Город на пределе

Глава 1

Сначала я увидел чужую руку. Она торчала из-под балки. Пальцы скребли по пыльному полу, будто человек пытался за что-нибудь ухватиться.

Потом я услышал дыхание — короткое, сквозь стиснутые зубы. Значит, там ещё был живой человек.

Я лежал на боку, весь в серой пыли. Рядом с ухом дрожал обломок железа. Балка перегородила проход и висела совсем низко. Её подпирал кусок стойки. Каждый раз, когда человек под завалом шевелил рукой, из-под стойки сыпались мелкие камни.

— Не двигайся, — сказал я.

Голос был моим. А место я видел впервые.

В памяти остались старый железнодорожный мост, Пашка наверху и вода, которая поднялась слишком быстро. Мы проверяли трещину на второй опоре. Мне надо было сразу выбираться, но я полез за чемоданом с прибором.

Я провёл ладонью по полу. Вместо мокрого бетона под пальцами оказался тёплый шершавый камень. Проверил пояс. Пряжка цела, а страховочный трос будто кто-то пережёг. От него остался чёрный хвост длиной с ладонь.

За балкой снова всхлипнули.

Я подполз ближе. Под завалом сидел худой парень с разбитой губой. Ногу ему зажало между двумя плоскими плитами, а над грудью нависала балка. Лет семнадцать, сажевые полосы на лице, круглая медная бирка на шее.

— Как зовут?

— Иль.

— Я Матвей. Сейчас вытащим ногу. Только не дёргай.

Я сунул пальцы под край плиты. Бесполезно. Для рычага подошла бы труба, но в пределах видимости были только камни и полосы тонкого металла, похожие на вскрытые консервные банки.

По стене ползла светлая трещина.

Я посмотрел вверх и заставил себя не спешить. На работе я десятки раз говорил новичкам: прежде чем хвататься за то, что упало, посмотри, что ещё держится. Повторил эти слова про себя. Спокойнее не стало, зато над плечом Иля я заметил тонкую металлическую тягу. Один её конец ещё сидел в стене, второй висел на согнутом болте. Если просто поднять плиту, тяга потянет балку на нас.

— Иль, на меня смотри. Ты можешь дотянуться до ремня у тебя на поясе?

Он обеими руками держался за зажатую ногу. Пришлось повторить вопрос.

— Могу.

— Вытащи. Медленно.

Ремень оказался брезентовым, с простой петлёй. Я обернул его вокруг тяги и притянул свободный конец к обломку стойки. Узел держал плохо: пыль набилась в ткань, пальцы дрожали. Я перевязал его и потянул на себя. Согнутый болт пискнул, но балка осталась на месте.

— Ты из опорной? — спросил парень.

— Нет.

— А откуда?

Я представил, как называю родной город. Он кивнёт или спросит, по какой дороге ехать, а я не сумею ответить. В голову полезла обычная ерунда: запасная батарейка осталась у Пашки, к четырём надо вернуться на базу, в багажнике лежит корм для маминой собаки. Всё это было сегодня утром. Только теперь казалось, что то утро случилось не со мной.

— Потом объясню. Ты здесь давно лежишь?

— После колокола. Сначала ещё свет был.

Ответ ничего мне не дал. Я проверил пальцы его ноги. На повреждённой обуви разошёлся шов, из щели торчал носок.

— Пальцами пошевели.

Он смог. Я выдохнул. Это не означало, что ногу можно просто выдернуть, но было хоть чем-то хорошим.

— В кармане ножик, — сказал Иль. — Слева.

Складной нож походил на дешёвый сапожный инструмент: короткое лезвие, костяные щёчки, надломленный кончик. Я разрезал шнуровку. Парень молча следил за моей рукой. Когда лезвие задело кожу, он резко втянул воздух, а потом извинился.

— За что?

— Дёрнулся.

— Ты можешь дёргаться. Только предупреждай.

Он не понял, шучу я или нет. Я и сам не понял.

В нескольких метрах от нас лежала половина дощатого ящика. Под ней мог оказаться подходящий обломок для рычага. Я дополз, перевернул крышку и увидел еду: круглый хлеб, раздавленный горшок, россыпь каких-то варёных зёрен. Хлеб ещё был мягким. Значит, люди совсем недавно сидели здесь и собирались обедать. Это почему-то помогло больше, чем все мои попытки убедить себя, что происходящее мне снится.

Вдоль края ящика шла крепкая планка. Я оторвал её, попробовал поддеть плиту, и древесина лопнула вдоль волокон.

Иль смотрел на меня слишком внимательно.

— Не годится, — сказал я. — Найдём другое.

Сказал уверенно, хотя сам не верил. Справа лежала балка, слева в темноте шуршала осыпь. Я потянулся ко второму ящику, но сверху упал кусок кладки размером с кулак и разбился между моими руками. Я дёрнулся, стукнулся головой о железо и на несколько секунд закрыл глаза. Во рту появился металлический вкус. Я проверил языком щёку — просто прикусил, крови почти не было.

Пришлось отказаться от поисков. Нож я вернул Илю, чтобы потом не забыть. Глупая забота посреди завала. Но парень сразу крепче сжал рукоять. Теперь у него снова была хоть одна своя вещь.

Я снова посмотрел на светящуюся трещину. Свет шёл изнутри камня, и там, где трещина проходила через опору, воздух дрожал. Я не стал прикасаться.

— Есть кто-нибудь? — крикнул я.

Издалека ответил треск, будто ломали толстую сухую доску.

Иль посмотрел мне за плечо.

— Второй ход сел. Они ушли.

— Кто?

— Наши

Он произнёс это без обиды, как сообщил бы, что закончилась вода.

В обвале справа нашёлся клин. Я проверил его: камень плотный, без видимых трещин. Под балку надо было что-нибудь подставить, иначе при подъёме плиты она могла окончательно потерять опору. Я нашёл второй кусок и положил на первый. Не хватило ладони.

— Сними башмак, — попросил я.

— Не могу.

— Со здоровой ноги.

У башмака оказалась толстая деревянная подошва. Я сунул его в щель, потом стянул свой правый башмак и втиснул рядом. Выглядело ненадёжно, но балка хотя бы перестала проседать.

— Когда скажу, вытаскивай ногу к себе. Не вверх. Понял?

— У тебя жила есть?

— Позже поговорим.

Я упёрся плечом в плиту и надавил.

Она даже не дрогнула.

Я переставил ноги и попробовал ещё раз. Нога в носке поехала по пыли, в спину ударила боль. Плита чуть качнулась и снова придавила ногу Иля.

Перед глазами появились буквы.

Мелкие зелёные строчки висели прямо над камнем.

«Обнаружена проводимость. Требуется привязка».

Я зажмурился. Открыл глаза. Буквы остались.

«Городская запись отсутствует. Стабилизатор недоступен. Начать автономную калибровку?»

— Да начинай уже, — выдохнул я.

Меня передёрнуло. Левая пятка прижалась к полу, и нога перестала скользить. Я сам не понял, как немного повернул корпус и перенёс вес на плечо.

«Удерживайте положение».

Будто у меня был выбор. Руки тряслись, спину жгло, но теперь плита хотя бы поддавалась.

Плита поднялась на палец. Иль закричал, дёрнулся, и мой самодельный упор захрустел.

— К себе! Ногу к себе!

Я видел, как кожа сдирается с его щиколотки. Хотел помочь рукой, но не мог отпустить камень. Парень потянул ещё раз и вывалился на бок.

— Уходи!

Он пополз. Я оттолкнулся от плиты и покатился следом. Балка осела, раздавила оба башмака, замерла. Из щели над нами повалил белёсый песок.

На полу, в трёх шагах от завала, я наконец смог вдохнуть.

«Калибровка прервана. Устойчивый предел: 12. Доступный запас: 1 из 4. Ступень: 0. Зафиксировано действие: Упор. Уверенность измерения: низкая».

Я посмотрел на руку. Обычная рука. На костяшке старый шрам от сорвавшегося ключа. Часы остановились на 11:43. Обручального кольца не было и раньше.

— Ты вольноход? — спросил Иль.

— Я пока не знаю.

Он не засмеялся.

Между нами лежало что-то прямоугольное, покрытое серым порошком. Я узнал телефон раньше, чем полез к карману. Удар распахнул молнию, и аппарат выскользнул из нагрудного кармана. Я подобрал его, нажал кнопку. Чёрный экран отразил кусочек светлой трещины.

— Фонарь? — спросил Иль.

— Был.

— Не зажигай здесь белый. Если жила оголена, бьёт в стекло.

Я убрал телефон. Спрашивать было некогда: из-под балки потянуло горячим воздухом. Мы отползли ещё на шаг. Камни за спиной заскрежетали и улеглись по-новому. Я слишком хорошо знал этот звук. Обычно после него ждали нового обвала.

Над головой уцелела полоска красной краски. Я указал на неё.

— Это выход?

— Это к вороту. Нам туда нельзя. Ворот теперь ниже нас.

Я снял куртку и подложил ему под колено. Под тканью нога дрожала так сильно, что я ощущал это ладонью. Требовалась шина, но вытаскивать из завала новые доски я не решился. Снова попросил у Иля нож, разрезал сломанную планку от ящика, обмотал острые края остатком собственного рукава и прихватил к голени ремешком от инструмента. Получилось коротко и криво. Для дороги в несколько десятков метров сгодилось бы; длину дороги мы пока не знали.

— Попробуешь встать на здоровую?

— Попробую.

Сначала я поднялся сам. Левая нога сразу подвернулась, и мне пришлось упереться ладонью в стену. Стоило подумать о странных буквах, и они снова появлялись перед глазами. Запас — один из четырёх. Что случится, когда останется ноль, проверять не хотелось. В игре я бы нашёл еду или выпил зелье. Здесь у меня были сломанный телефон, раненый парень и нога без башмака. В карманах нашлась половинка мятной жвачки. Я отдал её Илю.

— Это съедобное?

— Жевать. Не глотать.

Он взял с таким сомнением, что я чуть не забрал обратно. Потом лицо у него изменилось.

— Холодная.

— Такая трава.

Он кивнул. Объяснение его устроило.

В первом повороте пришлось выбирать. Оба хода уходили вниз, в обоих светились красные ниши. Иль уверенно показал налево, однако, когда мы туда свернули, остановился.

— Перила должны быть с другой стороны.

Я посмотрел на стену. В камне оставались ровные дырки от крепежа. Перила здесь недавно сняли или вырвало при обвале.

— Их нет.

— Я вижу. Я просто... здесь не бывал без них.

В его голосе впервые появилась злость, и я обрадовался. Бояться за живого сердитого человека было легче, чем за того, кто заранее извинялся за каждое движение.

Я поставил его плечом к стене и шагнул вперёд. Под носком что-то хрустнуло. Света хватало, чтобы различить узкую щель поперёк пола, но не увидеть её глубину. Я лёг, подсунул ладонь под край и нащупал снизу древесину. Значит, здесь был настил, засыпанный каменной крошкой. Его оторвало от следующей секции.

— Перейти сможем, — сказал я, возвращаясь. — Только по одному. Держи меня за пояс, на меня всем весом не падай.

Мы потратили на щель, через которую здоровый человек просто перешагнул бы, несколько минут. Я перелез первым, повернулся и помог Илю сесть на край. Он перебросил здоровую ногу, потом подтянул раненую руками. В этот момент откуда-то из стены раздался звон. Настил опустился на толщину пальца.

Я схватил парня за ворот и поволок к себе. Он выругался, ударил меня локтем в подбородок, но оказался рядом. На противоположном краю отвалился кусок доски. Звука падения мы не услышали.

— Не надо хватать за шею, — сказал Иль.

— Не буду.

Я хотел добавить, что выбирать было некогда, но не добавил. Шею ему действительно сдавило. После короткого отдыха мы пошли дальше, и я придерживал его уже под локоть.

В следующем ходе к стене прибили дощечку. На ней были косая скоба, перечёркнутый овал и три короткие черты. Ни одной знакомой буквы. Но через секунду я почему-то понял надпись: «Проход во время тяги запрещён».

Я остановился так резко, что Иль охнул.

— Ты прочитал? — спросил я.

— Что?

— На стене.

— Там каждый день так написано. Ты ходишь или нет?

Я посмотрел ещё раз. Знаки оставались чужими. Повторить их по памяти я бы не смог, но смысл понимал. Хотелось сесть прямо на пол и спокойно подумать, что со мной происходит. Иль тяжело повис на плече, и думать пришлось отложить.

Выбираться пришлось по узкому боковому ходу. Иль знал дорогу, я давал ему опираться на себя. Нога без башмака скользила, в носок набился песок. Красные фонарики в нишах светили без проводов. От этого становилось страшнее, чем от завала: обрушения я хоть как-то понимал.

Через двадцать шагов пол ушёл вниз. Я придержал парня и выглянул за край.

Под нами не было ничего.

Точнее, далеко внизу виднелись огни. Ещё ниже — красноватый туман. Перед лицом проходил толстый канат, уходящий вверх за край камня. На канате висела клеть, которую ветер медленно поворачивал боком. За ней, на другой стороне чёрной щели, светились окна.

Я поднял голову.

Над провалом стоял город.

Три огромные каменные дуги соединяли края расселины. На них лепились дома, над домами шли галереи, между галереями ездили клети. Башня в центре поднималась так высоко, что верхушка терялась в облаке. Под каждым мостом дрожали бледные жилы света. Они уходили в скалу, собирались в пучки и время от времени пульсировали.

С соседнего настила нам помахала женщина.

— Стойте там!

Она была коротко острижена и одета в серую куртку. Через плечо висела верёвка. Женщина ударила небольшим молотком по ограждению, прислушалась и бросила нам свободный конец.

— Парня под мышки. Узел умеешь?

— Умею.

— Проверю.

Я обвязал Иля под мышками и показал узел. Женщина несколько раз дёрнула верёвку, проверяя, держит ли. Потом потянула, а я подталкивал Иля с нашей стороны. Когда он оказался на соседнем настиле, перебрался я. Женщина глянула на мою ногу без башмака, но спрашивать не стала.

— Сколько осталось?

— В том проходе больше никого не видел.

Она постучала пальцем по медному ободу молотка. Раз, два, пауза.

— Значит, придётся смотреть.

— Туда нельзя. Опора села, балка держится на обломке.

— Знаю. Я обходчица.

Женщина сунула мне флягу, присела перед Илем и разрезала штанину над его щиколоткой.

Я сделал глоток. Вода пахла железом.

— Где мы?

Она подняла глаза.

— Девятая галерея.

— А город как называется?

Пауза стала длиннее. Иль перестал рассматривать свою ногу.

— Вереск, — ответила женщина. — Ты головой ударился?

— Возможно.

— Тогда садись.

Я сел на пустой ящик. Руки начали трястись, и я зажал флягу коленями, чтобы не расплескать воду.

Далеко наверху пробили часы. После пятого удара по канатам прошла судорога. Женщина тут же прижала ладонь к настилу, и я почувствовал, как деревянные доски подо мной на секунду стали твёрдыми и неподвижными.

Над её запястьем мигнул серебристый знак.

Она заметила мой взгляд.

— Меру раньше не видел?

Я осторожно покачал головой.

Женщина взглянула на медную бирку Иля, снова на меня, затем убрала молоток в петлю на поясе.

— Меня Нера зовут. Если сейчас опять начнёт трясти, кладёшь парня у этой стены. Сам ложишься рядом. На клеть без меня не заходите.

— Она упадёт?

— Если бы я знала, что она упадёт, я бы отрезала канат. Не заходите.

Нера ушла к вороту. Там под навесом сидел широкоплечий человек с замотанной головой. Она спросила у него что-то, чего я не расслышал, и он показал три пальца. В ответ она покачала головой и написала мелом на стойке крупную цифру. Цифру я прочитал сразу, но её начертание опять оказалось чужим.

Иль заметил мой взгляд.

— Троих увезли.

— А в проходе сколько было?

Он долго считал. Не вслух, пальцы не загибал; губами повторял имена, вспоминая, кто в какой момент куда ушёл.

— Со мной четверо. Потом Бер пришёл, но он к вороту. Ты его не видел? У него усы по сторонам.

Я не видел. Нера вернулась, присела напротив Иля и попросила рассказать всё с начала. Он несколько раз путался, но она не торопила. Уточнила, где стояла подвода, кто пошёл с пустым ящиком и кто должен был вернуться. Наконец стало ясно: до обвала из бокового хода вышли все, кроме Иля. Широкоплечий с повязкой подтвердил, что видел остальных у подъёмника.

— Значит, отмечу одного извлечённого, — сказала Нера. — Пока обход не закончится, вход всё равно закрыт.

Она огородила трещину красной верёвкой. На каждом узле поставила маленький плоский зажим и проверила пальцем. Один ей не понравился. Нера постучала по нему молотком, потом всё равно сняла и поставила другой. Обычная понятная работа. Смотреть на неё было легче, чем на светящиеся стены.

— Мне чем помочь?

— Посидеть.

— Я могу...

— Вижу, что можешь. Ты пальцы на фляге разжать сумеешь?

Я посмотрел на руку. Пальцы так стиснули флягу, что побелели костяшки. Пришлось разжимать их по одному.

Она взяла флягу и поднесла к губам Иля. Тот пил маленькими глотками. Потом спросил, можно ли ещё, и получил остаток. Я отвернулся к провалу.

Внизу двигались огни. На таком расстоянии было не понять, несли их люди или везли клети. Красноватый туман собирался в складках скалы и выползал оттуда полупрозрачными языками. Я попытался прикинуть глубину по знакомому предмету и сразу бросил: ничего знакомого вокруг не было. Вблизи канаты казались огромными, но рядом с городом выглядели нитками.

Мостовые дуги стояли на разных уровнях. Ближняя уходила от нашей скалы наискосок, средняя висела выше, последняя почти терялась за домами. Я не сразу понял, что кое-где люди живут прямо между рёбрами мостов. Окна выходили в расселину, к ним вели деревянные дорожки. Над одной сушили полосатое одеяло. Под другой мужчина вытряхивал коврик. Пыль летела вниз и растворялась в красном свете.

Мне захотелось позвонить Пашке и сказать, чтобы приехал. Он бы сперва посмеялся, потом спросил, чем я ударился. Услышал бы мой голос и перестал смеяться. Я знал его четырнадцать лет и мог представить весь разговор, включая паузу, когда он потянулся бы за ключами.

Телефон лежал в кармане. Я не стал его доставать.

Слева загремела клеть. Она поднялась на два пролёта, замедлилась и остановилась выше нашей площадки. В решётку просунулась женщина с корзиной.

— Нижняя ещё ходит?

— Закрыта! — крикнула Нера.

— Мне к сестре!

— Через третью лестницу. На верхней переведут.

Женщина выругалась и спряталась обратно. Клеть уехала.

Иль следил за ней, наклонив голову.

— У этой правый ловитель поздно берёт, — сказал он.

— Ты откуда знаешь?

— По звуку. Сначала колесо, потом собачка. Должно вместе.

Я прислушался, но подъёмник уже ушёл слишком далеко. Парень поймал мой взгляд и, кажется, впервые немного смутился.

— Я с ними работаю.

— Уловил. И что с этим ловителем будет?

— Само — ничего. Регулировать надо.

Он ответил почти как Пашка, когда заказчик спрашивал, нельзя ли ещё полгода обойтись без ремонта. Я усмехнулся и тут же перестал. Мы с Илем едва выбрались из завала, а я уже цеплялся за знакомую работу, лишь бы не думать, где оказался.

Нера тем временем достала из сумки узкую дощечку и что-то записала. Потом протянула её раненому у ворота.

— Распишешься, что видел живыми этих троих?

Он недовольно заворчал, но расписался. Нера поставила рядом свой знак и убрала дощечку. Иль проводил её рукой взглядом.

— Ты мою смену тоже запишешь?

— Запишу, когда началась.

— Радан скажет, я не доработал.

— Ты ногу под балкой дорабатывал.

Он не улыбнулся.

— Мне за целую надо.

Нера на секунду закрыла глаза. Затем села на корточки, чтобы разговаривать с ним на одном уровне.

— Иль, я сейчас могу записать, где тебя нашли и в каком состоянии. Начало смены подтвердит воротчик. Остальное потом. Хорошо?

Он кивнул, хотя ответом явно не был доволен.

— Скажи ещё, кого предупредить дома.

— Мать. Только не говори, что нога. Скажи, задержали.

— Где живёт?

Он назвал ярус и номер двери. Я повторил их про себя. Числа опять понял, а одно слово не смог: то ли название лестницы, то ли фамилия жильца. Переспрашивать не стал. Нера повторила адрес целиком, и Иль подтвердил.

С дальней лестницы послышались шаги. Несколько человек спускались быстро, бряцая железом. Нера убрала дощечку, вытерла ладони о штаны и посмотрела на меня уже иначе — оценивая, встану ли я, если попросят.

Я хотел спросить про свет в стенах, про чужие буквы и про дорогу из города. Но люди на лестнице были уже близко.

— Спасибо за верёвку, — сказал я.

— Потом вернёшь.

— Я про то, что ты...

— Поняла.

Она повернулась к лестнице. Вид у неё был усталый, но руки не суетились. Нера убрала дощечку в сумку, освободила место для носилок и только потом снова посмотрела на Иля. Пока она занималась этими простыми вещами, мне тоже стало спокойнее.

— Сиди пока, — сказала она. — Сейчас придёт десятник. И что бы он ни предложил, сначала прочитай.

— Что прочитай?

Нера затянула повязку на ноге Иля. Тот дёрнулся, но промолчал.

— То, что обычно подписывают голодные люди.

Глава 2

Десятник пришёл с двумя рабочими и чистой дощечкой. У всех троих на шее висели медные бирки, но у десятника бирка была длинная, с красной насечкой.

— Живые, — сказал он. — Уже неплохо. Нера, сколько?

— Один с повреждённой ногой, один пришлый. Нижний ход закрыт. Без крепления не пускать.

— Это я решу.

Нера убрала флягу с моих коленей и встала.

— Запиши, что я тебя предупредила.

Десятник сделал вид, что не услышал, и присел передо мной. От него пахло мылом. Я понюхал свой рукав: пыль, пот и немного гари. Утром я точно принимал душ, но сейчас это утро казалось позавчерашним.

— Радан. Старший по нижнему подряду. Тебя как?

— Матвей.

— Бирку потерял?

— Не было.

Он поднял брови, затем покосился на мою куртку.

— С дороги, значит. Здесь без записи ночлега не дают. Работа найдётся. Первые три дня еда и койка в счёт будущего заработка, потом начнёшь гасить. Ладонь сюда.

Он протянул дощечку. По дереву бежали мелкие строки. Буквы были чужими, но я почему-то понимал смысл. Не сразу: сначала видел знак, а через мгновение в голове появлялось слово. Как субтитры, которые немного отстают от голоса.

Плата за ночлег. Плата за питание. Плата за стабилизацию жил. Доля отвода при нагрузке — восемнадцать из ста. Срок пересмотра — по решению держателя.

— Что такое отвод?

— Общий вклад в город. Здесь все платят.

— А прекратить работу можно?

Радан поднёс дощечку ближе. Между строк плавала бледная полоска света; там, где она останавливалась, знаки делались резче.

— Сначала ладонь. Запись сама подберёт тебе условия.

Я уже протянул руку, когда Нера положила поверх дощечки два пальца.

— Он спрашивает до согласия.

— А я объясняю. Не всем легко с первого раза.

— Ему читать трудно после удара. Прочитай вслух.

Тут я понял, что могу оставить странность с буквами при себе. Нера предлагала понятное обоим объяснение, и Радан его принял. Или сделал вид.

— Три дня под мою ответственность. Койка, стол, первичная запись. Работы по способностям. Общий расход в восемнадцать долей. Оплата по наряду, удержания за содержание. Уход после сверки долга.

— А если способности никакие?

— Руки у тебя есть. Вон пояс хороший. Значит, привык работать.

Он смотрел не на лицо, а на пряжку. Я машинально прикрыл её курткой.

— Сколько стоит еда?

— По сезону.

— Сегодня?

— Шесть медных за день. Койка ещё четыре. Запись отдельно, потом рассчитаем.

— Работа сколько?

— От двенадцати, если не филонить.

Из двенадцати монет десять сразу уйдут за еду и койку. Ещё придётся платить за запись. Цены в этом городе я не знал, но считать умел. Радан особенно выделил слово «от». Заработать больше, наверное, можно. Только сначала из платы вычтут испорченную рукавицу, простой или ещё что-нибудь.

— Покажи, где написано про расценки на работу.

Он провёл ногтем по краю дощечки. Возникли новые строки. Прежние исчезли так быстро, что я не успел дочитать.

— Это отдельная ведомость. Её получишь у нарядчика.

— Можно все условия одновременно?

Радан выпрямился. Один из рабочих за его спиной шумно выдохнул. Ему надоело держать носилки, пока я задавал вопросы.

Подписать хотелось. Сразу появились бы еда, койка и три дня без поисков ночлега. Никто здесь не обязан был помогать мне бесплатно. Можно согласиться сейчас, а потом сказать себе, что осталось потерпеть ещё немного. Я уже видел, чем это кончится: захочу уйти, а Радан покажет новый список расходов. Руку я убрал.

— Я про уход спросил.

Радан перестал улыбаться.

— После погашения расходов.

— Эти расходы ты назначаешь?

— У нас расценки.

Я протянул дощечку обратно.

Радан не взял.

— Ты подумай. Твой приятель уже должен за эвакуацию. Повязка, подъём наверх, осмотр. Тебе тоже понадобится. Одной ногой много не заработаешь.

Я посмотрел на Иля. Он сидел, прижимая больную ногу к животу.

— За какую эвакуацию? Я его вытащил.

— Из моего хода, по моим настилам.

Нера сухо кашлянула.

— Верёвка моя. Повязка моя. Осмотр проведёт цеховой лекарь. Счёт пойдёт на аварию. Не на работника.

Радан поднялся.

— У тебя своих забот мало?

— Добавь одну. Напишу фамилию аккуратно.

Он всё же забрал дощечку. Наклонился ко мне так близко, что я увидел срезанный волосок под его ухом.

— Здесь нет пустого места, пришлый. Если кто-то разрешит тебе занять его бесплатно, позже выясни, зачем.

Рабочие унесли Иля на брезенте. Радан ушёл следом. Я долго смотрел им в спины, потом спросил Неру:

— Он прав?

— Насчёт места? Обычно.

Я поднялся с ящика. Нога без башмака сразу заныла. Далеко в одном носке я не уйду.

— Иля куда понесли?

— В цеховую лечебницу. Там два подъёма.

— Пойду с ним.

Нера хотела возразить, посмотрела мне в лицо и кивнула. Мы догнали носилки у соседнего ворота. Радан уже свернул к служебной лестнице.

Клеть была рассчитана на груз. У одной стенки торчали кольца для привязи бочек, в полу чернели жирные пятна. Рабочие уложили носилки на два пустых ящика. Я помог протолкнуть угол, затем попятился к решётке. Нера накинула поперёк входа цепь.

Перед отправлением воротчик спросил у каждого бирку. Нера показала свою, на меня указала молотком.

— При осмотре. На мою запись.

— Двое посторонних — два подъёма.

— При аварии — один служебный. Отметка уже у тебя.

Воротчик поворчал, но рычаг опустил. Мы тронулись с мягким провалом в животе. Я ухватился за кольцо. Подъём шёл рывками, и каждый раз, когда клеть перескакивала к следующему звену цепи, Иль стискивал зубы.

— Не тряси, — сказал я воротчику.

— Сам встань на ворот.

Нера повернулась к нему, однако Иль остановил её рукой.

— Так меньше. Если медленно, между зубьями болтает.

Он знал эту клеть лучше меня. Я заткнулся и только держал носилки, когда нас качало.

Лечебница оказалась комнатой с широкими окнами под самым потолком. За стеклом проезжали чьи-то ноги. У входа стоял таз для рук, рядом на стене висел список платы. Я попробовал прочитать. «Повязка» пришла в голову сразу. «Осмотр жилы» потребовал усилия. Короткое слово в последней строке вообще осталось набором закорючек.

— Там хранение одежды, — пояснила Нера. — За потерянную не отвечают.

Женщина в светлом фартуке осмотрела Иля, не задавая вопросов о деньгах. Потом спросила, где его сдавило, и я показал на собственной ноге. Она кивнула и велела всем, кроме раненого, отойти. Через занавеску я услышал, как Иль охнул, потом потребовал вернуть башмак. Ему объяснили, что башмака нет. Он попытался спорить, пока не вспомнил завал.

Нера подписывала бумаги у стойки. Писец показывал на нижние строки, она качала головой. Потом взяла чистую дощечку и написала что-то сама.

— Что-нибудь нужно? — спросил я, когда она вернулась.

— Свидетель, где его прижало. Сумеешь нарисовать?

Я сумел. На обратной стороне старого листа изобразил сечение прохода, плиту, балку, остаток подпорки. Нера смотрела через плечо и несколько раз остановила меня.

— Это что?

— Стойка. Та, что осталась.

— Здесь было дерево?

— Камень. Я заштриховал.

— У нас штриховкой отмечают полость.

Пришлось рисовать заново. Саму схему я помнил, а здешних обозначений не знал. Решили всё подписывать словами. Возле неизвестных размеров я поставил вопросительные знаки. Нера тут же велела их убрать: похожим знаком здесь отмечали проверенное место. Вместо него она написала: «Не измерял».

Лекарь вышла к нам и сообщила, что кость, похоже, цела, но ставить на ногу Иля пока нельзя. Нужен повторный осмотр через день. Она перечислила признаки, при которых возвращаться немедленно. Я запомнил их и попросил повторить для самого Иля.

— Я ему сказала. Теперь вам говорю.

— Извините.

Она перевела взгляд на мою руку.

— Ты тоже из-под балки?

— Рядом был.

— Сядь.

Она проверила зрачки и спросила, какое сегодня число, на какой мы улице и кто сейчас управляет городом. Я не знал ни одного ответа. Своё имя и возраст назвал сразу. Тридцать один год. Лекарь кивнула, но мне самому эта цифра показалась чужой.

— Приведёшь его завтра, если станет хуже, — сказала лекарь Нере. — Сегодня сон. Никакой жилы. В глазах темнеет?

— Если резко встать.

Она велела выпить воды и съесть что-нибудь солёное. За промывку ссадины попросила одну медную. Я полез в карман и вытащил ключи от квартиры.

Некоторое время мы оба смотрели на связку. Я совершенно забыл, что она там. Два ключа, чёрная таблетка от подъезда и маленький гаечный ключ, которым Пашка когда-то заменил сломанный брелок. Лекарь ждала. Нера положила на стойку монету.

— Запишу за тобой, — сказала она.

— Запиши.

После осмотра Иля увезли к лестнице, от которой можно было вызвать домашнюю клеть. Один из рабочих, принёсших его в лечебницу, оказался соседом с того же яруса и согласился проводить. Мы постояли у дверей, пока Иля устраивали на носилках.

— Матвей, — позвал он.

Я подошёл.

— Ножик у тебя?

— Я вернул.

Он пошарил в кармане и нашёл. Пальцы ещё плохо его слушались.

— Если башмак твой достанут, я скажу.

— Пусть не лазят туда из-за башмака.

— Ладно.

Он протянул руку. Мы пожали друг другу пальцы, потому что ладонями было больно. Потом его понесли, а я некоторое время следил, как носилки исчезают в тёмном проходе между домами. Когда мы с Нерой вернулись к лестнице, мой носок совсем протёрся. Нера заметила кровь на досках.

Она порылась в мешке и достала плоские войлочные обмотки.

— На ногу. Вернёшь.

Мы поднялись по кривой лестнице. Ступени были разной высоты, и больная нога всё время цеплялась за край. Нера шла быстро, но у каждого поворота останавливалась и делала вид, что проверяет перила. Она ждала меня. Я это понимал, но благодарить вслух не стал.

Наверху пахло жареным луком. Вдоль стены тянулись лавки, прямо над головами висели мокрые рубахи. Между ними проезжали корзины на тонких цепях. В одной корзине сидела жёлтая собака и недовольно смотрела на прохожих.

Мастерская Саввы Леща помещалась под лестницей. Я ожидал старика с седой бородой, но дверь открыл плотный мужчина лет пятидесяти пяти, в круглых очках на кожаном шнурке. На правой руке у него недоставало мизинца и безымянного пальца.

— Ничего не возьму, — сказал он Нере.

— Это человек.

— Тем более.

Она протиснулась мимо него.

— Нужны башмак, еда и проверка жилы. За мной будет обход твоих подвесов.

— Два обхода.

— Один. И я не буду писать про кухонную трубу.

Савва посмотрел в потолок.

— Заходи, человек.

У самой двери Савва остановил меня. Заставил снять пояс, вывернуть карманы и поднять руки. Мне это не понравилось.

— Я ничего не украл.

— А я ничего ещё не потерял. Пыль с жилы бывает. Принесёшь под рубахой осколок, у меня весь стол сгорит.

На подносе передо мной оказались ключи, телефон, карандаш без колпачка, две монеты из дома и складной метр. Из-за каменной пыли метр не раскрывался. Савва осторожно повернул его деревянной палочкой.

— Откуда шкала?

— Из дома.

— Вижу, что не из сапога. Чья мера длины?

— Метрическая.

Слово прозвучало правильно для моего слуха, но он не понял. Я показал руками длину, разделил пополам, ещё пополам. Савва поднял очки на лоб.

— Потом. Сейчас рот открой.

Нера рассмеялась. Оказалось, он проверял не только карманы: мелкое светящееся стекло могло попасть под язык и в волосы. Он светил мне в глаза узкой лампой, расчесал затылок частым деревянным гребнем, велел выплюнуть воду в отдельную чашку. В ней осели обычные песчинки. Их он выбросил в жестяной ящик, плотно закрыл крышку и наконец разрешил сесть.

Я спросил, что бывает с тем, кто приносит опасное стекло. Савва показал подпаленный край полки. Больше объяснений мне не понадобилось.

В мастерской было тесно от вещей, назначение которых я понимал примерно наполовину. Блоки, клещи, напильники, формы для отливки. Между ними — тонкие стеклянные пластинки, шкатулка с каменными шариками, мотки светлой проволоки. На стене висел сломанный циферблат с шестью стрелками. Под ним сушились три носка.

Нера заметила, куда я смотрю.

— У него стирка сложнее заказов. Два одинаковых одновременно не находятся.

— У меня гости сложнее стирки, — ответил Савва. — Особенно постоянные.

Она достала из кармана небольшой подвес. Мастер перестал ворчать, осмотрел срез и отложил отдельно от остальных деталей.

— Где?

— На девятой, у перехода.

— Сам разошёлся?

— Не знаю. Там свежий крепёж. Из-под обвала не достать, пока не разгрузят.

Савва ничего не ответил. Когда я поднял голову, оба замолчали. Нера убрала подвес, а мастер снова занялся моим поясом. Я запомнил их разговор, но спрашивать не стал. Слишком хотелось есть.

Савва дал мне табурет и миску густой каши с кусочками мяса. Я торопился, обжёг нёбо и замер с ложкой во рту. Стало смешно и почти больно от этой мысли: мир был чужим, а горячая каша обжигала точно так же.

Савва тем временем ощупывал мой страховочный пояс.

— Хорошая пряжка. Продашь?

— Нет.

— Значит, не совсем пропащий. Руку.

Он приложил к моему запястью стеклянную пластинку. На ней проступила зелёная полоса, потом оборвалась.

— Покажи Меру.

— Как?

— Разреши мне видеть.

Я попробовал подумать об этом. Перед глазами снова возникли цифры. Запас успел подняться до двух.

Савва посидел молча.

— Без городской записи. И каналы не закрыты. Нера, где ты его взяла?

— Под плитой. Почти.

— Так не бывает.

— Я сегодня много необычного видел, — сказал я. — Можно сначала объяснить обычное?

Савва положил на стол три медные проволоки.

— Представь, что внутри тебя проходят такие же нити. Мы зовём их жилами. По ним идёт тяга. Обычно жилы спят, пока человек не получит запись или впервые не нагрузит их по-настоящему.

Он взял одну проволоку за концы.

— Мера показывает, что с ними происходит. Работаешь правильно — они крепнут. Ошибаешься — рвутся.

— И человек умирает?

— Если повезёт, нет. Просто потом ложку этой рукой не удержит.

Савва сложил все три проволоки вместе.

— Из жил собирают связки. Чем сложнее связку можешь удержать, тем выше ступень. Запас показывает, сколько силы ты способен потратить прямо сейчас.

— И у меня четыре.

— Пока. Не гордись, чайник вскипятить не хватит.

— А предел двенадцать?

— Столько твоя нынешняя связка может выдержать. Но число пока примерное. Мера тебя почти не знает. Считай, что ты только встал на весы, а стрелка ещё качается.

Я попросил его показать ещё раз. Савва вздохнул, но проволоки не убрал.

— Представь путь от ладони до ноги. Обычный груз ты поднимаешь мышцами. Открываешь жилу — часть усилия проходит через неё. Но мышцы никуда не исчезают. И кость у тебя всё равно одна.

— Так она силу добавляет?

— Может помочь её применить. Может провести чужую. Всё сразу тебе знать пока незачем.

— Тогда почему я смог поднять плиту?

— Ты нашёл положение, в котором смог сдвинуть плиту всем телом. Возможно, часть веса ушла через ноги в пол. Точнее не скажу. Мера тогда только проснулась и сама ещё разбиралась, что ты делаешь.

Савва соединил две проволоки и надавил. Они выгнулись. Одну вытащил — вторая осталась кривой.

— Вот так люди портят руки, когда слишком верят цифрам. Мера учится на твоих действиях. Если ты никогда не тянул груз из-за спины, она не может заранее знать, выдержишь ты или нет.

— А другие видят мои цифры?

— Когда разрешишь. Или если внесёшь их в официальную запись. Нера сейчас не видит.

Она показала пустые ладони.

— Только твоё лицо. Оно много сообщает.

Я попробовал закрыть доступ Савве. Полоса на его пластинке погасла. Потом открыл снова. Загорелась. От неожиданности я проделал это ещё два раза, пока он не забрал пластинку.

— Хорошо. Теперь я уверен, что ты умеешь отнимать у старого человека время.

— Ты не старый.

— Для этого разговора — очень.

— А Мера кому принадлежит?

Савва посмотрел на меня поверх очков.

— Твоя — тебе. Но школы держат учебные связки, а большие дома — приборы и готовые записи. Сам будешь учиться долго и с ошибками. С учителем быстрее. Только сначала прочитай, что он потребует взамен.

— Радан хотел забрать у меня восемнадцать из ста. Это много?

— С чего? С тяжёлой работы — одно. С каждой открытой жилы — другое. Он дал тебе прочитать приложение?

— Нет.

— Значит, ты не знаешь, что именно он хотел. Восемнадцать может быть меньшей бедой.

В животе похолодело. Я считал, что Радан предлагал обычный кабальный договор. Теперь выходило, что он мог получить доступ к моим жилам — к тому, чего я пока даже не умел чувствовать.

Нера налила себе воды и сказала:

— Его договоры проверяют. Когда есть жалоба.

— Пишут много?

— Мало.

— Почему?

Она посмотрела на мою пустую миску. Я больше не спрашивал.

Савва тем временем развязал свёрток у себя под стулом и достал старый башмак. Примерил к моей ноге поверх обмоток и покачал головой. Второй оказался ещё меньше. Третий был левым, как мой уцелевший. В конце концов Савва вырезал подошву из толстой кожи и привязал её поверх Нериных обмоток.

— До завтра хватит. Спать снимешь. За настоящий придётся поработать.

— Сколько?

— Сначала посмотрю, что у сапожника.

Я уже хотел спросить, почему здесь никто сразу не называет цену, но Савва меня опередил.

— Куплю без тебя — будешь должен только после того, как согласишься взять. Не понравится, выставлю в окно. У меня мастерская, а не ловушка.

Он сказал это сердито. Я кивнул и потянулся к бумаге на столе.

— Можно записать?

— Что?

— Обмотки вернуть Нере. Одна медная за осмотр. Башмак пока неизвестно.

Нера подвинула мне обломок карандаша. Я написал по-русски. Оба склонились над листом.

— Ты рисуешь или пишешь? — спросила она.

— Пишу.

— Я не читаю.

Я посмотрел на написанное. Обычные русские буквы. Я понимал здешнюю речь и мог читать чужие знаки, а мои слова для Неры оставались непонятными. Значит, это был не обычный перевод. Нера написала рядом своё имя. Я прочитал, закрыл ладонью и попытался повторить. Получились четыре кривых значка, два ещё и повёрнуты не туда.

Савва хмыкнул.

— Читать умеешь, писать разучился. Голова тебе досталась занятная.

Я промолчал и попросил чистый лист. Записал сегодняшние долги своими буквами, а рядом нарисовал понятные значки. Савва поставил крючок под своими условиями. Нера сделала то же самое.

— Завтра научим подписи, — сказала она. — До бланков тебя пока одного пускать нельзя.

Нера прислонилась к косяку.

— Его на тренировку можно?

— После сна.

— Завтра утром?

— После сна и завтрака. Что вам всем так не терпится что-нибудь порвать?

Прежде чем лечь, я попросил воды, чтобы умыться. Савва отодвинул ящик и показал в полу люк. За ним спускались три ступеньки в крошечную моечную. Ведро, скамья, крючок, медная трубка с деревянной пробкой. Горячей воды не было, зато стенки пахли мокрым камнем, а не людьми.

Я долго оттирал руки. Серый песок забился под ногти, в мелкие ранки, в складки у запястий. Куртка оказалась разорвана на левом локте, рубаха прилипла к спине. В кармане нашёлся последний предмет из прежней жизни: чек с заправки. На нём расплылись цифры, но я ещё мог прочесть город и время. Сегодня утром. Два кофе, один с сахаром.

Чек был бесполезен. Я всё равно расправил его на сухом краю скамьи, подождал, пока высохнет, и спрятал вместе с ключами.

Я смотрел на грязную воду в тазу и пытался вспомнить переход. Вода под мостом поднялась. Я полез за чемоданом. Трос дёрнулся. Потом — удар в ухо и странное чувство, будто меня тянет не вниз, а вбок. Никакого коридора, голоса или яркого света. Если между мирами и была дорога, я не заметил, как на неё попал.

Снаружи постучали.

— Ты там живой? — спросил Савва.

— Да.

— Тогда вылезай. У меня вода по счётчику.

Я выбрался из моечной с мокрой рубахой в руках. Савва протянул мне сухую. Старую, с короткими рукавами и белой заплаткой на груди.

— Спасибо. Сколько я должен за воду?

— Сам мылся — значит, платить только за воду. Завтра отработаешь. А если будешь спрашивать цену каждого глотка, возьму ещё и за разговор.

Я невольно улыбнулся.

Он показал мне лежанку за занавеской. Я уже открыл рот, чтобы спросить, как вернуться домой, и промолчал. С чего начать? С моста? С того, что ещё утром я жил в другом мире?

Я достал телефон. Экран не включился. В щели возле кнопки блестели крупинки стеклянного песка.

Савва посмотрел на телефон, потом на меня. Спрашивать не стал.

— За койку тоже отработаешь. У меня винты не разобраны.

— По каким расценкам?

Он хмыкнул.

— За день работы — день на койке. Без отвода. Не устроит — утром уйдёшь.

Я лёг не раздеваясь. За занавеской Нера тихо спросила:

— Он сможет снять чужой замок?

— Не сейчас.

— Я не спрашиваю про сейчас.

Савва долго молчал.

Я хотел подняться и спросить, что это за замок. Не смог. Глаза закрывались сами.

Утром. Всё спрошу утром.

Телефон остался в руке. Так с ним и уснул.

Глава 3

Утром я обнаружил, что двигать можно только глазами. Всё остальное болело.

Савва поставил рядом чашку и сообщил, что руки всё-таки придётся использовать: кормить из ложки он не нанимался.

Я сел с третьей попытки.

«Доступный запас: 4 из 4. Устойчивый предел: 12. Повреждений жил не обнаружено. Восстановление мышц не завершено».

Это было первое полезное сообщение, которое не относилось к немедленной опасности. Я записал его на обороте старой накладной. Потом дописал время — по часам Саввы — и съеденную кашу.

— Ведёшь счёт моим продуктам? — спросил хозяин.

— Пытаюсь понять, что восстанавливается от еды, а что от сна.

— Продолжай. Только если откроешь, как не спать, мне не рассказывай. Нера замучает.

Тренажёр оказался ведром.

Обычное железное ведро, верёвка, блок под потолком и камень на другом конце. Савва привязал к верёвке три цветных лоскута и велел встать на нарисованные мелом следы.

— Тяни.

Я потянул. Камень поднялся.

— А теперь Упор.

Я вспомнил ощущение под завалом: пятка приклеилась, спина выпрямилась. Попробовал повторить.

Внутри икры стало горячо. Верёвка натянулась. На стене возникла тонкая зелёная черта.

«Нагрузка: 5. Расход запаса: 1».

— Достаточно, — сказал Савва.

— Даже не тяжело.

— Поэтому достаточно.

Он заставил меня отпустить верёвку, пройтись по комнате и повторить. На третий раз я подогнул колено иначе, и сообщение сменилось.

«Нагрузка: 8. Потери в коленном узле».

Камень был тот же. Высота тоже.

Я посмотрел на Савву.

— Положение влияет?

— А ты думал, достаточно сильно пожелать?

До полудня мы делали одно и то же: короткая попытка, длинный отдых. Между подходами я разбирал обещанные винты, завтракал второй раз и ходил за водой. Большую часть времени Савва заставлял меня ставить ноги и тянуть без жилы. Когда запас вернулся, он разрешил включить Упор ещё раз. На этот раз я удержал четвёрку.

Новой ступени не появилось. Ладони горели, пот лез в глаза. Савва чинил за столом чужую мясорубку и изредка командовал: «Пятку». «Шею не зажимай». «Дыши, ты не рыба».

После обеда пришла Нера. Она сняла с просушки мой очищенный пояс и положила рядом новый башмак: грубый, правый, на размер больше левого.

— Походишь пока в разных. Потом найдём пару.

— Иль как?

— Кость цела. Радан пытался повесить на него стоимость плиты. Не получилось.

Она села рядом с тренажёром, положила перед собой три маленьких колокольчика без язычков и взяла молоток.

Я сперва решил, что будет показывать фокус. Но Нера минут десять стучала по первому колокольчику, прикрывала глаза и меняла хват. Два других оставались беззвучны. Потом средний тихо звякнул.

Нера выругалась.

— Что?

— Он должен был молчать.

— А звенеть который?

— Дальний.

Она снова подняла молоток. На этот раз я увидел, как от первого колокольчика по столу пробежала тонкая серебристая рябь. До дальнего не дошла.

— Сколько учишься?

— Этому — восьмой день. Остальному — двенадцать лет.

Я перестал жалеть себя из-за ведра.

К вечеру Савва разрешил второй опыт. Он медленно опускал камень, я должен был принять его вес Упором и удержать натяжение ровно три удара сердца.

На первом ударе всё получалось. На втором начинало трясти. На третьем я либо зажимал дыхание, либо отступал.

— Не держи в груди, — сказал Савва. — Пропускай к пятке.

— Я не понимаю, как это сделать.

— Сначала пойми, как не мешать.

Плохой совет. Я сердито дёрнул верёвку, камень стукнул об пол, и в правом предплечье прострелило.

«Неравномерная передача. Рекомендуется прекратить».

Я хотел попробовать снова. Савва уже стоял рядом.

— На сегодня всё.

— Ещё один раз.

— Именно после этих слов обычно заказывают лекаря.

Он снял ведро.

Вечером мы ели за верстаком. Нера макала хлеб в подливу и разглядывала мои записи. Я рассказал, чем занимался дома. Слова «бетон» она не знала, «мост» поняла сразу.

— Ты строил?

— Проверял. Ходил, мерил трещины, записывал. Если видел опасное — вызывал тех, кто мог посчитать и решить.

— А здесь зачем полез под плиту?

— Некого было вызвать.

Она кивнула, словно такой ответ её устраивал.

— Ты говорила про чужой замок, — сказал я.

Нера отложила хлеб.

— Слышал.

— Да.

— Мой брат работал в нижней насосной. Полгода назад его перевели. С тех пор нет ни писем, ни расчёта. В управе говорят, что он выехал из города. А его рабочая запись до сих пор отдаёт нагрузку в сеть.

— Он жив?

— Я хочу узнать.

— И для этого тебе нужен я?

— Мне нужен доступ туда, куда мою бирку не пускают. Ты пока без бирки.

Савва громко поставил чашку.

— И без умения ходить. Сначала научи человека спускаться с лестницы.

Нера не стала спорить.

Когда она ушла, я долго лежал за занавеской и слушал шум мастерской. В доме, который ещё вчера я не знал, щёлкали остывающие трубы. Где-то выше ругались соседи. На Земле мать наверняка уже позвонила мне дважды. Пашка — если выбрался — передал ей, что произошло.

Я представил этот разговор и сел.

На столе лежала верёвка от тренажёра. Я взял её, но затем убрал обратно.

Вместо четвёртой попытки записал три удачных положения стопы и одно неудачное. Потом погасил свет.

На третий день Савва разбудил меня стуком по перегородке и поручил купить крупу. Я ждал продолжения занятий, поэтому стоял перед ним с верёвкой в руке.

— Ведро тоже кормить? — спросил он.

Савва положил мне на ладонь четыре медные монеты. Показал каждую, назвал вес и цену. Сдачу велел принести всю, даже мелкую ломовую медь, которой торговцы иногда возвращали остаток.

Я повторил маршрут, взял мешок и вышел. Моё первое самостоятельное путешествие по другому миру состояло из двух поворотов и одной лестницы. На первом же повороте я едва не пошёл наверх.

Улицы Вереска не совпадали с их видом на плоской карте. Дверь напротив могла относиться к соседнему ярусу; чтобы попасть к ней, требовалось спуститься, обогнуть трубу и подняться снова. Вывески висели не только над входами, но и под ними, обращённые к тем, кто ехал клетью. Я добрался до лавки Саввиного знакомого по запаху тёплого хлеба, хотя за хлебом меня не посылали.

Крупу торговец насыпал в длинную медную чашу. Гирю положил на другую сторону весов. Стрелка остановилась ниже середины.

— Хватит? — спросил он.

— До метки.

— Это с мешком. Мешок твой, а вес мой.

Я достал пустой мешок и положил на чашу. Торговец посмотрел на меня, затем молча досыпал горсть. Только тогда я понял: он не пытался обмануть. Спрашивал, хочу ли я взять меньше крупы и оставить часть денег на что-нибудь ещё.

За мной уже ждали две женщины. Одна нетерпеливо постукивала ногтем по прилавку.

— Я плохо понимаю здешние порядки, — сказал я.

— Заметно. У Саввы спроси, прежде чем выходить.

На обратном пути я остановился возле лотка с леденцами. Ещё недавно у меня были банковская карта, работа и автомобиль в рассрочку. Конфеты я покупал, не проверяя остаток на счёте. Теперь трижды пересчитал сдачу и ушёл ни с чем.

У Саввы на стене появилась бумажка с ценами на крупу, хлеб, соль и топливо. Я записал их местными цифрами. Криво, но Савва прочитал без помощи.

— Это в лавке у лестницы, — предупредил я. — На верхнем может быть по-другому.

— Там дороже.

— Всё?

— Воздух пока бесплатный.

Я вспомнил Радана и ничего не ответил.

После завтрака Савва высыпал на старый противень винты, которые я считал уже разобранными. Принёс две гайки и велел проверить всё заново. Мне казалось, такую задачу я точно осилю без обучения. Через четверть часа он вытащил из готовой коробки три винта, навернул гайку на первый и остановился на середине.

— Годный?

— Резьбу почистить.

— Шаг другой. Ты сейчас пометил его как готовый. Человек полезет на подвес, возьмёт твою коробку и выяснит это наверху.

— Я бы проверил перед установкой.

— А зачем тогда ты здесь?

Он говорил негромко, и от этого возразить было труднее. Я высыпал коробку обратно, нашёл тонкую проволоку и сделал два простых шаблона. Если положить их на резьбу, различие становилось заметно без гайки. Савва посмотрел, попробовал на нескольких винтах и разрешил пользоваться. Часть работы сразу пошла быстрее.

— Вот за это койка, — сказал он. — За то, что полез под плиту, благодарность. Не путай.

К полудню я решил, что заработал право на тренировку. Мера показывала полный запас; я демонстративно раскрыл её над запястьем. Савва ткнул пальцем в мой локоть.

— Болит?

— Немного.

— Тогда пока сортируй.

Я рассердился и принялся работать с удвоенным усердием. Через час выяснилось, что половину винтов я снова не проверил до конца. Усердие пришлось уменьшить.

Лишь под вечер мастер поставил тренажёр, но камень снял. На верёвке висело пустое ведро. Требовалось поймать его в движении, удержать три удара сердца и опустить без звона. Нагрузки почти не было. Я всякий раз ждал, что Мера отметит удачный приём, а она молчала.

— Она сломалась?

— Ты его руками ловишь. У тебя есть руки. Это разрешено.

— Мы же жилу тренируем.

— А сейчас учимся отпускать ведро. До жилы доживём.

К десятой попытке я заметил, что после команды продолжаю сжимать пальцы. Как под завалом, где отпускание означало падение балки. Отсюда брался лишний рывок: вес уже ушёл, а тело всё ещё боролось с ним. Я положил ведро и попросил Савву не трогать верёвку, пока не скажу.

Он кивнул.

Я закрыл глаза, разжал ладони, провёл пальцами по тёплому краю ведра. Мы находились в мастерской. Над головой был целый потолок. Иль дома. Никого не требовалось вытаскивать именно сейчас. Только после этого я попробовал снова.

Ведро опустилось без стука.

На следующий день Нера привела меня к Илю. Шли не просто в гости: лекарь передала чистую повязку и велела показать матери, как подложить под ногу свёрнутое одеяло. Я принёс выправленную скобу для их оконной рамы — Савва разрешил сделать её вечером из обрезка. Купить гостинец по-прежнему было не на что.

Дверь открыла женщина лет сорока с худым лицом и вязаной шалью на плечах. От кашля она несколько раз повернула голову в сторону, прежде чем смогла назвать себя.

— Вера. Проходите. Иль, подвинь коробку.

Иль лежал на узкой кровати у окна, больная нога была вытянута поверх одеяла. Увидев Неру, он сразу сел. Она попросила не геройствовать и проверила, не давит ли край шины. Я тем временем смотрел на комнату. Два стула, стол, швейная рама, подвешенный к потолку мешок с бельём. Под потолком проходила труба, от неё исходило устойчивое тепло. Простыня разделяла спальные места матери и сына. Здесь жили давно: край стола был отполирован руками, а в стене рядом с дверью темнела полоса роста Иля, нацарапанная разными ножами.

Вера достала кружки.

— Не надо суетиться, — сказал я.

Она остановилась.

— Я у себя дома. Чаю могу налить.

— Конечно. Извините.

Нера отвернулась к окну, пряча улыбку. Я сам не заметил, как начал разговаривать с Верой, будто она больная и должна только принимать помощь. Вера тем временем поставила на стол хлеб и маленькую банку кислого варенья.

— Иль рассказал, ты башмак ему оставил.

— Балке. Ему не подошёл бы.

Она улыбнулась. Иль тоже, но тут же прижал руку к колену.

— Он ночью хотел вставать, — сказала Вера. — Работу проверять. Ты ему объясни.

— Мам.

— Что «мам»? До двери дошёл и чуть не упал.

Я сел рядом с ним. Объяснять было нечего: он знал, что нога болит. Знал и то, что пропущенная смена не превращается в хлеб. Поэтому я спросил, что именно он собирался делать.

— Воротчику сказать. У третьей клети ловитель плохо берёт. Они думают, я от смены ушёл.

— Нера записала, где тебя нашли.

— Записала. А там всё равно люди ездят.

Нера подняла голову.

— Передам. Назови клеть и сторону.

Он назвал. Она записала сразу, не говоря, что это детская забота. Иль успокоился и позволил положить под ногу одеяло. Пока Нера проверяла повязку, я показал Вере скобу. Та провела пальцем по неровному краю.

— Сюда бы ещё ткань, чтобы не звенела ночью.

Я такого не предусмотрел. Вера отрезала узкую полоску старой тесьмы и обмотала скобу. Мы закрепили окно, несколько раз прижали раму. Звон исчез. За это она налила мне ещё чаю и спросила, что я умею, кроме вытаскивания людей.

Иль уцепился за слово «мосты».

— Большие?

— Всякие.

— Самый большой какой?

Я развёл руки и сразу понял, что показывать бесполезно.

— Бывает, идёшь по мосту, а другой берег еле видно.

— Врёшь.

— Немного. Но мосты правда большие.

Иль прищурился. Потом спросил, какие корабли под ними проходят. Пришлось рисовать. Он следил за карандашом и всё время поправлял: здесь нос слишком тупой, там окна не могут идти в три ряда.

— Могут. Это не баржа. На таком корабле люди неделями живут.

— Сколько людей?

— Тысяча. Иногда больше.

Вера перестала мазать хлеб.

— Это ж сколько им чая надо.

Я засмеялся и полез в карман. На телефоне была фотография похожего корабля. Потом нащупал мёртвый экран и не стал доставать.

Вера ничего не спросила. Нажала ногой на педаль швейной рамы. Ремень сделал один оборот, соскочил и шлёпнулся на пол.

— Вот это лучше посмотри.

Я снял деревянный шкив. Втулку разбило, край тёр ремень.

— Сегодня не сделаю. Нужен кусок дерева и размеры.

— Размеры снимай сейчас. Куртку тоже принеси, локоть заштопаю.

Иль дождался, пока я уберу шкив в сумку.

— Когда сделаешь?

— Если у Саввы найдётся подходящее сверло, завтра.

— Ладно. Я всё равно пока никуда не хожу.

У двери я оставил свой кусок хлеба на краю стола. Вера окликнула меня уже из коридора:

— Мостовик, забыл.

— Не забыл. Я наелся.

— Завтра снова проголодаешься.

Она завернула хлеб в тряпицу и засунула мне в карман. Спорить с ней было неудобно: пришлось бы вынимать обратно.

На лестнице Нера посмотрела на торчащий из кармана свёрток.

— Я же говорил, у них еды мало.

— Вера сама решает, кому дать хлеб.

— Всё равно неловко.

— Почини привод. Станет легче.

В мастерской я показал Савве рисунок втулки. Он повертел лист, нашёл обрезок дерева и выдал напильник.

— Сначала руки вымой. Варенье на ручке останется.

На пятый день он опять послал меня в лавку. Возвращаясь, я заметил над лестницей яркую ткань. На ней обещали открыть полную Меру за одну беседу, без боли и с оплатой после результата.

Под тканью сидел худой человек в синей жилетке. Перед ним стояла деревянная миска с камешками. Я замедлил шаг, перечитывая обещание. Он сразу это заметил.

— Связка не идёт?

— А должна?

— Плечи у тебя зажаты. Верхний узел не открывается? Учитель старой школы?

Угадать, что у рабочего болят плечи, несложно. Тем не менее, слово «узел» зацепило. Я посмотрел на камни.

— Это что делает?

— Выравнивает. Первая проверка бесплатно.

Он протянул чашку с камешком. Я не взял.

— Городская запись нужна?

— С ней удобнее. Без неё сделаем временную учебную. После занятия снимем.

— Кто снимет?

— Я.

— А сам могу?

Вопрос ему не понравился. Он продолжал улыбаться, но перестал вертеть камешек в пальцах. Потом показал крошечную дощечку с условиями.

Первые строки я разобрал. Дальше попалось длинное незнакомое слово. Я попросил объяснить. Человек заговорил о естественном ходе силы и мягком сопровождении. Короткого слова «плата» он так и не произнёс.

— Можно унести условия, показать мастеру?

— Тогда пусть мастер тебя и учит.

С этим я согласился и пошёл дальше. Уже на лестнице меня догнал парень лет двадцати, до этого стоявший у соседнего лотка.

— Зря ушёл. Мне помогло.

Он раскрыл ладонь, и над пальцами вспыхнула белая полоска. Я видел такое у Неры. По полоске нельзя было понять, помог ему человек в жилетке или нет.

— Давно учишься?

— С детства. Но здесь быстрее.

— Тогда я приду, когда хотя бы с детства начну.

Он моргнул, и я успел уйти прежде, чем пришлось объяснять шутку.

Савве я рассказал всё за обедом. Он не стал ругать торговца. Сказал, что камни иногда действительно полезны: настраивают знакомый путь, гасят мелкую дрожь. Плохое начиналось там, где человек платил за собственное обучение без возможности проверить результат и условия связи.

— А по плечам моим можно узел увидеть?

— Можно увидеть, что ты целое утро пилил, подняв локоть. Это я и без камня вижу.

Он положил передо мной половину выточенной втулки.

— Переделывай. Отверстие ушло.

Втулку я точил до вечера. На второй попытке решил не полагаться на глаз, разметил обе стороны, просверлил навстречу и снял лишнее понемногу. Получилось. Это не подняло цифры в Мере, но Иль на следующий день смог крутить привод здоровой ногой, а Вера прошила полосу ткани без остановки.

Пока они проверяли ремонт, я повесил куртку на спинку стула. Вера осторожно расправила разрыв на локте.

— Ткань хорошая. Не выбрасывай.

— Не собирался.

— Подумала, у вас может быть столько, что не чинят.

Я промолчал. Дома в шкафу действительно висела ещё одна рабочая куртка. Вещи, которые Вера починила бы за полчаса, я иногда просто выбрасывал. Рассказывать об этом здесь не хотелось.

Я спросил, нужна ли ей новая игла. Вера назвала размер. Я записал: как только заработаю первую монету, принесу.

Шестой день начался с дождя. Сначала я только слышал его: капли били по верхним галереям и гудели в стоках. Потом по стене потекли тонкие струйки. Савва расставил под привычными протечками миски, а меня отправил за Нерой. Она обещала осмотреть кухонную трубу.

Я нашёл её у основания лестницы. Нера держала молоток обеими руками и слушала каменный выступ. Рядом ждал воротчик с третьей клети — тот самый, про которого говорил Иль.

— Регулировали, — сказал он, увидев меня. — Передай своему парню, пусть лежит спокойно.

Нера посмотрела на меня и кивнула. Я почувствовал нелепую гордость, хотя сам в исправлении ловителя не участвовал.

Обратный путь она выбрала через опорный карман. Там стояли две тележки с песком. Рабочие разгружали их лопатами и ворчали, что мелкий обходчик задержал целую бригаду. Нера слушала основание, поднимая молоток совсем невысоко.

— Ещё мешок, — сказала она.

Один рабочий высыпал песок на площадку. По перилам прошёл короткий звон. Нера остановила его, присела и провела ладонью по камню.

Я смотрел, стараясь различить знакомую серебристую рябь. Ничего не видел. Тогда разрешил своей Мере показать нагрузку. Она сообщила, что я стою устойчиво. Ни тележки, ни песка в её сведениях не было.

— Почему она не видит, что здесь опасно?

Нера не сразу поняла вопрос.

— Ты проверял этот карман своим путём?

— Нет.

— Тогда откуда ей знать? Я слышу через молоток. Потом сравниваю с тем, что слышала раньше. Иногда ошибаюсь.

Рабочий с лопатой кашлянул.

— Мы тоже ждать можем ошибочно.

Она велела убрать один мешок. Звон изменился. Теперь даже я уловил разницу: короткий призвук ушёл, остался ровный низкий тон.

— Пропущу по одной тележке, — решила Нера. — Вторую на лестнице не ставить.

Бригадир набрал воздуха, собираясь спорить. Нера ткнула пальцем в отметку вчерашнего осмотра, потом показала на мокрое основание.

— По одной тележке. Решай: так или никак.

Он помолчал и крикнул рабочим:

— Вторую наверх не тащить! Эта пройдёт — ставьте следующую.

Когда отошли от площадки, я спросил:

— Всё из-за дождя?

— Дождь намочил подсыпку. А стойку кто-то сдвинул ещё вчера.

— Молоток это показал?

— Молоток показал, где звенит. Стойку я глазами увидела.

Я спросил про дальний колокольчик.

— Пока звенит средний, — сказала Нера. — И то через раз. Рано хвастаться.

После обеда Савва позвал меня к дальней стене. Одной рукой он держал полку, второй возился возле крепления.

— Подхвати край.

Я взялся и собрал Упор. Полка весила немного, но тянула вбок. Переставил ногу — нагрузка в Мере упала с шести до четырёх.

— Готово, — сказал Савва.

— Уже?

— Отпускай.

Я убрал руки не сразу. Полка осталась на месте. Савва разжал ладонь. На коже лежал винт.

— Ты его даже не вкрутил.

— Зато ты послушался команды. Плечо сам поправил. Теперь посмотри под ноги.

Под правой подошвой лежала старая круглая шайба.

— Не видел.

— Значит, на высоту пока только со мной.

Я шагнул назад. Шайба тут же поехала из-под подошвы. Равновесие я поймал обычным шагом и посмотрел на Савву. Он не улыбался.

Вечером я написал на шестой странице два числа: предел — двенадцать, запас — четыре. Те же, что и в первый день.

Ниже добавил: «Держу три удара. При смене стойки нагрузка падает с шести до четырёх. Шайбу под ногой не заметил».

Мера такого прогресса не считала. Мне пока хватало своего учёта.

Рядом с тетрадью лежала починенная Верой куртка, а на ней — записка с размером иглы.

Савва заглянул в мои записи.

— Завтра пойдёшь со мной на заказ.

— Что делать?

— Инструменты понесёшь. Дальше посмотрим.

Я лёг за занавеской. Хотел, как обычно, придумать, что скажу матери, если выберусь. Не успел — уснул.

Глава 4

На седьмой день Савва наконец взял меня на заказ. Сунул в руки сумку с инструментами, дёрнул за пояс и проверил замок.

— Жилу без команды включишь — домой пойдёшь один.

— А если опасность?

— Сначала крикнешь. Иногда это полезнее героизма.

Первым настоящим заказом оказалась водяная мерная станция. Я ожидал увидеть башню или хотя бы отдельное здание. Увидел каменный закуток с двумя трубами, рычагом и медным барабаном под стеклом. Одна труба кормила дома, вторая наливала контрольное ведро.

У входа три женщины спорили со смотрителем. За ночь счётчик насчитал им воды как за целый день. Смотритель повторял, что вода сама себя не пьёт.

Савва поздоровался и присел у барабана. Я остался с сумкой в руках.

— Отключим на четверть часа, — сказал он.

— У меня стирка, — немедленно сказала одна женщина.

— Тогда не отключим. Будете спорить ещё день.

Сошлись на семи минутах. За такое время я бы не успел даже очистить корпус от старой мастики. Савва не спорил. Достал пломбир и велел мне записывать.

Я потянулся к своим мёртвым часам. Смотритель постучал по маленькому циферблату над рычагом.

Станционные часы не совпадали с часами Саввы: одни считали время от утреннего звона, вторые — от начала смены. В журнале требовалось уточнять, по каким часам сделана запись. Иначе одна и та же цифра означала разное время.

Я вывел местные цифры и рядом добавил: «по станционным». Савва прочитал, кивнул.

Первое испытание мы сделали, не разбирая ничего. Смотритель по метке наполнил контрольное ведро, затем перелил воду в мерный бак. Я смотрел на стрелку. Она дважды дрогнула назад, прежде чем пошла вперёд.

— Обратный счёт есть, — сказал я.

— Здесь обратный ход перекрыт, — отозвался смотритель.

— Стрелка двигалась.

Он поджал губы. Савва попросил повторить. На этот раз за стрелкой следили все. Она снова качнулась, и одна из женщин победно ткнула в стекло.

— Вот! Нам за воздух считают!

— Пока ничего не доказали, — сказал Савва. — Воздух тоже умеет толкать крыльчатку. Надо понять, откуда он.

Я приготовился к сложной местной магии. Савва вместо этого опустил на дно контрольного бака широкую чашу, выровнял её и попросил полить рядом. Из-под чаши вышли пузырьки. Он подождал, попробовал ещё раз. Пузырьков стало меньше.

— Вода здесь отстаивается? — спросил он смотрителя.

— По ночам бак запирают. Утром открывают.

— Когда заменяли верхний клапан?

Смотритель достал журнал. Клапан меняли три дня назад. Савва попросил показать старый. Его не выбросили: он лежал в ящике со сломанными рукоятками. Я увидел на нём боковое отверстие, которого на новой детали не было.

— Вентиляция?

— Стравливание перед пуском, — уточнил Савва. — Новую ставили с отдельной трубкой. Трубку вам поставили?

По лицу смотрителя было понятно, что нет.

Я уже открыл рот: причина найдена. Савва остановил меня.

— Сначала докажи, что сам счётчик не врёт.

Мы принесли бочку, наполнили и дали воде успокоиться. Потом прогнали через контрольный путь точный объём. Я считал движения барабана. Женщины за спиной считали минуты и спрашивали, когда им вернут воду.

На третьем ведре я действительно сбился. Разницу заметил только потому, что число не совпало с отметками смотрителя. Мне стало стыдно.

— Третье ведро ещё раз, — сказал я.

Женщина со стиркой всплеснула руками.

— Да сколько можно? И так всё видно.

— Я со счёта сбился.

Признаваться было неприятно. Ещё неприятнее было бы вписать цифру наугад. Савва молча вернул ведро под кран. Во второй раз отметки совпали: барабан работал как надо.

Семь обещанных минут уже прошли. Смотритель то и дело косился на циферблат. Жаловаться потом будут ему.

— До приезда водяников пускайте воду по очереди, — сказал Савва. — Перед каждым пуском сначала стравите воздух.

Он заставил смотрителя повторить порядок и только потом записал его на доске. Я потянулся к трубке.

— Не трогай.

На соединении висела городская пломба. Сорвём её — отвечать будем уже не за ошибку в счётчике, а за самовольный ремонт.

— Ты же мастер, — не выдержала женщина. — Подкрути там что-нибудь, и всё.

— Подкручу. Следующий откроет воду, не зная, что мы сделали. Вам ещё один спор нужен?

Она буркнула что-то себе под нос, но отошла. Смотритель принёс кусок доски и мел. Вместе они расписали очередь по домам. Мы открыли подачу и дождались, пока воздух выйдет с долгим шипением. Трубы перестали колотиться.

Перед уходом Савва сунул мне журнал.

— Подпись помощника.

Свою фамилию местными знаками я всё ещё путал. Достал временную запись и медленно срисовал её оттуда. Смотритель ждал без насмешки. Когда я закончил, он спросил, могу ли прийти завтра на повторную проверку.

— С мастером, — ответил я.

Савва не возражал.

Денег в руку я не получил. В мастерской Савва записал плату за заказ, вычел инструмент и свою работу. Остаток пошёл в счёт еды и башмака.

Я проверил столбик дважды. Долг ещё оставался, но впервые уменьшился не за сортировку винтов.

На восьмой день мы вернулись к станции. Новую трубку успели поставить утром. Работник службы воды встретил нас неприветливо, зато привёз свой контрольный бак. Я ожидал, что он начнёт защищать вчерашнюю установку. Он вместо этого спросил, где лежит старый клапан, и долго рассматривал его в ладони.

— В разнарядке другой номер, — сказал он смотрителю. — На складе выдали по размеру. Кто принимал?

Тот поднял руку.

— Подошёл же.

— По резьбе. Я тоже вчера по резьбе проверил.

Они посмотрели друг на друга и без дальнейших речей принялись за работу. Вчерашняя ошибка не сделала их врагами. Оба расписались в исправленном журнале.

Мне поручили держать лёгкий защитный щиток, пока ставили зажим. В тесном закутке некуда было повернуться. Щиток сползал; я машинально собрал Упор и тут же почувствовал, что правую пятку ставить некуда. Под ней шёл узкий желоб. Перенёс вес, но плечо потянуло ещё сильнее.

— Сдвинься к двери, — сказал Савва.

— Я держу.

— Вижу. Всё равно сдвинься.

Я подчинился, и нагрузка исчезла наполовину. Дело было не в жиле: щиток просто упёрся нижним краем в порог. Я стоял и ждал, чувствуя себя одновременно сильным и глупым.

Когда испытание завершилось, смотритель вернул женщинам спорную часть платы по акту. Не всё, что они требовали: часть воды в ту ночь действительно ушла через незакрытый кран. Он показал журнал, объяснил расчёт и терпеливо выслушал, что женщины думают о журнале. Я порадовался, что мне надо не продавать воду, а всего лишь считать вёдра.

На девятый день пришло первое искушение заработать без Саввы. Меня остановил торговец котлами у лестницы. Он видел, как я придерживал щиток, и решил, что для небольшого подъёма мастер не нужен.

— Две медных. Ставишь руку, я меняю ножку. Всего три вздоха.

Котёл стоял на деревянной раме, в боку поблёскивала трещина. Крышку прижимали две железные скобы. Я спросил, пустой ли он. Торговец ответил, что почти пустой.

Я поднял край крышки. Изнутри пахнуло горячим жиром.

— Это «почти» сколько?

— На дне осталось. Ты сильный, вчера видел.

Две монеты закрыли бы долг Нере за осмотр. Я уже прикинул, куда поставить ноги и как удержать край. Потом спросил про подпорку. Её не было. Торговец собирался сунуть чурбак мне под руку, когда ножка выйдет.

— Сперва слей. Потом придём вдвоём.

— За что же тебе платить? Пока солью, сам сделаю.

— Тогда и платить незачем, — сказал я и ушёл.

За углом остановился. Две медных так и стояли перед глазами. Ещё хуже было думать, что торговец сейчас найдёт другого новичка. Я вернулся к Савве и рассказал о котле.

Мастер не стал хвалить. Сходил туда сам, велел поставить котёл в поддон и дал подходящий чурбак. Вернулся с одной медной и передал её мне для общей записи.

— Это за осмотр. Доход мастерской. Свою долю получишь на первом полном выходе.

Я хотел спросить, почему не сейчас. Савва растирал правую кисть — значит, одним взглядом у котла не обошлось. Спорить я не стал.

На десятый день я заработал первую собственную монету и чуть не лишился заработка вместе с рукой.

Нужно было поднять застрявшую клеть у красильни. Хозяйка назвала работу простой. В клети стояли два чана и сидел ученик, которого она уже ждала обратно. До площадки оставалось шагов пять. Парень прижимал к груди пустое ведро и старался не смотреть вниз.

— Только осторожно, — сказала хозяйка. — Синий состав дорогой.

Савва осмотрел ворот, а мне велел проверить направляющую. Я увидел перекос: верхнее колесо упёрлось в погнутый штырь. Его следовало выбить, придерживая клеть от раскачивания.

Я привязал страховку. Пояс выдержал проверку, хотя Савва долго ворчал на незнакомый замок. Потом спустился на наружную перекладину, сунул ломик под колесо и включил Упор.

«Нагрузка: 4. Устойчиво».

За прошедшие дни я научился держать эти четыре почти без дрожи. Мера уже не предупреждала о низкой точности на знакомом пути. На ладонях появились первые плотные мозоли.

— Штырь закушен, — крикнул я. — Сейчас освобожу.

— Подожди, я ворот прихвачу, — ответил Савва.

Я слышал его. Потом увидел, что колесо можно ещё немного приподнять, и решил сэкономить минуту.

Когда штырь выпал, клеть поехала.

Ворот провернулся у Саввы в руках. С верхнего блока сорвалась петля цепи, ударила меня по предплечью и прижала к перекладине. Я повис на страховке, не имея возможности отодвинуть руку. Ученик закричал.

«Нагрузка: 11. Запас: 2 из 4».

Я вдавил пятку в металл. На миг клеть замерла, но удержать её своим Упором я не мог. Верхнее крепление трещало, металл давил на кость.

— Отдай вниз! — рявкнул Савва. — В перекладину! Не держи собой!

Я упёр свободную ладонь в железо. Между ладонью и пяткой словно натянулась горячая струна. Боль в руке ослабла. Клеть снова дёрнулась, однако теперь дрогнул весь каркас.

Савва успел вставить лом в зубья ворота.

Я провисел так секунд десять, пока Савва ставил второй стопор.

«Зафиксирована незавершённая передача. Отвод: требуется повторение в безопасных условиях».

Я выбрался наверх. Предплечье наливалось багровым.

— Я же сказал подождать, — произнёс Савва.

— Думал, успею.

— А я почему не успел?

Отвечать было нечего.

Ученик, выбравшись из клети, стукнул меня ведром по ноге. Несильно, но со злостью. Хозяйка хотела его одёрнуть, Савва поднял ладонь.

— По делу.

Хозяйка всё-таки заставила ученика поставить ведро. Она увидела синий состав, расплескавшийся на дне клети, и лицо у неё вытянулось.

— Сколько ушло?

Парень пожал плечами. Его руки ходили ходуном, и синяя полоска спускалась от пальцев к запястью. Я взял у него ведро, чтобы ополоснуть, но он вырвал обратно.

— Сам могу.

— Вижу.

— Не видно было, когда полез?

Я разжал пальцы. Хозяйка сразу накинулась на ученика: чаны надо было крепить лучше. Он смотрел на меня и ждал.

Я мог напомнить про кривую клеть, сорванную цепь и свою едва не сломанную руку. Но краска разлилась после того, как я не послушал Савву.

— Клеть дёрнулась из-за меня, — сказал я. — Мастер велел подождать стопор. Я не подождал.

Хозяйка сразу повернулась к Савве.

— Так вы мне возмещать будете?

— Повреждение блока внесём в счёт, — ответил он. — Краску опишем. Сначала посмотрим, какие чаны были закреплены.

Она показала на все сразу. Савва попросил поднять один. Под днищем болталась порванная тесьма, которой чинят бельё, а не страхуют тяжёлую ёмкость. Хозяйка замолчала.

Савва ещё полчаса разбирался, сколько потеряно и кто за что отвечает. Я сидел у стены, держал руку в холодной воде и молчал. Потом меня позвали подтвердить, что я не дождался стопора.

Дома я тоже подписывал акты. Впервые причиной в таком акте оказался я сам.

Ученик принёс чистую тряпицу. Поставил рядом, сел на нижнюю ступень и некоторое время молча смотрел на воду.

— Я думал, ты умеешь, — сказал он.

— Я тоже думал, что хватит.

— Я не про силу.

Парень покосился на мой пояс и инструмент. Я понял, что он имеет в виду. Силу он видел. А ещё решил, что я знаю порядок работы. Я его не разубедил.

— В следующий раз дождусь стопора.

— В следующий раз я выйду.

— Правильно.

Он посмотрел на меня исподлобья. Потом забрал ведро и ушёл наверх. Вода в тазу успела стать тёплой. Я вылил её на каменный слив и с трудом разогнул пальцы.

За работу нам заплатили три серебряные чешуйки. Одну забрал Савва, вторую отложил на повреждённый блок. Третью отдал мне.

— За первый выход. За лекарство заплатишь из неё.

Я попробовал вернуть монету.

— Бери. Ты работал. Плохо, но работал. Хороший работник тоже ошибается. Просто потом не прячет ошибку и не повторяет её. А сейчас не стой в дверях.

Он не закончил поучение, потому что из красильни вынесли чан, и нам пришлось отойти. Я был рад.

Дома Савва поставил на стол две дощечки с медными нитями. Между ними закрепил мягкий воск.

— Дави на первую.

Я надавил. Воск смялся.

— Это ты сегодня. Теперь ладонь на обе, ноги на пол. Найди, куда уходит давление.

К вечеру я начал чувствовать слабое покалывание в правой ноге. Оно отличалось от жара Упора: не держало меня неподвижным, а проходило насквозь.

Савва следил за воском. Если тот мялся, попытка не засчитывалась.

— Отвод работает только пока есть непрерывный путь, — объяснил он. — Рука, плечо, спина, нога, пол. Уберёшь ладонь — обрыв. Встанешь на рыхлый песок — продавишь песок. Принимать будешь ты, не мироздание.

— А удар можно вернуть?

— Можно. Но сначала научись не получать его дважды.

В тот вечер мы не добавляли вес. После каждой короткой попытки Савва проверял, не немеют ли пальцы, и в конце концов убрал дощечки раньше, чем мне хотелось. Новое ощущение возникало на миг и тут же исчезало. Я старался поймать его, снова открывал путь, а получал только усталость в плече.

— Ты уже сегодня ловил то, к чему не приготовился, — сказал мастер. — Хватит.

Ночью рука ныла. Я лежал на здоровом боку и снова слышал команду Саввы: «Подожди».

В голове я успевал отдёрнуть ломик, повернуться, перехватить цепь. Придумывал всё новые способы исправить следующие десять секунд. Ни один не был лучше того, что я должен был сделать сразу: остановиться.

Утром, на одиннадцатый день, я пошёл к цеховой аптечной стойке. Савва написал название мази и цену. Продавец взял записку, кивнул, затем положил рядом два горшка. Первый был маленький, с обычной крышкой. Второй — вдвое больше и перевязан белой лентой.

— Для жилы лучше этот. Снимает застой, поднимает запас.

— У меня ушиб.

— При ушибе жила тоже страдает.

Я уже слышал достаточно умных слов, чтобы они перестали звучать одинаково убедительно. Попросил прочитать состав и показать назначение. Он начал перечислять травы. Я не знал ни одной.

— После осмотра лекарь это рекомендует?

— Многие берут без лекаря.

Маленький горшок стоил столько, сколько записал Савва. Большой забрал бы всю мою долю. Я попросил маленький и чек. Продавец пожал плечами, словно терял не продажу, а надежду на моё выздоровление.

У окна лекарь из лечебницы проверяла чьи-то повязки. Увидела меня, подозвала и попросила показать руку. Я согласился. Она ощупала синяк, спросила, могу ли сгибать пальцы, и велела пару дней не нагружать ушибленное место.

— А эта мазь запас поднимает? — спросил я, показав на белую ленту за спиной продавца.

— Временно может приглушить усталость. Запас она за тебя не ест и не спит. Тебе не надо.

Продавец отвернулся к полке. Я спрятал сдачу. Первую собственную монету я получил вчера, а сегодня уже нашёлся человек, который знал, как её потратить полезнее меня. В этом Вереск от дома почти не отличался.

Часть сдачи я отдал Нере за промывку ссадины. Она взяла без спора, и от этого стало легче.

На оставшуюся мелочь купил Вере иглу. Размер показал по записке. Торговке пришлось признаться, что сам я иглы почти не различаю. Она выбрала нужную и дала обломок ткани проверить ушко. Вечером Иль унёс покупку домой.

Днём Савва отправил меня обратно к красильне за распиской. Ученик занимался креплениями чанов. Ведро, которым он стукнул меня по ноге, стояло рядом; на нём отогнулась ручка.

— Давай поправлю, — предложил я.

Он хотел отказать, потом протянул.

Я исправил ручку обычными клещами, зачистил острый край и вернул. Сложного там не было, но ученик проверил сам: налил воды, поднял, покачал. Я подождал, пока он закончит.

— Теперь держит, — сказал он.

— Держит.

Он ушёл за распиской. Вернувшись, положил её рядом с ведром.

— Ручка теперь не режет, — сказал он.

— Хорошо.

Прощать меня он не собирался. Но хотя бы заговорил.

На двенадцатый день в мастерскую пришёл Иль на костыле. Он принёс два варёных яйца, завёрнутых в тряпицу.

— Мать передала.

— Как она?

— Шить начала. Сидя.

Он разглядел мой синяк и спросил:

— Тебя тоже зажало?

— По собственной дурости.

Иль положил яйца на стол. Немного помолчал.

— Я тогда видел, что подпорка треснутая. Подумал, если скажу, смену остановят. Не заплатят.

Иль теребил рабочую бирку и не смотрел на меня.

— Теперь скажешь?

Он не ответил сразу.

— Не знаю.

Это был честный ответ. Я не стал требовать другого.

Мы сели разбирать винты. Иль быстро находил одинаковые на ощупь и раскладывал в коробки. Я путал две почти одинаковые резьбы, за что Савва обозвал меня диверсантом.

Иль потянулся за костылём. Тряпица из-под яиц соскользнула со стола, и из складки выпал кривой железный гвоздь длиной с палец.

— С той подпорки, — объяснил он, вернувшись за костылём. — Вытащил до аварии. Там другие тоже такие были. Новые гнутся, старые нет. Может, вам пригодится.

Савва взял гвоздь здоровой рукой и попробовал согнуть.

Гвоздь поддался.

Мастер снял очки.

— Где ставили такие?

— Внизу. Везде, где красная краска на ящиках.

Савва долго смотрел на железо. Потом положил его перед Илем, снова придвинул стул и достал журнал мелких работ.

— Ты тогда кому-нибудь говорил про подпорку?

— Парням.

— Кому именно?

Иль назвал двоих. Мастер записал имена, но подвинул лист обратно, когда парень нахмурился.

— Я их никуда не несу. Хочу знать, видел ли кто-то ещё. Сам гвоздь вынул?

— Он почти вылез. Я ладонью задел, куртку порвал.

— На его место что поставили?

— Другой, из ящика. Старший дал.

— Такой же?

— Не смотрел.

Иль злился на вопросы. После третьего откинулся на спинку стула и сказал, что мог ничего не приносить. Савва закрыл журнал.

— Мог. Принёс — будем разбираться. Тебя ругать сейчас незачем.

Я показал Илю свой ушиб. Он видел синяк и раньше, но теперь я объяснил, что случилось, не опуская команды Саввы. Иль слушал, поджав губы.

— Ты же там главный был.

— Нет. Вот поэтому и получил.

— А если бы подождал, всё равно могло сорваться?

— Могло. Но тогда стоял бы стопор.

Иль задумался.

— Матери пока не говорите. Сначала узнайте, дело в гвоздях или нет.

— Пока проверяем — не скажем. Но если дом из-за них может рухнуть, молчать не будем.

Он нехотя кивнул и остался за столом.

Я снова взялся за отсортированные винты. После рассказа Иля похожие детали уже не казались одинаковыми. Он помогал молча.

Савва положил кривой гвоздь в отдельный ящик и закрыл крышку.

— Беги за Нерой. И по дороге никому про него не говори.

Глава 5

Нера принесла ещё четыре гвоздя и высыпала их на верстак рядом со вчерашним.

Савва зажал один в маленьких тисках. Нажал на свободный конец — железо поползло вбок. Второй гвоздь выдержал. Третий снова согнулся.

— Похожи, пока руками не тронешь, — сказал он.

Шёл тринадцатый день. После вчерашнего разговора Иль наверняка жалел, что отдал нам находку. Он хотел узнать причину аварии, но не хотел свидетельствовать против людей, от которых зависела его работа.

К двум мягким гвоздям Нера привязала бумажные метки: красильня и водяной переход. Два крепких сняли со старой поперечины, которую меняли по возрасту.

— Всё по нарядам, — сказала она. — Из действующих опор ничего не тянула.

Я кивнул. Ещё вчера мне хотелось набрать побольше образцов и скорее доказать, что мы правы. Только сейчас дошло: вытащить крепёж из стены ради проверки — тоже хороший способ устроить обвал.

Савва выставил на верстак пять деревянных брусков.

— Прежде чем пугаться, сравним. Матвей, длины.

Я достал мерку Саввы. Складной метр после чистки уже открывался, но мои деления здесь никому не помогли бы. Разница между гвоздями была смешная — примерно с ноготь.

— Нумеруй, — сказал Савва. — После первого загиба сам их перепутаешь.

Я нацарапал на брусках цифры. Гвозди зажали так, чтобы наружу торчала одинаковая длина. Потом к каждому цепляли ведёрко и совок за совком добавляли песок.

На первом ведёрко не успело наполниться — железо поползло вниз. Второй гвоздь выдержал до края. Третий сдался почти там же, где первый.

В это время Иль принёс свёрток с починенным бельём. Я усадил его рядом с весами.

— Песок будешь сыпать. Только понемногу.

Он поставил костыль у стены и взял совок. После первой порции я заметил:

— Тут меньше.

— Весы для чего стоят?

Спорить было не с чем. Я занёс число в лист.

Два новых гвоздя согнулись раньше старых. Находка Иля показала примерно то же, но её уже искривили при снятии. Савва велел написать об этом отдельно и не ставить в общий ряд.

— Мы их только согнули, — сказал я. — А если тянуть вдоль или резать нагрузкой сбоку?

— Будут другие испытания. Это грубая проверка. Мне её хватает, чтобы не ставить такие детали наугад.

— Для чьего запрета?

— Моего. В моей мастерской. Для остальных нужны партия и документы.

Я уже представил, как мы показываем результат и плохой крепёж перестают ставить. Оказалось, двух согнутых гвоздей хватало, чтобы Савва запретил их в своей мастерской. Остановить чужие работы они не могли.

— Отожжены, — сказал он. — Сталь та же, а прочность потеряли.

— Само могло?

— Партия целиком — могла. Если криво сделали. Но тогда разные ящики не отмечали бы одной краской.

Нера скрестила руки.

— Ты уверен, что именно отпускали сталь?

— По этим двум — да. Почему — не уверен. Могли заказать мягкую для временных деталей и поставить не туда. Могли экономить на переделке. Могли захотеть, чтобы согнулось. По металлу намерение не читается.

Я представил красные ящики возле завала. Сам я их не видел, Иль вспоминал после ранения. Четыре гвоздя, слова перепуганного парня и наше ведро с песком — с таким обвинять рано. А вот спокойно жить на нижнем ярусе уже не получалось.

Савва всё равно не успокоился. Попросил у Неры ещё одно старое крепление и стащил с верхней полки толстый справочник. Страницы слиплись от масла.

— Сейчас узнаем, что мы забыли, — сказал он.

Он долго искал нужную таблицу, то снимал очки, то надевал обратно. Я спросил про слово в заголовке. Потом про знак рядом с числом. На третьем вопросе Савва захлопнул книгу пальцем.

— Не додумывай перевод. Не знаешь слово — срисуй.

Пришлось завести отдельный столбик. Туда попали пять незнакомых обозначений. Одно, как выяснилось, было способом проверки. Другое показывало нагрузку на всё соединение. Я уже собирался приписать оба к металлу.

К обеду на столе лежали два листа. На первом — наши результаты. На втором — всё, чего мы пока не знали. Второй получился длиннее.

Нера свернула бумаги и забрала образцы.

— В приёмную, — сказала она.

— Я с тобой.

— Тогда пояс оставь. Там за него только дверь зацепишь.

Без пояса было непривычно. Руки сами проверили пустую талию уже на лестнице.

Цеховая приёмная оказалась бывшей кладовой. На двери висела таблица с тремя столбцами: лестницы, подвесы, тяговые пути. За столом сидела молодая служащая в сером фартуке. Она прочитала наш лист, проверила подпись Неры и спросила номер поставки.

— Пока нет, — сказала Нера. — Адреса есть.

— Тогда могу принять обращение по этим адресам. Поставку запретить по нему нельзя.

— Примите по адресам.

Служащая начала переписывать. Я ждал подвоха, но его не было. Она выдала нам номер, оставила один подписанный образец при описании, остальные вернула и уточнила, кто присутствовал при испытании. Потом попросила исправить в заголовке слово «опасные» на «неустановленной прочности».

— Они гнутся, — сказал я.

— Под какой расчётной нагрузкой их ставили?

Я не знал.

— Вот когда узнаете, сможете написать, что это опасно для назначения. Пока вы измерили различие. Я не выбрасываю вашу жалобу. Я хочу, чтобы её не вернули из-за первой строки.

Я извинился. Служащая вернула карандаш и дождалась, пока я зачеркну лишнее слово. Нера переписала заголовок местными буквами. Копию нам отдали сразу.

На выходе я спросил, сколько ждать.

— Осмотр — по доступу, — ответила служащая. — Нижние ходы сейчас закрыты. По красильне попробуют раньше. За состоянием в журнале обращайтесь после двух дней.

Два дня не казались большим сроком, пока я не вспомнил, что за это время тем же крепежом могли починить ещё десяток мест. Нера прочитала это по моему лицу.

— Я предупрежу обходчиков. Снять нагрузку они могут в пределах своей работы. Но не обещай людям, что весь ярус сейчас признают негодным. Мы этого ещё не знаем.

Я кивнул. Пару минут назад уже подбирал слова, которыми обрадую Савву: причину нашли, дело почти закрыто. Теперь эту речь пришлось выкинуть из головы.

Нера разложила на полу карту. На ней были три толстых моста и столько тонких линий под ними, что я не сразу разобрал, где улицы, а где трубы.

Она ткнула в крайний нижний ярус.

— Девятая. Красильни. Старая насосная. Все новые крепления здесь.

— Вы думаете, их специально ослабили?

— Я думаю, надо взять накладную со склада, — ответила Нера.

Оказалось, склад принадлежал подряду Радана.

Сразу идти туда Нера не разрешила. Сначала мы посмотрели карту поставок, которая висела у воротчика. Это была обычная рабочая доска: куда привезти дерево, на каком ярусе разгрузить камень, где сегодня перекрыт ход. Секретов на ней не было, зато имелись номера складов. Я переписал нужный, ошибся в последней черте, сверился с образцом и исправил.

Вечером Савва попросил меня посидеть у приёмного окна мастерской. Сам ушёл на короткий вызов. Я принимал только вещи, которые не требовали оценки: записывал имя, описание и срок, который предлагал сам заказчик. Обещать цену мастер запретил.

Пришёл старик с ручкой от ворота, затем женщина с протекающим чайником. Последним появился рабочий Радана. Он принёс три погнутые скобы и спросил, сколько заправить до утра.

— Мастер вернётся, посмотрит.

— Мне утром на смену.

— Я цену назвать не могу.

Он рассердился. Потом заметил на столе наши гвозди и внезапно замолчал.

— Это откуда?

— На проверке.

— Старые?

— Разные.

Он потрогал один пальцем, но не взял. Я хотел спросить про ящики с красной краской и остановился. Он пришёл чинить скобы. Если начну расспрашивать, поставлю его в положение человека, который либо врёт мне, либо говорит что-то против нанимателя при постороннем.

Рабочий сам указал на метку красильни.

— Эти для короткой службы дают. Так у нас говорят.

— А сколько короткая?

— Кто знает. Месяц, год. До нового приказа.

Он забрал скобы, решил не оставлять. Когда Савва вернулся, я рассказал разговор. Мастер не стал догонять человека. Только попросил записать слова точно, без придуманного мной смысла.

