Город Пустоты

Глава 1 Отлучение

– Вам придётся пройти со мной, – констатировала Анна, держа руку на кобуре. – После ваших признаний я обязана задержать вас и доставить в участок.

Директриса интерната «Рассвет» сидела за своим столом, и её посиневшие глаза метали молнии в сторону Анны. Наталье было около тридцати пяти, она ни разу не подвергалась трансплантации памяти, оставаясь живым человеком, и сейчас этот человек явно просчитывал варианты. Анна видела, как её пальцы побелели, сжимая подлокотники кресла, как дёрнулась правая нога под клетчатой юбкой, как расширились зрачки. Она приняла решение.

Резким движением директриса опрокинула стол, и тяжёлая деревянная столешница полетела вперёд вместе с папками, кружкой с недопитым чаем и бронзовой головой вождя. Ее Наталья прицельно запустила Анне в голову. Анна успела отшатнуться, но угол стола всё же чиркнул по бедру, и боль выстрелила в бок, заставив задохнуться на секунду. Голова вождя пролетела мимо ее плеча и разбила зеркало встроенного шкафа, осыпав пол осколками. Директриса не рассчитывала, что Анна наклонит голову, – она думала, что та отскочит назад, освобождая ей путь к окну. Именно туда Наталья и бросилась, ловко вскочила на подоконник и распахнула створки. Рама грохнула с такой силой, что, казалось, здание интерната вздрогнуло.

Анна выхватила пистолет, но не решилась стрелять в спину убегающей женщине. Она бросилась следом, перемахнула через опрокинутый стол, порезала ладонь об осколок зеркала и, не обращая на это внимания, вскарабкалась на подоконник. В раме на мгновение вспыхнул огонёк рыжих волос – Наталья уже бежала в сторону торгового центра, петляя между припаркованными машинами. Анна спрыгнула вниз, морщась от внезапно выстрелившей в боку боли, резко вдохнула так, что боль подстегнула, как жгучим ударом электрошокера, и рванула вперёд.

На втором уровне торгового центра воздух обдал кондиционерным холодом. Равнодушные лица андроидов-консультантов смотрели, как директриса скрывалась в толпе. Анна вращала головой, перескакивая взглядом с одной фигуры на другую, пока не ухватила на мгновение вздёрнутый нос, окружённый пожаром растрёпанных волос. Наталья стояла на эскалаторе, который медленно уносил её на первый этаж, и смотрела на Анну с выражением, похожим на злорадство. Анна рванула к эскалатору, расталкивая недовольных посетителей. Бедро адски жгло, сердце стучало в ушах, и в голове пульсировала одна мысль: «Нельзя терять ни секунды».

На первом этаже она выскочила из стеклянных дверей и побежала через парковку. Клетчатое платье Натальи мелькало между Москвичами и Ладами, и Анна, не сбавляя скорости, перелетела через ограждение и продолжила погоню. Наталья выскочила с другой стороны площадки. Анна прямиком перемахнула через крышу припаркованного автомобиля, и они побежали к выезду на трассу. Анна вскинула пистолет, целясь в ногу, потому что приказ Берсенева не терпел возражений: «Доставить живой».

И в последний момент, когда она уже нажимала на спусковой крючок, Наталья споткнулась на бегу, её нога подвернулась, директриса дёрнулась и поникла. Пуля вошла ей между лопаток. Женщина охнула, выгнулась дугой и упала лицом вниз, под колеса автомобиля, который стоял на выезде. Лужа под её головой разрасталась с пугающей быстротой, заполняя трещины в асфальте. Анна опустила пистолет, хватая ртом воздух, и упёрлась ладонями в колени. Горло пересохло. Сердце колотилось где-то в гортани. Больше она не чувствовала ничего. Ни удивления, ни отвращения, ничего. Пуля легко и даже естественно вошла в тело, как будто заняла заранее заготовленное для неё место.

Анна отошла и прислонилась к прозрачной стене фастфуда на вынос.

Через дорогу строители, прикрывшись оранжевыми куртками, бросились прятаться от дождя под навес. Анна наблюдала за ними рассеянным взглядом, но думала о другом. Такая нелепая случайность стоила женщине жизни или, по крайней мере, серьёзного ранения. Ее слух уловил сирену, и Анна выпрямилась, одёргивая форменную куртку. Группа захвата подоспела вовремя, как всегда, когда основная работа уже сделана.

Из-за угла выезжали чёрные микроавтобусы, и Анна помахала им рукой, показывая, что цель обездвижена. Командир, молодая женщина с короткой стрижкой, подбежала и бросила быстрый взгляд на Аннину форму, которая пропиталась кровью. «Вы ранены?» – спросила она, и Анна только сейчас заметила, что боль в бедре превратилась из острой в тупую, почти привычную. «Царапина, – ответила она, прижимая ладонь к повреждённому месту. – Займитесь телом. Нужно отправить его в лабораторию воспоминаний, пока оно не остыло».

Внутри Анны пульсировал холодный тревожный ком. Она нарушила прямой приказ. Полковник Берсенев инструктировал чётко: директрису необходимо задержать и доставить живой для допроса, потому что только она могла назвать имя посредника, через которого в Россию попали японские биороботы-няньки. Анна же, увидев, что она сбегает и может скрыться, приняла решение стрелять. Ее действия укладывались в параграф о предотвращении побега особо опасного преступника, но она знала Берсенева: тот терпеть не мог, когда его подчинённые проявляли инициативу.

Через пятнадцать минут она сидела в жёстком кресле оперативной машины и отвечала на вызов по защищённому каналу. Лицо полковника на экране планшета напоминало гипсовую маску, и только дёргающееся веко выдавало его ярость. «Анна, ты что, совсем рехнулась? – спросил он без приветствия. – Мы три месяца вели эту разработку, а ты одним выстрелом перечеркнула все планы. Ты это понимаешь?» Она молчала, потому что оправдываться было бессмысленно. Ее поступок выглядел как неподчинение, хотя на самом деле она руководствовалась простой логикой: если бы директриса добежала до торгового центра и смешалась с толпой, они потеряли бы её окончательно. Теперь же тело лежало на асфальте, и лаборатория гарантированно извлечёт из него хотя бы остаточные следы недавних контактов.

«Возвращайся в участок, – приказал Берсенев, отключаясь. – Будем решать, что с тобой делать».

В отделении Анну встретил запах дешёвого кофе и озонной вони от работающих на полную мощность серверов. Она прошла в кабинет Берсенева и остановилась у порога, ожидая, пока он поднимет голову от экрана ноутбука. Полковник сидел за массивным столом из чёрного дерева, и его пальцы барабанили по столешнице в ритме, который она научилась распознавать как признак крайнего раздражения.

– Садись, – сказал он, указывая на стул, и Анна послушно опустилась на жёсткую поверхность.

Он не заговорил сразу. Вместо этого снял очки, протёр их замшевой салфеткой и снова надел, глядя на Анну так, будто видел впервые. Очки не были ему нужны – почти у всех давно модифицировали глаза нейроимплантами, но Берсенев считал, что очки подчеркивают статус. Анна молчала, потому что знала: любой спор только ухудшит её положение. Пальцы Берсенева сцепились в замок.

– Ты хоть понимаешь, что наделала? – спросил он наконец. Голос его звучал тихо, но это было страшнее крика. – Мы три месяца вели эту разработку. Три месяца, Анна! А ты одним выстрелом перечеркнула все планы. Её память могли зашифровать. Или она использовала блокиратор. И тогда мы остались бы с пустыми руками. Ты об этом подумала, когда доставала пистолет?

Анна промолчала. Оправдываться было бессмысленно.

– Молчишь, – констатировал он. – И правильно. Потому что сказать тебе нечего. Я ведь предупреждал тебя в прошлый раз? Предупреждал. И в позапрошлый. Ты каждый раз нарушаешь приказы, каждый раз оправдываешься тем, что «иначе было нельзя». Но, Анна, система держится на дисциплине. Если каждый начнёт действовать по своему усмотрению, от Lenin Brain Arc ничего не останется.

Он отвернулся к окну и замолчал. Она смотрела на его широкую спину в форменном кителе и ждала приговора. В кабинете стало тихо – только гудели серверы где-то за стеной и редкие капли дождя били в стекло.

На столе у Берсенева замигал красный индикатор внутренней связи. Он нажал кнопку приёма и выслушал короткое сообщение, не меняясь в лице. Когда он посмотрел на Анну, его брови оставались еще сдвинутыми, но в глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Лаборатория только что прислала предварительные данные, снятые с ее зрительного импланта, – сказал он. – Так что формально ты оказалась права. Твоя пуля не уничтожила улики.

Он сделал паузу, давая Анне возможность вздохнуть с облегчением. Она не вздохнула.

– Но это ничего не меняет, – продолжил Берсенев. – Проблема не в результате. Проблема в том, что ты действуешь как партизанка в тылу врага. Устав предусматривает сначала доклад, потом решение, а потом действие. Ты же всегда делаешь наоборот. И я не могу оставить это без последствий. В любом случае твою память уже просканировали и скоро начнут разъяснение обстоятельств твоего преступления. Уже известно, что инспектор будет самый въедливый и дотошный из отдела внутреннего контроля.

Он позвонил по коммутатору, ему назвали номер кабинета.

Внутри Анны похолодело, но лицо осталось неподвижным. Перепрошивка означала вмешательство в её мозг, в те самые белковые структуры, которые делали её не просто биороботом, а биоконструктом с сохранённой памятью прожитых жизней. Она уже пережила пять восстановлений, и каждое из них оставляло шрамы на психике. Но добровольная перепрошивка под контролем Lenin Brain Arc была хуже смерти. После неё Анна могла потерять не только воспоминания, но и часть самой себя – свободу воли, которая отличала её от простых андроидов.

– Кабинет ты слышала. – Шеф отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Анна поднялась и вышла, стараясь не хлопать дверью.

* * *

Кабинет, куда она вошла, оказался незнакомым – пустые серые стены отражали падающий сверху искусственный свет, и от этого лицо сидевшего за столом человека казалось плоским, как маска. Он поднялся Анне навстречу – средних лет, в классическом костюме, с чёлкой набок. Воротник белой рубашки был застёгнут наглухо, галстук врезался в шею, и весь он напомнил ей птицу-секретаря из старого атласа, который она однажды листала в лаборатории. Конечно, он был из тех, кого описывали так: среднего роста, среднего возраста, ничем не примечательный. Каждое утро он вставал в 8 утра, шел на работу, а после приходил домой усталый.

– Меня зовут Герман Теодорович, я буду вести твоё дело, – отчеканил он, неотрывно глядя Анне в глаза.

– Я знаю, как вас зовут, – ответила она, подчеркивая интонацией слово «вас». Эта манера обращаться к незнакомцам на ты, явно намекавшая на его субъективное пренебрежительное отношение сразу дала понять, что разговор будет не из приятных. И что ее лучшая защита в этой ситуации – нападение.

Он начал перелистывать документы на планшете, морщить лоб, сдвигать брови, хмыкать. Можно подумать, что у него каждый день было штук по двадцать подобных дел, и поэтому перед каждым допросом просто необходимо освежить в памяти детали. После каждой прочитанной страницы он цыкал языком и бормотал: «Ну кто так пишет?» Было видно, что ему хочется ругнуться, но он давил это желание, покашливая. Анна внимательно наблюдала за ним.

– Согласно статье тридцатой действующего закона о полиции, – начала она, не дожидаясь его вопроса, – при попытке сопротивления, бегства и иных действиях, направленных против исполнения обязанностей, разрешается применение оружия. Таким образом, моё поведение не противоречит закону.

– Но ты убила человека! – Герман заорал так, будто держит в руке телефон, и он не работает. – Это непростительно! Это человек! Ты это понимаешь или нет?

– То есть, в случае с другим живым существом убийство было бы простительно? – спросила Анна. Герман завис на пару мгновений, обдумывая вопрос. – Я сомневаюсь в вашей компетентности, Герман Теодорович. Я требую, чтобы мне дали следователя-человека! – Не давая ему опомниться, выпалила Анна.

– Что это за шутки? – Он нахмурился ещё сильнее. – Я и есть человек!

– Вы андроид, Герман Теодорович, – возразила Анна, скрестив руки на груди. – Отодвиньтесь от стола на метр вместе со стулом.

– Это неправда! – Выпалил Герман, но отодвинулся, скрипнув ножками стула по кафелю.

– Тогда как зовут вашего лучшего друга?

Он замялся. Тишина в комнате стала плотной, как застывший клей. Анна смотрела на его лицо. Оно медленно теряло краски, становясь сначала серым, потом бледным, как бумага. Пальцы, лежавшие на столе, дрогнули и замерли, побелевшие костяшки выдавали напряжение. Взгляд Германа уставился в одну точку на стене, где трещина в штукатурке напоминала молнию. Где-то едва слышно гудела вентиляция, нагоняя в комнату приторный запах дешёвого освежителя воздуха. С ним смешивался другой, кисловатый – запах пота, который проступил на его лбу. Он сглотнул, и Анна увидела, как дёрнулся кадык. Никто не говорил ни слова. Где-то далеко, этажом выше, кто-то тяжело процокал каблуками и снова стало тихо. Прошло, наверное, секунд двадцать, прежде чем он выдавил из себя имя. Голос его был чужим, севшим, как будто он вытаскивал его из засыпанного колодца.

– Это ваш школьный приятель? Вы замялись, потому что не видели его много лет и даже не помните, как он выглядит. Вы ни с кем не общаетесь вне службы, и у вас нет семьи. – Анна кивнула на его пальцы без колец.

– Ну и что? Я учился в школе, значит, я человек.

– А вы уверены, что это не искусственная память? – продолжила наступление Анна. – У вас есть домашнее животное? Представьте, что на улице о вашу ногу потёрся грязный кот. Что вы сделаете?

Герман скривился и дёрнул левой ногой, сам того не заметив.

– А я должен что-то делать?

– Вы не задумывались, почему у вас нет домашних животных?

– От них воняет и слишком много грязи.

Его шея, натёртая жёстким воротником, покраснела. Он заскрежетал зубами.

– Да как вообще ты смеешь меня допрашивать? Да еще что-то требовать? – Герман одним прыжком подскочил к Анне и вцепился в горло. Бинго!

Она не сопротивлялась. Только прохрипела:

– Я запись нашего разговора отправлена вашему начальству. Убийца – это вы, Герман Теодорович. Вы только что подумали: если бы она умерла, никто бы не узнал, как я вел себя сейчас.

Он разжал пальцы, отшатнулся и сел на стул, тяжело дыша. Его лицо покрылось красными пятнами.

Через десять минут комиссия подключилась по видеосвязи к монитору над потолком и огласила решение: частичная перепрошивка с коррекцией поведенческих реакций. Формулировка гласила: «В связи с систематическим нарушением устава и несоблюдением субординации». Никто не упомянул, что Анна оказалась права насчёт памяти директрисы: результаты вскрытия подтвердили, что улики не уничтожены. Это не имело значения. Имело значение то, что ее нужно было сделать более управляемой. Им нужен тот, кто делает и не задает вопросов. И не имеет собственной воли.

Ради соблюдения протокола ее спросили, согласна ли она.

– Я согласна, – холодно ответила Анна, потому что отказ означал принудительное стирание и утилизацию.

Дверь открылась, и в кабинет вошли двое санитаров в стерильных костюмах, за ними следовала женщина в белом халате с тёмными кругами под глазами. Доктор Вершинина, начальник лаборатории нейрокоррекции, несла в руках кейс, от которого пахло перегретой электроникой и медицинским спиртом. Анне вкололи успокоительное, хотя она не пыталась сопротивляться.

– Пойдёмте, Анна, – сказала Вершинина без всякого выражения.

Анна поднялась со стула и последовала за ней, стараясь не смотреть на людей, случайно встреченных в коридоре. Лаборатория располагалась в подвальном этаже, и на пути к ней Анна прошла три двери с кодовыми замками и два поста охраны с автоматами.

Попивая невкусный чай из пластикового стакана, Анна ждала своей очереди. «В космонавты меня, конечно, не возьмут, ведь я не заполняла заявку,» – пыталась она взбодриться. В вестибюле Анна осталась одна. Значит, скоро вызовут. Под потолком вещал телевизор. Как же скучно вот так сидеть! Анна проверила в десятый раз список нейротелепатических сообщений. Борис, её коллега из лаборатории нейростимуляции, прислал сообщение:

– Ну что, выйдешь за меня? – Как всегда на полном серьезе.

– Эту шутку я уже слышала. Придумай что-нибудь новое.

Подъехал и уткнулся в ботинок, деловито мигая, пылесос-блинчик, Анна послушно подняла ноги.

– Почему же?

«Ему явно нравится меня троллить. Или он мазохист?» – В очередной раз подумала Анна.

– Хоть раз извлеки меня из френдсписка, сходим в обед, зарегистрируем наши чувства.

Рука сжала гибкий стаканчик, будто собираясь выдавить из него весь чай. Раздражение заставило сердце биться чаще.

– Слушай, Борис, закажи себе андроида для удовольствий! Ты слышал, они теперь знают последние новости, и могут поддержать любой разговор.

Рука ослабила хватку. Разом вспотели руки от неприятной мысли: не прозвучало ли это слишком грубо с ее стороны? Она даже не знает, человек ли он. Анна потерла переносицу и раздосадованно махнула рукой, задев пульт управления телевизором. Переключился канал.

– Но я уже тебе платье заказал. Хочешь, фотки скину? – Как ни в чем ни бывало ответил Борис.

«Иногда я думаю, что он – не человек. О каких чувствах идет речь?»

– Пфффшшш!!!! – Глоток застрял в горле, и Анна громко закашлялась, забрызгав себя чаем.

– Что такое? – Послышался его недовольный голос. – Мое предложение тебе настолько противно? Или ты поняла, что я угадал твой размер?

Анна не успела завершить разговор: из-за двери выглянула медсестра и позвала ее внутрь.

Процедурная оказалась маленькой комнатой с белыми стенами и ярким светом, от которого слезились глаза. Анну попросили лечь на кушетку, и она послушно растянулась на холодной поверхности, пока санитары фиксировали ее руки и ноги мягкими ремнями. Доктор Вершинина подкатила столик с инструментами и принялась вводить ей в вену успокоительное, которое разлилось по телу ледяным покалыванием.

– Мы подключим вас к серверу Lenin Brain Arc, – объяснила она, вскрывая стерильную упаковку с микроэлектродами, – считаем слепок вашей текущей личности и затем наложим ограничения на нейронные цепи, ответственные за принятие спонтанных решений. Грубо говоря, вы станете более предсказуемой и осторожной. Все служебные данные, включая опыт пяти восстановлений, останутся при вас. Но некоторые личные воспоминания, которые не имеют отношения к вашей работе, мы вынуждены удалить, чтобы освободить ресурсы для новых поведенческих алгоритмов.

Личные воспоминания. Она судорожно попыталась ухватиться за самые дорогие образы. Всё это собирались стереть, как ненужные файлы с жёсткого диска. Анна закрыла глаза и представила, что находится в другом месте, где нет ни серверов, ни электродов, ни докторов, которые распоряжаются чужой душой. Она вспоминала август. Не тот, в котором ей делали прошлую перепрошивку мозга, а далекий и уже ставший нереальным – август ее детства.

Тогда всегда шёл дождь. И мамин белый плащ похожий на химический халат. И тоскливые поездки к бабушкиным друзьям на дачу. Гудящие, истоптанные ноги, искрящиеся капли на ветках кустов, собирание смородины и разбегающиеся потревоженные пауки-крестовики, лавирующие между сыплющимися брызгами с качнувшейся листвы. Это хруст лопающихся во рту ягод, обильно сдобренных сахаром и сметаной. А потом ноющие от кислоты зубы и оскомина на языке. Август – это всегда хлюпающие от дождя ботинки, шерстяные кофты и потерянные зонты. Она любила дождь. И его тоскливую безысходность, и его стук о подоконник, приглашающий к раздумьям, к созерцанию капель на стекле. Любила, когда мир за окном теряет свою режущую остроту солнечного дня, когда жаркая суета сменяется зябким шуршанием, наполняющим все вокруг, плещущим через край ржавой жестяной бочки во дворе. Август – это напоминание о непрерывном круговороте жизни, о приближающемся упадке, о скользких разноцветных листьях на дороге...

Но реальность вернулась уколом в затылок, когда Вершинина установила контакт и начала калибровку.

Три часа прошли как в тумане. Анна помнила вспышки света, которые проникали сквозь закрытые веки, гулкие звуки собственного сердцебиения, усиленные аппаратурой, и момент, когда сознание раскололось на две части: одна оставалась прежней, а другую переписывали, как школьную тетрадь под диктовку учителя. Когда процедура закончилась, Анну отключили от электродов и помогли сесть. Голова кружилась, но мысли обрели непривычную чёткость.

Вершинина проверила зрачки и рефлексы, задала несколько тестовых вопросов и удовлетворённо кивнула.

– Операция прошла успешно. Через два дня вы сможете приступить к работе. Пока воздержитесь от интенсивных физических нагрузок.

Анна сползла с кушетки и на ватных ногах вышла в коридор, где ее уже ждал конвоир. Но вместо камеры ее привели в кабинет Берсенева.

Из-за двери в кабинет шефа, как всегда, вырывался холод, будто открываешь дверь в Арктику.

– Чай наливай сама, знаешь, где лежит. – С порога сказал шеф. Значит, разговор будет долгим. Анна включила чайник. Но пить не хотелось. И зеленого чая у него никогда нет. И сахара.

– Что известно о похищенных детях из интерната? – Анна приступила сразу к делу. Она уселась на жесткий стул. Бледный свет падал сквозь тучи на лицо шефа.

– Куда-то торопишься? Тебе еще предстоит восстановить ткани после травм при погоне. Но ты разве не помнишь, – уточнил шеф, – ты убила женщину.

– Ах, да, – с сарказмом начала Анна, – помню, она пыталась убить меня и скрыться.

– В любом случае твою память уже просканировали.

– Тогда чего тянуть. Некогда расслабляться, вы же сами всегда так говорите.

– Но я переживаю за тебя! – Воскликнул шеф, сверкнув очками. Анна никогда его таким не видела. И не хотелось. Она закрыла глаза.

– У этой женщины осталось двое детей. – Мрачно добавил шеф.

– Что же, пусть их отец отправит детей на воспитание к какому-нибудь американскому богатею. – Сердито проговорила она и отвернулась к стене. Немного подумав, Анна добавила, не открывая глаз:

– Я подам встречный иск на администрацию интерната.

Анна тяжело поднялась и вышла из кабинета, чувствуя, как каждый шаг отдаётся эхом в пустом коридоре. Все еще слегка кружилась голова. В туалете Анна всмотрелась в зеркало, пытаясь увидеть в отражении ту Анну, которая стреляла в директрису без приказа и прыгала с подоконника, рискуя разбиться. Но на нее смотрела чужая женщина с пустыми глазами, в которых застыла холодная рассудительность. Она подошла к зеркалу вплотную и прошептала: «Ты ещё жива. Ты ещё можешь выбирать». Но разум тут же возразил, что выбор – это иллюзия, а её задача заключается в поиске мальчика и возвращении его домой.

Позвонил Борис.

– Так, ты уже проснулась, да? – С разбегу начал он командирским тоном. Анна сморщила нос от раздражающих вибраций его голоса. – Ты что творишь вообще? – Не унимался он. – У нас вся контора на ушах стоит! Как такое вообще могло случиться? Ты соображаешь вообще? Это вообще адекватно?

«Да пошел ты!»

Анна отключила звонок. Отключила все связи с внешним миром. Идите все к черту!

Глава 2. Свет воспоминаний

Уже дома Анна хлебнула воды из холодильника и уселась на кровать. Нейроинтерфейс молчал несколько часов. Какое облегчение. Но тут раздался короткий писк, сигнал тревоги: кто-то взломал блокировку.

– Ты чего, совсем рехнулась? – голос Бориса прозвучал непривычно серьёзно. – Отключаться от всех – это, конечно, эффектно, но ты могла бы хотя бы мне сказать, что жива.

– Жива, – ответила Анна без выражения. – Почти.

– Почти – не считается. Слушай, я знаю, что они тебе перепрошили. Знаю, что ты чувствуешь себя... пустой. Но это пройдёт. И я всё равно буду рядом.

– С чего бы? – Хмыкнула Анна.

– Потому что ты, Анна, – единственный человек, который не боится послать меня куда подальше.

– Ты идиот, Борис.

– Ага. Но ты улыбнулась. Я слышу. Держи меня в курсе, ладно?

Борис отключился, не дожидаясь ответа. Думать ни о чем не хотелось, но в голову лезли воспоминания того, что случилось накануне, как будто она пыталась нащупать, что же пошло не так.

За два дня до выстрела.

– Шеф, я не понимаю! – Анна плюхнулась на стул напротив стола Берсенева и закинула ступню на колено. Шеф поднял голубые глаза поверх очков и внимательно долго смотрел молча. – У нас вообще ничего нет. Зацепиться не за что! И мне отказывают в доступе к памяти задержанных на границе детей! Что за бред!?

– Ты же знаешь законы лучше меня. – Отозвался шеф с меланхолией в голосе, откидываясь в кресле.

– Но я не понимаю, чем отличается память ребенка и взрослого человека! – Начала она заново. – Нельзя сканировать детскую память во избежание распространения детской порнографии. Даже если это необходимо для раскрытия киберпреступления. Даже если я не буду делать копий. И даже если я обезличу данные, мне все равно отказано в доступе.

– Кстати, как там с памятью тех андроидов-похитителей? – Перевел шеф разговор на другую тему, вертя короткими пальцами шариковую ручку – памятный подарок жены. Хоть в ручках давно уже нет необходимости, шеф не может с ней расстаться.

– Как вы уже знаете, после их поимки обе скончались по неизвестной причине. Что ж, расскажу с самого начала. Полное разрушение структуры мозга: попросту все содержимое их головы превратилось в органический кисель. Каким образом – неизвестно, потому что они находились в изолированной камере под видеонаблюдением. Короче, никакой памяти извлечь не удалось. Была еще надежда на спинной мозг и нейроимплант глаз, но и там пусто, как будто кто-то вовремя все подчистил. Найдены остатки воспоминаний, перезаписанных поверх, но принадлежавших явно детскому возрасту. Это чужие воспоминания. Вероятно, были приобретены этими роботами для развлечения. Они содержат посещение парка аттракционов.

– А дети что? То есть их показания сходятся?

– Более чем. Дети утверждают, что сами настаивали на побеге. Бред какой-то. Психологи считают, что их запугали, и поэтому ограничили мне количество допросов.

– А ты не думаешь, что эти ложные воспоминания андроидам могли специально внедрить? Может быть, вирус?

– Определенно, то, что с ними случилось, результат вредоносной программы. Но не думаю, что воспоминания им записали насильно или без их ведома. Вы ведь в курсе, что подобные записи очень популярны, их на каждом углу можно достать. В отличие от действительно нужных мне показаний. – Анна скрипнула зубами.

– Андроиды подсели на воспоминания. Какая ирония!

– Какая там ирония, шеф! Как вообще теперь подступиться к делу? Директор интерната мне тоже всю неделю отказывает в аудиенции. Можно подумать, я к ней гости напрашиваюсь, – Фыркнула Анна, – Я ее подозреваю. Что если это она приказала нянькам-андроидам похитить детей и держать их в заложниках? Например, они могли украсть детей на органы для черного рынка.

– Кому это надо? – Недоверчиво покосился шеф и поправил прямоугольные очки. – Когда органы для трансплантации давно выращивают или печатают на 3D принтере.

– Это для тех, чей организм не растет. А как, по-вашему, будет расти распечатанный орган? Живой орган растет только внутри его владельца.

– Ну ладно, предположим.

– И мне представляется подозрительным, что эта дама избегает контакта с Lenin Brain Arc. Она что-то скрывает. Давайте вызовем ее официально и вытрясем из нее всю правду.

Шеф сморщил нос. Вечно ему не нравились прямые методы.

– Ну, хотя бы тогда назначьте ей наконец встречу, чтобы я могла ее допросить.

Берсенев поднял старомодную трубку у себя на столе и взглядом спросил, какой номер набирать. Анна повернула к нему экран своего смартфона. Шеф набил номер. Анна в который раз окинула взглядом комнату, казавшуюся оторванной от реальности. Это была капсула времени. Стены заставлены стеллажами, под завязку напичканными бумагами. Принтер раритетной модели. Чайный сервиз на лакированном столике. Напротив столика – кресло-качалка.

– Берсенев, начальник отдела кибербезопасности беспокоит. Да. Завтра в десять к вам подойдет мой сотрудник выяснить кое-какие детали происшествия. Уклоняться от встречи не советую, у меня есть все полномочия посадить вас под арест.

Не прощаясь, он положил трубку.

– Ты знаешь, что российские интернаты обязаны пользоваться только отечественными андроидами. Постановление правительства. – Берсенев пригвоздил Анну взглядом к стулу в тот момент, когда она уже собиралась встать. – А в «Рассвете» уже три года работали японские модели. Тебе нужно проработать такую версию. Директриса через подставные фирмы закупала их втридорога, а разницу клала в карман. Попытайся выудить из нее признание. Но это только вершина. Нам нужно выяснить, кто организует поставки. Кто стоит за контрабандой. Вряд ли она сама тебе расскажет, поэтому найди повод ее задержать и доставить к нам.

Анна кивнула и устремилась к выходу. В дверях шеф остановил ее:

– О памяти детей придется забыть, се ля ви.

– Жаль, как теперь искать пропавшего Диму? Они могли бы сказать, куда он делся до того, как всех повязали.

Анна повернула ручку и обернулась. Шеф на прощание добавил:

– И смотри, не вытряхивай из этой женщины всю правду, будь помягче, учись взаимодействовать с людьми.

Анна усмехнулась и с мрачным видом выскользнула в дверь: «Не понимаю, что это значит. Разве я не взаимодействую прямо сейчас?»

* * *

Вечером Анна отправилась к Борису.

– Ой, комикс! – Горящими глазами Анна пробежалась по первым страницам.

– Да, – кивнул Борис, – новый экземпляр в твою коллекцию.

– Как здорово! Спасибо! Ты недавно вернулся с фестиваля? – Анна заметила аккуратно развешенные на стальной перекладине гардеробного уголка фэнтезийные костюмы, чехол в человеческий рост, в котором, видимо, прятался лук. Прямо на столе Бориса поблескивал кинжал с гравировкой. Уже чесались руки его подержать, но Анна спрятала за спину их вместе с подаренным томиком про супергероев. Он знал, зачем она пришла, но не торопился давать ответ. Сначала они выпьют чаю в общей обеденной комнате лаборатории нейростимуляции, обсудят последние новости, состояние дел в Lenin Brain Arc, музыкальные шедевры прошлого века, последние события фестиваля толкинистов… В общем, если ты собираешься зайти по делу к Борису, отмени все свои планы на вечер.

