Город, у которого останавливается время отдохнуть

Нечто вроде пролога

Эпиграф:

- Это мой город!

Любой шериф из любого вестерна.

ОТ АВТОРА,

или До героя один шаг

(даже если сам автор далеко не герой)

Никогда я не был силён в придумывании имён и названий. Потому, не мудрствуя лукаво, решил ничего и не выдумывать. Ничего, собственно, и не выдумал. А что стараться, если всё придумали до меня? И имена, и названия, в придумывании которых я никогда не был силён. Так что теперь, с чистой совестью и с перепачканными чернилами руками могу откровенно заявить тебе, читатель, что все имена и названия в этой книге выдуманы, причём, даже не мной. События тоже, кстати, и, верьте или не верьте, но тоже не мной. Мне же досталась скромная роль пересказчика. Совсем скромная роль. Можно сказать, "кушать подано!". Можно? Говорю.

Ещё раз о названиях. Не знаю, кто, где и когда будет читать эту книгу, но могу со всей искренностью, на которую способен, заявить, что городок Гуково вполне реален. Полнота реальности определяется в основном его наличием на картах различного масштаба и размера. Хотя, не в размере, как известно, дело, не размер, как говорится, главное. Городок же Гуково, несмотря на свой малый размер, и никому этот размер особенно не показывая, вполне, как я уже сказал, реален. Настолько реален, что в это даже не верится. Он, так сказать, имеет место быть. В пространстве и даже во времени. Не буду повторять классиков, вопрошая о том, какое милые, у вас тысячелетье на дворе. Ведь вопрос, заданный вторично, не всегда заслуживает ответа. Поэтому не спрашиваю, живите себе в своём тысячелетье. Но если вы возьмёте в руки карту России конца века двадцатого, и хорошенько её осмотрите, то в конце-концов найдёте на ней и Ростовскую область. В принципе, это не трудно. Очертаниями своими область напоминает грушу, которая уже не висит и не вызывает особенного желания себя есть, потому как весь её внешний вид и внутреннее содержание наводят на мысли о том, что её уже кто-то пробовал есть. В общем, похожа эта область на гнилую грушу, если кому-то не понятны мои аллегории. Что, не очень поэтическое сравнение? Ну, я, в конце-концов, и не поэт вовсе, живу себе в конце концов своего двадцатого века, пишу вот всякие глупости, а вы всё это читаете… Читайте, читайте, не отвлекайтесь! Да, и про карту не забывайте. Нашли область? Ростовскую, мы ведь о ней говорили. Только не спрашивайте меня, почему эта область Ростовская, а центр её – Ростов-на-Дону. Ростов в этом самом на Дону и вокруг множество - от мала до велика, и все, что промеж. Сам я, например, роста среднего. Впрочем, я не думаю, что именно чей-то рост послужил причиной такого странного названия. Не об этом речь. Область эта, родная для моего сердца и прочих частей тела, граничит, если вы обратили на это внимание (а если нет, то это делаю сейчас я), на западе с Украиной. Про это название меня тоже не спрашивайте – не моя была идея. У края, значит, у края. А что за край, где тот край, и что за тем краем – не скажу. Запад там – там солнце садится. Мрак беспросветный, тьма непроглядная… Но, не буду вас пугать.

Ну, так вот, возле края этой самой Украины, на краю области Ростовской, если хорошенько присмотреться, да поискать, можно найти и Гуково. Нет, не так.

Г.У.К.О.В.О.

Вот теперь так.

Город, у которого останавливается время отдохнуть.

Время в этом городе, и впрямь, как будто замерло, а то и вовсе умерло. Смерть, она ведь тоже отдых, а в некоторых случаях даже активный.

В этот город можно приезжать раз в десять лет – ничего в нём не изменится. Те же улицы встретят вас теми же домами, те же трещины улыбнутся из того же неровного асфальта дорог. Даже люди будут идти вам навстречу те же, в то же время, по тем же улицам, что и десять, и двадцать лет назад. И ничего не изменится – не прибавится седин и морщин, не убавится оставшихся лет. Время остановилось отдохнуть.

Всё-таки я люблю этот город. Почему - всё-таки? Потому что и не люблю я его тоже. И для того, и для другого есть множество причин, но главная, пожалуй, что этот городок существует. Не будь его – нечего было бы любить и не любить, не о чем было бы писать. А писать здесь есть о чём. Писать… Кое-кто, чуть ли не я сам, расшифровал как-то название этого городка, как Город, У Которого Останавливается Время Отлить. Что, пошло? Грубо? Ну, хорошо, пусть будет "отдохнуть", тем более, что так оно и есть на самом деле.

Городок этот странен и даже в чём-то страшен. А, впрочем, судите об этом сами – я лишь пишу о том, что вижу. И хорошо, что вижу, и что плохо вижу, часто не обращаю внимания ни на то, ни на другое, часто одно за другое принимаю или выдаю. И пишу об этом – и хорошо пишу, и плохо. Ну, как могу. Судите сами – хотите, по себе, хотите, на общий аршин, а то и вовсе со своей колокольни – вам виднее.

И ещё. Не забывайте, что всё в этой книге – и лица, и имена, и места, и времена, и поступки, и события – выдуманы. Задолго до меня и надолго после меня. Не забывайте.

Да, и ещё… Насчёт того, что "до героя один шаг"… Вот он, уже в шаге от меня. Встречайте. Сейчас начнётся.

Глава 1

Последние километров пятьдесят человек прошёл пешком – попутных машин или не было, или было, но было им не по пути. Да и было этим машинам не до того – ни до этого человека, ни до этого города, к которому он приближался последние двадцать километров пешком, не было им никакого дела… Но километры были последними, так что человек не особенно расстраивался. Он и не настраивался особенно проехать эти последние километры на попутках, так что и причин для расстройства не было. А были только километры. Последние.

Где он прошёл-проехал первые километры, откуда и куда – чёрт его знает, бог ведает. Да и кому какое дело, в конце концов, откуда он начал? Как и тем машинам, которым было не по пути – никакого до этого никому дела. Это его дело.

Последние километры.

Человек шагал по обочине. Не так давно он прошёл какой-то посёлок, ещё не проснувшийся и тихий, потом полумёртвую шахту. Во всяком случае, признаков жизни шахта не подавала. Где-то слева виднелись конусообразные вершины терриконов, этих пирамид шахтёрских городков, отличающихся от египетских тем, что в них хоронили не фараонов, да и возводили их не то, чтобы рабы... Но очень похоже - если издалека и не особенно приглядываться.

Ещё слева и справа тянулись поля, на которых росло не известно что, и изредка – подсолнухи с кукурузой. Чаще – вообще ничего, да и не сезон был. Время года не спешило сознаваться, кто же оно на самом деле, а шагающий по обочине человек и не требовал от него этих признаний. Поэтому время года вполне могло быть поздней осенью, ранней весной, холодным летом, или тёплой зимой. А могло и не быть вовсе. Кто его знает, что ему взбредёт в голову, этому скрытному времени года?

Но вот, наконец, показались и дома – пятиэтажки, скалящиеся издали стеклами оконных проёмов. Слева от дороги скромно приютилась бензоколонка, украшенная табличкой про "нет бензина". Справа поспешил нарисоваться дорожный знак с названием населённого пункта, въезд, или вход в который (в зависимости от того, кто и на чём сюда явился) он отмечал. Белым по синему на знаке было написано – "ГУКОВО". Под знаком и вокруг, если верить запахам, тоже было немало написано, и отнюдь не белым по синему, но это отношения к делу не имеет. А на самой табличке знака какой-то остроумец-недоучка дорисовал мелом точки после каждой буквы, отчего и без того непонятное название превратилось в ещё более непонятную аббревиатуру. Превратилось…

- Чудеса, - пробормотал человек и зачем-то посмотрел на часы. Часов давно уже не было, возможно, что и никогда, но привычный жест вышел сам собой. Но, как вышел, так и ушёл. Бледная полоска на фоне сходящего уже загара на запястье заставила человека улыбнуться. К тому же, в месте, где должен был бы находиться циферблат несуществующих часов, прилипла пара паутинок.

- Уснуло время, - констатировал человек. Потом добавил: - Город, у которого останавливается время отдохнуть.

Впереди согласно подмигнули окна пятиэтажки, сзади возмущённо взвизгнули тормоза, и свет фар выхватил из раннего утреннего сумрака всё тот же знак с непонятным названием городка, как бы желая дать человеку полюбоваться им в последний-то раз. Когда ещё такое увидит?..

Г.У.К.О.В.О.

Город, У Которого Останавливается Время Отдохнуть.

- Почему так темно? – успел удивиться человек. – Ведь ещё рано…

Но, наверное, было уже поздно. А потом было ещё темнее, чем было. Темно и тихо. Хотя человек успел ещё понять, почувствовать, как резкий удар швыряет его за эту табличку, через незримую границу, в этот странный городок…

И время остановилось. Отдохнуть.

***

- Убили человека, совсем убили, - бормотала крючконосая старуха, суетливо бегая вокруг.

Никаких пятиэтажек, никакой асфальтированной дороги, никакого дорожного знака с названием… Что, кстати, за название-то было? Что вообще было? Что-то же было, должно было быть, не могло не быть! Имя, например.

- Кто я? – спросил у суетливой старухи человек.

- Это, милок, я у тебя спрашивать должна, - ответила та.

- А я что должен спрашивать?

- А ты, милок, должен спрашивать, кто я.

- Так я же и спрашиваю – кто я?

Суетливая бабка замерла, как показалось человеку, на середине дуги очередного своего суетливого прыжка. Однако, она довольно быстро "отмерла" и продолжила свою суету, правда, теперь уже молча. Очевидно, решила для себя, что разговаривать с ним сейчас бесполезно.

Появился соблазн крикнуть бабке: "замри", и проверить, что из этого получится. Очень уж чётко отпечаталась в голове неестественность её неподвижности на середине прыжка, когда он удивил её глупым вопросом – будто в воздухе зависла… Хотя почему это был глупый вопрос? Он же спросил у неё, кто он… У неё – кто он… Какой ещё - "он"? Где этот он? Кто этот он? У неё надо спрашивать, кто она!

Человек улыбнулся, довольный этой стройной (на его взгляд) логической цепочкой, и незамедлительно спросил:

- Кто она?

Старуха опять замерла, и опять… Нет, наверное, всё же показалось. А старуха уже суетливо (она всё делал так – суетливо) махнула полотенцем в сторону открытого окошка, отгоняя кого-то, стоящего снаружи.

- Она? – спросила старуха. – Ты, милок, на неё внимания-то не обращай! Их тут всяких много…

Человеку очень хотелось узнать, кто такие эти всякие, которых здесь много, на которых не стоит обращать внимания, кто такая эта странная старуха, которая одна, но и этого было слишком много… И, наконец, кто он?

Вопрос уже готов был сорваться с языка, но человек испугался, что если он спросит "кто он?", старуха опять махнёт полотенцем, отгоняя этого неизвестного "его", которых здесь, наверное, тоже много. Всяких. Нет, пусть он остаётся. И вопрос остался незаданным. Но остался вопросом. Где ответы-то?

А старуха снова замерла, на этот раз уже сама по себе, без всяких вопросов – он ничего не сказал, в этом человек был уверен. Зато старуха начала что-то говорить, странно и страшно, не шевеля при этом губами, и морщинистое лицо казалось деревянной маской, иссечённой глубокими трещинами морщин. И ещё была её костлявая рука, тянущаяся к его голому животу, были корявые пальцы, ковыряющиеся в его пупке, развязывающие нить, связывавшую его когда-то с матерью, с тем, что дало ему жизнь, с жизнью, с… И эти корявые пальцы развязывали, распутывали, распускали, и нить делилась на сотни, на тысячи более тонких, но гораздо более прочных ниточек, каждая из которых тянулась куда-то, привязывая к чему-то, не позволяя уже вырваться, превращаясь в паутину, превращая его в запутавшуюся муху. И по нитям уже полз, приближался жадный паук… Но одна из нитей вела прочь из лабиринта, её конец был привязан у выхода… Но выходить почему-то не хотелось – потому что были сотни и тысячи нитей-паутинок, нитей-пуповинок, которые держали, не пускали, становясь верёвками, канатами, цепями, превращаясь в громадный клубок-узел… Превращаясь… Чудеса…

- Чудотворец, - вдруг разобрал человек одно из произнесённых старухой слов. Говоря это слово, старуха шевельнула губами, и это помогло человеку немного прийти в себя. В узел, говорите, превращаются? Не развяжем, так разрубим! И он закричал.

- Отомри!

Он не знал, что заставило его заорать именно это слово. Но оно подействовало – старушенция снова суетливо носилась вокруг, совершая сразу кучу дел – подметая, стирая откуда-то невидимую пыль, накрывая на стол, что-то нарезая, размешивая… И никаких тебе нитей-паутинок-пуповинок. Показалось? Но ведь было ещё и это слово, которое произнесла старуха: "Чудотворец". Она ведь сказала его!

Его? Слово? Или его - самого человека?

"Она говорила меня", - подумалось человеку. Он привычно поднял к лицу левую руку и привычно не увидел на ней часов. Только светлая полоска незагоревшей кожи и две паутинки, так и не изменившие своего положения.

- Остановилось время, - пробормотала, пробегая мимо, старуха, глядя, как он смотрит на своё пустое запястье. – Остановилось оно здесь, чудотворец.

Вот, опять это странное слово. Но ему было лень удивляться. Чудотворец, так чудотворец. В конце концов – какая разница?

- Кто ты? – спросил он старуху, и с удовлетворением отметил, что на этот раз, кажется, задал правильный вопрос.

- Я-то? Ведьма я, милок, - ответила старуха.

Человек улыбнулся. Ведьма, так ведьма. С кем не бывает?

- А я чудотворец, - сказал он.

И старуха тоже улыбнулась, мол, с кем не бывает. А потом снова продолжила свою суету.

Человек устало закрыл глаза. Через мгновение он уже спал.

***

Человеку хотелось чего угодно, только не просыпаться. Однако, просыпался. И проснулся. Никакой суетливой ведьмы рядом не было, не было никаких нитей. Был указатель с непонятным названием-аббревиатурой, память о боли и… И всё. Больше никакой памяти не было. Боль, старуха эта, слово "чудотворец" – и всё. Ни имени, ни фамилии, ни памяти.

Были две чёрные змеи следов на сухом асфальте, заканчивающиеся чёрной кляксой гематомы на теле… Ах, да! Было ещё и тело! Это приятно радовало. Однако само тело не радовало, а скорее напротив – огорчало. Потому что болело. Именно там, где заканчивались чёрные змеи следов автомобильных покрышек.

Каким-то чудом (ну, чудотворец всё-таки!) удалось подняться. Сразу же захотелось опуститься – до чего угодно, лишь бы не стоять на своих двоих, глядя с головокружительной (раз уж голова кружится) высоты своего роста на земную твердь. Земная твердь тянула, притягивала, затягивала, прикидываясь пухом…

Чёрт с ним, с пухом. Ни пуха, то есть ни пера – всё к чёрту. Кое-как оторвав взгляд от земной тверди, и стараясь не смотреть на тело, человек посмотрел вперёд. Там по-прежнему стоял, ухмыляясь длинными рядами своих пяти этажей, дом красного кирпича, перед которым расползался треугольник зелёного газона, с каменной кучей, наваленной посреди пустого бассейна. На зелени газона неправильными рядами ютились облезлые ёлки и убогие берёзки. На одной и берёзок болтался колокольчик, позвякивая о чём-то своем сокровенном…

Сзади раздался вдруг топот и тяжёлое сопение большого и страшного зверя. Судя по топоту и сопению, зверь был настолько страшен, что ни оглядываться на него, ни тем более ждать его приближения не было ни малейшего желания. И человек, не оглядываясь, побежал вперёд – через треугольник газона, цепляясь за ветки облезлых ёлок и берёзок, споткнувшись о каменную ограду сухого бассейна…

А позади была тишина. Но эта тишина пугала даже больше, чем топот и сопение, и страх заставил человека оглянуться.

Сзади никого не было. Была полоса деревьев, а за ней, примерно в километре – ещё одна, ещё дальше пряталась шахта и какой-то посёлок. И поперёк этих лесополос тянулась неровная полоска асфальтированной дороги. Туманная дымка прятала горизонт, а где-то в стороне, слева, карабкалось на серое небо солнце – до жути красное, тяжёлое, пугающее… Идти в сторону такого солнца не хотелось, и человек повернулся к дому. Пятиэтажка лениво возвышалась прямо перед ним, прикидываясь обломком Великой китайской стены – не обойти, не перелезть. Крепость.

"Мой дом – моя крепость, - подумал человек. – Только это не мой дом, а, значит, и крепость не моя. Ну, что ж, не такие крепости пили…".

Человек снова посмотрел на часы. Лишний раз убедившись, что часов нет, отряхнулся и пошёл вправо, обходя эту стену чужой крепости.

Позади прошелестела машина, впереди юркнули в какую-то щель в стене две кошки, кажется, обе чёрные.

"Пошли искать свою тёмную комнату, - догадался человек, и сам себе заявил. – Глупо искать чёрную кошку в тёмной комнате, особенно, если её нет, комнаты-то. Вот они её и ищут, свою тёмную комнату, в которой их потом можно будет найти".

Поиски тёмной комнаты он решил оставить кошкам. Сам он искал что-то другое. Правда, не знал, что именно, но, кто ищет, тот, как известно, обрящет. Он опять, чисто автоматически, поднёс к лицу левое запястье, и рассмеялся.

- Времени нет! – крикнул он вслед кошкам.

- Не ори, дурак! – раздалось в ответ.

- Я не дурак, - крикнул он своему невидимому собеседнику, - я – чудотворец!

- Чудило ты гороховое, - ответил невидимый собеседник, появляясь из лёгкой дымки утреннего тумана, спешившего рассеяться. Став видимым, собеседник оказался молодым небритым парнем в кофте с капюшоном, джинсах и кроссовках. – Закурить есть?

- Нет, - неуверенно ответил человек, пытаясь вспомнить, что такое "закурить".

Похоже, собеседник уловил неуверенность в его голосе.

- А проверю? – спросил он.

- А проверь, - с лёгкостью, удивившей собеседника, ответил человек.

Лицо парня имело зеленоватый оттенок, и человек догадался, что эта зеленоватость как-то связана со странной потребностью "закурить".

Парень некоторое время смотрел на человека, при этом лицо его постепенно приобретало более естественный цвет, потом махнул рукой, видимо решив, что никакого "закурить" он не дождётся, даже если проверит.

- Ладно, вали отсюда, чудило.

- Я не чудило, я чудотворец, - не согласился человек.

- Я сказал – чудило, значит, чудило, - уверенно заявил парень.

- А что это значит?

Однако, парень ничего не ответил, он только лениво сделал шаг вперёд и лягнул ногой в кроссовке в голову человеку. После этого так же лениво сплюнул сквозь зубы и ушёл. Должно быть, искать своё "закурить".

Человек некоторое время просто лежал, пытаясь осознать происшедшее. Ничего хорошего на ум не приходило, впрочем, и плохого тоже.

"Значит, я ещё и чудило, - решил он, соглашаясь с убедительным доводом парня. – А он кто?".

- А ты кто такой? – крикнул он вслед уходящему, вставая и отряхиваясь.

Дальнейшее он помнил с трудом. Повернувшееся к нему, резко позеленевшее лицо, искажённый, брызгающий слюной рот, воспалённые глаза, мелькание рук и ног, рифленые подошвы ещё довольно-таки целых кроссовок, жуткая боль во всём теле, грязь во рту. Это то, что он помнил с трудом. Остальное он не помнил, причём, не помнил без всякого труда.

"Это, наверное, хорошо, что я ничего не помню", – подумал он потом, когда снова начал думать. Впрочем, хорошо ему не было, даже наоборот.

Не было, впрочем, поблизости и любителя "закурить". Были какие-то другие люди, глядящие на него с брезгливым любопытством и не спешащие расходиться. Лица у всех были молодые и тоже зеленоватые. Или это показалось?

- Закурить есть? – спросил он, не спеша подниматься. И добавил на всякий случай. – А-то проверю.

Ответом был довольный хохот, будто именно этого от него и ждали.

- На, - сказал один из зрителей, протягивая ему бумажную трубочку, набитую какой-то сухой травой.

Человек немного растерялся, но парень сунул ему трубочку в губы, а следом поднес горящую спичку. То, что это была именно спичка, человек понял сам. Когда пламя было у конца бумажной трубочки, он непроизвольно вдохнул. Кончик трубочки начал тлеть, вместе со вздохом в лёгкие потянулся дым. Человек судорожно вздохнул ещё раз и закашлялся.

- Зря ты с Дэном связался, - сказал парень, давший ему закурить. – Он у нас дикий, вот и дал тебе прикурить. Его ломает со вчерашнего дня, а тут ты…

Человек не знал, что больше удивило его в словах парня – "дикость" Дэна, которого ломает, странное несоответствие между понятиями "дать закурить" в исполнении его теперешнего собеседника и "дать прикурить" в исполнении "дикого" Дэна, или то, что парень назвал день "вчерашним".

Человек глянул на левое запястье, и даже показал его парню, как бы желая объяснить тому абсурдность его слов про "вчерашний" день.

- Времени нет, - сказал он, для верности показывая на пустое запястье. Но его, похоже не поняли.

- Дэн что ли забрал? Хорошие хоть были часы?

Человек попытался вспомнить, были ли у него хорошие часы. Вспоминалось что-то тёплое и мягкое, и ещё – слово "мама", тоже тёплое и мягкое. Да, у него были хорошие часы. Так он и сказал. На что парень ответил, что Дэн их ему теперь не вернёт. Было даже обидно и не понятно, как мог этот Дэн забрать у него хорошие часы? А ещё пришла другая мысль – если в этом городе нет времени, то где же оно? Неужели, всё забрал Дикий Дэн?

- Ты кто? – спросил человек у парня, давшего ему закурить.

- Я Олег. Для просвещенных - Вещий, для тупиц, которых здесь не мало – просто Олег.

- Ладно, Олег, хорош прикалываться, пошли, - позвала одна из зрительниц, давно уже рассматривавшая чудотворца, как он решил себя называть, со странным любопытством. Всего зрительниц было три или четыре. Две были в коротких юбках и куртках, третья, та, что позвала Олега, в джинсах, куртке с большущими пуговицами, выглядывающим из-под неё длинном свитере и кроссовках. А та, которая "или четвёртая", с одинаковым успехом могла оказаться как зрительницей, так и зрителем, потому что одета была в куртку, застегнутую на "молнию", джинсы, обычные здесь кроссовки, а ещё у неё (него?) была короткая стрижка и среднеполая мордашка то ли девчонки, то ли милашки-парня. Присутствовала ещё и пара очевидных зрителей, чьи небритые пару дней физиономии спутать с женскими мордашками было довольно трудно.

- Скажи мне, Вещий Олег, - спросил человек, кивая в сторону заговорившей зрительницы, - она что, из тупиц, которых здесь немало? Почему для неё ты - просто Олег?

Олег и прочие захохотали, только сама "тупица" насупилась, и с гордым презрением отвернулась от невежды.

- Знаешь, друг, боюсь, что всё это "немало" сейчас ограничивается твоей скромной персоной с разбитым лицом, в связи с чем только тебя и можно простить. А это не тупицы, это мои друзья. Тупицами они бывают только тогда, когда сами этого хотят.

- Ладно, Олег, хорош тупить, - дернула Вещего за рукав зрительница, которую чудотворец по незнанию назвал тупицей, что ему простительно только в виду его разбитого лица.

Олег дружески хлопнул чудотворца по плечу.

- Ты приходи сюда ещё, чудак. С тобой может быть весело.

- Я не чудак, я чудотворец, - ответил человек. Вещий Олег ему почему-то понравился. Человек не знал, какие ещё здесь бывают люди, но в лице Олега не было той зелени, что была у Дикого Дэна, и даже у парочки из присутствующих "зрителей".

- И что же ты чудотворишь? – спросил с искренним интересом Олег.

Однако, человек не успел ответить – сигарета (он сам не знал, откуда и когда всплыло это название) дотлела почти до конца и обожгла ему пальцы. От неожиданности он вскрикнул и присел, пряча руку меж колен. Зрители засмеялись, и дальше, как в белом танце – дамы увели кавалеров. Вскоре рядом никого не было. Чем не чудо?

Человек остался снова один. Он огляделся. Вокруг начали появляться люди, звуки, движения. Мир задвигался, задёргался, забился в судороге обыденной жизни. Человек даже не стал подносить к лицу левую руку, он уже и без того помнил, что времени нет. И был где-то Дикий Дэн, который уже не отдаст ему его хорошие часы.

Жизнь города походила на агонию – тело деёргается, всё ещё делая вид, что живёт, но уже некоторое время только делая вид. И этот деланный вид был не из самых приятных. Это был какой-то новый вид, может, только потому и неприятный, что непривычен он, этот новый вид, новый виток эволюции. Что это – тупик или вершина творения? Вершина ведь тоже тупик, потому что дальше уже некуда – вершина…

Человек огляделся. Вокруг стояли пятиэтажки. Ни одного дома выше этого верхнего рубежа не было. Будто кто-то запретил, чтобы не вознеслись, не превысили, не достигли… Вершина, и дальше уже нельзя. Да и времени, опять же, нет. Или есть, но остановилось отдохнуть по дороге сюда. Остановилось где-то у самого края, боясь сделать шаг, ступить, сглупить… Время боялось войти в этот городок. Разве что кто подтолкнёт посильнее… Хотя, ладно.

- Что ж, тогда я сам, - сказал человек. – Без времени.

И он пошёл вперёд. Он всю жизнь шёл, не останавливаясь, не прося отдыха.

- Ведь я же не время, - произнёс он. – Ведь я же есть!

Остановившись, он долго смотрел перед собой.

- Ведь я же есть… Ведь я же есть хочу! – заявил он уверенно и так же уверенно зашагал дальше. Он хотел есть.

***

- Чего ты хочешь, урод? – спросил здоровенный, хамоватой наружности мужик, стоявший у двери какого-то бара на центральной улице. Улиц в городе было не особенно много, центров тоже, а эта шла через весь центр и звалась именем великого и бородатого, как анекдот, теоретика коммунизма, про которого доподлинно известно, что был он карлом, то есть человеком роста небольшого, но великого ума. Был он известен ещё и своим чуть менее бородатым нахлебником и последователем, а также книгой об основных правилах заколачивания денег. Ходили слухи, что после смерти карла поспешили сжечь и развеять по ветру над одной из рек – дабы зараза не распространялась, но было уже поздно, и развитая им теория пустила прочные корни в практику. Похож был карла, если верить многочисленным портретам и просто изображениям, на Деда Мороза, каким его рисуют те, кто Деда Мороза никогда не видел. Впрочем, речь сейчас не о нём, а о том, что чудотворец забрёл на улицу, носящую это имя – Карла Маркса.

- Чего ты хочешь, урод? – ещё раз спросил мужик хамоватой наружности у чудотворца. Был этот мужик лыс, как колено, в отличие от великого теоретика, имя которого носила улица, а лицо его, что называется, просило кирпича. Больно выразительное было лицо, на нём будто бы написано было: "Только дайте мне кирпич, и я вам покажу…". Однако, чудотворец, если и умел когда-то, то не до конца ещё вспомнил умение читать по лицу, а потому желание кирпича он не уловил, и на заданный вопрос ответил со всей искренностью.

- Я есть хочу.

- А я уже поел, и хочу кое-чего другого, - заржал рожа кирпичом. – Может, не дадим друг другу умереть?

- А тебе так плохо? – сочувственно спросил чудотворец. – Я бы помог, ты только скажи…

С мужиком случилось что-то странное. На сочувственное "ты только скажи" он, напротив, потерял дар речи. Лицо, просившее кирпича, казалось, само стало кирпичом – и цветом, и формой.

"Какие всё же странные лица в этом городе, - успел удивиться чудотворец до того, как мужик ударил его первый раз, - зелёные, красные, даже человеческие…".

Через несколько секунд лицо самого чудотворца на человеческое не походило, скорее можно было подумать, что походили по нему, причём, ходившие были многочисленны и тяжеловесны. Те же слоны, к примеру.

Прикасаться к лицу ужасно не хотелось. Но, что самое странное – меньше хотелось есть. Поэтому на вопрос морды кирпичом, не хочет ли он ещё, чудотворец искренне ответил: "Шпащибо".

Мимо шли четверо в странных серых костюмах и кепках с бляхами, на поясах у них болтались какие-то предметы, в руках было то, что явно было дубинками – в предназначении этих чёрных гнущихся палок сомневаться не приходилось. Парни были молодые, любопытные, поэтому, наверное, и спросили у морды кирпичом, что же здесь происходит.

- Да всё нормально, пацаны, мы сами разберёмся, - удовлетворил мужик их мальчишеское любопытство. Удовлетворённые его ответом, парни в сером спокойно пошли дальше, осторожно обойдя лежащего на асфальте чудотворца.

Не хотелось не только прикасаться к лицу, но и поднимать это самое лицо от серой плоскости асфальта, такого холодного и приятного… Но морда кирпичом настоятельно убеждал, что подняться всё-таки надо, а валяться надо в другом, более подходящем месте. После третьего пинка чудотворец поднялся и отправился искать место более подходящее, где валяться можно. В то, что оставалось от головы, лезла странная мысль, что ещё немного, и можно будет упасть и уже больше не подняться никогда.

Никогда… Никогда – это когда, которого нет. Время, которое стоит. Нет времени…

Мимо проскользнул деревянный забор какого-то облезло-зелёного цвета, несколько таких же лиц. Потом лица пропали, остался только забор.

- Я есть хочу, - шевельнул губами чудотворец.

И стало, как он хотел. И было это хорошо. И хорошо, что это было. Просто чудо, как хорошо. Просто чудо.

К чудотворцу подошла кошка, некоторое время привычно затравленным взглядом изучала его, но потом всё же приблизилась вплотную и стала доверчиво тереться об ноги.

- На, - сказал он, давая кошке то, что ел сам. Он не знал точно, что это, но кошке понравилось. Это было, похоже, именно то, что ей было нужно сейчас. Ему тоже было нужно сейчас – краткий миг между до и после, но не замерший, а бегущий. Ему было нужно время. А его не было. Ни его, ни времени не было – они не могли друг без друга…

Сытая кошка гоняла что-то в осыпавшихся на землю листьях, которые с одинаковым успехом могли опасть и сегодня, и вчера, и год назад, и даже год вперёд. Они не были ни осенними, ни весенними, ни прошлогодними – они были просто опавшими.

Чудотворец протянул руку к тому, чем играла кошка, а та, кажется, даже подтолкнула к нему свою забаву.

Забавой оказались часы. Из жёлтого и блестящего металла, с крышкой, с порванной цепочкой, с портретом внутри. И с тремя стрелками, дружно застрявшими на "шестёрке". Чудотворец долго смотрел на циферблат, не спеша поднять часы с земли. Кошка, которой его нерешительность надоела, внезапно дико взвизгнула, царапнула по запястью левой руки, которой он упирался в прелую листву. Из пореза выглянул страшный глаз циферблата с бешено бегущими друг за другом стрелками…

Чудотворец мотнул головой. Кошка по-прежнему сидела рядом, с рукой всё было в порядке – ни пореза, ни, тем более, глаза циферблата не было и в помине. А из-под листьев выглядывал другой, вполне нормальный циферблат, стрелки на котором дружно замерли на "шестёрке".

"Число зверя?" – догадался чудотворец. Кошка задумчиво кивнула и пошла своей дорогой, как ходят все кошки, если верить Киплингу – сама по себе. Человек позавидовал ей – он так не мог, чтобы сам по себе. У него были какие-то дела, и не было времени.

Он поднял часы и сунул их в карман, потом поднялся сам. С трёх сторон на него сердито поблескивали окнами пятиэтажки, а сзади был забор облезло-зелёного цвета.

- Интересно, есть здесь хоть один дом выше пяти этажей? – вслух поинтересовался чудотворец.

- Ты шутишь? – ответил кто-то. – Выше пяти этажей! Это прикинь, какой облом на них подниматься!

Говоривший был одного с забором облезло-зелёного цвета, и, похоже, был здесь довольно давно. Наверно, с того самого времени, как поставили этот забор – так уж он на него походил.

- Но ведь другие же поднимаются!

- Только никому об этом не говори здесь, - шепнул доверительно зелёный. – Выше крыши у нас лезть не принято. Кое-кто пробовал, так у тех крыша давно уже съехала. Отсюда только вниз.

- На два метра под землю? – проявил чудеса сообразительности чудотворец.

Зелёный засмеялся.

- Да ты шутник! Два метра! Нет, дружище, копай глубже. И бросай дальше, как здесь говорят. Вот ведь, где собака зарыта! Не копай другому яму – сам в неё попадёшь. Вот мы все и попали. И сами, и те, для кого рыли. И из этой ямы нас теперь бульдозером не вытянешь – пять этажей и амба! Рождённый ползать тоже ведь летает по-своему, правда, очень низко – так, что землю задевает всё время. Это яма, дружище. И, по-моему, эта яма помойная…

Голос зелёного звучал всё тише и тише, пока сам зелёный не слился с забором до полной неотличимости. Чудотворец недоуменно провёл рукой по забору, где только что был его собеседник, вогнал себе занозу, отдёрнул руку и поспешил обойти забор, чтобы снова выйти на центральную улицу. Зелёного за забором не было, но через дорогу стоял в дверях бара морда кирпичом, поэтому чудотворец поспешно отвернулся и пошёл налево, туда, где стоял памятник человеку с протянутой рукой.

Глава 2

- Ты сегодня дежуришь? – спросил, входя в мой кабинет, гаишник. Хотя, вообще-то, он был ГИБДДэшник, потому что с некоторых пор ГАИ, как государственная автомобильная инспекция осталась в прошлом, уступив своё место новому образованию со звучным до безобразия именем – ГИБДД. Государственная инспекция безопасности дорожного движения. Гибэдэдэ, одним словом. Дал же бог фамилию… Друг познаётся в гибедеде. Гибедеде наша не попадала. И т.д., и т.п., и гибэдэдэ. Продолжать можно бесконечно.

Вопрос гибэдэ…, гаишника, в общем, вызвал у меня неприятное чувство, что сейчас придётся куда-то ехать, так как дежурил действительно я. На его чисто риторический вопрос я поэтому отвечать не стал.

- Что там у вас? – спросил вместо этого, предчувствуя, что, скорее всего, то, что сейчас у них там, скоро будет у меня здесь.

- Дорожное на въезде. Мужика переехали…

- Вы? – спрашиваю даже с некоторой неуместной надеждой в голосе. Если они, то есть сами гибэдэ… дэ… и так далее, переехали этого самого мужика, то выезжать надо будет кому-нибудь из прокурорской братии. Всё, что совершают сотрудники внутренних органов – подследственность прокуратуры. Но гибэитэдэитэпэшник зарубил мою надежду на корню.

- Да нет, - ответил гдебыгэгэшник.

Больше всего на свете обожаю этот ответ – про "да нет". Удивительное сочетание, почти как инь-янь. Но всегда и всем понятно, что имеется в виду.

- Так да или нет? – спрашиваю, чтобы хоть что-нибудь спросить, отлично понимая, что нет. Но он всё-таки уточнил:

- Да!

- И где сейчас мужик?

- Там!

У меня внутри похолодело.

- Насмерть, что ли?

- Ну, да.

"Сам ты нуда", - подумал я, натягивая куртку и собирая папку. Зануда чёртов. Надо же! Первое дежурство после отпуска – и на тебе! И так не люблю дорожные, а тут ещё и со смертельным исходом.

Посмотрел на часы, выходя из кабинета – 9.10. Неплохое начало для дежурства.

- Эксперта будем брать? – спросил гибельвдэтэпэшник.

- Спрашиваешь! Будем, конечно! Только желательно взять живым!

Всплеск моего остроумия оценён не был, и на том спасибо – не стоил он того, всплеск этот. Даже не всплеск, а так – рябь какая-то. Или, зыбь? Всё время хочу посмотреть в словаре, какая разница между рябью и зыбью, и всё время забываю. Так и хочу всё время – до сих пор. Хотеть не вредно.

Эксперта мы взяли живым – тут обошлось без эксцессов и смертельных исходов. В самом деле, зачем нам мёртвый эксперт?

- Поехали, Венера.

Венера – это у неё имя такое. Что значит – у кого? У эксперта, понятно. Я сам сначала не поверил, а вот – на тебе! Она на самом деле Венера – по паспорту, и это не я придумал. Не знаю уж, выходила ли она из пены морской, но дама в общении приятная.

- Что там у вас? – спросила она у нас.

- У нас тело, душа моя Венера, - отвечаем я ей. – Так что прихвати фотоаппарат, будем карму фотографировать и определять границы астрального тела.

- Может, подождёте, пока Игорь вернётся? – с надеждой спрашивает богиня химической экспертизы, думая отмазаться от свидания с выходцами с того света. Или, с выходцем на тот свет? Да какая разница – всё равно ничего у неё из этого не получилось.

- Поехали, поехали, время зря теряем. Человек там лежит, ждёт пока ты его сфотографируешь, а ты тут… Поехали, в общем.

Сказав это, я снова посмотрел на часы. Дурацкая такая есть у меня привычка – смотреть на часы, когда волнуюсь, или если происходит что-то, что действует мне на нервы. Как сейчас, например, когда надо было ехать на дорожное происшествие со смертельным исходом. Часы, чтобы я особенно не волновался, показали мне "09.17", и мы поехали на место происшествия – я с часами, Венера с фотоаппаратом, и гибэдадудидодэшник со всеми нами. А куда ж мы без него на его машине поедем? Вот ему и пришлось – с нами.

Место было родное и знакомое – я сам жил недалеко. Тело мирно расположилось возле знака, отмечающего начало населённого пункта. Тело мне это сразу не понравилось. Да и с чего бы оно должно было понравиться мне? Мало того, что мужик, так ещё и мёртвый. Нет, явно не в моём вкусе.

- А кто его сбил? – спросил я.

- А кто его знает! – ответили мне.

Каков вопрос, таков ответ.

- К чему привязывать будем? – спрашиваю. – К заправке, вроде, ближе, но лучше всё-таки к дому. Да! Понятых мне найди каких-нибудь.

Впрочем, понятые не были проблемой – желающих поглазеть на мёртвого мужика оказалось хоть отбавляй – как мухи налетели. Пожалуй, единственными людьми, у которых это зрелище не вызывало восторга, были я и те, с кем я сюда приехал. Причём, мои чувства к происходящему были от восторга максимально далеки. Хорошенькое начало нового рабочего года. Только вышел из отпуска, первое дежурство, и – на тебе! Что ж, тебе, мужик, дома не сиделось?

- Щёлкни его, божественная, - попросил я Венеру и начал составлять протокол осмотра места происшествия.

- По носу? - пошутила пеннорождённная. Мы переглянулись и дружно поморщились. Любое ёрничанье было неуместно, но почему-то так и тянуло нести чушь. Наверное, потому, что смерть - это слишком серьёзно.

- Мужчина, - говорю я одному из зевак, пока богиня экспертизы порхает над павшим, подобная валькирии, так и норовящей утянуть героя в Валгаллу. – Подойдите, понятым у меня будете.

- Так я ж не видел ничего, - пытается отмазаться от выполнения своего гражданского долга жертва милицейского произвола. Убедить человека стать из просто человека понятым, всегда сложно. Но необходимо. Так что, приступим.

- Но сейчас-то видите?

- Что? – делает вид, что ничего не понимает потенциальный понятой.

- Меня вы видите? – начинаю я закипать, и радуюсь при этом, что опоздал на заступление на дежурство и не успел получить свой табельный пистолет, а то трупов здесь могло бы быть два. Вторым был бы я, застрелившийся от тоски и безысходности. Впрочем, всё было не так уж плохо. Минуты через две уговоров жертва – я имею в виду этого дядю, которого выбрал себе в понятые, а не мертвеца на дороге – готов был подписаться под чем угодно, лишь бы я от него отстал. Что он и сделал, подписав мне чистые листы протокола осмотра места происшествия – заполню я их в более спокойной обстановке, пока же всё на черновички набросаю, которые потом легко можно свершить с фотографиями. Всегда удивляло, зачем нужны крайне не заинтересованные в участии поднятые, если давно уже изобрели фото- и видеосъёмку.

Пока я уламывал одного понятого, остальные зеваки, видя, какая суровая судьба им грозит, потихоньку рассосались. Хотя, одного я ещё успел поймать.

- Стой, - кричу, - понятым будешь! Лет сколько полных?

- Двадцать, - искренне отвечает очередная жертва, не подозревая, что назови он семнадцать, мне пришлось бы ему поверить, и, более того, отпустить. Но он этого, к счастью, не знает. Двадцать, значит, двадцать.

- Я бы тебе столько не дал, - плотоядно ухмыляясь, бормочу себе под нос и быстренько вписываю его ФИО и адрес в протокол. – Максимум, на что можешь рассчитывать – от двух до шести. За бессовестную кражу моего времени.

Жертва заметно бледнеет и явно готовится совершить попытку к бегству.

- Ладно, - проявляю я великодушие и пренебрежение строгими в своей нелепости процессуальным нормами. - Расписывайся и свободен.

Парень расписывается и совсем уже собирается уходить.

- Постой, - говорю. – Дядьку того видишь? – и киваю в сторону маячащего ещё поблизости второго понятого.

- Ну? – недоуменно вопрошает жертва.

Я сурово смотрю на него, потом на протокол, где их подписи стоят в интимной, прямо-таки, близости, показываю протокол ему, после чего торжественно провозглашаю:

- Объявляю вас мужем и женой! Пойди, поцелуй супруга.

В это время к месту подъезжает машина моего непосредственного начальника и издает клаксоном первые такты марша Мендельсона. Мне становится смешно, жертва спешит скрыться с моих глаз, мой начальник спешит не выпустить из поля зрения меня… В общем, сейчас начнётся.

- Ну, и что тут у вас? – спрашивает начальник.

- У нас тут вот, - отвечаю и тычу ручкой в сторону неподвижного тела у края дороги. – Местом осмотра является въезд в город Гуково со стороны посёлка шахты… не помню, как она называется. Осмотр производится при естественном дневном освещении, в сухую, ясную погоду. Проезжая часть имеет асфальтовое покрытие, на котором чётко виден тормозной путь. Длина тормозного пути… Сколько там? – кричу я гигибэдэшнику, возящемуся с рулеткой. Он не отвечает, поэтому я продолжаю, не дождавшись результатов замера. – На расстоянии примерно 20 метров от автозаправочной станции, расположенной справа от дороги, если смотреть со стороны посёлка шахты Гуковская, на расстоянии примерно 200 метров от ближайшего к месту происшествия дома № 64 по улице, носящей имя великого русского писателя…

- Ты бы это всё записывал, вместо того, чтобы языком зря болтать передо мной. Кто этот мужик? – кивает он на тело.

- Объект признаков жизни на момент приезда на место происшествия не подаёт, признаки пола скрыты под верхней одеждой. На задаваемые вопросы объект отвечать категорически отказывается, лежит лицом вниз на сухом асфальтовом покрытии на расстоянии полуметра от края проезжей части, не отмеченного бордюрным камнем. Лежит он у левой стороны проезжей части, если, конечно, смотреть со стороны всё того дома № 64 по улице имени великого русского писателя…

- Понятно. И что дальше?

- Будем решать вопрос об аресте и активно использовать статью сто двадцать вторую уголовно-процессуального кодекса, как советует нам на каждом разводе начальник отдела подполковник Некорень. Кинем тело в камеру, пусть полежит, подумает, авось расколется, во всём признается…

- Хорош болтать!

Судя по тону начальника, болтать и впрямь было хорош. Пора за работу. Поэтому я безропотно отправляюсь к телу, чтобы должным образом привязать его на схеме.

- Ну, и кто виноват? – спрашивает мне в спину начальник, и мне становится смешно. Кто виноват…

- Что смешного? – возмущенно орёт мой начальник.

- Просто мы находимся в начале улицы, носящей имя великого русского писателя Герцена, который был любителем задавать современникам и потомкам этот самый вопрос: кто виноват?..

Осмотр продолжался в спокойной дружеской обстановке, и, в принципе, ничего не дал. Какой-то чудовищной длины тормозной путь – чёткие чёрные следы на асфальте – говорил о том, что водитель явно был русским и, потому, любил быструю езду. При этом ехал, похоже, на броневике, а то и на танке, потому что никаких осколков, обломков, осыпей стекла или краски, которые могли бы помочь установить цвет, форму, а то и модель транспортного средства, на котором он предпочитал получать удовольствие от быстрой езды, обнаружено на месте происшествия не было.

Осматривать самого мужика, холодное тело которого у меня лично никаких тёплых чувств не вызывало, я начал в самом конце. Можно сказать, что с конца начал. Тьфу! Что это я несу?

Тело имело место лежать лицом в асфальт, явно рассчитывая по запаху найти виновника своей безвременной кончины. Это был первый мой дорожный труп за недолгую, пока всего трёхлетнюю карьеру следователя. То есть, труп, конечно, был не мой, то есть не было у меня никаких трупов, то есть… Тпр-р-ру! Стоп! Сначала. Сейчас соберусь с мыслями… Начали.

Труп представлял собой мужчину… Не так. Представлял из себя… Нет, это положительно выводит меня из себя! Повезло, называется – первый труп. Хорошо, что мы с ними почти не сталкиваемся, кроме очень редких дорожных с таким вот смертельным исходом. А так, с трупами общается в основном прокуратура. Ну, и бог с ними.

Мужчина среднего возраста, среднего роста, среднего веса, среднего телосложения. Родинок, шрамов, татуировок нет. На лице – выражение крайнего удивления, в карманах пусто, на левой руке – часы… Стоп.

Часы механические, без указания производителя, марки, серийного номера. Стеклянная крышка на циферблате треснута, время остановилось на… Время для него остановилось навсегда, а вот все стрелки стоят внизу, на "шестёрке" то есть.

Состояние часов позволяет сделать предположение, что они остановились от удара о твёрдую поверхность, возможно, об асфальтное покрытие проезжей части, и произошло это то ли в полшестого, то ли в полседьмого – в зависимости от того, в какую сторону была отклонена часовая стрелка, когда часы ходили. Когда вместе с ними ходил этот мужик, когда он дышал, говорил, думал. А сейчас вот лежит он здесь с разбитыми часами на руке, не дышит, ни одной мысли у него в голове, и слова из него клещами не вытянешь.

- Кто ты? – спросил я у него, когда тело грузили в машину. Он, естественно, не ответил.

Я смотрел на часы, которые, согласно записи в протоколе, были "изъяты и упакованы в прозрачный полиэтиленовый пакет, горловина которого обвязана нитью белого цвета, концы которой оклеены биркой из бумаги белого цвета, на которой указаны дата и место изъятия и стоят подписи изымавшего и понятых". Ага, ищи теперь этих понятых. А придётся поискать, не самому же за них на бирке расписываться. Хотя, там такие подписи - закорючки... С трудом подавляю в себе желание черкануть автографы за преждевременно отпущенных понятых. Благо, живут они неподалёку.

Ладно, чёрт с ними, с понятыми, бог с ним, с трупом. И беда мне с вами со всеми. Заканчиваем осмотр, едем в отдел, пишем поручение провести подробные подворный и поквартирный обход, с целью опроса жильцов на предмет установления свидетелей и очевидцев…

Странное место здесь всё-таки – край города, самое начало улицы Герцена. Самый первый дом на этой улице носит номер 64. И дальше – по возрастающей – 66, 68… А где же 62 и 60? Не говоря уже о домах номер два и раз. Степь да степь кругом на восток от дома № 64 по улице Герцена – будто кто кусок отрезал. Правда, был тут со мной однажды случай, но я и сам в него с трудом верю. Я с трудом верю, а больше мы об этом никому не рассказываем – ни я, ни труд. Потому что не поверит никто. И вам не расскажу. Разве что, позже… А пока мне в отдел пора. Работа, знаете ли.

Дальше была рутина – возбудить дело, написать поручение установить машину и водителя, назначить медицинскую экспертизу для установления причин смерти. Может, его сначала отравили? Тогда пульнуть дело в прокуратуру. И тело вместе с ним. Поручение установить личность пострадавшего, который не позаботился о том, чтобы хоть как-то облегчить нам эту задачу. Ну, объявление дать в местные средства массовой информации вместе с посмертной фотографией и просьбой откликнуться тех, кому хоть что-нибудь известно… Рутина, одним словом.

Часы, упакованные, согласно протоколу, в прозрачный полиэтиленовый пакет, никуда пока упакованы не были, а лежат себе тихо, мирно передо мной на столе, смотрят на меня разбитым циферблатом. Ну, и я на них смотрю.

И время остановилось.

Лирическое отступление, или Глава из прошлого (без номера)

Когда-то, ещё в далеком детстве случай со мной был – тот самый, о котором я никому не рассказывал, потому что верили в него только мы с трудом. У меня вообще несколько таких случаев было, но начну с этого, раз уж о нём первом вспомнил. Дело было так.

Проснулся я как обычно – с жутким желанием поспать ещё. Чему, кстати, ничто не мешало – каникулы были… Ох ты! Так я тогда ещё в школе учился? Давно же это было…

Ну, так вот, просыпаюсь, ничто не мешает поспать по-человечески – каникулы всё-таки, причём, летние. Но я в то время бегал по утрам. В то самое время, когда просыпался – около половины шестого утра.

Живу я недалеко от края города. И вот бегу я себе бодрой рысью в направлении начала улицы, носящей имя великого русского… Ну, вы знаете. Бегаю я обычно до первого дома, который на самом деле шестьдесят четвертый, от него поворачиваю направо и бегу до второй, если считать от города лесополосы. Вот тут-то всё и началось.

Бегу в сторону крайнего дома, чтобы от его угла направо, а крайнего всё нет и нет. Я сначала внимания не обратил – спал почти на бегу, но потом что-то меня отвлекло от самосозерцания, потому что я заметил краем глаза что-то, что быть не должно, но что – пока не понимаю. Поворачивать назад неохота, думаю, что разберусь на обратном пути. Так и бегу дальше. Потом в конце, то есть в начале улицы поворачиваю, наконец, направо и – до второй посадки. Потом той же дорогой обратно.

Только чувствую, что устал больше обычного и бегу, вроде дольше обычного. Бегу обратно, уже по Герцена, смотрю на дома, которые теперь справа, и не смотрю на посадку и огороды, которые теперь слева. Бегу, бегу, смотрю вправо, и становится мне нехорошо, потому что вижу я номера на жестяных табличках на стенах похожих друг на друга пятиэтажек, мимо которых я шевелю ногами. А на табличках – 38, 40, 42… 58, 60…

И вдруг сзади – топот и сопот, будто здоровенная собака бежит за мной и громко так дышит. Я подобные звуки уже слыхал раз за пару лет до того дня – у соседей взбесился кавказец – здоровенная такая псина - и сбежал, а потом я однажды встретил его на пустой улице – глаза красные, пена у рта… У него, в смысле. Я таким же домой прибежал тогда – с глазами и пеной, а на следующий день узнал, что кавказца пристрелили, когда он кого-то чуть не насмерть загрыз. Но топот этот с дыханием на всю жизнь хорошо запомнил – плохое вообще хорошо запоминается.

И теперь эти топот и сопот снова были позади меня, и оглядываться не было ни времени, ни желания. Вот это был бег! Как пролетели мимо 60, 62 и 64, я не заметил даже – а дома восьмиподъездные, так что расстояние – ого-го! А потом слышу – сзади тишина, и только эхо моих собственных шагов. Я оглянулся – пусто на улице, а за шестьдесят четвертым домом – степь да степь. Никаких тебе 38, 40, 42, и даже 62 нет. Потому что крайний дом – 64. Только по полю, возле самого горизонта какое-то пятнышко – на собаку здоровенную похоже, да только очень уж далеко…

Вот такой вот случай был. Я тогда домой вернулся – глаза, как и положено, красные, пена у рта. Кое-как обмылся и под одеяло. Проспал сутки почти – на следующее утро проснулся как обычно – с жутким желанием поспать ещё. Чему, кстати, ничто не мешало – каникулы были.

В общем, с тех пор я по утрам не бегаю, хотя и не уверен до конца, что всё это было на самом деле – может, мне это утро и пробежка просто приснились? Ведь проснулся я после этого снова утром, а какой тогда день был – кто ж на каникулах помнит о днях недели? Вот я и не уверен. И по утрам больше не бегаю. К тому же ещё один случай был… Впрочем, об этом потом.

Глава 2 (да-да, снова она)

К чему я, кстати, вообще про всё это вспомнил? Ах, да! Мужичка же прямо напротив дома шестьдесят четыре и переехали – у знака с названием города, там, где я поворачивал направо, чтобы добежать до второй посадки…

- Что там у тебя?

Это мой сосед по кабинету. Напарник, можно сказать.

- Труп, - говорю, - у меня. Мужика кто-то переехал, вот только часы от него и остались, - киваю я на стол перед собой.

Сосед глядит внимательно на часы, потом ещё внимательнее – на меня. После берёт со стола часы, переворачивает и читает вслух мою фамилию с инициалами и указание на то, что подарены мне эти часы в честь успешного окончания РВШ МВД РФ, она же высшая школа МВД города Ростова-на-Дону.

- Что? – не понимаю я и выхватываю у него часы. Мои часы. С дарственной надписью от любимой школы. Я ещё зачем-то ощупываю кисть левой руки, где этим часам полагалось бы, по моим расчётам, находиться. Там пусто, хотя я точно помню, что часы не снимал – привычка со времён обучения в этой самой школе, я часы даже на ночь не снимаю.

И всё же.

На руке бледная полоска незагорелой кожи и там же какая-то царапинка. Часов моих нет. Точнее, мои-то вот они, в руке у меня, с дарственной надписью, и всё как полагается. Только стоят. А те, другие, которые согласно записи в протоколе осмотра места происшествия, упакованы в прозрачный полиэтиленовый пакет, не стоят. И не лежат. И не сидят. Нет их, одним словом.

Потом я часа полтора перерывал весь кабинет. Часов так и не нашёл. И мои не пошли, не смотря на все мои попытки их завести. Остановилось время.

Глава 3

Было в этом городе что-то… И чего-то не было. Чудотворец не мог понять, что же именно было, а что нет. Был ли этот зелёный у забора? Или здесь были только морды кирпичом? Чудотворцу сделалось грустно от таких мыслей, но других мыслей у него не было, и от этого ему стало ещё более грустно.

Сзади взвизгнули тормоза, раздался гудок – и чудотворец замер, не смея обернуться – слишком неприятным было воспоминание о том, как он попал в этот город.

Визг и гудение умолкли, и несколько минут позади замершего на месте чудотворца стояла предгрозовая тишина. А потом был удар грома. От удара у чудотворца подкосились колени, и заболела шея, от грома же заложило уши, и он попытался втянуть голову как можно глубже в плечи.

- Какого ты тут выставился, урод? – громыхал гром. Вслед за ударами грома из глаз чудотворца сыпались молнии, но повернуться лицом к грозе он так и не решался. – Ты меня посадить хочешь, сука? – неистовствовал гром. – У меня что, других дел нет?

Чудотворец не знал, есть ли у громыхавшего грома другие дела, поэтому предпочитал молчать. Дела, видимо, всё-таки были, потому что после пяти-шести ударов гром стих, и, со словами "у меня ещё дел куча, а то бы я тебя…", убрался за горизонт.

Поднявшись на ноги, чудотворец внимательно осмотрел себя. Зрелище не вызвало каких-то особенных впечатлений. Наверное, именно поэтому проходившие мимо парни в сером, с чёрными дубинками в руках и со служебным долгом на лицах не стали обращать на него особого внимания. Что тут особенного-то? Ну, мужик побитый – мало ли их тут таких?

- Мужчина, вам плохо? – спросила какая-то женщина, заглядывая ему в лицо с таким выражением на своём, будто от его ответа зависели её собственные жизнь и смерть.

- Нет, мне хорошо, - соврал он. Но женщина охотно поверила этой явной лжи, и радостно побежала дальше. По своим делам. Но всё-таки поверила, что само по себе было чудом – глядя на чудотворца сейчас, поверить, что ему хорошо, было даже не трудно – невозможно было в это поверить.

"Но я ведь чудотворец, - подумал он. – Я делаю невозможное возможным. Вот она и поверила".

И он тоже поверил, что ему хорошо. И было так.

***

- Куда мне идти? – спросил он у какого-то мужчины на автобусной остановке.

- Иди ты… - ответил мужчина сквозь зубы. Как сплюнул, в самом деле. А потом и в самом деле сплюнул.

Чудотворец не стал переспрашивать о том, чего не расслышал – он просто ушёл. Иногда это гораздо проще, чем переспросить.

- Опять ты? – раздался до боли знакомый голос дикого Дэна, забравшего у чудотворца хорошие часы, лучшие часы его жизни, которые у него были…

- Оставь его в покое, - раздался другой знакомый голос – Вещего Олега.

- Он что, твоя девушка? – ехидно спросил первый знакомый голос.

- Дурак, - сказал второй знакомый голос. Чудотворец не обиделся, так как понял, что "дурак" – это не про него.

Через пару мгновений он уже нашёл глазами источники знакомых голосов.

- Ты зачем у мужика часы забрал, Дэн? По тебе ж и так тюрьма плачет, а тут ведь и сесть можешь, - сказал Вещий Олег, и, видно, что его вещее предсказание не понравилось Дэну. Тот досадливо поморщился, и хотел было уже молча уйти. Но вдруг передумал и не ушёл.

- Какие это я у тебя часы забрал, чудило? – спросил он, грозно нависая над чудотворцем.

- Хорошие… - неуверенно ответил чудотворец, и снова вспомнил слово "мама". Именно это слово ему хотелось закричать сейчас, и убежать с этим криком подальше от дикого взгляда этого парня.

- Ладно, потом поговорим ещё, - Дэн резко отвернулся и пошёл прочь.

Когда он пропал из виду, Олег тронул чудотворца за плечо.

- А был ли мальчик? – непонятно спросил он. Ну, на то он и вещий, чтобы загадками говорить. Чудотворец решил переспросить.

- Какой мальчик?

- Я про часы говорю, чудило. Были?

И чудотворец вспомнил – были часы, хорошие часы, и мальчик был, и он был этим мальчиком… Хорошие это были часы. Лучшие.

- Был, - ответил он. – И мальчик был, и часы.

Олег усмехнулся, но совсем невесело.

- Второй раз тебя встречаю, чудак-человек, и не пойму, что же ты такое, - сказал он так же грустно, как и улыбнулся.

- Я не что, я – кто такое, - поправил чудотворец.

- И кто же ты такое?

- Я чудотворец.

- И много уже начудотворил? Семь чудес света – не твоя ли работа?

- Не помню, - искренне ответил чудотворец.

Олег засмеялся. Хорошо засмеялся, весело.

- Как ты сказал? Не помнишь? Откуда ж ты такой взялся? С луны свалился? Об землю не сильно ударился, когда падал?

Чудотворец ощупал себя, но не громадного синяка, оставшегося после свидания с бампером так и не увиденной им машины на краю города, ни прочих синяков и ссадин, оставшихся после свиданий с встреченными им в этот городе людьми, не осталось. Всё прошло, а если и осталось, то в прошлом. Зажило, как на собаке. Чудеса, да и только. Но ведь тогда было больно! Было, он точно помнит.

- Больно ударился, - сказал он, наконец, Олегу.

- Оно и видно, - согласился тот и повернулся, чтобы уйти.

-Так ты видел? – спросил ему вслед чудотворец.

- Что? – спросил Олег, не поворачиваясь.

- Ну… Как я… Об землю-то?

Олег повернулся всё-таки и долго-долго молча смотрел на чудотворца.

- Об землю? – переспросил он. – Это когда с луны падал?

- Так я с луны?

Олег вздохнул.

- Из дурдома ты сбежал, приятель, и лучше будет, если ты вернёшься туда сам – а то натворишь тут чудес… Чудотворец!

После этого он ушёл. Не оборачиваясь.

- А мне теперь куда? – спросил в никуда чудотворец.

Никто не ответил. Чудотворец тоскливо огляделся. Вокруг спешили по своим делам незнакомые люди, блестели стеклами двух-, трёх-, четырёх- и пятиэтажные дома, шуршали шинами машины, шелестели остатками листьев деревья…

Почему все дома – не выше пяти этажей? – удивился чудотворец, и что-то странно знакомое шевельнулось в его памяти. Что-то про смешение языков…

Он тряхнул головой, и всё снова исчезло. То есть не всё, конечно – город, люди, машины, дома, деревья остались. Исчезло что-то знакомое, то, что шевельнулось в каком-то далёком уголке сознания.

"У тебя есть дом, у меня – лишь дым", - звучала песня из одного из окон.

"А у меня и дыма-то нет, - понял внезапно чудотворец. – Не говоря уже о доме".

И он не говорил. Молчание – знак согласия. Нет дома – что об этом говорить? С этим можно только согласиться. Молча. Что он и сделал.

Хотя – чудотворец. Мог бы и что другое сделать, чудо какое-нибудь, что ли? Просто он пока не знал – что делать. Или не знал, как делать. Может, со временем...

Он повернул голову в сторону ближайшего к нему, но такого чужого дома. Двухэтажного. Со стены на него глянула табличка с надписью "улица им. Чернышевского".

Вот и думай – что делать?

Еще одно лирическое отступление

Чудотворец смотрел на небо, и небо смотрело на чудотворца. Как старый знакомый на старого знакомого. Небо смеялось и подмигивало сотнями маленьких глаз, и глаза эти блестели радостью от встречи.

- Здравствуй, чудотворец, - молчало небо.

- Здравствуй, небо, - молчал в ответ чудотворец.

- Что ты делаешь там?

- Не знаю, наверное, думаю, что же мне делать.

- Ну и как? – поинтересовалось небо, плеснув в лицо лунным светом.

- Да никак, - ответил он небу. – Ни одной здравой мысли. Да и больные мысли тоже в голову не приходят. Пусто как в колоколе, и как в том же колоколе – только язык один. Болтается, несёт что-то… А голова вот-вот треснет от этого гула пустоты внутри себя.

- И будешь как царь-колокол, - засмеялось небо. – Выставят на обозрение, будешь трещиной в голове хвастаться.

- Не хочу царь-колоколом, - произнёс чудотворец, после короткого раздумья. – Хочу царь-пушкой. Чтобы до тебя достать.

- А что до меня доставать-то? – снова засмеялось небо, которое явно было в хорошем настроении. – Только руку протяни…

- И пальцем в небо попадёшь, - закончил за небо чудотворец и невесело усмехнулся. – Руку, говоришь, протяни? Тут до неба по-другому достают.

- Это как же? – удивилось небо.

- Здесь не руки, здесь для этого ноги протягивают. Протянул – и тогда уже на небо…

- Тогда уже руки коротки, - вздохнуло небо. – Ноги волка кормят, да до неба не ведут. Не попадают они сюда.

- Ноги? – удивился чудотворец.

- Нет, те, кто их протягивает, - объяснило небо. – А сам-то как собираешься?

- Долго и тщательно я собираюсь, - ответил он. – Да и не собираюсь пока. Не спешу я к тебе, небо, ты уж извини. Поспешишь – людей насмешишь. Хотя, шиш тут кого насмешишь, только морду набить могут. Распустили руки… - обиженно, чуть не плача, закончил чудотворец, вспомнив про всю испытанную за день боль. – Распустить-то руки распустили, а протянуть руку никто не спешит. Ни к небу, ни к другим рукам…

- А оно и неплохо, - заметило небо. – А-то если все меня здесь лапать будут… Мало того, что глазеют, бесстыдники, так и ещё и трогать начнут, руками-то протянутыми.

- Но в других же местах можно, отчего бы и здесь им к тебе руки не протянуть? – удивился чудотворец.

- Так то в других местах, - сердито ответило небо непонятливому. – За те места пусть трогают. Ты ведь тоже не за всё себя трогать разрешаешь. Так и я – в других местах можно, а вот здесь… И там…

Небо стыдливо захихикало.

- А ведь само-то хочешь, чтоб потрогали? – догадался чудотворец. – За места, которые нельзя трогать?

- Конечно, хочу. Но не все же сразу. Надо и честь знать.

- Береги платье с нову, а честь до поры до времени, - заметил чудотворец, и небо согласно захихикало.

- Ну, ладно, потом договорим, - отсмеявшись, сказало небо.

- Ну, ладно, потом, так потом, - согласился чудотворец. А что ему было делать?

Что делать…

Глава 3 (должна же она чем-то закончиться)

Просыпаться не хотелось. Особенно здесь, где никто не просыпается. Потому что здесь, если и спят, то вечным сном. Кладбище. Чудотворец и сам не помнил, как сюда попал – ноги завели. Здесь он их и протянул, здесь и голову приклонил… Самое место, да только ещё не время. Не время…. Только место – потому что времени здесь нет. Особенно здесь.

Чудотворец с трудом открыл глаза и потянулся. Прямо перед глазами стоял недорогой памятничек, с которого на чудотворца смотрело лицо. Знакомое. Как из зеркала.

- Не время ещё, - сказал чудотворец и поднялся на ноги. И увидел даты на памятнике со своим портретом. Точнее, не увидел он дат, только два слова – "родился" и "умер". А когда?

- Никогда, - ответил он на собственный вопрос. – Некогда мне рождаться и умирать. Времени нет.

Сказав это, он на всякий случай глянул на левое запястье, и с облегчением вздохнул, увидев бледную полоску на потемневшей коже – часов не было. Не наблюдают часов счастливые, нет для них времени.

- Значит, я счастлив, - понял вдруг чудотворец. И был счастлив. Чем не чудо? Чудо.

Глава 4

- Ушёл твой труп, - сказал мне эксперт Вовка, ездивший в морг, чтобы сфотографировать ещё разок тело и снять отпечатки пальцев.

- Как ушёл? – не понял я.

- Да никто понять не может, как он ушёл, - успокоил меня Вовка. – Хорошо, что хоть фотографии с места остались…

Хорошо, конечно. Но как он мог пропасть? Правда, что ли ушёл?

Я схватился за голову, благо, было пока за что хвататься – потом мне её начальник на пару с прокурором оторвут. И в задний карман засунут. Что ж за невезение такое? Ой, что теперь будет…

- И что ты думаешь делать? – спросил меня сосед по кабинету.

- А что делать, если сразу не подумал? Поеду к эксперту. Я с трупом направление отправил – может, она его хотя бы осмотрела. Труп, в смысле.

Впрочем, особенно я уже и не надеялся.

- Здравствуйте, Людмила Александровна.

- Здравствуй, здравствуй. Это твой труп сбежал?

- Я как раз по этому поводу…

- Сама не знаю. Я его закрыла – когда ваши приехали, замок на месте висел, всё в порядке было. Я открыла при ваших же ребятах – тела нет…

На нет и суда нет, как говорится. А был ли мальчик? Был – я же сам его видел, он мне ещё сразу не понравился. И теперь он мне не нравится ещё больше. Что ж это происходит, люди добрые? Со свету меня сжить хотите?

Я быстренько при понятых осмотрел морг, установив в нём наличие двух мёртвых тел при полном отсутствии двух бессмертных душ. Установить наличие тела, которое было доставлено сюда с места дорожно-транспортного происшествия, произошедшего примерно в 05.30-06.30 того же дня, не представилось возможным, в связи с отсутствием такового…

- Какового отсутствия? – спросил у меня, медленно багровея, мой начальник Злобко Алексей Алексеевич.

- Такового, - ответил я. Зря я так с ним. Неплохой человек ведь, в общем-то, начальник-то мой, не смотря на фамилию. А тут я… Зря я так. "В связи с отсутствием такового". Это ж надо такое в протоколе написать…

- "Установить наличие тела… доставленного… с места дорожно-транспортного происшествия… произошедшего примерно… того же дня… не представилось возможным в связи с отсутствием такового"! – процитировал мне начальник фрагменты моего протокола, составленного явно из хулиганских побуждений в особо крупных размерах с причинением значительного ущерба психике занятого человека, каковым являлся в данном конкретном случае мой начальник. – Кто тут у тебя отсутствует? Труп? Или день?

Неплохой, конечно, он человек, хоть и начальник. Но зачем к словам-то придираться? Да, я знаю, что всякий протокол должен составляться однозначно, чётко и ясно, чтобы не допускать каких-либо двусмысленных толкований, нечёткостей и неясностей. Всё должно быть однозначно и односложно. Но так уж получилось, что составлял я протокол в расстроенных чувствах. И так получилось, что начальник мой читал этот протокол в чувствах не менее расстроенных. Вот и придирался к каждому слову, стараясь поменьше обращать внимания на общее содержание.

"Установить наличие тела, которое было доставлено… того же дня, не представилось возможным, в связи с отсутствием такового…".

В самом деле – чьим отсутствием? Дня? Или всё же тела? Как такового…

В связи с отсутствием головы на плечах у кое-какого молодого следователя! Да, блин. Вот же влип, блин!..

- Да что ты-то волнуешься? – утешали меня коллеги по следствию. В самом деле – что? Нет никаких особенных причин для волнений, как и следствия нет без особых причин. Нет тела – нет дела. Или как там говорили древние римляне про такие случаи. Хотя, тут таким образом не отмажешься.

Установить наличие тела… того же дня… не представилось… Из-за отсутствия такового.

Что самое обидное, так это то, что не представилось, - думал я дома, засыпая. Установить личность тела не представилось возможным из-за того, что оно не представилось. Из-за отсутствия такового…

Конечно, я мог бы сказать, что это была неспокойная ночь, но не буду врать. Я спал, как младенец. Даже не так – как убитый я спал. Спал, как убитый младенец... Тьфу, что за бред в голову лезет! И только под самое утро меня снова посетила мысль о произошедшем накануне…

"…Установить наличие тела, которое было доставлено сюда с места дорожно-транспортного происшествия, произошедшего примерно в 05.30-06.30 того же дня, не представилось возможным, в связи с отсутствием такового…".

"Дня! В связи с отсутствием дня!", - думал я, просыпаясь, и надеясь, что весь этот бред мне просто приснился. Зря. Оказалось, что всё-таки из-за отсутствия тела. Потому что день этот всё-таки мне не приснился, а если и отсутствовал сейчас, то только потому, что наступил следующий день. И с утра надо было идти на смену дежурств. Хорошо, что хоть теперь надо было идти для того, чтобы смениться.

"Что будет!" – панически думал я, поднимаясь на второй этаж, где в кабинете начальника отдела Никорня Игоря Геннадьевича должна была пройти смена дежурств.

"То ли ещё будет", - мысленно утешал я себя, стоя вместе со всеми – заступающей и сменяющейся сменами – у двери кабинета начальника.

"Будь, что будет", - махнул я рукой, заходя вместе со всеми в кабинет.

"Бывает и хуже", - думал я удивлённо, выходя из кабинета. В самом деле, случившееся ЧП с пропавшим трупом было воспринято начальством довольно спокойно. Подозрительно спокойно. Так что, зря я волновался. Ну, подумаешь, труп пропал. Мало ли у нас трупов в городе?.. Бред.

А в моём кабинете на столе лежали часы. Мои. С дарственной надписью в честь окончания. Причём, не только лежали, но и продолжали при этом стоять. Одновременно. Чудеса, да и только. Сразу и лежат, и стоят. Как в анекдоте про "просыпаюсь утром – на ковре лежу, а ковёр – на стене висит". Что, не смешно? Мне тоже, представьте. Да и не до анекдотов мне сегодня. Людей понавызывал с утра, завтра сроки по двум делам. В общем, за работу! Целый день впереди. Дай, бог, чтобы не такой же, как тот, что позади остался.

Отступление. Не то, чтобы очень лирическое, но, по-моему, необходимое

Немного о себе. Уж и не знаю, интересно ли это хоть кому-нибудь, но просто хочется поделиться… Все мы в чём-то амебы в этом смысле.

Ну, во-первых, я конечно родился. А с кем не случалось? Со всяким бывает. Была ли на мне рубашка, сорочка, или ещё что-то из верхней одежды в момент рождения – не помню. Со слов очевидцев и непосредственных участников знаю, что в день моего рождения выпал первый в том году снег. Здорово, правда? В Зодиаки всякие я не верю по той простой причине, что всё, что я о себе читал, сильно отличается от того, что я о себе знаю, так что раньше я даже думал, а не перепутали ли меня с кем другим в роддоме? Хотя, не должны были по идее, там же всё-таки на нас на всех бирки висели, как на мертвецах в морге. Чтобы не перепутать, значит, при выдаче тела родственникам. Вот меня и выдали.

Первые годы своей жизни не помню, хотя память у меня была явно не девичья – все внешние признаки указывают на принадлежность к полу мужскому. Но, из-за того, наверно, что не запомнил первые годы жизни, теперь постоянно забываю, сколько же мне лет – приходится постоянно подсчитывать, благо, год своего рождения я помню хорошо. Я даже нахожу это забавным – не помнить собственных лет.

С самого детства я был ужасным занудой, так что само детство никаких светлых воспоминаний о себе не оставило. А что там вспоминать-то? Детство как детство, как у всех. Может быть, даже лучше, чем у многих.

Школу я окончил с серебряной медалью, вспоминая о чём, до сих пор испытываю некоторый стыд. Меня, что называется, вытянули. Школе нужны были медалисты, а я учился легко и непринужденно – не особенно утруждая себя обгладыванием гранита науки, но при этом числился обычно в отличниках. А вот медаль я, на мой взгляд, не заслужил. И, что самое обидное, вполне мог и заслужить, но не особенно к тому стремился. Потому-то и стыдно теперь. То же самое было и в высшей школе милиции, только на этот раз мне дали не медаль, а красный диплом. Как-то мне везло с этим – с вытягиванием меня в первые ученики. Чудеса прямо-таки. Вместе с дипломом я получил и те самые часы с дарственной надписью. Словно в качестве компенсации за другие часы - украденные из тумбочки кем-то из будущих защитников закона и порядка. С тех самых пор, кстати, я и перестал снимать часы с руки даже на ночь. А то мало ли что, вдруг поблизости окажется будущий следователь, оперативник или ещё какой инспектор дорожного движения.

Самые яркие воспоминания (если не считать первой любви, которая сразила меня в девятом классе, и до сих пор осталась в сердце не кровоточащей раной, но светлым и радостным воспоминанием) – это беседы с сокурсниками о смысле жизни. Был, к примеру, один такой, который пошёл в школу милиции только потому, что папаша поставил его перед выбором – или под суд, или в школу милиции. Не трудно догадаться, какой он сделал выбор. Так вот, спрашивал он меня несколько раз: "Ты что, не куришь? И не пьёшь? Даже по праздникам?". Должен признаться, был за мной такой грех. В чём я и признался как-то раз. И тогда он спросил, а после неоднократно переспрашивал "А зачем же ты тогда вообще живёшь?". Что я мог на это ответить? Не знаю. Что и отвечал. Смысла в такой жизни, наверное, не было.

Почему я пошёл в эту самую школу милиции – не знаю. Не помню. Единственное, что могу сейчас сказать в своей оправдание – так получилось. От армии, вроде, не косил, как некоторые из сокурсников, хотя, признаюсь, не особенно туда и стремился. Лучше, как известно, пять лет мечтать стать инженером, чем два года мечтать стать генералом. Однако, в технический ВУЗ я тоже не пошёл, хотя и имел такую возможность. Пошёл вот в школу милиции. Так получилось.

Сейчас, вспоминая все эти события, связанные с чудотворцем, начинаю думать, что это судьба. С самого начала что-то вело меня навстречу с ним – так получалось. Кто знал, что так получится? Разве что, он, но он не сказал. Мы встретились, и…

И ничего, собственно. И разошлись, как в море корабли. Зачем же нужна была судьбе эта встреча? Не знаю. Но так получилось.

Прошло несколько лет с тех пор. Недавно я решил возобновить ведение дневника, что уже не раз делал раньше, постоянно сжигая написанное, и давая себе клятву, никогда такими глупостями не заниматься. Но вот начал снова – просто очень хочется говорить, а никто не слышит. Да хотя бы на бумаге – и не важно, что никто не прочтёт, лишь бы высказаться.

Так о чём я? Ах, да! О себе. Немного о себе. Хотя, зачем? Что ж я, сам себя не знаю?

Но иногда начинает казаться, что не знаю. Что ж я не знаю-то о себе?

Чудотворец, наверное, мог бы мне объяснить – что. А пока я сам о себе – немного.

Что же ещё сказать о себе?

В бога я не верил.

Никогда.

Некогда.

Глава 5

- Мужчина, можно с вами побеседовать?

Чудотворец удивлённо оглянулся.

- Со мной?

Две женщины одновременно кивнули и подошли к нему. В руках у обеих были журналы из глянцевой бумаги, судя по картинкам – явно религиозного содержания. Впрочем, чудотворец об этом судить не мог. Не судите, как говорится, и не судимы будете. Или не будите? На обложках некоторых журналов был как раз написан призыв пробудиться…

А женщины уже что-то говорили про то, что думает ли он о боге, верит ли, почему…

- Самый охмурёж пошёл, - бросил проходивший мимо подросток с "Золотым телёнком" под мышкой и с ним же в голове. Чудотворец не удивился собственному знанию того, что скрывают от других закрытые обложки. Он просто знал. Он знал о содержании этих ярких журналов в руках у женщин, о содержании книги под мышкой у проходившего парня, хотя не был уверен даже в том, умеет ли читать. Он просто знал, и не мог этого объяснить. Просто и всё.

- Вы читали Библию? – дружным хором спросили обе женщины, когда парень прошёл мимо.

- Не знаю, - искренне ответил чудотворец. - Наверное, нет.

- А хотите? – так же хором спросили они.

- Не знаю, - снова ответил он. – Наверное…

Обе "охмурительницы" как по команде поджали сердито губы, ожидая, что он снова скажет "нет". Но он не сказал, за что был сразу же награждён двумя улыбками, неожиданно украсившими два давно уже не юных лица. Это было похоже на чудо, и он был рад тому, что не сказал "нет". Это чудо стоило того, чтобы его совершить и увидеть. И он совершил – они улыбались.

- Тогда приходите завтра к нам на собрание, - сказала одна из женщин, не переставая улыбаться.

- В девять или в одиннадцать, - сказала другая.

– У нас много людей, поэтому приходится встречаться в два потока, - пояснила первая.

- Мы встречаемся в ДК, - сказали обе. И добавили, чтобы он понял. - Это дворец культуры. Вон он, прямо по улице. Его отсюда видно.

- Хорошо, - сказал он. И был прав – видно дворец культуры было хорошо.

"Охмурительницы" ушли, радостно улыбаясь, а в руках у чудотворца остались три журнала, которые он не мог прочесть. Или мог? Он ещё не знал. Он ещё многого не знал. И знал, что многое ещё узнает.

Хорошо, - подумал он.

И было хорошо.

***

На собрание, однако, он не пошёл – пошёл на кладбище. Тянуло его туда. Самое место…

На кладбище было тихо, как на кладбище. Да и кому здесь говорить? Чудотворец поискал надгробье со своим лицом на портрете, но не нашёл. Видимо, и впрямь ещё не время.

- А ведь не было на надгробии имени, - запоздало подумал он. – Как же так? Ни времени, ни имени.

В посадке рядом с кладбищем кучковались молодые совсем – по двенадцать-шестнадцать лет – пацаны в чёрных кожанках с блестящими кнопками и "молниями", в чёрных же штанах и майках. С маек скалились черепа и прочие составные человеческого скелета. На головах у ребятишек были повязаны на пиратский манер косынки, в руках – пиво, в сумке – водка.

- Чё те надо, мужик? – спросил один, с серебряной серьгой в левом ухе, с перевернутым распятием на груди, с двумя банками пива в желудке, весь в коже и "молниях". – Вали отсюда!

Глядя на перевернутое распятие на груди у милого молодого человека, чудотворец вспомнил улыбчивых иеговисток, вспомнив, кстати, что они именно иеговистки. Интересно, а эти парни могут так улыбаться?

Как бы в ответ на его мысли, парень улыбнулся. Правда, не так. Так улыбаются не когда хорошо, а когда собираются сделать плохо.

- Не надо, - сказал чудотворец, и парень недоуменно остановился, даже улыбаться перестал от неожиданности. Остальные, с интересом смотревшие на них, и явно собиравшиеся принять участие, тоже притихли. – Пусть всё будет хорошо, - сказал чудотворец. И ушёл.

И всё было хорошо, потому что никто не сделал ничего плохого. Стоит ли говорить, что это было похоже на чудо?

- Да пошёл он… - процедил вслед парень в ответ на недоумённую реплику одного из товарищей. Или как они друг друга называют – кореша? Мужики? Хотя, нет – то, как этот парень произнёс это слово – "мужик", обращаясь к чудотворцу, говорило само за себя. Так к друзьям не обращаются.

- Значит, я враг? – удивился сам про себя чудотворец и хотел уже вернуться, но передумал, потому что понял – тогда будет плохо. Не надо. Не стоит. Пусть всё будет хорошо.

На выходе с кладбища, среди рядов гаражей он повстречал старуху, показавшуюся ему странно знакомой.

- А-то! – радостно оскаблилась старая, показывая сильно прореженные дёсны. Как бы компенсируя недостаток одних зубов, другие – те, что остались – были гораздо больше обычных. Жуткое зрелище, в общем. – Ведьма ж я! Не узнал?

Что-то больно толкнуло чудотворца, да так, что он с трудом удержался на ногах. Недоумённо оглянувшись, ничего, что могло бы его толкнуть, он не увидел. Но ощущение было знакомое до боли. И слышался визг тормозов, и перед глазами, чёткая в надвигающемся свете, висела надпись с названием города…

- Убили человека, совсем убили, - внезапно запричитала старая и бросилась бежать в сторону кладбища. Чудотворец продолжал смотреть ей вслед, и она обернулась.

- Не вовремя ты сюда, сынок, - прошамкала она. – Всегда-то ты не вовремя.

- Времени нет, - сказал он.

- В том-то всё и дело, - сказала она и побежала дальше, скрывшись через секунду за рядом ближайших к кладбищу гаражей.

"Времени нет, - подумал он. – А на нет и суда нет".

Он направился обратно в город. Вокруг приветливо скалились стёклами окон дома, ни один из которых не превышал пяти этажей. Кажется, он знал, почему это так, но опять забыл. Столько времени прошло. Сколько? Да вот уже и нет его. Совсем нет.

Глава, если я ничего не путаю, 6

Всё время забываю про время. Знаю, что оно есть, но не помню, где именно. Теряю я его. Вроде есть, есть – и вдруг раз, и его нет уже… Как с деньгами, в самом деле. То есть, как без денег. Не даром же сказал умный человек, что время – деньги. Не даром, конечно – большие деньги за эту прописную истину, должно быть, отгрёб.

И так забываю про время, а тут ещё часы стали. Лежат вон передо мной на столе – не мычат, не тикают.

При взгляде на эти часы, вспомнил про другие. Те, что в протоколе указаны как изъятые и упакованные в прозрачный полиэтиленовый пакет. Так и тянется рука дописать в тот протокол, что в виду прозрачности пакета, граничащей с полной невидимостью при дневном свете, разглядеть сами часы не представляется возможным… Не поднялась рука. Потому что просто опускаются руки от всего этого.

- К вам можно? – открылась дверь.

- Заносите, - произношу я дежурную шутку, - что там у вас?

- Что? – не понимают из-за двери.

- А всё несите, - говорю. – И всё к нам.

- А, вы так шутите! - догадались из-за двери. – Я, собственно по поводу куриц.

Дверь, наконец, впускает нежданную гостью.

- Что, неужели, вернулись? – спрашиваю я, узнав вредную бабку, которая заходит ко мне каждую неделю – по поводу куриц.

- Да куда ж они вернутся, сынок?

- Да я не про куриц, я про вас, бабушка, спрашиваю. Вы зачем вернулись? Уведомление я вам отправил, должны были уже получить – следствие приостановлено в связи с неустановлением лица, подлежащего привлечению к уголовной ответственности.

- Так, а внук мой?

- Не крал ваш внук ваших кур.

- Ну, так украдёт! Непременно украдёт! – уверенно заявляет вредная бабка, с самого начала грешившая на своего внука.

- Этих уже не украдёт, - не менее уверенно заявляю я. – Этих уже кто-то до него украл.

- Да как же другой?! – возмущается бабка. – Нет у меня другого внука!

- А был бы? На него бы клеветали? Слушайте, бабушка, может вы сами съели своих птичек?

- А если и съела! – взрывается праведным гневом старая карга. – Вы его сажать не хотите, так я его всё равно посажу! Мало ли, что он ничего не крал!

- За то, что ничего не крал, у нас не сажают, бабуля. Идите-ка домой.

- А я хочу, чтоб посадили!

- Заслужит – посадят и без вас. А будете надоедать мне – и с вами посадят. Или без него – только вас, - бабка явно не собиралась уходить и начинала действовать мне на нервы.

- А меня нельзя сажать! Старая я уже! Я законы читала!

- Бог, бабуля, законы не читает – отправит в котёл…

- А ты мне богом не тычь! Я сама себе бог! Я православная с вот таких вот ногтей!

После этого бабка показывает мне ногти, с которых она православная. Меня аж передёрнуло, и я невольно отодвинулся. С таких вот ногтей…

- Знаете, бабушка, зашли бы вы через недельку? А? А лучше б не ходили сюда больше вообще, - примирительно говорю я, не отводя глаз от более чем православных ногтей. На много более чем.

Один из этих, похожих на куриные, или, скорее, на орлиные, когтей постучал в стеклышко над циферблатом моих часов так, что замершие, как мне казалось, навсегда стрелки дрогнули. Дрогнули и снова замерли. От страха, должно быть.

- И приду! – на какой-то жуткой ноте проскрипела старуха. – Думаешь, не доживёт бабка до следующей недели? – в глазах у православной с вот таких (с вот такенных!) ногтей бабки блеснули искры боевого безумия викинга-берсерка. – А сам-то? Да я вас всех переживу! И пережила бы уже, если б не внук! Идолопоклонник! Сатанист! Все вы одна когорта!

- Не когорта, бабушка… - поправляю я её.

- Что? – взвизгнула бормашиной старая ведьма.

- Не когорта мы, - говорю, вспоминая боевые подразделения армий непобедимого Рима. – Имя нам - Легион. А это побольше когорты будет.

- Всё равно! Всех! Да я! В прокуратуру пойду!

- Да там же самые, - говорю, - сатанисты и сидят.

- Надо будет – и сатанистов на вас напущу! А спокойно вы у меня жить не будете! Все вы одно племя! Всех вас в одно пламя! В геенну!

С этими словами она вылетела из кабинета - не через форточку на метле, конечно (но в тот момент это меня бы тоже не удивило), а в дверь и своим ходом, без помощи подручных средств и летательных аппаратов.

Я с облегчением перевёл дух.

Внук у бабки – милый паренёк, мне пришлось с ним пообщаться по настоянию его ведьмообразной бабки – был иеговистом. Ну, знаете – Свидетели. Эта, если говорить словами бабки, "банда" орудовала у нас в городе уже много лет, я даже знаком с кое-кем из этого "сатанинского сборища" – довольно милые в своей навязчивости люди, в отличие от православной с вот таких (при воспоминании меня снова передернуло!) ногтей бабки. Борьба двух этих основных в нашем городе религиозных конфессий не принимала характера газавата – неверных не уничтожали в кровавых побоищах, во всяком случае, мне о подобных случаях не известно. Крестовых походов тоже не было, но конфессия более молодая встретила на первых порах ярое неприятие со стороны адептов православия. Сейчас это было уже позабыто, и Свидетели существовали себе, никого уже особенно не раздражая. Только некоторых – вроде этой, что с вот таких вот ногтей… Бр-р!

Городок у нас небольшой, потому и с конфессиями не густо. Сам я не крещёный, да и вообще не верующий, поэтому, должно быть, вот таких ногтей у меня нет, к иеговистам же отношусь спокойно, и даже с некоторой симпатией к некоторым из них лично, правда, а не ко всему их милому обществу, включающему, кстати, не мало таких же вот – с таких вот ногтей, с той лишь разницей, что они не так агрессивны, и сажать своих оппонентов не особенно стремятся.

Впрочем, что это я? Тут же дел невпроворот!

Люблю это дело – ничего не делать. Философствовать, в смысле. На отвлечённые темы. Сидишь себе, из извилин блох вычёсываешь… А дела стоят. Работа, она, конечно, не волк – хоть мастера и боится, а в лес не убежит. Вот и накапливается работа, не убежавшая в лес, а ты (то есть я) сидишь, любуешься ею, как герой Джерома Клапки Джерома, один из тех троих в лодке, которые, если не считая собаки. Но иногда за работу приходится браться. Как вот теперь, например. Начнём с мелочей.

Вставив в пишущую машинку два чистых бланка постановления о возбуждении уголовного дела с копиркой между ними, я взялся за голову (в смысле, не за ум, а именно за голову) и уставился в стену отсутствующим взглядом. Со стены на меня тоскливо глядели собаки, развешанные там моим соседом по кабинету. Не встретив в их собачьих глазах ни толики понимания (теперь-то понятно, почему те трое – не считая собаки), перевожу взгляд на потолок, на который никто собак не навешал. Оттуда на меня дружно глянули два плафона, и, как по команде, оба погасли. Верно, братцы вы мои, работы – тьма. Это ведь только ученье – свет, а работа… Плафоны мигнули и загорелись снова. Ладно, пёс с вами. Не считая троих.

Снова поворачиваюсь к машинке и вбиваю в пустые графы бланка "ГУКОВО" и "31 октября 1999 года".

Вообще-то, было уже 2 ноября того же года, но кому какая разница, каким числом я вынес постановление? Иногда бывает, недели через две только возьмёшься возбудиться. Слов-то какое- "возбудиться"…

Выносить постановления, писать протоколы задними числами, это, в силу общей загруженности и в виду дефицита времени, повсеместная практика. И кто сказал, что время не повернуть вспять? Ещё как повернуть – было бы только, что поворачивать.

Так. На чём остановились?

31 октября 1999 года. Хэллоуин, стало быть. Вот так остановились! А сбили мужика, получается, в самую сатанинскую ночь. Надо же, какое совпадение. Мистика, да и только.

На чём же я остановился? "31 октября 1999 года".

Ну, еще одно отступление. Лирическое, конечно

Сейчас, вспоминая те события, свои мысли тех дней… Вспоминая, или всё-таки выдумывая? Время, оно ведь такое, оно всё меняет. И прошлое, и будущее, и настоящее. Особенно, прошлое. Вот и сейчас, вспоминая (выдумывая?) события тех дней, а вместе с событиями и себя самого, свои мысли и поступки, я понимаю, насколько верны были мои тогдашние, пусть и только что придуманные, мысли. Как это я думал тогда? "На чём остановились? На 31 октября 1999 года". А ведь и правда – остановились…

Снова глава 6

И тут я действительно остановился. Дальше-то что писать? Ну, понятно, что свои данные – следователь, там, такой-то, рассмотрев материал проверки номер такой-то от такого-то числа такого-то года, установил…

Хм! Рассмотрев. Установил. Раз, два, три, четыре, пять, начинаем сочинять. Сформулировать, значит, пробуем.

"В ночь с 30 на 31 октября 1999 года неустановленный автомобиль на въезде в город Гуково Ростовской области, в районе дома № 64 по улице Герцена, сбил неустановленного мужчину, в результате чего наступила смерть последнего".

Да. Кого последнего? Да и причина смерти, опять же, не установлена. Может, его отравили? Где тело?

"В результате чего наступила смерть последнего по неустановленным причинам".

Ещё лучше. Нет причины – нет смерти. Нет тела –нет дела… Хорошо бы, если б так. Но ведь было тело. Значит, и причина была.

А может, галлюцинация? Сложнонаведённая? Массовый психоз, локальный невроз, индивидуальный склероз, в общем, полный маразм роттердамский.

Отодвигаю машинку в одну сторону, смотрю в другую. В другой – собаки на стенах. Вот они где, оказывается зарыты! Всех мне тут понавешали на стену! Что за жизнь собачья!

Глубоко вдыхаю, задерживаю выдох… Нервный я какой-то сегодня. С чего бы?

А может, он и не умер? – шальная мысль.

Да нет, сам же его щупал, с врачами, что его в морг отвозили, говорил, с… Но ведь нет его! И часов его нет. Упакованных, согласно протоколу… Может, и он тоже – в прозрачный полиэтиленовый пакет, сквозь который всё видно, поэтому самого его увидеть не представляется возможным?

А ведь и правда! Как и часы его – были и ушли. На час вперёд. То есть, сначала встали, а потом… Пошли?

- Пошли! – изволил заглянуть в кабинет мой сосед по этому самому кабинету. – Начальник на планёрку собирает.

Ну, пошли. Но странное всё-таки дело – труп этот и часы его. И мои. Гляжу на них напоследок. Стоят. Лежат. Никуда идти не собираются. Хотя с них станется – знаем мы эти часы, всего от них можно ожидать. Потому ложу их в карман и выхожу из кабинета, закрыв за собой дверь. Или - кладу? Проверочной слово - "ложь". Или - "лад"? Ладно, пошли к начальнику.

Глава 7

Город жил своей обычной жизнью и умирал своей обычной смертью. Его и городом-то назвать трудно – несколько разбросанных в беспорядке посёлков, выросших когда-то вокруг шахт и названных соответственно: посёлок шахты "Антрацит", посёлок шахты "Гуковская", а то и вовсе – посёлок шахты № 24. Посёлки шахт. Кое-кто их назвал Первой, Пятнадцатой, Двадцатой, но это не меняет сути. Какой бы ты первой ни была, а всё равно ты – посёлок шахты. А шахты потихоньку превращаются в пустые, никому не нужные ямы. Некоторые уже закрыты, некоторые уже довольно давно. Когда закроют все – всё. Потому что город у нас – шахтерский. Есть, конечно, ещё кирпичный завод и швейная фабрика, но…

В общем, город жил своей обычной жизнью, умирая своей обычной смертью.

Нет, что-то было необычно, не так, как всегда. Был человек. Более того. Чудотворец.

И город замер между своей жизнью и своей смертью. Замер – и время остановилось. Как природа отдыхает на детях гениев, так время отдыхает на таких вот маленьких городках, застывших между жизнью и смертью, и потому не живущих по-человечески, но и не умирающих окончательно. И длится эта агония много лет. Вы когда-нибудь видели умирающего зверя, рана которого смертельна, да только смерть всё ещё медлит, как бы наслаждаясь его муками? И бьётся в судорогах тело, и молят о помощи глаза – просят добить, прервать этот ужас… Но нет, все вокруг сердобольные и жалостливые – ещё перевязывать начнут, растягивая удовольствие.

А может, не только такие городки? Может, все? И мегаполисы, и деревни. Построил бы Кампанелло свой Город Солнца – и с тем было бы то же самое. Замерло бы время, остановилось. Вроде, и не жив уже, но и не мёртв ещё. Как сон, как бред. Только на большом теле мелкие болячки не так заметны, как на маленьком, которое и размером-то меньше своей боли. Но это до поры, до времени - и маленькие раны, если их много, завалят любого великана. А смерть, она смерть и есть – для всех одинаковая, на всех одна. Смерть – и всё.

Или не всё?

Или не всё? – надеется умирающий городок. И зовут две женщины с очаровательными улыбками чудотворца на собрание иеговистов. Или не всё? И бредут по улицам мегаполиса кришнаиты, распевая свои гимны. Или не всё? И счастливое Белое Братство ищет себе новых братьев и сестёр. Или не всё?..

Но чудотворец в этот раз на собрание не пошёл. Не захотел? Не смог? Он и сам бы не ответил. Он пошёл на кладбище. А уходил ли он с него?

Чудотворец оглянулся. Кругом была смерть. Она – это всё, что есть. Она – это не то, что после жизни, потому что после жизни ничего нет. Она длится всю жизнь. Смерть. И после неё ничего нет, и до неё нет.

Или есть? – подумал чудотворец.

И ему было, что есть, и было, что пить, но он не об этом спрашивал.

Кладбище давно осталось позади, вокруг снова был город.

- Как ты это сделал? – раздался голос за спиной у чудотворца.

- Что сделал? – не понял он.

- Жратву, которую в руках держишь, - пояснил голос.

- Я есть захотел, - пояснил в ответ чудотворец. Что может быть проще – захотел есть, и у тебя есть.

- А богатым хочешь быть?

Вопрошающий, судя по внешнему виду, был не особенно богат, но явно этого хотел. И не получалось. А на вид он был какой-то сероватый, блёклый, помятый даже. Серый, в общем.

- Хочешь быть богатым? – спросил этот, в общем, серый, глядя на появившиеся у него на глазах булку хлеба и пакет молока в руках у чудотворца. – Хочешь?

- Не знаю.

Чудотворец действительно не знал. Сейчас он хотел есть. А быть богатым – он даже не знал, что это такое.

- Не знаю? Ну, ты сказанул, браток! Пошли, я тебя с такими людьми познакомлю – они тебя, хочешь, не хочешь, а сделают богатым.

- Даже если не хочу, сделают?

- Если не хочешь, то они тебя сделают! – чудотворец с удивлением уловил угрозу в голосе незнакомца. Неужели, этим угрожают – богатством? Тогда чему удивляется этот человек, узнав, что чудотворец не уверен в том, хочет ли быть богатым?

- А ты сам? Богатый?

- Нет. Пока. Но ты поможешь. Или я тебя сделаю. Ладно, поднимайся, пошли.

- Ладно, - согласился чудотворец.

- Ну вот! Совсем другой разговор! – сразу по-другому заговорил незнакомец, потом замолчал и потянул чудотворца к стоявшей неподалёку машине.

"Другой разговор?" – подумал чудотворец, слушая молчание своего поводыря. Он не очень удивился, когда услышал совсем другой разговор.

- Ты идёшь или нет? – грозно спросил серый незнакомец упёршегося чудотворца.

- Да не хочу я…

- Да мне по …!

А потом он бил чудотворца. И по …, и по другим частям тела, которые имеют вполне цензурные названия. Это и был совсем другой разговор.

Мимо прошла знакомая старуха и покачала головой, глядя на чудотворца. Будто хотела сказать: "Убили человека! Совсем убили!". Но не сказала – не пришлось. Это ведь был другой разговор.

- Ты всё понял? – спросил незнакомец, бывший серым, но хотевший быть богатым. – Ну, пошли. Только оботрись сначала. Салон мне не запачкай. Не хочет он!

И чудотворец пошёл к машине.

"Хочу ли я быть богатым?" – спросил себя чудотворец.

"Не знаю", - ответил он себе.

***

- Ты только, смотри, перед Белым дурачка не включай! – сказал серый от желания стать богатым человек, вытягивая чудотворца из машины, и подталкивая его к скромному трёхэтажному особняку, из дорогого даже на вид кирпича.

- А почему он Белый? – спросил чудотворец, невольно, вслед за серым проводником, произнося это имя или прозвище с большой, насколько это возможно буквы. Да сами послушайте: "белый" и "Белый". Почувствовали разницу? Нет? А вот они почувствовали. Это всё-таки искусство – чувствовать, какие буквы маленькие, а какие заглавные. Не всякому дано. Но чудотворцу и было дано не как всякому.

- Ты чё? – изумлённо спросил серый. Он, кстати, действительно был Серым – звали его так, Сергей, значит. – Не знаешь, в чьём городе живёшь, под кем ходишь? Ну, ты даёшь! Ладно, двигай ногами, не задерживай честной народ!

В воротах их встретил кубический субъект, очень похожий на шкаф формами, на кирпич лицом, но только на спичечный коробок объёмом мозга и его содержимым.

- Белого нет, - заявил он.

- У меня для него сюрприз! – заявил Серый.

- Белый не любит сюрпризов. Особенно, когда его нет. А сейчас его нет.

Тут Серый заволновался, начал тыкать в лицо квадратному (или в кирпич, чтобы было понятнее) хлеб и молоко, отобранные у чудотворца.

- А вот это ты видел? Ты понимаешь, что это значит?

Квадратный ударил. Серый упал. Белый вышел на балкон.

- Всё, можешь говорить, что я есть, - крикнул он квадратному.

- Всё, Белый сможет вас принять, - сказал квадратный Серому. – Только чтоб без сюрпризов. Когда он есть, он их тоже не любит.

- Пошли, придурок, - процедил сквозь зубы Серый чудотворцу. – Ещё раз меня подставишь – голову засуну в задний проход.

- И ты сможешь так прогнуться? – искренне удивился чудотворец.

Серый позеленел, но тут появился хозяин.

- Ты кого привёл? – поинтересовался Белый.

- Мужик – чудеса творит! – заявил Серый.

- Фокусник, что ли? А ты при нём клоун? Или из тебя пуделя сделать? Или из него? – тон Белого был дружелюбен, но ничего доброго не предвещал.

- Да нет, Белый, я серьёзно! – завопил Серый, на глазах ещё более серея от испуга, и протягивая бесспорные улики, подтверждавшие его слова – хлеб и молоко, отнятые у чудотворца. – Он их из ничего достал!

- Дурак ты, - всё так же дружелюбно заметил Белый. – Дурак, и ничего больше. И достал ты меня! Из ничего! Иди отсюда вместе со своим факиром…

- Ну, ты, недоумок! – отчаянно завопил Серый, дёргая чудотворца за ворот. – Сделай что-нибудь!

- Что?

- Да что хочешь!

- Я есть хочу, - сказал чудотворец, и в руках у него появились хлеб, молоко и сыр. И принялся есть.

- А кроме жратвы? – спросил слегка заинтересованный Белый у Серого. – Что он ещё может?

- Да всё, что хочет! Всё! – отчаянно уверял Серый.

- Ты правильно сделал, что ко мне его привёл. Это, пожалуй, покруче этих, из "Гербалайфа", с их фильтрами… Ты можешь идти. Я тебя потом найду, отблагодарю за этого факира. Иди!

Серый вылетел, как пробка.

А чудотворец ел. Он был голоден. А потом он был сыт. Разве не хорошо? Хорошо.

Белый с интересом рассматривал чудотворца.

- А воду в вино можешь? – внезапно спросил он.

- А зачем его разбавлять? – не успев подумать, ответил чудотворец. – Весь вкус же пропадает.

Белый ухмыльнулся.

- Не разбавлять. Превращать можешь?

- Не знаю. Не помню.

- Будем вместе вспоминать, - сказал Белый.

Глава 8

- Машину твою нашли! – радостно возвестил мне, ворвавшись в кабинет, абэвэгибэдэдэшник.

- Нет у меня никакой машины, - грустно ответил я ему.

- Теперь есть, - серьёзно сказал вошедший следом начальник СКМ, она же служба криминальной милиции – здоровенный такой дядька, с три меня. – У тебя же ведь дорожное на въезде?

- У меня, - обречённо соглашаюсь я.

- Ну, вот его и нашли.

- Дорожное?

- Ладно, хватит дурака валять!

Я демонстративно глянул на пол в поисках валяемого, после чего этот здоровенный дядька, как мне показалось, захотел меня ударить по голове, но сдержался и даже не закричал.

- Сейчас к тебе водителя приведут. Машина у него в гараже.

- Моя? – с надеждой в голосе спросил я.

Что пробормотал начальник службы криминальной милиции, когда уходил, я постарался не расслышать, чтобы не обидеться.

- Ведите вашего водителя, - уже без всякой надежды в голосе сказал я. Работа - не волк, сама себя не сделает.

Увидев этого самого водителя, я сразу расхотел с ним беседовать, хотя и раньше не был на это особенно настроен. Эдакий серенький субъект типа "шестёрка", класс средний, семейство пресмыкающихся, вид гнусный. Характерная особенность – бегающие глаза, поймать которые невозможно, кажется, хоть ты ему их вырви и положи перед собой на стол – всё равно будут туда сюда зыркать, с места на место перекатываться. Про некоторых говорят, что у них отсутствующий взгляд. У таких же взгляда, кажется, нет вообще. Нет у них взгляда, с которым можно встретиться, на который можно наткнуться, который может пронзить тебя насквозь. Нет взгляда. И в прямом, и в переносном смысле. Они думают чужими мыслями, говорят чужими словами, делают чужие дела. Неприятный, в общем, тип.

"На себя посмотри", - шепнул мне противный внутренний голос, но я заставил его заткнуться.

- Ну, и как тебя зовут? – спросил я у этого водителя.

Наверное, за время учёбы в школе милиции я в чём-то испортился. Во всём, практически. Например, раньше я всегда говорил незнакомому мне человеку "Вы", а теперь… Какая-то странная милицейская привычка – тыкать всем подряд. Правда, я тыкал не всем, но по какому признаку я квалифицировал людей на "Вы" и "ты", когда впервые с ними сталкивался, я не смог бы объяснить даже себе. Этому я сказал "ты", и он воспринял это как должное. Кстати, тыкая или выкая кому-либо, я, как мне казалось, ещё ни разу не ошибся – все воспринимали это так же, как и этот, как должное. Может быть, только из уважения к мундиру, а может, и наоборот, из-за полного к мундиру неуважения – мол, мент – что с него взять?

- Серый я, - ответил он, глядя сразу в несколько сторон, только не на меня.

- Я вижу, что ты серый. А имя у тебя есть? ФИО, так сказать.

- Сергей Петрович. Косорылов.

Можете не верить, но фамилия его меня не рассмешила. Я вообще не понимаю, что смешного в фамилиях. Взять к примеру мою… Но не об этом разговор.

- Родился когда, где, зачем? – спрашиваю я дальше. Работа у меня такая.

- Семнадцатого марта одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года в городе Гуково Ростовской области… - это он произнёс с тоской в голосе, как читают наизусть стихи в школе ученики, которым эти стихи на фиг не нужны. А потом вдруг резко запнулся с ответом на последний вопрос, явно пытаясь сообразить, зачем же это он, в самом деле, родился.

- Ладно, зачем, можешь не говорить. Где хоть родился, знаешь?

- Здесь.

- Уже хорошо.

- Что ж хорошего-то, начальник?

- В самом деле, что хорошего, что ты тут родился? Ещё и зачем, не знаешь.

Серому становится стыдно, а я вставляю бланк протокола допроса в машинку, начинаю заполнять. Не люблю, вообще, от руки писать – гляну на свой почерк, и плакать хочется, и убежать в слезах… Поэтому допрашивать предпочитаю на машинке. Некоторым её стук действует на нервы.

- Женат, холост, разведён?

- Холост.

- Живёшь?

- В смысле?

- В смысле – где? Зачем, уже не спрашиваю.

Он некоторое время думает, потом всё ж таки изрекает свой адрес.

- Крупской тридцать девять, пятнадцать.

- Работаешь?

- Временно нет.

- Временно – это не работал и не собираюсь?

- Ну, да! – радостно ухмыляется он и даже, кажется, задерживает на мне на секунду взгляд в награду за мою догадливость.

- А зарабатываешь чем?

- Ну, там подколымить иногда, в киосках там…

- Подколымить, говоришь? – спросил я и указал на висящий на стене у меня за спиной плакат, отпечатанный на принтере, гласивший: "Туристическое агентство "КОЛЫМА" принимает одиночные и коллективные заявки на долгосрочные увлекательные путешествия в районы крайнего севера с дальнейшим трудоустройством. Каждый повторный тур значительно продолжительнее предыдущего!". Шутка глупая, старая и даже не моя – такие у нас в каждом кабинете почти – но Серый радостно оскаблился.

- Судим? – спрашиваю я у него.

- Нет ещё.

Хороший ответ. Но мне больше нравится, когда люди в ответ на этот вопрос отвечают: "Нет, конечно".

- Ну, рассказывай, что ты там натворил утром 31 октября сего года.

- Какого года?

- Сего.

- А! – понимающе кивает Серый. – Ну, значит, еду я…

- Один?

- Да.

- Трезвый?

- Да.

Проверь его теперь. Ну, да это не так важно.

- Что за машина?

- "Шестёрка", белая. Номер забываю всё время… - Серый напряжённо морщит лоб, пытаясь вспомнить номер "шестёрки".

- В паспорте своём посмотри, - плохо шучу я, но он не понимает и переспрашивает.

- Что?

- Ничего. Техпаспорт с собой?

- Ага, вот, - начинает копаться по карманам.

- И права тоже. У меня им понадежнее будет. Так что там случилось на въезде в город?

- Ну, еду, - продолжает он, передав мне документы на машину, - никого впереди, никого сзади – там хорошо видно. Потом толчок – как будто наехал на кого-то! Но я останавливаться не стал – видел же, что никого нет на дороге.

- А зачем же тебя ко мне привели, Серый? – недоумеваю я.

- Так я потом остановился. Начал на Герцена заворачивать, смотрю в зеркало – бабка какая-то.

Я смотрю на него с удивлением.

- Гонишь ты, Серёжа. Смотришь в зеркало, а видишь бабку? Или ты пол успел поменять? Но тебя и дедом-то не назовешь.

- Да нет! – пытается объяснить мне непонятливому очевидные вещи Серый. – Я в зеркало заднего вида! Смотрю – бабка… Не я, другая! – поспешно поправляется он, видя, как я на него смотрю. Сбивается, но потом продолжает. – Бабка, короче! И вроде как мешок посреди дороги.

И тут я вспомнил про тормозной путь.

- Лапшу ты мне, Серёжа, вешаешь на все мои уши. А тормозил ты тогда зачем так круто? И когда именно ты тормозил?

Серый задумался. Аж покраснел с натуги.

- А! – вспомнил он. – Так это ж потом! Въезжаю я в город, и вдруг мужик какой-то… Я ещё чуть в машину не въехал тогда впереди. Притормозил, конечно, но мужика всё равно задел. Ну, и газу сразу. А впереди "шестёрка" белая, видно, на Герцена собирается поворачивать. Я ещё подумал, что сейчас в меня въедет…

- Кто?

- Ну, "шестёрка" же… Она же по газам и в мою сторону. А потом…

Серый побледнел. Мне показалось даже, что он сейчас позеленеет.

- Ты, Серый, распишись-ка мне вот здесь и вот здесь – это подписка о невыезде и постановление об её избрании. А в протоколе допроса я напишу, что ты сегодня от дачи показаний отказываешься, так как очень хреново себя чувствуешь. И придёшь ты ко мне завтра в это же время, тогда и побеседуем. К завтрему, надеюсь, у тебя в голове прояснится. А сейчас мы с тобой посетим твой гараж, посмотрим на твою "шестёрку".

Бампер у шестерки был помят – основательно и недавно. Пожалуй, именно этот бампер и подсадил того мужика на въезде. На именно вот этот капот, который тоже основательно и недавно помят. Под именно вот эти вот колёса он и попал, которые помяли его основательно и недавно. И, главное, надолго помяли. Навсегда.

- Так что там за бабка была? – спросил я напоследок у Серго, в присутствии которого осматривали и фотографировали его "шестёрку".

- Да ведьма настоящая. Я ещё в зеркальце-то глянул… То есть, подъезжаю я к городу – а тут мужик этот, откуда ни возьмись, а она на обочине, бабка эта – ждёт чего-то… Или это потом? – спросил сам у себя Серый и серьёзно задумался, серея от натуги.

- Ладно, ладно! – успокаивающе произнёс я. – Всё завтра. Всё завтра – в это же время.

После этого я вернулся в отдел. И без дорожного этого с ведьмами и восставшими трупами дел хватает. Вон их сколько, в сейфе-то…

Ведьма! Скажет же!

***

Эта история мне совсем перестала нравиться. Что за бред, в самом деле? Сначала в какую-то дырочку-щёлочку-странное-отверстие проваливается труп. Не пуговица какая-нибудь – труп! Причём, так его до сих пор никто и не нашёл, даже с учётом, что никто особенно и не искал. Теперь этот горе-водитель, который Серый, который со стороны смотрит на то, как собственной машиной переезжает человека. Причём, из этой самой машины и смотрит.

Хотя, тут-то всё понятно – заливает. И тогда тоже – залил глаза, вот ему всякие ведьмы и мерещатся…

Но, для очистки совести – бумажку на имя начальника отдела с просьбой поручить соответствующим сотрудникам установить пожилую женщину, бывшую свидетельницей дорожно-транспортного происшествия там-то и тогда-то я написал. Может, она родственница пострадавшего?

А может и впрямь – ведьма…

Впрямь! Вкривь и вкось всё! Дело ещё по недоноскам несовершеннолетним, что мотоцикл утянули – срок по нему вчера, а обвинительное я ещё и не начинал печатать. Ещё одно объяснение прокурору писать – почему просрочены сроки. Или, как тут говорится – "просрачены". Грубо, конечно, но зато очень точно отражает картину.

Не буду я сегодня это обвинительное печатать. Всё равно уже "просрачил" – так что теперь не важно, на день или на два. То есть, не особенно важно.

- Знаешь, какой сегодня день? – это Алексей. Из соседнего кабинета коллега.

- Какой?

- День Парижской Коммуны!

- День Парижской Коммуны летом.

- Ну?

- Осень на дворе!

- Так чем не повод?

- Ты же знаешь, я не пью.

- И долго уже?

- И ещё долго.

- Почему?

- Не повод.

Не хорошо, конечно, отказывать старшим коллегам, но не буду. В смысле, откажу всё-таки.

- Ну, если что, мы в третьем кабинете.

- Если что, - соглашаюсь я. – Только повод другой подберите. Коммуна ведь в июле, а нынче ноябрь.

- Так чем не повод? Ноябрь же!

Да, без повода у нас не пьют. Без повода только морды бьют друг другу из хулиганских побуждений, имея умысел на грубое нарушение общественного порядка, да ещё собаки бездомные гуляют. Без всякого повода. А пьют – только по поводу. День Парижской Коммуны, например. Комму, так сказать, на Руси жить хорошо, тому и помирать не страшно.

Хорошо жить. А тут трупы пропадают. Гниют и разлагаются где-то, вдали от людских глаз.

Ну, если наши празднуют, то и мне не имеет смысла задерживаться на работе. Домой пора. Ноябрь всё-таки – чем не повод? Опять же, Седьмое скоро, а потом и Десятое – День Милиции. Чем не повод?

Выхожу. Кто-то окликивает меня.

- Командир!

Это Серый. Ох…

- Чего тебе?

- А что мне за это будет?

- Какому тебе? Тому, что давил, или тому, что смотрел?

Серый побледнел, задумался.

- Мне что будет? – спросил он снова, делая ударение на "мне".

- А вот выясним, какой из тебя сбивал… Часть вторая, до пяти, кажется. Условно дадут, прав лишат – если никуда не вляпаешься, то через полгодика амнистируют, и будешь вспоминать, как анекдот. Еду я, смотрю – а впереди я. Ну, я по газам, а там – мужик. И ведьма. А я смотрю – переехал я мужика, и сейчас сам себя в зад поцелую. И по тормозам…

- Так ведь так и было, командир!

- Так ведь так и будешь вспоминать.

- А с мужиком что?

- Нет мужика, - честно ответил я. – Нет. Ладно, завтра поговорим.

Я обошёл застывшего у порога отдела Серого, и пошёл - до дому, до хаты. И вдруг Серый закричал.

- Так ведь я его видел!

Я остановился, выдержал паузу и повернулся.

- Кого? Того второго себя?

- Нет! Мужика!

"Второго?" – хотел спросить я, но не стал.

- Когда? – спросил я вместо этого.

- Да вчера буквально! Ещё думаю – что за рожа знакомая? Фокусы показывал – хлеб из ничего…

- Ага, пять булок на семь тысяч.

- Не, хлеб сейчас столько не стоит, - уверенно сказал Серый.

- На семь тысяч человек, - пояснил я.

- Нет, он только себе. Я его ещё к Белому отвез.

- К Белому? Ты Серый, он Белый, а оба вы из общества зелёных?

- Каких зелёных? Ты что, Белого не знаешь?

Слышал я, что что-то такое есть. Как это не странно, меня совершенно не интересовали наши "крутые", хоть белые они, хоть голубые. Ну, не интересно! У нас в городе этих крутых – больше, чем блох, и половина в отделе внутренних дел работают. Как это по-научному называется – коррумпированные чиновники. Мафия, то есть. И тут уж Белым больше, Белым меньше – какая разница простому следователю? Был у меня в школе друг, у него кликуха – Белый, хотя сам тёмный, как твой чёрт – вот этот Белый мне был бы интересен. А "крутые" – нам с ними за одним столом не сидеть. Или где они там обычно сидят.

- И зачем же ты его так? К Белому-то?

- Ну, хлеб же! Из ничего! Что хочу, говорит, то и делаю. Я ж его сразу и не узнал – только сейчас дошло!

- Знаешь… Серый. Ты бы этого мужика от Белого ко мне завтра с утра пораньше привёз-з-з… - говорю, и вспоминаю, что машину его сам опечатал. - Привёл, то есть. Точно тот мужик-то? Может, брат? Так что всё равно в твоих интересах – привози… ди его сюда. Если родственники претензий иметь не будут – тебе только лучше. Найдёшь его до завтра?

- Ага!

- Ну, ищи. И завтра с утра – ко мне. С ним. Или без него, но всё равно, чтоб был здесь. – Хотел для солидности добавить про "живым или мёртвым", но испугался – вдруг не так поймёт. От этих серых всего можно ожидать. Поэтому я его окликнул: - А лучше ты с утречка сам сюда приходи, а там уж вместе съездим, изымем.

Серый кивнул. Договорились, значит.

На сим мы и раскланялись. А ведь не такой уж и плохой день, если подумать. Мужик этот вроде как нашёлся – вдруг тот самый? Или родственник, который и забрал тело… Ладно, я подумаю об этом завтра. А теперь – домой. Ноябрь всё-таки. Чем не повод?

Глава 9

- Ну, и зачем он тебя ко мне приволок? – поинтересовался Белый.

- Вот, - показал чудотворец хлеб и сыр.

- Идиот, - проявил поэтические наклонности Белый. И сам же этому удивился. – Ишь ты! В рифму получилось! Идиот ты, и этот, что тебя привёл…

- Серый?

- Да хоть голубой! Воду в вино! Придурки, бля... Пшёл отсюда!

"В самом деле, а зачем меня сюда привели? – думал чудотворец, идя к двери. – А! Богатым же стать!".

- А что значит – богатым быть? – спросил он у Белого, поворачиваясь.

- Когда у тебя всё есть, а чего нет, можешь достать. Как говорится: имей сто рублей и имей сто друзей. Слушай, чудило, а может, тебя братве показать? – тон Белого изменился, став идиотически-блатным из общепринятого человеческого, каким люди говорят, когда они не "братва". – Им-то всё равно, на что смотреть – хоть бабы голозадые, хоть ты со своим хлебом и сыром. Живёшь где?

- Да не живу я, - подумав, не очень уверенно ответил чудотворец.

- А спишь где? С кем – не спрашиваю – кому ты такой нужен, но где-то же ты должен спать.

- На кладбище, - ответил чудотворец, заставив Белого поперхнуться. – Оттуда до неба рукой достать.

- Ага, только ноги протянуть… Переночуешь в вагончике за домом – там мужики гараж отделывают, а завтра я тебя показывать буду. Так что, готовься. Хотя бы этот фокус – с хлебом – повторит сможешь?

- Если захочу…

- Захочешь! – заверил его Белый. – Ты у меня до завтра не пожрёшь, к утру будешь шашлыки из воздуха доставать – из неба, то есть, раз уж тебе до него рукой подать. Ладно, надоел ты мне. Меня такая девочка ждёт… А я тут с тобой!

Белый ушёл. Через несколько секунд в комнату вошёл квадратный, тот, что дверь открывал, отобрал у чудотворца хлеб с сыром и отвёл в вагончик, куда изредка заглядывали мужики, в остальное время шумевшие чем-то в гараже позади особнячка. Выловив одного из мужиков, квадратный чуть ли не под расписку сдал ему с рук на руки чудотворца, и велел проследить, чтобы у того ни крошки во рту до завтра не побывало. Мужик кивнул, приставил к чудотворцу кого-то из "бригады" и вернулся к шуму, доносившемуся из гаража.

- Ты чё, деньги Белому должен? – спросил приставленный охранник у чудотворца, отбирая у того очередной каравай, не подозревая, правда, что этот каравай – очередной.

- Какие деньги?

- Большие, наверное, раз он тебя решил голодом уморить. Да где ты их прячешь? – спросил мужик, с удивлением отнимая второй каравай. Про каравай он и спрашивал – не про деньги же, которые это чудо должно Белому. Чужие долги – себе дороже. Отобрав каравай, мужичок обыскал чудотворца, ничего больше не нашёл и удовлетворенно хмыкнул.

- Тебя как зовут, вообще, голодающий?

- Не помню.

- На дурачка решил закосить? С Белым такая ерунда не прокатит, у нас тут не призыв на воинскую службу, у нас тут всё чётко – раз, и всё. Так что думай.

Чудотворец пригляделся к своему "охраннику". Тот был скрючен и сморщен непрерывными запоями и регулярными побоями, в глазах читалось неоконченное среднее образование, на груди под замызганной майкой – что-то про "век свободы не видать" с иллюстрациями. Небритое лицо, пустоватые глаза, непонятного цвета штаны и явно золотые руки – когда не трясутся. При этом мужик со вкусом говорил про Белого и себя "мы", наслаждаясь этим сочетанием. У нас тут…

- А чем Белый занимается?

Мужик втянул голову в плечи и воровато оглянулся.

- А ты не на ментов, случайно, работаешь? А?

- Я не работаю, - ответил чудотворец.

- Ты такой не один, - согласился "охранник". – Я вот тоже не работаю. Вот гараж Белому доделаем – и ходи, бутылки собирай. А тут хорошо – перед работой стаканчик, после работы – бутылка. Плюс деньги, конечно, в конце. Повезло мне… А ну, положи булку!

Третий каравай отправился к двум первым и на секунду был забыт. На секунду. До четвертого, отобранного чисто автоматически, и отправленного вслед за первыми тремя.

- Ты как это делаешь? – у мужичка затряслись его золотые руки, вслед за ними – голова, губы, в глазах появился намёк на мысль.

- Я есть хочу, - ответил чудотворец.

- А я - выпить, но у меня от этого хлеб в руках не появляется.

- Так ты ж не хлеба хочешь.

- Есть я тоже хочу, а вот тебе нельзя!

- Хотеть? – спросил чудотворец.

- Есть. А хотеть – хоти, сколько влезет… Да чтоб тебя! Ещё раз так сделаешь – морду набью! – заявил "охранник", отбирая ещё один хлеб. – Надо бы тебя ребятам показать… Бригадир!

- Меня завтра уже показывают, - предупредил чудотворец.

- Так то завтра, и не нам. Бригадир! Сюда иди!

- Почему – не нам? – удивился чудотворец. – Ты ж сам говоришь: "у нас тут", "у нас тут"…

- А ты меня меньше слушай, - обиженно сказал мужичок. - У нас-то оно, у нас, да не про нашу честь. Бригадир! Глянь, что есть!

- Что тут у тебя? – подошёл "бригадир".

- Да вот же, - показал на сваленные в кучу караваи "охранник". – Покажи ему, а-то он не поверит, - добавил он уже самому чудотворцу.

Чудотворец недоуменно показал на сваленные караваи, "бригадир" хмыкнул, "охранник" побагровел.

- Есть хочешь? – спросил он у чудотворца.

- Хочу, - ответил тот.

- Ну, давай – хоти! – подбодрил его "охранник".

- Ты сказал, что морду набьёшь, если ещё раз…

- Я тебе сейчас морду набью! Хоти!

Конечно, чудотворец, не хотел, чтобы ему набили морду. Он хотел есть.

- Видел? – радостно орал "бригадиру" охранник, отбирая у чудотворца очередной каравай.

- А что он ещё может? – спросил "бригадир".

- Не знаю, но Белый приказал его не кормить. Может, он сил от жратвы набирается? А потом – как Кашпировский. Проверим, бригадир? Откуда Белому знать – жрал он или нет?

- Квадратный увидит…

- Квадратный его нам спихнул, а сам сейчас, небось, порнуху крутит, да девкам позванивает – он сюда не сунется. А мужик нам ещё чего покажет!

"Бригадир" поломался для виду минуты две.

- Ладно, зови остальных. И пусть кто-нибудь сбегает – одно дело, когда человек наелся, и совсем другое, когда он нажрался. Ты пьёшь, вообще? – спросил "бригадир" у чудотворца, когда "охранник" убежал.

- Не знаю.

- Проверим. Может, вместо хлеба поллитры будешь делать.

Через десять минут всё было готово.

- Ну-ка, разгонную! – скомандовал "бригадир". – Хорошо пошла! Ну, показывай, что можешь…

Новый каравай у него тоже отобрали, но пообещали дать закусить, если глотнёт вместе с ними.

Очень уж хотелось есть чудотворцу, а потому – глотнул.

- А? – радостно заорал "охранник". – Закуси, чудила! Ну, как?

Хорошо пошла. Ему налили потом егще две, потом сбегали ещё за одной, которую распили без него, а потом он "ушёл".

- Слаб пить Кашпировский твой, - сказал "бригадир" охраннику.

По какому поводу, собственно, пьют, никто не вспоминал. Подумаешь – была у мужика булка хлеба…

… Утро началось довольно неожиданно – с пинка под рёбра, от которого зазвенело в голове.

- Тебе ж, сука, сказали – ни крошки чтоб!

Обращались, кажется, к кому-то третьему, поэтому чудотворец не спешил открывать глаза. Жить не хотелось – хотелось чего-то холодного на голову, чего-то жидкого в рот…

Дотянуть бутылку до рта не дали. Отняли, налили в стакан.

- На! Приходи в себя! Алкота!

Пошла хорошо, и сразу стало легче.

- Ух, плохо-то как! – пробормотал кто-то.

- Пусть будет хорошо, - сказал чудотворец. И стало так. А ещё стало неожиданно очень тихо.

- Похорошело! – радостно и удивлённо заорал кто-то. – Чудеса!

"А чего ж они ожидали?" – подумал чудотворец.

А ещё через час пришёл квадратный, и ожидали, как оказалось, именно его. Никаких признаков ночной попойки квадратный не заметил, и, когда он уводил с собой чудотворца – "Белый зовёт!" – вслед им раздался облегчённый вздох "бригады", и голос "бригадира", сказавший, что "пронесло", и что "чудеса".

Потом квадратный втолкнул его в дом.

- Сиди здесь. И чтоб тебя ни слышно, ни видно не было!

Было в его тоне что-то, что заставило чудотворца поверить, что лучше, если так и будет, как он сказал. Так и было. Но квадратный этого уже не видел и не слышал – он вышел и закрыл за собой дверь. Впрочем, останься он в комнате, он бы тоже не увидел и не услышал бы – этого. Потому что не было ни видно, ни слышно. Так не бывает – скажете вы? Но так было. Правда, подтвердить это никто не сможет, потому что никто не видел и не слышал. Бывает и так.

Глава следующая. Просто надоело их считать

Жизнь – это цепь несчастливых случайностей. Кто сможет с этим поспорить? Вы? Вам всю жизнь везло? Зато представьте, какой это будет крутой облом, когда впервые не повезёт – можно уже больше и не подняться. Вот тогда-то и начнётся самая жизнь, если сразу не кончится. Так что, как поётся в одной песне, все мы с вами "скованные одой цепью, связанные одной целью". Плохо, что жизнь сама по себе не имеет цели – она лишь цепь. Не порвёшь, не сбежишь. Потому что, если жизнь – это цепь, то смерть – это порванная цепь, тот кусок несчастливых случайностей, которые вас уже не дождутся. Может, случатся с кем-то ещё, но уже не с вами – на конце порванной цепи нет случайностей, тут всё закономерно – падаешь вниз в соответствии с законами физики и потихоньку разлагаешься в соответствии с законами химии. Цепь – она ведь держит. А когда держать нечему, то нечего и держать… Это была лирика.

- Тебе делать нечего – к Белому ехать? – спросил Игорь. Игорь опер, с ним я хотел съездить к Белому на предмет отыскания своего восставшего из мёртвых.

- А чего б не съездить? Опять же познакомлюсь. А-то тут все пеной брызжут: Белый, Белый! А я и не видел-то его не разу. Поехали. Или мне к начальнику сходить?

- Да иди ты!.. Бензина у нас нет!

- За бензином и пойдём. Ну?

- Антилопа гну! Ладно, выходи через минут десять – съездим. Эх, прокачу!

- А бензин?

- Найдём. Работа у нас, у сыскарей такая – искать.

- Ага, бензин для нас, для следаков.

Чудеса, да и только. Хотя, если честно, я не был уверен, что эта поездка нужна. Приедем – и что дальше? Здравствуйте. У вас тут мертвеца ожившего нет? А родственников его? Ну, извините. Ну, до свиданья.

- Здравствуй, командир.

Это Серый.

- Ну как? – спрашиваю. – Оклемался? Ты точно мужика к Белому отвозил?

- Да! Сам с рук в руки передал.

- Рука руку моет, а что та творит – не ведает, - глубокомысленно изрёк я. Люблю я это – словами поиграть для души, а не для славы. Мало кто понимает, но я стараюсь не обращать на это внимания – развлекаюсь я так.

- Что? – с привычной мне непонятливостью спросил Серый.

- Руки, - говорю, - надо мыть перед бедой. Сейчас к Белому поедем за мужиком твоим. Чудеса, говоришь, показывает? Значит, верно говорят, что нет чуда без добра. – Меня несло, поэтому я нёс всякую чушь. - Сам к Белому после нашего разговора ты не ездил?

- Да я ж напился на радости, что мужик-то жив! Куда уж тут к Белому идти – тут чуть беленькую не поймал от счастья.

"Перл! – восхитился я. – Надо бы запомнить. До беленькой допился – света белого невзвидел".

- Ну? Мы едем? – Нарисовался Игорь.

- Мы едем, едем, едем… - радостно напел Серый.

- Это кто? – спросил Игорь.

- Это проводник, - говорю. – Без него нам, как без глаз. Поехали. Он мужика Белому сдавал – из рук в руки, на предмет показа чудес. Сам он, кстати, тоже из этих, из цветных. Тот Белый, а этот Серый. Знакомьтесь.

Мое ослоумие никто не оценил, даже я сам. Поехали. "Бедняцкий район", как его, любя, прозвали в народе, был минутах в двадцати пяти езды от отдела, так что можно было и на автобусе, но на раздолбанном уазике, конечно солиднее.

Пейзаж вокруг начал радовать глаз. Глаза не могли нарадоваться, зависть – утихнуть. Живут же где-то люди! Вот буквально здесь живут. В двадцати пяти минутах езды от отдела. Впрочем, кому надо, тот и в самом отделе живёт не плохо.

Я смотрел на движущийся нам навстречу столб, и мне становилось нехорошо. Хотелось открыть дверь и с матерным криком покинуть борт гибнущего экипажа. Столб приближался неуклонно, и его намерения отчётливо читались на его боку. "Не влезай – убьёт!".

- Тпрр-ру! Приехали уже! – кричу. – Стреляй свою загнанную лошадь! Тормоза есть?

Время на глупые вопросы у меня ещё было, а вот тормоза у нашего уазика…

- Ага, есть, - ответил Игорь, что-то там нажимая ногами. – В гараже остались.

Дальше было что-то из истории про "Титаник", только без оркестра, и вместо айсберга – столб. Правда, у нас, слава богу, в которого не верю, обошлось без жертв и кораблекрушений. Но эмоции, эмоции!

До столба мы не доехали сантиметром пять.

- А я думал у вас уазик-то попросить.

- Это зачем?

- Следственный эксперимент по дорожному одному двухмесячной давности – проверить тормозной путь при разной скорости.

- Мне не жалко, - ответил Игорь. – Подумаешь, следователем больше, следователем меньше. Главное, чтоб нам после твоих экспериментов деньги на ремонт выделили. А тогда уже и тормоза будут, и путь тормозной… Вот, кстати, хибарка Белого.

- Сюда привозил? – спрашиваю я малость побелевшего Серого.

- Сюда.

- Ну, пошли, спросим.

Дверь нам открыл квадратный мужик. Я ещё сперва подумал – вторая дверь, а она как заговорит! Что-то из серии "вам кого? вас здесь не ждали".

- У вас тут, - спрашиваю, - вот этого мужичка нет? Здравствуйте, - и фотографию с места происшествия показываю – белое лицо на фоне серого асфальта и чьих-то не чищенных пару лет ботинок.

- Не видел, - ответила говорящая дверь. Сказал – как обрезал, как говорят евреи. Можно даже сказать – как дверью прищемил.

- А вот Серый говорит, что сюда его привез, - киваю в сторону виновника нашего визита, при этом чувствую себя неловко – будто и впрямь с дверью говорю.

- А ты знаешь, кто здесь живёт? – спрашивает вторая дверь с выражением полной деревянности на лице, причём, это выражение не сулит ничего хорошего и наводит на мысли. О небольшом, вытянутом деревянном помещении без окон и дверей. Мысли были неприятные, и я даже внутренне поёжился, заметив, что Серый сделал то же самое наружно и начал уже оглядываться в поисках путей отхода. Мне тоже хотелось сделать что-то подобное, но престиж! Пока я разрывался между природной трусостью и профессиональной гордостью, подошла подмога в виде опера Игоря, поставившего, наконец, свой уазик на ручник, и вышедшего поучаствовать в разговоре.

- Здорово, квадратный, - говорит он нашему квадратному собеседнику. – Это наш молодой следователь, так что знакомься. И хозяина позови. Дома он, кстати?

Я подумал, что сначала всё же стоило спросить, дома ли хозяин, а потом уж просить его позвать, но промолчал. И так уже показал себя с самой, что ни на есть, задней стороны.

- Дома, - сказал квадратный. – Гостей ждёт.

- Значит, мы вовремя, - сказал Игорь и шагнул внутрь. Живая дверь подалась в сторону, и я шагнул вслед за Игорем, стараясь не удостаивать квадратного взглядом, хотя всё время хотелось оглянуться. Мало ли что – ещё как даст по башке, а у него кулак с две мои головы, как минимум. Серый поплёлся за мной, тоже никого взглядом не удостаивая. Для него это обычно. А мне вот стыдно…

- О! Первые гости! – искренне обрадовался нам Белый.

Оказался он совсем не Белым – высокий мужик, атлет, с пробивающейся плешкой. Волос, кстати, чёрный. Почему же Белый тогда?

- У нас тут дело к тебе, Белый, - сказал Игорь, и Белый на кличку не обиделся. Если, конечно, это не его фамилия. – Да вот следователь тебе сам всё объяснит.

Белый пожал мне руку и глянул выжидающе. На Серого он внимания не обращал вообще, да тот и сам старался на обращать на себя особого внимания.

- Вот человек говорит, - обратил я всё-таки на Серого внимание присутствующих, - говорит, что вчера сюда мужика одного привёз…

- Фокусника, - вставил Серый, чувствуя, что внимание на него всё равно уже обратили, и терять ему нечего.

