Театр теней – D&D

Город, которого нет

Завязка

Далеко позади осталась железная дорога, ведущая из Якутска в полярный круг. Одинокий пассажир сидит в купе единственного вагона поезда и смотрит в окно, наблюдая подпирающие небо сосны, тянувшиеся к нему своими лапами. Их перемежали холодные горные реки, наступавшие своими бурными течениями на берег, и поляны, сгибающиеся под многочисленными зубами торосов. Стучат набатом колеса, и хрустят под ними замерзшие рельсы.

Поднявшись, человек направился к котлу, чтобы налить кружку кипятка. Коридор был погружен в полутьму. Он заглядывал в другие помещения, надеясь на что-то, но его встречала только пустота и стерильная чистота пола и сидений. Везде окна были закрыты шторами, сгущая и без того плотную мглу, царившую внутри вагона. Единственному пассажиру стало неуютно.

Наконец-то добыв горячую воду и обмакнув в неё чайный пакетик, он поторопился вернуться обратно, чтобы ненароком не услышать в стылом воздухе железной трубы голоса, которые он не желает вспоминать. Чтобы не увидеть в одном из купе человека, которого так отчаянно хочется забыть.

Первый глоток этого на вид ароматного напитка подарил ему не самые приятные ощущения, обжигая не только горло, но и нутро. Он больше желал успокоить, нежели еще сильнее раскочегарить свое сердце, горящее в беспокойстве, и без того отягченное мыслями о предстоящем разговоре. Пассажир попытался лечь спать.

Стемнело. Скудный свет выливался из окна купе и выхватывал из темноты серые очертания снега и деревьев, проплывавших мимо состава. Изредка среди стволов на секунду поблескивали глаза зверей, отражая лучи фар поезда. Когда это происходило, мужчина ежился, кутаясь покрепче в одеяло.

Незаметно, но быстро и без какого либо перехода, стало очень ярко. Пассажир сел и прищурился, чтобы не ослепнуть и увидеть происходящее снаружи.

Небо залилось ровным багровым светом. Ни солнца, ни луны, ни звезд не было видно. Только темнели земля и хвойные линии на жутком фоне цвета крови. Сквозь и поверх разлапистых елей проглядывались незнакомые очертания.

Из черных силуэтов почвы и растительности поднимались и вырастали здания всех форм и видов, уходящие от одного горизонта до другого. Все сливалось и перемешивалось, невозможно было точно сказать, где заканчивались стены и начинался замерзший снег с прикрывающей его хвоей.

До слуха донесся тихий, но отчетливый всплеск, прокатившийся по белому «морю». И вместе с ним за окном словно прошла взрывная волна, пригнувшая к земле стволы. Дома обратились в летящие камни, щебень, пыль и бесформенные груды металла.

Над образовавшимся хаосом высился скалой нетронутый дворец. Его башни царапали красное небо своими многочисленными пиками. Не веря своим глазам, пассажир надолго уставился на кружку в стальном подстаканнике, которую он опустошил перед сном.

«Нервничаешь, как пациент на приеме, надо, наверно, выпить еще «успокоительного»». – Сардонически улыбнулся пассажир. Это заставило его встряхнуться, немного придти в себя и унять дрожь в руках. Он покопался в сумке, выуживая из кучи рабочих бумаг, «Красной книги» Юнга и спичек, отодвигая кнопочный телефон, еще один новый пакетик чая. «Брал десять, а остался один – нервы берут свое». И прежде чем пойти за новой порцией кипятка, прихватил с собой письмо, лежавшее рядом со стаканом.

Второй раз идти по коридору было уже не так волнительно и он смог вновь благополучно добраться до котла и заварить себе еще чашечку черного, щедро сдобренную заранее в купе сахаром. Возвращаться сразу обратно путешественник не спешил и отхлебнул первый глоток на месте, после того, как размешал напиток.

Вдруг в окне промелькнул знакомый силуэт, который заставил его вновь впериться взглядом в свое отражение на стекле – Сгорбленный трудяга, тупо молчавший и механически долбивший ржавой лопатой мерзлую землю. Вид этого рабочего вызвал у мужчины какую-то смутную, необъяснимую жалость, от которой его вспотевшая рука вновь стиснула затертое письмо, оставляя на пальцах отпечаток густых чернил.

Он прикрыл глаза.

“В эту минуту свисток оглушительный

Взвизгнул – исчезла толпа мертвецов!

«Видел, папаша, я сон удивительный, –

Ваня сказал, – тысяч пять мужиков,

Русских племен и пород представители

Вдруг появились – и он мне сказал:

«Вот они – нашей дороги строители!..»”

«Железная дорога» Николай Некрасов.

Часть первая – Белое Безмолвие; Акт первый: Город; Эпизод первый – Первые шаги

Часть первая – Белое Безмолвие

«Нелегко оставаться наедине с горестными мыслями среди Белого Безмолвия. Безмолвие мрака милосердно, оно как бы защищает человека, согревая его неуловимым сочувствием, а прозрачно-чистое и холодное Белое Безмолвие, раскинувшееся под стальным небом, безжалостно». – Джек Лондон.

Акт первый: Город

Эпизод первый – Первые шаги

Собравшись с силами, я бросил взгляд на простирающийся передо мною перрон, омываемый первыми утренними лучами. Он представлял собой бетонную площадку при железной дороге, сильно потрескавшуюся от крепких заполярных морозов Сибири, так легко, порой, забирающих слабую человеческую жизнь. Теперь вот, спустя добрых восемьдесят три года, как построили полустанок, стою я на этой каменной плите и смотрю вперед, в прошлое.

Вдалеке, сквозь падающий снег, виднелись силуэты зданий, вызывающие где-то в глубине меня смутные образы. Эти силуэты скребли душу своими выпирающими, острыми когтями-углами, которые смотрели из километровой дали прямо на перрон. Я уже собирался утонуть в этих призрачных очертаниях, как вдруг опомнился – куда же подевался мой этикет?

Повернувшись к водителю поезда, я поблагодарил его за то, что он привез меня сюда. Поблагодарил, несмотря на то, что заплатил за это очень много, так как был единственным пассажиром. К счастью, с деньгами проблем у меня давно не было. Тридцать с лишним лет работы, экономии и грамотных вкладов сделали свое дело.

Да что же я все распинаюсь о перроне и деньгах, лучше, пока иду к городу, еще раз расскажу себе о том, кто сам такой и куда приехал. Полезно для памяти и удовлетворяет привычку.

Каждое утро, просыпаясь после долгого сна, я называю себя по имени-фамилии – «Рудольф Генрихович Бананов». Эта моя привычка уходит далеко в детство, уже и не вспомню, почему так делаю. Просто мысленно озвучиваю необходимые слова, и утренний нервоз как ветром сдувает. Хм, звучит так, будто собрался в дневник для потомков записать. Ладно, можно и так думать: рефлексия – мощный инструмент.

До родных мест оставалось еще немало и для пущей тренировки памяти я начал прокручивать их название и все, что с ними связано. «Тиски» – видно, так поселение назвали очень прозорливые и бойкие на язык основатели, с которыми, вероятно, дружил мой дедушка по матери. Город, а точнее поселок городского типа, действительно находился в стесненных условиях. С одной стороны замерзшее море, нечасто разбиваемое ледоколами, с других – сплошные горы, покрытые глубоким снегом. Температура практически никогда не была выше десяти градусов тепла и все ходили в куртках. Продовольствие доставлялось через вертолеты и поезда, изредка кораблями.

Теперь сюда не доставляют ничего, кроме одинокого пассажира, вызванного из царства живых письмом друга, обретавшегося в царстве мертвых.

Вот и граница смерти – пара зданий, стоящие друг напротив друга словно столбы, держащие свинцовое небо-притолоку. Я шагнул через них, и перед моими глазами развернулось полотно, изображающее разные оттенки серого, зеленого, красного и белого. Эти пустые здания – останки после страшной болезни, ударившей в девяностые, но росшей внутри города и задолго до этого.

Нет, говорить о том, что город утонул в пучине забвения подобно Атлантиде, не приходится. Скорее это было медленное, мучительное погружение, растянувшееся на двадцать шесть лет. И так погибает большинство поселений человеческих.

Некоторые города живут вечными фениксами: Москва, Мемфис, Иерусалим, Иерихон, Дамаск. Другие живут разлагающимися древними трупами, представляя собой руины. А есть просто поселения, которым срок – одна длинная человеческая жизнь. Они совсем юные.

Этот город из молодых. Морской порт, сердце нового людского жилья, основан в 1937 году благодаря Северному морскому пути, нуждавшемся в перевалочных пунктах и маяках. Кости-здания формировались покорителями Сибири три года, а потом наступила война. Большая часть жителей – моряки – сели на корабли и уплыли на фронт. В городе остались только полярные исследователи, в числе которых был и мой дед – Левонтий Аврамович Бананов. Именно он и несколько других исследователей обнаружили то, что дало городу легкие, благодаря которым он задышал – рудники. Только благодаря их находке город смог найти средства, чтобы жить. Только тогда он по-настоящему родился.

Впрочем, что-то я забылся, проходя между зданиями, вздыхая запахи смерти, льда и холода. На удивление, путь казался легче, чем ожидалось – всему виной была тропа. Странно, учитывая то, что протоптана она человеком.

Повернув за угол, я увидел то, что заставило меня вскрикнуть от удивления и шока.

Чуть дальше по улице стоял магазин, в котором я покупал еду, перед тем как идти на работу. Мой крик вызвала прекрасная сохранность ларька, несмотря на заледеневшую вывеску с надписью «Продукты» и снег, который находился в метре под ней.

Встав на колени и заглянув вовнутрь через торчавшую верхушку приоткрытого дверного прохода, я увидел забранный в стекло пустой стол для колбас и мяса.

Мною завладело непреодолимое желание залезть внутрь и осмотреть все вблизи. Беспрекословно подчинившись ему, я начал протискиваться в щель между снегом и притолокой. Вдруг, в процессе спуска, верхушка сугроба осыпалась, и я кубарем ввалился в помещение. Больно ушиб локти, седалище и, похоже, голову. Слава богу, высота была смехотворная, о сотрясении не было и речи.

Поднявшись и отряхнув свой пуховик, поправив задравшийся флисовый свитер, я осматриваю помещение, погруженное в тени из-за не выбитых стекол, закрытых снегом. Теперь видно больше: У входа образовалась горка, верхушку которой я обломил; За мясной витриной стоит стеллаж для других продуктов, а рядом с ним примостился деревянный стул с тканевой обивкой; по правую руку стоял обычный стол, на котором расположились старые механические весы голубого цвета; А в дальнем правом углу помещения находилась дверь на склад.

Я подошел к весам, сдул с них пыль и внимательно рассмотрел весовую шкалу. Затем поднял руку и постучал тыльной стороной фаланг по голубой стойке.

Тихий звон вызвал в памяти отчетливое воспоминание, которое не преминуло восстать перед глазами.

Дверь склада резко распахнулась, и оттуда вышел продавец. Он подошел ко мне. Я очень хорошо запомнил, как выглядел этот человек: черная рубашка с завернутыми до локтя рукавами, белый фартук, на котором порой оставались следы крови от мяса, и синие джинсы. Его взгляд всегда был сощуренным и каким-то презрительным, словно говорил – «Пропади вы все пропадом!» Но улыбка у него была добродушная, с ямочками на щеках. От этого лицо вызывало неоднозначные чувства и заставляло тебя ощущать не в своей тарелке.

Продавец заговорил первый, вкрадчиво, хитро и тихо — Все пытаетесь вспомнить?

Я ответил вслух — Да, Тихон, никак не припомню, что я у вас купил тогда. Хочется приобрести это сейчас.

— Хммм… Кажется я знаю, что вам нужно. Это…

Тут за моей спиной раздался шорох. Я быстро обернулся и увидел белоснежное нагромождение волос на месте той горки, с которой еще недавно свалился. Бросил взгляд в сторону Тихона и обнаружил, что он уже исчез. Что-ж, не сейчас, так не сейчас. Вернувшись глазами к странному наваждению, заметил, как оно начало удаляться. Без лишних раздумий я кинулся из ларька на свежий воздух.

По лицу словно провели мокрой тряпкой, начало колоть щеки, а потом будто окатило кипятком – настолько было холодно. Я уж и позабыл, какие здесь морозы. Впрочем, замерзнуть не должен, прогноз погоды говорил, что весь день будет ясно и солнечно.

Стремительно выбравшись по сугробу наружу, я осмотрелся, ища кого-то или что-то. На мгновение мне показалось, что часть снега пошевелилась. Рука сама потянулась к очкам, чтобы протереть их. Глазам не верилось, чтобы что-то подобное вообще могло произойти.

Он шевелился как-то по-особому, напоминая некую волну, которая стала от меня отдаляться, словно под ногами у меня был не снег, а гладь воды.

Я опомнился и поспешил за рябью, второпях пытаясь вернуть очки на переносицу. Все это показалось чем-то знакомым, будто из детства. Вдруг нечто передо мной ускорилось, а до слуха начали доноситься быстрые шаги – от меня убегали. Ничего не оставалось, как погнаться за кем-то.

Эпизод второй – Погоня

Возможно, со стороны это казалось странным, что я бежал за невесть чем уже несколько минут, совершенно позабыв о причинах своего приезда. Но уже тогда меня захватил тот неизбежный процесс, который старательно игнорировался с того самого момента, как в руках оказалось письмо.

Прошлое – очень своеобразная вещь. Как мертвый город, поднявшийся из глубин памяти.

Воспоминания делали меня потерянным – я чувствовал себя тонущим, что видит удаляющуюся поверхность в тот момент, когда воды, холодные до судороги, утягивают на дно. Когда воздух кончится, ты наглотаешься ими сполна и, возможно, все поймешь, хоть и будет слишком поздно. Но даже сейчас, немного осмелев и приехав сюда, я не готов к ответам, не готов снова нырнуть навстречу погибели.

Преследование чего-то непонятного и неизвестного продолжалось...

Вокруг меня становилось все нестабильнее. На улицах города собирается громкий, высокий свист, поднимавший клубы снега мне навстречу, не изменяя, впрочем, направления той волны, что я преследовал. То был вздох, протяжный и мучительный, мертвеца, возвращавшегося к жизни. Похоже, погода начинала портиться, и это противоречило вчерашним прогнозам, впрочем, синоптикам никогда нельзя было доверять.

На несколько мгновений все затихло. А потом тишина была разорвана оглушительным ревом ветра, толкавшим меня в спину. В первые секунды я чуть было даже не упал, но сумел устоять на ногах и продолжить бег, который, хоть и с ускорением, не приближал меня к цели.

Сквозь поднявшуюся снежную завесу до меня донесся смех. Резкий и визгливый, подобно издевке озорной лисы. От него у меня в голове резко посветлело, в противовес темнеющему из-за облаков небу – что я делаю?

Рыская взглядом в поисках тропы, которую стремительно и бесследно занесло, я осознал тяжесть своего положения, но, вместе с тем, обнаружил еще кое-что: снежинки прямо в нескольких метрах передо мной собирались в какую-то неопределенную фигуру, толи человеческую, толи звериную, на которой извивались змеями волосы. Ветер поигрывал с ними, колыхая их туда-сюда, и так, и эдак – волна теперь двигалась прямо в воздухе.

Хруст, исходящий из-под моих ног, множился и растягивался, пока не превратился в шелест. Только тогда, через бесчисленное множество минут, я смог оторвать взгляд от этой длинной шелковой шевелюры, превращающейся время от времени в хвосты бушующей вокруг метели, и посмотреть себе под ноги. Под ними зеленел настил, поражая своей свежестью и жизнью.

Трава…

Трава?..

Трава!..

Выбитый из своеобразного транса, в котором находилось мое сознание последние минуты, я остолбенел.

Эпизод третий – Коллапс

Недоумевая, я намеревался протереть запотевшие очки, съехавшие с переносицы от резкой остановки, но…

По ушам ударил гулкий звук, напоминавший щелчок кнута. Затем я услышал, как что-то взрыло снег далеко слева от меня. Пока я осознавал, что произошло, хлопок усиливался, становился ниже, превращаясь не в выстрел из ружья, а в залп из огромной пушки. Эхо? Наверняка.

Потом ветер так рванул и застал врасплох, что меня откинуло на землю. Травы больше не было – только холодная и безжизненная пороша, возвещавшая о том, что все закончилось. Мне хотелось бы, чтобы все так и оказалось.

Валяясь, я собирался с силами, преодолевая легкую дрожь в руках, чтобы подняться, но меня настиг еще один голос. Заревел олень. Это был схожий с недавним тяжелый звук, хоть и явно звериной природы, но во много раз тише. Он становился тоньше и тоньше, пока не завизжал по ушам как циркулярная пила. Венчающей нотой, от которой моя дрожь и мурашки просто взбесились, стало рычание, в которое этот голос скатился.

Самое больное было осознавать, что весь этот вопль был криком ненависти и злости. Очень черной, словно сами небеса не желали видеть тебя здесь, а ад – жаждал заполучить.

Меня снова сковал страх. Я мог поклясться, что мне все это было знакомо. «Защитная реакция или собственное бессилие?» – тот вопрос, что меня мучил долгие годы. К сожалению или к счастью, мысль долго не задержалась в моей голове и рассыпалась, как та странная рябь на снегу… Кстати о ней. Поднявшись, я попытался осмотреться, но в глазах все плыло, будто манный кисель. Манный кисель? Такой же густой и непроглядный… И почему я его вспомнил? Опять эти мысли… «Очки!» – меня осенило. Они отсутствовали, снова, Рудольф, ты за ними не следишь. Витаешь в облаках. Какие это очки за неделю?

Я встряхнулся, чтобы придти в себя и заняться, наконец, поисками. Снегопад все не торопился утихать, постепенно укрывая свою добычу. Казалось, что чем ближе я был к своей цели, тем сильнее угасала надежда найти их. Холод уже начинал пробирать, я чувствовал, как потяжелели мокрые перчатки и штаны. Ко всему этому сверху обдавал голодный ветер, который хотел сожрать меня до костей. Похоже, небо и земля объединились против того, кто их оставил.

Вдруг меня охватила дрожь, казалось, что я брежу – очки сами потянулись ко мне. Их кто-то подавал. Бледная рука, обернутая во что-то яркое, оканчивающееся рядом кисточек. Как будто штора. Я не успел и опомниться, как наваждение тут же растворилось, оставив у меня на душе странное теплое чувство сквозь пелену мороза, которая окутывала мое тело.

Клянусь, я бы просидел так еще какое-то время, если бы мои руки не стало дико колоть, напоминая, что здесь не Мальдивы. Поэтому, накинув очки, даже забыв их протереть, поторопился, как мне казалось, в сторону еще не заметенных силуэтов.

Сомнения витали вокруг меня роем снежинок: «Меня чуть не убили? Кто это кричал? Я за кем-то бежал? Ничего не помню. Что это было? По какой улице я иду? Почему, почему, почему я ничего не помню! Так не должно быть!» – Вопросы лихорадочно продолжались: «Почему всё взбушевалось как смерч посреди ясного неба, где не было места черной туче?» А снегопад все набирал силу…

Тревога брала вверх. Надо было противостоять этому, хотя бы попытаться… Я постарался вспомнить ту рыбалку – мы тогда с дедом попали в подобную ситуацию. Нас буквально заметало, но старший все равно продолжал идти вперед. Бесполезно… Сомнения и непонимание это не развеяло, только еще сильнее все смешало…

Мне казалось, что вспомнив, я найду ключ к решению этой ситуации. Но это было не так, не в моём положении. С момента, как моя нога ступила на перрон, всё перемешалось, и я говорю не только о погоде: мои мысли, поведение, чувствительность. Не припомню чтобы вне работы я так часто уходил в себя. По крайней мере, не каждые пятнадцать минут.

Холодает. Все тяжелее и тяжелее сжимать и разжимать пальцы, двигать конечностями. Ноги были как вата, а прилипший к штанам снег еще сильнее утяжелял ход. Дышать становилось всё сложнее, каждый новый вдох давался с таким же усилием, как и шаги. Воздух уже начинал обжигать нос, а из глаз текли острые слезы, замерзая на обмороженном лице. Казалось, что они оставались на подбородке как ледяная борода, давая понять, насколько плохи мои дела.

«Как глупо, черт подери!» – неконтролируемая вспышка отобрала немалую толику сил, затруднив и без того сложное передвижение.

Ничего не вижу дальше своего носа, ресницы окончательно заледенели, снег уже набил капюшон и под собственной тяжестью стал проваливаться мне за шиворот, на хребет, охлаждая спину настолько, что она начала болеть. Вот так и помру, разменяв шестой десяток лет.

В какой-то момент шум в ушах от усталости, назойливо жужжавший примерно последние полчаса, сменился на плач.

— Твои очки на месте, почему ты плачешь? — Послышался детский голос со стороны.

Я не смог ему ответить.

— Остался последний круг.

Интерлюдия – Серый, Белый и Черный

Холодает. Колышется, открытая всем ветрам, гладь озера. Багровый туман оседал на оголенные земли, закрывая собой эти скудные пейзажи, расстилавшиеся за горизонт, на которых раньше были посеяны чьи-то надежды. И посреди всей этой пустоты, на поверхности темного, закрытого водоема, расположился остров. На нем – древнерусский дворец из бабушкиных сказок, который, казалось, врастал в воду: Его черные стены были испещрены различной резьбой, малопонятной и будто бы случайной. Богатое, на первый взгляд, дерево представляло собой не более чем сгоревший дуб, который постепенно отслаивался, оставляя хозяев без стен. Кровля слагалась из сосновой дранки, рыжей черепицы и костей, отливающих жестяным синеватым блеском. Присмотревшись к останкам можно было сказать, что они держались крепче соседей и множились, перекрывая их. Но не бесследно: постоянные пожары, которые, по всей видимости, часто проходили здесь, оставляли след на всем, что вставало перед ними. Окнам тоже доставалось. Они были постоянно битые, оплавленные или треснутые, пламя не щадило и их, даже несмотря на то, что сделаны они были из прошлого. Самых крепких, как казалось, воспоминаний.

А если осмелиться и заглянуть в омывающие берега глубины озера, из этого своеобразного терема, виднелась совсем другая картина.

В отражении виднелся он же, но совершенно не потревоженный творившимся здесь безумием, даже наоборот – казалось, только рос и не имел конца, который терялся там, куда не падал свет, коего здесь и так было немного, оставляя на поверхности лишь небольшую видимую часть, как корни больших многолетних деревьев, подобные дубу или кипарису.

Говоря о хозяевах… в нем обитают Трое. Первый из них, Серый, выделялся достаточно экстравагантным видом: повседневную одежду – рубашку и джинсы, покрывала штора, привезенная откуда-то из-за рубежа, где всегда палило яркое солнце; плотно лежащая на теле ткань была столь же рыжая, как и свет, поливавший её. Но, его глаза не видели происходящего, а изношенная повязка, лисьего цвета, пересекала лицо и проваливалась в глазницы, скрывая пустоту под ними. В его руке находилось небольшое колесо, которое он любил крутить, наблюдая чужие судьбы и изредка вмешиваясь в них. Даже сейчас, когда Серый ожидал Других, оно продолжало свое движение.

Первым пришел Белый, явившийся был с андрогинной внешностью и имел длинные белые, вьющиеся волосы, которые волочились по полу. Казалось, что они были невесомыми, напоминая первый, декабрьский, мягкий падающий снег. Он любил свободу и одевался в не облегающий бордовый свитер, а в качестве низа предпочитал нечто среднее между плундрами и шароварами. Обувь не носилась из принципиальных соображений. И принялся ждать вместе с Серым, так прозвали Фортуну младшие хозяева дома.

Последний из Троицы все же пришел. В помещение ввалилась крупная куча грязно-серого, почти черного тряпья и бурой шерсти с вкраплениями светло-коричневых тонов. Оно тяжело ступало, запыхавшись, с его шкур стекала тающая вода. Черный зыркнул свысока на остальных, кутаясь в эти промокшие охотничьи трофеи и подранный тулуп давно сгинувшего старика, совершенно не собираясь снимать их – ему было не холодно. Но больше всего он гордился своим «головным убором»: Неестественно хищный, волчий оскал вытянутой оленьей морды, полностью освежеванной до белизны, поворачивался то в одну сторону, то в другую, как бы принюхиваясь. Рога, раскинувшиеся засохшими мертвыми сучьями, плавно плыли в воздухе влево, вправо, влево, вправо.

Все Трое наконец собрались, они кивнули друг другу и завели разговор, который длится уже сорок лет.

Белый (мягким, обволакивающим голосом): Он приехал в город.

Серый (Дребезжащим, но сильным): Мы долго этого ждали.

Черный (вкрадчивым, с примесью ярости и безумия): Скорее доживали. . . .

Белый: Из-за тебя, да, мы могли доживать эти последние минуты.

Черный: Твои слова без веса, как и дела.

Белый: В любом случае, я не потерял свое самообладание.

Черный: Кто бы говорил...

Серый: Спокойно, время придет.

Белый: Да будет так.

Серый: Да будет так.

Черный:

(вздохнул и, впрочем, не сильно огорчившись, подтвердил)

Да будет Так.

Акт второй: Родной дом; Эпизод четвертый – Пустые звуки

Акт второй: Родной дом

Эпизод четвертый – Пустые звуки

Клац… Клац… Клац… – покачивались на ветру остатки забора, стукаясь друг об друга. Этот внезапный звук заставил меня поежиться. В голове сразу всплыли челюсти чудовища, которого я представлял далеко в детстве, еще живя здесь. Вот и первое отчетливое воспоминание из далекого прошлого, что я похоронил. Хм, и почему это всегда монстры?.. По правде говоря, я и не думал, что когда-либо буду так рад этому пугающему забору. Уж и не надеялся, что доберусь хоть куда-либо в такой метели. Я даже не вижу собственных ног, да и не чувствую тоже…

Я двинулся к видневшемуся силуэту дома, который так отчаянно пыталась съесть пурга, и который уже не защищало столь грозное деревянное чудовище, хоть и старалось изо всех сил меня отпугнуть – точнее, направился к его левому углу – входная дверь находилась за ним, сбоку от фасада. За столь своеобразное расположение надо благодарить моего дедушку, который сделал в этом здании все: от фундамента до конька.

Через пару метров одна нога провалилась по щиколотку в снег. Следующий шаг был уже на треть голени, еще один – по колено. Последние метры я продирался сквозь глубокую свежую насыпь, видимо, с крыши упало. У самой лестницы, скрытой под толстым слоем пороши, мне пришлось чуть ли не плыть в этой белоснежной реке, подгоняемой ветром. И вот, наконец, я достиг ступенек и начал подниматься над поверхностью, приближаясь к двери, но, оказавшись у порога, мои ноги все еще были погружены по щиколотку. Я толкнул створку, взявшись онемевшей кистью за ручку – она не шелохнулась, второй толчок тоже ничего не дал. Пальцы были такие же сухие и заледенелые, как эта дверь, но, спасибо господи, дед сделал деревянную скобу, а не железную. И тут же, только я помянул бога всуе, ручка решила оторваться с громким хрустом. Выругаться у меня уже не было сил.

Где то в глубине себя я задавал вопрос: «какова была вероятность того что приезжая сюда в последний раз я не закрыл дверь?» Моя забывчивость впервые сыграла мне на руку, потому что ключей я с собой не брал. Да и что здесь запирать?

Я держал ручку, несколько секунд просто осознавая, что произошло. Она отломилась, неудивительно, дом весьма старый, за ним почти никто не ухаживал, к тому же его не щадила здешняя погода. «Похоже, придется отдалбливать дверь» – С этими мыслями я отбросил её в сторону и выставил правое плечо, начав с размаху долбиться в дверь. Раз, два, три, четыре.…Пять!

Что-то хрустнуло, и створка резко открылась вовнутрь, как во всех приличных частных домах в снежных регионах. Я потерял равновесие и распластался ничком на полу. Вслед за мной спешили залететь незваные гостьи, снежинки, ложась легким покрывалом, долетая до самой вешалки у противоположной стены. Ко всему этому беспощадно продолжал дуть ветер, не давая времени ни на малейший отдых, так и пробирающий до дрожи уже мое околевшее тело. Я уперся руками в пол, дабы подняться на колени, а после – в полный рост. Руки меня совсем не слушали, да и по правде говоря, ноги тоже. Все тело ломило, кололо, дрожало. Никогда бы не подумал, что встать для меня будет таким невероятным напряжением.

В чувства меня вернул вновь ударивший ветер, уже начинавший заметать проход. Одолев себя, я поднялся окончательно и, шатаясь, ухватился за край двери, намереваясь закрыть её. Она сопротивлялась и натужно скрипела промерзшими петлями. Уже сдвинув её практически наполовину, прибавив последние силы, я случайно бросил свой уставший взгляд на улицу. Мое сердце буквально сжалось от страха, так и ощутил это крутящее чувство под ребрами. Меня бросило в жар. Там кто-то был и это явно не качающийся забор или столб. К сожалению, или к счастью, мое плохое зрение и запотевшие очки смогли разглядеть только плывущий силуэт в метели – волк! Только… Может, это мусорный пакет, застрявший на ветвях какого-нибудь заметенного кустарника? Неважно, кем или чем это ни было, оно не принесет ничего хорошего. Встряхнувшись, я второпях продолжил задуманное, а именно – закрывать эту чертову дверь.

Вдруг она неестественно скользнула петлями. Если раньше я не мог ее даже открыть, то сейчас она чуть ли не сама захлопнулась под конец пути, издав громкий неприятный хлопок, заставляя содрогнуться стены старого дома. Мне даже показалось, что я слышал, как что-то в них посыпалось. Мое тело, неожиданно потерявшее опору, бросило вслед за дверью. Стукнувшись головой и плечом, я сполз на пол, опершись спиной. Боли совсем не почувствовалось. Наверное, потому что я так и не прогрелся. Не мудрено, все продувает. Сколько он здесь стоит без ухода и тепла.

Мое дыхание пресекло на вдохе, когда до моего слуха дошел звук снаружи. Снег поскрипывал, но не это беспокоило меня, скорее то, что вместе с ним трещала лестница. Будто кто-то тяжелый поднимается по полуистлевшим доскам. Я мог поклясться, что звуки напоминали мне цокот копыт, который стих по другую сторону двери только тогда, когда достиг её. Наступила тишина, которая прервалась неприятным ощущением. Мои волосы на затылке встали дыбом – это ощущение, этот взгляд, искрящийся жгучей и, одновременно, больной ненавистью, просачивался сквозь зазоры в досках вместе с легким сквозняком. Это продолжалось неопределенное количество времени. Как я читал в одной хорошей книге: «будто вечность прошла», пока снова не заныли лестничные доски. Стены затряслись, казалось, что по ним кто-то взбирался и отнюдь не маленькая мышка, заплутавшая в их полости. Мурашки пробежались по телу, когда крыша неприятно прогнулась прямо над предбанником. Что-то устремилось вверх по скату, скрежет дерева становился все неуловимее и неуловимее для слуха, как будто кто-то, или что-то, просто постепенно испарилось. Я выдохнул.

«Волки, точно говорю, не иначе как волки» – настойчиво убеждал я себя, опуская тот факт, что псовые по крышам не лазят. С сомнениями тяжело было справиться, особенно когда ты что-то отчетливо слышал. Но тревога и странные мысли о монстрах постепенно отступают, когда понимаешь, что всё это было из-за усталости. Я достаточно долго шёл и изрядно утомился, учитывая, что мои дистанции раньше ограничивались походом на работу, и то, усталость настигала меня в случаях, когда я опаздывал, а такого практически не бывало.

Переведя дух и усмирив свой мельтешащий разум, я поднялся и начал шарить в полутемном помещении. Мне нужно найти подпорку – сколько ни убеждай себя, что все примерещилось, лучше перестраховаться… Предбанник пустовал: не стояла вдоль противоположной стены обувь, не оттряхивались от снега пришлые гости, не беседовали старые друзья и знакомые. Только тишина и стылый воздух. Все это навевало чувство потерянности и болезненной пустоты. Мозгу оно было невыносимо: словно у тебя навсегда забрали часть жизни, хоть и помнится совсем мало. Вспоминая былое, я вдруг осознал: у двери сделан большой засов, чтобы насыпавшаяся куча снега не распахнула её. Развернувшись лицом к нему, я вогнал его в свой паз, тем самым плотно закрыв дверь. Но этого было мало, нужно было что-то ещё…

Осмотрев вход в дом, я обнаружил, что внутренние замки были давно сломаны – нужна была альтернатива, да побыстрее. Ещё раз оглядевшись, я понял, что всё осталось таким же мыльным, как и пару минут назад. В глаза что-то попало? Рука невольно поднялась протереть их, но уперлась в очки. Удивлённый, почти не осознавая, что делаю, я сорвал линзы с носа и привычным движением руки протер их рукавом, а затем усадил на место. Мне казалось, что они потерялись в этой метели по пути сюда, но теперь хотя бы можно было нормально увидеть, что находится в этой комнате. Справа от меня было засыпанное почти доверху окно, а слева – закрытый проход. Я приоткрыл его и увидел коридор дома. Он был погружен в полумрак. Туда сейчас было рано, да и ничего подходящего, чтобы подпереть дверь, не было. Взгляд переместился на уже знакомую вешалку, первое что увидел, ввалившись в помещение. Под ней высилась широкая тумба, в которой можно было хранить много всяческих инструментов, а таких у деда навалом.

«То, что надо!» – обрадовался я и, вцепившись в края, потащил её к двери. От напряжения мои белые пальцы становились чуть ли не прозрачными и пришлось плотно сжать зубы, чтобы собрать последние силы и не разжать их – они очень болели, буквально дробились от спазма, благо отогрелись, пока меня в жар бросало. Стук об дверь оповестил, что все кончилось и можно отпускать. Слегка разжав пальцы и получив за это нервные выстрелы до самого локтя, я отстранился от тумбы. Теперь можно было пройти в дом. В здешней темноте даже слепой мало что увидел бы, поэтому первое время пришлось ориентироваться на ощупь. В первом коридоре, по левую руку, был шкаф, такой же пустующий, как и предбанник. Пока я его искал, глаза уже подпривыкли. Поэтому, распахнув одну из створок, я разглядел внутри него, на полу, мертвую моль. В мозгу вспыхнуло – «Поделом тебе!»

Кому? Не насекомому же. Значит снова воспоминание, но какое-то совершенно мутное, искаженное, как покрытое изморозью стекло. Раздраженно дернув губой, я захлопнул шкаф. Затем внимательно оглянул помещение, вызывающее теплое, ностальгическое чувство, хотя окружение было выхолощено, лишенное четкости узнавания. Я был чужой в этом родительском доме.

В правом углу была крутая лестница, ведущая на чердак. Проход туда был закрыт дверью-люком, чтобы основное тепло оставалось здесь, в основных комнатах дома. Мой взгляд сдвинулся в сторону, и я увидел под лестницей низенький проход, закрытый двумя створками. Это путь в подвал, в котором хранится топливо для розжига и съестное, не уместившееся в холодильник. Бабушка часто любила делать много заготовок и закруток, так что ледник был в самый раз. Напротив входа в погреб, притулившись у стенки, стоял антрацитовый котел, распахнувший свою пасть в ожидании корма...

«Что-ж, дружок, ты получишь свою пищу, но взамен будешь согревать меня огненным дыханием.» – Усмехнувшись, подумал я, уже открывая люк склада.

Преодолев лестницу, не преминувшую ужалить меня в руки своим холодным металлом, я очутился в темном помещении. Температура была на порядок ниже, чем в коридоре, отчего мое тело вновь начала сотрясать мелкая дрожь. Раздраженно потрясая кистями, чтобы вернуть хоть немного чувствительности к пальцам, я нащупал выключатель и щелкнул им. Ничего не произошло. Словно громом ударило осознание, – «Ну конечно! В городе давно никто не живет! Вот и обесточили все, кроме одного строения, стоящего далеко за городом, у побережья – там используется генератор». – Невдомек напомнил я себе о цели своего приезда и тяжело вздохнул.

Выбравшись из подвала, я встал посреди комнаты. Слабое освещение терзало и без того мои напряженные глаза, которые так нещадно бросались из света в тень и обратно. Думаю, будь я сейчас ребенком, мне бы что-нибудь померещилось в этой омрачающей завесе…

«Зачем я вылез?» – Услужливо вернул меня к делу собственный разум. Отгадка была так близка, что я потянулся к бедру. И нащупал только куртку. Меня снова бросило в жар. «Где моя сумка?!» – Судорожно, практически вслух, ужаснулся я и лихорадочными движениями заметался по комнатам. Сперва я вновь проверил шкаф, потом предбанник, у спуска в подвал, но нигде её не обнаружил. Я схватился руками за голову – «Как я мог её потерять?» Меня охватила легкая паника, которая быстро сменилась легкой радостью, ведь мой взгляд устремился прямо на затесавшийся коробок спичек среди старых газет. Оказалось, что мои попытки найти желаемое привели в зал, заменив одну потерянную вещь на другую, а минутная слабость застала меня именно около стола, где лежал оставленный мусор, коими и являлись эти газеты.

«Что-ж, потерянного уже не воротишь.» – Подумал я, взяв их в надежде, что они хотя бы сухие. Будем реалистами, при всем моем желании, сумку было уже не найти, ведь скорее всего она осталась где-то там, позади. Жалко, конечно, книгу с телефоном, но это единственные ценные вещи, которые там были, не считая денег. Сейчас нужно было позаботиться о себе, ведь холод и подступающий голод становились все сильнее. Я уже было вернулся к подвалу, но скрипучий пол снаружи зала, из которого я только что ушел, заставил меня встрепыхнуться. Это не было похоже на мышь. Звук был тяжелый, даже сказал бы продолжительный. Как мои шаги за все время пребывания в этих стенах.

Я не осмелился повернуть голову в ту сторону, посчитав, что доска просто выпрямилась, тем более лишних звуков пол больше не издавал. В висках стучало, по спине шел какой-то неприятный холодок, будто кто-то смотрел… Вроде бы… Но…

Моя голова непроизвольно начала медленно поворачиваться, стремясь утолить подспудное любопытство. Виски все больше отдавали ударными, как будто за ними стояли удалые барабанщики, и с каждым миллиметром все сильнее и сильнее, настоятельно убеждая меня не смотреть туда. Я так и не обернулся, одернув себя. Иногда свои домыслы лучше не подтверждать, правда же? Хоть и считал, что там никого нет, мои ноги сами унесли меня подальше отсюда, устремившись к подвалу.

В любой другой ситуации никто бы не полез в подвал после такого, но было глупо с моей стороны поддаваться устаревшему предрассудку, когда на кону стояла собственная жизнь. С какого перепугу здесь должен быть какой-то бродяга, если я сам смог попасть сюда только сломав входную дверь? Присев на колени я приподнял люк, так и застыв в раздумьях: «А так ли надо туда лезть?» – но урчащий живот с немеющими мышцами напомнили мне, что нужно продвигаться дальше.

Откинув дверцу до конца, я стал спускаться вниз, отбрасывая попутно набеги странных, навязчивых мыслей, которые к делу и близко не имели никакого отношения. «Эх, Руди, Руди, надо поменьше смотреть документальных фильмов по работе перед сном» – пожурил я себя и не заметил, как оказался уже внизу. Спуск оказался быстрее, чем я ожидал, хотя холод оставался прежним. Я поспешил достать из кармана спички, аккуратно открывая их наощупь, чтобы случайно не рассыпать все. Взяв одну, я зажег её и внимательно посмотрел, сколько еще осталось – всего две. «Негусто» – грустно пробормотал я, убирая пачку в карман и направляясь к тому, что мне было нужно все это время. Вот они, родимые – мешки с углем. Их было много, но пустота преобладала. Никто здесь больше не живет, еду хранить незачем. Странно, что их никто не вывез или не продал, но оно и к лучшему, что я такой забывчивый. Хоть где-то эта противная черта пригодилась. После смерти бабушки многое пришлось раздать, чтобы не пропало даром…

Я развернул один из мешков и начал перекладывать из него угольки по карманам, не жалея свою куртку. Ей уже ничем не поможешь, в отличии от меня. На последнем горючем камне, положенном в полость, спичка погасла, приятно обжигая мои ледяные пальцы, давая понять, что пора вылезать.

Я вслепую, еще привыкая к темноте, побрел обратно к лестнице. Осторожно нащупывая её руками и ногами, я наконец коснулся знакомых холодных перил, твердо вцепившись в них. «Что-ж, с богом» – подумал я и стал взбираться наверх, несмотря на то, что зрение еще не до конца адаптировалось. Уже перед выходом я решил на всякий пожарный задрать голову, чтобы не впечататься в край люка, как остолбенел: пустые, растопыренные глазницы смотрели прямо на меня, посверкивая изумрудным отливом. Он явно стоял на коленях и держался за кромку, я видел часть пальцев, которые поспешили скрыться вместе с хозяином, когда его заметили. Лишь махнув странной поблеклой охапкой соломы… Волосы? Момент был настолько же скоротечен, насколько вечен. Все случилось в гробовой тишине, и даже сердце, казалось, перестало биться.

Эпизод пятый – Дно, зримое из другого дна

Я остался в этом безмолвии, не зная даже, что и думать. Его прервала моя левая нога, соскользнувшая первой и потащившая за собой все остальное тело. Прогрохотав по лестнице вниз, я неприятно ушибся коленом и, оказавшись вновь на полу, слегка потер его, пытаясь ослабить пульсирующую боль. «Синяк точно останется» – краем разума констатировал я, пытаясь отдышаться. Боль ненадолго заглушила размышления о происшедшем. «Что это было?» – раздалось из моих уст эхом в полупустом подвале. Легкое отражение собственного голоса заставило меня продрогнуть, похоже, «это» пошатнуло мою уверенность в полном одиночестве.

…Помню, однажды мы с Виктором пошли в школьный подвал за инвентарем для урока по физкультуре. Между отдельными помещениями проходил длинный темный коридор, освещенный лишь одной лампой в самом конце. Тогда среди младших классов кружила байка о чудищах под школой и Виктор, по всем канонам лучшего друга, не удержался надо мной пошутить. Зная, как я боялся темноты.

Я часто летал в облаках, когда занимался чем-либо, и этот момент тоже не был исключением. Витек воспользовался моей ошибкой и доверчивостью, тихо ступая назад в начало коридора и отключая единственную лампочку. Я замер как вкопанный, скованный страхом, а сердце учащенно забилось, предвещая панику.

— Виктор! — Тихо выкрикнул я, внутренне уже вопя от ужаса. В голове металась мысль: «Не надо было звать».

Вдруг коридор стал заполняться странным эхом, напоминающим цокот чьих-то копыт или чего-то похожего, из-за страха я даже не мог разобрать точно, откуда он шел. Но неожиданно в дальнем конце коридора, с более темной стороны, куда мы направлялись, что-то зашевелилось. Последнее, что я помню, прежде чем дать деру с воплями, это размытую фигуру оскалившегося животного черепа.

Я, нечленораздельно вскрикивал – «монстр!», – когда проносился мимо Виктора, не замечая его и отталкивая плечом. Только пробежавшись по лестнице до самого выхода и отдышавшись, меня наполнила злоба, потому что единственным монстром в том месте был мой друг! Или нет?..

В любом случае, это относительно приятное воспоминание вернуло мне уверенность в случившемся. Что все это было не более, чем мое богатое воображение, взбудораженное школьными байками. Мне даже показалось, что в доме стало уютнее или менее нагнетающе. С чего вдруг? «Ладно, пора выбираться» – Решил я и стал вылезать из подвала уже без происшествий. За то время, пока я провел в подвале наедине со своими воспоминаниями, мои глаза совсем уже привыкли к слабому освещению. Можно сказать, что подобные игры света и небольшая заминка сыграли мне на руку.

Теперь мне не составляло труда найти как саму печку, так и её дверцу. Подойдя к ней с уверенностью, я наконец-то стал вытаскивать уголь и закидывать его в котел, предвкушая долгожданное тепло. На фоне окружающей темноты мои замаравшиеся карманы, как и руки, выглядели как самая большая черная дыра, которую только можно было обнаружить. «Увидь меня сейчас таким бабушка, то приняла бы за черта и запустила бы стоящий в углу пылившийся веник» – подумал я, тяжело вздохнув. Точно! Я развернулся и в надежде бросил свой взгляд в угол напротив шкафа, но веника там не оказалось. Смутившись от собственного зрения, я решил все таки пойти убедиться, что его там правда нет. И все же обнаружил, но в совершенно другом месте. Он стоял внутри предбанника… и на нем совершенно не было пыли или паутины, хотя он простоял в этом доме, никем не тронутый, десяток лет. Уже уставая от странностей, которые преподносил мне этот дом, я просто взял его.

Размышлять уже просто не было сил, никогда бы не подумал, что простая поездка к другу приведет к таким обстоятельствам. Поэтому загадку с веником я решил оставить на потом.

Вернувшись к котлу, я нещадно стал ломать подопустевшую метелку, которую и без меня помотало временем. Получающиеся небольшие охапки я стал укладывать внутрь, слегка прижимая их ладонью, как бы утрамбовывая. А кое-какие остатки я убрал на потом. Достав одну из решающих спичек, я черканул ею. И каково было моею радостью, что спичка загорелась. Я осторожно поднес её к соломе, терпеливо дожидаясь, пока она зажжется. Наконец, она занялась и я бросил теперь ненужную спичку в кучу, закрывая дверцу. Нарастающий с каждой секундой треск подогревал мои ожидания. Как только занялся уголь и щелчки утихли, пошло первое тепло. Я радостно протянул к нему руки и первым делом стал согревать окоченевшие пальцы, несмотря на все эти пробежки по комнатам – этого было недостаточно, чтобы согреться.

Я сидел чуть ли не вплотную к котлу. Затем, отогревшись, мне взбрело в голову подкинуть еще соломы, потому что мне показалось, что он не дает достаточного тепла. Я взял пару пучков в руку и резко открыл створку. Тут же сильно мне полыхает огнем в лицо, чудом не сжигая кожу, брови и волосы. Я отскочил, но снова потерял равновесие и, прежде чем коснулся пола, успел подумать – «Поддувало забыл открыть». И, вскользь, как бы шепотом, прозвучала не менее грустная мысль – «Лёня бы не забыл».

Грохот от моего падения, наверное, был слышен во всем доме, что даже последняя мышь с испугу перестала трещать в стенах. Я закрыл глаза, поддаваясь тяжести и боли, мое тело ныло, не желая подниматься. Я правда устал, устал от всего, что на меня навалилось. Утомительно успокаивать себя, что все хорошо, но ведь это не так! Всё совсем не так…

Мое тело становилось тяжелее и тяжелее. Казалось, что я не просто распластался на грязном полу, а растекся. Глаза, вместе за остальным непроизвольно, медленно закрывались, проваливаясь в это странное состояние, подобное течению. Снова стало холодно, даже слишком… Но разве тому виной был не потухший котел? Среди всех этих размышлений я резко сморщился, как будто мне в нос попала вода, что было странным и неприятным ощущением. В ушах бил прибой, нет… Меньше. Будто что-то билось о края, издавая сильный всплеск, словно что-то мешало. Непонятное эхо билось туда-сюда, знакомые голоса…

— Рудольф как обычно опаздывает…

— Рудольф уже давно опоздал!

— Хватит, он не виноват.

— Еще как виноват.

— Признайтесь, что это ваш сын у!..

— Хватит! — С таким возгласом «проснулся» я, обрывая волну мыслей и открывая глаза. В мутный взор протек илистый вид со дна, пока я не поднял очки, слетевшие с лица.

Не успел я придти в себя, как гудящая боль сразу же ударила по вискам, по-видимому, переходя в мигрень. «Может, давление подскочило?» – подумал я, когда обхватил голову ближе к макушке своими, снова холодными, руками в надежде сбавить или утихомирить боль. Переждав тяжесть, я потянулся ими к котлу и бережливо коснулся пальцами шершавой поверхности – «она остыла». Почему-то это прозвучало в моей голове саркастично, будто ничего другого и не ожидалось. «Сколько же я провалялся?» – Витал в воздухе важный вопрос… Тепло еще не ушло из комнаты, значит, дремал недолго. «Ну и мутные же сны» – Молчаливо посетовал я в пустоту. Этот странный монолог с самим собой прервал утробный рык живота.

«Еще этого мне не хватало, фортуна явно была не на моей стороне» – посчитал я – «Надо раздобыть что можно здесь поесть и искать еду нужно точно не в подвале» – продолжались размышления.

Я уже собирался вставать, но вместо этого вскочил от грохота, который звучал оглушительно в этой загробной тишине. Он доносился с зала или кухни. Наверно, посудный шкаф издал свой предсмертный клич, прежде чем развалиться. Еще совсем недавно, когда я забирал спички, он создавал впечатление дышащей на ладан конструкции.

Неохотно, не желая расставаться с теплом, я пошел к лестнице на чердак. Это было единственное место, где еще могла находиться еда. На шкаф мне было все равно – рано или поздно ему бы настал конец, к тому же, теперь он совершенно бесполезен. А почему он был вообще мне нужен? Здесь же все давно непригодно, столько лет прошло… Странно, что его не забрали.

Повернувшись к лестнице и уже протянув руку к перилам, я замер – боковое зрение зацепилось за что-то в коридоре. Даже отойдя на пару шагов назад и стараясь приглядеться, мне было непонятно, что не так, пока в голове не вспыхнула отчетливая картинка: Дед разваливался на своем любимом диване, заботливо устеленным большим платком, с узором, состоящим из красных, белых, синих, зеленых, желтых геометрических фигур. Напротив старика, в другом конце коридора, висел и мертво «улыбался» очищенный от кожи и мяса олений череп. Тень от его равномерно разлапистых рогов падала прямо под трофей. В детстве, при свете дня, мне казалось, что у него есть плечи, а ночью, под лучами лампы, он, казалось, обретал тело. Сейчас черепа на противоположной стене не было.

Меня бросило в пот, прозвучал шумный резкий вдох, а сердце замерло, и будто стало холоднее, чем прежде. Внутри что-то омертвело, прожигая вдоль позвоночника – «Я же его не отдавал никому и запретил даже прикасаться к нему, в память о дедушке! Неужели кто-то, все-таки, забрал его отсюда, пока я был в другом городе? Но зачем?.. Так непривычно не видеть его там, впрочем, как и пустой дом, как и меня – незваным гостем в этой когда-то детской обители, а теперь умирающем прошлом».

Я в очередной раз тяжело вздохнул и медленно повернулся к лестнице, взгляд потащился к ветхим ступеням, одновременно следя за моими ногами, уже перешагивающими под скрипучий аккомпанемент с доски на доску. Незатейливая мелодия дома отдавалась эхом где-то в глубине, сталкиваясь с моими собственными рассуждениями. Я падаю или спускаюсь?

…Но ни разу не прозвучало – поднимаюсь…

С момента как я попал сюда и пока я здесь, я ни разу не чувствовал себя как дома. Если признаться, то я никогда не чувствовал... Размышления оборвались болезненным ударом об потолок, от которого я чуть не упал обратно вниз.

Я крепко протрезвел, в очередной раз за день, схватившись за голову. «Сколько ещё раз я ударюсь в этом проклятом месте?! Сколько еще боли оно мне принесет?! Сначала магазин, потом очки, а теперь и череп! Череп… Может он там? Может, его отнесли туда? Может это сделал я?» Весь мой гнев словно растаял от этих мыслей, они как бы успокаивали, что я еще не всё потерял за эти годы. Но меня снова накрыла неустанная пелена сомнений, когда я распахнул люк наверх. Торопливо пробравшись туда и быстро закрыв его, не желая терять ни единой капли согретого воздуха, я понадеялся где-то в глубине, что его не заклинит и не он запрет меня здесь.

Под крышей оказалось в разы холоднее, чем в погребе. Стоило поторопиться. Я огляделся: здесь куда светлее, чем там, внизу. Не стоит и говорить о поднявшейся из-за меня пыли, а также о замаранном ею слуховом окне, которое освещало волны оставленного хлама. Бегло осматривая его, я обнаружил выглядывающий кусок знакомой шерсти. Я вытянул его, и он оказался дедовым пальто, совершенно не изъеденным молью. Чудеса, да и только! Вспомнилось то бедное насекомое из шкафа – «Если бы ты добралось сюда…» – подумал я. Но, времени жалеть этакое животное у меня не было, так что одежда была накинута на мои плечи, предварительно встряхнутая от пыли. Вновь поднялся сор, высвечиваемый лучами садящегося солнца. На этот раз я стал откашливаться и тут-то и увидел под самым окном старый, почти забытый предмет – моя детская коробка. Голод куда-то моментально улетучился, а вместе с ним и мысли о дорогой мне вещи. Дыхание замерло, я сделал первый настоящий шаг в сторону своего прошлого.

Эпизод шестой – Моль, загнанная в шкаф

Подойдя ближе, я почему-то не спешил припасть к ларцу со своими старыми, детскими вещами и пыльными, как этот чердак, воспоминаниями. Что-то останавливало открывать его… Что-то внутри меня… Нерешительно нависая над коробкой, я поднял взгляд на окно, которое было в странных разводах, отчего метель за окном казалась более мутной даже в очках. Это заставило меня вновь задаться вопросом: «Что же это все таки было?..».

Завеяло тоской и не потому, что дом продувало, а потому что в моём разуме были сквозняки, которые я так и не решился заделать за все эти годы.

Руки непроизвольно дрожали, когда я присел возле помятой коробки. И вот я снова хожу вокруг да около, не способен даже открыть её. Пришлось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы утихомирить тремор, и с практически закрытыми глазами отодвинуть клапаны коробки. Мои глаза разбежались. Множество вышитых и вырезанных из дерева безделушек пестрили своими цветами, а в самой глубине краснела белолицая неваляшка. На душе почему-то стало так тепло и приятно, что моя ладонь неосознанно легла на грудь, пытаясь утихомирить этот пыл. Но радость и приятная грусть сменилась разочарованием, когда там, на дне, я заприметил свою записную книжку. Я потревожил покой всего, что там было, лишь бы достать её. «Я же её потерял!» – Удивился я, – «потерял перед переездом». А за удивлением пришел вопрос: «Отчего такое разочарование и чувство разрастающейся тоски?»

Открыв первую страницу, меня начало неумолимо потряхивать. Записную книжку подарили на день рождения, об этом во всеуслышание заявляла написанная от руки строчка: «Любимому и единственному сынуле Рудольфу — Мама». Эти слова напомнили мне своеобразный приговор, хотя они таковым не являлись. Я обнаружил, что моя память не содержала ни единого хорошего, либо положительного воспоминания. Ни уютных вечеров с семьей, ни приятных застолий, ни друзей… А если и имелись такие, то они были оторваны от любого времени и порядка, становясь своеобразным бедламом, теряющемся на фоне танцующих скелетов без шкафа. Оставшаяся память превратилась в это непонятное кладбище, покрытое непроглядным, как смог, туманом, в котором блуждает мое бренное тело и спотыкается об осколки былой и неизвестной, а возможно и скрытой от меня, жизни. Почему я прожил столько лет, но в собственном разуме – чужой? Словно под моей кожей до этой поры никогда не было опоры.

Меня слегка передернуло, возможно, от холода, а может быть от обнаруженной грани моей жизни, открывшегося горизонта, жуткого и неприятного в самом факте своего существования. Это было даже пострашнее моей первой практики, когда я был студентом. И не вспомню, когда мне было настолько не по себе.

Уже следующую страницу дневника я открывал менее охотно, будучи готовым в любой момент отбросить прочь прохудившийся блокнот с ледериновой обложкой и убежать как можно подальше от детской коробки и прошлого, заключенного в каждом метре дома. На удивление, я не обнаружил текста – страницы с ним были вырваны, – хотя, помнится мне, тут его было немало, – но сохранилось нечто другое. Мой старый рисунок, он выглядел довольно схематично, но в детстве у меня было весьма богатое воображение и, удивительно, что даже сейчас я вспомнил подробности, как я его представлял, когда наносил палки: на стуле возле моей кровати сидел парень средних лет, с короткими, зачесанными назад белоснежными волосами и красным неряшливым свитером. Несмотря на мою дырявую память, этого персонажа я вспомнил четче, чем все мое прошлое, вместе взятое: тонкие, почти женские черты его лица складывались в заботливую улыбку, напоминая мне бабушкину. Но, не смотря на это, взгляд его был полон суровой серьезности, несвойственной столь беззаботной и, можно сказать, детской эмоции, которую он изображал мне. При всем этом, надо себе признаться, без заботливой руки, сложившей все забытые мной детские вещи, я бы не смог вспомнить ничего. Ни это чудо-юдо, изображенное мной, ни отрывки из детства.

«Если я не помню даже этого, то в чем же причина?» – Отчетливо выделилась в голове мысль за все это время.

Она так сильно выбила меня из колеи, что я рефлекторно стал пролистывать дальше, не глядя на страницы… но мои ожидания не оправдались, а чувства, давшие о себе знать еще тогда, когда я взял дневник в руки, наоборот, напомнили о себе. Новая страница не наградила меня ничем, кроме напоминания о полузабытом детском кошмаре – с пожелтевшей бумаги на меня глядела некая тварь покрытая слоями шерсти, старающаяся заползти ко мне в комнату через окно, слишком узкое для неё. Рисунок был чем-то заляпан и я поднял голову от страниц, невольно вспоминая её силуэт, а в частности – морду: вытянутая, по очертаниям напоминающая не то волчью, не то оленью, с раскидистыми рогами, цепляющимися за наличник окна, и клыками как у кабарги, но не двумя, а четырьмя. Остальные зубы были чем-то средним между хищными и травоядными. Но больше всего меня пугали глазницы монстра: пустые, как полярная ночь за окном, а в глубине каждой светилось по звезде, яркой и палящей сквозь душу.

Мне стало так не по себе от нахлынувшего воспоминания, что я часто заморгал, прогоняя это наваждение. Вдруг ужас стиснул мне горло – но не потому, что физиономия сильно врезалась мне в память, а потому, что я смотрел на неё прямо сейчас. Руки разжались, роняя дневник обратно в коробку. Облачко пыли встало между мной и запотевшим стеклом, из-за которого смотрел на меня искаженный разводами лик мучителя. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, притяженные взглядом, словно давно не видевшиеся знакомые. Я не успел даже опомниться, как кошмар из прошлого попытался протаранить стекло. С большим усилием, преодолевая дрожь в ногах, но не отрывая взгляда от него, я смог подняться и начал быстро, насколько это возможно, пятиться назад к лестнице. Под гулкое сердцебиение я мысленно кричал, плакал и злился, а руки непроизвольно сковали рот от лишнего, но внутри зрел совсем не страх, а нечто стойкое, давно томившееся и приевшееся – раздражение. И я выкрикнул: «Убирайся!» – вместе с тем испуская дух, опустошаясь внутри. Странное секундное умиротворение сменялось нарастающей тревогой, которая, на самом деле, никуда и не уходила, а лишь заглушилась этим приступом ярости на… самого себя..?

«Причем тут я?» – последнее, о чем мельком успелось подумать, прежде чем дробный звон бьющегося стекла, опадающего как снег на пол чердака, заглушил всё остальное.

Моя правая рука непроизвольно и быстро дернулась в сторону лица, стараясь закрыть его от летящих в мою сторону осколков, ощущая при этом стремительно разливающийся жар. Меня мелко затрясло от него и от напряжения, пришедшего после тепла. Пальто слетело с плеч, упало на пол, сдернутое потоком воздуха, пролетевшим вслед за ушедшим мимо битым стеклом.

Как только звон стих, я перестал укрываться рукавом куртки и опустил его. Моему взору предстала неоднозначная картина: казалось, моя одежда должна была быть хотя бы изорванной, а лоб и ладони – в царапинах, но ничего из этого не было; лишь потоки осколков на полу расходились дугами, напоминая крылья за моей спиной.

Да даже старому дедушкиному пальто досталось – крупинки прошили его насквозь, поблескивая в нём как брильянты, которые нечаянно рассыпал портной, или же, как первые утренние снежинки, которые, ложась, ещё не успели растаять. Досталось всем… кроме меня.

Эта мысль заставила меня изрядно забыться о происходящем вокруг, пока тяжелый выдох со стороны не вернул меня в реальность.

Монотонная фигура еле уловимо шевелилась, приосаниваясь при каждой своей попытке выпрямиться. Раз за разом, задевая рогами старые скаты крыши, скребя по ним и непроизвольно высекая из несвежего дерева щепки, которые осыпали ту с ног до головы. Она ворочалась из стороны в сторону, не находя себе места на этом тесном чердаке, недовольно что-то бормоча себе под разверстую пасть: «Мало ты оставляешь места для своей совести нынче» – единственное, что удалось мне разобрать из её странного лепета.

— Что? — вырвалось негромко из моих уст, прежде чем я поймал на себе знакомый взгляд, глядевший когда-то из-за двери, а потом из страниц.

Существо услышало меня и замерло, продолжая загораживать окно, окаймленное предвечерним светом. От такой резкой остановки череп слегка съехал набекрень, а бездонные глаза всё безжалостно сверлили меня, давая понять – настоящего лица оно никогда и не показывало. Всё это почему то заставляло чувствовать себя виноватым, но прежде чем я отвел взгляд, оно сделало выпад в мою сторону, отрезая мне возможность в очередной раз убежать в себя. Такое поведение еще больше озадачивало: то, что я не хочу и не пытаюсь убежать, и то, что оно до сих пор не набросилось на меня. Мне действительно было страшно от этого, но даже это не заставило меня сдвинуться с места. Почему-то, подсознательно, я не видел в нём угрозы, но чувствовал угнетение и стыд перед ним, пока оно не заговорило.

— Что, совесть замучила? — твердым, указывающим тоном моего деда поинтересовалось существо.

В этот момент её обрывистая, дисгармоничная внешность обрела смысл: я разглядел огромное серое пальто, укрывающее существо с шеи до пят. Местами на нем расплывались пятна сырости, словно его обладатель ещё совсем недавно извалялся в снегу и не успел высохнуть. Сквозь разрывы ткани на боках, проглядывала грязная бурая шерсть. Эти разрезы на пальто, по-видимому, сделаны его же когтями, порывисто, в приступах мучительной боли; раны давно зажили и заросли – отрешенно, по старой врачебной привычке констатировал я. Сомнений быть не могло: оно в жутко искажённом, но всё ещё дедушкином пальто.

Я мог поклясться, что в этот момент меня тронул удар прямо в сердце, а тело онемело. Желание бежать нахлынуло с безумной силой – я как будто отрезвел. Опомнился. Но, сделав шаг назад, почувствовал, как пол уходит из-под ног. И, прежде чем меня заглатывает всепоглощающая тьма, а также запах затхлого дерева, я замечаю, как в воздух на мгновение взмывает ранее найденный старый плащ, и утверждаю тем самым себя ещё раз в своей неуклюжести.

«Я опять упал» – единственная мысль, которая сопровождала меня, пока я падал. А также создание, прыгнувшее вслед за мной, не оставлявшее мне и шанса на покой.

Эпизод седьмой – Потерявшийся в себе

«Что удерживало меня до сих пор на плаву?» – догнали меня мысли, быстрее ожидаемой поверхности, что не спешила приближаться.

Я почувствовал себя так же ужасно, как и до приезда в город. Всё начинало казаться бесконечным кошмаром, теми самыми последними часами перед понедельником. Единственное отличие: мое беспокойное осознание – даже здесь совесть не отпускала меня.

Холодные течения обвивали меня и я, с трудом, протянул сквозь неподатливое пространство руку вверх, как будто прося о помощи. Но её не последовало. В отдаляющейся пустоте над моей головой проблескивало только яркое марево, похожее на лучи солнца, играющего на льду, но явно не над ним, а где-то глубже.

Меня охватило дикое, детское желание разреветься.

— Я помнил. Я всегда помнил — выдавил я посиневшими от холода губами, напоминая мальчишку, ослушавшегося маму и просидевшего в воде дольше нужного.

Я тяжело вдохнул и выдохнул, с трудом выталкивая из себя, как будто это был совсем не воздух, стараясь успокоиться, не замечая, как свет давно покинул меня. Вокруг была только тьма, я ожидал проснуться, но она текла столь же долго, как и мое существование.

В потоках ничего, пожирающих чувства, тело и мысли, мне почудился звук – хриплое дыханье. Оно не принадлежало мне, и я не знал, кто его издавал: но так показалось лишь поначалу. Много позже мне стало известно, что издавался он не одной глоткой. Шелестящий голос смерти выдернул из черноты, наделив моё тело весом, а пространство – формой.

Я, всё еще дезориентированный бесконечным падением, лежал уже на деревянном полу, который, без единого шва, устремлялся куда-то вдаль, к стенам из точно таких же сплошных пластин. Они не казались мне новыми, скорее изрядно потрепанными временем, и их многочисленные, ощетинившиеся в мою сторону сколы, усеивали всю поверхность. «Такого кошмара мне еще не доводилось видеть» – подумал я, бросая взгляд наверх и замечая, как стены начали отслаиваться, расщепляться, а их обломки выстраиваться в ряды, накладываясь друг на друга, будто мозаика. Они тянулись кверху, стремясь сойтись, формируя, в конечном итоге, странный потолок, закрывая от меня пустоту. Вдруг во мне что-то неприятно вздрогнуло: «Куда он делся?» – подумал я, начиная подозревать, что это какой-то осознанный сон.

Монстр. Я точно помню, что он прыгнул за мной, но его нет здесь, и не было там. Всё это начало понемногу сводить с ума. Снова всё вот так навалилось, не давая подстроиться, понять и опомниться.

Преодолевая болезненное онемение тела, я поднялся и окинул взглядом эту коробку, осознав, что нахожусь в громадине, чем-то напоминающей ящик. Желая больше осмотреться, я вдруг услышал, как кто-то меня позвал, но когда я повернулся в ту сторону, никого не было. Я удивился. Вдруг новый звук пришел уже с другой стороны: топот десятков ног, словно толпа бежала в столовую, – но, повернувшись туда, вновь не застал ни души. Все это выглядело как-то странно, но казалось вполне родным и естественным. В этот же момент я почувствовал, как меня похлопывают по спине, весьма бестактно, но без агрессии, а обернувшись, увидел лишь стену.

Я уже совсем ничего не понимал. Мне и ранее было сложно что-либо уяснить, а сейчас это стало практически невозможным.

«И с каких пор я так часто думаю во сне?» – последнее, чему я удивился, прежде чем меня завалило гулом голосов, вопрошавших за многое.

— Рудольф, где моя… котлета в тесте?

— Руди, а где отчет, который я просила у тебя неделю назад?

— Рудольф, почему ты мне постоянно врешь?

— Рудольф, ты изменился.

И их становилось всё больше и больше, а их обвиняющий тон становился всё грубее, прямее и точнее, каждый из них будто вколачивал по гвоздю в мою и без того забитую голову. От них она начала, по ощущениям, по-настоящему раскалываться. Я мог поклясться, что мне снова ужасно захотелось плакать. Как тогда, когда я получил письмо.

Они вынудили меня закрыть уши руками и стремительно убежать от них в темноту, куда я невидяще рванулся.

Бежал я долго, казалось, с закрытыми глазами, без оглядки. – Лишь спустя пару десятков метров осознав, что меня и вправду окружает только темнота, без моего вмешательства. Глаза давно как были открыты. Вокруг царила тишина и, опустив руки, я понял, что меня более не преследуют призраки из прошлого, а вместе с ними и странная гигантская комната… действительно напоминающая ящик? Стало ясно, что я затерялся.

Здесь был странный воздух. Не холодный и не жаркий, просто стылый. Но почему-то от этого мне хотелось себя обнять и согреть.

Пол под ногами будто впитывал весь звук, отчего тишина тяжело ложилась вокруг, давя более неуютно, чем голосившие ранее призраки. Так бесшумны стали шаги, что я даже услышал звон у себя в ушах, а сердце барабаном аккомпанировало слуху.

Немудрящую мелодию оборвало низкое завывание откуда-то со стороны, принесшее морозный воздух, про который я уже давно успел позабыть. Я поежился и потер плечи руками. По инерции поднимая голову, я вдруг ослеп. Луч света на несколько мгновений заполонил всё вокруг, а потом ослаб, сузившись до тонкой высокой полоски, разрезавшей собой тьму – она выбивалась из щели неподалеку. За неимением вариантов, я направился туда, ощущая, как постепенно поток холода начинал усиливаться. Мне стало ясно, что этот сквозняк шел оттуда. Но он был какой-то непростой: вместе с ним вываливались снежинки и отдельные порывы доносили до моих ушей странный, детский смех.

Оказавшись перед самым источником света и звука, я замер, непроизвольно, враскорячку заглядывая туда.

Эпизод восьмой – Тяжелая дрёма

Моему взору предстала странная картина: на поляне, засыпанной снегом и открытой всем ветрам, резвились трое детей. У меня бы не повернулся язык назвать их одногодками – уж слишком они разные – но смутило меня совсем не это, а то, как они друг к другу обращались.

— Почему ты не упал, Виктор, я же в тебя попал! — воскликнул один из мальчиков.

— Это нечестно, я надевал варежки. — Недовольно ответил обвиняемый, попутно вытирая сопли, выступившие от холода. — Все равно только начали.

Третий же мальчишка стоял неподвижно, игнорируя перепалку, сжигая своим взглядом почему-то меня. Я замер, надеясь, что он всё же видит кого-то другого, а ребенок, тем временем, молча замахнулся, кидая снежок прямо в мою сторону. Он попал мне прямо по очкам, залепив полностью правое стекло. От удивления я даже забыл выругаться или стряхнуть снег с линз. Меня охватило странное дежавю.

Не успев и опомниться, протереть очки, их уже и след простыл: только пятки «сверкали» взметаемыми сугробами. Я смахнул с лица остатки, к удивлению, холодного снега.

«Он так похож на меня» А потом, я, понял: он и есть я. Но не один. Не совсем один: там ещё были мои друзья. Соплививший, нерасторопный борец за справедливость – это Виктор, а который был вредный, помладше, Вениамин. Вспомнил… в этот день я чуть не потерял, как обычно, очки. Тогда их было сложно достать, тем более на отдалённом севере. Неужели я всё настолько забыл. Но почему?

Я потер свой лоб, пытаясь понять, что здесь вообще происходит, такие сны мне видятся впервые. Обычно, что-то из прошлого, я вижу в бодрствовании, а сейчас, словно обойдя какой-то заслон, оно само стучится. И меня это пугает.

«Всё это как-то… Чужеродно, неестественно. Я пришел в город и потерял вещи; я чуть не замерз в снежной буре, почти сразу обрушившейся на меня, несмотря на все прогнозы и это не говоря о том, что какой-то дикий зверь на меня ополчился, походу преследовав до самого дома. И едва ли успевая там согреться, я тут же провалился в дремоту и, вот так дела! – Даже во сне мне нет покоя, даже здесь до меня что-то добралось. Хотя стоило бы признать, что не отвлекись я на ларек или на странное завихрение снега, всех этих приключений не было бы». Спускаясь по спирали подозрений, измышлений и сомнений, я и не заметил, как в поле зрения скальпелем врезалась черная тень. Она нависла надо мной, вынуждая меня оторваться от мыслей, чтобы выяснить, что́ встало на моём пути.

Несмотря на то, что я никуда и не шёл, необъяснимым образом, словно с пустого места, передо мной образовались утесом бурые, обветренные доски старого, уже тогда, когда я родился, дома. Я предстал перед крыльцом, в небольшой тени, падавшей на меня под лучами низко висевшего, бледно-белого солнца. И, пока я пытался хоть что-то сообразить о том, в какой момент я оказался здесь, дверь, легонько скрипнув, отворилась. За ней был черный зёв коридора, из которого тянуло ещё большим, чем на улице, холодом. А так же каким-то запахом: едким, противным, и почти медицинским.

Глубокая темнота словно ухмылялась мне, зазывала внутрь. Но мою душу охватил страх: безотчетный, неподконтрольный. Всеми силами я хотел отказаться от этого призыва, от этого ядовитого предложения. Но я не мог: так сильно напуган, что не могу пошевелить ни единой частью своего тела.

Из родного дома, который мне уже не казался таким родным, из его хищной черной пасти послышались звуки: приглушенные, но, несомненно, человеческие. Кто-то устало разговаривал, внушал кому-то. Любопытство, несмотря на весь ужас, бродивший во мне, поднялось, встряхнуло тело, позволило двигаться. И, вместо того чтобы убежать прочь, я объяснил себе: «Я ничего не теряю – так или иначе, проснусь. Да и это ведь всего лишь сон, бояться нечего, ничего не случится, если посмотреть, что же мне снится, на сей раз. Незачем выскакивать из сновидения лишь из глупого страха перед тем, что навредить не способно. Может, не таким страшным всё будет… Что-то я слишком много думаю, даже для осознанного сна». – И, смущенный последней мыслью, а затем и другими, наслаивавшимися друг на друга в неугомонной спешке, я уже не столь решительно вступал за порог, как хотел бы.

Голоса стали четче, стало ясно, что на кухне ведется оживленная беседа. Один из разговаривающих говорил как-то невнятно, с сильным нерусским акцентом. Второй показался не менее чудным: явно чувствовался южный говор, проскакивавший то тут, то там в русском произношении.

Густой, суровый голос кого-то ругал:

— И как тебя занесло в такие неуютные дали – зачем полконтинента переехал? Чего тебе не сиделось южнее? Там хотя бы с твоим пристрастием больше шансов выжить.

— Не начинай, старик, — лязгал заплетающимся языком мужчина помоложе. — Ну, выпил я немножко, чего ты сразу наезжаешь-то?

— Потому претензии тебе ставлю, что ты сам же и кичишься, какой ты породистый, изображаешь из себя этакого… дворянина, — на этом слове, будто выплюнутом, был слышен удар по столу, — а сам при этом ведешь себя непотребно, недостойно своей позы. Тут ты бремя, непосильная нагрузка. Ты должен ответственно работать и копить деньги, а не проедать их, понимаешь, скотина?

Здесь я, всё это время неторопливо ступавший по коридорам, прислушиваясь к своим, становящимся все тише, шагам, повернул, наконец, за угол стены, увидел кухню в её ещё живом убранстве и двух людей за столом. Сидевший слева был дородным пенсионером, с седыми беспорядочными волосами и серебрившейся в дневном свете шкиперской бородой. Его широкоплечая спина всей своей массой опиралась на стул и заставляла тот скрипеть при определенных движениях. Сильные руки, не утратившие своих качеств со времен морской службы, смирно лежали на столе, не сжатые в кулаки: он умел держать над собой контроль, в отличие от собеседника.

Напротив старика ерзал мужчина средних лет со скуластым, серьезным лицом, но что-то было такое в его образе, что делало его совершенно невзрачным: должно быть, сгорбленное положение плеч, напряженный, будто чем-то испуганный взгляд – всё это, вкупе с другими мелочи, и давало не лучшее впечатление. А то, что он был ещё и пьян – довершало и добивало.

Он, обиженный на моего дедушку, поднял руку, чтобы ткнуть в него и возмущенно проговорить злые слова, но замер и задумался, лишь для того, чтобы опустить ладонь и нерешительно замолчать.

Лицо моего дедушки искривилось в отвращении, а моё – в испуге. Я держался за угол стены и чувствовал, как меня охватывает страх: намного более липкий, чем за всё время до этого. Я узнавал всю эту сцену, во всех её деталях. И эти мелочи сжимали виски, в них давило кровью.

Ничего я не мог поделать с собой и с ситуацией, и все что мне оставалось – слабеть и мельчать под гремящим градом слов, что обрушивался всей своей жестокой тяжестью.

— Надо было назвать тебе сына так, как я предлагал, хоть так бы ты не позорил его.

— Я? Позорю его? Да он должен гордиться таким отцом! Иностранец, как-никак!

— Аким, как должно было его звать, не может гордиться таким исчадием. Ты даже не интересуешься им, его проблемами. Иначе знал бы, пустоголовый пьяница, сколько проблем вызывает данное тобой имя и, вообще, сама твоя личность у него в школе.

Казалось бы, ты отец, но ты холоден, в тебе будто есть что-то от жестокости твоего отцовского поколения, а может с тобой самим не занимались в детстве. Ты плевал на то, что твоего сына гнобят одноклассники. Я удивлен, как ты своего ребенка ещё не пропил.

Тут его собеседник не стерпел — Да что ты знаешь про мою семью и моего отца! А сына моего обижают потому, что фамилия у него паршивая – вот почему. Бананович! Какая нормальная семья берет себе такую фамилию? Вы сами из БССР, а фамилия и то будто у каких-то африканцев. И ты еще имеешь право упрекать меня за имя моего сына? Понимаешь, Левонтий?

— Ах ты! Генрихом Восьмым себя возомнил, я тебя… — Вспыхнул мужчина в возрасте.

Дед хлопнул обеими ладонями по столу, да так сильно, что звенькнул сервиз в шкафчике. А потом он заметил меня и резко встал из-за стола. Грустный, слегка озадаченный, но вместе с тем всё ещё злой взгляд скользнул по мне, отчего стало неприятно. И непохоже было, что суровое намерение деда хоть как либо изменилось от моего присутствия. Он подошёл к моему папе, схватил его несоразмерно большой, для детского восприятия, рукой за шкирку, начиная уверенно волочь это бренное тело к выходу из дома.

Генрих, бешено вращая глазами, впрочем, не пытался вырваться из твердой хватки – знал, что ничего не выйдет – только цеплялся за все подряд, что встречалось по пути, лишь бы замедлить продвижение.

Я, даже не понимая, что происходит, уже повис на рукаве отцовского свитера, вопя: «Дедушка, не надо! Лёва, отпусти папу! Отпусти!». В моменте, оглянувшись, я заметил, как в дверях спальни стариков стоят бабушка и мама, немо наблюдая эту сцену. Стараясь оправиться от шока, они обе последовали за нами, чтобы разнять всех, остановить, не допустить, чтобы взрослые натворили лишнего.

Волочимый по полу, цепляясь за руку отца, я, наконец, заметил, как огромны, как высоки стены вокруг. Дед и папа, они были словно великаны, что-то не поделившие между собой, боровшиеся за нечто, что неподвластно и неясно уму ребенка. Им я был, им я и остался – они тащили меня, маленького и легкого десятилетку, не имея возможности оттряхнуть: уж больно хорошо изворачивался в те годы.

Сердце стучало стремительно: то сжимало щемящей болью, то глубоко ухало, пугая бесконечно долгим мгновеньем остановки, – и вновь, отдавая жаром, напитывало тщедушное тельце.

Из глаз пошли слезы, слезы страха, боли и непонимания. Так, под мой молчаливый плач, заканчивалась очередная ссора, коих было немало, пока отец не сгинул с этого света, по известным мне причинам, раз и навсегда.

Мама с бабушкой поспели лишь в самый последний момент, когда всё уже произошло. А много времени на все эти действия не понадобилось.

Отворилась дверь, впуская в дом неприятный воздух, мертвяще покалывавший кожу, забираясь под мою легкую, домашнюю одежду. Куртки на мне не было, как и на папе.

Левонтий умудрившись поймать меня, легко отцепил от отцовского свитера, а затем спустил по лестнице Генриха. Наблюдая это, я пытался вырваться, но ничего не выходило, с каждым рывком увеличивая лишь чувство беспомощности и неспособности что-либо сделать, напоминая об… озере. Я поспешил прогнать из головы эту мысль, безостановочно продолжая тянуться к отцу.

Хотелось забыть произошедшее, уйти в дом, но понял, что вновь потерял очки. Это случилось, когда я, неосторожно дернувшись в очередной раз, задел их рукой, и они полетели в снег.

Мысли начали рассыпаться, становиться сумбурными. Сквозь вереницу детских проскакивали взрослые. «И, ведь когда-то это у меня получилось: вот так закрыть на всё глаза, не думать о случившемся, но видно то, что прожгло рану внутри, затихнуть не способно – всё, что хочется забыть, я продолжаю помнить». – Холодно подумалось мне сквозь сон, окончательно осознал мысль я только по пробуждению.

А дрёма продолжалась: Лиц я больше не видел. Остались лишь силуэты, танцующие свой странный, только им известный танец. Мне, не смотря на дикий холод, стало душно. Но не просто так, а по причине, нагонявшей на меня глубокий ужас, – казалось, ещё чуть-чуть и я грохнусь в беспамятстве, – широкая, тяжелая тень дедушки изменялась, становилась ещё более массивной и рослой, а из головы что-то растет, окрашенное в коричневый цвет. Лицо Левонтия стало выцветать, становиться белым. А потом я понял: рога так и вьются вокруг притолоки, скребут по ней, знакомо и неприятно, нежеланно.

Похоже, сознание меня отпускает: всё расплывается, а духота наваливается ещё усерднее. Но я не падаю в обморок, просто теряю трезвый разум. Начинаю разговаривать с сонным вымыслом:

— Х-хватит! — вскрикнул я куда-то в, темнеющую к ночи, безразличную высь неба, снова будто злясь на себя, нежели на это мрачное существо — Одно и тоже, день за днём, хватит! Я знаю! Я всё это прекрасно знаю!

Мои руки, со сжатыми кулаками, отброшены обиженным рывком куда-то назад, торс вытянулся вперед, в сторону так пугавшей меня опасности с рогами. Я стиснул зубы, пытаясь сдерживать детские слезы.

— Мгх… знаешь? Да неужели? Маленький врун, врать своим близким… так жалко. Так беспомощно, так безнадёжно. — Он бросил взгляд в глубины тлеющего дома, будто бы желая увидеть кого-то из моих близких, – или кого-то ещё, знакомого мне с детства – призвать к подтверждению сказанного, прежде чем вновь повернулся ко мне, а его на вид тяжёлый силуэт стал извиваться, горбатиться по отношению ко мне, от чего я почувствовал большее отвращение.

— … — Мои губы непроизвольно поджались: отчего-то я не в силах проронить сейчас ни слова. Будто стоящий рядом был в чем-то… прав?

— Ты ничего обо мне не знаешь... — неуверенно процедил я сквозь зубы и сомневающиеся уста, отчего оно вскипело, не стерпев проявленной мною дерзости.

— Я ничего не знаю!? — словно выплюнуло создание, которое Я считал МОНСТРОМ. Пасть при этом распахнулась бездонно-пугающим зевом, донельзя напоминающим школьный подвал. Я отшатнулся, сжавшись как тогда, когда… Виктор отключил в нём свет. Теперь я вспомнил.

Оно ощутило это, а потом, с ещё большей озлобленностью, ударило своими длинными, нечеловеческими, костлявыми руками прямо по старому дедовскому паркету, пробивая его насквозь, и поднимая всё в мутный, снежный воздух – в том числе и меня. Сноп щепок устремлено взмыл столбом, смешался с буйным снегопадом, который огибал меня. А падения всё было не видать… Существо же охватило пламя когда-то давно забытого горя, и оно возопило, не в силах выдержать его наступающий поток. Точившее разум отчаяние становилось лишь сильнее.

Грохот, сопровождавший чужой крик, казался чудовищно всеобъемлющим: от него словно дрожала сама земля, которая, когда-то, была где-то под ногами. Да и была ли она вообще? И нота звенящего трескающегося воздуха подобна ломающемуся льду, до боли знакомым мне звуку.

Его крик захлестывал меня, будто отражаясь внутри головы, вызывая мучительную боль; он пронизывал тело сверху донизу, встряхивал что-то внутри меня своим вибрирующим тоном. Мне вдруг стало страшно, ощущая как тогда: вокруг только белёсая пустота, пустота, пустота. Один в ней, полубезумный от горя: и никто не прибежит на грохот разрушения приласкать меня, прогнать черную тень, мелькающую где-то внизу – оставшись сам по себе… И сам себе на уме.

…Я слышал его завывание, но оно было моим…

Я помнил его, я помнил всё, оно так знакомо и больно, как от… того, кого я считал монстром.

— Да, ты был прав: я обманщик. Но какой был в этом смысл? — Облачко пара улетело куда-то белую высь земли, оставшуюся позади.

«Что-то тяжело выдалось наблюдать, как зверь свирепеет, стараясь снять эту "маску", обнажает клыки».

Я вспомнил увиденное: как он царапает когтями череп, оставляя в нём глубокие борозды, из них, наливаясь будто кровь, исторгалось нечто чёрное. Где-то в районе правого виска зияла пробоина, от которой паутиной шли трещины. Головная боль стала просто нестерпимой от этого воспоминания. Я начал несильно дергать волосы с той же стороны, стараясь отвлечь себя. Всё происходящее вызывало дежавю.

Там, в воспоминании он сместил свою морду так, будто под ней действительно могло что-то быть, и пронзал насквозь своими звездными очами все слои моей лжи, и, поразительно, из его пустых глазниц потекли слёзы вслед мне, в небеса. Я скорее почувствовал, чем понял, что и мои собственные щёки сейчас – а может всё это время? – на мокром месте. Закрыв глаза, больше не имея сил лицезреть памятью его плач, падал. Вдруг, моё тело тряхануло мурашками от непривычной прохлады.

Я пытался вытереть слезы, а они всё не кончались. Спиной чувствовался холодный кафель стены. Сидя где-то в кабинке душевой, облицованной плиткой, мне казалось, что всё кончено. Без права выхода. И, обуреваемый этим проклятым чувством я схватил себя за волосы. Как я ни старался, все равно, всё время чувствовал себя беспомощным.

Я запутался в происходящем, и, попробовав шевельнуться, понял, что застрял в чём-то. Я запаниковал, начал дергаться, пытаясь высвободиться. По ощущениям это было какое-то тяжелое одеяло, и, пихая его локтями, стал понимать, что оно не поддается. Я начал задыхаться от страха. И…

…Очнулся на полу не возле ожидаемой лестницы, падение с которой, казалось, должно было прикончить меня, а в предбаннике. Мое смятение поддерживало положение, в котором я себя обнаружил: руки были сложены на груди, а тело завернуто в рыжую штору, сорванную с карниза, голый металл которого мелькал где-то позади, подсвечиваемый пробивавшимся через окно лунным светом.

Я словно был в погребальном саване, подготовленный к поминкам. Первой, в моём опустевшем и сбитом с толку мозге, пробудилась Совесть, напомнившая, зачем я сюда пришел, и её голос был явно полон горечи и осуждения к своему хозяину.

Интерлюдия – Конфликт

Рука Серого зависла в воздухе, прежде чем медленно, с некой долей тяжести опуститься прямо на плечо Черному. Хватка была столь крепкой, что тому ничего не оставалось, как оторваться от своих переживаний и взглянуть сквозь замывшийся взгляд на Серого.

— Что, скажи мне на милость, ты творишь? В самом деле, добить нас хочешь? — Спросил Серый ровным и будто бы безразличным голосом. Успокаивающий тон в его манере мог означать только одно – он начинал выходить из себя. В последний раз его можно было услышать, когда Рудольф вновь встретил свой самый большой кошмар: потерять друга.

Всё ещё плача, Черный пробормотал — Ничего я не собирался делать!.. Как он посмел!

Серый покачал головой, понимая, что успокоить и, тем более, надолго задержать его, в таком состоянии, не получится. Повезло, что, несмотря на все перипетии, мне всё ещё удается держать в этом месте, разваливающемся на глазах, хотя бы их обоих и предотвращать более серьезные проблемы.

Серый тяжело вздохнул, не потревожив воздух своим «теплым» дыханьем. Черный отчего-то затряс головой, и до слуха Серого дошел странный звук: что-то мелко дребезжало внутри черепа. Он медленно отпустил плечо товарища и легким щупом потрогал ладонью его висок, обнаружив лишь края какой-то пробоины. Серому вдруг стало совершенно не по себе от такого открытия и, желая убедиться, он ещё раз проверил дыру, в очередной раз, прикасаясь к её краям пальцами, ещё чуть-чуть, раскрошив осколки в трещинах, испещрявших голову Черного, удостоверяясь в том, что того, совсем недавно, чуть не убили. «И ты промолчал?» – подумал Серый.

Он повернул лицо вниз, примерно на край заснеженной крыши, как раз тогда, когда из дома вышли двое: один шагал мягко и бодро, а другой, грузно, шумно и устало. Прислушавшись, Серый различил, как по снегу что-то тихонько шелестело – толи Руди волочил за собой штору, в которую был недавно заботливо завернут, толи подол пальто собирал собой глубокий снег, через который тот пробивался.

«Паршиво все это», – подумал Серый, поеживаясь в одной рубашке и джинсах, – «лишь бы ты успел, Белый».

Он, подобно усталому, невыспавшемуся родителю, потер рукой переносицу, как если бы под повязкой ещё были глаза. Поглощенный своими мыслями, Серый аккуратно попытался подхватить Черного за плечи, и помочь ему выпрямиться из коленопреклоненного положения, будто прося при этом собраться.

Но в ответ, Черный лишь одернул плечами, сбрасывая с них руки Серого, одновременно поворачивая к нему свою морду, бросая злобный взгляд через две, как бездонные ямы, глазницы, и проговаривая: «Я же всего лишь монстр, верно?»

Серый нахмурился лишь бровями, представляя, как на него смотрят сощуренные в обиде веки Черного: «С чего ты взял?»

Черный медленно выпрямился во весь рост, теперь уже сам глядя сверху вниз на Серого, его левая костлявая рука, так же, как и он сам, не спеша поднялась и указала исцарапанным когтем куда то вдаль – в сторону, где виднелся город, и на две расплывающиеся в спешной пурге фигурки: «Ты мне не доверяешь, раз задействовал младшего. Думаешь, слепая, так же как ты, Надежда сумеет справиться с этим?»

— Ну конечно, Совесть во всем виновата, зачем она такая нужна: некрасивая, злая, мучающая. — Всплеснул руками Черный — Почему ты не думаешь, что Совесть может помочь Надежде не ошибиться в своей наивности, не упустить из рук по слабости шанс на наше спасение.

— Мы должны держать себя в руках, любое необдуманное действие, малейшая ошибка приведёт к непоправимым последствиям. Прошу, утихомирь свой гнев, дай его вывести Надежде. — Торопливо заговорил в ответ Серый, стараясь быть голосом разума, но догадываясь, что чувства, что пожирают Черного, уже не заглушишь словами. — Мы не считаем тебя ужасным, и, тем более, монстром, мы все сейчас… нестабильны из-за непосредственного волнения самого Рудольфа. Я понимаю твое нетерпение, но не пытайся форсировать события. Сейчас нам нужно всем взять Волю в кулак, и направить все усилия на выжидание правильного момента.

— Правильного момента, как тогда? Мы буквально ведём человека через пустой, мертвый город. Ты его хочешь вести вслепую, в буран, на чистой Надежде? Или ты дожидаешься нашей смерти? Имея силы, ты предлагаешь смотреть, как и всегда?

— Совесть, ты же знаешь: он не будет нас слушать. Ни тебя, ни Надежду, ни тем более меня, хотя я повинен в том, что мы здесь, Он здесь, и, если бы не мое решение, все мы давно уже не существовали бы. Вспомни, когда он получил письмо, наша сила и влияние кратно увеличилось. Мы стали не просто голосами в его голове, мы стали нечто большим. Ранее, не имея возможности быть услышанными, всё, что мы могли делать, это направлять его своими выверенными, расчетливыми действиями. Теперь же у нас есть шанс! Но, осознай, хаотичные действия никогда не приводят к порядку в душе, ты должен понимать это лучше всего.

— В этом вся ты, Воля. Говоришь, что мы взаимосвязаны, каждый играет свою роль, но ты же сама и перетягиваешь одеяло на себя, указываешь, как действовать нам. Ты даже Надежду воспринимаешь как мальчика на побегушках, а не что-то серьезное в личности Рудольфа, в его сущности и целостности. Лицемерно и слепо, не так ли? Хотя слепая энтузиазмом Надежда, имея глаза, видит и то лучше, чем ты. Я, конечно, благодарен, что ты своей непоколебимой Волей, игнорирующей личные удовольствия и печали Рудольфа, концентрировал его на том, что надо, так, как ты считал нужным, удерживая тем самым нас на грани гибели. Но, уволь, я не хочу потерять настоящий шанс помочь Рудольфу, пока ты мнительно стоишь в стороне.

Воля промолчала, не находя слов, которыми можно ответить на эти возражения, пока Совесть отвернулась, окончательно прекращая разговор, будто бы снова замыкаясь в себе. Не в силах держать злой табун своих чувств, Черный сгорбился на все четыре конечности, встал, вцепился когтями в конёк крыши.

Набрал воздуха в грудь, весь ощерившись шерстью, и рявкнул протяжно через стылый воздух: «Стоя-я-ать». Не дожидаясь ответа, с крепким хрустом дерева, хлестко бросил себя в гущу метели.

А звук шагов уж давно ослабел, и, чем дальше отходили те двое, тем громче становился вой поднимавшейся метели, острее впивались её снежинки в лицо. Молодую луну загородило тучами, и мгла опустилась на безжизненные улицы забытого города. Потирая свой подбородок, снедаемый совестью, Серый прошептал в волнующийся воздух: «Не подведи меня, Надежда» – так и оставшись стоять на крыше, почему то не посмев двигаться.

Акт третий: Психбольница; Эпизод девятый – Зверь

Акт третий: Психбольница

Эпизод девятый – Зверь

Небо пустовало, словно некая гигантская рука заволокла штору.

Я обхватил одной кистью себя за плечо, помогая другой конечности, занятой перемещением чего-то ужасно массивного, – пальто? – и, согбенный под весом мороза и этой непроглядной тьмы, шёл, подобно пьяному моряку – каждый шаг давался тяжело, ноги меня совершено не слушались. Хотелось остановиться, отдохнуть, даже лечь в снег, но в спину что-то толкало, словно подгоняя вперед, и, несмотря на теплую одежду, холод всё равно пробирался, как бы изнутри, отчего по моему телу прокатывалась знакомая, неприятная дрожь, которую я хотел забыть больше, чем то, что я недавно увидел.

А пурга все набирала обороты, да так быстро, что глаза начинали слипаться, невзирая на очки. Я протирал веки, но после, кажется, десятого раза понял, что это бесполезно – их было всё труднее и труднее открыть. Что-то мешало: и, когда мне вконец надоело бороться с этим, я смирился. Все равно, пустое это дело – темно так, что хоть глаза выколи.

Тяжелый выдох вырвался из меня, расплываясь облаком густого пара: он обволок всё лицо, я ощутил оттенённый жар и, приподняв, наконец, голову, вдруг осознал: «что я делаю?»

Я в моменте остановился, перестав бессмысленно таранить снежные барханы. Казалось, снег вокруг лишь сгустился, охотно пряча от меня даже малейшие признаки направления и ориентиры. Оглянувшись назад, я понял, что столь неприятный, но родной оскал забора-чудища остался где-то позади, и это, наконец, привело меня в чувство полностью. Внутри словно всё перевернулось, и продрало таким жаром, что я весь вздрогнул от неожиданности: «Я заблудился?»

«Что. Я. Делаю?!»

Рой мыслей заполонил меня, и, постепенно нарастая, гул разных голосов оглушал мой разум: ругающиеся, шипящие, плачущие на десятки разных ладов – они стали сливаться в низкий, тяжелый, пробирающий до самых костей, звук, разрывавший густое полотно шума вьюги. Он неторопливо поднимался, заставляя внутри дрожать всё неприятнее и неприятнее, пока не соскочил с воображаемой струны, и не ударил значительно более высокой нотой, прорывая, наконец, безмолвную, лишенную живого тишину – это был визг десятка глоток, превращавшийся в вой, а потом и хищное рычание голодных волков.

Парализованный нечто, я стоял, и меня, раньше, чем местные звери, которые обитали в этих лесах и пустынных снегах, поглощал ужас. Моя кровь забурлила, насыщаясь желанием жить. Конечности сами задвигались, подвластные инстинктам, уводя меня как можно дальше от жуткой смерти – быть съеденным заживо.

Я бежал вслепую, ориентируясь лишь по странным сгущениям темноты, мелькавшим то тут, то там, да по звукам собственного дыхания. Учащенно хрипя, с привкусом крови во рту, на грани паники, бросаемый чудовищными рывками бури вперед, я сумел, всё-таки, заметить, что буйство природы было совершенно ненормальным. Даже прожив здесь так долго, даже когда я работал здесь, никогда мне не удосуживалось видеть такой бури, которая по собственному желанию могла нахлобучивать мне на голову капюшон от зимней куртки, ограничивая и без того не сильно широкий обзор, да и ещё чуть ли не отправляя меня самого кувырком следом. А я, даже, и не был близко к морю.

Нежданно, блик, раздробленный линзами очков, сверкнул мне в глаза, заставив на мгновение застыть, словно пробив все мои нервы статическим зарядом. Фиолетовая тень от света плыла где-то за веками, следуя за движением зрачков, когда я поворачивал голову в сторону источника: далеко в стороне, во мраке, плясал огонёк. Он был столь странный, чуждый этому мертвому снежному полю, что мне вспомнились истории о болотных огнях. Но я встряхнул головой, одернув себя.

«Какие болота? Ты находишься на дальнем севере! Но что тогда это…» И, подчинившись какой-то части себя, я протянул руку в сторону этого... источника света? Фонарь, костер, или, может быть, что-то ещё? Должно быть, всё что угодно. Я склонил голову, уронив отяжелевшую руку и обнаружив, что мои ноги сами уже несут меня к «светлячку», блуждающему где-то впереди. Он мерцал, словно обрывок маленькой надежды, трепещущей в теле, которое находилось на грани гибели. Отбившийся от своих светлячков, собратьев, но неустанно летящий, жадно пытающийся вернуться к… потерянным… другу.

Но огонек начал постепенно угасать, расплываясь во мраке, отчего внутри меня что-то защемило. Толи желудок скрутило, толи остатки собственного рассудка: спазм был словно пощечина, вернувшая меня в реальность.

«Какого черта: я выпрыгнул из дома с рабочей печкой, просто потому, что мнительному мне опять что-то почудилось. Ещё в самую метель! На что я Надеялся?»

Холод же продолжал окутывать меня, несмотря на более-менее теплую одежду, хотя дедовский старый тулуп, который я волочил, изрядно затруднял мое движение, не меньше чем снег, который уже забивался в сапоги при каждом шаге. Силы начинали меня покидать – виски сильно сжало, еще раз, другой. Создавалось ощущение, что сосуды в моей голове решили сыграть чечетку. Я замотал головой, пытаясь различить в черноте хоть что-то. Обычно подобный спазм чувствовался, когда я работал на невыспавшуюся голову, в день, с большим потоком пациентов.

Я почувствовал, как земля начала уходить у меня из под ног, зайдясь ходуном, словно корабль в неспокойном море, отчего я машинально вздернул левую руку, пытаясь на что-то облокотиться. К моему удивлению, тело не полетело в эту непроглядную темень ночи, а нащупало шершавую твердую поверхность, настолько ледяную, что поначалу даже отдернул ладонь, будто обжигаясь. Я разглядел, если это так можно было назвать, будучи в слепящем мраке, что держусь за ряд прутьев, заслонявших путь дальше. Я перебрал руками вверх, проверяя высоту, а потом и вовсе начал идти вбок, хватаясь прут за прутом, помогая себе с их помощью продвигаться в этом плотном снегу. Я держался за них, как за спасательный круг: пришло осознание, что это было забор, а не просто торчащие железки, отчего по телу прошелся жар. Внутри меня зажглась Надежда. И в этот момент уставший взор, брошенный вперед, успел застать некий силуэт, заворачивавший за угол, он был похож на меня, волоча какой-то куль, так же тяжело переваливаясь. Грудь стало распирать от какой-то необузданной “радости”.

Несмотря на все свое неадекватное состояние, я мог поклясться, своим тяжело заработанным дипломом психиатра, что данное стальное ограждение было лишь только вокруг одного здания в этом городе – муниципальной психиатрической клинической больницы «Ягель» города Тиски. Никогда в жизни я не был так счастлив бывшему месту работы. Кто ещё будет тратить столь дорогой ресурс, чтобы обнести свой дом в столь богом забытом поселении, удаленном от какой бы то ни было цивилизации? Может мне и плохо, но я помню, что город окончательно погиб именно после того, как закрылось это учреждение, в котором я потратил пятнадцать лет своей жизни.

Хотя, по ощущениям, не только на эту больницу, но и на весь город.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге