионами в банке. То он оказывается в госпитале, либо с ранением, либо с контузией. То его ночью поднимают и вновь отсылают к чёрту на рога во благо Родины… В итоге ему от Министерства обороны подарок – бесплатный цинковый гроб с очередным орденом, теперь уже «посмертно». Своими приключениями наш папа нашу маму в сорок лет седой сделал. Мне иногда интересно узнать: о чём он перед своей смертью вспоминал? О чём таком не скучном?
Женя высунулся из-за поднятого капота:
- Удручаешь ты меня своими рассуждениями, брат! - он говорил голосом сокрушающегося человека, однако в нём так и полыхала ирония: - Не умеешь ты на жизнь лаять, мягкая у тебя натура. В тебе напрочь отсутствуют папкины героические гены. Хотя лицом ты – это копия он, но я всё-таки как-нибудь допрошу нашу мамку на этот счёт. Пусть она развеет терзающие меня сомнения. Тебе, Лёнечка, с такой натурой, действительно, только своим короткоюбочным студенткам мозги компостировать, читая им лекции о канувших в лету исторических событиях, да в периоды своего плохого настроения рассуждать о бренности бытия.
- Зато ты кремень! - огрызнулся старший брат. - Весь в отца – служака до мозга костей, днём и ночью стоящий на охране закона. Кстати, почему у вас в уголовном розыске только мелюзгу разную ловят, а тех, кто миллионы у государства ворует, вы не замечаете? Но если случайно и заметите, то усадить никак не можете?
- Тех, кто миллионы ворует, пусть ребята из ОБЭП1 отлавливают. Они – «белые воротнички», а мы неотёсанные и вечно пьяные мужики. У нас душераздирающие убийства, стремительные погони и отчаянные перестрелки. Ты, разве, телевизор не смотришь? Там показывают, какие мы опера – герои.
- Недаром ты телевизор не смотришь, а если и смотришь, так на то, что там показывают, или плюёшься – верблюд завидует, или ржёшь – жеребец отдыхает.
- Один я такой? А ты не плюёшься и не ржёшь?
- В отличие от тебя, я умею сдерживать свои эмоции.
- Ой, ли? А кто совсем недавно возмущался…
- Женька! Прекрати уже! В конце концов, что приключилось с твоей машиной?
- По существу заданных мне вопросов могу пояснить следующее: ничего не знаю, и пояснить ничего не могу. За сим, с моих слов записано верно, и мной прочитано2. Подпись, дата.
- Не беси меня своими ментовскими протокольными штампами! Говори по-человечески!
- По-человечески так: машина исправна, но почему она отказывается ехать дальше, я не знаю.
- Не хочешь ли ты сказать, товарищ капитан, что именно до этого места она была согласна ехать, а теперь упёрлась и не желает? - язвительно-едко спросил Леонид.
- Именно это я и имею в виду, господин профессор. Предлагаю провести эксперимент: по-вашему – научный, по-нашему – следственный. Сейчас оттолкаем автомобиль назад, метров за сто, и попробуем его завести. Заведётся – поедем.
- «Азох-н-вей! Где был твой бронзовый пессарий и мой кондом из бараньей кишки?!» – как сказал возмущённый Агасфер любимой ослице, протрубившей ему поутру о своей внезапной беременности! - рассердился Леонид, поминая Вечного жида и его ушастую пассию. - Женька! Меня твои неожиданные умозаключения порой просто шокируют! Тут машина не заводится, а там, за сто метров, она вдруг заведётся!
Но Евгений уже упёрся в стойку кузова автомобиля:
- Давай-давай, Лёнька! Налегай на капот! Медведь ты этакий!
Машину со второй попытки едва-едва сдвинули с места. Она тяжело пошла назад: метр, два, три, четыре, пять… И, чем дальше назад, тем, казалось, легче она катилась по дороге, ровной как бильярдный стол. А как же иначе? У нас на Руси всегда так: легче назад, чем вперёд, но уж если нам дадут команду «Вперед!», так мы так раскочегаримся, что без разбору валим все заборы в округе. И без разницы, чугунные они или каменные.
Скоро мужчины перешли на лёгкую трусцу и откатили автомобиль далеко от того места, где он стоял, но людские силы иссякли, и оба брата, тяжело дыша, остановились. Отдышавшись, сели в машину. Женька повернул ключ в замке зажигания, и автомобиль завёлся, как ни в чем не бывало. Братья облегченно вздохнули: старший – радостно, младший – всё же с сомнением. Автомобиль тронулся, начал набирать скорость, но вдруг стал резко замедлять своё движение.
- Лёнька! Он, ё… останавливается сам по себе! - с весёлым отчаянием крикнул старшему брату младший и демонстративно убрал от руля руки.
После этих слов автомобиль проехал ещё несколько метров и встал как вкопанный на том же самом месте, откуда десять минут назад мужчины его отогнали.
Оба некоторое время сидели в полном молчании, потом Леонид задумчиво спросил:
- Женя, почему ты решил, что если машину отогнать назад, то она заведётся и поедет?
ОБЭП1 - отдел по борьбе с экономическими преступлениями.
прочитано2 - стандартная милицейская фраза, которой оканчиваются все объяснения и протоколы допросов лиц, фигурирующих в материалах проверки или материалах уголовного дела.
- Сам не знаю, - ответил ему брат. - Внутренне чутье подсказало. Бывает так, что изловишь жулика и, вроде бы, алиби у него есть, доказывать его причастность к преступлению нечем, а интуиция стучится внутри и упрямо твердит – это он, копать надо!
- Интуицияинтуицией, но ехать необходимо. У меня завтра экзамен в группе, где полно лиц женского пола, склонных к списыванию. Сотовые телефоны я у них всегда забираю, так они шпаргалки прячут как пираты сокровища, причём норовят ниже пояса и выше коленок. Давно обратил внимание: на лекции девицы ходят поголовно в джинсах, а как экзамен, так все в юбках. А что? Шпаргалки к ляжке на резинку прицепят и будьте-нате! Я ведь, даже если их и замечу, то к ним под юбки не полезу. Поэтому день намечается быть трудным и деликатным, а мы тут застряли как Винни-Пух в норе у Кролика! И, причём, вареньем мы не объедались!
Евгений – задумчиво (почёсывая пальцем нос):
- Винни-Пуху было достаточно похудеть, чтобы вылезти из той норы…
- Что ты хочешь этим сказать?
- Ощущения у меня какие-то… возбуждающие… - Женька пошевелил пальцами в воздухе.
- Предлагаю поступить методом от противного, - сказал Леонид. - Если машина не хочет ехать вперед, то пусть она едет назад. Поедем туда, откуда приехали. Нам с тобой остается только развернуть её.
Мужчины вышли из автомобиля, упёрлись, снова с трудом откатили его на несколько метров назад и развернули «мордой» в обратную сторону, ибо ширина дороги сделать это запросто позволяла.
- Очевидно, здесь расположена некая аномальная зона, - удобнее усаживаясь на переднем сидении, довольно весело стал говорить Леонид. - Я где-то читал или слышал, что на земле есть такие места, преимущественного в горах, плюющие на всю нашу физику с законом гравитации, и с этой… с инерцией, что ли? Ну, толком не знаю… Там машины с выключенным двигателем и с отключенным ручным тормозом катятся не вниз с холма, а наоборот едут вверх.
- И где же такие места?
- Точно не помню, кажется, в Румынии и в Израиле. Вроде бы, и у нас на Среднем Урале или на Северном Кавказе они есть. Ага! Ещё я как-то слышал о зоне Прейзера или Фрейзера в Америке… Да и бог с ними!
- Но здесь не горы и далеко не Израиль с Румынией. Обстоятельства движения автомобиля тоже иные. Так что если мы отсюда вдруг как-то и выберемся, то озадачь этой загадочнойпроблемой своих университетских коллег-физиков, - заметил Женька.
- То есть, почему это «вдруг как-то и выберемся»? - недоуменно, и как показалось Жене, с лёгким испугом спросил Лёня.
Младший брат не ответил и вновь подумал: «Нет в тебе, Лёнька, отцовских героических генов». С замиранием сердца он повернул ключ зажигания – автомобиль не заводился. Сколько мужчины не толкали машину, не пытались её завести, результат был тот же. Наконец, они докатили автомобиль до того места, где он первоначально, как ни в чем не бывало, завёлся.
- Давай снова развернем его наоборот, заведём, но только поедем к главной дороге задним ходом, - предложил Евгений Леониду.
- Я вижу, что тебя это сильно забавляет. Вот уже битых два часа мы таскаем на себе твою колымагу, «Да только воз и ныне там», - недовольно пробурчал историк милиционеру, но возражать на предложение брата не стал.
«Десятку» вновь развернули, теперь багажником к главной дороге. Автомобиль опять легко завёлся, но когда Женя включил заднюю передачу, он поехал… вперед. Опять повторилось то же самое – набор скорости, затем её резкий сброс, и машина вновь сама по себе остановилась на том же самом месте, где и впервые.
- Такого чуда я ещё не видел! - хлопнул в ладоши милицейский капитан. Он посмотрел на часы, сначала на свои – наручные. Послушал их, приставив к уху, подумал… Потом Женька посмотрел на часы, вмонтированные в переднюю панель автомобиля, и сказал старшему брату: - Лёнька! Два часа, говоришь, таскаем мою колымагу? А времени-то, по-прежнему – 17.00! Но часы не стоят – тикают! Как это понять?
- Пошёл к чёрту! - возмутился Леонид, достав из кармана модный сотовый телефон. - Я вызываю эвакуатор за твой счёт! Я не волжский буксир, чтобы таскать твою «баржу», и я не нанимался посреди болот принимать участие в сомнительных экспериментах, попахивающих не то уфологией, не то тайной военщиной!
- Ну-ну… Давай-давай… Можешь вызывать хоть за мой счет, хоть за свой… - загадочноусмехнулся Женя, почёсывая лоб.
- Мой телефон не работает, чёрт бы его побрал! Дай твой! - голос старшего брата кипел раздражением.
-Бесполезно, Лёня, - ответил Женька, протягивая брату свой телефон. - Я в этом уверен. И прекрати поминать рогатого. Он и так над нами издевается, хоть лично я в него и не верю.
Оба телефона действительно не работали. Посовещавшись, братья решили, что автомашину нужно оставить и идти пешком. Однако их мнения относительно того, куда идти – вперед или назад, разделились. Консервативный Леонид предложил идти назад к главной дороге и уже там разрешить возникшую ситуацию. Во-первых, телефоны на той дороге наверняка заработают, а, значит, можно вызвать из города эвакуатор. Во-вторых, можно обойтись дешевле – остановить «нормальную» машину и договориться с её водителем отбуксировать Женькин «дуркующий драндулет», ездящий, как ему вздумается, прямиком в автосервис. В-третьих, до автосервиса, возможно, доводить и не придётся, если автомобиль Евгения, оказавшись на главной дороге, вдруг сам по себе починится. Наконец, почему бы Женьке не вызвать своих коллег? Неужели они не приедут и не помогут утащить отсюда его «десятку»? То есть, во всём есть свой резон.
Либеральный Евгений, выслушав брата, наоборот, предложил ему идти вперёд, объясняя это тем, что большую часть пути – километров семь после указателя на дороге, они проехали, а, значит, до города остаётся всего три километра и пройти их – плёвое дело. А уж очутившись в городе, он, не обременяя себя материально, проблему со своим автомобилем решит.
- Если бы до города оставалось всего три километра, то отсюда многоэтажки уже были бы видны! - заметил Леонид. - Так прямо и скажи, что ты сгораешь от любопытства узнать: куда это мы с тобой попали, и куда ведёт эта дорога? Твоя работа уже деформировала твой мозг и загрузила его нездоровым интересом! Кстати, насчет дорожного указателя и этой новой дороги, где мы сейчас застряли: две недели назад, когда мы с тобой на рыбалку ездили, не видел я ни этой дороги, ни того указательного знака с числом 10, надо сказать, весьма странного. А ты?
- И я не видел. Да… Что-то странновато … - погрузился в раздумья Евгений.
- Так покой же пёс ты сюда повернул, искатель приключений? Золотых гор нам тут не сулили! - Леонид гневно взмахнул руками, – словно детская коляска по Потёмкинской лестнице покатилась.
- Потому что на мой вопрос о новой окружной дороге та девочка промолчала и ещё глазками мне так моргнула, мол, да, она самая, поэтому я и решил, что так и есть – новая дорога. А ещё потому, что она мне сказала, будто бы по ней мы непременно вернёмся в наш город. А число десять, это уже как я сам понял – это десять километров. Кроме того, старуха с девочкой сами по этой дороге пошли. Не знаю, слышал ты или нет, но когда они вышли из машины, девочка сказала бабке: «Через полчаса будем в городе». У меня ещё тогда в голове машинально щёлкнуло: «Как же они десять километров за полчаса одолеют?» Но я не придал этому значения. Мало ли, как? Ты же сам назвал их чуднóй парочкой. Разве нет?
- Щелкнуло, да не дощёлкнуло, - проворчал Леонид. - «Не зная броду – не суйся в воду» – пословица не для тебя.
- Но и не для тебя. Почему же ты меня не остановил, когда я на эту дорогу повернул?
- Почему? Хм? А знаешь, Женька, в отличие от тебя у меня нет никаких объяснений. Но я точно думал о наших попутчицах. Даже не думал – они как-то помимо моей воли сами перед моими глазами возникли. И ещё мне кажется, что та девчонка о нашем возвращении в город по этой самой дороге не говорила. Она сказала что-то похожее… Не так, как ты её понял.
- Как же она тогда сказала? Напряги свою феноменальную память! Хотя она у тебя бывает феноменальной только на то, что тебе интересно, а в быту, зачастую, как решето.
Леонид помолчал несколько секунд и произнёс:
- Женька, дословно она сказала тебе следующее: «Она до того города, сударь, из которого мы вышли, и в котором вы непременно окажитесь».
Братья замолчали, и каждый стал вспоминать необычную утреннюю встречу со странной старухой и странной девочкой.
Случилось это так: тринадцать часов назад Евгений и Леонид ехали на рыбалку по давно знакомой им дороге, на своё опробованное рыбацкое место, курили и слушали песни Мирей Матье. Одну из них она как раз пела дуэтом с Шарлем Азнавуром.
- Лёня, вот ты французский знаешь. О чём они поют? - спросил младший брат у старшего.
- О вечной любви между мужчиной и женщиной. И я в неё верю.
И так уверенно Леонид сказал об этом, что Женька не нашёлся, что сказать брату в ответ...
Было уже довольно светло. Высокие вершины чёрно-зелёных елей, стенами огораживающих дорогу, уже освещались светло-оранжевыми лучами проснувшегося, но ещё не выкатившегося на небо солнечного диска. Дорога была ни хороша, ни плоха – обычная российская: частями недавно отремонтированная или новая, или с новыми «заплатами» на старом «кафтане». Местами она была средней паршивости, с повыбитым асфальтом и в трещинах, а кое-где и совсем «убитая», не видевшая ремонта с социалистических времен, с совсем развалившимся покрытием и с протёртыми в нём колеями. Несмотря на это, по дороге сновало уже достаточно много легковых автомашин и, порой, когда некоторые из них на хороших участках дороги, на бешеной скорости смело обгоняли Женькину «десятку», тот ворчал:
- Куда он гонит в такую рань? Не всех дураков на последней войне убило. Ладно, если он сам разобьётся, так он – гад, ещё и других людей может угробить на такой-то кучерявой трассе!
По ходу движения «десятки», по неширокой обочине с растущей за ней высокой травой, шли две женских фигуры. Выглядели они довольно контрастно среди этой утренней, ещё мутной серо-зелёной местности с коричневыми пятнами и висящим над нею голубеющим небом. Одна фигура была взрослая: в длинном чёрном платье почти до земли, другая – подростковая, в белом платьице до икр и в большущей широкополой белой панаме. Взрослая фигура при ходьбе опиралась на длинную чёрную клюку, а подростковая несла в руке белую конусную палочку, смахивающую на маленький детский зонтик в собранном виде. Фигуры держались за руки и шли медленно, не оглядываясь и не «голосуя» попутным автомашинам. Евгений поначалу тоже проскочил мимо, но бросив взгляд в зеркало заднего вида, он в долю секунды успел заметить сосредоточенное лицо идущей девочки. Успел заметить, и у него ёкнуло в груди.
Он тут же остановил машину и на вопросительный взгляд старшего брата ответил:
- Может, подвезём шествующих дам? Как думаешь, историк? Не убудет от нас – патрициев и нашей боевой колесницы?
-Твоя колесница, брат Брут, тебе и карты в руки. А если тебе эти плебеи, ещё хотя бы и на пачку сигарет раскошелятся, то не только можно подвезти, но даже нужно, а иначе, какой в твоей инициативе толк?
- Отстань, девчонка с женщиной всё-таки топают. Мы, разве, не мужики?
Леонид ничего не ответил брату, но про себя подумал: «Погубит Женьку его сердобольность, но только всех в этой жизни не подвезёшь. Кому-то на роду написано всегда ехать, а кому-то всегда идти». Евгений дал задний ход и приблизился к пешеходам.
Выйдя из автомобиля, он дружелюбно сказал им:
- Здравствуйте, дамочки! Если вы не возражаете, мы вас можем подвезти!
Дамочки остановились и переглянулись, и почему-то в этот миг Женьке почудилось, что они мысленно разговаривают друг с другом. В связи с чем у него сложилось такое впечатление, он не мог себе объяснить, однако оно упрямо сложилось.
Теперь он разглядел их. Женщина была уже старухой, но только с лица. Фигура же её стояла на самом пике сексапильной молодости, и чёрное длинное платье ещё более подчёркивало её стройность, а гордая осанка старухи навевала на мысль, что видишь перед собой минимум графиню. На её голове был очень пышный газовый платок в многочисленных складках. Под ним – маленькая чёрная шляпка, и на висках виднелись абсолютно снежные волосы. Высокая стойка глухого ворота платья врезалась под треугольный подбородок женщины. На её шее, на цепочке жёлтого цвета, спускавшейся почти до пояса, висел складной лорнет с маленькой перламутровой ручкой. Её худощавое лицо было обтянуто пергаментной, слегка морщинистой кожей, тонкий греческий нос был заострён, щёки запавшие, губы в нитку, потерявшие цвет, а глаза неестественно желтоватые, размытые и ничего не выражающие. Однако лицо старухи нельзя было назвать увядшим, наоборот, в нём таилась какая-то непонятная привлекательность, и она наталкивала на мысль, что в молодости старушечка была, хоть куда! А оттенок надменности, смешанный с этой привлекательностью, говорил о том, что ещё и как, хоть куда!
Девочка выглядела лет на тринадцать-четырнадцать, с крепенькой и складной фигуркой, но её лицо Женьку сильно озадачило. Мало сказать, что он было прекрасным, оно было не лицом подростка и скорее принадлежало молодой женщине из разряда «кому под тридцать». Оно было свежим, идеального овала, обрамлённое длинными густыми и вьющимися волосами цвета горького шоколада. Пухловатые алые губы под прямым аккуратным носиком были плотно сжаты, а ярко-зелёные большие глазищи смотрели на Евгения из-под широкополой панамы с розочками вызывающе, пронзительно и даже несколько зло.
«Если бы её голову, да к фигуре старухи! Вот это была бы богиня!» - невольно подумал он, ловя себя на том, что совершенно обалдел от этого девчоночьего лица.
- Так что же? Поедем? Присаживайтесь! - опять предложил он, заворожено смотря в глаза девочки. - Подвезём вас с превеликим нашим удовольствием!
- Благодарим за приглашение, но не стоит беспокоиться, дяденька! Мы сами дойдём, нам вовсе не далеко, - так же дружелюбно ответила она, но взгляд её обворожительных зелёных глаз не смягчился, и в нём ничего не поменялось.
Голос у неё был низкий, бархатистый, с прорывающимся в нём интонациями мяукающего львёнка, особенно, когда девчонка произносила окончания слов. От таких женских голосов, а он был именно женским, как и её лицо, мужчины обычно сразу же дуреют, и Женька не стал исключением. Жаль, что перед ним стояла всего лишь школьница, закончившая, наверное, в этом году только восьмой класс.
- А недалеко – это сколько, тётенька? - улыбнулся Евгений, вдруг вновь поймав себя на том, что он против своей воли заигрывает с этой умильно рычащей, прекрасной пигалицей.
- Путевых вёрст двадцать будет, не больше, - ответила она, и в её глазах проскочили блёстки смеха.
Евгений отметил эти «путевые вёрсты», – совсем не обиходное в нынешней современности словосочетание, – обошёл свой автомобиль, открыл перед старухой и девочкой заднюю дверь и повторно пригласил их:
-Двадцать километров – это, конечно же, ерунда для российского масштаба, а тем более для русских женщин и девочек. И всё же, – присаживайтесь, в ногах правды нет!
- У нас отсутствуют деньги, - сухо и жёстко ответила старуха, в упор смотря на молодого человека, и теперь Евгению показалось, что её желтоватые и размытые глаза неожиданно резко очертились и помолодели лет на тридцать! и в них так же, как и глазах девочки, промелькнула игривая насмешливость салонной дамы.
- Бог с вами, какие деньги! - отмахнулся он, испытывая юношеское смущение, словно впервые девушку на танец пригласил. - Мне свои некуда девать. Я их, как обои, на стены клею. Вчера вторым слоем начал.
Девочка постаралась скрыть улыбку, прикрыв рот кистью руки в белой кружевной перчатке, и оценивающе посмотрела на Женьку.
- Если дяденька так галантно настаивает, то почему бы и нет? - сказала она старухе. - Тем более, учитывая их удовольствие? Поедем!
Старуха взглянула на девочку, несколько помедлила и согласно кивнула головой. И вновь Женьке почудилось, что они разговаривают друг с другом.
Автомобиль тронулся с места и стал набирать скорость.
- Вам не мешает наш музон? Не громко? - спросил Евгений, убавляя звук магнитолы до минимума и испытывая необъяснимое желание поговорить с этой красивой девочкой.
- Не извольте беспокоиться, не мешает, - ответила она и спросила в свою очередь: - Простите моё любопытство, сударь… Вам нравятся французские песни?
Услышав голос девочки, Леонид, сидевший на переднем пассажирском сидении, оглянулся,внимательно взглянул на неё и отметил про себя: «Занятный голосок. С большой примесью взрослой бабы, а на личико, так тут ни одна красавица рядом с ней не стояла! Чуть подрастёт девчонка, оформится, все парни перед ней будут без колуна колоться и сами в поленницы укладываться, пусть она хоть миллион раз сукой окажется». Профессор ещё раз оглянулся и теперь уже посмотрел не только на красивую девочку, но и на старуху – дама весьма интересная, а по фигуре судить, так совсем молодая женщина! Просто чудеса какие-то!
Тем временем Евгений весело отвечал на вопрос юной прелестницы:
- Да, я тащусь от Мирей Матье. Конечно, она меня не так вшторивает, как «Дип Пёрпл», «Рэйнбоу» или «Квин», но всё равно тащусь. Только жаль, что я не рублю во французском.
Старуха с девочкой переглянулись, и последняя откровенно удивилась:
- Простите, сударь?.. Что не рубите?
- Французского языка не знаю, - пояснил Женька, сам удивляясь её удивлению: что же такого непонятного он сказал, употребив общеизвестный молодёжный сленг? Она, словно не от мира сего?!
- А-а!.. - поняла девочка и легонько подковырнула его: - У вас не дворянское образование.
- Увы! - согласился он. - Это при царе-батюшке французский язык в конкретном авторитете был, а нынче сами знаете – нглиш на нас капитально присел, как присело и ещё присядет всё то, чему мы на наше русское терпение присесть иностранной заднице позволим.
- Сударь, - сказала она, - ещё раз простите меня за возникший интерес…
- Вся наша жизнь – сплошной интерес. Валяй, сударыня! - разрешил Женька, отмечая, что ему тоже интересно с ней общаться.
- Приглашая нас в автомобиль, вы сказали «присаживайтесь», а не «садитесь», и сейчас: «присел» и «присело». Я ничего не имею против этих глаголов, просто мне стало любопытно: почему вы употребляете в своей речи именно их?
- Потому, что к слову пришлись. А ещё потому, что в конторе, где я служу, предпочитают говорить «присаживайтесь». Слово «садитесь» у нас не в фаворе. Как говорится: «Сесть мы всегда успеем», что, разумеется, совершенно обломно.
В салоне автомашины на несколько секунд вновь повисла пауза.
- Сесть в тюрьму? - догадалась девочка, опять не скрывая своего удивления. - Вы, сударь, изволите служить тюремным надзирателем? Никогда не предполагала, что в своей жизни мне хоть раз доведётся общаться со здешним представителем пенитенциарной системы, - и потом обратилась к старухе по-французски: - Ты не находишь нашу встречу забавной? А этот молодой человек недурен собой, у него доброе сердце и открытая душа, правда?
Старуха скупо улыбнулась и ответила ей на непонятном языке. Девочка тоже на нём что-то быстро сказала. Если бы мужчины знали этот язык, то они бы к своему удивлению услышали следующее:
- Душа моя, хотя французский у них давно уже не в моде, определённая категория россиян его всё же знает. Ты бы выбрала другой язык для отражения своего мнения о водителе. Человек в зелёной шляпе, сидящий рядом с ним, тебя, например, прекрасно понимает.
- Я знаю это, милая. Именно поэтому я и выразила свои положительные впечатления о его спутнике по-французски.
Слушая их, Евгений протянул: «М-да-а-а», а Леонид отметил: «Судя по легкости изъяснения, с французским языком и с другим, похожим на испанский, у этой девчонки и старухи проблем нет! Действительно, весьма забавная встреча! Вот так попутчицы попались!»
- Нет, - меж тем ответил Женька, - я не тюремщик. Я сотрудник уголовного розыска – сыщик я, или опер, проще говоря. А на счёт «никогда не предполагала в своей жизни», так, какие твои годы?! Но от всего сердца желаю, чтобы с работниками наших силовых структур ты никогда в своей жизни не пересекалась. От этого немного кайфа, поверь мне на слово.
- Ах, да, конечно… Я забыла, - словно спохватилась девочка, и Женька успел заметить, как она кокетливо, опять же по-женски, отмахнулась маленькой ладошкой.
- Простите моё профессиональное любопытство, - снова заговорил оперуполномоченный, поглядывая в зеркало на своих попутчиц, и обратив внимание на теперь уже смягчившийся взгляд девочки. - Куда же вы топаете в такую рань?
- Домой. Мы были у родственницы… в гостях.
- Рановато она вас отфутболила. Ещё и петухи не кукарекали.
Опять повисла пауза.
- Как это – отфутболила? То есть, выгнала? Ах, нет! Что вы, сударь! Мы сами ушли. Мы с… бабушкой любим гулять по утрам.
- И откуда же вы идёте? Из N-ска? - предположил Евгений, зная, что от города до места встречи с попутчицами никаких населённых пунктов нет, и возвращаться домой из гостей им больше неоткуда, разве что в стороне от дороги затерялась какая-нибудь неизвестная ему деревенька.
- Да, из города, - подтвердила девочка.
Капитан прикинул: ничего себе марафонцы! Прошли более пятнадцати километров. Да, рановато дамы погулять вышли, не сразу ли за полночь?
- Так что же вы? Всё пешедралом да пешедралом? Не хилый километраж намотали. Почему же не голосовали? Машины-то по этой дороге всегда ездят. Даже по ночам. Это в забойные 90-е в попутную тачку стрёмно соваться было, впрочем, как и случайных попутчиков подвозить, а нынче всё вроде бы образумилось. Хотя… Времена по-прежнему не путяковые. И далеко вам ещё шкандыбарить? Где вы живёте?
Но вместо ответа Евгений опять получил молчание. Его словно не понимали.
- Шкандыбарить… - чуть помедлив, повторила девочка. - Однако ваша речь, сударь, весьма изобилует просторечьем и вульгаризмами, не допускаемыми стилистическим каноном в литературном языке. Впрочем, я догадываюсь почему: от вашего тесного общения с преступным контингентом.
Леонид вновь получил удовольствие от услышанного, и не смог не высказаться:
- Вы правы, красавица! - сказал он ей по-французски. - Я тоже считаю, что именно специфика работы накладывает на речь этого сударя определённый негативный отпечаток, - и перешёл на русский язык: - Однако уверяю вас, что он не такой неотёсанный, как кажется. Он может выражаться и достойным языком, и лексикон у него довольно богатый.
- Тогда, видимо, он сам не имеет желания к такому выражению, - подытожила девочка и добавила с упрёком: - Вероятно, ему самому нравиться говорить «стрёмно», «не путяковые» и прочее. Видимо, сказать «пешедралом» ему намного привычнее, чем «пешком».
- Как я догадываюсь, речь сейчас идёт обо мне, - улыбнулся Женька.
- Ты необычайно догадлив, - отозвался Леонид. - О тебе.
- Честно говоря, не ожидал, что с утра пораньше попаду в круг интеллектуалов и ценителей литературной речи, - сказал капитан. - Примите, сударыня, моё чистосердечное раскаяние – грешен, водится за мной такой порок. Прошу прощения.
- Принимаю, - дружелюбно ответила она. - Вы говорите искренне.
Тут Женьке захотелось показать этой умнице, что он не кабы-абы-хрен-поймёшь, а человек тоже в меру образованный, и он обратился к Леониду на известном ему английском языке:
- Леонид! Что это ты с ней вдруг по-французски заговорил? И о чём?
Профессор словно туго задумался: отвечать брату или нет, и тогда девочка отозвалась, будто тоже знала английский:
- Он назвал меня красавицей, сударь. И мне было очень приятно это слышать.
- Здесь он явно поскромничал, забыв добавить «тысячу раз»! - Женька покосился на Лёню и подумал: «Я ещё сопли жую, а он уже ей – красавица! Вот такие шустрые гусары баб-то из-под носа всегда и уводят! Господи, да что же это я горожу? Она же совсем девчонка!»
- Скоро будет наш поворот, - вступила в разговор старуха, оборвав Женькины мысли.
- Да-да, - поддержала девочка. - Сейчас будет знак, указывающий поворот налево, и сразу же за ним будет новый тракт. Там, сударь, будьте любезны, и остановите.
После её слов, действительно, словно из-под земли, с левой стороны дороги выскочил белыйпрямоугольник с указательной стрелкой и с надписью: «← ГОРОД 10».
Евгений остановился напротив указателя, заметив, что «отворотка», отходящая от главной дороги, или как назвала её девочка – тракт, замечательно заасфальтированная и ровная. Она была пустынна, уходила вдаль и терялась в утренней дымке.
- Это что? - удивлённо спросилЖенька, оглянувшись на девочку и старуху.
Они молчали.
- Это новая окружная дорога? Она до нашего города? А почему десять? Десять километров?
Они всё так же молчали, однако большие ярко-зелёные глаза девочки моргнули ему в той интимной манере, в какой женщина, не открывая рта, говорит мужчине «да». Молодой человек в силу своей натуры никогда не причислял себя к числу тех, кого может смутить подобный немой ответ противоположного пола, а тут смутился: девчонка-подросток, и так чувственно ответила взрослому мужчине! Вот акселератка-то! Евгений перевёл взгляд на старуху, и ему показалось, что она словно не знает, как ей открыть дверь автомобиля или ожидает, когда её перед ней откроют: старушечье лицо стало капризным и ещё надменнее, чем было. Он собрался выйти из машины, но девочка остановила его, коснувшись плеча, и сама изнутри открыла старухе дверь.
- Значит, она до города, - сказал он, но уже без вопроса, а утверждающе – для себя.
Девочка заглянула Евгению в лицо и перед тем, как сама покинула салон автомашины, мяукнула ему прямо в самое сердце:
- Она до того города, сударь, из которого мы вышли, и в котором вы непременно окажитесь. Благодарю вас за быструю езду и за познавательную беседу. И ещё замечу: как бы там ни было, но ваши грубые выражения вас почему-то совсем не портят. До свидания, дяденька опер! Счастливого пути, господа!
- До свидания! - откликнулись Женька и Лёня. - И вам счастливого пути!
Покинув салон, девочка уверенно сказала старухе:
- Через полчаса будем на месте.
Затем, взявшись за руки, они перешли главную дорогу, причём оба брата одновременно отметили, что старуха явно остерегается проезжавших автомашин и словно отгораживается от них своей чёрной клюкой, а автомобили, в свою очередь, резко сбавляют ход.
Не оглядываясь, старуха и девочка пошли прямо по самой середине отворачивающего в левую сторону «тракта», бывшего по-прежнему, таким же пустынным.
Проводив взглядом своих попутчиц, братья поехали дальше.
-Какая чуднáя парочка, - сказал Леонид. - Жень, ты заметил, как эта бабка легко выпорхнула из машины, и как она грациозно… даже нет, величественно вышагивает? И совершенно не понятно, зачем ей клюка. А как у неё вылеплена фигура? А внучка у неё какова, а? В общем, старуха – не старуха! Девчонка – не девчонка!
- Верно! А ты обратил внимание на то, как эта девочка говорит? «Путевых вёрст двадцать», «тюремный надзиратель», «тракт», «сударь», а «пенитенциарная система», её французский, знание английского языка и ещё какого-то меня просто оглушили. В её годы наши современные девочки так не говорят, таких архаизмов не употребляют, и так ярко не блещут. Мне кажется, что они и слов-то таких не знают. Разве какие-нибудь индиго, типа этой малолетки! И ещё мне думается, что три языка для неё отнюдь не предел. Крутая деваха!
- Согласен. Она и лицом и мозгами явно обгоняет свой возраст. Через три-четыре года нальётся телом и тогда это будет совершеннейший взрыв. Держитесь, парни всей планеты!
- Да. Она очень красивая. Может быть она лилипутка? Но – нет! Я не раз видел тех мелких. В них всё равно диспропорция есть, а в этой всё ровненько – идеально ровненько! Даже слишком! Эта, действительно, подросток, но какой-то особенный... А старуха? Не видя её лица можно биться об заклад, что перед тобой женщина тридцати лет. Я даже подумал, что голова девочки и тело старухи – это одно целое, только отделённые друг от друга.
- Солидарен с тобой, - кивнул старший брат. - Между прочим, когда девчонка заговорила по-французски, она отметила, что ты недурен собой и положительно отозвалась о тебе.
- Правда? Вот ранняя-то спелая вишенка!
- И я уверен, что она сказала о возникшей к тебе симпатии намеренно, специально для меня. Чтобы я тебе это сейчас передал.
- Вот как? Что же, сказать по-русски она постеснялась?
- Может быть. Но как она поняла, что я знаю французский – это для меня загадка. И старуха тоже это поняла, поэтому они потом и заговорили, как мне показалось, по-испански. Видишь ли, я тут недавно читал одну занятную книжицу. В ней было достаточно много испанских предложений и слов, соответственно со сносками и с переводом. Выражение «ми альма» и «пэрфэктамэнте», то есть, «душа моя» и «прекрасно», или «отлично», мне хорошо запомнились.
- Да, загадка… Ты сам-то, почему с этой девочкой по-французски заговорил?
- Не знаю… Не могу объяснить… - Леонид пожал плечами. - Как-то накатило… Женька, а ты заметил, как наши попутчицы были одеты? Это эпоха Российской империи, ручаюсь!
- На их прикиде я особо не зацикливался, потому что все нынче как с ума посходили и одеваются, как кому взбрендит, особенно богачи и артисты со своими кривулями в головах. Хотя, ты прав: они были одеты как-то странновато, как, впрочем, и сами выглядели.
- Конечно, не зацикливался, - усмехнулся Леонид. - Вместо того чтобы на дорогу смотреть, ты на лицо девчонки в зеркало заднего вида любовался, - и добавил: - Да, я остаюсь при своём мнении: их одежда столетней давности. И не театральная бутафория, а совершенно обыденная, как наши с тобой резиновые сапоги. У меня была одна знакомая женщина, историк…
Женька знал об этом бурном скоротечном романе старшего брата со своей коллегой Марией и хмыкнул, но Леонид пропустил смешок брата мимо ушей и продолжил:
- У неё было хобби – она рьяно интересовалась женской и детской модой различных эпох: одеждой, обувью, головными уборами, – всем тем, во что одевались женщины и их дети. У неё была собрана неплохая коллекция разных картинок, рисунков и фотографий. Очень занятная коллекция. Однажды поутру, я имел счастье довольно долго её рассматривать. Да… Ты туфли на ногах у этой девчонки заметил? С остренькими носиками? Я не сапожник, не специалист по этой части, и толком не могу тебе объяснить, чем они отличаются от нынешних, но точно – это не современная модель. Таких изогнутых каблуков рюмочного типа, - Леонид описал рукой в воздухе гитарный изгиб, - теперь не производят. И платье на девчонке с явно подчёркнутой талией, с V-образным вырезом, и с двумя большими отложными воротниками на плечах, друг на друге… Нет, таких нынче не шьют. Кстати, и таких огромных панам с розочками, а правильнее сказать, дамских шляпок, ты тоже нигде не увидишь, разве что в кино, касающегося периода правления династии Романовых, причём, последнего её периода. Я аналогичные девчоночьи наряды в коллекции Марии на старыхфотографиях видел, – как раз былатакая мода, то ли накануне революции 1905 года, то ли накануне первой мировой войны. Ещё помню, что дети помладше в матросских костюмчиках были сфотографированы. А старухино платье, так это вообще 19 век: с глухим воротом, с дутыми пуфами на плечах и зауженным рукавом, закрывающим руку на пол-ладони. Ты русского художника Валентина Серова знаешь?
- Не-а, не кореша. Бухать с ним не доводилось.
- Я серьёзно спрашиваю.
- Это тот, который «Девочку с персиками» и «Похищение Европы» написал? И что?
- В 1905-м он написал портрет актрисы Ермоловой… Вспомни-ка.
- На старухе было точно такое же платье с «отставленным» задом! - вспомнил Женька.
- Верно. Только чуть-чуть короче. И стоит заметить, что вся одежда наших попутчиц новая и свежая, не затасканная временем и плесенью не отдающая.
- Это точно. А ты унюхал, какой нежной свежестью пахло от этой девочки? От старухи, конечно, тоже, но от девчонки!.. Прямо-таки цветущий сад!
- Уй-й! Прекрати! - старший брат отмахнулся от младшего, не дав ему договорить, и сказал: - А знаешь, Женька, я в их присутствии ощущал себя… Не могу точно сформулировать… Как будто бы под гипнозом.
- И меня преследовало примерно такое же чувство, - ответил тот и поинтересовался: - Лёнь, а ты веришь в любовь с первого взгляда?
- Конечно. Я вообще считаю, что любовь лишь такой и бывает. Только одни люди сразу же, очертя голову, идут ей навстречу, а другие к своему избраннику или избраннице какое-то время присматриваются. Но итог одинаковый: он и она всегда будут вместе, если, конечно, у них настоящая любовь, а не просто физиологическая страсть.
«Недаром ты к своей Таньке сразу очертя голову кинулся», - подумал Евгений.
- Женька, а ты, что же? Втюрился в эту зеленоглазую девочку? - спросил Леонид. - Но ей же, наверное, всего лет четырнадцать, не больше!
- Честное слово, Лёня, стыдно признаться, но у меня именно такое ощущение. Хоть бы лет на пять она постарше была. Ей-ей, подкатил бы к ней: «Без ума я от вас, ах, шарман! Приглашаю сейчас в дорогой ресторан!»
- Ну ты и шарманщик-рифмоплёт! - засмеялся Леонид и согласился с братом: - Но то, что она истинная красавица – это совершенно верно. У нас в России женщины вообще красивые. Я на своих студенток смотрю: из десяти три красавицы, три симпатичные, три могут заслуживать внимания при определённых обстоятельствах и лишь одна страшненькая.
- А под водку так все они красавицы, - ввернул Женька и после реплики Леонида «Пошляк ты, братец!», посетовал: - Даже не спросил, как её зовут. В какой школе она учится. Хоть назад возвращайся. Сколько мы там уже проехали? Догоним её или нет, как думаешь?
- Эй, ты что? - обеспокоился Лёня. - Совсем, часом, офигел?
- Кстати, ты тоже не гнушаешься просторечий и вульгаризмов. А как было нынче замечено одной юной красавицей, они не допускаются стилистическим каноном в литературной речи. Не переживай – шучу! Бог с ней, пусть себе идёт. Впереди рыбалка,а значит…
Женька не успел договорить: серая «мазда», обгонявшая его автомобиль, тянущийся за грязной «фурой», неожиданно опасно подрезала «десятку» и вклинилась между двумя машинами. Евгений успел среагировать, затормозил, послав вслед водителю, подрезавшего его автомобиль, кучу наград из нелицеприятных прозвищ и отборного мата. Они вырвались из полуоткрытого окна и стремительно полетели следом за «маздой». Однако её водитель Женькины награды получить не захотел. Пренебрегая ими, он «выглянул» из-за «фуры», пропустил встречную иномарку, выскочил из автомобильного«кармана» и умчался дальше. «Фура» тоже неожиданно набрала скорость и помчалась вперёд не хуже легковушки.
- Горазд же ты материться, Евгеша, - пробурчал Леонид. - Уши в трубочку сворачиваются от твоей ругани. Но стоит отдать должное – впечатляет!
Через несколько километров братья увидели серую «мазду» в глубоком правом кювете, и трое мужиков, с виду таких же рыбаков, как и они, стоя около свалившейся автомашины,отчаянно ругались между собой.
- Чтобы вам тут до вечера загорать! - удовлетворенно буркнулЕвгений, а Леонид добавил к пожеланию:
- До после завтрашнего.
Странные старуха с девчонкой были убраны в уголки памяти, и братья о них больше не вспоминали, переключившись на тему «ДТП по вине придурков, купивших себе водительские права». Словно в поддержание их разговора на встречной полосе появился белый тупорылый «КамАЗ» с ярко-красным кузовом. Он буквально нёсся по дороге и за два десятка метров до Женькиной «десятки» внезапно вильнул на «встречку», прямо ей в лоб.
Евгений, избегая столкновения, едва успел свернуть к правой обочине…
Теперь же, оказавшись на этой тихой дороге, среди этих молчаливых зелёно-бурых болот, и вспомнив о случайных попутчицах, и ещё несколько раз досконально прокрутив в голове всю состоявшуюся с ними утреннюю беседу, Женька изрёк:
- Да, Лёня, ты прав. Девочка действительно сказала так: «Она до того города, сударь, из которого мы вышли, и в котором вы непременно окажитесь». А почему я решил, что это новая окружная дорога? И число десять? Почему я решил, что это десять километров? Ни девочка, ни старуха мне об этом не говорили, они обе молчали… Почему же я так решил? Почему? Лёнька! У меня такое ощущение, что они… что они мысленно мне приказали! Так или иначе, но я чайник на всю голову!
- Для меня это не новость, и твоё идиоматическое выражение прямо в точку, - отозвался старший брат.
Евгений достал из «бардачка» карту области, развернул её и продолжил рассуждать:
- Я же прекрасно знаю местоположение нашего города. Если отчалить из N-ска той самой дорогой, по какой мы ехали, а они шли, то другой дорогой назад в город никак не вернёшься. Разве что какими-нибудь окольными путями через леса и разные населённые пункты… Но это же какие крюки надо навертеть? Да и нет там нигде таких замечательных дорог как эта, - он топнул ногой по асфальту. - И таких болот, что вокруг нас, тоже нет. Интересно получается: ушли две дамочки утром из гостей, погуляли в своё удовольствие, уйдя от N-ска больше чем на 15 километров, да мы ещё их подвезли на столько же, и после этого они вернулись назад в город никому неизвестным путем. Что-то я не догоняю, почему меня это сразу же не напрягло? Да уж… Ещё одна загадка…
- Так что же теперь? - спросил Леонид.
- Теперь? - в Женькином сознании, словно наяву, вновь прозвучал низкий голос девчонки-акселератки: «До свидания, дяденька опер», и он ответил: - Теперь я пойду в ту сторону, в какую уже решил – вперёд по этой дороге!
Он открыл багажник автомашины и достал оттуда свой рыбацкий рюкзак, где находились все необходимые вещи: от аптечки до туристического топорика. Секунду подумав, он добавил к рюкзаку две складные удочки и спиннинг. Потом достал пакет с оставшейся пищей. В нём находилась бутылка минеральной воды, банка фрикаделек, банка тушёнки и полбуханки чёрного хлеба, не съеденные за день (первоначально братья собирались рыбачить с раннего утра до глубокого вечера, но потом передумали – комары достали).
- Ты со мной? - спросил Женька старшего брата, сидевшего на корточках около автомобиля и наблюдавшего за его сборами. - Пошли, Лёня! Вдвоём веселей будет. Впрочем, можешь здесь оставаться. Ляжешь в машине, поспишь. Чего ноги-то зря топтать? Часа через три я за тобой приеду. А если чуть задержусь, так я тебе воды, тушёнку и половину хлеба оставлю.
Капитан милиции вынул из кармана спортивных штанов нож-выкидуху с длинным клинком, и собрался разрезать хлеб, к которому и он, и профессор истории с малолетства испытывали глубокое уважение, – они ни при каких обстоятельствах его остатки не выкидывали, помня страшные рассказы о голоде от своей бабушки-долгожительницы, чудом пережившей блокаду Ленинграда.
Тут старший брат распрямился и выплеснул своё недовольство:
- Плевать я хотел на твою воду с тушёнкой и на твой хлеб! Ты, похоже, окончательно сбрендил! Укладываешься так, словно в крестовый поход на Иерусалим собрался! Тоже мне – Ричард Львиной Сердце! Пошли назад, к главной дороге!
- Я не дуркую, а говорю вполне серьёзно: я иду вперёд. Не хочешь брать еду и воду – не надо. Мне больше достанется. И свой улов я тоже забираю.
- Можешь и мой забирать! Мне путешествовать больше нравиться налегке. Я пойду назад! А ты можешь идти неизвестно куда!
Евгений покосился на Леонида, согласно кивнул головой и переложил в свой пластиковый пакет двух небольших щук и четырёх больших окуней, выловленных старшим братом. Потом он убрал всё съестное в рюкзак, достал из «бардачка» автомобиля свой травматический «Макарыч» в жёлтой кожаной «оперативке», привычным движением сунул в ремни кобуры руки и плечи, и надел сверху спортивную куртку.
-Ещё раз спрашиваю: ты что-нибудь возьмёшь с собой? - спросил он Леонида. - Хоть свой рыбацкий нож возьми. Так, на всякий случай. Вдруг разбойники встретятся? Как же тогда без поножовщины обойтись?
- Иди-ка ты, знаешь куда?! Максимум через три с половиной часа я приду домой, приму ванну, буду кушать говяжий гуляш, пить кофе, смотреть хороший кинофильм и во время реклам рассказывать Инге о том, какой мой родной братец, мягко говоря, «чайник», и какая у него необузданная фантазия. Не забуду упомянуть и твоё непонятное упрямство, лишённое смысла, и твой чудаковатый «катафалк», ездящий так, как ему хочется!
Слушая ироничную речь Леонида, Евгений последнийраз осмотрел автомобильный салон: всё ли с собой взял? Он уже собрался повернуть ключ и заблокировать двери, как вдруг увидел в кармане за передним водительским сиденьем маленький зонтик белого цвета, тот, что был в руках у девочки. Женька вытащил его и заинтересованно повертел в руках. Зонтик был очень изящным, но он показался молодому мужчине тяжёлым для рук его случайной попутчицы тринадцати-четырнадцати лет. Зонт не относился к числу «от дождя» а, скорее всего, служил в качестве защиты от солнца. Его ручка была изготовлена из слоновой кости, полукольцом, в виде шеи и головы лебедя, стержень зонта был сделан из узорчатого светлого дерева, наконечники и шпиль тоже были деревянные, а спицы и каркас металлические. Все детали зонта были отполированы до великолепнейшего блеска. Покрытие у зонтика было нежным, из белого шёлка, украшенное рюшками и расшитое многочисленными тонкими узорами – ювелирная работа, а не зонт.
- Девочка свой зонтик в машине забыла, - обратился Евгений к брату, показывая вещицу. - Красивая штучка, да? Богатая!
- Ещё со времён Марии Медичи считалось, что чем больше на зонте ажурных прибамбасов иукрашений, тем богаче его владелица, - машинально отозвался историк и уже с раздражением сказал: - Вот и возьми на память это декоративно-прикладное чудо! Будет о чём вспомнить на старости лет!
- Зачем же на память? Я намерен возвратить его хозяйке.
- Женька, да ты никак совсем голову от неё потерял?! Ещё бы в первоклассницу влюбился!
- Чего несёшь-то? - нахмурил брови младший брат. - Ты меня ещё педофилом назови. Тогда наверняка подерёмся.
- Тьфу, ты! - плюнул в сердцах Леонид. - Пошли со мной, нечего время тянуть! Как там твои клиенты говорят: «Раньше сядешь – раньше выйдешь».
- Лёня! В самом деле! Оставайся здесь и жди меня, я быстро вернусь, - посоветовал Женька.
- Нет уж! Я пойду назад, товарищ капитан! И уверен, что приду домой быстрее тебя.
- Тогда, господин профессор, я ключи от машины в эту травку положу, - сказал Евгений, указывая на большую зёлёную кочку, растущую на правом откосе. - Надумаешь вернуться, найдёшь их и подождёшь меня в машине. Я скоро обернусь.
Леонид устало отмахнулся от брата, словно подтверждая недавние Женькины слова о том, что, действительно, не всех дураков на последней войне убило, и, не прощаясь с ним, быстрым шагом пошёл к главной дороге.
- Давай хоть обнимемся напоследок, «турыст»! - крикнул вслед ему Евгений, выделив последнее слово и стараясь подражать знаменитому Анатолию Папанову. Конечно, не очень-то здорово вышло. Вот Леонид, в отличие от него, будучи заядлым киноманом, мог замечательно
копировать голос любимого им актёра. Так заряжал – не отличишь. Вообще у профессора была особенность вставлять в свою речь фразы киногероев из популярных кинофильмов, уместных в какой-либо ситуации. Например, буквально три часа назад братья разговаривали на одну щепетильную тему, касавшуюся отношения «верхов» к «низам». В разговоре они затронули и ценные указания тех самых «верхов», мало приемлемые к разрешению вопросов, возникающих у «низов» на местном уровне. Оба согласились: не указания, а полное барахло! Но они же «верхи»! Им виднее, чем «низам» землю копать: ломом или лопатой! Если они решили, что ломом лучше, значит, ломом и никаких вил! Причём чаще втыкать надо! Чаще! И обязательно с двумя ежедневными отчётами: сколько до обеда наковыряли, и сколько после него. Тогда в конце беседы Леонид произнёс две фразы из разных советских кинолент, охарактеризовавших без лишних слов, как и те указания, так и самих вышестоящих чиновников:
- У них своя свадьба, у нас своя. Вы все и всегда будете зависеть от нас. - И добавил: - Точнее не скажешь. Недаром наш народ растаскивает полюбившиеся кинофильмы на цитаты.
И теперь, услышав младшего брата, Леонид понял его, обернулся на ходу, и кинул фразу «папановского» Лёлика из «Бриллиантовой руки»:
- Как говорит наш дорогой шеф, если человек идиот, то это надолго!
- Лёнька! - опять окрикнул Евгений, нисколько не обидевшись на «идиота» – первый раз, что ли? - Помнишь, ты мне в детстве читал сказку об Урфине Джюсе и его деревянных солдатах?
Леонид вновь обернулся и продолжил идти по дороге спиной вперёд:
- Помню! И что?! Какая связь?
- Вдруг мы с тобой в точно такую же ситуацию попали и от машины не сможем далеко уйти?
- Это почему же?
- А ты помнишь, как в той сказке чёрный камень злой волшебницы Гингемы, установленный в пустыне, не пропускал в Изумрудный город девочку Элли, её дядю Чарли Блейка и пёсика Тотошку? И если они пытались уйти от камня, то он останавливал их и заставлял к нему бегом возвращаться? Так что ты особо при ходьбе не разгоняйся, а то если вдруг назад побежишь, так мою машину своей медвежьей массой в лепёшку точно расшибёшь!
Леонид покрутил пальцем у своего виска:
- Женька! Ты ещё бόльший идиот, чем я думал, но если твоя чокнутая колымага – это всё-таки чёрный волшебный камень Гингемы, то тогда я –волшебная ворона Кагги-Кар!
Леонид повернулся и пошёл к главной дороге, теперь уже не оборачиваясь.
- Лёнька! Насчёт вороны – не знаю, но то, что волшебного винограда ты в пути не разыщешь – это наверняка! - крикнул ему в спину Евгений.
Он запер свою «десятку», спрятал ключи под травяную кочку, надел поверх спортивной куртки непромокаемую рыбацкую, плотно упаковал девчоночий зонт в чистый пластиковый пакет, сунул его в рюкзак, закинул свою ношу за плечи, взял удочки, и в последний раз взглянув на брошенный автомобиль, тоже, не оглядываясь назад, пошёл вперёд, навстречу неизвестному.
Так, на не совсем братской ноте расстались два родича.
Леонид и Евгений были родными братьями, но если кто-то об этом не знал, то никогда бы этого и не предположил. Братья только роста были одинакового – без 15 сантиметров 2 метра, а в остальном – полная противоположность, начиная с внешности.
Старший Леонид напоминал собой этакого большого плюшевого медведя с полнеющим широким квадратным телом, с уже выпирающим животиком, с толстыми ногами на маленькой ступне и такими же толстыми руками. Лишь их кисти были похожи на женские и указывали на то, что они общаются с клавишами компьютера, с бумагами и с шариковой ручкой, нежели с ломом, с лопатой или же с кирпичами. Движения Леонида были неторопливыми, несколько тяжеловатыми, а это явный признак уверенного в себе человека, крепко стоящего на ногах, и ни в ком особо не нуждающемся. Хоть Леонид и выглядел плюшево, но всё же при внимательном рассмотрении проглядывалось, что он не так добродушен, как казался с виду, что далеко не рохля, что сколочен не ржавыми гвоздями, что не только бицепсы у него деревянные, но и всё остальное тоже не кое-как, а по расписанию. На могучей шее у старшего брата крепко сидела аккуратная высоколобая голова с мягкими светло-русыми волосами, слегка тронутыми сединой на висках. Лицо его было полным и красивым, с правильными чертами, с резко очерченными губами и с голубыми всеоценивающими глазами. В общем, мужик-одиночка второй молодости, держащийся на особинку, чтящий свою домашнюю «берлогу», знающий себе цену, умеющий держать нужную дистанцию и особо не лезущий в друзья-товарищи, то есть, не рубаха-парень.
Младший Евгений походил на новый спортивный мотоцикл – ничего лишнего, мешающего скорости. Глядя на его треугольную поджарую фигуру, можно было смело утверждать, что она обтянута густой сеткой из проволочных мускулов. Казалось, дай этой фигуре газу, и она с рёвом сорвётся со старта, однако полетит к финишу не сломя голову, как несмышлёныш-перворазрядник, устраивая «завал» в начале трассы, а помчится с умом, пропустив вперёд всех чересчур нетерпеливых гонщиков, и затем, обгоняя их, однозначно придёт первой к победе.
Женькины движения были не резкими, скорее точными, словно заранее рассчитанными. Его тёмно-русые волосы слегка завивались над открытым лбом, лицо было чуть грубоватым, с весёлым общительным ртом и с тонким носом, за километр чующим сволочность людскую. Посмотрев в его карие отчаянные глаза, можно было увидеть в них веру в хорошее, доброе и справедливое – веру, которая бывает только у детей, и которая так редко встречается нынче у взрослых. То есть, глядя на Женьку, можно было утверждать, что это смелый и надёжный мужик, умеющий и за себя и за других постоять, компанейский, не жадный и богатый друзьями. Повезло тому, кто имеет такого друга, всегда вселяющего надежду на лучшее.
Что касается остальных качеств братьев, то о них я расскажу по мере своего дальнейшего повествования.
После холодного расставания со старшим братом, Евгений, конечно же, не ощущал того подъёма, толкающего его к желанию кричать «Ура!», но, однако же, его настроениеоставалось боевым. Были ли в его душе сомнения относительно принятого им решения идти вперёд? Были, но их скорее можно охарактеризовать как некоторые. Первые полчаса он невольно думал о Леониде – человеке, надо сказать, совсем не склонного к личному подвигу и к авантюрным приключениям, а то, что он и Лёнька на пару вляпались в какое-то приключение, капитан уголовного розыска ни сколько не сомневался, веря своей интуиции.
Младший брат любил старшего так, как только могут любить друг друга никогда в жизни серьёзно не ссорившиеся родные близкие люди, рождённые одной матерью от одного отца. Леонид был умён, рассудителен и прагматичен, порой, даже слишком. Последнее его качество иногда доводило Евгения до раздражения, но не потому, что самому Женьке его всегда не доставало в жизни или он завидовал брату, а потому, что он понять не мог, зачем нужно извлекать для себя пользу даже из самого ничтожного пустякового дела.
По Женькиному мнению, прагматизм старшего брата в некоторых случаях был неуместен или не знал меры. Взять тот же эпизод, когда он решил подвезти старуху с девчонкой. «Если тебе эти плебеи на пачку сигарет раскошелятся, а иначе, какой в твоей инициативе толк?» - мысленно передразнил он Леонида. - Подвёз я их и подвёз! Просто так, какой там ещё толк! Лёньке теперь во всем выгоду подавай – сказывается влияние его разлюбезной сожительницы! Какую угодно, но выгоду… Хоть дерьма собачьего в совке, - продолжал рассуждать про себя Евгений. - Раньше брательник «плюшкиным» никогда не был, а как после таинственного исчезновения Тани (его первой супруги, любимой им до умопомрачения) он сошёлся с Ингой (женщиной, необходимой для мужского здоровья), так вдруг резко протух. И где он раскопал такую грымзу? Она сама просто так ничего не делает: даст нищему на паперти копейку и тут же сдачу на две требует… И Лёньку – этого слабака, она к тому же приучила. Ладно, - наконецрешил Евгений, - сейчас приду в город, найду машину и съезжу за этим умником-выгодником, а то ему в отличие от меня, с его-то плоскостопием, целых семь путевых вёрст топать…»
Тут Женька поймал себя на мысли, что он говорит так же, как его недавняя девочка-попутчица. Ещё раз, тупо повторив «путевых вёрст», он остановился, осененный школьными математическими воспоминаниями. Откуда-то со дна памяти на её поверхность всплыла информация о том, что верста – это совсем не тысяча метров, как в километре, а больше. Намного ли больше, Евгений не помнил, но помнил, что вёрсты в России были разные: и путевые, и межевые; и некоторые путевые в длину достигалипочти двух километров.
«Да, далековато будет Кагги-Карр лететь до Изумрудного города – намашешься крыльями до геморроя, - вздохнул опер, вспомнив разговор с братом при расставании и посочувствовав профессору: - Если исходить из худшего, то Лёньке следует пройти километров двенадцать, а то и больше. Учитывая его привычку всё до мелочей просчитывать, всё стараться предвидеть и во всём перестраховываться, то он, пройдя полпути, начнёт паниковать: «Ай, когда же я приду? Ай, ножки устали! Ай, Женька – негодяй, куда меня завёз!»
Евгений представил это и улыбнулся. Он знал, что Леонид терпеть не мог разных неожиданностей, замешанных на неприятностях. Если же они вдруг выскакивали, как чёрт из табакерки, то природный инстинкт самосохранения у Лёньки в этих случаях выражался ярче, чем того требовали эти самые непредвиденно сложившиеся обстоятельства, и их разрешение давалось старшему брату трудно и не всегда безболезненно. Попросту говоря, Леонид был трусом. Мать братьев, чтобы не обижать старшего сына, всегда выбирала тактичные выражения и говорила, что Лёнечка не такой, как парни, не дружащие со своими головами. Лёня, дескать, разумный «перестраховщик». Покойный отец был более категоричен, называя вещи своими именами, и говорил, что Лёнька просто «бздун».
Евгений в душе был не согласен ни с мягкой трактовкой матери, ни с жёстким утверждением отца, и тому была причина: однажды в далеком детстве гурьба мальчишек и взрослых отдыхала у реки. В это время на пляж выскочили две большие кавказские овчарки, вырвавшиеся из находящегося неподалеку питомника. Успели разбежаться все, только Женька не успел: играя со сверстниками, он закопался глубоко в песок и пока выбрался, поздно стало. И лишь один Леонид, со слезами на глазах, крича от съедающего его дикого страха, – а он был уже девятиклассником, какие могут быть слезы! – бросился защищать своего брата, будучи лишь в одних плавках, рискуя быть или искусанным или вовсе загрызенным. И до того старший брат был страшен в своём голом страхе, что кавказские овчарки, – а они, как известно, к трусливым породам не относятся и дури у них хоть отбавляй, – отступили, осели на задние лапы, и, злобно рыча, убежали.
В тот момент, когда с дачи прибежал раскалённый отец с именным пистолетом, готовый убить хоть самого сатану, а следом за ним, похожая на ледышку мать, Лёня, прижимая к себе перепуганного младшего братишку, дрожащим голосом говорил ему:
- Не бойся, Женя. Я сам сильнее тебя испугался. Я же трус, но ты… - а потом улыбнулся и уже по устоявшейся в нём привычке добавлять в определённой ситуации фразы из любимых им кинофильмов, добавил фразу Саида из «Белого солнца пустыни»: - Не говори никому, не надо...
Да, был такой неприятный случай.
Евгений на всю жизнь запомнил откровение Леонида, проявляя к нему должное уважение. Помня об этом случае, он придумал для Лёньки нечто среднее между маминым и папиным заключениями и называл старшего брата вполне безобидным прозвищем: «Иногда паникующий интеллигент», сокращённо «ипи», считая, что первое слово намного смягчает второе, а третье – суть Леонида, и поэтому перевешивает слова ему предшествующие.
Начав свой путь к главной дороге, Леонид тоже некоторое время думал о младшем брате. Он так же любил Евгения всем сердцем со всеми его достоинствами и недостатками, главными из которых, по мнению Лёни, были сердобольность и склонность к разного рода приключениям – они достались Женьке по наследству от отца, всегда твёрдо считавшего, что жизнь без них скучна. Женька мог ввязаться в любую историю, если считал её для себя интересной и полезной для других людей или общества, и мог совершить любой, даже самый неразумный поступок, если находил его справедливым или достойным. Это в наши-то времена!
Например, полгода назад, Женька, не задумываясь, отдал все свои деньги и все продукты совсем незнакомым ему мужчине и женщине с их детьми. Они назвались «погорельцами» и ходили по квартирам в поисках какой-нибудь помощи. При этом Евгений совсем не думал о том, что он сам будет «нямнямкать», и как будет жить ближайшие две недели до зарплаты. Лёня узнал о Женином милосердии совершенно случайно, придя к младшему брату поиграть в шахматы. Он обнаружил его сидящим у телевизора, пьющим пустой кипяток и грызущим полузагнувшиеся сухари, оставшиеся от батона. Холодильник был отключен, а внутри него, что называется, «мышь повесилась».
Не обращая внимания на упреки и ругань старшего брата, Женька, расставляя на доске шахматные фигуры, спокойно сказал:
- Лёнька! Это у тебя пивное пузо, и тебе жалко с ним расставаться как Тарасу Бульбе со своей люлькой, а мне, - он хлопнул себя ладонью по плоскому животу, - беречь нечего и прощаться не с чем. Тем более, врачи говорят, что диета полезна. Вон – индийские йоги, по нескольку лет не едят, и ничего – живут. Представь, если бы ты сам оказался в такой же обломной ситуации? Наше чиновничье государство и так народ постоянно гномит, а если мы ещё и сами друг друга кусать будем, то куда же прикатимся? Надо стараться людям верить, чувствовать их надо, брат…
У Лёни всегда была припрятана нехилая «заначка», но Женька, хоть от помощи напрямую и не отказался, однако денег так и не взял: увильнул, стервец, найдя некий дутый повод. А ровно через месяц к Женьке в гости пожаловала та самая семья погорельцев. Она полностью вернула Евгению все деньги и рассказала, что только благодаря ему, и таким же честным людям, как он, администрация города всё-таки выделила ей «кое-что», что не дало пропасть.
Или же взять события двухмесячной давности. Тогда Женька был в очередном отпуске и стал свидетелем уличного грабежа. И что же? Звони «02» и отдыхай себе спокойно дальше, тем более что преступление совершено в другом районе, не на «твоей» территории. Так нет же, младшему брату больше всех надо! Тоже, выискался Рембо! Женька догнал обоих грабителей, а когда ребятишки вытащили свои ножики, он резво отдубасил их по полной программе, увязал поясными ремешками и только после этого позвонил в милицию. В результате капитана неделю мытарила прокуратура, ежедневно угрожая «закрыть», так как один из преступников оказался каким-то там родственником мэра, и, наконец, по признанию Женькиных действий всё же правомерными, он получил от начальства какую-то мизерную премию, пропив её в то же вечер с ментами-сотоварищами в скромном кафе.
- Вот если бы тебя зарезали, чучело ты этакое?! Ты башкой-то своей глупой соображал, куда лезешь? Ты о матери подумал? Герой, штаны с дырой! - снова ругался Леонид, - Ты был не на службе! Позвонил бы в милицию и считай, что свой гражданский долг выполнил, ничего бы тебе за это твои командиры-начальники не сделали!
- Не сопливься, киса, - миролюбиво отвечал Женька. - Ты нашей системы и наших дебильныхприказов не знаешь. Пока бы я звонил дежурному, да объяснял ему, что, где, да как, а он бы, строго руководствуясь требованиями Приказа от 13 марта 2003 года № 158 «Об утверждении инструкции о порядке приёма, регистрации и разрешения в органах внутренних дел Российской Федерации...», (тьфу, ты!) регистрировал бы моё сообщение, а потом направил бы на место происшествия следственно-оперативную группу, проявив при этом ещё и так называемую «разумную инициативу», от жуликов и следа бы не осталось. А тут, глядишь, тётке и сумку, и деньги, и сотовый телефон вернули. А что до прокуратуры, так я могу сказать тебе следующее: там тоже люди подневольные, и им на ментах «палочку» срубить – дело прокурорской чести. Что же это будет за «око государево», если оно не выявит оборотня в погонах?
- Око! - презрительно усмехнулся Леонид. - Вот с такой вот катарактой! - Он показал Женьке кулак и добавил: - А если этого «око» самого что касается или вон тех, кто там! - профессор потыкал пальцем в потолок: - Так и вообще – око с бельмом. Пришлось мне недавно этому «око» челом бить, после чего я пришёл к мнению, что обращаться в прокуратуру – это всё равно, что оказаться на полигоне, где тренируется слепо-глухо-немой снайпер: ничего не видит, ничего не слышит, ничего не говорит и стреляет только в том направлении, в какое инструктор ствол его винтовки повернёт, сам же за этого снайпера и прицелившись. Но зато отписывается этот слепо-глухо-немой – Лев Толстой отдыхает.
- Есть такое дело, - согласился Женька. - Так оно везде. Но я-то не из прокурорской конторы, хотя и моя не лучше, и слепо-глухо-немых снайперов в ней тоже в избытке. Я – мент, и ментом до смерти останусь! Помнишь, как Глеб Жеглов говорил: «Вор должен сидеть в тюрьме». Я с ним полностью солидарен, и с преступностью никогда мириться не стану, где бы я ни был, чем бы ни занимался. И не раздражай меня своей демагогией, Лёнька. Точка!
Сейчас, идя по дороге и вспомнив эту историю, Леонид думал, что именно поэтому Женька и подался в уголовный розыск, где был на неплохом счету и при желании мог докопаться до самого «дна», до которого даже старые опера, порой, не могли донырнуть.
«Ведь он же умница, - рассуждал про себя старший брат, - юрфак с красным дипломом окончил, отцовских связей ещё полно, у меня их целая куча! Только заикнись – помогли бы ему в тёплое местечко устроиться. Мог бы Женька статьхорошим адвокатом, хорошие деньги мог бы зарабатывать, хорошую квартиру мог бы купить, на хорошей иномарке мог бы ездить, а не этой «десятке» – пародии на автомобиль, выкидыше отечественного «Автопрома»! И так он еле-еле концы с концами сводил, а теперь совсем по уши увяз в банковском кредите. Мог бы, но…Приключения ему подавай! Романтик-искатель! Зачем сегодня утром он подвёз девчонку с бабкой? Топали они бы и топали, ехали мы бы и ехали. Зачем он свернул на эту незнакомую дорогу? И я, дурень, хорош! Видел же, как Женька поехалне в ту сторону и молчал, словно партизан на допросе. Уж, действительно, не загипнотизировали ли нас наши попутчицы?»
Внутри мозгов шевельнулись опасения на этот счёт, но Леонид постарался их отогнать имысленно посмеялся над собой: «Ещё сказку об Урфине Джюсе вспомни, ту, что Женьке в детстве читал! «Чёрный камень злой волшебницы Гингемы!» - передразнил он брата. Однако сомнительное «А вдруг?» успело предательски промелькнуть в профессорской голове. Леонид машинально оглянулся и посмотрел,далеко ли он ушёл от брошенной «десятки». Автомобиль младшего брата смотрелся малюсенькой тёмной точкой на абсолютно ровной прямой дороге. Леонид неумело выругался, что было для него несвойственно. Это Женька мог легко, кого угодно шестиэтажным матом обложить, а историк в свои сорок пять лет так и не научился как следует, по-мужски материться. Леонид всё тем же быстрым шагом шёл по дороге. Идти было нисколько не затруднительно, никакие волшебные или потусторонние силы его не сдерживали, не останавливали и не заставляли бежать назад. Он ещё раз мысленно посмеялся над своими опасениями и продолжилпуть, нисколько не сомневаясь в том, что через три часа он будет кушать говяжий гуляш, пить кофе и смотреть хорошее кино.
Биологический хронометр внутри профессора ритмично отсчитывал пройденные им шаги: 526, 527, 528…
Женькин боевой пыл начал постепенно угасать после четырёх-пяти часов пути, после того, когда, по его мнению, за спиной оставалось уже километров двадцать, а дорога всё никак не кончалась. Конца-краю её не было видно. Она всё так же уходила прямо вдаль, и где-то терялась за плоским горизонтом. Справа и слева простирались всё те же ярко-зелёные болота, со стоящим над ним неподвижным тёплым воздухом, отдававшим синевой. Солнышка тоже не было видно. Оно всё так же освещало небо откуда-то из неизвестного далёка. За всё время пути Евгению не попалась как ни одна попутная, так и ни одна встречная автомашина. Он ниразу не видел ни какой-либо пролетающей птицы, ни какого-либо жужжащего или пищащего насекомого. По-прежнему вокруг него стояла монотонная пугающая тишина. Несколько раз опер доставал свой сотовый телефон – он не работал. Наручные часы всё так же тикали, но показывали всё то же время – 17.00. Ноги в резиновых сапогах гудели, рюкзак с каждым шагом становился всё тяжелее и тяжелее, и его ремни всё сильнее вдавливали уставшие плечи в затекшую потную спину. Наконец, Евгений окончательно выбился из сил. Заметив под дамбой полосу сухого тростника, стоявшую прямо у края болотной воды, он решил устроить привал и перекусить, ибо пустота в желудке уже давно устроила в нём революцию. Скинув рюкзак, Женька спустился вниз по крутому спуску, нарезал ножом две большие охапки жёлто-белых тростниковых стеблей и надрал на скосе кучу сухого мха. Уложив топливо прямо на краю дороги, – обочин у неё фактически не было, – мужчина установил над ним маленькую походную треногу. Затем он выбрал в болоте более-менее чистую промоину и, прицепив к длинной удочке глубокую крышку от котелка, набрал в неё светло-коричневой воды.
Вы видели, какая вода бывает в грязной луже? Особенно, если эта вода застоявшаяся, иимеет преклонный возраст в несколько суток? И без мощной лупы видно: чего только в ней нет, какой только микроскопической гадости там не шевелится. В той воде, набранной Женькой, стоял унылый покой, такой же, какой стоял вокруг – мёртвый, как только мужчина в эту воду не вглядывался. Накинув на круглый котелок специальный марлево-угольный фильтр, – после него любая грязная вода всегда здорово очищалась и становилась чистой, – Евгений процедил её. Эффект оказался нулевым – вода по-прежнему нисколько не изменила свой цвет и пролетала через фильтр так, как будто его вовсе не было.
«Недаром Лёнька говорил, что здесь некая аномальная зона. Уж, если явно не заграница, то беспредельныйзакордон – это точно», - подумалЖенька. Однако выбирать не приходилось,и он набрал такой воды целый котелок. Не варить же уху в минералке? На жарко горящем сухом тростнике вода скоро закипела и вдруг стала прозрачной, словно была набрана не из грязного болота, а из чистого горного ручья. Женька слегка подивился произошедшей метаморфозе и набил котелок рыбой, ещё на рыбалке выпотрошенной, присолённой и обложенной крапивой, а теперь, ко времени закипания воды, очищенной им от чешуи, и разрезанной на большие дразнящие куски. Луковица, перец и лавровый лист у него, как у настоящего рыбака, конечно же нашлись, а вот о картофеле и рюмке водки стоило только помечтать. Уха показалась Евгению необычайно вкусной, он съел её всю и наелся вволю. Тяжёлая каменная сытость одолела мужика, и глаза его стали закрываться сами собой. Никаких сил не было даже на то, чтобы вымыть котелок. Положив под голову рюкзак, он вытянулся во весь рост прямо на краю дороги, на тёплом асфальте, сомкнул веки и моментально провалился в глубокий сон сильно уставшего человека, уже не думающего, куда и с какой целью он идёт.
Проснувшись, Евгений увидел над собой всё то же голубое небо. Он машинально взглянул на часы и в очередной раз увидел на циферблате 17.00. Сколько он проспал, определить было трудно, но Женька уверенно мог сказать, что не менее шести часов, поскольку это была его ночная норма, и поскольку он чувствовал, что его организм отдохнул, выспался и набрался свежих сил. Вокруг ничего не изменилось, всё было так же, как и прежде: болота, дорога, покой и тишина. Последняя угнетала больше всего.
- Хоть быветер подул, что ли? Или комар где пискнул! Такое ощущение, что я нахожусь на заброшенном деревенском погосте, - сказал он вслух сам себе, а потом крикнул, что было мочи: - Э-ге-ге-гей!
Крик застыл в воздухе, даже эха не отразилось. Жуть!
- Есть тут кто-нибудь? - снова заорал Женька и прислушался: ни ответа, ни привета. - Нет никого, что ли? Эй!
«Вот был бы фокус, если бы сейчас мне в ответ откуда-нибудь громогласно отозвалось: «Конечно, никого нет. Хрен ли ты тут разорался, как потерпевший?» - подумал Женька и улыбнулся. Однако кричи - не кричи, а нужно было собираться и двигаться дальше. Протерев рыбацкий котелок солью и сполоснув его водой, оставшейся в крышке котелка, путник собрал рюкзак, выкурил сигарету, глотнул минеральной воды и тронулся в путь.
Пройдя ещё не менее четырёх часов, он подумал о том, что наверняка у дорожного знака со стрелкой и с надписью «← ГОРОД 10» отвалился ещё один нолик. Тишина уже раздражала, назойливо лезла в уши, и хотелось завыть. Тогда Женька решил петь.
- Вдоль дороги лес густой, с бабами-Ягами,
А в конце дороги той – плаха с топорами… - запел он первую, пришедшую ему на ум песню Высоцкого. И почему именно она пришла, а, например, не «Кони привередливые»? Но стоит ли тому удивляться? В экстремальной ситуации человек всегда осуществляет свой выбор сердцем, а мозги лишь этот выбор обрабатывают. Так он шёл и пел. Пел все песни подряд, какие только знал: и полностью, и куски из песен, и просто отдельные строки их них. А песен опер знал немало: и на русском языке, и на английском. Знал и народные, и эстрадные, и дворовые и нецензурные. Иногда из этих кусков и обрывков получалось некое попурри – если вежливо говорить на иностранный манер, а иногда натуральная галиматья – если невежливо и по-русски, к примеру, такого содержания:
«Марусьа – баба в теле по натуре,
Ни дать, ни взять красавица собой,
А три танкиста, три веселых друга,
Эх, экипаж машины боевой!»
- Да, товарищ капитан, в вашей голове есть как хорошие песни, так и изрядная каша, на вкус малосъедобная, - сказал Женька сам себе, когда вволю напелся чужих песен.
Потом он перешёл к своим собственным – грешил порой мужик сочинением рифмованных строк и клал эти строки на музыку. Свои сочинения он стихами и песнями никогда не называл, считая, что это звучит слишком громко, но кое-кто из его приятелей, а их было у опера немало, считал, что Женька скромничает, и ему не в милиции надо работать, а петь на эстраде в противовес некоторым «шепчущим» певцам. Закончив с песнями, он приступил к стихам, начав с детских: «Уронили мишку на пол» и, закончив «Демоном». Оказывается, и стихов он тоже много знал. Но вот горло у мужчины окончательно выдохлось, и Женька умолк, перейдя к мысленному отсчету шагов. После пяти тысяч он бросил и это занятие, и взял тайм-аут на час.
От усталости путник слабо шатался на ходу. За время пути в его голову уже трижды приходила мысль, что зря он не послушал старшего брата и не пошёл вместе с ним назад. Однако едва Женька начинал об этом думать, как в его памяти всплывал низкий и приятный голос девчонки-акселератки: «До свидания, дяденька опер».
Тогда он невольно улыбался и продолжал идти, чувствуя прилив сил и рассуждая вслух:
- Надо же! Запала мне в душу эта малявка. Нет, она не подросток, тут что-то другое – чую! Ох, как чую! А чутье меня ещё ни разу не подводило! Как говорят наши старики: «Если чутье легавого подводит – пиши рапорт на увольнение!»
Женька останавливался, закрывал глаза и втягивал ноздрями воздух, вспоминая красивое лицо юной попутчицы с исходящим от него нежным ароматом. А как она ему моргнула своими большими ярко-зелёными глазищами? Так согласительно прикрыть веки, а потом полыхнуть из-под них зовущим взглядом подросток её возраста не умеет – нет! Девчонкой четырнадцати лет тут и не пахло! Пахло взрослой ЖЕНЩИНОЙ!
- На пику пойду, ей богу! Но она женщина, и ошибиться я никак не могу! Вот только отчего-то она в образе подростка? Может быть, она всё-таки какая-то необычная лилипутка? Но она совершенно не похожа на неё… - он перебирал в памяти всех карлиц, когда-либо виденных им воочию или по телевизору, но не находил с ними никакого сходства и вновь задавал себе вопрос: - Тогда почему у неё лицо тридцатилетней? Почему? Не могу понять!
Ещё какое-то время мужчина шёл и рассуждал вслух, чувствуя: ему приятно думать о ней – внутри него заводится какой-то моторчик, доселе неведомый, будоражащий кровь, источающий нежность и заставляющий колотиться сердце.
Наконец, он спохватился:
- Не рано ли я стал разговаривать вслух сам с собой? Так и о дома «хи-хи» недалеко. Пораварить уху и укладываться баюшки-баю: идти нет больше сил...
Как и в прошлый раз, он устроил привал. Но теперь тростник оказался не вспыхивающей сушью, а тлел, и вода в котелке закипала медленнее, превращаясь из мутной в хрустальную. Рыба оставалась всё такой же свежей, ни капельки не испортилась, и хлеб нисколько не зачерствел. «Оно и понятно, почему, - понимал Женька. - На часах-то по-прежнему 17.00». Варя уху, он уже обеспокоено думал о брате. Если Леониду, так же как и ему, приходится сейчас топать по нескончаемой дороге, то без еды, и главное, без воды, историку будет несладко.
«В конце концов, - в итоге рассудил Евгений, - Лёньке не мешало бы похудеть и скинуть килограммчиков десять-пятнадцать. Хотя, может быть, он уже гуляш трескает, вестерн смотрит и кофе глотает, а я тут за него болезного переживаю!»
Но в душе Женька понимал, что это не так, и он просто успокаивает сам себя. Он не знал, где сейчас его старший брат, и что сейчас с ним происходит, но он всем нутром чувствовал, что с Лёнькой не приключилось ничего худого – сердце не обманывает.
Уплетая уху и снова отмечая её замечательный неповторимый вкус, Евгений для себя решил следующее: поскольку стрелки часов постоянно показывают на циферблате одни и те же цифры, и он лишен возможности определять точное время суток, то интервалы от одного привала до каждого следующего он станет считать днями, а время сна – ночами. Он вспомнил свою службу в армии и бесконечные марш-броски с полной выкладкой, коими мытарило солдат командование, и поэтому, сопоставив свою нынешнюю усталость с той – армейской, Женька заключил: «Если сделать поправку на мой возраст, то так оно и будет. А значит, два дня пути уже позади». Потом он почистил и вымыл котелок, разжёг оставшийся мох с тростником, вскипятил на «утро» воды и,выкурив последнюю сигарету, улегся спать, как и в предыдущий раз, прямо на краю дороги, подложив под голову свой рюкзак. В его засыпающем сознании промелькнуло: «Завтра я непременно приду, и первым делом – в ванную…»
Но «завтра» ничем не отличалось от «вчера». Мужчина так же упрямо шёл вперед, весь «день» развлекая сам себя песнями и мотивами, приходящими в голову. Он заметил, что после ухи, приготовленной в странно меняющейся при кипячении воде, есть практически не хочется. Да и сама «пустая», вскипяченная «вчера» на костре вода, перелитая им в пустую бутылку, из-под закончившейся минеральной, тоже была отменного вкуса: и жажду утоляла и сил будто бы прибавляла. Зато курить хотелось сильно, нестерпимо хотелось курить, и Евгений несколько раз ругал себя за то, что он так необдуманно выкурил за два последних «дня» полторы пачки сигарет. В памяти остались те цигарки, которые он выкуривал в начале пути, выкуривал лишь до половины и транжирным щелчком далеко отстреливал окурки в болото. Эх, сейчас бы хоть один такой окурочек! Хоть малюсенький!
- Из колымского белого ада
Шли мы в зону в морозном дыму, Я заметил окурочек, с красной помадой И рванулся из строя к нему, - с чувством затянул он зэковскую песенку, сейчас как никогда понимая Юза Алешковского, сочинившего её, хотя в песне, по его мнению, слово «окурочек» имело совсем другой смысл.
Дойдя до слов «Ах, окурочек, может быть, с Ту-104 диким ветром тебя занесло», Женька невольно взглянул в неподвижное яркое небо, словно отыскивая там пролетающий самолёт, и ощутил, как его рот стал непроизвольно заполняться слюной, как будто бы даже с привкусом табака, а следом вспомнилась и давно забытые детские стишки: «Самолёт летит, крыльями хлопает, а там поп сидит, картошку лопает!» Картошка!.. Сейчас бы жареной картошечки на сале, с поджаринками! С котлеткой или с куриной ножкой! И опять во рту появилась слюна, теперь уже отдающая жареным мясом. Опер выругался – трём строительным прорабам не соперничать, и, почувствовав, что после нецензурной брани его организм получил некоторую разрядку, перешёл к похабным частушкам:
- Шёл я лесом, камышом,
Встретил бабу нагишом…
«Послезавтра» отличалось от «завтра», и следующее дни от предыдущих лишь тем, что Женька устраивал себе «постирушки» и «помывки»: поход походом, а внешний вид внешним видом. Вдруг навстречу Судьба, то есть, она – эта странная женщина-девочка, а он, как кусок дерьма. Негоже. Пойманной братьями пять «дней» назад рыбы оставалось только на одну уху, поэтому в начале шестого «дня» пути Евгений выбрал в болоте промоину пошире и предпринял попытку порыбачить, хоть и слабо, но всё же, надеясь на успех. Промоина находилась достаточно далеко от берега, и удочкам там делать было нечего – оставался только спиннинг. Успех последовал в виде зря потраченного времени, чёрной вонючей тины и четырёх оборванных блёсен.
- Какой умник сказал, что мысли материальны? Сколько я не думаю о еде, она ни в какую не материализуется! - ругался Женька. Точнее, я пересказал вам общий смысл его ругани, словами её передать невозможно – со стыда сгоришь.
Седьмой и восьмой «дни» радовали Евгения маленьким кусочком хлебушка и говяжьей тушёнкой. Её хватило на два раза, чтобы сварить жиденький бульон. Запивая горячий мясной навар холодной кипяченой водой, добытой из болота, Женька думал о том, что нет ничего вкуснее на всём белом свете. Как назло, сухого мха и тростника попадалось всё меньше и меньше, поэтому для костра пришлось задействовать рыбацкую «заначку»: все пять таблеток сухого топлива. При их помощи путник кое-как вскипятил воды – вышло котелок и бутылка.
Укладываясь спать, Женька показал зелёному болоту фигу и вслух сказал:
- У меня ещё есть банка фрикаделек, есть поясной кожаный ремень и такие же ремешки от рюкзака. Если сварить, то вполне сойдут за бифштекс из старой коровы. Так что, как скоро я начну жевать твою осоку и камыши – мы ещё посмотрим…
Как тут не вспомнить Леонида Милова: «В мужицком брюхе и болото сгниёт».
Что думает человек, начавший свой путь по неизвестной дороге, сулящей быстрый приход к цели? Конечно же, надежду на успех. Что думает человек, потерявший эту самую надежду? Конечно же, панику. А что испытывает человек, спознавшийся с этой паникой? Конечно же, отчаяние. А какое оно бывает? Оно бывает двух видов: либо безвольное и брезгливое, как высморканные на асфальт сопли, либо решительное и наступательное, как злобный кашель при развивающемся бронхите. Вот и у Женьки было то же самое наступательное, кашлянистое отчаяние. Оно появилось утром девятого «дня» его пути.
«Мой папа, даже будучи старшим офицером, в самые безнадёжные для себя минуты всегда вспоминал только срочную службу, протащенную им в чистых солдатских погонах, - думал Евгений. - Тогда он говорил сам себе лишь одно: «Я – рядовой Советской Армии!» – и после этого к чертям собачьим пускал под откос все эшелоны самого распоследнего безнадёжья. Я в Советской армии не служил, не суждено было, за плечами только Российская, но, думаю, что Российская армия от Советской отличается лишь названием, а суть одна – русская, со всеми её достоинствами и безобразиями, где по-прежнему всё круглое носят и всё квадратное катают. И даже при всём этом Русская армия НИКОГДА и НИКОМУ не сдавалась! Проигрывала – да, было дело, но это больше относится к русским политикам и генералам, а не русским рядовым. Как там старый волк Акела говорил? «Лучше умереть в битве, чем умереть, спасаясь бегством. Мы принимаем бой!» А я – рядовой Русской армии! Значит, либо я дойду, либо я сдохну – третьего не дано! Я принимаю бой!»
К обеду, если так можно сказать, «принявший бой» настолько умотался, что, остановившись, он взялся руками за голову и так стоял некоторое время, смотря на уходящую ровную дорогу, смыкающуюся вдалеке в одной чёрной точке. «Только не упасть… Не упасть! - гулко стучало в висках. - Упаду, и не встать…» А потом в этой чёрной точке ему показался N-ск – летний, солнечный, 1977-го года: его дома, проспекты, улицы, едущие троллейбусы (почему именно они?), идущие по тротуарам люди (и все шли под зонтами, словно лил дождь); показалась сталинская пятиэтажка, в которой он жил; возникла в глазах девочка Юля, бывшая старше его на два года, в которую он был тайно влюблен… Женька увидел себя – пятилетнего, салапета детсадовского, в шортиках и в сандалиях в дырочку; Лёньку, держащего его за руку, маму в её любимом зелёном платье, отца, одетого по-гражданке: в белой рубашке с галстуком и в чёрных брюках, отутюженных настолько, что о их стрелки порезаться можно было… Мама, папа, он и Лёнька идут в городской парк кататься на Чёртовом колесе, и едят эскимо… Отец что-то говорит и все смеются… И мама смотрит на папу светящимися глазами… И всё наяву…
Превозмогая себя, Женька достал из кармана рыбацкой куртки бутылку с болотной водой, сделал большой глоток, полил на темя, на лицо, встряхнулся… Мираж исчез, – осталась лишь чёрная точка. Жестом, именуемым в народе «Вот те х…хрен!», капитан милиции показал дороге сжатый кулак и снова пошёл вперёд. Об уставшем, но вдруг воспрянувшем спортсмене говорят: «У него второе дыхание открылось». Какое там второе?! У Евгения уже девятое отрылось, как девятая жизнь у кошки, а за ним и муза пришла – взяла за грудки, потащила, словно буксир баржу, и полезли в Женькину голову слова и музыка, складываясь воедино…
Так бывает: ждёшь-ждёшь эту самую музу, стараешься-стараешься, мучишься-мучишься, но всё равно без неё «а» к «бэ» никак не плюсуется, хоть тресни, хоть задавись… Музы всё нет и нет, шляется где-то, зараза, на своих легкомысленных каблучках...
А то вдруг появится в открытой форточке: «Здрасьте вам с кисточкой! Картина Репина «Не ждали». Я тут мимо летела, да дай, думаю, загляну. Чем угощать будешь, делопут? Коньяком? Икрой? Или пустым кипяточком с сухариком? А постелька у тебя свежая, мягкая? Клопов, часом, нет? Так уж и быть: останусь на ночь, а там видно будет, что ты за строкописец, за рифмоплёт». А если она осталась, так и понеслось как по маслу, только успевай! Тут главное покрепче её за юбку ухватить и не отпускать, а то ведь она женщина ветреная: чуть дал ей слабину, и она тут же к другому мужику смоется.
Женька крепко её ухватил. Не прошёл он и тридцати шагов, как запел песню своему городу:
- Когда-нибудь вернусь я,
Пройдусь проспектом тесным,
Как девять с половиной дней назад…
И с затаённой грустью,
Признаюсь N-ску честно:
- Ты всех других милей мне во стократ!
Есть города на свете известней и богаче,
Ты с ними не сравнишься красотой…
Но все они чужие мне, так или иначе,
А ты, какой бы ни был, всё же свой!
И попрошу: «Подними, Чёртово колесо!
Как когда-то давно в детстве курносеньком,
Утащи в небеса, высоко, далеко,
Дай на город взглянуть, Чёртово колёсико!»
Второй куплет тоже родился и слетел как с куста. Женька не оценивал и не запоминал то, что сочинял на ходу. Он просто шёл и просто пел, испытывая при этом невероятное облегчение и, видимо, поэтому после следующего припева чуть дал слабину, ибо муза вдруг вырвала свою шёлковую юбку из его кулака и поминай, как звали! Но Евгений не обиделся на неё.
Мужчина на женщину не обижается. Он просто делает вид, потому что он мужчина. Он, на самом деле, обижается на самого себя за то, что зачастую не понимает женщину. Ведь она, как вода в решете. И если сама женщина не захочет в мужскую ладонь собраться, так как там пальцы крепко не стискивай, – утечёт…
Девятый «день» пути Женька закончил словами:
- Ты была самая-пресамая вкусная в моей жизни…
Эта фраза относилась к последней рыбной фрикадельке, отправленной в рот.
Десятый «день» путник провёл с набитым водой желудком и с пустым рюкзаком, где кроме девчоночьего зонта, ножа, аптечки, перчаток, топорика, веревки, рыбацких снастей и котелка с треногой ничего не было.
Женька брёл по замечательно асфальтированной, не уступающей германскому автобану, надоевшей до смерти дороге: худой, решительный, с лицом, покрытым колючей щетиной, и вспоминал о йогах, о ленинградской блокаде и подвиге советского летчика Алексея Маресьева. «Он же смог ползти к своим восемнадцать суток? Почему я не смогу? У него были ноги с гангреной, война, голод, лес и зима. А у меня? Войны нет, зимы и леса тоже, с ногами полный порядок. Мне, как Маресьеву, ёжика в пути, конечно, не попадётся, но зато воды у меня предостаточно. Так что пока причины для беспокойства отсутствуют. «А там посмотрим», как сказал одному глухому один слепой», - думал Женька, опять и опять вспоминая девчонку с зелёными глазами, – он без неё уже жить не хотел. И это была не иллюзия – это была уже устойчивая уверенность. Да, у мужчин так случается: увидел её – и на всю жизнь.
Перед ночевкой, сам не зная зачем, он достал пластиковый пакет с упакованным в нём зонтом. С тех пор, как Евгений ушёл от своего автомобиля, он ни разу не брал зонт в руки. Так и покоилась девчонкина вещь в глубоком кармане рюкзака, туго завёрнутая в тонкий пакет. Вынув из него зонт, мужчина раскрыл его, помахал им в воздухе, закрыл и погладил шёлковую прохладную поверхность: так кто же ты, девочка? Заметив, что рукоять зонта в виде шеи и головы лебедя крутится, он стал вертеть её из интереса. Неожиданно прозвучал резкий щелчок, но рукоять не отвинтилась и не отвалилась, а будто бы заклинила. Назад она уже не крутилась. Женька вздохнул, сунул зонт назад в горловину тощего рюкзака, положил под голову руку и тут же уснул, не обращая внимания на то, как его желудок тихо и обиженно пробурчал:
- У-р-рх, хозяин, пожрать бы…
Впервые за девять «ночей» ему приснился сон: впереди него, по немецкому автобану, ровному, как бильярдный стол, вереницей плыли русские брюхасто-задастые матрёшки.
Почему-то все они, кроме самой маленькой, последней, были окрашены в белый цвет, а она – в ярко-красный. Женька шёл следом за матрёшками и никак не мог их догнать. Самая последняя карапузина всё время оборачивалась и вульгарно подмигивала ему, то своим синим – левым глазом, то правым – чёрным. При этом она дурашливо кривиларот, то на одну сторону, то на другую.
В конце концов, это подмигивание и кривляние так разозлило мужика, что он, вытащив из рюкзака топорик, крикнул кукле:
- Эй! Пузодеревянная! Догоню, на лучины порубаю!
В ответ матрёшка препротивно взвизгнула:
- Сначала догони, доходяга! - и показала ему зелёный язык.
Он вдруг стал увеличиваться в размерах, вытягиваться, толстеть и неожиданно прыгнул прямо на Женькино лицо...
Опер вздрогнул и проснулся, а проснувшись, понял, что сон с него слетел не от кошмара, а от холода. Он замёрз! Замёрз посреди июня! Первое, что увидел Евгений над головой, было ночное небо, сплошь покрытое голубыми, зелёными и белыми звёздочками – яркими-яркими! Несколько секунд, поражённый увиденным, он лежал без движения, а потом вскочил, словно ошпаренный. То, что он увидел, как раз и понуждало к тому, чтобы так шустро вскочить!
Вершины далёкого леса отливали серебристой голубизной, и она, опускаясь вниз к болоту, переходила в абсолютно чёрную глухую полосу. Потом полоса размывалась и превращалась в зеленовато-синюю, с многочисленными, блистающими в ней серебристыми точками, и вся трясина светилось этим чýдным, зеленовато-сине-серебристым светом. Более того, болото шевелилось, словно его края менялись местами с его серединой. И только дорога, по-прежнему, оставалась светло-серой.
Красота стояла неописуемая и страшная. Ёжась от холода, Женька стоял и осматривался, не зная, как относится к увиденному, и что теперь ему делать. Вдруг с левой стороны, метрах в ста от него, он услышал слабые всплески воды. Женька напряг и без того своё острое зрение. Что-то большое и длинное, белого мерцающего цвета стало подниматься над болотом, и при ночном переливающемся свечении его было достаточно хорошо видно. Едва большое и длинное поднялось и стало приближаться к дамбе, как Женька разглядел это приведение – вытянутую голову щуки великанских размеров. Щука положила голову на крутую дамбу и продолжала двигаться вперед. Теперь за щучьей головой потянулось и её белое чешуйчатое тело. Мужчина разглядел под брюхом у щуки бесчисленные маленькие ножки, похожие на лягушачьи, тоже белого цвета. Женьку охватил дикий ужас, волосы встали дыбом, колени подломились, и он стал медленно оседать на асфальт. А ногастая щука всё ползла и ползла наверх к дороге, медленно и упрямо, упираясь своими стоножками в берег, и вот часть её уже выползла на серый асфальт… Да, она была огромна! С двухэтажный дом в высоту, а длиной… Женька со страху не смог определить щучью длину, потому что хвост гигантской рыбы всё ещёоставался в болотной жиже. Щука медленно повернула костистую голову в Женькину сторону, и её глаза, до этого тоже совершенно белые, засветились нехорошим красноватым цветом, полным необузданного голода. Онемевшими пальцами Евгений подвинул к себе рюкзак, нащупал рукоять, и вытащил маленький туристический топорик (можно подумать, помог бы он ему!). Выпрямившись во весь рост на трясущихся ногах, он стал поднимать топорик над головой, готовый встретить свою смерть. В том, что она пришла, капитан милиции нисколько не сомневался, как не сомневался и в том, что он будет стоять до конца.
Неожиданно глаза у щуки потухли, она повернула голову к другой, правой части болота, сделала резкое движение телом и тут же с быстротой стрелы перелетела через дорогу на другую сторону. Женька едва-едва успел заметить промелькнувший ярко-красный пожар её хвоста. Оглушающий всплеск, похожий на звук взрыва многотонной бомбы, шарахнул Женьку по голове. Где-то вдалеке поднялся огромный столб воды, и миллион мелких брызг свалился на мужчину с неба. Сухого места на одежде не было. Вода стекала с неё ручьями. Женька перевел дух и окончательно обессиленный сел на мокрый асфальт.
В намертво зажатой правой кисти у него был не топорик – в руке у него был шёлковый белый зонтик девчонки-попутчицы.
Женька тупо смотрел на него, и в голове металась только одна мысль: «Поскорее убежать от этого страшного места». Подхватив рюкзак, и уже не выпуская из рук зонта, Евгений быстрым шагом, сколько позволяли ещё трясущиеся ноги, пошёл вперёд. Сердце бешено колотилось, и он снова и снова переживал свой недавний сумасшедший страх.
- Сначала был мой автомобиль, начавший ездить, как ему захочется, - стал рассуждать опер на ходу, - потом эта тихая мёртвая дорога с болотами, потом чудовищная щука-стоножка, теперь этот зонтик, фактически спасший мне жизнь... Ах, папа-папа, ты бы мне сейчас вряд ли позавидовал. Если, в самом деле, есть «тот свет», и мы с тобой, придёт мой час, там увидимся, я расскажу тебе о своих приключениях – не поверишь! Однако, что я так разволновался? Мент я или не мент? Крепкий мужик я или понос жидкий?
Не от этой ли последней мысли Женьке на память пришёл «бородатый» анекдот: плывут в канализации две какашки, навстречу им понос.
- Здорово, мужики! Вы куда?
- На войну.
- Возьмите меня с собой!
- Нет, не возьмем, нам нужны крепкие парни!
Опер на ходу нервно засмеялся и долго не мог остановиться: пережитый стресс вылетал через смех как снаряд из жерла пушки. Наконец, смех дошёл до легкой истерики, и слезы совсем забили Женькины глаза. Он остановился, смахнул их и лишь тогда почувствовал на сердце некоторое облегчение. Едва он успокоился, как заметил, что в ранее безжизненном болоте весело квакают лягушки. Поднялся лёгкий тёплый ветерок, и где-то в отдалении тихо шумит лес. Уже было не так холодно, как недавно, и на небе появилась жёлтая яичная размытость треугольной формы, светящая такой же яркой невидимой луной, какой светилось на голубом неподвижном небе невидимое солнце. Эта «луна» смотрела на Женьку сверху вниз, как смотрит старая любящая мамка на своего непутевого сыночка, по молодости перебравшего дешёвого портвейна и потом наделавшего во сне лужу в кровати; смотрит и говорит: «Ох, ты, горюшко моё: неумное, ненаглядное…»
Яичная размытость великолепно освещала дорогу. Скоро та покатилась сначала вниз, под уклон, а потом полезла круто вверх, и затем снова вниз. Евгений настолько обрадовался произошедшим переменам, что запел, сопровождая песней свой быстрый решительный марш:
- Где-то кони пляшут в такт, нехотя и плавно,
Вдоль дороги всё не так, а в конце подавно!
Ещё примерно через полчаса пути, поднявшись на очередную горку дороги, он увидел в ночной дали целое море электрических огней: белых и жёлтых, а вперемешку с ними голубых, зелёных и красных… Конца-краю не было видно. Одни огни горели постоянно, некоторые из них мерцали, какие-то гасли, какие-то зажигались вновь и вновь… Такие огни могли источать только окна многоэтажных домов и ночные рекламы. А над ними в небе возникали и пропадали мизерные огонёчки. Они как будто мчались с громаднейшей скоростью, и лишь за некоторыми из них, более медлительными, чем остальные, можно было глазом уследить. Вместе с огнями до Женьки донёсся едва слышный шорох огромнейшего ночного города.
- Дошёл! - крикнул он, и словно солдат у поверженного рейхстага вскинул над головой руки, размахивая белым сложенным зонтом, как красным развернутым знаменем: - Дошёл!
И Женька побежал навстречу городу, что было оставшихся сил.
А что же Леонид? Нет, я не забыл о нём. Он, как и его младший брат, тоже упрямо шёл по дороге. Историк знал, что его обычный шаг составлял 0,8 метра, а, следовательно, через 8 750 шагов, по его подсчётам, он был должен пройти эти несчастные семь километров и выйти на главную дорогу к знаку «← ГОРОД 10». А от него до дома, включая езду на троллейбусе, – ещё каких-то двадцать километров с хвостиком народившегося мышонка. За порогом квартиры его ждёт ванная, ужин, кино и сожительница тридцати семи лет, ещё вчера вечером намекавшая ему, что он совсем погряз в своей работе и ложится в постель, когда она уже спит. Что же, сегодня как раз то настроение, способствующее тому, чтобы уделить ей мужское внимание.
Итак, об этом он думал, отсчитывая свою первую тысячу шагов, а, может быть, и ещё о чём-то приятном. Леонид обладал одной очень редкой особенностью, и её он никогда не выпячивал напоказ. О ней знали только его младший брат, мать, покойный отец, да его первая жена Татьяна: он запросто мог делать два, а то и три дела одновременно, в зависимости от своего настроения. Не те дела, когда, например, сидя на унитазе, куришь и с тоской вспоминаешь о том, что это ты накануне такого несъедобного съел, и не те, когда пьёшь пиво и смотришь футбол, а те дела, для качественного выполнения которых любой обыкновенный человек обязательно на полную мощь включает всё своё серое вещество в голове. Леонид, к примеру, мог читать книгу и тут же разговаривать с двумя разными оппонентами на две темы, отличные друг от друга. Он мог играть в шахматы на нескольких досках в своём шахматном клубе и, не отвлекаясь от игры (выигрывая при этом!), сочинять в голове свою книгу (какую – секрет!).
Попробуйте одновременно сочинять стихи, с кем-то разговаривать и совершать в уме сложные арифметические действия? Редко, кому дан такой дар, а у Леонида он был. И теперь, начиная отсчитывать следующую тысячу шагов, он начал одновременно думать и о своём младшем брате, втянувшем его в это непредсказуемое путешествие с тухлым запашком авантюризма, и о своей первой жене Татьяне – единственной и любимой навеки женщине. Через какое-то время, Лёня окончательно переключил все мысли только на неё – свою Танюшку-Ракету, как он называл жену.
Надо сказать, что Леонид думал о первой и последней супруге почти не переставая, вот уже пять лет, с момента её бесследного исчезновения. Лишь на пятый год, после того, как одна домогавшаяся его студентка, будучи вежливо и твёрдо отвергнутой, обиженно спросила: «А вы, профессор, случаем, не гомосексуалист?» – он стал сходиться с женщинами. Но связи эти были мимолётны и крайне редки – всего две, одна из которых окончилась банальным сожительством с Ингой. На людях Леонид называл её «женой», но в душе он был абсолютно к ней равнодушен: что есть она, что нет её. Сердцем профессор все равно любил только свою первую, пропавшую жену. Инга знала об этом, но не капризничала и относилась к имеющемуся факту спокойно: Лёня был верным, надёжным мужчиной, и это главное. Ну, а то, что он относился к ней как к листу бумаги на своём письменном столе – чистому, без каких-либо на нём записей, так это и пережить можно, лишь бы деньги в дом приносил, да периодически к ней в кровать ложился. Всё остальное – дело наживное, поскольку всё нужное для себя Инга, как и любая женщина, сама добирала: где хитростью, где лаской, где недовольством, однако знающим меру, ибо она была Леониду не любимой женой, а всего лишь банальной сожительницей, и устраивать профессору открытый скандал, зная его отношение к ней, опасалась.
Пять лет назад Татьяна пропала при совершенно загадочных обстоятельствах.
Тогда был летний выходной день. Утром Лёня и Татьяна ездили на дачу, где оба отличились в ударном труде, пропалывая гряды и обильно поливая их водой из леек. К наступавшему вечеру он и она вернулись домой, привели себя в порядок, поужинали и устроились отдохнуть перед телевизором. Телеэкран предлагал, как и всегда, бытовые старшилки, рекламы, нудные сентиментальные или криминальные сериалы. То есть, смотреть было нечего. Переключая пультом каналы, в надежде найти что-либо занимательное, Леонид наткнулся на передачу о детском доме, на тот самый распоганый жалостливый момент, когда показывали маленькую хорошенькую девочку, всего одного года от роду. От ребенка отказалась семнадцатилетняя мамаша, и теперь, сидя на руках у нянечки, девчоночка улыбалась, украдкой поглядывая в объектив снимающей её камеры, а голос за кадром говорил о том, что девочка по имени Наташа очень живая и умная, и ждёт свою новую маму. Татьяна вдруг опечалилась. О жизни в детском доме она знала не понаслышке – сама была детдомовская и родителей своих никогда не видела. Однажды Леонид попросил жену рассказать ему о своем детстве и юности.
Татьяна вздохнула и грустно ответила:
- Представь себе серый осенний день. За окном идёт унылый дождь. Он идёт и сегодня, и завтра, и послезавтра, и неделю, и месяц, и год, и два, и три... А ты всё сидишь у окна и ждёшь: когда же выглянет солнышко? И ты всё время твердишь себе одно и то же: не плакать! Только библиотека с учёбой тебя от этой тоски и спасают.
Больше Леонид никогда не спрашивал Татьяну о её жизни в детском доме.
Став взрослой, Татьяна – девушка отнюдь не глупая, поступила в институт на юрфак. Днём она училась, три раза в неделю по вечерам мыла полы в одном НИИ, а в выходные дни и в другое свободное от учёбы и поломытия время помогала одной предприимчивой дамочке шить модную «заграничную» женскую одежду. И так у неё здорово получалось, что однажды Лариса Викторовна (так звали предпринимательницу), ставшая вскоре Татьяниной подругой, сказала девушке: «Танюшка, у тебя талант от Бога!» Потом она передала всё шитьё в руки Татьяны и занялась лишь снабжением и сбытом продукции. На втором курсе института Таня встала перед выбором: или зарабатывать хорошие деньги, или хорошо учиться, но, однозначно, следовало изменить свой напряжённый график жизни, потому что она от него с ног валилась. Как раз в это время она познакомилась с весёлым и бесшабашным Женькой, однажды пригласившим её к себе на День рождения. Именно на нём Леонид и увидел свою будущую жену, влюбившись в неё с первого взгляда. На третий день знакомства он уже не помышлял своей жизни без этой милой девушки и после обеда, купив кольцо и цветы, сделал ей предложение руки и сердца. Она посмотрела на Леонида долгим взглядом и … согласилась.
Ах, что это было за время, что за неземное счастье! Это была настоящая любовь, все сильнее разгоравшаяся и крепнувшая из дня в день! Даже через пять лет супружества Лёню и Таню и в семье Леонида, и их общие знакомые, кроме как «молодоженами» не называли. Они даже ни разу, как следует, не поссорились за время совместной жизни. С юрфака Татьяна после свадьбы ушла, поступила в институт текстильной и легкой промышленности с экстернатом, и блестяще окончила его. К тому времени у них с Ларисой Викторовнойбыло уже серьёзное, устоявшееся дело. Они уже сами не шили «французскую» и «итальянскую» одежду, и не платили дань местным бандитам, поскольку к ним однажды приехал папа Леонида со своими коллегами и конкретно объяснил чисто конкретным пацанам, что рэкет – это нехорошо. После военных приехал Женька со своими милицейскими сослуживцами и подобрал всё то, что осталось от визита десантников. На том тему и закрыли. В общем, спустя пять лет после сыгранной свадьбы, магазин-ателье двух женщин процветал и давал хороший доход.
Однажды Татьяна сказала мужу:
- Я хочу продать Ларисе свою половину дела и стать домохозяйкой. Как ты на это смотришь?
- Я смотрю положительно на всё, что ты делаешь, - отозвался Леонид, поднимая жену на руки. - К тому же я хорошо зарабатываю и свою семью всегда сумею прокормить без твоего магазина.
- Несмотря на то, что ты не спрашиваешь: «Почему ты так хочешь сделать?» – я всё же отвечу: хочу воспитывать наших детей.
Да, всё было замечательно в жизни Леонида и Татьяны за исключением одного: детей у них не было. А Татьяне всегда хотелось ребёнка, но всё никак не получалось. Те врачи, к каким обращалась супружеская пара, разводили руками и толком не могли объяснить, в чём причина, так как и у женщины и у мужчины с их врачебной точки зрения, всё было в идеальном порядке. Наконец, по чьему-то совету, они обратились к известному экстрасенсу, и он, едва взглянув на Татьяну и Леонида, сказал:
- Можете не говорить, зачем пришли. Всё будет хорошо, Просто не пришло ваше время.
- Когда же оно придёт? Когда? - волнуясь, спросила Татьяна, нервно покусывая губы. - Мне уже тридцать лет, мужу почти сорок.
- Всему своё время, - ответил экстрасенс, отстраняя руку Леонида с протянутымиденьгами, и честно признался: - Когда я не вру, я денег не беру.
После этого жизнерадостную женщину будто подменили. Никогда не унывающая, добрая и приветливая, или, как называл её Женька, «Наш весёлый, звонкий мяч», она временами стала без причины раздражаться, о чём-то задумываться и надолго уходить в себя. В такие минуты Леонид готов был в лепешку разбиться, лишь бы хоть как-то отвлечь любимую от её грустных мыслей. Спустя три месяца после посещения экстрасенса, супруги, так и не добившись желаемого результата, надумали провести искусственное оплодотворение и, тем самым, разрешить давно наболевший вопрос. Татьяна успокоилась. Из её серых глаз вновь полилась лучистая притягивающая доброта. Она вновь превратилась в тот мяч, в ту неугомонную, вечно куда-то стремящуюся ракету, полную светлых надежд и радостных идей, в ту прежнюю красивую и желанную женщину, с которой Леонид связал свою жизнь. Они оба нетерпеливо ждали назначенного дня (знакомый врач был в отпуске), но Леонид всё равно тайно наблюдал за женой, и едва его супруга начинала о чём-то грустить, он тут же проявлял инициативу, порой сравнимую, как говорила сама Татьяна: «Либо с восхождением на Эльбрус, либо с полётом на Марс». Но вернусь в день пропажи Татьяны.
Выключив испортивший настроение телек, Леонид предложил жене:
- Танечка, хочешь, в театр пойдём? Хочешь в мюзикл, или в цирк? Хочешь в ресторан? Куда хочешь, и чего хочешь!
Жена несколько оживилась:
- А что в театре?
- Там сегодня «Тартюф». Билеты не проблема.
- Согласна! - повеселела женщина. - Пойдём! Я сейчас быстро слетаю в булочную: у нас хлеб кончился, а ты за это время соизволь побриться и надеть костюм. А если успеешь к моему приходу, то и кофе свари на дорожку. У тебя кофе всегда лучше получается, чем у меня.
- Чёрт с ним, с хлебом! Будем возвращаться из театра, зайдем в круглосуточный магазин и затаримся! - пытался возразить мужчина.
- Что же я буду делать, пока ты бреешься и одеваешься? Я со скуки умру!
Леонид засмеялся, потому что женщина была абсолютно права: он, действительно, собираясь выйти на люди, грешил медлительностью – был такой недостаток. Ей, Танюшке-Ракете, об этом ли не знать! Бывало, соберутся супруги в гости, Леонид только побреется, завяжет галстук и натянет пиджак, а Татьяна уже и на кухне все дела приделает, и лицо себе подрисует, и три женских наряда примерит, выбрав нужный, да ещё и с Ларисой Викторовной по телефону о том о сём потрещит.
Зачастую, наблюдая за сборами мужа, Таня с притворной укоризной вздыхала:
- Лёнечка, светские дамы на бал быстрее собирались.
- Танечка, я должен выглядеть безупречно, хотя бы потому, что меня в городе многие знают, - отвечал муж, надевая брюки со скоростью ползущей улитки, и уже в десятый раз оглядывая себя в зеркало.
Но Татьяна знала, что это лишь отговорка: Леонид старался быть под стать своей жене, всегда выглядевшей великолепно; быть оправой для своего бриллианта, чтобы ей за него не было стыдно, чтобы кто-нибудь не посмел сказать: «И почему таким увальням такие красавицы достаются? А как он одет? Как выглядит? Фу!» И хотя Татьяна неоднократно уверяла мужа в том, что это она под него подстраивается, а не он под неё, Леонид гнул свою линию: «Нет, ты первая, а я за тобой. Ты – королева, а я твоя тень».
Глядя на Лёню, Татьяна вновь вздыхала:
- Эх, не угадала я, глупая! Нужно было мне за Женьку замуж выходить.
- Это, почему же за Женьку? В признательность своей первой любви?
- Нет, Лёня. С Женькой мы были просто однокурсниками, не более. Он в мою сторону даже не смотрел. Однажды вечером ко мне пристали пьяные ребята, и твой брат вступился за меня. Отчаянная была драка, даже я дралась, и мне тоже попало. Вот тогда-то мы с Женькой и стали хорошими друзьями, а любви между нами никогда не было.
- Почему же всё-таки замуж за Женьку? - с притворной ревностью уточнял Леонид.
- Потому что к тому времени, когда ты соберёшься, твой младший брат уже из гостей домойприползёт, - отвечала жена.
- Вот именно, приползёт: пьяный, с синяком под глазом и с кучей своих друзей в придачу, ибо он балаболка и разгильдяй с замашками Робина Гуда, - рассудительно отвечал Леонид. - А мне нужно так, как Фамусов у Петрушки требовал: «С толком, с чувством, с расстановкой», чтобы порядок во всём был, и никаких неожиданных сюрпризов.
Теперь же, дав мужу указание собраться и успеть сварить кофе, Татьяна надела лёгкий серый жакет – купила, когда Леонид возил её в Вену, чмокнула мужа в губы и выпорхнула за дверь, а он, поставив на огонь турку, стараясь собраться быстрее, без пены на «сухую» побрился, оделся и сварил кофе. Прошло двадцать минут, а Татьяны всё не было. Это было на Ракету совсем не похоже. Даже Леонид оборачивался из булочной (если не было очереди в кассу) за это время. Он позвонил жене по сотовому телефону, но услышал свой вызываемый звонок из Татьяниной сумочки, оставленной в коридоре.
- Танюшка телефон в сумке забыла, торопыга! - улыбнулся мужчина.
Он позвонил в театр, заказал у знакомого администратора билеты с хорошими местами, вызвал такси и, весьма довольный своей расторопностью, стал прохаживаться по коридору, посматривая на часы. Прошло ещё пятнадцать минут – Татьяна не возвращалась: не иначе кроме хлеба ей ещё что-то потребовалось. Леонид вышел из дома. Подойдя к приехавшему и уже ожидавшему такси, профессор спросил у пожилого флегматичного таксиста, не видел ли он сейчас красивую женщину в сером жакете. Таксист в ответ пожал плечами:
- Красота – понятие относительное. У меня жена с виду кувалда-кувалдой и весом под сто двадцать кило, но по мне лучше её нет во всём свете. А красивой женщины в сером жакете я здесь не видел. Впрочем, я минуты две, как сюда подъехал. Это вы делали заказ?
Лёня утвердительно ответил, заранее рассчитался за такси и стал нетерпеливо прохаживаться около подъезда. Прошло еще минут пятнадцать-двадцать, Таня не возвращалась.
- Заказ отменяется, поезжайте! - крикнул он таксисту и почти бегом поспешил в маленькую булочную, расположенную в доме напротив, со стороны двора.
Обе знакомых продавщицы, прекрасно знавших и его и Татьяну, на расспросы Леонида удивленно отвечали, что его супруга в булочную не заходила. Внутри Леонида волной стало подниматься беспокойство. Он сбегал домой – жены не было. Вновь выбежав на улицу, он в полном беспокойстве стал вновь топтаться у подъезда дома. Так прошло ещё около получаса. Татьяна не появлялась. Он позвонил Ларисе Викторовне, но и она ничего не смогла ему ответить. Скоро Лариса с мужем сама примчалась к дому подруги. Выслушав Леонида, она так сильно обеспокоилась, что ей стало дурно. Муж Ларисы – он же начальник охраны по совместительству, поднял на ноги семерых своих подчиненных, разослав их во все места, где только могла появиться Татьяна. За это время такие мысли пролетели в голове Леонида, что их и озвучить страшно.
Уже не справляясь с охватившей его тревогой, он позвонил младшему брату:
- Женька! Татьяна пропала!
- Не ори, как еретик в «испанском сапоге», - прозвучал холодный, спокойный ответ. - И так башка от нынешнего дежурства раскалывается. Говори спокойно.
Леонид рвущимся голосом, но подробно рассказал брату обо всем произошедшем. Спустя десять минут во двор ворвался милицейский «уазик».
Евгений, показывая на хмурого кинолога с погонами сержанта, а потом на его дремучую овчарку, успокаивающе сказал старшему брату:
- Видишь Васю? Это не просто кинолог – это ас! А его Дуню видишь? Это не просто собака – это ас втройне! Они сегодня на пару уже двух жуликов нанюхали, хоть и пришлось побегать. И Татьяну твою сейчас нанюхаем, не переживай!
У Леонида так тряслись от волнения руки, что он не мог открыть дверь, а, открыв, сел на пуфик в коридоре и уже не смог подняться с места. Сунув вытянутую морду с крупным чёрным носом в домашнюю Татьянину тапку, Дуня прижала уши, постояла несколько секунд, и потом резко натянула поводок, но она направилась не к лифту, как того ожидали милиционеры, а на полутёмную лестницу. Кинолог, эксперт и Женька бросились за ней.
Сколько прошло времени, Леонид уже не помнил. Он так и сидел на пуфике в коридоре, совершенно безучастный к происходящему, а пожилая соседка, Лариса Викторовна и молодая девочка-дознаватель пытались его о чём-то расспрашивать и совали под нос нашатырный спирт. Последнее, что помнил Леонид об этом, самом кошмарном эпизоде своей жизни, был младший брат Женька с застывшим лицом, откуда-то принёсший в руках серый жакет Татьяны.
Потом Леониду вспоминался лишь пожелтевший больничный потолок, заплаканные, красные от бессонных ночей глаза матери и сухие, почерневшие от усталости, глаза младшего брата, а ещё снующие около него люди в белых халатах и постоянный тупой гул в голове. И длилось это долго-долго. Он остался жить только потому, что однажды, после многих ночей, когда ему уже не снилось вообще ничего кроме темноты, вдруг приснилась Татьяна в лёгком сером жакете. Она качалась на качели, бывшей на их даче, за спиной женщины расползался красный полукруг закатывающегося на ночь солнца, и Татьяна весело кричала ему:
- Лёнечка! Не верь! Я не умерла! Всему своё время!
Так, погружённый в свои горькие воспоминания, Леонид мысленно отсчитал семь тысяч шагов. Он заметил, что дорога стала заметно сужаться и из четырёхполосной превратилась в двухполосную, а скоро и в однополоску.
- Что-то я помню такого сужения, - недовольно пробурчал историк.
Относясь к числу достаточно наблюдательных людей, Леонид помнил, что никаких сужений-расширений у этой дороги раньше не было, и никаких поворотов или перекрестков, откуда он с братом мог на неё выехать, он в своём нынешнем пути не встречал и не пересекал. Ноги от долгой ходьбы гудели и уже отваливались от того места, из которого растут. Уже заметно потемнело, хотелось пить. Отсчитав ещё полтысячи шагов по узкой дороге, Леонид резко остановился, словно на минное поле напоролся: асфальтовая дорога оканчивалась и за ней начиналась булыжная, с глубокими тележными колеями, тоже вымощенными камнем.
«На древнеримскую смахивает! - машинально отметил Леонид, приглядываясь к расстоянию между колеями. - Однако, куда же Женька – негодяй, нас завёз?! Не хватает мне здесь ещё легионеров во главе с центурионом встретить!»
Он живо представил идущую ему навстречу стройную колонну суровых римлян в бронзовых шлемах, в пластинчатых доспехах, с прямоугольными щитами, вооруженных пилумами, и у каждого солдата на правом боку висит обоюдоострый гладиус.1 Глаза воинов целеустремленно
смотрят вперёд, и на их смуглых лицах отчеканена воля к победе и славе. Дорога содрогается от синхронного топота сандалий, и над первой когортой, слегка колышась в такт жёсткому маршу,
на длинном древке возвышается легионный штандарт – золотой хищный орёл. Красиво! Мощно! Здорово! Профессор моргнул, избавляясь от видения, и тяжело вздохнул: наяву всё обстояло иначе. Пустынная дорога уже не была прямой и ровной, как бильярдный стол. Она напоминала плавно извивающуюся огромную чешуйчатую змею. Кюветы у неё отсутствовали, и сразу же справа и слева от этой «змеи» рос непролазный колючий кустарник неизвестного профессору вида, с длинными тонкими копьями на ветках вместо листьев. Их игольчатые острия, своей яркой окраской похожие на колумбийских ядовитых древолазов, угрожающе предупреждали: только попробуй, тронь нашу красоту! За кустарником виднелись высокие конусные деревья, похожие на кипарисы. Такого сюрприза старший брат не ожидал и заметно заволновался: идти, или не идти? Что там впереди, кто его знает?! Он закурил и задумался: «Может, возвратиться назад, и ждать брата на прежнем месте? Ключ от своей автомашины он в траве оставил… Или, может быть, идти следом за Женькой? А, может быть, он уже ждёт его около своей «десятки» с эвакуатором?»