- А он что? Из цирка сбежал? – добродушно спросил Белый, ничем не выдавая в себе матёрого бандита, одного из глав местной "мафии". Человек как человек. Только Белый.

- Да нет, - говорю я, стараясь улыбнуться не менее дружелюбно, чем наш гостеприимный хозяин. – Из морга он сбежал.

- Лёша! – позвал Белый квадратного. – Сходи за фокусником. Товарищи за ним, оказывается, пришли, а не за нами.

И улыбается, конечно.

Наличие у квадратного человеческого имени меня, если честно, шокировало. На вид – шкаф шкафом, а на тебе – Лёша, оказывается. И ведь откликается.

Лёша испарился, и через пару минут пришёл снова с выражением на своём квадратном лице. Выражение на его лице можно было расценить как удивлённое, что было подтверждено несколькими выражениями, слетевшими ненароком с его языка, когда он входил. Те ещё были выражения…

- Сбежал, - выговорил он, наконец.

- Как же так? – удивился и явно расстроился Белый. – Ты ж мне только что говорил, что в комнате его запер.

- Пусто – как в гробу, - заявил Леша.

"Как во лбу у тебя пусто", - подумал я, но вслух ничего не сказал. Прячут они его что ли? Не похоже. Да и зачем он им? Фокусы для гостей показывать?

- Сбежал ваш Гудини, - с грустью заметил Белый. – Остался я без фокусника. Может, клоуна мне этого оставите?

И на Серого кивает.

- Да нет, мне с ним ещё побеседовать надо. А вернётся наш Гудини – ко мне его направьте.

- По почте? – благостно улыбается Белый. – Посылочкой?

- По факсу, – говорю я не так радостно. – Ладно, нам пора. Если у вас ничего больше не осталось…

Дальше – процесс дружеских рукопожатий, улыбок и расставание с самыми близкими из людей. Во всяком случае, наверно, именно так можно было подумать, заглянув в наши печально-счастливые перед долгой разлукой лица.

Уазик завёлся на удивление легко, будто спешил уехать отсюда.

- Прямо сказка про колобка, - заметил я. – От костлявой я ушёл, и от Серого ушёл, и от Белого ушёл, а от молодого следователя, - при этом выразительно глянул я на Игоря, но того мой взгляд нисколько не тронул, - и подавно уйду.

- Да что мы хоть за мужика здесь застать хотели? – поинтересовался несколько запоздало Игорь.

- Да, сбитого, который из морга ушёл.

- А! Тот!

- Тот самый.

В общем, не жизнь, а цепь несчастливых случайностей. Не поленись я сразу туда съездить, вчера вечером, глядишь, и застал бы своего мертвеца. Причём, застал бы уже хорошего, как я потом узнал от рабочих, что Белому гараж отделывали. А так – несчастливая случайность. Не застал. И от бабушки ушёл, и от дедушки ушёл… Кто там дальше? Внучка, жучка, кошка и мышка. Хотя, нет, это про репку. Но хрен редьки не слаще, как говорится. Настучать бы тебе, товарищ молодой следователь по тыковке! От зайца ушёл, от волка ушёл, от медведя ушёл, от… Где бы ту лису найти? А лиса колобка…

Глава та, что была перед предыдущей, хоть она и после следующей. Продолжение, одним словом

- Ну и где он? – не хорошо щурясь, спросил Белый квадратного Лёшу.

- А вот он я! – радостно воскликнул, появляясь из ниоткуда, чудотворец. Как чёрная кошка, которую все искали в тёмной комнате. Уже и верить перестали, а она – вот она. Ну, на то он и чудотворец, чтобы совершать то, во что уже и не верят. Перестали…

Радостное появление чудотворца было отмечено ударом по лицу от Лёши, за что сам Леша тут же получил по лицу от Белого. Правда, в отличие от чудотворца, Лёша поднялся сразу и без посторонней помощи – шкаф, что ему сделается?

- За что, Белый? – с чем-то, напоминающем обиду, в голосе спросил квадратный.

- За всё. Его менты ищут, а вы тут фокусы мне показываете. Где он был?

- Да не было его!

- Вот и менты говорят, что его не было. И быть не должно – он у них из морга сбежал, слышал? Его кто-то замочить хотел, да не до конца – парень оклемался и дёру из загробной жизни. А если он у нас, и мы его прячем – что подумает тот, кто его мочил? Мне такого говна и без фокусников хватает. Отвези его куда-нибудь…

- Куда?

- За город. Пусть на свежий воздух посмотрит. Ему, наверное, недолго осталось.

Квадратный Леша послушно поднял с пола всё ещё отсутствующего чудотворца и понёс в машину. Через несколько минут белая (в смысле, цвет у неё такой) "девятка" уже везла так и не вернувшегося из небытия "фокусника" подальше от скромной хижины Белого (в смысле, прозвище у него такое).

- Оклемался, чучело? – равнодушно поинтересовался Леша, заметив движение на заднем сиденье. – Может, тебя в багажник переложить? Чтоб не отсвечивал?

- Не надо меня в багажник.

Леша пожал плечами.

- Тебя чего ищут-то?

- А меня ищут?

Леша ухмыльнулся. По-доброму так. Как в душу плюнул.

- Ну, ты даёшь, босяк! – и добавил, остановив машину, - Ладно, выходи – конечная.

- Спасибо, - только и смог ответить чудотворец.

"Девятка" плавно развернулась и вскоре скрылась из виду – будто её и не было. Может, и впрямь – не было?

Чудотворец поёжился и осмотрелся. Оскалившиеся окнами неприветливые двух- и трёхэтажки, сумрачное утро, и людей вокруг почти нет. Чуть дальше в конце (или в начале?) улицы был пустырь, украшенный невысокой, но сильно растянутой кучей строительного мусора и просто хлама. Возле этой кучи, громко сопя, так, что стоявший шагах в пятидесяти чудотворец отчётливо слышал этот сопот, гуськом, строго в затылок друг другу брели несколько чумазых коротышек. Когда последний из них пропал из виду, чудотворец побежал вслед, но, выбежав на пустырь, никого уже не увидел.

- Странно, что ты вообще их увидел, - произнёс голос из кучи мусора. А вслед за голосом от кучи отделилась смутная масса, одного с кучей цвета, точнее нескольких, не особенно радующих глаз, цветов.

- Кто ты, вообще, такой? – спросил чудотворец у незнакомца, начиная узнавать в нём своего знакомого из-за зелёного забора.

- Не знаю, если честно, - честно ответил тот. – Я ведь тоже вроде этих, - он кивнул в ту сторону, где минуту назад, громко сопя, прошла цепочка чумазых коротышек. – Меня никто не замечает.

- А я?

- Тебе повезло. Или нет. Время покажет.

- Времени нет, - сказал чудотворец.

- В том-то и дело, что нет, - согласился его собеседник. – А когда оно вернётся, когда покажет себя нам, когда покажет нам нас, выпавших из времени, и забывших о нём… Не хотел бы я это увидеть.

- Себя не хотел бы увидеть? Ты потому и похож на всё вокруг, что себя видеть не хочешь? Или показывать себя боишься? Себе?

Собеседник усмехнулся, вышел на дорогу, став почти неразличимым на фоне грязного асфальта.

- Может, ты и прав, чудотворец, - сказал он, заставив чудотворца вздрогнуть от неожиданности при звуке своего – имени? прозвища? сути? – Как тебе у нас?

- Пока не знаю. Я был-то пока только в морге и на кладбище.

- Ну, все мы там будем рано или поздно. А вверх не пробовал? Из нашей-то ямы?

Чудотворец отрицательно помотал головой.

- И не пытайся, - согласился с ним неприметный. – Для тебя ведь эта яма. Я раньше думал, что для всех, а теперь, как тебя встретил, понял – эта яма специально для тебя. Вот ты в неё и попался. Навсегда. Здесь выше пятого этажа не поднимешься, здесь только вниз. Не пробовал ещё?

- Нет.

- А придётся, наверное.

Незнакомец двинул вдоль по проезжей части, в сторону, противоположную той, куда ушли сопящие коротышки. Шагов через десять разглядеть его на фоне слегка парящего (в смысле, испускающего пар) асфальта стало невозможно. И, наверное, не только разглядеть, потому что выехавший из-за поворота навстречу неприметному грузовик, никого не задел. Даже чудотворца, чудом успевшего отскочить с его пути.

Чудотворец ещё долго смотрел туда, где должен был быть его неприметный собеседник. Но там был только асфальт.

- Чудеса!

И чудотворец побрёл обратно по той же дороге, по которой привёз его сюда квадратный Леша.

На улицах было пустынно, тихо и грязно. Немногочисленные прохожие брели по своим делам, стараясь не глядеть вокруг и друг на друга. На чудотворца тоже не обращали внимания.

Нет, кто-то обратил.

- Это какие часы я, урод, у тебя забрал? – спросил до боли знакомый голос.

- Да никакой ты не урод, - миролюбиво улыбаясь, сказал чудотворец, направляясь к Дикому Дэну.

- Это кто урод? – опешил то. – Я ж про тебя!.. Да я тебя!.. Тебе…

Люди спешили мимо, старательно не замечая Дэна, схватившего чудотворца за ворот и потянувшего в какой-то проём между сараями.

"Странно, - думал чудотворец, - я ведь не хочу, чтобы меня не было видно, а всё равно никто не видит. Может, это Дэн этого хочет? Может, он такой же, как я? Чудотворец?".

Об этом он и спросил подталкивающего его в спину Дэна:

- Ты такой же, как я?

Дэн неожиданно неприятно засмеялся.

- Как ты? – переспросил он чудотворца. После этого ударил его в лицо. – Как ты? А как ты? – спрашивал он, ударяя снова и снова. – Так? Или вот так вот? А так? Ну? Как ты?

Чудотворец чувствовал, что это плохо. Потом он стал плохо чувствовать. Потом он не стал чувствовать, и это было хорошо. А потом он просто – не стал…

Ещё одна глава. Про номер её можете и не спрашивать – лучше посчитайте сами

- Ну, и что ты думаешь? – спросила старуха у стены.

- Мысли я думаю, - ответил кусок стены, принимая очертания человека.

- Кто он? – спросила старуха.

- ОН, - коротко и неясно ответил бывший кусок стены, всё ещё продолжая напоминать эту самую стену цветом лица. Да и чертами тоже. Плоское такое и белое лицо – как лист бумаги – читай – не хочу. Но своё "ОН" он умудрился произнести именно заглавными буквами. Уметь надо. Этот умел. Если надо.

Старуха засуетилась вокруг стола грубого и невежливого дерева, отполированного до лакового блеска сотнями локтей и лет. При этом она то и дело подпрыгивала, невозможно долго задерживаясь в воздухе. Она что-то быстро и неразборчиво бормотала себе в крючковатый нос, возмущённо фыркала, недоумённо приподнимала брови и постоянно оглядывалась на своего неприметного собеседника. Потом в непрерывном тарахтении пробились и членораздельные реплики.

- Да с чего ты взял? Да кто он такой? А ты?.. Да я…

- Да, - спокойно ответил человечек, опираясь локтями на стол, отчего руки приобрели цвет дерева. – Да, ты. И я – да. А он – нет. Я чувствую, я рядом с ним был уже несколько раз… И не похож – совсем, как ни стараюсь. На тебя могу быть похожим, старая, на гномов этих, дуболомов, углегрызов… А на него – не могу. Не такой.

- И что теперь будет? – спросила старуха, снова зависая в воздухе. От волнения у неё это, что ли?

- Что-то обязательно будет, - ответил неприметный. – Что-то всегда бывает. А что-то – нет. Так вот теперь будет и то, чего нет. То, чего не бывает.

- А с ним что? Он ведь тоже – из тех, что нет, из тех, чего не бывает.

- И его не будет. Как всегда.

- А может, что-то изменится?

- Вряд ли. Хотя, чем чёрт не шутит, то и бога не радует – кто его знает?

- Ишь ты! Как заговорил! Где слов-то таких набрался – "бог", "чёрт"!

- Да вот почитал на досуге, тебе могу дать, - вытащил человечек откуда-то из себя десяток цветастых "Сторожевых башен" и "Пробудитесь". - Свидетели надавали, не стал отказываться. Тем более, что и время-то нынче такое, что и нет его уже, не осталось почти совсем, времени-то.

Ведьма (ну, а кто же ещё?) осторожно прикоснулась к пачке журналов – будто обжечься боялась. К её удивлению, ничего страшного не произошло, и, схватив всю стопку, она в очередном прыжке засунула её куда-то на громоздкий комод в углу.

- Потом почитаю. Когда время появится.

- Скоро, старая, - сказал, растворяясь в стене, человечек.

- Ходют тут всякие, - забормотала в нос старуха, начиная тщательно выметать, а потом и вымывать то место, где только что сидел её гость. – Ходют…

Правда, бормотала она не про исчезнувшего только что гостя, как могло бы показаться стороннему наблюдателю, окажись он там. Но наблюдателя не было, а старуха всё повторяла:

- Ходют, ходют…

На столе лежали часы, которые вопреки протоколу осмотра места происшествия от 31.10.1999 г. так и не были упакованы в прозрачный полиэтиленовый пакет, горловина которого обвязана нитью, концы которой оклеены биркой из бумаги белого цвета, на которой поставлены подписи понятых, которые… Часы, без всякой упаковки, лежали на столе и, усиленно тикали своими механическими внутренностями, но все три стрелки по-прежнему стояли на "шестёрке". Хотя, нет, не стояли – одна, самая тонкая, дёргалась, билась живой жилкой, отсчитывая частые удары своего механического сердца. Пульс, ритм, почти музыка – но всё это – не сходя с одного места…

Тут не с места, тут с ума бы не сойти постороннему наблюдателю, окажись он здесь. Но наблюдателя не было. Была жутковатая старуха, с визгом и хохотом носящаяся под потолком, и часы с бьющейся на одном месте стрелкой – вниз, вверх, вниз, вверх…

Время стояло – ему надо было отдохнуть. Самое место. Самое время…

Глава следующая. Просто следующая

Опять дежурство. Я бы даже сказал снова. Несколько человек в отпуске, дежурить некому, вот и приходится остальным развлекаться чуть ли не через два дня на третий. Специально закреплённых дежурных следователей нет, так что дежурят все. А когда всех – раз, два и обчёлся… В общем, снова дежурство. Опять.

- Что у нас там за сутки? – спросила лысая физиономия начальника отдела. Лицо, то есть. Но – только лицо, потому что всему остальному телу (и не малому, надо заметить) было на фиг не нужно всё это – перед глазами у него была распечатанная сводка происшествий за сутки, такие же – на столе перед каждым замом, такая же – в руках у сменяющегося оперативного дежурного. – Докладывайте!

- Докладываю, - глубоко вздохнув, покорно согласился с этим бессмысленным распоряжением Василий Алексеевич – седой полковник, отбарабанивший свои сутки, и теперь желавший поскорее покончить со всем этим и попасть домой, чтобы отдохнуть свои положенные трое. – За дежурные сутки зарегистрированы следующие происшествия… Кхм! Телефонное сообщение медсестры приёмного покоя больницы имени Первого Мая Трищенко о том, что к ним поступил гражданин… или гражданка?.. Ковач Эл Вэ.. А! Гражданин всё-таки! Там выезжал участковый, может доложить – телесные получил по собственной неосторожности. Шёл по улице, упал, в больнице сказал сначала, что избили неизвестные, потом…

- Понятно, - перебил начальник. – Дальше!

Понятно было всем. Такие случаи – "по собственной неосторожности" – чуть ли ни каждый день. После убедительной беседы с участковым или ещё кем, пострадавший с радостью вспоминает, что неизвестные его не избивали, что причинил он себе телесные повреждения сам, по собственной неосторожности, претензий ни к кому не имеет.

Прошу не понять меня превратно, но практика такая есть. Иногда и впрямь – по собственной неосторожности. Но – практика есть. Да и не всегда бывает именно так. В половине случаев всё-таки отбираются заявления, даже дела возбуждаются… Но сколько таких "собственных неосторожностей" в сводках! Встретятся, например, мужички, разопьют до полного одеревенения, а потом начинают от избытка чувств дружески колотить друг другу до боли знакомые лица… Потом – в больницу, и оказывается, что до боли знакомые лица были неизвестными, и так далее, и тому подобное. Короче – по собственной неосторожности. Иногда, конечно, и неизвестные изобьют, но чаще всё-таки – в своей компании, в близком кругу, если не сказать – в узком. В настолько узком кругу, что махнёшь рукой ненароком – и сразу в глаз соседу. А он тебе. И всё это исключительно по собственной неосторожности.

Дежурный меж тем продолжал. Что-то о краже провода с высоковольтной линии на улице Криничная, ещё раз телесные, кража из квартиры – вещдоки изъяты, жулик задержан… В общем, всё, как всегда.

- И там ещё одна кража. Под утро заявили, но группа была на происшествии, так что придётся новой ехать.

Вот те раз! Уже?

- Кто заступает? – сурово обвёл присутствующих взглядом начальник, задержав почему-то суровый взгляд на маленьком бронзовом бюстике Дзержинского Феликса Эдмундовича на столе. Статуэтка ничего не ответила. Вместо этого поднялась часть присутствующих – заступающая следственно-оперативная группа. Опер, участковый, эксперт, дознаватель, и следователь – я, значит. Вид у всех бодрых и радостный в предвкушении предстоящих суток, в глазах – преданность долгу и начальнику, в карманах – удостоверения, в кобурах – табельное оружие. Орлы, одним словом. Только что не летаем, к сожалению. Рождённые ползать, они ведь тоже, конечно, летают, только слишком низко – впритык с землёй…

- Все вооружены? – спрашивает начальник, отлично видя, что все. – И следователю, и дознавателю ещё раз напоминаю – поактивнее используйте статью сто двадцать вторую – задерживайте людей, не ленитесь. А-то что-то подвал у нас в отделе пустой. Вон в соседних отделах жулики в камерах стоя спят…

- Или друг на друге, - вставил кто-то из местных остроумцев.

- Что? – не понял начальник. – Да! В других отделах вон жулики в изоляторах друг на друге спят… То есть, стоя! Потому что мест не хватает. А у нас тут прямо санаторий – по три-четыре человека в камере. Так что, поактивнее! Заступайте!

Про сто двадцать вторую он говорит на каждой смене. Что за статья – кому интересно, кодекс полистайте уголовно-процессуальный. Если там ничего не изменилось.

Поактивнее! "Ты его закрой, а мы тебе свидетелей завтра найдём," – говорят они. Опера, участковые и начальники, конечно. А про то, что незаконное задержание – это уже статья, они забывают. Поактивнее! А там будем посмотреть, станем увидеть…

И что я такой злой с утра? Всё время так на дежурстве – или в сон тянет с самого утра, или бесит и раздражает всё, что попадается на глаза, на уши, на ногу наступит, или под руку… Как сейчас например. Потом, правда, злость пройдёт, и остаток дежурства будет тянуть в сон. Эдакая защитная реакция на всех этих потерпевших, свидетелей, подозреваемых и наших сотрудников, которые почему-то именно во время твоего дежурства становятся чрезвычайно активными – до назойливости. То выявят что-нибудь, то явку с повинной им кто-то напишет от большой любви к правоохранительным органам вкупе с чистосердечным раскаянием в совершенном преступлении, то ещё что-нибудь… А у тебя такого и так - полный сейф, и времени катастрофически не хватает. Хочется закрыть глаза, заткнуть уши и никого и ничего не видеть, не слышать. Так ведь не дадут.

- Следственно-оперативная группа – на выезд! – проревел демоническим голосом динамик громкоговорящей связи, имевший место быть почти над самой дверью моего кабинета. Проревел он, конечно, голосом не демоническим, а всего лишь тенорком помощника дежурного, но мне от этого не легче.

Привычно снимаю кобуру с пистолетом и прячу в сейф – что её таскать целые сутки? Стрелять я ни в кого не собираюсь, народ у нас в городе тихий – не стоит он потраченной пули и того количества бумаги, что придётся потратить, разъясняя, что пуля эта была потрачена по делу и в полном соответствии с соответствующими статьями Закона о милиции. В общем – в сейф его! Если что – зубами задушу, руками загрызу!

В таком боевом настроении я натянул на себя куртку, взял папку с бумагами и пошел в дежурную часть. Пришёл я первым из всей группы, что впрочем, не вызвало у меня особой радости. В нашем деле главное не победа, а участие, как говорят самые опытные сотрудники про борьбу с преступностью.

- Ну, и что там у вас? – спрашиваю тоном обиженного в лучших чувствах, ужасно занятого человека.

- Это у вас, - тоном обижающего меня в лучших чувствах бездельника сообщил Генка – помощник дежурного. Сменившийся. – А у меня на сегодня по плану отбой!

- Хорошо, что у нас? – всё тем же тоном вопрошаю я.

- А у вас бабка позвонила. Свинью у неё украли.

- А группа где остальная? – спрашиваю уже тоном человека, не просто обиженного, а оскорбленного в лучших чувствах, одним из которых является обоняние. Свинью! Придумают же! Подложат же…

- Ты первый, - констатировал очевидный факт Генка.

- Я вижу. Где вторые и третьи?

- Подойдут сейчас. Наверное…

Это "наверное" было произнесено с изрядной долей иронии. Подойдут они! Сейчас!

- Покричи, - предлагаю, - ещё раз по громкой. Может, кто-нибудь откликнется. Хотя я уже и не надеюсь…

Он внимает моим мольбам и кричит по громкоговорящей – голосом вовсе не демоническим, если слышать его в оригинале, а не через чёртовы динамики в коридоре, способные не то что мёртвого из могилы поднять – опергруппу на выезд могут заставить собраться.

- Следственно-оперативная группа, на выезд!

В общем, через полчаса выехали. Наконец. На свинью.

Ещё через полчаса я с тихим бешенством смотрел на противную бабку, у которой свинья, оказывается, просто вышла со двора и вернулась точнёхонько перед нашим приездом.

- Вот она, родная! – радовалась противная бабка. Я не стал соглашаться вслух с этим её заявлением – ещё обидится.

Когда мы ехали обратно, нас по рации попросили заехать в больницу. Там поступил очередной избитый неизвестными.

- Вы посидите, - предложил участковый, когда мы приехали в больницу. – Я его быстро уговорю.

- Я с тобой схожу, - говорю. – На людей посмотрю - себя накажу.

Шутка успеха не имела.

Впрочем, желание наказать себя зрелищем и осознанием бренности человека, было не единственной причиной. Примерно за год до этого я лежал здесь с фурункулом лица и влюбился. Не поверите, но даже рассчитывал на взаимность, не смотря на распухшую рожу. Потом надежда пропала – неожиданно и очень больно, и уже после того, как фурункул бесследно прошёл. Но – пережил. Однако, видеть её всегда был рад – а видел только вот так, случайно, оказываясь в больнице по делам.

- Здравствуй, Наташа.

- Здравствуй.

Она остановилась и улыбнулась.

- Как у тебя дела? – спросил я, чтобы хоть что-то сказать.

- Спасибо хорошо. А у тебя?

- И у меня спасибо. А ты чудесно выглядишь. Как всегда. Даже лучше. – Это я. В смысле, сказал я. А выглядит чудесно она. Как всегда…

- Спасибо, - я был награждён за этот скромный комплимент одной из тех улыбок, за которые хочется отдать жизнь, смерть, весь мир, продать родину и ещё чего-нибудь сделать с собой. – У меня дела, - добавила она.

- У меня, вообще-то, тоже. До свиданья.

- Пока.

Она убежала. По делам. Она – медсестра. У неё здесь дела. Работает она здесь. А ещё у неё улыбка, за которую… Впрочем, об этом уже поздно думать и сожалеть. Я давно перестал. Но видеть её всегда рад.

В принципе, не такой уж и плохой день, - подумал я. – Хоть и дежурство…

И вот тут-то я увидел того "избитого неизвестными", которого наш дежурный участковый пытался убедить, что на самом-то деле он – "по собственной неосторожности".

Я тоскливо оглянулся, но Наташа уже исчезла за одним из бесчисленных поворотов этой самой больницы. Но чудеса на этом не закончились. Хотя второе чудо порадовало меня не так как первое. Первое – я увиделся с Наташей, почти побеседовали…

Теперь – второе. Я узнал лицо "избитого неизвестными лицами". Знакомое такое лицо…

- Как фамилия? – спросил я у такого знакомого лица.

Ответил мне участковый, фамилию которого я знал и так. Впрочем, он мне свою фамилию и не называл.

- Да дурак он какой-то, - ответил мне участковый, после чего, сделав бешенные глаза, повернулся к "избитому". – Фамилия твоя как, спрашиваю последний раз!

Оказывается, они до сих пор не выяснили даже этого. Не удивительно. Глядя на этого человека, я не удивлялся. Он меня отучил. Одним своим видом. Тем, в каком я видел его на асфальте на въезде в город, в каком я отправлял его в морг. И тем видом, в котором он сейчас стоял предо мной.

- Тебя машина, - спрашиваю, - сбивала?

- Сбивала, - говорит.

- Ну, и?.. – спрашиваю.

- Ну, и что? - спрашивает он в ответ.

В самом деле – ну и что? Подумаешь – машина сбила насмерть – ну и что?

- Ты где был? – спрашиваю.

- Где я только ни был… - мечтательно ответил он, но вдруг осёкся. – Не помню. – Голос его зазвучал обиженно, казалось, он вот-вот расплачется. – Город этот помню. А где ещё я был – не помню…

- А мне и не важно, где ещё! Кто у него доктор?

- Да вон идёт, - кивнул участковый.

Доктор был знакомый.

- Сан Саныч, справочку на этого человека не дадите?

- Не дам, - против всякого ожидания ответил знакомый доктор.

- Это ещё почему? – дружно удивились мы с участковым.

- А у него ничего нет, - пояснил Сан Саныч свой отказ.

- Вот тебе и бесплатная медицина, - сорвалось у меня с языка. Но оказалось, он говорил вовсе не о деньгах.

- Он поступил рано утром – черепно-мозговая травма, сотрясение головного мозга, с носом и рёбрами что-то… Но я его осматривал через полчаса после поступления – ничего у него нет.

- Так мы его заберём?

- На здоровье, – сказал Сан Саныч. Что ещё мог сказать врач?

- А как вы его записали?

- Мужчина средних лет, - процитировал Сан Саныч. – А как зовут, он нам не говорит. Точнее, сказал один раз, но с этим – к психиатру.

- А что? Он?.. – спросил я, поднеся указательный палец к виску и сделав паузу.

- Я не "что", - отозвался вместо Сан Саныча "избитый". – Я – кто. Чудотворец я.

Справку нам на него всё-таки дали – мы ведь за ней и ехали, раз уж в дежурку поступил звонок из приёмного покоя. В справке было всё в порядке. А вот у самого "избитого неизвестными" было явно в порядке не всё.

- Ну, поехали… чудотворец.

В ответ он радостно улыбнулся.

По пути к выходу я снова встретил Наташу. Она улыбнулась. Я тоже. Хороший, в принципе день. Опять же вот, чудотворец нашёлся.

Опять…

***

- Зовут тебя как? – в сотый, наверное, раз спросил я.

Про то, что он чудотворец, я уже слышал – примерно столько же раз, сколько спрашивал. Потом он даже как-то пошутил – во всяком случае, я решил, что лучше считать это шуткой.

- Меня не зовут – я сам прихожу, - сказал он.

А ещё он говорил:

- Мне все равно, как меня зовут – лишь бы звали. И я приду.

Я предпочёл это тоже считать за шутку. Правда, не засмеялся.

- Имя у тебя есть?

Я устало подумал, что сейчас он скажет, что имя не для того, чтобы его есть. На его месте я бы сейчас сказал что-нибудь в этом роде. Но я не был на его месте.

- Должно быть, - сказал он.

- Я знаю, что должно быть. Оно у всех должно быть. У тебя оно есть?

Он смотрел на меня своими светлыми глазами – назвать их цвет я не мог, сколько в них ни заглядывал – светлые, и всё тут. Его взгляд ничего не выражал – он отражал. Меня, кабинет мой с собаками на стенах, стол, сейф… Для того, чтобы всё это увидеть, я мог бы и не заглядывать в его глаза. Светлые. Не зелёные, не синие, не голубые, не карие… Светлые.

А на вопрос он так и не ответил.

О том, где он родился я даже не стал спрашивать. О том, что место рождения должно быть у каждого, я знал и так.

- Тебя машина била? – спрашиваю.

- Била.

- Куда?

- Сюда, - ответил он, никаких, правда, пояснительных жестов не делая.

- Куда – сюда? – переспросил я, надеясь, что он догадается показать, куда именно его ударил бампером один мой знакомый Серёжа. Зря я надеялся.

- В этот город, - ответил чудотворец.

- Дать бы тебе… - махнул я рукой, отворачиваясь от светлых до безумия глаз. – В этот город… Что в лоб, что по лбу, что о стенку горохом… Что мне с тобой делать?

- А мы можем что-то делать вместе? – в голосе чудотворца послышалась искренняя радость в предвкушении наших с ним совместных деяний на благо и во имя.

- В каком месте? – не нашёл я ничего лучшего в ответ. – С кем вместе? С тобой? Ты что – идиот?

- Я - кто. Чудотворец.

Его спокойный тон меня успокоил. На время.

- Так что ж ты под машину попал? Отчудил?

- Чудеса творю не только я. Они сами случаются со мной. Машина, что ударила меня в этот город – тоже чудо.

- Сам ты чудо. В город его ударили. Сейчас мы тебя сфотографируем, а пока будут делаться фотографии, ты придумаешь себе фамилию, имя, отчество, место и время рождения и всё, что ещё потребуется. Потом я тебя допрошу – коротко. Признаю потерпевшим. Потом ты напишешь заявление, что претензий к водителю, сбившему тебя, в результате чего тебе были причинены телесные повреждения, повлекшие за собой смерть, не имеешь, полностью с ним примирился. Потом мы с тобой съездим к судебно-медицинскому эксперту, который подтвердит, что для претензий-то тебе, в принципе, нет оснований, посколькк ты здоров, как бык. А потом – катись на все четыре стороны! Чтобы я тебя больше не видел. Понятно?

- Да, - на удивление легко согласился он.

- Ну, начинай придумывать. Словарь имён дать? Ты какие предпочитаешь – русские? У меня ещё английских имён словарик есть. Хочешь быть Джоном? Хотя, я тоже не хочу, чтобы ты был Джоном… Ладно, пошли сфотографируемся.

Ничего-то он не придумал. Экспертиза по идентификации личности по фотоснимку показала, что на фотографиях с места происшествия – тот же человек, что и… этот. Там признаки перечисляются – ушная раковина, во всём её разнообразии, овал лица, рисунок глаз… В общем, если короче говоря – он. Однозначно. Без малейшего сомнения.

Медицинская экспертиза показала, что телесных у него нет, вреда здоровью не нанесено. Я ещё подумал, что, может, у него "душа болит". А что ещё думать, если человека сбили, убили, потом избили (и подозреваю - не один раз) – и ни синяка на нём, ни шишки. Душа у человека, значит, вместо тела, всё на себя принимает. Это какие же у него на душе шрамы!

К чему я это? Глупости всякие в голову лезут. Или, наоборот, не вылезают.

Придумали мы с ним (то есть я для него), что зовут его Приходько Пётр Семёнович. Приходько – потому что пришёл неизвестно откуда. А Пётр Семёнович – это от Петра Симеона, того, чьё имя значит "твёрдый, как камень". А камень, он камень и есть - хоть машиной его переедь, хоть неизвестными его избей.

Он, правда, поморщился, когда я его так назвал, но потом согласился. Допрос много времени не занял. Уже через час я отпечатал постановление о прекращении уголовного дела в связи с отсутствием состава преступления. Заранее, без даты - заключения экспертов надо дождаться. Потому что сделать заключение - это одно, а напечатать - это не сейчас, дел по горло.

- Ну, всё! Ступай… Пётр Семёнович Приходько, документов, удостоверяющих личность при себе не имеющий, личность установлена со слов...

- Я не Пётр, - твёрдо сказал он. - Я – чудотворец.

- А он кто, по-твоему, был?

- Трижды отрёкшийся.

Я посмотрел на него с удивлением. Хотя, чему удивляться? Что ж ему ещё читать кроме Евангелия, с его-то глазами?

- Иди уже, ловец человеков. Надеюсь, больше не встретимся…

Когда дверь за ним закрылась, я испытал что-то вроде облегчения. А потом – что-то вроде жалости. Жаль, что он ушёл…

К чему я это? Глупости всякие в голову лезут. Или, наоборот, не вылезают.

Отступление. Наверное, лирическое

Десять лет назад. Или больше? Подумать только, сколько времени прошло. Интересно, мне и впрямь тогда было жаль, что он ушёл? Уже и не знаю. Память – очень странная штука. "Жаль, что он ушёл", - написал я. Жаль? Чего? Или кого? Да и было ли жаль? Это сейчас я решил, что должен был пожалеть о его уходе. А тогда, наверное, я только облегчение и испытал - одной заботой меньше.

Почему же это случилось именно со мной? Да, были ещё и Вещий Олег, и Дикий Дэн – но я-то там при чём? Такое ощущение, будто всё это было специально для того, чтобы я его заметил, обратил внимание, запомнил. Дорожное это нелепое, тело, убегающее из морга, часы… Всё это кричало: обрати на нас внимание! Кричало. И я обратил – что мне оставалось? Обратил, и стал – обращённым. Новая вера. Это кто из нас был Петром – твёрдым, как камень? Я или он? Тоже мне – ловец человеков. Очень, кстати, подходящее название для профессии моей.

Странное это было время – и я его не помню, я его выдумываю. И оно становится таким, каким я его выдумываю, чтобы не быть таким, каким было на самом деле. А каким же было? – спросите вы. Да никаким. Не было его – времени. Совсем не было.

Глава очередная. А вы считайте, считайте...

Чудотворец прошёл мимо постового с автоматом, который, оглядев чудотворца с головы до ног и обратно, с сомнением надавил кнопку, открывающую решётчатую дверь. Дверь не открылась – кнопка ломалась по несколько раз в день, так что это не было сюрпризом. Сюрпризом было, когда чудотворец потянул дверь на себя, и та, щёлкнув замком, послушно открылась.

Выйдя из отдела, чудотворец некоторое время стоял на крылечке, оглядываясь – с головы до ног и обратно. Оглядев себя, он бросил взгляд и по сторонам.

Отдел имел два этажа и подвал, находился на улице имени Льва Толстого (или Толстого Льва – кому как меньше не нравится), тянувшейся от улицы Костюшкина, через Маяковского, Киевскую, Мира, Некрасова, Свободы… В обе стороны от отдела, в том числе и на противоположной стороне улицы, стояли одно-, двух-, трёхэтажные дома. С Костюшкина скалились оконными стеклами пятиэтажки.

Но – не выше.

Почему?

"Яма", - говорил зелёный из забора.

"Чтобы не трогали кто попало, - говорило небо, - чтобы именно в этом месте не трогали". И хочет оно, это небо, чтобы трогали именно здесь, но не каждому же такую честь.

"Может, мне?" – подумал чудотворец и поднял вверх руки, не обращая внимания на удивлённые взгляды идущих мимо.

"Интересно, достал или нет?" – думал чудотворец, опуская руки. Небо никак не отреагировало, да и он ничего не почувствовал. А должен был? Что? Так достал, или всё-таки нет?

Пожав плечами, чудотворец пошёл в сторону улицы Мира. На перекрёстке стоял задумавшийся до состояния полной окаменелости Максим Горький, повернувшись задом к человеку с протянутой к нему рукой, стоящему на площади в двух перекрёстках от него. Туда-то чудотворец и пошёл – к тому, кто протягивал руку то ли к небу, то ли к отвернувшемуся Горькому.

Идти было не далеко. В ту же сторону шли и другие люди – милые и не очень бабушки, очаровательные и не очень женщины, хорошенькие и не очень девушки. И у всех на лицах – знакомые улыбки. Как у тех двух милых дам, что вручили ему брошюрки. Приглашали, кстати…

И чудотворец пошёл вслед за парой благообразных старушек. Через пару минут, он, оглянувшись, уже проходил мимо человека с бородкой и протянутойто ли к Горькому, то ли к низкому небу рукой, миновал своеобразный портик с высокими и толстыми колоннами, выложенными осыпавшейся плиткой - и оказался в холле Дворца Культуры. Старушки пошли на второй этаж, которых всего было три (этажей, а не старушек, старушек было много больше), и чудотворец направился следом.

Судя по всему, собрание должно было вот-вот начаться.

"Свидетели", - вспомнил, как называют себя эти люди, чудотворец. И ещё вспомнил бланк, который он подписывал в кабинете у следователя, в котором (в бланке, конечно), сверху было напечатано: "Протокол допроса свидетеля (потерпевшего)". А ещё вспомнил, что следователь слово "свидетеля" зачеркнул, а "потерпевшего", который в скобках – напротив, подчеркнул.

- Значит, я потерпевший? – подумал чудотворец.

- Значит, потерпевший, - подумал, отделяясь от белой стены, незамеченный им сначала человечек. Тот самый, который не так давно назвал этот город ямой. – Потерпевший ты. Потенциальный. А мы – свидетели.

Ещё одна глава. Следующая, конечно

У парня были дикие глаза. Звали парня Денис. Поймали парня с марихуаной. С "травкой", значит.

- И давно куришь? – спросил я после выяснения его анкетных данных. Фамилия у него, кстати, была – Дикий. Под цвет глаз.

- Да давно уже не курил, - сострил он.

- Ранее судим?

- А судьи кто?

Я был поражен, сражен на месте и втоптан в пыль. Услышать от жулика цитату из классики – ради этого стоит жить.

- Грибоедова лично знал, или рассказал кто?

- Карету мне, карету! – воскликнул парень, явно желая добить меня своим знанием творчества известного драматурга и дипломата.

- Представляю, что ты ответишь, спроси я у тебя об отношении к воинской службе.

Вслед за диким взглядом последовал монолог про "служить бы рад – прислуживаться тошно", впрочем, одной этой фразой и ограниченный.

- Так, о литературе поговорили, - подвёл я итог его драматургическим изыскам. – Вернёмся к нашим баранам. То есть к тебе. Наркотики употребляешь?

- В данный момент нет.

- Ещё бы ты у меня в кабинете их употреблял! – возмущению моему не было предела, границ и разумных рамок.

- А чё тогда спрашиваешь? – Денис довольно оскаблился. Дикий ребёнок совсем. Дитя каменных джунглей и своего времени.

- Слушай ты, чё, которого я спрашиваю! Не утомляй меня своим ослоумием, а отвечай на вопросы.

- Правильно заданный вопрос – половина ответа, - порадовал он меня новым перлом.

- Теперь меня интересует вторая половина правильно заданного вопроса. До сегодняшнего дня хоть раз наркотики употреблял?

- Да!

Ответил он так, что мне казалось, сейчас вскочит и станет по стойке "смирно". Не вскочил. Жаль.

- Сколько раз, какие, где брал?

- Тоже хочется?

Ещё минут через десять я начал активно использовать статью 122 уголовного процессуального кодекса, как неоднократно советовал на сменах дежурств начальник отдела. Дикий Дэн на трое суток отправился в камеру, отказавшись предварительно от защитника, который, как известно, допускается к участию в деле с момента задержания.

- В камере я себя и сам защищу, - гордо комментировал свой отказ Денис.

- Да кому ты там нужен? До завтра отдохнёшь, подумаешь, потом предъявлю я тебе обвинение, подпишешь, всё, что надо, и я тебя отпущу. Или нет – в зависимости от твоего поведения. Во втором случае – сидеть тебе до суда, а может и после.

- Что, обиделся, начальник?

- Есть категория людей, на которых обижаться не принято, - вежливо, но понятно пояснил я Денису.

- Я не дурак! – взвился тот.

- Умные в тюрьмах не сидят, Денис. Умные не попадаются.

- Так тебя, хочешь сказать, не поймали за руку до сих пор, начальник? Не вор только потому, что не пойман? А шапку не боишься надевать? Не загорится?

- Так ведь не пойман же, - вяло отшутился я. – Но твоя мысль мне понятна.

- Ты записывай, начальник. Когда ещё с таким человеком, как я, поговорить удастся?

- Завтра, человек, завтра.

Поймали Дикого Дениса в подвале того самого дома, возле которого переехали моего Петра Семёновича. Поймали его с двумя папиросами к кармане и тремя парнями в компании. У троих остальных ничего не нашли, так что они были стопроцентными свидетелями того, что изъятие папирос с марихуаной у Дениса происходило без обычных в таких случаях нарушений норм уголовно-процессуального законодательства, как то: первичное изъятие без понятых; применение грубой физической силы и оказание морального давления твёрдыми тупыми предметами, каковыми зачастую являются сами сотрудники правоохранительных органов; а иногда и вовсе подсовывание в карман не ожидающему такого подвоха от доблестной милиции потенциальному наркоману пакетика, папиросы или шприца с какой-нибудь дрянью, с благой целью – улучшение показателей. В данном случае всё было сделано на удивление законно, так что дело не представляло никакой сложности. Только свидетелей допросить, и показания самого обвиняемого будут и даром не нужны. А вот, кстати, и свидетели.

- Как тебя зовут?

- Олег. Для людей понимающих – Вещий.

Я посмотрел на него взглядом человека не понимающего, за что ему сегодня такое наказание в виде любителей литературы вообще и поэзии в частности. Ещё один.

- Пушкина читал или Высоцкого слушал? – решил уточнить я – правда, было интересно. Ответ его меня почти потряс.

- Фамилия у меня такая.

- Пушкин? Или Высоцкий?

- Вещий.

- А лошадь у подъезда оставил? От которого смерть примешь?

Олег понимающе засмеялся. Я тоже – только не понимающе – что смешного-то? Тут плакать хочется.

- А это что за личность? – спросил Олег (для понимающих людей Вещий), тыча пальцем в фотографию Петра Семёновича, сделанную по моей просьбе экспертом, и висящую теперь на стене между ризеншнауцером и колли. Специально для возбуждения любопытства в посетителях.

- Вообще-то, вопросы здесь задаю я, - рискнул я напомнить после непродолжительного задумчивого молчания. – А в чём, собственно дело? Знакомый? Родственник?

- Был бы знакомый – что бы я спрашивал, кто это? – вполне логично заметил Олег. – Просто видел я его, кажется.

- И давно?

- С неделю примерно. Что-то у него с Дэном было, по поводу которого меня сегодня вызвали.

- И что же у него было с Дэном?

- Говорит, тот у него часы хорошие забрал.

- Врёт он всё – хреновые у него часы. Ходить – не ходят, да и на месте не лежат.

- Это как это?

- Это кто здесь кого допрашивает?

- Это… - замялся Олег.

- То-то, - сказал я. – А о человеке этом мы с тобой ещё поговорим. Сейчас речь о другом. Дениса Дикого хорошо знаешь?

- Знаю, но вряд ли это хорошо. И рад бы не знать, но в одном дворе…

- Так знаешь?

- Это, смотря как.

"Так тебя, растак, перетак, перевыпедвертак", - подумал я в адрес второго за этот день остроумца, но вслух этого не произнёс. Вслух я сказал другое:

- Хорошо его знаешь?

- Нет, просто долго.

- Это уже хорошо.

- Это кому как.

"Так тебя, растак…".

Уже через полчаса допрос, к нашему общему удовольствию, был благополучно завершён ("так тебя, растак!"), и речь снова зашла о моём хорошем знакомом Петре Семёновиче Приходько.

- Ну и что ты о нём знаешь?

- Да ничего. Странный он.

"Все вы такие", - подумал я.

- Хотя, все мы странные, - подтвердил мои мысли Олег. Одно слово – Вещий. Все другие слова – непечатные.

- А что странного-то?

- Я его не понял.

- Ты такой не один, - попробовал я утешить Олега.

- Но ведь я-то не понял! – в голосе Вещего было вящее изумление. Очень искреннее.

- А ты что? Не такой, как все? – с опаской спросил я. И он подтвердил мои самые худшие опасения.

- Я же Вещий! Я должен был сразу понять!

"Вещий, - подумал я. – Я должен был сразу понять".

Разговор обещал быть интересным.

Глава 15. Если не верите, посчитайте сами, может быть, я и ошибся

- Кто ты? – спросил чудотворец.

- А ты кто? – спросил человек из стены.

- Чудотворец, говорят.

- А сам как думаешь?

- По-разному. Бывает, что и не думаю вовсе – только помню.

- И что помнишь?

- Что когда-то думал, причём, не только за себя…

- Вы не могли бы потише? – спросила женщина, что сидела рядом с ними.

Все места в небольшом зале были заняты. Впереди, лицом к остальным, за столом сидели двое мужчин в белых рубашках, чёрных галстуках, в пиджаках – солидные, словом, люди.

- На бандитов похожи, - подумал вслух чудотворец. Шёпотом. Оба похожие на бандитов сидели от чудотворца метрах в десяти, и слышать его не могли, но один из них вздрогнул и поёжился. С чего бы, спрашивается?

Те, за столом, не услышали, услышал этот, из стены.

- Ещё бы не похожи. Вон тот, справа, дважды за мошенничества привлекался. Милейший ведь человек, как такому не поверить? Вот ему и верили. В галстуке, опять же, солидный мужик. Вызывающий доверие… С чего ты взял-то, что он на бандита похож?

- Не знаю. За глаза.

- Нехорошо людей за глаза судить, - заметил изстенник.

- Нет, я не то имел в виду. Просто за глазами у него что-то, - неуверенно пояснил чудотворец, и, как бы объясняя, пошевелил в воздухе пальцами.

- Вы новенький? – живо отозвался на его жест тот, что дважды привлекался за мошенничество, вызывающий доверие. – Хотите что-то спросить?

- Что у вас за глазами?

Вызывающий доверие поперхнулся от неожиданности, а за спиной у чудотворца раздался смех. Когда он, да и не он один, повернулся, то увидел компанию из пяти человек, среди которых был и Вещий Олег. Четверо, кроме Олега, усиленно смеялись, старательно держась за животы, сгибаясь пополам, хлопая себя по ляжкам и друг друга по спинам. Им было очень весело. Олег молча смотрел в глаза чудотворцу.

- А ты спрашивал, с чего тут прикалываться! – хлопнул Олега по спине один из старательно смеющихся. – Ну, корки же мочат!

Чудотворец увидел, как за глазами у Олега что-то шевельнулось. Хлопавший Олега по спине тоже, кажется, заметил это движение у того за глазами, потому что умолк раньше, чем всё собрание начало недовольно цыкать в их сторону. Через некоторое время цыканье сменилось предложениями поприсутствовать, послушать. За глазами Вещего Олега что-то изменилось, он молча вошёл в зал и сел в заднем ряду, через проход от чудотворца и его собеседника из стены. Остальные четверо, ещё немного похмыкав иронически для порядка, поле боя оставили – теософские беседы не входили в их планы на сегодня.

- Ну что? Можем начинать? – спросил тот, что сидел рядом с вызывающим доверие мошенником. К кому конкретно обращен его вопрос было не совсем понятно, но после некоторой заминки всё-таки начали.

– Я попрошу подняться всех. кто может подняться, чтобы исполнить песню. Откройте, пожалуйста, ваши песенники на номере семьдесят шестом и давайте вместе своём.

Говоривший был само очарование, "извините" и "пожалуйста" сыпались из него, как из рога изобилия, галстук и только что посаженные на нос очки, придавали ему вид благой, ужасно интеллигентный, несколько при этом растерянный, и бесконечно радостный.

Все присутствующие, которые могли, поднялись в едином порыве. У каждого в руках был песенник – коричневая книжка у кого большего, у кого меньшего формата.

- Когда он просил подняться, то имел в виду – на ноги, сказал Олег, краем глаза заметив, что чудотворец потихоньку отрывается от пола. Процесс тут же оборвался, и Олег решил уже было, что ему показалось, когда чудотворец, вновь твердо стоя на ногах, пояснил свои действия.

- Но я же и так был на ногах – как я мог на них подняться?

Вероятно, он сказал это слишком громко. Одна из старушек-божьих одуванчиков, которыми зал был наполнен, оглянулась на них в вежливом недоумении, но ни слова, однако, не сказала. Олег и чудотворец смущённо потупились и замолчали, в смысле, тоже ни слова не сказали.

Совершенно неожиданно, из динамика, подвешенного за спиной чудотворца, раздались звуки рояля. Остальные три динамика, развешенные в прочих углах зала собрания, сосредоточенно молчали, не желая мешать своему собрату. Он же, этот собрат, возможно, напуганный собственно смелостью, через некоторое время тоже умолк. У дверей кто-то захихикал – один из тех, с кем пришёл Олег, вернулся, ожидая, видимо, что Олег одумается и уйдёт с собрания. Кроме собственно Олега, да ещё чудотворца, на захихикавшего никто не обратил внимания, и тот через пару секунд ушёл, поняв, что ждёт напрасно.

Трое мужчин в пиджаках, белых рубашках и галстуках засуетились у гордо молчащих динамиков, прочая аудитория смиренно разглядывала песенники.

"А почему бы не спеть так? Без музыки?" – подумал чудотворец. Олег в это время разглядывал раскрытый песенник в руках у стоящего рядом свидетеля. Названия и чередование аккордов навели на мысль о рок-н-ролле, в текст он старался не вчитываться.

Вскоре суета вокруг динамиков улеглась, и теперь уже три из них, доселе молчавшие, решили показать своему торопливому собрату, что значит, в их понимании, музыка. В их понимании, а точнее исполнении, эта музыка получилась довольно странной. Кассета в магнитофоне, стоявшем рядом с руководителями собрания, не желала крутиться ни с нужной, ни хотя бы с одинаковой скоростью, а потому в небольшом зале некоторое время звучал какой-то невероятный андерграунд – аккорды расстроенного чем-то рояля тянулись заунывным кошачьим мявом, взвизгивали и в конце концов неожиданно умолкли. "Пинк Флойд" и рядом не валялся.

Суета возобновилась уже возле магнитофона, к которому подбежали те же трое, что только что разбирались с динамиками. Довольно скоро мятежный магнитофон был наставлен на путь истинный, после чего все четыре динамика хором возвестили о начале торжественного пения. Хриплые старания магнитофона и сипение четырёх колонок вскоре были поддержаны нестройным гулом из голосов присутствующих. Разобрать слова было невозможно, впрочем, это было и не обязательно – текст песни был перед глазами у каждого из поющих, пели все для себя, а не на публику, так что недовольных не было.

Песня длилась примерно минуты две.

"Рок-н-рольный стандарт, - подумал Олег, приглядываясь к чудотворцу, явно пытавшемуся переварить слова прозвучавшей песни. – Композиция длиннее двух с половиной минут вызывает у слушателя тоску. Религия и поп-индустрия шагают в ногу, и перенимают друг от друга только самое лучшее".

- Прошу всех садиться, - сказал после отзвучавшего последнего аккорда интеллегентно-растерянно-радостный молодой человек, уступая микрофон вызывающему доверие мошеннику, во всяком случае, если верить неприметному, который вновь растворился в стене и был больше не виден. Всё больше и больше, пока ни стал невиден вовсе.

- Сейчас мы с вами послушаем речь, которую подготовил брат Сергей, - начал вызывающий доверие вызывающим доверие голосом. – Потом займёмся разбором очередного выпуска "Сторожевой башни" – от первого октября. Итак, попросим брата Сергея.

Братом Сергеем оказался ещё один интеллегентно-растерянно-радостный человек, один из тех, что принимали активное участие в усмирении динамиков и магнитофона перед вступительной песней. Вообще, братьев в зале было всего восемь человек, всё же остальное пространство покрывали сестры, преимущественно довольно пожилые.

Брат Сергей смело подошёл к микрофону и смело что-то сказал в него. Микрофон не менее смело никак на слова брата Сергея не отреагировал, подумав, вероятно своей маленькой микрофонной головкой что-то про "тамбовский волк тебе брат, брат Сергей". Так что ещё минута ушла на то, чтобы вернуть его, то есть микрофон, в рабочее состояние. Как бы свидетельствуя об успехах братьев в этой нелёгкой борьбе, динамики в углах зачихали, после чего разразились чистым голосом брата Сергея.

- Братья и сестры! Сегодня я буду говорить…

О чём именно собирался говорить сегодня брат Сергей, динамики нагло умолчали, видимо, вступив в преступный сговор с антиобщественным элементом – микрофоном. Впрочем, через минуту трое из них одумались и издали дружное:

- …уе!

Олег пересел на стул рядом с чудотворцем, уступив своё место сестре, годящейся ему в прабабушки.

- Ты-то что здесь делаешь, чудак? – спросил он шёпотом.

- Меня позвали, - ответил чудотворец.

- Ты, правда, взлетал, или мне показалось?

- Не знаю. Просто он же попросил подняться…

- Просто! А ты всё делаешь, о чём тебя просят?

- Не знаю.

- А что ты, вообще, можешь сделать?

- Всё можно сделать. Если попросят.

- А если не просят?

- И тогда можно, но это не всем нужно.

- То, что просят, тоже нужно не всем. Даже тем, кто просит, это не всегда нужно. Вот если бы ты сегодня в этом зале взлетел – что бы было?

- Можно потише, молодые люди? – повернулась к ним одна из сестёр, молча внимавших разговорившему микрофон брату Сергею.

- Можно, сестра, - ответил чудотворец, и в зале стало тихо – поперхнулись динамики, смолк гул присутствия многих людей, который всегда возникает, независимо от того, говорят ли они, или нет. Всё смолкло на несколько секунд, только оратор продолжал беззвучно шевелить губами, стараясь разорвать эту тишину. Вскоре ему это удалось – динамики ожили и засипели с новой силой, делясь с аудиторией голосом брата Сергея.

- Так это всё твои фокусы были? С техникой? – спросил Олег, сам удивляясь тому, насколько тихо он говорит. Ещё больше он удивился тому, что чудотворец всё-таки расслышал его придавленный шёпот.

- Нет, это не фокусы, - ответил чудотворец, подав плечами. – Да и не мои.

После этого они в полной тишине слушали очень тихо бормочущие динамики, которые повторяли не особенно пылкую речь брата Сергея о роли брака и семьи в обществе и для служения Иегове. Да и откуда взяться пылу в речи, если произносится она в полной тишине? Никто не спорит, не перебивает – и речь не станет пылкой, хоть ты её напалмом облей…

- Очень важно для будущих супругов выяснить до вступления в брак взаимное их отношение к отношениям интимным, - вкрадчиво шептали динамики. – И тут не стоит впадать в две крайности. Первая крайность – это то, что некоторые секс ставят во главу угла. Мнение о первичности секса в интимных отношениях является ошибочным, а потому так думать не стоит.

Почему именно об этом не стоит думать, брат Сергей решил не распространяться.

- Вторая же крайность – не стоит считать секс чем-то грязным и постыдным. Тут стоит помнить, что если бы не было этого, - брат Сергей внушительно осмотрел всех присутствующих, ожидая, что кто-нибудь ему возразит, - то не было бы и тебя! – закончил он свою мысль и остановил взгляд на чудотворце, вид которого явно говорил брату Сергею о желании того поспорить по данному поводу. Вместо чудотворца, однако, заговорил Олег.

- А как же непорочное зачатие? – спросил он у оратора, заставив последнего оторваться от созерцания чудотворца, которого, конечно, не было бы, не будь "этого".

- Вы, я вижу, новенький? – опередил брата Сергея вызывающий доверие мошенник. – Если вас интересуют некоторые подробности, то мы могли бы их обсудить отдельно, а сейчас дайте, пожалуйста, остальным дослушать нашего уважаемого выступающего. Вопросами и ответами мы займёмся во второй половине собрания.

- Ладно, я в другой раз спрошу. Уверен, вы не будете против, если я сейчас уйду?

- Конечно, нет, но я был бы рад, если бы вы остались и дослушали.

Тон говорившего так и вызывал доверие, так и убеждал, так и…

- Нет, я всё-таки уйду, и был бы очень рад, если бы вы остались и договорили. Без меня.

- Дело ваше, - не стал спорить вызывающий доверие.

Олег молча вышел. К его удивлению, чудотворец вышел следом.

***

Некоторое время оба молчали. Олег первым решил нарушить молчание.

- Ну, и как впечатление?

- Я им не верю, - сказал чудотворец.

- Почему? – спросил Олег, не очень-то, впрочем, удивившись такому ответу.

- Потому что они вызывают доверие, - сказал чудотворец, делая акцент на "вызывают". – Втираются. Завоёвывают. Добиваются и добивают. А так не делается.

- А как? – снова шевельнулось что-то за глазами Олега.

- Никак. Доверие или есть, или его нет. Как вера. Как в чудо. Можно увидеть чудо и не поверить, приняв за ловкий фокус, а можно поверить…

- И?..

- И всё. Поверить – и всё. Или ничего – если это был всё-таки ловкий фокус.

- Не зря следователь тобой так интересовался. Странный ты… Зовут тебя, кстати, как? Следователь тот, одногодка мой почти, говорил, что ему пришлось самому тебя называть. Скрываешь что-то? Или скрываешься?

- Мне нечего скрывать.

- Сам не понимаю, почему я тебе верю. Почему?

- Не почему. Веришь – и всё.

- Или ничего?

- Или ничего.

Олег задумался, потом заговорил снова.

- Слушай, "чудотворец" – это выговаривать – язык сломаешь. Я тебя факиром буду звать. Пойдёт? И звучит прикольно, у нас во дворе такие приколы любят. А фокусником тебя звать – обидишься ещё.

- Я не обижусь.

- Ну, пошли, факир, с пацанами познакомлю. Дэна можешь не бояться – он три дня будет в милиции жить. Да и выйдет – ничего страшного. Только ты к нему особенно не лезь, он ведь дикий не только по фамилии. А про часы-то ты что говорил?

Чудотворец, он же Пётр, он же новоиспечённый Факир, демонстративно поднёс к глазам левое запястье.

- Времени нет, - сказал он, показывая полоску незагорелой кожи на руке.

- Понятно, - сказал Олег, и что-то снова шевельнулось у него за глазами, словно тоже хотело рассмотреть эту тонкую руку. – Ты не музыкант, случайно? С такими бы пальцами да по струнам пробежаться… А?

- Не знаю, - сказал чудотворец.

- Понятно, - сказал Олег. – Не хочу я тебя Факиром звать, - добавил он неожиданно.

- Почему?

- Потому что факир - тоже фокусник. А я верю. И всё.

Потом до самого 64-го дома по улице Герцена они шли молча. Так, как часы ходят – тик-так, тик-так, топ-топ, топ-топ…

***

- О! Привет, Олег! – крикнул кто-то из собравшихся в подвале. – Расскажешь, что будет завтра?

- Я расскажу, - вместо Олега ответил чудотворец, вошедший следом. – Завтра будет сегодня.

Кто-то засмеялся, Олег тоже улыбнулся.

- Что, Олег, брата по разуму нашёл? Где?

- Да вот, свалился на голову, как снег на ногу…

- Откуда это?

- А откуда такие обычно падают? С Луны, конечно.

Кто-то снова засмеялся.

В подвале было темно, не смотря на очень старавшуюся показаться солнцем лампочку. Лица присутствующих были размытыми нечёткими овалами, фигуры – зыбкими тенями, голоса – эхом, отражённым от стен, глаза – звёздами… Так казалось чудотворцу. В атмосфере тёмного помещения витал дух веселья, сочетаясь со слабым запахом спиртного, знакомого чудотворцу по компании работников в гараже у Белого.

- Что, уже хорошие? – спросил у кого-то Олег, в голосе которого чудотворец с удивлением уловил холод. Что ж плохого, если люди – хорошие?

- Да ладно тебе! Сам-то чем лучше? – ответил один из размазанных в окружающей темноте силуэтов. – Ничего с собой не принёс?

- Уж извини, нет.

- Ага, не принёс. Значит, и не пьёшь! – сделал вывод тот же голос. – Знаем мы вас, трезвенников. Всё больше в одиночку, чтоб ни с кем не делиться. Вот, чёрт! Темно-то как! Лампочку бы что ли новую кто ввернул…

Раздались согласные выкрики, однако, за лампочкой никто, конечно, не ринулся.

- Анекдот новый хотите? – спросил кто-то.

- Знаем мы твои новые анекдоты, - ответил кто-то и засмеялся. Видимо, предложенный анекдот и впрямь был очень смешным.

- Ну, и как там у этих? У баптистов? – спросил кто-то, сидевший рядом с Олегом.

- Не как у вас, - ответил тот. – И они – иеговисты.

- Не как у всех, - согласился кто-то из темноты. – Мозги у них набекрень. Ты, случайно, не с ними теперь?

- С вами я сейчас.

- А мужик этот кто? Из этих? – настаивал голос.

- Нет, он из тех.

- А что он здесь делает?

- Со мной пришёл, на вас поглядеть, себя показать.

- Так не видно ж ни хрена, - встрял в разговор ещё кто-то.

- Так он сейчас покажет, - сказал Олег и повернулся к чудотворцу. – Ну? Покажешь им?

Чудотворец не видел глаз Олега. Он видел то, что за глазами. То, за что обычно судят людей. И чудотворцу захотелось лучше разглядеть эти глаза, да и всех остальных тоже. Правильно сказал Олег – пришёл на них посмотреть, себя показать. И показал.

- Да будет свет, - неуверенно пошутил кто-то, когда свет уже да был.

С удивлением чудотворец заметил на некоторых лицах страх. Страх с удивлением.

Потом кто-то пару раз хлопнул в ладоши. Кто-то глубоко вздохнул. Кто-то поёрзал на своём месте – на том, на котором сидят. Только Олег ничего не сказал и не сделал. Как будто так и должно было быть. А разве нет? Ведь именно так и было.

Через пару мгновений притихший было подвал наполнился радостными воплями без всякого смысла – восторженными, торжественными, то и дело прерываемыми вопросами про "ну, ты видел?" и "нет, ты понял?".

А потом кто-то спросил:

- А поллитру он может?

Слово "поллитра" было уже знакомо, и чтобы доставить радость такой хорошей компании…

Чудотворец отлично помнил, как обрадовала бутылка водки тех людей, живших и работавших у странного человека, которого звали Белым, у которого за глазами не было ничего. Если тех людей порадовала такая малость…

Этих такая малость обрадовала не меньше. Тесный подвал переполнился новым потоком восторженных воплей.

Только Олег почему-то молчал. Нет, сказал кое-что:

- Это и все твои чудеса?

И за его глазами было что-то, что собиралось из этих глаз выйти наружу. Вот оно уже и не за, вот оно уже сами глаза наполнило.

- Но ведь они счастливы, - подумал чудотворец в глаза Олегу.

- Это и всё твоё счастье?

Чудотворец удивился, увидев, как уходит что-то у Олега из-за глаз. И что-то – из глаз. Маленькая прозрачная, злая капля. Но эту каплю больше никто не увидел – Олег вдруг вскочил и почти выбежал из ставшего неожиданно таким тесным подвала.

- Когда хлопнула дверь, сквозь радостный гомон тех, кто ухода Олега не заметил, чудотворец услышал его голос – уже с той стороны:

- Факир!.. Фокусник.

Почему-то от этого стало больно. И то, что пили сейчас все, помогало заглушить эту непонятную боль. Утопить её.

- Что это он? – спросил кто-то, заметив наконец, что Олега нет.

- Он – это кто, - заметил по этому поводу чудотворец.

- За это и выпьем!

За это и выпили.

А как же чудо? То, в которое веришь – и всё?

И ничего.

Факир был пьян, и фокус не удался.

- Зовите меня факиром, - сказал чудотворец.

- Что, на гвоздях спишь? – спросила одна из представительниц слабого пола, сидевшая на полу у ног чудотворца.

- Сплю, - согласился он, несколько раз сжав и разжав кулаки. На ладонях проступило красное… Краска? Наверное.

Дальнейшее чудотворец помнил плохо, а то и вовсе не помнил. В голове звучало слово "фокусник", и больше в этой голове ничего не было.

Постепенно в подвале становилось всё темнее, и скоро свет шёл вновь только от надрывающейся в тщетном усилии лампочки. На солнце она не походила.

Лица стирались, вновь становясь нечёткими овалами, тела – тенями, голоса – эхом. Только глаза уже не казались звёздами, хотя и блестели в этой темноте. Это был какой-то неправильный блеск, больной и бессмысленный.

Одни из этих глаз блестели у самого его лица – глаза той самой представительницы слабого пола, поднявшейся с пола у его ног, и забравшейся к чудотворцу на колени. Её губы неумело, хотя и горячо елозили по его губам, руки бегали по телу. Тень сливалась с тенью. Чудотворец чувствовал, что и его лицо становится просто блеклым мутным овалом, тело – тёмным пятном, голос – глухим отзвуком… Что-то горячее и гибкое было сверху, но было такой же тенью – и лампочка ничем не могла помочь этому бесплотному созданию, предававшемуся плотским утехам с другим таким же бесплотным созданием, которым был сейчас чудотворец. Сплетались тени, сливалось эхо… Наверное, это не хорошо, - думал чудотворец. Но ему было хорошо, и он старался не думать – зачем? Он стал тенью. Он не мог видеть себя, но видел других (точнее, почти не видел), и понимал, что сам сейчас такой же – тень. На других посмотрел, себя показал… Фокусник.

Чудотворец чувствовал обиду на Олега и чувствовал его обиду на себя.

Он чувствовал тычки от тех, что были сейчас рядом, чувствовал, что они о чём-то возбуждённо говорят, но не слышал – что. А потом и вовсе ничего не слышал. И не чувствовал. Даже себя. Будто и не было его – ни тела, ни тени, ни голоса, ни эха. Будто и не было.

Чудо? Фокус?

***

Пробуждение было наполнено знакомыми неприятными ощущениями. Болела голова. Пересохло во рту, причём. пересохло до самых пяток. И было очень одиноко. Никого не было видно, но не только потому, что лампочка-героиня растеряла последние силы в борьбе с мраком, а потому, что вокруг действительно никого не было. Растаяла ночная тень, пропала вместе с самой ночью, частью которой была. Как сон.

"Да будет свет" – хотел сказать чудотворец, но приложенных им усилий на это не хватило, напротив, от этих усилий у него ещё больше потемнело в глазах (куда больше-то?) и помутилось в голове.

Потом рядом появился кто-то, неотличимый от окружающего мрака.

- Что, плохо? – спросил он участливо.

- Я не знаю, что плохо, - нашёл в себе силы сказать чудотворец.

- Да, конечно, я помню. "И увидел бог, что хорошо". Те, кто не понимают, дописывают в Библии "это". И увидел бог, что это хорошо… Только нет там никакого "это". И не было.

- Нет, - согласился чудотворец. – Я знаю. Там и ещё чего-то нет. "И увидел бог, что хорошо. А что плохо – не увидел". И никакого "это"…

- Значит, знаешь? Вспомнил? – спросил тот, кого невозможно было различить на фоне мрака.

Чудотворец не ответил. Потому что… "И увидел бог, что хорошо. А что плохо – не увидел". Потому что не различимо плохое на фоне видимого хорошего. Как и этот – не различимый на фоне тьмы. Забор зелёный, стена, дорога асфальтная, даже куча мусорная и тьма в этом подвале – нет в них ничего плохого. Но есть этот, который станет рядом – и не разглядишь, и не отличишь…

- Зря ты так думаешь, - сказал неприметный во тьме.

- А как мне думать?

- А головой не пробовал? – пошутил невидимый. – Хотя, твоей головой сейчас думать, наверное, очень трудно. Много выпил-то?

- Много – это сколько?

- Значит, много. Если нормы своей не знаешь, то сколько бы ни выпил – всё много, всё не в прок. Не темно здесь?

Чудотворец сделал светлее.

- Откуда что берётся, - хмыкнул человечек, становясь видимым. – Ну, как? Видишь меня теперь?

- Вижу, - согласился чудотворец.

- Ну, и как? Видишь, что хорошо?

- Что вижу – хорошо. А что не вижу…

- Дурак ты ещё. Ни черта-то ты не видишь.

- А если увижу? Чёрта?

Человечек растворился на фоне стены, появился из стены противоположной. Посмотрел на чудотворца, покачал головой.

- Может, ошиблась ведьма? Ты же глупый совсем. Хотя, вроде, всё в тебе есть. Но даже так – со всем, что в тебе есть – глупый ты. Кто такой – не вспомнил?

- Нет.

Человечек снова покачал головой.

- Ну, пошли к ведьме – вспоминать. Там ты увидишь, что хорошо. А, может – чем чёрт не шутит? – и что плохо, тоже увидишь.

В голове чудотворца прояснилось, перед глазами тоже, и он, вслед за своим собеседником, пошёл прочь из подвала. На скамейке у подъезда встретил кого-то из вчерашней компании, которого мучили те же чувства, что и самого чудотворца. Поздоровался. Здоровья, значит, пожелал. Сидевший на скамейке удивлённо потрогал голову, словно сомневаясь, на месте ли она, помня старую истину насчёт того, что если голова болит, значит, она есть. А тут – на тебе! Не болит, а всё равно на месте. Сидевший вскочил и куда-то побежал.

- Ну, и зачем ты это сделал? – спросил чудотворца его неприметный спутник.

- Но ему же плохо было!

- Ну и хорошо, что ему плохо было! А теперь он, знаешь, зачем побежал? Он же сейчас снова нажрётся, и будет ему снова плохо, потому что сейчас ему плохо быть перестало.

- Но перестало же…

Человечек махнул рукой и направился в сторону выезда из города. Туда, где не так давно машина Серого вбила чудотворца в этот самый город.

- Куда мы идём?

- На хутор. К ведьме.

Хутор ведьмы находился на дороге к хутору Калиновка. Дорога шла от стеллы на въезде, через поле, вдоль лесопосадки – и так до самой Калиновки. Спросите любого, есть ли там какой-нибудь ведьмин хутор, ответят, что нет. Поля и реденькая лесопосадка, а больше ничего… Но откуда им знать? Они ведь и про дома, что за 64-м домом по Герцена, не знают, откуда ж им знать про ведьмин хутор?

Ещё одна глава. Или отступление лирическое – это кому как больше нравится

Я знал, что где-то на пути на Калиновку живёт ведьма. Я там даже был один раз – с матерью и отчимом. Но это было давно, да и они ничего не запомнили – только я.

Про продолжение улицы Герцена я уже рассказывал? А случай с ведьмой был ещё раньше – лет пять или шесть мне всего было тогда. Только не говорите, что это всё детская выдумка – я сам себя в том уверить пытался, пока ведьму эту снова не встретил, уже в городе. Но об этом – потом. А может, и вовсе рассказывать не стану. А про ведьмин дом? Сейчас расскажу.

Сколько ж мне тогда лет было – пять? шесть? Хотя, какая разница, если я и сейчас не всегда помню, сколько же мне лет. Так что не важно, сколько мне тогда было. Пусть будет шесть.

До Калиновки пешком – ну, час, самое большее, если по дороге дурачка валять. А не валять – и того меньше.

Но торопиться нам было некуда, потому дурачка мы валяли во всю. Было лето, погода чудесная…

Кто это – мы? Ну, я, конечно, потом мама моя и отчим, которого я тогда иначе как родного отца и не воспринимал. Но это не важно.

Как сейчас помню – идём за руки, я, как и положено, посредине, руками за старших цепляюсь. Весело было – почему, не помню, что и не удивительно. Но настроение всё равно было чудное – как и погода.

На Калиновке у нас какие-то родственники жили – к ним-то мы и шли. Шли не первый раз, так что дорогу я к тому дню уже хорошо знал.

Идём мы, хохочем, дурачка валяем, да и я иногда для смеха падаю – падаю, кстати, тоже от смеха. Всё прекрасно – счастливое семейство на выгуле…

Только стало мне вдруг тревожно. Нехорошо так и зябко, не смотря на то, что лето изо всех сил старается. Что-то не так, а что – ни объяснить, ни понять не могу. А старшие – те и вовсе не замечают, что что-то не так. У них всё в порядке, а потому и я пытаюсь делать вид, что и у меня всё отлично… Только падаю уже не для смеха и не от смеха, а потому что спотыкаюсь, потому что ноги дальше вести не хотят.

"Да куда же вы? – хочу заорать я старшим своим. – Не видите что ли, куда идёте? Не видите, куда меня ведёте?".

А вот не кричится – улыбка идиотская на губы лезет, будто моё лицо меня убедить хочет, что всё нормально. Только мне уже шесть лет (или ещё?) – меня так просто не проведёшь, как старших, которые не ведают, что творят. Провести меня не проведёшь, а вот завести куда угодно можно. Вот и иду – улыбаюсь спотыкаюсь, но поделать с собой ничего не могу – ни свернуть, ни остановиться, не закричать.

Места вокруг, вроде, знакомые. Вроде… Да неужели, я один это вижу? И хочу спросить, да не могу – улыбка блаженная рот растягивает, слово вымолвить не позволяет. Жуть, одним словом.

И тут слева – амбар какой-то. Здоровенное такое здание, я такие в колхозе видел. Но здесь-то его такого никогда не было. И другого никакого не было. Да и не амбар это вовсе, просто домина здоровенный, но по-другому назвать его не могу – амбар, и всё тут. Слово такое подходящее, на "амба" больно похоже. "Похоже, и правда – амба", - думаю. И ногами обеими упираюсь, а улыбаться дурачком не перестаю. И старшие не перестают, только они не упираются – они сами идут и меня с собой тащат. И лыбятся же – счастливые такие! Давно я к тому дню уже в штаны не мочился, а тут со мной это чуть было и не случилось со страху. Но не случилось. И хорошо. Заходим, значит, в этот амбар от слова "амба", а там темно хоть глаз выколи и сухо, но при этом плесенью и сыростью пахнет – только пахнет. Я и кричать пытаюсь, но вместо крика лишь смех глупый. И взрослые тоже: "ха-ха". Весело им! А у меня чуть не истерика. Хотя, может, и с ними было тоже, что со мной? Да нет, в том-то и дело, что нет – без страха шли, ничего вокруг себя не видели. Было б как со мной – тоже упирались бы всеми четырьмя в землю, как я. А они не упирались. Значит, хоть и со мной они, да не как со мной у них было. Как и не было их со мной. Взрослые – что с них взять?

Заходим. Сухо и тепло, и всё бы хорошо, если б не запахи, которых в сухости и тепле быть не должно и не могло – запах сырости, плесени и ещё холода. Не холод, а именно запах холода, но почище любого мороза будет – до костей пробирает. У меня зуб на зуб не попадает, а сам улыбаюсь – рот до ушей, хоть завязочки пришей.

Сухо, тепло и пусто – хорошо помню. И пол вроде как земляной, но ровный и твёрдый. Зашли мы туда, старшие меня отпустили и – шасть куда-то в сторону. Я гляжу, куда это они – а они спят уже. Там солома какая-то было в углу постелена, они на неё – бух! И всё – глаза закрыли, улыбки до ушей и ни одной мыслишки на лицах.

Ну, думаю, здорово! Что ж дальше-то будет?

И дальше было. Выходит бабка какая-то. Откуда выходит – не понятно – кругом пусто и чисто, лишь четыре стены, да проём дверной у меня за спиной, через который солнце заглядывает. Проём-то за спиной, а бабка-то откуда-то прямо передо мной появилась, будто из стены вышла.

Мне страшно, мне выть хочется, а сам лишь хихикаю, да так глупо, что решил вообще никаких звуков лучше не издавать. Ну, и замолчал. Ну, и бабка тоже – стоит, молчит, на меня смотрит. А потом засуетилась, забегала вокруг – подпрыгнет, в воздухе зависнет, а потом снова кругами возле меня – вжих! вжих! У меня и голова кругом, и следить за ней не успеваю, и страшно из виду упустить – сейчас отвернёшься, а она как подскочит, да зубами вцепится. И видок у неё соответственный – нос крючком, глаза тоже, как крючки – так и цепляются, чуть не до крови взглядом раздирает.

А у меня руки-ноги отнялись, сижу молчу, головой кручу, ничего уже не хочу. Дети в таком возрасте, в такой ситуации к маме с папой хотят, а мне чего хотеть? Мама с папой – вон они, дрыхнут, в ус не дуют, мышей не ловят, а тут над чадом их родненьким злая ведьма измывается…

Ведьма!

Это меня как-то внезапно осенило. Ведь и впрямь, ведьма. Ну, все, плохо моё дело, - думаю.

А она всё носится вокруг, то и дело в воздухе зависает, и бормочет что-то. Я прислушался – ребёнок всё-таки, любопытно же.

- Убили человека! Совсем убили. Насмерть убили. Ох, убили человека, совсем убили!

Носится, несёт всякую ерунду про то, что человека какого-то убили, а сама глазами-крюками за мой взгляд цепляется.

Вот тут я и заревел. Во весь голос, навзрыд. Долго ревел, основательно. И от усталости уснул…

Утром просыпаюсь, оглядываюсь, ощупываюсь – цел, никто меня не съел. Кажется. Смотрю вокруг – ведьмы нет, в амбаре её пусто. Родители вон засопели, зашевелились, проснулись. Поднялись, отряхнулись, меня – за руки, и, как ни в чём не бывало – в Калиновку. Идут, улыбаются. Погода хорошая, всем весело, кроме меня.

Я пока решился назад оглянуться, минут десять прошло. Никакого амбара я, конечно, уже не увидел. А ещё через десять минут мы дошли до Калиновки. Там день погостили, яблок набрали – и обратно. И никакого амбара на пути, хотя шли той же дорогой…

Они, взрослые, так ни о чём и не вспомнили, а я так и не забыл. Чуть подрос – пытался сам себя убедить, что показалось мне, приснилось… Да в том-то всё и дело, что не показалось и не приснилось. Видел я потом эту ведьму снова. Такие вот дела.

Глава 16. Или 17. Не важно

- Куда ты меня ведёшь? – спрашивал чудотворец в очередной раз.

- Увидишь, - в очередной раз отвечал ему его неприметный спутник.

- Это далеко? – несколько раз спрашивал чудотворец после такого ответа.

- Увидишь.

- Я хочу знать.

- Узнаешь.

- Я хочу…

- Перехочешь!

Вокруг была противная осенне-зимняя мерзость. И не осень, и не зима – не поймёшь что. Стылая грязь, противный ветер, норовящий залезть тебе во все карманы, но не для того, чтобы что-то украсть – просто пощупать ему тебя охота. Извращенец ветреный!

Чудотворец зябко поёжился и огляделся. Местность была безрадостная. Дорога, пустое поле, редкая лесопосадка, серое небо, чёрные вороны и ветер извращенец. Неприятно во всех отношениях.

- Далеко ещё? – спросил чудотворец.

- Уже недалеко, - ответил провожатый.

А потом как из под земли вырос ведьмин дом. Только-только его не было, а вот уже есть. Повернись к лесу задом, ко мне передом… Причём, это почему-то не удивляет. Будто так и должно быть. Да так, вообще-то, и есть.

Это не было похоже на амбар. Вполне приличная бревенчатая избушка, даже без курьих ножек. И без куриных. Стоит себе на месте – как горы стоят – никто не строил и не ставил, а испокон веков и до этих же веков скончания.

Вокруг избушки суетливо носилась какая-то живность – то ли кошки, то ли куры – издали не разберёшь, вблизи не увидишь. Потому что попряталась вся живность по своим углам да норам, да дырам, да щелям, когда чужаки подошли – неприметный с чудотворцем. Только петух один, что на крыше вместо флюгера сидел, заголосил нечеловеческим голосом. Покричал так что-то, потом нос по ветру повернул – и стал невидим на фоне неба, безобразие плоское.

- Что он кричит-то? – поинтересовался у своего спутника чудотворец.

- Славу поёт.

- А кому?

- А кому попало. Перепутал, наверное, - нахмурился неприметный, подходя к самой избушке и пропадая на фоне бревенчатой стены. Когда его спутник окончательно пропал из виду, чудотворец заметил, что двери-то в избушке и нет. И окон тоже. Так, ставни висят, а окон – нет.

"Ну и что дальше? – подумал чудотворец. – Повернись ко мне тем, чем от леса отвернёшься? Так ведь нет здесь леса-то".

- А ты всё же скажи, касатик, что думаешь, - произнёс-посоветовал ласково-сварливый голос за спиной у чудотворца. Он не стал на голос оборачиваться – он сделал то, что голос посоветовал. Как говорится – делай, что просят, и будь, что будет.

- Избушка, избушка, повернись ко мне передом, и задом к тому, что здесь вместо леса!

Ничего не произошло. Об этом он и сказал голосу за своей спиной, не спеша, впрочем, на него поворачиваться.

- Так, может, она передом к тебе стоит? По-другому попроси.

Он не стал просить. Он подошёл и трижды стукнул в стену.

- Стучите, и отворят вам, - согласился голос за спиной. И избушка отворила себя – дверь не дверь, так, щель между бревнами, улыбка кривая стены деревянной – но войти можно.

- Не бойся, не съест, - подбодрил голос за спиной. – Она людей не ест.

- А кто? – спросил чудотворец, шагая внутрь.

- А я ем, - сообщил голос, но уже не из-за спины, а из темноты прямо перед чудотворцем.

- Ты ведь ведьма? – спросил он в темноту, забыв испугаться.

- Да, - ответила она из темноты, забыв его напугать.

- Пусть будет свет, - сказал он в темноту.

И свет был.

- Это ты умеешь, - кивнула удовлетворённо крючконосая старуха в цветастом сарафане. – А что ещё?

- Не знаю. А что это за живность бегала по двору? – спросил он в свою очередь. Почему-то его очень интересовал этот вопрос.

- Это не живность. Скорее, наоборот.

- Нежить, что ли?

- Она самая и есть. Вон, кстати, один из них, - крючковатый палец старухи показал куда-то в угол. Когда чудотворец бросил туда взгляд, то чуть не пришиб им что-то тёмное и мягкое. Тёмное и мягкое взвизгнуло, ушибленное взглядом, и скрылось за классической печкой. Наверное, именно на такой просидел сиднем свои тридцать три года Илья Муромец, ленясь зад от тёплого места оторвать. А Емеля, тот и вовсе не отрывал – на ней и разъезжал по городам и весям, по домам и по дворцам.

- Не на такой, касатик, а на этой самой и сидел. И Емеля-дурак на ней раскатывал, царя-батюшку пугал по щучьему велению да против своего желания. И Колобка в ней пекли, и Жихарку в ней же хотели…

- Ладно, хорош парню зубы заговаривать, старая, - проявил себя неприметный. – Ты проверь его ещё раз. Тот?

Чудотворец почему-то вспомнил, что Тотом звали одного из богов египетских. Из одной компании с Осирисом, Анубисом, Гором…

- Я уже проверяла, - вздохнула ведьма.

- Ну и?

- Теперь не знаю.

- Не так уж и много времени прошло с тех пор, как ты мне во все уши кричала, что это тот самый! – закричал во все уши неприметный.

- Я? – возмущенно завопила старуха. – Да я сама у тебя спрашивала! Забыл, как говорил, что это - ОН? Забыл? Не так уж и много времени прошло! Вон, стрелки на часах даже не сдвинулись!

Часы лежали на столе, а стрелки стояли на "шестёрке", подпрыгивая от нетерпения и невозможности сорваться с места. Те самые часы. Те ещё часы.

Чудотворец подошёл к столу и недоуменно взял их в руки. Потом посмотрел на левое запястье, на бледную полоску кожи, на…

А ремешок часов уже вцепился, впился в запястье, сомкнулся неразрывным кольцом, как змея, кусающая себя за хвост, как вечность, застывшая и неделимая в одном единственном мгновении – неизмеримая и неизменная. И всё стало на свои места, и время на время сорвалось с места, бросившись вслед за взбесившимися стрелками, отсчитывающими бесконечное число кругов на циферблате, двигаясь сразу во всех направлениях, и против всех направлений сразу…

- Времени больше нет, - сказал чудотворец, глядя на циферблат. – Всё больше и больше нет.

Старуха и неприметный переглянулись. Молча. Они не знали, что и сказать, не знали, что и подумать. Они не знали.

Глава 17. Наверное, всё-таки 17. Пересчитайте на всякий случай

- Ну что? – спросил я Дикого Дениса, навестив его на следующий день.

- Где? – вопросом на вопрос ответил он.

- Здесь, - сказал я.

- Пи…ц, - сказал он.

- Вижу, тебе понравилось. Будем говорить по-человечески?

- А не пошёл бы ты? – изобразил Денис из себя пленного партизана. А я значит, фашист. Сейчас только табличку ему на шею повешу: "Я есть убивал немецкий зольдат".

- Ладно, я пошёл, только учти, что трое суток могут вылиться в два месяца, а потом и до трёх лет без конфискации. Арестованных суд редко отпускает из-под стражи. Пока.

- Стой! – сказал он мне в спину.

- Стрелять будешь?

- Так ты ж всё равно не куришь, начальник, что у тебя стрелять? Говорить буду. По-человечески.

- Да? И какой из человеческих языков предпочитаешь?

- Давай уж по-русски.

- На.

После этого я выложил перед ним дело и все бланки, который он должен был мне подписать, чтобы у меня не возникало больше причин с ним встречаться.

- Здесь пиши: "Вину свою признаю полностью". Здесь: "От услуг защитника отказываюсь, что не связано с моим материальным положением". Здесь…

- А если связано?

- Завязывай. Если связано, то я приглашу тебе дежурного защитника, он посмотрит на нас с тобой глазами человека, которому глубоко на всё наплевать, не глядя распишется там, где я ему покажу, и уйдёт. Защита денег стоит, а бесплатный защитник и защищает так, как ему заплатили. Понятно?

- Понятно. Не связано. Дальше что?

- Здесь: "С заключением экспертизы ознакомлен". Здесь: "С делом желаю знакомиться без защитника". Здесь: "С делом ознакомлен полностью, заявлений и ходатайств не имею".

"Ходатайств" он написал через "у". Все бланки были освящены его безумной подписью, похожей на летучую мышь или больного птеродактиля, любующегося своими перепончатыми крыльями. Никогда не понимал навороченные подписи, поэтому гордо нарисовал свой автограф, похожий на чахоточную заглавную букву "А", которой в помине не было в началах моих фамилии, имени и отчества.

- Сам себе такую подпись придумал? – гадко улыбаясь, спросил Денис. – Первая буква алфавита? Типа, самый основной?

- Молчал бы уже, Худатайств-не-имеющий. Пока. Через день покинешь эти гостеприимные стены и постарайся больше в них не попадать.

- Может, мне ещё в пионеры записаться? Или в этих, как их – в Свидетелей?

- Тебе на роду написано быть подозреваемым, обвиняемым, подсудимым и осуждённым. Так что, не место тебе среди свидетелей.

- Моё место там, где я есть! – заявил он гордо, забыв, вероятно, где находится.

- Это ты верно заметил, - согласился я с ним, оглядывая следственную комнату изолятора.

- Этого, - он тоже демонстративно обвёл взглядом стены, - я даже не замечаю, в отличие от тебя, начальник. Свобода – она внутри меня.

- Когда она ещё и снаружи, всё-таки лучше, Денис.

- А ты свободен? У себя в кабинете, под пачками дел, под толпой начальников, под прокурором? Я ведь свободнее тебя, начальник. Во многом. Захотел – школу бросил, захотел – украл, захотел – конопли курнул. А ты, небось, школу с медалью, институт с дипломом? А? Угадал? А лет-то столько, сколько и мне.

- Ты клоун? – спросил я. – Тогда почему мне не смешно? А лет мне сколько, спрашиваешь? Столько, сколько тебе не дадут.

- До трёх с конфискацией?

- У тебя ещё всё впереди. Может, и вышки добьёшься, раз уж ты такой свободный и раскрепощённый.

- Все мы до вышки дойдём, только каждый своим путём, начальник. Умереть в постели лет в семьдесят – та же смертная казнь.

- Ты всё сказал?

- А ты всё услышал?

И вдруг мне стало не по себе. Он держал меня. Не руками, нет. Я сам не мог понять, чем и как. Просто он говорил, и я вынужден был говорить в ответ, и не мог прервать разговор, пока он этого не захочет. Так же я в шесть лет шагал к ведьминому дому… Он не смотрел мне в глаза, не удерживал взгляд, как это пишут в книгах, не говорил чего-то значительного и важного – но держал. Просто держал.

Денис засмеялся.

- Что, страшно, начальник?

Может быть, я и признался бы, что мне страшно, но тут меня отпустило. Не потому, что он этого захотел, а потому, что я захотел, чтобы так было. Мне было приятно увидеть растерянность в его взгляде.

- Ты сам у себя спрашиваешь, Денис? Насчёт того, страшно ли?

- Странный ты, начальник, - кинул он в мою сторону новую сеть. Не дотянулся.

- Всё, тебе в камеру пора, Худатайств-не-имеющий.

Из следственной он вышел первым.

- Вы закончили? – спросил дежурный.

- Мы ещё не начинали, - сказал Денис. Почему-то мне показалось, что говорил он не о нас с ним. Мы?

- Пасть закрой! Лицом к стене! – указал задержанному его место дежурный.

- Отдыхай, Денис. Через день выйдешь.

- Ты его арестовывать не будешь? – опять-таки на всякий случай поинтересовался дежурный, которому это было, в принципе, безразлично.

- А что? Он вам нужен?

- Наоборот. Без него спокойнее. Тут от него сокамерники всю ночь на дверь лезли, отпустить просили.

- Их или его отпустить? – спросил я, думая уже о чём-то своём.

- Его они просили их отпустить. Пришлось в отдельную перевести, а то этот концерт до утра бы не кончился.

- Ну, не случилось же ничего. А выпустить отсюда тут, по-моему, каждый первый готов просить. Я тоже, кстати. Меня-то выпустите?

- Ага. Открой, - дал он ключ от решётки входной двери помощнику.

В кабинете я почти час провёл в блаженном безделье, отходя от пережитого при недавнем общении с Диким Дэном. Может, показалось? Но тогда откуда он знал, что именно мне показалось?

"Странный ты, начальник".

Я взял со стола лежавшие там до сих пор и до сих пор стоявшие на своём часы, надел их на руку…

И тут стрелки взбесились, а время сорвалось с места, бросившись вслед за взбесившимися стрелками, отсчитывающим бесконечное число кругов на циферблате, двигаясь сразу во всех направлениях, и против всех направлений сразу…

Глава 18

- Чудеса, говоришь? Это и все твои чудеса?

Олег был пьян. Что называется, глаза залил, желая, кажется, утопить то, что увидел в них чудотворец, то, за что людей судят, хотя и не должны за это судить. За глаза…

- Факир хренов!

Олег пил один, чокаясь с зеркалом. Одна бутылка – в самый раз для одного. Один на один – и кто скажет, что бой был неравный?

С полок скалились переплёты нескольких сотен книг – на любой вкус. Ещё с одной таращились аудиокассеты – на любой слух, кроме собственного, так как музыку Олег не любил слушать, и держал кассеты для знакомых, которые даже не были его друзьями, и для друзей, которые часто не были знакомыми, хотя кто-то и может сказать, что так не бывает. Часто он кассеты дарил, давал послушать, переписать… Дарил, в общем, так как всё равно не стремился запоминать, кому и куда их давал. С книгами было иначе – книга лучший подарок самому себе.

Впрочем, о книгах он сейчас думал меньше всего.

- Фокусник! Летает он! Попросили подняться его, видите ли! Поллитру вам? Пожалуйста! Пусть всем будет хорошо, а если вдруг утром станет плохо – вот он, факир – и снова хорошо! Веришь – и всё! Или веришь – и ничего… Если это просто фокус.

Олег вышел на балкон. Пятый этаж – выше только небо, так что отсюда только вниз. Если крыша поедет. А она, кажется, поехала основательно.

Взгляд вниз не заставил отпрянуть. Пустая бутылка упала на асфальт, и Олегу почему-то очень хотелось следом.

- Да что со мной? – спросил изнутри кто-то на удивление трезвый – после всего, что туда было влито. – Кто мне это чучело? Самогонный аппарат ходячий! Воду в вино, воздух в водку, и всё это – в глотку. Во спасение души жрали водку алкаши! Часы у него были, понимаете ли! Лучшие! Или хорошие? Что он имел в виду? – на внутренний голос, похоже, тоже начало действовать выпитое. Побурчав ещё немного, напоследок булькнув, тот пропал.

Олег сел, держась за голову. Всё кружилось перед глазами. И за глазами тоже. И в глазах. И…

Как стрелки, что бегут во всех направлениях и против всех направлений сразу.

Вернувшись в квартиру, Олег наугад снял с полки какую-то книгу, открыл наугад страницу, прочёл наугад строчку…

Мало кто знал, на что живёт Олег. Друзья и знакомые, которые часто и не друзья вовсе, а то и не знакомые даже, думали, что за счёт родителей. Родители не знали, что думать, так как излишне самостоятельный, по их мнению, сын, появлялся у них крайне редко, говорил "здравствуйте", молча сидел и вскоре уходил – надолго. Ничего не просил и не брал.

А Олег был Вещим. И не только по фамилии. Этот дар он заметил у себя ещё в школе. Бывает, читаешь книгу и вдруг – на! Только-только прочитал слово, фразу, предложение, а уже через секунду слышишь её же – из телевизора, радио, от назойливого собеседника, от которого упорно закрывался книгой, от внезапно явившегося гостя, которого и не ждал вовсе… Причём, не только читаешь эту фразу, а потом слышишь, а знаешь, что услышишь её – вот-вот, ещё немного… Вот она! Чувствуешь её сразу, как только увидел, услышал, прочитал. Она. Ну, или оно – если слово одно, или предложение целое. ОНО! Страшно становится – как у Стивена Кинга. Потому что уже знаешь – будет. Через секунду, две, три… Потом стало несколько сложнее, и в то же время понятнее – уже не только читаешь, но и думаешь, когда говоришь с кем-то. Сам сказал, или другой кто, а ты снова знаешь – сейчас. Вот-вот… И вот – ОНО. К окончанию школы научился этот момент улавливать и даже использовать – исключительно в мирных, бытовых целях, для личного употребления, без цели сбыта, как выразились бы сотрудники внутренних органов. Знал бы учитель физики, что из его глупых подначек-насмешек не преуспевавший никогда в точных науках Олег Ярославович Вещий "вытащил" расположение единственного выученного билета. И удача здесь была не при чём. Олег ловил ЭТИ фразы уже не только в книгах, и собственных словах-мыслях, но и в чужих. Причём в последних – всё лучше и лучше, чем в собственных. Эдакое проклятие провидца – всё знать про других и почти ничего про себя. И лезешь в чужие мысли по нечаянно подставленным трапам, лестницам, зачастую и забираясь-то в эти дебри случайно, нехотя, да и не желая того. Они сами шли к нему – ЭТИ слова, которые говорили ему больше, чем значили.

Потом научился, даже слушая от случайного незнакомца "бородатый" до невозможности анекдот, узнавать, что случится с рассказчиком в будущем, и не всегда в ближайшем.

Долгие беседы ни о чём позволяли расписать будущее на несколько недель, а то и лет – и никуда он уже от этого графика не денется случайный ли, нарочный ли собеседник.

Было, правда, одно исключение, совсем недавно появилось. Чудотворец. Человек который не произносил ЭТИХ слов, словно нет у него никакого предсказуемого будущего, да и непредсказуемого тоже нет. И прошлого – тоже. Но это – исключение. Они только подтверждают правила.

А кроме случая с чудотворцем, которого он не смог понять (и случай, и самого чудотворца), Олег был Вещим. Малозаметное объявление в небольших газетках по области – и иногда, в строго определённые дни, в точно назначенное время к подъезду подъезжали какие-то ужасно дорогие машины с ужасно разговорчивыми дядями и тётями внутри, которые готовы были без умолку болтать часами – о погоде, о природе и вообще о чём угодно. А Олег слушал – часами. И слышал. А потом говорил сам. И слушали его. И никто ещё не просил вернуть деньги…

И теперь он открыл наугад книгу. Как обычно это делал, когда хотел узнать, что будет. На обложки он никогда не смотрел, и редко читал книги от корки до корки – книга наугад, случайная страница, первая попавшаяся строчка…

"Я крещу вас водою, но идёт Сильнейший меня, у которого я не достоин развязать ремень обуви; Он будет крестить вас Духом Святым и огнём…".

Олег захлопнул книгу. Дальше можно было не читать. Он почувствовал ТУ фразу. На много лет назад, а не вперёд, как это было обычно. Будущее, которое осталось в прошлом. Много лет назад…

Отступление, которое, скорее, не лирическое, а клиническое. Да что я рассказываю - вы сами прочитайте

Отданный на суд, и судья поневоле – они беседовали наедине. Каждый был наедине с собой. А собеседник? Он всего лишь второе "я", которое отвечает на твои вопросы, которые сам же себе и задаёшь.

- Зачем я делаю это? – спрашивал себя прокуратор иудейский.

- Он обязан это делать, - отвечал себе назаретянин. – Это его работа.

Они молчали. Они слушали друг друга. Но они не слышали ничего. Потому что должны были быть врагами. И были ими.

- Чьи же мы враги? – спрашивал сам себя назаретянин.

- Мы враги самим себе, - отвечал себе прокуратор иудейский.

Они молчали. И – слушали друг друга. Молча. Потому что знали – стоит им заговорить, и они перестанут друг друга слушать. Потому что перестанут быть друзьями, которые слушают друг друга. Потому что тогда уже будет неважно, что говорит второй, и неважно, что скажешь сам – тогда это уже не будет иметь значения. И поэтому сейчас они молчали. И слушали. Друг друга.

С балкона прокураторского дворца открывался прекрасный вид на то, чего прокуратор не хотел видеть. Пыльная провинция со своими пыльными же проблемами, которые стали его проблемами. Иудея… Надо же! А ведь того доносчика звали Иудой. Уж не прозвище ли? Как будто не люди, а вся эта проклятая богами земля желала отдать на суд прокуратора этого жалкого нищего… Как странно – Рим носит имя убитого брата своего основателя – основателем же и убитого. А эта глухая ко всему римская провинция, похоже, носит имя предателя. Это так странно – называть города и земли именами неудачников и подлецов. Интересно, если бы Ромул не убил Рема, убил бы тогда Рем Ромула? Если бы Иуда не предал Иисуса – что сделал бы Иисус? Хотя, если верить доносчикам (которых и без Иуды в этой земле хватает), назаретянин прямо указал на Иуду во время их "тайной", как они считали, вечери. Так и сказал: "Он – тот, кто предал меня". Или – "кто предаст"? То есть, тоже сдал его своим ученикам, получается. Или ты, или тебя – всё зависит от того, кто успеет первым. Иисус не успел. И теперь ему уже некуда спешить – вот он, стоит перед тобой. И время для него замерло – потому что прошло его время, нет его больше. Ни его, ни времени его. Как? Ещё есть? Ах, этот! Так его самого уже, можно считать, и нет. Его самого уже можно и не считать…

- О чём я думаю? – одёрнул себя Пилат. – Мне ведь судить его, судьбу его решать. Хотя, что решать, если его уже можно и не считать? Нечего считать и некого. Я так считаю. И потому молчу. Мне нечего сказать…

Назаретянин смотрел на имперского чиновника без интереса и без любопытства. Не было их в чиновнике – ни интереса, ни любопытства не было. Была только уверенность. Вот и смотрел нищий бродяга на этого чиновника с уверенностью. С его уверенностью и со своей… Что же он тянет? Чего ждёт? Пусть говорит – и со всей своей уверенностью подтвердит уверенность мою…

- Хотя, о чём я? – подумал нищий. – Ведь он же, в принципе, не плохой человек, даже хороший, можно сказать. Можно сказать…

Сказал.

- Ты хороший человек, - сказал он.

Но римлянин его уже не услышал. Потому что они могли слушать друг друга только пока молчали. Оба. А теперь…

Теперь они враги. Теперь они не слышат друг друга. Теперь они говорят.

- Ты тоже хороший человек, - сказал римлянин. Но это уже не имело значения. Уже было не важно всё, что они скажут – потому что теперь они всё равно не услышат.

- Ты знаешь, что совершил преступления?

- Не знаю.

- Я говорю тебе об этом.

- Теперь я знаю это.

Кто из них сказал какие из этих слов? Кто из них знает, что второй совершил преступление? И тот, и другой могли сказать эти слова. Наверное, так и было – сказали и тот, и другой. И те слова, и другие. Потому что оба они теперь знали, что совершили преступления.

- Я не могу иначе, я должен был поступить именно так, - сказал один из них.

- Я знаю. Я тоже должен. Именно так, - сказал один из них. Или – тот же самый? Оба – как один…

- Ты не боишься умереть невинным? – спросил римлянин. На этот раз действительно он – тут путаницы быть не могло – он знал это… Или?..

- Я приму на себя чужую вину, - ответил назаретянин. Кажется, назаретянин… Хотя… Ведь не имперский же чиновник хотел убить этого нищего бродягу с чистыми до безумия глазами. Его ведь хотели убить другие, но не решились взвалить себе на плечи вину за эту смерть, и переложили – всю тяжесть – на него. Неси, если вынесешь. И он принял её – чужую вину за эту смерть, которую уже нельзя отменить…

Но кто же всё-таки произнёс эти слова? Кто брал на себя чужую вину из этих двоих? Неужели – оба?

- Тебе не тяжело нести это в себе? – спросил каждый из них. Не друг друга они спрашивали, ибо не были уже друзьями с того момента, как начали говорить. Они спрашивали сами себя.

- Это очень тяжело, - ответил каждый из них.

Потом они замолчали, пытаясь вновь услышать друг друга. Но больше уже не смогли. Зря они заговорили…

Каждый из них взял на себя чужую вину.

Римлянин – вину священников Синода за смерть этого убогого бродяги.

Назаретянин – вину всех остальных.

Но кому из двоих было тяжелее?

Прокуратор не мог уснуть по ночам, потому что боялся увидеть сны.

Бродяга тоже не мог уснуть. Но и проснуться уже не мог…

Или?..

Однажды прокуратор уснул.

Однажды бродяга проснётся.

Глава19. Наверное, 19. Да, так и есть

В Дэне шевелилась злоба. Дикая, как и его фамилия. Сидеть здесь ещё день и ночь не хотелось. Не было причин здесь сидеть.

- Начальник, выпусти меня! - крикнул он и начал барабанить ногами в дверь.

- Сейчас я тебе так по голове постучу! Угомонись там!

- А ты постучи, начальник! По голове! Постучи, падла!

Злоба уже не шевелилась – она бесновалась, расплёскиваясь во все стороны, разрывая изнутри ненадежный сосуд тела, не способный уже её сдерживать. Вот и летела во все стороны – осколками, пулями, снарядами, кровавыми ошмётками…

- Выпусти! – орала злоба.

- Выпусти! – орал Дэн.

- Заткнись там! – крикнул дежурный по изолятору.

- Выпусти!

- Выпусти!

- Выпусти! Выпусти!

Голосов было уже много, слишком много, и не только голоса Дэна и его злобы. Точнее, одной только злобы и были голоса – она кричала сейчас диким ором, хором, во всю глотку и во все глотки сразу, которые только попались ей в изоляторе.

Кричали уже во всех камерах, орали, надрываясь от усилий, краснея и синея от собственных воплей, кидались со злобой на двери и стены камер. Со злобой кидались, ею и кидались. И растекалась злоба по стенам, по полу, на потолке брызги…

- Выпусти!

Орали убийцы – два алкоголика, закрытые день назад за то, что по пьяни порезали каждый своего собутыльника. Орали двое изрисованных татуировками рецидивистов с семью-восемью ходками за спиной. И воры поскромнее, пойманные с мешком угля или с купоркой из чьего-нибудь сарая, тоже орали. И пара "петухов", нарочно отсаженных в отдельную камеру – от греха подальше – и те вопили во всю.

- Выпусти! Выпусти!

Дежурный – седой уже мужик, капитан, перешедший в изолятор из участковых – отдохнуть на последних годах службы – схватился сначала за пистолет, потом за голову, потом за сердце. Пару раз крикнул ещё, чтобы заткнулись, а после сам бросился к решётке перед дверью изолятора, стал бить по прутьям руками-ногами. И кричал вместе со всеми.

- Выпусти!

Стонали обитые с обеих сторон железом двери камер под ударами изнутри, выла входная решётка под натиском дежурного, который упорно лупил в неё, забыв про лежащий на столе ключ.

Ещё через минуту завопили уже сидевшие в спецприемнике, оборудованном в том же подвале, рядом с изолятором. И вой всё усиливался. Злоба разливалась уже не редкими каплями, потёками – она била фонтаном. Била во все эти двери, стены, решётки, била изнутри в прутья грудных клеток кровавым, злобным, слепым комком, рвясь наружу.

Помощник дежурного – молодой парень, только после армии, пришедший в "ментовку" на вольные хлеба, оттянул дежурного от решётки и дал связку ключей со стола. Ну, плохо человеку – что ж тут поделаешь? Пусть выйдет, если так неймётся. На вопли остальных помощник решил внимания не обращать – ко всякому говну прислушиваться – уши лопухами станут.

Оттянутый от решётки дежурный связку ключей взял. И оттянул ею помощника. В лоб. Когда тот, тихонько охнув, осел на пол, дежурный стал лупить связкой ключей по решётке, иногда высекая искры. Вой вокруг, внутри, со всех сторон не прекращался, а только усиливался. Не могло быть столько голосов у всех вместе взятых "пациентов" спецприемника и изолятора. Но они были. Да и их ли это голоса?

Голос злобы. Слышал кто-нибудь голос злобы? Не злого человека голос, и даже не толпы злодеев, а именно злобы.

В тот день этот голос услышал опер Вова Лещёв. Он как раз спустился выбить (или как получится) очередную явку с повинной из недавно пойманного жулика, с которого таких явок можно было принять десяток на грядущий рейд. А рейд – дело такое, надо что-нибудь выявлять. Надо? Выявим. Вот и шёл Вова Лещёв в орущий изолятор – за "палочками", "галочками", или, как любил называть это дело начальник отдела – "бобочками". Показатели, короче, раскрываемости.

Однако, вместо чистосердечного и добровольного признания, Вова услышал этот вой. Голос злобы. Вова, как опытный работник, находился под парой сотен капель, но даже это не помогло, когда он увидел дежурного по изолятору, в кровь разбивавшего голову об решётку двери, держащему при этом ключи от этой самой двери в руке. Вове самому вдруг захотелось закричать так же. И так же забиться – руками, ногами, головой, всем телом, да и остатками недопитой души – в кровь о дверь, о стены, о прутья…

А потом всё вдруг прекратилось. Дежурный, последний раз стукнувшись в дверь, как рыба об лёд, как та же рыба ещё пару раз судорожно хватил воздуху и осел на пол, хватаясь руками то за горло, то за грудь. Потом затихло и всё остальное, что орало, кричало, вопило…

Кто-нибудь слышал, как молчит злоба? Не злобный человек, и даже не множество злодеев, собранных вместе, а именно сама злоба. Зло само по себе. Вова Лещёв в тот день услышал это молчание. И, не смотря на то, что был под парой сотен капель, и даже на то, что только что слышал этой самой злобы голос, от этого молчания ему захотелось завыть. Он даже заскулил тихонько, после чего бегом поднялся к себе в кабинет и добавил к двумстам утренним каплям ещё триста – без закуски. В полном одиночестве, надеясь заглушить это молчание, которое услышал внизу, которое до сих пор отдавалось в ушах, в голосе… Водка не брала. Тогда Вова пошёл и доложил о случившемся начальнику. Где и упал.

Приехавшая "скорая" установила сердечный приступ у Вовы, у дежурного и у пары арестованных. У помощника было сотрясение мозга и рассечён лоб – через полчаса парень пришёл в себя, а через час писал рапорт "по собственному желанию".

Сердечные приступы все были с летальными исходами.

***

Один из арестантов числился за мной, так что дело пришлось прекратить – за смертью виновного. Хотя оставалось только с материалами дела его ознакомить. Ну, да ничего – на ТОМ суде, с него за всё спросят. Заодно и ознакомят…

Потом был траур в отделе, сборы денег на помощь родственникам умерших – сотрудников, конечно, об арестованных такой заботы не проявляли.

Я, как ни странно, узнал о случившемся последним. У меня всегда так – что-то происходит, все уже только об этом и говорят, а я только об этом и услышал. Буквально только что.

А ещё в тот день ко мне заявился Олег. Тот самый, который Вещий. Поговорить ему со мной захотелось. Скучно ему. Тоскливо. Ну что ж? Поговорили. Долго говорили. Он мне такого нарассказывал – у классиков такого не прочтёшь, не отыщешь.

Беседа вышла интересной уже в силу одной только своей нелепости, несусветной глупости, полного отрыва от реальности и беспросветной скуки, глупостью и нелепостью, а равно полным отрывом от реальности данной беседы вызванной. В конце-концов беседа эта вмё-таки вышла. Вся. Пора было её заканчивать.

- Булгакова перечитался? – спросил я тоном как можно более наглым, чтобы скрыть от чужих ушей собственные сомнения и предположения, меня самого мучающие. – И многим ты ещё это рассказывал?

- Нет, ты первый, - обрадовал меня своей разумностью Олег. Вещий, для понимающих людей.

- И за что же мне выпала такая честь? Или просто выпала? На кого упала, того и пришибла?

- Нет, просто ты же сам с ним сталкивался. Да и сам ты какой-то не такой… Что, я тебе уже надоел? – на этот раз наряду с разумностью Олег решил порадовать меня ещё и догадливостью, и проницательностью. Того и гляди, поверю, что он Вещий не только по фамилии.

- Надоел? – переспросил Олег. Будто и так не понятно…

Только тут я обратил внимание, что уже который раз поглядываю вроде как тайком, но достаточно демонстративно на часы. Он, видимо, обратил на это внимание даже раньше меня. Ну, Вещий – что тут ещё можно сказать?

Не знаю почему, но я после его слов поспешил спрятать часы под манжетой рубашки. Стыдно мне что ли стало?

- Так сильно надоел? – спросил он в третий раз об одном и том же. Так сильно – это как в его понимании?

- Да нет, Олег, весело с тобой. До колик в животе, до резей и даже до предродовых схваток… - я почувствовал, что меня занесло, и оборвал поток сравнений. – Ты чем вообще занимаешься в свободное от посещений милиции время?

- Да я милицию и не посещаю. Если б не это дело с Дэном – век бы здесь не появлялся.

- Это было бы здорово… Хотя, насчёт век бы здесь не появлялся – от сумы, говорят, и от тюрьмы…

- Держись подальше, если в своем уме, - закончил он за меня. – А чем занимаюсь? Гадаю я.

- Может, и мне картишки раскинешь? Или ты всё больше по рукам? В смысле по ладони? По голове ещё не били обиженные клиенты? Неужели, до сегодняшнего дня ни разу?

ОНО, - кольнуло Олега. Как книгу с полки наугад, наугад страницу, наугад строчку…

- Нет, я на словах больше. Что слышу, о том и говорю.

- И что же ты услышал?

- Сдаётся мне, что надают тебе по голове сегодня, товарищ следователь.

"Товарищ следователь"! Нагл ты Олег до невозможности. Самому бы тебе по голове", - подумал я, но промолчал по этому поводу.

- Фамилии и адреса будущих злодеев не дашь? – поинтересовался я вместо этого.

- Они сами тебе - дадут…

И вышел, за малым не хлопнув дверью. Обиделся. На что? На дураков и следователей не обижаются – это испокон веков так. Правда, дверью он не хлопнул всё же - передумал, но видно было, что всё-таки обиделся. На следователя. Как на дурака. Как дурак. Сильно. Не поняли мы друг друга.

Когда дверь снова открылась, я подумал было, что он передумал не только хлопать ею, но и уходить. Я уже рассчитывал получить очередную порцию предсказаний, но это оказался всего лишь мой сосед по кабинету. И речь шла не о предсказаниях. Говорили о произошедшем, причём совсем недавно.

- Слышал, что в подвале творилось?

- Нет, - я был раздосадован. Не сильно, но чувствительно. Видеть своего соседа по кабинету не хотелось совсем. Что-то со мной происходило не то, а что я понять не мог. Часы эти сумасшедшие, потом Олег со своими видениями… С моими видениями, или, во всяком случае, с точно такими же. Хоть к психиатру беги: "Доктор, прополощите мне мозги, а то ведь я – Понтий Пилат, а не хрен собачий! Сейчас как кого-нибудь распну!"… А тут ещё сосед по кабинету. О чём он, кстати? – Так что там слышно-то было в подвале?

- О! Там на полотдела было слышно! Такой вой стоял!

- А теперь больше не стоит? – спросил я, не особенно увлеченный его сообщением. Почему только на пол отдела? Где была вторая половина? Где потолок с крышей, в конце-концов?

- Нет, теперь не стоит, - радостно согласился мой сосед, чему-то улыбаясь.

- Жаль. А то я бы сходил посмотреть, - сказал я, не обратив внимания на его улыбку. Зря.

- Как стоит, сходил бы посмотреть? – радостно заржал он. – А что, больше этого негде увидеть?

- Что это ты такой весёлый сегодня? – сосед был старше меня лет на десять, отношения у нас были при этом приятельские, но шуток подобного рода я не любил, потому иногда не любил и своего соседа по кабинету. Сейчас, например. – Сам что ли впервые увидел? Как стоит-то? Что там стояло, кстати? Вой? Раньше эта штука, вроде, по другому называлась, хотя тоже из трех букв и кончается так же…

- Ну, так на то он и конец, чтобы кончаться так же! Оно всегда одинаково кончается!

И снова в награду мне за долготерпение радостный смех. Я уже сам был не рад, что поддержал его "шуточку". Если честно, то мне хотелось покраснеть, но за годы учебы в школе милиции и два года работы после школы я отвык так сильно реагировать на пошлости, и даже сам научился их говорить. А ведь когда-то был пай-мальчиком и первым учеником…

- Так что там с воем-то? Из-за чего он стоял? – решил я закончить эту щекотливую тему.

- А никто и не знает, из-за чего он стоял. Перевозбудились там все – от заключённых до дежурного. Вон, Вовка спустился туда, Лещёв-то, потом поднялся оттуда, глотнул поллитру в одно горло, упал и больше не поднялся. А дежурный по изолятору и без поллитры обошёлся – рубанул помощника, а потом головой в дверь барабанил…

- Головой помощника? – ужаснулся я.

- Да нет, своей головой! И не он один. Пара арестантов тоже – освободились, что говорится. Ушли на покой. На вечный.

- Освободились… - я вспомнил как "держал" меня Денис Дикий, и мне стало жутковато. Неужели, его работа? Может, лучше тогда его не выпускать? Сходить за санкцией?.. А чего ради он тогда, спрашивается, всё это устроил? Из-за того и устроил, что до сих пор не выпустили его. Так что, может, наоборот, выпустить поскорее – от греха подальше? А то ведь на него дежурных не напасёшься. Почему-то я не сомневался, что стоявший в подвале вой со всеми его последствиями – работа моего подследственного.

- А кто из закрытых окочурился-то? – спросил я с робкой надеждой услышать фамилию Дэна, с надеждой, которой не суждено было оправдаться. Правда, я об этом ещё не знал. Не у того спрашивал.

- А я знаю? Моих там нет, моих только следующим этапом должны привезти двоих. А у тебя что, сидел кто-то? Спустись, проверь – и за смертью обвиняемого - пункт восемь статьи пять - прекратишь. Нет человека, нет хлопот.

Это он мне объясняет! А то я сам не знаю! И совету его поспешил последовать. Тогда-то я и узнал, что один из моих "клиентов" отдал душу кому должен был отдать, отправившись на суд высший, беспристрастный и неподкупный… Хотя, кто его знает, какой там суд?

Денис, правда, был в полном порядке.

- Выпусти меня, начальник, - сказал он, снова попытавшись меня "придержать". Или только сделав вид, что пытается. – Мало ли что тут за целые сутки может произойти…

Я ничего не ответил. Я думал. Долго. Полчаса. А потом напечатал постановление об освобождении и избрании меры пресечения в виде подписки о невыезде. От греха подальше. А то ведь дежурных не напасёшься…

- Спасибо, начальник. Руку пожать не прошу – всё равно откажешься.

- Куда-нибудь пропадешь, по повестке не явишься – вернёшься сюда!

- А не страшно будет снова меня закрывать?

- А я уже и не буду тебя закрывать. Ты мне все бумаги подписал, я дело через недельку в суд пульну, а закрывать тебя будет уже суд. Если пропадёшь.

- Вот так?

Я моргнул от неожиданности, и мне показалось, что на мгновение он исчез… Нет, показалось. Вот же он – стоит, ухмыляется, рожа наглая.

- Как угодно, - сурово сказал я, на всякий случай моргнув снова. Никуда он не пропал. – Как бы ни пропал – найдут и закроют.

- Но уже не ты? Так, начальник? Не хочешь быть виноватым ещё в паре смертей? На чужих плечах в рай?

- Только не говори, что это из-за тебя всё там в подвале произошло.

- Только не говори, что ты не из-за этого меня отпускаешь, - передразнил он мой уверенный тон. – Из-за этого ведь отпускаешь, а не держишь все трое суток, как собирался? А может всё-таки подержишь? На третьи сутки, бывает, и мёртвые из гробниц выходят.

- Ладно уж, умник! Выйди-ка вон, Лазарь! Изыди!

И тут Дениса перекривило.

- Ты такими словами не разбрасывайся, начальник. Мало ли что может случиться? Вдруг и впрямь – выйдет? Что тогда делать будешь?

- "Словами не разбрасывайся", говоришь? Только что мне один твой знакомый по словам гадал.

- Олег, что ли? Кассандра наша местного значения?

- Почему же Кассандра? – удивился я совершенно искренне.

- Ну, ты же не поверил, начальник! И другие не верят, хотя деньги платят хорошие. И назад их не требуют.

- Так он что же – правда, гадатель?

- Он правдагадатель. Зря не врёт, словами не разбрасывается, а брошенные другими слова на лету ловит, на ус мотает. У него с этим строго. Что записано пером – не вырубишь топором, что вылетело – не вернёшь, потому как слово не воробей, и даже не журавль в небе.

Я снова почувствовал его "хватку". Пробует "держать".

- Иди отсюда. Устал я от тебя, - попытался я избавиться от назойливого подследственного.

- Так что же он тебе нагадал, начальник?

Я посмотрел на часы, потом на дверь.

- Всё, ухожу, ухожу. Но Олегу ты зря не веришь. Он дурак, конечно, но поверить ему можно. Кассандре вон тоже не верили – и что вышло? Так я тебе больше не нужен?

- Да кому ты вообще нужен? Проваливай.

Он ушёл. Ну, и чёрт с ним!

Психиатра бы. Или психолога. Вылечите меня, а то ведь распну кого-нибудь!

Снова смотрю на часы. Стоят. Некуда им спешить.

А вечером, по дороге домой пара каких-то молодчиков накостыляли мне. Не больно, но обидно. По голове. Темно было, я их даже не разглядел. Уроды-переростки! Перегаром от гадов несло на километр. А я даже понять ничего не успел. Иду мимо, мне - хрясь! – по лицу. Потом по затылку. Пока я поднялся, они на заплетающихся ногах, рисуя "восьмёрки" – за угол. С хохотом, с гоготом.

Обидно, блин! Если не сказать грубее. Так вот и не верь после этого гадалкам и предсказателям.

"Может, и мне картишки раскинешь? Или ты все больше по рукам? В смысле, по ладони? По голове ещё не били обиженные клиенты? Неужели до сегодняшнего дня ни разу?".

И ведь не били же меня до сих пор – везло. А теперь вот попал кому-то под горячую руку, под твердый кулак, под разгорячённое сознание…

А не сам ли Олег этот Вещий мне головомойку устроил? В целях повышения, значит, доверчивости. Бывают ведь такие предсказатели… Да нет! Не может быть! Хотя, поговорить с ним стоит. Про тот же вой в подвале, например.

Ох, к психиатру бы! А-то ведь распну…

Придя домой, начал перечитывать Михаила Афанасьевича. Сравнивать, значит.

Если честно – не похоже. Даже близко.

Глава 20, которая вполне могла бы быть и отступлением. Лирическим, естественно

Стрелки замерли. Чудотворцу показалось, что и сердце замерло, испугавшись этой внезапной остановки. Странное видение, в котором был странный человек в странной одежде в странном же месте; в котором так много значило молчание и ничего, ровным счётом, не значили произнесённые в конце-концов слова, потому что произнесены они были в конце. А потом видение исчезло.

И почти сразу исчезло озабоченное лицо неприметного. Но это не было странным, он всегда пропадал. Странно то, что и лицо крючкоглазой ведьмы тоже пропало. Всё пропало.

Чудотворец посмотрел на свои часы, которые дважды в сутки показывали самое точное время – для людей понимающих, и, как человек понимающий, увидел, что время не точное. Не то, что было, не то, что будет, и даже не то, что есть – потому что время не едят. Время, конечно, можно вернуть, завязать узлом, порубить на части. Только и оно ответит тем же.

Снова вспомнился человек из странного видения, с которым было так легко и понятно молчать, но так трудно и тяжело говорить.

Да, были люди.

И было время.

А теперь его нет. И времени нет.

Как там пошутил молодой следователь? "Умерший претензий по факту причинения ему смерти ни к кому не имеет, со всеми примирился и дело просит прекратить". Со всеми примирился. После этого можно и в мир иной.

Где я сейчас, кстати?

- В пустыне, где же ещё?

В самом деле, где же ещё? – подумал чудотворец, забыв сразу удивиться тому, кто ему ответил. Сразу забыл, а потом удивляться было поздно. Сзади надвинулась большая и чёрная тень, накрыв собою чудотворца.

- Почему я в пустыне? – спросил он у тени. Или у её хозяина – какая разница?

- Потому что было время, как ты правильно заметил. Было, а теперь нет. Вот мы и попробуем его вернуть.

- Кто ты?

- Если я скажу, что имя мне – Легион, это что-нибудь объяснит тебе?

- Нет, - признался чудотворец.

- А если я скажу, что я Искуситель?

- И кого же ты искусал?

Обладатель тени неопределенно хмыкнул, а сама тень сделала движение, будто плечами пожала. Сама.

- Имеет ли тогда смысл мне отвечать на твои вопросы, если мои ответы не имеют для тебя никакого смысла?

Немного запутавшись в произнесённом обладателем тени, чудотворец на всякий случай мотнул головой, что при желании можно было истолковать как угодно – и "да", и "нет", и "чёрт его знает". Как угодно. Хозяин тени, похоже, был этим ответом вполне удовлетворен.

- Теперь, если ты не против, вопросы задавать буду я.

- А имеет ли мне смысл отвечать на твои вопросы?

Стоявший между светом и тенью засмеялся, а тень взволновано зашевелилась.

- Сейчас ты мне нравишься куда больше, чем тогда.

- Тогда? Сейчас? Разве есть разница?

- Теперь уже нет. И ещё тоже нет теперь. Нет уже, нет ещё, есть только то, что есть, - сказал обладатель тени. Потом с некоторым запозданием поинтересовался: - Так ты позволишь мне говорить?

- Я слушаю.

- Это не всегда одно и тоже – позволить говорить и слушать.

- Так я могу не слушать? К чему тебе тогда переводить слова?

- Слова переводят для того, чтобы их понимали, - в голосе хозяина тени пробились усталые нотки. – Есть хочешь? – неожиданно спросил он. Знал ведь, о чём спрашивать.

- Хочу, - ответил чудотворец.

- Прикажи камням сделаться хлебами.

- Камень не менее важен, чем хлеб, - подумав немного, заявил чудотворец. – Кто знает, вдруг однажды мне понадобится именно этот камень? Что я тогда буду делать с хлебом, которым он станет по моему слову?

- Тогда ты превратишь хлеб обратно в камень.

- Стоит ли превращать этот камень в хлеб, чтобы потом снова делать его камнем? Да и где будет тот хлеб, и чем он будет к тому времени, когда мне нужен будет камень? Лучше я оставлю всё, как есть. И сделаю что-то, что можно есть.

И сделал. Из ничего, которое едва ли станет когда-нибудь таким же нужным, как хлеб или камень. И расстелил на камне, оставшемся камнем, платок, и разложил на нём хлеб и сыр.

- Присоединяйся, раздели со мной мой обед, - пригласил он стоящего на пути света.

Тень скользнула в сторону и у камня присел парень с очень знакомым лицом. До боли знакомым.

Чудотворец разломил хлеб и протянул половину своему сотрапезнику.

- Вот ты и прислуживаешь мне, - довольно ухмыльнулся парень. – Ужели ты забыл, как сам говорил мне о том, что написано: "Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи"? А вот теперь ты служишь мне, хотя я даже не предлагал тебе за это царств и народов.

- А они мне и не к чему. Не как слуга протянул я тебе хлеб, а как щедрый хозяин. Так и всякому протяну я хлеб, как тебе. Хоть пяти тысячам, хоть пяти миллиардам.

- Как хозяин? – спросил парень удивлённо и поперхнулся надкушенным хлебом. – Хозяин? Ты?! – он кашлял долго и с надрывом.

Чудотворец вскочил, но споткнулся о застланный платком камень, упал, тут же, правда, вскочив снова. Хлопнул парня по спине. Тот перестал кашлять, но ещё долго не мог отдышаться. Потом также долго смотрел на своего спасителя, не давшего умереть от ставшего поперек горла хлеба. Не хлебом единым сыт человек и не сталью одной раним.

А ещё смотрел парень на камень, о который споткнулся спаситель. Спаситель? Да, наверное, так и есть. Так и есть – вон хлеб свой жуёт да глотает, и всё-то ему впрок, и ни один кусок поперёк не станет. Спаситель… Только вот камень смущает парня, что на пути у спасителя стал.

- Не сказано разве, не написано ли: "да не преткнёшься о камень ногою твоею"? – спросил он, отдышавшись и насмотревшись.

- Но ведь сказано же и: "не искушай Господа Бога твоего", - ответил чудотворец, проглотив кусок. – Ты искушал, я и споткнулся. Преткнулся ногою своею.

- Господи ты Боже мой! – воскликнул искуситель, став белее мела, потом чернее собственной тени, потом – собственной тени частью, а после и вовсе пропал.

Чудотворец глянул немного отрешённо туда, где только что был парень с тенью и вспомнил, что тот похож на Дикого Дэна. Просто вылитый. Из него и вылитый, из него и вылетел.

- Искушал, искушал, а так и не скушал ничего, - с упрёком произнёс чудотворец никому. Впрочем, никто его и не слушал. Делать ему больше нечего, этому никому, как только слушать каждого, кто ему что-то говорит.

Чудотворец сам закончил свою скромную трапезу, а остатки хлеба на камень положил – не человек единый хлебом бывает сыт, но и всякая божья тварь – и та, что больше человека, и та, что его меньше, и та, что сама – как человек…

Стрелки часов снова дёрнулись, испуганно ударило в прутья грудной клетки пленённое сердце…

… и всё пропало.

Снова рядом были ведьма и неприметный. Друг с другом рядом, и с ним тоже.

- Где ты был? – спросили у него эти двое одновременно, как будто, пока его не было, только и делали, что репетировали хором орать.

"В пустыне. Где же ещё?", - хотел ответить чудотворец, но вместо этого сказал:

- Где был, там меня уже нет.

- А кто ещё там был? – снова хором спросили эти двое.

"Искуситель", - хотел сказать чудотворец. "Имя ему Легион", - собирался ответить он. Но вместо этого сказал:

- Там был ещё не я. Кто-то другой.

Наверное, получилось очень умно, если со стороны. Или наоборот – глупо, если изнутри. Эти двое, которые спрашивали его, переглянулись.

- Он? – спросили они друг у друга.

И одновременно пожали плечами. Да кто ж его знает?

Глава 21

С утра допросил пять человек, потом между двоими из них провёл очную ставку, и одному предъявил обвинение – в общем, сделал всё то, что было лень делать полтора месяца. Зато, было чем заняться с утра пораньше. Так что случай в изоляторе о себе не напоминал, сам же я вспоминать о нём не стремился.

Кстати, накануне просмотрел "Мастера и Маргариту". Помню, в детстве, когда прочитал эту книгу в первый раз, взялся её перечитывать. И при этом пропускал главы про Га-Ноцри – похождения свиты Воланда казались мне тогда гораздо интереснее. Когда это было…

Впрочем, чтение это мне ничего кроме удовольствия не дало, что, конечно, само по себе тоже неплохо. Собственные мысли, мучавшие меня накануне, теперь казались бредом и следствием (как я не люблю само упоминание этого слова!) переутомления. Хотя большинство и считает, что работа у нас – не бей лежачего. Зря считают. Устаём. Трудно поверить, но следователь со своими сроками, прокурорами-дураками, сидящими на шее или висящими над головой, мечу Дамоклову подобно, тоже может устать на работе, причём, и от самой работы тоже, причём, от работы - в первую очередь. Одни – опера те же и участковые - сутками бегают по улицам ради "палочек", "галочек" и "бобочек", часто совмещая приятное с бесполезным, то есть со своей работой; мы – сидим сутками в кабинете, переводя бумаги не меньше Льва Николаевича с Федором Михайловичем вместе взятых. Только читателей и поклонников у нас поменьше будет. А насчёт не бей лежачего… Некоторые бьют. В прямом смысле. Сам видел, хотя до такого ещё не дошёл. Руками и ногами должны работать другие службы, а следователь должен работать ручкой и головой – меня так учили, даже диплом красный дали за усвоение и переваривание этой простой истины.

В общем, работники листа бумажного и шариковой ручки тоже, бывает, рук не покладают. Хотя, что я вам рассказываю? Всё одно ведь не поверите. Да и не о том речь.

Списал я, короче говоря, всё случившееся на собственную усталость и серию странных, но вполне естественных (как надобности) случайностей, эдаких приятных неожиданностей с дурным запахом.

Мог человек, попавший под машину, всем, и врачам, показать мёртвым, а через пару часов встать и уйти из морга? Мог.

Мог этот же человек не спешить делиться своими паспортными данными? Мог. Интересно, правда, почему он ими делиться не хотел – не в розыске ли? Ну, да наши его всё равно проверили по своим учётам, так что – не моя головная боль.

Мог парень моих лет разыграть со мной сеанс предсказания будущего, и вечером, для подтверждения, накостылять мне по шее на тёмной улице? Мог, конечно, хотя это может ему дорого обойтись. Надо бы с ним поговорить на эту тему, с Кассандром Вещим – а то ведь совсем молодежь окосела от наглости.

Могла у меня заболеть голова, и сам я уснуть во время рабочего дня мог? И увидеть дурацкий сон про Понтия Пилата? Мог. К тому же книга – одна из самых любимых.

Да и часы вполне могли остановиться – у них это на раз-два. Могли…

Но одевать часы на руку я больше не решался – дома их оставил. Лежат, ждут своего часа. Того самого, когда они точное время показывают два раза в сутки. Второй раз за сегодня покажут точное время – и хватит. А завтра их в мастерскую. Мог бы и сегодня, только вот времени нет. Совсем.

Сел за компьютер (их у нас три на пятнадцать человек) и долго решал проблему, чем заняться – поиграть в "Warcraft", напечатать обвинительное заключение, или плюнуть на всё и пойти на обед. В конце-концов доиграл одну миссию, напечатал две страницы, плюнул на всё и пошёл. Война войной, работа работой, а обед – он по расписанию. Человек живёт для того, чтобы есть, что подтверждает вся история человечества. Человек ходит на работу, получает зарплату – зачем? Чтобы есть. Человек строит дом, чтобы было где есть. Человек выращивает дерево, чтобы было, что есть. Ну, или чтобы было, чем есть, если дерево не плодовое. Выстругал из дуба ложку - и вперёд. И сына человек выращивает, чтобы было кому его кормить – сначала ему сына, потом сыну его. Кое-где и сыном кормятся, в силу сложившихся жизненных обстоятельств или традиций, кое-где и отцом не брезгуют – кто успел, тот и съел, которые не успели – тех давно уже съели. Человек ест, и всё, что он делает, направлено на удовлетворение этой маленькой, но непреодолимой потребности. Воюет, торгует, устанавливает рекорды, добивается популярности – чтобы есть вкусно, сытно, вовремя. Вот и получается, что человек живёт для того, чтобы есть, а вовсе не наоборот, как ошибочно считают некоторые, отстаивая свою точку зрения с пеной у рта. А потом, убедив себя самих, что едят, чтобы жить, идут и живут, чтобы есть. Ну, или хотя бы пить…

Вот такие мысли посещают иногда пустую голову на пустой желудок. Особенно, если по пути на обед встречаешь этого липового гадателя-самоучку, который стоит на дороге с таким видом, будто именно тебя-то он и поджидает. И, что самое обидное, именно так оно и есть – именно меня.

- Здравствуй, - говорит он мне.

- Здравствуй, - говорю я ему. А потом спрашиваю, желая намекнуть легонько, что не нуждаюсь в его компании: - Вот ты – предсказатель, или как ты там сам себе обзываешь. Скажи мне, зачем живет человек?

- Чтобы есть, - не раздумывая, отвечает он. – Кришнаитскую кухню пробовал? Ко мне знакомый приехал – кришнаит. У него от этой ихней кухни такая Харе – и Рама, и Кришна в одном лице, ещё и Индра с Болорамой поместятся. Он у меня остановился и пичкает меня своими кулинарными шедеврами – на тебя тоже хватит.

- И что же, - спрашиваю я в некотором сомнении, - и у меня будет Харе с Раму?

- Будь, что будет, начальник! И делай, что должен. Соглашайся. Заодно и поговорим, благо, есть о чём.

- Насчет того, что есть – это благо, ты верно заметил. Кришнаит тоже будет говорить?

- Нет, он сейчас наелся до полной нирваны, пошёл проповедовать, сказал до завтра не ждать, всё не есть, ему оставить.

- Что ты пристал-то ко мне, Олег? – спросил я, в душе уже согласившись с дегустацией кришнаитской кухни.

- Потому что ты с ним столкнулся, - сказал он с акцентом на "с ним".

- Ты Булгакова читал? Михаила Афанасьевича?

- Нет, только его книги.

- Я тоже только книги… - несколько растерялся я.

- Нет, начальник, ты – это не только книги. Ты – это плоть и кровь. Только книги – это библиотека.

После этого я махнул на всё рукой. В конце-концов, я сам собирался с ним поговорить. Почему бы не сейчас? Только один вопрос…

- Ты часовых мастеров не знаешь?

- А что?

- Да вот, стали, - говорю я. И тут меня прошибает холодный пот. Потому что я показал ему часы, которые должны были остаться дома – потому что я их там оставил. Но вот они здесь и с каким-то остервенением цепляются за кисть, пока я пытаюсь их снять непослушными пальцами.

- Ты чего? – спросил Олег обеспокоено. Я бы, наверно, тоже забеспокоился, взгляни сейчас на себя со стороны. К счастью, в этом удовольствии мне было отказано.

- Сам ты – чего, - ответил я, сняв, наконец, проклятые часы и упрятав их в карман. – Пошли. Ты ведь говорить хотел, а я – есть.

- Для того и живём, - вздохнул он с облегчением.

Кришнаитская кухня была не особенно разнообразна, но сытна и обильна. Посидеть на такой диете месячишко, и будет харе рама в дверной проём не помещаться.

- Ну, накормил, напоил добра молодца – спасибо. В баньке парить не прошу – тут мы от сказочных традиций отступим. Говори, чего хотел.

- У тебя время есть? – задал он глупый вопрос. Но – хозяин всё-таки. Опять же, накормил как на убой… Только я сегодня злой и не вежливый.

- Нет у меня времени, - ответил я.

- И у меня нет, - сказал он. Слишком серьёзно сказал. – И вообще его нет. И никакой часовой мастер не поможет.

Ох, к психиатру бы, - подумал я. И меня, и Олега…

- Понимаешь, - пытался он объяснить то, что я и не пытался понять, - я что-то вижу, что-то слышу, что-то читаю…

- Это приятно, что хоть кто-то что-то да читает. И что же ты читаешь?

- Да что угодно! Это не только при чтении. Увижу какой-нибудь предмет, блестящий на солнце – и понимаю, что сейчас что-то вспыхнет, причём, понимаю, что именно, где и от чего. Слышу от кого-нибудь фразу, в которой встречается слово, которое не только слово из этой конкретной фразы, а Слово вообще. Из Космоса, что ли? Вот я спросил у тебя, есть ли у тебя время, а ты сказал, что нет, имея в виду, что занят. Но сама эта фраза – "времени нет" – она не твоя, она…

- Из космоса? – догадался я.

- Можно и так сказать, не в том дело. Но фраза эта говорит не только о том, что ты занят…

- Но и о том, что кто-то хочет занять у меня денег? Или дать мне взаймы? - Я тоже люблю эти игры в слова, поэтому решил поддержать Олега в его невинной шалости. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы по голове тебя бить не начало. А тут всего можно было ожидать.

Олег в ответ на мое остроумное замечание согласно кивнул сначала, потом отрицательно замотал головой, а после и вовсе уставился на меня, не совершая никаких телодвижений. Сидит, молчит, смотрит. Глазами ест. В конце-концов, он заговорил.

- Кстати, ты прав, это она тоже может означать, но не сейчас. Сейчас эти слова значат именно то, что значат. А именно: времени нет!

Как он это сказал! Это надо было слышать, видеть, и при этом присутствовать. Я решил ответить тем же.

- Если ты такой умный, то где же твоё время? – задал я для начала сакраментальный вопрос. – Время – товар – время штрих. Что там у нас ещё на эту тему?

- Да плевать мне на эту тему! – заволновался он. – Ты что, не понимаешь, что происходит?

- Да и пусть себе происходит. Мне от этого не жарко и не холодно, если честно. Или, как ты правильно сказал, плевать мне на эту тему.

- Если совсем честно, то не жарко и не холодно только мертвецам. Тем, для кого время остановилось. А для нас оно просто кончилось. Нет его, времени. Мертвецы есть – в том времени, что остановилось для них, а нас нет, потому что для нас время не остановилось, для нас его просто не стало. Нет времени, понимаешь?

- А куда же оно подевалось? – спросил я с выражением насколько возможно более дикой озабоченности на лице.

- Остановилось, не дойдя до нас.

- Ну и пусть его – без него проживём. Слушай, Олег, кончай мне лапшу на уши вешать и мозги пудрить. Чего ты от меня хотел? Услышать, что у меня времени нет? Услышал? Могу повторить – нет времени у меня.

- Как раз этого я и не хотел бы услышать. Но слышу постоянно, и не только от тебя.

- А ты прислушивайся, прислушивайся. Это ведь – голос из космоса! Слышал историю про великого буддистского монаха, который в течение нескольких лет во время дневной и вечерней молитвы говорил с богом? А потом оказалось, что он просто напивался вдрызг и "белочку" ловил во время молебнов. А ведь все были уверены, что он с космосом общается, слушали с трепетным вниманием, почитали, как пророка. А потом в его келье такие запасы стеклотары обнаружили – ужас! Ты свои бутылочки где складываешь, в ванной? Или сразу сдаёшь?

- Дурак ты, хоть и следователь, - сообщил мне Олег. – Ни черта-то ты не понял, и меня не услышал. А когда придёт бог, поздно будет что-либо понимать.

- Значит, всё-таки в ванной? – с ехидным сочувствием спросил я, и подошёл к дверям санузла, желая воочию убедиться в наличии там штабеля пустых поллитр.

Дверь, однако, отворилась сама, без всякого моего участия. Я аж отпрыгнул от неожиданности и от двери, желавшей моей крови и слёз. Ничего у неё не вышло. А из ванной, тем временем, бодро напевая строчку из "Аквариума" про "Харе Кришна ходит строем по Арбату и Тверской" с выражением глубочайшей древнерусской тоски на том, что обычно называют лицом, вышел вылитый кришнаит. Вылитый, вымытый и вытертый – а каким ещё выходить человеку из ванной, будь он кришнаит, будь он католик? Единственное, я представлял себе почитателей Кришны существами худыми и хрупкими, этот же худым не был, и был этим весьма доволен. Вот уж правда – Харе. И Кришна, и Рама и Двуликий Янус в одном лице, во всяком случае, по размеру этой своей Харе.

- Ты кто? – спросил я на всякий случай.

- Сам ты кто, - благодушно ответил вылитый из ванны кришнаит.

- А откуда? – заговорило во мне любопытство, которое тут же было удовлетворено.

- Из нирванной, - ответили мне с ещё большим благодушием, выразившемся в улыбке Будды, разделившей лицо ответствующего одним широким росчерком на две одинаково довольные половины. – Харчи мои понравились?

- Спасибо.

- Приятного аппетита.

- А я думал, тебя нет, - вмешался в нашу беседу хозяин квартиры.

- Я тоже так думал, что меня нет. А потом чувствую – пора есть. Смотрю, а и я сам уже есть. Ну, вот и вышел. Всё слопали, прожоры?

- А тебе ли не по фиг? – спросил я, вспомнив старую шутку из КВН, про то, как кришнаит обратился к случайному прохожему: "Купите брошюрку во имя Кришны". Прохожий ему: "Но я же не верю в Кришну". А кришнаит: "Кришне пофиг, вы главное брошюрку купите". Однако, этот конкретный кришнаит, похоже, тоже был знаком с этой шуточкой. Цивилизованный человек, однако! Он даже видел телевизор, и, мало того, телевизор этот работал!

- Я не пофигист, - резонно ответил он мне, - я кришнаит. При некотором внешнем сходстве этих двух понятий, имеются, однако же, существенные различия.

- А что тебя раньше слышно-то не было, уважаемый товарищ кришнаит из нирванной, который не пофигист в силу существенных отличий, имеющихся при некотором внешнем сходстве этих двух понятий?

- Слона-то я и не услышал! – радостно захохотал приверженец культа. – А Олега ты зря не слушаешь, он верно говорит. Я сюда, в Гуково-то, специально приехал.

- Это ещё для чего? – спросил я, представляя, как в город стекаются представители различных сект и конфессий. Потом крестные ходы на улицах, по их следам – крестовые походы, сопряжённые с газаватом в особо извращённой форме… Ужас, одним словом. – У нас уже есть свидетели Иеговы. И православные тоже, - сообщил я.

- Ну, а теперь ещё и я буду. Звезда ведь вашему городу… Светит, в смысле.

- А ты здесь при чём?

- А я, типа того, что волхв. Мудрец, типа, - заявил кришнаит намеренно гнусавым голосом, изобразив пальцами испорченный веер.

- Что ж за звезда такая?

- Не на твоих погонах, - благодушно сообщил мне этот, типа того, что волхв. – Эту звезду отсюда не видно.

- Моих погон тоже отсюда не видно, между прочим, они у меня дома остались. А твою звезду-то почему?

- А у вас небо неправильное. Слишком близкое. В двух шагах буквально – только руку протяни.

- Ага, или ногу. Одна здесь, другая там, где все со временем будем, - пробовал я ещё шутить, но в конце концов не выдержал. – Вы оба! У вас тут что? Дурдом?

- Ни одной дуры здесь нет. Если, конечно, на твой счёт я не заблуждался, - заметил Олег.

- Кстати, червонец не одолжишь? – неожиданно спросил кришнаит. – Или два?

- Кстати - это ты про мой счёт, на который не заблуждался Олег? – догадался я, немного привыкнув к распространенным здесь играм словами.

- Да откуда у тебя счёт? – ухмыльнулся вредный кришнаит. – Два червонца бы было – уже за счастье.

- Одолжи ему, я потом отдам. А то у меня самого сейчас нет, - встрял Олег.

- Репутацию поддерживаешь? – спросил я, вспомнив про недавние намёки Олега на то, что деньги мне сегодня придётся дать в долг, только чуть позже. Но почему-то уже внутренне согласился одолжить. Располагал к себе противный кришнаит чем-то. – Но отдавать будешь мне ты, - грозно сообщил я Олегу.

Почему-то в том, что он отдаст, я не сомневался. Когда ничего не предсказывал, он вполне вызывал доверие, особенно если на пару с кришнаитом.

И тут я вспомнил, что рабочий день ещё не закончился, а только-только перевалил через середину.

- С вами хорошо, конечно, граждане попрошайки, - сказал я, вынимая два червонца, - но и работа – не волк, стоит иногда и ею заняться. За обед – спасибо.

- Спасибо за обед? А двадцатник за что? – поинтересовался благодушный приверженец культа Кришны.

- За милую душу, - ответил я.

Всё бы хорошо, но снова влез в разговор хозяин дома:

- Ты подумай над моими словами! Вспомни, что происходило с твоим Петром Семёновичем. Так ведь не бывает! Разве не так?

- Разве, - согласился я немного неожиданно даже для самого себя. – Может, ещё поговорим. Ты меня-таки заинтересовал.

- А я? – улыбнулся кришнаит.

- Я не в том смысле.

- Так и я не в своём уме. То есть, не в том смысле. Я про звезду говорю.

- Не болтай ерундой, - сказал я и направился к двери.

Хохот кришнаита я услышал, уже выйдя в подъезд. Смешно ему. Звезда ему светит. Харе Рама, блин!

А по дороге в отдел я всё-таки думал о словах Олега. О том, что времени нет, о тех, для кого оно остановилось, и тех, для кого кончилось. А ещё о том, которого я сам назвал Петром Семёновичем. Чем-то он сейчас занимается?

Да ещё и сон этот дурацкий на булгаковские темы. У бродяги, с которым было так легко молчать и быть друзьями, было очень знакомое лицо. Очень знакомое. И никакой это не Пётр, и уж тем более не Семёнович.

Хорошо, что после обеда мне было чем заняться. Пришли два свидетеля – допросил. За обвинительное потом сел – кто-нибудь сядет, когда я его закончу, а прокурор утвердит. А потом и домой – чуть раньше обычного, но почему бы и нет? Работа, конечно, не волк, но ведь и я не вол.

А по дороге домой я, как дурак, небо рассматривал. Звезду искал. Тоже, типа того, что волхв. Что-то среднее между волком и волом. Волхв. Типа того.

Звезда-то здесь при чём? У нас же не младенец родился, а вполне зрелый мужик забрёл. Если он и ребёнок, то только в смысле умственного развития – простой такой… Где-то он сейчас?..

А потом я увидел знакомое лицо. В темноте это было довольно жутко. Нет, это не был чудотворец, это была та самая ведьма из моего детского воспоминания.

Удивляюсь, как я не закричал. Наверно, от удивления и онемел. От него же и окаменел, и на месте замер, и с места двинуться не мог – от него же, от удивления. Или это было не удивление, а страх? Страх.

Но я так и не смог закричать.

А старуха подошла совсем близко…

Всё та же глава 21, но это уже полная клиника, поэтому необходимо, на мой взгляд, эту её часть выделить в отдельное производство

Старуха заговорила. Медленно, монотонно, тоскливо, на каком-то одной ей понятном языке, время от времени облизывая своим, одной ей понятным языком, напоминающим раздвоенный змеиный, сухие губы, двигающиеся и в такт, и не в такт с жутковатым говором. Сухие губы, похожие на куски дерева, эдакие безжизненные наросты на старой деревянной же маске, иссечённой глубокими, даже, кажется, сквозными трещинами морщин, через которые было видно… И взгляд оторвать от этих щелей-морщин нельзя, потому что, оторвёшь, и тут же наткнёшься на ямы глазниц, тёмные и глубокие, на дне которых – светлые и ясные, как спокойное море или чистое небо, глаза. И сквозь эти глаза на дне тоже видно…

На дне… Кто придумал это странное сочетание. Не на дне – на ночи, в полной темноте глазниц-провалов прячутся светлые глаза, похожие на чистое небо, такие же голубые и бездонные.

Нет, не бездонные – бездённые. Потому что не на дне, а на ночи; потому что вокруг светлых осколков глаз – тёмные колодцы глазниц. Ухнешь вниз – ищи тебя потом там, как вчерашний день… На дне…

И день в глубине колодцев проходит, синее небо неожиданно зеленеет, а после желтеет, а вот уже и красным подёрнулось… Цвет заката, крови, пурпур плаща на плечах древнего владыки, колышущееся пламя, заполняющее собою мир, сжигающее его дотла. Всё красное.

А потом – сквозь эту красноту – два вертикальных змеиных зрачка. И уже стекленеют в мою сторону прозрачные, немигающие веки жуткой гадины. И раздвоенный язык, похожий на язык пламени, но обжигающе холодный, исследует моё лицо… И приподнимаются сухие, чешуйчатые губы, открывая сверкающую белизну клыков, с которых стекает капля смертельного яда…

- Бред! – говорю я себе и всему, что происходит. – Бред! Мне кажется! Не может быть…

Говорю, и сам себе не верю. И верю – может быть.

Хочется бежать, но – как во сне – не двинуться, не шелохнуться. Но почему-то именно это сходство со сном заставляет паниковать ещё сильнее, убеждая, что это вовсе не сон…

Или?

Напротив меня вновь стоит всё та же ведьма, и мои губы растягиваются в улыбке, с которой я ничего не могу поделать – не стереть мне с лица то, что не я нарисовал. Вот она – художница, стоит, смотрит, говорит что-то… Я улыбаюсь против воли, чувствую, что сейчас смеяться начну, как тогда в детстве. И смеюсь. Хочу плакать, кричать, звать на помощь, визжать от ужаса, но – смеюсь.

И старуха довольно улыбается, будто узнав меня – того мальчишку, что когда-то случайно забрёл в её хижину. Узнавая меня, узнавая что-то обо мне – то, чего сам я о себе не знаю.

И губы её всё шевелятся, продолжая своё монотонное бормотание на непонятном даже ей самой языке.

Старуха протягивает руку к моему животу и вытягивает пуповину, нить которой, когда-то завязанная в узел, теперь расплетается, становится тонкой и длинной, распадается на десятки, сотни, тысячи нитей, которые тянутся во все стороны… Или в одну – это, смотря, с какой стороны смотреть. Потому что все они тянутся ко мне, как меридианы к полюсу. Эдакий пуп земли! И мне становится смешно от этой мысли, так что нарисованная чужой рукой улыбка оказывается очень даже к месту. Только не ко времени она, эта улыбка. Не вовремя, вместо. Вместо времени. Что вместо него?

А нити уже сливаются, сплетаются меж собой в громадную сеть. Меридианы, тянущиеся от полюса… Значит есть где ещё один полюс? Ещё один?

А меридианы становятся паутинами, а я – как запутавшаяся в центре муха. И нити колеблются – что это значит? Что и другие мухи бьются в этой паутине, или это уже бежит, перебирая лапками, жадный паук в поисках запутавшейся жертвы? Жертвы.

Я пытаюсь вырваться, но паутинки становятся нитями, верёвками, цепями…

А потом всё пропадает. Остаётся (или появляется?) только один голос, повторяющий одно и то же, одно и то же, одно…

- Убили человека. Совсем убили. Убили человека. Совсем убили… - а после короткой паузы и вовсе одно лишь слово, - Убили, убили, убили, убили, убили…

И так – много раз. Бесконечное число раз. Раз за разом, за разом раз.

- Убилиубилиубилиубилиубили…

- …лиубилиубилиубили…

- …любилюбилюбилюби…

- …люби, люби, люби…

Одно и то же, одно и то же.

- Люби человека. Совсем люби. Со всем, что в нём есть и со всем, что в тебе. Люби…

И голос пропал. И старуха.

И я пропал. Совсем пропал. Чувствую – пропал. И психиатр уже не поможет…

Я понял, что стою на коленях. Мимо прошли две девчонки, глянули испуганно, ускорили шаги. Какая-то женщина остановилась, глянула мне в лицо, увидела там что-то, что её испугало.

- Вам плохо? – все же спросила она.

- А вам? – спросил я.

Она ушла. Что-то я не то сказал.

И я тоже ушёл. Домой. Там был ужин и сон без снов. Видно, все сны я просмотрел в течение дня, и Морфей смилостивился. Или этим Гипнос занимается? Всё равно, спасибо.

Как здорово спать без снов. Как плохо не спать и видеть сны. Именно поэтому просыпаться не хотелось. Но – надо.

Глава 22. Или какая она там…

Изобразив утром подобие зарядки и оставив себя в наказание за проявленную лень без завтрака, отправился на работу. Всю дорогу тряс головой с периодичностью секунд в тридцать. От дома до отдела – двадцать минут, и вот всё это расстояние (или всё же время?) я периодически бодро взмахивал головой, отгоняя назойливых мух-видений-воспоминаний.

Тщетно. Вновь и вновь, как наяву, появлялось перед глазами лицо жуткой ведьмы… Хотя, почему жуткой-то? Не убила же, не съела. Кажется… Только набормотала какой-то ерунды-чепухи-не-разбери-поймёшь-чего. Не болтали б вы ерундой, бабушка!

- Не болтал бы ты головой, внучек! – заметила какая-то сердобольная старушка. Эта её сердобольность заставила моё сердце подскочить, да и меня вместе с ним. Старушка глянула на меня с удивлением, сама покачала головой и пошла своей дорогой. А я – своей. Потому что это оказалась не та старушка. Вот и пошёл я своей дорогой…

Своя дорога. Уж три года почти, как я почти каждый день выхожу утром из дому, иду по улице Карла Маркса до улицы Мира, по улице Мира – до улицы Льва Толстого, а по Толстому – до отдела. Почти три года. Почти каждый день. Утром, вечером и в обед – туда и сюда. Ужас. С ума сойти. Изредка срезаю для разнообразия, например, выхожу на улицу имени Надежды Константиновны Крупской, без всякой надежды шагаю до Мира, а там – до Толстого, а там до отдела рукой подать. И так – почти три года. И так – почти каждый день. И так… Вот так-то! С ума можно сойти! И, наверное, сошёл уже. Не сходя с этого дурацкого маршрута. И городок-то у нас – малюсенький! Тут улиц тех – раз-два, и обчёлся. Районов и нет – так, посёлки. Посёлок шахты "Гуковская", посёлок шахты "Антрацит", посёлок шахты "Алмазная"… Ну, антрацит ещё понятно, это уголь такой, а алмазы у нас здесь с какого боку валялись, на какой бок перекатывались? Наверное, кто-то из основателей славного города шахтёров походил несколько лет по одним и тем же улицам, да и съехал. С катушек слетел, решил посёлок Алмазным назвать. Там алмазов – один помёт куриный да навоз коровий. Разве что люди, где каждый второй – глаз-алмаз. В смысле, сразу подмечают, где что плохо лежит, на лету схватывают. Алмазный! Скажут же!

Есть посёлки городского типа, а у нас наоборот – город поселкового типа. Те – ПГТ, а мы – ГПТ. Или, если по две первые буквы брать – ГоПоТи. Господи! До чего ж тоскливо здесь иногда бывает! Хоть волком вой, хоть в лес беги.

Так что я даже рад, что мне иногда ведьмы встречаются, чудотворцы безымянные и просто чудаки, вроде Олега с его кришнаитом. Хоть какое-то разнообразие, не позволяющее сойти с ума. Или наоборот? Сошёл уже давно, вот теперь и мерещатся всякие ведьмы, Олеги, чудотворцы? Так ведь у Олега я даже дома был, по чудотворцу дело прекращал… Только вот ведьма… Может, к психиатру сходить на досуге? Доктор, прополощите мне мозги. Или хотя бы накапайте на них, чтобы я в себя пришёл, или лучше – из себя чтобы вышел. Я когда злой, ужасно умный бываю.

А сейчас я не злой. Сейчас я невыспавшийся и усталый. Иду, головой трясу, от встречных старушек во все стороны кидаюсь. Как говорится, одна нога там, другая своя…

Ну, вот и родной отдел. Поработаем…

Уже входил в кабинет, когда в голове снова зазвучал жутковатый голос ведьмы.

- Убили человека. Совсем убили. Убили. Люби человека. Со всем люби. Со всем, что в нём есть…

Да как же его любить, ведьма ты проклятая, если его убили совсем? Совсем что ли спятила?

- Совсем. Со всем люби человека. Убили его – а ты и с этим его люби. С тем, кто убил…

Потом мне стало плохо, а потом перестало быть плохо. Потом я ничего не помню. Потом – жуткий запах нашатыря в нос. Потом…

- Что с тобой? Перепил что ли?

- Сам ты перепел! Птица певчая! Дятел плюшевый! – огрызнулся я, но никто не услышал, потому что голос мне отказал.

- Да вроде трезвый, - сказал неуверенно кто-то весь в белом, от которого шёл свежий запах водки. Врач, значит. "Скорую", значит, вызвали. Я не стал пытаться что-нибудь сказать – встать попытался. Получилось. Бурных аплодисментов я не дождался, но просто ментов, без всяких "аплодис", вокруг было предостаточно. Некоторые довольно бурные. Один из них – мой сосед по кабинету.

- Начальник сказал домой тебя отправить, если у тебя срочных дел нет. Отправить?

Я согласно кивнул. Очень мне понравилось, как он вопрос поставил – не "есть у тебя срочные дела?", а именно "отправить?". Соображает. Да и сама идея быть отвезённым домой меня восхищала. Ехать туда – пять минут против двадцати пешком.

- Так что? Хорошо погулял? – снова поинтересовался напарник, высаживая меня у подъезда.

- Тебе бы так, - пожелал я.

- А я и так! – радостно сообщил он, дыхнув на меня свежей струей сорокаградусной крепости. И когда успел-то? – Что пил-то?

Это он у меня спрашивает. Впрочем, правильно, что сам пил, он-то и без меня знает. А вот что я – это ему интересно. Ещё бы – до таких последствий!

- Не знаю я.

- То-то и оно! На этикетки смотреть надо. Особенно когда с непривычки. Обратился бы к специалистам – уж я бы посоветовал, что стоит пить.

- Сколько стоит? – спросил я.

- Что стоит? – не понял он.

- Да нет, ничего, - сказал я и пошёл к себе на пятый этаж. Примерно на третьем меня разобрал смех от воспоминания, каким было его лицо, когда я спросил про "сколько стоит". Примерно на восьмом этаже до меня дошло, что что-то не так. Примерно на четырнадцатом я вспомнил, что дом, в котором я живу – пятиэтажный. Этажом выше до меня дошло, что все дома в городе, в котором я живу, не выше пяти этажей. На двадцатом я снова засмеялся и смеялся без перерыва довольно долго. Потом меня скрутило, я катался по полу, бил руками и ногами по всему, что под них попадалось – в основном это был всё тот же пол, иногда стены. И смеялся, смеялся, смеялся – как в детстве в гостях у ведьмы, так что остановиться не мог. Потом кто-то выключил свет…

Потом кто-то его включил. Но это был уже не тот свет. Точнее, не этот. Это был тот ещё свет. Уже?..

…"Если тебе всё ещё смешно, то иди вниз", - гласила табличка на стене у меня перед глазами.

- Какой это этаж? – спросил я неправильную табличку. – Если выше пятого, то у меня, значит, съехала крыша.

Табличка естественно не ответила, но рядом с ней обнаружилась другая, поменьше, сильно заляпанная в результате недавней побелки. И с неё, чёрным из-под белого на меня смотрело: "24-й этаж".

- А лифта у вас тут случайно нет? – снова спросил я вслух, оглядываясь с нелепым предчувствием, что вот-вот увижу заляпанную краской дверь лифта. Нелепые предчувствия меня не обманули – они просто не подтвердились. Лифта не было. Была только эта дурацкая табличка, сообщавшая в том смысле, что если тебе смешно – проваливай. Вроде как оставь надежду всяк входящий. Настолько похоже, что даже не смешно.

- Двадцать четвёртый, говорите? – произнёс я и постучал в ближайшую дверь.

- Кто там? – настороженно спросили из-за двери.

- А там кто? – спросил я за дверь. Тоже, кстати, из-за двери.

- А кто вам нужен?

- А кто есть?

- А вам-то что?

- Мне-то? – задумался я. – Да ничего.

- Ничего этажом выше.

- Спасибо.

- За что?

- За дверь вашу закрытую! – заорал я. – Влезает моё спасибо? Помещается? Дверь откройте!

- Ничего этажом выше, - сурово напомнили мне из-за по-прежнему запертой двери. – А спасибо своё заберите. Не надо оно нам.

Я сплюнул на коврик под вредной дверью и поднялся на следующий этаж. Не на двадцать пятый, а именно на следующий, потому что с заляпанной побелкой таблички мне весело ухмыльнулось: "84-й этаж".

- Ничего себе! – сказал я и оглянулся. Я был прав. Как и голос за вредной дверью этажом ниже. Здесь, этажом выше того этажа, что был этажом ниже, действительно было ничего. Или, в соответствии с нелепостью моего родного, великого и могучего, на котором ещё разговаривал Ленин, здесь ничего не было. Забавный такой, этот мой родной язык: "Что там у вас есть? – Ничего. – Совсем ничего нет? – Нет". Вот и пойми, что там к чему, а чего там нет. Но это – там. А здесь ничего всё-таки было. Буквально – НИЧЕГО. И в цифровом выражении – тоже. Окон – ноль. Дверей – ноль. А что ещё? Ничего. Одно оно здесь и было, или сколько их там обычно бывает, этих ничего. Или сколько их обычно бывает здесь.

- И ничего тебе за это не будет, - подбодрил я себя вслух. Правда, тут было всё равно, куда говорить – хоть в слух, хоть в нюх, хоть в зрение стопроцентное, потому что услышать меня было некому. Не было здесь никого. Или, если точнее, то здесь был никто. И вот этот-то самый никто меня и пугал больше всего. Этот самый никто. Самый-самый. Как в сказке у Киплинга. Или в мультфильме. Там тоже был самый-самый. Правда, у Киплинга и в мультфильме он не был некем, он был кем-то. А здесь был только никто. Ну и я ещё был. Или есть? Это, смотря по тому, какой это свет – этот или тот ещё.

Я осмотрелся в поисках источника света. Однако, как я уже слышал от голоса из-за двери этажом ниже, да и сам уже понял, здесь было ничего. То есть, ничего здесь не было – ни дверей, ни окон, ни источника света, как то: лампы, люстры, свечки, факела, костра, пожара, наконец. Ничего здесь не было.

- И ничего ему за это не было, - сказал я внюх, потому что здесь было всё равно, куда говорить, как я уже говорил сам себе. После этого, нацарапав на стене ключом "здесь был я, а там все будем", я отправился на следующий этаж.

Следующий этаж оказался…

Неважно, каким он оказался, важно, что он вообще оказался, этот следующий этаж, да ещё то, что он не оказался последним. Почему-то перспектива встретиться с последним этажом меня пугала. За этим этажом, который оказался, оказалось есть ещё один, за ним – ещё, а за тем – тот, что должен был быть до того, что был за тем, который был двадцать четвёртым. Затем был ещё этаж, а затем я перестал обращать внимание на то, что было. Потому что то, чего не было, гораздо отчётливее бросалось в глаза, под ноги, попадалось под руку, да и просто срывалось с языка…

Здесь всюду было ничего. И был никто. Знаете, как это страшно – быть наедине с никем? Хотя, откуда вам знать, вы же не были там. Ну да ничего, все там будем. И ничего нам за это не будет.

- Кто здесь? – неожиданно спросили меня из-за одной из дверей. Странно, что она здесь была, и особенно странно, что она была одной из. Я уже привык, что здесь ничего не было.

- Где именно? – переспросил я.

- А вы откуда говорите?

- Отсюда.

- Ну и что там?

- Там – не знаю, а здесь я.

- Но я ведь тоже здесь!

- Нет, это я здесь, а вы – там, - злорадно сказал я и замер в ожидании ответа. Ответ не заставил себя ждать, он вообще решил не приходить, поэтому, так ничего и не дождавшись, я последовал дальше.

У следующей двери разговор был не менее интересным.

- Есть кто-нибудь?

- Никого нет.

- Но кто-то же должен был сказать, что никого нет!

- Вот у него и спрашивайте!

- У кого?

- Ни у кого!

И так далее. И тем более. И – чем чёрт не шутит? – я пнул очередную дверь чуть повыше замка.

Квартира была пуста. Никого в ней не было, но он мне был и не нужен.

Я подошёл к окну. Стекло снаружи было заляпано неаккуратными малярами – их неаккуратные останки медленно расплывались по стеклу с той стороны, наводя на мысли о творчестве Пикассо. Выглядело всё это не особенно эстетично, особенно вытекшие глаза и недопереваренные обеды, но делать им замечания было бы бессмысленно и бесполезно, поэтому я и не стал этого делать. Рассмотреть что-либо за окном было невозможно. Открыть окно, или хотя бы разбить стекло почему-то не удалось.

Может оно и к лучшему, - подумал я.

Может, ну его к дьяволу? - подумал я.

Всё может быть, - подумал я.

Я сел на подоконник и начал смеяться. Я смеялся очень долго – пока не понял, что имела в виду табличка на двадцать четвёртом этаже.

"Если тебе всё ещё смешно, то иди вниз".

Когда я перестал смеяться, то был уже внизу. На первом. Не сделав ни шага, просто засмеявшись. "Если тебе всё ещё смешно…"

Потом я поднялся на свой этаж, выше которого был только чердак и крытая шифером крыша. Выпив чаю, я пошёл обратно. Работа не волк, в лес она, к сожалению, не убежит. А жаль. Я бы сам вырастил для неё этот лес – пусть убегает. Но – не волк.

По дороге на работу мне было не смешно, но это было уже неважно. Подниматься выше пятого этажа я больше не хотел. Да и нет у нас в городе этажей выше пятого. Небо у нас здесь неправильное. Звезда нашему городу… Светит, в смысле.

Из подвала, где расположены изолятор и спецприемник, раздавались какие-то крики, но быстро прекратились. Я, не интересуясь ничем, прошёл в свой кабинет. И занялся тем, что в личном плане называется "техническая работа с документами" – достал из сейфа все уголовные дела, находящиеся в производстве и тупо на них посмотрел. Так и смотрел. Потом взял верхнее и заполнил все не до конца или не с начала заполненные бланки. Потом – следующее. Потом – следующее. А следующее – потом как-нибудь. А сейчас я просто посижу и тупо посмотрю в стену. Соседа по кабинету как обычно не было, люди, вызванные повестками, как обычно не пришли – и славно.

"Если тебе всё ещё смешно…".

Что-то требовало от меня спуститься вниз и узнать, что же там происходит. Я без труда подавил в себе это нелепое желание.

Но, как говорится, если Магомет не идёт к горе…

Горе Магомету. Горе мне, горе…

Глава 23. А какая ж ещё?

Под переглядывания неприметного и ведьмы чудотворец заснул. Устал он очень. Он? – спросил чудотворец сам у себя голосом сначала ведьмы, потом неприметного, а потом и вовсе хором. Ну, не она, это уж точно, - сам же себе и ответил он. Своим голосом. Значит, он. И нечего ведьме с неприметным было переглядываться. Он, не он? Тоже мне вопрос. Вроде быть или не быть…

Сон был серым и тоскливым. Просто серая и беспросветная тоска, которая на ощупь – тоска, на запах – тоска, на вид – тоска, на слух – тоска… Не зелёная – серая. Вот такой вот был сон, и другим становиться не хотел.

Лучше уж никакого сна, чем такой, - подумал чудотворец и проснулся. Явь – это ведь, в принципе, и есть никакой сон. Потому что какой же это сон – явь? Вот именно, никакой.

Этот-то никакой сон и видел теперь чудотворец. Почему-то вспомнились чьи-то слова о том, что Вселенная – это сон одного единственного человека, и когда он проснётся…

Что будет тогда, чудотворец не знал, и предпочитал, чтобы этот – никакой – его сон не кончался. Есть ведь поговорка насчёт того, что не будите спящую собаку. Пусть смотрит свои собачьи сны. И пусть этот человек смотрит свои человеческие сны. Все человеческие сны, и все – его. Все. Обо всём. Для всех. Один на всех сон – его сон.

Что происходит во сне, когда спящий уже проснулся?

Что делает отражение, когда ты отошёл уже от зеркала?

Что происходит на страницах нераскрытой ещё книги? А на страницах уже закрытой?

Глупые вопросы. Не ждите на них ответов. И не задавайте. Чем меньше знаешь, тем дольше живёшь. Чем больше, тем… Неподходящая тема для разговора. И для сна тоже неподходящая.

Что происходит наяву, когда человек спит? Тот самый человек, которому снится Вселенная.

Может, стоит проснуться? – подумал чудотворец.

Подумал - и не проснулся. Встал, отряхнул с себя подмёрзшую плёнку ночной росы. Или это был дождь? И холодно к тому же.

- Пусть будет тепло, - сказал чудотворец.

Солнце лениво глянуло из-за серого низкого неба, коснулась тонким лучиком холодного асфальта, отдёрнуло вздрогнувший луч и скрылось снова.

- Пусть будет тепло, - попросил чудотворец.

В месте, которого коснулось робким лучом солнце, что-то блеснуло и нарисовалось во всей своей непередаваемой красе. Стеклянная бутылка с прозрачной жидкостью и надпись на этикетке – "Столичная".

- Ну, на сто человек здесь вряд ли хватит, - сказал чудотворец. Но никто ведь и не напрашивался в компанию.

- Будет тепло, - сказал он, открывая бутылку. Оттуда, взмахнув комариными крылышками, выпорхнул зелёный червяк и секунду спустя скрылся из виду.

- Показалось, - успокоил себя чудотворец, но не успокоился. Вспомнил обиду в голосе Олега, который для друзей – Вещий. Что же его так обидело? Ведь тепло же! Чем не чудо? "Это и все твои чудеса?".

Зелёный червяк с комариными крылышками нагло уселся на плечо и стал что-то очень внимательно искать у себя в подмышках.

- Змий ты зелёный! – смахнул его с плеча чудотворец. Змий ничего на это не ответил и больше уже не появлялся.

Вместо этого прояснилась окружающая картина. Чудотворец сидел у стеллы на въезде во всё тот же городок Гуково, недалеко от того места, где его сбила с ног машина… Выбила она его из колеи эта машина. Из обычной, привычной, удобной колеи, круговой, сто раз пройденной…

Словно в дурной сон попал или в другой мир. И снова надо что-то делать, от чего давно отвык, о чём забыл давно, двигаясь по привычному кругу колеи, словно стрелка по циферблату. Какая только стрелка? Секундная? Минутная? Часовая? Вековая?

А что раньше делал-то? То делал, да это, да ещё что-то… Раньше, позже, лучше завтра, чем никогда, никогда не откладывай на завтра то, что можно вообще не делать… Бессмыслица это всё, бред кобылы сивой. Потому что времени нет.

А потом чудотворец из горла в горло перелил содержимое бутылки, рассчитанной на сто персон, если верить надписи на этикетке. Стало теплее. На иве, растущей возле стеллы, запрыгала белка. Зелёная. С комариными крылышками. Но главное, что стало теплее…

- Поднимайся, чудо!

Что-то пребольно ударило по рёбрам. Одежда на уютно лежащем на асфальте человеке была более, чем лёгкая, и не менее заношенная. Не по сезону. Ни от холода, ни от ударов резиновой дубинкой защищать не желала, уважения у собеседников не вызывала.

- Мне ещё раз повторить? – снова вопросил требовательный голос, за чем сразу же воспоследовала боль в рёбрах. – Пошли, чудо! Протокольчик на тебя оформим, на подвале отдохнёшь, согреешься.

- Может, не на, а в подвале? – поинтересовался вопрошаемый. Ответом был новый тычок под рёбра.

- Поговори мне ещё! Ну!

- О чём ещё поговорить? – с готовностью откликнулся не понимающий хорошего отношения. На этот раз вместо ответа его схватили за ворот ветхой джинсовой куртки, отчего швы последней натужно заскрипели, после чего обладателя куртки потянули в сторону центра посёлка шахты "Гуковская", который ещё называли Центром. Просто Центром, без всяких изысков. Просто и понятно, как "пуп земли", и почти также величественно. И также примерно глупо. Потому что спросите: что за пуп? И что вам ответят? Также и здесь: что за Центр? Да ничего! Просто Центр, и всё. И всё остальное - вокруг него. Пуп земли.

Сопровождающих было четверо, все одеты одинаково однообразно – в какого-то неестественно-серого цвета тулупы, брюки, шапки и чёрные высокие ботинки. Дополняли наряды металлические блямбы на шапках прямо над центром лба, а также металлические полоски на плечах у одного из этой четвёрки. Заунывное зрелище, как вьюга за окном, когда сидишь дома в одиночестве…

На протяжении всего пути высокие чёрные ботинки сопровождающих постоянно отрывали человека от высоких мыслей и придавали ему и его думам правильное направление посредством ясных и коротких аргументов в виде пинков по пятой точке. Действия чёрных ботинок несли какой-то скрытый смысл, которого человек понять не мог, а потому только слепо подчинялся.

- Ты куда, козёл? – и новый пинок возвращал человека на верный путь, на путь истинный, устланный благими… Ну, благими бывают не только намерения, но и мат.

- Ты чё, придурок, издеваешься? Куда ты пьёшь? Где отдел находится, не знаешь?

В конце концов, общими усилиями четвёрка сопровождающих довела его до отдела. От дел устав, все четверо дружно расположились на скамейке в коридоре, человека оставив стоять рядом с собой.

- Ну и чё вы расселись? – спросил одинаково серых сопровождающих такой же серый, но со звёздочками на плечах. – Пишите бумажки и вниз его опускайте! Я что ли буду за вас делать?

Четверо засуетились, достали откуда-то какие-то бумажки и дружно начали что-то писать. Занятие это было явно ими нелюбимо и требовало больших затрат сил физических и душевных. Про умственные и говорить не приходится. Откуда им тут взяться, умственным-то…

- Так! Ты! – указующий перст того, что с металлическими полосками на плечах, обличающе указал на доставленного по окончании коллективного труда этих серых представителей человечества. – Распишись здесь и тут! Да не здесь, а тут! У тебя что, повылазило?

- Ничего у меня не повылазило, - с заметным сожалением произнёс человек, искренне раскаиваясь в том, что у него не повылазило.

- Эй! Кончай! Идите уже на маршрут! Его и без тебя будет, кому отдубасить, - оторвал серый в звёздочках серого в полосочках от человека. – Иди уже! Подыши воздухом.

Четверо серых ушли.

- Чем это ты ему так насолил? – спросил у человека серый со звёздочками. – Вот и бровь в кровь, - серый сочувственно рассматривал лицо человека. – Понаберут, понимаешь, в милицию придурков малолетних, которые только и умеют, что руками махать, да водку пить. Хотя и пить-то они не умеют… - даже вздохнул серый. – Ещё не умеют… А, впрочем, нам такие и нужны. А? Что скажешь?

- А что сказать надо?

Серый со звёздочками отошёл на шаг и с интересом осмотрел человека, потом хмыкнул, удовлетворённый результатом осмотра.

- Знаешь, я б на его месте тоже тебе рожу бы начистил. Она у тебя к этому располагает. Ты правда такой простой или дурака включаешь? Судим раньше?

Человек болезненно поморщился, сжал ладони в кулаки и спрятал их под мышки.

- В чём дело? – спросил серый. Видя, что человек отвечать не собирается, повторил прежний вопрос. – Судим, спрашиваю, раньше?

Не судите, да не судимы будете… У человека перед глазами встали смуглые крючконосые лица с длинными вьющимися волосами. Потом встало ещё одно лицо, возвышающееся над бело-золото-пурпурным облачением…

"- Ты знаешь, что совершил преступления?

- Не знаю.

- Я говорю тебе об этом.

- Теперь знаю…".

Это ли был не суд? И снова заныли ладони, и в голову вонзились тонкие иголки тернового венца, а потом одна кольнула под рёбра – и всё…

- Да, судим, - ответил человек.

- Ну а в последнее время что натворил? Небось, пару хат выставил? Или по сараям специалист? А? Что молчишь? Ну, молчи, молчи, с тобой ещё другие поговорят. По-другому. Что, боишься? Знает кошка, чьё мясо съела! Ты знаешь, бомжара, что преступление совершил? И, наверное, не одно. Не знаешь ещё? Ну. скоро узнаешь! А какие именно – тебе другие объяснят, дружище.

- Какие другие? – спросил человек.

- Ты с ними скоро познакомишься. А пока вниз. На подвал.

- Вниз? А почему – НА подвал? – никак не мог понять человек.

- Потому что к концу первых суток ты там будешь по потолку бегать. А светит тебе никак не меньше пяти. Ну, да ты сам всё должен знать, раз уже судим. Сколько, кстати, раз? И за что?

- За других.

Серый в звёздочках сначала опешил, потом рассмеялся.

- Вот и теперь тебя то же ждёт.

"НА подвале" было сыро и холодно, соседи по камере все, как один, пахли какой-то странной смесью из перегара, мочи, пота, дешёвого табака, нестираного белья, многолетней пыли и такой же многолетней сырости.

- Курить есть? – спросил один из обладателей удивительного запаха.

- Разве это можно есть? – в ответ удивлённо спросил человек.

- Еврей что ли?

- Почему?

- Точно еврей, раз вопросом на вопрос отвечаешь!

- Это как?

- Как дурак! – рассердился собеседник. – Курить у тебя есть?

- Нет, а что?

- Не будь мы в ментовке, я б тебе, козлу, устроил бы обрезание! – зло прошипел говоривший и отвернулся.

Соседей всего было шестеро, и все лежали на деревянном настиле шириной в два метра, тянувшимся от стены до стены, и занимавшем полпола камеры. Вторая половина была бетонной и к лежанию на себе не располагала, поэтому новоприбывший двинулся к настилу, который был почти полностью устлан шестёркой старожилов.

- А вот сюда не подходи! – снова подал голос тот, что спрашивал про курить.

- Почему?

- У тебя изо рта плохо пахнет! – последовал ответ, после чего все шестеро лежащих заколыхались торфяным болотом, сотрясаемые общим смехом. От этого шевеления исходящий от шестёрки запах усилился, приобретя новые, непередаваемые оттенки. Новоприбывший невольно поморщился.

- И рожу не корчь, морда еврейская! Спать будешь стоя!

Человек посмотрел на потолок, вспомнив обещание серого в звёздочках, что к концу первых суток он будет по нему бегать. Может, на нём и устроиться? Потолок, в отличие от пола, был деревянным полностью.

Глава 24

Квартира Олега была переполнена гамом, шумом и прочими звуками, какие может издавать человеческое множество, составленное, как минимум, из пары десятков особей. В данном же случае жизнеобильность эта была следствием наличия только одной особи, которая, правда, по размерам вполне превосходила любые две другие вместе взятые. Ещё одна отдельно взятая особь значительно меньших размеров (сам Олег) наслаждалась наличием у себя в квартире этой жизнеобильности, изредка сочетая это с выражением ранней степени дебильности на своём отдельно взятом от всего остального лице. Всё остальное тщетно пыталось изобразить на отдельно взятом от себя лице выражение крайней радушности и восторга от происходящего. Иногда удавалось.

- Он что, правда, следователь? – в который уже раз спросил Саша-кришнаит у радушного хозяина квартиры. Не верил, и всё тут.

- Он про тебя, наверное, то же самое думает, - пробормотал Олег.

- Правда ли, что я следователь? Так не следователь я! Как говорится, нет следствия без особых причин.

- Язык у тебя без костей… Ну какой ты следователь? Он думает, правда ли, что ты - кришнаит?

- А что, так не видно? – спросил очевидный кришнаит и выразительно осмотрел свой наряд, наводивший на мысли о цыганской постановке в сочетании со сценкой из жизни средневековой знати. Пышность нарядов соперничала с пышностью телес, собою облекаемых, разнообразие же оттенков радовало глаз до такой степени, что в них начинало рябить, а через некоторое время и темнеть от восхищения.

- Да кто ж вас разберёт, - осторожно произнёс Олег, несколько абстрагируясь от наряда в общем, и выбрав для примера одну, самую "кришнаитскую" его часть, добавил: - Цветы, бывает, и спортсменам на шею вешают.

- Так не столько же! В смысле – им же не такие вешают!

И то, и другое было верно – не столько и явно не такие.

- А какая разница? – спросил Олег.

- Ну, не скажи! Это две большие разницы! Если не три.

- Ладно, проехали. Ты к чему это про звезду ляпнул? Просто так, для красного словца?

- Да откуда тут у вас словцы красного… А здорово я у него денег выпросил, а?

- Бэ! – с уважением передразнил своего друга Олег. – И как это ты умудряешься у совершенно незнакомых людей деньги выпрашивать?

- На всё воля господа моего Кришны, - провозгласил кришнаит и возвел очи горе. Очи упёрлись в абажур, никакой горы на пути не встретив.

- Сюда давай! – потребовал Олег и выхватил протянутые деньги. – Ну и как я ему объясню, почему он решил тут у нас деньги оставить? В волю господа твоего Кришны он, наверняка, не поверит. Он даже в очевидном сомневается, а тут!

- А тут взял и отдал! Как тут не поверить-то?

- У него мертвецы на глазах поднимаются, а ты говоришь, как тут не поверить?

- Да, это уже странно. Кстати, я ни одного не заметил.

- Кого?

- Мертвеца ни одного не заметил, говорю, у него на глазах. Но всё равно, странный он у тебя.

- Это ты его просто только у меня и видел. Я думаю, у себя он такой же странный. И у всех остальных.

- Ну, это ты загнул – у всех! У тебя! И не надо терять свой шанс! У тебя ж теперь свой человек в милиции сидит. Связи! – явный кришнаит многозначительно поднял один из своих указательных пальцев. Палец многозначительно упёрся во всё тот же абажур. – Связи! – ещё раз повторил владелец многозначительно поднятого пальца.

Олег смотрел на них – на палец и на его владельца – в некотором обалдении, с трудом пытаясь переварить услышанное.

- Как ты сказал? – на всякий случай переспросил он.

- Связи! – палец всё ещё оставался в том же приподнятом состоянии.

- Ага! Беспорядочные! Трепло ты лысое, Саша.

У кришнаита было имя в миру. И имя это было Саша. И оно было произнесено, поэтому стоит рассказать о его обладателе. Саша вообще-то не был кришнаитом в том смысле, в каком это обычно понимают. Он не входил в секту, не особенно стремился к общению с адептами и рядовыми членами её, и вообще считал их, во всём их множестве, извратителями учения, себя же – единственным истинным и искренним верующим. У него были на то свои причины, для других непонятные и неочевидные. Было время, когда он встречался с настоящими кришнаитами, которых в то время ещё считал настоящими – он вообще был по натуре очень общительный человек. Считая себя единственным, неповторимым и истинным, он впоследствии ограничил общение с "отступниками и крамольниками". Все идеи господа своего Кришны Саша предпочитал черпать из непосредственного общения с последним, а не в искажённом варианте из, хорошо ещё, если третьих, а не сотых или даже тысячных рук. Непосредственное общение происходило в любое время дня и ночи, впрочем, сам господь предпочитал время ночное, а попросту сон, когда сознание его верного послушника было наиболее подготовлено к собственно слушанию и восприятию. Иногда это случалось и средь бела дня и довольно сильно шокировало окружающих, особенно, если окружающими были заблудшие собратья по вере.

В результате довольно регулярных сеансов общения Саша усвоил для себя, что все много- и разнообразные боги, упоминающиеся на протяжении довольно уже обширной человеческой истории, а равно пророки, духи-покровители, духи-хранители, духи-прародители, праотцы и праматери, тотемные предки и все прочие проявления сверхъестественного и необычного – это проделки возлюбленного господа Кришны, либо и вовсе его воплощения, проявления и прочие аватары. Домовой? – аватара, призванная хранить порядок в доме. Магомет? – то же самое, только размеры дома несколько увеличиваются. Загадочное дао? Стоит ли спорить с тем, что оно – малая часть сущности возлюбленного господа нашего Кришны?

Правда, с Сашей пробовали спорить по данному поводу. Это обычно приводило к тому, что Саша благодушно повышал голос и начинал закатывать рукава своего странного облачения. Саша же с закатанными рукавами представлял собой страшную силу, причём, не только представлял, но и мог её продемонстрировать и даже, прости господи, применить. В своём постижении высших истин он прошёл через множество учений и школ, на первых порах не оставляя позади себя дымящихся развалин, а внимательно внимая и послушно слушая всё, изрекаемое многими мастерами, адептами, гуру, и прочими другими, как говорили древние – "и тэдэ, и тэпэ", что означает – "чем больше будешь знать, тем меньше останется времени на старость". Среди пройденных на этом пути школ и учений первой была общеобразовательная школа в этом самом городке Гуково, а также секция дзюдо, кружок самолётостроения и общество Свидетелей Иеговы, когда оно только появилось в городе. Потом было Белое Братство в Ростове, через которое Саша, благодаря начавшемуся уже к тому времени личному общению с Кришной, прошёл довольно легко и безболезненно; далее – медицинский факультет, который, благодаря довольно нетрадиционным взглядам на медицину (почерпнутым всё из того же непосредственного общения) он так и не закончил. Были в этом довольно длинном списке и сатанисты, правда, очень самодеятельные, дворово-подворотного уровня, воспитанные больше на фильмах ужасов и раздражающе тяжёлой музыке, которые пару раз в год, сопровождаемые звуками тяжёлого рока, собирались на кладбище и торжественно раскапывали какую-нибудь могилу, после чего пили различной степени крепости напитки и ели сырую собачатину. Когда же дело дошло до насильственного обесчещивания девственницы, Саша, получив очередной сеанс общения, закатал рукава и привёл товарищей по обществу в полную непригодность. Среди прочих приключений стоит упомянуть месяц в Москве в рядах скандально известной Аум Синрикё. Оттуда Саша выбрался с трудом и некоторыми потерями в рядах противников истинной, то есть Сашиной веры. Приняв во внимание то смягчающе обстоятельство, что взять с Саши нечего, бывшие товарищи по Аум Синрикё не стали тратить усилия, чтобы вернуть его в лоно своей конфессии, предпочтя этим мелочам террористические акты в токийском метро. Саша же решил не искушать судьбу своим лицом, и больше старался бывшим товарищам на глаза не попадаться. В общем и целом, биография была богата и разнообразна. Был курс визажистов (не окончил по причине нежелания "платить дикие бабки за всякий бред"), случайно участие в массовке "Сибирского цирюльника" Михалкова ("вон-вон, я – третий с краю!.. Всё!); роль в подпольном эротическом спектакле "Последний час на "Титанике" ("зато какой час! А репетиции!")… Всего и не перечесть. Сейчас же, в ожидании очередного сеанса общения, Саша устроил себе кратковременный отдых в родном городке, где, как известно, даже время останавливается отдохнуть.

С Олегом Саша познакомился довольно давно, благодаря мудрому совету своего божественного собеседника, с тех пор стали они поддерживать дружеские отношения и даже переписывались.

- А что ж ты мне раньше про звезду не говорил? – спросил Олег своего экзотического друга, но прежде чем тот успел ответить, сам же его и перебил. – Молчи! Как ты сказал? Свой человек в милиции сидит?

- Ага! – довольно улыбнулся Саша. – Вот так-то и возникает коррупция, с этого-то всё и начинается!

- Да не болтай ты языком! Человек в милиции! Ты что, не понимаешь? Не слышишь?

- Да что ты так волнуешься-то? Не звери же одни там в милиции. И люди тоже попадаются.

- Дурак ты, Саша! Он-то и попался! Тот самый человек!

Глава, та, что вслед за предыдущей. Та какая была? Так эта – следующая. Итак, внимание, правильный ответ - 25!

Денис находился в состоянии адского блаженства. Именно, адского – вряд ли в раю угощают подобной дрянью. А значит и блаженство – адское.

Денис находился в состоянии адского блаженства. Сказать что-либо более конкретное о своём нахождении он сейчас не мог – не в состоянии был.

Узнать место, в котором он находится, он сейчас тоже не был в состоянии, сколько ни вглядывался. Он сидел на огромной, кажущейся бесконечной, усыпанной щебнем площадке, утыканной в беспорядке различными турниками, брусьями, качелями, лесенками и прочими детскими штучками, среди которых встречались, при более пристальном разглядывании, горки, паровозики и просто скамейки… И где-то у самого горизонта, на краю, а то и за краем этой странной площадки – длинный, подъездов в двадцать, девятиэтажный дом…

И никакого тебе проф.-тех. училища, которому полагалось быть по левую руку, или общежития, которому полагалось находиться одесную, и даже школы, которая должна была быть прямо по курсу. Не было и детского сада, который должен был быть за школой, не было и детской поликлиники на первом этаже пятиэтажки, которая должна была быть через пустырь от детского сада… Вообще, никаких пятиэтажек, привычных с детства. Только это желтоватое длинное здание на горизонте, да бескрайняя детская площадка, усыпанная щебнем и утыканная железом.

- Во какой хороший! – произнёс чей-то противный голос. Чей именно был голос, Денис не увидел. – Тёпленький ещё! Поднимайся, урод!

Последнее явно было обращено к Денису, потому что за словами последовал тычок под ребра. Потом кто-то схватил Дениса за ворот и рывком поставил на ноги.

- О! - Радостно заявил всё тот же противный голос. – А я его уже видел. Он недавно у нас на изоляторе сидел. Теперь вот и на "бомжатнике" отдохнёшь, паря! Наркушник обдолбанный!

После этого заявления невидимые руки, настойчиво и твёрдо придавая Денису нужное направление, повели его через эту бесконечную детскую площадку, обводя вокруг многочисленных, если не сказать – бесчисленных, горок, лесенок и прочего металлического хлама. Руки, судя по всему, принадлежали двоим, им же, судя по тому же самому, принадлежали и голоса, переругивавшиеся всю дорогу. Судя по всему… По чему судить-то? Одни голоса да толчки.

Денис постепенно выходил из состояния адского блаженства. Постепенно состояние его становилось просто адским, всякое блаженство исключающим. Хотелось бежать, кричать, размахивать руками и ногами – как своими, так и чьими-то ещё, бить кого-нибудь хотелось, что он, кстати, и делал. Эти самые кто-нибудь тоже, кстати, его били, причём, у них это получалось более удачно. Руки и ноги, наносившие ему удары, менялись, менялись и голоса…

В конце концов, его столкнули в глубокую яму, вырытую в щебне этой дурацкой площадки. Бить перестали. Денис несколько раз пытался из ямы выбраться, но на пути постоянно вставали какие-то металлические конструкции, и обойти их или через них перелезть было совершенно невозможно.

- Да угомонись ты! – проворчал очередной голос. Обладателя голоса, как и предыдущих, видно не было, но этот, по крайней мере, не бил.

И Денис угомонился. Рядом мерно звучали незнакомые голоса, говорившие о чём-то своём, незначительном, и пахло смесью из целого букета запахов: немытых тел, мочи, перегара - свежего и не очень, дешёвого табака и даже дешёвого одеколона. Постепенно голоса полностью растворились в этом запахе, став такими же незначительными, как и предметы их бесцельных разговоров. Остался только один голос. Знакомый.

Этот голос Денис слышал с детства, но никогда не видел его обладателя, не увидел его и сейчас. Этот голос всё время чего-то требовал, но всё время что-то давал взамен. Когда-то, услышав его впервые, Денис решил было, что это говорит его вечно пьяный отчим, но оказалось, что это не так. Отчим вообще мало говорил, а если и снисходил до разговора в пасынком, то обычно это был язык жестов, и жест всё время был один – сжатый кулак. Точнее, их было два, и каждый норовил задеть за живое, чем и была обусловлена живость этих коротких бесед. Но кулаки отчима были не так страшны, как этот голос. И однажды голос приказал открыть все конфорки на плите и выйти из квартиры, закрыв за собой дверь на оба замка. Отчим был по обыкновению пьян и спал как убитый после очередной душещипательной и задевающей за живое беседы с пасынком. Голос потребовал, Денис выполнил, а отчим так и спал – как убитый. После этого Денис убедился окончательно, что голос принадлежит не приёмному отцу. А ещё он убедился в том, что сам принадлежит этому голосу. Когда он стал старше, его стали забавлять призывы различных кандидатов на разнообразных выборах отдать им свой голос. Этот голос Денис отдал бы им с радостью. Или наоборот – ни за что бы не отдал.

И теперь он услышал его снова.

- Здравствуй, Денис, - сказал голос.

- Здравствуй, - ответил Денис.

- Заткнись! – сказал кто-то ещё, невидимый в этой яме, вырытой в щебне бесконечной детской площадки. – Спать мешаешь!

- Можешь не говорить в слух, - сказал голос. – Я пойму.

- Ты ведь и сам говоришь так – не вслух? – спросил Денис.

- Да. Тебе страшно?

Денис прислушался к себе. Состояние всё ещё было адским, но вместе с голосом снова пришло и то блаженство, что было в первые минуты после начала "сеанса".

- Мне хорошо, - сказал он наконец. – И не страшно.

- Это хорошо, - сказал голос. – Это очень хорошо. Потому что я собираюсь тебя напугать. А как напугать того, кому и так страшно? Так что это хорошо, что тебе не страшно сейчас. Смотри на меня! – потребовал голос.

Денис даже не успел удивиться тому, что сразу понял, куда именно надо смотреть. На низкое небо, зависшее над самым краем глубокой ямы, вырытой в щебне не известно откуда взявшейся площадки для игр. На краю ямы стоял человек, и это было страшно, хотя Денис и не мог понять, почему. Почему этот человек на краю ямы, а он, Денис – за? За краем…

А потом сверху посыпался щебень, и яму начало засыпать. Денис кричал, долго, пока щебень не забил ему рот и не накрыл с головой…

Голоса зазвучали не сразу. Незнакомые.

- Вы что, не видели, в каком он состоянии? Куда его такого на подвал?

- Доктор сказал, что отойдёт...

- Доктор! Доктор-то отойдёт, а с этим что потом делать? В следующий раз мне таких сюда не тащи! Ещё не хватает, чтоб у меня на спецприемнике кто-нибудь от передозировки окочурился! Спросят – не вас, а меня спросят! – куда же вы смотрели? И что я отвечу? Ладно, отведите этого урода обратно в камеру, кажется, он очухался. Но чтоб больше у меня здесь таких не было! Пусть на улице подыхают – меньше наркоманов будет в городе.

- Ну, здесь-то они быстрее подохнут, чем на улице…

- А ну!.. Разговорчики!

Никакой площадки из щебня не было. Была ментовка и камера в подвале, с набитыми в неё "правонарушителями". Денис закрыл глаза и улёгся на бетонной, не покрытой досками настила, половине пола.

- Обколются, уроды малолетние, - сказал кто-то кому-то поучительным тоном. – Вот я бы ни за что за иглу не взялся. Если мне надо, я лучше самогоночки приму, проблююсь, с утреца похмелье отпраздную – и нормально. А чтоб вот так? Спасибо!

- Ага, это ты верно сказал, - согласился кто-то с кем-то.

- Заткнитесь, уроды, - процедил, не открывая глаз, Денис, - а то сейчас выпросите по всей харе…

- Молчал бы уже, молокосос, - сказал ему кто-то.

Денис, всё так же не открывая глаз, объяснил собеседнику, что, как и у кого тот сосёт, после чего посоветовал закрыть пасть, из которой воняет тем, что в неё засовывают…

- Вам плохо, молодой человек? – спросил ещё один голос по окончании этой гневной тирады. Ох, уж эти голоса! Целый день!

- Нет, мне хорошо, - сказал Денис, и неожиданно для себя добавил, - и не страшно.

- Это хорошо, - сказал всё тот же незнакомый новый голос, после чего холодная ладонь коснулась лба Дениса. И это действительно было хорошо.

- Спасибо, - удивляясь сам себе, произнёс Денис.

- Обязательно спасёт, - ответил голос. – Всех. И даже тебя, Дикий Дэн.

Услышав своё прозвище, Денис открыл глаза. Перед ним стоял и улыбался тот самый придурок с блаженным выражением на лице, которого Денис уже пару раз бил. (Бог, он ведь троицу любит, - пришло в голову). Тот самый, за которого заступался этот урод Олег. Тот самый, который что-то нёс о том, что Денис забрал у него какие-то часы…

Но это было не важно. Важно было другое, о чём надо было попросить. И Денис попросил.

- Выпусти меня, - сказал он не своим голосом. Или своим? Тем самым, который просили у него с трибун на экранах кандидаты, и который он бы с радостью отдал, или не отдал бы ни за что… - Выпусти меня!

Потом он кричал. Потом кричала вся камера, потом присоединились люди из соседних, потом послышались голоса из изолятора…

Когда минут через пять дверь открылась, и вошли трое автоматчиков и дежурный по отделу, Денис молчал, и все остальные тоже.

- Этот тот самый, с которого в прошлый раз начался концерт в изоляторе? – строго спросил дежурный.

- Надо по спискам проверить, но кажется тот…

- Выкиньте его отсюда! Одного раза мало?

- Но теперь-то он вроде успокоился…

- Я сказал на х… его отсюда! На моих дежурствах таких концертов не допущу!

- Так его ж уже оформили… - попытался сказать дежурный по спецприемнику.

- Я сказал – на х…, - подтвердил своё распоряжение дежурный по отделу.

Возражать ему больше никто не стал. Дежурный по спецприемнику был даже рад, что всё так легко обошлось. А бумажки можно и переписать, и просто порвать. И никаких больше проблем с этим наркоманом припадочным. То ему "скорую", то ему снова вздумается концерт дать. Дежурный правильно сказал – на х... его отсюда.

Чудотворец сидел на бетонном полу и молча смотрел, как Дениса за шиворот выпроваживают из камеры.

Чудотворец молчал. А внутри у него орали голоса. Много голосов. Очень много. Слишком много.

- Выпусти меня!

- Выпусти меня! Выпусти!..

Но он молчал.

Глава… Надо же! Ещё одна!

- Это твоё? – спросил у меня постовой, вводя в кабинет Дикого Дениса. Эдакая фамильярность была простительна и понятна в силу нашего с ним (с постовым) знакомства, так что не подумайте обо мне плохо.

- Ты его зачем сюда приволок? Больше деть некуда? – вместо ответа на бессмысленный вопрос я задал два не менее бессмысленных.

После своего пришествия "домой" я был несколько утомлён, а потому агрессивен. Мне очень хотелось запустить в Дениса и в знакомого постового печатной машинкой, сопровождая это непечатными словами, запустив вслед стол, сейф, ещё что-нибудь… Я не стал этого делать только потому, что был несколько утомлён, и не был уверен в том, что попытка оторвать от пола привинченный к нему сейф или хотя бы непривинченный стол увенчается успехом. Поэтому, в несколько взвинченном состоянии, оставаясь несколько утомлённым (несколько – имеется в виду, как несколько, то есть очень много сразу, человек вместе взятых), я нашёл в себе силы не опускаться до применения грубой физической силы к ближнему своему, а поднялся до возвышенного дара слова, отличающего человека от прочих тварей…

- Так какого хрена ты его сюда приволок?

- Ну, туда, куда его дежурный сказал его отправить, я не стал. Не из таких я, - добавил он с гордостью.

- А куда сказал отправить его дежурный? – спросил я, заранее догадываясь, каков будет ответ.

Постовой ответил – прямо и недвусмысленно.

- А я, значит, по-твоему, из таких? – спросил я, понимая, что применение грубой физической силы в данном случае, пожалуй, было бы более уместным, чем любое красноречие.

- Ну, я не знаю, вы тут сами с ним разбирайтесь.

Наверное, что-то в моём голосе показалось постовому подозрительным. Наверное, то, как я приподнял печатную машинку со стола. Скульптуру "Метатель диска" видели? Вот в таком же примерно ракурсе, только в одежде. Во всяком случае, постовой поспешил скрыться за дверью, оставив Дениса наедине со мной.

- Ну что, начальник? Ты из таких? – немедленно осведомился у меня Денис. Хороший он парень. Перефразируя пионеров Дикого Запада: хороший парень – мёртвый парень. Чего я ему и желал.

- Заткнись, урод, без тебя тошно. На этот раз тебя за что? Ещё что-то натворил?

- Да ни за что! Приволокли в подвал…

- И что ты там натворил? В подвале?

- А то ты не знаешь! Всё, как в прошлый раз!

Он, похоже, гордился собой.

- Ты, похоже, гордишься собой? – спросил я.

- Похоже, - согласился он.

- На этот раз обошлось без жертв?

Неожиданно он сел прямо на пол, там, где стоял.

- Ну, от тебя же, начальник, не дождёшься, что ты сесть пригласишь. Разве не так? – ответил он на незаданный вопрос, который, вероятно, застыл в моих глазах.

- Таких, как ты, не сажать, а расстреливать надо. На стул сядь.

- На жидкий? – спросил Денис, усаживаясь всё же на предложенный твёрдый стул.

- Не надо на жидкий – казённую мебель испачкаешь, сам же вылизывать будешь.

После этой дурацкой попытки пошутить с одной и с другой стороны, мы замолчали. Смешно не было. "Люби ближнего своего," – пронеслось в голове, сбивая с толку, смешивая и без того путанные мысли, ставя всё с ног на голову. Жаль, что его не убили, этого человека. Тогда б его и полюбить можно было бы. Посмертно. И некролог: "Хороший был человек. Хорошо, что был".

- Так что там с жертвами? Стал ли воздух чище в результате безвременной кончины парочки конченных преступников, как в прошлый раз? – вернулся я к прерванному разговору.

Вздохнул Денис. Что само по себе было дико. Но у него и фамилия соответствующая.

- Нет, на этот раз до этого не дошло, - вздохнул он ещё разок. – Хотя жертва там есть одна. Один. Очень ему эта кликуха подошла бы – Жертва.

Почему-то я сразу понял, кого он имеет в виду. Но в подвал интересоваться судьбой моего "Петра Семёновича" не побежал. Хватит чудес на сегодня. Хватит с меня.

- Ну? – спросил я у Дениса. – Ты отдышался? Проваливай!

- Куда?

- Куда тебя дежурный направил.

- Я не из таких, - ответил он с гордостью и демонстративно закинул ногу на ногу, показывая, что уходить не собирается. – Который час, начальник?

- Тебе уже пора.

Я чувствовал, что он собирается "держать", не понимал, что ему надо на этот раз, и знал, что сопротивляться просто не смогу. Правда, у него тоже не особенно получалось. Только теперь я заметил, что выглядит Денис труп трупом, если не хуже. Труп эдакого столетнего старика, надеявшегося, что вот он – покой, пролежавшего уже в блаженном забытьи пару месяцев под землёй, а тут – на тебе! Раскопали, оживили…

- А на часы всё же посмотри, - прервал мои размышления Денис. Всё-таки он меня держал. С трудом, еле-еле – но "держал".

Смотреть на часы было страшно. Вот он Дикий Ден, паранормальный ребёнок-выродок, "держит" тебя над самым циферблатом, а глянешь вниз – он тебя и отпустит, и полетишь, звезде подобный, в жернова кружков-шестерёночек, перемелют тебя мукой-мукою, стрелочками сверху по голове глупой настучат… Не хотелось мне этого. Но часы, как на зло, были под рукой… Под рукой они были! Тварь со стрелками! Были под рукой – теперь под ногой будут! И каблуком их, каблуком!

- Во тебя припекло, начальник, - донёсся голос Дениса. Как с того света. Но я уже чувствовал, что вырвался, что отпустило… Но теперь уж я тебя, гада, не отпущу.

- Как ты это делаешь? – и за ворот его паршивца, да к себе, чтоб глаза в глаза. – Что это за чёртовы фокусы? Что это за концерты в подвале? Кто ты, вообще, такой? – и тряхнуть, чтоб зубы клацнули…

- Я, вообще, такой, - с непонятной гордостью заявил Денис. – А ты, начальник, похоже, всё же из этих… Не успели вдвоём остаться, а ты уже обниматься лезешь…

И вот тут я его ударил. Никогда раньше людей не бил. Даже не дрался в детстве, считал, что глупо. Если и махал руками-ногами, то только на тренировках в школе милиции – в перчатках, всё, как положено. Почему-то всегда считал, что бить людей не стоит – не заслуживают они этого. Если ты можешь ударить человека, значит, сам не совсем человек. А человеком надо быть со всем – с кошкой, с собакой, с другим человеком. Совсем.

Но сейчас я уже был не совсем человеком. И бил не совсем человека. Успокоился, правда, довольно быстро, но успел выместить на Денисе всё – и усталость последних дней, и шок от столкновения со всеми этими "чудесами", нахлынувшими, как помои из рога изобилия – и противно, и не кончается. Конечно, со мной и раньше случались вещи, в которые я предпочитал не верить, но в последнее время подобных "вещей" стало слишком много для моей психики, расслабленной во время недавно закончившегося отпуска, а потому не готовой к такому количеству потрясений.

Теперь потрясение испытал, похоже, Денис, до сих пор испытывавший только моё терпение. Он пытался что-то сказать, но удары по зубам мало способствуют членораздельности речи…

А вот успокоился я довольно быстро. Как холодной воды мне в лицо плеснули. Именно так подействовал на меня прозвучавший от двери голос Вещего Олега.

- Весело тут у вас. Войти можно?

- Давай, присоединяйся, - пригласил Денис, поднимаясь, вытирая разбитые губы и сплевывая зуб. Прямо на пол.

- Сейчас твоей рожей и вытру, - услышал я свой голос. Несколько со стороны, потому что уж очень я вышел из себя.

- Ты думаешь, пол от этого станет чище? – спросил Олег.

Мысль показалась мне здравой, в отличие от моих, поэтому я не преминул с ней согласиться.

- Я не опоздал? – джином из бутылки появился из-за двери давешний кришнаит. И тут же проявил наблюдательность, ничем не уступающую той, что проявил при появлении Олег. – О! Да у вас тут весело!

- Всем весело. Почему же мне не смешно? – голос снова был мой, и шёл, что называется, от души. Замогильный такой, заупокойный. Почему мне, в самом деле, не смешно?

- Потому что смешно и весело – это далеко не одно и то же, - заметил кришнаит и благодушно улыбнулся. Он по-другому и не мог, кажется.

- Вам чего надо? – спросил я, садясь за стол. Опять же и машинка под рукой будет, если что.

- А он что просил? – спросил кришнаит, кивая в сторону Дениса. – Так нам не это!

- А жаль, я бы поделился с вами с радостью, - напомнил, что он ещё, к сожалению, жив, Денис.

- Молчи, неразумный сын матери природы! Ты когда молчишь, лучше выглядишь. Почти как живой.

Сказав это, кришнаит осчастливил нас новой благодушной улыбкой. Денис замолчал, вероятно, желая лучше выглядеть.

- Ты знаешь, что он здесь? – спросил Олег.

Почему-то я снова сразу понял, кого имеют в виду.

Глава…Что, опять? Да нет, скорее лирическое отступление. Вы же помните, здесь были такие. Это ещё одно

Ведьме было скучно. Ведьма сидела в своём пряничном домике и вышивала паутинкой белое полотенце. Паутинкой. У неё такой паутинки – несколько клубков. Вон тот она когда-то дала Тезею. Герой потом обманул её, да и она обманулась в герое. Он не любил её, во всяком случае, не так сильно, чтобы спорить из-за этого с богами. А ведь мог и поспорить – не зря же полез в царство Аида. Правда, полезть во владения мрачного хозяина царства мёртвых Тезея заставила не любовь, а дружба – божественная Персефона предназначалась другу героя – Пейрифою… Хотя зачем вспоминать об этом? Всё это кануло в Лету, разбилось о скалы вместе с телом Тезея Афинского, который спустился в царство мрачного Аида второй раз – на этот раз навсегда…

Нити вот этого клубка она когда-то стащила у Мойр – старые перечницы ничего и не заметили. Вот смеху-то было! Готовая нить судьбы – куда хочешь, туда и тяни её через прялку-жизнь, что хочешь, то и вышивай ей, где хочешь, там и обрежь, а передумаешь – снова узелком свяжи… А теперь вот ведьма и сама не знает, что же делать с нитями вот этого клубка – начнёшь расплетать – вот тебе и судьба человеческая. А что с ней делать, с судьбой-то? Хватит ли духу, как одой из трёх мойр щёлкнуть ножницами? Всего-то и дел – нитку обрезать… Нет, страшно расплетать этот клубок, плести узлами чью-то судьбу страшно.

А вот та самая нитка, которая с мира, которая любому голому на рубашку пойдёт. Скольким уже голым из этой нити пошила она рубашки, а всё не впрок. Дашь такому рубашку, думаешь – отстанет. Ан, нет! Вот он снова, дармоед – и снова просит. И рубашка ему уже ни к чему. Ему бы шубу, ему бы квартиру, ему бы машину… Ему бы по роже жадной да ленивой, и последнюю рубашку отобрать вместе с семью шкурами. А из нити этой не рубашки, а плети для лентяев голых плести…

Ой, не о том думаешь, старуха, не о том!

А о чём? Вот об этом, разве, клубочке подумать? Давала его несколько раз Иванам всяким. И каждый если не дурак, то уж по крайней мере царевич. Ты его накорми, напои, в баньке попарь, в постели отогрей, да ещё и клубочек дай – чтоб с дороги не сбился соколик ясный, петух общипанный. Скатертью дорога! Одинаково та дорога для всех них кончается – в царстве Кощеевом. А там известно, что – игла в яйце, яйцо в зайце, заяц в утке, утка под кроватью, а на кровати сам Кощей развалился во всю свою старческую немощь, пердун старый. Придёт к такому Ванька какой-нибудь, а Кощей ему по-доброму так: "Вынеси, - говорит, - Ванюша, мою уточку". Ну а Ванюша что? Если царевич – руки замарать боится, нос воротит – тут ему Кощеюшка и по носу! Вместе с носом и шею сворачивает. А если Ванюша дурак, то скажет по глупости Кощею что-нибудь обидное, в том смысле, что мол "сам выноси". А у Кощея снаружи кожа да кости, а под ними душа добрая да мягкая, не выносит та душа подобной грубости. Окунёт Кощеюшка дурачка лицом в уточку, да и подержит сколько надо... Не со злобы, а для науки только. Так и ходят Василисы Прекрасные да Премудрые жабами лупоглазыми. А что рассказывают – так то всё сказки, вы им не особо-то верьте. Не зря же говорят, что сказка – ложь… Хотя, кажется был один, тоже Иванушкой его звали, царевича-дурачка, годного только на то, чтобы по свету бегать, да с кощеями бессмертными драться не на жизнь, а так, ради пустого удовольствия, не стоящего разбитого яйца. Или правильнее – выеденного? Нет, этот царевич-дурачок, младший, да, кажется, ещё и внебрачный сын владыки то ли тридевятого, то ли тридесятого царства, яйцо Кощею именно разбил, а не выел… Но потом всё равно поскользнулся, да в утке и утонул. А Кощею что? Он бессмертный – хоть с разбитым яйцом, хоть с выеденным… А утку ему и вынести некому, а самому – лень. Вонища там у него нынче! Царевичи теперь за версту обходят, их никакими Василисами не заманишь, да и дураки не дураки нынче. В смысле, хоть и полные, но не круглые.

Вот вам и ниточки, вот вам и паутиночки. Памятки-воспоминания незваные да непрошеные, не к месту, да не ко времени, не к селу, да не к городу.

Так вот и сидит ведьма, скучает, паутинкой полотенце вышивает.

Что ж за паутинка-то?

Да просто паутинка, без секретов. Смотрится только красиво на полотенце из лучиков лунных да солнечных…

Но есть ведь и другие паутинки здесь, что меридианами меж двумя людьми иногда протягиваются, да на полюсах в узлы завязаны, в комки слеплены, в горсти сжаты… Пройдёт иногда старуха вдоль такой паутинки – в одну сторону, да в другую, на людей посмотрит, что паутинкой связаны, себя тем людям покажет. Но ведь не только на полюсах пересекаются паутинки-меридианы. Есть ведь ещё и параллели, что у тех меридианов на пути стоят. И на каждом пересечении – человек…

Вон тот, например, что по словам будущее да настоящее с прошлым угадывает, ещё и зовут его Вещим Олегом…

Вон тот – лысый да бритый. Всё-то ему всё равно, всё-то ему ничего, а вот попал на пути одной из паутинок, и никуда уже не денется из этого клубка…

А вот ещё один – экватор прямо. Горит, полыхает, чуть огнём не дышит – и рад бы все ниточки-то пережечь, оборвать, всё пополам, чтоб никому…

Ох, скомкал кто-то грубой рукой все ниточки-паутиночки, параллельки-меридианчики в узел Гордиев, который не развяжешь, только сам запутаешься. Может, легче взять, да и разрубить одним махом? Что нельзя развязать…

- Что, старая, скучаешь? – вышел из стены неприметный.

- Скучаю, но уж не по тебе.

- Знаю, что не по мне. Когда б ты по мне скучала? Всё клубочки раскладываешь? Дай я!

И тянет глупый руку к клубочку Мойр, который сама ведьма трогать боится.

- Сейчас я тебе дам! – обещает ведьма таким голосом, что неприметный руку отдёргивает. – Догоню и ещё дам!

Протянутая было руку прячется в карман. Но знает неприметный, что за клубочек это. Знает, а потому хочет ниточку пустить, по-своему сплести…

- Нет, а правда, - говорит он ведьме, - почему бы нам не сделать какого-нибудь человека, который бы все проблемы разом решил? Вот и нитка для судьбы готовая – делай, что хочешь!

- Знаешь, как говорят: нет человека – нет проблем. Ты вообще знаешь, как Мойры это делали – судьбы-то плели из нити? Молчишь? Вот и я не знаю. А ты, боюсь, и как человека-то делать, не знаешь, поди.

- Ну, пару раз попробуем, научимся, - сказал неприметный, неизвестно, что имея в виду – то ли человека сделать попробуем, то ли судьбу сплести.

- А ещё говорят: с миру по нитке – голому петля, - заявила старуха, глядя на неприметного чуть ли не с жалостью да с лаской. – Расплетёшь такую ниточку, а она тебе вкруг шеи как затянется – и ищи вчерашний день, потому как в сегодняшнем тебя уже не будет, и в завтрашний не шагнешь. Научится он!

- Да ладно тебе, старая, забудь! Тут гномы взбесились совсем – на людей кидаются…

- Они что, сдурели?

- Я ж и говорю – взбесились. И небо всё к земле льнёт – словно чувствует чего.

- Кончается время. Вот-вот выйдет всё.

- А разве ещё не вышло?

- Может, и вышло. Не зря же он пришёл…

- Он ли, старая? – снова задал старый вопрос неприметный.

- Он – нутром чую.

- Знаем мы ваше нутро! – гнусно захихикал неприметный.

- Да что ты знаешь? – вздохнула ведьма. – Бабу хоть раз щупал, али девку? Они ж тебя не замечают даже. А ты ещё людей собираешься делать, судьбы им плести…

- А мне и не надо, чтоб замечали, - обиделся неприметный. – Я потихоньку пощупаю – мне и хватит.

Захохотала ведьма. Здоровым таким бабским смехом.

- Что, впрямь хватает? Пощупал потихоньку – и всё?

Неприметный помрачнел и покраснел заметно.

- Молчала бы уже, мочалка старая! Всё о своих Тезеях убиваешься, нутром своим по лавке елозишь… Ох!

От удара по губам неприметный отлетел к стене, в которой и поспешил раствориться. Снова его голос раздался не скоро.

- Ты это, старая, не обижайся… Я ж так, случайно ляпнул. Можно мне появиться?

- Появляйся, - буркнула ведьма. – Чего ты пришёл-то?

- Собрались они вроде.

- И что?

- Да ничего пока. Время замерло, ждёт, что будет.

Старуха посмотрела на часы в углу. Кукушка на пружинке свесилась из своего окошка и молчала.

- Люби человека, - пробормотала старуха ни с того, ни с сего.

- Да за что его любить-то? – спросил неприметный.

- Это тебя за что любить? А человека надо.

- Всё-то тебе больше всех надо, старая.

- Может, потому и надо, что старая, - сказала ведьма и вновь взялась за вышивку. Неприметного она перестала замечать. Даже когда он её потрогал, сделал вид, что не заметила…

А ведь приятно было. "Не такая уж я и старуха", - думала старуха и молодела на глазах.

Но неприметный этого уже не видел - испуганный собственной храбростью, "потрогав" ведьму, он поспешил раствориться в стене. А жаль, что не видел.

- Жаль, - вздохнула ведьма. И вовсе даже не старуха…

И снова за вышивку. Паутинкой по полотенцу.

Это та же самая глава, что была перед лирическим отступлением. Продолжение её. Если кому интересно

- Ты знаешь, что он здесь? – снова спросил Олег.

- Он здесь ничто, - ответил я, хотя отлично понимал, что Олег имел в виду, задавая вопрос. – Он здесь ничто и никто. Он здесь бомж неумытый с мною же выдуманным именем.

- А ты всем имена даёшь? – спросил кришнаит.

- Нет, кое-кому он даёт не имя, а по роже, - сказал Денис, этой самой рожей рисуясь в свете заглядывающего через решётку на окне солнца.

- Молчал бы уже, а то ещё раз дам, - пригрозил я, хотя мой боевой пыл давно остыл.

- А как его настоящее имя, ты знаешь? – продолжал гнуть свою линию Олег.

- Моё имя Денис, - сказал Денис, которого вообще-то никто не имел в виду. Если б его ещё и не было видно, а также слышно и тому подобное, вообще было бы идеально. Но его было видно и слышно.

- Молчал бы уже, Денис на букву "п", - заметил кришнаит, намеренно меняя ударение. Но Денис промолчал – как ему и посоветовали. "Посмотрел бы я на него, если бы он возразил добродушному кришнаиту", - подумал я, посмотрев на этого самого кришнаита, наводившего всем своим видом на мысль о борьбе сумо. Он в общем-то не был толстым. Он был сильным. Очень сильным, страшно сильным…

- Так знаешь ты его имя, бомжа своего немытого? – спросил страшно сильный кришнаит у меня.

- Ничего я не знаю! Уйдите все!

- А сказать ничего не хочешь? – спросил Олег.

Я хотел сказать. И наговорил.

- Да ладно, не волнуйся ты так, - опять благодушно прервал меня кришнаит. – Мало ли чьих имён ты не знаешь. Меня Сашей, например, зовут.

- Слушай ты, Саша Например! Забирай своего Например Олега с Например Денисом, и шли бы вы отсюда на... пример!

- Так меня ещё никто не посылал, - ухмыльнулся Денис, рисуясь щербатым с недавних пор ртом.

Мне захотелось послать его так, как его, и не его одного, уже не раз посылали, но я промолчал. От страха. Откуда-то снизу раздалось тиканье…

У нас в городе уже второй месяц операция "Вихрь-Антитеррор" идёт, связанная с осложнениями на Кавказе и рядом террактов по стране. Некоторые, кстати, совсем рядом. Но это тиканье заставило меня испугаться не потому, что напомнило о бомбах и всякой прочей ерунде. Это тиканье напомнило мне об остановившемся времени, об убитых мною часах, которые должны разбитыми валяться под столом. А это чёртово тиканье было чем-то вроде голоса с того света. Эдакий отец Гамлета, пришедший в полночный час поболтать от скуки…

Тик-так, тик-так, тик…

- Что это у тебя веко дёргается? – спросил Денис, на всякий случай отодвигаясь.

- Веко это у него дёргается, - объяснил глупому Саша-кришнаит. – Тик это у него. Нервный.

- Тик… - задумчиво и очень многозначительно произнёс Олег. – Так. Веко дёргается. Век за веком, секунда за секундой…

- Ум за разум, шарики за ролики, - продолжил логическую цепочку Денис. – Что, озарение, брат? Сейчас вещать и предрекать станешь?

Меня от всего этого бреда начало трясти уже целиком, а не только веко. Мало мне этих путешествий за съехавшую крышу…

- За какую крышу? – спросил Саша-кришнаит.

- Ты занят? – спросил, входя, помощник дежурного.

- Нет, - сказал я, облегчённо вздыхая. Похоже, вещать здесь начал не Олег, а я. Мысли вслух. – Нет, я не занят. А что?

Я был рад оторваться от окружающего меня бреда и всех этих… Которые здесь…

- А это? – спросил помощник, оглядывая строгим взором компанию у меня в кабинете.

- А это уже расходится. Убирайтесь!

Трое вышли из кабинета. Помощник дежурного, удивлённый моим воплем, тоже хотел было убраться, но, вспомнив, зачем пришёл, решил задержаться.

- Тут у нас происшествие.

- Ну а я тут при чём?

- Дежурный следователь уехал. А ты следующий по графику, подменный значит.

Этого ещё не хватало. Хоть за голову хватайся, хоть ноги в руки…

- Слушай, а больше никого нет? И куда это сегодняшний следователь укатил?

- Да я смотрел по кабинетам – ваших уже никого. А дежурный ваш уехал на Замчалово – сам понимаешь…

Понимаю. Замчалово – это часа на четыре, если не больше. Есть свои недостатки у нашего славного города поселкового типа. То же Замчалово – один из главных недостатков. Чёрт знает, где находится, но вечно там что-то случается. Туда поедешь – не меньше, чем на полдня, по себе знаю.

- Ладно, что там у вас?

- Дорожное у нас. На въезде в город. Эксперта будете брать?

- Ага, - говорю. – Живым. Зачем нам мёртвый эксперт?

Помощник дежурного, тоже, кстати, Саша, хоть и не кришнаит, кинул в меня недоумённым взглядом, чуть не пришиб, и только после этого вышел – эксперта звать.

Мне же сильно понехорошело после его слов. Особенно упоминание про въезд в город мне не понравилось.

Особенно…

Собрав папку, я поступью гладиатора двинулся в дежурку, готовый воздеть руку в салюте и разинуть глотку в вопле: "Идущие на смерть приветствуют тебя!" Экспертом, кстати, опять была Венера наша Милосская.

Когда приехал гибэдэдэшник и сообщил детали, я уже был к этому готов, но всё равно чуть не взвыл.

- Труп там у нас…

- Кто сбил – известно?

- Нет, скрылся. Хотя бабка какая-то вроде как видела.

Упоминание о бабке меня доконало.

- Ну что, едем?

- Ага, - говорю. И чувствую, что действительно еду. Съезжаю с катушек. Шарики за ролики, ум за разум… - Едем!

Глава – этим все сказано. Следующая, конечно. То же, что предыдущая, но чуть позже

Выехали минут через десять. Эта троица, что собралась у меня в кабинете убралась, наконец, по домам. Венера, как и положено даме с таким именем, собиралась долго, но не особенно. В общем, выехали.

- Нас сторож с бензоколонки вызвал, - объяснял по пути гибэдэдэшник, взявший себе за обязанность развлечь нас с Венерой разговором. – Мы подъехали, а там… Мы ж сначала думали – перетянем его, там ведь до сулинской территории рукой подать…

- Ноги протянуть, - вставил я.

- Что? – не понял он.

- Проехали, - сказал я. – Так что ж вы его не перетянули? Сторож с колонки оказался принципиальным?

Надо пояснить несведущему в юридических тонкостях читателю, что Сулин, названный почему-то Красным, это соседний с Гуково городок тоже средней степени паршивости. Если бы сбитый лежал (протянул ноги) на сулинской территории, до которой, как вы уже поняли, рукой подать, то и выезжать бы пришлось сулинской оперативной группе, и дорожное со смертельным исходом пошло бы им в статистику, нисколько ту не украсив, естественно. Там главное проследить, чтобы они не успели его обратно перетащить до того, как зеваки соберутся.

- Так что ж не перетащили? – спросил я заинтересованно.

- Да со сторожем-то всё в порядке – свой человек. Только там перетаскивать оказалось нечего.

- То есть как это – нечего? – чуть было не обрадовался я такому повороту событий. Нет тела – нет дела, как говорили древние латиняне. Но моя радость была пресечена на корню.

- Да нет, - сказал он, замявшись. Ох уж эта мне формула неопределенности – "да нет"… - Перевезти вообще-то было что, но… Да ты сам увидишь.

И я увидел сам. На том же самом месте.

- Вы что издеваетесь? Это – дорожное происшествие? Это – неосторожное деяние? Это у вас называется "случайно сбили и скрылись"? Да его же минут десять по асфальту раскатывали! Вы что совсем охренели? Вызывайте прокуратуру!..

- Да не ори ты так. Мы вызывали… Их дежурный следователь приезжал, позвонил по мобильному прокурору – посоветоваться. Потом сказал, что здесь простое дорожное, что не их подследственность…

- Козлы! Да не вы, хотя и вы тоже! Я про прокурорских. Дорожное здесь простое, не их подследственность… Понятых найди мне.

Про то, что его минут десять раскатывали по асфальту, я, конечно, загнул, но переехали его несколько раз, причём, переехали очень старательно.

- Медэксперта вызвали?

- Поехали уже за ней.

На этот раз мой начальник не приехал. Видимо уже знал, в чём тут дело, но спорить лишний раз с прокуратурой не хотел. Подумаешь, в самом деле, один дорожным больше, одним меньше. Это ж не убийство умышленное. Убийство нераскрытой гораздо сильнее портит статистику, чем ДТП со смертельным исходом.

Протокол я написал чисто автоматически – по памяти. Запоминаются же иногда подобные вещи. Место то же самое, понятых то же чуть было тех же не вписал.

Движимый нехорошим предчувствием, я внимательно осмотрел тело до приезда медэксперта. Так и есть – часы. Вот они лежат. Стоят. Как и положено, как и поставлено.

"Упакованы в прозрачный полиэтиленовый пакет, горловина которого обвязана нитью, концы которой оклеены биркой из бумаги белого цвета, на которой – пояснительная надпись и подписи понятых…".

На этот раз я их упаковал.

Венера отнеслась к трупу на удивление спокойно, да и я тоже. Сам удивляюсь, почему меня не затошнило от этой картины. Кого-то ж вон вывернуло…

- Кто это здесь блевал? – спросил я гибэдэдэшника, который, как я знал, приехал первым.

- Я, - честно признался он. – Серёга вон за деревья отбежал, а я прямо тут…

Серёга тем временем привёл понятых, они у меня быстренько расписались, и я их прогнал. Мне было не до шуток, поэтому протокол осмотра был сух и скуп.

"Тело расположено…" и тому подобное.

- Смотрели, документы у него есть?

- Да какие там документы? – махнул рукой сержант.

- Да какие бы ни были. Значит, не смотрели?

- Сам смотри. Часы вон достал, и документы достанешь.

Пришлось искать самому.

- Я всё сфотографировала – я тебе больше не нужна? – спросила Венера.

- Пальчики у него откатай.

- Шутишь?

- Я похож на шутника?

- На дурака ты похож, который на букву "м", - сказал эта богиня фотографии и химии по профессии, любви – по имени. – Может, потом Игорь в морг приедет, там всё и откатает?

- Нет, сейчас. А то тут, что ни труп, то так и норовит ноги сделать из морга. Ищи его потом будто ветра в поле.

- Не хочу я его трогать…

- Ладно, давай я сам. Только не надо потом никому говорить, что я его трогать хотел. Мне кроме его пальцев ничего не надо от него.

- А от него ничего почти и не осталось больше кроме пальцев.

- Везёт мне с тобой на эти трупы…

- Это мне с тобой на них не везёт, - парировала она мой наглый и необоснованный вывод. – У всех дежурства как дежурства, а с тобой одни трупы… Второй вот уже.

- Молчи уже. Иди вон в машину, раз тебе так уж не везёт.

Более близкое знакомство с телом пострадавшего вызвало во мне ещё более нехорошие мысли. Очень уж он был похож… Всем, что ещё было у него целым, чтобы быть на что-то похожим. Одежда, цвет волос, остатки фигуры, рост, кожа… Часы эти опять же…

Но ведь этот должен сейчас в "бомжатнике" сидеть, именуемом также "обезьянником". Разве не об этом говорили Олег и Денисом? Хотя… Может быть, мне только показалось, что я понял, о чём они говорят? Ничего я уже не понимаю. А о ком же они ещё могли говорить, как ни о нём? Ладно, вернусь в отдел – проверю.

- Где ваш сторож и ведьма? То есть, бабка. Свидетели где?

- Да сторожа мы уже опросили – он не видел ничего, спал…

- Ну, на то он и сторож.

- А? Ну да. Он только нашёл вот это. А бабку какую-то он видел поблизости. Тоже, кстати, ведьмой её назвал.

- Где она?

- А кто её знает?

Приехала медэксперт, посмотрела, покачала головой, сказал собрать "это" и везти к ней.

- На этот раз он от вас не убежит? – спрашиваю.

- А сам как думаешь? Ты б на его месте смог?

- Не знаю. Я ведь не на его месте. Надо будет как-нибудь попробовать.

Тело увезли.

- Ну что? – спросил гибэдэдэшник. – В отдел?

- Венеру отвези. Я пешком дойду. И знаешь что…

- Что?

Я ещё раз окинул взглядом место, вспомнил, как мне это напоминает прошлый случай – и посоветовал заехать к Серому – "проверить на причастность". Не скажу, что моё предложение было встречено бурей восторгов – доблестный страж порядка на дорогах явно собирался отдохнуть, но всё же согласился.

Когда они отъехали, я подошёл к стеле и присел на корточки.

- Что, внучек, умаялся?

Я нисколько не удивился, увидев ведьму из своих кошмарных воспоминаний.

- Что, - спрашиваю, - убили человека?

- Убили, - согласилась ведьма.

- И как же его теперь любить?

- А как не любить? Человек же всё-таки, - говорит.

- Кто ты вообще такая, бабка? – спрашиваю.

- А ты не груби, внучек, - отвечает. – Ты ко мне должен на "Вы" обращаться. А так – ведьма я.

- Ведьма ты… Вы… Видели вы что-нибудь?

- Много чего повидала на своём веку.

- А какой же вам годок-то будет, бабушка?

- Женщину о возрасте не спрашивают, внучек, не вежливо это. Ей столько лет, сынок, женщине-то, на сколько она выглядит.

- Внучек, сынок… Ещё немного и братцем назовёшь?

А сам гляжу на неё и чувствую, что волосы шевелятся. У меня, конечно. На сколько выглядит… Она и впрямь могла бы меня сейчас братцем назвать. Старшим…

- Удивлён? – спрашивает. – Мы ведьмы все такие.

- Удивлён, - говорю. – Все вы ведьмы.

Она засмеялась. Красивая такая девка, молодая, свежая – кровь с молоком. Только глаза у неё… Как бы это сказать? Крючконосые у неё глаза. Ведьма, одним словом.

- А она ведь тоже ведьма, - сказала старуха, или кто она там. Или кто она здесь.

- Она? – делаю я удивлённое лицо. Хотя, на самом деле, отлично понимаю, кто это – она…

Лирическое отступление. Можно даже сказать, бегство

Я сам не знаю, что тянуло меня к этой женщине. Но – тянуло. Как магнитом. И не оторваться, не вырваться. Смотрю на неё – глаз отвести не могу. Просто с ума схожу, когда она рядом, а когда её рядом нет, то и вовсе теряю голову.

Удивительное такое чувство – будто светлее и теплее становится, когда её вижу. Да и не чувство, а так оно и есть. До сих пор помню, как понял это в первый раз. День был такой – тоскливый, дождливый. На небе – тучи, под ногами – лужи, по улицам – ветер противный. Всё серое, холодное, мрачное, как моё настроение…

А потом я увидел Её. Не первый раз – я давно уже засматривался в её сторону, уже и цветы дарил, и "люблю" говорил, сам не понимая, что говорю. И постоянное "нет" в ответ, даже через улыбку…

Она шла через улицу от меня, довольно далеко, но, как только я её заметил… Чудо свершилось. Тучи на небе как прорвало – резко, потоком – солнечные лучи. И само солнце – вот оно, светит, греет, из каждой лужи улыбается. И ветер потеплел… Мир изменился на глазах – я увидел Её…

Она была не одна, с какой-то знакомой, поэтому я просто не решился подойти к ней. А когда она прошла мимо и скрылась из виду…

Тучи снова стали единым мрачным куполом, весёлое солнце захлебнулось и утонуло в серых лужах, ледяной ветер пробрал до костей…

А где-то в той стороне, куда ушла она, из-за туч лились солнечные лучи. Потому что там была она…

Я и не думал, что могу так влюбиться. А тут влюбился, и ни о чём другом уже думать просто не мог. Она была старше меня, но какое это имело значение? Никакого. Всё иное уже не имело значения, смысла, веса, с тех пор, как я встретил её, а сам я потерял покой, разум и много чего ещё. Но это тоже было не важно…

Та же самая глава, что и до этого лирического бегства. Продолжение

- Вот видишь, - сказал ведьма.

- Вижу, - признал я. – Но ты-то… вы-то видели, что здесь произошло?

- Здесь время остановилось, - сказала ведьма. Снова старая и страшная, крючконосая, да крючкоглазая. Мне ещё показалось, что из руки у неё тянется паутинка… Показалось, наверное. Нет у неё ничего в руках.

- Здесь время остановилось, - повторила она.

- Отдохнуть, - добавил я. И внезапно обрело какой-то новый смысл непонятное название моего маленького городка. ГУКОВО. Город, у которого остановилось время отдохнуть.

Ведьма пропала. Куда она успела деться? Я огляделся, на всякий случай даже вверх посмотрел – мало ли что. У них это раз плюнуть – на метлу и вперёд. То есть вверх. А уж оттуда плевать – раз, другой…

Я пошёл в отдел. Узнать, что же там у нас всё-таки в подвале, и какая информация о Сером. Думаю, его уже успели отработать на причастность. Думаю, а самому нехорошо от этих мыслей становится. Ну да куда ж от них денешься, от мыслей-то…

Не удивляйтесь, предыдущая глава уже кончилась. Теперь эта вот началась – 28. Можете не пересчитывать, у нас всё, как в аптеке

- Выпусти меня! Выпусти меня! Выпусти…

И вдруг этот голос умолк, исчез, пропал, умер… Будто говоривший потерял надежду…

А слушающий потерял сознание. И не будто, а так оно и было на самом деле…

Потолок, в отличие от пола не наполовину, а весь покрытый досками, казалось, придавил его к холодному бетону под ногами. Может быть, рухнул и не потолок. Даже скорее всего. Само небо обрушилось внутрь сквозь узкое окошко, через которое можно было увидеть заляпанные осенней грязью ботинки, туфли, сапоги, кроссовки идущих мимо – и ещё небо. Тяжёлое, серое, беспросветное небо, всей тяжестью бросившееся на эту решётку, а проломив её, или просто просочившись между толстыми прутьями, ударило в голову, заставив упасть на колени, а потом и вовсе завалиться на бок, перевернуться на спину и уставиться невидящими глазами в невидимое сквозь потолок и два этажа над ним небо…

- Везёт нам на припадочных сегодня, - сказал один из соседей чудотворца по камере, забиваясь в дальний от того угол. - Курить у него, понимаешь, нету… Ведь нету? Нету, - сам себе ответил сосед и забился ещё глубже в свой угол.

А чудотворец уже поднимался. В голове гудело, шелестело, звенело, и чёрт знает что ещё творилось. А вы как думали? Вас бы так – небом по голове, да чтоб звёзды из глаз. Но, видно, не все высыпались – самые яркие остались, зацепившись за ресницы, и теперь вспыхнули, разжигая тёмные уголья зрачков…

И потерявший сознание обрёл утерянное.

Сознание? Разум? Душу? Себя?

Пустовавшее тело наполнилось тем, что вырвалось из тела, лежащего сейчас на въезде в город, раздавленного колесами скрывшегося автомобиля…

Сначала пришло тело, заплатив за переход разумом.

Потом пришёл разум, заплатив за переход телом.

Теперь они слились воедино…

И чудотворец вспоминал.

Это не были сны и видения, это не были кладбищенские разговоры с небом. Это была память. Она была памятью. Она становилась реальностью.

- Выпусти меня, - жалобно шепнул голос изнутри.

Но рядом не было стада свиней и не было обрыва над морем – и он не выпустил…

Странный этот город – Гуково. У него нет рек и озёр. У него есть ставки. Не ставки, которые деньги, а ставки, которые маленькие, вечно грязные пруды. Ивановский, Калиновский, Милицейский… Возле Ивановского ставка – Ивановское кладбище, и иногда, к радости купающихся, всплывают из глубин водных и временных старые гробы. Возле Милицейского ставка нет Милицейского кладбища, не надо глупо ухмыляться. Зато – и это всем известно – когда-то в нём топили больных свиней с близлежащей свинофермы. И никакого тебе моря – грязный ставок, а в нём – утопленные свиньи. Больные? Можно сказать и так. Калиновский став, правда, ничем не примечателен, но это исключение, подтверждающее правило.

Всё в этом городе если не странное, то уж хотя бы неправильное. Дома эти хотя бы взять, которые не выше пяти этажей. Брешут, что, если выше строить, то ниже провалятся – из-за шахт под городом. Так брехня это – в больших городах вон метры всякие понарыты с поездами – и ничего, небоскрёбы сверху стоят, не проваливаются. Это только у нас… Ни тебе метро, ни тебе шестой этаж. Внизу – шахта, вверху – небо.

Чудотворец вспоминал – резко и болезненно. Память сбила с ног, как автомобиль несущийся на большой скорости. Сбила, да и осталась. И то, что было памятью, грозило стать реальностью. Вот уже становится ею. Вот-вот, ещё немного, и в ладони вопьются гвозди…

- Он? – спрашивал неприметный у ведьмы.

- Он? – спрашивала ведьма у неприметного.

- Он, - говорили они друг другу.

- Я, - сказал чудотворец…

- Головка от телевизора "Заря", - сказал из угла один из соседей по камере. – Ты тоже припадочный? Может, тебе "скорую" вызвать?

Чудотворец промолчал и сел на бетонный пол, с которого только что поднялся. Хотя, если бы он прошёл на деревянную половину, никто бы не возразил, ещё бы и подвинулись. Но ему это было не нужно. Время разбрасывать камни, время собирать камни, время сидеть на камнях…

Это новая глава, если вы до неё дочитали

Дверь отворилась в каком-то радостном возбуждении, каковое возбуждение ей, судя по всему, передалось от открывшего ее гибэдэдэшника. Тот аж светился.

- Слушай, ты как знал! – сказал он от двери. – Я рапорт напишу, что мы его раскрыли? Тебе же он не нужен?

- Это ты о чём?

- Ну, машина, которую ты сказал проверить. Мы приехали туда – гараж не заперт, машина в гараже, на колёсах – кровища! Меня чуть не стошнило!

Мне бы его восторг. Чуть не тошнило сейчас меня, но я подавил в себе это предательское чувство.

- А сам он где?

- Кто?

- Серый. Хозяин машины. Дома у него были?

- Да были. У него не открывает никто.

- Дома, значит, у Серого не все… - буркнул я сам себе и сам же себе добавил. – И у меня тоже.

- Что? Да какие там все? Вообще никого нет дома. Мы там машину оставили на всякий случай.

- Не размалёванную, надеюсь? Не служебную, в смысле? С сиреной и мигалками?

- Да нет, там Евсеев на своей "девятке".

- Да хоть на своих двоих! Он знает, твой Евсеев, как этот Серый выглядит? Кого он там ждёт?

- Ну так это… - растерялся этот гибэдэдэ… и так далее. Потом, справившись таки с приступом растерянности, несвойственной вообще-то доблестным сотрудникам службы по борьбе с безопасностью движения, прежним радостным тоном спросил:

- Так я рапорт напишу?

- Напиши. Только сначала в паспортный сходи, возьми на него форму номер раз – чтоб фотографию его размножили и раздали вашим. В том числе и Евсееву – чтоб он не ждал там с моря погоды, с моли пагоды. А потом уже рапорт напишешь.

- А данные его дай? – явно расстроенный отсрочкой в написании рапорта о раскрытии, спросил у меня этот доблестный представитель ГИБДД.

- В паспортном и возьмёшь. Из той самой карточки формы номер раз перепишешь.

Когда он, наконец, ушёл, я швырнул папкой в закрывшуюся дверь. Хотелось завыть – до такой степени всё это меня уже достало. Бумаги эти, рапорта, формы, данные. А тут ещё и бред это непроходящий – чудотворцы, ведьмы, Вещие Олеги, Дикие Денисы… Звезда всему. Надо, кстати, проверить, в подвале ли мой Пётр Семёнович Приходько.

А где же ещё ему было быть? Разве что в морге – в блиноподобном состоянии. Но он был в подвале и откликался на Петра Семёновича.

- Пойдём, - сказал я. – За что тебя на подвал-то определили?

- В подвал, - поправил он меня, но, не смотря на всё накопившееся раздражение, его бить мне не хотелось совсем. Вместо этого я к нему присмотрелся получше. Побрить его, подчистить – не на много он и старше-то меня окажется на вид. Может, так и есть?

- Сколько тебе лет-то?

- Я не считаю их.

- Почему? Времени нет? – спросил я и сам же усмехнулся.

- Времени нет, - совершенно серьёзно ответил он. – Время придумали люди, чтобы объяснить самим себе непонятное – то, что меняется, то, что повторяется, то, что есть, то, чего нет…

- Вот и у меня сейчас – всё меняется, но повторяется снова, так что я уже даже не замечаю перемен. А если и замечаю, то они меня пугают. Вот ты, например, меня пугаешь.

- Почему? – спросил он, входя в кабинет впереди меня. Оставлять его сзади было неохота – опять ведь пропадёт. Жди потом нового наезда…

- Почему? Потому что всё повторяется, - пояснил я. – Не до мелочей, не до деталей – но повторяется. А детали и мелочи меняются при каждом новом изменении. Эдакое "де жа вю". И сдаётся мне, что это ты во всём виноват.

- Я не виноват, - поспешил заверить он.

- Это ещё как сказать. Знаешь, что произошло сегодня на том же самом месте, где тебя в прошлый раз сбили?

- Это тот же самый раз – не прошлый и не настоящий.

- Тот же самый? А мне что – ещё одного трупа на том же месте дожидаться? Или не ещё одного, а того же самого? Не морочь мне голову! Ты кто?

- А ты не понял? Ты-то должен понять…

… Ободранный нищий, с которым так легко молчать и так не хочется говорить.

Имперский чиновник, облачённый в пурпур и золото, которому так легко молчать с этим ободранным нищим – так легко, но приходится взваливать себе на плечи груз собственных слов. Слов ненужных, бессмысленных, жестоких…

- Я никому ничего не должен! Ты понял меня? Никому – ничего! Я устал от этого бреда! Я…

- Уехать хочешь? Отдохнуть? Даже умереть?

С ним легко молчать. Он знает всё, что я хочу сказать, и всё, что не хочу – так стоит ли тратить слова?

- Не изображай из себя Христа, - всё же сказал я. Глупые слова, бессмысленные… - Никто не собирается тебя распинать. Да и чужих грехов на себя ты не возьмёшь.

- Я возьму. Всё на себя возьму. Я за этим и пришёл – всё взять на себя.

- Не надорвёшься ли?

- У каждого свой крест. Может быть, мой тяжелее прочих.

- Не болтай ерундой, мессия. Скажи мне лучше, где сейчас труп, который я в морг отправил?

- Нет никакого трупа.

- Руки дай сюда!

- Зачем?

Конечно, я не искал там стигм. Меня это не интересовало. У меня в сейфе лежал материал по дорожному, и по этому материалу надо было принимать решение.

- Пальчики хочу твои откатать, - пришлось объяснять этому сумасшедшему. Он меня понял. Мы сумасшедшие вообще друг друга довольно хорошо понимаем. Сходить за станком, чистой дактократой и двумя понятыми оказалось делом пары минут. Понятые – это чтоб всё было по правилам, чтоб ни один прокурор не придрался.

Откатав пальчики, отправил своего наречённого Петра Семёновича обратно в подвал – как выяснилось, зря, его уже должны были выпускать.

- Ты где будешь? – спросил я на всякий случай.

- Здесь, - сказал он, ничего больше не поясняя. Здесь так здесь. Это вам не там, так что, при желании, можно и иголку в стогу сена найти, и чёрную кошку в тёмной комнате. Если они, конечно, здесь, а не там – комната, стог, кошка и иголка…

- Игорь, - попросил я начальника нашего ЭКО, - ты можешь мне побыстрее эту экспертизу дактилоскопическую сделать?

- Могу, конечно. Постой! А что здесь написано? "Принадлежат ли отпечатки следов пальцев рук, изъятые у трупа неопознанного мужчины на месте происшествия…" и "…отпечатки следов пальцев рук, изъятые у Приходько П.С. одному человеку либо разным лицам?". Это как это?

- Я потом объясню. Ты мне только скажи, одному человеку эти пальцы принадлежат, или нет. Хорошо?

- Хорошо, - согласился Игорь, но было очевидно, что он сомневается в том, хорошо ли мне, и не стоит ли вызвать "скорую". – Ты когда этого Приходько-то откатывал?

- Только что. Я для этого у тебя станок и брал.

- А труп?

- Часа полтора назад.

- Ты сам понимаешь, что спрашиваешь?

- Ты просто сделай экспертизу, хорошо?

- Я по-другому и не делаю, - успокаивающим тоном сказал Игорь и улыбнулся улыбкой ужасно доброй медицинской сестры, прячущей за спиной шприц с успокоительныи. Ну, или медбрата, готового укутать собеседника в смирительную рубашку. Ещё он явно хотел покрутить пальцем у виска, но решил не беспокоить больного понапрасну. – Я всё делаю просто и хорошо.

- Ну и ладно. Я на тебя рассчитываю.

Когда мне через десять минут позвонила судмедэксперт и сказала, что труп пропал, я даже не удивился.

А на следующий день Игорь с несколько ошарашенным видом принёс мне заключение дактилоскопической экспертизы, согласно которому отпечатки пальцев неопознанного и уже пропавшего (не в смысле запаха и готовности к употреблению, а в смысле местонахождения) трупа и отпечатки пальцев Приходько Петра Семёновича, изъятые у последнего через несколько часов после обнаружения теперь уже пропавшего в неизвестном направлении трупа, принадлежат одному и тому же человеку.

Меня уже ничто не удивляло – наоборот, смешно было. И когда, придя домой на обед, я заметил лестничный пролёт, ведущий от моего пятого (и последнего в доме) этажа вверх – я пошёл. На шестой, на седьмой, на двадцать четвертый…

"Если тебе всё ещё смешно, то иди вниз".

Я перестал смеяться и пошёл на следующий этаж. Не на двадцать пятый, а именно на следующий. И на следующий тоже. И на следующий…

Это новая глава – не удивляйтесь. Потом ещё будут

У Серого был плохой день.

Вообще-то, у него была ещё и фамилия, согласно которой Серый был Красновым. Смешно, правда?

Не правда. Серому было не до смеха – у него был плохой день. С самого утра.

А ведь как всё хорошо начиналось – подзанял немного, долги кое-какие собрал – и в Новошахтинск (есть такой городок километрах в тридцати). Там накупил "кубов", там же вмазал, переночевал, а утром – домой. Торговля обещала быть. Навар намечался неплохой. Всё бы хорошо, но вот те на…

Утром был туман. Ну, с кем не бывает? Ехал Серый, не стесняясь – на все сто. Бдительных сотрудников здесь не намечалось. Ехал как обычно – не через автовокзал, а через "Первую". Ну, вы знаете – "Первая", "Пятнадцатая" – посёлки так у нас называются. "Первая" – этот как раз Центр, хоть и с краю. Вот через неё-то Серый и ехал в своё удовольствие. Ещё ж проезжая мимо третьей от города посадки, вспомнил про тот случай в ноябре. Тоже ведь так же возвращался…

И только подумал, только вспомнил об этом, как день, обещавший быть хорошим и удачным, обещания все нарушил, и, ещё даже начаться как следует не успев – солнце только высунулось из-за горизонта справа от дороги – испортился окончательно и бесповоротно. Возле второй посадки сидела на краю дороги какая-то жуткая старуха, и, кажется, справляла малую нужду. Или большую. Серый даже притормозил от неожиданности – решил проверить размеры нужды. А старая как кинется к машине. И рожа у неё – вылитая ведьма! Никакую нужду она не справляла, а дураков вроде Серого поджидала. Это Серый понял, утопив до отказа педаль газа. А когда отвернулся от оскалившейся каким-то жутким мертвецким оскалом старухи, прямо перед капотом из редеющего тумана нарисовалась до жути знакомая сутулая спина. Будто замер мужик в раздумьи – стоит ли идти в этот городок, название которого красовалось на знаке на правой обочине. Зря он так замер. Серый с ходу, на всем газу вывел его из такой несвоевременной задумчивости…

Поймав мужика на капот, а потом и на лобовое стекло, Серый начал тормозить. Метров семьдесят провизжал покрышками по асфальту – как за обочину не вылетел – не понять, не уразуметь.

Мужик с лобового переполз на крышу, а оттуда успел и на дорогу обратно. Так и валялся – у самого знака. Будто кто его обратно отволок – сам он уже никуда отойти не мог. А у самого мужика, с удобством устроившегося на асфальте – та самая старуха прыгает, руками машет, ерунду какую-то орёт.

- Ах вы, суки! – сказал сам себе Серый, имея в виду эту ведьму и урода на асфальте. – Всё-таки решили меня за решётку спровадить? Ну, держись, падла старая!

И, развернувшись, в каком-то слепом бешенстве – на старуху. Раздавить тварь мерзкую! По асфальту раскатать – чтоб отскребали потом!

Только бабка не дура оказалась – прыг навстречу, юбками своими махнула – и как пропала… Как пропала? Да вот так – нет её, и всё тут! Затормозив, Серый выглянул, осмотрелся, даже на крыше у себя проверил. Нет старухи. Рядом только бензоколонка, прозрачненькая лесополоса да поле. А старухи – нет…

Но Серого уже "клинило". На глаза попался уже дважды перееханный труп – и в глазах помутнело, покраснело, потемнело… В общем, ослеп Серый от злости. И переехал гада ещё несколько раз – туда-обратно, туда-обратно. Чтоб знал! Чтоб понял, кому на пути попался! Краснову Серёге ты попался на пути, падла!

А потом – домой. Машину – в гараж, "кубы" – в хату…

А потом было просветление и отрезвление. Возвращаться в гараж и смотреть на машину не хотелось – было страшно. Он и без того помнил, как выглядит бампер, капот и какие трещины на лобовом… А кровищи там…

Серого начало трясти. Хорошо, что "кубы" были. О каком уже тут наваре думать? Это ж всё теперь – тюрьма-колодка, небо в клеточку, друзья в полосочку, сам на жёрдочке…

Серый начал теряться. Тянуло на рвоту, но оторвать голову от пола было просто невозможно.

Когда немного отошёл, в дверь стучали. Стучали долго и настойчиво. Так только менты могут, - догадался Серый и к двери не пошёл. Даже с пола не поднялся.

Через полчаса после того, как стук в дверь прекратился, Серый нашёл в себе силы оторвать себя от пола, надел всё, что мог, собрал "товар" и пошёл к Толику. Толик примет, тем более с "товаром". Жалко, конечно, да и не расплатишься потом с Дроном, но Дрон тут помогать не станет – сам недавно чуть не влетел с магнитофоном. Правда, Дрон может потом и на перо посадить… Но это – потом, а сейчас не до Дрона. Сейчас – до Толика.

Ментовская машина стояла у подъезда. Не раскрашенная – но когда внутри сидит мент в форме, то чья же она ещё? Мент с чистой совестью посмотрел на Серого пустыми глазами и почти сразу стал смотреть сквозь него. Что ему за дело до Серого? Нет ему до Серого никакого дела. А Серый старался быть как можно неприметнее…

- Неплохо у тебя получается, - гаркнул кто-то над самым ухом, заставив его вздрогнуть. Прямо из стены вышел какой-то мужик и подмигнул.

- Давно научился? – спрашивает.

- Чему?

- Теряться так. Почти как я – только у меня опыт, я где угодно могу… Зовут-то тебя как?

- Серый, - решил не делать из этого тайны Серый.

- Серый? Оно и видно, что серый. А ну-ка, стань к этой стене, - говорит.

Серый похолодел, внутри что-то со звоном оборвалось и ушло в район пяток. "Маньяк что ли?" – подумал Серый, но к стене стал.

- Ишь ты! – обрадовался маньяк. – Не видно же почти. Ну, ты даёшь, Серый! Тебе что, спрятаться надо?

Серый судорожно кивнул, поспешно пряча пакет с "товаром" за спину.

- Да не нужно мне твоё дерьмо, - успокоил маньяк. – А вот гномам оно по вкусу придётся. Пошли.

Машина с ментом внутри стояла совсем недалеко, и бежать Серый не решился. Незнакомец привёл его к какому-то люку.

- Спускайся, - скомандовал он.

- В канализацию, что ли?

- В шахту, в шахту, Серый. К гномам.

"К гномам так к гномам, - махнул на свою судьбу рукой Серый и полез вниз. – Лишь бы не к ментам. А товаром какая разница с кем делиться – с Толиком или с гномами какими-то. Правда, гномов может быть слишком много – просто отберут и выкинут. Правда, и Толик может быть не один…".

Пока Серый мучил себя сомнениями, незнакомец совершенно растворился в сумраке неожиданно широкого туннеля, оказавшегося под люком – только голос его и слышен, да рука изредка хватает за ворот, не давая упасть. Сумрак сумраком, но для глухого подземелья было довольно-таки светло. И при этом никаких огней вокруг.

- Всё, - заключил Серый. – Дозу превысил. А это?..

Было страшно, жутко, ужасно и как-то ещё. В Бога Серый, по большому счёту, верил. Но не в такого, растворившегося в странном сумраке, а во всем привычного деда с бородой и лампочкой на голове. В кармане у Серого даже ленточка всегда была с молитвой, а на шее – крестик. Но это?.. Значит, не в рай? Но почему? Ведь всю же свою жизнь мучился, маялся, убивался, пока вот сам себя дозой не убил… Зачем же в Ад? Может, перепутали чего? Может, спросить у этого неприметного? Может, не туда ведёт?

- Ну, все. Считай, пришли, - сообщил невидимый спутник.

- Куда? – тоскливо спросил Серый и ему стало окончательно себя жаль. – В Ад?

- Нет, Ад тот поглубже будет, - совершенно серьёзно ответил невидимый, немного развеяв страхи своего боязливого спутника. – Это шахта, я же тебе говорил. О! А вот и хозяева!

Хозяин был один и на шахтера он был не похож.

Серый пожалел себя, потом снова пожалел, что не пошёл к Толику. После этих непродолжительных сожалений, он бросился назад сломя голову и с размаху налетел на глухую стену. Вспомнилось знаменитое "замуровали демоны!" из любимого с детства фильма, после чего перед глазами окончательно потемнело.

Ещё одно отступление. Москвы позади нет, так что отступай – не хочу

Голос жил в городе давно. Он появился здесь задолго до того, как его впервые услышал Денис – его слышали многие и все по-разному. У голоса, если можно так выразиться, было множество голосов. Если можно – так, если можно – и так мог сказать. Мог и не так, мог и вовсе промолчать, так что уши закладывало от того молчания.

Говорят, что слово - серебро, но молчание – золото. Голос знал слова, каждое из которых на вес золота, знал и такие, которые вовсе бесценны – одни потому, что ничего не стоят, другие – потому что нипочём не купишь.

Голос… Он помнил времена, когда жил в другом городе, когда свои слова мог подтвердить делом, когда сам не был просто голосом, а имел собственный голос. Если можно так сказать. Но те времена прошли, а другие так и не настали. Времени нет – и голос знал об этом. Что ему время? Что он времени?

Голос жил в городе. Не в этом, ограниченном пятью этажами, отгородившемся от неба залатанными крышами. Он жил в этом городе, но в шагнувшем за небо, за время, переступившем все границы и пределы… Он ходил с этажа на этаж и слышался иногда заблудшим, окончательно сбивая их с толку, с пути, с ног…

И заблудшие слышали то, что хотели услышать, и делали то, что должны были делать.

Взять того же Дениса. Взять его было не трудно. И не трудно его удержать. Дикий совсем мальчишка – такой же, как и его фамилия. Удержать его было не трудно, а потом Денис научился "держать" сам. Это было даже хорошо – теперь голос через него мог говорить с другими. Голос держит Дениса, Денис держит кого-то, кто-то… И так далее. И имя мне – Легион. И нет того, кто скажет: выйди. А если кто и скажет, то ничего у него не выйдет. Потому что нет Того…

И вдруг появился Тот. Тот, кто мог сказать. Но он появился и молчал, молчал, молчал… А голос уже не хотел держаться за кого-то и кого-то держать. Снова появилось это странное чувство, когда хочется вырваться, порвать все нити – и пусть ничто уже не держит, и пусть не за что уже держаться – пусть. Он хочет упасть. Потому что падение – тоже полёт. Спросите любого падшего ангела – Денница, Люцифер, или как там ещё вы его назовёте. Падение – полёт.

И голос мечтал упасть. Только выпусти. Только и всего…

Но пришедший молчал. Он подходил настолько близко, что его можно было коснуться, но нельзя было удержать. Потому что это был Тот. Тот самый. И поэтому голос его бил, не имея возможности удержать, не имея возможности упасть. Бил жестоко. Потому что времени нет – есть замершая в этом неправильном городе вечность. Ничто здесь не бежит и не меняется. Выйдешь на эти улицы раз в год, раз в век – и будешь видеть всё те же стены, и навстречу – всё те же лица, и по дороге – всё те же машины со всё той же скоростью…

Голос хотел вырваться, голос рвал связки, крича: Выпусти!

Но Тот молчал. Не было рядом стада свиней и не было моря. Были люди и город. И голос. И он кричал. Ему не хватало голосовых связок одного Дениса – он кричал и через другие. Это ведь так просто: голос держит Дениса, Денис держит кого-то ещё, кто-то ещё… И всё это держится на несдерживаемом ничем вопле: выпусти!

Но по-прежнему не было стада свиней и не было моря – и Тот молчал.

И вдруг – о чудо! Он сказал. Не все услышали, никто не понял – но Он сказал…

Но по-прежнему не было стада свиней и не было моря…

И голос снова кричал: выпусти! Кричал, но не мог уже удержаться и не мог удержать…

А привычного Дениса куда-то увели. Денис держит кого-то, но голос уже не держит его. И поэтому плохо. Плохо голосу, плохо "держит" Денис кого-то… Вот и не держит уже совсем.

И голос, не сдерживаясь, кричит. Но никто не слышит.

И не было стада, и не было моря.

Был заговоривший. Не просто сказавший, словно не подумавши ляпнувший – а заговоривший. И заговорённый голос ничего не мог в ответ. Даже сказать.

Только просить – неслышно, несчастно:

- Выпусти. Выпусти. Выпусти.

Но не было…

Не было стада свиней и не было моря. И не было времени, когда всё это было. Вообще не было времени. Нет и не будет.

Времени нет.

- Выпусти…

Глава сами-догадайтесь-какая

Покинув гостеприимные стены обители защитников правопорядка, чудотворец отправился на Ивановский ставок, тот самый, что возле Ивановского кладбища.

Было холодно, и он создал огонь, и тот, в благодарность своему создателю, грел его от всей души до кончиков волос и ногтей.

Войти в ледяную осенне-зимнюю воду было сначала немного страшно. А потом сотни холодных иголок вонзились в тело, но судорога не справилась с внутренним жаром, способным создавать огонь и разрушать огнём.

Огнём и мечом…

И всё нипочём…

И ты не при чём…

Нет, не так. При чем здесь меч? Вот меч-то здесь как раз и не при чём…

Холод отступал, и осторожный восточный лекарь извлекал из тела одну за другой свои чудесные ледяные иглы – и всё менялось. Вот ушла последняя игла, а вслед за тем, на берег вышел другой человек. Совершенно другой. Два раза в одну реку не войти? А если выйти из неё другим, а потом войти снова?

И он с разбегу бросился обратно в воду, проскользнул вдоль дна и вынырнул почти на середине пруда… Вода не была уже той же, как не был тем же человек. И вода не пугала холодом, она грела, лечила, учила, может быть, даже калечила этим нырнувшего в неё с головой…

- Ты чё, дурак совсем? – спросил какой-то мужчина, стоявший в камышах у противоположного берега – на нём болотные сапоги, всё как положено – сто одёжек, не счесть застёжек.

Чудотворец засмеялся в ответ. Без всякой причины, так что, может, человек на берегу был и прав. Чудотворец не позвал его с собой и не предложил стать ловцом человеков… Нет, опять неправильно записали древние – не ловцом человеков - человеколовом, а человекословом – словом человеческим. Человекословом. Человекодухом. Человекобогом…

Он не позвал этого, что на берегу, за собой – он позовёт потом, всех сразу. Чуть позже, когда появится время… А сейчас времени ещё нет. Нет "ещё", нет "уже", нет "потом" и нет "сейчас". Нет даже сегодня, вчера, завтра… Времени нет – один стоячий пруд.

Он вернулся на берег, оделся и пошёл обратно к городу.

У него были в этом городе дела.

- Выпусти, - шепнул кто-то изнутри.

Чудотворец не ответил. Потому что не было стада свиней и не было моря. Никогда не было. Древние всё записали неправильно.

Как вы уже, конечно, догадались, это новая глава. Нарекаю её 32. А там сами считайте

Лицо моего начальника сначала пошло пятнами, потом стало одним сплошным красным пятном, потом это одно пятно налилось всеми возможными и невозможными оттенками красного – и так до тех пор, пока не стало почти чёрным…

"Как царь Пётр арапа женил", - пришло мне в голову…

Чтобы прояснить ситуацию, скажу, что перед начальником лежало на столе это самое дело – по наезду на неизвестно кого. Подшитое, пронумерованное – всё, как положено. Все так и лежало, как положено. Постановление о возбуждении, рапорт об обнаружении тела, протокол осмотра места происшествия, рапорт, что личность пострадавшего не установлена – после соответствующего о том отдельного поручения. Дальше – осмотр транспортного средства – машины Серого; осмотр гаража, где эта машина стояла. Дальше – рапорт о неустановлении местонахождения владельца машины и протоколы допроса двоих соседей – о том, что такой-то такой-то проживает там-то там-то, накануне уехал куда-то, куда – а бог его знает, где он сейчас – а чёрт его знает, когда вернётся – а кто его знает, вернётся ли вообще – а я откуда знаю. Дальше – самое смешное – постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы с целью установления причин смерти, приблизительного возраста и тому подобное пострадавшего. Дальше – еще смешнее: рапорт о том, что тело пропало из морга при городской больнице, куда было доставлено для проведения экспертизы с места происшествия. Протокол осмотра морга, протокол допроса эксперта: "привезли, при мне уложили, заперла, через час открываю – нету!". Дальше – протокол изъятия отпечатков следов пальцев рук у Приходько П.С., находившегося в момент предполагаемого времени наезда в спецприемнике. Дальше (на этом листе дела лицо начальника из чёрного стало белым-белым) – заключение дактилоскопической экспертизы, согласно которому отпечатки пальцев здравствующего и поныне Приходько Петра Семёновича и имеющего место не быть, раскатанного в блин по проезжей части трупа неизвестного мужчины, принадлежат одному и тому же лицу. Дальше – допрос Приходько: "жив-здоров, претензий по поводу своей очередной смерти не имею". Обхохочешься, в общем.

- Ты что? – спросил, приобретая естественные, от природы данные ему оттенки, мой начальник. – Ты что, оху?..

Прошу прощения и возьму на себя смелость несколько смягчить формулировку обращенного ко мне вопроса.

- Ты что – ох… Охренел?

- Никак нет!

- Ты что принёс?

- Никак нет!

- Что нет?

- Что принёс?

Я отлично всё понимал, но ничего не мог с собой поделать. Поэтому с выражением радостного идиотизма на лице выслушал ещё парочку этих самых охов-вздохов, в том смысле, не охренел ли я, не офигел ли, не оборзел ли? Ох – одним словом. Никак нет!

- Это уже второй такой случай? – несколько успокоившись, спросил начальник.

- Вы же знаете…

- Знаю! А ты знаешь, что скажет по этому поводу прокурор?

Этого я, конечно, не знал, но почувствовал, что мне выпадет честь узнать это первым.

Прокурор у нас был новый. То ещё чудо-юдо. Звали чудо Придурченко Николаем Александровичем, было чудо беззаветно предано поступающим инструкциям. Например, сказали ему, что на каждое дело, возвращённое на дополнительное расследование судом должно быть три, возвращённых прокурором – и всё, хоть кол ему голове теши, хоть сам на него садись, хоть это чудо насаживай. Инструкция есть инструкция. Не буду посвящать непосвященных в сложности предварительного следствия – это вам не интересно. Мне же и прочим следователям получать назад уже, казалось бы, оконченные дела было не только не интересно, но даже напрямую не в наших интересах, если можно так сказать. Это всё равно, что выполнять обезьянью работу – то же самое по второму разу. Но прокурор был упорен в своих стремлениях, и дела от него сыпались назад пачками – явно старался человек план перевыполнить. Причём сыпались дела по совершенно нелепым основаниям, над которым смеялись мы потом всем отделением, а потом плакали по одиночке – те, кому эти дела приходилось получать. А посмеявшись и отплакав, получали эти грёбаные дела, принимали к производству, и, матерясь про себя, проводили дополнительное расследование, выполняя нелепейшие и бессмысленнейшие указания, после чего направляли дела обратно. И ждали следующих – прокурор был упорным малым и план предпочитал перевыполнить, а не наоборот… Да и фамилия у него была – Придурченко…

- Ты знаешь, что он на это скажет?

- Ещё нет, - честно признался я. – Вот направим дело на проверку…

- Направим? На проверку?! А из области приедет проверка? А служебное расследование на тебя?

- А я что? Я ничего.

- Да, только трупы у тебя оживают один за другим.

- Так это ж хорошо, - говорю, но сам себе не верю. Что ж хорошего в ожившем трупе? Даже запах – и тот…

- А ты знаешь, как говорят: "Нет человека – нет проблемы"?

- Как это говорят? – спросил я с выражением абсолютного идиотизма на лице.

- Как дурак!

Вы бы видели его лицо. Я видел, поэтому пришлось сосредоточиться на серьёзности текущего момента. В самом деле – что смешного? Тут плакать надо.

И вот – приговор, который не подлежит не обжалованию, то есть является окончательным, как диагноз о смерти больного:

- Дело в прокуратуру понесёшь сам! Лично зайдёшь к прокурору! Всё ему объяснишь! Спросишь, что тут можно сделать!

И всё это – с восклицательными знаками.

- И всё? – спрашиваю. С вопросительным знаком, конечно – спрашиваю ведь.

- Тебе что? Мало? Пошёл с глаз моих!

И я пошёл с его глаз – на глаза прокурору. Или – как это говорится? – на ковёр.

"Спросишь, что тут можно сделать"! А что тут ещё можно сделать? Сделал я уже всё. Нет же, ещё о чём-то спрашивать надо. Ну и ладно – послушаем, что умные люди скажут.

- Вань! – кричу в соседний кабинет, проходя мимо. – Если меня будут спрашивать – я в прокуратуре.

- А если не будут? – спрашивает Ваня.

- Не умничай. Ничего прокурору не передать?

- Пламенный привет. И поцелуй его от моего имени.

- Целовать его будешь сам, при личной встрече – я только приветы передаю.

- Так ты передаст?

- Сам ты передаст. И папа твой передаст, и папа твоего папы, и папа его папы, и даже тараканы у тебя на кухне – все передасты!

- Если бы – тогда они бы так быстро не размножались. Ну, так уж и быть – можешь его не целовать. Занеси ему лучше пару копий – я тут дела приостанавливаю, так пусть знает. Занесешь?

- Хорошо, давай. Но тогда привет я ему тоже не передам. Идёт?

- Сам ты идёт.

- Все мы идёты.

- Да пошёл ты!

- Сам ты пошёл, и некультурен в придачу.

Разговор мог продолжаться долго, поэтому-то и пришлось его прервать. Надо было идти к прокурору.

Привет ему от Вани я, конечно, не передал, и тем более не стал его целовать. Дал я ему вместо этого копии Ваниных постановлений. А потом уже и своё дело. И терпеливо ждал, пока он при мне ни перевернул последнюю страницу. Читал он долго, мало-помалу зеленея ликом. Наверное, поэтому, пока он читал, в голову мне полезли всякие глупые мысли. Могу, кстати, и с вами поделиться, пока он читает…

Наш новый прокурор с первого взгляда показался мне гоблином. Уж и не знаю, почему. Показался – и всё тут. Смотрю я на него, и чудится мне что-то такое маленькое, шустрое, с глупыми, но очень жадными глазками, и длинными, а, значит, очень загребущими ручками. И при это – очень из себя зелёное. Помесь доллара с лягушкой. Как рассказывают крупные жулики своим друзьям в милиции, чем те друзья не медлят поделиться с остальным личным составом, "ставка" у нашего нового прокурора – восемьсот баксов. Не тысяча, не пятьсот – а именно восемьсот зелёных. Если меньше – то к нему и не подъедешь. Больше – можно, меньше – ни-ни. Человек серьёзный, свою норму знает. И пойди пойми – откуда такая "норма". Ну, почему восемьсот – никто не поймёт, а почему именно зеленых, я догадался, один только раз на него взглянув – какой сам, такие и деньги ему подавай.

Но доллары – это всё ерунда. Когда я смотрю на нашего прокурора – а по службе приходится делать это довольно часто – то представляется мне всё время одна и та же картина. Как сейчас перед глазами стоит. Огромный зал, свечи, портьеры, доспехи в нишах, портреты на стенах, ковры на полу, гобелены, фрески – всё на своем месте, всё элегантно, красиво, изыскано. Посредине – шикарный стол, на котором творится что-то гастрономически невозможное – чудеса, одним словом. Эдакий пир богов в утончённые времена Людовиков Пятнадцатых или Шестнадцатых – ну тех, которые тратили огромные деньги, легкомысленно заявляя: "После нас – хоть потоп". И вот – на столе: птицы, звери, рыбы – в жаренном, паренном, варенном, печёном, сушёном, копчёном виде; фрукты-овощи, которые не все и видели в своей жизни, не то что пробовали; соусы, способные привести в экстаз самого утончённого гурмана; вина, которым просто нет числа – в смысле не только количества, но и названий, сладости-печёности, торты, пирожные, мороженные, в конце-концов, по сравнению с которым все шедевры современных производителей – детские паски, которые лепят из грязи в песочницах. В общем, всё, что душе угодно – лишь бы желудок вместил. Да что там говорить – это надо попробовать!

Но – один маленький штрих. В огромном пиршественном зале пока никого нет. Пусты кресла самых известных мастеров, тиха, как украинская ночь, ложа для приглашённых музыкантов, не снуёт многочисленная прислуга в старомодных камзолах и при надушенных париках. Пусто и тихо, ни одной живой души…

Но нет! Что это? Какое-то движение в самом углу? Кто посмел нарушить очарование этого места?

Гоблин. Маленький и, конечно, зелёный. Он идёт, припадая на обе ноги сразу, отчего ещё больше похож на неуклюжую жабу, скрещенную с американским долларом. И вот это маленькое чудовище подбирается к самому столу…

А потом, жадно оглядываясь по сторонам и бормоча себе под нос: "гобл-мобл", маленькое чудовище длинными, загребущими лапками начинает рассовывать по карманам неизвестно откуда взявшегося на нём зелёного же камзола серебряные ложки и вилки. Ему совершенно наплевать на всю эту роскошь (хорошо, хоть он, в самом деле, не плюёт в готовые блюда), ему нужна совершенная ерунда – столовое серебро. Что он будет с ним делать? Он и сам не знает. Натура у него просто такая. Гоблин – что с него взять?..

И ведь почему мне именно это пришло в голову при первой же с ним встрече? Говорят, что первое впечатление – самое верное. Правда, есть и те, кто говорят, что первое впечатление – обманчивое, но что их слушать? Обманчивое – не значит неверное. Может, не я один замечаю то и дело проскальзывающую зелень вместо здорового, обнаглевшего румянца на лице нашего нового прокурора? Так почему же все молчат? Хотя, я ведь тоже ни с кем своими впечатлениями не делился на этот счет. Вот и молчим все, глядя на зелёного гоблина, бормочущего "гобл-мобл", и прячущего в сейфе (я в этом просто уверен!) ворованное столовое серебро…

Вот на такие мысли наводит меня лицезрение нашего нового прокурора. К чему бы это? Может, к дождю? Я невольно глянул в окно. Небо было на удивление светлое, чистое, пустое, как глаза маленького зелёного чудовища, ворующего серебряные ложки…

Когда Николай Александрович Придурченко, состоящий в чине советника юстиции (Ишь ты! Сама юстиция без его советов жить не может! А я – ложки серебряные! Придёт же такое в голову…) и в должности прокурора города Гуково, перевернул последнюю страницу принесённого мною дела, лицо его и впрямь приняло зеленоватый оттенок.

- Гобл-мобл, - кашлянул он, взглянув на меня.

- Чего? – не понял я.

- Ты что, совсем ох?..

Пожалуй, с вашего разрешения, я опущу кое-что из охов-вздохов – повествование и без того довольно грубо. Хотя ведь и жизнь такая – не без этого. И не без того.

- Ты что?..

Я не стал уточнять, что я не "что", а "кто" – в теперешнем его состоянии он понять это был бы физически не способен, да и морально к этому не готов.

Вместо этого я попытался оправдаться.

- А что вы мне прикажете делать? Нет тела – нет дела, как говорили древние римляне.

- Они не так говорили, - сказал советник самой юстиции и выдал что-то на латыни. – Вот как говорили древние римляне.

Я даже усомнился на миг – вдруг он всё-таки не гоблин? Похож ведь на человека со стороны… "Хотя, - оборвал я себя, - зачем нормальному человеку латынь? Мёртвый язык. Гоблус-моблус – а что толку? Можно ведь и по-русски. Просто и понятно: нет тела – нет дела. А гоблин – он гоблин и есть".

К моему вящему удивлению советник юстиции согласился. С древними римлянами, и тем, что они говорили.

- Так уж и быть, - сказал он, возвращаясь к нагловатому прокурорскому румянцу на своей нагловатой прокурорской физиономии. – Я это дело пропущу. Но если какая-нибудь проверка – из области, или даже из Москвы – думай сам.

- Ну, не вы же за меня будете. Подумаю как-нибудь. До свиданья, - сказал я выходя.

- Гобл-мобл, - раздалось мне в след, но я не стал оборачиваться. Наверняка ведь за своей коллекцией серебряных ложек полез в сейф…

Всё обошлось. Через недельку дело вернётся – "по минованию надобности" – и ляжет в архив. До тех пор, пока до него не доберётся какая-нибудь комиссия… Но об этом я предпочитал не думать.

Мне повезло. Серьёзная комиссия была примерно года через пол – когда в связи с пожаром был утеряны несколько десятков прекращённых дел за тот самый год. Среди этих нескольких десятков погибших дел были и те два – про восставшие трупы. Мне везло всю жизнь – я не всегда это замечал, разве что позднее, оглядываясь назад. Везло даже в мелочах, я же плыл по течению дохлой рыбой – не тонул, но и не волновался уже о том, куда меня несёт. Или всё-таки не дохлой? Сонной, может быть…

Но, если бы дела те и не сгорели по вине несчастного случая – думаю, мне не стоило бы беспокоиться по поводу комиссий. Всё в тех делах было сделано правильно, а что со стороны выглядело чудесным и невозможным – так что ж? Чудеса тогда были чем-то совершенно естественным.

Вы можете не поверить, но это глава 33. Хотя, что не верить-то?

- Вы шахтёры? – с надеждой спросил Серый у своего нового спутника.

- Мы тоже, - просто ответил тот, как отбойным молотком разбив последнюю, очень хрупкую надежду Серого. Разбиватель надежд был таким бородатым дядькой с каменным лицом и светящимися в полумраке глазами. – Что в пакете? – сурово спросил дядька, и, не дожидаясь ответа, повернулся к Серому спиной и пошёл вперёд. Впрочем, ответа он всё-таки дожидался.

- "Кубы" у меня там, - честно ответил Серый. А что оставалось? Тут не ментовка, где хоть прокурора иногда боятся. Этим-то здесь кого бояться? – А про Ад – это серьёзно?

- А что смешного в Аду? – удивился гном, или кто он там… Тут. То, что он удивился, Серый понял по выражению его спины. Спина была очень выразительная – похожа на плиту и шириной в два с половиной Серого.

- А куда мы идём?

- Когда придём – узнаешь.

"А когда?" – хотел спросить Серый, но уловив новое выражение спины своего собеседника, махнул рукой. Все там будем – так ли уж важно, когда именно?

- Ты руками-то не особенно размахивай, - сердито буркнула каменная спина впереди. – Здесь туннель не укреплённый, заденешь что-нибудь ненароком… Или ещё чем, - добавила спина и явно расплылась в улыбке, хотя по спине это было не особенно заметно. Спрашивать о последствиях неосторожного размахивания руками в неукреплённом туннеле Серый не захотел. Меньше знаешь – крепче спишь. Его интересовал другой вопрос.

- А что вы тут едите?

- Мы тут работаем.

- А едите что?

- Когда работаешь, есть не хочется.

- Да? А у нас говорят, что есть не хочется, когда спишь, - робко возразил Серый.

- Ты ещё скажи, что есть не хочется, когда ешь, - захохотала спина. – Но если тебе от этого будет легче, можешь считать, что всё это сон.

- Я предпочел бы поесть, - буркнул себе под нос Серый.

- Что? – переспросил гном.

- Ничего.

- Вот его-то ты и будешь есть.

И снова хохот, от которого явственно задрожали стены неукреплённого туннеля. Или не от хохота?

- Наши работают, - заметил гоном, перестав смеяться. Стены продолжали дрожать.

- Это они вместо еды?

Ответа не последовало.

После ещё трёх минут пути Серый не выдержал.

- Ты вообще знаешь, что хороший разговор и дорогу короче делает?

- А ты знаешь, что когда молчишь, меньше хочется есть?

"Да они тут помешаны на еде, - подумал Серый, прислушиваясь к урчанию в собственном желудке. – Неужели, правда, работают вместо жратвы?". От этой мысли в животе заурчало ещё сильнее.

- Ты уже здесь? – спросил гном у кого-то впереди.

- Я всегда был здесь, - ответил голос неприметного.

- Это потому, что нет никакого раньше. Только всегда. Или, если хочешь – сейчас.

- Что, время совсем остановилось?

- Совсем.

Серого раздражало отсутствие в поле зрения говорящего. Всё время казалось, что сейчас из стены вылезут холодные, пахнущие сыростью и гнилью руки, и… И время остановится – не для всех, только для него, для Серого.

- Да покажись ты, гад невидимый! – чуть не плача, крикнул Серый. В ответ на это у ног скользнула какая-то зеленоватая, блестящая чешуйками гибкого тела, змейка, почти сразу пропав в каком-то отнорке. – Ох, гадина! – сказал Серый и испуганно подпрыгнул.

- Ты потише тут прыгай и кричи, - появился из стены неприметный.

- Чтобы есть не хотелось? – спросил Серый.

Неприметный недоумённо глянул на каменную спину, шагающую впереди. Спина явно улыбалась. То есть не спина, конечно – чем ей улыбаться-то? Разве что этой… Но разве ж это улыбка – сверху вниз?

- А зачем им "кубы"? – осторожным шёпотом спросил Серый у неприметного.

- Можешь не шептать, - ответил неприметный. – Зря это. Эти ребята слышат, как камни растут за десять верст от них. А "кубы"? Да чтобы есть не хотелось.

"Вот это попал, - подумал Серый. – Притон какой-то. Колются до такой степени, что уже жрать не могут… Ох!".

Под ногами что-то сухо хрустнуло, ноги в чём-то запутались, и через миг в лицо бросилась земля. А на земле – скелет. Человеческий, обглоданный. Белая кость…

- Что это было? – спросил Серый, отползая от костей.

- Это было шахтёр, - сказала каменная спина, поворачиваясь каменным лицом.

- А что с ним?

- Да всё уже, - пожал плечами гном, или кто он там… Тут.

- У вас со всеми так?

- Нет, это у них, - обладатель каменной спины мотнул бородой куда-то вверх. – У нас несчастных случаев не бывает.

- У них вообще подобные вещи случайно не происходят, - подтвердил неприметный. – Такое только у ваших может произойти случайно, - и тоже подбородком вверх мотнул.

- А у вас? Только нарочно? Такое?

- Ага, - сказал гном. И добавил:

- Пришли.

Потом в худших традициях неприметного шагнул прямо в стену и пропал.

- Защита от дураков, - заметил неприметный и шагнул туда же. И пропал так же.

Серый, не будь дурак, понял, что пропал. Зажмурился и шагнул следом.

Не зря зажмурился, кстати. Яркий свет даже сквозь опущенные веки ударил, как молотом. Искры, во всяком случае, точно полетели.

- Глаза-то открой, - сказал голос неприметного. – Не каждый день такое увидишь. Хотя тебе теперь…

"Что мне теперь? Каждый день на это смотреть?"

На это стоило, конечно, посмотреть. Но не каждый же день! И уж не до конца своих дней точно.

Вы читали сказки про несметные богатства гномов и их невероятные искусства? Так не верьте им – на самом деле всё гораздо несметнее и невероятнее. Впрочем, Серый таких сказок не читал. "Колобка", "Репку" там – помнил, а дальше – провал.

- И надолго я здесь? – спросил он у гнома.

- Нет никакого долго, - ответил неприметный. Серый вздохнул с облегчением. – Есть только всегда.

Серый огляделся. Почему-то это "всегда" его не напугало. Единственное – очень хотелось есть. Но всё окружающее казалось сном, а во сне, как известно, есть хочется меньше.

- Есть будешь? – спросил гном. Не тот, что привёл его сюда, но точно такой же.

- Буду!

- Что?

- Всё!

Это и правда казалось сном.

Если бы Серый знал, что великолепный бифштекс, который он отведал, сделан из крыс, которых специально здесь разводят, причём, три четверти приплода идёт на откорм оставшихся… Но он этого не знал. И хорошо себя чувствовал. Пусть будет всё, как сон.

Серый был рад, что не попал к Толику. И не жалел, что никогда уже туда не попадёт.

Глава 34

Кришнаит Саша прыгал, опасно сотрясая своей массивной комплекцией хрупкую конструкцию пятиэтажки.

- Пол провалишь, слон, - крикнул из кухни Олег.

- Это не слон, это – Белый Журавль, - гордо ответствовал Саша, не прекращая, впрочем, своих упражнений.

- Это не журавль! Хотя тоже с болота! Это жаба-переросток! Прекрати прыгать!

- Куда вам, простым смертным, понять…

- И заткнись заодно!

- С кем заодно?

Ответа не последовало. Олег знал, что иногда непротивление злу может быть меньшим из зол. Большим злом был сейчас прыгающий белым журавлём Саша, но ещё большим злом был всё тот же прыгающий жабой-переростком Саша, с которым приходится о чём-то спорить. Поэтому Олег промолчал.

- Как ты думаешь, куда пойдёт твой чудотворец по освобождении?

Олег молчал.

- У вас других организаций, кроме Свидетелей Иеговы в городе не было?

Олег не выдержал:

- Были у нас организации: комсомольская и пионерская!

- Это, брат, не организации, это секты. Я про религиозные спрашиваю.

- Православные у нас есть.

- Это тот поп, что на иномарке разъезжает?

- Он её недавно купил. Обычно на "девятке" ездит.

- Бог подал?

- И ещё подаст. Надо только знать, кому служить.

Саша засмеялся и исполнил что-то сверхвывороченное из своего "Белого Журавля". Красиво, кстати, и совершенно беззвучно, но Олег из кухни этого не оценил. Зато следующий прыжок он ощутил вполне.

- Да не прыгай ты как слон!

- Слоны так не прыгают, - последовал ответ.

- А как же ещё? – вплетая в голос лозу ехидства, вопросил Олег.

Из гостиной раздался ужасающий грохот, наводящий на мысли о рухнувшем серванте с посудой, обвалившейся люстре, провалившемся поле и о Саше, плавно заканчивающим свой слоновий прыжок где-то в подвале.

Однако, Саша-то как раз, судя по всему, остался здесь.

- Вот как прыгают слоны! – радостно возвестил он. – А чудотворец твой прямиком к Свидетелям и пойдёт. Ему же люди нужны.

- А остальные что – не люди? Которые не Свидетели?

- А остальные не верят. Неудобный материал.

- Он не трусы себе шить собирается. Он лечит, учит, проповедует…

- Лучше б он трусы шил. Лечить, учить и проповедовать я и сам могу. И словом, и делом, и наложением рук, между прочим. Что ты с ним носишься?

- А что ты сюда принёсся?

- Интересно.

- Вот и мне… Да не прыгай ты как слон!

- Слоны так не прыгают, - проникновенно сказал Саша, собираясь повторить демонстрацию.

- Слоны прыгают не здесь, - остудил несколько его порыв Олег.

- А где?

- Пошли к иеговистам.

- Неужели там прыгают? – изумлённо спросил Саша и радостно подпрыгнул. - Жил да был Иегова. Кто-то звал его Яхве, кто-то Яговой, а кто и по старинке – Бабой Ягой, костяной ногой.

- Язык у тебя без костей, Саша.

- У тебя, можно подумать, с костями.

- Иногда можно и подумать. Иногда даже нужно. Ты готов?

- Думать?

- Идти.

- А! Всегда готов! А они разве не по выходным собираются?

- Мы к предводителям. К, так сказать, художественным руководителям. У меня есть среди них парочка клиентов.

- Будущее предсказываешь? Одной Библии им мало?

- Нет, в будущее они не верят. Им больше про прошлое подавай. Знал бы ты, какое у них прошлое!

- Да известно какое – тёмное. А потом – да будет свет! И в Свидетели – шагом марш! Не всю же жизнь людям в подозреваемых да в обвиняемых ходить – хочется и свидетелями побыть. А потом ещё и потерпевшими стать захотят.

- Ты-то откуда знаешь про их тёмное прошлое?

- Ну ты скажешь! Это ж только ты прошлое да будущее по словам случайным угадываешь. А я среди людей живу, меня случайные слова не устраивают, я предпочитаю достоверную информацию. Знал бы ты, какие у них связи, у твоих клиентов!

- А клиентов моих ты откуда?..

- Знал бы ты, какие у меня связи!

- Знаю. Порочащие и беспорядочные половые. Мы идём?

- Идём, конечно.

И они пошли. Сухо стукнула дверь, щёлкнул замок, звякнули, отправляясь в карман ключи, и быстрые шаги наполнили подъезд. Рядом с быстрыми шагами раздавались другие – тоже быстрые, послушав которые можно было бы с уверенностью заявить, что именно так топает слон. Хотя откуда взяться слону в подъезде пятиэтажки в маленьком провинциальном городке? Бред какой-то…

Новая глава. Сразу с лирическим наступлением

Что было там наверху – не помню. Или не хочу вспоминать.

Не было лестниц, дверей, да и этажей не было. А что же тогда? Не помню. Или не хочу вспоминать. Или…

Или я всё ещё там? За двадцать четвертым? И мне совсем не смешно, а потому назад уже не спуститься. Так спустился ли я? Или – как у Башлачева: "Я твёрдо уверен, что где-то в галактике дальней… найдётся планета, похожая с нашей детально, и люди на ней совершенно похожи на нас". Ну и дальше по тексту: "Теперь его заботы – мои заботы…". Один - туда, другой, то есть я, поднялся сюда, за двадцать четвёртый, и занимаем мы теперь место друг друга, чувствуя себя не на своём месте. Галактическая комедия. Небо наизнанку, жизнь шиворот-навыворот, сшит колпак не по-колпаковски, надо колпак переколпаковать, перевыколпаковать…

Если тебе всё ещё смешно… Когда тебе смешно всё – это уже к психиатру надо, на обследование.

Почему-то мне не было никакого дела до всех этих предстоявших тогда и минувших теперь бесед с начальником и гоблином-прокурором. Я машинально хорохорился, автоматически чего-то боялся, по привычке из-за чего-то переживал, острил, тупил, влачил своё тело по улицам и комнатам, а существование – по минутам и секундам.

Небо было серым и противно мокрым – казалось, коснись его рукой, и испачкаешься этой слизью. Под ногами было месиво, в голове примерно то же самое. Правда, под ногами иногда появлялся более-менее приличного вида сухой асфальт, в голове же… В голове не находилось места даже для сухого асфальта. Что там в голове-то? Ау! Где вы, царь-батюшка? Никого нет дома, все ушли на фронт…

День, другой – проходили как на автомате. Помешанная компания – Вещие, Дикие и просто чудотворцы, – на глаза не попадалась, под ноги не лезла, в рот не заглядывала, в уши не жужжала, на душой не стояла. Да только и сама душа где-то не на месте была. Пропала-сгинула вместе с царем-батюшкой умом-разумом. Нет ни в пятках её, ни в карманах внутренних, где гроши держу, из-за души на свет белый извлеченные, да ещё пока не потраченные. Не на месте душа. Загуляла, запропала, вон из тела улетела. Где ж ты есть, душа моя неспокойная, глупость недоношенная, ни в какие ворота не лезущая? Застряла в эмпиреях, закрутилась в облаках, не скребут на тебе кошки, не валятся с тебя камни…

Плохо мне, одним словом если. Устал я от этого бреда. Ведьмы, чудеса, трупы восставшие, гоблины, в прокуратуре сидящие, старцы вещие с телами юными да глазами ясными…

Как случилось такое? Да и что вообще случилось – кто объяснит?

Улица Герцена, дом шестьдесят четыре. А за ним и 62, и 60… Кто виноват? Бестолковые планировщики, ленивые строители, или?.. Был ведь – и шестидесятый был, и второй дом был.

Второй. А первый – тот самый ведьмин амбар от слова "амба", который по пути в Калиновку. И улыбка до ушей…

Дома не выше пяти этажей… Что за город такой? Говорят - чтобы в шахты, что под всем городом протянуты, не провалился – с детства такие разговоры слышу. Да при чём здесь шахты? Вон, в больших городах – метро там всякое – и ничего, небоскрёбы в облака тычутся. Так нет же! Здесь – не выше пяти!

Выше пятиэтажек у нас только трубы нескольких котельных. С детства, опять же, истории помню про мужиков и пацанов, что на спор на эти трубы поднимались – по лесенкам из скоб, что вдоль всей трубы тянутся. Поднимется такой герой на самый верх – а там все десять этажей, если не пятнадцать – а потом ускоренным маршем с диким воплем, руками-ногами размахивая, за воздух хватаясь - вниз. Хотя, нет, не кричат они, когда падают. И теперь я знаю, почему не кричат. И знаю, почему дома не выше пяти этажей…

Это ведь в других местах нужно возводить башни вавилонские, зиккураты-пирамиды к облакам тянуть надо, гордыне своей потакая. А у нас всё проще гораздо – только шестой этаж построй, и ты уже там. Потому-то и падают те, что на трубы котельных лазят, молча. Смешение языков, значит, здесь такое. Вырвут, да с другими, что у других вырвали, и смешают. А вырывают на случай, если вдруг жив останется, с верхотуры-то рухнув на грешную землю, чтобы внизу ничего рассказать об увиденном не мог. Что ж они видели-то там, труболазы незадачливые?

"Если тебе всё ещё смешно…" – и вниз.

Жуть пробирает. А как же я? Со мной что? Думаю, говорю – язык-то на месте, и без костей, как у всех.

Небо становится ближе, как пел БГ. Всё ближе и ближе. Скоро вовсе придавит наш город к земле небесной благодатью, тяжестью с атлантовых плеч, провалит в шахты, за сотню лет понарытые… И к чему здесь языки смешивать? Только время зря переводить.

Переведите кто-нибудь время. Не на час назад или вперёд, а на год или на два. Назад. Чтобы успеть из-под этого опускающегося неба убежать. Но поздно. Времени нет.

А зачем тогда он пришёл? И кто он вообще такой? Чудотворец? Чудило гороховое! Размазня на асфальте без единой целой косточки…

Плохо мне.

И я набираю Её номер. Может, станет ещё хуже…

- Алло?

- Здравствуй, Ира. Можно…

- Нет!

И гудки.

Плохо мне. Ещё хуже.

- Привет, - сказал кто-то, кого здесь быть не должно. Гостей я не приглашал, дверь за собой закрыл, дома сейчас сижу один. Оказалось – не один.

- Ты откуда здесь взялся? – обращаться к этому типу на "Вы" не хотелось. Понаглее надо быть.

- А откуда здесь что обычно берётся? – спросил тип.

- Отсюда обычно ничего не берётся. Так что, если успел что взять – положи на место. И тогда, может быть, я тебя отпущу.

- А ты меня разве держишь?

Ох, не до разговоров мне сейчас! Видно, он тоже это понял.

- Да я, собственно, как раз уходить собрался. Вот только часы принёс.

При виде этих часов меня затрясло, как застрявшую на их циферблате секундную стрелку, бьющуюся в своей секундной истерике – а секунда всё не спешит истекать. Чувствую, что руки начинают дрожать, а веко левого глаза подёргиваться. Но часы беру и цепляю на трясущуюся руку. И сразу становится легче, всё становится на свои места, секундная стрелка срывается с места, и…

И никого нет в квартире. Кроме меня.

Иду на кухню. Там в шкафу мать хранит святую воду, освящённую чуть ли ни в Киево-Печёрской Лавре. В трёхлитровой банке.

От святой водицы попахивает болотом и мощами праведников божьих.

Совершенно не соображая, что делаю, окропляю щедрой рукой полквартиры, а потом мокрой ладонью размазываю по лицу гримасу тупой усталости, стирая её, как грязь, святой до тошноты жидкостью. Даже отпиваю на всякий случай из банки глоток. Потом ставлю её на место, предварительно наполнив до краев из-под крана.

Потом начинаю хохотать и кататься по паласу, отмеченному святыми каплями.

Если тебе всё ещё смешно…

Всё. Вниз. На улицу. Под неправильное небо, под ранние звёзды, под противный ветер. Купить букет – обязательно розы. Не понимаю, как можно дарить другие цветы. Ей – только розы. И обязательно белые. Как-то раз она сказала, что любит именно белые…

- Здравствуй, Ира.

– Здравствуй.

- Это тебе.

- Я же тебе сказала, чтобы ты больше не приходил.

- А ты позволь мне остаться. И тогда я больше не буду приходить. Я всегда буду с тобой.

- Дурак.

- Я знаю.

- Я же говорила тебе…

- Я помню.

- Ну и что?

- Я люблю тебя.

- Я старше тебя.

- Я знаю.

- Тебе будет плохо со мной.

- Мне плохо без тебя.

- Ты не знаешь, как плохо тебе будет со мной.

- Я знаю, как мне плохо без тебя. Не могу я без тебя.

- Ты ещё не был со мной.

- Так позволь мне остаться.

- У меня есть сын. У меня есть родители. У меня и у тебя есть знакомые. Ты подумал, что будет…

- Я подумал.

Наверное, я врал. Ни о чём я не думал – просто не мог. Я просто любил Её.

- Ты выйдешь за меня замуж?

Это я, наверное, тоже не подумавши. Ну да всё равно.

- Мне надо подумать, - сказала Она.

- Хорошо, - сказал я. Должен же хоть кто-то из нас двоих думать?

- Ты найдёшь? Холодно ведь.

И не делайте понимающих лиц. Мы пили чай. Потом Она меня прогнала. То есть сказала, что мне пора идти.

- Мы ещё увидимся?

- Да, - сказала Она.

Чем не чудо? Чудо.

- Я люблю тебя, Ира.

- До свидания.

- До свидания.

И при чём здесь все другие чудеса? И зачем другие? Не нужны мне другие. Только она.

Глава 36

- Это что – твоё новое предсказание, Олег?

- Да, и совершенно бесплатно.

- Вот уж и впрямь, чудо из чудес. Ты – и бесплатно?

Обстановка у "художественного руизводителя" была вполне человеческая. Без изысков особых, но и не "стул, стол, кровать, дощатый пол". Был паркет, ковёр, где надо – линолеум, где надо – плитка. Причём, всё именно там, где надо. Ничего лишнего, ничего кричащего. Да и что кричать-то? Всё говорит само за себя. Спокойным таким, деловым тоном говорит. Здесь, говорит, живёт солидный, богатый, уверенный в себе человек, знающий цену себе и умеющий ценить людей, и умеющий их оценивать.

Саша-кришнаит сидел, изображая лицом то ли лотос, то ли кактус, телом же напоминая, как минимум, баобаб. И вот этот самый Саша-баобаб руками-ветками да пальцами-побегами лениво перелистывал последние "Сторожевые башни" и "Пробудитесь", отчего его всё более явно тянуло в сон.

Солидным собеседником Олега был мужчина в расцвете лет и хорошем костюме, в галстуке из-под строгого воротничка ослепительно белой рубашки и в состоянии рассеянного внимания вперемешку с лёгким удивлением. "Художественный руководитель" Свидетелей не понимал, что же именно от него хотят. Саша тоже не понимал, что хочет Олег от этого типа, который производил на Сашу впечатление… В общем, не вдаваясь в подробности и аналогии, просто нехорошее впечатление производил. И, похоже, сам это понимал, чему был немало удивлён. Потому что впечатление, он производить привык, но привык производить хорошее впечатление. А тут вдруг за столько лет работы – брак на производстве. Нехорошо как-то получается…

"Производитель, блин!" – подумал про себя Саша, имея в виду солидного собеседника своего друга, а не себя, конечно.

Саше хотелось поговорить с Кришной, но капризное божество не спешило снизойти до беседы и не радовало присутствием, отчего Саше было одиноко и грустно.

"Уеду-ка я отсюда. Вот посмотрю, чем всё закончится…".

"И всё", - добавило божество, изволившее явиться.

"Привет!" – обрадовался Саша. Тихо так обрадовался, про себя.

"Вечно ты ко мне с приветом", - ворчливо заметило божество. После этого божество прикусило язык и частично материализовалось в пустующем в углу комнаты кресле, явно заинтересованное разговором. А о чём говорят-то? Сам Саша нить беседы потерял уже на первых секундах.

Олег и его солидный собеседник не заметили, как заполнилось пустовавшее кресло. Да и не могли они этого заметить. Божество-то ведь капризное.

- Зачем ты мне всё это рассказал? – в очередной раз спросил у Олега ничего не замечающий "художественны руководитель".

- Так ведь твоя же паства. Отобьёт заезжий проповедник. Покажет пару фокусов а-ля Копперфильд – и всё.

- Вот именно, что и всё, - легко согласился "руководитель". – Пара фокусов – и всё.

Олега что-то кольнуло при упоминании о фокусах, когда оно, это упоминание прозвучало из чужих уст.

"Это и все твои чудеса?".

Просто поверить – и всё. И всё. В чудо, в фокус, в ложь. Поверить – и всё. Или ничего – смотря, во что же именно поверил.

- А если это не просто фокусы? Если фокусы это не всё, что он может?

- Чудес не бывает, Олег. И богов тоже…

- Но ты же обращаешься ко мне за предсказаниями. И я предсказываю, а ты веришь…

- И всё, - закончил за него "художественный руководитель". – Верю – и всё. А когда появится твой чудотворец на собрании и изобразит пару чудес…

- Что будет?

- Ничего не будет. Никто не поверит. А если поверят – я скажу своей "пастве", что время-то ещё не пришло. Напомню сказку об обещанных лжепророках, опять же – очень действенный метод против всякого рода мессий.

- А если они поверят не тебе, а ему?

- Они уже верят мне. Поэтому мне не придется прилагать особых усилий, чтобы заставить верить мне. А ему – ему придется. Он будет говорить с уже верящими – верящими не ему и не в него. А потом его просто попросят уйти. И я не буду этого делать. Паства. Стадо. Они сами его прогонят. Ты мне веришь?

- Не знаю. Я ведь не из твоей паствы. Не из стада…

- Ну и ладно. Между прочим, "паства" как раз "стадо" и значит в переводе на всем понятный язык. Пастырь - это ведь пастух. Вот и паства – это не больше, не меньше, чем просто стадо. Ну, у тебя всё?

- Да всё у нас, всё, - поспешно согласился Саша, превращаясь из баобаба в позе лотоса в слона в посудной лавке. В квартире разом стало шумно, оживлённо, а ещё через минуту Саша уже волок Олега "прочь из гнезда ереси и рассадника глупости".

- Что это на тебя нашло? – удивился, правда, довольно вяло Олег.

- На меня снизошло. Фигня всё это! Трепло твой руководитель. Пустышка. У него, наверняка, до сих пор партбилет хранится в шкафу. И галстук пионерский.

- Не гони, Саша.

- Не тормози, Олежа. Прочь отсюда! Впадём в какую-нибудь нирвану, а там я тебя с Кришной познакомлю.

- "Кришна, это – Олег. Олег, это – Кришна"?

- В этом роде.

- Может лучше просто выпить?

- А я тебе о чём? Уже полчаса талдычу, а до него только дошло, как до жирафа на пятые сутки.

"Вот и все чудеса", - заметит кто-то с саркастической ухмылкой. Много он понимает этот кто-то!

Неприметный, вынырнув из стены дома, нос к носу столкнулся с "Кришной", немного отставшим от своего подопечного и его друга.

- Привет, братишка! – обрадовался неприметный. – А ты, я вижу, достиг вершин. То-то даже я тебя почти не вижу.

- У меня сейчас дела…

- С ними? – неприметный кивнул в сторону Олега и Саши. Получив в ответ утвердительный кивок, сказал:

- У меня, между прочим, тоже.

- Чудотворец? А ты, вообще, что о нём знаешь, братишка?

- Ты бы лучше с ведьмой поговорил.

- Потом.

- А он тебя, правда, видит? – кивнул неприметный на Сашу.

- Как ты сейчас. Даже лучше.

- Как он это делает?

- Это ты у него спроси.

- Ты кто такой, мужик? – добродушно улыбнулся Саша, надвигаясь грозовым фронтом на неприметного. Позволить кому не попадя говорить с твоим личным богом? Нет уж, извольте! Даже если кто не попадя похож на твоего бога, как брат-близнец.

- Да всё нормально, Саша, - успокоил его "Кришна". Неприметный, улучив момент, слился с ближайшей стеной и пропал из виду.

- Всё нормально, Саша? – спросил Олег у своего друга, никого вокруг не видя и серьёзно опасаясь за психическое здоровье оного друга.

- Город у вас… И небо неправильное. Ладно, пошли.

- Ходют тут всякие, - пробормотал им вслед неприметный, вываливаясь из стены. Впрочем, вслед Саше он смотрел с изрядной долей восхищения. Это же надо – видеть его братца!

Через какой-то час Олег увидел, что собутыльников у него стало двое, причём, второй был на Сашу совершенно непохож, так что ни о каком двоении в глазах не могло быть и речи.

- Хочешь, будущее предскажу? – предложил он проявившемуся третьему.

- Он сам тебе, чего хочешь, предскажет, - добродушно улыбнулся Саша. Да он по-другому и не умел.

- Чего хочешь любой предскажет, - парировал Олег. – А я предскажу то, что будет. Этого не все хотят.

- Валяй, - согласился третий-не-лишний.

- Ещё что-нибудь скажи, - попросил Олег. – Мне слова нужны. Побольше. А "валяй"? Разве это слово? Так, обещание конца света какое-то. С землетрясением и повальным нестоянием на ногах. С падением звёзд, а потом и всего неба. Со всеобщим валянием дурака, вываливанием в перьях и сваливанием за границу – туда, где хорошо, потому что нас там нет. В общем, как говорит один мой знакомый, - Олег кивнул на Сашу, - звезда городу.

- И много времени осталось?

- Времени нет.

От собственных слов Олега прошиб холодный пот. Нет, он не протрезвел в долю секунды – глупости это, так не бывает. Просто стало страшно. Он не так часто ошибался в своих пророчествах, а тут было то самое состояние, когда всё, что говорится – верно.

- Что с тобой? – спросил Саша, улыбаясь, вопреки своей натуре, не добродушно, а озабоченно.

- Где этот? – Олег поискал глазами третьего.

- В нирвану к себе ушёл.

- Я бы тоже сходил…

- Что, так плохо?

- Хуже не бывает.

- Бывает, - Саша улыбнулся, как всегда, добродушно. – Представляю я, как ты себя будешь утром завтра чувствовать.

Утром Олег почувствовал, что и впрямь бывает что-то хуже, чем надвигающийся конец света. Например, похмелье.

Лирическое отступление. Ещё одно

Время не любило останавливаться. Оно просто не знало, как это – остановиться. Оно спокойно и размеренно шагало вперёд, не глядя по сторонам и не оборачиваясь.

Говорят, что там, где нас нет – хорошо. Интересно, - думало Время, - а что там, где нет меня? Интересно. Но – вперёд, не глядя по сторонам, где его никогда не было, и не оборачиваясь назад, где его уже никогда не будет.

Никогда.

Время попробовало слово на вкус и чуть не подавилось.

Никогда. Это значит, что времени нет. Его нет. Там, где хорошо. Не здесь. Не сейчас. Потому что сейчас – это время. Время, которое есть.

Время усмехнулось своим мыслям и продолжило путь. Да оно и не останавливалось. Не глядя по сторонам и не оборачиваясь. И так – всё время. И это – всё время. И это всё – время.

Всё.

Время попробовало слово на вкус и поморщилось.

Всё. Значит, больше уже нечему быть. Значит, больше уже ничего не будет. Всё. Конец...

Время аж начало отплевываться. Оно давно освоило эти глупые людские словечки, и знало, что может значить слово "конец". Потому и сплюнуло. Всё, проехали.

Не глядя по сторонам, не…

Кто это там впереди? Кто-то из тех, про кого говорят, что они опередили своё время и рано родились? Глупости, не бывает таких. Каждый живет в своё время. А чужое время… Когда время становится тебе чужим, оно оставляет тебя одного. И тогда – всё. Конец. Времени нет. Всему своё время. Всему…

Но кто этот человек впереди? Почему он кажется знакомым? Может, именно потому, что он уже знаком Времени?

Ну, что ж. От времени не уйдёшь. Как бы быстро ты ни бежал, ты - не черепаха, а Время - не Ахиллес – догонит, а потом привычно оставит позади…

А человек вдруг обернулся - и глянул Времени в глаза.

И Время остановилось, вспоминая.

Да, было время…

А человек уже шёл дальше – не глядя по сторонам и не оборачиваясь. Будто и не он сейчас таращился…

Машина. Быстро едет. Торопится. Боится потерять время. Быстро.

А человек впереди всё не оборачивается. Всё не оборачивается. Всё…

Почему? Как это случилось? – удивилось Время и прыгнуло, бросилось к человеку, всё ещё падающему за черту нелепого маленького городка впереди.

Как же это? Ведь не время ещё! Он не должен был… Сейчас…

А потом Время поняло. Да и что тут непонятного? Оно ведь остановилось. Время остановилось. Из-за этого человека.

- Ой, убили человека! – раздалось рядом. Ой, как не вовремя раздалось.

А старуха уже вовсю причитает над распростёртым на асфальте телом. Древняя такая старуха, давно пережившая своё время…

- Убили человека! Совсем убили! - Время склонилось над человеком и заглянуло ему в глаза. И ничего не увидело. Жаль. Что же остановило время за миг до того? Что же было в этих глазах за миг?..

И Время обернулось, желая увидеть, что же так удивило его в этом пустом отныне взгляде…

Где-то далеко, ещё очень далеко, мчалась машина. Быстро едет, торопится. И смотрит в глаза Времени Время, не замечая нелепой машины. Смотрит, желая понять, что остановило его в этих глазах. И не понимая…

И тогда Время шагнуло навстречу непонятливому…

Когда же оно снова обернулось, всё перепуталось, смешалось.

Всё?

Всё.

Снова торопилась машина. Снова падал в черту маленького городка человек с непонятными глазами, способными остановить время. С глазами, которые вот-вот остановятся, застынут, опустеют…

Время растерянно осмотрелось по сторонам.

Какая-то старуха, неприметная на фоне неба и поля. Человек. Машина, которая снова и снова спешит. Небо, которому некуда спешить.

И снова человек. Падает. А вот он ещё идёт. А вот ещё он идет. А вот ещё он. А вот…

Время остановилось. У него кружилась голова, или что там обычно кружится у времени. Надо, хотя времени нет совсем. Нет.

И время остановилось отдохнуть у этого маленького нелепого городка. И какое имели значение эти пять этажей и неправильное небо над ними? Да никакого. А человек снова шёл и снова падал. А вот он снова шёл, и машина ещё далеко, но она уже торопится, боясь потерять время. А вот…

У Времени кружилось то, что обычно кружится у времени. И это было необычно.

- Что с тобой? – спросил подошедший человек и заглянул в глаза. Что там у него в глазах…

Время остановилось.

И откуда-то их небесной синевы живых глаз глянуло в глаза Времени время. Другое время, которое шло, не глядя по сторонам и не оборачиваясь…

У Времени закружилось то, что обычно кружится у времени. Стрелки? Нет, что вы! Хотя… Может, вы и правы. Кто знает?

Новый круг.

Глава новая. Ничем не лучше старых. Так что, я никого не заставляю её читать. Но раз уж вы взялись…

Я совершенно запутался во времени. Как зверь в сети или муха в липкой паутине – шелохнёшься, запутаешься ещё больше. И когда так вот вязнешь в этой сети-паутине, то начинаешь думать, что гладиаторы-ретиарии (когда-то меня ужасно интересовали Древние Рим и Греция), то есть "рыбаки", имели громадное преимущество перед мирмиллонами ("рыбками"), выступавшими в полном боевом вооружении. Накинешь сеть на такого – и тыкай своим трезубцем куда можно и куда нельзя. Потому что уже не выпутается…

Хотя, кто знает – порежет он твою, пусть и металлическую, сеточку своим ножом-переростком, и бегай от него по арене кругами, как взбесившаяся секундная стрелка…

От кого, интересно, бежит всё время секундная стрелка?

Да всё от него же, от времени, прорвавшего неудачно наброшенную сеть. Само опутает, само и порвёт, само от себя за собой и бегает.

Ох, что-то с памятью моей стало, всё, что было не со мной, помню… И ведь помню. Или выдумываю? Ну и что же дальше было?

А было ли что-нибудь? Теперь-то, когда всё это всё дальше и дальше, уже и не поймёшь, было ли.

Время идёт, не глядя по сторонам и не оборачиваясь. Только вперёд, не замечая, или не обращая внимания на то, что идёт по кругу. А когда замечает-таки, то секундная стрелка сходит с ума…

- У тебя всё нормально? – спрашивает Она.

- У меня есть ты, - говорю я.

- Тебе нужно что-то ещё? – улыбается Она.

- Да, - говорю я. – Мне нужно, чтобы ты была со мной всегда.

Она улыбается. Я тоже. Я хочу, чтобы Она была со мной. Всегда. Всегда хочу этого. И хочу, чтобы это было всегда…

Даже тогда, когда Она не была ещё со мной…

Остановись, время. Оглянись, споткнись, начни всё сначала – чтобы Она всегда была со мной. А разве было иначе?

Я вспоминаю своё прошлое. Нет, не выдумываю, а именно вспоминаю. И Она всегда со мной. А что было до? Не было никакого "до". Не было и меня. Только с Ней рядом.

Ты хочешь поспорить, время? Ну! Повернись, посмотри мне в глаза!

Убегает. Со всех ног, изо всех сил… Никуда оно не денется.

И я сижу, вспоминая (или всё-таки выдумывая?) те самые дни, когда времени не было.

Был человек. Был.

Мне страшно вспоминать то, что было. Поэтому я выдумываю. Мне легче, если всё это будет выдумкой, а не воспоминанием. Потому что на самом деле всё было иначе – всё было так, как должно было быть, как было всегда. Но я придумал всё по-другому. Так будет лучше.

А потому пусть это будет выдумкой. А память? Мне ещё будет, что вспомнить.

Будет. Всё, что я хочу вспомнить, будет. Снова будет.

Я придумаю это. Или вспомню.

***

Время летело, будто куда-то спешило, опаздывало… Во всяком случае, как я ни старался, времени всегда не хватало, его просто не было. С утра – на работу и – бумаги, бумаги, люди, люди, люди-бумаги и бумаги-люди…

Ноябрь вылетел дымом в одну из труб котельных, что гордо поднимались над пятиэтажным городом, касаясь такого близкого здесь неба. Хотя, наверное, в одну трубу весь ноябрь целиком вылететь не мог. Но таких труб в городе было несколько, так что на весь ноябрь хватило. Теперь дело за декабрём.

Вот в топки котельных уже полетели первые секунды, минуты, часы, дни декабря…

Погода была мерзкая – дождь и грязь вперемешку с заморозками, приводившими к несколькочасовым гололёдам. Мечта самоубийцы – разгонишь машину, и… Или мечта убийцы. Точно также разгоняешь машину, и… Пойди успей отскочить, да сумей не оскользнуться, не потерять ни голову, ни почву под ногами.

"Тьфу-тьфу-тьфу!" - через левое плечо на брюки сзади идущему. Ещё и по дереву постучать. Для верности. Головой.

Хотя мне повезло – на моем первом в декабре дежурстве дорожных не случилось, хотя вроде бы все условия были на лицо. Да и Бог, он, как известно, троицу любит. Но – "тьфу-тьфу-тьфу!" через левое плечо – третьего раза не было. Пока.

Зато кражи были – на любой вкус и цвет. Из магазинов – три, из квартир – две, из машины – одна. Из сараев – пять. И все фактовые. То есть, пока без лица. Из них доблестные сотрудники службы участковых инспекторов и уголовного розыска общими усилиями "похерили" пять, не желая портить себе показатель нераскрытых преступлений.

Вспоминать о чудотворцах, чудаках и просто чудилах разных не было времени. И без них было, о чём думать. И о ком. О Ней и думал… Ну не о работе же одной, в самом деле, думать можно!

Хотя, нет-нет, да и лезли в голову противные мысли о постороннем. О той же работе, хотя это было очень даже к месту и ко времени. Но и ещё кое о чём.

Может, всё это и было лишь бредом? То, что было? Да нет, дела оба в архиве лежат, пылью покрываются. Да и Олег, который Вещий, попадаясь на глаза, кивает и что-то про "здравствуй" говорит. Значит, было всё. Было – и всё. Хватит.

Опять же, выборы у нас на носу. В Государственную Думу! Забавное такое мероприятие на всю страну огромную, которая вставай на смертный бой. Рекламы, скандалы, да и вообще весело. Новое поколение выбирает "Пепси", только в списках такой фамилии нет, к сожалению. Зато других… И все что-то обещают, в чём-то клянутся. Некоторые даже обещают ничего не обещать, щеголяя своей честностью. Дескать, вот мы какие – как же можно нас не выбрать? Весело, одним словом.

Наши участковые и прочие сотрудники милиции общественной безопасности, дежурили на избирательных участках, начав примерно за неделю до выборов. Во избежание. До сих пор помню, как начальник отдела проводил внушение насчёт бдительности.

Собрали весь личный состав в актовом зале. Сидим. Смотрим на самого главного своего начальника и других прочих начальников рангом поменьше. Они тоже. Сидят, значит, смотрят на нас. Там же с ними – прокурор наш, гоблинская рожа, мэр – рожа просто гнусная и председатель избирательной комиссии. Думают. Молчат. Всё, как положено; всё, как с ног на голову поставлено.

- Я обращаюсь к тем, - заявил после продолжительной паузы, которой позавидовали ли бы любые театралы, наш самый главный начальник отдела, - кто будет дежурить на избирательных пунктах! Не спите вы на участках! Придут, насуют вам, пока спите! (Смех в зале.) Насуют бюллетней в урну! Проснётесь – что? Где? А за вас уже и проголосовали!

Глаза присутствующих разом загорелись энтузиазмом и желанием не спать на избирательных участках.

- И не забывайте! Что у нас время неспокойное! Операцию "Вихрь-Антитеррор" никто не отменял, так что будьте дважды и трижды бдительны – чтобы не надо было напоминать четвёртый раз! Всякое могут на избирательный участок принести – мешки там или другие взрывчатые вещества.

По залу пронёсся понимающий смешок, встреченный явным непониманием со стороны руководства.

- И не пейте вы на избирательных участках! Неужели нельзя один день без водки обойтись?

Гул пошёл по залу. Тревожный, недоумевающий. Без водки? Целый день?

- Можно обойтись! – возвысил голос начальник. – Один день можно! По себе знаю. Так что пить не надо! Опять же снимут вас на камеру со стаканом в руке – а потом покажут в новостях, и скажут, что милиция спаивает избирателей, чтобы голосовали, за кого надо. Да, и сами проголосовать не забудьте!

- За кого надо? – реплика из зала.

- За кого надо! – реплика в зал. – Все знаем, что баллотируется бывший начальник нашего управления, так что я никому ничего не намекаю!

И грозный взгляд из-под узкой полоски лба, плавно переходящего в гладкий затылок. Какие уж тут намёки? Всё ясно, как белый день.

- И ещё раз напоминаю для тех, кто спал! На участках не пить! Пришли, отголосовали своё, или там отдежурили – и после уж дома, всё, как положено…

На том и расстались. Я на выборах нигде не дежурил, что было неплохо – воскресенье всё-таки.

Она куда-то уехала, так что воскресенье было омрачено не только выборами в стране. На которые я решил не идти. Выбор-то, он, конечно, выбор – потому я и решил в то воскресенье сходить на собрание к Свидетелям. Плохо повлияло на меня знакомство с чудотворцем – я решил несколько разнообразить свои познания в области религии.

Где они собираются, я знал, так как уже бывал там – не по убеждениям, а из личной заинтересованности. Впрочем, это было давно (лет пять прошло), и теперь речь не об этом.

Теперь их перевели в зал поменьше, а собирались они, как я знал, в две смены – с девяти до одиннадцати и с одиннадцати до часу дня.

Я пошёл во вторую смену.

Чудотворца увидел сразу. И, не смотря на не особо сильное желание потратить пару часов на теософские слушания, решил остаться до конца. Должно было что-то произойти. Я видел это, глядя на чудотворца.

"Может, всё-таки на выборы?" – несколько панически подумал я. Предчувствия меня пугали. А выборы – вот они, только спустись на первый этаж со второго. Но остался на собрании. Тоже ведь выбор. И не между коммунистами, бывшими коммунистами, коммунистами, которые коммунистами себя не считают, и некоммунистами, которых считают коммунистами все остальные… Кому не нравится моя устаревшая терминология, могут ставить вместо "коммунистов" "демократов". Всё равно ведь голову свернёшь или ногу чёрту сломаешь во всех этих политических веяньях, течениях, направлениях и прочих омутах с болотами. Там ведь всё по-старому. Всё идёт по-прежнему, всё идёт по Брежневу…

А тут что-то явно должно было произойти. Я видел это, глядя на чудотворца.

Ещё одна глава, которую можно расценивать, как продолжение (а то и окончание) предыдущей, а можно и как следующую

Видеозал, в котором заседают наши Свидетели, находится на втором этаже городского, построенного ещё пленными немцами (если верить слухам), Дворца Культуры.

Внизу, на первом этаже, вовсю решались судьбы огромной державы. Способ решения судеб был до смешного прост – берёшь бумажку, ставишь на чём-то крест и кидаешь всё это в долгий ящик, стоящий тут же. И приходящие люди веселились во всю, занимаясь таким интересным занятием, как решение судеб державы – поставить на чём-то крест не так уж и тяжело, было бы на чём. Когда я вошёл, чтобы подняться на второй этаж к Свидетелям, у меня на глазах (а также на ушах и прочих органах восприятия) представители местных средств массовой информации – телерадиокомпании "Фобос" – спрашивали у бабульки – божьего одуванчика, нагруженной авоськами, мешками и просто сумками с продуктами питания и товарами первой, второй и так далее, вплоть до последней необходимости: "Зачем это вы, бабушка, всё это понакупили?". Старушка не растерялась, видимо, была готова к подобным провокационным вопросам: "Так ведь кумунисты победят, туды их в раскоряк, и опять в магазинах ничегошеньки не будет. Вот и запасаюсь". И дальше – к урне для голосования. "А за кого ж голосовать-то будете?" – вопрошает вслед любопытная пресса. "Да за их же, аспидов, и буду, за кумунистов-то", - заявила бабка, бросая свой бюллетень в урну. И ушла. Запасаться, значит.

Наверху было поспокойнее. В зальчик вмещалось человек около семидесяти – в основном, женщины такого же примерно возраста. Были и старше. Впрочем, были и моложе, были и намного. Были и несколько солидного вида представителей пола сильного – в пиджаках и все как один при галстуках. "Это, чтобы их, уродов, сразу вешать можно было, веревку не искать", - говорил мне один довольно крутой жулик, очень уважавший кого-то из верхушки местного отделения Свидетелей, месяцев пять тому назад. Забавный был тип – его потом подорвали. Принесли домой коробку из-под туфлей, проволочкой перевязанную… Одни туфли от него и остались. Супруга его была в ванной, и то обгорела сильно – я сам её в больнице допрашивал, пока следователь прокуратуры с места происшествия не приехал… Но это совсем другая история. Здесь всё было чинно и благородно – все при галстуках, у каждого в руках песенник, выпуск "Башни Сторожевой" или "Пробудитесь", Библия… Полное единство и взаимопонимание.

Чудотворец уселся в самом углу, в последнем ряду. Я сел в противоположном конце того же ряда, так что наблюдать за ним было легко.

Собрание началось с общей молитвы, недружного хорового пения под заедающий магнитофон и натужно хрипящие "под Высоцкого" колонки, потом один из редких здесь представителей сильного пола объявил программу на сегодня. В программе было сообщение одного из украшенных галстуками братьев о браке, семье и их общественном и религиозном значении, а также последующее обсуждение очередного выпуска "Башни".

Чудотворца программа явно не интересовала. Похоже, он всерьёз собирался стать этой самой программы гвоздём, и пока просто выдерживал паузу перед выходом, для придания пущего эффекта.

Я знавал клоунов, которые ходили к иеговистам "поприкалываться", и в течение всего двухчасового собрания усиленно делавших вид, что им до колик в животе смешно. Но чудотворец, Пётр мой свет Семёнович, не был похож на такого клоуна – ни смеяться, ни смешить он не собирался.

"Если тебе всё ещё смешно, иди вниз", - вспомнил я, и подумал, что на выборы всё-таки схожу по окончании. Судьбы всё-таки решаются как-никак, будущее создаётся сегодня, закладывается краеугольный камень, грызётся гранит науки… Ну, всё – понесло. Стоп!

И я вернулся мыслями к происходящему, а взглядом – к чудотворцу.

Рядом с чудотворцем у самой стены нарисовался непонятно откуда ещё один тип. Будто из самой стены и вылез – до сих пор весь под цвет… Хотя, нет – показалось. Мужик, как мужик. И как я его раньше не заметил? Был этот тип без галстука, так что явно не из местных завсегдатаев… Впрочем, мне тут же стало не до него.

Уже минут десять продолжалась лекция о смысле и назначении брака и семьи в современной действительности, когда чудотворец встал, и, извинясь, двинулся к проходу. Я уже было решил, что он собирается уходить. Так сказать, кина не будет, электричество кончилось. Но уходить он не собирался, и, добравшись до прохода, двинулся в сторону, противоположную выходу – к столику и трибунке, скрывающей выступающего брата в галстуке.

Выдержал, значит паузу, и теперь получал нужный эффект. Все присутствующие невольно уставились на него, даже выступавший, только-только дошедший до проблемы сексуальных отношений в семейной ячейке нашего общества - грамотно так излагавший, как по учебнику, как для учеников, как учитель…

И тут – на тебе! Что это за хрен с горы? С какой горы?.. Не с Голгофы ли?

Чудотворец, как та избушка в известной сказке, повернулся к нам лицом.

- Времени нет, - сразу взял он быка за рога. Голос – как пушка, куда там Ричарду с его Львиным Сердцем. Я был уверен, что чудотворец добавит про "поэтому буду краток". Не добавил.

- Времени нет. Вообще. Поэтому не тратьте понапрасну то, чего уже не имеете. Вы хотите верить? Верьте! Я дам вам всё для веры! Вы больны? Я вылечу вас. Вам плохо? Я помогу. Вам одиноко? Придите ко мне, и я буду с вами…

- Мужчина, уйдите, вы нам мешаете, - сказали чудотворцу из-за стола у него за спиной.

- Уйдите, - повторили из зала.

- Уйдите.

- Уйдите…

- Что вам нужно? – спросил он у зала. – Я дам вам…

Глас вопиющего.

- Уйдите, - повторили ему, и один из братьев в галстуке уже вежливо брал чудотворца под локоть, и настойчиво направлял к выходу…

Брат явно хромал на левую ногу, да и руку держал несколько неестественно – свою руку. Я это заметил ещё перед началом собрания. И вдруг, схватив под локоть чудотворца, он сделал пару шагов и чуть не упал. Не потому, что подвела больная нога. Напротив. Он сделал пару шагов не хромая, и едва не упал от неожиданности.

Отпустив чудотворца, он с изумлением ощупывал свою ногу, потом с таким же изумлением смотрел на свою руку – ничего не понимая. Впрочем, он такой был не один.

- Я… - начал было снова чудотворец.

- Уйдите, - раздалось ему в ответ. Хором, причём, гораздо более слаженным, чем тот, что пел вначале собрания. – Уйдите! Уйдите!

Я несколько обалдел от происходящего. Они что – не заметили? А сам исцелённый?

Чудотворец был в таком же состоянии. Я видел, что он хочет что-то сказать, что-то сделать, что-то…

И ничего. Никто не понял. Никто не захотел поверить. Даже тот, исцелённый.

И тогда чудотворец взлетел. Просто взял, да и оторвался от пола, раскинув руки, будто раскрывая объятия тем, кто не понимает. Нам…

И тогда самый солидный из братьев, в самом солидном галстуке и таком же костюме, одёрнул чудотворца. Буквально – взял сзади за штаны и резко дёрнул вниз. Штаны не сползли, но чудотворец вернулся с небес на землю. Оглянулся, будто с луны свалился…

А кто-то из братьев, уже говорил, нервно дёргая щекой и дрожа руками. Тот самый, исцелённый.

- Антихрист, - говорил он, тыча указующим и обвиняющим перстом в поверженного наземь незадачливого чудотворца. – Вспомним, братья и сёстры, что сказано в Библии о лжепророках, которые придут перед самым концом! Откроем двадцать четвертую главу от Матфея. Стих 24-й гласит для тех, кто может поддаться соблазну: "Ибо восстанут лжехристы и лжепророки и дадут великие знамения и чудеса, чтобы прельстить, если возможно, и избранных"! Не прельстимся, братие! – вопил он голосом ошалелого юродивого, у которого добрые люди отобрали денежку. – Кто как не лжепророк этот человек? Кто?

А этот человек всё пытался подняться, но не очень-то у него получалось под суровой дланью "брата".

Мне было даже жаль чудотворца. А каково ему самому? Не хотел бы я оказаться в его шкуре. Хотя, никто туда и не приглашает.

Глава следующая. Без неё предыдущая была бы несколько незакончена

- Антихрист! – кричат они и гонят его.

И когда кто-то изнутри шепнул чудотворцу: "Выпусти", - он задумался. Но он не хотел выпускать – потому что это не стадо свиней и не море, куда можно загнать то стадо…

Но они уже уходили. Уходили, возмущённо бормоча и не оборачиваясь. То есть, все они были здесь же, в маленьком видеозале, но уходили от него, навсегда уходили, уходили и отворачивали от него свои лица теперь, чтобы уже не повернуться к нему и не вернуться… Они не понимали.

- Выпусти, - снова попросил голос изнутри.

И он выпустил. И они вернулись. Они снова сидели в этом зале, как сидели и прежде, но теперь сидели для него, глядя на него, видя его, понимая его…

Он держал их, держась из последних сил. Они все были здесь и молча смотрели на него. Молча смотрели. Пока молча. Но из всех глаз уже кричало: "Выпусти!".

Удержать их любой ценой – чтобы поняли, чтобы верили!

Но не такой же!

Не было стада свиней и не было моря – врала древняя книга. И эти люди в зале тоже не были свиньями, не были…

Пока не засветилось в их глазах единое: "Выпусти!", пока не закричало из этих глаз, оставляя их наедине с ним. Их, но уже не таких, какими они были…

- Нет! – крикнул чудотворец.

И глаза смотревших на него замолчали, и "выпусти!" снова кричало только в нём одном. А глаза – опустели? наполнились? Они не были морем, не были…

Но сейчас он тонул в этих глазах – молчащих и верящих, верящих, не смотря на то, что не кричит в них единое с ним "выпусти!", единое на всех, а потому убогое и ничтожное. Теперь они верили без этого общего крика.

Он больше не выпустит из себя этот голос, делающий людей тупыми свиньями, послушно кидающимися в пропасть. Он сам будет стадом, и сам будет морем, и сам утопит, и сам поглотит.

И голос внутри него понял, и голос зашёлся криком. Но было море, и было стадо – и стада не стало, а море осталось.

А глаза вокруг ждали. Глаза людей. Как хорошо, что они люди. Как плохо, что они люди. Как хорошо и плохо им. Как?

Нет времени понять и объяснить – время стало, замерло, умерло. Нет времени и времён – есть люди.

Не было стада и не было моря.

Не было времени и времён.

Были люди.

Был человек.

Был человеком.

Ещё одна глава. Тоже про то, что было в той, что была до предыдущей

Как у Высоцкого – все сразу повскакали с мест… Хотя нет, на то, чтобы вскочить, у многих просто не нашлось сил.

Это был какой-то ужас. Внутри кто-то орал не своим голосом: "Выпусти!". И этих не своих голосов было много больше, чем семь десятков человек в этом убогом зале. И среди этих не своих голосов внутри вдруг угадываешь свой, слышишь его – но молчишь. Кто-то вырвал тебе язык, лишил дара речи, вбил в тебя гвозди, заставив сидеть на месте, требуя, и в то же время не позволяя выпустить это, то, что было во всех.

Выпусти! Выпусти! Выпусти!

И нет спасения, и нет спокойствия, а тишина и неподвижность – только видимая неподвижность и только слышимая тишина – ложь, обман, морок, скрывающие общее безумие и эти вопли, переполняющие каждого и рвущиеся наружу.

Выпусти!

Но – некуда. Тесно, страшно… И вот впереди – море. Прозрачное, синее, бездонное. Спасение. Там хватит места на всех. Туда…

Но – страшно.

Я замечаю, как неприметный сосед чудотворца сливается со стеной, у которой сидит. Убегает. Боится. Мне бы так, - думаю. Всем бы нам. Но мы так не можем, а потому – хоть на стену лезь, хоть по потолку бегай, хоть…

Но есть впереди это бездонно-синее море. Или не море? Глаза. И всё в них тонет, всё замирает. Не бегут по глади волны, не выбрасывают на берег трупы – там нет места смерти. Там – жизнь. А здесь – нет. Выпусти! Выпусти!

Кто-то цепляется за меня. Не руками – словами. Словами, которых не понимаю, даже не слышу, но чувствую – они меня держат. Мне даже не надо оглядываться, чтобы понять, что это Дикий Дэн. Но как же так? А бездонное море, зовущее в себя, обещающее свободу? Почему я не могу со всеми – туда? Отпусти! Выпусти!

И я сопротивляюсь. Пока даже не знаю, чему – этим глазам, которые стали морем, или голосу, который стал цепью, которая держит, требует остаться, вернуться… Не меня зовёт этот голос, не меня хочет удержать от погружения в ту синеву, а то, что сейчас в каждом из нас орёт: "Выпусти!", и тянет за собой. Что Дэну до всех нас? Он боится потерять это.

И вдруг цепь рвётся. И – в воду. С разбега, с обрыва – и брызги до небес. До таких же синих, как это море…

- Нет!

Денис опять не смог удержать. Слишком многих – не только меня одного, ему приходилось хватать. И не удержал.

Я прихожу в себя, люди вокруг – в себя. Каждый в себя, все на свои места. Из других мест – далёких отсюда. Что это было? Кто объяснит, кто сможет понять?

Он стоит перед нами со своими глазами - морем, глазами – небом. Человек перед людьми. И у него нет времени объяснять, а у нас – времени понять. Да и нужны ли объяснения? Неужели, не понятно так? Времени нет…

Теперь он мог говорить, теперь мы могли слушать – и понимать. Но он молчал теперь. Нет, сказал всё-таки что-то…

- Простите.

И ушёл. А мы остались. Остались тем, чем были – каждый собой, забыв то, что чуть было не поняли, то, что он не решился нам сказать. Почему же тогда он ушёл? Почему он ушёл теперь? Разве не все средства хороши для достижения добрых целей?

Нет, не все. И сами добрые цели - лишь материал, которым всё так же стелят дорогу – всё туда же. Не все средства хороши – и он не воспользовался этим, последним средством. И мы остались собой – тем, чем и были. Чем и будем.

Я спустился вниз. Там всё ещё решались судьбы великой державы – люди выбирали, какую власть они предпочитают кормить. Почему-то это стало для меня ещё менее важным, чем какой-то час назад.

Час? Как время летит. Совсем как время, но – не оно. Что-то другое. А время замерло. Споткнулось, обернулось… Нет времени – ни на то, чтобы объяснить, ни на то, чтобы понять.

- Ну, и что там было?

Ба! Знакомые всё лица! Олег и Саша-кришнаит.

- Он там был?

- Был, - говорю. – Он был там. А мы остались здесь. Он нас туда не пустил.

- Туда?

- Море. Небо… Время.

- А где он сейчас?

- А где мы? – спрашиваю и ошарашено оглядываюсь. В самом деле – где?

Пустыня. Пыль, солнце, какие-то люди. И человек. Он тащит на себе крест, чтобы вскоре поменяться с ним местами. Любишь саночки возить – люби и кататься…

Здесь решалась судьба. Великой державы. Царства духа. Здесь нет времени понимать, объяснять. Здесь… Где мы? Когда мы?

Здесь и сейчас.

Глава следующая. Всех участников – в больницу, всех читателей – на отдых. А автора – туда, куда всех участников и читателей. В больницу на отдых. Самое место. Самое время

- Этого нельзя допустить! – Саша, который верит, что что-то можно сделать.

- Этого уже нельзя изменить! – Олег, который верит, что всё уже сделано.

- Так ведь ничего ещё не произошло! Что здесь менять или не менять? Тут всё делать надо – с самого начала! – Саша. Вершитель судеб, творец судьбы, сам по себе – судьба.

- Потом всё равно всё будет, как будет.

- Потом всё будет, как должно быть. Как мы захотим!

Спор не имел смысла, потому что не будет никакого потом. Будет сейчас. Всегда будет сейчас – потому что времени нет. Не было и не будет.

Человек с крестом поднимался в гору. Останови его – и что? И ничего. Он начнёт всё сначала. Сизифов труд, обезьянья работа, круглое носим, квадратное катим, копать от забора до обеда, от меня до следующего дуба…

Не будет никакого будущего, не будет никакого прошлого. Будет настоящее. Даже не будет – есть, такое, как есть, и не может быть другим. Потому так легко его предсказывать, потому что оно такое, как есть. Настоящее. А прошлое и будущее – это не настоящее, выдумка, плод фантазии, чистые листы, на которых можешь написать всё, что хочешь.

Ты можешь убить его.

Ты можешь дать ему умереть.

Ты можешь убить тех, кто хочет его смерти, и тех, кто должен его убить.

Ты можешь убить себя, можешь умереть вместе с ним.

Ты можешь даже жить, как он.

Ты можешь…

А он идёт в гору. Как Сизиф. Но его камень не покатится вниз. И это тоже наказание.

- Он мог бы обратиться ко мне, - произнёс голос за нашими спинами. Тот самый голос. – Или к тому, кого зовёт отцом.

- Но он этого не сделает, - сказал Олег.

- Он – не сделает, - согласился голос. – Но вы? Вам-то никто не мешает.

- А что же мешает ему? – спросил я.

- Он не понимает, что всё может быть иначе, что всё можно изменить. Что можно поклониться мне в той пустыне – и я сложу к его ногам царства и богатства, и люди пойдут к нему.

Я вспомнил, как в тесноте видеозала внутри меня рвался от напряжения крик: "Выпусти!". И не только во мне. Во всех. Мы бы пошли к нему. И царства, и богатства легли бы к его ногам… Но он не поклонился в той пустыне, потому что не знал – как это. Он делал то, что делал лишь потому, что не знал, что можно сделать по-другому – не так, как всё есть на самом деле. Или по другой причине? Ведь он же всё-таки хотел быть услышанным и понятым…

- Его слышали и понимали, - произнёс голос. - Всякий по-своему.

- Да ладно вам, - Саша улыбнулся, как всегда благодушно, потом даже зевнул. – Проблемы какие-то решаете, с голосами какими-то спорите. Можно, нельзя, стоит, не стоит… Сейчас я настучу им всем по голове, - он кивнул в сторону блистающих доспехами легионеров, - а потом уже будем думать. А то вы всё думаете, всё говорите… Думаете, говорите – и всё!

И всё. Он не хотел думать и говорить, он хотел делать. Враньё, что слово вылетело – не поймаешь, и что написанное пером не вырубишь топором. И поймаешь, и вырубишь. А вот сделанное – не исправишь. И не сделанное - тоже.

Люди стояли вокруг блистающей на солнце плеши Лысой Горы. Легионеры держали строй, сдерживая, не позволяя подняться к вершине тем, чьё место внизу…

А внизу был Саша. Который хотел что-то сделать.

Саша был бурей, Саша был ураганом, Саша был Сашей и был должен мне червонец… Впрочем, это мелочи.

Саша был руками и ногами, Саша руками и ногами бил. Саша умел бить – на то, как он это делает, было любо-дорого посмотреть, если конечно он бил не тебя.

Легионеры явно не ожидали такого натиска. Сверкали в умелых выпадах лезвия коротких гладиусов, сверкали бессмысленным металлическим блеском, не умея добраться до такого, казалось бы, удобного для поражения тела…

Происходило что-то очень похожее на французские мультфильмы о похождениях Астерикса. Эдакий галл-переросток махал ручками-ножками, сопровождая действо радостными воплями: "Римляне! Римляне!". Эх, раззудись, плечо, размахнись, рука!

Это было нелепо и глупо, но мы с Олегом бросились Саше помогать, отлично, правда, понимая, что наша помощь будет ему только помехой. Чтобы не особенно мешать, мы "прикрывали спину".

А человек всё шёл наверх. Не глядя по сторонам и не оборачиваясь…

Споткнулся. Упал. Удивлённо обратил внимание на шум с нашей стороны…

- Зачем? – спросил он.

Он не понимал. Да и мы сами не знали – зачем. Просто надо было что-то делать. Делать, даже когда сделать уже ничего нельзя.

А языки гладиусов уже жадно слизывали первые капли крови с могучего Сашиного тела. А потом Саша упал. Поднялся, прошёл ещё несколько шагов – и упал снова. Теперь навсегда. Потом упал Олег. Потом я…

А человек с крестом всё шёл наверх. Сизифов труд…

- Ничего этого не было, - сказал голос.

Шеренги легионеров хранили строй и закрывали дорогу наверх тем, чьё место внизу. Ничего не было…

- Я могу повторить, - сказал Саша.

И повторил. С точностью до мелочей.

- Ничего этого не было, - снова сказал голос, когда всё снова кончилось. – Всё останется так, как есть.

Саша попробовал ещё раз, и мы снова прикрывали ему спину…

Сизифов труд. Мы снова были внизу – и ничего не было. Всё было - как есть.

- Зачем мы здесь? – спросил Олег.

- Чтобы понять, - сказал голос.

- Что?

- Что ничего этого не было. А значит, ничего нельзя изменить.

"Не было", - блестели щиты легионеров.

"Не было", - молчала толпа внизу.

Не было.

Но человек шёл вверх по склону. Он не знал, что всего этого не было. А мы не понимали. Но всё оставалось так, как есть. Так, как будто ничего не было.

- Но это будет? – спросил я.

- Не будет.

- А зачем же тогда мы здесь?

- Чтобы понять, что ничего этого не будет. И ничего нельзя изменить.

Саша ничего не спрашивал. Он посмотрел на ровные шеренги легионеров, оглянулся: "Вы со мной?". И всё сначала. Сначала надо дело делать, а потом уж слова говорить, да думы думать.

Но наверх пойдёт только тот, кому там место.

Каждому – своё место, всему – своё время…

- Вы за кого проголосовали? – вежливо поинтересовалась представительница городской муниципальной телерадиокомпании "Ника", подсовывая Саше под нос микрофон.

Мы огляделись. Ничего не изменилось. Словно ничего и не было.

Ничего этого не было.

Саша посмотрел на микрофон, бросил взгляд в сторону урн для голосования…

- Урны для того, чтобы в них плевать, - изрёк он глубокомысленно. И добавил:

- Так что мне плевать. А голосовать буду на дороге. Надоело мне здесь. Уеду я от вас. Дураки вы все. И я с вами.

Я оглянулся в поисках чудотворца. Того, конечно, рядом не было. Его уж и след простыл, и народ простил…

- О! Привет! За кого проголосовал?

Это не журналистка, как вы, конечно, поняли по голосу. Это мой сосед по кабинету.

- Урны, - говорю я ему, - для того, чтобы в них плевать.

- Вот и мне плевать, - говорит он радостно. – Пошли, отметим?

Я оглянулся в поисках хотя бы Саши с Олегом, но их тоже не было. Ничего этого не было. Ничего этого не будет.

- Я за рулём, - вру я, не моргнув глазом, не краснея, и не выполняя других бессмысленных операций. При этом честно гляжу ему в глаза.

- А! Ну ладно! – ещё более радостно заявляет он, хотя знает, что никакой машины у меня нет. Но, наверное, на радостях забыл. – Подбросишь?

- Нам не по дороге, - говорю я, позабыв поинтересоваться, в какую же ему сторону.

- А тебе куда?.. А машина у тебя откуда? – доходит до него наконец.

- От верблюда.

- Ну, как знаешь. Бывай! Я пойду, отмечу. Нельзя же, в самом деле, целый день и без водки. Помнишь, что начальник сказал?

- Начальник как раз сказал, что один-то день можно.

- Так ведь вечереет уже! День кончился. Так что самое время.

И ушёл. Отмечать.

А я посмотрел на часы. Ничего не случилось. Разве что… И впрямь, вечер уже. Это где ж я был почти восемь часов?

Ничего не было. Даже этих нескольких часов. И ничего нельзя изменить.

Я вышел на улицу. Неправильное небо подмигивало игриво звёздами. День прошёл. Завтра на работу. Ничего не изменилось.

Глава ещё одна. Кто не спрятался – я не виноват!

Небо заглядывало чудотворцу в глаза и видело своё отражение. Чудотворец смотрел в небо и не видел ничего. Разве что, звёзды… Такая мелочь.

- О! Привет, мужик! Помнишь меня?

- Ты у Белого был, - признал чудотворец "бригадира".

- Ага! Мы с ребятами досрочно перевыполнили пятилетку, вот теперь призовые пропиваем. Ты, кстати, за кого голосовал?

- А за кого надо было? – спросил чудотворец, не особенно понимая, о чём речь.

- Вот и я – за кого надо было, - радостно согласился "бригадир", не особенно понимая не только то, о чём речь, но и саму речь, как таковую. – Голосовать-то надо за кого-то, а пить надо за себя! Пошли, там компания будет – закачаешься, под стол упадёшь! Или на стол – это как повезёт. Пошли, пошли, я возражений не принимаю! Я сегодня, как видишь, уже принял, и ещё собираюсь!

Чудотворец не противился такому вторжению в своё расписание. Расписания-то ведь и не было никакого, а потому ему было всё равно. Кто-то сунул его в машину, кто-то сел рядом. Было тесно и шумно. Было всё равно.

Потом долго выгружались. Потом поднялись в квартиру на пятом этаже, где было ещё более тесно и шумно, чем в машине, а потому ещё более всё равно – всем всё равно. Выгрузившись из машины, сразу начали "загружаться". Веселье было в полном разгаре, все чувствовали себя легко и непринужденно, и не чувствовали уже ни меры, ни стыда, ни совести, ни прочих рудиментов и атавизмов человеческой натуры. Что-то орала ужасно дорогая стереосистема, над чем-то весело ржали ужасно дорогие дамы, поднимались дымы от дорогих и не очень сигарет. Кто-то кому-то предложил сбегать "для прикола" за "дурью", но всем было "в падлу", потому никто никуда не пошёл, все остались где были, где и без "дури" всё было "в кайф", и было всё, что нужно, чтобы кайф подольше не кончался.

- А ты кто такой? – часа через два вынырнул из дыма рядом с чудотворцем кто-то, похожий на человека.

- Чудотворец, - не стесняясь, ответил чудотворец.

- Покажи что-нибудь! – капризно-приказным тоном потребовала какая-то "дама".

- Давай-ка лучше я тебе покажу. Что-то, - предложил кто-то даме.

- Ты сначала покажи, а я уж подумаю, стоит ли тебе давать, - улыбнулась дама.

- И сколько это стоит? – поинтересовался желающий "показать".

- Ты сначала покажи, стоит ли, - улыбнулась дама.

- Это у меня-то?..

- Пусть он что-нибудь покажет, - раздался вопль "бригадира", который радостно лез обниматься к чудотворцу. – Вы такого ещё не видели!

- Наши девочки и не у таких видели, - с гордостью возразил кто-то. – И не только видели!

- И не только девочки, - не осталась в долгу всё та же дама, кивая в сторону желавшего "показать".

- Ты меня голубым назвала? – возмутился тот. - Ну, я тебе покажу!

И показал. Ему и даме сразу стало не до чудотворца. Некоторые из присутствующих взяли с них пример и тоже начали "показывать".

- А ведь он – чудотворец, - грустно заметил "бригадир" и отошёл в сторону. Здесь были дела и поинтереснее. Чудотворец остался на время один. Не надолго. Его, как и прочих присутствующих – "не минула чаша сия". Он там был, мёд-пиво пил, усов не было, потому мимо рта ни разу не пронёс…

- А воду в вино – можешь? – спросил чудотворца один из гостей (или из хозяев?), явно разбиравшийся в чудотворчестве.

- Раз плюнуть! – ответил чудотворец, обрадованный тем, что его заметили. После этого взял полупустую бутылку коньяка со стола, подошёл к крану и долил в коньяк воды – до полной. – Вот, - сказал он гордо, - воду в вино. Как заказывали!

Лицо чудотворца светилось гордостью, радостью да и просто так - светилось.

- А наоборот? – спросил тот же гость (или хозяин), бывший уже изрядно навеселе. Судя по всему, именно он вылакал недостающую половину из той бутылки, в которую долил воды чудотворец. А перед этим ещё парочку. – А вино в воду – можешь?

- Раз плюнуть! – ответил чудотворец. С этими словами он взял со стола ещё одну початую бутылку, кажется, тоже коньяка и ушёл в ванную. Через некоторое время оттуда донёсся плеск выливаемой жидкости.

- Вот! – сияя, возвестил чудотворец, вернувшись из ванной с пустой бутылкой в руках к столу. – Всё вино – в воду!

- Что ж ты, сволочь, делаешь? – возмутился другой из гостей (или хозяев) и полез бить чудотворца. – Там же добрых полбутылки было, а ты, падла, всё добро в воду вылил?

Потом чудотворца били все вместе, причём, дамы повизгивали от удовольствия. Потом хозяин извлёк откуда-то четыре ящика шампанского, и кто-то предложил наполнить шампанским ванну и купать в нём дам. Дамам идея понравилась, спор возник только из-за того, которая будет первой. О чудотворце вскоре забыли…

- А воду в вино – можешь? – спросил у приходящего в себя чудотворца какой-то совершенно голый тип, удобно расположившийся на одной из дам – тоже совершенно голой и не подающей никаких признаков жизни и надежд на светлое будущее. Тип, не получив ответа на вопрос, сделал несколько поступательных движений, после чего, судя по всему, заснул. Дама под ним всхрапнула – и снова умерла.

Чудотворец заплакал и пошёл в ванную. Голова у него болела. Ванная была наполнена шампанским, но при этом из неё сильно попахивало мочой, и кое-где плавали слизистые белые комки – скорее всего спермы. Видимо, дам купали очень тщательно, и не только снаружи.

Чудотворец опорожнил переполненный мочевой пузырь в ванну и пошёл прочь из квартиры…

- Мама, мама! – кричал, тыча в сторону чудотворца пальцем, проходивший мимо мальчишка своей пожилой мамаше. – А у дяди ширинка расстёгнута! И пися голая!

Мамаша укоризненно покачала головой, со странным, каким-то маслянистым выражением глядя примерно в середину чудотворца. Чудотворец попытался проследить её взгляд, наклонил голову, от чего сразу потерял равновесие и упал, буквально ударив в грязь лицом. Пробегавшая мимо чёрная кошка, шарахнулась в сторону, постояла, настороженно глядя на лежащего, скривила мордочку, фыркнула и убежала.

- …пися голая! – донеслось откуда-то издалека до чудотворца.

- А ещё я вино в воду могу… - пробормотал чудотворец сам себе и уснул.

Новая глава. Со счёта я давно сбился, да это уже и не важно

- Ну и где его теперь искать? – спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, Олег.

- А зачем его искать? Теперь? – спросил, никому конкретно не отвечая, Саша. – Тогда надо было…

Перед глазами у Саши снова вставали ряды легионеров. Тогда. А теперь? Что его искать-то теперь?

- Ты Кришну моего не видел? – спросил Саша рассеянно. – Хотя, куда тебе!

- Его надо найти, - сказал Олег. Кришна его волновал меньше всего.

- Да сколько его уже находили… Потерянный он какой-то. Не ко времени пришёлся. Для него всегда нет времени, он всегда – или рано, или поздно.

- А когда же, по-твоему, будет его время? Когда будет вовремя? Ты мне на этот вопрос ответь! – Олега трясло. Как с похмелья – перебрал он впечатлений в последнее время. По горло. Вот его-то, горло, теперь и дерёт, крича на ни в чём не повинного Сашу.

- Хорошо… - начал было Саша, желая ответить трясущемуся Олегу.

- Хорошо, говоришь? – Олег чувствовал, что на него находит. – Хорошо там, где нас нет, и тогда, когда нас нет…

- Вот видишь, предсказатель-толкователь, ты сам всё понял. Тогда, когда нет… Сейчас, например, самое время для него – когда времени нет.

- Так где же он?

- Там, где нас нет. Хорошо там, наверное.

- Молодые люди, можно вас на минутку? – подбежала к ним журналистка местной телерадиокомпании. – Вы за кого голосовали? – задала она свой вечный вопрос.

Саша благодушно улыбнулся, и она его узнала.

- Ах да, вам ведь плевать, - вспомнила она и вместе с оператором ушла искать тех, кому урны служат и для других целей.

- Видишь, - глядя вслед журналистке, сказал Саша. – Мне плевать. И ты плюнь. Выбор – забава для тех, кому нечего делать. Искать там, или не искать – не надо выбирать. Всё решится само собой, если уже не решено…

- Это тебе Кришна подсказал?

- Это я сегодня своими глазами увидел, на собственной шкуре ощутил. Неужели, ты не понял, Олег? Ты-то, предсказатель, должен был понять, что уже всё, что выбор сделан, что всё решено.

- Для тебя – может быть!

- А для тебя? Нет, приятель, может быть – это для тебя. А для всех остальных – то, что есть. Это очень разные вещи – то, что может быть, и то, что есть. Мне лично уже не нужно то, что может быть, я доволен тем, что есть.

- Когда ты уезжаешь? - устало поинтересовался Олег.

- Я всегда уезжаю, Олег, ты же знаешь. Я уезжаю из одного того, что есть, в другое то, что есть. Но оно всегда остаётся тем, что есть. Одно, другое, третье – всё одно. А того, что может быть – нет. Но я всегда уезжаю… А ты оставайся. Всегда оставайся здесь и жди того, что может быть. Может быть, оно и будет. Но и тогда оно будет лишь тем, что есть.

- Всё бы тебе о жратве, да о жратве, - махнул рукой Олег.

Саша смотрел ему вслед. Недолго. Вечерело по-зимнему быстро, и скоро Олег пропал из виду.

- Привет.

- Привет, Кришна. Ты где был?

- А ты?

- Когда?

- Понятно.

- Что тебе понятно?

- Понятно, когда. И где.

- Мне бы так, - позавидовал Саша. – Знаешь, где сейчас его чудотворец?

- Чьё сейчас? – спросил Кришна, сделав вид, что не понял вопроса.

Время споткнулось, услышав ответ-вопрос Кришны. Чьё оно – сейчас? Чьё? Время оглянулось по сторонам – глупая привычка, появившаяся не так давно. Столько глаз вокруг, но никто не видит его сейчас. Его – время.

- Не болтай ерундой, - устало сказал Саша. – Ты отлично знаешь, что я имел в виду.

- Можно поискать, - с лёгкостью согласилось легкомысленное божество.

- Ну так давай поищем.

Время удивилось – зачем искать? Вот ведь оно… Но пошло следом.

Проходили всю ночь – вдоль и поперёк. Ночь недовольно ворочалась под ногами, пряталась в свете не разбитых ещё фонарей и бессонных окон, в конце концов не выдержала и убежала дальше на запад.

А Саша, истоптав вдоль и поперёк ночь, ступил ногами на новое утро. И чуть не споткнулся о чудотворца.

- Ну, здравствуй, солнце ясное, - сказал он.

Солнце удивлённо приподнялось чуть повыше над горизонтом, и, увидев, что обращаются не к нему, обиженно рвануло вверх. Тот, кого назвали солнцем, тоже рванул…

- Э, брат! – сочувственно покачал безвольно висящей головой чудотворца Саша. – Ты теперь не солнце, а скорее: а) луна; б) астероид; в) помыться, похмелиться, переодеться… Пошли, будем действовать по плану "В".

- А ещё я вино могу…

- Не можешь ты, дружок. Не можешь пить совсем. И меры себе не знаешь. Аршином бы тебя общим вдоль спины – так ведь не измерить, сразу видно, что русская душа…

- Видно? – удивился чудотворец, оглядывая себя с ног до головы. Кое-что, что едва ли можно назвать душой, действительно было видно – пришлось спрятать.

- Видно, - подтвердил Саша, глядя, как чудотворец приводит себя в порядок. - Видно и не только то, что стыдно. Пошли, покажу тебе твою душу…

- Плохо мне…

- А кому сейчас хорошо?

- Сейчас?

- Сейчас. Пришли уже. Потом будешь благодарить.

Время, совершенно сбитое с толку, потрясло головой. Сейчас – хорошо. Потом – благодарить? За что же благодарить это потом, если хорошо сейчас? Голова кругом… Или, скорее, окружностью. Потому что в центре головы – дыра. Во всяком случае, так кажется.

- Принимай гостей, Олег.

- Где ты его нашёл?

- Где надо. Тебе не всё равно?

- А тебе? Ты же говорил, что плевать…

- Плевать – это в урны. А этого куда?

- Ложи здесь. Клади, в смысле…

Здесь и поклали – прямо в коридоре до дальнейших распоряжений.

Дальнейшее на некоторое время утратило для чудотворца смысл и содержание. Он ничего не видел, не слышал, не чувствовал…

Новая глава с неизвестно откуда появляющейся новой героиней. В спектакле, если на стене висит ружьё – в конце стрельнёт. А в плохой книге – если есть стена, кто-то обязательно повесит на неё ружьё

В квартире находился неопознанный объект с явно человеческими очертаниями.

- Кто это? – спросил Саша, уставившись на объект во все глаза – всех их было у него два. В смысле, у Саши – два и у объекта – два. В смысле, глаза. Глаза у объекта были, и, мало того, они были удивительны. Небо, море, бездонный омут, недосягаемые вершины… И не только глаза были у объекта. Всё было на месте – в нужном количестве и необычайно качества. Саша почувствовал, что медленно, но верно теряет голову, потому придержал её немного за правое ухо. Чтобы не отвалилась. С челюстью пришлось проделать ту же операцию – придержать. После этого с трудом, но перевёл вопрошающий взор на хозяина квартиры. Во взоре горели костры инквизиции, на каждом из которых корчилось в муках по одному Джордано Бруно. Ту же участь пылающий от справедливого возмущения взор сулил и скрытному хозяину квартиры.

- Это знакомая моя, - попробовал оправдаться Олег. Видя, что присяжные ни на йоту ему не верят, добавил с пафосом:- Могут у меня быть знакомые?

- Так я думал, что у тебя только знакомые, - растягивая гласные, прогундосил Саша. - Ау тебя, оказывается, ещё и знакомые есть!

Знакомая, та, которая, оказывается, есть (в том смысле, что не знакомый), мило улыбнулась.

- Олег, кто это? – спросила она, кивая в сторону Саши.

Возмущённый Саша ответить Олегу не дал.

- Как это – кто это? Это же я – Саша! Вы меня ещё не знаете? О! Вы меня ещё узнаете!

- Знаете, Саша…

- Знаю! Почти всё! Последняя загадка в этом мире, оставшаяся для меня неразрешенной – ваше имя. Но попробую угадать. Кассандра?

- Мимо, Саша. Прорицатель тут один, и это Олег.

- Ну и пусть остаётся один! - Саша пёр, как танк, как грудью на амбразуру. - А вы, таинственная незнакомка, украсьте моё одиночество!

- Вообще-то, я не прекрасная незнакомка, - скромно ответил объект из числа знакомых Олега. – Меня Олей зовут те, кто знает моё имя.

- Ольга, - попробовал Саша на вкус имя по-прежнему прекрасной, но теперь уже не незнакомки. – Ольга плюс Саша равняется…

- Ой! А это кто? – воскликнула Ольга, не дав Саше завершить такую стройную логическую цепочку. – Кто его так?

"А кто это" оказался подавшим из коридора признаки жизни чудотворцем.

- Не я, - быстро ответил Саша. – В смысле, и он – не я, и не я его так. Это он сам себя.

- А я его видела, – неожиданно заявила Ольга, подходя к чудотворцу. – Он у Свидетелей был на собрании. Я туда как раз зашла, подругу искала. Там такое было… Кто же это?

- Вот он проснётся, Оля, он, конечно, скажет… - прохрипел "под Высоцкого" Саша. – Нам бы сами понять, кто это. Тут такое творится…

Уставший молчать Олег подал голос.

- Оля, ты не заберёшь к себе на пару деньков этого… - он кивнул на лежащего чудотворца, потом глянул в сторону не так давно собиравшегося уезжать Сашу, и понял, что уезжать тот не собирается. – И Сашу заодно. Чудеса чудесами, а у меня клиенты должны подъехать, желающие узнать правду-матку. Посторонние объекты будут только мешать…

- Лапшу на уши вешать доверчивым людям, - закончил за него Саша, неожиданно для себя попавший в число посторонних объектов.

- Возьму, конечно, - легко согласилась Ольга. – Но за услугу. По специальности.

- Я ж тебе предсказывал неделю назад… - попытался уклониться от исполнения профессиональных обязанностей Олег.

- Я помню – предсказывал ты мне неделю. Ещё одну предскажи, и будут твои гости у меня жить два дня.

- Хорошо, - вздохнул Олег и тут же начал "вещать". – В общем, будут у тебя два дня жить в квартире два посторонних мужика. Одного из них ты не будешь знать, как звать, второго – как прокормить. Но потом всё кончится хорошо…

- Не морочь даме голову! – возмутился не поддавшийся на такую наглую мистификацию Саша. – Такое я и сам могу предсказать. Хотите, Оля, я вам даже предскажу, сколько съест тот посторонний мужик, которого вы не будете знать, как прокормить?

- Я бы предпочла послушать Олега, - сказала доверчивая Ольга.

- Да что он знает о моём аппетите? Я ж его сам кормлю уже который день!

- Ладно, Саша, - решил взять инициативу в свои руки наглый мистификатор Олег. – Возьми чудотворца – и в ванну вместе с ним. Приведи его в божеский вид, придай ему человеческий облик. Вам два дня жить в приличном доме.

- А по ночам опять к тебе? В этот вертеп? – Саша презрительно оглянулся, но наткнулся взглядом на Ольгу, ожидавшую предсказаний, и поспешно захлопнул рот, из которого готовы были сорваться новые обличающие и разоблачающие замечания.

- Нет, ночью вам тоже придётся быть в приличном доме. Я буду занят. А сейчас – марш в ванную!

Уже у выхода из комнаты, Саша, волоча на себе чудотворца, услышал, как Олег сказал что-то про "говори, Оля – о чём угодно, ты же знаешь, как я работаю". И Оля говорила.

- Работает он! – фыркнул Саша. Потом заслушался голосом Ольги.

- Слышал ты когда-нибудь такой голос? – спросил он восхищённо у чудотворца, плеснув тому в лицо горсть воды.

- Чудо, а не голос, - согласился тот, всё больше и больше приходя в себя.

- И я про то же. Чудо – это ведь по твоей части?

- По какой части? – не понял омываемый, получив за непонятливость в лицо новую пригоршню воды.

- Да ладно, не бери в голову, мотай на ус! Приступаем к водным процедурам, - предупредил Саша свою несчастную жертву. – Как там по Архимеду? Тело, погружённое в воду…

Закон Архимеда успешно действовал и на чудотворцев тоже, осуществляя очень действенное оживляющее воздействие. Вода при этом, естественно, вытеснялась – куда ж от закона денешься?

- Дальше сам, - сказал Саша, отметив, что жертва освоилась в водном пространстве и способна самостоятельно держаться на поверхности.

Чудотворец погрузился в ванну и закрыл глаза. Дальше. Сам. Тело, погружённое в воду, душа, погружённая в тело… Душу – в воду. Отмыть, отчистить, прополоскать… Чисто, гладко… Теперь душу обратно в тело, вытесняя накопившееся бездушие и равнодушие, остатки сна и похмелье, и всё лишнее., всё ненужное. Дальше мочалкой по телу – чтоб кожа горела, чтоб сгорела вся грязь на теле, как смылась вся грязь с души. Чтоб…

- Чтоб тебя! – не зло заметил Саша, обрызганный с ног до головы. – Ты это, поаккуратнее!

- Как её зовут? – спросил, одеваясь, чудотворец.

- Ты сначала вспомни, как тебя звать, а потом уже… Ольга она. Мы с тобой к ней на два дня переселимся. У Олега работа, вот он и решил нам с тобой переселение душ устроить. А как он за тебя волновался – ты б знал! Где же он, где? – кричит. Подайте сюда! А теперь вот отдаёт нас с тобой на произвол судьбы, в ласковые женские руки.

- А почему мы в ванной сидим?

- Туалет рядом, если тебя это интересует. А к Олегу пока не ходи – он сейчас работает.

Олег действительно работал. Он слушал Ольгу, слушал себя – и слышал странное…

- Ты зачем вообще пришла сегодня? – перебил он её.

- Не знаю. Хотелось нового, неординарного... Предсказание какое-нибудь…

- Зачем тебе этот новый?

- Кто?

- За которым пришла… - Олег прислушался к себе – тишина. Странная какая-то, тихая… Хотя какой ей ещё быть, тишине? А ещё – спокойная. – Так ты, говоришь, уже видела чудотворца?

- Видел бы ты его тогда! - всплеснула руками Ольга. – Ой, что было! Сижу, молчу, не дышу даже, кажется. А изнутри: "Выпусти! Выпусти!". И он – стоит, во все глаза смотрит разом, во все души заглядывает. Ой, думаю, что будет!.. А он ушёл. И вроде всё стало как прежде, а душа не на месте. Он в неё заглянул… Что-то сказать хотел, да не сказал. Но всё и без слов понятно…

- О любви не говори, о ней всё сказано, - пробормотал себе под нос Олег.

- Это ты к чему?

- Может, не стоит тебе их к себе брать? – опомнился Олег.

- Да ладно, у тебя же работа. Два дня они меня не потеснят. Ты, вообще, собираешься мне что-нибудь предсказывать?

- А что тут предсказывать? Хотелось ей нового… Предсказания… Душа у неё не на месте… Ты ему, главное, пить не давай, Ольга. А мы с тобой через пару дней поговорим. Тогда – точно. Как метеопрогноз.

- Ну, ладно, - согласилась Ольга, ничего не поняв. – Пока.

- Пока, - вздохнул Олег. И добавил тише:- Пока же метеопрогноз: осадки, бури, душа не на месте…

- А вот и мы! – радостно нарисовался на пути у поднявшейся Ольги Саша с отмытым чудотворцем на заднем плане. – Так сказать, заявление Христа народу. Пустите нас, Оленька, к себе переночевать. Учитывая, что вы всё равно не будете звать нашего с Олегом знакомого, то можете его и не звать…

- А могу и вас, Саша, - прервала девушка поток его красноречия.

- Что – меня? – не понял прерванный.

- Не звать, - сурово заявила Ольга. – Ладно, пойдёмте…

- Чудотворец, - представился, наконец, чудотворец. – Можно просто Пётр. Я уже как-то привык к этому имени…

- Вы тоже привыкнете, Оля, - подхватил Саша, подхватывая Ольгу и чудотворца под руки и направляя обоих к двери. – Пока, Олег!

- Пока.

Захлопывать за ними дверь Олег не стал. Должен был появиться через пару часов клиент, желавший знать, не убьют ли его в течение ближайшего месяца, а если убьют – то как ему с этим быть. И так – два дня. Сиди и слушай. Сиди и слушай, и узнаешь то, что не всегда видят те, кому было сказано: иди и смотри. Ибо пути неисповедимы… Сиди и слушай. Иди и смотри.

Глава просто следующая. Проще некуда

Чудотворец шёл и смотрел на Ольгу. Не на Сашу же, в самом деле, смотреть? Его и слушать-то… Но слушать приходилось волей-неволей, да и ушами тоже. А вот смотреть хотелось на Ольгу.

- У меня что-то на лице написано?

- Нет, но читать такое лицо – удовольствие.

- Покажите, покажите! – немедленно встрял Саша. – Может, и я знакомые буквы увижу?

Ольга засмеялась.

- Иду я с вами, и мне кажется, что мы давно знакомы…

- А вы не были в Иудее в начале нашей эры? – спросил Саша в шутку, никому кроме него не понятную. Или, точнее, ни для кого кроме него не шутку. Да и ему самому – как клинком в грудь…

- Что с вами, Саша? – подхватила его под руку Ольга, с беспокойством заглядывая в лицо.

- Да так, старые раны, - попробовал пошутить Саша. – Тут уж ничего не изменишь… Там… Тогда…

Человек шёл вверх, неся на себе крест, слишком большой для одного. Нет, в самый раз. Легионеры у подножия встречали в клинки какого-то безумца и ещё двоих с ним… Вот падает безумец, хватаясь за грудь…

Женщина у подножия непроизвольно делает шаг в ту сторону… Другой… Помочь, поддержать… Но легионеры опять держат строй, а изломанное сильное тело того, кто только что ломал их ровные шеренги, нехотя скатывается вниз…

А человек с крестом идёт вверх, не глядя по сторонам и не оглядываясь. Но женщине кажется, что она знает его уже много времени… Нет, не кажется – знает. Вот он споткнулся, оглянулся…

Нет времени. Нет!..

Неожиданный саундтрек, или Вместо эпиграфа, которому не нашлось места в начале. Глава от совершенно другого автора, которому я очень за эту главу благодарен

ВАНЮША

(А.Башлачёв)

Как ходил Ванюша бережком вдоль синей речки,

Как водил Ванюша солнышко на золотой уздечке.

Душа гуляла, душа летела,

Душа гуляла в рубашке белой,

Да в чистом поле, всё прямо, прямо,

И колокольчик был выше храма.

Да в чистом поле, да с песней звонкой…

Но капля крови на нитке тонкой

Уже сияла, уже блестела,

Спасая душу, врезалась в тело.

Гулял Ванюша вдоль синей речки

И над обрывом раскинул руки –

То ли для объятия,

А то ли для распятия…

Как несло Ванюху солнце на серебряных подковах,

И от каждого копыта по дороге разбегалось двадцать пять рублей целковых.

Душа гуляет! Душа гуляет!

Да что есть духу, пока не ляжешь,

Гуляй, Ванюха, идёшь ты – пляшешь.

Гуляй, собака, живой покуда,

Из песни в драку, от драки к чуду.

Кто жив, тот знает - такое дело:

Душа гуляет и носит тело.

Водись с любовью – любовь, Ванюха,

Не переводят единым духом –

Возьмёт за горло, и пой как сможешь,

Как сам на душу себе положишь.

Она приносит огня и хлеба,

Когда ты рубишь дорогу к небу.

Шальное сердце руби в окрошку!

Рассыпь, гармошка! Скользи, дорожка!

Так к плясу, ноги! А кровь играет -

Душа дороги не разбирает.

Через сугробы, через ухабы –

Молитесь, девки! Ложитесь, бабы!

Ложись, кобылы! Умри, старуха!

В Ванюхе силы!.. Гуляй, Ванюха!

Танцуй от печки, ходи вприсядку,

Рвани уздечки и душу в пятку.

Кто жив, тот знает – такое дело:

Душа гуляет – заносит тело.

Оно в охотку - гори, работа!

И будет водка горька от пота.

Ты, Ванюша, пей да слушай, однова теперь живём,

Непрописанную душу в три приёма оторвём,

Хоть в ад, хоть в рай – куда хочешь, выбирай!

Но нету рая, нету ада – никуда теперь не надо.

Мы с душой нынче врозь – пережиток, в общем,

Оторви её, да брось, ножками потопчем.

Нету мотива без коллектива,

А какой коллектив, такой выходит и мотив.

Были к дьякону, к попу ли, интересовалися,

Сине небо вниз тянули – тьфу! да надорвалися.

Для Ванюши припасла снега на закуску я,

Сорок градусов тепла греют душу русскую.

Не сестра, да не жена, а верная отдушина,

Не сестра, да не жена, а верная отдушина…

Как весь вечер дожидалось Ивана у трактира красно солнце,

Колотило снег копытом, и летели во все стороны червонцы.

Душа в загуле, да вся узлами,

Да вы ж задули святое пламя!

Какая темень, какая темень!

Тут где-то, вроде, душа гуляет,

Да кровью бродит, умом петляет…

Чего-то душно, чего-то тошно,

Чего-то скучно и всем тревожно…

Оно тревожно и страшно, братцы,

Да невозможно приподниматься.

- Да, может, Ванька чего сваляет?

А ну-ка, Ванька! Душа гуляет?

Рвани, Ванюша! Чего не в духе?

Какие лужи? При чём здесь мухи?

- Не лезьте в душу! Катитесь к чёрту…

- Гляди-ка, гордый! А кто по счёту?

С вас аккуратом… Ох, темнотища!

С вас аккуратом выходит тыща!

А он рукою за телогрейку,

А за душою – да не копейки!

Вот то-то вони из грязной плоти:

- Он в водке тонет, а сам не плотит!

И навалились, и рвут рубаху,

И рвут рубаху, и бьют с размаху.

И воют глухо литые плечи –

Держись, Ванюха, они калечат!..

- Разбили рожу мою хмельную –

Убейте душу мою больную!

Вы всё сопели, вертели клювом,

Да вы не спели, а я спою вам!

Как ходил Ванюша бережком вдоль синей речки,

Да как водил Ванюша солнышко на золотой уздечке…

Да захлебнулся, пошла отрава…

Подняли тело, снесли в канаву.

К утру обида, и кашель с кровью,

И панихида у изголовья.

А мне на ухо шепнули: "Слышал?

Гулял Ванюха, ходил Ванюха, да весь и вышел".

Без шапки к двери: "Да что ты, Ванька?!

Да я не верю! Эй, Ванька, встань-ка!..".

И тихо встанет печаль немая,

Не видя – звёзды ль горят, костры ли,

И обернётся, не понимая,

Не понимая, зачем зарыли.

Пойдёт вдоль речки, да тёмным лесом,

Да тёмным лесом поковыляет.

Из лесу выйдет и там увидит,

Как в чистом поле душа гуляет…

Как в снежном поле душа гуляет…

Как в снежном поле душа гуляет…

Как в снежном поле…

P.S. Я прекрасно понимаю, что это чужой текст, но вы просто найдите эту песню и нажмите "play"... Возможно, и мой текст тогда заиграет новыми красками. Может быть, даже не слишком тусклыми на фоне такого саундтрека...

Продолжение главы той, что была до той, что была

- Что с вами, Ольга? – спросил чудотворец.

- Нет… Всё хорошо. Теперь хорошо, - пробормотала она, с облегчением замечая, что нет в широкой груди Саши глубоких ран, нет на руках у поддерживающего её человека крови от впившихся занозами в ладони гвоздей…

- Пойдёмте, мальчики, я вас чаем напою.

- Между нами девочками, - заговорщицким тоном сообщил Саша, - ничего крепче чаю мы с… Петром? Так вот, мы с ним – только чай. Правда, Петя?

"Петя" кивнул, что, мол, правда. Какой Петя, такая и правда. А какой же он – Петя? В общем, через полчаса, выпили "за знакомство". Кто ж за знакомство чай пьёт? Впрочем, чай тоже пили. С конфетами.

- Оленька, вы где так научились чаи заваривать? – поинтересовался Саша.

- А что? – спросила польщёная хозяйка.

- Да не умеете вы этого делать! Давайте-ка я.

В общем, дальше пили чай. Заваренный как надо.

- Ладно, ребятки, я вас оставлю. У меня медитация по расписанию, а я этим могу только на свежем воздухе заниматься, - сообщил утомлённый тем, что на него давно уже не обращают внимания, Саша. – Я вообще и спать люблю на свежем воздухе, - добавил он обиженно, не встретив возражений на своё первое заявление. – Так что можете меня не ждать.

На это тоже никто не возразил, и Саша вскоре ушёл. Саше очень хотелось подраться. Просто до смерти хотелось! Или хотя бы до первой крови…

- Кришна!

- Чего тебе?

- Почему меня никто не любит?

- А за что тебя любить?

- И ты, Брут? А почему я тебя не вижу? – запоздало удивился Саша.

- Наверное, ты этого не хочешь, - тоже удивился Кришна.

- Это ты прав. Я и впрямь не хочу никого из знакомых видеть… - согласился Саша, прислушавшись к своим ощущениям. Состояние было из серии "белого света не взвидел".

- Пошли, что ли, справедливость где-нибудь восстановим? Там, где что-то можно изменить, - добавил он, подумав.

- Послал бы я тебя, - проворчал Кришна. – Ну да ладно, пошли. Значит, подраться? Тебе до крови?

- Ага.

- Своей или?..

- Или. Хотя – всё равно. Лишь бы справедливость торжествовала.

***

Саше было скучно. Улицы темнели, окна и фонари не спешили загораться. Вместе с улицами становилось мрачнее и мрачнее на душе у Саши. Как там у мистера Икс? Нигде не светит мне…

И тут – свет в конце туннеля. Точнее – голос.

- Травой не интересуешься? – спросил кто-то рядом с Сашей.

- Сколько? – спросил кто-то кого-то рядом с Сашей.

- Десять - одна папироса, - ответил кто-то рядом с Сашей.

- Ну, давай, - сказал кто-то кому-то рядом с Сашей.

Саша дал. Во имя торжества справедливости. Не приглядываясь, не присматриваясь. От души дал, но так, чтобы дух ненароком не вышибить.

- Ну что? – спросил Саша как можно громче – чтобы пристыдить чёртовых наркушников. – У братвы трава, вся братва – в дрова?

- Тебе чё, больше всех надо? – спросил кто-то и ещё трое подошли сзади.

"Наркомафия, - понял Саша. И сделал радостные для себя выводы. – А она бессмертна. Так что бить можно смело – изо всех сил".

Потом, кто-то ударил Сашу под колено, кто-то под дых, кто-то…

"Нет, так дело не пойдёт", - решил Саша, и дело пошло. С удовольствием, не поднимаясь с колена, Саша достал другой ногой до челюсти одного из этих… Глупо, конечно, так ноги задирать – можно и в пах получить. Но на этих дураков такие фокусы действовали безотказно. Этот, до челюсти которого Саша достал, явно был дураком – на него подействовало сногсшибательно. Остальным троим Саша показал нечто среднее между нижним брейком и гопаком – когда руками опираешься на землю, придавая себе вращательное движение, а ногами при этом придаёшь движение окружающим, которые по касательной уходят за пределы досягаемости, но и там не спешат подниматься.

А к месту происшествия, изо всех сил стараясь не обгонять друг друга, бежали парни в серой форме с соплями сержантских лычек на погонах и "демократизаторами" в руках.

- Вы их обыщите, парни, - посоветовал Саша представителям правоохранительных органов. – Они тут траву предлагают…

- А ну-ка на землю, козёл! – почти смелым голосом заявил один из подбежавших и храбро ткнул дубинкой в живот этому жирному уроду. К его удивлению объёмный живот куда-то ушёл, вслед за ним из-под ног ушёл асфальт, потом асфальт быстро пришёл под неудобно выставленные перед собой руки, одна из которых всё ещё сжимала "демократизатор"… Солидный подзатыльник сверху заставил асфальт прийти и под неудобно выставленную перед собой голову. Хороша ложка к обеду, подушка к отдыху…

- На землю так на землю, - раздался откуда-то сверху весёлый голос зарвавшегося правонарушителя. Потом оттуда же сверху тяжёлой кучей посыпались один за другим товарищи по оружию.

- А ну вас! – махнул рукой Саша, укладывая на асфальт последнего доблестного борца с общественным порядком. То есть, за общественный порядок, конечно. Борцы не спешили подниматься, разумно решив, что пару минут порядок обойдётся и без них. Вокруг действительно воцарился самый что ни наесть общественный порядок – тишь и благодать.

- Харе Кришна! – произнёс Саша, добавив некоей экзотичной изысканности устроенной им безобразной сцене. – Харе, харе!

И ушёл. Покоя на душе всё равно не было…

Загорались первые фонари и окна. Людей на улицах становилось больше – кто с работы, кто в ночную, кто просто погулять вышел.

- Под ноги смотри, козёл слеподырый! – вежливо попросили Сашу не толкаться возле какого-то бара.

- А ты мне под ноги-то не лезь, мил человек, - извинился Саша. Драться не полезли, видимо, трезво оценив соотношение сил исходя из соотношения масс. Саша запомнил расположение бара и пошёл дальше, собираясь вернуться через пару часов, когда оценивать соотношение сил будут уже не столь трезво…

- Маешься, мил человек? – спросил кто-то из темноты.

- Да душа не на месте, - признался Саша кому-то.

- А ты её под пятку, строптивую.

- Не по душе мне это, - тоскливо ответил Саша, оглядываясь в поисках таинственного собеседника.

- А стенка на стенку – хочешь?

Саша задумался. К Олегу пойти? У того ночные сеансы по облапошиванию доверчивых богатеев, желающих знать своё будущее. К Ольге? У той чудотворец, и третий там лишний, и этот третий – не чудотворец… А стенка на стенку?

- И где ж такая забава?

- Да недалеко от кладбища.

- Что ж… Удобно, наверно, - оценил Саша.

- Ну, как? – спросили его тем тоном, каким спрашивают в последний раз и провожают в последний путь.

- Веди! – согласился Саша.

Шли молча минут двадцать. Миновали центр, перемигнулись с светящимися от любопытства окнами. Спина провожатого была похожа на плиту – здоровая такая, каменная…

"Из таких, что ли, стенка будет?" – с удовольствием подумал Саша, предчувствуя потеху. Зачесались кулаки, запели ноги, потянуло подпрыгнуть, оторвать себя от земли… Ох, что будет! Ну, прости, господи!

- А ты, вообще, кто? – запоздало поинтересовался у своего каменноспинного провожатого Саша.

- Вообще, гном.

- А почему на кладбище?

- У нас там выход. Выйдем, соберёмся вместе, дадим выйти тому, что накопилось…

- А меня зачем позвал?

- Да знакомый твой один попросил. Говорит, мается человек.

- Чей ещё знакомый? – не понял Саша.

- Ну а чей я ещё знакомый, как не твой? – нарисовался ниоткуда рядом Кришна. – Должен же я был тебе помочь. Что, красивая девка Ольга – вот и мечешься?

- Чудо, а не девка, - вздохнув, согласился Саша. – Да не по мне, видать, чудеса такие. Чудеса, они для чудотворцев.

- Дурак ты, Саша, - успокоил его Кришна.

- Дурак я – Саша, - согласился Саша.

- Вот и дерись теперь…

- Уж теперь-то подерётся, - сказал идущий впереди гном. - И не захочет, а придётся!

На кладбище было неожиданно шумно и людно. Или, вернее, шумно и гномно. Костры не разжигали, могилы не раскапывали – и без того дел хватало. Ходили, друг друга подначивали, мирно так поругивались, вспоминали чужих предков до седьмого колена, до козьего копыта.

Саша сразу стал здесь своим – благодушно всем улыбался, и тоже поминал добрым словом, да солёным матом предков собравшихся, которых, вообще-то, видел впервые; а устав с предками, стал даже высказывать смелые предположения о том, кем будут потомки присутствующих, чем вызвал довольные ухмылки и ответные прогнозы о своей дальнейшей, к общему сожалению, очень печальной и короткой судьбе…

Некоторые отходили в сторону, там поблескивали иглы шприцов, что-то тёмное вкалывалось под чёрную от ночи кожу…

Рядом с глыбами гномов крутился какой-то тип, с седоватым в лунном свете лицом и бормотал возбуждённо, что когда дерёшься, меньше хочется есть – даже меньше, чем когда работаешь и спишь…

Сигнала не было, никто не строился в шеренги друг напротив друга. Просто очередная озвученная родословная вызвала в ответ не словесную тираду, а банальную оплеуху. И заверте…

Тут "нижний брейк" был явно не к месту – потому что раз оказавшийся на земле уже не имел шансов подняться, а вот быть растоптанным в коровью лепёшку тяжёлыми лапами тех, кто пока ещё слишком твёрдо стоял на земле и на всём, что попадало под ногу – это запросто.

Краем глаза Саша видел, что серого задохлика вырубили первым, теперь тот лежал чуть в стороне, и явно не хотел ни есть, ни спать – вообще ничего не хотел.

Тут не было места изысканным приёмам и стойкам. Иногда от скопившихся вокруг тел не было места даже чтобы упасть. Иногда только поэтому и удавалось устоять на ногах. Били здесь по-мужски – не ниже пояса. Больше всего – по голове, потому что всё прочее казалось, а, может, и было на самом деле каменным. Головы же на ощупь (хрясь! трах!) напоминали дерево, и при прикосновении (бум!) издавали соответствующие звуки.

А потом кладбище исчезло – мёртвым нет дела до потех живых. Или?..

Вот уже на соседях блещут доспехи, а в руках – сталь, более живая, чем тела, в которую она вонзается, врубается… Вот уже и не только гномы вокруг. Какие-то тонкие и обманчиво хрупкие люди-нелюди с бездонно-зелёными глазами, да на снежно-белых лошадях с тонким рогом посреди лба, врезаются в ваш строй.

Смешались в кучу кони, люди… Кони-люди. Звери-люди. Просто люди – прямоугольные высокие щиты, шлемы с гребнями из конского волоса… Легионеры! Ох, с каким же удовольствием Саша врубался в их строй, подставляя под выпады коротких гладиусов не беззащитное брюхо, а почти непробиваемую сталь доспеха… И руки не пусты: в одной - щит, в другой – топор, и – да не оскудеет рука дающего…

Вот вам! за то, чего уже нельзя изменить, за того, кого нельзя спасти, за…

Дальше был выход за грань.

"У нас там выход", - как сказал гном.

Вот он – выход. А вот и то время, которого нет, которое нельзя изменить. А вот другое время – и всё можно. Всё можно, даже можно ничего не менять… А вот…

Рядом никого нет. И ничего нет рядом – всё далеко и все далеко, и ты далеко ото всех и всего. Один. Ты можешь ничего не менять, ты можешь создать – так, как этого хочешь именно ты, и никто уже не сможет это изменить, потому что не будет времени… Так, как хочешь ты…

Саша засмеялся. Оглянулся. Было? Не было?

Бесконечная детская площадка. Турники, лесенки, качели – куда ни кинь взгляд, куда ни брось глаз… Нет, вон вдали, у самого горизонта – здоровенная, бесконечно длинная пятиэтажка во весь горизонт длиной. Как стена.

И никого вокруг. Только голос…

- Здравствуй, Саша.

Саша уже слышал этот голос в детстве. Но тогда он предпочитал слушать маму и папу, а не всякие там голоса. А потом он вырос, и не слушал уже никого, делал только то, чего хотел сам…

- А почему же тогда ты оставил Ольгу с этим? Ты ведь мог и сам, раз уж так хотел…

- Значит, хотел не так, - ответил Саша.

- Я мог бы… - начал было искушать голос.

- Заткнуться! – сказал Саша. – Кришна! Ты где? Мы уходим отсюда!

- Ты про этого невидимого урода? – снова спросил голос. Кришна не появился. Бесконечная детская площадка, с хранящимися на ней детскими страхами не пропала.

- Набери в рот воды! – рявкнул Саша голосу, обидевшись за отсутствующего Кришну, которого оскорбляют здесь по чём зря. – Урод невидимый! Скажешь тоже! Кто ж знает, что он урод, если он невидимый?

- Я… - хотел было что-то сказать в своей оправдание голос.

- Воды в рот набери!

И голос умолк. Упоминание про воду, наполняющую лёгкие, растворяющую в себе твой крик… Не было стада и не было моря, было время и были люди…

А голоса больше не было.

- Ох уж эти мне гномы со своими развлечениями, - проворчал Саша, будто не сам на эти развлечения согласился. Хотя, кто ж мог знать? – Кришна, где ты?

И почему-то понял, что тот – в доме-горизонте. Дом-горизонт из которого зовут детей, забывших про время на детской площадке… Пора домой.

Дом-горизонт, как и любой другой просто горизонт приближаться не торопился, а скорее даже наоборот…

- Ну и ладно, - сказал Саша и пошёл наоборот…

Вскоре впереди нарисовалось знакомое общежитие, в котором раньше жили вьетнамцы. Позади, как чёртик из табакерки, уже выскочила из-под земли не менее знакомая пятиэтажка с детской поликлиникой на первом этаже. Дальше – ещё две пятиэтажки, посадка, и, наконец, Ивановский ставок, известный своей близостью с Ивановским кладбищем... Некрофил проклятый этот ставок. Хотя – семейные узы есть семейные узы – так сказать, до гробовых досок. Опять же, фамилия у ставка и кладбища общая – почему бы им и не быть известными своей взаимной близостью… Тьфу! Бред какой-то в голову лезет…

- Ну, как?

Саша вздрогнул от неожиданности, ненароком подпрыгнул и пошарил ногой вокруг себя на уровне головы человека среднего роста и такой же средней реакции.

Голова у Кришны была на уровне, правда, и реакция тоже, так что Саша его не достал.

- А, это ты, - сказал он несколько разочарованно. – Ну и чем там всё кончилось? На кладбище?

- Там уже всё кончилось. Теперь все разошлись по местам.

- А этот? Серенький такой… Ещё все время не хотел хотеть есть…

- А, этот! Его мой братишка к гномам определил.

- Зачем?

- Чтоб не наезжал на кого попало. От милиции ведь не дождёшься, а перевоспитывать человека надо.

- Эти перевоспитают, - вспомнил Саша при шприцы, блестевшие в лунном свете в руках "перевоспитателей". – Они там что – наркоманы все?

- Они там гномы, - сказал Кришна.

- Понятно, - кивнул Саша, не желая углубляться. – Пошли к Ольге. Как там у них, интересно…

- У них всё в порядке.

- Ты, надеюсь, не подглядывал?

- За кого ты меня принимаешь? – возмутился Кришна.

- Тебя тут, кстати, уродом невидимым обозвали, - вспомнил Саша.

- Да какой же я невидимый? – возмутился Кришна.

- В самом деле, какой же ты невидимый? – согласился Саша и засмеялся. На душе было легко и приятно, как от осознания честно выполненного супружеского долга. Да и во всём теле была какая-то свежесть…

Кришна некоторое время дулся, но потом захохотал и сам. Какой же он невидимый, в самом деле?

Глава ещё одна, и тут уж ничего не попишешь. Что написано пером, за то порубят топором. Слово не воробей, нагадит – не ототрёшь. Ну, и так далее, в том же духе

- Как мне вас звать? – спросила Ольга у чудотворца, когда Саша ушёл "медитировать".

- Можно на "ты", - ответил тот.

- Это правда? Тогда… С крестом…

- Нет.

- Почему?

- Потому что этого нет. Нет – и ничего нельзя изменить. А если нельзя изменить, значит это неправда, ложь.

- Это ещё почему? – возмутилась Ольга.

- Потому что правду можно изменить – она станет ложью. А ложь как ни меняй - она ложью и останется. И ничего тут уже не изменишь.

Время молча заглядывало в глаза девушке, которая видела то, чего не было, то, что нельзя изменить… Ложь.

Время молча заглядывало в глаза мужчине, который был тем, чего не было, тем, что нельзя уже изменить… Нет, он не был ложью. Тогда кем же? Время молча смотрело ему в глаза. Оно и радо было бы закричать, да отнялся язык. Оно и радо было бы пойти, уйти, сбежать, но отсохли руки-ноги, заплелись дороги в узел, и душа тяжёлым грузом просыхает за порогом… И никто не пустит внутрь, даже словом не одарит – кто-то, походя, ударит, кто-то весело пошутит…

Нет времени – нечему идти, бежать, прятаться.

Нет времени…

Время отрывается от этих глаз, в которых ничего нельзя изменить. В которых ничего… Ни времени в них, ни чего другого. Просто – ничего. И ничего не изменить там – хоть плач, хоть смейся до слёз…

Но почему же эта девушка не спешит отвести взгляд? Что она видит в этих глазах-слезах, где нет места для времени? Где нет времени для этого места… Место, где нет времени – чёртов город, у которого оно остановилось.

- Ты ведь уйдёшь? – спросила она, зная, что он уйдёт.

Он тоже это знал. Потому что внутри билось то, что требовало: "Выпусти!". То не был бес, и не был их Легион – то рвалась на волю душа, что упала с небес. Вот она – здесь, и он вместе с ней – да только времени нет… Но ведь можно представить, что есть – и поверить, даже если придётся соврать. И остаться в этих глазах, что боятся тебя и боятся тебя потерять…

- Ты ведь не уйдёшь? – спросила она, вложив слишком много в это маленькое "не".

- Да, - ответил он на прошлый её вопрос, в ответ на который промолчал. А вопрос, что она задала вторым… Он останется без ответа. И ей незачем об этом знать. Пусть верит в это маленькое "не".

И она поверила – или сделала вид. Она заговорила о другом…

- Что ты сделал тогда? Что было с людьми?

- Да чёрт с ними, с людьми!

- Что ты сделаешь теперь? Что будет с людьми?

- Да бог с ними, с людьми!

В конце-концов, какая разница – что было, что будет. А то, что есть…

Не был стада и моря, не было людей и времени – был крик "выпусти!", разрывавший этих двоих на сто частей, чтобы слить их в одно…

Время замерло. Сейчас оно не посмело бы шелохнуться, даже если б могло – только бы не помешать… Да его и не было для этих двоих. Для них ничего больше не было…

"Почему это произошло?" – хотела спросить она, но не спросила. Потому что знала ответ.

"Ты ведь всё равно уйдёшь?" – хотела спросить она, но не спросила. Потому что боялась ответа.

"Ты любишь меня?" – хотела спросить она, но не спросила. Потому что боялась вопроса.

- Я люблю тебя, - сказал он. И не было вопросов и ответов, и нечего было бояться. И она перестала бояться.

- Я люблю тебя, - сказала она.

- Ты всё равно уйдёшь, - сказала она.

- И я люблю тебя, - сказала она снова. Это можно повторять много раз…

Рядом стояло время, не смея шевельнуть стрелки затаивших дыхание часов, и не понимая, как эта женщина не боится смотреть в его глаза. Потому что само время боялось.

- Зачем ты пришёл?

- Наверное, за тобой.

- А теперь?

- Теперь… Мне пора.

- И ты не можешь остаться?

- Нет. Времени нет…

Времени нет.

Время замерло, сжалось комком в её сердце, когда он уходил…

***

Когда Саша вернулся со своей "медитации", чудотворца не было.

- Как же это вы его отпустили, Оленька?

- А как я могла его не отпустить?

Когда Саша вернулся со своей "медитации", чудотворца уже не было.

А был ли он, вообще?

Может, всё было не так?

Глава, уже не важно какая, потому что последняя. Всё когда-то кончается

Ведьма стояла на обочине и провожала взглядом человека, идущего в направлении маленького городка со странным названием.

Вот он замер нерешительно у таблички с названием, огляделся. Он устал. Последние километры он прошёл пешком, и теперь хотел отдохнуть. Не видеть людей, не подставляться под взгляды стеклянных глаз этих домов, каждый из которых – не выше пяти этажей. "Как когда-то в Вавилоне", - подумал человек. Но в Вавилоне ведь построили и шестой, и седьмой… А потом?

Человек стоял, а за его спиной притаилось время, шедшее за ним вслед. И вот он остановился – и оно вместе с ним.

"Обернётся?" – думало время. И боялось, что он обернётся, и хотело этого. Время. Странная женщина, каждый выдумывает тебя и видит по-своему, но никто не видит того, что ты женщина, что любви ждёшь, что устала без любви. Устала. И вот – отдых. Сейчас он обернётся. И увидит, и поймёт. Он – поймёт. И полюбит. Время устало без любви, время остановилось отдохнуть…

***

Машина мчалась вперёд, не думая о любви, о времени… У Серого был хороший день, а обещал быть ещё лучше…

***

Старуха на обочине покачала головой. Ничего нельзя изменить…

Человек обернулся. Время окунулось в его глаза, и он понял, увидел… И время остановилось, замерло. Времени не стало…

***

- Представляешь, - рассказывал мне Ваня, после своего дежурства, - тормозной путь – почти сто метров. Это по сухому-то асфальту. Это ж как надо было гнать! Я гибэдэдэшникам говорю, чтоб машину осмотрели. Погибэдэдите, говорю, там немного, и мне – протокольчик осмотра технического состояния транспортного, значит, средства. Что там у него помято, что там у него погнуто… А у него – "кубы" в багажнике! "Ну и зачем?" – спрашиваю. А он так просто: "На продажу". Вон, в подвале теперь сидит, в пол стучится, с кем-то там переговаривается. И всё время твердит, что есть не хочет…

***

- Убили человека, - бормотала старуха. – Убили, убили, убили… Совсем убили…

Со всем. Не было этого ничего, потому что – убили со всем вместе… В гиблом месте с непонятным названием…

***

- Кто я? – спросил человек.

- Это, милок, я у тебя спрашивать должна.

- А что я должен спрашивать?

- А ты должен спрашивать, кто я.

- Так я же и спрашиваю – кто я?..

***

Ведьма достала из угла тот самый клубок с той самой нитью. И начала вышивать старая – чем ещё заниматься? Пошли узоры-ниточки по полотенцу, солнечными да лунными лучами тканному. Один узор другого занятнее, третьего красивее. Судьба такая…

А что вышито – не разберёшь.

Та самая нить…

Неприметный неслышно вышел из стены и сел рядом. Смотрит, как ведьма вышивает, любуется. И вышивкой, и самой ведьмой. Ведь не старая совсем… Совсем не старая. Со всем, что надо – при себе…

Улыбнулась ведьма, глаз хитро скосив в сторону гостя – и дальше за работу. Судьба…

***

- Здравствуй, - окликнул меня кто-то в подъезде, когда я возвращался с работы.

- Ты? – удивился я. – А Ваня уже знает, что тебя в морге нет?

- Уже знает, - улыбается.

- И куда ты теперь? – спрашиваю.

- Туда, - и вверх кивает.

- Ну, пошли, - говорю. – До пятого я тебя провожу.

- А дальше?

- А дальше ты уж сам как-нибудь. А я на пятом живу. Ну так как? Идёшь? – спрашиваю.

- Чуть позже, - говорит.

Ну, позже, так позже. Поднимаюсь к себе, открываю дверь. С порога оборачиваюсь – никого сзади. И лестница – только вниз, на четвёртый. Ну, ещё одна – железная – на чердак. Нет никакого шестого, седьмого, двадцать четвертого…

Я набираю Её номер.

- Здравствуй, Ира.

- Здравствуй.

- Тебя можно сегодня увидеть?..

***

- Ты чего, Олег? - спросил Саша. – Совсем очумел? Куда в твоём возрасте учиться?

- Вот и я думаю – куда? Юристом или экономистом?

- Дзэн-буддистом, - посоветовал Саша.

- Это как?

- Это заводят тебя на семь утра, ты в семь – дзень! И будишь всех.

- Так это ж будильник!

- Так ты ж им и будешь! Трезвонь сколько угодно – лишь бы вовремя. Время, кстати, считать научишься. А время – оно ведь деньги!

- Значит, предлагаешь на экономический? – упрямо гнул свою линию Олег.

- Да что на тебя напало?

- Дар у меня пропал. Слушаю слова, читаю – а они мне ничего не говорят, кроме того, что значат.

- А клиентам-то что с того? – удивился несообразительности друга Саша. – Ты им, знай себе, вешай лапшу на уши, и всё будет нормально.

- А вычислят?

- Так до сих пор же не вычислили! – благодушно улыбается Саша. Он по-другому и не умеет.

- Так ты думаешь, что я?.. – Олег возмутился до… - Хотя, может быть, ты и прав.

***

Ольга пыталась вспомнить его лицо, его руки…

Странно…

Было ли что-нибудь?

Было…

"Я люблю тебя", - сказал Он.

"Я люблю тебя", - сказала Она.

Время замерло, боясь нарушить её покой. Время само хотело отдохнуть. Время…

Стук в дверь.

- Ты? – спросила Она, и время за её спиной сжалось в комок, боясь обмануться, боясь…

- Я, - сказал Он.

И время сорвалось с места…

***

- Опять ты, Дэн? Что на этот раз?

- Опять наркота, начальник.

- Теперь ведь условкой не отделаешься.

- Знаю. Но всё равно ведь выпустят когда-нибудь.

"Выпусти", - шепнуло что-то. Я мысленно отмахнулся, и голос исчез. Денис вздохнул.

- Выпустят ведь когда-нибудь…

Ему дали год. А в колонии, куда его направили, что-то случилось с водой – половина потравилась, троих так и не откачали. "Выпусти…". И море там рядом – Азовское. Денис был одним из этих троих. Я как-то случайно наткнулся на заметку в областной газете – про ту самую колонию. Про то, как там несколько часов все орали, как резанные, как начальник чуть не застрелился, как… Но – ничего. Только троих и не откачали. Написали, что с водой у них там что-то. Хотя – при чём здесь вода?

"Выпусти…".

***

Не город, а страна чудес. В шахте одной наткнулись на туннель, которого ни в одном плане нет. Ну и полезли… А оттуда какие-то жлобы как выскочат!

В "Шахтёрской неделе" потом статейка была – про проблему пьянства на рабочем месте в рабочее время. И цитата из "Собрания на ликёро-водочном заводе" Жванецкого про то, что к концу рабочего дня многие видели чертёнка, который ругался матом, нагадил и скрылся в трубу…

Смеху-то! Ещё и комментарии – от кого-то из спасательной бригады, которая потом искала таинственный туннель, где бьют честные лица порядочным шахтёрам. Не нашли, короче говоря.

Но одного из видевших туннель своими глазами я сам видел и говорил с ним – одноклассник мой бывший. Тот божился, что был практически "ни в одном глазу!", а вот с того самого дня начал, не просыхая… Рассказывал про здоровенных жлобов, каждый из которых с два стенных шкафа в плечах. Ну, жлобы предложили стенка на стенку – и взыграла шахтёрская гордость, забродила шахтёрская кровь…

- И туннель ведь какой широкий – трёх меня можно положить поперёк! Я и лежал, пока в себя не пришёл… И укреплен – на века, у нас так не делают. Там жить можно, если не прибьют. Ну, мы практически ни в одном глазу были, но сам понимаешь – вчера зарплата… А тут эти – стенка на стенку, говорят. Ну, мы и… Ну, нас и… А потом с мужиками этот туннель искали – хрен его знает, куда он делся!

Вот такие чудеса.

***

- Слыхал феньку? Про шахту-то? – это сосед по кабинету.

- Это какую феньку? Про туннель, что с пьяных глаз привиделся?

- Не, там покруче будет! У них там, оказывается, несколько человек год назад засыпало в шахте, а начальник это как-то замял, перевёл всех пропавших на высокооплачиваемые должности, и потихоньку их зарплату, каждый месяц, целый год – себе. Ну, и ещё кому надо. И не только зарплату – там и премии, и надбавки за тяжёлые условия, и тринадцатая… А как это раскрылось, как начали копать! Там, оказалось, не только мёртвые души. Там в горнорабочих вся семья директора – даже двухмесячный внук. Ему угля, что вагонами каждую ночь налево увозит, мало, вот он и семейство на шахте прописал. Тот же внук – ему два месяца, а он уже и два оклада, и две премии получил! И стаж ведь идёт! Здорово, правда?

- Тебе б, наверное, хотелось на место того директора?

- Ну, сейчас, конечно, нет, а вот ещё месяц назад… Уж меня б не поймали!

- Да, конечно.

Вот такие у нас чудеса. Не успел человек родиться – а уже полноценный член общества – ему уж и зарплата, и премия, да и стаж идёт. Окончит школу – там и пенсия будет. Не всякому чудотворцу такое по плечу.

***

Как-то у меня вошло в привычку прогуливаться в сторону въезда в город. Приду туда, постою, посмотрю, подожду не известно чего… Ничего и не происходит. А если и происходит, то мне об этом ничего не известно.

Подойду к табличке на въезде, прочитаю в сотый, наверное, раз.

ГУКОВО.

Город, У Которого Останавливается Время Отдохнуть…

***

Небо разглядывало город с высоты птичьего полёта, да и с любой другой высоты – что ему, небу, высота? А в городе ничего не изменилось, на взгляд неба. Впрочем, так и должно быть. Всё те же дома не выше пяти этажей, всё те же лица, которые, кажется, не меняются со временем, всё то же время, которое тоже, кажется, не меняется. Оно здесь остановилось. Отдыхает.

А вот место, в котором время просто не могло не остановиться. Что за место, спросите? Кладбище, конечно.

Небо смотрит на одну могилу. На ней – имя. Небо знает это имя, а остальные… Пусть для них он останется чудотворцем.

Иногда здесь собираются гномы. У них здесь выход. И отдыхают – стенка на стенку. Потому что, когда дерёшься, меньше хочется есть. Это вам может подтвердить самый хилый в их рядах – он только об этом и твердит, пока его не вырубят самым первым. Чтобы помалкивал.

И какое им тут дело до всяких там чудес? Тут за несколько часов пришлось засыпать самый древний туннель, выкинув из него предварительно пьяных шахтёров. Сотни лет работы – коту под пятую лапу. И ладно б один туннель, а то ведь и соседние пришлось засыпать. Ох уж эти люди! Всё-то им не сидится – копают и копают, землю носом роют, могилы себе готовят… А ты знай себе зарывай, если не хочешь с ними лишний раз связываться. Вот и зарывают.

***

Я люблю возвращаться домой. И не люблю уходить. Потому что дома меня ждёт Она…

- Зачем ты написал всё это? – спросила Ира, переворачивая последнюю страницу.

- Ради тех твоих слов… Помнишь, ближе к финалу? Когда я спрашиваю: "Мы ещё увидимся?". А ты говоришь: "Да". Помнишь?

- Помню, - улыбается она. – Там ещё и другие слова были… Значит, ты придумал всё это только ради тех слов?

- Значит, только ради них…

Конечно, я всё это придумал.

Нет домов в нашем городе выше пяти этажей, и улица Герцена начинается с шестьдесят четвёртого дома, трупы лежат на своих местах, и Белые, разумеется, не такие нелепые даже в этом нелепом городке, да и надпись на табличке на въезде – не белым по синему, а чёрным по белому… Придумал я это всё.

А то, что в архиве был пожар, и часть прекращённых дел сгорела… Такие мелочи.

Иногда я вижу на улице знакомое лицо – его лицо. Он выглядит вполне солидно, рядом с ним всё время хорошенькая девушка… Не ухмыляйтесь – всё время одна и та же. Но, может быть, это и не он…

***

- Зачем ты пришёл сюда? – спрашивает Она.

- Наверное, за тобой.

- А теперь?

Она замерла, боясь, что он снова скажет: "Мне пора".

- А теперь… Теперь я останусь здесь.

- И больше не уйдёшь?

- Нет.

Она спросит его об этом ещё много раз. И он не уйдёт.

Время отдыхало. Оно устало без любви. А теперь оно отдыхало.

Потому что здесь была Любовь. Так что даже время имеет право остановиться.

И время остановилось.

***

- Мы ещё увидимся?

- Да, - сказала Она.

Чем не чудо? Чудо.

- Я люблю тебя.

И при чём здесь все другие чудеса? И зачем - другие?