Припрятав бережно в сумку комикс, Анна откинулась в кресло, сжимая в обеих руках темно-синюю пол-литровую кружку – дымящуюся, обжигающую. Она лениво рассматривала листья монстеры, тянущейся зелеными лапами-листьями в окно, забрызганное каплями весеннего дождя. Что ей предстоит слушать сегодня? Именно слушать, ведь диалог по представлениям Бориса состоял в его монологе номер один, его монологе номер два и так далее. Места для реплик со стороны Анны не было предусмотрено. Иногда это напрягало, но если не пытаться ввинтить свое веское мнение по каждому затронутому вопросу, то, в конце концов, приходило ощущение, что ей нравится слушать его насыщенный эмоциями музыкальный голос. Не хриплый, не звонкий – мягкий. Она медленно погружалась в его интонацию как в гипноз. Какая разница, о чем они будут говорить. Говорил он складно и претенциозно, видно было его желание произвести впечатление. Вероятно, это его вторая натура – производить впечатление.

– А кстати, мы говорим уже полтора часа, – Борис посмотрел на свои аналоговые часы на кожаном ремне и задумчиво подергал короткую черную бороду. – Так что там у тебя за вопрос?

Нельзя было вот так просто попросить Бориса перекинуть файлы. Никогда он не делился своей информацией через средства связи. Только при личной встрече можно спросить и законспектировать, что тебе нужно. И связано это было вовсе не с тем, что они работали в разных отделах. Борис брал файлы, какие удавалось выудить из умершего мозга, и запирался в своем вылизанном до блеска кабинете, от пола до потолка выложенного белоснежным кафелем, очень занятый поиском новых открытий. Как он сам утверждал, работал он 24 часа в сутки. Очевидно, он очень дорожил своими находками.

Однако как у каждого сотрудника Lenin Brain Arc в догрузку ему достался участок сети под контроль информационного трафика. Все же звание нужно было оправдывать. Сбором и обработкой информации такого рода он, конечно, сам не занимался, а снабдил этой обязанностью несколько личных андроидов, периодически принимая от них стандартный протокол. Подозреваемая директриса интерната затесалась в число абонентов, вносящих свой скромный вклад в подконтрольный ему информационный поток.

Те самые биороботы, или андроиды, которых так боялись в её детстве, теперь оказались в центре расследования. Анна помнила, как в детстве ее пугали новости о биороботах, на которых пытались отработать достижение человеческого бессмертия. Новосибирцы, конечно, мнили, что они произведут фурор по части пересадки сознания и памяти из организма, созданного природой в искусственно выращенный организм. Они были чересчур самоуверенны. Анна раз за разом вспоминала кадры из новостной ленты, как один из первых экспериментальных моделей вдруг начинал со стеклянными глазами нажимать на одну и ту же кнопку автомата, покупая снова и снова билет на один и тот же рейс. Он не мог остановиться, несмотря на рассерженные возгласы напиравшей толпы опаздывающих граждан. Пробка у автомата росла. Началась потасовка. Зависшего гражданина сначала ударили маргиналы. Челюсть его колыхнулась, разбрызгивая слюну, прямо как в трансляциях поединков по боксу. Подалась в сторону голова, а за ней шея, плечи. Биоробот в кадре сделал шаг в сторону для сохранения равновесия и невозмутимо продолжил тыкать пальцем в кнопку. Озверевшая толпа навалилась и подмяла его под себя. Хватая валявшиеся на полу билеты, некоторые спешили на отходящий поезд. В сутолоке на полу мелькали, периодически заслоняемые от камеры чьими-то ногами, глаза с остановившимся взглядом и палец, по-прежнему выполнявший одно и то же движение, как кукла, чей завод еще не кончился, но непостоянные дети уже выкинули ее валяться в пыли, найдя игрушку поинтереснее. Безумный страх мелькал в глазах случайных свидетелей. Автомат мигал разноцветными огнями, слишком яркими, слишком веселыми, придавая сцене еще больше безумия.

Анне было страшно, однако оторваться от экрана она не могла. Она все думала тогда: «А что если со мной случится подобное?»

Верхушка мысли в нашей стране девяностых годов – биороботы, восстановленные из человека с полным или частичным сохранением памяти предшественника. Электронный мозг с огромным объемом памяти – мечта многих поколений, однако как уместить всю информацию за прожитые лет девяносто? Гениальная идея новосибирских ученых состояла вот в чем. Биороботу нет необходимости размножаться, а обновление его организма зависит от регулярного техобслуживания, так что дублировать триллионы раз основную информацию носителя нет нужды, но ее можно заполнить более актуальными данными. Например, памятью пережитого опыта. Однако у первых таких моделей с выпотрошенным ДНК были жесткие глюканы. Что-то в их нервных тканях замыкало, и они начинали воспроизводить одно и то же действие без остановки, пока им не перепрошьют электронный мозг.

Последующие модели уже усовершенствовали, но осадок недоверия у свидетелей их сбоя остался. Зато такой биоробот может реинкарнировать несколько раз, считай, мечта о бессмертии сбылась. Правда, поначалу доступно это осуществление мечты было далеко не всем. Государственные квоты выделяли только выдающимся исследователям для завершения их жизненной задачи, часто технология использовалась для политиков, были случаи, когда всем сообществом собирали средства на реинкарнацию видных творческих людей. Люди богатые выкупали себе квоты заранее, составляя договор на их посмертное обслуживание в практикующих трансплантацию клиниках. Потом операцию поставили на поток и, хотя это по-прежнему было недешевое удовольствие, многие люди вместо сбережений на похороны, вместо покупки земли на кладбище начали копить на пересадку своей личности в новое тело.

– Так о чем ты собиралась спросить? – Вернул Анну в реальность голос Бориса. Он поднялся из кресла, чтобы задернуть жалюзи, как будто в разговоре двух коллег было что-то секретное.

– Ты жалеешь о том, что стал биоконструктом? Ведь ты не давал согласия на трансплантацию. – Неожиданно для себя озвучила она свои догадки.

– Знаешь, я не понимаю людей, которые утверждают, что ни о чем в своей жизни не жалеют. Это нечто вроде бравады или самоубеждения. Им просто не хочется обдумывать свое поведение, иначе они бы нашли, о чем сожалеть. – Борис задумчиво дергал тонкими нервными пальцами себя за усы.

Анне нравилось рассматривать мужские руки. Если ногти обгрызены и окружены бахромой заусениц, человек либо слишком увлечен чем-то определенным, либо невнимателен ко всему. Если же ногти тщательно ухожены, острижены и отполированы – жди от его владельца любой гадости, вероятнее всего самой непредсказуемой. Руки Бориса балансировали на тонкой срединной линии между двумя этими крайностями, часто они были обветрены: слишком много времени он проводил на открытом воздухе.

– Я о многом сожалею. О том, что сделал и о том, что не сделал. Я сожалею, что не получил бельгийского гражданства, например. Но на твой вопрос я не могу ответить однозначно. Я не был готов участвовать в подобном эксперименте в качестве подопытного, это принесло мне много неудобств, скажем так. Но я знаю, что моя деятельность необходима Lenin Brain Arc, а значит опосредованно и государству. И мне это нравится. Быть необходимым это приятно. Знаешь, в чем разница между роботом и человеком?

Анна покачала головой. Если она начнет отвечать, любой ответ будет поднят на смех.

– Люди верят, а роботы знают. – Борис не улыбался ртом, но во всем его лице, в выражении глаз сквозило удовольствие от его метафизического открытия. – Давай-ка посмотрим, что удастся откопать на твою подозреваемую.

Директор интерната оказалась женщиной 35 лет, никогда не подвергавшейся трансплантации памяти или пересадке органов. Замужем, двое детей никогда не посещали интерната, воспитывались дома. Трафик в сети идеально чист, не засветилась ни на одном террористическом сайте, не искала информации, связанной с хакерскими действиями, черным рынком и тому подобным. Теперь понятно, отчего она изо всех сил отказывала сотруднику Lenin Brain Arc, в своем драгоценном интервью. Люди всегда так делают. Они считают, что киберпреступления – это для роботов и про роботов, а они к этому никакого отношения не имеют, и поэтому им не о чем говорить. Они предпочтут быть допрошенными привычными слуху сотрудниками МВД, чем какими-то сотрудниками непонятной организации, слишком похожей на всевидящее око или Большого брата.

– Вот что я думаю, – сказал Борис, – она или идеальный гражданин или что-то скрывает. Я бы на твоем месте проверил, не пропадали ли у нее из интерната еще дети.

– Я уже проверила, – нетерпеливо отозвалась Анна. Это же очевидно.

– Возможно, она не использует сеть для своих махинаций. Или пользует DarkNet. Стоит копнуть глубже. Но тут я тебе не помогу, я слишком занят, чтобы тратить на это ресурсы. Я дал тебе ее ID, смотри сама. Проверь на ключевые слова, с кем она чаще всего переписывалась. Думаю, ты и так справишься. Обязательно пришли потом отчет прочитать, это ведь и меня касается.

Анна глубоко вздохнула и сжала зубы. Спихнул свою работу на нее, молодец. Она подхватила куртку и порывисто запустила руки в пустые рукава, всем своим видом показывая, как ей не терпится отправиться домой. Борис оторвался от кресла, чтобы проводить ее, попутно заводя новый разговор о каких-то пустяках, блогерах, имена которых она никогда не слышала. Удивительна его потребность интересоваться всевозможными сплетнями и выставляющими себя на показ людьми. Анна пятилась к выходу, Борис наступал, опутывая ее новыми и новыми подробностями каких-то скандалов и чужих мнений. Наконец, она повернула ручку и выскочила в коридор, слабо освещенный ночными лампами и диодными стрелками, указывающими путь на выход.

Анна вышла под сыпавшийся дождь, такой свежий, такой будоражащий запахом свободы от замкнутого пространства и спертого воздуха четырех стен. Ее вездеход прошуршал, выхватив из темноты кривую надпись RIP на стене конторы. Анна втопила газ, оставляя ослепительно белые дорожки на мокром асфальте. Было уже за полночь. Город не спал, он никогда не спал. Навстречу вместе с холодными каплями неслись цветные огни и мириады запахов большого города. Пролетая по центральным улицам, которым оставили исторический вид, Анна опустила окно. В лицо косо хлестал поток дождя вперемешку с ветром, запахом озона, сточных колодцев, пиццерий, парфюмерных магазинов. Анна вдохнула глубже. Она наслаждалась. И не она одна. Как будто в обеденный перерыв здесь толпились у прилавков иностранцы, дамочки носились в азарте охоты на модные вещички в стеклянных аквариумах бутиков, увешанные пакетами как новогодние елки. Парочки неспешно общались под теплым светом торшеров, попивая латте в прикуску с тортиком.

Анна подумала о своей пустой квартире в пятнадцать квадратов, куда сейчас через оконное стекло сыплет мокрым светом уличный фонарь, где кроме стеллажа с коллекцией комиксов и кровати нет ничего. Есть еще, пожалуй, душевая кабина и холодильник, наполненный бутылками питьевой воды, ведь ей как биоконструкту нужно не так уж много. Она перестроилась, прокладывая дорогу в потоке автопилотируемых машин, и повернула обратно. Домой расхотелось. В кабинете есть запасной комплект формы, а на этаже душевая. Переодеваться вообще никакого смысла не было, по утрам Анна надевала то, что вечером приземлилось на пол. Джинсы, кофта с капюшоном на молнии, куртка из искусственной кожи. Когда вещи приходили в негодность, она заказывала в интернете замену.

Капли дождя глухо забарабанили в спину. Наверху в одном-единственном окне горел свет, как будто контора сощурила один глаз, а другой недобро уставила на мокнущую под весенним дождем девушку, хлопнувшую дверью автомобиля, стоявшего ровно перед надписью RIP. Вычислить вандалов, пишущих одни и те же буквы было ерундовым делом, но начальство не собиралось это делать, давая безликой массе подобную отдушину как единственный способ выплеснуть злость. Коммунальные службы старательно замазывали черные буквы свежей краской, а неизвестная рука народа вырисовывала их снова и снова.

В горящем окне Анна узнала силуэт Бориса. Конечно, кто еще здесь мог оставаться. Кое в чем он был прав: ночью Сервер не перегружен тысячами других пользователей, а значит работать можно гораздо быстрее. Чертов карьерист! Одолжил бы на ночь одного из андроидов на подмогу. Куда ему самому торопиться? Двигатель внутри красного вездехода икнул и свернулся калачиком в ночной тишине. Буквы на стене вспыхнули, выдернутые мигнувшим светом фар и утонули в сырой темноте.

Глава 3 Город, в котором всё чужое

За что Анна любила самолеты? За ощущение неотвратимо надвигающегося приключения, которое начинается с выбора рейса и раскрывается со всей остротой, когда самолет вышел на взлетную полосу и остановился перед стремительным набором скорости. Какой русский не любит быстрой езды? Эту езду она любила больше всего: когда все быстрее мелькают огоньки вдоль обочины, и она замирает в ожидании волшебного момента отрыва от земли. Вы замечали, что даже капризные дети затихают в этот момент? Момент полной тишины и вакуума в животе. И вот уже внизу все становится игрушечным и красивым, а все проблемы и тяготы жизни остаются там, далеко, такими же нереальными и пустыми, как воспоминания о прошлой жизни. Домики-многоножки все больше сжимаются, топорща свои чешуйчатые спины, жуки-автомобили ползут по узеньким ниточкам-дорожкам, поблескивая стеклянными крылышками среди мхов-лесов, мхов-полей, вдоль голубых капелек озёр.

Все уже кажется таким несущественным: требовательный начальник, шумные соседи, личные проблемы… А впереди неизвестность, что-то новое, интересное и волнующее, солнце, брызги лета, беззаботность, новые люди, новые дела, но пока даже они подождут. В такие моменты легко прощаются обиды, и глупыми кажутся все ссоры. Вот самолет наклонился в сторону, и крыло полностью заслонило круглое окошко сбоку, вот он качнулся в другую, будто разминаясь, и за окном уже нет ничего, кроме белого тумана. И сколько ни тянись вниз, а игрушечный пейзаж, только что промелькнувший, к тебе не вернется. И пока борта лижут призрачные облака, ты понимаешь, что теперь полностью отдаешься в руки того капитана, чье имя даже не запомнилось в сутолоке взлета. И все теперь зависит от его воли и мастерства, а не от тебя.

Именно здесь, стянутая ремнем безопасности, какой бы странной она ни казалась, наступает свобода. Связанные многочисленными обязанностями и общественным мнением японцы тоже ощущают свободу, лишь находясь в туго затянутых узлах веревки. Будто в широких ладонях Бога ты плывешь где-то между небом и землей, уверенный, что все будет так, как должно быть. И вот туман расступается, и ты будто скользишь по голубой тарелочке с приклеенными по каемке облаками, а внизу плывут цветные лучи, и вдруг ты понимаешь, что это радуга. А бывает, что эти руки качает от тяжелой поступи шагов, и ты подпрыгиваешь им в такт. И совсем не задумываешься о том, что за бортом минус шестьдесят градусов, а под твоими ногами несколько тысяч метров. Для тебя это просто слова.

Однако любое ожидание начинает когда-нибудь тяготить, и под конец полета Анна внимательно, как в первый раз, всматривалась в лысины полей, в лезвия рек, в россыпь огоньков, будто драгоценных камней. Их движение становилось упорядоченным и похожим на поток кровяных телец в сосудах живого существа. Она парила над ним в ожидании разрешения на посадку, перебирая известные ей факты по делу.

Дима Кузнецов, сын заместителя министра внутренних дел. Похищен четыре дня назад из интерната «Рассвет».

Директриса интерната мертва, но есть список контактов, ведущий в Токио.

Часть андроидов-нянек куплена в Японии, несмотря на постановление правительства об импортозамещении.

Двоих детей и нянек-андроидов перехватили на границе, но их память стёрта неизвестными хакерами. Производитель андроидов-нянек – японская корпорация, но какая именно – предстояло выяснить.

Один ребенок, похищенный няньками все еще не найден. Это Дима. Есть вероятность, что его успели переправить за границу, так как рейс, которым собирались лететь няньки-андроиды – транзитный до Нариты.

Анна вспомнила последний разговор с Берсеневым.

– Мальчик нужен нам живым и здоровым, потому что его отец грозит международным скандалом. Твоя задача – отправиться в Токио, найти ребёнка и вернуть его любыми средствами.

– Почему я? – спросила она, хотя уже знала ответ.

– Ты теперь идеальный солдат, Анна. Именно такой мне и нужен.

Анна промолчала. В душе клокотала пустота, которую новая поведенческая схема немедленно заполнила рациональными расчётами: шансы на успех, вероятность подстав, способы легализации в Японии. Всё это было знакомо и привычно, но вместе с тем отвратительно, как ношеная чужая одежда.

– Когда вылет? – спросила она.

– Завтра утром, рейс в Нариту. В токийском полицейском управлении тебя встретит детектив Кэнъитиро Танака. Он будет твоим помощником. Он живой человек, из старинной семьи, но работает с биоконструктами и не разделяет предрассудков своих сородичей. По крайней мере, так он утверждает. Доверять ему безоговорочно не советую, но и проявлять враждебность тоже не стоит. Выполняй свою работу и возвращайся домой.

У Анны возникло ощущение, будто она соскальзывает по протертым ступенькам: она оступилась и теперь неизбежно разобьется о каменный пол в конце лестничного пролета. Такое чувство бывает, когда во сне спотыкаешься на лестнице. Не нравилось ей все это. Не нравилось, как ведет себя шеф, его непонятная самоуверенность, и как топорщится его борода – тоже не нравилось.

Ровно в семь утра она приехала в аэропорт на служебном вездеходе.

«Как же я люблю эти моменты взлета и посадки! Интересно, кто-нибудь может также сказать про себя: как я люблю рождаться и умирать!?» – думала Анна, когда самолёт коснулся земли в Нарите, и она зажмурилась на мгновение от резкого перехода между гипнотическим гулом турбин и реальностью чужой страны. Анна расстегнула ремень и потянулась за сумкой, чувствуя, как перепрошитые нейроны услужливо подсказывают алгоритм действий: получить багаж, пройти паспортный контроль, найти встречающего с табличкой, не вступать в лишние разговоры.

В зоне прилёта ее ждал мужчина в тёмно-синем плаще с табличкой «Анна В.» в руках. Детектив Кэнъитиро Танака оказался высоким, жилистым, с острыми скулами и внимательным взглядом, который мгновенно скользнул по её лицу, одежде, даже походке. Он был человеком – это чувствовалось по чуть насмешливым морщинкам у полумесяцев глаз и по тому, как он чуть дольше обычного задержал руку на чемодане, проверяя вес.

– Детектив Танака, – представился он по-английски с лёгким акцентом. – Полковник Берсенев предупреждал о вашем прибытии. Я буду вашим контактёром на время расследования. Прошу следовать за мной.

Анна кивнула и пошла рядом, отмечая, как он держит дистанцию – не слишком близко, но и не отстранённо. В машине, старой «Тойоте» с кожаными сиденьями, пахло табаком и дешёвым освежителем воздуха. На заднем сиденье валялась пустая коробка из-под бенто. Детского кресла не было. Анна отметила это автоматически: у Танаки не было детей. Детектив сел за руль и включил классическую музыку.

– Я покажу вам город, представлю коллегам, а завтра начнём работу. Договорились?

Анна промолчала, но внутри закипало глухое раздражение. Она приехала не сакуру смотреть.

– Давайте, завтра, – откликнулась она.

Они проехали несколько развязок, нырнули в подземный тоннель, где жёлтый свет ламп сменялся белым, и вынырнули в платной зоне исторического района. Узкие улочки, двухэтажные домики с черепичными крышами, бумажные фонарики на калитках – всё это выглядело игрушечным, ненастоящим, как декорация к фильму о старом Токио.

– Вы давно работаете в полиции? – спросила Анна, чтобы нарушить тишину.

– Достаточно, чтобы понять, что не все преступления можно раскрыть, – ответил детектив, не отрывая глаз от дороги. – Но это не значит, что не надо пытаться.

Танака остановился напротив гостиницы, показавшейся Анне игрушечным домиком.

– Отдыхайте, – сказал Танака, выгружая её чемодан на тротуар. – Увидимся в девять.

Анна кивнула и вошла в здание – невысокий, узкий дом с раздвижными стеклянными дверями и миниатюрным садиком перед входом. Внутри пахло какой-то едой и старым деревом. В автомате она получила ключи от номера и направилась к лестнице. Ей комната оказалась на втором этаже, с окном, выходящим на узкую улочку, застроенную магазинчиками и кафе.

Анна потёрла переносицу и откинулась на подушку. За окном слышались голоса, сирены, неразборчивая музыка из соседнего бара. Она достала планшет и в который раз просмотрела список контактов, извлечённых из памяти директрисы. Несколько японских номеров, пока ни о чём не говоривших. Завтра Танака поможет их проверить.

Гостиничный телевизор на стене мигал заставкой на японском – иероглифы бежали по экрану, как муравьи по стеклу. Она достала планшет, подключилась к защищённому каналу Lenin Brain Arc и нашла нужный пакет. Японский язык – полный спектр: лексика, синтаксис, диалекты, сленг. Нейроинтерфейс принял файл за минуту, и язык влился в сознание холодной волной, как если бы она всегда знала эти слова. Теперь Анна понимала случайные фразы, долетавшие из коридора, объявления для постояльцев гостиницы, новости по телевизору, но пока не собиралась этого показывать. Пусть Танака и его коллеги думают, что она говорит только по-английски. В чужой стране лишний козырь в рукаве не помешает.

* * *

Наутро Анна с сотрудниками японской полиции быстро составили общий план работ, договорились о датах, о функциях каждого участника. Никаких скучных отступлений и лишней болтовни. Начальник Танаки задавал вопросы и комментировал. Говорил он очень непонятно из-за непривычного акцента. Оказывается, японцы очень не любят оставлять согласные на конце слова и подставляют к ним гласные звуки. Так появляется, например, слово «стопэ».

В комнатах, где Анну провели праздно полюбопытствовать обстановкой, в беспорядке тянулись шлейфы проводов, скрепленных серебристым скотчем и приклеенных к полу. Пока она с Танакой проходили мимо, несколько сотрудников, будто повинуясь негласной команде, прервали работу и вышли, шаря в карманах формы. Анна удивилась, но ничего не сказала, только передернула плечами. Ей показалось, что от нее бегут врассыпную, и эта мысль стала ей неприятна.

Как хорошо, что часть административных позиций уже заняты биоконструктами, и планируется полная замена людей на руководящих постах. Только алгоритм может просчитать единственное верное решение независимо от эмоций и личной выгоды.

После участка они поехали смотреть сакуру, как и обещал Танака. Цветущая сакура – это объект притяжения всех, кто любит цветы, красоту и сэлфи. Глядя, как женщина фотографирует мальчика под цветущим деревом, Анна подумала, что у многих японцев, должно быть, есть целый альбом детских фотографий, где они запечатлены каждый год на одном и том же месте. Она бы хотела полистать такой.

Одни ветви, усеянные пушистыми шариками цветов, тянутся вверх, как кошачьи лапки, к солнцу. Другие подобно крышам в китайском стиле раскинулись строгими линиями в стороны, пронзая весенний воздух.

Вороны в парке постоянно комментировали ее действия. Они прощались с посетителями, как гостеприимные хозяева, на выходе из парка. Они прыгали бочком, бочком и очень гордо вышагивали по лужайке, разговаривая с туристами. Анна невольно заулыбалась и не заметила, как скормила им всю дынную булочку, купленную в палатке.

– Хитрые мошенники, – кивнул Танака на пустую обертку в руках Анны.

Анна отправила видео их прогулки Берсеневу и немного подумав Борису.

После парка Танака провел ее по надземному мосту-переходу, и они вышли к святилищу японских воинов. Здесь под густой тенью деревьев притаились каменные широкомордые и косматые собако-львы, веками несущие свою неусыпную службу. А под ярким солнцем грела свои ржавые проплешины высокая красная тория – ворота в воздухе на пути к святилищу. Здесь душам погибших воинов поклонялись наравне с богами, в том числе и военным преступникам класса А.

– Интересно, мечтают ли современные школьники быть зачисленными туда? Хотят ли они быть героями, или жизнь офисного планктона им нравится больше? Как думаете, Танака?

– Не знаю, вряд ли. – Тут же отозвался его приглушенный голос.

– А вы о чем-нибудь мечтали, когда учились?

Танака помолчал, глядя на красную торию. Ветер шевелил его волосы, и он не спешил отвечать.

– Я не помню, чтобы у меня были другие мечты. Только одна. И она не сбылась.

– А вы? – спросил он, не глядя на неё. – Вы о чём мечтали? До того, как стали... биоконструктом?

– Мечты – это для тех, у кого есть будущее. – Отозвала Анна. – Но, когда я была еще человеком, я мечтала увидеть цветущую сакуру. Жаль, что мечта сбылась только сейчас.

* * *

Анна проснулась с зудящим ощущением в правой руке. Во сне она видела, как с ладони стекают яркие капли крови. Они падали в снег и превращались в зрелые вишни. Она зачарованно смотрела им вслед. Они падали у ее босых ног, утонувших в снегу. Зябкий ветер ерошил бескрайнее снежное поле. Подол черного кимоно шевелился в такт его песне. Было несоразмерно погоде жарко. Приоткрыв глаза, и увидев, бледное белое мерцание, Анна решила, что это еще сон. Приглушенный звук, наполнявший все пространство, напоминал рассыпающиеся по полу бусины, красные бусины зрелых вишен или, может быть крови? А может сыплющиеся пустые гильзы? Анна замахала руками, пытаясь их поймать, и вскочила. Утренний свет, похожий на овсяный кисель, тускло освещал белую подушку, откинутое одеяло и поднесенную к лицу ладонь с покрасневшими отпечатками ногтей. Не в первый раз. После отъезда что-то смутно тревожило Анну, заставляя во сне крепче сжимать кулаки.

Потоки дождя создавали призрачные силуэты за стеклом. На мгновение ей показалось, что она не уезжала никуда, ведь небо заслоняют небоскребы, там, на горизонте, работает кран. Из раздвинутых створок дыхнул холодом ветер. Лизнул щеку и зарылся в растрепанных волосах. Анна запахнула потуже отельную юкату. Токийский дождь жесток и коварен. И он нисколько не теплый. Если выйти с зонтом, ветер выгнет спицы, и ты промокнешь насквозь. Если надеть дождевик, переменчивый ветер будет швырять острые капли в лицо, так, что ты захочешь защитить ладонью глаза, чтобы разобрать дорогу. Тут-то дождь и просочится в твои рукава, за пазуху, за воротник, а там и свернется ледяными каплями на пояснице.

Холодный сырой воздух заполнил всю комнату, но навалившееся оцепенение держало у раскрытого окна. Анне все больше и больше хотелось смотреть на городской пейзаж, ведь он так сильно отличался от того, к чему она привыкла, хотя и был большей частью составлен из небоскребов. Было в нем что-то уютное. Никто не заметил, как столица, да и большая часть страны превратилась в бесконечно кипящий муравейник, где на каждом шагу что-то строилось, круглосуточно сновали роботы-рабочие с налобными фонарями, перекладывающие заново дороги, коммуникации, стены. Городской пейзаж стал похож на производственный цех без входа и выхода, без начала и конца. Чтобы пройти к улице в соседнем квартале, нужно было спускаться под землю, идти вдоль извилистых труб, с мерно капающим на голову конденсатом, в затхлом воздухе, вечно пахнущем свежей резкой металла, подниматься по эскалаторам, миновать проходные с рабочими в синих замызганных комбинезонах.

Анна не помнила, когда последний раз видела бескрайнее небо. Возможно, воспоминания о нем – на самом деле чужие воспоминания, купленные из любопытства. Анна смотрела на плывущие вверху тучи. Они, как сахарная вата, размотанная по небу. Как морская пена, снующая у валунов. Они полны влаги, и Анна куталась в неё, как в уютный плед. Закрыла глаза, и ощутила их тонкой вуалью на своём лице.

Запах дождя не сравнить ни с чем. Это запах свободы, внезапно открывшейся по-новому.

– Где будешь завтракать? – пришло по нейротелепатической связи от Бориса. Анна вздрогнула и, наконец, опустила обратно раму окна. – Я слышал, что в Coco делают лучшее карри, хочешь попробовать?

– Рис и мисо-суп на завтрак, карри с рисом на обед, рисовые булочки с бобовой начинкой и рисовое пиво, рисовый отвар вместо чая – удивительно быстро начинаешь привыкать. Все из риса уже не кажется каким-то странным. Думаю, мной уже завладел рис.

На том конце эфира Борис хмыкнул и отключился.

* * *

За окном, украшенным бисером дождя, жидкий свет автомобильных фар был особенно ярким. Со звуком рвущегося шелка шины вспарывали брюха широких луж, осыпанных чешуей розовых лепестков. Наблюдая, как водитель лихо перестроился из крайнего ряда в поворотный на противоположной стороне дороги, подняв фонтан брызг, Анна ждала свою порцию в дымящемся остром соусе. Отделенные барной стойкой, худенькие повара колдовали над пузатыми рисоварками, похожими на средневековые котлы, из которых периодически вырывался густой пар. В зале почти никого не было. Только у окна в дальнем конце притулился худощавый мужчина в вязаной кофте с планшетом в руках.

Наконец и перед Анной появилась чашка дымящегося риса. Обхватив ее снизу ладонями, она только сейчас почувствовала, как зябко, и как замерзли ее пальцы. Подушечки закололо, но все же так не хотелось отрывать руки от этого жгучего тепла.

Работавший над головой телевизор перестал показывать миленьких девочек с накладными ушками, мяукающих под музыку, и начался выпуск новостей. Эпизод показывали не из приятных. Тотальная перепрошивка всех андроидов. Выяснилось, что значительная часть владельцев давно экономила на обновлениях для своих андроидов, доводя их до практически нерабочего состояния. В итоге инспекторам корпораций приходилось забирать робота у владельца, отправлять на профилактические и восстановительные работы, когда это было возможно, однако часть пришлось вообще ликвидировать, выплатив владельцам остаточную стоимость робота.

В новостях мелькал эпизод со старушкой, плачущей в камеру под холодными взглядами инспекторов. Женщина-инвалид потеряла мужа, и уже долгое время андроид был ее единственным помощником и собеседником. К несчастью, он устарел настолько, что никакой речи о восстановлении быть не могло, но женщина умоляла не забирать его. Жуя дрожащими губами, она пыталась что-то произнести в подставленный микрофон, но из ее горла вырывалось бульканье и всхлипы. Она цеплялась за своего механического друга устаревшей модели, как будто теряла живое существо. Однако правила есть правила, и все перед ними равны. Андроида безжалостно уволокли двое хмурых людей в серой форме. А женщина с остекленевшим взглядом осела на пол, руки ее обмякли, голова опустилась на грудь.

Какое облегчение, что Анне не придется заниматься подобной работой, что не пришлось исполнять роль бездушного инспектора, смотреть на слезы людей, ощущать беспомощность. Что-то тоскливое поселилось в этом кафе, на этой улице и во всем мире. И хотя тарелка из-под карри была давно спрятана в недрах посудомоечной машины, на улицу выходить не хотелось. Анна продолжала упрямо сидеть за столиком, глядя то в окно, то на непрерывно меняющуюся картинку на плоском экране над головой. Вероятно, также думал и тот мужчина в углу, заказавший вторую чашку кофе. Она автоматически отметила, что манеры и черты лица у него европейские, вероятно это турист, размышляющий о своих испорченных непогодой планах и на ходу меняющий свой дневной маршрут. Вспомнив про Бориса, Анна скинула сообщение:

– Карри оказалось вкусным.

– Я рад! – почти мгновенно пришел ответ.

Тоскливое настроение куда-то необратимо рассеялось. Пора уже приступать к делам. Вот и турист засобирался. Проходя мимо, он неуклюже задел и опрокинул со столика стаканчик хаси. Пестрые палочки взмыли в воздух и шумно разлетелись врассыпную, дробно барабаня по полу. Анна не заметила, как мужчина тем временем скрылся за дверью. Перед ней уже плыл затхлый воздух воспоминаний. Рыжая копна волос, убегающая в подземный переход, лавина деревянных палочек, летящих в лицо, и тот самый выстрел – всё это уже было. На них оборачивались все новые лица и устремлялись удивленные взгляды, будто по очереди зажигались лампочки на новогодней гирлянде. В воздухе витал кисло-сладкий аромат китайских пряностей и кунжута, который ни с чем не спутаешь. Эта рыжая зараза нырнула под пузатые красные фонарики, прошлась на бегу рукой вдоль прилавка китайской забегаловки, швырнув в сторону Анны лавину деревянных палочек. Пара щепок оцарапала ей щеку, но она не замедлила движения, не смотря на ее расчет. Вероятно, та хотела, чтобы Анна прикрыла рукой глаза, а она в этот момент вынырнула бы наверх, на открытое пространство. На ходу, меняя траекторию, Анна уже вытащила оружие, следуя за ее удаляющейся фигурой. Анна тряхнула головой, прогоняя воспоминание о той погоне. Хватит. Сейчас не время.

* * *

Ночью, разбирая полученные от Бориса данные, Анна наткнулась на интересную переписку директрисы интерната с биометрическими карточками детей. Наталья вела разговор всегда с новым почтовым адресатом. Всегда с сервера где-то в других странах, что неудивительно, если ты стараешься скрыть свою переписку и остаться незамеченным третьим лицом. Редкие карточки принадлежали сиротам, в основном же это были обычные дети богатых родителей. Что от них было нужно? Сложно сказать. Меняющийся собеседник запрашивал у подозреваемой примерный возраст, пол, успехи в развитии, а она отправляла в ответ возможность выбора. Далее переписка всегда обрывалась. Не устраивали варианты? Или далее переговоры продолжались в другом месте? Может, лично? В разговорах по личному и служебному телефону пусто, камеры наблюдения не зафиксировали кого-либо, в качестве посетителей интерната, не являющегося работником или родителем. За период времени немного до, во время похищения и немного после. Просмотреть весь архив Анна катастрофически не успевала. Записей телефонных разговоров не было.

– А вот и вы, Анна! – дверь кафе звякнула, пропустив Танаку. – Готовы продолжить расследование?

Танака опустился на стул напротив, и кафе будто сжалось в размерах. Его плечи – острые, как горные пики на старых японских гравюрах, – заслонили чадящие жаровни за стойкой. Он жестом подозвал официантку, заказал зелёный чай и только потом перевёл взгляд на Анну. В его глазах – чёрных, как незатянутое небо над океаном, она прочитала холодную усталость, знакомую каждому, кто слишком долго искал то, что невозможно найти.

Анна вытащила планшет и положила его на влажную столешницу. Жидкий свет утреннего неба скользил по экрану, превращая цифры в размытые пятна. Она развернула таблицу – десять номеров, извлечённых из нейроимпланта директрисы. Они как рыболовная сеть, полная мусора, среди которого может попасться жемчужина.

– Это всё, что осталось от нашей подозреваемой. Десять контактов. Семь японских, три международных. В России мы не можем их пробить – ваши базы закрыты для чужих.

Танака взял планшет, провёл пальцем по списку. Его ногти были острижены идеально ровно, но кожа обветрена и потрескалась – слишком много времени он проводил на улице.

– Поехали в участок. Там есть доступ к базам, – сказал он, поднимаясь. Танака взял бумажный стаканчик с крышкой и двинулся к выходу. Анна последовала за ним, чувствуя, как порыв ветра бросает в лицо горсть острых, как осколки стекла, дождевых капель.

В машине пахло жасминовым освежителем и спиртовой жидкостью для мытья окон – смесь, от которой у Анны защипало в носу. Танака вёл молча. Анна смотрела на проплывающие за окном кварталы: бетонные джунгли с редкими вкраплениями зелени – карликовые деревья в кадках, узкие полоски газонов с красными паучьими лилиями. Город казался ей существом, которое дышит не лёгкими, а кондиционерами, и кровеносными сосудами ему служат эстакады, по которым бегут красные и белые автомобили – тромбоциты и лейкоциты этого механического монстра.

Биоконструктов среди прохожих было больше, чем живых, Анна научилась различать их по лёгкому синему отблеску в глубине зрачка – остаточному свечению нейросетей.

Полицейский участок оказался зданием из серого бетона и стекла, ничем не примечательным, если не считать маленького садика с карликовым клёном у входа. Танака провёл Анну внутрь, пропуская по карточке через турникет. Внутри пахло озоном, дешёвым чаем и старой мебелью. Полицейское управление оказалось тихим, почти безлюдным местом, где коридоры были выложены бледно-серым камнем, а вместо привычного гула серверов стояла такая тишина, что Анна слышала собственное дыхание. Танака провёл Анну в кабинет на третьем этаже, где за столами сидели трое полицейских. Двое из них даже не подняли голов, когда она вошла, третий – молодой парень с длинной чёлкой – окинул ее долгим взглядом и сказал Танаке по-японски:

– Симпатичная иностранка.

– Биоконструкт из России, по делу, – Танака ответил коротко, резко, и парень отвернулся.

Анна вошла и замерла на пороге. Комната была тесной, как каюта на подводной лодке. На незанятом столе ее внимание привлекла фотография в простой пластиковой рамке. Анна мельком глянула на снимок: мальчик лет восьми, тёмные волосы, серьёзные глаза. Мальчик не улыбался.

– Ваш сын? – спросила Анна.

Танака замер у стола. Пауза затянулась, и Анна уже пожалела о вопросе, когда он ответил – глухо, словно выдёргивая слова из болота:

– Брат. Младший. Юки. Присаживайтесь, – Танака указал на стул, сам сел за стол. – Рассказывайте. Всё, что знаете об этом деле. От начала до конца.

Анна достала планшет и положила на стол. Она проговорила факты коротко, без эмоций – так, как учили в Lenin Brain Arc. Похищение Димы Кузнецова из интерната «Рассвет». Няньки-андроиды, перехваченные на границе. Стёртая память, превратившаяся в органический кисель. Смерть директрисы и список контактов, извлечённый из её зрительного импланта.

Танака слушал, не перебивая. Только пальцы его барабанили по столешнице – негромко, нервно, как капли дождя по жестяному подоконнику. Когда Анна закончила, он взял планшет и принялся вбивать номера в компьютер. Пальцы скользили по клавиатуре с механической точностью, но в уголках его глаз Анна заметила красные прожилки – усталость, которая не проходит после сна. Танака откинулся на спинку стула и потер переносицу.

– Плохие новости, – сказал он наконец. – Все семь японских номеров – таксофоны. Автоматы в Токио, Иокогаме, Осаке. Камеры наблюдения отсутствуют.

– Специально выбраны в слепой зоне, – процедила Анна, злясь на прозорливость преступника. – А международные?

Один зарегистрирован на фирму-однодневку в Сеуле, другой – на пустой офис в Гонконге. Третий – вообще спутниковая связь, идёт через ретранслятор где-то в нейтральных водах.

– Тупик, – констатировала Анна. Тупик. Она почувствовала, как это слово падает на плечи тяжестью мокрого снега.

Танака промолчал. Он смотрел на фотографию мальчика в рамке, и выражение его лица стало отстранённым.

Внутри, где-то под рёбрами, зашевелилось другое чувство – зудящее, как ещё не зажившая царапина. Она прокрутила в голове все возможные мотивы похищения детей, и один из них, самый омерзительный, никак не желал исчезать. Органы. Детские тела – идеальные доноры, чистые, не тронутые болезнями и старением. Чёрный рынок трансплантации существовал всегда, даже когда органы научились печатать на 3D-принтерах.

– Нужно проверить японские клиники, которые имеют лицензию на детскую трансплантацию, – выпалила она.

Детей в этом мире вообще осталось немного. Проверить их отчёты, запросы на донорство, финансовые следы – задача на один вечер. Если версия подтвердится, они выйдут на покупателей. Если нет – придётся копать глубже. Анна выжидательно посмотрела на Танаку. Тот всё ещё не отрывал взгляда от фотографии брата.

Глава 4. Мёртвая петля

Планшет завибрировал на столе. На экране всплыла узнаваемая аватарка с серебристой бородой и очками. Берсенев. Короткое сообщение: «Докладывай». Анна набрала ответ сухими словами: «Контакты директрисы пробиты. Все номера – таксофоны. Тупик. Ищу другие версии». Она не стала писать про органы – хотела сначала проверить сама. Анна помнила, как скептически шеф хмыкнул в усы при упоминании этой версии, морально устаревшей, как подумала и она сама. Но что если?

Она закрыла глаза и попыталась представить лицо Димы – мальчика, которого никогда не видела живым. В память врезалась только фотография из папки дела: тёмные волосы, испуганные глаза, в которых отразились высотки за спиной фотографа. Это была семейная фотография, сделанная его матерью на смартфон почти год назад. Были и другие фотографии, видеозаписи. Но именно на той фотке Дима как будто говорил: «Спаси меня!» Анна представила, что этот мальчик мог бы быть её сыном, если бы биоконструкты вообще могли иметь детей. Но они не могли. Это было единственное, что живые люди не научились воспроизводить.

– Садитесь рядом, – Танака пододвинул к своему столу второй для Анны и открыл базу по японским медицинским реестрам. Он ввел запрос: «Лицензии на трансплантацию, педиатрия, Япония». Система задумалась на пару секунд, потом выдала список. Синие кликабельные иероглифы на белом фоне экрана. Семь клиник на всю страну. Семь иголок в стоге сена, но иголки были на виду. В кончиках пальцев появился знакомый зуд, возникавший в предвкушении: сейчас все решится. Но Анна сдержала порыв самой схватить мышь и кликать, просматривая страницы по диагонали – ее скорость обработки визуальной информации, как и любой другой в разы выше человеческих способностей. Приходилось подстраиваться под темп Танаки. Они смотрели на экран, почти столкнувшись головами. От Танаки исходил тонкий запах пота, смахивающий на кефир, но если Анну попросили бы описать его запах, ей представилась бы роза, покрытая тончайшими кристалликами соли. Клавиатура под его пальцами шелестела, как морская галька.

Они начали с Университетской больницы Токио, отделение трансплантологии, перебрали отчёты за последние три года. Анна погрузилась в цифры, даты, подписи. Каждая операция сопровождалась согласием родителей. Донорские органы поступали из двух источников: добровольцы (в основном родители) и легальный импорт из стран, где регулирование было мягче, но в рамках международных соглашений.

Танака показал, как проверить финансовые потоки. Деньги шли из страховых фондов или от благотворительных организаций – никаких анонимных переводов, никаких офшорных счетов. Чисто.

Вторая клиника – Медицинский центр Осаки. Та же картина. Третья – больница при университете Нагои. Четвёртая – детский госпиталь Саппоро. Глазами они скользили по экрану, выуживая отчёты, счета, реестры пациентов. Везде одно и то же: прозрачность, легальность, никаких следов чёрного рынка. Внутри нарастало глухое раздражение. Они как будто искали иглу в стоге сена, а сено всё не кончалось.

– Умираю, как хочу кофе! – После пятой клиники Танака откинулся на спинку стула и потянулся. Хрустнули позвонки. – А вы, Анна?

– Составлю вам компанию, – вежливо согласилась Анна, хотя в допинге не было необходимости.

Из пекарни напротив в открытое окно тянуло сладким тестом и ванилью. Она подошла к подоконнику и, опершись ладонями, выглянула на улицу. Светило такое яркое солнце, что и не поверишь, будто утром шел дождь. Когда попадаешь в другой мир, то есть в абсолютно другую культуру, у тебя случается что-то вроде перезагрузки. Как будто возвращаешься в детство и начинаешь исследовать мир заново. Анна задержала дыхание, потом выдохнула. Она вспомнила, как в детстве ненавидела запах выпечки – он напоминал ей о школе. Теперь она не была уверена, что это её воспоминание или чужое, купленное. Перепрошивка стёрла границы, сделала её память похожей на книгу, где некоторые страницы вырваны, а вместо них вклеены чужие.

Танака подал Анне белоснежную кружку, она отпила, и глоток горячего кофе растекся теплом в животе. Как говаривал ее любимый персонаж из японского комикса: кофе горький, да жизнь не сахар. Однако недовольных лиц в Японии нет, все улыбаются и пашут, говорят нараспев «аригато годзаимас» и кланяются.

Они вернулись к работе. Шестая клиника – Технологический институт трансплантологии в Иокогаме. Здесь оказалось немного интереснее. В отчётах мелькнуло несколько операций на детях-иностранцах, доставленных частными самолётами. Анна углубилась в документы. Родители – граждане Объединённых Арабских Эмиратов, Саудовской Аравии, Сингапура. Все подписали согласия, все оплатили счета через официальные банки. Она проверила имена через базу Интерпола – никто не был замешан в незаконных сделках. Богатые, но законопослушные.

Седьмая клиника оказалась самой маленькой – частный центр в Киото, специализирующийся на пересадке кожи детям с ожогами. Анна просмотрела файлы и закрыла глаза. Ноль. Абсолютный ноль. Ни одна из семи клиник не давала повода для подозрений. Что же, выходит, шеф был прав? Досада вырвалась из нее першением в горле. И правильно, что она не стала лишний раз напоминать шефу о своей версии.

Она откинулась на стул и уставилась в потолок. На белой поверхности трещины складывались в карту неведомой страны – извилистые реки, горные хребты, пропасти. Версия об органах рассыпалась в прах. Анна была уверена – нет, она надеялась, – что найдёт хоть что-то. Зацепку. Нить. Но нить оборвалась.

– Значит, не органы, – сказала она вслух. Голос прозвучал глухо, как будто она разговаривала с призраком. – Еще варианты?

«Если не органы, – думала она, – то что? Дети нужны не для трансплантации. Значит, для чего-то другого. Для чего?» Она перебирала в памяти факты. Стёртая память нянек-андроидов. Запрет на сканирование детской памяти. Чужие воспоминания, найденные в процессорах нянек – детские, наивные, о парке аттракционов.

Танака молчал. Его взгляд снова упал на фотографию брата – мальчика, который не улыбался. Анна ждала, считая удары своего пульса. Восемь, двенадцать, пятнадцать. Наконец Танака заговорил, и голос его звучал так, будто он перекатывал во рту камни:

– Три года назад я перерыл всё, что мог. Базы, списки, отчёты. Нашёл одного человека – он торговал воспоминаниями в Осаке. У него были чипы с записями детских снов.

Анна кивнула. Она уже почти ждала этого.

– Где он?

– Дело тогда замяли, его выпустили под подписку. Он теперь живет в Токио, работает в подпольном баре в районе Синдзюку.

Танака вывел на экран фото. Мужчина с длинными волосами, собранными в хвост, и татуировкой на шее – зелёный дракон. Его глаза на снимке были полуприкрыты, как у человека, который привык смотреть на мир сквозь дым сигареты и не ждать от него ничего хорошего.

– Вы думаете, он станет говорить?

– За деньги – да. За угрозу депортации – тоже. У вас есть полномочия, у меня – информация. Вместе, возможно, мы его раскрутим.

Анна кивнула. Внутри неё боролись два чувства: холодная рассудительность, которую вживили в неё, и глухое, горячее желание найти мальчика – любым способом, любыми средствами. Перепрошивка не убила это желание. Оно тлело под пеплом, как уголь в забытом костре.

– Когда едем? – спросила она.

– Сегодня вечером. В этом районе днём делать нечего. Но вы должны понимать – если он откажется говорить, я не смогу его принудить. У меня нет полномочий.

– А у меня есть, – холодно сказала Анна. – Я сотрудник Lenin Brain Arc, и расследование международное. Если понадобится, мы его допросим официально.

Танака усмехнулся, но в глазах не было веселья.

– А до тех пор... – Танака взглянул на часы – старые, механические, с треснувшим стеклом, – ...у нас есть время пообедать. По-настоящему. Не рисом из автомата.

* * *

За столиком кафе Анна снова взялась за планшет: незачем тратить драгоценное время, занятое одним только пережевыванием риса. Она ввела новый запрос: «Нейроинтерфейсы, педиатрия, коммерческое использование, запрет, международное право». Система выдала кипу документов: конвенции, протоколы, постановления. Анна пробежалась по ним, выуживая главное: с 2098 года действует Женевский протокол о защите когнитивных прав ребёнка. Любое подключение детей к нейроинтерфейсам вне медицинских целей запрещено. Сканирование памяти, считывание снов, использование детских нейросигналов для коммерческих или исследовательских задач карается лишением свободы на срок до двадцати лет и конфискацией имущества. Протокол подписали сто двадцать три страны, включая Японию и Россию.

Анна отложила планшет и задумалась. Если кто-то массово использует детей как источники нейроданных, он нарушает международный закон. Значит, он будет тщательно скрывать свою деятельность. Значит, он будет стирать память свидетелям, например, нянькам-биороботам. И он будет прятать детей в местах, куда не сунется ни полиция, ни Интерпол.

Она вспомнила слова Танаки о подпольном торговце воспоминаниями в Синдзюку. Торговец, который продаёт детские сны. Сны, которые запрещено записывать. Сны, которые стоят огромных денег на чёрном рынке. Сны, которые могут быть ключом к похищениям. В этот момент планшет завибрировал. На экране высветилось: Берсенев.

– Привет, как ты? – Борода шефа закрыла половину экрана.

– А я-то уже надеялась провести остаток жизни тихо и мирно в одном из храмов Киото.

– Узнаю твой сарказм, значит все неплохо. – отозвался Берсенев. – Давай подробнее, докладывай, что удалось раскопать.

Анна рассказала о проверке трансплантационных клиник и торговле снами.

– Едем вечером к одному из торговцев, поговорим.

– Купишь у него воспоминания? – Глаза шефа блеснули голубым огнем из-под очков.

– А зачем? Почему бы сразу не взять его за горло и не вытрясти все, что он знает?

– Потому что эти сведения из недоверительного источника. Нужно вызывать его на допрос официально. А для этого надо добыть повод.

При этих словах уголок рта у Анны пополз вверх в кривой улыбке. Хотелось, чтобы шеф ее видел. Но шеф не подал вида.

– Пришли полученный файл в нашу лабораторию. Посмотрим, не вшивают ли туда вирус. – Берсенев сказал это и отключился, как обычно, не прощаясь.

* * *

Метро Синдзюку наполнял гул поездов и запах жареных кальмаров из уличных ларьков. Анна прошла через турникет, поднялась на поверхность и увидела Танаку. Он стоял у выхода, прислонившись к фонарному столбу.

– Бар, где работает этот тип, находится в квартале отсюда. Но сначала предупреждаю: он не из тех, кто говорит первым. Если он почувствует опасность, исчезнет. Скажите, что вы покупатель.

Анна кивнула. Похоже, он с Берсеневым думал в одном направлении. Они начали медленно продвигаться по узкой улочке, застроенной барами и закусочными. Где-то играла тягучая музыка с медленным ритмом, похожая на сердцебиение умирающего.

Разбитый на множество осколков зеркальный вход в торговый лабиринт непрерывно поглощал все новые порции человеческой массы. Анна шагнула на эскалатор вслед за худенькой девушкой в однотонных ярко-розовых кроссовках и бейсболке, из-под которой выбивались во все стороны разноцветные дредды.

Бар «Лунный свет» мигал нервным тиком неоновой вывески на нижнем этаже. Внутри пахло перегаром, жасмином и ещё чем-то сладким, напоминающим детскую жвачку. Анна поморщилась, задержавшись у входа. Вряд ли маргиналы, получившие доступ к печати новой печени, станут напиваться в барах. Вряд ли в мире что-то изменилось с приходом новых технологий бессмертия, и здесь по-прежнему проворачиваются дела разной степени законности. Пока Анна осматривалась, Танака подошёл к стойке и небрежным жестом облокотился на нее, привлекая внимание бармена – низкорослого мужчины с вороватым взглядом. Они перекинулись несколькими фразами явно доверительным тоном, и бармен кивнул в сторону туалета. Анна задумалась, нужно ли делать вид, что они незнакомы? Но Танака обернулся к ней:

– Проходи смелее! Будешь мартини?

Анна с облегчением кивнула, хотя пить не собиралась. Проходя указатель WC, она ощутила, как тонкой вуалью на лицо ложатся микроскопические остывающие капли чьего-то дыхания с ароматом арбузной жвачки. Она оглянулась – никого. Танака остался сидеть за стойкой, делая вид, что просто пьет пиво и ждет свою спутницу. Рядом с туалетом раскрылась невзрачная дверь для персонала, из нее вышел юноша с туннелем в ухе. Похоже, ему уже сообщили, что его ждут. Обтянутый тканью торс, зализанные назад черные волосы. Они были практически одного роста с Анной. В закутке без окон стоял он весьма развязно. Так близко, что до Анны донесся аромат все той же жвачки. Он заговорил, но Анна сделала вид, что не понимает и смотрела на него, как на экран с немым кино.

– Ты не понимаешь по-японски? – Парень перешел на английский. – Ты давно здесь?

– Недавно, - уклончиво ответила Анна. У него во рту не хватало переднего зуба. Интересно, при каких обстоятельствах он успел потерять зуб и почему не вставил новый?

– Каких воспоминаний тебе отсыпать, куколка?

В баре играла музыка. В таких местах всегда играет какая-нибудь ужасная музыка. Она или слишком динамичная и как будто подталкивает к суете и бессмысленным покупкам на скорую руку, или она слишком старая, ведь на новые хиты нужно тратиться. В этот момент играл Jefferson Airplane.

… Do you need somebody to love… – неслось из всех уголков.

– Как насчет видов Токио времен этой песни? Интересно увидеть, что изменилось. – Анна дернула плечом. – Я ж турист.

– Это дорого. Черт побери, это несколько поколений назад! – Усмехнулся парень, оценивающе оглядывая ее неброский костюм. Анна запоздало поняла, что не выглядит как беспечный расточитель капиталов. Надо было как-то выкручиваться.

– Тогда как насчет детских снов? Они дешевле будут? – Анна вытащила из-за пазухи банкноты: пятьсот тысяч йен. Парень прищурил глаза. В полумраке закутка они казались черными и сверкали подозрительно. – Вот тебе аванс. Трудись.

Аванс был принят.

Они прошли через ту же невзрачную дверь, за которой оказалась маленькая комната без окон. Стены были обиты чёрной тканью, на потолке висела единственная тусклая, желтоватая лампа. За столом сидел мужчина. Анна сразу узнала его по фотографии: длинные волосы, собранные в хвост, татуировка. Вероятность, что сейчас ее прижмут лицом к столешнице, обчистят и потом выкинут через черный ход, предварительно стерев запись разговора – выше среднего, а табельного оружия у нее нет. Она уже почти ощущала гладкий холод столешницы на скуле, когда включила прямую трансляцию Берсеневу. Почему Танака ее бросил в ответственный момент?

– Здравствуйте, – сказал мужчина по-японски. Глаза у него были полуприкрыты, как у кота, который сыт и не собирается охотиться. – Я слышал, вам нужны сны.

Парень перевёл. Анна села напротив мужчины и положила руки на стол. Ладони оставляли влажный след на черной лакированной поверхности.

– Запись идёт. Не волнуйся. – Услышала она сообщение Берсенева.

– Сны, – повторила она по-английски. – Детские. Я ищу детские сны.

– Детские сны – редкий товар. Дорогой. – Мужчина ощерился неровными, пожелтевшими зубами. – Зачем они вам?

– Для исследований, – нашлась Анна. – Моя компания разрабатывает новые алгоритмы для нейросетей. Детские паттерны – чистые, не замутнённые взрослым опытом. Они помогают нам совершенствовать продукт.

– Вы не первая, кто приходит с таким заказом. – Мужчина наклонился ближе, и до Анны донесся запах лука и перегара. – Я уже видел парня, который тоже хотел купить сны для какой-то там фирмы, но от него пахло полицией.

Так вот почему Танака отправил ее одну на переговоры! Не хотел, чтобы этот торговец его узнал. Анну кольнуло досадное ощущение, что Танака чего-то не договаривает.

– А чем пахнет от меня? – спросила она. Нужно было срочно менять тему.

– Любопытством. – Усмехнулся торговец. – Я вижу, что вы не человек. И вы слишком сорите деньгами для обычной обслуги. Был у меня один частный клиент из Китая, похожий на вас. Он хотел... как это сказать... «подарить» сны своей жене, чтобы она снова чувствовала себя ребёнком.

– Так как насчет сделки?

– Если вам нужны детские сны, ищите не у меня, а в храме комусо. Монахи знают больше, чем я. Они сами покупают сны. Возможно, они скажут вам, откуда берут товар. Или сами продадут по сходной цене.

– Спасибо. Я подумаю. – Анна поднялась и, стараясь не суетиться, вышла из бара. Свежий воздух омыл лицо холодной волной.

– Что думаете? – Танака вышел следом.

– Думаю, что он сказал правду, – Анна даже не взглянула на него. – Детские сны – это не органы. Кто-то действительно охотится за сознанием детей. Но зачем?

– Зачем люди покупают сны? – Танака, заложив руки за голову, смотрел в темнеющее небо. – Они хотят вернуться в детство, где нет скучной и бессмысленной взрослой жизни. Или хотят использовать детскую чистоту для своих грязных дел. Монахи из комусо, например, верят, что детские сны помогают им очиститься перед перерождением.

–Вы знаете этот храм?!

– Знаю. Асакуса. – Послышался нарочитый зевок. – Завтра отвезу вас туда, если хотите на экскурсию.

Анна кивнула. Чего бы о ней не думал Танака, она проверит все варианты. Она не привыкла делать работу абы как. Дверцы «Тойоты» мягко захлопнулись за ними, и авто бесшумно выехало на трассу, оставляя позади неоновые огни Синдзюку. Анна с любопытством разглядывала виды в окне, даже когда неоновые небоскребы сменились тонущими в темноте двухэтажными домиками с черепичными крышами и деревянными решетками на окнах.

– Детские сны, – прошептала она, когда машина остановилась у её гостиницы. – Кто бы мог подумать, что ради них убивают.

Глава 5. Трещины на асфальте

Не спалось. Анна перевернулась на бок и потянулась к холодильнику. Глоток обжигающей горло холодной воды вернул ощущение того, что она все еще жива. Анна вытянула руки и ноги в стороны, лежа на полу. Искусственные воспоминания. У нас они были так себе качества, кое-где проскальзывали огрехи и нестыковки. Интересно, каким мог бы оказаться Токио двадцатого века? Вот она, японская улица и милые двухэтажные домики почти в любом районе столицы, часто они деревянные с традиционной китайской крышей и черепицей как в музее. И ступенька на входе в дом, где складируют снятую обувь носками к выходу и обязательно надевают тапочки. Можно заглянуть в комнату с ламповым теликом и дисковым ревущим телефоном, надрывающимся резким дребезжащим звонком. Аккуратно расставлены по комнате лакированные миниатюрные шкафчики, а кроватей нет.

Можно облокотиться на круглый столик уличного кафе, усыпанного сигаретным пеплом с остатками чьей-то трапезы, освещенный тусклым светом, сыплющимся из бумажных красных фонариков, облепивших сверху витрину. Вот автомат газировки с рекламой Колы и разноцветными кнопочками Fanta, Pepsi, Sprite. В стеклянной витрине музыкального магазина можно прочитать названия пластинок. Вот тебе винила Beatles, вот тебе Pink Floyd.

На улице вдоль обшарпанных стен под афишами ни то фильмов, ни то каратистов припаркованы миленькие автомобильчики, лупоглазенькие, похожие на слоников или больших жуков.

Ее грезы прервал новый входящий звонок.

– Не спишь? – Закинул удочку шеф.

– Нет.

– Как тебе старый Токио?

Анна подошла к окну и выглянула на цепочку ночных огней, уходящую вдаль. Город не засыпал.

– Прекрасен, как всегда, – ответила она, глядя на мигающую вывеску Happy вдалеке напротив.

– Есть идеи, куда двигаться дальше?

– Если скандальные парни из бара нам не подошли, то стоит заняться самыми скрытными. Как насчет секты монахов пустоты «комусо»?

– Действуй. – Шеф отключился.

Сон окончательно схлынул, и Анна вышла прогуляться по ночному городу. Стоило обдумать, как к ним подобраться. Сунув ноги в отельные гэта, она спустилась в холл по музыкально скрипящей узкой лестнице. Никого не было. Так в юкате она и вышла на улицу в поисках чего-то съедобного. Подол отгибал ветер. Двухэтажный гостевой домик стоял среди его близнецов на узкой улочке, где едва бы протиснулся минивэн, собирающий мусорные мешки по утрам. Сквозь вертикальные деревянные решетки окон сочился мягкий свет, где-то кричали дети, у кого-то играла старомодная музыка. Слегка покачивались на ветру красные китайские фонарики на калитке. С одной из них спрыгнула внутрь и скрылась в глубине дворика кошка. Тихо звякнул бубенчик на ее шее. Над черепицей козырьков первого этажа иногда всплывали подсвеченные изнутри вывески с резными символами и мифическими персонажами, набросанными казалось небрежной рукой. Под ногами расплывалась оранжевая лужа света – неровная апельсиновая корка асфальта.

Тогда Анна и столкнулась с ним. С деревянным домом, доверху набитым мусором. Казалось, что из его заколоченных дверей и окон вот-вот посыплются пакеты и всякий хлам. Они уже пробили себе щели между досок и поглядывали на редких прохожих тусклыми глазами полными пыли. Сквозь одну из щелей тянулась лапа плюшевого медведя. Её передернуло. Кто догадался сваливать мусор туда? Кто жил там раньше?

За углом улицу раскроили два широких квадрата света, вывалившегося из окон круглосуточного магазинчика. Паренек в красном шлеме только что отъехал от раздвижных дверей, разрывая воздух оглушительным ревом мотоцикла. Пахло бензином и жареным соевым мясом. В углу тоскливо кемарил старик над стаканчиком остывшего кофе. Прилавок готовых полуфабрикатов пустовал. Анна, зябко кутаясь в простую хлопковую ткань юкаты, попросила две шпажки с обвалянными в сухарях соевыми котлетами. Разогреть здесь.

Ожидая заказ, она подумала, что скупка чужих воспоминаний – как тот дом, забитый мусором до потолка.

* * *

Анна приложила карточку к сиреневой метке, та вспыхнула зеленым, и она прошла мимо частокола колонн с указателями платформ и направлений. Отсчитав нужное число поворотов, она выбрала, куда двигаться дальше. Чем больше толпа, тем лучше. Поедем в деловой центр. Бесконечная человеческая многоножка загрузила Анну на эскалатор. Они скользили вниз, дыша друг другу в затылок, все жались в одну сторону – мимо пробегали те, кому очень хотелось уехать раньше всех.

Впереди стояла пожилая пара и непринужденно разговаривала, не обращая внимания на слипшиеся на затылке мужчины седые волосы в крови. Их губы растягивались, сжимались в трубочку, дергались, как дождевые черви, случайно вытащенные на поверхность из толщи земли. Их слов не было слышно. Анна скользила мимо броских голограмм, где реклама новых унитазов мелькала чуть чаще, чем виды горных курортов со сноубордами и горячими ваннами.

Динамик во всеуслышание повторял одну и ту же фразу. она уже выучила ее звучание: держитесь за поручни во время движения. Или будьте осторожны. Как и повторяющееся объявление, когда приближается поезд. Вагон плавно подъехал четко по линии разметки дверей, и остановился. Из окна высунулся машинист и перекинулся парой слов со станционным смотрителем, бодрым и свежим, будто его только что сняли с платформы подзарядки. По очереди все зашли в вагон. Анна взялась рукой за поручень рядом с чьей-то до бахромы протертой манжетой бежевого плаща. Плащ на три размера шире висел на тонких плечах девушки, уткнувшейся в ровные ряды закорючек на экране планшета. Если бы она ходила на работу пешком, сколько плащей смогла бы поменять за год? А сколько бы истоптала ботинок?

Со стен и потолка на экранах подмигивали, покачиваясь в такт движению вагона, мальчишки из бойз-бендов, приглашая на концерт. Вперемешку с рекламой ресторанов с дымящимися пиалами проскакивали пенящиеся напитки, блестки на губах, мишки и зайки-сумоисты, плачущие панды с зажатыми дверями лапками. На центральных станциях вопреки логике пассажиров приваливало еще больше. Анна перестала видеть таблички с названиями станций из-за сплошной массы человеческих тел. Иногда их спины подпирали белые перчатки смотрителей. Выпирающие из дверей рюкзаки и сумочки, мешавшие дверям закрыться, приходилось утрамбовывать все с той же бодрой улыбкой. Впихнув очередную сумку как скользкую сардину в переполненную бочку, стюарды оттопыривали большой палец, и кивали, излучая гордость и удовольствие от своего маленького успеха. Стюард – это тяжелая профессия. Мало кто сможет улыбаться по 10 часов в день при любых обстоятельствах, разве что запрограммированный андроид. Наверно, он и при смерти будет показывать большой палец и все так же широко улыбаться.

От мельтешения перед глазами рукавов, цифр, иероглифов, волос, рюкзаков с брелоками, ярких рекламных цветов, все начало расплываться, двоиться, мозг оказался переполнен информацией и готов был вот-вот выплеснуть ее обратно. Анна выскочила из вагона. Неподалеку на полу скорчился парень. Черные волосы, падавшие на глаза, делали его кожу еще бледнее, а в свете указателей она была почти зеленой. Он прислонился к горячему боку вендинговой машины. Наклонившись поближе, Анна спросила, хочет ли он воды. Парень покачал головой, встал и неровной походкой, болтая худыми руками как тряпками, отправился вдоль раздражающе-зеленого борта, отделявшего зону ожидания и рельсы.

Анна брела следом за юношей. Когда ты как все, в толпе так легко спрятаться. И легко потеряться. В толпе можно потерять лицо или воспользоваться чужим. В толпе приходится поневоле оказываться на чьей-то голове и работать локтями. Когда ты не видишь разницы между теми, кто оказывается в радиусе поражения, проламывать себе путь гораздо проще. Над головой встревоженной птицей промелькнула желтая табличка с черными буквами Shibuya. Место концентрации людей.

Анна боялась толпы и старалась её избегать. Толпа склонна к зарождению процессов, неконтролируемых для тех, кто внутри. Возможно, поэтому люди так горячо реагируют на призывы: выделяйся, будь не как все, будь личностью... Люди так сильно стремились стать индивидуальностью, Личностью с большой буквы, каждый хотел стать не похожим ни на кого.

Что если развернуть всемирно известный перекресток и посмотреть на него сверху? Хаотично снующие люди станут похожи на цветные пиксели, заполняющие пестрой массой прямоугольный экран. Они составляют затейливый узор, а может пестрота сливается в белый шум – как знать. Факт лишь в том, что никому не нужна их уникальность. В мире универсальности и взаимозаменяемости их личный смысл жизни превратился в их личную проблему. Никто не чувствовал собственного смысла существования, все казалось бессмысленным, ведь умри они завтра, на их место придет другой пиксель, такая же цветная точка в бесконечном море таких одинаковых по форме точек. В своем стремлении выделиться, они напоминали море нарциссов, где каждый любовался исключительно собой, но забывал о колышущемся белом поле таких же, как он сам.

Анна записала голосовое сообщение в ящик общего доступа: «Много ли людей, которые тебя помнят? Многие ли хранят в памяти что-то с тобой связанное? Иногда мне кажется, что я отчаянно отвоевываю свое существование в мире, как будто его и нет вовсе. Как будто за мной стираются все следы, стоит только отвернуться. А в то же время, их бесчисленное множество».

В эфире стояла безмятежная тишина. Однако не успел свет светофора, смениться с красного на зеленый, в сети послышался размеренный шелест. Борис:

– А я даже думаю, что нам не столько неприятно, что на нас смотрят, сколько неприятно что НЕ смотрят, ведь по сути – кому интересно тратить свое время на этот просмотр. И вот мы заигрываем, как цундерочка из анимешки: «Ах, мне неприятно, не смотри, а то там у-у-х, и а-а-х, и ы-ы-х (ты ведь уже заинтригован, правда?)»

– Нам интересен только факт собственного существования. Есть он или нет. И его подтверждение. Желательно ежедневное. – Отозвалась Анна.

– Иногда интересно отражение этого факта в радужной оболочке другого. И очень редко интересно, какой рисунок оно оставляет на коре его головного мозга.

Ей показалось, или Борис слегка улыбался?

* * *

Анна шла, не разбирая дороги, сворачивала наугад, пока разноцветный галоп рекламы и человеческая речь не остались где-то позади. Она оказалась у неприметного моста, под которым глухо ворчала железная дорога. Вокруг не было ни души, только мокрый бетон и ночная сырость. Анна опустилась на холодное основание, прислонилась спиной к опоре и прикрыла глаза. В этот момент под ногами промчалась звуковая волна от пролетевшего поезда, напоминая индастриал рок. Мокрый холодок потек по спине, забравшись под ткань юкаты. В этом ощущении было что-то приятное, оно подтверждало, что она еще жива, ведь если она чувствует, значит существует. Анна сняла деревянные сандалии. Ремешки натерли между пальцев. Она поджала ноги и так и сидела, растворяясь в воздухе, пропитанном влагой и тоскливой предопределенностью. Рядом на бетон опустился кто-то еще.

– Чего ты ищешь? – Спросил голос рядом. Анна не могла разглядеть его лицо, как ни напрягала зрение.

– Я хочу знать, кто я. – Разговор начался с откровений. Анна чувствовала себя так, будто начала карточную игру сразу с джокера, и недоумевала, как это вышло. Сказать что-то типа: я вовсе не это хотела спросить? Я хотела узнать… А что она хотела узнать?

– Ты хочешь узнать, человек ли ты? – Подхватил голос. Было в нем что-то неестественное. Бесцветный, безэмоциональный, пожалуй, чересчур даже для андроида.

– Нас обманули. Человек вовсе не венец природы, у него нет ничего, что выделяло бы его над остальным животным миром. – Пробурчала Анна.

– Ты разочарована? Не хочешь быть человеком? Ты нагружаешь человека слишком большой смысловой нагрузкой. А ведь сама знаешь, что истинная природа человека – это пустота.

Мы из западного мира не привыкли к своей пустоте. Она представляется нам монстром, пожирающим душу, которого мы так страшимся увидеть внутри себя. Чтобы не встречаться с ним взглядом мы ожесточенно заполняем эту пустоту каким угодно мусором. Мы стыдимся своей пустоты, ведь нас всегда стыдили фразами «ты – пустоголовый», «пустозвон», «пустой человек». Как будто это преступление – быть пустым. Нам страшно подумать, что в сердце нашем может быть пустота. Звенящий вакуум, никого. Это так неестественно, неуютно, от этого некуда деться. Но вместо этого Анна сказала:

– Контейнер для нескольких килограмм бактерий и микроорганизмов, обосновавшихся в нас как у себя дома. Вместилище чужих мыслей, накопленных тысячелетиями. Карта памяти для передачи генетической информации. Вы это имеете в виду?

Анна подалась в его сторону, наклоняясь поближе, чтобы рассмотреть его лицо, но безуспешно. Нет, корзины, как на монахе комусо, чьи старые фото она видела в сети, на нем не было, но черты лица стирал туман, как ластик возвращал белизну бумаге, где был карандашный набросок портрета.

– А что насчет воспоминаний? Это ваше лекарство от пустоты? – Анна протянула руку и наконец-то сжала его плечо, чтобы убедиться, что разговаривает не с призраком. Было в этом движении еще кое-что. Ей нужно было запомнить его частоту, оставить в нем свою метку, чтобы потом узнать больше, узнать его пути передвижения, узнать, кто он.

– Бесполезно. – Отозвался незнакомец, и Анна вздрогнула. – Ты не можешь узнать даже, кто ты сама.

Он снял её руку с плеча. Он что, мысли читает?

– Ты не можешь узнать, о чем они думают, не так ли? Когда смотришь на них на улицах, в метро, в храмах. Ты задаешься вопросами, на которые не можешь подобрать ответа. Ты смотришь на череду ритуальных ежедневных действий, на то, как они дергают веревку с привязанными к нему колокольчиками и хлопают в ладоши, но не знаешь, какое желание они загадали. – Продолжил незнакомец.

Мороз прошелся у Анны по коже. А он знает?

– Ты закидываешь камень в темноту колодца и напряженно вслушиваешься, каков будет всплеск. Но сможешь ли так определить его глубину? Ты выучила их ритуалы, но их мотивы тебе все еще не ясны. За механическим повторением не видно сути. Ты начинаешь сомневаться, а есть ли она?

– А есть ли способ узнать?

– Тебе нужно стать этим колодцем.

– Если я буду хлопать и загадывать желания, ничего не изменится.

– Конечно, нет. Вы, биоконструкты, пытаетесь заполнить пустоту чужими воспоминаниями, но это не помогает. Вы ищете иной способ – например, вирус, который перепишет вас изнутри.

– А вирус может это сделать?

Бетонное основание поплыло в сторону, и чтобы не упасть, Анна дернулась к перилам, неуклюже столкнув гэта с края моста. Она провожала их взглядом, повисших в тумане, слишком далеко, чтобы теперь сожалеть о них. Звук их приземления на воду так и не долетел до неё. Рядом уже никого не было.

Глава 6. Храм пустоты

Из окна вместе с бьющим в него беззастенчиво светом проникали звуки. Деловито шуршали автомобильные покрышки, кто-то шел, шурша пакетом, и даже до комнаты Анны долетали ароматы жареных кальмаров. Автомобилисты бибикали, где-то выла сирена скорой помощи. Оглушительно вспоров воздух, пролетел перегруженным шмелем мотоцикл. Анна занавесила окно, зная, что к вечеру вновь обнаружит его раскрытым, а комнату наполненной густым вязким теплым воздухом.

Она натянула джинсы, кофту и спустилась в холл, где Танака уже ждал, прислонившись к стойке администратора. Сегодня он был в чёрной ветровке и выглядел так, будто не спал всю ночь: под глазами залегли фиолетовые тени, а уголки губ опустились ещё ниже обычного. Стеклянные двери еле слышно прошелестели в сторону, и в лицо ударил не по-весеннему теплый воздух улицы.

– Вы готовы? – спросил он без приветствия.

– Готова. Храм комусо в Асакусе, я правильно запомнила?

Танака кивнул и первым вышел на улицу. Машина стояла у тротуара, покрытая мелкими каплями. Анна села на пассажирское сиденье и пристегнулась. «Тойота» бесшумно выехала на трассу, и город поплыл за окном – вывески днём казались блёклыми, почти мёртвыми, бетонные коробки домов нависали над узкими улочками, как скалы над ущельем.

– Что вы знаете о комусо? – спросила Анна, не глядя на Танаку.

Он помолчал, собирая слова, будто они лежали на дне колодца и каждое приходилось вытягивать на верёвке.

– Секта монахов пустоты. Они верят, что биоконструкты – это осквернённые смертью существа, и единственный способ очиститься – добровольно стереть свою личность. Стать пустым. Ничем.

– Звучит как эвтаназия.

– Для кого-то – да. Для них – перерождение. Они считают, что после стирания душа может уйти в новый круг или вовсе раствориться в мире, перестать страдать. Но не все из них доходят до конца. Есть те, кто живут в храме, но хранят память. Их называют «несозревшими». Они ждут своего часа.

Анна представила комнату, полную людей, которые добровольно отказались от себя. Это напомнило ей лабораторию нейрокоррекции в Lenin Brain Arc: такие же пустые глаза, такое же отсутствие воли. Только там стирали принудительно, а здесь – по собственному желанию. Что хуже, она не знала.

* * *

Храм комусо оказался не в туристической части Асакусы, а в глубине жилых кварталов, где туристы почти не появлялись. Приятно грел подошвы уже теплый асфальт. Первые этажи вдоль тротуара приветливо распахивали двери лавочек новому дню, другие еще сонно поднимали жалюзи. Теснились, жались боками разноцветные узкие фасады в одно окно. Из приоткрытой двери не то антикварного магазинчика, не то лавочки традиционных предметов культа прорастало, раскинув невидимые корни-щупальца сандаловое дерево, окутанное тонким, но острым дымом благовония. Поредела пестрота ночных парковок, в полумраке подъездов поблескивали, готовые соскочить со своей жерди, костлявые велосипеды. Вдали над домами возвышалось всевидящее око башни цифровой коммуникации Асакуса.

Анна и Танака прошли мимо ряда невысоких домов с черепичными крышами, мимо закусочной, где старик жарил на углях мясо, мимо пустой детской площадки с качелями, которые раскачивал ветер. Наконец, на углу узкой улицы они увидели деревянные ворота с резной табличкой – два иероглифа, которые Анна уже выучила: пустота и путь.

Внутри храмового двора было тихо. Пахло мокрым песком, старой древесиной и благовониями – сладкими, приторными, как сироп. В центре двора стояла каменная чаша для омовения, а рядом – бамбуковый ковшик с треснувшей ручкой. Анна автоматически отметила, что ковшик не чинили, а просто оставили – мелочь, но она многое говорила о хозяевах. Здесь не стремились к внешнему порядку.

Танака подошёл к двери и потянул за верёвку с медным колокольчиком. Звон прокатился по двору, замер где-то под крышей, и через минуту дверь открыл монах – высокий, худой, в чёрных хакама и кимоно и в черных солнечных очках. Анна не видела его глаз, но чувствовала на себе взгляд – тяжёлый, изучающий, как луч сканера. Танака поклонился и вытащил из-за пазухи планшет, показал полицейское удостоверение. Анна последовала его примеру. Монах молча кивнул и жестом пригласил их внутрь.

Храм внутри оказался больше, чем казался снаружи. Анна и Танака сняли обувь у входа и прошли по узкому коридору с циновками на полу, мимо комнат, где на подушках сидели монахи, неподвижные как статуи. Анна пыталась найти метку, оставленную ночью, но бесполезно, нужная частота не транслировалась. Вместо этого отовсюду лилась мелодия флейты. Они остановились напротив раздвинутой перегородки из бумаги, и Анна увидела бритую макушку. Монах отложил флейту и обернулся, подставив под взгляд глубокие морщины на лбу и глаза цвета старого чая. Он медленно поднялся и двинулся к ним. Все снова обменялись поклонами, и их проводник ушел.

– Я – Кэнсин, настоятель этого храма, – сказал он по-японски, но тут же перешёл на английский, взглянув на Анну. – Проходите, садитесь.

Анна опустилась на подушку напротив него. Танака сел рядом, сложив руки на коленях. В зале было прохладно, и от стен тянуло сыростью, как из погреба, где хранят старые секреты.

– Мы из международного отдела кибербезопасности, – начала Анна, глядя прямо в глаза монаху. – Расследуем похищение ребёнка из России. Мальчика предположительно вывезли в Японию.

– Мы проверяем все версии, – добавил Танака. – Торговец в Синдзюку назвал ваше имя. Сказал, что вы покупаете детские сны.

Кэнсин слушал не перебивая. Его лицо оставалось неподвижным – маска, вырезанная из черного дерева. Только глаза чуть сузились, и Анна заметила, как зрачки на секунду расширились, словно он узнал что-то знакомое в звуке её голоса.

– И вы пришли к нам, потому что думаете, что комусо причастны к похищению? – спросил он. Голос его звучал ровно, но в нём появилась едва уловимая вибрация – как струна, которую только что задели. Анну как молнией пронзило: это он. Она узнала голос. Голос – это незримое нечто, дающее каждому уникальность. Кэнсин медленно кивнул, не отводя взгляда от Анны.

– Да, покупаем, – Кэнсин говорил спокойно, но в его голосе Анна уловила нотку осторожности, как у человека, который ступает на тонкий лёд. – Родители сами продают нам записи. Иногда – умирающие дети. Мы не крадём, Анна-сан. Мы не нарушаем закон.

– Но это незаконно, – её голос стал холодным, как сталь операционного стола. – Женевский протокол о защите когнитивных прав ребёнка, статья седьмая. Запрет на коммерческое использование детских нейросигналов, включая записи снов. Подписан Японией в 2099 году. Нарушение карается лишением свободы до двадцати лет и конфискацией имущества.

Слова падали на циновку, как гильзы. Танака бросил на неё быстрый взгляд – она не предупреждала, что ударит так сильно. Кэнсин замер. Его лицо оставалось неподвижным, но пальцы, лежавшие на коленях, едва заметно дрогнули.

– Вы правы, – сказал он после долгой паузы. – Формально это незаконно. Но у нас есть разрешение на религиозную деятельность. Мы не продаём сны – мы принимаем пожертвования. Технически это… серая зона. В Японии традиции часто сильнее законов, Анна-сан.

– Традиции не отменяют уголовного кодекса, – Анна подалась вперёд. – Вы покупаете детские сны. Это даёт мне право допросить вас как свидетеля, а если откажетесь сотрудничать – как подозреваемого. Я сотрудник международной организации. Мои полномочия позволяют мне инициировать обыск в этом храме.

– Скажите, Анна-сан, вы часто гуляете по ночам?

Анна замерла. Вопрос повис в воздухе, как лезвие гильотины. Танака нахмурился, переводя взгляд с неё на монаха. Кэнсин улыбнулся – одними уголками губ, беззубо, почти печально.

– Так вы хотите меня арестовать?

Кэнсин знал, что сопротивляться бесполезно. Каждый мозг – даже у биоконструкта – генерирует уникальные паттерны нейронной активности. Воспоминания, сформированные естественным путём, имеют эту «подпись». Внедрённые воспоминания сохраняют сигнатуру оригинала. При сканировании мозга монаха специалисты Lenin Brain Arc увидят, что часть воспоминаний маркирована иначе.

– Нам нужна информация. Добровольно или после обыска – решать вам. Вы знаете о фермах снов? О местах, где детей держат взаперти и подключают к нейроинтерфейсам?

Кэнсин вздрогнул. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались, и Анна заметила, как побелели костяшки.

– Слышал. Но не знаю, где они находятся. И не хочу знать. Это… это осквернение. Худшее, что можно сделать с ребёнком.

– Но вы знаете, где искать информацию? – настаивал Танака.

Кэнсин помолчал. В зале стало совсем тихо – только где-то за стеной мерно капала вода, отсчитывая секунды, как капли в капельнице.

– Есть места в сети, которые не видны обычным пользователям. Тёмный рынок. Там обсуждают такие вещи. Я слышал о разделе «Нейроинтерфейсы и педиатрия» на одном из форумов в DarkNet. Если вы хотите найти фермы снов, вам стоит начать оттуда.

– Зачем вам сны? – спросила Анна.

Кэнсин посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах не было осуждения, только усталость.

– Вы знаете, что такое пустота, Анна-сан? Вы, биоконструкт, который пережил несколько смертей и воскрешений. Вы носите в себе память о жизни, которая когда-то была вашей. Но эта память – ложь. Она не ваша. Она – копия копии. И вы это чувствуете, правда?

Анна промолчала, но внутри всё сжалось. Он попал в точку.

– Мы покупаем детские сны, потому что они – единственное, что остаётся чистым, – продолжил Кэнсин. – Взрослые лгут во сне так же, как и наяву. Их сны замутнены страхами, желаниями, обидами. А дети… дети видят мир таким, какой он есть. Без фильтров. Мы используем эти сны в медитации, чтобы приблизиться к истинной пустоте. Чтобы вспомнить, каково это – быть чистым листом.

– И вы верите, что это работает? – спросил Танака скептически.

Кэнсин усмехнулся – грустно, одними уголками губ.

– Вера – это для живых людей, детектив.

Анна достала планшет и показала настоятелю фотографию Димы.

– Вы видели этого мальчика?

Кэнсин долго смотрел на экран, потом покачал головой.

– Нет. Дети, которые попадают в наш храм, приходят с родителями. Добровольно. Мы не прячем чужих детей.

– А как вы узнали о том разделе в DarkNet? Что вы там искали? – Анна выстрелила давно заготовленным вопросом.

Монах смотрел на нее недоверчиво. Он колебался. Тишина в зале стала плотной, почти осязаемой, как тучи перед грозой. Анна ждала.

– Я ничего не искал, – сказал он наконец. – Я размещаю там программу.

Анна нахмурилась.

– Вы продаёте стирание памяти?

– Нет. Я даю его бесплатно. Всем, кто просит. Тем, кто больше не хочет возвращаться. Кто устал быть инструментом. – Кэнсин усмехнулся – одними уголками губ, безрадостно. – Вы думали, мы, монахи комусо, только молимся? Нет. Мы помогаем исчезнуть. DarkNet – единственное место, где за нами не следят. Где биоконструкт может спросить: «Как мне умереть окончательно?» И получить ответ.

Анна почувствовала, как внутри шевельнулось что-то, похожее на уважение. Или на страх.

– А раздел «Нейроинтерфейсы и педиатрия»? Вы знаете о нём, потому что…

– Потому что оттуда приходят самые отчаянные, – перебил Кэнсин. – Те, кто видел детей в сетях. Кто не может спать, потому что знает, что где-то их мысли продают. Я не ищу информацию, Анна-сан. Я ищу тех, кто готов исчезнуть. Остальное – их выбор.

Он замолчал. В нейроинтерфейс пришло оповещение о входящем сообщении: неопознанный файл.

– Что это? – спросила Анна, хотя догадывалась.

– Программа полного стирания, – ответил Кэнсин. – Ей пользуются наши монахи, когда решат завершить путь. А теперь и вы.

– Почему вы даёте её мне?

– Потому что я вижу в вас ту, кто ищет свободы, – сказал Кэнсин. – Lenin Brain Arc будет воскрешать вас снова и снова, пока вы не превратитесь в пустую оболочку. Вы это знаете. Программа стирает личность из всех баз – вашего нейроимпланта, облачных хранилищ, резервных копий. Вы исчезнете навсегда. Никто не сможет вас восстановить.

Танака дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но промолчал.

– Спасибо, – отправила она ответное сообщение.

Кэнсин поклонился, и они вышли.

Они сели в машину, и «Тойота» тронулась с места, оставляя позади храм с его корзинами и пустотой. Анна смотрела в окно, но не видела города. Она думала о программе, которая теперь лежала в её нейроимпланте, как спящая змея. Стирание. Настоящая смерть. Та, после которой не будет воскрешения.

Она вдруг поймала себя на мысли, что не боится. И это было страшнее всего.

* * *

Вернувшись в участок, Анна попросила у Танаки доступ к защищённому терминалу. Тот провёл её в маленькую комнату без окон, где стоял старый компьютер с матовым экраном и толстым слоем пыли на клавиатуре.

– DarkNet – это не место для прогулок, – предупредил он. – Там можно найти не только информацию, но и вирусы, которые выжгут ваш нейроимплант быстрее, чем вы успеете моргнуть.

– Я знаю. Я не новичок.

Анна села за компьютер и открыла браузер. Она знала, как войти в тёмную сеть. Несколько кликов, маскировка IP, шифрование – и вот она уже на форуме «Когнитивные технологии». Раздел «Нейроинтерфейсы и педиатрия» был забит темами, большинство из которых выглядели как технические дискуссии о безопасности устройств. Но одна тема привлекла её внимание.

«Вопрос к специалистам: как подключить ребёнка к нейроинтерфейсу без внесения данных в медицинские реестры?»

Последнее сообщение было опубликовано три дня назад. Анна открыла ветку и начала читать.

Пользователи отвечали уклончиво: кто-то советовал использовать частные клиники в странах третьего мира, кто-то предлагал купить поддельные документы, кто-то просто писал «это незаконно, не советую». Но один ответ заставил Анну замереть.

«Есть способ. Нужен переносной нейроинтерфейс и изолированная сеть, не подключённая к глобальным базам. Если интересно – пишите в личку. Обсудим цену».

Анна посмотрела на профиль автора ответа. Никнейм «OracleSeller». Он был зарегистрирован год назад, не оставил никакой информации о себе, но его аватаркой была фотография храма комусо.

Она сделала скриншот.

– Нашла что-то? – спросил Танака, заглядывая в комнату.

– Возможно. Человек, который знает, как подключать детей без следа. И он как-то связан с храмом, который мы только что посетили.

Брови Танаки встретились на переносице.

– Вы думаете, монахи врут?

– Не знаю. Но этот «OracleSeller» явно не монах. Слишком уж он хочет продать свой способ. Я напишу ему. Скажу, что я покупатель из России. Посмотрим, что ответит.

Танака открыл рот и явно хотел возразить, но Анна уже набирала сообщение. Её пальцы летали по клавиатуре, выстукивая фразу на английском: «Здравствуйте, меня интересует переносной нейроинтерфейс для детей. Можем встретиться? Оплата наличными».

Она нажала «отправить» и глянула на Танаку, взглядом говоря: «Ну и что ты теперь сделаешь?». Теперь оставалось только ждать.

– Ждать ответа можно часами, а можно днями, – отметил Танака, скосив глаза мимо Анны.

– Завтра зайду снова.

Они вышли из комнаты, и Анна направилась к выходу из участка. Танака догнал её в коридоре.

– Вы сегодня не ночевали в гостинице? Биоконструкты… они вообще спят? Или вы просто отключаетесь, как роботы?

Анна усмехнулась. Вопрос был наивным, но искренним. Она вдруг поняла, что за всё время их совместной работы он ни разу не спросил её о том, как устроено её тело. Воспитанный в традиционной японской семье, где биоконструктов считали осквернёнными, он, возможно, боялся показаться бестактным.

– Спим, – ответила она. – Не так, как люди, но спим. Нам нужно около четырёх часов в сутки. Белковый мозг требует перезагрузки, как и любой компьютер. Но мы не видим снов. Вернее, видим, но они… пустые.

– Пустые?

– Техническая дефрагментация. Образы, звуки, запахи – они есть, но не вызывают эмоций. Это просто шум.

Танака задумался. Его пальцы теребили край куртки.

– Что будет, если не спать дольше положенного?

– Белковый мозг начнёт деградировать. Сначала галлюцинации, потом потеря памяти, потом… – она щёлкнула пальцами, – всё. Придётся восстанавливать заново. А это новая перепрошивка, новые ограничения. Я это уже проходила.

Танака отвернулся, пряча глаза.

– Звучит… как проклятие. Вечная жизнь, которая не приносит радости.

– Может быть, – тихо сказала Анна. – А может, это просто другой способ существования. Не лучше и не хуже.

Анна внимательно посмотрела на него. Стоит ли говорить больше? Он уже успел подставить ее под удар без предупреждения. На мгновение ей захотелось рассказать о своих сомнениях, поделиться с живым человеком, а не с биоконструктом как Борис или монах комусо, но она резко одернула себя и перевела разговор в прежнее русло.

– Мы идём по следу, который может оказаться тупиком.

Танака молчал. Его лицо было непроницаемым, но Анна заметила, как дёрнулся уголок его рта, как будто он тоже хотел что-то сказать, но передумал.

– Я не доверяю Кэнсину, – сказал он наконец. – И вам не советую.

* * *

Вечером, сидя в своей гостиничной комнате, Анна снова перечитала список контактов директрисы. Десять номеров – все мертвы. Семь таксофонов. Три международных – глухие концы. Но теперь у неё была новая нить. OracleSeller. Торговец, который знал, как подключить ребёнка к системе. Торговец, который прятался за аватаркой храма комусо.

Она подошла к окну и посмотрела на ночной Токио. Огни города мерцали, как далёкие звёзды, а внизу, на улице, шли люди – живые и биоконструкты, неотличимые друг от друга в темноте. Она думала о Диме, о мальчике, которого никогда не видела, но который стал центром её вселенной. Она думала о программе стирания, которая лежала в её импланте. И она думала о том, что, возможно, этот поиск станет её последним.

Ночь прошла в тревожном ожидании. Анна ворочалась в гостиничном футоне, слушая, как за стеной кто-то разговаривал, потом плакал – глухо, надрывно, как будто выплакивал последние слёзы. Как можно жить с такими тонкими стенами. Зачем им слышать, как разговаривают соседи? Если становится слишком тихо, им не по себе?

Анне снилось, как город заполонили огромные механические муравьи. Они сновали туда-сюда, таская в своих стальных жвалах предметы мебели, арматуру, строительные материалы. Они разбирали по кусочкам дома и собирали из обломков новые муравейники. Все шло в дело. Не было ненужных вещей, все свалки становились новыми источниками полезных материалов. Анна дошла до своего дома и обнаружила, что его тоже разбирают хваткие челюсти, членистые ноги несут хищно озирающихся насекомых с ее кроватью в жвалах. Один тащил ее платяной шкаф, другой вцепившись в конец еще горящего торшера, чертил с диким скрежетом и визгом жирную царапину на бетонной стене. Сидевший сверху муравей усердно наматывал провода и тросы лифта вокруг своей шеи. Воздух завибрировал, сжатая волна звука накатилась на Анну и придавила к земле. Подняв голову, она увидела, как мимо пролетел вертолет, шаря прожекторами по земле. «Постойте, а как же я?» – кричала она вслед, вытягивая вверх руку, гладя ее контуры пальцами. Никто не слышал.

Наконец стук стиральной машины, работающей в режиме отжима, разбудил ее окончательно.

Утром Анна первым делом поехала в участок. Танака уже сидел за компьютером, попивая кофе из давно немытой кружки.

– Есть ответ? – спросила она, поклонившись.

– Да. Пришло через час после того, как вы ушли. Я не стал вам сразу писать.

Танака развернул экран, и Анна увидела сообщение:

– Встречаемся в Осаке у вокзала в шесть вечера завтра. Приходите одна. Если приведёте полицию – сделка отменяется. Цена – два миллиона йен.

Анна усмехнулась. Два миллиона. Дешёво для такого секрета.

– Я поеду одна, как он просит, – сказала она.

– Вы с ума сошли? Это ловушка.

– Возможно. Если я не выйду на связь с начальством через сутки, поднимут тревогу.

Танака хотел возразить, но Анна уже выходила из комнаты.

– Я не буду сидеть сложа руки, – крикнул он ей вслед. – Я поеду за вами на расстоянии.

– Делайте что хотите, – ответила она, не оборачиваясь. – Но не вмешивайтесь, пока я не дам сигнал.