Леонид представил ироничный Женькин взгляд и какую-нибудь подковырку, брошенную братом в его адрес по поводу «иногда паникующего интеллигента», или сокращённо «ипи», как порой, раздражаясь или ёрничая, называл его Евгений с глазу на глаз. Если же это ощипанное «ипи» случайно слышали посторонние люди и интересовались у Женьки, почему он так куце называет Леонида, тот, ехидно косясь на своего брательника, объяснял любопытным: «Видите ли, я очень-очень уважаю моего брата и поэтому позволяю себе называть его не иначе, как «интеллигентный профессор истории», однако это, порой, звучит слишком длинно в обыденном разговоре, и тогда я прибегаю к краткой аббревиатуре «ипи». Мило звучит, не правда ли?»
Любопытные, знавшие Леонида, соглашались с Женей: действительно, его старший брат был и интеллигентом, и профессором, и историком – не оспоришь. Если же Леонид присутствовал при таком разговоре, то он не мог удержаться от встречной реплики: «Видите ли, я тоже очень
Пилум, гладиус1 - копьё, меч – холодное оружие древних римлян.
уважаю своего младшего брата, и поэтому, высоко оценивая достойные качества его характера, тоже называю его не иначе как «решительным и храбрым», или сокращённо «рих». Тоже мило звучит, не правда ли?».
Женька гордо поднимал голову и выпячивал грудь, подыгрывая Лёньке, дескать, да – я такой, но глаза его хохотали, ибо это самое «рих» в действительности было теми словами, какими его, раздражаясь или ёрничая, называл старший брат: раздолбай и хулиган.
И вот сейчас, вспомнив об этом, и осторожно ступая на булыжную поверхность дороги, Леонид решил: «В конце концов, куда-то эта дорога меня выведет, на то она и дорога». Так он отмерил ещё полтысячи шагов. В его голове пчёлами роились самые дикие мысли. Одна из них, например, представлялась ему статьёй в местной газете: «Лишь на третий день поисков, на лесной дороге, спасателями был обнаружен растерзанный труп известного политолога, доктора исторических наук и профессора №-го университета… Останки трупа были опознаны по одежде его младшим братом – сотрудником уголовного розыска».
«Чтоб тебя!» - обозлился Леонид, помянул Женьку «рихом» и произнёс вслух:
- Накаркала, Гингема! Впрочем, я сам, «ипи» этакий, обозвал себя вороной Кагги-Карр! Осталось найти в волшебной стране волшебного винограда!
Булыжная дорога так же неожиданно оборвалась, как и началась, и за ней появилась обычная,
просёлочная, ещё ýже булыжной, с двумя пыльными неглубокими колеями и растущей между ними невысокой травой. Сухие колеи не говорили о каком-либо присутствии в округе чего-либо живого; не отражалось в них и никакого следа: ни звериного, ни человеческого, ни автомобильного. Несмотря на то, что эта дорога отдавала деревенской унылостью и, как и прежняя – булыжная, настораживала своей неизвестностью, она несколько успокоила Леонида. Точно такая же дорога лет двадцать назад, до того, как её заасфальтировали, вела от шоссе к сосновому бору, с находившимся за ним жилым массивом и родительской дачей. И колючий кустарник с обочин дороги исчез, и лес стал светлее и привычнее – берёзовый. Далёким детством и милой сердцу Родиной от него запахло, – пусть это были всего лишь деревья листопадного рода.
«Какой ни есть, а всё ж – родня!1» - вспомнилось Лёне, глядя на этот лес. Даже идти стало несколько веселее, но недолго: дорога разбежалась надвое в разные стороны и поставила его в тупик. Успокоившееся было сердце, вновь противно заболталось в грудной клетке. Профессор вновь остановился. «А как бы в такой ситуации поступил Женька? - подумал он, и сам себе ответил: - Принял бы истинно русское решение: монетку бы бросил, а там – авось, небось, как-нибудь! Прорвёмся! Выбирать мне не из чего, тем более что вечер уже набрал силу, и ночь почти на носу». В рыбацком комбинезоне Леонида с десятком карманов всё было разложено «по полочкам», как и в его жизни, поэтому мужчина без долгих поисков выудил из глубины одного из них металлический рубль и загадал: если «орёл», то пойдет направо, если «решка» – налево. Выпал «орёл».
Он покорно вздохнул, отдаваясь в руки своей участи, и, подбадривая себя, произнёс вслух:
- Как когда-то сказал Наполеон: «Гвардия, вперёд!»
Однако едва он повернул направо и продолжил свой путь, как услышал впереди себя глухие равномерные звуки: туп-туп-туп-туп. Они напоминали отдалённый конский топот, и в такт им до ушей профессора донёсся печальный перезвон колокольчика: зик-зинь-зик-зинь. Тут бы Леониду и обрадоваться неописуемо: впереди люди! А ещё, если бы в этой серой темноте послышался знакомый механический шум двигателя, и появился свет автомобильных фар, так обрадоваться бы вдвойне, но зловещий топот с похоронным звяканьем призывал к пугливой осторожности. Она ещё никому и никогда не мешала.
Всякий поживший на этом свете человек знает, что порой неописуемая радостная встреча с неизвестным, особенно ближе к ночи, приносит известное и описанное в некрологе горе.
- Какой ни есть, а все ж – родня!1 – строка из песни В. Высоцкого «Диалог у телевизора»
Встречи, взрывающие мозг
Часть III
Встречи, взрывающие мозг
Профессор замер: «Мама, зачем ты назвала меня Леонидом?1 Я отнюдь не такой зверь!»
Все внутренности его тела бухнулись в пятки и затаились на их дне так, как спрятались бы в речных водорослях сытые мальки верховки от голодного окуня. Вглядевшись в полутьму быстро густеющего вечера, Леонид увидел, что по просёлочной дороге навстречу ему двигается тёмное, плохо различимое глазами пятно. Слева и справа от пятна, чуть-чуть выше его самого, удручающе горят тусклые жёлтые огни, по форме похожие на керосиновые фонари. Мерный топот и звон неумолимо и быстро приближались. Уже можно было разглядеть, что огни пятна слабо освещают очертания человеческой головы в каком-то головном уборе. Конский топот стал отчётливее и колокольчик звонче, а потом раздался громкий разбойный свист, и следом последовал резкий хлопок кнута. Профессор попятился с дороги к лесу, собираясь спрятаться за деревьями, а если вдруг потребуется, так и бежать без оглядки, и тут услышал хрипловатый, но умоляющий, и даже где-то жалобный крик:
- Барин! Стойте! Барыня прислала меня за вами!
Эти жалобные ноты задели душу Леонида, повлияв на его побег, и он настороженно замер. Две чёрных лошади, запряжённых в лаковую, такую же чёрную карету, с установленными на её
крыше двумя четырёхгранными фонарями, остановились на дороге в нескольких метрах от перетрусившего профессора. На высоких кóзлах кареты сидел мужчина в картузе с высоким околышем и тульей, одетый в длиннополый кафтан. Обернувшись к крыше кареты, мужчина подкрутил ручку у одного фонаря, и тот разлил свой жёлтый свет шире и ярче. Теперь Леонид разглядел кучера – старика, с виду лет 80-ти, с седыми усами, с бородой-лопатой и с медвежьей фигурой. К очередному удивлению профессора, старик по-молодецки спрыгнул с кóзел.
Он поклонился Леониду в пояс и поздоровался с ним:
- Доброго здоровьица вам, барин! - и тут же осведомился: - Етто вы изволили нонче утром подвозить в вашей самоходной машине госпожу баронессу с госпожой графиней?
- Кого? - поперхнулся Леонид, даже забыв ответить на кучерское приветствие.
- Госпожу баронессу с госпожой графиней. Нонче утром? Изволили? - повторил старик.
- Э-э-э… Да-да… Изволили… Мой брат их подвозил… - осторожно подтвердил профессор, сообразив о каком утреннем событии идёт речь, а так же одновременно решая, как ему следует относиться к появившемуся на дороге незнакомцу, и спрашивая у самого себя: «Это, что тут сейчас происходит, а?! … карета, лошади, кучер?!»
А старик говорил:
- Уж вы, барин, простите меня, припозднился я малость. Уж дозвольте мне, перед тем как серчать, по-мужчински оправдаться… - кучер любовно хлопнул ладонью по крупу ближайшую лошадь и зачастил словами: - Кобылка етта в последний момент расковалась чуток, ножку повредила. Ножку-то я ей в срок вылечил, да всё равно расстроился из-за неё и, чего там греха таить, заскочил по пути в трактир, да винца дунул маненько. Уж так получилось…
Однако устойчивый запах спиртного, налетавший от мужика, говорил Леониду, что «дунул» тот совсем не «маненько». Ко всему прочему, судя по тому же запаху, кучер «дунул» в трактире чего-то крепкого, но очень качественного и ароматного, а не дешёвого портвейна «три семёрки» или «палёной» водки.
Старик между тем продолжал:
- Уж будьте любезны, барин, не жалобитесь на меня за моё опоздание госпоже баронессе. Ить я и опоздал-то всего на десять минуток. А я вас, барин, за етто вдвое быстрее довезу до города, с нашим превеликим удовольствием-с!
- До города? - машинально переспросил профессор.
- Прямиком до него-с! Только не жалобитесь на меня госпоже баронессе, барин.
Леонидом?1 – древнегреческое имя – «Подобный льву».
- Конечно… Конечно, не буду, - торопливо ответил Леонид, беря себя за виски ладонями,сжимая их и соображая: совсем онтронулся умом, или частично? Снится это ему, или это чей-то дурацкий розыгрыш?
Так стоял он неподалеку от кареты, возле толстых берёз, не веря в происходящее, и в мозгах его прыгало: «С нашим превеликим удовольствием-с!» Где-то совсем недавно он это уже слышал! Ба! Да это же Женька говорил, когда приглашал в свою машину старуху с девчонкой!
Кучер, подойдя к карете, отрыл дверцу и чем-то щёлкнул. По звуку щелчок напомнил звук жёсткого тумблера. Обстановка внутри кареты осветилась неярким электрическим светом.
- С давнешних пор я к еттим шальным электричествам никак привыкнуть не могу, - тарахтел словоохотливый кучер. - Вот, когда они уже горят – етто мне спокойно. А вот, когда самому без крику надо их включать, так опасаюсь. Ежели надо, так я жене велю – она не боязливая. Братку мово – Анисимку, однажды еттим электричеством так жахнуло, что он на две сажени отлетел. Во всем дому все экраны погасли! Барыня поругалась, но ладно, не высекла, а вот еённый покойный фон-барон, тот бы непременно приказал Анисимку на конюшне выпороть: уж очень он любил по вечерам свой телевизер смотреть, а тут авария – свет погас. И моя Палашка тоже страсть, как любит глядеть, и Аграфена с нею заодно. А я побаиваюсь: не понимаю я его, телевизера ихнего… По мне лучшее своими глазами на все события глядеть, а ещё лучше на конюшне с лошадками быть, иль да, в самом деле, на охоту.
«Что за ахинею этот старик городит? Я точно сошёл с ума», - думал Леонид, слушая кучера, а тот уже приглашал его:
- Пожал-те в карету, барин. Вам туточки приготовлено кушать. А ежели вы огня изволитедобавить, так вот здесь ручная поворотка есть. Госпожа баронесса велела для вас свою личную дорожную карету заложить, на мягком ходу-с. А велела, так как же не расстараться! Конечно, расстараюсь! Пожал-те сесть, барин!
Сделав шаг к профессору, кучер вновь поклонился, опять приглашая историка в карету.
- Постойте, - Леонид отстранился от кучера рукой и сделал шаг назад. - Вы, простите, кто? И откуда взялись на мою голову?! - спросил он старика, стараясь говорить спокойно.
- Я-то?
- Ну да, вы-то…
В размытой полутьме Леонид не мог толком рассмотреть выражение лица собеседника, покрытого бородой, но по интонации голоса определил, что тот растерялся.
- Я крепостной кучер барыни – Егорка, - ответил возница. - Прислан за вами…
- Крепостной??
- Точно так, барин. Ей-ей, он-с.
- Вы меня сейчас разыгрываете?
- Как можно-с, барин?! Али смею я с господином шутки шутить? Чай, за такие шутки и палок можно отхватить, а мне тово никак не хочется.
- Как же вы нашли меня на этой дороге?
- Так ить мне барыня указала, - старик постучал пальцем по своему лбу, как бы говоря: «Ну, какой же ты тупой, профессор! Ить барыня же!» – и добавил: - Велела мне: езжай, говорит, и привези, говорит, гостя моего – барина.
- Да, ваше объяснение весьма доходчиво… А барыня – это кто?
- Барыня-то? Барыня – это госпожа, баронесса фон Клейст-Ланская.
- Среди моих знакомых нет людей с такой фамилией.
- Вам лучше знать, барин, есть, аль нет. Моё дело кучерское, то бишь, маленькое. Приказали – исполняю. Извольте пожаловать в карету-с.
Вторая часть фамилии – Ланская, ничего вскипевшему профессорскому уму не говорила. Это могла быть, как и сама фамилия, так и название местности, откуда баронесса была родом. Но вот первая часть её фамилии на некоторую неадекватную мысль наталкивала, и Леонид, чтобы отвергнуть её или, не дай бог, удостоверится в ней, спросил:
- А скажите-ка мне, Егорка: господин Пауль Эвальд фон Клейст1, часом, не родственник ли вашей баронессе?
- Не знаю я, барин, - пожал плечами кучер. Почесав переносицу, он пояснил: - Мы в етти дела не посвящённые. Может, оно и родственник. Пожал-те в карету, барин.
- Хм? В карету?
Эти повторяющиеся приглашения старика «пожал-те в карету» отдавали той заискивающей и просящей назойливостью, какую обычно проявляет «плавающий» в предмете студент, слёзно выклянчивая на экзамене у преподавателя положительную оценку: дескать, умаляю, поставьте троечку! Ну, поставьте же, что вам стоит? Самую малюсенькую! Я в следующий раз всё-всё непременно выучу! Клянусь! На мгновенье Леонида обуял озорной интерес к происходящему. Такой интерес обычно охватывает учителя к своему ученику, дающему сверх глупые ответы на элементарные вопросы; охватывает с той лишь целью, чтобы перед тем как выставить ему в дневник «кол», ещё раз окончательно убедиться, что он прав в своих суждениях, и перед ним сейчас стоит полный недоумок.
- Я смотрю, карета у баронессы есть, - сказал профессор. - А танка у неё нет? С крестом на броне? Она же всё-таки фон Клейст?
- Танка? С крестом на броне? - кучер снова почесал переносицу. - Что такое «танка», барин? Я сам в господский дом не вхож. Моё место на конюшне-с. Там, в дому, мойбратка Анисимка лакеем на побегах, да жена моя Аграфена в белых кухарках служит, да дочка Палашка в сенных девках. У них ба спросить. Может етта танка, где-нибудь в дому и есть – я не ведаю. А на конюшне таких названий нету. Ручаюсь! Да-с! Пожал-те в карету, барин!
Кучер ответил на вопросы Леонида с такой детской искренностью, не заметившей подвоха, что тот даже усовестился своему ехидству: тоже, додумался чего спросить! Выпендрился перед стариком – умник! Озорной интерес тот час из него вылетел, профессор вновь почувствовал в душе тревогу и стал спрашивать у Егорки уже опять серьёзно:
- А ваша баронесса молодая или старая?
Кучер оглянулся по сторонам, словно опасаясь, не услышал бы кто его слова в этом глухом месте, и доверительно зашептал:
- Она старше меня будет, но я вам о том, барин, не говорил. А то ежели госпожа баронесса узнает, то может и шкуру с меня зараз спустить. Етто, как под еённое настроение попадёшь, но уж точно, она меня не омолодит. Чай, и без моего ума знаете, что женщины о своём возрасте считают неприличным говорить, а ежели кто другой его поминает, так совсем недовольны.
- А девочка – это кто?
- Какая девочка? - опять наивно удивился кучер.
- Девочка… Та, что с баронессой была, когда мы их утром в автомашине подвозили.
- О девочке я не ведаю. Барыня мне только изволила сказать, что поутру она была с госпожой
графиней. Но с кем именно, я не спрашивал. Дело-то ить господское, не моего любопытного носа. Нос-то мне покамест пригодится, а то ить и оттяпают вместе с языком. Да-с!
- Откуда же баронесса с графиней шли в такой ранний час?
- Не прогневайтесь, барин, и того не знаю-с. Госпожа баронесса мне не изволит докладывать, куды её ноги вчера носили, куды нонче и куды завтра, за каким таким кобякиным понесут. Она ить – вжик! И улетела! И нету её по три сутки! Да мне и неинтересно. У меня вон Стрелка – кобылка, значит, не сегодня-завтра ожеребится, да не как бы там, а своим естеством! Не чудеса ли, естеством-то? Етто барыня нас, кучерских людей, опять же решила образовать. Дескать, посмотрите, дурачьё, как оно бывает – естеством-то! Мне етто намного любопытнее, чем господскими делами интересоваться. Ить о том, что естеством-то родить можно, я давно уже слышать слыхивал, а вот видеть мне не доводилось!
фон Клейст1 – немецкий фельдмаршал (с 1943 г) времен Второй мировой войны, командовал танковой армией, умер в советском плену.
- В смысле естеством родить можно? - озадачился профессор, понимая, что не понимает того, о чём говорит ему кучер.
- А ить можно оказывается, барин! - старик с присядкой хлопнул себя по ляжкам, засмеялся и поучительно объяснил: - Етто значит, что из самой кобылы конёк появится! Вот етто и есть естество! Етто ли не чудо чудное? Из самой кобылы и сам жеребёнок?!
«Сумасшедший он, что ли? Или совсем пьян?» - мелькнула мысль, и Леонид снова спросил:
- Сколько же вы при конюшне служите?
- Почитай тридцать лет. Ить я ещё мальчонкой начал, когда мне десять годов исполнилось. Да и хороша же служба! Чего же ещё желать? Так что же? Пожал-те в карту, барин!
Профессор задумался. Постоянное общение с ушлым студенческим обществом научило его неплохо разбираться в людях, норовивших в разговоре с ним слукавить. Ответы старого Егорки – откровенные, и порой даже растерянные, не прикрытые фальшью, – а её профессор тоже умел вычислять, – не давали ему повода сомневаться в искренности кучера. Вероятнее всего, сейчас перед ним был старик уже прикоснувшийся своими извилинами к маразму. Что же делать? Как поступить? Вдруг Леониду вспомнились слова младшего брата: «В тебе напрочь отсутствуют папкины героические гены». «Была, не была… - решил профессор. - В конце концов, когда-то надо научиться рубить «гордиевы узлы». И едва он так решил, как его любопытство окончательно побороло испуг: что скрывать, Леонид встречей со странным незнакомцем был напуган. Не до смерти, конечно, но до планки «испуган до волнения», находящейся в шкале «трусость» на самом нижнем месте, и выше которой идут более серьёзные строчки: «испуган до дрожи», «испуган до отчаяния», «испуган до истерики», «испуган до безволия», и уж только потом «испуган до летального исхода».
Профессор подошёл к карете. В длину она достигала трёх метров, в высоту была чуть выше двух и сидела на четырёх колесах, обутых в шины, похожих на пластиковые. Леонид заглянул вовнутрь. Это было закрытое одноместное купе, отделанное светлым лакированным деревом, с красным шёлковым потолком, и отнюдь не тесное: втроём можно было запросто ехать. Стёкла дверей драпировались белыми узорчатыми занавесками и чёрными бархатными шторками с бантами, а широкое мягкое кресло с подушками и с подлокотниками было из алой и сажевой кожи. Перед креслом располагался складывающийся столик и над ним возвышался ящик округлой формы, похожий на мини-бар, отполированный до блеска и тонко расписанный охотничьими сюжетами, наподобие Хохломской росписи. Освещалось купе тремя тусклыми электролампами, вмонтированными в стены и над столиком.
«Очень недурно», - подумал Леонид, и спросил у кучера:
- Где вы, говорите, свет можно прибавить?
Его недавний испуг потихоньку забывался, но врождённая настороженность ещё болталась в коленках. Старик поднял потайную крышечку, находящуюся на стенке кареты справа от кресла. Под ней находилась две круглых деревянных ручки.
- Вот етту сюда повернуть – так свету больше будет, а етту – так сиденье разложится. А ежели столик вот так вот сложить, да поворотку вот так вот выкрутить, так из сидения совершенная кровать выйдет – отдохните, поспите, коли же устали от дороги. Етта карета госпоже баронессе ещё от её бабушки досталась. Очень она её любит, хоть и дряхлый уже совсем тарантас…
Слушая кучера и глядя на карету, Леонид думал: «Видимо, я не понимаю слово «дряхый»…»
- Электричество в ней от аккумуляторов? - спросил он, избегая называть старика Егоркой.
- Чего-с? Уж, помилосердствуйте, барин, не понимаю вашей мысли, хотя слова такие мне и известны, - ответил кучер. - Но как барыне досталась карета, так она в том виде и находится. Ничего госпожа баронесса в ней не меняла, даже колёсики прежние остались, и бегут всё так же ходко, лошадкам за ними не угнаться. И правильно с другой стороны: им ить тоже отдыхать надобно, ить живые они, лошадки-то. Не всё им за собой эту тягу волокать, хоть карета и на мягком ходу-с. - Он указал на нарисованного в центре ящика оленя, бегущего от охотничьих собак: - А ежели, барин, нажмёте вот этой коровке на голову, то и кушайте на здоровье.
Леонид осторожно вошёл в купе, устроился в кресле, поёрзал, повернул электроручку. Купе залилось ярким светом. Теперь он смог досконально рассмотреть старика. Кучер стоял внизу, на земле, и бесхитростно смотрел на профессора истории глазами давнишнего пьяницы, почти выцветшими до белизны и покрытыми в углах белков красными прожилками. Лоб Егорки просекали глубокие крупные борозды, мелкая и частая сетка морщинок окружала его глазницы, нос был хищный, ястребиный, и тоже десятой молодости, и только нижняя часть лица украшалась снежными усами и бородой, скрадывая всю его возрастную некрасивость. Однако, судя по тому, как кучер лихо спрыгнул с кόзел кареты, как легко двигался, и что сказал о своей службе на конюшне – он был младше профессора на пять лет. Да и голос у него был ядрёный, без какого-либо старческого дребезжания. Леониду вспомнилась утренние попутчицы. «Так ведь и та старуха, как теперь выяснилось, баронесса фон Клейст-Ланская, тоже была очень стара лицом, а фигурой, будто молодая женщина. И девчонка – графиня, как оказалось это сейчас, тоже лицом была старше своего тела. Ведь не маски же на них были надеты? Ничего не понимаю… Эх, напиться бы, да и забыться, а там будь что будет. Авось, небось, как-нибудь…» - отчаянно подумал историк и сказал странному кучеру:
- А, что?.. - ему было неудобно называть старика Егоркой, и профессор замешкался: - Э-э… А как вас, Егорка, по отчеству величать?
- По отчеству? - переспросил кучер – была у старика манера переспрашивать. - По отчествуменя никак не кличут. Егорка – и всё тут.
- Отца, как у вас звали?
- Отца Ивашкой кликали. Да что же вы, барин, всё мне «выкайте»? Не гоже ко мне так-то…
- А что, Егор Иванович? Спиртного бы выпить! Найдётся?
Старик открыл от удивления рот:
- Да как же меня по отчеству?.. Нельзя меня по отчеству… Не положено мне по рангу… Да ежели меня по отчеству!.. Да я для вас, барин!.. Да я!..
Старик вдруг сорвал с седой головы картуз, метнулся к кόзлам, чем-то грохнул там, вновь возник у дверей кареты и подал теперь уже удивлённому Леониду квадратный литровый штоф из коричневого стекла. Потом он заплакал и упал на колени:
- Да ежели меня по отчеству!.. Да я для вас, барин!.. Да я – чего угодно!..
- Встаньте! - обеспокоено закричал Леонид. Он вышёл из кареты и поспешил поднять кучера, подхватив его подмышку. Даже через толстый суконный кафтан у старика прощупывался молодой каменный бицепс убойного мужика из разбойного клана «Как повернуся – зашибу!». Старик поднялся, вытер рукавом слёзы, и его белёсые глаза прояснились. Он влюблёно смотрел на профессора и чем-то напоминал ему верную собаку, готовую исполнить любой приказ хозяина. Леонид не ожидал такого оборота и растерялся. Желая скрыть эту растерянность, он снова зашёл в купе, сел в кресло и нажал на оленью голову в центре ящика. Крышка медленно, с приятным мелодичным звоном открылась. Ящик действительно оказался неким мини-баром. На нижней полке стояли две синих бутылки с длинным горлышком и рядом пять серебряных судков с крышками, а над ними, на второй полочке, стояли серебряные стаканы, серебряная пепельница и чёрная деревянная коробка. Всё это хозяйство крепилась к стенкам ящика при помощи крючков, обшитых бархатом.
На коричневом штофе, поданным Егором Ивановичем, уже распечатанным и заполненным только наполовину, Леонид увидел большую круглую наклейку. На ней была изображена несущаяся по снежному полю тройка, управляемая весёлым возницей. Вверху наклейки красовалась дугообразная надпись: «Кучерская», внизу – «Водка», ниже её маленькими буквами чернела строка: «Только для досуга кучеров Старого СтарогоГорода», и ещё ниже: «306 год». Что за ерунда? Может быть, по поводу этой непонятной даты пояснит кучер? Хотя старик изъясняется и странно, но, однако же, откровенно. Во всяком случае, интуиция Леонида вранья в его словах не нашла. Со звуком «пум-ф» профессор вытянул из горлышка бутылки крепкую пробку и понюхал содержимое посуды. Его запах напоминал итальянский «Амаретте». Он взял первый попавшийся судок, поставил на столик и открыл крышку. В нём лежали как будто мясные бутерброды под зеленью.
Налив из штофа два высоких стакана, профессор протянул один кучеру:
- Давайте, Егор Иванович, выпьем за встречу и за знакомство!
Сказав это, Леонид понял, что сейчас он не узнаёт самого себя. Будто бы он снова стал тем бесшабашным студентом, готовым пить с однокурсниками вермут в пропахшем кошками подъезде и закусывать его плавленым сырком. Кучер с поклоном принял стакан, почтительно чокнулся с профессором и опорожнил его одним махом, даже не крякнув. Леонид указал на бутерброды, дескать, закуси, но старик, опять же поклонившись, отрицательно качнул головой:
- Благодарствую, барин. Чего тут закусывать-то? Чай, я не ведро выпил.
Профессор, выдохнув из себя воздух, мысленно перекрестился, и, предполагая ощутить омерзительный вкус, тоже вылил в рот кучерский напиток. Внутри зажгло, на языке остался приятный вкус шоколада, и ни крякать не хотелось, ни закусывать. Вот так да! Вот это водка! Теперь понятно, почему от кучера исходил такой благородный спиртовой запах.
- Так едем ли, барин? - спросил старик-мόлодец. - Ночь ить уже…
Леонид помедлил и протянул ему недопитый штоф:
- Возьми, у меня тут есть, - он показал на синие бутылки, на судки, и, уже совсем осмелев, предложил: - А, может быть, мы их сейчас вдвоём под закусочку того… уговорим, а?
Кучер хитровато прищурил один глаз:
- Нет, барин, баловать нас не следует, а не то мы зараз на господскую шею сядем, ножки свесим и за волосья ухватим – запричитаете. Так едем-с?
- Едем-с, - утвердительно ответил профессор, чувствуя, как стало подшумливать в голове – крепка «Кучерская»! - Но сначала, Егор Иванович, скажи: куда мы едем, и какой нынче год?
- Откудова я приехал, туды и едем-с: в Старый Старый Город. А год нонче такой же, какой и вчерась был – 306-й.
- 1306-й или 2306-й?
- Окстись, барин. До 1306 года даже в Доме Правительства жить не захотят. Чай, даже им надоест эта кутерьма житейская. А уж о 2036-м и речи нет.
- Тогда поехали! - безоглядно распорядился Леонид и махнул рукой: - Vorwаrts!1
- Етто понятно! Етто мы слышали! Форварц – етто знаем! Яволь, барин! - гаркнул Егор Иванович, прикладывая ладонь к картузу и показывая профессору свои познания.
Дверь кареты захлопнулась, она слегка качнулась, послышался свист кучера и его задорный хрипловатый крик:
- Но-о! П-шла, родимая! Но-о, п-шла! Ай-лю-лю!! Ай-я-яй!!
Карета тронулась, чуть наклонилась, видно старик разворачивал повозку на дороге, а потом плавно и быстро покатилась в загадочную для Леонида неизвестность.
Профессор не относился к людям, дружащим с алкоголем. Конечно же, будучи студентом, он выпивал в компаниях сверстников, но всегда знал, когда следует остановиться и никогда не напивался до обморочного состояния, как некоторые его сокурсники. Потом он вообще потерял интерес к спиртному, считая, что оно только мешает его делу – постижению великой науки «История». Лишь окончательно встав на ноги, заработав умом и историческими изысками заслуженную славу и уважение среди коллег, удачно по любви женившись, став доктором исторических наук, профессором, он, иногда в честь больших праздников или в минуты замечательного настроения, позволял себе пропустить рюмку-другую, причём, предпочитал только хороший коньяк. Теперь же, вопреки своим принципам, ему хотелось нажраться до поросячьего визга и без разницы чем, хоть денатуратом, а утром проснуться дома в тёплой кровати и, несмотря на непременную в таком случае головную боль, с удовольствием ощутить,
Vorwаrts!1 - Вперед! (нем.)
что ему приснился всего-навсего кошмарный сон.
Карета баронессы всё так же легко и ровно катилась, чему Леонид удивлялся, так как всегда считал, что путешествие в такой повозке по просёлочной дороге доставляет её пассажирам немного удовольствия, во всяком случае, без качки не обходится. Со стакана крепчайшей вкусной водки в голове уже шумело – ещё не до песен, но к драке профессор был вполне готов. Взяв из мини-бара синюю бутылку с длинным горлышком, он прочитал название, написанное буквами, напоминавшими готические: «Алефтинов аромат», внизу этикетки: «Белое крепкое вино из личных подвалов князя Алефтинова-Арапова. Старый Старый Город. Август 301-го года». Из этого выходило, что данное винцо было пятилетней местной выдержки. Пробка бутылки напоминала замок от патронного ящика. Она опутывалась толстой суровой нитью и была залита сургучом с круглой печатью.
«С годом совсем не понятно, - думал Леонид, глядя на бутылку. - Может быть, время здесь исчисляется по какому-то другому календарю, нежели наш? Если рассуждать гипотетически, учитывая здешних баронесс, графинь, князей и самого кучера с его архаичным малограмотным диалектом, употребляющим забытую частицу «-с» в конце слова, что было распространено в 19 веке, то, возможно, меня занесло в какое-то аномальное прошлое. Если учесть, что в России электричество впервые появилось в 1879-и году, то слова кучера, в общем-то, объяснимы, но откуда тут взялся «телевизер», и почему у кареты колёса из лакированного пластика? Во всяком случае, из материала на него похожего. И почему для старика, телом богатыря, появление жеребёнка из самой кобылы – это чудо чудное? Вероятно, он всё же маразматик, или же я сам мозгами тронулся. А может быть, это вовсе и не прошлое? Может быть, это будущее?»
Посчитав, что разобраться во всех этих нескладухах надо на трезвую голову (а может, и не придётся копаться в таких нюансах, если окажется, что ему, в самом деле, приснился кошмар), Леонид решил отведать предоставленных ему кушаний. Кто знает, вдруг такой возможности больше никогда не представится? Вдруг его привезут в острог и объявят, что через полчаса палач отрубит ему голову? Полчаса – это крайне-крайне мало! Всего полчаса! Но лучше бы, если бы его привезли на первое свидание с девушкой, и она тихо намекнула ему, что близость обязательно будет, но только через полчаса, а это крайне-крайне много: только через полчаса! Лучше бы было, если бы отрезок времени в полчаса был бесконечно большим, чем ничтожно маленьким. И вообще, нечего думать о наступлении каких-то последствий! Сейчас надо жить одним мигом! А дальше… Дальше – авось, небось, как-нибудь! Прорвёмся! Но если и нет, то с достоинством. Хотя, нет никаким «нетам»!
- Я принимаю бой! - вслух сказал Леонид. - Но перед ним надо заправиться!
В пяти серебряных судках находился тонко нарезанный поджаристый хлеб, нежное белое и розовое мясо, масло, красная, чёрная и зелёная (!) икра, зелень непонятных растений и салат из неизвестных овощей. Леонид сорвал печать и рычагом открыл пробку первой синей бутылки. Она щёлкнула и легко подалась. Он выпил стакан белого крепкого – емупонравилось, потом ещё стакан. Еда тоже оказалось замечательной на вкус. Самую высокую оценку профессор поставил зелёной икре. С виду – обычный зелёный виноград, и всё же икра! Даже не икра – объеденье! Потом в ход пошла и вторая бутылка: гулять, так гулять, пропадать, так пропадать!
Любому человеку известно о том, что если из ярко освещённого окна едущего транспорта смотреть в ночную тьму улицы, то ничего за стеклом не увидишь. Разве что неясные силуэты неизвестно чего. Рассматривать из света тьму – дело бесполезное. Это всё равно, что объяснять законы распределения непрерывных случайных величин ребёнку, только вчера научившемуся считать до трёх. Темнота видна лишь в темноте, а посему Леонид дважды выключал освещение и припадал к окну кареты, стараясь разглядеть, что за ним, но видел только непроглядную ночь. И ему казалось, что она не висит за этим окном, а несётся со сверхзвуковой скоростью, и он словно летит в космической ракете. Он рискнул открыть дверь, но она ему не поддалась, сколько он не пытался – словно замурована. А может быть, это крепкое вино, смешавшись со стрессом, так сильно ударило в голову? Однако следует сказать, что даже если бы тогда был белый день, то Леонид всё равно ничего бы не увидел кроме серого несущегося вихря.
Махнув рукой на мрачный заоконный пейзаж, он взял в мини-баре чёрную деревянную коробку. В ней были папиросы длинной в две сигареты. В его пачке оставалось всего одна, а тут – богатство капитана Флинта! Профессор закурил – табак отменный. На папиросной гильзе, похожей на бумажную, он прочёл: «Зефир. Старый Старый Город». И шрифт был такого же размера и такого же цвета, как на ленинградских папиросах «Беломорканал». Зефир? А ведь были такие папиросы! Как же! Если память его не подводит, они выпускались «Лафермой» и были пяти сортов: от номера сто до номера пятьсот. Впрочем, что нынче о таких деталях вспоминать? Сейчас надо ожидать того, что будет с ним дальше, ведь каждый человек тоже бывает пяти сортов: от номера родился, до номера скончался, и между ними – номер учился, номер женился и номер работал; в женской интерпретации: училась, замуж вышла, детей ему родила, всю себя отдала, а он, такой-сякой, немазаный... Однако с какой стати он вдруг так нелестно подумал о женщинах? Хотя от доброй трети своих коллег, кому за сорок, когда им случилось быть под хмельком под нынешний Новый год, и они начали обсуждать своих мужей, ему довелось о таких-сяких, немазаных услышать. Но ведь не все же женщины о своих мужчинах подобного мнения? И даже если оно у них на каком-то жизненном этапе всё же и возникает, так это только потому, что они женщины. Женщине поворчать на мужа природой положено. А вот Танюшка ни разу на него не ворчала и наверняка о том, что он такой-сякой тоже никогда не думала… Или думала? Может быть, потому она и пропала, как в омут канула? Пять лет поисков и нулевой результат!
От воспоминаний о жене вновь затосковало сердце, словно сырой песок на него лопатами навалили. Леонид докурил, затушил окурок в серебряной пепельнице, допил вторую бутылку и попробовал заставить себя переключиться на другие мысли. Сколько они едут, и сколько им ещё ехать? И всё-таки не похоже, что кучер везёт его к пятому номеру «скончался». Нет в душе таких ощущений! Да и шут с ним! Куда привезёт, туда и привезёт! Но просто так он не сдастся! Вон тут и столовые ножи и вилки есть. Конечно же, это не его большой и острый рыбацкий нож – они все тупые как валенки, но всё же не голые руки. Эх, надо было Женьку послушать и взять свой ножичек. Леонид выбрал из трёх столовых ножей самый острый, как ему показалось, и убрал его в карман куртки. На душе совсем спокойно стало. Сытая истома стала клонить в сон. Хоть бы «телевизер» в этой карете был, что ли? Или музыка какая-нибудь… Эх!..
- Егор Иванович! - несколько раз громко крикнул он, но кучер не ответил.
Леонид убрал судки и стаканы в бар, сложил столик и стал тихонько поворачивать ручку, раскладывающую кресло. Оно поползло под ним, превращаясь в удобный диванчик, и тут же откуда-то полилась нежная мягкая музыка.
«Неплохо! А телевизора всё-таки нет! - подумал он, решив не выключать свет и устраиваясь на своём ложе. - Пожалуй, отдохну полчасика, а там посмотрим, что тут за прошлое-будущее 306-го года! Что за баронессы да графини с князьями здесь живут! - профессор широко зевнул и надвинул на глаза свою шляпу. - Однако же, как там у Женьки дела? Что с ним? Где он сейчас? Может быть, тоже в карете едет? Эх, брат, и угораздило же тебя свернуть на эту дорогу? Да и я тоже хорош, увалень… Вот теперь и будем на пару всё это приключение расхлёбывать… Как там отец говорил? Жизнь без приключений скучна… К её закату будет не о чем вспомнить… Не о чем… вспомнить… Какая… музыка… приятная… Как… хорошо…Как…»
Прошло не так много времени, как любимая карета баронессы фон Клейст-Ланской въехала в полуосвещённый двор, вымощенный крупными гранитными плитами. Кучер соскочил с кόзел. Навстречу ему из большого шикарного дома вышла полноватая, но статная старуха, закутанная в длинную шаль.
Зашептала чуть слышно:
- Что, Егорушка, привёз ли барина? Каков он? Не обещал ли ругаться за твоё опоздание, пьяница ты несчастный?
- Привёз, Аграфена, - так же шёпотом ответил кучер. - Барин-то меня на «вы», да по имени-отчеству кликал! Етто… вином угощал!
- Да ты пьян совсем, дурак! В уме ли? Видано ли дело, чтобы барин?..
- Да что б попасть мне в «мастерские» или к Исдире на зуб, ежели я тебе вру!
- Не ругайся и не поминай страшилище всуе! - строго оборвала кучера Аграфена, нахмурив брови, но затем, чуть подумав, улыбнулась и добавила: - Хотя… не умеешь ты врать, Егорушка, за что и люб мне. То есть, хорош барин?
- Хорош, Аграфенушка! Как тут у нас? Барыня возвратились с балу, али ещё нет?
- Завтра обещала – твоё счастье! Зови барина в гостевой дом, там у меня для него уже давно припасёно всё.
Кучер подошёл к карете и постучал в дверь – ответа не последовало. Ещё раз постучав, онтихонько приоткрыл её: толстый профессор спал глубоким спокойным сном, развалившись в кресле-кровати и прикрыв глаза своей зелёной рыбацкой шляпой. Около его сапог, на полу кареты, лежали две пустых бутылки «Алефтинова аромата» пятилетней выдержки.
Леонид даже и представить себе не мог, что выпитому им вину было 400 лет.
Навстречу городу по дорожным крутым и пологим горкам Женька бежал не долго: сами понимаете, что ноги не колёса, а человек не автомобиль. Вскоре «бензин» в «баке» мужчины приблизился к отметке «ноль», «шинки» сдулись, и ему волей-неволей пришлось перейти на размеренный походный шаг, что было закономерно: последние голодные дни дали о себе знать, и «двигатель» человеческого организма существенно подсдох. Хорошо, что у Евгения оставалась кипячёная болотная вода – это она давала ему силы упрямо «ехать» дальше, а не свалится от усталости на этой дороге, так и не добравшись до цели.
Хотя Женькина «первая передача» была далеко не «пятая», но всё равно скорость, и поэтому огни города хоть и медленно, но приближались. Однако почему-то они всё время оказывались где-то вверху, в небе, теряющем свою ночную окраску. Судя по ней, приближалось к трём часам утра. Иногда огни совсем исчезали, а потом вновь появлялись. И с городским шумом было то же самое: то он слышался вместе с огнями, то вместе же с ними пропадал.
Наконец, путник поднялся на последнюю крутую горку, давшую ему запыхаться. Тут он остановился, поражённый увиденным: длинная лента серой дороги, плавно спускаясь вниз, терялась у подножья такой же серой стены. Она была настолько высокой, что от её высоты дух захватывало. Казалось, что до стены доплюнуть можно, а на деле до неё было не менее десяти километров, если не более. Впрочем, первое впечатление об этом расстоянии могло быть и обманчивым из-за огромности стены и пустынности здешнего ландшафта, поскольку болота за последней дорожной горкой заканчивались, и за ними начиналось совершенно ровное поле громаднейшего масштаба. Оно тоже упиралось в серую стену, безоглядно простираясь влево и вправо от неё, и словно ковром было покрыто изумрудной травой. Ни кустика, ни деревца на нём не росло – этакая нейтральная пограничная полоса, отделяющая стену от болот.
Теперь, оказавшись на вершине последней горки, бывшей высотой с шестнадцатиэтажный дом, Евгению стало понятно, почему с высот предыдущих горок огни города были видны, и городской шум слышан, а при спуске с них они пропадали: стена их собой загораживала и заглушала, и только с самых больших возвышений дороги они виднелись и слышались.
- Однако же… - разочарованно проворчал капитан милиции, глядя на эту стену. - Попал импотент в публичный дом и заплакал…
Одним разом опустошив бутылку до половины, – как я уже говорил, вскипяченная болотная вода по непонятным причинам придавала сил, – измученный путник решительно двинулся к представляемому им финишу. Всего-то и оставалось: сделать последний рывок, сбить грудью победную ленточку и ворваться в городские ворота под приветственные крики местных болельщиков. Впрочем, мысль о «болельщиках» и их «приветственных криках» Женькину интуицию отчего-то заранее беспокоила. Чтобы не пугать этим беспокойством возродившуюся в нём надежду на скорое окончание пути и приободрить самого себя, Евгений на ходу завёл беседу с ручкой зонта в виде шеи и головы лебедя:
- Не бойся, гусь лапчатый, сущая чепуха осталась! Нам с тобой эти километры как птичке червячок: счавкаем за один клевок! Что молчишь? Мог бы, вообще-то, и поддержать разговор, спеть мне, например: «И всё прекрасно будет, моя ты девочка, когда поженимся с тобой, когда поженимся…», или прокурлыкать какие-нибудь добрые и ласковые слова, тем самым ещё сильнее вдохновив мою воспрянувшую духом жовиальность. Или ты не веришь, что долетим, дружбан? А зря: даже и не заметишь! Одно крыло здесь – другое там! А пока смотри, какое чудесное поле лежит перед нами! И обрати внимание, птичка перелётная, как нерационально используется здешняя целина! Паши – не хочу, но, как видно, никто её тут распахивать вовсе не собирается. Отчего-то это поле напоминает мне нейтральную пограничную полосу. Но, где же «наши пограничники с нашим капитаном»? Присутствующие капитаны не в счёт…
Чем ближе Женька подходил к стене, тем сильнее беспокоилась его интуиция, а чем сильнее она беспокоилась, тем зорче он старался вглядеться в точку окончания дороги, надеясь рассмотреть в ней очертания городских ворот, таких же огромных, как и сама стена. Но, сколько он ни вглядывался, ничего похожего на ворота в стене не видел. Ему вспоминались разные кинофильмы о средних веках: там ворота в крепостях, особенно в белокаменных, стоящих на открытой местности, были видны невесть откуда, а тут никакого намёка на их присутствие. Или они размером с калитку, или настолько здорово встроены в стену, да ещё и выкрашены под её цвет, что поэтому и незаметны? Или очи у него не такие острые как у кино-рыцарей? Или его зрение переутомилось и ослепло? Эх, жалко бинокля у него с собой нет!
За спиной оставался шаг за шагом, секунда за секундой, километр за километром…
Примерно через пару часов, когда стена находилась уже не более чем в двухстах шагах, Женькина уверенность, взлетевшая было в потоках предвкушения конца всех его дорожных мук, с рёвом свалилась в пике: ворот в стене он не видел. Да что ворот – форточкой не пахло! Спустя минуту Евгений подошёл к стене вплотную и теперь не смог сдержаться – смачно выругался: где же ворота?! Оставалось мучиться единственным вопросом: как ему преодолеть вставшую перед ним стену, ибо та же Великая китайская стена в сравнении с этой, под которой он сейчас находился, была лепёшкой коровьего навоза против Джомолунгмы.
Тем временем уже прилично расцвело, чтобы как следует осмотреться. У основания стены лежал большой зелёный прямоугольник из материала типа оргстекла, как будто вросший в траву, размером с небольшой танцевальный зал. В его середине опер увидел белый крест, но он был не нарисован, а словно бы подложен под верхний прозрачный слой. Каждый луч креста оканчивался стрелкой. Над той, что указывала на стену, была единственная надпись: «Новый Новый Город». Другие надписи отсутствовали. Инструкции о том, каким именно способом можно попасть в этот самый Новый Новый Город, тоже нигде оставлено не было, то есть, жители города сразу же намекали гостям на то, что голова человеку дадена не для того, чтобы ей есть, а для того, чтобы ей думать. Женька попытался рассмотреть, есть ли наверху стены, тоже сделанной из какого-то непонятного материала, какие-либо приборы, наподобие камер видео наблюдения, но ничего не увидел. Стена была абсолютно гладкой и, казалось, упирается в самое небо, теряясь в нём. Евгений почесал зонтиком затылок и сбросил с плеч рюкзак. Складные удочки и спиннинг, торчащие из его горловины, кивнули хозяину и будто спросили: «И что дальше?» Женька снова выругался, что можно было перевести как следующее: «Я могу вам с тем же успехом задать такой же вопрос, но вряд ли вы мне ответите». Потом, поднеся зонт к лицу, мужчина вновь обратился к нему, как к живому:
- Что скажешь, напарник? Молчишь? Ну-ну! Всё с тобой ясно! Эх… Здравствуй милая моя, я тебя дождался. Ты пришла, меня нашла, а я и растерялся…1 Причём, не как-нибудь, а теперь уже совсем конкретно, варёна-макарона… Эй, зонтик! Что делать-то?
растерялся…1 - слова из песни, исполняемой Петром Алейниковым в кинофильме «Трактористы».
Но зонтик молчал.
Евгений уже догадался о том, что именно девчоночий зонт, после того как он открутил у него ручку и щёлкнул ей, сдвинул всё его путешествие с мёртвой точки, оказывая прямое содействие путнику в его путешествии по этой тягучей неизвестности. Внутренне надеясь на волшебную силу зонта, милицейский капитан тихонько постучал шпилем по поверхности оргстеклянного прямоугольника:
- Сим-сим, откройся!
Сим-сим и не собирался. Тогда опер постучал зонтом по стене, предполагая, что, может быть, она перед ним разверзнется. Но и тут Сим-сим тоже плевать хотел: зонтик не помогал. Вот, яшки-букарашки!Заложив руки за спину, повесив голову на грудь, уставший и голодный мужик стал бесцельно расхаживать по периметру прямоугольника, мурлыкая себе под нос одну и ту же строчку из песенки Яшки-цыгана: «Спрячь за высоким забором девчонку, выкраду вместе с забором». Но, сколько он ни ходил, сколько ни раскидывал мозгами, никаких мыслей, касающихся покорения «высокого забора», в голову не лезло, кроме одной: пострелять, в надежде на то, что выстрелы будут услышаны чьим-то чутким ухом. Но и эта надежда казалась Женьке слабее дистрофика – высоченная и наверняка толстенная стена однозначно заглушила бы любой звук извне. Сам он сейчас, во всяком случае, никакого гула, доносившегося ранее до дороги из города, не слышал: город, словно умер. Поорав некоторое время для успокоения совести «Помогите!», «Убивают!» и «Караул!», и, отметив про себя, что кричать из-под стены это всё равно, что на неё карабкаться, капитан сел посреди прямоугольника и стал поминать «добрым» словом тугоухость и чёрствость местных горожан. Да, интуиция его никогда не обманывала: ни тебе победной ленточки на финише, ни приветствующих криков.
Уже совсем рассвело, и тогда Женька заметил с левой стороны от прямоугольника чуть различимую тропочку, но по ней, видимо, со времён Чингисхана, никто не хаживал. Она тянулась вдоль стены и терялась в мелкойтраве. С правой стороны от прямоугольника Евгений обнаружил след автомашины, – трава была примята широкими колёсами. Только вот куда автомашина ехала, от дороги или к дороге, и если к ней, то куда она пропала – было не понятно.
Колесный след казался совсем недавним и так же, как и тропочка, тянулся вдоль стены.
Когда-то давным-давно, ещё в институте, у Женьки была девушка. Ему казалось, что он её любил. Любил до той поры, пока не встретил другую, а потом третью, четвёртую, пятую… Дожив до тридцати пяти лет, опер так и не женился, поскольку не встретил на своем пути ту единственную, какой была, например, Татьяна для Леонида. Поэтому мысленно сказав неказистой тропочке: «Налево я и так частенько от своих подруг хаживал», Женька набросил на плечи рюкзак, и смело повернул направо, пойдя прямо по колёсному следу. Шёл он часов шесть, временами поднимая вверх голову и осматривая стену. А она, гладкая и высокая, так и тянулась без конца в дальнюю даль. След автомашины на смятой траве по-прежнему пролегал вдоль стены и тоже не кончался. Евгений выпил ещё несколько глотков болотной воды. Стало легче. С правой стороны от него начался лес, очевидно, видневшийся ранее из-за хмурых болот. Хотя он и располагался от Женьки на многокилометровом расстоянии, прямо за полем, но казался очень близким из-за исполинской высоты деревьев.
«Интересно, есть ли в том лесу грибы? А если есть, то какой они величины? С меня ростом, наверное, а то и больше!» - думал опер, пытаясь хоть какой-то мыслью занять отупевшие мозги.
Его вновь стало охватывать отчаяние, и он опять был вынужден напомнить себе:
- Я – рядовой русской армии!
Невидимое солнце припекало всё сильнее, жгуче донимали жажда и голод, и мужчина, сняв с себя обе куртки, и рыбацкую, и спортивную, открыл шёлковый зонт, укрывшись под ним от жары. Пройдя ещё несколько шагов, он увидел, как со стороны леса отделилось тёмное пятно и стало приближаться к нему со скоростью автомобиля. Ещё несколько минут, и опер разглядел огромное существо, чем-то напоминающее варана. Вихляя на ходу пупырчатым коричневым телом, варан бежал прямо на Женьку на своих кривых ногах, и на бегу его длинный хвост загибался и разгибался в разные стороны. Мужчина уже смог разглядеть маленькие жёлтыеглазки, рог на носу и периодически выскакивающий изо рта чёрный змеиный язык. Евгений от страху икнул, скинул рюкзак, попятился и упёрся спиной в стену. Он выставил перед собой раскрытый зонт и спрятался за ним, но исходящий от движения страшной твари топот не прекращался и приближался. Зонт вновь не помогал! Женька перекинул его из правой руки в левую и машинально сложил, чтобывыхватить из подмышечной «оперативки» травматический пистолет, – хоть это и малоэффективная защита от чудовища пятиметровой высоты, но надежда всегда умирает последней! Ничего на ум больше не пришло. Как только шёлковый купол зонта сложился, варан ударил по «тормозам» и остановился в двадцати шагах от своей жертвы. Он не мигая глядел на капитана милиции, и лишь его змеиный язык выскальзывал из пасти, показывая частые передние зубы длиной почти в полметра. Женька тоже смотрел на чудище, потеряв дар речи. Травматический «Макарыч» подрагивал в его руке. Так человек с вараном и стояли друг напротив друга, оба в полном оцепенении. Наконец, Евгения осенило. Он поднял опущенный к траве зонтик, и направил его шпилем на страшилище. Оно зашипело, попятилось, резко развернулось, едва не ударив опера своим поганым хвостом, и быстро побежало к лесу. Через несколько минут чудище скрылось за его деревьями.
Мужчина перевел дух и сел на корточки у стены. Если бы в эту минуту у него было чем «сходить», хотя бы по «маленькому», он сходил бы. Так Женька сидел ещё какое-то время, приходя в себя. Речь вернулась к нему и мозги постепенно заработали. Он понял, что в сложенном состоянии зонт девочки оказывает некое сильное воздействие на встреченных им динозавров. Сначала это была щука-монстр, теперь этот ужасный варан. Почему в раскрытом виде зонт изменяет свои свойства, было оперу неясно, как и то многое, с чем он уже встречался. Одно было совершенно понятно: пользоваться зонтом он как следует не умеет, и времени на приобретение этого умения у него нет. Раскрывать зонтик Женька больше не решался. Ему хотелось посмотреть на себя в зеркало и узнать: он частично поседел или уже полностью?
- Хоть бы ты мне что-то объяснил, а то так и до инфаркта недалеко, - опять обратился Женька к зонту. - Куда я попал? В какую эпоху? В какой фильм ужасов? Да что там киношные страхи – ясли! Что ждёт меня впереди? Какие ещё сюрпризы будут? Молчишь? Ну-ну, молчи, гадкий утёнок. Может статься, что свиданье твоей хозяйки с дяденькой опером и не случится. Не знаю, как она, а я-то точно расстроюсь. Помирать мне ещё рановато. Во всяком случае, теперь понятно, почему этот Новый Новый Город окружен такой высоченной стеной.
Женька поднялся и снова пошёл по колёсному следу.
Шёл, шёл, шёл, шёл, шёл…
Это кстати, что он всю жизнь занимался спортом и до сих пор три раза в неделю посещает спортзал. Кто бы другой на его месте уже давно язык вывалил и с копыт свалился. Однако, надо признать, что и болотная вода – это нечто калорийное, даже можно сказать – допинг. Без неё бы он до этого города никогда не добрался, хотя – вот добрался, а дальше что? Надо идти, пока духу хватит! Надо! Он – рядовой русской армии!
След через какое-то время, показавшееся вечностью, привёл его к большущему круглому котловану, изнутри закованному в серые плиты. На краю котлована сидели два небольших красных динозаврика, напоминавших обычных лягушек, только с хвостами, утыканных на концах острыми зубцами. Ростом и объемами тел динозаврики дотягивали до размеров письменного стола. Они влюблено смотрели друг на друга и утробно урчали, то ли намереваясь заняться любовью, то ли собираясь слопать друг друга. На Женьку они не обращали ни малейшего внимания. Желания рассматривать их Евгений тоже не испытывал – прежних ужасов хватило. Теперь, уже зная, как нужно поступить, он направил на динозавриков зонт, и они, недовольно рыкнув, спрыгнули вовнутрь котлована. Судя по донёсшемуся мокрому звуку, там эти противные гады бухнулись в воду. Капитан осторожно подошёл к краю. Головы «лягушек» торчали из жёлтой воды и, опять же, их глаза таращились друг на друга.
Из наклонной конусной стенки котлована, со стороны стены, окружающей город, торчал кусок полированной трубы, похожей на металлическую, очевидно, выход канализационного стока. От его края, срезанного наискосок сверху вниз, до воды, где находились «лягушки» было достаточно высоко, но на какую высоту могут прыгать эти самые твари, умеют ли они быстро ползать по шероховатой стене котлована, и насколько они агрессивны к людям, Евгений не знал, и выяснять этого ему совсем не хотелось. Едва мужчина увидел трубу, так сразу же и решил: именно через неё можно попасть в город, но сначала нужно подальше отогнать «лягушек». Женька ещё раз направил на них шпиль зонта, и мерзкие головы земноводных исчезли в мутной воде.
Первым делом, насколько это было возможно сделать сверху, он осмотрел конец трубы. Её жерло в диаметре достигало примерно полутора метров. Толщина трубы не отличалась от толщины танковой брони, и особенно радовало то, что её край был косо срезан, как шашкой срублен и будто даже оплавлен чем-то. Если бы он располагался под прямым углом, то забраться в трубу было бы весьма проблематично. У капитана милиции, хотя и было тренированное спортивное тело, но все-таки не такое гуттаперчевое, как у Даниеля Смита1.
Мысли в голове понеслись стремительно. Мужчина встал на кромке котлована, прямо над трубой, и достал из кармана рюкзака капроновую верёвку. К ней братья по мере необходимости привязывали камень вместо якоря, когда рыбачили с надувной лодки. Затем он спустил один конец верёвки вниз и смерил её расстояние до трубы. Хватало даже с избытком. Потом он достал из рюкзака костровую треногу, сложил её в один стержень и забил его топориком на всю длину в мягкую землю у края серых плит. К оставшимся вверху кольцам он крепко привязал один верёвочный конец, подёргал – крепко ли, и остался доволен: стержень держал мёртво. От другого конца верёвки он отрезал кусок в полметра и привязал его к изогнутойрукоятке зонтика: получилась петля, куда опер сунул голову. Повесив зонт на шею, он другим концом верёвки обмотал себя вокруг пояса и тоже привязался. Скинув резиновые сапоги и убрав их в рюкзак, Женька решился на спуск. Клеёнчатыми перчатками с отрезанными пальцами и матерчатой подкладкой внутри (ими Евгений спасал от комаров оголённые кисти на рыбалке), он решил не пользоваться: скользко. Не решил он бросать и рюкзак: мало ли, что может ждать его впереди. Напоследок он опорожнил остатки воды в бутылке, набираясь последних сил.
С предельной осторожностью, ступая по шершавым плитам, насмерть вцепившись в верёвку, наматывая её попеременно, то на одну кисть руки, то на вторую, он по-альпинистски спустился на полированную поверхность трубы. От напряжения Женька взмок, и его колени слегка подрагивали – всё-таки голодные дни на мужской силёнке здорово сказались. Пройдя по трубе до самого её срезанного края, опер перевёл дух и уселся на краю сверху. Теперь ему осталось убедиться, что внутри трубы отсутствуют очередные зубастые страшилища. Женька снял с шеи
зонт и, аккуратно наклонившись, засунул его в трубу. Так он сидел несколько минут – тишина.
В трубе никто не завозился и никто оттуда не выполз и не вывалился, что опять весьма порадовало. Заметив на дне трубы сопливый чёрный ил, не внушающий доверия, он решил надеть сапоги, и кое-как их надел, с риском свалиться в воду к «лягухам». Потом он, всё так же держась за верёвку, готовый в любую секунду выскочить назад, тихонько спустился через срезанный край вовнутрь трубы. Тут, по-прежнему, было тихо. Наверное, даже можно было бы сказать «тихо и жутко», но к жути Женькин мозг уже адаптировался за последние десять дней, и с высоты своей адаптации смотрел на жуть теперь философски, расценивая окружавшую его покойную неизвестность не иначе, как затянувшийся сон, а увиденных им «щуку», «варана» и «лягушек» не более чем экзотических животных. Страх – да, тот присутствовал, но, как известно, только одни дураки ничего не боятся.
Только сейчас, очутившись в трубе, Евгений заметил, что верёвкой он «сжёг» кожу с ладоней почти до крови. Однако возиться с аптечкой, прижигать раны зелёнкой и заматывать их бинтом
Даниеля Смита1 – гуттаперчевый мужчина из США, пятикратный рекордсмен книги Гиннеса.
опер не посчитал нужным и решил потерпеть до лучших времён, держа в памяти двух красных «лягушек». Всякое могло произойти: сейчас они испугались девчоночьего зонта, а через пять минут могут преодолеть свою боязнь и решат полакомиться человечинкой, а поэтому, не теряя времени, нужно было двигаться вперёд.
Женька достал фонарь и попытался осветить им трубу, но он, уже почти разрядившийся, светил ничуть не лучше фингала под глазом. Его тусклый луч не пробивал темноту и освещал лишь ближайшие стены трубы. Евгений отвязался от верёвки, и, держа перед собой на вытянутых руках зонт и фонарь, присел на корточки и поплёлся по трубе гусиным шагом.
«Таких нормативов ни один мент в нашем отделе не сдавал. Мне за это не то, что значки ГТО, мне за это пятиборье медаль олимпийская полагается», - думал опер, тащась по трубе и вспоминая о том, что когда-то давно он видел у старшего брата посеребрённые и позолочённые значки, оставшиеся ещё со времен социализма и выдававшиеся школьникам за сдачу спортивных нормативов.
Труба оказалось длинной и конусной. По мере продвижения в ней, она увеличивалась в диаметре. Женька несколько раз останавливался и отдыхал. Потом он поднялся с корточек и пошёл уже полусогнувшись, а затем и в полный рот, всё так же держа впереди себя зонтик и фонарь. И вот впереди просветлело. Наконец-то Женька добрался до начала трубы. Она была встроена в круглый колодец, уходящий ввысь. Вверху колодец сужался и закрывался решёткой, пропускавшей дневной свет. В стену колодца были вмонтированы большие скобы. Что находилось у колодца внизу, ниже трубы водостока, Женька рассмотреть не смог. Его фонарь уже совсем не светил. Евгений нашарил в кармане монетку и из любопытства бросил её в бездну. Прислушался – тишина. Очевидно, колодец был очень глубоким или на его дне находилось что-нибудь вязкое, типа того же ила. Повесив на шею зонт, он убрал фонарь, вцепился в ближайшую к нему скобу, и начал подниматься наверх к решётке, бормоча под нос «Марш авиаторов»: - Всё выше, выше и выше Стремим мы полёт наших птиц, И в каждом пропеллере дышит Спокойствие наших границ! Если бы Женька знал, что со дна колодца за ним наблюдают четыре зоркихглаза, видевших в темноте лучше, чем он на свету, если бы знал, что под этими глазами находится пасть с шестью рядами зубов, он бы взлетел наверх автоматной пулей. Но наблюдающее за Женькой существо, способное ползать по абсолютно отвесной стене, и могущее догнать Евгения в несколько секунд, не решалось сделать это. Оно сидело на дне тихо-тихо, поскольку зонтик, висевший на Женькиной шее, смотрел своим шпилем вниз, прямо в эти четыре глаза.
Поднявшись по скобам до решётки, Женька прислушался: знакомые звуки городского шума радостно влетели в уши, и этот шум напоминал движущиеся автомашины. Очевидно, за решёткой находилась автострада. Решётка выглядела достаточно массивной и с виду казалась неподъёмной. Евгений уперся в неё одной рукой, опасаясь, что не сможет сдвинуть её с места и тогда снова придётся напрягать голосовые связки и орать во всю глотку «Помогите!», но решётка на удивление легко поползла вверх. Над ней тут же что-то промелькнуло. Даже нет! Это было ощущение мелькания, а глазами его уловить нельзя было! Послышалось что-то похожее на едва улавливаемый ухом короткий звук «ф-ф-ф!» и всё: ни намёка на шорох автомобильных шин, ни на звук работающего двигателя. Странно. Спустя две-три секунды, над решёткой опять донёслось непонятное ф-ф-ф-ф-ф! – словно ветер дул.
Женька сощурил глаза в щёлочки, прикрыл лицо ладонью на случай попадания в него сверху каких-либо неприятностей типа камушков, и, насколько смог, приблизил голову к решётке в надежде или разглядеть или же понять, что за предметы над ним «фыкают». Очередные звуки ф-ф-ф-ф, дунувшие в лицо теплым пылевым воздухом, дали ему основания полагать, что над решёткой всё-таки проносятся автомобили, и проносятся превесьма быстро. С какой скоростью они летят, определить было трудно, но за 200 км/час – это наверняка!
«Не-е-е… Такой хоккей нам не нужен!1 Уж близок час победы, но следует повременить», - решил капитан, ибо представил, как он выползает наверх, и его тут же сбивает несущаяся на полной скорости автомашина, раскатав по асфальту.
Женька надумал подождать, пока между «фыканьем» транспорта не наступит хоть некоторый перерыв. И, кстати, он правильно сделал, потому что героем чаще всего оказывается не тот, кто первым поднялся в полный рост и побежал в атаку, а тот, кто прячась за кочками, вторым дополз до вражеских окопов и потом награду получил. Конечно же, иногда и первые становятся героями, но, как правило, со скорбной припиской «посмертно».
А перерыв всё не наступал: машины неслись и неслись одна за другой, причём, теперь у Женьки сложилось ощущение, что определив их скорость за 200 км/час, он явно ошибся. Вот за 300, а то и больше – это да! Похоже, что никакими скоростными ограничениями эта автострада не страдала. Наконец, выдалось затишье. Мужчина резко поднял решётку и столкнул её в сторону, потом на долю секунды выглянул из люка – транспорта поблизости не было. Тогда он выскочил наверх, сдвинул решётку назад, на своё место, и метнулся к высокой серой стене, на лежащий у её подножья тротуарчик, который успел заметить. Сделал он это вовремя: несколько блестящих штуковин, сверкнувших как бенгальские искры в ночи, пронеслись над решёткой, да так молниеносно, что их невозможно было разглядеть, а почти бесшумный звук ф-ф-ф-ф, сопровождавший эти штуковины, был ничем иным как звуком рассечённого воздуха.
«Куда только местные гаишники смотрят?! Безобразие! - возмутился капитан и вместе с тем с удивлением отметил: - Однако же, шустро эти ёлочные игрушки по дороге катятся! Формуле один тут делать нечего! Наши гоночные машины против этих, как улитка против зайца!»
Женька запоздало взглянул вслед умчавшимся штуковинам, принятым им за автомашины, и огляделся: он стоял под уже известной ему серой пограничной стеной, которую только что миновал, на узком тротуарчике, где едва могли разойтись два взрослых человека. Перед ним лежала широченная, в сотню метров, гудящая мухой автострада. За ней стояли превысоченные серые небоскрёбы, бывшие, кажется, даже выше стены, все утыканные маленькими круглыми окнами, словно ёжики иголками. Окна напоминали светящиеся иллюминаторы кораблей в ночном море. Между небоскребами виднелись тощие проходы, точно щели в дощатом заборе. Ни деревьев, ни кустов, ни иной растительности нигде видно не было. Дорожное покрытие автострады и тротуара напоминало серый плоский шифер с круглыми пластиковыми вставками, и повсюду в нём мерцали встроенные фонарики.
Несмотря на всеобщую серость, неизвестная местность совсем не казалась унылой. Наоборот, она была величаво-торжественной и смахивала на обстановку в только что открывшемся новом дворце юстиции: камень, стекло и металл, вставшие на службу закону. И этот камень, и стекло с металлом говорили о том, что воздвигло их суровое государство, с присущим ему казённым стилем и со строгими геометрическими формами и линиями: ни-ни отклонения на градус, не то, что кособоко – за это сразу же расстрел на месте.
Вся эта обстановка, нависающая над головой, декорированная полированными плитами разных серых оттенков, с зеркалами, со стразами, с никелированными и хромированными элементами конструкций: отражающими, сверкающими и сияющими, сразу же давала человечишке понять: моя архитектурная неподвижность встала тут на веки вечные. И только движение неразличимой глазу техники, несущейся сломя голову по городской автостраде, напоминало собой непрерывно крутящийся пёстрый обруч, с дикой лихостью раскрученный каким-то динамо-монстром на титановой талии одинокого гигантского столба. От этой мелькающей пестроты в глазах рябило и думалось, что ты попал на сказочную гонку.
«Такой хоккей нам не нужен»1 – фраза спортивного комментатора Н. Озерова, сказанная им во время телерепортажа хоккейного матча между командами СССР и Канады (1972 г): канадцы допускалигрубую игру и устроили драку.
Как я указывал выше, автострада гудела не сильнее двукрылого насекомого, попавшего в паутину, а это свидетельствовало о том, что неизвестный город проявляет нетерпимость к любому механическому шуму, заботится как о своих «ушах», так и об ушах горожан, и это невольно вызывало уважение. Но, что же это за блестящие штуковины-искры, создающие этот самый крутящийся пёстрый обруч?
Едва Женька подумал об этом, как около него неожиданно остановилась одна из них. Штуковина встала будто вкопанная, и излучаемый ей блеск наполовину померк. Да, это действительно был автомобиль, но таких автомобилей Евгений в своей жизни никогда не видел. Он был в виде красного полукруглого колпачка, без окон и без дверей, в высоту чуть ниже и в диаметре чуть больше полутора метров. Верхняя половина автомобиля, включая крышу, была прозрачной, а его посадка настолько низкой, что никаких колёс под кузовом видно не было, и складывалось ощущение, что колпачок висит над автострадой на высоте каких-нибудь пяти сантиметров. Всё это Женькины глаза ухватили за две секунды. На Евгения снизу вверх, сквозь крышу, взглянули две пары любопытных глаз. Они принадлежали двум парнишкам лет тринадцати-четырнадцати, одетым в красное, под цвет авто, и оба пацана отчаянно смолили какими-то чёрными палочками – сигарами, наверное. А ведь их родители наверняка об этом не знают. Ещё Женька успел заметить, что в салоне блестящей автомашинки кроме двух кресел – водительского и пассажирского, да маленького рулевого колеса, торчащего прямо из-под ветрового стекла, ничего похожего на внутреннюю обстановку автомобиля его времени не было: ни рычага переключения передач, ни «ручняка», ни панели приборов, ни ремней безопасности. Мальчишки перекинулись меж собой парой фраз, после чего их лица из любопытных превратились в ярко-агрессивные, а потом машинка-колпачок вновь заблестела, бесшумно снялась с места, стремглав набрала скорость и скрылась из виду. Вот это чудеса!
Да, представьте себе: весь здешний транспорт имел супер-пупер технические характеристики, неизвестные ещё ни 21 веку, ни моему герою.
Агрессивные взгляды мальчишек набросили на Женьку тень беспокойства: он ещё ничего не успел натворить в этом городе, а ему уже тут не рады. Всем своим нутром опер почувствовал, что нужно срочно «линять», где-нибудь затаиться на время и осмотреться, а не торчать на тротуарчике «тополем на Плющихе». Евгений быстро двинулся вдоль пограничной стены, надеясь выйти к пешеходному переходу. Он прошёл не менее двух километров, но тщетно: ни переходов, ни светофоров. На тротуарчике людей мужчина тоже не встретил, что наталкивало на вопрос: для чего же он тогда сделан, если по нему никто не ходит? Или, может быть, ещё час-пик для пешеходов не наступил? Трижды рядом с Женькой притормаживали круглые машинки-колпачки, и трижды из них на путника таращилась молодая человеческая поросль.
Глядя на неё, Женьке казалось, что на некоторых лицах этой поросли он отчётливо видит отпечатки ранней взрослости или откровенной неприязни. Впрочем, казалось – это ещё не факт того, что видишь в действительности. Порой и добрая корова злым чёртом кажется и, помня об этом, Женька трижды украдкой крестился. После того, как затормозила четвёртая машинка, и её водитель показал мужчине язык, а потом скроил свирепую рожу, Евгений решил принять срочные меры к эвакуации и, как можно быстрее, убраться из этого поля всеобщего обозрения, поскольку оно настораживало его всё больше и больше. Он запрятал висящий на шее зонт под куртку, чтобы не мешал при беге, выбрал момент, когда в движении машинок случился короткий перерыв, собрал все свои силы и рванул через автостраду к небоскрёбам.
Но едва Женька шагнул с тротуарчика, как тут же откуда-то сверху раздался дикий писк:
- Внимание! На автотрассе 13-ой улицы пешеход! Внимание! На автотрассе 13-ой улицы пешеход! Аварийная ситуация! Всем водителям прекратить движение!
«Из люка вылезал, ничего не верещало, теперь же резаной свиньёй визжит!» - мелькнуло в Женькиной голове. Выходит, что видео наблюдение в этом городе всё же имелось и его засекли. Как быстро он ни бежал, но всё-таки миновать автостраду не смог. С обеих сторон от него резко затормозили сразу же несколько «колпачков», и из них, как он смог заметить, на него, бегущего, опять смотрели молодые лица.
Добежав доконца автострады, Женька перепрыгнул через такой же узенький, как и у стены тротуарчик, и вклинился в проём между серыми домами-небоскрёбами. Тут едва можно было развернуться. Женька отдышался. Вот теперь можно было и мысли упорядочить. Куда же это он всё-таки попал? Что это за город? И улицы под номерами, словно в Америке, иархитектура довольно необычная для Российской Федерации, и подростки носятся в удивительных машинах на бешеной скорости! Да разве можно позволять малолеткам управлять такими мощными аппаратами, тем более что эти персонажи вовсе не отягощены таким понятием как гостеприимство?! Женьке снова вспомнилась девчонка-попутчица: её красивое лицо, её низкий голос с прорывающимися в нём интонациями мяукающего львёнка, и её непривычная манера разговаривать – со слогом салонной дамы из конца 19 века. Неужели эта милая девочка отсюда, из этой самой Лилипутии? Невольно пробежали мурашки по спине.
«Придётся разруливать по ходу дела! - решил про себя Евгений. - Именно затем я сюда и пожаловал, чтобы найти её и во всём разобраться!»
Начинать разбираться он решил с малого, со своих ладоней: они «горели» всё сильнее и сильнее. Мужчина густо замазал все ссадины зелёнкой и заклеил их всем имеющимся у него пластырем. Не ахти, какая получилась красота, но стало легче. Занимаясь ладонями, он обратил внимание на материал, из которого были сделаны дома, стоявшие слева и справа от него. Нет, они были сделаны не из камня и не из бетона, как ему первоначально показалось. Они были словно пластмассовыми, и поскольку нигде не было видно никаких швов или соединений, складывалось ощущение, что они снаружи целиком облиты этим серым блестящим пластиком. Евгений из интереса постучал ногтем по одной стене дома и к своему удивлению услышал тихий звон – как будто он ложечкой по пустому хрустальному бокалу постучал. Опять чудеса!
Закончив с ладонями, Женька протиснулся к углу дома и осторожно выглянул из-за него.
Перед ним разлёгся большой городской двор в окружении четырёх небоскребов с круглыми окнами. Подъездные двери домов, а их у каждого было по десять штук, имели овальную форму, как раз под рост подростка. Около дверей к стенам небоскрёбов, по всей их километровой высоте, были пристроены синие непрозрачные цилиндры. Женька предположил, что это, вероятно, наружные лифты. Все нижние этажи домов были застеклены, будто магазинные витрины, но, что находилось за их сверкающими и отражающими стёклами, было не видно. Над каждой такой витриной имелась своя горящая надпись: «Продовольственная лавка», «Нежные услуги», «Досуговая», «Всё, что душе угодно», «Забегайте, не пожалеете!» и ещё какие-то названия, скрываемые кронами деревьев. Ими и густым кустарником был обсажен весь двор по периметру, и все они, как один, были аккуратно пострижены. Кусты имели «причёски» в виде квадратов, а деревья, в виде шаров.
Для того чтобы рассмотреть всю округу досконально, следовало как-то пробраться к середине двора. Одно дерево находилось к Евгению ближе всех, и он рискнулспрятаться за его толстым стволом. Ствол, и растущие перед деревом кусты, достаточно надёжно скрыли опера от любопытных глаз. Отсюда он продолжил осмотр. Между домами находились широкие проезды для «колпачков», – так для себя Женька окрестил круглые блестящие машинки. Их во дворе стояло не менее сотни. Они были самых разных цветов, но все одной марки и явно не для взрослых. Во всяком случае, не для Женькиного роста: мужчине в таком автомобиле пришлось бы ехать, поджав колени к животу. Одинаковость всей этой техники уже свидетельствовала хотя бы о двух местных правилах: первое – здесь никому не позволено выделяться и подчёркивать свой статус, и второе – тут в почёте лишь один отечественный производитель.
Посреди двора лежал стадион, состоящий из шести цветных кортов, обнесённых сеткой и покрытых сверху прозрачной сферической крышей. В первом корте с зелёной травкой два десятка пацанов самозабвенно гоняли мяч. Во втором, с синим расчерченным покрытием, мальчишки и девчонки совместно играли в волейбол. В третьем корте – ледяном и белом, юноши ожесточённо рубились в хоккей с шайбой. В четвёртом – бурого оттенка, мелкие, но накаченные хлопчики подымали штанги и гири. В пятом – песочной окраски, подростки крутились на турниках, прыгали в высоту и в длину. В шестом – под цвет нержавеющей стали, юные фехтовальщики и фехтовальщицы безжалостно кололи друг друга рапирами. Вокруг кортов на беговых дорожках быстроногие девчонки с визгом штурмовали барьеры. Всем спортсменам с виду было от тринадцати до семнадцати лет, и все они были одеты в блестящие, облегающие тела костюмы разных цветов. Обычно в такую одежду в кинофильмах обряжают космических героев или пришельцев из будущего. Но костюмы тех героев и пришельцев выглядят или нереально кричаще или загадочно, а тут – норма нормой, и их блеск даже в глаза не бросался. Между футбольным и волейбольным кортом стояла подростковая троица: два пацана и девчонка. Они не принимали участие в играх, лишь наблюдали за ними и переговаривались между собой. Вся троица была одета по моде периода НЭПа в Советской России. На щёгольских парнях были соломенные канотье, клетчатые пиджачки и брючки «дудочкой». В руках они вертели тонкие тросточки. На их рафинированной подружке было прямое розовое платье до колена с заниженной талией и шляпка-клош. Одна рука девчонки была в красной перчатке до локтя, и в этой руке она держала раскрытый зонтик от солнца, которого на небе по-прежнему не было видно, но которое откуда-то сверху палило. Другая рука у девчонки была оголена: в ней она держала вторую красную перчатку и лениво помахивала ей.
Женька ещё раз проанализировал окружающую его обстановку: как будто бы ничего из ряда вон выходящего. Если бы не странные костюмы ребят, да, может быть, присутствующая взрослость у некоторых лицах, так пионеры пионерами! Развлекаются в лагере в летний день! Разве что не ругаются, как у него под окнами матерится дворовая шпана, играя в тот же футбол.
Иногда кто-то из ребят кричал с досадой в голосе:
-Николаша, ять! Ты почему мне пас не отдал? Я же был открыт, ять!
- Ты сам, ять, ёрки-горки, хорош! - запальчиво отвечал Николаша.
Вот и все немудрёные ругательства. Даже непривычно на слух. Если бы мальчишки передэтим «ять» добавляли хотя бы часть слова, начинающуюся на букву на «б», то Женька, сам любивший крепкое словцо и частенько его употреблявший, наверняка бы уверился: он точно попал в своё далёкое хулиганистое детство.
Девчонки на волейбольном корте звонко визжали, и если забивали противнику гол, то от радости прыгали и целовались. На хоккейном корте вовсю пошла силовая борьба, затем переросшая в потасовку. Женька пригляделся к ней и поморщился: в коммунальной квартире № 16 дома № 7 на улице Садовой, пьяные баба Маня с тёткойШурой из-за дяди Пети лучше махались. Гири, поднимаемые накаченными мальцами-пареньками, больше десяти-двенадцатикилограммов явно не весили, а если на турниках гимнасты делали чистую «склёпку», то это приветствовалось на «ура». Взрослых поблизости всё так же нигде не было видно.
«Да, не всё в порядке в королевстве датском! Подростки предоставлены сами себе,тренера нет, а надо бы…» - подумал Женька и переключился на фехтовальщиков: как-никак, а он был шпажистом – мастером спорта, причём в своё время начал с рапиры и до сих пор испытывал к ней большое уважение. Понаблюдав за рапиристами, Евгений вспомнил слова Аркадия Райкина из его монолога, касающегося прошлого и настоящего: «Есть. Конечно, есть. Кое-что есть. Но... не то». И это суждение было верным: подростки – они всюду подростки. Уже не дети, но ещё и не взрослые.
Женькино внимание опять привлекли костюмы и свежий вид ребят. Евгений потрогал свой давно не бритый подбородок, считай, уже бородёнку, оглядел свой спортивный костюм и резиновые сапоги с прилипшим к ним чёрным трубным илом, поправил рыбацкую куртку и подумал, что, наверное, он выглядит на фоне молодежи древним мамонтом. Не поэтому ли на него так осуждающе смотрели на автостраде? Но, за что же его осуждать? Да, внешний вид у него не парадный – походный, однако одежда не грязная: недаром он каждые два дня полоскал её в болотной воде. Даже в канализации не запачкал, да и сапоги не так, чтобы измазал – вполне терпимо. Нет, одежда тут ни при чём. Видимо, он сам выглядит не так, как тут принято.
Вывески магазинов, а Евгений не сомневался, что это были магазины, обостряли давно мучивший его голод, но выйти из укрытия он пока остерегался, прислушиваясь к своему внутреннему милицейскому чутью. Больше всего ему хотелось зайти в «Продовольственную лавку» и купить там чего-нибудь поесть, по возможности побольше и покалорийнее, но он не знал, какие в этом городе в ходу деньги и лишь предполагал, что совсем не те, которые были у него с собой. Впрочем, и бывших у него сейчас хватило бы всего напяток дешёвых пирожков, потому что те пятьсот рублей, взятые им на рыбалку на всякий случай, так и остались за «козырьком» в салоне «десятки», как и его водительские права и документы на автомашину. Только сейчас Женька задумался: а почему он не взял в своё путешествие ни денег, ни документов? Ведь даже не вспомнил о них! Что подсказало ему о том, что брать их незачем, и что ни с документами, ни с его автомобилем ничего не случиться? Опять внутреннее чутьё? Нет, что-то иное, сейчас непонятное ему.
Так стоял он минут двадцать, внимательно рассматривая двор и дома, и вслушиваясь вбойкую речь ребят. Кое-какие упоминаемые ими слова ему были совсем непонятны, например, «тартарузия», «манлихазен» или «бунлидуто». Для себя Женька решил, что это некий местный молодёжный сленг, показавшийся ему сейчас детским и смешным. В своё время, будучи подростком, он тоже «понты колотил», вставляя в свою речь бывшие в ходу приблатнённые словечки, такие как «чувиха», «шнопак», «заколдырился» и кучу прочих, чем вызывал строгие нарекания со стороны матери, всю жизнь боровшуюся за чистоту и литературность речи своего младшего сына, однако сам Женька на этот счёт никаких угрызений совести до сих пор не испытывал. Сейчас мнение у него сложилось одно: этот дворик есть маленький городок в большом неизвестном городе, и здесь можно жить, не выходя за его пределы.
В это время из прохода между небоскрёбами вынырнула и подъехала к стадиону небольшая белая машинка, с виду УАЗ-буханка, но без окон и дверей и совершенно гладкая со всех сторон. На крыше машинки горели и вращались красные фонарики, наподобие милицейских мигалок. Кто и как управлял этим транспортом, было неясно, и Женька решил, что машинка управляется дистанционно. На её боку горела надпись: «Лакомка – 13. Всё, что захочешь!»
Во дворе заиграла весёлая ярмарочная музыка, и звонкий голос закричал:
- Лакомка для всех! Сегодня кроме прежних угощений – новинка: ароматные булочки с лялием, горячие бублики с корнелем и пивной труль с нежными сырками!
Эти смешные слова: лялий, корнель и труль невольно вызвали у Евгения улыбку, и ему представилось, как эта реклама прозвучала бы в его городе: «Сегодня кроме прежних угощений – новинка: ароматные булочки с сахарной пудрой, горячие бублики с маком и свежее пиво с пошехонским сыром!». А потом, ощущая возникшее в нём озорство, и мысленно назвав слова лялий, корнель и труль другими, теперь уже жаргонными словами, он представил другую рекламу: «Сегодня кроме прежних угощений – новинка: ароматные булочки с коксом, горячие бублики с ханкой и бормотуха с плавленым сырком!». В какой-то миг Женьке захотелось рассмеяться, но он тот час одёрнул себя: «Меня от голода уже посещают извращённые мысли! И надо же умудриться сравнить лялий, корнель и труль с кокаином, опием и портвейном?! А, впрочем, как знать, чем они тут питаются? Что это за лялий, корнель и труль? Ведь почему-то пришли мне на ум эти мысли?»
Борта машины раскрылись надвое, представив Женькиному взору стол, весь уставленный коробочками и баночками. Игры на двух-трёх кортах стадиона временнопрекратились, и два десятка девчонок и мальчишек поспешили к машинке-лакомке. Из своего укрытия Евгению было не очень-то видно, что именно берут ребята со стола, но что все они потом, отойдя от машинки, с аппетитом едят из пакетов и кульков и пьют из баночек и стаканчиков, видно было хорошо. Ещё Женька заметил, что за еду никто ни с кем не расплачивается – берут, что хотят, и едят. «Шведский стол» да и только. Мужчина переглотил сухой комок в горле и вздохнул. Особенно в голове застряли слова «горячие бублики». Эх, сейчас бы бублик! Пусть даже холодный! Машинка скоро уехала, и ребята возвратились на корты к спортивным состязаниям.
Два пацана и девчонка из Советского НЭПа, наблюдавшие за играми, допили из маленьких баночек свои «пивные трули» или ещё что-то там, а затем по очереди метко закинули пустые баночки в урну, стоящую неподалёку, приветствуя при этом единоличное умение забрасывать банку общим возгласом: «Оппа!» Потом они, как по команде, повернулись к Евгению спинами и одновременно закурили, причём настолько быстро, что у опера сложилось впечатление, будто «нэповская» троица с ловкостью фокусника извлекла откуда-то из анналов своей одежды уже зажженные сигареты, вставила их в губы и тут же задымила ими. Хотя… задымила – это громко сказано: лишь некий беловатый пар исходил от этой троицы, не более. Булочки, бублики и сырки перетерпеть ещё можно было, но сигареты!.. Курить захотелось страшно! Женька не выдержал и решил ещё раз засветиться.
Он смело подошёл к паренькам и девчонке:
- Здравствуйте, ребята!
Те повернули головы в его сторону. У подростков во ртах торчали короткие зелёные палочки, мало похожие на сигареты. Скорее всего, они напоминали маленькие шариковые ручки. Женька удивился: если это не сигареты, то тогда от чего же беловатый пар? Ещё он сразу же обратил внимание на то, что один паренёк в канотье и девчонка в шляпке, судя по их физиономиям, уже дважды были совершеннолетними – это наверняка, да и третий пацан давно вышел из того возраста, когда мама с папой запрещают курить. Несмотря на взрослые лица, щёки этих ребят отдавали той детской персиковой свежестью, какая порой толкает к желанию ласково их ущипнуть и с умилением произнести: «Вот бутусики-то!»
Несколько подростков прекратили игру на кортах, подошли к сетке и стали гостя пристально рассматривать. Остальные же никакого внимания на Женьку не обратили и в том же темпе продолжали заниматься своим спортивным делом.
Только один парень, по обращению к нему сверстников – Николаша, раздражённо сказал:
- Нашёл ребят! Что вы на него уставились, господа? Обыкновенный неадаптатор! Пусть убирается по-хорошему на свою тридцатую улицу!
Между тем «нэповская» троица осмотрела Женьку с ног до головы, причём тот подросток, уже получивший от родителей разрешение курить, ещё и достаточно брезгливо.
- Что вам угодно, сударь? - недружелюбно процедил он, потом затянулся своей «шариковой ручкой», вынул её изо рта и выпустил из лёгких паровую струйку.
Женька понял, что это всё-таки сигарета, но какая-то неизвестная ему.
- Будьте добры, угостите, пожалуйста, сигаретой.
- А в лавке уже не дают? Или тебя туда не пускают? - зло засмеялся второй пацан с лицом сорокалетнего ловеласа и с угрозой добавил: - Иди-ка ты, милок, отсюда подобру-поздорову! Топай давай!
Девчонка с зонтиком легонько стукнула пацана по клетчатому плечу пиджака своей красной, снятой с руки перчаткой и, не вынимая изо рта зелёной сигареты, заметила:
- Антон Иванович! Опять вы за старое, забияка этакий? Ведь у вас уже есть два строгих предупреждения. Не хватит ли, сударь?
Потом она обратилась к Женьке с вежливой грубостью:
- Вы бы, в самом деле, не доводили до греха. Шли бы своей дорогой.
- И чем быстрее, тем лучше, - поддержал её паренёк-ловелас, поднимая свою трость и затем многозначительно похлопывая ей по раскрытой ладони.
- Господа! Не смейте задевать человека! - вдруг вступилась за Евгения одна из девочек с волейбольного корта. На её жёлтой блестящей майке, на груди, алела надпись «Староста - Iк». Девочка вышла из корта и приблизилась к Женьке. Судя по лицу, ей было уже более двадцати лет, и она была довольно красива.
В её голосе звенели властные ноты:
- Зачем вы вступаете в конфликт, господа?
- Это не мы вступаем, а этот неодаптатор… - начал было оправдываться пацан-ловелас, но Староста - Iк жёстко перебила его:
- Я вижу и слышу, сударь, кто кому хамит! Как вам не стыдно? Смотрите, какой наш гость худой и… непривлекательный. Наверное, он ещё не успел пройтивозрастную адаптацию или же заблудился. Ведь так, сударь?
- Заблудился… - немедленно согласился с ней Евгений и ласково добавил: - …сударыня. А худой и непривлекательный я потому, что давно не кушал.
Староста - Iк искренне удивилась его словам и затем, показав рукой на ближайшую витрину с надписью «Продовольственная лавка», сказала:
- Так, что же вы ждёте, сударь? Зайдите, и все ваши проблемы решены! - а потом она строго обратилась девочке в шляпке-клош: - Ольга Эдгаровна! С какой это стати вы курите паларат-сигареты, запрещённые сто пятьдесят восьмым городским эдиктом прошлого года? Разве у вас есть разрешение губернатора?
- Да, у меня есть, сударыня, - тут же ответила девчонка в шляпке-клош, названная Ольгой Эдгаровной. - Его срок истекает через восемь дней.
- А у Антона Ивановича и Никиты Константиновича оно есть? - с прежней строгостью спросила Староста - Iк, смотря на пареньков.
Те молчали, и Ольга Эдгаровна поспешила вступиться за них:
- Это я осмелилась угостить господ паларатом. У меня нынче именины. К тому же паларат всего лишь третьей категории. Простите меня великодушно, сударыня, – виновата. Больше такого не повторится.
Слыша этот разговор, Женька отметил: «Видимо, этот запрещённый паларат – наркота какая-то. Недаром мне пришли мысли о кокаине, опии и портвейне».
В это время Старосту - Iк окликнули подруги, и она, погрозив троице пальчиком, вернулась на свой корт. Что же, незваного гостя не погладили, но и не закусали, а, следовательно, не так уж всё и плохо.
Евгений, направившись в «Продовольственную лавку», услышал, как пацан-ловелас произнёс ему в спину:
- Не будь Анастасия Архиповна старостой нашего первого квартала, получил бы ты сейчас и закурить, и покушать, вахлак!
Женька на эту реплику не отозвался и с неприязнью подумал: «Навтыкал бы я вам сейчас, щенки – господа да судари, по первое число за неуважение к старшим, да только статус не позволяет мне детишек трогать. Однако что же это за возрастная адаптация, и почему грубиян по имени Николаша решил, что я с тридцатой улицы?»
Ему вдруг вспомнилась некогда прочитанная статья, касающаяся педагогики и психологии. В ней говорилось о том, что в период «переходного» возраста подростки 13-16 лет относятся к своеобразной группе риска, к числу одной из раздражённых жизнью прослоек человеческого общества, и поэтому в эту пору паренькам и девчушкам свойственно не регламентируемое поведение, которое всегда сопровождается, охватывающей их юные организмы, повышенной сексуальностью, агрессивностью, эгоизмом, нигилизмом, идеализмом и завышеннойсамооценкой, в общем, сплошной эмоциональной нестабильностью. И вот теперь, шагая к «Продовольственной лавке», Женька надеялся на то – да что там надеялся! – он был просто уверен в том, что искомая им хозяйка удивительного зонтика вовсе не страдает этой самой сплошной нестабильностью и относится к категории взрослых людей. Но, где же ему найти эту взрослую категорию?
Ещё за время произошедшего разговора Евгений успел рассмотреть, что у всех подростков без исключения, но у кого-то к правой мочке уха, а у кого-то к левой, была прилажена не то клипса, не то серёжка. Эти украшения были маленькие и одинаковые по размерам, но разные по цвету, как те же разноцветные машинки-колпачки и спортивные блестящие костюмы. Видимо, цветовое различие в этом городе имело какое-то значение. И ещё он заметил, что у всех девчонок на лицах отсутствует какая-либо косметика, а в их-то годы «наштукатуриваться» – это без комментариев!
Итак, «Продовольственная лавка»!
Перед Евгением открылась невысокая овальная дверь, он наклонился и шагнул за порог. Тут же вспыхнул яркий, но, не раздражающий глаз, мягкий свет, заиграла тихая плавная музыка, и аппетитно запахло: тоненько и возбуждающе. Женька оказался в небольшом уютном зале с низким потолком и с гладкими стенами из приятных вкусных оттенков. В центре зала стоял белый прямоугольный ящик, чем-то напоминающий банкомат. Всё вокруг сияло ослепительной чистотой, но никаких продуктов в продовольственной лавке и в помине не было, не говоря уже об обслуге и о посетителях. Едва Женька остановился, даже не успев удивиться, как стены лавки стали прозрачными, представив его взору всё своё содержимое, а «банкомат» засветился, и откуда-то сверху прозвучал весёлый девчоночий голос, напомнивший ему голос ведущей из «Пионерской зорьки»:
- Здравствуйте, сударь! «Продовольственная лавка» 13-ой улицы Нового Нового города рада приветствовать сегодняшнего 16-го покупателя! Выбирайте продукты и делайте заказ!
- Непременно сделаю, - отозвался капитан, осматриваясь и стараясь казаться весёлому голосу компетентным покупателем. - Сейчас, только выберу нужное…
Он стал разглядывать прозрачные стены, состоящие из стеллажей от пола до потолка, укомплектованные разными цветными баночками, коробочками, пакетиками, тюбиками, колбочками, бутылочками и прочей тарой самых различных форм, начиная от пирамидальной и заканчивая шприцевидной. Вся эта стеллажная начинка по своим размерам была точно игрушечной, как будто бы предназначенной для куколок и пупсиков. На каждом стеллаже имелись надписи, указывающие на наименования продуктов, находящихся внутри них, и часть слов в этих надписях была родной и понятной: мясо, рыба, колбаса, овощи, фрукты, напитки… Другая часть слов в надписях была чужой и неизвестной: конлексон, эльмахен, штукс, бульзен, сойрог, и так далее, и тому подобное. Аналогичные различия были и у названий всей этой еды, запрессованной в детские кульки-тюбики: «Стандарт», «Речной дар», «Утренняя», «Свежесть», и здесь же чужое: «Жимшан», «Чельчеделли», «Фойтроверкс», «Ульдана» и прочие, и прочие, не пересчитать. Некоторые из названий было даже трудно выговорить. Ну, как вам, например, нравится такое: «Эльверзибельманайхерская». На слух хорошо усваивается только последняя часть слова, начинающаяся с буквы «х», а это наталкивает на мысль о том, что этот продукт и на вкус такая же буква.
«Интересно, - думал Женька, смотря на кушанья, упрятанные в компактные упаковки, - а кроме «дохлых французов»,1 как назвал бы эту пищу мой старший брат, тут водится что-либо существенное? Не этот сухпай, а, к примеру, горячие курицы гриль, копчёное сало, жареные котлеты или, на худой конец, беляши с чебуреками? Вряд ли можно наесться содержимым всех этих аптекарских пузырьков».
Но нет, ничего подобного прозрачные стеллажи лавки не предлагали: одни лишь баночки, коробочки, пакетики, тюбики… Эх, видно ему придётся жевать то, что в них находится. Чай не отравится он? Чай съедобным здесь торгуют? Однако чем же за эти чудные мясы-колбасы нужно расплачиваться, и сколько они стоят? Никаких ценников на стеллажах не было. Исходя из того, что Женька тут уже увидел и понял – пищу все здешние жители получают бесплатно. Но он же не здешний, не Ново-Новогородский пацан? А если ему предъявят счёт на круглую сумму, да ещё и в неизвестных денежных купюрах? Впрочем, сказать: «Ой, я кошелёк дома забыл, сейчас сбегаю», а потом отчалить из этой лавки консервного изобилия всегда можно. Правда, уйдя, возвратиться за товаром уже не придётся. Что поделаешь – жизнь такая: или плати за неё, и тогда кушай на здоровье, или не плати, и тогда голодай до смерти.
В 1809 г. французский кондитер Никола Франсуа Аппер изобрел консервы в жестяных банках, названными обывателями «дохлый француз». В данном случае так называл консервы старший брат Евгения – Леонид.
Женька уже открыл было рот, чтобы обратиться к «Пионерской зорьке» и начать выяснять у неё особенности местной купли-продажи, как позади него послышались голоса: две девочки в фехтовальных костюмах, разговаривая на ходу, зашли в продовольственную лавку. Их сразу же
поприветствовал уже знакомый Евгению весёлый голос, назвав 17-й и 18-й покупательницами. У первой фехтовальщицы было двадцатилетнее лицо, с ещё девичьим любопытством в глазах, а у второй оно выглядело старше лет на десять, с уже женской опытностью и капризностью на красиво очерченных губах, но по фигуркам обеим девочкам было от силы лет по пятнадцать. Они с мимолётным интересом взглянули на длинного небритого дядьку в грубой одежде и в сапогах, топчущегося у стеллажей, и с двух сторон подошли к белому «банкомату».
Евгений аккуратно приблизился к девочкам-подросткам и, делая вид, что рассматривает баночки с напитками, стал исподволь наблюдать.
Первая девочка с лицом двадцатилетней девицы, подойдя к засветившемуся ящику с правой стороны, сразу же нажала верхнюю кнопку и сказала ему:
- Заказ на дом на две персоны, к позднему ужину, для самостоятельного употребления: набор «Тёплый вечер», 1/17 сойрога «Девичья ночь», 1/17 ветчины «Нежная», 1/2 нормы «Альфа» и 1/2 «Зубастого» для девушек. А сейчас мне на одну, и тоже самостоятельно: норма мороженого «Катенька» и пачка сигарет «Атака».
- Мороженое в люнкаль-тюбике или в форте-пакете? Сигареты с яблочным стержнем или с пенным земляничным наполнителем? - спросил «банкомат» всё тем же голосом ведущей из «Пионерской зорьки».
- Ты, что же, Дашка, забыла? Как обычно.
- Простите за уточнение, сударыня, но ваш вкус за последние два дня девять раз менялся, - пояснил «банкомат» голосом, ставшим до приторности услужливым.
- И в люнкаль-тюбике и с пенным земляничным, - последовал ответ.
- Ваш заказ будет доставлен на дом в 19.58, - подвёл итог «банкомат».
Затем внутри него звякнуло и изнутри выдвинулась полочка. На ней лежал маленький тюбик, как будто с детской зубной пастой и такая же маленькая коричневая пачка сигарет. Взяв их, девочка убрала пачку в нагрудный карман куртки, отошла в сторону, пальцем сдвинула крышку тюбика и стала с наслаждением выдавливать его содержимое в рот.
Вторая девочка с лицом тридцатилетней женщины, тем временем, стоя с левой стороны от «банкомата», вела с ним такой диалог:
-Сейчас на одну, самостоятельно: полную норму 19 % -го напитка «Клинок».
- Вам запрещено, сударыня, - извиняющимся тоном прощебетал «банкомат». - Вам разрешён лишь полуактивный 7%-й, или общий 10%-й напиток «Холод».
-Почему мне до сих пор запрещено?! - недовольно фыркнула покупательница, и капризность на красиво очерченных губах её тридцатилетнего лица с жизненным опытом превратилась в откровенную злость.
- Извините, сударыня, но у вас в этом месяце было два строгих предупреждения.
- Когда же мне будет можно?!
- Если вы останетесь у нас в гостях, то ровно через двадцать дней, восемь часов, шестнадцать минут и десять секунд, - тут же сосчитал и проинформировал свою клиентку «банкомат».
- Ять! Хорошо! Давай полуактивный 7%-й! И ещё на одну, самостоятельно: люнкаль-тюбик «Глашки» и сигареты «Крест» с сарданновым наполнителем.
«Банкомат» выдал девочке баночку, тюбик и коробочку. Она немного подумала и добавила:
- Дашка, дай-ка мне ещё 1/36 пассивную «Пышку», вводом.
В прозрачной стене продовольственной лавки открылась дверца: за ней находилась крохотная комнатка. По белому полу побежала светящаяся красная стрелка, указывающая на неё, и по ней капризная девочка-дама зашла в предложенное помещение. Дверца закрылась. Прошло не больше полуминуты, и девочка вышла оттуда, застегивая на ходу ворот куртки.
Проходя мимо Женьки, юные фехтовальщицы вновь покосились на него, и перед самым выходом из лавки любительница мороженного «Катенька» спросила у любительницы напитка «Клинок»:
- Саша, а если бы этот длинный из наших был, быстро бы ты его заколола?
- Спустя пять секунд, после того, как он взял бы рапиру, - ответила девочка-дама.
Женька, услышав это, обернулся, но девчонки уже вышли из лавки. Рассуждая о том, уж, не в коммунизм ли он попал, обещанный когда-то Советской властью трудовому народу: всё даром бери – не хочу, опер шагнул к «банкомату» и нажал верхнюю кнопку.
«Банкомат» по имени Дашка звякнул и сказал:
- Сударь! Вы определены как житель Старого Нового Города. Подтверждаете это?
Задав себе вопрос: «А почему бы и нет?» Евгений смело ответил:
- Да! Подтверждаю!
- Потребуется ли вам рекомендация по выбору продуктов? - опять последовал вопрос.
- Да! - ответил Евгений, исходя из того, что рекомендация это ещё не указание, обязательное для исполнения, хотя в России, как правило, всякая рекомендация, поступившая сверху, и есть не что иное, как самое настоящее указание. А если к слову «рекомендация» ещё приплюсовать слово «настоятельная», так и всякий разговор излишен – это приказ!
- В соответствие с 10-м пунктом 24-го раздела пищевой таблицы 13-ой улицы нашего города вам рекомендуются к употреблению натуральные продукты питания группы III, 3-го класса усвояемости, с привычными вкусовыми качествами, с адаптирующими свойствами, однако не дающими повышенной активности.
- Давайте, - согласился Женька, - хотя активности мне не мешало бы.
- Сударь, ваш организм ослаблен стрессами и голодом на 35%, поэтому в целях его полной сохранности продукты групп I и II, 1-го и 2-го классов усвояемости исключаются.
Евгений на пару секунд озадачился: это откуда же «банкомату» Дашке известно о том, что он давненько не ел и в пути хорошенько понервничал?
- Извольте сделать заказ, сударь, - между тем предложил «банкомат».
- Сейчас, на одного: колбасы, хлеба, чаю и пачку сигарет. Все продукты на ваш выбор и вкус, - ответил мужчина, стараясь говорить, как девчонки-фехтовальщицы.
При слове «хлеба» Дашка проинформировала:
- Вами использовано устаревшее понятие из СНГ – хлеб. Необходимо исправить его на слова «Основа ЭСТ III». Подтверждаете?
Евгений вновь ответил утвердительно, – куда деваться моряку с подводной лодки, – отметив, что аббревиатура СНГ ещё никогда так приятно не радовала его слух, как сейчас.
- Для самостоятельного употребления или вводом? - уточнил «банкомат».
- Вводом – это что?
- Через любую контрольную точку вашего тела.
- Нет, нет! Самостоятельно! - протестующее отмахнулся Женька, ощутив дискомфорт после слова «контрольную» – ещё этих точек ему не теле не хватало, и, поняв, почему девочка-дама, выйдя из комнатки, застегивала ворот куртки. Вероятно, питание в этом городе можно было получить каким-нибудь способом, типа укола.
«Банкомат» выдал узкую длинную пачку сигарет под названием «Табак – крепкий кулак», банку чая «Обеденный», банку колбасы «Городская» и плоскую коробочку «Основа ЭСТ III». Обе банки напоминали пивные, но в два раза меньше, а коробочка «Основы» была не больше папиросной коробки «Герцеговина Флор».
Поняв, что большим объёмом еды народ тут не балуют, он рассовал продукты в карманы рюкзака и решил: наглеть, так наглеть и попросил у «скатерти-самобранки»:
- Даша, можно вас попросить ещё об одной любезности?
- Всегда рада вам помочь, сударь.
- Хочу поесть прямо здесь, в лавке. Самостоятельно. Еда тоже на ваш вкус и выбор.
- Как вам будет угодно, сударь.
Прозрачная стена опять растворилась, но правее той комнатки, куда входила девочка-дама. От ног мужчины по полу к открывшемуся проёму вновь побежала красная указательная стрелка. «Со стрелкой верный перебор, - отметил опер. - Можно подумать, что я слепой, хотя, если сразу же десять посетителей захотят покушать в лавке, и каждый из них изъявит желание поесть в отдельной комнате, то этот умный банкомат-Дашка правильно думает: по указателю клиент приходит туда, где для него отдельно накрыто, и без всякой неразберихи».
Женька зашёл в тесный кабинет и уселся за круглый столик. Едва он сделал это, как столик посередине раскрылся, и оттуда вылезла круглая коробочка с влажными салфеткамидля рук. Было это весьма кстати, учитывая его лазанье по канализационному колодцу. Прохладное прикосновение салфеток, словно лечебным кремом смягчило ладони молодого человека. Ему показалось, что крем проник даже через слои пластыря, чему он несказанно удивился и обрадовался, после чего дважды «вымыл» салфетками руки. Потом из стены выдвинулся мини-подносик с двумя маленькими баночками коричневого и оранжевого цвета, и с двумя прозрачными ложечками. Женька сдвинул крышки с баночек и увидел внутри них две массы: одну студенистую, другую водянистую. Понюхал – пахло съедобным, правда, не ясно каким, но назойливо призывавшим к еде, хотя внешний вид этого своеобразного комплексного обеда, довольно мизерного по объему, не обещал быть жирным и к обжорству явно не располагал. Однако, что же тут поделаешь? Как говорится: «На безрыбье и ракрыба». Женька глотнул водянистой массы – смахивало на фруктовый компот, тягучий и приятный. Потом попробовал «студень» – явная говядина. Что это было,не поймешь, но вкусно. Он начал со «студня»…
Черездве минуты с едой было покончено, и только тут он понял, что наелся, что называется «под завязку», даже тяжело стало. Обычно такая тяжесть у него случалась после тарелки мясных щей со сметаной, порции картофельного пюре с двумя домашними котлетами, стакана сладкого чая и пирожка с мясом, не считая трех кусков чёрного хлеба. А тут сто грамм непонятно чего, мало похожего на обычную еду, и тот же самый эффект! Женька вышел из кабинета, поблагодарил «банкомат» за сытный и вкусный обед и, как бы невзначай, добавил:
- Если бы теперь покурить и посетить комнату для мальчиков, то совсем бы прекрасно!
Засветившаяся, теперь уже же синяя половая стрелка, привела его туда, куда он попросил. Втуалете, к своему удивлению, Евгенийобнаружил только одни влажные салфетки, и хотя они вполнезаменяли как сухие, так и кран с водой – это было всё равно непривычно. Для себя мужчина отметил, что в Новом Новом Городе, куда он попал, изобилие и жёсткая экономия идут нога в ногу. Затем, усевшись в курительной комнате, Евгений с большим удовольствием открыл пачку с сигаретами «Табак – крепкий кулак», представляя, какое наслаждение сейчас получит его организм, истосковавшийся без никотина. Он достал сигарету длиной с карандаш. Из чего она была изготовлена – непонятно, с виду как будто бы из мягкого пластика. Одна половина сигареты была чёрная, другая белая, и на её обоих концах были надеты колпачки: на белой синий, на чёрной красный. Такими цветами на ручках водопроводных смесителей обычно обозначается холодная и горячая вода. Опер снял синий колпачок – ноль эффекта. Снял красный колпачок, и сигарета сама задымилась. Ага! Теперь стало понятно, как «нэповская» троица закуривала. Женька аккуратно сделал первую затяжку, помня об обещанном «крепком кулаке», но никакого «удара» по легким заядлый курильщик не получил. Странно… Он затянулся ещё и ещё раз, в полную мощь, однакокроме воздуха ничего во рту не ощутил. Дым от сигареты был, пар изо рта шёл – это да, но больше ничего, кроме едва-едва ощутимого вкуса табака. Сигарета так и тлела там, где задымилась в самом начале – без всякого пепла, и после десятой затяжки потухла также сама по себе. Мужчина попробовал поджечь сигарету зажигалкой, но голос Дашки взволнованно закричал:
- Внимание! Открытый огонь! Внимание! Открытый огонь!
Женька испуганно захлопнул крышку зажигалки и сунул её в карман. Потом он с минуту сидел и ждал, что может последовать за таким истеричным криком: душ с потолка или пожарная команда с брандспойтом. Но никто в кабинет не прибежал, и ничего ниоткуда не полилось. Это успокоило: выходит, что дали отбой тревоге. То есть, получается, что меры пожарной безопасности в продовольственной лавке выше всех допустимых пределов. Женька разочарованно повертел сигарету в руках и увидел на её белом корпусе мелкую надпись: «До утилизации используется 3 раза через каждые 3 часа». Вот тебе и на! Он слышал, что где-то за границей уже появились электронные сигареты, но ещё ни разу не видел их. Вероятно, это точно такая же штучка. Только вряд ли он попал в «заграницу», хотя бы потому, что здесь говорят по-русски. Мужчина посмотрел на свои часы. По-прежнему, 17.00. Как ему определять время в этом странном городе с несовершеннолетними сударями и сударынями? Может быть, пошастать по здешним магазинам и приобрести себе новые часы? Евгений надел на сигарету колпачки и бросил её в ящик с надписью «Мусор». Без сожаления, оставив на столике пачку «Крепкого кулака», он вышел из курительной комнаты.
- Сударь! Наша продовольственная лавка надеется, что вы остались довольны? - вежливо поинтересовался весёлый голос «банкомата» и «Пионерской зорьки».
- Да, я весьма благодарен вашему магазину. Я набрался сил и чувствую себя прекрасно. Всё было очень вкусно и ваше обслуживание выше всяких похвал.
- Огромное спасибо за вашу лестную оценку, сударь. Я так редко слышу в свой адрес слова благодарности, - весёлый голос Дашки стал грустным.
- Я уже понял, что жители 13-ой улицы не удосуживаются говорить «спасибо». На мой взгляд, это не делает им чести. А почему вас зовут Даша, и вы, вообще, – кто?
«Банкомат» ярко засветился и вновь весело ответил с потолка:
- Сударь, огромное спасибо за уважительное обращение ко мне. Я обслуживающий персонал «Продовольственной лавки» 13-ой улицы ННГ. Мой личный номер 11136 У. Весь персонал продовольственных лавок нашей улицы носит имя Даша.
- То есть, вы не человек, а робот?
- Я аппарат системы «ОПР». Могу я вам ещё чем-то помочь, сударь?
- Подскажете мне, где бы я смог принять душ?
- Самые ближайшие бани № 25 в 102-м доме 13-й улицы на расстоянии ста двадцати метров восьми сантиметров от нашей лавки. Точный маршрут вам будет предоставлен в выданной путевой карте. Если вы разрешите снять с вас мерки, сударь, то наша лавка может сделать для вас заказ на новую одежду и на посещение бани. - Разрешаю, будьте любезны, - согласился приятно удивлённый турист.
В ответ что-то тихо загудело, и последовал извиняющийся ответ:
- К сожалению, сударь, заказ на новую одежду и посещение бани для вас сделать нельзя: не позволяют размеры вашего тела. Вам необходимо пройти возрастную адаптацию. Если вы хотите сделать запрос на её проведение, то мы сейчас же поможем вам.
- Я ещё успею адаптироваться. Извините за беспокойство. Ещё раз спасибо.
- И вам спасибо, сударь! Заходите, как надумаете! - восторженно крикнул голос.
- Непременно зайду! - в тон ему ответил Женька, а в мыслях у него промелькнуло: «Только уж не знаю, когда я надумаю, и как у меня это получится», потому что на табло, установленном внутри лавки, над овальной дверью, он прочитал:
«Сегодня среда. 3 августа 716 года».
- Какого, какого года? - изумлённо обратился Женька к аппарату системы «ОПР» с личным номером 11136 У под именем Даша.
- Среда. 3 августа. 716 года,- ответил аппарат. - Что же вас удивляет, сударь? Время нашего города отличается от времени в вашем СНГ.
- Ах, да, конечно… Я забыл, - он повторил почти ту же фразу, произнесённую девочкой-попутчицей при их беседе в автомашине после его назидательных слов: «…какие твои годы! Но от всего сердца желаю тебе, чтобы с работниками наших силовых структур ты никогда в своей жизни не пересекалась». Только в нынешней Женькиной фразе прозвучал глагол, исходящий от мужского рода – забыл.
Нет, ничего он не забыл. Просто сказав об этом, он как щитом закрылся от непонятного ему острия, именуемого ННГ. Закрылся так же, как убежала от разговора с ним та девочка, со звучащими в её голосе интонациями мяукающего львёнка. Машинки-колпачки, гоняющие со скоростью за 300 километров в час, небоскрёбы, теряющиеся в небесах, господа-подростки с взрослыми лицами, полная компьютеризация и автоматизация в быту, обед со стакан, имитация сигарет – это ещё куда ни шло, в кино ещё и не такое показывают, похлеще, но 716 год – это уже слишком! Это надо скушать и переварить! Может быть, 2716 год? Женьке вспомнились фантастические книги и кинофильмы про то, как люди его времени попадают в прошлое или в будущее. Но если это так, если он попал в будущее, то тогда не больно интенсивно развилось человеческое общество за последние 709 лет, если отсчитывать от 2007 года! Выходит, что застойные времена не только при социализме бывают!
В задумчивости Женька вышел из лавки и взглянул на двор, где его так враждебно приняли местные пацаны, снова приходя к пониманию того, что ему надо отсидеться в каком-нибудь укромном уголке и обдумать дальнейший план действий. В первую очередь следовало избежать боевых столкновений с юношами и изыскать возможность общения с девушками – они всегда легче вступает в контакт с сильным полом, особенно более старшим мужским поколением. Нет, Евгений не боялся ссоры, могущей возникнуть со здешними пареньками. Случись она, опер всем бы им накостылял, а потребовалось бы, и перестрелял кого надо. Пару лет назад, ему довелось «объяснять» таким же ушлым подросткам, что такое хорошо, и что такое плохо, а потом слёту зашвыривать их в прибывшую милицейскую машину. В тот осенний вечер пьяная 15-летняя мелюзга до смерти затоптала и затыкала ножиками пожилого участкового, превратив его в кровавую отбивную: сволочные ребятишки воспользовались тем, что милиционер не стал палить в них из табельного оружия, хотя, исходя из возникших обстоятельств и в соответствии с законом, вполне мог. Но он не стал, мол, дети же! Уговорить детишек по-отечески хотел…
Нет, Женька не боялся конфликта. Ему просто не хотелось раньше времени нарываться на неприятности с этими самыми «детьми». В том, что они должны были обязательно случиться, Евгений не сомневался, учитывая недоброжелательность юнцов и зная свой характер, и от этой мысли на душе было тревожно. Думая избежать ссор или по возможности оттянуть их до более позднего срока, мужчина решил посмотреть, что творится дальше за пределами этого двора. Кто знает, может быть, в другом дворе ему будут рады, или хотя бы отнесутся нейтрально?
Стараясь никому не мозолить глаза, под прикрытием кустов и деревьев, Женька попытался покинуть негостеприимный двор и направился к широкому проезду между небоскрёбами. Достигнув его, он увидел следующий двор, где машинок-колпачков и подростков было втри раза больше, чем в предыдущем. Чем занималась молодёжь, Женька особо не рассматривал, но издаваемый ей шумный и агрессивный гвалт стоял на всю округу. Так-так. Похоже, что сплошная эмоциональная нестабильность тут везде в почёте.
Тогда Женька круто изменил маршрут и направился в «Нежные услуги» соседнего дома. А почему бы и нет? Почему бы не продолжить знакомство со сферой оказания услуг населению в области нежности, тем более что с культурой обслуживания и с пищей продовольственной лавки он уже познакомился и, в общем-то, остался ими вполне доволен. Вот только с куревом нескладно вышло. Проходя мимо фехтовальных дорожек, мужчина ещё раз посмотрел на соревнующихся девчонок и мальчишек. Девочка-дама, ответившая своей подруге в лавке, что за пять секунд заколола бы Женьку, одна управлялась против двух соперниц. Ловко у неё получалось – она фехтовала обеими руками. И прошёл бы Евгений мимо, но как раз в это время она закончила с подругами, обозначив им по очереди по уколу в туловища.
Одна из побеждённых девчонок, сняв маску и взглянув на опера, сказала своей соседке:
- Чего этот старый обормот тут болтается? Давно бы уже пора его как следует отдубасить и вышвырнуть из нашего двора.
Женьку вдруг «заело», стало вдруг стыдно своих опасок. Он смело шагнул к корту и стал смотреть на фехтовальщиц с выражением чердачного кота, увидевшего сосиску. Как будто ему оставалось лишь выбрать момент, кинуться и стащить её прямо из-под носа хозяина.
Девочка-дама заметила это, насторожилась, однако с деланным пренебрежением спросила:
-Интерес к фехтованию имеется, старичок?
-Имеется, деточка. И я не возражаю встать один против двух, таких же, как вы.
Она удивленно вскинула брови:
- Вот, наглец! Слышали, господа!
Тренировка по фехтованию прекратилось. Ещё пять решительных подростков лет 15-ти или 16-ти остановились напротив Женьки и стали взглядами растаскивать его по косточкам.
- Что тебе надо, половая тряпка?! - крикнул один из пацанов с красивым лицом и, судя по этому лицу, он был одногодком Евгения.
- Имею желание соперничать с самым сильным из вас, - вежливо ответил капитан, невзирая на оскорбление.
Подростки было активно забурлили, но девчонка-дама властно одёрнула их:
- Тихо, господа! Его предложение весьма забавно!
- Дядя, ты это серьёзно? - недоверчиво спросил красивый парнишка-одногодка.
- Разве я похож на шутника, племянник? - парировал Евгений.
Не дожидаясь ни чьих приглашений, он открыл сетчатую дверь, ведущую на фехтовальные дорожки, прошёл вдоль них к оружейной полке с рапирами и стал спокойно выбирать себе подходящую – их было около десятка. На соседней полке находились даги, шпаги и сабли. К его удивлению всё спортивное оружие оказалось остро заточенным. Действительно, куда уж тут серьёзнее – хохотушки по боку. Евгений выбрал рапиру и потрогал остриё наконечника.
- Колется? - гадливо спросил красивый парнишка.
- Терпимо. Так как насчёт пяти секунд, сударыня? - обратился опер к девочке-даме.
- Ты хотя бы нагрудник надень, дурачок! Обозначенных уколов для тебя не будет, - ответила та с ехидной усмешкой, обращаясь к нему, как вельможа к холопу.
- Во-первых, не ты, а вы. - Евгений вежливо полез в конфликт: - Я с вами, сударыня, детей в церкви не крестил и в детском саду на один горшок не ходил. Во-вторых, вы лучше о себе позаботьтесь. Я тоже не намерен обозначать вам уколы, - и, не дожидаясь какой-либо реакции на свои слова с её стороны, деловито поинтересовался: - Какие правила?
- Никаких, - прозвучал ответ.
Она пристально смотрела на мужчину. В её взгляде в какой-то миг молниеносно проскочило некое недоумение, но своей надменности он не потерял.
- То есть, дырявить можно всё, что угодно?
-Кроме лица.
- Понятно. Я, знаете ли, сударыня, тоже «мензурное» фехтование1 никогда не понимал. Ваше личико и тело я не трону, но поберегите ступни ног.
Женька сбросил рюкзак, достал клеёнчатые перчатки с отрезанными пальцами, которые он не рискнул надеть при спуске в канализационную трубу города, и надел их для смягчения травм на ладонях. В прошлый раз для удержания тонкой капроновой верёвки они были не пригодны, а теперь, для рукоятки рапиры, в самый раз. Взяв оружие, Евгений широко улыбнулся и принял комическую позу: стоя всем телом на правой ноге, он согнул в колене левую, едва упираясь носком ступни в дорожку. При этом Женька выпятил живот, далеко отставил зад, и подпёр бок левой рукой, держа рапиру в правой руке так, как в баре пьяная женщина держат сигарету: с вывертом кисти наружу. Вид у капитана милиции был откровенно издевательский: дескать, «Ну, чё, дифчёнка-лялинька? Вот он я – мальчонка-паинька!»
Девчонка-дама, проигнорировав приветствие «Салют!», встала ан гард, и её пепельные глаза зло и победоносно блеснули.
«мензурное» фехтование1 - дуэль в очках с металлической сеткой на шлегерах с остро отточенными концами с целью нанестидруг другу режущие удары по лицу.
- Ты готов? - нетерпеливо крикнул Евгению красивый парнишка.
Женька не отреагировал: как стоял молчком в позе «Фи, бяка!», так и стоял.
- Начинайте! - вскричал красавчик.
Не успела в его крике последняя буква родиться, не то, что знак восклицания за ней выскочить, как Женька перекинул рапиру в левую руку, отдал салют и встал в боевую стойку. И всё это было проделано столь быстро и столь мастерски, что сбило девчонку-даму с толку. Она абсолютно этого не ожидала, судя по возникшей с её стороны заминке, и если бы Евгений в тот момент захотел воспользоваться этой заминкой, он бы тот час нанёс противнице точный укол. Но он не воспользовался по той причине, что ему вдруг очень захотелось поставить эту хамоватую полуженщину на место. Меж тем, будучи решительно настроенной на свою победу, она атаковала, стараясь уложиться в обещанное ей время – пять секунд.