На четырнадцатый день Савва вырезал из дощечки мерку для покупки. Я собирался попросить на складе «такие же гвозди». Он сказал, что за такую просьбу мне и выдадут что угодно похожее. Мы отметили длину, толщину и форму головки. Заказ я повторил вслух три раза, пока не перестал путать сплав и закалку.

Потом Нера спрятала образец в непрозрачный мешочек и положила рядом четыре других детали.

— Покупатель спрашивает, подходят ли эти. Что отвечаешь?

— Смотрю размеры.

— Он торопится. Говорит, все так берут.

— Беру только по записи.

— Говорит, мастеру нужен не этот номер.

Я посмотрел на Савву. Тот ел яблоко и делал вид, что нас здесь нет.

— Возвращаюсь к мастеру.

— Вот. На складе не надо никому доказывать, что ты самый умный.

После её тренировки идти туда расхотелось. Можно было выдать себя одним лишним вопросом. Нера предложила сопровождать меня, но я отказался: обходчицу, которая суёт нос в чужие наряды, на складе знали. Новый помощник с меркой выглядел обычным покупателем.

— Ещё раз, — сказала она. — Что делаешь у стойки?

— Покупаю обычные гвозди и беру документ.

— Увидишь красный ящик?

— Спрошу про нужный размер. Откажут — ухожу.

— А я?

— Ждёшь в лавке напротив. Если Радан меня съест, сообщишь Савве.

— Если начнёт есть, я зайду раньше.

Савва, доедавший яблоко, протянул ладонь.

— Деньги где?

Я высыпал на стол медяки, оставшиеся после лекарства. Он пересчитал их, посмотрел на мой синяк и добавил свои. Получилось шесть.

— Купишь только то, что записано. Сдачу вернёшь.

На склад я отправился утром пятнадцатого дня. Перед выходом Савва заставил поднять руку, согнуть пальцы и убрать мазь тряпкой. Боль не вернулась.

— Тяжёлое не таскаешь, — напомнил он.

— Гвозди донесу.

До склада я дошёл минут за пятнадцать. Длинное помещение пряталось под верхней дорогой. Над воротами висело имя Радана, под ним — часы приёма и предупреждение: партии по нарядам не продаются.

Я дочитывал последнюю строчку, когда мимо покатилась тележка.

— Башмак убери! — крикнул возчик.

Отскочить успел в последний момент. Новый правый башмак остался цел.

Внутри ждали пятеро. Мужчина у стойки доказывал, что заказывал четыре скобы, а не три. За ним двое рабочих держали мешки на весах. Женщина в вытертом фартуке пересчитывала мелочь. Я занял очередь следом за ней.

Конторщик почти не поднимал глаз. Монеты женщины он подвинул обратно.

— Без номера петлю не дам.

— У меня дверь на одной висит.

— Иди к старшему.

— Так вы и есть старший.

Конторщик потёр переносицу. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом он вытащил пустой бланк, написал две строки и велел ей поставить знак.

— Старую принесёшь завтра. Не принесёшь — вторую не получишь.

Женщина забрала петлю. Спасибо не сказала, зато перестала стискивать кошелёк обеими руками. Конторщик мог отказать по правилам, но всё-таки нашёл для неё выход. Я это запомнил.

За решёткой пахло машинным маслом, а откуда-то из глубины — кислой капустой.

— Следующий.

Я протянул записку Саввы и назвал количество. Конторщик нашёл нужный ящик, бросил гвозди на весы и высыпал в мешочек. Красной полосы на ящике не было.

— Проверять буду, — предупредил я.

— Хоть разговаривай с ними.

Я приложил деревянную мерку. Длина сошлась. Потом покрутил один гвоздь за головку, проверяя, не уходит ли стержень в сторону.

Конторщик наконец посмотрел на меня внимательнее.

— У Леща работаешь?

— Учусь.

— Видно. Он всем ученикам эту дощечку суёт. Железо, говорит, ночью растёт.

— Если не проверить, обязательно вырастет.

Конторщик фыркнул и пробил узкую пластинку. На ней появились количество, вес и знак склада.

— Забирай.

Я поискал номер партии. Не нашёл.

— А партия где?

Он ткнул ногтем в три короткие черты у края.

— Здесь серия выдачи. Полный номер в журнале.

— Продиктуйте. Мастер велел записать.

На второй цифре я сбился. Конторщик вздохнул, но повторил весь номер с начала, уже медленнее.

В дальнем проходе рабочий снял с полки ящик. На боку тянулась широкая красная полоса. Никакого тайного знака: краску мазнули грубо, потёк дошёл до самого дна. В лежавшей рядом ведомости такие же полосы перечёркивали несколько строк.

Я ждал тайника или хотя бы закрытой двери. А слабое железо лежало на обычной полке. Его не прятали. Его выдавали по отдельному списку.

— А те можно? — спросил я, показав на дальнюю полку. — Покороче нужны.

— Те по разнарядке.

— Куда?

Конторщик поднял голову.

— Тебе зачем?

Я уже понял, что спросил лишнее. Поблагодарил, забрал крепления и пошёл к выходу.

Радан ждал у двери.

Он не загородил проход. Просто стоял, скрестив руки, и смотрел на мой разношенный левый ботинок и новый правый.

— Лещ одел? Быстро он.

— Купил крепёж.

— Вижу. Теперь послушай. По складам не ходи, рабочих не расспрашивай. У нас люди и так нервные после аварии.

— Я никого не расспрашивал.

— Значит, легко будет продолжать.

Он положил ладонь мне на плечо.

Сначала показалось, что просто тяжёлая рука. Потом колени подогнулись. В ключицу вдавился раскалённый прут.

«Нагрузка: 9».

Я вспомнил восковые дощечки. Выпрямил левую ногу, опустил плечо, коснулся ладонью каменной стены.

Жар ушёл вдоль спины. Камень под пальцами тихо хрустнул.

Радан нахмурился. Давление усилилось.

«Нагрузка: 11. Запас: 1 из 4».

Я мог продержаться ещё немного. Потом он всё равно поставил бы меня на колени. Мы оба это знали, и оттого особенно хотелось не уступить.

— Отпусти, — сказал я.

— А то?

— А то сейчас у тебя кусок штукатурки отвалится. Люди смотрят.

Он глянул на мою ладонь. По стене уже пошла трещина. За моей спиной кто-то остановился.

Радан убрал руку и коротко толкнул меня в грудь. Я не успел перестроиться, ударился затылком о косяк, сел на пол. Гвозди рассыпались.

— Силу без спроса не показывай, — сказал он и вернулся на склад.

Я собирал гвозди по одному и не поднимал головы. За секунду до толчка я уже решил, что выдержал. Теперь от этой мысли было противнее, чем от крови на затылке.

Кто-то нагнулся рядом и подвинул ко мне два гвоздя, закатившихся под порог. Это была женщина с дверной петлёй. Она не смотрела на склад.

— Все?

Я пересчитал. Одного не хватало. Женщина нашла его у стены, подняла и положила в мешочек. Поблагодарил я слишком тихо, но она услышала.

— Холодное к затылку приложи. Если затошнит — сразу к лекарю. И сегодня один не оставайся.

Она ушла. Очередь снова двинулась. Никто не собирался драться с Раданом из-за незнакомца у порога. У людей были смены, сломанные двери и последние монеты в кармане. Я это понимал, но легче не стало.

Я поднялся, опираясь на косяк. Над ключицей жгло. Мера показывала единицу запаса и незнакомое предупреждение о резком направлении нагрузки; подробностей об ударе затылком там не было. Я потрогал голову. На пальцах осталась кровь из маленькой ссадины.

Нера уже стояла у выхода из лавки напротив. Я сделал ей знак не подходить. Не потому, что справлялся: при мысли о разговоре Радана с ней хотелось вернуться и сделать какую-нибудь глупость. Мне требовались несколько шагов, чтобы перестать думать об этом.

Она пошла параллельно по другой стороне прохода. Не мешала, но и не оставила одного.

«Действие подтверждено: Отвод. Передача в опору. Предельное удержание: 3 удара сердца».

Мере было всё равно, что меня только что швырнули в пыль и заставили собирать рассыпанные гвозди. Для неё действие получилось.

На обратной дороге меня догнал конторщик. Шёл он быстро, но не смотрел в мою сторону.

— Две медных переплатил.

Он сунул мне сдачу, а вместе с ней сложенную бумажку.

— Чеканку верни.

Я вернул пластинку. Он ушёл.

На бумажке было всего четыре строки: номера партий, адреса и пометка «облегчённое крепление». Подпись — управление тяги. Внизу стояла дата. До неё оставалось меньше двух месяцев.

В мастерской Савва осмотрел мой затылок, не сказал ни слова и посадил меня на стул. Нера читала бумажку снова и снова.

— Это не срок поставки, — сказала она. — Вот здесь. Срок снятия с учёта.

— Крепления?

— Галерей.

Мы сравнили числа с календарём, который Савва держал над приёмным окном. Я отмечал каждый день своего пребывания мелкой чертой на обороте. Дата на обрывке приходилась на шестьдесят девятый день от моего появления. Сегодня был пятнадцатый. Пятьдесят четыре дня — достаточно долго, чтобы не испугаться сразу, и достаточно мало, чтобы нельзя было откладывать проверку до лучших времён.

— Может, он сам написал? — спросил я.

— Мог, — ответила Нера. — Здесь отрывная часть, без полной печати. Мы не знаем, из какой ведомости. Потому и нужна официальная схема.

Она развернула бумажку к свету. На сгибе проступили следы прежнего крепления, в углу остался кусок чужой строки. Конторщик дал не признание с печатью, а обрывок, который сумел вынести вместе со сдачей. Может, хотел помочь. Может, заранее спасал себя от будущей проверки. Расспрашивать его сейчас означало выдать.

— На склад больше не пойдём? — спросил я.

— За ним — нет, — сказала Нера. — По этой бумаге запросим подтверждение. Его имя пока никуда.

Савва положил купленные гвозди рядом с мягкими образцами и повторил испытание. Покупка выдержала. Обычным людям склад продавал нормальный крепёж, а слабый куда-то отправлял отдельно. Случайной ошибкой одной партии это уже не выглядело.

Мы прикрепили номер партии и обрывок ведомости к протоколу. Нера переписала адреса. Я занёс стоимость, вернул сдачу и отдельно отметил гвозди, которые собирал у порога: обычные, из купленного мешка. После разговора с Раданом хотелось записать каждую мелочь. Бумагу хотя бы нельзя было прижать ладонью к стене.

Она нашла на карте девятый ярус и обвела его ногтем. Потом следующий. Красильни тоже попали внутрь.

— Может, ремонт? — спросил я.

Савва поставил передо мной холодную мокрую тряпку.

— При ремонте жильцов переселяют. А здесь неделю назад продлили плату за жильё на полгода вперёд.

Я вспомнил мальчишку в клети, его ведро, жёлтую собаку над рынком. На карте все они помещались под ногтем Неры.

— И что будем делать?

— Я пойду в управу, — сказала она. — Возьму официальную схему работ. Пока это только бумажка, которую никто не признает.

Савва подошёл к двери, опустил засов.

— А ты завтра снова к ведру. Отвод у тебя появился. Пользоваться им ты ещё не умеешь.

Когда Нера ушла готовить запрос, я попросил Савву показать, как Радан сумел продавить меня одним движением. Мастер сел напротив и некоторое время рассматривал мой синяк.

— Он начал раньше тебя. Выбрал место, направление, расстояние. Ты разрешил положить руку на плечо.

— Не знал, что будет.

— Поэтому сначала убирают чужую руку. Если могут. Ты не мог — надо было отступить.

— А если он не дал бы?

— Тогда получил бы всё равно. Ты сейчас хочешь услышать про приём, который исправляет любой разговор. Такого я не знаю.

Он поставил передо мной кружку. Я заметил, что поднимает её левой рукой, хотя кружка стояла справа. Спросить о пальцах не решился.

— Ты всё-таки отвёл нагрузку, — продолжил Савва. — В стену. Видел, куда дальше?

— В камень.

— В штукатурку поверх камня. Если бы она осыпалась раньше, принял бы остаток сам. Завтра учимся выбирать опору. Сегодня пьёшь и спишь.

Я выпил воду. Хотелось вернуться на склад, прижать Радана к полу и заставить собрать каждый рассыпанный гвоздь. Я записал это в блокноте по-русски. Не как план — просто чтобы злость перестала ходить кругами в голове.

Ниже написал настоящее дело на завтра: найти опору раньше, чем понадобится отводить удар.

Глава 6

Нера вернулась из управы с разрешением жаловаться в другое окно.

Я сидел у верстака со стаканом воды в вытянутой руке. Савва смотрел не на меня, а на поверхность воды. Если пойдёт рябь — тренировку сегодня не начинаем. После удара о косяк он больше верил стакану, чем моим словам «всё нормально».

— Шестнадцатый день, — сказал я, увидев Неру. — Можно начинать новый список мест, где нас не любят.

Она поставила сумку на пол.

— Там меня любят. Особенно отправлять.

Голова почти перестала болеть, но стоило наклониться, как в затылке появлялась тяжесть. Поэтому тренировочное ведро висело на верёвке пустым. Вместо силовых попыток я переливал воду из одного стакана в другой и следил, когда начинает дрожать рука. Савва сказал, что к нагрузке вернёмся только после спокойного дня. Я не спорил. Желание ударить Радана ещё держалось, но воспоминание о косяке убеждало лучше.

Нера достала три карточки. В первом окне ей написали, что схема существует, но обходчикам её не показывают. Во втором — что схема ещё не утверждена. В третьем потребовали разрешение из первого окна.

— Это заняло четыре часа, — сказала она. — Я проверяла крепления меньше.

Савва налил ей супа.

После супа мы разложили ответы рядом. Ни в одном не было написано, что опасности нет. Отказывали только в доступе. Чтобы увидеть общий план отвода, требовался другой допуск.

— Чем он отличается от твоего?

Нера нарисовала на обороте карточки молоток, книгу и подпись.

— Могу проводить обход, вносить замечания и останавливать работу на своём участке, если вижу немедленную опасность. Читать сводную схему города — отдельное право. Её выдают ответственным бригадам.

— Почему нельзя выдать тебе?

— Потому что я работаю по разовым нарядам. У меня нет зарегистрированной бригады.

Пока объясняла, сердиться перестала. На столе появился противник, которого хотя бы можно было назвать: у нас не было зарегистрированной бригады.

Савва повернул бумагу к себе.

— Карточку сохрани. Здесь подтверждают, что план есть. Если завтра скажут, что его никогда не было, пригодится.

Я убрал копию в папку. После склада бумага уже не казалась смешной защитой. Кулаками Радан владел лучше меня, зато вчерашний обрывок ведомости лежал теперь у нас.

На семнадцатый день Савва вынес тренажёр во двор. Под навесом стояли три основания: каменная плита, широкая доска и ящик с песком. Я сразу выбрал плиту, и он велел начать с ящика.

— Ты сказал выбирать опору.

— Верно. Сейчас узнаешь, что выбрал.

На конце верёвки висел небольшой груз, гораздо легче прежнего камня. Я поставил ногу в песок. Савва потянул. Пятка провалилась, колено подломилось.

Я машинально открыл Отвод. Песок брызнул из-под подошвы, а меня усадило на приготовленную скамью.

— Опору выбрал? — спросил Савва.

— Выбрал.

— Она тебя тоже.

Мера показала, как путь оборвался под самой пяткой. Груз был маленький, Савва держал верёвку, за спиной стояла скамья. На складе вместо песка оказалась рыхлая штукатурка. Тогда запасной скамьи не было.

На доске вышло лучше. Пока Савва тянул прямо, она держала. Потом он шагнул вбок. Край под ногой приподнялся, и я едва не наступил на землю второй ногой.

— Стоп.

Я сам отпустил путь, переставил пятку ближе к середине и попросил повторить. На этот раз доска не качнулась.

— Хорошо. Теперь снизу посмотри.

Под доской стояли два маленьких бруска. Один находился прямо под моей ногой, второй — далеко. Я оценивал поверхность, не зная, что её держит. На работе такое мог бы заметить; рядом с зелёной полосой Меры почему-то перестал.

Савва дал мне подержать груз на камне и попросил сравнить. В третьем случае путь ощущался ровнее. Я попытался сразу прибавить силу, но он убрал верёвку.

— Задача была различить. Различил. Следующая будет потом.

До обеда я простукивал основания обычным молотком, ползал под доской и менял бруски. Мера молчала почти всё время. Савва заставлял до рывка проговаривать путь целиком: вход через правую ладонь, выход через левую пятку, дальше каменная плита на двух опорах.

— А под плитой? — спрашивал он.

Если не видел, так и отвечал. После третьего «не знаю» слово перестало казаться признанием в глупости. Оно просто означало: сначала посмотри.

Нера пришла после обхода, послушала наши ответы и предложила поменяться местами. Я расставлял основания, она принимала маленький импульс молотком. До опыта называла, какое из них по звуку кажется надёжнее. Дважды ошиблась на доске с неплотным средним бруском. Серебряная рябь шла по поверхности красиво, а основание всё равно слегка качалось.

— Ты ошиблась, — вырвалось у меня.

— Поэтому я и проверяю, — ответила она.

Я понял, как это прозвучало, и извинился. Она пожала плечами, велела переставить брусок ещё раз. Никакой особенной снисходительности к себе у неё не было, зато была уверенность, что одна ошибка не отменяет двенадцать лет работы. Мне этой уверенности очень не хватало.

Вечером Иль помог убрать двор. Он мог опираться на ногу, но после долгой ходьбы она начинала опухать. Савва не разрешал ему таскать основания. Парень ворчал и сортировал обрезки, пока я носил камень вдвоём с мастером. Потом спросил, можно ли ему хотя бы подержать верёвку.

— Как помощнику — можно. Жилу пока не открываешь, — ответил Савва.

— Я и не умею.

— Вот потому пока.

Иль подтянул себе стул и стал нашим наблюдателем. Он слышал команду лучше меня, потому что не думал о тяжести, и быстро заметил: я заранее задерживаю дыхание, если жду рывка. Когда груз опускали плавно, дышал нормально.

— Скажешь, когда начнёшь, — потребовал я.

— Тогда научишься только под объявление, — ответил он. — Я в пределах того, что Савва разрешил.

Пришлось согласиться. Мы условились на короткие серии без увеличения груза и с правом сказать «стоп» в любой момент. Первые две я испортил заранее. В третьей Иль по ошибке отпустил верёвку раньше. Я не успел напрячь шею и принял вес ровнее, чем до этого.

— Вот так, — сказал он.

— Ты нарочно?

— Нет. Но можно сделать вид.

Я засмеялся, и следующая попытка опять вышла лучше. После неё Савва убрал груз, пока удача не превратилась в уверенность, что можно без конца повторять.

Восемнадцатый день мы провели у пекаря. В помещении было жарко, хотя печь уже погасили. Мука липла к мокрым рукам, а пустая железная подставка весила столько, что четверо поднимали её только рычагами.

Под подставкой сгнила поперечина пола. Пекарь хотел успеть до вечернего замеса и всё время спрашивал, нельзя ли двигать быстрее. Савва один раз показал ему тёмную трещину в дереве. После этого пекарь о скорости не спрашивал.

Савва нашёл балки и разложил два толстых щита. Мне дал страховочную верёвку. Двое рабочих поднимали подставку, третий подсовывал катки. Я следил, чтобы железо не сошло с них и не прижало человека у пола.

На середине работы один каток попал в щель. Подставка наклонилась, верёвка рванула ладони. Рабочий у пола полез поправлять каток.

— Руки убрал! Стоим!

Я собрал Упор и удержал первый рывок. Ещё неделю назад постарался бы доказать, что справлюсь один. Теперь дождался, пока рычаги опустят на приготовленные подкладки. Железо легло на дерево, верёвка ослабла. Только тогда рабочий полез за катком.

— Почему не отвёл? — спросил Савва.

Под моей ногой был щит. Я уже знал, что не вижу всей опоры под ним.

— Не уверен, куда уйдёт.

— Правильно. Переставляй ногу. Сейчас дадим маленькую нагрузку и проверим.

Когда я нашёл отмеченную балку, Савва дал небольшую нагрузку. Щит не качнулся. Тогда разрешил короткий Отвод. Вес прошёл через плечо, спину и пятку в балку. Рабочие высвободили каток.

Ничего не треснуло. Запас уходил быстро, и через несколько секунд я сам протянул верёвку соседу.

— Всё? — спросил он.

— На сегодня с меня хватит.

Он принял без усмешки. Ему хотелось вернуть печь на место, а не проверять мою гордость.

Пекарь расплатился хлебом и деньгами. Один горячий каравай сунул мне отдельно.

— За то, что вовремя заорал.

Моя денежная доля была маленькой, зато впервые мне заплатили за правильную остановку. Вечером я погасил остаток долга за башмак. Савва зачеркнул строку, отдал мне карандаш и спросил:

— Завтра где жить будешь?

Я не сразу понял.

— Здесь нельзя?

— Можно. Только теперь договариваемся на неделю вперёд. За прежнее ты рассчитался. Хочу, чтобы ты это видел.

Мы оставили те же условия: помощь в мастерской, еда, койка. Платные выезды считали отдельно. Я попросил вписать, что могу уйти после выполненного дневного расчёта. Савва вписал без спора. Потом добавил своё: инструменты возвращать на место.

Я прочитал запись ещё раз. В первый день Радан торопил приложить ладонь, пока я голодный и ничего не понимаю. Сейчас Савва ждал, пока я сам поставлю последний знак. Разница была не в доброте. Просто из этой сделки выход существовал и был написан рядом с ценой.

Нера подписалась свидетелем. Иль настоял, чтобы его тоже допустили к церемонии. Он вывел имя крупно и криво, хотя местным письмом владел лучше меня. Рука у него дрожала от торжественности.

На девятнадцатый день Нера принесла справочник по слуховым приёмам. Книга была взята на сутки; за каждый испорченный угол назначали отдельную плату. Она вымыла стол, застелила его чистой тканью и только потом раскрыла переплёт.

Тихий удар описывался на четырёх страницах. Я ожидал последовательность движений. Вместо этого увидел записи о разных колебаниях, выдержках и материале опоры. Одна и та же форма молотка в двух случаях держалась по-разному.

— Здесь стол другой, — сказал я.

— Знаю.

— Тогда зачем копируешь расстояние между колокольчиками?

Она замерла. Потом отодвинула книгу и посмотрела на свою разметку. Её линии действительно были перенесены с учебного рисунка, где основанием служила ровная каменная полка. У нас колокольчики стояли на старом дубовом верстаке с железными стяжками.

— Я не копировала, — сказала Нера. — Сначала поставила удобно. Потом подвинула ближе к рисунку.

— А верстак ещё в разных местах звенит по-разному.

— Да.

Нера убрала колокольчики и начала простукивать сам верстак. Мы провозились почти час. У одного края гудела железная стяжка, у другого отзывался ящик с инструментами. Савва ворчал, что мы распугиваем заказчиков, но всё-таки освободил дальний угол.

Там Нера поставила колокольчики заново: средний сдвинула на палец, дальний отнесла ещё немного.

Первый опыт вышел хуже. Зазвенели оба.

— Может, я зря лезу, — сказал я.

— Ты предложил проверить. Проверяем.

До ночи чистого дальнего звона не получилось. Зато Нера отметила три места, где ближний звук гас быстрее. Перед ужином вернула колокольчики на исходные точки и сверила высоту. Книгу закрыла раньше, чем потянулась за чаем.

Под книгой лежало сложенное письмо. На конверте стояла фамилия Воск. Нера поймала мой взгляд и сама вынула лист.

— Наша фамилия, — сказала она. — Это последнее письмо от брата. До перевода.

Она прочитала мне кусок, где Эвин просил прислать тёплые носки и писал, что в насосной стало сыро. Никакого шифра, никаких предчувствий. В конце жаловался на соседа, который храпит во время общего отдыха.

— Ты уверена, что рабочая запись продолжает действовать?

— Номер совпадает. Имя убрали. Я вижу только сводный отвод, и то через чужие окна.

— Запись может остаться после человека?

Она сложила письмо слишком аккуратно.

— Может. Бирку передают. Иногда не меняют сразу номер. Иногда оставляют, чтобы не переделывать ведомость.

Мы помолчали. В мастерской щёлкнул остывающий котёл. Сказать «найдём» было легко, только искать пока было негде. Нера убрала письмо и попросила помочь вернуть книгу в защитный чехол.

Утром двадцатого дня мы вернулись к левому пути. Он получался у меня хуже правого. Савва сравнил положение плеч и поставил перед зеркалом. Отражение было кривое, но и его хватило: когда я тянул левой рукой, таз уходил в сторону, а пятка разворачивалась вслед за ним.

— Я так всю жизнь тяжёлое держу, — сказал я.

— Вот твоя жила и держит так же.

Переучиваться на малом весе оказалось неприятнее, чем первый раз поднимать большой. Тело делало привычное раньше, чем я успевал его остановить. Иль сидел сбоку, отмечал каждую попытку двумя чертами: ровно или ушёл таз. Вскоре перед ним выстроился длинный частокол неудач. Я попросил не показывать.

— Так считать зачем? — спросил он.

Пришлось смотреть. После обеда удачных стало чуть больше. Мера не прибавила ничего, но расход уменьшился на знакомом движении. Савва назвал это достаточным результатом на день. Я опять захотел продолжать — и опять не продолжил.

К вечеру двадцатого дня я уверенно проводил небольшой вес от правой руки к левой ноге, но левый вход всё ещё требовал внимания. Когда пытался ускорить его, терял почти половину запаса и раздражался. Савва снова велел прекратить тренировку.

— У тебя тело не симметричное, — объяснил Савва. — Правой рукой всю жизнь работал, левой придерживал. Жилы растут в том, что используешь.

— Значит, левую тоже надо нагрузить.

— Надо. Завтра.

За эти дни слово «завтра» стало моим главным противником.

Иль принёс в мастерскую узелок чистого белья и попросил работу для матери. Савва сперва отказал, потом отдал три фартука и велел взять деньги вперёд, чтобы купить хорошие нитки. Иль сделал вид, будто так и договаривались.

Нога у него уже позволяла обходиться палкой. Он охотно помогал мне с тренажёром и всё чаще замечал ошибку раньше Меры.

— Плечо пошло, — говорил он. — Сейчас воск сомнёшь.

Я сердился, проверял — и действительно сминал.

На двадцать первый день после моего появления в Вереске Савва сменил камень. Новый был меньше, но опускал он его рывком. Нагрузка ударяла в руки и требовала решения раньше, чем я успевал подумать.

Первую попытку я провалил. Во второй слишком долго держал Упор, и удар прошёл в поясницу. На третьей Нера, возившаяся с колокольчиками, неожиданно сказала:

— Ты ждёшь окончания. А его нет. Одно движение уже должно уходить в другое.

Я спросил, можно ли ей показать.

Она встала рядом и положила мою ладонь себе на предплечье. Я почувствовал, как жила включается до того, как удар её молотка достигает стола. Маленькая предварительная волна готовила путь большой.

— Я думал, сначала надо принять.

— Если начнёшь готовиться после, примешь лицом.

Савва не удержался от смешка.

Я попробовал без груза: опустить пятку, дать короткий Упор, расслабить плечо, открыть Отвод. Потом с половиной груза. Потом ещё раз.

Между нагруженными попытками проходило много времени. Савва велел записывать ощущения, Иль менял отметку высоты, я отдыхал и помогал чистить инструмент. Половину движений повторял только телом, не открывая жилу. К вечеру запас всё равно опустился ниже половины, а результат оставался неровным.

Я попросил остановиться и разложил записи на столе. Иль подвинул свой лист с высотой камня.

— Вот здесь ты дёрнулся раньше, — сказал он.

В удачных строках отметка натяжения стояла до падения. В неудачных я смотрел вверх, ждал камень и замечал рывок, когда он уже бил по рукам.

— Я ещё и число читаю, — сказал я. — Оно вылезает прямо перед глазами.

— Так убери, — ответил Савва.

— Совсем?

Он показал, как свернуть подробные строки и оставить только предупреждение о пределе. Я попробовал на пустой верёвке. Зелёная надпись появилась и сразу ушла к краю зрения. Передо мной снова остались верёвка, руки и пол.

— А число?

— После опыта запишем. Я смотрю по пластине.

До ужина больше не тренировались. Я поел, выпил воды и полчаса чистил напильники. Потом сам подошёл к верёвке.

Савва проверил узел и усадил Иля сбоку.

— Следишь за пяткой. Поплывёт — сразу говоришь.

— Я и раньше говорил.

— Раньше ты радовался и забывал говорить.

Нера молча села у верстака. На верёвку она почти не смотрела — следила за моим плечом.

На девятой попытке верёвка натянулась раньше, чем камень сорвался. Я успел поставить пятку и отпустить шею. Плечо осталось мягким. Упор встретил первый толчок и сразу раскрылся в Отвод.

Камень упал. Верёвка дёрнулась, но рывка в руках почти не было. Под стойкой подпрыгнул песок.

— Пятка на месте, — сказал Иль.

Я не ответил. Боялся обрадоваться раньше сообщения.

«Устойчивое соединение: Упор — Отвод. Первая связка сформирована. Устойчивый предел: 16. Запас после восстановления: до 7. Текущий запас: 1».

До этого оба приёма ощущались отдельно: сначала я собирался весь, потом искал, что отпустить. Теперь путь не закрылся между ними. Я удержал форму и выпустил нагрузку, почти не меняя положения. Тело впервые сделало всё раньше, чем я успел перечислить шаги.

Я перечитал сообщение дважды.

— Получилось.

Иль вскочил, задел костылём табурет и едва не уронил оба. Нера улыбнулась одним уголком рта. Савва снял очки и протёр их фартуком. Руки у него при этом заметно дрожали.

— Теперь отпусти верёвку, — сказал он. — Ты побелел.

Ноги отказали уже на пути к табурету. Савва успел подхватить меня за ворот.

Новая связка оказалась не праздником, а жаром, жаждой и двенадцатью часами сна. Во сне мне звонила мать. Я никак не мог найти в телефоне кнопку ответа, а потом понял, что держу в руке дверную ручку.

Проснулся в темноте. Нера сидела у стола и перебирала колокольчики.

— Не спишь?

— Ещё одну попытку.

Я засмеялся, и она тоже поняла.

На этот раз она ударила так тихо, что я едва услышал первый колокольчик. Средний остался неподвижен. Дальний издал чистый тон.

Нера застыла. Повторила. Снова получилось.

— Тихий удар, — сказала она шёпотом.

Потом закрыла лицо ладонями. Я не мешал.

Утром мы проверили мою связку ещё пять раз. Мера подтвердила предел шестнадцать, однако Савва запретил работать выше двенадцати. Остальное называл запасом на глупость.

— Есть ещё один путь, — сказала Нера за завтраком. — В верхние архивы пускают мастеров с допуском. Через шесть дней испытания в Палате мер. Можно заявиться на рабочую связку. Если получим свидетельство независимой бригады, я смогу запросить схему по служебному праву.

— Ты уже мастер.

— Обходчица по найму. Мне дают слушать камень, а читать бумагу — нет.

Савва помрачнел.

— На испытании будут мастера Управления тяги.

— Они есть в каждой комиссии, — ответила Нера.

Я отложил ложку.

— Давай договоримся. Если идём вместе, ты говоришь мне всё, что знаешь. Не только то, что поможет уговорить. Я сегодня могу провести нагрузку в шестнадцать. Это не значит, что могу полезть за твоим братом в любую дыру.

Нера выдержала мой взгляд.

— Хорошо. Тогда повторю самое важное: я не знаю, мой ли брат отдаёт нагрузку. Это может быть его бирка на другом человеке.

Савва шумно выдохнул.

— Второе: я собиралась идти одна, даже если ты откажешься.

— Это я уже понял.

Она протянула мне руку через стол.

— Всё, что знаю. Без удобных пропусков.

— И без обещаний, которые нельзя выполнить.

— Согласна.

Я пожал её руку. Впервые за эти дни мы договаривались не о еде, койке или работе на завтра.

На краю стола лежала папка с отказом из управы и копией обрывка, где стоял срок снятия галерей. Чтобы добраться до полной схемы, за шесть дней нам предстояло доказать Палате, что мы рабочая связка.

Глава 7

На верхнем рынке ветер пах совсем иначе. Здесь не было кислых стоков, мокрых канатов и угольной пыли. Пахло выпечкой, свежим деревом и чем-то сладким, что Нера назвала лимонной смолой.

Я остановился посреди площади.

За двадцать три дня я привык смотреть вверх и видеть доски, балки, чьё-нибудь бельё. Здесь над головой было небо. Настоящее, синее. Солнце стояло чуть левее башни, и на мгновение мне показалось, что достаточно пройти через площадь — и за следующим домом начнётся знакомая улица.

— Матвей.

Нера ждала у лавки с перчатками.

— Сейчас.

— До последнего звонка ещё есть время.

Она не торопила, но осталась ждать у лавки.

Я поднял лицо и просто щурился. На нижних ярусах день узнавали по светлым щелям между домами и по часам. Здесь солнце грело левую щёку, ветер шевелил воротник. За крышами виднелись холмы. Значит, Вереск не занимал весь мир. К городу подходили дороги, за дорогами лежали поля. Только сейчас я представил, что однажды смогу выйти по одной из них.

Нера купила у водоноса две маленькие чашки и протянула одну мне.

— Здесь вода дороже, — предупредила она. — Не выливай из-за непривычного вкуса.

— Я уже не настолько богатый.

Она улыбнулась. На верхнем рынке её одежда казалась старее. Я впервые заметил, что швы на куртке дважды перешивали, а кожа на рукояти молотка вытерта у большого пальца. Нера тоже посмотрела на собственный рукав и отдёрнула его от свежевыкрашенных перил.

Перед входом в Палату стояла тележка с дешёвыми булочками. За соседним стеклом продавали похожие, но на тарелках и с белой пудрой. Я невольно сравнил цены. Разница была больше, чем моя доля за пекарскую подставку.

— Они другие? — спросил я.

— На тарелке — да.

— Внутри.

— Не знаю. Я на тарелке не пробовала.

Мы купили одну простую на двоих. Она оказалась горячей и без всякого чуда. Крошки с рукава Нера стряхнула только после того, как отошла от ворот Палаты: не хотела мусорить там, где её собирались оценивать. Меня это разозлило сильнее разницы в цене, хотя оценивать нас должны были по совсем другим вещам.

Мы пришли на регистрацию. Палата мер занимала длинное здание с открытым двором. Во дворе шестеро молодых людей бегали между низкими каменными столбами, не касаясь земли. Каждый раз, когда нога попадала на столб, над ним вспыхивало серебро.

У последнего бегуна серебро вспыхнуло слишком рано. Он оступился, перевернулся в воздухе и приземлился на ладони. Смотритель свистнул.

— Вей, сначала устойчивость! Высоту купишь потом!

Бегун поднялся. Высокий, светловолосый, в хорошей куртке без лишних украшений. Он зло стряхнул с ладоней пыль и пошёл к началу дорожки.

На меня посмотрел мельком. На обувь — внимательнее.

— Так ступню вывернешь. Под правую пятку прокладку поставь.

— Спасибо.

Он кивнул, словно на этом разговор исчерпан.

В приёмной писец подвинул нам бланк.

— Сначала личная проверка, потом работа в связке. Команду остановки не выполнили — сразу уходите.

— Свидетельство одно на всех? — спросил я.

— Каждому, кто пройдёт. Мест хватит. До начала нагрузки можно отказаться.

После договора Радана такие условия звучали почти дружелюбно.

Я попросил ещё один лист. Хотел сам прочитать всё, что собирался подписывать. Писец глянул на очередь у меня за спиной, но спорить не стал. Только ткнул пальцем в сторону окна: разбирайтесь там, не мешайте остальным.

Первые строки дались легко. Услышал команду — снял нагрузку. Передумал до начала — ушёл. Дальше попалось слово, которое я понял, а всю фразу — нет.

— Здесь я им разрешаю смотреть мою Меру до вечера? — спросил я.

— С чего ты взял?

Нера прочитала строку, потом ногтем показала на приписку сбоку.

— Только тем, кто проверяет. И только пока идёт задание.

— А закрыть забуду?

— Мастер напомнит. Один раз. Лучше сам следи.

Я нарисовал на полях глаз и перечеркнул его. Писец как раз проходил мимо, заметил рисунок и остановился.

— Это ещё что?

Пришлось объяснять. Он выслушал, ушёл к своему столу и вернулся с карточкой. На одной стороне была раскрытая ладонь, на другой — сжатая.

— Ученикам выдаём. Забирай.

Щёки у меня потеплели. Тридцать один год, а мне дают ученическую подсказку. Я всё равно сунул её в карман. Лучше выглядеть новичком, чем однажды оставить свою Меру открытой.

Ниже были нарисованы три сигнала остановки: поднятая рука, три удара подряд и длинный свист. Я уточнил, могу ли сам остановить проверку. Писец кивнул.

— Если почувствуешь повреждение — говоришь сразу. За остановку по самочувствию не штрафуют. Повторят в другой день.

— А если просто испугаюсь?

— Тогда тем более сначала остановись. Потом разберутся, чему учиться.

Писец сказал это так, будто отвечал десятый раз за утро. А я до сих пор ждал подвоха. Плечи понемногу отпустило: здесь человека не обязаны были ломать, чтобы проверить, умеет ли он работать.

В соседнем дворе раздался удар. Через окно было видно, как двое работников несут песчаный мешок к деревянной раме. На ремнях висели грузики разных размеров. Один работник показал другому цифру на бирке; они обменялись местами и повторили проверку. Я поймал себя на том, что внимательно смотрю на их крепления, а не на возможную магию. У анкера стояла обычная подпорка.

Потом писец прочитал строку о моей городской записи.

— Автономный? С поручителем?

— Я поручитель, — сказала Нера.

— Ваш допуск на измерение. Требуется мастер сборки.

Она достала из сумки бумагу Саввы.

Писец глянул на подпись и перестал лениво жевать кончик пера.

— Лещ?

— Его печать действительна.

— Это я вижу.

Пока писец проверял поручительство, нас попросили зайти в комнату первичного осмотра. Там не было зрителей и высоких столбов. Стоял низкий табурет, на столе лежала стеклянная пластина, похожая на Саввину, только целая и в футляре.

Молодой мастер показал мне пустую ладонь.

— Никаких приёмов. Проверим, что запись не расходится с заявкой. Разрешаешь видеть предел, запас и состояние путей?

Я разрешил. Он дождался ответа на пластине, затем попросил согнуть руки, пройти три шага, повернуться. На синяке у ключицы задержался дольше.

— Свежая нагрузка?

— Несколько дней назад.

— Где?

Я назвал склад. Он поднял глаза, но не стал спрашивать про Радана. Проверил, не осталось ли затруднения в движении, и велел сообщить испытателю, если боль вернётся.

— Первая связка новая. Кто подтверждал после отдыха?

— Савва. Вчера.

— Хорошо. На испытании не пытайся показать шестнадцать только потому, что оно у тебя записано. У задачи будет своя рабочая нагрузка.

— Это не проверка предела?

— Проверяют. По другой заявке и на другом оборудовании. Ты пришёл показать, что можешь работать с людьми.

— Значит, шестнадцать выжимать не надо?

— Если задача потребует восемь, на восьми и остановишься.

Мне стало спокойнее. Последние дни я жил среди чисел — двенадцать, шестнадцать, запас семь. Здесь от меня хотели не самое большое число, а груз на нужном месте и остановку по команде.

Неру осматривали следом. Я вышел, чтобы не видеть её личные сведения без приглашения. Через минуту она появилась рядом и кивнула на карточку у меня в руке.

— Закрыл?

Я забыл.

Мы вернулись на два шага, мастер спокойно напомнил порядок. Я закрыл доступ и сунул карточку в верхний карман, откуда она была видна. Детская картинка снова оказалась полезной.

В приёмной писец ушёл с бумагой в соседнюю комнату. Через несколько минут вернулся и молча вписал наши имена.

— Что не так с Саввой? — спросил я уже на улице.

— Он раньше работал здесь.

— И?

— Остальное он расскажет сам. Это не моя история.

Я хотел напомнить про наш уговор, но понял, что она права. Секрет о складе касался нас обоих. Чужая жизнь — не обязательно.

Из ворот вышел светловолосый бегун. Под мышкой он нёс учебную доску, а на поясе у него висел короткий деревянный меч.

— На бригадную? — спросил он Неру.

— Да.

— Я тоже. Тарен Вей.

— Матвей.

— У тебя первая связка?

— Пока.

— Здесь не дают ступень за прохождение. Только бумагу.

— Бумага мне как раз нужна.

Он чуть улыбнулся.

— Тогда честный ответ. Большинство хочет, чтобы их заметили.

Нера смотрела на него без расположения.

— Твоего имени для этого достаточно.

Улыбка пропала.

— Для допуска. Для прохождения всё-таки нужны ноги.

Из двора кто-то окликнул его по фамилии. Тарен не сразу обернулся. На дорожке ждал пожилой инструктор с длинной указкой, той самой, которой отмечают положение стопы.

— Домовые занятия закончил? — спросил инструктор.

— Записал остаток на утро.

— Остаток запаса или занятий?

— Занятий.

Инструктор кивнул и ушёл. Тарен задержался ещё на секунду, глядя на мою карточку с ладонями. Я ожидал насмешки.

— Хорошая, — сказал он. — Младшие у нас всё время забывают. Потом весь класс смотрит, у кого сколько осталось.

— Ты тоже забывал?

— Конечно.

Он ответил так легко, что я не нашёлся с продолжением. Тарен поправил деревянный меч на поясе и только тогда заметил, как Нера смотрит на эмблему его дома.

— На проверке жеребьёвка, — сказал он. — Если попадём вместе, имя груз за нас не перевезёт.

— Посмотрим, — ответила она.

Он чуть поклонился, больше мастеровому, чем даме, и пошёл к воротам.

Мы купили хлеба. Я оставил себе маленькую медную монету и попытался расспросить торговку о людях, которые приходят неизвестно откуда. Она сперва решила, что я ищу бродячий цирк. Потом Нера произнесла слово «выброс».

Торговка сразу замолчала.

— Сходите к перевозчикам, — сказала наконец. — Они за стенами бывают.

У перевозчиков спросили, откуда я. Я сказал правду. Мужчина с обгоревшей бровью слушал без смеха, потом показал мне стеклянный шарик, внутри которого застряла мелкая рыбья кость.

— Такую нашли после большой тяги за восточным мостом. Камни, вещи, иногда животные. Людей не видел. Обратной дороги никто не показывал.

Он позволил потрогать шарик. Тот был прохладный, гладкий и совершенно бесполезный.

Я вернул его.

Обратно мы шли по широкой лестнице. На середине Нера остановилась купить сушёных слив. Половину молча высыпала мне в ладонь.

— У меня дома мать, — сказал я.

— Я помню.

— Самое плохое, она не знает, что я жив.

Нера завязала мешочек.

— Да.

Ничего утешительного она не придумала. Я съел одну сливу и спустился ещё на ступень.

Внизу нас встретил Иль с широкой ухмылкой. Он сделал прокладку в мой правый башмак — по мерке, которую Савва снял ещё утром. Ботинки наконец перестали тянуть меня в разные стороны.

— С тебя один подъём на тренажёре, — сказал он.

— У тебя нога ещё не зажила.

— Мне руками.

Савва услышал из мастерской и велел обоим сначала вымыть руки. Иль скорчил мне рожу за его спиной, и я неожиданно рассмеялся. Нера улыбнулась, но ничего не сказала.

На следующий день я пошёл к перевозчикам один. У Неры был обход, Савва заканчивал заказ. Перед уходом Нера повторила дважды:

— Деньги держишь при себе. Крышки не открываешь. Если тебе скажут, что вещь точно из другого мира, зовёшь меня.

— А если она и правда оттуда?

— Тогда продавец дождётся меня без всяких обид.

Мужчина с обгоревшей бровью меня узнал.

— Вернулся всё-таки. Дорогу домой ищешь?

— Пока хотя бы место, откуда меня выбросило.

— Это не одно и то же, — сказал он. — Но за работу дам посмотреть журнал. Сегодня восточный путь разбираем.

Он велел ничего не трогать без спроса и повёл меня на склад. Там пахло мокрыми досками. Пол вымыли недавно, в углу ещё стояла лужа. Ящики тянулись вдоль стен: в одном камни, в другом щепки, дальше какие-то тонкие пластины. Возле каждой вещи лежала карточка с датой и местом находки.

— Это всё принёс выброс?

— Это всё нашли после выброса. Разницу слышишь? Тот же обоз мог растерять половину груза ещё месяц назад.

Я записал его слова. Не потому, что боялся забыть. Просто без этой оговорки любой странный осколок хотелось немедленно объявить весточкой из дома.

За просмотр пришлось работать. Я отмывал пустые лотки и переносил номера с больших табличек на маленькие. Сразу предупредил, что местные буквы пишу медленно. Мужчина оставил мне одни цифры, проверил первые десять и больше над душой не стоял.

Через час на стол положили осколок прозрачного материала с голубым краем. У меня перехватило дыхание. Он напоминал кусок автомобильного стекла.

— Можно ближе?

Перевозчик накрыл его прозрачным колпаком, затем подвинул ко мне.

Внутри застыли мелкие пузырьки, край был волнистым. Ни маркировки, ни нитей обогрева, ни знакомой россыпи трещин. Обычный прозрачный осколок. Я всё равно сидел над ним дольше, чем над остальными находками.

— Твоё? — спросил хозяин.

— Похожее. Не знаю.

— Так и запишем.

Он не попытался продать мне надежду. Просто отодвинул лоток и поставил рядом следующий. В нём лежала маленькая металлическая чашка с двумя отверстиями у края. Совсем обычная, если не считать, что металл не тускнел даже там, где его поцарапали.

Я разрешил своей Мере показать проводимость, но она сообщила только о моём текущем запасе. Для исследования материала требовались чужие приборы и знания. Я не получил ни названия предмета, ни описания мира, откуда он мог прийти.

После обеда перевозчик разрешил открыть журнал находок. Там записывали год, участок дороги и направление ветра. На нескольких страницах строки шли почти без промежутков.

— Большие выбросы? — спросил я.

— Иногда. Только не каждая большая тяга что-нибудь приносит.

Он ткнул в запись о зеркале. Его сначала тоже приняли за находку. Через неделю пришёл обозник со второй половиной.

— Люди? — спросил я.

Перевозчик перелистнул журнал к концу.

— Есть рассказы. Девочка из северного поселения, мужчина у соляной дороги. Сам не видел. Мужчину потом узнали родственники из соседнего края. С девочкой не выяснили.

— Можно туда написать?

— Можно. Ответ идёт долго. И ты не знаешь, что спрашивать.

Он был прав. «Не похожа ли ваша неизвестная девочка на меня?» — плохое письмо. Я попросил названия поселений и даты. За работу он разрешил переписать их, предупредив, что в журнале записан рассказ возницы, а не свидетельство очевидца.

К вечеру мои пальцы были синими от копировальной краски. За несколько часов я не нашёл ничего, что указывало бы на Землю. Зато перестал думать, что достаточно зайти в одну лавку и правильный человек выдаст готовую дорогу.

Перед уходом перевозчик достал стеклянный шарик с рыбьей костью, который показывал нам накануне.

— Хочешь купить? Недорого.

Я взял его в ладонь. Кость внутри напоминала тонкую снежинку. Она ничего не сообщала о воде, в которой жила рыба, о человеке, который нашёл шарик, и тем более о моей матери. Я вернул находку.

— Нет. Мне пока деньги на другое нужны.

Перевозчик кивнул, убрал её и выдал мне две медных за помощь. Я не ожидал платы: мы договаривались на возможность посмотреть. Он сказал, что я рассортировал больше лотков, чем требовалось за просмотр, и спорить мне стало неудобно.

С этими монетами я впервые купил для мастерской еду по собственному выбору. Немного сушёных яблок и маленький кусок сыра. Савва осмотрел сыр, понюхал и спросил, не завёл ли я богатых родственников. Я рассказал про склад находок.

— И что понял? — спросил он.

— Ничего про дорогу. Немного про то, как искать.

— Уже работа.

Я переписал названия поселений в отдельную тетрадь, рядом отметил, кто именно видел или только слышал. Ключи, чек и мёртвый телефон лежали в небольшом ящике у лежанки. Я раскрыл его, посмотрел на вещи и закрыл. Они были моими, но на вопросы отвечать не умели.

На двадцать пятый день Нера собралась на внешнюю наблюдательную площадку. Схему в управе ей так и не дали, зато в цеховом журнале нашлось старое описание выброса у восточного моста. На площадке работала женщина, которая дежурила в тот день. Нере нужно было сверить с ней колебания наружных опор. Я попросился вместе.

Дорога вела за городской рынок, мимо каменных ворот. Впервые за всё время я увидел землю без настила: настоящую буроватую почву, траву, куст с жёсткими листьями. Сошёл с плит, наступил на неё обеими ногами и некоторое время стоял. Подошвы почти ничего не почувствовали, но мысль о сплошном слое под ногами успокаивала.

Нера не пошутила. Подождала, пока я вернусь на дорожку.

На наблюдательной площадке стояли низкие каменные столбы с натянутыми между ними проволоками. Мерщик оказался женщиной с красным от ветра лицом. Она проверила Нерин допуск, впустила нас за ограждение и велела не задевать проволоку сумками. Здесь записывали движение внешнего края расселины. Как именно, я понял лишь в общих чертах.

Нера показала свой журнал. Они сравнили несколько чисел, поспорили о времени последнего толчка и выяснили, что одни часы отставали после остановки. Я записал расхождение. Эта ошибка была настолько знакомой, что я едва не почувствовал себя на обычной рабочей смене с Пашкой.

Потом спросил про выброс.

Мерщица посмотрела на мою куртку, на шрам у руки и потребовала рассказать всё с момента, когда я увидел воду под мостом. Я рассказал. Она не перебивала, но в конце задала три вопроса, на которые я не мог ответить: сколько длилось боковое падение, был ли звук до света, в каком положении висел трос.

— Я не помню света, — сказал я. — Вообще.

— Тогда так и оставим. Люди потом дорисовывают.

Она показала линию на скале, где после старого выброса застряли чужие предметы. До неё было далеко. Пробираться туда ради осмотра запрещалось: камень ещё не прошёл проверку после последнего дождя. Мне очень захотелось попросить исключение. На мгновение даже мелькнула мысль прийти ночью.

Потом я представил Савву, который получит назад мой пояс и объяснение, что человек полез проверить гипотезу. И мать, о которой здесь, кроме меня, никто ничего не знает.

— Отсюда видно достаточно, — сказал я.

Мерщица дала чистый лист и разрешила зарисовать склон. Никаких врат, светящихся кругов или знаков. Только полоса другой породы и россыпь мелкого стекла.

— Направление могло зависеть от тяги, — сказала она. — Могло и не зависеть. По одному случаю не узнаешь.

Я записал её слова почти дословно.

На обратном пути Нера спросила, разочарован ли я.

— Да.

— Ждал чего-то другого?

— Хотелось иметь место, куда можно прийти и что-нибудь сделать.

Она долго шла молча. Потом сказала:

— Я поэтому всё время возвращаюсь к закрытой насосной. Там хотя бы дверь есть.

Раньше её поиски брата казались отдельной чужой бедой. Теперь я слишком хорошо понимал, зачем возвращаться к двери, даже когда не знаешь, чем её открыть.

Мы купили хлеба и вернулись в мастерскую. Иль раскладывал по коробкам тренировочные метки. Он нарисовал на двух крупные ладони — открытую и закрытую, как на моей карточке. Савва уже проверил тренажёр к следующему дню.

Я повесил на стену два листа. На одном — условия испытания. На другом — названия поселений, даты выбросов и рисунок восточного склона.

До Палаты оставалось два полных дня. Первый лист мог открыть нам архив. Второй напоминал, зачем мне вообще нужен выход из этого города.

Глава 8

На испытание я пришёл с семью единицами запаса, свежей рубахой и диареей от волнения.

Савва заранее показал, где во дворе уборная. За это я был благодарен ему больше, чем за половину уроков.

Было утро двадцать восьмого дня. Последние два дня мы не поднимали предела. Савва проверял знакомые пути, заставлял прекращать приём по хлопку и отпускать верёвку, когда этого совсем не хотелось. Один раз велел держать на ладони кружку, пока Нера рассказывала, что получила очередной отказ в управе. Я возмутился, наклонил руку и пролил воду. Оказалось, способность слушать неприятное, не теряя контроля над простой задачей, тоже требовала тренировки.

На испытании я собирался ничего не усложнять. Эту мысль повторял, пока мы поднимались по лестнице, стояли у ворот и ждали регистрации. Потом увидел площадки, зрителей за верёвкой, ящики с грузами — и сразу начал прикидывать, не смогу ли показать больше, чем накануне.

Нера ткнула меня в локоть.

— На ноги смотри.

Я стоял в луже. Ботинок медленно набирал воду через шов.

У стола называли имена и показывали карточки. Опоздавший мужчина начал оправдываться ещё на ходу. Писец даже не дослушал: указал ему в конец очереди и позвал следующего.

Женщину передо мной не пропустили. Левая кисть у неё дрожала, и мастер велел прийти в другой день.

— У меня полный запас, — сказала она и открыла цифры. — Видите?

— Вижу. А ещё вижу воспаление. Запас его не лечит.

Она ушла злая. Я повёл локтем и вспомнил, как сам пытался работать через боль. Если очень нужна бумага, полные цифры и правда начинают мешать друг другу.

Нера заметила у меня в кармане лист с условиями.

— Зачем принёс весь?

— Вдруг забуду.

— Там десять строк.

— Вот одну из них и забуду.

Она улыбнулась, но не предложила убрать. Сама проверила молоток, ремешок на рукояти и крепление бирки. Потом перевязала шнурок ещё раз. Ей это свидетельство требовалось сильнее, чем мне, и от этого она тоже не становилась спокойнее.

Савва остался за верёвкой для сопровождающих. Прежде чем отпустить меня, спросил, где будем обедать.

— После испытания?

— Нет, во время падения с моста. Конечно, после.

Мы условились вернуться в мастерскую, если освободимся рано, или купить еду у ворот. Обычный вопрос помог: у дня появилась вторая половина, в которой я по-прежнему ел и разговаривал, даже если всё провалю.

Испытания принимала женщина с тяжёлой седой косой. Она представилась мастером Терн и сразу объяснила, что не собирается никому мешать проявлять талант, пока талант не угрожает окружающим.

— Пределы показываете добровольно. Кто не хочет раскрывать личные приёмы, получает обычную нагрузочную задачу. Пытаться удивить меня необязательно. Последний, кому удалось, ремонтировал стену.

Терн прошла вдоль стола и положила на край три предмета: красную палочку, свисток и маленький молоток. По очереди показала сигналы прекращения. Потом попросила каждого повторить словами, что делать, если сосед не отпускает нагрузку.

— Сначала не дать ему упасть, — сказал один участник.

— Если можешь без превышения своего пути, — уточнила Терн. — Если не можешь — предупреждаешь страхующих и выходишь сам. Здесь есть люди, чья работа вас ловить. Не мешайте им из самолюбия.

Она посмотрела на нас так, что никто не захотел немедленно спорить.

На индивидуальной площадке передо мной проверяли пожилую женщину с натруженными руками. Та подавала заявку на работу с подъёмниками. Её груз был меньше моего, зато она провела его в опору так ровно, что стрелка на приборе почти не качнулась. Терн попросила повторить с другой стороны. Женщина отказалась.

— Левый путь не обучен. В заявке указала.

Мастер сверилась с листом, кивнула и засчитала проверку по заявленному объёму. Я запомнил ответ. Здесь можно было честно ограничить умение и всё равно получить право им пользоваться.

Перед моей попыткой страхующий показал, где проходит допустимая область стопы. Если выходишь за черту, задача останавливается. Я спросил, можно ли увидеть основание плиты. Он без раздражения поднял край защитного кожуха. Под ним была цельная рама, опёртая на четыре широких блока.

— Контрольный груз сюда? — уточнил я.

— Да. Рабочая ветвь отмечена белым.

Я провёл пальцем по метке, заранее представил непрерывный путь и только потом разрешил считывать свою Меру. Терн дождалась, пока пластина покажет согласие. Даже это маленькое ожидание отличалось от руки Радана на плече.

Мой Упор проверили на плите. Отвод — на качающемся грузе. Я трижды принял удар мешка, провёл его через тело в основание и показал, что могу вовремя прекратить.

— Потери велики, — сказала Терн. — Но путь устойчивый. Кто учил?

Я собирался назвать мастера сразу, но она подняла ладонь: сначала завершить действие. Я отпустил груз, убрал руки, сделал шаг назад и закрыл показ. Терн дождалась, пока страхующий зафиксирует мешок. Только тогда повторила вопрос взглядом.

— Савва Лещ.

Она кивнула без всякого удивления и отметила что-то в ведомости.

Мне хотелось спросить, достаточно ли этого для личной части. Но мастер уже повернулась к следующему. Я отошёл к скамье, выпил воды и проверил запас. После трёх коротких включений осталось меньше половины от утреннего. Мы с Саввой заранее условились не идти в бригадную задачу уставшим. Теперь я сам подошёл к распорядителю площадок и спросил, когда следующий этап.

— После перерыва. У тебя время будет.

— Если не восстановлюсь?

— Скажешь. Сдвинем. До вечера не успеешь — перенесём.

Он показал лист, где между группами оставляли пустые строки. Я удивился тому, как много времени в расписании занимало бездействие. А потом вспомнил наши попытки без перерыва и перестал удивляться.

Нера прошла проверку после меня. От неё требовали распознать изменение опоры при известном нагружении. Молоток дважды звякнул, на третьем опыте она попросила повторить исходный тон. Терн разрешила. Нера указала на правую опору и назвала не только место, но и то, в чём не уверена: трещина в камне или люфт подкладки. Страхующий снял кожух. Подкладка сидела свободно.

Нера выдохнула. Своим новым Тихим ударом она не пыталась заменить то, что умела надёжнее. Дальний тон всё ещё требовал тихого места и подготовки. На дворе кричали люди, стучали грузы, и выбор обычного приёма оказался разумным.

Тарен прошёл следом. Когда мешок полетел к нему, он даже не стал упираться. Подставил предплечье, повернулся, и мешок обошёл его по дуге. Затем Тарен коротко ударил по нижней части груза. Тот взлетел почти к потолку.

Я смотрел с открытым ртом.

— Неровный выход, — сказала Терн. — На третью рано.

Тарен сжал челюсти.

— Я не заявлялся на третью.

— А ударил зачем?

Он молча отошёл.

На скамье рядом со мной Тарен сел не сразу. Походил вдоль ограды, дважды поправил манжету и только потом опустился, вытянув ноги. На ладони у него белела мелкая ссадина. Он потёр её большим пальцем и посмотрел туда, где за верёвкой стояли сопровождающие.

У дальней колонны ждал человек в одежде с тем же знаком дома Вей. Он не махал и не подзывал, просто держал дощечку для записей. Тарен отвёл глаза.

— У тебя что осталось? — спросил он.

Я хотел открыть цифры, но остановился.

— Меньше половины. Восстанавливаюсь.

— Разумно.

Он достал из кармана лепёшку с начинкой. Разломил, протянул половину мне. Я показал свой хлеб. Тарен кивнул и убрал предложение без обиды.

Мы некоторое время ели молча. Рядом другой участник жаловался, что мастер придралась к положению пятки, хотя он удержал весь вес. Тарен внимательно слушал, потом тихо сказал мне:

— Я тоже удержал бы.

— Что?

— Мешок. Без лишнего удара.

Я не знал, что на это ответить. Он и так был очевидно сильнее меня. Сказать ему об этом означало бы утешать человека за то, чем я сам пока мог только восхищаться. Я спросил, давно ли он пытается собрать третью ступень.

— Давно достаточно, чтобы не обсуждать это с незнакомыми людьми.

— Извини.

Он отвернулся, но через минуту сам спросил, как зовут Савву полностью. Я назвал. Тарен задумчиво провёл пальцем по краю лепёшки и больше к разговору не возвращался.

Для бригадной задачи нас разделили по трое. Неру, меня и Тарена поставили к короткому учебному мосту над песчаной ямой. На середине стояла тележка с мешками. Требовалось довезти её до конца, не допустив превышения нагрузки на повреждённую среднюю опору.

— Отказ одного крепления произойдёт после начала, — предупредила Терн. — Какого — заранее не говорю. По моей команде отпускаете всё. Люди внизу страхуют конструкцию.

Мы подошли ближе. Учебный мост имел всего несколько шагов в длину, однако был устроен всерьёз: настил, две боковые тяги, средняя опора с видимым повреждением. Под ним лежала песчаная яма, поперёк которой шли страховочные балки. Люди внизу проверяли ловящие ремни. До земли было невысоко, но упасть под тележку всё равно не хотелось.

Я посмотрел условия на дощечке. Груз следовало перевезти к дальнему знаку, не превысив отмеченную нагрузку на среднюю опору. Время позволяло работать спокойно. Меня почему-то сразу потянуло искать спрятанную хитрость в цифрах. Простая возможность разделить груз в голову не пришла.

Нера присела у входной стойки, послушала её и подняла палец.

— Здесь годится. Дальше проверю на пустом.

Она прошла по краю, стукнула в двух местах, вернулась. Тарен тем временем проверял тележку: колесо, ось, рукоять. Я смотрел на его руки и думал, что с таким человеком силовой части можно не опасаться. Даже сказал ему об этом.

— Силовая часть — половина задачи, — ответил он.

Потом сам повёл себя так, будто другая половина уже решена. Позже я часто вспоминал это несоответствие: знать правило и соблюдать его под взглядом мастера оказалось совсем не одним и тем же.

Тарен оглядел нас.

— Я беру тележку. Нера слушает, ты держишь вход.

— Как подаём сигналы? — спросил я.

— Она скажет.

— Если не услышим?

Терн посмотрела на часы, но не вмешалась.

Нера подняла молоток.

— Один удар — можно. Два — остановиться. Три — отходить к началу. Всем понятно?

Тарен кивнул.

Тележка пошла легко. Под ногами слегка пружинили доски. На первой трети я давал Упор в крайние стойки и чувствовал, как нагрузка уходит от середины.

Нера ударила два раза.

Тарен остановился.

— Левая тяга, — сказала она. — Не крепление, сама тяга. Она полая.

В этот момент тяга треснула.

Мост накренился. Тарен мгновенно схватил тележку и удержал, но правую сторону потянуло вверх. Я прижал её Отводом, перегнал часть нагрузки в ближнюю стойку.

«Нагрузка: 14».

— Отпускай понемногу! — крикнул я Тарену.

— Удержу!

Он действительно удерживал. Только вся сила теперь собиралась в трёх досках под его ногами. Нера трижды ударила по перилам.

Тарен сделал шаг назад — поздно. Доска лопнула. Колесо тележки провалилось, меня дёрнуло вперёд.

— Снять нагрузку! — приказала Терн.

Я сразу отпустил. Страховочные балки подхватили мост. Песок взметнулся нам в лица.

Терн дождалась, пока все выйдут.

— Первая попытка не пройдена. Есть вторая. После отдыха.

Тарен выдернул из рукава щепку.

— Если бы ты подержал ещё секунду...

— Мы уже получили команду, — сказал я.

— Я почти выровнял.

Нера протянула ему обломок доски.

— Вместе с мостом? У тебя сильные жилы. У дерева — нет.

Он открыл рот, затем закрыл. Посмотрел на обломок.

Я тоже посмотрел. В первый момент казалось, что виноват только Тарен: не отдал нагрузку, поздно отступил, решил удержать силой. Но я стоял у входа и видел, как колесо давит на одну доску. Видел, пока смотрел на зелёную цифру перед собой. И ничего не сказал, кроме «отпускай понемногу». Понемногу — это сколько? В какую сторону ему переносить тележку? Мы заранее не договорились.

— Я дал плохую команду, — сказал я.

Тарен поднял голову.

— Ты дал её поздно.

— Тоже.

Нера отложила обломок.

— А я услышала тягу до треска, но назвала только место. Надо было сразу останавливать проход.

— Ты остановила, — сказал я.

— Тележку. А сама осталась у середины. Когда она накренилась, я уже выбиралась.

Тарен хотел что-то сказать, но Терн подошла раньше. Она проверила, нет ли у нас травм, и отправила за ограду восстанавливаться. Разбирать вторую задачу разрешила только после еды и воды.

— Вы сейчас будете спорить, кто точнее виноват. Это не заменяет отдыха, — сказала она.

Мы просидели на скамье почти час. Мост тем временем разобрали, заменили повреждённые детали и проверили без участников. Первая попытка имела настоящую цену: рабочие таскали балки, меняли настил, заново взвешивали груз. Я предложил помочь, но меня отослали.

Савва подошёл к верёвке и спросил, сколько запаса осталось. Я показал только ему. На бригадный проход мы выходили после восстановления, но удержание перекоса съело почти всё. Теперь цифра ползла вверх медленно. Мастер попросил не сидеть согнувшись и принёс ещё хлеба.

— Разбирать будешь? — спросил я.

— После. Сейчас у вас своя бригада.

— И всё? — спросил я вслед Савве.

Он обернулся.

— В свидетельстве будут три имени. Моё туда не влезет.

Мне хотелось ругнуться. Вместо этого я откусил хлеб и начал жевать.

Человек из дома Вей наконец отошёл от колонны и подошёл к Тарену. Он говорил почти шёпотом. Тарен выслушал, взял у него дощечку и пробежал глазами три строки.

— Ответ нужен сейчас, — сказал посланник.

— Тогда запишите: я закончу испытание.

Человек едва заметно поклонился и ушёл. Тарен вернулся к скамье.

— Если я откажусь от второй попытки, вам дадут другого. Завтра.

— Тебе самому уйти хочется? — спросила Нера.

— Я не о себе.

— А я — о тебе. Мне нужен человек, который услышит молоток и остановится.

Тарен потёр ладонь и кивнул.

— А мне нужно не орать «понемногу», — сказал я. — Ещё раз получится такая команда — можешь меня уронить в песок.

Он снял с края скамьи кусок мела.

— Давайте тогда без ора.

Мост он нарисовал быстро. Даже место, где провалилось колесо, попало туда, куда надо.

— Ты чертишь?

— В школе учат нагрузку видеть. Не только мечом махать.

Он обозначил три безопасных направления. Нера исправила одно: по звуку основание за дальней стойкой было полым, туда нельзя было слепо переносить вес. Я добавил путь возвращения к входу. Затем мы по очереди ставили на рисунок маленькую монету вместо тележки и спрашивали, что делать при отказе разных деталей.

На третьем варианте выяснилось, что мы опять используем слово «назад» в разных смыслах. Для Тарена это было к ближнему знаку за его спиной. Для меня — обратно к входу. Нера перечеркнула стрелки и предложила говорить «к входу», «к выходу», «к левой отметке». Стало длиннее, зато понятнее.

— В шуме не расслышим, — возразил Тарен.

— Тогда сначала стоп, — сказала она. — Потом разбираемся.

Нера нарисовала на краю три чёрточки.

— Три удара. Что делаешь? — спросила она у Тарена.

— Бросаю тележку и иду ко входу.

— Даже если остался один шаг?

Он поморщился.

— Даже тогда.

— Матвей?

— Если Терн приказала снять нагрузку, отпускаю в сторону страхующих.

— Не в мост?

— Не в мост.

— Я просто проверяю. В первый раз вы оба умели удивить.

Тарен фыркнул. Я поставил возле слова «стоп» жирную точку. На этот раз никто не должен был догадывать, что имел в виду другой.

Под конец Тарен перечитал условия и постучал ногтем по слову «груз».

— Здесь не сказано, что весь сразу.

Я посмотрел на тележку. Восемь одинаковых мешков. Можно было перевезти их частями, принять меньший отказ и сохранить возможность остановиться. Мы втроём так старались показать умение, что пропустили самое очевидное изменение задачи.

— Разрешат? — спросил я.

Нера подошла к распорядителю и уточнила. Разрешали. Он даже не удивился вопросу.

Тарен откинул голову, закрыл глаза и тихо выругался. Потом мы все трое рассмеялись. Не потому, что провал перестал быть неприятным. Просто наконец нашли, чем заняться вместо обиды.

На второй попытке мы сначала попросили мел. Нера пометила места безопасной опоры, я проверил колёса и крепление мешков. Тарен снял с тележки часть мешков, как мы условились.

Мы разделили мешки на три захода.

На этот раз отказала дальняя стойка. Нера услышала её заранее, дала два удара. Тарен опустил тележку, я провёл нагрузку к целой стороне. Затем мы, не торопясь, вывели первую часть груза по краю.

Самая трудная часть пришлась на возвращение пустой тележки. Мы уже перевезли большую долю груза, из дальнего конца хорошо было видно выход, и тело хотело закончить. Но пустое колесо тоже могло попасть между досками. Тарен остановился, попросил меня принять рукоять на входной опоре и сам проверил, не сместилась ли меловая метка после отказа стойки.

Нера ждала с поднятым молотком. Я тоже ждал. Никто не торопил его с той стороны, хотя на первый взгляд он ковырял доску дольше, чем мы везли предыдущий мешок.

— Тут на ладонь правее, — сказал он наконец.

Я переставил ногу. Только тогда тележку подвели к нам. В прежнем месте под настилом показалась щель: после отказа опоры край просел и изменилась точка передачи. Мера не сообщила бы об этом до приложения нагрузки. Я видел щель и всё равно испытал неприятный холод, представив, как наступаю туда по старой метке.

На последнем переходе мой запас снова стал подходить к нижней границе. Я сказал об этом заранее. Тарен поднял оставшийся мешок сам, Нера помогла придержать тележку обычной рукой. От меня требовалось только сохранить короткий Упор на входе, пока они пройдут первые доски. Я мог продержать его дольше, но мы договорились на три удара сердца и выполнили ровно столько.

Когда все оказались за отметкой, Терн велела оставить конструкцию и отойти. Я отпустил не торопясь, разжал пальцы и только после этого заметил, как сильно взмокла рубаха.

Ничего красивого не произошло. Никто не взлетел, не закричал от прорыва и не восхитил зрителей. Зато мост остался цел.

Терн поставила три подписи.

— Свидетельство бригады на простые работы. Право запроса схем в пределах допуска. Самовольного изменения городского контура не даёт. Орлов, первая связка подтверждена. Первая ступень пока не сформирована.

Я взял бумагу обеими руками.

Чернила ещё не высохли. Я нашёл своё имя, провёл пальцем по строке и добрался до слов «право запроса схем».

— Значит, мы можем потребовать схему нижних галерей? — спросил я.

— Запросить — да. Потребовать всю — нет, — ответила Терн. — Назовёте участок и объясните, зачем он вам.

— А если для него нужен старший допуск? — сразу спросила Нера.

Терн попросила номера. Нера перечислила их по памяти, даже не заглянув в записи.

— Подайте запрос с задачей. Если схема шире вашего права, выдадут нужный фрагмент или назначат сопровождающего мастера. Для аварийного предписания потребуется отдельный осмотр. Свидетельство само по себе город не останавливает.

Нера кивнула и записала порядок на обороте своего листа. Я видел, как ей хочется сразу показать накладную. Она всё-таки спросила, когда можно обсудить расхождение в ведомостях. Терн назначила приём через четыре дня, после третьего колокола.

— Принесите копии. Оригиналы держите отдельно, — добавила она. — И с чужими подписями не спорьте на лестнице.

Последняя фраза могла относиться к чему угодно. Я машинально коснулся синяка у ключицы. Терн заметила, но при посторонних не спросила.

Писец сделал нам копии свидетельства, проверил написание имён и предложил расписаться. На своей фамилии я остановился, сверился с образцом и вывел все знаки медленно. Через плечо заглянул Тарен.

— Откуда такая запись?

— У меня дома другое письмо.

— Далеко?

— Пока не знаю, насколько.

Он посмотрел на меня, понял, что короткого объяснения не будет, и отодвинул лист, чтобы не размазать чернила рукавом.

Когда мы вышли из приёмной, во дворе уже проверяли следующую группу. Их мост стоял ровно, люди двигались осторожно, а молодой участник у входа смотрел только на груз. Я едва не крикнул ему проверить доски. Сдержался. У них был собственный мастер, и мой крик мог отвлечь в неподходящий момент.

Савва ждал под навесом с пустой сумкой. Он взял свидетельство, прочитал от начала до конца, проверил оборот и вернул.

— Домой сами дойдёте?

— Мы прошли, — сказал я.

— Читать ещё умею. Спрашиваю про запас.

Нера рассмеялась. Я ответил, что по лестнице дойду обычными ногами. Савва разрешил нам гордиться за обедом и велел сначала нормально поесть.

Мы купили горячих пирогов у ворот. Тарен собирался уйти, но Нера протянула ему один. Он удивился сильнее, чем я ожидал, и взял. Ели стоя возле низкой стены. От пирога горели пальцы, на бумаге оставались жирные пятна. Свидетельство я держал под курткой, хотя до этого несколько раз мечтал развернуть его на весь рынок.

Мы с Нерой пошли к выходу. Тарена позвали со стороны ворот. Он поднял руку в ответ, но сначала догнал нас: собственный разговор он ещё не закончил.

— Покажешь, как собираешь Отвод без городской подсказки?

— А ты покажешь, как не получать толчком в грудь?

Он внимательно посмотрел на старый синяк у ключицы.

— Кто?

— Подрядчик.

— Покажу. Но сначала поймёшь одну вещь. Приём не обязан спасать тебя от удара, под который ты сам встал.

Я вздохнул.

— Ты точно у Саввы не учился?

— Завтра до первого колокола. Задний двор Палаты, — сказал Тарен. — Надень то, что не жалко извозить.

Он ушёл к воротам.

— Ты только что получил свидетельство и уже нашёл человека, который будет тебя бить, — сказала Нера.

— Мы договорились бить друг друга.

— Ну тогда всё в порядке.

Глава 9

У Тарена было три учебных меча и ни одного желания поддаваться.

Первый удар я отвёл в пол. Второй он нанёс слева, куда я не успел развернуться. Третий пришёлся в бедро, когда я слишком широко поставил ноги.

— Ты стоишь, как дверной косяк, — заметил Тарен.

— Косяки иногда полезны.

— Пока с ними не спорит дверь.

На четвёртом ударе я наконец отступил, и деревянный меч прошёл мимо.

— Вот. Без расхода запаса. Удивительное изобретение — шаг.

Мы занимались на заднем дворе Палаты, на другой день после испытания. Край двора ещё не просох после ночного дождя. Тарен сам выбрал мне место у лужи, и только когда моя пятка поползла по глине, я понял зачем. Он придержал меня за ворот, отвёл от грязи и снова занял стойку.

— На сухом ты умеешь хорошо падать. Посмотрим, что на мокром.

— Хоть объясни сначала.

— Уже объяснил. Не ставь ногу туда, где не проверил опору.

Он приходил до занятий в своей школе. За час успел объяснить мне больше неприятного о моих боевых перспективах, чем Радан одним толчком. Я умел принять известную нагрузку с известной стороны. Боец не собирался любезно сообщать, куда ударит. Когда я смотрел на меч, Тарен толкал плечом. Когда следил за плечами — бил по ногам. Попытка охватить взглядом сразу всё заставляла меня моргать, и в эту секунду он неизменно оказывался ближе.

После десяти минут я старался только держать расстояние.

— Хорошо, — сказал он.

— Что хорошего? Я пятюсь.

— Ты начал замечать, когда надо пятиться.

Затем он положил мечи на скамью, начертил мелом квадрат и велел мне выйти из него. Сам встал у открытой стороны. Я приготовил Упор, чтобы продавить его плечом, и получил два пальца в грудину.

— Ты зачем включился?

— Ты не даёшь пройти.

— Поэтому ты решил потратить запас до того, как я тебя тронул? Попробуй ещё.

К двадцатой попытке стало ясно, что квадрат нарисован не для красоты. Я смотрел на Тарена и забывал, где нахожусь. Он постепенно смещал меня к закрытому углу, а я сам выбирал единственный проход, который он оставлял. Наконец я сделал ложный шаг, не очень хороший: Тарен ухмыльнулся, но всё-таки перенёс вес. Я ушёл в другую сторону и пересёк меловую черту. На рукаве остался след его пальцев.

— Руку бы тебе порезали, — сообщил он.

— Но я вышел.

— Да. И можешь теперь бежать. Для первого раза подходящий результат.

Я попробовал обидеться, однако посмотрел на собственную Меру и передумал. За всё упражнение я потратил меньше, чем на первые три красивых Отвода. До этого сила казалась мне ответом на любое движение противника. Тарен заставлял замечать задачи, которые решались вообще без жилы. Отступить. Повернуться. Не дать взять себя двумя руками. Самым трудным оказалось не начинать заранее, пока ещё ничто не давило на ладонь.

Потом была моя очередь. Я попросил показать путь передачи в момент Отвода. Тарен разрешил видеть только его, без личных чисел. На предплечье проступили три ровные линии. В локте они соединялись в аккуратный узел, затем расходились к плечу и пояснице. Тонкая ветвь уходила к шее и там исчезала под воротником.

— Это куда?

— Домовая стабилизация.

— Она всегда открыта?

— При рабочей нагрузке. В быту смысла нет.

Я провёл вес от ладони к пятке. У меня ветвь к шее отсутствовала, зато сам путь был неровный и на поворотах заметно терял силу. Тарен попросил повторить медленнее. Его удивляло, что я могу менять положение выхода, переставляя ногу, без предварительного согласования с подсказкой. Меня удивляло, что такое приходится согласовывать.

— Тебя никто не выравнивает? — спросил он.

— Савва. Верёвкой и руганью.

— Без стабилизации когда-нибудь сорвёшь связку.

— А сколько она забирает?

— Не забирает. Распределяет остаток. И отдаёт помощь, когда нужно.

Я хотел немедленно проверить, какая доля куда уходит, но Тарен убрал руку.

— Это уже домовая настройка. Я её даже тебе показать не вправе.

Он говорил без высокомерия. Действительно существовало правило, которое он привык соблюдать. У меня не было оснований считать любую чужую привычку глупостью, поэтому я попросил другое: дать мне толчок одинаковой силы два раза, с прямым выходом и с обходом через правое плечо. Оказалось, что одинаково я пока не умею. На второй попытке упёрся сильнее из желания продемонстрировать преимущество. Тарен это заметил раньше меня.

— Для сравнения нужен груз, — сказал он. — С собой ты всякий раз договариваешься.

На этом мы сошлись. Я записал упражнение, а он отправился на занятия, забрав все три меча. Даже самый кривой мне оставлять не захотел: сказал, что пообещал учить, а самостоятельную порчу движений не обещал.

В архив мы с Нерой пошли после полудня. Я нёс новое бригадное свидетельство в отдельном мешочке и каждые несколько минут щупал его сквозь ткань. Нера не смеялась. Она так же проверяла свой молоток перед спуском на незнакомый ярус.

Комната выдачи пахла пылью и влажным картоном. Перед окошком сидели двое подрядчиков, женщина с перевязанным запястьем и старик. Старик уже десять минут доказывал, что сосед сдвинул общую лестницу. Служащая спрашивала, сколько это в пядях. Он требовал нормальную меру.

Нера показала на таблицу допусков.

— Читай. Всё равно скоро не наша очередь.

Я нашёл наше свидетельство и повёл пальцем по строкам.

— Рабочий участок и соседние опоры. Насосная — вторая сложность. Нам не дадут.

— Пока не дадут, — поправила Нера. — Ищи дальше.

— Расчёт мостов — отдельно. Договоры жильцов вообще в другой канцелярии.

— Нам не нужны договоры. Начнём со схемы и перечня сооружений.

Мы пришли искать большую тайну. Пока что нам нужно было не ошибиться окошком.

Архивная служащая посмотрела свидетельство и подвинула нам три бланка.

— Каждый участок отдельно. Предполагаемую причину запроса внизу. Если не хватает места, продолжение на обороте, подписи с обеих сторон.

— Мы проверяем снятие нижних галерей с учёта, — сказала Нера.

— Значит, начинайте с перечня сооружений. Он общедоступный. По нему укажете номера.

— У нас есть номера на схеме.

— На вашей они старые. В прошлом году переименовали два хода. Иначе получите ответ, что таких участков нет.

Она принесла толстый переплёт и положила перед нами. Я заранее сердился на ожидаемый отказ, поэтому не сразу понял, что нам помогают. На первой странице обнаружилась таблица соответствий, с помощью которой линия под домом Иля превратилась из двадцать шестой южной в девятую вспомогательную. Человек мог прожить там всю жизнь и однажды получить ответ, что его дома не существует, просто потому что неправильно назвал лестницу.

Нера работала быстро. Она находила местоположение по опорам, я выписывал старые и новые номера рядом. Время от времени нам приносили связанные тесьмой листы. На одном лежала свежая капля клея. На другом края крошились в пальцах. В правом верхнем углу всякий раз стояла дата, и Нера заставляла меня переносить её тоже: сравнивать сведения разных лет без поправки было бесполезно.

К закрытию мы нашли распоряжение о снятии галерей с учёта. Дата совпадала с накладной на ослабленный крепёж: день ожидаемой большой тяги. Официально работы следовало провести после освобождения помещений. Прилагался расчёт, согласно которому жилые ярусы к этому времени будут пустовать.

Самого распоряжения о переселении в деле не было.

— Может, в другом? — спросил я.

Нера провела пальцем по перечню приложений.

— Может. Поэтому завтра спросим. Пока мы знаем только, что здесь его нет.

Мне хотелось заключения уже сейчас. За прошедший месяц я успел привыкнуть к очевидности: гнилое дерево, треснувшая скоба, человек над пропастью. Бумаги сопротивлялись иначе. Каждая отвечала лишь на тот вопрос, для которого была составлена, и всякий раз оставляла щель, куда могло уйти объяснение.

Дома я попытался пересказать Савве увиденное и трижды сказал «они решили». На третьем разе он остановил меня.

— Кто решил?

— Управление.

— Какой мастер? Какой документ? Решил что именно?

Я раздражённо ткнул в выписку. Савва пододвинул лампу.

— Ты хочешь остановить работу. Нужна причина, которую нельзя снять исправлением заголовка. Найди живых людей там, где написано, что пусто. Тогда будем говорить.

На следующее утро Тарен принёс запасной жилет. Толстый, подбитый войлоком, он вонял чужим потом. Тарен велел надеть и объяснил, что сегодня будут захваты.

Мне не понравилось уже название. К концу занятия не понравилось всё остальное. Оказалось, что даже без приёмов человек, который умеет ставить колено к чужой пятке, может отправить меня в песок почти без усилия. Я два раза пытался опереться на Упор, и оба раза делал падение болезненнее. Тарен прекращал движение прежде, чем сустав поворачивался далеко, но удовольствие от его осторожности было сомнительное.

— Ты заранее выбираешь, что не отпустишь, — сказал он, когда я встал в шестой раз. — Руку, ворот, стену. И потом защищаешь это место вместо себя.

— Если отпущу, останусь без опоры.

— Зато с локтем.

Он дал мне схватить себя за рукав. Я приготовился к броску, однако Тарен просто стянул куртку с плеча, вышел из неё и хлопнул меня по затылку. Куртка осталась у меня в руках.

— Иногда можно отдать вещь.

Мы повторяли до тех пор, пока я не перестал непременно спасать учебный крюк. С настоящим я бы так легко не расстался: на нём были потраченные деньги, забота Саввы, удобная рукоять. Я понимал, насколько нелепо сравнивать его со своей рукой, и всё равно всякий раз делал лишнее движение, чтобы удержать.

В архиве тем временем нашли второй расчёт. Он считал расход воды нижними помещениями. В нём красильня была хозяйственным объёмом, дом Иля — неиспользуемой кладовой, а дальние пристройки — вообще продолжением воздуховода. Подача воды туда при этом шла ежедневно, и очень немалая.

— Вот! — сказал я, когда Нера принесла выписки. — Они знают, что там живут.

— Знают, что там расходуют воду. Это ещё может быть красильня, утечка, мастерская. Давай измерим.

Савва дал нам пустую бутыль, песочные часы и кусок мела. Ничего более торжественного для проверки городского преступления не нашлось. На тридцать первый день мы заняли площадку у общего водоразбора. Нера с разрешения смотрителя проверяла дрожание трубы, а я считал наполняемые вёдра и спрашивал, в какие помещения их понесут.

За первый час меня дважды приняли за сборщика платы. Одна женщина спрятала ведро за спину, словно там можно было не заметить десять литров воды. Пришлось показать пустую страницу и объяснить, что я записываю только количество и путь. Имён в этот раз не требовалось. Смотритель, которому было надоело слушать наше препирательство, крикнул, что новый налог первым заплатит сам, если я совру. После этого дело пошло быстрее.

Красильня действительно брала много. Но красильня забирала свою воду одним нижним отводом, а жилые проходы имели другие краны. Мы смотрели на разные трубы. За два часа люди наполнили сорок семь вёдер. Потом пошли маленькие кувшины: дети возвращались от родителей, которые решили не стоять в длинной утренней очереди.

— Сколько людей? — спросил я.

Нера покачала головой.

— По этому не узнаешь. В одном доме вчера стирали, в другом берегут каждую кружку. Зато теперь есть основание проверить помещения.

Мы занесли в запись время, краны, число ёмкостей и замечание смотрителя: в боковую пристройку воду носили из третьего крана, потому что её собственная труба замёрзла прошлой зимой и до сих пор была перекрыта. Я едва не исключил бы пристройку из расчёта, если бы смотрел только на отдельный счётчик.

На обратном пути Нера остановилась у закрытой решётки. За ней тянулся узкий технический ход, уходивший под старый мост. Из темноты доносился ровный низкий гул. Она приложила молоток к перилам, ударила и нахмурилась.

— Насосная. По жиле слышно, даже отсюда.

— Можно услышать людей?

— В таком шуме — нет. Там сотня отражений. Не обещай себе лишнего.

Она сказала это сердито, но скорее себе. Я уже знал, что каждую новую частоту она сначала проверяет на знакомые пять ударов. Три коротких, пауза, два. До сих пор отвечали трубы, шаги, иногда соседи, недовольные стуком.

На тридцать второй день нас приняла Терн. Седая коса была убрана в петлю, рукав испачкан известью: перед нами она ездила на осмотр школы, где хозяин решил сэкономить на основании учебной плиты. Терн выслушала про воду, взяла выписки и попросила подождать. Через несколько минут вернулась с помощницей и пустым журналом.

— Основание для осмотра есть, — сказала Терн. — Остановить снятие с учёта пока не могу.

— Чего не хватает? — спросил я.

— Адресов. Имён. И мастера со вторым допуском, который подпишет маршрут. Снаружи вы крепления видели. Внутрь насосной с этой бумагой не войдёте.

— Вы можете послать своего мастера? — спросила Нера.

— Могу. Он придёт с человеком из управления, пройдёт по их маршруту и запишет, что всё исправно. Вы хотите другого — пишите, что именно проверять и почему.

Она не улыбалась. Я ожидал, что человек её положения может просто велеть открыть дверь, и было неприятно узнавать, сколько у двери существует разных замков.

Терн провела ногтем под четырнадцатью строками в выписке насосной. В хозяйственном перечне они назывались обслуживающими механизмами. В старом табеле трудовых смен им соответствовали четырнадцать рабочих записей без имён.

— Почему вам нужны эти?

Нера положила на стол бумагу о переводе брата. Терн сравнила даты.

— Этого достаточно для вопроса. Но недостаточно для вывода. Я выдам письменный запрос на состояние обслуживающих связей. Сможете найти мастера со вторым допуском, готового подписать маршрут?

Мы нашли его у школьных ворот. Тарен стоял с двумя ровесниками, на рукавах у которых были одинаковые домовые знаки. Разговор оборвался при нашем появлении. Один из парней оглядел мою рабочую куртку и сделал вид, что потянул носом воздух.

Тарен заметил. Я видел, как он собирался что-то сказать, но Нера уже протянула ему запрос и начала объяснять. Это оказалось полезнее ссоры: ровесники постояли, поняли, что вокруг них ничего интересного не происходит, и ушли.

Тарен дочитал до конца.

— Я могу подтвердить безопасность сопровождаемой учебной бригады. В пределах второй сложности. Вскрывать городской контур это не разрешает.

— Нам сначала надо его увидеть, — сказала Нера.

— Мне придётся внести запись в школе.

— Внеси.

— И ответить, зачем я спускаю туда человека без ступени.

Я забрал запрос и перевернул. На обороте оставалось место.

— Напиши, что я умею делать. Без похвалы. За последнее ты сегодня отвечаешь.

Он усмехнулся и взял карандаш. Вечером Савва дописал перечень измерений. В него вошли крепления, защитные решётки, температура наружных опор и соответствие числа рабочих связей ведомости. Мы не собирались врать о цели, однако слово «живые» всё-таки написала Нера. Чётко и так сильно, что продавила бумагу.

Следующий день ушёл на подписи. За разрешением в нижнюю часть пришлось идти в управление, за подтверждением квалификации — обратно в Палату, за списком инструментов — в мастерскую. На лестнице между канцеляриями Тарен встретил человека в домовой ливрее. Тот отвёл его в сторону. Я не слышал разговора, но видел, как Тарен один раз прикрыл глаза, а потом забрал переданный конверт, не вскрывая.

— От отца? — спросил я позже.

— Да. Ему не нравится мой выбор дополнительных занятий.

— А тебе?

— Мне не нравится, что я ничего не могу объяснить, пока сам не посмотрю.

Он спрятал конверт. Нера в этот момент ходила с архивной служащей проверять номера печатей. Я сказал Тарену, что он может отказаться, и сразу понял по его лицу: не следовало.

— Я ещё ни с чем не согласился, кроме осмотра. Ни с вашими обвинениями, ни с отцовским мнением. Дай мне хотя бы это решить самому.

Мы больше не обсуждали его семью.

Последнюю выписку принесли в пустую раздевалку Палаты. Мы разложили бумаги на скамье, потому что все столы в учебной комнате были заняты. Нера показала строку снятия с учёта. Тарен проверял, чтобы маршрут разрешения включал старый распределительный щит. Я переводил даты в дни, оставшиеся до тяги: больше месяца, если расчёт верен. Достаточно долго, чтобы успеть много сделать; слишком мало, чтобы привыкнуть к мысли, что потом разберёмся.

В коридоре послышались шаги. Я машинально потянулся собрать бумаги, но Нера положила ладонь на край листа.

— Мы имеем право их читать.

Вошёл мужчина лет сорока пяти в тёмной одежде. Без меча и стражи, только гладкое кольцо на указательном пальце. Тарен выпрямился.

— Распорядитель.

— Продолжайте. Я ищу мастера Терн.

Его взгляд задержался на выписках.

— Нижние ярусы? Опять эти ведомости. Подготовка ещё идёт. Обходчица Воск, не торопитесь пугать людей.

Нера не отвела глаз.

— Когда начнётся переселение?

— Когда будет готов безопасный путь. Вы же не предлагаете вывести несколько сотен человек на мосты в разгар испытаний опор?

— Я предлагаю назвать срок.

— И я его назову. Вашему цеху.

Мужчина посмотрел на меня.

— Новый ученик Леща. Мне говорили. Арден Соль.

Я назвал себя. Он увидел свидетельство, лежавшее рядом с бумагами, и поздравил с испытанием. Спросил, остались ли болезненные ощущения после нагрузки. Вопрос был настолько обычным и уместным, что я ответил прежде, чем сообразил, кому отвечаю.

— Свободная сборка даёт любопытные результаты, — сказал Соль. — Но их трудно повторить. Берегите жилу, Матвей. Без опоры на общую систему легко принять собственную удачу за правило.

Он ушёл так же спокойно, как вошёл. Возле двери висел фонарь. Пока Соль проходил мимо, пламя внутри стояло неподвижно; теперь снова задрожало. Я посмотрел на него, потом на Тарена.

— Четвёртая ступень, — сказал тот. — Я видел, как он принимал удар башенного молота. С опорой, конечно. Но я бы и с опорой не смог.

— А людей из ведомости не видит, — ответила Нера.

— Ты не знаешь, что он видит.

— Поэтому я хочу проверить сама.

Тарен аккуратно сложил маршрут. На нём наконец стояли все требуемые отметки. Завтра, на тридцать четвёртый день моего пребывания в Вереске, нас пропускали в старую насосную на один рабочий промежуток. Между первым и вторым сигналами. После второго начинался перевод нагрузки, и допуск переставал действовать.

Савва, когда мы принесли бумагу, сперва прочёл время. Потом место. Его палец остановился на номере щита чуть дольше, чем требовалось.

— Я пойду с вами.

— В разрешении четверо, — сказала Нера. — Мы тебя уже вписали.

Он кивнул и достал из нижнего ящика старый измеритель. До этого я ни разу не видел, чтобы Савва пользовался им. Три медных усика были завёрнуты каждый в свою промасленную тряпицу. Он разложил их на столе, проверил целость и велел мне ещё раз перечитать список инструментов.

— Ты там был? — спросил я.

Савва не ответил. Снял промасленную тряпицу с первого усика и провёл по меди ногтем.

— Когда она ещё не была старой.

Тележку мы собрали до темноты. Положили деревянные клинья, крюки, фонари с закрытым пламенем, верёвки и еду. Тарен принёс свой учебный меч с рабочей серебристой накладкой. Нера долго искала короткий запасной шнур для молотка и в конце концов попросила мой.

Никто не сказал, что мы идём за Эвином. Пока у нас было разрешение проверить четырнадцать безымянных записей, и это было всё, на что мы могли честно рассчитывать.

Глава 10

К насосной спускались в клети без стен. Тарен стоял у края, держась за поручень двумя пальцами. Я пристегнул пояс к центральной скобе и дополнительно проверил узел Неры.

— Нас проверяли наверху, — заметил он.

— Знаю.

— Здесь каждый день люди ездят.

— И это знаю.

Он пожал плечами. Через минуту клеть повело, и он перехватил поручень всей ладонью.

Мы уходили ниже знакомых галерей. Мимо проплывали глухие стены, обрубленные лестницы, трубы с толстыми наростами у стыков. У одного люка лежала детская деревянная лошадка без колёс. Мне почему-то было трудно отвести от неё взгляд. Яркая игрушка оказалась здесь по вполне обычной причине — упала сверху, — однако рядом с ней впервые по-настоящему чувствовалась глубина.

Савва сидел на перевёрнутом ящике. Ноги поставил так, чтобы при качке не удариться коленями об инструментальную тележку. Он проверял разрешение и при каждом изменении гула поднимал голову. Нера стояла у направляющей, касаясь её костяшкой пальца. Я попросил убрать руку. Она показала расстояние до ролика, три ладони, но руку всё-таки убрала.

— Насколько мы ниже мастерской?

— По лестницам — долго, — сказала она. — По прямой отсюда лучше не проверять.

Клеть остановилась у площадки с двумя фонарями. Воздух здесь был тёплый, влажный. Из щелей тянуло камнем и болотной тиной. За оградой уходила вниз темнота; звук падения мелкого камня мы так и не услышали.

Насосная находилась под самым старым мостом: широкая арка, железные двери и два круглых окна, заложенных изнутри кирпичом. Над дверью висела табличка с номером, который в архиве встречался под тремя разными названиями. Нера достала лист и проверила все три.

Сторож был сухой, сутулый, с большой родинкой на подбородке. Он смотрел не на меч Тарена, а на колёса тележки. Одно задело порог и оставило чёрную полосу.

— Здесь масло не разливать. Ничего с собой не забирать. Наружные кожухи можно снимать только при мне.

Он потребовал список инструментов. Савва продиктовал, добавив в конец «терпение, остаток малый». Сторож поднял глаза и долго выбирал, куда поставить отметку. Я уже приготовился извиняться, когда он сам сказал:

— Это обратно вынесете, мне своего хватает.

Разрешение он прочёл внимательно, затем сравнил печати с таблицей в своём журнале. У меня опять начало расти раздражение, и я заставил себя посмотреть на его руки. Они не дрожали и не мешкали. Человек делал обычную работу, с которой мы сами пришли бы спорить, если бы сюда беспрепятственно пустили кого попало.

За первой дверью оказался короткий тамбур с лежанкой и печкой. На крючке висела мокрая шинель. Дальше двигалось огромное колесо. Оно уходило в пол и потолок, а по ободу бежали тяжёлые медные зубья. Между ними, будто густая вода, перекатывался бледный свет. От каждого оборота у меня ныли корни зубов.

Первым желанием было остановиться посреди прохода и смотреть. Тарен взял меня за локоть и отвёл с размеченной полосы.

— По ней ходит тележка. Вон колея.

Я кивнул. В прошлой жизни я сам отдёргивал людей от путей машины, а здесь любая необычная деталь могла сделать из меня того самого любопытного дурака.

Сторож подвёл нас к плану на стене. Красной чертой был обведён круг колеса, синей — разрешённый обход. Тарен сравнил его с нашей бумагой. У дальнего щита маршруты не совпадали: на стене часть площадки была вычеркнута.

— Старый лист, — сказал сторож. — Там ремонт шёл.

— А где новый?

— В управлении.

— Вы отметьте в журнале, что сейчас проход открыт. И распишитесь.

Сторож недовольно вздохнул, однако внёс запись. Я смотрел, как это делает Тарен, и запоминал. Он не спорил, кто главнее. Просил зафиксировать простое условие, без которого не собирался вести бригаду дальше.

До второго сигнала оставалось чуть больше двух часов. Первый объявлял начало доступного промежутка, второй — перевод нагрузки. При переводе ход колеса менялся, в канаве под ним открывались отводы. За красной полосой в это время нельзя было находиться даже местным работникам.

— Если услышите короткий дробный звон, выходите сразу, — добавил сторож. — Это не очередность, это неисправность. Ручной останов у щита. Само колесо он не держит, только закрывает местную подачу. За него без причины не хватать.

— Покажите, — сказал Савва.

Сторож провёл его взглядом, будто пытался вспомнить знакомое лицо. Потом показал рукоять и пломбу. За щитом шла тяжёлая тяга в каменный короб. С этой стороны всё выглядело исправным: свежая смазка, целый шплинт, медная метка осмотра недельной давности.

Мы начали с того, за чем пришли официально. Нера простукивала крепления, я считал их и наносил на копию плана, Тарен ставил отметки доступа. Савва измерял нагрев наружных жил. На первых четырёх опорах ничего необычного не нашлось. Короткие линии откликались ровно; настил лежал сухо, щели в ограде были слишком узки даже для Иля.

На пятой опоре Нера попросила всех остановиться. Ударила молотком, послушала, переместила его на ладонь левее и повторила.

— Два отклика. Один поздний.

— Трещина? — спросил я.

— Пока не знаю.

Я приготовился искать трещину в железе, однако Савва предложил сначала посмотреть, что прижато к опоре с другой стороны. За ней оказалась полая служебная труба. Хомут ослаб, труба отзывалась на удар и создавала второй звон. Мы подложили деревянный клин, повторили проверку — лишний отклик исчез.

Нера записала именно это. Не зачеркнула первую догадку, а добавила рядом способ проверки. Мне понравилось. Потом, если труба снова разболтается, следующий мастер хотя бы не начнёт с тревоги за всю опору.

У самого колеса говорить было трудно. Савва заранее дал нам простые сигналы руками: остановить, отойти, подать инструмент. Я принял его поднятый палец за просьбу дать отвёртку и уже полез в ящик, когда он поймал меня за рукав и показал вниз. По настилу прошла едва заметная дрожь. В открытом стакане измерителя пошла рябь.

— Здесь слова не всегда дойдут, — сказал он мне в ухо. — Смотри на человека, если работаешь с ним. Не на свою хорошую мысль.

Мы задержались у защитного кожуха. По списку следовало проверить его состояние, но одна гайка была сорвана. Сторож принёс ключ, попробовал сам, выругался и разрешил снять соседнюю секцию. Я держал край листа, Тарен помогал сверху. За кожухом лежал толстый слой мелкой прозрачной крошки.

Я решил, что это стекло.

— Панцири, — сказал Савва. — Жильники линяли.

— Это плохо?

Савва постучал ногтем по пустому панцирю.

— Один-два в отводах — нормально. Налёт едят. А здесь им делать нечего.

Сторож сразу понял, к чему он клонит.

— На решётку заявку писал. Я писал. Сказали в канаву не лезть и ждать.

— Заявку неси, — сказал Савва. — Мы к канаве и близко не подойдём.

Когда сторож ушёл, Нера прижала молоток ко стене. Послушала, переставила на два пальца и ударила ещё раз.

— Там несколько ритмов.

— Колесо? — спросил я.

— Нет. Или не только оно. За стеной что-то ещё работает.

— Если бы этот зверь хоть потише дышал.

Она кивнула на колесо. Я улыбнулся, но Нера даже не посмотрела на меня. Костяшки у неё побелели на рукояти.

У старого щита Савва остановился. Стёр пыль рукавом, и на меди проступили буквы: «Ле…» Он тут же закрыл их ладонью.

— Что там? — спросил я.

— Фонарь подай.

Он убрал руку только после того, как я направил свет ниже. Фамилию он оставил в тени, зато я увидел дату: двенадцать лет назад.

— Здесь должен быть выход, — сказал Савва.

Там стояла глухая медная пластина. Канал вокруг неё залили каменным составом. На пластине блестела новая отметка допуска.

— Значит, заменили основание? — спросил Тарен.

— Или изменили путь. Надо видеть продолжение схемы.

Савва переписал номер. Его почерк сделался хуже. Я подумал, что в сырости разболелась искалеченная кисть, и предложил писать за него. Он отдал карандаш слишком быстро.

К этому времени я уже видел, что огромное колесо двигается не одно. Справа качался рычаг. Внизу ходила каретка. Перед каждым зубом гребёнка чуть отступала и возвращалась на место.

— Колесо тянет рычаг, а он качает каретку? — спросил я.

— Нет, — сказал Савва.

— Хоть что-то угадал?

— Колесо есть.

Он показал сначала на каретку, потом на каменную опору под ней. Каретка не гасила лишний ход, а отдавала его вниз. Рычаг управлял только местным сцеплением. Кроме железа, в опоре прятался канал передачи.

— Всю машину за раз не поймёшь. Покажи, куда здесь может прийти нагрузка.

Я указал на рычаг и каретку.

— Вот это тебе и нужно. В остальное без меня не суйся.

Он очертил мелом безопасное положение ног у рычага. Я проверил настил и увидел под досками толстую каменную тумбу. Её поверхность была испещрена отпечатками старых подошв. Здесь явно стояли многие поколения людей, которым приходилось удерживать небольшой управляющий ход огромной машины.

Сторож вернулся с заявкой на решётку. Мы переписали дату, заметили в журнале ответ об отсрочке и вернули бумагу. Тарен спросил, почему после обнаружения жильников не уменьшили местную нагрузку.

— Куда её уменьшишь? — сторож махнул в сторону колеса. — Мне дают ход, я проверяю. Прекратить могу при неисправности. А по заявке мастера ждём. Теперь вот вы.

Он произнёс последнее без насмешки. Я понял, что для него мы не случайные люди, вышедшие искать тайну, а наконец явившаяся бригада. От этого стало неудобно. Мы не умели починить его решётку и даже не привезли подходящего металла.

Нера предложила отметить опасный участок и закончить осмотр с внешней стороны. Савва согласился. Тарен поставил на разметке два ящика, чтобы никто из нас не шагнул туда случайно. Я забрал фонарь и повернулся к канаве.

Тарен остановил меня первым.

— Не двигаться.

Из тёмной щели под решёткой высунулась сегментированная тварь длиной с мою руку. Она походила на мокрицу с прозрачным панцирем. Внутри бегали медные искры. Передние ноги щупали железо, задние ещё оставались в темноте. За ней появилась вторая. Потом ещё.

— Жильники, — тихо сказал Савва. — Связки без нужды не открывайте.

Я уже включал Упор и послушно погасил его. Ближайшая тварь повернула голову в мою сторону, замерла, затем поползла вдоль светящейся жилы к рычагу.

Нера отступила к стойке. Тарен поднял меч, держа его обеими руками. Сторож был у дальней двери; до него через шум колеса не докричаться. Савва показал мне ладонью: медленно назад.

Мы могли уйти, не трогая жильников. Я уже сделал первый шаг. Но вторая тварь добралась до разрыва в защитной полосе. Между её лапами вспыхнула короткая искра, колесо вздрогнуло, и рычаг качнулся дальше обычного.

Первая прыгнула на свет у руки Тарена. Он не стал пятиться на скользкий край. Повернулся, срезал ей переднюю часть мечом и сразу отступил в свободный проход. Серебристая накладка мелькнула в воздухе. Осколки ударили в стену, один щёлкнул по моему нагруднику.

Остальные бросились следом.

Я видел только первые две. Они двигались быстрее, чем я ожидал от твари с таким количеством ног. Тарен встретил одну коротким ударом, вторую поддел снизу и отбросил в канаву. Нера ударила по перилам. Звон прошёл вперёд, вдоль ограждения, и три жильника повернули к дальнему столбу.

— Не бей по колесу! — крикнул Савва.

Она уже изменила место удара. Молоток касался отдельной стойки, которая не была связана с рабочей жилой. Твари искали колебание, но не могли добраться до источника прямо. Это давало нам несколько секунд.

Я держал пустой ящик перед собой и отходил, стараясь не скрестить ноги. В голове неожиданно ясно прозвучал голос Тарена: шаг, ещё шаг, не береги деревянную вещь. Когда жильник вцепился в край ящика, я отпустил. Вместе они полетели на решётку. Тварь перевернулась, заскребла лапами и скрылась под настилом.

Тарен мельком глянул на меня и кивнул. Я успел испытать совершенно неуместную гордость.

Потом из-под решётки выползла крупная особь. В отличие от мелких, она не спешила. Панцирь был мутный, с приросшими кусками металла. Одна передняя лапа торчала под неправильным углом, на месте другой лежала толстая корка. Она двигалась к рычагу, не отвлекаясь на звон.

— Эта к жиле привыкла, — сказал Савва. — Отойдите от натяжного.

Крупный жильник остановился у рычага и вцепился в открытый светящийся участок. Колесо дёрнулось. Из ближайшего зуба высыпалась прозрачная крошка. В медном основании вспыхнула трещина.

Механизм продолжал вращаться, подводя повреждённый участок к узкой гребёнке.

— Если закусит, рванёт обратным!

Савва метнулся к щиту. Тарен оказался отрезан от рычага мелкими тварями. Нера уводила их звоном, но крупная держалась за жилу. Я находился ближе всех к управляющему узлу.

До рычага было два шага. Я сделал их без Упора, как учил Тарен, и встал на отмеченную каменную тумбу. Подхватил валявшийся на настиле крюк, поддел тварь под брюхо. Панцирь скользнул. Передние лапы сомкнулись на металле, рывок выдернул крюк у меня из руки. Я отпустил вовремя и не свалился следом.

Зуб приближался к гребёнке.

Савва сорвал пломбу и повернул штурвал. Свет стал тусклее, ход замедлился, но большое колесо продолжало двигаться по инерции. Рычаг пошёл в обратную сторону. Если он ударит в край направляющей, каретка не успеет отойти.

— Рукоять придержи! Только местный ход! — крикнул Савва.

Я схватился обеими руками. Металл пытался переломить мне запястья. Под пятками была целая каменная тумба, справа оставалось пространство для поворота. Упор. Пятка. Открыть Отвод.

«Нагрузка: 13».

Первый толчок ушёл в основание. Рычаг затих на долю секунды. Второй толчок пришёл сильнее и с другой стороны. Каретка упёрлась в ограничитель. По железу пробежал сухой треск.

Колесо я бы не остановил. Моих шестнадцати единиц хватило бы разве что на глупую смерть. Но Савва и не просил держать колесо. Только рычаг. Только один зуб. Дать гребёнке отойти на палец и не позволить машине самой себя разломать.

Савва что-то кричал, но слова потерялись в гуле. Я видел его свободную руку: повернуть, коротко, и вниз. Попытался выполнить. Рычаг не шёл. Связка горячо тянула от запястий к пяткам, запас убывал слишком быстро.

Затем механизм сам ударил обратно. Меня чуть приподняло. Я приготовился сбросить всё в пол, но почувствовал, что за этим толчком приходит пустота — такая же короткая, как при качании груза, когда он уже прошёл нижнюю точку и ещё не потянул назад.

Я оставил часть натяжения в знакомой связке. Не в мышцах; мышцы бы не удержали. На мгновение закрыл путь, повернул корпус вслед за рукоятью и открыл его обратно в то же место.

Запястья обожгло. Рычаг ударил по направляющей.

Гребёнка отскочила. Я увидел между ней и зубом тонкую чёрную щель. Повреждённый участок прошёл наружу, не зацепившись. Савва довёл штурвал до упора. Местная подача закрылась, и колесо продолжило медленно затухать уже без рваных ударов.

Когда медный свет погас, крупный жильник свалился в канаву. Остальные полезли за ним. Одна замешкалась у решётки. Тарен подтолкнул её плоской стороной меча и прижал решётку сапогом.

Меня наконец проняла дрожь. Я сел прямо на настил и положил руки на колени. Пальцы двигались. Я осторожно сжал кулаки и тут же разжал: в запястьях затянуло.

«Обратная передача зафиксирована. Возврат: не закреплён. Текущий запас: 0».

— И что? — спросил Тарен, опускаясь рядом.

— Назвала это обратной передачей. И сказала, что я пустой.

— Про пустого я и без неё вижу. Руки дай.

Он проверил мне кисти, велел сжать его палец.

— Рычаг ты сам повернул?

— Его рывок вернул обратно. Я только не дал ему уйти.

— Только? — переспросил Тарен.

Я посмотрел на согнутую гребёнку.

— Ладно. Пока не знаю, как сделал.

— Потом покажешь.

— Если получится.

— Потом, — повторил он. — Сейчас не смей.

Савва принёс воду. Он заставил меня пить маленькими глотками, накрыл запястья мокрой тряпицей и проверил жилы своим старым измерителем. На левой игла дрожала дольше. Савва подождал, сменил положение усика и только потом убрал прибор.

— Раздражение. Отдохнёшь. Сегодня руками больше ничего.

Мне было стыдно за нулевой запас, словно я растратил общие деньги. Савва сразу понял по моему лицу.

— Мы привезли четверых. Не обязаны все четверо работать всё время.

Сторож прибежал, когда опасность закончилась. Сначала начал кричать, что мы остановили ход без второго сигнала. Потом увидел повреждённый зуб и замолчал. Тарен крюком вытащил с решётки мёртвого жильника. Тот оказался легче, чем выглядел; пустой панцирь хрустел, как обожжённая скорлупа.

— Вноси аварийную остановку, — сказал Савва. — Неисправность защиты, вмешательство твари в наружную жилу, повреждение зуба. Время запишем по твоим часам.

— Меня спросят, почему не закрыл раньше.

— Покажешь заявку. Мы отметим, что она была. Но если сейчас напишешь, что ход остановили без причины, утром колесо разберут по твоей записи. Решай.

Сторож вытер ладонью рот. Позвал через трубу дежурного наверху, назвал номер участка и произнёс слова «аварийная остановка» так громко, будто они могли с первого раза не пройти.

Пока он сообщал, мы перенесли тележку к сухой стене. Тарен забрал у меня даже лёгкий фонарь. Я возразил, что способен его держать, и услышал:

— Способен. А если понадобится быстро открыть дверь, чем будешь?

Я ничего не ответил. Снова выяснялось, что полезность измеряется не количеством вещей, которые человек не выпускает из рук.

Нера вернулась от внутренней стены. Она всё это время работала в коротких промежутках тишины, пока колесо затихало. По её лицу я понял: она услышала что-то другое.

— Нашла проход. За щитом. Но там дверь.

Савва поднял голову. Тарен проверил маршрут: старая площадка за щитом входила в разрешение. Вскрытие закрытого отсека — нет. Он пошёл к сторожу уточнять, кому принадлежит ключ. Нера уже стояла у стены.

В насосной впервые стало слышно, как капает вода. Колесо ещё двигалось, но между тяжёлыми вздохами зубьев появились длинные просветы. Нера присела, приложила к камню левую ладонь и ударила молотком совсем тихо.

Звук вернулся плоский, сдвинутый. Она переместилась на ладонь вправо. Повторила. Мы молчали. Сторож продолжал разговаривать по трубе и даже не посмотрел в нашу сторону.

Из-за стены донеслось три коротких удара.

Нера замерла.

Последовала пауза, потом два. Я слышал их обычными ушами. Негромко, будто кто-то стукнул чашкой о соседнюю стену.

Молоток дрогнул в её руке.

— Эвин, — сказала она.

И сразу ударила в ответ. Ошиблась, слишком сильно, от камня пошёл лишний гул. Прижала ладонь к рукояти, переждала и повторила ровнее. За стеной ответили теми же пятью ударами.

Я поднялся без помощи рук. Ноги держали плохо, но идти я мог. Тарен уже возвращался от сторожа с потемневшим лицом.

— Он говорит, там только восстановительный пост. Ключ у дежурной с внутренней стороны. Вызов через щит.

Нера нажала на чёрную кнопку звонка. Из стены донеслось дребезжание. Никто не открыл. Она нажала ещё раз, подождала, ударила молотком. Ответ пришёл слабее.

Савва подошёл к щиту и отодвинул висящий сбоку кожаный чехол. Под ним обнаружилась узкая дверь, окрашенная в цвет камня. На высоте лица имелось зарешечённое окошко, но оно было закрыто изнутри. Ручка не двигалась.

— Дежурная! — позвал Тарен. — Осмотр после аварийной остановки. Откройте.

За дверью зашуршало. Кто-то медленно шёл, но шаги остановились раньше порога. Прозвучал мужской голос, разобрать слова я не смог. Нера приложила лоб к холодному железу.

— Эвин, это я. Мы здесь.

Савва опустился перед замком. Старый измеритель он убрал в сумку, достал два совсем других инструмента и посмотрел на Тарена.

— Внутри живой человек. После аварии нет ответа дежурного. Внеси это в маршрут.

Тарен вытащил карандаш. Рука у него была спокойной.

Глава 11

Дверь держалась на простом замке. Столь простом, что я сперва не поверил: за всей этой сложной машиной, ведомостями и служебными переводами прятался обычный железный язык.

Савва работал двумя тонкими инструментами. С первого раза не получилось. Он сменил положение руки, выругался шёпотом и попросил Тарена чуть приподнять дверное полотно. Через полминуты язык щёлкнул.

— У тебя был ключ? — спросил Тарен.

— Почти.

Нера потянула дверь на себя, но Савва придержал её.

— Сначала смотрим под ноги.

Через порог действительно проходила узкая медная полоса. Дерево вокруг потемнело, будто его долго грели утюгом. На полосе тускло горела точка. Савва переступил первым и показал остальным, куда ставить ноги.

За дверью находилась длинная комната с низким потолком. Вдоль стен стояли кровати, четырнадцать штук. Между ними тянулась медная полоса, утопленная в камень. На каждой кровати сидел или лежал человек.

Никого не приковали.

Это я отметил первым. Никаких цепей, решёток перед койками, надсмотрщика с палкой. У ближайшего мужчины лежала книга, страницы которой он прижимал дощечкой. На подоконнике стояли две кружки. В углу сохло бельё. Только потом я увидел, как натягиваются тонкие нити света между грудью людей и медью в полу.

Ближайший мужчина поднял голову.

— Осмотр завтра.

Нера прошла мимо, остановилась у четвёртой кровати и уронила молоток.

Мужчина был худой до прозрачных ушей. Волосы отросли до плеч, борода местами сбилась в клочья. В его лице действительно находилось что-то от Неры: тот же длинный нос, та же складка между бровями. Он сначала посмотрел на её руки, потом в лицо. Я видел, как он пытается подобрать слова и не находит ничего подходящего.

— Ты подстриглась, — сказал он наконец.

Она опустилась перед ним на колени.

Я отвернулся. Тарен тоже. За спиной раздалось короткое, детское всхлипывание. Я до этого ни разу не слышал, чтобы Нера издавала такой звук. Эвин говорил что-то совсем тихо, и она отвечала одним и тем же словом, которое я не мог разобрать.

У дальней стены женщина в сером платье складывала тряпичные салфетки. Рядом на столике стояли таз, ножницы, флаконы. На её шее нити не было. Она вытерла руки о передник и шагнула к нам.

— Кто разрешил вход?

Тарен показал допуск и сразу добавил:

— Технический осмотр после аварийной остановки. Звонок остался без ответа. Ваше имя?

— Дежурная Мара. Я за лекарства отвечаю, не за записи.

— Мы звонили дважды.

— А я держала человеку голову, пока его рвало. Сейчас закончила.

Я увидел мокрое полотенце на ближайшей койке и потупился. Она действительно могла нас не слышать. За прошедшие минуты мне уже хотелось найти в комнате человека, на которого можно без разбора сердиться, и Мара просто оказалась удобнее остальных.

— Тогда скажите, почему они не могут выйти, — спросил я.

— Повреждённые жилы привязаны к общей опоре. Это спасло им жизнь.

— А выпустить как?

Она посмотрела на Савву.

— Мастер знает.

Савва стоял у медной полосы, не поднимая глаз. Я проследил её взгляд. На шкафчике за его спиной висела инструкция со знакомой датой, такой же, как на щите. Край листа был совсем новый: старую схему недавно переписали.

— Не сейчас, — сказал Савва. — Здесь контур под остаточной нагрузкой.

Нера поднялась. Эвин держал её за запястье, но она осторожно высвободила руку.

— Мы уходим вместе.

— Нер.

— Я тебя заберу.

— Подожди. Тут нельзя просто...

Она уже помогала ему встать. Я сделал шаг, собираясь подхватить с другой стороны. Эвин оказался выше, чем выглядел на кровати, и очень лёгким. Он опирался на сестру, медленно выпрямляя колени. Первые три шага прошли нормально. На четвёртом его согнуло, будто дёрнули верёвкой под рёбрами.

Нить к полу вспыхнула белым. Мужчина на соседней кровати закричал и схватился за грудь. В дальнем конце комнаты упала кружка. У меня похолодел живот.

Савва метнулся к Эвину, прижал его ладонь к медной полосе. Я подхватил его под плечи. Нера застыла, держась за рубаху брата. Он не мог разжать зубы.

— Сядь! Под него! — приказал Савва.

Я сел на пол. Эвин почти упал мне на колени. Его грудь ходила мелкими рывками. Савва удерживал ладонь у меди, Мара уже была у соседнего больного, заставляя его смотреть на неё и медленно выдыхать. Через несколько секунд свет ослаб. Эвин закашлялся. В комнате кто-то плакал от боли, кто-то сердито требовал перестать.

Нера опустилась рядом с нами. На её щеке блестела мокрая полоса.

— Прости, — сказала она. — Эвин, прости.

Он махнул рукой, но не смог ответить. Савва показал на кровать. Мы вернули его так же медленно, как подняли, только теперь Нера прежде каждого движения смотрела на мастера.

Моя ладонь случайно задела светящуюся нить. Ничего не ударило, но Мера показала короткую строку:

«Обнаружен внешний контур. Доступ запрещён держателем».

Никакой возможности нажать «отменить» не появилось. Я попробовал только разглядеть путь. Он уходил в металл и терялся там, где началась чужая закрытая настройка. Собственный запас оставался нулевым. Даже если бы у меня был подходящий приём, сейчас я не сумел бы им воспользоваться.

— Здесь их нагрузка связана, — сказал Савва. — Вынешь одного, остаток ляжет на остальных.

— Тогда всех, — тихо произнесла Нера.

— Остаток уйдёт в колесо. Оно остановлено после повреждения. Ты сама слышала трещину. Рывок вернётся по тому же пути сюда.

— Значит, запустить колесо?

— Тогда удерживающая нагрузка вырастет. Сначала нужна другая опора. И место, куда выпускать ход порциями.

Он объяснял быстро, как человеку, который может решить задачу, если получит достаточные сведения. Нера слушала. Я видел, сколько сил ей стоит слушать, а не снова хвататься за брата.

Эвин попросил воды. Мара принесла кружку с носиком и придержала его затылок. Выпив, он немного пришёл в себя.

— Мы пробовали, — сказал он. — Не вместе. По одному. Сначала нам объясняли, что надо дождаться восстановления. Потом подходящего мастера. Потом сменили дежурную. Прошлая хотя бы честно говорила, что не знает когда.

Мара покраснела, но промолчала.

— Кто держатель контура? — спросил Тарен.

Он стоял прямо, как на плацу. Только руку с разрешением сжимал так сильно, что на бумаге осталась глубокая складка.

— Управление тяги. Распоряжение Соля. У меня есть бумаги.

— Дайте.

— Вы не можете изымать мой журнал.

— Изымать не собираюсь. Мы сделаем заверенные выписки. Отказ тоже запишем, но мне лучше получить бумаги.

Она посмотрела на значок его школы, потом на собственный шкаф. Достала связку ключей и пошла открывать.

Савва обошёл край медной полосы. Я заметил, что он не перебирает возможные варианты, как делал у обычной незнакомой машины. Он знал, где должна находиться проверочная щель, и поднял коврик именно там. Знал, какой усик измерителя вставить в узкий паз. Даже когда расположение крепежа отличалось от ожидаемого, сперва останавливался с инструментом над пустым местом, и только потом смотрел внимательнее.

Мне стало тревожно по другой причине, не связанной с насосной.

Но Эвин начал говорить, и я достал бумагу.

— Расскажи с самого начала, — попросил я Эвина.

Он посмотрел на Неру. Та кивнула.

— Полгода назад пошла трещина на нижней насосной. Мы держали связи, пока с соседнего яруса выводили людей.

— Всё колесо? — спросил я.

— Нет. Мелочь, которая должна была уйти в боковую опору. Только опора не ответила. А потом кто-то дал подачу раньше команды. Я сначала думал, руки вывернет. Потом перестал их чувствовать. У остальных то же самое.

— Сначала в нас даже вещи бросали, — сказал Эвин. — Кричали, что из-за нас вода встала. Потом принесли цветы. Очень неудобные цветы. Мара, помнишь, в чём они стояли?

— В ведре для перевязочного.

— Вот. Ещё в миске. Жаль было выкинуть, а места здесь нет.

Он улыбнулся сестре, однако она не ответила. Тогда Эвин перестал шутить.

Из насосной их привезли сюда. Обещали, что лечение займёт месяц. Поначалу и правда стало легче: люди спали, ночами не крутило жилы. Потом нагрузку начали прибавлять.

— Утром врач говорил: замечательное улучшение, можно прибавить ещё немного. Вечером мы получали новую долю хода. И снова лежали. Я думал, так и положено. Когда учишься, тоже болит.

— Это не должно болеть всё время, — сказал Савва.

Эвин посмотрел на него.

— Теперь понимаю.

Эвин опять замолчал.

— Мы говорили про утро, — подсказала Нера.

— Да. Врач хвалил. Говорил, можно ещё добавить. А вечером нас опять крутило.

— После изменения хода так бывает, — сказала Мара. — Слабость, тошнота, голова кружится.

— А сейчас почему хуже? Колесо же остановили.

— Когда оно идёт ровно, часть нажима можно убрать. Сейчас контур принимает то, с чем их собственные жилы не справляются.

Я записывал медленно. Пальцы дрожали после рычага, буквы расползались. Тарен молча забрал карандаш и уселся на край свободного табурета. Я диктовал то, что успевал разобрать у Эвина и на принесённых листах.

Тарен разложил рядом два листа.

— Здесь четырнадцать опор. Номера без имён. А здесь под теми же номерами люди.

Он повел карандашом по строке Эвина, потом поднялся к записи двухмесячной давности.

— «После стабилизации рабочего хода». Числа нет. Только подпись врача.

— А их подписи? — спросил я.

Тарен просмотрел оба листа ещё раз.

— Нет.

— Вы подписывали что-нибудь? — спросил я.

Эвин кивнул.

— На лечение. Когда привезли. Все подписали, кто мог держать перо. Ден тогда совсем плохо понимал, за него записали двое свидетелей.

— А на работу?

— Считалось упражнением для восстановления. В старом договоре у нас допуск к насосной. Говорили, этого достаточно.

Тарен посмотрел на Меру Эвина. Тот заметил и сам разрешил увидеть внешнюю рабочую ветвь. Под ключицей появился тусклый рисунок. От груди уходила прямая нить к полосе, затем возвращалась, образуя маленькую петлю. У выхода стоял знак закрытого держателя.

Я не пытался читать чужие личные числа. Они мне ничего не объяснили бы. Зато видел разницу между тем, что делал сам, и тем, что происходило здесь: человек мог напрячь или ослабить свою часть, но не убрать внешний переход. Любое движение упиралось в замок.

Тарен провёл пальцем рядом, не касаясь.

— Домовая опека выглядит иначе.

— Потому что она у тебя рабочая и здоровая, — ответил Савва. — И условия другие. Не смешивай.

Мара протянула ещё один лист.

— Здесь перечислено, кому можно показывать связь. Распоряжение о переводе тоже есть. Я не придумала эти условия.

Она говорила уже тише. Я увидел чернила на её среднем пальце, неглубокий ожог на запястье, усталые веки. На столике стояли четырнадцать одинаковых ложек, разложенных на чистой ткани. Для злодейки всё было слишком будничным и аккуратным. Для невиновной — слишком долго продолжалось.

— Если вы уйдёте с копиями, меня заменят, — сказала она.

Нера резко повернулась.

— Моего брата уже заменили механизмом в ведомости.

— Я их кормлю и лечу. Что могу, то делаю.

— А письма семьям тоже механизмам писать нельзя?

Мара отвела глаза.

— Передавала через старшего. Потом сказали, что связи с родственниками мешают восстановлению. Люди волнуются, пытаются выйти, повреждают соседей. При мне один раз уже было почти так, как сейчас.

Нера дёрнулась, будто её ударили. Я встал между ними, не закрывая никого, просто потому что рядом оказался свободный участок пола.

— Тогда дайте имена и адреса. И напишите, что вы просили перевести людей. Если просили.

Мара долго смотрела на меня. Потом достала из нижнего ящика второй, более тонкий журнал. Там оказались её сменные заметки: сколько раз вызывала врача, что говорили больные, какие лекарства заканчивались. Она открыла страницу и указала на строку.

«Просьба о снижении ночной нагрузки. У семи человек не проходит дрожь». Дата была месячной давности. Ниже — ответ, переписанный её рукой: нагрузка соответствует допустимой восстановительной.

— Это мой журнал, — сказала Мара. — Официальный другой. Там оставляют только назначения.

— Мы перепишем с указанием, откуда, — ответил Тарен. — И вы подтвердите.

— Вы умеете обещать защиту?

Он поднял глаза.

— Нет. Умею сделать так, чтобы исчезновение вашего имени из дела тоже пришлось объяснять.

Мне понравилось, что он не стал говорить больше. Мара закрыла глаза на секунду и подвинула журнал ближе.

У двери снова затрещал вызов. Сторож требовал Тарена к записи об аварии. Тот посмотрел на часы, передал мне карандаш и вышел, оставив дверь открытой. Нера оттащила к порогу табурет, чтобы полотно не захлопнулось. Эвин проследил за этим с облегчением.

— Окошко хоть иногда открывайте, — сказал он Маре.

— Там колёсная пыль.

— Я знаю. Но хочется слышать, когда кто-то идёт.

Мара сняла внутреннюю заслонку и положила на полку. Через решётку полосой вошёл свет из насосной. Комната почти не стала светлее, зато я впервые услышал, как снаружи Тарен спорит с человеком, которому ещё можно было что-то объяснить.

Савва подошёл ко мне и попросил держать бумагу. На ладони у него были записаны числа. Он переносил измерения, каждый раз проверяя, не дрогнула ли линия в медном пазу. Я не понимал половины обозначений, но видел, как меняется его лицо от одного результата к другому.

— Можно дать им опору отсюда? — спросил я, показывая на каменную тумбу у стены.

— Слишком короткий путь. И она держит кровельный распор. Примет толчок, потом вернёт в пол.

— А переносную?

— Можно. Несколько. С раздельным выводом остатка. Но сначала надо знать, какая часть остаётся в каждом человеке после закрытия.

— Вы измерите?

Он посмотрел на ряд кроватей.

— С их разрешения. По одному. Сейчас только малую проверку, без изменения замка.

Ближайшая женщина, услышав разговор, сама протянула руку. Её звали Рута. Она лежала на боку, подложив под плечо свёрнутое одеяло. Два пальца у неё почти не разгибались.

— Я первая, если будете отсюда вынимать, — сказала она. — Эвин знает. Нельзя, чтобы он ради сестры решил, будто ему нужнее.

— Рута хуже всех держит, — подтвердил Эвин.

Савва присел возле неё и объяснил, к чему собирается прикоснуться. Попросил словами повторить согласие, потом дождался разрешения Меры на показ наружной ветви. Рута нетерпеливо вздохнула, однако сделала всё. Мара следила за пульсом.

Измерение заняло меньше минуты. Никакой яркой вспышки, только усик прибора чуть отклонился. Савва поблагодарил и записал число. Рута спросила, много ли. Он ответил, что для её повреждения слишком много, и не назвал срок освобождения. Она кивнула так, словно именно отсутствие красивого обещания внушило ей небольшое доверие.

До конца ряда мы не дошли. Прибор можно было приложить быстро, но каждому требовалось объяснить, что происходит. Ден, седой мужчина с потрескавшимися губами, никак не мог понять, почему незнакомый мастер просит показать жилу. Он забывал начало вопроса до того, как слышал конец.

Мара села перед ним.

— Это как утром, когда я проверяла лекарство. Смотри на меня. Вот моя рука. Сейчас мастер проверит только внешнюю связь.

Ден узнал её и согласился. Савва не торопил. Позже я подумал, что именно эти минуты нам необходимо будет учитывать при освобождении. Механизм не возражает против скорости, человек может не успеть просто понять, что от него хотят.

Тарен вернулся с журналом аварийной остановки. Сторож шёл за ним. Он заглянул в комнату, увидел Неру рядом с братом и застыл на пороге.

— Так это вы?.. — начал он и не договорил.

— Вы их видели? — спросила Нера.

— Когда смену принимал. Сказали, восстановление. Сюда дежурная ходит. Я не врач.

— А родственников вам велели не пускать?

Он посмотрел на журнал.

— Без допуска никого не пускаем. Я и вас без него не пустил бы.

Это не было ответом, который нас устраивал. Зато было правдой о его работе. Тарен попросил зафиксировать, что в помещении находятся четырнадцать живых людей. Сторож попытался возразить, что журнал технический. Тарен показал запись о повреждённых обслуживающих связях и указал, что её предмет требует уточнения.

Я впервые понял, насколько страшной бывает ясная формулировка. Сторож долго держал перо над страницей. Написать про четырнадцать опор он мог бы, не задумываясь. Про четырнадцать людей — уже нет. Он всё-таки написал, медленно и разборчиво, а потом сам прошёл вдоль кроватей, пересчитывая.

— Четырнадцать, — подтвердил он.

Нера назвала фамилию брата. Мара поправила номер его койки в табеле: четвёртая с этой стороны, но шестой служебный номер. Мы записали оба, чтобы потом кто-нибудь не получил возможность сказать, что документы относятся к разным людям.

Тарен снял оттиски с распоряжения. Медный знак на его печати бледно засветился, когда он прижал его к краю листа. Затем он перенёс оттиск на подготовленный воск. Строчки отразились тусклыми бороздками. Копия получалась маленькая, читать её следовало через плоское увеличительное стекло.

— Только то, что под знаком, — пояснил он мне. — Поэтому длинный лист в четыре приёма. Печать удостоверяет совпадение, не истинность написанного.

Я держал подставку. Он делал каждый оттиск осторожно, проверял стык строк и ставил рядом обычную подпись. Магия не избавляла от работы, просто позволяла унести меньше бумаги.

До второго сигнала оставалось мало. Савва ещё раз обошёл опору и проверил, что наш короткий осмотр не изменил положение заслонок. Мара подготовила лекарства к очередному переводу. Рута села повыше, помогая соседке поправить одеяло. Люди явно знали, что будет сейчас, и устраивались удобнее заранее.

Нера сидела рядом с Эвином. Они разговаривали о вещах, которые я не успевал связать: крыша у старого дома, чей-то огород, узкая лестница, которую он обещал поправить ещё до перевода. Она рассказала, что его сапоги лежат у неё под кроватью. Он попросил смазать кожу, пока не высохла окончательно.

Меня почему-то сильнее всего задели сапоги. Полгода человек жил в комнате, откуда не мог выйти на четыре шага, а где-то его ждали обычные сапоги.

— Я вернусь, — сказала Нера.

— Сначала придумай как.

— Придумаем.

— И всем передай, что я жив. Только не говори, что уже сегодня выйду. Мать Руты пусть узнает через соседку, адрес там есть. Сама она дверь чужим не открывает.

Рута продиктовала имя соседки. Я добавил его на полях. Остальные тоже начали говорить, кому нужно передать весть. Нам пришлось выслушать каждого. Одному требовалось предупредить жену, чтобы не продавала инструменты; другая хотела узнать, где теперь её дочь. Мы не обещали найти всех сегодня. Записывали точные адреса и то, что следует сказать.

Мара принесла кусок плотной ткани для восковых копий. Завернула их сама и отдала мне. Руки у неё пахли горьким лекарством.

— Если придёте, — сказала она, — предупреждайте не только управление. Передайте через сторожа, что принести. Я не оставлю людей без нужной мази, пока вы будете спорить у двери.

Тарен дал ей адрес мастерской. Она записала его в своём тонком журнале.

Нера поднялась последней. Эвин нашёл её молоток, лежавший под кроватью, и вложил ей в руку.

— Не ломай дверь в следующий раз. Сквозит.

Она засмеялась, но смех сразу оборвался. Обняла его, на этот раз осторожно, проверив, куда натягивается нить. Потом отошла на три шага и остановилась, словно расстояние теперь действовало на неё тоже.

Мы вышли за десять минут до второго сигнала. Тарен расписался в журнале сторожа. Савва указал, что защитная решётка и повреждённый зуб требуют ремонта до повторного полного хода. Нам ответили, что сверху уже направили мастера и колесо запустят на малой подаче. Проверить это сегодня мы не могли.

Я нёс восковые копии под курткой. Пустые руки казались неправильными: с такими руками мы пришли, с такими же уходили, оставив за стеной людей. Теперь я понимал, почему иногда хочется броситься в бессмысленную драку. Драка не требует так долго выдерживать собственную беспомощность.

Нера до самой клети не произнесла ни слова. Она сама пристегнула пояс, проверила узел и села на ящик. Её молоток лежал поперёк коленей. Когда из насосной пришёл второй сигнал, она прижала ладонь к металлической раме, закрыла глаза и слушала, пока площадка не начала уходить вниз.

Тарен повернулся к Савве.

— Вы знали эту систему.

— Да.

— Откуда?

Савва смотрел в открытый бок клети. Влажный свет фонарей медленно уменьшался под нами.

— Я работал с ней раньше.

— Вы её делали?

— Часть.

Нера не подняла головы. Я ждал, что она спросит что-нибудь, но она только сжала рукоять молотка обеими руками. Клеть продолжала подниматься. Савва не искал оправдания и не добавлял подробностей. Его измеритель лежал рядом с нами в открытой сумке, старый, тщательно сохранённый, с тремя медными усиками.

Глава 12

Утром Савва поставил на стол две кружки, сел и сказал:

— Я проектировал временный восстановительный отвод. Двенадцать лет назад. Он позволял держать повреждённую жилу снаружи тела, пока та заживала. Человек должен был сам отключаться, когда мог.

Нера осталась у окна. Тарен положил перед собой ночные копии. Я не выспался: стоило закрыть глаза, как видел тонкую нить, натягивавшуюся у Эвина под ключицей.

— Тогда откуда замок? — спросил я.

— Его включили в аварийную схему позже. Управление получило право держать внешний переход закрытым. Предполагалось, что ненадолго. Это был другой случай, другой мост. А потом такой способ начали использовать постоянно.

— Ты знал?

Савва провёл ладонью по лицу.

— Знал, что самостоятельный выход закрыли. Не знал, что людей держат полгода. Не знал про Эвина.

— И не проверил, — сказала Нера.

— Не проверил.

Она вышла. Дверь закрыла тихо, и от этого стало хуже.

Я остался. Не потому, что простил Савву. Просто у меня не было другого человека, который мог объяснить, как освободить четырнадцать рабочих и не убить их этим освобождением. Тарен тоже остался. Он аккуратно развернул чистый лист и попросил показать исходный принцип.

Савва нарисовал человека, рядом — опору. Соединил их двумя линиями. Потом дорисовал медную полосу, замок и колесо. От человека за этими линиями почти ничего не было видно.

— Что они там держат? — спросил я.

— Мелкие толчки от машины. Для колеса — мелкие. Для больного человека — нет. Если просто убрать связь, всё, что она держала, ударит по телу.

Я показал на общую медную полосу.

— Если дать второй путь и закрыть первый, пока всё спокойно?

— Сначала вторая опора должна принять вес. Не нарисованная, а настоящая. Потом можно снимать замок. Он стоит снаружи, до него доберёмся инструментом. Но не под нагрузкой.

— Значит, отдать всё в пол?

— Нет. В полу проходит та же связь. Удар обойдёт круг и вернётся. Нужны отдельные переносные опоры. Думаю, три. Посчитаем — узнаем точно.

Савва снял с полки две катушки, раскатал между ними медную ленту и подвесил брусок.

— Левую отпусти.

Я отпустил. Брусок качнулся вправо.

— Теперь обе.

Брусок стукнул по столу.

— Стол нам чем мешает? — спросил я.

— Он показывает, почему так делать нельзя.

Тарен придержал брусок, пока Савва снова натянул ленту.

Если разорвать связь резко, остаток ударит по больной жиле. Его надо было перехватить и постепенно выпустить в машину. Последний короткий толчок мог принять мой Возврат — если я научусь делать его по желанию, а не один раз от страха.

Савва не назвал меня избранным и не сказал, что всё зависит только от меня. Он перечислил ещё троих мастеров, способных на такую работу. Двое служили управлению и принимали частные заказы только после назначения. Третий уехал на северный переход, в шести днях пути от города, и должен был держать там опору до окончания большой тяги.

Мы всё равно составили ему письмо. Савва описал показания без чужих имён и попросил хотя бы замечаний к способу снятия. Ответ не мог прийти быстро, но ждать, пока мы сами станем всё знать, было ещё глупее. Тарен отправил письмо со школьной почтой и взял квитанцию.

Тарен ещё ночью отнёс Терн копии из насосной.

— Что она сказала? — спросил я.

— Записала все четырнадцать имён. Требует объяснить, почему людей до сих пор держат. Но сама приказ Соля отменить не может. Палата отвечает за мастеров и безопасность, а не за приказы управления.

— То есть мы должны сначала показать, что сумеем их вывести?

— Да. И что наш способ не убьёт их быстрее насосной.

— А оставить их там не угроза? — спросил я.

— Угроза, — ответил Савва. — Её ещё надо сделать видимой тем, кто читает только бумаги.

В тот день мы не включали тренажёр. Запястья после рычага оставались красными, при сгибании в правом появлялась тупая боль. Савва заставил меня описать движение словами и по обычной палке. Я рассказал про паузу, про удар в пустой ход, про желание сбросить всё вниз. Рассказ каждый раз немного отличался, и он записал все три версии отдельно.

— Мера назвала приём, — сказал я. — Разве этого мало?

— Она заметила, что ты сделал. Если теперь захочешь сделать другое под тем же названием, она тебе руку не вернёт.

Мы выяснили, что момент поворота я вспоминал хуже всего. В памяти сначала шёл рывок, потом будто сразу отскок гребёнки. Между ними находилось движение, которому и предстояло научиться. Савва принёс небольшой маятник — мешочек с мокрым песком на длинной верёвке. Он не мог причинить большого вреда, даже если я ошибусь со всей доступной уверенностью.

Первое занятие назначили на следующее утро. Я пошёл спать раньше, чем остальные закончили разбирать бумаги, и лежал злой на себя за то, что уснул почти сразу.

На тридцать шестой день маятник ударил меня в живот.

Не сильно, скорее обидно. Я пытался поймать его на обратном движении, включил жилу слишком рано и сам подтянул груз к себе. Савва придержал верёвку.

— Скажи, что сделал.

— Возврат.

— Не название. Движение.

Я начал говорить и понял: сперва толкнул мешок, затем пытался использовать собственный толчок, словно он пришёл извне. Так можно было поставить опыт, но совершенно нельзя было проверить приём, который нужен в насосной. При освобождении рабочих удобного заранее посланного импульса никто нам не даст.

Савва стал отпускать мешок сам, с разной высоты. Моей задачей было только принять. Первые несколько попыток — вообще без обратного выхода, обычным Отводом в каменную плиту. Потом он разрешил удержать малую долю на один удар сердца и вернуть её по той же линии. Я упорно зажимал плечи. Мышцы уставали раньше жилы.

— Ты хочешь сохранить силу руками, — сказал он. — Руки должны только не потерять контакт.

Я попробовал ослабить хватку и уронил мешок. Савва поймал верёвку.

— Контакт тоже нужен.

— Очень удобные у тебя условия.

— У механизма будут хуже.

Через четверть часа выяснилось, что я могу удержать короткое натяжение, если не пытаюсь заранее представить победный отскок. Принять. Провести. Закрыть на мгновение. Открыть назад. Самое маленькое движение получалось лучше большого. Груз отступал всего на ладонь, зато плечо после этого не болело.

Мы остановились на первом устойчивом результате. Я был уверен, что способен ещё, но Савва свернул верёвку и выставил меня во двор чистить крепёж. Обычная работа правой и левой рукой оказалась необходимой проверкой: от слишком раннего повторения я бы не заметил, что левый мизинец после занятия чуть хуже слушается.

К обеду всё прошло. Вечером повторили только движение без нагрузки.

Нера вернулась с адресных обходов и принесла хлеб, пузырёк мази и чужой ответ. Мать Руты жила у соседки, потому что зимой в её комнате осыпался потолок. Она сначала не поверила, что дочь жива. Потом достала из сундука чистую сорочку и велела передать. Нера положила свёрток на полку для насосной.

— Сказала, сама поправить не может, руки дрожат, — произнесла она. — Пуговицу надо перешить.

Савва потянулся за иглой, но Нера забрала сорочку.

— Я отнесу Вере.

Мать Иля уже могла понемногу шить. Нера ушла к ней, не поговорив с Саввой о чём-то ещё. Он некоторое время сидел перед пустой полкой, затем снова взял чертёж.

На следующий день к занятиям присоединился Тарен. Он наблюдал за моим маятником минут десять, затем попросил дать ему попробовать. Савва предупредил о домовой ветви. Тарен ответил, что понимает собственную настройку.

Он действительно принял нагрузку гораздо чище меня. Верёвка даже не задрожала. Затем попытался оставить часть импульса в локальном пути и вернуть её обратно. Серебристая линия у его шеи вспыхнула. Рука замерла.

Тарен разжал пальцы только через несколько секунд.

— Предупреждение о нарушении направления рабочего отвода, — прочитал он вслух. — Выход закрыт.

Он побледнел от злости и попытался повторить без верхней ветви. Стабилизатор подхватил движение по умолчанию. Мера отсекла приём, а заодно на минуту лишила его чувствительности в пальцах.

— Прекрати, — сказал Савва. — Схема так настроена. Давлением её не убедишь.

— Можно закрыть помощь.

— По своему договору можешь?

Тарен молча посмотрел на шею, туда, где исчезала линия. Мог ли он отозвать домашнюю помощь без разрешения, я не знал. По его лицу было ясно: раньше такой вопрос не возникал.

— Для освобождения ты всё равно нужен, — сказал Савва. — Ты примешь основной рывок. Матвей, если научится, будет работать с остатком. Это разные задачи.

Тарен сел на табурет. Через некоторое время попросил показать, куда у меня уходит тепло после петли. Я разрешил ему увидеть путь. Мы обнаружили лишний поворот у левого плеча, который я не замечал, потому что он никогда не мешал обычному Отводу. На возвращении он задерживал часть движения. Савва изменил положение моих ног, и путь выпрямился.

Я благодарно кивнул Тарену. Тот ответил не сразу, ещё смотрел на собственную руку.

В тот же день Иль попросил попробовать малый маятник. Я уже собрался уступить место, но Савва остановил нас обоих.

— Что сказал лекарь о ноге?

— Ходить можно. Долго стоять нельзя.

— Значит, сперва устойчиво сидеть. И не под этим грузом.

Он привязал к другой верёвке деревянную катушку, подложил Илю под ступни широкую доску и велел просто заметить давление ладонью. Никакого включения жилы в первый раз. Иль ждал появления светящейся строки так напряжённо, что я узнал себя.

— Если она сегодня промолчит, всё равно запиши, что почувствовал, — сказал я.

— А если ничего?

— Так и напиши. У меня таких страниц много.

Иль взглянул на мой блокнот, где половина заметок заканчивалась словом «неудачно», и немного расслабился. Его мать сидела рядом, перешивая пуговицу на Рутиной сорочке. Она ни разу не вмешалась, однако не сводила глаз с больной ноги сына.

К вечеру пришёл ответ от одного из городских мастеров. Вежливый: работа с закрытой восстановительной системой возможна по назначению управления. Мастер готов ознакомиться с назначением после получения. Савва повесил письмо рядом со схемой, чтобы не забыть, что мы уже спросили. Второй пока не ответил.

Я лёг спать с ощущением, что весь день мы только учились правильно получать отказы.

На тридцать восьмой день произошло полезное ухудшение.

Савва изменил маятник: вместо мешка подвесил короткий брусок и дал мне принимать его через деревянную рукоять. Раньше ладонь чувствовала груз прямо. Теперь между ними появились ещё два соединения, и привычная пауза сместилась. Первые четыре попытки вышли хуже, чем два дня назад.

Я разозлился и включился сильнее. Мера показала приближение к пределу, хотя груз был смешным. Вся лишняя сила возникла из моего собственного сопротивления. Брусок стукнул по стойке, верёвка перекрутилась, Савва снял нагрузку.

— На сегодня всё.

— Я даже не устал.

— Зато уже перестал понимать, что делаешь.

Я ушёл во двор и долго переставлял пустые вёдра, которые вообще никому не мешали. Тарен нашёл меня там. Я ожидал, что он скажет что-нибудь про дверной косяк, но он сел на край бочки.

— В школе на второй год мне дали гибкий клинок вместо привычного. Я три дня попадал по себе.

— И что?

— Четвёртый был лучше. Не потому, что стал сильнее.

Он попросил показать, как я принимаю рычаг. Без жилы. Я показал. Тарен взял меня за локоть и придержал его в тот момент, когда я обычно начинал поворот корпуса.

— Раньше контакта. Видишь? Ты помнишь время удачного движения и пытаешься попасть в него. А надо почувствовать то, что пришло сейчас.

Мы сделали десять пустых движений. Потом я вернулся в мастерскую и записал ошибку. Савва не стал торжествовать. Подвинул чистую кружку и спросил, можно ли завтра продолжать уже без попытки доказать ему что-нибудь.

Нера в этот вечер села у тренажёра сама.

— Я буду отбивать ритм, — сказала она.

С её молотком стало легче. Отсчёт больше не зависел от моего сердца, которое ускорялось, стоило испугаться. Но Нера не давала всегда одинаковый промежуток. Иногда делала лишнюю паузу, иногда совсем прекращала удары. Требовалось отличать внешний знак от реального движения груза.

Поначалу я сердился. Потом понял, что она слышит мой ошибочный поворот ещё до того, как я вижу его в Мере. Когда плечо заранее затягивало жилу, металлическая накладка на рукояти отзывалась тонким звоном.

— Вот здесь, — говорила Нера. — Ты уже закрылся. А мешок ещё идёт.

Я учился слушать вместе с ней. Слышал гораздо хуже, но через ладонь чувствовал достаточно.

После занятия она спросила Савву, сможет ли Эвин снова обходить мостовые опоры. Савва положил карандаш.

— Не знаю. Сначала нужно убрать постоянное повреждение. Потом лекарь посмотрит, что сохранилось.

— А ходить?

— Сам он ходить может. Ты видела. Вопрос в нагрузке на жилу.

Нера кивнула. Я ожидал ещё вопросов про прошлое, но она открыла медицинскую выписку и начала уточнять дозы. Сейчас будущее брата занимало больше места, чем наше право сердиться.

На тридцать девятый день мы проверили другой способ освобождения — вообще без моего Возврата. Савва собрал две дополнительные петли на стенде. Они должны были принимать остаток последовательно, пока человек выходит. Схема работала, когда внешнее натяжение было постоянным. Стоило Нере дать нерегулярный толчок, вторая петля запаздывала, брусок бил по ограничителю.

— При полном покое можно так, — сказал Савва. — В насосной покоя не будет. Нужен кто-то, кто подстроится в последнюю секунду. Или значительно более тяжёлые устройства, которые мы туда не доставим по нынешнему ходу.

Я почувствовал одновременно облегчение и страх. Облегчение — оттого, что моё обучение действительно нужно. Страх — оттого же. Савва заметил и заставил меня самому нарисовать запасной порядок остановки.

Если мой приём срывается, закрыть выход к человеку, перевести остаток в подготовленную опору, прекратить снятие. Не пытаться закончить любой ценой. Мы проделали это на стенде шесть раз. На пятом я задержался, решив, что ещё успею, и деревянный брусок ударил по мягкой прокладке с таким стуком, что Иль обернулся.

Савва не ругался. Просто положил разбитую прокладку рядом с моей записью.

Утром сорокового дня я проснулся прежде остальных. Очень хотелось пойти к маятнику одному. Вместо этого я развёл огонь, нарезал хлеб и разложил бумаги по порядку. Когда Савва вышел, он ничего не похвалил, однако завтракать сел сразу, а не стал проверять тренажёр. Оказалось, я радуюсь уже этому небольшому доверию.

Мы начали после еды. Груз был прежним. Рукава я засучил, чтобы ткань не цеплялась за рукоять. Нера села сбоку, Тарен стоял у ограничителя, готовый принять маятник. Савва смотрел одновременно на прибор и на мои ноги.

На первом круге я ошибся. На втором тоже, но успел остановить движение по запасному порядку. На третьем почувствовал неправильное натяжение ещё до удара. Жила от ладони к плечу готовилась закрыться слишком рано. Я отпустил плечо, принял груз и позволил ему пройти в петлю столько, сколько тот сам принёс.

Короткая пауза оказалась очень тесной. В неё не помещалась мысль целиком. Я успел только сохранить контакт и повернуться. Мешок качнулся обратно почти на прежнюю высоту.

В груди щёлкнуло. Не больно — неожиданно, будто встал на место плохо подогнанный сустав. Дыхание стало глубже, и я понял, что последние несколько попыток дышал совсем мелко.

«Замкнутая рабочая связка устойчива. Возврат закреплён. Первая ступень: сформирована. Устойчивый предел: 24. Запас после восстановления: до 10. Проверка под полной нагрузкой не выполнена».

Я выдохнул и отпустил верёвку.

Нера поймала маятник. Савва сразу приложил пластинку к моей груди. Тарен шагнул вперёд.

— Не двигайся, — велел Савва.

Он проверял так долго, что радость успела смениться страхом. Я смотрел на его брови и пытался понять, где именно он нашёл что-нибудь плохое.

— Ну?

— Чисто. Завтра повторим.

Я засмеялся. На этот раз даже слово «завтра» не испортило настроения. Иль тоже засмеялся, хотя ничего не видел, кроме того, как я стою с мокрой от пота рубахой и не смею пошевелиться.

После обеда Савва отправил меня спать. Я ещё попытался напомнить о первой ступени, но он указал на кровать.

— Ступень уже есть. Голова у тебя одна.

Спорить с такой арифметикой было трудно.

Проснулся я под вечер. Нера уже ушла к семьям рабочих, а рядом с кроватью лежала записка: «На пятой попытке остановился вовремя. Это тоже запомни». Я убрал её в блокнот.

Утром мне вручили ковш, налитый почти до края.

— Воды можно было и поменьше, — сказал я.

— Можно, — ответил Савва. — Но тогда ты меньше разольёшь.

На первом толчке вода плеснула на ботинок. На втором — на штаны. Тарен, сидевший у стены, наконец повеселел.

— Вот теперь вижу, что мир остался справедливым.

— Подставь голову, и я проверю на ней Возврат.

Савва кашлянул. Мы вспомнили о занятии.

К полудню я научился оставлять воду в ковше. После отдыха Савва перевёл меня к плите. Вес добавляли понемногу. На двадцати мне было ещё удобно. На двадцати двух появилась тяжесть в плече. Двадцать четыре подтвердили только с третьего раза.

Если я ставил ногу неудобно, сила тут же начинала уходить в сторону. Цифра выросла, а ноги и голова при мне остались. Сама по себе ступень работать не научила.

Я поднял старый камень, с которым мучился в первую неделю, и понял разницу телом. Не чудесное превращение. Просто между усилием и движением больше не проваливалась половина меня. Камень всё ещё оставался тяжёлым. Зато я мог поставить его обратно, не бросая последние сантиметры.

Иль смотрел так внимательно, что Савва подозвал его к малому маятнику. Нога уже позволяла недолго стоять на широкой доске. Груз поставили самый лёгкий. Парень повторил движение, которое несколько дней осваивал без жилы, и на шее у него мигнула бирка.

«Начальное владение подтверждено», — прочитал он вслух.

Потом посмотрел на нас так, будто боялся, что отберут.

— Запиши, как поставил ноги, — сказал я.

Он схватил огрызок карандаша. Вера отвернулась к шитью, но губы у неё дрожали. Савва разрешил только две попытки и сразу усадил Иля отдыхать. Парень не спорил; боялся испортить то, что только что получилось.

Вечером пришёл посыльный из башни. Он попросил Матвея Орлова, сверил имя с ведомостью и вручил запечатанный конверт. Внутри было приглашение на следующий день, к третьему часу. Ни угрозы, ни требования явиться с вещами. Арден Соль хотел поговорить о работе.

Я прочитал приглашение дважды. На столе рядом лежали схема восстановительного контура и новый лист моих показателей. Ещё вчера эти числа казались личным достижением, которое касается только меня и нескольких людей в мастерской.

Савва посмотрел на печать.

— Пойдёшь?

— Пойду. Надо услышать, что он предлагает.

Нера взяла со стола пустой конверт и перевернула. На обороте не было ничего.

— Я подожду внизу, — сказала она.

Глава 13

У Соля не было ни трона, ни охраны за спиной. Был широкий стол, заваленный чертежами, и чашка с засохшим чаем на подоконнике. Когда я вошёл, он прижимал пальцем край схемы и говорил помощнику, что тот взял число от другого пролёта.

— Перепроверьте до вечера. И подпишите, кто снимал размеры.

Помощник сгреб листы и вышел. Соль потёр переносицу и посмотрел на меня. Обычный уставший человек, которому с утра принесли чужую ошибку. Если бы я не видел насосную, это даже успокаивало бы.

— Садитесь, Матвей.

Я сел. Неру наверх не пропустили. Мы договорились, что через полчаса я спущусь, а если не спущусь — она пойдёт к Терн. Внизу это казалось лишней осторожностью. Потом дверь закрылась, и я заметил: снаружи на ней две ручки, изнутри одна.

Соль поздравил меня с первой ступенью. Я не стал спрашивать, откуда он знает. Вчера мы сами отнесли подтверждение в Палату. Наверняка у распорядителя имелся человек, который читал новые записи быстрее меня.

— Вы быстро учитесь. Лещ всегда умел выбирать учеников.

— Скорее я выбрал мастерскую, где меня согласились кормить.

Соль чуть улыбнулся и развернул схему города.

— По расчёту большая тяга придёт через двадцать семь дней. Первые толчки могут начаться раньше. Верхние мосты выдержат. Старые подвесы внизу — нет. Если ничего не трогать, рискуют больше трёх тысяч человек. Поэтому негодные галереи нужно снять до главного удара.

— Людей из них собираются вывести?

— Часть уже выводят. Остальных — по мере освобождения мест.

— В вашей ведомости там никто не живёт.

Он снял кольцо и положил рядом с чертежом. На пальце осталась светлая полоса.

— В моей ведомости эти помещения непригодны для жилья. Люди поселились в них самостоятельно. Мне приходится решать задачу, которую город создавал двадцать лет.

— А плату за жильё с них собирают по какой ведомости?

Соль посмотрел внимательнее.

— Подрядчики будут проверены.

— Когда?

— После завершения работ, которые нельзя отложить. Если я сегодня остановлю всё ради каждого неправильно составленного договора, через месяц спрашивать будет некому.

Он говорил спокойно, и от этого спорить было труднее. На моей прежней работе таким же голосом объясняли, почему нельзя закрыть опасную площадку: встанет половина района. Иногда не врали. Иногда просто тянули до следующей аварии.

Соль развернул схему ко мне. Плохие подвесы были отмечены красным. От них к крайней опоре старого моста шла длинная линия. Сначала я решил, что нагрузка уходит от моста. Соль поправил: при рывке нижние конструкции потянут верхнюю опору на себя.

Он знал город и не путался в линиях. Списать всё на его глупость уже не получалось.

— Ослабленный крепёж должен первым освободить зависшие части? — спросил я.

Соль посмотрел на мои руки.

— Предусмотрены места контролируемого отказа. Они безопаснее случайного разрушения.

— Если участок пуст.

— Когда участок будет пуст.

— Распоряжения с датой переселения мы не нашли.

Он собрал часть листов и отложил в сторону.

— Вам поручали искать это распоряжение?

— Мы нашли людей под будущим отказом. Я спрашиваю, когда им можно перестать жить над ним.

Соль долго смотрел на меня. Я ожидал резкого ответа, но он заговорил о другом.

— Вы обнаружили восстановительный отсек. Его состояние меня также не устраивает. Нужны специалисты. Люди без жёсткой городской сборки встречаются редко. Я предлагаю вам место младшего мастера, жильё наверху, жалованье и обучение. Сможете заняться освобождением рабочих под надзором.

Он подвинул договор.

Первую страницу я прочитал быстро. На второй начались служебные слова. Общий смысл я понимал, но за точность не поручился бы. Непонятные места отмечал ногтем. Соль предложил позвать писца.

— Не надо.

Писец получал деньги здесь же. Просить его объяснить, где хозяин договора сможет взять меня за горло, казалось плохой идеей.

Жалованье я посчитал трижды. Хватало на комнату, нормальные ботинки и еду, в которой мясо не приходилось искать на дне. Ещё оставалось на сведения о выбросах. Может, даже на человека, который проверит места, куда я пока не мог добраться сам. Если существовал путь домой, с такими деньгами искать его было бы проще.

Я представил стол у окна. Сухую постель. Полку, на которой лежат мои инструменты. Подписать захотелось так сильно, что я отодвинул договор подальше.

— Никакой срочной нагрузки, — сказал Соль. — Сначала обучение. Мы не бросаем новых мастеров в глубокую тягу.

— Что значит «управление внешним отводом передаётся держателю»?

— Обычная служебная запись. Нельзя допустить, чтобы человек по личному желанию изменял направление городской связи.

— И мою самостоятельную ветвь?

— Личная жила остаётся вашей. Рабочая помощь предоставляется на условиях управления.

На словах моя жила оставалась моей. Ниже мелкой строкой требовалось пользоваться утверждённой сборкой на любом городском объекте. Насосная была городской. Мосты тоже. Даже большая часть лестниц.

— Сначала подпишу, потом получу право помогать рабочим?

— Естественно. Работа с городом требует ответственности.

— А пока я учусь, их можно вывести обычным отключением? Без нагрузки.

— Полная остановка насосной недопустима. Вы видели лишь одну часть системы.

Соль положил передо мной второй чертёж. Старое колесо на нём занимало угол. От него линии уходили к водозаборам, грузовым клетям и основанию башни. Отдельные знаки я узнавал. Всю схему — нет. Соль молчал и ждал, пока я сам это пойму.

— Здесь нет решения, при котором всем одинаково хорошо, — сказал он. — Есть допустимый ущерб и недопустимый.

В основании башни были отмечены три резервных накопителя. Два заполнены чуть больше чем наполовину. Что значили мелкие знаки внутри, я не знал, но свободного места на рисунке оставалось много.

— А туда можно принять колебание?

Соль накрыл угол схемы другой бумагой.

— Это резерв домов. Он входит в обеспечение верхних опор.

— Он уже используется?

— Он должен оставаться доступным при превышении расчёта.

— Сейчас ведь тоже есть превышение. У живых людей.

— Вы техником были, верно? Тогда знаете, почему такие решения не принимают по чужому рисунку за пять минут. Свободное место в накопителе не означает, что к нему можно провести любой ход с любой стороны.

Это было справедливое замечание. Я отодвинул договор.

— Тогда дайте независимым мастерам полный расчёт. С путями и ограничениями. Пусть проверят.

— Полный расчёт имеет стоимость, владельцев и служебные ограничения.

— А люди в насосной имеют имена.

Соль положил ладонь на стол. Листы под ней сразу разгладились, будто их прижали стеклом. У меня заложило уши. Всего на миг. Он тут же убрал руку, но я понял: раздражение у него тоже умеет давить.

— У меня нет времени доказывать каждому, что город важнее одной галереи.

Я поднялся.

— Там больше одной галереи.

— Предложение останется в силе до завтрашнего утра. Копию можете забрать и показать Лещу. Он объяснит условия.

Я забрал договор. Соль сам открыл дверь и попросил помощника проводить меня вниз. Не угрожал, не пытался задержать. Пока я выходил, в кабинет уже позвали следующего мастера. У города хватало бед и без моей подписи.

Нера сидела на парапете и качала ногой. Увидев меня, сразу слезла.

— Двадцать восемь минут, — сказала она.

— Сколько ещё собиралась ждать?

— Две.

Мы пошли вниз по наружной лестнице. Возле первой площадки Нера спросила, что он предложил.

— Много хорошего.

— Ты отказался?

— Пока не подписал.

Она кивнула. Не стала изображать уверенность, что другого ответа быть не могло. Я дал ей договор и признался, что очень хотел взять.

— Конечно, хотел. Я бы тоже сначала посчитала жалованье.

Она нашла мои пометки и объяснила оба выражения. Первое запрещало мне самому менять служебную связь. Второе требовало вернуть деньги за обучение, если я уйду раньше срока.

— Сколько вернуть?

— Здесь не написано. Есть отдельная ведомость.

— Удобная ведомость.

— Особенно когда она не у тебя.

Мы остановились на площадке. Где-то внизу Иль ковылял на больной ноге, Рута ждала сорочку, а Эвин всё ещё не мог добраться до двери собственной комнаты. Я держал договор за край. На вид обычная бумага. Только слишком дорогая.

В мастерской мы застали Тарена. Он впервые пришёл без домового знака на рукаве. Под снятым швом ткань была темнее.

— Отец требует прекратить посещать нижние ярусы до окончания тяги, — сказал он.

— Почему?

— Заботится о моей безопасности. Обычно он делает это, повышая нагрузку на тренировке.

Он не улыбнулся. Савва молча налил ему воды. Я рассказал о резервных накопителях, стараясь отделять увиденное от догадок.

— Размеры видел? — спросил Савва.

— Нет. Три значка, доли заполнения. Возможно, понял не всё.

— Значит, не считаем готовым решением. Запросим схему подходящих путей. Заполнение само по себе ничего нам не даст.

Савва достал чистый лист. Мы составили запрос про резерв: можно ли принять туда часть нагрузки, пока выводят больных, и если нельзя — какой расчёт мешает. Под догадками я не подписывался. Записали только то, что я успел увидеть на схеме. Нера перечитала запрос дважды и вычеркнула слово «очевидно».

— Оно тебе нравится, — сказала она. — А людям, которые отвечают на письма, нет.

Копию договора я оставил себе. В ответе написал коротко: городскую сборку сейчас не принимаю, отдельную работу по открытому допуску обсуждать готов. Посыльный забрал лист утром сорок третьего дня.

Я проводил его до двери. Гордости не было. Было жалко комнату, которую я только вчера успел расставить в голове.

Нера не дала долго сидеть без дела. Пока Савва разбирался со схемами, нам предстояло посчитать жителей.

Работу поделили. Мы с Илем пошли по основным проходам. Нера взяла боковые. Тарен отправился искать свободные помещения наверху. В листах сделали четыре графы: имена, сколько человек, кто может идти сам и что обязательно взять на ночь.

Последнюю графу предложила Вера. Я спросил, зачем заранее считать вещи.

— Потому что ты назовёшь подушку лишней, — сказала она. — А потом попробуешь уложить на камень человека с больной спиной.

— Всё ведь не вынесешь, — сказал я.

— Поэтому спроси раньше, чем велишь оставить.

Первый мужчина выгнал нас со словами, что он уже умер для управы и второй раз не собирается. Его жена догнала на лестнице. Продиктовала четыре имени, быстро, почти без звука, затем попросила не показывать лист хозяину комнаты.

— Он узнает, что мы здесь ночуем, возьмёт ещё за двух.

— А сейчас за что берёт?

— За пользование кладовой.

Она произнесла это привычно, без возмущения. Двое детей жили в комнате с рождения, но на бумаге пользовались кладовой вместе с родителями.

Дальше стало проще. Иля здесь знали. Он спрашивал про старую ось подъёмника, обещал матери забрать чей-то ненужный отрез ткани, называл соседей по именам. Двери открывали не моему свидетельству. Открывали парню, который таскал им воду.

В одной комнате нам сказали: трое. Мы почти ушли, когда за ширмой закашлял четвёртый. Старик махнул рукой, услышав, что его тоже записывают.

— Я никуда не пойду. Ноги нет, только задерживать.

Я уже набрал воздуха для речи о том, что никого не оставим. Иль опередил:

— Я покажу, как в клеть сажают. Там сидеть можно. Нужна одна пересадка, возле большого колеса.

Старик начал задавать ему вопросы. Про ширину дверей, про сиденье, про человека, который понесёт ходунок. Речь не понадобилась. Мы записали четверых.

К вечеру все лестницы стали одинаковыми. Одну комнату я пропустил: дверь спряталась за мокрой простынёй. В другой дважды записал одного мальчишку. Мать назвала его домашним именем, он сам — полным. На сверке Нера ткнула пальцем в одинаковый возраст и адрес.

— Поздравляю, — сказала она. — Первого лишнего жильца ты уже придумал.

Оба имени оставили в одной строке.

Тогда до меня дошло, зачем мы тратим вечер на сверку. Ошибёшься в одну сторону — за человеком придут дважды. В другую — не придут совсем.

На сорок четвёртый день мы пошли смотреть жильё. В городском списке свободными числились четыре склада наверху. Три принадлежали торговым домам. Четвёртый пустовал после пожара.

Первый склад оказался забит солью. Хозяин не внёс её в городскую запись, иначе пришлось бы больше платить за защиту от сырости. При этом он долго объяснял, что доверяет только точным бумагам. За его спиной лежали мешки, которых в точных бумагах не существовало.

Нера попросила разрешить хотя бы осмотр прохода. Хозяин запретил. Тарен записал отказ и название склада. Это хозяину понравилось ещё меньше.

У второго склада нас встретила управляющая. Выслушала число людей, спросила про срок и достала счёты. Вместо отказа получилась цена: место отдельно, охрана отдельно, вода отдельно, уборка после выезда тоже отдельно. Залог — сегодня.

У меня на глазах безопасное место превратилось в сумму, которую мы могли собирать год.

— Если Палата поручится? — спросил Тарен.

— Пусть пришлёт обязательство оплатить. Под вашу личную подпись дом не даст.

— А если часть людей будет помогать сортировкой?

Управляющая посмотрела на Иля.

— Я не беру работников с улицы в чужой товар. И больных селить возле него не буду.

Она не злилась и не пыталась нас унизить. Просто отвечала за чужой товар и не собиралась рисковать им бесплатно. Мы попросили условия на бумаге и унесли их с собой. Денег от этого больше не стало.

Третий склад был сухой, пустой и слишком далеко от подъёмных клетей. К нему вела лестница с высоким порогом на каждом пролёте. Нера поднялась до половины, приложила молоток к ограждению и вернулась.

— Для ходячих можно. Для носилок плохо. Если откроют нижний служебный вход, станет лучше.

Тарен взялся узнать о входе через домовую канцелярию. Никакого обещания не дал.

Городской склад после пожара встретил нас запахом мокрой сажи. Каменные стены уцелели, часть крыши заменили, но внутри стояли обгорелые балки. Я сначала обрадовался: здесь хотя бы никто не требовал залог. Потом Нера ударила по нижней связи, и из чёрного потолка посыпалась пыль.

Мы сразу вышли.

— Нельзя людей под это, — сказала она.

— Можно снять плохие балки и поставить временные?

— Можно после осмотра основания. Сгоревшая крыша легче полной комнаты людей. Нужен расчёт.

Тарен предложил вызвать Терн. Жильё одним приказом она не создаст, зато сможет назначить нормальный осмотр. Мы попросили проверить основание, назвать пригодную часть и список обязательных работ. Хотя бы один очищенный зал был полезнее ещё одного спора с хозяином соли.

На обратном пути Иль сел прямо на ступени. До этого он упрямо не признавался, что нога болит. Я опустился рядом и протянул воду.

— Надо было сказать раньше.

— Мы почти дошли.

— Почти шли уже полчаса.

Он посмотрел на меня с такой явной насмешкой, что я замолчал. Эти слова вполне мог произнести я сам. Мы подождали, пока он отдышится, и спустились остаток пути на ближайшей клети, хотя пришлось заплатить.

Вечером дверь мастерской распахнулась так, что ложки на полке звякнули. Вошли двое мужчин из нижних комнат. Один сразу положил перед Нерой договор. Бумага на сгибах почти протёрлась.

— Это правда, что нас уже куда-то записали? — спросил он.

— Записали, сколько вас и кому нужна помощь, — ответила Нера. — Выселять вас мы не можем.

— А вернуть обратно сможете?

Тут она промолчала. Мужчина постучал пальцем по договору.

— Я за эту комнату семь лет плачу. Дёшево плачу. Уйду на неделю — хозяин другого заселит. И что мне потом, под вашей лестницей жить?

Я показал на схеме опасный проход. Он даже не посмотрел.

— Что там плохо, я и без рисунка знаю. Ты скажи, кто сохранит мою цену.

Ответить было нечем. Нера придвинула чистый лист.

— Тогда диктуйте, без чего не уйдёте.

Сначала мужчины ругались. Потом всё-таки сели. Записали право забрать вещи, старую плату за комнату и запрет вешать на людей новый долг за временное место.

— Подпись чья будет? — спросил второй.

— Сначала ваша, — сказала Нера. — Потом пойдём с вами в Палату. Там пусть объясняют уже при всех.

Они забрали копию требований и ушли. Нера посмотрела на закрывшуюся дверь.

— Вернутся?

— Вернутся ругаться, — сказал Иль. — Значит, вернутся.

Ночью я продолжил сверять листы и наткнулся на его пометку: «ходит медленно, несёт птицу».

— Это ещё что?

Иль заглянул мне через плечо.

— Лушка.

— Человек?

— Птица. Но бабка без неё из комнаты не выйдет.

— Хоть клетка небольшая?

— Смотря с чем сравнивать.

Рядом с именем я дописал: «нужна помощь с клеткой». Иль одобрительно кивнул, будто Лушка только что прошла городскую перепись.

К вечеру сорок пятого дня листы заняли весь стол. Я считал людей, Нера проверяла комнаты, а Иль называл жильцов по памяти. Два раза мы сбились и начали заново. В третий раз получили пятьсот восемьдесят.

— Не радуйся, — сказала Нера. — У него ещё лист.

Иль достал сложенную страницу из боковых пристроек. Ещё тридцать два человека. К одним можно было пройти через красильню, к другим — только через соседнюю мастерскую. Нера сразу нарисовала оба пути на общем плане.

Савва принёс медицинский журнал насосной. Четырнадцать фамилий. Эвина я вписал первым. Возле каждого имени добавили, кто сможет идти сам, кому нужны носилки и кто пойдёт рядом. Даты выхода пока не было. Строки уже были.

Получилось шестьсот двадцать шесть.

Я обвёл итог и рядом провёл ещё одну пустую графу. В день выхода будем ставить отметку напротив каждого имени. Если отметок окажется меньше, пойдём искать. Без разговоров про допустимую погрешность.

Я как раз убирал листы, когда в дверь постучали. На пороге стояла хозяйка красильни. Рукава рабочего передника у неё промокли и пахли шерстью. В кулаке звякнули ключи.

— Вы ещё место ищете?

— Ищем, — сказала Нера.

— Тогда берите молоток. У меня чердак пустой.

Нера уже держала молоток. Я спросил, нельзя ли посмотреть утром.

— Утром у меня покупатели за тканью, — ответила хозяйка. — При них будете потолок колотить?

Пришлось идти.

Чердак оказался над старым каменным залом. Дверь открылась не сразу; хозяйка дважды меняла ключи и ругалась на замок. Внутри пахло пылью и краской. Окон было немного, зато выходов два.

Нера простучала ближнюю балку, затем потребовала бумаги о ремонте. Хозяйка вытащила сложенный лист прямо из кармана передника. Один угол давно стал синим. Пока они сверяли даты, Тарен нашёл опоры на схеме. Я прошёл вдоль стен и отметил мелом место, где пол заметно прогибался.

— Ящики там не ставим, — сказала Нера.

— Людей?

— Тоже. Мне они почему-то дороже ящиков.

Мы отступили от слабого края, оставили проходы к обеим дверям и пересчитали свободные места. Получилось сорок.

— Чаны убрать вниз, — сказала Нера. — У окна никого не класть. Открытый огонь нельзя.

— У меня красильня, — отозвалась хозяйка. — Про огонь я помню. Жить ещё хочу.

— Утром всё равно проверю при свете.

Хозяйка кивнула.

— Чаны мы вынесем. Воду можно с нижнего крана. За неё потом посчитаем по расходу, иначе я сама не потяну.

На словах «потом посчитаем» я сначала напрягся. Потом посмотрел на чердак. Женщина отдавала сорока людям крышу, но воду ей никто дарить не собирался.

Мы вернулись в мастерскую. Я показал нужную строку в списке, Нера написала условия размещения. Хозяйка сняла перчатку и неловко расписалась. Чернила попали на мозоль, она потёрла палец о передник.

— Сначала приводите тех, кому тяжело по лестницам, — сказала хозяйка. — И кружки пусть берут свои. У меня их четыре. Одна треснутая.

В мастерской она расписалась под условиями. Пока Нера сушила чернила, за стеной Иль уговаривал мать собрать одеяло и швейные вещи.

— Ножницы оставь, — просил он.

— Свои оставляй.

— У меня нет ножниц.

— Вот поэтому моими и распоряжаешься.

Нера усмехнулась и подвинула мне список. На утро выбрали десять семей. Сначала старика без ноги, затем тех, кому трудно подниматься. Женщину с птицей поставили ближе к началу, пока никто не устал тащить клетку.

— Лушку отдельной строкой писать? — спросил я.

— Попробуй не написать, — сказал Иль. — Бабка тебе сама объяснит.

Возле первых сорока имён я поставил точки. Галочки появятся, когда люди окажутся наверху. Мы договорились встретиться у нижней лестницы сразу после завтрака.

Спать я лёг поздно. За стеной ещё долго шуршали узлы, один раз что-то тяжёлое упало и Вера снова вспомнила про ножницы. Люди начали собираться, не дожидаясь утра.

Глава 14

Утром нижнюю лестницу перекрыли.

Иль принёс новость сам. Добежал до мастерской, хотя нога ещё не зажила, и остановился у порога, держась за бедро. Савва сначала усадил его и только потом разрешил говорить.

— Радан щит поставил. Людей наверх не пускает. Мама там осталась с узлами.

Нера уже натягивала куртку. Я взял свидетельство, крюк и верёвку. Савва сунул мне рабочий нож в чехле.

— Ремни резать, не людей.

— Постараюсь не перепутать.

Нож я пристегнул к поясу. Вчера мы нашли место для сорока человек. Сегодня оставалось просто довести их до чердака. Хотя бы одно дело хотелось закончить без нового прошения и трёх печатей.

Тарен с рассвета был в Палате: добивался осмотра сгоревшего склада. Савва ждал медь для переносных опор и уйти не мог. Нера оставила ему копию маршрута.

— До полудня вернёмся или пришлём человека.

Савва посмотрел на Иля, потом на нас.

— Лучше вернитесь сами.

Голоса мы услышали заранее. Кто-то спорил, кто-то успокаивал ребёнка, кто-то звал соседку. Люди уже подняли узлы до площадки, но дальше их не пустили. Теперь они пятились обратно и искали, куда поставить вещи.

Я узнавал тех, кого мы отметили первыми. Старика без ноги посадили на снятую дверь. Рядом стояла его соседка с ходунком. Пожилая хозяйка Лушки держала клетку обеими руками; под тряпкой возмущённо скреблась птица. Вера сидела на тележке среди одеял и посуды. Всё, что вчера умещалось в нескольких строках, загородило половину прохода.

Радан поставил поперёк прохода двух работников, деревянный щит и собственное разрешение на аварийное закрытие. Щит был выкрашен синим, краска ещё липла. Он опирался на боковую стойку там, где лестница переходила в короткую площадку над расселиной. За щитом виднелись вполне целые ступени.

— Временно, — повторял Радан. — До осмотра. Чего столпились? Уходите по своим помещениям.

— Так обходчица здесь, — сказала пожилая женщина, увидев Неру. — Пусть посмотрит, раз тебе некогда.

Нера протянула свидетельство.

— Осмотрю. Пропускай.

— У меня распоряжение управления.

— Покажи.

Радан поднял лист, но из рук не выпустил. Нера прочитала подпись и основание закрытия. Бумага была настоящая. До осмотра по лестнице запрещали вести тяжёлые грузы.

— Здесь про груз, — сказала Нера. — Людей по одному можно провести после проверки. Я имею допуск.

— Тут каждый с грузом.

— Значит, узлы отдельно. Или оставим до следующего рейса. Пусти меня к опоре.

— Сначала сумки оставят, потом кто-нибудь вернётся за ними, — добавил я. — По одному человеку. Без тележки.

Радан посмотрел на очередь.

— А отвечать за брошенное добро кто будет? Ты?

Сразу несколько человек прижали узлы к себе. Он попал точно: проход мог быть опасным, но оставить всё нажитое без присмотра люди тоже боялись.

— Поставим двух свидетелей, — сказала Нера. — Составим список вещей. Ты только дай осмотреть опору.

Радан сложил бумагу.

— Ты в мою бригаду не входишь. А на этом участке отвечаю я.

Слово «отвечаю» он произнёс погромче, для очереди. Я чуть не напомнил про ослабленные гвозди. Нера ещё утром велела не начинать с обвинений: сначала увидеть опору, записать состояние, найти свидетелей.

Я предложил пройти без вещей и оставить одного из его работников наблюдать. Радан посмотрел на мой пояс, на новое свидетельство, на верёвку.

— Совсем мастером стал.

— Связка подтверждена. Ступень тоже. Здесь про осмотр лестницы говорим.

— Я слышал, что у Леща каждый третий за месяц мастер.

Он смотрел на меня, хотя говорила Нера. Я понял, чего он добивается, и всё равно разозлился. Последние дни мы только и делали, что спокойно просили, ждали и снова просили.

Нера снова шагнула к щиту.

— Запиши отказ в доступе. И причину. Я понесу мастеру Терн вместе с этим распоряжением.

— Пиши сама что хочешь. Я в чужих бумагах расписываться не буду.

Нера открыла блокнот и попросила пожилую женщину подтвердить отказ. Та согласилась сразу. Один работник Радана отвёл глаза. Второй держал дубинку у колена и переминался так, будто сам не понимал, от кого охраняет лестницу.

Иль тем временем добрался до тележки. На ней лежали мешки с домашними вещами, свёрнутые одеяла, корзина с посудой. Вера сидела сверху на сложенной подстилке, закутав колени. Рядом кто-то поставил ещё два тяжёлых мешка — сушёный горох для кухни красильни. Их собирались поднять тем же рейсом, раз тележка всё равно идёт.

Иль начал снимать лишнее. Я помог бы, но между нами стояли люди. Он объяснял матери, что проход откроют после осмотра, и старался говорить уверенно. Вера смотрела на Радановых работников и не верила.

— Горох тоже снимай, — велела Нера.

Женщина из кухни красильни возмутилась:

— Его всё равно наверх. Два раза тележку гонять?

— Лучше два раза тележку, чем один раз всех вниз.

Женщина обиделась, но взялась за верхний мешок. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Иль помог ей стянуть его к краю. Второй пока остался под корзиной.

Радан заметил парня.

— А ты после смены в расчётную. Есть вопрос по выносу служебного имущества.

Иль замер с мешком в руках.

— Какого?

— Крепёж. Со склада пропадает. А у Леща почему-то нашёлся.

— Я покупал, — сказал я. — Есть свидетели. И бумага.

— Вот и принесёшь. Вместе поговорим.

Он подошёл вплотную. В бороде ровная линия, на подбородке свежая царапина, в воротнике белая пыль. Обычный человек. Просто сильнее меня и привык заканчивать спор руками.

— Отойди от прохода, — сказал он и потянулся к моему плечу.

На этот раз я отступил на полшага. Ладонь прошла мимо. Мой правый локоть лёг сверху на предплечье. Я не стал соревноваться силой: повернул корпус и увёл нажим в стойку ограждения.

Радан ударился плечом о дерево.

Люди замолчали. Даже ребёнок перестал плакать, удивлённый внезапной тишиной.

Я сразу отпустил его и отступил. На тренировке Тарен за такое сказал бы: «Уже лучше». Теперь надо было уйти ещё на два шага и не мешать Нере. Я попробовал.

Радан развернулся без улыбки.

— Ну давай.

Он ударил, пока я смотрел на его правую руку. Левая пришла снизу, к животу. Я успел убрать корпус, однако кулак задел ребро. Воздух вышел коротким звуком. Я отступил ещё, и пятка встретила мешок, который кто-то поставил у стены.

Учебный двор был шире.

— Прекрати! — крикнула Нера. — Здесь люди!

Я не видел, слышит ли Радан. Он двигался коротко, без лишнего замаха, каждый раз закрывая мне ту сторону, куда я пытался выйти. Первый толчок я принял на короткую рукоять крюка. Дерево стукнуло по кости, пальцы онемели, но Отвод сработал. Нагрузка ушла в настил, в каменную связь у стены.

Второй раз он не дал мне нужного направления. Поймал рукоять, потянул к себе и одновременно поставил ногу за мою. Я вспомнил куртку, которую Тарен оставил у меня в руках, и отпустил крюк.

Радан получил его, но не получил меня. Я вышел боком, ударился плечом о стену и увидел край свободного прохода. До него оставались два шага.

Радан бросил крюк. Давить прямо больше не стал — понял, что я этого жду. Удары пошли короткие, то справа, то слева. Я закрывал голову и пятился. Дважды получил по предплечью. Он почти не тратил сил. Я уже задыхался.

За неделю бойцом я не стал. Первая ступень помогала принять силу, но не подсказывала, откуда прилетит следующий кулак. Радан занимался этим годами.

Когда он снова навалился, за спиной уже была стена. У его шеи вспыхнула жила. Радан давил грудью и плечом, не давая переставить ноги. На этот раз движение длилось достаточно долго. Я успел увидеть путь.

Упор. Путь к целой опоре справа. Короткая петля.

Весь нажим я не брал. Зацепил только часть, которая шла через его плечо, и сразу вернул. Радан ещё не успел переставить ногу. Руками я лишь показал направление.

Радан пролетел два шага, зацепил ногами синий щит и сел на мешки.

Один работник кинулся к нему. Второй поднял дубинку, но остановился, встретившись взглядом с Нерой. Она держала молоток на уровне груди.

— Никому не двигаться. Настил не рассчитан на драку.

В запасе осталось четыре единицы из десяти. Руки дрожали, под ребром ныло. Но я стоял. Хотелось, чтобы Радан это увидел и больше не лез.

Вместо этого он посмотрел вверх.

В глубине скалы что-то ударило. Гул не стихал, а становился сильнее. Нера прижала молоток к стене.

— Предвестник. От края отойти!

Весь ряд подвесов дрогнул. Гвозди в левой стойке вышли разом.

Я увидел их очень ясно: четыре тёмных головки, которые вдруг приподнялись над деревом. Брус повернулся. Синий щит накренился наружу, пол под мешками ушёл вниз на ладонь. Люди рванулись к стене.

Под задним колесом треснула доска. Верёвка на тележке натянулась поперёк прохода. О неё споткнулся мальчик. Работник Радана бросил дубинку, схватил ребёнка за ворот и перетащил к стене.

Нера бросилась к Вере. Мать Иля не могла быстро встать: закутанные ноги застряли между корзиной и мешком. Нера обхватила её под мышками и потянула. Иль держал ручки тележки, пытаясь остановить движение.

Радан перекатился к стене и вцепился в уцелевшее ограждение. Его работник ещё не успел добраться до него. Падающий щит ударил о стойку, соскользнул и исчез за краем.

Тележка поехала следом.

Я бросился к центральной балке. Один конец ещё держался в стене, второй уже уходил вниз. Подставил плечо и вцепился обеими руками. Передние колёса тележки пока стояли на досках, поэтому весь вес на меня не лёг. Нужно было задержать площадку хотя бы на несколько секунд.

«Нагрузка: 19».

Упор на миг стянул расходившееся соединение. Я попытался открыть Отвод в стену — и сразу закрыл. Каменная ступень под ногами лежала на той же раме. Стена рядом тоже двигалась. Настоящая скала начиналась за широким швом, до неё путь не доходил. Куда ни направь силу, она вернётся в эту же падающую площадку.

Сбросить было некуда.

— Матвей, отпускай мешки! — крикнула Нера.

Нужно было перерезать крепление. Освободить тележку от груза, как на испытании. Нож висел у меня на поясе. Правая рука могла дотянуться. Я даже почувствовал рукоять боком ладони.

Балка дрогнула. Я снова ухватился обеими руками.

Веру уже оттащили к стене. Иль всё ещё держал тележку. Одна нога стояла на краю, вторая скользила над проломом. Раньше он мог просто бросить ручки и отскочить. Теперь боялся разжать пальцы. Я тоже.

— Я держу Иля! — крикнула Нера. — Смотри на меня!

Но я смотрел на балку. Она медленно поворачивалась в ладонях. Мне казалось, стоит пальцам разжаться — всё упадёт, и никакого времени передать работу не будет.

«Нагрузка: 23».

Нера уже перекинула верёвку Илю под мышки. С другой стороны тянул работник Радана. Иль больше не держался только за тележку. Я видел это, но всё равно не отпускал балку.

Савва десятки раз заставлял меня бросать учебный груз. Нера сейчас кричала то же самое. Я слышал. И всё равно продолжал делать то, что сделал в первые минуты здесь: держал, пока давило.

— Матвей!

«Нагрузка: 27. Превышение устойчивого предела».

В левой половине груди хрустнуло без звука. Жар прошёл от плеча к локтю и сразу исчез, оставив тупую пустоту. Рука стала чужой. Я смотрел на пальцы, которые всё ещё обхватывали балку, и не мог понять, почему они не слушаются.

Балка поползла вниз.

Нера перерезала ремни сама. Мешки рухнули в расселину. Горох посыпался из разорвавшегося шва, застучал по камню долгой россыпью. Тележка подскочила, освободившись от большей части веса. Работник Радана подтянул Иля, второй схватил меня за пояс.

— Руки отпусти! — закричал он мне в ухо.

Я разжал правую. Левую пришлось снимать с дерева чужими пальцами.

Мы вывалились на целую площадку. Балка ударила о нижнюю связь, задержалась на мгновение и ушла вниз. С ней исчезли край настила, два узла и мой крюк. От шума у меня заложило уши.

Я лежал на спине и не мог вдохнуть. Левая ладонь была на месте, пальцы тоже, но от запястья до плеча шла тупая пустота. Где-то совсем близко Вера повторяла имя сына. Иль отвечал ей слишком громко, убеждая прежде всего себя, что цел.

У стены звенела клетка. Лушка металась внутри, хозяйка прижимала дверцу ладонью и плакала без звука. Старик на снятой двери так и остался лежать возле стены. Двое соседей удерживали его вместе с доской. Никто из людей не сорвался вниз. Я понял это не сразу.

Нера опустилась возле меня, прижала ладонь к груди.

— Не включай ничего. Слышишь? Вообще ничего.

«Повреждение левой передающей жилы. Связка нестабильна. Устойчивый предел: не выше 18. Возврат ограничен. Требуется восстановление».

Я попытался прочитать сообщение вслух, но только хрипнул. Нера велела говорить по одному слову. Я выдавил: «левая» и «восемнадцать». Для осмотра ей требовалось моё разрешение. Кивка Мера не приняла. Пришлось правой рукой открыть один просмотр, без запуска жилы. Нера всё это время держала меня за запястье и повторяла, что спешить не надо.

Когда получилось, её лицо осталось неподвижным. Мне стало страшнее, чем если бы она выругалась.

Радан поднялся. На куртке у него висела полоса синей краски. Он смотрел на провал, где секунду назад лежал сам.

— Закрыть весь ход, — сказал работникам.

— Сначала людей вынести, — ответил тот, кто держал меня за пояс.

Радан открыл рот.

— Я сказал: сначала людей.

Работник говорил тихо. Дубинка лежала у его ног. Радан посмотрел на него, на провал, потом полез за разрешением. Лист в руке дрожал.

Нера поднялась только после того, как убедилась, что я дышу. Велела всем отойти на два пролёта, оставить у стены вещи, не возвращаться к краю. Люди передавали детей и узлы из рук в руки. Клетку с Лушкой тоже передали; птица продолжала ругаться под тряпкой, и этот звук почему-то успокаивал. Работник помог поставить ограждение из целых жердей. Второй пошёл за помощью. Иль хотел остаться возле меня, но Нера отправила его к матери.

— Она тебя видит и успокаивается. Это сейчас твоя работа.

Иль послушался. Я хотел крикнуть ему, что он молодец, но голоса не хватило. Получилось бы глупо: мы оба едва не погибли именно потому, что слишком долго не разжимали рук.

Пожилая свидетельница принесла свой платок. Нера свернула его и подложила мне под локоть. От ткани пахло луком. Сейчас это был лучший запах на свете.

— Его наверх нельзя по этой лестнице, — сказала женщина. — Через кладовую дальше есть ход. Дверь у хозяйки.

Нера послала туда двух соседей. Они сняли с петель дверь и принесли её вместо носилок. Сверху положили одеяло, потом перекатили меня. Боль вернулась сразу — в рёбра, спину, плечи и затылок. Я зажмурился и правой рукой вцепился в край двери.

Нера велела отпустить даже это.

Дверь несли четверо. На поворотах ругались из-за узости и просили убрать ноги. Надо мной проплывали потолки кладовых, кривые полки, тёмное платье под балкой. Люди расступались, услышав про обвал. На вопросы отвечали одинаково: живой, нужен лекарь, потом.

У второго поворота я заметил у Неры под мышкой обломок стойки. Из дерева торчали четыре гвоздя, все согнуты в одну сторону. Вокруг головок остались свежие светлые круги. Стойка не сгнила. Гвозди будто кто-то заранее подготовил к выходу.

Я попробовал поднять голову.

— Номера...

— Взяла, — сказала Нера. — Лежи.

Я положил голову обратно. Нера уже взяла и обломок, и номера. Без моих указаний справилась.

Савва встретил нас у мастерской. Сначала нахмурился, потом увидел руку и молча смахнул с верстака чертежи. Принёс чистое одеяло, отправил мальчишку за лекарем. Зачем я полез под балку, не спросил. Только велел по очереди пошевелить пальцами.

Левый указательный шевельнулся. Средний — хуже. Мизинец не двигался совсем. Я почувствовал, как внутри поднимается холод. Хотел ещё раз вызвать Меру и увидеть, не изменилась ли строка, но Савва накрыл мою руку своей.

— Уже проверили. Теперь ждём.

Лекарь пришёл с широким плоским футляром. Сначала послушал дыхание, потом ощупал рёбра и плечо. Прикасался к коже то холодным металлом, то пальцами и спрашивал, что я чувствую. Два раза я соврал, что чувствую больше. На третий он отложил пластинку.

— Мне не экзамен сдаёшь. Если не чувствуешь, так и говори.

— Не чувствую от локтя выше. Кисть немного.

— Давление?

— Чувствую. Жилу — нет.

Кости оказались целы. Плечо сильно ушиблено, передающая ветвь повреждена. Обычное движение руки, похоже, сохранится.

— Похоже? — переспросил я.

— Пока отёк, точнее не скажу.

Слово «пока» мне не понравилось.

Повязку наложили так, чтобы локоть лежал у живота, а плечо не тянулось вниз. Лекарь дал горькое питьё. Я спросил, сколько ждать восстановления.

— Сегодня я отвечу только на то, что тебе нельзя делать сегодня. Завтра посмотрим отёк. Нагрузку не включать. Вообще. Самостоятельно руку не проверять.

— У меня работа...

— Была бы работа одной рукой, ты бы не лежал с двумя руками под балкой.

Спорить после этого я не стал.

Когда лекарь ушёл, Нера принесла к моей лежанке воду. На запястьях у неё темнели полосы от верёвки. Только теперь я заметил порез на пальце. Она задела его ножом, разрезая ремень тележки.

— Этого не должно было случиться, — сказал я.

— Да.

— Гвозди...

— Проверим. Обломок уже в Палате, двое свидетелей дали имена. Тарен нас встретил. Теперь я спрашиваю про тебя.

Я отвернулся к стене. Нера не стала продолжать. Поставила кружку так, чтобы я мог достать правой рукой, и ушла отдавать распоряжения про людей, которых всё ещё надо было размещать.

К вечеру пришёл Тарен. Положил на стол бумагу из Палаты.

— Обломок приняли. Ход закрыли до независимого осмотра.

— А Радан?

— Написал, что разрушение началось после самовольной драки. Свидетели написали иначе: он не пустил Неру, первым схватил тебя, потом был предвестник и вышли гвозди. В деле лежат обе записи.

— Не арестовали? — спросил я.

— Пока разбираются. Распоряжение о закрытии у него настоящее. Бить тебя оно не разрешает. Но и гвозди сами по себе не доказывают, что Соль приказал их ослабить. Нужны номера партии и записи бригады.

Я кивнул. На злость сил не осталось.

Тарен присел рядом.

— Что сделал на втором толчке?

— Отдал крюк.

— Хорошо.

— А потом держал балку.

— Знаю.

Тарен не спросил, зачем я держал. Посмотрел на повязку и положил рядом мой нож. Его нашли у обвала. Чехол так и не был открыт.

За занавеской не смолкали голоса. Первые жильцы добрались до чердака обходным путём. Вера уже была там. Иль пришёл за её лекарствами и трижды спросил про мою руку. Савва трижды ответил одно и то же: лекарь осмотрел, Матвей отдыхает.

Под повязкой медленно теплело плечо. Мера снова предложила показать повреждённый путь. Я закрыл сообщение.

Савва велел ничего не держать. Впервые я решил его послушаться.

Глава 15

Лекарь пришёл утром и велел пить воду, есть и ещё двое суток не касаться Меры.

— А потом?

— Потом посмотрю, как ты выполнил первые три указания.

Он снял повязку. Под левой ключицей расплылось багровое пятно, от плеча вниз шли тёмные полосы. Я ожидал увидеть что-нибудь непонятное и магическое. Получился обычный страшный синяк.

Лекарь согнул мне руку и велел по очереди сжимать пальцы. Тряпку я удерживал, холод и нажим чувствовал. Но стоило подумать о жиле, как внутри плеча открывалась пустота.

— Не проверяй, — сказал лекарь, даже не поднимая головы.

— Я ничего не включал.

— Собирался.

Он намазал грудь пахучей мазью.

— Жила не порвана насквозь. Это хорошо. Рубец останется. Нагрузка будет возвращаться медленно, и прежней может не стать. Через левое плечо пока ничего не проводи. Даже если пальцы завтра задвигаются лучше.

— Руку не отнимут? — спросил я.

— Сейчас оснований нет. Двигать будешь. Что сможешь проводить — узнаем позже.

Я хотел услышать, когда вернутся мои двадцать четыре единицы. Лекарь пока обещал только пуговицы.

Когда он ушёл, Савва помог мне сесть, подложил под спину свёрнутую куртку. Нужно было поесть. Я взял ложку правой рукой и обнаружил, что миска ездит по доске, если её не придерживать. Савва молча подсунул мокрую тряпку. Миска перестала двигаться.

Я хотел сказать, что сам бы догадался. Не сказал.

С кружкой вышло хуже. Её можно было взять правой рукой, но тогда нечем отодвинуть занавеску. Я попытался прижать кружку локтем и облил одеяло.

Савва снял с гвоздя кожаную петлю, затянул её вокруг ручки и подал мне.

— Теперь на кисть вешай.

— У тебя для всего есть ремешок?

— Нет. Для некоторых вещей есть верёвка.

Он забрал мокрое одеяло. Через минуту из-за перегородки донеслось ворчание про людей, которые сначала ломают плечо, а потом решают утопить мастерскую. Я всё-таки донёс кружку до лежанки. Победа была мелкая, но моя.

За занавеской мастерская жила без меня. Нера с Тареном переносили вещи на чердак. Иль ходил по соседям со списком. Савва готовил детали для опор насосной. Люди приносили верёвки и доски, спрашивали про воду. Ко мне никто не подходил.

Сначала я радовался тишине. К полудню начал её ненавидеть. Слышал все разговоры, но ни в одном не был нужен. Дважды звал Савву и оба раза замолкал, не придумав, зачем он мне.

Потом попытался сесть без помощи, упёрся левой рукой и едва не потерял сознание.

Савва отдёрнул занавеску.

— На горшок?

— Нет.

— Тогда ложись.

— Я могу хотя бы считать.

Он помолчал, потом притащил доску и коробку бумаг. Положил мне на колени.

— Вот и считай. Только не придумывай себе героическую работу, чтобы не делать обычную.

Я обиделся и потому сразу взялся за бумаги. Там были грузы, длина ходов и вместимость клетей. Нера прикинула порядок выхода из опасных комнат. План отвечал на простой вопрос: за сколько дней мы управимся, если наверху всё-таки дадут место.

Ошибка нашлась на первом же листе. В расчёте каждая клеть весь день возила людей. На деле две возвращались с водой, а третья подходила к нашему ярусу через раз — её уводило в боковую галерею.

Я начал новую таблицу. Карандаш скользил, доска давила на живот. Через полчаса заболела спина. Пришлось звать Савву и просить поправить подушку.

— Отлично работаю, — сказал я.

— Особенно хорошо лежишь, — ответил он. — Редкий талант.

Когда пришёл Иль, я показал расчёт.

— Да, — сказал он. — Ещё третья останавливается на средней площадке. Там короткий разъезд, две сразу не проходят.

— Почему не записал?

— Думал, вы знаете.

Мы переглянулись.

— Давай с начала, — сказал я.

Иль знал каждую клеть. У какой скрипит ось. Где кабину придерживают ногой. В какую носилки входят только наискось, потому что дверца открывается внутрь. У одной стопор нельзя вязать тонкой верёвкой — она режет ладонь, человек отпускает, дверца захлопывается.

Каждая такая мелочь съедала полминуты, иногда больше. Через час наш красивый план стал на треть медленнее.

— Плохо, — сказал Иль.

— Лучше узнать сейчас.

Иль нахмурился. Будто это он испортил клети, рассказав правду.

— Зато теперь можно перенести воду заранее, — сказал я. — Вещи отправить ночью на пустых рейсах. Кто ходит сам, пойдёт по внутренней лестнице. Клети оставим больным.

— По внутренней две двери заперты, — сказал Иль.

— Значит, первая задача — получить ключи. До того, как приведём людей.

Отдельный лист назвали «Что обязательно помешает». Иль вписал четырёх знакомых с подъёмников. Они помогут замерить время. Савва выдал песочные часы, но велел сверять их с часами водяного поста: в сырости песок иногда лип.

Для пробы Иль прошёл путь сам. Сначала без груза — быстро и гордо. Потом Савва сунул ему мешок с обрезками железа. На первом повороте мешок зацепился за перила, на лестнице Иль дважды останавливался, а у клети пришлось ждать, пока мимо протащат бочку.

— На бумаге бочки не было, — сказал он, вернувшись.

— Поэтому мы и ходим ногами, — ответил я.

Мы записали оба времени. Быстрое не вычеркнули, но рядом приписали: «один человек, пустые руки, никто не мешает». Для настоящего выхода оно не годилось. Зато сразу стало видно, где мы обманывали себя красивыми цифрами.

Иль ушёл с такой поспешностью, что я крикнул вслед про ногу. Он вернулся, демонстративно сделал три медленных шага перед занавеской и только потом вышел. Я впервые за день засмеялся.

Нера вернулась поздно. Я услышал, как она моет молоток в ведре, и позвал.

Она села у лежанки, держа мокрую тряпку. На пальце была повязка. Я посмотрел на неё и сразу отвёл глаза.

— Я тебя слышал, — сказал я. — Тогда, на настиле.

— Но не поверил.

— Испугался, что отпущу — и вы упадёте.

— Я тоже испугалась. Поэтому и просила отдать мне часть работы.

Она выкрутила тряпку. Вода потекла на пол.

— Ты думаешь: если стоишь посередине и тебе больнее всех, значит, всё делаешь правильно. А я рядом остаюсь без рук, потому что твои заняты тем, что уже можно бросить.

Я хотел напомнить, как она сама полезла за Эвином. Сказать про крики, тележку и верёвку, которую не видел. Всё это было правдой. Но главного не меняло: она уже держала Иля, а я ей не поверил.

— Я крикнула тебе два раза, — сказала Нера. — В первый ты даже голову не повернул. Во второй посмотрел на верёвку и снова вцепился в балку.

— Я видел, что ты закрепила Иля. Не понял, выдержит ли узел.

— Мог спросить.

— Там всё рушилось.

— Именно поэтому надо было спросить быстро.

Спорить с этим было особенно неприятно. Я привык считать молчание признаком собранности. Оказалось, иногда молчишь просто потому, что боишься услышать чужой ответ.

Я промолчал. Нера тоже. За стеной кто-то уронил железный таз и долго извинялся перед хозяйкой соседней комнаты.

— Я не умею здесь жить, — сказал я наконец. — Если ещё и это перестану делать...

— Учись другому.

Она посмотрела на расписание у меня на коленях.

— Вот это, например, нам нужно. Очень. Я сегодня четыре раза искала человека, который скажет, какая клеть дольше стоит у среднего яруса. Иль сказал, что вы уже считаете.

Я показал исправления и заговорил так быстро, будто сдавал экзамен. Нера подняла ладонь.

— Сначала скажи, что проверить мне.

Мы поделили маршрут на куски. Возле слов Иля поставили вопросы. Возле тех мест, которые Нера прошла сама, — её отметки.

Нера просидела рядом, пока Савва не выгнал её спать. Впервые за день мне стало спокойно.

На сорок восьмой день пришёл Тарен. Вошёл тихо, попросил воды и сел у занавески.

— Отец закрыл мне учебную помощь. За самовольное участие в нижних работах.

Он открыл Меру и разрешил мне посмотреть домовую ветвь. Она стала серой.

— Личная жила цела, — пояснил он. — Но усиление и выравнивание недоступны. К школе пока тоже не допускают. На третью в ближайшее время не выйду.

— Из-за нас?

— Из-за моего решения. Не присваивай.

Он сказал резко, затем сам смутился.

— Я не собирался на тебя. Просто отец говорит так же. Только будто моего решения вообще не существовало.

Тарен достал письмо и сам прочитал условия. Не ходить на неутверждённые работы. Вернуться к занятиям дома. Любой выход согласовывать с домашним мастером.

— Про насосную есть что-нибудь? — спросил я.

— Нет.

— Про гвозди?

— Нет. Только про меня.

— Можно на время согласиться, а после тяги уйти? — спросил я.

Он посмотрел на повязку.

— Ты бы подписал такой договор сейчас?

Я промолчал. Комната Соля снова вспомнилась очень ясно. Отказаться от удобной клетки легко только до тех пор, пока не приходится жить без неё.

— Страшно, — неожиданно добавил Тарен. — На тренировке я всегда знал, что срыв поймают. Сегодня впервые держал весь удар сам.

— И как?

— Как тебе первую неделю. Только ты умудрялся ещё задавать вопросы.

Утром Тарен взял привычный вес и чуть не въехал лицом в стойку. Домовая помощь раньше снимала поздний остаток. Он даже не замечал. Теперь каждый лишний толчок оставался ему.

Савва разрешил ему только малый груз и только при свидетеле. Тарен не спорил. После моей балки это выглядело почти подвигом.

Мы принесли старые записи тренировок и сравнили их с утренними. Без домашнего обхода часть движений даже стала короче. Зато поздний рывок теперь бил прямо в Тарена, а собственный запас уходил на то, чего раньше он не замечал.

— Здесь тебя никто не лечит, — сказал я, показывая на ровную линию в таблице. — Просто раньше убирали ошибку до того, как ты её чувствовал.

— Да. И я повторял её много лет.

Тарен попросил ещё одну попытку. Савва подвесил к шнуру каменный брусок вполовину прежнего и велел сначала вслух назвать каждое действие.

— Принять. Провести. Закрыть. Проверить остаток.

Тарен договорил до «закрыть» и тут же дёрнул кистью. Камень мотнуло в сторону. Он ударился о стойку и едва не попал Савве по пальцам.

— Хорошее начало, — сказал Савва, отодвигая руку. — Главное, уверенное.

Тарен выругался себе под нос.

— Дом бы это остановил?

— Да, — ответил он. — Я бы даже не заметил.

В следующий раз он не торопился. Проговорил всё заново, дождался, пока шнур перестанет дрожать, и только тогда отпустил. Потом сам снял половину груза перед третьей попыткой. Никто ему не подсказывал.

Вечером Иль вернулся с двумя бумажками. На одной стояло время пустого подъёма. На другой — обычного рейса с остановками. Разница получилась такая, будто клети ездили по разным городам.

— Первый решил поставить рекорд, — объяснил Иль. — Всех разогнал и дверь на ходу закрыл.

— А больного тоже разгонит?

— Если попросить, ещё и обидится.

Мы отправили его мерить заново: с тяжёлым мешком и всеми остановками. Иль вернулся через час, положил третью бумажку и передал слова приятеля. Савва прочитал.

— Время теперь годится, — сказал он. — Совет про мешок можешь не записывать.

На сорок девятый день лекарь разрешил короткую проверку. Я ждал её, как приговора. Сначала обычное движение: пальцы, кисть, локоть без подъёма плеча. Затем показ Меры. Только показ, без рабочей нагрузки.

Левая ветвь светилась клочками. Там, где раньше путь свободно поворачивал, стояла тусклая перемычка. Предел — не выше восемнадцати. Возврат слева ограничен. Запас набирался медленно: силы уходили на травму.

Лекарь не разрешил проверить цифры тяжёлым грузом.

— Это верхнее предупреждение, а не сегодняшнее задание. На него сейчас не ориентируйся.

Оказалось, все три дня я ждал чуда и не признавался себе. После ухода лекаря отвернулся к стене. Не хотел ни говорить, ни считать. Позавчера мне было мало двадцати четырёх. Теперь нельзя было проверить даже восемнадцать.

Савва не полез утешать. Через некоторое время за занавеской появился Иль с рубахой.

— Мама передала. Пуговицы сбоку перешила. Одной рукой удобнее.

Я надел с его помощью. Вера распустила старый шов у плеча и сделала застёжку там, куда легко доставала правая рука. Я смог застегнуть три пуговицы сам. На четвёртой запутался, начал злиться, потом попросил помочь.

Иль застегнул. На одну пуговицу ушло полдня моей гордости.

С северного перехода пришёл ответ. Письмо добиралось с обозом, потом его подхватил школьный гонец. Сам мастер приехать не мог: у них тоже готовили перепуск. Зато он исписал замечаниями поля Саввиного рисунка.

Мы читали письмо вслух. Главная ошибка была в снятии людей с контура. Нельзя ждать, что все четырнадцать будут готовы одновременно. Сначала внешняя опора принимает небольшую часть нагрузки. Потом сам человек подтверждает переход. Не ответил — работу останавливают, а не тянут дальше.

— Ден, — сказал я.

Нера кивнула. Она как раз вернулась с лекарствами для Мары.

Для проверки мастер советовал отдельную тонкую ветвь. Никаких рабочих рывков через больного ради красивых чисел. Савва прочитал это место дважды и исправил рисунок.

В конце было: «Первоначальный открытый переход годится. Если сохранил свою старую схему, сравни с ней». Савва накрыл эти строки ладонью не сразу. Я успел заметить, но не стал спрашивать. Он и без того весь день молчал больше обычного.

Позже Мара прислала через сторожа тонкий пакет: изменения по больным, разрешённые измерения и время ближайшего малого хода. Для Неры лежала записка. Эвин получил бельё от сестры и просил меньше еды — лишнее портилось. Рута надела новую сорочку. Ден сегодня узнал её сразу.

Мне стало стыдно, что я лежу в тишине, пока они там ждут. Потом вспомнил слова Саввы: член бригады не обязан каждую минуту что-то держать. Закрыл глаза и немного поспал. После сна вернулся к таблице.

На пятидесятый день проверяли маршрут. Вместо людей взяли пустые носилки, мешок песка и две кружки с крышками. Я остался у стола. Нера командовала на месте, Иль засекал время, его знакомые работали у клети, Тарен смотрел проходы и ограждения. Всем заранее запретили срезать путь ради красивой цифры.

Задания написали на отдельных полосках. Каждый видел свой участок, кому передавать людей и куда идти, если основной путь закроют. Нера прочитала первый вариант и вернула.

— Это не записка, это наказание. В шуме никто не дочитает.

Оставили самое нужное: кого берёшь, куда ведёшь, кому передаёшь. На обороте написали запасной путь. Нера прочитала ещё раз и забрала полоски.

Первый посыльный вернулся через несколько минут.

— Дверь не открывается. Там засов заварили.

Я полез в старый реестр. Ключ числился на месте.

— От чего он теперь?

Парень пожал плечами.

Следом прибежал Иль. Загрузка носилок заняла почти вдвое больше, чем мы дали в расчёте. На нижней площадке их пришлось приподнимать, иначе ручка упиралась в стену. На среднем ярусе дорогу загородили ящики.

— Чьи?

— Никто не признаётся.

Пока я думал, пришла третья записка. У водяного поста стояла тележка. Дежурный обещал убрать её к началу прохода, но не знал, когда тот начнётся. Потом выяснилось, что на лестнице темно. Запасных фонарей по бумагам было два, только обе записи вели к одному фонарю.

Я перечеркнул половину таблицы. Переписывать весь план каждый раз не было смысла. Рядом появился короткий столбик: дверь, носилки, ящики, тележка, свет. Возле каждого пункта я оставил место для имени.

Я уже откинул занавеску правым плечом. Хотел сам посмотреть на проход, но остановился.

— Узнай, сколько места оставили ящики. И найди хозяина, даже если он внезапно забыл своё имя.

Курьер повторил оба вопроса и побежал. Больше я на месте всё равно ничего бы не сделал.

К обеду хозяин убрал ящики. Заваренную дверь внесли в список работ для мастера. Нера запретила резать металл возле неизвестной жилы. Носилки взяли узкие, со складными ручками. Возни больше, зато человека не придётся наклонять в клети.

С тележкой разобралась Вера. Она нашла дежурного, дождалась, пока тот освободит проход, и мелом нарисовала на полу прямоугольник.

— Поставят обратно — будем грузить вместе с тележкой, — передала она через курьера.

Никто не стал уточнять, шутит она или нет. Тележка больше не появлялась.

Первый проход вышел медленным. После исправлений повторили. В общий лист записали худшее время и добавили запас на задержку.

Команда вернулась уставшая и довольная. Маршрут наконец можно было использовать. Иль положил передо мной часы.

— Есть ещё одна задержка, — сказал Иль.

— Только не новая дверь.

— Собака. Спит у поворота и не хочет двигаться. Мы через неё два раза переступили, на третий она решила идти с нами.

Хозяйку нашли этажом выше. Та пообещала забрать собаку на время прохода. Я всё равно вписал её внизу списка, рядом с ящиками. После Лушки спорить с животными в плане никто не стал.

Нера развернула на столе схему городского склада.

— Нашли один зал. Крыша цела, стены тоже. Внутри две горелые балки и столько мусора, будто его туда носили нарочно.

— Сколько людей войдёт?

— Считают. Терн сейчас ругается из-за ремонта. Управление хочет записать его будущим жильцам в долг.

— А Терн?

— Терн хочет записать управлению по лбу. Пока письменно.

Я попросил оставить схему. Здесь не требовалось ничего поднимать левой рукой. Можно было считать стойки, проходы и места для коек.

Ночью плечо разболелось сильнее. На спине тянуло ключицу, на боку немела рука. Я долго шуршал одеялом, пока Савва не проснулся.

— Чего молчишь?

— Думал, уснёшь.

— Под такую возню? Ты очень громко молчишь.

Он свернул вторую подушку и подложил мне под локоть. Боль не ушла, но перестала дёргать при каждом вдохе.

Когда Савва вернулся за перегородку, я достал остановившиеся часы. На обороте таблицы написал: «Мам, я жив. Рука пока работает плохо. Здесь мне помогают».

Хотел добавить, что вернусь. Не стал врать. Адреса для письма всё равно не было. Я сложил лист и прижал его часами.

Утром почему-то было легче встать.

На пятьдесят первый день лекарь разрешил сесть у малого стенда. Левая рука оставалась в повязке, под правую Савва поставил опору. Груз был легче, чем у Иля. Я ждал унижения, но почувствовал облегчение. Наконец появилось маленькое понятное действие, которое не причиняло боли.

Принять. Провести вправо. Выпустить в подставку. Не возвращать через грудь. После трёх попыток остановиться.

Савва смотрел на плечо, лекарь — на дыхание. Никаких новых строк не появилось. Правый путь работал. На сегодня этого хватало.

Тарен занимался рядом с таким же малым грузом. На третьей попытке он выпустил поздний остаток и не получил удар в локоть. Потом сел и долго смотрел на ладони.

— Раньше не замечал, сколько там остаётся, — сказал он.

Мы привязали к стойке два коротких шнура и взялись каждый за свой. Это была не Мера, просто способ проверить мысль руками. Пока оба тянули, между нами держалось кольцо. Стоило одному отпустить, и оно падало в чашку под стойкой, не дёргая второго.

Тарен отпускал первым, потом я. Иль, стоявший рядом, попробовал сделать это без предупреждения.

— Вот так люди и поступят, — сказал он. — Не потому, что плохие. Испугаются и бросят.

Кольцо каждый раз падало в чашку. Никого не тянуло следом.

Я разложил письмо с севера и схему переноса. Что случится, если человек в общей связи испугается и захочет выйти? Сейчас выбор плохой: держать до общей команды или бросить остаток на соседа.

Я нарисовал разрыв, рядом — маленький мостик с двумя замками.

— Савва, можно сделать так, чтобы связь держалась только пока оба её поддерживают? Один перестал — переход закрылся. А то, что уже вошло, ушло в отдельную подставку.

Он подошёл и долго смотрел на рисунок.

— Можно. Так и начинали.

— Тогда почему здесь односторонний замок?

Савва не ответил. Подвинул к рисунку письмо и долго сравнивал линии. Потом снял с полки старый жестяной футляр. Я видел его среди инструментов, но никогда открытым. Крышку держал потёртый ремешок.

— Завтра мне придётся кое-что показать вам всем, — сказал он.

Тарен хотел спросить сразу, однако Савва покачал головой и посмотрел на дверь, за которой Нера разговаривала с пришедшим от Мары посыльным.

— Всем. Чтобы я не рассказал каждому удобную часть.

Футляр остался на столе. Савва даже не накрыл его тряпкой.

До завтра было всего несколько часов, но никто больше не спросил, что внутри.

Глава 16

В жестяном футляре лежали три тонкие серебряные пластинки. На первой был выгравирован старый мост, на второй — люди возле огромного колеса. Третью Савва перевернул слишком быстро. Я успел увидеть женщину с ребёнком.

Под пластинками хранились чертежи в промасленных чехлах. Дырочки по краям несколько раз зашивали ниткой. Савва разложил листы и сразу выровнял их, хотя они и так лежали ровно.

Нера села напротив. Тарен придвинул лампу. Иль задержался у двери, но Савва позвал его к столу. Вера принесла чистые перевязочные полосы для насосной и тоже осталась.

— Двенадцать лет назад большая тяга пришла на сутки раньше, — начал Савва. — Второй мост расходился. Его держали сто восемь человек.

— Через общий контур? — спросил Тарен.

Савва кивнул.

— У каждого был свой выход. Когда нагрузка выросла, люди начали отключаться. Больно, страшно. Если бы ушли все, мост бы упал.

Нера смотрела не на него, а на бумаги.

— И выходы закрыли.

— Сначала я предложил внешнюю опору, чтобы люди могли меняться. Потом Соль сказал, что во время пика её надо запереть. Его мастера сделали замок. Я подписал допуск.

Он вытащил лист из отдельного чехла и положил перед нами. Внизу стояла его фамилия. Я узнал наклон последней буквы: так же он подписывал сегодняшние счета за ремонт.

— Подпись моя. Никто её не подделывал. Я знал, что люди не смогут выйти сами. И всё равно подписал. Тогда мне казалось, что так погибнет меньше.

Тарен наклонился к строке.

— Здесь срок.

— «До окончания аварийного пика». А когда он закончился, решал тот, кто держал замок. Я не потребовал ни точного времени, ни второго подтверждения. Думал, мы все видим одну опасность и хотим одного и того же.

Нера смотрела на подпись. Я боялся её следующего вопроса, хотя не знал, каким он будет.

— Сколько?

Савва понял.

— Семнадцать потом не вернулись к работе. Троим отняли ноги из-за повреждённых жил.

Савва положил правую ладонь на стол. Двух пальцев не хватало.

— Я решил, что тоже заплатил. Удобная мысль. С ней можно было не рассказывать остальное.

За стеной кто-то ругался из-за перевёрнутого таза. Обычное утро продолжалось, хотя мне казалось, что в мастерской должно было что-нибудь сломаться от произнесённых слов.

— Мост выстоял, — продолжил он. — В тот день замок открыли. Потом тот же способ переписали в постоянные правила. Сначала для служебных договоров. После — для восстановительных петель. Я писал возражения, получал ответы про безопасность. Потом ушёл из Палаты и открыл мастерскую.

Он достал несколько писем. На одном был штамп получения. На другом — короткий ответ о передаче обращения в техническую часть. Третье вернулось без ответа.

— Почему не опубликовали? — спросил Тарен.

— Потому что тогда пришлось бы опубликовать и этот лист. Люди считали меня мастером, который удержал мост. Мне хотелось, чтобы так и осталось.

Я вспомнил измеритель, который Савва никогда раньше не доставал при мне. Старые усики, каждое завёрнуто отдельно. Он сохранил всё, что позволяло вернуться к работе. И всё это время выбирал к ней не возвращаться.

Нера встала, подошла к окну. Несколько раз вдохнула через нос.

— Эвин тобой восхищался, — сказала она. — Когда учился. Помнил твоё имя раньше, чем смог объяснить, как держится первый мост.

— Знаю.

— Не говори «знаю».

Савва опустил голову.

Я не знал, что делать с двумя людьми, которых уже считал своими. Защищать Савву было невозможно. Сделать вид, что всё хорошее, чему он меня научил, исчезло из-за одной бумаги, — тоже. Он спас меня, дал крышу, остановил десятки моих глупостей. И этот же человек долго молчал о своей подписи, пока других превращали в безымянные рабочие связи.

Тарен спросил, кто ещё видел полный допуск. Савва перечислил должности, затем нашёл имена на старом листе. Некоторые люди умерли, некоторые уехали. Соль оставался в городе. При каждом неуверенном воспоминании Савва говорил «надо проверить» и не позволял Тарену записывать догадку как факт.

— А ты в насосной вчерашнего образца участвовал? — спросил я.

— Нет. Я не собирал их установку и не подписывал медицинские продления. Но это не делает меня человеком, который ничего об общем способе не знал. Я видел направление, в котором он менялся. Предпочёл считать, что без меня разберутся.

Нера вернулась к столу.

— Что нужно для освобождения?

Савва посмотрел на неё. Она убрала письмо с края чертежа.

— Я не закончила с этим. Но Эвин и остальные там. Скажи, что делаем.

Он показал вторую схему. На ней не было замка. Вместо него стояли два встречных знака.

— Здесь каждый держит только свою половину, — сказал Савва. — Отпустил — переход закрылся. Остаток падает во внешнюю опору. Через человека больше ничего не идёт.

— Почему от этого отказались? — спросил Иль.

— Медленно. На каждого нужна отдельная деталь. И нельзя оставить людей работать ещё час, если начальнику так удобнее.

— Удивительный недостаток, — сказала Нера.

Савва принял это молча.

В письме северного мастера возле двух знаков стояло предупреждение: разомкнутая связь не должна сама включаться снова. Иначе человек отдёрнет руку, потом случайно коснётся пластины — и опять окажется внутри общего хода.

— Значит, новое включение только после двух подтверждений, — сказал Тарен.

Я дорисовал защёлку возле подставки. Савва покачал головой.

— Закроешь здесь — остаток пойдёт обратно в человека.

Пришлось стирать. Савва сел рядом и показал другой путь. После признания хотелось ждать от него громких слов. Вместо этого мы десять минут спорили, куда уйдёт слабый остаток. Так было полезнее.

Лекарь пришёл к полудню. Мы позвали его заранее, до любого опыта с моей рукой. Он выслушал объяснение, посмотрел на очень маленький груз и всё равно потребовал сперва показать остановку без моего участия.

Тарен и Савва поставили две медные пластины на деревянную раму. Между ними висел лёгкий брусок, ниже стояла подставка с мягкой прокладкой. Я видел весь путь: контакт, соединение, остаток вниз. Савва попросил Тарена внезапно закрыть свою сторону. Тот закрыл. Брусок ударился о прокладку, связь погасла.

— Ещё раз. С другой стороны, — сказал лекарь.

Проделали снова. Только после этого он разрешил мне взять правую пластину. Левую руку даже не развязали. Три попытки, самая слабая нагрузка, остановка при любом ощущении в повреждённом плече.

Мера предложила разрешить соединение. Я согласился. Тарен тоже.

На секунду я почувствовал чужую руку так, будто она находилась рядом с моей под кожей. Не мысли, не чувства — только натяжение. Тарен подал слишком резко. Брусок качнулся, моя ладонь дёрнулась, связь оборвалась. Остаток приняла подставка.

— Первая, — сказал лекарь.

Мне хотелось немедленно повторить и исправить. Пришлось сидеть, пока он проверял плечо. Нера посмотрела на Тарена.

— Ты предупреждал, что подашь?

— Я показал рукой.

— А он смотрел на свою пластину. Договоритесь.

Мы выбрали слово «готов» и кивок. Для насосной такого разговора могло не хватить, но здесь следовало хотя бы начать с понятного согласования. Со второй попытки передача вышла ровной. Я принял лёгкий ход по сохранившейся правой ветви и выпустил обратно в устройство до того, как он успел растянуть грудную петлю. Это был короткий ограниченный Возврат, не новая полная сборка.

В левом плече ничего не отозвалось. Лекарь всё равно сделал паузу.

На третьей попытке я разомкнул свою сторону без предупреждения. Брусок дрогнул, ушёл вниз и остановился на подставке. Тарен остался с пластиной в руке. Через нас больше ничего не проходило.

— Я мог тебя не держать, — сказал он.

— Да.

— И ты меня.

Странно было радоваться такой простой вещи. Но прежде мы с Тареном не умели построить рабочую связь, из которой можно безопасно выйти по собственному решению.

Лекарь забрал у меня пластину. Я отдал сразу.

— Вот это тоже записать, — сказала Нера, глядя в мой блокнот.

Она не улыбалась, однако голос впервые за утро стал мягче.

Остаток дня считали материалы. Нужны были три переносные опоры.

— Почему три, если больных четырнадцать? — спросил Иль.

— Мы снимаем их по очереди, — ответил Савва. — Опора принимает остаток, пока закрываем старый замок. Потом освобождается для следующего человека.

— А если придётся держать дольше?

— Не придётся. Не вышло с первого раза — останавливаемся. Эти штуки не заменят насосную.

Савва вытащил из-под пола лист меди, приготовленный для кровельного желоба. Развернул. Один край был погнут, по другому шла мелкая коррозия. Нера сразу отметила негодную полосу.

— Её на кожух, — сказал Савва. — В рабочий путь новое.

— На желоб денег потом не останется.

— Поставлю ведро.

Она посмотрела на потолок, где уже виднелось тёмное пятно после дождя. Ничего не ответила.

Иль принёс мерные рейки. Тарен помог снять большой верстачный зажим, чтобы освободить поверхность. Вера разложила тканевые чехлы для готовых устройств и потребовала, чтобы все кромки были обточены: переносить будет не только сильный мастер, кто-нибудь обязательно схватится неловко.

Я считал запас и проверял последовательность действий. Хотелось участвовать в резке, хотя бы держать линейку, но с поднятой правой рукой начинало тянуть левое плечо. Пришлось положить доску ниже и остаться при бумагах. Я находил ошибки там, где другие спешили: два одинаково названных рычага, слишком похожие метки, команда «закрыть», без уточнения, какую сторону.

Мы заменили слова. Одна метка означала приём, другая выпуск, третья прекращение. Разными стали и форма, и положение. Нера заставила Тарена выполнить последовательность с закрытыми глазами по описанию. Он перепутал два движения. Мы переделали ещё раз.

Ночью Савва остался писать заявление. Я слышал скрип пера за занавеской. Несколько раз он вставал, ходил до двери и возвращался. Утром на столе лежали три исписанных листа.

Он прочитал их нам вслух.

Начало звучало так, будто заявление писал не Савва, а очень уставший шкаф. Номер допуска, должность, дата, перечень приложений. Потом дошло до сути. Он написал, что согласовал аварийный замок, знал о последующих изменениях и слишком долго молчал. Отдельно перечислил свои измерения. Рассказ Эвина и записи Мары не выдавал за то, что видел сам.

В середине встретилась фраза «под влиянием вынужденных обстоятельств». Нера подняла голову.

— Убери.

— Это были вынужденные обстоятельства.

— Ты уже описал мост и угрозу. Пусть сами читают. Здесь звучит, будто твоей руки под подписью не было.

Савва зачеркнул фразу. Чернила размазались, пришлось переписать всю строку. Тарен предложил приложить допуск целиком.

— Там ещё девять листов, — сказал Савва.

— Значит, девять. Иначе скажут, что мы вытащили удобный кусок.

Я спросил, оставим ли копию дома. Савва согласился. Вера принесла ещё один чистый чехол и положила возле старого футляра. Её помощь была так проста, что Савва на несколько секунд потерял голос. Потом поблагодарил и продолжил чтение.

На пятьдесят третий день собирали первую опору. В мастерской пахло нагретой медью и маслом. Нера размечала жилы, Тарен настраивал контур, Савва соединял детали. Я сидел с листом и выкрикивал номера, пока Иль подавал инструменты.

— Третья пластина, — сказал я.

Иль протянул вторую.

— Это вторая.

— Я проверял, не уснул ли ты.

— Проверил. Теперь дай третью.

Первую опору повело при нагреве. Шов на наружной дуге ушёл совсем немного. Тарен предложил удержать его приёмом.

— А когда ты отойдёшь поесть? — спросил Савва.

Тарен посмотрел на шов и сам потянулся за ключом. Опору разобрали, короткую перемычку заменили.

Мы потеряли полдня и часть меди. Нера не стала говорить, что время поджимает. Сложила негодные обрезки в отдельный ящик, чтобы в спешке не перепутать с годными.

У второй опоры рычаг после закрытия отскочил и щёлкнул Иля по пальцу.

— Я тоже проверял, — сказал он, разглядывая красную полоску.

Пружину заменили, рядом поставили упор. Теперь после размыкания рычаг оставался на месте. Чтобы включить его снова, надо было сознательно отвести защёлку.

Проверяли всем, кто был в комнате. Вера не знала наших схем и поэтому нашла две непонятные отметки быстрее остальных. Иль сразу заметил, что при переноске рукоять задевает бедро. Нера настояла на закрытом кожухе. Получалось менее изящно, тяжелее, зато устройство не предполагало, что вокруг него всегда стоят только уверенные внимательные мастера.

К вечеру все три опоры лежали на верстаке. Мы дали им остыть и оставили до утра. Первую проверку продолжительной нагрузкой провели на пятьдесят четвёртый день. Я стоял в стороне, по разрешению лекаря, с привязанной левой рукой. Никакого дополнительного тренинга он не позволил: удавшийся малый Возврат не означал права увеличивать нагрузку каждый день.

Тарен принял основной ход стенда. Савва управлял переходами, Нера проверяла ритм. Я называл порядок и смотрел на часы. При третьем снятии стрелка одной опоры задержалась слишком высоко. Мы остановились.

Внутри оказался заусенец. Под малым весом не мешал, под рабочим задерживал обратный выпуск. Савва разобрал устройство при всех, убрал дефект, показал поверхность под увеличительным стеклом. Повторили сначала. Устранение ошибки не заменяло проверки.

После обеда мы пошли в Палату. Я настоял, что могу пройти короткий путь до клети, и лекарь разрешил при условии остановок. Нера шла рядом, не поддерживая заранее. Когда потребовалось, я попросил руку сам. Тарен нёс футляр с документами, Савва — одну опору для показа. Две другие остались в мастерской остывать после испытания.

В приёмной нас встретили без особой радости. У Терн уже сидели мастера с аварийными актами. После предвестника работы добавилось всем. Служащий предложил оставить заявление и ждать вызова. Савва ответил, что готов ждать здесь. Мы сели.

Через некоторое время я заметил человека в знакомой управленческой куртке. Он увидел Тарена, отвёл взгляд и прошёл в соседнюю дверь. Мне захотелось спрятать футляр. Вместо этого я положил на него свою правую руку и посмотрел на официальный номер, который уже поставили на входящем заявлении.

Мы дождались.

Терн читала долго. Сверила подпись с реестром, потом вызвала помощницу.

— Принеси правила аварийного допуска за тот год.

— У нас есть новая редакция.

— Подписывал он по старой. Её и неси.

— Вы понимаете, что заявление касается также вашей ответственности? — спросила она Савву.

— Да.

— Я не могу обещать, что дело ограничится объяснениями.

— Поэтому и приложил лист целиком.

Терн посмотрела на нас.

— Устные показания снимем раздельно. Нынешнюю работу по больным рассмотрим отдельно от старого допуска. Разбирать двенадцать лет мы можем долго. Оставлять людей при ухудшении только из-за этого срока нельзя.

Я выдохнул. Заявление Саввы не задерживало больных. И помощь больным не отменяла его подпись.

Тарен передал оттиски распоряжений. Нера — список людей и записи Мары. Когда очередь дошла до меня, я рассказал про колесо, рычаг и комнату за стеной.

— Значит, они не могли отключиться, — сказал я.

— Это вывод, — остановила Терн. — Что вы видели?

Пришлось начать с рычага и замка. Про то, что люди не давали согласия продолжать работу, я знал от Эвина. Помощница так и записала: «со слов Эвина».

Затем она осмотрела опору. Не касалась её до объяснения, попросила показать прекращение, повторное включение, путь остатка. Вызвала ещё одного мастера, чтобы результат не опирался только на её оценку. Тарен снова выполнил опыт, на этот раз по командам человека, который не участвовал в нашей подготовке.

Опора сработала. Чужой мастер всё равно нашёл замечание: тканевый чехол нельзя оставлять на ней во время работы, он мешал видеть нагрев. Вера шила его для переноски, но нигде не было отметки, что нужно снять. Мы дописали прямо при нём.

Терн закрыла дверь кабинета и пригласила нас вернуться утром за решением. Мы вышли усталые, без готового предписания. Мне хотелось спросить, разве всего показанного недостаточно, но Савва сам сказал:

— Ей нужны подписи ещё двух мастеров по безопасности. Мы знали.

На обратном пути Нера остановилась у лестницы.

— Я пока не могу разговаривать с тобой как раньше, — сказала она Савве.

— Понимаю.

— Но послезавтра ты нужен внизу.

Он поправил ремень сумки.

— Буду.

Ночь мы посвятили последним исправлениям. Я работал до тех пор, пока буквы не начали двоиться, потом сам закрыл блокнот. Савва удивился, но ничего не сказал. Мне не хотелось опять заслуживать одобрение тем, что не способен остановиться.

На пятьдесят пятый день Терн положила перед нами предписание. Нера первым делом пересчитала подписи. Их было три.

— Четырнадцать человек? — спросила она.

— Все из списка. Осмотр на месте, потом перемещение по вашей схеме. Если условия не совпадут с описанными, имеете право остановиться.

Терн не отменяла распоряжение управления тягой. Она требовала убрать угрозу больным так, чтобы не останавливать основную подачу. У закрытой двери разница могла никого не впечатлить, но теперь у нас хотя бы была бумага с тремя подписями.

— Управление будет оспаривать, — предупредила она. — У них отдельные полномочия по машинному ходу. Если придёт новый приказ, сверяйте предмет и дату. Не рвите чужую бумагу. Требуйте внести обе. У меня теперь есть именной список, медицинские записи и подпись разработчика. Если помешают исполнению, это тоже попадёт в дело.

— Вы пойдёте с нами? — спросила Нера.

— Нет. Я соберу доступных мастеров и займусь местами для перемещения. Вам нужен кто-то наверху, кто останется доступен, когда двери снова закроют.

Она дала адрес комнаты, где завтра будет ждать срочные сообщения, и фамилию дежурного служащего. Я переписал всё крупно на карточку для Иля.

— Я где? — спросил он вечером.

— На площадке за наружной дверью. Сверяешь имена и отправляешь носильщиков туда, куда скажет Мара.

— А внутрь?

— Нельзя.

Иль хотел возмутиться, но увидел приготовленный у тележек стул.

— Это ещё зачем?

— Чтобы ты не доказывал больной ногой, что умеешь стоять.

Мара получила копию через сторожа. К вечеру её ответ лежал у нас на столе вместе со списком лекарств. Руту снимать первой. Дена — только после объяснения и в присутствии Мары. Эвин написал отдельно, что подождёт, пока выведут тех, кому хуже. Нера прочитала эту строку дважды, сжала губы и передала лист Савве.

Мы ещё раз прошли весь порядок, уже без нагрузки. У каждой опоры лежала своя полоса бумаги. Савва произносил имя, Мара в нашем упражнении была Нерой, Тарен принимал условный рывок, я называл момент, когда можно закрывать внешний замок. Там, где раньше хотелось торопиться, оставили паузы на ответ человека.

Для меня назначили короткие рабочие серии и обязательную смену. Правая ветвь могла выполнить малый обратный ход, но предел оставался восемнадцать. Левая рука в операцию не входила. Если остаток больше проверенного, я убираю руку по первой команде, не пытаясь добрать его второй.

— Повтори, — сказал Савва.

Я повторил.

Он повернулся к Нере и Тарену, попросил назвать их порядок прекращения. После этого мне стало немного легче: проверяли всех, а не только человека, который недавно попался на собственном упрямстве.

Вечером загрузили тележку. Три переносные опоры в чехлах, которые предстояло снять перед работой, лекарства, чистое бельё, вода, еда, инструменты для внешних замков. Савва положил старый измеритель сверху, чтобы не искать. Нера привязала запасной шнур к молотку. Тарен проверил свой меч, укоротил выступавший конец серебристой накладки и убрал в закрытый чехол.

Я положил в сумку карточку с перечнем четырнадцати имён. На ней не было слов «механизм» и «обслуживающая связь». Рядом находилась другая карточка, для моих собственных действий: приём, короткий возврат, отпустить. Последнее слово Нера обвела дважды.

Взамен крюка, ушедшего под обвал, Савва выдал запасной из мастерской. Я проверил крепление рукояти и подвязал его справа, рядом с ножом.

Савва запер мастерскую поздно. Жестяной футляр оставил на полке, но старый допуск теперь лежал в Палате с заверенной копией у нас. Я посмотрел на место возле стола, где он утром первого дня нашей подготовки держал ладонью свою подпись. Сейчас там стояла готовая опора.

Завтра нам предстояло проверить её там, где ошибка коснётся живого человека. Я не почувствовал ни уверенности, ни готовности к подвигу. Только усталость, страх и ясный порядок первых нескольких действий. За прошедшие дни я научился ценить именно такой порядок.

Глава 17

На пятьдесят шестое утро моей жизни в Вереске Савва разбудил меня раньше колоколов.

Он уже оделся, но сидел у стола и водил обрубком пальца по строкам. На столе остывал чай. Я решил, что он опять проверяет расчёт, и только надев сапоги, увидел список людей.

— Имена учу, — сказал он. — Нельзя весь день называть их первым местом и второй койкой.

Я сел напротив. Мы вчера разложили вещи по трём сумкам, подписали завязки, проверили каждый медный переход, а теперь мне хотелось высыпать всё на стол и начать заново. Самое простое действие давало минуту, в течение которой не требовалось думать о том, что будет дальше.

Савва передвинул ко мне миску.

— Ешь. На месте времени не дадут.

На краю стола лежала моя карточка. Крупно, чтобы даже в шуме не перепутать: «Правая рука. Предел — восемнадцать. Силовой приём запрещён».

Вчера на восьми единицах заныло под ключицей. Мы переставили пластину и повторили после отдыха. Во второй раз боли не было, но Савва всё равно записал оба результата. Мне очень хотелось потерять первую запись. Он для этого и сидел возле неё с самого утра.

Нера пришла, когда я дожёвывал хлеб. Взяла свою сумку, дёрнула ремень и высыпала на стол деревянные кружки.

— Показывай ещё раз.

Мы делали это трижды за последние два дня. Я разложил четырнадцать кружков и поставил рядом три медные гайки вместо опор.

— Одного подключаем к новой опоре. Остальные пока остаются на старой ветви. Мара спрашивает согласие. Снимаем скобу только после ответа.

Нера переставила сразу три кружка.

— А если мы торопимся?

— Тогда всё равно по одному. Повреждённая жила должна принять новый путь. Всех разом не дёргаем.

— А если брату станет хуже? — спросила Нера.

Савва посмотрел на неё, затем на меня.

— Меняем порядок только по состоянию. Решает Мара.

— Я у тебя не разрешение спрашиваю. Я проверяю, что ты ответишь.

Он кивнул. Она собрала кружки обратно в мешочек, пересчитав их пальцами.

Тарен ждал у лестницы. Его короткий меч оставался в чехле. В другой руке он держал корзину с тёплыми лепёшками: купил у человека, который едва открыл ставни. Мы позавтракали ещё раз, стоя возле стены. Позднее именно эти нелепые дополнительные лепёшки позволили мне не свалиться после шестой койки.

По дороге вниз Нера проверяла опоры. Остановилась у одного стыка, постучала, провела мелом черту. Я хотел спросить, плохо ли там. Она покачала головой.

— Пока нет. Запоминаю обычный звук. Обратно будем идти с людьми.

В насосной нас ждали.

У двери стояли двое стражников и незнакомый мастер в синем воротнике. Он просмотрел предписание Терн, затем протянул собственную бумагу: доступ приостановлен до окончания большой тяги.

— Больных перевезём после, — сказал он.

— После снятия галереи с учёта? — спросила Нера.

— Отсек защищён отдельно.

Савва ткнул пальцем в номер схемы.

— Здесь указана старая версия. Отдельную опору убрали семь лет назад. Я видел заглушку.

Мастер не посмотрел на схему.

— Я исполняю распоряжение.

Тарен повернулся к стражникам.

— Запишите оба документа в журнал. Потом спросите дежурную, согласна ли она оставлять больных под старой защитой. Поимённо. С датой.

Мастер в синем воротнике шагнул к нему.

— Вей, ваш отец...

— Здесь моя печать.

Минуты тянулись. Я уже приготовился к тому, что придётся уходить. Потом изнутри вышла Мара. У неё в руках был журнал, на лице — злость, которую она явно копила давно.

— Я не подписывала, что они могут здесь оставаться при пике, — сказала она. — И не подпишу.

Старший стражник прочитал бумаги ещё раз. Открыл дверь.

— Работайте. Обоих мастеров внесу. Кто прав, потом выяснят.

Синий воротник ушёл к сигнальному шнуру. Мы понимали, что времени осталось мало.

Но к кроватям мы не побежали. Савва потребовал журнал переключений.

— Не положено, — сказал мастер.

Старший стражник открыл свою книгу.

— Повторите. Я запишу отказ.

Через минуту журнал уже лежал перед нами. Тонкий, с замасленной обложкой.

До смены направления малого колеса оставалось чуть больше двух часов. Савва положил часы рядом с журналом и попросил Мару записать состояние людей до начала работы.

— Я умею следить за пульсом, — сказала она. — Колесо не моя работа.

— Тогда пульс. По каждому отдельно. Чтобы потом не написали, что все были здоровы.

Лист у неё уже был. Возле имени Руты расплылась клякса: Мара исправляла число после утреннего приступа. Чистую копию она приготовила для управления, а испачканную спрятала в сумку.

— Зачем обе? — спросил я.

— Чтобы потом никто не решил, что кляксы никогда не было.

Я остался у двери, пока Нера и Савва осматривали пол. Стражник помогал снять верхнюю сумку с плеча. Был старше меня, с коротким шрамом вдоль брови. Он не представился, и я не спросил.

— Вы точно их выведете? — тихо спросил он.

— Мы проверили способ на стенде.

— Я не про способ.

За его спиной сидели двое носильщиков, которых Мара вызвала как помощников для смены белья. Нам отказались дать городскую бригаду, поэтому она назвала работу иначе. Каждый принёс по две верёвочные лямки. На лестнице ждал Иль с тележками. Он не должен был входить в рабочую часть: слишком мало умел, а нога уставала после долгого спуска. Мы договорились, что он принимает людей только за наружной дверью и больше никуда не идёт.

— Нам потребуется ваша помощь, — сказал я стражнику. — Переносить. Держать проход свободным. Если колесо изменит ход, сразу скажите, даже если решите, что мы услышали.

Он кивнул с некоторым облегчением. Конкретная задача оказалась полезнее обещания.

Внутри Нера стояла на коленях у открытого лотка. Под полом обнаружился лишний отвод: в прежней схеме его не было. Савва проследил полосу до маленькой коробки с пломбой. Трогать коробку не стал. Позвал синего воротника, потребовал назвать назначение. Тот ответил, что это контроль утечки.

— Тогда он снимает отсчёт, а не держит? — спросил Савва.

— Разумеется.

Нера простучала полосу и подняла глаза.

— Держит. Слабо, но держит.

Мастер присел, впервые внимательно посмотрел на собственное хозяйство и позвал рабочего. Выяснилось, что после оседания пола коробку использовали для подпитки управляющего замка. Контроль утечки оставался только в названии.

Мы потеряли двенадцать минут. Зато обошлось без первого рывка в человека, которого уже назвали освобождённым. Савва включил лишнюю ветвь в переносной гаситель и велел мастеру расписаться под изменением. Тот написал фамилию так мелко, что я едва различил буквы.

— Вы могли сказать это сразу, — заметила Нера.

— Меня месяц назад поставили.

— Месяц — достаточно, чтобы спросить, что у вас под ногами.

Он ушёл, ничего не ответив.

В отсеке пахло лекарствами и несвежим бельём. Нера сразу подошла к брату, но Эвин показал на первую кровать.

— Начните с Руты. Она хуже всех держит.

Я насчитал четырнадцать кроватей, хотя знал их число. На одной лежал человек с глазами, прикрытыми тряпицей; у другого под локтем была дощечка с зарубками. Он отмечал дни. Против окна стояла пустая миска, и в ней зеленели три крошечных листа — кто-то посадил луковицу в воду.

Эвин заметил мой взгляд.

— Рута выращивает. Ей до окна не дойти, вот мы и передаём.

Рута с первой кровати сказала, что лук никому не отдаст. В голосе слышалось настоящее раздражение. Я вдруг понял, как мало представлял себе их жизнь. В моих расчётах были повреждения, нагрузки, интервалы. Здесь ещё спорили из-за окна, берегли иголку, ждали, пока чужой кашель перестанет мешать заснуть.

Мара провела нас между кроватями. Назвала каждого. Ден с трудом узнавал её утром и лучше понимал вечером; мужчина у окна перестал чувствовать три пальца, но помнил всю последовательность смен. Рута последние дни не могла лечь ровно: натяжение отзывалось под рёбрами. Эвин попросил не выносить его первым ещё до нашего прихода.

Нера поправила ему одеяло.

— Ты поспал?

— Немного.

— Правда?

— Ты тоже, вижу, всю ночь храпела.

Она фыркнула, и он на секунду стал похож на неё. До этого сходство пряталось за впалыми щеками.

Савва расставил переносные опоры треугольником. Я встал у первой, Тарен у второй, Нера у третьей. Мара усадила женщину ближе к краю кровати и велела ей не вставать, пока не скажут.

— Рута, — произнёс я. — Мы сейчас дадим тебе другую опору. Мера спросит разрешение. Соглашайся, только если поймёшь вопрос.

— Я понимаю вопросы, — сказала женщина. — Мне сорок два, а не девяносто.

— Хорошо.

Пока Мара усаживала её, я поставил метку на правой манжете. Если рука поднимется выше отметки на стойке, мне придётся сменить позу, а не дотягиваться плечом. Даже подобная мелочь теперь требовала расчёта.

— Мне потом разрешат уйти? — спросила Рута.

Савва выпрямился.

— Да.

— Не в другой такой же зал?

— На чердак красильни, — сказала Нера. — Там окна. На лестнице будет трудно, тебя понесут.

— А за красильню платить?

— Первое время не надо. Дальше решим с хозяйкой.

Рута посмотрела на каждого из нас. Я не стал обещать ей собственного дома или отмены долгов. Она слишком долго жила внутри обещания, что однажды всё закончится.

— Хорошо, — сказала она. — Что у вас тут спрашивает?

Мара присела перед Рутой.

— Сейчас появится новый переход. Он нужен только для снятия скобы. Ты можешь закрыть свою сторону в любой момент.

— А если я не успею сказать?

— Тогда просто отпускай. Остаток уйдёт в эту медную штуку, не в тебя.

Она разрешила. Я почувствовал слабое натяжение и приготовил путь через правую руку. Левая оставалась в повязке, участвовать ей запретили.

Савва медленно повернул медный ключ на полосе в полу.

Первый рывок принял Тарен. Второй я вернул в опору. Нера дала короткий звук — ровно в момент, когда чужая жила перестала дрожать. Мара сняла с Руты старую шейную скобу.

Связь погасла.

Рута сидела неподвижно.

— Можно? — спросила она.

— Три шага, — сказал Савва. — Медленно.

Женщина встала. Сделала три шага. Четвёртый. Дошла до стены, положила на неё ладонь и заплакала так тихо, что я сначала не понял.

Мара усадила её в кресло. Носильщик накрыл колени одеялом, но Рута отогнула угол, чтобы видеть собственные ноги. Мне пришлось спросить, можно ли закрыть её часть перехода. Она ответила сердито:

— Так закрывай уже.

— Это ты закрываешь. Я только уберу свою сторону.

Она нахмурилась, сосредоточилась, и тонкое натяжение исчезло. Скоба лежала на столе. Без человека внутри она казалась маленькой, почти безобидной.

Следующим был рабочий у окна. Он попросил минуту, чтобы убрать зарубочную дощечку под рубашку. Когда Савва начал поворачивать ключ, мужчина сам потянулся помогать, будто продолжал смену. От этого нагрузка поднялась, и переход задрожал.

— Не помогай мне, — сказал Савва. — Обопрись спиной. Мы уже посчитали тебя неподвижным.

Мужчина извинился. Через три вдоха снова начал тянуть. Он не замечал движения. Мара положила ладонь ему на колено и попросила считать с ней вслух. Только тогда мы смогли продолжить.

После него я сел на пустую кровать. Простыня подо мной была ещё тёплой. Нера протянула воду и отвернулась к полу, чтобы я не видел, как она смотрит на брата.

У меня осталось семь единиц запаса. Значит, на всех меня не хватит. Мы заранее это знали и менялись: первые трое, отдых, вода, еда. Тарен принимал больше, я работал лишь с обратным ходом. Нера удерживала ритм и проверяла каждое соединение.

Третья женщина отказалась.

Мара объяснила ещё раз. Женщина выслушала, кивнула и всё равно не открыла свою сторону. У неё дрожали губы. На прошлой неделе её пробовали «проверить» два мастера из управления. После проверки она целую ночь не могла согнуть руку.

— Можно сначала другого? — спросила она.

Нера уже вдохнула для ответа. Я коснулся локтем её рукава и убрал руку.

— Можно, — сказал Савва. — Мы вернёмся.

Это стоило нам перестановки опор и ещё нескольких минут. Я заметил, что невыносимо злюсь. Не на управление, а на больную женщину, потому что она портила безопасный порядок, который мы выстроили. От этого открытия стало стыдно. Ей вообще не было дела до красоты нашей таблицы.

На четвёртой кровати работали без меня. Я жевал лепёшку и следил за часами. Тарен принимал первый рывок, Нера задавала паузу, Савва выпускал остаток в раму. Я понадобился лишь под конец, чтобы обойти ту самую лишнюю коробку. С ней нельзя было снять ветвь одним движением: сначала следовало погасить малый обратный ход.

За дверью скрипнули колёса. Иль пересчитывал прибывших по именам и просил Мару ставить отметку рядом с каждым. Рута потребовала свой лук. Носильщик вернулся за миской и, увидев наши лица, виновато развёл руками.

— Очень просит.

— Забирай, — сказала Нера. — И положи в ящик. Разобьёт на лестнице.

Отказавшаяся женщина наблюдала, как уносят миску. Потом окликнула Мару. Та села рядом, говорила вполголоса, не торопя. Женщина в конце концов сама позвала нас. Мы не делали из этого победу. Подтащили стойку, проверили путь и приступили.

Её новая связь держалась плохо. Мера не запрещала, но рука всё время пыталась вернуться к знакомому положению. Я предложил поставить под ладонь деревянную планку: чтобы опора ощущалась даже без жилы. Савва посмотрел на меня и кивнул. Планка была обыкновенной, от упаковки. Женщина сжала её и перестала дёргаться.

После снятия скобы она долго смотрела на обломок дерева, а затем попросила взять с собой. Мара разрешила. У женщины теперь было две вещи: больничная рубаха и наша неструганая планка.

Пятого и шестого вывели быстро. У шестого при подъёме закружилась голова; мы опустили его обратно, отсчитали минуту, подняли втроём. Это не было повреждением контура. Тело просто отвыкло стоять. Но я до самого конца переноса смотрел на снятую нить и ждал красного сигнала, которого не было.

Седьмой, молодой ещё мужчина с запавшим ртом, попросил сказать, сколько мы с него возьмём. В первый раз я решил, что не расслышал.

— Потом? Сколько потом? — повторил он.

Савва ответил, что за освобождение ничего. Мужчина потребовал бумагу. Мы нашли чистый край копии предписания, и Савва написал внизу обязательство бригады не предъявлять ему плату за эту работу. Я поставил свою фамилию. Нера тоже.

— Теперь можно, — сказал мужчина и разрешил переход.

Когда его понесли к двери, Тарен заметил, что мы подписали сомнительный документ: у нас не было юридического лица. Савва бросил на него тяжёлый взгляд.

— Тогда каждый лично. Если понадобится, подтвердим.

Тарен взял перо и дописал фамилию вслед за нашими.

После седьмого человека снаружи зазвенел сигнал.

Колесо начало ускоряться.

— Перевод нагрузки? — спросил я.

Савва глянул на часы.

— Раньше срока.

Тарен выругался. На полосе в полу побежал яркий свет. Семеро оставшихся разом согнулись.

Нера сделала движение к брату, но остановилась сама.

— Савва, схема меняется. Нижняя ветвь растёт.

— Вижу. Матвей, руку убери.

Я убрал. Восстановительный контур получил лишнюю нагрузку, и попытка взять её моими восемнадцатью закончилась бы ещё одной травмой.

За дверью послышалась ссора. Стражник требовал объяснить досрочное включение. Синий воротник отвечал, что приказ поступил из башни.

Эвин поднял голову.

— Есть ручной тормоз. Под щитом. Он на один оборот колеса рассчитан. Потом сгорит.

— Сколько времени? — спросил Тарен.

— Полторы минуты. Может, меньше.

Тарен исчез за дверью.

Я уже поднял руку к центральной полосе и заставил себя опустить её. Мы испытывали опоры по отдельности; от нового режима их пришлось соединять через общий металлический лоток. Если одна ножка соскользнёт, сила пойдёт туда, где окажется следующий непрерывный путь. Например, в меня.

— Прокладки! — сказал Савва.

Мы с Нерой подбили под стойки деревянные клинья. Медные пластины не касались пола вне отмеченных мест. Мара объясняла шестерым новый порядок. Она никому не обещала, что боли не будет. Просила не вставать раньше её касания. Эвин слушал вместе с ними, хотя для него порядок был другой.

За стеной Тарен что-то крикнул. Стражник прибежал с длинным железным брусом. Тормоз оказался рассчитан на двух работников, но второй стоял у аварийной лебёдки и не мог её оставить. Тарен не требовал, чтобы тот бросил место. Просил лишь удлинить рычаг.

Нера обернулась к брату. Он пытался поймать её взгляд.

— Не хватай всех разом, — сказал Эвин. — Ты всегда хватаешь всех разом, когда злишься.

Она подошла, быстро присела перед ним.

— Я сейчас злюсь на тебя.

— Это потом тоже можно.

Он протянул руку; она сжала её и вернулась к опоре. В эту секунду я понял, что она уже выбрала порядок. Спасти шестерых, затем вернуться к брату. Ей не требовалось, чтобы кто-то торжественно объявил её выбор.

Савва придвинул опоры друг к другу.

— По одному уже не успеем. Снимаем шестерых вместе. Эвин держит старый путь до конца.

— Я могу, — сказал он раньше, чем Нера спросила.

Она посмотрела ему в лицо.

— Если станет плохо, скажешь.

— Скажу.

Колесо замедлилось. Снаружи донёсся скрежет. Тарен держал тормоз.

Савва дал команду. Я повторил громче, чтобы услышала Мара. Она подошла к каждому человеку отдельно.

Двое ответили сразу. Третий коснулся пластины, почувствовал натяжение и отдёрнул руку. Мы остановились.

— Ничего не включилось? — спросил он.

— Нет, — ответила Мара. — Решай сам.

Он несколько раз вдохнул, снова положил ладонь и сказал, что готов.

— Каждый держит только свою сторону, — повторила Мара. — Мы держим опоры. Захотите выйти — отпускайте.

Ден всё ещё не понимал вопроса. Его пока оставили на старой ветви рядом с Эвином. Под остальными пластинами стоял гаситель. Если кто-то передумает, остаток упадёт туда.

Мы открыли путь. Первый толчок приняли опоры, следующий дошёл до моей ладони. В груди стало тесно. Мера показала шестнадцать. Я прижал левую руку к животу и работал только правой.

На двадцатом ударе молотка освободились двое. На тридцать втором — ещё трое. Шестой, седой мужчина с дрожащими губами, никак не мог разрешить новую связь: он не понимал, что от него требуют.

Мара села перед ним и взяла за руки.

— Это я, Ден. Как утром, когда лекарство проверяли. Только теперь отпускаем. Посмотри на меня.

Он выдохнул. Новая нить загорелась.

Последним оставался Эвин.

Тормоз за стеной завизжал. Оттуда пахнуло горелым металлом.

Нера ударила по опоре. Дальний край контура ответил её Тихому удару. Она нашла короткую паузу между двумя колебаниями и посмотрела на меня.

— Сейчас.

Я сделал Возврат. Не весь, лишь то, что оставалось после работы двух внешних опор. Савва повернул ключ. Нить на груди Эвина погасла.

Нера подхватила брата. Я опустился на пол.

Первые секунды мне казалось, что всё ещё тяну. Правая кисть оставалась сжатой, хотя рукоять лежала в стороне. Я разжимал пальцы другой рукой, осторожно, чтобы не включить повреждённый путь. Мера показывала опасно малый запас и нормальное для отдыха отсутствие нагрузки. От этих двух сообщений вместе хотелось смеяться.

Но Савва не дал никому трогать скобу Эвина. Её наружная ветвь ещё дрожала. Он закрепил гаситель на пустой кровати и дождался, пока в него уйдут последние толчки. Только потом отвёл медную полосу.

Колесо продолжало работать. Мы вывели людей, но насосная не исчезла от одного удачного поворота ключа.

Мара проверила дыхание Эвина. Нера держала его голову, пока носильщики натягивали лямки. У брата тряслись ноги. Он хотел помочь, упереться пятками, но не мог попасть в край кровати.

— Лежи, — сказала она. — Уже можно.

Он перестал двигаться. Мне почему-то именно это запомнилось сильнее всего: человек наконец позволил другим нести его.

Тарен вошёл через несколько секунд. Кожа на его ладонях пузырилась, куртка дымилась у запястий. Он посмотрел на пустые кровати, потом сел рядом со мной.

— Всех?

— Всех.

Он закрыл глаза.

Стражники помогали выносить людей. Мастер в синем воротнике куда-то исчез. Мара забрала лекарства, оба журнала и одеяла. Замок в двери Савва оставил открытым.

У наружной двери Иль считал вслух. Ему мешали носилки, чужие вопросы, стражник с ведром. Он начал заново. Все четырнадцать имён прозвучали по одному, и Мара на каждое отвечала, где именно находится человек. Только после этого Иль выпустил последнюю тележку к клети.

Я вышел, опираясь плечом на стену. Тарен шёл рядом и держал перед собой ладони, словно нёс невидимую горячую миску. Нера спросила, сильно ли. Он ответил, что зависит от того, придётся ли держать ещё. Мара услышала и велела ему немедленно сесть.

На лестнице мы задержались у стыка, который Нера отмечала утром. Звук изменился. Она слушала долго, потом велела носильщикам идти по внутреннему краю и нести по одному. Никто не спорил. Операция, ради которой мы столько готовились, закончилась, но до сухой кровати оставались ступени, слабое крепление и двое усталых людей на каждую лямку.

Старший стражник догнал нас с журналом. Попросил Савву расписаться, что четырнадцать больных вывезены живыми. Савва подписал. Затем показал на время досрочного перевода.

— Здесь тоже.

Стражник мрачно посмотрел на строку.

— Я уже записал. Не стирал.

Мы с Саввой вдвоём проверили запись. Приказ действительно пришёл из башни, но исполнителя и причину обещали указать позднее. Савва вписал, что перевод состоялся во время разрешённого перемещения больных. Мара поставила подпись рядом с его подписью.

На средней площадке Рута лежала на носилках, укрытая двумя одеялами. Миску с луком держала на животе. Когда мы проходили, она кивнула Тарену на руки.

— Есть жир в моей тумбе. Только тумба там осталась.

— Нам дали мазь, — ответил он.

— Ну и мажь. Красивые руки. Жалко будет.

Он впервые за утро улыбнулся и тут же поморщился: треснула пересохшая губа.

Когда последняя клеть поднялась, в старой насосной осталось только колесо. Оно снова набирало ход, но четырнадцать пустых нитей больше не тянулись к людям.

Глава 18

Эвин проспал почти сутки.

Его уложили в комнате над красильней, вместе с остальными освобождёнными. Мара командовала хозяйкой так уверенно, что та сперва обиделась, а потом принесла дополнительные тазы. Нера устроилась на полу рядом с братом, положив куртку под голову.

Я заглянул утром. Эвин уже сидел на кровати и пытался вдеть нитку в иглу.

— Что шьёшь?

— Рукав ей. Порван.

Нера спала, отвернувшись к стене. Я помог вдеть нитку и ушёл на цыпочках.

В коридоре стояли пять вёдер. На каждом было написано назначение: для питья, для мытья, для белья. Мара поймала меня за рукав раньше, чем я успел сунуть кружку не туда. Затем усадила на ящик и осмотрела плечо.

— Вчера употреблял Возврат?

— Короткий. Остаток после опор.

— Я спрашиваю о движении. Оправдание потом.

Я описал, что сделал. Она потрогала место под ключицей, велела поднять руку до определённой высоты. Рука поднималась. На следующем пальце высоты начинало тянуть. Мара отметила границу на внутренней стороне повязки и запретила даже пробовать сегодня снова.

Из большой комнаты донёсся звон миски. Мы заглянули внутрь. Ден сидел на полу и не мог объяснить, зачем встал. Его кровать находилась в трёх шагах, но он смотрел на неё как на чужую. Мара присела перед ним, назвала своё имя и спросила, помнит ли он красильню. Ден кивнул. Через полминуты позволил поднять себя.

Мне хотелось спросить, поправится ли он. Мара прочитала вопрос по лицу.

— Рано. Некоторые вещи станут понятны через неделю. Некоторые гораздо позже.

Она дала мне кружку из правильного ведра и отправила помогать разносить завтрак. Это была работа, которую можно было сделать одной рукой.

Рута поставила луковицу на подоконник. У неё впервые за долгое время нашлось окно в пределах досягаемости, и она смотрела на улицу так пристально, словно боялась пропустить важное. Увидев меня с кашей, спросила, где справка, что она свободна. Я ответил, что Мара забрала журнал, а Палата готовит выписки.

— Журнал у неё, а я здесь. Если придут, чем покажу?

Я спустился к хозяйке, попросил бумагу и написал Маре записку. К полудню каждый получил временную справку со своим именем и датой освобождения. Носить их Мара велела в сухом месте. Рута сложила свою вчетверо и зашила в подол. Ден отдал справку Маре на хранение. Это тоже записали.

На чердаке никто не выглядел спасённым героем. Мужчина с зарубками прятал хлеб, хотя Мара уверяла, что ужин будет. Женщина с деревянной планкой спала, прижимая её к груди. Двое ругались из-за открытого окна: одному было душно, другого знобило. Мы принесли ширму и переставили кровати, потратив на это больше времени, чем на самый быстрый вчерашний переход.

В тот день я впервые понял разницу между вывести человека и вернуть его к жизни. Первое помещалось в таблицу. Со вторым таблица только начиналась.

До большой тяги оставалось двенадцать дней. Мы не могли потратить их все на раны, хотя телу хотелось именно этого.

Палата наконец открыла для переселения городской склад. Терн добилась решения, показав два журнала Мары и именной список жильцов. Это не решало всё: часть людей не хотела уходить, другие не могли бросить работу, у третьих дома оставались больные. Но впервые нам не приходилось уговаривать пустое окно в управе.

Мы начали переводить тех, для кого уже были готовы места; основной выход наметили на последние три дня перед тягой. На складе ещё требовалось устроить воду, разделить большие помещения и освободить пути для носилок. Иль составил график. Нера распределила проводников. Савва проверял лестницы, отмечая безопасные маршруты зелёной краской.

Проблему принёс Эвин.

Он спустился в мастерскую, держась за перила, и положил на стол собственный чертёж насосной.

— Соль не сможет просто отсечь низ, — сказал он. — Раньше лишний удар принимали мы. Теперь нас там нет. Автоматика грубее и отбросит волну сюда.

Это было основание моста над городским складом.

Я сперва услышал в его словах обвинение. Мы вытащили людей, а теперь навредили городу. По лицу Неры понял, что она подумала то же самое. Эвин перевёл взгляд с неё на меня и поморщился.

— Не надо возвращать нас в расчёт. Я про машину говорю. Людей там никогда не должно было быть постоянно.

Он указал на два малых круга у большого колеса.

— Здесь раньше стояли сменные гасители. Железные. Потом решили, что люди удобнее: сами подстраиваются и не требуют ремонта.

— Её можно сделать? — спросил я.

Савва посмотрел на размеры.

— Можно. За несколько недель, с кузницей и доступом к валу. Мы не успеем.

Эвин молчал, придерживая ладонью край стола. Я подвинул стул. Он сел без спора.

— Есть обход, — сказал Эвин. — Но тогда удар уйдёт в среднюю опору. Если открыть там резерв, она выдержит. Если просто закрыть низ, волна вернётся раньше расчёта.

Савва попросил показать пальцем. На размере горловины они сразу поспорили.

— Её меняли зимой, — сказал Эвин.

— На глаз ты толщину за щитом не видел.

— Не видел. Поэтому проверь.

Оба числа обвели рамкой. На следующий день в насосную отправились два мерщика Палаты. Нас снова не пустили. Их пропустили после получасовой ссоры.

К вечеру выяснилось: зимнюю замену Эвин помнил правильно, а три других размера угадал неточно. Мы без спора переписали чертёж. После проверки он стал некрасивым, зато ему уже можно было верить.

Мы долго проверяли. Савва задавал вопросы, Эвин отвечал, иногда останавливаясь перевести дыхание. Нера с молотком ушла мерить нижний ход. Вернулась через два часа и положила на стол запись ритмов.

— Есть отражение. Малое пока.

Утром нам казалось, что задача сводится к переселению. Теперь безопасное место снова перестало быть безопасным.

— Резервные накопители, — сказал я.

Савва развернул старую схему башни. Эвин узнал два отвода и поправил третий: его переставили к восточной стороне.

Тарен принёс копию рабочего наряда. Люди Соля собирались стянуть защиту верхних мостов ближе к башне. Мы перенесли их отметки на нашу схему.

— Верхним домам хватит, — сказал Савва.

— А складу? — спросил я.

Он провёл пальцем по средней опоре.

— И складу, и нижней дороге не хватит. Открытый резерв сгладит волну, но приказа его открыть нет.

Терн отправила требование полного расчёта. Ответили, что при подготовке к тяге расчёт меняется ежечасно и публиковать его преждевременно.

К этому времени я уже почти не спал днём. Плечо болело меньше, но рука быстро уставала от письма. Я научился подкладывать под локоть свёрнутую куртку и менять положение до боли. Савва похвалил меня один раз, сухо, словно речь шла о заточенном сверле. Мне этого хватило.

Вечером пятьдесят восьмого дня пришёл помощник Терн. Положил на стол два листа.

— В основные городские линии лезть запрещено, — прочитал я. — А наружные гасители испытывать можно.

— Это половина разрешения, — сказал я.

— Это ровно то, что Палата сейчас может разрешить, — ответил Савва. — Квалификация, внешний осмотр, безопасность людей. Распоряжаться тягой они пока не вправе.

— Кто может заставить Соля показать расчёт? — спросила Нера.

— Аварийный совет. Но для созыва нужны несколько служб и подтверждённая перемена обстановки. Сейчас у вас измерения и неполная схема. Соль ответил, что учитывает их.

— Очень заботливо с его стороны, — сказала она.

Я прочитал ответ два раза. Слова были такими гладкими, что в них не за что было зацепиться. Между тем до тяги оставалось одиннадцать дней.

— Значит, придётся построить свой гаситель, — сказал Савва.

Он показал рабочие узлы вдоль трёх мостов: подъёмники, кузницы, прачечные. Каждый был слишком слаб для большого удара. Но если передавать только управление, а саму силу оставить в камне и железе, двенадцать узлов могли работать по очереди.

Я попросил его остановиться и объяснить на одной опоре.

На рисунке Саввы человек стоял у маленького рычага, а мне всё время представлялся человек, который пытается удержать мост. Савва взял дверную петлю, положил на стол и поставил рядом тяжёлую ступку. Подпер ступку клином. Стоило вытащить клин, как ступка съезжала с дощечки. Усилие на клине было небольшим; упавшая ступка разбила бы ногу.

— Люди ведут клин, — сказал он. — Сам удар принимают наружные башмаки, существующие опоры и накопители. Из человека мы второй накопитель не делаем.

— А если башмак сломается?

— Участник отпускает. Его ветвь закрывается. Остаток управляющего хода уходит в переносной гаситель. Основная сила остаётся в железе и камне.

Силу мы нарисовали толстой линией, управление — тонкой. На старых схемах обе линии выглядели одинаково. Если показать такую бумагу на минуту, получится именно то, чем нас пугал Соль: люди держат город собственными телами.

— Значит, на каждом месте сначала показываем толстую линию, — сказал я.

— И выход, — добавила Нера. — Человек должен видеть, куда отойдёт.

Двенадцать мест выбирали по настоящим основаниям. Кузнечный молот был мощным, но стоял на просевшем полу — его вычеркнули. У прачечной оказалась хорошая каменная пятка и плохой слив. Пришлось прочистить слив, иначе вода дотянулась бы до приёмной полосы. Восточная грузовая опора подходила по силе, но рядом некуда было отступить. Нера провела нас по галерее и нашла нишу, которую заставили пустыми ящиками. Хозяин потребовал плату за перестановку. Увидев предписание об осмотре, согласился на расписку, что ящики вернут.

За день мы приняли семь мест из восемнадцати. Следующим утром нашли ещё пять. Все были связаны существующими наружными ходами, которые можно было проверить глазами, от стыка до стыка. Там, где ход прерывался, мы ставили собственный медный переход с явным размыкателем. К скрытым внутренним жилам домов не подключались.

— Сколько участников?

— Не меньше тридцати шести. По трое на двенадцать постов. С резервом лучше сорок восемь.

— И как попросим их рискнуть?

— Объясним, что именно требуется, — сказала Нера. — И какой будет предел. Кто откажется, того не трогаем.

На пятьдесят девятый день мы начали искать людей. За первый день согласились двадцать семь.

Я говорил в маленьком дворе у городского склада, стоя на перевёрнутом ведре. Высота прибавляла видимости, уверенности не прибавляла. Рядом Савва разложил опору, две медные пластины и короткую инструкцию. Нера попросила всех сначала смотреть, потом задавать вопросы.

— Кто уйдёт с поста, потеряет оплату? — спросил грузчик в серой безрукавке.

— Нет, — ответил Савва.

— Тогда кто останется за него?

— Запасной. Если запасного нет, место выключится.

Грузчик посмотрел на соседей.

— Так у вас вся работа посыплется.

— Может, — сказал я. — Поэтому мы и проверяем её до тяги.

Меня перекрикивали. Спрашивали про вознаграждение, лечение, погибших в прошлую большую тягу. Один мужчина узнал Савву и потребовал объяснить, чем новая железка отличается от старой, возле которой его сестра лишилась чувствительности руки. Савва не ушёл за стол. Рассказал о замке, о собственной подписи и о том, что теперь каждый участник лично закрывает свой выход.

Мужчина выслушал и отказался. Мы записали отказ, как остальные решения. Вечером он вернулся, принёс деревянный ящик и сказал, что посты держать не будет, но умеет чинить ремни. За следующие дни он починил почти всю нашу переносную оснастку. Я запомнил его руки лучше имени, которое он не захотел внести в общий лист.

Мара запрещала нам приглашать кого-либо из освобождённых. Эвин услышал и возразил, что умеет считать. Она разрешила считать по часу, сидя. До постов не допустила никого из четырнадцати. Желание помочь не меняло состояния их жил.

Дорн, тот самый грузчик, согласился после личной проверки. Сначала дал нам увидеть только свой рабочий путь и допустимую малую нагрузку. Другие сведения оставил закрытыми. Я не стал спрашивать: для места на рычаге они не требовались.

Он держал ровно, но отпускал резко. Савва изменил форму рукояти, чтобы пальцы естественно расходились наружу. Дорн попробовал ещё раз, остался доволен и попросил записать, что после четвёртого звонка пойдёт к матери. Она уже жила наверху, однако во время сильного шума не могла оставаться одна.

— После четвёртого звонка, — повторил я, вписывая условие.

— Вы потом бумагу не потеряйте.

Мы сделали вторую копию.

На каждом разговоре Савва повторял одно и то же:

— Шесть ударов держите привычную рабочую нагрузку. После шестого отпускаете.

— Даже если сосед не закончил? — спросила прачка.

— Особенно тогда. Остаток примет гаситель. Человеком дыру не затыкаем.

Первое общее испытание назначили на шестьдесят первый день.

До общей пробы отдельно проверили девять постов, где уже стояли гасители. Один человек работал у рычага, второй следил за руками, третий готовился сменить. После каждого круга они менялись местами. На трёх незаконченных постах гоняли только команды: рычаги двигали без нагрузки. Включать силу без гасителя Савва запретил.

Мы пытались обучать всех одному движению. Это оказалось ошибкой. У прачки рука привыкла тянуть вниз; у грузчика — от себя; пожилой каменщик не мог распрямить два пальца. Одинаковые рукояти заставляли их исправлять привычки именно в момент нагрузки. Савва ругался на потерю времени, но переделывал крепления. У каждого поста появился свой рисунок ладони и стоп.

На общую пробу я пошёл с опасной уверенностью: девять оснащённых постов по отдельности работали. Мы дали малый ход от трёх мастерских, приняли его на наружные опоры и начали передачу очереди между этими девятью местами. Остальные три участвовали только в передаче сигналов. Первые два звена ответили правильно. Третье опоздало. Четвёртое услышало лишний удар молота из кузницы и вступило раньше.

Нагрузки были учебными. Всё равно мне пришлось разомкнуть свой переход, когда в рукоять пришёл неприятный двойной толчок. На восточной ветви кто-то закричал. Нера ударила отмену, и ответ пришёл кусками, с задержкой. Последний пост замолчал только после повторного сигнала.

Мы бросились туда. Один из участников сидел у стены, прижимая ладонь к груди. Кожа не обгорела, жила не краснела, однако кисть свело. Его товарищ держал металлическую ручку обеими руками и не мог заставить себя отпустить.

— Всё закрыто, — сказал Савва. — Смотри на шкалу.

— Если я отпущу, пойдёт в него.

— Уже не пойдёт. Внешний гаситель принял. Ты держишь холодное железо.

Мужчина позволил разжать себе пальцы. Постоял, затем пошёл к выходу.

— Я больше не буду.

Мы не удерживали его. Даже фамилию сразу не зачеркнули: сначала принесли воду, позвали Мару и проверили обоих. Медный ремешок гасителя потемнел и частично расплавился. Он сработал. Одновременно выяснилось, что мы подвели к посту два сигнала, похожих на слух.

В тот вечер у нас стало на двух участников меньше. Второй ушёл следом, потому что собирался работать только вместе с первым. Неудача быстро разошлась по мастерским. На следующий сбор пришло меньше людей, чем мы ожидали.

Савва начал объяснять, что опасной перегрузки не было. Нера остановила его.

— Мы дали непонятную команду. Они выполнили её как поняли. С этого начинай.

Он замолчал, потом кивнул. Мы рассказали всё: неправильную очерёдность, ложный сигнал, сработавший гаситель, боль в кисти. Мара сообщила, что к утру кисть разогнулась, а повторный осмотр назначен через два дня. В конце я показал собственную страницу, где написал «девять постов готовы», и перечеркнул её.

Дорн спросил, кто отвечает за команду, если два человека слышат разное. Хорошего ответа у нас не было. Мы договорились, что при сомнении каждый прекращает работу и показывает красную ткань. Повторный вход возможен лишь после отдельного подтверждения. Это замедляло круг. Расчёт пришлось начинать снова.

Нера следующие два дня почти не участвовала в общих разговорах. Она переносила колокольчики, меняла ударник, слушала сигнальные полосы через мокрую тряпку. Прежде её упражнение позволяло выбрать один из нескольких ответов. Теперь требовалось отличить рабочую команду от шума, который город создавал сам. Она добавила к трём ударам короткое затухание: такой рисунок трудно было получить случайным стуком.

Я объяснял одну и ту же последовательность десятки раз. При показе обходился правой стороной: лекарь разрешил малые нагрузки, левое плечо всё ещё отзывалось болью.

На шестьдесят третий день я работал с Дорном и каменщиком у двух маленьких рам. Они держали разные нагрузки, и при передаче мне приходилось каждый раз ждать, пока обе руки окажутся готовы. Повреждённая левая сторона не участвовала, поэтому прежнее привычное движение всё время обрывалось на середине.

Я сердился на задержку. Дорн посмотрел на меня и спросил, зачем мне вообще ждать, если правая ветвь уже свободна. Я начал объяснять, что связка должна оставаться целой, и осёкся.

Целым должен был быть путь текущей силы. Но пока рукоять стояла неподвижно, в другом участке не было того, что требовалось проводить. Я пытался держать переход готовым заранее, как раньше привык держать левое плечо. Можно было открыть его позже, на отдельном действии.

Мы позвали Савву. Он сперва заставил меня объяснить мысль на рисунке. Затем убрал с рам грузы и поставил обычный брусок, чтобы я показал последовательность без Меры. В первый раз брусок упал. Я одновременно отпустил опору и управляющий переход. На второй попытке оставил наружную опору и освободил только свою ветвь. Брусок остался на месте.

— Теперь объясни, почему он не упал, — сказал Савва.

Мы провозились до обеда. Под конец я уже различал два ощущения: собственное усилие, необходимое для удержания перехода, и нагрузку, которая действительно по нему шла. Раньше они сливались в груди в одну тугую полосу.

Неожиданно именно это помогло. Раньше моя связка шла единым путём через плечи. Теперь я разделил её на два: приём через правую руку и выпуск через пояс к ногам. Между ними оставил управляемый переход. Один путь мог закрыться, не разрушая другой.

Савва заставил проверить это на маятнике. Сначала на четвёрке. Потом на восьмёрке. Я отпускал переход, и приёмная часть оставалась спокойной.

«Независимое размыкание подтверждено. Вторая рабочая связка устойчива. Размыкание: закреплено. Вторая ступень: требуется нагрузочная проверка».

Я показал сообщение Савве.

— Не сегодня, — сказал он.

Я впервые согласился сразу.

Ночь я проспал тяжело. Мне снилось, что в мастерской одновременно стучат несколько десятков человек, а я не могу разобрать, кому отвечать. Проснувшись, я несколько секунд не понимал, почему в правой ладони ничего нет. Плечо было спокойным. Я записал это, позавтракал и не пошёл к маятнику, пока не пришёл Савва.

На шестьдесят четвёртый день Терн пришла сама. Привела лекаря и двух мерщиков. Они собрали стенд, поставили внешние ограничители и заставили меня проделать всё медленно, без зрителей и красивых рывков.

Предел новой сборки оказался тридцать два. Потолок запаса поднялся до четырнадцати. Левую жилу Терн отметила красным: перегружать по-прежнему нельзя.

— Вторая ступень по независимому управлению связками, — сказала она. — Не по владению боем. Не перепутай.

Я не перепутал. Тарен по-прежнему мог положить меня на землю прежде, чем я успел бы решить, какой приём выбрать.

Он доказал это после осмотра, почти не прикасаясь ко мне. Попросил встать, занял место сбоку и показал открытой ладонью, куда пришёл бы удар. Я повернулся слишком медленно. За эту неделю его ладони начали заживать, но пальцы ещё не сгибались полностью, и он берёг повязки. Даже с такими руками он видел мои ошибки раньше меня.

— Зато теперь ты умеешь прекратить то, что начал, — сказал он. — Это пригодится чаще хорошего удара.

Терн заставила меня повторить Размыкание после еды и долгого отдыха. Максимум подтвердили на внешнем стенде, где ограничитель обрезал рост нагрузки раньше опасного движения. В обычной работе она разрешила оставлять большой запас до предела. Мера назвала тридцать два устойчивыми для нового правого пути. Левая отметка осталась красной; я проверил её специально, не ожидая подарка.

Подтверждение второй ступени не вернуло потраченную за день выносливость. После осмотра запас был меньше половины нового потолка. Я ел суп, пока Савва записывал результаты, а Терн проверяла разрешения участников. Она нашла две строки без подписи и велела получить их заново, лично. Подпись товарища «он согласен, я спрашивал» не годилась.

На следующий день мы повторили испытание девяти оснащённых постов. Три места без гасителей снова отрабатывали команды без нагрузки; включать их в рабочий круг Савва запретил. На этот раз Нера намеренно дала сомнительный сигнал, не предупредив, на каком посту проверит выход. Четвёртый пост поднял красную тряпку. Пятый не принял очередь. Переносной гаситель коротко вздрогнул и остался цел. Через паузу мы получили подтверждения и начали круг сначала.

Потом отсутствующего участника заменил один из запасных. Он перепутал положение ноги, сам заметил и попросил не включать. Ему показали местную отметку. Передача задержалась на два удара, но никто не попытался компенсировать задержку собственным пределом.

После испытания пришёл мужчина, который ушёл из-за товарища. Возвращаться в сеть он не хотел. Принёс новые ремни и попросил показать испорченный гаситель. Савва показал. Они долго обсуждали, как закрепить кожаную петлю, чтобы рука могла выскользнуть даже при судороге. К вечеру петля была на всех двенадцати местах.

Мара осмотрела участника со сведённой кистью и сняла ограничение на бытовую работу. В сеть тот не вернулся. Я вписал результат осмотра рядом с его отказом. Мне хотелось, чтобы в бумагах сохранилось и то и другое.

К вечеру шестьдесят пятого дня у нас было сорок три участника: тридцать шесть основных на двенадцати постах и семеро запасных. Исправных переносных гасителей пока было девять из двенадцати. Три недостающих Савва собирался доделать ночью.

Я остался помогать. Три недостающих устройства отличались только креплениями, но каждое всё равно требовалось проверить под нагрузкой. Мы собирали их по одному, ставили на раму, пропускали малую отдачу и размыкали переход при разных положениях рычага. Один медный язычок заедал. Савва хотел подправить его напильником на месте; я предложил заменить целиком. Он посмотрел, сколько металла останется, и заменил.

К предрассветному колоколу все двенадцать гасителей были готовы и проверены по отдельности. Полную рабочую пробу двенадцати постов оставили на вторую половину шестьдесят шестого дня: новые устройства ещё требовалось установить и проверить в общей очереди. Семеро запасных получили маршрутные карточки. Три работали только на соседних постах, двое могли сменить людей в любой точке западной ветви, двое оставались возле центра. Мы не писали каждому посту собственного запасного: их было семь, а постов двенадцать. Вместо этого нарисовали очередь и время перехода.

Я провёл пальцем по общей схеме. Сорок три человека не выглядели достаточным числом, если помнить город целиком. Но на конкретных местах стояли конкретные руки, возле них находились пути выхода и проверенные гасители. Большего мы за эти дни сделать не могли. Под утро Нера принесла нам еду и села прямо на пол. Мы молча ели из одной кастрюли, передавая ложку после каждого круга.

— Я думала, когда найду его, станет легко, — сказала она.

— Не стало?

— Стало можно спать. Раньше всё казалось: пока я сплю, он там ждёт.

Она прислонилась к ножке верстака и закрыла глаза. Я забрал у неё кастрюлю, прежде чем та опрокинулась.