Несмотря на заявление девчонки-дамы об отсутствии всяких правил, Женька всё же уважил её приоритет, взял защиту, искусно парировал первый выпад и последовавший за ним второй, после чего неожиданным сильным ударом вышиб рапиру из девчоночьей руки. Однако укол он противнице не нанёс, а изящно отскочил назад и сделал ей глубокий поклон так, как его сделал бы киношный мушкетёр перед дамой своего сердца, смахнув перьями шляпы невидимую пыль с паркетного пола в её доме. Только вместо шляпы Женька использовал своё оружие.
Она швырнула перчатки на дорожку и раздражённо воскликнула:
- Однако... ять! Кешка бы вас сожрал, сударь! Вы противны в своём великолепии!
Не интересуясь, кто такой Кешка, но отметив про себя, что он уже не «дурачок» и не «ты», а «сударь» и «вы», капитан милиции галантно ответил:
- О-о-о, сударыня! После вашего изысканного комплимента я почувствовал себя Ральфом Биссдорфом, победившим Яну Рузавину!1
- Это ещё кто?
- Это мастера рапиры, достойные самого глубокого уважения. Они бы никогда не пообещали победить неизвестного им соперника за пять секунд.
- Сударь! Вы злопамятны! Ваши слова жалят больнее, чем не нанесённый мне укол! Если бы не ваше извинение (она имела в виду Женькин поклон), я бы сочла, что вы меня унизили!
- Но разве мои слова не верны?
- Верны, и они меня разозлили! Честное слово, я готова вас укусить!
- Как сказал злой змее мальчик по имени Маугли: «Успокойся, мать кобра. Ты пережила свой яд!» Ну! Кто на новенького, господа?
- Он издевается над нами, мерзавец! - крикнул красивый парнишка-одногодка, и его лицо исказилось от злобы.
Взмахнув рапирой, он выскочил на дорожку. К нему присоединились ещё двое: коренастый крепыш с бугристым лицом вороватого прапорщика и шустрый паренёк с телом ящерицы и физиономией заядлого кошкодава.
- Альт! - Женька воспользовался командой останавливающей поединок, подкинул рапиру в воздух рукоятью вверх и ловко поймал её за клинок перед гардой, как будто бы собираясь сдать её без боя победителям.
- Трус! - вскрикнули разом противники.
- Уверяю вас, и в мыслях не было, господа головорезы. Зря вы смотрите на меня шампурами, увидевшими промаринованный кусок мяса: я плохо протыкаюсь и ещё хуже зажариваюсь. Так что разрешаю снять ваши шортики и известным пионерским способом затушить угли в своём раскалённом мангале.
- О чём ты говоришь? Немедленно объяснись, пока ещё в состоянии! - загалдели они.
Острые наконечники рапир опасно выстроились напротив Женькиной груди.
Рузавину1 - Яна Рузавина, Ральф Биссдорф – чемпионы Европы 2006 года по фехтованию на рапирах.
- Извольте. Вы выставляете шесть своих клинков: три рапиры и три кинжала против одного моего, а посему, случись абсолютная неприязнь между нами, мне поневоле придётся поступить с вами жёстко, о чём я вас заранее предупреждаю, и чего я бы не хотел. Мне нужно всего пять секунд для выбора даги и ещё одной рапиры, чтобы уравнять наши шансы.
- Шансы?! - оскалился в гримасе красивый парнишка. - Какие у тебя могут быть шансы, выскочка?! Не снявши грязных сапог, ты уже в постель лезешь! Будь у тебя хоть десять рук и в каждой по рапире, тебе не поздоровится, небритое рыло!
Женьке, в конце концов, надоели все эти оскорбления. Он решил дать понять этим хамам, что наступать в троллейбусе на ноги и не извиняться при этом он тоже умеет, после чего с неприкрытым презрением Евгений изрёк, припомнив и вахлака, и наглеца, и мерзавца, и прочие грубости со стороны пацанов и пацанок с 13-ой улицы, и намеренно зля их:
- То есть вы не даёте мне пять секунд, школяры? Тогда зря перед этим боем вы не сбегали до ближайшего отхожего места и не слили из своих краников лишнее: придётся вам прямо здесь прилюдно обмочиться, индюки надутые.
Последними словами пацаны-фехтовальщики прямо-таки подавились. Они подались вперёд,вопя разные оскорбления в Женькин адрес, но он уже отскочил от них, готовый к бою.
И вновь властный крик девчонки-дамы пресёк неприятности, случившиеся бы непременно:
- Всем стоять! Господа, дайте нашему гостю пять секунд – он их заслуживает!
Женька до шеи застегнул молнию куртки, чтобы висящий на шее зонт совершенно не мешал ему, взял с оружейной полки дагу, сунул её за голенище сапога, вооружился ещё одной рапирой для левой руки на случай неожиданных сюрпризов, вновь принял стойку и небрежно произнёс:
- Алле!
Блеснули клинки. Противники были не новичками и имели как будто бы неплохую базу, но работали стандартно, без фантазии и, самое главное, раздражённо – недаром же он разозлил их. Сначала они атаковали Женьку в линию, проверяя, что противопоставит им противник. Он свободно отмахнулся по всему фронту, сразу дав понять, что их действия, – то ли грубая разведка боем, то ли неумелая попытка взять его нахрапом, – это не что иное, как глупость в соперничестве с ним, и он только в силу своего великодушия не воспользовался ей. А чтобы понятнее было, Евгений обозначил точный укол в плечо кошдодава и рассёк рапирой воздух в сантиметре от носа красавчика-одногодки. Пареньки тут же перестроились, стали атаковать его с трёх сторон, и завертелась отчаянная карусель. Женька умело использовал своё преимущество в росте и длине рук, держал дистанцию, стремительно и витиевато уходил от нападений, сам переходил в наступление и несколько раз откровенно показывал, что колоть юнцов-мужичков он не намерен. Он фехтовал легко и непринуждённо, уместно сказать – вдохновенно, с улыбкой на губах – чуть-чуть шальной и даже где-то издевательской, и было отчётливо видно, что нынешний бой приносит ему несравненное удовольствие. Его искусность, и больше всего эта чуть-чуть шальная и даже где-то издевательская улыбка, больше всех бесила агрессивную троицу, заставляя её делать ошибку за ошибкой, и Женька тотчас пользовался этим, мастерски уходя от прямых и грубых атак противников. Красивый парнишка с самого начала боя стал норовить зайти сзади, но Евгений тоже с самого начала схватки просчитал его намерения: он немедленно атаковал крепыша и кошкодава, вклинивался между ними, парируя удары, моментально разворачивался и отскакивал назад. И снова вся троица была перед ним лицом к лицу. Такие пируэты Женька проделал несколько раз и, разумеется, его соперники заметили это и стали атаковать его одновременными выпадами. После этого Евгений как будто начал сдавать в обороне, и у зрителей стало складываться впечатление, что ещё чуть-чуть и его «возьмут», но тут он вновь пошёл вперёд и неожиданно бросил «левую» рапиру прямо перед лицом и над головой красавчика. Тот шарахнулся назад, выпав из числа атакующих, и тогда Женька, отбив удар крепыша, мокрым мылом проскользнул мимо него и красавчика. Он успел подхватить свою падавшую рапиру прямо у самого покрытия дорожки и сделал кувырок вперёд, сразу же разорвав дистанцию с соперниками. Но и кошкодав не зевал, бросился следом, проводя атаку, казалось бы, совсем неотразимую. Однако опер, свернув тело в трубочку, ушёл от неё, поймал рапиру кошкодава подмышку, а затем, оказавшись с ним бок о бок, так наддал ему тазом, что тот, выпустив оружие, налетел на красавчика, и оба они упали. С крепышом, оставшимся с ним один на один, Женька поступил совсем просто: отбил его не хитрый стандартный удар и врезал ему пяткой в грудь, отчего крепыш тоже приземлился на «пятую» точку. После этого Евгений, явно озоруя, хлестнул «левой» рапирой по мягкому месту встающего с дорожки кошкодава, «правой» ударил по плечу крепыша и встал напротив поверженной троицы с видом строго учителя, который высек розгами учеников-двоечников.
Видя все эти фокусы, девчонка-дама озадаченно оттопырила указательным пальцем нижнюю губу, а Женька, сунув «левую» рапиру подмышку, вынул из-за голенища сапога дагу и зажал её в зубах. Потом двумя махами он скинул с ног свои резиновые сапоги и, вновь вооружив обе руки, замер в ожидании атаки. Троица пришла в себя и вновь напала. Понеслось по второму кругу. Без обувки Евгений даже не двигался – он порхал, вворачивая в своё порхание финты, заставлявшие противников смешиваться и путаться в движениях.
В далёком 1978 году, мы – пять парней с улицы Лизы Чайкиной суетились в маленькой кухне, собираясь выпить водки перед танцами – как же без этого! Один из нас нарезал сало с солёными огурцами и хлебом. Второй жарил яичницу и одновременно открывал консервным ножом кильки в томате. Третий, ополоснув в раковине стопки и вилки, совал свой нос, то в кухонный сервант, то в холодильник, интересуясь, что ещё там можно зацепить на закуску. Четвёртый, притащив из комнаты музыкальные стерео колонки, устанавливал их на том же холодильнике и на буфете, чтобы весь процесс происходил с музыкой, а пятый, не найдя себе дела, курил и топтался от стола к дверям, то есть просто мешал всей нашей компании в её приготовлениях. Всё было хаотично и тесно, и тогда мой друг Киса, глядя на всё это, сказал: «Пацаны! Мы, блин, тут как вагоны в депо сталкиваемся!»
Женька проделывал с соперниками то же самое. Он вновь издевался над ними, заставляя быть вагонами в депо и сталкиваться. Вот он обезоружил крепыша и красавчика – их рапиры улетели в стороны, и кошкодав, оставшись в одиночестве, мог смело считать себя покойником, что Женька и продемонстрировал. Он бросил «левую» рапиру, вынул изо рта кинжал и пошёл в атаку. Сделав стремительный финт, он поставил кошкодава в защиту, потом опять финт и опять, следом за ним завернул широкий пируэт и, оказавшись в одном шаге от противника, приставил дагу к его горлу.
- О-о! - вырвалось из девчонки-дамы, и это был возглас восхищения.
Казалось бы, всё: сильнейший определён, пора кричать «гейм оуэр», всё по-честному, но – нет! Женькина победа только подлила масла в огонь. Крепыш и красавчик снова схватили оружие с полок – теперь длинные шпаги. Краем глаза Женька заметил, что даже девчонка-дама нахмурилась, обеспокоено взглянув в его сторону – это было подлым поступком со стороны её приятелей, но в ситуацию она не вмешалась. К этому времени на соседних кортах уже все подростки прекратили свои игры, и, стоя у сетки, наблюдали за поединком. После того, как Женька повторно обезоружил крепыша и красавчика – сильно и просто, и кошкодав попятился, кто-то из зрителей захлопал в ладоши, и когда побеждённые вновь схватили оружие, а Евгений, отойдя в сторону, им не препятствовал, раздались возмущенные крики:
- Это безобразие, господа! Вы уже дважды, как не живые! Вас бы уже давно надо в мас… Куда надо, ять! Прекращайте!!
Однако Женькины оппоненты на крик не отреагировали. Они будто бы с цепи сорвались. Казалось, что эти агрессоры будут нападать до тех пор, пока у них хватит сил. Опер раз за разом умело отбивался и уже дважды поцарапал крепыша, дескать, действительно хватит, а они всё не унимались. Капитан разозлился не на шутку лишь тогда, когда красавчик, схватив с полки саблю, стал заворачивать мулине, а крепыш в это же время метко бросил Женьке в лицо свою дагу. Следом последовал коварный обводной укол в горло, нанесённый кошкодавом. От него Евгений едва-едва ушёл. Что же, отсутствие правил – это тоже правила, правда, их соблюдение никогда ничем хорошим не заканчивается.
Поскольку Женькины противники отнюдь не имели намерений по-хорошему признавать своё поражение, и остановить их нападки могла только жёсткость, – а о ней Евгений этих парней-мужичков предупреждал, – пришлось к ней прибегнуть. Он выполнил дегаже, и затем всадил красивому парнишке левую рапиру в правую руку выше локтя. Как тут не вспомнить Гену Козодоева, позаботившегося о «бриллиантовой» руке Семёна Семёновича Горбункова: «Береги руку, Сеня! Береги!»
Выронив оружие, красавчик противно взвизгнул и, выпучив глаза, вылетел из боя. Следом за ним и крепыш поймал хороший укол в ляжку, получив на посошок убойный толчок ногой в грудь. Он отлетел к сетке корта и рухнул около неё. Что до кошкодава, то укол в плечо и удар локтем в скулу успокоили и его.
Окружавшая фехтовальный корт публика взревела и раскатилась в аплодисментах:
- Браво! Браво, сударь! Молодец! О-о-о-о! У-у-у-у-у!
Он выполнил своё обещание: его оппоненты – индюки надутые, прилюдно «обмочились» Однако надо сказать, что опер чувствовал себя неловко: поверженные им соперники, хотя и не были дилетантами, но всё-таки не такими мастерами, как он. Впрочем, они вышли втроём против одного, а, значит, шансы у них были равными.
Теперь, по мнению Евгения, на сетке фехтовального корта первого квартала тринадцатой улицы Нового Нового города стоило бы повесить такой плакат-напоминание:
«Уважаемые дамы и господа – молодые люди! Никогда не хамите старшим, тем более, если они этого хамства не заслуживают! Тем более, если они сильнее и мудрее вас! Но уж если так случилось, если вы соизволили показать свою невоспитанность, то уж, поверьте, что это не принесёт вам славы или уважения, и придёт тот час, когда и вашему достойному возрасту нахамит чья-то дурная молодость. Так уж устроена жизнь, а она вращается во времени: что запустишь по кругу, то к тебе и вернётся, и дай бог, если вернётся без последствий».
После падения кошкодава две оставшиеся девы-рапиристки, реагирующие на исход поединка довольно бурно, выскочили перед Женькой ан гард, но девчонка-дама их остановила:
- Стоп! Все назад!
- Но!.. Ваше сиятельство!.. - возмущённо вскричала одна девица. - Как же так?
- Не будет он с вами связываться, глупые!Лучше замажьте своих кавалеров лечебкой, чтобы завтра они были как свежие огурцы: будем тренироваться.
Потом она подошла к оперу и с восхищением посмотрела на него снизу вверх:
- Сударь, я поражена! Я никогда не видела такой манеры ведения боя. Кто ваш учитель?
- Жан-Батист Мольер. Фехтование – есть искусство наносить удары, не получая их взамен.
- Кто этот господин? Почему я его не знаю? Из какого он города?
- Он… - Евгений на секунду запнулся. - Я не могу вам ответить. Это его тайна.
- Н-да? - она нахмурила брови и вдруг предложила: - Возьмёте меня к себе в обучение!
- Простите, но я неважный учитель.
- Ясно. У вас есть любимая женщина, - уверенно сказала она, потрогав изящный чёрный браслет на своей левой руке, с виду как будто стеклянный.
- Есть. Но ведь и у вас есть мужчина, - сказал он, также уверенно полагая, что у таких особ как она, его не может не быть.
- Есть. Но только в отличие от вас у меня в отношении этого мужчины нет таких далеко идущих планов, какие есть у вас в отношении вашей… - она вновь дотронулась до своего браслета, но тот час отдёрнула от него руку и сменила тему: - Скажите: как понять ваше выражение: «…детей в церкви не крестил и в детском саду на один горшок не ходил»? Слова мне понятны, а смысл нет.
- Речь шла о том, что мы с вами не так дружны, чтобы говорить друг другу «ты».
- Меня подтолкнул к этому ваш внешний вид. Вы выглядите как… - она помедлила, оценивая Женькину одежду, - … как егерь. Нет, скорее, как простой рыбак.
- А разве с егерем или простым рыбаком не нужно говорить на «вы»?
- С егерем и с рыбаком? - в её вопросе отразилось презрительное удивление.
- Почему нет? Я считаю, что с каждым человеком нужно говорить уважительно. Тем более с незнакомым человеком. И без разницы, кто он: рыбак или король.
- Забавное рассуждение, сударь. Если я стану обращаться к своему егерю на «вы», то он наверняка решит, что я сошла с ума.
- Я высказал свою точку зрения, сударыня.
- Я поняла. А кто вы? Откуда вы родом? Где вы живете? В ННГ? в ССГ? в СНГ? в ДГ? Где? В каком из наших ближайших городов?
- Я родом из СССР. Но живу в СНГ – это точно.
- Что такое СССР?
- Теперь уже ничего. У меня встречный вопрос.
- Задавайте.
- Вас назвали «ваше сиятельство». Вы графиня?
- Нет, я княжна, - на её лице вновь появилась надменность, подбородок гордо пополз вверх, и она представилась: - Александра Горчакова. Вы не слышали обо мне?
- Увы… - он чуть склонил голову, словно повинился: простите меня, глухого на оба уха.
- Однако я вижу, что мой титул вас почему-то удивляет. Отчего же?
В вопросе княжны просквозило подозрение, опер интуитивно почувствовал его и нашёлся:
- Это не удивление, сударыня. Это уважение к вашему титулу.
- А я, между прочим, тоже, как и вы, живу в СНГ, - сказала она, и её словах было что-то выжидающее, как будто с тайным подвохом: дескать, что вы ответите на это?
Женька развел руками и пожал плечами: мол, что поделаешь, не слышал я о вас и всё тут!
- Каково же ваше сословие, сударь? Вы дворянин или из горожан? Как вас величать?
- Не князь – это точно, - увильнул от ответа Женька. - А зовут меня Евгением.
- Надолго ли вы сюда, Евгений? - она опять перешла на игривый тон.
- Долго задерживаться не собираюсь.
- Я тоже задерживаться не собиралась, да вот задержалась, - призналась княжна Горчакова и пояснила: - Я здесь нахожусь в гостях у брата, а не по сроку. А вы?
- Я тоже приехал в гости к сестре, - тут же соврал капитан.
- Так, может быть, вернёмся домой вместе?
- Простите, ваше сиятельство, мне пора идти по делам, - ответил Женька.
Он сделал вид, что не заметил предложения вернуться домой вместе, и ещё отметил для себя фразу о сроке: что бы это значило? Судя по смыслу, это связанно с отбыванием срока в тюрьме. Но, что ломать над этим голову? Он пришёл сюда не за головоломками. Скорей бы ему найти ту, ради которой он здесь! Скорей бы!
- Я думаю, что мы с вами ещё увидимся, - сказала она, пристально смотря на него.
Он воткнул рапиры и дагу в гнёзда оружейной полки, как всякий порядочный мужчина пообещал: «Конечно же, ваше сиятельство, мы при удобном случае непременно увидимся с вами», вежливо попрощался с княжной и, напевая себе под нос припев песенки: «Вжик, вжик, вжик! Уноси готовенького», направился туда, куда решил пойти до того, как произошёлпоединок – в «Нежные услуги».
Теперь за его спиной не раздавалось презрительных оскорблений.
Теперь лишь доносился уважительный гул голосов:
- Господа, а каков старичок-то? Утёр носы Ново-Новогородским дворянам!
Услышав это, капитан милиции понял, что с выводом о пионерском лагере он явно поторопился. Если дворяне и могут стать пионерами, то пионеры дворянами никогда.
Только сейчас, Евгений позволил себе расслабиться и подумать о своих ладонях: они горели огнём, и ему сейчас хотелось только одного: зажать между ними комок снега, чтобы хоть как-то утихомирить эту жгучую боль. Ссадины под пластырем ещё больше расползлись и уже сильно кровоточили. Хорошо, что перед боем он надел на руки свои рыбацкие печатки. Однако, что же пенять? Он сам сделал свой выбор: его на поединок с княжной и её приятелями никто идти не заставлял.
«Если там, куда я иду, действительно оказывают разные нежные услуги, то, возможно, мне и медицинские услуги окажут, или хотя бы подскажут, где тут у них аптека, - думал Женька и задавался очередными вопросами: - Почему княжну так заинтересовала моя фраза по поводу церкви, где крестят детей и горшка в детском саду? Почему у неё в ушах нет клипсов, как у всех остальных? А что у неё на руке за браслет? С виду – обычное стекло и вовсе не украшение, но она им явно дорожит! Интересно, сколько вокруг этого города других ближайших городов? А ещё интереснее, что это за лечебка, упомянутая Горчаковой? Если я сегодня проткнул парню ляжку, так как при помощи этой лечебки он уже завтра будет свежим огурцом? Эх, чем дальше, тем вопросов больше!»
Зайдя в заведение, обещавшее нежные услуги, он сразу же понял, что попал в публичный дом. В вестибюле с интерьером из красно-оранжевых тонов, со стенами и потолком покрытыми движущимися изображениями непристойного содержания, тихо играла приятная музыка. Здесь находилась дюжина женских фигурок, сидящих вдоль стен. Фигурки были в полупрозрачных длинных накидках, и на головах у них сидели продолговатые чёрные колпаки, скрывающие лица до подбородка. Как только за Женькой затворилась дверь, в центр вестибюля вышла сияющая полуженщина в белом платье «а-ля невеста», с высоко открытыми спереди ногами и с каскадным шлейфом сзади. У неё была филигранная фигура и лицо сорокалетней дамы, и Женька понял, что перед ним ни кто иной, как «мамка».
Она требовательно похлопала в ладоши:
- Девочки! Клиент! - и обратилась к мужчине: - Здравствуйте, сударь. Рады вас видеть в нашем уютном доме! Проходите, смотрите, выбирайте! Если у вас особенные запросы – всегда идём навстречу! Если на заказ – минимальное время ожидания!
Сидящие фигуры стали снимать свои «чадры», вставать и сбрасывать с себя накидки. У всех были отбеленные кукольные личики и откалиброванные стандартные параметры: 80×50×80, а вся одежда фигур состояла из двух узких ленточек, едва прикрывающих грудь и бедра. Проститутки стали выстраиваться полукругом, сияя влажными глазами и ослепляя Женьку натренированными улыбками. Он взглянул – все как одна «Барби», за исключением лиц, роста и цвета волос, как будто он сейчас в магазин дамской нижней одежды зашёл, где все женские манекены стоят полунагими.
Буквально за пять дней до того воскресенья, когда он и Леонид поехали на рыбалку, коллега Евгения – примерный семьянин Коля, придя утром на службу, поделился с сослуживцами своим сном:
- Мужики, сегодня мне приснилось, что я в бордель попал.
- Ну и как? Оторвался? - хохотнул кто-то из молодых оперов.
- Да иди ты, Вовка!.. - нахмурился Коля. - Кстати! У тебя где-то «Сонник» валялся. Там ещё кроссворды есть. Дай-ка почитать: к чему бы это? Какое-то ощущение у меня нехорошее.
В конце рабочего дня Вовка полюбопытствовал:
- Колян! И что ты интересного в «Соннике» вычитал?
- Вычитал, что если мужчина оказался в публичном доме в качестве посетителя – это не к добру, это к разочарованию и потерям.
- Ерунда! - сказал тогда Коле Евгений. - Терять тебе нечего, кроме своей мизерной зарплаты, а разочароваться можно лишь в том, что в ближайшее время её не увеличат.
- А семья? У меня в последний месяц с женой сплошные «тёрки». Тут ей не так, здесь ей ни этак! Недавно разводом грозила. Поневоле суеверным станешь.
- С понедельника на вторник сны сбываются чрезвычайно редко. Вот если бы с субботы на воскресенье, то да – жди! - просветил товарищей знающий Вовка.
И вот сейчас, оказавшись среди полуголых, словно синтетических тел, Женька вспомнил о Колином сне, однако испытал не разочарование и потери, а обыкновенную растерянность. Нет, он не был ханжой, но услугами проституток никогда не пользовался и пользоваться не собирался, хотя бы потому, что брезговал.
Он сдал назад, к двери:
- Извините, барышни, я, кажется, ошибся адресом!
- Отчего же, сударь? - отозвалась «мамка», схватив Женьку за рукав куртки.
Он отметил: так крепко и фамильярно прихватывает лишь знакомый мужик, предлагающий выпить в гараже. Конечно, физически отцепиться от него – раз плюнуть, но тем самым ты как бы проявишь неуважение к отрытой нараспашку душе, а поэтому, чтобы отцепиться, мямлить начинаешь, юлить, дескать, не хочется завтра идти на работу с головной болью, дескать, печень уже пошаливает и даже бессовестно врёшь, что недавно женился, а поэтому жена заругает, и вообще, несёшь разную хрень, лишь бы отмазаться, не желая обидеть радушного человека.
- Вы зашли как раз по нужному адресу, - меж тем говорила «мамка». - Несмотря на ваш необычный вид, чувствуется, что к нам сегодня зашёл настоящий мужчина. Сделайте свой выбор, не пожалеете. Если захотите, то я могу принять в нём участие. Можно прикоснуться к вашей дикой бороде? - она протянула к ней руку.
- Я, действительно, ошибся, - попятился Женька и опять отоврался: - Я нынче искал магазин, где мог бы приобрести наручные часы: мои-то совсем испортились.
Он подтянул рукав куртки и постучал пальцем по циферблату часов.
- Часы? - удивилась «мамка».
Остальные девушки как по команде приблизились к оперу и обступили его:
- Покажите часы, сударь! Покажите!
- Я такую штуку уже где-то видела, но не припомню где… - сказала одна проститутка.
- Из какого вы города, сударь? - спросила вторая, а за ней и третья.
Женька уже привычно соврал:
- Из СНГ, девчата. Я сюда в гости к сестре приехал, а не по сроку.
- Как красиво вы нас назвали – девчата! А что же: в СНГ, не умеют определять время как мы, а только при помощи таких машинок, - стали спрашивать девушки.
- А как умеете вы? - спросил Женька.
- Обыкновенно. Если вас интересует, который час, то сейчас 12 часов 22 минуты 18 секунд, - ответила за всех девиц «мамка». - Ничего в этом сложного нет, сударь.
- М-да? - усомнился Женька.
- Может быть, вы всё же зашли по адресу?
- Нет-нет, - опер отгородился ладонями, болевшими всё пуще и пуще.
- Что с вашими руками, сударь? Где вы умудрились так их ободрать? Почему вы до сих пор их не вылечили? - «мамка» будто бы сквозь пластырь видела.
- О верёвку ободрал. Видите ли, в перчатках несподручно было – скользко…
- Кто же вам так обработал ваши раны?! Да ещё и непонятно чем? Милочка, быстро помоги мужчине, - приказала «мамка» одной из девушек маленького роста.
Та набросила на себя накидку и потянула Женьку за рукав:
- Не бойтесь, сударь. Не зацелую, если у вас желания нет.
Они вошли в небольшой белый кабинет с обстановкой и с оборудованием, чем-то похожими на медицинские. Милочка усадила Евгения в кресло, подвинула к нему какой-то аппарат типа ксерокса, попросила Женьку засунуть руки в его раздвинувшуюся щель и стала колдовать над повреждёнными ладонями. Что она с ними делала, было не видно из-за поднятой крышки, но приятный аромат, доносившийся из аппарата и нежные прикосновения к ладоням, тот час потянули уставшего мужика в сон. Он попытался превозмочь охватывающее его сонное состояние, и началругать себя распоследними словами за некстати распущенное «бабство», но «попытался» отнюдь не значит, что «сделал»…
Очнулся Евгений оттого, что его погладили по небритой щеке:
- Всё готово, сударь, - пропела Милочка. - У вас очень ласковые руки, за них мужчину обожать можно, но только почему же вы совсем за ними не смотрите? Если бы вы были моим постоянным клиентом или если бы я была натуралкой, не говоря уже о том, если бы я была вашей женой, то я бы позволила себе сделать вам нарекание.
Таких ухоженных рук у капитана милиции в жизни никогда не было. Мысленно он отметил, что если вдруг придётся этими ручками кого-то бить по дворянскому личику, или же снова мараться о какие-либо поверхности типа канализационной трубы, то отполированных ногтей будет очень жалко. Кожа на ладонях, в нескольких местах до крови содранная верёвкой, а потом вновь раздёрганная произошедшим фехтовальным поединком – Евгений терпел эту бритвенную боль автоматически, – была полностью восстановлена. Не кожа, а благородный велюр. Даже намёка не было на недавние сильные повреждения.
- Так сделайте мне нарекание. Я не стану ругаться, - улыбнулся опер, задаваясь вопросом о словах проститутки о «натуралке», ибо там, откуда он прибыл, слова «натурал» и «натуралка» имеют определённый смысл. Тут, очевидно, он был иным.
Маленькая Милочка пытливо посмотрела в глаза молодого человека, словно спрашивая: «Ты, дяденька, в самом деле, не рассердишься?» – и осторожно сказала:
- Простите за бранное слово, сударь, но пренебрежительным отношением к своим рукам вы довели их до состояния манлихазена.
- До чего? Не понял. В СНГ я не слышал такого слова.
- Ах, извините, я никогда не была в Старом Новом Городе и никогда не буду… - проститутка погрустнела, но тут же её лицо приняло прежний услужливый вид: - Манлихазен – это грубое кожистое покрытие, - пояснила она. - Оно бывает на ладонях у людей низших сословий, которые занимаются на фабриках грубым трудом.
- То есть, по-нашему – мозоли?
- Как? Мозоли? Пусть будут мозоли.
- В ННГ стесняются мозолей?
- Разумеется. Они здесь не приняты. Но стесняются не все. Как мне известно, они бывают и от физических упражнений, и тогда некоторые знатные господа даже ими гордятся, но манлихазен это не только мозоли, это… - Милочка подыскивала нужное объяснение. - У нас в ННГ манлихазен имеет и другой, дурной смысл. Манлихазеном можно назвать вещь, бывшую в употреблении, сравнимую, например, с изношенными кем-то перчатками. Этим же словом наши клиенты и клиентки, особо озадаченные, либо отягощённые половыми извращениями, зачастую называют наше заведение и наших девочек. Это очень обидное слово для нас.
- Однако… А вам, Милочка, как я вижу, совсем не нравиться заниматься своим ремеслом?
- Не нравиться, сударь. Но я должна им заниматься в соответствии со своим назначением.
- …? Это кто же вас сюда назначил? Что за…
Резкий звонок оборвал Женькин вопрос. Милочка вскочила, явно испугавшись, залилась ещё большей бледностью, чем была на её лице, но буквально через две секунды вернулась в свой формат и с прежней заигрывающей улыбкой спросила:
- Вам больше ничего от меня не нужно, сударь?
Капитан уже сообразил, что на 13-ой улице не следует интересоваться тем, чем не дозволено, а то, что тут много чего не дозволено он понял ещё тогда, когда Староста - Iк в лице Анастасии Архиповны в разговоре с «нэповской» троицей упомянула паларат-сигареты, запрещённые сто пятьдесят восьмым городским эдиктом прошлого года. Для себя он решил, что если когда-нибудь вернётся домой, то обязательно исключит из своего лексикона слово, грубо характеризующее общедоступных женщин – слово тоже с несколькими значениями, и всех людей, попадающих под эти значения, он будет впредь назвать не иначе как «манлихазенами». Особенно оно подходило к продажным чиновникам.
Евгений от всей души поблагодарил Милочку за исцелённые ладони, и она мышкой юркнула в узкую щель в раздвинувшейся стене, а мужчина вышел из кабинета в вестибюль. Ни «мамки», ни других девиц здесь уже не было, зато он сразу же увидел стоящего к нему спиной полного подростка в тёмно-жёлтом костюме. Едва взглянув на его покрой, ещё не успев рассмотреть на левом плече мундира пузатый погон с витиеватой эмблемой, Женька почуял, что видит перед собой своего коллегу. Подросток обернулся. В руках он держал высокую квадратную фуражку с зелёным околышем. На нём сверкала ромбовидная кокарда с цифрой «13». На груди мундира, выше двух накладных карманов, сияли шевроны с буквами «ННГ» и с надписью «Полиция».
Страж порядка надел фуражку, приставил два пухлых пальца-сосиски к середине маленького козырька и представился:
- Шеф-полицейский первого участка первого квартала 13-ой улицы Нового Нового Города, смотрящий Артюшин Артемий Сергеевич.
Никак не шло этому толстощёкому пареньку с ломающимся голоском называть себя «шефом-полицейским», да к тому же ещё и известным в определенных кругах специфическим словом «смотрящий»,1 – губы сами по себе растягивались в улыбку, но Евгений сдержался. Ко всему прочему Артюшин представился с таким матёрым достоинством, что Женька посчитал нужным сделать то же самое.
Он вытащил из кармана спортивной куртки мятую рыбацкую кепку, ударил её о колено, придавая головному убору более-менее приличный вид, надел кепку на голову, вытянулся по стойке «смирно», бросил ладонь к виску и отчеканил:
- Старший оперуполномоченный отделения уголовного розыска отдела внутренних дел Пролетарского района города №-ска капитан милиции Саблин Евгений Петрович!
Теперь коллеги внимательно рассматривали друг друга. Шеф-полицейский с некоторым интересом и без всякой враждебности, капитан милиции с некоторым снисхождением и без всякой боязни. На мочке уха у Артюшина Саблин заметил такую же клипсу, как и у других жителей 13-ой улицы.
- Значит, это вы и есть, тот самый заблудившийся путник с зонтом? - спросил Артюшин.
- Значит – да! - ответил Саблин. - Исходя из вашей фразы, я предполагаю, что вы обо мне узнали вовсе не минуту назад. А если прицепиться к словам «тот самый», то так и хочется добавить: тот самый, которого здесь ждали.
Так как Артюшин выжидающе молчал, опер решил с налёту не выяснять того, что ему так хотелось выяснить, и поэтому сначала постарался завязать общую беседу:
- К сожалению, господин шеф-полицейский, я без форменной одежды, поскольку находился на рыбалке, но служебное удостоверение всегда ношу с собой.
Он достал из внутреннего кармана куртки непромокаемый пакетик. Вынув из него красные «корочки» с теснённым двуглавым орлом, Евгений Петрович протянул удостоверение Артемию
Сергеевичу, сознательно нарушая негласное милицейское правило: кроме своего начальника никогда и никому своё удостоверение в руки не давать. Если же здешний законник и не знал этого правила, то Саблин надеялся на то, что он нутром его почувствует и оценит оказанное ему доверие, а иначе, какой же он после этого нормальный мент? Шеф-полицейский осторожно взял в руки документ и долго-долго разглядывал его.
Потом он вернул удостоверение капитану милиции и протянул:
- Да-а-а… Никогда не видел воочию такого материала. Это ведь, как я понял, бумага?
- Она самая. А у вас, как я смог заметить, ей не пользуются. Даже салфетки для рук, словно из синтетической ткани.
- У нас берегут свои натуральные природные богатства.
«смотрящий»1 - обычно «вор в законе» смотрящий за порядком в тюрьме, в зоне (воровской термин).
- Это похвально. А у нас бумагу, особенно в госучреждениях, расходуют нещадно.
- Значит, вы из России 2006 года, господин капитан милиции?
- Из 2007-го, господин шеф-полицейский. Удостоверение выдано несколько раньше, в конце 2006 года, после полученного мной очередного специального звания. А ваше специальное звание – смотрящий? Я правильно понимаю?
Артюшин утвердительно кивнул головой:
- Вас это удивляет?
- В каждой избушке свои погремушки. А на ваше удостоверение можно взглянуть?
Артюшин пожал покатыми плечами, дескать, что за вопрос, и коснулся пальцем шеврона с буквами «ННГ». Они тотчас пропали, и вместо них появился экран. На нём стали отображаться по порядку: лицо шефа-полицейского в анфас и в профиль, потом появилось изображение смотрящего в мундире в полный рост, потом его должность и звание, потом принадлежность к Российской империи и к Новому Новому Городу, потом национальность, потом отношение к сословию, определённое словами «вольный гражданин», потом группа крови, потом отпечатки пальцев рук и ног, потом ещё ряды каких-то непонятных Саблину цифр, кодов и групп слов. Не отобразились лишь сведения о семейном положении Артюшина, что, впрочем, было и понятно. Окончилось вся информация надписью: «Ознакомлен».
- Сударь, нажмите на экран, не опасайтесь, - предложил Артюшин Евгению Петровичу, видя его озадаченную реакцию.
Саблин коснулся пальцем надписи на экране, и она вновь сменилась на буквы «ННГ».
- Теперь я в вашей базе данных? - догадался опер.
- В полицейской базе данных вы с той поры, как только из канализационного люка вылезли. Любое ваше прикосновение к какому-либо предмету на нашей улице тоже зафиксировано приборами, и соответствующие выводы уже давно сделаны. Пожалуй, сейчас к ним только недостающий запах добавился.
- Вот это да! - восхищенно отозвался Саблин, - Нам бы такие диковинки! А если ещё учесть ваше изобилие, то получается, что и преступности у вас фактически нет?
- Если драки между господами называть преступлением, то формально она есть.
- Драка драке рознь. Иногда такая драка, что ой-ой! Например, причинение тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смерть потерпевшего, - вспомнил капитан о забитом подростками участковом милиционере.
Артюшин поморщился:
- У нас весь драчливый криминал контролируется. Если предел причиняемых побоев доходит до установленной законом нормы, то противники тут же автоматически нейтрализуются и уже никому из забияк не хочется ссориться. Три нейтрализации никто не выдерживает.
- Как понять, автоматически нейтрализуются? Ах, да! У вас же тут везде всякие хитрые приборчики понатыканы… Примерно понимаю. Получается, что здесь у вас тишь да гладь и никаких серьёзных происшествий кроме драк не происходит?
- Отчего же, случаются. Например, благодаря одному из них, вы оказались у нас в городе на 13-ой улице. Именно первый квартал этой улицы я имею честь обслуживать и смотреть за порядком, установленным здесь городскими властями. Но, скорее всего, это происшествие не закономерность, а досадная случайность, вызванная обстоятельствами, связанными с невыполнением чиновником своих служебных обязанностей. Нынешний год отчего-то выдался урожайным на всякого рода случайности. А сейчас прошу вас следовать за мной. Нужно дать отдохнуть работницам заведения «Нежные услуги», поскольку через пару часов им будет совсем не до отдыха.
- Как? Вы меня уже задерживаете? - предположил Саблин, и выругал себя за то, что не удержался и «подколол» местных парней-фехтовальщиков.
- Что вы! Пока для этого нет никакого повода. Тем более что физическое задержание у нас производит специальная машина. Я лишь обязан доставить вас туда, где вас с нетерпеньем ждут, господин Саблин.
- Это очень радует и обнадёживает. А кто ждёт? Меня интересует всего лишь один человек, и ради него я здесь.
- Я вижу в ваших глазах миллион вопросов, но смогу ответить лишь на некоторые, на которые уполномочен в соответствие с инструкцией. На все другие ответят те, кто имеет на это право или те, кого к этому обяжут. Так вы проследуете со мной?
- Действительно, лучше нам разговаривать не в общественном месте, а в привычной для нас с вами служебной обстановке, - согласился Саблин, подхватывая свой рюкзак и выходя из притихшего дома терпимости на улицу следом за шефом-полицейским.
Двор был пуст. Ничего сейчас не напоминало о том, что недавно он гудел, как пчелиный рой. Едва Артюшин и Саблин вышли, как с неба, прямо перед ними, на плоский «шифер» серого тротуара спустилась жёлтая овальная капсула. На её борту светилась зелёная надпись «Полиция», и опять же номер улицы и название города. Артюшин жестом предложил Саблину пройти в открывшуюся дверцу капсулы
- Куда же из двора весь народ подевался? - спросил опер.
- Появление на улице полицейского не радует наших горожан, - отозвался смотрящий. -Разве у вас не так?
- У нас не до такой степени. У нас всё ещё бытует мнение, что «моя милиция меня бережёт», хотя за последние годы это мнение и пропиталось злым сарказмом.
Евгению Петровичу пришлось немного нагнуться, чтобы пройти вовнутрь капсулы и присесть в предложенное пассажирское кресло. Сев, он огляделся: внутри капсулы кроме него и шефа-полицейского никого не было. Смотрящий Артюшин опустился в кресло пилота и сказал машине: «Вверх». Капсула взмыла в небо и зависла в нём. От такой стремительности у Саблина даже кадык в живот провалился.
- Как в кинофильме «Кин-дза-дза», - помолвил он, переведя дух, и пояснил: - Есть у нас такое фантастическое кино с аналогичными летательными аппаратами.
- У вас кино, а у нас давным-давно реальность.
- Как эта штука называется?
- Воздухолёт. Но наши горожане называют его «мухобойка», за способность неожиданно сваливаться сверху и прижимать к земле, а если надо, то и прихлопывать на месте.
- А за «прихлопывать на месте» полицию не наказывают?
Артюшин пожал плечами:
- За что же её наказывать? На то она и полиция – представитель государственной власти и исполнитель законов. Всё, что делает у нас полиция – справедливо и никакому обсуждению не подлежит.
- Даже если полиция совершит несправедливый поступок?
- Наша полиция никогда не совершает таких поступков, - безапелляционно пояснил Артемий Сергеевич. - Я – шеф-полицейский. В рамках своих полномочий я принимаю законное и справедливое решение, и лишь я несу за него полную ответственность.
Милицейский капитан решил переменить тему: уж коли у местной полиции такое высокое самомнение, то оно на чём-то базируется, а он об этой базе ничего не знал.
- Насколько я понял, господин смотрящий, я был обнаружен сразу же, едва вылез из люка. Почему же вы меня только сейчас взяли? Дали адаптироваться? Зачем?
- Адаптироваться? Что вы, господин Саблин! - шеф-полицейский смотрел на него пристально, даже въедливо: - Просто-напросто у меня неожиданно появилось срочное дело, не терпящее отлагательства, и я посчитал, что пока я с ним не справлюсь, не будет ничего страшного в том, если вы немного погуляете по первому кварталу 13-ой улицы. Вы использовали отведённое вам время весьма рационально: и покушали, и научили уму-разуму особо задиристых господ, и ладони свои вылечили, и некоторую информацию получили. Разве не так?
Капитан милиции согласился, но остался при своём мнении: если его сразу же не «замели», то причина у шефа-полицейского была. Но какая?
- Артемий Сергеевич, по поводу особо задиристых господ…
- В вашем понимании всё же юнцов, - улыбнулся Артюшин.
- Да, юнцов. Мне жаль, что я был вынужден нанёсти им раны. Но меня оскорбили, а я этого не люблю, и поэтому ни перед кем извиняться не намерен, не обессудьте. К тому же юноши уже достигли тех лет, когда следует отвечать за свои поступки.
Саблин понимал, что о возрасте местной молодёжи, носящей взрослость на лицах, выяснять пока тоже преждевременно, и поэтому закинул шефу-полицейскому лишь разведывательный вопросик:
- Или они относятся к числу детей? Если это так, то я отвечу по вашему закону.
- Нет, вы не будете за это отвечать, господин Саблин. Жизненно важные органы вы никому не повредили, уколы нанесены профессионально, в мягкие ткани, из чего я делаю вывод, что вы мастер. Да хоть бы вы и животы им насквозь прокололи – это на пользу и графу и обоим баронам. Спеси поменьше у них будет.
- Я надеюсь, что господа скоро поправятся.
- Куда они денутся? Уже завтра выйдут заниматься спортом, и о своих дырках будут лишь вспоминать. И мне бы очень хотелось, чтобы им было стыдно.
Саблин уже не удивился ответу Артюшина и не сомневался в том, что завтра граф и два барона, действительно будут совершенно здоровыми и выйдут тренироваться на фехтовальные дорожки. Он помнил об упомянутой княжной «лечебке» и о том, как быстро Милочка вылечила его ободранные ладони. Беседуя с Артемием Сергеевичем, Евгений Петрович не забывал осматривать и воздухолёт, принявший его в своё чрево. В летательном аппарате внутренняя обстановка поражала своей простотой. Здесь находилось два кресла, панель управления с десятком кнопок, Т-образный штурвал, носовое окно, два иллюминатора и больше ничего. Всё было компактным и вылизанным до эмалированного блеска. Если воздухолёт чем-то и отличался от машинок-колпачков, то разве что бóльшими размерами, овальной формой и тем, что он странным образом летал по воздуху.
Между тем смотрящий сказал своему воздушному аппарату, назвав его по имени и слегка стукнув по штурвалу, но в руки его не беря:
- Иванна, лети на аварийный объект в режиме А 12-ть.
- Есть! - тут же ответила «мухобойка».
Но после её ответа Саблин, ожидавший почувствовать движение, совершенно ничего не ощутил. Воздухолёт как стоял на месте, так и стоял. Чтобы воочию убедиться в этом, Евгений развернулся в кресле к боковому иллюминатору и посмотрел вниз. Однако нет! Аппарат всё-таки медленно двигался над плоскими крышами небоскребов. Были видны вертикальные фрагменты их стен, крутыми обрывами уходящие к земле, и где-то там, на этой земле, едва-едва просматривались ровные ниточки улиц. Крыши небоскрёбов уходили вдаль, сливались в ней в одно ровное бесконечное поле и терялись в небесной синеве.
- На какой высоте, и с какой скоростью мы летим? - спросил Саблин.
- На высоте девятьсот тридцать метров, - ответил Артюшин, - но мы ещё не летим, а всего лишь приближаемся к интересующему меня объекту. Вот когда я попрошу вас надеть шлем и пристегнуться, тогда мы полетим.
- Как я вижу, вы совсем не управляете штурвалом. Всё время летаете на автопилоте?
- Когда того требует ситуация – управляю. И раз-два в неделю обязательно летаю в ручном режиме управления, чтобы не потерять навыки. Сегодня, например, пока вы показывали своё искусство в фехтовании – летал.
- Артемий Сергеевич, как эта ваша Иванна летает без крыльев и без шума двигателя?
Смотрящий неподдельно удивился вопросу:
- Обыкновенно. А зачем крылья и шум двигателя?
- У нас без них летательные аппараты пока ещё не могут обходиться.
- Почему, сударь?
- Потому что… Пока никак не могут, - ответил капитан, чувствуя себя крестьянской телегой, объясняющей инопланетной тарелке, почему при всём своём желании она не может двигаться без колёс и без помощи каурого Савраски.
- Как я понимаю, господин Артюшин, - продолжал Саблин, - такие воздухолёты использует только полиция? Для остальных разрешены лишь бешеные машинки?
- Правильно понимаете, сударь.
- А в других городах?
- Как вы сказали: «В каждой избушке свои погремушки», - уклончиво ответил смотрящий.
- С какой же скоростью эти машины ездят?
- Максимально допустимая скорость 600 километров в час.
- Ого! Но могут и быстрее?
- Могут. Но это наказуемо.
- Мы находимся над объектом, - в это время доложил Артюшину воздухолёт Иванна.
Капсула неподвижно висела в воздухе прямо над толстой серой стеной, но не высовывалась за её внешнюю кромку. В иллюминатор Саблин увидел зелёную травяную полосу перед этой стеной, принятую им сначала за непаханое поле. Бескрайний лес, откуда выскочило страшное чудище-варан и длинные болота, уходящие в бесконечность, сейчас похожие на фисташковую реку, тоже были видны. Вот только дорога, проходящая посреди этой реки, по которой он шёл десять дней подряд, почему-то не просматривалась. Видимо, слишком высоко было. Огромный котлован с красными «лягушками» теперь своими размерами напоминал копейку. Артюшин нажал кнопку на панели управления, и часть потолка в воздухолёте опустилась и раздвинулась, превратившись в большой экран. Смотрящий увеличил изображение котлована. Стало видно, что вокруг него копошатся малюсенькие машинки-букашки, штук двадцать, не меньше. Они сверкали зеркальными бликами крест-накрест, как будто одна машинка, стоявшая на одном краю котлована, сигналила другой машинке, находившейся на противоположной стороне, и та отвечала ей таким же бликом. И всё это перемигивание происходило в строгой симметричной последовательности.
- Что это они там делают, господин Артюшин? - поинтересовался опер.
- Зашивают отстойник, господин Саблин.
- В смысле – зашивают?
- В прямом. Как дыру. И пока зашивают, а это займёт не так уж много времени, мы с вами выкроим из него кусочек, чтобы поговорить. Но я стану отвечать лишь на те ваши вопросы, на какие уполномочен, иначе, сами понимаете, по головке меня не погладят. Итак, я вас слушаю, господин старший оперуполномоченный уголовного розыска из города №-ск.
- В какой России я нахожусь и в России ли вообще?
- Вы находитесь в Российской империи. Более подробно, я отвечать не уполномочен.
- Я попал в параллельный мир?
- Правильнее сказать, вы попали в другое исчисление времени.
- Сейчас у вас действительно семьсот шестнадцатый год?
- В Новом Новом Городе – да, семьсот шестнадцатый.
Артюшин подтвердил слова робота Даши из продовольственной лавки, что время в ННГ отличается от времени в СНГ, откуда можно было предположить, что и в других городах империи оно, вероятно, исчисляется по-разному. Саблин решил задать откровенный вопрос, полагая, что, может быть, он способствует более тесному контакту с шефом-полицейским и, кто знает, возможно, настроит его на бóльшую искренность.
- Спрошу без обиняков: как лично вы ко мне относитесь, Артемий Сергеевич?
- Вы мне симпатичны, Евгений Петрович. Была бы моя воля, я бы пригласил вас к себе в гости. Тогда мы смогли бы поговорить о многом, и мне и вам интересном.
- Что же мешает?
- Я же сказал: была бы моя воля. А моей воли сейчас нет, потому что я служу в пролетарском городе, так же, как вы служите в пролетарском районе. Над волей пролетариев всегда стояла, стоит, и стоять будет воля господ.
- Как понять ваши слова о пролетарском городе, если тут живут персонажи с княжескими, графскими и другими дворянскими титулами?
- Отвечать не уполномочен. Как сочтёте нужным, так и понимайте. Ведь вы же служите в пролетарском районе, и, следовательно, должны дружить с догадливостью.
- Именно поэтому я вам и симпатичен?
- Почему только мне? Княжне Александре Ивановне Горчаковой тоже. Это та дама, которую вы нынче на место поставили вместе с её драчливымиоболтусами – графом и баронами. Они на улице никому спуску не дают и чуть что, сразу же лезут царапаться. Без Горчаковой эти господчики у меня быстро до депортации допрыгаются. Скорей бы уж княжна из гостей домой уезжала, – без неё спокойнее. Пока вам Милочка ручки лечила, она мне скандал на улице устроила по вашу душу: кто такой, да кто такой?! Приглянулись вы ей, наверное. А, вообще-то, женщина она отчаянная и простая, даром, что дворянка.
- Вы недолюбливаете дворян? - спросил Евгений, отметив слово «женщина».
Артюшин не ответил, но подмигнул Саблину, что могло быть лишь утвердительным ответом. Тогда опер решил, что пора начинать расспрашивать этого представителя власти о возрастных особенностях жителей ННГ. Уж больно они его интересовали. Евгений начал издалека:
- Мне тридцать пять лет. А вам сколько? В самом деле?
- Тринадцать, без всяких «в самом деле».
- Мне показалось, что вам намного больше, например, тридцать?
- Мне тринадцать и не годом больше.
- Хм?.. Вам тринадцать лет, потому улица под номером тринадцать? То есть, каков номер улицы, столько лет и человеку?
- Не обязательно. Например, в тех же «Нежных услугах» все девушки совершеннолетние, им по восемнадцать лет.
- Объясните подробнее, я не очень вас понимаю…
- Отвечать не уполномочен.
- Тогда ответьте, Артемий Сергеевич, когда вам исполнится четырнадцать?
- Это зависит от многих факторов, а не только от моего терпения и желания.
- Я вновь не понимаю. Вы можете мне пояснить?
- Долго ли вы ещё будете там возиться? - вместо ответа крикнул Артюшин недовольным голосом, глядя на экран. После его крика машинки-букашки стали перемигиваться намного интенсивнее, а одна из них, как паук поползла по самой трубе к её скошенному концу.
Саблин понял, что он поторопился завести разговор о возрастных особенностях 13-ой улицы и решил на минутку перевести разговор:
- Зачем машина по трубе полезла? Заделывать срез?
- Он должен быть заделан ещё ночью! - уже примирительно отозвался Артюшин. - Сразу же после того, как воздушная надстенная станция видео наблюдения свалилась в отстойник, по пути срезав защитную решётку со сточной трубы.
- Да, я видел, что срез на её конце будто бы оплавлен. А почему станция свалилась? Сломалась? - поинтересовался Саблин, в душе радуясь тому, что поломка произошла как нельзя кстати, и упавшая станция невольно предоставила ему «вход» в город. Не случись этого, он бы так и блуждал за стеной, подыхая от летнего зноя и голода.
- У нас ничего не ломается, если мы сами того не захотим, - авторитетно пояснил шеф-полицейский. - Просто одна надстенная станция устарела, и заменившая её новая, следуя заданной программе, вывела старую из строя, направив в отстойник. При падении старая станция должна была самоликвидироваться, то есть, разогреться до определённых температур, и при соприкосновении с водой развалиться, превратившись в пыль. В нынешнем случае разогретая станция слишком близко упала к концу сточной трубы, и жар её был настолько велик, что он испепелил решётку и оплавил конец трубы. Для установки новой решётки к отстойнику была немедленно направлена спецмашина, но она установить новую защиту на трубу вовремя не сумела, так как у неё не оказалось должных функций по монтажу. Начальник городских канализаций в спешке послал на место аварии не ту спецмашину, а потом о своей ошибке со страху «наверх» не доложил, скрыл по непонятным причинам. Полагаю, что теперь последствия для виновника будут не очень хорошими. Зато на обратном пути спецмашина добросовестно подобрала оставленную для вас на воротах бумагу с сообщением, куда вам следует идти. Машина определила бумагу как неизвестный предмет, а неизвестные предметы у нас крайне не позволительны, тем более обнаруженные за пограничной стеной. И вы, не найдя сообщения, вместо того, чтобы идти по тропочке налево в Старый Новый Город, пошли направо по следу спецмашины, попав к нам. К сожалению, этой бумаги у меня сейчас с собой нет, и о её судьбе вы узнаете позже.
- Не видел я никаких ворот, когда к стене подошёл, - заметил Евгений Петрович.
- Как же не видели, сударь? У основания стены лежит больная прямоугольная плита с крестовым указателем – это и есть городские ворота.
- Вот как? Но если меня ждали в Старом Новом Городе, то в этот город всё равно бы не пустили, даже если бы я знал, как через эти ворота к вам попасть. Ну да ладно, чего уж там…
- Признаюсь, господин Саблин, что ваше появление из водосточного люка не было для меня неожиданностью, и оно оказалось очень своевременным, ибо теперь начальник канализаций будет наказан. Впрочем, и мне наверняка от губернатора влетит. За ту же самую Царкию, успевшую забраться из отстойника в сточную трубу, но вовремя там мной обнаруженную и ликвидированную. Вот по какой причине я вам дал погулять во дворе первого квартала. Не успей я её прибить, наделала бы она дел на 13-ой улице, если бы вылезла на поверхность.
Артюшин посмотрел на зонтик, висящий на шее у Саблина, и добавил:
-Кстати, лишь благодаря этому зонту Царкия вас и не скушала, и вы в живых остались. По нему же у нас в ННГ вас определили как жителя Старого Нового Города.
- Это я уже понял, когда в продовольственную лавку попал. Значит, меня ещё и некая Царкия могла сожрать? Действительно, этот зонт не раз спасал мою жизнь. Сначала, когда я на дороге щуку с ногами встретил, потом, когда на меня у стены монстр-варан напал, потом, когда я на красных лягушек у котлована напоролся…
- Вы видели Исдиру? И Иннокентия? И Жаликов? - воскликнул Артюшин. - Восхищён! У вас ризмальтичные нервы!
Шеф-полицейский протянул Евгению руку и довольно крепко её пожал – не рукопожатием тринадцатилетнего паренька.
- Да, довелось страху натерпеться, - согласился капитан, поняв, что Исдира – это щука, Иннокентий или Кешка, как назвала его княжна Горчакова после своего поражения – это варан, а Жалики – это красные «лягушки». Саблин поинтересовался:- А Царкия, это что за зверь? С ваших слов я понял, что у всех чудовищ имеются свои собственные имена?
- Имеются, - кивнул тот. - Царкия – это существо аналогичное той же щуке и всем остальным тварям. Этакая четырёхглазая амфибия, способная жить как на суше, так и в воде. Та, что была сегодня уничтожена мной, обитала в предстенном лесу и в болотах, и умела ползать по любой вертикальной поверхности. Однако по пограничной стене Царкия забраться в наш город не могла в силу специального настенного покрытия – оно тут же убило бы её. В прошлом году я видел, как она охотится Жаликов, выгнав их к стене из болот. Жаликов было около десятка. Они сбились в кучу и оборонялись от неё своими ядовитыми хвостами. Однако одного Жалика она всё-таки умудрилась поймать. С тех пор они стали прятаться от Царкии в отстойнике. В неё, видите ли, то и дело попадают разные химикаты, и если для Жаликов эти химикаты не опасны, то Царкии они могли значительно навредить, поэтому она не любила охотиться в отстойнике. Разве что от великого голода могла напасть на Жаликов. Где-то в лесу осталось ещё одно такое же существо. Её зовут Маргия, но я её ни разу не видел.
- Артемий Сергеевич, если вы уничтожали Царкию, то выходит, что и у вас с нервами всё в порядке, - похвально заметил опер. - Откуда взялись эти мрази за стеной?
- Наши предки вывели этих существ для охраны городов империи много веков назад. Я даже сам не знаю когда, - отозвался Артюшин, отметивший похвалу Саблина. - Потом охрану стали осуществлять другие, более совершенные системы, а животные остались. Нам они не мешают. Когда-нибудь они сами себя съедят от голода и без нашего участия.
- Что же, чудовища не размножаются?
- Репродуктивность в них не заложена. Они обречены на вымирание, поскольку ими никто сейчас не занимается. Лишь иногда животные выполняют некоторые нужные нашему городу функции… - Артюшин замолчал.
- Например, если кто-либо неугодный окажется за пограничной стеной города без зонта, или без какого-то другого предмета, снабженного таким же отпугивающим или уничтожающим приспособлением, как и мой зонтик, - догадался опер и подвёл итог: - Неплохой сдерживающий фактор от совершения преступления, если знаешь, что тебя из-за него выкинут за стену, где эти чудовища скушают. Как я понял, жители 13-ой улицы о них знают.
- И периодически их видят. Дома выше стены на тридцать метров. И на самых верхних этажах как раз поселяют тех, кто больше всех достоин оказаться за стеной.
- Скажите, Артемий Сергеевич, что такое более совершенные системы охраны?
- Не уполномочен отвечать.
- А летающие монстры за стеной есть?
- Когда-то были. Потом их существование не стало необходимостью.
- И к вам в город они не прилетали?
- Никогда, сударь. Для этого и существует городская стена.
- Кстати, а какова её высота?
- Восемьсот семьдесят метров.
- Ого! Но всё равно, разве крылатые ящеры не могли её преодолеть?
- Я ответил: существует городская стена, больше не уполномочен.
- Скажите, почему 13-я улица, где живут лишь одни взрослые подростки, - Саблин намеренно выделил голосом три последних слова, - находится не где-нибудь в глубине вашего города, а на окраине, перед самой пограничной стеной, можно сказать, у опасной черты? Ведь молодёжь есть молодёжь, а за стеной – бездна.
- Именно поэтому они здесь и живут. Ведь, стоя у опасной черты, всегда задумываешься: переступить её или нет. Подросток и опасная черта неотделимы друг от друга – это определено самой жизнью. Кроме того, 13-я улица – это «Улица лентяев». Более отвечать не уполномочен.
«Иш ты, молодец-огурец, - подумал опер об Артюшине, - На интересующие тебя темы мы поговорили, а на моего конька ты садиться не хочешь. И после этого он меня уверяет, что ему тринадцать лет!»
Словно отгадав мысли мужчины, шеф-полицейский сказал оперу:
- Да и не такие уж они подростки, господин Саблин, а поэтому и заведение с Милочкой, куда вас ненароком занесло, на 13-ой улице разрешено.
- А почему у некоторых лица…
- Не уполномочен, - прервал Саблина смотрящий и опять замкнулся.
Полицейский и милиционер какое-то время молчали.
- В вашей «мухобойке» мы прилетим прямо туда, куда нужно? - нарушил молчание Евгений.
- Нет, это невозможно.
- На вопрос «почему?» вновь последует ответ «не уполномочен», так?
Артюшин ничего не ответил и снова взглянул на экран:
- Почти всё готово, Евгений Петрович. Скоро нам пора лететь.
Саблин увидел, что котлован, видимый каких-нибудь десять минут назад, пропал. Вместо него было огромное белое пятно, быстро зеленеющее от своего центра к краям и сливающееся с зелёным полем. Махонькие машинки закончили работу, и теперь двигались спаянной цепочкой вдоль стены.
- Куда же он делся? - спросил Евгений Петрович.
- Закрыли крышкой. Затянули ризмальтичными нитями и залили сверху стадием, - пояснил Артюшин. - Теперь даже если десять Исдир и сто Иннокентиев будут на крышке отстойника плясать – не провалится, а прогрызть крышку невозможно.
- Значит, те Жалики, что прятались в отстойнике, теперь погибнут?
Артюшин повернул какое-то колёсико: изображение на экране сменилось и увеличилось. Саблин увидел: при приближении к отстойнику блестящих машинок три красных «лягушки» выпрыгнули из него и поскакали в сторону болот.
- Убежали, - улыбнулся шеф-полицейский. - Тетерь либо Маргия их по одному одолеет, либо они общими усилиями зажалят её своими ядовитыми хвостами. Или их всех Исдира сожрёт – это их драконье дело.
- А что такое ризмальтичные? - спросил Саблин. - Второй раз слышу от вас это слово. И что такое стадий?
- Ризмальтичные от слова ризмальт. Это металл, выдерживающий сверх огромную нагрузку. Стадий – это сплав. Ему нипочем даже прямые попадания лучей активного бульдия. И ризмальт и стадий у нас ещё не самые прочные материалы, но для защиты отстойника их вполне хватит. А там… в 2007 году, у вас какие самые прочные?
- Я в металлах и материалах не силён, но могу вам сказать, Артемий Сергеевич, что у нас в Российской Федерации самый крепкий материал – это наша человеческая кожа, особенно на заднице. Сколько не секут – не рвётся. А самый крепкий металл – это наша душа. Сколько не плюют – не ржавеет.
Смотрящий очень внимательно взглянул на капитана:
- Это верно. После таких слов я отвечу ещё на один ваш вопрос, последний.
- Тогда ответьте, тем более, что вы знаете на него ответ!
- Почему же вы так уверены в своём утверждении?
- Я находился в ННГ не более полутора часов, толком ничего не видел, кроме городского двора, продовольственной лавки и публичного дома, но уже убедился, что шеф-полицейский здесь работает отменно и информацией располагает.
- Благодарю вас за похвалу, сударь. Спрашивайте, хотя и догадываюсь, о чём вы спросите.
- Кто такая – эта девочка, которую я разыскиваю?
- Я не уполномочен отвечать, - последовал холодный ответ. - Придёт время – узнаете.
Однако, сказав это, Артюшин по-свойски подмигнул Саблину и многозначительно показал пальцем на свою ушную клипсу, дескать, отвечу, но не вслух. Опер понял и усмехнулся. Артемий Сергеевич вынул из кармана мундира плоскую полупрозрачную штуковину размером с сигаретную пачку, потыкал в неё пальцем и показал Евгению Петровичу набранный им текст: «Не такая уж она и девочка!»
Потом Артюшин быстро стёр ногтем надпись, убрал пачку в карман, достал из панели управления два больших жёлтых шлема, чем-то похожих на шлемы космонавтов, и протянул один Саблину:
- Наденьте, Евгений Петрович, и пристегнитесь к креслу. Сейчас далеко полетим.
- Наверняка от городских ворот до отстойника я не меньше полусотни километров прошёл, - поделился опер информацией, но то, что он услышал в ответ, тоже сказанное для информации, повергло его в шок.
- Вы прошли девятьсот семьдесят километров.
Саблин застыл с поднятым шлемом над головой.
- Чему вы удивились, господин Саблин? - Артюшин пожал плечами. - Ведь вы же сделали девять шагов с отрытым зонтом, а это сотни километров.
То есть, если бы он раскрыл зонт ещё в начале своего пути... А он тупо шёл десять дней! И не пришёл бы он сюда никогда, так и умер бы с голоду на той длинной дороге, если бы случайно, всего на миг не открыл зонтик и не стал бы крутить у него ручку, словно заклинившую после резкого щелчка! Видимо, тогда он сломал некий временной барьер и тем же самым сократил расстояние отмеренного ему пути! Какая же ты, девочка – не девочка, коварная со своими волшебными штучками!
- Что с вами, Евгений Петрович?
- Всё в порядке, Артемий Сергеевич. Это я так, в мыслях отвлёкся… - Саблин надел шлем и пристегнулся: - Я готов!
Артюшин скомандовал «мухобойке»:
- Иванна, режим Б шесть! На границу городов ННГ и СНГ! Вперёд!
Если бы сейчас кто-то стоял внизу и специально наблюдал за капсулой, он бы увидел, как она сорвалась с места и тут же пропала в небе.
Не более двадцати секунд мчался летательный аппарат в воздухе… Потом он остановился и плавно стал опускаться к земле. Но и за это мгновение сильно обострённый мозг Евгения Петровича успел заново прокрутить всё увиденное и услышанное им в Новом Новом Городе, выделив четыре основные момента: первый – текст Артюшина: «Не такая уж она и девочка!» Второй – его ответ о том, что номер улицы не обязательно соответствует возрасту человека.Третий – слова девчонки в майке с надписью «Староста - Iк», сказавшей, что Саблин «ещё, наверное, не прошёл возрастную адаптацию», и четвёртый – слова княжны Горчаковой о том, что она живёт в СНГ и гостит в ННГ у брата. И ещё не следовало забывать, что если в Новом Новом Городе сейчас 716-ый год, то, например, в Старом Новом Городе он может быть вовсе и не 716-м! Подведя под всё это внешность подростков с лицами несоответствующими их возрасту, капитан милиции сделал следующее предположение: житель Нового Нового Города, а может быть, какого-то и другого города империи, невзирая на свой возраст, может проживать на любой улице ННГ (если у него на это есть такое право или есть такая возможность), а возрастная адаптация – это ничто иное, как необходимая процедура, позволяющая человеку адаптироваться в новом для себя возрасте, в новом исчислении времени, и по новому месту жительства. Зачем жителям империи все эти превращения – это уже другой вопрос.
Следовательно, искомая им девочка – это вовсе не девочка, а вполне зрелая женщина, о чём он уже неоднократно думал. Вопросы были только в том, что она – жительница СНГ, делала в ННГ, и что она в своем подростковом виде делала в России в 2007 году? Ответ на первый вопрос приходил один – она такая же привилегированная особа, как и княжна Горчакова, сейчас гостившая у брата и имеющая право путешествовать из СНГ в ННГ, где есть «Улица лентяев». На второй вопрос ответа у Саблина не было, и он тоже относился к разряду других.
Тем временем полицейская капсула приземлилась перед ещё одной высоченной стеной и встала в середину круга на что-то подобное рельсам. Круг начал медленно опускаться вниз и, воспользовавшись этим моментом, Саблин тронул шефа-полицейского за плечо и показал Артюшину на клипсу и на карман, где находилась его прозрачная сигаретная «пачка», дескать, сними и убери её, пообщаться надо! Артемий Сергеевич понял, что хотел сказать ему капитан милиции, но предостерегающе поднял палец вверх. Только когда капсула влетела в открытую тьму тоннеля с мелькнувшими в ней огнями, и спустя несколько секунд выскочила в маленькое помещение из светло-серых плит с высокой платформой, смотрящий сказал:
- Говорите, Евгений Петрович, теперь можно.
- А клипса?
- Не уполномочен отвечать, но отвечу: мы с вами сейчас находимся в Старом Новом Городе. Это не моя территория. Тут нас тоже слушают, но уже не мои, а соседние власти. И хотя я им так же подчиняюсь, входя в общую систему Министерства внутренних дел, но, думаю, что не скажу вам ничего лишнего, а если и скажу – меня строго предупредят.
Капсула поднялась вверх и встала вровень с платформой. Саблин увидел стоящего на ней полицейского в белом мундире – копию смотрящего Артюшина Артемия Сергеевича, только ростом повыше и постарше лет на шесть-семь.
- Это мой старший брат Андрей, - пояснил Артюшин Саблину и приветливо помахал брату рукой. - Так о чём вы ещё хотели поговорить, Евгений Петрович?
Саблин быстро поделился своими догадками с шефом-полицейским.
Он улыбнулся и сказал, переходя на «ты»:
- Петрович, если пожелаешь остаться здесь, то можешь смело идти работать в полицию любого города, а берут к нам далеко не всякого.
- И много тут у вас городов? Из разговора с княжной Горчаковой я понял, что не менее четырёх.
Вместо ответа Артюшин улыбнулся, давая понять, что говорить хоть и можно, но всё-таки осторожно, а потом снова, по-взрослому, пожал Саблину руку:
- Подумай о службе в нашей полиции. Ей такие догадливые парни нужны.
На это Евгений Петрович благодарно отозвался:
- Ты сам мне о многом намекнул, осталось лишь докумекать.
- На это как раз я своим начальством был уполномочен, - последовал откровенный ответ. - Что же, давай прощаться, капитан. Вряд ли мы когда-либо увидимся, хотя, как знать.
- Последняя просьба, шеф. Как я понял, мы с Милочкой о чём-то не о том заговорили, оттого и звоночек прозвенел, так? Уж ты не наказывай её, Сергеич, прошу тебя! Здесь моя вина. А что с девушки возьмёшь, да ещё с подневольной? Не накажешь?
- Хорошо, не стану.
Тут Саблин сунул руку под мышку и вытащил из кобуры свой «Макарыч». На всякий случай, таясь взгляда стоящего на платформе полицейского, он спросил у Артюшина:
- Артём, ты такую игрушку видел? Не знаю, чем вооружают у вас полицию, а наша милициявооружена такими пистолетами.
От вида оружия глаза у смотрящего радостно заблестели. Эх ты, пацан в полицейском обличии! А может быть, наоборот: полицейский в пацанском, что весьма вероятнее!
- Правда, это не боевое табельное оружие, способное поразить человека насмерть, а всего лишь травматическое, предназначенное для применения в бытовых оборонных ситуациях,- продолжал Саблин. - Сделан этот пистолет из мягкого материала и пули в нём резиновые, но – это копия настоящего милицейского пистолета, стреляющего свинцовыми снарядами и стоящего у нас на вооружении. Если из такой «травматики» пальнуть в живую мишень метров с двух-трёх, да ещё и в голову, то вероятен и летальный исход. Смотри, как этим пистолетом пользоваться.
Евгений Петрович вынул магазин, на коленях разобрал и собрал пистолет, объяснил, как целиться, как стрелять, потом стянул из-под куртки оперативную кобуру, сунул в неё «Макарыч» и протянул Артюшину:
- Дарю! Очень приятно было с тобой познакомиться.
- Спасибо! - поблагодарил полицейский, принимая подарок, и признался: - А я всё думаю, что за штуку постоянно мой прибор безопасности у тебя под курткой определяет? Спросить стеснялся. А это вон чего – артефакт! В школе полиции нам преподавали историю оружия, и о пистолетах я помню.
Он вытащил из кобуры оружие и также, скрывая его под пультом капсулы, некоторое время рассматривал, потом уважительно изрёк:
- Тяжёлый. Уверенный, - а затем рассуждающее сказал-спросил: - Если сделать пистолет издругого материала, резину заменить свинцом…
- Сделать длиннее ствол с резьбой для глушителя… - намекнул Саблин.
Артюшин понимающе засмеялся и убрал подарок в ящичек под пультом управления:
- Что полиция, что милиция – те же преступники, только по определению честные и в законе! Тогда и я кое-чем тебя отблагодарю!
Смотрящий вынул из-под сиденья кресла футляр с выдавленными на верхней крышечке буквами и цифрами «РКМ – 705». В футляре лежала блестящая вещичка, чем-то похожая то ли на штангенциркуль, то ли сувенирную латинскую букву «F». Она представляла собой трубочку размером с шариковую ручку с приделанными к ней двумя скобками: последняя в виде тонкой дамской зажигалки, предыдущая в виде пистолетного спускового крючка. Взяв вещицу за «зажигалку», Артемий Сергеевич положил указательный палец на крючок, отчего сложилось впечатление, что в его руке миниатюрный пистолетик.
- Это штука называется «Рольс кистевой модернизированный», образца 705 года, но это не гражданское оружие, а чисто полицейское, то есть боевое, как ты сказал. Тоже уже музейная редкость. Мы ими давным-давно не пользуемся. Теперь они запрещены законом. У меня «Рольс» случайно в «мухобойке» завалялся, ещё от прежнего хозяина. Дальность его действия 1000 метров и зарядки «Рольса» ещё на пять сотен правонарушителей хватит. Если нажать на эту зелёную кнопку сзади, то появится яркая точка – пик. Он будет показывать, куда ты из «Рольса» целишься. К сожалению, не осталось для него прицела-наглазника, позволяющего наводить пикна дальнее расстояние, но с хорошим зрением за полсотни метров пик можно рассмотреть. После того как прицелишься, нужно нажать на первый крючок – зиф. Произойдёт выброс кумулятивного энергетического заряда, и неугодный тебе объект будет временно нейтрализован. Чем больше раз нажмешь на зиф, тем больше времени объект будет не опасен. Обычно двух выстрелов хватает для того, что преступник потом весь день не смог прийти в себя. И запомни, на зиф нужно нажимать коротко и быстро, поскольку заряд ещё достаточно мощный, несмотря на то, что оружие заряжено лишь на четверть. Если допустить задержку, скажем, секунд на семь, то объект исчезнет.
- Как исчезнет?
- Навсегда, как будто его никогда и не было. Дарю!
- А африканского слона из него можно завалить?
- Слона знаю. А африканского нет. Это кто – африканский?
- Большое животное, наподобие Иннокентия.
- Он не искусственно созданный?
- Нет, - ответил Саблин с такой интонацией, будто сам спросил об этом, принимая вопрос Артюшина об искусственном создании животных как информацию к размышлению.
- Тогда запросто. Только нужно при выстреле в такой объект мысленно сосчитать до трёх – свалит за милую душу. При поражении искусственного объекта, такого, как Кешка, надо выстрелить затяжным выстрелом и сосчитать до пяти-семи. Он и лапки тотчас подожмёт. И запомни, Петрович, «Рольс» нужно всегда держать в придаваемом ему белом футляре.
- Чтобы здешние приборы безопасности не обнаружили?
- Правильно. Тебе точно нужно работать в наших внутренних органах. Оружие у нас не приветствуется. Увы! В наших городах это только привилегия знатного и сильного!
- А как зарядить «Рольс» на все сто процентов?
Артемий Сергеевич развёл руки и поморщился, дескать, Петрович, ты совсем хочешь меня под монастырь подвести?
- Ага! - понял Саблин. - А чем нынче пользуется ваша полиция для разрешения некоторых, ненужных властям происшествий? Вопрос из профессионального любопытства.
- Да много чем… В основном, в экстренных ситуациях, именуемых молодёжной потасовкой, пользуемся «Рольсом» 715 года выпуска. Там ещё проще: оружие надевается на указательный и большой пальцы, и при выстреле они просто сжимаются.
- Да уж! Для меня фантастика! Ну, счастливо тебе, Сергеич!
- Счастливо тебе, Петрович!
Законники пожали друг другу руки на прощание. На том и расстались коллеги разных времён. Перед тем, как полицейская капсула смотрящего Артюшина покинула платформу и исчезла в тоннеле, младший брат крикнул старшему в открытую дверь:
- Андрюха! Помоги Петровичу, как сможешь, а не как велели! Ты это умеешь!
Профессор и баронесса (часть 1)
Часть IV
Профессор и баронесса
Леонид проснулся оттого, что его тихонько трясли за пятку. Он сдвинул зелёную шляпу с носа и открыл глаза. Над ним висел красный шёлковый потолок дорожной кареты баронессы фон Клейст-Ланской. Откуда-то слышалось отдаленное ржание лошади. Нет, на кошмарный сон он зря надеялся – это наяву! Подтверждала данный факт и трещавшая от выпитого вина голова. Зачем же он так вчера напился? Вроде бы воронку в рот ему никто не вставлял и спиртное силком не заливал. Профессор сел, увидел в открытую дверь кареты улыбающееся бородатое лицо давешнего кучера. Леонид напряг память, вспоминая, как того зовут. Ага, Егор Иванович!
- Доброго здоровьица, барин! Просыпайтесь! Добудиться вас не могу-с! Госпожа баронесса скоро желает вас видеть! - обратился к профессору кучер.
Леонид взялся за больную голову руками. Сейчас как нельзя лучше подходило изречение Гены Козодоева: «Я в таком виде не могу. Мне надо принять ванну, выпить чашечку кофе…» Вот уж воистину – как никогда уместно. Недаром народ поминает его уже не одно десятилетие.
- Палашка! - распорядился понятливый кучер: - Живо дай-ка барину припасённого лекарства!
Он отстранился. В проеме каретной двери появилась, как бы правильно сказать… особа женского пола, с лицом шестидесятилетней бабушки, но с фигурой двадцатилетней девушки.
К слову: как бы женщина не молодилась к старости, как бы она за собой не ухаживала, что бы она с собой не делала, хоть дьяволу продалась (это тоже к слову), но её истинные годики всегда выдаёт шея: или стекающая к груди в ступенчатом порядке или в жилы скручивающаяся. А особенно возраст женщины выдают её руки, внешний вид которых, в каждом индивидуальном случае описать совершенно невозможно, да и незачем, но этот внешний вид – есть самый откровенный и предательский телеэкран, показывающий те интимные моменты, какие нельзяпоказывать детям до 16-ти лет. Короче, вернее всего возраст женщины и всё остальное, что хотелось бы видеть в ней мужчине, можно определить лишь по шее и по рукам. К сожалению, человеческая кожа быстро стареет, и только за ушами она моложе всей остальной, но это лишь мои личные наблюдения, не собирающиеся спорить с компетентными косметологами. Впрочем, кто же в наше время заглядывает за уши? А между тем там, за ушами, кроме самой молодой кожи, ещё имеется и заушная складка – место для скапливания скрытой человеческой грязи. Недаром, видя у мужчины чистоту за ушами, женщина частенько капитулирует.
Именно эта молодая шея и эти юные руки первыми бросились профессору в глаза. Леонид несколько подался вперёд и теперь рассмотрел Палашку. На голове бабушки-девушки был повязан узорчатый платок платинового цвета, полностью скрывающий волосы, оставляя взору лишь её лицо. Оно, хотя уже поблекшее, всё ещё хранило былую красоту – время так и не смогло её окончательно победить. Сверкнувшие в Палашином рту зубки были ровными-ровными, белыми-белыми, будто сахар-рафинад, а глаза у неё были синими-синими, как васильки в спелом ржаном поле. Они смотрели задорно и весело. Под стать глазам была и одежда бабушки-девушки: небесная кофточка в талию, плотно обтягивающая тугую грудь, и синяя юбка в мелкую складку длиной чуть ниже щиколоток. Из-под юбки выглядывали остроносые чернильные туфельки на низком каблучке. Палашка показалась Леониду такой легкой, что, казалось, подуй ветер, и она улетит как пёрышко. В руках бабушка-девушка держала маленький серебряный поднос. На нём одиноко стояла рюмочкаразмером с наперсток с красной жидкостью. Леонид обратил внимание и на пальцыбабушки-девушки – тоненькие, девичьи, с аккуратными блестящими ноготками.
- Здравствуйте, барин, - улыбаясь, сказала Палашка. - Извольте выпить. Всю похмельную хворь, как рукой снимет. - Голос у неё был молодой и звонкий.
Профессор тяжело нагнулся, взял рюмочку и опрокинул её содержимое в рот: ни запаха, ни вкуса. Прошло несколько секунд. Разваливающаяся голова, словно по волшебству склеилась в одно целое, и даже зрение стало как будто острее. Однако!
- Спасибо, Пелагея Егоровна, - вежливо поблагодарил Леонид, возвращая рюмку. - Вы своим лекарством прямо-таки вернули меня к жизни!
Бабушка-девушка беззвучно ахнула, у неё непроизвольно приоткрылся рот, и синие глаза-васильки округлились. Казалось, что она сейчас упадёт без чувств от удивления. Кучер ловко подхватил поднос и рюмочку из ослабевших рук Палашки и передал его подошедшей старухе в белом платке и длинном платье цвета морской пены. Впрочем, слово «старуха» здесь не совсем уместно. Да, она была стара лицом так же, как и кучер, но её полноватая крепкая фигура тянула на возраст «баба ягодка опять», никак не больше. Любой придирчивый работник пенсионного фонда, не видя её лица, и, глядя лишь на эту фигуру, с уверенностью бы сказал, что до пенсии тётке ещё лет этак десять трубить, а может и поболее.
- Доброе утро, барин, - поздоровалась старуха. - Милости просим пожаловать!
Её голос как раз предшествовал «ягодке» – едва лепесточки у завязи обвалились. Да и понятно почему: женские голоса начинают потрескивать лишь после семидесяти, а зачастую они так и остаются молодыми до самой кончины, разве что становятся ниже.
Леонид уверенно вышел из кареты. Настроение у него было преотличное: не то оттого, что его опохмелили чудесным образом, не то оттого, что его радушно встретили. В это время кучер победно посмотрел на обеих женщин, как бы говоря: «Ну, каков барин? Как к господам к нам обращается, по имени-отчеству, с уважением!»
Затем он кивнул на «ягодку» и на бабушку-девушку и представил их профессору:
-Етта старуха – баба моя, Аграфена, а етта, с открытым ртом – дочка Палашка. Закрой хайло-то, девка! Зараз удивилась, что по отчествуповеличали! - грубовато-ласково прикрикнул кучер на дочь.
Аграфена с Пелагеей поклонились профессору, и Леонид спохватился: его так замечательно приняли, а он – невежа, даже не ответил. Профессор приветливо поздоровался с кучерской семьей, назвав своё имя и отмечая, что, судя по лицу, слово «бабушка» дочери кучера подходит куда больше, чем слово «девка», а если смотретьниже подбородка, то, пожалуй, слова «девица в соку» будут в самую точку! Одно возбуждение, да и только!
Путешественник осмотрелся. Он находился посреди большого двора. Слева от него стоял высокий замок, облицованный тёмно-красным мрамором. Он был выстроен в готическом стиле: с остроконечными высокими башнями по углам здания и одной большой в центре, с длинными стрелическими узкими окнами и с многочисленными башенками по верху третьего этажа. Напротив профессора стояли два красивых двухэтажных дома: один из розового мрамора с балюстрадой на крыше, второй краснокирпичный. Справа и позади профессора располагались постройки тоже из красного кирпича, с виду хозяйственного назначения, с встроенными в них маленькими окнами и широкими коваными воротами. Замок, дома и постройки, прилипая друг к другу, сливались в одно монолитное целое, образовывая правильный квадрат, полый изнутри и вымощенный гладкими гранитными плитами. В какой-то миг профессор почувствовал себя запертым в камере, откуда невозможно выбраться. Из этого двора, из-за огораживающих его стен-строений, Леониду, несмотря на его рост, не было видно, что именно находится за поместьем баронессы – городские дома или природа. Приходилось любоваться только одним голубым небом. Всё вокруг было выстроено на совесть, на столетия. Идеальная чистота двора говорила о том, что или добросовестная прислуга баронессы ест свой хлеб не зря, или о том, что баронесса – особа жестокая, бардака не терпит и за наказанием виновных далеко в чулок не лезет. Впрочем, что же ждать от баронессы с фамилией фон Клейст-Ланская?
Из-за кареты вновь послышалось тихое конское ржание. Профессор машинально заглянул за неё и невольно издал возглас удивления. Неподалеку от двух белых лошадей, привязанных к кольцам в стенах, стояли две машины, в жизни Леонидом не виданные. Одна – чёрная, в виде полусферы на перевернутом блюдце и на трёх коротеньких ножках была похожа на летающую тарелку. Вторая – блестящая, на четырёх лежащих бочонках, напоминала миниатюрный вертолёт, но без винтов. Хвост этого своеобразного мини-вертолёта выглядел выпрямлённой граммофонной трубой с раструбом на конце.
- Что это за техника? - обратился Леонид к кучеру.
-Палашка, - распорядился тот, - ну-кась, поясни-ка барину, чего етто за штуки.
- Это летательные аппараты госпожи баронессы. Тот, что с «дудкой», с хвостом значит, для перемещения по воздуху только в нашем городе. Зовётся он воздухолётом. А второй, что чёрный и круглый – это для перемещения в пространстве уже всех городов, называется он ЛАППом. Мы в обиходе зовём такие аппараты «Прощай времечко», потому что они так быстро носятся, что и моргнуть не успеешь. На этаких личных аппаратах все нашенские господа летают. А у вас в городе, что же: разве воздухолётов и ЛАППов нет, сударь?
У Леонида был такой вид, словно он раздумывал над тем, как при помощи подручных средств, типа своего резинового сапога, как пистолета, немедленно совершить террористический акт и захватить этот самый неведомый ЛАПП, грозно приказав пилоту: «Аппарат захвачен! Аппарат летит в Российскую Федерацию!» Однако о захвате аппарата профессор даже не думал, а вот о том, можно ли использовать ЛАПП в качестве средства передвижения для возвращения домой, такая мысль у него присутствовала.
- В пространстве уже всех городов? - переспросил он, наморщив лоб.
- Ну да, в пространстве городов… - подтвердила бабушка-девушка, и в её глазах появилась лёгкая настороженность к вопросам гостя.
Он заметил это и поспешил оправдательно добавить:
- У нас тоже такие аппараты есть, но внешний вид у них несколько иной.
Базируясь на своей врожденной осторожности, Леонид понял, что проявлять откровенный интерес к непонятным вещам ему пока не следует, и для начала нужно постараться хотя бы понять, куда он попал, поэтому профессор сменил тему, обратившись к кучеру и его семье:
- Я предстал перед вами в неприглядном виде. Прошу прощения за него. Устал я вчера, вот и не рассчитал силёнок – выпил больше, чем следовало, а поскольку я выпиваю крайне редко, так меня и развезло. Но надо отдать должное вину госпожи баронессы – очень вкусное.
- Етто бывает-с, барин. Я вот туточки намедни… - довольно улыбаясь, начал было кучер, но Аграфена тот час сунула мужу локоть под рёбра, да так, что у него левый глаз прищурился.
- Не слушайте вы его, барин, - сказала она. - Мелет чепуху разную. Он у меня работящий, но ужо бывает, что втихýю и хлопнет лишкý. Так ведь с каким серым мужиком такой оплошки не бывает-с? На то мы и челядь. Вы уж не жалобитесь госпоже баронессе на него дурака за вчерашнее опоздание.
В просьбе кухарки не было мольбы или унижения, лишь одно извинение за супруга, но такое искреннее, что профессор почувствовал себя виноватым и поспешил сказать:
- Да, что уж… Конечно же…
Но, вероятно, супругу кучера не устроил этот размытый ответ, и ей требовалась бόльшая конкретика от гостя, поскольку она продолжила:
- Не жалобитесь на него, барин. У Егорши вчера выходной был, вот он и выпил, бедолага, по такому поводу-с, а потом с лошадками занялся, да верно ещё добавил-с! - произнесла она и сурово взглянула на мужа. - А добавил, так вот и перепутал час, к какому ему было велено приехать за вами.
- Честное слово, я ничего не скажу вашей баронессе, - обещал Леонид.
Теперь ответ гостя было оценен: Аграфена с дочерью склонили головы, из чего профессор заключил, что слову барина тут верят.
- Тогда прошу вас пройти в гостевой домик, барин, - широким жестом руки пригласила кучерская жена, низко поклонилась Леониду, а затем пояснила: - Пелагея вас проводит и всё вам там покажет, и что хочите для вас изладит. А через два часа пожалте к барыне-с.
Леонид тоже уважительно поклонился в ответ, чем огорошил Аграфену. После чего, ещё раз оглянувшись на «Прощай времечко», он пошёл следом за дочкой кучера, идущей впереди него моделью по подиуму и сексуально качающей круглыми бедрами под тонкой талией.
- Сколько же лет вам, красавица? - в спину ей спросил профессор, по-мужски жалея о том, что из-за длинного, почти до самой земли платья, не видно ног бабушки-девушки, а они наверняка не уступали по стройности и красоте её фигуре.
Леонид ещё с юношества отметил: если у женщины мордочка морской свинки, так фигура на загляденье, а если с лица картину писать, так тело дефектами страдает. А если и то и другое «в цвет», так характер ни к чёрту – вешайся. Конечно же, в каждом правиле бывают и исключения. Вот его Татьяна-Ракета – она-то как раз была исключением: и умом и всем взяла, но только почему-то у всех исключений при жизни всегда чередой идут «косяки»… А отсюда вывод: выбирай среднее. Впрочем, всё равно для мужчины кукольное личико, лежащее рядом с ним на подушке в постели, всегда предпочтительнее того, что находится ниже его, и уж намного важнее того, что у женщины под костями черепа. Во всяком случае, это для основной массы мужчин, и именно в тот самый постельный момент. На то они и мужчины. «С лица воду не пить» – это не для них и не ими придумано. Хотя с другой стороны, всё-таки лучше Юлия Пастрана, чем горилла с лицом Афродиты. Однако обе – мороз по коже!
Пелагея после вопроса Леонида оглянулась и зарделась: ей было очень приятно слышать похвальные слова гостя. Она смущенно ответила:
- Ну, уж – красавица…
- Совершенно верно. Так сколько же вам лет, Пелагея Егоровна?
- Девятнадцать вёсен и пять месяцев, барин… Я в начале апреля родилась. Однако зачем же вы величаете меня по отчеству? Не принято так…
- Кем не принято?
- Нашим сословным этикетом не принято. У вас его нет разве?
- Этикет этикетом, - Леонид занял нейтральную, не отвечающую на вопрос позицию, - но, почему бы мне вас так и не величать, коли вы, в самом деле, красивая девушка. А родителям вашим, сколько же лет будет?
- Папеньке сорок два года, а маменьке сорок. Ой, барин, не говорите мне «вы»… В краску вгоняете. Нельзя же так обращаться к сенной девке. Не положено.
- Не хочешь, так не стану. Буду «тыкать», - ответил профессор, в очередной раз, с затаённым трепетом предполагая, что он попал в не ведомое ему время: в будущее-прошлое. Именно так, и не иначе. Об этом свидетельствовала вся окружающая его обстановка. Но никакого страха он сейчас не испытывал, наоборот, Леонид чувствовал к этому будущему-прошлому повышенное любопытство, и оно почему-то радовало его. Идя следом за сенной девушкой, он ловил себя на мысли, что его так и подмывает спросить у Пелагеи: «Если вы все тут телами молодые, так, отчего же тогда лицами такие старые?!» но Леонид не решался: интуиция опять подсказывала ему, что и этот вопрос ещё преждевременен.
После того, как Леонид и Палаша скрылись в гостевом доме, Аграфена уверенно сказала мужу:
- Нет, Егорша, это не настоясший барин. Куды там!
- Етто с чего ты взяла, Грана?
- Баре дворовым не «выкают», и тем более не кланяются.
- Согласен-с. Но ведь госпожа баронесса сказала, что он барин!
- Сказали – волк, а пригляделись – овца, - заметила Аграфена. - По повадкам барин, но на нашего имперского дворянина совсем не похож! Не говаривала ли тебе наша хозяйка, откудова он взялся?
Кучер пожал плечами.
- Ладно. Постараюсь сама о нём вызнать. Подозреваю я, Егорша, что он…
- Чегой-то ты подозреваешь? - недовольно спросил кучер.
- Тогой-то! - нахмурила брови Аграфена и потянула носом воздух. - Тогой-то подозреваю, что у тебя початый штоф водки где-то припрятан! С утра уже начал? И как тебя твои лошадки на конюшне терпят?
- Ой, отстань, ты… Штоф тебе пригрезился… Придумает же баба…
- Как сейчас почну искать по всем твоим закуткам, так зáраз найду! - пригрозила кухарка. - И тогда уж мой кулак по твоему хребту явью пройдётся! Иш, ты! Пригрезилось мне!
- Чего разошлась-то? Меня за штоф водки даже сама госпожа баронесса не ругает, потому как знает, что с одного штофа я вовсе не запьянею.
- Я тебе не барыня, а чай мужня жена. Давай колошмать отсюдова! Да не цыплячьим шагом, а галопом! Чтобы через минуту трезвый был, а то вот ужо возьму, да и нажалоблюсь госпоже баронессе на твоё вчерашнее опоздание.
- Врёшь ты всё, Гранка. Ты, да нажалобишься? Да самое распоследнее дело, когда жена на мужа донос чинит. Ты ещё в полицию на меня сочини.
- Дождёшься, так сочиню… - снова пригрозила супруга и тут же поинтересовалась: - У тебя все ли кони к завтрашним бегам-то готовы?
- А то! Опять в еттом месяце все губернаторские призы возьмём! Уж, да-с!
- Не бахвалься раньше времени. Тут услышала я, что граф Одинцов собирается какого-то своего нового конька на ипподроме выставить. Якобы, быстрее вихря он.
- Етто откуда же слух такой сарафанный к тебе прибежал?
- Нынче поутру Дуняшка мне сказывала, а ей Полинка вчера говорила, а той Дарья шепнула. Она барыню к балу наряжала, да её разговор с княгиней Шуваловой слышала, а княгине о том коньке сам граф Одинцов похвастал.
- Эва как! Но я уж госпожу баронессу не подведу! Коли на то пошло, нынче же подам ей прошение: пусть она Петра мной заменит – не поздно ещё. Я, сама знаешь, Петьку-то за пояс заткну, да сам сяду ристателем на Друга. Впервой мне, что ли? Мой Друг пусть даже падёт, но всё равно первым придёт! Не я ли его выпестовал? Он у меня всем коням конь!
- Вот разнузда-то ты оголтелый! Иди, давай уже, ристатель!1
Едва кучер двинулся к конюшне, как жена его окликнула:
- Егорша! Ты… это, не задерживайся там сегодня до полуночи… - и по-девичьи смущённо добавила: - Я без тебя нынче спать не лягу – пошептаться надо наедине…
- Не задержусь, распрекраснца моя…
Гостевой домик баронессы походил на гостиницу. На её первом этаже располагались кухня, столовая и бытовые помещения. Служанка предложила профессору перекусить, но он отказался, и тогда они поднялись по широкой роскошной лестнице на второй этаж к комнатам для гостей.
Пелагея обратилась к Леониду:
- Выбирайте любую комнату, барин. У нас нынче никто не гостюет. Вот к поздней осени, да на зиму, набегут разные баре-тараканы, пользуясь любезностью госпожи баронессы. Она – душечка, никому отказа не даёт, всяких господ от праздной да от дурной лени страдающих привечает. Добрая она женшина, барыня наша.
Пелагея стала поочерёдно открывать двери всех комнат, чтобы показать их профессору, и тогда Леонид решил, что теперь ему представилась возможность потянуть время, поговорить со служанкой и расспросить её обо всём его интересующем. Он остановился посреди коридора, не подходя ни к одной из дверей, и сделал вид, что задумался. Дочь кучера тут же подошла и вопросительно взглянула на мужчину.
Пора для дебюта наступила, и профессор начал с простой шотландской партии, атаковав сразу же центр:
- Хорошая ли у тебя госпожа, Пелагея?
ристатель1 - в данном случае жокей, от старорусского слова «ристать»: быстро бежать, скакать
- Госпожа для сенной девки не может быть плохой, - своим ответом служанкабудто бы сделала одновременно два хода двумя конями.
- Почему это? - Леонид выдвинул вперёд ещё одну пешку.
- Потому что первая – это девка, а вторая– госпожа, - Пелагея словно ладонью смахнула с доски ненужные равноправные мелкие фигуры, и сразу же контратаковала профессора всем своим дальнобоем1, переводя игру в эндшпиль.
Леонид понял, что о каких-либо правилах в затеянной им партии не может быть и речи. Придерживаться, может быть, их и стоит, но лишь для того, чтобы свести игру к ничьей. А лучше всего следует принять правила противоположной стороны.
- Но если для служанки её госпожа всё же не хороша? - профессор попытался сделать выжидательный ход.
- Тогда эта служанка плоха для госпожи, гнать её надо, - поставила шах Пелагея.
- Ну уж, так сразу же и гнать? - закрылся от шаха Леонид.
- Я так считаю.
- А ты хорошо умеешь считать? Иной в алгебре силён, да в арифметике слаб.
- Я считаю верно. Никудышной ученицей никогда не была.
Порой, сталкиваясь с женской логикой, мужская оказывается в патовой ситуации, и профессор решил пойти на ничью:
- Если ты говоришь так категорично и уверенно, то остаётся брать твои слова на веру. Расскажи мне, красавица, о своей барыне.
- Что же рассказать вам, сударь? «Барыней»барыню только наша дворняпро меж собой кличет. А в силу Табелей о рангах от 61-го года, нужно обращаться к барыне так: госпожа баронесса. Наша барыня из очень знатного рода. Вся дворня к ней уважение имеет за то, что она хоть и строгая, но честная. И совсем не жадная, как некоторые баре-государе. Они за положенные по закону простые колготы или чулки честную девушку в срам введут, за кусок хлебушка любого работящего парня попрекнут, да за шкалик «Дворовой» водки своего крепостного мужсчину изъедят.
- Что-то я не въехал… то есть, не понял: за что попрекнут?
- Как вы сказали, сударь? Не въехал? Однако чуднό вы выражаетесь. А что же в моих словах непонятного? Например, мне в год положено 1095 колгот или столько же пар чулок, не считая подарочных и разных носков, а коли мне за положенное по закону барин или барыня выговорят,
так это же непорядок!
Леонид машинально разделил 1095 на год, получилось по трое колготок в день. Ничего себе – вот это положено сенной девушке! Куда же столько?
Но профессор посчитал не этичным спрашивать об этом и перешёл на местных господ:
- Что же, Пелагея, у вас есть баре, попрекающие дворовых тем, что им положено по закону?
- Сколечко угодно. И я не боюсь говорить о них – скупердяях, пусть хоть десять раз меня прилюдно высекут на главной городской площади. Кожа на мне молодая – стерпит! Вот, к примеру, моей подруге Веселине её барин каждый день в уши трещит, да ещё и не по одному разу, дескать, я тебе ни в чём положенном не отказываю, а ты любить меня не хочешь. И Веська терпит. Куда ей деться: жениха-то у неё нет. Я подозреваю, что её князь специально всех молодых дворовых парней из своего поместья выдворил, хочет Веську на измор взять, ждёт, когда она с ним в свою охотку поладит – в кровать ляжет. А мог бы и по-господски за полчаса всё дело решить, да, верно, всё-таки есть совесть в нём, хоть и попрекает он ежедневно девушку всякой мелочью вроде колгот…
Общий смысл сказанного Леониду был ясен, но всех деталей он пока ещё не понимал, а Пелагея продолжала:
дальнобоем1 – в шахматах дальнобойные фигуры – ферзь, ладья, слон.
- Нет, сударь, наша барыня женшина не такая. Она порядочная. Никогда ничем дворовых не попрекнёт. Положено по закону – всегда даст! Да и её покойный барон, куда как был мужсчина настоясший, тоже честный! Бывало, и надо бы выпороть проказника за дела его, и уж барыня распорядится, а барон скажет ей: «Да оставь его, душа моя. Эст тут мир ляйг, либлинг, то есть, прости его, любимая. А уж как скажет он ей это, так барыня и четверть слова ему в ответ не поперечит. Как же любили они друг друга, барин! Уж ни разу и ни от кого я не слышала, чтобы наши хозяева хоть бы ссорились по пустяку! А дворня так барона любовно и звала: «Мирляйг». Понравилось нам это слово: как с миром лежать, ведь верно?
«Да она же говорит по старо-петербуржски: мужсчина, женшина! - мелькнуло в голове у профессора. - Но правильно говорит, без «куды» и без окончания на «-с», как её отец и мать».
- Палаша, как понимать «мог бы и по-господски за полчаса всё дело решить»?
Служанка замолчала, заинтересованно взглянула на мужчину, однако ничего не пояснила и заговорила в прежнем ключе:
- Честное слово, зело порядочная женшина наша барыня. Порядок любит и прислугу в соответствии держит: не балует и не обижает без напраслины. Всем нам кроме обязательного обучения ещё и специальное положила, в увольнительных и в отпусках не отказывает, и своих дворовых никогда в беде не бросает: всегда и в защиту ставит, и сама суд вершит.
- Что такое обязательное и специальное обучение?
- Обязательное – это только читать и считать. А специальное – это обучение уже другим ремёслам. Ну, вот я, к примеру, могу не только в прислугах быть в любомгосподском доме. Я, сударь, могу музицировать на скрипке, на арфе и на фортепиано, готовить на кухне, причём белой кухаркой, могу вручную кроить и шить одежду, могу учить малых дворовых детей начальным наукам, и даже той же алгебре, обучена вышивать, и ещё кое-чему научена – по женской части. То есть, если вдруг барыня соизволит дать мне вольную, так я без работы никак не останусь.
-Что же ты сама вольную у госпожи баронессы не попросишь? Разве плохо быть вольным человеком и самой себе хозяйкой?
-Сейчас ни к чему она мне. У меня и так всё есть, я ни в чём не нуждаюсь.
- Странно, - пробормотал Леонид. - Я всегда полагал, что любой человек мечтает быть свободным – жить так, как ему хочется, иметь возможность завести и содержать семью, воспитывать своих детей, заниматься любимым делом и с удовольствием зарабатывать необходимые для жизни деньги.
-Так и мы всё это можем иметь, и детей даже, коли воля господская на то будет, но не все дворовые этого хотят. Бывало так, что ушёл от господина слуга в вольные горожане, а потом, глядишь, назад просится: нажился на вольных хлебах.
- Странно, - опять повторил Леонид, почесав макушку. - Пелагея, разве так трудно в твоём городе жить вольным человеком?
- Совсем не трудно, сударь, но это лишние хлопоты. Кому же они нужны? А мне можно вас спросить? - в свою очередь несмело поинтересовалась служанка.
- Отчего же нет? Спрашивай.
- Барин, вы вот давеча обмолвились о деньгах… А что это такое – деньги?
- Деньги? - удивился профессор, встав в тупик. - Ты не знаешь, что такое деньги?
- Нет, не знаю. У нас никаких денег нет.
Предположение Леонида о том, что он попал в неизвестное будущее-прошлое, стало перерастать в тихую уверенность.
- Деньги – это эквивалент товаров.
- Я не очень понимаю, барин.
- Как тебе объяснить? Деньги – это такой универсальный товар, который выражает стоимость других товаров. Они необходимы для процесса купли-продажи. Деньги изготавливаются из ценного металла или из...
Нет, Пелагея не понимала о чём идёт речь. Тогда профессор достал из нагрудного кармана своего комбинезона портмоне, вынул оттуда и показал служанке несколько бумажных купюр разного достоинства.
- Вот это и есть деньги, Палаша. На! С этим товаром я прихожу в любой магазин и покупаю, то есть обмениваю этот товар на любой другой, нужный мне, понятно?
Служанка осторожно взяла одну купюру и стала её с интересом рассматривать:
- Буквы такие же, как и у нас, - сказала она и вслух прочитала: - Москва. Сто рублей.Этот дом – Москва? - Пелагея показала на здание Большого театра, изображенного на купюре. - Что такое Москва? Что такое рублей?
Потом она с любопытством взглянула на гостя, озадаченного её рассуждениями,перевернула кредитный билет на другую сторону и снова вслух прочитала:
- Билет Банка России. Барин, как понять: банка России? Вот эта тележка на колёсиках с дядькой, какую четыре коня везут – это банка?
- Банк России – это специальная организация, печатающая эти деньги, - сейчас профессор чувствовал себя Миклухо-Маклаем, впервые встретившим папуаса.
- А-а-а… Я тоже думаю, что не может быть тележка банкой. - Бабушка-девушка вновь посмотрела на купюру и продолжила её изучение: - Подделка билетов банка России преследуется по закону. Тут понятно: нельзя такие деньги никому делать кроме специальной организации. Ага… Вот цифры 2158264 – это, как я полагаю, номер вашей деньги, так? А что за буквы перед ним стоят: ОВ?
- Это серия купюры, - пояснил профессор, стараясь, по его мнению, подбирать понятные служанке слова. - Она, как и номер, необходима для того, чтобы учитывать и контролировать денежную массу, находящуюся в обороте. А ещё серия и номер необходимы для затруднения подделки денег разными нечестными господами.
- Я поняла. Ведь денег вы печатаете много, верно? Следовательно, за счёт изменения букв в серии вы избегаете больших номеров, как-то, двадцатизначных и более, так?
- Пусть будет так, - согласился Леонид, предвидя следующий вопрос служанки, касающийся года выпуска купюры.
И профессор не ошибся: такой вопрос от любознательной Пелагеи немедленно поступил:
- Барин, а что за число 1997 в нижнем углу у вашей деньги?
- Это тоже номер, но я не знаю, зачем он нужен. Не интересовался никогда.
Служанка посмотрела мужчине прямо в глаза: не лукавишь ли ты, дядя?
Но Леонид выдержал этот испытующий взгляд: он уже подготовил себя к нему и ещё раз подтвердил:
- Не знаю, Пелагея, не интересовался.
Хотя Леонид и вложил в свой ответ всю честность, на какую был способен, ему показалось, что девушка не поверила ему: какая-то недоверчивость у неё на лице присутствовала, однако мужчина глаз не отвёл, смотрел всё так же прямо, и недоверчивость Пелагеи смягчилась, а потом и погасла вовсе.
Служанка легонько потрепала купюру, послушала её хруст:
- Как называется этот материал? На сэнтэн очень похож. Или это какая-то ткань для рисования или печатания?
- Это не ткань. Это бумага. Вы ей не пользуетесь?
- Нет. Погодите-ка… Кажется, эту самую бумагу из деревьев делают, так? Зачем же лес губить, если сэнтэн есть? Расточительство! Барин, а где вы берете свои деньги? За что их вам дают?
- Я их зарабатываю: учу в университете молодых людей твоего возраста. Ты знаешь, что такое университет? - спросил Леонид, предполагая, что сэнтэн – это здешний заменитель бумаги.
- Знаю, у нас там только дети знатных господ учатся.
- Так вот: за то, что я их учу, мне платят деньги. Ещё я занимаюсь научной деятельностью. Чем больше и лучше я работаю, тем больше мне платят. Следовательно, чем больше у меня денег, тем я богаче. Чем я богаче, тем больше всего я могу купить в тех же магазинах.
- Я поняла, что такое деньги, - Пелагея вернула профессору купюру. - Мне кажется, что это у вас в городе всё странно, а не у нас. Бумага какая-то вместо сэнтэна… Хм?.. У нас никаких денег за работу не дают. У нас пришёл в магазин и бери, что душе угодно.
- То есть как? А если человек бездельничает, не работает, то всё равно может приходить в магазин и в избытке или переизбытке брать то, что ему вздумается?
- У нас никто не бездельничает. У нас по закону работают все: и крепостные, и вольные горожане, и жалованные дворяне, и знатные господа. А в переизбытке, зачем же брать? Если мне нужно в неделю всего десять платьев, то зачем же мне брать сто?
- Сколько же времени у вас положено ежедневно работать?
- Всем крепостным и вольным горожанам обязательно по четыре часа в день. По желанию и по специальному разрешению можно и больше. Дворовые – это те, что всегда при господах, могут порой весь день ничегошеньки не делать. Ежели господа в их услугах не нуждаются, то они сидят и ждут господского приказа. Но ежели господа нуждаются, так без дела не сидят, однако и не переламываются. Те дворовые, что по дому или по другим хозяйственным делам заняты, сказать по правде, тоже не надрываются и кровью не харкают. А господа у нас обязаны по два-три часа в день работать, но за них точно не могу сказать, у них всё отдельно от нас. А у вас в городе, сколько времени всем сословиям положено работать?
- А мы работаем по восемь часов в день с одним часовым перерывом на обед. Работаем пять дней в неделю с двумя выходными.
- По восемь часов в день?! Это много – восемь часов. Получается, что вы только и делаете, что всю неделю работаете.
- Ну, почему же? На отдых у нас тоже времени вполне хватает.
- Разве что ваши выходные учесть. Вот вы, барин, сказали: «…если человек бездельничает, не работает». Разве у вас есть такие люди, кто не работает вовсе?
- Конечно же, есть. Это отдельные социальные группы людей. Они, либо слишком богатые, имеющие много денег, либо откровенные лентяи, добывающие средства к существованию от случая к случаю. Ещё у нас есть старые люди. Это те, кто уже не может трудиться из-за своего возраста. Им государство платит пенсию – тоже деньги, за то, что они в молодости на благо общества работали. А ещё у нас не работают совсем больные люди, им тоже платят пособие, чтобы они могли прожить.
- Пособие… Это пособляют, значит. Ясно, - кивнула служанка. - А слово пенсия, мне незнакомо, как и ваши слова: Москва и рублей.
- Пенсия – это от латин… отслова… То есть, это платёж.
- Если есть понятное слово – платёж, то зачем же придумывать слово пенсия? Хотя и у нас много всяких слов господа-затейники придумывают. Знать, нужно им это. Вот совсем недавно госпожа баронесса разговаривала со своей подругой, а я в это время ей платье принесла и услышала, как барыня говорит княгине о каком-то знакомом ей господине: «Знаешь, Варенька, он мужсчина такой импозантный». Что за слово такое – импозантный? Не знаете?
- Импозантный – означает представительный, привлекательный, интересный.
- Видать, барин, и вы из таких же затейников. Тоже слова мудрёные знаете. А что же у вас в городе старые и больные люди совсем восстановлению не подлежат? Или им легче заплатить пенсии и пособия, чем восстановить или вылечить?
- М-м-м… Да. Заплатить легче.
- Тогда со старыми и с больными мне понятно. Впрочем, у нас ни тех, ни других и в помине нет. А вот на счет богатых и лентяев: разве их не наказывают за то, что они не работают?
- Теперь нет, а раньше наказывали.
Пока профессор укладывал в мозгах информацию служанки о восстановлении старых и больных, Пелагея подвела итог:
- Работать должные все. Бездельников нужно наказывать, причём трудом, но восемь часов в день – это всё же очень много, да ещё и непонятные цветные картинки за свою работу получать. В каком-то странном городе вы живете, барин. Как он называется? А то я кроме Старого Старого Города нигде не была.
Судя по вопросу Пелагеи, она не знала, кто он такой и откуда. Профессор на миг задумался, что ответить? Может, сказать ей правду? Но не рановато ли будет? Он ещё сам толком не разобрался, куда его занесло. Он лишь понял, что Старый Старый Город – явление уникальное. Тут всё не так: тут нет денег, тут конные повозки сочетаются со сверх современной летающей техникой, общество состоит из господ и их слуг, и в этом обществе вовсю действует крепостное право, отмененное в России-матушке ещё в 1861 году. Не дай бог такого будущего-прошлого! Профессор решил схитрить и ответить по аналгии с названием, употреблённым Пелагеей:
- Я в ещё более старом городе живу.
- В Древнем, выходит? Да, это очень далеко от нас, - согласилась служанка. - Но всё равно странно у вас там всё и непривычно.
«Зато у вас без странностей, проще, чем игра в «бабки», но что-то я до сих пор её правил не пойму», - с иронией подумал Леонид, сказав Пелагее вслух:
- Твой разговорный язык отличается от языка твоих родителей. Так, как они выражаются, у нас говорили очень-очень давно…
Окончание предложения «в 19 веке» так и вертелось на языке, но профессор решил его проглотить: успеет ещё тему о веках затронуть.
-Может быть, - согласилась служанка. - Мой папенька и моя маменька двадцать лет жили в Ланском. Это поместье на юге Старого Старого Города, откуда родом барыня. Сюда мы уже потом приехали. Тут уж и я сама родилась.
- Почему барыня уехала из Ланского?
Служанка сделала вид, что не слышала вопроса и задала свой:
- Простите, барин, а ещё спросить можно? - и, не дожидаясь разрешения, поинтересовалась: - А вы женаты?
Леонид после слова «женаты» понял, что теперь он не сможет обмануть эту умную бабушку-девушку – не имеет права обмануть:
- Да как тебе сказать, Пелагея… Живу с одной женщиной, но люблю свою жену. Она пропала пять лет назад. Ушла в магазин и не вернулась.
- Простите, барин, меня бестолковую, с глупого языка сорвалось.
Тут Леонид смекнул, что служанка специально сбила его с целенаправленных мыслей и постарался вернуться к интересующей его теме:
- Скажи мне, Пелагея, как госпожа баронесса слуг «в защиту ставит и сама суд вершит»?
- Что же вам, барин, ответить? Вот, например, в позапрошлый выходной гайдук Прон пошёл гулять на качели в парк и свою Лапку с собой взял – это у него собачка такая хорошенькая, величиной в две ладони. Собачка там на какого-то господина заворчала, а тот возьми, да и пни её за это. Прон к господину: «За что тронул? Собачка тебя не укусила, она в наморднике, а что заворчала, так ты, сударь, пьян. Держи ответ!» Господин – ругаться: я, дескать, служу у князяКаргина и не позволю на себя всяким шелудивым псинам тявкать, да и плюнул в Прона – прямо ему на башмаки. Разве ж это дело? Прон обиделся, а у него кулачищи, что гири. В общем, господина в больницу повезли, а Прона в полицию. Барыня узнала, – ей сами же полицейские и скляузничали, – Прона из полиции вызволила, но велела десять палок ему всыпать, чтобы впредь не своевольничал. По закону гайдук должен был либо барыне обо всем доложить, либо сам в Нижнюю городскую полицию заявить, а не кулаками махать. Опять же своей проделкой он барыню в неудобное положение перед князем Каргиным поставил, за что и бит был.
- Значит, строгая у тебя госпожа баронесса? - спросил Леонид, смотря из коридора в открытый проём на богатую обстановку ближайшей комнаты.
- А как же не строгая? Строгой нужно быть. С нами нельзя по-другому. Ладно, ежели кто чего из нас по оплошке натворит, а ежели из вреда? Вот, пятого дня Архип-истопник надрался как поросёнок, да барыниной любимой кошке полхвоста дверью отщемил. Кто бы из дворни вовремя это увидел, так втихую отвезли бы кошку к животному доктору, да хвост бы пришили! Барыня бы и не заметила – она в то время в отлучкебыла. Но никто не увидал, пока барыня не заявилась. А у барыни глаз, точно у начальника охраны в Доме Правительства – всё видит. Ныне Архип сидит в холодной и причитает, кабы ему самому теперь чего не оторвали.
«Ой, телом девонька, а лицом бабушка, задал бы я тебе тысячу вопросов, и как бы сказал мой брат Женька: «Аж мандраж берёт от собственного любопытства», - думал Леонид, машинально влюбляясь в Пелагею, как влюбляется преподаватель в свою самую смышлёную студентку на потоке.
А «студентка» щебетала:
- Или вот как случилось: три дня назад пошла я в бельевую, а стременной Федотка, ведая, что оттуда кричать у меня голосу не хватит, и что все остальные сенные девушки при господских делах, подкараулил меня, изловил, да почал больно щупать, да в куток затащил, да ударил там поясной пряжкой, чтобы не брыкалась! Ссадил мне всю кожу от виска до самой щеки. Хорошо, что мне под руку вéшало подвернулось. Насилу я от него отбилась! Но всё одно мне досталось.
Тут Пелагея немного сдвинула головной платок к затылку, приподняла густую каштановую прядь волос над виском и показала Леониду уже совершенно заживший шрам, словно рана была нанесена ей не три дня назад, а минимум как три месяца. К тому же, она никак не походила на ссадину от виска до самой щеки. Либо служанка преувеличивала, либо её кожа была настолько здорово приспособлена к своему заживлению, что в очередной раз поражало.
- Выскочила я из бельевой, а барыня меня как раз и хватилась, да позвала к себе, едва я успела себя в порядок привести и платок на голову накинуть. Она спрашивает, почему я в платке? Увидала болячку и давай меня пытать: кто, да за что тронул? Что делать? От барыни ничего скрыть нельзя. Я созналась. Федотку – негодника, тот час в барский застенок, соседом к Архипу определили. Барыня в тот день опять куда-то уезжать собиралась, сказала, что некогда ей разбираться с нами. Дескать, пусть Федот недельку посидит, ума наберётся, а уж потом она с ним и со мной решит. У нас ведь, как заведено: коли парень девушку ввёл в срам, так обязан на ней жениться. Как бы теперь не оженили меня на Федотке. Он уж и сватов готов ко мне заслать. Я думаю, что Федот нарочно меня подкараулил, чтобы таким образом женить на себе. Давно он ко мне свои колёса-то подкатывает. Да не люб он мне. Мне Фролка мил… И я ему.
- Как это понять, ввёл в срам?
- Ежели парень девушку на людях крепко в губы поцеловал, да она не противничала, ежели любились они, да всё без свадьбы, и ежели он её против воли понасиловал или попытался, как меня Федотка, и про то всем ведомо стало.
- Вон что? А у кого это «у нас» так заведено? - уточнил Леонид, отмечая строгость здешних нравов и подозревая, что служанка имеет в виду всё-таки только своё сословие.
- У нас, у крепостных, - подтвердила она. - У господ другие законы, - и нахмурилась: - Мы их не жалуем.
- Так если у тебя с Фролом совет и любовь, что же он зевает и к тебе своих сватов не шлёт?
- Я же говорила вам, барин: девятнадцать вёсен и пять месяцев мне. Ещё семь месяцев до моих совершенных лет ему ждать надо.
- Пусть он тогда поцелует тебя прилюдно, или вы с ним на пару всё остальное сделаете...
- Нет, барин, он у меня не такой. Он хочет всё чин по чину, как нашим законом о супружестве установлено, - строго сказала Пелагея, но тут же улыбнулась и откровенно созналась: - Хотя я сама бы не противилась, если бы он поцеловал или всё остальное.
- Видно, везде одинаково, - Леонид тоже не удержался от широкой улыбки. - У нас точно так же: кто-то обязательно хочет чин по чину, а кто-то не против и по залёту.
- По чему? - служанка сдвинула в складку брови. Профессор не успел пояснить – женская сообразительность вновь его опередила: - А-а! Поняла! Это ежели без супружества миловались. Вы, барин, опять как-то чуднό выражаетесь, хотя, вроде бы, и понятно.
- Я тебя тоже хорошо понимаю, но порой всё равно переспросить хочется. Что такое вéшало?
- Палка такая, с крючком на конце, - ответила Пелагея, и, судя по её жесту, эта палка была похожа на мини-багор. - Ей обычно на вторые ярусы бельё вешают или же снимают.
- Как я понимаю, и Федотке досталось, - засмеялся профессор. - Что же теперь с ним будет?
- Хоть и обидел он меня крепко, да я, всё же, жалею его глупого. Ежели откажусь за него замуж идти, да ещё и письменно заявлю на него барыне, так она его из холодной отправит прямо в мастерские…
Тут Пелагея испуганно ойкнула. Так ойкают, когда на руку кипяток проливают.
- Что с тобой? - удивился Леонид.
Служака молчала и лишь испуганно хлопала глазами. Наконец она собралась:
- Ничего, барин. Федотку вспомнила и пожалела...
- За что же его жалеть, если он – поганец, сам виноват. Нашкодил, так отвечай. А куда говоришь, его отправят? В мастерские? Это ещё что такое?
Пелагея задрожала всем телом, на её синие глаза набежали слезы, и она бухнулась на колени, пытаясь схватить руку Леонида для поцелуя:
- Ой, барин! Ой, не губите! - зашептала она. - Барыня узнает, накажет меня!! Ой, не губите, барин!
Леонид растерялся:
- Что же вы все на колени-то падаете? То твой отец, то ты? Не узнает барыня, не узнает! Не скажу я ей! Обещаю!
Он помог расстроенной служанке подняться. Пелагея, озираясь по сторонам, стала вытирать глаза кончиками платка. Леонид понял, что, увлёкшись разговором, бабушка-девушка сболтнула лишнего, да такого, что у самой поджилки затряслись, и теперь этим лишним можно будет воспользоваться для её шантажа, более подробно узнав о жизни Старого Старого города. Как не противно ему было об этом подумать, но он подумал, а Пелагея между тем вновь просительно взглянула на мужчину:
- Не скажите, барин?
- Не скажу, обещаю! - успокоил её Леонид, погладил по голове, взглянул в её глаза и выругал себя: «Да как же эту девушку можно шантажировать? Придёт же такое в голову! Последняя дрянь я после этого».
Пелагея благодарно улыбнулась:
- Спасибо вам, барин. Спасибо… Пойдемте же выбирать комнату. Заболтала я вас совсем: несу и несу без остановки, а время-то идёт. Вот загляните сюда, вот на этот уют, - пригласила она профессора. - В этой комнате у нас всегда любят гостевать.
Леонид вошёл в шикарную комнату с позолоченной тяжёлой мебелью из 17-го века. Музей, да и только! Но, что тут же бросилось профессору в глаза, так это большущая плоская штуковина в полстены, висящая на ней и смахивающая на экран телевизора. Около него на полочке лежал овальный пульт и рядом с ним очки вкупе с наушниками, похожие на прибор ночного видения.
- Что это? Телевизор?
- Так и есть, барин. Знаете, чай? - ответила Пелагея.
При виде телевизора в голову профессора снова стали заползать знаки вопросов, и он спросил у дочки кучера:
- Какой у вас нынче год?
-306-ой, четверг, 10 сентября.
- Я уже понял, что не по юлианскому и не по григорианскому календарю вы тут живёте. А по какому тогда? С какого момента у вас ведётся летоисчисление?
- С момента третьего образования нашего города в седьмом время исчислении во втором земном пространстве.
- Ни пса не понимаю! - воскликнул профессор.
- Не ругайтесь, барин. Однако, что же сложного понимать? У всех наших городов исчисление времени хотя и ведётся по-разному, но по одинаковому распорядку.
Служанка уже в который раз подозрительно взглянула на Леонида – всё же она была умна, тут и говорить нечего. Тому пришлось убегать от прямого ответа:
- Не называй ты меня барином, Пелагея Егоровна. Называй Леонид Петрович.
- Хорошо, барин…
- Тьфу, ты! Скажи мне тогда: сколько лет прошло от Рождества Христова?
- Что такое Рождество Христово?
- Ладно, - вздохнул Леонид, - показывай дальше. Давай с мест гигиены начнём, а то я пропотел весь и чувствую себя фанерной лопатой, заброшенной в сарае до прихода следующей зимы. В новое всегда нужно приходить, отбросив старое, и обязательно чистым. Даже по религиозному обряду покойника обмывают, потому что в загробный мир нельзя вносить грязь земной жизни.
Опять прозвучал пытливый вопрос служанки:
- Что такое загробный мир, Леонид Петрович? Я не понимаю.
- Жизнь души после смерти тела.
- Разве такое возможно, барин?
- Конечно, нет. Но у нас в разных религиозных и философских учениях есть представления о продолжении сознательной жизни человека после его смерти. Представления эти ненаучные, связанные с верой в бессмертие души.
- Разговаривать с вами мне интересно, но понимать трудно, - пожалела служанка.
- При первой же возможности мы поговорим с тобой основательно, а не второпях, - пообещал Леонид.
- Хорошо бы случилась эта возможность. Однако же, смотрите дальше.
Пелагея указала на небольшую дверь, пояснила: «Уборная», потом открыла дверь рядом. За ней оказалась сверкающая чистотой большая ванная комната.
- Это ванна и души: массажный и ополаскивающий. Коли сами не пожелаете мыться, то вот тут комнатка с механическими мочалами и скрёбами для мытья и хόленья тела. Управлять всеми ими не сложно, просто говорите, чего вы хотите от них, они и сделают. То есть, вот видите круглый ёрш в полу? Скажите ему, что хотите ступни да пятки отпарить и поскрести, он и заработает, а вам только ногу следует на него поставить. Тут полотенца и халаты. Здесь вам платье припасено, как из господского гардеропа – новое. Сюда в ящик свою обувь, одёжку и бельё сбросьте, всё в надлежащую чистоту приведут. Здесь для вас бритва электрическая, а ежели ей не пожелаете бриться, то барыня велела для вас положить… - тут служанка запнулась, вспоминая, - этот… которым лицо с маслом бреют, но без электричества.
- Станок?
- Нет, не станок. Ой, забыла, название какое-то непривычное, как будто не русское, - виновато улыбнулась Пелагея, открывая ящичек и показывая лежащую в коробочке опасную бритву.
Леонид взял её в руки и удивился, увидев вещицу родом из 1895 года:
- Ого, натуральный поющий «Золинген»! Это откуда же?
- Да, он и есть – «Золинген»! Но откуда, я не знаю. Ежели желаете, то я вас, барин, люзиром побрею. Я умею. Коли перед ванной всё-таки желаете легко закусить, то пожалуйте в столовую, я сейчас же вам туда подам, а то так и в комнату принесу.
- Нет-нет. Есть я не хочу, со вчерашнего вечера сыт. Вот простую горячую ванну без всяких механических фокусов мне принять следует. Что-то усталость на меня навалилась, руки и ноги как ватные.
В действительности у профессора не конечности ослабели, а мозги бурлили, но даже не от разговора с сенной девушкой, а от истекающих из него размышлений.
- Тогда ежели вы устали, Леонид Петрович, я вам массаж с медовыми маслами на всё тело сделаю – всю вялость сразу же снимет. Не сомневайтесь, я хорошо обучена. За своё умение я на массажных состязаниях среди девушек всегда городские призы беру. К барыне порой господа приезжают специально для того, чтобы я им массаж сделала, ведь руки – не машина. В ней нет такой ласки, как в руках.
Пелагея подошла к большой ванне на бронзовых орлиных ногах, где впору было мытьсявтроем, сидя там по шею в воде, и, повернув круглое кольцо на стене, сказала:
- Нужна ароматная вода, терпимая для тела барина.
После слов служанки где-то что-то пискнуло, и потом открылись позолоченные краны. Из них стремительно, с шумом рухнула синеватая вода, наполнив комнату приятным запахом цветов. Служанка баронессы опустила из стены на края ванной гладкую массажную полку, перекрыв ей ванную наполовину, и, отвернувшись от профессора, стала раздеваться.
- Ежели захотите, так я вас помою, - и добавила дрогнувшим голосом: - И ежели у вас мужское желание возникнет… тоже... исполню. Для этого за этой дверью специальный красный кабинет есть. Мне барыня приказала во всём вам угодить, и по любовной части тоже.
Леонид хлопнул глазами по стройной девичьей фигуре, ёкнуло внутри и вырвалось:
- Девушка…
Пелагея обернулась. Она уже сняла головной платок, рассыпав длинные волосы до самого пояса и расстегнув верхние пуговки кофточки. Взглянув в её лицо, пусть и красивое, однако же не молодое, Леонид понял, что «девушка» – это всё же перебор.
- Не надо меня мыть, у самого руки есть. И массажа не надо. Уж, если мне захочется, так я и вашей механикой обойдусь. И всё остальное с красным кабинетом ни к чему... Неправильно это. А вот люзиром – не знаю, правда, что это такое, он для меня как для тебя слово пенсия, – я бы побрился с превеликим удовольствием.
- Это скóренько, барин! - обрадовалась она. - Оглянуться не успеете, как побрею. Только не шевелитесь, когда я люзир на ваше личико наведу.
Бабушка-девушка усадила Леонида в кресло с белым колпаком и попросила закрыть глаза. Потом послышался лёгкий щелчок, и Леонид почувствовал, что его щеки, подбородок и горло обдувает тёплый ветерок. Он дул не больше двадцати секунд, потом Пелагея сказала:
- Готово, Леонид Петрович. Любуйтесь на здоровье! И ванна вам уже припасена. Не горячо ли будет? И нравятся ли вам ароматы?
Профессор отрыл глаза, взглянул в зеркало, уже подставленное к его лицу служанкой, и потрогал щеки. Такой гладкости и чистоты он сам никогда не добивался – кожа младенца, что даже несколько обеспокоило:
-Теперь у меня щетина вообще не станет расти?
-Через неделю, или две станет, - ответила Пелагея. - Но ежели желаете, то я так сделаю, что она вообще расти не будет.
Она постучала пальцем по белому колпаку:
- Толичко посидеть под люзиром надо поболе чуток.
- Бог с тобой, Палаша - отмахнулся Леонид. - Баба я, что ли? Что за мужчина без волос на лице? Женщины любить не будут.
Пелагея звонко и поощрительно засмеялась, но тут же, оборвав смех, спросила:
- Барин, а кто такой бог?
Глаза служанки были серьёзными.
«Глядеть в них, так ведь совсем девчонка!» - подумал Леонид и вслух ответил:
- Бог – это Бог, потом расскажу. А сейчас иди… я мыться стану.
Он посмотрел на свои часы, показывающие 17.00. и спохватился:
-Стоп! Как же я время-то узнаю? Когда мне к госпоже баронессе идти? Ты мне про это так и не сказала.
- А вот ходики над ящичком, - Пелагея указала на квадратные золотые часы, застегнула кофточку и добавила: - Ныне десять часов, пятнадцать минут следующих. Так вам, барин, к двенадцати ровно. Часы вам сами сообщат о том, когда на улицу выйти нужно будет. Там вас Анисим встретит и проводит до господского дома. Всё ли я вам понятно растолковала, барин?
- Понятней понятного. Спасибо, Палаша.
- Вам спасибо за ваше понимание, барин. Ну, уж ежели вам от меня ещё что-то понадобиться, так тут везде кнопочки для вызова слуг понатыканы. Вон видите, красненькие такие светятся? А коли заленитесь их нажимать, так просто крикните меня по имени, я тотчас и появлюсь, ждать нисколечко не заставлю.
- Ты, что же, под дверью моей комнаты ждать будешь?
- Зачем же под дверью? По делам побегу. Но уж ежели я к вам нынче приставлена, так я вас отовсюду услышу, из любого уголка баронской усадьбы, - ответила служанка и, видя, что профессор смотрит на неё с большой долей недоверия, с ласковой укоризной ещё раз его просветила: - Что же вы, барин, сказали мне: «Понятней понятного», а я вижу, что нет. Видно я, глупая голова, не доходчиво вам обо всём доложила. У нас, Леонид Петрович, все вещи, что комфорт человеку устраивают, обычному слову подчиняются, когда к ним обращаются, дабы лишними движениями тело не утруждать. Ведь с языком-то, что может случиться? Им сколько влезет ворочай, ведь он без костей, чай, не устанет. Вот, например, ежели вам в ванной вода холоднее, чем надо покажется, так скажите ей, чтобы она стала горячее, или ежели вам свету больше захочется, чем сейчас есть, так прикажите ему, чтобы светлее было. Вот смотрите! - и Пелагея приказала: - Чуть светлее надо!
Свет в ванной тут же стал ярче. Откуда он проистекал, было совершенно непонятно. Одно было ясно: компьютеры тут кругом, не только в бытовых предметах, но даже, вероятно, и в потолки и в стены вмонтированы.
- Вот видите, барин, и всех-то дел, - в это время говорила служанка. - Вы переборщить не стесняйтесь, наши умные вещи сами лишку определят, предупредят вас и худого вам не сделают.
- То, что освещение в помещении включается и выключается в зависимости от нахождения в нём человека, по хлопку его ладоней или по его голосовой команде, я за рубежом сталкивался. Но того, что свет регулируется голосом – такого мне ещё видеть не приходилось.
- Что значит – за рубежом?
- Ну… значит, в других городах.
О том, что он попал в неведомый мир чудо-технологий, профессор уже сообразил. Именно «чудо», а не каких-нибудь там «нано». Во времени Леонида Петровича слово «нанотехнология», всё чаще и чаще стало употребляться в последние год-два. Оно намекало на фантастические прогнозы развития человечества, такие, например, как отдаление биологической смерти на сотню лет, внедрение роботов и чипов в тело и в мозг для совершенствования организма, или полную замену всякой пищи микроэнерготаблетками. Но только намекало: дескать, это когда-то будет! Здесь же, в Старом Старом Городе, это «когда-то будет», похоже, уже давным-давно мохнатой плесенью покрылось, особенно если вспомнить удивлённый вопрос Пелагеи: «А что же у вас в городе старые и больные люди совсем восстановлению не подлежат?» А заживший шрам у неё на виске? Профессор два месяца назад случайно свёз в спортзале левый локоть – тоже шрам остался, но с виду он был намного свежее того, чем у бабушки-девушки – едва видимый, трёхдневный. Похоже, здесь и медицина, и лекарства совершенные, и их тоже смело можно назвать чудом.
- Кстати, бывая в других городах, я видел много интересных вещей, каких в моём городе ещё нет, - сказал профессор и, почему-то вдруг вспомнив гоголевского Пузатого Пацюка, жившего в Диканьке, решил пошутить: - Видел, как один человек из одной миски вареник взглядом поднимал, в другую миску со сметаной его окунал, а потом в рот к себе отправлял.
Леонид улыбнулся, полагая сейчас сознаться служанке в своей шутке и намереваясь спросить у неё всё-таки о компьютерах, мол, какие они у вас тут? Что из себя представляют? Но от того, что он услышал, у него даже в ухе зачесалось.
- Что же тут интересного – взглядом поднимать? Госпожа баронесса тоже так может, да и все другие наши господа. И мы – дворня, так же умеем, но только тогда, когда нам баре прикажут.
- Ты… что, Палаша? Сейчас о телекинезе – серьёзно?
- Опять, Леонид Петрович, вы какое-то непонятное мне слово говорите, - ответила она и напомнила: - Водичка-то ваша давно уж готова.
- Обожди секунду, Палаша! Вот твой отец вчера сказал мне, что если ему самому приходится свет включать, то есть, посредством ручного включателя, так он опасается это делать и жену просит. Но я у вас тут никаких ручных электрических включателей не заметил, так, о чём же он тогда речь вёл?
- У нас ручные включатели тоже есть, но они лишь в хозяйственных постройках остались. Их ещё в начале второго образования нашего города, при прадедушке госпожи баронессы сделали. Барыня почему-то не считает нужным их убирать, да ими никто из дворни и не пользуется, разве что из интереса кто-нибудь нажмёт кнопочку. Анисим – это брат папеньки, да он сам, однажды, будучи шибко навеселе, решили посмотреть, как этот включатель внутри устроен, да и полезли в него. Ой, дети малые! Как бабахнет – кругом свет померк, а Анисима так треснуло, что еле оклемался. С той поры он с папенькой к включателям не смеют даже и притрагиваться. А ещё в дорожной карете госпожи баронессы такой включатель есть. А коли мой отец на её кόзлах кучерствует, так и за каретой обязан следить, а значит, и за исправностью включателя наблюдать. А вообще-то, Леонид Петрович, папенька больше надумал себе, чем на самом деле электричества боится. На охоте, небось, он с эмрупом на короткой ноге – лучше всех остальных управляется, ни капли не опасается.
- Эмруп – это, как я понимаю охотничье оружие? - поинтересовался Леонид, отмечая для себя ещё одно неизвестное ему слово.
- Оно и есть, и эта ручница вам не включатель на стенке. Там особое умение нужно.
- То есть, в основном люди у вас грамотные, не бояться пальцами кнопки нажимать.
- А то! У нас почитай половина слуг по велению госпожи баронессы и физику и другие науки изучала. А мой Фрол, скажу вам не хвастаясь, так всем дока. Он главным механиком у барыни уже три года исправно служит, - с гордостью добавила она.
- Понятно… Ступай Пелагея. Крикну, если что…
Служанка упорхнула, а профессор, ещё раз осмотревшись в ванной, начал приводить себя в порядок, хотя ему больше всего не терпелось поскорее вернуться в комнату, включить телевизор и поглядеть, что по нему показывают. Самыми желательными казались здешние новости, поскольку именно они наиболее полно могли объяснить профессору, куда его занесло по милости брата Женьки. Леонида Петровича лишь смущал лупоглазый прибор с наушниками, похожий на прибор ночного видения. То, что он был придатком телевизора, профессор не сомневался, но о том, как им пользоваться, он забыл спросить у Пелагеи после всего увиденного и услышанного: от люзирного неприкасаемого бритья, до рассказа служанки о возможности госпожи баронессы и прочих господ отправлять еду в рот методом запорожца-знахаря, приходившегося сродни чёрту. Пока что в голове это никак не укладывалось.
Два раза Леонид просил ароматную воду ванны и душа: «Требуется погорячее», но на третий раз приятный мужской голос, или как его мысленно окрестил профессор – банщик, сообщил ему, что температура воды в ванной должна варьироваться в пределах 35-37°С, и горячее прибавлять не следует. На слова профессора, что он предпочитает более горячую воду, банщик вежливо и твёрдо возразил:
- Вашему телу более горячая вода противопоказана.
- И откуда ты только знаешь, что мне противопоказано, а что нет, - ворчливо отозвался профессор и приказал: - Выйти из автоматического режима! - Потом он вручную настроил кранами нужную ему воду и поучил невидимый компьютер: - Хоть и умные вы, машины, а всё же глупые. Куда вам тягаться с нашим человеческим фактором, особенно с русским? Мы если захотим, то всё равно напополам сломаем, будь вы, хоть шариками из цельного металла.
Дважды Леонид Петрович из интереса требовал: «Светлее надо! Темнее надо!»
Свет то прибавлялся, то убавлялся, словно при молниеносном рассвете или закате. Но он был не похож на однообразный, как от обычной лампочки. Он расслаивался на множество отдельных светов и не только освещал все предметы в общем, а ещё и делал на них частный акцент. Если Леонид намыливал тело, то свет ярче всего освещал тот участок, который намыливался, причём, прозрачно, ненавязчиво, не умаляя общего освещения, и нисколько не раздражая глаза. Когда профессор нечаянно смахнул локтем своё обручальное кольцо, неудачно положенное им на край ванны, и оно со звоном покатилось по полу, то луч света, упавший с потолка, сопроводил его, опережая ищущий взгляд Леонида Петровича. Потом луч остановился, освещая замершую вещицу, и точно сказал: «Вот, барин, твоё колечко. Не ищи». То есть, свет был сравни собаке-поводырю для слепого.
И было это настолько удобно и настолько необычно, что от этой удобности Леонид засмущался и сказал свету, будто человеку:
-Сделайся по-нормальному. Набаловал совсем.
После его просьбы освещение стало привычным, как жена мужу после двадцатилетнего замужества.
Профессор сразу же оценил разницу, однако по-мужски упёрся, придерживаясь пусть и неверно выбранного им решения, но уже выбранного, и даже оправдал его:
- Пусть так и хуже видно, но зато привычнее. А то к хорошему быстро привыкаешь, а как привыкаешь, так и капризничаешь. И это закон.
Консерватор, что возьмёшь. Хотя Леонид и торопился, но прихорошился на славу: как-никак идёт к баронессе на приём, а не к бомжихе в подвал. Какими ароматными компонентами была снабжена вода – неизвестно, но после неё кожа профессора помолодела лет на десять. Глянув на себя в зеркало, он даже решил похудеть, поскольку его пивное пузо, – а над ним Женька время от времени подтрунивал, – действительно показалось Леониду чересчур круглым и старящим его большое грузноватое туловище. Новая одежда, «как из господского гардеропа»: нижнее бельё, сорочка, шикарный костюм и лакированные ботинки были словно специально сшиты на его фигуру и по его ноге. Хотел бы придраться – не придерёшься. И удобство, и легкость от одежды и обуви были необычайные. Оставалось гадать, каким образом местные волшебники так точно измерили все его параметры, но об этом профессор решил спросить у служанки. Перекладывая свои вещи из карманов рыбацкой куртки в карманы костюма, Леонид нашёл столовый нож, взятый им в карете для самообороны. Ах, как нехорошо. Ещё подумают, что он его украл. Фу! Может быть вбросить? Опять же некрасиво. Надо отдать служанке, пусть вернёт его на место. Кстати, о каком специальном красном кабинете она ему говорила? Что там, за этой дверью? Леонид заглянул: большая кровать, зеркала, разные секс-игрушки... Вся обстановка в красно-розовых тонах. И ещё на стене – огромный и непонятный телевизор: на его красном вогнутом экране были установлены вертикальные круглые лампы, наподобие люминесцентных. В общем, понятно. Как бы сказал Женька: «Блудня». Однако по реакции Пелагеи было видно, что идти в эту блудню она боится: и глаза у неё были испуганные и пальчики дрожали. Или она в ней ещё ни разу не была, или была слишком часто, по приказу своей барыни. Всё-таки сволочь эта баронесса фон Клейс-Ланская. А может быть, у них тут так принято? Хотя они не чукчи… Впрочем, чёрт его знает, кто они тут все такие?!
Судя по квадратным ходикам, у него оставалось в запасе ещё полчаса до визита к барыне, и Леонид, подойдя к телевизору, находившемуся в комнату, внимательно осмотрел его, пульт и очки. Экран телевизора представлял собой прямоугольную вогнутую сферу, чёрную цветом, внутри мелко-мелко гофрированную; пульт – как обычный кусок детского мыла с десятком квадратных кнопок; очки – своеобразный мини-бинокль, очень легкий, с дужками для ушей и с широкими плоскими наушниками на них. С виду, ничего необычного и сложного не было – обыкновенное объёмное кино: надевай очки, жми кнопку и смотри.
В феврале2007 года, будучи срабочим визитом в Германии, Леонид Петрович со своим коллегой из Кёльнского университета посещал один из кинотеатров, где демонстрировалась новинка – канадский объёмный кинофильм. Он произвёл на профессора неизгладимое впечатление. После кинопросмотра Леонид обсуждал с коллегой, почему такие объёмные фильмы ещё редкость, и их не показывают повсеместно. Тогда коллега ему уверенно сказал: «На Западе это вопрос полугода, а вот у вас в России это займёт года три, не меньше». В тот раз профессор даже обиделся на слова немца и напомнил: «Генрих, не забывай Бисмарка: «Русские долго запрягают, да быстро ездят». Теперь Леонид Петрович рассчитывал увидеть нечто подобное. Он надел очки. Наушники словно прилипли к ушам. В окулярах «бинокля» он увидел красный крестик типа снайперского прицела, нацеленный на экран. Помедлив, Леонид из присущей ему предосторожности отошёл к дальней стене комнаты. Следуя интуиции, нажал крайнюю кнопку слева. Экран загорелся…
По скошенному полю на фоне березняка неслись поджарые борзые, преследуя волка. Следом мчались кони с сидящими на них всадниками в охотничьей одежде «екатерининского» времени, в бирюзовых черкесках и в красных кафтанах с золотыми галунами. Откуда-то издалека неслось зычное порсканье: «О-го-го! О-го-го!» Было такое ощущение, что сам Леонид несётся вместе со всеми охотниками по полю на лихом коне. В лицо дул встречный ветер, и чей-то голос позади него, с поднимающейся снизу вверх навязчивостью, восторженно кричал с неба:
- Нынче князь Николай Семёныч Апраксин намерен первым взять красного зверя, но и князь Андрей Нилыч Чардаев не отстаёт! Ах, как жаль, что барон Арнольд Иваныч фон Эйгель не может принять участие в охоте из-за полученного вчера перелома плеча. Только к завтрашнему утру он будет здоров! Итак, кто же из князей сегодня будет первым?!
Леонид Петрович машинально оглянулся назад, задрал голову к небу и увидел кричащего комментатора, – он летел над всадниками в круглой ступе, на небольшой высоте, и на его голове было надето нечто подобное шлему космонавта. Неожиданно рядом с профессором выскочил егермейстер на золотистом рыжем коне, настегивая того по крупу витой плеткой. Леонид Петрович лишь успел ухватить взглядом золотые позументы на кафтане всадника и тут же понял, что он тоже бешено скачет по полю. В левой руке он держал поводья и его ступни упирались в стремена, смягчая жёсткий галоп. Перед глазами тряслась стриженная конская грива с прижатыми ушами, и меж ними качалось поле с бегущими впереди волком и собаками. Это было не ощущение действительности – это была она сама! Он скакал среди охотников. Конь профессора перескочил через широкую канавку. Леонида Петровича подкинуло в седле, но он не вылетел и удержался: сказалось увлечение конным спортом в далёком студенчестве, хотя он чуть было и не выронил из правой руки пульт от телевизора. Профессор оглянулся на скачущего рядом с ним егермейстера.
- Не оборачивайся, барин! - крикнул тот. - Шею сломаешь! Смотри прямо!
Леонид понял, что потерялся в пространстве. Он закрыл глаза, ориентируясь на звук телевизора, повернул голову, разлепил веки и теперь смотрел прямо на экран. Вновь он был будто бы в стороне от погони и выскочил из её яви. Ощущение стремян, поводьев и седла испарилось, мерность галопа под ягодицами пропала, конская грива с ушами, борзые и волк исчезли. Тем временем на экране крупным планом показали князя Апраксина и князя Чардаева – красивых мужчин лет тридцати семи, с горящими азартом глазами. Скакавшие за ними на некотором отдалении всадники тоже были молодыми людьми, а отсюда следовало, что жители Старого Старого Города не все поголовно были стары лицами и молоды телами, как баронесса фон Клейст-Ланская и её слуги. Видимо, в этом различии был какой-то свой секрет.
А ещё в голове Леонида засели слова комментатора в ступе, касавшиеся барона фон Эйгеля, который вчера сломал плечо и уже к завтрашнему утру будет здоров. Это, каким же образом? Неужели здесь действительно столь развита медицина, или сами люди такие особенные?!
Придя в себя от скачки, Леонид не стал дожидаться, кто первым прыгнет на уже растянутого борзыми волка: князь Апраксин, или князь Чардаев и нажал следующую кнопку на пульте.
Посреди зелёного луга полукругом в два ряда стояли молодые девушки – не какие-то там старухи, а именно девушки, красоты необыкновенной, и с чувством пели: «Возьми меня замуж, милёночек, возьми красоту мою девичью…» Леонид Петрович несколько минут послушал песню, полюбовался на девиц, на их старинные наряды, и снова переключил кнопку.
Он увидел просторный зал с решётчатыми окнами,где десяток мужчин, вовсе не стариков, в белых рубахах, в красных и в синих рейтузах, ожесточённо рубились на саблях. Несколько военных в красных и серых доломанах стояли поодаль и оживленно обсуждали действия своих друзей, хохоча и порой активно взмахивая руками. Очевидно, они ожидали своей очереди вступить в драку. Около настежь открытой широкой двери в зал стояли ещё два гусара, обнаженных по пояс, в синих ментиках, надетых на голое тело, и по очереди глотали вино из длинного горлышка зелёной бутылки. Под полураспахнутой верхней одеждой на обоих вояках виднелись свежие бинты. На полу лежали их сабли в ножнах, а в перевёрнутом «вверх ногами» высоком глянцевом кивере торчала ещё она непочатая бутылка с вином. Один из дерущихся мужчин вдруг вскричал: «Ах! Достал-таки полковник!» – присел и схватился за рассечённое плечо. Его рубашка стала быстро наливаться пурпуром. Кто-то из стоящих в отдалении гусаров поспешил на помощь раненому, откуда-то прибежали два санитара с носилками. Остальные под звон сабель продолжали рубку, виртуозно владея сверкающим оружием.
Любопытство захлестнуло Леонида Петровича. Он машинально сделал шаг вперёд с мыслью: «Да ведь они же дерутся по-настоящему! Неужели зарубили человека?!» и вдруг оказался в зале перед разъярённым гусаром с лихо закрученными чёрными усами. Тот лишь секунду диким взглядом смотрел на профессора, потом выругался и ударил его наотмашь саблей по лицу. Леонид Петрович со страху шарахнулся назад, к стене комнаты, спиной налетел на неё и с размаху больно стукнулся затылком о твёрдую поверхность. Профессор инстинктивно сорвал с лица очки с наушниками, и тут яркий блик экрана хлестнул его по глазам и ослепил их, но совсем не так, как Иван Грозный ослепил создателей Покровского собора, именуемого в народе храмом Василия Блаженного. Это он по легенде их зрения лишил, но легенда зачастую естьвымысел, как и то, что тот суровый царь без всякого разбора рубил головы налево и направо.
Сейчас экран телевизора ослепил глаза профессора по-настоящему, до глухой черноты, с той лютой жестокостью, какая зодчим Постнику с Бармой, – если бы их, в самом деле, и ослепил царь Иван, – даже не снилась. Леонид упал ничком на пушистый ковёр: телевизионный пульт и очки с наушниками полетели в разные стороны.
Когда-то давным-давно, ещё только будучи склонным к возрастным прыщам, Леонид, следуя своей мальчишеской любознательности и сопутствующей ей в те далёкие годы глупости, смотрел на сварочные работы, производимые на ближайшей стройке. Слова отца «На сварку смотреть категорически нельзя», были им проигнорированы. Через час парнишка плакал от сильной боли в глазах, нахватавшись «зайчиков». Тогда рассерженный отец промыл сыну слезящиеся глаза чайной заваркой, уложил Лёньку в кровать, положил ему на веки дольки сырого картофеля и нравоучительно сказал:
- Терпи! Ты же мужик! Думаю, что Ирка из первого подъезда, глядя на которую ты сразу же начинаешь хвостом вилять, не оценила бы твои слёзы. Терпи! И попробуй заснуть – оно само по себе к утру пройдёт, а лекарства от сварочных зайчиков наши учёные пока не придумали.
Тогда Леониду плакать и отсыпаться пришлось полтора дня… Помнится потом, отец обнял его за плечи и уважительно сказал: «Годится, сынок. Ты с Икрой-то, знаешь как надо…», и дал ему дельный мужской совет. Да, отец – это был отец.
Теперешний «зайчик», выкинутый телевизором, ударил в десятки раз мощнее. Профессор зажмурил глаза, задохнулся от боли, и тут к ней ещё добавился тонкий писк очень высокой частоты, ворвавшийся в уши и пронзивший мозг раскалённой иглой. Леонид забился, завертелся на ковре, пытаясь одновременно заткнуть уши пальцами и нащупать куда-то отлетевшие пульт и очки с наушниками. Но, как известно, в одну ладонь оба локтя не возьмёшь!
Писк неожиданно оборвался, освободив всю область лба, однако остался верещать где-то в районе затылка. Леонид Петрович почувствовал, как чьи-то руки пытаются поднять его за плечи. Он потянулся к этим рукам, побежал к ним навстречу и сдался в плен, потом ощутил как будто укол в переносицу и после него услышал над собой, словно издалека, голос Пелагеи:
- Ах, барин! Я как сердцем чуяла, что беда с вами стряслась! Вернулась вовремя! Что же вы не крикнули телевизору, чтобы он выключился?! Ах, барин!..
При помощи служанки тяжёлый профессор поднялся с ковра – ослепший и почти оглохший. Он опять ощутил укол в переносицу, приводящий его в чувство.
Пелагея схватила Леонида за руки, потянула к себе:
- Идите же ко мне! Ложитесь скорее на кровать лицом вверх! Только глаз не открывайте!
Он упал на мягкие перины. Из-под его сомкнутых век обильно текли слёзы, сильная и резкая боль рвала глаза на части.
- Лежите тихо, Леонид Петрович! Только глаз не открывайте! Потерпите! Я срокёхонько! - взволнованно бормотала служанка, и интонация её голоса была такой кающейся, как будто бы в том, что с ним произошло, лишь она одна была виновата.
- М-м-м! - Леонид Петрович заскрипел зубами, до хруста сжал кулаки – сил не было терпеть, но ничто так не придаёт мужества мужчине, как присутствие женщины.
В какой-то миг боль стала настолько свирепой, словно глаза раскаленным железом выжигали, что профессор не сдюжил, приподнялся, обхватил руками свою спасительницу и по-детски прижался лицом к её груди, ощущая в своих глазах сильно бьющееся женское сердце. Пелагея приказала: «Отпусти!» – оторвала его от себя и вновь уложила на перину. Потом на лоб Леонида властно опустилась её ладонь, прижимая гудящую голову к подушке, а затем на его веки лёг приятный холод, выгоняя из глаз жуткую боль. Она стремительно уходила, слёзы высохли, и только где-то на задворках мозгов всё ещё агонизировал тонкий писк, но вот – раз-два, и он умер, появилась способность уже нормально слышать и соображать.
- Всё хорошо будет, барин! Всё хорошо будет! Только глазоньки не открывайте! Это я, дурёха, виноватая! Позабыла вас упредить! Ах, это я виноватая! - причитала служанка жалобно.
- Не кори себя, Палаша. Ты ни в чём не виновата. Это я сунул свой любопытный нос, куда не следует, - шёпотом отозвался профессор.
Теперь ему было понятно, почему кучер баронессы побаивается и не понимает «телевизера ихнего», и почему ему «… лучшее своими глазами на все события глядеть, а ещё лучше на конюшне с лошадками быть, иль да, в самом деле, на охоту»: огребёшь разок по глазам от такого телевизора и в Гомеры подашься.
Холод, действующий на веки, совсем утих. Леонид Петрович почувствовал, как служанка по очереди что-то капает в каждый его зрачок.
Потом она помассировала веки пальцами и сказала:
- Всё, барин, открывайте глазоньки!
Профессор открыл – ни малейшего намёка на то, что полминуты назад он был совершенно беспомощным, слепым и полуглухим человеком. Пелагея сидела на коленях рядом с кроватью. В одной руке она держала вещицу размером с сигарету и выжидающе смотрела на мужчину.
- Что это у тебя? - он показал на вещицу.
- Рустер. Приборчик для излечения всяких мелких царапушек. У вас такого разве нет?
- Нечто подобное есть, но я с собой не взял. И называется по-другому.
- Как же, Леонид Петрович?
- Народ в обиходе «зелёнкой» зовёт. Это зелёная жидкость в стеклянном пузырьке.
- В стеклянном пузырьке? Зелёнка? Чуднὁ название. Не слышала.
- Это ты рустером ссадину на своём виске вылечила?
- Зачем же? Просто кожной мазью помазала.
- Ага… - Леонид потрогал переносицу: - Чем это ты меня укалывала? Тоже рустером?
- Ничем я вас не укалывала, барин, - она пожала плечами.
В правдивости её слов не стоило даже сомневаться, но профессор готов быть поклясться чем угодно, что именно эти мгновенные уколы поставили его на ноги, и что именно после них к нему вернулся слух, атрофированный писком телевизора, и он стал слышать голос Пелагеи. И тут до него дошло: служанка баронессы обладает неким даром, способным воздействовать на сознание человека! Недаром он послушно выполнял все её команды, не испытывая никакого желания к возражению. От осознания этого он даже сел, показавшись себе ничтожным со всем своим профессорским умом против этой крепостной сенной девушки. Но если он прав, если она так умеет, то на что же способны дворяне?! Значит, Пелагея не обманула его насчет того, что её госпожа баронесса владеет телекинезом, а гипнозом – так наверняка! Недаром после встречи на дороге с этой баронессой и девчонкой-графиней он и Женька почувствовали, что их словно загипнотизировали! Хотя, гипноз на него как будто не действует.
Леонид вспомнил: лет шесть назад он был в цирке. Гипнотизёр для показа своего мастерства вызвал на манеж пять-семь желающих. Вышло пять человек, и Леонид в том числе. Гипнотизёр оставил четверых мужчин, а ему сказал: «А вы вернитесь на место. Вы устойчивы к гипнозу».
Профессор снова потрогал переносицу, взглянул на служанку и сказал:
- Палаша, что ты сидишь-то передо мной как собачонка? Неудобно мне. Присаживайся рядом.
Она поднялась, убрала рустер в складки юбки и осторожно присела на краешек кровати.
- Зорко ли видите, барин? Хорошо ли себя чувствуете?
- Даже лучше, чем до аварии, - ответил профессор.
Поймав её взгляд, спрашивающий: «О чём это вы опять?» – он, исключив, по его мнению, непонятные служанке слова: «мерседес», рэкетир, деньги и пистолет, стал рассказывать:
- Ехал старик на телеге, вёз сено. Навстречу ему автомобиль. Ты знаешь, что это такое?
Пелагея утвердительно кивнула, и профессор продолжил:
- Автомобиль врезался в телегу: кобыла от удара упала, хребет сломала, сено разлетелось, телега вдребезги, старик свалился в канаву со сломанной ногой. Вышел из автомобилябарин-разбойник, в затылке почесал, а старик думает: «Сейчас за наезд с него богатства стребую». Барин глянул на кобылу – та бьётся в судорогах. Тогда он достал дубину и прибил животину, чтобы она не мучилась, а потом подошёл к старику и спрашивает:
- Отец, а ты-то себя хорошо ли чувствуешь?
В ответ старик отвечает:
- Хорошо, барин! Даже лучше, чем…
- … до аварии, - закончила анекдот понятливая Пелагея и зашлась в весёлом смехе, стыдливо прикрывая рот кончиком платка. - Рассказка ваша уморительная, Леонид Петрович, только к барыне уже пора! Аккурат десять минут осталось. Анисим вас уже у дверей ждёт.
Леонид показал на телевизор:
- Он на тебя не действует? Как же ты в комнату без очков и без наушников вошла?
- Как же не действует? Действует. Я ведь тоже человек, из мяса и из костей состою. Толичко я больше привычная, чем вы, да и крикнула я ему, чтобы он выключился. Вы, что же? Забыли?
- Да. Растерялся как-то. Когда я от барыни вернусь, ты мне расскажешь, как этой штукенцией пользоваться нужно, ладно?
Пелагея утвердительно кивнула:
- Ничего там сложного нет. А вы просто пограничную линию не отключили. Верно, кто-то из предыдущих гостей в нужный ему режим аппарат перевёл, да так и оставил. Слуги-то здесь только убираются, телевизор не смотрят, у них у самих дома телевизоры есть.
- Что такое пограничная линия? Зачем её включают или выключают?
Служанка помолчала и вдруг уверенно выдала:
- Я догадалась, кто вы. Вы не из Древнего Города. Вы пришли из-за стены. Вы иновременец. И хотя я иновременца вижу впервые, вы произвели на меня хорошее впечатление.
Леонид смутился:
- Да, Пелагея. Я побоялся сказать тебе правду. Извини. Но я солгал из предосторожности, оттого, что я ещё сам толком не понял, куда попал. Насчёт стены я ничего не знаю. Я просто шёл по дороге, потом меня твой отец посадил в карету и сюда привёз. Может быть, пока я спал, мы с ним какую-то стену и миновали. Да! Чуть не забыл! Я в той карете столовый нож взял. Вот возьми. Зачем взял? Врать не стану: для самообороны. Я же не знал, куда меня везут – боялся. Верни его на место. Не хочу, чтобы меня вором считали. И скажи мне, наконец, где я оказался?
- Не мне это объяснять, Леонид Петрович. А насчет пограничной линии отвечу: ежели она не включена, то телевизор смотришь, всё равно, что узоры на стене. А ежели включена, то человек перемещается в заэкранное пространство и сам принимает участие во всём представлении.
- Его сознание перемещается? - обоснованно предположил Леонид, так как от удара гусарской сабли у него на лице никаких повреждений не было.
- Примерно так, - теперь уже скупо и неопределённо ответила служанка и побежала впереди профессора открывать перед ним двери.
Лакей Анисим, внешне очень похожий на кучера Егорку, только одетый как лакей, ждал Леонида Петровича у входа в гостевой домик. Поклонившись ему, он провёл гостя в господский замок со двора, с чёрного хода. В нижнем зале-вестибюле Анисим передал профессора сухому и длинному дворецкому.
Этот тип, напыжившийся от распиравшей его значимости, со сморщенным, словно выжатым лицом, кучерявыми седыми бакенбардами и мёртвыми глазами с первого взгляда не понравился профессору, и он мысленно наградил его прозвищем «живой покойник». Свысока взглянув на Леонида Петровича, дворецкий, ни говоря ни слова, пренебрежительным жестом пригласил его следовать за собой и стал подниматься по мраморной лестнице на второй этаж. Везде царили покой и тишина. Звук шагов заглушали дивные мягкие ковры. Внутренняя обстановка замка была шикарной и радовала глаз. Да, строить, отделывать и декорировать умели, ох, как умели! Несколько раз профессор замедлял шаг, видя на стенах удивительные картины – время ещё позволяло задержаться около них на несколько секунд, но его провожатый нетерпеливо манил гостя рукой, обтянутой в белую перчатку и брезгливо шипел:
- П-сс! П-сс!
Они прошли семь или восемь затемнённых комнат, большой голубой зал и остановились у двухстворчатой двери под потолок с позолоченными узорами по её поверхности. Остановились в затылок друг другу. Дворецкий стоял напротив двери холодным надгробием и, не шевелясь, смотрел в одну точку. Леонид Петрович, чтобы не видеть неприятную ему, жёсткую спину слуги, задрал голову вверх и с интересом стал разглядывать огромную золотую люстру. Она просто висела в воздухе, и никакого крепления от потолка к ней видно не было. Это озадачило профессора, но ничего придумать на этот счёт он не смог. Так простояли они пару минут.
Потом «живой покойник» вынул из кармашка камзола часы-луковицу, глянул на них, чуть повернул сковородообразную голову в сторону гостя и процедил сквозь зубы:
- П-сс… Ты, что такое? Как доложить-с?
- Сам справлюсь, - отрезал Леонид Петрович.
Он возмутился подобному обращению к нему, отметив, что этот костлявый индюк отнюдь не добрая служанка Пелагея и вновь пожалел о том, что в силу сложившихся обстоятельств был вынужден её обманывать.
- Что-с? - надменно переспросил дворецкий, сильно выделяя голосом букву «ч».
Профессор вспомнил как-то услышанную им от Женьки матерную рифму на аналогичный вопрос, но интеллигент в его душе победил хама, и он вежливо ответил:
- Хрен под нос. Не продирает?
Дворецкий выждал несколько секунд, переваривая ответ профессора, и скрылся за дверью. Прошла ещё минута, и её белые створки распахнулись перед Леонидом Петровичем настежь.
Он вошёл в небольшой розовый зал, освещённый неярким светом канделябров, богато украшенный, с окнами, наглухо задрапированными тяжёлыми бордовыми шторами. Посреди зала за столиком на высоком стуле величаво сидела госпожа баронесса. Именно её вчера утром вместе с девочкой-графиней Женька подвозил в своей автомашине. Старуха была в роскошном ультрамариновом платье, и его декольте отрывало то, что скрывало платье вчерашнее, с глухим воротником. Её руки облегали паутинные чёрные перчатки до локтей, на запястьях мерцали чёрные тонкие браслетики. На голове снежного цвета восседала пышная высокая причёска, украшенная бриллиантовой диадемой. Баронесса курила сигарету, вставленную в длинный блестящий мундштук, и не мигая смотрела на вошедшего профессора. Теперь её лицо не показалось ему таким старым, каким показалось в их первую встречу, но даже и тогда он не мог сказать, что оно уже отжило своё и ему пора под землю. Глаза хозяйки замка напоминали перезревший янтарь, но не выглядели окаменевшей смолой, а смотрели живо и выразительно.
Нос и рот у неё были вовсе не старческими, а нежная шея со сверкающим на ней колье и гладкие плечи сразу же приковывали к себе мужское внимание. Никакого сомнения не было: перед ним сидела молодая дама. Если бы не лицо баронессы, профессор уверенно дал бы ей лет тридцать пять, не больше. Несмотря на сочную тёплую обстановку в розовом зале, казалось бы должную располагать к себе, в воздухе висела холодная отчужденность.
Помня об этикете, обязывающим мужчину первым поздороваться с женщиной и, если она ему незнакома, то и представиться ей, Леонид Петрович сделал навстречу баронессе два шага:
- Добрый день, - и вежливо склонил голову.
Баронесса положила мундштук на край пепельницы, встала со стула прямая и стройная, иответила своему гостю лёгким кивком головы, вернее, даже так: едва-едва кивнула. На её губах появилась пренебрежительная усмешка: дескать, для кого-то день, может быть, и добрый, а для кого-то и нет – одни неприятности. Дескать, теперь ты – мой вчерашний попутчик, пешочком топаешь, а я в машине еду. А уж подвезу ли я тебя – это я ещё подумаю.
Следующим предложением профессор должен был назвать себя, но почему-то неожиданно в его душу вползло раздражение: и на эту наплевательскую усмешку, и на окружающее его богатство. Леонид Петрович вдруг почувствовал себя бедным немым Герасимом, стоящим перед строгой барыней, велевшей ему утопить Му-Му. Вероятно, по этой причине из его головы вылетело всё доброжелательное, заранее им заготовленное. Зато из глубины памяти, ни к селу ни к городу, мокрой лягушкой выпрыгнуло на ум и, как вата замялось в шестерёнках мозгов, приветствие главного персонажа комедии «За двумя зайцами»: «Честь имею рекомендовать себя: Свирид Петрович Голохвастов, собственною персоной». Приветствие цирюльника велосипедным колесом монотонно крутилась в профессорской голове. В этот момент он на секунду растерялся. А фраза всё крутилась и крутилась, повторяясь раз за разом: «Честь имею рекомендовать себя: Свирид Петрович Голохвастов…» – и склоняла к тому, чтобы через секунду рассмеяться.
Баронесса заметила заминку гостя. Неизвестно, как она её для себя истолковала, но женщина сделала навстречу профессору один маленький шаг и вновь замерла. Её движение вернуло мужчину в себя.
Он подавил улыбку, собрался в кулак и уже серьёзно, с достоинством сказал:
- Саблин Леонид Петрович – гражданин Российской Федерации.
Баронесса смерила его взглядом, будто взвешивая сказанное и подковыристо спрашивая: «Да неужели?» – и затем вновь ограничилась лёгким кивком головы, но этот кивок уже содержал долю уважения.
Выдержав паузу, она сухо изрекла в тон Саблину:
-Баронесса фон Клейст-Ланская Анна Георгиевна – подданная Российской империи.
Ох, как капитально изрекла, точно иголку в надутый шарик воткнула. Профессор оценилироничную сдачу, промелькнувшую в трёх последних словах баронессы: слово «федерации» против слова «империи» прозвучало так же, как слова «сатиновые трусы» против слов «ватная фуфайка». Мол, не меряться нижнему белью, способному прикрыть лишь срам, с тугой верхней одеждой, выдерживающей сорокаградусный мороз. Действительно: федерация не империя. Леонид Петрович невольно подумал: «Похоже, что баба железная. Дал бы Бог спеться!»
Она жестом руки пригласила Саблина присесть за столик, и голос у неё тоже был молодым:
- Пожалуйте выпить со мной кофе, сударь.
- Благодарю вас.
Мужчина дождался, пока баронесса сядет, после чего и сам присел напротив неё. Тут же в залу влетели два лакея с подносами. На столе появились кофейные приборы и разные кушанья в серебре, в хрустале и в тонком фарфоре – много, но всех помаленьку. Слуги сервировали стол настолько молниеносно, что в глазах Леонида Петровича остались одни лишь мелькания, а в мозгу одно лишь изумление. Только на несколько секунд лакеи остановились: налили баронессе и Саблину кофе в маленькие чашечки и тихо исчезли из розового зала. Дворецкий, вновь появившийся в дверях, замер, видимо, ожидая очередного распоряжения госпожи, но баронесса раздражённо махнула рукой: «Вон!» – и он тоже испарился.
- Не люблю я его – мерзавца, но нужен до поры до времени, - вдруг пооткровенничала она.
- Мы и живём-то до поры до времени, как порой и путешествуем где-то, - заметил профессор.
- Верно, - согласилась баронесса. - И только наши любимые нужны нам вечно.
Её слова резко толкнули сердце, профессор вздохнул и тоже согласился:
- Как вы правы, сударыня…
- Признаюсь, господин Саблин, - продолжала она, - у меня нет никакой необходимости и никакого желания привечать вас в своём доме, и я не скрываю этого. Нынче я всего лишь выполняю просьбу своей любимой племянницы, которую ваш спутник, впрочем, как и меня, изволил вчера подвезти к месту нашего следования. А ведь вы были против того, не так ли?
- Против, сударыня, не стану лгать, хотя особо и не возражал, - ответил профессор, отпивая из чашечки и смакуя вкус кофе.
- Значит, мы квиты. Моя племянница оказалась права в том, что вы со своим спутником, то есть с родным братом, непременно разойдётесь разными дорогами, поэтому и попросила меня оказать вам приют в Старом Старом Городе до того часа, покуда ваш родич не найдёт её в Старом Новом Городе и не возвратит забытый ей зонтик. Ведь именно такую цель поставил перед собой ваш младший брат Евгений?
-Трудно опровергнуть то, что верно как дважды два! - подивился Леонид Петрович. - Значит, он ещё в пути? С ним ничего дурного не могло приключиться?
- В пути ли он, или с ним что-то приключилось, мне неизвестно, да меня это вовсе и не интересует. Едва ваш брат и моя племянницавстретятся, как я получу от неё извещение, и тогда вам укажут нужный путь домой. Вы уйдёте восвояси, и мы расстанемся навсегда. А пока извольте отдыхать в выбранной вами комнате и не отказывать себе ни в чём. Если что-то захотите, то для вас сделают. Таково моё пожелание.
И пожелание это прозвучало как военный приказ, а приказ, как известно, не обсуждается. Баронесса встала, давая Леониду Петровичу понять, что аудиенция окончена, и он может убираться к телевизору в гостевой домик. Намёков на иной отдых не прозвучало.
Тогда профессор Саблин, тоже встав, напоследок решил пойти в атаку: а что ему терять-то, если от его присутствия откровенно избавляются?
- Честно говоря, сударыня, беседуя с вами, я чувствовал себя еретиком на костре. Конечно, мне не знакомы последние чувства обречённого, но я привёл этот пример лишь для того, чтобы показать вам, как я боялся нашей с вами встречи. Почему боялся – я не знаю.
Баронесса улыбнулась, и теперь её улыбка была ушатом ледяной воды, вылитым на костёр, сразу же погасившим его и закутавшим Леонида Петровича густым белым дымом.
- Пример удачный, - согласилась она. - Чувства малоприятные. Что ещё вы хотели сказать?
- Почему вы решили, что мой спутник – мой родной брат? К тому же имя его назвали! А это так же верно, как и то, что я мужчина в расцвете второй молодости, а вы достойная во всех отношениях молодая женщина, и вашей фигуре любая топ-модель позавидует.
- А моему лицу? - насмешливо спросила старуха-женщина.
- Простите мою искреннюю слепоту, сударыня, - постарался увильнуть от ответа профессор, - но я стандартный русский мужик, отягощённый грубой прямотой, не всегда приятной нежному женскому слуху. Я рассматриваю красивую женщину снизу вверх и разглядел вас пока лишь с ног до шеи. А всё, что я смог рассмотреть снизу –прекрасно, и это заслуживает самой высокой мужской оценки, И я, как представитель сильного пола, заявляю это с уверенностью.
- Вы умеете разговаривать с дамами, сударь: ненавязчиво, тоненько, и в цель. Отсутствием мужского такта вы тоже не страдаете, учитывая, что моих ног вы даже не видели, - усмехнулась баронесса, и в её тёмно-жёлтых глазах блеснули яркие огоньки: - Но даже,несмотря на вашу деликатность, я не стану отвечать на ваш вопрос.
Видя, что комплемент удался, Леонид Петрович решил попробовать развить успех:
- Не станете – ваше право. Я и так вам благодарен за тёплый приём. Верьте-нет, сударыня, но я накануне действительно получил огромное удовольствие от поездки в дорожной карете – вашей личной, мне предоставленной. И с ещё бόльшим удовольствием я напился там вашего замечательного вина, а к алкоголю, надо сказать, я равнодушен. Икра, в чём я знаю толк, а особенно зелёная, вкусна как первый поцелуй девочки. Такой икры я сроду не пробовал. Что касается нынешнего кофе, то он замечателен. Я предпочитаю зернистый аравийский – арабику и робусту. Я, сударыня, заядлый кофеман и мог бы рассказать вам о бразильском, венесуэльском, гватемальском, индийском, индонезийском, кенийском, колумбийском, коста-риканском и эфиопском кофе, но оно блекнет перед тем, что я сейчас попробовал. «Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна…» – но я не льщу вам: ваш кофе действительно уникален! Я за свои слова отвечаю, и лгать мне нет никакой необходимости. Ещё раз благодарю вас за ваш хлеб-соль, а за нынешний завтрак с вами, сударыня, благодарю вас вдвойне. Теперь, госпожа баронесса, позволю себе откланяться.
Профессор намеренно произнёс свою речь с восторженным радушием, и лишь последние предложения сухо и официально, выделяя голосом мягкую русскую «сударыню» и подчеркивая чёрствую иноземную «баронессу». Его сравнения прозвучали так же, как мужская похвала, сделанная поутру вчерашней девушке – сегодняшней женщине: «Ты у меня такая умница – дурёха…» Этакая «тень на плетень» всегда разжигает дамский интерес, и за ним непременно следуют размышления в адрес мужчины: так кто же я для тебя на самом деле, умная или дура? Именно такой интерес разбудил сейчас гость в хозяйке замка.
Леонид Петрович очень сдержано поклонился, но Анна Георгиевна остановила его пальцем руки, тоже оценив «сдачу» в словах профессора по поводу нынешнего завтрака с ней:
- Позвольте, сударь? Почему же вы ничего не кушали?
- Мне было предложено выпить с вами лишь кофе, сударыня. К тому же наш разговор был весьма содержателен и длинён – не успел.
- Авы язва, - произнесла баронесса с удовлетворением. - И сильно отличаетесь от того, с чем мне приходилось порой сталкиваться там… где вы живёте. Судя по замашкам, вы получили хорошее воспитание и образование. Как сказали бы у вас, явно не пролетарское.
- Да, я имел честь закончить университет.
- Присаживайтесь, - предложила баронесса, теперь с интересом разглядывая Саблина. Потом с замечательной декламацией она повторила строки известного русского баснописца: - «Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок, и в сердце льстец всегда отыщет уголок». Мне басни Крылова тоже нравятся. Есть в них меткость. Тогда уж я тоже воспользуюсь его строками: «Вороне где-то бог послал кусочек сыру…»
- Я понял, сударыня, чтó вы имеете в виду и уже чувствую себя тем самым кусочком, который намереваются склевать. Но я доволен –сам к вам на беседу напросился.
- Тогда я вас поклюю. Тогда побеседуем. Итак: кем вы служите, сударь?
- Я преподаю историю.
- И какова же ваша ученая степень, звание или титул?
- Доктор исторических наук, профессор №-го государственного университета, почётный профессор К-го университета, - стараясь говорить как можно скромнее, перечислил Саблин свои титулы, решив всё же умолчать о том, что он ко всему прочему политолог, медиевист и автор ста тридцати шести опубликованных трудов.
- Это намного полнее, чем гражданин Российской Федерации, - сказала баронесса, и её ответ означал: «С этого и надо было начинать, а то – гражданин…»
- Почему вы выбрали историю, сударь?
- Как говаривал наш поэт Пушкин: «Народ, не знающий своего прошлого, не имеет права на будущее». А я люблю свой народ и хочу, чтобы он знал свою историю, поэтому и преподаю её.
- Достойный ответ. И вижу, что вы не лукавите. О чём же была ваша докторская диссертация?
- Она касалась второй Мировой войны, периода с 1941-го по 1945-й год XX века, а именно, британо-советских отношений, экономической и военной помощи СССР.
Баронесса на минуту задумалась, словно освежая свои знания по истории, потом ответила:
- Да, я много слышала об СССР и даже была там однажды вместе с мужем в 1927 году. Если в вашей голове промелькнуло восклицание «Ого!» и вы сосчитали года моего возраста, то вы всё рано ошиблись. Однако я удовлетворю ваше любопытство: мне сорок семь лет.
- Вот теперь – ого! - неподдельно удивился Саблин, вглядываясь в лицо баронессы и опять отмечая её янтарные глаза.
Да! Они действительно молодые, только цвета необычного. Что же у этой дамы с лицом? Уж не под маской ли оно? Или баронесса больна?
- Нет – это не маска, и я не больна, - ответила Анна Георгиевна, отгадав мысли мужчины. - Но на эту тему у нас с вами разговора не состоится, как бы вам было не интересно.
- Мне известно, сударыня, что в гостях воля не своя, - согласился он.
- Вот и славно, - кивнула она. - И почему мне столько лет, сколько я сказала, мы пока тоже говорить не будем.
- А мне сорок пять, сударыня. Будь моя мама в отношениях с моим папой чуть напористее, я бы наверняка был старше, так что мы с вами могли бы быть одногодками. Но моя мама всегда подчинялась моему папе, а он всегда подчинялся своей военной службе с её вечными разъездами, и поэтому я родился лишь через два года после их свадьбы.
- Каждому предначертан срок его рождения, и каждый должен стать тем, кем он должен быть. Уверяю вас, сударь, если бы вы родились раньше, вы бы были совсем другим человеком.
- Я тоже об этом порой думал, анализируя свою жизнь, и соглашусь с вами, сударыня.
- Недаром вы не дворник, а доктор. Кстати, диссертации по-прежнему защищают на латыни?
- Разве что в Ватикане, но я не обладаю такой информацией. А латынь давно ушла в прошлое. Я учил её, но бросил, вернее сказать, оставил на десерт. Куда спешить? Festina lente.1 Ещё успею к этому «мёртвому» языку. Какие мои годы?!
Баронесса улыбнулась:
- Правильно, Леонид Петрович. Торопиться не следует. Quodcito fit, cito perit.2 На скольких же языках вы говорите, кроме русского и французского?
- На английском и на немецком. Но лучше знаю немецкий.
- Аusgezeichnet! 3 - оживилась баронесса и перевела беседу на язык Фридрихов.
К сожалению, я не знаю этого языка в совершенстве как профессор Саблин, да и всё, что я когда-то в нём знал, давно уже растерял с прожитыми годами, как давным-давно потерялись в глубинах Германии мои немецкие корни по прабабушкиной линии.
Поминая Марка Твена, писавшего об ужасающей трудности немецкого языка, я не рискну передавать диалог моих героев в оригинале, ставя снизу текста сноски с русским переводом, потому что всё равно, как бы я ни старался, где-нибудь обязательно бы ошибся, а мне этого совсем не хочется. Прекрасная переводчица Зиночка и мой друг Эрхард, которые с удовольствием могли бы мне помочь, три года назад попали в автокатастрофу, преждевременно покинув этот мир и список моих друзей, а к посторонним я не имею желания обращаться в силу определенных объективных причин. Поэтому я оставлю импонирующий мне deutsche Sprache и
Festina lente1 - Спеши медленно (лат.)
Quod cito fit, cito perit2 - Что скоро делается, скоро и разваливается (лат.)
Ausgezeichnet!3 - Замечательно! ( нем.)
перескажу весь разговор Леонида Петровича и Анны Георгиевны на родимом русском языке.
- Замечательно! - оживилась баронесса и перевела беседу на язык Фридрихов. - Я буду весьма рада поговорить на любимом мной языке с человеком из Российской Федерации! Знаете ли, мне так надоели наши заумные машины и наши имперские всезнайки-полиглоты. Пойдёмте в мой кабинет, Леонид Петрович. И теперь уж извольте обязательно со мною отзавтракать!
Бог дал – спелись! Следом за баронессой Саблин прошёл из розового зала в уютный кабинет, находившийся за стенкой, такой же роскошный, как и всё остальное в этом замке. Идя позади фон Клейст-Ланской, профессор отметил, что он не кривил душой, говоря Анне Георгиевне о её фигуре топ-модели, и сейчас невольно любуется ей, как недавно любовался тонкой стройностью служанки Пелагеи. И, разумеется, его терзал вопрос о сорока семи годах баронессы.
За завтраком, перенесённым лакеями в кабинет, они фактически не разговаривали, разве что перекидывались словами и фразами, относительно того или иного блюда. Леонид Петрович не скрывал своего восхищения и, не удержавшись, дважды вслух отметил искусство повара.
Анна Георгиевна пояснила, что этого искусника зовут Спиридон. Он из крепостных людей, готовил ещё для её родителей. Под его началом удивительная белая кухарка Аграфена и четыре повара – два из них сыновья Спиридона. По окончанию завтрака появившиеся в кабинете лакеи вновь с космической стремительностью убрали всю посуду и приборы со стола, опять нагнав удивление на Саблина. Каким образом они умудрялись так быстро двигаться, оставалось для него очередной загадкой. Предложив Саблину курить, баронесса сама закурила сигарету. Он выбрал в коробке толстую сигару и пустил дым.
Тогда Анна Георгиевна продолжила начатый разговор на языке тех, кого мы зовём немцами:
- Я постараюсь предугадывать ваши вопросы и буду давать вам краткую информацию о том, что вас более всего интересует. Вы хорошо меня понимаете, профессор?
- В общем, да… Достаточно хорошо, - ответил тот.
- То есть? Всё же, несмотря на… что?
Саблин помедлил, подбирая слова:
- Несмотря на ваш диалект, сударыня. Думаю – нижнепрусский. Впрочем, я не уверен, и ещё на ваш некоторый акцент, из чего можно сделать вывод, что вы хоть и фон Клейст-Ланская, но отнюдь не урожденная Германии.
Она тихо засмеялась, похлопала в ладоши, едва касаясь пальцами правой руки ладони левой, и перешла на обиходно-разговорный немецкий язык XXI века, причём без всякого акцента.
- Браво, профессор! Теперь уж я вижу, что вы меня не вводите в заблуждение относительно своих знаний и учёности. Не скрою, у меня закрались сомнения на этот счёт. Вы показались мне молодым для доктора наук и профессора двух университетов. Разве что у вас, сударь, есть много нужных связей для этого, или вы умны.
- Скромничать не стану, есть и то и это. Теперь, слушая вашу правильную речь, я думаю: не ошибся ли я, предположив, что вы не немка?
- Не ошиблись, - ответила баронесса и перешла на русский язык. - Я русская. Мой муж действительно говорил на нижнепрусском диалекте. Он был прусским бароном, оттого-то, выйдя за него замуж, я и стала баронессой. Я – урожденнаяграфиня Татищева.
- Вот как?! Уж не приходится ли вам родственником знаменитый русский историк нашего «петровского» времени Василий Никитич Татищев?
- Отнюдь. Сразу оговорюсь, что совпадения вашего времени с нашим совершенно случайны, а если они и имеются, то не более чем на сотую сажени, да и то, благодаря исключительно нам, а не вам. Я не планировала нашей с вами беседы и не собиралась с вами откровенничать, но своими познаниями вы меня расшевелили: давненько я не говáривала с умными людьми из другого время исчисления. Вы, наверное, уже догадались о том, что попали в другое время исчисление, связанное с другим пространством?
- Эти мысли у меня присутствовали, но я заставлял себя в них не верить, - сознался Саблин.
- Теперь можете верить смело, Леонид Петрович. Ну как? Хотите ли вы ещё беседовать со мной или уже довольно?
- Признаюсь, мозги набекрень, но даже если я сойду с ума… Я готов! Итак?
- Итак, обо всём по порядку: сейчас вы находитесь в Старом Старом Городе, входящим в состав Российской империи. В нашем городе один наш год равен вашим восьмидесяти, поэтому в сравнении с вами мы живём очень долго, а благодаря нашим научным разработкам, мы можем вообще жить вечно, как выдуманные вами вампиры, правда, среди моих родственников и знакомых таковых нет. Всем рано или поздно эта вечность надоедает. Полагаю, что вступительной информации пока довольно. Коли у вас возникнут вопросы по её расширению и уточнению, то в процессе нашей беседы я постараюсь на них ответить. Да, Леонид Петрович! Понапрасну не занимайтесь подсчётом моего возраста – опять ошибётесь. Жители нашего временного пространства могут путешествовать во времени. Разумеется, не все поголовно, а только те, кто имеет на это право, как я, например, или как моя племянница, которую вы уже видели в образе девочки. Уйти в путешествие из нашего времени исчисления можно только вдвоём и только пешком, причём этой парой должны быть лишь любящие или преданные друг другу сердца, и неважно кто они: братья, сёстры, родители с детьми, другие кровные родственники, законные супруги или жених с невестой. Вернуться из путешествия можно лишь аналогичным образом, и никак больше – вдвоём и пешком. Не любящие и не преданные люди покинуть империю и вернуться назад не могут. Почему мы путешествуем вдвоём? На этот вопрос я вам не отвечу – это государственная тайна, но могу сказать, что каких-нибудь двести лет назад по вашему время исчислению, жители наших имперских городов путешествовали во времени и в пространстве как поодиночке, так и группами, причём не пешком, а на своих летательных аппаратах. Люди, не являющиеся жителями нашего время исчисления, попадают к нам тоже только вдвоём, и только по нашему желанию. Просто так захотеть и прийти к нам нельзя. Покинуть наше время эти люди могут тоже лишь на пару, и тоже лишь с нашего согласия. В одиночку уйти от нас невозможно. Теперь я расскажу вам о том, каким образом вы к нам попадаете, ибо в ваших ошалевших глазах уже вижу этот вопрос. При возвращении домой из своих временных вояжей мы, при желании, можем прихватить с собой одного или двух иновременцев, то есть, жителей другого времени. Вы спросите: а если иновременцы не имеют охоты отправиться к нам в гости?На это я отвечу так: их мнение нас не интересует, лишь бы нам того хотелось. Конечно же, вы уже убедились на своём опыте, что иновременцев мы забираем с собой без применения к ним какой-либо силы – они сами к нам добровольно приходят. Хотя, не стану скрывать, что насилие с нашей стороны порой и происходит, но оно происходит крайне редко и не в той форме, какая вам известна: с причинением моральной или физической боли. Вы считаете, что мы поступаем жестоко?
Тут баронесса усмехнулась, отложила на край пепельницы мундштук с выкуренной сигаретой, сцепила пальцы рук и на несколько секунд замерла, потом продолжила:
- Нет, господин Саблин. Мы поступаем не жёстче, чем вы во все ваши времена. Вот вы давеча помянули, что беседуя со мной, чувствовали себя еретиком на костре и коснулись последних чувств обречённого. Помните? 490 лет назад по вашему время исчислению, будучи в Испании, я оказалась на таком костре. Знаете, за что меня хотели сжечь как ведьму? За то, что я стала лечить людей от вспыхнувшей в городе чумы. Конечно, вы можете мне сказать, что в 1517 году у людей вашего время исчисления был совсем не тот взгляд на жизнь и не те умственные способности, какие нынче. Но здравый-то смысл должен быть, так? Кстати, через два года эпидемия чумы покарала Валенсию за отсутствие этого здравого смысла.
- Действительно, каждому из нас предначертано родиться в свой срок… - прошептал Леонид Петрович. - Как же вы выжили, Анна Георгиевна?
- Из огня меня достал мой двоюродный брат, и мы улетели в нашем ЛАППе. Мы с братом тогда на пару путешествовали. А он, если бы захотел, мог бы просто уничтожить три сотни зевак, столпившихся на той площади. Или можно было другой фокус показать, касающийся моего сожжения. Только вряд ли бы у святой инквизиции дров для костра хватило, и моё аутодафе обернулось бы для тех трёхсот человек полным сумасшествием. Но то, о чём я вам сейчас рассказала – это ваша жестокость, а нашей жестокости по отношению к вам я касаться не буду, поскольку вам довольно знать лишь о том, что мы тоже так иногда поступаем. Но знайте, что в похищении иновременцев имеется достаточно позитивного для них, и многие, попадая к нам, скоро в этом убеждаются, и возвращаться назад в своё время не собираются.
Она опять замерла, и Леонид Петрович, воспользовавшись паузой, осторожно спросил:
- Вы можете прихватить с собой только одного-двух иновременцев, или больше?
- Сколько нам будет угодно, однако в последниее время у нас в империи стали действовать определённые числовые ограничения, связанные с определёнными обстоятельствами, но о них я умолчу. Мы забираем с собой иновременцев только с нашего обоюдного согласия. Например, когда моя племянница намеренно «забыла» свой зонт в вашей самоходной тележке – язык не поворачивается назвать вашу технику автомобилями, она спросила меня, не буду ли я возражать, если ваш младший брат – дяденька опер, пожалует к ней в гости. Я слишком люблю свою племянницу, чтобы отказать её капризу. Я дала своё согласие.
«Хорошая девочка, - подумал Саблин, - да и эта старушка не плоха – под стать капризульке!»
Вслух же он сдержанно заметил:
- Если называть вещи своими именами, то вы иновременцев просто-напросто похищаете себе на утеху. Как я понимаю, в данном случае ваша племянница украла моего брата потому, что он ей приглянулся, и меня вместе с ним за компанию. Понравится Женька вашей родственнице, так мы здесь навеки останемся, а нет, так вы нас домой сплавите. Упомянутое вами «обоюдное согласие» это, вероятно, поделённая поровну ответственность за совершённый вами поступок.
- Разве это не честно с нашей стороны, господин профессор? Если же вы жаждете вернуться домой, то я вам это устрою. Завтра же вы отправитесь восвояси, а ваш брат останется у нас, в нашем времени исчисления.
Анна Георгиевна явно что-то не договаривала. В жёлтых глазах баронессы опять запрыгали безжалостные огонёчки, и профессор промолчал от греха подальше. Кто его знает, что на уме у этой разговевшейся на откровенность фурии с лицом Бальтазаровской старухи и с фигурой модели Бетти Бросмер?
- Так вы согласны завтра уйти, профессор?
- А как же ваши слова о том, что отсюда уйти в одиночку невозможно?
- С вами пойдёт любящий вас провожатый или провожатая, как сами пожелаете.
- То есть, как это – любящий?
- В прямом смысле слова. Я же не сказала, что два иновременца, пришедшие к нам, должны вернуться домой в своём первоначальном составе. Состав может и поменяться, как и пол, лишь бы сердца у них были любящими и преданными друг другу.
- Вот как?.. То есть, я этого провожатого или провожатую тоже буду любить?
- Разумеется. Но, что же в этом плохого – любить?
- Каким же образом я её полюблю?
- Из вашего вопроса следует, что с полом вы определились. Осталось обсудить её внешний вид и внутреннее содержание.
- Нет! - всерьёз обеспокоился профессор. - Я своего брата здесь не брошу. Только если Женя сам пожелает остаться с вашей племянницей, я попрошу у вас такую провожатую. А по поводу вашей честности могу заметить, что совесть жителям вашего времени всё-таки присуща.
- Не всем. И среди нас есть такие люди, какие правило общего согласия нарушают и, забирая иновременца, не советуются со своим попутчиком. Чаще всего это эгоистичные мужчины…
Анна Георгиевна, дала возможность Леониду Петровичу закончить начатое ей предложение, и профессор, догадавшись, воскликнул:
- Которые крадут иновременок!
- Я была уверена в том, что вы действительно умны.
- Зачем вы навещаете нас и наше время исчисление?
Баронесса, пожала плечами:
- По разным причинам. Кто-то по служебной надобности, кто-то ради развлечения, а кто-то по другим необходимостям. Вам это будет неприятно слышать, профессор, и вернее всего даже обидно, но для нас, точнее, для той нашей малой части господ, приходящей к вам – это нечто … - баронесса на несколько секунд задумалась, - … нечто похожее на посещение древнего музея или экзотического зоопарка. Нечто необычное. Это, как для ваших космонавтов первый полёт на неведомую планету во Вселенной, как для ваших бедных людей бесплатное турне по далёкой и богатой стране. Турне, где, как вы говорите, «всё включено», или же, как лично для вас был недавнишний просмотр телевизора в моём гостевом домике. Но не думайте, Леонид Петрович, что мы смотрим на вас словно на простейших, или как будто на диких зверей. Мы вас таковыми вовсе не считаем. Мы уважаем вас в той мере, в какой вы сами того заслуживаете, оттого частенько и помогаем вам, потому что ваша, так называемая федерация, которая по сути ей не является, о чём вы и без меня хорошо знаете, – это часть нашей империи. Но только она находится в ином времени исчисления и ином пространстве. Ваше время сейчас полным ходом прогрессирует, стремится, как вам кажется, к лучшему, к совершенному и к идеальному состоянию, никакого понятия не имея о том, что это такое на самом деле – лучшее, совершенное и идеальное. Фантазии вашего времени, отражаемые в науке, в искусстве, в книгах или в кинематографе, далеко ушли от имеющейся у вас действительности, и вы упрямо стремитесь к внедрению этих фантазий в вашу повседневную жизнь. Оговорюсь, не без нашего в том участия. И мы не можем не участвовать, поскольку, как я уже упоминала, вы – наша часть. А наше время, наоборот, если ещё не жаждет, то уже не противится регрессу, а в некоторых случаях и бежит ему навстречу. Нашему времени фантазии уже обрыдли. Наше время – это уже переизобилие всего, переизбыток и пресыщенность всем. Если хотите, конечный этап развития человечества. И как долго будет длиться этот этап, зависит только от нашего волеизъявления, а ваше время – лишь стремление к нему, стремление, находящееся ещё в зачаточном состоянии.
- Как же вы пришли ко всему этому переизобилию, ваше сиятельство? - профессор осмелился именовать баронессу титулом графини.
- Воспитанием, пониманием, изучением и анализом прошлого. Жёстким искоренением лжи и человеческих пороков, осуждаемых обществом. К сожалению, это самое переизобилие, дойдя до своего пика, не зная, к чему ему стремиться дальше, вновь и вновь возвращается к тому, от чего мы когда-то избавились, что было вырвано с корнем и уничтожено в самом зачатке. Как говорится в вашей Библии: «Всё возвращается на круги своя».
- Профессиональный вопрос историка: как вы изучаете прошлое?
- Я бы удивилась, если бы вы не спросили об этом, ведь прошлое прямо связанно с настоящей и будущей политикой. Давайте возьмём любого историка из вашего времени исчисления. Кого угодно, хотя бы вас. Идёт? А уж будете вы согласны с моими умозаключениями или нет – как вам угодно, выводы сделаете сами. Что рассмотрим, сударь?
- Например, мне нужно точно установить: убил ли царь Иван своего сына-царевича, или же тот сам от болезни умер?
- Хорошо. Чем вы станете руководствоваться в своей работе? Правильно, сохранившимися в архивах письменными хрониками прошлых веков. Ничего другого у вас нет. А что в них? А в них скупо: свидетельства современников о царе-батюшке, как о зело вспыльчивом человеке. Мол, казнит своих подданных с разными изощрениями и способен убить кого угодно, хоть собственного сына. Что ещё? Каракули летописцев Никона Слепого и Макара Глухого, скорбно сообщающих народу русскому о внезапной кончине юного царевича. Ещё, например, вы найдёте в этих хрониках тайное письмо боярина Глеба Кошкина, зарубленного опричниками, к своему брату Прохору Собакину, ими же повешенного на собственных воротах. И в этом письме двусмысленно делается намёк на то, что отпрыск тирана склонен к измене и заслуживает лютой смерти. Наконец, у вас есть та сплетня, в соответствии с которой царь Иван хлебнул лишнего и потом в горячке треснул посохом по кумполу своего сынка, не захотевшего разделить с ним последнюю чарку браги. Причём эта сплетня исходит не от первой жены государя Анастасии Захарьиной, пулемётно родившей ему шестерых детей, не от пятой супруги Машки Долгорукой, чьё существование вообще сомнительно, не от англичанина Дорсета, залетевшего в Русь со своими мутными делами, и даже не от патриарха Руси Филарета, имевшего склонность к самоличному исправлению ошибок в русских рукописях и, между прочим, имевшему детей, что совсем немыслимо по церковному православному обычаю. Эта сплетня исходит из уст юродивого Гришки, подслушавшего на базаре болтовню прачки Наташки с сенной девкой Дуськой, а они, в свою очередь, услышали байку о смерти царевича от чернавки Фёклы, срамно знающейся с конюхом Игнатом, один раз видевшего царя, да и то издали. Сия сплетня была записана в пьяном трактире дьяконом Иваном с размашистых жестов немого Ипата с клеймом на лбу, некогда бывшего рабом в Перекопском ханстве, причём записана спустя полвека после смерти юродивого Гришки.
Слушая Анну Георгиевну, чья речь была полна откровенного сарказма, Саблин не смог удержаться от тихого смеха, особенно, когда баронесса коснулась последней байки, а она между тем продолжала:
- Конечно же, я утрирую, господин профессор, но траектория моей мысли вам понятна. Долго вы идёте к финалу своего изучения. За плечами у вас различные умственные мытарства, сбор разной древней галиматьи и её скрупулёзный анализ. Наконец, вы подводите итог: царь Иван действительно убил своего сына, потому что, как выяснилось в ходе вашего добросовестного разбирательства, юродивый Гришка не был иноземным шпионом, поносившим всё российское. Наоборот, он был истинным патриотом и к тому же приходился любовником карлице-шутихе Прасковье, слывшей обманщицей, но вхожей в царские палаты и выносившей из них ночные горшки. А Прасковья лично подглядела в замочную скважину, как царь Иван со своим сыном Ванькой в день убийства пили то ли квас, то ли медовуху, то ли заморский сидр, и при этом царь стучал по полу своим посохом не хуже разгневанного Деда Мороза. Да и картина художника Репина, чем же не доказательство – преступление налицо. На основании правд и неправд, раскопанных вами, вы, профессор, делаете субъективный вывод о смерти царевича, то есть предполагаете совершение этого исторического факта. Сошедшиеся о нём мнения нескольких маститых историков – ваших коллег, занимавшихся тем же самым исследованием по тем же самым хроникальным документам, с одобрения данного факта вашими политиками, то есть, им в угоду,– это и есть ваша история, пусть даже эта история сплошной вымысел, не имеющий ничего общего с истиной. До поры до времени всеми вами считается, что царь Иван совершил сыноубийство. Однако наступает момент, когда вдруг в закромах какого-нибудь господина Дункеля – заметьте, не того русского историка Татищева, упомянутого вами, или же русского историка Коленьки Карамзина, а в архиве неведомого иностранца изыскивается документ, говорящий о том, что царевич был не убит, а тайно сослан в монастырь, где через месяц умер то ли от лихорадки, то ли объевшись солёными рыжиками. Причём этот документ, раскопанный где-то в глубине Сибири, достался по наследству некому Дункелю как будто от господина Герхарда Фридриха Мюллера, бывшего не только русским подданным, действительным членом Императорской Академии наук и художеств, но ещё и историографом России вашего XVIII-го века. Каким-нибудь небрежным, а чаще заинтересованным лицом найденный документ немца признаётся подлинным, происходит сенсация, и опять ваша история перекраивается.
- Так вы же сами заметили, что ничего другого у нас нет! - вставил Саблин.
- Вот именно, что нет! И взять вам негде! - согласилась баронесса и продолжила свою речь: - А давайте возьмём ХХ век и следующий за ним, когда уже все происходящие события системно записывались, начиная от бумаги и кончая киноплёнкой. При царе Николае II-м у вас была одна замечательная история государства Российского, при большевиках другая – пролетарская, и опять же истинная, а при нынешней Российской Федерации третья, откуда напрашивается следующее: какова ваша власть – такова и ваша история. То есть, говоря житейским языком, ваша история, расставляя ноги, покорно ложится под авантюрных индивидуумов, творящих вашу политику. Не стану поминать наивного графа Толстого, на протяжении всего своего знаменитого романа талдычившего, что творцом истории является народ. Ваша история, господин Саблин, – это сплошное жульничество и верить ей нельзя.
- Действительно, порой нам трудно установить тот или иной исторический факт, имевший место быть, но надо отдать нам должное: мы стараемся. Всё чаще наши учёные устанавливают, а не предполагают. Но если всё-таки истину не установить, так нам следует молчать?
- Во всяком случае, не лгать. Это будет честнее, чем возводить неправду в ранг правды и догмы. И, разумеется, продолжать искать и надеяться на то, что правда в итоге восторжествует. А ложь порождает лишь ложь, с сопутствующей ей алчностью, беспринципностью и прочим негативом, присущим политике.
- Хм?.. - профессор помолчал, потом сказал: - Анна Георгиевна! Вот вы согласились со мной, что ничего другого, кроме старых хроник и разного рода документов, много раз исправленных и переписанных теми, кому это выгодно, у нас нет. Во всяком случае, до нашего XVII века. Ладно! Хорошо! Тогда у меня вопрос: а как изучает историю ваш историк?
- Может быть, вы не поймете того, о чём я вам скажу, но попробуйте. Наш историк садится в свой ЛАПП и летит в историю, и смотрит в неё воочию, как в окно. Куда хочет, туда и летит. Что хочет, то и смотрит. С какой скоростью хочет глядеть, с той и любуется. А если ему самому недосуг лететь, то он при помощи специального устройства смотрит уже записанную историю так же, как вы смотрите по телевизору художественный фильм. Только ваш фильм, например, повествующий о трёхдневных событиях, уже придуманный кем-то, тянется два часа. А наш фильм, показывающий века, никем не придуман и тянется секунды.
Баронесса оживилась, видя то внимание, с каким слушал её Леонид Петрович. Ей нравилось, что он не перебивает её монолога, смотрит ей прямо в глаза, и при этом зрачки самого Саблина не выбрасывают голодную жадность к получаемым сведениям, не жрут их целиком, без разбора, а выражают к ним взвешенное любопытство и просеивают эти сведения точно через сито.
- Наш историк, - она подвела итог, - констатирует действительно произошедшие факты, лично увиденные им, а не предполагаемые, изложенные кем-то, и уже на этих фактах строится наша политика. Поэтому наш историк – есть выращенный историй политик, а уже сходные мнения таких политиков – это и есть наша подлинная история. История, которой наши политики верно служат. Наша история делает наших политиков, а ваши политики – вашу историю!
- Слушая вас, Анна Георгиевна, я сейчас невольно вспомнил парафраз британца Фридмана, сказавшего, что история есть политика прошлого, а политика – история настоящего, - Саблин помолчал, подумал и признался: - Я начинаю вас понимать… И ваши слова о воспитании, понимании и искоренении всего негативного тоже как будто бы до меня доходят… Но в моём времени исчисления никогда не наступит правды и справедливости, если, конечно же, не поступать по-спартански: сбрасывать со скал дефекты и пороки человеческие, искоренять их в корне и уничтожать в самом зачатке, оставляя жить лишь избранных, самых умных, самых красивых и самых честных. Может быть, я неправильно вас понял, и уж простите меня за это, но тут какой-то отрицательной евгеникой и фашизмом попахивает. Ужас! Вы серьёзно, ваше сиятельство, или…
- Вот видите, профессор, вы истолковали мои слова с точки зрения человека вашего время исчисления, и сейчас ваши рассуждения сравнимы с рассуждениями испанских инквизиторов, решивших сжечь меня на костре за благие дела. А вы подумайте и взгляните на всё это с другой стороны, с положительной. Ведь проблемы в вашем мире и в обществе решаются не только физическим или моральным уничтожением.
- Без насилия всё равно не обойтись. В нашей мировой истории это уже было, - остался при своём мнении Саблин. - Справедливое общество уже не раз пытались построить, да что-то до сих пор не получается.
- Не те прорабы теми строителями руководили, - заметила баронесса.
- Это точно, - теперь согласился Леонид Петрович. - Поневоле вспомнишь, что революцию замышляют романтики, осуществляют фанатики, а её плодами пользуются мерзавцы. Думаю, ваше сиятельство, что ваш Эзопов язык мне всё-таки понятен и нынешняя беседа пошла мне на пользу. Но я всё равно ещё стану думать.
- Если не секрет, какую же пользу вы уже извлекли?
- Глобально: вы не допустите ядерной войны и не бросите нашу Россию, а в частности: через несколько дней мы с братом будем дома, - уверенно ответил Саблин.
- Я буду надеяться, что это аксиома, а не гипотеза, - губы баронессы тронула улыбка.
- И я тоже, - улыбнулся профессор. - Позвольте мне спросить ещё кое о чём? Признаюсь, сударыня, что мне пока трудно осознать всё то, чём вы со мной поделились.
Фон Клейст-Ланская позволительно кивнула.
- Каким образом за считанные секунды ваши историки, и, как я понимаю, не только они, усваивают огромный объём информации? Это особенность ваших совершенных организмов?
Получив в ответ очередной утвердительный кивок, Леонид Петрович продолжил:
- Другое время исчисление есть только у России или у других стран мира?
- На этот вопрос вы должны ответить себе сами, - ответила баронесса.
- Много ли людей из нашего времени исчисления живёт в вашем, и наоборот?
- Встречаются. Мой покойный муж, например, былкак раз из вашего времени. А моя родная младшая сестра ради своей большой любви ушла к вам навсегда. Но это очень-очень редкие исключения и их могут себе позволить только представители знатных родов. И не пытайтесь, сударь, слушая меня, связать кажущиеся вашему пытливому уму нестыковки времен, веков, годов или возрастов – это отдельная большая тема, и я её касаться не стану, поминая, что обещала вам дать лишь простые сведения о моём времени.
- Исходя из услышанного и увиденного у вас по телевизору, я предполагаю, что после революции 1917 года какая-то часть людей, не принявших Советскую власть, эмигрировала не только в другие страны нашего времени, но подалась и к вам, принимая вашу помощь?
- И это верно.
Профессор не удержался, вскочил с кресла и зашагал по кабинету, по привычке закинув руки за спину:
- Вот чёрт! Да как же это здорово: поговорить с живым человеком, жившим в начале 20-го, в 17-м, в 15-м веке! - Саблин остановился и повторил слова баронессы: - Наша история делает наших политиков, а ваши политики – вашу историю! Хм? Хм? Пахнет… Но всё же!!
Он снова начал движение по кабинету, вновь и вновь переживая прошедшую только что беседу и разговаривая сам с собой, не стесняясь фон Клейст-Ланской:
-Человек бесцельно пришёл на реку, ему понравилось красивое место, и он построил рядом с речкой дом. Потом он случайно нашёл у дома в реке золото, и поэтому стал жить припеваючи. Это есть одна реальная история, но её можно рассказать и по-иному: человек захотел жить припеваючи, целенаправленно пошёл на реку, нашёл в ней золото, и поэтому построил там свой дом. Что же, госпожа баронесса, ваши историки никогда не выворачивают реальные события наизнанку? Не выдают случайность за закономерность? Впрочем, о чём я говорю? Именно поэтому у вас переизобилие всего, пресыщение всем и, значит, стабильность политической власти и стабильность в государстве! И я уверен: у вас нет ни преступности, ни национального вопроса, ни войн, ни экологических…!
Саблин спохватился, понял, что увлёкся рассуждениями и вернулся на своё место.
- Ваше сиятельство, что вы делали у нас вместе с вашей племянницей? И почему она в тот момент казалась девочкой-подростком?
- Мы с ней ходили на похороны моей родной сестры. Я говорила вам о ней выше. После смерти своего первого мужа сестра не стала возвращаться домой, осталась жить у вас и умерла в возрасте 337-ми лет,разумеется, не по нашему среднему имперскому время исчислению, а по вашему и, разумеется, не в образе дряхлой старухи. В силу особенностей своего характера, ей нравилось жить в вашем время исчислении, изучать его и наблюдать за эволюцией своих потомков, хотя сестре для этого и приходилось идти на различные трюки. Например, для того, чтобы не привлекать к себе внимания определённой группы лиц относительно её возраста, ей приходилось менять и свои официальные документы и места своего жительства. Или же сто лет назад, по вашему время исчислению, она в последнем нашем разговоре со смехом поведала мне, что в очередной раз инициировала свою смерть, дабы избавиться от навязчивости одного дотошного полицейского чиновника по фамилии Путилин, надоевшего ей своей обоснованной подозрительностью. Но это к слову. Что касается моей племянницы, то она, действительно, вовсе не подросток. Мы можем изменять свою внешность в соответствии с теми условиями, в которых в определённый период времени находимся. На момент моего приглашения составить мне печальную компанию на похоронах в вашем времени исчислении, внешний облик племянницы соответствовал тому времени и тому пространству, в каком она тогда гостила у своей сестры в Новом Новом Городе – там свои причуды. Племянница решила не тратить времени на изменение своей подростковой внешности на зрелую – женскую. На это, как вы понимаете, Леонид Петрович, нужен хоть и маленький, но всё же определённый промежуток времени, и поэтому она отправилась вместе со мной в своём четырнадцатилетнем возрасте.
- То есть, подождать было нельзя? - осторожно предположил Саблин.
Баронесса помолчала, видно рассуждая, стоит ли пояснять, но пояснила:
- Покойники вашего времени портятся весьма быстро – на похороны не успеешь прийти, а покойники нашего время исчисления, живущие у вас, этим качеством не страдают, что может привести к нежелательным вопросам со стороны ваших специалистов, попади наш мертвец к ним в руки. Как вы думаете, разве не заинтересовало бы вашу науку тело молодой женщины, не подающее признаков жизни, по факту – труп, но труп, не вписывающийся ни в какие рамки вашего познания о смерти? Ведь наши покойники даже при всех ваших неблагоприятных условиях могут лежать у вас не один десяток лет без намёков на какое-либо разложение.
- Разумеется, заинтересовало бы!
- Вот поэтому, сударь, мы и стараемся похоронить своих покойников как можно скорее, в срок, определённый вашим временем исчисления. Сами понимаете, без вскрытия.
- Простите, сударыня, отчего же умерла ваша сестра?
- Ей надоело жить. - Баронесса вздохнула. - Надоело без любимого мужчины.
- Она покончила с собой?
- Пусть будет так, хотя совсем и не так, как в вашем понимании: отравилась, повесилась, вены вскрыла и прочее. Просто захотела и умерла.
- Как?! Захотела и по своему желанию умерла?!
- Поверьте, для нас умирать по своему желанию не так сложно, как вам может показаться.
- Господи! Вероятно, в похоронах вашей сестры принимали участие все её прапрапрапра…
- Отнюдь, - перебила баронесса. - Если вас интересуют подобные тонкости, то организацией похорон жителей нашего времени, пожелавших жить у вас, занимаются не их праправнуки. Занимаемся только мы сами. И хватит об этом. Что ещё вы хотите узнать?
И тогда профессор решился спросить Анну Георгиевну о её лице, прекрасно понимая, что за его интересом могут стоять самые негативные последствия, но всё же надеясь: а может и нет? И может поэтому он сейчас не испытывал панического страха за свою жизнь. Этот страх скорее напоминал ему авантюрный ночной поход за яблоками в чужой сад, когда он вместе со сверстниками, дабы не прослыть среди них трусом, перелез через высокий забор и спрыгнул в неизвестную темноту, не зная, бегает ли в ней парочка злобных волкодавов, и гадая, в кого первого они вцепятся, порвав штаны вместе с задом.
Следуя своим тактическим соображениям, Саблин даже не спросил, он обеспокоился:
- Сударыня! Ваше лицо никак не даёт мне покоя, хоть казните меня!
- Даже так? Имейте в виду, сударь: для меня поставить запятую в приговоре «Казнить нельзя помиловать» дело-то секундное. Даже не задумаюсь, - взгляд Анны Георгиевны стал строг – строже некуда.
Ай-яй-яй! Прокол! А ведь «хоть казните меня» было сказало лишь для эффекта, для усиления его искреннего любопытства. Однако почему же баронесса так серьёзно к этому отнеслась? Теперь промашки допустить было нельзя!
- Я не привык бросаться словами, ваше сиятельство, - профессор встал.
- Так, может быть, вас действительно «нельзя помиловать»?
Нет, она не шутила. Он молчал, чувствуя, что злобные волкодавы первым выбрали его и рвут ему не только штаны с мягким местом, но ещё и в горло вцепились, и тогда она добавила:
- Хорошо. Отвечу. Моё лицо – это моя воля. А выглядеть я могу на любой возраст, но мой предпочитаемый – до тридцати пяти лет. Вы удовлетворены, наконец?
- Вполне, госпожа баронесса, - профессор перешёл на официальный титул Анны Георгиевны и поблагодарил её поклоном головы, внутренне надеясь, что он выкрутился из ситуации: - Хотя «казнить нельзя» звучит намного жизнерадостнее. Но если вы и не помилуйте меня, то дайте хоть перед выходом на плаху выйти конём в чисто поле, да взглянуть оттуда на ваши города! Пусть я и из Российской Федерации, но всё же крохотная частичка Российской империи, и поэтому позволяю себе полагать, что имею право на своё последнее желание. Хоть и говорят, что перед смертью не надышишься, но пусть даже один вздох, да мой.
Пушистая карликовая кошка голубого цвета размером с женскую ладонь выпрыгнула откуда-то из подушек дивана на стол, мяукнула и ткнулась мордочкой в перчатку баронессы.
- Ой! Какая хорошенькая! - невольно воскликнул Саблин, как могут воскликнуть только истинные любители кошек, однако спохватился и прикусил язык.
Фон Клейст-Ланская посмотрела на кошку, на профессора, и строгость слетела с её лица:
- Вы любите кошек, господин Саблин?
- Обожаю, ваше сиятельство! У меня дома живёт сибирский котяра! Во! каких размеров! Не меньше мейн-куна. Федей зовут. А у вас, что за порода? Я таких милых мусек никогда не видел.
- Это Голубой карлик. Любимая кошечка моего мужа и моя. Пушкой величают, - баронесса прижала её к груди. - Да вы не стойте – присаживайтесь. Поставить запятую перед нужным мне словом я всегда успею. Вы действительно хотите посмотреть на все имперские города?
- Конечно, - ответил Саблин, отмечая, что хвост у любимой кошки баронессы на месте и, задаваясь вопросом: «За что же тогда сидит в холодной истопник Архип?» А ещё он мысленно пожелал Пушке здоровья и миллион лет её кошачьей жизни. Хоть она и карлик, а большое дело сделала – сняла гнев с хозяйки, а то бы неизвестно, как оно повернулось, но впредь надо быть осторожнее и не кидаться ради красного словца небрежными пожеланиями себе казни. И всё же: почему баронесса так отреагировала?
- Сколько же всего в вашей империи городов, Анна Георгиевна?
- Десять, - ответила она, поглаживая Пушку. - Чаще всего империю так и называют: Города.
- А пространств?
- Тридцать. Предвижу ваш вопрос, и сразу же отвечу: есть ещё шестьдесят, но о них никакой речи не будет. Вы же не собираетесь жить у нас, э-э… скажу просто: под землей или над ней?
- Под землю и на небеса моему телу и душе пока рановато, - пробурчал Саблин, а потом резонно предположил: - Как я понимаю, между нашими временами исчисления и нашими пространствами есть связь. Не знаю, как её назвать, но явно не телефонная, а иначе, откуда вам, сударыня, стало известно о смерти вашей сестры?
Баронесса поняла, к чему так упрямо клонит профессор:
- Лгать не стану, связь имеется. И я вам последний раз напомню, как она осуществляется: только пешком. Не забивайте себе голову бесполезным вопросом о том, как я узнала о кончине своей сестры. Вам, господин Саблин, этого знать не обязательно.
Последним предложением баронесса отвадила Леонида Петровича от его дальнейших вопросов на тему связи так же жёстко, как некогда мамлюки своими боевыми действиями отвадили крестоносцев от их последующих походов на восток. В то же время данным ответом фон Клейст-Ланская внесла и облегчение в сомневающуюся душу профессора, и это облегчение говорило: связь есть, а, значит, и уйти из этих Городов можно. Значит, иновременцы не отрезаны от своего времени исчисления навсегда, и, следовательно, он прав: скоро он с младшим братом пойдёт домой!
Отчего-то Саблину вспомнился Людовик девятый, которого неудача седьмого крестового похода и пленение мусульманами ничему не научили, и которому в восьмом военном путешествии королевский кузнец специально проделал отверстие в латах прямо напротив ануса – спасение от посетившей монарха жуткой дизентерии. Профессору подумалось, что его нынешнее облегчение, полученное из ответа баронессы о связи времён, и облегчение того французского государя, полученное от изделия кузнеца, сейчас в чём-то схожи: они оба вселяли безнадёжно больным надежду на выздоровление. Впрочем, несмотря на эту самую надежду, Людовик Святой всё-таки дал дуба от поноса.
Да, тогда было время! Правда, не такое, какое в рыцарском кино показывают: блестящее, романтическое, с развевающимися на шлемах перьями, золотое и серебряное. Было оно тусклое, гнусное, кровавое и грязно-чумазое, хотя и с помесью благородных металлов. Так на то оно и кино, чтобы показывать вымысел.
А вообще-то средневековые рыцари обслуживали себя довольно просто – всё естественное в латы. Засохнет – само вывалится, потому что в военном походе по нужде сходить – всё равно что Гагарина в космос запустить: ни штанов ни снять, ни ширинку расстегнуть, тем более, что ширинок в ту пору не было. Вши дохли от «благородного» рыцарского запаха так же, как мои тонконогие девчонки-одноклассницы «помирали» от духов «Кармен». Мы – пацаны, как-то на Восьмое марта удосужились подарить им такие духи в далёком 1976 году… Естественно, подарили каждой девочке по самому большому флакону, какой только нашли в магазине, и, естественно, из рыцарских побуждений, совершенно не подозревая, что наши одноклассницы толк в духах уже знали. А какие у нас, у рыцарей, прозвища были? Кинжалы из булатной стали, а не прозвища: Молоток, Утюг, Бублик, Кабан, Цыпа, Писа… Всех и не пересчитать. И обязательно в каждом дворе был свой Князь или свой Граф. И ходили мы на танцы в свои 16 лет со свинчаткой в заднем кармане клешей. Девушку в чужой район города провожали с финкой: у кого она за поясом, а у кого в самодельном чехле на правой лодыжке (по себе сужу). Да, было время – юность нежная, мной любимая… Да, была темноволосая кареглазая девушка – первая настоящая любовь с первого взгляда… Да, была сказка, а сказка не бывает с несчастливым концом, на то она и сказка… Впрочем, как говорила баронесса профессору – это всё к слову.
Получив ответ о том, что знать ему не обязательно, Саблин утвердительно покачал головой, дескать, как скажите – я не настаиваю, и задал последний вопрос:
- Анна Георгиевна, смогу ли я увидеть вас когда-либо такой, какая вы есть на самом деле?
Баронесса усмехнулась:
- В нынешний месяц по нашему времени исчисления, у меня отсутствуют такие намерения, хотя в силу каких-либо существенных причин они могут и возникнуть на денёк-два. Если у вас нет больше вопросов, то я вас не задерживаю. Остальное сами додумаете. А нет, так и суда нет. И не советую баловать своим вниманием мою дворню, сударь…
Профессор и баронесса (часть 2)
Византийский император Константин VIII-ой, получив богатое наследство Василия II-го, вошёл на трон с эйфорией властелина мира, ознаменовав своё правление бурными кутежами и неслыханным расточительством. Леонид Петрович, выйдя из кабинета баронессы, ощущал нечто подобное, словно ему зачитали приговор о расстреле, а потом добавили: «Но не завтра и не через месяц. Как-нибудь потом, года через два. Гуляй пока». Это ли не счастье?!
Мерзавец дворецкий, нужный Анне Георгиевне до поры до времени, уже ждал профессора у дверей кабинета. Он вновь небрежно поманил его пальчиком. Неприятная жёсткая спина «живого покойника», «псыкая» себе под нос, проводила Саблина до выхода из господского замка и тихонько прикрыла за ним двери. Очутившись на улице, оглушённый полученной информацией, учёный муж дошёл до гостевого домика и остановился напротив летательных аппаратов фон Клейст-Ланской. Он стал их в очередной раз рассматривать и одновременно раздумывать, почему баронесса не стеснялась откровенничать с ним. Кроме того, помня её слова, что он может отдыхать в выбранной им комнате и «не отказывать себе ни в чём», Леонид Петрович моментально наметал в голове двухпунктныйплан будущего интенсивного отдыха. Первым пунктом плана был обозначен разговор с Пелагеей, вторым – наполеоновское изречение: «Главное в бой ввязаться, а там посмотрим». Леонид Петрович намеревался провести разговор с бабушкой-девушкой, употребив весь свой опыт, приобретённый им в общении с людьми, и выведать у служанки всю информацию, известную лично ей обо всех Городах империи. Разумеется, с соответствующимипояснениями.
Около второго дома, примыкающего к гостевому, Саблин увидел мать служанки Аграфену и высокого статного старика-мужчину в заломленном набекрень картузе. Они о чём-то тихо говорили между собой. Вид кухарки показался Саблину подавленным. Взглянув на Леонида Петровича, старик-мужчина презрительно сплюнул, убил профессора взглядом на месте, резко повернулся и направился к хозяйственным постройкам из красного кирпича. Аграфена, заметив Леонида Петровича, тоже поспешила уйти.
- Любезная! - окрикнул её Саблин, но женщина не остановилась, что его слегка озадачило.
Профессор поднялся в свою комнату, нашёл на столе кнопку вызова слуг, нажал её и стал озабоченно расхаживать по пушистому ковру, переваривая неожиданную враждебность со стороны старика-мужчины и Аграфены, с которой он сейчас столкнулся. А ещё Саблин думал о непонятно как висевших в воздухе золотых люстрах в доме баронессы и опять же рассуждал об услышанном от Анны Георгиевны. Он понимал, что она довела до него лишь поверхностную информацию, а хотелось, по возможности, знать всё и обо всём! Река догадок уже текла в профессорской голове, море их уже отдаленно плескалось в её висках, а их необъятный океан был уже различим с гор предположений, нагромождающихся в мозгах Саблина.
Дверь в комнату отворилась.
Профессор бросился к ней:
- Пелагея!.. - и осёкся.
В дверях стояла не Пелагея, а молодая бледная девушка лет двадцати. Саблин понял, что с прежней служанкой что-то случилось, и по своей давней привычке пользоваться в уместных ситуациях фразами из любимых кинофильмов, машинально задал незнакомке тот же самый вопрос, какой старый казак Семён Кандыба задал атаману Гнату Бурнашу в «Неуловимых мстителях»:
- Куда Гришку дели?
- Я не понимаю, барин, о ком вы?..
Она говорила приятным влажным голосом, однако в её серых глазах стояла пугающая пустота. Не было в них той упрямой пытливости, бывшей в васильковых глазах Пелагеи, той доброй искренности, присущей любимым студенткам преподавателей, а именно такой студенткой профессор считал для себя дочь кучера Егора.
- О Распутине, - съязвил Саблин. - Был такой загадочный персонаж в Российской истории.
Она молчала. Как не было в её глазах ничего, так это ничего и оставалось.
- И тебе неинтересно о нём узнать? Или, например, о деньгах, о боге, о загробной жизни?
- Нисколечко, - последовал безразличный ответ.
- Ага… Где же Пелагея?!
- Я вместо неё – Дарья. Вы, барин, приказывайте – я исполнять стану.
- А если я сейчас водкой зенки залью, нахлобучу тебя, кипиш устрою и под занавес всей этой дискотеки калабаху тебе выпишу? - Леонид Петрович запустил в ход лексикон младшего брата и изобразил натуральную угрозу, надеясь на какую-нибудь реакцию со стороны новой служанки.
- Как прикажите, барин.
- Раздевайся донага! Пошли в красный кабинет!
- Как прикажите, барин.
Опять ноль эмоций: тупо, равнодушно. Раздевается без стеснения, движения рук отработаны до автоматизма. Понятно. Живую душу в лице Пелагеи у него отобрали и подсунули ему какую-то живую машинку в виде этой Дарьи.
Профессор остановил её и повторил свой вопрос:
- Где Пелагея?
И вновь услышал прежний бесцветный ответ:
- Я вместо неё – Дарья.
В мозгу Леонида Петровича промелькнули слова баронессы: «… или же, как лично для вас был недавнишний просмотр телевизора в моём гостевом домике». Откуда же Анна Георгиевна узнала об этом? Пелагея не могла доложить ей о произошедшем случае! Какой ей смысл? Ещё накажут за то, что она гостя без надзора оставила, и он, будучи наедине с телевизором, попал в известную в его время исчислении ситуацию, когда в камере «хулиганы зрения лишают»1.
И ещё доктору исторических наук вспомнилась информация фон Клейс-Ланской о здешнем историке, которому если самому «недосуг лететь», то он при помощи специального устройства «смотрит уже записанную историю» так же, как смотрит художественный фильм. Какая связь между всплывшими фразами и отлучённой от него дочкой кучера?
В глазах встала плачущая Пелагея, упавшая перед ним на колени, пытающаяся поймать его руку для поцелуя, и испуганно шепчущая: «Барыня узнает, накажет меня!.. Ой, не губите, барин!» Вспомнился Саблину и обеспокоенный взгляд служанки, прыгающий по стенам комнаты после сказанного ей слова «мастерские», вспомнилась и враждебность старика-мужчины, плюнувшего и уничтожившего его взглядом, вспомнилась и ушедшая от него кухарка Аграфена, не пожелавшая разговаривать с ним.
- Ах, чёрт! - доктор хлопнул себя по лбу, обо всём догадавшись: тут всё прослушивается и за всем наблюдается! Гадина ты всё-таки, баронесса!
Леонид Петрович грубо отстранил Дарью в сторону и бросился из комнаты.
В вестибюле господского замка дорогу Саблину преградил дворецкий с «мёртвыми» глазами. В своём фраке простого покроя, как будто тесном ему, как будто стеснявшим все его движения, в белых перчатках, с неподвижной маской на лице, с костистой фигурой, он был далеко не колоритный пан Сусик2 и напоминал собой высушенного голодного вампира.
- Будьте любезны, доложите госпоже баронессе о моём приходе, - вежливо обратился профессор к «живому покойнику».
Тот указал на дверь, только что впустившую Саблина:
- Пс-с! Пшёл! Пшёл!
- Мне очень нужно к баронессе, доложите о моём… - снова начал Леонид Петрович.
И тогда дворецкий, опять издав своё кошачье «пс-с!», сильно ткнул профессора кулаком в грудь и, цепко схватив его за лацкан пиджака, стал толкать к двери.
Надо сказать, что Леонид не только посвящал себя изучению науки «История». Не забывал доктор похаживать и в спортзал, но в отличие от младшего брата он, в силу своего трусоватого характера, фехтованием и единоборствами не занимался – терпеть не мог мордобоя и насилия. Зато с гирями и со штангой профессор Саблин дружил, и дружба с тяжестями у него была весьма крепкая – недаром Женька часто называл его медведем за приличную силёнку. Он не раз советовал профессору заняться борьбой, при любом удобном случае говорил, что каждый мужчина должен уметь драться, а то порой и специально задирал Леонида, чуть ли не насильно заставляя надевать его перчатки и боксировать с ним.
А уж как начинали братья биться, так Женька непременно учил доктора, как и куда нужно бить, какое коварство применить, чтобы отвлечь или ослабить внимание противника, когда надо
«Хулиганы зрения лишают!» 1 - крик уголовника Коли Питерского в кинофильме «Джентльмены удачи».
Сусик2 - Богдан Сусик - дворецкий из оперетты «Трембита».
выждать, а когда напролом идти.
В общем, опер дрессировал «медведя» и в итоге всегда ему говорил:
- Лёнька! Самое главное – не бойся. Никогда не бойся! А уж не можешь справиться со своей боязнью, так поступай как заяц! Хитростью бери!
Не секрет, что порой трусливый зайчишка, спасая свою жизнь, прикидывается мёртвым. И как
только потерявший бдительность охотник склоняется над мнимым трупиком, заяц сильно бьёт его задними ногами в морду, будь то звериная или ликом человеческая. Пока горе-охотник очухивается от удара, косого уже и след простыл.
Вот примерно так же произошло и сейчас. Профессор после удара в грудь на секунду замер, будто усоп, а потом потерял всю свою нерешительность. Его охватила злоба, и он в ответ так толкнул дворецкого, что тот, выпустив пиджак, полетел через весь вестибюль под маленький столик, снеся своей неприятной спиной стоявшие около него стулья.
- Ко мне-е-е-ш! - закричал дворецкий визгливым голосом, переходящим в шипенье.
Из-под лестницы вынырнул тяжелый гайдук и широко размахнулся для нанесения удара, но Саблин опередил его. Видно все бойцовские начала, засунутые Женкой в Леонида Петровича, сейчас проснулись в нём. Не размахиваясь, прямо от бедра, крепко сжатым кулаком он изо всей силы треснул слугу по зубам – аж голова у того отлетела, и гайдук не охнув повалился. Из-за угла появились ещё два баронских дуболома и побежали на Саблина. Схватив стоявшую в вестибюле пухлую банкетку, профессор как заборным колом шарахнул ей обоих охранников сразу: лавка вдребезги – мужики пластами. Дворецкий на четвереньках пополз за портьеру. Взбегая по лестнице на второй этаж, Саблин успел заметить удивленный восторг в глазах лакея Анисима, выскочившего откуда-то на шум, и теперь растерянно стоящего над гайдуками, лежавшими в глубоком нокауте. Добежав до розового зала, Леонид Петрович остановился: нервы ходуном ходили. Он шумно выдохнул из лёгких воздух, успокаивая себя, и, сам пугаясь своей смелости, распахнул высокие двери. Анна Георгиевна, сидя на стуле спиной к профессору, громко с кем-то разговаривала.
Саблин услышал обрывок разговора:
- Неужели, душа моя, ты только что вернулась с бала? Какова же тому причина, Варенька?
- Ты не поверишь, Аннушка, - отвечал баронессе другой женский голос откуда-то с потолка. - Граф Добельский не отходил от меня ни на шаг. А уж как ухаживал, как ухаживал! В девичью краску вгонял! Даже мой двенадцатый муж, а уж ты знаешь, каким бесстыжим он был, с таким жаром рук мне не целовал! И всё в локтевую явку норовил! Всё в ямку! И всё на людях!
- Ах, что ты говоришь? Ах, Добельский! Вот проказник-то!
- Представь себе, Аннушка. Недавно этот проказник переехал на север в «Сияющие снега», в свой новый дом, и у него теперь новое лицо, и он мне…
- Просите, ваше сиятельство, - стараясь говорить как можно спокойнее, и, перебивая разговор светских дам, вмешался профессор.
Баронесса встала, обернулась, удивленно вскинула брови и раздраженно сказала:
- Что вам угодно, сударь? Как вы посмели набраться дерзости ворваться ко мне?!
- Ещё раз простите, ваше сиятельство, за моё вероломное вторжение в вашу личную жизнь, но для этого есть объективный повод!
На последнем слове голос Леонида Петровича дрогнул: к розовому залу баронессы через комнаты бежали два камердинера и два гайдука. Позади них хромой собакой скакал дворецкий, держась за ушибленный затылок. Саблин сжал кулаки, по-боксёрски вскинул руки перед грудью, колени его затряслись от страха, и лицо побледнело. Несмотря на это, он сказал сам себе: «Я не боюсь! Хоть убейте – не уйду!»
Что крикнула баронесса слугам, профессор с испугу не разобрал. Они остановились в метре от него, поклонились хозяйке и закрыли двери в зал. Саблин повернулся. Анна Георгиевна с неподдельным интересом смотрела на него – так смотрит студент-медик, впервые режущий живую лягушку. Несомненно, баронесса заметила, что Леонид Петрович превозмогал себя и в самом деле серьёзно испугался.
Её голос пусть и смазался мягким маслом доброжелательности, но всё же оставался жёстким:
-Сударь, вы хотя бы руки опустите. Или вы со мной боксировать собрались? Так у нас с вами даже весовые категории разные. Вы – как Макс Шмелинг, а я – как Василий Серов. Хотя, исходя из наших с вами фамилий, должно бы быть наоборот.
Доктор посмотрел на свои сжатые кулаки с побелевшими костяшками, на маленькие узкие кисти баронессы, опустил руки и виновато по-мальчишески улыбнулся.
- Но если я не найду ваш повод объективным – берегитесь! - предупредила она.
- Простите, сударыня, что я нагло воспользовался своим правом не отказывать себе ни в чём. В том числе и без приглашения прийти к вам, - произнёс он.
- Начало неплохое, - согласилась она. - Итак?
Саблин перевёл дух, стараясь избавиться от клокочущего волнения.
- После нашей беседы я вернулся в гостевой домик, но не нашёл там служанки Пелагеи. Если она в чём-то виновата, то я убедительно прошу вас простить её. Пожалуйста, ваше сиятельство.
- Вот как? И чем же она, по-вашему, провинилась? - задала вопрос фон Клейст-Ланская, не скрывая недовольства.
- Я допускаю, что Пелагея сделала что-то не так. Возможно, что-то не то мне сказала. Не знаю, догадался ли я, но, вероятно, это были некие слова, запрещённые или не рекомендуемые в употреблении с иновременцами. Так я же тому и причина: сам к ней с разговорами полез.
- Вы решили вступиться за сенную девку, профессор? Кстати, по какой причине вы не пошли с ней в красный кабинет? Вас её лицо оттолкнуло? Так она бы включила ресторат, который вы приняли за телевизор с красным экраном, и тогда увидели бы, какой красоты её лицо.
- Ваше сиятельство! Но она же не резиновая баба! Нельзя же так! Нехорошо!
- Вы смеете повышать на меня голос, сударь? Не советовала бы.
- М-м-мр!
- Вы на меня рычите?
- Не на вас, ваше сиятельство. На свои несдержанные эмоции. Однако если бы вы были моей женой – непременно зарычал бы в ваш адрес! Более того, я бы посмел с вами поругаться!
- Какое счастье, Леонид Петрович, что я не ваша жена, - саркастически заметила она. - А ещё примите к сведению: неужели бы я сейчас стала с вами разговаривать, если бы вы отнеслись к моей служанке как похотливый самец, а не порядочный мужчина? А сейчас пойдите-ка вон, и будем считать инцидент исчерпанным.
- Сударыня, не сочтите мою нижайшую просьбу назойливой: простите Пелагею.
- Во-о-н! Во-о-н! - баронесса взмахнула рукой в сторону высокой двери, напомнив ему жест дворецкого.
Теперь понятно, откуда ветер дует: какова хозяйка, таков и её пёс.
- Я прошу вас, сударыня. Убедительно прошу: простите Пелагею, - опять попросил он.
- Пошёл вон!
Пренебрежительный и повелительный тон баронессы так оскорбил Саблина, что кровь ударила ему в лицо, и нахлынувшая волной решимость навсегда изгнала из Леонида Петровича всю жизнь мучавшую его трусость.
- Своим холопам «вонкайте»! А я, сударыня, не давал вам повода для оскорбления!
Анна Георгиевна на миг оторопела.
- Да я сейчас велю вас высечь как провинившегося казачка!
Злость так и кипела в голосе баронессы, вот-вот она взорвется и разлетится на мелкие брызги. Она уже открыла рот, чтобы отдать приказания своим слугам, но Саблин отчаянно выкрикнул ей в лицо, уже ни на что не надеясь:
- Ваше сиятельство, она же женщина! Мало ли что женщина в личном разговоре с мужчинойсболтнёт? Разница полов сказывается! Вот мы с женой, как любили друг друга! В жизни ни разу не ссорились, но, бывало, моя Танюшка такое в разговоре вывезет, что хоть стой, хоть падай! А высечь меня – воля ваша, только я всем сердцем верю, что вы с виду хоть и баронесса фон Клейст-Ланская, но в душе всё-таки русская графиня Татищева и никогда не станете Ирмой Грезе – сукой фашистской из III-го Рейха!
Иногда в споре с женщиной мужчине стоит подчеркнуть искренне восхищение ею и тут же отметить откровенное разочарование её поступками.
После последних слов профессора, баронесса вздрогнула и впилась жёлтыми глазами в Леонида Петровича:
- Вы бы, сударь, ещё Эржебету Батори упомянули, да меня с ней сравнили! И, кстати, исходя из того, что я барыня, а Палашка моя крепостная, это сравнение было бы куда вернее, поскольку я не надзирательница, а она не заключённая из женского концлагеря Равенсбрюк.
- Без разницы! - смело ответил Саблин. - Что первая, что вторая – друг другу не уступят!
Баронесса усмехнулась. Пройдясь неторопливым шагом по зале, она присела на стул и долго смотрела на висевший над камином большой портрет бравого горбоносого мужчины в прусском военном мундире.
Профессор по-прежнему стоял около дверей и ждал исхода дела.
- И какие же качества присущи русской графине? Какова она в вашем понимании? - нарушила молчание баронесса.
- Она наша партия и наш рулевой. Ум, честь и совесть нашей эпохи, - ответил Саблин,мысленно отмечая: «Вот память-то человеческая! Нет-нет, да и выдаст!» Профессор поспешил поправиться, видя, как баронесса вновь подозрительно прищурила хищный янтарный глаз: - Я хотел сказать, ваше сиятельство, что в моём субъективном понимании русская графиня есть образец настоящей женщины – умная, честная и справедливая, и все её решения… э-э-э…
- В жизнь! - закончила за Леонида Петровича Анна Георгиевна, вытащив из уголка своей памяти конечные слова социалистического лозунга, некогда висевшего на всех заборах и на зданиях в СССР, и добавила: - Как когда-то у вас решения КПСС.1
Саблин понял, что не удивится сейчас даже тому, если вдруг баронесса, характеризуя русскую графиню, процитирует что-нибудь из сочинений немецкого еврея Карла Маркса или вождя всего
мирового пролетариата Владимира Ленина, а то и запросто бабахнет какую-нибудь цитату из Устава Коммунистической Партии Советского Союза, типа: «Она (то есть графиня), является высшей формой общественно-политической организации, руководящей и направляющей силой советского общества». А ещё он понял, что настал его черёд отвечать на вопросы хозяйки замка, и отвечать на них надо правдиво и искренне, так же, как если бы он сейчас отвечал, стоя перед самим Всевышним.
- Подойдите ко мне, профессор… - голос Анны Георгиевны был тихим и задумчивым.
Он приблизился, но встал не напротив баронессы, словно виновный или просящий, а чуть наискосок, как человек, имеющий своё мнение и знающий себе цену.
- Скажите, Леонид Петрович, как на духу: вы бы дали себя высечь – доктора и профессора, за какую-то простую дворовую девку?
- Если бы вы пообещали, что простите Пелагею – дал бы. А нет, так стал бы драться, хотя я и не умею, и мне далеко до чемпиона мира в супертяжёлом весе Макса Шмелинга, упомянутого вами. Но… стал бы!
- Так идите, пусть вас высекут.
- Значит,вы простили свою служанку, ваше сиятельство? Очень вам признателен! Тогда уж наглость к наглости: не отдавайте сенную девушку Пелагею за стремянного Федота. Отдайте за Фрола, коли любовь у них. А теперь я готов: секите! И я не боюсь. Секите, хоть до смерти, Куда мне идти и к кому обратиться за наказанием?
решения КПСС1 - «Партия наш рулевой!», «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи!», «Решения КПСС – в жизнь» - лозунги Коммунистической Парии Советского Союза.
Баронесса усмехнулась:
- Да вы, Леонид Петрович, и в самом деле, редкий наглец! Но только, какая вам выгода свою шкуру вместо чужой подставлять?
Профессор простодушно улыбнулся:
- Я, ваше сиятельство, как-то сейчас и не подумал об этом.
Баронесса не шевельнулась, слова не сказала, но дверь, словно по её желанию открылась, и в розовый зал вошли уже не два, а четыре старика-гайдука с мощными фигурами, вооруженные блестящими палками, и с виду вовсе не для битья. За ними следовали два крепких камердинера и четыре шустрых лакея – эти уже с дубинками для действительного причинения физической боли. Последним, всё так же держась за затылок, вошёл дворецкий. Гайдуки окружили Саблина, наставив на него палки со светящимися концами, будто говоря: вздохнёшь глубоко – выдохнешь мелко, пальчиком поведёшь – ручка отвалится. Все остальные слуги были при гайдуках как суки-риджбеки при их кобеле, охотясь всей стаей на кабана, и смотрели на профессора не хуже тех самых злых сук. Дворецкий поспешил оббежать толпу челяди, смешно подковылял к стулу баронессы, вытянулся – руки по швам, и подобострастно уставился на хозяйку.
- Что это за победоносную армию ты ко мне привёл? - усмехнулась она.
- Так вот!.. - «живой покойник» указал на Саблина.
- Почему сам не на белом коне впереди войска, а в арьергарде притащился?
- Так я это… того… - растерялся дворецкий, не зная, что ответить своей барыне.
Профессор не выдержал и тихонько засмеялся.
- Пошли вон! - грозно приказала Анна Георгиевна.
Камердинеры и лакеи тут же попятились и оставили зал, наверняка зная, кого именно она имела в виду. Гайдуки остались, готовые к атаке, дворецкий – к выполнению иных приказов.
Указав пальцем на Саблина, баронесса обратилась к гайдуку с пышными усами:
- Отведите Леонида Петровича в холодную, да высеките его как следует.
- До кости, госпожа баронесса? - уточнил гайдук, видимо, словосочетание «как следует» имело в этом случае несколько понятий: до крови, до мяса, до кости, до смерти.
Фон Клейст-Ланская кивнула, не отводя жёлтых глаз от лица Саблина.
Оно не дрогнуло: не боюсь! и профессор первым сделал шаг к дверям розового зала.
Как только Леонид Петрович, сопровождаемый телохранителями, вышел, Анна Георгиевна поманила к себе дворецкого.
Тот склонился, и она с издевкой спросила:
- И как ты мне всё это объяснишь, балбес?
- Он, разбойник, неожиданно налетел! Исподтишка-с! Мы не гадали, не чаяли-с! А Степана кулаком стукнул так, что челюсть ему сломал. И Андрон с Устимом на ноги встать не могут-с! Он их вашей курляндской банкеткой огрел! Аж ножки у неё отломились!
- Челюсть, ноги, ножки… Тебя тоже хорошенько башкой треснул. Смотрю, даром мой хлеб едите, обормоты. Одного иновременца кучей остановить не смогли! В каком свете вы меня выставили? Вот он подумает: «Хороша же у неё охрана! Лупить её, так одно удовольствие!»
- Помилуйте, госпожа баронесса! Он же здоровый как бык! Он же исподтишка на нас…
- Исподтишка?! - перебила она. - Ты мне врать надумал, шельмец?
Дворецкий побледнел и затарахтел:
- Уж мы сейчас расстараемся, госпожа баронесса! Всыплем ему как следует!
- Дурак! Стараться надо было до того, как он ко мне в покои ворвался! Самих вас, баранов,высечь надо! Да что высечь? В мастерские отправить! Вот так в один прекрасный день убьют меня до смерти, а вы и не хватитесь – зажрались от безделья! Теперь же профессора не трогать! Ух мне, клопы вонючие! - баронесса топнула ногой, дворецкий упал на колени, воткнулся головой в ковёр и окаменел. Она брезгливо толкнула его каблуком в темя: - Проводи его только до холодной, пусть он поволнуется, да потом освободи и скажи, что я велела ему вернуться ко мне для беседы. Да! Палашку немедля выпусти! Чай не отправил её ещё на фабрики?
- Не успел, госпожа баронесса. Только предложение послал.
- Отзови немедленно! Что с моей Пелагеей случится – пеняй на себя! Отошлю в Заимперский Город, пусть тебя там заживо в кипятке сварят! И Архипа-истопника, что мою кошку Пушку изуродовал, и стремянного Федотку, что на Палашку позарился – тоже на волю выгони. Пусть с Федоткой Фролка сам по-мужски разбирается – зубы ему вволю почешет. Пшёл вон!
Дворецкий вскочил, попятился задом и исчез за дверями.
Баронесса стянула с руки перчатку, оголив молодую женскую руку, легонько стукнула по крышке стола ноготком и продолжила разговор с подругой, прерванный Саблиным:
- Видела, Варенька, какие у меня здесь страсти-мордасти происходят?
- Видела, Аннушка. Уж не тот ли это иновременец, о котором ты мне давеча говорила?
- Он. Собственною персоной, - баронесса улыбнулась, словно вспомнив забавный эпизод, связанный с Саблиным, а потом уже серьёзно добавила: - Однако нравится мне этот профессор.
Есть в нём что-то от моего упрямого Карла. А ведь страшно ему было ко мне приходить и просить, однако пришёл. Знал, что мог до смерти доиграться, но встал на защиту девки! И ведь не от любви к ней он заступился, а по совести, потому что честно считает: не виновна она. Поступок? Поступок! Настоящий мужчина! Ну, да ладно. Расскажи-ка мне лучше про графа Добельского. Он ведь некогда был влюблен в меня по самые уши.
- Неужели, Аннушка? А вот слушай-ка…
Профессор Саблин в окружении четырёх гайдуков с лицами стариков и телами молодцов, шёл через двор к холодной. Насколько помнилось Леониду Петровичу, «холодными» называли подземные погреба для содержания узников – мрачные, сырые и действительно холодные, без какого-либо освещения и мебели, чтобы попавший сюда человек сразу понял, почём фунт лиха.
Он шёл и думал: «Сейчас меня будут бить. Да не просто бить, а сечь как сидорову козу. Меня – взрослого, состоявшегося мужчину, профессора с известным именем. Идиотизм какой-то, уму непостижимый! И я ещё – герой, штаны с дырой, брякнул: секите хоть до смерти! Впрочем, что чувствовал, то и брякнул без всякой задней мысли. Взялся за гуж… Да уж… Однако, сколько же ударов я смогу выдержать и не закричать? Кричать мне неудобно. Я всё же не какой-нибудь подросток-форейтор, а мужик! Буду терпеть, сколько хватит мочи».
И в этот паскудный момент Саблину не припоминалось ни одной известной фразы из какого-либо известного ему кинофильма, уместно бы подходившей к данной ситуации, зато на память пришли средневековые изуверские пытки. Если раньше Леонид просто с профессиональным интересом историка читал о них в художественной литературе или документальных хрониках, и, порой, представляя эти пытки, с ужасом содрогался, то теперь, когда битьё розгами или палками было не за далёкими веками, а здесь – наяву, профессор к своему удивлению наказания не пугался. Страх был – ещё бы нет! Окружавшие его четыре баронских костолома никакого веселья с песнями и танцами не сулили. Но это был не тот страх, возникающий от приближения физической боли. Страх был другим, возникающим от унижения, которое сейчас ему придётся пережить. И мысль вертелась в голове лишь одна: только бы выдержать, только бы насмерть не забили, гориллы! А мясо на костях нарастёт!
Профессор вдруг пожалел, что не взял с собой свой рыбацкий нож, предлагаемыйЖенькой, и даже опасной бритвы «Золинген» из ванной не прихватил, а они могли бы потребоваться, коли вдруг он сорвётся и до рукопашной дойдёт. Что уж теперь! Поздно пить боржоми… Саблин и гайдуки подошли к тяжёлой кованой двери и остановились, ожидая дворецкого.
- Боязно? - с угрозой спросил главный гайдук с пышными усами.
- Только дураки ничего не боятся, - сознался Леонид Петрович.
Гайдук что-то увидел в щели кирпичной стены, поковырял ногтем и вытащил из неё за шляпку кем-то засунутый толстый гвоздь.
Он легко согнул его пальцами и протянул Саблину:
-Верещать-то станете, когда в дугу согнём, али как?
Профессор взял железную закорючку, повертел, прихватил её за концы, и так же, как некогда сыщик Холмс разогнул стальную кочергу, согнутую доктором Ройлоттом, разогнул данный ему гвоздь, вернув его главному гайдуку со словами:
- Может быть, и буду… А может быть, и нет.
Крепостные баронессы уважительно посмотрели на Саблина – сила у мужика есть, недаром он троих уложил.
- За что же, барин, брату моему – Степану, челюсть сломали? - спросил тот же гайдук уже без угрозы, засовывая гвоздь назад в щель. - Не длинно будет лечение. Через день-два заживёт на нём как на собаке. Не так, случалось, нас бивали-с. Однако же интересно: за что-с?
- За то, что служба у него такая – барыню охранять и за это порой битым быть. Не он бы под руку попался, так другой, хоть бы и ты. Передайте Степану моё большое сожаление по этому поводу, да и тем мужикам, стукнутых мной банкеткой. Другого выхода у меня не было. Очень требовалось, чтобы ваша барыня меня выслушала.
Главный гайдук удовлетворенно мотнул головой:
- Что верно, то верно. На то она и охрана, чтобы барыню защищать. Уж ежели оплошала, так будь бита. Тут ваша правда. А извинения ваши я принимаю и брату их передам, за что сечь вас будем лишь в четверть силы. Но и вы, барин, нас не подведите – кричите во всю мочь, словно всамделишно вас секут, - шепнул он.
Тут подковылял дворецкий. Скользнув по профессору ненавидящим взглядом, он подвинулстальной кружок на середине двери и нажал пальцем на образовавшееся белое пятно. Дверь поползла в сторону.
Дворецкий сказал одному из гайдуков с самым молодым лицом:
- Васька! Поди-ка, выгони из клеток Палашку, Архипку и Федотку – пс-с-с…ов чесоточных. Велено их выпустить.
Потом «живой покойник» повернулся к Саблину:
- Тебя тоже простили, пс-с… да велели, чтобы тот час назад к госпоже баронессе возвратился для разговору. Топай, да только знай, что я обид не прощаю. Ты хоть и барин, да не мой. Кабы была моя воля, я б с тебя шкуру с живого содрал.
- Ты мне не «тыкай», недоделок! Если бы моя воля была, я бы башку тебе с корнем оторвал ив задницу пинком засунул. То-то бы ты оттуда «псыкал», холуй недорезанный, - огрызнулся профессор, вновь сам себе удивляясь. Оказывается, много чего полезного он от младшего братанахватался. Оказывается, иногда хочется сказать некоторым кое-что на понятном им языке.
Похоже, что кроме баронессы с дворецким так жёстко никто не обращался. Он вытаращил на Саблина «мёртвые» глаза, а стоявшие позади него гайдуки стали прятать улыбки: кто скривил рот на сторону, кто опустил бороду в ворот кафтана, а кто стал нос тереть.
- Что-с? - переспросил дворецкий.
Теперь Леонид Петрович не стал скромничать и ответил ему, как подобает: солёно и грубо. Тут уже гайдуки не утерпели – открыто засмеялись.
- А ну молчать! - закричал «живой покойник».
- Сам заткнись! - пригрозил Саблин. - А то ведь я скажу твоей барыне, что ты меня первый в грудь кулаком стукнул, за пиджак схватил и стал из дома выталкивать, чем драку и устроил. Вот оттого-то мне и пришлось защищаться, а потом охрану побить.
- Вон чё-ё?! - воскликнул усатый гайдук и погрозил дворецкому пальцем: - А это, Ферапонт, негоже! Первый-то начал!
Остальные согласно закивали.
- Тебя забыл спросить! - выкрикнул дворецкий, «псыкнул» и поскакал к господскому замку.
- Уважаем, барин, - сказал брат Степана. - И складушка ваша дельная. Надо запомнить. Мой прапрадед как-то говорил, что при первом образовании нашего города наши мужики ещё умели так же срамно ругаться, как вы нонче выругались, да потом на ругань запрет вышел, - и затем тихо прошептал: - Да и на кулачках-то наши господа драться не горазды... По-первости думал я, что вы из вольных горожан, кого барыня по рангу может выпороть… Ан, гляжу, – нет!
В это время из дверей холодной, щурясь от дневного света, вышла Пелагея. Она была простоволосая, с разбитой нижней губой и с большим синяком под глазом, стекающим на щеку. Судя по её испуганному виду и неуверенным движениям, она знала, куда её сейчас должны были отправить.
Гайдук Васька, вышедший за ней следом, сказал ей, показав на Саблина:
- Не бойся, девка! Иди на волю, и скажи спасибо своему спасителю. Его самого за тебя чуть было не высекли. - Потом он крикнул вглубь чёрного проёма дверей: - Архип, чего там застрял? Али белый свет стал не мил? Али думаешь, что ежели я тебя из клетки выпустил, так и на руках есшо понесу? Выходь, охламон! Прощенье тебе дадено. Чай кошка барыни за тебя челобитную мяукнула. И ты, Федот, тоже вылезай! Тебя для мужсчинского разговора Фролка заждался. Он те дурь-то из балды быстро вышибет. Будешь просить у барыни новые извилины!
Гайдуки снова засмеялись.
Саблин шагнул к Пелагее, взял её за локоть, потянул в сторону:
- Прости, Палаша, что так случилось! Но я ни в чём не виноват! Сам не знаю, за что ты в немилость к барыне попала.
- Знаю, Леонид Петрович. Когда меня Ферапонт в холодной кулаком охаживал, он мне сам признался, что его специальная машина ему обо мне донесла. Ведь слышала же я про машину эту вредную, ту, что всё видит и всё слышит! Поделом мне – болтушке.
- Он тебя бил?! Вот … вонючий! - ругательство в адрес Ферапонта непроизвольно вылетело изо рта профессора, не терпящего нецензурных выражений.
- Леонид Петрович! Чувствую, что срамно вы выражаетесь! Негоже так! - укорила Пелагея.
- Прости, Палаша. Я просто возмущён!
- Чё же срамно-то не выражаться, коли дворецкий хуже Жалика? - отозвался усатый гайдук и повторил: - Ферапонт – … вонючий! - а потом обратился к профессору: - Барин! Вонючий – это нам понятно. А что такое …?
- Это… - Саблин толком не мог перевести высказанного им ругательства, поэтому перевёл его так, как сам понимал: - Это человек, раздражающий своим гнусным поведением, совершивший такой поступок, за который его хочется ударить. Примерно так…
- Понятно! - заключил Васька. - В общем, – г…но!
- Но-но! - прикрикнул главный гайдук. - Не ругаться мне тут! Это барину можно. Нам – нет!
- Сам-то, Данила, небось ругаешься! - не злобно огрызнулся Васька.
Главный гайдук показал ему кулак, и Васька замолк.
«Жёстко у них тут с ненормативной лексикой! Хотя подобные ругательства у нас считаются детскими!» – осталось подумать Леониду Петровичу.
Несмотря на то, что у дворни не было такой специальной машины, какая была у дворецкого,она отсутствием слуха и зрения не страдала. Из дома для слуг вышел давешний статный старик-мужчина в заломленном набекрень картузе. Это он разговаривал с Аграфеной, потом плюнул в адрес профессора и столь недоброжелательно взглянул на него.
Старик-мужчина скорым шагом подошёл к Леониду Петровичу и к Пелагее, и она, засияв глазами-васильками, сказала Саблину:
- Это Фрол Игнатов, по отцу Андреевич, 20-ти лет от роду – жених мой, - и затем обратилась к Фролу: - Фролушка, а это барин – Леонид Петрович. Не виноват он, любый мой! Ни в чём не виноват! Это Ферапонт опять всё подстроил. Сам знаешь, за что он на меня окрысился.
- Спасибо вам за заботу о любушке моей, барин, - поклонился Фрол. - Однако же, не могу вам не признаться: Пелагеи Егоровны Ковровой я мало достоин, ибо её род от первого образования нашего города идёт, а мой лишь от третьего. Но коль выбрала она меня – расшибусь для неё!
Из боковых дверей господского замка вышла кухарка Аграфена и помахала дочери рукой. У ворот конюшни стоял кучер Егор Иванович, улыбался и чесал затылок. Из окон людской, отдёрнув занавески, на Саблина, Пелагею и Фрола тоже с любопытством смотрели лица.
- Вы, барин, на людях с двόрней запанибрата не держитесь, - назидательно шепнул Фрол. - Коли у вас есть нужда пошептаться с нами, так попроситесь нонче у нашей барыни на город посмотреть. А на нас при всех лучше по-господски покрикивать – толковее будет.
Саблин намёк понял и утвердительно кивнул в ответ. Перед тем как отправиться к госпоже баронессе, велевшей ему вернуться для дальнейшего разговора, он успел поймать тяжёлый взгляд Фрола, упёршийся в стременного Федота: тот всё так же тёрся у дверей холодной, и что-то заискивающе объяснял гайдукам.
- Драться с ним будешь? - полюбопытствовал профессор.
- Драться? С этим глистом? И так побью, не пряником же мне его угощать!
- И от меня дай ему пару раз хорошенько, - отходя от Фрола, пожелал Саблин.
У дверей господского замка Леонида Петровича уже ожидал лакей Анисим, сразу же тихо его предупредивший:
- Барин! На вас дворецкий Ферапонт зубы точит, – опасайтесь! А здорово вы его! Уж я и за лекарством ему бегал!
- Пусть он свои зубы хоть до дёсен сотрёт, пусть сам опасается, - тоже прошептал в ответ лакею Саблин и вошёл в открытые для него двери, – он чувствовал сейчас себя не менее чем спартанским царём Леонидом, остановившим персов в битве при Фермопилах.
Внутри замка, на первом этаже, теперь происходило оживление. Несколько отутюженных камердинеров быстро, на цыпочках, пробежали мимо Саблина и Анисима, торопясьисполнить свои дела. Все уголки замка ярко освещались висящими в воздухе золотыми люстрами. На втором этаже в нескольких комнатах были расшторены высокие окна, а в большой голубой зале были настежь открыты широкие прозрачные двери балконов, и через них с улицы доносилась отдаленная праздничная музыка с шумом Старого Старого города. Он чем-то напоминал шум устаревшего процессора, но в то же время и отличался от него: не назойливо и монотонно давил на уши, как к концу рабочего дня, а вселял лёгкое и радостное возбуждение.
Идя через комнаты, Саблин отметил, что в господском дворе, окруженного замком, домами и постройками, подобного шума извне слышно не было. Владения баронессы были словно отгорожены от улицы глухой оградой и сверху покрыты непроницаемым для звука колпаком, как будто варились в собственном соку. Может быть, это ещё одно пространство – внутреннее? Ох, как же обо всём хотелось знать! Он ещё раз прислушался к шуму и поймал себя на мысли, что ему, как коренному городскому жителю, этот шум более мил сердцу, чем та искусственная тишина, окружавшая замок баронессы: она если и не угнетала, то настораживала.
Профессор вопросительно глянул на лакея, кивнул на балкон и шепнул:
- Поглядим, что там?
Не замедляя шага, Анисим отрицательно покачал головой. Дойдя до кабинета баронессы, лакей открыл перед Саблиным двери, поклонился своей барыне и тот час ушёл.
Анна Георгиевна уже ждала Леонида Петровича, сидя за тем же столом, за которым они недавно завтракали и беседовали. Теперь она была уже в другом наряде, чем-то напоминавшем домашний халат – в простом тёмно-бардовом платье в крупную складку, с широкими рукавами чуть ниже локтей и с большим мягким воротником, покрывавшим её плечи. В снежных волосах женщины, на её шее и на оголённых холёных руках не было никаких украшений, кроме всё тех же тонких чёрных браслетов, охватывающих её запястья. Они были не то стеклянные, не то пластиковые – во всяком случае, так решил профессор ещё при их официальном знакомстве. На столе стояла круглая пепельница в виде свернувшейся в кольца змеи. На ней лежал длинный мундштук баронессы. Рядом с пепельницей лежала открытая коробка с длинными сигаретами, и чуть в стороне ещё одна – блестящая, размером со школьную готовальню. Саблин решил, что если баронесса принимает его в простой одежде, так сказать, по-домашнему, то значит, он расположил её к себе и, возможно, внушил какое-то доверие. И это его обрадовало.
Указав Леониду Петровичу на кресло, стоявшее напротив неё, она произнесла:
- Сознаюсь вам, сударь: я не предполагала, что нынче нам придётся встречаться трижды. Носегодня в последний раз – на ночь я уеду до утра. Итак, вы довольны итогом?
- Доволен, ваше сиятельство. От всего сердца – большое человеческое спасибо. Я был уверен, что вы поступите правильно, и впоследствии я не испытаю к вам звериную неблагодарность.
- Отчего же уверен? Я ведь прямо не говорила вам, что прощу Палашку.
- Её нельзя было не простить. Она добрая и не глупая девушка. Не знаю, как остальные ваши крепостные, но Пелагея вас искренне уважает и по-своему любит.
- Вот ка-а-ак? - протянула баронесса, и её удивлённый вопрос выглядел как утверждающий ответ: «Это меняет всё дело!» - Почему же вы так решили, господин профессор?
- Я постоянно общаюсь с молодыми людьми её возраста и со временем научился распознавать фальшь в их словах и в поведении. Вероятно, научился потому, что чаще всего меня старались обмануть именно те, кому мне больше всех хотелось верить. Разумеется, при нашей первой встрече Пелагея такого доверия у меня не вызывала, отчего я отнёсся к ней со всей имеющейся во мне подозрительностью. И вот, когда я стал расспрашивать вашу служанку о вас, я заметил – она говорит искренне. Она вас не хвалила, но и не осуждала, не говоря уже о том, чтобы как-то очернить. Например, Палаша сказала, что вся дворня к вам уважение имеет за то, что вы хоть и строгая, но честная: порядок любите и свою прислугу не обижаете без напраслины. Это ли не положительная оценка вашего нрава? И вот помня об этой оценке, я был уверен в том, что вы прислушайтесь к моим словам и к своему сердцу, и не допустите несправедливости. Но даже если Палаша меня и обманула, то я хотел бы заметить: если бы с такой же искренностью обо мне говорили мои студенты – это была бы для меня самая высшая похвала.
- А что она говорила вам о моём покойном муже?
- Ничего дурного. И даже чисто по-женски восхитилась вашими взаимными чувствами. И знаете, Анна Георгиевна, я вам в тот момент позавидовал.
- Завершив своё объяснение, вы можете вновь произнести: «Хоть казните меня»?
- Хоть казните меня, сударыня. Да и прошлый раз, сказав так, я нисколько не лукавил.
Она о чём-то подумала, трогая пальцем треугольный подбородок, потом подвинула к себе блестящую коробочку размером со школьную готовальню, открыла её, нажала на что-то внутри и сказала, смотря в крышку:
- Здравствуйте, Григорий Александрович. Давно, голубчик, я не обращалась напрямую в вашу канцелярию с личным интересом. Коли не заняты – окажите мне любезность.
- Доброго здоровья, Анна Георгиевна, - секунд через пять отозвался мужской голос с потолка, – он показался Саблину вежливо-холодным, истинно чиновничьим. - Всегда рад вам помочь, сударыня, несмотря на то, что вы, в самом деле, забыли меня старика.
- Полноте, голубчик – старика! Полноте! На прошлой неделе мы с вами виделись у князя Шубина и у виконтессы Обри. Смόтрите зорко, как молодой орёл, а уж как остроумничаете, как танцуете! Молодому графу Дубову за вами не угнаться. Нынче, смотрю, опятьпомолодели лет на пятнадцать! Уж не свататься ли собрались?!
Тонкая игривая интонация баронессы – чувствовалось, та ещё дока-кокетка, – пришлась прямо ко двору, и холодный голос с потолкастал быстро таять, поплыл разогретым мёдом и по окончанию женской тирады довольно засмеялся:
- Стараюсь, Анна Георгиевна! Стараюсь, голубушка! Положение обязывает. А как надумаю свататься, так только к вам, но ведь опять же вы мне откажите, как и в прошлый раз! Или нет?
- Скажу «да» – обману, «нет» – тоже обману, а слово «подумаю» я не скажу. Не в моих правилах держать в неведении мужчину в таких сердечных делах.
- Вот и понимай вас – женщин, как хочешь! - засмеялся чиновник.
- Конечно же, отвечу «нет», ваше сиятельство. Вы же знаете, как мой супруг мне люб.
- К сведению, Анна Георгиевна! Дошёл до меня слух, что князь Кречетов Иван Алексеевич в мужских кулуарах недавно грозился слепить из себя вашего покойного барона, да и сделать вам официальное предложение. Каково?
- Мы не одни, Григорий Александрович! - предупредила баронесса. - Нынче вечером будьте у княжны Пироговой, там и посекретничаем!
- Понял, голубушка! Да чём же вам помочь, баронесса? Готов в лепёшку разбиться. Чай ещё с юности нашей об этом знаете?
- Ах, опять вы про юность! Несносный! Как уж вы хотите, чтобы я обиделась!
- И в мыслях не имел, голубушка. Тем самым хотел только подтвердить, что с юных лет готов сделать для вас всё, что пожелаете. Так в чём же ваша просьба?
Слушая диалог мужчины и женщины, начавшийся, как и положено, с этикетных любезностей и коснувшийся лёгкого флирта, а затем, перешедший к сути, профессор понимал, что баронесса затеяла этот разговор со своим, очевидно, очень высокопоставленным знакомым, с каким-то умыслом. Затеяла, специально для него – Саблина, и, значит, он имеет к разговору прямое или косвенное отношение. А может быть, история с Пелагеей тоже не случайна, но он пока её не понял? Кто знает, как тут развлекаются дворяне, купаясь в своём переизобилии?
Между тем баронесса говорила Григорию Александровичу прямым текстом, совершенно не стесняясь Леонида Петровича:
- Уж знаете, голубчик, как я не люблю наушничество, да сплетни, да слухи разные, а от своих крепостных тем более. От этих сплетен да слухов одни неприятности, да гадости. Затем и шпикá дворецкого держу, чтобы от них себя огородить. И раньше у меня претензий к Ферапонту не было, а теперь, похоже, дворецкий позабыл свои должностные обязанности, да лгать мне стал, паршивец! Нынче прибежал с докладом: дескать, грязью меня моя служанка обливает, поносит всяко перед посторонним человеком, и, самое главное, о нашем обществе ему без моего дозволения рассказывает. Но вот сейчас я узнаю, что, якобы, враки его доклад. А я, веря дворецкому на слово, свою девку сенную задаром обидела, да и гостя моего не пожаловала. Чай ваша канцелярия не в потёмках бродит на счёт гостя-то моего?
- Коли сами знаете, так что же спрашиваете, голубушка? Мы всё знать и видеть обязаны.
- Вот и нужно мне, князюшка, доподлинно знать весь сегодняшний разговор иновременца с моей девкой Палашкой. Запись с камеры слежения я вам сейчас на вашего личного епишку перешлю. Сама-то я, знаете, не люблю такие записи смотреть – противно мне это. И дознание дворецкому тоже не хочу учинять. Боюсь излишне разгневаться, если соврал он мне. А по сему, не сочтите за труд, уважьте мою просьбу.
- И только-то Анна Георгиевна? Пересылайте мне запись и выставляйте через пять минут вашего дворецкого за ворота, – мои люди прибудут. Какой код у него на барьернике?
- Я дворецкого за ворота без барьерника выгоню. А уж как дознаетесь, так мне и сообщите. По итогу я сама решение приму.
- За это с вас сегодня будет танец, голубушка, а то и два, - ответил голос с потолка.
- Танец я вам непременно обещаю, Григорий Александрович.
- До вечера, Анна Георгиевна, до встречи.
- До встречи, голубчик.
Фон Клейст-Ланская опять что-то нажала в своей «готовальне», как её мысленно назвал Саблин, а потом ласково сказала:
- Ферапонт! Через пять минут выйди-ка за ворота, да посмотри: не идёт ли дождичек?
От этой ласковости, исходившей из голоса хозяйки замка, у Саблина непроизвольно сжались зубы, и ему сделалось не по себе, потому что просьба баронессы прозвучала как генеральский приказ: «Рядовой, выйди-ка из строя, да застрелись, – сделай одолжение!»
- Я же без барьерника, госпожа баронесса! - донёсся голос Ферапонта, и в нём звучала дрожь.
- Посмотреть погоду за воротами и без него можно. Или ты хочешь, чтобы я тебя за стену отправила? - ответила фон Клейст-Ланская с прежней ласковостью.
- Да-да… Конечно… Бегу… - отозвался дворецкий совсем убитым тоном.
Баронесса не торопясь закурила, сказала:
- Судя по интонации Ферапонта, вы, профессор, оказались правы: не виновата Палашка, - и спросила: - Теперь, надеюсь, я ответила и на другие, интересующие вас вопросы?
-Ответили, но я уже боюсь разговаривать вслух, сударыня.
- Не бойтесь. В моём доме говорите смело. Но будете в другом месте, стесняйтесь в своих выражениях. У нас, как и у вас: у полицейского и у военного ведомства на вооружении стоят приборы прослушивания и слежения. Делается это, разумеется, в целях безопасности нашего общества. Кроме полиции и военных слушать и следить обязана ещё и определенная часть подданных империи, имеющих государственную весомость. Я, как вы поняли, тоже отношусь к этой части. Мне лично это не нравится, и я отнюдь не сторонница слушать болтовню своих гостей и своих крепостных, да ещё и посматривать за ними. Фу! Мерзость! - баронесса брезгливо сморщила нос: - Но если по закону я обязана это делать, значит, выполняю свою обязанность. Какие-то наши господа добросовестно занимаются этими неблаговидными делами лично и ежедневно. Какие-то, типа меня, вовсе не занимаются и привлекают для слежения «чёрных» людей, нанятых извне или выбранных из своей челяди. Вся собранная информация в установленный день или час представляется на просмотр. Хочешь – фильтруй, вникай и делай выводы. Хочешь – наплюй на неё, а хочешь – в городской архив сдай. Там сами разберутся. Я в эту информацию не вникаю: сразу же велю убрать с глаз долой и доложить в полицейское ведомство, что в моём доме крамолы не водится. Слушаю разве тогда, когда дворецкий заявляет мне о том, что он, дескать, выявил преступление. Ещё такие мероприятия по подслушиванию и подглядыванию проводит та часть дворянства, которая сама себя считает значимой – это ей законом не запрещено. Да и пусть их…
- Выходит, дворецкий Ферапонт и есть тот самый «чёрный» человек?
- Да, тот самый. Причём я не приказывала ему быть шпиком – он сам вызвался. И его доклад о вашей беседе с Палашкой, принёсший ей и вам неприятности, – тоже инициатива Ферапонта. Мне ведь до вас – не скрою, было всё равно: кто вы, и что вы, а поэтому на настойчивую просьбу дворецкого доложить мне о преступлении, я и дала своё разрешение. Он и доложил.
- А нынче до меня не всё равно?
- А нынче у меня к вам появился интерес. Затем я и попросила вас прийти поболтать со мной по душам. У нас это такая редкость. Вы показались мне свежим лимоном к старому коньяку.
- Только в России этим цитрусовым плодом коньяк закусывают, - заметил Саблин.
- Да, только в России делают то, что в других странах людям и на ум не придёт, - согласилась фон Клейст-Ланская. - Оттого подчас и получаются у нас великие глупости.
Из «готовальни» донеслась ритмичная музыка.
Анна Георгиевна чуть повернула в её сторону голову:
- Ну?.. Что ещё, Данила?
- Докладываю в точный срок, как вы велели, госпожа баронесса, - раздался голос старшего гайдука. - Степана со сломанной челюстью отвезли в НБК. Там ему определили срок лечения в два дня. Афанасий и Демьян, стукнутые банкеткой, сами на ноги встали, ужо оклемались.
- Хорошо, Данила. Будь на связи, - ответила баронесса: - По-иному и быть никак не могло.
- Мне очень жаль, сударыня… Что я так ваших слуг… - смутился Саблин. - Простите…
- Бросьте, профессор! Поделом им наука. Битым быть – всегда на пользу! Всегда есть повод задуматься: не следует ли себя совершенствовать?
- Позвольте спросить: а что такое НБК?
- Нижняя больница для крепостных людей, получивших незначительные увечья.
- То есть, есть ещё и верхняя?
- Есть. Туда попадают те, кому, например… - Анна Георгиевна на секунду воздела глаза к потолку: … - например, кому голову оторвало, и её назад приделать надобно. Кстати, Леонид Петрович! Где вы так драться обучались?
- Какое там обучался, сударыня! - ответил Саблин, переваривая леденящую фразу баронессы: «…голову оторвало, и её назад приделать надобно», - Младший брат Женька мне иногда кое-что из своего бойцовского арсенала показывал. Видимо, сегодня ещё и случай помог.
- Видимо, ещё и обленились мои барбосы. Они ведь мне, в сущности, не нужны. Это мой муж любил единоборства. То и дело выставлял гайдуков на соревнования. Они даже первые призы брали. Уж так они у меня и живут в память о Карле. А моя страсть – ипподром.
- К сожалению, - вздохнул Саблин. - Бега я видел лишь по телевизору, но наяву не пришлось. Да и ипподрома у нас в городе нет. Когда-то был конный клуб и я, будучи студентом, был его завсегдатаем. Однажды упал с коня, повредил плечо, оно долго болело, а потом клуб закрыли.
- Вы любите лошадей? Правда?
- Да, они мне нравятся. Прекрасные благородные животные.
- А желаете посмотреть на бега? - янтарные глаза баронессы загорелись.
- Если такая возможность представится – с большим удовольствием.
- Посмотрите! - пообещала баронесса. - Завтра ближе к вечеру.
С потолка тоненько запикало: пик-пик-пик.
- Ага! - сказала Анна Георгиевна. - Вот и результат от Григория Александровича! - Она вновь заглянула вовнутрь своей школьной готовальни, получая нужную ей информацию, и потом распорядилась: - Данила! Дворецкого в холодную – живо! Полицейским, что у ворот стоят – за их работу по бутылке розового вина из моего погреба! А Палашке… - она на две-три секунды замолчала, - а Палашке скажи, что барыня просит у неё прощения, - и, взглянув на Леонида Петровича, добавила: - Да-да, профессор! Не удивляйтесь! В отличие от многих наших дворян я не стесняюсь просить у своих крепостных прощения, если виновата перед ними.
Потом она захлопнула коробочку-готовальню и вздохнула:
- Ах, Ферапонт! Оказывается, он действительно гадость сотворил. И не только эту, но и другие, Палашки касающиеся. Вот и верь людям на слово после этого. А ведь такой славной сволочью он старался казаться раньше и, в общем-то, был ей, и остался ныне.
- Я полагаю, что дворецкий по Пелагее вздыхает, но любовь эта не взаимна: у девушки Фрол есть, - предположил Саблин. - Вот Ферапонт и отомстил, пользуясь вашим доверием, своим положением, представившимся случаем и имеющейся возможностью.
- Совершенно верно, профессор. А ещё он не предусмотрел вашего благородного порыва заступиться за мою служанку. Что же теперь… Из-за моей сонной лени отнестись к лживому докладу Ферапонта добросовестно, девушка оказалась безвинно наказанной.
- Но вы же исправились, сударыня. С кем не бывает?..
- Ха! Исправилась! - Анна Георгиевна улыбнулась уголками тонких губ. - Я могла всего этого вообще не допустить, причём, даже не заглядывая в епишку и слушая доклада дворецкого.
- Даже не слушая? Это как же так? - Леонид выразил сомнение.
- Мне было достаточно напрячь извилины, - баронесса легонько постучала себя пальцем по лбу и спросила: - Хотите, покажу, как это делается?
- Был бы весьма обязан.
- Как вы думаете, профессор, что делал Фрол, после того, как я велела посадить Пелагею в холодную?
- Не знаю. Переживал, наверное.
Она опять хитренько улыбнулась, положила руки на стол, запястья – крест-накрест, браслет на браслет, закрыла глаза и через пять секунд открыла их. Профессор увидел: из густо-янтарных они превратились в неестественно желтоватые, размытые и ничего не выражающие – точно такие же, какие были у баронессы при их первой встрече. И сама она застыла – стала как каменная статуя. Саблин замер, ибо вдруг понял: он видит перед собой только внешний облик Анны Георгиевны, а внутри неё – пустота, всё куда-то переместилось и там исчезло! И от этого понимания ему стало страшно: тело будто парализовало, дыхание спёрло, и язык онемел.
Интуитивно избавляясь от этого внезапно налетевшего страха, он стал мысленно считать – ничего больше в голову не пришло: один, два, три… При счёте «девять» глаза баронессы снова зажглись прежним жёлто-оранжевым янтарём, она убрала руки со стола и вновь заняла расслабленную позу в своём кресле. И тот час страх у Леонида Петровича прошёл, тело вновь обрело чувствительность, язык шевельнулся во рту, и Саблин вздохнул с облегчением, задав себе вопрос: «Что это сейчас было?»
Между тем баронесса спросила:
- Так вы, профессор, полагаете, что Фрол переживал? - и сама же ответила: - Да, переживал, но он ещё и действовал. Знаете как? Пользуясь отсутствием егермейстера Захара, и имея доступ в оружейную комнату, – так как он не только механик, но ещё и охотник, – Фрол пришёл туда и взял там эмруп марки «КМ». Это, чтобы вам понятно было, такое маленькое охотничье ружьё со складным прикладом, уже снабжённое боезапасом. Спрятав его под курткой, он вернулся в свой кабинет механики, убрал оружие под стадиевообрабатывающий станок и, считая, что я Палашку долго в холодной держать не буду, стал ждать, когда Ферапонт по моему приказу отправит её работать на подземную фабрику. И произошло бы это так: гайдуки вывели бы Пелагею за ворота к ожидавшему её специальному транспорту, и он бы девку увёз. Фрол, имея доступ к моему воздухолёту, намеревался при помощи эмрупа отбить служанку у гайдуков прямо во дворе, сесть вместе с ней в воздухолёт и улететь, куда глаза глядят. То есть, он даже не знал, куда они полетят. Главным для него было – улететь. А ведь ему доподлинно известно, что улететь они далеко не смогли бы. На что он надеялся? А надеялся он на наш русский авось! Безумец! Это же бунт и верная гибель и для него и для Палашки! Что любовь с людьми делает, а? На смерть толкает, но ведь идут же!
Леонид Петрович молчал. Он предполагал, откуда об этом могла узнать баронесса, но никак не мог поверить в своё предположение, – оно пугало его. Чтобы удостовериться в нём, он стал пристально смотреть на коробочку-готовальню, потом показал на неё пальцем и спросил:
- Анна Георгиевна, как я понимаю, именно эту штуку вы называете епишкой.
- Да, это общепринятое ласковое название единого преобразователя ежедневно получаемой и передаваемой информации. Сокращённо – ЕПЕППИ, - пояснила фон Клейс-Ланская.
- То есть, это тот же компьютер, как говорят у нас, но в тысячу раз совершеннее.
От баронессы не ускользнуло, каким пристальным взглядом профессор рассматривает её ЕПЕППИ, и она в свою очередь спросила:
- Сударь, так вы действительно считаете, что всё, о чём я вам сейчас рассказала о Фроле, я получила из своего епишки?
- Я смею считать себя человеком науки, и поэтому в ясновидение не верю, - ответил Саблин. -Учитывая, что у вас везде установлены приборы видео наблюдения, я смею полагать, что они передали вам информацию о Фроле на вашего епишку. Только я не понимаю, как вы сумели её считать с уже выключенного компьютера.
- Сударь, да вы лукавите! - уверено сказала баронесса, прищурив янтарный глаз. - Обо всём вы догадались, но поверить в это боитесь. Кстати, знаете, чем сейчас Фролка занимается? Он снова в оружейной комнате – возвращает эмруп на место. Кучер Егор стоит в коридоре на часах, готовый немедленно предупредить механика о появлении егермейстера Захара. В это время Анисим остановил Захара во дворе и заговаривает ему зубы, а Палашка, которой отец велел сидеть в своей комнате, чтобы она не прослыла соучастницей, горько плачет и боится, как бы Фрол не попался. Ой, да и только! Целая банда! Или вы, сударь, опять мне не верите?
Саблин развёл руками, пожал плечами, боясь того, что если это правда, то тогда ни Фрола, ни Егора, ни Анисима от неминуемого наказания уже никто и ничто не спасёт.
- Почему же вы мне не отвечаете, Леонид Петрович?
- Даже не знаю, что вам сказать, Анна Георгиевна… Может быть, цепочка ваших логических умозаключений такова, что…
Баронесса засмеялась, весело и от души, прервав своего гостя:
- Ой, профессор! Ой!.. - она оборвала смех. - Какая там цепочка, если я всё это вижу!
И она опять легонько постучала себя пальцем по лбу.
Саблин по-прежнему вопросительно молчал, и тогда баронесса сказала:
- Леонид Петрович! А вы разбудили во мне ту сонную лень, заставившую меня отнестись к лживому докладу дворецкого Ферапонта недобросовестно. Хорошо, давайте я ещё развлеку вас. Как говорится в вашем время исчислении, из чисто спортивного интереса! Но для начала скажу, что мы, действительно, способны на то, что вы себе даже представить не можете. Замечу: у нас в империи действует жёсткий закон, запрещающий или ограничивающий дворян в полной мере использовать в быту свои возможности, своё врождённое и привитое «я». Спросите, почему нам это запрещают? Отвечу: чтобы у нас интерес к жизни не пропал. Примитивно поясню: возьмём человека вашего общества, уже набалованного комфортом. Ему не хочется идти в лес, рубить там дрова, нести их домой, потом разжигать в печи огонь для обогрева жилища и приготовления пищи. Зачем ему, если в доме есть центральное отопление и можно воспользоваться газовой плитой, сэкономив свои силы и время, и потратив их на развлечения или банальный диван с телепередачей? В итоге: леса ваш горожанин боится, топор в руках держать не умеет, не силён, не вынослив и ленив. И таких людей у вас масса – беспомощных и зажиревших. И их из года в год становится всё больше и больше! А ещё лет через тридцать, а то и раньше, молодые парни и мужчины будут у вас выглядеть… как там у вас это слово? … беляшами: что талия, что плечи, что попка – одним неприглядным куском. И на голове обязательно наушники. Вот каким будет ваш сильный пол, на треть гомосексуальный. И тогда слабый пол, на ту же треть лесбийский, возьмёт над ним верх! В глобальном смысле. А если у вас в Российской Федерации установится матриархат… - баронесса усмехнулась: - Что будет у вас дальше, – я вам нынче не скажу… Вот для того, чтобы подобной дворянской массы и прочего безобразия у нас в империи не было, наши законники и придумали такой закон, ко всему прочему обязав всех дворян ежедневно заниматься спортивными упражнениями. Вместе с тем, во всех иных ситуациях, не касающихся простого быта, дворяне обязаны использовать все свои способности на благо сохранения и укрепления нашего общества. Поскольку вы не являетесь подданным нашей империи, я имею право отступить от требований запрещающего закона и, совершенно не утруждая себя даже шевелиться, показать вам кое-какие мелочи.
Баронесса сняла тонкий чёрный браслет с запястья левой руки, положила его на стол и затем взглянула на Саблина. Профессор почувствовал: невидимая сила вжала его в кресло и вместе с ним на несколько метров отодвинула от стола, за которым он сидел.
Ощущение было необъяснимым: Анна Георгиевна только смотрела на него – не более, а он, словно сам был «двигателем» этого кресла, и будто сам перемещал его по своей инициативе. Но это было всего лишь ощущение – его насильственно мысленно отодвигали!
- Вот, Леонид Петрович, что касается телекинеза, затронутого сегодня вами в разговоре с Палашкой, - сказала баронесса. - А теперь я вас легонечко стукну!
Саблин ощутил лёгкий толчок в левое плечо.
- А сейчас сильнее! - предупредила она.
Удар в правое плечо был ощутимым, но не прямым, а боковым – щадящим, словно Леонида Петровича размашистой оплеухой хотели сбить с кресла на пол, и он едва удержался.
- Надеюсь, вам понятно, господин профессор, что я могу вас стукнуть с такой силой, что вы превратитесь в мешок из мяса с костями и умрёте на месте?
- Куда более… - ответил Саблин, потирая ушибленное плечо.
- Вот поэтому сударь, мне и не нужна никакая охрана, и я держу своих гайдуков лишь в память о своём покойном муже.
- Как… вы… это делаете? - выдохнул насквозь пораженный мужчина.
Она не ответила, вновь вместе с креслом подвинула его к столу и продолжила:
- Теперь, Леонид Петрович, я коснусь ваших недавних мыслей, так вас занимающих. Увидев зажившую рану на виске у Палашки, вы невольно сравнили её с дельфином. У этого животного, как вы знаете, раны на теле заживают очень быстро, и эта регенерация связана с особенностью его организма, как будто со стволовыми клетками, находящимися в дельфиньей коже. Так как об этом вам более ничего неизвестно, ваши рассуждения о шраме служанки далее не пошли, но замечу: вы провели правильную параллель. Затем, проанализировав нечаянный промах Пелагеи относительно слова «мастерские», вы, профессор, догадались, что там ремонтируют старых или изготавливают новых людей, как из искусственного, так и из натурального человеческого материала. Вы ещё понятия не имеете, каким образом, но поняли, что у нас клонирование, или по-нашему ЭЦИС – это уже давным-давно пройденный этап. Во всяком случае, вы сообразили, что служанка Дарья, присланная вам вместо Пелагеи, это отнюдь не робот, а живой человек, но действующий в заданной ей программе. Не совсем вы попали в десятку мишени, но около семи. Однако в тот момент вас это не испугало, а лишь разожгло в вас ещё бόльшее любопытство. Вы догадались и о том, что о «мастерских» у нас все знают, но пытаются не говорить о них вслух. Причина вам только не понятна. А между тем она примитивна, как ваша искренняя вера в Иисуса Христа. Поясню: о мастерских вовсе не умалчивают, просто само слово «мастерские» у нас является нецензурным. В нашем имперском обществе, как и в вашем, не приветствуются ненормативные выражения. Только у вас за их употребление может быть мизерное денежное наказание, а у нас за ругательства можно в подземных фабриках очутиться и проработать на них на благо отечества два-три года. Почему озвученное мной слово является нецензурным, я вам пояснять не стану – для этого мои слуги есть. Далее: утром, по пути на аудиенцию ко мне, вас сильно заинтересовали мои люстры: каким образом они сами по себе висят под потолками? Ответ вы тоже не нашли, а он так же не сложен, как ваши современные космические ракеты, и добавлю, что мои люстры вовсе не золотые, а из материала в сотни раз дороже и лучше вашего золота. Перед тем, как войти ко мне в кабинет, вас интересовал вопрос о шумоизоляции моего замка и моего двора – уж не колпаком ли они накрыты? Нет ли здесь ещё какого-то одного внутреннего временного пространства? Отвечу: есть, но не для всех. Наконец, ваше желание посмотреть наш город, возникшее от намёка механика Фрола, я нынче ночью удовлетворю. И не переживайте: Фрола, кучера Егора и его брата Анисима я наказывать не стану, хотя бы потому, что ничего дурного ни против меня, ни против нашего государства они не замышляли и старались исключительно из любви к Пелагее. Она, кстати, меня действительно уважает и по-своему любит. Теперь же, профессор, вы находитесь в панике от увиденного и услышанного, и боитесь вообще о чём-либо думать!
Баронесса взяла со стола браслет и надела его на руку. Он засветился и погас.
- О-о-о! - только и вскричал Леонид Петрович.
Минуту или две он приходил в себя, потом спросил:
- Анна Георгиевна, ваш браслет – это и есть ограничитель способностей здешних дворян? Вернее, контролирующий прибор за соблюдением вами запрещающего закона? А браслет на правой руке – тоже?! Да-а-а! Вы воистину из повелителей мира сего! И вы по-прежнему читаете мои мысли?
- Нет, Леонид Петрович. Но догадаться, о чём вы подумали, мне не сложно.
- Да! Теперь я верю, что ваш ЕПЕППИ это всего лишь компьютер! Кстати, можно мне на него поближе посмотреть?
Баронесса передала преобразователь Саблину. Он открыл его: внутри верхней крышечки находился серый экранчик, сплошь усыпанный блестящими, мгновенно перемещающимися игольчатыми точками. Складывалось такое ощущение, что это была жидкая краска-серебрянка, налитая в блюдце и дрожавшая от вибрации. Нижняя часть епишки была похожа на тонкий стеклянный брусочек чёрного цвета. Всё выглядело просто – до примитивности.
Баронесса сказала:
- Отвечая на ваш немой вопрос «Что такое на экране?» – я отвечу: это информация. Только в отличие от меня вы её не видите, не слышите и не усваиваете. Вернее, видите только серо-серебристый цвет экрана и чёрный цвет панели управления, а между тем, вся эта информация цветная, звуковая, текстовая, цифровая, объёмная, движущаяся… В общем, какого вам угодно определения. Профессор, у вас опять такой вид, будто вы попали в берлогу к спящему медведю – растерялись, и не знаете, что вам делать. Хорошо, я вновь вас позабавлю. Давайте используем моего епишку как простую и привычную для вас систему видеонаблюдения.
Она потыкала пальцем в стеклянный чёрный брусочек, и спустя несколько секунд на экране появился кабинет баронессы, где за столом сидела она и Леонид Петрович.
- Такое видеонаблюдение я впервые увидел в 1994 году в Германии, - сказал Саблин. - А то, что и оно, и звуковое общение между людьми может осуществляться при помощи видеокамеры и обычного бытового компьютера, я видел в 2005-м году и тоже, увы, за рубежом.
- Да, в этом плане и ваш бывший СССР, и ваша нынешняя Российская Федерация постоянно отставали от немцев и американцев, начавших заниматься подслушиванием и подглядыванием на расстоянии ещё в середине вашего двадцатого века. Хотите ещё удивиться, профессор?
Анна Георгиевна стукнула ноготком в центр экранчика, и он вдруг молниеносно вырос перед глазами Саблина до размеров экрана среднего телевизора. От неожиданности Леонид чуть было не выронил епишку и воскликнул:
- Чёрт! Это волшебство какое-то!
Он осторожно коснулся пальцем экрана, проверяя, материален ли он, и его палец провалился в поверхность этого экрана как в пустоту.
Профессор отдёрнул палец и опять вскричал:
- Чёрт! Как же это так, сударыня?!
- А так, - ответила баронесса. - Представьте, что это тот же пар, поднявшийся над кипящей водой. Он так же материален, только преобразован в сгущенное и неподвижное состояние, но с изображением. Я вам объяснила примитивно, но, надеюсь, понятно?
- Вполне! Однако!.. И у других жителей вашего города есть такие же епишки?
- У крепостных их совсем нет – ни к чему им, у вольных горожан самые обычные – бытовые. ЕПЕППИ есть только у дворян, и эти преобразователи бывают не только едиными.
- Понятно… У каждого различные, в зависимости от значимости индивида и его положения в вашем обществе: у кого-то самолёт, у кого-то велосипед.
- Удачное сравнение, сударь, - кивнула баронесса. - Однако давайте оставим технику в покое и вернёмся к нашему обычному разговору.
- Куда уж обычнее?! Но сначала ещё один вопрос… Вы не помогаете нам развиваться, потому что не хотите, чтобы мы быстро обленились и стали такими же, как вы? Или, говоря вашим же Эзоповым языком, не отучились ходить в лес по дрова? Поэтому?
- Именно так, сударь.
- Но почему? Для чего?
Анна Георгиевна улыбнулась и ответила:
- Профессор! Вы ведь частенько вставляете в свою речь разные фразы из кинофильмов, не так ли? - и тут она произнесла голосом артиста Алексея Смирнова фразу его киногероя из фильма «Операция «Ы» и другие приключения Шурика»: - «Чтобы ты вел среди меня разъяснительную работу, а я рос над собой!» - и затем добавила: - Вы сами должны себя воспитать, сами должны развиваться, не надеясь на кого-то извне. Однако же мы вас не забываем, и время от времени подкидываем вам гениев, - а потом приказала кому-то: - Эйка! Сеанс окончен!
Большой экран телевизора пропал, серо-серебристый экранчик епишки погас, и его крышка закрылась. Саблин аккуратно положил преобразователь на стол, чувствуя, как по спине бегут холодные мурашки.
- Анна Георгиевна… Вот по поводу телекинеза и прочего… Так умеете делать только вы или все дворяне вашей империи?
-Нет, Леонид Петрович. Так умеют только те дворяне, которым это положено и необходимо по своему знатному происхождению. Не знатные дворяне и тем более простой люд всего этого не умеет, разве что мы им прикажем. Это неумение заложено в них с рождения. И если вдруг, скажем так, по генным причинам это неумение у простых людей неожиданно пропадает, и они начинают чем-то выделяться от всех остальных, то тогда его просто прививают.
- Прививают?
- Да, прививают. Зачем им уметь то, что не нужно? У них и так полная чаша счастья. Низшие сословия знают, что мы можем сделать с ними всё, что нам будет угодно. Наше правительство осуществлять поголовное равенство и отменять крепостное право не собирается. Ни к чему это. Мы – это мы, а они – это они. Мы – господа, они – слуги. Никогда и никаких революций у нас не было и никогда не будет. Что такое революции вы и без меня знаете. Довели ли они вас до добра, сударь? Да и вряд ли наши низы надумают с нами тягаться.
- Куда уж тут! Вы сами будете в горячей ванне сидеть, а ваши топоры без вашего участия головы рубить. А генные причины, как я понимаю, это потомство от господ и крепостных? Если по желанию первых оно рождается от вторых естественным способом? Ясно… Скажите, Анна Георгиевна, почему вы не сняли свой браслет и без всяких бесед со мной сразу же не узнали, кто я, и что из себя представляю?
- Но разве это было бы честно с моей стороны, профессор? Вы уже один раз заметили, что совесть некоторым из нас присуща. Меня воспитывали уважать людей, не дающих повода для того, чтобы копаться у них в головах без нужной надобности.
- Конечно… Нет никакого интереса общаться с человеком, зная всю его подноготную.
- Не хотите ли вы сказать, Леонид Петрович, что я всего-навсего развлекалась с вами? - голос баронессы посуровел.
- Да, у меня была такая мысль. Но когда вы сказали, что не станете наказывать Фрола, Егора и Анисима, я от неё отступился. Ведь даже если вы и развлекались, то зла мне не причинили. Зато я теперь знаю, что способен на решительный поступок, что теперь ничего не боюсь, и мой мозг ещё больше активизировался. За это вам преогромное спасибо, - профессор встал, уважительно поклонился баронессе и сказал: - У меня есть вопрос на счёт крепостных людей… Они в вашем Старом Старом Городе смертны, или как их господа захотят?
- Вы сами ответили на свой вопрос, но замечу, что лишить человека жизни, пусть даже своего крепостного – это преступление и нарушение закона. А за его нарушение, в отличие от людей в вашем времени исчисления, у нас в империи отвечают все, невзирая на ранги и своё положение, включая Председателя Дома Правительства. И последствия, сами понимаете, плачевные.
- А вольные горожане смертны?
- Слово «вольные» говорит само за себя.
- То есть, как обычные люди – смертны. Понятно… И с крепостными тоже всё понятно… А я ещё думаю: почему ваша Пелагея не знает элементарных слов: деньги, банк, бог… Понятия не имеет о загробном мире и прочих вещах.
- А зачем ей это, Леонид Петрович? Зачем нужен её мозгам весь этот мусор?
- Да… конечно. У неё в голове только полезная информация. Ведь они – это они… Вы своих крепостных специально ничему другому не учите.
- Тут вы не правы, профессор. В школе им рассказывают о разных религиях и их учениях. Они просто об этом сразу же забывают. Больше скажу: они даже толком не знают, что такое смерть. То есть, теоретически знают, но не более. Покойников никто из них никогда не видел.
- Даже по телевизору?
- Даже по телевизору. Ибо во всех наших кинофильмах, где есть убийства, людей убивают не так, как у вас. Не из примитивного оружия примитивными свинцовыми пулями и последующей кровью. У нас киногерои, поражённые оружием, просто исчезают. Вспомните, как в некоторых ваших фантастиках: выстрелили в человека, и он исчез. Хотя, раненых у нас показывают.
- Хотелось бы посмотреть ваши фильмы. Вы же знаете, сударыня, что я киноман.
- Кто вам запрещает? Телевизор у вас есть. Смотрите, хоть не переставая.
- Но если в отличие от крепостных вольные горожане смертны, то они…
- Когда их срок подходит к концу, их увозят, - перебила Анна Георгиевна.
- А как же охота? - спохватился профессор. - Ведь ваши крепостные ходят на охоту! Значит…
- Нет, не значит, - вновь перебила баронесса. - На наших охотах не убивают животных и птиц, если вы опять хотите спросить о том, почему крепостные и вольные горожане ничего толком не знают о смерти. Наше охотничье оружие только на некоторое время парализует добычу. Потом она приходит в себя и улетает или убегает. Охота и рыбалка – это у нас развлечение.
- То есть, как у нас в большинстве европейских стран: поймал рыбку, сфотографировался с ней, и выпустил её назад в реку.
- Верно, профессор. У нас слово «исчез», заменяет слово «умер». Это так же закономерно, как у вас немецкое слово «калькулятор», в своё время заменило наше русское «счёты».
- Анна Георгиевна, уж если мы коснулись смерти, то возникает вопрос и о рождении: как же рожают ваши женщины?
- Могут естественным образом, а могут и другим способом, но я вам о нём, Леонид Петрович, рассказывать не стану. Скажу лишь, зачем он придуман: чтобы женские организмы раньше времени не изнашивались.
Это было сказано таким тоном, что историк понял: спрашивать о деторождении больше не следует. Видимо, оно здесь связано с уже услышанным им словом «ЭЦИС».
Профессор указал на браслет баронессы – перевёл тему:
- Сударыня, если я верно догадался, то ваши браслеты – это не только контрольный прибор за соблюдением вами запрещающего закона, но ещё и защита от других дворян?
- Вы правильно догадались, Леонид Петрович.
- А вашей всемогущей знати не сложно общаться меж собой?
- Не сложно. Мы общаемся на равных. В упомянутом мной Имперском законе «О наручных браслетах» чётко указано, когда, для чего, при каких определённых обстоятельствах и условиях дворяне могут их снять. - Баронесса улыбнулась своим мыслям: - И некоторые господа порой снимают, если им каждое утро надоедает кушать трюфеля и хочется печёной картошки. Однако, опять же повторю, при определённых обстоятельствах и условиях.
- Видимо, когда им хочется подраться, - уверенно сказал Саблин.
- И всё же вы не зря доктор наук! - похвалила Леонида фон Клейст-Ланская.
- Из-за чего же они дерутся? И, как я опять же понимаю, слабый пол от сильного не отстаёт?
- У вас и впрямь достойные мозги, Леонид Петрович. А дерутся они по той же причине, что и у вас в Российской федерации: мужчины из-за женщин, женщины из-за мужчин.
В это время епишка опять залился ритмичной музыкой. Саблин уже знал, что это баронессе даёт о себе знать главный гайдук Данила.
- Ну что? - спросила Анна Георгиевна, наверняка зная, зачем тот её беспокоит.
- Госпожа баронесса, докладываю точно в срок: пришёл ответ на ваш запрос по Ферапонту. Его заберут через два дня-с, ровно в полдень.
- Хорошо. Сейчас же сделай ещё один запрос на биржу относительно нового дворецкого. Или, может, сам хочешь им стать?
- Нет, госпожа баронесса! Не хочу-с! Мне и на моём месте тепло!
Данила отозвался хотя и вежливо, но с присущей сильному мужчине грубостью. Его отказ выглядел даже вызывающим, но барыня своего холопа почему-то не приструнила – сказала:
- А ежели я тебе прикажу?
И хотя в её голосе появилась строгость, по лицу было видно – шутит: гайдук, хоть и главный, но должность дворецкого не потянет, разве что привить ему качества старшего лакея.
- Тогда чё ж… - замялся гайдук. - Ежели прикажите… Я готов исполнять службу!
- Ладно, Данила. Неволить не стану. Скажи Анисиму Коврову, что пока мне не найдут нового дворецкого, он будет за Ферапонта. Справится – отблагодарю.
- Скажу-с! Спасибочко, госпожа баронесса!
Вот так. Жизнь во владениях Анны Георгиевны фон Клейс-Ланской текла своим чередом на уровне привычного однообразного быта. Ничего особенного не произошло: госпожа жила в своё удовольствие, старалась не скучать, лениво заботилась о своих крепостных и давала им указания. Они их добросовестно выполняли, тоже по-своему счастливо живя и не особо охая.
Появление иновременца никак не изменило этот давно устоявшийся быт, разве что принесло беспокойное оживление в жизнь некоторых: Егора, Аграфены, Анисима, Пелагеи и Фрола, да поставило крест на карьере дворецкого Ферапонта. Но это, как говорится, частности.
«Ещё день-два баронесса и её племянница будут от скуки или ради интереса развлекаться со мной и с Женькой, а потом нас как пить дать отправят домой, - думал Леонид Петрович. - Кому мы здесь нужны, с нашим-то развитием? До дворян нам – как до Марса, разве что это развитие нам привьют. Б-р-р-р! Не хотелось бы быть подопытной крысой! Разве что в крепостные нас определят, чего опять бы очень не хотелось…»
- Что же теперь будет с Ферапонтом, Анна Георгиевна?
- Поедет в Древнейший Город и станет там последним рабом. Не жалейте его, профессор. Он заслуживает этого. Уж коли я воспользовалась возможностью снять браслет и залезла в голову к вам, то я заодно заглянула и в череп Ферапонта. Его мерзкие извилины сейчас трусливо мечутся и не знают, как выплыть из лужи лжи, разлитой им. У него действительно безответная любовь к Пелагее. А на той фабрике, куда он с моего ленивого согласия собирался отправить Палашку, у него служит родной младший брат Кирилл. По просьбе Ферапорта и в силу своей профессии он привил бы Палашке любовь к дворецкому – это всего лишь один маленький царапок и два дня лечения. Далее Ферапонт полагал, что я судьбой своей служанки интересоваться не стану, и он через месяц, опять же при помощи брата, добьётся смягчения наказания, а потом и отмены его. Давайте сменим тему, сударь, не хочу об этом… Что с вами?
- Это невозможно, - прошептал профессор. - Любовь нельзя привить как прививку. Нельзя… Впрочем, если учесть, что это некий комплекс биологических процессов…
- Вы опять сами ответили на свои сомнения. Это возможно.
- Но ведь это преступление! Это страшно!
- Неужели? Что же, давайте возьмём ваше время исчисление. У вас сейчас люди повсеместно пользуются беспроводной спутниковой связью – сотовыми телефонами, как вы их называете. Теперь это в порядке вещей. Никому не удивительно разговаривать по маленькой коробочке с человеком, находящимся в другом городе или же вообще в другой части света. А скажи об этом вашим людям лет пятьдесят назад? Кто бы поверил? Сочли бы за тихого сумасшедшего. Сто лет назад за такие мысли вас бы упрятали в дом для буйно умалишённых, а во времена инквизиции, уже упоминавшиеся сегодня, с вами вообще бы совершили акт веры. Или вы, сударь, думаете, что с вами поступили бы по-другому? Вряд ли. Костёр вам был бы обеспечен. И разве это не преступление? Разве это не страшно?
- Я уже понял, Анна Георгиевна, почему вы не боитесь говорить со мной откровенно, - сказал Саблин после некоторого молчания. - Расскажи я о вашем времени исчисления у нас – кто же мне поверит?! А если начать настаивать, то к психиатру направление точно выпишут. Сударыня, а когда мой брат встретится с вашей племянницей?
- Я не стану отвечать на ваш вопрос, господин профессор. Всему своё время.
Леонид Петрович вздрогнул при этих словах, а баронесса фон Клейст-Ланская, вновь закурив и предложив Саблину составить ей компанию, продолжала:
- По-моему вас интересовали наши товарно-денежные отношения?
- Да, меня заинтересовало это. У вас, в самом деле, нет денег?
- Конечно же, есть, но не в том виде, в каком они приняты у вас. Экономика вечна. У нас всеми подобными вопросами занимаются специальные люди из высших сословий, а другим – низшим, о деньгах знать совсем не обязательно. Зачем засорять им мозги ненужными знаниями. Если сей вопрос будет вас интересовать и дальше, и я сочту это необходимым, то вас просветят по этому поводу наши специалисты, согласны? Ну, а если не сочту нужным – не обессудьте. А теперь, когдая более-менее удовлетворила ваше любопытство, удовлетворите и вы моё. Затем я вас и позвала. Расскажите мне всё, что вам известно о Второй мировой войне. И не смотрите на меня удивленными глазами с окаменевшим в них загнутым вопросом, зачем я хочу послушать об этой войне от вас, если мне и так всё может быть о ней известно, коли я захочу?
- Как я убедился, вы и так много знаете о нашем времени. А мало кому известным советским боксёром Василием Серовым и социалистическим лозунгом «Решения КПСС – в жизнь!» вы меня просто сбили с ног. Если не секрет, откуда вам известно о Серове?
- От моего мужа. Он был страстным поклонником бокса. По служебной надобности он бывал в Германии. Чаще всего Карл добирался до неё и возвращался обратно через СССР. И вот он, будучи в Ленинграде, выкроил время и посмотрел один бой Серова. Приехав, Карл показал мне запись этого боя и сказал: «Аннушка, если Вася не погибнет в предстоящей войне с фашистами, он будет мировым мастером!» А Вася взял да и погиб в 41-м… Так вы будете рассказывать мне о войне, Леонид Петрович?
- Извольте. Коли мои знания вам нужны, значит, вы преследуете определенную, нужную вамцель. Постараюсь быть не нудным и кратким, ваше сиятельство. Итак, слушайте…
Четыре часа доктор исторических наук Саблин читал лекцию своей собеседнице о войне. За это время они трижды пили кофе, легко закусили и выкурили множество сигарет. Баронесса была замечательным слушателем, и если ей случалось что-то уточнить или спросить, она, как послушная студентка, поднимала вверх руку.
Только однажды, когда Саблин коснулся Йозефа Менгеле, проводившего опыты на узниках лагеря Освенцим, Анна Георгиевна не выдержала и возмущенно перебила профессора:
- Надеюсь, вы нашли и казнили эту гадину?
Услышав, что «Ангел смерти» ушёл от ответственности, жил в Бразилии до 1979 года и будто бы утонул в море от приключившегося с ним инсульта, баронесса гневно воскликнула:
- У нас бы такого не произошло! Нет!!
Наконец, утомившийся Саблин выдохнул:
- Вот вкратце и всё! А если подробно, то…
Фон Клейст-Ланская будто невзначай сказала:
- В вашей царской России за большие заслуги перед государством простому человеку могло быть пожаловано дворянство, не так ли, профессор? У нас в Городах аналогичный закон тоже есть. - Саблин понял её, закусил губу, а баронесса продолжала: - Знаете, почему я попросила вас рассказать мне о той ужасной войне? Нет, не только затем, чтобы понять вас окончательно как учёного мужа и человека вашего времени исчисления, но чтобы полностью понять и последний поступок своего супруга. Признаюсь вам, сударь, я никогда не лезла в его голову и другим не позволяла, разве что своему отцу перед нашей свадьбой. Папе я не могла отказать, потому что папа – это папа, и ещё потому, что в этом сложилась определённая необходимость. Хотите послушать, как я вышла замуж за Карла, как мы с ним жили, и как жила моя семья в то время? Послушать и сделать для себя ещё некоторые выводы о том, какие мы есть?
- Сочту за честь, Анна Георгиевна.
- Тогда слушайте: с рождения и до своего замужества я вместе с родителями и с сестрой Анастасией, младшей меня на полчаса, жила в столице, в Городе Правительства. Как и во всех других городах нашей империи в нём своё время исчисления, свои многомерные пространства, свои гиперуровни, стандарты жизни и прочее. Едва мне исполнилось 18 лет, как ко мне толпами стали свататься разные знатные дворяне, но ни один из них по сердцу мне не приходился, и я всех отвергала, за что получила в мужском обществе прозвище «Ледышка». Не отступался от меня лишь князь Алефтинов-Арапов. Он и поныне заглядывается на меня, и по старой дружбе поставляет мне своё замечательное вино, которым вы, профессор, с удовольствием напились в моей дорожной карете. И, кто знает, может быть со временем у нас бы и сложились отношения, и я бы за него вышла, да вмешался случай. Однажды – это было по вашему время исчислению 18 декабря 1721 года, за пять дней до того, как Сенат по приказу Петра преподнёс Екатерине титул «императрица», мой папенька, находясь в отпуске, решил посетить Россию. Вы ведь, конечно же, помните, Леонид Петрович, что в том году как раз окончилась длительная Северная война, и после подписания Ништадтского мира Россия приобрела статус империи? Помните… Хорошо… Мы собрались всей семьёй, погрузились в ЛАПП и отправились в путь. Надеюсь, что из моей предшествующей истории об инквизиторском костре вы, профессор, уяснили, что в ваши прошлые времена, где все события уже произошли, и где уже ничего нельзя менять, мы по-прежнему летаем на своих аппаратах и утруждаем себя ходить пешком только лишь в ваш последний изменчивый двадцать первый век.
- Уяснил, сударыня.
- Прекрасно. Итак, наше приключение обещало быть просто забавным, не более…
Баронесса рассказывала, доктор слушал её и словно наяву смотрел кинофильм в кинотеатре: время Петра Великого… Санкт-Петербург…
Шумная ассамблея в доме высокого сановника. Ярко горят свечи. Публика во всей свой красе: нарядные камзолы, пышные декольтированные платья, длинноволосые буклированные парики, напудренные причудливые причёски… В воздухе – стойкий запах табака, вина, закусок. Царит дух праздника. Присутствует сам государь Пётр, его верная вороватая рука Меньшиков, герцог Голштинский и прочие лица из Петровской свиты. Государь, кажется, нынче не в духе, чем-то озабочен. Но вот, вроде бы, он заставил себя встряхнуться, повеселел и захотел танцевать. Он видит молодую графиню Татищеву и ангажирует её на польский танец. Интересуется, кто она и откуда, и почему он видит её впервые. Анна преподносит ему заранее заготовленную легенду: дескать, она дочь купца Савина. Пётр шутливо грозится: надо бы выговорить её отцу за то, что он скрывал от его глаз сию красивую девушку, к тому же умеющую так превосходно танцевать, и велит ей с отцом завтра же в полдень прибыть к нему на аудиенцию1. Графиня обещает быть, зная, что нынче ночью купец Савин, его жена и дочь-красавица по недогляду пьяного истопника отравятся угарным газом и отойдут в мир иной. По окончанию полонеза Пётр целует её в губы – он уже к радости молодых кавалеров ввёл эту традицию на ассамблеях. К нему подскакивает Меньшиков и что-то шепчет на ухо. Государь хмурится, приказывает всем веселиться до упаду и в сопровождении князя и ещё двух приближённых уходит.
Снова объявляют танец, снова звучит музыка. Теперь графиню приглашает молодой статный офицер, и по окончанию англеза вдруг шепчет ей:
- Я люблю вас! Станьте моей женой!
Она чуть было чувств не лишается от такой чудовищной наглости. Однако любопытство к решительному кавалеру всё же её обует. А как же нет? Она с ним во время танца даже словом не обмолвились, а он неожиданно признаётся ей в любви и делает предложение руки и сердца. Но в то же время он застенчив и в отличие от другой молодёжи не осмелился поцеловать её в губы, по старинке поцеловав ей руку. Он вновь и вновь приглашает её танцевать, изобретательно не подпуская к ней всех других кавалеров, и Анна видит, что они побаиваются этого горбоносого ловкого мужчины. Юная графиня уделяет ему время, и теперь они знакомятся. Молодой человек называется прусским бароном, состоящим на военной службе у российского императора. В перерывах между англезами они болтают о всяких пустяках (как и принято у молодёжи при знакомстве), но обоим становится ясно: пустяки – не их уровень, и тогда они касаются других занимательных областей: искусства, жизни общества и политики, каждый находя в своём собеседнике себе достойного, и отмечая стремительность в нахождении между ними общего языка. После аллеманда графиня и барон уже откровенно затрагивают вечную тему полов. Карл фон Клейст умён, тактичен, ненавязчив, довольно хорошо говорит по-русски, хотя и с акцентом, и произношение у него оставляет желать лучшего, но его намерения в отношении девушки смотрятся очень серьёзными. Его горящий взгляд она запоминает на всю жизнь. Эти глаза могут обмануть кого угодно, но только не её. Хотя в ином времени исчисления способности девушки не такие безграничные, как у себя дома, она, разумеется, всё равно без малейшего труда может заглянуть в мысли этого мужчины и выяснить его суть. Может, но… не хочет. Из-за симпатии к офицеру молодая графиня боится вдруг разочароваться в нём. Тем временем шумная ассамблея продолжается: струнный оркестр валторнистов герцога Голштинского старается изо всех сил, танцы сменяют друг друга, веселье с каждой выпитой чаркой разгорается, многие пьют уже без
аудиенцию1 - по сведениям историков Пётр I очень хорошо танцевал и особенно приветствовал умение танцевать девушек, тем самым официально повышая статус женщины и устанавливая её значимость в мужском обществе.
меры, так как тосты сыплются один за другим и игнорировать их не принято. Анна замечает, что пьянство барону не нравится. Она спрашивает его напрямую, так ли это, и он признаётся – да, так! Карл говорит ей, что поскольку она самая красивая из всех присутствующих дам и лучше всех танцует, то, по его наблюдениям, хозяин дома хочет вручить ей цветы и выбрать её царицей бала. Сказав это, он мрачнеет, потому что отсюда следует, что с момента избрания её «царицей», она должна будет отдать своё внимание остальным гостям, а не только ему – так заведено. Хозяин дома уже идёт к ней через весь зал с живой розой – её только нынче утром вместе с другими цветами привезли для ассамблеи из Голландии. И тогда Анна, жалея чувства Карла, вынуждена на короткое время стать той, кто она есть, мысленно приказывая сановнику вручить розу и избрать царицей бала находившуюся рядом с ней дворяночку, надо сказать, тоже привлекательную особу и тоже хорошо умеющую танцевать.
Карл удивлённо шепчет Анне:
- Как вы это сделали, сударыня? Кто вы?..
- Обычная девушка, - отвечает она, но он не верит ей:
- Простите, Аннушка, но ясность вашего ума и ваши недавние суждения в нашем разговоре не могут исходить от обычной девушки!..
Публику вновь призывают к винопитию, старательно выполняя наказ императора веселиться «понеже ноги держат».
Барон опять доверительно говорит графине:
- Я использую разные ухищрения, чтобы не пить вина, и всё равно уже пьян. Вы же, сколько бы ни пили – совершенно трезвы! - и снова задаётся вопросом: - Кто вы?..
Анна не отвечает, замечая, что в их сторону – и это уже не первый раз за вечер – посмотрел господин Бутурлин – один из министров Тайной канцелярии. Он что-то говорит стоящему рядом с ним мужчине в строгом сером камзоле и в парике аллонж. Графиня вновь вынуждена включить свои способности и услышать слова корифея сурового сыска:
- Видишь у окна прелестную деву и рядом с ней кавалера с носом коршуна? Девица нынче приглянулась сыну хозяина дома. Он хотел её на танец пригласить, а этот кавалер его отвадил, да ещё как и дерзко-то! Что за мода, нарушать указ государя и запрещать танцевать с дамами? Поди-ка, голубчик, вразуми этого курляндского огольца, да скажи ему, что …
Анна не даёт генералу окончить мысль и посылает в его голову приказ: «Немедленно забудьте о нас! Лучше пейте!»
Бутурлин замирает на полуслове:
- О чём это я, бишь, Григорий?
- Не знаю, Иван Иванович! - разводит руками мужчина в сером камзоле.
- Ах, да! - вспоминает Бутурлин. - Давай-ка выпьем венгерского!
Не дожидаясь окончания ассамблеи, Татищевы решают уйти. Барон вызывается проводить Анну, обещая следовать за графской каретой в своих санях. Опять же, жалея его чувства – ведь они видятся первый и последний раз – графиня просит разрешения у отца и матери ехать с бароном. Они не возражают. Карл в восторге. Они едут вместе. Мужчина не может оторвать от неё глаз и по приезду к дому, где гостят Татищевы (у таких же путешественников, как и они сами), барон вновь просит её стать его супругой. Да, Карл ей очень нравится, но она всё же отказывается не только от его предложения о замужестве, но и от следующей встречи с ним, печалясь в душе, что он иновременец и тевтонец.
Ранним утром семья Татищевых едет в Москву. Едет, как и полагалось по тому времени, на лошадях, имея интерес познакомиться со всеми «прелестями» русского зимнего путешествия и приказав своему ЛАППу быть неподалёку невидимым в небе. Анна грустит, вспоминая Карла.
Маменька спрашивает у неё:
- Ты влюбилась, Анечка?
- Не знаю, матушка, - отвечает она. - Так и щемит сердечко.
Отец хмурится:
- Он иновременец! - и приказывает девушке: - Не думай о нём, доченька, забудь! Ему в своём времени уготована другая знаменитая судьба. Я знаю.
Анна покоряется и больше не вспоминает о прусском бароне.
К вечеру юная графиня замечает фон Клейста на одной ямской станции, где остановились Татищевы для смены лошадей. Она делает вид, что незнакома с офицером и сама приказывает себе не думать о нём. К обеду второго дня девушка вновь видит молодого человека, отмечая, что он прячется от неё в самом тёмном углу комнаты постоялого двора и старается не попадаться ей на глаза: он тайно едет за ней! Через двенадцать вёрст на следующей остановке графиня уже сама ищет барона и находит его прижавшимся спиной к тёплой печи. Карл похож на сосульку, готовую рассыпаться от холода.
Анна спрашивает:
- Почему вы преследуете меня?
Офицер тихо отвечает, что он всего-навсего едет в Москву по делам службы, однако тот час стыдится своей лжи, просит прощения и поясняет, что на зимних дорогах могут оказаться лихие люди или волки, а он поклялся оберегать девушку и её семью от всех возможных неприятностей до самого их дома. Анна уверяет Карла, что в его защите ни она, ни её семья не нуждаются: они сами могут постоять за себя и запрещает ему ехать следом за ними.
- Как вы узнали, что мы уезжаем в Москву? - напоследок интересуется она.
Барон пожимает плечами и не может дать ей ответа. Она холодно прощается с ним.
Путешествие Татищевых продолжается.
- Однако же в настойчивости этому горбоносому пруссаку не откажешь! - спустя некоторое время похвально замечает папенька. - Но теперь, Аннушка, тебе не в чем его упрекнуть – барон едет не за нами, а впереди нас! Каков шельмец!
Маменька улыбается отцу:
- Я в молодости тоже знала одного такого же настырного мужчину. И до чего же горяч был – никого ко мне не подпускал. Чуть что – сразу в дуэли! И ведь ведал, задира, что его за них по головке не погладят, да ему всё равно было: лишь бы кроме него никто меня даже мизинцем не коснулся! А как посмотрит на балу, так сердце и обрывается...
Анна с младшей сестрой прячут лица в пушистых мехах, скрывая улыбки, зная, о каком горячем задиристом мужчине сейчас говорит их мать – о папе.
- Ну-ну! - хмурится отец. - Ты, душа моя, меня с этим бароном-то не равняй!
- Я не равняю, милый мой, - соглашается маменька. - Немчик какой-то! Фи! Что с него взять: конь, шпага да два пистолета, - и вздыхает: - Хоть бы разбойники на нас напали, что ли? Дали бы барону отличиться. Вот же не везёт ему, бедному…
Анна тоже вздыхает, но не как маменька – печально и заставляет себя заснуть, вновь видя во сне недавнюю ассамблею.
По приезду в Москву Татищевы останавливаются у знакомого князя, уже год живущего в этом времени исчисления и имеющего к нему свой повышенный интерес. Фон Клейст действительно провождает их до самого княжеского дома и затем пропадает. В Москве путешественники долго задерживаться не собираются, полагая, что для знакомства с городом и его жителями двух суток им вполне хватит.
Возвращаясь на второй день с прогулки, Татищевы видят из окна кареты три отрубленных человеческих головы, насаженных на колы: одну уже истлевшую и две свежих, вчерашних.
Настя брезгливо морщится:
- Фу! Наши нынешние имперские тираны в сравнении с государем Петром – овцы.
Маменька замечает:
- Какова эпоха – таковы и нравы. Однако и в нашем Древнейшем Городе лет сто назад было нечто подобное. А кнутом, как я знаю, там и сейчас преступников охаживают.
Папенька поддерживает разговор и тоже говорит о Петре:
- Этот тиран, или как о нём тут шепчутся в народе – подкидыш и сын немки, со всеми его преобразованиями в государстве, выстроенными на насилии, костях и крови, ещё долго будет будоражить умы учёных здешнего времени исчисления. Для одних Пётр навсегда останется великим реформатором, для других антихристом, принёсшим на русскую землю больше зла, нежели пользы. Однако верно одно: без таких тиранов, действующих по принципу «Добиться результата любой ценой», – не может быть создано ни одно сильное государство, - и обращается к старшей дочери: - А ты, Аннушка, что примолкла? Что ты об этом времени думаешь?
Но она словно не слышит отца и просит его и маменьку:
- Папа! Мама! Давайте не полетим домой в ЛАППе! Поехали на лошадках!
Родители переглядываются и… соглашаются.
Близится московская ночь. Мороз поддаёт своего студёного жару. Температура опускается до минуса сорока двух, но в княжеском доме печи хорошо натоплены. Анне не спится. Обхватив колени руками, она при свете свечи сидит на кровати и понимает, что не может с собой совладать, невольно думая о Карле. В спальную входит маменька и заставляет её принять снотворное. Утром следующего дня, в девятом, уже светлеющем часу, Татищевы отправляются домой по дороге на Ярославль. Она укатана на редкость замечательно, потому что по ней буквально вчера прошли три тяжёлых рыбных обоза с Волги, и посему путешественники едут быстро, а не как законом предписано – двенадцать вёрст в час. Даже повизгивание снежной колеи под полозьями деревянных саней кареты раздаётся не под ними, а с опозданием – позади них. Как тут не вспомнить Гавриила Геракова: «… ямщики молодцы, лошади хороши».
Удалой ямщик покрикивает на лошадей:
- Поспешай, родимые! Гойя! Гойя!
Он, кстати, тоже не иновременец. Он оттуда же родом, откуда и сами господа Татищевы – из Городов. Только он не дворянин, а из крепостных людей князя Малахова, давшего в Москве приют графу и его семье. Ямщику замёрзнуть не велено, да он и сам, даже если захочет – не сможет: ему и минус пятьдесят пять градусов нипочём, хоть он голышом будет!
Позади уже около суток непрерывной езды на перекладных, проехали около ста десяти вёрст, за окном кареты – минус тридцать четыре градуса, и окостеневшая природа белым бела от трескучего мороза. Собственно, нет никакого удовольствия путешествовать в такую пору в промёрзшей повозке, но только не Татищевым. И не потому, что на них надето нижнее бельё с подогревом. Они его даже не включили, ибо граф, считающий, что самая предпочтительная температура для человека – это плюс восемнадцать, прилепил к потолку кареты обогреватель размером с коробок, и поэтому в ней тепло, как в салоне автомобиля 21 века.
- Ты, сударь мой, видимо, нас зажарить нынче хочешь? - сетует маменька в адрес папеньки, расстёгивая шубу, и приказывает обогревателю убавить своё тепло до плюс шестнадцати, хотя стоит заметить, что в каких-либо обогревающих устройствах Татищевы вообще не нуждаются в силу уникальных особенностей их биологических организмов, способных запросто переносить любой немыслимый холод, хоть абсолютный ноль температуры. Обогреватель для них – это элементарная человеческая потребность: если он есть, так пусть работает и создаёт комфорт.
- А он ведь нас догоняет! - говорит вдруг папенька. - И догонит к следующему постоялому двору! Каков всё-таки упрямец этот барон! Даром, что пруссак!
Маменька мысленно спрашивает Анну на своём кодовом женском языке: «Это ты его за собой позвала?» «Я вчера только думала о нём, но не более», - также мысленно отвечает ей дочь.
- Можете и вслух болтать, - замечает граф. - Не стесняйтесь. Я вас слушать не стану. Однако прогонять сейчас офицера будет нечестным – он попросту замёрзнет.
Пока на станции меняют лошадей, Анна изъявляет желание подышать свежим воздухом. Не задумываясь о том, что её появление в декольтированном платье на жгучем морозе будет крайним удивлением для крепких мужиков-ямщиков в тёплых овчинных тулупах, весело и забористо ругающих ядрёную стужу, она хочет выйти из кареты, но мать её останавливает:
- Анна! Ты забыла, что мы не дома? Ещё бы нагишом вышла! Шубу из приличия надень! - и понимающе ворчит вслед дочери: - Воздуху ей, видите ли, захотелось! Совсем голову потеряла от своего пруссака! Ой-ёй-ёй…
Лошади сменяны, можно ехать, но Анна медлит и просит родителей подождать ещё чуть-чуть. Спустя четверть часа появляется и Карл. Догнал всё-таки!
Он верхом. Его заиндевевший конь вот-вот падёт. Сам мужчина – воплощение белого снега. Графиня и барон встречаются взглядами. Он смотрит гордо, с достоинством, даже с вызовом, дескать, что русскому хорошо, то немцу смерть – это не обо мне! Дескать, ни ваше безразличие ко мне, ни мороз, ни что бы там ни было, не сломят моих чувств к вам! Однако же надолго ли хватит его страсти и сил? Анна садится в карету, и Татищевы вновь устремляются в дорогу.
Младшая Настя закрывает глаза и на несколько минут замирает, отчего её лицо становится белым мрамором. Потом она мысленно говорит старшей сестре: «Аннушка! Похоже, что если барону сейчас не дадут повозку с лошадьми, или хотя бы даже одну лошадь, он разгромит весь постоялый двор! Уже несговорчивому смотрителю оплеуху отвесил и шпагу из ножен выхватил! А как он ругается-то страшно!»
Мать сурово одёргивает её вслух:
- Анастасия! Прекрати! Нашла себе развлечение – подглядывать и подслушивать!
- Я же всего на одну секундочку, матушка! - открыв глаза и делая их наивно-глупенькими, оправдывается Настя, но маменька всё равно грозит ей пальцем, а затем предупреждает старшую дочь:
- И ты не смей! Смотрю, уже подумываешь об этом!
Отец усмехается: он тоже поинтересовался происходящими событиями на станции и, как видно, решительность Карла фон Клейста ему импонирует. За оттаявшими окнами тёплой освещённой кареты проплывают верстовые столбы, по указу Петра «крашеные и подписанные цифрами». Время бежит вровень с лошадьми, давая путешественникам различные темы для бесед. Карл фон Клейст то пропадает из виду, то вновь нагоняет Татищевых. Другой бы давно уже спёкся, а этот всё ещё держится, вызывая к себе заслуженное уважение.
Наконец, они сворачивают с главного тракта к ближайшей дороге, ведущей в их время исчисление, ведь в него ведёт не только та дорога, по которой пришли в Города братья Саблины. Татищевы покидают карету, прощаются с ямщиком, благодарят его за честную службу и идут пешком, минуя временной барьер.
Ямщик вытирает глаза рукавицей, машет им вслед рукой и просит графа:
- Передайте мой низкий поклон Родине, ваше сиятельство! - затем лихо разворачивает лошадей, зычно гикает и несётся назад, к службе у своего князя.
- Передам! - твёрдо обещает вознице граф. - Обязательно передам!
Да и как не пообещать? Как не уважить этого доброго мóлодца? Поклон Родине – дело святое, и передать его почётная обязанность каждого русского человека, будь ты хоть граф, хоть самый последний холоп. Может быть, когда-нибудь этот ямщик и вернётся домой, а, может быть, и нет. Так или иначе, пусть у него на сердце, не забывающего о родимой стороне, будет спокойно.
Спустя минуту, к повороту подскакивает барон фон Клейст. Он опять верхом, но его лошадь упрямится, крутится на месте и не хочет следовать за уходящими Татищевыми. Барон бросает её и тоже идёт пешком. Лошадь уносится следом за удаляющейся каретой. Карл старается не отставать от идущих впереди него людей, но ему становится идти всё труднее и труднее, и вот он падает. Встаёт и снова падает, встаёт и падает, встаёт и падает. Временной барьер не пускает его, отталкивает назад, и мужчина, как ни старается, никак не может его преодолеть. Он не понимает, что происходит. Переполненный отчаянием, барон выхватывает шпагу и начинает рубить перед собой воздух, но клинок шпаги с высоким звоном ломается на мелкие кусочки. Однако Карл не сдаётся, вступая с невидимым противником в смертельную схватку. Он пускает в ход всё своё воинское умение и всего себя. В ход идут пистолеты, кинжал, руки, ноги, короче, всё, что идёт в рукопашной. Но на помощь офицер не зовёт, и только совсем обессилев и упав на дорогу, он нежно шепчет: «Анечка…» Ему уже не подняться – он замерзает.
Граф вызывает свой ЛАПП, и тогда Анна падает перед родителями на колени:
- Папенька! Маменька! - умоляет она. - Отдайте меня ему в жёны!
- Ты хочешь стать простой дворянкой и будешь жить с иновременцем? - спрашивает граф.
Девушка молчит и чуть ли не плачет – она станет, она будет!
Тогда отец смотрит на лежащего без движения Карла, поднимает взглядом полуживого мужчину на ноги, приводит его в чувство и спрашивает:
- Барон! Вы пойдёте за Анной?
- Куда угодно пойду, - шепчет тот. - Хоть на смерть!
- Ну, до смерти-то ещё, ох как далеко! - отвечает Татищев. - А как же ваша воинская присяга?
- А я Российской империи изменять не намерен! - говорит офицер. - Что до государя, так он и без меня обойдётся!1
Граф глядит на супругу: она согласно прикрывает веки, и тогда он говорит барону:
- Карл! Ступайте к нам!
К удивлению фон Клейста неведомая невидимая сила отпускает его тело, и ноги легко несут его к Татищевым.
Он подбегает к Анне, смело обнимает её за плечи и повторяет:
- Куда угодно за тобой пойду!
- Однако же вы не только клёст, но ещё и орёл! - улыбается граф. - Сразу же добычу в когти схватил!
- Она не добыча – она любовь моя! - признаётся барон и просит родителей девушки: - Отдайте за меня Аннушку, ваши сиятельства! Христом Богом прошу! А если вас моя нация смущает, так я уже давно русский духом!
- И православный? - спрашивает матушка Анны, отмечая для себя истинно русское выражение, прозвучавшее в просьбе Карла: Христом Богом.
Вопрос графини барону как клинок шпаги меж рёбер.
Фон Клейст тушуется, однако лишь на две-три секунды, после чего даёт достойный ответ:
- Я лютеранин, но я с уважением отношусь ко всем христианским верам.
- Папенька! Маменька! - просительно восклицает Анна в поддержку Карла: дескать, какого хрена вы эту тему затронули? Ведь барон человек своего времени исчисления, с присущими ему религиозными предрассудками! Дескать, какая вам разница, какой он веры, если в нашей империи ни одной религией даже и не пахнет, ибо сама империя – это словно гора Олимп, населённая богами!
Однако отец не реагирует на возглас дочери и провоцирует барона:
- Готовы ли вы ради Анны поменять свою веру?
Тот честно отвечает:
- Если это потребуется для алтаря, то готов, но лишь для него, ибо моя вера всегда останется со мной, как и моя любовь, поскольку обе они равны, а, значит, одно неделимое целое!
И вновь ответ немца заслуживает внимания.
Родители молодой графини как будто не имеют намерений отказывать Карлу и не смотрят на пруссака, словно красноармейцы на фашиста, но пока ещё медлят с решением. В это время с неба спускается большой круглый ЛАПП, мерцая при посадке яркими зелёными огоньками.
Карл в удивлённом страхе вскрикивает, однако офицерского мужества не теряет, выхватывает из-за пазухи ещё один маленький кинжал и выбегает на дорогу впереди семьи Татищевых, готовый защищать её от страшного и неведомого ему предмета.
- Отставить, барон! - приказывает граф и хвалит фон Клейста, обращаясь к нему уже на «ты»: - И снова я вижу: ты не ударил в грязь лицом! - А потом разъясняет изумлённому иновременцу, по-прежнему не выпускающего из руки оружия и прижавшего к груди свою возлюбленную Анну: - Считай, Карл, что это Пегас, только выглядит иначе, чем его в своей мифологии описали
обойдётся1 - фактически, все военные в ту пору присягали Его Величеству Петру Первому, Царю и Самодержцу Всероссийскому, а об Отечестве, о Родине или о России в тексте присяге даже и слова-то не было.
греки, - и вновь спрашивает: - Так ты говоришь, что куда угодно пойдёшь за моей дочерью?
Барон убирает кинжал, с тем же немым изумлением смотря на ЛАПП, открывающий двери своим господам, и в третий раз подтверждает свои слова:
- Куда угодно пойду!
- Тогда пошли! - приказывает граф и первым направляется к летательному аппарату.
Держа Анну за руку, которой он верит безоговорочно, Карл послушно идёт радом за ней следом за её родителями и сестрой. ЛАПП быстро поднимается в небо, что отказывает на фон Клейста сильнейшее впечатление. Он в шоке и решает, что сошёл с ума, но держится и виду старается не подавать. Его расстроенные мысли для Татищевых не секрет. Отец, мать и Настя вопросительно смотрят на Анну.
Она говорит барону:
- Карл, ещё не поздно. Ты ещё можешь вернуться назад, в своё время…
- Нет, Аннушка! - перебивает тот срывающимся голосом, но собирается, берёт себя в руки, и уже наотмашь рубит: - Я с тобой! До конца дней своих! Навсегда!
- И я навсегда! - вторит ему молодая графиня.
И тогда папенька, выслушав клятвы молодых людей, выносит родительское решение:
- Будь по-вашему! Мы с матерью согласны на ваш брак. Но, несмотря на то, что вы оба, гляжу, хоть сейчас готовы пожениться, свадьба состоится, как в вашем случае нашим законом предписано – через два месяца!
- Я понимаю, что я не такой как вы, ваше сиятельство! - отвечает графу барон. - Однако даю слово: я изо всех сил буду стараться быть достойным вашей дочери!
- Верю, Карл! - говорит граф и даёт команду ЛАППу: - Вперёд! Домой!
Аппарат стремительно понёсся в Города.
Всё! Теперь обратной дороги нет!
Слушая Анну Георгиевну, Леонид Петрович вдруг вспомнил такой эпизод из своей жизни: он произошёл 9-го мая 1979 года. Вместе с батей он шёл на дачу. По пути они заглянули в деревню к давнему знакомому отца – Игнату Саввовичу. Старику уже девяносто два года стукнуло, но он всё ещё крепок и жилист был. Дед с отцом выпили за Победу и на минуту-две примостились на завалинке покурить, да словцом перекинуться.
В разговоре старик обратился к отцу:
- Петруша! Ёпер твою дивизию! Как встренусь с тобой, так опять и вспомню: забрал бы ты моё ружьишко-то! Который год уж я на охоту не хожу, и оно у меня без дела! Ведь не ровён час я копыта откину – пропадёт «Зауэр», а ты, глядишь, куда его и пристроишь. Пойди-ка, забери! Знаешь, где он – в шкапе!
Отец ушёл в дом за ружьём, а Игнат Саввович, прищурив глаз и оценивающе смотря на свою восьмидесяти семилетнюю жену, возящуюся с грядой в огороде, доверительно сказал Леониду:
- Вот, молодчик, смотри! Уж и старая она – моя Глафира-то, и сморщенная вся, а для меня одно – молодуха горячая! Жаль, не сегодня-завтра помрёт она.
- Откуда же вы знаете, что помрёт, Игнат Саввович? - не поверил парень.
- Знаю – пожил, - ответил старик. - Чувствую, если хочешь… А как помрёт она, дак я её, голубушку, и на день не переживу, ей-ей! Любовь ведь это – того! Она человеку всего один раз в жизни и навек Господом дадена! Всё остальное – кобелиные-сучьи постаскушки. Так-то! Или у тебя другое мнение, Лёнька?
Леониду тогда всего семнадцать лет было, и он не нашёл, что ответить крепкому старцу 1887 года рождения, пережившему все те горести и напасти, свалившиеся на его голову, включая Первую мировую, гражданскую, финскую и последнюю Отечественную войну. Не нашёл… Да Саблин и теперь бы слова деда не опроверг. Спустя неделю, ранним субботним утром, Глафира Ивановна тихо умерла, а к обеду, обзвонив близких родственников и сообщив им о её смерти, и дед Игнат тоже отдал богу душу, сидя на кровати, в ногах у своей «молодухи горячей».
Как тут с ним не согласиться: любовь всего один раз в жизни и навек! Вот как у Игната Саввовича с женой, или как у Карла с Анной…
И теперь, слушая рассказ баронессы, профессор Саблин сказал сам себе: «Или как у меня с Татьяной».
Итак, Татищевы возвращаются домой. Фон Клейст потрясён и восхищён тем неведомым миром, в который он попал благодаря своей любви к Анне, и, надо сказать, эта фантастическая субстанция уже не кажется Карлу запредельной для его разума, как на первых порах, когда он впервые увидел летающего коня в обличии ЛАППа. Он ведь не Ванька из-за печки, слаще морковки ничего не едавший и краше мамкиного сарафана ничего не видевший. Он – прусский дворянин, выпускник Кёнигсбергского университета, причём бывший одним из лучших студентов «Альбертины», а учёный немец до разной заумной техники и всевозможных премудростей охоч так же, как хохол до сала. Но самое главное: у него есть Анна – его любовь – самый сильный стимул, толкающий даже самого совершенного человека к ещё бóльшему совершенству, особенно, если этот человек представитель сильного пола, и ради Анны барон готов на всё: хоть ядром из пушки, хоть гуталином на сапог.
Карл интересуется всем, чем только может интересоваться человек его время исчисления, уровня интеллекта и степени образованности. У него, действительно, оказывается незаурядный аналитический склад ума и феноменальная память, и к нему в полной мере применимо выражение «схватывает на лету». Фон Клейст буквально не спит ночами, отводя сну два-три часа, упрямо стараясь постичь то, что ему так хочется постичь и стать тем, кем он обещал быть отцу Анны – достойным её.
Жажду барона к знаниям Татищевы, несомненно, отмечают и поощряют. Его первые учителя – Анна, её матушка и Настя. Отец – лишь по вечерам, когда у него находится время. Ежедневно после завтрака Карл секунда в секунду приходит на домашние занятия, щёлкает каблуками, почтительно кланяется учителю, – и он весь во внимании. Себе поблажки – ни чуть-чуть грамма: железная воля, железная сдержанность, железная целеустремлённость и настойчивость – железный человек.
Однажды на уроке химии, видя, что барон озадачился, не усваивая материла касающегося жидких кристаллов, Анна стала повторно ему объяснять:
- Карлуша, любимый, слушай меня ещё раз…
Он встал:
- Сударыня! Карлуша за дверями этого класса! А здесь его нет! Здесь только ученик! Лучше ударьте меня указкой – мне много понятнее будет! - а у самого глаза дрожат…
После занятий Карл уже по-житейски делится с учителями своими знаниями, полученными им в своём время исчисления. Конечно, для Татищевых они примитивны, как дважды два четыре, но ведь с четырёх таблица умножения только начинается, – было бы желание всю её выучить, и у Карла оно есть. А физическая подготовка барона фон Клейста, основанная на гибкости тела и грубой мускульной силе, его воинское умение управляться с любым холодным и огнестрельным оружием, точная стрельба и мастерство в верховой езде вызывает у учителей Карла просто-таки восхищение. И это восхищение заставляет их помнить о том, что «Булыжник – оружие пролетариата», что он им был, есть и всегда будет, какого бы высочайшего уровня в своём развитии не достигло человечество.
Барон на Анну не надышится, и молодая графиня платит ему тем же. Настя Карла обожает – она с ним, как и отец, на «ты», матушка ему благоволит, папенька сдержанно симпатизирует. Граф, как глава семьи, всеволен, однако же, уважая свою дочь, он спрашивает разрешения у Анны дать ему как-нибудь на досуге покопаться в «содержании» её жениха. Она соглашается, зная, что от мнения папеньки о Карле будет зависеть дальнейшее отношение графа к барону: или же фон Клейст навсегда останется для него иновременцем и мужем дочери «по случаю», или же Карл будет принят в их семью. Отец вызывает барона на откровенную беседу и остаётся доволен своим будущим зятем, в очередной раз найдя его быть достойным родственником и ставя акцент на умственных способностях, честности и врождённой интуиции Карла, ведь недаром он ещё на ассамблее догадался, что Анна – это необычная девушка. По окончанию беседы граф вручает Карлу защитный браслет, а, значит, доверие. Барон с благодарностью принимает подарок, но уже, будучи посвящённым в определённые имперские законы, говорит отцу Анны, что наденет его только после свадьбы.
Граф смеётся:
- После свадьбы ты наденешь другой браслет – кольцо на палец, а этот, закрыв глаза на закон об иновременцах, я разрешаю тебе надеть прямо сейчас, затем, чтобы все твои мысли были под надёжным замком, - и отрыто намекает: - Особенно от женского любопытства. У здешних дам это природное стремление к познанию интересующего их предмета существенно отличается от того бессознательного женского любопытства, с каким тебе приходилось сталкиваться в твоём бывшем времени исчисления. Кроме того, выводам, поступкам и желаниям, вытекающим из этого стремления, нет равных. Это я тебе как мужчина мужчине говорю.
- Я уже понял, в связи с чьим любопытством и желанием я в Городах оказался, - отвечает Карл. - Однако же признаюсь вам, ваше сиятельство, как родному отцу: едва Аннушка на той ассамблее появилась, едва я взглянул на неё, так голову сразу же и потерял! А она в тот момент меня ещё и не видела, ибо я за спинами других гостей стоял и вообще подумывал о том, чтобы домой уйти. Так что моё стремление к познанию интересующего меня предмета тоже ярко выражено. И провалиться мне на этом месте в преисподнюю к дьяволу, если я хоть на секунду пожалел о том, что вашу дочь полюбил! И хвала Господу за то, что я ей по сердцу пришёлся!
Между отцом Анны и Карлом складываются приятельские отношения. В домашнем общении, поминая морозоустойчивость барона на зимней дороге, граф называет Клейста известной птичкой «клёст», а тот, несмотря на то, что он ещё не является мужем Анны, называет старшего Татищева «тятя», нагоняя тем самым веселья на хохотушку Настю.
- Мама, папа, Аннушка, Карл! Простите меня за мою несдержанность! - говорит им девушка. - Но я никак не могу удержаться от улыбки, когда слышу наше русское «тятя» из уст прусского барона. По-моему, даже крепостные люди в Старом Старом Городе это слово уже давно забыли! Оно всё время напоминает мне допотопную телегу без кобылы, соперничающую в скорости с нашим ЛАППом!
Карл на Настю не обижается и высказывает своё мнение, которое сейчас, пожалуй, следует воспроизвести на том довольно хорошем русском языке, каким в ту пору говорил барон фон Клейст:
- Тебья, Настья, смешит не слофо «тятья», а моё произношенье. Я уж тафно о том токадался! Но тай срок: я обязательно научусь коворить прафильно! Не сомнефайся, сутарыня!
- Не сомнефаюсь, сутарь! - с потешностью маленькой девочки пародирует Карла Настя и столь же потешно делает ему книксен.
И теперь уже и отец, и мать, и Анна, и Карл, смотря на неё, не могут удержаться от смеха.
- Вот пустышка-то ты, Настька! - роняет граф Татищев. - Сразу видно, что ты младше Анны на полчаса!
- О-о-о! - догоняют слова папеньки слова маменьки. - Эти полчаса были для меня, выражаясь языком Карла, кромешным адом! Такой ругани, слетающей с моего языка, наверное, наша империя не слышала с момента её образования! Тяжело ты мне далась, Настенька.
- Ты же сама настояла на том, чтобы родить натурально? - удивляется граф.
- Я и не жалею об этом. А в последнее время всё чаще стала подумывать: не повторить ли нам с тобой это дело? Ты как, душа моя, не против? - мать треплет отца за ухо.
- Маменька! - всплескивает руками Настя и смущается.
- Папа! - с той же интонацией в унисон восклицает Анна.
- Что, маменька-папа? Вас забыли спросить, - отвечает мать дочерям. - Между прочим, обеим рекомендую разрешаться, как природой положено – незабываемое ощущение. И, кстати, после родов мужчина ещё слаще становится, хотя признаюсь, когда я вас рожала, ваш отец был самым наипервейшим объектом моей ругани. Даже в какой-то момент спать с ним зареклась.
- Не знал! - улыбается тот, почесывая пальцем высокий лоб. - А я ведь даже в нарушение закона браслеты хотел снять, чтобы тебе легче было. Вот бы наслушался о себе всякого!
Так проходит двадцать шесть дней, а утром двадцать седьмого, как раз после завтрака, Настя преподносит родителям и сестре валящий с ног сюрприз:
- Папенька! Маменька! Аннушка! Любимые мои! Выслушайте меня, пожалуйста! Прошу вас! Четыре месяца назад по нашему столичному время исчислению княжна Мария Агеева, будучи в иновременном путешествии, украла двух братьев Жуковых.
Княжна Агеева – это родственница Татищевых, приходящаяся Анастасии и Анне троюродной сестрой. Отец, мать и Анна замирают, предчувствуя неладное, а Настя продолжает:
- Старший брат – Иван в наших Городах с Машей прижился, а младший – Михаил, хоть и живёт у нас до сих пор, но хочет домой в своё время исчисление, да только без меня он уйти отказывается, оттого и ждёт, когда я вам решусь открыться! Мама! Папа! Аня! Отпустите меня вместе с ним! Полюбили мы друг друга навек крепко-накрепко!
- Да вы что, девки, умом тронулись! - хмурится отец, имея в виду обеих дочерей, их выбор и княжну Агееву заодно. - Неужели вам наших имперских дворян мало?
- Не нужен мне никто, кроме моего Михаила, - со слезами на глазах умоляет Анастасия.
- Что же вам здесь-то не живётся, Настя? Обязательно бежать надо куда-то? Приключений там искать? - недоумевает отец, не скрывая своего недовольства.
- Пресно мне здесь жить, папенька! Ох, как пресно и скучно – всё-всё наперёд знаю и тошно от этого! Я там хочу, с Мишей! - отвечает младшая дочь. - Пусть я проживу всего каких-нибудь 300-400 лет, но мне там очень-очень интересно! Ведь не враги же вы мне, папа, мама, сестра! Отпустите меня! А коли не заладится, так я обязательно домой вернусь!
Мать молчит, не то выжидающе, не то понимающе, отец совершенно противится желанию юной графини, а Анна как последний патрон в обойме – дожидается своей очереди выстрелить, и тогда Настя приводит свой главный железобетонный довод:
- Я ведь совершеннолетняя, и как Анна государственной службой не обременена, а поэтому я сама могу принять решение, где мне жить! И по нашим законам мне, как знатной дворянке, никто не вправе чинить запрета в моём желании! Просто я не хочу с вами ссориться, дорогие мои! Ведь люблю я вас и хочу уйти с вашим родительским и сестринским согласием!
Против этого довода родителям и старшей сестре, воистину, возразить нечего: Анастасии скоро исполнится девятнадцать лет, с какими-либо имперскими тайнами она не связана и никогда их не касалась, к секретным и военным службам отношения не имела и не имеет, и профессия у неё самая что ни на есть мирная. Выражаясь языком профессора Саблина, она биолог. Впрочем, при своих способностях и желании Настя у иновременцев кем угодно может стать, хоть собирательницей кедровых шишек, хоть самой государыней.
- И что же, этот Михаил Жуков так всё эти четыре месяца и живёт в доме у княжны Агеевой под её патронажем? - продолжает допрос папенька.
- Нет. Миша из-под её власти, как законом и положено, 117 дней назад вышел и теперь он вольный горожанин. Живёт он здесь, в Южной части столицы, в квартале для рабочих, - не скрывает Настя.
- Что-то я не пойму, каким образом он вольным горожанином стал, да ещё и столичным, имея твёрдое намерение уйти в своё время исчисление? - задаёт вопрос отец, с подозрением смотря на упрямую дочь.
Граф имеет в виду вот что: если иновременец не хочет оставаться в Городах, и дворянка, позвавшая его за собой, тоже решает отказаться от иновременца, то она в четырёхдневный срок вправе отправить его домой своей властью: что же, не понравились друг другу – бывает.
Если всё-таки дворянка не хочет расставаться с иновременцем – приглянулся, и противится его уходу, несмотря на то, что тот хочет уйти в своё время исчисление, то на четвёртый день она обязана доставить его в специальную Комиссию по депортации иновременцев, и та уже решит, нужен империи этот человек или нет, отправлять его домой или оставить. Но, как правило, его всё же отправляют, насильно не держат. Если же иновременец сам желает остаться в Городах, вне зависимости от того хочет того дворянка или нет, то она всё равно обязана доставить его на Комиссию для решения вопроса. А Комиссия быстро разберётся, что за субъект перед ней предстал: хитрый мошенник или достойный во всех отношениях человек.
Бывало иногда и так: и иновременец желает остаться, и дворянка за него ходатайствует, а Комиссия говорит: «Нет! Не нужен нашей империи такой тип! Хочешь, сударыня, его оставить – оставляй, но под твою полную ответственность, в качестве домашней собачки, не более». Само собой разумеется, что если дворянин ворует иновременку, то аналогичное решение вопроса происходит через ту же Комиссию: оставить даму в Городах или выдворить восвояси.
Однако же вся эта канитель не распространяется на супружество. Если мужчина и женщина в течение четырёх дней заявят о своём решении вступить с законный брак, а не жить как любовник с любовницей, то тут уж Комиссия ни при делах: что нашли себе по сердцу в другом времени исчислении, с тем и мучайтесь, хоть до боли во всех остальных жизненно важных органах. И не дай бог, как говорится, если избранный вами человек принесёт империи какие-либо проблемы или неприятности: оба ответите по всей строгости! Так ответите, что сажание на кол мамкиным шлепком по попке покажется.
В общем, жить в Городах как в туристической поездке (дескать, месяц-два-три-четыре я у вас поживу, а потом домой отчалю) категорически нельзя. Ты либо здесь на века, либо пошёл вон! А в случае с Михаилом Жуковым именно такая туристическая поездка и вырисовывалась: хочу в своё время исчисление, сплю и вижу его, но потерплю, поживу у вас в империи, побарствую, пока мне не надоест. Напрашивался единственный вывод: Жуков сумел обмануть Комиссию, что, однозначно, без покровителя их числа знатных дворян было совершенно невозможным, так как Комиссия не любовалась внешним видом своего клиента и не слушала того, что он ей сам о себе наплетёт-напоёт, а копалась в его мозгах.
- Так каким же образом Жуков вольным горожанином стал, имея заднюю мысль уйти в своё время исчисление? - вновь спрашивает граф Татищев у дочери.
Он уже обо всём догадался, но всё-таки хочет услышать её ответ.
Настя собирается с духом и опять честно отвечает:
- Я перед Комиссией Мише свой запасной браслет отдала и научила его, что и как нужно там сказать. Простите меня…
- Да ты сдурела, девонька, Комиссию обманывать?! - взрывается тут отец. - Ты же нарушила закон и сокрыла иновременца?! Да тебя же судить за это надо, негодница! Ведь твой Миша фактически 117 дней у нас в столице нелегально живёт?! А если кто-то узнает об этом? У тебя мозги-то из головы в … в какое место переместились?!
- Никто не узнает, - заверяет отца Настя. - Никто! Он помимо своего простого гражданского браслета ещё и мой носит.
- Что?! - кричит отец. - Ты, Настя, совсем спятила?! Дворянский браслет у горожанина?!
Настя в слёзы:
- Миша его всё время под одеждой прячет, ближе к локтю, да ещё и защитной лентой его обмотал, никто не узнает!
- Не узнает?! Настя! Верно, ты совсем глупая?! Если…
- Ладно тебе искры метать, костёр души моей! - маменька кладёт ладонь на плёчо папеньки,вступаясь за младшую дочь.
Мягкий тембр её голоса свидетельствует о намерении графини разрешить возникшую ситуацию мирным путём.
- Цыц, Ольга Ярославовна! - однако же полыхает отец и хлопает кулаком по мраморному столовому столу так, что тот со стеклянным хрустом падает на пол, сломав ножки.
Мать смело загораживает собой Настю. Её тёмно-грушевые, всегда спокойные глаза, вдруг вспыхивают пламенем разъярённой пантеры, и как будто у этой пантеры даже загривок от ярости дыбом поднялся:
- Ты, Георгий Андреевич, ещё убей нас – женщин за то, что мы вас – мужчин так сильно по своей природе любим! С меня начнёшь?! Давай!
На разбушевавшегося графа после слов супруги как будто ведро студёной воды вылили. Он досадливо рыкнул, словно хищник, не поймавший по своей старости добычи, и чуть присмирел, но, однозначно, только в отношении Ольги Ярославовны.
Вот тут уж маменьку с Настей нужно было поддержать, и Анна вступила в разговор, встав на их сторону:
- Папа! Уж если Настя на обман Комиссии пошла, и по иновременному исчислению Михаил у нас больше 32-х лет в вольных горожанах живёт и ждёт, пока сестра с ним уйдёт, так, видимо, он и она, в самом деле, любят друг друга…
- И ты тоже – цыц мне! - опять шумнул папенька, но уже скорее по инерции. - И ты туда же! И в кого только вы обе уродились, что Настька, что ты? Где мы с матерью не доглядели? Экзотики с иновременами вам подавай! Эх, бабы вы, бабы! Беда с вами!..
Анастасия стоит, словно в воду опущенная, не смея слово сказать, ибо ссора между близкими людьми – её прямая заслуга. Отец хмыкает:
- Х-км! - проходится по столовой, потом говорит младшей дочери: - Настенька, он хоть того заслуживает, избранник-то твой?
- Люблю я его, - шепчет девушка, опуская голову, но тут же поднимает её и не сдаётся: - Я Михаила жить у нас оставила, потому что чувства наши проверяла и к его времени исчислению хорошенько присматривалась… Простите меня, папа, мама, сестра!..
- Недаром ты за последние три с половиной месяца уже дважды к иновременцам на познавательные экскурсии летала и в нашу последнюю поездку первая собиралась… - ворчит отец. - Что же делать-то с тобой, обманщица?
- Ничего не делать, - говорит мать и, окончательно гася возникший пограничный конфликт и выводя его на нейтральную полосу, предлагает Насте: - Приводи сегодня к нам своего суженого. Посмотрим, что он из себя представляет...
- Приведу, маменька! - вскидывается дочь. - Он у меня добрый, сильный, умный, прямо как Аннушкин Карл!
Услышав это, отец ещё чуть-чуть добреет, и Ольга Ярославовна тот час это замечает.
Она обнимает супруга и говорит:
- Полно тебе, хороший мой! Посердился и будет. Ты же у нас не злой, верно?
- Как тут не злиться? - продолжает ворчать Георгий Андреевич. - Собственная дочь, и на тебе: выкинула фортель!
Но маменька – это маменька. Она знает, с какого боку к мужу подкатиться и говорит ему уже наступательно, не стесняясь дочерей:
- Ах, какое ужасное преступление Настя совершила! Тебе же самому прекрасно известно, что наши дворяне закон «Об иновременцах» то и дело нарушают, и в Комиссию своих украденных предметов страсти доставлять не торопятся. Особенно мужчины! Вспомни-ка друга своего лучшего из Министерства обороны! Знаешь-знаешь, о ком я говорю, не притворяйся! У него в доме иновременка целый год жила. Он её и в лоб атаковал, и с тылу к ней заходил, и прочие манёвры производил, и разными партизанскими хитростями одолевал, пока она не сдалась. Ещё, кстати, неизвестно, по своей ли воле сдалась, или твой дружок её любовь к себе насильно привил! Разве не так? А сам-то ты часом не без греха?
- Но-но! - предупреждает матушку отец.
- Что «но-но», милый? - уже сердясь, выговаривает отцу мать, наступая на него: - До того, как ты меня на балу встретил да замуж позвал, сам с иновременкой…
- Ладно-ладно тебе! - не давая договорить маменьке, отмахивается папенька, косясь на Анну и Настю. - Я тогда молодым парнем был!
- Вот-вот! Молодым! - замечает графиня. - Добавила бы я, кем ты ещё был, да дочерей стесняюсь! И по нашим сударыням кобелём гулял и по иновременкам то и дело хаживал. А теперь сам удивляешься: в кого это наши дочери уродились?
- Чего ты разошлась-то? - возмущается отец и парирует: - Однако я Комиссию не обманывал и закона «Об иновременцах» никогда не нарушал!
Теперь уже маменька отмахивается от мужа и спрашивает Настю:
- Кем же твой Михаил у нас работает, доченька?
- Садовником-резчиком в Южном городском саду, - отвечает Настя.
- Как я понимаю, ты его сама туда и устроила? - уточняет маменька. - Так-так! И что там делает твой садовник-резчик?
- Кусты, деревья подстригает, разные занимательные формы им придаёт, да не машинкой – вручную, и всякие скульптурные композиции из дерева режет, и…
- Постой-ка, Настя! - перебивает её папенька. - Давеча мы там гуляли, так, не он ли на забаву публике медвежонка из ствола дерева одним топором вырубил?
- Он, папенька.
- А те два воина на конях – татарин да русский, что в схватке меж собой насмерть сцепились, да мне так понравились, не его ли работа?
- Его, папенька, - опять отвечает Настя. - Миша их из шести деревьев сделал без единого гвоздя. И по всей аллее скульптуры – тоже он. Он ведь не белоручка – умелец!
- Ах, вон оно что?! - говорит отец. - Затем, видать, ты нас с матерью в тот сад на прогулку и потащила, чтобы на друга твоего сердечного полюбоваться! Ага! - и добавляет уже совсем примирительно: - Помню-помню я того синеглазого резчика. И видом пригож, и телом крепок. Ловок и весьма искусен он в своей топорной работе в хорошем смысле мной сказанного.
- А с саблей Михаил ещё лучше, чем с топором управляется, - вставляет Анастасия. Она оживляется, видя, что родительская оборона дала трещину и вклинивается в неё танком ещё глубже: - Он ведь не какой-то там ремесленник – он из московских дворян, с достатком, да и я ведь не нищая, бедствовать мы не станем. А уж коли напасть какая случится, так сядем в ЛАПП и улетим назад в Города, - уверяет она семью.
- Утопишь ты свой ЛАПП в каком-нибудь подмосковном болоте и забудешь о нас, - снова ворчит отец, никак не могущий примирится с уходом дочери.
- Не утоплю, обещаю! - отвечает младшая дочь. - Мы с Мишей к вам в гости прилетать станем, и вам всегда будем рады!
- Сколько ему лет, и из какого он года по иновременному исчислению? - спрашивает отец.
- Ему двадцать, он из 1689-го, - говорит Анастасия.
Граф опять хмыкает, но от комментариев воздерживается.
- Папенька! Маменька! Аннушка! Я всё эти месяцы с Михаилом упорно занималась, - уверяет Настя. - Он у меня смышлёный! Честное слово!
- А ты случаем не того самого? - интересуется старший Татищев, кивая на её живот.
В ответ Настя снимает с руки свой браслет, мол, я перед вами вся как на ладони.
- И то хоть хорошо, - вздыхает отец и обращается к жене. - Что скажешь, Ольга?
Маменька говорит дочери:
- Настя, ты ведь там будешь жить как в анабиозе. Муж твой дряхлым стариком станет, дети взрослыми будут, внуки подрастут, а ты по-прежнему молодой женщиной останешься!
- Я знаю, маменька!
- Тебе придётся делать вид, что ты в бога веришь, полностью саму себя изменить, под тот быт подстроиться, таиться нужно будет и не выдавать себя ничем!
- Я знаю, маменька! - соглашается Настя.
- А когда муж твой умрёт, ты вернёшься? Или станешь дожидаться, когда и дети, и внуки, и правнуки твои умрут?
- Я не знаю, маменька! Простите, если что не так, но это моя жизнь и моё решение…
В общем, через два дня, поздним вечером, Анастасия и Михаил грузятся в Настин ЛАПП и улетают в первую декаду сентября 1689 года – как раз в это время Пётр I сверг с престола свою сестру Софью, заточив её в Новодевичий монастырь.
Простившись с дочерью, обнимая плачущую жену и смотря, как Настя заходит в летательный аппарат, граф Татищев, не скрывая своей горечи, спрашивает Карла фон Клейста:
- А ты, Клёст, не хочешь ли тоже домой улететь?
- Не-е-ет! - уверенно протягивает тот. - Даже если и захотите, теперь уж не прогоните! Я с Аннушкой до смерти! Я, тятя, своих решений не меняю!
- И то ладно, хоть ты порадовал, - отвечает папенька и тяжело вздыхает: - Эх, Настенька, доченька моя хорошая… Сразу видно, что ты младше Анны на полчаса…
А полчаса в Городах – это как предельно мало, так и неизмеримо много. Здесь, например, один городской день может равняться трём иновременным векам, и наоборот: триста городских лет – это всего лишь одни иновременные сутки. Здесь можно жить в масштабе, как один к одному, так и один к бесконечности. Здесь, опять же сказать к примеру, жизнь самой известной французской долгожительницы Жанны Кальман с её ста двадцатью двумя годами и жизнь вчера родившейся городской девочки так же разнятся по сроку, как однодневная жизнь мушки-подёнки с жизнью мавританской черепахи, прожившей более полутора столетия.
Города – это Города.
Здесь – это здесь, а там – это там. Действительно, всё относительно…
Через тридцать дней после того как Карл прибыл в Города и после очередного домашнего урока он признаётся Анне уже на чистейшем русском языке:
- Мне ясно, что ты и твоя семья своими силами улучшаете качество моего скромного ума, но к своему глубокому сожалению я до сих пор ещё многого не понимаю, не говоря о том, чтобы уметь. Я хочу стать крылатым Пегасом, а не оставаться слепым котёнком в лукошке. Я прожил в Городах месяц, а по моему времени исчислению уже 8 лет и 22 дня. Я хочу обратиться к твоему отцу с просьбой, ещё более усовершенствовать мой мозг. Как ты считаешь, Аннушка? Будет ли это уместным с моей стороны?
- Разумеется, будет, - с улыбкой отвечает ему девушка: - Папенька ждал от тебя этой просьбы ещё вчера вечером. «Я полагаю, - сказал он, - что не пройдёт и дня, как Карл сам до этого додумается». Папа был прав – ты додумался.
- Ах ты, Господи! - всплёскивает руками барон. - Да я уже третий день об этом думаю, только сказать раньше стеснялся!
Карл нежно целует Анну, и они вместе торопятся к главе семьи, благо отец недавно вернулся со службы и, конечно же, уже поджидает их в своём кабинете. Тятя выслушивает Клёста и даёт ему своё графское «добро».
Барона представляют специалистам из Отдела отношений с иными временами исчисления, входящим в Министерство обороны. Офицер блестяще сдаёт все экзамены, касающиеся его времени, и столь же успешно отвечает на вопросы по другим здешним темам, усвоенным им, благодаря своей невесте, её сестре и её родителям.
- Останься он там, где был, он бы, несомненно, далеко пошёл, и его имя вошло бы в военную историю России. Во всяком случае, барон был бы минимум, как генералом от артиллерии. А если бы он ещё имел склонность к интригам и умел потрафить вышестоящим лицам, так берите и выше!
Так скажет графу Татищеву после экзамена председатель комиссии, представив ему свой подробный доклад с положительной оценкой, дающий графу право обратиться к Председателю Дома Правительства с просьбой, именуемой как «Заявка на совершенствование иновременного биологического материала, имеющегося в покровительстве». Звучит чудовищно, но до своей женитьбы барон пока ещё тот самый иновременный биологический материал.
Граф Татищев реализует своё право, и его заявка по будущему зятю удовлетворяется. После свадьбы барон в течение десяти дней проходит это самое совершенствование в специальном учреждении, и его организм становится почти таким же, как у здешних дворян. А поскольку его жена коренная жительница Городов, и тесть барона отнюдь не последний гвоздь в последней доске деревенского забора, а часть засова от парадной калитки, то испытательный срок размером в полгода фон Клейсту (как бывшему иновременцу) не устанавливается. Другими словами, став супругом Анны, барон получает официальный вид на жительство и становится подданным Российской империи со всеми вытекающими для него правами и обязанностями.
- Да, Леонид Петрович… - вздохнула Анна Георгиевна. - Если бы я тогда не украла Карла, он далеко пошёл бы в вашем времени исчислении и наверняка стал бы помощником царя Петра в его ратных делах. Недаром мой папа говорил, что ему уготована другая знаменитая судьба.
- Так ваш отец член Правительства Городов, сударыня?! - не смог удержаться от возгласа Саблин, опираясь на фразу «представив ему свой подробный доклад» и остальное сказанное.
- Как погляжу, ваши мозги, Леонид Петрович, тоже стремительно совершенствуются, и вы тоже можете далеко пойти, - ответила баронесса, закуривая очередную сигарету.
И хотя её ответ был не прямым, он, подтверждая догадливость Саблина, мог означать только «да», из чего профессор тут же сделал соответствующие выводы, по своей укоренившейся привычке сопроводив их словами мсье Мамеля из французской киноленты «Весёлая пасха»: «Вот такая штука – жизнь! Вот так: живёшь себе, два пятнадцать метров роста, а однажды – раз, и стал метр семьдесят два!»
А ещё профессор подумал: «Вот это мы с Женькой попали, так попали!! Как два дождевых червяка под асфальтовый каток! И никак не меньше, принимая во внимание слова баронессы о том, что дворяне закон «Об иновременцах» то и дело нарушают, и отправлять своих пассий на Комиссию не торопятся. Не зря Анна Георгиевна об этом сказала, не зря! Чёрта-с два нам с Женькой отсюда выбраться, если племянница баронессы серьёзно свой глаз на него положила, а не ради своего женского любопытства! Так что четыре дня, в которые с нами положено по закону разобраться, и затем Комиссия по отправке домой – это наша призрачная мечта. А если предположить, что Женька в ту самую племянницу-красавицу влюбился, так и подавно! Да что там предполагать и себя обманывать, так и есть – влюбился! Недаром он в другую сторону пошёл, под предлогом вернуть зонтик девочке-капелочке. Вот тебе и зонтик, блин! Останется Женька с этой племянницей здесь жить, и мне придётся вместе с ним тут куковать, пока какая-нибудь дворянка не соизволит в меня влюбиться и не согласится отправиться со мной в моё время исчисление. Что касается Комиссии, то что-то она меня сильно настораживает своими полномочиями «отправлять». Вряд ли тех, кто не прижился в Городах и видел их воочию, отправляют домой нормальными людьми. Память-то наверняка у них стирают. Вот будет лихо, если я вернусь домой полным дебилом?! С работы махом вылечу и буду наподобие Кисы Воробьянинова стоять где-нибудь на паперти с протянутой рукой и просить милостыню на французском, немецком и русском языках: «Месье, же не манж па сис жур… Гебен мир зи бите этвас копек ауф дем штюк брод… Подайте что-нибудь бывшему доктору исторических наук и профессору двух университетов…» И какой-нибудь мой бывший студент, обязательно из не любимых и вредных, ради издевки кинувший мне рубль, уподобится Остапу Бендеру и с брезгливостью скажет: «Ну и произношение у вас, Леонид Петрович! Впрочем, что от нищего требовать?» или нечто подобное: «У вас талант к нищенству заложен с детства», - профессор содрогнулся, представив себя в этой убогой роли. - А если всё-таки попросить Анну Георгиевну дать мне упомянутую ей любящую провожатую, да и уйти с ней завтра домой? Но что это за провожатая?»
Саблин вспомнил служанку Дарью, действующую по заданной ей программе, и невольно нахмурился, предположив, что именно такой Дарьей его и обеспечат.
«И что мне с ней делать после того, как мы минуем временной барьер? - думал Саблин. - Впрочем, как следует из пояснений баронессы, я её тоже каким-то образом полюблю, а, следовательно, она останется со мной на всю оставшуюся жизнь. Почему-то такая перспектива мне совсем не нравится. Однако же не зря фон Клейс-Ланская мне обо всём этом рассказывает. Не зря! Какая-то корреляция тут есть, но пока я её не улавливаю. С другой стороны, как же я без Женьки уйду? Нет, я его тут не брошу. Однако же…»
- О чём задумались, Леонид Петрович? - спросила Анна Георгиевна, докурив свою длинную сигарету.
- Так… пришли мысли...
- Беспокойные мысли, - уточнила баронесса.
- Да, сударыня, - признался Леонид. - Пришли… Но вы замолчали, и я, ожидая продолжения вашего рассказа, тоже задумался. Однако что же было дальше? Меня томит жгучий интерес.
- Тогда, подражая вам, профессор, скажу: «Тётя Песя, слушайте меня ушами».
Саблин улыбнулся: это была фраза Бени Крика из фильма «Искусство жить в Одессе».
Всё-таки, сняв свой чёрный браслет, баронесса хорошенько заглянула в голову Леонида Петровича – страстного любителя киноискусства.
В это время большие настенные часы, висевшие рядом с портретом барона фон Клейста, зазвенели и стали отбивать: бом! бом! бом! бом! бом! бом! бом! – показывая семь часов вечера.
- Это Карл привез… - глаза Анны Георгиевны погрустнели. - В последнее время они стали отставать… Порой за сутки отстают на полчаса. Полчаса – это много или мало?
Саблин вздрогнул при этих словах, а она продолжила:
- Полчаса – это много. Но было бы много хуже, если бы они убегали на полчаса вперёд. Однако я не хочу их чинить. Если механическое время отстаёт от живого, значит, им обоим это зачем-то нужно… Впрочем, я обещала закончить свой рассказ. Слушайте!
И она приступила к показу второй увлекательной киносерии.
После совершенствования Карла молодые супруги отправляются в фамильное поместье Татищевых, откуда родом Анна – в Ланское, находящееся неподалёку от столицы. Здесь они живут, как и положено жить счастливым молодым людям, не наблюдая часов, но отнюдь не в праздном безделье. Карл всё так же ежедневно учится, хотя в своём развитии он уже обошёл целый ряд местных дворян, считающих, что заложенных в них способностей им вполне хватает. Стремление барона к летающему Пегасу всё так же неумолимо. Анна по-прежнему учит мужа, и, как вы понимаете, совсем не так, как синеволосая Мальвина учила длинноносого Буратино, а как истый советский педагог: чтобы понял, чтобы запомнил навек, чтобы от зубов отскакивало. А если не понял – вызубри, потом разберёшься. Она сама, являясь сотрудником Главной медицинской академии при Доме Правительства (ГМАДП), ежедневно в 07.30. садится в свой ЛАПП и вылетает в столицу, где до 12.00. занимается чем-то заумным из области медицины, связанным с деятельностью имперских «мастерских». В общих чертах барону известно о профессии его супруги, но вот однажды он сталкивается с ней нос к носу.
Тем воскресным утром фон Клейст, с детства помешанный на акробатике и верховой езде, несмотря на протест жены, показывает ей такой трюк: стоя на скачущем жеребце, он исполняет на его спине высокое сальто. Три раза получается удачно, а четвёртый – промашка, и барон расшибается капитальней некуда. Да и конь как назло копытом задевает – ломает мужчине руку. К вечеру Карл приходит в себя, и супруга, как ни в чём ни бывало, ему говорит:
- Оклемался, каскадёр? Вставай, пошли ужинать.
Барон поднимается с постели – жив, здоров и невредим, лучше нового, а баронесса ему теперь уже строго выговаривает:
- В следующий раз я тебя к себе в реанимацию ГМАДПа не потащу, будешь лечиться, как лечатся в твоём прошлом времени исчисления. Месяца полтора поваляешься, негодник, умнее станешь. А за мои сегодняшние дневные хлопоты и сердечные переживания рассчитаешься со мной своими ночными стараниями.
Карл подхватывает Анну на руки:
- Я ночи дожидаться не собираюсь – прямо сейчас начну, только держись!
Утром следующего дня, он делится с ней:
- Аннушка, мне уже смешно вспоминать, каким я когда-то был, и какой я теперь есть! - потом вздыхает: - Господи, прости меня за то, что я теперь в тебя не верю! - при этом он прощально крестится и касается нательного крестика – памяти о том, кем он когда-то был.
Спустя ещё месяц, навещая родителей Анны с приятной вестью о беременности их дочери,фон Клейст под этим вкусным соусом обращается с просьбой к тяте, изъявляя желание служить в военном ведомстве Городов: дескать, я мужчина – работать должен, семью кормить, негоже мне у знатной и богатой жены на шее сидеть – позор!
Граф Татищев выдаёт, словно депешу:
- Об этой приятной вести, Клёст, мы с твоей тёщей догадались уже на следующее утро, после той ночи, когда вы с Анной «сговорились», не дотянув до первой брачной ночи всего каких-то там 50 дней, - и видя недоумённое смущение Карла, машинально тронувшего свой наручный браслет, мол, откуда же вы узнали? поясняет: - В наших браслетах ты не сомневайся, они сокровенные мысли не выдают. Вы с Анной в другом оплошали. Хоть ты на лицо маску мужской выдержки и надел, глазёнки-то у тебя всё равно победным пламенем горели, а у Анны на личике тогда вообще всё радужными красками написано было, тем более что она сразу же ваших близнецов и понесла. Это в твоём бывшем времени исчисления дамы о своей «вдруг» беременности узнают, исходя из природных симптомов, именуемых у них «задержкой», а женщины наших Городов, как только, так и сразу – это же наши женщины. Кстати, поскольку ни Анна, ни Настя, ни Ольга Ярославовна тебя в их женские тонкости не посвящали, я тебя сам проинформирую: если наши женщины не желают быть в тягости – никогда не будут. Сколько с ними не милуйся – бесполезно. Все эмбрионы в них рассасываются. Грубо говоря, они как крольчихи: хочу – забеременею, хочу – нет.
- Каюсь, тятя, - винится барон. - Это была моя инициатива, не осуждайте Аннушку.
- Ладно тебе – твоя! - по-отечески ворчит граф. - Всем нам мужчинам кажется, что это мы в половом вопросе пальму первенства держим, а на деле-то они – женщины, наши избранницы. «Сучка не захочет – кобель не вскочит» – пословица не зря придумана. И потом, я же не ругаюсь. Вы с Аннушкой молодцы: с первого раза и сразу в центр мишени попали. Сказать по правде, мы с твоей тёщей до нашей свадьбы тоже не дотерпели, ведь в наше время её за полгода назначали. Это теперь молодёжи слабину дали, вот она и распоясалась: женится как мухи.
- Георгий Андреевич! - говорит Карл. - Я считаю, что этим разговором о женщинах, вы уходите от ответа на мою нижайшую просьбу быть военным и служить Российской империи! Прямо скажите: нет! Но я всё равно буду добиваться своего!
- Вот нетерпенье-то! - усмехается Татищев. - Видимо в вас, в немцах, на генном уровне «блицкриг» заложен. - Он с полминуты раздумывает и вопрошает: - Почему же ты в военном-то ведомстве служить хочешь? Даже в наших Городах в нём места отнюдь не тёплые. Вот у меня недавно вакансия секретаря появилась, так не хочешь ли ко мне под бок?
Барон встаёт в стойку «смирно» и чеканит:
- Я, ваше сиятельство, офицер! Пока молодой, буду службу нести, а уж как постарею, поумнею, болячки заимею, так там уж и в секретари можно пойти!
- Честности бы тебе поубавить, - вздыхает граф. - Как думаешь?
- Честности – как изволите, чести – нет!- гордо отвечает Карл.
Татищев идёт барону навстречу. Фон Клейст вновь успешно сдаёт назначенные ему экзамены, и его принимают в некоторый «энный» отдел Министерства обороны. Предложенная должность Карлу и по вкусу и по душе, поскольку она связана с командировками в его время исчисление, ведь кто как не он – бывший иновременец, более других имперских офицеров может принести пользу Городам.
Фон Клейсты вновь переезжают в столицу. Баронесса рожает близнецов: сына Константина и дочь Констанцию. Радости Карла нет предела, и лишь одна мысль омрачает её – его отец и мать. Конечно же, они давно умерли, ведь в его времени исчисления уже девятнадцатое столетие, а так хотелось бы увидеть их живыми, рассказать им о своей семье и навсегда попрощаться с ними. Карл делится с женой желанием увидеть родителей.
- Почему бы и нет? - отвечает Анна. - И их навестим и Настю с мужем, тем более что все они живут в одном веке. Нам с тобой всего-то и нужно: сесть в ЛАПП и миновать второй уровень временного барьера – легче только моргнуть. Ведь должно же у нас с тобой когда-нибудь состояться свадебное путешествие, верно? Думаю, что и твоё и моё начальство не откажет нам в частном недельном визите к иновременцам, поскольку причина у нас самая что ни на есть уважительная – родственники. Завтра же нужно подать наши прошения в наши Управления.
Разумеется, старшей дочери члена Правительства Городов, одному из ценных специалистов ГМАДПа и жене сотрудника «энного» отдела Министерства обороны Российской империи начальство не отказывает, а, следовательно, и Карлу тоже.
И вот наступает тот день, когда молодые фон Клейсты встречаются со старыми. Это среда – 10 октября 1742 года. Барон не может сказать обрадованной маме и папе правды, куда он пропал много лет назад, кто он теперь есть, и где живёт. Ему приходится лгать о своей жизни в далёкой Сибири, но зато он вправе представить родителям свою законную жену и сообщить им о своём потомстве. Как ему хочется достать из кармана неведомую отцу и матери штучку и показать на её экране сына и дочь. Как хочется! Но… никак нельзя!
Карл и Анна гостят у родителей три дня. Перед отъездом Карл оставляет старикам портреты своей семьи, написанные в манере художника того времени Ивана Никитина. Он заказал их в Городах у одного мастера и привёз в подарок отцу и матери.
Он прощается с родителями, обещая спустя какое-то время вновь приехать в гости, но старый барон догадывается об обмане, и, чтобы не слышала мать Карла, тихо шепчет ему:
- Будем считать, что я твою сказку о Сибири проглотил и не подавился. Не знаю, сынок, где ты нынче в самом деле живёшь, но выглядишь ты воистину сказочно: за двадцать один год своего отсутствия внешне совсем не изменился, и по глазам твоим вижу: ума тебе теперь не занимать. А ещё я достоверно знаю, что мы с тобой больше никогда не увидимся. И вот тебе на память наши часы. Им уже девяносто лет, но они до сих пор показывают точное время. И если они вдруг побегут вперёд, знай: ты торопишься жить! Не торопись! И вот тебе мой наказ: всегда люби свою Родину и свою семью. Прощай!
Он отдаёт сыну часы, целует его, затем Анну, желает ей счастья и грозит Карлу:
- И только посмей обидеть жену или детей, бесёнок! Они и не пожалуются, так я всё равно сердцем почувствую! Я тебя и в аду найду, да выпорю хорошенько! Не посмотрю на то, что ты русский офицер!
Что же, на земле всегда были, есть и будут люди, опережающие умом своё время. Анна тогда первый и последний раз видит на глазах у мужа слёзы.
Потом они летят в Москву к Насте, в 1714-й год. Она, как и положено рожать уроженке Городов, тоже родила близнецов-мальчишек. Впрочем, какие уж они к тому времени мальчишки – молодцы-офицеры 24-х лет: крепкие, высокорослые, красивые, оба на службе у государя Петра военную лямку тянут, и оттого, что у обоих ума палата и усердие разумное, они не по возрасту в высоких чинах. Оба женатые и у обоих по двойне: у Георгия, названного в честь папеньки Анны, – пацаны 2-х лет, у Василия, названного в честь папеньки Михаила – пацанки годовалые. Сам Михаил, потерявший левый глаз и кисть левой руки под Полтавой, получивший навылет пулевое ранение в грудь, живым остался лишь потому, что Настя, провожая мужа на войну, нужным лекарством его до отказа напичкала и с собой ещё снабдила – для регулярного употребления вовнутрь.
- Настя, ты почему своего мужа к нам в Города не привезёшь? - возмущается Анна. - Я ему за одни сутки и новый глаз, и новую руку сделаю, и всё тело обновлю.
- Нет, - отвечает сестре Анастасия. - Никуда я Михаила не повезу и сама не полечу. Хоть и тяжело мне далось такое жёсткое решение, и больно мне на Мишеньку без руки и без глаза смотреть, но всё должно в моей здешней жизни идти именно так, как должно идти. За этим я тут и поселилась. Я даже свой ЛАПП в дебрях здешнего пространства спрятала и пульт ручного управления закопала, но не столько от чужих глаз, сколько от самой себя, чтобы мне о Городах не вспоминать. Да и не люблю я о них теперь вспоминать…
- Чем же ты здесь занимаешься? Врачеванием? - спрашивает Анна.
- Всем помаленьку, - улыбается Настя, - и врачеванием тоже. Мы с Мишей неподалёку домик купили, так я тихой сапой уезжаю туда, гримируюсь бабкой-знахаркой, и простой народ так же потихонечку лечу. Впрочем, если я и на улицу выхожу, так тоже гримируюсь. 25 лет уже тут живу, и пока никто не догадался, кто я такая. Даже дети мои обо мне толком не знают, хотя Георгий, по-моему, что-то подозревает, но пока молчит. Он ведь Василия на полчаса старше. Сама же к нему в голову я лезть не хочу.
- Хочешь, я залезу? - спрашивает баронесса.
- Не нужно, Анечка. Георгий это моментально почувствует и обеспокоится Он у меня такой! Через год-два я сама, если надумаю, сыновьям о себе расскажу и начну обучать их как наших имперских дворян, а пока ещё рано. Я вообще уверена в том, что в них 70% от меня и лишь 30% от Михаила. Вот возьми-ка! - Настя подаёт Анне иголку с круглой головкой, но на самом деле это ЕПИППИ. Она говорит: - На этом епишке информация о моём времени исчислении за последние четверть века. Я её сюда недавно записала. Дома полюбопытствуете.
- Настя, и тебе, в самом деле, нравится тут жить? В этой дикости?
- Знаешь, Аннушка, нравится! В дикости тоже есть своя прелесть! Кстати, ты мне новые лекарства привезла? Чай догадалась, что прежние у меня почти на исходе?
- Чай сообразила, - отвечает Анна. - Много привезла. Ночь сегодня тёмная и глухая будет. Часам к трём вызову на твой двор свой ЛАПП и разгрузимся.
Настя закрывает глаза и на некоторое время замирает, смотря в будущее, затем поднимает веки и говорит старшей сестре:
- Если совсем точно, то сегодня ночью на улице никого не будет с 02.15. до 02.45., а потом из трактира пьяные офицеры с фонарём пойдут, и как раз мимо нашего дома.
- Договорились, - кивает Анна. - Вызову ЛАПП в 02.15. За полчаса мы с тобой успеем.
- Почему это мы-то? - не соглашается Настя. - А Карл и Михаилом на что? Кстати… - она прислушивается к шуму, доносящемуся из соседней комнаты: - Что-то они слишком громко гомонят. Уж не третью ли бутылку открыли? Вот уж эти мужчины! - и смеётся: - Вспомнила как твой Карл слово «тятья» выговаривал! А теперь, гляди: по-нашему языком чешет лучше нас с тобой! Форменный русак русаком. От пруссака одно имя осталось!
Короткое путешествие заканчивается. Фон Клейсты возвращаются в Города. Вскоре Карла в виде состоятельного пятидесятилетнего барона отправляют в его первую командировку, в март 1910 года, в Германию, уже втайне начавшую готовиться к войне, названной потом Первой мировой. Он живёт там до середины мая 1920 года. Чем барон занимается, будучи сотрудником некоторого «энного» отдела Министерства обороны и без объяснений понятно. За эти десять лет он всего лишь один раз навещает свою семью, когда его экстренно вызывают в Города по делам службы. Но это совсем не означает, что Карл не видится с Анной. Министерство обороны разрешает ей периодически посещать супруга в удобное для них обоих время под видом его жены или дочери, и без ущерба для имперской службы, поскольку Карл хоть и выглядит на 50 лет, он всё-таки молодой муж, а молодому верному мужу без молодой верной жены жить, мягко говоря, тяжеловато. Анна, как любящая женщина, прилетает к Карлу на своём личном ЛАППе чуть ли не каждую ночь. А эта ночь по столичному времени исчисления Городов равняется пятидесяти иновременным суткам, так что друг без друга фон Клейсты отнюдь не скучают.
Анна сразу же отказывается от роли дочери Карла и появляется перед ним в качестве законной 35-летней жены, так как полагает, что именно такой должна быть супруга богатого барона, достигшего полувека. Именно тогда она решает не пересекать этого 35-летнего рубежа, считая себя в нём самой привлекательной, что, надо сказать, невозможно опровергнуть.
Потом ей приходится побыть и в других возрастах от 35-ти до 45-ти лет, ведь Карл, будучи в командировке, тоже стареет, причём натуральным образом, и, следовательно, Анне надо так же натурально соответствовать мужу. Не могла же она всё время оставаться молодой женщиной, что, несомненно, породило бы к ней нездоровый интерес со стороны знакомых Карла, особенно из числа зрелых и перезрелых дам. Ведь барон в силу специфики своей службы дома взаперти не сидел, и круг его знакомых был весьма широк: от тех лиц, которыми управляют и до тех персон, которые управляют, а отсюда ему то и дело приходилось появляться на людях с женой, что, кстати, всегда шло на пользу его «энной» работе и, собственно, понятно почему.
В общем, не могла Анна постоянно оставаться молодой женщиной. Даже если бы она ссылалась на то, что очень тщательно ухаживает за своей кожей и телом, используя некие косметические чудо-средства, это бы выглядело малоубедительным, ведь молодость – это молодость. Её скрывать – всё равно, что шило в мешке утаивать; всё равно, что только что распустившейся розе прикидываться увядшей. Вот если бы в те годы иновременные хирурги уже умели делать высококачественные пластические операции, то тогда можно было бы дать понять тем знакомым, что она остаётся молодой благодаря именно им. Но – увы! Такие операции или, правильнее сказать, похожие на них, иновременцы научились проводить только к концу XX века, а всё то, что они проводили ранее, начиная с 1917 года (когда британскому моряку Йео восстановили обожженное лицо, или же когда, например, в 1962-м году американке Линдси впервые изладили силиконовую грудь и.т.д.), можно было назвать лишь удачными экспериментами, направленными на устранение дефектов человеческого тела. Хотя стоит заметить, что мастера Египта, Китая и Индии занимались косметикой и пластикой ещё задолго до начала того периода, который нынче сами иновременцы называют «нашей эрой».
Итак, барон находится в Германии до середины мая 1920 года. После вывода французских войск из Франкфурта, Дармштадта и Ганау ему на смену прибывает другой «энный» сотрудник, и командировка Карла завершается. Напоследок он на месяц, опять же по служебным делам, задерживается в Советской России и возвращается в Города. Здесь он вновь обретает свой прежний молодой возраст. Результаты работы фон Клейста и его прогнозы на следующие двадцать иновременных лет начальство заслуженно оценивает. Оно даёт барону недельный отпуск. Вместе с женой и детьми он улетает отдыхать в Ланское.
Общеизвестно, что в семейной жизни откровение между супругами должно быть разумным, особенно если оно касается сугубо личного, так как у каждого мужчины и у каждой женщины обязательно найдётся скелет в шкафу, не желательный к обнаружению. И если в иновременном мире этот скелет скрыть всегда можно – нужно лишь о нём молчать и не отворять дверей шкафа, а лучше совсем потерять от них ключ, то в Городах это дело не пройдёт: достаточно лишь мужу и жене добровольно снять с рук браслеты и поинтересоваться, кто из них что утаивает. Кстати, закон «О наручных браслетах» разрешает законным супругам в интимной обстановке находиться без них не более пяти часов. Для этого всего-то и нужно: иметь собственный дом в своём внутреннем пространстве, обустроенный специальной защитной изоляцией, и именно такой дом стоит у фон Клейстов в Ланском поместье. Молодым людям известно, что несмотря на выше упомянутое законное разрешение, большинство семейных пар браслеты всё же предпочитает не снимать: сугубо личное – это сугубо личное, но Карл и Анна к тому большинству себя не относят и, оставаясь наедине в спальной, всегда свои браслеты снимают, никогда не касаясь тайн и мыслей друг друга и, выражая тем самым, полное доверие своей дражайшей половине.
- Карлуша, если вдруг случится, что ты погибнешь в какой-нибудь своей командировке или бесследно пропадёшь, я на сто лет надену маску скорби. И если за этот век мне не удастся вернуть тебя в Города, я покончу с собой, - откровенничает она.
Полвека назад по столичному время исчислению такой случай уже был: два жителя Городов, брат и сестра, отправились в путешествие к иновременцам и пропали. Поисковая команда до сих пор их не нашла (и такое бывает).
Зная об этом, Карл успокаивает жену:
- Полно, Аннушка! Разве я могу пропасть или погибнуть? Мне же теперь никакая пуля не страшна, не говоря уже о холодном оружии. Даже если меня разорвёт бомбой, ты обязательно найдёшь мои останки и вернёшь меня к новой жизни, - говорит он, имея в виду специальные маячки, которые Министерство обороны вживляет в головы и тела людей его профессии. - А уж если вернуть меня не получится, я согласен и на двойника, - улыбается он. - Поверь, душа моя, я буду любить тебя не меньше.
- Нужен мне твой двойник! - фыркает баронесса и предупреждает мужа: - Но ты всё равно будь осторожен. Я без тебя жить не стану! Ты меня знаешь!
- Обязательно буду! - обещает Карл и тут отвлекается: - Чу! Слышала? Сын чихнул!
- Это дочь, чудошко моё! У Константина и у Констанции в этом возрасте голоса ещё очень похожи, - отвечает Анна, отмечая, что её муж окончательно стал жителем Городов: ведь он услышал этот «чих» сквозь четыре стены, а они также звукопроницаемы, как бетонная преграда толщиной в десять метров.
Затем она рассказывает ему:
- Вчера в пять утра, пока все ещё спали, Стани (так ласково родители называют Констанцию) поднялась, оделась, прокралась на цыпочках мимо дремлющей Зины (это нянька), взяла в кладовке пакетик с кормом, минуя Арсения (это дежурный гайдук) прошмыгнула в кухню и покинула дом через окно. Затем она отправилась на наш пруд уток потчевать, да там на мостках поскользнулась и искупалась по уши. Пусть теперь почихает денёк, умнее будет.
- Аннушка! - укоризненно возмущается Карл, но возмущается лишь на половину, ведь исходя из рассказа жены, без её ведома дети и шагу не сделают.
- Карлуша! - c назидательной строгостью отвечает она. - Пусть почихает, проказница! - но тут же смягчается и поясняет: - Конечно же, я тихонечко пошла за ней следом и потом спряталась за деревом. Конечно же, я могла её предупредить о предстоящем купании и даже успела бы подхватить, когда она в воду падала, но в самый последний момент решила: нечего нам с тобой неженок растить! Собственно, правильно решила: в её глазах я не увидела ни капельки паники, и ещё увидела, что она не скроет, откуда домой мокрой с головы до пят пришла. И потом: свои неприятности самые памятливые и самые доходчивые. Между прочим, Карл, пять часов уже прошло. Пора нам с тобой надевать браслеты, а то я уже невольно слышу гул машин на улице.
- Улицу я пока ещё не слышу, а вот то, что Станька опять чихает – это да!
Дети фон Клейстов отличаются от многих сверстников своими способностями. Что другим имперским малюткам за отсутствием у них этих способностей искусственно прививают, то у Константина и Констанции уже есть от рождения. Они столь же быстро растут и развиваются физически: в свои не полных три года выглядят на семь. Как-то вечером, уложив детей спать, супруги разговорились в спальной.
Карл озвучивает свои соображения в отношении сына и дочери:
- Аннушка, наши близнецы такие умные и здоровые из-за того, что я иновременец? Ведь иновременцы для жителей Городов – это как волки для изнеженных комнатных собачек. Новая кровь улучшает старую породу?
- От домашней кошки и дикого кота всегда рождаются самые смышленые и сильные котята, - смеётся супруга и говорит: - Помнишь, позавчера на прогулке мы встретили семью Кольцовых? Их сыновья смотрятся на десять лет, а им всего четыре. Скажу по секрету – почему: третья жена графа Кольцова – Агния Каземировна – иновременка. Он нашёл её в Речи Посполитой в конце 17 века. По-моему, нашёл даже в том же самом году, из которого княжна Мария Агеева утащила будущего мужа Насти, что наталкивает на некоторые мысли, поскольку Кольцов с Агеевой одно время считались неразлучной парочкой. Агния была дочкой кмета Кравчика. Кстати говоря, эта бывшая златовласая крестьянка очень сильная женщина.
- А по её виду никак не скажешь, разве что на полголовы выше мужа, - отвечает барон.
- Не скажешь, согласна… - кивает жена. - Но, когда граф увидел её в поле на жатве и подъехал к ней знакомиться, подражая знатному шляхтичу – свысока, Агнешке это не понравилось. Одной рукой она взяла коня графа за ноздри, а второй взялась за переднюю луку седла и рывком поставила коня на колени, да так резко, что Апполинарий Игоревич чуть стремена не оставил и со своего скакуна через его шею не вылетел.
- Ничего себе! - удивляется барон. - Если такой силой она обладала там, то какой же теперь обладает здесь?
- Да как-то на балу приревновала мужа к одной дамочке и по приходу домой побила его.
- Однако! - Карл вновь не скрывает удивления. - Здешнего мужчину побить, это всё равно, что Змея Горыныча победить. Наверное, Апполинарий Игоревич не сопротивлялся.
- Не успел. Как получил кулаком в челюсть, так сразу и в нокаут. Вот вторая жена графа – Ирина, та спокойно к флиртам мужа относилась, а Агнешка – огонь, хотя на людях – лёд.
- И всё-то вы, женщины, знаете! У кого какая по счёту жена, да у кого какой муж…
- Просто мы с Агнией хорошие подруги, - отзывается Анна, - и во время нашего общения замечательно дополняем друг друга: она любит поговорить, а я послушать.
- Да, милая, - соглашается барон. - На людях ты тоже не из болтливых сорок. Верно, только со мной строчишь как из пулемёта, да и то под настроение. Помнишь, на той же позавчерашней прогулке мы ещё встретились с семьёй барона Дэйзера? Его супруга с тобой заговорила, так он мне тихонечко шепчет: «Карл, смотри, моя жена языком налево-направо полощет, а твоя только кивает да слушает. Вот я тебе завидую-то! Где ты нашёл такую молчунью?» Я стою и думаю: «А я бы голос своей жены день и ночь, не жалея ушей, слушал».
- Ну и врунишка ты! - Анна шутливо хлопает мужа ладонью по губам. - Я, может, с тобой и строчу как из пулемёта, но только потому, что ты единственный, с кем я хочу строчить. Но если ты хочешь…
- Нет-нет, я действительно люблю слушать твой голос! Говори-говори!
- Кстати, несмотря на то, что супруга Дэйзера, действительно, болтушка, она очень умная и решительная женщина. Ты ведь знаешь, что она вместе со мной в академии работает, только на другой кафедре? Так вот, три недели назад у них там неприятность вышла, а следом и заминка по её устранению. И пока некоторые умники свои маковки чесали, Наденька подскочила, всех их растолкала, и за пять секунд всю проблему решила, а потом тихо на своё рабочее место уплыла. Ей бы давно кафедрой руководить, но… Но есть одно но. А ведь она удивительная женщина, Карл! Поверь, не пройдёт и года, как её оценят и дадут ей то, что Надежде уже, по моему мнению, года три, как причитается!
- Верю! По-моему все знатные и удивительные женщины нашей империи у тебя в хороших подругах или приятельницах. Я ещё на нашей свадьбе обратил на это внимание: что ни дама, то дама козырная, и редкая из них в паре с валетом, – всё или с тузом или с королём.
- Таково наше бытие, друг мой. Все мы в одной колоде тасуемся, а уж у какого игрока на руках после её раздачи эта козырная дама окажется, и с кем она в паре играть будет – с валетом, с королём или с тузом, – об этом банкомёту не ведомо, ибо в Городах он не шулер и колода у него не краплёная. Однако об игроке по имени Жизнь этого не скажешь. Как он своей дамой распорядится, так она на стол и ляжет, а то, может, и в рукаве у него затеряется. Вот есть у меня одна знакомая: и красивая, и умная, и знатная, и богатая, а в личной жизни никак у неё не ладится: никого себе по сердцу найти не может. И что особенно удручает – не хочет над собой работать. Уже лет десять, как она остаётся в двадцати годах, но ведь не всем же мужчинам этот возраст нравится. Иногда нужно и собой побыть, а иногда и стать той, какой тебя хотят видеть. Например, я знаю одного князя, предпочитающего исключительно зрелых дам за 45-ть. А ещё один мой знакомый любит только молоденьких девочек. Он уже с шестой женой разбежался, поскольку не каждая женщина хочет быть шестнадцатилетней девушкой, три раза в неделю впервые познающая мужчину. В общем, есть у нас господа и дамы с причудами.
- Аннушка, можно я задам тебе вопрос, касающийся твоего очень-очень личного?
- Кажется, о моём очень личном тебе известно лучше, чем кому бы то ни было.
- Не всё.
- Хм? И этот вопрос может меня разозлить?
- Он тебя разозлит, ибо умные мужчины никогда не задают его любимым женщинам.
- Тогда смело полагаю, что это тот самый вечный вопрос, который все мужчины задают своим женщинам хотя бы один раз в жизни: сколько мужчин у тебя до меня было? Так?
Карл поджимает губы, а это значит, что Анна попала в самую точку, и за его реакцией на догадку жены явно проглядывается фраза: «Конечно, ты в мои объятия девушкой попала, но в Городах это не показатель девичьей невинности!»
- Что это ты вдруг моей добрачной жизнью заинтересовался? - глаза женщины засверкали цветом мокрой охры, но сказать «разозлились» о них было пока нельзя.
- Ты своих подруг упомянула, вот я ещё некоторых и вспомнил. Все они выглядят на двадцать лет – губки не целованные, а я в мужских кулуарах недавно слышал, что у каждой из них уже по несколько официальных мужей было, не считая любовников, - поясняет Карл. - А как ты поняла, о чём я хочу у тебя спросить?
- Это не сложно. Мужчина считает любимую женщину своей собственностью, и это чувство не превалирует у него разве что над чувством любви к ней. За эту собственность он готов пойти на что угодно, или не верно?
- Верно! А, кроме того?
- Кроме того, такой же вечный вопрос терзает и женщин, только не каждая задаёт его своему милому – нет необходимости.
- Это почему же?
- Потому что мужчины в большинстве случаев сами о своих бывших выбалтывают, нужно лишь внимательно слушать. Итак, я жду твой вопрос!
- Сколько мужчин у тебя до меня было?
- Так ты меня ревнуешь?
- Ещё как! Я ведь от других мужчин не отличаюсь. Я тоже собственник.
Барон улыбается, и внешне он совершенно спокоен, но Анна видит: супруг так и клокочет от ревности, разве что его глаза, благодаря железной выдержке, бычьей кровью не наливаются.
- Ты мой первый и единственный! И дети у меня только от тебя! - говорит она, и потом закрепляет своё признание: - Последние сто лет мужчины меня как-то особо не интересовали.
- А эти сто лет как исчисляются? В каких пространствах, и по какому времени? - уточняет Карл. - По-нашему или по моему бывшему? Ведь их сравнивать всё равно, что слона с комаром.
Но Анна в ответ лишь таинственно улыбается.
- Погоди-погоди, заноза моя! - грозится барон. - Дай срок, и я совершенно разберусь во всех наших временах и во всех наших пространствах! Сто лет, или десять тысяч лет мужчины тебя не интересовали! Погоди-погоди!
Он грозится так, как грозится мужчина женщине, в которой души не чает, и без которой ему жизни нет, однако одновременно подсчитывает в уме, сколько раз Анна могла измениться внешне, и сколько раз она могла выйти замуж за тот же самый век, прожитый ей в Городах.
Кроме того, по слухам, дошедшим до баронского уха из тех же мужских кулуаров, его жена в девичестве не только неоднократно путешествовала по всем имперским городам с другими временами исчисления, но в некоторых ещё какое-то время и жила.
А в тех некоторых свои правила и свои устои.
Ко всему прочему она и к иновременцам не раз летала, и там жила. К тому же Анна не простой сотрудник медицинской академии, а руководитель одной из её кафедр, причём стала им далеко не вчера и не благодаря высокому положению своего отца, а за собственные заслуги.
И это в её-то молодые годы? Что-то тут не так! Тут какая-то загадка!
Нахлынувшая на барона ревность, – а она у такой породы мужчин как Карл, совершенно бешенная, – всё никак не может утихомириться, и он повторяет:
- Погоди-погоди, милая моя! Разберусь-разберусь!
- Тогда я с тобой тоже разберусь, - обещает она. - И начну с твоей первой девушки Марты. Кстати, эта служанка в свои сорок лет не так уж плохо и выглядит, и пока мы у твоих родителей гостили, она при каждой встрече на тебя поглядывала, а ты делал вид, что не замечаешь этого, и с ней ни разу, хотя бы из приличия, даже словом не обмолвился. Меня стеснялся?
- А-а-а… - Карл на секунду теряется. - Так я же… Э-э-э… М-м-м…
Да, Марта на него поглядывала, да – он замечал это и не заговаривал с ней, стесняясь жены. Но как Анна догадалась о том, что у него со служанкой в юности были отношения, и она была у него первой? Ведь он никогда об этом супруге не говорил, да и забыл уже об этом?!
- Что притих, Карлуша? Или о второй своей женщине вспомнил? О Волде?
Профессор и баронесса (часть 3)
Пожалуй, зря барон затронул эту тему. Пожалуй, пришло время её сменить, поскольку взгляд Анны уже можно было художественно описать так: с севера подул шквальный холодный ветер, море взволновалось в преддверии шторма, и нужно было срочно, налегая на вёсла, грести к берегу, а то не ровен час налетит крутая волна и утопит лодочку. Ведь не секрет, что женщины тоже собственницы – ещё и какие! Тут они мужчинам не уступят – ни-ни! и их ревность к своей собственности – это не просто ревность! Это подлое коварство и жгучая месть, переходящая на определённом уровне в образ жизни. Для женщины на этом определённом уровне все способы хороши, включая совершенно неадекватные: от примитивных оскорблений до изощрённого убийства. Женская ревность против мужской – это как старые мужские носки против новых женских колготок! И она отнюдь не сиюминутная!
Припомнить мужу его бывшую подругу, лет этак через пятнадцать, для каждой уважающей себя жены – святое дело. И ведь она обязательно найдёт для этого напоминания нужный повод и выдаст фразу о той бывшей подруге с такой интонацией, что мужчине только и остаётся: плюнуть в сердцах, матернуться от души, и уйти в другую комнату, хлопнув дверью.
Впрочем, можно поступить, как и Карл фон Клейст: «Э-э-э… М-м-м…» – и, высказавшись таким красноречивым образом, натянуть на лицо чувство вины и от греха подальше захлопнуть свою зубастую коробочку.
Во всяком случае, супруге будет видно: кается! осознал! Потом она, конечно же, простит, но это совсем не означает, что лет этак ещё через десять у жены опять не найдётся подходящего повода, и мужу о его бывшей подруге снова будет не напомнено.
Женщины – это женщины.
Тут уж все претензии к их Создателю – его епархия!
Но со всем присущем оптимизмом очень хочется верить: Он прекрасно понимал, ЧТО именно из мужского ребра Адама создал.
Не понимал бы – не создал бы. Так или иначе, – чего рядить: дело сделано.
И было оно сделано уже тогда, когда Господь, согласно второму варианту Библии, после создания Едемского райского сада, отломав ребро от Адама, стал лепить из него Еву …
Между тем голос баронессы пока остаётся дружелюбным, и она говорит мужу:
- Карлуша! Пожалуй, нам следует договорить и об остальном моём очень-очень личном, о чём тебе не известно. Как я догадываюсь, исходя из моих нынешних слов о ста годах, моих прежних рассказов о себе, моих путешествий в других временах и слухов обо мне, дошедших до тебя, ты уже приблизительно посчитал, что по возрасту я старше твоей прусской землячки Марты. Однако этот возраст не может считаться верным, ибо он связан с его искусственным изменением, производимым мной в различные периоды жизни в соответствие с возникающими обстоятельствами и условиями.
- Посчитал, - сознаётся Карл. - Принимая во внимание те самые изменения и те самые слухи с твоими рассказами, тебе сейчас примерно 48 лет, хотя по официальным документам 22 года.
- Браво, милый! Но и с 48-ю ты ошибся: мне полных 46, включая в них те 6 лет 8 месяцев и 6 дней, прожитых мной вместе с тобой в твоей германской командировке.
- Так это же в командировке, по моему бывшему время исчислению! Но ведь фактически, по нашему столичному времени, ты прожила всего 24 дня и 6 часов, а не 6 лет 8 месяцев и 6 дней!
- Это так, однако эти счастливые 6 лет 8 месяцев и 6 дней были со всеми их событиями, и поэтому я считаю их своими. - Баронесса улыбается и спрашивает: - Карл, а сможешь сосчитать минимум и максимум моего возраста по своему бывшему времени исчисления?
Барон задаётся вопросом: неужели она полагает, что он озвучит эти числа? Пусть они всего лишь сравнение между временами двух миров, но он никогда не скажет молодой девушке 22 лет, что в его бывшем времени она как минимум ровесница Урбана II-го, а как максимум древнее мамонта!1 Нашла дурака! Это всё равно, что её старухой обозвать. Нет уж! Он слишком дорожит супружескими отношениями, чтобы хоть чем-то охладить их.
- Аннушка! Да пусть бы тебе, в самом деле, было хоть по максимуму! Пусть бы я у тебя хоть энным тысячным был! Мне кроме тебя никто не нужен! Я никого кроме тебя не люблю!
- Зачем же ты затеял этот… - начинает возмущаться она и понимает: - Ах ты, хитрюга! Так вот, что ты у меня выяснял, разыгрывая передо мной Отелло?!
- Прости меня за эту уловку, но ты всегда умело ускользала от разговора о своём возрасте, а мне всегда хотелось узнать, сколько лет тебе воистину. Ведь все в нашей империи скрывают свои года и никогда не отмечают своих дней рождений.
- Да, если бы ты меня не разбередил своим вопросом о моих прежних мужчинах, о своих сорока шести годах я бы умолчала. Мне до сих пор кажется, что они тебя пугают.
- Нисколько! У меня теперь у самого возраст тоже не один. Когда я вместе с тобой прилетел в Города из 18-го века мне был 21 год и 5 месяцев, плюс адаптация – и мне уже 22 года. Потом была десятилетняя командировка в Германию, то есть, я прожил уже полных 32. Но вот я вернулся в империю, опять прошёл адаптацию и по нашему столичному времени мне всего лишь 23. А это так и есть от дня моего появления на белый свет 15 июля 1699 года.
- Выходит, ты всё-таки разобрался, лисёнок!
- Ещё будучи в командировке сообразил, и подтолкнули меня к этому твои вояжи ко мне, когда ты прилетала и жила у меня по пятьдесят дней, а здесь проходила только ночь.
- Поверь мне, Карл, что со временем ты махнёшь рукой на свои подсчёты и будешь считать только два своих возраста: сколько лет ты прожил в других временах, и сколько лет тебе от рождения. Так в Городах считают все дворяне, предпочитающие путешествия оседлой жизни. Вот как мы с тобой – непоседы. Что касается сокрытия дворянами своего возраста и того, что они не отмечают своих дней рождений, то тут твои сведения не совсем точны, поскольку ты у меня об этом никогда не спрашивал и довольствовался лишь своими наблюдениями. По сложившейся издавна традиции дни рождения отмечают в узком семейном кругу, не приглашая посторонних, причём отмечают их один раз в 30 лет по столичному времени. А свой возраст скрывают только те, кто хочет его скрыть из-за произведённых омоложений. Сам посуди: человеку, например, 150 лет, а выглядит он на 30. Зачем же это афишировать? Вот моя родная тётка по папиной линии, опять же скажу к примеру, своего возраста не скрывает. Как есть ей 40, так и есть 40, и по прожитию, и по паспорту. И этот возраст у неё единственный, потому что она всю жизнь прожила в Старом Старом Городе и никогда в иные времена исчисления не вылетала. Не посещало её такое желание и всё тут! И не омолаживалась она никогда. «Доживу, - говорит, - лет до ста, а там посмотрим».
- Выходит, не любопытная у тебя тётушка?
- Наоборот, ещё какая и любопытная-то! И очень терпеливая. Хочет прожить свою жизнь так, как живут люди в твоём бывшем времени исчисления. С какой целью она это делает, я говорить не стану – это её тайна, но, поверь, эта цель заслуживает внимания.
- Аннушка, когда я заработаю на свой собственный ЛАПП и буду в очередном отпуске, я хочу побывать во всех наших Городах, к тому же телевизор меня постоянно к этому подталкивает.
мамонта1 - Папа Римский Урбан II родился 1042 г.; основная масса мамонтов вымерла 10 тыс. лет назад.
- Тогда, радость моя, тебе придётся заработать не только на ЛАПП, но и на изменения своей
внешности. Эти процедуры не дёшево стоят, - напоминает баронесса.
- Да, я знаю, что бесплатно их проводят только для служебной надобности тех, кто как и я служит в Министерстве обороны и в других подобных ведомствах, и помню, что в Древнейшем Городе нельзя быть младше 50-ти лет, а в Новом Новом Городе старше 18-ти. И по каким причинам, я тоже не забыл. - Карл улыбнулся: - Вспомнил твой рассказ о том, как ты с Настей летала ННГ и ДГ.
В то время сёстрам Татищевым было ещё по 16 лет, они были несовершеннолетние, и закон запрещал им отправляться во временные путешествия без родителей или иных взрослых родственников. Но папеньке и маменьке всё недосуг было, а гимназические каникулы у девушек скоро заканчивались, и тогда Анна с Настей с разрешения папы-мамы обратились к дяде отца с предложением быть их сопровождающим за соответствующую награду. Граф Яхонтов был не очень богатым человеком в силу того, что он слишком любил азартные игры, и больше проигрывал, чем выигрывал, спустив на своих проигрышах большую часть своего состояния. Предложенная внучатыми племянницами сделка его устроила, и он в качестве опекуна полетел с ними, забавляясь в пути тем, что в ННГ он на какое-то время станет юношей и, разумеется, не упустит случая покадрить тамошних девчонок. И если в Новый Новый Город Анна и Настя летали в своих истинных шестнадцати годах, то в Древнейший Город им пришлось лететь в обличии 55-летних дам, сравнившись с возрастом своего опекуна, что обеим сёстрам крайне не понравилось. Но уж таковы были порядки в том самом Древнейшем Городе.
Барон вспоминает об этом и спрашивает:
- Аннушка, ты не изменила своего мнения о своём излюбленном возрасте до тридцати пяти?
- Нисколько, Карлуша. Доживу до него и омоложусь вперёд лет на двадцать.
- А может вновь с восемнадцати начнёшь? Да и я не отстану.
- Я не студентка, а руководитель серьёзной кафедры в серьёзном учреждении. Мне по рангу не положено быть младше. Тебе же об этом прекрасно известно, что же спрашиваешь?
- Но сейчас-то ты младше. Сейчас-то тебе двадцать два. Или я всё-таки чего-то ещё не знаю?
- Сложи мои прожитые года с моим настоящим возрастом.
- Шестьдесят восемь. И что же?
- Теперь раздели их пополам.
- Тридцать четыре получается.
- На 68 лет у меня ума, а на 34 года жизненного опыта. По меркам нашей империи это начало самого продуктивного возраста для коренного жителя Городов.
- Выходит, ты словно Наполеон Бонапарт. Он тоже в 34 года стал императором Франции.
- Императором такого масштаба как Наполеон, я стала, когда меня руководителем моей кафедры назначили, - отвечает баронесса, - а бригадным генералом, каким Бонапарт стал в свои 24 года, я уже на свет родилась. Ведь мой отец уже в то время в Доме Правительства служил и с его Председателем за руку здоровался. Впрочем, ту Наполеоновскую империю с моей кафедрой всё равно сравнить нельзя, хотя бы потому, что она людей гробила, а мои сотрудники их к новой жизни возвращают. Я же тебя уже однажды воскрешала, когда ты на своём коне трюки мне показывал, а потом упал и шею себе сломал, не считая всего остального. Или ты забыл, милый?
- А я тогда шею сломал? Да-а-а… Прости меня, Аннушка, я этого не знал. Думал, что только здорово расшибся. Хотя ты мне и говорила, что доставляла меня в реанимацию ГМАДПа, но я не сообразил… Вот глупец-то! Что же ты мне об этом сама не сказала?
- Ты не спрашивал, так зачем же говорить? Да и сейчас просто к слову пришлось. Я в тот раз так перепугалась, что даже не помню, как браслеты с рук скинула. Ой, Карлуша, не напоминай, не береди нервы. Уже утро, скоро дети проснутся, скоро завтракать. Ночь в разговорах прошла – даже не заметила.
- Точно! Ночь прошла, а до самого главного мы так и не дошли! Иди-ка ко мне!
- Карл, пусти!! Карлуша! Карлушенька…
Отпускная неделя проходит. Наступает последний день отдыха. После завтрака супруги с детьми выходят прогуляться в домашний сад, расположенный позади дома. Этот сад называется Каменным из-за того, что на его территории находится много больших камней и невысоких скал самых причудливых форм. В своё время прапрадедушка Анны хотел их убрать, но передумал, и вот по какой причине: однажды летом он гулял в саду со своими пятилетними сыном и дочерью, разумеется, близнецами.
Дочь сказала ему:
- Папенька, до чего же красив и интересен наш Каменный сад! Ни у кого из соседей такого нет! Вон смотри: та серая скала похожа на голову орла с хищным клювом, и её складки словно перышки. А вон та, что на ножке, как будто высоченная ель с острой вершинкой, верно? А тот камень как гигантская груша, а тот выглядит будто гриб, а вот этот – самое настоящее кресло! Такое удобное! Пойдём-пойдём, я ещё тебе покажу! Смотри: эта блестящая скала словно чаша.
Дочь поднимает взглядом круглый камушек и забрасывает его в её углубление, словно в баскетбольную корзину:
- Хочу с горкой её наполнить, будет как фруктовница с яблоками. А вон та скала – это медведь с раскрытой пастью. Вон у него и глаза, и ушки, и лапы, видишь? Он словно удивляется нашей встрече. А если ближе подойти и посмотреть – радуется нам, даже язык высунул. Он мой любимый. Правда, здорово!
- Правда, - соглашается отец: воистину дети видят то, чего не видят взрослые. Он предлагает дочери: - Лизонька, так может, эти камни и скалы доработать, чтобы они сразу же выглядели скульптурами. Хочешь, я завтра мастеров пришлю?
- Не-е-ет! Пусть они будут в своём первозданном виде, - просит девочка. - Ведь я вижу так, а другие иначе. Пусть эти другие разглядит то, что я не разглядела. Хотя бы наши потомки?
Таким образом, благодаря прабабушке Анны, Каменный сад остался не тронутым, и многие его обитатели получили свои собственные имена: Орёл, Ель, Груша, Кресло, Чаша, Медведь и прочие. Брат прабабушки – Зорий тоже нашёл себе в Каменном саду развлечение, связанное с телекинезом. В гребне широкой плоской скалы, названной им Мишенью, по его просьбе были проделаны несколько сквозных отверстий различного диаметра: от размера автомобильного колеса до размера ягодки-вишенки, и мальчик, тренируясь в меткости, поднимал взглядом и кидал в эти отверстия соответствующие подкалиберные камушки. Подножье Мишени он использовал для отработки силы удара и к пятнадцати годам достиг такой мощи, что однажды брошенная им в скалу глыба устроила целый взрыв. За этот подвиг озорник получил от папеньки заслуженный нагоняй, ведь отец в это время отдыхал неподалёку в чайной беседке и как раз собирался испить крепкого душистого напитка, а тут каменный осколок пулей прилетел, да прямо в чашку, и та вдребезги – как же не осерчать? Кстати, впоследствии кидание камней в Мишень вошло у Татищевых в традицию, а если в Ланское съезжались гости, то зачастую устраивались и соревнования: кто из дворян метче будет? Ведь попасть камушком с ягодку в такое же малое отверстие метров за четыреста – дело, требующее снайперского мастерства.
Теперь же, сидя на диване в той самой чайной беседке, Карл и Анна, наблюдая за играющими детьми, заводят тихий разговор.
- Скоро ли твоя следующая командировка, не знаешь, милый?
- Полагаю, душа моя, что в ближайшее время меня опять отправят либо в Германию, либо в Россию, но ненадолго, года на два-три. Мне всё равно, куда пошлют, ибо они мне обе Родины, за обеих переживаю, и больше всего хочу и стараюсь, чтобы они не проливали кровь друг друга, да, видно, одного моего желания и старания мало, - вздыхает Карл.
- Как там Россия поживает – Советская многострадальная? Я ведь, летая к тебе, её миновала.
- Трудно поживает. Нынче сама с собой воюет, не считая прочего. Когда я там находился, Красная армия пошла в наступление на Польском фронте, но оно захлебнулось. В Крыму войска барона Врангеля активизировались. В июне они взяли Мелитополь и заняли часть Северной Таврии. Борьба не утихает и в Закавказье, и на Дальнем Востоке. Там сейчас большевики с японцами пытаются договориться. Думаю, что в итоге смогут, и самураи выведут свои войска из Забайкалья. В общем, кругом разруха, голод, тиф, террор... Люди гибнут и умирают почём зря, и всё это завтра отнюдь не закончится. Бедная Россия. Не могу понять, почему мы смотрим на её страдания и не поможем ей вернуться на круги своя?
- Гнойник сам должен созреть и сам должен лопнуть. А уж коли потребуется хирургическое вмешательство, так мы не заставим себя ждать, - отвечает Анна. - Людей, конечно же, жалко. Но впредь им наука: тело нужно держать в чистоте, тогда и гнойник не выскочит.
- Если бы только от одной чистоты всё зависело… - Карл вновь вздыхает. - И как скоро мы надумаем вмешаться? Через сто лет? Когда вся кожа паршой покроется?
- Может быть, там и пролетит век, а у нас и срока беременности не пройдёт. Даже если аборт и не предполагался, то преждевременные роды наверняка были запланированы. Так что, думаю, с коммунистами будет покончено в том же иновременном двадцатом столетии.
- То есть?.. Ты считаешь, что все эти события произошли по плану?! Та-а-ак… Значит, чтобы впредь наука была? А не жестковата ли она – наука, уносящая миллионы жизней?
- Ничего я не считаю, - отмахивается баронесса. - Что произошло, тому и быть. Одно скажу: совершенствование рода человеческого невозможно без трудностей и лишений.
- Да, я помню историю наших Городов. В своё время за нынешний порядок и изобилие в них тоже миллионы людей своими жизнями заплатили. Кстати о совершенствовании: после отпуска я намерен подать рапорт о прохождении его второго этапа.
- Что это ты надумал?
- У меня 20 июля 1914 года, аккурат накануне начала войны, такой случай произошёл: обедал я в кругу серьёзных людей, как раз причастных к развязыванию этой Великой бойни. Среди них был генерал… впрочем, неважно кто, – интерес у меня к нему был особый. Заглядываю к нему в голову – пусто. Я решил, что он ни о чём не думает, даже о еде, просто жует машинально. Я переключился на своих соседей: с ними никаких проблем не возникает. Я вновь лезу в голову к тому военачальнику, но опять ничего в его мозгах не нахожу – муть какая-то, хотя по его глазам вижу: чем-то он озабочен, причём озабочен серьёзно, до мужской тоски-печали. После обеда мы вышли в курительную комнату, задымили сигарами, и тут этот генерал меня спрашивает: «Барон, если я не ошибаюсь, вы занимаетесь поставками лекарств и медикаментов в нашу доблестную германскую армию?»
«Совершенно верно, господин генерал, занимаюсь», - отвечаю я.
«По отзывам знатоков, им нет равных, - хвалит он. - Где же вы их берёте?»
Я молчу, улыбаюсь, дескать, коммерческая тайна, и мысленно говорю ему: «В Городах беру, во враждебной вам Российской империи, представьте себе!» – а генерал продолжает: «А ещё я слышал, что вы будто бы можете достать такие чудные и действенные препараты, которые даже потенциальных покойников к жизни возвращают».
«О-о! Это преувеличение», - скромно возражаю я, но всем своим видом открыто показываю: да, могу, и соображаю: «Издалека начал, давай ближе к сути! Что у тебя за недуг?» – и вновь к нему в мозги лезу, а там всё та же тошнотворная муть.
«У вас в вашем возрасте конфузов с дамами не возникает?» - интересуется у меня вояка, а он по возрасту был старше меня всего на четыре года.
«Не возникает, - говорю я, догадавшись, в чём тут дело. - Я ещё с молодыми поспорю. Коли вам нужна моя помощь, так я попытаюсь её оказать и достать для вас нужный препарат».
«Буду вам весьма признателен, - обещает он, - а то в последнее время я что-то одряхлел и ничего от моей мужской дряхлости не помогает, - а потом доверительно мне говорит: - Видите ли, барон, я второй год, как вдовец. Вот недавно познакомился с одной молодой женщиной. И вижу, что она не против нашей связи, а я опасаюсь… боюсь опозориться».
«И хороша женщина?» - спрашиваю я, вкрадчиво развивая нашу откровенность и зная о том, что генерал частенько бывает в берлинском кабаре «Эльдорадо», а его в основном посещают лица нетрадиционной сексуальной ориентации, причём, гримируются и одеваются настолько искусно, что порой крайне трудно отличить, кто из них дама, а кто кавалер.
«Безумно хороша! - уверяет он. - Каждую минуту о ней мечтаю! Ни о чём другом думать не могу, только о ней!»
- И глаза у него обалдевшие, словно у мальчишки вусмерть влюблённого, - продолжает рассказывать Карл. - Так что, Аннушка, я ещё тогда решил: вернусь в Города и подам рапорт о своём втором совершенствовании. Верно, что-то во мне ещё не доработано: ведь тот генерал весь обед о своём предмете страсти думал, а я никак не мог его мыслей узнать.
- Учитывая твои слова об обнаруженной у него в голове какой-то мути, ты подсознательно понял об интимности генеральских мыслей, вот и постеснялся настроить себя правильно.
- Видимо, так – постеснялся. Решил, что не тактично… Действительно, уж больно та муть была… - Барон брезгливо поморщился. - Но впоследствии при наших встречах я без труда извлекал из генеральской головы нужную мне информацию. - Карл усмехнулся: - А его избранницу Гельмутом звали, и работал он на Англию. Но это для полноты рассказа…
- Карл, не торопись со своим вторым совершенствованием. Ты и так уже в отличие от многих имперских дворян стоишь в первых оборонительных отрядах, - замечает Анна, имея в виду развившиеся способности мужа.
- В оборонительных… Но ты-то в первых наступательных! А ты ведь женщина! - холодно горячится он.
- Не забывай, Карлуша, что я коренная жительница Городов, - напоминает баронесса. - И как компетентный специалист скажу: второй этап тебе проходить ещё рано, потерпи полгода.
- Но, может, не рано? - спрашивает Карл.
Он расстегивает замок своего наручного браслета и переводит его в другое запирающее положение, отчего браслет сжимается на запястье, оголяя узкую щель в своём узком кольце, но и она позволяет тем самым развившимся способностям барона в некоторой степени показать себя. Вообще-то на улице это делать строго запрещается, но если дворянин находится в пределах своей собственности, собственности супруга или своих близких родственников и приоткрывает браслет исключительно в личных целях, то законом «О браслетах» это допускается. Тут самое главное соблюсти эти самые личные цели.
Неподалёку от чайной беседки возвышается пирамидальная горка из округлых камней. Барон выбирает из неё булыжник размером с апельсин, поднимает его взглядом и швыряет в подножье Мишени, находящейся метров за сто от места отдыха семьи. Булыга разлетается вдребезги.
- Теперь, Аннушка, ты покажи свою силу, - просит он жену. - Только не обманывай меня.
Взглянув на него с укоризной, дескать, как же я могу тебя обмануть? она тоже приоткрывает свой левый браслет, поднимает из той же горки камень размером с лошадиную голову и кидает его метров за триста в большущий лобастый валун. Не то что вдребезги, – в пыль!
- Всё равно обманываешь! - не верит ей барон. - Для тебя камень даже с аэроплан нипочём! - и затем сетует: - Всё-таки я ещё котёнок в лукошке по сравнению с тобой – летающим Пегасом! Действительно, придётся потерпеть.
Тут Констанция, по заданию мамы «пекущая» в песочнице при помощи формочек и совочка разные песочные «пирожные», отвлекается от своего кулинарного занятия, тоже поднимает взглядом камушек весом килограммов в двести и бросает его в игольчатый пик скалы, стоящей метров за семьдесят. И хотя этот камушек летит не так реактивно, как камни брошенные Карлом и Анной, скорость у него арбалетная и удар таранный: после него камень с сухим треском раскалывается на части, выбив из скалы тучу мелких каменных брызг, и её треугольная вершина в точке попадания содрогается, лопается поперёк и сдвигается с места.
- Стани! Ты с ума сошла?! - взволнованно кричит дочери баронесса, беспокоясь о её здоровье. - Нельзя так… - она на миг осекается, бросает стремительный взгляд на супруга и только потом заканчивает: - … шалить!
Карлу понятно секундное замешательство жены. Он столь же стремительно подмигивает ей, мол, давай-ка выведем детишек на чистую воду, и поддерживает баронессу:
- Стани! Мама права: нельзя так шалить!
- Почему? Вы же шалите! - резонно спрашивает ребёнок.
«Потому что вредно тебе! Маленькая ещё!» - мысленно отвечает сестре Константин. Он, будучи старше её на полчаса, свои «пирожные» уже «отпёк», и теперь, сидя на скамье возле песочницы, решает в своём ЕПИППИ многопространственную временную головоломку.
- Мы с папой шалим тихонько, а ты гремишь на всю округу! - поясняет девочке баронесса и проводит с ней соответствующую беседу.
В завершении она говорит:
- Нечего на мои и папины шалости кивать! Мы взрослые, а ты нет! Вот вырастешь, тогда так, как мы с отцом, и пошалишь! А пока рано тебе! Твой организм ещё не окреп!
«Пошалишь-пошалишь! Дай только срок! - опять мысленно говорит сестре Костя. - После таких папиных-маминых шалостей, Станька, именно такие дети, как мы с тобой, и рождаются!»
- Хорошо, я больше не буду так делать. Простите меня, мама-папа, - винится Констанция.
- Вот и умница, - хвалит её Анна. - Теперь завершай своё задание. Уже немного осталось. И не торопись, красиво лепи, чтобы посмотреть на твои пирожные любо-дорого было, а то вот эти три совершенно никуда не годятся. Какие-то манные каши!
- Так если они сыплются, мама?
- А ты сухой песок в сторонку отгреби и ямку сделай. В ней он сырее будет. Да покрепче его в формочку утрамбовывай и потом посильнее выколачивай! Дай-ка мне свой совок. Смотри, как надо. Вот, видишь? Теперь шлёп – и готово! И ничего не сыплется. Старайся! - она возвращает совок дочери и обращается к мужу: - Пока она трудится, пойдём, Карл, отдохнём.
Родители возвращаются в беседку, садятся на диван спинами к сыну и к дочери и начинают шептаться голова к голове, показывая всем своим видом, что у них нашлась серьёзная тема для разговора, и сейчас на какое-то время они ослабили своё внимание к детям.
Близнецы плутовато переглядываются, выжидают с полминуты и начинают мысленный диалог:
- Коська, а папенька-то маменьки слабее будет, - говорит сестра. - Слышал, как он сказал: «Я ещё котёнок в лукошке». Да и вообще, мама строже, а папуська нас балует.
- Зато отцовский кулак – это не мамин, - отвечает брат. - Видала, как он на своих тренировках им бруски ломает? То-то! Каждый человек в чём-то сильнее и в чём-то слабее. Однако, Станька, ты нынче с этим камнем учудила! Ещё бы до Старого Города его добросила! Вот баллиста-то ты! Прямо как наш предок Зорий: он мог сто пудов поднять и за версту в цель кинуть. Ты бы ещё ручками своему броску помогла, тогда бы вообще всю вершину снесла! Скажи спасибо, что наши мамка с папкой, поглощенные своей любовью, твоего промаха не заметили.
- Я же машинально, Кося!
- Кто бы сомневался. Ты, Станька, как всякая женщина: сначала делаешь, а потом думаешь.
- Ой, да неужели?
- А нет? Взять вчерашний вечер, когда ты своего епишки хватилась: сначала мне свою претензию предъявила, а уж потом начала разбираться, закономерна ли она? Между прочим, я мог бы и обидеться.
- Косенька, ну прости меня! Совсем из головы вылетело, куда я его впопыхах засунула.
- Вот-вот. И память у тебя девичья – дырявая! - констатирует Константин и напоминает: - А то прибежала, раскричалась: «Где мой епишка? Зачем ты его взял? Верни немедленно! У меня там личное!» Нужен мне твой ЕПИППИ с твоим личным тысячу лет!
- Кося! Хватит! Я же попросила прощения!
- Ладно уж… Голова-то не болит? Камень-то ведь не лёгонький кинула.
- Ни капельки. Я даже его тяжести не почувствовала.
Мальчик и девочка смотрят на треснувшую вершину острой скалы, сдвинутую ударом камня. Костя осторожно оглядывается на родителей: те по-прежнему шепчутся голова к голове, не обращая внимания на детей.
- Коська! Ты чего надумал? - беспокоится сестра.
- Тс-с-с! - предупреждает её брат. - Лепи свои баранки-бублики и не мешай.
Его взгляд становится таким же тяжёлым и каменным, как та самая вершина. Проходит три секунды, пять, десять, и вот она медленно и беззвучно подвигается на своё место. Константин облегчённо выдыхает, закрывает глаза, потом открывает их и хитренько подмигивает сестрёнке: дескать, ты пошалила, а я что? – хуже тебя? Близнецы беззвучно хихикают, оглядываются на находившихся в отдалении родителей и… И с выжидательным испугом нашкодивших щенят замирают: мать и отец стоят прямо у них за спинами.
- Браво, Костя! - говорит барон. - Здоров же ты, кабан! - и обращается вслух к жене на своём нижнепрусском диалекте 1721 года:
- Аннушка, по-моему, из детского возраста наши отпрыски уже вышли. Ты не находишь?
- Я ещё вчера после обеда об этом подумала, - отвечает она мужу на том же нижнепрусском. - Обычно оба меж собой нормально общаются – языками, а вчера они их словно проглотили, но замечаю: друг друга без всяких слов прекрасно понимают, словно супруги, прожившие 50 лет. Это как – думаю? При застёгнутых-то браслетах? Решила, что они замки у них приоткрыли. Словно невзначай посмотрела – нет, запертые. Думаю: видимо, мне померещилось. Но когда нынче Стани, по её выражению, машинально камень кинула, то что уж тут было гадать. Сегодня же после ужина нужно надеть на обоих взрослые браслеты с замками третьего уровня защиты, а то эти детские «запирашки» уже ни их мысли, ни их силы не сдерживают! Одна козявка, видите ли, тяжеленный камень кидает, вторая вершину скалы двигает. Пусть всего на вершок, но в ней и весу-то не меньше чем полтонны. Причём особого напряжения на лицах детей я не заметила. Верно, эта способность им от моих предков в наследство досталось.
- Согласен. Не каждый взрослый с такими тяжестями может управиться. Однако же подобные выходки им нужно категорически запретить!
- Однозначно! - соглашается Анна. - Такие нагрузки в их возрасте даром не проходят.
- Ну-ка покажите мне свои браслеты! - приказывает Карл по-русски.
Близнецы послушно протягивают руки. Странно, но браслеты выглядят застёгнутыми. Барон берёт запястья детей и присматривается. Ага! Вот, в чём фокус! Обе части тоненького плоского замка не сцеплены одна с другой, а просто-напросто едва-едва наложены друг на друга, создавая иллюзию полного запирания.
- Чем склеили, алхимики? - интересуется Карл, зная об особенностях материала, из которого изготавливают детские наручные браслеты. Его склеивать всё равно что кирпичи соплями, и ни один доступный бытовой клей, даже самый-самый, его не берёт. Он что угодно склеит, хоть воду с воздухом, но только не браслеты.
- Мы думали-думали…
- …экспериментировали, - поторапливая сына, дополняет барон: - И?..
- Сначала думали варёной смолой, но потом решили чесночным клеем. И приготовить просто, и держит надёжно, а то все остальные (читай искусственные клеи) сразу же начинают искрить, дымить, испаряться или сворачиваются, - по праву старшего отвечает Константин – что уж тут запираться: попались, так попались.
- И всё?! - удивляются отец с матерью.
- Ещё в качестве прокладки между нижней и верхней частью замка мы бумажку положили. У неё же порог чувствительности в 20 раз выше, чем у сэнтэна, - сознаётся сын и поясняет: - Она же натуральная. И самое главное, чтобы обе части замка после склейки не соприкасались.
- Бумажку, значит?.. - усмехается барон.
Он не был активным курильщиком и покуривал лишь под настроение. Как уже было сказано, возвращаясь из своей германской командировки, Карл на месяц задерживается в Советской России, где, разумеется, довольствуется лишь советской табачной продукцией. Буквально за три часа до своего отлёта в Города ему захотелось покурить. Он покупает на Пятницкой коробку «Герцеговины Фрол», берёт из неё одну папироску и суёт коробку в карман френча, да так с ней домой и возвращается.
Четыре дня назад после обеда Карл вспоминает о тех самых папиросах и предлагает жене – такой же курильщице под настроение:
- Не хочешь ли, Аннушка, угоститься иновременными? Ради интереса?
Баронесса закуривает, закашливается и бросает папиросу в пепельницу, ибо иновременная отрава не идёт ни в какое сравнение с имперской, от которой вреда для организма столько же, сколько желудку от парной телячьей котлеты.
- К… Карл! Это же… кошмар какой-то!!
- Набалованывы, сударыня, - говорит муж, делая глубокую затяжку и подсмеиваясь: - Надо было вам ещё махорки на пробу привезти. Вот уж пробрало бы до пяток!
В это время в террасу, где отдыхали супруги, забегают близнецы-баронетты.
- Фу! Папенька! Что за гадость ты куришь?! - вскрикивают они.
Отец поясняет им, что пробует папиросы, привезённые одним его знакомым из Заимперского Города, а поскольку они сделаны из настоящего табака и из настоящей бумаги, то поэтому и запах от них такой мерзкий.
- Так они же вредные для твоего здоровья! - с возмущённой заботливостью говорят дети.
- Очень вредные, - соглашается Карл. - Но я исключительно из любопытства и всего лишь одну папиросу попробовал.
- Зачем, папенька?!
- Потому что она натуральная. Потому что если очень хочется, но нельзя – значит можно.
Близнецы после его слов, помнится, ещё переглядываются, и как будто заинтересованно. Теперь отсюда напрашивался соответствующий вывод.
- Бумажку, значит?.. - повторяет барон. - Как я понимаю, она от окурков моих папирос, оставленных в пепельнице? Так-так…
- Они же всё равно были не нужны, - исподлобья хлюпает Стани. - Что же нам с Костей надо было сделать? Взять в нашей библиотеке какую-нибудь натуральную книгу и оторвать кусочек от какой-нибудь страницы? Это же плохо! Книги нельзя портить! Пусть бы даже они были сэнтэновыми, а не как у нас…
- Нельзя! - кивает барон. - И надолго ли вашего изобретения хватает?
- Если браслет случайно не намочить, то почти на весь день, - отвечает Костя.
- И сколько же дней вы уже в полуоткрытых браслетах ходите?
- Три, - говорит сын. - Но на ночь мы со Станей обязательно запираемся.
Барон обращается к супруге на своём нижнепрусском:
- Смотри, Аннушка, как всё гениальное просто: натуральный чесночный клей и папиросная бумажка, и вот тебе тот же самый разрыв в браслете. И для глаза незаметно и на руку не давит. Наши учёные разные заумности придумывают, а тут и всего-то: клей и бумага. Каково, а? Если бы у нас Городах была учреждена Нобелевская премия, то стоило бы подумать: а не подать ли сию научную работу наших детей на соискание?
- Вот и я думаю: поди-ка распознай волка в шкуре собаки? - отвечает мужу Анна. - Теперь сам, Карлуша, видишь, что наше волкособачье чудо в отличие от просто волков и просто собак может и под водой плавать и под землёй ползать и, не удивлюсь, если ещё способно и в небе летать. Славная у нас с тобой помесь получилась.
- Славная, - кивает Карл жене и говорит сыну и дочери: - И не смотрите на нас с мамой так, словно не понимаете, о чём мы говорим. Чай, уже и этот язык знаете, исходя из прозвучавших слов «нашей библиотеки»? Попробуйте-ка соврать! Ну?!
- Интересно было… - сознаётся Стани.
- Общий смысл вашего диалога нам ясен, - тоже сознаётся Константин. - Однако, что такое Нобелевская премия, и как понять метафору о волкособаке?
- Даже не после ужина! - сурово пресекает его Анна. - После обеда оба к отцу в кабинет за взрослыми браслетами! Пожалуй, вам даже замки не с третьим уровнем защиты нужны, а уже со вторым! Ух, вы мне! - грозит баронесса.
Констанция недовольно выпячивает нижнюю пухлую губу.
- Пап! Мам! - Костя тоже делает кислую мину. - Что вы, право, репрессируйте нас раньше времени? Находимся мы со Станькой ещё в этих взрослых браслетах до конца жизни! Устанем!
Барон говорит баронессе:
- А что, душа моя? Пусть пока в своих детских походят, а там посмотрим.
- Как скажешь, Карл! Ты глава семьи, тебе и решать! - не противится супруга.
Близнецы довольно улыбаются – выклянчили! Ведь слово «пока» понятие не конкретное и точный период времени не определяет: оно может и до завтра, и до послезавтра растянуться.
- И кто же вас надоумил закон «О браслетах» нарушить? - интересуется Карл.
- Мы сами. Исключительно в личных целях и в пределах личной собственности нашей маменьки, что законом допускается, - смело отвечает Константин, показывая родителям, что он не только с разными науками дружит, но ещё и законы почитывает.
- Если бы вы сами свои браслеты не приоткрыли, когда камни надумали кидать, так вы бы нас с Костей никогда бы и не услышали, - вставляет своё слово Констанция.
- Верно, не услышали бы, - соглашаются родители.
Они демонстративно защёлкивают замки своих браслетов, и затем Карл спрашивает детей:
- И на какое же время можно приоткрывать браслеты на улице исключительно в личных целях и в пределах личной собственности вашей маменьки?
- Так на… - начинает Костя и прикусывает язык.
А вот тут он и сестра дали маху! К тому же он сам семь минут назад признаётся папе-маме, что в полуоткрытых браслетах они ходят уже три дня и запирают их только на ночь.
- За это грубое нарушение вас, сударь, и вас, сударыня, придётся натуральным ремнём выпороть, - говорит Анна, тыкая вилкой тонких пальцев в сына и дочь: - Хотя бы потому, что нас с отцом за него оштрафуют, и штраф не маленький.
Карл начинает расстегивать ремень. Он на близнецов и шумно-то никогда не дышал, не то, чтобы их ногтем трогать, так и они ведь родителям никогда на обмане не попадались, а нынче – нате вам с павлиньим пером!
Стани, а следом за ней и Костя бросаются наутёк, да такой, что и ракета за ними не угонится: вжик – и пшик! Барон и баронесса едва сдерживаются, чтобы не рассмеяться в голос.
- Во! Дают копоти наши волкособаки! - говорит Карл, не скрывая своего восхищения. - Такой скоростью даже граф Суриков не может похвастаться, а он ведь общепризнанный скоростник!
- Это верно, - обнимает мужа жена. - Славная у нас с тобой помесь получилась. Но штраф-то на нас за неё обязательно наложат. Погоди – уже завтра будет!
- Что же… Заплачу. Я отработаю. Сам виноват, что за своими детьми не уследил.
- Заплатим, - поправляет мужа Анна.- Сами виноваты, что за ними не уследили.
Леонид Петрович Саблин, представив этот эпизод, с удовольствием засмеялся:
- Анна Георгиевна! Простите, что я перебил вас своей несдержанной эмоцией! Но как же это здорово, а? Семья, дети, неприятности, скандалы – чувствуешь, что живёшь!
Баронесса печально улыбнулась:
- Да, профессор. Именно так: живёшь!! Прав ваш шумовик из вашего кинофильма «Зайчик».
После обеда, обраслетив детей, супруги задерживаются в кабинете.
Барон говорит Анне:
- Помнишь, позавчера утром Констанция со мной на конюшню увязалась? Там она меня спрашивает: «Папа, почему нам с Костей по одному году 9 месяцев и 8 дней, прожили мы с ним уже 2 года 11 месяцев и 2 дня, а выглядим на 7 лет?» Я ей отвечаю: «Стани, так получилось потому, что пока я был в командировке, а мама отлучалась по службе в другие имперские города, ты с братом жила у дедушки с бабушкой в первом столичном время исчислении. Там время бежит немного быстрее, чем по второму столичному отсчёту, и тем более чем у нас, в Ланском» «Ну, с нашими-то годами, месяцами и днями мне давно понятно - говорит она, а сама смотрит на меня подозрительней некуда и опять спрашивает: - Но почему же мы с Костей всё-таки выглядим на семь лет? Вон, взять княжичей Гагариных: если братьям есть семь, так они и выглядят на семь. По уму-то они с нами одинаковые, а физически-то они меня, а тем более Кости, намного слабее, как жеребёнок в сравнении с жеребцом. Почему это, папенька?» Я ответил ей, дескать, вы такие сильные от природы и аккуратно перевёл разговор на другую тему, однако по глазам Стани видел: её подозрений я не рассеял, просто она их отложила до следующего своего любопытства. Может быть, душа моя, всё-таки сказать нашим детям, что я иновременец?
- Какой уж ты теперь иновременец, Карлуша? Одно воспоминание осталось.
- Но при зачатии-то детей я им был. Что мне стесняться, сердце моё? Я всё-таки не какой-то Шарик подзаборный, а родом из знатных дворян, хотя и обедневших. И пусть мой баронский титул ниже твоего графского, он моим предкам не вчера даден. Ему уже без малого 700 лет, и он ведёт своё начало с эпохи правления короля из рода Людольфингов, III-го герцога Баварского, правнука родоначальника Саксонской династии Генриха I-го Птицелова – императора Священной Римской империи Генриха II-го Святого.
- Ах-ах-ах! От эпохи самого Генриха II-го Святого! Надо же? И кто бы мог подумать? А твой титул-то имперский, или полученный от какого-нибудь вассала императора?
- Представьте себе, баронесса, – совершенно имперский!
- Ах-ах-ах! Вот счастье-то мне, бедной, привалило! Имперский, и всё мне одной?! Тогда вы, барон, ещё напыжьтесь и щёки надуйте, - улыбается Анна, что Карл тут же и делает, выпятив свой плоский живот, и надув худые щёки.
- Просто красавец-мужчина! - замечает женщина. - Однако по издавна устоявшейся традиции о родителе-иновременце детям не говорят минимум до 15 лет, а то и вовсе умалчивают.
- По традиции! - усмехается фон Клейст. - Можно подумать, что все наши дворяне поголовно соблюдают эту самую устоявшуюся традицию! Вот тот же барон Дэйзер, например! Мало того, что его мать была иновременкой, так она ещё была и… впрочем, без подробностей. Виктор не кричит об этом на всех углах, но если его спрашивают о том в лицо, он не опровергает сего, как не опровергает и того, что до пяти лет он был барсардом и стал бароном только после того, как отец официально признал его своим сыном.
- Да, в прошлом году граф Ремизов прилюдно посмеялся над происхождением барона, в связи с чем он был вызван Дэйзером на дуэль и отделан им так, что три дня провалялся в госпитале. И хотя многим о причинах той дуэли было известно, ни один из дворян во время следствия не показал против Виктора, поэтому он даже штрафом не отделался, ни говоря уже о тюрьме.
- И правильно! Я бы тоже не показал против него! Даже если бы кто-то и показал,следствие – мне хочется думать – тоже разумно бы поступило, ибо какой бы ни была мама – она мама!
- Кстати, ты мать Дэйзера хоть раз видел? Я в сравнении с ней – пугало огородное.
- Любовь моя! Краше тебя нет ни в каких мирах! - Карл обнимает Анну, целует и спрашивает: - Так если дети нас опять спросят? Что им сказать? Я уверен, что они догадываются. Костя – точно! Недаром он коснулся твоей метафоры о волкособаках.
Баронесса отвечает:
- Если они ещё раз спросят, таиться не станем, – скажем! - затем она одним движением руки распускает свои белоснежные кудри до тонкой талии и шепчет ему в ухо: - Люблю тебя…
Близнецы не медлят с «ещё раз» и вечером того же дня, взявшись за руки, предстают перед очами родителей с вопросом:
- Пап! Мам! Так кто же мы всё-таки такие – волкособаки?
Пап-мам, исполняя свой обет, выдают детям всю правду-матку.
Константин и Констанция относятся к ней так же, как Том Сойер отнёсся к смерти индейца Джо: сначала взволнованно, потом, испытав огромное облегчение.
Брат и сестра переглядываются, и в детских глазах близнецов, ещё не умеющих как следует прятать свои эмоции, родители читают их мысленный диалог:
- Станька, а я ведь первый стал догадываться о наших родителях и о нас с тобой!
- Нет, Коська, это я первая стала!
Откровенная беседа между родителями и детьми продолжается до трёх утра. В конечном итоге, получив от мамы и папы всю интересующую их информацию, Констанция и Константин отправляются в свои спальные.
Однако сын возвращается с полпути и спрашивает у отца:
- Папа, а когда ты меня и Станьку возьмёшь к иновременцам?
- При первой же возможности, - обещает Карл и после ухода сына говорит жене: - Как они сразу же повзрослели…
- На глазах, - соглашается Анна.
Отпуск закончился. Барон фон Клейст выходит на службу и вскоре его вновь направляют в Германию. Там наступил 1930 год. В стране кризис: упадок промышленного производства, безработица, низкий уровень жизни населения, процветание реваншистских настроений и рост популярности фашистов. Адольф Гитлер рвётся к власти, призывает не платить репарации по Версальскому договору, обещает немцам в случае оказания ему поддержки скорое создание великой державы, процветание нации и т.д., и т.п. И вся проводимая им и его кликой политика находит поддержку у большинства их сограждан во всех слоях германского общества. В итоге, 30 января 1933 года неудавшийся художник и бывший ефрейтор 16-го Баварского резервного пехотного полка становится главой правительства. Наступила кровавая эпоха «Тысячелетнего рейха», или как однажды охарактеризует её Карл: «Падение в преисподнюю». В связи с этими событиями его командировка растягивается не на два-три года, как он ранее предполагал, а на девять лет (по иновременному исчислению). Но теперь барон, будучи в этой командировке, и в соответствии с поставленной ему задачей, уже не живёт в Германии постоянно, как это было в первый раз с 1910-го по 1920-й год. Он периодически прилетает в Города: три часа проводит в министерстве, три часа дома с женой и детьми, и снова отправляется к иновременцам.
Наконец, 3 августа 1939 года (опять же по иновременному исчислению) Карл возвращается домой: он выполнил задание, его командировка закончилась, и ему вновь положен очередной отпуск. Дети и жена несказанно рады возвращению отца и мужа. Ничто не выдаёт настроения барона: он, как и прежде, жизнерадостен и весел, и его глаза всё так же излучают неугасаемую любовь к своей супруге и своим отпрыскам. Однако Анна сердцем чувствует: Карл чем-то серьёзно озабочен, он что-то хочет ей сказать, но пока не решается – оттягивает разговор до последнего момента.
После праздничного ужина супруги остаются одни, и Анна обращается к мужу:
- Говори, Карл. Я слушаю…
Фон Клейст знает, что с женой можно говорить достаточно откровенно, поскольку она, как и он, имеет допуск ко многим военным тайнам Городов, и барон отвечает:
- Сейчас иновременный мир стоит на пороге второй мировой войны, в которую будут втянуты десятки стран. По нашим имперским прогнозам произойдёт следующее: не сегодня-завтра Германия вторгнется в Польшу, а потом завоюет всю Европу. Что касается СССР, то он сейчас тоже не воздушные шарики надувает, ибо ещё весной 39-го года вступил в военный конфликт с японцами на монгольской территории. Далее большевики не отстанут от Германии и следом за ней ринутся на польскую землю, потом начнут войну с Финляндией и приберут к рукам всю Прибалтику. В конечном итоге Германия нападёт на СССР. Так что каша заварится густая и будет более чем невкусная, и я, в силу своей профессии, обязан взять большую ложку и принять участие в её расхлёбывании.
- Значит, ты отказался от отпуска…
- Да, душа моя. Прости меня… Остаться в стороне я не могу. Победы германского фашизма ни в коем случае нельзя допустить.
Анна смотрит в глаза мужа, видя, что отговорить его от принятого решения невозможно. И она понимает супруга: он не может оставаться равнодушным ни к судьбе Германии, ни к судьбе России, которых искренне любит.
- Какой же будет эта война, Карлуша?
- Как предполагают наши аналитики это будет чудовищная бойня, намного страшнее первой мировой. Учитывая, что иновременцы недавно совершили открытие в области расщепления ядер атомов урана 235, то эта война закончится, по меньшей мере, одноразовым применением атомного оружия одной из воюющих сторон: Германией, США, Англией или СССР.
- Сколько же времени она продлится? - спрашивает Анна и хмурится.
- Пять-шесть лет, - отвечает барон: - Это в лучшем случае…
Баронесса хмурится ещё больше. Она недовольна. Но недовольна не тем, что её муж снова отлучается на пять-шесть лет. Эти пять-шесть лет только у иновременцев как трубление сорокалетнего слона, а в Городах они как писк месячного котёнка. Анна недовольна другим – тем, что Карл отправляется к иновременцам не в их мирное время, а отправляется принимать участие в их мировой войне, а ей хорошо известно, какими у иновременцев бывают войны.
- Надеюсь, ты не будешь служить в немецкой армии? - спрашивает она.
- Конечно, нет. У меня, как ты понимаешь, совсем другие задачи. По возвращению в Берлин я, как предусмотрено легендой, попаду в автомобильную аварию. На момент, когда меня будут обследовать тамошние врачи, они найдут меня почти слепым, - барон притворно вздыхает и добавляет: - Так что доблестный германский вермахт будет воевать без меня, а я – несчастный инвалид и богатый аптекарь-фармацевт буду носить толстые лупоглазые очки и временами прогуливаться по берлинским улицам с тросточкой.
- Под ручку с Ольгой Чеховой1?
Анна Георгиевна прищуривает правый глаз, приподнимает левую бровь, и от её голоса веет суровым морозом женской ревности.
- Да, с Ольгой я знаком, - отвечает Карл и улыбается, растапливая своей улыбкой этот мороз. - В 1936 году я с ней даже один раз прогуливался по Фридрихштрассе, как раз под ручку. Но, кто сравнится с тобой, душа моя? Никто! Никогда! Ты – моя единственная любимая женщина, моя ненаглядная жена и мать моих детей!
Барон обнимает жену и жарко целует её – мозги у Анны затуманиваются.
- Мужчины врут – женщины верят! - отвечает она, отстраняясь от мужа и переводя дух.
- Разве я когда-нибудь хоть один раз соврал тебе?
Теперь уже фон Клейст сдвигает брови к тонкой переносице горбатого носа, и теперь уже в его голосе звучит морозное недовольство.
- Да! Чего не было – того не было!- соглашается баронесса, отвечая мужу таким же жарким поцелуем. - Ты – мой единственный любимый мужчина, ненаглядный муж и отец моих детей!
- Вот-вот!
Карл грозит супруге пальцем, обнимает её, и они замирают, прижимаясь друг к другу так, как прижимаются друг к другу в лютую зиму бездомные щенки, забившись в картонную коробку, кинутую кем-то между двумя гаражами – то есть, если мы замёрзнем, то все вместе – кучей.
Некоторое время они молчат, потом женщина спрашивает:
- Карлуша, неужели вместо тебя некого послать?
В глазах баронессы вновь появился всё тот же недовольный взгляд, и тогда барон берёт жену за руку, тоже смотрит в её глаза и поясняет:
- Конечно же есть, но… Сама посуди: за 19 лет, проведенных мной в Германии, я обзавёлся
Чеховой1 – уроженка Российской империи, русская актриса. В 1920 году уехала из СССР в Германию, где стала звездой немецкого кинематографа, была любимицей Гитлера, имела звание – Государственная актриса Третьего рейха. Есть мнение, что в годы Второй мировой войны она была супер-секретным агентом советской разведки.
обширными и полезными связями, и не только в деловом мире. Я – член НСДАП1 с 1930 года и ярый приверженец фюрера. У меня есть хорошие знакомые в окружении нацистской верхушки, в СС и в рейхсвере. Я, например, как представитель компании «Теммлер Верке», поставляющей в германскую армию первитин2, а так же в числе других состоятельных предпринимателей, сотрудничающих с фашистским режимом, не раз встречался с рейхсканцлером Гитлером, и эти встречи были отнюдь не встречей Шарика с Бобиком за забором скотобойни, где они собрались устроить драку из-за найденного коровьего мосла. Я, опять же скажу для примера, нахожусь в приятельских отношениях с Карлом Гебхардом – это личный врач рейхсфюрера СС Гиммлера, а отсюда и с ним самим – любителем лекарственных растений, тоже не раз общался. Кроме того, в эти годы я познакомился со многими военными, такими, например, как Эрих фон Манштейн, Вальтер фон ейхенауРейхенау и Эвальд фон Клейст. Теперь они военноначальники Гитлера, - Карл улыбнулся: - И скажи я при встрече тому же Эвальду, что я тоже прусский барон фон Клейст, мой однофамилец наверняка удивится и задастся вопросом: а не родственники ли мы? То есть, посмею тебе похвастаться, что я считаюсь одним из самых достойных наблюдателей нашего ведомства по германской линии, а отсюда, кто как не я может внести свою достойную лепту по освобождению иновременного мира от фашизма.
Анна понимает, что упоминая всех этих гитлеров, геббельсов, манштейнов и прочих, Карл подчёркивает не то, что он встречался или знаком с ними, а то, насколько важно задание, данное ему в Министерстве обороны – то, которое он должен выполнить.
- Эта война закончится только одноразовым применением атомного оружия, или возможен наихудший вариант? - спрашивает баронесса.
- Думаю, что до наихудшего не дойдёт, - отвечает Карл с той неопределённостью, когда вместо твёрдого ответа «да» или «нет» говорят: «Не знаю…» - Но если вдруг дойдёт, - продолжает барон, - то в очередной раз произойдет то, что по одной из версий иновременцев уже случилось 66 миллионов лет назад: на землю упал огромный стероид, и все динозавры вымерли.
Баронесса вслушивается в слова супруга и её осеняет догадка:
- Не хочешь ли ты сказать, что кто-то из?..
Она не договаривает предложения и обрывает его на половину, но барон отлично понял, о чём хотела его спросить всепонимающая и всевидящая супруга, а она хотела спросить следующее: «Не хочешь ли ты сказать, что кто-то из наших имперских дворян сейчас тайно помогает Германии в создании ей атомного оружия?»
Карл в ответ молчит, и его молчание можно истолковать только как «да», и потом добавляет:
- А ещё он, а может быть, даже и они, дают гитлеровцам подсказки в области ракетостроения, реактивной авиации и летательных аппаратов с вихревыми двигателями.
- Конечно, при таких обстоятельствах тебе обязательно нужно возвращаться! Однозначно! - наконец говорит Анна. - Без тебя и таких как ты, виновника или виновников найти будет весьма трудно. И когда он или они попадутся, кем бы по рангу они ни были, – им не поздоровиться!
Это правда. По законам военного министерства Городов вмешиваться в жизнь иновременцев строго запрещено – можно лишь за ней наблюдать и собирать о ней полезную информацию. Исключения составляют войны или какой-либо форс-мажор: стихийные бедствия и эпидемии. Только тогда такие официальные наблюдатели как барон фон Клейст (и никакой иной залётный дворянин!), имеющие специальные полномочия Министерства обороны, имеют право и даже обязаны вмешиваться в ту или иную экстренную ситуацию, угрожающую иновременному миру. Но опять же – никогда не принимать сторону агрессора, развязавшего ту или иную войну или создавшего какую-либо губительную ситуацию. Не потому ли все великие тираны мировой истории всегда плохо умирали (кого травили, кого резали, кто издыхал в разной дурной болезни и прочее), а их империи всегда рано или поздно разваливались?
НСДАП1 – Национал-социалистская немецкая рабочая партия
Первитин2 – наркотическое вещество, употребляемое военнослужащими вермахта.
А ещё всем тем лицам, кто навещает иновременцев, и особенно наблюдателям, категорически запрещено оказывать им какую-либо помощь в создании оружия массового поражения, а в ряде случаев даже в приказном порядке предписано противодействовать его созданию.
Однако так уж повелось: всегда находится кто-то, кто нарушает установленные запреты. И если этот «кто-то» (причём не обязательно официальный наблюдатель, а просто какой-нибудь знатный имперский дворянин, получивший в миграционном отделе военного министерства разрешение на путешествие к иновременцам), время от времени подкинет им гения, такого, как да Винчи, Ньютон, Нобель или Эйнштейн, то на этого доброго инициатора в кулуарах Дома Правительства всегда посмотрят сквозь пальцы. А вот если он подбросит иновременцам такого господина-товарища как Гитлер или Сталин, то тут уж не спустят, а, точнее, натурально спустят шкуру за эти «подкидные» дела.
И к слову (то есть, на память Анны Георгиевны) сейчас пришёл князь Кабалин, любивший навещать Древнюю Римскую империю и похищать из Рима несовершеннолетних юных дев. В конце сентября 12 года (по иновременному исчислению) он, по заранее подготовленному им плану, подменил настоящего, рождённого 31 августа младенца Гая Юлия Цезаря Германика, на своего бастарда без имени, рождённого 29 августа его дворовой девкой Аглаей, воспитанной им в самой разнузданной развратной манере. Разведка Городов всегда работала на самом высшем уровне, а поэтому, узнав об этом подкидыше, ставшим известным под агномедом Калигула, и его гнусных деяниях в период его правления, имперская следственная комиссия призвала князя Кабалина к ответу. Не найдя княжеский ответ правдивым и объективным, она вынесла решение о снятии с подозреваемого наручных защитных браслетов, и после этого решения, узнав, что господин Кабалин просто-напросто развлёкся от нечего делать, лишила его дворянского титула и всего имущества, отправив в Заимперский Город – грести вёслами на военных галерах. А там живодёры-надсмотрщики своими кручёными плётками живо спустили шкуру с бывшего князя.
И это только та толика, которая касается своеволия имперских дворян в отношении разных нежелательных подкидышей. Так что об оказании даже незначительной помощи иновременцам в создании ими оружия массового поражения и говорить нечего – суровая комиссия растопчет виновного как корова навозную лепёшку.
- У тебя есть кого-то на подозрении? - меж тем спрашивает баронесса у мужа.
- У нас, - поправляет жену фон Клейст, тем самым открываясь ей, что в своих командировках он пребывает не один. - И на сегодняшний день, к нашему великому удовлетворению, у нас есть некоторые факты, а значит и уверенность в том, что гитлеровцам помогает или помогают не какой-нибудь гений или гении наших Городов, а просто более-менее сведущий или сведущие в таком оружии дворянин или дворяне. Но, тем не менее, это всё равно вопиющий факт!
- Полностью согласна – вопиющий! И какова вероятность твоей личной встречи с этим или с этими господами?
- Не велика, - отвечает Карл. - Примерно десять процентов. Но если возникнет нестандартная ситуация и потребуется замена моих коллег, то возможен и стопроцентный контакт, и тогда… - он на пять секунд замолкает и заканчивает: - И тогда я допускаю, что он или они могут понять, кто я такой. И это будет крайне нежелательно! Но, что поделаешь!.. Иновременный мир – это не наши Города. Там, сама знаешь, наши наручные браслеты, дающие тебе защиту, это всё равно, что рыцарский шлем против боевого молота: вроде бы голову он и защищает, и после удара по нему голова вроде бы цела, однако в мозгах полная каша. Недаром после подобных сотрясений мозга многие рыцари становились либо дебилами, либо вовсе умирали.
- Вот!! - вскрикивает Анна Георгиевна, воздев к потолку палец, словно осенённая какой-то гениальной идеей.
- Что – вот, Аннушка? Я не понял!
- Вот! - опять восклицает она, и теперь уже в охватившем её восторге взмахивает над головой обеими руками. - Когда ты вылетаешь в командировку, милый?
- Через три дня, радость моя.
- Я успею! И!.. Никаких вопросов! Я к себе в академию! Вернусь утром!
- Аннушка! - вскрикивает Карл вослед жене, но от неё уже только один запах остался.
Барон подходит к окну: на Ланское опустилась белая ночь. И по матовому белому небу этой ночи бежал, слеплённый из ослепительно глянцевого снежного облака, ослепительно глянцевый снежный волк – с оскаленной пастью, с вздыбленной шерстью, словно он, вопреки волчьей природе, в одиночку бросается на стаю разъярённых борзых. Но вот под действием ветра фигура волка разделяется на две части, и теперь они похожи на двух снежных птиц – большую и маленькую. Птицы набирают скорость, поднимаются всё выше и выше, но скоро блёкнут и растворяются в белом небе, как будто улетают в другое пространство Городов.
«А солнца у нас как никогда не было, так и нет, - думает Карл, закуривает папиросу, вынимает из кармана своего епишку, садится в кресло и углубляется в чтение…
Баронесса возвращается в супружескую спальную в шесть часов утра.
Фон Клейсту одного взгляда хватает, чтобы понять: его половина всю ночь работала на износ, видимо, придумав и сделав что-то такое, что может придумать и сделать только она, применив для этого все свои уникальные способности. Барон бросается ей навстречу, берёт супругу на руки и заглядывает в жёлто-оранжевый янтарь её глаз, измученных неимоверной усталостью.
- Бог мой! Ты даже похудела! - восклицает он. - Я сейчас на счёт завтрака…
Но баронесса не даёт мужу договорить, прикрывает его рот ладонью и предупредительно отвечает:
- Нет-нет, Карлуша. Ничего не хочу. Только спать. Хотя бы два-три часа, - и, взглянув на не разобранную с вечера кровать, осведомляется: - Сам-то, почему ещё не ложился?
- По кочану, да по капусте, - отвечает барон: дескать, сама знаешь.
- А если бы я два дня кряду не пришла, так и ждал бы меня?
- Вот ещё! Разбежался да шлёпнулся! Да прямо посреди лужи! - бурчит барон, но глаза его говорят обратное: хоть всю жизнь ждал бы!
Он относит жену к кровати, раздевает, укладывает, раздевается и ложится рядом, обнимая Анну и чувствуя, как под его рукой лихорадочно бьётся её сердце. Но спустя каких-то десять секунд оно успокаивается и начинает биться в обычном режиме всех коренных жителей Городов – пять ударов в минуту.
Три часа пролетают как миг.
Супруги просыпаются, целуются, и барон спрашивает:
- Теперь, милая, я требую объяснения твоей стремительной отлучки. Что ты придумала?
- Помнишь, Карлуша, как после своей первой командировки ты рассказывал мне о том, что однажды хотел заглянуть в голову к одному генералу, но нашёл там одну муть. Этот генерал тогда не пошёл с тобой на телепатический контакт, будучи погружённым в свои мысли о своей мужской состоятельности? У него ещё тогда избранницей оказалась псевдоженщина по имени Гельмут, работавший на Англию?
- Разумеется, помню. Этот генерал три года назад умер от инфаркта. И что же?
- Вашего контакта тогда не состоялось потому, что он подсознательно его не хотел и не был настроен на него, а ты сам на этом контакте не настоял, не проявил жёсткости.
- Да, я понимаю это.
- Вот! Вчера, когда ты мне сказал, что в случае возникновения нестандартной ситуации ты будешь вынужден общаться с теми, кто может догадаться о твоей принадлежности к Городам и это будет крайне нежелательно, я вспомнила об одной своей давней разработке. Занялась я ей ради интереса ещё в ту пору, когда иновременные рыцари носили шлемы, защищая свои головы от ударов вражеских молотов. А потом я эту разработку забросила, и вот по какой причине: бывая у иновременцев, я два раза сталкиваясь там с такими же дворянами-путешественниками как я, и тогда мы сразу же мысленно договаривались о том, что друг другу в голову не полезем. То есть, мне никогда не встречалось каких-либо недоброжелателей из числа наших сограждан. А у тебя, милый, совсем другой случай. Если ты всё же встретишься с теми, кто нынче помогает Германии сделать атомное оружие, то у вас обязательно произойдёт телепатический контакт, хотите вы того или нет. И вы никогда полюбовно не договоритесь, ибо вы – враги: они нарушают установленные запреты Городов, а ты их оберегаешь.
- И этого контакта я и они будем хотеть непременно… - помолчав, задумчиво говорит Карл и спрашивает: - Чем же в иновременном мире мне поможет твоя разработка, Аннушка?
- Фигурально говоря, я надену на твою голову рыцарский шлем, и он защитит её от молота твоих противников, - отвечает жена. - И твои мозги после удара в кашу отнюдь не превратятся. После завтрака мы с тобой полетим в столицу, ко мне в академию, и проведём там испытания. Если наш эксперимент окажется удачным, то я доложу об этом своему руководству. Уверена, что тогда моя разработка твоё министерство наверняка заинтересует.
В просторном вестибюле Главной медицинской академии при Доме Правительства супругов фон Клейстов встречает белая женщина со снежным непроницаемым лицом. Поздоровавшись с бароном, она по-военному докладывает Анне Георгиевне, что к предстоящим испытаниям всё готово и передаёт ей два высоких баллончика ультрамаринового и зелёного цвета. Затем Карл и Анна заходят в помещение, где в прозрачных плоских футлярах хранится множество разных скафандров. Баронесса указывает, какие из них следует надеть, и супруги одеваются. Барон отмечает, что его скафандр очень лёгкий, как будто из пуха, а шлем наоборот, словно чугунный. Затем в сопровождении белой женщины они идут к лифту, и он молниеносно уносит их в глубокую глубину, к секретному комплексу испытательного центра.
Выйдя из лифта, они подходят к одной из треугольных дверей, и баронесса даёт указание своей белой помощнице:
- Заводи нашу машинку, Алёнушка. Пора!
- Уже готово, ваше сиятельство, - отвечает та, употребляя дозамужний графский титул Анны Георгиевны. - Я буду ждать ваших дальнейших распоряжений! - и быстро уходит.
Треугольные двери открываются: в сером треугольном зале возвышается чёрная треугольная пирамида. Следом за женой Карл заходит в сию похоронную мрачность. В ней находится вторая пирамида – уже шестигранная, блестящего цвета. Перед тем как войти в неё, баронесса говорит супругу, что перед входом в неё, необходимо постоять пять минут. Что происходит за эти пять минут, барон не знает, но чувствует, что его шлем на голове стал совсем лёгким, а скафандр наоборот, потяжелел и сделался словно деревянным. Затем они заходят вовнутрь шестигранной пирамиды, и Карл видит: в ней установлена третья – четырёхгранная, искрящаяся и прозрачная, разделённая пополам такой же прозрачной, испускающей искорки, перегородкой. По обеим сторонам перегородки стоят два кресла, и на подлокотниках одного из них установлены два плоских пульта.
Перед тем как войти в эту третью, искрящуюся пирамиду, Анна Георгиевна говорит мужу:
- Нужно снять скафандры, Они нам больше не нужны. Оставляй прямо тут, на полу. Во время проведения испытаний они самоуничтожатся. Через десять минут мы окажемся в искусственно созданном иновременном мире. Он ничем не отличается от натурального. Договоримся с тобой так: сначала я буду на тебя воздействовать, а ты из всех сил будешь мне противостоять. При этом старайся мне в глаза не смотреть, смотри или выше или ниже их, и думай о чём-нибудь отвлечённом. Потом сделаем наоборот: ты постараешься прочитать мои мысли. Иных указаний я тебе не дам. Будь готов ко всему. Если тебе будет плохо, то подними руку. Ты готов, милый?
- Да, душа моя!
- Тогда оголяй своё правое бедро, - знающе говорит баронесса.
В этом бедре у фон Клейста вживлён первый чип, независимо от воли Карла выполняющий активирование и защиту его организма от каких-либо вдруг возникших внешних механических воздействий. Приведу грубый пример: предположим, что в тело барона попадает пуля, но едва-едва головная часть её оболочки касается его кожи, как та становится буквально непробиваемой. Повреждения получает лишь внешний эпидермис, в крайнем случае, внутренняя дерма, но не более, – подкожно-жировую клетчатку пуля уже не пробивает. Таким образом, просто создаётся иллюзия ранения, необходимая для восприятия его иновременцами и не наталкивающая их на разные нежелательные вопросы. Однако стоит заметить, что если барон захочет, то он может отдать своему умному чипу и другой приказ. Например, о полной непробиваемости своей кожи, или наоборот, чтобы та самая пуля застряла в его теле всего на сантиметр. Как тут не вспомнить тех же индийских йогов, умеющих выделывать с собой разные уникальные штуки, например, на несколько месяцев впадать в спячку, регулировать температуру тела или ходить по раскалённым углям, не обжигая кожи на ногах.
Впрочем, вернусь к проводимым испытаниям.
Опрыскав из баллончика чип бедра, Анна Георгиевна велит мужу закрыть глаза и, не нанося своей экспериментальной аэрозоли на лицо супруга, опрыскивает его голову: лоб, темя, затылок и верхние ушные мышцы, где в левой у барона вживлён ещё один чип – главный, отвечающий за его голову. К сожалению, этот чип, хотя и является главным, не делает голову Карла такой же неуязвимой, какой делает кожу его тела чип бедра. Чип головы выполняет иные функции, такие, как, скажем, по воле барона передаёт кому нужно и куда нужно необходимую информацию, или принимает её, или, как маячок, указывает местонахождение своего хозяина, и прочее. Потом баронесса велит супругу войти в пирамиду, занять место в кресле без пультов и снять наручные браслеты. Он выполняет приказания жены. Тогда она тоже заходит в пирамиду, садится в кресло с пультами, напротив супруга, и тоже снимает свои наручные браслеты. Из-за отделяющей их перегородки Карл не слышит, что говорит его дражайшая половина, но по её губам он читает: «Алёнушка, начинаем! Три! Два! Один! Старт!»
Искрящаяся перегородка медленно опускается. Барон чувствует, что кресло под ним начинает мелко-мелко вибрировать, и вокруг него возникает активное движение воздуха. Оно становится всё быстрее и быстрее, искрится и отдаёт холодом. На миг Карла пронизывает короткая дрожь, а движение воздуха уже превращается в тихо свистящий искрящийся вихрь. Он вжимает барона в кресло и заставляет крепко схватиться ладонями за подлокотники. Между тем вихрь сливается в прозрачную, уже не искрящуюся пелену, и свист в ушах обращается в монотонный глухой гул. Карл видит, что вокруг кресла с пультами, где сидит его жена, происходит то же самое: тот же конусный вихрь и затем такая же конусная пелена. А потом вдруг вся эта пелена растворяется, кресло под бароном дёргается последний раз, гул в ушах пропадает, и в пирамиде воцаряется могильная тишина. Фон Клейст смотрит в прекрасное лицо своей молодой жены, но видит на нём лишь отвратительную маску дряхлой фурии и тот час ощущает доселе неизвестный ему дискомфорт: сначала становится тревожно, потом эта тревога дорастает до паники и выливается в короткую и яростную злобу, а затем эта злоба превращается в вялотекущую ненависть. Но, что за фокус?! Вся ненависть неожиданно исчезает, тело расслабляется, и он начинает испытывать к жене просто сумасшедшую любовь. Барон чувствует, что ещё пять-десять секунд, и он оставит своё кресло, бросится перед супругой на колени и будет говорить и делать всё то, что она ему прикажет. Однако его природная сила воли яро противится этим предательским пяти-десяти секундам. Он зажмуривается, вновь до боли в суставах сжимает ладонями подлокотники кресла и заставляет себя сосредоточиться на чём-нибудь отвлечённом: «Ворон! Мой Ворон! После этих испытаний пойду в конюшню, оседлаю Ворона да промчусь на нём пару вёрст по Каменному саду! Эх-ма, разомнусь! И револьвер! Обязательно надо взять револьвер! А то я уже забыл, как умею стрелять на ходу!» Напряжённые мысли о любимом жеребце и предстоящей джигитовке мобилизуют мозг барона, и расслабленность в его теле пропадает. Карл разлепляет веки и вновь смотрит в лицо жены, но уже не в её глаза, а выше их, в её брови.
- Карлуша, мы с тобой в Германии, в Берлине. Стоим на Дворцовом мосту около скульптуры Богини мира, и ты сейчас рассказываешь мне о Цейхгаузе, начавшемся строиться в 1695 году по приказу прусского короля Фридриха I-го, - меж тем говорит Анна Георгиевна.
- Ты что-то путаешь, душа моя, - отвечает ей барон. - Какой Берлин? Какой Дворцовый мост? Как находились мы с тобой в пирамиде, так и находимся.
- Да ты только оглянись, милый! - продолжает настаивать баронесса. - Оглянись!
- Ну? Оглядываюсь! - оглядывается Карл. - И что же? Вокруг нас по-прежнему пирамида.
И теперь он уже открыто смотрит в глаза своей благоверной, вовсе не испытывая тех чувств, которые ещё несколько минут назад были способны подавить его волю. А ещё барон ощущает, что чип, вживлённый в его правое бедро, словно заварен металлической пластинкой, и на его голову как будто надет тяжёлый металлический шлем, и почему-то эта пластинка и этот шлем кажутся ему медными, а не изготовленными из какого-то иного металла. И одновременно с этим ощущением во рту Карла непроизвольно появляется вкус меди, и язык чуть-чуть немеет.
- То есть, кроме пирамиды ты вокруг ничего не видишь? - уточняет баронесса.
Барон скребёт верхними зубами по языку, и когда онемение и вкус меди во рту пропадают, он ещё детальнее уточняет:
- Нет! Вижу только пирамиду, кресла и, конечно же, тебя, душа моя.
- Хорошо! - удовлетворённо кивает Анна Георгиевна.
И следом за этим коренная жительница имперских Городов, способная убить взглядом любого иновременца, смотрит в глаза своего супруга, тоже бывшего иновременца. Янтарные радужные оболочки её глаз густеют до коричнево-жёлтого цвета охры, тёмно-красные зрачки загораются ослепительными лазерными точками, и затем глаза баронессы фон Клейст вспыхивают ярким рыжим пожаром, совершенно таким же, каким 17 июня 1517 года в испанским городе Валенсия, в преддверии надвигавшейся чумы, её сжигали на костре.
Карл смотрит в эти глаза и не может от них оторваться. Он вновь пытается думать о своём коне, о том, как помчится на нём по парку, стреляя на ходу и выделывая разные трюки, но его мысли рвутся, хаотично сталкиваются и разбиваются на мелкие кусочки. В его мозгах только и остаётся: «Ворон! Мой Ворон!» – да ещё ему видится силуэт вороного коня, но о том, что именно этого коня зовут Ворон, и о том, что это его любимый конь, он уже не понимает.
Барон чувствует, как какая-то неведомая сила начинает всё сильнее и сильнее сдавливать его невидимый медный шлем, а с ним и его голову, и затем по этому медному шлему начинают методично долбить такие же невидимые медные молотки, отдаваясь несносным тупым гулом в висках. Сильнее всего эти молотки бьют в лоб и в затылок. В какой-то миг барону кажется, что он сейчас закричит, но он пересиливает себя и крепче сжимает зубы, а внутри черепа всё бьётся и бьётся одно и то же: «Ворон! Мой Ворон!» Но вот удары молотков будто бы ослабли, и тот час появились другие мысли: «Терпеть! Терпеть! Во что бы то ни стало – терпеть! Пусть даже небо упадёт на землю!» А глаза баронессы загораются ещё бóльшим пожаром, и теперь они не только источают огненный свет, но ещё и извергают ослепительно-сверкающие лучи. Медные молотки с утроенной силой начитают лупить в медный шлем Карла, оставляя в его мозгах лишь одну мысль: «Терпеть! Терпеть! Терпеть!» Но вот пожар в глазах Анны Георгиевны затухает, и они вновь становятся прежним жёлто-оранжевым янтарём, а следом за этим пропадают и удары медных молотков, и ощущение медного шлема, надетого на голову.
Карл переводит дух, чувствуя, как по его правой щеке течёт слеза, и читает в глазах жены немой вопрос:
- Как ты, милый?
- Терпимо, душа моя, - так же мысленно отвечает ей барон.
И весь последующий разговор межу супругами проходит в таком же телепатическом ключе.
- Ты ведь просто-напросто терпел! - повышает тон баронесса, и в этом тоне сначала звучит раздражительность преподавателя, касающаяся своего нерадивого ученика, а потом уже и жены, касающаяся своего напроказившего мужа.
- Ты прочитала это в моей голове? - спрашивает фон Клейст.
- Нет, - признаётся Анна Георгиевна. - Я догадалась об этом по твоей слезе, текущей по щеке. Почему ты не послушал меня и не думал о чём-то отвлечённом.
- Я думал, - теперь уже признаётся ей барон. - Но мыслями это никак назвать нельзя. Какие-то отдельные слова в голове крутились, вот и всё.
- Вот как? А я и этих слов прочитать не смогла, хотя очень старалась.
- Да, я видел. Твои глаза горели огнём со сверкающими лучами.
- Это ты увидел потому, что сам стал жителем Городов. Никакой другой иновременец этого никогда не увидит, - просвещает мужа баронесса.
- Значит, у меня тоже горели глаза?
- Горели? Нет. Но если бы твоя голова не была обработана моим препаратом, то твои глаза светились бы так же, как светятся у многих наших дворян, не обладающих такой же силой как я.
- Буду знать. А то мне ещё ни разу не доводилась встречать у иновременцев наших сограждан и мысленно противодействовать им так, как нынче я пытался тебе. Кстати, душа моя, я сейчас прекрасно читаю все твои мысли.
- Это происходит потому, что я не сопротивляюсь. А вот теперь стану. Не теряй того контакта, который сейчас установился между нами! Держи эту ниточку крепко-крепко и думай только о том, что тебе нужны мои мысли. Вперёд!
Глаза баронессы опять стали густеть и затем вновь засветились, но пока ещё не вспыхнули тем мощным пожаром, каким они вспыхнули в начале испытаний.
Следуя указаниям жены, Карл вцепился в их контакт-ниточку крепко-накрепко и скоро, не сдерживая радости, в голос выкрикнул:
- Сейчас ты думаешь о наших детях. О том, что они за завтраком хитренько переглядывались, а, значит, опять что-то надумали, чертенята!
- Молчи! - приказывает баронесса. - Не трать силы и не распыляй внимания! Упустишь!
Её глаза начинают переливаться. Они светятся то ярче, то тусклее, то загораются, то затухают, то вспыхивают прежним жарким пожаром с красными лазерами-зрачками, то опять начинают светиться электрической лампочкой из иновременного мира.
Наконец, они вновь переходят в свой обычный янтарный цвет, и тогда Анна Георгиевна, теперь уже в полный голос, опять интересуется:
- Как ты, милый?
- Даже вспотел! - признаётся Карл и делится: - До той поры, пока твои глаза просто светились и не загорались, я более-менее читал твои мысли. Но как только они стали усиливать свой накал и вспыхивать, так я сразу же упускал свою ниточку и как будто начинал биться лбом о стену. Проникнуть в твою голову через нос и уши я тоже попытался, но у меня не получилось.
- Но я же не иновременка, - отвечает барону супруга. - Это в том мире можно заглянуть в голову человеку хоть через лоб, хоть через висок. - И затем она подводит свой итог: - Результаты нашего испытания более чем удовлетворительные. Возвращаемся!
Она кладёт руки на пульты кресла, нажимает на них ладонями и командует:
- Алёнушка! Крути нашу машинку назад! Три! Два! Один! Старт!
Теперь всё повторяется в обратном порядке: сначала под бароном начинает вибрировать кресло, затем вокруг него и кресла Анны возникает конусная прозрачная пелена, переходящая в конусный искрящийся вихрь, за ним происходит активное движение воздуха, отдающее холодом и, наконец, происходит остановка. Баронесса надевает на запястья свои наручные браслеты и, дождавшись, пока супруг сделает то же самое, встаёт со своего кресла. Карл тоже поднимается и чувствует, что у него онемело всё тело, и ноги словно чужие.
Они выходят из прозрачной пирамиды и останавливаются в поле блестящей, шестигранной. Фон Клейст машинально обращает внимание на то, что скафандров действительно нигде нет, но он ни о чём не спрашивает у жены, а она меж тем говорит:
- Подождём пять минут. Нам уже ничего не грозит.
- Прилетать к иновременцам в ЛАППе намного быстрее, чем оказываться в их пространстве через эти пирамиды, - замечает Карл.
- Есть лаборатории во сто раз совершеннее, но я предпочитаю пользоваться этой старушкой. Она не один раз проверена и никогда не давала и не даёт каких-либо сбоев, - отвечает жена.
Выйдя уже из чёрной пирамиды, она говорит:
- Я полагала, что мы быстрее управимся, а с начала испытаний уже три часа прошло.
- Три часа и одна минута, - уточняет барон, ибо он, как любой житель Городов, уже давно научился определять время по своим внутренним биологическим часам.
- Карлуша, ты, как и все немцы, – педант! - улыбается супруга.
- Как все нормальные немцы, - вновь уточняет барон и спрашивает: - Тебя интересуют мои ощущения, которые я испытывал во время наших испытаний.
- Врать не стану, милый! Я знаю о них и признаюсь: я недаром «пожаром загоралась», как ты выразился. Ты бился лбом о стену, влезал в мою голову, а я тем временем заглянула в твою.
- Вот и да!.. - расстраивается Карл. - То есть, принимая во внимание твои недавние слова о твоём предположении «что мы быстрее управимся», и то, что ты сейчас мне сказала, я делаю вывод: наш эксперимент провалился, и ты заранее об этом знала?!
- Нет! Он не провалился! - возражает Анна Георгиевна. - Говоря о трёх часах, я имела в виду тот факт, что ты очень долго мне сопротивлялся, на что я, честно говоря, не очень-то надеялась. Кроме того, в период этого сопротивления я, действительно, не могла установить с тобой контакт. Но затем, когда ты стал штурмовать мою голову, ты всё же потерял бдительность.
Баронесса передаёт мужу баллончик ультрамаринового цвета и говорит:
- Карлуша! Теперь это твой щит и твоё оружие! С ними ты победишь того или тех, с кем тебе вдруг придётся встретиться в нестандартной ситуации в твоей будущей командировке.
- Да... - соглашается фон Клейст. - Конечно, я одержу победу. Конечно… - и добавляет: - Но только в том случае, если мой противник или противники не окажутся такими же, как ты!
- Ты всё рано победишь! - уверенно говорит ему жена и крепко сжимает его запястье.
- Как называется твой препарат? - спрашивает барон.
- У него пока нет названия, - отвечает баронесса. - Я хотела назвать его «Блокиратор №1».
- А если по-другому? Если назвать его так, как ты давеча мне сказала: «Щит и Оружие», а сокращенно «ШО №1»?
- Не возражаю, - улыбается супруга. - Пусть будет «ШО №1». А вот тебе ещё один препарат! Я назвала его «Нейтрализатор №1».
Она передаёт Карлу баллончик зелёного цвета и поясняет:
- Запоминай: в течение 24 часов после применения «ШО №1» его необходимо смыть. Сначала тебе нужно будет опрыскать свою голову и своё правое бедро из этого зелёного баллончика, а потом ты можешь смело идти в душ. Тогда весь ШО смоется обычной водой и мылом. А вот если его не смыть, то… - она замолкает на секунду и добавляет: - По моим расчётам он въестся в твоё тело и тогда… Собственно, я не стану загружать научными объяснениями твои мозги. Скажу просто: он заблокирует твои чипы минимум на десять иновременных лет.
- Ясно, - говорит Карл и повторяет: - Нейтрализатор… Это в самую точку. Тогда, Аннушка, я назову его «НШО №1», то есть «Нейтрализатор Щита и Оружия». Годится?
- Годится… - соглашается баронесса.
Она смотрит на мужа более чем пристально, а барону хорошо известно, что если супруга смотрит на него подобным образом, то она вдруг что-то предвидела, и это предвидение её взволновало. Барон чувствует: она хочет сказать ему что-то важное, но не решается сказать.
Он сам собирается спросить у жены об этом, но тут к ним, совершенно не к кстати, подходит Алёнушка и докладывает Анне Георгиевне:
- Ваше сиятельство, отчёт об испытании готов. Я занесла его в ваш личный накопитель.
Более чем пристальный взгляд баронессы тот час угасает, словно коса на камень налетает.
Она кивает своей помощнице, а та обращается к Карлу:
- Сударь, прошу вас пройти за мной. Вам непременно нужно принять очистительный душ!
Фон Клейст видит: эта белая Алёнушка со снежным непроницаемым лицом добросовестно выполняет приказ своего руководителя – его супруги, и достоверно знает, о чём она говорит, обращаясь к нему уверенно и безапелляционно. Точно в такой же манере советский упитанный конвойный образца 1935-го года говорит советскому измождённому заключённому, к которому он не испытывает особой пролетарской ненависти: «С конвойными разговаривать запрещено!»
- Иди, Карлуша, - говорит баронесса. - Я подожду тебя ЛАППе!
По дороге домой Карл задаёт жене вопрос:
- Аннушка, почему твоя помощница обращается к тебе «ваше сиятельство»?
- Ой!.. - улыбается баронесса. - При посторонних, а ты для неё посторонний, она всегда меня так величает. Как-то я поправила её, а она в ответ: «В науке, сударыня, вы – ваше сиятельство, и всегда им для меня будете. Не обессудьте!» С той поры я и не обращаю на это внимания, ведь мы с ней давние подруги, - и поясняет: - Когда я пришла работать в академию, она уже служила в ГМАДПе более полувека. А вообще-то, не на людях, мы друг друга всегда называем по имени. Она хоть и не знатного рода, но всё же дворянка, и умом отнюдь не обделённая.
- А я, ориентируясь на её внешность, подумал, что она продукт ЭЦИСа, - говорит Карл.
- Нет. Просто за свою жизнь она ни разу не омолаживалась. Она, как и моя тётка по папиной линии, – не хочет. Как-то она сказала мне: «Когда высохну окончательно, тогда и посмотрим». Что же, у каждого из нас есть своё мнение, свои принципы и свои чудачества.
- Ещё вопрос: перед тем как я направиться в очистительный душ, я заметил, что ты чем-то обеспокоилась и хотела сказать мне что-то важное. Что?
- Так… - отмахивается баронесса. - Не обращай внимания. Ерунда какая-то померещилась… Если бы я увидела что-то ясно, я бы непременно тебе сказала.
После обеда и весёлой семейной прогулки в Каменном саду, барон собирается (как он и хотел во время испытаний) сходить в конюшню, оседлать своего жеребца Ворона да и промчаться – эх-ма, с ветерком! И вот тут на экране событий вырисовывается Константин. Он не относится к страстным любителем верховой езды, но вдруг изъявляет настойчивое желание пойти вместе с отцом и тоже прокатиться.
Анна Георгиевна смотрит на сына, потом на дочь и говорит им:
- Вы ещё за завтраком как-то уж очень подозрительно переглядывались, да и в последующем сегодняшнем дне тоже. А ну-ка, рассказывайте, мазурики, что ещё придумали?
- Я просто хотел поговорить с папой с глазу на глаз, - отвечает Костя.
- У мужчин всегда найдутся свои мужские разговоры не для женских ушей, - поддерживает баронета барон, хотя внутренне он согласен с женой: на самом деле сын что-то задумал, и дочь в курсе задумки своего старшего брата.
- Женские уши с мужских языков что угодно выслушают! - замечает Анна Георгиевна.
- Мама! У меня к папе интимный разговор, - вежливо брыкается Константин.
Но баронессу фон Клейст-Ланскую не обманешь.
- Неужели? - иронично вопрошает она и приказывает: - Ну-ка! Пошли все в беседку! Сядем и по-семейному поговорим, - и обещает Константину: - Если же я найду ваш мужской разговор воистину неприличным, то мы с Констанцией вас покинем.
Если мама что-то решила, то возразить ей может только папа, а папа не возражает, и баронету остаётся лишь одно: отказаться от разговора. Но он не из той породы, чтобы идти на попятную. Он, так же как и его отец и мать: уж если принял решение, так осуществляй его!
Они заходят в гранитную беседку, рассаживаются за круглым столом, и родители выжидающе смотрят на сына, дескать, начинай, слушаем! Поначалу Константин решает схитрить и завести разговор о чём-нибудь действительно мужском и неприличном, но глядя в глаза родителей, не решается на обман. В конце концов, либо грудь в крестах, либо голова в кустах!
- Папа, - обращается Костя к отцу, - я знаю, что на днях ты снова улетаешь к иновременцам. Я так же уверенно полагаю, что твоя очередная командировка будет полна опасностей, и поэтому я прошу тебя: возьми меня с собой. Я буду самым надёжным твоим помощником и никогда тебя не подведу.
- В уме ли ты, баронет? - сурово спрашивает Анна. - Тебе ещё четыре года! Ты ещё ребёнок!
- По нашим меркам – это так! - соглашается Константин. - Но разве я выгляжу на свои четыре года? К тому же, применяя к себе вашу родительскую аллегорию, я – волкопёс! Разве волк или пёс в своём четырёхлетнем возрасте это не сама зрелость?
С его словами не поспоришь: молодой фон Клейст выглядит на все четырнадцать лет. Через год его стремительный рост замедлится, и тело перейдёт в другую фазу развития, а затем будет совершенствоваться до полных пятнадцати лет.
По достижению этого возраста родители, исходя из своего желания, вправе сказать своему ребёнку, такому, как Костя, что он ОПОРТ – так в шутку жители Городов называют мальчиков, родившихся от их связи с человеком из иного времени исчисления. ОПОРТ – это аббревиатура сложения двух простых чисел с неверным ответом: Один Плюс Один Равно Три. К девочкам в аналогичном случае принято применять умножение и называть их ДДП: Дважды Два – Пять. И эти ответы – Три и Пять, как бы подчёркивают уникальность таких «смешанных» детей.
Однако супруги фон Клейст, не дожидаясь пятнадцатилетия близнецов, совсем недавно уже рассказали им о том, что Костя – это ОПОРТ, а Констанция – ДДП, и вот теперь Анна и Карл тоже переглядываются и думают: а не рано ли они рассказали?
Меж тем Константин продолжает говорить:
- Или, может быть, я физически слабее иновременца четырнадцати лет? Или я глупее его?
- Нет, - отвечает сыну Карл. - Ты намного сильнее и умнее любого взрослого иновременного мужчины, не говоря уже о подростке. Но это здесь, в наших имперских Городах. А там ты станешь совсем другим. И если твои умственные способности не изменятся, то физические существенно ослабнут. И хотя по силе ты сможешь соперничать с взрослым иновременцем, ты не сможешь, к примеру, бросать взглядом камни.
- Но там, как я думаю, камни бросать мне не потребуется, - замечает Константин. - Во всяком случае, моей силы и, самое главное, моего ума, будет достаточно.
- Возможно, - отвечает барон, закуривая папиросу. - Но ты совсем не знаешь иновременного мира. А он жесток, как нигде. Он коварен и несправедлив. Он такой, какими были наши Города до момента их образования. Кроме того, там нет ничего такого, что обыденно у нас. Например, тех же епишек. Иновременцы сейчас находятся на уровне развития двадцать пятой провинции Заимперского Города, где люди копают землю лопатами, пишут чернилами на бумаге и ездят на автомобилях с примитивными бензиновыми двигателями.
- Я знаю, папа, - говорит Костя. - Я читал об этом в нашей библиотеке. А если бы ты дал мне возможность посмотреть те фильмы, которые находятся в твоём сейфе, то я бы…
- Что-то я слушаю и не понимаю!.. - перебивает сына баронесса и обращается к мужу: - Карл! Ты, что же? Не запрещаешь ему лететь с тобой?!
- Прежде чем запретить, нужно удостовериться в том, что он ещё ребёнок, - отвечает барон. -
Если воспользоваться простейшей формулой академика Юсупова, касающейся вычисления и соотношения количества лет нашего среднего пространства к иновременному миру, то…
- Ты ещё ПК средних вертикальных давлений примени! - едко вставляет баронесса.
- Зачем же лезть в дебри? И без понижающего коэффициента соотношение будет…
Тут Костя, воспользовавшись тем, что отец делает очередную папиросную затяжку, шустро заканчивает папину неторопливую речь:
- Будет шесть к одному!
- А с коэффициентом – пять-пятнадцать к одному! - следом за братом вытараторивает Стани.
- Вот! - удовлетворённо говорит барон, туша папиросу в пепельнице. - Арифметику наши дети знают. Правда, смеют отца перебивать, и у них нет никакой выдержки!
Он рассерженно шлёпает ладонью по гранитному столу, и дети тут же поджимают губы, хотя хорошо знают, что подобная сердитость папеньки больше напускная, чем настоящая.
- То-то же! - грозит им фон Клейст и продолжает: - То есть, соотношение почти пустяковое: у иновременцев проходит шесть лет, а у нас всего один год. А, следовательно, по иновременному времени исчисления Косте сейчас двадцать четыре года, а это совершенно взрослый мужчина.
Анна Георгиевна откидывается на спинку кресла и скрещивает на груди руки. Её янтарные глаза густеют до цвета тёмной охры и становятся колючими, даже злыми.
- Дорогой мой супруг! - говорит баронесса, а если она обращается к мужу в такой манере, то это верное преддверие молнии и грома. - Тебе ведь известно, что в среднем пространстве никто не живёт. Что туда отправляют только приговорённых к смертной казни. Или нет?
- Известно, - спокойно отвечает Карл. - Но я упомянул о нём лишь для определения возраста Кости по иновременному исчислению. Никаких других мыслей я не держал, душа моя.
Карл видит, что разумом жена ему верит, а сердцем нет, и злость в её глазах не пропадает. Чёрт его знает, почему у этих женщин ни с того ни с сего вдруг резко портится настроение! Что они там себе надумывают? Как в том древнем анекдоте: мужчина назвал женщину рыбкой, а она размышляет: «Рыбка – значит, щука. Щука – значит, зубы. Зубы – значит, собака, а собака – значит, сука. Да он меня бл…ю обозвал!»
Барон берёт любимую женщину за руку и заглядывает в её глаза: их взгляд чуть смягчился, но не более того, и она говорит:
- Я ещё раз повторяю, что наш сын ребёнок! И я его никуда не пущу! Тем более на войну! И в первую очередь потому, что он не знает того мира! Одной теории мало!
- Экзаменуй меня, мама! - вскидывается Константин. - Я всё умею: скакать на коне, ездить на иновременных машинах, летать на самолёте, драться и стрелять! Я прочёл уйму разных книг от «Азбуки» Ивана Фёдорова до «Войны и мира» Льва Толстого, от простых школьных учебников до трудов Ленгмюра, Эйнштейна, Ферми, Ландау и других иновременных учёных! Пусть я ещё что-то не понял, но всё прочитанное наизусть помню!
- Вот я и говорю, Костя: каша у тебя ещё в голове…
- Экзаменуй меня, маменька! - вновь просит баронет.
- Нет! Я тебя никуда не пущу! - отказывает сыну мать, и тогда он говорит:
- Хорошо же, матушка, вы воспитываете меня и учите служить своей Родине! Так, пожалуй, я и до сибарита докачусь, и до ННГ, а потом и до ремонтных домов!
Ого! А вот это уже дерзость! А упоминание «ремонтных домов» (так знатные дворяне между собой, избегая нецензурных выражений, называют «мастерские»), так и совсем возмутительная дерзость! Анна Георгиевна встаёт, выходит из беседки и уходит в дом. Констанция осуждающе качает белокурой головой, делает Косте какой-то жест, понятный лишь ей и брату, и убегает следом за матерью.
- Зачем маму обидел? - спрашивает барон.
- И в мыслях не было! - отвечает Константин, без страха глядя в глаза отца, ставшие лютыми, как у голодного волка. - Я честно высказал ей свою гражданскую позицию! Что касается обид, так если мою семью кто-то обидит, – я любому горло перегрызу! А за маму тем паче!
- Высечь бы тебя как проворовавшегося крепостного!
- Твоя воля, отец!
- Ладно! За честность и за смелость прощаю, однако смотри: в другой раз не спущу! - и в знак прощения барон легонько щёлкает сына по носу, а затем уже миролюбиво передразнивает его: - Горло перегрызу… Где же ты, сударь мой, нахватался этой пролетарщины?
- Не знаю… - отвечает баронет, пожимая плечом. - Как будто где-то слышал или читал.
Он на три-пять секунд замолкает и говорит:
- Хотя, вот: Николай Эдуардович Гейнце, 1891 год, историческая проза «Малюта Скуратов», часть вторая, глава десятая: «Жалует царь да не жалует псарь», - и наизусть цитирует: - «Не тревожь себя, государь, я настороже. Как соберу справки обо всем, тебя осведомлю, не допущу торжества крамольников, горло перегрызу своими зубами всякому за тебя, царь-батюшка», - а затем добавляет: - У Салтыкова-Щедрина, у Гиляровского и у Куприна в их сочинениях тоже такие же выражения есть. И эти иновременные господа были отнюдь не пролетариями. Разве что сам Гейнце и Гиляровский подкачали: у них один родитель был из дворян, а другой из простых людей.
- Да. Вижу. Прочитал ты много, - констатирует барон и тут неожиданно приказывает: - Ну-ка, расскажи мне устройство и принцип действия русского дровяного самовара.
- Самовара?
- Ну да, самовара.
- Э-э-э… Это… металлический сосуд, предназначенный для кипячения воды. Внутри сосуда находится труба с колосником. В эту трубу кладут топливо: лучины, шишки, уголь…
Барон обнимает сына:
- Пошли на конюшню, прокатимся верхом. По пути расскажешь. Я буду тебя экзаменовать.
Под вечер отец и сын возвращаются в дом.
Костя сразу же идёт в покои матери:
- Прости меня, мама. Но, честное слово, я не имел намерений тебя обидеть.
- За что же просишь прощения?
- За свою резкость и несдержанность.
- Прощаю, - отвечает Анна Георгиевна и поворачивается к сыну спиной: разговор окончен.
К ужину она не выходит и к завтраку следующего дня тоже: в шесть утра она садится в свой ЛАПП и улетает в столицу, в свою академию. Весь день в доме фон Клейстов стоит гнетущая тишина, словно в деревенской горнице покойник лежит. К вечеру, возвратившись из ГМАДПа, баронесса вновь уединяется и вновь не выходит к ужину. Наступает утро последнего дня, когда Карл находится дома. Завтра он покидает Города и отбывает к иновременцам.
За завтраком Константин осторожно спрашивает:
- Папа, как мама?
- Понятия не имею. Она со мной не общается, так же как и с вами, заговорщиками, - отвечает барон, имея в виду обоих близнецов.
- Я-то тут причём?! - возмущается Констанция. - Как всегда под горячую руку попала. И если уж откровенно, то я солидарна с мамой и тоже против того, чтобы Константин улетал.
- Я привезу тебе тувалет из хрусталю восточного, беспорочного, чтобы, глядя в него, видела ты всю красоту свою поднебесную, и красота твоя девичья прибавлялася, - говорит сестре Костя в манере ключницы Пелагеи образца XIX века, рассказавшей писателю Аксакову эту сказку.
- Что привезёшь? - настораживается девочка, подозревая подвох.
- Тувалет для красоты твоей неописанной, - отвечает ей Константин с той преизбыточной серьёзностью, когда в её глубоких анналах схоронилась добрая ирония.
- Сам ты писсуар неописанный! - фыркает Стани и высказывается в унисон брату: - А ещё дурак и словоплёт! Тоже мне, купец заморский выискался! Ещё золотой венец из камениев самоцветных, а то и цветочек аленький мне пообещай! То-то я зацвету и запахну, шибче нарцисса майского под кучкой фекалий! Щас! Уже!
- Эт-то что ещё за выражения!? - возмущённо вопрошает отец, нахмурив брови.
- Похоже, папа, что эт-то у вашей дочери наступил ранний подростковый период, - отвечает Костя, - Видно, эт-тот нарцисс майский достиг своего пика гормональной перестройки, когда…
В этот момент в столовую входит Анна Георгиевна.
Разговор прерывается и летит как булыжник в пропасть.
Приветствуя жену и мать, муж и дети встают, и баронесса обращается к барону:
- Карл! Ты по-прежнему намерен взять Константина с собой?
- Намерен. Но если ты не разрешаешь, то он останется дома, - отвечает фон Клейст.
- Если нынче он пройдёт такое же испытание, какое прошёл ты, то я разрешу, - отвечает фон Клейст-Ланская и распоряжается: - Летим! Я как раз вчера закончила с новыми ШО и НШО.
Семья бросает завтрак и спешит к летательному аппарату. Они летят в академию.
Испытания длятся два часа. Карл и Стани в ожидании. И вот Анна Георгиевна и Константин выходят из ГМАДПа на улицу. Глаза баронета блестят как стекляшки на солнце, а у баронесссы они словно у дохлого леща, и отсюда становится понятно: Костя испытания прошёл, однако его мама от этого не в восторге. Карл и Анна уединяются для короткого разговора.
- Как наш сын? - интересуется барон.
- Костя сильнее тебя, - отвечает баронесса. - И поскольку он ещё не отягощён полной мерой взрослой ответственности, он азартен и даже сверх меры агрессивен. Конечно, у него нет такой силы воли, как у тебя, но зато он очень хитёр и коварен. Я работала с ним на полную мощность, но он мне не поддался.
Фон Клейст кивает в ответ:
- Я как в воду глядел.
- После сегодняшних испытаний, - продолжает Анна Георгиевна, - я даже предположу, что Костя может обойтись и без ШО, если, конечно, твой противник или противники окажутся не из столбового или титулованного дворянства, и встреча с ними не станет для него слишком неожиданной. В общем, Костя тоже наверняка шпионом будет.
- Наблюдателем, - поправляет жену барон. - Слово «шпион» имеет более узкое значение, - и признаётся: - Полчаса назад я сообщил своему руководству, что отправлюсь в командировку вместе с сыном. Нас ждут для утверждения или отказа.
- Полчаса назад! - усмехается Анна Георгиевна. - Рисковый ты парень!
- До тебя ли мне, дéвица! А насчёт своих противников – сам разберусь!
Они усаживаются в ЛАПП, аппарат взмывает в небо и уносится к Министерству обороны. Теперь уже своих мужчин ждёт прекрасный пол. Через час Констанция недовольно заворчала: дескать, всё ждём и ждем, уже полдня прошло, и ещё неизвестно, чем всё это закончится.
- Терпи, Станька! - одёргивает дочку мать. - Женщина должна уметь ждать того, кого любит!
- Тогда пусть папенька и меня с собой берёт. Я тоже хочу в иновременном мире побывать.
- Вот уж дудки! - сердится маменька и грозит ей кулаком. - Только через мою отрубленную голову! И потом: мужчины – это мужчины. Им на роду написано воевать!
Спустя ещё два часа Карл и Константин выходят из здания министерства. Теперь уже барон улыбается, а лицо сына серьёзно, даже серьёзно-торжественно.
- Утвердили под мою ответственность! - докладывает супруге барон, когда ЛАПП взлетает и направляется назад в Ланское. - Завтра во мне будет ещё один, - добавляет Карл, показывая на свою голову и имея в виду третий чип. Жена понимающе кивает, и барон заканчивает: - А в Косте будут все три. И замечу: способности нашего сына поразили… сама понимаешь кого.
- Что все три? - любопытствует Стани. - Что?
- Все три качества, за которых женщина ценит мужчину, - опять с прежней преизбыточной серьёзностью отвечает сестре Костя: - Ответственность, надёжность и сексуальность.
- Ой-ой! Сексуальность! - Констанция переходит на насмешливый, по-девчоночьи дразнящий мальчишек тон. - Поглядите-ка на него, какой он Первый! Прямо ещё первее Первого!
Она имеет в виду двухметровую скульптуру обнажённого мужчины под именем Первый, стоящую в центральном музее Города Правительства и признаваемую всеми за мужской идеал.
- Бери выше, Станька! - Константин поднимает вверх палец: - Апполон Бельведерский!
- Это что ещё за жеребец? Разве из иновременцев? У него что же? Больше чем у Пер…
- Хватит зубоскалить! - резко обрывает близнецов мать. - Тоже мне: разошлись как парни с девками по сеновалам!!
- Аж крыши у сеновалов трясутся, - смеётся Карл: - Я же говорил тебе: мозгами наши дети давно уже не дети!
По прилёту домой баронесса делает мужу знак, чтобы он задержался у ЛАППа и, глядя вслед сыну и дочери, идущим к дому, спрашивает:
- Значит, по возвращению в Берлин, в автомобильную аварию ты попадёшь не один, а вместе с Костей?
- Да! Но он никоим образом не пострадает. И я обещаю тебе, что в тот же гитлерюгенд, а тем более в армию сын не попадёт, ибо он, в соответствии с нашей легендой, будет слабослышащим ребёнком от рождения и у него будет паралич трёх пальцев на правой руке. А если этого будет недостаточно, то он в течение трёх дней совсем оглохнет и его руку полностью парализует.
Анне Георгиевне известно, о какой «инвалидности» Константина говорит её муж.
- Хорошо, - кивает она. - Я верю тебе, как будущему почти слепому. - И затем уже серьёзно: - Я знаю ваших специалистов и не сомневаюсь в их профессионализме.
В 08.45. следующего дня наступает время расставания.
- Как настроение? - спрашивает Анна Георгиевна Костю.
- Отлично, мама! - победоносно отвечает тот. - Я чувствую себя волкопсом, готовым драться с любым иновременным львом!
Услышав слова сына, Карл почему-то вспоминает увиденного им в небе глянцевого снежного волка и своё ощущение того, что этот волк в одиночку бросается на стаю разъярённых борзых. И тут барона охватывает необъяснимое тревожное чувство, но лишь на секунды. Две снежных птицы, большая и маленькая, которые образовались из этого волка и затем растворились в небе, в доселе неизвестном пространстве, приносят в его душу успокоение.
- Драться будешь, когда я тебе скажу, а не то мигом вернёшься домой! - предупреждает он Костю и читает в глазах жены: «Отдаю его под твою ответственность!»
- Разумеется! - отвечает ей барон вслух и обещает: - Через один наш месяц мы вернёмся!
- Всего один месяц! - вторит барону баронет. - Мы вернёмся, мама!
Муж целуют свою жену и дочь, сын – мать и сестру. Жена целует своего мужа и сына, дочь – отца и брата. Вся семья приседает на дорожку, и… Карл с Константином оставляют Ланское.
Присланный за ними летательный аппарат, доставляет их на шестую спецплощадку второго хорусдрома Министерства обороны. Она закреплена за N-м отделом, где служит барон фон Клейст. Тут же на площадке, в неком подземном лабораторно-испытательном блоке, барон и баронет в штурмующем темпе проходят последнюю подготовку и проверку, во время которых в Карла вживляют третий чип, а в Костю все три. Затем их, что называется, зашкуривают и заполировывают, окончательно доведя до нужного блеска: теперь Карл – Пауль Вольф, может сделаться почти слепым, а Костя – теперь Макс, почти глухим подростком с парализованной рукой: достаточно лишь мысленно послать соответствующий код своим чипам.
Последняя минута на хорусдроме (в начале дороги, ведущей в иновременное пространство).
Мужчина, провожающий наблюдателей, пожимает им руки и весело напутствует:
- Ни пуха, ни пера, господа Вольф!
- К чёрту, господин полковник! - так же весело отвечают те.
На поверхности шестой спецплощадки появляется военный ЛАПП. От всех гражданских летательных аппаратов он отличается так же, как чёрно-бурый орёл от белого лебедя – злой и беспощадный, привыкший питаться одним сырым мясом.
Барон и баронет скрываются в чреве этого воздушного хищника и уносятся из Городов в 28 октября 1939-го иновременного года.
Анна Георгиевна замолчала.
Леонид Петрович смотрел на неё и видел перед собой камень, треснувший от горя.
- Они не вернулись, сударыня… - уверенно вказал он.
- Да, дорогой мой профессор… Они не вернулись. Все мужчины, уходя на войну, обещают своим женщинам вернуться. Но только не все они выполняют свои обещания. Видимо, война – это самая коварная и изощрённая любовница, заставляющая мужчин изменять своим женщинам и не возвращаться к ним. Я ждала мужа и сына ровно месяц – впустую! И тогда я отправилась к начальнику своего мужа. Он меня принял и сообщил, что вторая мировая война у иновременцев только-только закончилась и мне следует подождать ещё три-четыре дня. Через четыре дня я вновь примчалась в Министерство обороны. Мне сообщили: на поиски Карла и Константина направлена поисковая группа, ждём результатов. Как только она вернётся, меня известят. Прошло ещё четыре дня ожидания, и меня известили: следов Карла и Константина в Германии не обнаружено. Вместе с тем начальник Карла уверил меня, что причин для расстройства пока нет, и доверительно поведал мне следующее: в накопительной базе ЛАППа, сопровождавшего моих близких, обнаружена такая информация: 3 февраля 1945 года американцы в очередной раз бомбили Берлин. Дом в районе Темпельхофа, где жили Карл и Константин, был уничтожен. Они пробыли под руинами двое суток, однако выкарабкались. Затем они перебрались в Штеглиц, а оттуда в район Шпандау. В общем, они поменяли несколько адресов. Последнее сообщение от Карла поступило 25 февраля 1945 года с улицы Мемхардштрассе. Он сообщал, что 26 февраля у него назначена встреча с объектами V. Далее начальник Карла мне сказал: «А 26 февраля американцы вновь бомбили Берлин своими В-17 и В-24. 1066 самолётов сбросили на город 2796 тонн бомб. Мало ли, какая нестандартная ситуация могла произойти? Да и встреча с объектами V могла отложиться и перенестись, например, в Швейцарию или в Англию». Других деталей начальник Карла мне не назвал, но я сама поняла, какую нестандартную ситуацию он имел в виду – ту, которую накануне своего отлёта предвидел Карл! Встречу с теми, кто нарушил законы наших Городов и помогал нацистам, с теми, кого мой муж условно назвал объектами V. Ведь немецкое слово «verräter» – это русское «предатель», не так ли, господин Саблин?
- Так, сударыня, - кивнул Леонид Петрович, - и слово «verletzer» (то есть, нарушитель) тоже подходит, хотя оно и мягче по смыслу, - а потом поинтересовался: - А нельзя ли узнать, каким это образом ЛАПП сопровождал вашего мужа и сына в их командировке?
- Обычным, - баронесса пожала плечом. - Находясь в мезосфере, в автономном режиме, на высоте 85 километров. У нас такой способ практиковался, начиная от создания вашей авиации, до полёта в космос вашего господина Гагарина. Раньше, конечно, всегда намного ниже летали, а то и вообще: наши ЛАППы совершали посадки где-нибудь в укромном месте, ибо незачем было висеть в воздухе, например, в ту же эпоху Римской империи.
- Н-да уж… Мне прямо сказать нечего… Однако я вас перебил, сударыня! Простите! Что же было дальше?
- Дальше? В завершение нашей встречи князь… то есть, начальник Карла уверил меня, что розыск моего супруга и сына не прекратится, и недели через две-три будет опять направлена поисковая группа. И ещё он мне сказал, что человек, заменивший Карла, тоже этим розыском занимается. Сначала по горячке я решила, что никаких двух-трёх недель я дожидаться не стану: получу разрешение на вылет, возьму отпуск, заберу с собой Стани, и сама в частном порядке полечу в Германию. Переверну её вверх дном, но мужа и сына найду. Но вы же знаете, господин Саблин, что если сердце не дружит с мозгами, то всегда совершается глупость. А моё сердце с головой пока ещё дружит, и поэтому, прилетев домой и успокоившись, я прикинула: а как я их там найду? К ЛАППу, по-прежнему находящемуся в воздушном сопровождении, у меня доступа нет. Частоты сигналов, подаваемых чипами Карла и Кости, мне неизвестны, и никто мне их не сообщит, да и сами сигналы зашифрованы – это, во-первых. Во-вторых, слова начальника Карла «в Швейцарию или в Англию» дали мне основания полагать, что, может быть, мой муж и сын находятся за пределами Германии, а искать их по всему иновременному миру, это всё равно, что искать иголку в стогу сена. Найти её, разумеется, можно, при условии, если есть магнит, но у меня такого магнита нет, а вот поисковая группа им располагает. И, наконец, третье… - тут баронесса чуть-чуть помолчала и посмотрела на Саблина взглядом, не допускающим никаких сомнений в отношении её последующих слов.
- Третье! - повторила она. - Я сердцем почувствовала, что Карл встретился с объектами V и перед встречей с ними воспользовался препаратом ШО. Но по каким-то причинам он вовремя не смыл его, и тогда произошло то, о чём я уже говорила выше: ШО въелся в тело Карла и заблокировал его сигнальные чипы минимум на десять иновременных лет. Решив так, я сразу же стала проводить повторные испытания, чтобы удостовериться в этом сроке. И испытания показали: да, действительно, десять лет, два месяца, шесть дней, пять часов, десять минут и восемь секунд! То есть, получалось, что если мой муж применил ШО в феврале или марте 1945 года, то препарат закончит своё действие лишь в мае-июне 1955 года и, следовательно, до этого времени все поиски будут безрезультатными, если, конечно, начальство Карла не определило какое-либо условное место, где он появится. - Баронесса вздохнула и повторила: - Десять лет, два месяца, шесть дней, пять часов, десять минут и восемь секунд! Это при условии, если Карл будет жив… И сорок пять лет, два дня, три часа, три минуты и шесть секунд, если он окажется мёртвым, поскольку только через этот срок его тело наполовину разложится в вашей земле, ШО, покрывавший его голову, тоже потрескается и частично развалится, и только тогда чипы Карла сквозь эти трещины вновь смогут посылать сигналы сопровождающему ЛАППу.
- Крепкую штуку вы придумали, сударыня, - заметил Саблин. - Словно танковая броня.
- Для наших организмов – да. А для вас, профессор, препарат ШО – это как лак на ваших волосах, фиксирующий вашу прическу. Ведь мы – это мы, а вы – это вы.
Анна Георгиевна встала с кресла, сложила на груди руки, сцепила пальцы в замок и стала прохаживаться по кабинету. И хотя её лицо было всё так же спокойно, эти сцеплённые в замок пальцы, и это неторопливое хождение по кругу выдавали волнение женщины.
- Значит, сударыня, - уверенно сказал Леонид Петрович, - без своих умных чипов ваш муж не мог вызвать дрейфующий в небе ЛАПП.
- В том-то и дело, господин профессор. Это же не наши Города. Это ваш иновременный мир, где мы, увы, не всесильны, потому что обязаны подстраиваться под вас!
- Как я понимаю, 1955 год тоже не принёс положительных результатов.
- Верно, Леонид Петрович. Не принёс. Никаких следов Карла опять не нашли.
Саблин заметил: фон Клейст-Ланская говорит лишь о своём муже, а о сыне словно забыла, и он, чувствуя, как по спине побежали морозные мурашки, всё же осмелился спросить:
- А что же Константин, Анна Георгиевна?
- Ах, профессор! - баронесса даже зажмурилась на миг. - Ваш вопрос как кинжалом в сердце! Конечно же, и о Косте ни слуху, ни духу! Какая уж там нестандартная ситуация произошла, мне не ведомо, но я знаю, что мой сын тоже воспользовался препаратом ШО и также не сумел его смыть. Будь не ладен этот ШО! Ведь получается, что я сама!.. Сама!..
- Как знать, сударыня… - не скрывая надежды, ответил Саблин. - И не вините себя. Может быть, ваш экспериментальный препарат как раз помог, а не навредил им? Как знать… Ведь вы же достоверно не знаете, что ваш супруг и ваш сын…
- Знаю! - перебила Леонида Петровича Анна Георгиевна, и её глаза разгневанно вспыхнули оранжевым пламенем. - Мой муж и мой сын мертвы!
- Как же так? - изумился Саблин, чувствуя, что наступает тот момент, когда Анна Георгиевна скажет ему о чём-то очень важном. - Как же? Ведь их тела неуязвимы!
- Но не головы! - напомнила баронесса. - В 1990 году, после объединения Германии, поиски моих мужчин наконец-то увенчались успехом. В одном из спецархивов Берлина был найден документ, обозначенный словом Fernschraiben. Этот телеграф был адресован секретарю фюрера Борману рейхсминистром юстиции Тираком. В нём сообщалось, что по приговору Народного суда за государственную измену 2-го апреля 1945 года в тюрьме Плётцензее были казнены пять человек: троих повесили, а двум отрубили головы. Эти двое – Пауль Вольф и Макс Вольф, то бишь, Карл и Костя. Несмотря на то, что третий рейх бился в агонии, фашисты педантично фиксировали все факты ликвидации своих врагов, не успев потом эти факты уничтожить. Начальник Карла передал мне копию этого документа. Так что наши поисковые группы и наши наблюдатели не зря кушают свой хлеб. Кроме того, чипы Карла и Константина вновь стали передавать сигналы и сообщили в ЛАПП координаты их места захоронения.
- Да, - кивнул Саблин. - Гильотина в той тюрьме использовалась до конца апреля. Людей вешали на рояльных струнах и на восьми железных крюках, подцепляя за подбородок. Эти крюки, кстати, были установлены в декабре 1942 года по инициативе того самого Тирака.
- Лучше бы Карла и Костю казнили на этих крюках. Они бы навредили им не больше, чем булавка пальцу. А ещё лучше, если бы их расстреляли или повесили. Тогда бы инсценировать смерть им было совсем просто.
- А если бы после этой казни их мнимые трупы повезли на исследование к Герману Штифе? Ведь не секрет, что этот анатом проводил исследование тел казнённых, и они чаще всего поступали к нему из тюрьмы Плётцензее.
- Я думаю, что если бы Карл и Костя были признаны трупами, то их бы особо не охраняли, и они наверняка нашли бы выход из создавшегося положения, - уверенно сказала баронесса.
- Тоже верно, - согласился Леонид Петрович и заметил: - Да и Штифе уже наверняка не до своих исследований было, ведь почти весь Берлин тогда американцы разбомбили. Где же они похоронены? Если мне не изменяет память, казнённых людей тогда хоронили на кладбище, прилегающем к тюрьме? Или я ошибаюсь?
- В том-то и дело, что над местом захоронения Карла и Константина теперь пролегает дорога. Видимо, мест на кладбище уже не было, и трупы закапывали, где попало. Начальник Карла передал мне координаты могилы, уверил, что останки мужа и сына обязательно вернут в наши Города, недвусмысленно напомнил мне о моём благоразумии и в конце нашей встречи сказал: «Сударыня! Я мог бы сейчас промолчать, но из уважения к вам и вашей семье готов пойти на преступление и передать вам информацию, касающуюся ареста вашего мужа и вашего сына». «Я буду вам очень благодарна», - ответила я. Он пояснил: «Эту информацию Константин собрал 17 марта 1945 года. Затем она была заблокирована на 45 лет 5 месяцев и 28 дней, и уже потом чипом вашего сына передана ЛАППу, который принял её 10 октября 1990 года в 18 часов 16 минут и 33 секунды. Со мной копия этой информации. Она не отфильтрована и находится в первозданном виде, откуда можно сделать вывод о том, что…»
Здесь Анна Георгиевна умолкла, о чём-то задумалась, поглаживая бровь, и потом спросила:
- Леонид Петрович, хотите воочию узнать, как наблюдатель передаёт информацию ЛАППу?
- Конечно хочу, сударыня! Мой интерес к вашей истории разгорается всё сильнее!
- Копия информации Константина, переданная мне начальником Карла, находится тут, - Анна Георгиевна постучала пальцем себе по лбу. - Предлагаю вам следующее: я буду Костей, а вы ЛАППом. И вы, как ЛАПП, примете информацию от моего сына. Согласны?
- Разумеется! - бодро ответил профессор, чувствуя, что от этого бесшабашного согласия его охватывает волнение и даже где-то под скулами противненько немеет.
Анна Георгиевна расстегнула замочек и сняла браслет с правой руки:
- Смотрите мне в глаза, Леонид Петрович! Просто смотрите! - выкрикнула она.
Профессор посмотрел.
Сначала в его глазах всё затуманилось, потом пошла серая рябь, как на экране чёрно-белого телевизора, затем в центре этой ряби стало светлеть, потом в этом просветлении, в ореоле разбегающихся в стороны лучиков, появилось размытое изображение, ставшее затем цветным и чётким, и Саблин увидел:
он находится в меблированной комнате с зелёными обоями, сидит за столом, подперев щёку ладонью. Перед ним на столе две банки тушёнки, галеты, банка джема и две плитки шоколада. Форточка окна разбита и заткнута подушкой. Ниже форточки, в оконном стекле, видна дыра размером с кулак. И она, и трещины вокруг неё, заклеены пластырем. За окном слышен неясный и тревожный шум, и доносится запах гари. Он неотрывно смотрит на входную дверь. Вот в замке поворачивается ключ, дверь открывается, и в комнату входит горбоносый худощавый мужчина в толстых лупоглазых очках.
Он встаёт, идёт мужчине навстречу и говорит ему по-немецки:
- Здравствуй, папа! Я ждал тебя ещё вчера вечером.
- Здравствуй, сын, - отвечает тот, снимая плащ и шляпу. - Вчера не получилось.
- Я волновался, - говорит он. - Что произошло? Где ты был?
- Сначала эсэсовцы на улице задержали. Их чересчур дотошного командира заинтересовало: почему я не в фольксштурме? Дескать, многие берлинцы, как и я, носят очки, однако они пошли служить Великой Германии и готовы защищать Берлин до последней капли крови, а я от этой святой обязанности увиливаю. Дескать, я – изменник родины, и меня тот час следует повесить. Я ответил ему: «Если мои документы вызывают у вас сомнение, то не поленитесь позвонить СС-обергруппенфюреру Гебхарду, и он вам скажет, кто я такой, и почему не в фольксштурме». Услышав фамилию личного врача Гиммлера, дотошный эсэсовец озадачился: соврал я ему или нет? Ведь если соврал, то он с удовольствием повесит меня на ближайшем фонарном столбе, а если нет, то не выйдет ли ему это боком? В это время объявили воздушную тревогу, эсэсовец сразу отказался от своих раздумий, вернул мне документы, и я поспешил по улице. Однако самолёты были уже совсем близко, и мне пришлось вместе со всеми бежать в ближайшее бомбоубежище. После бомбёжки выяснилось, что вход в него завален обрушившейся стеной дома, и всем нам, находившимся в бомбоубежище, пришлось изнутри разбирать этот завал до шести утра сегодняшнего дня. Пока добрался до дома, патрули меня четыре раза останавливали и проверяли документы. На улицах фольксштурмисты строят баррикады и противотанковые заграждения, так что зачастую приходилось их обходить. Вот поэтому я и задержался.
- А как прошла твоя встреча, папа?
- Лучше, чем в первый раз! Теперь они уже серьёзно мной заинтересовались и уверенно считают, что я работаю на англичан или американцев, а по сему стали со мной торговаться как базарные бабы. - Отец интенсивно потёр виски: - И по-прежнему пытаются просверлить мой мозг, но ШО пробить не могут. Кстати, водопровод ещё не починили?
- Нет. И, похоже, что не будут. Но в соседних домах вода пока есть. Видимо, они запитаны от другой водопроводной ветки, которую ещё не разбомбили. Я принёс от фрау Кёлер два ведра. Одно я уже поставил греться – чувствовал, что ты должен вернуться.
- Молодец! А что это с форточкой и с окном? Почему они разбиты? Следов свежей бомбёжки на нашей улице как будто не видно.
- Вчера налетели русские самолёты. Но они не бомбили, а только стреляли из пулемётов. Две пули влетели в прямо окно. Вон они в стене торчат.
- Русские – это не американцы: громят в щадящем режиме. Пока в щадящем. Теперь доложи коротко: что тут без меня за эти два дня произошло? Сначала о главном: Курт дал о себе знать?
- Да, вчера в 18.00. мы, наконец-то, встретились. Он сообщил мне, что в прошлую среду, 14-го числа, арестовали братьев Ланге. От знакомого полицейского ему стало известно, что «летучий трибунал» признал их изменниками и вынес им смертный приговор. В тот же день братьев расстреляли. Теперь вся группа Курта фактически ликвидирована и больше не сможет работать по своему профилю. Он сам в ближайшее время намерен покинуть Берлин.
- Это плохо. Плохо… «Летучие трибуналы» свирепствуют везде. Что из мелочей?
- Сегодня утром приходил солдат от СС-оберштурмбанфюрера Шульца. Я отдал ему, как ты и велел, все пять ампул. Солдат передал просьбу Шульца: дать ещё, хотя бы три-пять ампул, но в долг. Я ответил ему, что больше у нас нет, и больше приходить сюда не нужно.
- Всё правильно. Недовольство на лице не забыл изобразить?
- Сначала жадность, когда деньги пересчитывал, а уж потом и недовольство, ведь двадцать марок господин Шульц всё равно не доплатил. Ещё час назад приходил СС-оберштурмфюрер Шнайдер по поводу своего лекарства от головы. Я назвал ему примерное время, когда ты, возможно, будешь дома, так что он опять обещал прийти. Больше ничего не произошло. Всё остальное время я провёл в ожидании и в размышлениях. Признаюсь, папа: за эти пять лет, четыре месяца и семнадцать дней я соскучал по маме и сестре.
- Ничего, сын! Потерпи ещё чуть-чуть. 21 числа я последний раз встречаюсь с объектами V. После этой встречи мы дождёмся ночи и вызовем ЛАПП. Поднимемся и посмотрим сверху на то, что будет происходить в Берлине, хотя финал и так ясен. - Отец взглянул на стол и спросил: - Макс, это наш нынешний обед?
- Да, папа, - отвечает он. - Ничего другого я из тайника доставать не стал.
- И правильно. Мы – фармацевты, ещё те фашистские скряги. А обед у нас с тобой просто шикарный, учитывая, что многие берлины сейчас голодают и питаются свёклой, брюквой и картофельным супом. Ах, да! Чуть не забыл!
Отец возвращается к своему плащу, достаёт из кармана бумажный пакет и кладёт его на стол:
- Вот, достал: настоящий кофе! Бразильский! А не какой-нибудь эрзац! Сейчас сварим и с удовольствием выпьем! Так, сын?!
В это время в дверь стучат.
- Это, наверное, Шнайдер! - говорит он отцу и идёт к дверям.
В голове всплывает код: 22A13XX, и тот час его уши перестают слышать, а правая рука немеет и становится чужой, но затем слух возвращается, встав на нужный предохранитель. Чужой остаётся лишь рука, но она и должна оставаться таковой – парализованной.
Он открывает дверь: входит запылённый эсэсовец с очень бледным лицом.
Офицер растягивает губы в улыбке и приветствует:
- Добрый день, господин Вольф! Добрый день, Макс!
- Добрый день! - отзывается отец, а он, глядя на него, лишь кивает.
- Я снова пришёл за своим лекарством, господин Вольф! Никак не могу без него обойтись! - разводит руками Шнайдер. - Моя голова в последние дни просто разваливается на части.
- Это у вас от переутомления, - отвечает СС-оберштурмфюреру отец и потом громко говорит, тщательно выговаривая слова и сопровождая их жестами, как обычно слышащий человек говорит глухому: - Макс! Принеси таблетки господина офицера. Они в шкафу на третьей полке. Все, что есть, принеси! - и снова обращается к бледному эсэсовцу: - Сами понимаете, господин Шнайдер: мою аптеку неделю назад разбомбили, и у меня больше нет возможности работать и приготавливать лекарства.
Выполняя приказ отца, он уходит в соседнюю комнату и слышит продолжение разговора:
- Без ваших чу́дных таблеток, господин Вольф, я застрелюсь. Боли в голове бывают просто невыносимыми. Они лишают меня сна. Я уже трое суток на ногах.
- Бросьте, господин оберштурмфюрер! Застрелюсь! Разве враги рейха уже в Берлине?
- А вы уверены в том, что мы выстоим? - в голосе Шнайдера звучит едкий сарказм.
- Почему нет? Без веры в победу – победы не добиться! - уходит от ответа отец и повторяет лозунг, написанный на стенах многих берлинских домов: - Берлин останется немецким! Ведь мы уже однажды подходили к Москве, как русские сейчас подходят к Берлину. Так, почему бы ситуации и не повториться? Наконец, у нас есть оружие возмездия, обещанное фюрером!
Оберштурмфюрер в ответ молчит, видимо, не желая продолжать разговор в том же ключе.
Взяв из шкафчика баночку с таблетками, он возвращается в комнату и передаёт её Шнайдеру.
- Спасибо, Макс! - благодарит его эсэсовец, вынимает из кармана деньги, передаёт их отцу и спрашивает: - Ваш сын по-прежнему ничего не слышит, господин Вольф?
- Увы! - отвечает отец. - Глухота у него от рождения. Врачи бессильны.
- Но ваши замечательные лекарства творят чудеса! По себе знаю! Отчего же вы его не лечите?
- Тут дело не в моих лекарствах, - знающе отвечает папа. - Тут…
В дверь вновь стучат, громко и требовательно – нахально, одним словом.
- Макс! - говорит отец, опять сопровождая свои слова жестами: - Открой дверь!
Входят трое мужчин в гражданской одежде. На первом господине, чем-то смахивающим на добермана, – фетровая шляпа и кожаный плащ. Он в этой троице наверняка главный, судя по его надменному взгляду. На двух других мужчинах-бульдогах – береты и пальто.
- Добрый день, господа, - говорит главный и, получив ответное приветствие, оглядывает присутствующих в квартире людей, а потом улыбается и вкрадчиво спрашивает отца:
- Это вы господин Вольф?
- Совершенно верно. Вы пришли ко мне за каким-нибудь лекарством? Если так, то у меня уже почти ничего нет, кроме разной мелочи. Всё осталось в моей аптеке, а её неделю назад американцы разбомбили до основания.
- Нет, - отвечает главный доберман. - Я к вам не за лекарствами.
Он вынимает из кармана плаща удостоверение и предъявляет его отцу.
Папа почтительно спрашивает, озвучивая сыну и Шнайдеру того, с кем имеет дело:
- Чем я могу быть вам полезен, господин гауптштурмфюрер СД Бауэр?
Тот не отвечает и подходит к бледному эсэсовцу:
- Ваши документы, господин оберштурмфюрер! - и, взглянув в них, задаёт вопрос, звучащий как приказ «повесить»: - Что вы здесь делаете?
Эсэсовец показывает ему баночку с таблетками:
- Пришёл купить у господина Вольфа лекарство от головной боли. Оно мне очень помогает.
- Купили? - с прежней жёсткостью спрашивает Шнайдера сотрудник службы безопасности рейхсфюрера СС и, не дожидаясь ответа, в том же тоне распоряжается: - Можете идти! Я вас более не задерживаю!
Шнайдер делает шаг в сторону двери, но тут же разворачивается, кидается к столу, хватает обе банки с тушёнкой, пакет с кофе, принесённый отцом, и, на ходу рассовывая их по карманам шинели, бесстрашно идёт к выходу. И люди из СД его не задерживают. Даже не шевелятся.
- Куда! Куда! - возмущённо кричит он, взмахивая левой рукой вслед уходящему офицеру, а его правая рука в это время начинает мелко-мелко подрагивать: - Папа! Он забрал нашу еду!
- Бог с ней! - так же громко отвечает отец, вновь жестикулируя. - Господин Шнайдер солдат! А голодный солдат – плохой солдат! Ему нужнее!
Затем он обнимает его за плечи и обращается к гауптштурмфюреру Бауэру:
- Мой сын глухой, но умеет читать по губам и понимает мои жесты. А правая рука у него парализована. Ему ни в коем случае нельзя волноваться.
Эсдэшник понимающе кивает и потом, не пряча издевки, говорит:
- Однако поразительная наглость! Шнайдер ограбил вас у всех на виду! Ай-яй-яй!
- Бог с ним! - опять говорит отец и вновь спрашивает: - Так чем же я могу быть вам полезен?
- Одевайтесь, господин Вольф! Вы поедете с нами, - распоряжается Бауэр.
Видимо, у гауптштурмфюрера СД есть приказ привезти только одного отца, так как речи о нём не заходит. Доберман Бауэр идёт осматривать квартиру. Два бульдога в беретах и пальто остаются стоять около двери со скрещёнными на животах лапами.
Он смотрит в глаза отца и читает в них: «Костя! Возможно, это арест! Как только меня увезут – немедленно уходи! Спрячься до ночи и потом вызови ЛАПП. Отследи меня сверху: я воткну в машине «булавку» (маячок), поскольку меня могут увезти не на Вильгельмштрассе1, а в какое-нибудь другое место. И не дрейфь, я выберусь! Мы оба выберемся!»
«Давай уйдём прямо сейчас! - так же мысленно говорит он отцу. - Мы запросто справимся с этими фашистскими барбосами, выскочим на крышу, вызовем ЛАПП и улетим!»
«С барбосами мы, конечно, справимся, тут и речи нет! - отвечает отец. - Но улетать нельзя!»
Он знает, о чём сейчас говорит ему папа: летательный аппарат Городов можно вызвать только ночью. Среди белого дня, да ещё в таком густонаселённом городе как Берлин, пусть даже он опустел почти наполовину и находится под прицелом войны, показывать иновременцам ЛАПП категорически запрещено. Категорически!
«А если это не арест, то я тем более выберусь, - продолжает говорить отец. - Ведь уже было три случая, когда фашисты интересовались моими лекарствами, приглашали меня для беседы и передачи им опыта. Я всегда выкручивался и сейчас выкручусь. Делай, как я тебе говорю!»
Осмотрев квартиру, Бауэр возвращается в комнату и прерывает их мысленный диалог.
- Господин Вольф, мне известно, что вы не нищий, однако живёте скромно и это достойно одобрения. Кстати, у вас на кухне вода в ведре кипит. Я выключил плитку.
- Да, я собирался помыть голову, - отвечает отец.
- Ничего страшного, - успокаивающе говорит Бауэр. - Скоро вернётесь и помоете.
Папа одевается и в сопровождении господ бульдогов покидает квартиру.
Бауэр идёт замыкающим, но в дверях вдруг замирает и поворачивается к нему:
Вильгельмштрассе1 – на этой улице находилось главное управление СД и его другие управления и отделы.
- Макс! Я тут подумал… И ты собирайся! Тоже поедешь с нами.
Он подходит к господину из СД, испытывая неимоверное желание вырвать ему кадык, и говорит, глядя немцу в рот:
- Я не совсем понял, господин гауптштурмфюрер. Повторите ещё раз. Вы хотите, чтобы я, как и папа, поехал с вами?
- Да-да! - кивает эсдэшник и вновь повторяет: - Собирайся! Поедешь с нами!
Интонация его голоса вполне доброжелательная, но он чувствует скрытую в ней опасность. Соображая, почему это господин Бауэр принял такое внезапное решение, и что за ним кроется, он пристально смотрит в лицо гауптштурмфюрера и говорит:
- Но зачем мне ехать? Лекарства папа всегда готовит исключительно сам. Своими рецептами отец даже со мной не делится, объясняя это тем, что мне ещё рано быть фармацевтом.
Он видит, как под его взглядом глаза Бауэра начинают делать судорожные попытки убежать от этой пристальности, но он не отпускает их – вцепился, словно волк в овечье горло, и вновь требовательно, чеканя каждое слово, повторяет:
- Зачем мне ехать с вами, господин Бауэр? Отвечайте!
На лице сотрудника службы безопасности появляется маска безволия, его глаза становятся сонными и, переходя на «вы», доберман послушно отвечает:
- Нас не интересуют лекарства вашего отца. Нас интересует его иная деятельность…
- Какая деятельность? Отвечайте!
- Я точно не знаю, - чистосердечно признаётся гауптштурмфюрер. - У меня только приказ: доставить вашего отца в нашу штаб-квартиру на Вильгельмштрассе 103.
- Сколько времени вы за ним и за мной следите? Отвечайте!
- Я не знаю. Я не следил. Этим занимались другие люди из нашего управления.
- Что их интересовало, и что интересует? Отвечайте!
- Не знаю, - опять сознаётся Бауэр. - Но, видимо, как и всегда: ваша жизнь, ваши контакты…
Видя, что гауптштурмфюрер переходит в состояние прострации, что его начинает покачивать и немец вот-вот грохнется на пол, он «отпускает» его: теперь есть информация к размышлению.
- Вам не хорошо, господин Бауэр? - участливо спрашивает он.
- Д-да…Что-то… Что-то… голова закружилась…
Бауэр мелко трясёт ей и часто-часто моргает.
- Это, видимо, потому, что мы редко проветриваем квартиру, поскольку с улицы всё время заносит пыль, дым и гарь. Дать вам таблетку? Налить воды?
- Нет, не надо… Уже лучше. Уже хорошо, - отвечает эсдэшник, хлопая белёсыми ресницами.
Дождавшись, пока гауптштурмфюрер окончательно придёт в себя, он просит:
- Тогда разрешите мне переодеться: надеть свежую рубашку и выходной костюм. Я не хочу предстать перед теми, с кем встречусь, в одежде, носимой мной уже три дня.
- О! Разумеется! - великодушно разрешает господин Бауэр, снимая шляпу и обмахивая ей побледневшее лицо. - И ваша инициатива похвальна! Наша немецкая чистоплотность – это образец для всего мира! Мы не какие-нибудь там грязные русские свиньи!
После слов гауптштурмфюрера его обоняние, уже привыкшее к тому, что многие истинные арийцы забивают запах давно не мытых тел запахом одеколона, становится особенно острым. Ноздри его раздуваются, и он учуивает, что этот нацистский «чистюля» как раз из тех самых арийцев: не мылся минимум месяц, зато каждый день в изобилии пользовался и пользуется одеколоном «4711». И цитрусово-розмариновый запах этой кёльнской воды, смешанный с запахом миллиардов микрочастиц кожи, отмёрших на теле Бауэра за эти четыре недели, да ещё и удобренный запахом давно не чищенной, не стираной одежды, вызывает у него тошноту.
Но он гасит своё обострившееся обоняние до состояния среднего иновременного, идёт в соседнюю комнату и со злой неприязнью мысленно говорит в адрес Бауэра: «Да будет тебе известно, скунс вонючий, ленивец немытый, что свинья – это одно из самых чистоплотных животных в мире. Что касается вашей немецкой чистоплотности, то вам – чумазым потомкам нибелунгов, до нас – русских свиней, как чертям-кочегарам до небесных ангелов!»
Достав из платяного шкафа рубашку и костюм, он начинает переодеваться, слыша, как Бауэр подкрадывается к двери комнаты, приоткрывает её и говорит ему в спину:
- Макс! Тебе удобно одеваться одной рукой?
Но он глухой. Он не слышит провокационных слов гауптштурмфюрера.
- Эй, Макс! - уже во всё горло кричит Бауэр. - Ты меня слышишь?!
Нет, он не слышит. Тогда эсдэшник подходит сзади и трогает его за плечо.
Он резко вздрагивает, оборачивается и, не скрывая возмущения, восклицает:
- Вы напугали меня, господин Бауэр!!
- Я спрашиваю: тебе удобно одеваться одной рукой? Может помочь?
- Спасибо, гауптштурмфюрер. Я уже давно привык делать одной рукой всё, что мне нужно.
- Да. Смотрю, у тебя ловко получается. Хорошо, не буду мешать. Одевайся, я жду.
Бауэр выходит из комнаты. Звук его шагов удаляется в сторону кухни.
Он тут же открывает тайник, встроенный в перегородку между дверей шкафа, достаёт из него баллончик ультрамаринового цвета и засовывает его под рубашку. Там он опрыскивает своё правое плечо, а затем, вытащив баллончик наружу, опрыскивает свою голову.
Водворив баллончик в тайник, он застёгивает верхнюю пуговицу рубашки и…
…и тут всё вернулось на круги своя: чёткое цветное изображение начало расплываться и превратилось в разноцветное пятно, и вокруг этого пятна возник ореол из разбегающихся в стороны лучиков. Затем пятно побелело, и появилась серая рябь, как на экране чёрно-белого телевизора. Рябь сменилась быстро растворившимся туманом, и доктор исторических наук Саблин вновь увидел перед собой баронессу фон Клейст-Ланскую.
- Вот такой видеоролик, выражаясь вашим языком, передал мне начальник моего супруга, - сказала Анна Георгиевна, застёгивая браслет на правой руке.
- Потрясающе! - выдохнул Саблин. - Потрясающе! Кому сказать – не поверят!
- Мне понятны ваши эмоции, Леонид Петрович, - кивнула она. - Но давайте оставим их. Лучше скажите мне: что вы об этом видеоролике думаете?
- Как сказал бы мой брат Женька, передразнивая своего дружка Жору Айзика: «Дайте таки на минуточку не вспотеть и чуть-чуть очухаться…»
- На минуточку таки дам, - улыбнувшись уголками губ, разрешила баронесса.
Профессор закурил, сделал несколько глубоких затяжек и спросил:
- Сударыня, но если я сейчас был ЛАППом, то почему я был в образе Константина? Я думал, чувствовал, говорил и действовал как ваш сын. А когда произошло гипнотизирование Бауэра, я физически ощутил, что этот гауптштурмфюрер словно кукла-марионетка в моих руках, и я могу заставить его делать всё, что захочу.
- И всё же вы были принимающим ЛАППом, господин профессор, - уверила его баронесса. - Именно так он принимает информацию: с мыслями, с чувствами, с голосом и с действиями наблюдателя. Итак, ваше мнение?
- Если я скажу, что мне всё ясно, то я совру, поскольку в моём объяснении тоже будут слова «полагаю» и «может быть». Но ясно одно: ваш муж встречался с объектами V, причём дважды. И он, как впоследствии и ваш сын при аресте, использовал препарат ШО, который потом они не сумели смыть, и тем самым заблокировали свои чипы на долгие годы. И с Костей тоже понятно: он был сыном своего отца и поэтому его взяли. У нацистов была такая практика: если виноват один член семьи, то арестовывали всю семью, чтобы другим неповадно было. А вот почему Карла и Константина арестовали – это вопрос открытый. Может быть, объекты V, будучи уверенными в том, что Карл работает на англичан или американцев, сообщили об этом немцам. Или, может быть, немцы, держа под постоянным наблюдением объекты V, сами вышли на вашего супруга и заинтересовались им. Но факт остаётся фактом: Карла и Константина арестовали. И не гестапо, которое выявляло всех политически неблагонадёжных и недовольных режимом Гитлера, а СД, которое занималось разведкой и контрразведкой. Вопрос в том, какое управление СД произвело арест? Как мне помнится, третье управление РСХА под руководством Олендорфа занималось внутренней разведкой и контрразведкой. А шестое управление под руководством Шелленберга – вопросами внешнеполитической разведки. Исходя из того, что я сегодня увидел и услышал, и, учитывая слова «англичан или американцев», я склонен полагать, что вашего мужа и вашего сына арестовало всё-таки шестое управление СД. Теперь понятно, почему Пауль Вольф и Макс Вольф были указаны в телеграфе, исходившем от рейхсминистра юстиции Тирака личному секретарю фюрера Борману. Впрочем, насколько мне известно, ему докладывалось обо всех казнённых в тюрьме Плётцензее, - профессор помолчал и добавил: - Если я не ошибаюсь. И ещё мне теперь понятно, почему вы, Анна Георгиевна, начали свой рассказ издалека, включая в него свои сомнения и предположения, а не сразу же предложили мне стать ЛАППом и показали этот, выражаясь моим языком, видеоролик. Конечно же, в начале вашего рассказа к его просмотру я был совсем не готов. Потрясающий эффект!
- Конечный результат, полученный без затраченных на него усилий, не ценится столь же высоко, сколь высоко ценится конечный результат, полученный в ходе потраченного на него труда. И это – как правило, Леонид Петрович.
- Согласен с вами, Анна Георгиевна. Студент, получивший положительную оценку по блату, никогда не оценит её так же достойно, как оценит эту положительную оценку студент, который добросовестно готовясь к экзамену, учил предмет. И пусть даже этот студент получит за свои знания не «отлично», а всего лишь «удовлетворительно». Это «удовлетворительно» будет для него не меньше чем «отлично». Вы воистину заставили поработать мой мозг. Признаюсь, что во время вашего рассказа в моих извилинах возникали чёрт-те какие мысли и вопросы, но вы, в конечном итоге, так или иначе, отвечали на них. Но что же было дальше?
- Ведь вы же наверняка догадываетесь, профессор?
- Догадываюсь, сударыня. Но я принимаю во внимание, что догадка бывает матерью ошибок, а поэтому всё-таки хотелось бы услышать и об остальном.
- Что же, слушайте: после того, как я узнала о месте захоронения Карла и Константина, я помчалась к своему папе с просьбой посодействовать их скорейшей эксгумации, на что отец ответил: «Ещё рано! Наберись мужества и…»
Тут голубой карлик по кличке Пушка запрыгнула баронессе на колени и перебила её рассказ.
Кошка стала тереться о руку хозяйки, замурлыкала, и профессор явственно услышал:
- Ма-ма, ням-ням! Ма-ма, ням-ням! Вр-ре-мя ням-ням!
Саблин, десять секунд назад закуривший очередную сигарету, даже дымом поперхнулся:
- Эхе-хе!! Х-хе!! Ч-ч.. Что?!
Кошка посмотрела на него ярко-голубыми глазами и так же ясно повторила:
- Вр-ре-мя ням-ням! Ма-ма, ням-ням! - а потом снова стала требовательно тереться головой о руку баронессы.
Анна Георгиевна посадила кошку-пигалицу на ладонь, погладила и сказала:
- Сейчас покормлю. Любит она, Леонид Петрович, когда я её сама потчую, а не кто-то другой.
Она вынула из ящика стола маленький тюбик размером с четверть Пушки, с вытянутым горлышком и плоской крышечкой, и отдала его кошке:
- На! Кушай своё любимое!
Голубая кошка прижала тюбик лапкой к груди, десантировалась на пол и умело поскакала на трёх лапах к мягкому креслу у зашторенного окна. Запрыгнув на него, она уселась как человек на заднее место, смешно подняв вверх белые пятки. Зажав тюбик двумя передними лапами, она зубами отщёлкнула крышечку, сунула в рот вытянутое горлышко тюбика и стала высасывать его содержимое, от удовольствия прищуривая свои ярко-голубые глазки.
Заметив, что Анна Георгиевна с интересом наблюдает за его реакцией на поведение Пушки, Леонид Петрович несколько смутился и вслух сказал:
- Прямо цирк! Куклачёв со своими питомцами отдыхает! - а про себя подумал: «Господи! Я тут точно с ума сойду! У них даже кошки разговаривают!»
- И во время серьёзного разговора необходимо отвлечься, - заметила баронесса.
- Да уж! - согласился профессор и вернулся к теме: - Так вы полетели к своему отцу, и он вам ответил, что ещё рано...
- Да, отец ответил: «Ещё рано! Наберись мужества и жди! Всему своё время!»
- Всему своё время… - повторил Саблин, в очередной раз вспомнив о своей Татьяне, и без всякого сомнения сказал: - Конечно же, вы летали на могилу своих близких.
- Конечно же, - отозвалась баронесса. - Вместе с дочерью. И мы не просто зависли в небе над их пристанищем. Мы с Констанцией приземлились, пришли к этой самой дороге и смотрели на тот самый асфальт, под которым лежали Карл и Костя. Ах, Леонид Петрович! Если бы я была не законопослушной дворянкой и не чтила законы наших Городов! Если бы у меня был не мой гражданский ЛАПП, а военный, я бы тогда взломала этот асфальт, достала из земли останки супруга и сына и улетела бы восвояси! А тех, кто осмелился бы мне помешать, я бы убила на месте! Выжгла бы до чёрной пыли!
Блёкло-жёлтые глаза Анны Георгиевны вновь вспыхнули зловещим рыжим огнём. Саблину даже не по себе стало, и опять по спине побежали морозные мурашки. Всё-таки баронесса была суровой дамой!
- Так значит после этого, сударыня, вы и надели на своё лицо маску скорби?
- Нет, Леонид Петрович. Я надела её ещё в вашем 1955 году. Я вам хоть и подробно обо всём рассказываю, но всё же не со всеми деталями.
- Это мне понятно… Но почему же вас заставляют ждать? Почему ещё рано эксгумировать останки Карла и Кости? Берлинские власти этому препятствуют? Дороги им жалко или тут какие-то иные причины?
- Власти? Что вы, профессор! - губы баронессы искривились в презрительной усмешке. - Продажнее ваших иновременных властей нет ни в одной космической галактике! А дай этим властям денег на десять новых автобанов взамен этой дороги, так чиновники сами схватятся за отбойные молотки и первыми взломают её от начала и до конца! Но вначале не забудут урвать себе кусок от того каравая, что им дали.
- Тогда почему?
- Ха-ха-ха! Хорошо, отвечу: потому что мягкие ткани наших тел полностью разлагаются в вашей земле за 75 лет. А наши кости вообще не подвергаются тлению. О мозгах отдельно: после смерти они становится как… Чтобы вам понятно было: мозг превращается в своеобразный грецкий орех. Внутри образовавшейся вокруг него скорлупы он живёт своей жизнью, находясь, скажем так, в анабиозе, и может прожить таким образом не одну тысячу ваших лет. Примерно то же самое происходит и со спинным мозгом. И вот представьте себе, что бы было, если бы в 1990 году выкопали два трупа, погребённых всего лишь 45 лет назад? Чтобы тогда увидели иновременные немецкие специалисты? А они бы наверняка изъявили желание присутствовать! Какими бы вопросами они тогда задались? То-то! Так что придётся ждать до вашего 2020 года. Как раз в этот год Россия будет праздновать 75 лет со дня Великой победы над фашизмом.
- Да… - Саблин сконфуженно улыбнулся, почесал в затылке. - До этого я как-то не додумался. А можно задать вам ещё один вопрос?
- Было ли установлено, кто такие объекты V? Так?
- Совершенно верно, сударыня!
- Да. Было установлено. Коллеги Карла и он сам вычислили их, несмотря на то, что они изменяли свои голоса, формы тела и свои лица, используя гаури… Впрочем, что в вашем мире сейчас в ходу, профессор? Силикон? Тогда скажу, употребляя ваши понятия: используя силикон. Информация об объектах Vпоступила в сопровождающий ЛАПП тоже в вашем 1990-м году. Эта сладкая парочка – муж с женой, в конце июня 1945-го года подалась в США, потом в Канаду, потом в Бразилию, потом в Парагвай, потом, якобы, в Аргентину. Сами понимаете, что начальство Карла не имеет права посвящать меня во все эти тонкости, но, как мне официально было обещано, в этом году или в начале следующего их обязательно найдут, вернут в Города и накажут по всей строгости закона. А когда их вернут, то тогда будет достоверно известно, почему сотрудники СД арестовали моего супруга, а за ним и сына. Ну, а если нет, то об этом смогут рассказать только сам Карл или Костя.
- Да-а-а… Такого я никогда не слышал и, верно, никогда в своей жизни не услышу.
Голубая Пушка, закончив свою трапезу, соскочила с кресла и, всё так же удерживая одной лапой уже пустой тюбик, подскочила на трёх лапах к хозяйке:
- Ма-ма, на! Нет ням-ням. Смау-сибо!
- Пожалуйста! - ответила баронесса, забирая у неё тюбик.
Пушка, задрав хвостик, пробежала через весь кабинет и скрылась под тяжёлыми складками зелёных штор, видимо, у неё там было укромное местечко или что-то ещё.
Проводив её взглядом, Леонид Петрович мечтательно произнёс:
- Как бы я хотел разобраться во всех ваших временах и пространствах. Почему в них один ваш год равен нашим шести, или шестидесяти, или восьмидесяти, или больше!
Зря он это сказал.
Анна Георгиевна равнодушно ответила:
- У вас будет на это время, профессор. С вашим пытливым умом разберётесь.
От этого ответа внутренности у Саблина словно инеем покрылись, и мозг как будто на части раскололся, но он нашёл в себе силы промолчать и не спросить у баронессы, что она имела в виду. А что она имела, профессор кожей почувствовал, но даже думать об этом себе запретил.
От неприятного чувства, возникшего из одной темы разговора, может избавить лишь другая тема, чем Леонид Петрович и воспользовался, спросив:
- А где же сейчас ваша дочь, Анна Георгиевна? В вашем замке я её не видел, или она всё же где-то тут?
- Она уже неделю гостит у моих родителей. Я не стала брать её на похороны моей сестры, предпочтя ей свою племянницу. Думаю, рано ей ещё на настоящих покойников любоваться. Да и будет об этом. Давайте-ка лучше выпьем кофе, Леонид Петрович, - предложила баронесса, стукнула ногтем по своему епишке и отдала приказ принести напиток и каких-нибудь не очень жирных пирожных.
Надо ли говорить, что этот приказ барыни был исполнен немедленно, словно слуги Анны Георгиевны в ожидании за дверью стояли.
- Учитывая, что я вам о своей семье нынче много чего рассказала, то теперь и вы от меня не отставайте! - сказала баронесса, пригубив из своей чашечки. - Поведайте мне о своей любимой женщине например.
- О любимой женщине? - профессор словно растерялся.
- Да-да. О вашей жене. Вы ведь женаты, не так ли?
- Да. У меня была жена. Её звали Татьяна, - мужчина тяжело вздохнул.
- Почему была, Леонид Петрович? Что с ней случилось?
Саблин посмотрел в жёлтые глаза Анны Георгиевны, словно упрекая: да вы ведь сами всё знаете, зачем же спрашивайте?! Но в этих глазах, переливающихся из желтизны в красноту и обратно, он отчётливо увидел лишь добрый неподдельный интерес и не более того. И это как-то расслабило и успокоило его. Успокоило до почти полного доверия к этой женщине.
- Что же вы молчите, сударь? - меж тем спросила баронесса. - Или вы сейчас думаете, что я, пользуясь прошлым моментом, покопалась в вашей личной жизни?
Саблин вновь тяжело вздохнул, будто последний вздох испускал и ответил:
- Она пропала пять лет назад. Конечно, не при таких обстоятельствах, при каких пропали ваш муж и сын. Всё было намного прозаичнее. Она ушла в магазин за хлебом и не вернулась. Глаза моего брата Женьки и глаза моей мамы уже давно сказали мне, что её нет в живых, но я не верю в это. Нет, она не умерла. Она как будто где-то рядом. Протяни руку, и вот она! Но я её не вижу, только чувствую. Чувствую её дыхание, её тепло и её родной запах.
- Расскажите мне о ней, - попросила баронесса. - У нас ещё есть целый час для того, чтобы до конца быть откровенными.
- Что же вам рассказать, сударыня? Кроме фотографий, видеозаписей и её одежды в шкафу ничего у меня не осталось. И самое главное – память. Я всегда о ней помню. Каждый день.
Леонид Петрович вынул из кармана пиджака своё большое тяжёлое портмоне, открыл его, из глубины одного отделения достал фотографию жены и протянул баронессе.
- Вот моя Танюшка. Да, только память осталась, и ещё прядь её волос.
Профессор залез в портмоне ещё глубже и достал плотный чёрный пакетик.
- Вот здесь. Волосы у неё длинные были, почти до пояса. Однажды смотрит Танюшка на себя в зеркало, потом берёт ножницы и … раз! Выстригла одну прядь! Кричу: «Что ты делаешь?» – а она мне: «Времени на парикмахерскую не найду. Сегодня уж обязательно схожу, если выстригла из себя клок. Хочу моложе выглядеть!» Не знаю почему, но я тогда взял эту прядь. Теперь, когда уже совсем невмоготу, я открываю пакетик и вдыхаю запах её волос – даже голова кружится. Люблю я её. И как живу без неё – не знаю. Вот и весь мой рассказ.
- Это было лучшее и самое короткое повествование о любви, которое я когда-либо слышала в своей длинной жизни, - ответила Анна Георгиевна, внимательно смотря на пакетик и, словно нехотя, возвращая Саблину фотографию Татьяны.
Больше они не говорили о ней.
Выпив кофе, мужчина и женщина, как будто по мысленному обоюдному согласию, завели разговор о всяких разных пустяках, как-то: о политике, об экономике и о прочей нудной фигне, интересующих только лишь таких людей как они. А затем, когда Саблин в этой беседе случайно коснулся одного анекдота о сильных мира иновременного, а потом в ту же тему рассказал уже пикантную байку с картинками (но крайне тактично), они оба прыгнули в эти анекдоты как с подкидной доски в глубину тёплого моря и стали травить их по очереди, дойдя до совсем неприличных, причём инициатором тут была сама хозяйка замка.
И профессор вновь и вновь вспоминал своего брата Женьку – это от него он столько всякой всячины нахватался! А ведь, как и пригодилось-то!
Но всему приходит своё время. Ровно в полночь епишка баронессы запищал и стал выдавать какую-то несусветную абракадабру, понятную только одной фон Клейст-Ланской.
Она щёлкнула пальцем по своему преобразователю информации, и когда тот умолк, сказала Саблину, маша ладонями на свои янтарные глаза, с набежавшими на них от смеха слезами:
- Ой! Уморили вы меня, профессор! Давно я так не хохотала! Давно! И, как я понимаю, ряд нецензурных слов вы, щадя мои уши, намеренно заменили! Впредь, если представится случай, не заменяйте, лишь заранее предупредите меня об этом. Но, однако же, мне пора! Меня ждут мои подружки! Обязательно на сегодняшнем балу заверну им ваши еврейские анекдоты! И непременно тот, когда Хаим встретил свою племянницу в борделе! Пусть тоже похохочут. Тем более что от наших кавалеров таких интересных выражений вовек не услышишь. От них – либо полная пошлятина, либо откровенная похабщина! Совершенно пикантных анекдотов, нужных дамам, не знают! - и затем уже серьёзно: - А сейчас ступайте, Леонид Петрович. Я одеваться буду. Вы, кажется, нынче утром хотели посмотреть наш город? Я уже отдала распоряжение: Пелагея и Фрол вас встретят и экскурсуют, как сами пожелаете. Можете спрашивать у них о чём угодно, о чём сами у меня спросить постеснялись. Доброй ночи!
В сопровождении лакея Степана профессор Саблин вышел на улицу, уже в сотый раз за этот вечер спрашивая себя: «Зачем баронесса обо всём мне рассказала, да ещё так подробно? Что ей от меня нужно? Никогда не поверю, что женщина пустилась в откровенность, не преследуя своей корыстной цели! Что же ей нужно? Что?»
И тогда в его ушах прозвучал голос Анны Георгиевны: «Прежде всего, это не мне – это вам нужно, дорогой профессор!» И этот голос был словно удар топора по шее: голова отлетела с плахи, покатилась по эшафоту, а возразить-то палачу и нечего!..
А ещё голос баронессы фон Клейст-Ланской прозвучал настолько явственно, что Леонид Петрович даже вздрогнул и с опаской подумал: «Нет! Так не может померещиться! Хотя, чем чёрт не шутит? От сегодняшних разговоров впору и умом тронуться…»
На улице уже стояла полная ночь. Небо было пустым и на нём не светилось ни одной звезды. Сажевая темнота висела над головой и давила на глаза. Она была плоская и сплошная, как будто из дубовых шпунтованных досок сколоченная, и ещё – тихая. Наверное, так же ужасно лежать под землёй в гробу. Как говорил товарищ Сухов: «Мёртвому спокойнее, но зато скучно».
Квадратный двор баронессы, замерший под этой плоской темнотой, достаточно освещался несколькими круглыми жёлтыми шарами. Они тоже неподвижно висели в воздухе, как и золотые люстры внутри замка Анны Георгиевны. В середине квадратного двора стоял большой чёрный автомобиль, с виду из 40-х годов двадцатого века, чем-то похожий на германский «мерседес». Он выглядел антикварной дорогой штучкой, однако штучкой изготовленной в соответствии с самыми современными технологиями Старого Старого Города. Чёрные контуры автомобиля а, правильнее сказать, аппарата, похожего на автомобиль, светились чёткими гранями чёрного бриллианта, но не поглощающего и не преломляющего свет, а излучающего его. Все стекла авто, даже ветровое, тоже были чёрными и тоже излучали некое фантазийное свечение. Этот «Дух де Гризогоно»1 выглядел совершенным произведением искусства, которым без конца можно было любоваться, но сейчас Леонид Петрович был не в том состоянии духа, чтобы оценить сей шедевр, и поэтому автомобиль почему-то показался ему катафалком.
Прав был тот, кто изрёк: кто хочет видеть грязь, видит грязь, а кто хочет видеть небо – видит небо. Сейчас Саблин во всём видел только грязь, липкую и сверхтяжёлую. И недавние весёлые анекдоты, вызывающие смех у него и у баронессы, казались ему теперь отвратительными и глупыми. Неужели голос Анны Георгиевны, то ли показавшийся ему, то ли воочию сказавший «…это не мне – это вам нужно», так на его мозги надавил?
Чёрный автомобиль тронулся с места и остановился напротив Леонида Петровича, под двумя зеркальными пирамидальными светильниками. Из машины вышли механик-водитель Фрол и служанка Пелагея. Они были соответствующе и торжественно одеты для подобного выезда и сопровождения иновременного гостя: на сенной девушке была чёрная вуалетка, прикрывающая сеточкой её лицо до самых губ, шикарное манто из переливающегося вороного меха, и ниже его – длинное платье тёмно-бирюзового цвета в мелкую складку. На механике была гангстерская фетровая шляпа и в тон ей чёрное велюровое пальто. Оно было расстёгнуто и показывало под ним белую рубашку с галстуком и строгий тёмный костюм, и из-под брюк, с наглаженными до лезвия ножа стрелками, выглядывали лакированные ботинки. Пара смотрелась хоть куда!
Фрол вынул из автомобиля и помог надеть профессору длинное пальто «ольстер», передал ему лайковые перчатки, атласный цилиндр «боливар» и предложил занять место в салоне авто на заднем сидении.
- Что? Снаружи поместья так холодно? - буркнул Леонид Петрович.
- Так принято, - вежливо ответил механик. - Уверяю вас, барин, вам не будет жарко. До самого утра мы с Палашей в вашем полном распоряжении.
С хмурым видом профессор уселся в автомобиль.
Нынешнее пальто «ольстер» напомнило ему о былом. Эта модель приглянулась ему ещё в студенческие времёна, когда он впервые посмотрел фильм «В джазе только девушки», а после кинофильма «Блеф» он решил: «Я всегда буду носить только этот фасон». До начала 90-х годов проблем с такими пальто у него не возникало, а потом их мгновенно вытеснили китайские и турецкие куртки с пуховиками – полнейшая дрянь, по его мнению. Ни на рынке, ни тем более в
Гризогоно1 - Diamond Spirit of de Grisogono– самый крупный чёрный бриллиант в мире весом 312,24 карата.
опустевших магазинах, он ничего стоящего найти не смог, а в двух ателье, куда он обратился, ему ответили: «Мы теперь такого не шьём». И только в третьей мастерской пожилой еврей со словами: «Есть ещё в России мужчины, знающие толк в одежде», принял у него заказ. Арон Моисеевич сшил ему два совершенных чуда в стиле а-ля Челентано и а-ля Куинн, и он носил эти чуда вплоть до своей встречи с Татьяной, невзирая на реплики коллег и знакомых, типа: «Ты одеваешься как древний мамонт и совсем не следишь за современной модой». Пальто к тому времени поизносились, Арон Моисеевич дал дуба, и он был вынужден сменить свои пальто на добротный кожаный плащ с пристёгивающейся зимней подкладкой. После того, как Татьяна стала заниматься пошивом одежды, она подарила ему к годовщине их свадьбы сразу три пальто: два демисезонных и одно зимнее с волчьим воротником. В фетровой шляпе «борсалино» или высокой норковой шапке, непременно дополняющими эти великолепные пальто, он сразу же выделялся из всех мужчин и выглядел необычно, богато и представительно. Даже слишком представительно, отличаясь от прочих «мужчинок» в болоньевых и прочих курточках так же, как отличается действительный статский советник от коллежского регистратора. И ему уже никто не говорил, что он выглядит как древний мамонт. Это был воистину профессор, которого так и хотелось назвать «ваше высокопревосходительство».
Вновь нахлынувшие воспоминания о Татьяне нагнали на него глухую тоску, и от того, на заботливый вопрос Пелагеи «Всё ли вам так, барин?» – он только молча кивнул и сделался ещё угрюмее, так как сейчас не то, чтобы говорить с кем-то, – он живым себя ощущать не хотел.
- Беседа с барыней вас шибко расстроила, Леонид Петрович, - заметила служанка. – Но, как мы уже убедились, вы сильный человек, и вам по рангу не положено раскисать. Перешагните через себя. Не следует давать своему плохому настроению управлять своей жизнью, - корректно напомнила бабушка-девушка.
- Кто это мы? - машинально спросил профессор.
- Люди, барин.
- Люди? - он словно не понимал сейчас значение этого слова, дескать, какие люди? Откуда здесь взялись люди?
- Ну да, люди. Мои родители, я, Фрол, Анисим, Степан… В общем, вся наша дворня. Такие же человечки, как и вы. Хотя мы с вами и не одного сословия.
Саблин печально усмехнулся: что верно, то верно. Он по меркам Городов не кто иной, как вольный горожанин, а это отдельный класс: смесь рабочих и не знатной интеллигенции.
Фрол добавил к словам Пелагеи:
- Я уверен, барин, что вашу силу заметил даже дворецкий Ферапонт. Он когда-то прибыл к нам в поместье неизвестно откуда, а нынче убыл неизвестно куда. Мы – дворовые люди, часом думаем, что барыня отправила его отвечать за свои пакости в подземные фабрики. Туда ему и дорога, паршивцу этакому. А вам, барин, ей-ей негоже впадать в тоску душевную. Но коли уж не можете с ней справиться, так тогда вернее всего вам остаться дома, лечь и хандрить.
И хотя в голосе механика-водителя не изменилось ни одной нотки, Саблин почувствовал в нём заботливый укор и словно услышал, как младший брат сказал ему: «Эх, ты! Развёл слякоть, иногда паникующий интеллигент! Живые люди вокруг тебя, а ты их не видишь! Причём люди, за тебя переживающие! Цени это, чучело, умом подпоясанное!»
Вспомнив о Женьке, Леонид воспрянул духом, замотал большой головой, вытряхивая из неё мутные мысли, и поспешил ответить:
- Нет, нет! Оставаться дома и хандрить я не намерен. Я справлюсь. Я, видите ли, ребята, жену свою пропавшую вспомнил, вот и взгрустнул. Уж пять лет как она пропала, а всё тошно.
- Пропавшую – не умершую. Отыщется, коли будет к тому охота, - ответила Пелагея.
- У кого охота? У неё?
- Да и у вас тоже, Леонид Петрович. У вашей общей судьбы.
- К чему ты клонишь, Палаша? Не понимаю?
- Не унывайте, барин, - увильнула от прямого ответа служанка. - Ищите друг друга. Ищите! И настанет такой момент, когда вы найдёте. Всему своё время!
И опять профессор невольно вздрогнул. Опять та же фраза – фраза из его кошмарного сна! Сначала баронесса её вспомнила, а теперь и служанка повторила. И обе сказали с определённой значимостью. Уж не говорит ли Пелагея устами Анны Георгиевны? Впрочем, что же он хотел? Ведь сам решил: главное в бой ввязаться, а там посмотрим.
- Верно, Пелагея! Всему своё время!
Профессор встряхнулся, хлопнул в ладоши и потёр ими друг о друга, точно крестьянин, надумавший с утра пораньше взять в руки колун, да и пойти войной на сваленную груду берёзовых чурбанов.
- Эх! Раззудись плечо, размахнись рука! Пропадай моя грусть-тоска! Говорите, какие у нас планы, люди дворовые! Куда вы меня повезёте?
- Палаша будет вам показывать наш город и рассказывать о нём, - пояснил Фрол. - Но перед тем как мы выедем из поместья, попрошу вас, Леонид Петрович, надеть на левую руку вот этот браслет, или по-нашему барьерник, - он протянул профессору белую гнущуюся ленточку с замочком на одном конце и снова пояснил: - Наденьте его на запястье, просуньте тонкий кончик в ушко замочка и затяните, как вам удобно будет. Уберите браслет под манжету сорочки, чтобы не видно было. Вот так, как у меня и у Пелагеи. Эта защита нужна от чужого вмешательства на тот случай, ежели вам захочется выйти на улицу и прогуляться. Такими барьерниками господа снабжают своих крепостных при всех их отлучках из поместья. Действуют браслеты в течение всего времени, покуда крепостные люди находятся на своих отлучках. Снять защиту браслета может только господин своей дворни. Кстати, ежели вы не надумайте покидать автомобиль, то можно барьерник и не надевать. Автомобиль защищает не хуже него, ибо он – тоже территория нашей госпожи баронессы.
Леонид Петрович застегнул браслет на руке и почувствовал себя хорошо вооружённым гарнизоном в замечательно укреплённой крепости, готовой выдержать многомесячную осаду многотысячной армии. И это полученное ощущение неведомой защиты от неведомых сил было приятно душе и подталкивало профессора к физическому действию. Даже сил в теле у него словно прибавилось, даже ум как будто обострился.
- Этот чудный автомобиль принадлежит покойному мужу барыни, - сказал Фрол. - Он очень его любил и зачастую на нём катался. Госпожа баронесса этим автомобилем сама никогда не пользуется, но для вас сделала исключение. Верно, приглянулись вы ей чем-то…
Леонид огляделся, отыскивая ремни безопасности, но их нигде не было. Он спросил об этом.
- Какие ещё ремни? - удивился механик. - Этот автомобиль и есть сама безопасность.
- А как им управляют? - проявил интерес профессор, рассматривая панель управления.
- Можно по самой, что ни на есть старинке, - пояснил Фрол. - Зелёная кнопка для включения аппарата, красная – для отключения. Под ногами две педали: для торможения и регулирования скорости. Скоростей – десять штук, все они переключаются автоматически. Сигналы так же. А можно управлять машиной и в голосовом режиме. Говори, чего ты хочешь, вот и всё. Самому остаётся только руль крутить. Но в основном те, кто ездит на таких автомобилях, управляют ими мысленно. Ведь мысль быстрее любого механического движения и любой человеческой реакции. Наконец, можно им никак не управлять. Автомобиль сам отвезёт туда, куда нужно. Для этого называешь ему пункт назначения и нажимаешь вот на эту жёлтую кнопку. И тогда сиди – семечки щёлкай. Всё проще простого.
«Да, эта простота, за которой стоит нечто совершенное, просто убивает на месте», - подумал Саблин и вслух спросил:
- А вы щёлкаете семечки?
- А как же? Барыня это не приветствует, но мы горазды. Особливо, когда телевизор глядим.
- Тогда поехали, Фрол! - распорядился профессор. - Я готов!
Механик снял шляпу, надел на голову блестящий обруч с наушниками, нажал на зелёную кнопку «Старт», взялся за руль, выглядевший как самолётный штурвал, и автомобиль покойного барона бесшумно тронулся с места. Он мягко выкатился из раскрывшихся ворот на не широкую длинную аллею серого цвета, хорошо освещённую и обсаженную четырёхугольными кустами. В конце этой аллеи стоял сплошной непроглядный туман, наталкивающий на мысль: а не вернуться ли? Но Фрол и Пелагея были абсолютно спокойными, и профессор тоже успокоился.
Выехав из ворот, автомобиль остановился. Все стёкла у него опустились, крыша поднялась, и сразу же вся сажевая темнота, давившая на глаза, исчезла. Пустое ночное небо наполнилось миллионами звёзд и стремительно несущимися по нему разноцветными светящимися точками. Окружающее пространство как будто многомерно расширилось, и даже автомобильное сиденье под задним местом Леонида Петровича словно потерялось, а за его спиной как будто выросли огромные крылья, и помимо его желания, подняли над землёй и куда-то понесли!
Такого необычайного ощущения профессор никогда в жизни не испытывал и даже задохнулся от захлестнувшего его восторга.
- Что это?! - удивлённо воскликнул он. - Я как будто лечу, хотя сижу на одном месте.
- Это привыкание к общему пространству нашего города, барин, - объяснила ему Пелагея. - Оно здесь многомерное и многоуровневое. Сейчас вы привыкните, и всё пройдёт, толичко подождите чуток.
Пока проходил этот «чуток», служанка попросила Леонида Петровича посмотреть направо и налево, и пояснила, что они сейчас находятся в дворянской зоне, где кроме поместий знатных дворян, выстроенных в линию, ничего другого нет. Дескать, все эти поместья находятся на самой окраине города, в самой чистой зоне, и вход или въезд в эту зону простым горожанам строго запрещён. Мол, в этих поместьях дворяне только живут или же только ночуют – это кому как вздумается, но у всех у них есть и другие дома внутри самого города.
«Понятно, - подумал Саблин. - Применительно к моему областному городу, это дачи наших зажиточных горожан с участками в десять гектаров, а не в шесть соток, как у меня, - и вдруг неожиданно для себя выругался: - Рублёвка московская, едрит твою мать!»
«Чуток» закончился. Профессор сообщил, что он пришёл в норму и можно ехать дальше, чувствуя, что ощущение расширенного пространства и полёта пропали, и от этого в душе даже какое-то разочарование появилось.
Автомобиль вновь тронулся по серой аллее, прямо в непроглядный туман. Он становился всё прозрачнее и прозрачнее и вот исчез, но до конца аллеи было ещё далеко. Леонид Петрович взглянул в эту даль, и теперь уже не сажевая темнота, а шевелящаяся серебристость надавила на глаза. В той серебристой дали всё шло, бежало, мчалось и летело; мерцало, сияло, сверкало и ослепляло – и всё это было параллельно, перпендикулярно, по кругу и сикось-накось. Там был бешеный круговорот городской жизни, который на первый взгляд мог показаться хаосом, но только на первый взгляд. Стоило приглядеться и становилось ясно, что весь этот круговорот отнюдь не куча мух, кружащая над банкой с вареньем, когда порой после столкновения одно из насекомых падает в эту банку вверх лапками. Всё, что там шло, бежало, мчалось и летело, двигалось по абсолютным строгим маршрутам: строго параллельно, строго перпендикулярно, строго по кругу и строго сикось-накось. Никакой бестолковщины!
Аллея закончилась, и они выехали на второй уровень огромной магистрали с односторонним движением, состоящей из четырёх уровней, расположенных по наклонной поверхности снизу вверх, от подножья к вершине. По первому, самому низшему уровню, двигались запряженные четвёрками или же восьмёрками лошадей великолепные кареты, одна другой красивее. И без объяснений служанки Саблин понял, что в каретах ездят только буржуи и разные дворяне, кому такие лошади да такие кареты по карману. По второму уровню неслись такие же автомобили, как и автомобиль фон Клейста. Неслись они очень быстро, и рассмотреть их было трудно, но Саблин всё же рассмотрел некоторые: все они были самых разнообразных форм, но по своей шикарности никак несравнимы с автомобилем барона и смотрелись как «Запорожец» против «Майбаха». Пелагея рассказала, что по второму уровню со скоростью 300-400 км/час дозволено ездить только горожанам и любым дворянам, но знатные господа тут никогда не ездят, а ездят только совсем не знатные и не богатые.
- Так не скомпрометируем ли мы вашу барыню тем, что появились тут на её великолепном автомобиле? - спросил Леонид Петрович.
- Нет, - ответила служанка. - От нашей машины исходит специальный сигнал, говорящий всем о том, что сейчас проводится экскурсия по городу для гостя нашей госпожи баронессы, то есть, для вас, сударь. Это вовсе не позорно и допускается.
- Понятно, - кивнул профессор и показал на третий уровень магистрали, где мчались какие-то транспортные средства в виде молниеносных цветных искр – ничего другого рассмотреть было совершенно невозможно: - Значит, там катаются только одни знатные дворяне, так? И другим, не знатным, а тем более простым горожанам туда и вовсе нельзя?
Пелагея подтвердила его слова, и тогда Леонид Петрович второй раз за сегодняшнюю ночь мысленно выругался, подумав о Старом Старом Городе: «Вот же сучье логово, едрёна мать! Так о сегрегации в США и вспомнишь! Ещё бы по аналогии с американцами везде таблички вывесили: «Только для знатных дворян», «Собакам, мелким дворянчикам и вольным горожанам вход строго воспрещён!» А может, у них такие таблички и есть?»
Между тем служанка дополнила, что и по четвёртому уровню разрешено ездить опять же только им – знатным господам, но там они даже не ездят, а в буквальном смысле слова летают над поверхностью магистрали. И ежели по третьему уровню разрешено двигаться со скоростью от 700 км/час и выше, то какая разрешенная скорость на четвёртом уровне, она и сама толком не знает, но очень большая.
- Что там знать? - вступил в разговор Фрол. - Там гоняют такие же летательные аппараты, как и ЛАППы, но только с меньшей разрешительной высотой. Хозяин такого аппарата, ежели вдруг захочет прибавить скорости и взлететь, подаёт особый сигнал на базу контроля скорости, высоты и свободных воздушных маршрутов, получает там разрешение и взлетает, как ему будет той базой определено. А подняться вверх он может и на 1000 и на 3000 метров.
- И при таком движении здесь не бывает аварий? - спросил Саблин.
- Аварий? - переспросила Пелагея с нотами удивления, и тогда Фрол опять пояснил: - Нет, никакие машины и аппараты тут никогда не сталкивались и не сталкиваются. Всё отлажено ещё с наших прадедовских времён. Я, во всяком случае, никогда об авариях не слышал.
Выписывая полную картину всей транспортной структуры города, Пелагея сообщила профессору, что с обратной стороны этой магистрали находятся такие же четыре уровня с односторонним движением, и таких магистралей в городе великое множество. Что касается горожан, не имеющих собственного транспорта, то для них выстроены подземные дороги, и они тоже разделены на свои уровни: первый – для крепостных и чернорабочих, второй – для квалифицированных рабочих, третий – для высококвалифицированных рабочих и служащих, и четвёртый – для инженеров и прочих учёных людей.
Саблин давно уже обо всём этом догадался, но добрую служанку не перебивал.
«Всё, как у нас, - думал он. - Только у нас всё это мелкое, кривенькое и грязненькое, а здесь всё это огромное, прямое и чистое. У нас всё примитивное и ненадёжное, а тут всё гениальное и качественное. Что до дорог, то у нас дороги – это направления в ямах и ухабах, а тут – чистые бильярдные столы. Да уж… Не поспоришь! А что касается запретов, кому и по какому уровню ездить, так наверняка все они придуманы для безопасности дорожного движения, ведь карету, запряжённую лошадьми, и аппарат, несущийся на скорости под тысячу километров в час, рядом не поставишь. Тому же свидетельствует полное отсутствие всякий аварий. Ведь не соврал же мне Фрол? Зачем ему врать?»
И тогда Леонид Петрович впервые подумал: «Вот пожить бы здесь, да узнать всё толком».
Но хватит о дорогах. Пора коснуться и самого города, поскольку Фрол уже давно свернул с магистрали и стал ездить по улицам, то притормаживая, то вовсе останавливаясь, а Пелагея так и щебетала, словно заправский экскурсовод из агентства: «Посмотрите налево… Посмотрите направо… Взгляните сюда… А вот ещё заслуживает внимания…»
И то, что видел Леонид Петрович, воистину его заслуживало.
Он видел невиданную им доселе Россию: сильную, независимую, красивую, богатую, сытую, а отсюда непонятную ему, и оттого… страшную.
Он не видел ни одного напряженного или хмурого лица, ни одного скромно одетого (не то, что плохо) человека. Все люди выглядели подозрительно счастливыми и доброжелательными. А изумительная чистота на улицах просто поражала. Не найдётся таких слов, чтобы описать то, что видел сейчас в городе доктор историчеких наук. Это был рог изобилия здешнего Плутоса. Достаточно лишь заметить, что все зимние, екатерининские, версальские, букингемские, кесингтонские, нойшванштайновские, шёнбрунские, шамборские и прочие дворцы и замки, окажись они сейчас в Старом Старом Городе, в сравнении с местными постройками выглядели бы деревенскими курятниками и убогими сараюшками.
Все знаменитейшие и красивейшие улицы европейских и азиатских городов, виданные в своей жизни Леонидом Петровичам, со всей их архитектурной уникальностью, технической оснащенностью, товарной и иной наполненностью, всем своим суперосвещением, пешеходным и автомобильным шевелением не годились Старому Старому Городу в подметки.
А о всевозможных летательных аппаратах, выполняющих здесь функции личного, грузового и общественного транспорта говорить и вовсе не стоит, – их нужно увидеть собственными глазами. Например, подходят мужчина и женщина к светящемуся столбику с надписью «Такси» и вызывают оное. Не проходит и десяти секунд, как к столбику подлетает и останавливается около него ярко-зелёный орешек. Пассажиры заходят в него, такси поднимается на два метра, зависает на какой-то миг, и затем исчезает из поля видимости.
Даже кинофильм «Фантомас», увиденный Саблиным в далёком шестилетнем мальчишестве (благодаря знакомому отца, который тайком привёл его в кинобудку на просмотр киноленты), не поразил его тогда так сильно, как поразил увиденный им сейчас диковинный город. Тот детский наивный восторг в сравнении с нынешним – взрослым, всё придирчиво оценивающим, выглядел так же микроскопично, как выглядит журчащий дождевой ручеёк в сравнении бушующим океаном.
Во всяком случае, именно так казалось профессору.
Старый Старый Город словно говорил Леониду Петровичу:
- Что? Удивляешься? Ну, как тебе крепостное право, историк? Разве плохо?
Фрол и Пелагея, видя, что Саблин опять задумался и насупился, разговора не начинали.
А почему бы профессору было и не задуматься, видя всё окружающее? Ведь чем реальность отличается от фантазии? Реальность – это уже совершившаяся фантазия, а фантазия – это ещё не совершившаяся реальность. Сейчас профессор Саблин находился в той самой реальности, которая в его время исчислении была только фантазией, и, глядя на эту реальность, он с долей зависти думал: «Неужели и у нас так когда-нибудь будет? Как жаль, что наша человеческая жизнь столь короткая! Как жаль, что я не смогу увидеть того, какой будет наша Россия лет через двести! А ведь будет! Пусть не в таком виде, как здесь, но будет. Не может не быть, – прогресс не остановишь! Лишь бы к тому времени мы сами себя не угробили своей агрессивностью, лживостью, необузданной жадностью к наживе и повсеместной непорядочностью. А они, как известно, губят самые гуманные, бескорыстные и благородные дела!»
А ещё Леонид Петрович Саблин задавался такими вопросами: «Но разве в этом времени исчисления нет тех же людских пороков? Как я убедился – есть, и немало. Ещё неизвестно, чьи пороки, их или наши, друг друга переплюнут. Но почему у меня складывается впечатление, что все здешние пороки выглядят ничтожными муравьями, а здешние достоинства и достижения огромными слонами, каких тут вырастили, о каких заботятся, и каких здесь оберегают все без исключения: от самого первого дворянина до самого последнего крепостного? В чём тут дело? В воспитании? В суровых законах? В изобилии материальных благ? В чём? Почему здешнее время исчисление, пугающее своим жёстким режимом и резким разделением на сословия, достигло такого высочайшего уровня развития?»
В своих мыслях Леонид Петрович постепенно приближался к ответу на заданный самому себе вопрос: «Почему?» Вероятно, этот ответ и будет озвучен мной в нынешней истории. Может быть, я найду какое-нибудь место и запихну его в уста какому-либо из своих героев. Может быть, но не обещаю, потому что обещать и не выполнить – это тоже порок, стоящий на одной ступеньке с безответственностью, а меня быть безответственным мама с детства не учила.
- Встань, где-нибудь, - попросил профессор водителя.
Фрол остановил автомобиль неподалёку от громаднейшего фонтана. Он шумно бил в высоту вселенского бесконечного неба струями всех известных цветов и оттенков, и его разноцветные брызги отражались в вышине ослепительными салютами и завораживающими радугами.
- У этого гелиния вам подойдёт? - поинтересовался Фрол.
- Подойдёт, - ответил профессор, очарованный переливающейся красотой струй. - А почему «у гелиния», а не у фонтана?
- Потому что в фонтане используется настоящая вода, а в этом сооружении вместо водяных струй – гелиний. Да и правда: зачем нужна вода, ежели у нас навалом гелиния?
- Что это такое?
- Это газообразное вещество, изобретённое доктором Гелиньевым ещё двести лет назад. У нас в городе такие гелинии не редкость. А ещё гелиний используют в быту, в технике, в медицине… В общем, много где. Но ежели вам, барин, настоящий фонтан с водой надобен, то я отвезу вас в квартал фонтанов. Там есть на что посмотреть. Не пожалеете.
- Пока не нужно. Никогда бы не подумал, что это газ. И куда же он? В небо улетает?
- Никуда он не улетает. Он на месте стоит и создаёт иллюзию настоящей движущейся воды, и точно так же, как и вода, источает натуральную влажность.
- Газ на месте стоит?..
- На месте. Он, примерно, такое же облако в небе. Только облако – это туча тучей. Его разве что разогнать можно или переместить с место на место, а гелиний – вещество управляемое. Оно принимает любые формы, шевелится и переливается так, как в него программой заложено.
- А почему брызги от него разлетаются?
- Это тоже иллюзия. Они тоже не настоящие.
- Постой-ка… Когда я беседовал с вашей барыней, она показывала мне своего епишку. Потом из него вылез прозрачный экран и повис в воздухе. Это тоже гелиний?
- Да, только с другими химическими добавками.
- Однако… У вас тут куда ни глянь – кругом фантастика.
- Какая же это фантастика, барин? Всё обычней обычного.
- Кому как… Кому степь, а кому горы. Вот скажи-ка: пока мы ехали я много деревьев вокруг видел… Их формы и расцветки просто поражают. Они тоже искусственные?
- Э-э, нет!Деревья – это естество. Растения у нас очень ценятся и охраняются. Может быть, вас в какой-нибудь городской парк отвезти? Увидите то, что в жизни своей никогда не видели. У нас в парках люди гулять очень любят. Или попроситесь у госпожи баронессы отвезти вас в пригородные леса. Вот там красота-то!
- Представляю… - отозвался Саблин, вспомнив, как две недели назад он с Женькой и ещё двумя его приятелями ездил на двухдневную рыбалку на пригородные озёра.
Готовясь к ночлегу на берегу, мужики ходили в недалёкий лесок заготавливать дрова для костра. Какой же в этом лесу был бардак! И не потому, что из предлесья устроили натуральную свалку: битый кирпич, использованный пластик, и прочий бытовой мусор. Сам лесочек был буреломом. Вспомнились профессору тогда леса в Германии: чистенько, ухожено, любо дорого посмотреть. А у нас? Если при Советской власти лесники за лесами хоть как-то следили, то теперь нынешние российские чиновники это слежение предоставили самим лесам. Вот и дичают они потихоньку, брошенные на произвол судьбы. Да, что там говорить?! У нас страна богатая. У нас многим бросаются, особенно людьми. А что их жалеть-то? Бабы ещё нарожают.
- Видно, с лесами у вас нормально, а как с реками? Рыбу-то там можно ловить? - проявил очередной интерес Леонид Петрович.
- Что бы нет? - ответил механик. - Бери разрешение и лови, сколько желания есть. Только правила соблюдай, и рыбу назад в реку выпускай, а не то и под суд загреметь можно. Он за нарушения по головке не погладит, упечёт куда следует.
- Такие правила мне известны. В Европе они почти везде действуют. Да и у нас приживаются.
- Можно спросить, барин? - в свою очередь поинтересовался Фрол. - Европа – это что?
- Потом объясню. Скажи-ка мне: если я захочу пойманную рыбу с собой взять? Это можно?
- Можно, но только с губернаторского разрешения. Но крепостному сначала надобно к своему барину обратиться. А коли ты вольный человек, так в Нижнюю палату разрешений. Я вольным не жил, поэтому считаю, что лучше к барину. Наша госпожа баронесса такие прошения для нас махом решает, потому как она нас любит, хоть часом и строгость на себя напускает.
Леонид Петрович машинально потёр указательным пальцем подбородок. Этот жест всегда непроизвольно вылетал из него, когда он не знал, как относится к словам собеседника. На-ка тебе! Любит! И этот туда же! Однако уверенная интонация Фрола говорила об искренности его слов. Нет, он не был похож на кривившего душой человека. Конечно же, своя лукавинка в нём была, но двуличностью он не страдал, и в этом Саблин уже смог убедиться. К тому же Пелагея, словно подтверждая слова жениха, кивнула головой, дескать, да – любит. А может быть, они были просто сами уверены в этом, потому что их в этой уверенности воспитали?
Меж тем механик-водитель продолжал:
- Вопрос в том, какой у крепостного барин. Не все такие, как наша госпожа баронесса. Иной и по три дня с разрешительным вопросом телится. А в Нижней палате, как я слышал, так всегда так: раньше трёх дней ответа и не жди. Так что же? Отвезти вас к фонтанам?
- Давайте больше никуда не поедем, - задумчиво предложил профессор.
- А как же город посмотреть, барин? - не скрывая недоумения, спросила Пелагея. - Мы с Фролом к этой поездке подготовились, с языком вашим иновременным спознались, чтобы всё доходчиво вам объяснять было. Как же, Леонид Петрович?.. Мы же с Фролом…
Саблин вежливо перебил её:
- Ничего не надо, Палаша. Мне уже и так всё понятно. Только кое-каких мелочей не достаёт, чтобы сделать окончательный вывод о вашем городе и господствующем в нём тоталитарном режиме. Давайте лучше поговорим о чём-нибудь другом. Меня многое интересует. К примеру, почему вы телами такие молодые, а лицами такие старые. Мне баронесса сказала, что я могу у вас спрашивать обо всём, о чём у неё спросить постеснялся.
- Это так. И коли знаем мы ответы на ваши вопросы, так ответим. Но ежели вы спросите у нас, почему у барыни кошка временами разговаривает и любит в господском бассейне под водой как выдра плавать, так мы не скажем, – не знаем, - ответила Пелагея. - В конюшне у папеньки, например, ни одна лошадка не говорит и под водой тоже не плавает, зато бегают они – не угонишься. Не успеешь чихнуть, как они уже сотню вёрст отмахали.
- Бог с ними, с кошкой и с лошадьми, - махнул рукой профессор. - Вернёмся к моему вопросу. Мне баронесса пояснила, что она стара лицом оттого, что скорбит по своему мужу и сыну, но вы-то по барону и баронету точно не плачете.
- По Константину мы искренне скорбим. Очень хороший мальчик был. Хоть мы с ним и из разных сословий, но он считал нас ровней себе: никогда не задирал, или там нагрубил, или ещё что-то. А вот по барону – да, особо не плачем, - подтвердила служанка. - Но не потому, что он плохим был, а, наверное, потому, что не очень часто мы с ним общались.
- А каким был ваш барон?
- Строгим, но нас не обижал. Даже ежели кто и заслуживал наказания, он по-первости всегда прощал виновного. А по поводу наших постаревших лиц я так скажу: организмы крепостных людей отличаются от организмов господ, и посему мы обязаны каждые две недели принимать омолаживающие ванны для наших тел и употреблять вовнутрь себя омолаживающие эмульсии и укрепляющие суспензии. Это я говорю, барин, пользуясь вашим языком, чтобы вам понятно было. То есть, несмотря на наши длинные жизни, а они у нас длиннее, чем у иных крепостных, мы всё равно потихоньку стареем. После того, как госпожа баронесса постарела лицом, или как мы меж собой выражаемся – надела маску скорби, мы собрались и решили: не гоже нам от барыни отставить, уважить её надобно, ибо женшина она хорошая, справедливая, не злобливая, и не жесточиха какая-нибудь из Заимперского Города, что своих крепостных людей в железной узде держит да и мордует порой беспричинно. А как мы решили, так и перестали свои лица омолаживающими ваннами и кремами ублажать. Барыня узнала, спрашивает: «Что это вы?» А мы ей как на духу: так, мол, и так, хотим соболезновать вашей скорби. Тем более что обычай у нас водится такой: ежели горе у господина, так, значит, горе и у всех его слуг.
- Тот обычай уже сто лет, как никто не соблюдает, - вставил реплику Фрол.
- Однако же, он не запрещён. И будет тебе известно, что в Древнейшем Городе он сохранился до сих пор, - ответила жениху Пелагея и продолжила рассказывать: - Барыня тогда растрогалась и говорит нам: «Я ценю вашу преданность, однако, даже отказавшись от ванн, вашим лицам долго стареть придётся. Даю вам на раздумье одни стуки. Ежели за этот срок не откажитесь от своего решения, то снова приходите. А ежели кто-то из вас не захочет скорбеть со мной, так я неволить никого не стану. Это моё личное горе». Но мы же общество порядочное. Через сутки все как один собрались у дома барыни. Она вышла, оглядела нас и говорит: «Спасибо вам!» А потом прилетел за нами большущий ЛАПП и доставил нас в столичную академию, где наши рожицы состарили. Однако госпожа баронесса пообещала, что как только она свою маску скорби снимет, так опять вернёт нам наши молодые лица. Вот, собственно и всё.
- Пелагея, вот ты давеча обмолвилась, что ваши жизни длиннее, чем у иных крепостных. А почему они длиннее? - спросил Саблин.
- Некоторые особо знатные господа, такие как наша барыня, для увеличения срока своей жизни искусственно устроили над своими поместьями свои домашние пространства. Это, как бы вам сказать… - Служанка сняла с пальца колечко, положила его на раскрытую ладонь и пояснила, обведя салон автомобиля рукой: - Вот это второе земное пространство, где мы живём. Оно общее. А колечко – это поместье нашей госпожи баронессы. А теперь вот! - она накрыла кольцо второй ладошкой: - И мы внутри, как семечки в яблоке. Получается – пространство в пространстве.
- Словно под колпаком, - уточнил Леонид Петрович.
Ведь именно так он подумал, когда оказался в поместье баронессы фон Клейст-Ланской, и когда его заинтересовало полное отсутствие какого-либо шума извне, как будто он попал в глухой каменный мешок и почувствовал себя заживо замурованным в нём.
- Да-да, верно, - кивнула Пелагея. - И коли наша госпожа баронесса живёт в этом домашнем пространстве, то и мы вместе с ней живём, и благодаря этому наш календарный год удлиняется почти наполовину в отличие от календарного года у тех крепостных людей, кто живёт в господских поместьях, над коими этого домашнего пространства нет.
- То есть, если один ваш год равен нашим восьмидесяти, то с домашним пространством он уже будет равен почти ста двадцати годам? Так, Палаша?
- Выходит, что так, Леонид Петрович.
- И как же особо знатные господа создают эти искусственные домашние пространства?
- Это мне неведомо, - служанка пожала плечами. - Об этом лучше у барыни узнать.
- Волшебство какое-то, ей богу! А вот скажи мне: у всех здешних господ крепостные люди обязаны принимать омолаживающие ванны для тела и употреблять вовнутрь омолаживающие эмульсии и укрепляющие суспензии?
- Ой, что вы, Леонид Петрович! Конечно же, нет. У многих господ заведено так: кого хочет барин или барыня омолодить по своему усмотрению, того и омолаживает. Остальные живут в своём настоящем возрасте без всяких омоложений.
- Следовательно, барыня о вас заботится, и вы ей за это своей преданностью платите. Или вы лукавите, подлизываетесь к ней, чтобы жить легче было?
- Зачем же обижать нас, барин? - в голосе Пелагеи прозвучали обида. - Мы от чистого сердца.
- А если ваша барыня в колодец кинется, то и вы следом за ней прыгните?
- Надо будет – прыгнем, не забоимся, - просто ответила Пелагея.
«А куда же вам деться?» - подумал Саблин, но в противовес его думе служанка добавила:
- Мы такие, какие мы есть. А ежели кто-то из нас преданностью не страдает, так ему дорога в вольные горожане всегда открыта.
- Ещё вчера твоя барыня посадила тебя в холодную и собиралась отправить на фабрики. И ты уже не держишь на неё обиды?
- Нет, не держу. Все мы люди, и все мы ошибаемся. Ежели бы вы за меня не заступились, Леонид Петрович, за что вам ещё раз большое спасибо, госпожа баронесса всё равно рано или поздно обо всём бы дозналась, и проделки Ферапонта всплыли бы на поверхность. Я уверена в этом! Уж было как-то раз, года три назад, когда один гость нашей барыни мою подругу Наташу оговорил, дескать, украла она у него запонки. Оговорил за то, что она с ним в постель не легла. Требовал этот гость Наташу наказать, но барыня как-то узнала обо всём, да и выгнала этого гостя из своего дома. Больше он у барыни не появлялся. И со мной она бы разобралась!
«Эх, Пелагея! - вновь думал Саблин. - Ничего-то ты, милая, не знаешь. К тому времени, когда твоя барыня вспомнила бы о тебе, да разобралась бы во всём, отвезли бы тебя работать на подземную фабрику, а там младший брат дворецкого сделал бы тебе укольчик, и полюбила бы ты этого мерзавца Ферапонта, забыв обо всём на свете. Да ещё и неизвестно, вспомнила бы баронесса вообще о тебе? Но, как я вижу, разубеждать тебя бесполезно, поскольку преданность твоя сродни слепой. И если у других крепостных такая же преданность к своим господам есть, то в этих Городах никогда никаких революций не произойдёт. И в этом я тоже уверен».
И почему-то сейчас ему на ум пришли грандиозные похороны «дорогого, любимого» Иосифа Виссарионовича Сталина, – так было написано на всех траурных лентах. Похороны со всей их помпезностью: с прощанием в трое суток, с торжественной музыкой мировых классиков, с тысячами венков, с громовым артиллерийским салютом, с рёвом гудков фабрик и заводов, с пятью минутами молчания по всей стране, с разрешением въезжать в Москву только по спецпропускам и с запретом продавать водку в «чапках» во время этого всесоюзного траура. Похороны со всей их трагичностью, когда от некрологов не то, что газеты – воздух дымился, когда народ искренне рыдал, падал в обмороки и давил друг друга в месиве Трубной площади, прозванной потом «трупной». Давил до смерти, пытаясь пробиться к Дому союзов и взглянуть хоть одним глазком на холодное тело великого коммунистического диктатора. И это тоже была преданность, такая же фанатичная, какую сейчас ему демонстрировала Пелагея.
- И чем же ваша барыня отплатила вам за вашу преданность?
После вопроса Леонида Петровича Пелагея засмущалась, порозовела, сказала Фролу: «Сам об этом барину сказывай», Саблину: «Я на улице погуляю» – и вышла из автомобиля.
Фрол принял эстафету и с улыбкой просветил доктора исторических наук:
- Госпожа баронесса красные кабинеты для нас устроила. Для интимной близости супругов и полюбовников. Если в этом кабинете включить специальное устройство, то наши постаревшие лица вновь становятся молодыми. Уж как действует это устройство, омолаживая их, я не знаю. Я в таком кабинете ещё не был. Вот когда оженимся с Палашей, тогда и попробуем. Но наши мужики сказывали, что больше трёх часов в этих кабинетах находится нежелательно, потому что потом лицо щипать начинает и приходится кремами мазаться.
- А-а! Знаю! - кивнул Саблин, вспомнив, как перед принятием ванны та же Пелагея говорила ему о красном кабинете и о том, что готова по приказу баронессы угодить ему по любовной части. Вспомнил он и слова Анны Георгиевны: «Кстати, по какой причине вы не пошли с ней в красный кабинет? Вас её лицо оттолкнуло? Так она бы включила ресторат, который вы приняли за телевизор с красным экраном, и тогда увидели бы, какой красоты её лицо».
Профессор и баронесса (часть 4)
- Но мы думаем, - продолжал Фрол, - что все эти кабинеты временны и устроены только для тех, кто лицо своего партнёра всегда молодым видеть хочет. Как только возвратятся муж и сын барыни, так всё и вернётся к прежним временам. Да-с!
- Вы уверены, что барон и баронет вернутся?
- Конечно, уверены! А как же?
Служанка вновь села в машину, спросила:
- Так и будем здесь стоять или, наконец, поедем куда?
- Успеем ещё, - отмахнулся профессор. - Разговор у нас больно интересный завязался. Вот когда мы по городу ехали, я на людей смотрел, да только со старыми лицами никого не видел. Уж, в крайнем случае, встречался человек лет под пятьдесят и наверняка не дворянин. А теперь скажи-ка мне, Палаша, есть ли в вашем городе такие же скорбящие дворяне, как барыня твоя, Анна Георгиевна? Или нет таких? Или ты о них не знаешь?
- Как же, знаю. Чай не только со своими да нашими общаюсь. К тому же, скажу вам без хвастовства, я у барыни считаюсь первой сенной девушкой. И говорить в моём присутствии со своими знакомыми, да и со мной тоже, она временами не стесняется. Вот знаю я о двоих. Они такие же однолюбы, как и наша госпожа баронесса. Одна – знатная дама. Три года назад её муж руки на себя наложил. Якобы, жизнь ему надоела, разочаровался он в ней. Дама в затворницы ушла. Только порой с нашей барыней по епишке и разговаривает. Второй – знатный дворянин. Жена у него, Леонид Петрович, была из вашего времени. Прожили они лет пять в любви и согласии, а потом она попросилась у мужа в своём времени побывать. Уж незнаю, почему он не отправился вместе ней. Взяла она с собой свою любимую служанку из ИССов, ушла и не вернулась больше. Знатный дворянин ходил её искать, да не нашёл. Тогда он отправился в Дом Правительства с просьбой разрешить ему поиски жены на собственномЛАППе. Но в тот год как раз указ вышел, запрещающий дворянам летать на ЛАППах к иновременцам, и в просьбе дворянину отказали. Мол, это твоя личная жизнь, и сам как угодно с ней разбирайся.
- Спасение утопающих, дело рук самих утопающих, - пробормотал Саблин.
- Что? А! Да! Так и есть! С тех пор этот дворянин тоже по жене своей скорбит. Уже который год маску скорби не снимает и говорят, что периодически к иновременцам ходит. Всё надеется супружницу свою найти и в Города вернуть.
- Выходит, что маска скорби – это дворянский обычай.
- Наверное. У дворян много чудных обычаев, на то они и дворяне.
- Палаша, вот ты упомянула служанку из ИССов… Это что? Плод вашего ЭЦИСа?
- Он самый. Это искусственно созданные существа. Я вижу, что вы уже знаете об этом.
- Существа, значит… Да, знаю. Госпожа баронесса кое-что рассказала. И что же? Ваша наука может сделать любого искусственного человека? Любого-любого?
- Абсолютно любого. А что это вас так заинтересовало, Леонид Петрович?
«Меня ваш ЭЦИС заинтересовал с тех пор, как только я о нём услышал», - подумал Саблин, но вслух ответил:
- Да как-то мне не верится. В нашем время исчислении учёные тоже пытаются создавать искусственных животных, и эти попытки имеют определённый успех. Например, создали овцу по кличке Долли. Обычно овцы в домашних условиях больше двенадцати лет не живут. Долли прожила шесть с половиной лет, а потом её усыпили. Болела она чем-то. Наука у нас ещё не такая развитая, как у вас, а потому я спрошу: эти ИССы долго живут или нет?
- Так же, как и мы, ведь они такие же люди. Ничем от нас не отличаются. Разве что цветом кожи. Она бледнее, чем наша, оттого ИССов порой называют «белыми людьми» или просто «белыми» Но со временем их кожа приобретает нормальный цвет.
Саблин вдруг представил: перед ним его жена – Танюшка-Ракета. Пусть она искусственная, бледная, но по-прежнему такая же любимая, молодая и красивая. И сердце у него тот час радостно забилось, и разум от этой радости поплыл.
Ох, и великая же ты штука – любовь!
Однако Леонид Петрович заставил себя собраться.
- Скажите-ка мне, друзья мои, можно ли в этом автомобиле ругаться?
- За что же вы хотите отругать нас, Леонид Петрович?
- Что ты, Пелагея! Вовсе не хочу! Я просто хочу озвучить вам ещё один мой интерес, и он касается одного вашего нецензурного и наказуемого слова.
- Вам ругаться можно, - улыбнулся механик, - но нам всё же не желательно. Накажут.
- Тогда вот: мастерские! Я пытался поговорить о них с госпожой баронессой, но она мне ответила, что для этого у неё слуги есть, и в отношении этих мастерских сделала лишь намёки. Об остальном мне пришлось самому догадываться, а догадок мне мало.
Девушка взглянула на Фрола и делегировала ему своё право объясняться с барином:
- Фролушка, уж ты сам поговори об этом с Леонидом Петровичем. У тебя лучше получится.
- Ладно, - отозвался механик. - Поговорим. А ты музыку пока послушай. Вдруг, не ровен час, и всамделишно ругаться придётся? Тема-то… деликатная. Говорите, барин.
- Как я догадываюсь, - начал раздувать деликатную тему профессор, - эти ваши… учреждения предотвращают вашу старость и даже смерть. Например, испортилось сердце – можно заменить другим. Оторвалась голова – пришьют заново, и опять жив человек. Или не так?
В отношении оторванной головы Леонид Петрович высказался намеренно, как бы сообщая Фролу и Пелагее, что ему уже хорошо известны возможности здешней медицины, ведь в этом он сам убедился, когда в первый же день ослеп, пообщавшись со здешним телевизором.
- Это так, - согласился Фрол. - Хоть голову к телу присобачат, хоть тело к голове приколотят. И ежели своё оторванное пришьют или что искусственное приделают, то это ещё куда ни шло – терпимо. А коли что чужое?
- И что же из того, что чужое? У нас трансплантация, то есть, пересадка тканей и органов от одного человека к другому тоже давно практикуется. Например, некоторые люди добровольно продают за… - Саблин вспомнил о здешнем отсутствии у крепостных понятия «товар-деньги» и поправился: - …то есть, отдают за вознаграждение свою почку человеку, нуждающемуся в ней. Или же, например, лежит человек в коме, и врачи уже не могут ему помочь, или кто-то только-только погибает, скажем, в автомобильной аварии, и тогда с согласия родственников этих людей, их органы пересаживают умирающему больному, и человек продолжает жить.
- Только с согласия? - в вопросе Фрола прозвучало недоверие.
- Увы, не всегда. В нашем время исчислении тоже мерзавцев хватает. Известны случаи, когда у людей помимо их воли органы вырезали. Но это является преступлением. За него по нашему закону виновных сурово карают.
- И у вас люди с пересаженными чужими органами спокойно живут?
- Почему же не жить? Живут и радуются.
- А у нас в городе жить с чужим органом считается хуже, чем чужое ношеное платье носить. Вам чужое бельё по нраву?
- Нет, к секонд хенду, то есть, к бывшей в употреблении одежде, я никогда никакой симпатии не испытывал и не испытываю.
- Вот и по нам так! Пусть лучше орган искусственным будет, с пятилетним сроком годности, но новый, чем чей-то старый, хотя и со столетней гарантией. Даже ежели этот старый орган будет от доброго человека.
- Но почему? Орган не рубашка. Это часть тела, дающая искалеченному человеку…
Здесь Фрол перебил профессора:
- Потому что, барин, жить с чужим органом даже от хорошего человека для нас зазорно.
«Вот и да! - подумал Саблин. - Дворня, а туда же – новое ей подавай, поношенным брезгуют! Однако избалованы они своим изобилием. Какие же тогда запросы у здешних господ?»
- Что же, зазорно, так зазорно, - согласился профессор, решив не вникать в эти тонкости, и задал очередной вопрос: - Теперь скажите мне, наконец, почему у вас слово мастер… Тьфу ты! Почему у вас этот ремонтный дом, как говорят ваши дворяне, относятся к нецензурному слову, запрещенному в употреблении? Ведь слово-то вполне безобидное?
- Длинная история будет, Леонид Петрович, - заметил Фрол.
- А мы куда-то торопимся? Кажется, нас до утра гулять отпустили, или не так?
- Что же, тогда слушайте…
И Фрол поведал следующее:
в давние времена – это произошло ещё до рождения его прапрапрапрадеда, правительство Городов создало в столице Экспериментальный Центр Искусственного Создания – ЭЦИС. Главным директором ЭЦИСа был назначен доктор Майстер Аполлинарий Дмитриевич – сам из князей, из старинного дворянского рода. Скоро во всех городах открылись представительства этого центра. Стали они называться государственными восстановительными учреждениями. К ним ещё добавлялось название центра, название города, империи, номер и буквы: Д, В и К, то бишь: Д – для дворян, В – для вольных горожан, и К – для крепостных людей. К этим буквам дополнительно добавлялись цифры: 1, 2 и 3, то бишь, разряды, и получалось: Д1 – для самых знатных дворян, Д2 – для не очень знатных, Д3 – для простых, жалованных. Для буквы В было: В1 – для интеллигенции, В2 – для квалифицированных рабочих, В3 – для всех остальных. Для буквы К, соответственно: К1 – для крепостных людей знатных дворян, К2 – для крепостных не очень знатных господ, и К3 – для крепостных людишек жалованных дворянчиков. Длинно получалось. К примеру, одна из таких медконтор, куда как-то раз ему пришлось обратиться, называлась так: Государственное Восстановительное Учреждение Экспериментального Центра Искусственного Создания Старого Старого Города Российской Империи № 37-К1. А ежели сокращённо, то: ГВУ ЭЦИС ССГ РИ № 37-К1. Секрета из того, зачем понадобились эти учреждения, власти Городов не делали. Председатель Дома Правительства выступил перед горожанами и сообщил, что в данных учреждениях при помощи достижений современной науки будут лечить без исключения всех безнадёжно больных и тех, кто имеет разные увечья или дефекты. Тут надо сказать, что даже в то далёкое время безнадёжно хворых в Городах уже фактически не было, а вот увечные люди из низшего и даже среднего сословия ещё встречались, так как не каждый вольный горожанин мог позволить себе взамен утерянной или износившейся части тела приобрести искусственную, и не каждый дворянин-господин о своём крепостном, как подобает, заботился. Случалось, что лишился дворовый человек по своей неосторожности глаза, да так без глаза и живёт – барину до этого дела нет. После открытия восстановительных учреждений вышел правительственный указ. В нём говорилось, что восстановление организмов должно производиться в обязательном порядке, то бишь, хочет того барин или нет, но тот же потерянный глаз дворовому человеку он вставить должен. Дескать, без глаза ни один человек в государстве не должен оставаться, а то так и до всеобщей слепоты достукаться можно.
Слушая историю механика, профессор в этом месте улыбнулся, а Фрол подмигнул ему и стал дальше глаголить:
- Народ известию обрадовался: было хорошо, а станет ещё лучше. Не прошло и двух недель, как наши власти издали закон, из которого следовало, что в городские ГВУ с буквами В и К для научных опытов или для изъятия биологического материла, необходимого для восстановления увечий, по приговору суда в качестве наказания могут быть направлены граждане, совершившие преступление против империи или личности. А поскольку словосочетания «могут быть» и «в обязательном порядке» зачастую бывают синонимами – в чём мы уже не один раз убеждались, то прояснилось, зачем кишкодравням преступники потребовались: из экономии искусственного биоматериала, ибо экономия, даже в самом разбогатом государстве – это дело не последнее. Я, господин профессор, в своём рассказе впредь буду называть восстановительные учреждения господина Майстера «кишкодравнями», хорошо? Почему их так стали называть, я чуть позже расскажу. Хотя и аббревиатура ГВУ тоже в ходу была, и сейчас есть. А ещё вот что: этот закон учреждений с буквой Д не касался. Вот теперь, скажите мне, Леонид Петрович, как в вашем время исчислении ругательно называется мужской детородный орган?
Саблин покосился на Пелагею: она слушала музыку в наушниках, но он всё равно шепнул бранное слово Фролу на ухо.
- Ага! Вот как! А у нас… - тут механик дотронулся до плеча девушки, и когда она обернулась, крикнул: - Ну-ка! Прибавь громкость!
- Что? - не поняла она, приподнимая с уха наушник.
- Громкость прибавь, говорю! Знаю я вас – девиц! Вы и сквозь наушники услышите, что вам интересно! Прибавь, прибавь, не оглохнешь! Вот так! Годится! - и тоже приблизив губы к уху Саблина, шепнул: - А у нас ещё до первого образования Старого Старого Города этот орган ругательно называли словом «майсьер».
- Почему так? - не удержался профессор.
- Жалик его знает? А у вас, почему так?
- Леший его знает? Наши лингвисты разное говорят: то ли от старославянских корней, то ли заимствование из монголо-татарского языка по названию какой-то мужской болезни ниже пояса, которая во время походов Чингисхана то и дело случалась у его воинов.
- Что значит «походов Чингизхана»? Или тоже потом расскажите, как и о Европе?
- Расскажу, - пообещал Саблин. - Но давай от темы не уходить. Дальше рассказывай.
- Что ж, расскажу. Итак, мы это ругательное слово в разговоре не употребляли, поскольку не привыкли к сквернословию. Я бы даже сказал, что его за давностью лет уже позабыли. Теперь вернусь к закону о помещении преступников в городские ГВУ. Вольному народу и крепостному люду этот закон не понравился, стали кругом шушукаться: как же так? Преступников будут разбирать на части, и эти части добрым людям пришпиливать? Не гоже это. Виданное ли дело: добропорядочному человеку с органом вора ходить? Срамно получается и обидно. Мы хоть и не дворяне, но достоинство своё блюдём. И ежели вольные горожане могли отказаться от операций по замене своих органов на органы преступников и требовали только искусственные, то куда было крепостным людям денься? Особенно тем, кто обслуживался в учреждениях К3.
- Никогда бы не подумал, что в ваших Городах есть преступники, - сказал профессор. - Зачем какие-то криминалы совершать, если кругом изобилие всего?
- Как же нет преступников, барин? Разве дворецкий Ферапонт в клевете своей не вор? А стременной Федотка, что по-пьяни Пелагею лапал, да ударил её? Разве он лучше? Или же вы, Леонид Петрович, когда гайдуку Степану челюсть сломали? Разве не совершили преступление? Хотя за тот факт наша дворня зла на вас не держит, потому как вы иновременец и порядков наших не знаете, да к тому же у вас есть железное оправдание: дворецкий вас первым без оснований ударил, вот вы и ответили.
Саблин смутился:
- Я имел в виду совсем другие преступления: кража, грабёж, разбой, убийство… - начал перечислять он по памяти, но видя недоумение на лице Фрола, остановился и спросил: - Или у вас таковых и в помине нет?
- Что вы, барин! Как можно чужое взять, или насмерть человека убить?!
- Так что же у вас тут является преступлением?!
- Много чего… Вот, к примеру: своих господ ослушаться нельзя, драться меж собой без причины нельзя, оскорблять и клеветать нельзя, мошенничать нельзя, а уж силой женшину взять – так самый страшный проступок. Что до дворян, то у них свой список преступлений, но мне ведомо, что за ту же клевету, прилюдную насмешку над кем-то, или за подлость какую, можно не только титула лишиться, но и на каторгу в Заимперский Город попасть. Слушайте дальше, о чём слышать хотите. Как-то раз у нас в ССГ проходили крупные соревнования по вольному бою. На них съехалось много бойцов из всех наших Городов. Один из них во время схватки получил удар в пах, да такой нехороший, что потребовалась операция. Привезли его в ГВУ. Боец расстраивается, а доктор его успокаивает, мол, не переживай, есть у нас мужской орган самых солидных размеров, совсем свежий, вчерашний. Им один негодяй так крепостную девицу снасильничал, что её бедную зашивать пришлось. Дескать, восстановим тебя лучше, чем было, и жена твоя не нарадуется. А боец тот из Древнейшего Города был, где к ругательствам относятся довольно снисходительно. Он как услышал слова доктора, так и заорал: «Не нужен мне старый чужой майсьер, неизвестно в какой бабе побывавший. Пусть этот майсьер сам Майстер носит! Избавьте меня от этой срамоты!» Получила эта история огласку. Остряки связали сие ругательное слово с фамилией главного директора ЭЦИСа, ведь на слух майсьер и Майстер схожи, и с той поры пошли гулять по всем Городам слова «майсьерские ГВУшки», то бишь, срамные. Скоро ли, долго ли, но постепенно майсьерскими стали называть не только восстановительные учреждения, но и всё, что считалось срамным, оскорбительным.
Тут ещё и доктор Майстер осерчал: мои восстановительные учреждения народу благо делают, а он поносит их как последнюю блудку из распутного квартала, да и меня заодно! И, видимо, всё это задело господина Майстера за живое: он изменил свою фамилию, и стала она звучать как «Майстерръ», а любопытным разъяснили, дескать, она испокон веков таковой была, но со временем просто упростилась. А затем новоиспечённый Майстерръ издал распоряжение: для восстановительных учреждений В и К снизить объем искусственных органов на 30 процентов. После этого фамилия директора ЭЦИСа стала нарицательной и вошла в городской жаргон. Бывало, услышишь разговор двух мужиков, и один спрашивает: «Ваня, как ты вчера на рыбалку сходил? Удачно?», а второй отвечает: «А никак, Петя! Полный майстер!» Наши блюстители культурной речи зашевелились и издали закон о внесении слов «майсьер» и «майстер» в список нецензурных, причём в самый первый раздел. За их употребление было установлено наказание: при первом употреблении – от одного года до трёх лет исправительных работ на подземных фабриках, при повторном – до пяти лет каторги в Заимперском Городе, а ежели не дойдёт до ругателя, ежели он и в третий раз в обществе нецензурно выразится, – так и все десять лет! Тут народец попритих и выражаться поперестал, ибо, кому же охота за свой язык на подземных фабриках или на каторге горбатиться?
- С пяти часов утра до семи часов вечера… - стал дополнять Фрола Саблин, используя свои знания о царской каторге до 1917 года, однако спохватился и спросил: - Или сколько же часов в день на этих фабриках или на этой каторге работают? И как там живут: какое питание, бытовые условия, медицинское обслуживание, телесные наказания и прочее?
- Как мне известно, на фабриках работают по семь часов в день, а на каторге по восемь. С едой там проблем нет, всё, как и у нас, поскольку голодный человек хорошо работать не станет. В медицинском и остальном обслуживании никому не отказывают, а вот телесные наказания есть, об этом слышал. На каторгах в Заимперском и в Древнейшем Городах плетей и палок за свою нерадивость получить можно запросто. Однако, Леонид Петрович, как вы говорите, – не будем отходить от темы. Итак, слова «майсьер» и «майстер» внесли в список ругательных, и народ притих. Но! Как известно, всегда найдётся кто-то, кому обязательно неймётся. С подачи этого «кого-то» слово «майсьерские» приравняли к слову «мастерские». Хотя это слово и созвучно со словом, признанным законом ругательным, но слово литературное и придраться тут не к чему. Стало оно обиходным, стали ГВУшки называть мастерскими, но тут скандал всплыл!
Продолжение истории механика, начавшейся ещё до того момента, когда слова «майсьер» и «майстер» были признаны нецензурными, выглядело так:
жили-были в поместье у госпожи Ракитиной две родных сестры, две крепостных дворовых девки – Марина да Полина. Влюбился в старшую Марину князь Рюхин и пришёл к Ракитиной с выкупом: давал он за девушку домашнее пространство. Госпожа Ракитина была дворянкой не ахти какой знатной – жалованной, и не очень-то богатой, и посему домашнее пространство было для неё жирным куском, ведь получив его в собственность, она автоматически переходила в разряд средних дворян, и статус её повышался. Однако Ракитина не была тираном, как некоторые господа, и добросовестно соблюдала гражданские законы Городов. Она вызвала Марину и спросила у неё: согласна ли та добровольно к князю в полюбовницы идти? Марина – в слёзы: нет, не хочу, не люблю его! А коли господин доволен своим крепостным, и никаких грехов за ним нет, так отдавать его насильно – это сродни преступлению, хотя и не тяжкому, но всё же преступлению, сравнимому с нанесением побоев. Госпожа Ракитина Мариной была довольная. Девушка эта честная и прилежная в виноватых у неё никогда не бывала, и поэтому она, вздохнув по не полученному домашнему пространству, князю Рюхину отказала.
Но князь был из тех вредных господ, кто к отказам не привык. Вот как-то пошли сёстры в город за покупками. Вышли они на площадку ожидания и ждут общественный воздухолёт (то есть, городской автобус). Тут подошёл к девушкам парень: молодой, пригожий да весёлый. Слово за слово – познакомились они. Он сказался вольным горожанином и назвался Хлыном. Проводил он сестёр по магазинам, да потом и до самого поместья Ракитиной, и всё это время на Марину поглядывал, всё ей улыбался, а перед расставанием назначил ей свидание в ближайший выходной день в Главном городском парке. Марине, видать, тоже этот Хлын приглянулся, и она согласилась. Полина стала отговаривать старшую сестру от встречи с парнем, видно, почуяла сердцем неладное, но Марина Полину не послушала, и тогда та ей уступила, но с условием: в первый раз пойдём вместе. В выходной день отпросились они у своей барыни и пошли на свидание. Всё чин чином прошло. И второй раз тоже лучше некуда. А потом Марина Полине и говорит, дескать, пора тебе, сестрёнка, оставить меня. Хочу, мол, со своим кавалером наедине гулять, без твоего присутствия. Что же, ладно, – дело молодое. В третий раз пошла Марина на свидание одна. Ушла и не вернулась… Забила Полина тревогу да с челобитной к своей госпоже кинулась. Та тоже обеспокоилась, дала Полине в помощь гайдука, и поспешили слуги в Главный городской парк, где Марина с Хлыном встречалась. Мало ли, много ли они искали, но Марину не нашли, зато за скамеечкой в кустиках нашли её барьерник с расстёгнутым замком. Как уж так получилось, что Марина сняла его – про то неведомо, но сняла сама, поскольку никто кроме неё и её госпожи тот браслет снять не смог бы. Видно, Хлын как-то смог девушку уговорить… Но всё это догадки. После обнаружения Марининого браслета госпожа Ракитина обратилась в полицию своего округа с просьбой найти пропавшую девушку. Не забыла она упомянуть и о князе Рюхине, мол, этот господин тоже к девке Марине не равнодушен был. Полиция провела дознание и скоро дала Ракитиной ответ: горожанина по имени Хлын, по фамилии Огибалов, по отчеству Андронович, 20-22 лет от роду, в Старом Старом Городе никогда не было и нет, как нет такового ни среди крепостных, ни среди дворян. Что касается князя Рюхина, так он чист, аки слеза младенца, ничего не ведает и ни к чему не причастен. Однако госпожа Ракитина хоть и не из знатного рода была, но дворянка достойная, и права свои хорошо знала. Обратилась она выше, в Главный полицейский департамент ССГ с прежней просьбой: найдите пропавшую девушку. Мол, это же конфуз для всей нашей честной полиции! Пропал человек и его найти не могут! А это и в самом деле конфуз был, так как не было ещё такого случая, чтобы пропавшего человека из числа вольных горожан или крепостных людей полиция сыскать не смогла!
Полицейский департамент сам взялся за дело: надавал оплеух, навтыкал пинков окружному начальнику полиции вкупе с его подчинёнными, и вот – глядь: потянулась ниточка. Установили, что Марину из парка увёз автомобиль горожанина Круглова. Немедля взялись за Круглова, хоть тот и попытался скрыться. За Кругловым нарисовались ещё два горожанина. Но полицейские ищейки уже вцепились в это похищение, поскольку в департаменте им открыто дали понять: не найдёте пропавшую девицу – сами где-нибудь на задворках, в околотках Заимперского Города пропадёте. Скоро и Хлына Огибалова нашли. Им оказался «чёрный» человек (соглядатай за крепостными) князя Рюхина, по имени Евдоким Силуянов. Хотя Рюхин на время похищения и изменил своему соглядатаю внешность, это всё равно не помогло – дознались. А как дознались, так и передали дело в дирекцию Главного полицейского департамента, и та уже сама спросила с разбойника Рюхина: ну-с, господин хороший? Каковы ваши объяснения? Ждём-с…
Тут уж князь отпираться не стал, зная, какими кренделями ему его враньё обернуться может, и ответил: «Да, каюсь, согрешил, но всё это уже в прошлом. Теперь у меня с Мариной любовь по добровольному согласию. А в знак искупления своей вины хочу подарить госпоже Ракитиной домашнее пространство над её поместьем и дом почти в самом центре города». Тогда вызвали в департамент потерпевшую дворянку и предложили ей с князем помириться на предложенных им условиях. Теперь уж одинокая женщина не устояла, однако выдвинула своё требование: коли потребуется подаренному дому какой-либо ремонт, так князь сделает его за свой счёт. Рюхин, разумеется, согласился, ибо ремонт – это не тюрьма. Она хоть и дворянская, хоть и со всеми поблажками, но всё одно – неволя. Ведь за украденную девушку, пусть даже и крепостную, его туда на целый год могли запросто определить, а отсюда и позор, и урон княжеской репутации. Так и разрешился конфликт: дело о похищении замяли. Вернулась Ракитина в своё поместье как роза цветущая. А что бы и нет? Богатства у неё прибыло, а, следовательно, можно и жениха соответствующего искать, какого-нибудь там барона или графа из числа подходящих.
А поскольку настроение у неё хорошее было, то вызвала она к себе Полину и рассказала ей о житье-бытье Марины. Мол, живёт она с князем Рюхиным в любви и согласии. Но Полина ей не поверила и попросила: «Барыня, умоляю… Напишите князю прошение. Пусть он дозволит мне с сестрой хоть глазочком увидеться…» Ракитина хотела было прикрикнуть на наглую девку, но вспомнила, кому она домашним пространством и новым домом почти в самом центре города обязана: смилостивилась, написала прошение. Князь дал положительный ответ. И вот сёстры встретились. Марина Полинеподтверждает: «Да, у меня всё прекрасно, живу с князем в любви и без ругани», а младшая сестра смотрит в глаза старшей и читает в них обратное: «Не верь моим словам, держат меня здесь насильно, да толичко ничего уж изменить нельзя: тяжёлая я мальчиками-близнецами, а от детей своих я никуда не денусь…»
Вернулась Полина от сестры опечаленная, но что уж теперь было…
Прошло три года. За это время госпожа Ракитина нашла себе избранника – барона Курагина, вышла за него замуж и переехала к нему в поместье со всеми своими крепостными. А тот барон держал домашний зверинец и разводил в нём разных разноцветных хищников – увлечение у него такое было. В его зверинце жили: чёрные львы, красные леопарды, оранжевые медведи, голубые и жёлтые волки, и прочие интересные экземпляры. Кормили этих зверей и ухаживали за ними крепостные барона: Кирилл и Лукьян. Полина, будучи по природе своей девушкой доброй, вообще животину разную любила, а потому при каждом удобном случае в зверинец забегала и уделяла зверушкам своё доброе женское внимание.
Скоро все они к ней привыкли и тоже по-своему, по-звериному, её полюбили. И не только звери. Кирилл тоже на девушку глаз положил, да и он ей понравился. И вот после одного баронского эксперимента у чёрной львицы родился лиловый львёнок с белой головой, и тут характер у львицы поменялся: раньше она ласковая была, людей к себе подпускала, и гладить себя дозволяла. Теперь же Ладья (так звали зверя) утащила своего детёныша вовнутрь своей пещеры, перестала людям на глаза показываться и есть стала только по ночам, когда её никто не видел. Даже на Кирилла и на Лукьяна Ладья стала огрызаться. Бывало, подойдут мужсчины к клетке и начнут львицу звать, а она в ответ: «Р-р-р-р! Р-рау!» – лучше не подходи!
Разве что с одной Полиной Ладья в ладах была, на одну её не рычала, выходила к ней из пещеры и убираться ей у себя в клетке разрешала, однако даже её к львёнку не пускала.
Кирилл доложил барону, что так, мол, и так: надо бы усыпить львицу, заглянуть в пещеру да посмотреть, что там с львёнком случилось? Как он там поживает? А то будто бы и не слышно, чтобы он мяукал. Барон говорит: «Сейчас я разберусь! Я Ладью с котят выпестовал. Я ей как отец родной! Пошли!» Кирилл стал возражать, дескать, львица давно уже не котёнок, могла к своему родному папаше чувствами и охладеть, дескать, опасно разбираться с четырёхметровой кошкой, хотя и с ручной. Надо хотя бы из оружейной комнаты эмруп взять, да снарядить его снотворным. Но барон сам с усам – попала ему шлея под хвост! Я, де, сам знаю, что делаю!
Пошли они к зверинцу, а тут Полина навстречу. Кирилл шепнул ей: «Беги к Лукьяну, пусть хватает эмруп со снотворным – и галопом в зверинец!» Полина так и сделала: сказала Лукьяну да со всех ног обратно, едва-едва успела. В это время барон уже двери клетки открыл, зашёл в неё и давай львицу кликать. Но она из своей пещеры не выходит. Кирилл вновь стал упрашивать барона покинуть клетку, а сам рядом с ним держится. Но барон своего слугу не слушает, совсем близко подходит к пещере и вновь Ладью зовёт! Тут она как выпрыгнет, да как махнёт лапой! Но Кирилл настороже был, успел хозяина к дверям клетки оттолкнуть, и сам удар принял – отлетел в угол. У львицы глаза горят, пасть со страшными клыками оскалена, рычит страшно – вот-вот кинется. И тогда Полина выскочила перед огромной кошкой, руки раскинула, людей загораживая, и запричитала: «Кисонька! Ладочка! Успокойся, миленькая! Не трогай никого!»
Ладья взглянула на неё – опомнилась, попятилась. Барон оклемался, из клетки выскочил. В этот момент Лукьян с эмрупом подбежал. Барон ему кричит-приказывает: «Стреляй!» – а Полина в ответ: «Не надо! Ладочка хорошая!» Лукьян замешкался: как бы в Полину не попасть. Тогда барон у него оружие выхватил, забежал с боку клетки, да и вмазал по львице прямо из четырёх стволов. Ладья взревела, и скорее машинально, чем нарочно, цапнула Полину за правую руку – отхватила напрочь почти по локоть, а как отхватила, так и проглотила, ибо пасть у неё размером с бельевую корзину была. Ведь львица, хоть и ручная, а всё-таки хищный зверь, и с инстинктом своим звериным она не сумела совладать.
Полина вскрикнула от боли и упала, и Ладья следом – зашаталась и хлопнулась на пол рядом с девицей. Что же дальше было? А было всё обыденно, как свежие носки после утреннего душа. Господин Курагин решил: не убивать же львицу из-за откушенной руки дворовой девки, и распорядился отвезти изувеченную Полину в восстановительное учреждение, а затем вместе с Лукьяном стал заниматься львёнком – ничего страшного с ним как раз и не случилось, был он здоров и невредим. Что до Кирилла, так он подхватил на руки Полину и побежал к господскому воздухолёту – повёз её в мастерские К2.
Вот пришили бедной девушке новую руку и отправили до вечера в наблюдательную палату под лучи специального аппарата. А в той же палате, тоже под восстанавливающими лучами, лежала другая девушка, но с новой правой ногой. Разговорились они. Девушка – Катей её звали, поведала Полине, что живёт она с графом Богдановским в качестве его полюбовницы. Три дня назад полетели они на отдых в Старые городские горы и останавливались лагерем у Бешеной скалы. А вчера ночью камнепад случился, и множество камней скатилось прямо к её подножью, да на то место, где у них шатёр раскинут был. Графу и ей этими камнями ноги раздробило. Ему не очень-то сильно, а ей изрядно досталось: левую стопу ей доктора восстановили, а правую ногу так размочалило, что легче было новую пришить, что хирурги и сделали. На ночь обеим девушкам назначили окончательные процедуры по восстановлению, а утром их осмотрели и разрешили идти по домам. Смотрит Полина на свою новую руку и видит между безымянным и средним пальцем маленький шрам – до боли знакомый. Такой шрам был у её родной сестры Марины. Однажды в детстве Марина сильно руку поранила, но мама её в ГВУ не повела, и сама ей рану домашним рустером вылечила, вот шрам-то и остался. Обеспокоилась тут Полина, зашевелились в её голове разные жуткие догадки, и попросила она Катю показать ей свою новую ногу. Глядит и глазам не верит – нога тоже знакомая: выше колена родимое пятно в виде звёздочки, точь-в-точь, как у её старшей сестры.
Вернулась Полина в поместье Курагиных и поспешила с доносом к госпоже баронессе. Та своих крепостных людей знала так же, как сами себя крепостные. Посмотрела она на шрам между пальцами на новой руке девушки и тоже по нему опознала Маринину руку. Сказала она об этом своему мужу. Барон помнил, как Полина встала перед львицей в его защиту. Если бы не она, так могла бы тогда Ладья и его и Кирилла порвать, а то и загрызть до смерти. А может, господин Курагин где-то в глубине души всё-таки чувствовал свою вину перед крепостной девушкой – ведь фактически из-за него Полина руки лишилась, и барон, видя, как Полина по своей старшей сестре плачет-убивается, решил ей помочь.
Связался он с графом Богдановским и объяснил тому ситуацию. Граф в неё вник и согласился показать баронессе Курагиной новую ногу своей крепостной Екатерины. Та посмотрела на неё и снова опознала Маринину конечность. Тут уж всё сошлось: попала Марина по приговору суда в мастерские на запчасти. Но за что? Осмелилась попросить Полина своего барина: «Господин барон, сделайте милость, направьте запрос в суд. Спросите, за какое такое преступление мою сестру со свету сжили? В чём вина Марины Захаровой?» Барон говорит: «Вряд ли суд даст мне ответ, поскольку Марина не моя крепостная, а князя Рюхина. Но есть у меня один знакомый, один мой старый приятель. Он наверняка сможет нам помочь». Тем старым приятелем барона оказался начальник окружной полиции, которому за его нерадивость в первоначальных поисках Марины чиновники из Главного полицейского департамента ССГ шею намылили и обещали сослать его простым жандармом в околоток Заимперского города. Пригласил Курагин своего друга в гости. Откликнулся начальник полиции, приехал к барону, узнал, в чём дело и сказал по секрету: «Да-с, имела место быть такая история. Марина на своего князя с ножом бросилась и ударила его в шею. Пришлось господину Рюхину в ремонтный дом отправиться, - а потом ещё раз посекретничал: - Полгода назад князь женился на графине Драгуновой. Что морщишься, барон? Знаешь такую стерву? Вот-вот. Невзлюбила она Марину и её детей – бастардов князя, и стала её и их изводить изо дня в день. Марина терпела-терпела да и взмолилась: «Отдайте меня моей прежней госпоже Ракитиной или отпустите в вольные горожанки!» – но княгиня Рюхина не из тех дворянок, что крепостных милуют, тем более что Марина была полюбовницей князя.
Ещё пуще она взъелась, да и мужа стала подначивать, дескать, девка твоя такая, сякая, не мазаная… Не стану уж вам о всех гадких подробностях рассказывать. В общем, князь тоже изменил своё отношение к своей бывшей пассии, тоже стал её и своих малых деточек шпырять. Дело дошло до того, что начал он Марину бить, а когда их двухлетние сыновья стали плакать да просить отца мамку не трогать, он и им наподдал. Видано ли дело, чтобы такую мелочь, тем паче детей своих, плёткой охаживали?! Да-да, господа, вы не ослышались. В тот день приехал князь с конной прогулки, и плётка у него за голенищем сапога была. Вот он и распорядился ей по такому случаю. Тогда-то не выдержала Марина, выхватила из рукава ножик – видно, давно уже припрятала – и ударила им князя. Так-то, господа… И скажу вам по совести, что по-нашему полицейскому мнению, в том, что случилось, сам господин Рюхин виноват на пару со своей сволочной супругой. Мы, конечно же, суду обо всём нашем дознании подробно доложили и полагали, что, учитывая все эти смягчающие обстоятельства, Марине всего десять лет каторги дадут, не больше. Ан, нет, – вон как вышло: по приговору суда её в ремонтный дом отправили, - и начальник полиции в третий раз с господами Курагиными посекретничал: - Не от того ли, что судья Драгунов – это младший брат графини Драгуновой, а нынче княгини Рюхиной?»
Скоро ли, долго ли, но эта трагическая история постепенно расползлась по всему городу, ведь шила в мешке не утаишь. Не только крепостные люди и вольные горожане, но даже подчас и дворяне высказывали своё возмущение. А как же не высказывать? Князь девку украл? Украл! Сие уже непорядок, ведь она не какая-нибудь там иновременка, а коренная жительница Городов, пусть и крепостная! Князь девицу неволил? Неволил! Тоже проступок поганый, пусть за ним даже дорогой выкуп стоит. Князь в неволе Марину мордовал? Мордовал! И тем самым её до поножовщины довел, – сиречь первым преступление совершил! И он за него ответил? Нет! За него ответила его же жертва – Марина, которая, если рассуждать по справедливости, а не по закону, в нём невиновной была. Да и в своём преступлении против князя Рюхина была ли эта женщина уж так виновата? Ведь, говоря по совести, она от плётки князя своих малых детей защищала! Так за что же по решению суда её в ремонтном доме на части распотрошили?! То бишь, задаром хорошую бабу извели!
И хотя во всей этой эпопее мастерские были сбоку припёку и ни при каких делах тут не стояли, в головах простого народа крепко отложились две вещи. Первая: отрезанная Маринина рука, пришитая её сестре Полине, и отрезанная Маринина нога, пришитая дворовой девке Екатерине. И вторая: несправедливо Марину в мастерских на куски пустили!
И жители Старого Старого города начали применять безобидное слово «мастерские» в самом ругательном, оскорбительном и обидном его значении ко всему тому, что может быть таковым – самым ругательным, оскорбительным и обидным. Особенно полюбилось это ругательство вольным горожанам, спортсменам и их болельщикам. Смотрят они футбол на стадионе и негодуют: «Куда мимо ворот лупишь? Куда?! Ноги у тебя мастерские и голова оттуда же!»
Дворяне тоже от остальных не отстали, и вот уж – чу! шушукаются на балах: «Сударь, как вы находите девицу Аркадьеву?» - шепчет один. «На мой вкус слишком уж она мастерская, как вобла сушёная, - отшоптывает второй. А если это ругательство бросали в лицо оппоненту с соответствующей интонацией – оскорбительной, издевательской или пренебрежительной, так не было сильнее нанесённой обиды. За ней у дворян непременно следовала дуэль, а у горожан и крепостных – мордобой (что было строго запрещено законом и столь же строго наказывалось).
Вскоре слово «мастерские» стало настолько популярным ругательством и настолько засорило обиходный русский язык, что чиновники от цензурной речи издали очередной запрещающий эдикт и внесли слово «мастерские» в «черный» список остальных запрещённых ругательств. И за его употребление так же установили наказание – не у тёплого моря на песочке отдыхать.
Народ снова поуспокоился, но прошлого не забыл – о Марине Захаровой помнил, луковку свою почесал и скоро заменил слово «мастерские» словом «кишкодравня» – снова метко в цель. Вот уже три года прошло, как его употребляют, и пока властями оно не запрещенное.
- Вот такая история, Леонид Петрович, - закончил свой рассказ Фрол.
- Да уж… История… Не история, а целый сценарий к сериалу, - отозвался профессор, думая однако же о том, что это скорее всего легенда, но вслух сказал: - Наши бы режиссёры по нему сто серий сняли, а мексиканцы так и все пятьсот, - и заключил: - Как видимо, где бы ни было, везде всякой дури хватает. Однако, Фрол, в умении рассказывать тебе не откажешь.
- Наш школьный учитель риторики меня хвалил, - довольно улыбнулся механик и проявил своё любопытство: - А у вас, барин, есть такие же запрещённые ругательства?
Саблин вспомнил своего брата Женьку с его разносторонним нецензурным лексиконом, вспомнил ряд своих знакомых, не стеснявшихся крепких выражений, ещё почему-то вспомнил букву «х» из старославянского алфавита, читаемую как «хер», и в современном варианте ставшей целым непристойным словом, и, вспомнив, признался:
- И у нас есть. И за них по закону тоже наказывают. Правда, не так сурово, как у вас. У нас за нецензурные ругательства предусмотрен денежный штраф.
- Слышал я от Пелагеи о ваших смешных деньгах! - весело усмехнулся Фрол.
- Но кроме штрафа за употребление нецензурной брани в общественном месте у нас можно и в изоляторе… то есть, в тюрьме очутиться, на целых пятнадцать суток.
- Ха! Всего на пятнадцать суток? Не сравнить с двумя годами на подземных фабриках!
- На взгляд нашего закона этого вполне достаточно. Однако нашему языку, теперь уже на мой взгляд, больше вредят не ругательства, а слова-паразиты. Например, в давние времена было у нас слово «блудница», запрещенное к печати ещё государыней Анной Иоанновной. Из этого слова родилось слово… - Саблин склонился к уху Фрола, шепнул его и продолжил: - Им тоже называли женщину лёгкого поведения. Зачастую, чтобы в обществе не ругаться, люди о такой даме говорили: «Она на букву «б» с мягким знаком на конце». А потом, так же, как и у вас – из майсьера в мастерские, у нас это слово трансформировалось в слово «бля». То есть, наш народ тоже почесал свою луковку – как ты выразился – и тоже нашёл лазейку. В последнее время это «бля» плавно перетекло в русскую народную выпечку мужского рода – блин. Теперь «бля» и «блин» у нас многие люди употребляют к месту и не к месту, как будто связку между словами, порой, чуть ли не после каждого слова. Говорят, например, так: «Вот, блин! Беда, бля, какая!» Лично я считаю эти слова паразитами и стараюсь по мере возможности их не употреблять.
- Бля – это понятно, но почему блин? Ещё смешнее, чем у нас!
- А я считаю, что у вас смешнее. Это надо же додуматься и запретить слово «мастерские»? У вас в Старом Старом Городе Масленицу отмечают? Или у вас нет такого праздника?
- А как же? Есть. Правда, откуда он взялся уже никто не помнит, разве что дворяне.
- Вот и представь себе, если бы у нас власти слово «блин» запретили, да ещё и штраф за него наложили. Тогда уж и Масленицу надо запрещать – без блинов, какой же это праздник? Кстати, у нас там Палаша не уснула? А то мы всё болтаем и болтаем, забыли о ней совсем.
Фрол тронул невесту за плечо.
- Больше браниться не станете, али как? - спросила девушка, сняв наушники.
- Мы дюже-то и не ругались, - ответил Фрол. - Так, малёшенько.
- Это точно. Совсем чуть-чуть, - поддержал механика Леонид Петрович, в очередной раз отмечая, что в разговоре между собой крепостные баронессы переходят на свой обиходный язык и употребляют слова, давно вышедшие из оборота в его времени исчисления.
Он полез во внутренний карман пальто, но тут же досадливо крякнул – спохватился: ведь это же не его одежда и в ней нет нужной ему вещи, и затем недовольно выразился:
- Вот, блин горелый! Уж забыл, так забыл!
- Что забыл, барин? - улыбнулся Фрол, теперь зная об иновременной трактовке блина.
- Курить захотел, да вспомнил, что нечего. А у вашей барыни постеснялся попросить…
- Беда, бля, какая! - снова расплылся в улыбке механик-водитель. - Стукните пальчикомпо задней стенке моего кресла – будет вам покурить.
Саблин легонько стукнул, и случилось то, что произошло тогда, когда он встретил на дороге кучера Егорку и по его просьбе сел в карету госпожи баронессы: стенка кресла с приятным мелодичным звоном открылась, представив его взору мини-бар. В нём были две бутылки со спиртным и весь остальной серебряный набор: два судка с крышками, стаканчики, столовый прибор, пепельница, зажигалка и чёрная деревянная коробка с сигаретами и сигарами.
- Второй раз меня ваша барыня балует, - заметил доктор истории, взяв сигарету.
Он не успел спросить и сказать того, о чём только что подумал, как механик опередил его, словно заглянув в его мысли:
- Курить на улице запрещено. Курите в автомобиле, барин. Мы с Палашей не курим, но за нас не беспокойтесь: автомобиль сам заберёт в себя весь сигаретный дым и запах.
Профессор закурил, с удовольствием затянулся и вновь взглянул на разноцветный гелиний:
- До чего же красив фонтан ваш искусственный. Глаз не оторвать!
- А вы меж тем спрашивайте, Леонид Петрович, - понятливо предложила Пелагея.
- Ты как будто знаешь, о чём я ещё хочу спросить.
- Понять не трудно, - ответила служанка. - Я же вам уже докладывала, что мы с Фролом к этой прогулке подготовились. Ежели хотите, так я сама скажу к вашему интересу.
- Скажи. Любопытно будет...
- Скажу: в наших кишкодравнях людей только восстанавливают. А вот омолаживают или старят их в других учреждениях – в академиях. Они только для дворян. Для вольных горожан и для крепостных туда путь закрыт, разве что господин или госпожа изъявит желание омолодить или состарить своего крепостного слугу или служанку.
- Зачем же старить-то, Палаша?
- В качестве наказания. Есть у дворян это личное право и некоторые им пользуются. Далее слушайте: однажды наступает такой момент, когда у человека, живущего очень долго, после очередного посещения кишкодравни ничего своего не остаётся – всё у него искусственное, даже мозги. К такому человеку применяется медицинский термин БЕО, то бишь, Без Естественных Органов. В обиходе БЕО называют «куклой». Кукла может быть любого сословия, но дворяне, разумеется, до состояния кукол себя никогда не доводят, – они омолаживаются. Теперь, Леонид Петрович, обратите внимание: с одной стороны куклы и ИССы – это одна и та же конфетка, только в разных фантиках. С другой стороны, несмотря на свою похожесть – это разные люди, и путать их не следует. Скажу почему: ИСС – человек от рождения искусственный, и поэтому ИССа обязаны восстанавливать до его полного старения. Средний срок старения ИССа равен сроку старения крепостного человека – сто семьдесят лет. С ИССов, как и с нас крепостных людей, за восстановление организма ничего не берут. Кукла – совсем другое дело. За каждое посещение кишкодравни она должна что-нибудь отдать, а именно, свою любую собственность, ежели она у неё есть. На худой конец какую-нибудь часть своего искусственного тела или же какой-нибудь орган. Вот поэтому среди вольных горожан, и тем более среди крепостных людей кукол почти что нет. Нечего нам отдавать за ремонт наших тел, кроме опять же наших органов.
- Палаша, не сгущай краски, - вмешался Фрол. - Это крепостным нечего отдать, а вольные горожане отнюдь не нищие. Некоторые живут не хуже дворян, особенно те, у кого мозги есть. Или ты забыла, откуда жалованные дворяне берутся? Как раз из вольных горожан.
- Я не сгущаю. Я сказала «почти что нет». Внимательно слушать надо, сударь! - посуровела Палаша и недовольно нахмурилась.
- Ладно! Не дуйся! Прости! Видно мне в ухо муха залетела, - тут же повинился Фрол.
- То-то же мне! - снисходительно простила жениха служанка, вызвав у профессора невольную улыбку и мысль: «Всё как у нас. Видимо, любая женщина может рассердиться на пустом месте, точно так же, как из ничего устроить скандал или сделатьсебе шляпку. Видимо…»
- Леонид Петрович! - Пелагея отвлекла его от мыслей, тронув за рукав. - Это вы надо мной улыбаетесь? Я рассказываю вам не о том, о чём вы желали?
- Нет, как раз о том, о чём я хотел услышать. А улыбаюсь… так… от хорошего настроения.
- Тогда дальше скажу: когда у кукол кончается собственность, они уезжают жить в Древний или в Древнейший Город, где со временем умирают. Но это не значит, что в тех городах живут одни лишь куклы. Там живут и те, кто там родился, и живут они по тем же правилам и законам, что и мы. Просто по нашим меркам в Древнем и Древнейшем Городе кукол дюже много.
- А много ли ИССов живёт в Старом Старом Городе?
- Насколько мне известно, среди крепостных людей и вольных горожан – раз-два и обчёлся. А вот среди дворян и в их окружении они водятся.
- Насчёт окружения дворян мне понятно. Это наверняка их слуги, любовники и любовницы. А откуда дворяне-ИССы берутся?
- Я не нарушу секрета, ежели поведаю вот о чём: неделю назад я прислуживала нашей барыне и её подруге княгине Черновой. Она при мне спросила госпожу баронессу: «Сколько, Аннушка, ты по мужу и сыну скорбеть хочешь? Год али десять? А ежели не получится их прах в Города вернуть? Тогда хоть ИССов себе закажи. Пусть они двойниками Карла и Кости будут, но всё же тебе отдушина», а барыня ей отвечает: «Скорбеть буду столько, сколько сердце выдержит. Хоть до самой своей смерти. А репродукции с картин мне не нужны. Мне в министерстве обещали все останки супруга и сына полностью вернуть. Пусть хоть полкосточки от каждого возвратят – Карл и Константин после восстановления чистокровными ИССами уже не будут!» Тут Чернова ей отвечает: «Однозначно! А ежели вернут их полные скелеты с черепами, да ещё и с мозгами, так считай, что тебе настоящих мужсчин возвратили, разве что после консервации. А за мягкими тканями и кишками дело у нас не встанет!» Вот и смекайте, барин, что к чему.
- Ясно: натуральное дерево вырастает только из натуральной косточки, и у этого дерева самое главное – корни, ствол и ветки, а листва – так... приходящая и уходящая. С весны до осени она есть, а на зиму опадает, - отозвался профессор и переспросил: - Так ты, Палаша, говоришь, что средний срок жизни ИССов сто семьдесят лет?
- Ох, мужчины! Не умеете вы слушать. Я же сказала: средний срок старения. А срок жизни ИССа может быть и двести лет, и более. Во всяком случае, в соответствии с полученной мной информацией, у нас в Городах они именно столько живут. А в вашем время исчислении столько же, сколько и вы – иновременцы.
Механик покосился на Пелагею, видно прикидывая: перебивать её снова или нет? И всё же вслух не высказался – только едва-едва помотал головой, дескать: «Пелагея ошибается. Спроси у меня. Я лучше её знаю», чем Леонид Петрович и воспользовался:
- Фрол, а ты что скажешь? Что тебе известно о длительности жизни ИССов?
- Палаша права: в вашем время исчислении наши ИССы живут столько же, сколько и вы, но при одном условии: ежели их подготовят к вашей жизни или ежели им будет оказываться такая же восстановительная помощь, как у нас. А у вас такой помощи нет, так что…
- Я понял. У нас разные микробы, вирусы, болезни, к которым ваши ИССы совсем не приспособлены. Сколько же они тогда смогут у нас прожить?
- Не знаю, барин… - Фрол пожал плечами. - Год или более. В зависимости от того, когда и чем именно они у вас заболеют, и как серьёзно.
- Да, это верно, - подтвердила служанка. - Это я упустила. Вижу, Леонид Петрович, что после наших ответов об ИССах вы расстроились. Не отрицайте – вижу.
- Я не отрицаю. Действительно, отчего-то мне неожиданно взгрустнулось…
Пелагея, всё это время сидевшая к профессору в четверть оборота, вдруг повернулась к нему лицом к лицу, причём у неё едва-едва шевельнулись только плечи, а нижняя часть её туловища с коленками, смотрящими прямо на автомобильную панель управления, ни на миллиметр не шелохнулась. Саблин даже не понял, каким образом девушка смогла так повернуться, словно она была совой, у которой голова независимо от её тела крутится на 270 градусов.
Служанка посмотрела в глаза профессору, и у него сложилось ощущение, что она наверняка знает, отчего ему неожиданно взгрустнулось, а Пелагея меж тем задала такой вопрос:
- Вот скажите мне, Леонид Петрович: что в вашем время исчислении очень дорого ценится? Какой материал или вещество?
- Разное… Из металлов, к примеру, платина и золото.
- Золото? - в один голос испросили слуги баронессы, и было в их вопросе откровенное недоумение, как у зажравшихся нефтяных олигархов, которые услышали слово «опилки», и которые справляют свои естественные надобности в золотой унитаз, да ещё не в тот, что стоит в мраморном туалете их нового дома, а в тот, что находится в кафельном сортире их старой дачи.
- Что же в нём ценного? - начала было развивать это недоумение Пелагея, но хватилась и перешла к сути того, зачем она задала свой вопрос. - Ну, да ладно… Пусть золото. А ежели вместо натурального золота вам дадут искусственное, так оно станет дороже цениться?
- Во всяком случае, у нас пока искусственное золото не приравнивается по своей цене к натуральному. Натуральное – есть натуральное.
- Вот и я так же думаю: натуральное – это натуральное. Настоящий человек – это настоящий, от плоти мужсчины и женшины, а не из искусственного киселя. А ежели женшина ещё и сама своих близнят из живота рожает, так это дважды самые настоящие детишки.
- Стало быть, искусственных людей ты как бы недолюбливаешь?
- Недолюбливаю? Что вы, барин? Вовсе нет. Я к этой породе отношусь нейтрально и кроме человеческой жалости к ней ничегошеньки не испытываю, увы...
В голосе Пелагеи и в самом деле прозвучала искренняя жалость, но была эта жалость как фольга от шоколадки – жёстко-хрустящая и чем-то неприятная.
- Почему? Ты же сама сказала, что они такие же люди, как и мы.
- Наверное потому, что в отличие от нас они появляются на свет одни-одинёшеньки, и не бывает у них родных: ни родителей, ни братьев, ни сестёр. Даже ежели ИСС получит от своего заказчика хоть один его натуральный атом и будет ему всё равно, что родное дитё, он так до конца и не станет настоящим человеком, а будет лишь его искусственной копией.
- А рожать женщины ИССы могут?
- Это запросто. Но они всегда рожают только одного ребёнка.
- Теперь мне понятно, почему ты всё время говоришь об ИССах в единственном числе. Но если они рожают, то, значит, тогда у них появляются родные люди?
- Верно. Но для того, чтобы женщина-ИСС родила, нужно, чтобы её мужсчина был обязательно дворянином, и, кроме того, надобно получить в Дворянской палате рождаемости разрешение на рождение такого поместного ребёнка. Но, как я слышала, не каждому дворянину палата даёт такое разрешение, - а затем Пелагея выдала: - У ИССов даже кровь белая, как разбавленное молоко, а не как у нас – розовая.
После такого сообщения Саблин машинально снял цилиндр, взлохматил волосы и стал чем-то похож на фрекен Бок с её знаменитой фразой перед зеркалом: «А я сошла с ума! Какая досада».
- У кого это, у нас? - уточнил профессор, одновременно с тем подумав: «Похоже, что нынче ко мне в мозги всё-таки прилетит пьяный Карлсон с вареньем-печеньем и вместе с ним придут телевизионные деятели искусств…»
- У нас, у крепостных, - ответила Пелагея. - И у горожан тоже. А у вас какая кровь, барин?
- В нашем времени исчисления у всех людей кровь красного цвета. И у меня тоже.
- У всех, у всех? - не поверил Фрол, и когда Саблин подтвердил это, попросил: - Можно на неё посмотреть, Леонид Петрович? - Человеческую красную кровь мне воочию ещё ни разу не доводилось видеть, только по телевизору.
- Разве что палец мне оцарапать, - улыбнулся профессор, уже не удивляясь тому, что крепостным людям не приходилось сталкиваться с человеческой красной кровью.
- Зачем же оцарапать? У нас у всех есть стандартный личный определитель сословия – СЛОС. У каждого под своим личным номером. Мы обязаны всегда носить его при себе, ежели покидаем поместье барыни. Мало ли что может случиться?
Механик-водитель поднял голову к потолку автомобиля и приказал: «Астор! Светлее надо!» – и когда салон авто залился ярким светом, извлёк из кармана пальто блестящую тонкую трубочку с колёсиком на конце, бывшую не больше охотничьей спички.
Он повернул колёсико до щелчка, и трубочка засветилась яркой желтизной.
- Давайте вашу руку, барин. Не опасайтесь, никакой боли вы не почувствуйте. И за всякую заразу тоже не бойтесь. Во-первых, у нас с ней очень строго, а во-вторых, СЛОС имеет от неё самую высшую защиту. Он проверен веками.
Фрол приставил трубочку к пальцу Саблина, и профессор почувствовал на его подушечке едва ощутимый холодок. Следом за ним раздался тихий щелчок, колёсико вернулось в прежнее положение, желтизна пропала, и внутри трубочки засветился красный столбик.
- Красная! - сдержанно выдохнул Фрол. - Настоящая! Как у всех наших дворян.
- Красная! - тихо ахнула Пелагея. - Как у нашей барыни! Я сама была тому свидетелем: три года назад князь Алефтинов-Арапов подарил ей целую корзину чёрной мальфатозы, и барыня, доставая один цветок, нечаянно палец о его шипы уколола! И сильно! Кровь быстро-быстро побежала, и была она с голубым оттенком. Я подскочила к барыне с рустером, но она уже сама её остановила. Знать, Леонид Петрович, вы тоже к дворянству причастный!
Саблин мельком взглянул на палец: никаких болезненных ощущений кроме первоначального холодка он, действительно, не испытал, и никакой ранки или царапинки не осталось.
- Не опасайтесь, барин, - опять успокоил профессора Фрол. Он покрутил колёсико, затем снова повернул его до щелчка, и когда трубочка опять засветилась желтизной, сказал: - Вот, определитель заново чистый. Глядите теперь, какая у нас кровь.
Он приставил СЛОС к своему пальцу, и Саблин увидел внутри него розовый пульсирующий столбик. Такой же столбик определитель высветил после прикосновения к пальцу Пелагеи, но светлее, и удивляться тому не стоило, поскольку, несмотря на всю свою одинаковость, все люди разные, и на эту разность не влияет ни иное время исчисление, ни иное пространство.
- Признаюсь вам, друзья мои, что человеческую кровь такого розового и чистого цвета мне ещё ни разу не доводилось видеть, - сказал доктор истории.
Механик-водитель передал СЛОС своей невесте, велел автомобилю Астору приглушить в салоне свет и сказал, обращаясь к профессору:
- По закону «О чистоте крови» кровь знатного человека не должна смешиваться с кровью простого, а кровь настоящего человека с кровью искусственного, но, сказать по правде, наши господа порой обходят этот закон лесными тропками, особенно, если дворянину крепостная девушка шибко понравилась, как, например, родная сестра Палаши – Авдотья графу Борзову. Год назад выкупил граф Авдотью у нашей барыни, да и увез её к себе в замок – он неподалёку от поместья нашей барыни стоит, тоже в зелёной зоне. А потом он вольную Авдотье дал. Она говорит, что хорошо они живут – счастливо.
- Душяша сама была не против того, что уж там… - улыбнулась Пелагея. - Всё меж ними по доброй воле случилось. Граф к госпоже баронессе приехал в гости со своей невестой, замечу вам, женшиной статной и красивой. Дуня как раз их в гостевой дом определила и потом три дня за господами ухаживала, - Пелагея тихонько засмеялась: - А как гости отбыли восвояси, она мне призналась, что влюбилась в графа по самую макушку. Не прошло и трёх дней, как граф снова к барыне гостевать заявился, но уже без невесты. Странно он гостевал: поутру завтракал, а потом в сопровождении Дуняшки на весь день гулять по городу уезжал. Вечером они возвращались – сестрица непременно с цветами. Граф с ней раскланивался, забегал к госпоже баронессе на чуток, и домой уезжал. И так было шесть дней кряду. А уж каким почтительным, да каким предупредительным был этот молодой граф! И вёл себя достойно. Мы с Дуняшкой по вечерам шушукались – она от него без ума была. Однажды в городе какой-то знакомый графа что-то фырнул в адрес Авдотьи, так граф тот час подскочил к нему, аки зверь разъярённый, да сказал тому знакомому что-то, опосля чего тот чуть ли не бегом убежал. А вечером шестого дня наша барыня вызвала к себе Дуняшку – там как раз и граф был, да и говорит сестре: «Вот, Дуня, граф Александр Нилыч Борзов даёт за тебя выкуп и спрашивает: «Согласна ли ты уехать вместе с ним к нему в поместье?» Дуняша стоит, ни жива, ни мертва, словно вот-вот ежа родит, слово не может вымолвить. Тут граф встал перед ней на колени, будто он и не граф вовсе, а крепостной, а Дуняша не крепостная, а сама графиня. Встал и говорит: «Коли согласишься, завтра же вольную тебе отпишу. А через год, ежели желание у тебя будет, в жёны возьму. Обещаю!» А дворянину встать на колени перед крепостной девушкой, да ещё и в присутствии её барыни, да ещё и обещать – это тебе не огурец солёный схрупать. Это есть поступок, за который потом всей своей репутацией заплатить можно. Сестра тогда тоже бухнулась на колени и говорит: «Я согласная, Александр Нилыч! На всё согласная!» После того они и уехали. Год прожили, и теперь к свадьбе готовятся. Через два месяца она назначена. Вот так, Леонид Петрович, у нас бывает.
- А как же разница в сословиях, Палаша? Допустимо ли это?
- Всё, что нашими законами не запрещено – всё допустимо, барин.
- Тем более что граф возьмёт в жёны уже не крепостную, а вольную горожанку, - вступил в разговор Фрол. - А дворянская свора поворчит-поворчит, да и заглохнет. Не первый раз в нашем городе дерзкие господа дворяне женятся на вольных горожанках. Бывали уже случаи.
- Хотите взглянуть на мою сестрицу, барин? - спросила Пелагея.
- Почему бы нет? - согласился профессор, мысленно сравнивая две истории, услышанные им сегодня: историю князя Рюхина и Марины, и историю графа Борзова и Авдотьи, и опять же приходя к давно замусоленному грубому выводу: любовь зла – полюбишь и козла!
Бабушка-девушка вынула из глубины своего переливающегося вороного манто плоский кругляш размером и толщиной с советский пятак, раскрыла его ноготком и позвала:
- Дуняша! Покажись!
Из плоского кругляша поднялся прозрачный пузырь (как теперь было известно Саблину из гелиния), и в внутри его появилось улыбающееся лицо молодой, очень красивой девушки, но в нём нисколько не угадывалось общих черт с Пелагеей.
Служанка пояснила:
- Здесь в автомобиле, к сожалению, я с ней не могу поговорить, но позавчера мы общались.
- Ты с сестрой совсем не похожа, - заметил профессор. - В нашем времени исчисления близнецы обычно имеют портретное сходство. Порой они похожи друг на друга как две капли воды, и не отличить, кто из них кто.
Пелагея убрала свой «пятак» и вновь повернулась к Саблину в четверть оборота:
- У нас многие родители хотят видеть своих близнецов с разными лицами. Так разнообразнее. Хотя, ежели дети рождаются естеством, то тогда лицами они похожи, и зачастую, воистину как две капли воды.
Саблин взял её слова на ум и спросил механика:
- Фрол, а у тебя брат или сестра?
- Сестра Анюта. Она и мои родители сейчас в Ланском. Они там за садом присматривают.
- Вот Фрол-то на Анюту лицом очень похож, - дополнила Пелагея.
Теперь слова, только что взятые профессором на ум, вылились в закономерный вопрос:
- Фрол! Так тебя и сестру твоя мама естеством родила?!
- Ага! - механик весело засмеялся. - Как самая знатная дворянка! Ей наша госпожа баронесса разрешила. А уж почему, я вам, барин, не скажу. Это наша семейная тайна.
После его ответа всё доселе услышанное и увиденное Саблиным, разложилось его в голове по полочкам и переросло из его прежних гипотез в пять следующих выводов. Первый: рождение новых подданных империи и их смерть регулируются и находятся под строгим контролем государства. Второй: дети здесь рождаются в лабораторных условиях, и только по желанию дворян естественным путём. Третий: они рождаются только в парах – близнецами, и без разницы, каких сословий их родители. Четвёртый: если местные дамы рожают своих близнецов как природой положено, то они похожи друг на друга, а если дети рождаются, что называется «из пробирок», так им могут запрограммировать любую внешность. И, наконец, пятый вывод: только женщины-ИССы – это исключение из общего правила. Только одни они тут живородящие, и лишь они всегда рожают только одного ребёнка.
- Ох, ребятушки, Фролушка с Палашенькой! Нагрузили вы меня информацией! Ещё бы для полноты картины поглядеть на человечка из кишкодравни, да на ИССов ваших.
- Ежели надо вам, барин, так на меня посмотрите, - сказал Фрол, протянув профессору кисть левой руки. - Чем я вам не человек из кишкодравни? Полгода назад по моей глупости эту кисть мне раздробило и оторвало напрочь. На её полное восстановление и приживление ушло всего два дня. Заметно? И это не чужая рука, не искусственная, а моя собственная.
- Хорошо тебе её врачи пришили. Действительно, даже никакого шва не видно, - внимательно вглядевшись в запястье механика-водителя, ответил Саблин.
- Пришили – это уж так, разговорно называем. Всё машина делает: прикладывает, соединяет, нужными веществами и лучами обрабатывает… Лежишь под этим аппаратам и только тихий гул от него слышишь. И врач при этом аппарате, как я водитель при этом автомобиле – или сам им управляет, или автоматике поручает. А уж ежели честно признаться, Леонид Петрович, так я боялся, что мою кисть не восстановят и чужую мне пришьют. Вот срамота-то была бы!
Тогда Саблин с комическим злорадством в голосе произнёс:
- Слушайте страшную историю: попали под поезд футболист и балерина. Балерине голову отрезало, а футболисту ноги. Футболист ещё жив, а балерина умерла. Хирург, недолго думая, пришил ноги балерины футболисту. Тот пошёл на поправку, выздоровел и снова стал в футбол играть. Через какое-то время приходит футболист к врачу и говорит: «Отрезай бабьи ноги назад, лучше калекой останусь». «Что же тебе не нравится?» - интересуется доктор, а футболит ему в ответ: «По полю с мячом бегу, словно на пуантах, и всё норовлю вверх подпрыгнуть и ножками помахать – весь стадион хохочет. А спать лягу – перед женой неудобно: ноги сами собой в стороны раздвигаются или вверх задираются».
Слуги прыснули смехом, а Саблин вновь спросил:
- Чем же ваша госпожа баронесса занимается в свободное от работы время?
- Она знает превеликое множество разных танцев, - ответила служанка. - Танцы – её стихия. Ещё она знатная художница, а о большем я умолчу. Не всегда слуг за их языки жалуют, и потом назад те языки пришивают.
Тут профессор обеспокоился:
- А наши сегодняшние откровения вам не повредят?
- Не волнуйтесь, Леонид Петрович. Мы рассказали вам только о том, что общеизвестно. Всё, что нам знать не положено, мы не знаем. А уж ежели захочет наша барыня все подробности нашего с вами разговора узнать, так она непременно о них узнает.
Помня о дворецком Ферапонте, Саблин коротко с ней согласился:
- Это точно!
О многом неправдоподобном узнал Леонид Петрович из сегодняшних бесед с баронессой фон Клейст-Ланской и её слугами, много удивительного увидел и многое труднопонятное понял, или же принял как аксиому. Но многое из области фантастики так и не уложилось в его мозгах, поскольку оно шло наперекор всем научным устоям его времени исчисления – это оживление мёртвых, полное омоложение человеческих организмов и прочее, что было здесь таким же заурядным, как лечение банального ОРЗ в его мире.
Как бы невероятно это ни звучало, но учёные Городов добились того, чего, например, в 20-х годах двадцатого столетия добивался советский академик Брюхоненко, пытавшийся оживлять умерших людей и работавший над созданием живой головы, функционирующей отдельно от тела. Они сумели воплотить в жизнь то, что пытались воплотить в неё такие учёные мужи как Богданов, Воронов, Богомолец, Каррель, Броун-Секар, Пархон и другие, решавшие задачу омоложения и бессмертия, то есть задачу, над которой до сих пор пока безуспешно бьётся современная иммортология со всем своим замораживанием, трансплантологией, крионикой, клонированием и прочими направлениями. Задачу, вероятно, не решаемую, ибо наш организм живёт лишь потому, что постепенно съедает сам себя, то есть, попросту, умирает.
Задачу не решаемую, но волнующую умы человечества с тех самых пор, как только оно стало разумным; задачу волнующую потому, что исходя из самой конфликтной сути человека и его неустойчивого поведения, ЧЕЛОВЕЧЕСТВО НЕ СПОСОБНО БЫТЬ ВЕЧНЫМ и, в конце концов, приведёт себя к тотальному самоуничтожению.
Разве что здесь, в Городах, оно останется, чтобы и в дальнейшем совершенствоваться или же, наоборот (принимая во внимание слова Анны Георгиевны о том, что их общество в последнее время безудержно покатилось к регрессу), тоже придёт к краху. Как знать? Города – это Города!
И потом, учёные Городов – это отнюдь не учёные его времени исчисления. Тут они как генералы с космическими ракетами, а там, у него, они как первоклассники с рогатками.
Об этом (или примерно об этом) сейчас подумал доктор исторических наук, профессор одного российского государственного университета и почётный профессор второго германского университета Леонид Петрович Саблин, сидя на заднем сидении роскошного автомобиля, звавшегося немецким именем Астор, стоящего около фонтана-гелиния, находящегося в Старом Старом Городе неведомой ему Российской империи.
В салоне Астора, выше внутреннего зеркала заднего вида, то и дело высвечивалась бегущая строка: «Сегодня суббота – 25 июля 306 года от второго образования Старого Старого Города. Ночное время: 2 часа 07 минут 13 секунд».
Из очередных размышлений профессора вывел вопрос Пелагеи:
- Барин, уж коли город дальше смотреть не поедем, так, может быть, в магазин заглянем?
Женщина – она и есть женщина, и без разницы кто она: госпожа или служанка, вечная или смертная. Магазин для женщины – это как женские бёдра для мужчины.
Едва Леонид Петрович открыл рот, чтобы честно, по-мужски спросить: «На кой чёрт?» – как девушка чуть ли не скороговоркой выпалила свои аргументы:
- Вам, Леонид Петрович, обязательно приодеться нужно. Вот вы нынче весь день в одном и том же костюме. Непорядок это. У каждого уважающего себя барина на сутки должно быть непременно два костюма – дневной и вечерний. Давайте заедем в магазин готовой одежды и возьмём для вас костюмов хотя бы на всю следующую неделю. И разумеется нижнее бельё, рубашки, галстуки и два-три халата.
- Да я как-то… это… Палаша, и не собираюсь у вас гостить целую неделю… - озадачившись, насторожился профессор. - Думаю ещё два-три дня, и ваша барыня отпустит меня домой…
- А два-три дня всё в одном и том же костюме ходить будете? И в одном и том же белье? Вы ещё скажите, что все эти дни мыться не станете. Тогда неприятный запах от вас сегодня уже к обеду сделается. Мы – крепостные, конечно же, вам о том не доложим из приличия, но зачем же так же постно пахнуть, как вы пахли, когда у нас впервые объявились? У нас нюх хоть и не дворянский, но тоже не жалуемся – не хуже наших собак запахи чувствуем. Уж простите меня за прямоту мою бабью, и хоть голову мне за неё сверните, Леонид Петрович.
- Вот как? Тогда, что же… Если надо – значит, надо, - ответил профессор и, почувствовав, что слова Пелагеи о постном запахе его всё же задели, оправдался: - Хотя, признаюсь, что перед поездкой на рыбалку я принял душ.
- Но не с такими же очищающими душистыми маслами как у нас, верно?
- Верно! После вашей ванны я действительно почувствовал, что помолодел.
- Вот-вот! Помолодели! - и Пелагея выбросила свой последний аргумент, попавший в мозг Саблина как арбалетная стрела в десятку мишени: - К тому же, барин, в том магазине, куда мы намерены сейчас поехать, вы сможете увидеть искусственных женщин, так вас интересующих. Да-да, барин! Я вижу, ваш интерес. В том магазине на подсказке всегда две таких стоит. Они из вольных горожанок. Одну из них – Русланку, я хорошо знаю. Могу вас познакомить. Но только не заглядывайтесь на неё. У неё господин крайне ревнивый.
- Тогда едем, друзья мои! - распорядился профессор.
- На Ореховскую? В шестой? - спросил у Пелагеи Фрол, видимо, достоверно зная, в какой именно магазин хочет заглянуть его невеста, и ещё, как уверенно показалось профессору, так же достоверно зная о том, что не только костюмы для барина ей нужны.
- Ага! Туда! - тихонько и довольно пискнула Пелагея.
Фрол завёл автомобиль, но в этот момент в пяти метрах от него, выпустив из брюха ножки, у фонтана-гелиния бесшумно приземлился яйцевидный ЛАПП белого матового цвета.
- Стой, Фрол! - выдохнул профессор. - Стой!
Он не мог объяснить, почему сейчас отдал такой приказ механику. Просто почувствовал, что этот приказ нужно отдать, поскольку за ним он опять увидит что-то необыкновенное.
- Подземники... - сказала Пелагея, едва взглянув на ЛАПП.
- Ага… - лениво подтвердил Фрол. - Из первого дворяне…
- Вы о чём? - в свою очередь заинтересовался Саблин.
- Видите, барин, ниже герба и надписи «Российская империя» цифры и буквы?
- Вижу!
- Я вам их расшифрую…
Механик стал расшифровывать, и его слова стали сопровождаться следующим:
овальная дверь белого ЛАППа открылась, и из неё вышел молодой мужчина, с головы до пят одетый во всё белое: в белый цилиндр, в белые перчатки и в белое пальто, из-под которого выглядывали белые брюки. Он протянул к открытым дверям аппарата руку, видимо, приглашая кого-то выйти, наверняка свою даму…
- I ПП ССГ- СЛАГП - М3110-302 – это означает: первое подземное пространство Старого Старого Города, стандартный летательный аппарат для городских пространств модели 3110, 302-го года выпуска от образования нашего города… - в это время говорил Фрол.
Следом за мужчиной в белом пальто, опираясь на его за руку, из ЛАППа буквально выплыла молодая женщина и тоже вся в белом: в высоком воздушном головном уборе и в сверкающем ледяном пальто до самых каблуков. Но даже их белая одежда были несравнимы с их лицами: они были как первый сахарный снег, выпавший на дёгтевую землю в ночь на 31 октября. Она была прекрасна, будто Снежная королева, он был строг, словно коммерции Советник.
- Буква «Д» означает «дворянский», № 48482226 – это просто номер ЛАППа… - говорил в это время Саблину механик-водитель.
Следом за женщиной в ледяном пальто из аппарата выскочили два мальчика лет десяти, тоже в белых пальтишках, с белыми кудрявыми волосами и снежными лицами. Они, вероятно, выскочив наружу, собирались побегать и пошалить, но взглянув на взрослых, остепенились, выпрямились и встали рядышком – и лицами они были вовсе не похожими…
- Цифры и буквы в конце: 224-66-АОУ – это личный номер владельца аппарата, - между тем закончил объяснять Фрол и добавил, как на будущее научил: - И обратите внимание, барин: у этих господ ЛАПП стандартный, а не сделанный на заказ. Это говорит о том, что они либо не очень богатые люди, либо экономные. Однако отсутствие нечётных цифр в личном номере владельца аппарата и одни только гласные буквы АОУ указывают на то, что перед нами не абы кто – дворняжки беспородные, а дворяне из знатного рода, не меньше, чем из графского.
- Вот как? А я подумал, что это ИССы. Лицами они совсем снежные…
- Что вы, барин! Наши ИССы в сравнении с ними как брюнеты с блондинами. Впрочем – вру: как рыжие с седовласыми. У этих подземных людей такой цвет лиц – это норма.
- Может быть потому, что у них кровь тоже белая?
- У дворян – вряд ли. Просто они такие, какие есть.
- И часто эти подземные к вам прилетают?
- Не знаю, не интересовался… Последний раз я их видел два года назад, когда своим ходом отвозил на курорт родителей.
- На курорт?!
- Да, на курорт. У нас около Старого моря есть два курорта для крепостных людей.
- А как понять своим ходом?
- Просто: на своём автомобиле. Сначала родители хотели экскурсионным ЛАППом лететь, но потом матушка передумала и изъявила желание ехать на автомобиле. Дескать, давно я уже из Ланского никуда не выезжала, хочу на город посмотреть. Похорошел он, али нет?
- То есть, правильно ли я понял: у тебя есть собственный автомобиль?!
- Что же вас удивляет-то, барин? Ежели господа своими крепостными довольны и претензий к ним не имеют, так они дают им во владение автомобили или же квартиры. Кому что требуется. У многих крепостных нашей зелёной зоны они есть. Правда, автомобили не такие быстрые, и квартиры не такие шикарные, как у жалованных дворян или у тех же богатых вольных горожан: в шесть-десять комнат… За других не стану говорить, но меня мой автомобиль полностью устраивает: триста вёрст в час выдаёт, как ему техническим паспортом предусмотрено.
- Триста вёрст? Это же… в переводе на километры… Самолёты моего времени исчисления взлетают, если я не ошибаюсь, набирая скорость в два раза меньшую.
- О ваших самолётах, барин, я ничего не могу сказать…
- Ага… Курорты, автомобили, квартиры… У крепостных… - рассуждающее изрёк профессор. - Да уж… Интересно ёжик пляшет, медведь играет на трубе…
- Что же вас всё удивляет-то, барин? Не пойму.
Зная о том, каким было в России крепостное право, Леонид Петрович промолчал, продолжая рассматривать «Снежную королеву», «Советника» и их снежных детей, стоявших у гелиния и любовавшихся его красотой.
Не отрывая от них взгляда, Саблин ткнул пальцем в потолок автомобиля и спросил:
- Фрол, а вам с Пелагеей доводилось видеть тех, кто живёт там, вверху?
- Небесных? Нет. Но слышать о них – слышали… Вам о них нужно у барыни спросить.
- Ладно… Будет возможность – спрошу… Что же, друзья мои, поехали в магазин. Не хочу больше постно пахнуть. К тому же, не побывав в вашем магазине, не узнаешь о действительном благосостоянии вашего уникального общества.
Они ехали всего десять-двенадцать минут: сначала опять по улицам города, а потом снова по совершенно прямой, натянутой как корда, магистрали. Но теперь на этой дорожной, идеально выстроенной «горке», было уже не восемь уровней – по четыре слева и справа, а шестнадцать – по восемь с обеих сторон. И на каждом таком уровне, то есть, на каждой проезжей части, было уже не по восемь полос движения, а по шестнадцать. Другими словами, это была громаднейшая магистралища – свой отдельный дорожный город внутри Старого Старого Города. И таких громадных магистралищ, по словам Пелагеи, в ССГ тоже было множество.
Фрол вывёл автомобиль со второго уровня на четвёртый, и чёрный Астор понёсся по нему с максимально разрешенной на нём скоростью – 1000 км/час. За лобовым стеклом автомобиля только огни сверкали, а за его боковыми окнами лишь искрящиеся вихри неслись, и Леонид Петрович испытывал от этой бешеной езды прилив весёлого и страшного восторга – настолько весёлого и настолько страшного, что у него с первых же минут движения ноги онемели, и кадык в горле свело.
Фрол, поняв состояние своего иновременного пассажира, нажал какую-то кнопку на панели управления, и за лобовым стеклом появилась картинка из едущих впереди автомобилей, правда, она была как на экране тепловизора: в чёрных, ультрамариново-фиолетовых, оранжевых и жёлто-белых тонах. Корректируя полученное изображение, Фрол опять что-то покрутил на панели, и оно превратилось в привычное для зрения Саблина. Теперь все автомобили ехали по дороге как будто в свете наступающего летнего вечера и, казалось, что ехали со скоростью не более чем 200 км/час, хотя на спидометре Астора по-прежнему высвечивалась цифра 1000, и за боковыми окнами автомобиля всё так же неслись искрящиеся вихри.
- Так будет лучше, барин? - спросил механик-водитель.
- Лучше, - признался профессор. - А то, действительно, страшновато.
- Это у вас с непривычки, Леонид Петрович.
- Фрол, а позволь полюбопытствовать: вот эта картинка, что ты для меня сейчас установил, ехать тебе не мешает?
- Нет. И потом, барин, наши глаза видят не так, как ваши. Ко всему прочему, у меня – вот!
И механик постучал пальцем по блестящему обручу на своей голове, таким образом, дав понять, что если вдруг он что-то и не увидит, то автоматика его поправит.
- Фрол, почему ты сам любишь ездить за рулём?
- Чтобы не приучать себя к лени, как некоторые наши крепостные, - ответил тот. - А ещё я получаю огромное удовольствие от этого Астора. Двигатель у него – зверь! И расход топлива не велик. Судите сами: одного литра СРТ-XXXII-М хватает на тысячу вёрст. А если заправиться тридцать третьим сжатым с одной шестой фракционного МУ-12-36, так и на все полторы.
- Н-да… - буркнул Саблин, словно говоря: «Мне ваше СРТ-XXXII-М и прочее остальное понятно так же, как детсадовцу ядерная химия». - Жаль, Фрол, - сказал он механику, - что я не разбираюсь в двигателях и в топливе, а то бы я поинтересовался начинкой этого автомобиля.
- Начинка простая, - отозвался водитель. - Слушайте, я вам расскажу: как и у всех аппаратов этого класса «Б» модели Р-VI…
- Слушайте лучше меня, барин! - махнув на Фрола рукой, перебила его Пелагея. - Коли вы не разбираетесь в этих самых двигателях и топливе, так всё равно ничего не поймёте.
- Пожалуй! - согласился профессор. - Тогда ты рассказывай!
И бабушка-девушка со скорострельностью пулемёта поведала доктору исторических наук о самых известных достопримечательностях Старого Старого Города и о самых почётных его горожанах. Её определения и характеристики были сухими и точными как математические формулы, или же сочными и яркими как цветущая жакаранда среди макового поля.
Так, например, она охарактеризовала градоначальника Николая Васильевича Глебова: «Князь, чиновник до кончиков ногтей, строг, но справедлив – за что и уважаем. За город костьми ляжет, любит собачьи бега и медвежью охоту. Живёт на Дворянской площади». Или так она сказала о купце первой гильдии Иване Ивановиче Зуеве, прославившегося своим меценатством в области обустройства городских парков и мест развлечений: «Из потомственных купцов, умён, хитер, расчётлив, в делах – до скупости, а по жизни – широкой души человек. Любит играть в городки, закоренелый холостяк и бабник, каких свет ни видывал. У него дом на улице Конфетной». Или так она пропела о Главном городском музее скульптуры и живописи: «Снаружи – это раскрытые врата в удивительный сказочный мир! Внутри – это сама сказка: завораживающая, прекрасная и добрая, всегда со счастливым концом, побуждающая воскликнуть: «Никогда не кончайся!» Музей находится в квартале Синих Снегов, основан городской управой…» И так далее…
Леонид Петрович слушал Пелагею, ловил себя на мысли, что он усваивает её информацию тоже с не меньшей пулемётной скоростью, какой доселе за собой никогда не замечал, опять дивился осведомлённости служанки и думал:
«Поди ж ты, спроси у моих студентов: «Где живёт профессор Саблин, и чем он знаменит?» Редко, кто из них скажет. А эта крепостная девица досконально знает, на какой улице живёт княгиня Горчакова, на какой графиня Реутова, а на какой академик Прихватов… Где главный судебный пристав Никаноров бывает по субботам, а где фабрикант Кулешов по воскресеньям околачивается, да ещё и поясняет, кто из них какими благими делами известен, будто бы она у них в подругах ходит. Не Пелагея, а целая ходячая энциклопедия! Может быть, конечно, обо всех этих господах у них тут по телевидению в ежедневных «Новостях» говорят, но всё равно для того, чтобы запомнить такой объём информации – талант нужен! Людей с такой завидной памятью и такими умственными задатками как у Пелагеи, недопустимо держать в крепостных людях – им нужно давать учиться, причём тому, чему надобно, а не массажам разным и прочей примитивной ерунде! Чем они неровня здешним дворянам?!»
Вот такой новый вопрос теперь задал себе профессор Саблин. А до этого он был совершенно уверен: все люди НЕ РАВНЫ друг другу от рождения, и постулат «Мы – это мы, а они – это они» будет жить и действовать до тех пор, пока будет существовать наше человечество.
И лично я с прежним мнением Леонида Петровича полностью согласен.
Магазин – Дом готового платья «Элегантность» на улице Ореховской, был громаднейшим и высоченным зданием, уносящимся в небо иссине-серой ночи, распластавшейся над Старым Старым городом. Сказать, что это был Стамбульский торговый центр Джевахир, скрещенный с резиденцией султана Брунея Истана-Нурул-Имана, и потом умноженный на пятьсот этажей, значит, ничего не сказать.
Несмотря на ночное время, на парковке возле магазина разных автомобилей, воздухолётов и ЛАППов было хоть пруд пруди. Когда одно из этих транспортных средств покидало своё место, оно тут же загоралось зелёным светом, но тут же это зелёное место занимал другой автомобиль, воздухолёт или ЛАПП. Однако некоторые места оставались гореть зелёным, и на них никто не парковался, откуда можно было предположить, что они были кем-то заранее забронированы.
Фрол тоже ехал мимо них, как будто выискивал своё, тоже забронированное, и вот когда он остановил Астора на одном из таких зелёных мест, он вновь озадачил Саблина, словно отгадав его предположения, потому что сказал ему:
- Я, барин, это местечко занял ещё тогда, когда мы от гелиния отъехали.
И в качестве объяснения, каким образом он его занял, никуда и ни к кому вслух не обращаясь, механик-водитель вновь постучал пальцем по своему блестящему обручу.
- Пойдёмте, Леонид Петрович, - предложила Пелагея.- Фрол, как и всегда, здесь останется. Не любит он ходить со мной по этим вещевым магазинам. Говорит, что они его утомляют.
- Не его одного, - улыбнулся профессор. - Я тоже с женой по таким домам одежды не любил путешествовать. Ведь вам, женщинам, надо везде свой нос сунуть, всё осмотреть, всё оценить, а иначе вас из магазина на аркане не утащишь.
- А ежели они ещё и примерять на себя что-то надумают, так совсем караул! - вставил Фрол.
- Точно! - поддержал его Саблин. - Можно пообедать и выспаться.
- Да, мы такие! - засмеялась в ответ служанка.
Выйдя из автомобиля, и вновь взглянув на Дом готового платья, профессор Саблин замер и не смог удержаться от возгласа:
- Господи! Какой же он огромный и красивый! Воистину «Элегантность»!
- Наш второй округ, где мы живём, тоже не грязь из-за печки, и размером тоже не маленький, - отозвалась Пелагея. - В этом магазине одевается большинство здешних горожан и крепостных людей. У тех господ, кто не из знатных пород будут, есть свои дома одежды, а те дворяне, кто из титулованных родов, имеют своих портных из вольных горожан. Те портные живут в квартале Моды. Работа у них крайне ответственная и тонкая, потому как не должно быть у аристократов одинаковых нарядов, а у дам особенно. Хоть на одну строчку, хоть на одну складку, но должно быть отличие, а иначе – конфуз. А ежели, к примеру, на каком-нибудь балу две дамы в равных платьях окажутся, так и вовсе скандал! Такой портной враз репутации лишится, а то его ещё и под суд отдадут за то, что контракт не выполнил, будь он хоть трижды умелец.
- Строго однако!
- А как же?! Недаром портные живут ничуть не хуже иных дворян.
- Вот ты давеча сказала: «…второй округ, где мы живём…». И сколько же всего округов в Старом Старом городе?
- Двадцать четыре.
- Ага… Скажи: а в этом Доме как? Для крепостных людей свои этажи, а для горожан свои?
- Нет, здесь всё этажи общие. Хотя, сказать по правде, народ уже давно негласно определил: крепостные одеваются с первого по двухсотый этаж, а вольные горожане с двухсот первого по четырёхсотый. Всё что выше их – это разные салоны и заведения. Для гигиены – массажные, банные, парикмахерские и прочие. Для укрепления здоровья – спортивные залы и бассейны. Для увеселения – рестораны, танцевальные, игровые и прочие кабинеты для души и тела.
- Неплохо бы пообедать на пятисотом этаже и посмотреть на город сверху, как говорится, с высоты птичьего полёта…
- Почему бы и нет? Сходим, пообедаем, посмотрим… Нам, барин, нужно в шестой отдел. Это там Русланка работает, с которой я хотела вас познакомить. Идёмте!
Если снаружи Дом готовой одежды был как свадебный торт, то внутри он оказался буханкой чёрного хлеба и никакой элегантностью тут вовсе не пахло. Скорее, здесь стоял устойчивый дух чёрствой практичности, и поэтому Саблин, полагавший увидеть в анналах магазина такую же красоту, какая была у фасада дома, откровенно разочаровался.
Войдя в двери шестого отдела, он увидел перед собой длинный коридор, терявшийся где-то в глубине здания: гладкий, чистый как сервиз в серванте, хорошо освещённый и совершенно серый. Коридор был разделён металлическими барьерами на четыре ровные полосы. Стены этого мышиного коридора то и дело, то тут, то там, раздвигались и сдвигались – это были двери многочисленных лифтов, и из этих лифтов выходило, или же в них входило довольно много покупателей, точнее, приобретателей готовой одежды. Люди двигались вдоль разделяющих барьеров как автомобили, которыми управляли опытные водители, свято соблюдающие правила дорожного движения: каждый строго ехал по своей полосе без всяких обгонов. Сначала лифты покидали те, кто уже обзавёлся нужной одеждой, и только после этого в барьерах раздвигались дверцы и впускали в лифты тех, кто только шёл отовариваться.
Всё было без суеты и толкотни, заставившее Саблина подумать: «Это тебе не в московском метро, где запросто оттеснят, оттолкнут, или же ногу отдавят!» А ещё он обратил внимание на то, что у людей, выходивших из лифтов, в руках никакой поклажи практически не было. Все они, или почти все, несли в руках небольшие чёрные пакеты, куда могла убраться разве что коробка с мужскими ботинками или три-четыре книги средних размеров.
Пелагея потянула профессора на вторую полосу справа, сказав ему: «Нам до двенадцатого лифта, а потом на двести двадцатый этаж». Всё это время, пока они шли по полосе, а потом ехали в лифте, куда кроме него и Пелагеи зашли ещё четырнадцать человек, Леонид Петрович рассматривал здешнюю публику, хотя за эту поездку он уже и так на неё насмотрелся. Теперь у него появилась дополнительная возможность разглядеть её, что называется, лицо в лицо. И он разглядел: по возрасту ей было от восемнадцати до сорока лет, и у каждого члена этой публики на лице было крупно написано: «Я счастливый человек!» И никак не меньше! Даже если кто-то из них – она или он, выглядели серьёзно, в глазах у такого серьёзного субъекта этой серьёзности не проглядывалось, а светилось в них преддверие какого-то светлого грандиозного праздника. То ли жили все эти люди только сегодняшним днём, не задумываясь о завтрашнем, то ли все они находились в предвкушении того, зачем они сюда пришли, то ли были они поголовно влюблены, то ли ещё что-то… Саблин этого до конца так и не понял.
Он просто верил своим глазам: перед ним были счастливцы, и он, видимо, от них отличался, потому что Пелагея шепнула ему на ухо:
- Леонид Петрович, не будьте таким букой. Улыбнитесь!
Он последовал совету служанки, подмигнул ей, и переключился на одежду присутствующих.
Как профессор уже и раньше заметил, разглядывая жителей Старого Старого города из окна автомобиля, все они были одеты словно по моде конца девятнадцатого, начала двадцатого века. Их пальто, манто, и виднеющиеся из-под них платья и брюки, цилиндры, котелки и шляпы были из эпохи несокрушимой классики и вековых устоев. Даже дамские шляпки, легкомысленные словно бабочки, и будто из летучих эфирных материалов пошитые, смотрелись на женских головках нерушимыми традициями здешней строгой империи. И вся эта красота, добротность и качество профессору Саблину очень нравились. Никаких уродливых кроссовок, драных джинсов и дырявых бейсболок – позора его время исчисления!
А ещё профессор обратил внимание на тот факт, что вольные горожане (а это были именно они, ехавшие на двести двадцатый этаж) кроме обручальных колец из какого-то красноватого металла, никаких других украшений не носили. Разве что у двух женщин, выглядевших весьма эффектно (не иначе они были из богатеньких дам), в мочках ушей ярко светились крохотные серёжки: у одной как многолучевые звёздочки, у второй как дождевые капельки. Но, несмотря на их яркое свечение и изящество, выглядели они уж как-то дешёвенько, как-то «целофаново» и «пластмассово». Не было в них материальной основательности и убедительности, драгоценного веса не было. Во всяком случае, так показалось Саблину.
Пелагея, видимо, заметила оценивающий профессорский взгляд, поскольку вновь тихонько шепнула ему на ухо:
- Эти серёжки из чистого бубелина. Десять тонн вашего золота в сравнении с одним граммом бубелина, это как куриная птицефабрика против одного вороньего яйца. У госпожи баронессы все люстры из этого металла, и каждая равна стоимости дворянского воздухолёта.
Леонид Петрович подозрительно покосился на служанку: уж действительно ли ей незнакомо понятие «товар-деньги»? но вспомнил: ах, да! они же с Фролом к этой поездке готовились!
Лифт остановился, двери окрылись, и Саблин вновь увидел перед собой примерно то же самое, что он видел минуту назад: длинный серый коридор, но уже без разделительных полос и без барьеров. В стенах этого коридора тоже то и дело сдвигались и раздвигались двери, и в них туда-сюда сновали мужчины и женщины. В начале коридора стояла полупрозрачная будка с надписью «Подсказка-Справка-Помощь». В будке за экраном сидели две молодые женщины в алых костюмах: жгучая брюнетка и яркая блондинка, и обе с очень бледными лицами.
Сказав Леониду Петровичу: «Барин, примите к сведению: у горожан женщине руку целовать не принято», Пелагея направилась к будке.
Жгучая брюнетка, увидев служанку, вышла ей навстречу и приветливо улыбнулась:
- Здравствуй, Палашенька, рада тебя видеть. Ты уж две недели, как у нас не была.
- Здравствуй, Русланочка, я тоже рада. Всё недосуг мне было, - ответила ей Пелагея и указала на Саблина: - Вот, знакомься: гость моей барыни – профессор Саблин. Приехал из Древнего города на отдых. Ему потребовались хорошие костюмы, и посему мы зашли к вам.
- Из Древнего?! Ой, как далеко! Здравствуйте, профессор! - и женщина в алом протянула ему руку в белой перчатке: - Руслана Морозова!
- Здравствуйте! А меня зовут Леонид! - назвался Саблин, аккуратно пожимая ладонь Русланы, помня, что целовать даме руку у горожан не принято, и при этом активно думая: «Неужели эта женщина искусственная? Не может быть! И до чего же она хороша собой!»
- Палаша, доколе ты ещё со старым лицом ходить будешь? - спросила Руслана.
- Ещё месяц как минимум, - ответила ей бабушка-девушка и спросила её с интонацией тётки, пришедшей на мытный рынок за свежей рыбой: - Русланочка, будь любезна! Подскажи-ка нам, где у вас самые-самые свежие костюмы?
Та зашла в будку, заглянула в экран и сообщила:
- Идите в восемнадцатую кабину. Я её для вас от других придержу. Сегодня ночью много народу. Вчера вечером новый завоз был, вот люди и набежали как муравьи на сахар.
- Палаша, ты мне сказала, что у Русланы господин ревнивый, - сказал Саблин, когда вместе с Пелагеей пошёл по коридору к восемнадцатой кабине. - Кто её господин?
- Купец Астахов, - ответила служанка. - Год назад его супружница ушла к другому мужчине, вот он и заказал себе Руслану – копию своей бывшей Сусанны. Правда, Руслана её на вершок ниже, чуть стройнее и грудью выше, ибо копия не должна в полной мере повторять подлинного человека. Это по закону об ИССах запрещено.
Восемнадцатая кабина представляла собой зеркальную комнату размером два на два метра. У самого потолка, в углах кабины, висели какие-то приборы, похожие на видеокамеры. У входных дверей была полочка, на ней лежал маленький пульт. В центре зеркального пола находился пористый зелёный круг.
- Встаньте в него, барин, - попросила Пелагея, беря пульт и кладя палец на зелёную кнопку. - Сейчас ваши размеры снимут, обработают, и подберут вам костюмы нужных фасонов и цветов как раз для вашей комплекции. Стойте спокойно.
- Может мне пальто и цилиндр снять?
- Не нужно. Они примерке костюмов не помешают.
Приборы, похожие на видеокамеры, мелко-мелко замигали, раздались звуки настольной игры: пинг-понг, пинг-понг, зелёный круг под ногами засветился, потом прозвучал щелчок: чик! и приятный мужской голос сказал:
- Достопочтенный клиент! Наш Дом рекомендует вам классические модели костюмов: тройка с однобортным пиджаком, церемониальный смокинг и протокольный фрак. Из серых цветов мырекомендуем: оливково-серый, бежево-серый, базальтово-серый и платиново-серый – это на день. Серый умбра, антрацитово-серый и чёрно-серый – это на вечер. Из зелёных цветов мы вам предлагаем: бирюзово-зелёный, опаловый зелёный, перламутровый опаловый зелёный…
Мужской голос говорил, и одновременно с ним Саблин видел себя в зеркалах в предлагаемых ему костюмах, и, чёрт возьми! это были его любимые модели и его любимые расцветки!
- Постойте, любезный! - прерывая голос и взмахнув рукой, воскликнул Леонид Петрович, и когда тот умолк, он обратился к служанке: - Палаша! Я уже выбрал то, что мне хочется. Где я могу эти костюмы примерить?
- Так вы их уже меряете! - ответила Пелагея. - Надевать их на себя вовсе не обязательно.
- Да?! А если они мне не подойдут? Тесноваты, например, будут? Ведь одно дело видеть себя в зеркале, а другое – почувствовать одежду на себе: повернуться, присесть…
- Не беспокойтесь, барин. Я ручаюсь, что всё выбранное вами придётся вам впору. А то, что костюмы вдруг не подойдут, так этого не может случиться, - успокоила профессора служанка, и, судя по тому, как прозвучали её слова, он в очередной раз понял, что этого действительно не случится. Тут вообще случается только то, чего хотят, чтобы случилось.
Меж тем, бабушка-девушка подняла к потолку голову и властно позвала:
- Эй! Восемнадцатый!
- Слушаю вас, достопочтенная гражданка.
- Сейчас гражданин сам выберет себе обновку. И сорочки! И нижнее бельё с носками!
- Как вам будет угодно, достопочтенные клиенты, - покорно согласился голос.
Саблин набрал на три дня белья, носков, галстуков, бабочку, шесть костюмов и смокинг – так, на всякий случай.
После этого Пелагея попросила его, кивнув на пористый зелёный круг:
- Леонид Петрович, можно мне теперь на ваше место встать? Я, видите ли, новое платьишко хочу себе присмотреть, взамен того, что мне стременной Федотка порвал.
- Вставай, присмотри. Кстати, усовестил ли Фрол твоего обидчика?
- Усовестил, но в меру, а то бы Федотка зубов наглотался.
- На Олимпийских играх в Древней Греции боксёры специально глотали выбитые зубы, чтобы не показать своему сопернику его преимущество, - машинально заметил Саблин, но после его слов Пелагея так странно на него посмотрела, что он решил заткнуться.
Если профессор выбирал себе одежду со всей присущей ему придирчивостью не меньше часа, то служанка управилась всего за три минуты, опровергнув тем самым все утверждения мужчин относительно того, что когда женщины начинают на себя что-то примерять «так совсем караул», и «можно пообедать и выспаться». Но, по всей вероятности, Пелагея просто знала, что именно она хотела себе приобрести или, возможно, просто не решилась утруждать Саблина ожиданием.
А дальше произошло то, что в иновременном мире называется покупкой. Пелагея, всё это время регулирующая процесс примерки при помощи пульта, нажала на красную кнопку, и одно из зеркал кабинки раздвинулось в стороны. Затем в стене поднялась панель, и Саблин увидел в образовавшейся нише чёрный пакет, в котором находился прямоугольный предмет размером с кейс, только, примерно, в два раза толще. Рядом лежал ещё один маленький чёрный пакетик, в котором угадывались очертания маленькой коробочки.
- Пожалуйста, Леонид Петрович. В большом пакете ваша новая обновка, а в маленьком моё новое платьишко, - сказала Пелагея, вынимая из ниши чёрные пакеты.
- И это всё?! - профессор был неимоверно удивлён. - И больше ничего?
- И всё. Что же ёщё?
Саблин, как истинный мужчина, поспешил взять у девушки пакеты и поразился их лёгкости.
Попробуйте-ка взять в одну руку семь костюмов и причитающимся к ним бельё! Уверяю вас – это не пёрышко с земли поднять, и Леонид Петрович, друживший с гирями и со штангами (как я уже ранее говорил), эту лёгкость оценил словом «феноменально».
Сказав «Спасибо», и получив в ответ: «Это вам спасибо за посещение «Элегантности», они покинули восемнадцатую кабину и двинулись на выход.
По пути Пелагея объяснила:
- Приедем домой, распакуете большую коробку и всё увидите. Только знайте… - сейчас это была добрая фея, говорившая Золушке о том, что не рекомендует ей оставаться заполночь, ибо её карета превратится в тыкву, - … знайте, господин профессор, что когда вы достанете из маленьких коробок свои костюмы, то назад вы их уже никак не засунете. Они на воздухе станут такими же большими, какими вы их привыкли видеть.
Попрощавшись с Русланой Морозовой, они подошли к лифту.
Около него выстроилась приличная очередь. Что угодно был готов увидеть Леонид Петрович в Старом Старом Городе, но только не очередь. Но как же Россия без неё обойдётся? Вот она – родная, советская, российская! Конечно, не такая солидная, как в мавзолей товарища Ленина, но как при Советской власти на индийское кино – это точно: человек в восемьдесят будет.
Первые двадцать граждан, посетивших шестой отдел магазина «Элегантность», погрузились в лифт и отбыли. Получалось, что Саблин и Пелагея попадали в четвёртую партию.
- Придётся нам чуток обождать, - сказала Пелагея. - Обычно здесь людей не так много бывает, поэтому по ночам тут всего один лифт работает. Верно, и в самом деле, набежало народу в связи с вечерним завозом. К тому же «Элегантность» в четыре часа закроется до семи утра, вот люди и расходятся, ведь времени уже 03 часа 31 минута и 25 секунд.
И Саблин вовсе не удивился тому, что сейчас служанка баронессы назвала абсолютно точное время, не пользуясь услугой часов: он уже переставал удивляться обыденному Городов.
Время, проводимое в очереди, всегда заставляет о чём-нибудь думать, и доктор исторических наук не был исключением. Сейчас, стоя в шеренге ожидающих, он думал: «Конечно же, покупки в таком Доме одежды совершать очень удобно. Не нужно раздеваться, примерять на себя вещь и вертеться перед зеркалом так и этак. Или же вовсе тащиться на рынок, выбирать и гадать: «Не лохануться бы, как прошлый раз, когда впаренные мне супер-пупер замечательные брюки после первой же химчистки превратились в элегантные шорты». Да и время на походы по таким местам существенно экономится. Но женщин моего время исчисления это вряд ли устроит. Для них вояж за шмотками – событие. Им как раз нужно всё руками потрогать, примерить, перед зеркалом покрутиться, а на рынке, разумеется, поторговаться. Ведь торг для них – это всегда изюминка. У них это в крови заложено: купить подешевле, а продать подороже. Особенно себя… Женщины – они и есть женщины. Однако если дело касается любимых мужчин, так они без всякого торга, ни смотря ни на что, под поезд бросятся…»
- Палаша, у вас все магазины такие же, как этот?
- Нет, есть и другие. Но те магазины только для дворян. Наших магазинов господа не жалуют. Это им всё равно, что в городском парке прилюдно общественную уборную посетить.
- Что же у дворян за магазины?
- Там всё по старинке. Там не машины, а сами клиенты всяк товар себе выбирают, и им всюду приказные люди прислуживают. Я однажды с барыней в одном таком магазине была. Назывался он «Пассаж». Полетела как-то госпожа баронесса к себе в Ланское и меня с собой взяла… На обратном пути приземлилась она около этого «Пассажа» да вдруг и говорит мне: «Что ты, девка, будешь в ЛАППе скучать, да меня дожидаться? Пойдём со мной! Впечатлений наберёшься!» Ой, барин! Вы даже не представляете себе, какая там красота! Сколько там всякого-превсякого товару! Умом тронуться можно!
В словах Пелагеи было столько женского восторга, что Леониду Петровичу стало понятно: посещение дворянского магазина – это больше, чем совершение шопинга в аулете Серравалле с последующим осмотром галереи Боргезе.
Между тем Пелагея совершенно обыденно сказала, словно секунду назад никакого восторга в её словах и не прозвучало:
- Но я думаю, что эти дворянские магазины только для траты времени. Это у господ оно есть, чтобы по своим магазинам целыми днями ходить, а нам они без надобности. Нам и такие, как эта «Элегантность» хороши – быстро и удобно.
- Удобно, - согласился Саблин и подсунул служанке провокацию: - Особенно для тех, кто бездельничает. Пришёл сюда на весь день и болтайся – получай все удовольствия от жизни.
- Э-э! Нет! - Пелагея погрозила пальчиком. - Кто бездельничает, того сюда не пустят: тут же в дверях остановят и по душу бездельника трудовую полицию вызовут.
- Браслеты? - догадался Саблин.
- А как же! Ежели я крепостная девица госпожи баронессы, а вы её гость, то нас сразу же при входе так и определили. Я же говорила вам, барин: у нас лентяям в городе не место. Кстати, вы давеча собирались пообедать на пятисотом этаже и посмотреть на наш город с высоты птичьего полёта, - напомнила профессору Пелагея. - Наверху ресторации и закусочные утро-день-ночь не закрываются. Они круглыми сутками напролёт народ кормят. Идём?
- Нет! Что-то пропало у меня желание среди ночи пузо себе набивать, - отказался профессор и шёпотом объяснил служанке свой отказ: - Вот смотрю вокруг: все мужички стройные и крепкие, и каждый, словно Брэд Питт из «Трои». О женщинах и говорить нечего... - Леонид Петрович вспомнил, как однажды Женька обрисовал ему одну свою очередную даму и теперь, с долей не присущего ему цинизма, точно так же обрисовал местных слабых половин: - Все они съедобные – аж слюнки текут: груди как дыньки, талии как вишенки, и попки как спелые арбузы. Куда ни глянь – сплошные Анжелины Джоли. Один я словно Леонид Жаботинский: будто слон среди газелей. Надо мне избавляться от своего лишнего веса.
- Но можно откушать такой пищи, от которой вы не пополнеете, а наоборот, похудеете.
- Нет уж! Никакой вашей искусственной еды я не хочу. Это всё равно, что тайского солитёра скушать. Так что нынче без ночной трапезы обойдёмся. Решено: надо мне худеть, и подгонять свою фигуру под фигуру солдата Президентского полка.
- Что вы, Леонид Петрович! - Пелагея откровенно возмутилась. - Таким видным мужчинам как вы, худеть совершенно не обязательно. Наоборот, ваша внешность даже допустима! Ишь, какие плечи у вас широченные! Тот час видны в вас действительные крепость и сила! Таких-то силачей, как вы, у нас весьма уважают! Уж поверьте мне!
- Да, силёнки немножко есть, - скромно похвастался профессор. - Я каждую среду и пятницу хожу в спортивный зал с гирями упражняться.
- То есть, у вас, как и у нас, тоже принято обязательной гимнастикой заниматься?
- В смысле обязательной? - не понял Саблин. - Объясни-ка, пока лифта дожидаемся.
- Давайте отойдём, - предложила Пелагея.
Она повернулась к мужчине в высоком картузе, стоявшему позади них, предупредила его: «Мы на три минуточки отлучимся», и они отошли в сторонку, подальше от чужих ушей.
Здесь служанка объяснила:
- У нас есть «Устав Старого Старого Города», где все правила и весь порядок нашей жизни прописаны. В уставе есть раздел «Об обязательной гимнастике». В соответствии с ним каждый житель города должен сам за своим телом наблюдать и беречь его, а посему один час в день обязан уделять гимнастическим упражнениям. Ежели какой горожанин станет гимнастикой пренебрегать, да ещё и обжорством свою ленивость усугублять, да живот с боками отпустит, так шестое надзорное отделение о том всё равно рано или поздно узнает. А как узнает, так к себе непременно вызовет и нагоняй даст: дескать, почему запустил себя донельзя? А коли же это какого-либо крепостного человека коснётся, так могут его господину или госпоже письменное порицание направить, мол, не смотрите за своим дворовым как полагается – зажирел он у вас. Тогда уж точно к усиленной гимнастике принудят. А это уже не один час, а целых три. Но такое принуждение у нас крайне редко встречается, ибо все мы гимнастику с самого детства любим и с удовольствием ей занимаемся, оттого-то свиноподобием и не страдаем.
Саблин вспомнил мать Пелагеи: об Аграфене нельзя было сказать, что она «горчичная сушка» – как-никак первая кухарка у баронессы и всё время в окружении еды, но и её плотно сбитая фигура имела свою женскую «гитарность», и в ней не было ни намёка на лишние килограммы.
- У того города, где я живу, тоже есть устав. Но раздела об обязательной гимнастике в нём нет, - посетовал профессор. - И вообще в моём время исчислении люди спортом занимаются только по своему желанию, а не в обязательном порядке. Ко всему прочему обжорством многие грешат, оттого-то ожирение у нас широким фронтом и наступает.
- Каждого человека можно заставить делать то, что нужно государству! - заметила Пелагея.
- Можно, - согласился Саблин и улыбнулся: - Но, видимо, моему государству этого не нужно, или у него до того пока руки не дошли. Кстати, что это за шестое надзорное отделение?
- Оно входит в полицию нравов, - пояснила служанка. - Там служат те городские чиновники, которые в общественных местах за нашей статностью наблюдают.
- Понятно. А на дворян у вас этот раздел устава тоже распространяется?
- В первую голову. У нас на них все равняются. Им стать и фигура в обязательном порядке положены. Что же это будет за дворянин или дворянка, ежели на них смотреть противно? Им и за собой и за своими крепостными следить предписано. Да не абы как, а надлежаще. Вот взять нашу барыню: она то и дело к нам в гимнастический зал заходит. Смотрит, как мы занимаемся, кто на что горазд, и не стал ли кто из нас хрюшкой. А кому же хочется хрюшкой выглядеть? Совсем это негоже. Можно так ей прослыть, что и замуж не возьмут. Какому же мужсчине свинка в постели нужна? Или же, случается, барыня нам скажет: «А ну-ка, девки-бабоньки, кто из вас меня нынче обскачет?» – да и такое на турниках покажет, что сердце заходится. Да разве ж её обскачешь? Она ловчее обезьяны и кошки вместе взятых, и гибче любой змеи.
- На турниках? - удивился профессор. - Никогда бы не подумал. У твоей барыни фигура и бюст скорее как у секс-модели, нежели чем у гимнастки.
- О-о, Леонид Петрович! Я же говорю вам: она гибче любой змеи. Ежели мне ничего не стоит, не сходя с места, пяткой за ухом почесать, так про барыню и говорить нечего. Когда я смотрю на неё, так мне порой кажется, что в ней и костей-то нет. Она в любой узел завяжется, - и Пелагея, порозовев щеками, добавила: - То-то такие гибкие женшины мужсчинам нравятся.
- Кому как, - отозвался Саблин. - Иные мужчины любят женщин с пышными формами.
- А вы каких любите?
Леонид Петрович тихонько засмеялся:
- Я как раз люблю стройных и гибких.
И он опять, словно ненароком, посмотрел в сторону Русланы, заметив, что она тоже бросила на него быстрый, сверкнувший любопытством взгляд, но тут же откинула его в сторону, и её губы тронула лёгкая, как будто смущённая улыбка.
- Что, барин? Понравилась вам она? - задала утверждающий вопрос служанка.
Отрицать её утверждение было так же бесполезно, как голому еврею перед своим расстрелом убеждать фашистов в том, что он не сын Иудеи, и поэтому Саблин сознался:
- Понравилась, но не более, ибо я всегда любил, и буду любить только свою жену.
- Вы счастливый человек, - ответила служанка. - Уметь любить – это талант. И не каждому он природой даден…
Леонид Петрович вновь оглянулся на женщину-ИССа, улыбнулся ей и помахал рукой, получив в ответ такую же добрую улыбку и прощальный жест.
В это время двери подошедшего лифта вновь открылись, запуская в своё чрево новую партию пассажиров. Пелагея крепким мужским хватом, какой совсем нельзя было ожидать от сенной девушки, ухватила профессора выше локтя и буквально потянула его к лифту. Мужчина в высоком картузе, стоявший в очереди за ними, кинул плутоватый взгляд на Саблина с Пелагеей и хотел проскочить в лифт раньше их, но служанка решительно и грубо одёрнула его:
- Эй, горожанин! Куда поперёд прёте?! Вы позади нас стояли!
Леонид Петрович невольно хмыкнул: как в привычной ему очереди! Никаких перемен! Да, Россия всегда останется Россией, каким бы СССР или ещё как-то её не назвали, и в каком бы время исчислении она не оказалась!
Мужчина в высоком картузе затормозил, открыл было рот, чтобы ответить, но, взглянув на здоровяка-профессора, хлопнул губами и отступил с видом глубоко обиженного.
Саблин и Пелагея зашли в лифт. Он вежливым голосом зафиксировал последних пассажиров – девятнадцатого и двадцатого, затем заиграла лёгкая приятная музыка, двери закрылись, и кабина устремилась вниз.
- Резко ты, Палаша, этого мужичка шугнула! - улыбнулся Саблин.
- Когда надобно – во мне не задержится! - сверкнула в ответ сахарными зубами служанка. - Я когда его давеча предупреждала, что мы с вами на три минутки отлучимся, так сразу же по его глазам увидела: наглец! И не будь вас рядом, она наверняка бы огрызнулся. А вас напугался. Кстати, Леонид Петрович, уж коли вы у нас задержитесь, так приходите в гимнастический зал. Он у нас сразу же за конюшней. На втором этаже девушки и женщины занимаются, а на первом парни и мужчины. И гири со штангами у них есть.
- Если вдруг задержусь, так приду, - пообещал историк.
И почему-то сейчас он в очередной раз не испытал прежнего желания убраться из этого города чем быстрей, тем лучше.
- Что так быстро? - спросил Фрол, когда профессор и Пелагея вернулись из «Элегантности» и уселись в машину. - Я полагал, что вы ещё в ресторацию загляните, отужинаете, и полюбуйтесь на город с высоты орлиного полёта.
- Была такая мысль, да я передумал, - отозвался Саблин, опять подумав о механике-водителе: «Какой он прозорливый! Интересно, почему госпожа баронесса разрешила матери этого Фрола рожать его и сестру естественным путём? Определённо, что-то здесь не чисто!»
- Барин решил худеть и подогнать свою фигуру под фигуру солдата Президентского полка, - дополнила слова Саблина служанка. - Хотя, на мой взгляд, ему это вовсе не обязательно.
- А я с барином согласен, - не поддержал невесту механик. - Пять-шесть килограммов ему скинуть не помешает. Уж, простите меня, Леонид Петрович, за мою честность.
- Что ты, Фрол! Я на честность никогда не обижался. Действительно, надо мне подсушиться – надо! Отяжелел я в последнее время.
- Куда ещё поедем, барин? Утро у нас официально в шесть часов начинается, а пока ещё только четыре. Но даже ежели мы и позже вернёмся, барыня с нас не взыщет.
- Куда поедем?.. Хм… Давайте вернёмся в дом вашей баронессы. Спать уже страсть как хочется, да и впечатлений у меня уже выше крыши.
Пелагея переглянулась с Фролом: тот повёл плечом, и она согласно кивнула:
- Что же… Как прикажите. Домой так домой…
Саблин почувствовал, что его ответ их расстроил.
- Что носы повесили, друзья мои? - теперь профессор проявил прозорливость.
Слуги баронессы опять переглянулись, затем, не меняя положение тел, они одновременно повернули свои головы на 180 градусов, лицом к лицу Леонида Петровича (чему он уже не удивился), и Фрол сказал первым:
- Мы с Палашей думаем, что вы пробудете у нашей барыни ещё два-три дня, но ей в мозги не заглянешь. Вдруг она уже завтра отправит вас восвояси? А нам с вами интересно. Расскажите о своём мире! Может быть, нам больше никогда не придётся встретить иновременца.
- Расскажите! - присоединилась к просьбе Фрола Пелагея. - Кто такой бог и Брэд Питт из «Трои»? Кто такая Анжелина Джоли и Леонид Жаботинский? Что такое Олимпийские игры, Древняя Греция, секс-модель и Президентский полк?!
- И походы Чингисхана, и Европа! - поспешил дополнить Фрол. - Вы обещали!
Надежда, отражавшаяся в их глазах, заставила профессора улыбнуться и махнуть рукой:
- А давайте! Расскажу! На том свете отосплюсь! Только сначала поведайте мне, что вы сами знаете об иновременцах?
- В пределах школьной программы, - пояснил Фрол.
- Тогда похвастайтесь своими знаниями, - предложил Саблин.
Механик и служанка, дополняя друг друга, похвастались…
Оказалось, что о Российской Федерации слуги баронессы не знали фактически ничего. Им было известно, что та Россия, откуда прибыл Саблин, занимает огромную территорию и живёт в одном единственном пространстве и времени. Со всех сторон её окружают моря и океаны. Она находится на низком уровне развития и сохраняет примерно такой же общественный строй, что и Старом Старом Городе. А ещё Фролу и Пелагее было известно, что иновременцы живут очень мало, потому что у них суровые условия жизни, стрессы, болезни и примитивная медицина. О других государствах, граничащих с иновременной Россией, они совсем ничего не знали, кроме того, что таковые существуют, однако они маленькие и совсем никудышные. О флоре и фауне иновременцев слуги обладали информацией на уровне 8-го класса средней советской школы.
Это все, чем они смогли похвастаться за десять минут.
Саблин снял с головы цилиндр, бросил его на сиденье авто и задумчиво почесал макушку:
- Н-да-а… - и потом, словно рассуждая сам с собой, пробормотал: - И в самом деле: зачем давать крепостному человеку знания о молекулярной физике, если ему достаточно знать лишь о том, что камень – это твёрдое тело? Да и не нужны эти знания крепостному…
- Как я понимаю, вы наговорили вам кучу глупостей, - сделал вывод Фрол.
- Это не ваша вина. Чему вас научили, то вы и наговорили.
- Между прочим, мы – крепостные нашей барыни, будем куда образованнее дворни других господ, - с долей вызова заметила Пелагея.
- Не спорю, - согласился Саблин и предложил: - Давайте так: сейчас вернёмся к дому вашей госпожи, остановимся в аллее среди кустиков, и я вам спокойно расскажу об иновременном мире с ответами на интересующие вас вопросы. А пока мы едем, я соберусь с мыслями…
- Согласны! - оживились молодые люди, и чёрный баронский Астор снялся с места.
Почти четыре часа длилась их беседа.
Леонид Петрович, начавший с географии, тут же увидел, что своим рассказом он поражает слуг Анны Георгиевны. Фрол и Пелагея внимали его словам с лицами восторженных жителей Вифании, воочию увидевшим и услышавшим Иисуса Христа, воскресившего Лазаря.
Спустя полчаса, рассказав слугам фон Клейс-Ланской о шести материках, о Южном полюсе, о пяти океанах, обо всех известных ему морях и реках (он насчитал по памяти 48), сообщив им, что в иновременном мире насчитывается больше двухсот пятидесяти стран и 193 государства (точно он не вспомнил), Саблин пересел на своего любимого конька – на историю.
И вновь он видел любопытно-восторженные лица механика и служанки, и самое главное, что он видел: они верили ему! Верили так же искренне, как верили юные пионеры дедушке Ленину. Крикни он им: «Будьте готовы!» – и они бы, вскинув руки надо лбами, гаркнули бы ему в ответ: «Всегда готовы!»
Да и как было не поверить такому исключительному лектору, каким был Леонид Петрович?
А ещё стоит отметить, что он и сам был во всём своём профессорском великолепии.
Спустя ещё сорок минут Саблин почувствовал, что он подвыдохся и в горле у него пересохло. Он на мгновенье замолк, и Фрол опять, будто предвидя это, протянул ему маленькую бутылочку, неизвестно откуда им извлеченную.
- Выпейте, барин! - и улыбнулся: - Разогнались вы, чисто по-дворянски!
- Да-да! - подтвердила Пелагея. - Говорите медленнее. Вы же устаёте с непривычки.
- А я что? Быстро говорю? - удивился Саблин, отхлебнув из горлышка прохладного вкусного питья. - Как будто всегда так, в своём обычном режиме.
Фрол улыбнулся:
- Хотите, я вас воспроизведу?
- То есть, наш разговор записывается?
- Нет. Я вашу речь сам воспроизведу, по памяти. Например, последнее, что вы сейчас нам рассказали. Хотите? - и, не дожидаясь ответа Леонида Петровича, Фрол заговорил чуть ли не его «родным» голосом: - Императрица Всероссийская – Елизавета Петровна Романова, младшая дочь императора Петра I-го и Екатерины I-ой (в девичестве звавшейся Мартой Скавронской, и по первому браку имевшей фамилию Краузе), родилась 29 декабря 1709 года в дворцовом селе Коломенское за два года до вступления в официальный брак Петра и Екатерины…
Услышав механика, Саблин подумал: «Чистый диктофон! Вот бы мне таких студентов!»
Между тем текст его лекции стал воспроизводиться Фролом всё быстрее и быстрее, сливаясь в сплошные согласные буквы: - Бркптзтвнмрсвбтрвк … - а потом ещё быстрее: - Трптрпттттт… - и затем совсем перерос в шум вентилятора: - Ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф… - и, наконец, возвращая тембр профессорского голоса, вернулся в своё изначальное повествование: - Таким образом, в период царствования Екатерины Великой к Российской империи был присоединён Крым и Северное Причерноморье…
Фрол остановился и констатировал:
- На этом, барин, вы остановились.
Леонид Петрович сделал ещё один глоток из маленькой бутылки:
- Эффектно! Чисто по-дворянски! - и подмигнул жениху бабушки-девушки.
Старик-мужчина усмехнулся, поняв, что профессор догадался, почему госпожа баронесса разрешила его матери рожать своих детей естественным путём, и спросил:
- И по каким же признакам вы догадались?
- Проанализировал все твои поступки и всё то, что я о тебе сегодня узнал. К тому же твоя розовая кровь намного темнее, чем у Палаши.
- Это верно, барин. Мой родной отец из тех, у кого красная кровь.
- Хоть зелёная! - отозвался Саблин. - У нас говорят так: отец не тот, кто тебя зачал, а тот, кто воспитал, - и вернулся к прежней теме: - Значит, я рассказывал вам с той же быстротой, с какой ты, Фрол, всё это воспроизвёл? Лихо! От времён Елизаветы до времён Екатерины – как две сигаретных затяжки. И самое удивительное, что я это «ф-ф-ф-ф-ф» тоже понимал. И откуда же вдруг во мне проснулся такой талант? От общения с вашей барыней или с вами?
Пелагея промолчала, а Фрол предположил:
- Скорее всего, от общения с барыней.
- Ладно. Не будем разбираться. Проснулся и проснулся… Палаша, а ты, как Фрол, умеешь?
- Умею, но у меня это качество не врождённое, как у Фрола. Я ему обучена.
«Или тебе его привили», - предположил Саблин, допил содержимое бутылки и распорядился:
- Итак, друзья мои, продолжим: в период царствования Екатерины Великой…
Прошёл ещё час, и он устало закончил:
- Вот, что представляет наша Российская Федерация на 17 июня 2007-го года, возглавляемая нашим президентом. Во всяком случае, представляла, пока я там был. Но, может быть, за то время, что я нахожусь здесь, у вас, она уже и изменилась. А теперь, как и обещал, я отвечу на ваши вопросы. Спрашивайте… Что, Палаша?
- Барин, я начну с прежнего: кто такой Брэд Питт и Анжелина Джоли?
- Вот уж дались тебе эти америкашки?! Хорошо! Вернёмся к теме кино! - и Саблин ткнул указательными пальцами обеих рук в слуг баронессы фон Клейст-Ланской: - Ну? Кто из вас мне сейчас скажет: кто официально изобрёл кинематограф?
- Французы! Братья Люмьер! - уверенно ответил Фрол, тоже, в свою очередь, указав пальцем на профессора, но тут перед ним с озорной гримаской сунулась Пелагея:
- Однако вы, Леонид Петрович, сами говорили, что они были не первыми!
И ещё полчаса они говорили о кино иновременного мира.
И Саблин был неимоверно доволен этим: с какими же способными молодыми людьми он нынче имеет дело!
Откуда же Леониду Петровичу было знать, что буквально к вечеру третьего дня Пелагея и Фрол уже достаточно позабудут о его рассказе, а к утру пятого дня он навсегда исчезнет из их памяти, не оставив в ней никакого следа. Да и в самом деле: зачем знать крепостному человеку о молекулярной физике, если ему достаточно знать лишь о том, что камень – это твёрдое тело?
Ровно в восемь утра закончился их разговор.
Было уже совсем светло, как бывает в июле в это время.
Но солнце не небе Старого Старого Города так и не появилось…
Чёрный Астор покинул аллею и подъехал к воротам.
Они открылись, и автомобиль вкатился вовнутрь баронского поместья.
А тут по-прежнему стояла непроглядная плотная тьма, как ночью на ноябрьском кладбище.
- Что это? - недовольно изрёк Леонид Петрович, но тут же хватился: - Ах, да! Здесь же второе внутреннее пространство!
- И времени здесь ещё 03 часа 48 минут 02 секунды, - дополнила его Пелагея.
- Тогда успею выспаться! - заключил Саблин и поделился со слугами: - Ваша барыня обещала свозить меня на ипподром. Надо быть бодрым и выглядеть соответствующе!
В сопровождении Пелагеи он подошёл к двери отведенной ему комнаты в гостевом доме.
- Не нужно ли вам чего, барин? - спросила служанка. - Я быстренько исполню!
- Нет, Палаша… Спасибо. Спокойной ночи.
- Скорее, хорошего вам сна, Леонид Петрович!
И она исчезла, словно её тут не было.
Саблин скинул ботинки, положил в кресло коробку со своей новой одеждой, бросил сверху пальто, цилиндр и перчатки, и прямо в костюме повалился на кровать.
Господи! Как же он сегодня устал! Он никогда так смертельно не уставал! А сколько он всего услышал и увидел?! А сколько он сам всего наговорил?! Он в своей жизни никогда столько не говорил! И всё это за один день и за одну ночь! Немыслимо! Кажется, что прошли не одни сутки, а целый месяц! Неудивительно, что один год в Городах равен восьмидесяти годам его время исчисления! Как же он устал, господи…
Его глаза закрылись сами собой, и перед ним завертелась бешеная карусель: император Пётр, танцующий на ассамблее, отрубленные головы, насаженные на колы, санная карета, несущаяся по заснеженному полю, гусары с саблями, летающие в небе ЛАППы, американские самолёты, горящий Берлин, эсэсовцы, ведущие его на расстрел, гайдуки, бьющие визжащего Ферапонта, вихри автомобилей, высоченные дома, какие-то господа и дамы, вертящие головами как совы, и всё это кувырком, с разноцветной пургой и с какими-то непонятными обломками…
И вдруг в этой круговерти возникло пожилое лицо Пелагеи: «Барин, неприятный запах от вас уже сегодня к обеду сделается. Зачем же так же постно пахнуть? Фу!» И служанка засмеялась, став молодой и красивой, а потом превратилась в белую Снежную королеву и испарилась.
Профессор вздрогнул, открыл глаза, собрался с силами и с трудом сел на кровати.
Мелькнули в памяти слова Пелагеи о сверхчутком обонянии жителей Старого Старого Города, и Леонид Петрович окончательно стряхнул с себя навалившийся сон. Нет, постно пахнуть он не хочет! Подъём! Вперёд! В ванную! В ванную! Он же не из породы грязнуль?!
Убрав в шкаф пальто и цилиндр, Саблин взял из коробки с новой одеждой коробок с нижним бельём и скрылся за дверями ванной. Через двадцать минут он вновь вошёл в комнату: чистый как хрустальный фужер, светящийся как летняя радуга и благоухающий ароматами неведомых ему гелей и эфирных масел. Он чувствовал себя помолодевшим на десять лет, и спать ему уже ни капельки не хотелось. Вот теперь и телевизором можно заняться! Посмотреть, какие здесь кинофильмы показывают! Ага! А что ему тут на столе припасли? Вино, фрукты! Замечательно!
Почему бы не пропустить стаканчик в честь возникшего у него великолепного настроения?
Леонид Петрович выпил, положил в рот какую-то вкусную ягодку и прищёлкнул языком от удовольствия: эх, хорошо! Устроившись на кровати, он уже приготовился к просмотру, как вдруг его тело налилось неимоверной слабостью, перед глазами всё поплыло, в голове затуманилось, он безвольно откинулся на подушки и моментально уснул.
Свет в комнате стал плавно гаснуть и сгустился до поздних тёплых сумерек.
Дверь отрылась, и в комнату неслышно вошли две женских фигуры. В них угадывались черты баронессы фон Клейст-Ланской и её сенной девушки Пелагеи. Анна Георгиевна подошла к кровати со спящим профессором и сняла браслет со своей левой руки.
Саблин шумно вздохнул во сне и начал говорить:
- Её рост 170 сантиметров, вес 62 килограмма, размер одежды – 46-ой, размер ноги – 37-ой, за правым ухом на шее у неё есть маленькая родинка, ниже левой груди тоже родинка, похожая…
Баронесса склонилась над спящим мужчиной и прошептала:
- Не нужно говорить о своей жене вслух. Вы просто вспоминайте о ней, Леонид Петрович… Вспоминайте со всеми подробностями…
Профессор снова вздохнул и умолк. Анна Георгиевна выпрямилась и замерла.
Спустя семь минут она вновь надела свой браслет на руку и тихо сказала Пелагее, которая размытой тенью стояла позади неё:
- Палаша, в левом кармане его пиджака лежит бумажник. В нём фотография его супруги и пакетик с прядью её волос. Сделай объёмную копию фото и возьми несколько волосков.
- Слушаюсь, госпожа баронесса, - прошептала в ответ Пелагея, вынимая из складок своего платья какой-то плоский предмет размером с портсигар, и предназначенный, вероятно, для выполнения этого приказа.
- Спите сладко, Леонид Петрович, - пожелала баронесса. - Завтра вечером вы получите то, что так любите и так хотите получить. А дальше – решайте сами…
И она так же неслышно вышла из комнаты, как и вошла.
Служанка выполнила указание своей госпожи и перед тем, как так же неслышно исчезнуть из комнаты, виновато прошептала:
- Простите меня, барин.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге