Город из песка

Часть первая. Магия

ГОРОД ИЗ ПЕСКА

Часть первая. Магия

Небо пробудилось и пришло в движение: на ровной лазурной поверхности начали зарождаться хилые полупрозрачные облачка, впервые за полгода, а это значило, что настала пора смены сезонов, и на раскалённые песчаные просторы и заставы острых скал Адлуви́на вот-вот опустится зима. Та самая зима, что многих пугала на континенте Митсила́н, многих, но только не суровых смельчаков, которые издавна поселились на засушливых окраинах Предела, ибо им зима сулила облегчение. Она несла в себе прохладу, освежающие западные и северо-западные ветры, и, конечно, влагу – как в виде дождей, так и густых туманов.

Влага… это священное слово в языке митриникийцев, народа, почти безраздельно владеющего Адлувином, их божество, древнее и могучее великой силой; источник жизни, наслаждения и изобилия, а также… корень бесчисленных несчастий.

Когда в последний осенний месяц над хребтом Полночных гор полуострова Рангами́р всходила звезда Мио́н, известная под прозвищем Дождливая, это не только знаменовало благополучное завершение судоходства в море и расширение наземных торговых экспедиций, но и то, что вскоре где-нибудь в высокогорье могут пролиться обильные ливни, а старые русла рек в долинах – вади – наполнятся стремительными селевыми потоками, и всё это небесное «изобилие» прямиком хлынет в мелкие городки и сёла, где и учинит немыслимые разрушения…

Но пока всё было спокойно, и по пустошам Марана́ста носились пылевые вихри да смерчи, а ветры задували в запутанные лабиринты из пещер, выеденные временем среди плоских отрогов и скал-останцев, и извлекали причудливую музыку из столь монументального, природного инструмента. Правда, когда на земли Адлувина заступила нога этого чужестранного гостя, в сухие, измученные жаждой почвы упала первая грузная капля дождя за целый год. Да… и так вот он появился в городе Иро́кн из прибывающих вод.

1

Что может быть общего у воды и песка?

Однако отличия этих миров кажутся разительными лишь на первый взгляд, и на самом деле пустыни и моря многое объединяет: свет, что они отражают на своей бесконечной глади, ветры, которые гоняются по их просторам туда-сюда и порождают волны, и создают барханы, буруны и дюны… даже архипелаги!

Оазисы в пустыне – это настоящие острова обетованные, а в океане любой остров, безусловно, это оазис жизни для усталого моряка.

Город Ирокн, известный здесь под древним наименованием «Сальми́н», исстари занимал важную позицию, отделяя высокие, кривые и ухабистые Полночные горы полуострова Рангамира от более покатых и крошащихся пиков Западной Заставы Песков, что знаменита в Пределе скорее своим выдающемся полосатым окрасом, нежели каким-то ощутимым величием. Величие Заставы давно померкло, стесалось и уменьшилось настолько, что большинство мало-мальски образованных жителей Мирсварина вообще стали считать её лишь придатком к Полночным горам. Что ж, в конце концов, в начале пятого зимнего покрова от точки летоисчисления прошло около пяти тысяч лет, и ныне ни для кого не было секретом, что Застава Песков действительно являлась продолжением длинной горной цепи, обрамляющей западный берег полуострова Рангамир и забуривающейся на континент, цепи, что огораживала достославные города Предела вроде Билинго́ра, Рангами́ра и Крамаэ́ля от раскалённых, безжизненных пустошей огромной пустыни Файру́н.

Впрочем, теперь и эта работёнка была не у дел.

Раньше через Ирокн, или Сальмин, нагруженными караванами везли ценнейший товар – чистый, белоснежный, мелкий и отборный кварцевый песок, который добывали на пляжах, зажатых в тисках гор, однако нынче никого не волновали подобные «изыски». Прежде белый песок использовали мастера-стеклоделы для производства самых лучших творений – он нужен был для всего: и для изготовления изящной посуды или домашней утвари, и для витражей, и для стёкол, и для телескопов и подзорных труб. В Сальмине и смежных городах к песку добавляли известь и соду, и в специальный печах превращали его в горячую, вязкую массу, из которой отливали особые слитки. Затем уже эти стеклянные слитки расползались по всему Мирсварину; на судах или сухопутными путями они отправлялись и в Предел, и за рубежи, но времена меняются, к счастью или к огорчениям, и ничто не вечно даже в мире, наводнённом бессмертными.

Самые предприимчивые, изобретательные и деятельные создания – рослые и прекрасные лунги, чела коих не касаются ни старость, ни болезни – придумали «рецепт» более дешёвого, и более прозрачного стекла для всевозможных нужд, которые только мог вообразить цивилизованный и избалованный представитель высоких культур. И белоснежный песок с берега Стекла за один взмах ресниц сделался никому не интересным; просто бесполезной ветошью, прахом, что остаётся от разрушающихся скал и лишь напоминает своим унылым видом о неумолимом течении безжалостной реки времени.

Но за городом Ирокн, то есть Сальмином, после ухода лунгов и эльфов сохранилось много чудных и величавых построек, и эти земли нарекли Адлувином те, кто решил здесь послиться навсегда. Впрочем, никогда не случается так, чтобы свято место долго пустовало – и, честно говоря, на пересушенных долинах, вади и солончаках Адлувина ещё в незапамятные эпохи существовало некое загадочное и таинственное государство…

Сейчас, когда солнце уже давненько скрылось за изломанной линией горизонта и на сиреневом небе, лик которого поразил лёгкий пунцовый румянец, зажглись россыпи звёзд, пейзаж отлично просматривался во все стороны света. Куда не поверни голову, всюду взору открывалось нечто прекрасное – посеревшие в сумерках песчаные барханы вдалеке на юге; с запада нависали прочные и надёжные тёмно-бурые стены Плоских скал Дука, что под покровом тьмы напоминали плитки поломанного шоколада, сложенные друг на друга. Ещё ближе, перед скалами, – шелестели заросли финиковых пальм на лёгком ветерке, который тоже решил остепениться и поумерил накал страстей на ночь грядущую: он утихомирился, перестал дуть в лицо обжигающим дыханием и теперь скорее овевал всякого путника приятной прохладой. За зарослями финиковых пальм и туранг скрывался настоящий оазис – перевалочный пункт на пути многих караванов, и бау́ны, эти корабли пустыни, освобождённые от сёдел и поклажи, взволнованно ворчали на проходящих мимо них людей.

Юноша, упорно выискивающий что-то напряжёнными глазами на горизонте, бросил это гиблое дело. Он, рождённый на землях бессмертных, был обычным человеком – слабым и хрупким существом по меркам митриникийцев, местных хозяев и держателей власти, – но сам себя не считал таковым. Этот молодой человек появился в семье так называемых юна́ров – потомков знатных и древних родов, с большим достоянием и не менее выдающимся наследием, смертных, что жили по законам и порядкам митриникийцев. Он был одет во вполне приличные одежды и до сих пор носил юношескую причёску, а, значит, не достиг ещё совершеннолетия, и было непонятно, кто позволил практически ребёнку присоединиться к каравану, двигающемуся по столь опасному маршруту. Звали его Ул Са’Таи́м и являлся он последним из дома Эф.

Ул вновь устремил взор своих серых очей на юг. Всеми этими обширными, суровыми и негостеприимными землями когда-то владело государство Большое, Великое и Белое, и имя ему было – Океан Нуру́н. Впрочем, так гласят легенды; официальная история митриникийцев утверждает, что Адлувин испокон веков принадлежал именно им, тринам; что это были земли кочевников, которые всё богатели и богатели на торговле, пока однажды не смогли больше сдвинуть с места свои несметные сокровища, и им не пришлось осесть возле них.

Помимо митриникийцев, представителей благородного высокого происхождения, не совсем бессмертных, однако чрезмерно долгоживущих, в Адлувине нынче проживали юнары и обычный смертный люд, ещё некоторые эльфы – заблудшие души, не пожелавшие возвращаться на родину в Крам Аэль после того, как их происхождение решило покинуть эти края; незначительная община полукровок – смеси из эльфов, митринов и людей – и, конечно, полчища презренной и необразованной черни. Среди черни этой гуляло множество сказочек и прибауток, и во всех таких историях постоянно всплывали то ламии – злобные женские духи заброшенных колодцев и пересохших водоёмов, то раксы – не менее вредоносные создания, принимающие облик пылевых вихрей и песчаных смерчей и несущие пагубу, то гули – кровожадные твари, охочие до плоти мертвецов и населяющие безлюдные кладбища. Вообще-то, ни один уважаемый человек из числа юнаров не верил в подобные байки – кроме преданий о гулях, разумеется, которые были вполне реальными существами в Митсилане, – и Ул не мог взять в толк, отчего его тело от макушки до самых пяток пронизывает леденящий душу страх, сейчас, когда он вглядывается раскрасневшимися очами в чрево надвигающейся ночи.

— Молодой господин? – позвал его вкрадчивый и тихий женский голос, и юноша вздрогнул под покровом серо-синего плаща. – Молодой господин, вы как?

— Гулла, – сквозь зубы процедил недовольный Ул.

Он обернулся назад только для того, чтобы столкнуться взором со своей верной прислужницей, кормилицей и нянькой Гуллой, полной, коренастой и низкорослой женщиной, которая отличалась преданностью и… пробивным характером.

— Ты для чего подкрадываешься? – господин демонстративно вскинул вверх левую бровь, прореженную на своём изломе тонкой, выбритой линией ради красоты. – Чтобы напугать меня?

Гулла тоже была не просто человеком. Если Ул со своей роднёй – юнарами – находился на вершине пирамиды из славы, достатка и почёта, то Гулла принадлежала числу так называемых пожирателей грязи – бесправных, презренных и… да, весьма опасных лиц, которых отовсюду гнали в Адлувине. Гуллу от жестокого обращения и неминуемой расправы спасало то, что она лишь частично являлась пожирателем грязи: ещё в поместье Са’Таима сплетничали о том, что матерью Гуллы была обычная уроженка Адлувина, тогда как отец её – отвратительный пожиратель грязи, о чём свидетельствовал характерный знак – татуировка. Правда, татуировка была крошечных размеров, и скрывалась где-то на виске кормилицы, за густыми, волнистыми прядями волос, и почти никто о ней не знал наверняка, даже её воспитанник.

— Напугать? Нет! Нет! – нянька возмущённо взмахнула руками перед носом подопечного, чем изрядно его устрашила опять, а потом ударила ладонями по переднику. – Госпожа Стрига просит вас ещё подождать, проходите к костру, ни к чему…

— Что?! – вспылил юный Са’Таим. – Я уже жду добрую половину дня! Завтра на рассвете караваны Мура уходят за горизонт, и если мы не пойдём вместе с ними, то как тогда доберёмся до Сальмина?!

— Тихо-тихо! – прошептала женщина внушительно, но заботливо. – Ну-ну.

Нянюшка похлопала Ула по спине, словно младенца какого, чем только вызвала очередной приступ гнева в дерзком и несдержанном господине. Но, ничего, ибо она как никто другой знала, что повышенная возбудимость и горючесть крови – это удел, и недостаток молодости.

Оглянувшись по сторонам, кормилица поняла, что все тени и едва заметные движения, что встревожили её сердце, – просто проделки шаловливых обезьян! С пальмы на разросшийся тамариск прыгнула рукастая и хвостатая проказница с бурой шёрсткой, обличая правду этой ночи и являя обеспокоенным глазам себя – того самого бесстыдного шпиона и соглядатая.

— Шу! Шу!

Гулла попыталась отогнать назойливую гостью, но господин её одёрнул:

— Ты… отчего грубишь этой животине? А если она – посланница Вула, бога знаний? Ох, сколько не учи тебя – всё без толку. И ещё, не зови Стригу «госпожой», разве эта грязная ведьма достойна таких почестей?!

Внезапно по становищу разнеслись крики веселья и радостный смех, а затем в воздух взметнулись искры от гигантского костра, будто хвост огненной птицы. Все путешественники, торговцы, мастера-звездочёты, охранники и телохранители, и даже нарга́н – глава каравана – уселись возле костра, дабы насладиться историей странствующего барда-сказителя.

— Молодой господин, присоединились бы вы к слушателям, – назидательно проворчала Гулла, указывая взором на языки пламени, – а то стоите тут на отшибе, один-одинёшенек, ещё небось пойдёт дурная молва о том, что у вас не в порядке с головой. А госпожа Стрига уверила меня, что до рассвета она точно управится.

— Если не управится, то вместо денег я преподнесу ей смерть в своих руках.

Ул произнёс последнюю фразу с таким глубоким презрением, что по шее Гуллы от отвращения мурашки побежали, и она не стала этого скрывать – со всего размаха нянька выписала своему подопечному хлёсткий удар.

— Чтоб я такого вздора не слышала больше от вас!

— Ну и тяжёлая же у тебя рука, Гулла, – молодой господин, вместо того чтобы злословить или наказывать служанку, принялся уязвлённо растирать поражённый участок.

— И ещё. Госпожа Стрига сказала следующее…

Толстушка поманила Ула пальцем ближе, и тот склонился над ней, навострив все чувства до предела.

— «…Мир из хрусталя, серебра и жемчугов, на который с небес изливается золото солнца. Но те сокровища, что бесплатно валяются на земле – фальшивые, ведь они растают по весне. Из такого мира явился чужестранец, что тебе нужен».

— Фальшивые сокровища, что растают по весне? Хм, наверное, это снег.

— Снег? Что за снег, юный господин?

Ул Са’Таим лучезарно и победоносно улыбнулся, обнажая ровные и белые зубы, ничем не уступающие вышеупомянутому снегу – ни яркостью, ни цветом, ни чистотой.

— Как же? Это то, что покрывает шапки Пустых гор, или же то, что иногда выпадает в виде осадков зимой в Файрун… походит на лёд, который делается в наших ярталах, на его стружку.

Парень своими живыми и бойкими глазами указал на массивное конусообразное здание, возведённое малость поодаль от границы оазиса. В так называемых ярта́лах, сложенных из толстых блоков известняка, из-за особенности построения и перепада температуры воздуха в пустынях образовывался лёд из пресной воды, и мог подолгу там храниться, используемый потом в хозяйстве богатых и обеспеченных лиц.

— Не в этом суть! – вдруг опять взорвался Ул. Он взмахнул рукой, и изящные перстни блеснули в тусклом ночном свете, отражая на полированных гранях танец языков костра. – Я уже выбрал того, «кто мне нужен», и…

Тираду нетерпеливого отпрыска благородного семейства прервали: занавески в проёме роскошного шатра Стриги двинулись, и в проходе показалась щуплая служанка колдуньи, которая поманила к себе Гуллу.

— Ну, будет вам! Идите к костру! Мне пора!

Нянюшка мигом покинула застарелое поле брани – вечные споры и этот разлад между ней и её дитятей – и вразвалочку побежала к шатру, багрянец ткани которого отливал золотом и перламутром. Ул злобно нахмурился и скрестил руки на груди.

Ему ничего не оставалось, как примкнуть к слушателям, и юноша побрёл к костру.

В сей славный вечер представление давал именитый и венценосный кипра́м – странствующий бард-сказитель; чуть-чуть историк, чуть-чуть артист, он под аккомпанемент лютни или кифары потчевал зрителей различными мифами и легендами – «травил рассказы старины на потеху скучающему люду», – и конкретно этого бродягу величали Отцом Бри́ма.

Отец Брима выиграл бы всевозможные награды в состязаниях на красноречие, мастерство исполнения и за изящность жестов, которыми полнилась культура митриникийцев, обожающих соревнования и доброе соперничество, коли бы, конечно, он участвовал в подобных действах. Но дряхлого и обветшалого старика ничего не интересовало кроме историй, и он наслаждался каждым мгновением, проведённым под пристальным взором публики.

Когда Ул Са’Таим доковылял до каменных сидений, что опоясывали по полукругу массивное кострище, Отец Брима уже вёл повествование:

— …откуда, спрашиваете, взялось стекло? Кто его придумал? Кого посетила столь великая идея, что пришлась по нраву и богам, и бессмертному народу, и простому люду?

Молодой господин плотнее завернулся в дорожный плащ, кутаясь в ткань с головы до ног, и медленно и степенно уселся на лавку в самом дальнем, тёмном углу. Бурая рукастая обезьянка, не получившая по мнению Ула должного уважения со стороны его няньки, решила присоединиться и запрыгнула на скамью рядышком с человеком. Ул почтительно отодвинул полы своих нарядов, дабы не бередить тонкие чувства звериной гостьи, и принялся слушать дальше:

— …древний верховный бог, Владыка Мира и Властелин Созвездий, занемог: конечности его поразила немощь, взгляд потерял чистоту и резкость, а речь – связанность. Но глаза… глаза бога ценней его рук и языка! Поэтому…

Старик из Брима окинул взором своих сердечных слушателей, и сразу приметил, что у одного из них – у прекрасного и крепкого юноши с благородными чертами лица и горбинкой на носу – редкие в этих землях, наблюдательные, серые глаза. Рассказчик хитро ухмыльнулся.

— Ха! Поэтому прочие боги собрались на совет, дабы решить, что делать дальше, и тут заголосила прекрасноволосая и милоликая Нимира, хозяйка колдовства. Она надумала сделать богу новые глаза, и для этого изобрела стекло, смешав чистейший, отборнейший белый песок с металлом и огнём!

Будто в подтверждение громких слов барда из костра ввысь устремился сноп горячих искр, словно вылетевший из сопла печи в плавильнях. На самом деле, конечно, для изготовления стекла использовали смесь из песка, соды и извести, а не «огонь и металл», что должен был понимать всякий, присутствующий здесь. Но, кажется, зрителей не волновала правда; они все как один рты пораскрывали – и пронырливые торговцы, и опытные навигаторы, знающие дороги и пересеченья звёзд, и охранники с мечами, видавшие те ещё виды. Даже нарган – глава каравана, митриникиец около тысячи лет отроду из дома Минат, подарившему миру больше священнослужителей, чем успешных купцов и градоправителей, – тоже слушал повесть кипрама с трепетом в сердце и затаив дыхание. Лишь Ул Са’Таим, молодой путник, на долю которого выпало слишком много испытаний за последние недели, ни капли не проникся представлением.

Однако юркие глаза Ула быстро заметили нарушителей правопорядка: к костру с его стороны почти незаметно подкрался тощий и чумазый мальчишка, явно чей-то раб, или хуже того – сирота и беспризорник, у которого одна дорога в будущем – прямая тропа до лагеря пожирателей грязи. Ул сурово нахмурился, но пришелец его не узрел, он аккуратно присел на землю, обхватив свои понурые плечи. На нём значилась лишь залатанная жилетка и изорванные штаны до колен, да колтун на голове таких размеров, что внутри его хитросплетений могла угнездиться стайка мышей.

— Псс! Эй! – шикнул Ул, пытаясь как-то привлечь внимание мальчишки, и не обращать на себя взглядов почтенных мужей. – Эй, ты что тут забыл? А ну иди прочь, пока цел!

— Эхем! – единственным, кто услышал его речи, был старец из Брима, и Ул едва не позеленел от ужаса.

Вновь воцарилась тишина, в которой так и зазвенело ребяческое нетерпение всех присутствующих, и Отец продолжил:

— По другой версии же всё случилось совершенно иначе! – кипрам ударил рукой по струнам своей кифары, и ночь наполнилась пронзительным звучанием чего-то дорогостоящего – это вибрировал металл, а не сухожилия или шёлковые нити. – Первое стекло получилось тогда, когда бога Дука поразил иной недуг – любовные муки. Его сердце начало распаляться, оно разгорячилось настолько, что Дук не смог больше выносить таких терзаний. Он вырвал проклятое сердце из собственной груди!..

Внезапно Ул тоже весьма явственно почувствовал нестерпимую боль в области сердца, и поспешил приложить туда ладонь.

— …ибо богиня Инула́н не отвечала ему взаимностью и отвергла его притязания! Дук выбросил это никчёмное сердце прочь, а оно, в свою очередь, угодило на белый, рыхлый песок. Песок смешался с кровью, оплавился и превратился в чудесный стекловидный гилиас…

Отец Брима увлечённо говорил, и будто не замечал перемены в одном из зрителей. Ул же в то время побледнел, ощутил чудовищную тошноту, что подбиралась к горлу и вот-вот готовилась обернуться истинным селевым потоком, который-то его окончательно и опозорит перед целым караваном и всем честным народом в оазисе. Несмотря на то, что подобное поведение считалось не то, что неучтивым и грубым, а сошло бы за подлинное оскорбление или даже вызов на поединок среди митриникийцев и юнаров, Ул подскочил на ноги прямо посреди представления.

— …это теперича знатоки мнят, будто гилиас образуется в пустыне Файрун то ли из-за ударов молний, то ли при падении метеоритов, однако и поныне в народе верят, что гилиас приносит несчастья в любви, и украшения с ним…

Голос кипрама затухал по мере того, как юноша уносил ноги от костра, и как только он почувствовал себя в относительной безопасности, укрывшись за толстыми стволами пальм, Ул дал волю собственному телу и опустошил желудок. Это произошло опять, и без предупреждения. В который раз за последнюю неделю? Он уже со счёта сбился.

Виной всему этот старик, бродячий бард из Брима, что в глазах Ула Са’Таима очутился не иначе, как тёмным колдуном! Напомнил ему столь красноречиво… и о насущном, и о больном.

Молодой господин выдохнул, затем вытер рот рукавом, и откинулся спиной на прочный ствол финиковой пальмы. Он прикрыл красные, изнеможённые зеницы, и предался горьким воспоминаниям.

— Ру́нья… – слабыми губами прошептал несчастный, хоть и знал, как это опрометчиво – ночью возле песчаных пустошей произносить вслух имя той, что отягчает сердце и занимает голову.

И юнары, и люди, живущие на просторах Адлувина, верили, что среди барханов и дюн Великой Файрун водится огромное множество самых различных демонов, бесов и свирепых духов: они будто следят за своими жертвами из тьмы глазами-рубинами, или глазами-пылающими углями, охочие до случайно обронённых слов, которые сумеют затем использовать по собственному желанию, но всегда со злым умыслом.

Остерегаться нужно не только закутков, но и обширных пустот.

В начале точно такой же ночи – прохладной, ясной и славной – старое поместье Ула Са’Таима полыхало так, что это зарево могли бы видеть издалека любые путешественники, однако молодой господин проживал с семейством на таком отшибе, что место это не считалось ни Пределом, ни Мирсварином, и многие поспорили бы о том, а стоит ли его вообще вписывать в границы Адлувина?

Поместьем железной и несгибаемой рукой управляла госпожа дома Эф – мать Ула.

Мудрецы давным-давно постановили, что «мужчина может править целым миром, но женщина будет управлять этим мужчиной». Видимо, митриникийцам всегда была известна эта завалящая истина, и они, как самые щепетильные в вопросах выгоды, не пожелали полагаться на посредников и решили сразу просто передать бразды правления своим сёстрам, жёнам и матерям. Ведь так можно сберечь главное сокровище – время – и, конечно, заработать больше.

Юнары, хоть и были бренными смертными, всегда пытались следовать тропой бессмертия и во всём подражали своим идолам – митриникийцам. Мать Ула считалась матриархом их семейства, она принимала все важные решения, она распределяла припасы и заработок, она нанимала слуг и распоряжалась деньгами. Впрочем, когда жизнь проходит в таком унылом крае – дел много не предвидится.

Отец Са’Таима принадлежал иному роду – он тоже был человеком, и долгие годы провёл в пустыне отшельником в одной из старых и обветшалых сторожевых башен, которые здесь именовали кса́рами. Потому, что входил в число древнего ордена, члены которого по долгу службы и даже по происхождению своему обязаны были придерживаться некоторых правил, строго блюсти определённые запреты и, разумеется, хранить кое-какие секреты. Однако супруга его рано отдала душу Всевышним, а ему, как знатному вельможе, не позволительно было оставаться холостым.

Мать Ула, ясноокая и достопочтенная госпожа дома Эф, носящая титул мастера караванов и мастера-звездочёта, тоже овдовела к тому времени, причём уже дважды, а женщины митринов и юнаров не чурались брать всё новых и новых мужей, – такова уж особенность местных земель – и двое одиноких душ заключили союз. Как водится в Адлувине, почву для свадебной церемонии заложили лишь соображения о престиже, и об общей выгоде, однако брак их оказался весьма успешным в самом мягком и сердечном смысле. Уже через год госпожа дома Эф родила мальчика, Ула Са’Таима, который своими серыми глазами подтверждал связь с предками по отцу, ровно, как и собственную неповторимость. Всё шло гладко… пока отец Ула, когда мальчишке было всего-то десять лет отроду, не занемог и не слёг с лютой хворью. Промучившись в кровати страшной болезнью около года, он покинул мир живых, оставляя малолетнего отпрыска на попечительство матери.

В дальнейшие лет шесть вообще почти ничего не происходило. Оно и ясно: живя в таком уединённом и отдалённом месте порой трудно даже получить вести с «больших земель», не то, чтобы сделаться непосредственным участником каких-нибудь выдающихся событий. На седьмой год после смерти отца в дом Ула пришла вторая беда – его матушка подхватила свирепый недуг, и уже несколько месяцев не поднималась с постели, а сейчас…

А сейчас, – и Ул поверить в это не мог, – по внутреннему двору его поместья сновали ошеломлённые слуги, с переменным успехом пытающиеся потушить зачинающийся огонь то песком, то водой из колодца. Из самых мрачных и тёмных закутков то и дело выпрыгивал очередной пожиратель грязи – весь растатуированный, с дикой, бесовской причёской и не менее бесовским блеском в глазах.

— Каких демонов тут творится?! – закричал молодой господин и в ярости ударил кулаком по перилам.

Он стоял возле ограждения прогулочной галереи на втором этаже поместья, что опоясывала периметр здания и соединяла все комнаты. Отсюда открывался превосходный вид, и Ул пришёл в ужас из-за масштабов бедствия.

— Пожиратели грязи! Как они проникли через запертые врата?! Кто их посмел пустить?!

Юноша, который с недавнего времени заменял мать и исполнял всю хозяйскую работу по дому, суматошно оглянулся по сторонам. Вот его возлюбленный фонтан уже упокоился и лежал в руинах, вот все статуи и садовые украшения были сброшены с пьедесталов, и, почему-то, чуть ли не синим пламенем полыхал дражайший розарий его матери… Но, казалось, никаких серьёзных разрушений не последовало за внезапным вторжением мерзких пожирателей грязи. Они никого не убивали, никого не трогали, лишь малость пограбили припасы… и винный погреб.

— Где… моё оружие? – чётко и твёрдо выговорил едва ли не по слогам Ул Са’Таим, неотрывно смотря в одну точку таким безумным взором, что сам сошёл бы за главаря налётчиков.

Его слуга – мужчина средних лет из числа черни – нервно сглотнул.

— Господин… ваш лук… ваш лук у Асилага, мы ведь не держим здесь оружие…

Во внутреннем дворе будто разыгрались настоящие дьявольские пляски: огонь расползался, пламя бушевало, и служанки от страха заливались дикими воплями, хотя их никто из пожирателей грязи и пальцем не тронул. Страсти накалялись, Ул почувствовал, как по лбу у него покатилась капелька пота от жара. Он сам пребывал и в замешательстве, и в ужасе, его руки предательски дрожали, но, как глава поместья и господин этого дома, он старался мужаться, и крепился изо всех возможных сил.

— Копьё! Я принесу ваше копьё! – опомнился слуга, и тут же сиганул вперёд по галерее в комнату хозяина.

— Почто мне тут копьё… какой от него прок? – уныло прошептал себе под нос Са’Таим так, будто уже признал поражение.

Асила́г – это и дворецкий, и привратник, и смотритель сада, а ещё наставник молодого господина по многим предметам… и, в довесок, практически девяностолетний старик. Зачем он взял единственное верное оружие в этом пропащем доме – охотничий лук Ула? Сумеет ли он хотя бы натянуть тетиву должным образом своими дряхлыми ручищами?

Ул помчался по галерее в противоположную сторону, к Асилагу, которого приметил краем глаза у одной из массивных опорных колонн, но на полпути на него самого совершили атаку: откуда ни возьмись на юношу налетела Гулла. Кормилица вынырнула из ближайшей комнаты, словно бес, исторгнутый мраком, или дух погибели – порождение чада и дыма. Она схватила в охапку несчастного юношу, явно находящегося в шоке, и грозно заголосила:

— Молодой господин! Молодой господин! Ваша матушка призывает вас!

— Не сейчас, – злобно огрызнулся Ул. – Ты не видишь, что здесь творится?!

Он повёл рукой, как бы обводя сим жестом все разрушения и бесчинства, и на перекошенном лице Гуллы, украшенном морщинками зрелости, появилась гримаса ужаса.

— А ну быстро пошла в дом! – сквозь зубы отчеканил Ул, и сурово блеснул глазами.

Гулла никогда прежде не наблюдала подобных выражений на прекрасной, ещё чуть-чуть ребяческой физиономии своего любезного воспитанника, потому боязливо прикрыла рот рукой и послушно попятилась в ту же комнату, из которой только что выскочила.

Жильцов поместья застали врасплох: вторжение началось, когда почти все слуги и госпожа уже спали, и Ул вынужден был покинуть ложе в ночном одеянии, и теперь рассекал коридоры в одном исподнем, да с неубранными волосами. На нём значились лишь просвечивающие шаровары и туника из тонкой льняной ткани, и смоляные, длинные и идеально прямые пряди гордо реяли за его мускулистой спиной.

Молодой человек продолжил бег. Он видел, как по точно такой же галерее нижнего этажа, только у противоположного, северного крыла здания, плавно перемещаются две тени – то был главарь пожирателей грязи, вооружённый до зубов негодяй с шрамами и татуировками, покрывающими руки, будто рукава одежд, и… какая-то хрупкая и изнеможённая фигура, закутанная в коричневое покрывало. Подул ветер, фигура дёрнулась, и на свободу вырвались её непокорные, чёрно-бронзовые кудри. Не может быть… это…

— Рунья-я-я!!! – истошно завопил молодой человек.

Он моментально замер и перевесился через перила.

— Рунья! Нет! Нет! Посмотри на меня! Куда… ты тащишь её, смерд?!

Однако на Ула Са’Таима никто не обращал внимания: слуги поместья продолжали пытаться потушить огонь, служанки лишь жалостно визжали и носились туда-сюда, как оголтелые, кто-то тягался с пожирателем грязи в надежде отвоевать какой-нибудь никчёмный обрез ткани.

У ворот юноша узрел, как помощник главаря банды заканчивает угонять стадо баунов. За последней скотиной едва переступал копытами любимый конь Ула каурой масти с такой нежной и золотистой шёрсткой, что на свету она блестела и сияла, как настоящий драгоценный металл.

— Златогрив?.. – растерянно промямлил Са’Таим, когда уже настиг старика-Асилага.

Конь ржал, вставал на дыбы и всем своим видом демонстрировал, что так легко он захватчику не дастся, в отличие от той же Руньи, которая вышагивала по двору пылающего поместья плечом к плечу с этим отвратительным, безобразным чудовищем – своим похитителем.

— Что происходит?! – закричал в темноту Ул, а затем перевёл взор разгорячённых серых глаз на Асилага, и старик обомлел. – Почему ты ещё не открыл огонь?! Стреляй!

В руках Асилага находился господский лук, но он ещё даже не подготовил стрелу, и Ул от досады грязно выругался.

Рунья успокоила Златогрива, и забралась в седло, и сердце Са’Таима не выдержало такого зрелища. Он злобно вырвал лук у старика, и сам начал метиться в главаря пожирателей грязи. Первая стрела пролетела мимо цели, вторая просвистела над головой бандита и впилась в опорный столб врат, за которыми уже почти скрылась вся шайка пожирателей. Когда Ул брал третью стрелу, у него оставался последний шанс пронзить врага, что нанёс ему столь тяжкое оскорбление, но… на спине Златогрива в то время уже восседали двое – Рунья и этот мерзавец, – а конь постоянно переступал ногами из-за суматохи и общей атмосферы паники, и Ул забеспокоился, что промахнётся, и ранит любимую.

— Рунья! – крикнул он ещё разок, но его отчаянный зов не возымел успеха, и банда пожирателей грязи исчезла за вратами…

…исчезла за вратами, которые придерживала служанка и верная работница дома Эф, девица по прозвищу Синка.

— Что? Нет! – лицо Ула исказила гримаса бешенства и он направил оружие на предательницу.

— Нет! Нет! – зачастил молящим голосом напуганный старик. – Это же Синка! Не стреляйте, молодой господин!

— Заткнись, – процедил Ул, отпуская тетиву, – иначе будешь следующей мишенью.

Ул все свои праздные будни тратил на охоту в степи, и знатно наловчился стрелять, однако в этот раз митриникийские боги то ли дёрнули его за локоть, то ли нашептали заклятий на ушко, и его снаряд угодил в девичье предплечье в то время, когда лучник целился в грудь. По телу Синки, которая уже успела затворить ворота за разбойниками и похитителями, промчалась волна обжигающей боли, она искривилась, откинулась на деревянный столб и прижала рану рукой.

— Нет! Нет! Как же так, о Всевышние, как же так? – причитал старый Асилаг. – Молодой господин, вы ранили Синку… как же так?!

— А кто, думаешь, впустил сюда этих гнусных гулей?! – рявкнул Ул.

Он развернулся на месте и в гневе ринулся к противоположному крылу поместья, туда, где располагались покои Руньи. Перевернув вверх дом почти все её вещи и не досчитавшись многих ценностей, он с перекошенной миной обнаружил главную пропажу – семейная реликвия бесследно растворилась!

— Проклятье! Дерьмо-о-о! – орал во всё горло хозяин дома Эф, разбрасывая по комнате подушки и перины.

— Вот вы где! Еле нашла вас! – в дверях показалась Гулла.

Обычно её круглые щёки всегда украшал здоровый, наливной румянец, будто на спелых плодах граната, но не в этот раз: Гулла побледнела и осунулась, и под её глазами угнездились чёрные, густые тени.

— Они похитили её! Они похитили Рунью! И утащили хрустальный ларчик заодно! А-а-а! Дерьмо!

— Побойтесь кары Арамаль-Ум, господин, и не чертыхайтесь в такой скверный и тревожный час, – монотонно и бесчувственно вышептала кормилица, смотря строго себе под ноги. – Ваша мать на пороге гибели. Вот-вот нагрянет миг, как госпожа Ярлат заберёт её дух…

Ул сразу перестал буйствовать и отпустил неповинные подушки и одеяла.

— Матушка желает видеть вас. Другого шанса не будет.

Юноша обрушил взор на пол и устало выдохнул. Он кивнул, и молча последовал за Гуллой в материнские покои.

Казалось, что все разрушения, несчастья и тревоги миновали это место – все, кроме одного. Давно уже высокие своды потолков в опочивальнях госпожи дома Эф не наполнялись светом до верха, их лишь изредка облизывало пламя тусклых свечей. Тёмно-фиолетовые занавески на окнах никогда не раскрывались, потому как хозяйке сих чертогов претил теперь белый день. Её массивное двуспальное ложе возвышалось на помосте на резных змеиных ножках, и за изголовьем постели располагался роскошный каменный барельеф.

Из всех углов и укромных закутков залы на пришедших таращились круглые, пустые и безразличные глаза – то была целая свора кошек мелисовой породы. Белые, пушистые обладательницы чрезвычайно густого меха, не смогли бы выжить без богатых хозяев на просторах жаркого Адлувина, обласканного солнцем, а потому такие звери ценились особенно высоко в кругах знати.

Кошки, в ушах которых позвякивали настоящие золотые серьги и на чьих шеях сверкали ошейники с россыпью самоцветов, окружили Ула со всех сторон сразу, как он прошёл через стрельчатую дверь.

— Мяяяяу, мяяяяу, – кошки принялись за старую, заунывную песнь и начали тереться о ноги Ула, хоть он их и не мог терпеть.

— Сынок? Сынок, ты здесь? – раздался слабый, еле слышный голос, что доносился с ложа и заполнял холодные, каменные покои тревожным эхом.

— Да, матушка, – прошептал Са’Таим, силясь не расплакаться, и с большой тяжестью на сердце.

— Мяяяу, мяяяяу, – мяукали и мурлыкали ленивые и праздные стражи госпожи Эф, которых здесь насчитывалось более двух десятков.

В комнате стоял резкий, едва переносимый запах аммиака, и Ул тогда подумал, что даже чад и гарь от пожара во дворе источают «аромат» куда вкуснее этого…

— Сыно!.. – внезапно речь госпожи оборвалась на полуслове, и она залилась удушливым кашлем.

Ул перепугался до глубины души, и вся его жизнь застыла на секунду. Очнувшись, он со всех ног ринулся к смертному одру своей любимой родительницы.

— Матушка! На поместье напали пожиратели грязи! Они вынырнули из чрева ночи, застав нас врасплох, и никто не мог остановить их продвижение…

— Кха-кха!

Хрупкая, истощённая женщина с обескровленным лицом, покрытым холодным по́том, ростом ниже сына на две головы, лежала, вытянувшись вдоль постели, и пристально взирала вверх своими поблёкшими глазами, из которых улетучивались искры жизни с каждым протянутым мгновением.

— Ма… ма, – шептал потерянный Ул, перехватив кисть госпожи дома Эф, которая пыталась дотронуться в воздухе до чего-то невидимого. – Они увели с собой Рунью.

— Кха-кха-кха!

— Ещё пожиратели грязи украли наше достояние, хрустальный ларец.

— А кошки? Как… мои кошки, мои дражайшие питомцы? – женщина использовала крепкую и мускулистую руку сына как опору, и подтянулась выше. – Как Белянка? Как Алмаз? Как Солнцелана?!

Закостеневшими пальцами одичалой гарпии она вцепилась в ночные одеяния сына, и тонкая льняная ткать треснула. Ул Са’Таим столкнулся лбом ко лбу с горькой правдой – он заглянул прямиком в зеницы своей матушки, которые ничего уже не выражали, и походили на пересохшие колодцы посреди пустыни… с каждым новом взмахом ресниц они всё больше и больше напоминали бестолковый, и полный недоразумения взгляд её любимых кошек.

— Они здесь, мама, с ними всё в порядке. Они… никогда ведь не покидают этой комнаты, – скорбно промолвил Ул, стыдливо отводя взор в сторону, прочь с лица, и с глаз бредящей хозяйки дома.

— Вот и хорошо. Вот и славно!

Госпожа Эф приподнялась ещё больше, и её великолепные, тёмно-каштановые волосы встрепенулись вместе с грудью. Крошечным, измученным телом она прижалась к могучему корпусу сына, оплела его шею ледяными, подрагивающими пальцами, и сумбурно зашептала:

— Ты должен во что бы то ни стало продолжить моё дело. Должен восстановить поместье, и заботиться о благополучии и процветании моих сладких… моих милых…

— Я должен вернуть Рунью. И ларчик, ведь он…

— О, мой глупый, маленький мальчик! Позаботься о… Белянка! Зо-золотце!

Госпожу Эф разбила страшная дрожь, и она больше и слова не смогла произнести. Её глаза закатились назад, по телу промчались болезненные судороги, и вскоре она испустила дух. Рука её безвольно выпала из объятий сына, и со среднего пальца соскользнул перстень с сапфиром и перидотом. Он с громким дребезгом упал на пол и закатился куда-то под кровать.

У Ула в тот момент не было ни слов, ни мыслей, он просто неподвижно сидел на краю постели своей почившей матери, пока за окном, за всеми этими фиолетовыми и бордовыми занавесками, полыхало его поместье.

Гулла и Асилаг рухнули на колени и принялись горячо молиться за упокой и благополучие преставившейся госпожи Эф в новом, потустороннем мире, а кошки требовательно и противно мяукали. Им было плевать на смерть хозяйки, они вообще ничего не понимали, и просто хотели скорей набить животы – утро уже было не за горами, и сквозь плотные шторы протискивались первые солнечные лучи.

На заре Ул оседлал своего белоснежного бауна по кличке Кабанчик. Пожиратели грязи не увели Кабанчика с прочим скотом только потому, что среди митриникийцев бытовало поверье, будто все белые бауны – вожаки стада – являются отпрысками бога Хару́на, и коли уж они выбирают себе хозяина, (то есть соглашаются терпеть чьё-то присутствие на собственной спине), то никто – ни люди, ни боги, ни бессмертные – не в силах нарушить эту связь. Если идти наперекор устоям – недолог час навлечь на себя страшное проклятье, гнев небес, возмездие Всевышних… или ярость злых духов, это уж как посмотреть. На белом бауне имел право восседать лишь благородный член именитой фамилии, и подобную традицию не могла бы перевесить даже самая тяжёлая и грузная связка золотых монет, а митриникийцы и юнары всегда испытывали тягу к деньгам. Однако, в данном вопросе закостенелых вельмож-аристократов не способно было переубедить ни чужое упрямство, ни здравый смысл, и горе тому дому, во дворе которого схлестнётся в смертельном поединке этот непробиваемый народ – толстосум и твердолоб.

Улу повезло, и он входил в ряды таких избранных счастливцев. За годы и десятилетия казна его семейства заметно истощилась… но не слава имени.

По дороге юноше не повстречалось ни прохожих, ни караванов, ни бродячих сказителей-кипрамов, ни отшельников. Са’Таиму не удалось догнать пожирателей грязи, он даже не сумел найти их след: пески и ветры – это верные сподвижники многих преступлений. Внезапно краем глаза он заприметил яркий блеск, и резко обернулся. В пышных зарослях солянки валялся поломанный и изуродованный… хрустальный ларец! Да быть того не может! Эти дураки… эти идиоты запросто избавились от столь ценного сокровища?!

Ул дал Кабанчику команду опуститься на колени, после чего вылетел из седла. Он подбежал к находке, поднял её из зарослей и отряхнул от грязи и песка.

— Нет, карта… она исчезла.

Раньше ларец венчала дивная диковинка – стеклянная крышка, на которой то и дело проступали чёрные, причудливые узоры и переплетения, будто составленные из угольной пыли и перетёртой в порошок слюды с алмазными вкраплениями. Да, это было превосходное колдовство, первосортная магия! Теперь же на вершине сундучка зияла внушительная дыра, потому что злоумышленники аккуратно выломали эту «карту». Впрочем, в семье Ула данное вместилище чтили за иные «заслуги».

Закинув голову вверх и направив взор на небесный свод, молодой господин нетерпеливо заговорил:

— О, Пылающая Арамаль-Ум, и лучезарный Урт, да будет невредимо то, что я искал…

Он резко перевернул ларчик, совершил загадочные манипуляции с ним, и вот на дне изделия открылся потайной отсек, из которого на взволнованного юношу поглядывали блестящие браслеты-оковы из электрума – сплава золота и серебра: один побольше, второй поменьше. Целые и невредимые.

— Хвала Всевышним и небесам!

Слова искренней благодарности, что вылетели изо рта Ула, сразу поднялись в облака и устремились прямиком к местным богам – они высоко оценили столь редкий для Адлувина, края торговцев, дар и ответили молящемуся милостью.

Легендарные магические артефакты, охрана которых издревле была доверена семейству отца Са’Таима, ничуть не пострадали! Более того, они будто сами нашли дорогу к своему новому хозяину и распорядителю – молодому господину Улу.

Оглянувшись по сторонам, Ул изъял браслеты из секретного отсека. Меньший по размеру он опустил в карман, а большой сразу надел на себя – присев на одно колено, юноша закрепил браслет на собственной лодыжке, после чего прикрыл сверкающий на солнце металл широкими штанинами.

Артефакты эти на просторах Адлувина звались «амирви́нами», или «неразлучниками». Стоило лишь надеть оба украшения на двух различных созданий с душой и оформленным разумом – на ниедов, как здесь говорили, – и они на веки вечные становились связанными неразрывными узами, и испытывали настоящие физические муки вдали друг от друга. Многие коллекционеры магических предметов, искатели приключений и любители сокровищ охотились за амирвинами по целому континенту Митсилан, и, конечно, разная о них бродила молва по землям смертных и бессмертных. Например, просветлённые и высокомудрые лунги презирали такие предметы, считая их без малого покушением на личные свободы и права, и заклеймили неразлучников как опасную и тлетворную вещь. Другие, напротив, многим бы пожертвовали, дабы разжиться таким потрясающим предметом… особенно те, кого, подобно богу Дуку, одолевала безответная любовь.

Сам Ул ничего конкретного не думал о браслетах, кроме того, что нынче они сумеют на славу послужить его затее.

— Молодой господин! Вот и вы! – раздался на всю пустыню нервный возглас Гуллы. – Мы так за вас переживали! Вы ведь! Вы же!..

Ул резко обернулся и увидел позади себя двоих наиболее преданных слуг: кормилицу, что сидела на престарелом ослике, и Асилага, который вёл скотину за поводья.

— Я нашёл его, – торжественно объявил Са’Таим, демонстрируя на вытянутых руках ларчик. – Однако он повреждён. Я принял решение, что делать дальше.

— Что? Что же? – старик выпучил зеницы на хозяина, и его голос взволнованно дрожал.

— Я знаю, куда они направились. Эти мерзкие пожиратели грязи. И я любой ценой намерен вернуть Рунью…

— Вернуть куда?! – взбеленилась Гулла, взмахнув руками в порыве негодования. – На пепелище?! Уже сгорела добрая часть поместья, и никто, кроме Всевышних, не сумеет остановить этот демонический пожар…

Ул вдруг перевёл взор с лица Гуллы и вперился в северную часть горизонта напряжёнными глазами. Там, казалось, зачиналось что-то: тонкие, призрачные облачка принимались вращаться на месте, наматываться друг на друга и закручиваться по спирали. Они сгружались в пышные, дождевые тучи, которые обещали вскоре пролиться первым ливнем за год.

— Пожар вскоре прекратится, – внушительным тоном изрёк юный господин, и слуги внимали его пророчеству. – Мы с Гуллой отправимся в Ирокн, а ты, Асилаг, дашь расчёт тем работникам в поместье, что не разбежались.

Помедлив чуток, Ул сердито добавил:

— Но первым делом найди покупателей для прожорливых чудовищ моей почившей матери, – имея ввиду ненавистных кошек.

Воспоминания казались такими яркими, такими безупречными, словно вещий сон, или же пророческое видение, и Ула чуть снова не вывернуло наизнанку. Сдерживая приступ тошноты, он с усилием зажимал рот руками, как внезапно с пальмы ему на макушку упал смачный, жирный финик.

Подняв голову и посмотрев вверх, Ул сразу понял, в чём дело, – та самая бурая обезьянка, что облюбовала его в начале сумерек и вместе с юношей слушала рассказ кипрама, теперь забрасывала своего свежеиспечённого избранника переспелыми плодами.

— Насмехаешься надо мной? – проворчал Са’Таим и грозно хмыкнул. – Так ты – посланница всеведущего Вула, или же всего лишь создание без души?

Пушистая смутьянка явно не вняла речам молодого господина; она истошно завизжала, спрыгнула с дерева на землю, покружилась на месте и ринулась к шатру Стриги, занавеси на входе в который слегка колыхались на ветру.

В Адлувине было принято считать, что у любого зверя имеется своя, особенная врождённая мудрость. Как не крути, илистые прыгуны всегда знают, когда следует зарываться в песок перед сухим сезоном, а мечехвосты – когда надлежит выбираться на пляжи Аматаса ради спаривания. И Ул тоже откликнулся на зов природы – он для надёжности ещё разок хорошенько вытер рот, и твёрдым шагом направился к жилищу колдуньи.

В проходе его никто не остановил, поэтому молодой господин отодвинул малиновую занавеску, расшитую блёстками, и беззастенчиво проник внутрь просторного помещения. Пол здесь был застлан дорогими коврами, с опорных перекладин купола шатра свисали кованые масляные лампы, а в жаровнях вместе с углями тлели терпкие и приятные благовония.

Ул наморщил нос. Повернувшись влево, он заметил, как его преданная последовательница Гулла сидит, развалившись на подушках, рядом с оборванкой-слугой Стриги. Лицо этой костлявой и неопрятной пожирательницы грязи испещряли затейливые татуировки, а на голове вместо приличной причёски значились длинные и рыхлые колтуны, похожие больше за комки нечёсаной шерсти, нежели на нормальные волосы. Женщины мило беседовали на языке народов пустыни, которого Са’Таим не знал, и юноша недовольно искривился.

— Гулла! – возмущённо воскликнул он, и наконец на него обратили внимание. – Ты сидишь здесь и чешешь языком, пока…

— Ну, а что такого? Нам всё равно велено ждать! Когда мне ещё доведётся поговорить с соотечественницей?

Кормилица даже не поднялась на ноги, и всем своим видом давала понять воспитаннику, что ему здесь не рады. Во всяком случае, пока что.

— С соотечественницей? Да ты родилась и выросла в Дорута́не! – от злости и негодования Ул брызнул слюной.

— Так вы из Дорутана? – удивлённо подняла прореженные брови нищенка. – Редко можно повстречать в Адлувине выходцев из этого селения, даже тут, в шатре великой Стриги.

— Дорутан сгорел, – безжалостно отчеканил гость незваный. – Стараниями твоих соплеменников. Где Стрига и мой ларчик?

Обе женщины, сидящие в одинаковых позах, – согнув спину и обняв собственные колени, – молча указали острыми птичьими носами на ограду из резных ширм и занавески из плотной ткани, что бархатными волнами тянулись к потолку. Ул направился к следующей преграде, правда, слегка отодвинув атласную материю в сторону, он замялся. Юноша нервно почесал нос, но никто не пытался задержать или отговорить его от столь бесцеремонного действа – неучтивого вторжения в логово Стриги, могущественной колдуньи и провидицы, – и он продолжил путь.

Попав внутрь более укромного помещения, Ул мысленно готовился столкнуться с чем-то невообразимым: не столько с чудом, сколько, скорее, с фокусами; грязными и бесчестными.

Да, Стриги испокон веков почитались на просторах Адлувина как непревзойдённые провидицы, прорицательницы и чародейки, которые буквально за взмах ресниц, по щелчку пальцами, могли проникнуть и в потусторонние миры, наподобие Тчела́на-Междумирья, и вторгнуться в чаяния тех, кто волей случая оказался напротив них. Стриги, как и все, живущие на митриникийских землях, любили деньги и уважали престиж и славу, поэтому без разбора и зазрений совести продавали свои услуги любому, кто мог их оплатить, только…

Только всё равно эти женщины, насквозь пропитанные чарами и магической энергией – майном – принадлежали кругу неких отщепенцев, и, по слухам, лишь они могли повелевать пожирателями грязи. Говорят, где-то между высокими и опасными пиками Пустых гор, что обрамляли северные берега Моря Песен, и Плоскими скалами Дука с места на место кочует шатёр Инну – обиталище главной, великой Стриги, или Вихи Стриги, где она и управляет своим передвижным королевством без границ и дозорных пунктов.

Впрочем, не время теперь было для подобных размышлений, и когда глаза Ула Са’Таима привыкли едва ли не к кромешной тьме, он узрел наконец перед собой небольшой круглый столик на низких ножках. За столиком этим уже кто-то сидел, и юноша медленно поволочил ноги в направлении неизвестности. Его будто силком тащили невидимые нити – повсюду в шатре Стриги струился необузданный майн, который и привлекал молодого человека непреодолимым образом.

Ул уселся напротив хозяйки, которая замерла в красивой и изящной позе без движений с закрытыми глазами. Она спала? Немудрено, ведь давно на этот мелкий оазис снизошла глубокая ночь. Ул затаил дыхание и загляделся на колдунью. У неё были тонкие конечности и узкие плечи, а выделяющиеся ключицы ещё больше подчёркивались яркостью её почти прозрачной, белой кожи, что сияла в темноте. Кудрявые и пышные пряди светло-русого оттенка собирались в неряшливую причёску и отводились от лица, обнажая и свежесть, и молодость, и прелесть женщины. Но её грузные ресницы отличались дерзостью и неповиновением. Они, отливающие мехом соболя и подкрученные вверх, так противоречили с общей бледностью хозяйки, что казалось, будто это какая-то ловкая проказа пустынных демонов, или вовсе – обман зрения. Лоб и щёки колдуньи расписывали завитки, круги и точки, но то были не татуировки, а обычная рыжая краска…

Одним словом – хороша чертовка! Другое дело, что иноземка.

Ул хмыкнул, и Стрига открыла глаза.

— А ты, однако, нетерпелив, – пропела она переливающимся, текучим голоском, и Ул от неожиданности вздрогнул. – Ещё и нагл, заявился в опочивальни женщины без приглашения.

— Я и без того… – сперва гость растерялся под пристальным взором волшебницы, но быстро пришёл в себя, – я и без того проявил массу добродетелей сегодня, начиная с щедрости, и заканчивая терпением. Разве мало связок монет я заплатил тебе? Однако, вижу, что ты почиваешь тогда, когда работа ещё не выполнена.

— Почему же!

Колдунья закинула голову назад и кудрявые пряди заструились по её обнажённой спине, а затем резко привстала и щёлкнула пальцами перед носом Ула столь внезапно, что ему опять пришлось вздрогнуть. Стрига осталась довольна таким неловким поведением пришлого, и улыбнулась.

— Скоро дело будет сделано, а пока что давай-ка побеседуем. Я дам тебе предсказание.

— Я заплатил лишь за починку ларца… – принялся было противиться Са’Таим, но ведьма не позволила ему и рта раскрыть.

— Ты ведь в шатре Стриги, молодой человек, и предсказания здесь выдаются по умолчанию каждому посетителю.

Она молниеносно подскочила на ноги и её тонкие пальчики запорхали по складкам залежавшейся юбки.

— Моя кормилица уже передала твоё предсказание, Стрига, – Ул, всё время чувствующий себя неуютно, закутался в плащ. – «Мир из хрусталя, серебра и жемчугов, на который с небес изливается золото солнца. Но те сокровища, что бесплатно валяются на земле – фальшивые, ведь они растают по весне». Якобы из такого мира явится человек, что мне нужен…

— Человек ли?

— Он – ключ? – юноша попал под неведомые чары и расслабился, полностью поглощённый разговором.

— Не знаю, – повела женщина плечом, – ключ ли он, или замок, дверь или сама сокровищница, однако он ищет то же, что и ты. Он тебе поможет.

— Ищет то же, что и я? – заколдованно повторил парень. – Я… я ищу Арла́т-лил, город в сердце Файрун, где…

Казалось, Стригу совершенно не удивили откровения гостя, она оставалась холодна и безразлична. Действительно, что с того, что какой-то желторотый отпрыск знатного семейства отравлен странными, чужеродными легендами и разыскивает город из древних мифов, который, вероятно, и не существует вовсе? Вряд ли к Стриге мало приходило безумцев, умалишённых, одержимых бесами… и просто дураков отчаянных.

— И… и я намереваюсь поступить на службу к Владыке Великолепной Заставы, чтобы… чтобы…

Несмотря на то, что Ул, неожиданно для себя, ощутил вдруг острую нужду поделиться правдой с собеседницей, его ещё терзала и непонятная стыдливость, заодно с косноязычной скромностью, которые не позволяли ему выразиться внятно.

— Ты – мастер караванов? Или нарган? Или мастер-звездочётов? Великий навигатор? Ловкий следопыт?

— Нет.

— Или, может, прирождённый маг?

— Нет… – пристыженно ответил Ул, и щёки его вспыхнули.

— Тогда, как ты собираешься это предпринять? Найти город, что, по легендам, появляется лишь как мираж над соляными пустошами на далёком востоке от стен Арла́т-танна, его города-близнеца? Знаешь это?

— Нет, – процедил Ул, глядя точно в глаза колдуньи.

Она совершила вальяжный жест рукой, а затем ухватилась за щёки гостя.

— «Нет, нет, нет». Обычно, мужчины, пожаловавшие ночью в мой шатёр, твердят совсем иное слово. Ты меня разочаровываешь. Поостерегись того, чтобы с тебя не спали все чары до конца…

— Я – представитель древнего рода, – Ул вновь вернул себе былую дерзость и принялся огрызаться. – Мы не бродим по пустыням, и не торгуем вразнос товарами. Мы защищаем, и сохраняем.

— Так, как пески Великой Файрун защищают нас? – хмыкнула колдунья, отпуская стиснутую физиономию жертвы на волю. – Полосой непреодолимых препятствий Файрун огораживает нас от племён кровожадных дикарей и алчных варваров. А ещё песок, не имея собственной памяти, хранит воспоминания всего, что сгинуло в его пучинах, так что… хм…

Стрига задумчиво приложила указательный палец к губам, и её накрашенный ноготок блеснул чистым серебром.

— Сдаётся, милый мой, тебе пригодится моё благословение в этом опасном и безрассудном путешествии. Однако, за него придётся поплатиться.

Ул воспрянул духом и напрягся, ибо ему действительно весьма пригодилась бы в дороге такая ценная и невесомая поклажа – благословение могущественной колдуньи Стриги, – которое считалось на землях Адлувина чуть ли не неразменной монетой из чистого злата. Но вдруг из задней коморки, также отделённый от общего пространства занавесками, откуда всё это время доносились ритмичные и монотонные удары ювелирным молоточком, выполз какой-то жалкий оборванец, и Са’Таим нахмурился.

— Моя госпожа, тут такое дело…

То был тощий, низкорослый парень людского происхождения, примерно одного возраста с Улом, но его тело настолько отличалось от сложения молодого господина дома Эф, что издалека этого хрупкого мальчишку можно было спокойно принять даже за девицу. В руках он нёс хрустальный ларчик Ула, и на крышке его уже блестело новое стеклянное окно, вставленное только что.

— Пожиратель грязи! – рявкнул Ул, не в силах подавлять гнев. – Ты дала мой драгоценный ларец на ремонт ничтожному пожирателю грязи! Он своими скверными пальцами лапал моё семейное достояние!

Са’Таим ударил кулаком по столу и подскочил на ноги, из-за чего молодой мастер золотых дел съёжился под своей тёмно-серой туникой. Он едва ли не дрожал, и испуганно прятал глаза, стараясь ни при каких условиях не встречаться взором со вспыльчивым посетителем, чтобы, чем демоны не шутят, не спровоцировать его на насилие. Ул взял себя в руки, и лицо его перекосилось от непонимания, но было уже слишком поздно – мальчишка всучил починенный ларчик Стриге, и умчался прочь.

— Разумеется, «пожиратели грязи»! – грозно отчеканила ведьма потусторонним голосом, и по шатру задули магические вихри.

Ул будто бы услышал крики незримых птиц.

— Кого ещё намеревался ты встретить в моей обители, незрелый, наглый мальчишка?! «Мясоедов»? «Поедателей хлеба»?! Ха!

Ул в ужасе зажмурился, ведь ждал неминуемой расправы, однако ведьма решила не наказывать виновника, по крайней мере, настолько грубо и посредственно. Она придумала более изысканную кару для несчастного, и, надменно хмыкнув, вернула ему сундучок.

— Как видишь, всё теперь с твоей реликвией в порядке. Во всяком случае, внешне. Ларчик выглядит целым, однако ты же понимаешь, молодой господин из ордена кости слона, кости дракона, что он больше не сможет исполнять свою прежнюю функцию?

Ул обомлел и у него тут же рот разинулся – он строго соблюдал и бережливость, и осторожность, и словном не обмолвился о том ордене, к которому принадлежал его отец, однако провидческие глаза этой пустынной демоницы всё равно смогли узреть тщательно скрываемое, что поражало до глубины души.

— Он больше не показывает карту блуждающих мостов! – прогремел голос Стриги на целый шатёр.

— Да… да, мне известно это, – покорно кивнул гость. – Я не рассчитывал, что даже кто-то, столь сведущий в колдовстве, сумеет восстановить его в былом обличье. Но благодарю тебя и за это, мне… мне не нужно, чтобы ларчик был невредимым. Просто чтобы он таким смотрелся со стороны.

Стрига коварно ухмыльнулась и щёлкнула языком.

— Ну вот, а говорил, что торговля не течёт у тебя в крови. Оказывается, ты тоже имеешь тягу ко лжи, как и все юнары и митриникийцы.

— Я никогда не лгу по заветам лунгов! – прокричал Ул и оскалился.

— Однако теперь всё переменится, ты же понимаешь? Что ты готов отдать мне за благословение в пути?

— У меня осталась лишь одна связка дайнов, бери её, коли…

— Деньги не принимаются! – рявкнула женщина, подражая посетителю. – Дай мне что-нибудь подороже, да повкусней. Руку, или глаз, например.

По лицу Ула промчались тени несогласия и возмущения.

— Г…глаз?

— Да. У тебя такие прелестные глаза цвета серого песка, – колдунья приблизилась и запустила свою шаловливую кисть юноше за шиворот. – Равноценный выйдет обмен, и отличное приобретение для тебя, и для меня.

Но, видя его смятение и страх, Стрига игриво похлопала молодого человека по груди.

— Может, тогда язык? Самый его кончик?

— Язык? Как… как я тогда буду говорить? Как отыщу Арлат-лил, если…

Ах, ладно! Уболтал! Ха-ха! Я возьму лишь ту часть твоего языка, что отвечает за правду и искренность, и что связана прочными узами с этим тайным местечком, – женщина ткнула острым ноготком туда, где сейчас неистово колотилось юное и пылкое сердце собеседника. – Это моё окончательное предложение.Ул поднял брови вверх, но Стрига не желала отступать:

— Не бойся, бравый молодец, ты ничего даже не почувствуешь… на физическом уровне. Просто уже никогда более не сможешь выразить человеческим языком то, что у тебя творится на сердце; никому не сумеешь поведать о самых искренних и сокровенных переживаниях. Разве велика цена за успех для такого богатыря, как ты? Ты ведь не маг, и не поэт, так зачем уметь говорить о каких-то там чувствах?

Припёртый к стенке Ул всё ещё сомневался, ибо не хотел навсегда прощаться с возможностью чётко и обстоятельно выложить перед Руньей все свои потаённые мысли, и признаться ей как полагается, а затем просить руки, но… коли он не попытается «выкупить» у этой ведьмы благословение для себя, то скорее вообще не справится с заданием – он никогда уже не доберётся до Арлат-лил, и, значит, не повстречается с Руньей, так что…

— Тебе это может даже на пользу пойти, ты ведь так не сдержан в словах своих, и постоянно горячишься…

— Да! – бойко перебил Стригу юноша. – Да будет так! Я согласен на эту сделку.

— Ха! Ха-ха-ха! – взорвалась диким хохотом колдунья.

— Кар-кар-кар! – защебетали птичьими голосами стены из тканей и деревянных перегородок. – Тча-тча-тча!

Поднялись неописуемой силы вихри, они засвистели и завыли, а затем мощным ударом воздуха, наполненного майном, выдули полночного гостя из обители Стриги. Ул Са’Таим, прикрывающий лицо руками, рухнул на спину перед входом в роскошный шатёр провидицы. Когда юноша малость оклемался и пришёл в себя, перед ним в дверях уже стояла разряженная в пух и прах служанка ведьмы. Она подала знак молодому человеку, что его здесь более не рады видеть, и что внутрь ему путь закрыт, а затем задёрнула за собой грузные занавески, увешанные по кромке агатовыми бусинами. Камни звенели и перешёптывались, и только сейчас Ул приметил, что на востоке уже занялась заря.

— Ох, молодой господин, вы как?! – пропыхтела Гулла, подлетая к воспитаннику и помогая ему подняться на ноги.

Она всю ночь коротала возле финиковых пальм.

Пробежавшись пальцами по своему одеянию и растерянно стреляя глазами по сторонам, Ул, наконец, обречённо вымолвил:

— Она… она прокляла меня! Это было не благословение! Она прокляла меня!

— О чём вы толкуете? – прищурилась Гулла. – А ларчик? Ларчик починили?

Ул вынул из-за пазухи хрустальный ларец, который выглядел, как новенький. Крышка из чистого, прозрачного стекла ловила первые лучи восходящего солнца, и блеск светила расплывался по её поверхности, оседая и запутываясь в чёрно-синих переплетениях искусно исполненного узора. Поддельного, конечно, но кто сумеет это уловить кроме Са’Таима?

— Какая красота! Ух! – восхищённо просвистела кормилица-толстушка.

Да, работа, воистину, была мастерская… неужто её проделал тот тощий оборванец, мерзкий пожиратель грязи? Не может быть!

— Эй! Вот вы где!

Ул и Гулла одновременно повернули головы назад и обнаружили позади себя на небольшой песчаной насыпи наргана, мастера караванов, собственной персоной.

— Мы вскоре отправляемся. Вы с нами?

Глава 2

2

Нынче Ирокн, или Сальмин, считался обычным пограничным городом между полуостровом Рангамир и материковой частью Митсилана, однако он сумел сохранить прежнее величие, хоть и за тысячелетия пренебрежений со стороны лунгов и эльфов лишился значительной доли своей славы. Величие его окаменело в прекрасных, высотных и искусно возведённых зданиях, ведь лунги и эльфы любили строить, и, как водится, делали это на века!

Пребывание в столь чудесном городе для жителя скромной деревеньки или заштатного селения на окраине Адлувина могло стать самым ярким и насыщенным событием в истории, и Ул Са’Таим, выхаживая по чистым и мощёным улицам Сальмина, кожей ощущал какой-то особенный, неповторимый жар. Интересно, что же чувствовала Гулла, его кормилица в то время, когда даже образованный и подкованный в вопросах географии молодой господин Эф придерживал рукой нижнюю челюсть, дабы та предательски не упала на бело-жёлтый известняк плит, мелькающих под ногами?

В Сальмине преобладали три цвета – белый, песочный и золотой, и заодно с толпой прохожих по улицам гуляли мощные потоки северных, и северо-западных ветров. И коли эльфийский Крам Аэль был городом попутных ветров, то Сальмин сделался столицей самых непутёвых и вредных дуновений! Если переулки с гулом рассекали резкие порывы воздуха, то по площадям, широким дорогам и дворам роскошных общественных зданий носились такие бешеные вихри, что они могли запросто сорвать платок с плеч какой-нибудь зазевавшейся знатной дамы тогда, как с простолюдинкой бы обошлись ещё бесчестней и задрали бы ей юбки до самой головы.

Да, у местных проделки ветра всегда вызывали восторг и восхищение. Многие старые и богатые купцы, что уже отошли от дел и передали ведение торгов более молодым приемникам, любили расположиться на тенистой веранде какого-нибудь придорожного постоялого двора в компании таких же праздных обывателей, а затем с коварным блеском в глазах наблюдать, как шальные ветры раздевают чуть ни не догола всех этих напыщенных приезжих эльфов да ара́нов. По поведению и противоборству ветру всегда можно было узнать иноземца, или просто незадачливого провинциала, такого, как Ул Са’Таим.

Вообще, к началу зимы на улицах Сальмина становилось не только темней, ведь на небесах наконец появлялись пышные перины и взбитые сливки облаков, но и тише, и безлюдней, ибо многие завсегдатаи и старожилы города перебирались во вторую столицу Адлувина – в Арла́т-танна. Большинство знатных вельмож, мастеров различных гильдий и представителей самых славных домов к восходу на ночном осеннем небе звёзды Мион собирали вещи, вьючили и седлали баунов, и отправлялись в путь. Они будто хотели этой традицией отдать дань предкам-кочевникам, или, может, сердце их томилось от тоски по причудливым и вычурным древним храмам и дворцам Арлат-танна – никто нынче не взялся бы судить с уверенностью. Одно ясно – улицы Сальмина заметно опустели уже к тому моменту, когда нога Ула Са’Таима впервые заступила на их булыжные мостовые, однако для такого неискушённого и юного человека, разумеется, всё выглядело совсем иначе. Улу казалось, что он попал в центр мироздания, на ось которого намотались все нити происхождений: ведь были здесь и юнары, и митриникийцы, и эльфы, и приезжие бледнокожие араны, или вампиры, как теперь модно стало их величать, и рядовые смертные, и многое, многие другие ни́еды!

Но Арлат-танна не был столь же терпимым, открытым и гостеприимным, он никогда не привечал чужаков. Благо, возвышался он далеко за Полночными горами и Западной Заставой Песков, чуть ли не посреди безжалостной пустыни, окружённый с одной стороны останцами разрушающихся скал и горными долинами, изрезанными руслами пересохших рек – вади, – что в мгновение ока наполнялись водой, а с другой – подступающей всё ближе и ближе к воротам соляной пустошью Марана́ста. Само положение на карте велело Арлат-танна проявлять суровость и несговорчивость, однако это не останавливало всех воздыхателей старины, певцов отчизны и ценителей родины от практически ежегодного паломничества к «славе предков». Длинные вереницы караванов тянулись к вратам Арлат-танна на протяжении одного-двух месяцев, ибо каждый знатный митриникиец и юнар желал приобщиться к своему непреходящему наследию – тому достоянию, что оставило местным древнее, легендарное и загадочное государство Океан Нурун.

Однако в этом году всё обстояло иначе, и Сальмин пребывал в движении гораздо дольше обычного. Ведь на небесах Ассалгота совсем недавно произошло очень важное, и чрезвычайно редкое событие – семь наиболее значимых планет выстроились в ряд, и будто тоже караваном устремились к единой точке. Может, они направлялись в храм, а, может, поминали предков – во всяком случае митриникийцы свято верили, что яркие и подходящие для ориентирования звёзды – и есть божества, и что руководит ими Пылающая и Неподвижная Арамаль-Ум – полярное светило Ассалгота. И шеренга из планет указывала точно на неё, на центр миротворения, в один конкретный день, и тогда в Сальмине играли великое празднество. А на празднике этом под ликование народа и с одобрения знати проходили кое-какие состязания, на которых жрецы и главы домов среди нарган’умов выбирали победителя. Награду победителю назначали весьма символическую, ибо состязание это было слишком древним, и никто больше не верил в его силу: выигравшего наделяли торжественным титулом, даровали ему «благословение Провидицы Ан», вручали знак почёта – охранный талисман гарпий, и ещё предоставляли некий странный артефакт – карту блуждающих мостов.

По легенде, используя всё вышеозначенное и руководствуясь картой, можно было добраться до Арлат-лил – легендарного града-близнеца, града-миража, и главного достояния канувшего в прошлое Океана Нурун. Но, состязание было довольно-таки сложным, а подобные призы по мнению митринов и юнаров сами имели иллюзорную природу – ведь не приносили зримой выгоды. Никто теперь, в пятом покрове зимы, находясь в трезвом уме и добром здравии, не поверит, что Арлат-лил вообще когда-то реально существовал, не то, чтобы до него можно было добраться, и зачем тогда стараться ради ископаемых реликвий?!

И каково же было удивление черни и знати, когда в эти совершенно символические состязания ввязался иноземец?!

Издавна на территории Сальмина утвердились три посольства: Великолепная Застава, Застава Бессмертия и Застава Четырёх Созвездий. Первая принадлежала лунгам – владыкам Предела и хранителям закона и порядка в Мирсварине. Во второй, Заставе Бессмертия, пару тысячелетий назад на тронах сидели супруги из объединённых эльфийских семей Инлир Ли Она и Крам Аэля, продвигающие вперёд чаяния и нужды своего великого и возвышенного происхождения. Третья, Застава Четырёх Созвездий, находилась в ведомстве митриникийцев, которые всегда считали Адлувин своей собственностью, однако прочие происхождения «имели наглость» с ними не соглашаться. Посольства, то есть Заставы, строгим и неусыпным взором следили за исполнением всех условностей и договоров, ведь каждому бессмертному было очевидно, что лучше не распалять кровавую вражду из-за такой мелочи, как белый песок, и так оно и было до тех пор, пока мир вокруг не изменился, а колесо времён не совершило очередной оборот. Отрезки, или вехи эпох, наматывались друг на друга, но что-то не проходило этого сурового испытания жерновами, и само истиралось в пыль и песок.

К началу свежего, пятого зимнего покрова большинство народов Мирсварина вообще забыло о каком-то там «белоснежном и чистом песке с пляжей Адлувина», и Великолепное Посольство давно пустовало. Вотчина эльфов тоже претерпела некоторые метаморфозы, и теперь там восседали потомки былых владык, что решили взять в жёны местных деловитых, хватких и предприимчивых красавец-митриникиек. И лишь в Заставе Четырёх Созвездий главенствовали выходцы всё из того же дома – Ниша́д, – потому что существуют на свете такие вещи, которые не поддаются изменениям.

И ровно год назад, в начале зимы, как только в иссушенные почвы и растрескавшиеся такыры упали первые капли надвигающихся ливней, в Сальмин заявился новый посол из белокаменного и славного Эль’Тариота, столицы Предела и главного города лунгов! Его назначили с самых верхов, на совете Мирн Хатр, и, мало того, этот иноземец-нахал выказал желание принять участие в состязаниях на звание хурвалана усатанира, «поющего с ветрами и знающего язык пустыни», предводителя для караванщиков и полярную звезду для навигаторов. Неслыханная дерзость!

По губам Ула пробежала кривая и злобная ухмылка. Он как раз сейчас стоял напротив посольства лунгов, Великолепной Заставы, где никого нынче не хотели принимать. Не походило это место на вотчину яснооких и крепких сердцем посланников всевышних – древних, перворождённых существ – лунгов. Скорее напоминало обветшалые руины, девиз которым – запустенье. С колонн давно осыпались резные барельефы, краска на фасадах выцвела, скульптуры с фризов и фронтонов куда-то подевались, и Ул лишь недоумённо и разочарованно пожимал плечами, ежедневно силясь достучаться в двери.

Он уже как минимум неделю обивал пороги Великолепной Заставы, желая представиться лично новому наместнику – нарган’уму от происхождения лунгов. Разумеется, никто не торопился пускать его, незрелого и наглого выскочку, на аудиенцию к столь уважаемому и владетельному господину, однако странным здесь было иное: хозяева ни разу не попытались и прогнать молодого господина Эф!

И сколько бы юноша не барабанил в парадную дверь, сколько бы не атаковал боковые входы и не брал приступом сады – никто его даже не окликнул. Создавалось впечатление, что ничего в Заставе Великолепия не изменилось за последние десятилетия, и это здание продолжает постепенно разрушаться без присмотра. По городу о новом владыке посольства ходило множество слухов, а ещё порой люди видели, как с крыши длинной башни струится ароматный дым, сообщающий каждому зеваке, что хозяин сих чертогов выиграл состязание на звание «поющего с песками», и на этом всё.

Впрочем, вчера вечером, как раз перед тем, как оставить попытки докричаться до новоявленного нарган’ума, Ул заметил краем глаза в саду низкорослую и крючковатую фигуру. Облачённая в бесформенную рясу тёмных тонов и едва волочащая ноги, фигура эта скрывала от любопытных взоров главное – свою принадлежность к редкому в данных краях происхождению.

— Вонючий соктн! – прошипел сквозь зубы Ул, завидев знакомый силуэт через металлическую ограду.

Со́ктны, или соктнау́ны, были синекожими, или, вернее, «синечешуйчатыми» птицелюдами – низкорослыми, склочными и шумными ниедами, с перьевыми хохолками на макушках. Они прославились на материке своей непритязательностью, а ещё тягой ко всему бумажно-бюрократическому… Говорят, в столице Предела, высотном и белокаменном Эль’Тариоте, соктны захватили власть над центральным книгохранилищем, что они теперь – единоличные распорядители Архива, и даже председательствуют на всеобщем Совете – Мирн Касе, как важные деятели и глас народа, однако в Сальмине подобное было бы немыслимо.

— Эй, ты! Старик! Я к кому обращаюсь? На меня посмотри! – горланил Ул, но, кажется, соктн его не слышал.

Молодой господин постановил, что этого доходягу наняли сюда на пост садовника, однако вместо того чтобы прилежно и исправно следить за всеми растениями, расставленными во дворе в горшках и кадках, этот дармоед пристально наблюдал лишь за одним-единственным цветком. Спозаранку он выбирался на крылечко, садился напротив широкого глиняного таза – импровизированного пруда – и целыми днями внимательно взирал на бутон голубого лотоса, что уже поднял свою голову из воды и чуть склонился на бок.

— Эй, ты! – Ул обхватил пальцами прутья калитки и заголосил ещё настойчивей. – Передай владыке Заставы Великолепия, что молодой господин дома Эф смиренно просит принять его в удобное для хозяина время!

Соктн даже не двигался. Он сидел, подперев руками подбородок, с прикрытыми глазами, и Са’Таим начал подозревать, что старик вообще глухой.

— Скажи своему хозяину, что только у меня, лишь у меня одного во всём Сальмине, имеется то, что он разыскивает с такой силой!

Ул не видел, но с противоположной стороны из ноздри соктна выдувался огромный пузырь: садовника разморило солнце, и он предался расхожему греху – беззаботному и сладкому сну посреди полудня.

— Эй! Ау! Вонючий соктн?! Ты меня слышал? Я хочу стать саргалом для владыки Заставы! Ау? Соктн!

Но никто не отвечал молодому господину, лишь ветер шелестел листвой акаций, что цвели за забором, в границах сада, и тогда он в гневе ударил кулаком по решётке.

— Дерьмо! Демоны пожри мою плоть!

Ул Са’Таим развернулся на месте, полы его походного плаща живописно разлетелись, и затем собрались в складки у левого бедра, а длинный хвост кушака ударил по ноге, и юноша на всех парусах помчался прочь от ворот Заставы Великолепия.

— Зачем я только назвал его вонючим? Теперь он никогда не передаст мои слова нарган’уму, – раздражённо прошептал несчастный, натирая пальцами нос и переносицу. – Да что за бесовщина со мной творится?

У Ула имелся план как надлежит привлечь внимание птицы столь высокого полёта. Правда, нельзя было сказать, что план этот получился складным, или что парень чётко ему следовал. В недавнее время, после посещения шатра Стриги, изо рта Са’Таима постоянно вылетали грязные ругательства и грубости, и он уже неоднократно доводил Гуллу до слёз своими резкими речами и ядовитыми комментариями. Прежде, конечно, такое тоже случалось – как ни крути, Ул за словом в карман не лез, а ещё он был горяч, и нетерпим к чужим слабостям, однако раньше дело никогда не принимало такую вящую серьёзность. Если Ул не сумеет добиться аудиенции у владыки Заставы Великолепия, а затем не набьётся ему в спутники в предстоящем путешествии, то… то всё его предприятие с самого начала было тщетным и совершенно бесплодным.

Ул слишком глубоко погрузился в кипучие и мрачные мысли, и не заметил, как ноги сами занесли его в какой-то укромный закуток Сальмина. Между двух и трёхэтажными домами в теснине улиц был зажат колодец. Под сенью раскидистой смоковницы, лучшие годы которой явно давным-давно остались позади, две моложавые барышни с тёмной, карамельной кожей наполняли водой свои кувшины. В Сальмине в домах богатых и обеспеченных горожан имелись и канализация, и водопровод – как и в других достойных житницах Мирсварина, – но заурядные простолюдины всё равно вынуждены были носить воду вручную и обходиться без каких-либо «удобств».

Ул замер на месте, возле стены глинобитного дома, вымазанной толстым слоем извести, а затем раскрашенной в светло-персиковый тон, и удивлённо наблюдал, как работают девицы. На них были опрятные и даже чуть-чуть нарядные одежды, под стать столице: платья без рукавов, одно из нежно-розовой, второе из бледно-рыжей ткани, ожерелья с бусинами из стекла, агата и сердолика, и медные браслеты на запястьях. Барышни перешёптывались, звенел металл, вода журчала:

— …поверить не могу, что какой-то чужестранец выиграл состязания и нынче должен называться хурваланом! – насмешливо отчеканила красавица с пышной косой, перекинутой через левое плечо.

— Он не «какой-то» чужестранец, а представитель лунгов! – поправила её подруга с высокой причёской.

Впрочем, головы обеих сплетниц покрывали платки – как защита трезвости ума от палящих солнечных лучей. И как оберег от ленных взглядов всяких распутных негодяев.

— А! – щёлкнула языком первая девица. – Лунги – те ещё чужестранцы.

— А я-то думала, что они «посланники богов» и ясновидящие, – передразнила её соседка. – Только ведь владыка Великолепной Заставы – даже не лунг! Как такое может быть, сестрица?..

— О!

Наконец, они заметили пристальное внимание незнакомца. Ул Са’Таим смотрел на них, не отрывая взора, и едва дыхание своё не постарался скрыть. Девушки переглянулись, затем расплылись в довольных улыбках, и более дерзкая заговорила:

— Молодой господин, тебя жажда мучит? Будешь пить?

Она зачерпнула из кувшина пригоршню воды и протянула подношение прекрасному незнакомцу прямо на своей маленькой, белой ладони. Подруга её коварно захихикала, но тут пробудился ветер. Мощным порывом он ударил в барышень, и завыл так сильно, что их платки надулись, будто паруса судна дальнего следования. Ткань возле лиц расправилась, и лучи солнца, проходящие сквозь полупрозрачную материю, подсветили её пунцовым и бледно-золотым. Вдруг на мгновение Улу Са’Таиму показалось, что перед ним возвышаются не ласковые и обходительные жительницы Сальмина, а самые настоящие наги: платки служанок теперь напоминали капюшоны кобр, и юноша замер в неподвижности.

Но тут над его головой проскользнула юркая тень, молодой человек устремил взор наверх, и обнаружил, как в воздухе кружит и резвится… крошеный грифончик!

— Силгрик! Да быть того не может! – изумлённо прошептал он, и сразу направился за летуном.

Си́лгрики были размером с крупную ворону, но издалека скорее походили на стрижей, или, может, соколов, к которым какие-то непостижимые силы приладили туловища и хвостики львов. Впрочем, в отличие от безобразных мутантов или химер, отвратительных по природе своей всякому, кому присуща утончённость вкуса, силгрики смотрелись очень гармонично, и сердце радовалось каждый раз, как они попадали на глаз. Жаль только, что за последние века по континенту Митсилан, ровно, как и на всей планете Ассалгот, магические существа встречались всё реже и реже, и силгриков уже лет сто-сто пятьдесят не наблюдали даже в уединённых Плоских скалах Дука, что и говорить о шумном и перенаселённом Сальмине? И Ул бросился преследовать животину, сочтя такое происшествие за очередной знак свыше.

Служанки недоумённо пожали плечами, ведь они не заметили силгрика, и девица в розовом платье игриво произнесла:

— Видать, твоя красота, сестрица, так поразила этого господина, что он лишился не только дара речи, но и ума!

— Ха-ха-ха!

По узким туннелям улиц мчался Ул, и его преследовал резвый девичий хохот. Вскоре силгрик с блестящими чёрно-синими перьями решил остепениться: он сбавил скорость, а затем и вовсе плавно опустился на каменную брусчатку возле лавочки, на которой восседал дряхлый и сгорбленный старик.

— Меди хил спирайс тана, меди хил спирайс лил, – бормотал себе под нос пожилой человек, завёрнутый в слоистые рыже-бурые одежды.

Он кормил хлебными крошками целую стайку силгриков, хотя те, конечно, предпочли бы полакомиться чем-то мясным.

— Арат меди ар тана, арлат меди ар лил, – старик продолжал вещать детскую поговорку задорным и юношеским голосом.

— Отец Брима? – удивлённо вопросил Ул. – Что ты тут делаешь? Как… ты добрался в такой короткий срок до Сальмина пешком?

— Меди хил спирайс тана, меди хил спирайс лил! – торжественно провозгласил странствующий бард, а затем уставился на пришлого своими прозрачными глазами.

Они, подобно полноводным колодцам в пустыне, отражали блеск далёких, ярких звёзд, и были настолько преисполнены силой, и жизнью, что Ул едва не подавился – он будто захлебнулся, неожиданно захваченный бурным потоком горной реки. Однако… миновал ещё один миг, Са’Таим медленно взмахнул ресницами, а когда снова распахнул веки, то сразу услышал пронзительный крик за своей спиной.

Обернувшись назад и оглянувшись пару раз по сторонам, молодой человек догадался посмотреть наверх, и узрел, как по безмятежной синей глади неба скользит сокол. От явления свирепого хищника силгрики пришли в страшное смятение, и попрятались бесследно. Затем опять поднялся ветер, будь он неладен! С обочин дорог и крыш домов ветер собрал всю пыль, грязь и ветошь, а затем взбил их в густую, сизо-серую пену, что заклубилась перед взором Ула. Юноша прикрыл лицо руками и закашлялся, а когда пыль осела, то перед ним уже не было ни лавочки, ни стайки силгриков, ни Отца Брима – лишь веранда популярной таверны простиралась вдоль улицы, тут прореженная кривой и живописной смоковницей или шелковицей, а там – фонарным столбом из резного камня.

— Что… что за дьявольщина творится в последнее время? Нет, я точно проклят, – мрачно прошептал юный господин дома Эф.

Оказывается, он замер на полпути до одного из гостевых столиков – в лучших тавернах и приличных постоялых домах Сальмина было принято обустраивать таким образом прилегающую к заведению территорию, ибо местные жители очень любили праздное безделие вкупе с захватывающими зрелищами. Что может быть захватывающего в том, чтобы сидеть целый день за чашкой какого-нибудь травяного настоя или за кружкой прохладительного напитка с мёдом, и глазеть на прохожих, Ул понять не мог. Однако, какие ещё были его годы?

Основными завсегдатаями подобных заведений были купцы, караванщики и навигаторы средних лет из числа юнаров и богатых людей. И хоть они привыкли к постоянным передвижениям и смене мест, – что в пустыне, что в море пейзажи редко радуют пестротой или обилием красок, и всюду, куда не глянь – тишь да гладь, и ничего не происходит. Однако, если на горизонте что-то меняется и появляется некая необычная, а потому интересная деталь – это точно не к добру. Матёрые странники и опытные естествоиспытатели, они не понаслышке знали, каково это, когда зачинается буря или поднимается песчаный шторм, а потому всем тревогам и прелестям бесконечных перемен предпочитали однообразие скуки.

И сегодняшний день не подвёл, он преподнёс двоим отдыхающим мастерам-караванщикам, облачённым в изысканные бархатные наряды едва ли не в пол, более чем интригующий спектакль, который можно было обозревать с безопасного расстояния.

— О! – объявил один. – Каков богатырь? Юное поколение не только бередит сердце стариков, но и радует взор!

Сотрапезник его с окладистыми усами вскинул вверх левую бровь и надменно хмыкнул.

— Это ведь чужестранец, – ответил нехотя он, и жемчуга засияли на его тюрбане из белого шёлка.

— Да ну ты брось, Сар! Это чистокровный юнар…

— Он родом из столь дремучего захолустья, что, боюсь этого селения нет на картах ни в одной библиотеке Сальмина… ты взгляни, как он неистово машет руками, будто борется с невидимыми раксами, да ещё и что-то бормочет себе под нос. И всё – на людях.

— Ты себя в юные годы припомни! – провозгласил господин в кафтане из бордового аксамита и залпом проглотил прохладительный напиток из стеклянного стакана, в котором уже полностью растаял лёд.

Крепкий и коренастый мужчина в белом тюрбане сперва насупился, а затем загадочно ухмыльнулся самым коварным образом. Кажется, он кое-что задумал, желая потешить себя и приятеля тем, что будто само собой подвернулось под руку.

— Думаешь, он явился в Сальмин, дабы поступить на службу к Стремительным Всадникам? Или ищет заступничества какой-нибудь гильдии?

Сосед его лишь раздражённо фыркнул.

— Или, может, собирается стать будущим тенеруким братом Мирн Разора?

Раздался звонкий треск и грохот: это бородач в бордовом кафтане грозно ударил кулаком по столу. От такого резкого звука мужчина в белом тюрбане подпрыгнул бы на стуле, на коем сидел, если бы за долгие годы жизни не научился весьма недурно контролировать собственное тело. В конце концов, коли хочешь заниматься торговлей, это очень выгодное дело – уметь под покровом безразличия прятать все искренние чувства.

— Сар, ну зачем же средь столь славного белого дня ты упомянул этих отвратительных негодяев, которые только и помышляют, что о скверных, тёмных…

Сар не слушал причитаний друга, он буравил взглядом рослого и плечистого юношу, который, вроде бы, уже завершил свой бой с порывами ветра.

— Хэй, молодой господин! – окликнул он Ула. – Воздух Сальмина чинит много препон всем приезжим! Мой совет тебе – надо быть заодно с ветрами, а не идти им наперекор.

Ул Са’Таим и сам намеревался завести беседу с завсегдатаями таверны, и потому быстро подошёл к столику двоих мастеров-караванщиков.

— Или, как говорится в народе, держи нос по ветру, и будет тебе удача.

— Ян-Та, – кивнул Ул сперва одному господину, затем второму, обратившись к ним так, как принято было обращаться к почтенным и выдающимся гражданам людского происхождения, выходцам знатного рода. – Вы, случаем, не видели здесь Отца Брима? Куда он делся?

Ул недоумённо развёл руками по сторонам, и Сар, видавший виды хозяин караванов и совладелец многих предприятий, чуть было не расхохотался в голос.

— Значит, Старца Брима разыскиваешь, молодой господин? И зачем же он тебе?

— Говорят, Старец Брима совершенно обезумел на исходе лет! – встрепенулся молчавший до этого момента человек в бордовом наряде. – Сколько ему уже? За восьмой, или девятый десяток перевалило? Слишком много для человека. И для искусного рассказчика!

— Это по твоим, брат, сведеньям, – вежливо улыбнувшись, возразил Сар. – На самом деле же, Отцу Бриму идёт лишь седьмой десяток. Впрочем, да, выглядит он скверно. Это всё пустыня!

Ул искривился, явно не понимающий, что именно тут творится.

— Как бы там ни было, не к чему юному и неокрепшему уму пересекаться с застарелым безумием, так что, счастье твоё, молодой господин! Толкуют, что Отец Брима покинул северно-восточные предгорья Плоских скал Дука, и движется в Арлат-танна.

— Но я его только что здесь видел! – очень искренне возмутился Ул, и оба мастера караванов даже наблюдали, как наливаются его щёки румянцем, ещё по-детски скороспелым. – Прямо на этом месте! Тут имелась лавка, и он…

— Да с роду тут не было никаких лавок! – господин в бордовом брызнул слюной, и опять злобно ударил кулаком по столу. – Вот ведь, приезжие! Это – достославная таверна, жемчужина целого Сальмина, что вызрела из небесного света!

Ул раздражённо нахмурился. Он не единожды слышал байки от заезжих путников ещё в Дорутане, что коренные обитатели Сальмина обожают водить за нос всяких чужестранных глупцов – не корми их ни хлебом, ни мясом, лишь дай возможность поставить в неудобное положение какого-нибудь несведущего скитальца.

— Ян-Та, господа, я уверен, что только что видел Отца Брима точно на данном месте, где располагалась лавочка…

— Да с незапамятных времён тут не значилось никаких лавок! Говорю тебе, юноша, это одна из наиболее выдающихся таверн в Сальмине, и слава её прогремела на все окрестные селения! Здесь подают не только барашка под медовой корочкой в мятом соусе, не только вильтеарское вино, но и «видение!»…

— Будет, о чём спорить? – Сар попытался мягкой и добродушной улыбкой остудить общий пыл, пока его приятель не приступил к оглашению всех блюд из меню оного заведения.

Он самолично потянулся к ручке высокого кувшина из резного сине-фиолетового стекла, и наполнил пустующий стакан, что без дела покоился возле третьего сидения. Мозаичная тень от кроны раскидистого дерева затрепетала, и то тут то там на гранях изделия вспыхивали и гасли весёлые искры.

— Наш сердечный друг, – завёл Сар речь издалека, указывая на свободное кресло, – не явился на сегодняшнюю встречу. Он намедни вернулся из дальнего путешествия, и нынче обязался приветить нас рассказами, захватывающими душу, но, видимо, у его заждавшейся супруги имелись иные планы на день.

— В наши годы уже понимаешь, где голова, а где – шея, и кто чем вертит, так что, мы не держим зла на товарища, – вставил своё твёрдое и веское слово второй мастер-караванщик, и как-то особенно печально шмыгнул носом.

— Да, однако истории о далёких землях от молодца с горячей кровью и свежим взором могут скрасить наше одиночество. Что скажешь? Присаживайся.

Истории о дальних странствиях и диких землях от незамутнённого ума? Серьёзно?

Ул нахмурился, ведь единственным, что он мог поведать этим бездельникам, были не какие-то там досужие сплетни, и не возвышенные слова поэта, преисполненные сладостью и лёгким хмелем, – то была суровая правда жизни. О том, как едва ли не дотла сгорел дом его почившей матери, как его возлюбленную Рунью увели с собой пожиратели грязи, которые предварительно напали и разорили его поместье, как он остался почти без денег во враждебном Сальмине – мире предприимчивых купцов, безразличных к чужому горю, где горячими были только улицы, а сердца хранили такую холодность и скупость, что ей позавидовали бы самые закоренелые преступники.

— Я… – обречённо промямлил Ул, ощущая груз прошлого на своих плечах.

Ноги его подкосились, и он обрушился на кресло.

— Все мои истории весьма паршивые, – выпалил юный господин фразу, как скороговорку, и лишь затем опомнился.

Но вместо того, чтобы вызвать гнев или раздражение, столь неожиданный ответ возымел обратный эффект: караванщики громогласно засмеялись.

— Тогда нам стоило предложить тебе «видение»? – поинтересовался Сар, загадочно поиграв бровями.

Взглядом пронзительных карих глаз он указал на керамический сосуд, на выпуклом брюшке которого уже давно образовалась испарина.

По просторам Адлувина ходили не только сотни караванов и тысячи путешественников. Вместе с товарами и народом по миру странствовали занимательные вещества, и напиток под броским наименованием «мираж», был одним из таких кочевников. Он состоял из множества опасных и зловещих ингредиентов с дурной славой, известных лишь алхимикам, и всяким чёрным колдунам, он туманил разум и странно влиял на память и восприятие, и любой рациональный обыватель знал, что от него следует держаться на внушительном расстоянии, потому что где «мираж» – там и беда.

Впрочем, среди митриникийцев и юнаров привычным делом было распивать другое снадобье – «видение», которое являлось облегчённым вариантом «миража» и состояло из менее вредных компонентов: туда входила масса трав, вроде гармалы, чистейшая ледниковая вода, сок спелых фруктов, наподобие гранатов, мёд, сахар, и крепкое прозрачное спиртное – нэл. Нэл вырабатывали из травянистого растения с высокими стеблями и завозили в Сальмин прямиком с плантаций Кифа. Митрины Адлувина считали нэл чем-то вдохновенным, что будоражит кровь и наделяет красноречием, правда, ненадолго, и лишь при умеренном потреблении, а вот лунги окрестили его «сладким ядом». Оно и понятно: пьянство никогда не было в чести среди представителей высокой культуры, да и на плантациях Кифа зачастую трудились подневольные рабочие – попросту рабы, а слово это держалось за нечто уж очень неблагозвучное, и услышать его от лунга было практически невозможно. Но митриникийцы свято верили, что их боги не могут назначить высокую цену тому, что дурно по собственной природе, а ведь ничто так хорошо не продавалось, как яды и дурманы. К счастью, отравить представителя высокого происхождения, наделённого завидным здоровьем, было не так-то легко, а что творилось в рядах менее удачливых жителей Сальмина, не слишком волновало власти.

— Нет, разве он не чересчур юный для «видения»? – возмутился сосед Сара, поправляя бороду.

— Гнусные чужаки! – раздался истошный крик.

За соседним столом ещё трое вполне состоятельных господ коротали время за скромным пиршеством, и один из них сокрушался о наболевшем:

— Мало того, что из-за связей с Тёмным Ткачом Сальмин принято нынче миновать стороной в кругах всех состоятельных вельмож Предела, да ведь ещё и из-за засилья переселенцев с северо-запада мне, честному торговцу солью и специями, главе гильдии, приходится платить непомерные пошлины за проезд под теми вратами, которыми мои предки пользовались безвозмездно с начала эпох!

— Чужаки? Нет, пожиратели грязи! Вот – подлинный сор Адлувина.

— Воистину!

— Пожиратели грязи! – злокозненно прошипел Ул Са’Таим сквозь зубы, будто заколдованный. – Я бы их вздёрнул всех до единого на лобной площади!

В его глазах вспыхнула жажда отмщения, и этому кровожадному блеску подивились даже бывалые дельцы – караванщики Сар и Хурим, что сидели в чинных позах напротив юноши. Золотистым пламенем горели два кровавых камня – эти истинные драгоценности пустыни, гранаты-сердолики, или, может быть, рубины – негранёные сокровища, которым не было цены. Впрочем, каждому золотодобытчику и старателю известно, что лучшие самоцветы оплачиваются жизнью, и какового это на поверку – когда проклятый огонь тлеет внутри чего-то неотделимого от души.

— Великолепной Заставой управляет чужак, – беседа за соседним столиком набирала обороты. – И как может статься так, чтобы иноземец принял титул хурвалана усатанира? Скверные! Скверные, чёрные дни для Сальмина и всего Адлувина!

— Да осветит неугасимая Арамаль-Ум путь этим заблудшим несчастливцам – владыкам дома Нишад, дома Минат и дома Ун, хозяевам ключей от врат Сальмина и Арлат-танна.

— Что затеяли лунги, если они снова позарились…

За тем столом, за которым сейчас восседал Ул Са’Таим, тоже вёлся какой-то разговор. Другое дело – Ул даже не пытался вникать в него, ведь юношу совершенно не интересовали настырные допросы мастеров-караванщиков. Он рассеяно кивал невпопад, когда к нему обращались собеседники, и продолжал подслушивать соседей:

— Владыка Великолепной Заставы – тоже чужеземец. Он накликает беду на Адлувин!

— Владыки Заставы Великолепия всегда были чужеземцами, они ведь лунги, – возражал сумбурному и перевозбуждённому голосу более трезвый и рассудительный ум.

— Аха! – радостно воскликнул первый так, словно подловил приятеля на жульничестве. – Однако этот – и вовсе не лунг! Кто он такой, имеет наглость…

— Да, так и есть, – хмыкнул Сар, растягивая потрескавшиеся губы в довольной улыбке, и Ул сразу перевёл взор на болтавшего мужчину. – Я лично не знаком с хозяином Заставы, однако в городе толкуют, будто его назначили на пост из самого Эль’Тариота…

— …и не абы кто, а Владыка Элезгор собственной рукой опечатал сие постановление!

Упомянутый Владыка Элезгор был не то, чтобы одиозной личностью, но уж точно – притчей во языцех, и о его существовании знал всякий, имеющий глаза и уши, и живущий вблизи Предела. Он председательствовал на всеобщем Совете Мирн Кас, выступая от лица происхождения лунгов, а ещё являлся их сайлуном – занимающим первый пост в так называемом Мирн Хатре – сборище, куда допускались исключительно древние, перворожденные бессмертные. Вокруг Мирн Хатра всегда стелилась непроглядная пелена из тайн, смешанных с дикими догадками и самыми неправдоподобными слухами – что ж, такова судьба любых закрытых организаций. И многие низкие происхождения в Мирсварине считали, будто лунги замыслили нечто грандиозное в последнее время, но это не особенно волновало Ула Са’Таима, молодого господина дома Эф, пока его светила не указали ему новый путь – тот самый путь, что вопреки всем чаяниям перехлестнулся со власть имущими, так что теперь он жадно выжидал каждое новое слово, что вылетало изо рта скучающего Сара:

— Говорят даже, что нынешний Владыка Великолепной Заставы чем-то похож на господина Элезгора, Серебряного Быка Предела. У него такая же белая кожа и светлые волосы, и голубые глаза цвета талого снега. Может, это его незаконный отпрыск?

Сар игриво вскинул вверх указательный палец левой, и на нём блеснули жёлтые топазы в золотой оправе.

— Или же просто родственник? – недоверчиво вопросил его закадычный приятель, Хурим. – У лунгов не так часто рождается потомство, а Владыка Элезгор никого не признавал, иначе всему Мирсварину было бы известно это имя!

— У лунгов не бывает кровных родственников, – ехидно оскалился Сар, стреляя глазами в собеседника. – Или, вернее, все лунги родственники меж собой, потому и зовут друг друга братьями и сёстрами – н’талами, ведь…

— Да… – прошептал на выдохе Ул, разбавляя перепалку зрелых мужей своим свежем голосом. – Ведь появились они в Ассалготе на заре эпох, в Элан, Утро Нового Дня, когда создатель миров, хрустальный дракон Ра’Ум, очнулся и покинул Лассу, Океан Бессмертия…

— Ну, это лишь легенды! – махнул на юнца рукой опытный мастер караванов в белом тюрбане. – Которые наверняка сочинили сами лунги.

— А что же до Арлат-лил? – с трудом подавляя раздражение, прохрипел Ул. – Это тоже, по вашему мнению, лишь миф?

Он изо всех сил сжал пальцы правой в кулак.

— Я слышал, что Владыка Великолепной Заставы потому явился в Сальмин, и за тем выиграл состязание нарган’умов, чтобы заполучить карту блуждающих мостов и добраться до Арлат-лил!

— Ха! – выдал ошеломлённый Хурим, разинув рот.

— Ха-ха-ха! – заржал Сар, словно дикий конь. – Добраться до Арлат-лил? Его… его не существует!

— Владыка Великолепной Заставы ищет какой-то неизвестный магам артефакт! Некий ящик! – уверенно изрёк второй мужчина.

— Да? А я слышал, что он в поисках некоего человека…

— Нет! Вы все ошибаетесь! – за соседним столиком кто-то не выдержал, и повернулся к кружку сплетников для того, чтобы наставить их на путь истинный. – Ошибаетесь! Мой зять вхож во дворец дома Нишад, и он был на приёме в честь Владыки ещё в прошлом году, так вот с тех самых пор всякому известно, что хозяин Великолепной Заставы ищет определённое лекарственное средство, кое благоприятно влияет на память!

— Нет, вздор и чепуха! – возмущённо отчеканил Сар, поворачиваясь к вклинившемуся господину. – Он…

— Он точно ищет город, – выпалил нетерпеливый Ул Са’Таим, отчего-то убеждённый в собственной правоте.

Молодой человек сам того не заметил, как опять нарушил все правила приличий – он без извинений подскочил на ноги посреди беседы, и по его хмурому виду всякому было очевидно, что это – не к добру.

— Молодой господин! Молодой господин! – с противоположной стороны улицы донёсся встревоженный женский голос, и Ул обернулся.

Возле статуи гонца стояла его сердобольная нянюшка, с ног до головы завёрнутая в плотные, тёмные одеяния, и махала воспитаннику рукой.

— Ян-Та, настало время вас покинуть. Благодарю за гостеприимство, и разрешите откланяться, – отчётливо произнёс Са’Таим столь дерзким тоном, что бородатый Хурим аж побледнел.

Затем молодой господин из дома Эф подхватил стакан со спиртным напитком – «видением» – и за один глоток опустошил его, с шумом водрузив потом на место. Эта наглая выходка почему-то снова вызвала прилив расположения в Саре, и мастер караванщиков задорно щёлкнул языком.

— Тц! Тогда, бывай! И да осветит Арамаль-Ум тебе дорогу…

Ул принялся удаляться от столика размашистыми шагами заправского солдата, а Хурим продолжил ворчать:

— Ну и молодёжь нынче пошла. Немудрено, что иностранцы вскоре всё здесь приберут к рукам!

— Такой горячий нрав и раскалённая пустыня – вещи похожие. Но несовместимые, – мрачно заключил Сар в то время, когда лик его украшала весёлая и беззаботная улыбка. – Далеко он не продвинется в своих поисках. Сгинет в песках.

— Ты о ком сейчас, брат? О Владыке Заставы или об этом наглом птенце?

Гулла переминалась с ноги на ногу в тени статуи и теребила маленький чёрный мешочек в руках, когда Ул едва ли не подбежал к ней, как водится, с пылающими щеками и глазами, горящими от гнева.

— Ты сделала то, что я тебе поручил?

— Молодой господин, вы уже перекусили? С кем… с кем вы там беседовали? – вопросила кормилица, уставившись требовательно и бескомпромиссно на Са’Таима.

— А? Да, голод не терзает меня. А ты проголодалась?

Ул решительно направился на юго-восток, и низкорослая нянюшка посеменила за ним по пятам. Вначале она покачала головой в знак отрицания, но затем утвердительно кивнула.

— Мы не можем себе позволить отужинать в той таверне, – медленно вышептал Ул, и Гулла с трудом его расслышала.

Голос молодого господина терялся среди постороннего шума – на улицах Сальмина народ всё прибавлялся, всюду сновали прохожие, мимо мчались всадники на холёных скакунах с вышитыми чепраками и отделанными золотом уздечками, и то и дело вдоль мостовой чуть ли не со свистом проносились повозки да кареты самого разного достатка.

Ул замер напротив харчевни поскромнее, однако из распахнутых дверей сочился призывный аромат жареного мяса – дорогого лакомства, к которому он привык сызмальства, но которое было ему не по карману с тех самых пор, как юноша вошёл во врата Сальмина. От знатного и высокородного «мясоеда» он быстро скатился до посредственного хлебного человека – так в Адлувине вельможи звали бо́льшую часть населения, простолюдинов, на столах которых постоянными гостями были только разномастные мучные изделия. Ул, как и каждый юнар, не жаловал всяческие булки и лепёшки, но теперь ему приходилось настолько туго затянуть свой пояс, что, казалось, тот скоро вообще завяжется в узел.

Нынче Ул ничего не мог себе позволить кроме пресных лепёшек и фиников, которые вообще можно было собирать на городской окраине прямо под пальмами, однако такое положение его ничуть не радовало. Молодому господину стоило думать трезво, и вместо того, чтобы угощаться орехами за чужим столом и пить разбавленный нэл, надо было наброситься на жаркое и молча уплетать его за обе щёки, но… длинный язык Са’Таима – сущее проклятье, и настоящая отрава для любого блюда.

Ул молча дал знак Гулле ждать возле входа, затем скрылся в дверях харчевни, и немного погодя вернулся с весьма обыденным уловом для смертного – стопкой лепёшек, свёртком крупных фиников и кувшином с ячменным пивом.

— Нам лучше поужинать где-нибудь за пределами храма, – проговорил Ул, протягивая покупки кормилице. – Иначе этот старый пень опять взъестся из-за того, что мы принесли пиво в «обитель трезвомыслия»!

— Молодой господин! Негоже так отзываться о пожилом человеке, который согласился нас приютить! Кто отвечает упрёками на щедрость? Неблагодарная чернь! А вы – сын почтенного семейства…

— Тише ты, – одёрнул её молодой господин дома Эф.

Он уже располагался посреди безлюдной лестницы в укромном, полузаброшенном здании на холме, которое они с Гуллой не так давно нашли в этом шумном, перенаселённом городе. Перила разрушались под действием двух преобладающих в Сальмине стихий – ветра и солнечного света, – но это не было помехой для усталых путников. И Ул, и Гулла были рады любому тенистому прибежищу после полудня, за постой в котором никто не взымал мзду: Ул расселся в по-хозяйски важной позе, а Гулла смиренно опустилась на колени возле своего воспитанника, блюдя приличия.

— Так удалось тебе выяснить что-нибудь важное? – неразборчиво бормотал Ул, переворачивая во рту языком и слова, и еду.

— Ну, кухарки утверждают, что господин нарган’ум ищет какого-то человека…

— Человека? – переспросил Са’Таим, жуя лепёшку с безразличным видом.

— Человека ли, лунга, эльфа, или какого другого ниеда – мне неведомо, потому что никто не знает правды.

— А артефакт?

— Да! – бойко закивала Гулла, со страстью припадая к кувшинчику с пивом. – Помощницы магов-скрибов говорят, что владыка живо интересовался одним конкретным артефактом, а, вернее, кое-каким вместилищем, или шкатулкой…

Толстушка замерла на мгновение, потом оглянулась по сторонам, но перед ней предстали лишь чарующие пейзажи, открывающиеся с лестницы: шпили высотных зданий, купола ратуш, башни магов и дома богатых горожан перемежались вычурными храмами, библиотеками, и, разумеется, складами для товаров, которые соединялись чуть ли ни в целые обособленные города. Крыши блестели изразцами, будто наливные драгоценности, и утомлённое солнце, что клонилось к закату, окрасило все строения в розовый, пунцовый и багряный – любимые цвета дома Нишад, номинальных владык Сальмина. Их гласа́р – краткое изречение, наподобие девиза – гласил: «истинно красный», что бы это ни значило. И стаи птиц, своими тёмными, мрачно-фиолетовыми силуэтами прорезающие безбрежье неба, как бы признавали это, крича в полёте: «д-ьяя! д-ьяя!».

Убедившись, что за ними никто не наблюдает, женщина продолжила шептать:

— Интересуется тем самым вместилищем, молодой господин, понимаете? – Гулла многозначительно вскинула брови вверх, и Ул недовольно хмыкнул.

В Адлувине всем странникам и искателям приключений быстро становилось ясно, что некоторым вещам под лунами планеты Ассалгот – Дион и Цер – просто нет меры, таким как бескрайние моря, например, или же пески Файрун, Великой, но Губительной. Однако, мудрецы без устали твердили, что пределы есть всему: и несчастьям, и влиянию древних лунгов, и даже здравому смыслу. Где тогда предел досадам Ула? Где-то ведь должна проходить эта иллюзорная, невидимая, но столь желанная граница? Молодой господин незаметно опустил руку в карман и провёл большим пальцем левой по ободу одного из браслетов-«неразлучников». Затем он ударил ногой по ржаво-коричневой плите лестницы так, чтобы второй браслет, находящийся на его лодыжке, издал протяжный металлический дребезг, словно в знак тихого приветствия.

— А город?

— Город? Хи! – нянька едва не подавилась фиником. – Никто не верит в эти байки, их будто бы распускают завистливые сплетники, соперники наргана. Вы знаете, о чём судачат бабы в прачечной?

Ул лишь одарил Гуллу проникновенным и язвительным взглядом, давая кормилице понять, что он в жизнь не возьмётся судить о том, что на уме у склочных «баб».

— Как же! – раздосадовано воскликнула нянька, после чего влепила крошечным кулачком в плечо спутника, и Ул от боли вздрогнул. – О том, что Владыка Великолепной Заставы выиграл состязания самым нечестным, подлым образом!

— Ха! – Са’Таим оскалился, ибо не понаслышке знал, как легко дурная молва расходится среди митриникийцев.

— Говорят, что он плут и лицедей, и что он, будучи прирождённым магом, всё равно обманул Его Великолепие, господина из дома Нишад, в соревнованиях по чтению заклятий.

— Владыка Великолепной Заставы? – переспросил удивлённый Ул, и покосился на Гуллу неверующими глазами. – Представитель от всего происхождения лунгов? Кого-то прилюдно обманул? Да быть такого не может. Лунги никогда не лгут, ложь претит их чистым сердцам.

— А он именно так и сделал! Нарган’ум якобы сумел прочесть заклятье, не используя для этого ни один чертёж! Разве это возможно?

— Ну… – по неясным для себя причинам Ул ощущал чуть ли не личный долг перед Владыкой Заставы Великолепия; он желал во что бы то ни стало защитить его поруганную честь. – Он ведь чужеземец. В разных уголках Ассалгота маги прибегают к различным техникам для колдовства.

— Но не к таким! – молодому господину Эф прилетел очередной удар от разгорячившейся Гуллы. – Он не произнёс ни одного магического слова, не совершал никаких действий или жестов, не чертил знаков. Даже не взглянул на чертёж! И, бац!

Нянька так громко вскрикнула, что Са’Таим подскочил на месте.

— Он даже пальцем не щёлкнул! – Гулла сама начала без устали щёлкать пальцами перед носом воспитанника, как бы тщательно живописуя то, что она сейчас имеет в виду. – А небо вспыхнуло бело-синим пламенем! Звёзды задрожали! Облака растрескались, и снегом… ха-ха… тем самым снегом посыпались на макушки поражённых зрителей! Как такое может быть?

Под конец своего выступления Гулла уже стояла на ногах и едва ли не прыгала перед подопечным, то взмахивая руками и хлопая в ладоши, то имитируя игрой пальцев падение снега на голову поражённой публики.

— Сдаётся, тебя тоже впечатлило его представление, хоть тебя там даже не было. Немудрено, что нарган’ум от лунгов одержал победу в состязаниях.

— Но, молодой господин!..

Гулла продолжала заводиться и сыпать обвинениями в адрес Владыки Великолепной Заставы, несчастного и беззащитного, но Ул больше не обращал внимания на свою няньку, круглое лицо которой налилось багряной краской, уподобляясь закатному солнцу. Юноша неотрывно смотрел вдаль, проскальзывая взором по куполам храмов и шпилям башен магов: он едва ли не гипнотизировал взглядом здание, что высилось на противоположном холме.

— Разве Владыка Элезгор не способен тоже колдовать без чертежей и конструктов магии? – отрешённо прошептал Ул себе под нос. – Неужто, господин нарган’ум и вправду его незаконнорождённый отпрыск?

Ул замолк. Он решил дать время и животу, и голове – трапеза была закончена, и теперь надлежало хорошенько переварить всю проглоченную пищу.

Получается, что Владыка Заставы Великолепия усердно ищет всё подряд, но только не то, что ему действительно нужно – он, бедный чужеземец, и не представляет, какой это позор, когда кто-то из нарганов удостаивается звания «поющего с песками», а его при награждении не сопровождает преданный сарга́л. По слухам, у Владыки нет сейчас саргала, да он и не призывает желающих занять сей пост, и это так… странно, но и вместе с тем смешно!

— Эй, Гулла, а те женщины ничего не говорили о внешнем облике нарган’ума? – спросил Ул, припомнив недавнюю беседу с мастерами-караванщиками в таверне.

— О, да! Да, говорили, только…

— Только, что?

— В рассказах одних он оказывается колоссом с ручищами-лапами дракона, и драконьей же силищей. Из речей других, наоборот, можно сделать вывод, будто нынешний нарган’ум лунгов ростом едва ли превосходит соктна.

— Ха! – опять злорадно хмыкнул Са’Таим. – Выходит, он как Си́тгер?

— Кто такой Ситгер, мой господин?

Гулла присела возле юноши, заботливо поправила на нём плащ, что сполз с левого плеча и обнажил карамельно-золотистую кожу хозяина, и приготовилась слушать.

— Ситгер это божество эльфов. Покровительствует странникам и заблудшим душам. По поверьям, он столь древний, что у него нет определённого возраста или размера, ибо он появился ещё до того, как такие величины вообще были установлены. Он одновременно и самый маленький, и самый большой. Он – и старик, и ребёнок, и карлик, и гигант, сила и немощь, речь и молчание.

— Вы… думаете, что нарган’ум лунгов на самом деле эльф?

— Ну, а кто ещё? От кого лунги чаще всего имеют потомство?

— Тогда это ицоль, а не эльф! – возмутилась Гулла. – Наполовину лунг, наполовину эльф по крови!

Лунги, будучи и бессмертными, и практически неуязвимыми, теми, гибель которым могло причинить лишь полное уничтожение тела, или отсечение головы, не способны были обзавестись потомством с представителями своего собственного происхождения. Впрочем, это обстоятельство их не особенно тревожило – лунгов не интересовала ни власть, ни расширение владений или благополучие династий, ни накопление богатств; они любили странствовать, строить, придумывать и сочинять. И если когда-то у них появлялись дети, то, скорее, то было или строго выверенное событие, что тщательно планировалось совместно со вторым родителем – эльфом, человеком, или митриникийцем, – или чистой воды случайность, о которой отцы потомства могли даже не подозревать.

Неужели же нечто подобное приключилось и с Владыкой Элезгором? Злые языки наперебой твердили, что он – закоренелый волокита, сердцеед, за которым вместо царственного шлейфа тянется след из кровавых слёз тех, кого он покинул после единственной ночи пылкой страсти. Другие, наоборот, клятвенно уверяли, что Элезгор внезапно перестал быть Серебряным Быком Предела ещё в конце прошлого покрова и заделался чуть ли не монахом-отшельником, что соблюдает железный целибат, ибо он подарил свою любовь одной достославной даме из высшего света, однако не получил в ответ взаимности.

И даже в столь запутанных и противоречивых предположениях Ул Са’Таим видел определённую связь и с Ситгером, и с новым нарган’умом от происхождения лунгов. Яблоко от яблони далеко не падает, даже если эта яблоня – дерево с гранатами.

— Хм, – прошипел сквозь зубы молодой господин.

Однако дальнейшие события не позволили ему рта раскрыть– наконец-то произошло то, что они с Гуллой так долго выжидали! По городу разнёсся гулкий, низкий и мощный звук горна. Это на вершине гигантской башни Удар Ветра, что превосходила все прочие здания Сальмина, глашатаи трубили в одну из исполинских раковин, давая знать всякому досужему обывателю, что обитательницы сей башни – жрицы и потомственные колдуньи во главе с Провидицей Ан, заклинающей звёзды, повелевающей ветрами и управляющей дождями – на сегодня завершили свою работу, и двери их убежища закрываются до завтра.

— Вот дерьмо! Проклятье! Пожри демоны мою плоть! – принялся ворчать и чертыхаться Ул, и Гулла осуждающе покосилась на него.

— Не серчайте, молодой господин. Завтра попытаем счастье ещё раз.

— Нынче это самое «счастье» терзает и испытывает меня!

Он хотел было в порыве гнева запустить то, что находилось в его руке, но, разжав кулак, ничего не обнаружил на своей побелевшей ладони, иссечённой красными сосудами, и негодование Ула начало медленно рассеиваться под действием столичных ветров.

Неспроста юный господин дома Эф с кормилицей Гуллой приходил к полузаброшенной и обветшалой лестнице. По традиции перед закатом солнца целая делегация из башни Удар Ветра совершала паломничество к святому месту. Обычно, местом этим становился храм богини милосердия, окружённый кучей коренных жителей и приезжих, и наводнённый кошками, – но никому, кроме Провидицы Ан и её свиты, не позволялось проникать внутрь помещений. Однако в некоторые дни всё менялось, и Провидица Ан лично навещала здешние края – она в компании преданных служанок и знатных жриц поднималась по этой самой лестнице, дабы воздать хвалу божеству скрытых источников и наиболее недоступных, уединённых житниц. Правда, в какой именно день Провидица Ан покажется тут, никто не знал: это событие было неподвластно прогнозам; и чтобы его предсказать, надо было либо быть самой провидицей, либо кем-то вроде Вихи Стриги, хозяйки кочующего Шатра Инну.

Ул страстно желал повстречаться с Провидицей Ан хотя бы мельком, ведь она могла подсобить ему в деле, но привлечь её внимание было невозможно возле храма богини милосердия – уж слишком много там страждущих всегда толпится, поэтому Са’Таим выбрал обходной путь.

— Пойдёмте, молодой господин, – устало прошептала Гулла, – завтра попробуем ещё разок. Лучше вернуться в подворье храма Вула затемно. После захода солнца опасно слоняться по улицам Сальмина.

Оба человека поднялись на ноги и побрели прочь от своего сторожевого поста.

Когда духоту и мрак сгущающихся сумерек разбавил блеск первых звёзд на небесах Адлувина, Ул огорчённо изрёк:

— Слышно что-то от Асилага?

Кормилица покачала головой в знак отрицания. Утром она наведывалась в почтовый и посыльный дом, но не получила там никаких вестей из Дорутана – ни радостных, ни горьких. Асилаг оставался нем, он будто бы вообще позабыл письмо и грамоту, и ни строчки не прислал молодому господину с тех самых пор, как приключилось это страшное безобразие, и на поместье напали пожиратели грязи, после чего Ул Са’Таим решил двинуться в погоню за ненаглядной Руньей… А нынче двоим скитальцам заметно бы пригодились дайны – деньги, которые старик наверняка давным-давно выручил за продажу любимых кошек хозяйки мелисовой породы. Гуллу разбивали волнения и всяческие тревоги, но она не подавала вида, не желая беспокоить слишком возбудимое сердце воспитанника.

Следуя одной из длинных и искривлённых улиц, Ул и Гулла шли мимо величественных построек. Прохожих им встречалось всё меньше и меньше, и вскоре они добрались до цели – возле каменной ограды храма Вула уже вовсю пылали угли в осветительных жаровнях. За резным забором надлежало поплутать: миновать центральный вход, завернуть за угол главного здания, покружиться между сараями да хозяйственными будками, и выйти в сад. Здесь пышным цветом рдели какие-то заморские деревья, о существовании коих Ул не ведал прежде, белыми и крупными бутонами обзавелись бесчисленные кусты гибискуса, а по глади пруда расползлись массивные листья лотоса, которые никогда не распускались под палящим солнцем в зное Адлувина, но зато каждому паломнику сообщали о собственном наличии восковым и влажным блеском зелени.

Возле толстого ствола смоковницы беззаботно жевал сено белоснежный баун Ула по кличке Кабанчик. Хозяин подошёл к питомцу и потрепал того, но баун не изволил приветствовать наездника – он и дальше мирно поедал сухую траву.

— Не надумал ещё продать его на рынке? – зазвучал строгий голос местного владыки.

Всегда колючий и суровый, преисполненный нравоучительными нотками и скрывающий презрение, голос этот умудрялся проникать в такие дебри, что по шее Ула промчались мурашки и его чуть снова не стошнило.

— Господин-жрец, господин-жрец, – закудахтала Гулла, низко кланяясь. – Мы от всего сердца приветствуем вас в сей добрый час! Мы так благодарны вам за кров и пищу!

— Добрый час? Что это за час, ты знаешь, женщина? Это час опасности, когда просыпаются скорпионы, а ядовитые пауки начинают шевелиться в своих норах. Негоже это для твоего юного хозяина – бродить среди ночи по улицам Сальмина.

— Мой баун не продаётся, – сухо ответил Са’Таим, в зачатках пресекая спор двух не поладивших с первого мгновения – Гуллы и жреца Вула, бога мудрости.

Старик, что возвышался в дверях гостевого подворья, а, скорее, целого дворца, состоящего из смежных коморок для верующих и паломников, не был плохим, просто он уже устал от жизни, и бойкость и напористость Гуллы казались ему такими чужеродными, что он предпочёл бы прослыть лютым злодеем и душегубом на весь Сальмин, но не иметь дела с этой энергичной женщиной. Ул прекрасно это осознавал, и поэтому старался не вмешиваться. В конце концов, он и сам ни единожды с шумом закатывал глаза из-за того раздражения, что вызывали в нём невежественные заявления кормилицы.

— Белые бауны раз и навсегда выбирают себе наездника, и Кабанчик сопроводит меня в царство мёртвых на закате жизни, – серьёзно и непримиримо выдал молодой господин дома Эф.

Он переступил через порог и тоже низко поклонился своему благодетелю. Старик кивнул незрелому мальчишке, что однажды надумал оскорбить и небеса и Всевышних, и дал благородному животному столь недостойное имя – Кабанчик, – и капюшон от мантии из чёрного шёлка загадочно встрепенулся на его лысой голове.

— Гулла, доброй ночи тебе! – бросил Са’Таим через плечо, пока продвигался по тёмному коридору вместе со жрецом.

— Молодой человек, – завёл старик речь о том, что лично ему не давало покоя, – мы здесь счастливы видеть столь юного последователя бога Вула, Великого своей мудростью и твёрдого в правде, ибо…

Священник совершил небрежный жест, и его морщинистая кисть, усыпанная родинками и коричневыми пятнышками, поплыла в сухом и прохладном воздухе под крышей постоялого двора. Одноместные спальни, стоящие тесным рядком и плотно примыкающие друг к другу, почти пустовали уже давно, и труженики храма были рады любым гостям.

— …ибо редко кто-то желает верой и правдой служить Вулу. Да что там!

Старик вскинул простёртые ладони вверх.

— В последние годы прихожан всё меньше и меньше становится. Мудрость – дело наживное, она копится с годами и процветает в старости, однако время невозможно повернуть вспять и сделаться снова молодым. Наши приверженцы умирают, а новые… ну, жители Сальмина отдают своё предпочтение таким богиням, как Инулан, или эта иноземная Даннун. Митриникийцы же!

Жрец назидательно потряс пальцем перед носом Ула.

— Митриникийцам же по нраву лишь те боги, которых воочию можно узреть на ночных небесах, и которые помогают им находить правильный путь в дороге. Арамаль-Ум, например, или Мисар…

Его юный собеседник, который превосходил старика и ростом и размером, недоумённо взглянул исподлобья, и лишь тогда жрец опомнился:

— Не суть! Я хотел лишь сказать, что нам в радость принимать тебя в гостях, ты ничего не подумай, но…

Мужчины как раз проходили мимо окна, из которого открывался чудный вид во двор, где Гулла располагалась на ночлег в гамаке, прямо под капризным, зимним небом Адлувина.

— … тебе у нас, конечно, удобно, но что до твоей спутницы? Сколько ей уже? Кости не молодеют, однако наши правила крайне строги ко всем, кто не принадлежит кругу знатных господ. Мы не можем пустить на порог кого-то столь низкого происхождения ввиду законов и традиций, и твоя кормилица вынуждена спать на улице. А вдруг заладит дождь? Или начнётся песчаная буря?

Ул грозно нахмурился, но жрец в своё время вразумлял и более свирепых быков. Он протянул парню табличку из чёрного дерева, на которой мелом были начертаны какие-то изречения.

— Я выписал для тебя сегодня эти утверждения. Обдумай всё, а позже отправляйся на покой. Приятных снов.

Ул замер в дверях коморки, что выделили ему жрецы Вула, бога письма, учёности и просвещения, которому всегда поклонялся его уважаемый отец. На табличке аккуратным, разборчивым почерком были выведены на часлнате – всеобщем наречии Мирсварина – несколько расхожих «мудрых наставлений», и молодой господин нервно щёлкнул языком.

— «Познай самого себя», – огласил он первое, закрывая дверь в келью. – «Знай свои возможности».

Из мебели в помещении имелись лишь скромная одноместная кровать да табурет, на котором стояли принадлежности для омовений – таз и кувшин с водой в компании чистых полотенец.

— «Помогай друзьям», «сдерживай гнев», – продолжил чтение Са’Таим.

Он всё больше и больше распалялся, и его походный плащ быстро полетел на постель. С каждой следующей фразой Ула в плен захватывала горячая ярость: как эти напыщенные, слишком общие и обезличенные слова могут помочь конкретно его делу?! Как они выручат его из передряги, как выведут к Арлат-лил?

— «Ничего сверх меры». Зачем только я нагрубил тому соктну?! – сокрушался молодой господин в полный голос.

Он рухнул на колени перед кроватью и уткнулся носом в тюфяк, который пах терпкой, на совесть просушенной соломой.

— Рунья… прошу, вернись ко мне… где же ты теперь? Как… как я скажу тебе то, что у меня на сердце?

Ул Са’Таим после посещения шатра Стриги ни на мгновение не забывал о своём новеньком проклятье. Он стёр надписи на таблице, взял кусочек мела с табурета и попытался составить речь, которую прочёл бы Рунье, если бы та, конечно, находилась сейчас рядом. Но вместо красивых слов и складных предложений на матовой поверхности прокрашенной дощечки появлялись лишь кривые междометия и нелепые выражения, и Ул, печально вздохнув, выдал то, что уже вошло у него в привычку:

— Дерьмо всё это.

За ночь Ул не смог и глаз сомкнуть, поэтому он поднялся с постели спозаранку, ещё до рассвета. Оделся, умыл лицо и руки, причесал свой длинный хвост и уложил его как полагается, а затем двинулся прямиком к посольству лунгов – Заставе Великолепия. Сегодня Ул особо остро ощущал, как время утекает сквозь пальцы, будто горячие пески Файрун, и каждая крупица оставляла после себя нестерпимый ожёг на его ладонях. Он чувствовал нечто колкое и мерзкое прямо в сердце, и не мог ни с кем поделиться этой болью.

Как можно сдерживаться, подавляя гнев, сейчас и здесь, когда за спиной его лежат руины отчего дома, а впереди – лишь марево миражей? За гребнями барханов, среди дюн где-то на юго-западе затаился Арлат-лил, что будто вышел из сказок, написанных на мёртвом, позабытом языке. В центре пустыни, овеянный жгучими ветрами и обласканный испепеляющими лучами солнца, Арлат-лил был лучшей жемчужиной в короне Океана Нурун; его несравненным самородком золота. Там, где вокруг лишь бескрайняя даль – гладь песков, или гладь вод, – имеется одна достоверная единица измерений – это бесконечность. И Ул Са’Таим в свои семнадцать лет уже неплохо познал такую меру, так, что жрец из храма Вула наверняка гордился бы им.

Совершив стремительную пробежку по главным улицам Сальмина, нарядным и ухоженным, и почти не встретив препятствий на пути – ни тебе прохожих, ни стражников – Ул на всех парах подскочил к парадной лестнице Заставы Великолепия. По традиции, дома юнаров и митриникийцев возводились на некой возвышенности, которая берегла жильцов от песчаных бурь летом и проливных дождей зимой, и Ул без заминки покорил сию вершину. Он снова настойчиво стучал в дверь, но ему опять никто не открывал. Внезапно молодого господина что-то вразумило, хотя он уже готов был предпринять какой-нибудь зрелищный акт вредительства, лишь бы привлечь к себе внимание хозяев. Са’Таим резко задрал голову вверх – он почувствовал, как ещё в прохладном и влажном воздухе раннего утра струится лёгкий ароматный дым.

— Розовое масло… не может быть! – грозно вышептал гость незваный. – Они… они тратят деньги на такие изыски!

В Сальмине издревле укоренился обычай, по которому один из трёх нарган’умов – хозяев Застав, – после объявления победителя в состязаниях должен был воскуривать на башне своего дворца нечто очень сильно пахнущее, и дорогостоящее, коли он выиграл. И на закате, или на рассвете, именно благоуханный дым обязался разносить по столице Адлувина сию славную весть – что владелец данного поместья удостоится чести через семь-восемь дней, в зависимости от лунных циклов, носить титул поющего с ветрами и знающего язык пустыни – хурва́лана усатани́ра.

Тому, что благовония полагалось воскуривать на закате или на рассвете находилось множество разных объяснений, и самое простое из них гласило, что воздух в это время наполнялся влагой, и, соответственно, по нему лучше распространялись запахи. Вообще, если говорить откровенно, многие приезжие считали, что митриникийцы и юнары слишком тяготеют к всевозможным ароматным смесям: кроме того, что в Сальмине продавались сотни, или даже тысячи духов и душистых мазей, здесь можно было обнаружить ароматические смолы, масла, палочки, сушёные травы для окуривания как тел или одежд, так и помещений. Ведь в мире, где постоянно сухо и дуют могучие ветра, запах превращается не просто в сущность, не просто в средоточие природных благ, он становится настоящей драгоценностью, которую принято чтить, бережно храня у сердца.

Многие знатные вельможи, успешные купцы, главы гильдий и видные представители домов носили в изящных стеклянных сосудах на шее свои излюбленные духи, а этот нахал, этот приезжий выскочка, не знакомый ни с традициями, ни с правилами приличий двора, льёт сейчас в костёр… розовое масло так, словно сжигает вместе с углями заурядные смолы или кору деревьев?

Ул ринулся к оградительной решётке сада и в гневе ударил кулаком по металлическим прутьям, что давно почернели под открытым небом.

— Бессмысленное бахвальство! – закричал во всё горло молодой господин дома Эф. – Расточительство! Что же вы творите здесь?! Выливаете драгоценное масло роз на огонь, однако никого не принимаете! Кто тогда засвидетельствует вашу щедрость? И богатство? Эй?!

Ул Са’Таим тряс решётку и горланил что есть мочи, орошая живительной слюной окрестные, чуток подсушенные растения, хотя сам, конечно, не верил в это. Он вообще не то хотел сказать, но стоило юноше лишь единожды разинуть рот, и он уже не мог остановиться – его за язык тянули бесы, или же истинные демоны Междумирья, увлекая на сторону злословия и крепких выражений.

— Вот он! Вот он! – встревоженно закудахтал соктн, пряча и кисти, и лицо под капюшоном синей мантии, отороченной золотой тесьмой.

Он с первыми лучами солнца уже был во дворе и хлопотал в саду не покладая рук на благо своего единственного подопечного – маленького и хилого голубого лотоса. Цветок этот с трудом выживал в знойном климате Адлувина, однако он напоминал о родине господину поместья. Владыка Заставы Великолепия так любил этот подпёкшийся бутон, что старик-соктн не мог его ни на мгновение оставить без присмотра. Как он посмел бы бросить нечто столь уязвимое и хрупкое на произвол судьбы? Если бы судьба для слабых уготовила нечто хорошее, то это звалось бы «доброй волей», а не «произволом», и старик места себе не находил.

Он извивался и прыгал возле рослой, статной госпожи-эльфийки, что мыла руки в саду после того, как лично развела ароматный костёр. Она стояла у фонтана – по сути, у скромного источника – под одной из акаций, и по её плечам, затянутым в тонкую и тугую кожу иноземной куртки, рассыпались упругие пепельные кудри неубранных волос. Совсем недавно она покинула уютную постель и не успела ещё ни соорудить причёску, ни подвести сурьмой глаза.

— Эмин-Тар, моя гос-с-с-пожа! – шипел соктн. – Этот гнус-с-сный неготяй опять вернулся! Тц-тц-тц!

Тело садовника содрогнулось от негодования, и капюшон, который он столь тщательно натягивал на голову, мигом сполз, обнажая взъерошенный хохолок на макушке из синих перьев.

— Настало время ис-с-сгнать его рас и навсегда! Он!

Госпожа-эльфийка, чьё лицо светилось белым в ярких солнечных лучах, лишь беззаботно улыбнулась и игриво хмыкнула.

— Он мутит воду! Он ворошит старые пески! Не дос-с-своль Всевышние, он глянет в заброшенный колодец! Своим дурным гласом!

Дама расправила плечи и перебрала пальцами воздух, после чего твёрдой походкой истинной хозяйки дома направилась к решётке сада, которая уже настрадалась из-за грубости дерзкого налётчика. Соктн побежал за ней, и то и дело выскакивал на пути белокурой эльфийки, то мешая ей пройти, то, наоборот, отбрасывая ступнёй камни с узенькой тропы, которая вела к калитке.

Разумеется, Ул Са’Таим видел разительные перемены, что приключились с Заставой Великолепия – наконец-то кто-то показался на территории поместья, помимо этого вонючего старика-садовника! Юноша неистово бил кулаками по прутьям ограждения, извлекая из него жалостные звуки, бередящие весь двор. Ул, будто неумелый музыкант, измывался над инструментом, что благодаря проискам самых непутёвых и вредоносных звёзд угодил в распоряжение не к тому человеку.

— Эй, кто здесь? Позвольте представиться! Я – господин дома Эф, желаю получить аудиенцию у Владыки Заставы по праву рода и древних обычаев! Ау?

— Он! – рявкнул соктн, а затем щёлкнул клювом на Ула столь грозно, что юноша сразу отдёрнул руки от решётки, побоявшись лишиться пальцев.

— Господин дома Эф? – переспросила эльфийка совершенно равнодушным тоном.

Однако по огненному блеску, что распалился в её очах, можно было догадаться – дама питает некоторый интерес к нарушителю покоя, и надо смело бросаться в атаку именно сейчас.

— Если это правда, и коли ты действительно благороден, то отчего тогда поднял такой шум на рассвете прямо под опочивальнями моего хозяина? Владыка Заставы Великолепия отдыхает.

— Он! У него дурной глас! – тявкал и каркал разъярённый соктн.

Его макушка утыкалась в грудь представительницы великого происхождения – второго по высоте, – чья красота пленяла взоры всей окрестности, и на соктна никто не смотрел.

— У него дурной глас! Серые гласа – это дурно! Скверный знак!

— Да, ты однозначно прав, Эдак, – кивнула женщина, изображая надменность.

Она скрестила руки на груди и отчеканила:

— Проваливай, пока я не приказала Крабу вышвырнуть тебя.

— Нет, прошу, умоляю, добрая госпожа! Эмин-Тар! Я – последний представитель дома Эф, а вашему хозяину разве не нужен саргал? Вскоре… вскоре будет церемония по наречению, и…

От волнения у Ула ладони вспотели, а язык принялся заплетаться.

Эльфийка устало закатила глаза, постучала ступнёй по дорожке, выложенной белым камнем, и заголосила сама:

— Ра-ни-са́н?! – её тон повышался с каждым звуком, и Ул осознал, что строптивая госпожа уже кличет охранника, который вскоре явится по его душу.

— Погодите! Эмин-Тар! У меня… у меня имеется то, что ищет ваш хозяин.

— Дурной! Дурной глас и лживые слова! – объявил соктн, тыча пальцем в нарушителя.

— Лживые?! Да я! Ах!

Почему-то госпожа-эльфийка не стала усердствовать в воззваниях к охране, она просто развернулась на каблуках своих сапог, и мерным шагом двинулась к крыльцу.

— У меня есть хрустальный ларчик! Эмин-Тар! Передайте Владыке, что у меня есть хрустальный ларчик – подлинное сокровище Адлувина, которое он ищет!

У Ула потемнело от отчаяния перед глазами, однако речи его вдруг возымели силу. Эльфийка замерла на месте. Она основательно задумалась, и начала разминать шею, хрустя позвонками.

— Эмин-Тар! Вы ведь мастер-звездочёт Владыки Заставы? Вы должны понимать, насколько это опасно, отправляться в Великую Файрун без проводника и карты в поисках Арлат-лил?

Женщина стала быстро приближаться к садовой решётке, и казалось, что погода переменилась за взмах ресниц: щёки её, прежде отмеченные лёгким румянцем, побледнели, брови нахмурились, а глаза заискрились.

— Я – потомок хранителя песка и госпожи дома Эф, и единственный, кто знает все секреты. И у меня имеется ларец.

— Знаешь ли ты, – высокопарно и надменно отчеканила эльфийка, когда подошла к Улу вплотную, и молодой человек почувствовал, как рядом с ним заструился холодный сумрак, – сколько у нашего порога уже побывало наглецов, подобных тебе? Которые лгали так, словно ложь – их последняя услада жизни? Знаешь, где они теперь?

— Я никогда не лгу, – твёрдо и уверенно ответил ей Ул. – Посмотрите на меня. Посмотрите же, что вы видите, моя госпожа?

Мастер звездочётов хмыкнула, выпуская своё раздражение на свободу. Она просунула руку через решётку, а затем пальцами приняла челюсть молодого господина дома Эф. Повернула голову юноши сначала вправо, затем влево, и на этой ноте испытание прекратилось.

— Ничего особенного не вижу, – двусмысленно поднимая бровь, промолвила она, и нрав её смягчился. – Могло быть и лучше, не впечатляет, увы.

Ул смущённо опустил взгляд, но эльфийка не позволила ему так бесславно сгинуть:

— Покажи мне ларец.

— Ларец я покажу лишь Владыке.

На втором этаже особняка имелась веранда, которая выходила во двор, и там занялась какая-то возня, которая вынудила мысли в голове мастера-навигатора вертеться быстрей.

— Так и быть, приходи через два дня после обеда сюда же. Свиснешь два раза, затем постучишь о решётку, и Эдак тебя пустит, а потом, после того как уже под крышей Заставы ты покажешь мне ларец, я представлю тебя господину хурвалану.

Ул радостно закивал, однако вместо того чтобы сердечно поблагодарить добрую и щедрую эльфийскую женщину, он процедил сквозь зубы:

— Владыка Заставы Великолепия ещё не хурвалан. И никогда им не станет, коли у него не будет саргала.

— Гнус-с-сный вредитель! – ворчал соктн, успевший вооружиться метлой. – Негодя-я-я-яй! Губитель цветков!

Эльфийка резвой поступью направилась в здание, пока Ул кричал ей вслед:

— Но я могу быть саргалом для Его Великолепия! Претендента лучше нет!

Глава 3

3

Мастера-звездочёта Владыки Заставы Великолепия звали Мависа́ль, о чём всем в Сальмине было известно, и, как выяснилось, она ничуть не покривила сердцем, когда сказала Улу, что тот сможет получить аудиенцию у её господина. Тем же вечером уже в гостевых покоях при храме Вула Са’Таим разжился официальным подтверждением – с гонцом ему доставили бумагу, закреплённую печатью Владыки, которая удостоверяла предполагаемый визит юнара в посольство лунгов.

Радости Ула и его кормилицы не было предела, и даже строгое и вечно изнурённое лицо жреца-настоятеля украсила добродушная улыбка. Правда, он всё равно добавил горечи столь сладкой ночи, напомнив юному господину дома Эф, что всепобеждающая мудрость поборет даже страсть, и что он-де должен придерживаться теней и оставаться в сумерках.

Как правило на просторах Ассалгота тени не очень-то жаловали, они были и символом всего дурного, и потворщиками злых чар, и тем местом, где таились шпионы и доносчики. Даже знаменитые братья и сёстры Мирн Разора, секретной организации, сделали тени своим знаменем, но в Адлувине, где день ото дня на небесах бесчинствовало солнце, люд ценил и уважал остужающий нрав теней. Считалось, что они оберегают жизнь и пестуют трезвость ума, и даже бог мудрости и знаний Вул предпочитал мрачную стихию любому блеску, будь то факел, или луна. Говорят, он появился из первозданных сумерек, и, в конце концов, коли просвещение – это свет, то его несёт не ослепляющее солнце, а разум, незамутнённый предрассудками, и лучи которого не тухнут.

Впрочем, и в мире людей, и в мире бессмертных всё не было столь просто и очевидно, каким могло показаться несведущему глазу. Отец Ула, ярый приверженец Вула и бессменный страж порядка, пал по вине великой страсти, которую не сумела одолеть ни жажда знаний, ни любовь к жизни, ни мудрость опытного следопыта и военачальника. Он обожал уходить в пустыню, где целые недели и даже месяцы коротал в гордом уединении ради «просветления» и духовных практик.

За стенами Дорутана простирались обширные заросли тамариска, влияние которых всё больше сводили на нет горячие пески по мере удаления от поместья и продвижения на север, к подножью Пустых гор. Там журчали мелкие потоки, настолько зловонные и ядовитые, что любой, кто осмеливался испить из них, сразу гиб. Они источали тошнотворный, тухлый смрад, и собирались жёлтой плёнкой, густой и жирной, по камням, гальке и булыжникам, разбросанным вдоль берега. Там… что-то было, помимо старой башни обветшалого ксара – пустынного хранилища для чертежей магических заклятий, – и топей из зыбучих песков. И отец Ула постоянно уходил в ту степь до тех пор, пока однажды не сумел уже вернуться…

Этой ночью, накануне аудиенции у нарган’ума, Ул отчётливо видел посреди своего кошмара, как его отец, вооружённый острой саблей и верхом на ретивом скакуне, погружается всё глубже и глубже в зловонное болотище из чёрной грязи, бурлящего битума, и какой-то гнилой жидкости. По рекам крови к терпящим бедствие – к человеку и животному – тянулись путы живых растений, ощетинившиеся колючими шипами. Ещё одно мгновение, и на поверхности болота блеснула последняя искра – то был бледный, мерклый лунный свет, отражённый от широко распахнутого глаза мёртвой лошади… оба сгинули в пустыне: и человек, и зверь.

Ул проснулся в ужасе, весь покрытый липким по́том.

Целое утро Са’Таим ощущал недомогание: и пока приводил себя в порядок, пока на пару с Гуллой пробирался по людным улицам на рынок, пока сновал между прилавками торговцев. Всякая гадалка и прорицательница сказала бы ему, что начинать важное дело под столь дурное знамение из снов – это скверно, вредно, и смешно, а ещё… обречено на невезение.

— Что же нам приобрести для господина-Владыки Заставы? – Гулла нетерпеливо перебирала взглядом различные товары, что попадались по пути. – Даже не знаю… может, ковры?

Воспитанник лишь нахмурился и нервно дёрнул рукой. Он будто бы совершал изящный жест, столь привычный для знатных господ, что это ни у кого бы не вызвало лишних подозрений – просто перекручивал плащ через левое плечо так, чтобы со стороны смотреться ещё более впечатляющее и торжественно… На самом деле юноша пытался под покровом одежд себя одёрнуть, и привести в чувства. Он испуганно поглядел на Гуллу, но та не вняла его намёкам – уж больно нянюшку сегодня взволновала вылазка на рынок.

— Или следует брать шелка? Или… ароматные масла? Слышала, нарган’ум поиздержался, и от его поместья ароматными клубами струится дым, пропитанный розовым маслом…

Когда Гулла заводила речь о том, что ей действительно приходилось по нраву, то могла вполне складно изъясняться; всё-таки, она хоть и была наполовину пожирательницей грязи, вторая её половина, лучшая, выросла в доме знатных юнаров и с измальства готовилась прислуживать кому-то образованному, и с утончённым вкусом. Ул ещё давным-давно приметил, что ей не чужда изысканность, и разборчивость – глаза Гуллы словно по наитию всегда падали на наиболее выдающиеся вещи, отличающиеся и пышным блеском, и мастерством исполнения. Однако сейчас у них совершенно не было денег на такую роскошь.

— Или украшения? Золото! – вскликнула кормилица, чуть не хлопая в ладоши.

— Нет, это дорого, – процедил сквозь зубы молодой господин, и сердито повёл бровью. – Сюда иди.

Он поманил Гуллу прочь от лавок торговцев тканью, духами и золотыми побрякушками в тот край, где стелились уже не столь призывные запахи – Ул бойко шагал к продавцам снеди и съестных припасов.

— Что? Вы надумали преподнести ему еду? – Гулла искривилась, явно давая понять, что затея Са’Таима ей не по душе. – Это как-то мелочно! Мы же не жертвуем храму, а должны вручить приветственные дары…

— Напротив, – на редкость спокойно отозвался юноша, складывая руки на груди. – Владыка Заставы Великолепия – иноземец, а это значит, что ему неведома наша кухня, и она сможет его удивить.

— Бросьте вы эти мысли! – кормилица по привычке замахнулась, желая выдать нерадивому мальчишке очередную затрещину, однако побоялась делать это на публике, и спрятала напряжённую ладонь себе за спину. – Он здесь уже не меньше года пробыл, и наверняка успел попробовать всевозможные лакомства. Чем мы можем его удивить? Лунги!

Оба спорщика замерли рядом с массивной аркой, что разделяла рыночную площадь. Ул, всегда испытывающий некоторую странную тягу к дивным образчикам архитектуры, едва рот не раскрыл, пока его спутница громко сокрушалась:

— Лунги, да и вообще бессмертные, они так устали от жизни, что любая еда покажется им пресной!..

— Да… – кивнул растерянный Са’Таим, скорее отвечая потоку своих мыслей, нежели Гулле. – Он здесь уже целый год, и, по слухам, появился из прибывающих вод. В тот день на Сальмин обрушился нежданный ливень такой силы, что затопило почти все улицы, кроме центральных.

— Баранина! Покупайте свежую, отборную баранину! – раздался завлекающий крик мясника, занимающего лавку под одним из каменных навесов.

— Ох, молодой господин! Тогда давайте купим этого чудного ягнёнка для Его Великолепия! А я его приготовлю!

Наконец, Ул почувствовал, как от горла отступает тошнота. Он впервые за день ощутил голод, и, оглядев тщательно освежеванную и подготовленную тушу ягнёнка, с наслаждением проглотил слюну. Как давно он не прикасался к мясу? Какое унижение, какой позор!

— На это тоже у нас нет денег, – печально прошептал молодой господин, и глаза его кормилицы тревожно заискрились.

— А сколько… сколько у нас осталось?

— Пойдём, я кое-что придумал, – произнёс Ул, и тяжело вздохнул.

Фрукты – распространённый, и привычный дар во многих странах, и отличный знак внимания. Они ароматные, радуют глаза своим цветом и сочным блеском, а ещё они значительно доступней прочих подношений, уместных для любого случая. Дешевле, ярче и ароматней них разве что цветы, но дарить цветы мужчине – такое себе развлечение, особенно, коли мужчина этот – не божество, и не полновластный король, который только что воссел на престол.

Впрочем, корзина, наполненная отборными плодами, ничуть не вдохновила склочного соктна на входе по имени Эдак. Он едва не попытался её отнять!

— Госпожа! Эмин-Тар! – горланил Эдак уже после того, как завёл гостей внутрь здания. – Прис-с-сёл этот вредитель! Неготяй! И притасил зло в наш дом!

— Я… я принёс дары для Его Великолепия, Владыки Заставы! – оскалился Ул, но нянька прильнула к его левому плечу, как бы урезонивая назревающие страсти.

По тёмному, путаному коридору, что тонул во мраке, разлетелся гулкий и шепелявый голос соктна, а затем по мрамору застучали каблучки. Изнутри здание посольства выглядело намного лучше и благонадёжней. Здесь ничего не разваливалось, не имелось ветхой мебели или старой утвари, напротив, пыль была выметена из каждого закутка, и по залам стелилась приятная прохлада – она, словно воплощение богини милосердия, остужала тела гостей, разгорячённые после улицы. Сегодня солнце ярилось пуще летнего, хоть уже давненько и началась зима, однако на небе до сих пор не было видно ни единого облачка.

Наконец, в дверях нарисовалась госпожа-мастер звездочётов, эльфийская женщина по имени Мависаль, которую Ул встретил всего пару дней назад в саду.

— В чём дело? Зачем ты опять шум поднял? – она повернулась к Эдаку, и не обращала ровно никакого внимания на посетителей.

— Явился окаянный! Вредитель!

По лицу Мависаль пробежалась тень сомнений. Создавалось впечатление, будто она ничего не помнила о прежнем разговоре, но соктн продолжал настаивать:

— Вы сами пригас-с-с-или их! Дазе выписной лист прислали! Лист! Он у них!

Ул вытянул из-за пазухи упомянутое приглашение и потряс им в воздухе, после чего эльфийка устало закатила глаза.

— Ах, так и быть. Только Владыка занят, придётся подождать. Он забыл, что вызвал вас именно сегодня…

Она лукаво улыбнулась и постучала пальцем по губам, из-за чего в голове у Ула созрело ещё больше подозрительных и весьма крамольных мыслей.

— А это кто с тобой? – вопросила женщина, сурово упираясь руками в бока.

— Моя кормилица, Гулла её величать.

Гулла сделала шаг вперёд, а затем совершила низкий поклон:

— Приветствую вас, добрая госпожа.

— Кормилица, значит, – эльфийка щёлкнула языком. – Ещё младенцев нам здесь не хватало. За мной!

Она вновь проделала знакомый пируэт – резко развернулась на месте, будто славно выученная танцовщица, а затем летящей походкой двинулась к дверям. За дверями простирался очередной коридор, и, свернув направо, эльфийка помчалась вперёд.

Ул, идущий за молчаливой женщиной, изучал обстановку вокруг. Да… он ни единожды читал записки путешественников и воспоминания строителей о том, насколько лунги любили возводить сложные здания со множеством лестниц, тайных комнат, различных крытых портиков и переходов, однако никогда лично не бывал в подобных дворцах! Гулла с трудом поспевала за двумя высокими, крепкими и полными сил созданиями – эльфийской женщиной и мужчиной людских кровей, – и у неё даже в боку закололо от натуги.

Когда мастер-навигатор Мависаль ворвалась в приёмную залу, она пустовала. Стены, покрытые белым мрамором с редкими чёрными прожилками едва ли не сияли из-за того света, что обрушивался на них из массивного стрельчатого окна, и Ул поражённо распахнул глаза. По натёртому до блеска полу, застланному неброскими коврами с геометрическими узорами, скользили радужные призраки – это ловцы солнечных лучей демонстрировали свои умения во всей красе. Составленные из гранённых шаров и овальных бусин из хрусталя либо прозрачного стекла, они творили истинные чудеса в глазах несведущих: обычный белый свет превращали в яркие всплески радуги.

Лунгам по сердцу были такие мелочи, и радужные брызги украшали всякий предмет в приёмных покоях, будь то мягкая кушетка с закрученными спиралью подлокотниками, или некий «выставочный образец». Вдоль стены длинной вереницей протягивались столь поразительные и редкие вещицы, что, должно быть, они сами по себе стоили целое состояние. Здесь имелись витиеватые кораллы размером со среднего человека – эти цветастые деревья морей и океанов, – и раковины гигантских моллюсков такой безумной формы, что они немножко пугали своим обликом, вселяя в душу странную тревогу… не уж то такое может быть? И если в воде существует нечто столь непохожее на наземные миры, и это «нечто» бравые умельцы сумели поднять на поверхность, то что тогда притаилось на дне, в наиболее глубоких впадинах, там, куда не проникает солнце?

Рядом с раковинами на пьедесталах покоились невероятные натёчные скульптуры, будто вылепленные из чёрно-изумрудных жемчугов, а в паре шагов на подставке лежала какая-то продолговатая и острая штуковина, отливающая стальным блеском, и Ул подумал, что отроду не видел таких сокровищ. Словно Океан Нурун воскрес, воспрянул из пучин прошлого, а затем благосклонно обнажил свои самые бережно хранимые реликвии на потеху пришлым!

Приёмная зала была прямоугольной и довольно вытянутой. Напротив большого окна располагалось внушительное хозяйское кресло, вырезанное из белоснежного камня. Украшенное замысловатой резьбой, застланное бархатным покрывалом индигового цвета и заваленное круглыми подушками с бахромой, оно не просто пустовало – казалось, это единственная вещь в посольстве, на которой образовался лёгкий пылевой налёт. Ул с подозрением нахмурился.

— Что это? – тем временем Мависаль взялась крайне серьёзно перебирать дары, которые принесли гости. – Груши, гранаты… яблоки.

Её тонкие и изящные ручки явно были хрупкого сложения, впрочем, как и у большинства эльфов в Ассалготе. Они аккуратно порхали по кожице спелых плодов, и Ул заметил, что госпожа-навигатор тоже не следует традициям митриникийцев. Она не носила колец на пальцах! И даже её именной перстень с печатью висел на шейной цепочке.

— Неужели же вы думаете, Эмин-Тар, что я собрался отравить Его Великолепие? – надменно хмыкнул Са’Таим.

Мависаль рылась в корзине, пока её на весу держала Гулла на вытянутых руках – уж слишком эльфийка была высокой для низкорослой и упитанной женщины, в чьих волнистых прядях уже серебрилась проседь.

— Виноград! – прокричала мастер звездочётов так грозно, что Ул от удивления опешил.

Она демонстративно изъяла из поклажи пышную гроздь белого винограда, чьи сочные и упругие ягоды чуть ли не сияли: пропуская внутрь мякоти солнечные лучи, но не выпуская их наружу, они обзаводились некоей мистической золотой прожилкой.

— Никогда не смей приносить виноград в дом хурвалана! – вскинув подведённые брови вверх, Мависаль добавила. – Ещё лучше не упоминай его вообще.

— Прошу простить, моя госпожа… я этого не знал, – растерянно зашептал Ул, однако собеседница его уже растеряла всю величавость и суровость, как выяснилось, напускной природы.

— Жди здесь, – выдала она и спешно удалилась.

Эльфийка ускользнула через ту же дверь, через которую в приёмные покои проникла вся компания, но на противоположной стороне залы располагалась другая, и логично было представить, что она ведёт к частным комнатам хозяина.

— А я говорила вам, что надо было брать ковёр, или хотя бы ягнёнка… – ворчала Гулла в полголоса.

Однако остроухий и внимательный Са’Таим всё равно расслышал непозволительное брюзжание служанки, и насупился.

— Замолчи. Я приказываю.

Время шло, даже полосы из солнечного света, что озаряли зал, переместились в пространстве, а вместе с ними и узор из радужных точек кочевал туда-сюда, и Ул устал бездействовать.

— Они точно решили над нами посмеяться. Они издеваются надо мной, – шипел себе под нос молодой господин, наворачивая круги возле трона.

В отцовской библиотеке он ни единожды читал о том, как лунги и их приспешники следовали лишь тому, что было озвучено или написано… причём в самом конкретном и буквальном смысле. Будто какие-то пронырливые духи… джинны, что не торопились исполнять чужие желания в угоду личным, они заманивали доверчивых простаков в то море, в котором прослыли безраздельными владыками на целый Ассалгот – в море слов. Так что именно пообещала ему госпожа-мастер навигаторов? Что Ул будет представлен хурвалану, или же… что он лишь имеет нынче право посетить его дом, только и всего?

— Демоны пожри мою плоть, – молодой господин дома Эф накалялся всё больше и больше.

— Молю вас, хотя бы здесь не чертыхайтесь.

В голове воспитанника Гуллы уже давно созрел весьма дерзкий, нелепый и сумбурный план, от воплощения которого его теперь не могли уберечь ни боги, ни демоны, ни даже небеса.

— Слушай, если сюда кто-то придёт, – юноша склонился к уху нянюшки, – отвлеки их как-нибудь. Разыграй там приступ, сделай вид, что страдаешь от падучей…

Ул не успел договорить, а уже двинулся всем телом по направлению ко второй, загадочной двери. Но хитрая и сообразительная Гулла тут же смертельной хваткой вцепилась в его одежды.

— Нет, нет, нет! Что вы задумали? Это опасно! Не смейте!

Са’Таим с лёгкостью вырвался – всё-таки, он был молодым мужчиной, в чьих жилах текли полнокровные силы, и в руках у Гуллы остался только походный плащ подопечного. Металл застёжки очутился не таким же прочным, как намерения его хозяина, или попытки служанки его остановить. Крепление треснуло, а затем сломалось.

— Это позор! Это бесчестие! – кричала Са’Таиму вслед разгневанная женщина.

Ул без оглядки нёсся по приёмной зале вперёд, и кормилица только и видела, как мелькают его пятки.

— Неготя-я-я-яй! – зазвенел испуганный голос соктна Эдака, который показался в дверях в самый неурочный час. – Куда? Куда? Запресчено! Запресчено!

Соктн вразвалочку посеменил за нарушителем, пока Гулла извинительно разводила руками по сторонам.

— Госпожа Нурия! Госпожа Нурия! – старик обращался к эльфийке, что шагала за ним.

Вторая бессмертная женщина в поместье хурвалана сразу поняла, в чём дело, ведь она собаку съела на подобных выходках. Ринувшись за Улом, что скакал галопом к запретной двери, она решила сохранить все слова на потом, и молча преследовала человека, по пути подхватывая различные предметы. Вот в Ула полетела фарфоровая ваза, но снаряд разбился, не достигнув цели, затем ему на голову обрушилось несколько книг, и в конце его по спине огрело яблоко из корзины с фруктами, которую он же и принёс в посольство.

Резвая эльфийка так лихо перебирала ногами, что практически догнала бренного смертного. Но… ещё одно мгновение, ещё одна-единственная капелька пота, упавшая со лба Ула, и он уже взялся бы за ручку двери в частные комнаты хозяина дворца, и будь что будет. Однако, вдруг он ощутил нечто странное под своими ступнями – будто забурился в зыбучие пески, и твёрдые почвы волной пошли, наматываясь вокруг его лодыжек тяжеловесными путами. Это госпожа Нурия дёрнула за один из ковров с противоположной стороны. Она не смогла повалить наземь нарушителя, зато вызвала в нём прилив смятения. Впрочем, на сей раз Ул удержался на своих двоих: он совершил могучий шаг, и встал на мраморные плиты пола, после чего торжественно хмыкнул и коснулся пальцами до ручки. Дверь оказалась не заперта.

— Вижу, здесь катастрофически не хватает рабочих рук! Я бы мог исправить такое упущение, – отчеканил он, словно победитель царской гонки.

— Но глаз имеется с избытком! – прорычала разгорячённая погоней эльфийка. – Ты под постоянным наблюдением!

— Ха… – молодой человек потянул дверь на себя, и та мгновенно поддалась. – Попробуешь остановить меня при помощи одного лишь взгляда, женщина?

Последнюю фразу Ул прошептал очень тихо, так, что никто не смог бы её расслышать. Ему в лицо сразу ударили потоки студёного воздуха, доносящиеся из тёмного коридора и насыщенные терпким ароматом.

— Что за дебош и чертовщина средь бела дня? – раздался мелодичный юношеский голос.

Ручку от двери с другой стороны держал молодой, невысокий, смазливый мальчишка ростом чуток повыше Гуллы. Он едва ли ни в плечо дышал могучему Улу Са’Таиму, и его аккуратные светло-пепельные брови с крутым изломом нахмурились. Оба парня стояли в одинаковых позах и не двигались.

Горящие глаза господина дома Эф будто примагнитились к фигуре незнакомца, которая сияла металлическим блеском в густом и бархатистом мраке коридора. Его остриженные по челюсть золотисто-пшеничные волосы были так сильно взъерошены, что мостом перебрасывались от левого бока до противоположного, образуя позади подобие короны, и обнажая длинные серьги из хрусталя в ушах. Он словно только что поднялся с ложа, и не успел ещё подготовиться к всевозможным встречам и визитам вежливости: на нём значились лишь обтягивающие штаны из тонко выделанного тёмно-синего дамаста, и лёгкая, полупрозрачная нижняя рубаха, которая давала волю взглядам, демонстрируя и хрупкость тела своего владельца, и безупречность кожи. Без единого пятнышка, как будто припорошенная слоем свежего, нетронутого снега, кожа эта обличала всю подноготную хозяина – на груди, на талии и на предплечьях проступали откровенные отпечатки чужих пальцев так, как будто этот незрелый мальчуган только-только подвергся совершенно неподобающему обращению со стороны некоего рукастого и похотливого медведя.

Ул искривился, когда в его голове появились такие странные мысли о представителе собственного пола, и вздрогнул под одеждами. Златогривый, низкорослый юнец орлиным взором осмотрел приёмные покои и раздражённо фыркнул, ведь повсюду здесь теперь царил кромешный беспорядок: ковры, что прежде лежали ровным слоем, были сметены с дороги и переворошены, некоторые вазы разбились, книги валялись вперемешку с фруктами, а яблоки и гранаты продолжали кататься по мраморным плитам пола, живописуя огрехи строителей и наглядно выделяя все бугры и выбоины.

Картину сию венчали четыре драгоценных самоцвета: два побледневших от ужаса женских лица – Гуллы и Нурии, – одна синюшная и окаменевшая мина старика Эдака, и ало-бордовый, наливной рубин – раскрасневшаяся и пылающая физиономия Ула Са’Таима.

Белобрысый парнишка отпустил ручку двери, пригладил ладонью пышную шевелюру и довольно хмыкнул.

— Чем могу служить? – вопросил он хорошо поставленным, звучным и мужественным голосом, и Ул сразу начал сомневаться в его возрасте.

— Господин, это, – тихо и пристыженно проговорила Нурия, пряча руки за спиной. – Это они здесь, дабы служить вам, мой повелитель.

Ул опять не справился с нахлынувшими эмоциями: он сперва вытаращился на красавца-незнакомца в одном исподнем, затем уставился на Нурию и Эдака, всем своим видом изъявляя крайнюю степень недоверия, потом взглянул на Гуллу, но та в ответ обрушила взор вниз, после чего снова посмотрел на блондина, который, должно быть, и есть Владыка Великолепной Заставы, посол от всего происхождения лунгов, стихийный маг, коему не требуются чертежи заклятий для колдовства, и тысячелетнее бессмертное создание. Тогда, какие демоны сыграли с ним такую злую шутку, сделав его тело настолько маленьким и… юношеским?

После быстрых и весьма нелепых объяснений, приправленных порцией неловких извинений, все поступили так, как велел им Владыка Заставы Великолепия, и оставили его наедине с приглашённым гостем. Двери закрылись с обеих сторон залы – и с северной, и с южной, – громким стуком створок сообщая о том, что теперь можно не бояться быть подслушанным, и говорить начистоту.

Владыка Заставы так и не изволил сменить наряды; он прогуливался вальяжным шагом по помещению, изучая убранство, и лучи солнца, что доносились из окна, насквозь просвечивали его широкую рубашку из тончайшего льна. Сперва он замер возле подставочного столика, на котором высилась блестящая гора – графин из прозрачного стекла, несколько высоких стаканов вокруг сосуда, и хрустальные шары на серебряном подносе, заливающиеся озорными искрами, которые будто призывали проходящих мимо задержаться на чуток и как следует их оценить.

Хозяин молча наполнил водой один из стаканов, но вместо того чтобы испить прохладной жидкости, он сначала смочил руки и пригладил свою непокорную шевелюру. На его правом безымянном пальце сверкнуло кольцо – именная печать Владыки Заставы Великолепия, посланника от лунгов. Вырезанная из цельного куска молочно-белого нефрита, она имела внутри себя тайник с секретом – посередине перстня располагался изумрудный медальон, на который нужно было надавить два раза, и тогда медальон этот выдвигался вперёд. Он нанизывался на золотой штырёк, и его можно было повернуть противоположной стороной: тогда зрителям показывалась инталия из насыщенно-бордового граната, которой и надлежало опечатывать все документы. Длинные языки шептались о том, что никто не мог воспользоваться именной печатью Владыки Заставы Великолепия, кроме него самого, ибо на кольце лежали могущественные чары.

Ул Са’Таим всё это время сидел в позе почтения, прямо на коленях разместившись возле трона, на вновь расправленном и аккуратно уложенном ковре. Он неотрывно следил напряжённым взором за хозяином заставы, которого звали Лан Кер-Велин. Вообще-то, в Сальмине этот легендарный бессмертный представитель высокого происхождения был известен под более протяжённым именем – Лантариан – он будто бы лично прибавил себе несколько ладоней роста, и прожитых лет, посредством простого присоединения лишних букв к исконному варианту.

Ул внимательно смотрел на этого хрупкого мальчишку с голубыми глазами, и не находил в его облике ровно ничего общего ни с Владыкой Элезгором, ни с каким-либо другим лунгом, эльфом, араном или митриникийцем. Ведь потому бессмертные происхождения и зовутся высшими, что уроженцы их славятся не одной лишь красотой, но и великим ростом. О красоте Владыки Заставы никто не взялся спорить бы, она обезоруживала, и раскрывая рты зевакам и затыкая их завистникам, но вот с ростом, телосложением и чрезмерной юностью имелись явные проблемы.

Лан стоял у мраморного столика спиной к Улу, недалеко от трона. Он хранил завидное молчание, то ли выдерживая наигранную паузу, то ли пытая тишиной того нахала, что до сего момента сам изводил хозяина Заставы неуместным шумом. Владыка поднёс блестящий стакан ко рту, и только собирался пригубить напиток, как Ул, смиренный и пристыженный, заговорил:

— Приношу свои глубочайшие извинения за то, что я устроил в ваших приёмных покоях…

— Да, покой однозначно улетучился за секунду! – раздался звонкий и чистый голос хозяина, такой, который и подобает видному колдуну. Или актёру.

Лан хмыкнул, ведь остался крайне недоволен собственной импульсивностью – кто, спрашивается, его за язык потянул? Он хотел ещё помучить несчастного строптивого мальчишку неизвестностью. Господин поместья, наконец, хлебнул воды, но так и не повернулся к посетителю, не удостаивая его чести находиться в своём поле зрения.

— Владыка, я… мне…

К сожалению, язык Ула, в отличие от собеседника, не мог похвастаться проворством, коли речь не заходила о ругательствах и скверном слове, и он опять не сумел выразить по-человечески то, что сейчас испытывал: молодой господин дома Эф сгорал от стыда и готов был любыми средствами загладить свою вину, даже если цена таким средствам – прилюдное унижение.

— Позвольте представиться! – вдруг отчеканил он с уверенностью. – Меня зовут Ул Са’Таим из дома Эф, и я…

— Мне известно, кто ты такой, – безразлично выдал Лан, поведя рукой.

Однако, тело Владыки Заставы тут же вступило в противоречие с его словами: он ловко развернулся, демонстрируя Улу заинтересованную улыбку и тихий блеск в глазах – так сверкали не холодные кристаллы изо льда, не снеженные вершины скал, и не обесцвеченные звёзды из безжизненных глубин космоса, а нечто близкое и тёплое. Домашний очаг? Нет, скорее свет, изливающийся из глаз хурвалана, напоминал сияние кристаллов-кримов, голубых, и белёсо-синих. Ул от волнения проглотил ком в горле.

— А меня величают Лантарианом Кер-Велином, однако ты можешь меня просто Ланом называть.

— Мне-то уж точно ведомо ваше имя, – слишком нахально хмыкнул Ул, чуть отведя взгляд в сторону. – Прошу меня простить, Владыка, Аман-Тар. Вероятно, вы забыли о том, что я должен был сегодня оказать вам визит вежливости…

— О, напротив! – увлечённо промолвил Лан, закидывая голову назад.

Его пышная грива встрепенулась.

— Я ничего не забываю, у меня ведь идеальная память. Ни одно, даже самое малейшее событие, не ускользает от меня! – он погарцевал перед зрителем, будто породистый жеребец. – Но, мне сегодня подвернулись дела. Очень важные дела, понимаешь? Не мог же я отказаться от такого дивного и захватывающего предложения.

Моложавый красавец водрузил стакан на столик, а затем очень выразительно обнял себя за плечи, то ли намекая на что-то эдакое, то ли говоря об этом совершенно открыто. Впрочем, Ул ничего не понял; он продолжал хлопать большими серыми глазищами, уставившись на исполнителя, и Лан довольно хихикнул.

— Или не понимаешь? Ха… это может быть любопытно.

Владыка Заставы Великолепия выкинул нечто, совсем не вписывающееся в рамки приличий, – он уселся на корточки возле посетителя, подпёр подбородок рукой, улыбнулся, и впился в Ула взором.

— Пожалуй, не зря вас за спиной называют стихийным магом. Иметь идеальную память… Это лучший дар для колдуна! И высшее благословение богов!

— О, Одакис. Ты такой наивный, – хмыкнул Лан, после чего резво поднялся на ноги и устремился к трону. – Что ещё ты слышал обо мне, раз не побоялся заявиться прямо в логово.

— В логово… к кому?

— Ко льву? – хозяин театрально разинул рот, обнажая длинные и острые клыки как у аранов-вампиров, и его пшеничные локоны всколыхнулись. – Или к дракону? Коли уж назвал меня стихийным магом, то выбирать тебе. Кем предпочитаешь быть съеденным?

Господин поместья принял живописную позу, явно играя на нервах гостя и изображая из себя некую статую.

— Я ничего подобного о вас не слышал, Аман-Тар. Только…

— Только? – Лан плавно приподнял одну бровь вверх, обличая свой интерес к досужим сплетням, и завлекая неопытного Ула в такие дебри, из которых он не сумеет выбраться без посторонней помощи.

— Слышал, что вы якобы незаконнорождённый отпрыск Владыки Элезгора. Или же что вы связаны с Мирн Разором, и ищете одну диковинку… Но!

— Хм? – Лан изогнул шею и устало отвернулся от собеседника.

— Теперь, когда я воочию вас узрел, то чётко осознаю, что вы ничего не имеете общего с Владыкой Элезгором.

— Говоришь так, словно сам вхож в его дом. Кое-что общее у меня имеется с Серебряным Быком Предела.

Лан так быстро оказался возле Са’Таима, что последний даже не понял, как именно это приключилось.

— Это кольцо, – Владыка Заставы протянул руку Улу, словно король, или священник, что предлагает подданным и верующим длань для поцелуя. – Его мне лично дал Владыка Элезгор.

Ул заворожёнными глазами скользил по изящному перстню столь тонкой работы, что, безусловно, она могла выйти лишь из-под резца по камню древнего лунга, посланника богов и неуязвимого бессмертного мага, ещё и мастера-ремесленника заодно.

— И всё? – разочарованно прошептал Лан, метнувшись обратно к трону, – такие нынче обо мне ходят слухи в Сальмине? Да! У толстосумов богатый кошелёк…

Он с размаха плюхнулся на кресло хозяина поместья, и с подушек в воздух поднялись клубы серой пыли.

— …но бедное воображение.

Поняв всю сложность ситуации, Са’Таим вздумал отыграться: он пожелал снова ухватиться за зыбкие и неуловимые бразды – любопытство тысячелетнего бессмертного, и на одном дыхании выпалил:

— Однако прачки и кухарки только и твердят о том, как вы победили в состязании на чтение заклятий, и обманули Его Великолепие Асфанзира из дома Нишад!

— Как я обманул Аса?

Воистину, настроение повелителя быстро переменилось: он нахмурился, свёл строгие брови в дугу и его лёгкий нрав, и непринуждённая манера общения, сразу улетучились.

— Да, мой господин, Аман-Тар! Целыми днями судачат о том, как вы сделали так, чтобы небо воспылало синим пламенем, а облака треснули и опустились наземь большими снежными хлопьями. И даже не прибегали к чтению чертежа заклятья! Не совершали магических жестов, не чертили знаков, ни произносили слов.

Пока Ул говорил, за окном будто сгустились тучи, и ясный день померк. Бело-золотистый свет, что заливал приёмную залу, словно отразился в зеркале из потемневшей стали, и обернулся тусклым, сизо-серым покрывалом из тонкой ткани – повсюду расползлись дымные сиреневые тени.

— Ах, это, – холодно ответил Лан, подпирая чело рукой. – Я много раз обманывал Аса, но то состязание выиграл честно.

— Ещё некоторые утверждают, что вы появились из прибывающих вод.

— Хм… ну, так многие говорят, – кивнул Владыка Заставы.

В мгновение ока он сделался каким-то бледным и отрешённым. Лан поднялся на ноги и неспешно пошагал к окну, что располагалось за спиной Ула.

— Гляди-ка, а вот и дождь пошёл. Видимо, молва правдива, и это действительно моя вина. По крайней мере, вода меня любит. Как… тебе украшения этого зала? – он резко сменил направление, и гостю пришлось последовать за прокладывающим курс.

Ул оглянулся по сторонам, а затем на солдатскую манеру отчеканил:

— Неземная красота, которую не с чем сравнить.

— Как-то сухо и непоэтично, – проворчал Лан себе под нос. – Эти сокровища принадлежали прежним хозяевам, а на то время, что посольство простаивало без владыки, главы домов Нишад, Ун и Минат обустроили тут чуть ли ни целый музей – настоящий храм прошлого. Только потому добро и сохранилось. Я не имею отношения к этому убранству, – твёрдо и непримиримо выдал оратор, явно намекая на совсем иное обстоятельство.

Жирные, сочные капли дождя разбивались о первоклассное стекло, и Лан почувствовал, как по зале распространяется губительный, сырой мороз.

— Мне наскучила эта глупая забава, – тихо прошептал хозяин, растирая напряжённым кулаком свою озябшую грудь в области сердца. – Говори прямо, зачем пришёл. Зачем так страстно жаждал меня видеть, что готов был унижаться.

— Я принёс то, что вы так долго искали, господин. Это хрустальный ларчик.

Лан протянул руку, но ничего не происходило, ведь Ул не собирался подчиняться просто так.

— Отдам его вам лишь в том случае, коли вы согласитесь принять меня как саргала.

— Я уже согласился принять тебя здесь, наглый мальчишка, – изрёк хозяин поместья таким грозным голосом, что гость сразу ощутил могущество, стелящееся рядом с этим иноземцем. – Либо отдаёшь ящик мне, либо проваливаешь ко всем чертям!

Ул, сам того не ожидая, мигом извлёк из нагрудного кармана своего парадного тёмно-серого кафтана хрустальный ларчик, и преподнёс его нетерпеливому Владыке Заставы. Лан злобно выхватил предмет, а потом опять с размаха прыгнул на трон. Он развалился в совершенно неподобающей позе, закинув ноги чуть ли не выше головы на левый подлокотник, и начал изучать артефакт в полном молчании.

Какого же было удивление Ула, когда этот мерзкий белобрысый парень безошибочно отыскал секрет его семейной реликвии – Лан нажал на нужные кнопки и повернул рычажки так, что внутри вместилища открылось потайное отделение, которое, к несчастью, пустовало. Господин поместья нахмурился, и безразлично отложил ларец на столик.

— Он пуст, и не нужен мне таким, без начинки.

— Разве… разве вы не хотели завладеть картой блуждающих мостов? Крышка ларца – это…

— На кой дьявол мне эта треклятая карта?! Я уже выиграл состязание, и получу карту из рук самой Провидицы Ан.

— Однако ларчик исправен! – Ул возмущённо ударил кулаком по полу и пододвинулся вперёд. – Он сохранит любую тайну, на нём лежит благословение песков!

— Благословение песков? Или их проклятье?

Лан стал таким серьёзным и пугающим, что на миг Ул действительно поверил, будто добровольно вторгся в логово дракона – воплощения магии, которое дышит не огнём, но майном.

— Мне не интересен ларчик, мне нужны артефакты. «Неразлучники»-амирвины! Чем бы они не являлись.

По спине Ула побежали мурашки, а на лбу выступили крошечные, едва заметные капельки пота – вот уж точно, этот лицедей Лантариан как будто притягивал всевозможные воды к собственной персоне, извлекая их даже из тел собеседников. Но, кажется, на сей раз боги выбрали сторону Са’Таима, ведь посол от лунгов и представления не имел, что конкретно он ищет, и как может выглядеть желанная вещь. А, значит, здесь открывалась масса выгодных возможностей… ровно, как и обходных путей.

— Тогда, для чего были все эти хлопоты? – Ул смело ринулся в наступление. – Я думал, что вы желаете того же, что и я: найти древний город, Арлат-лил.

— Ха! – надменно хмыкнул Лан.

Однако после того, как его взгляд встретился со взором Ула, Владыка Заставы решил, что гость его сейчас говорит от чистого сердца; что его уста разверзла правда, а не прилив алчности или натиск лицемерия.

— Я – единственный потомок хранителя песков из ордена кости слона, кости дракона, и госпожи дома Эф, лишь я один владею тайнами пустыни Файрун, и только я сумею найти дорогу к легендарному Арлат-лил. Я не знаю, мой господин, Аман-Тар, отчего вам вздумалось отправиться в сей град, будто на свою погибель, но я – ваш последний шанс на успех. Назначьте меня своим саргалом, и…

В конце речи Ула Лан уже снова сидел перед ним на корточках, и смотрел на напряжённого молодого человека, лицо которого раскраснелось от гнева, глазами несмышлёного мальчишки. Словно младший брат, или пуще того – пустоголовая девица – он хлопал длинными, серо-золотистыми ресницами, и впитывал каждый звук.

— Хочешь стать моим саргалом? Но для чего? – недоумённо вышептал Лан. – Саргал – это благородный слуга, но и мастер на все руки. Ты вообще умеешь хоть что-то делать сам, без помощи няньки? И зачем тебе идти со мной в пески Файрун?

— Я…

— Скажи честно! – рявкнул Лан, вставая на колени перед Улом и впиваясь взором в его зеницы.

Со стороны казалось, что два зверя схлестнулись в поединке, однако, без применения насилия.

— Коли скажешь правду, я тебя приму. Солжёшь – и я тут же это пойму. Ложь – это моя жизнь, и лучше не состязаться с мастером в его любимом деле такому неумехе как ты.

— На моё поместье напали пожиратели грязи, они увели мою возлюбленную Рунью с собой.

— Увели её… в Арлат-лил? – Лан недоверчиво искривился. – В несуществующий город?

— В Арлат-лил имеется колодец памяти. Или же колодец желаний. Если пройти по полукругу возле этого колодца с востока на запад – вспомнишь, что забыл. А если пройти с запада на восток – навек забудешь то, что гнетёт. А ещё можно обойти его кругом, и загадать желание, и оно непременно сбудется, однако ты лишишься драгоценных воспоминаний, зато никогда не забудешь всё плохое. Мне, как потомку хранителей песков, известна эта легенда. И она откуда-то известна вам, чужаку в Адлувине. Понятия не имею, как вы о ней разузнали, но я убеждён, что вы ищете Арлат-лил из-за колодца желаний, как и все, кто искал песчаный город до этого.

Лан первым отступил с позиций: он, сполна удовлетворив своё любопытство, откинулся назад и беззаботно развалился на ковре в позе морской звезды.

— Я – ваш единственный шанс добраться до Арлат-лил, однако и вы мой тоже. Один я не справлюсь, мне не по силам такое путешествие, что будет проходить по вади, которые вот-вот должны наполниться селевыми потоками, по соляным пустошам, среди кривых останцев скал, облюбованных бандитами… и гарпиями, или по горячим дюнам. Вы, разумеется, доберётесь без меня, если постараетесь. Но что вы будете делать у городских врат? Знаете, как проникнуть внутрь? Это ведомо лишь мне.

В конце своей напыщенной речи Ул почувствовал невыносимый груз на сердце, которое стенало и билось так неистово, что юноша даже перепугался и побледнел. Он хватился за грудь, чтобы как-то унять резкую боль внутри и отдышаться.

— Ладно, пусть будет так. Отныне нарекаю тебя своим саргалом. Что я теряю в итоге?

Владыка Заставы Великолепия неожиданно быстро и беспрекословно согласился, и лицо Ула озарила счастливая улыбка. И казалось, что просветлели даже небеса.

— А!? Да? Я… я благодарю вас, Аман-Тар! – Са’Таим на мгновение подумал, что щедрый господин поместья сейчас совсем добьёт его добротой, ведь по телу человека по-прежнему раскатывались волны кусачей боли.

— Не зови меня «Аман-Тар», я же не лунг.

Лан подскочил на ноги и бойкой поступью направился к подставочному столу.

— Как тогда мне подобает обращаться к вам?

— Нынче это даже в Эль’Тариоте вопрос на сто дайнов, – отбил языком блондин, беря в руки дар нового последователя. – А ларчик остаётся мне?

После того, как новоявленный обитатель Заставы Великолепия был спроважен из приёмной залы, в помещение из северной двери, что вела в частные покои, проник рослый господин с превосходно развитой мускулатурой – личный телохранитель Лана.

Нарган’ум снова припал губами к стакану с водой, однако вскоре обнаружил, что напиток потерял всю изысканность: он нагрелся до комнатной температуры, и никого уже не мог удивить, ибо был слишком пресным без своей приправы – ледяной остроты. Лан опустил в ёмкость пару хрустальных шаров, и принялся ждать.

— Последователь бога Вула, а городит подобный вздор! – горячо вышептал хозяин поместья, когда гигант к нему приблизился со спины.

В руках мужчина держал бархатную накидку, с изнанки подбитую серебристым шёлком.

— Мой господин, прошу, оденьтесь, – требовательно поговорил телохранитель.

Его звали Раниса́н, но большинство знало его под весьма неприглядным прозвищем – Краб.

— Разве это мудро – откровенно и без утайки рассказывать обо всём первому встречному?

Краб без лишних церемоний набросил бархатную мантию на хрупкие плечи Лана, и тот обернулся на пришедшего.

— Как вы и велели, мы пытались отослать его в храм Вула, за пожитками, – сквозь зубы зашипел огромный мужчина, выходец из митриникийского происхождения. – Но мальчишка очутился слишком ушлым, и наотрез отказался покидать стены посольства. Вместо себя он отправил за сумками кормилицу, эту старую женщину!

— В нашем мире несовместимы такие вещи как острота ума и тупая честность, – хмыкнул Лан, после чего манерно отпил из стакана, однако вода ещё не успела остудиться.

Казалось, что беседующие вели два совершенно разных диалога, и никто никого не слушал.

— Напрасно вы были так добры к этому проходимцу! Чует моё сердце, он явился сюда со злыми умыслами, и прав был Эдак…

— И так, и эдак, – загадочно промолвил Лан, играя со стаканом.

Хрустальные шарики перекатывались из стороны в сторону и порождали красивый перезвон, когда ударялись о стеклянные стенки сосуда. Наконец, Краб обратил внимание на то, что занимало сейчас руки хозяина, и нетерпеливо выпалил:

— Давайте я вам хотя бы льда принесу, господин.

— Нет, благодарю. Я предпочитаю нечто более… долговечное.

Лан блеснул глазами и задорно улыбнулся, прижимая стакан к пухлым и влажным, слегка розовым губам.

Из противоположного края залы к нему помчался на всех парах крупный хорёк белой масти с рубиновыми зенками. Зверёк, никогда не знавший лишений и не испытывающий голода, лоснился даже во мраке приёмных покоев, и всякому становилось очевидно ещё издалека, что он не так-то прост или зауряден. Несмотря на откормленность, хорь сохранил юркость и подвижность, свойственные его виду, поэтому махом забрался на хозяйское плечо, после чего обвился пушистым воротником вокруг шеи Лана.

Владыка Заставы Великолепия около пятнадцати лет назад заключил прочную связь с этим прелестным и ласковым животным – особенное соглашение, налаженное посредством магии, которое позволяло как будто видеть глазами своего питомца – и поэтому зверёк получил необычайное долголетие. Среди сородичей он уже считался бы дряхлым дедком, однако магия, что текла по венам Лана, подпитывала его силы и поддерживала в нём одну из трёх энергий Ассалгота – тэсе’ра, или так называемый жизненный огонь.

— Фавн! – воскликнул ребяческим голосом Лан, когда животное уютно разместилось на его плечах. – Много ли ты птиц сегодня поубивал в саду? Лучше бы, право слово, ты охотился на змей или скорпионов, или уничтожал каких-то гадов…

Лан малость недовольно потрепал зверька за ушком, но Фавн сам был не промахом – он во всём подражал хозяину, мастерски изображая, будто его сразил беспробудный сон.

— Тогда, господин, может вам надлежит приобрести мангуста? – внезапно спохватился Краб.

Серьёзно обдумав своё собственное предложение, он твёрдо заключил:

— Мангусты – преинтереснейшие создания! Они ничем не уступают во внешнем виде хорькам, зато не вредят, а, напротив, истребляют скверну. А ещё не пахнут так дурно…

Гордый владелец Фавна уставился с непониманием на телохранителя, и во взгляде его даже неграмотный Краб сумел бы чётко прочитать следующую фразу: «к чему ты сейчас сыплешь оскорблениями?».

— Приношу извинения, я забылся, – отчеканил слуга, склоняя голову и прижимая к туловищу стиснутый кулак, впрочем, в его глазах плясали огоньки озорства, а голос звучал слишком непочтительно.

— Вот именно, – Лан сердито вздёрнул вверх левую бровь и скрестил руки под мантией. – Лучше скажи мне, какую запущенную степень сумасбродства надо иметь, чтобы броситься в погоню за пожирателями грязи, которые взяли кого-то в плен? Как думаешь, что стало с этой несчастной девицей? И чем может помочь такому горю старый легендарный город, затерянный в песках? Что-то здесь нечисто…

— Ну, если девица цела и невредима, то уже числится где-нибудь на рынках как товар, а если нет, то, наверняка, они её сожрали, или того хуже…

— Помолчи, – суровым тоном приказал Лан, прислоняя кисть к грудной клетке Ранисана Краба, который был гораздо выше его.

— Вы же сами спросили!..

— Я имел в виду другое: что именно нужно этому мальчишке в Арлат-лил? Он думает, что загадает желание у колодца, и всё исправится? И что это за желание такое?

Краб лишь развёл руками, мол, а какая разница?

— Только бы он на нас не накликал беду! Он будет ноном в наших рядах! Зря вы так спешно согласились на его условия, я переживаю за ва…

— Ноном? – хмуро переспросил моложавый бессмертный.

— Ноном, да! Тем, кто навлекает невезенье на целый караван!

— Ха!

Лан щёлкнул языком и отвернулся в сторону. Он так и не смог сказать верному Крабу, что единственный нон в их рядах – это он сам, многоуважаемый Владыка Заставы Великолепия.

— В моей компании не влипнуть в очередную неприятность – уже удача, – таинственно прошептал Лан.

На сей раз мудрость молчания не сумела одолеть страстную жажду озвучить то, что приходило на ум: всё-таки Лан был магом, и длинный язык – их общее родовое проклятье. Держать всё в себе – непосильная задача для того, кто из горячих и холодных слов куёт настоящее волшебство.

Глава 4

4

В эту зиму погода в Адлувине была особенно непостоянна, непредсказуема и переменчива. То на Сальмин обрушивались песчаные бури, и жрицы из башни Удар Ветра во главе с Провидицей Ан в поте лица пытались их рассеять собственными чарами, то, наоборот, на столицу налетали грозовые тучи, которые проливались сильнейшими дождями, и уже никто не мог что-либо с этим предпринять… Одно Арс’Фанзи́р знал наверняка – что в роскошных и высотных чертогах его деда, многочтимого и достославного Ракса’Зелита́ра из дома Ниша́д, старшины семейства, вне зависимости от времени года или суток будет царить пологая, густая и непроглядная тьма, и так оно и было.

Арс’Фанзир, или Асфанзи́р, как звали его многие местные жители на лунговский манер, считался близким родственником знаменитого Ракса’Зелитара, или Зелитара Злого Духа, однако вынужден был ждать, как и все прочие, когда его изволят принять, в специально отведённом для того помещении. Но и тут хозяйничала тьма, поэтому трудно было рассмотреть хоть что-то из пышной обстановки, кроме множества блестящих глаз. За гостями неотрывно наблюдали опасные и весьма кровожадные стражи…

Здесь среди знати укоренился обычай, помимо свиты обзаводиться ещё и так называемым хильмом – неким изысканным зверинцем, набитым самыми редкими, страшными или любопытными животными – такими экзотическими и неукротимыми, каких только позволит приобрести сокровищница. Хильм был как и чем-то вроде сторожевого поста перед покоями владельца, так и поводом похвастаться, продемонстрировать своё богатство и превосходство над едоками хлеба, чернью и презренными пожирателями грязи. Ведь, как не крути, всех этих породистых львов, пантер и крокодилов нужно было кормить, причём отборным мясом, а ещё обеспечивать им уход и лечение, нанимать толпы дрессировщиков и укротителей, и полчища магов-воспитателей, что стоило колоссальных средств. Поэтому, зачастую успех и значимость глав домов, мастеров гильдий и предводителей караванов оценивали именно по широте и размаху их хильма.

Асфанзира было трудно впечатлить подобным; он являлся выходцем из наиболее благополучного семейства – дома Нишад, – что практически безраздельно владело Сальмином и многими доходными предприятиями в Адлувине, однако даже он испытывал нечто неприятное, когда лунный лев, огромное создание с прожилкой магии, начал клацать своими клыками-саблями в дальнем углу залы. Его глаза пылали во мраке, словно две магические сферы, вырезанные из перидотов или адуляров, которые всем чтецам знаков и прорицателям давали единственное предсказание – скорая смерть.

Арса передёрнуло от отвращения: по его телу будто промчался тонкий, лютый призрак, сотканный из всех негативных накоплений, которые он успел собрать за бессмертную жизнь. Призрак этот, будучи невидимым, оставил после себя вполне зримый след – вереницу из мурашек, и по затылку Арса, прикрытому и длинными волнистыми волосами цвета талого шоколада, и платком, обмотанным вокруг шеи и закреплённым на челе диадемой, проскользил потусторонний холодок. Лев словно почувствовал некоторую слабость, и поднялся на ноги. За ним на четыре лапы встали пять пантер, и вся стая устремилась к незваному вторженцу. Нет, конечно, звери и телепатия – вещи несовместимые, ведь чтобы уметь читать что-то, в особенности мысли, надо и иметь твёрдый разум, и быть обученным грамоте. Однако на мгновение мужчине померещилось, что глаза гигантских кошек, пронзающие его насквозь, узнали правду, и теперь его ждёт неминуемая расправа.

Арс попятился к противоположной стене, которая полукругом обнимала открытый, но мрачный дворик. Расписанная фресками и увитая множеством стелющихся растений, она могла бы стать прекрасной опорой для взоров скучающих гостей. Впрочем, и её в этом тёмном дворце поразило потускнение – владыкой поместья было приказано замостить дворик сверху узорчатыми деревянными решётками так, чтобы даже сюда лучи света не имели доступа.

Лунный лев издал грозный, внутриутробный рык, что тут же принялся резонировать со всеми детскими страхами, которые Арс когда-либо испытывал. Он в мановение ока вспомнил, как был представлен новоиспечённому дедушке, будучи ещё желторотым мальчишкой, и впервые очутился в этом жутком дворце. Тогда его отец заключил очень выгодный брачный союз, и обручился с третей дочерью Ракса, и достопочтенный родственник желал осмотреть приданое свежего зятя с глазу на глаз – этого непослушного мальчишку-Асфанзира – и лично вынести вердикт по делу.

Вердиктом был утвердительный кивок, о котором, впрочем, Злой Дух Зелитар пожалел впоследствии. Однако тогда он был более сговорчивым, и более подвижным, и Асфанзир до сих пор помнил, как сияли длинные, идеально прямые, чёрные и маслянистые волосы этого грозного воротилы Адлувина под лучами солнца, когда он впервые узрел его величие. Зелитар был знаменит в среде митриникийцев не только своей хваткой, изворотливостью и предприимчивостью, но и неповторимой, мрачной красотой. Некоторые говорили, что он напоминает демона-оборотня, и его крепкую фигуру будто бы окутывает тяжёлый, ядовитый и растлевающий, но очень манящий ореол – так называемое са́рто. Но время многое меняет.

Немало воды утекло с тех пор: годы шли, покровы сменились, ливневые дожди сточили и без того Плоские скалы Дука… Асфанзир и сам разительно преобразился: он повзрослел, возмужал, вытянулся ввысь во всех смыслах, и нынче занимал пост нарган’ума в Заставе Четырёх Созвездий, митриникийском посольстве, однако до сих пор чувствовал трепет в присутствии Зелитара, своего деда лишь номинально, фактически же – чуть ли не властелина судеб.

Лунный лев медленно и степенно подбирался всё ближе к Арсу в то время, как с флангов его теснили массивные чёрные пантеры, дёргающие длинными хвостами. Они извивались и ворошили мерклые потоки воздуха, словно щупальца чёрного кальмара, или обсидиановые змеи в глубинных водах. Мужчина нервно сглотнул и прижался к стене, хоть и был прекрасно осведомлён о том, как подобает, и не подобает вести себя рядом со свирепыми и беспощадными хищниками. И когда одними управляет инстинкт охотника, вторыми завладевает страх… и жажда жизни. Плети из хвостов вились всё активней, но и на поясе у Асфанзира покоилось точно такое же оружие – туго скрученный кнут, в компании верной сабли, выкованной из доброй и крепкой стали. Однако вместо этого нарган’ум прибегнул к иному средству: он шёпотом озвучил несколько волшебных слов, начертал загнутым носком своей дворцовой туфли незримый символ на мозаичном полу, щёлкнул пальцами, и из глаз его заструились серебрящиеся искры майна – магической энергии, – после чего в руках мужчины яркой вспышкой загорелся колдовской огонь.

— Молодой господин? Молодой господин… что тут у вас происходит? – раздался недоумевающий и чуток раздражённый голос саргала Зелитара Злого Духа, Дума.

Арс повернул голову и в дверях, оформленных под величественный портал, узрел статного митриникийца, облачённого в бордовый бархатный кафтан и шаровары из молочно-золотистого шёлка. Физиономию его обрамлял красиво уложенный платок, что сиял дорогим блеском, и зала на миг наполнилась ослепительным светом.

— Ничего, – ответил Асфанзир спокойно. – Просто коротаю часы ожидания, и забавляюсь игрою с кисками.

Он уже давно успел отпустить на волю майн, и магический огонь бесследно растворился в воздухе. Саргал сперва искривился, а затем нахмурился. Его драгоценный обруч на лбу венчался перьями птиц столь высокого полёта, что они уже давным-давно покинули просторы небосвода Адлувина и даже не водились больше в целом Ассалготе, и украшение порывисто вздрогнуло на лёгком ветерке.

— Трин-Тар, Его Великолепие ожидает вас. Прошу, не задерживайтесь и не тратьте время на пустые игры.

Стая хищных кошек сразу разлеглась в самых непринуждённых позах, стоило только их вожаку, самке саблезубого лунного льва, отступить под тяжёлым взором саргала. Асфанзир решительным и твёрдым шагом направился к дверям, и, встретившись лицом к лицу с поверенным деда, учтиво кивнул ему, промолчав.

— Вы ведь уже давно не ребёнок, – холодным тоном беспристрастного наставника изрёк знатный митриникиец.

Чтобы попасть в личные покои мастера караванов, главы гильдии стекольщиков и добытчиков белого песка, и полярной звезды дома Нишад – Зелитара Злого Духа – надлежало хорошенько поплутать по различным коридорам и пересечь массу залов, и все они были погружены во мрак. Вскоре саргал перестал сопровождать Асфанзира, ведь тот неплохо знал дорогу сам, и ему не требовалась помощь проводника.

Когда Арс приблизился к внушительным двустворчатым дверям с затейливым орнаментом, он вначале аккуратно постучал, и лишь затем прошёл внутрь. В помещении, по традициям данного дворца, сгущалась тьма и струились ароматные ленты из благовонного дыма, что исходил от многочисленных жаровен. Кое-где всё-таки мерцал далёкий свет – его излучали драгоценные кристаллы-кримы, что сияли приятным, умиротворяющим изысканно-синим в глубине покоев.

Эта входная дверь тоже была оформлена под настоящий портал, и по бокам от нее в горшках, украшенных самоцветами и крошечными зеркальцами, росли пышные пальмы. Стены были задрапированы множеством занавесок из плотных, грузных и тёмных тканей, отороченных по краям шёлковыми кистями и бахромой. Где-то покачивались нити с кристаллами, где-то позванивали колокольчики и бубенцы – митриникийцы верили, что подобные предметы шумом отпугивают нечисть. Впрочем, смешно видеть такие обереги в покоях кого-то по прозвищу «Злой Дух».

Арс резко обернулся и перед ним предстал безупречный образ деда – рослого, рукастого и широкоплечего красавца с идеальными чертами лица без единого изъяна; богатейшего купца Сальмина и непревзойдённого мастера караванов, любимца богини выгоды. Но… то был всего-навсего старый портрет, обрамлённый пыльными складками бархатных полотен-занавесок, и едва освещённый парочкой масляных ламп; лишь очередной призрак этого древнего дворца – мираж, воспрянувший из прошлого.

— Арс, ты где пропал? – зазвучал грозный голос владыки покоев, и стены содрогнулись.

Гость быстро откликнулся на призыв деда: не замечать просьб повелителя – это не просто неучтиво, а чревато плачевными последствиями. Асфанзир стрелой устремился к широкому, удобному и мягкому креслу, в котором восседал не призрак вовсе, а воплощённый в теле владетель сего роскошного имения и всех местных сокровищ – то был Зелитар Злой Дух нынешнего времени собственной персоной.

И, надо сказать, для духа он был чересчур вещественным: за долгие века однообразной и скучной жизни, которые Зелитар провёл во дворце, а не в морях и пустынях в путешествиях, он обзавёлся очевидными плотскими избытками. Он столь отвратительно растолстел, будучи падким на всевозможные кулинарные изыски, особенно сладости, что уже едва мог передвигаться по дворцу. Ракса страшно тяготили эти издержки изобилия, как в физическом, так и в духовном плане, и он старался не покидать пределов имения без резкой надобности. Как-никак, у бессмертных представителей высоких происхождений полнота, ровно, как и неуёмный аппетит, считались крайне постыдными явлениями, и за глаза как его только не называли злые языки.

Впрочем, весь этот лишний жир не смог смягчить ни дурной нрав хозяина, ни его острые черты характера; возможно, Зелитар сделался ещё более несносным:

— Глупый мальчишка, что ты там в дверях торчишь?! – злобно рявкнул дед, ударяя кулаком по подлокотнику так, что птичья клетка на соседнем столике задребезжала.

В клетке томился силгрик – маленький представитель семейства грифонов, которое, как думали многие, уже давно вымерло на просторах Мирсварина, но только не здесь. Зелитар Злой Дух был гордым и счастливым владельцем одной из последних особей данного вида, и, дабы порадовать любимого питомца, закармливал его так, словно готовился преподнести на пиру в качестве главного блюда дорогим гостям.

— Трин-Тар, Ваше Великолепие, – отчеканил Асфанзир, смиренно склоняя голову и опускаясь на одно колено.

— Дай-ка я на тебя погляжу, – тучный Зелитар поманил внука распухшим пальцем, в который так плотно врезались перстни, что их уже было невозможно снять.

— Дедушка. Здесь слишком темно и поэтому… может, – отметя сомнения, Арс двинулся по направлению к господскому креслу, и вскоре хозяин уже держал его за челюсть, – может, стоит раскрыть занавески и впустить в помещение свет?

— Хм, – промычал задумчивый Злой Дух, изучая лицо потомка со знанием дела, – вроде бы, ничего не изменилось. Ты такой же, как и раньше. Отчего тогда разочаровываешь меня всё больше и больше с каждым новым днём?!

Глава дома Нишад снова ударил кулаком по подлокотнику кресла, и клетка на соседнем столике подпрыгнула вверх. Силгрик в ней истошно завизжал, однако он гневался не на проделки хозяина, но угрожающе разевал клюв в сторону провинившегося.

— С тех самых пор, как тебя привёл в мои опочивальни твой отец, моё расположение к тебе, мальчишка, лишь уменьшается в то время, как недовольство и раздражение становятся всё больше! Они растут, словно тени в преддверии сумерек, затмевая все окрестности, как чард – мираж багряного закатного солнца, что превращает пустынные моря в океаны крови. Для тебя испытывать моё терпение – всё равно, что пытать судьбу!

— Но что я мог поделать?! – Арс всеми силами старался воспротивиться Зелитару, однако дед крепко держал его уже и за челюсть, и за горло: несмотря на свой нынешний вес, он сохранил и прежние умения, и былую мощь. – Когда нарган’ум от лунгов победил в состязаниях, и совершенно честно победил, что я должен был предпринять по вашему мнению?

— Я не ослышался? Ты вопрошаешь у меня, как тебе надлежало поступить? Только сейчас? – Ракс с отвращением оттолкнул от себя внука, и тот рухнул на пол к его ногам. – Для начала тебе следовало не заключать идиотских пари, коли имелись сомнения в выигрыше! Ах-х-х!

Ракс’Зелитар испустил протяжный и усталый вздох, так, будто являлся столетним людским стариком и жизнь ему уже не на шутку опостылила.

— Арс, понимаешь ли ты, что мы, митриникийцы, мы – не азартные игроки, мы – приверженцы трезвомыслия, которые строго следят за выгодой. Как ты намереваешься вершить дела от имени дома Нишад, когда не справился с простейшим, и даже не сумел предугадать победителя?

— Трин-Тар, мой господин, но дело казалось весьма прибыльным! Он так походил на…

— Молчать! Ты – ничтожный отпрыск хлебоедов, но никак не уроженец дома Нишад, коли не смог с первого взгляда отличить незрелого юнца от представителя бессмертного происхождения! Идиот! Как ты мог подумать, что господин Лантариан – обычный смертный?! Да ещё и ставить деньги в домах увеселения на то, что он не осилит прочесть какое-то заурядное заклятье!

— Не заурядное! – оскалом отозвался Арс’Фанзир, и перекошенный платок едва не соскользнул с его разгорячённой головы. – Это было великое заклятье мастерского уровня, «лумех», которое знают лишь маги Покрова в Пределе, да парочка скрибов из ордена Киракун, да и те не умеют им пользоваться правильно! Я не мог проиграться!

— Сплошные оправдания!

Зелитар ещё пару раз ударил кулаком по подлокотнику кресла с такой страстью, что чёрное дерево треснуло. Он продолжал изливать негодование на мебель, пока злой дух его не усмирился.

— Ладно. Сделанного не воротишь, – неожиданно спокойно заговорил глава гильдии стекольщиков, прикрывая рот массивной ладонью. – Но, коли я ещё хоть раз услышу о том, что ты ввязался в какие-то игрища, или же заключаешь пари на деньги за моей спиной тогда, когда не знаешь ситуации со всех сторон, – щадить тебя я больше не примусь. Моя дочь…

Его Великолепие взял недолгую передышку в своих речах и почесал загривок силгрика, который с благодарностью принял такой ласковый знак внимания от хозяина – он закатил глаза и приятно защебетал.

— Моя младшая дочь души в тебе не чает, и я никак не разберусь, почему. Лишь в угоду отцовским чувствам я пойду на уступки, в последний раз. Встань с колен, Арс’Фанзир.

Молодой митриникиец поступил так, как и велел ему дед – поднялся на ноги, выпрямился и расправил плечи. Может быть, он не имел за этими самыми плечами слишком много опыта – не водил караваны через Великую Файрун, нагруженные драгоценным скарбом, не прокладывал курс через пустыню Моря Снов или Моря Песен, не сражался с дикарями с запада и захватчиками с севера. Однако кое-что Арс умел делать вполне исправно, и по первому числу. Он уже был нарган’умом от целого происхождения тринов, и если это ничего не стоит на рынках Адлувина, то тогда пускай весь мир охватит синий пламень, а Зелитар Злой Дух обливается горькими слезами, ведь Асфанзир готов был отречься от ростовщичества и купечества, и от любых богов, в груди которых вместо сердца бьётся самородок золота.

— Ты, Арс’Фанзир из дома Нишад, должен был стать хурваланом усатаниром. Так же, как им был когда-то твой отец, причём два раза подряд, и как я им становился на протяжении трёх состязаний в годы парада семи планет! Это звание – сокровище и достояние нашего семейства. И что произошло, когда я доверил бразды правления тебе, глупому, несдержанному мальчишке? Ты всё провалил. Опозорился, и вместо того, чтобы принести в наш дом очередной венец победителя, ты прижил лишь долги… и дурную молву, что гремит за твоей спиной громче свиста осуждения. Поправь всё это, и завладей титулом.

— Завладеть… титулом? – прищуриваясь, прошипел сквозь зубы Арс.

Он раздражённо отряхивал и поправлял свои одежды – уж слишком много пыли скопилось в покоях Зелитара Злого Духа без чуткого присмотра слуг.

— Как мне это сделать, Ваше Великолепие, Трин-Тар? Время не повернуть вспять, ровно, как и дождь не заставить течь на небеса. Решение судий уже оглашено, и всем известно в Сальмине, что первым хурваланом нового покрова станет чужеземец, Лантариан Кер-Велин, нарган’ум от лунгов.

— Спрашиваешь, как? – владыка раздосадовано хмыкнул. – Ты занял второе место, и если первый претендент исчезнет, то титул перейдёт к тебе. Разве нет?

— Что… вы такое говорите? – возмутился Арс, поправляя обруч на голове из перекрученных золотых жгутов. – Это… не по нраву моему сердцу, и это пятнает честь всего семейства…

— Что я говорю? Что говорит твой дряхлый, обрюзгший дед, милейший? – Зелитар исказил расплывчатые губы в чудовищной ухмылке, наглядно подтверждая собственное прозвище.

Наверняка, подобная гримаса смотрелась ещё более впечатляюще и противоречиво, когда он обладал несравненной красотой.

— Он всего лишь намекает нерадивому тебе, как следует бороться с такими неприятностями. Учись, пока я ещё хожу под светом Дион и Цер. Путь до Арлат-лил весьма опасный, а, судя по тому, что мне известно, этот безумец-посол от лунгов двинется прямиком туда, в пустыню, к несуществующему граду. Вади за взмах ресниц наполняются водой, что несётся с гор потоками грязи, а блуждающие мосты – явление крайне ненадёжное. Иди, внучок, и без титула не смей возвращаться. Арамаль-Ум тебе в помощь.

Арс ничего не пожелал ответить деду, он демонстративно перекинул длинный хвост из складок от своего платка через левое плечо, тем самым возвращая наряд к первозданному облику, поклонился, и молча поспешил на выход.

— Что эти хитрые, распутные лунги позабыли в наших землях? – ворчал себе под нос Зелитар Злой Дух. – Зачем снова ступили на почвы Адлувина, зачем они вернулись, тогда, когда их собственный Предел готов треснуть и раскрошиться, как дешёвая поделка из стекла? Ещё и прислали сюда этого наглеца… недомерка-иноземца! Кервелин Лантариан! Ха! Хурвалан усатанир… как же… скорее, начинка для могилы… демоны пожрут его плоть, а гули похрустят костями…

Поскольку в опочивальнях деда Арса стояла подозрительная тишина, мужчина ещё долго мог слышать брюзжание Злого Духа, но, стоило ему только прикрыть дверь, как этот поток грязных селей-речей тут же прекратился словно по мановению волшебства, и нарган’ум митриникийцев вздохнул с облегчением. Он рад был бы сейчас прогуляться по пустынным залам дворца Нишадов – родового гнезда его приёмной матери, – чтобы восстановить силы, перевести дыхание и вновь вернуться к душевному миру, но ему не позволили такой милости неусыпные стражи: изо всех углов на нежеланного посетителя пристально таращились зелёные, блестящие во мгле глаза хищников.

— …итак, повторяюсь ещё раз, впредь не смей приносить в дом Владыки белый виноград, даже не упоминай его всуе…

Ранисан Краб, облачённый сегодня в изящный парадный кафтан с высоким воротом, перечислял распоряжения для новоиспечённого саргала господина Лана Кер-Велина, пока шёл плечом к плечу с ним, с этим Улом Са’Таимом, по неосвещённому и прохладному коридору Великолепной Заставы. С каждым озвученным пунктом Краб загибал палец на своей громадной лапище, демонстрируя и «высокий» уровень культурности, и практически полное отсутствие образования.

— …а ещё лучше проверяй все фрукты и всякую поклажу, которую подаёшь господину.

— Да понял я, – огрызнулся Ул, плохо справляющийся с раздражением, что вызывал в нём этот переросток.

Ранисан не принадлежал какому-то видному роду, не имел семейства, не входил в какой-либо дом, хоть и был бессмертным трином. По слухам, он вообще являлся рабом, которого Лан то ли приютил, то ли выкупил, а затем отпустил на волю… не известно. Ясным для Ула было одно: крабы, это, скорее, еда для него, знатного юнара, но никак не начальство и не ровня.

— У хозяина какая-то непереносимость винограда? – поднимая брови, вопросил Ул.

По обыкновению бессмертные славятся завидным здоровьем, им неведомы многие хвори, что донимают людей, – никакие острые реакции на продукты питания им не грозят, им можно не осторожничать, и не ограничивать себя.

— Ну, можно и так сказать, – задумчиво изрёк Краб, замирая на месте. – Однако, даже не заикайся об этом! Нам тут не нужно очередных всплесков…

— Всплесков? Всплесков чего?

— Сам скоро поймёшь, – таинственно и торжественно произнёс Ранисан, после чего продолжил путь к дверям в сад. – Не прикасайся к господину хурвалану первым, если не поступит иных повелений от него. И вот ещё что!

Гигант чуть-чуть притормозил возле выхода.

— Сегодня вечером внимательно следи за тем, чтобы никто из толпы до него не дотронулся!

— Разумеется! – воскликнул Ул, возмущённо взмахивая руками в воздухе.

Из распахнутой двери доносились не только потоки яркого, слепящего света, но и свежее и терпкое благоухание растений. Ещё недавно на стеблях и листьях сверкали капельки росы, но утро продвигалось вперёд, и солнце высушило эти хрустальные жемчужины – истинные драгоценности пустыни были недолговечными и испарились, однако от зелени до сих пор веяло прохладой и влажностью. Ночью опять лил дождь.

— Разве среди этой грязной черни и ничтожных пожирателей хлеба кто-то достоин дотрагиваться до хурвалана усатанира? – вспылил Са’Таим. – Я бы никогда не допустил такого произвола!

— Я пойду за вами, и сам буду внимательно смотреть в оба за происходящим, но эта ответственность сегодня лежит на тебе. Понял? «Чернь», как ты изволил выразиться, малец, считает, что прикосновение хурвалана лечит от всех возможных недугов, а ещё наделяет удачей на годы вперёд, так что его точно будут пытаться схватить хотя бы за край одежд.

— Что за суеверные дикари!

— Твои соотечественники, между прочим, – язвительно выдал Краб, обнажая прямой ряд белоснежных зубов, таких ровных и безупречных, которые могли принадлежать лишь бессмертному.

— Нет, это твои соотечественники, – оскалился в ответ Ул, намекая на то, что он – сын благородных кровей, и не привык якшаться с простолюдинами. – Мои же родичи никогда бы не уверовали в подобный вздор.

— Всё, довольно болтовни. Иди, вперёд!

Краб так быстро ухватился за плечо мальчишки-грубияна, который пробуждал в нём самые мрачные чувства, и столь проворно его выставил за порог, что бедолага Ул и пальцами не успел пошевелить.

— Иди, не мешкай, господин Пармат тебя ждёт. А хозяин ждёт свой состав!

— Может, я заодно осмотрюсь по сторонам… Ну, вдруг случайно встречу того человека, которого ищет хозяин?

Ул совершил дерзкую атаку, однако защита Краба – его прочный панцирь – была непробиваемой:

— Нет, ишь чего удумал! И вообще, не смей трепаться о том, что Владыка Заставы ищет некоего человека!

— Значит, всё-таки человека… – прошептал Ул, прикладывая указательный палец к губам.

— Не человека! Ясно, что бессмертного ниеда! Только вот не твоего ума это дело. Иди же, опаздываем!

Ранисан хотел было с грохотом затворить дверь за этим наглецом, обряженным сегодня в лучшие наряды тёмных тонов, что отливали жирным, маслянистым блеском на свежем утреннем солнце, однако затем решил, что недостаточно ещё вразумил его, и поспешил во двор.

Каменистая тропинка тонкой, белой струйкой извивалась между возделанных грядок и клумб, на которых росли декоративные травы и растения без цветов. За спиной Ула тянулся длинный хвост его волос, уложенных с пристальным вниманием: пряди собирались в косу-«колосок», поднимались вверх, и лишь на макушке распускались до низов. Голова Ула была обрита по бокам, что ещё больше подчёркивало его роскошную, уцелевшую шевелюру – подобные причёски в Адлувине носили только несовершеннолетние юнары мужского пола, и Краб в принципе понимал причину дерзости этого нахала, но такое знание ни капельки не успокаивало его бушующее сердце. Разве знание – это бальзам на душу? Ну, может, какие-то там мудрецы из храма Вула так и считали, а вот Ранисана постоянно подмывало тайком схватиться за эти космы, и как следует оттаскать за них хозяина. И в наказание, и в назидание; как аванс за будущие грехи.

— Заберёшь у господина Пармата состав – сразу возвращайся домой, а не шатайся по улицам! – грозно сведя брови в дугу, отчеканил Краб уже под акацией, возле пруда с голубым лотосом.

— Можешь не распинаться, это моя работа, как саргала – помогать хозяину одеться для церемонии наречения, а не твоя. Это ты должен «шататься по улицам», и быть мальчишкой на побегушках!

— Эй! – зазвучал рассерженный голос старика Эдака, который орудовал метлой неподалёку. – Не ругайтесь восле светка! Не ругайтесь! Он всё слышит! Вы его погубите!

Краб мигом прижал распахнутую ладонь к груди, мол, он глубоко сожалеет о содеянном, но старика-садовника это выступление не убедило: соктн принялся озлобленно цокать и щёлкать клювом, не отрываясь от своих обязанностей.

— Помогать наряжаться Владыке буду я, – более тихо, но весьма обстоятельно выдал Ранисан, склоняясь к собеседнику.

— Нет! Помогать ему – мой долг! Ты же вроде телохранитель, а не…

Краем глаза Ул заметил, как на веранде второго этажа поместья занялась подозрительная возня, и вскоре сверху начали доноситься крики:

— Нет, Момо! Уйди от перил!

Са’Таим не понял, кто именно это говорил – Мависаль, госпожа-навигатор, или Нурия, толкователь древних свитков Владыки Заставы. Зато он отчётливо узрел очередное приведение – на веранде в кипенно-белой, и, как водится, совершенно прозрачной ночной сорочке показался Лан Кер-Велин собственной персоной, великий и многоуважаемый бессмертный, посол от лунгов и глава поместья, которого сегодня на закате должны были наречь хурваланом усатаниром, но который почему-то вёл себя сейчас, как непоседливый ребёнок.

— А-ха-ха-ха! – на всю округу раздался его пронзительный и звонкий смех.

— Нет! – кто-то из женщин Заставы пытался его усмирить.

— Что происходит? Что делает господин Лан? – непонимающе прищуриваясь, прошептал Ул.

На мгновение мужчины позабыли о разногласиях и вдвоём уставились на веранду.

— Господин практикуется.

— Практикуется… в чём? Он же якобы маг, а не хозяин меча! Ни разу не видел в его руках оружия!

И Крабу и Улу приходилось заслонять рукой солнце, чтобы вообще иметь возможность смотреть на здание поместья, сияющее белоснежной отделкой, и Ранисан первым не выдержал. Он устало шлёпнул ладонь себе на лицо и нервно потёр кожу, после чего просто схватил Ула за предплечье и выпроводил вон, за калитку.

— Мигом за составом! Одна нога тут, другая там! А то хозяин прикажет высечь тебя прямо при всех слугах! – прорычал вслед Са’Таиму огорчённый телохранитель.

Как не странно, юноша не стал спорить, он молча поплёлся вверх по улице, к Двум Аркам, и даже не оглядывался.

— Нам скоро уезжать из Сальмина, а мы до сих пор далеко не все снадобья и составы испробовали из списка Келя, – мрачно огласил Краб то, что мучило его с раннего утра.

Соктн Эдак давно подобрался поближе к спорщикам, желая расслышать разговоры без искажений, и потому мёл теперь дорожку едва ли не в том месте, где располагалась огромная ступня Ранисана.

— После тцеремонии наречения, гос-с-с-сподин долзен покинуть Сальмин как мозно быстрее, однако я-то ос-с-с-танусь сдесь. Я прислю вам все процие снадобья.

— Пришлёшь? Но куда? – вопросил Ранисан, поднимая взор.

Его чёрные глаза с поволокой устремились в небеса, целясь за горизонт, на котором уже спозаранку сбивались пышные перины из белоснежных и золотистых облаков – казалось, дождь опять не заставит долго ждать своего явления, и церемония по вручению титула хурвалана усатанира может быть испорчена.

— Через пару дней мы уже будем невесть где, и нас не сыщет ни один гонец, или всполох.

Всполохами назывались грациозные и смышлёные белые птицы, чем-то похожие на смесь из журавлей и павлинов, которые были довольно распространены как в Адлувине, так и в Мирсварине, и использовались знатью для передачи почты.

— Что пустыни, что моря – всё едино; у них коварный нрав, и натура… переменчива, – безрадостно заключил Ранисан.

На дорожку с веранды упал глиняный горшок с цветком, и разбился в дребезге.

— Ба! – заголосил взбодрившейся соктн. – Работа! Работы немерено!

Шагая по пока ещё пустынной и потому раздольной улице, Ул старательно обдумывал услышанное. Интересы его нового хозяина – нарган’ума лунгов – были весьма обширными и простирались дальше того, что мог видеть молодой человек его возраста.

Во-первых, Владыка Заставы искал хрустальный ларчик. Во всяком случае, так считал каждый маг в Сальмине, однако правда очутилась несколько иной: Лану нужны были только артефакты, «неразлучники». Затем… он тщательно выискивал малейшие следы некоего загадочного типа, тайной личности, которая будто бы не имела ни лица, ни имени, ни каких-либо примет или особенностей, и, по слухам, принадлежала ряду бессмертных мужей. Именно мужей, ибо Лан охотился за неуловимым призраком мужского пола.

И третье обстоятельство из списка: Владыка Заставы, не торгуясь и не скупясь, скупал все самые странные и неоднозначные порошки, снадобья, зелья и алхимические средства, которые оказывали воздействие на сознание и разум, и могли влиять на память. Многие из этих средств были либо под запретом, либо находились на границе того, что возбраняли власти, и что дозволяла совесть, однако об остальных «ингредиентах» и сказать-то было нечего – Ул ровным счётом ничего о них не знал.

Лан не посвящал его ни в свои планы, ни в секреты; не доверял новому саргалу даже прислуживать себе при отходе ко сну или после пробуждения, и эту роль до сих пор исполнял Ранисан Краб, обычный, незнатный раб. А Ула Са’Таима, достойного и родовитого господина, отправляют теперь передавать пакеты и послания, словно жалкого беспризорника. Вот и сейчас молодой человек двигался к Двум Аркам, за которыми располагался квартал магов, хотя мог бы помогать хозяину снаряжаться перед церемонией наречения. Ул с остервенением фыркнул.

В паре шагов от Заставы Великолепия он обнаружил на лавочке Гуллу, прохлаждающуюся в тени деревьев. В руках кормилица держала свёрток снеди – очевидно, она была готова к долгой прогулке. Завидев воспитанника, нянька поднялась на ноги и посеменила к нему на встречу.

— Ты почему здесь? Разве ты не собиралась помогать на кухне Его Великолепия?

В поместье посла значилось слишком мало слуг, и рабочих рук, как прозорливо отметил Ул, сильно не хватало, поэтому Гулла изъявила бойкое желание трудиться на кухне на благо новых господ. Впрочем, её старания были не у дел.

— На кухне Его Великолепия всё идёт по строго выверенному плану, – отбила Гулла острым язычком, после чего остановилась и взглянула своими прожигающими глазами как будто в сердце молодого господина дома Эф, – в отличие от ваших мыслей. Что тревожит вас?

— Ты потому со мной решила пойти? – злобно огрызнулся Са’Таим, пытаясь вырваться из хватких объятий Гуллы, которая уже принялась его ощупывать. – Чтобы следить за тем, куда ведут мои мысли?

— Будет вам брюзжать! – тявкнула кормилица.

Она взмахнула руками, но потом снова вернула их в скромное положение – плотно ухватилась за узелок с едой обеими кистями, размещёнными на переднике, – и пошагала к кварталу магов.

— Того и гляди, от таких речей вы, молодой господин, сделаетесь стариком! Боги проклянут вас!

— Будто мне одного проклятья мало, – проворчал Ул, потирая подбородок.

— Что?

— Ничего, – выдохнул он и двинулся за Гуллой.

Са’Таим так и не сумел кому-либо поведать о том проклятье, что наложила на него Стрига, сколько не старался. Он не мог ни написать об этом, ни пожаловаться людям, и единственное, что выражалось более или менее отчётливо – это надоедливая, забористая боль на сердце, которая появлялась с завидной частотой тогда, когда молодой человек прилагал все возможные усилия, чтобы выразить свои истинные соображения и чувства. Ему будто кислотой окатили сердце, но никто вокруг не знал науки алхимиков, и применял неподходящее средство в целебных целях – сладкое утешение. Ведь, в конце концов, митриникийцы и юнары верили, что сладости помогают унять скорбь, и заодно сахар вроде бы неплохо справлялся с болью, поэтому его использовали как лекарство от всего подряд. Никому и в голову не пришло бы, что кислоту необходимо обезвреживать чем-то не менее едким, и гасить её щёлоком, оставляя сахар на потом.

— Этот наглый Краб присвоил мои обязанности, – ворчал Ул, сурово нахмурившись и растирая грудь кулаком. – Ну, где такое видано, чтобы благородного мужа отправляли посыльным тогда, когда в доме полно незанятных простолюдинов… и рабов?! Это недостойная работа, она – для таких, как ты, а не таких, как я…

Внезапно юноша опомнился и тут же замолчал. Он посмотрел на понурое лицо Гуллы, которую сковали печали из-за речей воспитанника, но которая ничего не предприняла: женщина продолжала идти рядом, и успокаивающе постукивала его по левой руке.

— Вы хотите, молодой господин, чтобы я одна пошла в квартал магов? Вы же знаете, меня туда вряд ли допустят, но я могу ради вас попробовать…

— Нет, это ни к чему. Я сам…

Са’Таим остановился прямо посреди дороги, устремляя взор на горизонт – туда, где уже золотились монументальные ворота, посвящённые двум богам-покровителям магии. Одни, цвета слоновой кости, находились под охраной Марруна, бога колдовства, тайных практик, ритуалов и, в частности, магических слов, который по поверьям мог насылать попутные ветры, либо губительные. Вторая грандиозная арка была под звездой Нимиры, богини ворожбы и магических знаков, и всех тёмных чародейских искусств. Нимира являлась покровительницей птиц, алхимиков, составителей ядов, и парфюмеров, и знала все травы по именам, ровно, как и обладала сведеньями о любой отраве и всякой ядовитой твари, и именно туда держали путь два человека ранним утром этого знаменательного дня.

— Я сам желаю прогуляться по кварталам магов и побывать за вратами Нимиры ещё раз.

Гулла с тревогой взглянула на воспитанника, но господин дома Эф попытался развеять её подозрения:

— Слышал, что вожаки пожирателей грязи часто водят тесные знакомства со скрибами из ордена Киракуна, так что…

— Ох, нет, молодой господин!

Кормилица прильнула к Са’Таиму всем телом, впрочем, никто на них не обратил внимания, ведь у горожан нынче имелось слишком много дел: им нужно было и украсить центральные улицы, по которым будут двигаться процессии, и свои дома, и нарядиться к празднеству, а ещё занять выгодную позицию для долгих вечерних смотрин. Лишь строгие традиции и религиозные обряды митриникийцев и юнаров запрещали им толпиться возле резиденций трёх великих Застав, а с нарушителями моментально разбиралась городская стража. Краб ещё ночью отогнал от парадной лестницы нескольких попрошаек-голодранцев, и путь лежал свободным. Если бы не эти правила, то вряд ли бы Ул смог так беззаботно покинуть сегодня поместье нарган’ума – сам воздух в Сальмине сделался особенным; в нём ощущалось напряжение и плотность.

— Нет, нет, нет! – заладила пожилая женщина, стискивая Ула в своих стальных объятьях. – Это чересчур опасно, это…

— Да ничего страшного нет в том, что я поспрашиваю немного господина Пармата. Разве же я теперь – не саргал великого и прославенного нарган’ума лунгов, который уже вечером во всеуслышание будет объявлен «поющим с ветрами»? Ну?

Гулла недоверчиво покосилась на Са’Таима одним глазом, однако ей показалось, что подопечный вообще водит её за нос – по крайней мере, он как-то нездорово и коварно улыбался, и нянька списала весь предыдущий разговор на нехватку сна в молодом организме. И на избыток волнительных событий. Она первой устремилась к Двум Аркам, что с каждым мгновением сияли всё больше в лучах солнца, которое неумолимо набирало высоту. Погода стояла приятная и располагающая к прогулкам, и Ул направился следом за кормилицей.

Чем ближе люди подбирались к магическому кварталу, тем больше вокруг появлялось прохожих: здесь не сновали худо-бедно одетые едоки хлеба, и даже слуг в скромных нарядах встречалось гораздо меньше. Возле Двух Арок с достоинством прохаживались только самые уважаемые и почтенные жители Сальмина: представители важных гильдий, отпрыски богатых домов, различные купцы, дельцы, ростовщики, ювелиры и ткачи вышагивали по белоснежной мостовой со своими разодетыми спутницами – жёнами, сёстрами и дочерями, и каждый блистал так ярко, словно хотели ослепить небесные светила, и заодно Всевышних. Пёстрые покрывала, драгоценные металлы, сочные самоцветы так и мелькали, и Ул уже ничего не замечал в этом круговороте красок, шума и духов, пока его острые уши не вычленили из общего гула некий определённый разговор:

— …я слышала, что он ростом с великана, и весь зелёный! – энная девица, укутанная в слои белых и летящих тканей, и похожая на облако, воодушевлённо сплетничала с двумя своими соратницами.

Все три барышни, не щадя языков, бились за единое – за самый громкий и скабрезный в Сальмине кривотолк!

— Зелёный, как илар? – недоуменно поинтересовалась вторая дама, в кричаще-синем одеянии и с серебристым, прозрачным платком на голове, что наполовину закрывал её лицо.

— Нет! Зелёный, как вода из старого, заросшего колодца. И что у него огромные клыки, будто у кабана! И свиное рыло!

— А до меня доходили иные молвы, – возразила деланным голосом третья. – Будто нарган’ум от лунгов низкорослый, как юный смертный, и что у него волосы до самых пят цвета наичистейшего золота!

Она вытянула из фиолетовой мантии с набивным рисунком из чёрного бархата тонкую ручку, увенчанную множеством золотых колец, и поиграла пальцами, ловя солнечный свет, после чего залилась смехом.

— Да, я тоже это слышала, – закивала барышня в синем, не в силах больше смирять воодушевление и делать вид, что она – дама благовоспитанная и соблюдающая приличия. – Слышала, что Владыка Заставы Великолепия так прекрасен ликом, что с ним мало какая девица сможет соперничать.

Ул раздражённо повёл плечом, однако не стал оказывать честь этим болтушкам, и просто занёс ногу над ступенькой, что вела вверх по улице, напрямую к Вратам Нимиры.

После волны хихиканий, девушки продолжили беседу:

— А ещё мой кузен, да осветит Арамаль-Ум ему дорогу – он сейчас в странствии в Крам Аэль – был вместе с господином Лантарианом на приёме у Минатов, в честь их средней дочери, и там такое приключилось!

— Что же? Я этого не слышала! Не томи, рассказывай!..

Са’Таим уже начал своё восхождение к Арке, и поэтому разговор становился всё менее и менее отчётливым для него:

— К середине ночи куда-то пропали и средняя госпожа дома, и господин Лантариан, и хозяин забеспокоился, как бы не случилось чего-то позорного, поэтому он приказал слугам в тайне обыскать поместье, и…

— И?!

— Господина нарган’ума нашли в хозяйской карете за конюшнями! Однако в его объятьях была вовсе не дочь Минат, увы! То был его сын!

— Ох! Ах! Не может быть!

Девицы принялись сладострастно вздыхать, явно получая некое запретное удовольствие от злых сплетен, и по спине Ула Са’Таима будто полоснули кнутом. Перед ним в землю словно ударила молния, и освещая события до состояния ясности на долю мгновения, и тут же затмевая всё белой слепотой.

— Ах-ха-ха! Я тоже слышала об этом! Говорят, что Владыка Заставы Великолепия …….

Дальше шло столь ненавистное, и оскорбительное для Ула слово, что и слух его, и память просто вымарали оное из цепи происшествий, и после молодой господин дома Эф уже не мог припомнить, что тогда приключилось на самом деле.

Он развернулся, и в ярости двинулся на девиц.

— Нет, остановитесь! – откуда ни возьмись на пути Ула возникла его кормилица. – Это благородные дамы, незачем затевать с ними вражду!

— Но они только что назвали хозяина! Они только что! Это ложь! Наглая ложь! – закричал Са’Таим, и женщины вопросительно уставились на него.

— Уймитесь! «Сдерживайте свой гнев»! Вспомните наставления мудрецов из храма Вула! Вы теперь представляете не только лишь самого себя, вашего почившего батюшку и дом Эф с почившей матушкой во главе! Теперь вы ещё и в ответе за репутацию Владыки Заставы, и не можете вести себя так!..

Три барышни не придали случившемуся какого-либо значения: их кто-то окликнул, и они поплыли в нужном направлении, и Ул, вместо того чтобы побежать за ними вниз по лестнице, решил поступить благоразумно и продолжил путь наверх.

— Глупые бабы… дерьмо.

— Постыдились бы чертыхаться перед святынями Всевышних!

Гулла хотела поправить перекрутившийся плащ на плечах своего юного господина, но тот грубо оттолкнул её со словами:

— Убери прочь от меня руки!

Он смотрел теперь строго вверх, и бойко поднимался по ступенькам, желая как можно скорей покинуть это скверное место – площадь перед Двумя Арками, которая стала настоящим ристалищем для скучающих языков зажиточных бездельников. Все в Сальмине знали, что именно здесь рождаются наиболее диковинные и грязные слухи. Так насколько прав был господин Лантариан, когда заявлял, что у толстосумов лишь кошельки были богатыми в то время, как их воображение страдало нищетой? Неужто… этот вздор – не чей-то дурной вымысел, а реальность?

Ул слишком погрузился в размышления, и не заметил, как на кого-то налетел. Обрушив пылающий от гнева взор себе под ноги, он узрел тощего мальчишку-оборванца, явно пожирателя грязи, который нежился в лучах солнца прямо на последней ступени лестницы к Вратам Нимиры. Весь съёженный и закутанный в худой плащ, он не посмел поднять глаз на Са’Таима, и только испуганно прошептал:

— Молодой господин, прошу простить мою невнимательность.

Парнишка привстал в надежде по-тихому скрыться с места происшествия, но Ул не позволил этому случиться.

— Это невообразимо! Что гнилые пожиратели грязи делают здесь, в квартале магии, посреди столь светлого дня и возле такой святыни?! Этот путь для достойных горожан! Убирайся прочь!

Юноша с чувством глубокого презрения пнул провинившегося попрошайку, а потом ринулся к группе стражников, что охраняли проход через Врата Нимиры.

— Вы! Как можете допустить подобное?

Стражники непонимающе переглянулись.

— Я – саргал Его Великолепия, Владыки Заставы лунгов, а мне путь преграждает пожиратель грязи?! Почему их всех до единого не изгнали из города в честь великого праздника?

— Господин, – нехотя проворчал один из стражей, одетый нынче в своё лучшее, парадное снаряжение, – этот нищий – обычный попрошайка или калека, он не пожиратель грязи. И уж издавна повелось так, что все обездоленные просят милостыню здесь, у врат Всевышних.

— Да! – подхватил второй, более упитанный и краснощёкий. – Повезло вам, ведь сегодня, в столь знаменательный день, почти все юродивые тоже отправились любоваться процессией, и их почти нет… постойте!

Стражник вдруг схватился правой за рукоять сабли.

— Если вы и вправду саргал Его Великолепия, как можете этого не знать? И… что вы здесь делаете, сейчас? Юрам! А ну-ка обыщи его…

Ул сразу выставил вперёд руку, сжатую в кулак, и на его среднем пальце блеснул массивный узорный перстень – отличительный знак саргалов, – явственно оповещая всех зевак о хозяйском титуле.

— А! – краснощёкий снова подобрел. – Приносим свои извинения за это досадное недоразумение, просто… такой день! И, сами понимаете, что саргал Его Великолепия должен сейчас быть в покоях Его Великолепия, и помогать ему… ну-с! Проходите, милости прошу, молодой господин. Этот мальчишка больше не посмеет беспокоить вас.

Стражник указал взглядом на хромого нищего, но гнев Ула к тому моменту ничуть не усмирился.

— Это вовсе не мальчишка, а мерзкий пожиратель грязи, которому уготовано единственное место в городе – на плахе, – злобно отчеканил он, нависая над пузатым мужичком, но тут же отступил и двинулся вперёд.

Са’Таим ушёл, однако Гулла задержалась – она пару раз раскланялась перед недоумевающими стражниками, как бы извиняясь за поведение молодого господина, и лишь затем мелкими шажками направилась по его следам.

— Молодой господин! Молодой господин! – горланила по дороге женщина, и Улу пришлось обернуться. – Я подожду вас здесь, вы же знаете…

Она рукой обвела в воздухе аккуратную полукруглую беседку с колоннами, украшенными изразцами, которые сияли на солнце будто истинные драгоценные камни, и покрытую серебристым куполом.

— Вы же знаете, как скрибы и маги под покровительством Нимиры не жалуют женщин, судьба которых не связана с чарами? Они меня прогонят сразу, как только завидят издалека! И, и…

— Ну, что ещё ты задумала? – прямо спросил Са’Таим, покосившись на кормилицу исподлобья.

— Лучше-ка наведаюсь я в почтовый дом, пока вас жду. Вдруг Асилаг прислал нам весточку? Или какие-нибудь средства?

— Ха! – хмыкнул молодой господин. – Вот каким изначально был твой план? Захотела улизнуть из Заставы, но не придумала иного предлога, кроме как сопровождение «вспыльчивого юнца с горячей кровью»?

Гулла слегка побледнела.

— Или ты считала, что я не подозреваю о том, какими «ласковыми» словами ты меня зовёшь, когда я не слышу твоих речей? – выдержав долгую паузу, Ул дал служанке отмашку. – Иди уже. Встретимся здесь через час.

Нянька поклонилась хозяину, а затем торопливо убежала в направлении почтового дома. Ул уже давно оставил все надежды добиться от старика Асилага чего бы то ни было – и вести, и деньги, вырученные за кошек его матери, могут теперь провалиться сквозь землю, прямо в лапы демонов Междумирья, потому что саргалу Владыки Великолепия не нужны такие мелочи. У него имеется нечто, гораздо более ценное – слава, честь и звонкое имя, которым любой митриникиец готов дать что-то взаймы.

— Неужто господин Лан подпитывает свою идеальную память всеми этими микстурами? – прошептал себе под нос Са’Таим, когда очутился на улицах магии практически один.

Теперь ему встречались лишь отрешённые служки скрибов, все в одинаковых серых робах, или их угрюмая челядь. Местные обитатели не любили пересекаться с кем-то взглядом, и почти всегда были погружены в собственные мысли, поэтому молодой человек мог не опасаться, что его рассуждения подслушает кто бы то ни было:

— Пожалуй, это неплохо, да, – он постучал указательным пальцем по пухлой нижней губе, которую посередине рассекала чёткая бороздка, будто каньон, что режет золотисто- карамельные скалы Дука. – Разве может у кого-то от рождения иметься настолько божественный и щедрый дар Всевышних?

Ул проходил мимо однообразных и невысоких башен с широкими основаниями, утыканных длинными деревянными штыками на верху. Если задрать голову, стоя прямо под таким сооружением, то создавалось впечатление, будто смотришь на погасший диск солнца, что распростёр окаменевшие лучи по всем сторонам света, но у Ула не было намерений задерживаться и любоваться архитектурой.

Магический квартал за Вратами Нимиры был известен ещё и своими бессчётными библиотеками, перемежающимися алхимическими лабораториями, ну, оно и ясно, ибо проживали здесь по большей части так называемые скрибы – представители древнего ордена Кираку́на, общества зелёной звезды, запечатлённой в сером камне. Звезда эта с годами потухла, и орден Киракуна оставил за собой лишь несметные бледные постройки. Правда, на наличниках многих окон и на порталах дверей зелёная звезда до сих пор сияла во всей красе, воплощённая в блестящих изразцах, окружённых мозаикой из стального перламутра.

Ул сказал кормилице, что хочет обсудить с господином Парматом вожака банды пожирателей грязи, напавшей на его отчий дом, однако это, разумеется, была бессовестная ложь. Разве может статься так, что уважаемый в городе маг будет поддерживать связи со столь презренными и отвратительными негодяями? Нет, конечно же, и скорее всего скрибы ничего не знали о тех разбойниках, просто Ул желал побеседовать с кем-то о собственном проклятье, и без свидетелей.

Скрибы славились тягой к накоплению знаний, магических артефактов, и, безусловно, чертежей заклятий всех мастей и форм. Толкуют, что их сокровищницы ломились от всевозможных свитков, книг с формулами, пергаментов с заговорами, и прочим, и прочим чародейским добром. Мало кто из скрибов занимался непосредственно колдовством: многие из членов ордена серого камня не умели даже озвучивать заклятья, не говоря уже о том, чтобы приводить живой и дикий майн в какое-то движение, однако репутацию знатоков волшебства они сохранили за собой, оберегая её превыше чести и золота.

Ул Са’Таим по поручению своего хозяина спешил в лабораторию одного из заслуженных и весьма влиятельных скрибов, господина Пармата, и юноше невероятно подсобило то, что он уже пару раз бывал за Вратами Нимиры. Здесь все улицы были выстроены по линейке и строго соблюдались пересечения кварталов лишь под прямым углом, однако это ничуть не помогало визитёрам находить нужный дом, ведь каждое здание казалось каким-то мрачным братом-близнецом другого.

— Наконец-то! – торжественно отбил языком Ул, когда узрел то самое жилище.

Он резво поднялся по лестнице, что вела в скромную алхимическую лабораторию, и принялся настойчиво стучать в деревянную дверь, покрытую толстым слоем тёмно-синей краски. Ул знал, как шумно порой бывает в таких лабораториях, а потому не сдерживал силу, и долбил по доскам что есть мочи. Мысленно он просил Арамаль-Ум улыбнуться ему в честь великого праздника, и ниспослать удачу – намёк на то, как избавиться от вездесущего проклятья.

— А! Ясного утра тебе, молодой господин! – дверь открыл не кто бы то ни было, а лично Пармат, о чём можно было без проблем догадаться по его впечатляющим одеждам.

Скриб, как и все прочие, носил серую накидку, которая прикрывала его покатые плечи, задрапированные мантией из тёмно-вишнёвой, почти чёрной бархатной ткани, столь тонкой и искусной работы, что каждый изгиб его бесспорно статного тела был красиво подчёркнут. Всё-таки, митриникийцы на целый Мирсварин славились великим мастерством ткачества, и слава эта простиралась даже дальше – она, подобно аксамиту, дамасту и органзе, распространилась чуть ли не на всякий уголок континента Митсилан, достигая с судами и караванами баунов наиболее удалённых и негостеприимных краёв, в которых имелся хоть один ниед, способный позволить себе такую роскошь.

Но серая накидка господина Пармата обладала скрытым талантом: даже при слабом повороте корпуса она начинала искриться и отливать кованой сталью. Платок скриба, намотанный вокруг чела и переброшенный через левое плечо, будучи чёрным, тоже знаково сиял – на нём блестели пайетки из настоящего серебра, и заворожённый Ул бесстыже разинул рот.

— Чего изволит такой юный гость? – вопросил Пармат весьма ласковым тоном, после чего улыбнулся.

Он высунулся наружу и придирчивым взором окинул пустующую улицу.

— Ну-с? Слушаю вас, молодой человек!

— Господин! Господин Пармат! – раздался нетерпеливый крик из недр лаборатории.

— Вы пришли наниматься к нам на службу? Или же надеетесь стать подмастерьем? Вас уже отрекомендовала гильдия? Желаю взглянуть на документ!

Из распахнутой двери доносился шум: там гремели склянки, галтели голоса зверей и птиц, а ещё из глубин помещения извергались клубы тёмно-изумрудного дыма. Но, кажется, скриба столь обличающая картина ничуть не смущала, и он беззастенчиво протянул руку, требуя обозначенный предмет.

— Ох, нет, прошу простить моё невежество и грубость, – опомнился Ул.

Он отступил от порога, прижал правую ладонь к груди и учтиво поклонился.

— Меня прислал господин Лантариан Кервелин из Заставы Великолепия. Я его саргал, и явился за составом.

Пармат нахмурился и искривился, всем своим видом демонстрируя недоверие.

— Саргал? Ты? Тебе ж ещё и двадцати нет, кто ж возьмёт юнца на столь серьёзную и ответственную должность? Ха! Ты, верно, бредишь, молодой человек!

Пармат разочарованно покачал головой, которая покоилась на очень длинной шее. Так или иначе, все митриникийцы славились более удлинённой шеей, чем можно было наблюдать у прочих ниедов – у кого-то подобная особенность была менее заметной, у кого-то, напротив, довольно отчётливой, однако этот скриб-алхимик дал бы фору всем тринам Адлувина, и всё равно победил бы в состязаниях. Когда он наклонялся над Улом, складывалось впечатление, что это исполинский кедр из лесов Индарувина сгибается посередине, и господин дома Эф испытывал весьма противоречивые чувства – и благоговение, и страх, и неприязнь. Он тревожно сглотнул слюну и отступил на шаг назад.

Впрочем, самообладание Са’Таима быстро к нему вернулось, и новоиспечённый саргал снова выставил вперёд руку, хвастаясь тем предметом, которым он безмерно гордился – кольцом-печатью личного помощника нарган’ума. Правда, на сей раз Улу не пришлось сжимать пальцы в кулак, он старался держаться расслабленно, но с достоинством.

Как-никак, нянька Гулла была права, и он сейчас выступал не только от своего собственного имени, но и от имени Владыки Заставы лунгов.

По лбу господина Пармата пробежалась волна из морщинок – он не доверял немым блестяшкам, пустое сияние которых можно было и подделать. Сейчас он видел только перстень с нанесённым на него изображением феникса, пускай и очень искусным; на украшении не было глаз – колодцев, окунувшись в которые можно было изведать воду, что их питала, не было и слов, тайные послания которых с лёгкостью расшифровывал каждый скриб из ордена серого камня. Пармат нахмурился, но и Ул был не промахом – он действовал на опережение.

Молодой человек быстро нажал на выпуклую кнопку из красного коралла с боку перстня, и перевернул скрытое поле – на овальном медальоне значился оттиск личной печати нарган’ума Заставы Великолепия, и это безоговорочно подтверждало его принадлежность к посольству лунгов.

— Клянусь вам именем Вула, господин скриб, что я поистине саргал Его Великолепия, – чётко, но не дерзко отбил языком Ул, и почтенный господин напротив него тепло улыбнулся.

— Хотя!.. Это похоже на него, да… Весьма похоже! Ха! – морщинки недоверия на лбу Пармата заменились сетью мелких складок у глаз, которые мигом пробороздил прилив весёлости. – Ха-ха-ха!

Мужчина загоготал так громко, что этот рокот помчался вниз по улицам.

— Кого ещё господин Лан мог принять на должность саргала? Несомненно, ты подходишь лучше других претендентов. Так зачем ты пришёл, напомни-ка, молодой человек?

— Господин Пармат! Скорее сюда! Господин Пармат, – крик, что доносился до ушей мирно беседующих возле дверей, становился всё более и более настойчивым, но Пармат упорно игнорировал его.

— Хозяин прислал меня за «составом». Прошу вас, уважаемый скриб, Трин-Тар, у нас чрезвычайно мало времени, и мне строго наказано принести сей состав до начала процессии...

— А, да-да! Обожди-ка тут, сейчас приду.

Пармат, словно юркая куница, улизнул обратно в лабораторию, сверкнув напоследок своей бесценной шубкой – его мантия грациозно встрепенулась, и залилась металлическим блеском. Дверь тут же взялась закрываться, но Ул попытался это предотвратить.

— Нет-нет, оставайся здесь. Я не могу пустить в лабораторию неподготовленного, и… – голос Пармата таял вместе с надеждами Са’Таима объясниться с ним как полагается.

Двери захлопнулись, и юный саргал начал осторожно потирать грудную клетку – его сердце опять заныло. Впрочем, события обернулись не самым скверным образом, и у него появилось время хорошенько всё обдумать, и заготовить речи. Проклятье не давало Улу передохнуть, и мысли суматошно метались в разные стороны.

— Узри! – торжественно объявил господин Пармат, и Ул от неожиданности вздрогнул.

Он даже не заметил, как дверь в лабораторию снова отварилась. Теперь величавую фигуру Пармата окружали клубы изумрудного и малинового дыма, а шум внутри здания лишь усилился.

— Прошу, бери же! – скриб предлагал на вытянутой руке некий свёрток, аккуратно укутанный в обрез отлично выделанной замши нежно-серого оттенка.

— Что… это? – пробубнил себе под нос Ул Са’Таим, и без промедлений забрал вещицу.

Любопытство ли, или долг заставили его на месте развернуть посылку – он бережно освободил продолговатый предмет от мягкой материи. Это был причудливый флакон из тонкого тёмно-фиолетового стекла с лёгким перламутровым напылением, и Ул с волнением поднял глаза на господина Пармата.

— С «составом» всё в порядке? Мне не нужно проверять его качество здесь, дабы затем не пришлось возвращаться назад? – саргал решил пустить в ход хитрость, и отважился на грубую уловку. – Владыка Заставы, Его Великолепие нарган’ум, желает получать лишь самые могущественные средства… для своей памяти, и как бы его гнев…

— Для памяти? – непонимающе переспросил скриб.

Из алхимической лаборатории уже трубой валил ароматный, густой дым, в клубах и завитках которого зажигались и меркли искры майна – волшебная энергия всегда так себя проявляла в Ассалготе, как бы давая понять и несведущим, и знатокам, что она пришла в мир веществ и зримого материала из сфер невидимого и непостижимого. Такое зрелище было не к добру, но скриб хранил безупречное спокойствие, и даже бровью не повёл.

— Это духи́, молодой человек! – заявил Пармат наигранно высокопарно. – И лучшее моё творение за пять веков, как минимум! Ха! «Для памяти»… впрочем, кое в чём, ты, бесспорно, прав! Ароматы и запахи помогают воскресить старинные воспоминания, а померкшие картины наливают свежей краской!

Ул укутал флакон обратно в замшу и запихнул его в потайной карман парадного кафтана. Он будто бы пытался убрать с глаз долой свой стыд и позор, однако скриба такое раскаяние не заинтриговало; он увлечённо разглагольствовал о собственном шедевре.

— Господин! Скорее сюда! Здесь всё кипит!

— Мне пора, молодой человек, – длинношеей митриникиец только хотел скрыться в помещении, как его какие-то неведомые силы вернули назад. – Так господин Лан ищет что-то для памяти? А что ж он раньше-то мне не сказал?! Ну и ну!

Скриб возмущённо защёлкал языком.

— По обыкновению твой хозяин приобретал у меня исключительно успокаивающие средства! Да помощней! Корень валерианы, мята, мелисса…

И его ладный голос будто начал преобразовываться в усмиряющую страсти песнь; в колыбельную, и Ул поддался чарам. Он расслабился и затаил дыхание.

— Нет! Такие привычные вещи ему не по душе! Ему нужно было нечто… – Пармат выставил перед грудью напряжённую руку с растопыренными пальцами так, словно управлял магическим огнём, – …нечто куда более действенное! Подобные ингредиенты крайне трудно отыскать в Сальмине, и если бы он мне сразу сказал, что его интересуют зелья для памяти, то тогда бы мы не потеряли столько времени!

— А что он искал? – как бы невзначай спросил Ул.

— Как, «что»? Палергон! Это… это легендарное снадобье! Видишь ли, есть такие средства, как омиртетия, например. Знаешь?

Ул утвердительно кивнул.

— А известно ли тебе, молодой человек, что омиртетия не имеет ровно никакого эффекта на озёрных эльфов? Араны же полностью невосприимчивы к другому снадобью, тому, что изготавливается из макового молока, которое усыпляет все малые происхождения, и даже на великие оказывает влияние? А соктны могут беззаботно поедать траву ушатку, которая людей делает вялыми и сонными?

Са’Таим скрестил руки на груди, не понимающий, куда клонит его собеседник. Он, как сын вельмож, и как образованный житель Адлувина, имел представление обо всех упомянутых веществах и снадобьях, как и о капризах природы, хоть и довольно туманное, однако всё равно не сумел сложить в уме три или четыре числа, и получить загаданную сумму.

— А на твоего хозяина не что не действует! Ну, практически! Это чудо! Или же, напротив, мрак и кошмар. Какое там противоположное понятие для чудес? Виной всему его необычное, и не выявленное ещё происхождение! Какой ветке древа бессмертия он принадлежит? Кто его предки?

В клубах дыма начало хлопать и по-тихому взрываться что-то подозрительное.

— А! Память, да! У меня имеется много разных веществ, которые помогают обогатить или развить память. В названиях и списках, конечно, не во плоти. Сейчас, принесу каталог…

— Господин Пармат! А-а-а-а-а-а-а!

Только-только скриб снова занырнул в помещение, желая вынести для Владики Заставы некий каталог, как внутри раздался оглушительный грохот, а потом всё мигом улеглось. И лишь это событие заставило Пармата обеспокоиться.

— Пожри демоны мою плоть! Мне срочно нужно бежать в лабораторию… С вами, молодой человек, увидимся на пиршестве во дворце.

Дверь поспешно захлопнулась перед носом ошеломлённого Са’Таима, однако саргал всё равно сумел расслышать заключительную фразу скриба:

— Я прихвачу список с собой!

Ул нервно покосился на дверь алхимика, а затем двинулся к Вратам Нимиры. Похоже, его затея не увенчалась успехом, и это он сегодня оказался тем, из кого выпытали личные сведенья, даже не прибегая при этом к каким-то особым ухищрениям.

Под широкой тенью, что отбрасывала арка, Ул снова размотал свёрток с флаконом. Он не был опечатан, и поэтому молодой человек позволил себе «снять пробу» – в конце концов, разве это не его священный долг, как саргала? Он обязан первым вкушать новое и неизвестное, чтобы нарган’уму не пришлось рисковать напрасно. Са’Таим вытянул крышку из узорного стекла, плотно прилегающую к горлышку и снабжённую надёжной пробкой, а затем поднёс колпачок к носу и аккуратно втянул воздух.

В один миг раздражённый и гневливый Ул Са’Таим позабыл обо всём на свете: и о своих тревогах по поводу разболтанных секретов, и о том проклятье, что денно и нощно разъедало его сердце; о потерянной возлюбленной, о сгоревшем доме, о погибшей матери, о бесчисленных странностях, которые окружали его нового хозяина, и о том мерзком ругательстве, которым «обласкали» Владыку Заставы три болтливые сплетницы. Даже призрачный, а потому и вездесущий Арлат-лил из миража превратился в нечто безосновательное. Как известно, миражи отображают правду, только ту, что бытует где-то в недостижимых далях, но теперь эта правда будто обернулась и не своей противоположностью – ложью, – а рассеялась по ветру, став истинным «ничто»; безграничной пустотой, которую нельзя наполнить даже словом, и которая ускользает от самой быстрой, неудержимой и проницающей силы во вселенной – от мысли мудрого искателя.

Ул словно попал в блаженный сад, где бурлили хрустальные потоки чистых вод, колосились травы и цвели кустарники. На деревьях раскачивались сочные и спелые плоды, источающие дивное благоухание, что перемешалось со сложным запахом прямых солнечных лучей, нагревающих предметы. Там были и экзотические фрукты, и коробочки душистых цветов, и лёгкие нотки свежести, заодно с мелодичным дребезгом прозрачных кристаллов. И сколько бы не существовало в языке митриникийцев слов, описывающих причудливые запахи, – не нашлось бы ничего подходящего, или уместного для этого аромата.

— Вот это да, – прошептал юноша, поднимая взор к небесам. – Этот чудак не ошибся, назвав состав шедевром.

Лишь после того, как Ул вернул крышку в сосуд, и убрал флакон в карман, он вспомнил, что договорился встретиться с Гуллой совершенно в другом месте. Кормилица ждала своего воспитанника в беседке неподалёку, и уже вдвоём они отправились обратно в Заставу.

Но в поместье Владыки Великолепия, где всё должно быть благообразно и чинно, и следовать древним традициям, – особенно в столь знаменательный день, – оно шло наперекосяк. Сперва выяснилось, что испортились некоторые косметические средства, необходимые для приготовлений. Потом очутилось, что наряд будущего хурвалана пострадал от произвола слуг – невнимательная прачка недостаточно усердно отстирала излюбленную рубашку господина Лана, и она не могла теперь ослеплять снежной белизной, зато её чересчур старательно разглаживали горячим утюгом так, что на манжете осталось коричневое, прожжённое пятно. Затем куда-то запропастилась священная драгоценность Владыки – его простые серьги из призматических кристаллов хрусталя на безыскусных швензах в форме крючка, которые он и на ночь-то редко снимал, как будто испарились.

Впоследствии, правда, виновник этого прискорбного происшествия был отловлен и наказан – Фавн, белоснежный хорёк, теперь сидел в клетке и всем своим видом излучал презрение к мучителям. Тайком и под покровом ночи он зачем-то утащил обе хозяйские серёжки, и схоронил их под кроватью, среди других своих сокровищ. Эти горы, сложенные из сверкающих монет, столовых ножей и ложек, и различных красочных обёрток, лоснились в свете тусклой лампы – злоумышленник был пойман с поличным Крабом, заглянувшим под кровать: Фавн безжалостно жевал хрусталь, но, к счастью, минерал оказался прочней его зубов. Теперь зверёк отбывал наказание в клетке для птиц – его туда заключил Ранисан, опасающийся очередных проказ, хотя Лан уже несколько раз пытался высвободить любимца.

И всё бы ничего, но после обеда в посольство пришли дурные вести – самый породистый и ретивый конь Владыки подвернул ногу, и никто в городе не соглашался дать внаём повозку или карету, что соответствовала бы случаю. Все они якобы были заняты и разобраны знатью и богатыми горожанами, однако Нурия, госпожа-толкователь древних свитков, считала иначе:

— Здесь явно потрудились прихвостни Нишадов! Ещё вчера конь был здоров, и не хромал!

— Как-то дёшево, а если бы дом Нишад пожелал отомстить нам, то не поскупился бы, – пространно отозвалась Мависаль, мастер звездочётов, уже облачённая в свои лучшие наряды: куртку из расшитого шёлковыми нитями атласа, украшенную бусинами, и кожаные штаны, очевидно, не слишком женственные.

Ул неодобрительно нахмурился, ведь на праздник наречения хурвалана следовало надевать традиционные убранства, а не нечто, столь вопиющее, «в стиле лунгов». Лунги, безусловно, на целый Ассалгот славились тягой к странным и необычным одеждам, и на разных землях их можно было увидеть практически в чём угодно – женщины носили мужские штаны, поддоспешники и дуплеты, и никогда не надевали корсетов за пределами спален, и в общем-то Ул Са’Таим уже привык не обращать внимание на вкусы новых завсегдатаев Заставы Великолепия, однако это… это уже было чересчур.

— Это всё моя прохудившаяся и чёрная удача! – провозгласил виновник торжества, вознеся руки к небесам.

Дело было во дворе, ведь участники процессии готовились рассаживаться по коням.

— Тогда я пойду пешком, – вышептал Лан, подкручивая прядь волос у лица, что обрамляла его аккуратную причёску.

Сегодня его пышная грива была собрана и тщательно уложена в короткий хвост, перехваченный шнурком светлого оттенка – в тон волосам, – что было событием редким, потому что Лан предпочитал оставаться с непокрытой головой. Он не сооружал сложных причёсок, не заплетал кос и не строил башен из пучков, да и длина его волос вряд бы позволила подобное: спереди кончики спускались чуть ниже челюсти, а сзади едва прикрывали половину шеи. Нарган’ум мог, конечно, разделить свою шевелюру на пробор, и как-то по-особенному зачесать её на бок, но этим выбор ограничивался. Поэтому, когда Ул увидел хозяина с новой причёской, то не совсем признал его.

Лан повернулся, и по его зализанной макушке промчалась волна ослепительного блеска – сверху на волосы с помощью липкой смеси были приклеены крупные хлопья из серебряной фольги, и смотрелось это довольно впечатляюще. Традиционный платок, как водится, Лан надеть не изволил.

— Пойдёшь пешком?! – возмущалась Нурия, госпожа-толкователь древних свитков. – Ты спятил?! Исключено!

Она была затянута в точно такую же узкую атласную куртку, как и Мависаль, только иного цвета, и явно не замечала Са’Таима, ведь сохранила весьма непочтительный тон, да ещё и обращалась к будущему хурвалану усатаниру столь грубым образом – на «ты».

— Хозяин, я принёс то, что вы просили, – проговорил Ул, грозно стиснув губы и протягивая свёрток серой замши с флаконом духов.

Но вокруг стояла такая суматоха, все носились взад-вперёд и наперебой предлагали строптивому Владыке поместья какие-то любопытные, и нескучные решения его проблемы, однако он был непреклонен. Лан отказался и от лошади Мависаль, и от скакуна Нурии, не захотел он и седлать тёмно-бурого бауна Краба.

— Хозяин, я…

Ул возобновил попытки привлечь к себе внимание, и внезапно ему повезло: зоркая Мависаль, привыкшая выискивать крошечные точки-ориентиры на раздольях неба, чёрных и бескрайних, заметила саргала, после чего подпрыгнула к нему.

— Уже вернулся? – скривилась эльфийка так, что было непонятно, серьёзна ли она, или просто упражняется в сарказме. – Я думала, что старина Пармат тебя вусмерть заболтает, и ты дашь нам как следует собраться.

— Как следует? Я вижу, что без меня всё идёт не так, как должно…

Женщина не стала пререкаться, она лишь резко и бесцеремонно выхватила духи из рук Са’Таима и помчалась к Лану.

— Господин! Ваш аромат прибыл!

— Давай, облей меня им с головы до ног! – шутливо отчеканил Лан, принимая очередную знаковую позу, однако прочие его подчинённые были слишком заняты поиском нового транспортного средства, чтобы участвовать в этой постановке, и не потешили хозяйское тщеславие.

— Мой приятель! – щебетал шепелявый Эдак. – Мой приятель дас-с-ст нам снатную кобылку всаймы!

— Сосед должен мне, – вставил своё слово громогласный Ранисан, который сегодня был ослепительно хорош. – У него есть отменный рысак!

Наряди раба в первоклассный камзол из драгоценного, золотисто-горчичного шёлка с набивным узором, набрось ему на плечи мантию изысканного цвета выдержанного вина, ноги обуй в атласные туфли с загнутыми носками, и он сойдёт за благородного господина, особенно если уже давно обучился разговаривать дерзко и непримиримо, и держаться так, словно сызмальства командует целым отрядом солдат. Брови Ула сошлись в такую напряжённую складку на переносице, что, если бы туда сейчас затесалась какая-нибудь почва или грязь, от жара и натуги она переродилась бы в алмаз.

— Может, вы тогда желаете поехать на Кабанчике? – предложил Ул, поняв, что обстоятельства уже скверно попахивают.

На горячем солнце Адлувина нельзя было оставлять надолго никакое дело: все насущные вопросы начинали слишком быстро портиться и тлеть, тогда, как духовные просто испарялись вместе с жидкостью. Они иссыхали, подобно водам – источнику жизненных сил.

— Мой белый баун – прекрасное животное для такого знаменательного случая! Господин! Господин?

Но никто на Ула даже не смотрел, ведь двор Заставы Великолепия накрыло затмение суеты. Время приближалось к назначенному часу, а на закате все участники процессии должны во что бы то ни стало очутиться на центральной площади, и мешкать было некогда.

— Господин? Момо?! – внезапно прокричал молодой человек.

Он уже пару раз слышал, как другие обитатели Заставы называют Лана столь странным и предосудительным образом, и сгоряча произнёс это слово сам, после чего застыл и побледнел. На Са’Таима уставились пять пар возбуждённых глаз, и всё в окрестностях притихло – птицы не перекликались в саду, ветер не шелестел листьями, и даже Лан собственной персоной замер на полпути к седлу коня, принадлежащего Ранисану – он безмолвно повис на передней луке с ногой в правом стремени.

— Если вы появитесь сегодня верхом на белом бауне, то произведёте впечатление на жителей Сальмина! Такой поступок отзовётся в их сердцах, ибо белые бауны – это вожаки, и сыновья бога…

— Ты, малец, не знаешь разве, что белые бауны никогда не допустят на свою спину кого-то другого, пока их хозяин ещё жив? – Краб массивной глыбой надвигался на Ула, закрывая ему и свет, и небеса, и общую картину происходящего. Он цедил слова, едва сдерживая ярость. – Впрочем, идея неплохая, и я могу просто-напросто свернуть тебе шею, чтобы Владыка смог спокойно сесть на белого бауна.

— Эй, усмирись! – Лан сам выставил вперёд руку, пытаясь ухватиться за мантию разбушевавшегося телохранителя, но голос его дрогнул, и в итоге прозвучал как-то неубедительно. – Незачем идти на крайности.

— Послушай своего господина, Краб, – отчеканил Ул, бесстрашно выпячивая грудь вперёд. – Кабанчик будет хранить верность мне всю свою жизнь! Белые бауны не терпят чужаков, которые хотят ими помыкать, но я лично буду им управлять, и поведу Кабанчика за поводья, а сам пойду пешком.

— Ах, ты… – прорычал Ранисан, и на мгновение Са’Таиму померещилось, что под платком из тонкой ткани, обрамляющем голову мужчины, вздымается львиная грива.

— Спокойно! – уже строго провозгласил Лан.

Его хрупкая, но проворная фигура быстро оказалась меж двух мрачных скал – Ранисана и Ула.

— Вообще-то, мне это нравится! Когда ещё местные зеваки увидят подобное представление? Иноземец, да верхом на белом вожаке баунов! Я с радостью поеду на твоём питомце, Ул.

Владыка игриво улыбнулся, и отчего-то от этой улыбки по спине Са’Таима опять побежали мурашки. Ну, хотя бы, то был первый раз, когда нарган’ум от лунгов, и будущий хурвалан, обратился к нему напрямую, и по имени. Неужели лёд тронулся?

Ул ничего конкретного не мог знать о далёких северных реках, которые промерзали на зиму, останавливая своим переменчивым нравом судоходство, и, соответственно, прерывали всякую торговлю и любое путешествие по воде. Ещё меньше он понимал в океанских айсбергах, или заснеженных пустынях безлюдных окраин Ассалгота. В одном Ул убедился наверняка – и от таких вот воображаемых кусков льда исходило немало студёного воздуха: его сердце замирало, а шею будто бы овеяли могильные ветры.

Вскоре все приготовления были свершены, Кабанчик осёдлан, и каждый участник праздничной процессии занял положенное место: Лан ехал впереди на бауне, которого за поводья вёл Ул Са’Таим в пышном убранстве, за ними по бокам на небольшом расстоянии следовали аллюром две эльфийки с похожими причёсками и почти в одинаковых нарядах, и шествие замыкал Ранисан Краб, вооружённый саблей и мечом, и держащий стяг с изображением феникса – эмблемой Заставы Великолепия. Мифическая птица, вышитая золотом, грациозно извивалась на червлёном фоне, и по полю вдоль правого борта шла надпись на часлнате, объявляющая гласар – девиз посольства лунгов, – который гласил: «благочестие и красота».

Представители Заставы Великолепия начинали парадное шествие у западных врат одной из трёх узловых улиц Сальмина. У северных и восточных врат ждали точно такие же процессии из участников состязания от Заставы Четырёх Созвездий с Асфанзиром из дома Нишад, и от Заставы Бессмертия с Гвадилиром из дома Юлум во главе. Все три делегации трогались в путь одновременно, по отмашке церемониймейстера, и должны были встретиться на пересечении улиц, на центральной площади.

Толпе не разрешали приближаться к представителям посольства и покидать определённую черту, за чем надзирали и неусыпные стражи, облачённые в парадные доспехи, и множество священнослужителей, заодно с небесами и самими Всевышними: в крови митриникийцев и юнаров вместе с жаждой наживы текла ещё одна страсть – непреодолимая потребность следовать традициям и заветам предков. Поэтому, народ старался соблюдать строгий церемониал, хоть вокруг и царила атмосфера удушающего волнения.

Солнце уже клонилось к закату, и все светлые, песочные и белые строения окрасились в розовый и алый цвета – казалось, они тоже сгорали от нетерпения, их обуревало отчаянное желание увидеть победителя состязания во всей красе.

Ул оторвал взор от церемониймейстера, стоящего чуть дальше по западной дороге, и повернулся. Он внимательно посмотрел на своего хозяина, что возвышался сейчас в седле белого бауна и выглядел весьма величественно. Лан, любящий роскошные одежды, отдавал предпочтение облачениям «в стиле лунгов» – всем этим бессчётным кожаным курткам со сложным силуэтом и неожиданными деталями, щегольским камзолам до колен и высоким сапогам, – но в Сальмине он часто надевал наряды, выкроенные по местной моде. Правда, сегодня нарган’ум решил явственно продемонстрировать, какое именно происхождение он представляет, и на нём был расшитый серебром тёмный кафтан, перчатки из тонкой кожи, и широкий кушак на талии из длинных полос яркого шёлка – лилейно-белого и василькового, – хвосты которых живописными складками спускались со спины ездового животного. Серебристой бахромой перебирал лёгкий ветерок – частый гость Сальмина в преддверии заката, – а в серьгах господина Лана запутались лучи солнца, и кристаллы отзывались на тепло радужной игрой. Он выглядел достойно своего звания – статно, великолепно и лучезарно, – и Ул растянул губы в довольной улыбке.

Пока посольство лунгов дожидалось отмашки церемониймейстера, Ул занырнул рукой в свой бездонный потайной карман и извлёк оттуда сдобную стряпню – треугольник, начинённый мясной закуской – после чего отломил чуток и предложил подношение хозяину, как заботливый и порядочный саргал.

— До пиршества ещё много времени, а вы, по словам госпожи Мависаль, ничего не съели за целый день, – тихо прошептал молодой человек.

Он снова смотрел строго вперёд и улыбался так, будто ничего не затевал.

— Не могу, кусок в горло не лезет. Меня всегда тошнит перед выступлениями, – признался Лан, сохраняя предельные сосредоточенность и равнодушие, и Ул едва не обомлел от откровений бессмертного.

— Но… так ведь нельзя, – он опять взглянул на Владыку Заставы Великолепия, уже не тревожась о том, заметит ли кто их секретную беседу из ликующей толпы. – Сколько вы весите? Так ненароком можно и в обморок упасть.

— Ха, – ядовито хмыкнул Лан, не поворачиваясь к слуге и не опуская глаз. – И не такое приходилось терпеть тем, кому надо втиснуться в особенно узкий наряд, – он демонстративно похлопал рукой по животу, перетянутому тугим кушаком. – Это даже удобно. Благодарю небеса за посланный мне мандраж!

Ул искривился, не поняв, о чём именно толковал его хозяин, однако решил действовать смело. Ведь, судя по всему, небеса были сегодня щедрыми и благосклонными не только к Владыке Заставы. Во всяком случае, Лан сейчас намного охотней разговаривал о том, о чём почти никогда не заводил речь, – о себе самом.

— Вы сидите на моём бауне, – отчеканил юноша, – так окажите же и мне услугу.

— Услугу? – переспросил Лан, но взоры наргана и саргала до сих пор не пересекались.

— Честь! – выпалил Ул, однако вскоре передумал. – Любезность?

— Так и будем обмениваться любезностями, пока не рискнём обменяться тайнами? – в шутку произнёс Владыка Заставы Великолепия, и его губы исказились в надменной ухмылке.

Обнажились острые и белые зубы Лана.

— Я готов! – воскликнул Са’Таим, приняв забаву хозяина всерьёз.

— Ну, что ж, – Лан пожал плечами. – Раз так…

Церемониймейстер всё никак не подавал знак о том, что шествие пора начинать, и резвые скакуны эльфийек нетерпеливо переминались с ноги на ногу тогда, как разгорячённая толпа, сдерживаемая стражей, жадно улюлюкала и рукоплескала.

— …тогда первым спрашивай.

— Что именно вы ищите? Артефакт? Человека? Город?

— Ищу свои воспоминания, – тихо выговорил бессмертный, склоняя голову на бок, и голос его звучал как-то раздосадовано, но и до боли убедительно.

— Воспоминания? Разве ж вы – не счастливый обладатель идеальной памяти? – ехидно прохрипел Ул, не желая бередить чужие раны, и надеясь обернуть всё в потеху.

— Она отнюдь не идеальна, когда дело касается прошлого. У меня… глубокие провалы в воспоминаниях, и ни один лекарь не знает почему. Я уже всё перепробовал: и снадобья, и ритуалы, и курящиеся травы, и погружение в Покой, и походы в Междумирье, и богам лишь ведомо, что ещё…

Ул внимательно следил за тем, как перед ним исповедовался прекрасный всадник на бауне, гипнотизирующий горизонт взглядом своих бездонных, светло-голубых очей. Казалось, что вот-вот колодцы этих глаз переполнятся, и вода хлынет на улицы Сальмина и потечёт по переулкам, будто по старым руслам рек. Ведь он был известен тем, что появлялся с прибывающими водами, но… нет. Ничего не приключилось, ни единый мускул на его безупречном, совершенно юношеском лице не дрогнул, и Лан продолжил вещать:

— Тот, кого я ищу, это не человек. Он, без сомнений, бессмертный, и я практически ничего о нём не помню, кроме длинных светлых волос. И… ха… и широкой, надёжной спины.

Внезапно он замялся, но вскоре вновь заговорил:

— Он был великим строителем. Мы вместе работали над одним проектом, и он всегда… всегда интересовался этим местом. Даже когда корпел над чертежами, мысли его были далеко – они витали где-то над песками Файрун, выискивали город, который так сильно впечатался в его воображение, что ни на секунду не ослаблял своей хватки. Я знаю, что он где-то здесь, ищет то, что всегда его заботило более всего – Арлат-лил, и его письмена и фрески. Он… я ничего не помню о своей долгой жизни, но он знает эту тайну лучше всех.

— Лучше всех? – повторил Ул, словно зачарованный. – Почему?

Но Владыка потерял запал – он утомлённо повесил голову на бок, будто поникший цветок, изнурённый горячим солнцем Адлувина.

— И зачем вам артефакт? Зачем вам «неразлучники»? Хотите околдовать его, как встретите опять, и привязать к себе?

— И вправду, зачем мне эта безделица? – язвительно изрёк Лан. – Околдовать? Да, околдовываю я краше всех…

— Значит, хотите загадать желание у колодца в Арлат-лил? Или же подправить воспоминания…

— Постой, это не честно. Я поделился своей тайной, теперь твоя очередь. Что с этой девицей, твоей возлюбленной? Она ведь не была похищена, она сама сбежала, так?

— Дьявол! Ракса’Ум! – шикнул сквозь зубы Са’Таим, и уже приготовился было к резкой боли в груди… однако, ничего не последовало. – Вы словно в воду глядите! Она сбежала с этим мерзким выродком, предводителем пожирателей грязи. Но она заблуждается! Ошибается! Потухшая звезда её ведёт! Я верну её, и мы снова… снова будем вместе.

— С чего ты взял, что они пойдут в Арлат-лил, а не осядут в какой-нибудь деревне Адлувина, или не укроются в Шатре Инну, под защитой Вихи Стриги?

— Потому… что! – прокричал молодой человек и в гневе сжал поводья бауна в кулак так, что зверь недовольно заворчал. – Тот ларчик, что я преподнёс вам при знакомстве… на нём была карта блуждающих мостов, но они украли ларчик, и выломали карту, и я нашёл близ тропы кочевников лишь…

— А неразлучники?

— Артефактов там не было, – строго и непримиримо отчеканил Ул, и наконец глаза беседующих встретились. – Сердце подсказывает мне, что Рунья хочет загадать желание возле колодца в Арлат-лил, чтобы перекроить наши судьбы, и…

— Знаешь, лунги говорят, что сердце не знает культурных языков, – коварно улыбнулся нарган’ум. – Насколько это мудро, слушать советы такого невежественного органа?

— Я к каким органам вы мне накажите прислушиваться? – злобно буркнул молодой человек.

— Разумеется, к мозгу, – ответил нескромной насмешкой Лан. – А ты что подумал?

— Это всё, что я могу сказать о Рунье и моих планах по её возвращению, – ожесточённо отбил языком Са’Таим. – А что насчёт покупки успокоительных средств? И этого «палергона»?

— О! Это уже другое дело, или же… сейчас, когда мы только что покончили с первым, ты уже «готов» к новым подвигам? – Лан игриво вскинул бровь вверх, и Ул немедленно замолк. – Ах, молодая кровь, как повезло! Смилуйся и сделай старику поблажку…

Наконец-то церемониймейстер подал нужный знак – тут же затрубили горны, забили барабаны, и с верхних этажей зданий посыпались миллионы крошечных цветов жасмина, и пререкаться стало некогда. Ул попытался расслабить нахмуренные брови и не принимать близко к сердцу шутку, отпущенную его взбалмошным хозяином, что, в общем-то, было трудно предпринять в свете свежих сведений… и в тени от того слова, что он слышал сегодня возле Врат Нимиры.

Лан Кервелин, как порядочный нарган’ум и Владыка Заставы Великолепия, растянул губы в победоносной улыбке и торжественно махал кистью каждому встречному, пока его саргал, Ул Са’Таим, вёл бауна вперёд по мостовой, усердно переваривая новые знания, щедро приправленные гневом. Вдруг через сплочённые ряды охранников и стражей прорвалась бедно одетая женщина, и молнией устремилась к всаднику. Ул лишь краем глаза успел заметить её, и только выставил руку перед собой, как бы огораживая хурвалана от посягательств со стороны черни, а заодно защищая того, кто скрывался под этой парадной маской – хрупкого и низкорослого Лана, бессмертного с мальчишеской внешностью, что терпеть не мог внезапных прикосновений чужаков.

— Владыка! Аман-Тар! Владыка! Аман-Тар! – горланила нарушительница.

Вокруг сразу возник чудовищный переполох: Ранисан поскакал к хозяйскому бауну, эльфийки схватились за рукояти мечей, хоть и не спешили обнажать клинки, стража помчалась по следам женщины, но, казалось, что она не представляла угрозы. Нищенка повисла на левом боку бауна, и продолжала твердить:

— Молю, дотроньтесь до меня! Прошу Вас, господин, прикоснитесь ко мне и подарите удачу!

И Краб, и вооружённая стража уже собирались бесцеремонно её оттащить, но Лан не позволил этому случиться – он выставил вперёд кисть в запретительном жесте, пока Ул старался усмирить Кабанчика, который поворачивался то вправо, то влево, и нервно ревел.

— Стоять, – твёрдым голосом владыки изрёк Лан.

— Молю, подарите мне удачу!

Далее события вообще приобрели невообразимый оборот, потому что из толпы вынырнул ещё один человек. Сгорбленный, дряхлый и облачённый в изорванную робу, он нёс за спиной тяжёлую кифару, и Ул мигом признал в нём Отца Брима – знаменитого странствующего кипрама, барда-сказителя.

— Пойдём, милочка, пойдём. Отпусти это, – он прильнул к женщине и принялся заботливо отнимать пальцы полоумной от белоснежной шерсти Кабанчика.

Все в Сальмине знали, кто это такой – Отец Брима – и никто в жизнь бы не отважился поднять на него руку или применять оружие против барда, потому что за такое злодеяние карали уже не власти, а Всевышние. И карали весьма сурово, так что в воздухе застыло тяжёлое, гнетущее молчание.

— Милочка, не задерживай господина хурвалана, у него множество забот, – успокаивал старик женщину так, словно она была его кровной родственницей.

— Молю, лишь крупицу удачи!

— Крупицу, говоришь? – наконец промолвил Лан звонким и хозяйским голосом. – Что тогда останется у меня самого?

Тем не менее, он снял перчатку, склонился, едва не выпав из седла, и подал руку несчастной незнакомке. У неё от случившегося в глазах заблестели слёзы, а толпа тут же взорвалась восторженными возгласами и криками одобрения. После прикосновения к хурвалану, нищенка без сопротивления позволила Старику Бриму увести себя прочь, и они оба бесследно растворились среди людей.

— Вот это спектакль, – раздражённо проворчал Ул, выравнивая ход бауна.

Мависаль и Нурия расслабились и снова пустили лошадей аллюром, а Краб поскакал на своё место – он был замыкающим шеренги. Взгляд Ула невзначай упал на Владыку Великолепия, сияющего в лучах славы и окружённого ореолом из падающих цветков жасмина, но выглядел тот как-то скверно. Его верхняя губа дрожала, обнажая чрезмерно острые клыки, хоть и пыталась делать вид, что это вовсе не оскал, а радушная улыбка. Ледяные глаза хурвалана, прежде сравнимые оттенком с талой водой или холодной сталью, подёрнулись странным, потусторонним сине-бирюзовым блеском, и в них заплясали искры майна. Такие перемены… они ведь происходили с аранами, или так называемыми вампирами, когда те впадали в приступ боевого безумия?

— Вы… – Ул решил заговорить с господином и отвлечь его от приключившегося, – …и всё-таки вы очень похожи на арана.

— Вампира, что ли? – усмехнулся Лан, и создавалось впечатление, что всё вернулось на прежние места. – Нет, увы. Моё происхождение – это тоже тайна бытия, однако я не кровосос.

Са’Таим небрежно хмыкнул, когда в устах его просвещённого и образованного господина появилось это слово – слово, которое в среде аранов считалось нечестивым оскорблением.

— Не люблю кровь. Хотя… о второй части не могу сказать того же, – загадочно, или, скорее, совершенно прозрачно выдал Лан.

Ул из-за этого подлого выпада – неожиданного удара исподтишка – потерял дар речи, и его охватило отвращение. Хурвалан же лишь демонстративно запрокинул голову назад и беззаботно рассмеялся так, как будто только что поразил своим остроумием всех великосветских и искушённых дам на приёме у царя, и поводья бауна уже были у него в руках.

— Не забывай, ложь – это моя жизнь, – бросил он растерянному Улу обнадёживающую фразу, а затем двинулся дальше, вверх по улице. – Видел бы ты своё лицо сейчас. Как мило!

Осы, львы и обезьяны

Осы, львы и обезьяны

На закате, когда мираж кровавого солнца – чард – уже готовился потонуть в блестящей глади озера О́рдак, а с восточной стороны горизонта всплыл обновлённый серп Дион, вековечной спутницы Ассалгота, три нарган’ума, Владыки Застав, встретились на пересечении главных дорог Сальмина. Дороги эти выходили на обширную площадь у набережной Ордака – огромного озера, которое митрины порой называли внутренним морем, и которое меняло уровень солёности в зависимости от сезона. Летом, когда от рассвета до заката воду прокаливали жгучие лучи солнца Адлувина, озеро это становилось едким и насыщенным, настолько, что большая часть жизни покидала его границы – какие-то рыбы и гады возвращались в реки и притоки в то время, как многие растения попросту гибли. Зимой же, в сезон дождей, озеро питалось от обильных ливней, стекающих по склонам Полночных гор, и эта свежая, пресная кровь разбавляла Ордак, смягчая его ядовитый норов. Вскоре над водой поднимали головы причудливые цветы, издалека по форме напоминающие мелких пёстрых птиц, что будто замерли в полёте, расправив крылья. Вечерние краски пунцовыми пятнами въедались в золотисто-оранжевые лепестки, и в их компании нарган’умы должны были провести церемонию наречения на сей раз. С ранними дождями и паводками в Сальмине необычайно быстро и буйно расплодилась всякая растительность.

Западная, северная и восточная дороги пересекались прямо над гладью озера, образуя небольшой круглый островок, на котором сейчас и стояли претенденты на звание «поющего с ветрами», хурвалана усатанира, – Владыка Заставы Великолепия, Лан Кервелин, Владыка Заставы Четырёх Созвездий, Арс’Фанзир из дома Нишад, и Владыка Заставы Бессмертия, Гвадили́р Жел из дома Юлу́м. Свита и саргалы участников разместились в отдалении, где и ожидали завершения церемонии, не вмешиваясь более в ход событий. Перед тремя мужскими фигурами – насколько бы великими не были некоторые из них – открывался ошеломляющий вид на центр столицы: столь достославный, мощный и внушительный, что любую значимость мелкого пошива – будь то жизнь смертного ниеда, или же бессмертного – он превращал в сущую песчинку из Файрун. Несравненными мастерами были те градостроители и архитекторы, что возводили Сальмин, ибо им удалось умалить гордыню и самомнение самых ярких величин столицы – и господин Арс’Фанзир, и господин Гвадилир отвлеклись на созерцание пейзажей, и долгое время все три посла пребывали в благоговейном молчании, как бы выказывая таким способом своё почтение старинным эпохам.

На юге клубились пышные кучевые облака над линией горизонта. Они то выстраивались в башни, то слагали замки из сливочных и бледно-розовых завитков, и представляли из себя весьма вдохновенный и живописный фон для монументального здания городской ратуши и дворца нарганов – бессменного места проведения всех светских приёмов.

— Воистину, наш победитель может управлять дождями, в отличие от провидиц из дома Ан, самопровозглашённых хозяек ливней, – нараспев произнёс Гвадилир, глава Заставы Бессмертия.

Он медленно и грациозно повёл рукой, совершая сей утончённый жест в направлении пушистых облаков.

— Эмин-Тар, мой господин, – кивнул ему Лан в знак уважения, – уверяю вас, что я не столь способный маг, как обо мне толкуют в народе, и не умею повелевать погодой, как и любой другой в этом мире.

Облачные башни-замки отразились вместе с ратушей, дворцом, центральной библиотекой и университетом в безупречной картине на глади озера Ордак, будто в наилучшем зеркале с серебряной изнанкой. Холст этот был написан приглушёнными, бархатистыми красками в малиновых, розовых, и золотистых тонах с редкими платиновыми искрами и белыми мазками. На город опустилась сумеречная дымка, и ветер покинул Сальмин. По крайней мере, на какой-то срок.

— Увы, далеко не все слухи обо мне правдивы, – прошептал Владыка Заставы Великолепия, и загадочно улыбнулся, прикрыв глаза.

Гвадилир удовлетворённо хмыкнул.

Он принадлежал смешанной «породе» и был наполовину эльфом, о чём явственно говорили его длинные уши и светло-русые волосы с призрачно-серыми глазами, словно хмурые небеса над Крам Аэлем – родиной его отца. Впрочем, вторая половина господина Гвадилира Жела, нарган’ума от эльфов, была местного пошива – его достопочтенная мать, чистокровная митриникийка, всегда считала обоих своих сыновей – и Гвадилира, и Амолдавира – митринами по происхождению, причём высшей пробы. Митриникийская знатность и родовитость скользила в каждом жесте, во всяком слове нарган’ума Заставы Бессмертия, однако он отдал дань и вторым своим предкам – под платком из тонкого, кипенно-белого шёлка у Гвадилира был скрыт хурд, традиционный эльфийский головной убор, состоящий из обруча из драгоценного металла, богато украшенного вязью или филигранью, и подвесов по бокам из блестящих каменьев. Сегодня эти камни были преимущественно зелёного и голубого цвета – потому что ничто так не ценилось в песках, как свежая зелень и пресная вода.

И Лан Кервелин, чья родина располагалась чуть ли ни на ином конце континента Митсилан, добродушно улыбнулся, когда все эти перидоты, лазуриты и бирюза затеяли свой вечерний перезвон, ударяясь друг о друга из-за того, что их владелец красиво взмахивал руками. Благодатный Элисир-Расар – это отдалённое людское королевство, где появился на свет и вырос Лан, и где ценили превыше прочих точно такие же цвета – зелёный и ярко-голубой.

Гвадилир был столь высок, что рост его мог вызвать зависть не только у рядового бессмертного, но и среди некоторых особенно рослых зверей или даже построек сошёл бы за нечто диковинное: этот полуэльф башней магов возвышался над остальными участниками, и Арс’Фанзир, который и слова ещё не обронил, доходил хозяину Заставы Бессмертия до подбородка в то время, как низкорослый Лан о таких высотах мог даже не мечтать – середина грудной клетки, вот и всё, на что мог рассчитывать победитель состязания.

— Не знаю даже, печально ли мне слышать подобное? – Гвадилир самодовольно улыбнулся, и провёл пару раз по своему крутому подбородку рукой, усыпанной золотыми перстнями с острыми навершиями-когтями. – Хотя, бесспорно, вы вполне заслуженно одержали верх в наших состязаниях…

Мужчина хмыкнул, и его бледные губы никак не могли уняться и вернуться в состояние покоя – они продолжали растягиваться, и в уголках рта нарган’ума от эльфов угнездились глубокие ямочки.

— Впрочем, не оттого ли, что я не изволил приложить соответствующих усилий? – Гвадилир потёр ладонями друг о друга, и массивные кольца мелодично заскрежетали. – Пальцем о палец не ударил ради победы.

Он плавно переместился в пространстве, хоть и не должен был двигаться, и теперь занимал положение чётко между двумя главными соперниками за звание хурвалана – Лана и Арса.

— Потому что так лишь сточил бы драгоценный металл.

Владыка Заставы Бессмертия, облачённый в белые и светло-серебристые наряды, походил на огромную сахарную голову и чуть ли не светился издалека, так что все, наблюдающие за церемонией, не могли не заметить его вольных перемещений по священному полю. Благо, толпа стояла очень далеко – на набережной озера Ордак тогда, как три центральные столичные дороги соединялись на платформе, вынесенной на просторы озера.

— Придутся ли Сальмину такие перемены по вкусу? – эльф вскинул вверх левую бровь.

— Считаете, что Сальмину не по нраву экзотические блюда? – усмехнулся Лан, запрокидывая голову назад в небрежном жесте.

— Отчего же? Разнообразие – лучшее лекарство от скуки. Впрочем, боюсь, что наш молчаливый спутник не разделяет это мнение, – Гвадилир самым наглым образом указал на Арса’Фанзира, зубы которого были плотно стиснуты. – Дом Нишад имеет странную привычку побеждать везде и всюду, а тут такое досадное поражение…

Владыка Заставы Четырёх Созвездий, наконец, решил подключиться к беседе:

— Поражение? Я пришёл вторым, а проиграли здесь только вы, Эмин-Тар, мой господин. Разве это не тяготит вас?

Гвадилир поднял взор к небесам и дразняще постучал кончиками перстней по своим улыбающимся губам, делая вид, что размышляет над ответом.

— Тяготит? Напротив, друг мой! Начинающий и замыкающий – две главные фигуры в любом раскладе, и не позавидуешь тем, кто застрял на середине, меж двух огней, и величин.

— Середина – это золото, – злобно процедил сквозь зубы Асфанзир, чуть дёрнув головой.

Его пышные, аккуратно уложенные каштановые локоны двинулись вместе с платком, и на мгновение открыли взору мочки ушей, в которых блеснули чудесные серьги-кольца, вырезанные из настоящих сапфиров высокой чистоты.

— Тогда, будем надеется, что дом Нишадов удовлетвориться таким результатом, – заключил эльф.

Лан слегка нахмурил брови. Да, митриникийцы, бесспорно, верили, что сахар помогает унять скорбь, но этот длинноухий нахал вместо того, чтобы умащать чьи-то язвы, наоборот, занимался тем, что сыпал соль на раны, и сеял смуту. В конце концов, дом Гвадилира – Юлум – был покровителем гильдии солеваров и добытчиков этого незаменимого продукта. Белый и искрящийся, и не менее ценный, нежели сахар, он помог Юлумам сколотить колоссальные состояния, и, как не крути, богатые и власть имущие жители Адлувина оставались заядлыми мясоедами, и нет в мире лучшей приправы для мяса, чем соль.

Гвадилир хитро улыбнулся, и продолжил забавляться:

— Львы известны своей ненасытной алчностью и разгульным аппетитом, – он намекал на символическое животное – эмблему дома Нишад, – в то время, как мифические фениксы восстают из пепла. – Гвадилир перевёл взгляд на Лана. – Чему мы все сделались свидетелями! Лунги вернулись в Адлувин, да ещё и столь зрелищно.

Владыка Заставы Бессмертия чинно поплыл к виновнику торжества – Лану Кервелину, который походил на бесстыдного мальчишку в глазах каждого несведущего.

— Мне следует поздравить вас с победой, мой господин, как и полагается в приличном обществе, – Гвадилир опустил веки и прижал распростёртую десницу к груди.

— А что же до ос? – наконец, Арс обуздал то пламя, что бушевало у него внутри, и расслабил мышцы. – Они жужжат, и могут укусить, но их жала – не помеха ни лунным львам, ни даже фениксам из пыльных книжек.

— Осы? Хм, – Гвадилир был опытным дельцом, он умел вести переговоры и сохранять лицо; во всяком случае, он уверенно держался за выбранную маску. – Да, господин Арс, Трин-Тар, осы – ныне наш родовой символ, однако это только оттого…

Впрочем, и у Асфанзира были припрятаны за пазухой кое-какие козыри, и Лан, который обычно не лез к себе (или к чужакам) в карман – ни за словом, ни за кинжалом – не захотел вмешиваться в назревающую ссору.

— Это только оттого, что теперь у пчёл в Мирсварине настолько скверная репутация. Всё этот Улей, пади семь небесных кар на него, на передовой с разъярённой маткой – Латни. Они рыскают повсюду, повсеместно…

Впереди перед глазами Лана возвышалось небольшое пирамидальное сооружение с крутой лестницей и навесом наверху, что поддерживали толстые колонны, где сейчас и ворожила хозяйка ритуала – Провидица Ан собственной персоной, глава очень могущественного дома, темноволосая и черноокая женщина по имени Лалла. Вскоре она должна была дать знак, сообщая о том, что обряд подошёл к концу и Всевышние назначили победителя, хурвалана усатанира.

Гвадилир Жел так завёлся, что его острые скулы, славящиеся на весь Сальмин холёной белизной, чуть-чуть подёрнулись розовым румянцем – он закипал с каждым грозным словом, произнесённым в адрес Улья, дочерней организации магов Покрова, которая занималась розыском недозволенных заклятий и ловлей магов-нарушителей закона.

— …а пчёлы – это благородные животные, в отличие от ос! – эльф с закрытыми глазами взмахнул рукой посередине собственной грудной клетки, как будто отсекая события «до» и «после» выбора очередной эмблемы дома. – Они не вредят, зато производят мёд, и общаются друг с другом в танце! Как изысканно и культурно!

Эльфы Предела были знамениты сдержанностью и холодностью, но в Гвадилире сейчас кипела кровь его второй половины – той, что была порождена Адлувином, и соткана из песков Файрун, горячих ветров и вездесущего солнечного света.

— Однако, пчёлам далеко до вас, мой господин, – тем не менее, у Владыки Заставы Бессмертия в запасе имелась масса различных, не расхожих ухищрений; если он и поддавался чувствам, то лучше прочих умел вырываться из-под их влияния без малейшего ущерба.

Гвадилир Жел внимательно уставился на Лана и будто принялся гипнотизировать его.

— И кто бы мог подумать, что почти ровно год назад на пиру в честь нового посла от лунгов развлекать гостей танцем будет лично виновник торжества! Ах! – эльф наигранно помахал рукой возле глаз так, словно подсушивал навернувшиеся слёзы. – Ваш танец, Аман-Тар, затронул струны в моей измученной душе, о которых я и не подозревал!

— Не зовите меня «Аман-Тар», господин. Я ведь не лунг, – спокойно и как-то даже безучастно откликнулся Владыка Заставы Великолепия.

— Ах, да. Я и запамятовал. Жаль, что моя память… не столь совершенна, как ваша.

На сей раз сияющий в сумерках своей безукоризненной белизной эльф скорчил такую жуткую и надменную гримасу, что Лан невольно замер на мгновение, потерявшись среди догадок. Но тут круглое поле, на котором стояли все трое, вспыхнуло алым – а это значило, что Провидица Ан объявила победителя состязаний, и им стал нарган’ум от лунгов – Лантариан Кер-Велин. Блондин не пожелал отвечать эльфу, он просто повернулся спиной к проигравшим – к Гвадилиру и Асфанзиру – и направился вверх по лестнице, в небольшую святыню, где его дожидалась награда из талисмана гарпий, благословения жрецов и карты блуждающих мостов – по сути, путеводителя до легендарного Арлат-лил.

Смотря на хрупкую и утончённую фигуру Лана – единственного нарган’ума, голову которого не покрывал традиционный платок, – Гвадилир Жел придвинулся к Арсу так близко, что чуть не задел его плечо.

— Да!.. Впечатляюще! Однако… вкус господина Лана заметно отличается от нашего. Когда ты в чужих землях, то должен есть местную пищу, иначе прослывёшь чудаком, или того хуже – варваром. Мы в Адлувине обожаем вкус хорошо прожаренного мяса и чтим езду на быстром скакуне. Впрочем, бродит слух, что Владыка Лан предпочитает сам быть съеденным.

Арс сперва обомлел от подобной наглости, но потом поднял тяжёлый взор и уставился на Гвадилира так пристально, будто пытался раздавить его, словно назойливого паразита – не осу, а уже какого-то гнусного комара-кровопийцу.

— Что думает ваш дед о том, что вы уступили такому существу? – брови Гвадилира поплыли вместе с уголками его губ, и он снова превратился в улыбчивую сахарную глыбу.

— Каков ваш интерес знать то, что думает об этом мой достопочтенный дед? – сурово выдал Асфанзир.

— Да так, просто рассуждаю вслух.

— Тогда и нечего понапрасну сотрясать воздух, – отрезал молодой митриникиец, однако под покровом парадного плаща он всё-таки возложил правую руку на навершие сабли. – Кажется, я понял, кто распускает зловонные сплети.

— Что вы, что вы, – захихикал Гвадилир, и голос его звучал фальшиво, хоть и был пропитан сладостью. – Мы лишь собираем слухи, но непричастны к их появлению. Разведка, видите ли, она – отменная помощница в делах, и проводник всякого успеха.

— Вы хотели занять звание хурвалана усатанира на сей раз? – совершенно искренне удивился Арс.

— Лишь делюсь с вами сведеньями, друг мой. Многим нашим соотечественникам не по душе, что древний титул достался какому-то выскочке без рода и семьи, и лучше бы он снова отошёл вашему дому, так, как это было заведено испокон веков. Что замышляют лунги против митриникийцев в Адлувине, если прислали сюда этого шпиона?

Владыка Заставы Четырёх Созвездий внимательно посмотрел на спину удаляющегося Лана, и раздражённо хмыкнул. Хорош шпион, что как бельмо на глазу, или песчинка, попавшая в рот с пищей, – его трудно не заметить, ведь он очень неудобен, хоть и мелок.

— Вы знаете, господин Жел, чем лунные львы отличаются от обычных? – Асфанзир театрально откинул голову назад.

— Клыками в форме саблей и тем, что у них матриархат?

— Матёрые самцы лунных львов, коли их смертельно ранить или слишком сильно разозлись, иногда впадают в бешенство и убивают всех и вся, кто повстречается им на пути, и остановит их уже лишь смерть. Будьте осторожны, вы же не знаток охоты, и не укротитель зверей.

Когда мужчина закончил речь, пора было уже подниматься по лестнице следующему участнику, и он ушёл, оставляя Гвадилира Жела одного на площадке перед святыней, но эльф в белом продолжал неоднозначно улыбаться, излучая всем своим видом крайнюю степень довольства собой.

Тем временем Лан медленно взбирался по высоким и неудобным ступеням лестницы, и ему приходилось очень высоко задирать ноги – к счастью, он, как отметил Гвадилир, прекрасно владел собственным телом, будучи и отменным танцором, и превосходным исполнителем всех мастей. На нижнем тонком перешейке, что опоясывал ритуальное сооружение, жрица в пышном церемониальном облачении преподнесла ему как победителю первый дар – талисман гарпий. Круглая эмблема, вырезанная из редкой древесины и украшенная перьями, будто бы давала право на безопасный проход через Ущелье Гарпий – негостеприимное и крайне опасное место, пересечь которое было суждено далеко не каждому путнику.

Лан поклонился жрице, жрица склонилась перед ним в ответ, после чего Владыка Заставы Великолепия принял с красной бархатной подушки талисман. Кервелин преодолел ещё с десяток крутых ступеней и на втором перешейке его приветствовали священнослужители чуть ли ни всякого божества, храм которого был представлен в Сальмине – были тут и жрецы бога мудрости Вула, и Харуна, бога ветров, и Инулан, богини влаги и пресных вод, и Нанны, или Яллы – богини заходящего солнца чард, и её мрачной сестры-близняшки Нарны, или Ярлат – покровительницы тьмы, загробного мира, и всех бесовских тварей, вроде гулей и нетопырей. И каждый служитель Всевышнего вручал наречённому хурвалану усатаниру своё благословение, причём благословение это имело вещественное выражение, что было вполне в духе митриникийцев: от священников Лан получил овальный опал, на котором было выгравировано слово «благо», овеянное завитками попутных ветров – отныне и впредь, якобы его истинных союзников и верных слуг.

Следующая остановка уже была запланирована на вершине ступенчатой пирамиды. Здесь, в сени тяжёлой каменной крыши, грудились причудливые тени и вились хвосты от ароматных благовоний, струящиеся строго вверх из многочисленных жаровен в небеса, которые поразило ночное помрачнение – сумерки давно опустились на Сальмин, укрыв столицу Адлувина одеялом из бархатистого полотна, расшитого яркими звёздами, которое будто соткали сами боги.

Провидица Ан, бессменная хозяйка ритуалов, воплощение всего магического и единственная защита горожан от произвола стихий – как песчаных бурь, так и засух с наводнениями – мерным шагом начала подходить к Лану, когда бессмертный ещё не преодолел все ступени. Поэтому Владыка Заставы Великолепия видел, как мелькают стройные женские ножки этой породистой митриникийки между по́лами платья, пестрящего разрезами. Когда хурвалан поднялся наверх, ему пришлось приклонить колени перед верховной жрицей, но женщина не задержалась в долгу – она тоже склонилась, нависнув над победителем состязаний, и бессчётные ряды её бус нетерпеливо задребезжали. Провидица Ан прижала губы ко лбу Лана, и на его белоснежной коже появился алый отпечаток – метка победителя. Кажется, на этом моменте толпа, ожидающая на берегу озера, взорвалась ликованием, но всё это происходило так далеко, что Лан не мог расслышать точно.

Провидица Ан вытянула перед хурваланом усатаниром – поющим с ветрами главой всех караванщиков – стеклянную тубу, в которой хранилась сокровенная реликвия митриникийцев Адлувина – карта блуждающих мостов. Бытовало поверье, что по блуждающим мостам – таинственным и переменчивым природным образованиям – можно было добраться прямиком до врат Нанны, или Яллы, которые, в свою очередь, уже укажут путь искателям до легендарного Арлат-лил. Провидица Ан отвинтила металлическую крышку тубы и высыпала под ноги хурвалана порошок из белых, мелко перетёртых кристаллов. Лан гадал, что это было – соль, сахар или кварцевый песок, когда ступал по новоиспечённому ковру. Ещё одно долгое и мучительное мгновение, ещё один взмах ресниц – и вот уже в руках иноземца очутился священный свиток.

Лан снова поклонился верховной жрице, и она расслабленно улыбнулась, давая понять всем окружающим – и победителю, и другим жрицам и священникам, и слугам, – что Всевышние остались довольны зрелищем, и что следует продолжить торжество в более непринуждённой обстановке, уже на пиру. Теперь и Лан Кервелин, и Провидица Ан чётко слышали, как рукоплещет весь Сальмин. Лан поднял руку с картой блуждающих мостов и немного потряс ей в воздухе, но, конечно, с такого внушительного расстояния никто не увидел подобного жеста.

Звук ликующей толпы походил на проливной дождь.

— Хозяин мог пострадать из-за твоей рассеянности! – Ранисан Краб схватил Ула Са’Таима за кафтан столь грубо и резко, что все присутствующие услышали треск ткани и ниток.

Гигант-митриникиец припёр нерадивого мальчишку к стене, облицованной розовым мрамором, и лишь провидение Всевышних удержало его от того, чтобы как следует не влепить по камню темечком этого проходимца.

— Куда глядели твои глаза?! Я что велел тебе делать? Не зевать, а смотреть вперёд и наблюдать за ситуацией! Тоже мне, саргал! – свирепо отбил языком Краб, и молодой человек почувствовал на себе не только его горячий нрав вкупе с раскалённым дыханием – капельки слюны попали на нос и подбородок Ула, и тот искривился.

— Я исполнял свой долг и защищал господина Лана от посягательств черни! – юноша в ответ ухватился за грудки Ранисана, однако силы изначально были неравными, и перевес складывался не в его сторону.

— А выглядело всё так, словно ты защищаешь свою драгоценную скотину! Этого треклятого белого бауна!

— Я? Не… – внезапно Ул снова ощутил прилив острой боли в области сердца. – …правда. Не правда! Я защищал лишь хозяина… но эта оборванка не представляла угрозы.

— А что, если бы это был кто-то вооружённый? Или владеющий магией? Это могло быть серьёзным покушением, и не надо было ставить впереди несмышлёного мальца!

Потасовка происходила уже под крышей роскошного и величественного здания – дворца, возведённого во славу всех нарганов и предводителей сухопутных торговых экспедиций, где тем вечером должны были дать пышный приём в честь Лана Кервелина, нового хурвалана усатанира, и гордого владельца карты блуждающих мостов. Правда, ныне этот самый гордый и лучезарный победитель в поте лица пытался разнять своих сцепившихся слуг: Краб нападал на Ула с такой остервенелостью, что прочие спутники Владыки Заставы Великолепия пришли в смятение и даже словом не обмолвились.

— Прекратите сейчас же это мерзкое и недостойное поведение! – вклинился между спорщиками Лан. – Пока вас кто-нибудь не услышал!

Бессмертный втиснулся между Улом и Ранисаном, и отпихнул последнего.

— Краб, остынь! – по-юношески пухлые щёки хурвалана напряглись и поднялись над скулами. – Это была обычная бедная женщина, и, повторяюсь, мне не нужна защита. Я сам могу справиться с любой напастью.

Он упирал левую руку в грудь мощного и высокого Ранисана, чьё сердце клокотало от ярости, а правую – в солнечное сплетение Ула, который уже выглядел весьма паршиво: молодой саргал побледнел, и на лбу его проступила испарина.

— Странно слышать это от того, кто взял меня на роль телохранителя! – рявкнул Краб.

Он свернул в бок, отошёл от Са’Таима – дерзкого и непригодного мальчишки, который вызывал в мужчине лишь неприязнь, – и злобно одёрнул свои парадные одежды, приводя их в должный облик.

— Всё, представление окончено, – строгим голосом отдал приказ Лан. – Идите на приём, и повеселитесь.

Свита нарган’ума быстро испарилась, и Ул тоже начал перебирать потяжелевшими ступнями в сторону выхода.

— Нет, ты, милый мой, меня сопроводишь, – игриво изрёк победитель.

Лан согнул руку в локте, прося тем самым Са’Таима сопроводить его многочтимую особу по всем палатам и покоям до бального зала, и Ул, хоть и без желания, но повиновался хозяйскому капризу.

— Это недостойно, мой повелитель, для такой знатной фигуры как вы, появляться в компании столь презренного слуги, вроде меня, – самоуничижительно вышептал Ул и обрушил взор себе под ноги.

— Ты ведь мой саргал, какие тогда могут быть вопросы? Хочу по-ве-се-лить-ся! – по слогам отчеканил Лан, и насилу потащил Ула к дверям.

Несмотря на то, что это Са’Таим был тем, кто держал под руку хозяина, Лан буквально поволок Ула по залу. Торопливый бессмертный провёл его по длинным, прямоугольным комнатам, переходящим одна в другую, с таким дорогостоящим и впечатляющим убранством, что молодой человек устал вертеть головой на ходу. Тут сверкали здоровенные друзы гранатов, а там мерцали кристаллы аквамаринов, что будто тянулись своими призматическими, растопыренными пальцами к небесам, цветом с которыми могли бы сравниться, или даже соперничать. Всюду висели занавески из небывалых тканей, громоздились клетки с чудесными птицами, которые услаждали заливистым пением слух гостей, соревнуясь с игрой приглашённых музыкантов за внимание. На порфировых столиках самой искусной работы высились гигантские миски из резного стекла, заполненные спелыми фруктами, а слуги в вычурных, дорогих и одинаковых нарядах разносили выпивку и утончённые закуски, курсируя между небольшими кружками из вельмож, священнослужителей и именитых менял и купцов, и всё это под пристальным надзором местных стражей – статуй в полный рост, что издалека казались живыми существами с белой, мраморной кожей и алебастровыми волосами.

— Пойдём! Я тебя представлю! Ты бывал когда-нибудь на приёмах в высшем свете? – Лан небрежно опустил голову к плечу Ула, но, к счастью, в блеске и суматохе пиршества никто не заметил этой ужимки. – Ты ещё помнишь о нашей маленькой забаве? Об обмене тайнами?

— Да, – без заминки ответил Ул, удивлённо поворачиваясь к Лану.

Но Лан чуть наклонился в сторону – он изящно выгнул спину и руку, подхватывая позолоченный кубок с вином.

— Я бы и тебе предложил выпивку, не будь это против моих принципов – спаивать детишек.

Владыка поднял брови вверх, и в глазах его отразилось море крови – по поверхности вина пробежались волны из-за того аккуратного глотка, что он совершил.

— Я давно уже не ребёнок, – сердито проворчал Ул.

— А я – не беззащитная девица, как думает Краб, и мне не нужна охрана. Впрочем, слуга мне тоже не требуется.

На секунду Лан замер в пространстве, и Улу померещилось, словно за свою провинность он сейчас получит увольнительную и мгновенный расчёт, однако… всё мирно улеглось на прежние места. Владыка Заставы взял с подноса очередной кубок, и протянул его Улу, медленно произнеся:

— Держи тогда, раз не ребёнок.

Ул сомневался, но всё-таки принял подношение. В конце концов, он уже знатно сегодня отличился для того, чтобы пренебрегать милостью господина на глазах скучающих повес, и отказываться от выпивки из его достопочтенных рук было как-то невежливо.

— В Адлувине у мужчин совершеннолетие в двадцать, – мрачно промолвил Лан, смотря строго в одну пустую точку, – хотя на моей родине оно настигает нас в шестнадцать лет, и по этим меркам ты уже полноправный член общества.

— Мой господин… – Ул завёл было тяжёлый разговор, что Лан на корню прервал его потуги.

— А! Вот и он! – Владыка Заставы залпом прикончил вино, что осталось в его кубке, водрузил сосуд на помост, опять вцепился в Ула мёртвой хваткой и потащил его к кружку высоких и статных господ, затянутых в бархат и шелка кремовых цветов. – Собственной персоной!

Однако ожидания юноши не оправдались – вместо того, чтобы присоединяться к компании беседующих эльфов, Лан лишь провёл саргала мимо них так, словно он на пару с человеком прогуливался по саду с вольерами, наполненными диковинным зверьём.

— Гвадилир Жел и его младший брат Амолдавир Джанна из дома Юлум со своими саргалами, – заговорщическим голосом вещал Лан, играя притом бровями. – Гвадилир – та ещё язва, типун ему на язык. Хотя, в общем-то, он неплохой парень.

Владыка Заставы Великолепия взмахнул кистью.

— Парень? – недоумевающе переспросил Ул, ибо никогда ещё не слышал, чтобы кто-то называл столь почтенного господина таким приземлённым словом.

— Да, – кивнул Лан. – Просто…

— Просто, что? – поверхностное непонимание Ула стало углубляться, постепенно превращаясь в тёмное болото.

Он снова свёл густые брови в дугу, и так и не пригубил вина, что вызвало в его спутнике непринуждённую ухмылку.

— Просто все мы вынуждены играть роль, отведённую нам отроду. Понимаешь? Кто-то с этим справляется успешно, как господин Гвадилир, а кто-то… кто-то проигрывается, словно закоренелый, азартный картёжник.

— И… какова же ваша роль, мой господин?

Са’Таим предпринял очередную попытку что-то выведать у Лана самым аккуратным образом, но она провалилась с треском: прав был свежеиспечённый хурвалан, заявив, что ему не нужны ни верные помощники, подсказывающие удачные реплики, ни охранники, прикрывающие тыл, он сам себе и маг-творец, и чтец заклятий, и гордый хозяин мечей. В конце концов, у Лана на поясе в прекрасных, мастерски исполненных ножнах своего звёздного часа дожидался кинжал с рукоятью из слоновой кости – и его холодные аргументы и стальные доводы были не хуже, чем у других.

— А! Вон, гляди!

Нарган’ум от лунгов сразу потащил юношу к новому кружку: на сей раз это были митриникийцы с утомлёнными лицами в серых, серебристых или свинцовых мантиях и с тёмными платками на головах – пресловутые скрибы, известные собиратели и упорядочиватели знаний, охочие до всяких заковыристых текстов. Будь то чертёж магического заклятья, дошедший до нынешнего времени из древнейших эпох и нанесённый на глиняную табличку, какое-нибудь послание, вырезанное на камне человеком из первобытной эры, или же стишок с храмовых стен – не важно, их сердцу мило было всё.

— Так называемые скрибы, – Лан заочно представил учёных мужей.

Злокозненно улыбаясь, он совершил некий вычурный реверанс, а позже выдал:

— Волшебники без толики личного воображения, вынужденные брать его взаймы! Их беда – обширный кругозор. И ограниченность суждений!

Хурвалан подхватил следующий кубок с вином и залпом приговорил его.

— Хозяин, вы пьяны, – с улыбкой на лице, но извинительно прошептал Ул, ведь на раздухарившегося Лана начали косо поглядывать упомянутые «волшебники без толики воображения».

— То ли ещё будет, когда я покажу тебе жрецов и храмовых певичек какой-нибудь там Инулан!

В толпе скрибов явственно выделялась одна рослая фигура – то был алхимик Пармат, выдающийся мастер и признанный составитель ароматов. Он радушно поклонился Лану и Улу, и саргал Владыки Заставы Великолепия ответил ему учтивым кивком. Однако господин его не пожелал завязывать беседу со старым приятелем, напротив, Лан спешно потянул Са’Таима в противоположную комнату.

— Представлю-ка я тебя жрицам из башен Удар Ветра и Грома, тебе пригодится в будущем подобное знакомство, – отметил Лан, лукаво стреляя глазами.

Он повлёк Ула за собой по длинной зале, заполненной разномастной, но весьма почтенной публикой, и всегда ловко увиливал от любого разговора: Лан уклонился от купцов из дома Арсалат, славящихся своей докучливостью, вежливо отказался от танца с двумя дамами и даже избежал столкновения лбами с первосвященником Дука, знаменитого упрямца и неутомимого словоблуда.

— А вот и вы, мой господин, во всей своей красе и в зените солнца Адлувина, – однако дорогу ему преградила разодетая в блестящие наряды женщина с высокой и золотыми ногтями.

На голове у неё громоздилась настоящая дозорная башня из подогнанных друг к другу жгутов и скрученных платков, скрывающая её волосы. То была жрица розовокрылой перламутровой богини Даннун наивысшего ранга – позолоченного.

— Вы, Владыка Заставы, счастливейший владелец идеальной памяти, однако же запамятовали о той встрече, что клятвенно обещали мне, – отчеканила она, отрезая все пути к отступлению.

За женщиной по пятам следовал её хильм из двух массивных чёрных гончих, на мускулистых шеях которых искрились бриллиантовые ошейники.

— Ч-ч-чёрт, – сокрушённо прошептал себе под нос Лан, и резко состроил довольную гримасу, – Амаранта, моя дорогая, глаза мои рады видеть вас сегодня…

— Чем же вы были так заняты на прошлой неделе, что не удосужились явиться в мои чертоги наслаждения?

Женщина приблизилась вплотную, и Ул ощутил лёгкий аромат спелых вишен, что вуалью окутывал её фигуру с пышными формами. Жрицы Даннун прославились на целый Мирсварин как наиболее искусные последовательницы богини плотской любви и несравненные мастерицы на ложе любовных утех, и любой, кто посмел оскорбить чем-то столь высокопоставленную особу – позолоченную госпожу дома Даннун – знатно рисковал не только репутацией и кошельком, но и собственным здоровьем.

— Сводили детвору с правильной дороги? – она щёлкнула язычком и показательно взмахнула зелёными атласными лентами, которые ниспадали по её острым плечам.

— Увы и ах, моя любезная подруга! – бойко отразил её атаку Лан. – Этот распрекрасный бравый молодец – мой новоиспечённый саргал, и занят я был как раз тем, что принимал его на должность.

— Вот как? – хмыкнула Амаранта, поправляя кончиком тонкого пальца складки на летящих юбках пыльно-фиолетового цвета с приглушёнными оттенками холодного синего, что скрывался в глубине.

— Для меня большая честь быть представленным столь… – завёл было речь Ул Са’Таим, но его тираду грубо прервала сама жрица Даннун.

Она медленно обогнула склонившегося перед ней саргала Владыки Заставы Великолепия, и устремилась к тому, кто вызвал в ней негодование. За красавицей тянулся шлейф её богатого наряда… и две гончие цвета безлунной ночи. Ул даже почувствовал жар, исходящий от разинутых пастей дрессированных собак, когда они мелькали мимо словно тени, не производя ни звука, – юноша лишь слышал, как тафта и сатин шуршат о каменную плитку пола.

— Твои прикосновения были такими горячими, – вышептала Амаранта на ухо Лана так тихо, что эта фраза стала достоянием одного лишь Кервелина, – не потому ли, что сердце твоё – это глыба изо льда? Бессердечный и бездушный демон.

Позолоченная жрица Даннун ткнула наточенным коготком в кафтан Лана, а затем пошла прочь.

— Теперь тебе придётся самому себя развлекать, – проворчал хурвалан, когда Амаранта удалилась на безопасное расстояние, и Ул снова занял место возле правого плеча Владыки, – мне надо умерить её гнев, а то она мне знатно жизнь испортит.

Ул собирался предложить помощь, но Лан быстро скрылся следом за жрицей, бросив саргалу на прощение:

— Повеселись и выпей в мою честь!

В попытках выяснить, какие ветры преобладают в этом мире – женское коварство или мужская жажда миновать любую бурю из эмоций – Лан не преуспел, он провалился с треском. Потому что, как бы он не старался задобрить жрицу Даннун, обещая ей золотые горы и небеса в алмазах, она оставалась непреклонной и держалась словно крепость – как неприступный бастион, сложенный из блоков затаённой злобы и обтёсанный резцами гнева.

Женщина привела свою добычу прямо в лапы голодных хищников, и когда Лан опомнился, перед ним в центральной приёмной зале располагалась уже целая делегация из радостных и раскрасневшихся от вина митриникийцев самого высокого ранга. Они стояли, вытянувшись вдоль северной стены в шеренгу, и громкими возгласами приветствовали виновника торжества, и бежать уже было некуда.

Амаранта поправила массивное ожерелье на шее из крошечных золотых бусин с подвесами из илим-талаумов, любимых камней эльфов, и хитро улыбнулась. Она казалась весьма довольной своей незатейливой игрой, но по её томному и острому взгляду Лан понял, что это – ещё далеко не всё, что ему придётся испытать из-за неё.

— Хурвалан усатанир! Аман-Тар! Хурвалан усатанир! Аман-Тар! – скандировала толпа.

Лан поднял кубок с вином на уровень глаз и направил его сперва в сторону Амаранты.

— Ты меня сдала, и мы в расчёте. Да, сестра?

Благородная дама совершила очередной манерный жест, которому её давным-давно обучили при храме Даннун, и который мог многое значить, но только не то, что Лан отныне и впредь свободен от долгов.

— Эр’Трин-Тар! – громогласно произнёс блондин-бессмертный деланным голосом, и уже направил кубок к толпе. – Отрадно слышать ваши тёплые слова поддержки!

— Расскажите же о том, как проходило состязание! – потребовал кто-то из гостей. – Говорят, вам было предложено на пять этапов больше, чем обычно, и что такого нового и сложного придумали наши служители Всевышних?

— Да! – подхватила дама в малиновом тюрбане, глава гильдии ювелиров и золотых дел мастеров. – Куда же вы исчезли посреди приёма в вашу честь? Мы желаем знать подробности!..

— Мельчайшие детали… – коварно и даже малость злокозненно прошептал темнокожий митриникиец, уроженец дома Ун, перебив госпожу дома Минат.

Уголки его глаз украшала сеть морщинок. Солнце Адлувина было беспощадно даже к бессмертным, и только лунги всегда сохраняли за собой безупречную белизну кожи – древние перворожденные были просто неспособны загореть в то время, как эльфы чурались потемнения, будто заразной болезни. Зрелые митриникийцы, многие из которых большую часть безмерно долгой жизни проводили в дороге или в море, зачастую выглядели не очень привлекательно по стандартам великих происхождений: у них были лёгкие морщинки на лице, бурые пятнышки на руках, и тела их иногда казались слишком иссушенными, а ещё… с возрастом они темнели, и по прошествии веков из бронзовых статуй превращались в скульптуры из насыщенно-коричневой древесины палисандра.

Достопочтенные господа и дамы окружили Лана, и Владыка Заставы Великолепия сумел вырваться из их когтей лишь с наступлением глубокой ночи. Весь вечер он был только и занят тем, что развлекал мастеров гильдий и глав домов рассказами о состязании за звание хурвалана, и слуги не скупились подносить ему всё новые и новые порции выпивки. Но… никто не удосужился предложить оголодавшему послу хоть какую-то закуску, самую захудалую, ибо митриникийцы, как и многие другие, верили, что вино – это божественный напиток, дарующий красноречие, тогда как пища не только набивает животы, но и затыкает рты, а они явно не хотели лишаться главного увеселения – потешных историй Владыки.

Уставший Лан перебегал глазами от одного опустевшего стола к другому, и никак не мог найти то, что могло удовлетворить сегодня его зверский аппетит. По слухам, на каждом столике в сей вечер высилась целая гора, сложенная из шоколадных конфет, а Владыка Заставы Великолепия имел настоящую слабость к шоколаду. В Адлувине было трудно сыскать достойное изделие из этой потрясающей и ароматной снеди – погода не позволяла развернуться как следует кондитерам и всяким умельцам. Однако для любого случая существуют свои исключения, и данное событие – отличный тому пример. Пока что, маленькое позолоченное блюдце Лана наполнялось лишь мясными и рыбными закусками, но у слуг-разносчиков он выяснил, что в одном тихом зале рядом с библиотекой кое-что уцелело и из сладостей.

Лан мчался по погружённому в приятный полумрак коридору, неотрывно глядя на цель. Он уже распустил свою причёску, и его непокорные и пышные локоны содрогались при каждом шаге. Хлопья из серебряной фольги почти полностью осыпались, обнажая истинный цвет шевелюры хурвалана – пшенично-золотой.

— Аман-Тар, мой господин! – взволновано взвизгнула митриникийка.

Она вынырнула из-за угла и сразу ухватилась за плечи подвернувшейся жертвы – несчастного посла от лунгов. Лан растерянно хлопал глазами.

— Я уже думала, что вы покинули дворец! Прошу вас, окажите мне честь и потанцуйте со мной!

— Ха-ха, – мужчина быстро взял себя в руки, состроив обходительную гримасу. – Моя госпожа, я ещё ни с кем сегодня не танцевал.

Он ловко выскользнул из хватки настырной женщины.

— Однако, клянусь, что первый танец – определённо ваш!

— Аман-Тар!

Дама зарделась, потеряла бдительность и Владыка Заставы Великолепия спешно скрылся из виду.

— Чёрт возьми, они меня со свету сведут! – ворчал раздражённый Кервелин.

Он на крыльях гнева влетел в укромную комнатку рядом с библиотекой, но и здесь был накрыт чудесный стол: перед стеной, задрапированной ало-бордовым бархатом, возвышалась опора для еды и напитков. Лан переметался взором от одного яства к другому, но не мог найти желанного – уже и тут шоколадом даже не пахло!

— О, вам всё же удалось улизнуть от этих стервятников, – раздался мерный и мужественный голос, и Лан почувствовал, как вверх по его позвоночнику побежала череда мурашек, что на затылке преобразовалась в леденящее дыханье – неожиданность и ужас предупреждали его об опасности.

Асфанзир из дома Нишад, занявший второе место на состязаниях, сегодня вечером никого не интересовал на пиршестве и был предоставлен сам себе. Он стоял в расслабленной и даже наглой позе, чуть прислоняясь к столу с едой и держа в руках широкое плато с разномастными закусками.

— А, мой незадачливый соперник, – Лан небрежно взмахнул пальцами, и оглянулся по сторонам. – Признаюсь, вы напугали меня. Я уж подумал, что вокруг и вправду творится что-то страшное.

Арс раздражённо хмыкнул, обнажая зубы.

— Кстати, если бы ваши соотечественники на самом деле были стервятниками, то, наверное, тогда сперва принялись бы за вас?

— Ха, – снова усмехнулся, а затем нахмурился молодой митриникиец, лицо которого, в отличие от бесчисленных родственников, не было ещё испорчено морщинками или произволом солнца – он был красив и статен, но совсем не так, как Лан, скорее в противоположном плане. – Вы ничуть не изменились.

— С чего бы это мне меняться?

И только сейчас Лан заметил, что в левой руке Арса, которую он держал согнутой в локте, на золотой шпажке маслянистым блеском переливается заветное лакомство – огромная и сочная шоколадная конфета. Надо было действовать.

— Воистину, «с чего бы это»? Вы… должны мне приличную сумму денег, вы хоть помните об этом?

— Разумеется, помню, – уже мягким и податливым тоном промолвил Лан.

Он надумал принять точно такую же позу, как и Асфанзир – повернулся спиной к столу и чуть откинулся назад, опершись на столешницу руками.

— Тогда, может изволите расплатиться по счетам? Мой дед откуда-то пронюхал о моих долгах, и играх, и…

— Да, его, кстати говоря, сегодня с нами не было, – перебил смурного мужчину посол от лунгов. – Я, конечно, не рассчитывал его встретить лично, но ваша мать…

— Все мои родственники, – Арс грубо прервал попытки собеседника его обезоружить, – собираются в путешествие в Арлат-танна, и у них нет времени на досужие развлечения. И…

Кервелин сложил руки на груди и едва наклонился в сторону соседа, потому что голос Асфанзира становился всё более и более тихим и невнятным:

— …и у нас в семье принято отмечать успехи, а не позор. Что… – внезапно Арс будто прозрел, и уставился в ответ на Лана. – Куда вы смотрите?

Он покачал челом, мол, верится с трудом, что Лан был способен и на такую низкую выходку, но потом решил ввязаться в очередную игру с высокими ставками:

— Это всё из-за неё? Вы хотите её себе? – посол от митриникийцев поднёс шоколадную конфету на шпажке к лицу Владыки Заставы Великолепия. – Не слышали разве, что сахар помогает унять скорбь? Она мне больше нужна, чем вам.

— Да брось! – отчеканил Лан, нависая над лакомством.

Он аккуратно подцепил предложенную конфету губами, а потом быстро прикончил её, и Арс поверить не мог, что уважаемый муж, которого сегодня чествует весь цвет общества в Сальмине, совершил только что такое… такое вульгарное и постыдное действо.

— Вдруг, я уже облизал её? – шепнул митриникиец, загадочно улыбаясь, и Лан медленно поднял на него свой туманный взор.

Владыка Заставы Великолепия одарил соперника проникновенным взглядом исподлобья, и крошечная комната будто наводнилась – её заполнил мглистый свет, льющийся из зениц бессмертного, и сообщающий о том, что хозяину его нипочём любые проволочки с влагой. В конце концов, разве в Сальмине Лан не известен как тот, кто появляется из прибывающих вод?

— Благодарю за угощение, – прошептал он по-мальчишески довольным голосом, и готов был уже удалиться с глаз долой, дабы не искушать судьбу.

Всё-таки, митриникийцы из дома Нишад славились своей горячей кровью и чрезмерной вспыльчивостью, а Лан, даже не как голодный хищник – как лунный лев в припадке бешенства – пожрал сейчас всю добычу, ничего не оставляя другим из стаи, и, без малого, теперь рисковал жизнью. Опытные торговцы не упускают выгоды, они с каждого взымают должное, да ещё с процентами.

— Мой дед…

— Знаешь, – Лан снова прервал Арса на полуслове, – я не очень-то люблю истории, в которых больше горечи, чем сладости. Так что, не желаю это слушать.

— Конечно, – усмехнулся посол митриникийцев и состроил такую физиономию, будто он в одночасье понял всё и раскусил далекоидущие планы соперника. – Конечно, ведь лишь истинный гурман способен оценить горький вкус по достоинству. А вы… вы слишком падки на сладкое, и, боюсь, эта страсть вас и погубит.

Лан, уже стоящий в дверях возле толстых занавесок с шёлковыми шнурками, дёрнулся, затем нахмурился, а после стрелой подлетел к собеседнику, по пути чеканя:

— То, что меня может погубить – не твоя забота, Ас. Не лезь в это. Твой дед – это Злой Дух, а я отныне – ветер, что развевает всякий смрад, и дух, душок… Твои дела остались при тебе, и Зелитар ничего о них не узнал.

Вновь вернувшись к дверям, Лан театрально раскинул руки по сторонам и во всеуслышание объявил:

— Это ты должен благодарить меня.

Занавески закрылись, и Асфанзир оказался наедине с собственными мыслями.

— Не моя забота? Как же, – мрачно вышептал митриникиец, хмурясь и скалясь. – По вине деда нынче это моя первостепенная проблема…

К полуночи Ул Са’Таим, предоставленный сам себе, распробовал вкус вина, а к двум часам он уже прилично набрался. Благо, все, кто его окружал, пребывали в ещё более скверном состоянии – все эти пажи, конюшие, виночерпии и секретари знати, которых не допускали до лучших столов, нашли своё утешение в залах поскромнее, где громко, и со знанием дела предавались чревоугодию. Многие из новых знакомых Ула были столь смертельно пьяны, что уже с трудом шевелились: они развалились на кушетках и лежанках, и издавали какие-то странные, нечленораздельные звуки, которые лишь в стае зверей сошли бы за пение, – а ведь именно за пение они и выдавались.

Другие саргалы и господа высшего ранга не соглашались терпеть в своих кругах кого-то столь юного, да ещё и из небогатого рода, о чём не преминули дать прозрачный знак – саргал посла от митриникийцев окинул Ула таким презренным взором, когда молодой человек попытался ему представиться в начале вечера, что Са’Таим невольно поперхнулся. Разумеется, никто из власть имущих не хотел видеть рядом с собой чужака – этого дерзкого нахала, выскочку, и всё равно, что иноземца – слугу точно такого же наглеца. Улу не нужны были лишние напоминания о том, что он был чужаком среди своих сородичей, и хоть госпожа Нурия его не покидала на первых порах пиршества, планируя познакомить юношу с кем-нибудь, подходящим ему по возрасту, он сам принял решение скрыться с глаз.

Ул добровольно спустился на этаж ниже, и уже в компании менее благородных, и более раскованных митриникийцев и юнаров отлично повеселился! Так, как и обещал хозяину.

Впрочем, к двум часам ночи ему наскучило вино, и, хотя Ул никогда прежде не употреблял спиртных напитков, хмель так и не сразил его – уж слишком этот молодец людского происхождения был крепок и силён для своих семнадцати лет. Он, держа тяжёлый посеребрённый кубок в руке, степенно прогуливался по опустевшим залам и галереям, и из длинных, не замощённых стеклом окон лился приятный лунный свет – Дион сегодня взошла на закате впервые в месяце, приняв обличье острого, наточенного серпа, и теперь вносила ясность в самые мрачные и заковыристые части этого величественного дворца. Где-то по мраморному полу ветер перемещал приблудный песок, в закутках шелестели сухие, опавшие листья – многие митрины любили украшать свои поместья и жилища растениями в кадках, и во дворце нарганов произрастал чуть ли не настоящий сад. Из разных залов доносилась расслабленная болтовня, однако Ул ей не заинтересовался, потому что…

Потому что краем глаза на перилах балкона он заметил незваного гостя: тот игрался с огромным жёлтым яблоком, которое стащил прямо из-под носа охранников и слуг, что всё ещё неустанно обхаживали посетителей.

— Опять ты? – хмыкнул Ул, и уголок его губ поплыл вверх, обнажая зубы.

Сим жестом он как бы и приветствовал нарушителя, и одновременно намекал ему на то, что теперь, когда он вышел то ли из глуши, то ли спустился с небес, и очутился в мире людей, то должен вести себя более культурно: по-человечески.

Маленькая и юркая обезьянка протяжно взвизгнула. Потом вонзила свои клыки в мякоть яблока, подняла вверх лапки и затрясла ими в воздухе, заодно вздыбив хвост.

— Ты ли это? – изрёк улыбчивый Ул, поведя рукой в сторону стародавней знакомой. – Мы с тобой виделись на становище караванов на дороге из Дорутана в Сальмин, или нет? Это… Вул прислал тебя?

Зверушка не отвечала, вместо этого она радостно запрыгала на месте и принялась бить крошечными кулачками по перилам, высеченным из привозного, белоснежного мрамора, родина которого, должно быть, находилась где-то в Змеиных горах близ Эль’Тариота, вотчины древних лунгов. Ул медленным и выверенным шагом направился к этой «посланнице богов», страшась спугнуть её своим могучим телом.

Но, обошлось, и обезьянка позволила ему усесться рядом с собой. Ул водрузил кубок с вином на перила, а потом плавным движением пододвинул напиток зверю со словами:

— Это мой дар для твоего господина, бога мудрости и знаний. Так… для чего ты здесь?

Молодой человек вопросительно вскинул правую бровь вверх, но, конечно, бурая бестия не говорила на понятном ему языке – она продолжала свои выкрутасы и паясничество. Тем не менее, Са’Таим всё равно подумал, что не вёл сегодня беседы содержательней и краше.

Внезапно обезьянка будто взбеленилась, и подпрыгнула на месте. Она разинула пасть, и яблоко выпало и покатилось по чёрным плитам пола, и животина тревожно закричала.

— Здесь кто-то есть? – строго произнёс Ул, озираясь по сторонам.

В этот миг обезьянка дала дёру – она со всех ног помчалась по перилам вдоль балкона. За оградой из толстой колонны располагался ещё один точно такой же балкон, и, кажется, «посланница Вула» именно туда собиралась сигануть, но она замерла, и оглянулась на юношу.

— Ты меня приглашаешь с собой?

Существо опять подпрыгнуло, совершило кувырок в воздухе, и молнией скрылось за колонной. Думать было нечего: если Ул весь вечер сегодня получал напоминания о том, что он – чужак среди своих, то это нежданное событие только подтверждало подобные догадки. Ну, где такое видано, чтобы уважаемый в обществе муж, выходец из старинного рода, стал карабкаться по дворцовым ограждениям и украшениям, как какое-нибудь глупое животное, используя при этом стелящиеся по фасаду растения, будто верёвочную лестницу?

Перебравшись на соседний балкон, Ул вновь узрел виновника помутнения его сознания – бурая, настырная обезьянка противно кричала, развевая пасть и демонстрируя клыки. Кого именно она старалась прогнать или отпугнуть? Призраков, что наводняют ночь, или раксов – злых духов, обитающих в пустынях и на границах селений, и вряд ли способных добраться до центра столицы самостоятельно?

— Что такое? Что ты пытаешься мне сказать?

— Да я тебе говорю! Так всё и было!

Ул замер, потому что со второго этажа, с похожего балкона, до него достигали обрывки разговора:

— Да быть того не может!

— Клянусь попутными ветрами! Пускай Пылающая Арамаль-Ум засвидетельствует мою правоту!

— Ты… – Са’Таим метнул взор на обезьянку, – …ты это мне хотела показать? Кто там? Хозяин?

Но голоса были слишком тихими, и Ул не мог достоверно различить их – ночь хоть и приносила прохладу и облегчение жителям Сальмина, однако она всё равно была опасной и прожорливой хищницей, и колдуньей, исповедующей основы чёрной магии. Она умела удивлять, и могла оглушить тишиной, или, напротив, затушевать всякий шорох ещё большим шумом – ночью зверьё и насекомые Адлувина просыпались и выходили на поиски пропитания, из-за чего вокруг появлялась масса новых, тревожных звуков: стрекотание сверчков и кузнечиков, писк летучих мышей, свисты и переклички птиц, и Всевышним лишь известно, что ещё. Ветер тоже прилагал множество усилий, задувая в уши и скрадывая своими порывами культурную речь.

— Хозяин, это ты? – робко позвал Ул, упираясь руками в перила балкона.

— Я? Нет! Нет! Что ты? А-ха-ха! – голос свыше не отвечал ему, но продолжал вести беседу с равными.

— Тогда кто?

— То был мой кузен! Владыка Лан… бывал в его объятьях, и я точно…

Ула от раздражения начало трясти, и он чуть не подавился гневом, ведь не мог расслышать главного – до юноши доходили лишь жалкие обрывки чужого разговора:

— А что… же ты? И тогда, значит…

— Клянусь тебе!.. бывал, да не раз, с моим кузеном, а в день сакрала слуги видели, как господин Лан… смыкает уста с господином… Гарелемом… в седьмой день… за занавесками…

— Дерьмо! – прокричал во всё горло Ул. – Как эти наглецы смеют распускать такие грязные сплетни за спиной хозяина?!

Обезьянка пришла в ужас от громогласности его слов, взвизгнула пару раз, и стрелой взметнулась вверх по пышному павлиньему хвосту то ли из повилики, то ли из плюща, что спускался со второго этажа дворца. Зверушка и не подозревала о том, что явила вещий знак суеверному Улу Са’Таиму касательно того, как он должен поступить… причём немедля.

— …но моя сестра так страдает по… Его Великолепию…

— …да мужеложец он, я тебе говорю…

— Ну, всё. Это последняя капля, – прошипел сквозь зубы парень.

После того, как в его ушах возникло это слово – мужеложец – Ул уже более ничего не видел и не слышал, и глаза его заблестели как-то дико и нездорово. Юноша бросился на вьющиеся растения, без малейших усилий поднялся по ним на второй этаж дворца, и с размаха прыгнул на балкон, в тот же миг очутившись перед великосветскими сплетниками.

Богатые купцы и мастера гильдий рты пораскрывали от такого зрелища – перед ними, откуда ни возьмись, нарисовался странный тип, и из горящих глаз его будто бы струился чёрный дым, не сулящий ровно ничего хорошего. Он вынырнул из чрева ночи, словно демон Междумирья, словно нежить, охочая до плоти, или призрак тенерукого – мрачного убийцы из Мирн Разора. Мужчины принялись рассеянно ахать:

— О, Всевышние!

— О, Инулан и Арамаль-Ум! Ты кто такой будешь?

Лишь несколько из них потянулись за саблями в то время, как Ул уже выпрямился во весь рост и показательно возложил десницу на рукоять новёхонького, иноземного меча – оружия, и знака почёта, что получил лично от хурвалана усатанира, своего хозяина, и господина, которого теперь поливали грязью эти мерзавцы. Вино и гнев – ингредиенты, что плохо сочетаются друг с другом, из них можно состряпать лишь зелье под заглавием «несчастный случай», и Ул ринулся в атаку:

— Что ты сказал о моём господине? Как ты его назвал? – он схватил митриникийца среднего роста за тунику, расшитую бисером и золотой нитью, и вниз посыпались драгоценные камни.

— Успокойся, малец! – влез второй митрин с более суровой наружностью.

Впрочем, и он был столь ошеломлён и напуган происшествием, что даже не потрудился обнажить парадную саблю.

— А кто твой господин?

— Его Великолепие Лантариан Кервелин, Владыка Заставы и посол от лунгов! – отчаянно прокричал Са’Таим, на каждом слове сотрясая бедолагу-купца, который не привык к подобному обращению, и совершенно потерялся.

— И… что я такого сказал? – писклявым тоном прошептал мужчина.

Он поднял вверх пустые руки, давая Улу понять, что полностью безоружен и не собирается сопротивляться.

— С кем он там якобы обнимался?! С кузеном?! Сдался ему чей-то там кузен, когда позолоченная жрица Даннун вьётся вокруг него так, будто он – зеница…

— Но ведь это же правда чистейшей воды, – развёл руками третий господин в светлом платке. – Всем в Сальмине известно, что Владыка Лан мужеложец…

И это было последним членораздельным предложением, что произнесли в ту ночь купцы, потому что Ул вдруг понял, что теперь не только он отвечает собственным именем за Заставу Великолепия, но и посольство лунгов распространяет на него свою славу и честь. Назвать его хозяина мужеложцем – всё равно, что прилюдно обвинить Ула в том же грехе, а ни один мужчина из Дорутана не вынес бы такого унижения.

В глазах юноши опять заблестели потусторонние огоньки так, будто их серый цвет был пеплом от демонических пожаров, и свидетели столь внезапной перемены тревожно сглотнули.

— Де-мо-о-о-о-о-н! – завопил один из них.

Лан после перепалки с Арсом немного побродил по дворцу, чтобы как-то потянуть время, но сердце его было неспокойно, и он страшно хотел развеется. Когда настал загаданный час, бессмертный вышел на одну из террас. Обычно здесь всегда было людно – и слуги и гости сновали туда-сюда, петляя между мягких пуфиков и каменных столиков на длинных ножках, но сейчас вокруг никого более не наблюдалось. С севера дул приятный, освежающий бриз, и Лан блаженно прикрыл глаза. Распахнув их снова, Владыка Заставы степенным шагом направился к перилам, минуя роскошную мебель и драгоценную утварь. С одной стороны террасу обрамляли занавески из нежно-сиреневой, прозрачной ткани с блёстками, с другой же с опорных столбов и деревянных перекладин вниз свисали настоящие гирлянды из сказочно красивых стеклянных фонарей, внутри которых всё ещё тлел приглушённый свет.

Лан замечтался. Он остановился возле пышной пальмы, что росла как ни в чём не бывало и даже процветала в гигантском глиняном горшке, и затем долго смотрел на Сальмин, погружённый во мрак ночи. Разумеется, кое-где мерцали огни, но по большей части город находился под плотным и пологим покрывалом из безмятежности.

Время шло, но никак не приключалось то, что должно было свершиться сегодня по мнению господина Кервелина, и он принялся нервно почёсывать затылок и выбивать ногой лёгкую мелодию.

Когда же, наконец, Лан заслышал шаги, то ещё издалека решил дать знать гостю, что он поистине чувствует:

— Я уже было думал, что ты не придёшь. Не найдёшь меня.

Лан хмыкнул, игриво взъерошил свои волосы и на носочках развернулся к дверям лишь для того, чтобы лицом к лицу столкнуться с горькой правдой. Ему тихо и пристыженно ответил смущённый охранник дворца:

— Ваше Великолепие, прошу простить за беспокойство. Однако, там такое творится! Незамедлительно требуется ваше участие.

Глава 6

6

— Звучит очень интересно… – проговорил хмурый Лан, и полуденное солнце ярко сияло где-то в северной части небосклона.

На полуострове Элисир-Расар, что располагался с северо-западного края континента Митсилан, солнце никогда не поднималось чрезмерно высокого – будь то лето, весна, или осень. Оно как будто знало своё место в мировом круговороте и в порядке космоса, и честь быть выше и лучезарней всех на этих благословенных землях доставалась двум великим звёздам – Арамаль-Ум, полярному светилу, и владыке окрестных озёр – верховному королю.

На родине Лана Кер-Велина, заселённой исключительно людьми, народ тоже почитал и ценил звёзды-ориентиры, ведь частенько бороздил не только прибрежные просторы Зелёного моря и ходил в плаванье на парусниках по множеству рек, но и проникал гораздо дальше, в открытые воды Нирлонанна – океана, омывающего Митсилан. Подобная любовь сближала Элисир-Расар, место, в котором Лан вырос и появился на свет, и Адлувин, затерянный на границах обитаемого мира, и засыпанный горячими песками Файрун. Никто не сможет понять всю суть и глубину такой привязанности к звёздам-проводникам, если сам ни единожды не вручал свою жизнь в их руки – моряки, странники и главы караванов знают, как это важно, следить за небом в путешествиях.

— …но разве это я просил тебя выяснить? – юный господин совершил глубокий выдох и прикрыл глаза.

Его пшеничные волосы тогда были острижены по плечи, и некоторые пряди, выбиваясь из общей массы, путались на диадеме, сплетённой из золотой проволоки с двумя круглыми каменьями на уровне лба – крупным перидотом и молочным опалом, в недрах которого вспыхивали и гасли большие изумрудные искры. Сей головной убор был отличительным знаком, и принадлежал, бесспорно, наиболее родовитому и знатному среди дворян Элисир-Расара.

— Господин, никаких вестей нет, а те, что есть, мне запрещено разглашать, – горько вымолвил высокий молодой воин, облачённый в лёгкий кожаный доспех.

Он не вынес такого бремени – проникновенного взора Лана, который казался ещё моложе, и пристыженно уставился себе на сапоги.

— Но ты его видел? Передал то, что я просил?

Воин перекинул чёрный плащ, подбитый мехом, через плечо, и тихо произнёс, кланяясь своему повелителю:

— Прошу меня простить, но передавать что-то тоже запрещено… – впрочем, на последнем слове его вышколенный и мужественный голос дрогнул, и он осёкся. – Ваш… ваш младший брат снова разыскивает вас, господин.

— Момо! Момо! – у ног Лана уже вился туда-сюда маленький мальчишка лет трёх-четырёх отроду.

— Ах, это вы, Ваше Высочество! – нараспев изрёк бессмертный, принимая бушующего родственника на руки. – И что же вы это здесь за суету устроили?

Лан оглянулся по сторонам, держа ребёнка на руках. Он не обнаружил причин для паники, но так и не обратил внимания, какое скорбное и напуганное выражение лица было у малыша.

— Момо! Момо! Отец! Кричит опять!

— Где эти чёртовы няньки?! – уже злобно прохрипел Лан, бросая подозрительный взор то в один угол длинного деревянного чертога, то в другой. – Как всегда, слуг не отыскать, когда они так…

— Адон, позвольте, я помогу вам, – воин слегка двинулся к молодому господину, но тот резко отогнулся назад.

— Спрячь меня! Спрячь меня! – заладил младший брат Лана.

Воспользовавшись моментом, мальчуган вырвался и в ужасе помчался, куда глаза глядят. Лан так и остался стоять на месте, и его руки какое-то время ещё сохраняли неестественное положение в пространстве.

— Мне пора, – наконец, вышептал побледневший блондин. – Считай, что этого разговора не было.

— Но…

Воин в чёрном попытался было ухватиться за предплечье господина, но сам себя одёрнул – не на том уровне он находился, чтобы иметь право на такую выходку.

— Сот? Сот, ты где? – шипел Лан, заходя в разные комнаты и всюду ища мальца.

Наконец, виновник переполоха был пойман – стоило Лану заглянуть под собственную кровать, как он узрел детскую головку, усыпанную золотистыми кудрями. Злобно оскалившись и искривившись, он принялся за весьма недостойное и постыдное занятие для знатного, совершеннолетнего мужчины – полез под кровать.

— Зачем ты сюда забрался, глупышка? – уже под массивным ложем из красного дерева Лан снова заключил в объятья своего дрожащего от страха брата. – Сколько раз я учил тебя, что прятаться нужно во дворе, а не во дворце?

— Где эта мелкая, пакостная тварь?! – из коридора начал извергаться грубый голос разъярённого, вусмерть пьяного мужчины. – А ну вылезай, ты – принц, или же ты ничтожная девица?

— Отец! Он! – Сот заливался слезами и Лан уже и слова не мог разобрать из его лепета.

— Т-с-с-с-с!

— Где ты?! Куда ты подевался?!

Вдруг во дворце владыки всё притихло, и Лан и Сот тоже замерли, прямо под кроватью, – они сидели смирно, не шевелились, и не издавали звуков. Внезапно крышу над головой будто сорвало ураганом – это мощный и непобедимый вояка одним махом выдернул матрас с постели, и правда обнажилась. Ребёнок заорал так визгливо, что у Лана уши заложило, и единственным, что он мог слышать долгое время, были вопли брата:

— А-а-а-а-а-а!

— Хозяин?.. Хозяин! – наконец, Лан пришёл в себя.

Из удушливого плена неприятных грёз его выдернул требовательный голос Ранисана Краба:

— Что с вами, мой господин? Вас тошнит?

Телохранитель склонился над Владыкой Заставы Великолепия, сидящим в одной ночной сорочке перед узким столиком из холодного камня, на поверхности которого будто бы застыли змеи – этот узор высоко ценился в Адлувине, и предыдущие хозяева поместья не могли отказать себе в удовольствии владеть подобной прелестью. Лану же попросту нравилось остужающее влияние этого предмета мебели, и он почти что развалился на столешнице.

Перед бессмертным сверкал стакан из стекла с тонкой ручкой, в котором был ромашковый отвар с добавлением мяты и мелиссы – неплохое освежающее, тонизирующие и одновременно успокаивающее снадобье, и прекрасное средство от всевозможных последствий ночных излишеств.

— Нет, я в порядке, – туманно ответил Владыка, из-за чего тревоги и сомнения Краба лишь усилились.

Лан отлично переносил любые спиртные напитки – он мог выпить практически столько, сколько позволял ему размер желудка, и не мучиться потом от недомоганий, вроде помутнения рассудка, сухости во рту и вялости. Он, подобно лунгам, мог набраться как моряк на побывке, а через несколько часов крепкого сна уже быть трезвым и ясным, как стёклышко.

Впрочем, порядок этот не распространялся на его причёску – сегодня волосы Владыки находились в таком разладе, что половина прядей поднялась вверх тогда, как вторая часть устремилась вниз и влево, обличая своим положением ту позу, в которой их хозяин беспробудно дрых до полудня.

— Старинные воспоминания вернулись, но, кажется, совсем не те, которые я искал…

— Что?! – Нурия сразу оторвала взор от пыльного и ветхого свитка, и уставилась на посла.

— Неужели?! Расскажи нам! – закивала Мависаль, чуть ли не роняя слюнки на пол от предвкушения.

— Сперва желаю принять ванну, – безразличным и заносчивым тоном выдал Лан, помахав пальцами в воздухе.

Два крепких человека из числа рабочего люда – так называемых хлебоедов – как раз проносили мимо основание кровати, которое вчера ночью знатно пострадало, и теперь могло похвастаться сломанными рёбрами. Видимо, это зрелище и навеяло картины прошлого, которые разыгрались перед Владыкой Заставы с такой мощью и яркостью, будто они здесь значились как наиболее искусные актёры, и Лан раздражённо хмыкнул.

В Сальмине, пока передовые умельцы и мастера ещё не покинули его, любой вопрос решался также, как и в иных частях цивилизованного мира – с помощью денег. Поэтому, новый остов для хозяйской постели должны были доставить уже сегодня вечером, правда стоило это Лану немалого количества дайнов – ценных золотых монет, – которых у него и без того особо не водилось. Конечно, было бы куда разумней последовать совету Краба, и плюнуть на эту треклятую кровать, ведь и он сам, и вся его компания тоже вскоре должны были сорваться с места и отправиться в далёкое и трудное путешествие, но – нет. Лан снова поступил импульсивно, и приказал просто расплатиться с плотником, не вдаваясь в суть дела.

— Мой господин, – Ранисан завёл речь столь важным и почтительным голосом, что Лан сразу уловил, куда тот клонит, – может, нам лучше будет не брать этого нахала в дорогу?

— Пойди, кстати, и проверь, как он там, – Кервелин опять небрежно помахал пальцами в воздухе, и именной перстень главы Заставы блеснул на пальце бессмертного. – Передай ему обед, и заодно скажи, что я всё ещё зол, и не желаю пока что видеть во дворце его. По крайней мере, до ужина.

— Но… – Краб возмутился до глубины души и выпучил на господина свои бездонные зеницы, которые были переполнены беспокойством и печалями, и походили сейчас на глаза милого животного. – Как же так! Его надо гнать взашей! Он ведь нон!

Владыка Заставы оскалился, и Ранисан не стал спорить дальше – извинительно поклонившись, он удалился молча. На кухне Краб собрал для неприятеля обед из остатков завтрака, который не столь давно разделили все прочие жильцы Заставы Великолепия – начиная соктном Эдаком и заканчивая Гуллой, кормилицей Са’Таима, – и на который юношу не приглашали. Там были лишь недоеденные булочки, несколько кусков отварной рыбы и переспелая груша, и именно этими «изысками» Ранисан думал потчевать негодяя и злодея Ула Са’Таима, который намедни, а, точнее, вчера в два часа ночи, затеял безобразную потасовку во дворце нарганов. Телохранитель хурвалана складывал объедки в глиняную миску, и приговаривал, смакуя:

— Он ведь нон, он принесёт нам невезенье и бесчестье. Он уже навлёк на нас беду и позор…

Выйдя во двор с миской в руках, Краб к своему разочарованию обнаружил вовсе не раскаявшегося греховодника, что должен был трудиться в саду в поте лица, – этот мерзавец Ул имел наглость расслабляться в тени акации, и нежиться у пруда. Са’Таим развалился в позе победителя неподалёку от голубого лотоса и выглядел весьма умиротворённо несмотря на то, что вся правая часть его физиономии опухла в то время, как глаз вообще скрылся за сине-фиолетовым отёком.

— Эй, ты, чего сидишь без дела? – процедил сквозь зубы Ранисан.

— Я уже сделал всё, что вы велели мне, господин, – наигранно почтенным голосом отчеканил Ул.

— Надо было оставить тебя в той темнице, в которой наш хозяин вчера тебя сыскал! Поверить не могу! Ввязаться драку посреди званого пира!

— Они говорили гадости о Его Великолепии!

— Неважно! – рявкнул Краб.

Телохранитель взмахнул руками так отчаянно, словно пытался убедить собственную сестру не сбегать из дома со знаменитым повесой и гулякой – нужно ведь прикладывать хоть малейший ум к своим поступкам, и думать о последствиях.

— Да что уж там… теперь это мне самому известно, – мрачно прохрипел Ул, поднимая взор и вонзаясь здоровым глазом в мускулистого и широкоплечего митриникийца.

— Прошу, – не менее мрачно и сурово выдал Краб, всучивая проходимцу миску с пищей, – твои харчи. Я туда ещё и наплевал.

— О, благодарю за славную приправу. Ведь по слухам даже ты припадал к устам нашего хозяина, и это – величайшая честь для меня, таким образом приобщиться…

Сердце Краба не выдержало, и он одним резким движением схватил бесстыдного мальчишку за щёки, и затыкая его, и угрожая жестокой расправой.

— Заткнись. Ты – грязное ничтожество, которое давно бы уже побиралось на улицах Сальмина, коли бы хозяин тебя не приютил. Что ты знаешь о нём? Или обо мне? Не по нраву наши привычки? Тогда – скатертью дорожка! Мы тебя не держим.

Краб хотел было со всей силы врезать Са’Таиму, чьё сопротивление опять слишком быстро сошло на нет, и услышать, как хрустнет его челюсть, но вовремя остановился.

— Твоё счастье, что хозяин против насилия. Если бы дали выбор мне – я бы тебя не пощадил.

Ранисан буквально выбросил из рук молодого господина дома Эф, и голова того впечаталась в ствол акации, добавляя очередную ссадину к уже имеющимся.

— Отвратительно, – хрипел Ул, поправляя одежду.

Ещё ранним утром к нему прибежала взволнованная Гулла с радостной вестью – старик Асилаг не предал их, и всё-таки умудрился продать кошек почившей госпожи Эф, причём за весьма внушительную сумму. Гулла уговаривала своего воспитанника сделать тоже самое – бросить все начинания, забыть о несбыточных планах, и просто осесть в столице, где бы они смогли на вырученные деньги вести вполне достойную, безбедную жизнь. А это… все эти перемены… и новые сведенья… ведь их тоже можно оставить в прошлом, позабыв, как страшный сон?

— Омерзительно, – шептал Ул, словно находясь в бреду.

Он медленно совершал одно и то же действие – разглаживал рукав камзола, направляя ворс бархата то вверх, то вниз. Молодым человеком овладели тяжкие думы о том, что он вчера слышал, и чему стал свидетелем. Одно дело, быть верным помощником порядочного и уважаемого господина, Владыки Заставы Великолепия, совсем другое – прислуживать тому, чья слава нашла своё отражение в этом гнусном, скверном и непроизносимом слове – мужеложец.

— Рунья… – прошептал Са’Таим.

И, как только на его устах появилось имя возлюбленной, случилось истинное чудо, и чёрная магия рассеялась. Он очнулся, и пришёл в себя. Запустив пальцы в потайной карман, Ул пару раз провёл подушечками по отполированной поверхности браслета – второго амирвина, «неразлучника» из комплекта. Как хорошо, что в темнице при дворце нарганов его даже не обыскали как следует, ценности не пострадали, и не были похищены!

Лишь ему был ведом секрет старинных артефактов, и только он, Ул Са’Таим из дома Эф, знал, как поступать у врат Яллы, и как можно добраться до Арлат-лил, однако, когда ты в пустыне совсем один – это не всегда дорога к успеху или просветлению. Зачастую, такой путь напрямую ведёт в могилу, и если можно на кого-то положиться в странствиях, то этим «кем-то» должен стать точно такой же страждущий… Запутавшийся, безнадёжный скиталец, который блуждает в тумане. Разве господин Лан Кер-Велин, Владыка Заставы Великолепия, не идеально соответствует данному описанию? Да и никто больше в целом Адлувине не осмелится двинуться на поиски мифического города, который, по слухам, поглотили пески времени…

— Молодой человек? Саргал? Ау! – раздался томный и чуть-чуть тягучий женский голос, и Ул в ужасе покосился в сторону.

За калиткой сада, в тени деревьев, которые с каждым порывом ветра лишались своего достояния – и листьев, и цветов, – стояла таинственная дама. Она была облачена в неброскую тунику, доходящую до середины икр, и зауженные штаны. С головы до ног она была завёрнута в гигантский платок, который и покрывал плечи, и красивыми волнами ниспадал почти до пола, оставляя лицо незнакомки во мраке. Впрочем, прищурившись, Ул понял, что не такая уж она и «незнакомка», просто с женщиной сегодня не было двух жутких чёрных гончих, а фигуру её скрадывали слои лёгкой кисейной ткани.

— Трин-Тар, моя госпожа, – Са’Таим приставил руку к груди и низко поклонился почтенной даме, верховной жрице розовокрылой и перламутровой Даннун. – Поистине, какой сюрприз….

— Ш-ш-ш-ш!

Чаровница поднесла указательный пальчик к губам и нежно зашипела на саргала Его Великолепия, прося тем самым юношу не разглашать весть о её внезапном прибытии.

— Что у вас творится здесь? – Амаранта просунула тонкие кисти сквозь отверстия в калитке, а потом крепко ухватилась за металлические стержни, которые, должно быть, уже прилично нагрелись на ярящемся солнце Адлувина.

— Да так, – молодой человек оглянулся на рабочих, которые выносили основание кровати из поместья, и пожал плечами. – Некоторые неполадки с мебелью, моя госпожа. Нет поводов для беспокойства.

Но, кажется, жрице подобное зрелище только досадило – она, конечно, сама была прирождённой актрисой и ловко умела играть как своим лицом, так и чувствами зрителей, поэтому попыталась скрыть истинное положение вещей за шутливой маской, но… было в том выражении что-то искреннее. Как будто изнанка роскошного придворного платья разорившегося дворянина обнажилась на секунду, обличая неказистую правду – изношенность, старость и грязные пятна. В её глазах, словно в двух крупных чёрных жемчужинах, отразилось что-то едкое и жгучее, однако Амаранта, будучи пленительной красавицей, быстро взяла ситуацию под собственный контроль: пару раз взмахнула ресницами, испустила протяжный вздох, и бедняга Ул был уже ей околдован.

— Значит, Его Великолепие собирается в путь? – Амаранта поиграла бровками и поперебирала пальчиками. – Как скоро! Непохоже это на Владыку – о чём-то задумываться всерьёз.

— Но ведь блуждающие мосты…

— Да, вы правы, юноша! – улыбнулась жрица самым обольстительным образом, и её глаза взорвались серебристыми искрами. – Спору нет, что блуждающие мосты – явление непостоянное, и ненадёжное, поэтому отправиться в путешествие пораньше – это весьма мудрый ход, однако же…

— Однако?

— Однако мудрость – привилегия стариков, и лучший оберег от приключений для тех, кто уже устал от жизни. Вот…

Ул и не заметил, как Амаранта протянула ему через прутья калитки маленький кожаный мешочек и склянку, наполненную бурой жидкостью и плотно закупоренную.

— Я слышала о том, что вчера стряслось, и сердце моё не ведало покоя всю ночь, поэтому я пришла сюда без приглашения. Под прикрытием, конечно, – женщина усмехнулась, и поправила ниспадающий платок, – но всё-таки. Мне так совестно и стыдно, но… в этом мешочке мазь для ваших ран, саргал. Знайте…

Она склонилась ближе к оградительной решётке, всем своим видом призывая Ула сделать то же самое, и он, как невинный и целомудренный мальчишка, редко бывающий в компании мастистых игроков, повиновался её прихоти.

— Знайте, милый мой, что я на вашей стороне, и то, что говорили те нарганы – просто отвратительно! Смехотворная ложь, призванная очернить того, чьё сияние неугасимо.

— Так это были всего-навсего грязные сплетни?! – облегчённо и восторженно воскликнул Ул.

— Безусловно!

Однако сегодня, после ночной попойки, разгульного пиршества и череды бездумных поступков, на плечи Ула будто бы уселась та самая окаянная обезьянка, которая и столкнула его на кривую, скользкую дорожку, но сейчас-то животина уж точно выступала от имени Вула, бога мудрости и знаний. Своим визгливым, пронзительным голоском она словно повторяла, что Са’Таиму надлежит внимательней относиться к тому, что слышат его уши, и что видят глаза. Да, сердце – невежественный орган, именно поэтому сортировку и упорядочивание данных следует доверить голове, игнорируя внутренние подначивания.

Неугасимое сияние не затмить чужой тенью? Но даже солнце Ассалгота порой настигает затмение, которое случается по вине луны Дион, гораздо меньшей в размерах, и не имеющей собственного блеска.

— А что в бутыльке? – спросил Са’Таим уже после того, как принял женские подачки.

— Это успокоительное для Его Великолепия, – любезно и слащаво ответила Амаранта, и слегка облизнула свои пухлые губы. – Он искал его по всем землям Адлувина, а я, позолоченная жрица Даннун, нашла.

— Это пеларгон? – неопытный юнец сделал ошибку, и дама захихикала.

— Палергон. Но, нет, прошу меня простить.

Собеседница вдруг прикрыла лицо платком, потому что во дворе начали раздаваться какие-то звуки, и повела плечом в сторону улицы. Ул намёк понял, и, поклонившись, отправился в сад, но внезапно Амаранта его окликнула:

— Однако! Это зелье очень действенное.

— Значит, требуется малая дозировка? – Са’Таим резко вернулся и состроил крайне серьёзную мину.

— Нет, молодой человек. С этим зельем вы можете не скупиться. Об одном прошу – лучше не добавляйте его в вино, «видение» или «мираж», а разведите в воде с ложкой мёда и парой капель розовой эссенции.

Ул снова поклонился гостье, а на крыльце тем временем уже нарисовался Эдак. Рост соктна не позволял ему узреть, с кем там беседует отбывающий повинность, да он и не догадался, что Ул вообще с кем-то говорил – старик-садовник решил, что саргал попусту бездельничает, а поэтому противно загорланил:

— Эй! Неготяй! А ну иди сюда! Работа появилась для тебя!

— Иду, господин! – громогласно отозвался юноша и затем припрятал мазь и снадобье в потайной карман.

— Так вы всё-таки в дорогу собираетесь? – прошептала Амаранта, стреляя глазками в Ула.

— Нет, что вы, Трин-Тар, всё не так, – он коварно улыбнулся и, как ни в чём не бывало, двинулся к крыльцу.

Амаранта не стала провожать взором молодого человека, но поспешно скрылась.

Видят все Всевышние Адлувина, что Ул Са’Таим, будучи воспитанным чуть-чуть в традициях лунгов, не хотел врать ей и кривить сердцем, однако коли ты на землях купцов, и желаешь добиться успеха, придётся первым делом выучить этот урок: нужно глубоко вздохнуть, разлюбить правду, и, как и все, начать безбожно лгать себе.

Остановившись возле высокого и пышного папируса, который тут специально возделывали и который мог запросто заслонить фигуру рослого человека, Ул извлёк из кармана мазь, и впопыхах нанёс её себе на лицо.

— Быс-трей! Быс-трей! Тц-тц-тц! – в негодовании застрекотал Эдак, и Са’Таим поторопился.

Сегодня он проявлял редкую покорность, но умудрённого годами Эдака такой переменой было не пронять. Он злобным и осуждающим взглядом посматривал на Ула, когда тот вышагивал по лестнице.

— Хосяин надумал отправляться в путь! Собирать! Надо поклажу собирать!

Садовник так разбушевался, что не заметил как потерял равновесие, и чуть было кубарем не повалился со ступенек – от неминуемого падения его удержали только крепкие и мускулистые руки саргала Владыки.

— Аккуратней, ты ведь уже не молод, – тоном доброго покровителя произнёс Ул, чем ещё сильней разозлил соктна. – Костей потом будет не собрать.

— Нахал! Неготяй! Губитель! – кричал разгорячённый Эдак вслед Са’Таиму.

Пока саргал поднимался по широкой лестнице на второй этаж поместья и шёл до хозяйских покоев, то уже ощутил заметные перемены в своих ранах – правый глаз Ула немного освободился от отёка и начал снова видеть, и почти полностью исчезла боль, поэтому к работе по упаковке и сбору пожитков Лана он принялся с чистой душой.

Да, нельзя отрицать того, что блуждающие мосты были загадочным и непостоянным явлением природы, на которое лучше не полагаться вовсе. Однако, особого выбора не имелось, если требовалось добраться до Арлат-лил, минуя непроходимое ныне Ущелье Гарпий, что поросло ядовитой гру́ной, и не петляя между останцами Плоских скал Дука, изъеденных ветрами до дыр, будто заморский сыр, и облюбованных весьма сомнительной публикой – разбойниками да контрабандистами.

Сейчас, в самом начале пятого покрова зимы, никому на землях Митсилана не нужен был кристально чистый белый песок со Стеклянного пляжа, это правда, но кое-какие товары в Адлувине по-прежнему приносили очень внушительную прибыль, обещая и быструю наживу, и все привилегии власти и грубой силы тому, кто не побрезгует прибегнуть к торговле таким «добром». Недалеко от Стеклянного берега издавна располагался город Марб, пойманный в сети серебристых рек, и защищённый с востока и запада склонами Полночных гор, которые по мере продвижения вместе с диском солнца к закату теряли свою мощь, и становились Пустыми. Марб когда-то был зеницей ока стеклоделов, а нынче же – это обитель всего запретного и недозволенного, огнём и мечом выгнанного из двух столиц.

С журчанием тихих природных рек в Марбе спорил гул и треск различной выпивки, добытой не слишком законным путём – толкуют, что именно в это урочище стекалось всё поддельное вильтеарское вино – самый дорогой в Пределе сорт, который местные воротилы получали то ли от эльфов Крам Аэля, то ли прямиком из предместий Сальмина. Вместе с хмелем там производили и наиболее опасные и сомнительные ингредиенты для зелий и алхимии, и, по слухам, зачастую можно было видеть, как по Марбу прогуливаются настоящие чёрные колдуны и ведьмы, отовсюду изжитые, но в открытую предлагающие здесь собственные услуги. То был притон всевозможных бандитов и душегубов, которые при личной беседе всегда пытались казаться лучше, чем есть, и выдавали себя за «охотников за головами», или же простых искателей приключений. Было там много разнообразного оружия, впрочем, как и везде, и крупнейший в Адлувине рынок диких зверей, что посещался приезжими, прибывающими морем к берегу Стекла, а затем поднимающимися вверх по устью реки Ас-Самир, или Снежной, прямо к вратам Марба, где их рады были приветить местные купцы.

Яды, горячительные напитки и холодная сталь клинков, это, безусловно, хорошо, но ничто не обогащало в мире так, как чужие страдания, и Марб прославился на весь континент именно таким мрачным и зловещим ремеслом. У жителей пограничных селений и мелких весей Адлувина всегда на горизонте маячила страшная вероятность, словно призрак заходящего кровавого солнца чард, и сызмальства каждый деревенский знал, что лучше лишний раз не зарекаться, и не испытывать судьбу, не растрачивать удачу, потому что, хоть ты и голоден, твои поля терзает засуха, посевы гибнут, а мор забрал новорождённого, зато ты волен распоряжаться собственной жизнью. А завтра – щёлк, и всё, ты уже в цепях, бредёшь на север в Марб по пустынным просторам Адлувина, и никому и дела нет до этого, ведь Марб – столица работорговли, которая обеспечила ему невероятные процветание и изобилие.

Для лунгов – совести и благодетельности целого Митсилана – Адлувин располагался слишком далеко и никогда не являлся частью их вотчины, так называемого Предела, а нынче ходили споры о том, стоит ли его вообще включать в границы Мирсварина, посему, мало что лунги могли поделать с подобной бедой, особенно, когда и желания прилагать усилия у них уже не было. Правители Сальмина и Арлат-танна закрывали глаза на злодеяния владык Марба, потому что и стоял-то этот град далеко на севере, за опасными грядами гор, и пользы от истребления закоренелой скверны принесло бы чересчур мало золота в казну. Что такое – эти сказочные уважение и почёт в глазах просветлённых, и крайне высокомерных господ из Эль’Тариота, когда торговцы Марба вносили ощутимую лепту в развитие столиц всего региона?

Сколотив состояния, нажитые нечестным путём, многие митриникийцы и юнары отчаянно искали признания среди народа, и потому стремились обелить собственное имя. Они раскаявшимися грешниками шли в Сальмин чуть ли не босиком, чтобы затем знатно потратиться на здешних рынках – их влекли не купленные звания, прощение Всевышних или благочестие, но шёлк, драгоценные камни, изысканные кушанья и утончённые ароматы. И так-то и завершалось это паломничество – золотые монеты работорговцев доставались продавцам тканей и мастерам по эмали, а они в свою очередь платили налог в казну Сальмина. Все оставались в выигрыше, и, в довесок, всякому простолюдину известно, что худой мир лучше доброй войны.

В общем, Марб – это настолько гнусное и тёмное место, бездонная дыра, в которую если и попадёшь, то как товар, или как пропащий демон без души и сердца, и оттуда уже будет не выбраться, во всяком случае, до конца. Поэтому, избегать его влияния – решение наиболее целомудренное и здравомыслящее.

Ущелье Гарпий и Марб – две бездонные червоточины, которые лучше миновать всякому искателю легендарного Арлат-лил, и на выручку приходит третий путь, по блуждающим мостам. Что же это такое на самом деле, никому не ведомо, кроме тех счастливцев, которым довелось однажды прогуляться по их тонким, но крепким спинам, что, по слухам, могут выдержать целый караван баунов, и не разрушиться. Некоторые из очевидцев утверждают, будто блуждающие мосты – это перешейки из плотно спрессованных камней и грязи, нанесённые бурными потоками, которые с проливными дождями устремляются вниз по склонам гор и наполняют вади. Или же, что они образуются, когда вода перенасыщается растворёнными в ней песком, почвой и галькой, и остаются «наполовину» жидкими так, что по этим гатям можно перебираться, словно по настоящим переправам, но лишь очень быстро. Другие божатся, что непостоянный узор блуждающих мостов потому и меняется, что его создаёт живое существо – корни некоего древнего растения, которое сидит глубоко под землёй, и которое обнажают селевые потоки. Кто говорит правду, кто приукрашает, а кто нагло лжёт ещё только предстояло выяснить свежеиспечённому хурвалану и его свите, но Ул Са’Таим не мог перестать об этом думать, когда бросал взоры на гору из нарядов, небрежно сваленных на господскую постель, которые Лан собирался взять в дорогу. Несмотря на то, что молодой господин дома Эф являлся хранителем карты, и ему известен был секрет пути в Арлат-лил, юноша представления не имел, что такое, эти блуждающие мосты, но, уж определённо – не то место, где Владыке может пригодиться подобный скарб.

Почто ему в пустыне камзолы из чёрной блестящей кожи, две дюжины шёлковых сорочек, сапоги на шнуровке до колен из замши, да ещё более высокая и причудливая обувь, узкие штаны, в которых, вероятно, даже трудно усесться в мягком кресле, а не то, чтобы денно и нощно торчать в седле бауна? Лан вообще хоть раз бывал за пределами врат благодатного Сальмина? Догадывается ли он, какое это испытание и бремя – странствовать по оголённому ландшафту, где единственная постоянная – это пронизывающие ветры, и где холод и жара соперничают за право уничтожить твоё тело, а злые раксы, жажда, и миражи – за привилегию навредить душе?

Ул сам не был великим и почтенным странником, что знает все дороги света, однако у него замирало сердце всякий раз, как молодой человек находил в горе из нарядов господина очередное невообразимое облачение, коему место лишь в фантазиях. Аккуратно сложив стопкой парочку таких бурных выплесков из грёз портных-безумцев, Ул всерьёз забеспокоился, и в дверях как раз показался Ранисан Краб.

— О, милосердная Инулан, – вышептал он побледневшими губами, растягивая на руках весьма странный предмет гардероба, представляющий из себя широкий пояс на шнуровке и больше, честно слово, походящий на дамский корсет, – это что ещё такое? Не принадлежит ли это госпоже Амаранте? И… зачем оно хозяину в пути?

— Просто делай так, как хозяин тебе велит, – Краб устало закатил глаза.

— Даже если это противоречит здравому смыслу? Зачем господину Лану в пустыне все эти…

— Хозяин и здравый смысл – извечные враги, – усмехнулся Ранисан, смотря куда-то в угол затенённых спален.

Здоровенный телохранитель неожиданно поймал себя на мысли, что чересчур увлёкся, и потому сразу попытался напустить более суровый и неприступный облик на свою умилённую гримасу. Он прокашлялся в кулак, а потом грозно отчеканил:

— Иди, тебя зовёт Владыка, для тебя новая задача.

— Это долг саргала – заботиться о том, чтобы хурвалан выглядел подобающим образом, – Ул вцепился в пояс, не желая уступать и пяди своих обязанностей такому безродному глупцу, как Краб.

Но Ранисан просто вырвал наряд из рук Са’Таима одним движением.

— Хозяин тебя простил, но я – нет. Иди в обеденный зал сейчас же.

Юноша немного поупрямился, но, нахмурившись и одарив на прощание Краба испепеляющим взором, он решил отправиться туда, куда велел владыка. Всё-таки, это было в его собственных интересах – не потерять расположение главы Заставы, и последовать за ним в Арлат-лил.

— Мне плевать, простил меня ты или нет, – злобно прошипел в дверях Ул.

Ранисан только и видел, как в проходе мелькнула его лоснящаяся грива – змеиный хвост, не иначе. Телохранитель в гневе швырнул пояс на кровать, когда шаги в коридоре затихли.

В обеденном зале Лан проявил себя во всей красе – то он становился чрезмерно возбуждённым и обрадованным, будто малый ребёнок накануне великого празднества, то, наоборот, впадал в печаль и уныние. Госпожа Мависаль и Нурия пытались заверить Ула, что виной всему предстоящее путешествие, в которое Владыка Заставы надумал двинуться немедленно по разным причинам: чтобы успеть воспользоваться картой и пройти по блуждающим мостам, конечно, однако ещё и для того, чтобы опередить всех злопыхателей, и сбить со следа кредиторов.

Ул постоянно вздымал от удивления брови или кривил губой, пока Лан сыпал всё более и более противоречивыми указаниями. Отчего-то хурвалан страшно беспокоился о том, прознает ли кто, в какой именно день он со свитой покинет Сальмин, и вести толковую беседу с Кервелином становилось всё затруднительней. Его, как и всякого бессмертно упрямца, за плечами которого лежала долгая жизнь, было почти невозможно переубедить хоть в чём-то, если это «что-то» прочно засело в воспалённом уме. Разъедающая мысль не давала покоя ни ногам, ни голове, будто истинное воплощение проклятья.

Правда, ближе к вечеру в Заставе Великолепия всё утихомирилось. Утомлённый переживаниями Лан выказал раннее желание отправиться ко сну, но внизу поместья готовилась небольшая пирушка. У нарганов существовала давнишняя традиция: перед серьёзным и опасным странствием надлежало набить животы домашней стряпнёй лучшей поварихи, как следует напиться какого-нибудь дурманящего зелья вроде «видения» или «миража», и уже затем ложиться в кровать. После такого ритуала им во сне якобы являлся бог-заступник путников, или семейный покровитель, и он-де указывал правильные знаки – на что надо обращать внимание в дороге, чего должно сторониться, а какую пищу проще вовсе исключить из рациона, дабы ненароком не потревожить разгневанного духа пустыни. Однако Ул и Краб упорно спорили о том, кто сегодня ночью будет прислуживать хозяину у постели:

— Это работа саргала – заботиться о хурвалане, – шипел Ул, остервенело глядя на раскрасневшегося Краба.

— Если что-то пойдёт не так, ты не справишься, ведь ты ещё мальчишка.

Они стояли перед сомкнутыми дверями спален, украшенными деревянными пластинами с причудливыми прорезями, и покрытыми белой краской.

— Мне посильна любая задача!

— Только я могу совладать с господином, – Краб снова навалился на Са’Таима, ведь именно так он и привык побеждать в спорах. – Если…

— Ну, что опять? – раздался изнурённый голос Лана.

Господин покинул опочивальни и собственной персоной возвышался в дверях, хотя ни Краб, ни Ул не заметили, как те отворились.

— Меня уже тошнит от ваших бесконечных разногласий, – проворчал сонный Лан, и ему на глаза опустились взъерошенные пряди. – Негоже начинать путешествие с ругани. Ну-ка, пожмите друг другу руки и примиритесь.

Оба мужчины посмотрели на Владыку Заставы с нескрываемым возмущением, но он был непреклонен:

— Быстро, – скомандовал Лан, и к нему вернулась бодрость.

Он взял Ранисана за локоть и сам привёл его кисть в должное положение, направляя пальцы в сторону Ула.

— Мигом, я жду, – хурвалан лишь поднял взор своих холодных и требовательных глаз на Са’Таима, и тот сразу исполнил приказ господина. – Так-то лучше, – заключил бессмертный после дружественного рукопожатия.

— Ра-а-а-а-а-ан! Иди к на-а-а-а-ам! – загудел протяжный крик Мависаль. – Будем пить «мираж» и считать звёзды, что нам привиделись!

— Краб, иди вниз и расслабься, – промолвил Лан, заправляя выпавшую прядь за ухо. – Пусть сегодня здесь покараулит Ул.

— Но…

— Это не обсуждается! – раздражение начало переполнять сердце Лана, и он взмахнул горячей рукой в воздухе, после чего исчез в проходе.

Ранисан ещё пару раз взглянул на дверь, ожидая, что его взбалмошный хозяин одумается и примет здравое решение, но, как и многие другие надежды в жизни Краба, она не оправдалось. Ул победоносно улыбнулся, и просочился в покои, где его тут же укрыл пологий сумрак, и Краб видел лишь длинный хвост из чёрных, юношеских волос. Змей, ей-богу.

— Ра-а-а-а-а-ан! – продолжала взывать к телохранителю госпожа-навигатор.

— Да иду я! – злобно рявкнул митриникиец.

Ул попытался закрыть дверь в спальни с противоположной стороны так, как это и подобает порядочным слугам – чинно, и беззвучно. Лан уже затерялся где-то в глубинах залы, и Ул остался наедине со множеством причудливых вещиц: все эти каменные лавочки, мраморные и бронзовые статуи, медные жаровни для благовоний и различные занавески, украшенные бусами из настоящих драгоценных камней, смотрели на него как-то недоверчиво и предосудительно, и молодой человек повёл бровью. Его будто бы заведомо подозревали в чём-то скверном, ему уже вменяли некое коварное преступление, хотя он ещё и рта не раскрыл, и даже пальцем не успел пошевелить.

Тут в углу загорелись два алых рубина, и Ул от удивления едва не подавился – неужели каменные стражи спален вовсе не на него таращились с таким презрением, и сюда каким-то образом проник вредоносный дух? Но… по залам пробежался лёгкий ветерок, доносящийся из открытых окон, и он развеял морок. Это блестели два красных глаза любимца Лана, белоснежного хорька по кличке Фавн, и того, что можно было именовать хильмом Владыки Заставы. Зверь стоял в грациозной и весьма узнаваемой позе, такой, какую обычно выбирают живописцы для изображения яркого представителя целого вида. Ещё одно мгновение, и зверёк в спокойном и размеренном темпе попрыгал к хозяйской постели.

Здесь преобладали серо-сизый, тёмно-фиолетовый, индиговый и цвет маренго, с редкими прожилками жидкой платины и вибрирующего серебра. Ул медленно огибал кушетки, обитые парчовыми гобеленами, и пышные бархатные подушки с кисточками, разложенные прямо на полу. На большой кровати, что возвышалась на четырёх опорных столбах из ветвистого красного дерева, как центр мироздания высится на сторонах света, уже растянулась хрупкая фигура владельца. Тело Лана, облачённое лишь в тонкотканную сорочку из кремового шёлка, не было обнажено, но никто не смог бы сейчас утверждать с уверенностью, что оно было полностью одето – материал слегка просвечивал, подчёркивая каждую деталь. Владыка Заставы Великолепия, будучи светлокожим блондином на тех землях, где даже среди бессмертных были больше всего распространены тёмные волосы и карамельная кожа, чуть ли не сиял изнутри, и походил на луну в облаках. Наконец, Ул отметил, что господин Лан не был таким уж мягким и неоформленным, как принято было считать; скорее жилистым, без единого лишка. У него имелись чёткие мышцы на груди и на руках, хоть и ключицы чрезмерно выступали вперёд, однако тело это точно не принадлежало изнеженному бездельнику или, того хуже, малолетнему ребёнку – и упорные тренировки, и физическая подготовка были налицо.

Ул молча уселся на колени перед кроватью, и прошло какое-то время, прежде чем он решился заговорить:

— Я… приношу вам, господин, Аман-Тар, свои глубочайшие извинения за этот постыдный кошмар, что приключился вчера вечером…

— Ха, постыдный кошмар, – усмехнулся Лан.

Он перебирал пальцами и смотрел на поверхность насыщенного тёмно-синего моря, что простиралось перед его взором в виде балдахина над кроватью.

— Если пообещаешь не звать меня больше «Аман-Тар», тогда забудем.

— Но как мне тогда вас называть? Вы и есть Аман-Тар.

— Это обращение для лунгов, а я не лунг! – возбуждённо выпалил Лан.

Он уже собирался приподняться на руках, и тоже ввязаться в очередную перепалку, однако гнев быстро улетучился, превращаясь то ли в скорбь по прошлому, то ли в тягучее уныние настоящего.

— Встань с колен. И ты не обязан тут торчать всю ночь.

— Ещё как обязан, – хмыкнул Ул.

Он поднялся на ноги, но вскоре снова опустился ниже уровня владыки – уселся на крупную и пухлую подушку, специально припасённую Крабом для ночных дежурств.

— Находиться каждый миг подле господина – долг саргала. Да ещё и в столь важную ночь, после наречения вас хурваланом усатаниром, я просто обязан бдеть перед вашей постелью, и отгонять от вас дурные видения.

— А ты справишься? Разве человеку такое по силам? – слишком серьёзно поговорил Лан, и Ул ощутил некоторое смущение.

У него опять защемило и заныло сердце, и юноша схватился за грудь. Он хотел было поведать Лану о собственном проклятье, и может быть спросить совета, но тёмная ночь – звёздная чёрная колдунья – попутала его мысли и помутнила рассудок, и вместо толковой речи парень принялся вещать нечто не совсем уместное:

— Значит, вы ищите какого-то человека в Арлат-лил, – угрюмо прошептал Са’Таим через неопределённый срок. – Что же этому человеку такого важного известно о вас, что вы даже жизнь без этого знания представить не можете? И какой смысл гоняться за потерянными воспоминаниями, когда вы – бессмертный, и впереди у вас ещё целая вечность? Некоторые вещи… лучше вовсе не вспоминать.

Перед глазами Ула вновь разгорелся тот пожар, что охватил его поместье в роковую ночь побега Руньи. Юноша не знал, бодрствует ли хурвалан, или же уже уснул, поэтому не ждал ответа, но вскоре Лан откликнулся:

— А какой смысл гоняться за покинувшей тебя девицей по всей пустыне, когда тебе всего семнадцать, а мир наполнен красавицами на любой цвет и вкус?

Владыка Заставы перекатился на бок как раз в тот момент, когда Ул направил свой взор вверх, и глаза беседующих встретились.

— Малыш, не задавай глупых вопросов! – шутливо отчеканил Лан. – Только мы с тобой можем понять эту нужду.

Затем он перевернулся, демонстрируя спину собеседнику, и сурово провозгласил:

— Если намереваешься сидеть тут, то делай это молча. Я спать хочу.

Ул так и остался гадать, что же имел в виду его хозяин – то, что они оба одержимые призраками, поклонники лживых иллюзий, которые приняли мираж за настоящую мечту, и теперь вынуждены скитаться по пустыне, где каждая новая веха – точно такая же, что ей предшествовала? Что они оба – проклятые, обречённые «утолять жажду солёной водой и есть песок», как выражаются старики-нарганы?

Что до проклятий, то Са’Таим уже вкусил всю горечь одного из них, и кто бы что ни говорил, например, что лишь гурманам дано прочувствовать прелесть горького вкуса, или что чрезмерная сладость не только сводит зубы, но и сеет семена гнили, он не сподобился увидеть в приключившемся хоть какие-то подвижки к лучшему. Все эти приторные присказки и слова утешения придумывают те, кто в жизни не испытывал подобной боли. Ул долгое время пытался унять своё истерзанное сердце, но никакие ухищрения не помогали до тех пор, пока его не сморила дремота. Молодой человек склонил голову на грудь, где его усталому челу имелась дополнительная поддержка и опора – Ул, провалившись в сон, водрузил свой мужественный подбородок на согнутую в колене ногу. Как-то старец Брима заявил, что он живёт правильно, потому что использует ноги для путешествий, а голову – чтобы думать. Неужели, такой пасторальный путь – и есть рецепт успеха?

— Нет! Отвяжись! Нет, нет, нет, – среди ночи Ула разбудила странная смесь из криков и невнятного бормотания. – Сот, ты где? Нет…

Са’Таим, как и всякий юный человек, обладал всеми преимуществами молодости – и то была не только физическая сила, удаль и решительность, но и способность крепко засыпать в любой сложной ситуации и неудобной позе, поэтому он не сразу понял, что стряслось. Видел ли Ул сейчас сон, или сдавленный и хриплый голос вправду доносился с хозяйского ложа?

— Нет! Не трогай меня! Ах!

Этот возглас, который даже не мог называться полноценным словом, был преисполнен таким колдовским могуществом, что Ул мгновенно открыл глаза и пришёл в чувства. Молодому человеку померещилось, будто он спустился в сырое, мрачное и заброшенное подземелье, где гуляют ледяные ветры меж давно покинутых могил. Но ветры эти несли с собой не облегчение, они были насыщены демонической магией, и все покойники, что нашли вечное пристанище в земле, теперь вырвались наружу, обернувшись жуткой, свирепой нежитью, и принялись бороздить подлунный мир в поисках тех, кто падёт жертвой их неутолимого аппетита. Вот они – призраки забытых воспоминаний, что вновь обрели жизнь под светилами Ассалгота, но так и не сумели обрасти плотью или налиться свежей кровью, поэтому остались голыми, старыми костями.

— Ах!

Когда Ул собрался с мыслями, избавившись от пут наваждения, Лан уже подскочил с постели и помчался по опочивальням к веранде.

— Мой господин, куда же вы! – окликнул его испуганный Са’Таим, и Лан оглянулся на этот крик, явив юноше такой одичавший лик, что Ул нервно отшатнулся в сторону.

— Не подходи! – истошно прокричал Владыка Заставы.

Было ясно, что хурвалан сейчас пребывает среди туманов, и Ул решил не исполнять его приказов. Он стиснул кулаки, и двинулся по направлению к бушующему бессмертному, переступая аккуратно и медленно, и вещая внушительным тоном:

— Господин, всё в порядке. Всё хорошо, это я, ваш саргал, вы в Заставе Великолепия, в полной безопасности…

— Нет-нет-нет! – зачастил Лан, хватаясь за голову и отчаянно тряся ей из стороны в сторону. – Ты лжёшь, как и все. Ты только притворяешься.

После каждого шага Ула бессмертный отвечал ему на этот мнимый вызов непременным отступлением, но вскоре Владыка просто развернулся и дал дёру к веранде, роняя по пути всевозможные предметы, которые могли бы послужить преградой для преследователя. На пол полетели статуи, столики, заполненные кувшинами и мисками, жаровни, из которых на плиты ворохом посыпались тлеющие угли. Но Ул, с раннего детства увлекающийся охотой и поднаторевший в травле дичи, с лёгкостью преодолевал всякую новую препону, что возникала перед ним. Он огибал статуи и мебель, и одним прыжком преодолел несколько поваленных жаровен.

Тем временем Лан уже выбрался на веранду. Он стремился к оградительным перилам, и Ул чётко это видел:

— Что вы делаете?! Это очень опасно!

— Нет-нет-нет, убирайся прочь, – шептал Лан дрожащими губами, смотря в никуда пустыми, остекленевшими глазами.

Он уже успел перебросить правую ногу через перила, и едва не сиганул вниз, но Ул всё-таки поднапрягся и сумел схватить бессмертного за плечи. Впрочем, силы Лана оказались совершенно несоизмеримы его телосложению, он дал воображаемому обидчику жёсткий отпор, да и кожу его покрывал слой липкого и холодного пота, так что, ещё бы одна секунда, и Кервелин вырвался бы на волю. Но Ул не намерен был сдаваться вопреки тому, что даже сквозь всю свою гордыню зрел сейчас итог сражения – он всё равно бы проиграл бессмертному, сколько не старайся.

— Прошу вас, успокойтесь, – слёзно взмолился Са’Таим, пытаясь оттащить бьющегося в истерике Лана подальше от перил.

Однако даже в помешательстве Лан не собирался уступать – он готовился зарядить человеку пяткой под коленку, и плохи были бы его дела, если бы Ул вовремя не вспомнил о том «успокоительном снадобье», что ему преподнесла заботливая Амаратна, и о котором он совершенно запамятовал в суматохе дня. Каким-то чудом Ул умудрился добраться до склянки в нагрудном кармане, затем зубами вырвал пробку, и сразу приложил устье горлышка ко рту хозяина. Лан, разумеется, пить снадобье отказывался, и губы не размыкал, но пара капель всё равно просочилась внутрь – вода всегда найдёт себе дорогу. Лан извернулся, выскользнул из объятий Ула, и, к счастью, помчался уже в противоположную сторону – во мрак опочивален. Склянка рухнула на пол, покатилась, и половина зелья расплескалась. Са’Таим лишь хлопал круглыми глазами, глядя на вереницу из тёмно-бурых лужиц, что путеводной нитью выстроились в ряд до заветного бутылька, будто спасительные оазисы. Вдруг ноги Лана подкосились, он потерял большую часть своей прыти, и чуть было не упал – благо, саргал успел подхватить его на руки.

Бережно разместив Лана на холодных плитах веранды, Са’Таим потянулся за склянкой, пока второй рукой крепко держал хозяина за плечи и приговаривал:

— Т-с-с-с-с-с, всё будет в порядке.

Глаза Владыки Заставы Великолепия принялись закатываться, он раскрыл рот и конечности его свело судорогой, но Ул к тому моменту уже пребывал в таком ужасе, что это зрелище ничуть его не впечатлило: молодой человек залил остатки микстуры в бессмертного и закричал во всё горло:

— Кра-а-а-а-а-а-б! Мависа-а-а-а-а-аль! Краб! Сюда! Скорее!

Теперь мгновения для Са’Таима тянулись подобно бесконечным, хмурым и скверным дням, ведь долгое время ничего не происходило, и несмотря на то, что господин Лан угомонился, он стал каким-то мертвецки бледным, и его правая рука изогнулась самым неестественным образом. Ул положил голову Лана себе на колени, чтобы бессмертный, перестал биться затылком о каменную кладку, и никто не приходил на подмогу потерпевшим.

— Краб! Нурия! Мависаль! – до хрипоты продолжал кричать ошеломлённый молодой человек.

— Что приключилось, чего ты орёшь на весь двор?!

Когда в дверях веранды показался Краб в одних исподних панталонах, он всем своим видом демонстрировал крайнюю степень недовольства. Наконец, Ул понял, почему Ранисана величали Крабом – на левой части его тела были расположены странные белёсые пятна, такие, будто известь попала на дублёную кожу и обесцветила её, и складывались они во весьма узнаваемый узор гигантского членистоногого с клешнями. Обычно, коли на младенце при рождении проявлялся похожий знак, «демоническая метка», как считали многие, то мать неизбежно от него отказывалась. Пожалуй, именно милостью чёрной звезды, что взошла в день его рождения, Ранисан и угодил в рабство, хоть и принадлежал числу чистокровных митриникийцев – для сирых беспризорников в Адлувине оставалось мало иных путей.

Когда до захмелевшего Краба дошла суть сей картины маслом – Ул сидел на полу с разинутым ртом и широко распахнутыми зеницами, в коих замер леденящий душу ужас, а в его объятьях валялся в беспамятстве хозяин, заламывая руки, перебирая ногами и порой испуская страдальческие стоны, – телохранитель тут же спохватился. Он молнией подлетел к потерпевшему и отшвырнул Са’Таима грубым движением в сторону.

— Я говорил, что ты не справишься! Брысь!

— У… у хозяина падучая? – выпалил юноша, не обращая на этот раз внимания на столь непочтительное отношение к своей персоне.

— Нет! Что за вздор?!

Ранисан сперва проверил глаза и рот Лана, затем попытался привести его в чувства, или придать более подобающее положение его согнутым пальцам, но всё было напрасно, и сердце митриникийца с каждым протянутым мгновением изводили всё более едкие и зловещие тревоги.

— Господин! Проснитесь! Прошу, проснитесь, – шептал Владыке на ухо Краб так тихо, что Ул его не слышал. – Это я, ваш преданный слуга.

— Что здесь произошло?! – раздался высокий женский голос.

Са’Таим обернулся и увидел двух эльфиек, снова облачённых в одинаковые халаты, – Мависаль и Нурия явно не понимали, что творится на хозяйской веранде, и на лицах их отчётливо читался страх.

Пока Мависаль и Краб старались привести Лана в чувства, взор Нурии натолкнулся на опустошённую склянку. Женщина мерным шагом подошла к бутыльку, который лежал возле глиняного горшка с ветвистой толстянкой, затем чинно наклонилась, и подняла свою находку.

— О, Всевышние!

— О, звёздный свет! – заголосили прочие из свиты хурвалана, потрясённые тем, что на бледных и потрескавшихся губах Лана показалась красная, кровавая пена.

— Что это за демонические происки?!

— Немедленно пошлите за лекарем, – проговорила Нурия, и взгляды всех присутствующих устремились на неё.

Госпожа-толкователь древних свитков в величественной и живописной позе возвышалась на фоне ночных небес, по которым скользили редкие, обрывистые облака. Она держала пустой сосуд в напряжённой руке, и свет пронизывал стекло тусклыми лучами, оседая на пышных, женских локонах, ещё с прошлого вечера завитых кудрями в честь великого празднества. Затем свет распределялся по покатым плечам эльфийки, прикрытым тканью халата из тёмного атласа с вышивкой золотой нитью, и позже рассеивался где-то под ногами Нурии. Она смахивала на воплощение самой Ярлат, или Нарны – богини ночи и чёрного ведовства, а также законной матери каждой зловредной твари на земле, знающей все яды – и поэтому её слова приобрели дополнительный вес:

— Хозяина отравили.

Ул почувствовал, как почва уплыла из-под ног, и по его затылку вновь заструился морозный холодок. Что ж, пора бы привыкнуть к участию в его нынешней жизни могильных ветров, но ощущать на себе потустороннее дыхание постоянно – такое себе удовольствие, особенно для смертного.

Глава 7

7

— Я убью тебя!

За возгласом сразу последовал резкий удар в челюсть такой силы, что Ул его почти не ощутил, лишь забеспокоился, не лишится ли он в итоге всех зубов – один Ранисан уже успел ему выбить, но госпожа Нурия самоотверженно пыталась разнять сцепившихся мужчин:

— Прекрати! Мы не знаем, что именно произошло! Мы не можем устраивать здесь самосуд, и…

— Я всё равно его убью! – Краб продолжал трясти Ула за камзол, наверняка, надеясь, что неокрепший молодой человек после такого сам испустит дух.

— Хозяин расстроится, если узнает об этом!

Нурия хоть и была эльфийской женщиной, которая с лёгкостью одолела бы практически любого из смертных мужей, всё равно не могла соперничать с мощным и высоким Ранисаном, что большую часть жизни посвятил тренировкам и развитию мускулов. Однако у неё, как и у каждого сведущего, в запасе имелся более действенный козырь:

— Ты хочешь расстроить хозяина своими выходками?

Краб и Нурия одновременно покосились на постель, на которой лежал неподвижный и бледный Лан. Его светлая кожа в одночасье лишилась блеска и сияния, которые, видимо, поддерживали какие-то скрытые внутренние силы, а под глазами Владыки образовались густые, фиолетово-малиновые тени, словно это он схлестнулся в неравном поединке с обезумевшем от гнева Крабом, и проиграл.

— Что скажет хозяин, когда очнётся и узнает, что ты покалечил или сгубил его саргала? – уже тихо, но очень мрачно вышептала Нурия, глядя строго на лицо Лана.

Она вела себя так, будто сама не верила собственным словам, и Ул с презрением сплюнул кровавую слюну на пол.

— А если он не очнётся? – наконец, Краб озвучил тот вопрос, что терзал всех присутствующих.

У постели Владыки находились почти все домочадцы, кроме госпожи Мависаль, которая отправилась за лекарем в магический квартал. Даже соктн Эдак сновал туда-сюда, то наполняя один таз чистой водой, то опустошая другой от тех рвотных масс жуткого, буро-бордового цвета, которые исторгал из себя хурвалан на протяжении последнего часа.

— Если он не очнётся, – заговорила Нурия, смотря в бок, – то можешь потом убить этого мальчишку, мне всё равно, ведь он поистине нон. Он принёс нам неудачу в такой знаменательный день…

— О чём ты только думал, когда поил господина этой гадостью?! – но Краб не смог совладать с собой, и опять принялся нападать на Ула.

— Но Амаранта сказала, что это лучшее в мире успокоительное!

— Амаранта! Ты вообще знаком с ней? Знаешь хоть, как она выглядит?!

Ранисан снова схватил Са’Таима за одежду и припёр его к стене.

— Амаранта постоянно носит разные головные уборы, а когда на ней нет платка или диадемы, то надет парик! Уверен, что смог бы узнать её в толпе похожих?!

— Но… я… – Ул попытался как-то оправдаться, но язык опять ему не подчинялся: он начал заплетаться в то время, когда сердце юноши как будто пронзило тысячей игл.

— Ты даже представления не имеешь, для чего господину вообще нужны эти «успокоительные средства»! – Краб уже кричал так громко, что, должно быть, его вопли были слышны в соседнем поместье через дорогу.

— Хватит! – взвизгнул Эдак, чья чаша терпения переполнилась. – Хосяину и бес вас плохо! Не кричите восле постели больного!

— Кхм-кхм-кхм, – раздался скромный кашель, которого точно не должно было здесь быть, и в покоях Владыки Великолепия наступила долгожданная тишина.

Погрязшие в ссорах и дурных мыслях жильцы не заметили, как явился лекарь, а ведь он уже стоял неподалёку от кровати и выглядел уставшим и запыхавшимся. Позади митриникийца подгоняла Мависаль, и казалось, что ночные скачки на двух ретивых жеребцах её ничуть не утомили, а только раззадорили – её щёки налились розовым румянцем, а глаза пылали; она быстро справилась с вверенным заданием.

— Господин Бенфер! Господин Бенфер! – заладили наперебой Краб и Нурия. – Мы вас уже заждались!

Телохранитель и госпожа-толкователь свитков устремились к гостю, позабыв о разногласиях и об Уле. Ранисан учтиво поклонился и принял серую накидку скриба из рук Бенфера в то время, как Нурия попыталась помочь ему с большим, увесистым саквояжем, но мужчина наотрез отказался отдавать свою поклажу. В конце концов, он был потомственным лекарем, и в суме хранились все его сокровища – причудливые, и страшные на вид инструменты, пустые колбы, склянки с микстурами и баночки с мазями и притирками.

После того, как лекарь осмотрел пострадавшего, ему пересказали суть приключившегося. Нурия продемонстрировала гостю бутылёк от яда, и даже показала пятна, что остались на полу веранды от жидкости. Затем Бенфер приступил к каким-то манипуляциям и исследованиям явно алхимического толка. Он то засыпал в бутылёк серебристый порошок, то опустошал его, собирая весь осадок в специальную ёмкость, которую после долго нагревал над пламенем горелки. Следом лекарь заливал в сосуд прозрачную жидкость, которая тут же становилась малиновой, или розовой, или фиолетовой, и вокруг принимался клубиться едкий дым. Всем присутствующим представление это пришлось не по нраву – всё-таки, Бенфера пригласили не для того, чтобы он занимался своими изысканиями, а для того, чтобы спас Лана, ну, или хотя бы облегчил муки умирающего. Но руки митриникийца так плавно перемещались в пространстве, то изящно подцепляя пальцем инструмент из блестящей стали, то смахивая крупицы порошка с металлической палетки, что зрелище это заворожило и эльфиек, и грозного телохранителя, и даже Ула Са’Таима отвлекло от навалившихся бед.

Время двигалось к рассвету, и лишь спустя долгие часы изучения необычайной жидкости, остатки которой ему удалось обнаружить в бутыльке, Бенфер снова обратился к бессознательному Лану:

— Хм, это странно, очень странно, – бормотал мужчина, то поворачивая голову пострадавшего, то отгибая ему веки и заглядывая в глаза.

К тому моменту в опочивальнях господина осталась только Нурия, ведь Мависаль отправилась к знакомым торговцам за ингредиентами по поручению лекаря. Гулла и Эдак решили заняться приготовлением раннего завтрака – ведь война войной, как говорится, но обед – по расписанию. На пустой желудок и думается хуже, а без светлых мыслей с такой серьёзной проблемой никак не совладать. От разгневанного, рассеянного и разбитого Краба мало предвиделось прока, и Бенфер, по наущению эльфиек, напоил его мощным успокоительным. Телохранителя сморило, и он прилёг на кушетке в прихожей. Где-то в тёмном и дальнем углу по-прежнему сидел смурной и напуганный Ул, но Нурия не стала прогонять саргала господина Лана – пускай посмотрит на творение рук своих, и пусть ощутит чужую боль. Ему, как горделивому юнцу, такая прививка сочувствия пойдёт на пользу, в будущем защитив его сердце от более страшной порчи.

— Даже престранно, я бы сказал! – торжественно провозгласил Бенфер, и его юркие пальцы запорхали надо лбом Лана, едва касаясь кожи потерпевшего. – Ещё ни единожды не наблюдал, чтобы кто-то выкарабкался после того, как принял полсклянки нектара Нарны…

— Так это был нектар Нарны! – испуганно прошептала Нурия, прикрывая рот рукой. – Поверить не могу, столь мощное, и запретное снадобье…

— Да! Да! Это… Это чудо, право слово!

— Нет, не может быть. Наверное, вы ошиблись, ведь никто не может уцелеть после того, как богиня смерти и отравления лично попотчует его своим вином…

— Ошибся?! – Бенфер устремил на Нурию возбуждённый взор горячих, тёмно-синих глаз, и выглядел он весьма уязвлённо. – При всём моём уважении, госпожа, Эмин-Тар, это я провёл ни один покров, исследуя и изучая яды и отравляющие вещества, и их влияние на бессмертный организм, и это я…

Нурия пару раз взмахнула рукой в воздухе, прося тем самым Бенфера снизить тон, но его уже было не унять.

— Это я лечил войска Властительницы горизонта, Владыки созвездий, Эллес Аэн, когда в походе на северо-восток они заполучили свирепую хворь от дикого маира, и это я унимал язвы пострадавших от груны, а не вы! И мне прекрасно известно, что такое, этот нектар Нарны! Он выкручивает кости и выворачивает органы наизнанку, и если кто-то и переживает столкновение с ним, то…

Нурия нервно почесала нос, а затем уставилась на бледного, холодного и изнеможденного Лана, который уже не походил на великого бессмертного, на мага, коему не требуются чертежи заклятий, непобедимого и неуязвимого Владыку с большой буквы. Теперь он скорее напоминал простого смертного человека, хрупкое и ненадёжное тело которого сковал неизлечимый недуг.

— Если кто-то и переживает столкновение с ним, то какой ценой! Уж лучше смерть для представителя великого происхождения, чем вечное заточение в постели. Некоторые из жертв нектара не могут больше даже говорить!

Рука Нурии, закрывающая её нос и рот, постепенно переместилась выше, и теперь огораживала всё её лицо от происходящего. Госпожа-толкователь древних свитков знать ничего не желала о тех мучениях и испытаниях, что тяжкой вероятностью нависли над её хозяином. Не на такой ход событий она рассчитывала, не для того столько сил и средств растратила. Не могло всё это пройти впустую.

— Но вы посмотрите на это! – внезапно тон лекаря сделался восторженным. – Кажется, господин хурвалан сохранил не только слух и зрение, и чувствительность в конечностях, но и подвижность не пострадала! Это… чудо! Это… знаете, кто ещё в Ассалготе сумел бы переварить напиток Нарны?

Нурия хранила молчание. Она лишь вопросительно вскинула брови вверх.

— Лунги! Право слово, лунги! Недаром господин нарган’ум, наш новый хурвалан, назначен послом от лунгов, и выбран Всевышними как… Но ведь господин Лан – не лунг, да?

Эльфийка покачала головой в знак отрицания.

— И не ицоль! Уж точно не ицоль… ицоли не наследуют от своего родителя-лунга его потрясающую способность к бесконечной регенерации и неуязвимость! Впрочем… кое-что меня до сих пор тревожит.

— Что же? – процедила сквозь зубы Нурия, с нажимом потирая зажмуренные веки.

— Вот это! – лекарь совершенно беспардонно отогнул пальцем верхнюю губу Лана, и его острые клыки обнажились. – Зубья господина прямо как у арана, однако… однако любой аран преставился бы Атен, кровавой госпоже, после трёх-четырёх капель яда Нарны, а тут этакое диво! О-хо-хо! Так кто ж он будет такой?

Затем Бенфер ещё долго разглагольствовал о том, как он рад, что ему выпал шанс обследовать столь загадочного и интригующего пациента, пока Нурия всеми силами старалась вытянуть из лекаря хоть один стоящий совет.

Уже в дверях покоев митриникиец и эльфийка продолжали спорить:

— …а я утверждаю, что нам следовало прибегнуть к пиявкам! – ворчал недовольный Бенфер.

— Зачем? Неужели не было уже достаточно сказано о том, что от этого больному нет никакой пользы? – отчаянно сопротивлялась Нурия.

Женщина немного расслабилась, когда её страхи за жизнь господина хурвалана развеяли слова лекаря, и она ввязалась в тяжбу. Нурия не только собирала, переводила и толковала тексты на древних, мёртвых языках, но чуточку интересовалась и современным миром, в частности, научными достижениями, и в жизни бы не позволила подвергать своего покровителя нелепым, устаревшим методам лечения.

— Тогда кровопускание? Нужно очистить телесные жидкости господина от яда!

— Трин-Тар, даже не начинайте, – Нурия сурово выставила палец перед собой.

В коридоре показалась фигура Мависаль. Наконец, женщина вернулась и принесла лекарства.

— Ну, пусть тогда принимает рвотную микстуру! И ему требуется покой! – Бенфер остался недовольным свитой хурвалана, слишком своенравной по его мнению.

Уже переступив порог, он оглянулся на Лана, а потом мечтательно изрёк:

— И дайте знать, как пойдут дальше дела у господина Лантариана. Вот бы его хорошенько обследовать, до, во время и после восстановления… я бы такой трактат написал об этом случае! Такой трактат!

Лекарь продолжал говорить сам с собой, пока шёл по длинному коридору, уже освещённому рассветным солнцем.

— Что это с ним? – спросила Мависаль, приближаясь к подруге.

— Несказанно рад, что нашёл новую подопытную зверушку, – злобно фыркнула Нурия, складывая руки на груди.

— Ну, он хотя бы это назначил, – госпожа-мастер звездочётов повертела перед глазами собеседницы стеклянный бутылёк, а затем встряхнула его.

— Это ещё что! Бенфер утверждает, что Лан был отравлен… был отравлен…

Нурия не знала, под каким именно соусом лучше подать приятельнице правду: как Мависаль предпочитает кушать горечь и досаду – с солью, сахаром или под чесночным маслом, что маскирует и затушёвывает дурной запах, – и поэтому сходу выпалила:

— Господина отравили нектаром Нарны.

Мависаль успела войти в опочивальни, и уже приступила к приготовлению целебного напитка: у маленького подставочного столика она разводила принесённую микстуру водой, но от звуков голоса Нурии у неё задрожали пальцы, и эльфийка расплескала жидкость.

— Легендарный нектар Нарны?! Здесь, в нашем поместье?!

Нурия тем временем нервно металась возле Мависаль туда-сюда, и лишь кивала головой.

— Не может быть! О нём ничего не было слышно столетиями, и вот он здесь, и он… испортил наши планы, и красоту хозяина…

— Хозяин выкарабкается, по словам лекаря, – махнула рукой Нурия. – С него всё, как с гуся вода, а вот что до нас? Бенфер будет обязан заявить о том, что нектар Нарны был обнаружен, и не где-то там, а в нашем поместье!

— Мальчишка сказал…

— Тц! – Нурия раздражённо щёлкнула языком.

Она замерла на месте и уставилась в одну точку – только в самый дальний и мрачный угол опочивален Владыки Заставы Великолепия не попадали лучи ало-розового утреннего солнца, зато в этой вечной тени прекрасно дрых Ул Са’Таим с разбитым носом и покрасневшим лицом.

— Думаешь, этот тупица сумел бы отравить хозяина? Нашёл бы в Сальмине яд Нарны, который стоит больше, чем всё его поместье? Сумел бы обыграть Лана? Да и зачем? Мальчишка, конечно, крайне глуп и беззаботен, но зачем же собственными руками уничтожать благодать, что снизошла на него? У них с хозяином какие-то…

Мависаль подошла к подруге и сочувственно возложила руку ей на плечо.

— У них какие-то тайны, и…

— Полагаешь, сложно обыграть безумца? – надменно отчеканила Мависаль. – Иногда это и дураку по силам.

— Очень сложно, – слишком резко и серьёзно возразила Нурия так, словно от этого зависела её жизнь. – Безумцы не соблюдают правил, как с ними вообще можно совладать в игре?

Мависаль отступила назад к подставочному столику, сняла перчатки, которые только что испачкала пролитой микстурой, выбросила их в сторону и двинулась к дверям, грозно шипя по дороге:

— Напои хозяина этим лекарством.

— А дураки, в свою очередь, не понимают правил! – прорычала Нурия и содрогнулась всем телом, будто разъярённая львица.

Сердце Мависаль тоже пылало гневом, но когда она столкнулась в коридоре с заспанным и помятым Крабом, то попыталась это не обличать.

— О, уже встал с постели, но почему, ведь ты только что прилёг?

— Буду служить хозяину, – проворчал Ранисан, огибая эльфийку, что возникла у него на путях.

Госпожа-навигатор нахмурилась. Если это не мальчишка виноват в приключившемся, и его просто подставили, то кто тогда стоит за столь мрачным деянием? Неужели Амаратна? Или ей тоже руководят более высокие посты? Как не крути, жрицы Даннун на весь мир известны своей вероломностью, алчностью… и жаждой власти, а самая надёжная вещь в Адлувине, чья твёрдость характера не вызывает сомнений, – это золото; по природе мягкий и податливый материал.

Когда Лан разлепил тяжёлые веки, он не мог понять, что за время суток было на дворе. Все ставни и двери в его опочивальне были плотно заперты, и в комнату почти не проникал свет извне – лишь редкие, залётные лучи, что сумели протиснуться сквозь ширмы и занавески, пронизывали пространство тоненькими и острыми золотыми иглами, украшая индигово-бурый мир своей изысканной вышивкой из прямых и пересечённых линий.

— Что случилось? Ничего не помню… – хурвалан раскрыл рот, но его губы пересохли и скукожились, и язык лишился былого проворства.

Все слова скомкались, и голос сделался глухим и тусклым, но речи Владыки Заставы всё равно затронули того, кому предназначались.

— У вас был кошмар. Один из тех, где вы то ли кого-то ищите, то ли вас преследуют, и вы бродили во сне, – прозвучал незамедлительный ответ.

Ранисан Краб не спускал глаз с мертвецки бледного и немощного Лана, пока тот был без сознания, и долгое время просидел на пуфике возле господской постели. Конечности его затекли, спина болела, но он никогда не испытывал большей радости, и с трудом сдерживал слёзы.

Лан лежал, вытянувшись вдоль кровати, и не двигался. Руки его покоились поверх пухового одеяла, и одна кисть покрывала вторую, разместившись на животе.

— А потом? – прохрипел блондин.

— Потом… этот гнилой мальчишка хотел вас успокоить с помощью некоего снадобья, но, в итоге, напоил ядом! Господин, вы побледнели и покрылись холодным потом! Вы так жутко заламывали руки, что я… никто не мог привести ваши конечности в должное положение. Вас разбили судороги! А потом паралич! И вы, вы!

Ещё недавно Лан захлёбывался собственной кровью, но теперь в состязаниях побеждал Краб – он давился всем тем изобилием чувств и воспоминаний, что на него нахлынули при виде уже посвежевшего и порозовевшего лица хурвалана.

— Вы издавали страшные звуки! И вас так долго тошнило, что мы думали… мы думали… Вы столько крови потеряли!

Оживившийся взгляд Лана забегал по палатам, и остановился на тёмном пятне. Лишь при определённом усилии бессмертный смог рассмотреть в углу фигуру спящего человека с опухшей физиономией.

— Что это был за яд? – шёпотом поинтересовался Лан, и обратил взор на Краба.

— Это был… нектар Нарны.

— Ха! Занятно! – он довольно улыбнулся, чем вызвал лишь прилив гнева в собеседнике.

— Занятно?! Вы чуть не отправились в мир теней самым безобразным методом! Всё этот гнусный…

— Да прекрати уже сочинять, – отрезал Лан, взмахнув рукой. – И мне, и тебе известно, отчего ты испытываешь такую неприязнь к Улу, но, говорю тебе, никто не покушается на твои обязанности.

— Это всё…

— По-твоему, Ул смог бы меня отравить «нектаром Нарны»?! Не смеши народ! И как он тогда найдёт свою бесценную возлюбленную даму? Отныне я запрещаю вам враждовать, я чертовски…

Лан приложил свои ледяные ладони к горячему лбу, убедившись, что конечности полностью подчиняются ему.

— …чертовски устал от этой войны. Ты ведь в курсе, что я предпочитаю лишь такие битвы, в которых не применяется насилие?

Краб молчал и прятал взгляд от господина.

— Ещё раз узнаю, что ты кого-то ударил или избил, не защищая при этом собственную жизнь, то нам придётся разойтись как корабли в открытом океане. Ясно?

В сизо-серой мгле были заметны какие-то странные веяния – то ли ветер немного очищал пространство от дымящихся клубов, и образовывал яркие разводы на ткани мироздания в форме тёмно-бирюзовых волн, то ли в этих проволочках со здешними пейзажами следовало винить изъяны зрения – Ул ещё слишком малое повидал в жизни, чтобы судить о подобных вещах. Одно он сейчас знал наверняка – место это напоминало спальни господина хурвалана усатанира, Лана Кер-Велина, бессмертного мага и выходца из загадочного, но определённо великого происхождения. Всё вокруг было каким-то зыбким и ненадёжным, похожим то ли на мираж, то ли на поделку из мокрого, серого песка на побережье, которую вот-вот сметёт накат прибоя. Но молодой человек всё равно встал на ноги и отправился на поиски – в этих залах скрывалось нечто такое, что ему нужно было срочно отыскать.

Раз, и за плечом Са’Таима промелькнул белый силуэт. Он резко повернул голову, но ничего не обнаружил – ни призраков, ни живых существ. Сделав ещё пару-тройку неуверенных шагов и отогнув в бок занавеску из мрачной ткани, он, наконец, обнажил тайну этих залов – впереди простиралась огромная веранда, и перед перилами стоял Владыка собственной персоной. Одетый неподобающе, в ночной сорочке, сползшей вниз и оголившей правое плечо, и с копной взъерошенных волос, он не замечал слежки, и поэтому продолжал своё тёмное дело: нога господина Лана поднялась вверх, затем второй ступнёй он оттолкнулся от гладких и натёртых плит пола, и, кажется, Ул даже услышал смачный шлепок – это влажная кожа приветствовала камень. Лан вскарабкался на перила ограждения, нашёл точку равновесия и замер в живописной позе, пока позади него на фоне из фиолетовых и чёрных грозовых туч разыгрывалось нечто захватывающее – молнии сверкали так, что на долю мгновения возникало ощущение полной слепоты, и гром гремел, закладывая уши.

— Нет, господин, что вы делаете? – в ужасе прокричал Ул и вытянул напряжённую руку по направлению к хурвалану.

Во всяком случае, он думал, что прокричал именно это, однако его проклятый язык извратил всё так, что фраза обернулась обидными и жестокими словами:

— Богомерзкая тварь, служить которой – это великий позор!

— Что? – тихо и пристыженно спросил Ул у себя самого, и прижал пару пальцев к губам.

Что из сказанного по-настоящему ему принадлежало, парень не мог сейчас понять, но, хотя бы его сердце не билось и не стенало как прежде.

Лан медленно повернулся и явил саргалу печальное лицо. Он откинул голову назад, а затем хмыкнул, надменно приподняв верхнюю губу.

— Господин, немедленно спуститесь вниз, это чрезмерно опасно! – проголосил молодой человек.

Но вокруг вихрем кружились потоки чёрной магии, и во всеуслышание он изрёк совсем другое:

— Это ты здесь истинный пожиратель грязи!

— Нет! – рыкнул Ул, закрывая свой рот руками, но гортань его уже было не остановить, и она порождала совершенно иные звуки. – Смердящее отродье скверны!

Лан снова хмыкнул и занёс ногу над пропастью, которая зияла фиолетовым и вспыхивала белыми всполохами.

— Прошу, не делайте этого! – взмолился Ул, но проклятье за него выплеснуло наружу всю скользкую подноготную. – Прыгай! Провались сквозь землю.

Что Владыка Заставы и не преминул проделать – он пошатнулся, расправил руки и просто доверил себя пустому пространству, тут же исчезнув с глаз долой. Ул помчался к парапету, горланя по пути:

— Не-е-е-е-е-ет! – но протяжный возглас в его устах перевоплотился в мрачного брата-близнеца. – Да-а-а-а-а-а-а!

Перегнувшись через перила, Са’Таим завопил:

— Ты ведь должен был довести меня до Арлат-лил, гад! – и эта реплика прозвучала на два голоса.

Но… внизу, у подножья высокой скалы, не было останков Лана – там залегали целые склады из лошадиных скелетов. Выбеленные, объеденные временем и обточенные ветрами, они светились в темноте, и походили без малого на грубые цветы пустыни…

Ул распахнул веки. Он буквально подпрыгнул на месте, всё тело его охватила неконтролируемая дрожь, и какое-то время юноша просто водил руками по собственным плечам, пытаясь убедить себя, что он уже покинул кошмар, и теперь может спокойно отдышаться.

— Это сон, это всего лишь страшный сон, – шептал он побледневшими губами.

Саргал потряс головой, зажмурил глаза и хорошенько их протёр, и вот картина мира начала складываться в нечто привычное и узнаваемое – он вспомнил, что находился в опочивальнях Лана, которого подкосил губительный яд, и уснул где-то в тёмном и далёком углу, прямо на полу, согнувшись и сжавшись в клубок.

— Что это было? Послание от Вула? – едва слышно бормотал себе под нос парень. – Я, что, на самом деле желал смерти господину? Не может быть, не может быть…

Он резко прижал руку к груди.

— Это по моей вине он?.. Не такими желаниями полнится моё сердце!

Тут испуганный и переполненный тревогами взгляд Са’Таима, наконец, остановился, ведь выбрал себе надёжную и непоколебимую опору – гигантскую хозяйскую кровать. Она была аккуратно заправлена, все подушки, простыни и ночные принадлежности скрывались за пышным покрывалом из изумрудного бархата, и Ул затаил дыхание. Там, где должен был лежать, восстанавливая силы, его горемычный господин, никого не наблюдалось! Всё было чисто и убрано, и со стороны казалось нетронутым живыми. Неужели же?..

— Нет! – прокричал Ул, подскакивая на ноги.

Но за долгие часы пребывания в неудобном, и совершенно неестественном положении его конечности затекли. Колени юноши подкосились, а мышцы икр свело судорогой, однако их перепуганный до смерти хозяин не помышлял сдаваться. Он так и не упал несмотря на то, что тело подводило его, и что каждый шаг давался ценой неимоверных усилий – Ул слишком страстно и отчаянно хотел знать правду, и сиганул вперёд.

Самым неуклюжим образом Са’Таим пробежался по господским спальням, и только в коридоре вернулись его ловкость и удаль. Он мчался по просторам Заставы Великолепия, никого не встречая по дороге. Когда Ул добрался до дверей в обеденную залу, то ещё издали заслышал голоса, и его сердце, что неистово билось всё время с момента пробуждения, принялось пропускать удары. Оставалось совсем немного – лишь толика пространства, которую надлежало преодолеть, взяв приступом последнюю дистанцию: сделать шаг, другой, ухватиться за ручку и потянуть дверь на себя для того, чтобы узреть, и узнать, и получить долгожданный ответ, но…

Но молодой человек уже не хотел сталкиваться с правдой, примыкая к рядам малодушных, лицемеров, слабых, да и просто тех, кто «не желает слышать, не желает видеть, не желает даже представления иметь» о сути вещей, и кому по нраву лживый сахар утешений, тогда как соль жизни для них слишком едкая, и потому не у дел.

Но разве слабаком, или малодушным лицемером его воспитывал отец?

Ул набрал полные лёгкие воздуха и распахнул двери в обеденную залу.

— А-ха-ха-ха! Давай ещё, теперь обратно! – звонкий и чистый голос Лана заполнял собою комнату.

Владыка Заставы Великолепия выглядел недурно, даже славно – его лицо сияло холёной белизной, кожа казалась чуть-чуть влажной, упругой и чрезмерно юной, и пухлые щёки украшал холодный бледно-розовый румянец тогда, как в глазах играл бесовской огонёк. На нём опять было надето нечто непристойное – ночная рубашка в пол из прозрачной, тонкой ткани, однако на сей раз Владыка хотя бы потрудился втиснуться в штаны, а не сверкал ягодицами с чётко очерченным рельефом мышц.

Правда, Лан хромал на левую ногу, да так, что едва мог передвигаться сам – госпожа Мависаль держала его за талию тогда, как он оплетал рукой её шею, и так они и перемещались вдоль обеденного стола туда-сюда.

— А! – Лан первым заметил своего саргала, и обернулся в сторону пришлого. – Ты проснулся? Ясного денька.

Господин небрежно взмахнул рукой на своего слугу, который только и был занят тем, что доставлял ему серьёзные проблемы с первого дня знакомства, и совершенно беззаботно рассмеялся:

— Уже, конечно, вечер, ну да ладно.

— Явился, червь! – Краб, сидящий в глубоком кресле, зарядил кулаком по подлокотнику.

И если ещё недавно он считал Ула Са’Таима подколодным змеем или ядовитой гадюкой, то теперь мальчишка опустился на пару рангов ниже в его глазах. А кто может быть отвратительнее и ничтожней червя? Насекомое-вредитель? Кровожадная блоха?

— Краб! – сурово заголосил хурвалан. – Что я тебе сказал?

— Господин… вы как? – прошептал Ул.

Он долгое время не мог собраться с мыслями, потому что на него уставились шесть пар пытливых глаз, в которых вопросов было ничуть не меньше, чем упрёков, недоверия, или презрения. И даже Гулла, любезная кормилица Са’Таима, поглядывала на своего нерадивого подопечного чуточку свысока, с выразительным укором.

— Да всё прекрасно! – победоносно провозгласил Лан, а затем опять рассмеялся. – Слышал бы ты, что говорил этот глупый лекарь, как он меня восхвалял! А-ха-ха! Мне так польстила его похвала! Я, видите ли, и «чудо», и «исключительный случай»!

Лан начал распаляться не по делу, и Мависаль раздражённо нахмурилась. Она потянула Владыку Заставы вперёд так резко, что ему пришлось перенести вес на пострадавшую ногу, и по моложавому, лучезарному и просветлённому лицу бессмертного пробежались судороги боли.

— Ай, чёрт! – зашипел лицедей, хватаясь за бедро. – Только эта треклятая нога всё ещё окостенелая, и не желает подчиняться мне.

— У нас другая забота на повестке дня, – сухо и сурово изрекла Нурия, сидящая на деревянной лавке у окна, и листающая увесистый трактат. – Что делать будем с мальчишкой? Как его проучим?

— Да, ему точно не помешает порядочная взбучка. Чуть не погубил хозяина! Идиот! – голос Мависаль становился всё более и более громким, и закончила госпожа-навигатор тем, что принялась кричать прямо в ухо без того нездоровому Лану.

— Ай! Хватит орать! – шикнул несчастный, теперь закрывающий ладонью ушную раковину. – Кажется, я всё сказал по этому поводу, и…

— Прости, Момо, но… – нежно шепнула эльфийка хурвалану, хоть и не собиралась внимать его приказам. – …мальчишка должен выучить урок.

— Зададим ему порку!

— Высечем его! Привяжем во дворе к позорному столбу!

— Запрём в подвале и посадим на голодный паёк!

Из зала поступали всё новые и новые предложения, более или менее кровожадные, и каждый не преминул внести свою лепту, только Ранисан Краб молчал, стиснув зубы и сведя брови в напряжённую дугу. Он явно замыслил нечто самое недоброе, и никакими розгами или порками не удовлетворился бы, сколько бы не обрушилось ударов на обнажённую спину Ула. Возможно, он хотел бы лично бить и колотить этого нахала до потери пульса – своего, или врага, не важно, главное почувствовать, что упал камень с души. Но… не просто ведь так умудрённый опытом Лан, который скитался под лунами Ассалгота почти покров – значительно дольше всех присутствующих, – всячески отговаривал Ранисана от применения кулаков. Он, на правах старшего, должен больше знать и лучше разбираться, и, наверное, настала пора довериться хозяину…

— Нет, молю вас, добрые властители, не наказывайте моего господина! – Са’Таима взялась выгораживать его преданная последовательница.

Гулла побледнела, а глаза её уже раскраснелись, и она рухнула на колени, поворачиваясь лицом к власть имущим, а спину подставляя Улу, который до сих пор стоял в дверях, разинув рот и разведя руки по сторонам.

— Накажите меня вместо него! Он ещё глуп, и самонадеян, но ему не нужны шрамы на всю жизнь…

— Ты тупая баба! – но поразительное самообладание Краба, увы, не продлилось долго. – Зачем ты защищаешь его? Зачем просишь себе его раны? Думаешь, он бы поступил также?! Он бы защитил тебя? Нет! Ты для него – лишь рабыня, жизнь которой не стоит ничего…

— Гулла не рабыня! – сурово отчеканил молодой господин дома Эф. – Она – свободный человек.

Выйдя вперёд, он прикрыл своим телом коленопреклонную кормилицу, которая уже взялась биться лбом о мраморные плиты, и сам распластался на полу перед лицом Владыки Заставы Великолепия:

— Я совершил непростительный грех, и мне нести за него ответ. Гулла здесь не причём. Прошу, накажите меня должным образом, мой господин, Ам…

Са’Таим хотел было опять обратиться к Лану так, как подобало обращаться к любому лунгу, и чуть не назвал его «Аман-Тар», но вовремя остановился, и плотно сомкнул зубы.

В зале повисло напряжённое молчание: Мависаль и Нурия удивлённо хлопали глазами, Эдак щёлкал клювом, Гулла всхлипывала и тихо подвывала, а Краб скорчил такую потешную гримасу, что глаза его выпучились, и щёки налились бордовой краской, и казалось, что это он вот-вот схватится за сердце. И только Лан сохранил за собой величавый и достойный облик. Он выскользнул из дружеских объятий Мависаль, упёрся руками в бока, и испустил тяжёлый, протяжный вздох.

Заботами Владыки провинившемуся был вынесен очень мягкий приговор – ему решили препоручить «наиболее грязную и унизительную работу в поместье», и поэтому через энный срок под всеобщее хихиканье Ул отправился назад, в опочивальни Лана, совместно с хозяином.

Юношу разбила дрожь волнения, и он едва волочил ногами, а когда дверь в спальни затворилась, и раздался щелчок замка, Са’Таим чуть сознание не потерял от ужаса. Но Лан вёл себя спокойно и расслабленно, и когда саргал помог занять ему место перед туалетным столиком, то бессмертный ничего даже не потребовал от своего свежеиспечённого раба. Миновало несколько минут в тишине и безмолвии, и пока Лан ёрзал и крутился на кресле, пытаясь там обустроиться должным образом, Ул стоял позади него, возле постели, и боялся пошевелить пальцем.

— Значит, Амаранта мне прислала сей гостинец? – вышептал Лан, постукивая по столешнице.

В отполированном до блеска красном дереве отразилась его усталость, и разочарование, и он опять протяжно вздохнул. Губы хурвалана всё ещё были опухшими после ночного приключения, они болели и растрескались.

— Она… очень походила на Амаранту, и знала меня в лицо.

— Ну, это ведь не трудно обустроить, – Лан снова шумно выдохнул, и Ул, позабыв о страхах, приблизился к нему.

— Кто же это надеется вас со света сжить? И готов пойти на такие траты! Нектар Нарны, наверное, стоил ему целого состояния, и не проще ли подослать наёмного убийцу? Кого-нибудь из Мирн Разора?

— Из Мирн Разора? – ехидно искривился господин, но тут ему в голову пришла чудесная идея. – Разумеется! Как же я не догадался сам? У меня имеется много связей, и я знаю массу тенеруких из Мирн Разора…

Он покрутил на пальце перстень Владыки Заставы Великолепия из нефрита, изумрудов и гранатов.

— Надо будет спросить у связных, кому же я так насолил в Сальмине, что они посчитали это блюдо несъедобным. Я много денег должен, но, в основном, Асу, или Владыке Элезгору. Впрочем…

Лан скорчил задумчивую физиономию, и Ул почувствовал, будто окунается в липкую гущу дворцовой жизни. Он, подобно царскому советнику или вельможе-интригану, пытался расплести с хозяином чужой заговор, и это, почему-то, оказалась очень волнительным. Лицо Ула вспыхнуло, налившись нетерпеливой кровью, и он склонился над плечом Владыки.

— Впрочем?

— Я не помню, чтобы давал расписок Элезгору, так что… если бы он знал, что я упоминал его имя в тени таких вот событий, то, наверное, оскорбился бы! Ха! Или вообще расплакался!

Лан пару раз ударил плашмя ладонью по столику и опять расхохотался, будто сумасшедший.

— А Ас… ну… ему в спину всегда дышал дед, и если следует обвинить в покушении кого-то из дома Нишад, то, скорее, Зелитара Злого Духа, нежели Асфанзира, нарган’ума митринов.

— Зачем вы брали в долг у своего соперника?

— Ну, что я могу ответить тебе на этот каверзный вопрос, малыш? – пожал плечами господин. – Заядлые игроки неизбежно проигрываются, пьяницы спиваются и оседают на дне канав…

Вроде бы, Лан ещё хотел что-то сказать по этому поводу, по крайней мере, его отражение в зеркале выглядело так, словно жаждало исповедаться, но внезапно Владыка замолк и повесил голову.

— Я слышал на пиршестве во дворце нарганов, – тут на ум Ула пришли некоторые сведенья, которыми он давно собирался поделиться с хозяином, – что далеко не все мясоеды и хлебоеды рады видеть на посту хурвалана иноземца. Может…

— Да! – поддержал кивком Лан. – Но теперь и по Сальмину, и по Арлат-танна распространится слух, что этот «бедный иноземный мальчик без рода и семьи, напрасно наречённый хурваланом» был отравлен ядом Нарны, и… разве это не удобная завеса, чтобы скрыться долой со сцены? Мне так даже больше нравится.

Владыка Заставы взял кисточку на длинной ручке, которая использовалась то ли для чернения бровей, то ли для нанесения помады, и положил обратный её конец себе в рот, после чего состроил очень злонамеренную гримасу.

— Вся знать решит, что я если и не безвременно погиб, то хотя бы стал калекой, тогда как я – цел и невредим. И это прекрасный момент, чтобы обрубить хвосты, и нити, и двинуться в Арлат-лил. Не считаешь, мой достопочтенный саргал?

— Я считаю, что вам с вашим увечьем лучше не выдвигаться в дорогу слишком рано.

— Увечье! Ха! – Лан демонстративно похлопал по своему левому, «костяному» бедру. – Я же всё равно буду находиться в седле, и путешествие это совершится чужими ногами… по крайней мере до тех пор, пока моё тело не восстановится полностью.

— Что об этой затее думают госпожа Нурия и Краб?

— Нурия готова на любую авантюру, а Краб…он всегда считал меня безумцем. И только ты, мой верный слуга, можешь узреть те дали, куда стремится моё сердце, и куда глядят мои глаза! – на торжественной, но весьма наигранной ноте Владыка закончил речь. – Так ты приступаешь к своим обязанностям, или нет? Сколько мне ещё ждать?

По шее Ула снова заструился холодок, но Лан быстро разрушил злые чары: он чистыми, прозрачными глазами указал на расчёски, что лежали на туалетном столике на одном из перламутровых подносов.

— Вперёд, – скомандовал Лан морозным тоном.

Ул схватил первую попавшуюся под руку щётку – он никогда прежде ни за кем не ухаживал, и обычно это его наряжали и прихорашивали слуги. Даже Рунья ни разу не просила Са’Таима причесать её, и теперь молодой человек будто столкнулся с непосильной задачей. Но волосы господина Лана пребывали в ужасном беспорядке, и он с размаха запустил щётку в самую их глубь.

— Ай! Эй, что ты творишь? – зашипел хурвалан. – Сначала возьми гребень, и медленно и аккуратно, слышишь, ак-кур-ат-но расчеши каждую прядь, и лишь затем принимайся за щётку…

— Дерьмо! – испуганно воскликнул Ул, и Лан тут же схватился за собственный затылок.

— Что? Дерьмо у меня в волосах? Откуда?

— Да нет, нет же, – Са’Таим не знал, что ему надлежит делать – смеяться или плакать. – Вот, взгляните сами.

Он поднёс щётку к лицу Владики. Между щетинами застряло слишком много выпавших волосков, хотя нерадивый слуга лишь пару раз провёл по шевелюре Лана и не прилагал таких усилий, чтобы из хозяина клоками полезла шерсть.

— Ты знаешь, что это такое, нектар Нарны? – не обращая на произошедшее внимания, вымолвил Лан, однако голос его звучал сдавленно и скорбно.

— Яд тысячи трупов, – без заминки отчеканил Ул.

— Бывают случаи, когда один – это больше тысячи. Например, когда труп принадлежит бессмертному, в особенности, лунгу…

— Хотите сказать, что где-то в Сальмине был незаконно убит лунг, и из…

— Необязательно убивать, можно просто раздобыть останки, – мрачно вышептал Лан.

Он смотрел в одну точку, ту, что отражалась в зеркале за спиной Ула Са’Таима, и затерялась в тёмных складках балдахина его постели.

— Но это «просто» тоже отнюдь непростое дело, ведь… как часто гибнут лунги? Это редкое, и знаменательное событие, и…

Бессмертный запнулся на полуслове, прикрыл веки и натянул поверх печальной мины свою самую обворожительную и лучезарную улыбку.

— Не переживай. Мои волосы заново отрастут, а нога вернёт прежнюю подвижность, ибо я – истинное дитя бессмертия. И мои увечья, как у всех представителей высокого происхождения, вечно будут скрытыми от глаз. Ах, да. Кстати говоря, насчёт увечий.

Лан так стремительно перевоплотился в иное существо, и из утомлённого жизнью старика вновь превратился в беззаботного ребёнка. Он не то, чтобы жонглировал масками; как будто всего-то переодевался в другое платье – это ему давалось так легко, и он уже опять метил свой шаловливый мальчишеский взор в изумлённого саргала.

— Открой-ка рот, – мягко потребовал Лан, потянувшись рукой к челюсти Са’Таима.

Ул почувствовал, как на него нахлынула очередная волна замешательства и ужаса, но господин его только ухмыльнулся:

— Да не бойся ты, младенцы не в моём вкусе, не о чем тебе волноваться.

Юноша повиновался, и вскоре Лан уже заглядывал ему в рот так, словно изучал животное на скотном рынке.

— Похоже на работу Краба. Любит он бить прямо в челюсть. Повезло тебе, ещё легко отделался.

— Легко отделался?! – возмутился Ул. – Мне теперь всю жизнь без зуба придётся провести, и…

— Что ты предлагаешь? Хочешь выбить зуб ему в ответ?

— Нет! – отрезал молодой господин дома Эф, но мигом ощутил зуд и покалывание в привычном месте – в сердце, и потому добавил. – Да, я хочу возмездия. И справедливости.

— Чего хорошего и справедливого в том, что ещё кто-то пострадает из-за твоей гордыни? Ранисан, в отличие от тебя, бессмертный. Представь, каково ему будет без зуба на протяжении сотен лет, тогда как тебе предстоит потерпеть не так уж много.

Ул, который только-только уверовал, что они с господином пребывают в сложных колебаниях, но всё-таки на одной волне, теперь уже опять не мог разуметь ход его мыслей. Что городит этот напыщенный павлин, петух, ей-богу, когда здесь единственный несправедливо пострадавший – это он, Ул, сын знатного семейства?..

— Он… он безродный раб, и ничтожный клоп, а я… а мне…

— А ты сам-то кто? Гордец без кола без двора, слава дома которого давно померкла.

Лан нахмурился и замолчал, но спустя пару секунд пристыженно выдал:

— Могу тебе собственный зуб взамен предложить. У меня-то новый вырастит.

— Что? – Са’Таим сразу позабыл о своей битве с болью, и уставился на Лана большими, недоумёнными глазами. – Как у лунга?

— Ага! – Владыка Заставы широко разинул рот, отогнул пальцем левую щеку и продемонстрировал саргалу весь искомый набор из тридцати двух безупречных зубов. – Думаешь, я сам редко в морду получал? Ха! Да я оказался не готов к нападкам яда лишь оттого, что коварство – это орудие тех, кто вынужден бить исподтишка. Я же обычно имел дело с такими господами, которые без стеснения били меня прямо по лицу.

Лан постучал себе по носу и рассмеялся так, словно говорил о сущей безделице, но вдруг Ул будто бы распробовал настоящий кровавый привкус в своём собственном рту. Что это именно было – открылась ли уже затянувшаяся рана, или же он испытал чужую горечь и обиду – юноша не знал. Его мысли закружились в мрачном танце грязного, болотного водоворота, однако ловкий и прозорливый Момо прервал их попытки потопить неподготовленного: он подскочил на ноги, раскинул руки по сторонам и сладко потянулся.

— Я уже чувствую прилив свежих сил! Завтра точно отправляемся в дорогу!

Уйдёшь от одних, и они нарекут тебя предателем. Другие же, как бы твоё сердце к ним не стремилось, сочтут тебя чужаком. И только Эль’Тариот, белокаменный и славный град древних, приветит всякого путника с распростёртыми объятьями, по крайней мере до тех пор, пока широки его взгляды и кристально чист его взор.

Лан Кер-Велин взирал на крыши, башни и купала наиболее вычурных зданий столицы лунгов почти что с высоты птичьего полёта. Если бы он стоял сейчас у окна Кален-Цопа – роскошного дворца, используемого для всевозможных сборищ, называемых на хатре Мирнами, и заодно резиденции глав от представительств высоких происхождений, или сайлунов, – то точно наблюдал бы за ночным городом примерно на одном уровне со всполохами, и воронами, и чайками, и прочим пернатым зверьём. Однако последние несколько месяцев он провёл в поместье Серебряный ручей, которое принадлежало его новому приятелю, ну, или другу, или… в общем и целом, дом этот был во владениях Элезгора, Серебряного Быка Предела, сайлуна, выступающего от имени лунгов. Элезгор был весьма знаменитой личностью в Пределе, да что уж там, слава его прогремела на весь Митсилан, а затем разошлась по Ассалготу маленькими, но бурными потоками, в которых старатели не редко находили настоящие самородки золота и серебра.

Мало того, что Элезгор когда-то был Владыкой Архива, или первым арканом, как говорили здесь, он ещё являлся и последним, замыкающим звеном иной организации – достопочтенного Мирн Хатра, совета, состоящего исключительно из лунгов. Во всяком случае, так было с момента учреждения этих структур, и соблюдалась подобная традиция вплоть до конца четвертого покрова осени, и начала пятого покрова зимы, пока кое-что не произошло, и не перетасовало карты, и не поколебало устои.

Ныне на Мирн Хатре пятый пост, или аркан, под заглавием «Молот закона и правды», занимал благородный правитель аранов, или вампиров на современный лад, Лайан Манназзар Дра Лэйг, предводитель алых кланов, и уже не все в этом собрании были только лунгами – дивными созданиями, чела которых не касались ни старость, ни болезни, и всё страшно переменилось в столице древних. Впрочем, не суть.

Владыка Элезгор сохранил за собой не только славу и почёт, исстари ему присущие, но теперь был первым лицом всего происхождения лунгов, и, разумеется, с утра до вечера он был обременён неотложными заботами. Однако, если кто-то и проживал на целой планете Ассалгота, кто мог бы соперничать памятью с Ланом – то это был именно он. Безусловно, Элезгору ни разу не доводилось хвастаться «безупречной памятью», он не мог досконально и без малейших искажений запомнить всё, что видел, и что читал, но он многое знал, и ещё большее прозревал, так что обратиться к нему за помощью было одним из лучших решений Лана.

— Ты почему не спишь? – Кер-Велин, всё это время неподвижно стоящий у окна и гипнотизирующий пейзажи своим холодным взором, подпрыгнул от неожиданности.

На круглый стол для бумаг с грохотом полетели кожаные папки, наполненные всякими доносами и указами, и Лан уже не понимал, что конкретно его так испугало – внезапное и тихое возвращение хозяина поместья, или звук скользящей кожи по отполированному мрамору.

Он заправил выпавшую прядь волос за ухо, и его серьга из хрусталя красноречиво подмигнула Элезгору. Лан улыбнулся и самым своим спокойным и вразумительным голосом проговорил:

— Всё никак не могу решить, что мне по нраву больше – дневной наряд Эль’Тариота в ярких, белых цветах, или ночное одеяние из тёмных, мягких тканей.

— Хм, – Владыка хмыкнул так надменно, словно раскусил его сразу.

Элезгор мерным шагом подошёл к окну, и всем весом облокотился на раму. Его серебристые волосы были острижены по челюсть – слишком коротко на вкус лунгов, – а глаза, что цветом напоминали талые воды с заснеженных хребтов Сверкающих скал, устремились вдаль, за горизонт, и словно разрезали и высвечивали мрак. Да, многие могли сказать, что во внешности Владыки Элезгора и будущего Владыки Заставы Великолепия было много общего – хотя бы их взаимная любовь к кожаным курткам рискованного кроя и длинным сапогам, – но сайлуна лунгов потому и прозвали Быком, что он даже родичей своих превосходил ростом чуть ли не на голову, так что… субтильный и приземистый Лан мог лишь мечтать о таких высотах. Впрочем, некоторые мечты исполнить проще, чем покорить пики неприступных скал.

— Ты ведь знаешь, что не обязан выбирать? – наконец, Элезгор оторвался от созерцания и в открытую уставился на собеседника. – Но вот я свой выбор сделал. Вид здесь, в кабинете возле моих спален, намного краше, чем из окна.

Он хитро улыбнулся, навис над Ланом, но тут же отстранился. Затевалась эта странная игра «в стиле лунгов», и Кер-Велин лишь нахмурился: в конце концов, не для того он постигал науки и грыз гранит актёрского ремесла, чтобы уступать такому проходимцу! Разве всё произнесённое Элезгором – это не его слова? Он их придумал! И он же записал в анналы!

Однако Элезгор решил с миром отступить, на сей раз, и больше не провоцировал маленького, но юркого и опасного белого хорька.

— Ты… что-нибудь новое узнал? – спустя какое-то время процедил сквозь зубы Лан.

— Нет, прости, друг мой. Очередная загадка бытия!

Голос Элезгора прозвучал восторженно, но Владыка быстро понял, что проигрался. В помещении сгущались краски, и удушливая атмосфера начинала подбираться к его же горлу. Он принялся разоблачаться, и первыми на стол полетели перчатки – неизменный атрибут каждого уважающего себя лунга, и хозяина меча. Следом он стал расстёгивать фибулу на плаще, но продолжал отчитываться о проделанной работе перед гостем:

— В Архиве тоже все в недоумении, и такого прежде не случалось. Единственное, что я могу предложить, – это попытаться поднять древние летописи из личных библиотек аранов, и в общем-то я могу договориться с Лайаном, однако все их предания и «хроники славной старины» прошли такую чудовищную переработку, что теперь скорее напоминают бессмыслицу, иносказания, и сплошные недомолвки… Но, чем демоны не шутят?

Элезгор замер на мгновение в чарующей позе, возложив пальцы на собственный пульс – на самом деле Владыка старался расстегнуть неудобную пуговицу на манжетах богато украшенного сюртука. Он усмехнулся, и затем отчеканил:

— Разве легенда не гласит, что араны ведут своё происхождение от Атен, которая была лунгом, и Телль’Араша, демона-оборотня, исчадия Тчелана, существа из иного мира? Только у этих двоих получилось породить новую ветвь бессмертия, и никто до сих пор не пролил свет на то, каким именно образом им удалось это свершить… Эй! Ты меня вообще слушаешь?

Лан поддался томному желанию и просто завернулся в штору. Он стоял спиной к Элезгору, не уделяя ровно никакого внимания разговору, и смотрел в стекло. Походил он сейчас на дурно воспитанного ребёнка, и Серебряный Бык устало запрокинул голову назад, а затем испустил печальный вздох.

— Ты хотя бы выходил сегодня из дома? – сайлун от лунгов вновь приблизился вплотную к гостю.

В ответ Лан лишь отрицательно затряс головой, но потом его сознание вдруг заполонили резвые и текучие мысли, он выскользнул из своего кокона-укрытия и тут же вцепился в жертву – Элезгор попался в сети паука-домоседа, как самая незадачливая мушка.

— А та женщина лунгов? Металлия Дрейк, твоя сердечная подруга? У неё ведь тоже были проблемы с памятью. Путаница? Забвение?

— Это совсем иной случай, – уклончиво отозвался мужчина. – Тем более у неё никогда не было идеальной памяти, она просто лишилась воспоминаний о прежней жизни, потому что пребывала в Ределе. Но, когда вернулась в Ассалгот, и когда миновал положенный срок, воспоминания начали восстанавливаться…

Левая бровь Элезгора нервно дёрнулась, ведь он не очень-то хотел распространяться о своих «боевых» ранах, тем более эта обозначенная «сердечная подруга» не столь давно покинула Предел и пустилась в странствия, и помимо воспоминаний о ней самой и общих светлых днях Владыке сейчас перепадали лишь сухие письма от Металлии… да редкие весточки, сообщающие, что у неё дела идут как надо.

— А мои восстановятся? Как думаешь, а? – Лан заглянул ему в глаза и тут же применил какую-то запретную магию, не иначе, потому что у Элезгора от страданий друга страшно закололо сердце.

— Пожалуй, я тебя кое-кому представлю, – вышептал лунг, постукивая указательным пальцем по своей пухлой и безупречной нижней губе.

Глава 8

8

Ни на следующее утро, ни через сутки, ни даже спустя неделю хурвалан усатанир так и не сумел пуститься в заветное путешествие в Арлат-лил со своей свитой. Ему то становилось лучше, то, наоборот, болезнь возвращалась с прежней силой: иногда Владыку Заставы целыми днями тошнило, и он самозабвенно опустошал желудок после каждого приёма пищи. Порой окоченение вновь поражало либо его левую ногу, либо правую руку, но хуже всего было, когда Лана настигало наиболее зловещее проявление хвори – в самые скверные и тяжёлые моменты он мог часами лежать в постели, весь бледный, без слов, и без движений, и тогда на двор Заставы опять опускался траур.

Ещё через неделю симптомы тревожили Владыку всё реже и реже, и в один прекрасный миг он осмелел настолько, что решил-таки тронуться в путь даже с остаточным грузом «болезни» на плечах. И вот так Лантариан Кер-Велин покинул столицу Адлувина, Сальмин, верхом на бауне в компании своих приверженцев, случайных попутчиков и верных слуг – на таких же баунах за Владыкой следовали его телохранитель Ранисан по прозвищу Краб, госпожа Мависаль, мастер-навигатор, прокладывающая дорогу, госпожа Нурия, искушённая в древностях и неплохо читающая на мёртвых языках, даже тех, что были в ходу в Океане Нурун пять тысячелетий назад, саргал хозяина процессии, Ул Са’Таим, потомственный юнар из старинного рода, и замыкала шеренгу кормилица Гулла, обычная смертная женщина.

Гулла не пожелала оставаться в поместье вместе с Эдаком, да и не могла она бросить ни своего воспитанника, ни новых домочадцев – кто же иначе стал бы стряпать по утрам и вечерам? Как не странно, печь, жарить, варить, тушить и припускать умел на должном уровне лишь ещё один член каравана – и это был не кто иной, как Владыка Заставы. Но, поскольку в Сальмине приготовление пищи считалось делом неблагородным, которое надлежит перепоручать слугам, все отгоняли Лана от котелка, даже Ранисан Краб и лично Гулла. Что и говорить об Уле Са’Таиме, который нашёл очередной повод презирать своего господина, за глаза понося его на чём свет стоит?

Конечно, у Ула имелись весомые причины двинуться в это опасное и сложное путешествие, и когда молодой человек сидел на становище и смотрел, как в сумерках пляшут языки от костра, то ненароком опускал руку в свой потайной карман, после чего долго наглаживал обод второго браслета из числа «неразлучников»-амирвинов, и имя возлюбленной не покидало его уста:

— Рунья… – шептал он в сгущающуюся фиолетовую мглу.

Путешествие пока проходило по вполне обычному маршруту – караван Лана петлял меж скал-останцев по засушливым полупустыням, и когда из поля зрения исчезли последние ярталы, в которых изготавливали лёд для жителей Сальмина, о признаках крупного города можно было позабыть. Пройдя сквозь заросли тамариска, которые часто облюбовывали местные длинноногие и нелетающие птицы – скурпы, – странники вышли на обширные пространства близ подножья Плоских скал Дука. Здесь залегали небольшие дюны светло-золотистого песка, прореженные гладкими валунами и полосатыми глыбами, и усыпанные островами или даже целыми архипелагами из высоких, сухих трав, что способны были выжить в суровом климате Адлувина. Здесь гуляли ветры, но не злые, и в принципе погода стояла благодатная – днём, то ли по вине разгара зимы, то ли из-за присутствия Владыки Заставы Великолепия, воздух не нагревался слишком сильно, и по небу плыли пышные кучевые облака столь степенно и мирно, будто бы провожали путников. По ночам же холода не бушевали так, как в открытой пустыне – например, в Великой Файрун, ведь до неё было ещё очень далеко.

После наступления темноты небеса прояснялись и становились кристально чистыми. Они взрывались сотнями и тысячами звёзд сразу после заката, поэтому прокладывать дорогу было достаточно легко. И только в сумерках, или в предрассветную пору, в низинах мог скапливаться зябкий, сырой туман, который вызывал болезненный кашель почти мгновенно. Туман свидетельствовал о том, что высоко в горах опять прошли обильные ливни, и мелкие русла речушек вблизи всё больше и больше напитывались водами.

Впереди лежали вади, которые в любой момент могли затопиться, потому что путешествие пришлось отложить на неопределённый срок, и идти вперёд было всё опасней с каждым новым днём.

Однако пока что окрестности выглядели спокойными, и ни погода, ни рельеф не предвещали беды. Все участники похода надели традиционные митриникийские наряды караванщиков – широкие штаны из тонкой, но прочной ткани, свободные туники, поверх прикрытые стёгаными мантиями-халатами, высокие перчатки, защищающие руки от палящего солнца и вездесущего ветра, и, конечно, головные уборы, похожие на тюрбаны, что венчались дорогими и расцвеченными платками. Платок – самая важная и нужная часть гардероба в пустыне, он и бережёт макушку от жгучих лучей дневного светила, и обогревает ночью, служит щитом для глаз от песка, и от ветра, и митриникиец в странствии мог отказаться от любого роскошного плода цивилизации, но только не от любимого платка!

Все наряды господина Лана, которые вызвали массу сомнений у Ула, не были взяты в дорогу, во всяком случае, они не отправились вместе с хозяином тем же самым путём – Лан, хоть и оставался верным себе, и его одежды выделялись более изысканной отделкой и экзотическими цветами, всё равно предпочёл костюм пустынника, и почти ничем не отличался от других участников процессии. Он не носил сабли, на поясе хурвалана покачивался лишь кнут погонщика и кинжал в ножнах с рукоятью из словной кости, с которым Владыка почти не расставался. А причудливые камзолы, бархатные кафтаны и кожаные куртки, после того как были надёжно упакованы, ехали по центральным стезям в Арлат-танна – зимнюю столицу, куда стремился весь свет Сальмина. Их сопровождал Эдак в компании наспех нанятого наргана, крытого паланкина, и парочки охранников – Лан что-то задумал, и явно пытался сделать вид, словно он тоже движется в Арлат-танна тогда, как сам сейчас рассекал просторы старого, безлюдного и заброшенного тракта, ведущего к вади Кельану́р, места, которого все знающие путники чурались в это время года.

Караван Лана тщательно избирал дорогу, сторонясь всего живого и разумного, однако вскоре избегать столкновения с другими покорителями (и коренными жителями) пустыни будет невозможно – на горизонте уже мелькали запутанные туннели каньона Кельанур, разрезающего скалы Дука. Где-то там, прямо посреди ветвящихся пещер, угнездился последний приют странника – Кар-Эсдела́н – совокупность множества таверн, гостевых домов и складских помещений, что клином разделяли недружелюбную и опасную вади Кельанур, за которой уже лежали загадочные блуждающие мосты, и обжитую и благоустроенную ойкумену. Правда, нынче повсюду судачили, будто Кар-Эсделан давно пришёл в упадок, вместе с торговыми путями в Марб, однако это – лишь сказочки для порядочной знати и совестливых священников, ибо всякому пытливому известно, что Марб не настигало запустение, и никогда ещё он не был величественней или прекрасней, чем сейчас. Просто стекло сменилось на рабов, сахар – на соль, а всё прочее осталось на прежних местах.

Впрочем, на данном этапе никого из участников похода не волновали такие «мелочи» – сочный, пунцовый закат уже уступил пост сумеркам, но похлёбка в котелке ещё была не готова. Караван хурвалана расположился на ночлег возле старого ксара – развалин древней башни, которая когда-то использовалась как хранилище чертежей заклятий, а ныне пустовала. Госпожа Мависаль занималась привычным для своей должности делом – она изучала небеса, которые в преддверии ночи постоянно меняли цвет и расчерчивались малиновыми, золотистыми, персиковыми, нежно-голубыми и даже зелёными полосами на востоке и западе горизонта. Нурия отправилась исследовать ксар – её живо интересовали различные фрески, надписи или гравировки, которыми по обыкновению богаты были старые руины. Гулла колдовала у котелка, Краб начищал собственную саблю до блеска.

— Рунья… – продолжал печально шептать Са’Таим, глядя на огонь.

— Вот, это что такое? – внезапно к нему обратилась госпожа-мастер звездочётов.

Она чуть-чуть склонилась над молодым человеком, и тщательно уложенные кудри эльфийки, которые явно были насильно выбелены, едва затронули его плечо. Ул поднял взор и сперва посмотрел на обворожительное женское лицо, но затем уставился туда, куда направлял его серые глаза настырный пальчик Мависаль – на небеса.

— Это Арамаль-Ум, – отозвался юноша, и скорчил испуганную и недоумённую мину.

Что ещё за проверки затеяли эти наглецы-бессмертные для него, простого человека?

— Это? – женщина переместила перст указующий в иною точку, на северную часть горизонта, туда, где уже чернел контур скал.

— Это Мион, Дождливая звезда.

— А это? – Мависаль выбрала цель посложнее.

— Это… – Ул замялся, ведь он не знал правильного ответа.

Краб тут же гнусно захихикал.

— А там что такое? – эльфийка навела палец на созвездие, которое едва-едва показалось у кромки небосвода на северо-востоке, и обычно глаза смертного не могли его вычленить из общего круговорота.

Но Ул был зорким, и увидел это пересечение, хоть и понятия не имел, как его полагается величать.

— А-ха-ха! – взорвалась Мависаль смехом, и откинулась назад, на свой скарб. – Я так и думала, что молодой господин дома Эф и достопочтенный саргал хурвалана усатанира даже навигации не знает! Ещё в прошлый вечер догадалась, когда сказала ему привязать моего бауна под звездой Тасул, а он… а он…

Довольная ухмылка Краба всё больше и больше расплывалась в то время, как голос Мависаль с каждым произнесённым словом становился менее разборчивым – она давилась смехом.

— …а он привязал под Тасурес! Ха-ха-ха!

— Молодой господин не знает навигации, ведь ему отроду было предначертано оставаться в поместье Дорутана и следить за хрустальным ларчиком! – заступилась за воспитанника Гулла.

Пожилая женщина сурово нахмурилась, одну руку упёрла в бок, а второй пару раз взмахнула, орудуя поварёшкой словно булавой.

— Вот он и присосался к нашему хозяину, подобно вше или пиявке – он давно бы уже сгинул в пустыне, только вышел бы за врата Сальмина, – грозно прохрипел Краб, продолжая водить замшевой тряпочкой по клинку туда-сюда.

— Ул, иди-ка к господину, сам ему признайся в этом недостатке, – выдавила сквозь зубы Мависаль, промакнув навернувшуюся слезу уголком платка.

— Да, вперёд и с песней.

Краб саблей указал на небольшую возвышенность – то самое место, где и находился сейчас Владыка Заставы Великолепия.

— Если не расскажешь, мы подсыплем песка в твой ужин, – шутливо выдала Мависаль, чрезвычайно радостная от того, что разгребла чужое грязное бельё у всех на глазах.

— Или подольём мочу бауна в твой бурдюк, – сурово, и совершенно серьёзно прорычал Ранисан, за что получил лёгкий удар женским кулачком госпожи-навигатора.

— Эй-эй-эй! Хозяин, вроде бы, запретил тебе злословить в адрес мальчишки…

— Ты первая начала!

— Но мне-то он ничего не запрещал! – Мависаль похлопала по груди себя любимую, и снова задорно рассмеялась.

Ул Са’Таим, уже порядком уставший от поддразниваний и подстрекательств, молча поднялся с тёмно-синего покрывала, на котором и сидел возле эльфийки, и направился к Владыке. Так он хотя бы избавил себя от большего зла – языков свиты хурвалана, и вряд ли Лан прогонит его взашей теперь, ибо за последний месяц много чего случилось, и неумение Ула ориентироваться по звёздам – не худшее в списке.

— Вот, передай Владыке, – юношу догнала Гулла, и всучила ему деревянную миску с ложкой, до краёв наполненную густой похлёбкой. – Владыке надобно лучше кушать, иначе он никогда не поправится. Вчера он за весь день почти ничего не съел!

Глаза Гуллы забегали, а бровки пустились в тревожный танец, но Са’Таим попытался как-то успокоить свою сердобольную и добродушную няньку:

— Владыку до сих пор тошнит. Не переживай за него, он ведь бессмертный, а не человек…

— Но и бессмертным нужно как следует питаться! – Гулла сердито ударила ладонями по переднику.

— Не уверен, – молодой господин устремил взор на холм, который занимал, словно царь, его хозяин, хурвалан усатанир. – Не уверен, что ему необходима пища, как человеку, юнару или митрину. Он, скорее, подобен лунгам и не погибнет ни от голода, ни от жажды…

— Всё равно хворым должно славно кушать! Аппетит – залог здоровья! Иди, и накорми его, если придётся, убеждай, моли или примени хитрость.

Гулла обхватила руками широкие плечи Ула Са’Таима так, будто он ещё был несмышлёным ребёнком, но потом опомнилась и просто пару раз врезала ему ладонью по спине.

— Или я сама тебе песка в харчи подсыплю!

— А я продам тебя в Марб! – насмешливо выкрикнул Ул, удаляясь от няньки и шагая к холму.

У него под ногами мягкие волны песков перемешивались с сухой травой и пожухлыми кустами, из которых во все стороны разбегались разные ночные твари – тушканчики и степные мыши, ящерицы и пауки, змеи и скорпионы, все они, исконные жители пустыни, знали, где найти убежище на день, где искать пропитание ночью, и как самим не стать добычей.

Однако полноценная ночь ещё не наступила: Краб ещё не разжёг сигнальные огни возле становища, и на небесах догорали последние яркие краски, позабытые кровавым солнцем, которое чересчур спешило спуститься назад, в мир теней и миражей – в стихию, породившую его – и не сподобилось забрать все свои пожитки.

Лан расположился с прямой спиной в седле бауна – так он казался ещё заметней и внушительней; мало Владыке было того, что он занимал сейчас единственную возвышенность в округе. Он внимательно куда-то смотрел через линзу подзорной трубы, и не шевелился, и поистине походил на нарган’ума во плоти – на главу каравана, которому некогда отдыхать даже после заката, и на плечах которого грузом висят не только те товары, что он взял с собой в дорогу.

У Лана, как выразились бы далеко не самые образованные жители Адлувина, явно были не все дома, или, вернее, в его доме постоянно находилось слишком много народу: все эти актёрские маски и личины, благодаря которым в один день он был выдающимся магом, во второй – опытным первопроходцем, в третий – жрецом, ну, или жнецом на худой конец, определённо делали своё мрачное дело, постепенно сводя с ума господина Кервелина. Впрочем, ему на славу удалась и роль Владыки Заставы, и главы караванщиков, в чём убедился лично Ул, хоть и знал теперь, что всё это была обычная игра… Красочное представление на потеху публике!

— Мой господин, это я, ваш верный саргал, – Са’Таим предупредил Лана учтивым голосом, чтобы не напугать, но тот даже не шелохнулся.

Бессмертный за чем-то неотрывно наблюдал.

— Ваша свита прислала меня, дабы я вам поведал, что, как выяснилось, я непригоден для должности саргала, ведь не знаю навигации по звёздам…

— Не беда, я могу научить тебя.

— …и Гулла просила вам передать ужин. Если вы его не съедите, то меня грозились в отместку накормить песком, так что, прошу вас, уж потрудитесь над сим свершением. Вы, вроде бы, прониклись жалостью ко мне?

Ул остался весьма довольным той речью, которую заготовил по пути, но она не попала в цель – кажется, она не то, что не задела сердца или совести господина Лана, но даже не добралась до его острых ушей.

— Господин! Что вы там ищите? За нами охотятся ваши злопыхатели? Шпионы Мирн Разора? Или шакалы?

— Сам взгляни, – Лан небрежным жестом предложил молодому человеку подзорную трубу, сперва забрав у него несподручную ношу – миску с едой.

— Неужели гули?! Я слышал, конечно, что эти твари занимают руины, но мы ещё слишком близко к обжитому миру, и… о!

Когда Ул внимательно уставился в прибор, наведя его на некую чёрную точку, что петляла меж старых камней и неотёсанных глыб вдалеке стоянки, то опешил.

— Это… сдаётся мне, это какой-то странствующий кипрам! Я вижу… вроде бы, это лира или кифара у него за спиной. Правила гостеприимства велят нам пригласить его на огонь…

— Это Старец Брима, – холодно и бесчувственно выдал Лан, склоняя голову на бок. – Он будто преследует меня по пятам. Что ему нужно? Кому он служит?

— Никому, – отрезал Ул, возвращая дорогой и богато украшенный инструмент господину. – Или Всевышним.

— Тогда, на чьей он стороне?

— Не знаю, – пожал Са’Таим плечами. – На стороне правды? Или истории? Одно знаю наверняка – вам не стоит его опасаться, напротив, это благодатный знак, что дивный старец…

— Правда и история – две враждующие противоположности, – сквозь зубы прошептал Лан и выглядел так грозно, что Ул насторожился.

— Понял, – саргал похлопал пару раз по чепраку хозяйского бауна, и двинулся с холма. – Я принесу ему извинения, и передам, что хурвалану не здоровится, и он желает побыть в одиночестве…

— Нет, стой, не дёргайся, – резким возгласом задержал юношу Владыка Заставы. – Оставим всё на прежних местах. Тем более, коли это «благодатный знак».

Лан игриво фыркнул и улыбнулся так, что небо мгновенно посветлело. После недолгого молчания, Ул завёл разговор о том, что уже давно ему докучало, словно набитая оскомина:

— В бреду вы призывали некоего Сота. Может, это и есть имя того бессмертного, которого вы ищите?

— Сот – это мой младший брат, – мягко и мечтательно ответил Лан, прикрыв веки.

Его длинные ржаные ресницы коснулись кожи, и, кажется, Ул увидел, как в их глубинах мерцают мелкие золотистые блёстки – неужто, пробудился дикий, спящий майн?

— Значит, у Владыки имеется младший брат, почему бы тогда…

— Имелся, – сухо прервал саргала Лан, но потом снова подобрел. – Это он приучил всех вокруг меня «Момо» называть, ведь в детстве не мог произнести… Впрочем, тебе ни при каких условиях не дозволяется больше так ко мне обращаться. Ясно?

Хурвалан решил наглядно обрисовать серьёзность нового запрета: он водрузил свою ногу, облачённую в прекраснейший сапог, прямо на плечо юного нахала, и немного потоптался по нему в довесок.

— Меня так могут называть друзья, возлюбленные и одноразовые любовники, приятели, знакомые, те, кто обо мне лишь сплетничает, мой портной, виночерпий и даже тот, кто выносит ночной горшок, но тебе это строго запрещено. Ослушаешься, и я превращу тебя в подставку для ног.

— Повинуюсь, мой господин. Я – ваш саргал, опора для ваших ног, и поддержка для ваших рук…

— Или удавка на шею? Ну?

— Ау! Э-ге-гей! – на всю округу разнёсся призывный крик Нурии.

Она стояла возле костра и взволнованно взмахивала руками над головой.

— Момо! Момо! Я такое нашла! Скорей сюда!

— Что она могла найти в этих Всевышними забытых землях? – недоверчиво прищуриваясь, спросил Лан у собеседника.

И только Ул хотел ответить господину, как внезапно пески тронулись – крупный и матёрый баун рыжей масти, на котором путешествовал Владыка, двинулся вниз с холма, к стоянке. Са’Таим пожал плечами, развёл руками по сторонам, последний раз взглянул на крошечную чёрную точку вдалеке – лишь намёк на силуэт старого кипрама, – которую уже поглощал мрак, и поспешил за хозяином.

— И что же такого интересного ты обнаружила, что оторвала меня от важных дел? – наигранным тоном повелителя отчеканил Лан.

Он приказал бауну опуститься на землю, после чего покинул седло и поводья ездового питомца сразу перехватил саргал.

— Скорей, скорей, – Нурия подгоняла двух отстающих, ведь прочие члены группы по её наущению уже собрались в центре развалин ксара.

Лан снял перчатки, и положил их вместе с миской, полной еды, на широкое, тёмно-синее покрывало, что использовалось и как стол, и как лежбище в пути. Обогнув несколько больших каменных плит и пройдя под тем, что когда-то было дверью в башню, а ныне – отдельно стоящей аркой – Нурия, Лан и Ул оказались возле стены, которая изгибалась дугой. Возле обломков сооружения в песок были вкопаны пять одинаковых глиняных горшков светло-палевого цвета на равном расстоянии друг от друга – они не представляли из себя ничего особенного, не были ни расписными, ни залитыми глазурью или инкрустированными, и, уж определённо, они не прорывались сквозь толщу седых эпох для того, чтобы узреть сей день. Это были вполне современные горшки, цена которым в любой деревне – монета ломаная, и Лан недовольно нахмурился.

На окрестности уже опустился мрак, и его светло-голубые глаза ещё настырней засияли в новом обрамлении.

— И что это такое? – проворчал господин хурвалан.

— О, я знаю! – загадочно вымолвил Краб, и принялся натирать свой массивный подбородок с самодовольным видом.

— Я тоже знаю, – проговорил Ул, смыкая на мгновение веки. – Каждому митрину и юнару известно, что это такое.

Лан медленно развернулся и уставился сперва на Краба, но тот предательски молчал, затем на Ула, однако и саргал оставался непоколебим и неприступен. Требовательным и пронзительным взглядом предводитель выпытывал у слуг и подчинённых ответ, и первой не выдержала Мависаль. По её телу будто даже дрожь пробежалась, и она визгливым голосом завела речь:

— Эта игра такая, местное развлечение для детишек малых и всяких суеверных чудаков. Наш с Нурией племянник…

— Ваш племянник? – перебил её Краб, складывая руки на груди. – Вы ведь даже не настоящие родственницы…

— Я тебе сейчас язык укорочу! Я заведу твоего бауна в зыбучие пески!

Затевалась очередная потасовка, из-за которой Владыка Заставы принялся утомлённо закатывать глаза в то время, как Нурию новая перепалка ничуть не взволновала – она предвкушала дальнейшие события, и в её туманном взоре отчётливо мелькали тени старины: в блестящих зеницах эльфийки вереницей тянулись отражения различных барельефов, узорных черепков керамики, табличек с текстами и потемневших пергаментов, которые она уже когда-то находила в подобных кладовых, и женщина сердце своё не могла унять.

— …это тебе, скверная женщина, язык следует укоротить на пару пальцев!

— Я сейчас!..

— Ладно, так и быть, – Ул глубоко выдохнул, а затем резко вздохнул. – Я объясню.

Молодой человек встал между спорщиками, и положил по руке на предплечья обоих – и митриникийца, и эльфийки. И если Мависаль восприняла сей жест как нечто вполне допустимое и обыденное, то мужчина резко дёрнулся, отодвинулся в сторону, и зашипел, как потревоженный варан на лежбище.

— Многие дети и молодые юнары, если имеется такая возможность, на малолюдных и труднодостижимых становищах устраивают подобное развлечение для путников, которые доберутся до этого места после них. Такова традиция, и это обнадёживает.

— Каким образом? – Лан покосился на Ула с таким серьёзным и каверзным лицом, которое Са’Таим ещё в жизни не наблюдал на своём хозяине.

Впрочем, это правда, что Лан Кер-Велин был первоклассным актёром, способным изобразить практически что угодно, и он владел своим телом на должном уровне: от кончиков пальцев ног до последнего волоска густых бровей – всё подчинялось единственной задаче, – нужно было выразить эмоцию без слов, делая её понятной и читаемой для всех.

— Господин, разве ваша родина – не судоходная держава? – продолжил Ул. – Это что-то типа посланий из бутылок, только лучше.

— Лучше? Не думаю, – голос хурвалана до сих пор звучал недоверчиво. – Ну, я пошёл.

Он развернулся на пятках и пошагал к костру, однако Ранисан Краб совершенно бесцеремонно обхватил его за плечи, остановив тем самым, и вернул обратно.

— Ты не дослушал. Малец впервые в жизни дело говорит.

Лан оттолкнул телохранителя, но Краб водрузил свою тяжёлую ручищу ему на плечо, и не отступил.

— Тем более вам, хозяин, достанется честь испытать удачу первым, – злокозненно вышептал Ранисан, нависая над Владыкой и склоняясь к его уху, и походил он сейчас на демона-искусителя из дремучих глубин Тчелана-Междумирья.

— Нужно уронить горшок так, чтобы он разбился. Если разобьётся, и покажется его содержимое – то из того, что внутри, можно сложить предсказание, – пояснил Ул. – Только нельзя использовать оружие, магию… даже камни! Просто подтолкнуть его, и всё…

— Это скучно, – насупился Лан.

— Нет, там ведь может быть что угодно! – воскликнула Нурия. – Странники, что были здесь до нас, могли положить внутрь мелкие статуэтки, поломанные украшения или таблички с чертежами заклятий, которые нашли здесь же, в этой разрушенной башне!

Голос госпожи-толкователя сделался столь звонким и возбуждённым, что впору уже было закрывать руками уши. Все присутствующие уставились на неё чуть предосудительно – в конце концов, в пустыне после наступления ночи не полагалось поднимать шума. Ибо на шум слетятся раксы, злые духи.

— Ну, что? – женщина раздражённо взмахнула кистью. – Я бы давно обыскала эти горшки без вас, однако жаль нарушать такую славную традицию, и понапрасну уничтожать чужие старания. Хозяин, выбирайте сосуд первым.

— Почему я? Вообще не желаю участвовать в подобном, – Лан взялся отпираться, но свита накинулась на него, словно рой мух, от которых было не отбиться без сторонней помощи.

Но, как назло, все предполагаемые помощники сами превратились во вредителей.

— Право передаётся по старшинству! – заявил широко улыбающийся Краб. – А вы, как известно, старше всех нас. Может, даже старше тех скал, кто знает?

Мужчина издевательски усмехнулся, тыкая пальцем в чернеющий на горизонте абрис каньона Кельанур.

— Не такой уж я и старый, чтобы соперничать с горами. Пускай тогда первой выбирает Гулла, я уступаю ей.

Кормилица как раз очутилась рядом. До сих пор вооружённая поварёшкой, она сверкала испепеляющим взглядом направо и налево, и грозно отчеканила:

— Что вы тут забыли, когда ужин стынет? А ну за ложки!

— Многочтимая госпожа Гулла, прошу вас, выберите же горшок, – Лан обольстительно прищурился, и слегка приобнял толстушку за плечо.

— О, эко диво вы нашли! Славно! Хороший знак, – расплылась в улыбке пожилая женщина. – Однако я вынуждена отказать вам, добрый властелин, ведь горшков всего-то пять штук, и я…

Гулла стала опасливо озираться по сторонам, прикрыла рот ладонью, и лишь затем вышептала:

— …и я не уверена, что буду старше вас. Вообще кого-либо из вас, кроме молодого господина, разумеется. Простите, благородные дамы, – закивала она эльфийкам.

Впрочем, для бессмертных возраст никогда не считался больной темой, поэтому Мависаль и Нурия не совсем поняли кормилицу.

— А я-то думал, что старость вычисляется из общей продолжительности жизни, – протянул Лан. – Наивная душа!

Госпожа-толкователь свитков уже переминалась с ноги на ногу, выказывая крайнюю степень нетерпения, и хурвалан усатанир сжалился над ней.

— Так и быть, с вами слада нет сегодня, – он махнул рукой и на Краба, и на Ула, и на Нурию. – Я сделаю выбор первым, но разобью горшок последним. Вы ведь должны сперва научить невежду своим примером.

— Попытаетесь разбить, – поправил его Са’Таим. – Впрочем, в горшке может быть всего лишь песок, или сухая трава, или обглоданные кости…

Лан указал пальцем на один из пяти горшков, которые молча и со всем вниманием ждали того, когда палачи определят их участь. Настала пора выбирать следующему участнику.

Мависаль уверенным шагом направилась к крайнему сосуду слева, и за ней по песку и мелкой гальке тянулся длинный хвост её платка из чёрной, полупрозрачной ткани.

— Эмин-Тар, вы не можете использовать мощь бессмертного, это жульничество, – выдал Ул наставническим голосом, и эльфийка тут же окатила его жестоким, отрезвляющим взором.

Она аккуратно подтолкнула ногой горшок, тот совсем чуток завалился на бок и не разбился.

— Ну вот! – Мависаль развела руками в воздухе, изображая сожаление.

За госпожой-навигатором испытывать удачу должен был Краб, и никто из присутствующих не сомневался, что ещё при приближении этого громадного мужчины все горшки потрескаются и рассыплются в прах лишь от страха. Ранисан лёгким движением опрокинул сосуд, тот вывалился из лунки, покатился по наклонной, и из него посыпались обычные чёрные угли.

— Хм, – Ул приставил указательный палец к губам и глубоко задумался. – Даже не знаю, засчитывать это за победу или поражение. Вроде бы, горшок цел, но содержимое нам уже известно. Что скажешь, господин Краб?

Молодой человек на правах потомственного и благородного юнара, и сына своего отца – члена древнего ордена кости слона, кости дракона – взял на себя сегодня роль судьи, и никто не стал спорить с этим.

— Ты принимаешь это предсказание или нет? – шутливо и громко вопросил Лан.

— Да, господин! Во славу вас и вашего имени! – прозвучал незамедлительный ответ телохранителя.

— Это так не работает! – возмутился судья-человек. – Нам должно испросить совет у Всевышних и духов пустыни, следует ли считать это за предсказание или нет.

— Разве ты не сам берёшь, или нет, с собой в дорогу всяческое барахло, вроде предсказаний и проклятий? – прошептал еле слышно Лан, но его слова так поразили Са’Таима, что он уставился на хозяина с открытым ртом.

— Сам… берёшь себе предсказания? И проклятья?

— Ну, некоторые проклятья по личному желанию прилипают к тебе, и от них уже не отвязаться.

Владыка Заставы парочку раз взмахнул кистью так, словно пытался стряхнуть с пальцев что-то липкое, однако к тому моменту к горшку подступила очередная участница детской забавы – Нурию по-прежнему разбивало предвкушение, и она не могла дольше оставаться в стороне.

Женщина тоже толкнула горшок, тот упал, покатился к стене ксара, ударился о неё, и, наконец, треснул. Один черепок отломился, и изнутри сосуда исторглось что-то чёрное и рыхлое, с зёрнами примерно одинакового размера.

— Что это?

— Что там?

Все участники подбежали к стене и склонились над горшком, но их ждало разочарование:

— Это просто старая и испорченная чечевица! – огорчилась Нурия.

Мависаль начала противно хихикать, и даже прилегла прямо на песок, держась за живот и подавляя позывы рассмеяться в голос.

— Нет, погоди, тут есть что-то ещё.

Нурия пошерудила рукой внутри сосуда, и вскоре извлекла остроконечный черепок, но не такой, который откололся от горшка. Это был совсем иной вид керамики, и на нём значились различные картинки, нанесённые углём и охрой.

— О-го-го! Звёзды улыбаются мне! – провозгласила Нурия. – Тут древние рисунки, и ещё, и ещё…

Госпожа-толкователь свитков аккуратными рядками уложила все находки – на черепках были изображены то весёлые, юмористические сценки, например, как мыши хоронят кота по всем обычаям митринов и с великой пышностью, то весьма откровенные, напряжённые и эротические образы, и в глазах Нурии загорелся дерзкий огонёк.

— Вот чем занимались маги давнишних времён? Развлеклась непристойными рисунками?

— Ну, кое-что не изменилось с момента зарождения эпох, – игриво вымолвила Мависаль, садясь возле подруги и наблюдая за тем, как та обхаживает свой бесценный улов. – Видимо, сегодня боги назначили тебя величайшей счастливицей, сестра.

— Погодите, ещё осталось два горшка, – затрясла поварёшкой в воздухе Гулла. – Молодого господина и Его Великолепия, Владыки Заставы.

— Верно, – согласился с нянькой Ул.

Он прикрыл глаза и вальяжным шагом направился к двум последним горшкам, не рассчитывая ровно ни на что хорошее. За него сегодня сделал выбор его возраст, и та звезда, при блеске которой Са’Таим появился на свет, впрочем, едва ли не как всегда. Юноша подтолкнул сосуд ногой, и горшок упал. Его тулово осталось целым, но вот крышка лопнула, и из горлышка на песок высыпались мелкие белые и серебристые раковины моллюсков разной формы, отливающие перламутром под лучами Дион и Цер, что уже успели высоко закрепилась в небесах.

— Поглядите-ка! – воскликнула Мависаль. – У нас новый победитель!

— Получить такой дар, да посреди пустыни! – поддержала наперсницу Нурия, правда взгляд эльфийки не отрывался от её собственной добычи – старинных черепков.

— Да, это благодатный знак, – согласился даже суровый Краб, чей облик явно подобрел от лицезрения сокровищ моря. – Ракушки оберегают от песчаных бурь, и всегда укажут владельцу на источник с чистой водой. Молодец, малец!

Краб похлопал Ула по спине, чем вызвал благосклонную улыбку Владыки Заставы. Ул, напротив, ожидал, что телохранитель огреет его своим фирменным сокрушительным ударом, однако на сей раз рука Ранисана оказалась даже легче чем у Гуллы.

— Ну, всё, позабавились, и ужинать пора! – кормилица принялась опять зазывать участников похода к костру.

— Ещё горшок хурвалана!

Только-только Мависаль произнесла эту реплику, и стоило Лану поднять усталый и изнурённый взор на последний сосуд, как вдруг он треснул и разбился вдребезги. На стоянке воцарилась первозданная тишина.

— Господин, магию нельзя было применять! – напомнил Ул.

— Я ничего не делал! Клянусь! Я не собирался его вскрывать! – Кервелин раздражённо нахмурился.

Он начал подозревать свиту в злых кознях и общем заговоре, но всё равно устремился к горшку.

— Вы, наглецы и негодяи, всё подстроили, чтобы отвлечь меня от важных… О!

Лан остановился возле расколотого сосуда. Он единственный сейчас стоял на ногах – все прочие члены каравана давно ползали по развалинам ксара на четвереньках, изучая находки и наслаждаясь подачками с небес.

— Да он пуст, так что, не суть, – Владыка Заставы махнул рукой на происшествие. – Я пошёл, мне надо снова взяться за карту блуждающих мостов…

Хурвалан уже двинулся было к становищу, на которое степенно возвращалась Гулла, но Ул его задержал:

— Тут что-то есть, не только пустота.

Стенки горшка рассыпались по кругу, как будто это бутон дивного пустынного цветка открылся, обнажая сердцевину из тычинок – в центре, на глиняном донышке, виднелся небольшой холмик из песка. Ул внезапно ощутил странный внутренний приказ, или, скорее, повеленье сердца, и поддался этому яркому чувству – он запустил пальцы в песок, и извлёк наружу прекрасную древнюю бусину из переплетающихся полосок синего и жёлтого стекла.

— Ах!

— Вот это да! – по руинам прокатились восторженные возгласы.

— Мой господин, это ваш дар, – Ул настойчиво протягивал Лану найденную бусину. – Стеклянное сердце песка.

— Стеклянное сердце? – неуверенно и тихо переспросил бессмертный, и снова сделался похожим на хрупкого и беззащитного ребёнка. – Занятно.

Владыка Заставы принял бусину, зажал её между большим и указательным пальцем, и поднёс на лунный свет. Но… внутри ничего нельзя было разглядеть – материал очутился слишком мутным.

— Обычно меня обвиняли в бессердечности. Ну, или в том, что вместо сердца у меня в груди глыба изо льда, а стекло… да. Стекло мне по нраву больше. Неплохая замена утерянному. Во всяком случае, когда поднимется температура и закипят страсти, стеклянное сердце не растает и не сбежит так же быстро от своего хозяина, как ледяное.

Он положил бусину в карман мантии-халата, и пошагал к стоянке.

— Стеклянное сердце останется со мной.

Ул смотрел вслед Владыке, и не понимал, догадывался ли Лан, что предвещало это предсказание. Сердце пустыни всегда стеклянное – это сердце Дука, вырванное, и истерзанное ужасными муками любви, или расплавленная паста, которой госпожа Нимира, владычица магии и колдовской силы, чинила изувеченное тело одряхлевшего верховного бога, или даже залатала сами небеса, – неизменно нечто сокровенное и невероятно прекрасное, однако, рукотворное. Но разве Лан напоминал пустыню – гиблое пространство с каменистым ядром? Он скорее походил на сад с цветами, с розами, аромат которых до сих пор его преследовал со времён окуривания Заставы, и с лотосами, вид которых Владыка так высоко ценил и которые укоренялись лишь в воде. И сердце его, вне всяких сомнений, было живым.

— Да тут за слоями истлевшей чечевицы ещё черепки! – раздался звучный голос Мависаль.

Эльфийка не на шутку увлеклась изучением начинки всех горшков, и трудилась теперь, засучив рукава.

— Вот, возьми, – женщина вручила подруге новые образцы древнего ремесла.

Мависаль и Нурия опять были одинаково одеты и причёсаны. Они даже подводили глаза и укладывали волосы схожим образом, и Ул давно считал, что здесь что-то нечисто. Пышные локоны Мависаль явно подвергались воздействию каких-то суровых веществ, чтобы напоминать цветом гриву Нурии, и при близком рассмотрении их нездоровое состояние легко угадывалось.

— Хорошо хоть хозяин не стал пробовать эту мерзость.

Мависаль запустила палец в чёрную труху – в то, что беспощадные жернова эпох сотворили с чечевицей; когда-то сытным и традиционным ингредиентом для кухни Адлувина. Однако это многовековое блюдо не пришлось бы по вкусу даже самым преданным любителям истории: всё-таки, из древности – повар никудышный.

— Разве обязательно испытывать на себе действие всякой встречной гадости, чтобы понять, что… ты чего уставился? – Нурия, наконец, приметила нескромный интерес Ула к их частной, сугубо эльфийской беседе. – Уши греешь? Замёрз, бедняжка, в пустыне ночью, совсем один?

— Вот, согрейся! – Мависаль резко ткнула крупным черепком чуть ли ни в нос Са’Таиму. – Оцени, как господин берёт эту прекрасную даму! Прямо сзади! Какая поза, а? А какая страсть!

Ул при виде очень откровенного изображения, не брезгующего выписать самые потайные и постыдные части тела, в ужасе отшатнулся в сторону, закрывая лицо руками и словно ограждаясь от бушующего пламени.

— А-ха-ха! – хором засмеялись женщины. – Несчастный ханжа.

Ул спешно удалялся от руин, однако он всё равно слишком отчётливо слышал пересуды эльфийек за своей спиной:

— Краб, мы нашли оберег от мальчишки! Почём возьмёшь первый черепок?

— Эй! Черепки не продаются, это достояние прошлого!

У кострища Гулла давным-давно накрыла целый стол на плотном покрывале, но никто ещё не приступил к трапезе, кроме господина Лана. Впрочем, лишь за него Гулла и переживала, и когда хурвалан начал есть одной рукой, пока второй разворачивал перед собой карту блуждающих мостов, она немного успокоилась, и уже не торопила опоздавших членов группы присоединиться к ужину. Нянька то и дело подкладывала Лану в миску новые куски, но мужчина, поглощённый заботами наргана, ничего не замечал, конечно, и ел за обе щёки. Гулла временами подливала ему вина в кубок, которое ещё не успели испить эльфийские женщины в походе, и, в общем-то, видя, как возвращаются силы и энергии к тому, кого совсем недавно считали погибшим, она решила, что миссия её на славу исполнена, по крайней мере, на сегодня.

Заметив рядом Ула Са’Таима, Гулла с улыбкой помахала воспитаннику, но юноша закутался в платок, что реял на ветру за его спиной, и направился на запад. Он шагал прочь, и от руин ксара, и от становища с костром, напитками и горячей едой, и Гулла не стала вмешиваться. Иногда необходимо чуток отодвинуться в сторону, дабы узреть полную картину, и, тем более, никто не отменял естественных позывов, – а подопечный её уже не в том возрасте, чтобы ему понадобилась помощь в таких вещах.

— Странно, вчера этот рисунок был другим, – вышептал Лан, жующий лепёшку.

— Что такое, Ваше Великолепие? – кормилица приблизилась и тоже склонилась над картой блуждающих мостов.

— Вчера вот это ответвление шло на юго-юго-восток, а теперь идёт просто на юго-восток, а данного завитка вообще не было, – Лан водил пальцами по выбеленному пергаменту.

— Ох, не знаю, не знаю! – закудахтала толстушка. – Узор такой сложный, разве ж можно его сравнивать с тем, что отложилось в памяти?

Кервелин посмотрел на женщину исподлобья весьма внушительно, намекая на то, что он никогда не ошибается, коли речь касается чего-то, что надлежало запомнить или выучить, однако Гулле, рядовой служанке, было очень далеко до понимания природы совершенной памяти, и она только развела руками:

— Это всё раксы! Раксы! Они путают карты путникам, и они застилают взор навигаторов песками! Шу! Шу!

— Я так не думаю, – заключил Владыка твёрдым голосом, свернул карту, и закрепил свиток кожаным шнурком.

Глава 9

9

— Нет, вчера этот виток точно шёл на юго-восток, а теперь он закрутился по спирали, и хвост его устремляется на север… что за чертовщина?! – шептал себе под нос хурвалан усатанир.

Он стоял в окружении свиты под низким пещерным сводом – естественным природным образованием, которое расширили и облагородили обитатели пустыни и караванщики, превратив обычные гроты и туннели не то, чтобы в настоящий славный город… скорее в небольшую деревеньку. Кар-Эсделан – знаковое место, где приветили всякого усталого путника, будь то купец, паломник, странствующий кипрам или вовсе отшельник из горячих песков Файрун, но радушие это было сезонным явлением, и оттого всем выходцам из великих происхождений оно приходилось не по вкусу. Впрочем, здесь бессмертные были редкими гостями, и основными постояльцами Кар-Эсделана издавна считались юнары либо люди – жители, воротилы или даже управители Марба тоже заглядывали сюда по дороге в Сальмин или Арлат-танна.

С момента восхода звезды Дождливая Мион над хребтом Полночных гор Кар-Эсделан закрывал большинство своих дверей массивными валунами, тем самым сохраняя содержимое до лучших времён, – до того дня, когда вся лишняя вода уйдёт из Адлувина, вместе с зимой, и на небесах вспыхнет вестница нового сезона – Многоглазая Аранг. Аранг, как правило, загоралась прямо под созвездием Кольцо Небесной Странницы, и означало это, что настала весенняя пора. Караванщики завершали свои наземные скитания по просторам Адлувина к началу лета тогда, как население Марба, напротив, только приходило в движение – у него выбора не было, ведь зимой вади Кельанур зачастую наводнялось так резко и стремительно, что делалось полностью непреодолимым, отрезая Марб и Стеклянное побережье от остального мира.

— Что ты там бормочешь? – недоверчиво переспросила Нурия, потирая нос.

— Говорю, что треклятый узор на карте опять переменился! Что за выкрутасы?! – злобным шёпотом огрызнулся Лан на эльфийку.

— Да вам всё это кажется, хурвалан, мой господин, – наигранным тоном отчеканила женщина, после чего взялась обмахивать себя собственной рукой – уж слишком душно и жарко было в этой узкой пещерке.

Сейчас Кар-Эсделан покинули практически все завсегдатаи, хоть прежде в этом поселении имелось много чего интересного: здесь был обширный постоялый двор со складами для товаров и стойбищами для баунов и стад баранов, которых перегоняли туда-сюда жители ближайших весей, работало несколько приличных харчевен, были и кузнец, и лудильщик, и торговец скобяными изделиями, и даже на одной из центральных «площадей» – просторных галерей-колодцев, что соединяли разные туннели, но не имели крыши из скал и камней – высилась лавка гордого аптекаря. В общем – полноценная деревня, где при наличии острой нелюбви к сутолоке больших городов, и заодно ко всяческим удобствам можно было вполне недурно жить. Правда, нынче добрая часть помещений уже была надёжно заперта, и по тесным улочкам бегали пылевые вихри, несущие в себе песок и ветошь.

— Я же говорил тебе не называть меня здесь «хурваланом»! – шикнул на Нурию Лан, и Ул, переминающийся с ноги на ногу рядом, почувствовал, как воздух стал ещё более спёртым и тяжёлым.

Страсти накалялись, ведь сегодня выдался особенно жаркий день, и все участники похода смертельно устали.

— Не хочу, чтобы из Кар-Эсделана растеклись слухи о том…

— Единственное, что сейчас течёт – это пот с меня, в три ручья, – Нурия извлекла из кармана две свои спасительные соломинки – веер, отделанный перламутром, и тонкую тряпицу.

Она тут же принялась усердно обмахиваться, пока второй рукой обтирала взопревшие грудь и шею – рубашка и накидка у госпожи-толкователя свитков были расстёгнуты до нижних рёбер и чуть ли не распахнуты настежь, что создавало весьма неопрятный образ для такой утончённой дамы. Её волосы, собранные в небрежную пышную причёску сзади, прилипли к затылку и плечам, и Ул поймал себя на мысли, что он чересчур откровенно пялится на госпожу Нурию, и стыдливо отвёл глаза в сторону. Впрочем, все вокруг были слишком заняты своими собственными невзгодами, и никто не обратил внимания на подобную вольность.

— Серьёзно, когда мы, наконец, сдвинемся с места, от меня огромное липкое пятно останется даже на полу, и это не потому, что я опросталась.

— Попридержи-ка язык, милочка!

Лан молниеносно свернул карту блуждающих мостов в свиток – он отлично навострился управляться с реликвией – и ударил сим жезлом по лбу собеседницы.

— У Са’Таима уже уши пылают от твоих слов и действий, и, молю тебя, сделай одолжение, застегни уже рубашку как положено!..

— У него уши горят от неимоверной жары!

— …или хочешь соблазнить этого трактирщика, чтоб он скорее отдал нам ключи от комнаты? Что ж, не смею тебя удерживать, вперёд!

— Момо, ты чего взъелся? – эльфийка прищурилась и скорчила уморительную гримасу. – Всё из-за этой карты? Говорю тебе, карта не может лгать, просто нечего злоупотреблять горчичными грибами и всякой прочей гадостью… Или позволь уже, наконец, Мависаль изучить её как следует…

— А, лёгок на помине! – прокричал вмиг просветлевший Лан.

Он поднял руку со свитком вверх и приветственно помахал новому знакомому.

— Господин-торговец! Господин-торговец!

Момо на радостях поскакал к пожилому сгорбленному человеку, который всего-то и делал, что катил свою старую, разбитую тележку вверх по улице, но никто не взялся вразумлять бессмертного, всё-таки, ведь он здесь – и нарган’ум, первый среди глав караванщиков, и хурвалан усатанир, поющий с ветрами и постигший пустыню.

Вдруг летучие мыши, что облюбовали свод пещеры, встрепенулись и взялись пищать, но Ул знал, что это не пробежка Лана их встревожила – дверь в небольшое помещение привратника отварилась, и наружу вынырнули Мависаль и Ранисан Краб.

— Та-да! – торжественно возвестила госпожа-навигатор, демонстрируя спутникам на простёртой ладони ключ крайне странной формы.

— Узрите же! – не менее возвышенно отбил языком митриникиец. – Мы обо всём договорились с владельцем постоялого двора.

— Господа и… господи-ни! – залился противным возгласом тот самый владелец – старикашка, заложник своего иссушенного и скрюченного тела, облачённый, впрочем, во вполне неплохую тунику с богато отделанным воротом и в красный плащ. – Господи! Ни-ни!

Он увидел, как самый статный и яркий из его новых постояльцев – некий бессмертный муж, больше смахивающий на желторотого юношу, беседует по сердцам с его заклятым врагом – и братом по совместительству – этим паршивым торговцем «целебными» снадобьями вразнос, и страшно переполошился, а лицо старичка перекосилось от ужаса.

— Господи! Ни-ни! Упаси Всевышние вашего предводителя от такой глупой и дурацкой… тьфу! – мужичок в отчаянии плюнул на пол, – …дурацкой ошибки!

— Какой ещё ошибки? – сурово прохрипел Краб, исподлобья посматривая на владельца гостиницы и ничуть не скрывая угрозы.

— От ошибки что-то приобретать у этого мошенника! Коли вам нужна экая трава или мазь, то у меня ещё кое-что осталось в запасниках, а этот… этот мерзавец! Он же травит моих посетителей!

Старик-трактирщик с остервенением уставился на собственного брата, что сейчас мило перешёптывался с Ланом, и торговец снадобьями вскоре приметил данный интерес. Искры засверкали, и из глаз враждующих разве что не полетели молнии. Душный вечер превращался в настоящее преддверие грозовой бури, и каждый в округе ощутил, как уплотняется воздух. Лекарь сперва поправил тёмно-болотный плащ, усыпанный заплатками, упёр напряжённые руки в бока и гнусавым голосом заладил:

— А ну закрой свою пасть! Ты лжец и обманщик! И обсчитываешь гостей, а этот славный господин всего-навсего желает приобщиться к мировому чуду… он жаждет отведать моих тонизирующих и успокаивающих снадобий!

— Ах, ты! Не слушайте, – старик-трактирщик взглянул на эльфиек, митрина и человека наиболее убедительным образом, и повторил специально для них, – не слушайте этого умалишённого. Раксы выели его мозг, а ламии испили все внутренние соки, покуда он скитался по просторам Адлувина, стараясь отравить незадачливых и простодушных своими гнусными… гнусными! «микстурами»! Он – демон во плоти!

Трактирщик, малость хромающий и вынужденный опираться на посох, вразвалочку пошёл на другую сторону улицы, и свита хурвалана последовала за ним.

— Как я могу обсчитывать постояльцев? Разве я не предупреждал вас о том, что мы уже закрыты и не принимаем гостей, а? Разве не говорил вам, не внушал, что ночевать здесь нынче опасно, а? Вот давеча… давеча тут был один путник, так он уверял, что на границе скал Дука и Ущелья снова видели гарпий! Эти твари… они ведь бороздят ночной мрак на крыльях, и на крыльях же могут однажды добраться и досюдова…

Рот старика уже не мог похвастаться полным набором зубов, и слова у него получались не очень-то чёткими, поэтому половину его бормотаний ни Ул, ни Нурия или Мависаль так и не смогли разобрать.

— Господа и господини… я же всеми силами старался вас отослать восвояси, так?

— Госпожи, – учтивым тоном поправила его Нурия, чуть склоняясь к плечу разгорячившегося человека.

— Но вы сами… Вы сами! Мне всучили эти окаянные связки монет, так что вы нынче в ответе за то, что с вами приключится этой ночью под сводами Кар-Эсделан, однако… однако! Я никакой живой твари не позволю губить себя отравой моего поганого братца! Эй!

Два старика уже столкнулись лбами, будто дряхлые и облезлые горные бараны, молодость которых давно исчезла, но ни ума, ни смирения им прожитые годы не прибавили.

— Эй, дармоед, я тебе что сказал? Пшёл отсюда прочь!

— А что такого, что сей многочтенный господин изволил отведать моих божественных напитков?

— Многочтимый, – снова встряла Нурия.

Поняв, что если не вмешаться не разнять этих двоих, то можно будет позабыть о любом отдыхе, не говоря уже о тех планах, которые он построил на вечер, Лан повелительным голосом вымолвил:

— Краб, отвлеки его, – и тайком указал на трактирщика.

— Пойдёмте, уважаемый, – Ранисан аккуратно приобнял старика за плечи, и очень настойчиво повлёк того в сторону гостиницы. – Покажите же нам наши комнаты. Вы, вроде бы, упоминали свою внучку, что отправилась в Сальмин, не так ли?

— А? Да-да! Моя пташка! Она мечтает открыть лавку…

Нурия, почему-то заинтригованная байками трактирщика, поспешила за мужчинами в то время, как Ул и Мависаль на пару решили покараулить своего хозяина, который торговался с бродячим «лекарем».

— Так у тебя есть горчичные грибы или нет?

— Нет, их разбирают мигом эти десятники и сотники из числа погонщиков рабов, из Марба.

Вдруг дедок подумал, что слишком многое уже выболтал моложавому красавцу с белоснежной кожей, светлыми, слегка золотистыми волосами и столь яркими и чистыми глазами нежно-голубого цвета, которых он в жизнь не видывал. Да, красота этого бессмертного стояла вне всяческих сомнений, однако, не до такой же степени поддаваться очарованию совершенства? Они ведь уже не вели тихую и укромную беседу лицом к лицу – со спины к наргану подошли два его подчинённых: одна эльфийская женщина, и второй, несовершеннолетний юноша людского происхождения.

— А чёрная хворь? – искривившись, шикнул Лан, однако после нервно оглянулся на присоединившихся.

— Нет, что вы, достопочтенный! У меня отроду не водилось этой несусветной гадости! Зато… зато есть то, что вы просили! – отчеканив это, он растянул серые и потрескавшиеся губы в довольной улыбке, и тут же обнажились жёлто-бурые зубы, вкусившие те ещё «угощения» судьбы, но так и не лишившиеся исконной остроты.

Мужичок принялся перебирать поклажу в ветхой и изношенной тележке, ворчливо приговаривая под ухабистый нос:

— Где оно? Куда запропастилась эта гнусная склянка?

— Господин, может не стоит покупать странные зелья у незнакомцев? – Мависаль украдкой вышептала Лану на ухо, правда, использовала она для этого хатр – наречье древних лунгов, и Ул ничего не понял.

— Незнакомцев? Да это же Тахр, знаменитый странствующий торговец по прозвищу Корень! Или его имя Торак?

— Вот она! У-ха-ха! – старик ликующе прищёлкнул языком, и извлёк из плетёной корзины, заполненной каким-то тряпьём, непрозрачный, плотно закупоренный глиняный сосуд. – Вот, вот она, и второе, что вы просили поискать в запасниках…

— Что это, пеларгон? – Ул инстинктивно перехватил руку торговца, которая уже тянулась к плащу хурвалана усатанира.

— Во-первых, юноша, следует говорить па-ле-рго́н, па-ле-рго́н, а во-вторых… – поучительным тоном завёл дедок, устремляя указательный палец вверх.

— Не желаю выслушивать это от того, кто произносит «многочтенный» вместо «многочтимый», – огрызнулся Са’Таим, хоть и сейчас, впрочем, как и во многих других случаях, это было совсем не то, что он на самом деле думал.

Молодой господин дома Эф начал растирать сердце, которое снова заныло.

— А во-вторых! – палец старика по-прежнему смотрел высоко вверх, ровно, как и его вздёрнутый нос; торговец совершенно не собирался брать речи мальца на собственный счёт, ведь он принимал только золото и серебро. – Во-вторых, палергон – это мифическое, ну, или полулегендарное снадобье, тогда как эти вещицы вполне себе настоящие и реальные. Это хистрин, хистрин!

Оборванец внушительно потряс указующим перстом, кончик которого направил на Лана.

— Вы же просили хистрин, прекрасный господин?

— Да, он есть в списке.

— Каком ещё списке? – прошипел сквозь зубы Ул, и от натуги у него по лбу заструился пот.

Впрочем, никто из присутствующих не уличил здесь происки чёрного проклятья – и Лан, и Мависаль решили, что даже до тела юного саргала добралась вездесущая жара. Вместо того, чтобы пытаться прояснить ситуацию или что-то растолковать своим спутникам, Лан просто изъял из кармана крошечную записную книжку, быстро пролистал её, и с гордостью продемонстрировал нужное место Са’Таиму и Мависаль, подтверждая тем самым своё право заключать сомнительные сделки:

— Вот же! – затем Лан опять обратился к старику. – По рукам тогда?

Владыка Заставы Великолепия протянул мужичку три золоте монеты, но торговец в первую очередь всучил ему то, что шло в придаток к бутыльку «хистрина» – странную масляную лампу мудрёной формы, с причудливыми шестернями, рычажками и кнопками, которые делали её похожей то ли на музыкальную шкатулку, то ли на ещё какой заводной предмет.

— Помните только, многочтенный, что использование хистрина сопряжено с великим риском, коли вы не лунг, конечно! Или не обычный смертный…

— Что это ещё за гадость? – Мависаль повела Лана к постоялому двору сразу, как тот расплатился с торговцем. – Вам мало было неприятностей с нектаром Нарны, так вы немедля надумали пригубить новую отраву?

— Никакая это не отрава…

Старик, несмотря на то, что все его покинули, не унимался, и громко вещал вслед постояльцам своего заклятого врага – родного братца, – и слова его мельчали по мере приближения путников к входным дверям гостиницы:

— Только на обычных смертных хистрин никак не воздействует! Тогда как сынов и дщерей бессмертия он превращает в истинных животных! Кто-то из них начинает хрюкать и становится неразборчивым и прожорливым как хряк, кто-то оборачивается любвеобильным кроликом, некоторых обуревает ярость лунного льва, других же сражает вялость и беспробудный сон питона… Ха-ха! Правители Марба часто заказывают хистрин для своих знаменитых пиршеств, и…

— …это, – продолжил Лан объяснять Мависаль в то время, как Ул устало плёлся позади двоих секретничающих и почти ничего из его лекции не слышал, – …это ровно то, что и сказал Корень. От хистрина все бессмертные приходят в такой разлад, что становятся полностью неуправляемыми, и его не очень-то жалуют в Пределе по известным причинам, и там он не распространён. Вроде как кажется, что от него не предвидится серьёзного вреда, – но это лишь обман зрения, и бед от хистрина не перечесть, однако лунгам хистрин приносит лишь сладкие грёзы, наполненные давно забытыми событиями из прошлого, и…

— Только не говори, что собрался сегодня ночью испытывать на себе эту гадость?! – госпожа-навигатор с такой силой сжала предплечье Владыки Заставы, что по лицу Лана промелькнул призрак боли, и он нахмурил брови.

— Почему нет? Когда ещё столь удачный случай подвернётся? И вычеркну одно снадобье из списка Келя, и заодно проверю, правда ли хистрин воскрешает «давно забытые события прошлого».

Мависаль понятия не имела, что ответить Владыке на такой отборный бред, зато она примерно представляла, куда следует идти дальше: за большим приёмным залом постоялого двора сразу располагалась масса коридоров и ответвлений, и госпожа-навигатор безошибочно выбрала нужную дверь. Эльфийка повела спутников по узкому туннелю, выдолбленному в скалах, который едва освещался несколькими масляными лампами, но, как не странно, по мере продвижения вперёд воздух ощущался всё более приятным и прохладным – всё-таки, митриникийцы и юнары были не только вечными кочевниками в своих сердцах. Телами они давно превратились в оседлых горожан, и теперь их строительное мастерство могло бы даже посоперничать с лунговским искусством возведения величественных и незыблемых построек. В чём уж точно можно было быть уверенным – так это в том, что исконные жители пустыни знали, как обуздывать и приручать жару: в своих домах они не позволяли распоясаться природе, и усмиряли её жгучий нрав с помощью различных хитростей.

Поэтому, когда настала пора попридержать коней у двери в опочивальни на сегодня, накал страстей уже заметно поутих – так же, как духота и жара убавили свой пыл. Лан не пытался больше выгородиться перед эльфийкой, Мависаль – не тужилась вразумить хозяина, а Ул Са’Таим с отрешённым выражением лица продолжал тереть грудную клетку так настойчиво, что на мгновение у эльфийки даже промелькнула мысль, что слабый человек успел посреди туннелей Кар-Эсделана подхватить кожных паразитов.

Пожав плечами, госпожа-навигатор отварила дверь, и жестом пригласила Момо пройти в помещение первым. Затем она подождала, пока Са’Таим, этот дерзкий и нерадивый мальчишка, переступит порог, однако при пристальном изучении Ул выглядел как обычно, и Мависаль позабыла о своих подозрениях.

В рыхлой скальной породе золотисто-жёлтого цвета была выдолблена зала приличных размеров, где вполне свободно могли разместиться пять-семь человек среднего роста. На полу лежали порядком изношенные ковры, перед каменным столиком покоилось несколько круглых и плотных подушек, используемых всеми постояльцами по собственному усмотрению – о чём весьма красноречиво свидетельствовали многочисленные пятна, но ткань изделий была добротной, и скрадывала все недостатки. На специальной подставке у стены уже горели масляные светильники, пламя в которых разжёг Ранисан, и дым и чад от них улетучивались через пазы, высеченные в стенах и в потолке. Через мудрёную систему воздуховодов во все помещения Кар-Эсделана поступал чистый и уже охлаждённый воздух: под сетью туннелей находилось пресное озеро, которое остужало задуваемые снаружи потоки, и откуда черпалась вода для всевозможных нужд.

— Там есть ещё одна крошечная комната, – внезапно раздался голос Нурии, и Лан, погружённый в свои думы, вздрогнул.

Госпожа-толкователь свитков стояла в узком проходе и выглядела немного посвежевшей. Она сняла верхнее облачение, сменила нижнюю рубашку, пропитанную потом, и даже успела чуток обтереться – в руках женщина держала таз с водой и полотенце.

— Отлично, – отчеканил Лан.

Он взял в охапку свои пожитки, которые были заботливо разложены Ранисаном на полу, и поспешил уединиться в господской коморке, наверняка для того, чтобы как можно скорее поразвлечься с новым приобретением – жуткой штуковиной под названием хистрин.

— Но, Момо, – эльфийка так и осталась стоять на месте, а бессмертного уже и след простыл, – я ещё не закончила…

— Я помогу тебе с омовением, сестра, – вдруг оживилась Мависаль.

Резким движением она задёрнула плотные занавески, что разделяли круглое помещение примерно на две равные части.

— Мужчин же попросим проявить благовоспитанность, и отвести в сторону глаза.

Когда Са’Таим пришёл в себя, он снова очутился один на один с Крабом, однако грозный телохранитель Владыки Заставы, кажется, тоже был чрезмерно измучен жарой и долгим переходом по отрытому участку пустоши, где не имелось ни единого дерева или крупного камня, и, как результат, не водилось даже малюсенькой тени, и был не в силах задирать мнимого соперника. Краб обустраивал спальное место для себя, но как только покрывало было положено на первый тюфяк, митриникиец сразу принялся за второе ложе.

— А где Гулла? – украдкой спросил Ул.

Он медленно бродил от объекта к объекту, кочуя от чугунных подставок под лампы и светильники к пустующим книжным полкам или каменной мебели, вроде столов и тумб, но так и не нашёл себе приюта.

— Ушла с хозяином трактира на кухню. Обещали состряпать нам хоть какой-нибудь ужин. Скорее всего, это будет лишь чёрствый хлеб да финики. Но и то лучше, чем тратить наши запасы.

— Хозяин не любит хлеба, – мрачно вышептал Са’Таим и прислонился к стене.

Когда Ранисан завершил свою работу, то провёл ладонью туда-сюда по самодельной простыне из плаща, зазывая собеседника:

— Прошу, достопочтенный саргал!

Молодой человек мог бы в голос восхититься щедростью или заботой того, от кого он больше всего этого не ожидал, однако жадное и беспощадное солнце из него тоже выжало все соки. Вероятно, из-за собственной пылкости небесное светило испытывало чудовищную жажду, вот и пыталось её унять, чем подвернётся – будь то пот усталого путника, или же вода, испарённая из какой-нибудь жалкой лужицы, солнце, подобно самому непривередливому богу, в пустыне удовлетворялось любой подачкой.

Ул аккуратно опустился на краешек постели, будто бы боялся потревожить и спугнуть волшебное животное из сказок: может, птицу счастья, или легендарного феникса, который воскрешается из пепла – словно дружба, что вырастает из противостояния двух бессмысленно враждующих в ту пору, когда исчезает причина неприязни, как зыбкий туман на рассвете, и настаёт время трезвой ясности… Но – нет, то был всего лишь Фавн, хозяйский хорёк и гроза пернатых, что грациозно спустился с плеча Ранисана Краба, а затем разлёгся рядом с Са’Таимом. Зверёк свернулся в клубок так, что его рубиновые зенки продолжали буравить измученное лицо молодого человека, и призывно разинул пасть.

— Его Великолепие любит хлеб. – внезапно изрёк Краб, который уже разделся и натянул одело себе на ноги. – Просто не привык его есть.

— Ну, знаешь, как говорят нарганы? – Ул почесал затылок, но потом всё-таки озвучил задуманное до конца. – В путешествии по Файрун заядлый мясоед становится человеком хлеба.

— Ха! Не в этом суть, – усмехнулся здоровяк. – У господина в голове странные мысли о том, что есть следует, а чего надлежит избегать. Хотя, как по мне, коли бы он так не налегал на вино и сладости, то вполне бы мог себе позволить отведать лепёшку-другую при каждом приёме пищи…

— Краб! – из-за занавески раздался женский голос. – Ты ведь в курсе, что мы слышим каждое твоё слово, а? Не болтай лишнего.

— Да я ведь ничего и не сказал.

Митриникиец улыбнулся, стреляя своими чёрными, глубокими глазами в Ула, который явно терялся в догадках. Ул решил тогда, что, наверное, впервые за всю историю Краб красовался перед ним без платка или тюрбана – его тёмные волосы лёгкими локонами спадали по плечам, и он каверзно посмеивался, почёсывая массивный подбородок. Да, в тот роковой день, когда Ул по незнанию напоил Лана нектаром Нарны, Ранисан прибежал на веранду хозяина в более разоблачительном виде, но молодого человека тогда снедали слишком страшные тревоги, чтобы он мог придать этому событию хоть какое-то значение. Теперь всё было по-другому, и Са’Таим тихо вымолвил:

— Зачем Его Великолепию пробовать на вкус любую встречную гадость?

Но его вопрос утонул в шуме – Краб начал ёрзать, да и дамы за занавесками захихикали. Рослый митриникиец порылся в сумках, и вскоре извлёк бурдюк.

— Эй, малец, вино будешь? Пока эти бестии не закончили свои водные процедуры и не отняли у нас, мужчин, всё доброе и ценное?

Парень лишь расслабленно улыбнулся, протягивая к Крабу пустую руку, но примирению вином в лучших варварских традициях помешала Гулла. Она ворвалась в комнату с огромным подносом, заставленным маленькими мисочками с различными кушаньями: были там и козий и овечий сыр, и сушёное мясо, и оливки, вымоченные в маринаде, блюда из бобов и чечевицы, и финики, и засахаренные яблоки, и, безусловно, хлеб во множестве обличий – бессменный царь трапез митриникийцев-простолюдинов, и известный оборотень, который умел прикинуться и пресной лепёшкой, и сдобной булочкой, и пышкой с повидлом. Краб впопыхах припрятал бурдюк от греха подальше – у Гуллы был крутой и переменчивый характер, и, пожалуй, она бы невысоко оценила потуги бывшего раба споить её драгоценную детинушку.

— Кушать подано, – торжественно объявила нянька.

Кажется, это была последняя фраза, которую Лан чётко слышал – вместо того, чтобы сразу приступить к делу и отдаться во власть нового снадобья, он долго сидел на лавке возле двери «хозяйской спальни», и выжидал. Выслушивал, принюхивался и присматривался… ему надо было понять, как здесь струятся воздушные массы, и как протекают веяния – в конце концов, большая часть его спутников принадлежала рядам бессмертия, и Лану бы страшно не хотелось, чтобы по его вине эльфийки и митриникиец передрались за жалкие крошки постных харчей, или набросились бы с обнажёнными мечами на людей, или обнажили бы кое-что другое, и вообще пустились во все тяжкие… Всё-таки, прав был старик-торговец, когда говорил, что пары хистрина низводят даже самых благородных до состояния зверей, и нужно было хорошенько всё спланировать.

Через некоторое время Лан призвал к себе Ранисана, снабдил его тонной поручений, отослал обратно и заперся в коморке. Комната эта отличалась от остальных тем, что в ней наличествовало настоящее окно. Оно, конечно, располагалось на приличной высоте, и даже стоя на койке Лан не мог дотянуться до ставней, но факт оставался фактом – окно выходило во двор одного из «колодцев», и в щелях между деревянными пластинами Владыка видел чернильные небеса пустыни, расцвеченные звёздами. А, значит, убежище это было не только укромным, оно ещё и добротно проветривалось.

Дверь здесь представляла из себя спил массива кедра, и, пожалуй, неспроста – кто знает, для чего использовалось данное помещение местными? Впрочем, когда она закрывалась, до чутких ушей Лана уже не достигало ни единого звука из общей залы. Он запер дверь, но не на засов, и потушил весь свет, кроме одного – в новоприобретённом масляном фонаре, снабжённом экраном с узорными прорезями, бессмертный, напротив, усилил пламя. Там имелся специальный отсек, куда надлежало добавить жидкую смесь – хистрин, – затем снадобье нагревалось от жара раскалённого металла, и начинало испаряться, наводняя пространство вокруг себя не только едкой дымкой, но и наделяя каждый предмет странным орнаментом из светящихся точек. Плафон фонаря медленно кружился вокруг оси, и точки эти ползли по комнате, оставляя после себя путевые колеи из вибрирующих линий, будто истинные звёзды на ночных небесах – такой эффект получался, если долго смотреть на огонь, а затем резко прикрыть глаза, что и не преминул проделать Лан.

— Эй, малец, просыпайся.

Из глубокого чёрного сна без единого мазка яркой краски Ула вырвал приглушённый, но взволнованный голос Краба. Когда Са’Таим, прилагая невероятные усилия, разлепил глаза, то перед ним уже возвышались все члены свиты хурвалана усатанира в боевой готовности. Полностью одетые, снаряжённые в путь, с мечами и саблями наперевес, они толпились возле дверей в комнату, в которой безмятежно отдыхали до этого. Ул понял, что на дворе ещё стояла ночь, и что приключилось нечто страшное, пускай и весьма предсказуемое – по скорбным и натужным лицам двух эльфиек то скользила тревога, то их мускулы сковывались, то искажались гневом. Поклажу Са’Таима уже собрала Гулла, хоть её самой и не было видно в покоях. Поверх сумки и котомки молодого господина дома Эф лежало копьё, и именно его первым парень принял в руки.

— В чём дело? – крайне тихо вышептал Ул, пока надевал на плечи походный плащ.

— Надо убираться, – шёпотом же ответил Краб. – Нас настигли ищейки Нишадов.

— Мерзавец-трактирщик нас сдал, – рыкнула Мависаль.

Кромешная тьма, окутывающая спальни плотным покровом, переливалась редкими отблесками, что мерно проплывали по металлу обнажённых клинков Ранисана и Мависаль, будто по глади озера, однако Нурия спрятала свой меч обратно в ножны. Следовало производить как можно меньше звуков, и не привлекать внимания – и, коли удастся незаметно выбраться из комнаты и пройти по туннелю дальше, то можно будет запросто улизнуть из пещер Кар-Эсделана. Поэтому-то договориться с трактирщиком никак не получалось – от хурвалана поступил приказ взять внаём такую опочивальню, у которой будет по меньшей мере ещё один запасный выход, и, желательно, секретный.

Первой в коридор устремилась Мависаль, и её чуткие уши не уловили никаких сигналов – путь до сих пор лежал свободным. Вся процессия резвым, стройным шагом, нога в ногу, двинулась в нужном направлении, но тут Ула одолели сомнения:

— А хозяин? Мы что, его покинем?

— Такой был приказ, – мрачно отчеканил Краб, когда группа уже довольно далеко умчалась по туннелям Кар-Эсделана.

— А карта? И талисман гарпий?

— Они у нас, – Нурия похлопала по набитой дорожной сумке, переброшенной через её левое плечо.

— Но как же Владыка Лан? Неужели мы бросим его на произвол врага?

— Не переживай, малец, – прошипел сквозь зубы Краб, который был занят тем, что пытался успокоить ласками мечущегося в его объятьях хорька. – Хозяин дал такие распоряжения, он понимал, на какие идёт риски… всё это его дурная страсть, и дурная голова. Не нервничай, дом Нишад не посмеет причинить ему вреда, он присоединится к нам у врат Нанны…

— Как он в одиночку доберётся до врат Нанны без карты?

— Таков приказ, и таковы распоряжения хозяина: коли нас настигнет враг, мы должны спасать артефакты и не беспокоиться о Владыке За…

— Но я не получал этих распоряжений! – рассвирепел Ул.

Вся компания уже приближалась к запасному выходу, потому что Са’Таим чётко видел, как по стенам впереди распластывается мерклый рыжий свет, который в такой дремучей темноте казался ярче дневного зарева.

— Вы думаете, что добраться до врат Нанны – это наша первостепенная задача?! – вспылил Ул. – И дело уже в кармане? Нет! Проникнуть в Арлат-лил не так-то просто!

— Ты же убеждал нас, что знаешь, как это сделать, – небрежно ответила ему Мависаль, и рванула было вперёд, однако Ул схватил её за плечи.

— Постой, Эмин-Тар! Да, я знаю, как проникнуть в затерянный город. Но за вратами Нанны лежит не сам Арлат-лил, а лишь стела грёз, и она-то и укажет дальнейший путь. Я один, только я один, знаю, как воспользоваться ключом, но…

— Но? – эльфийка вскинула вверх свою точёную бровь.

Она высвободилась из хватки молодого человека, и водрузила руку на черенок меча.

— Но карта блуждающих мостов… она тоже постоянно находится в движении! Узор меняется день ото дня, или даже час от часа, потому что мосты и перешейки перестраиваются, одни приходят в упадок тогда, как вторые поднимаются на поверхность земли из небытия, и…

Мависаль недоверчиво посмотрела на молодого человека, но затем буркнула:

— Так вот почему Момо не мог её запомнить, а мы ему не верили. Решили, виной всему горчичные грибы, и прочая…

— Как хозяин доберётся до врат Нанны если уже завтра карта снова переменится?! – загорланил Са’Таим сорвавшимся голосом. – Её невозможно запомнить либо предсказать!

— Хозяин… – кажется, Краб, которого явно больше других интересовало благополучие Лана, всерьёз засомневался… – хозяин что-нибудь придумает. Он ловкий делец и пронырливый ходок, и коли он не лучший в Ассалготе маг, то уж точно – самый мощный в Адлувине.

— А я полагал, что он всего лишь актёр!

Пока мужчины спорили, Мависаль вела к победе процессию из беглецов, и сейчас её не очень-то задевали доводы дерзкого мальчишки, которые, в целом, в ушах многих прозвучали бы вполне разумно и даже убедительно, но… идти вперёд, неотрывно следуя за зовом сердца, – это всегда нелёгкий выбор.

— Сами подумайте, уважаемые, достопочтенные господа! Неужели всё будет так просто? Зачем вы держите путь в Арлат-лил? Я не знаю, и спрашивать не возьмусь – меня это не касается. Но, наверняка, вы ищете проклятый город по той же причине, по которой его ищут и другие, все остальные… это… это…

Внезапно ночное шествие прекратилось, и все замерли, уставившись в нетерпении на Ула. Краб и Нурия видели, как по лицу юноши скользят причудливые круговороты из силуэтов мрачных теней и всполохов насыщенного, красно-золотого цвета, и лишь Мависаль обратила внимание на маленькую хрустальную капельку пота, что скатывалась с носа Са’Таима. В капле блеснул свет, и человек едва не прокричал:

— Это колодец памяти! У всех есть что-то, что можно загадать у этого святилища, только ведь его стерегут не обычные древние чары! Не какая-то там заурядная магия! Его стережёт неусыпный охранник, воплощение ужаса, чёрное болото скверны! Нечисть, которая… нам её не одолеть, нет. Никак. Лишь господину Лану по зубам такое свершение, и идти в Арлат-лил без него – всё равно, что понапрасну сложить свои головы на плаху перед врагом по доброй воле…

Молодой господин дома Эф нагнал такого страха и смятения, что Ранисан почувствовал себя обязанным как-то разрядить обстановку:

— Ха! Ха-ха! – митриникиец похлопал парнишку по спине. – Да не суетись ты так, господин к нам вскоре присоединится. На него можно положится, он верен собственному слову.

— Неужели? А я считал, что господин постоянно лжёт.

— Пожалуй, это и есть его величайшая ложь, – усмехнулся Краб, делая обнадёживающие лицо.

Мависаль не выдержала и рывком устремилась вперёд. За ней последовала Нурия, и Краб, который неустанно повторял одно и то же:

— Как по мне, так разделиться – это славная идея. Пока эти дураки из дома Нишад гоняются за господином, мы в тишине, спокойствии и безопасности доставим артефакты на точку встречи, и…

— С другой стороны, зачем нам эти артефакты на точке встречи? – передёрнула плечами Мависаль в то время, как лидерство перешло в руки Нурии, и уже госпожа-толкователь свитков вела отряд по туннелям Кар-Эсделана. – Артефакты нужны лишь для того, чтобы добраться до врат Нанны…

— Тц! Глупая женщина! – раздражённо щёлкнул языком Ранисан. – Это для того, чтобы добро не досталось соперникам и злопыхателям, и нам, скучным и заурядным бессмертным, в дороге требуется помощь тогда, как безупречному хозяину никто не нужен. Он один справится с любой напастью, особенно, когда у него такая сила… да и как сейчас его вызволить из заточенья той коморки? Мы не можем туда проникнуть без страха потерять самообладание, а вот он, наоборот, защищён от Нишадов парами этой лютой гадости…

Преодолев небольшой открытый дворик, освящённый и лунами, и факелами, путники снова забежали в одну из узких пещер, уже за сводами которой их дожидалась свобода… и вольные просторы долины Кельанур – не сказать, что места безопасного, но всё-таки без шпионов, преследователей и непримиримых врагов. Путешественникам невероятно повезло, ведь Гулла, пронырливая прислужница Са’Таима, водила знакомства далеко не с самыми благонадёжными людьми – как не крути, её отцом был пожиратель грязи, и она лично не единожды навещала эти лабиринты. Сердобольная кормилица наизусть знала все пересечения улиц, теснины коридоров, тупики и западни Кар-Эсделана, и это она подтолкнула Мависаль и Нурию на заповедные пути, ведущие к спасению. И даже обещалась привести баунов, или каких других ездовых животных на оговоренную точку – то секретное убежище, куда спешили подчинённые Владыки.

— Гулла! – не скрывая радости, прокричала Мависаль, когда завидела новообретённую приятельницу под искорёженным стволом саксаула.

Эльфийка неслась к смертной женщине со всех ног, и позади неё развевался её прозрачный чёрный платок. Издалека госпожа-навигатор походила на призрака, вынырнувшего из расселины в скалах, или на ламию – злобного духа пересохших колодцев и заброшенных оазисов, охочего до жизненной энергии заблудших и неосторожных странников.

Кормилица держала за поводья двух баунов – непонятно было, как она сумела украсть чужих вьючных, да ещё и пригнать их в нужный закуток раньше времени, однако Мависаль, как опытная путешественница под лунами Ассалгота, знала, что о некоторых вещах лучше не спрашивать.

— Гулла, воистину, ты – мудрейшая и хитрейшая из людей под светом звёзд! – торжественно возвестила госпожа-навигатор, и слегка похлопала толстушку по плечу в знак глубочайшей признательности.

— Ха-ха-ха! Благодарю, милостивая госпожа, Эмин-Тар! – Гулла даже чуток смутилась, и поправила накидку тёмно-вишневого цвета, что скрывала её волосы и лицо. – Стыдно признаться, но мне было весело! Я вновь почувствовала себя молодой! А-ха-ха!

— Гулла! Ты – прелесть! – заголосил громогласный Краб, раскидывая руки по сторонам.

Он схватил старушку в охапку, поднял её над землёй и чуток покрутил, из-за чего женщина испытала настоящий восторг.

— Взять тебя в компанию было лучшей идеей, что посещала голову Владыки! Я бы даже тебя замуж пригласил, но, увы. Ты же понимаешь, что это невозможно. А соединять руки тогда, когда не соединены сердца, любит только знать!

— Ранисан, прошу, прекрати.

Щёки Гуллы уже и без того зарделись, однако, не сказать, что она на самом деле желала прервать поток восхвалений, который на неё обрушился, словно водопад. В поместье дома Эф Гуллу за подобные выходки, явно обличающие её «порочное» происхождение, сурово наказали бы – заклеймили, или высекли, или заковали в колодки на приличный срок, но уж точно не стали бы поощрять.

— К счастью, в северном стойбище были эти красавцы! – ещё более возбуждённо выпалила кормилица, поглаживая новых питомцев. – Жаль, конечно, мне не удалось вывести наших баунов, и Кабанчика молодого господина пришлось бросить, а ведь белый вожак многого стоит, но там уже разгуливали эти разряженные павлины из дома Нишад, и они уже требовали ответа от трактирщика, угрожая ему расправой. Да и не пошёл бы Кабанчик за мной, сколько его не клич, а где…

Когда ликование Гуллы немного поутихло, она оглянулась по сторонам, и внимательно обозрела всех присутствующих: Ранисана Краба, полностью одетого и снаряжённого, с саблей и кнутом, на плече которого суетился белый хорёк господина; Мависаль и Нурию, опять в одинаковых нарядах, с одинаковыми же мечами в ножнах на поясах, но с разными причёсками, и без краски на лице – обычно недостаток сходства эльфийки ловко восполняли макияжем, однако этим ранним утром такому чуду не дано было свершиться, и женщины предстали перед розовеющим небом Адлувина во всей своей разнообразной красе. И… на этом всё. То, что Владыка Заставы остаётся в Кар-Эсделане Гулла знала, пускай и не понимала причин его поступков, но вот что рядом с бессмертными мужами и дамами не будет её любимого воспитанника, она не представила бы и в страшном сне. Гулла побледнела, и рот её открылся, но она не сумела произнеси ни звука.

Тем временем Нурия и Мависаль уже взобрались в седло одного из уведённых баунов, пока Краб важным голосом раздавал указания:

— А на этом здоровяке поедем мы с Гуллой, и достопочтенный саргал хозяина. В тесноте, да не в обиде… Эй, а где малец?

Митриникиец окинул окрестности орлиным взором, и тут же выругался:

— Демоны пожри его плоть! Мальчишка сбежал!

Сердце Ула Са’Таима колотилось будто одержимое, когда он стремглав мчался назад по туннелям Кар-Эсделана. Эти дураки могут сколь угодно дальше обманывать себя ложными надеждами, что они сумеют, мол, добраться до Арлат-лил с помощью карты, талисмана гарпий и какого-то там благословения верховных жрецов Сальмина. Ул знал наверняка, что имеются две вещи, которые действительно необходимы для этого свершения – одной его семейство безраздельно владело испокон веков, а вторая «вещь» – это Владыка Заставы собственной персоной. Кто ещё, кроме сумасшедшего бессмертного, преисполненного магией, сумеет одолеть стража Арлат-лил, и расчистит путь к колодцу памяти, у которого, в свою очередь, можно будет загадать любое желание, и то непременно исполнится?..

Ул давно выбрал Лана Кер-Велина, и не отступился бы перед всеми возможными трудностями – будь то Всевышние, природа, горячие и смертоносные пески Файрун или разрушительные песчаные смерчи, молодой господин дома Эф готов был сражаться до победного… или до последней капли крови. Он не спасовал бы перед буйством стихий и произволом высших сил, перед провидением самой Арамаль-Ум, что и говорить о жалких выскочках из дома Нишад? Эти нарядные павлины, может, и вооружились петушиными шпорами, однако должным характером так и не обзавелись, и всякому мясоеду было хорошо известно, что единственный вред от павлина – это шум, и рябь в глазах от переливов света на его праздничных одеждах. Ул, когда медленно и плавно крался по коридорам постоялого двора, был уверен, что это вельможи из дома Нишад будут глотать пыль из-под копыт его бауна, а он вскоре станет ликовать.

— Истинно-красный? – вместе с алыми и рыжими отблесками факелов по стенам расползались призрачные голоса. – Таков ведь ваш гласар?

Кажется, это вопрошал хромой хозяин постоялого двора, и Ул его легко узнал по шепелявому, но бойкому языку.

— Это гласар дома Нишад, – отвечал ему размеренно и твёрдо некий мужчина, впрочем, сведущий и искушённый запросто уличил бы нотки волнения и даже смятения в его речах. – Мой отец, ровно, как и я сам, принадлежим к иному роду, и наш гласар: зоркость и высокий полёт.

Второй мужчина явно был митриникийцем очень знатным, коли уж разговор зашёл о гласарах, однако Ул не придал этому особого значения, и пополз дальше вдоль стены, стараясь производить как можно меньше звуков.

— Поэтому, я настоятельно советую исполнить всё, что я тебе велю, старик, ибо я высоко летаю, и вижу многое. И если тебе ещё ценна твоя собственная жизнь, пошевелись уже и найди нам нужный ключ!

— Я! Я говорю вам, эр-Трин-Тар! Здесь никого нет, ведь нынче до чрезвычайности опасно ночевать в Кар-Эсделане! Мало того, что дожди время от времени затапливают наши залы, так ещё эти пронырливые и зловонные гарпии, птицы рока и раздора, повадились лазать!..

— Корень сказал нам, что здесь видели бессмертного с белой кожей, голубыми глазами и…

Ул малость улыбнулся – следовало отдать должное старику, который отрабатывал стоимость опочивален по полной, и выгораживал Владыку Заставы, как мог. Впрочем, хоть наивность – и неотъемлемая черта молодого духа, даже юному господину дома Эф было ясно, что долго худая оборона старика не продержится – уж слишком он стар и ветх.

Ул сам подивился тому, насколько он ловко и бесшумно прошмыгнул мимо спутников Асфанзира, а ведь это именно его голос заполнял сейчас коридоры постоялого двора, сомнений нет. Молодой человек крайне осторожно проник в опочивальни, из которых совсем недавно совершил дерзкий побег, затворил за собой дверь, и не потревожил ни одну пылинку, затем прошёл по извилистому туннелю до «хозяйской» каморки, и распахнул в неё дверь.

В комнатке всё ещё горел свет в странной масляной лампе, из-за чего стены, потолок и редкие предметы мебели украшали узоры из точек и продолговатых линий – они походили на небесные рисунки, на карту пересечений звёзд, и по наставлению этих рукотворных огоньков-проводников Ул приступил к задуманному. Он опустился на колени перед простой бедняцкой койкой, на которой в тугую нить вытянулся его достославный господин, и принялся наблюдать за происходящим. Лан не потрудился даже снять сапоги, и завалился на кровать в дорожном облачении, правда сейчас он или беспробудно спал, или находился в потустороннем измерении – в Тчелане-Междумирье, или же пребывал в Покое – особом состоянии разума и души, которое любили вызывать маги, и которому сопутствовали весьма причудливые, но яркие переживания. Например, в Покое можно было как бы «заглянуть» за своё сознание и краем глаза подсмотреть, что таится за этой тонкой, но проницаемой плёнкой, которая разделяет доступное уму и памяти, и то, что остаётся вне досягаемости в обыденных условиях. Также Покой считался наилучшим местом, где можно было найти потерянные воспоминания, или обрести нечто утраченное из нематериальной сферы, и Ул аккуратно склонился над лицом Владыки Заставы Великолепия.

Лан не выглядел таким уж безмятежным – его ресницы подрагивали, мышцы порой сводила судорога, и он шевелил губами, невнятно шепча себе под нос:

— …уродливый мутант… нет… цветка дороже…

Са’Таим неодобрительно нахмурился, ведь его хозяин опять городил несуразный вздор, но у юноши времени в запасе не имелось на проявление каких-то не служебных чувств: он чётко слышал, как ворочается ключ в скважине замка опочивален. Ул запустил руку в свой потайной карман, – а десница его лучше любого наргана усвоила эту дорогу – и выудил второй браслет из комплекта амирвинов. Он был отлит из электрума – сплава золота и серебра, – и в мире блестящей митриникийской роскоши не представлял никакой особой ценности. Не было на браслете драгоценных каменьев, эмали или филиграни, даже каких-либо надписей или орнаментов – он был предельно пуст, скуп и немногословен, но Улу, как поклоннику бога мудрости и знаний, с малых лет было известно, что порой и в голимой простоте скрывается настоящая искусность. Юноша отварил замок на браслете, чуток разогнул его обод так, чтобы можно было надеть украшение на запястье бредящего Лана, и… на долю мгновения замер, уступив сомнениям.

В коморке стелилась приятная и влажная прохлада, которая благодатно влияла не только на утомлённые солнцем душу и кожу, но и на разум, – но даже это божественное вмешательство богини Инулан, покровительницы всякой жидкости, пестующей жизнь, не смогло отвадить Ула едва ли не от предательства. Он обещал служить хурвалану усатаниру верой и правдой, а сам тайком взял его запястье и надел на него кандалы. Когда сомнения отошли на задний план, Са’Таим протиснул руку Владыки в украшение.

Крошечный замочек защёлкнулся, раз и навсегда, и по помещению заструились горячие потоки майна – колдовство поставило свою печать на сим свершении, и оба браслета – на правом запястье Лана и на левой лодыжке Ула – звонко завибрировали, но Владыка так и не проснулся. Он в беспамятстве шептал:

— Безобразный… отвратительный мутант.

Однако огонь сразу же потух. Ул облегчённо выдохнул, и отпустил руку Лана.

— Что… здесь происходит? – наконец, заговорил бессмертный со своим саргалом.

Кервелин очнулся, принялся сонно потирать веки и поправлять причёску, и тут ему на глаза попалась нежданная обновка – на серебристо-золотом браслете вдруг вспыхнула и погасла последняя искра: масло в лампе закончилось, и свет иссяк. Лан внезапно почувствовал, как все его конечности вмиг похолодели и налились свинцом, а затем призраки, или злобные духи пустыни унесли его самого в страну гнева и непонимания:

— Что это, дьявол тебя побери, такое?! – вскричал бессмертный, не отрывая взора от браслета. – Это ведь амирвин! Один из неразлучников! Ты мне говорил, что не знаешь, где они! И…

Разъярённый взгляд Лана как раз упал в нужное место – на сверкающую обнажённой кожей и окольцованную ровно таким же браслетом, только чуть побольше, лодыжку Ула Са’Таима.

— Я всего лишь сказал тебе, – грозно рыкнул Ул, – что браслетов нет в хрустальном ларце. Я не лгал.

В порыве гнева Лан вцепился в мантию Са’Таима, но и молодой человек не отставал от своего хозяина, и ответил точно тем же – Ул скорчил суровую гримасу и ухватился за наряд Владыки Заставы.

— Мелкий поганец! Что амирвин делает на моём запястье?! Как его снять? Мы, что, теперь с тобой повязаны неразрывными чарами?!

— А-ха-ха! – коварно загоготал Ул. – Да! Никак! Его можно снять лишь у стелы грёз, за вратами Нанны, а пока что мы с тобой теперь – лучшие друзья, верные напарники, и братья-близнецы! Так близки, что дышать не сможем друг без друга!

— Я убью тебя!

— Это моя гарантия, гад, что ты доведёшь меня до Арлат-лил, – двое мужчин давно катались по полу, то пытаясь придушить друг друга, то огреть чем-нибудь тяжёлым. – Это тебе за все унижения, через которые мне пришлось пройти, чтобы работать на такого, как ты! Отвратный… отвратный…

Они кубарем вывалились в тесный коридор, однако и узкое пространство не смогло удержать двоих от склок: уж если дело вершится от сердца, то ему везде и всюду найдётся уголок.

— Отвратный пожиратель грязи! – кричал Ул изо всей мочи.

— Неблагодарная скотина!

— Это ты – скотина, только и думаешь о разврате, словно… словно похотливое животное! Прислуживать тебе – самое большое унижение в моей жизни!

Вскоре потасовка перекочевала, подобно перекати-полю, и плотно обосновалась в общей зале. Замок кто-то постоянно ворошил, но деталь эта осталась незамеченной – уж слишком большие назрели противоречия между хозяином и слугой.

Силы Лана ещё не успели к нему вернуться, однако он всё равно во многом превосходил Ула – будь то ловкость, изворотливость или владение телом. Лан уже сидел верхом на Са’Таиме и сжимал его горло напряжёнными пальцами, корча такое жуткое и остервенелое лицо, что любому бы стало дурно при единственном взгляде на его кровожадную мину. Впрочем, тут Лан увидел себя самого – его отражение промелькнуло то ли в распахнутых глазах Ула, то ли в какой-то металлической посуде, он не знал. Бессмертный разжал пальцы и отпрянул в сторону, и после того, как Са’Таим выбрался из-под нападающего, откашлялся и перевёл дыхание, то со всей злобы врезал в челюсть своему господину со словами:

— Я решил принять обещанный зуб!

Эту некрасивую сцену уже давно было пора прервать, и казалось что именно за тем и явился благородный, хорошо воспитанный и уточнённый нарган’ум Заставы Четырёх Созвездий: в распахнутых дверях опочивален возвышался Арс’Фанзир из дома Нишад собственной персоной, и облик его сиял во славе и величии – слуги знатного митриникийца несли позади господина факелы, и тёплый свет добавил ясности происходящему. Арс направил остриё сабли прямо на горло Ула Са’Таима, и молодой человек замер.

— Что за прискорбная картина? – с призрением отчеканил Асфанзир, а затем смачно плюнул на пол, и плевок этот едва не задел оцарапанный кулак юного юнара. – Саргал нападает на своего хозяина… да… куда смотрят Всевышние? Куда глядят твои родители?

— Мои родители уже путешествуют под блёклыми лунами мира теней! – огрызался Ул, пока его руки связывали за спиной прислужники Асфанзира.

— Тогда куда глядят твои предки? Им должно быть очень совестливо видеть нечто… нечто…

Арс помахал пальцами, увенчанными множеством перстней, но так и не подобрал нужных слов, ибо взор его был прикован к неподвижному, хрупкому и субтильному телу хурвалана, что лежал навзничь, и митрин уже не мог скрывать волнения.

— Уберите эту грязь, – вышептал нарган’ум от митринов ближайшему помощнику – своему саргалу, намекая на Са’Таима.

Вскоре приказ был исполнен, и Арс’Фанзир из дома Нишад победоносно возвышался над двумя трофеями бескровной битвы – над Са’Таимом потому, что мальчишку разместили на коленях, заткнув ему кляпом рот, и над Ланом по причине своего превосходящего роста. Дело было во дворе Кар-Эсделана, под открытым небом. Никто не смел прикасаться к хурвалану усатаниру кроме Владыки Заставы Четырёх Созвездий, и Арс лично оплетал запястья Лана тугой верёвкой. Кервелин довольно быстро оправился от удара, хоть эксперименты с хистрином и подкосили его магические силы – он не мог дать обидчику действенный отпор.

— Повелитель, – раздался голос из толпы, – мы ещё вот это нашли, остальных нигде нет.

Митриникиец в богатом походном наряде с острыми чертами лица держал за поводья двух баунов – одного бурого и одного белоснежного. Второй, разумеется, принадлежал Улу, и всем своим видом выказывал ярое негодование – он громко рычал, брыкался и плевался в стороны, но не собирался подчиняться захватчикам.

— Знакомая морда, – выдал Арс. – Не на этом ли «царе баунов» вы, Ваше Великолепие, прибыли на церемонию наречения? Однако, разведка доложила, что он вам не принадлежит, а это значит… что вы по старой привычке прыгаете с одного скакуна на другого.

— Что мне оставалось? – загадочно хмыкнул Лан. – Или же это не вашими стараниями, Трин-Тар, мой жеребец начал хромать прямо перед торжеством?

— Моими стараниями?! – в гневе Асфанзир повысил голос и исказил лицо, и было в этом его выражении нечто такое, что казалось совершенно неуместным для данной ситуации.

Могучий и славный Владыка Заставы Четырёх Созвездий, который сейчас явно был победителем, словно бы пытался выгородиться и оправдаться, но тут на Лана опять нахлынула волна паров хистрина, что несла в себе помутнение рассудка: глаза блондина заволокла тугая плёнка, и конечности его охватила дрожь. Нарган’ум от митринов сразу же приметил эти перемены в собеседнике – как-никак, он стоял плечом к плечу с Кервелином, ведь собственноручно связывал его.

— Мне так горестно видеть, как ты тратишь мои деньги на хмель и дурман, – отбил пухлыми губами Арс, когда завершал борьбу с верёвкой. – Настало время платить по счетам.

— Это не твои деньги, Ас. Не льсти себе, ты не столь богат, и я трачу монеты Владыки Элезгора, ведь твои давно закончились.

Лан слегка пошатывался из стороны в сторону и его мутило, однако он всё равно исполнил номер – надменно поднял вверх уголок рта, обнажая яркий и белый клык, по которому тут же промчался луч рассвета. Солнце было не за горами – оно блистало и искрилось на востоке, грозясь вскоре взойти, о чём не преминуло сообщить заранее.

— Довольно болтовни! – прорычал Асфанзир. – Выбирай сейчас, как поедешь в ставку, верхом на моём бауне, как равный, или же поплетёшься за караваном, как захваченный баран?

— Выбор очевиден, – пожал плечами Владыка Заставы Великолепия. – Конечно я пойду пешком.

— Ладно, – злобно прошипел сквозь зубы Арс, и глаза его сузились до размера тоненьких щелей. – Хорошо. Твоё желание – закон для меня.

— Так мне будет проще-простого сбежать, когда мои чары восстановятся! – заголосил Лан на повышенных тонах и выглядел столь внушительно и грозно, что один из охранников, стерегущих Ула, нервно сглотнул и попятился назад. – Я похороню твой караван под песками Файрун, как только!..

Но Асфанзир не дал пленнику договорить – он вынул из ножен кинжал и сперва приставил его к губам Лана, дико улыбаясь.

— А дальше что будет? Что ещё ты сделаешь, Могущественный Повелитель Чар и Владыка Магии? Может, выпустишь мне кишки и бросишь подыхать на жаре, или же снесёшь мою голову одним ударом? Что? Говори, я хочу знать свою судьбу…

Лан лишь нахмурился и замолк, состроив какое-то невероятное, малость оскорблённое лицо, и ошеломлённый Ул уже не понимал, что происходит. Зачем его хозяин роет могилу им обоим этим бескостным, но определённо острым орудием – своим неуёмным языком?

Проворный кинжал Арса скользнул по щеке Владыки Заставы Великолепия, пробежался по его белой, обнажённой шее, оставляя после себя едва заметный след, и задержался на ключицах бессмертного. Асфанзир сам шагнул за спину Лана, а затем демонстративно приобнял пленника за плечи. Он тихо и размеренно шептал на ушко своей жертвы речи притворным и сладким голоском, и никто его не слышал, помимо Момо:

— Знаешь, прежде чем жениться на третьей дочери Ракса’Зелитара, мой отец был выдающимся портным. И я любил наблюдать за тем, как идёт его работа…

Клинок кинжала занырнул под плечевой шов мантии хурвалана усатанира и мигом разрезал нити, скрепляющие разные части наряда. С великим мастерством Арс забрался своими импровизированными ножницами под другой рукав и проделал то же самое, а затем полоснул по шву на спине, и верхняя накидка распалась на куски. Дыхание Лана участилось, и он даже повернулся назад, чтобы иметь возможность смотреть в глаза этому жалкому лицедею, который, кажется, сегодня обыграл его не только в карты, но и на сцене опередил.

— Поглядим, сколько испытаний вынесет твоя нежная, белоснежная кожа, – кинжал снова замелькал в руках Асфанзира, и вскоре нательная туника Лана очутилась изрезанной в клочья.

Затем митриникиец лишь совершил грациозное движение левой – и все лохмотья тут же попадали с бессмертного, после чего Владыка Заставы Великолепия остался в одних штанах.

— Проверим, во что она превратится, когда мы прибудем в убежище, и действительно ли вы, господин Лантариан, Аман-Тар, подобны лунгу? Вы не загораете, или же сгорите дотла под палящим солнцем Адлувина?

Лан стиснул губы, и больше не отвечал своему пленителю, только Арса такой расклад не устраивал – он, как и всякий азартный игрок, при наличии даже блёклого призрака удачи на горизонте привык рисковать по полной.

Асфанзир повернулся спиной к Лану и дал отмашку своим слугам, мол, уже пора бы привязать это вьючное к замыкающему караван бауну вместе с другой добычей, и когда работа была наполовину сделана, митрина вдруг осенило:

— Да, я тут внезапно решил, что мальчишку тоже надлежит обучить уму-разуму. Раздеть его немедля.

Верный саргал первым ринулся исполнять команду господина, но сегодня Арс поражал непостоянством и капризами даже близких друзей – он вдруг остановил слугу, покосился на Лана, который будто в рот воды набрал, и предложил кое-что иное:

— Нет, я передумал. Сломайте мальчишке ноги, и бросьте его где-нибудь в безлюдном месте.

— Да, господин, – саргал поклонился Владыке Заставы Четырёх Созвездий, и кинулся на связанного.

— М-м-м-м! Р-р-м-м!

Ул, разумеется, мычал, рычал, и вертелся туда-сюда, пытаясь как-то воспротивиться чужой злой воле, однако он не в том положении был, чтобы что-то изменить. Противостояние продолжилось: Асфанзир смотрел лишь на Лана Кер-Велина, а Лан, в свою очередь, буравил его одновременно возмущённым и неприступным взором. Только-только над спиной саргала из Заставы Великолепия занесли несколько палок, как Арс снова передумал:

— Нет, стойте! Мы ведь всё-таки не варвары какие-то, а цивилизованный народ. Давайте уж сразу прервём муки несчастного, зачем испытывать терпение Всевышних подобными бесчинствами? Гариб, заколи-ка его, и вырежи печень, я скормлю её дома леопардам…

— Ну ты и скотина, Ас! – наконец, изрёк Лан. – Так и быть, я поеду с тобой.

— Так-то лучше, – возвестил знатный митриникиец таким зловещим образом, и глаза его столь чудовищно сверкнули, что, наверное, это зрелище больше всего напугало Ула Са’Таима, а не бесчисленные угрозы и тумаки, что он успел получить.

Вскоре Лан уже восседал на бауне Арса’Фанзира, рядом с главой каравана, и процессия медленно продвигалась к горизонту. Арс пока что не сталкивался взглядом с пленником – не хотел давать соседу лишних поводов для насмешек или оскорблений, но снял с себя плащ и покровительственно набросил его на обнажённые плечи бессмертного.

— Ты такой дурак, ей-богу, – спустя неопределённый срок проворчал Лан, – сам себе на могильном камне только что высек позорную надпись, гласящую…

— О, да я бы умер раньше со скуки без твоего брюзжания!

Вновь блеснул отполированной сталью кинжал Арса, правда, на сей раз он явился для того, чтобы освободить руки Кервелина от пут.

Пока Владыка Заставы Великолепия разминал почти непострадавшие запястья, ему на глаза попался треклятый браслет-неразлучник, и Лан раздражённо нахмурился.

— Заткнись, гад! – позади просвистел грубый мужской голос, которому вторил упругий хлыст.

— Отпусти! Больно! Не трогай меня!

В конце каравана завязалась потасовка, а ведь как раз туда и определили Ула, и хурвалан испуганно оглянулся через плечо.

— Эй, на меня смотри, – приказным тоном выдал Арс, а затем направил голову Лана так, чтобы их взоры пересеклись. – Ты мой пленник.

Саргал господина Арса’Фанзира, не жалея силы, швырнул Ула Са’Таима к каменной стене, где его уже дожидались, – тип подозрительной наружности с перекошенным лицом быстренько надел новые оковы на лодыжку пленника. К кандалам крепилась длинная стальная цепь, и пока что Ул не понимал, что именно происходит. Но, ему это было и не нужно, единственное, что требовалось знать юноше – так это то, что они теперь связаны с Владыкой Ланом неразрывными узами чар, и коли бессмертный желает добраться до врат Арлат-лил и отыскать в городе-мираже колодец памяти, то ему придётся взять с собой в дорогу Са’Таима, отныне и впредь это имкас, как говорили лунги – то, что неизбежно, и чему суждено свершиться.

Саргала Арса величали Гариб Быстрый и Светящийся, и своё прозвище он получил в народе не только за стремительные и молниеносные движения, разящие точно в цель, но и за чересчур светлую кожу для митриникийца. Ходила молва, что господин Гариб является внебрачным отпрыском богатого ростовщика из дома Нишад и его безродной, но любимой наложницы, аранки по происхождению. Араны, или вампиры, на весь Мирсварин прославились своей исключительной белизной – у них была тонкая мраморная кожа, подобная чистому снежному покрову, белокурые прямые волосы и голубые, раскосые глаза, и Гариб, что ледяной глыбой сейчас нависал над Улом, всем своим видом подтверждал эти слухи.

— Ты – жалкое ничтожество, – саргал с отвращением плюнул в сторону Ула, но юноше уже было не привыкать к такому обращению, он просто вытер кровь, капающую из рассечённой губы, и сохранил невозмутимость. – Подняв руку на своего господина ты предал собственные пост и должность, и попрал все священные клятвы. Я бы раздавил тебя словно клопа, будь на то моя воля, однако…

Гариб качнулся назад, будто впал в некое наваждение, но быстро пришёл в себя.

— Однако…

Затем мужчина хмыкнул, и больше ничего не произнёс. Он ещё постоял возле скованного пленника, но вскоре удалился прочь, и его преследовал лишь разгорячённый возглас человека:

— Как мне повезло, что ты здесь – никто!

Внезапно на Са’Таима опять нахлынул приступ ярости, и он испуганно зажал рот обеими руками. Нельзя позволить, чтобы эта свистящая плеть добавила масла в огонь, либо подкинула дров в и без того пылающее жилище – с сей задачей уже чудесно справился его хозяин, достопочтенный и уважаемый хурвалан усатанир, и коли не попридержать язык, то они оба останутся на голом пепелище.

Сердце молодого господина и обливалось кровью, и суматошно билось, и стенало – проклятье Стриги всегда подбиралось к горлу, когда надлежало спокойно и откровенно признаться собеседнику в той правде, которую сызмальства учили скрывать в приличном обществе, – в искомых чувствах. Но Ул пока не знал, как развеять чары ведьмы, а ведь он уже наговорил в порыве гнева столько отвратительный вещей своему хозяину, и даже ударил его, «без стеснения прямо по лицу», поступая, как те, кого сам же осуждал с презрением. Что это за проклятье? И как исправить непоправимое?

Он вдруг ощутил, как наворачиваются слёзы на глаза от бессилия и беспомощности, и жалостно всхлипнул, но всё-таки удержался от рыданий.

— Хозяин, простите… простите меня, я ведь не хотел, и это раксы меня вынудили… Всё это ради Руньи, понимаете? Рунья, она… – но язык его распух и онемел из-за долгих скитаний под жгучим солнцем.

Ул сплюнул кровь, откашлялся, и поднялся на ноги. Он отряхнул одежду, что на нём оставили тюремщики – простецкую тунику без изысков из грубой ткани, и широкие штаны, и двинулся на разведку. Почему-то его приковали в открытом дворике, что со всех сторон окружали плотные и крепкие, весьма высокие стены. Это очень настораживало, а ещё напоминало некую арену в миниатюре, и Ул, перемещаясь по периметру, понял, что он прикован за ногу примерно по центру, и не сможет добраться до ворот, которые стояли призывно распахнутыми ещё некоторое время, пока решётка с грохотом не опустилась вниз.

Юноша запрокинул голову наверх, и с чернильных небес на него с тоской и сожалением взирали все путеводные светила Адлувина: и Арамаль-Ум, и Мион, и Тасурес, а он, глупый, нерадивый странник, не внял их наставлениям, ведь не разбирался в навигации.

Арс’Фанзир с прислужниками пленил его и господина Лана в Кар-Эсделане на заре, потом вся честная компания едва ли ни целый день пробиралась по пустынным регионам, ночь коротала возле подножья скал Дука, потом ещё день в пути – и вот они здесь. Впрочем, Улу не завязывали глаза, и он чётко видел, куда его привели – и то была не какая-то там захудалая «ставка», или убежище воров, схрон преступников, это был величественный Дуко-дворец: летняя резиденция Нишадов и родовое гнездо семейства, которое в разгаре зимы, разумеется, пустовало.

В походе по пустыне с караваном Улу не позволили и словом обмолвиться с Ланом, впрочем, огорчённый хозяин не удостоил своего саргала даже беглым взглядом за целое «путешествие», и от этого гнёт на сердце парня лишь увеличивался в весе. И что же предпринять теперь? Как разрешить противоречия? Дело начинало приобретать скверный оборот, и уже давно попахивало дурно…

Впрочем, навернув ещё круг по своему загону, Ул догадался вдруг, что это был за смрад такой – это воняло настоящее тухлое мясо, и… не только лишь оно. Из темноты словно по приказу могучего волшебника стали выныривать массивные, но чарующие и грациозные призраки: первый силуэт выскользнул из-за пышных кустов, второй спрыгнул с какого-то навеса, а третий выплыл из углубления в стене. Глаза этих призраков блеснули сине-зелёным огнём – все, как один – и Ула мгновенно обуял неимоверный ужас, ведь он понял, в чём была загвоздка. Его приковали в вольере для хищников, где обитал хильм господина Асфанзира!

— Дерьмо! – истошно закричал молодой человек.

Он попытался выбить ногой штырь с цепью, но тот был слишком надёжно прилажен к каменной плите, и юноше пришлось мигом ринуться наутёк, а за ним по пятам следовали три кровожадных хищника, клацающие зубами и рвущие когтями землю. Два леопарда и пантера загоняли Ула, словно обычную дичь, и человек, выпучив зеницы, сумел спрятаться лишь в той дыре, что ему послали разгневанные небеса, – он залёг в альков в стене. Клац, рык, и снова клац, и Ул зажмурился, закрывая голову руками. Он уже распрощался с жизнью, однако арену наполнил лязг и дребезг цепей.

Молодой человек распахнул веки и узрел, что на хищниках были надеты металлические ошейники, и каждый сидел на собственной привязи. Са’Таиму оставалось надеяться, что кузнец потрудился на славу, и эти «поводки» не оборвутся за ночь: кошки нервно вздёргивали длинными хвостами, их страшно беспокоил запах, исходящий от незнакомца. Они рычали, драли когтями и демонстративно обнажали острые клыки, и у Ула всякий раз дыханье замирало при виде их разверстых пастей.

— А-ха-ха! По заслугам и награда, гнусный человечишка, – раздался пронзительный гогот Быстрого и Светящегося Гариба, который стоял в безопасности, за железной решёткой у ворот.

Саргал Владыки Заставы Четырёх Созвездий ещё какое-то время наслаждался этой картиной маслом – своим шедевром под названием «ничтожный человек ничем не лучше зверя», но вскоре направился обратно во дворец. Вдруг, его господину потребуется помощь перед сном, да и Гариб тоже был многовековым бессмертным, и слишком хорошо знал правду. Знал, кто именно победит, когда падут оковы и порвутся цепи, и что молодость только сама себя сумеет обучить на горьком опыте – к другим урокам она глуха и невосприимчива, сколько её не бей, и не важно, кто раздаёт дельные советы из оплеух и подзатыльников: брат-саргал, умудрённый опытом наставник или даже Всевышние провидцы. «Познай самого себя» и «ничего сверх меры» – это чересчур лакомые и редкостные блюда, чтобы стать всеобщим достоянием, и чтобы каждый путешественник ежедневно насыщался ими. Звучат они красиво, но красота – не очень толковый ориентир.

— Трин-Тар, мой господин, – в портале одного из проходных залов Гариб встретил запыхавшегося Арса, и чинно поклонился ему.

— Следи за мальчишкой, – прорычал сквозь одышку хозяин, – в оба глаза. Если он сбежит, или пострадает – ты будешь за него головой отвечать. Ясно?

Асфанзир сурово поднял левую бровь вверх.

— Яснее некуда, мой повелитель. Прикажете подать вам в опочивальни настой тасырака, или, быть может, вина с фруктами?

— Нет, – холодно отразил Арс.

Он развернулся на месте и степенно направился обратно, к дверям своих спален.

— Может, хотя бы горячей воды и полотенца? Вы притомились с дороги…

— Нет, и не беспокой меня.

Гариб лишь разочарованно нахмурился. Впрочем, иного поворота событий он и не смел ожидать. Да, Арс’Фанзир принадлежал нынче дому Нишад и являлся потомственным торговцем, но только на словах, а в остальном… в остальном в нём было чрезмерно много постоянного и непреклонного для успешного купца, но весьма подходящего для мастера-ремесленника.

У дверей опочивален Арс резко остановился и потратил уйму времени на то, чтобы выровнять дыхание, успокоиться и придать своему растрёпанному виду более приличный и достойный облик. Пара дней под открытым солнцем, запорошенных песками и овеянных горячими ветрами, определённо, не прошла даром, и теперь требовалось личное участие Владыки Заставы Четырёх Созвездий в том, что он всегда воспринимал как должное – в наведении красоты. Он снял перчатки и запихнул их в карман широкой мантии из плотного ало-малинового бархата, поправил свой головной убор, затем проделал несколько дыхательных упражнений, которые любили лунги и которые были весьма распространены в кругах бессмертных, и когда почувствовал, что уже снова походит на единоличного правителя сих земель, то с шумом распахнул створчатые двери.

Арс резвым шагом промчался по полу прихожей, выложенному мозаикой, и стук каблуков его сапог предупреждал гостя о скором прибытии хозяина. Миновав обеденный зал и небольшую библиотеку, украшенную пустующими клетками для птиц и пальмами в кадках, Арс’Фанзир, наконец, ворвался в спальни.

Его любимая вещь в Дуко-дворце – массивная кровать на резных ножках – возвышалась прямо посередине просторной залы, которая имела выход на террасу. Прочая мебель, по большей части, прижималась к стенам, за исключением длинного письменного стола и бархатной кушетки возле него, и в спальнях Владыки всегда было светло, прохладно и много свободного места – глаз радовался даже у того, кто привык скитаться по бескрайним далям морей или пустынь. Впрочем, Арс испытывал странную тягу к живым цветам – хотя, конечно, многие митриникийцы Адлувина тосковали по краскам и запахам из-за общего уныния и единообразия родных пейзажей – однако здесь эта хозяйская страсть ощущалась особенно ярко. Чуть ли ни из каждого уголка выглядывали пышные сады в горшках: здесь были и карликовые глицинии, и приземистые рододендроны, и азалии, и орхидеи, и даже маленькие, с трудом выживающие розы – любимцы Арса.

За кустящейся зеленью и буйством красок отчётливо просматривались и фирменные достопримечательности Адлувина: на лакированных подставках из красного дерева покоились так называемые «розы пустыни» – причудливые образования из кальцита, созданные водой и ветром, и затем обнаруженные в песках Файрун некими счастливцами.

В Элисир-Расаре – на родине Лана – народ тоже высоко ценил растительность. Там почитались пресные и солёные воды и превозносились всяческие цветы, и господина Кер-Велина было трудно впечатлить подобным добром. Что ему до азалий и орхидей, когда он видел растения куда более прекрасные и поражающие воображение? Другое дело, эта самая «роза пустыни» – всего-то блёклый, бежевый камень, – но он воистину открывался тысячами лепестков, до самой сердцевины, и походил на настоящее живое существо – на царственный цветок. Розы когда-то являлись символом его собственного дома, и это было именно то, что Лан вспомнил в своём недавнем ночном путешествии в Покой с помощью маленького, но весьма зловредного «помощника» – зелья под именем хистрин. Однако, разумеется, Лан не собирался об этом говорить с Асфанзиром. Зачем мутить воды?

Сейчас Владыка Заставы Великолепия был занят тем, что натягивал на своё вымытое, но до сих пор влажное тело чистые одежды. Он стоял возле кушетки, обитой белым бархатом, в то время как Арс безмолвно подошёл к столику в противоположном углу спален, на котором хранились его драгоценности. Хозяин снял золотой венец, усыпанный рубинами и гранатами, и водрузил его на мягкую подушку, а гость, наоборот, надел-таки рубашку из кремового шёлка – ткань не хотела поддаваться, и скользить по коже, как положено.

— Да, ты, воистину, прирождённый торговец! – воскликнул Лан, нарушая гнетущую тишину. – Сперва отнял мою одежду, однако, как погляжу, лишь для того чтобы предложить мне новую.

Момо слышал, как звенят цепи и дребезжат кольца – Арс продолжал молча разоблачаться, и вначале избавился от лишнего груза из украшений, приличествующих вельможе: следом за венцом он снял свою нагрудную пектораль и тяжёлую нашейную цепь, расстался со всеми перстнями, расстегнул фибулу на плаще и убрал брошь с платка, увенчанную перьями цапли.

— Мне просто подумалось, что платье придворного тебе больше пойдёт, нежели мантия кочевника, – наконец, Арс набрался сил и мужества, и что-то произнёс.

Но, хоть его голос и прозвучал довольно твёрдо, он всё равно чувствовал, что ещё не готов столкнуться с Владыкой Заставы Великолепия лицом к лицу.

— Или, может, я предпочту робу отшельника? Как считаешь? – упорствовал Лан.

На кушетке для него вереницей были выложены стопки нарядов, и он схватил первую попавшуюся тунику, и принялся её натягивать поверх рубашки.

— Или колпак дурака, – язвительно хмыкнул Арс.

— Не желаю я за тобой донашивать, – отозвался издёвкой Лан.

Асфанзир уже сбросил свой платок и верхний кафтан, и выглядел сейчас слишком изобличающе: его длинные волнистые волосы цвета приглушённой шоколадной пудры плотным покровом рассыпались по плечам. Хозяин Дуко-дворца остался в одной тонкой тунике до лодыжек, шёлковых шароварах и даже сапоги сменил на домашние тапочки, и только его серьги-кольца из чистейшего золота упорно сияли, отражая свет на своих подвесках в виде звёзд и лун Ассалгота.

Митриникиец резко повернулся и деловитой походкой направился к Лану, который, кажется, не справлялся сам – он застрял на середине, и никак не мог протиснуться в узкую горловину туники.

— Так ты кочевник? Или земледелец? – выдал Арс, хитро прищуриваясь.

Он смахивал на тёмно-бурого лиса с пушистым хвостом, – злого демона из детских басен, который сводит доверчивых путников с правильной дороги.

— Скорее цветовод, – небрежно ответил Лан, не собирающийся сдаваться и так нелепо отступать перед происками тугих нарядов.

Арс раздражённо фыркнул и обнажил свои белоснежные, идеальные зубы – таким набором отборных алмазов и жемчужин мог похвастаться лишь бессмертный, причём выходец из наиболее достопочтенных и родовитых семей.

— Цветовод, как же, – едва слышно проворчал хозяин, и напористым шагом двинулся вперёд.

Арс в то время был свято убеждён в том, что Лан сам – изнеженный и хрупкий цветок, который требует тщательной заботы. Он подлетел к блондину словно воплощённый вихрь рвения, как ракс – злой дух пустыни – и отчаянно вцепился в тунику, что застряла между плечами и шеей господина хурвалана. Но вместо того, чтобы помочь собрату одеться, Арс сделал обратное – он резко потянул вещицу наверх, а затем, когда туника оказалась на запястьях пленника, он остановился, плотно впившись пальцами в получившиеся путы. Арс грубо завёл руки Лана за его же спину и грозно прорычал:

— Сражаться будешь?

— Я… – дрожащими губами прошептал Лан, – я предпочитаю те битвы, в которых нет насилия.

Лан смотрел в глаза собеседника, но взгляд его уже поплыл, умчавшись в далёкие дали: в пустыню, или к сердцу океана, туда, где не существовало ничего помимо неутолимой жажды и неисполненных желаний. Признанные мудрецы старинных эпох считали, что душа – это непременно жаркая и горючая субстанция, эманация огня, так, должно быть, она обитает где-то там же, где суховеи перекатывают бархатны, забавляясь игрой с гребнями, и перебирают по песчинкам золотые дюны, и где дремлют древние, лютые демоны из сказок. Почему нет?

— Если противники равны – то это поединок, а не насилие, – отчеканил Арс.

Он проскользнул пальцами дальше по рукам пленника, и натолкнулся на необычный предмет – на эту треклятую штуковину, что каменной змеёй обвивалась вокруг правого запястья Владыки Заставы Великолепия. Сам Владыка лишь судорожно вдохнул горячего и напряжённого воздуха, но Асфанзир поджал нижнюю губу, и отступил. Да, он знал теперь главную слабость своего соперника, – но что было проку с этих знаний?

Расправив перекрутившуюся ткань и развязав узел, который и не давал Лану одеться как подобает, Арс просто помог гостю протиснуться в тунику со всем почтением и уважением, а после медленно отстранился, и пошагал в противоположный угол.

— Тогда располагайся, ты здесь надолго, – безжалостно отбил языком митриникиец. – Коли единственное, на что ты горазд – это сыпать несбыточными угрозами, мол, что «погребёшь мой караван под песками Файрун» и…

— Не задирай нос! – Лан, как ни в чём не бывало, пробежался пальцами по новому наряду, довольно высоко оценив и ткань, и узор, и ремесло исполнения, а затем принял в расслабленную руку кубок, полный гранатового вина. – Только ты сомкнёшь глаза – бац, и меня уже нет! Ха-ха!

Залпом выпив ровно половину содержимого, хурвалан водрузил сосуд с остатками посередине стола столь неаккуратно, чтобы на мраморе образовался кровавый отпечаток – метка бога вина, хмеля и неудержимого веселья. Бессмертный сделал это намеренно… однако, без злого умысла.

— Только ты заснёшь – я отсюда исчезну, и поминай как звали. А ты непременно заснёшь, рано или поздно. Я. Тебя. Вымотаю, – игриво отчеканил он.

— Очередная бравада, – хмыкнул Арс, совершая какие-то приготовления у постели. – Жалкий актёришка.

— Ну, а как же? А ты что думал, торговец-неудачник? – впрочем, в глазах Лана уцелевшее вино смотрелось слишком соблазнительно, и он вновь взял в руки кубок и поднёс его к губам. – Ложь, это моя стезя.

— Да когда хоть ты лгал мне?! – возмущённо выкрикнул Арс во весь голос и в гневе зашвырнул круглую подушку куда-то вдаль.

Хозяин спален казался сейчас столь несчастным, истерзанным и уязвимым, что Лан понял – время игр закончилось. Он безразлично убрал кубок в сторону и спокойно вымолвил:

— Твоя правда.

— Ха! Ха-ха-ха! – рассмеялся Арс, снова отворачиваясь к стене и нервно потирая взопревший лоб. – Ты неисправим.

— Зачем пытаться исправить совершенство?

Большими шагами Лан двинулся к постели, размахивая руками в воздухе и так широко расставляя ноги, как делали лишь дети.

— Это называется ломать и портить, а не править его.

Владыка Заставы Великолепия встал за спиной собеседника, поднялся на носочки и хотел было уже повеситься ему на шею, только прозорливый Арс извернулся так, что сумел избежать внезапной атаки исподтишка.

— Как там… твоя кровать? – хмыкнул Арс, однако губы его поплыли во вполне довольной улыбке, и Лан понял, что одолел противника в этом «поединке».

— Я всем рассказал, что это ты её сломал! – громогласно объявил гость, театрально всплеснув руками.

— Да ну? И каким же образом я проник в твою спальню той ночью?

— Забыл уже? Тебя принесли ко мне в ковре, – язвительно, но шутливо прошептал блондин, прильнув к груди Асфанзира.

— Прекрати, – мужчина оттолкнул наглеца, впрочем, силу он не прилагал. – Ты… во дворце нарганов я слышал, как дамы спорили, кому именно из них ты обещал первый танец! Мне, в общем-то, плевать, кому и что ты обещал, но я хочу знать, кому оно досталось.

— Да, – Лан пробежался пальцами по плечам Асфанзира, – я обещал им это, и много чего ещё. Но я ни с кем в ту ночь так и не станцевал, потому что…

Он снова поднялся на носочках и прислонился губами к уху Аса.

— …потому что у нас был уговор. Танец до сих пор твой. Давай. Вперёд!

Жестами Владыка Заставы Великолепия начал подбадривать и подначивать мнимого соперника. Арс, в итоге, сдался. Он смиренно прикрыл глаза, признавая себя проигравшим, отступил на середину залы и стал принимать подобающую для танца позу.

— И что ты делаешь? – недовольно проворчал Лан.

В ту пору в Адлувине бытовали такие танцы, которые скорее походили на состязания в силе и ловкости, призванные возвеличить одного за счёт другого, и Лану это приходилось не по нраву. Он мигом подлетел к Асу, и сам взялся выставлять его конечности в нужное положение – две руки соединились, подбородок Лана уткнулся в грудь митриникийца в то время, как большая и крепкая левая кисть господина Нишад опустилась на точёную спину напарника.

— Что это ещё за танцы такие? – недоумевал Асфанзир.

Они оба начали медленно переступать ногами, но почти не двигались, топчась на месте.

— Самые подходящие для двоих, – украдкой вышептал Лан.

— Мне…

— Ас, помолчи уже, не порти момент.

Лан считал, что по этой конкретной причине Асфанзиру из дома Нишад вечно и «не везло» в делах, и он никак не мог извлечь должной прибыли, приумножая состояние семейства и обогащаясь лично, – просто Ас не знал, когда следует попридержать язык и отступиться от задуманного, коли оно не окупалось даже в мечтах, не то, что в перспективе будущего.

Хотя, конечно, сейчас он радовался такой особенности друга – Лану, как и большинству бессмертных, было проще договориться с магом или ремесленником, чем с торговцем, что, вроде бы, изъясняется на всех наречиях мира, однако его слова никогда не сходятся с мнением сердца, и единственное, что остаётся – это блуждать в пустыне, уповая на провиденье счастливой звезды.

Глава 10

10

— …а я-то, наивная дурочка, уже возрадовалась тому, что господин Арс надумал поселиться на зиму в Дуко-дворце! Надеялась, что из-за холода и безлюдья он всё же припадёт к моему горячему плечу, а он привёл в поместье другого мужчину! Ну! Меня ненавидят звёзды!

— Да, сестра, воистину! Только с чего ты взяла, что господин Арс посмотрит на тебя с подобными умыслами? Разве он хоть на одну из нас когда-нибудь заглядывался?

— Не важно! – голос одной из говорящих сделался резким и раздражённым. – Я бы нашла способ, как склонить его на свою сторону!

— Вот охота тебе быть игрушкой в руках знатных господ…

— Ами, это вовсе не забавы и не игра! Страсть проходит либо мимо, либо быстро – это да, однако кровь в жилах течёт до последнего вздоха, и коли бы я прижила дитя от господина Арса, то моя судьба бы круто переменилась к лучшему!..

Ул Са’Таим слышал эту странную и бесстыдную беседу сквозь сон, и когда понял, что настало время разлепить веки и явить себя миру, то едва ли не опешил от увиденного – перед ним, на круглой площадке небольшой домашней арены, а, по сути, всего-навсего вольера для животных, храпели три опасных хищника. Но ясный день внёс свои поправки в картину предыдущей ночи: эти откормленные, толстые, старые и неповоротливые кошки – два леопарда и чёрная пантера – беззаботно дрыхли брюхом кверху, не выказывая никакой враждебности своему новому соседу. Они даже не интересовались молодым господином Эф, просто сопели и мурлыкали во сне, порой шевеля хвостом или лапой, и Ул глазам своим поверить не мог, поэтому хорошенько их протёр ещё разок.

— Господин Арс порядочный и добродушный, он никогда бы не посмел отвергнуть собственного сына, пусть и от служанки! Я тоже, между прочим, чистокровная митринка! И когда последний раз в этом доме звучал детский смех?

— Да, ты права, здесь так давно не появлялось детей…

Ул поражённо хлопал глазами, ища источник этого шума – женских пересуд – однако перед ним растянулись в расслабленных позах лишь три иные кошки, зреть которых, впрочем, он был совсем не рад. Неужто пары́ от той гадости, которую пару ночей назад воскуривал хурвалан, Владыка Заставы Великолепия, повредили разум и его незадачливого слуги? Или же эти некогда свирепые хищницы настолько присмирели и одомашнились, что научились складно говорить и воистину надумали нагреть хозяйское ложе?

— Если в доме Нишад появился бы наследник, это бы по сердцу пришлось Владыке Зелитару, и он сразу же вознёс бы господина Арса до небес… Однако, с чего ты, милая моя, взяла, что у тебя будет сын? Может, родится девочка? А-ха-ха!

— Ещё чудесней! Новая госпожа для Дуко-дворца! А… очнулся, наконец.

Шея Ула затекла, и долгое время он не мог повернуть голову, как полагается, поэтому усердно растирал пострадавшую часть – очередная ночь, проведённая в сгорбленном состоянии, на открытом воздухе да посреди холодных камней не преминула оставить следы и метки даже на столь юном и крепком теле. Са’Таим медленно и чинно поднялся на ноги, боясь побеспокоить или разозлись соседок по камере, но хищные кошки даже усами не пошевелили, их будто бы сразил беспробудный сон.

Встав на ноги и выпрямившись во весь рост, саргал увидел, кто же на самом деле вёл столь нескромные беседы при свете дня, и было там на что полюбоваться: две прекрасные митриникийские девушки, нарядно одетые и с искусно уложенными волосами, занимались тем, что щёткой и порошком оттирали плиты пола. Может, они отбывали какую-то повинность, а, возможно, что это и была их единственная работа во дворце – Ул не взялся судить.

— Что, замёрз ночью? – издевательски прощебетала одна из дам, облачённая в просторный наряд кремово-персикового цвета. – Или же жар ужаса помог тебе продержаться до утра?

— Глупая, – подруга в летящем платье тёмно-стального цвета толкнула болтушку в плечо, – от страха обычно людей бросает в холодный пот.

Обе женщины отложили в стороны тряпки и щётки, и тоже выпрямились во весь рост, который, за счёт их великого происхождения и пышных причёсок, почти мог сравниться с довольно впечатляющей высотой молодого господина дома Эф. Правда, конечно, для обитателей Дуко-дворца он не считался уже никаким «господином», а держался за рядового смертного – за пленника, который не заслуживает сердечного отношения, или хуже того – за зверя, целиком находящегося в милости своих владельцев. Две прекрасные, большеглазые женщины стояли напротив Ула и вонзались в его фигуру пронзительным, но любопытным взором.

— Однако ты всё равно должен благодарить нас! – повысила голос дама в серо-серебристом платье, и взмахнула рукой. – Особенно Лейму, это она, видя твои страдания, облила тебя духами госпожи!

— Духами… госпожи? – Са’Таим скорчил недоумённую гримасу.

— Да! Скараб и Хамидей ненавидят человечий смрад! Но так скучают по своей хозяйке! – дама жестом указала на двух толстых леопардов, спящих в нелепых позах. – Особенно тоскует несчастная Ласточка!

Девушка подошла к чёрной пантере, присела на колени и обняла грозную хищницу за шею, которая если и разлепила веки, то лишь для того, чтобы демонстративно их сомкнуть, намекая на то, что это она – здешняя владычица и царица, и чужим правилам подчиняться не намерена.

— Хильм господина Арса, – прошептал Ул под нос, соблюдая старинную традицию произносить вслух чуть ли не любую свою мысль.

— Это хильм госпожи Сол Саламир, третьей дочери Ракса’Зелитара и нынешней хозяйки этого поместья! – объявила митриникийка в сером наряде пока степенно почёсывала пантеру по кличке Ласточка. – Ты сейчас в её доме, так что, будь добр, прояви учтивость и уважение к её любимцам. Они же ветераны… старички! Госпожа отправилась в Арлат-танна со всем двором, так велят обычаи, однако брать этих котов не решилась…

— Госпожа Саламир, да проведёт Арамаль-Ум её сквозь пески Файрун, переживала, что они не переживут долгую дорогу в зимнюю столицу, ведь путь предстоит неблизкий, полный всяческих лишений, – подхватила излюбленную тему подруга первой служанки в персиковых одеждах, которую, кажется, величали Лейма, – а Скараба донимает болезнь костей, у Хамидея уже нет половины зубов, да и здоровье Ласточки тоже совсем не то, что прежде.

— Они так томились без своей хозяйки, а тут ты! Гариб приказал запереть тебя здесь, однако будто он подумал о том, что приключится с нашими драгоценными питомцами! – совершенно неподражаемым, несчастным и измученным тоном выдала вторая митриникийка.

Она вскинула руки вверх и разве что не залилась показными слезами, и позавидовали бы такому мастерству изображения глубочайшей печали даже потомственные плакальщицы.

— Будто Гариб хотя бы на мгновение задумывался, каково придётся Ласточке и Хамидею в одной клетке с тем, что распространяет это отравляющее, омерзительное человеческое зловоние…

— Зловоние? – оскалился юноша. – Да если бы вы тщательней чистили вольер и вовремя убирали тухлые кости, то никакого бы зловония не было!

— Но Ласточке по вкусу запах чуток подпорченного мяса, – Лейма принялась сюсюкаться с питомцем так, словно опасная хищница была её возлюбленным грудным младенцем, в коем гордая мать души не чаяла.

— Вот, держи, – вторая дама пододвинула к Са’Таиму таз, наполненный более или менее прозрачной водой. – Умойся, и изгони сей смрад! Тогда мы тебя пощадим! Ха-ха!

— Да! Давай, не медли.

Подруга дерзкой служанки развалилась прямо на плитах вольера, занимая то местечко, что лучше всего подходило для созерцания представления, и её наперсница придвинулась ближе. Все три кошки – леопарды и патера – собрались вокруг женщин, которые ухаживали за ними сызмальства, и тоже вытянулись в живописных позах. Тела придворных дам и зверей переплелись, и Ул решил, что это зрелище могло бы даже разжечь в нём совсем неподобающие чувства, если бы, конечно, сейчас не он был предложен на блюде власть имущим в качестве закуски.

Когда Ул шагал к тазу, то отчётливо видел, как разгорается огонь в глазах митриникиек. Он медленно снял тунику из грубой ткани и отшвырнул её в сторону резким движением, затем присел на корточки, поднял из стопки чистых полотнищ первое попавшееся под руку, смочил его в воде, и начал оттираться влажной тканью от пота и пыли.

Его точёные мускулы залоснились в лучах солнца, вены напряглись, а ключицы и рёбра проступили вперёд от напряжения, и не было на свете зрелища приятней или краше для глаз, утомлённых вяло протекающей вечной жизнью, – тело молодого человека без следов износа и усталости, и без тени болезней или старости, это, поистине, отрада. Сейчас оно – словно неприступная крепость из идеально подточенных друг к другу блоков камня; и опора, и защита, и услада для своего владельца, однако это не на долго. Минуют годы, пройдут десятилетия, и крепость эту поразит упадок и запустение, а на исходе дней она вообще превратится в жалкие руины, которые хороши лишь на картинах, как далёкий, романтический пейзаж – фантазия взбалмошного художника, – или как украшение в парке. Но то, что есть в реальности – история совсем иная. Однако кому, коли не бессмертным, ценить подобные моменты: разве смысл, это не капля наслаждения в океане боли? Не ложка мёда в бочке с дёгтем?

По окончании водных процедур Ул вылил воду себе на голову, из-за чего штаны его, разумеется, промокли и прилипли к коже, обличая каждый изгиб и мускул, и подчёркивая то, что нужно, и выделяя то, что недозволенно демонстрировать в приличном обществе. Митриникийки жадно ухмылялись, но тут их утреннюю забаву прервал строгий голос, преисполненный осуждения:

— Что здесь происходит? – в дверях вольера возник Гариб, опять наряженный в одежды светлых оттенков.

Он сиял на солнце так, что от него начинало рябить в глазах.

— Я, кажется, велел вам сделать так, чтобы этот человек был достоин перешагнуть порог опочивален моего господина, а вы чем заняты?

Служанки спешно подскочили на ноги, вытянулись перед Гарибом, который свирепо сопел и хмурил брови, в стройный рядок, низко поклонились, а затем хором затараторили:

— Трин-Тар, не гневайтесь. Мы лишь хотели немного поразвлечься, а заодно смыть спесь с этого наглеца, и…

— Вы слишком увлеклись и перешли всяческие границы. Это поместье дома Нишад, а не храм розовокрылой Даннун. И не Марб!

— Смиренно просим простить нас.

Подруги поклонились саргалу Асфанзира, который не особенно усердствовал сегодня в ворчании, и торопливо выбежали из вольера, напрочь позабыв о тазах, вёдрах, тряпках и щётках. Гариб подумал, что наконец настал мир на землях, за которыми ему доверили вести зоркое наблюдение, однако – не тут-то было. Стоило снова попасться ему на глаза этому жалкому подобию саргала – Улу Са’Таиму, с которого в три потока стекала вода, – как Гариб опять стал мрачнее самой непроглядной ночи и грознее любых туч, что только видывали окрестные скалы Дука с момента зарождения эпох.

— И ты тоже хорош! Как замелькала на горизонте проторенная, но скользкая тропинка, так ты сразу по ней и помчался вперёд!

— Что я должен был делать по вашему мнению? – прохрипел Ул; впрочем, он сам был собой весьма недоволен и с трудом подавляя гнев и злобу. – Я опасался за собственную жизнь.

— Ты должен был держаться с достоинством, как и полагается саргалу Его Великолепия. Но, пожалуй, достоинство – слишком тонкая и нематериальная нить, чтобы её плетение мог оценить такой ничтожный торгаш, как ты.

— Я не торгаш! Не делец и не ростовщик, и мне по знаку рода было суждено охранять, и защищать, и…

— Охранять и защищать – это похвальное призвание, ровно, как и служить верой и правдой благородному хозяину.

Ветер, доносящийся сверху и задувающий в колодец арены, начал перебирать зелёную листву кустов, и они ласково зашелестели. Юноша обратил взор на растения, порождающие эту природную музыку, но внезапно в него прилетела стопка новой, чистой одежды.

— Одевайся, для тебя работа есть.

Пока Са’Таим сменял промокшие и изношенные штаны на свежие и глянцевитые шаровары из атласа, Быстрый и Светящийся Гариб вынул из кармана мантии ключ и расстегнул кандалы узника.

— Сам будешь прислуживать Владыке Заставы Великолепия, ты ведь его саргал, а не я, – сквозь зубы проворчал мужчина, и было ясно, что каждый звук давался ему со скрипом сердца.

— Где хозяин? Что вы с ним сотворили?

— Скоро узнаешь. Готовься. Однако ему точно пригодится сейчас твоя помощь.

Ул тревожно сглотнул слюну, но у него времени не было на то, чтобы пофантазировать о словах митриникийца и представить себе забористых ужасов – как только юноша закончил одеваться, Гариб схватил его в охапку и потащил на выход, а силы этому бессмертному было не занимать. Когда двое очутились под сводами длинного и узкого туннеля, что уводил из вольера-арены, Гариб, пользуясь потворством тьмы вокруг, вцепился в Ула Са’Таима и припёр его к стене.

— Мой повелитель – благородный и знатный, и он в жизни не марался чужой кровью, однако вместе со всеми милостями, вместе с едой, водой и одеждой, он просил тебе передать, что ещё хоть раз…

В глазах саргала господина Арса заплясало бесовское пламя, а его светло-серая радужка словно бы заволоклась багряным саваном. На поверхности его блестящих зениц отразился чард – мираж закатного солнца – как знак того, что половина крови Гариба принадлежит аранам, и, следовательно, его терпение лучше не испытывать на прочность. Араны, или вампиры, владели запретной магией, а ещё порой впадали в состояние боевого безумия, и у Ула от страха чуть не заложило уши.

— …ещё хоть раз ты обойдёшься со своим хозяином неуважительно, и господин Арс клялся, что освоит новую профессию, и заделается палачом. Он никогда не пытал и не истязал людей, однако я, как покорный слуга, протяну ему руку помощи в этом грязном деле.

Быстрый и Светящийся Гариб, покончив с угрозами, похлопал по груди Ула, и затем отпустил его на волю.

— Да я сам… – принялся мямлить Са’Таим, – я сам тогда не хотел этого делать и говорить того, что наговорил! Меня будто раксы попутали! Демоны свели с дороги! Я…

Выйдя из глухого, никак не освещённого туннеля, мужчины сразу оказались в просторном Дуко-дворце – летней резиденции дома Нишад, которая располагалась в горах, между ухабами Плоских скал Дука, и славилась своим свежим и прохладным воздухом. Сейчас Дуко-дворец окружала лишь небольшая деревенька, но раньше всё было по-другому, и это место являлось важным перевалочным пунктом на перекрестии дорог из Сальмина до побережья Стекла, и обратно, и здешние владыки контролировали все тракты и собирали немалые пошлины с купцов и менял.

— Я просто… просто не могу выразить словами то, что у меня действительно на сердце происходит! – душераздирающим голосом вымолвил Ул, подкрепляя речи красочными жестами. – Это разъедает изнутри!

Внезапно саргал господина Арса’Фанзира замер, повернулся и окатил спутника пристальным взором с головы до ног, однако уже без претензий и молчаливого осуждения.

— Ну, молодой человек, это проблема большинства! Все ниеды, что бродят под светом Дион и Цер, вынуждены терпеть ту же самую хворь… это, наверное, какая-то неизлечимая болезнь, которой нас наградили Всевышние!

Они проходили мимо величественных изваяний, изображающих прекрасных юношей и дев, которые поддерживали высокие своды потолка своими могучими и статными плечами.

— Или же проклятье, которое на нас наслали небеса!

Ул почувствовал, как от звуков этого тяжёлого во всех смыслах слова – «проклятье» – его сердце наполнилось резкой болью, и молодой человек уже ничего больше не мог сказать, но только зачарованно кивал. Неужто нашёлся в Адлувине кто-то, кто был способен его понять? Как ему дать знак Гарибу, что, мол, виной всему не дурной нрав Ула, не его высокомерие, гордыня и своелюбие, а суровое проклятье ведьмы Стриги, которую он однажды обидел неаккуратной фразой?

— Так нас прокляли Всевышние, или же природа? – рассуждал Гариб.

По пути мужчинам встретилась всего пара-тройка слуг, однако те тоже были одеты весьма впечатляющие, и их пышные и яркие наряды ещё долго стояли светящимися пятнами перед глазами Ула.

— Впрочем, митриникийцы верят, что такое несоответствие есть звёздный дар, без малого. Блаженная лазейка, что позволяет славно торговать и извлекать прибыль из предприятий. Легко кривить сердцем, если вы с ним изъясняетесь на разных языках.

Остановившись возле господских опочивален, рядом с которыми уже дожидалась дама, держащая принадлежности для омовения, Гариб состроил коварную и злонамеренную физиономию.

— Но мои аранские предки убеждены в ином. Они считают, что нет ничего честнее, чем остриё меча.

Митриникиец блеснул зубами, принял поднос из рук женщины и всучил его растерянному Улу. Затем отварил двери спален, и мощностью своей фигуры пропихнул человека внутрь, проговорив на прощание:

— Мой совет тебе: коли не можешь что-то высказать, попробуй тогда помолчать и прислушаться.

Двери с грохотом захлопнулись, и Са’Таим остался совершенно один посреди огромных, и довольно холодных опочивален, недоумевая, что имел в виду Гариб. К чему именно ему надлежит прислушиваться?

Ул напряг уши, но единственное, что он сейчас слышал – это бой собственного сердца. Его снова одолели всяческие тревоги, потому как саргал Арса не раз дал Улу понять, что с его хозяином, Владыкой Заставы Великолепия, сотворили нечто неприглядное.

Они ведь не могли его пытать? Вряд ли.

Во-первых, какой смыл истязать бессмертного с великой способностью к регенерации, да ещё и без единой капли гордости? Во-вторых, разве пролитая кровь сумеет оплатить долги господина Лана? Конечно, так думали многие пожиратели грязи и хлебные люди в Адлувине, но дом Нишад принадлежал числу самых уважаемых и богатых семейств, и уж точно Зелитар Злой Дух не удовлетворился бы подобной выплатой. Выгодней было бы использовать Лана в своих целях, и, в конце-то концов, Гариб только что откровенно признался, что его хозяин – не дикарь, и не палач. В-третьих, узников и испытуемых обычно заключают в сырые темницы или душные камеры, а не располагают их со всеми удобствами в хозяйских покоях, так ведь?

Тогда… чего стоит ожидать?

— Хозяин, где вы? – Ул подал голос.

Его слова растеклись по просторной прихожей, однако ответа не последовало, и саргал двинулся навстречу неизвестности. Он рывком преодолел первый зал, прошёлся по столовой, которая тоже пустовала и в которой не было никаких признаков жизнедеятельности, ворвался в библиотеку, но и там никого не обнаружил. Са’Таим забеспокоился не на шутку.

— Хозяин, где же вы? Это я, Ул Са’Таим, ваш покорный саргал.

Наконец, молодой человек добрался до спален, и стоило ему переступить порог, как от всей этой роскоши и блеска у него невольно разинулся рот. Озираясь по сторонам и изучая предметы, что наполняли личное убежище Арса, Ул застыл на месте, но вскоре его зоркие глаза приметили какое-то шевеление на постели.

— Владыка?

Ул водрузил свою ношу на письменный стол и помчался к кровати, и сердце его замирало на каждом шаге. Он рисовал в голове самые скверные и немыслимые картины, но когда подступил к краю постели, то среди одеял и взъерошенных простыней узрел то, к чему так и не сумел подготовиться: на белом льне и шёлке лежал на животе такой же белый и безупречный Лан, уткнувшись лицом в подушку. Он был совершенно голый, и сверху его закрывала лишь тонкая пелена кисейной ткани, что едва доходила до ягодиц бессмертного. На теле хурвалана не значилось ни одной отметки – не было там ни ссадин, ни ран, ни синяков – и вроде как теперь можно было вздохнуть с облегчением, однако вместо этого Ул испустил возмущённый хрип.

— Чего ты разорался с утра пораньше? – раздался певучий голос Лана, который, судя по всему, всё-таки уже не спал, а просто валялся в неге. – Я слышал тебя ещё тогда, когда ты хлопал дверями.

— Это не я хлопал, это саргал господина Арса, Гариб. Что… они с вами сделали, повелитель?

Лан приподнялся над подушкой на локтях, посмотрел на парня, беззаботно улыбнулся и отчеканил:

— Расслабься. Ничего такого не было, чего бы я не позволил, и о чём ты пожелал бы выслушать историю. Подай мне воды.

Рука Владыки Заставы Великолепия потянулась в направлении подставочного столика, на котором покоился чудесный хрустальный кувшин, покрытый испариной. Лан выглядел на удивление хорошо: на щеках его розовел свежий, лёгкий румянец, глаза задорно блестели, волосы сверкали и в целом он излучал бодрость и завидное благополучие, и казался сегодня столь ослепительным, что Улу было впору беспокоиться не за своего хозяина, а за Арса’Фанзира, коего, к слову, нигде не было видно. Что, если Лан действительно был вампиром, и выпил до дна кровь Арса, потому-то и столь стремительно восстановил силы, поправил здоровье и преобразился за ночь, вернув себе молодость, красоту и притягательность, которые чуток померкли после близкого знакомства с нектаром Нарны?

Ул одаривал своего хозяина подозрительными и испытующими взглядами, пока исполнял его просьбу и возился с кувшином. Когда же слуга подал Владыке стакан воды, тот принял сидячую позу, и его тело выскользнуло из объятий покрывал и простыней. Обнажились все причинные места, но Лана такие перемены ничуть не волновали – он жадно припал пухлыми губами к стакану и начал заливать в себя жидкость. По залу растеклись его громкие, ритмичные глотки, и Ул стыдливо отвёл взор в сторону.

— Ну и чего ты засмущался? Мы же с тобой в одной лодке. Чего ты там мог не видеть? Ладно, был бы я девицей, но…

— Я никогда прежде не видел обнажённого ниеда, – вдруг искренне, и совершенно неожиданно признался Ул. – Ни смертного, ни бессмертного. Лишь на картинках.

— Да быть того не может! – ошеломлённо воскликнул Лан, и отставил пустой стакан прямо на кровать. – Быть первым, это, конечно, честь для всякого мужчины, но не такой же ценой…

Бессмертный согнул ноги в коленях и водрузил на них руки, после чего продолжил:

— Ты и впрямь девственник. Как такое могло произойти?

— Как, хотите знать? – усмехнулся Ул, и Лан похлопал по кровати, приглашая его присесть рядом.

Молодой человек уже решил быть более прилежным и ответственным слугой, и уселся подле господина, впрочем, отвернулся от него, и смотрел строго в пол.

— Да как-то случая не представилось. Вы ведь в курсе, что я жил в Дорутане, а это то ещё захолустье, там нет ни храма Даннун, ни приличного дома увеселений, где бы работали дамы, достойные моего внимания. Мой отец почил давным-давно, и воспитанием моим занималась матушка, а её не очень-то заботило… и у нас были довольно строгие правила… ну, вы ведь понимаете?

Ул непроизвольно обернулся, дабы иметь возможность видеть собеседника, но затем сразу спрятал взор, потому что Лан не собирался что-то менять в своём поведении, и не удосужился принять менее откровенную позу.

— Нет, безусловно, я знаю, что и как работает, и многое об этом подчерпнул из трактатов лунгов… самка зовёт самца снизу и самец откликается сверху…

— Давай без звериных метафор.

— А как иначе? Ведь это действие направлено на продолжение рода, и…

— Ха-ха! «На продолжение рода!» Неужто ты у лунгов это вычитал? И что по этому поводу думает твоя ненаглядная Рунья?

— Рунья бы никогда не позволила мне дотронутся до себя без уз законного брака.

— Тц!

Лан лишь щёлкнул языком, однако в этом простом звуке сложилось многое – и печали, и сожаления за все упущенные возможности его нового закадычного приятеля, и укор тем устоям, из-за которых молодые должны были терпеть сей гнёт, и приговор тому народу, что их придумал. Бессмертный оплёл своё правое запястье пальцами и покрутил браслет на руке.

— Простите меня за то, что я сказал и сделал в ту ночь, господин, – внезапно выпалил Ул.

— А что ты сделал? Я не помню, я был не в себе.

— Я…

— Ах, да! – Лан демонстративно потряс браслетом перед глазами собеседника. – Ты меня окольцевал! Без моего ведома и согласия!

— Простите…

— Ненавижу, когда люди поступают так, – настроение его изменилось за взмах ресниц, и Лан отодвинулся на постели как можно дальше, предварительно укутавшись в одеяло, – когда они силой и коварством пытаются присвоить то, что им не может принадлежать. Мне, по правде, хочется стать отшельником в пустыне…

Он с головой занырнул под подушку.

— Тогда, мой господин, прошу вас, давайте скорее отсюда сбежим. Я сопровожу вас до пустыни, и после того, как мы доберёмся до стелы грёз, я сниму с нас обоих эти оковы, и открою вход в Арлат-лил, и, я клянусь вам, мы оба вновь будем свободны.

— Смешно, но я больше тебе не верю.

Повисла гнетущая пауза, и внезапно Ул догадался, как можно исправить ситуацию: когда не знаешь, что сказать, то можно просто слушать. Молодой человек встал на ноги, двинулся к письменному столу и взял поднос с принадлежностями для умывания – пришло время отбросить свою гордость, и поступить так, как велело положение саргала. Ул подошёл к кровати с другой стороны, держа таз и полотенца в руках и давая хозяину понять, что утро давно настало, и пора подниматься с постели. Однако Лан лишь перевернулся на другой бок, и опять закутался в одеяло с головой, словно малый, капризный ребёнок. В этих спальнях было так много вольных просторов и укромных закутков, что он мог играть в подобную забаву бесконечно долгий срок – Ул сделает шаг по направлению к нему, а он тут же снова улизнёт.

Магические силы Лана полностью восстановились, но идти куда-либо уже не было ни малейшего желания. У бессмертного промелькнула мысль, что Дуко-дворец нет так уж плох.

Глава 11

11

Ул сидел за куцым письменным слотом возле открытого окна и наблюдал за ясным, чистым зимним небом в предгорьях Плоских скал Дука – за небывалым явлением в Адлувине. Его определили в довольно тесную и скромную комнатку, и постоянно за ним следили, вызывая по делу и без на очную ставку к его хозяину – господину Лану Кер-Велину, который мог, в отличие от Са’Таима, передвигаться по дворцу беспрепятственно, однако совершенно не желал лицезреть собственного саргала. После всех горестей и разочарований Лан с неохотой отвечал на бесконечные расспросы Ула, но, кажется, сегодня молодой человек придумал, как это исправить.

Ул частенько находился в покоях Гариба, саргала Его Великолепия Арса’Фанзира, которые больше напоминали кабинет отшельника-пустынника, или же монаха, что поселился на окраинах обитаемого мира, и единственное, чем занимался в новой жизни – так это штудировал трактаты мудрецов, или переписывал труды предшественников. Здесь громоздились целые горы книг, свитков и манускриптов, а ящики в комодах были под завалку забиты уже использованными листами или никому не нужными документами, которые почему-то не решались выбросить или отправить в печь, однако в остальном обстановка выглядела весьма скупой и отрешённой; она совсем не походила на митриникийский стиль.

Са’Таим восседал с прямой спиной за письменным столом возле окна и перед ним покоилась пёстрая миска из тонкой и очень дорогой керамики, наполненная отборным белым виноградом – запретным плодом для господина Лана, который никогда ему не подавался, и даже не появлялся в тех частях Дуко-дворца, где нынче обитал блондин. Ул снял одну ягоду с ветки и поднёс её к небу на просвет.

— Чем ты занят? Не отвлекайся, – раздался суровый голос саргала Владыки Заставы Четырёх Созвездий.

Быстрый и Светящийся Гариб не отрывал взора своих орлиных глаз от Ула Са’Таима с тех пор, как юноше позволили покинуть вольер для хищных кошек. Он нога в ногу следовал за Улом и оставлял его в покое лишь тогда, когда на горизонте восходила эта совершенно новая здесь, и ослепительно яркая звезда, – Владыка Лан. И, дабы время понапрасну не терять, рачительный и серьёзный Гариб задался целью собственноручно залатать лакуны в провинциальном образовании Ула Са’Таима, и первым делом взялся обучать человека чтению звёздных карт. Саргал должен стать воистину опорой и поддержкой для хозяина, и знания – одна из тех вещей, которые не сможет похитить ни самый ловкий на свете вор, ни силой отнять даже лютый мародёр, поэтому Гариб был чрезмерно строг и непреклонен. Таким образом он не только поможет своему господину, Арсу Фанзиру, но и мальчишке окажет добрую услугу, который, на вскидку Гариба, очутился не столь уж плох.

В конце-то концов, это великий позор для любого юнара и митриникийца – не уметь ориентироваться по звёздам, особенно, коли все твои странствия проходят в компании личностей, подобных Лану. Как можно добиться успеха, когда представления не имеешь о том предмете, с которым работаешь?

Юноша склонился над манускриптом и продолжил делать вычисления в таблице напротив.

— Похоже, сегодня после заката в созвездии Дракона взойдёт Семицветная звезда, – парнишка монотонно промычал себе под нос.

— Да, так и есть, – кивнул митрин-полукровка, изучающий грузный трактат по травничеству.

— Господин Гариб, Трин-Тар, – в дверях показался человек. – Вас внизу спрашивают, и…

— Да, сейчас.

Гариб водрузил толстенный фолиант на специальную подставку и поспешил на выход, однако на мгновение задержался и окинул взором фигуру Са’Таима, корпящего над бумагами и уже успевшего некрасиво скрючиться.

— …и выпрями спину, – напоследок изрёк Светящийся Гариб.

Ул послушно выпрямился, однако, когда шаги его новоиспечённого наставника растворились в тишине и покое Дуко-дворца, юноша сразу отложил в сторону перо и письмена, и мечтательно задумался.

— Сегодня взойдёт Семицветная звезда, а это значит, что половина зимы уже миновала, и… блуждающие мосты скоро придут в окончательный беспорядок, и мы так никуда не успеем.

Выждав чуток для приличия, Ул тоже поднялся на ноги и направился к книжным шкафам и полкам, заполненным старыми и пыльными томами. Он водил пальцами по их ветхим переплётам, но без чёткого знания здесь было весьма сложно ориентироваться – почти ни у каких книг не имелось пометок на корешках или даже на обложках, и, дабы найти интересующую тебя работу, приходилось хорошенько попотеть. Ул вытаскивал с полок любую книгу, которая казалось ему особенно многообещающей, открывал и начинал пролистывать её, но только для того, чтобы убедиться – это совсем не то, что ему нужно.

Обычно с пожелтевших страниц на него взирали непонятные каракули и завитки – так выглядели магические чертежи для несведущих и не наделённых магическим талантом, – или вовсе косились странные геометрические фигуры в окружении букв и цифр, что выстраивались в бесконечные и единообразные ряды. Гариб увлекался математикой, расчётами и алгеброй, но для Ула Са’Таима в таких сочинениях было ничуть не больше смысла, чем в магических чертежах, или же в табличках с древними текстами, которые из песка и грязи поднимала Нурия, госпожа-толкователь свитков. Юноша нервно хмыкал и с презрением запихивал очередной том куда подальше.

Порой ему попадались алхимические трактаты и руководства по астрономии, к символике которых молодой господин Эф сызмальства привык, и которые уже не казались ему столь вопиюще чужеродными, однако… однако на этих толстых и крепких каменных полках, среди полчищ фолиантов, не имелось того самого, что он искал.

— Ах, вот же, – прошептал юноша, когда распахнул жёлто-коричневый журнал и столкнулся с зарисовками, сделанными от руки.

На самом деле, он желал найти что-нибудь толковое о проклятьях и запретной магии, но, – и это было довольно предсказуемо, – правильный и услужливый Гариб не держал у себя в кабинете таких постыдных вещей. Хотя, вот эта книга… она вполне могла сойти за нечто стоящее. Здесь были изображены представители загадочного происхождения – члены так называемого огнеплемени, – что обитали на окраинах Великой Файрун, но с иной стороны от Адлувина. Пути митриникийцев и народа огнеплемени редко пересекались, потому что у них было слишком мало точек соприкосновения: начиная от торговых интересов и заканчивая оазисами и маршрутами передвижений.

Огнеплемя считалось наиболее замкнутой и неприветливой группой в целом Ассалготе, и мало кто удостаивался чести хотя бы поговорить с этим народом на общем языке. И по Пределу, и по Адлувину струилась масса слухов об их диковинных обычаях и чудаковатой культуре, и многое оставалось мутным, помимо одного – эти ниеды практиковали какую-то особенно зловредную и коварную магию, и, должно быть, были весьма сведущими во всяческих проклятьях.

Ул принялся жадно листать журнал, однако на его страницах почти не наблюдалось пометок, и пустое пространство заполняли либо умелые рисунки, либо неуклюжие и нелепые карты, явно выполненные кем-то неискушённым в данном вопросе. То перед юношей представал высокий мужчина в многослойных одеждах с закрытым лицом, чьи глаза сияли белым огнём на совершенно чёрном фоне затенённого лица, то старинные монументальные постройки, лишь отдалённо напоминающие руины, которые Са’Таим своими глазами мог видеть близ границ Дорутана или по пути до долины Кельанур.

Да, в журнале не было даже намёка на запретную магию или проклятья, однако молодому человеку вдруг пришёл в голову другой план:

— Это… здесь столько древних обелисков и храмов, и разве тот бессмертный, которого ищет хозяин, не превыше всего ценил архитектуру? Возможно, журнал подстегнёт воображение Владыки, и заодно напомнит ему, для чего мы здесь…

Внезапно, Ула посетили более крамольные мысли: а что, если попробовать как-нибудь изящно внушить Лану, что этот журнал – без малого знак свыше и весточка от того друга, которого он потерял?

Только-только Са’Таим отважился на очередной грех – он потянул журнал себе за пазуху, стараясь укрыть его за раскидистой мантией, – как в дверях нарисовался помощник Гариба. Юноша, будучи митриникийцем, находился сейчас примерно на одном уровне с Са’Таимом, потому что уже не считался ребёнком, но до сих пор не дорос до взрослого –застрял на промежуточной стадии, из-за чего и испытывал различные неудобства.

— Эй, ты, тебя вызывают к Владыке Заставы Великолепия, – юный митрин нахмурился сразу, как завидел неестественную позу Ула и его подозрительно встревоженное выражение лица. – Что ты делаешь? Что у тебя в руках?

Помощник саргала подлетел к человеку и выхватил у него потрёпанный журнал.

— Господин Гариб вообще дозволял тебе прикасаться к его личной библиотеке? Что это?

Наспех пролистав отобранную книжицу, митриникиец пришёл в большее негодование:

— Это! Ты хоть знаешь, как это опасно – читать подобные вещи? Народ огнеплемени славится своим великим тёмным магическим искусством, и…

— Там и читать нечего, – Ул скорчил оскорблённую мину, закутался в мантию и отвернулся в сторону. – Сплошные картинки.

— Ну, разумеется, – брезгливо выдал противник, – чтобы читать изображения требуется обладать ясным взором, по меньшей мере, ну, а ты…

— А я?

Ул быстро изменил позу: упёрся напряжёнными кулаками в пояс и выглядел теперь так, словно готов был в любое мгновение ввязаться в драку.

— Ты идёшь со мной тогда, – молодой митриникиец деловито впихнул тоненький журнал между двумя увесистыми трактатами на верхней полке, – как это остаётся здесь. Тебя вызывают в круглый сад и…

О чём дальше разорялся его провожатый – Са’Таим понятия не имел, ведь совсем его не слушал. В последние дни его хозяин, Владыка Заставы Великолепия, держался особняком и всегда казался таким отрешённым и потерянным, что молодой человек забеспокоился не на шутку. Что там говорил Ранисан Краб по поводу Лана? Что с ним невозможно совладать, когда события развиваются не по плану, или же…

Что бы не говорил бывший раб, Ул одно знал наверняка – нужно было срочно что-то предпринимать, потому что шансы ускользают сквозь пальцы, покуда время неумолимо течёт дальше; оно как песок. И нигде это не ощущалось ярче, чем на границах Великой Файрун.

Когда Ул Са’Таим шагнул в укромный дворик – так называемый круглый сад, – то отметил, что уже и здесь вовсю хозяйничают ветры, прилетевшие с запада и северо-запада, и несущие в себе не только холодный воздух, но и крупицы песка. Обычно таким образом и зачинались пустынные бури и песчаные шторма, и юноша запрокинул голову наверх. Впрочем, небо до сих пор было кристально чистым, и ничто не предвещало скорое ухудшение погоды: ни туч, ни облаков, ни затемнений на горизонте, лишь этот промозглый ветер. Но Дуко-дворец всегда славился прохладой, и поэтому зимой он зачастую оставался не у дел – многие митриникийцы родились под ярящемся солнцем и больше привыкли к жаре, нежели к морозам, потому и стремились в этом сезоне подступиться как можно ближе к горячему сердцу пустыни и спешили в Арлат-танна.

Но разве священнослужителям и странствующим кипрамам не была известна правда о том, что сердце пустыни, на поверку, это остывшее стекло?

Владыка Лан Кер-Велин сидел возле высокой стены, облицованной деревянной решёткой, по которой стелились пышные и кудрявые растения, приобрётшие сейчас какой-то невероятный, карминовый оттенок – их насыщенная зелень в преддверии зимы будто покрывалась патиной из красного золота, а затем начинала розоветь, углубляя цвет, до тех пор, пока не становилась кричаще-пунцовой. Лан, одетый по последней митриникийской моде и укутанный в три-четыре слоя драгоценных тканей, отлично сочетался с окружением – на нём чередовались пыльно-серые, и приглушённо-малиновые наряды, разбавленные каплями ультрамарина и прожилками вечного индиго – любимца портных и жемчужины красильщиков, никогда не меняющегося даже под открытым небом, и под атаками прямых лучей света. Покров на плечах бессмертного сиял, усыпанный звёздами из бриллиантов и расписанный нитями серебра.

Владыка Заставы Великолепия с безразличным видом кормил семечками огромную стаю горных горлиц, которые слетелись со всех окрестностей, отзываясь на такую неслыханную щедрость, и выглядел он так, словно находился в зените своего расцвета – как будто это нехитрое занятие и было венцом любых его устремлений; все труды и истраченные силы окупились сочными плодами, и теперь ничего не оставалось, помимо томного безделия. В промежутках между пышными и рассыпчатыми волосами бессмертного, которые сегодня лежали прядка к прядке, то и дело мерцали его серьги из длинных призм хрусталя.

Напротив Лана у стены на точно такой же лавке, но уже под навесом из осыпающихся акаций, в хозяйской позе восседал владелец дворца, Арс’Фанзир из дома Нишад. Он широко развёл ноги по сторонам и чуть склонился вперёд, ведь собственными белыми руками чистил мощный, грузный гранат размером с голову ребёнка. Обычно знатных господ было не застать за подобным занятием – никто из вельмож и выдающихся купцов в жизнь не принялся бы отделять сладкие зёрна от безвкусной массы, когда эту работу можно было перепоручить другому, но перед Владыкой Заставы Четырёх Созвездий стояла серьёзная задача: он уже заканчивал чистить первый фрукт тогда, как слева от него на мягких подушках блестели ещё три таких же, а справа – внушительное блюдо для зёрен, которое по-прежнему смотрелось несколько сиротливо и совсем не походило на полную чашу в изобильном доме из-за того улова, что уже скопился в нём.

Ул повёл бровью, недоумевая, что вообще тут происходит, и стоит ли вмешиваться, однако у него имелись новости для хозяина, и он ровным, спокойным шагом направился к мечтательному Лану. Напугав половину птиц и разрушив их идиллию, Са’Таим сперва поклонился Владыке, но блондин и глазом не моргнул – он надзирательствовал за работой Арса и не желал отвлекаться на всякие глупости.

Ул аккуратно присел возле Кервелина, и лишь потом заметил, насколько хитро улыбался Арс: его глаза пылали как два чёрных самородка золота, и даже за тонкой тканью платка, который реял на ветру и то закрывал лицо Владыки, то обнажал, слишком чётко выделялось это выпуклое чувство – торжество безграничного довольства. Он действительно теперь соответствовал собственной фамилии и страшно напоминал деда, Зелитара Злого Духа, с которым даже не был связан кровью.

— Мой господин, – заговорил Ул, – сегодня вечером взойдёт Семицветная звезда, а это значит, что уже миновала половина зимы, и мы можем попросту не успеть. Вскоре блуждающие мосты придут в полнейший беспорядок и разрушатся, и…

— Я думал, что смогу запомнить карту наизусть, – безучастным тоном выдал Лан.

Он перестал кормить горлиц и прикоснулся к своей нижней губе, пока наблюдал за тем, как по длинным и крепким пальцам Арса течёт гранатовый сок, издалека вполне способный сойти за кровь.

— Думал, что запомню карту, и мы с ребятами разделимся, если потребуется, и что дальше?

— Зачем… вы отдали им карту и другие артефакты? – негодующе прошипел Ул.

Он старался спрятаться за ниспадающим платком с тюрбана так, чтобы Арс, потомственный купец и караванщик, не сумел прочесть его речи по губам.

— Наверное, за тем, что обещал так поступить. Хотя… перед кем я распинаюсь? Тебе же неведомо это правило – то, что слово благородного господина до́лжно исполнять, – Лан хмыкнул и откинулся назад. – Как мы теперь доберёмся до врат Нанны?

— Давайте сбежим отсюда! Догоним Краба и эльфиек, я примерно представляю, какими дорогами Гулла их поведёт в пустыню…

— Ну-ну, «догоним». Ты уже изучил все небесные карты? Сможешь меня проводить? Или хотя бы дать дельные советы?

— Мой господин…

Вторая рука Лана покоилась на лавке, и Ул поддался странному порыву – он попытался ухватиться за его запястье, однако бессмертный вовремя отдёрнул кисть.

— Не смей прикасаться ко мне, – огрызнулся Лан, впрочем, он быстро присмирел, – даже смотреть на тебя особого желания нет, но, почему-то, когда ты рядом, мне как-то… спокойней.

Владыка Заставы Великолепия опять раздражённо хмыкнул, и прикусил указательный палец.

— Да, мне тоже гораздо спокойней подле вас. Это всё артефакт, – юноша ударил левой ногой по гранитной плитке, и в его сапоге что-то зазвенело, подтверждая своё присутствие. – Это магия амирвинов. Сегодня в Дуко-дворце приняли одного достопочтенного путника – Отца Брима. Помните его, это старый кипрам, которого вы видели на церемонии наречения, и который несколько дней подряд брёл за нашим караваном?

Лан молча кивнул – он продолжал буравить взором Арса, который по-прежнему чистил гранаты. Горка из маленьких зёрен на блюде увеличивалась с каждой минутой, и заворожённый Лан снова начал выписывать круги подушечкой большого пальца на своих губах, словно на холсте. И если бы Ул не был столь погружён в собственные размышления, то, наверное, сподобился бы заметить, что хозяин его не слушает, и что бессмертный серьёзно замечтался о другом.

— Вы ещё считали, что он вас преследует? Сегодня на закате Отец Брима обещался дать представление в центральном саду, как оплату за радушие и гостеприимство, и…

— Сегодня вечером Арса не будет во дворце, – еле различимо прошептал Лан, – дед ему чинит много неприятностей, кажется, он кое о чём подозревает, и…

— Это ведь отличный шанс! – взбодрился парень.

— Шанс для чего? – непонимающе искривился Лан.

— Для того, чтобы сбежать, – Са’Таим шепнул ему на ушко.

— Сбежать? Ну… да, я всё ещё хочу сделаться отшельником в пустыне, только…где же я там возьму то, что мне нужно?

Наконец, Ул узрел, что хозяин его совсем не слушал, и сейчас в лучшем случае вёл беседу с самим собой. Молодой человек набрал в лёгкие побольше холодного воздуха, поднялся на ноги и встал прямо напротив Лана так, чтобы закрывать ему весь вид – и птицы, и сад, и господин Асфанзир теперь находились за спиной саргала Владыки Заставы Великолепия, а впереди возвышалась лишь тёмная фигура высокого и крепкого человека.

— Только не говорите, повелитель, что уже забыли о своём желании, что отреклись от идеи добраться до Арлат-лил и посетить колодец памяти. Решили остаться здесь?

Юноша наклонился и чуток навис над Ланом, и голос его преобразился: стал резким и зловещим.

— Вы позабыли обо всём, но, интересно, как, ведь у вас совершенная память? И… о нашей игре в тайны вы тоже забыли?

— Я…

Но саргал не позволил бессмертному и рта раскрыть. Он плюхнулся обратно на сидение и взялся вещать внушительным тоном:

— Что вам привиделось тогда под действием хистрина? Не поделитесь? Вы что-то шептали о цветах-мутантах, и…

— Да я толком не помню, – отмахнулся Лан, и снова прикусил указательный палец. – Это дурман, он лишь путает и сбивает с правильного пути.

— Тогда я первым расскажу историю, что приключилась со мной давным-давно. Мне было тогда лет восемь-девять отроду, отец мой ещё был в добром здравии, ровно, как и матушка, и меня привели в поместье к вельможам из соседней деревни. У них имелся сын примерного моего возраста, и родители страстно желали нас познакомить, но не сложилось, ведь во время того визита юного господина уже отослали на обучение к скрибам из ордена зелёной звезды, а вести до нас об этом ещё не успели дойти. Поэтому, когда мы прибыли, казалось, что уже сразу настала пора возвращаться в Дорутан, однако родители всё равно решили погостить у старых знакомых…

Ул замялся, сложил руки домиком, но быстро продолжил:

— …хозяева того поместья определили меня в комнату своего сына, сказав, что всё, что я там найду – моё. Я понимаю, что это отчасти была фигура речи, а отчасти – проявление гостеприимства, однако тогда я воспринял их слова слишком буквально, и уехал из поместья уже с подарком на руках, который сделал себе сам. Я нашёл в комнате юного господина чудную брошь в форме паука… брюшко его и голова были выполнены из прозрачного хрусталя, тогда как ножки – из серебра, покрытого позолотой. Теперь мне думается, что ценность этого украшения была невелика, но всё же… что дало мне право его присваивать?

Глаза Лана устремлялись на Ула Са’Таима и под этим давлением юнар чувствовал себя ещё более ничтожным.

— У матери всегда было полно кошек, но я их терпеть не мог. Они мерзко пахли, имели вздорный характер и часто царапали меня, слуг и даже Рунью лишь потому, что им того хотелось. Они не приносили ровно никакой пользы – за всю свою жизнь эти твари не убили ни единой мыши, да и нрав у леопардов и пантеры из хильма госпожи Сол Саламир и то мягче. Зато некоторые из них люто боялись пауков, и, узрев ту брошь, я вдруг подумал… не знаю, что это талисман, ниспосланный мне Всевышними? Когда родители узнали об этом проступке – о том, что я украл вещь в доме, где нам дали приют – они ничего не сказали, однако по выражению их лиц я сразу уяснил, насколько страшно они во мне разочаровались и…

— Я вернусь лишь утром, – Владыка Асфанзир давно покончил с гранатами и подошёл вплотную к секретничающим пленникам. – Могу забрать мальчишку с собой, коли он тебе докучает.

Правда, обращался он исключительно к Лану в то время, как Ула чурался настолько, что даже появление парнишки в своём поле зрения считал за личные проигрыш и позор.

— Нет, всё в порядке, – Момо тут же ухватил саргала под руку и растянул губы в фальшивой улыбке, – он развлекает меня забавными историями.

Арс лишь нахмурился, давая понять, что подобным смехотворным заявлениям – и цена соответствующая, но всё же чинно удалился, взмахнув на прощание плащом.

— И что, ты серьёзно возомнил, что меня интересуют твои ребяческие тайны? – недовольно хмыкнул блондин уже после того, как статная фигура Арса скрылась в дверном проёме, обнесённом ребристыми колоннами.

— Во всяком случае, я ещё никому об этом не говорил. Теперь ваша очередь. Расскажите мне, зачем… зачем вы желаете испытать на себе «влияние всякой встречной гадости»?

Момо отстранился, небрежно поправил причёску, а потом хитро и злокозненно уставился на собеседника, который не замолкал:

— У меня имелось много свободного времени, и я всё размышлял о том, что сотворила тогда жрица Амаранта. Зачем ей было идти окольными путями к цели, коли пути эти – ненадёжны и не проверены? Нектар Нарны – дорогое удовольствие, да и приносит наслаждение лишь своим создателям, наверное… Зачем же так сильно рисковать, и передавать его через меня в призрачной надежде на то, что яд всё-таки попадёт в ваш стакан?

Лан раздражённого выдохнул, да так громко, что остатки горлиц испугались. Птицы встрепенулись и поднялись в воздух, будто согнанные с места истинным драконом… или львом. Ул Са’Таим не решил ещё, на кого из упомянутых чудовищ походил его хозяин, и кем сам он хотел быть съеденным – точно как в том предложении, что Лан шутки ради выдвинул при их знакомстве.

— Почему бы ей тогда было не нанять кого-нибудь или не подкупить? Почему не использовать яд дешевле? И зачем для этого привлекать неблагонадёжное звено, вроде меня?

— Ну, малыш, что я могу сказать? – Момо пожал плечами в своей обычной манере, и выглядел не просто безобидно, а, скорее, уморительно. – Что поделать, если другие яды не берутся за работу, когда попадают…

Лан быстро замолк и отвернулся в сторону, однако ему и не требовалось уже ничего пояснять – Ул обучался сам делать предсказания по чужим ошибкам, недомолвкам и обрывкам фраз… и по многозначительным выражениям лица, которыми был столь богат его хозяин. Не так давно Мависаль и Нурия тоже обсуждали нечто подобное – женщины говорили, что Владыка Заставы Великолепия вполне мог бы во имя каких-то смутных целей опробовать на вкус ту труху, что они нашли в горшке на руинах ксара, и что время оставило от чечевицы.

— А что стало с тем хрустальным пауком? – внезапно вымолвил бессмертный.

— Не знаю. Он потерялся.

Дальше Ул ещё долго внушал своему хозяину, что, мол, сегодня вечером сложатся самые подходящие условия для побега, и другого шанса может не представиться: мало того, что немногочисленные слуги Дуко-дворца будут заняты подготовкой к выступлению Отца Брима, так ещё и зоркий и вездесущий Арс’Фанзир отлучился из дома. Но Лан сомневался во всех своих решениях, и в споры не вступал; он держался холодно и безучастно.

В главном саду к началу заката был сооружён гигантский костёр – зрелище дивное и дорогостоящее в Адлувине, стране, которая не могла похвастаться изобилием древесины или угля, и где зачастую ощущалась острая нехватка всякого топлива, кроме масла. Такие кострища могли огненными башнями вздыматься вверх, в буквальном смысле, сообщая проходящим мимо, насколько богат и обеспечен тот, кто их воздвигнул. Так слава воспарялась до небес, приумножая известность и честь дома, возле стен которого сжигались несчётные брёвна и поленья.

В Дуко-дворце, как и надо полагать, имелась специальная площадка для подобных костров – чуть вкопанная в землю, замощённая крепкими, огнеупорными камнями, и обнесённая невысокой оградкой из кирпича.

На приличном расстоянии от этого костра слуги обустроили неплохую зону отдыха: вынесли наружу мягкие кресла и лежанки, деревянные стулья и столики, растянули навесы и украсили их гирляндами из цветов и фонариков. Вместо главы поместья за первым столом этим вечером восседал Владыка Лан. Перед ним в мисочках из изящного и тонкого стекла с перламутровым напылением стояли различные угощения, но самая почётная позиция – в центре стола – отводилась той горе гранатовых зёрен, которую Асфанзир начистил ещё утром. На блюде с узорами в виде павлиньих перьев ввысь устремлялась эта багряная башня – она словно в миниатюре повторяла очертания костра на заднем фоне. Не сказать, что Лан особенно любил гранат – он предпочитал изысканные сладости, типа конфет или шоколада, – но сегодня был доволен тем, что преподнесла ему судьба, и покорно жевал сочные зёрна, отправляя их в рот одно за другим.

Возле его кушетки прямо на подушках расположился юный Ул Са’Таим в той позе, которая приличествовала саргалу, занимая сторону по правую руку от Лана. Чуть позади слева в кресле разместился господин Гариб, который не отважился бросить дворец и гостей на милость звёзд, и не двинулся по пятам своего повелителя, за которым обычно неотрывно следовал, будто тень. Дальше него сидел его помощник-митриникиец и две знатные прислужницы, которые ухаживали за вольером хищников – Лейма и Амираска бурно перешёптывались, без стеснения демонстрируя свой шутливый и жизнерадостный нрав. И в замыкающем ряду находилась вся челядь: кухарка с поварёнком-человеком, привратник, два разнорабочих да посыльный – вроде бы, немалое число прислуги, однако для столь грандиозного имения, как Дуко-дворец, это скорее был минимальный, критический уровень постоянных обитателей, которые должны были жить в холодном доме и приглядывать за ним зимой, ибо каждому бессмертному известно, что жилище без постояльцев вскоре придёт в упадок, и начнёт своё обращение в руины.

Когда между костром и зрителями показался, наконец, этот дряхлый странствующий бард, который за день успел и отмыться от вековой грязи, и как следует набить брюхо, и даже сменил лохмотья на дарёные ему наряды, Лан лишь сурово скривил брови. Но Ул удовлетворённо хмыкнул, ведь его хозяин начал делать хоть что-то новое, а не только повторять монотонные движения, которых даже не замечал сам, – поток из зёрен граната внезапно прекратился, и челюсти Момо перестали жевать. Блондин думал, что это он сейчас выдаст наилучшее представление и пронзит этого ветхого пня своим наиболее острым, испепеляющим и внушающим страх взором – Лан хорошо умел пугать, стреляя зенками в неугодных, как и любой бессмертный маг. Кервелин хотел выяснить, правда ли, что Отец Брима его преследует, но когда кипрам ударил по струнам увесистой кифары, то Владыка Заставы позабыл обо всём на свете:

— В те далёкие времена, когда Дион и Цер были единым целым, Нималламин ещё не разделился, и не существовало ни Митсилана, ни иных континентов, а летоисчисление и все будущие истории спокойно спали под толщами тёплых вод бескрайнего океана Лассы…

Лан перевёл взгляд на Ула Са’Таима. Его нос с горбинкой и выступающие, совсем неюношеские скулы выделялись за счёт пляшущих языков пламени костра, что вздымались высоко вверх и словно расцвечивали звёзды, – рыжие и алые искры придавали блеска и особого шарма ночным небесам. Однако густые, сумеречные тени угольных и тёмно-фиолетовых тонов, напротив, ложились глубокими каньонами на лицо молодого саргала, ваяя из него то ли охранную статую, преисполненную защитной магией, то ли добавляя ему по меньшей мере ещё десяток-другой прожитых лет. Парнишка увлёкся представлением, и не смотрел уже на Лана столь призывно: одновременно умоляюще и требовательно.

— …однако неотступные законы природы гласят, что, хоть малое и собирается вместе, чтобы стать большим, большое стремится распасться на малые части. Так происходит всегда, и, будь то скалы, облака или песок, Цер и Дион, или общая среда – всё…

Лан, хоть и сидел в первом ряду, не вникал в рассказ кипрама, и его ушей достигали лишь обрывки фраз. Он закутался в покрывало из рыхлого, пыльно-малинового бархата, расшитого белыми и серебряными звёздами, и принялся вспоминать не столь отдалённые эпохи, которые стояли перед его глазами ярче, чем нынешний огонь костра. Там тоже малое всегда стремилось соединиться в большое, но лишь для того, чтобы затем вновь рассыпаться в прах.

Примерно посередине Предела – вотчины и оплота культуры лунгов – стоял прекрасный и знаменитый град под названием Ниран’Рэ, или Эрнарин – лунги высоко ценили слова, которые звучно читались туда-сюда, это тоже было своего рода заклинание на удачу.

И коли сердце пустыни непременно стеклянное, то тогда сердце Предела не было выковано из стали, не отливалось из золота, серебра или платины, но сформировалось в камне как безупречный, чистый и лучезарный кристалл. Да, лунги уважали стеклянные изделия, ибо верили, что это тоже в некотором смысле кристалл – рукотворный, тот, на котором лежит знак в виде отпечатка пальцев мастера-творца, но им ничего не было милей природных минералов. В Пределе добывали несметное множество разнообразных драгоценных камней и самоцветов, их пилили, гранили, шлифовали и окатывали, сортировали по чистоте, прозрачности, окрасу и разновидностям, а затем выставляли на продажу. И каждый почтенный лунг не преминул пополнить собственную коллекцию, как только подворачивался удобный случай.

И полуподземный город Ниран’Рэ, что вгрызался в недра гор Септ Гирис своей северной стороной, являлся самым подходящим местом для такой охоты, ведь здесь располагались наиболее впечатляющие месторождения редчайших минералов. Например, здесь залегали неистощимые «леса» из светящегося во тьме эльтекрима, или просто крима, а ещё именно в Эрнарине когда-то велась добыча ценнейшего металла – белоснежного, легковесного и тугоплавкого тайлина, на который не влияли ни время, ни магия. Тайлин не ржавел, не покрывался патиной, и его невозможно было разрушить с помощью волшебства, он считался непроницаемым для чар. В основном его сложным путём получали из метеоритов, но в Эрнарине когда-то наличествовала единственная известная жила тайлина по имени Гвихс Лом, впрочем, она уже давно была истощена, однако слава, что жила принесла полуподземному городу и его владыкам, не померкла до сего дня – подобно тайлину, она продолжала ярко сиять под светом лун и звёзд Ассалгота, и каждый бессмертный знал легенду Ниран’Рэ, столицы рудокопов и старателей, чьим символом была огромная Чадящая башня.

Но, конечно, Лан приехал в Ниран’Рэ не для того, чтобы наслаждаться прогулками по пещерам, усыпанным топазами и аквамаринами размером с дома, и не за тем, чтобы восхищаться видами на гавань, возведённую прямо возле подземного озера, или ратушами и храмами, высеченными в серых скалах и освещёнными грандиозными жаровнями круглогодично. Он желал познакомиться с владыкой города, сершаном, как здесь говорилось, и одним из немногих лунгов, который до сих пор был у руля своих собственных земельных наделов, или Дэлей, Ке́лем Олми́ром по прозвищу Чёрный лекарь, хозяином Чадящей башни.

— Доктор, сколько мне ещё осталось? – деланным голосом отчеканил Лан, поднимаясь из лежачего положения.

Он расселся на врачебной кушетке, которая, вроде бы и была покрыта мягкой тканью, однако всё равно создавала вокруг себя очень тяжёлую и гнетущую обстановку.

— Прошу, прекрати, эти игры мне не по душе, – холодно произнёс непреступный лунг.

Высокий, статный и прекрасный, как и прочие лунги, Кель, пожалуй, был наименее претенциозным из всех перворожденных древних среди тех, кого Момо уже успел повстречать. Он неброско одевался в самые посредственные и простецкие облачения, которые скорее отвечали запросам удобства и практичности, нежели красоты, не заплетал своих длинных русых волос и вместо сложных причёсок сооружал на затылке обычный пучок, который не мешал его работе, – с утра до вечера Кель Олмир был погружён в заботы и по локоть находился посреди грязи. Он любил лично препарировать тела погибших пациентов и безнадёжно больных, что недавно почили, а ещё обожал вскрывать всякого рода жутких тварей – например уграшей, безобразную морскую живность, что имела человечий облик и звериный нрав. Конечно, Кель был без ума от магических существ, вроде драконов или гарпий, однако они редко попадали к нему на стол. Гарпии почти вывелись в Пределе, чего нельзя сказать о драконах. Последних от случая к случаю отлавливали после сезона размножения в скалах Кренкер Дрейк, и они шли на столы обеспеченных жителей, но не как объект исследования, а как самостоятельное, лакомое и самое вкусное в мире блюдо, и считались изученной страницей в летописях Мирсварина.

Так что… зачастую от Келя пахло не очень привлекательно. Он, конечно, менял одежду и халат, как и положено всякому порядочному и современному естествоиспытателю, но вот его кожаный фартук мясника… он знавал те ещё ужасы, о чём незамедлительно сообщал отвращающим запахом разложения.

— Одевайся, – приказным тоном возвестил Кель и швырнул белую рубашку прямо в лицо Лану, но даже не обернулся на него.

— Обычно от меня требуют обратное, – ехидно выдал Момо, протискиваясь в эту петлю – в отверстие горловины.

Рубаха, выполненная из первоклассного материала, имела довольно свободный крой и легко пропустила вовнутрь своего постояльца. Наконец, Лан ударил в нужную болевую точку, и Кель посмотрел на него, и заискрились два огромных, неостывших шара из янтаря – глаза сершана Правобережного Дэля Дана были подобны зеницам истинного огнедышащего ящера и из них, без малого, изливалась магия совместно с диким, первобытным пламенем пожаров.

— Что в словах «мне это не по душе» тебе было неясно?

— Тц! – Момо раздражённо щёлкнул языком и состроил уязвлённую гримасу. – Ты же вроде «Чёрный лекарь», отчего тогда такой неженка?

— Знаешь, как я получил это прозвище?

Кель, вооружившись колбой и длинным шпателем, загарцевал по смотровому залу – тесной комнате, где кроме него имелось ещё целых два хозяина: пыль и сумрак.

— Совсем не так, как тебе мерещится, – встав позади моложавого бессмертного, которому он помогал, а вернее, которого обследовал несколько дней, Владыка Чадящей башни зашептал голосом заговорщика. – Во времена второго Беспокойного покрова лета повсюду на землях Мирсварина разразились мор, и голод, а за ними последовали войны. Здесь разверзся настоящий ад, как говорят люди, и словно бы за взмах ресниц открылись тысячи врат в Тчелан, и мир наводнился демонами…

Лицо Чёрного лекаря тоже исказилось, и все его мягкие и прекрасные черты быстро обернулись непривлекательными сколами либо острыми углами, и Лан коварно усмехнулся. Даже Келя, который сопротивлялся дольше и уверенней всех, ему удалось втянуть в свою игру теней.

— …только демоны эти были не из крови и плоти, и не из магии. Они нашли приют в наших сердцах. Тогда… тогда по правую руку стояли Элезгор, Клеор, Иср и Дунавейт, а по левую – Эр Данаарн, твой знакомый, и его прихвостни. Чащобы Инлир Ли Она пылали, и огонь уже подбирался к Мит Хакилину, священному древу эльфов, и я знал, что отряд одного из наших полководцев отрезан от помощи со всех флангов огнём, и что он серьёзно ранен и прижат к берегу озера Тал. Если бы я не поспешил тогда ему на выручку, он не то, чтобы расстался с рукой, но лишился бы жизни, ну я и сиганул через горящий лес…

Лан вонзил в рассказчика свои кристально чистые, прозрачные глаза, и только-только хотел что-то вставить, как Кель его опередил:

— Я отменно знал те места, и прекрасно умел избегать опасности, поэтому почти не пострадал. Лишь пара ожогов, спалённые дотла волосы и прожжённая одежда – невелика цена для бессмертного, которому не страшны любые раны. Видишь, время стёрло все отметины…

Кель водрузил колбу и шпатель на стол рядом с пациентом и закатал рукава, показывая Лану то, к чему он и сам успел привыкнуть на собственном примере – безупречную кожу без единой крапинки.

— Я тогда выбрался из леса весь чёрный, источающий зловоние гари и сожжённых волос, а волосы мои, надо признаться, были значительно длинней, и единственное, что не пострадало в огне – это сундук с инструментами. Неграмотная солдатня начала вопить в ужасе: «это дух леса, нет это леший, это призрак сгоревшего заживо, нет это чёрный лекарь, чёрный лекарь», вот так и повелось, а не потому, что я якобы люблю пытать людей, и вскрывать чрева матерей на сносях и воровать их детей. Или что ты там обо мне слышал?

Почему-то Лан ощутил лишь удушающую волну смущения, и прижал к груди куртку, которую ему только что вручил Кель. Как бы он не пытался извернуться, у него не получалось загнать Келя в ловушку; это Лан сейчас был пойманным врасплох.

— Ну, и… что? Каков твой приговор? – мрачно выдал он, обрушив взор на плиты пола.

— Приговор? – повторил лунг, после чего аккуратно принял голову собеседника в руки, и направил взгляд Момо на своё лицо. – Это не приговор, и даже не советы или предписания, а…

Впрочем, опытный лекарь, как всегда, смотрел не на самого пациента, а будто бы заглядывал внутрь него, как механик в недра своего творения, и Лану захотелось отмахнуться от этих прикосновений, хоть он и удержался от такого недальновидного поступка.

— Не знаю, трудно сказать. Твоя регенерация впечатляет, она – ровня лунговской, и, готов поставить на кон пилу из тайлина, что будь ты рядом со мной в том забеге через пылающие леса Инлир Ли Она, то ты тоже бы не пострадал так сильно, как другой бессмертный. А, коли бы пострадал, то оправился бы за взмах ресниц, и ничего на твоём теле не намекало бы на это… «приключение». Однако, с иной стороны, у тебя есть пупок, в отличие от лунгов, и…

— Хм?

Кель отогнул верхнюю губу блондина, обнажая его клыки.

— Эти зубы, походящие на аранские, и поволока в глазах цвета синего пламени, когда ты начинаешь колдовать, всё это указывает на связь с вампирами, но ведь…

Хозяин Чадящей башни отодвинулся на безопасное расстояние от стола и продолжил рассуждать:

— …но ты ведь совсем не напоминаешь аранов внешне. У них выдающиеся скулы и раскосые глаза, и…

— И что тогда? – снова огрызнулся Лан. – Будто я «напоминаю» лунга или кого-то из бессмертных!? Я похож на девицу, или на незрелого ребёнка.

— Но ещё не всё потеряно! – воодушевлённо воскликнул собеседник. – Я возьму твою кровь, и потом…

— О, нет, – настроение Лана совершенно улетучилось, и теперь он казался мрачнее тучи и самых тёмных закутков в заброшенных штольнях полуподземного города. – Это единственное, что я тебе не позволю делать с собой.

Кель лишь сомкнул руки на груди и вопросительно приподнял вверх одну бровь, мол, почему до сего момента его сговорчивый и уступчивый пациент выбрал именно такие странные условия.

— Мужчины сходят с ума из-за моей крови, – театрально отбил губами Лан, изображая сладострастие.

— А женщины? – Кель отозвался сразу, но в голосе его звучал лишь интерес увлечённого исследователя.

— На женщин она особо не влияет; делает их чуток привлекательней в глазах тех, кто уже полакомился моей…

Кель вернулся к рабочему столу и принялся что-то активно переставлять с места на место.

— Любопытно, любопытно, – бубнил себе под нос хозяин Чадящий башни, пока Момо болтал ногами в воздухе.

— Хотя, может быть, тебя минует это проклятье. Ты, вроде бы, когда-то был женат на любимой.

На мгновение Кель замер в неподвижности: его руки застыли в той позе, в которой их застало это скверное заклятье Лана. Потерявший воспоминания, непроизвольно или умышленно, сам воскрешал в других то, что они предпочли бы забыть.

Да, у Келя Олмира была когда-то возлюбленная, из числа обычных смертных, и звали её Ранна Анаута. Однажды она стала его законной супругой и сделалась хозяйкой Чадящей башни, затем подарила Келю его единственного сына, а после, по прошествии семи десятков лет, спокойно умерла от старости в своей постели, однако сердце Келя по-прежнему горевало и стенало; без госпожи оно стояло пустым, а по полым объектам любой звук распространяется куда сильней, и эти скучные и посредственные слова вызвали такой прилив жгучей боли, что впору было разрыдаться.

Кель переживал не из-за того, что якобы совершил ошибку, нет – его союз с Ранной был самым верным и безошибочным предприятием, однако всю горечь от разлуки и утраты он предпочёл бы позабыть, как и всякий, кто познал на вкус блаженный нектар любви, вместе с его изнанкой – отравой и безумием.

— Кровь… мы не будем трогать, – выдавил из себя низким голосом Олмир, опираясь на столешницу.

— Тогда, быть может, ты дашь мне то, что я изначально просил? Элезгор говорил, что лишь ты сумеешь мне помочь…

— Во-первых, нет никакого «волшебного» снадобья, которое помогло бы тебе восстановить память и вернуть воспоминания. Потеря памяти…

Кель резко повернулся к Лану, и дальнейшая беседа будто бы уже шла на равных – оба бессмертных подвергли друг друга испытаниям: потыкали противника иголками, порезали ножами, но лишь для того, чтобы убедиться – они оба неуязвимы. И безупречны.

— …потеря памяти происходит при разных, неблагоприятных событиях, вроде затяжной болезни или, напротив, внезапного падения с лошади, только я не особенно интересовался душевными недугами, меня волнуют телесные хвори. Однако, даже мне известно, что некоторые вещества способны пробуждать и подпитывать память, так что, пожалуй, я предоставлю тебе список, от этого не предвидится великого вреда…

— А мой второй вопрос?

— Какой ещё вопрос? – сурово нахмурился Кель, и скрестил руки на груди. – О яде тысячи трупов? Да ты ума лишился, приятель. Я кое-что расскажу тебе об этом зелье…

Кель заскользил по смотровой, уподобляясь змею-искусителю.

— Порой, знаешь ли, случается так, что и один бывает больше тысячи.

— О чём Вы толкуете, Владыка, Аман-Тар? – прищуриваясь, плутовато отчеканил Лан.

— Многие чёрные колдуны и придворные интриганы мечтают об этом чуде природы – совершенном яде; отменном зелье, которое действует безошибочно и беспроигрышно. Однако, что есть чудо, то, зачастую, проявляет и черты чудовища.

Лунг склонился над Ланом так, что выбившиеся пряди из его неряшливой причёски задевали похолодевшие плечи гостя.

— Думаешь, вытяжку из мёртвых тел так легко собрать, сгущая соки скверны до капли смертоносного яда? Раньше это вообще считалось расхожей байкой, мрачной грёзой чёрного алхимика или пропащего мага-отступника, и так оно и было, до уже упомянутого второго Беспокойного покрова лета. Ходит слух, что наш противник научился извлекать яд из тел погибших лунгов. Видишь ли, кровь древнего – это лучшее лекарственное снадобье, однако не бывает врачевания и целительства…

— …без яда, – согласился Лан.

— И что же произойдёт, если кто-то начнёт извлекать отраву из наилучшего лекарственного средства?

Но представление Келя быстро закончилось: все мистические и потусторонние нотки тут же выветрились из его голоса, и он снова стал прежним – серьёзным, хмурым и непробиваемым бессмертным мужем, у которого ни на что не хватает времени; особенно на кривые толки и пустую болтовню.

— Говорят, что наш враг тогда научился делать этот яд, и кое-кто из-за него даже пострадал. Однако, я в эти сказочки не верю. Но, всё равно, я ни за что, и ни при каких условиях, не позволю тебе пробовать нечто подобное или охотиться за ним. Для чего? Ты обезумел?

— На меня не действует ни свинец, ни мышьяк. Я могу…

— Я всё это уже сто раз слышал! – раздражённо прокричал Кель и ударил кулаками по столу, и из-за его выходки пустые склянки вздрогнули и жалобно зазвенели. – Никто и никогда не позволит своему пациенту творить такое сумасбродство и рисковать собственной жизнью понапрасну! Что ты хочешь доказать? Что ты такой же, как лунг? Равный нам во всём? Или, может, что превосходишь…

— Равный вам? – вспылил в ответ Лан. – Где тогда мои сокровища?! Где тогда всё это?!

Он взмахнул пару раз рукой, обозначая фигуру Келя.

— Где моё величественное тело без единого изъяна? Где моя сила и удаль? Где мой высокий рост? Где мои мускулы? У меня… даже воспоминаний не осталось о былой жизни, но! Но я знаю, что где-то на этой земле имеется бессмертный, которому обо мне известно всё, и я…

— Вставай. Я представлю тебя кое-кому.

— Вечно вы, лунги, пытаетесь меня с кем-то левым познакомить, – хмыкнул Лан, но начал покорно втискиваться в узкую кожаную куртку, после чего просунул ноги в сапоги. – Я-то надеялся, что ты угостишь меня по старой дружбе с Элезгором какой-нибудь отборной гадостью. Чёрной хворью? Горчичными грибами? Эпидемией?

— Что? – насмешливо переспросил лекарь.

Он быстро сбросил фартук и лабораторный халат, а затем стал натягивать камзол, который, в отличие от большинства нарядов «в стиле лунгов» не был ни вычурным, ни изысканным, ни даже искусно пошитым – скорее просто изношенным.

— Что тебе Элезгор вообще обо мне наплёл? – Кель взмахнул кистью, направляя нового приятеля на выход.

— Ну, не знаю, – Момо опять принял обличье игривого мальчишки, застрелял зеницами и захлопал ресницами, строя из себя воплощение непонимания и невинности. – У тебя глаза как у дракона, и я подумал, что, если это – отражение души?

— Ты решил, что у меня и сердце зверя? Как подло с твоей стороны! – громозвучно, но в шутливой манере воскликнул Кель, пока поворачивал ключ в замочной скважине, надёжно запирая дверь в свою тайную обитель.

Затем оба бессмертных спустились вниз по винтовой лестнице на последний этаж Чадящей башни, которая вершиной своей упиралась в небеса Ниран’Рэ в то время, как её основание вгрызалось в материнские породы скал и забуривалось вглубь под землю. Примерно на середине башни имелся прямой выход в ту часть города, что располагалась под светом лун и звёзд, но сегодня он пришёлся не по случаю, ведь Кель Олмир, Великий врачеватель и сершан Правобережного Дэля Дана, сопровождал своего загадочного гостя в далёкие и древние туннели, где росли леса-кристаллы.

Лунги ценили диковинки природы и поэтому не смели разрушать эти невероятно прекрасные образования несмотря на выгоду, которую могла бы принести продажа прозрачного аметиста или первоклассного топаза размером с колонну от храма Даннун. Где-нибудь в Адлувине или в Элисир-Расаре уже давно бы выкорчевали все друзы и самоцветы подчистую, распродав их целиком, либо по кускам, но только не под щитом лунгов – в Пределе, культурном и возвышенном месте, где красота и долговечность всегда побеждала сиюминутные желания и соображения мимолётной прибыли.

Кель сбавил скорость у каменистого холма, который венчал массивный призматический кристалл тёмно-бурого цвета с лёгкой проседью. В народе он назывался раухтопазом, но на поверку являлся мрачной разновидностью обычного кварца. Лан обошёл этот нерукотворный обелиск со всех сторон, затем возложил ладонь на одну из его граней и долго и упорно вглядывался в дымчатые, словно бы клубящиеся недра минерала.

— Красиво, конечно, и ты правильно угадал, что я люблю крепких великанов, только… – размеренным тоном вымолвил блондин, но, кажется, огромный кварц всё-таки обладал волшебной притягательностью, и вытянул-таки из бессмертного взволнованные нотки. – Неужели эта безжизненная глыба – тот, с кем ты хотел меня познакомить?

— Да нет же, – выдохнул Кель. – Смотри внимательней.

Лан напрягся, и наконец узрел своё отражение на блестящей, зеркальной поверхности полудрагоценного камня.

— Вместо того, чтобы гоняться по целому свету за призраком без лица и даже без имени, может, лучше притормозишь на чуток и поговоришь по душам с этим незнакомцем?

Сперва физиономию Момо рассекла печальная улыбка, и он повернулся к собеседнику лишь для того, чтобы явить ему новое знамение – у самого Лана всегда, едва ли не с рождения, были полные карманы второсортных фокусов и дешёвых трюков, однако этот приём даже в его арсенале сошёл бы за столь завалящий и непотребный, что будущий Владыка Заставы Великолепия вряд ли бы прибегнул к его услугам, но… Кель казался вполне искренним, и ответить вдруг стало нечего – все точные ответы, ровно, как стойкие убеждения и твёрдые намерения внезапно улетучились, напоследок приказав долго жить. Познай самого себя, и ничего лишнего.

— …маленькое собирается вместе, чтобы стать большим; большое стремится распасться на малые части! Вот так-то!

Кипрам закончил представление, но Лан настолько погрузился в свои мысли, что не смог бы даже под пытками сказать, о чём оно было. Он опять столкнулся лицом к лицу с тем, к чему его привёл Владыка Кель в Эрнарине – с собственным отражением, что возникло на поверхности кубка с вином, которое блондин даже не пригубил.

Народ вокруг начал в нетерпении ёрзать, выжидая его реакцию, ведь Лан сегодня исполнял обязанности хозяина дома, и бессмертный захлопал в ладоши.

Ул покосился на него, а затем придвинулся ближе к ногам хурвалана и украдкой прошептал:

— Нет, повелитель, хлопать не принято.

Лан удивлённо взглянул на своего саргала, состроив такую мину, за которую его и ценили компаньоны и одноразовые попутчики, – со стороны он казался невинным и божественно прекрасным ребёнком, впрочем, это… не то, чтобы это было обманом, очередной ролью, или же иллюзией, но не проходило никаких проверок. И невинность быстро оборачивалась распутством, когда ситуация тому благоволила.

Все затаив дыхание ждали дальнейших событий, а на Лана словно снизошла образцовая нерешимость, и Ул аккуратно его подтолкнул:

— Поднимите кубок в верх, в знак того, что вняли кипраму. Можете издать победоносный клич, но от господ этого не требуется.

Момо, наконец, принял кубок с вином в руку и поднял его на уровень глаз, давая Отцу Бриму понять, что внимательно и учтиво выслушал его рассказ, и остался вполне довольным представлением, и слуги и домочадцы Арса тут же взорвались ликующими криками. И больше всех неистовствовали Гариб и две знатные дамы-митриникийки, ведь любовь к сомнительным историям текла у них в крови.

— Господин, вы в порядке? – шепнул Са’Таим, заметив краем глаза, как сильно побледнел Лан.

Порой недуг, которым наградил его нектар Нарны, внезапно возвращался, и тогда Владыку Заставы Великолепия начинало тошнить, конечности его разбивала дрожь вплоть до того, что он с трудом мог перемещаться самостоятельно, его бросало в холодный пот и он бледнел, но сейчас всё выглядело немного иначе.

— Да, я просто… просто хочу лечь в постель, – Лан водрузил кубок на стол перед собой, и обхватил голову руками.

— Да, разумеется, я вас сопровожу.

Ул Са’Таим помог бессмертному подняться на ноги и повёл было его во дворец, пока с Отцом Брима разговаривали Лейма, Амираска и другие зрители.

— В чём дело? Владыке нездоровится? – но на полпути их задержал Гариб, и радость на его лице мигом сменилась тревогой.

— Всё нормально, – взялся отнекиваться Лан, расплываясь в улыбке. – Я лишь устал, желаю прилечь.

— Позвольте, я помогу вам.

Гариб попытался самым ненавязчивым и учтивым образом предложить Лану руку, но жест у него не очень удался; скорее это походило на то, как заботливый батюшка из кожи вон лезет, чтобы сопроводить свою повзрослевшую дочурку на прогулку каким-то «подобающим» способом, и Владыка Заставы обогнул скрюченную фигуру саргала по полукругу.

— Я справлюсь сам, – раздражённо фыркнул блондин, однако тут же запнулся, и Ул только и успел его поймать за плечи, предотвращая тем самым неминуемое падение.

— Может, принести вам отвара ромашки и?..

— Гариб! – возмущённо насупился Лан.

— Но хозяин велел мне служить вам так же, как и ему…

— Ещё слово, и я скажу Асу, что ты мне докучал.

В словаре Асфанзира понятие «докучал» значило совсем не то, что и у других бессмертных; выражение это считалось скверным и запретным, чем-то сродни «переходить дорогу», «плевать в утреннюю кашу», или же вообще «угонять баунов», и Гариб был хорошо осведомлён об этом пунктике своего работодателя, поэтому сразу отступил. Ул же, напротив, помог хозяину преодолеть главный сад и завёл его под пышно оформленную арку – портал, что предшествует входу во дворец, по мнению митриникийцев, должен быть весьма нарядным.

Однако в тени дворца Момо быстро вернул себе былой, бодрый и безукоризненный, облик, и тут же вырвался из-под опеки младших. Он снова сделался резвым и стремительным, и чуть ли не галопом помчался вперёд, из-за чего Са’Таим даже уверовал в то, что хозяин его действительно решил улизнуть, пока рядом нет Асфанзира.

— Господин, в ваших мыслях то, что я думаю? – аккуратно поинтересовался Ул, несущийся во всю опору за Ланом.

— Откуда мне знать, что ты там думаешь.

— Мы можем сбежать прямо сейчас! И никто этого ещё долгое время не заметит!

— Не преследуй меня, – огрызнулся Момо, и Ул только и видел, как впереди мельтешат раскидистые полы его драгоценной мантии.

Пока мужчины продвигались по мрачным и холодным коридорам, шлейф от мантии Лана то вздымался, будто ловя воздух в сети, то оседал и скукоживался на повороте, и издалека напоминал то ли живые лёгкие, то ли трепещущее сердце.

— Или, вы всегда можете околдовать Арса. Разве вы не хвалились тем, что являетесь мастером очарования?

— Если будешь меня преследовать, то, клянусь Одакисом, я тебе врежу… – сквозь зубы прошипел Момо, и оскалился.

Он уже почти добрался до своего спасительного убежища – роскошных опочивален Аса.

— …или того хуже, подарю тебе на память магический ожёг! – уже в дверях прокричал Лан, после чего с грохотом захлопнул створки и защёлкнул замок.

— Как я могу вас не преследовать? Это всё магия! Колдовство! – Ул принялся настойчиво молотить кулаком по дверям. – Никакой вы не хурвалан усатанир! А обычный трус!

Бессмертный шумно выдохнул и прислонился к дверям, которые продолжал атаковать его настырный и нерадивый слуга.

— Мальчишка меня с ума сведёт, – шептал себе под нос Лан, утомлённо протирая лицо. – Хотя… чего терять? Разве я уже не самый известный в мире безумец?

Он вытянул вперёд правую руку, и запястье выскользнуло из тёплых объятий многослойных облачений. Белое и едва ли не искрящееся в темноте, оно совсем недавно обзавелось свежим украшением – этим скучным по внешнему виду браслетом-амирвином, – однако обновка уже ощущалась как непосильная ноша, и изрядно натирала. Лан покрутил браслет на руке, но на его безупречной коже не значилось ни единой отметки, ни отпечатка от неудобств. Впрочем, как и всегда, и весь урон будто напрямую наносился душе.

Тут же, прямо в прихожей, Момо снял с себя верхнюю мантию и небрежным жестом выбросил её в сторону первого попавшегося подставочного столика, а затем пошагал дальше, в глубь покоев, которые сегодня пустовали.

— Или же самый известный в мире безумец – это Эр Данаарн?

Владыка Заставы Великолепия мерным шагом продвигался к спальням, по пути разоблачаясь. Он словно сбрасывал шкуру, как древний бледный змей, оставляя после себя след из старой кожи: сразу за мантией на пол полетел его богато расшитый кафтан, затем шёлковая туника, прореженная металлическими нитями, после – штаны, и когда хурвалан прибыл на место, то был уже в одной тонкой нижней сорочке – его излюбленном наряде, способствующем проветриванию. Даже здесь, в личных опочивальнях Его Великолепия, Владыки Заставы Четырёх Созвездий, господина Асфанзира, гуляли свободные потоки студёного воздуха, но эта особенность приходилась строго по сердцу гостю – Лан предпочитал прохладу жаре и духоте, это напоминало ему родину, благодатный Элисир-Расар. Вот и всё, что он помнил о себе – что родился и вырос там. Что родился, в отличие от лунгов, а это значит, что у него имелись мать и отец.

— Мне стоило спросить об этом у самого Эра. Кто ещё может знать о прошлом больше, чем демон-оборотень?

Лан занырнул в постель и укутался в тёплые одеяла, состёганные из шерсти баунов, но очень уютные и мягкие. Его рука невольно опустилась на живот, туда, где чуть-чуть выступал его пупок, и мужчина задумался ещё серьёзней. Он думал о словах Келья Олмира, и о том сне, что не столь давно узрел в приливе дурмана, насланного хистрином. Сколько же в нём было яви, а сколько вымысла, и когда всё это приключилось?

Момо знал, что где-то под небесами Ассалгота бродит другой горемычный странник – бессмертный муж с длинными золотистыми волосами, чья страсть – это древняя архитектура, и чья семейная эмблема – гроздь белого винограда. Этому страннику была известна вся правда о Лане, все его тайны и грязная подноготная, потому что в пору их общего путешествия у будущего хурвалана не имелось провалов памяти, и он лично рассказал свою историю закадычному приятелю. Выложил всё как на духу.

Неужели из-за этого и начались их размолвки?

Нет, виной разлада было совсем иное… В конце концов, всё малое стремится объединиться в большое лишь за тем, чтобы потом снова распасться на части.

Некоторых вещей лучше вовсе не знать, особенно если у тебя идеальная память, но желание всегда сильней доводов рассудка, и вряд ли его действительно сможет одолеть «всепобеждающая» мудрость. Мудрость бессильна на поле брани сердца, она и любовь – далеко не равные противники, и без кровопролития здесь не обойтись.

Вороной, отлично экипированный боевой конь мчался по кромке тихого, спокойного озера, одного из тех, которыми был столь богат хлебосольный и благодатный край – Элисир-Расар, могущественное людское королевство, которое в ту пору ещё не успело объединить собственные силы под общим знаменем, и многие князья, или «короли», как их тогда называли, вели друг с другом ожесточённые и кровавые войны за господство.

Из-под мелькающих копыт коня вылетали целые снопы брызг, которые отражали золотые лучи солнца в тот чудный, безоблачный день. Лан отчётливо видел эту картину, потому что сам стоял на берегу озера. Он прислонился к боку тёмно-гнедой лошади, и, отвернувшись от земли и от леса вблизи, расположился лицом к воде. Вскоре его настигнул прекрасный, черноволосый юноша с белой, безупречной кожей и пухлыми губами. Высокий и статный, закованный в лёгкие доспехи, он сжимал в руках невероятную вещь для воина тех времён – живой цветок.

— Мисга́р, – прошептал Лан, и ещё плотнее обхватил пальцами свои хрупкие плечи, – прости, что бросил тебя на растерзание этим стервятникам, но я больше не мог выносить их гнусные речи…

На лбу его в царственной диадеме блеснули два камня – опал и перидот.

— Мой господин, адон, – кивнул оруженосец, – я не держу на вас зла. Как я могу, когда?..

— Ты излишне добр ко мне. Как я мог так подло и трусливо сбежать? Надо было что-то предпринять… что-то более действенное.

— В этом не было ни капли подлости, – отбил языком рослый красавец, выпрыгивая из седла.

Он очутился по лодыжку в воде – на том же уровне, что и Лан, хоть и значительно превосходил его в росте, и с первого взгляда было ясно, что ещё не весь потенциал его раскрылся; воин казался слишком юным, ему от силы было лет шестнадцать, и он определённо являлся человеком.

— Иногда слова – это лучшее действие. Или вы – не будущий маг?

— Мисгар, – хмыкнул Лан.

Блондин прищурился и направил нос на горизонт, но было уже поздно – могучая рука спутника покрыла его плечо.

— Не смей меня звать «адон», когда мы лишь вдвоём, – прошипел бессмертный.

— Слушаюсь и повинуюсь. И, должен отметить, что, когда ты ушёл, господин Ола Тир присмирел, вместе со всей свитой. Они устыдились своих срамных поступков…

— Не надо! – Лан водрузил простёртую ладонь между собой и собеседником. – Не утешай меня! Напрасно отец меня сюда прислал, от меня будет мало прока… Что… ты там прячешь за спиной?

Наконец, Мисгар широко улыбнулся и явил Лану тот самый цветок, который бережно нёс на скаку несколько вёрст кряду.

— Я нашёл его на том месте, на котором мы вчера с вами… с тобой вели вечерний разговор.

— Это ведь белокрыльник, только… – Лан сперва удивлённо посмотрел на крупный бутон, а затем перевёл свои большие и обезоруживающие глаза на приятеля.

— Только он почти чёрный, – самодовольно ухмыльнулся оруженосец.

— Ненавижу такое! – вдруг юный господин принялся бурно возмущаться. – Это же бе-ло-крыль-ник! Он должен быть белым, а не выглядеть так, словно…– Лан помял пальцами толстый и мясистый стебель редкого цветка, – …словно он напитался кровью демонов из Междумирья, а не водой, солнцем и соками нашей славной земли. Отвратительный мутант!

Лан разгорячённо всплеснул руками, и Мисгар беззаботно рассмеялся – благо, рядом было ни души, лишь двое верных скакунов, которые своими телами создали чуть ли не настоящую стену, что защищала их хозяев и от ветра, и от случайных и нескромных взглядов заплутавшихся в окрестном лесу – одиноких охотников или грибников.

— А как по мне, так он прекрасен, – оруженосец аккуратно принял из рук господина необычайное растение. – Для меня нет цветка дороже, – и приложился губами к изогнутому, буро-чёрному и бархатистому лепестку.

Когда Арс’Фанзир вернулся в Дуко-дворец на рассвете, то прежде всего занялся сбором тех самых «сброшенных шкурок змеи», которыми Лан усыпал пол. Владыка Заставы Четырёх Созвездий с улыбкой на лице поднимал все эти мантии, платки и туники, и с заботой складывал их поверх какой-нибудь мебели – поистине, даже такое простое и нехитрое дело приносило ему изысканное наслаждение.

Однако, когда он проник в собственные спальни, то лишь напрягся и насторожился. Было здесь как-то слишком одиноко, мрачно и тихо, и внезапно у господина Арса перехватило дыхание, и сердце замерло. Неужели его пленник, а точнее его драгоценный гость, исполнил этот гнусный номер и попросту исчез, словно дивный сон, не оставив после себя даже ласкового слова на прощание?

Арс в ужасе забегал по комнате, заглядываясь то на просторную кровать, на которой ночью определённо спали, то на очередную кушетку или кресло, и вдруг в его поле зрения попали распахнутые двери на веранду. Митриникиец малость успокоился, перевёл дыхание, потёр переносицу, и резвым шагом направился наружу – он не готов был больше ждать, и хотел лишь одного: немедленно узнать правду, какой бы та не оказалась.

Но… всё обошлось. Лан стоял возле высоких перил из мрамора, и уже был при параде: облачённый в тонкую рубашку с вышитыми манжетами, парчовые штаны до лодыжек и что-то вроде накидки-мантии из прозрачной пунцовой ткани с широким воротом, усыпанным каменьями, он был усладой для глаз всякого любителя произведений искусства.

— Ты не похож на раннюю пташку. Чем я обязан такому событию? – осторожно поинтересовался Арс, страшась напугать Момо, который неотрывно взирал на горизонт.

За кромкой Плоских скал Дука клубились обрывки перистых облаков, которые намекали на скорую смену погоды, и за этими пылающе-алыми, раскалёнными веерами медленно поднимался малиновый диск – чард – восходящее солнце. Оно словно ежедневно возрождалось из праха и пепла в потустороннем мире грёз на благо всего живого подлунной.

— Я боялся… что тебя уже нет в моём доме, – откровенно признался Арс, пока Лан упорствовал в молчании.

— И что бы ты тогда сделал?

— Сделал бы то, что обещал! – во весь голос прокричал Владыка Заставы Четырёх Созвездий.

— Убил бы мальчишку? А мне-то что с того? Может, он мне самому противен?

Лан медленно повернулся в полкорпуса, изящно изгибаясь и являя собеседнику невозмутимое и безучастное лицо. В ушах его сверкали привычные серьги из хрусталя.

— Кому-то из нас придётся отступиться и сделать шаг назад, – мрачно выдал блондин таким серьёзным тоном, что у Арса сердце покрылось ледяной коркой, – потому что этот танец никуда не приведёт. Мы так и будем топтаться на месте.

— А чем плохо то единственное место, которое ты сможешь наречь своим домом? Или ты… или ты хочешь сбежать от этого в пустыню?! – в порыве гнева Асфанзир указал на запад.

— Я хочу найти Арлат-лил, и ты…

— Его не существует! Очнись! Лан, прошу, одумайся, это совершенно безумная идея! Ты умрёшь в пустыне! Как я могу допустить подобное?!

Разъярившись, и не в силах больше контролировать собственный гнев, Арс сжал кулаки так, что его костяшки побелели, и двинулся на Лана. Но когда он приблизился вплотную, то сквозь пелену горячих чувств вдруг узрел, что его сердечный друг зажмурился и съёжился чуть ли не до размеров точки. Арс заключил его в объятья без прикосновений – просто упёрся руками в перила и слегка навис над Владыкой Заставы Великолепия, но не дотронулся до него и пальцем, и даже волоска не потревожил в его пышной гриве.

Арс искренне недоумевал, как такое может быть, и каким образом эта непокорная и своенравная фурия может за взмах ресниц перевоплотиться в робкого котёнка. Что за поразительные, и на удивление неприятные метаморфозы? Кто его так изменил?

— Откликнешься на зов миража – сгинешь в горячих песках, – прошептал митриникиец, а затем отпрянул в сторону. – Я не позволю этому случиться.

Как только Асфанзир отошёл на безопасное расстояние, Лан открыл глаза и принял более расслабленную позу.

— Ты останешься здесь, теперь это твой дом, – бескомпромиссно объявил мужчина и поспешил назад в покои. – Я всю ночь провёл в седле и желаю лишь одного: припасть к подушке.

Задержавшись на пороге в спальню, Арс начал разбирать свой сложный головной убор, но Лан до сих пор продолжал неподвижно стоять у перил и наблюдать за тем, как солнце постепенно обесцвечивается и возвращается к нормальному состоянию – к сияющему белому.

— Как я могу отступить, когда нашёл живой цветок в пустыне каменного сада? – промолвил Асфанзир, стараясь унять боль от свежей раны.

И хоть слова его были сплетены в весьма искусную нить, всё равно не сумели заштопать это скорбное повреждение; новые язвы были не за горами, они уже саднили горло.

Арс резво перебирал ногами, поднимаясь всё выше и выше по ступенькам. Он шёл в довольно невостребованное место – на крышу Дуко-дворца, которая в обычные дни была избавлена от гостей и посетителей, и на всех взирала свысока. Но сегодня всё было по-другому, и её саму попирали сапогами, – а к подобному обращению она, с куполами, наряженными в позолоту, и усыпанная изразцами, не привыкла.

Когда Владыка Заставы Четырёх Созвездий проходил мимо узкого окна в башне, то на мгновение перед его глазами промелькнули грузные, серо-чёрные небеса, а затем раздался очередной рёв горна. То был знак – на горизонте уже показался край мощной песчаной бури, и нужно было скорее укрываться в здании. В Дуко-дворце имелась своя собственная башня Удар Ветра – обиталище колдуний, повелительниц дождя из дома Ан, но зимой она пустовала, ведь служительницы культа вместе с господами отправлялись в дорогу в Арлат-танна. Сейчас сигнал подал обычный посыльный, исполняющий нынче и роль глашатая, а он не был наделён магическим талантом, поэтому вряд ли бы осилил то, что редко получалось даже у потомственных жриц – не смог бы развеять песчаную бурю, и времени в запасе оставалось очень мало.

Когда Асфанзир проник на крышу здания, то дела его ничуть не наладились: напротив, митриникиец принялся суматошно озираться по сторонам, и лишь дивился тому, каким же огромным очутилось его семейное гнездо. Пробежавшись туда-сюда, намотав несколько кругов возле купола одной из трапезных залов, Арс, наконец, заметил то, что давно искал – возле массивных труб, через которые во дворец попадал свежий воздух, а затем охлаждался в бассейнах, стояла мрачная фигура.

— Лан! – с надрывом прокричал купец, держась одной рукой за свой головной убор.

Но ветры завывали с таким нажимом, что друг его вряд ли услышал этот зов – он продолжал неподвижно стоять, наблюдая за горизонтом в подзорную трубу, и его наряды тёмных тонов развевались позади, трепыхаясь в потоках воздуха. Издалека Лан походил на Тчеланского призрака, или же на баньши – на обман зрения, навеянный кознями нечистой силы, – и Арс протёр глаза. Повсюду витали завихрения песка, и очередная безрассудная выходка его товарища – Владыки Заставы Великолепия – казалась совсем не смешной.

— Что ты тут делаешь? Нам пора убираться! – прямо в ухо приятелю прорычал Асфанзир.

— Что я тут делаю? – криком же отвечал ему Лан. – Что здесь делает твой дед? Разве это не его повозка на перекрёстке?

— Что? – Арс почувствовал, как почва улетает из-под ног – прочная крыша его возлюбленного дома будто превратилась в кипучее болото за взмах ресниц.

— Сам посмотри, – Лан упёр в грудь митриникийца подзорную трубу.

— Мой дед… он никогда не покидает городского имения в Сальмине. Думаешь, сколько времени и трудов ему бы потребовалось, чтобы прибыть к вратам Дуко-дворца?

Ас явно пытался убедить сам себя в том, что Лан ошибся, и всё никак не мог набраться смелости для того, чтобы заглянуть за стекло инструмента и удостовериться в приключившемся.

— Он ещё не у ворот, он далеко, но… через пару часов точно будет здесь.

— Через пару часов нас с головой накроет песчаная буря!

— Да… это, поистине, даже удачное событие, однако…

Всё-таки желание в Арсе’Фанзире всегда преобладало над страхами, и мужчина начал изучать разбитые и полузаброшенные дороги, ведущие к Дуко-дворцу, которые в середине зимы уж точно должны были оставаться безлюдными – это было их естественное состояние ныне, но – не тут-то было. Его достопочтенный дед, Зелитар Злой Дух, да будут подушки и покрывала ему пухом, двигался во главе длинной процессии из нескольких десятков баунов, и четверо наиболее породистых, вымуштрованных и мощных несли его грандиозный паланкин. Ракс’Зелитар и сам был мощным и грандиозным – чудовищно полный и обрюзгший, он, наверное, превосходил весом трёх здоровенных лунгов, и любые путешествия давались ему с болью. Неужели он рассвирепел на своего непокорного внука настолько, что рискнул отбросить в сторону стыдливость, удобства и смущение, и отправился в Дуко-дворец, дабы собственной несгибаемой рукой преподать ему урок? И даже скверная видимость сегодня не смогла скрыть за песчаным пологом приближающуюся кару.

Вокруг гуляли холодные ветры, но по лбу Арса заструился пот, и он в ужасе сглотнул.

— Теперь тебе придётся решить, что ты выбираешь, – Лан пустился в безжалостное наступление, и ткнул своего соперника пальцем в грудь. – Дед всегда забирал у тебя всё лучшее. Он отнял твоё наследство, твою гордость, твое детство, твою удачу… Он придёт сюда, и меня он тоже заберёт.

— Я никогда не позволю этому случиться! – истошно прокричал Арс, ощущая такой прилив злости, что готов был зашвырнуть роскошную подзорную трубу Лана в чрево зачинающийся бури, хоть и знал, как блондин её любил.

Лан посмотрел на собеседника с недоверием и наглой ухмылкой, мол, и богам неведомо, кого именно сейчас Ас пытался обмануть.

— Буря нам поможет. Пески его задержат в дороге, а я пока что удалюсь из твоего поместья, словно меня здесь и вовсе не было, и…

— И куда ты двинешься? В Великую Файрун?

Митриникиец всучил трубу хозяину, а затем резко ухватился за плечи Лана, оттащил его к массивному воздуховоду и прижал к стене.

— Может быть, а ты мне что посоветуешь, как знаток песков и опытный нарган’ум?

— Я… – но проворный язык Арса споткнулся сам о себя, и мужчина замолк.

Узрев, что тело блондина сотрясается от неконтролируемой дрожи, Асфанзир принял в руки лицо Лана и провёл большим пальцем ему по скуле.

— Ты дрожишь, – прошептал караванщик, прижимаясь лбом ко лбу бессмертного, – осталось выяснить отчего: из-за лютых холодов… или же от нестерпимого жара.

Взгляд Лана опять заволокла пелена, и подзорная труба выпала из его рук – вместо того, чтобы держаться за предмет, Владыка Заставы Великолепия вцепился в спину друга.

— Скажи мне, – требовал Арс, перейдя в отчаянную контратаку, и истратив на этот акт агрессии все свои выигрышные карты. – Всего лишь два каких-то жалких слова. Скажи их, и всё случится, как пожелаешь.

Однако, его соперником был довольно крепкий орешек – такой, чья скорлупа слагалась из камня, и проще было обломать все зубы, чем раскусить его. Момо судорожно вздохнул, едва не обмякнув в напряжённых руках Асфанзира, и митриникиец, встряхнув свою жертву, прорычал:

— Говори.

— Помоги… мне… – прошептал Момо несчастным и потерянным голосом, и внезапно Арс сдался: он разомкнул объятья и отпустил пленника на волю.

Когда противники равны, то между ними не приживается насилия, и в этом поединке не имелось победителей. Их мир – по-прежнему война, и он пылал неугасимым пламенем.

Ула Са’Таима заранее предупредили о скором начале песчаной бури, и он собственноручно затворил плотные ставни на окнах в своей коморке. Молодой человек не тревожился и не переживал – он родился в Адлувине и привык к кочевым пескам Файрун. Порой случалось так, что прожорливая пустыня испытывала нестерпимый голод, и разверзала очередную пасть на окраине, из которой во все стороны света устремлялись шершавые языки-пилы: пески время от времени добирались до городов и весей, и могли даже «навестить» столицы Адлувина – Сальмин или Арлат-танна. Поэтому, все сооружения здесь возводились с поправкой на эти внезапные вторжения, и, если говорить откровенно, Улу даже нравился такой разгул стихий – это словно была пряная приправа к блюду единообразных дней; соль пустыни, без которой не съедобен даже самый сочный стейк.

Однако молодой господин Эф перепугался до чёртиков, как сказал бы его нынешний хозяин, когда дверь в его комнатушку открылась, а в темнеющем проёме нарисовались две озабоченные и взволнованные фигуры со смурными лицами: повелитель Арс’Фанзир и Владыка Заставы Великолепия лично.

— Собирайся, мы уходим, – командным голосом выдал Лан, и выглядел столь серьёзно, что Ул не осмелился бы с ним спорить, если бы не бушующая природа за окном.

— Сейчас? Но там песчаная буря! Мы ведь погибнем! Просто задохнёмся!

Лан прошёл в комнату и принялся сам сваливать вещи саргала в походную сумку. Впрочем, Ул быстро подскочил на ноги и стал впопыхах хватать одежду и разные предметы, ибо слишком сильно боялся спугнуть такое чудо – неужто его нерешительный хозяин передумал? Ул уже однажды умудрился выступить против обычаев, своей культуры, всех возможных обстоятельств, предначертаний звёзд, и даже против света Арамаль-Ум, когда бросился за Руньей, так что это ещё могло считаться наименьшим из зол. Что такое мощь природы, когда в ход событий вмешивается бог? Вул будто снова ниспослал ему ясное знамение.

На выходе Асфанзир всучил юноше оружие – его собственные копьё и лук, и тот меч, что ему пожаловал Лан Кер-Велин ещё в Заставе Великолепия как приветственный дар для саргала. Ул разместил лук и копьё за спиной, после чего с чувством оплёл пальцами черенок меча, который он не видел уже давным-давно; с тех самых пор, как его и Лана взяли «в плен» и привели в Дуко-дворец. Бегло осмотрев фигуру хозяина, облачённого в по-прежнему роскошные, но удобные и подходящие для дорожных приключений наряды, Са’Таим заметил кинжал с белой рукоятью из слоновой кости на его поясе, и нервно дёрнулся.

— Что происходит? – спросил юноша, когда уже все трое – митриникиец, бессмертный и юнар – мчались по тёмным коридорам дворца.

— Скверна, – звучно, но пространно отозвался Лан.

— Ракс’Зелитар скоро будет здесь, – внезапно ему ответил Асфанзир, который ещё и словом не обмолвился с человеком. – Вам лучше убираться подобру-поздорову.

Арс извернулся так, что его глаза чудовищно блеснули, и Ул поперхнулся от удивления. Что же всё-таки, демоны их пожри, творится между этими двумя?

— Я вожу знакомство с одним дельцом из окрестностей Марба, – на ходу Асфанзир разъяснял суть нового плана сразу обоим спутникам, – и он мне страшно задолжал, так что, он вам поможет, только…

— Только? – Момо вопросительно поднял вверх левую бровь.

— …только он и его супруга являются поклонниками богини Нарны, но всё должно пройти гладко, если вы не будете их за это порицать.

Это могло означать всё, что угодно, но уж точно не что-то многообещающее или лестное: приверженцы богини Нарны были известны в Адлувине многими бесчинствами и прославились всяческими нарушениями устоев. Они могли практиковать вполне безобидные ритуалы лишь потому, что им нравился мрачный блеск этой запретной и недосягаемой богини. В народе считалось, что Нарна, или Ярлат – это отражение чистой и священной Нанны, которое однажды возникло на поверхности бурлящего чёрного озера из природного битума. Отражение богини, под чарами чарда, ожило, и принялось вести собственную деятельность – ночную и секретную. Нарна являлась покровительницей всех мерзких и зловредных тварей, например гулей, которые обитали на кладбищах и промышляли поеданием трупов, так что, можно себе представить, каким образом проходили ритуалы её почитателей.

Ул никак не мог выкинуть из головы эти дикие картинки: безумные культисты в чёрных рясах приносят в жертву людей на окровавленных алтарях, пытают и истязают рабов и пленников, потому что звуки криков боли и слёзы унижения – это музыка для Нарны; или поедают плоть захваченных людей, или даже жарят на кострах ради пропитания юнаров и митриникийцев… Са’Таим всё бледнел и бледнел с каждым шагом, но вскоре путь по Дуко-дворцу завершился: мужчины забурились в недра западного крыла, которое подверглось многочисленным перестройкам, и где и сейчас велись зодческие работы, и Асфанзир остановился возле полуразрушенной статуи.

Завернув за изваяние, он приложил некоторые усилия, совместно с руками, раскалёнными магией, к стене, произнёс что-то на беглом хатре, начертал перстом знак, а затем щёлкнул пальцами и секретный лаз открылся.

— За стенами Дуко-дворца имеется сеть пещер, – пояснил митриникиец, – очень глубоких и разветвлённых пещер, которые пронизывают чуть ли не половину плоскогорья. Под охраной этих сводов расположился склеп наших пращуров, ведь основатели дома Нишад были убеждены, что лишь горы могут защитить гробницы предков от гулей… и от расхитителей могил. Но не так давно мы с Хэт-Этелином проделали в склепе дополнительный выход, соединив Дуко-дворец и его вотчину. Там лишь одна тропинка, и вы без труда найдёте дорогу до его убежища, правда, идти придётся долго…

Лан нёс в руках единственный факел, который едва освещал предстоящий путь – с кромки открывшегося лаза сыпались пыль, грязь и мелкая крошка горной породы, и всё здесь казалось каким-то ветхим и ненадёжным.

— А гули добрались до склепа или нет? – поинтересовался Ул, бросая тревожные взоры на чернеющий проход.

Лан передал факел Улу, как бы намекая тому, что он сегодня спускается в подземелье первым.

— Кто знает, – злокозненно отчеканил Асфанзир и упёр кулаки в атласный кушак. – Ты это и проверишь.

Са’Таим кивнул, а затем взял масляный фонарь, что висел на ближайшей стене, и принялся его зажигать при помощи факела.

— Вот, держи, – Арс протянул Лану золотое-кольцо печать, на круглом поле которого было сбитое и повреждённое изображение пчелы. – Ты ведь в курсе, что попасть в Марб можно либо как гость, либо как товар, так что тебе пригодится этот знак отличия…

— Ох, Ас, я ведь понятия не имел, что ты занимаешься такими грязными делишками за спиной собственного деда.

— Ничего особенного, – хмыкнул Владыка Заставы Четырёх Созвездий, и демонстративно поправил ниспадающий платок так, словно бы гордился столь сомнительными успехами. – Или ты не слышал, что это митриникийцы придумали мздоимство? Я, всё-таки, нарган’ум и представитель власти.

— А я считал, что его придумали соктны…

— Нет, соктны придумали бумагомарательство.

— Кхм-кхм!

Ул громко прокашлялся, встревая тем самым в милое воркование пташек и привлекая внимание к насущной проблеме: давно пора было убираться с путей, закреплённых за Зелитаром Злым Духом, и скрыться в подземелье.

Лан надел на большой палец кольцо с регулируемым размером и немного сжал его по бокам, тихо промолвив:

— Пчела…

— Да, Хэт-Этелин работает на Улей, и потому он не очень-то дружен с владыками Марба, но он поможет тебе безопасно выйти к южному подножью скал Дука, а там уже и до Арлат-танна рукой подать.

Повисла странная пауза, и Ул, уже опустившийся на ступень ниже и погрузившийся в пылевую дымку подземелья, начал переминаться с ноги на ногу.

— Всё, иди, пока я не передумал, – Арс взмахнул рукой на Момо. – Тебе надо будет с другой стороны двери наложить заклятье запечатывания створок, иначе они могут что-то заподозрить, если станут обыскивать дворец.

Лан тоже шагнул в дыру в стене, но внезапно Асфанзир задержал его словами:

— Если ты не объявишься в Сальмине через год-другой, я сам наведаюсь в пустыню, чтобы найти тебя, а ты, – митриникиец перевёл взгляд на Ула и сурово нахмурился, – прилежно исполняй свой долг, оберегай и защи…

— Нет, не надо. Не говори этого.

Лан высунулся из лаза и возложил два пальца на уста Асфанзира, запирая все его неудобные речи лёгким прикосновением, от которого ещё не вспыхнула ни одна магическая искра, но воздух уже будто был напитан волшебством.

— Лучше ты прибереги это у себя, я вернусь за ними потом, – Владыка Заставы Великолепия принялся снимать свои серьги-талисманы из хрусталя, а затем протянул украшения Арсу. – Не хочу их потерять где-нибудь во Всевышними забытых землях, или утопить на дне Океана Нурун.

— Обещаешь, жалкий актёришка? – ехидно щурясь, вымолвил мужчина, после чего припрятал подношение.

— Коли веришь моим словам, торгаш-неудачник.

Когда двое Владык Застав обменялись любезностями и взаимными дарами, пора было отчаливать, но непреклонный Арс’Фанзир не желал сдаваться: стоило Лану спуститься ещё на ступень ниже, как сердце митриникийца защемило, и он в порыве чувств ухватился за предплечье хурвалана и потянул его на себя, тихо шепча в некоем забвении:

— Я знаю кое-что, что поможет мне унять тоску разлуки… ибо весь настоящий сахар – в поцелуях.

Лан сперва прильнул к Асу, но тут же обернулся назад, на Ула, который являл миру весьма грозное, зловещее лицо, полное осуждения и отвращения, и бессмертный отшатнулся назад. Арс успел лишь повести бровью и чуток приоткрыть рот, но Лан тут же водрузил ладонь на камень возле лаза, и без единого колдовского жеста, знака или слова запечатал проход.

На сей раз рот открылся у Ула, который ещё долго стоял на одном месте, держа в руках масляный фонарь, пока Лан ровным шагом спускался в подземелье по крутой лестнице. Его магические силы были в полном порядке, и он призвал себе на помощь две светящиеся сферы из сгустков волшебных чар.

Арс ошеломлённо взирал на вмиг запечатанную стену – она выглядела так, словно в ней никогда и не было тайного прохода. Мужчина, не сумевший получить желанное, лишь с досадой покачал головой и разочарованно усмехнулся. В конце концов, разве он – не тот, кто не знает выгоды, не может предсказать убытков и не распознаёт обман с расстояния в веху? Воистину, и именно поэтому Арс прослыл великим неудачником на целый Адлувин.

Совершив медленный глубокий выдох, а затем – резкий вздох, Асфанзир развернулся и пошагал обратно, на встречу всем неприятностям, что уже поджидали его. Он понятия не имел, правы ли были священники, утверждающие, будто пути Всевышних неисповедимы. В одном Арс был уверен наверняка: люди и демоны всегда идут одной дорогой, и настала пора, не увиливая и не уклоняясь в сторону, сразиться с Зелитаром Злым Духом.

Митриникиец присел на корточки и подлез под груду колонн и обломков статуй, сваленных рабочими-зодчими, и оставленных прямо в проходе до лучших времён. Арс дивился тому, как они втроём с Ланом и Улом умудрились так быстро и легко протиснуться здесь, ведь теперь ему едва удавалось вместить свои плечи в столь узкую щель. Ещё несколько рывков, лицо Асфанзира исказил кривой оскал, и он, наконец, увидел просвет среди каменных глыб, после чего буквально вывалился на пол с грохотом в уже более обжитой части Дуко-дворца.

— Мой господин, Трин-Тар! – прокричал взволнованный саргал, который чудом оказался рядом. – Я вас всюду искал! У нас возникла проблема! Что… что вы тут делаете?

Гариб опустился на одно колено, после чего помог принять хозяину более достойное положение – саргал за руку приподнял с пола Владыку Заставы Четырёх Созвездий, однако последний, словно вовсе не думал вставать на ноги. Арс’Фанзир расселся на мозаичных плитах, поправил платок на голове, украдкой проверил, на месте ли в кармане серьги, которые вручил ему на передержку Лан, и лишь затем отрешённо вымолвил:

— Что такое? Мой дед уже на пороге, стучится в двери?

— Ваш дед? – удивлённо переспросил Гариб. – Нет же! Баун этого мальчишки, Ула Са’Таима, вырвался из загона, когда Авейн попытался перевести его в более надёжное укрытие на время бури. Он вырвался, и убежал, и помчался к Плоским скалам Дука, а сейчас туда доберутся разъярённые пески Файрун.

Но Асфанзир никак не реагировал на речи своего слуги, и смотрел пустым взором в одну точку.

— Это ведь белый баун, вожак, и вы, Трин-Тар, велели стеречь его, а я…

— Что ты мог поделать? Белый баун раз и навсегда выбирает хозяина для себя, и никогда не подчинится другому наезднику. Ему милей смерть, чем путы чужака…

Гариб непонимающе искривился. Он уже испугался за душевное благополучие владыки – что за чушь сочиняет Арс? Неужто подцепил тлетворный недуг разума от этого взбалмошного типа, то есть, от хурвалана усатанира, будь проклята и поругана демонами его стезя?

— Он сбежал, потому что ушёл его хозяин, – мрачно, но обстоятельно выговорил Асфанзир, и взглянул в лицо недоумевающему Гарибу.

— Как, ушёл?

— Скажем так: Владыка Лан и его саргал сумели улизнуть из дворца.

— Ох…

Гариб поражённо раскрыл рот, и ему самому впору было усесться подле хозяина, однако Арс сегодня не проявлял ни милосердия, ни участия к бедам и несчастьям своего преданного помощника, и потому продолжал изводить его странными, и даже пугающими вопросами:

— А мой дед? Где сейчас мой дед, Ракс’Зелитар?

— Ох, не знаю, Трин-Тар, – развёл руками саргал. – Наверное, в имении Сальмина томится от скуки, ведь все его дети, свита и большая часть прислуги уже обустраиваются в Арлат-танна. Отчего вы интересуетесь? Послать ему весточку, справиться о его здоровье?

— Что? – по шее Арса тут же заструился холодок. – Неужто этот голубоглазый демон меня обвёл вокруг пальца? Я ведь… своими… своими глазами видел, как дед с процессией движется к Дуко-дворцу… и…

— Сдаётся мне, у вас небольшое расстройство восприятия, – успокаивающим голосом заладил саргал, слегка приобняв хозяина за плечи так, будто беседовал с душевнобольным. – Давайте, пока за стенами бушует буря, я вас уложу в постель, и принесу вам горячий отвар…

— Повелитель, Трин-Тар, – в коридоре замелькал юный митриникиец – подручный саргала. – Господин Гариб.

Он учтиво поклонился двум вышестоящим по званию, которых застал, мягко говоря, в весьма сомнительном и компрометирующем положении: один сидел прямо на пыльном полу возле груды строительного мусора, словно простолюдин, просящий милостыню, или какой-нибудь оборванец-пожиратель грязи, и был чрезмерно бледным и потерянным, в то время как второй стоял перед ним на коленях в своих неизменных, светлых нарядах, и выглядел крайне озабоченным.

— В чём дело, Таен? Вы поймали бауна? – строгим и нравоучительным тоном спросил Гариб.

— Отловить Кабанчика не удалось, и… спешу сообщить вам дурные вести: в Дуко-дворец движется караван Его Великолепия Ракса’Зелитара…

Гариб мгновенно перевёл свой орлиный взор на юношу так, будто бы совершенно не верил его словам, но Арс вдруг громко и с удовольствием рассмеялся.

— Ха-ха-ха!

Обстановка стала ещё более напряжённой и неловкой, и Гариб прошептал на ухо покровителю:

— Чему вы радуетесь? Наверняка, он здесь, дабы спустить с нас шкуры живьём.

— Поверь, мне есть, чему радоваться.

Арс вытер согнутым пальцем слезу, что навернулась у него на левом глазу, а затем резко поднялся на ноги.

— Враг у ворот, – шутливо отчеканил владыка и тут же направился к центральным палатам дворца. – Вперёд, на защиту!

Глава 12

12

Узкий проход в скалах вскоре вывел двоих беглецов – Лана Кер-Велина и Ула Са’Таима – к широкой галерее, стены которой украшали многочисленные барельефы, изображающие загробный мир в представлении древних митриникийцев. Насколько древних – Лан не взялся судить, он не очень-то хорошо разбирался даже в современных обычаях жителей Сальмина, однако имелось у этих изваяний нечто общее со старинными фресками, которые он видел у себя на родине. Блондин положил руку на известняковое панно, и магические огни за его спиной, что сияли бело-голубым, озарили картину – перед взором предстало ужасное чудище, пожирающее сердца проклятых грешников.

Ул подошёл ближе к господину, в его руках сверкал масляный фонарь, источающий приглушённый рыже-жёлтый свет, и две эти краски смешались на стене – по барельефам, словно по влажной гальке, промчались красные и синие всполохи.

— Это Амрит, – тихо проговорил Ул и Лан обернулся на спутника.

И казалось, что ещё никогда бессмертный не наблюдал такое серьёзное и безмятежное выражение лица на своём саргале – усыпальница дома Нишад, воистину, даровала покой и утешение всякому.

— Он уничтожает души тех странников, которые закончили земной путь и попали в страну Дильбран, место, где рождается и умирает чард, мираж закатного солнца…

Лан прошёл дальше, перебирая пальцами по резным плитам, и остановился возле следующего барельефа, на котором ярился могучий змей, увитый кольцами из своего собственного тела, и на его сетчатой коже до сих пор блестела яркая и насыщенная позолота.

— А это Хадрамет, губитель света и жизни, желающий разрушить Ассалгот. Считается, что он может разом выпить всю пресную воду из рек и озёр…

— Змея, да без воды, как-то это…

Лан вновь посмотрел на Ула и принялся хлопать своими большими и выразительными глазами, опушёнными целым ворохом ресниц, и Са’Таим тепло улыбнулся, решив, что это он сейчас – толкователь древних свитков, что разъясняет забытые легенды несмышлёному братишке.

— Ну, другие утверждают, что Хадрамет – это создатель всего сущего, что спал в предвечных водах безграничного океана Бессмертия, Лассы, который сотворил луны Ассалгота, моря и континенты, горы, реки и озёра…

— То есть, что это Ра’Ум, хрустальный дракон-демиург? Я-то думал, что Ра’Ум крылатый…

Бессмертный поводил пару раз рукой по изображению гигантского змея, но не стёр и крошечного кусочка позолоты: всё здесь было сделано весьма добротно и на века, или даже на тысячелетия – в общем так, словно преобразователи этих скал собирались жить бесконечно долго, несмотря на то, что давно исчезли и все, кто засвидетельствовал их успехи, тоже были мёртвыми, а имена их – вымараны из летописей. Многие поколения дома Нишад упокоились здесь же, в различных нишах, или, наоборот, посреди вычурных пьедесталов, обнесённых колоннами и портиками, и явно изваянных многим позже, чем высекались эти барельефы – уж слишком разнились стиль и качество исполнения.

— Я думал, что митриникийцы не верят в подобные вещи, – прошептал Лан, переходя к следующему интересующему его панно.

Митрины Адлувина и Рангамира, может, и не являлись истинными бессмертными, однако всё равно их жизни длились несоизмеримо долго с человеческими, настолько долго, что все романтические представления о славном будущем в загробном мире успевали выветриться из их голов – благо, бушующие ветры пустынь и морей тому способствовали. Уроженцы великих происхождений никогда не разделяли веры в «лучшее после смерти», или в награду за праведность, ведь, в конце концов, некоторым из них ни раз доводилось побывать в странном и загадочном месте под названием Тчелан.

В Тчелане, или Междумирье, происходили действительно непостижимые вещи, там прошлое переплеталось с будущим, фантазии заводили интриги с воспоминаниями, быль и небыль перемешивались с праведностью и нечестивостью в одном котле, из которого затем во все стороны вытекали полноводные реки магии. Некоторые считали, что Тчелан – и есть загробный мир, в который, правда, лучше не попадать, потому как его населяли лишь привидения погибших в ужасных муках и обозлённых на земную жизнь, тени клятвопреступников, закоренелых лжецов и кровожадных убийц. Все эти несчастные обречены были вести в Междумирье вечные скитания по пустыням, пески которых слагали не перетёртые в труху скалы или измельчённые морские рифы, а пыль из надежд и прах тщеты и суеты…

Проклятые якобы бродили среди теней по ледяным полям Тчелана как фантомы, ведомые призрачным солнцем потустороннего измерения – блёклым, бледно-серым братом-близнецом обычного солнца Ассалгота, однако луны и звёзды никогда не озаряли светом эти неприветные земли, ведь небо Тчелана не прояснялось, навечно скованное пеленой седых облаков. Ещё там обитали коренные создания – демоны, – которые порой даже нос казали в Ассалгот, и именно в Тчелане залегали все забытые и давно оставленные воспоминания, заодно с событиями былых эпох.

Понятно, что никто не пожелал бы после смерти продолжать своё существование в таком зловещем крае, однако для великих происхождений ещё имелся Редел – прекрасное, благодатное, но… почти недостижимое место, чтобы описать которое, даже к началу пятого покрова, ещё не придумали нужных слов.

Лан, добравшись до барельефа, что изображал мощного, бескрылого грифона о шести лапах с львиным хвостом, возложил руку и на его крепкое туловище, расцвеченное голубой и чёрной краской.

— А это Сигри’Ум, прародитель всех грифонов и силгриков, – за хозяином неотрывно следовал саргал.

Видимо, о подобной роли Сигри’Ума ярче всего говорило его длинное и грузное вымя со множеством сосцов, и уже становилось не вполне ясно, самцом он являлся или самкой, или же вообще чем-то среднем, как и полагается приличному демону. Силгрики, возможно, на просторах Адлувина не считались вредителями благодаря милой внешности и малым размерам, а вот грифоны в прежние времена были настоящим бедствием: прожорливые и беспощадные хищники, они под корень изничтожали стада баунов и отары овец поселенцев на окраинах скал Дука или Пустых гор, а ещё вели кровопролитные войны за территории с лунными львами, и, разумеется, разоряли караваны, убивали паломников, отшельников и одиноких путников иногда просто от скуки.

— …и это верования не митринов, а жителей Океана Нурун, – обстоятельно вымолвил Ул, который зарекомендовал себя сегодня как подлинный знаток древностей.

— Да уж, – кивнул задумчивый Лан. – Не знаю, насколько неисповедимы божественные тропы, но люди и демоны всегда идут одной дорогой.

— У нас другая проблема, хозяин. Надо определиться, что делать будем дальше?

Но Владыку Заставы Великолепия вдруг привлекли какие-то фрески, на которых певицы при храмах исполняли ритуальные танцы, и блондин без оглядки помчался вперёд. Встав у стены, он взялся принимать точно такую же позу, какая была у дамы с панно, и Ул устало фыркнул.

— Господин! Какие планы? Как мы теперь доберёмся до Арлат-лил без карты блуждающих мостов?

Лан резко повернулся к саргалу, по-прежнему держащий собственное лицо в рамке из рук, и смотрелось это довольно впечатляюще – он в точности копировал позу женщины с фрески позади себя, и Ул тревожно сглотнул. Было в этом зрелище что-то запретное… нечто даже демонической природы, что сквозь все прошедшие эпохи, сквозь беспросветную толщу времени, мрак и духоту этой залы соединяло забытую историю и волнения в нынешнем пространстве.

Лан открыл рот, но так ничего и не произнёс – за плечами Ула Са’Таима в лучах света блестящими красками маренго, индиго и серебра переливалась другая фреска. Фреска с изображением сфинкса…

— В Арлат-лил можно попасть двумя путями! – вдруг воскликнул бессмертный так, словно слуга его задавал нестерпимо глупые вопросы тогда, когда он был чрезвычайно занят – его будто озарение накрыло, как захмелевшего от вдохновения поэта.

— Да, но… что-то меня не тянет идти в Арлат-лил через Ущелье Гарпий. Сперва может показаться, что оно непроходимо именно по вине этих тварей, только…

Лан, вдоволь насладившись архитектурой жителей Океана Нурун, быстро переключился на другие постройки, которые возникли в этих каменных залах значительно позже – он изучал надгробные плиты и надписи на саркофагах почивших членов семейства Нишад, ища что-то подходящее, и выглядел так, будто точно знал, что следует делать дальше.

— …только гарпии как раз способствовали тому, чтобы ущелье стало проходимым: они выкорчёвывали и прореживали заросли ядовитой груны, которая уже, должно быть, полностью поглотила путь под своим зелёным ковром. И проливные дожди, что обрушились на Адлувин недавно, лишь помогли ей разрастись.

— Сначала лучше отправиться в Арлат-танна. Может, Краб убедит Нурию и Мависаль подождать нас там?..

Лан шагнул за оградку из белого мрамора возле могилы очередного знатного и достопочтенного выходца дома Нишад.

— То есть, может статься так, что мы туда и вовсе не попадём? И всё было напрасным? – юноша поспешил за бессмертным.

Ул водрузил фонарь на небольшой постамент, а затем взорвался гневным возгласом:

— Дерьмо! А как же…

— Успокойся, – Лан обласкал своего спутника весьма суровым взором. – Что насчёт карты с твоего хрустального ларца? Ты говорил, что она потеряна, и…

— Да, её забрала Рунья и этот гнусный пожиратель грязи.

— Поэтому ты так уверен, что они тоже направляются в Арлат-лил?

Са’Таим резко кивнул, после чего скрестил руки на груди.

— Но они ведь могут и не пойти в пустыню. Зачем рисковать хрупкой жизнью смертного, когда можно просто продать эту карту на чёрных рынках Адлувина? Мало ли в мире страждущих безумцев, ну, таких как мы с тобой, которые готовы душу дьяволу заложить, и отдать свою плоть на растерзание демонам, лишь бы получить желанное?

Лан прошёлся туда-сюда перед надгробной плитой и аккуратно смахнул с неё пыль, обнажая надпись, выполненную на изящном, парадном митриникийском, который он не очень хорошо знал даже в простонародном варианте, однако это имя смог прочесть без ошибок.

— Разве не разумней было бы продать эту карту и жить безбедно на вырученные средства?

— Карта… – сквозь зубы прорычал молодой человек, – карта выглядит как прозрачная пластина из хрусталя для несведущего, в недрах которой то вспыхивают, то исчезают чёрные разводы чернил. Никто не поверит на слово, что это и есть магический артефакт великой силы.

— Однако сведущим и посвящённым всё будет очевидно, – Лан призывно похлопал ко каменной лавочке напротив могилы, как бы приглашая собеседника присесть. – В Адлувине орудует много перекупщиков краденых магических предметов, особенно на границах Марба, а ещё здесь ведёт свою деятельность Улей.

Блондин поиграл пальцами перед лицом Ула, и золотое кольцо-печатка с испорченным изображением пчелы заблестело в лучах света, поддакивая ему.

— Улей охотится за запретными и проклятыми магическими чертежами, но и к такой вещице он проявит бойкий интерес. А теперь садись-ка. Нам надо решить, что делать с твоими волосами.

— А что не так с моими волосами? – на Владыку Заставы Великолепия покосился Са’Таим, который уже обустроился на скамье.

— Нечего воротилам из Марба знать, сколько тебе лет на самом деле. Нам лучше держаться поскромней, и сочинить правдоподобную легенду. Где-то у меня были ножницы…

Лан взялся рыскать по дорожным сумкам, но Ула обуяло негодование: он позеленел от злости, и впопыхах схватился за свой роскошный хвост из тщательно уложенных волос цвета смоли.

— Что вы задумали?! Я не позволю остричь себя, как какого-то раба!

— Не раба, а священника! – торжественно возвестил бессмертный, взмахнув только что вынутыми из котомки ножницами, по наточенным лезвиям которых промчалась стальная искра. – Скажем, что ты новообращённый служка богини Валевирд…

— Нет-нет-нет, исключено, – запротивился Са’Таим, вцепляясь в локоны всё равно, что в жизнь. – Вул мне такой смены сердца не простит. Я не могу кривить душой и лгать, что поклоняюсь иному богу…

— Хорошо! – Лан постучал по плечам саргала, и скорчил одну из своих фирменных гримас, по которой трудно было понять наверняка, что он испытывает. – Тогда всякому встречному расскажем правду – то, что ты в поисках возлюбленной, которая сбежала с пожирателем грязи в Арлат-лил, и…

— Если вы обреете меня налысо, то так всем только ясно станет, что я недавно вступил в совершеннолетний возраст, – сурово отчеканил Ул.

— Да не собираюсь я брить тебя! – наклонившись, блондин прокричал прямо в ухо человеку, но потом поумерил пыл и мирно добавил. – Просто подстригу.

— Так и быть, – уступил господин дома Эф. – Одного прошу, не повышайте голос в усыпальнице предков, это плохая примета.

Но Лан ничего ему не ответил, и принялся за работу.

Ул широко развёл ноги и обрушил взор на сапоги – там, в ворохе песка и пыли он заметил некое движение, пока над его шевелюрой колдовал его господин, Владыка Заставы Великолепия и хурвалан усатанир. Но, очутилось, что это всего-навсего жук с полосатой спинкой спешит по собственным делам – может скарабей, а может кто-то ещё, Ул точно не знал, но выдохнул с облегчением.

— …и Рунья, определённо, тоже отправилась в пустыню в поисках Арлат-лил. Она достаточно искушена в навигации, и… если бы она хотела сбежать лишь для того, чтобы начать новую жизнь, то, наверное, взяла бы из дома больше ценностей? Она бросила почти все свои украшения!

— Вот как? Мгм…

Владыка Лан кивал головой, но в знак согласия с самим собой – ему казалось, что из него получился неплохой цирюльник. Во всяком случае, Лану ни единожды доводилось стричь себя и окружающих, однако сердце Ула точно бы сейчас окатила волна лютого и холодного ужаса, если бы он увидел, как его длинные и лоснящиеся пряди падают к его же ногам. Но молодой человек ничего не замечал, он слишком сосредоточился на Рунье:

— Но она не взяла амирвины, и это-то меня тревожит больше всего! Почему она их не взяла? Неужели, не знала их секрет? Но почему тогда ушла в пустыню вместе с картой?.. Ей было…

Лан уже заканчивал кромсать гриву подопечного, как вдруг со свода пещеры вниз посыпались тонкие струйки песка. Всяческие сходы камней и обвалы – это ведь распространённое явление в старинных скалах Дука, которые продолжали мельчать и расщепляться с каждым днём, и не стоило переживать о приключившемся? Если только…

— …ей, поверьте, было, о чём загадывать желание возле колодца памяти в Арлат-лил, но даже если она и не отправилась на поиски легендарной столицы Океана Нурун, то это тоже станет неважным, когда я сам достигну врат города, и лично загадаю желание.

— Та-да! – провозгласил Лан радостным голосом.

Он пару раз пробежался ловкими пальцами по плечам Ула, смахивая вниз упавшие волоски, а затем спрятал ножницы.

— Готово, – произнёс бессмертный. – Теперь моя очередь.

Лан вдруг переменился в лице и сделался полностью серьёзным. Он подошёл к надгробному камню, возле которого расположились двое путников, и встал перед изваянием на колени в позе, излучающей смирение и покаяние.

— Что вы делаете? – прошептал недоумевающий юноша.

— Как, что? – с закрытыми глазами отозвался Момо. – Приветствую достопочтенных родственников.

Ул искривился от непонимания и уставился на Владыку, который сложил руки на груди в молитвенном жесте, а потом пару раз поклонился могиле – так поступали на его родине.

— Это место упокоения отца Аса, – приоткрыв левый глаз, пояснил бессмертный.

— Его отец погиб?! – теперь Ул сам повысил тон от удивления.

— Да, такая трагедия! Безвременно пал в битве с дикими хищниками в горах, хоть и отправился туда лишь для того, чтобы провести несколько дней в приятной компании своей супруги, госпожи Сол Саламир. Говорят, он и гигантский горный медведь убили друг друга, однако отцу Аса удалось защитить любимую жену…

— Я этого не знал, я думал…

— Вы с Асом во многом похожи, – внезапно Лан перебил человека. – Ваши жизни, ваши судьбы, даже ваше несгибаемое упрямство… Наверное, поэтому вы так возненавидели друг друга.

— Я… – Ул склонился к плечу хозяина, – я не ненавижу господина Нишад.

— Многоуважаемый свёкор! – зачастил Момо деланным голосом, полностью игнорируя слова саргала. – Позвольте же поклониться вашей могиле и выказать свою признательность. Вам бы, наверное, хотелось, дабы сын ваш привёл в дом молодую красавицу-жену, чтобы родовое гнездо вскоре наполнилось детским смехом, но, увы, не сложилось…

Са’Таим нервно переминался с ноги на ногу – он не горел желанием становиться зрителем этого дешёвого, и порочного спектакля, однако щёки его вспыхнули. С потолка до сих пор сыпался песок, мелкая крошка и пыль, но это никого не волновало.

— Вместо этого он привёл меня! Ха-ха-ха!

Сперва Владыка Заставы задорно расхохотался, оборачивая происходящее в шутку, но веселье его быстро перевоплотилось в горькое и едкое глумление:

— Ха! Ха! Ха! – в порыве гнева прокричал Лан, и гогот его раскатами грома пронёсся по галереям и сводам пещеры.

Скалистые стены отозвались рокотом и лёгкой дрожью, и по земле словно промчалась рябь.

Владыка Заставы Великолепия ощутил, как вдруг у него по правой щеке заструилась слеза, однако он успел смахнуть её ещё до того момента, как Ул что-то заподозрил. Молодой человек озирался по сторонам, высматривая опасность в каждом закутке.

Лан поднялся на ноги и снял с пальца именной перстень Владыки Заставы Великолепия, посла от лунгов, и вмиг ухватился проворными руками за урну, что покоилась на длинной полочке за оградкой.

— Что вы творите?! – возмутился Ул, но он не мог сейчас брюзжать, как подобает случаю – молодому человеку продолжали настойчиво мерещиться перемещающиеся по углам тени. – Неужели здесь и правда обитают гули?

— Лучше правителям Марба не знать, что я – Владыка Заставы Великолепия. Они ненавидят лунгов и всё с ними связанное, и они определённо выместят своё негодование на нас, коли что-то уличат…

Лан отвинтил крышку урны и положил туда кольцо – отличительный знак посла.

— Вы расхищаете могилы?! Напрасно господин Арс подозревал в этом злодеянии гулей…

— Расхищаю? Скорее, наоборот, обогащаю. Наверное, надо было и это кольцо отдать Асу на передержку, но хорошая мысль вечно запаздывает навестить пустую голову…

Лан аккуратно вернул урну на место, и всё здесь снова выглядело нетронутым и безмятежным.

— …да и если меня вдруг спохватятся, и примутся искать, а потом найдут мой перстень у Аса тогда, как мой след уже давно смели пески Файрун… как он оправдается? Не думаю, что Ас сможет быстро сочинить толковую байку. Он начнёт рассказывать им правду, в которую никто не поверит. Так что… прах к праху, а история к истории.

Отойдя поодаль, Момо снова совершил наигранный жест – прикрыл глаза, сложил руки на груди в домик, и низко поклонился могиле почившего митриникийца.

— Дорогой свёкор, доверяю вам охрану этой драгоценности, – а затем широкими и размашистыми шагами двинулся прочь из усыпальницы. – За мной! Я знаю дорогу.

По пути Момо бурно взмахивал руками и мельтешил из стороны в сторону так лихо, что порой Ул не мог за ним уследить – блондин то бросался в один край пещеры, то устремлялся за очередной закуток, горя желанием изучить какой-нибудь обработанный монолит или нетронутый сталагмит, а Са’Таим тем временем волочил ногами по тропе и тревожно вздыхал. Ему до сих пор мерещились угрожающие тени, но юноша не представлял, как лучше и действенней на них нажаловаться спутнику – кажется, его хозяина вновь обуял приступ полубезумного воодушевления, и теперь задорный голос Лана мчался впереди:

— За мной! Сюда!

Пришлось продвинуться значительно дальше, прежде чем обстановка в галерее переменилась, и все отблески архитектуры Океана Нурун или митриникийцев растворились во тьме. Проходы сузились, своды сгрудились над головами окаменевшими волнами и принялись давить на сознание Ула, уже и без того взбудораженное угольной чернотой коридоров, но, вроде бы, проводник человека держался бодро и уверенно вышагивал в нужном направлении. Когда в фонаре истратилась примерно треть масла, обстановка снова изменилась, и галерея пещеры опять начала расширяться, а вокруг в тусклом свете забелели искусные, но довольно строгие постройки. То перед глазами представали ниши в стенах, обрамлённые фризами со сложными орнаментами, то какие-то полуразрушенные стелы либо скульптуры, и Ул стал догадываться, что тут происходит.

— Это смахивает… на зодчество лунгов, – выдал хурвалан, который успокоился в мгновение ока.

— Да, я слышал рассказы о том, что якобы когда-то давно, уже после того, как Океан Нурун исчез с лица земель, но до того, как здесь обосновались митрины, в эти пещеры повадились захаживать лунги, и они…

Лан выровнял дыхание и мерным шагом устремился к одной поломанной арке, что виднелась вдалеке, но не могла похвастаться ни изяществом, ни величием, ни особой рослостью – не походило это ветхое творение на дело рук лунгов, если только на его долю не выпали какие-то серьёзные невзгоды уже после сооружения.

— Многие из них любили и почитали древнюю архитектуру, и даже решили воздвигнуть собственный городок прямо у руин, которые исследовали…

Вообще-то, Лана беспокоили вовсе не старинные постройки или история их возникновения, а два других тревожных обстоятельства: во-первых, всё вокруг слишком отличалось от описаний Арса, которыми митриникиец щедро снабдил друга перед отправлением, настолько, что Владыка Заставы уже не мог понять, в каком именно направлении следует двигаться, а во-вторых…

Во-вторых, что-то же должно было привести крепкие и надёжные изваяния лунгов из мрамора и гранита, которые, вероятно, могли бы простоять без нужды в ремонте пять-шесть тысячелетий кряду, к нынешнему облику – облику унылых развалин. И… что это конкретно было?

Лан окинул взором просторную, но душную галерею подземелья. По словам Аса, тайный проход в пещеры контрабандиста Хэт-Этелина уже должен был маячить где-то впереди к данному моменту. По левую руку бессмертный должен был видеть три ложных портика, высеченных прямо в скалах, к которым подводила монументальная лестница. В пролёте между колоннами якобы располагались статуи, и за скульптурой пышногрудой девицы из второго портика в стене имелась секретная дверь, которая и открывалась кольцом-печатью, однако сейчас галерея выглядела так, словно здесь похозяйничал и попировал мощный ураган, что спьяну выкорчевал половину зданий, разметал колонны и сбросил с постаментов статуи. Лан лишь недоумевал, широко разинув рот.

— Что за чёрт? Что за… демонические происки? – прошептал блондин, скорчившись и сурово нахмурив брови. – Ничего подобного я не помню!

Он перешагнул через обломок капители колонны, которые, как говорил Асфанзир, ещё пару лет назад находились в безупречном состоянии и мастерством исполнения могли поразить любого.

— Не помните? – язвительно хмыкнул Ул и тоже принялся пробираться по руинам следом за хозяином.

На каждом шаге он взмахивал фонарём, и рыжий свет отражался от сохранившихся белил на старинных стенах зданий, расплывался по белоснежному мрамору или искрами отпрыгивал от мелких кристаллических вкраплений в неокрашенных деталях оформления – некоторые фризы и фронтоны никогда не знали тонировки, ибо лунгам по нраву приходилось всё природное и естественное. Особенно древним мил был белый цвет, и это сейчас славно послужило гостям подземелья – по такому фону прекрасно распространяется любой инородный свет, и зала едва ли не залучилась.

— А я-то считал, что у вас совершенная память! Как же великий и уважаемый хурвалан усатанир может чего-то не помнить?

В держателях на стенах до сих пор чернели факелы, но пакля их уже давно истлела, и от находок не предвиделось никакой пользы.

— Или вы всё время врали мне?

— Здесь должно быть три портика, и нам нужен второй, – мрачно мычал себе по нос Момо.

Он прижал указательный палец к губам и передвигался довольно странным методом: перепрыгивал с ноги на ногу вместо того, чтобы прилежно шагать по мостовой, что вела на широкую лестницу.

Миновав тот участок, на котором, по мнению Лана, должен был выситься первый портик – «портик с цветами и зверями» как величал его Арс, – бессмертный застопорился: вдали лестница казалась сильно повреждённой, и каменные плиты и блоки, что слагали её, будто бы пустились в пляс, однако всё ещё стояли на одном месте, хоть и находились на разных уровнях и торчали по сторонам, словно зубы во рту какого-нибудь жалкого человечка со скверным образом жизни… и не менее скверной наследственностью.

— Ха! И что я вижу? Лишь то, что вы постоянно ошибаетесь! – самодовольно изрёк Ул, растягивая губы в торжествующей улыбке.

Он облокотился рукой на стену, и на макушки путникам опять посыпалась мелкая крошка. Когда поток песчинок прекратился, Ул закинул голову наверх, но ничего подозрительного не узрел в этой чёрно-серой скальной массе – где-то вдалеке мерцали белыми отсветами очередные постройки лунгов, однако они были целыми и невредимыми, и ничем не намекали на своё скорое падение… или обрушение вниз.

— Вы не могли запомнить карту блуждающих мостов, не смогли запомнить простейшие указания господина Арса’Фанзира, и я начинаю…

Взор Ула будто по наитию перевёлся на стену, и вдруг юноша в ужасе отдёрнул руку с криком:

— Дерьмо!

Лан тут же подбежал к саргалу, но ничего необычного или из ряда вон выходящего вблизи не обнаружилось, только жирный скорпион перебирал лапками по желобку, что шёл по перилам вдоль лестницы и забуривался вглубь подземелья.

— Сейчас дядюшка Лан прикончит гадину, – покровительственным голосом вымолвил бессмертный, пока изымал кинжал из ножен.

Фиолетово-сизый сумрак разрезал яркий всплеск – это свет от иллюзорных огней отразился на клинке, но Са’Таим взялся отговаривать хозяина:

— Нет, нет, нет, вы что, мой господин?! Убивать скорпионов строго запрещено, они посвящены богине Нарне! Нарна покровительствует отравителям, но и отваживает укусы ядовитых животных…

— Это всего-навсего вредитель, которому не место рядом с твоей рукой.

— Уверяю вас, что большинство из них полностью безвредно… ну, или же почти безвредно.

Ул аккуратным жестом отклонил занесённую руку Лана в сторону.

— Даже если скорпион меня укусит, то я не умру, просто будет больно. Все-таки, это лучше, чем накликать беду или навлечь на себя божественный гнев.

Момо сдался и спрятал кинжал в ножны, хоть и скорчил такую мину, словно он ещё в жизни столь отборного вздора не слышал. Впрочем, его внимание привлёк желобок, вырезанный в скале и обнесённый двумя бордюрами, по которому улепётывал скорпион. Момо погрузил палец в жидкость. Она лоснилась маслянистым блеском и всё ещё была тягучей.

— Что это? Масло? – шёпотом спросил Ул.

— Скорее битум.

— Битум? Интересно…

Молодой человек водрузил фонарь на тот же желобок и принялся за недавно освоенное, но уже успевшее ему полюбиться дело – стал поучать того, кто определённо был старше, умней и образованней его:

— А вы знали, как появилась Нарна? Нарна, или Ярлат, родилась тогда, когда Нанна, благодатная и милостивая Всевышняя, и жрица солнца чард, прошла мимо природного озера с битумом. Её фигура отразилась на чёрно-бурой глади, и, напитавшись лучами закатного солнца, изображение отслоилось от своей хозяйки и зажило собственной, теневой и мрачной жизнью…

Лан недоумённо покосился на саргала.

— Битум, скорпионы – всё это священные символы Нарны, а разве не ей поклоняется господин Хэт-Этелин?

— Кстати, об этом…

Внезапно по своду опять промчалась дрожь, за которой последовал глухой рокот, а стены затряслись так, что с высотных построек посыпались свежие обломки.

— Ого-го! – взволнованно заголосил Са’Таим, пытаясь найти равновесие. – Что это такое было? Песчаная буря, конечно, это пагубное явление, но ведь она бесчинствует только на поверхности… да, хозяин? Хозяин?..

Фонарь упал на бок, покатился по желобку, стремясь вниз – туда же, куда уводила лестница, и Момо чётко видел, что защитное стекло в плафоне треснуло. Бессмертный поспешил за пропажей, ведь не хотел делать то, что ему будто бы велели населявшие это подземелье раньше – Лан не собирался зажигать огонь вдоль перил, ибо знал, что они с Улом уже давным-давно здесь не одни: Владыка Заставы, бесспорно, ясным взором выходца из великого происхождения тоже видел все мелькающие тени, а ещё слышал лёгкий цокот от мелких лапок. Момо решил было, что эти звуки создают скорпионы, но в таком случае скорпионов тут должно быть немерено – целые полчища и легионы, и довод этот выглядел сомнительным со всех сторон.

Скорее всего, в подземелье и правда орудовала банда гулей.

— Хозяин? Вы что-то слышали о том, чтобы в Плоских скалах Дука бывали землетрясения?

Ул последовал по пятам за Владыкой.

Фонарь, катясь по наклонной, всё больше и больше набирал скорость, и вскоре врезался в одно из украшений в том месте, где лестница образовывала угол со стеной. Стекло разлетелось в дребезге, и пламя подожгло битум, в который, должно быть, что-то примешали для пущей горючести, ибо он так резво вспыхнул, что ни Ул ни Лан не успели даже взмахнуть ресницами. Просторная галерея пещеры озарилась ярким, золотисто-рыжим светом, и Са’Таим поражённо ахнул. Он уже догнал своего хозяина, и принялся выуживать остатки фонаря из липкой лужи.

— Асу это не понравится… – прошептал Лан, и Ул сразу ощутил, как у него по затылку заструился холодок.

Это знаковое и неземное дуновение – отличное подтверждение того, что вокруг творится нечто неладное: молодой человек научился неплохо откликаться на призывы интуиции и толковать послания от внутреннего голоса.

Мужчины уже добрались до повреждённой части лестницы с «пляшущими» плитами, однако Лану так и не удалось обнаружить следов второго портика – за чередой торчащих в разные стороны блоков располагалась столь изуродованная статуя, что сложно было строить хоть какие-то предположения касательно того, кого вообще она изображала: пышногрудую девицу ли, саблезубого тигра, или лишь прямую колонну без единого узора.

Лан обрушил взор под ноги, но ничего необычного там не нашлось – лишь камни, валуны и глыбы. Ул торопливо обнажил меч в то время, как бессмертный не стал вынимать кинжал из ножен – в конце концов, он был магом от природы, и куда больше полагался на волшебный огонь. Внезапно один из обломков – бежево-песочный камень – приподнялся, и из-под него высунулся целый ворох мелких лапок.

Лапки зашевелились, и ринулись в противоположном направлении, унося с собой каменную глыбу.

— Крылья Ра’Ума! – закричал Ул. – Что это за бесовщина?!

— Это каменные воры! Бежим скорее! Я понял!

Пока первый каменный вор улепётывал с глаз долой, держа массивными клешнями над головой свою драгоценную добычу, в каждом тёмном закуте начали пробуждаться его сородичи. Все плохо лежащие валуны, глыбы и обломки зданий словно по указке пьяного волшебника поднялись вверх и бросились в рассыпную, ведь твари искали новое убежище: они ненавидели яркий свет и присутствие чужаков.

— Господин? Господин! Что это за твари? – сдавленно горланил Ул, пока мужчины на пару мчались по лестнице к портику.

Каменные воры представляли из себя нечто среднее между гигантскими мокрицами и пресноводными раками, но чудовищных размеров, и прославились в кругах строителей тем, что вредили им хуже всяких гремлинов, которые, к слову, были всего-навсего вымыслом из детских сказок. Эти твари обитали возле пещерных водоёмов или подземных озёр, и сами могли возвести чуть ли не настоящий город из подручных средств – разбитых и выкорчеванных камней; но не такой, как у разумных существ. Каменные воры были жуткими единоличниками, они не ладили с соседями – другими «асмарами», как их звали митриникийцы – и всегда были на ножах даже с ближайшими родичами. Потому и сооружали жилища на насыпных холмах, а затем укладывали вокруг них стены, и единственное время, когда они могли работать сообща, так это тогда, когда выходили на свой печально известный промысел.

Каменные воры, по неизвестным причинам, любили уже обработанные кем-то валуны, плиты и кирпичи, и всегда предпочитали «культурный» камень природному, такому, которого не касалась кирка или долото, и горе тому зодчему, что задумал строительство вблизи их логова – он рисковал быть разорённым. Асмары, коли им не мешать, могли с лёгкостью разобрать внушительный храм или благоустроенный сад с фонтанами, беседками и лавочками, и порой они продолжали таскать материалы даже когда в них не нуждались – этими громадными членистоногими руководили слепые инстинкты. Каменные воры считались бичом и настоящим стихийным бедствием для всех зодчих и хранителей реликвий, и было довольно странно, что Ул ни разу о них не слышал, проживая в Адлувине – едва ли не столице древних руин.

Поскольку выглядели они мерзко, да ещё и окрестности словно пробудились ото сна, и из каждого освещённого угла принялся убегать асмар, вооружённый глыбой, стремясь в более мрачный уголок, который тоже колыхался и трепыхался так, будто был живой, на Ула нахлынула волна отвращения, и его чуть не стошнило.

— Они сожрут нас!

— Это вряд ли, мы им не интересны, – успокоил спутника Лан.

Бессмертный оплёл пальцами запястье Ула и насилу потащил его к повреждённому участку лестницы – единственному перешейку, по которому вообще можно было добраться до заветной двери. Лан быстро догадался, что этот самый мостик состоит из точно таких же каменных воров, которые ещё разыгрывают спектакль, и продолжают упорно изображать из себя безжизненные камни, но надолго ли?

Прыгнув на первый булыжник, Лан быстро убедился в своей правоте – мостовая под ногами тут же зашевелилась и пришла в бурное движение.

— Скорей! – скомандовал Владыка Заставы Великолепия, пока прыжками перемещался к выступу в стене. – За мной! Только смотри под ноги!

Вначале Ул ещё как-то мог поспевать за бессмертным-провожатым и шаг в шаг следовал за Ланом, но когда юноша послушно взглянул вниз, то только ужаснулся лишний раз, и его сердце будто обдало кипятком, а после словно окатило холодом. Конечно, именно так закаляются предметы, но время было неподходящее для укрепления характеров – сложно найти твёрдость, когда почва буквально ускользает из-под ног. Зрение молодого человека стало расплываться, и каждый улизнувший камень углублялся в земные недра, а образовавшиеся впадины казались столь чёрными и недосягаемыми, что Ула бросило в пот, и он пошатнулся.

— Или нет… не смотри под ноги! Смотри на меня! – приказал ему Лан, после чего протянул руку в направлении молодого человека. – Хватайся.

Тогда, как по левый бок от странников располагалась стена, справа вдруг раздался невероятно громкий грохот такой силы, словно все членистоногие разом избавились от нош, и у Ула и Лана невольно пораскрывались рты. В пыльном мареве пещерной галереи замаячило нечто, и лестница – то есть переправа из асмаров – лишь ускорила своё разрушение. Теперь каменные воры попросту выбрасывали глыбы и валуны, лишая путников опоры, и Лан едва успел прыгнуть в альков на стене, после чего подтащил Ула, который повис на обрыве.

— Что там, что такое? – у юноши бешено колотилось сердце, и ярко-серыми глазами он уставился на мутное пространство справа.

— Не знаю. Что могло заставить их выкинуть свои сокровища, как думаешь? Это дурной знак, нам лучше убираться. Прижмись к стене и не подходи к обрыву.

Ул, вероятно, впервые безропотно поступил так, как ему велели в то время, как Владыка Заставы уже размышлял, а правильно ли он выбрал место, и как теперь отварить секретную дверь – дверь, которую он даже не видел. Рядом встрепенулись ещё два асмара: существа отшвырнули в сторону обломки колонн, которыми прикрывались, и помчались прочь, после чего Лан понял, что ключ ему не потребуется – открылся не просто проход, а целых две зияющих дыры в стене залоснились чёрным блеском.

— Сюда, – позвал бессмертный человека как раз тогда, когда в залу ворвалась та самая тварь, что распугала местную живность.

— Демоны меня пожри, это!..

Ул испытывал и ужас, граничащий с лёгким помешательством, но и какой-то странный, чуть ли не благоговейный трепет, ведь ему довелось узреть невообразимое: впереди, изгибая своё членёное подбрюшье, жалом, будто смертоносным мечом, орудовал истинный исполин и великан – скорпион, размером, наверное, со здоровенного быка, а подобного в Ассалготе не случалось. Здесь даже драконы не выделялись размахами, поэтому такое захватывающие зрелище было почти немыслимым. Ул и Лан поражённо переглянулись, и уста их распахнулись в некоем согласии – да, это было отвратительное чудо! И, заодно, свирепое чудовище.

— Что это такое?!

— Не знаю, не кричи. Спроси у Нарны, великой богини, что отпугивает ядовитых гадов.

Гигантское членистоногое пожирало всякого каменного вора, до которого могло дотянуться клешнями, и Лан, обливаясь по́том, просто пропихнул своего саргала в узкую расселину – в такую мелкую дыру вряд ли протиснется подобный монстр, хотя… кто знает? Некогда было раздумывать, нужно было действовать немедля.

— Это кошмар! – шептал Ул, пока ткань его нарядов трещала и шуршала, трясь о скалы.

Юноша кубарем выкатился по откосу с другой стороны пещеры, и теперь прижимался плечами к изветшалому надгробию.

— Нет, хуже кошмара! От кошмаров хотя бы просыпаются! Кошмары не могут тебя сожрать, и что…

Лан, хоть и пытался появиться в новой галерее более достойно и даже изящно, тоже вывалился из дыры и рухнул наземь.

— Ас ничего не говорил об этих тварях. Он даже не упоминал каменных воров, и в его воспоминаниях древняя стоянка лунгов всё ещё была цела, – развалившись прямо на мелкой гальке, принялся рассуждать блондин. – Наверное, эти негодники с клешнями завелись здесь немногим позже, и они-то и разобрали здания…

— «Немногим позже»?! Как считаете, сколько времени понадобится для таких свершений? Арс специально заманил нас в ловушку! Решил, что если мы не достанемся ему, как пленники, то пускай тогда нас погубят скалы Дука, извечные защитники и поборники дома Нишад!

— Замолчи, – огрызнулся Лан. – Ты ничего не знаешь.

Рука молодого господина дома Эф при падении угодила в глиняный кувшин, зарядив по его стенкам со всей мощи, и сосуд треснул. Из разбитой посуды посыпались какие-то округлые и продолговатые штучки, которые, вроде как, были ярко-изумрудными и переливались металлическим блеском; было трудно судить с уверенностью, потому что из освещения в камере остались лишь иллюзорные огни Лана, которые уже заметно потускнели с начала путешествия.

Блондин сидел на полу и отряхивал рукава своего кафтана – он явно не поддерживал должный уровень сосредоточения для исправной работы заклятья, а если маг в Ассалготе филонил и уклонялся от концентрации, то чары рушились. Немудрено, что света поубавилось, и поражало скорей иное: как огни ещё до сих пор могли витать вокруг создателя иллюзии, когда он выказывал такое небрежение к делу?

Ул нахмурился, и только сейчас перевёл напряжённый взор на левую руку, которая уже по запястье была погружена в кучу лоснящихся предметов, что высыпались из урны.

— Ах, дерьмо! Жуки! – на секунду молодому человеку показалось, что он опять видит нежелательное движение, но это был лишь обман зрения – овальные вещицы бликами заиграли на свету. – Да… жуки… хм. Златки?

— Что ты там бубнишь?

Момо ловко поднялся на ноги и направился к юноше.

— Златки. Точнее, их надкрылья, – Ул протянул находку Владыке Заставы. – Должно быть, мы попали в склеп к кому-то из воспевателей, и…

Лан Кер-Велин, будучи бессмертным, многое повстречал в собственной жизни и стал свидетелем массы нелепых, и странных явлений. Например, он ни единожды наблюдал, как знать некоторых происхождений использовала для украшения своих нарядов, особенно белого и кремового цвета, эти штуковины – твёрдые надкрылья насекомых, которые, безусловно, обладали весьма выдающимися свойствами: имелся у них и неповторимый зелёно-изумрудный цвет со всевозможными переливами, и блеск, больше характерный для металлов, однако всё-таки зачем… ну зачем носить на одежде части тел насекомых? Впрочем, в Адлувине такой обычай мог иметь скрытое значение, но Лан всё равно нахмурился.

— Ненавижу такое! Златки! Они ведь ярко-зелёные! Почему тогда они – «златки»?!

Зала, или, скорее, скромная пещерная палата, в которой очутились беглецы, предназначалась для погребения не очень родовитого или состоятельного воспевателя – разновидности мага-целителя в Адлувине. Здесь, на суровых и засушливых просторах между Великой Файрун, Плоскими скалами Дука и Пустыми горами, все приверженцы магии издревле делились на два противоположных, и зачастую враждующих лагеря – союз скрибов и стан воспевателей.

Скрибы занимались как алхимией и врачеванием, так и перепиской, и сочинением магических чертежей заклятий – они тщательно документировали все свои работы и изыскания, и бережно хранили труды, которые после их ухода из мира живых, или отхода от дел, передавались в обширные библиотеки. В библиотеки эти имели доступ их многочисленные коллеги, маги Покрова, ищейки Улья, многие из представителей высших эшелонов власти Сальмина, и в общем-то было не сложно получить туда пропуск всякому страждущему – за исключением того, что ему пришлось бы знатно побегать по городу в поисках держателей печатей, которые заверили бы пропуск в хранилище.

Скрибы прослыли как скрупулёзные собиратели и коллекционеры, а ещё переписчики, которым без страха и риска можно было доверить самый заковыристый и древний текст. Но злые языки также поговаривали, будто среди скрибов слишком мало по-настоящему талантливых магов, и что они все, как один, больше всего на свете страшатся ошибиться, и поэтому ровным счётом ничего нового не делают.

С другой стороны, или, вернее, за противоположным склоном Плоских скал Дука, на Стеклянном побережье в Марбе обосновались выходцы из противоборствующего лагеря, так называемые воспеватели. Они тоже занимались сочинительством, всегда лично плели собственные чары и не полагались на опыт предшественников. Их заклятья напоминали длинные песни с цепью взаимосвязанных знаков и жестов, в которых даже наиболее сведущие и светлые головы не всегда могли разобраться, так что, певцы снискали сомнительную честь зваться теми ещё чудаками…

Воспеватели ненавидели чётко выложенную мозаику ритуалов и презирали рутину, и если и записывали свои заклинания, – а они, как и любые другие волшебники Ассалгота, непременно их записывали, – то старались обустроить так, дабы получившиеся чертежи были впоследствии с ними же и погребены. Заклятья якобы должны были продолжать служить верой и правдой своим творцам в загробном мире, и бесчисленные рукописи просто наводняли могилы и захоронения воспевателей.

От Асфанзира Лан слышал, что Хэт-Этелин был на короткой ноге с ищейками Улья, которые вынюхивали и, по утверждению их руководства, «изымали из употребления», запрещённые магические чертежи, и в голове у Владыки Заставы начала складываться довольно чёткая картинка.

В глубине коридоров запульсировал нарастающий свет – кто-то определённо приближался к камере, и Лан резким движением привёл Ула в стоячее положение, а потом увлёк его за монументальную, но безыскусную статую с пустыми глазами.

— Если сюда кто-то заявится, надо затаиться и вести себя тихо, – прошептал бессмертный на ухо саргалу, прижимаясь к нему плечом в тесноте расселины. – Я их отвлеку.

Ул понимающе кивнул, и в тот же миг Момо рассеял иллюзию – призванные магические огни растворились в воздухе, и зал погрузился в кромешную тьму.

— …это помещение недавно было вскрыто, – из витиеватого коридора теперь доносились не только отблески фонаря, но и мужские голоса. – Сегодня его проверим, иначе госпожа Медянка будет разочарована, если мы совсем ничего не найдём к десятому дню. А коли она будет разочарована, то, как бы на нас самих затем не появились противоестественные чары…

Пока Ул крутил головой из стороны в сторону, пытаясь освоиться и свыкнуться и с теснотой, и с непроглядным мраком, и с духотой, Момо приложил все возможные усилия, чтобы вникнуть в суть беседы.

Госпожа Медянка… блондин знал, что в кругах Мирн Разора, тайного содружества тенеруких братьев и сестёр, было принято брать подобные прозвища, так что, имелась вероятность, что упомянутая дама – связная, которая сможет ему помочь.

— Интересно, Рикмер уже расчистил эти ответвления? – вдруг мужчина вспылил и взорвался гневным возгласом. – Будь прокляты эти богомерзкие каменные воры! Они переворошат все погребения ещё до того, как мы до них доберёмся, и, если вера хозяина опять подведёт его… Эй, разве господин Хэт-Этелин не говорил, что?..

Уличив нужные слова и подходящий момент, Лан чуть-чуть подался вперёд. Бессмертный загородил Ула Са’Таима, из-за чего его очертания стали выделяться на общем фоне.

Расхитители могил уже проникли в залу, и Лану не хотелось их слишком сильно пугать – суеверные люди могли подумать что угодно в такой ситуации, и пустить в ход ножи и кирки как смертоносное оружие, а хурвалан вовсе не желал окроплять кровью заупокойные алтари, совершая таким образом запретное жертвоприношение. Впрочем, это было бы весьма в духе Нарны, богини скверны и тьмы…

Человек, идущий впереди и несущий в руках лопату и ломик, переворачивал бесхозные камни на пути с брезгливым выражением лица, явно нарушая все существующие традиции и юнаров, и митриникийцев. За ним медленно и безвольно волочил ногами сутулый паренёк с засаленными патлами длиной по шею. Он держал масляный фонарь на шесте и исполнял роль молчаливого и самодвижущегося источника света, хоть и был при сабле, а за спиной у него висела кирка.

— Господин Хэт-Этелин не представляет, какая тут теснота, духота, и… и какая здесь царит бедность. Неужто он мнит, что мы найдём что-нибудь в этих затхлых, и богами забытых камерах, которые не захотели взять себе приличные воспеватели?.. нечто ценное… ага, как же.

Свет от фонаря промчался по стенам и своду пещеры, обозначая границы и накладывая ржавые отпечатки на все предметы, но вдруг парнишка замер. Он, глубоко вздохнув, затаил дыхание, прикрыл рот рукой, и уставился в одну точку в то время, как руководитель его продолжал перемещать ступнёй камни по полу.

— Ну, что ещё? Я ж говорил тебе, что здесь охотится Рикмер, и…

Человек, которому было примерно лет тридцать отроду, и который находился на пике физической формы, тоже устремил взор именно в ту точку, на которую пялился его рассеянный помощник, и мигом обомлел. Сперва ему показалось, что перед ним возникла статуя в полный рост, изображающая столь божественно прекрасного ниеда и с такими точностями в деталях, что прочий мир начал видеться каким-то блёклым и ничтожным, но потом… По мере того, как свет скользил по складкам ткани, и как рассыпался брызгами на серебристых нитях с облачения этого «изваяния», и как в потоках воздуха заколыхались его волосы и заблестели глаза, искатель понял, что приключилось на самом деле. Он приложил руку к подбородку, и надменно вымолвил:

— Так, так, так. Какими судьбами здесь очутился этот достопочтенный муж? Не то ли это проделки кобальтов из шахт неподалёку, не то ли воплощение самого злого духа подземелья? Ты – ракс, или же ты – ламия?

Мужчина хмыкнул, и упёр кулаки в бока, хоть его помощник не мог продемонстрировать такую же выдержку и самообладание – парнишка не выронил фонарь лишь потому, что окаменел от нахлынувшего ужаса, едва не отдав Всевышним душу. Кто мог предвидеть подобный поворот, и как в глухом забое без единого лучика солнца может появиться ниоткуда живое, разумное создание с тёплой кожей, мягкой плотью и горячей кровью? Должно быть, это морок – порождение нечистой силы.

Лан повторил жест незнакомца – расслабленной кистью он провёл себе по подбородку, а затем постучал по носу так, чтобы его золотой перстень назойливо сверкнул.

— Я – друг Арса’Фанзира, Владыки Заставы Четырёх Созвездий, как видишь, и спешу на аудиенцию к господину Хэт-Этелину в надежде испытать на себе его знаменитое гостеприимство. Не окажешь ли услугу, и не проводишь ли меня?

— Как я вижу? Да… теперь вижу сам. Ха! – настроение человека быстро переменилось. – Ты так перепугал моего братца, что он чуть в штаны не наложил! Ха-ха-ха!

Мужчина противно загоготал и принялся выдавать довольно ощутимые удары по спине своему приятелю, воображая, что так его подбадривает, однако пареньку от подобного обращения стало лишь хуже, и бледная маска умертвия ещё долгое время не покидала его лица.

— Только я здесь не один, но явился с другом.

Лан отпрянул от расселины, выступая вперёд и подставляя под лучи света фигуру рослого, и определённо более пугающего Ула Са’Таима, который был и мускулистей, и шире в плечах главного копателя.

— Это мой телохранитель, а я купец… – начал сочинять Лан, но незнакомец его прервал.

— Как вы умудрились проникнуть сюда? Как вы вообще преодолели руины Тол Арона? Они ведь сейчас лежат в страшном беспорядке благодаря этим богомерзким тварям, и… о!

Оглядев Ула с головы до ног, и не приняв всерьёз ни его рост, ни выдающиеся мышцы, ни экипировку, более типичную для бандита либо странствующего воина – лук, стрелы, копьё и меч, – человек решил извлечь выгоду из этого причудливого события, и раскланялся:

— Позвольте представиться, я – правая рука и главный добытчик древних заклятий для господина Хэт-Этелина, Эрви́ль меня величать. А этот бравый малый – мой младший братишка, Мало́р, только он не особенно разговорчив…

Эрвиль прильнул плечом к Лану, и его покрытая густым слоем пыли кожаная куртка вытерлась о бархат дорогого походного кафтана хурвалана. Человек сделал это специально, дабы и испытать нрав собеседника, и проверить искренность его намерений, но Лан и бровью не повёл. Владыку Заставы Великолепия ничуть не волновала судьба его богатых нарядов, хотя в компании таких людей ему не мешало бы поостеречься: да, земли митриникийские славились самыми изысканными и роскошными тканями, но и здесь хорошая одежда стоила немалых денег. Но Эрвиль лишь хитро и надменно оскалился, демонстрируя противнику, что у него во рту такие же прекрасные и отборные жемчужины, как и у каждого бессмертного.

— …ему болезнь отбила всякую охоту языком трепать, и теперь с ним так легко! Ха-ха! Завидую его будущей жене!

Главарь одарил своего братишку очередным «дружеским» подзатыльником, и поманил гостей обратно в туннель, из которого только что вырулил.

— Кстати, как ты отблагодаришь меня за помощь, почтенный купец?

— Так же, как и любого благодетеля, – Лан, почувствовав себя словно рыба в воде, пошёл за новым провожатым. – Чистым золотом сердца.

Бессмертный отсчитал несколько монет из поясного кошеля, правда не золотых, а серебряных, и ехидно добавил:

— Настоящая награда ждёт героя лишь в конце пути.

— Договорились, – Эрвиль коварно подмигнул собеседнику.

У Ула сердце было неспокойно, но он принял трезвое решение не высовываться, и безмолвной тенью побрёл следом за мальчишкой-фонарщиком.

— А какие дары у тебя, почтенный, припасены для господина Хэт-Этелина?

Путь пролегал по запутанным коридорам, испещрённым вручную продолбленными дырами – тут и там зияли расселины, в которые едва сумел бы протиснуться щуплый человек, и из каждой такой впадины на проходящих мимо взирали заупокойные статуи и другой погребальный инвентарь. Местных «предпринимателей» не больно-то интересовали достояния старины, да и воспеватели мало чего ценного клали в свои могилы, помимо чертежей заклятий, но как раз за ними и охотилась банда Хэт-Этелина. Порой старателям удавалось добыть столь причудливые и уникальные образцы, что их за баснословные суммы готовы были выкупить маги Марба или представители Улья. Впрочем, Хэт-Этелин, лучше других понимал, что иногда надлежит набросить на себя покров скромности, и просто отступить – незачем задирать нос слишком высоко, так недолог час, когда маленький камушек на стезях обернётся причиной стремительного падения вниз. И сейчас он по доброй воле залёг на дно, будто расчётливый и хищный сом.

— Ты ведь в курсе, что господин ценит чертежи выше прочего? – настаивал Эрвиль на своём.

— Конечно-конечно, – заверял его Лан своим наиболее располагающим голосом. – У меня имеется приветственный дар для господина Хэт-Этелина, заодно со свежими вестями от Владыки Заставы Четырёх Созвездий…

Поступь путников гулких эхом звучала в подземелье: коридоры расширялись, постепенно превращаясь в обширные и облагороженные пещеры. Уже на всяком шаге встречались масляные фонари на стенах или факелы, закреплённые в специальных держателях, и до ставки Хэт-Этелина, который из-за давления наружного мира решил окопаться под землёй, оставалось рукой подать. Впереди простёрлась гигантская, но очень крутая лестница, и четверо мужчин начали нисхождение на низший уровень.

— Как Трин-Тар, старина, там поживает? – спрашивал человек.

Очевидно, он тоже ломал комедию, строя из себя образец благодушия и гостеприимства, хоть и требовал мзду за каждую оказанную услугу, и Улу не нравилась сложившаяся ситуация. Впрочем, что он мог поделать? Лучше не вмешиваться… вроде бы, Лан – «опытный игрок», и «прирождённый артист сцены», так пускай теперь отдувается за всех.

— Славно-славно! Не жалуется! И не хворает…

— И как же, всё-таки, вы умудрились преодолеть Тол Арон? Там ведь сейчас полчища каменных воров, и мы выпустили разобраться с ними нашего питомца, Рикмера. Вы видели Рикмера? Как он вам? Хорош, да? Огромный скорпион!

— А-ха-ха! – заливался Лан фальшивым смехом. – Так вот что это был за демон…Мы едва унесли от него ноги!

— Нет-нет, почтенные, что вы! Рикмер – смиренный монстр, а не дикая тварь из чащоб Тчелана, он слушается хозяев и для ниедов безвреден… господин приобрёл его на рынках Марба, и чего только на свете не бывает!..

Ул понятия не имел, чем такой уважаемый член общества, как Арс’Фанзир из дома Нишад, мог заниматься со столь отъявленными бандитами и лжецами, и насколько это толковая идея – искать помощи у подобных людей. Однако, кажется, его хозяин повеселел и теперь чудно проводил время в развлечениях, и его обаяние сработало – и Эрвиль, и молчаливый брат начальника копателей, Малор, выглядели расслабленными и весьма довольными, когда спускались вниз по лестнице, но внезапно вниманием главаря завладело золотое кольцо на большом пальце Лана, и он попытался ухватить бессмертного за руку:

— …впрочем, позволь ещё разок осмотреть твою печатку, купец. Вдруг, это дешёвая подделка, и я напрасно привёл тебя к вратам нашей ставки?

Ясно было, что двоим смертным будет куда проще одолеть могущественного Лана и физически развитого Ула, если они заманят чужаков в ловушку, поближе к своей братии, и пока в голове Момо мелькали возможные варианты развития событий, Са’Таим вырвался вперёд и резко перехватил руку зачинщика.

Повисла тяжёлая пауза, и в глазах Эрвиля зарождались искры, которые могли бы вскоре разгореться до настоящего пламени гнева, если их не умилостивить сразу же.

— Прошу вас, не трогайте моего господина без его дозволения, – строго отчеканил Ул, и казался таким грозным и суровым, что Эрвиль невольно поперхнулся.

С новой причёской – волосами, остриженными по челюсть и уложенными на левый бок – Са’Таим смотрелся непривычно для Адлувина и походил, без малого, на кровожадного головореза, поэтому Эрвиль умерил свою гордыню и отступил:

— Да я… да ничего такого, просто я нагоняй от начальства получу, если приведу в ставку…

— Хи-хи-хи! – замурлыкал Лан. – Мой спутник очень ревнив, и лучше вам его не волновать. Вот печать, можешь изучать её сколько душе угодно.

Момо протянул напряжённые и растопыренные пальцы перед собой, и оба члена банды – и Эрвиль и его брат – уставились на перстень. Бессмертный украдкой взглянул на Ула, который бросал на него испепеляющие взоры, полные негодования. Всем своим обликом юноша вопрошал, о какой ревности изволил упомянуть его хозяин, но Момо лишь пожал плечами, намекая, что Ул сам не оставил ему иного выбора.

— Всё в порядке, в порядке, – озвучил вердикт Эрвиль. – И хоть мы и не ждали посланников от господина Арса’Фанзира, но…

Он расстегнул куртку, просунул руку в нагрудный карман камзола и извлёк наружу увесистую связку ключей, которой, право слово, место было скорее на поясе, нежели за пазухой, но такие здесь установились правила, и Эрвиль ничего не мог поделать. Он покосился исподлобья сперва на одного гостя незваного, потом на второго, и в мыслях своих отметил, что неспроста его хозяин, Владыка Хэт-Этелин, внедрил такой обычай. Откуда в замкнутом пространстве взяться двоим мужчинам? И что бы они принялись творить, коли Эрвиль и Малор не были бы вооружены, а на поясе у них призывно позвякивали бы ключи от ставки?

Человек, поворачивая ключ в замочной скважине, ещё несколько раз с подозрением зыркнул на спутников, но вскоре дверь открылась. В конце концов, Хэт-Этелин и Арс’Фанзир и прежде встречались в тесных закутках среди подземных туннелей, используя для этого магию, а какую именно – не его забота, ведь Эрвиль с трудом разбирался в современных чарах; он умел определять лишь рыночную стоимость древних заклинаний, которая, в свою очередь, складывалась скорей из редкости, помноженной на спрос… и чудаковатость, и никогда не зависела от пользы или эффективности.

— …но проходите, гости дорогие! Добро пожаловать.

Низкая деревянная дверь, укреплённая металлическими пластинами, отварилась, и уже под аркой Ул украдкой шепнул хозяину:

— Вы и вправду захватили «приветственные дары» для Хэт-Этелина?

Но Лан явил ему огромные, широко распахнутые зеницы, переполненные тревогами и беспомощностью, и только покачал головой из стороны в сторону. Не походил он сейчас на всемогущего мага и бессмертного мужа, зато полностью соответствовал собственному прозвищу, и обратиться к нему иначе, как «Момо», Ул бы не смог – язык сам бы исполнил за него этот пируэт, несмотря на все запреты.

Роза в пустыне

Роза в пустыне

Вести беседу с Хэт-Этелином оказалось намного проще, ибо он тоже, как и Лан, был бессмертным – чистокровный митриникиец выделялся своей долговязостью и щуплым телосложением, а ещё любовью к одеждам в мрачных тонах, которые отлично скрадывали недостатки его фигуры, а заодно подчёркивали приверженность богине Нарне. Голову предводителя банды покрывал платок из тонкой чёрной ткани, расшитый по кайме металлическими блёстками. В согласии с обычаями платок скручивался в жгут и перебрасывался через плечо, закрепляясь на лбу обручем из почернённого золота, но, поскольку Хэт-Этелин большую часть времени проводил под землёй, без дневного света, он не защищался слишком тщательно от произвола солнечных лучей, и через этот покров виднелись не только его тёмные и прямые волосы, но и все черты лица.

— Кольцо подлинное, – заключил он и лукаво улыбнулся.

Хэт-Этелин отпустил руку Лана и выпрямился, и в его левом ухе звякнула серьга с подвеской – он, почему-то, носил единственный обруч тогда, как большинство митриникийцев предпочитали парные украшения.

— У меня точно такое же, вот, – мужчина протянул левую кисть, демонстрируя гостю золотую печать с повреждённым изображением пчелы. – Мы с Арсом использовали их как ключи от той самой двери… двери, которую вы, мой дорогой, так и не нашли.

Хэт-Этелин залился высоким и пронзительным смехом, а затем совершил манерный жест. Он пригласил Владыку Заставы Великолепия, которого, бесспорно, не счёл заурядным купцом, в свою приёмную, и теперь расхаживал напротив Лана, как бог-завоеватель. Мантия из шероховатой, угольно-серой ткани развевалась позади мужчины, то надуваясь парусами, то увядая старым лепестком чернильного цветка… может, того самого белокрыльника из снов-видений Лана Кер-Велина?

Момо нахмурился, он стоял неподвижно и старался не делать лишних движений – пока ещё ему не удалось раскусить намеренья и нрав противника, но вся обстановка в этом убежище очень откровенно говорила о том, что лучше не злить Хэт-Этелина, ибо тот, как и предупреждал Асфанзир, обладал весьма специфическими вкусами. Все ножки мебели покрывал обильный слой чёрного лака, поверхности блестели либо обсидианом, либо отполированным диоритом, а обивка на кушетке и хозяйском кресле была ярко-малиновой, ровно, как и занавески, которые обрамляли здесь каждый проход, и заодно драпировали стены – это помогало отвлечься и забыть о том моменте, что находишься на самом дне, под толщей земной тверди. В чугунных подсвечниках горели толстые и праздничные свечи, и казалось, словно Лан прибыл на поклон не к главе расхитителей могил, охотнику за магическими чертежами, а очутился в логове какого-то надутого вампира из второсортной сказки. Неужели богине Нарне пришлось бы по сердцу местное убранство, кичливое и нарочитое, как и жеманное позёрство этого павлина, Хэт-Этелина, что продал душу дьяволу, дабы сменить пёстрое оперение на траурный наряд ворона? Нарна, хоть и славилась зловещим ореолом, всё-таки была Всевышней, и она с закрытыми глазами распознала б истину; её не обмануть.

— И как такое может быть? – игриво вопросил хозяин подземелья.

Он принял в руки гагатовый кубок с вином и облокотился на стол.

— Приношу извинения за то, что напугал ваших работников и нарушил планы, но с другой стороны стены, в Тол Ароне, разбушевался ваш питомец, гигантский скорпион, и у нас со спутником просто иного выхода не оставалось, кроме как прыгнуть в первую попавшуюся расселину. Портики настолько разрушены, что уже с трудом можно понять без тщательного изучения, где они находились раньше, и…

— А! Да, да, – выдал Хэт-Этелин немного утомлённым голосом.

Он разминал пальцами ножку от кубка и после осмотра кольца-печати с пчелой больше вообще не взирал на посетителя.

— В этой обители вечности, знаете ли, теперь слишком много перемен! – вдруг настроение его изменилось, и он запрокинул голову назад так, словно о чём-то замечтался. – Это очень тревожный знак. Как отныне мы будем проводить с Арсом наши встречи, когда все прежние места и ставки пришли в такое жуткое смятение? Каменные воры потрудились на славу; им удалось то, что не по силам оказалось владыкам Сальмина и Марба.

Мужчина злобно хмыкнул и оскалился.

— Разве господин Арс’Фанзир – не из числа владык Сальмина?

— Верно, так и есть, – согласился Хэт-Этелин, после чего крайне зловеще уставился на Лана, который быстро пожалел о своих словах – не время было заступаться за закадычного приятеля тогда, когда его собственная судьба висела на волоске.

Лан спрятал правую руку за спину, готовясь при неблагоприятном стечении обстоятельств обрушить на собеседника магический огонь – в глазах Хэт-Этелина плясали бесовские искры, а на поясе в роскошных ножнах, убранных ониксом и чёрным жемчугом, от каждого его движения покачивалась сабля.

Но, наверное, худшим в новом знакомом Лана был его хильм: прямо под ногами по полу ползали пауки, сколопендры и мокрицы, которые то и дело воевали или в открытую пожирали друг друга. Но у Лана сызмальства практически полностью отсутствовало чувство отвращения; он не был брезгливым.

— А что насчёт вас, дорогой мой? – внезапно хозяин направил кубок в сторону пришельца, совершая тем самым обычный для митриникийца жест расположения. – С этим кольцом сейчас вы будто мой новый связной с подлунным миром! Новое звено в цепи, и кандалы эти идут одним концом в Сальмин, а другим – в Марб, пересекая моё подземелье, в котором я – безраздельный владыка, а вы – тот, кто желает пройти по моим мостам.

— Нет, это не так, – мягко, но решительно отрицал блондин. – Я лишь прибыл, дабы передать, что коли вы поможете мне добраться до Арлат-танна, то тогда Арс простит вам долг за прошлые три сезона… и забудет случившееся в Аркабе.

— Недурно, да, – хозяин отпил из кубка, а затем вальяжно взмахнул рукой. – Однако такой расклад заставляет меня задуматься о том, получит ли господин Арс’Фанзир своё кольцо обратно, и какие вас связывают узы…

Хэт-Этелин подошёл ближе к Лану, но в коридоре уже послышались шаги.

— Впрочем, я, как культурный митрин, не возьмусь спрашивать об этом, – он расплылся в ехидной улыбке, и Момо ничего не оставалось, кроме как принять вызов.

— Однако, вы уже спросили.

В дверях нарисовались две фигуры: одна мужская и вторая, – тоже облачённая во всё чёрное и сумеречное, – женская. Хэт-Этелин вихрем подлетел к пришедшей и подал ей руку так, словно он здесь был коронованной особой, а она – его почтенной спутницей, и царицей во плоти.

— Позвольте представить, это моя дражайшая супруга, Ивилу́нда.

Дама чуть склонила голову на бок, демонстрируя кроткую, но радушную улыбку, и Момо тут же понял, что, во-первых, она определённо являлась смертным человеком, а, во-вторых, была не местной: её выдавала белоснежная и тонкая кожа, через которую проглядывались вены, и черты лица, больше характерные для жительниц центра Мирсварина или, скажем, даже для Элисир-Расара, чем для Адлувина. Женщина походила на редкую и экзотическую драгоценность, что искрилась ярким светом в лучах мерклого великолепия Хэт-Этелина, и она точно об этом знала – во всех её движениях и жестах под тканью скромности и обходительности проступали как заносчивость, так и высокомерие.

— А это, – Хэт-Этелин направился к Лану и повёл супругу за собой, – наш дорогой гость из Сальмина, купец Бел-Атар, верный друг Его Великолепия Арса’Фанзира.

— Отрадно принимать вас в нашем доме, – проговорила тихим, бархатистым тоном Ивилунда.

— Моя госпожа, – Лан, в лучших традициях своей родины, поцеловал даме кончики пальцев.

— Ваша комната уже готова, прошу, следуйте за мной, – Ивилунда, словно чёрно-фиолетовое облако, поплыла по приёмным покоям, увлекая гостя за собой.

Уже в дверях Хэт-Этелин окликнул Лана:

— Три сезона и инцидент в Аркабе, и вы уже через неделю будете в Арлат-танна!

Мужчина проводил блондина и взглядом и кубком, а когда тот скрылся в пучинах тёмных переходов ставки вместе с его возлюбленной супругой, то надменно хмыкнул и залпом допил вино.

— Вы должны понимать, мой господин, – шептала Ивилунда, сопровождая Момо к дверям гостевых опочивален, – что мы, будучи под землёй, весьма ограничены в свободе и пространстве, поэтому вынуждены терпеть стеснения. Боюсь, что комната не оправдает ваших ожиданий.

Она игриво хихикнула, а затем щёлкнула языком, явно испытывая что-то в Лане, и подгоняя этой неуёмной плетью его кровь, но Владыка Заставы, назвавшийся чужим именем и уже нацепивший подложную личину, излучал лишь холодность и безразличие.

Путь пролегал по винтовой лестнице в некоей широкой трубе, выдолбленной в скале и смахивающей на башню, и даме пришлось чуть приподнять её длинные и разлетающиеся юбки, чтобы ненароком не наступить на подол.

— Но вечером мы обязательно скрасим эти неудобства пиршеством в вашу честь!

— Не стоило таких хлопот, милостивая госпожа.

— Зовите меня Ивилунда, – расслабленно выдала она, выгнув спину.

У последней ступеньки стоял молодой парнишка, которого Лан уже встречал сегодня. Он держал в руках стопку свежего и накрахмаленного постельного белья, и дожидался дальнейших распоряжений, и где-то позади него маячила макушка Ула Са’Таима, которого Лан не видел несколько часов подряд, из-за чего малость распереживался. Но Ул тут же, как узрел своего господина, стрельнул в него глазами, и Лан ему ответил едва заметным кивком, только госпожа Ивилунда никак не утихала: она продолжала щебетать и порхать возле Лана, и Владыка не мог понять ни её намерений, ни предсказать планы её властного супруга.

— Мало́р! – взвизгнула Ивилунда. – Отведи же этого человека в комнату, чего ты ждёшь?!

Парнишка молча потряс головой и устремился дальше по коридору. Ул Са’Таим пошагал за ним, также, как и Момо, но женщина остановила бессмертного лёгким прикосновением к плечу.

— Прошу, поговорите со мной чуток, – прошептала она, и Лан волей-неволей согласился.

Малор быстро добрался до двери в гостевые «покои», отварил её и первым пропустил внутрь своего рослого и внушающего ужас спутника. Ул, проникнув в помещение, тут же принялся озираться в поисках то ли затаившихся сколопендр и скорпионов, то ли какой другой опасности, и со стороны смотрелся он весьма сурово.

Однако мальчик не думал уходить – напротив, он, возложив постельное бельё на прикроватную тумбу, уселся на одну из шконок, которую прикрывал лишь соломенный тюфяк, и взялся наблюдать за действиями гостя. Вместе с бельём Улу и Лану выдали два стёганых покрывала, а ещё Малор принёс корзину с лепёшками и булочками.

Ул решил проявить себя по полной, и, как прилежный саргал, начал сперва обустраивать спальное место для хозяина. Он хорошенько переворошил тюфяк, и проверяя его на наличие паразитов или спрятанных острых предметов, и перемешивая свалявшуюся солому, после чего набросил на него покрывало, и лишь затем сверху уложил чистую простынь.

— А ты тоже бессмертный? – вдруг спросил Малор, сидящий за спиной Ула.

Молодой человек застопорился на мгновение от удивления, но ничем себя не выдал – его поза тому способствовала, и Са’Таим ответил любопытному как ни в чём не бывало:

— Нет, я смертный, как и ты. Юнар.

— Наша мать тоже была юнаром, а отец… впрочем, не важно. Вот, я принёс вам хлеба, – парнишка пододвинул на тумбе корзину, но Ул был поглощён работой, – только не наедайся до отвала, потому что вечером будет большой пир в вашу честь, и…

— Я думал, что ты неразговорчив, – хмыкнул юноша.

— Брату нравится эта история, да и у нас мало чего происходит: одни и те же лица каждый день, о чём тут говорить? Я вижу больше мертвецов, чем живых, и не привык… а твой спутник, он ведь бессмертный?

Ул закончил обустройство ложа для хозяина и потому направился ко второй шконке, на которой до сих пор сидел назойливый мальчишка. Господин дома Эф утвердительно ему кивнул, а потом согнал прочь, чтобы иметь возможность заняться приготовлением следующего спального места.

— Бессмертный? Тогда кто он? Никогда не встречал низкорослых бессмертных… он ещё слишком молод? Может, ребёнок? Сын какого-нибудь почтенного и знатного господина!

— Нет, мы спешим по делам в Арлат-танна.

— Я помогу, – Малор, видя, как скверно Ул обращается с простынями, вмешался и принялся лично застилать ему постель. – Тогда кто он такой?

— Ицоль, потомок арана и лунга, – холодно прорычал Ул, лишь бы этот наглец успокоился и прекратил его допрашивать.

— Потомок арана! – воодушевлённо прокричал парень. – Настоящий аран здесь, у нас! Постой… разве араны не известны на просторах Ассалгота тем, что они не сходятся с другими происхождениями? Откуда бы взяться потомку арана от лунга?

— Ну, а этот сошёлся. Не лезь, – Са’Таим, чья чаша терпения постепенно переполнялась, забрал у Малора подушку, и сам начал её взбивать.

— Тогда… я принесу вам воды! Сейчас!

Смутьян умчался из комнатушки, и Ул выдохнул с облегчением, проворчав себе под нос:

— Чтоб тебе язык откусили демоны Тчелана.

— Мне? За что? – но в дверях уже стоял его хозяин собственной персоной. – Ты, конечно, теперь у нас прославленный ревнивец, но не имеешь права так разговаривать со своим работодателем.

Момо прошмыгнул в комнату, расслабленно потянулся, а затем ткнул Ула в плечо своим острым пальцем.

— Да я это не вам, господин… это я тому наглому мальчишке.

Лан демонстративно оглянулся по сторонам, ища в помещении зеркала или иные отражающие предметы:

— Значит, сам себе?

— Нет! Вы это специально? Этот паренёк с немытыми волосами! Болтает пуще девицы на ярмарке.

Лан моментально приметил постель, которая предназначалась ему, и рухнул на покрывала навзничь. Правда, праздные лежания не продлились долго, и хурвалан усатанир взялся рыться в походных сумках – он искал наряд для празднества на вечер.

— Думал, он немой, – прошептал бессмертный.

— Если бы!

— Хотя… Эрвиль ведь сказал лишь, что ему «болезнь отбила всякую охоту языком трепаться», и не мочь и не хотеть – это совершенно разные истории.

Лан изъял из сумки два наряда: нижнюю тунику длиной до щиколотки, расшитую серебряной нитью, и верхнюю мантию с широкими летящими рукавами цвета насыщенного индиго, чей круглый ворот испещряли драгоценные камни. Владыка любил шёлковую одежду – она и занимала мало места, и могла как греть, так и холодить кожу, в ней не заводились паразиты, и единственным её недостатком было то, что в дороге она страшно мялась, однако и это быстро исправлялось само собой. Стоило только надеть платье из подобной ткани и чуток прогуляться в нём, как оно принимало весьма достойный облик. Тем более, заначка Лана была исполнена из плиссированного шёлка, что ещё сильней облегчало уход, и блондин, разложив наряды поверх простыней, начал водить пальцем вдоль бороздок – складок из материи.

— Хах, кажется, больше всех он не желает беседовать с собственным братом! – заявил Ул.

В голосе саргала Момо уловил нотки неуместного воодушевления, а потому решил предостеречь его:

— Только не думай, что тебе, чужаку и незнакомцу, он тут же откроет сердце и будет искренним!

— Да разве смею я допускать такие мысли? – нахально отозвался Са’Таим деланным тоном, пока доставал из котомок чистую нижнюю рубаху и бельё для себя. – Даже вы не желаете больше со мной откровенно говорить. Что вам там сказал господин Хэт-Этелин?

— Что через неделю мы уже будем в Арлат-танна, – пространно вымолвил Лан, растягиваясь вдоль постели, рядом с нарядами на вечер.

— А его супруга?

Ул закончил менять исподнее, и, дождавшись, когда тот защёлкнет последнюю застёжку на кафтане и снова завяжет пояс, Лан намерился его спровадить:

— Давай-ка, отправляйся в общую залу на разведку, я желаю побыть в уединении.

— Прикажете что-нибудь разнюхать? – полушутливо, полусерьёзно отчеканил Ул, искажая губы в такой злокозненной ухмылке, что ему бы позавидовал самый лютый негодяй.

— Насколько хватит твоих способностей…

Дверь закрылась с противоположной стороны, и Момо крикнул саргалу вдогонку:

— … и ума. Ни во что не влезай!

— Слушаюсь и повинуюсь, – отбил языком Са’Таим, корча страшную гримасу.

Он находился в тёмном коридорчике и любой, кто столкнулся бы с ним, обомлел бы от ужаса, увидев подобную картину. Однако молодой господин дома Эф отпустил на волю все свои обиды и тревоги, и двинулся на разведку – в конце концов, разве этот малой, Малор, не обещался принести воды для него и господина хурвалана? Вода бы сейчас совсем не помешала – в горле Ула давно стоял свербящий ком, и он был не прочь омыть лицо и ополоснуть руки, хоть и успел обтереться в комнатушке плотной льняной тканью – обычно именно так жители Адлувина в сухой сезон совершали дневной и вечерний моцион. Но молодые и чуткие уши Ула точно слышали, что где-то неподалёку имеется водоём. По залам ставки Хэт-Этелина, наполовину облагороженным, наполовину нетронутым разумными существами, разлетался зычный перезвон – то была капель. Где-то по сталактитам стекали воды, обрушиваясь грузными каплями в подземное озеро.

Только Ул, ориентируясь на слух, так и не сумел найти источник шума. Он почти что заблудился, но в одной из полупустых комнат-галерей натолкнулся на того самого мальчишку, якобы немого Малора, что держал огромный кувшин с водой и два полотенца.

— Ты… что ты здесь делаешь? – спросил он, и выглядел крайне обеспокоенным.

— Ты обещал принести воды, а уже столько времени прошло, что я скорее бы от жажды помер, чем тебя дождался.

Мальчишка принялся отмалчиваться и стал неловко переминаться с ноги на ногу, хоть и было очевидно, что ему с трудом давалась столь впечатляющая тяжесть. Ул нахмурился, подумав, что Малор вряд ли бы дотащил этот кувшин до столь отдалённой спальни в одиночку.

— Да и господин велел мне удалиться, он желал побыть наедине с собственными мыслями, – добавил Са’Таим, после чего пошагал к парнишке.

Юнар аккуратно забрал у человека кувшин, который даже для него, крепкого и тренированного, очутился слишком уж тяжёлым, омыл руки, а затем припал к горлышку, после чего плотину будто бы прорвало:

— Но на кухне идут приготовления, и меня оттуда прогнали! Мне пришлось спуститься к источнику, но источник залегает очень глубоко, а Ясора не дала мне кувшина полегче и поменьше, и…

Потом Малор ещё долго в красках расписывал для Ула все невзгоды, что встретились ему на пути исполнения долга гостеприимства: черпак-де утонул в воде, ему на голову рухнул очередной камень, и у ботинка отвалилась подошва, а брат выдал ему ещё по меньшей мере дюжину оплеух и подзатыльников, и Са’Таим уверовал, что нет под лунами и звёздами Ассалгота человека с более чёрной и прохудившейся удачей.

Однако Малор казался радушным и приветливым, и он с радостью провёл нового приятеля по многим залам и укромным помещением ставки Хэт-Этелина, по крайней мере тем, в которые был открыт доступ. Ул знал, что за дверями одной из запретных палат расположился личный храм владыки и его супруги, посвящённый Нарне, где имелся и жертвенник, и статуи, и алтарь, и прочая утварь. Время летело стремительно, и, хоть Малор почти не затыкался, Улу так и не удалось выведать у сопровождающего нечто действительно полезное.

Двое уже добрались за общей трапезной залы, где вскоре должно было начаться пиршество.

— Иди, вон твоё место, рядом с моим братом, – паренёк указал на главный стол, за которым уже восседали двое – Эрвиль и супруга владыки.

Ул кивнул и молча двинулся к накрытому столу. Он желал проверить, чем их собираются потчевать хозяева, надеясь в тайне, что это будет не мясо гигантских пауков, и не скорпионы… и, тем подавно, не человечина.

— Если что-то понадобится, зови меня, – проговорил ему вслед Малор довольно тихо, но Ул всё равно его услышал.

— Надо будет как-то отблагодарить парня, – шепнул себе под нос Са’Таим, когда патлатый исчез.

В зале играла лёгкая музыка, исполняемая артистами с флейтами и лютнями, а стены украшали ткани и гирлянды из маленьких жёлтых фонариков.

Здешние устои ничем не напоминали званые обеды и пиры митриникийцев, ведь на таких мероприятиях хозяин и хозяйка появлялись последними, и садились за стол лишь тогда, когда остальные гости уже заняли свои места. Одно было неизменным – пока Ул шёл до центрального стола по дорожке, выстланной шерстяными коврами, на него с интересом пялились все окружающие: банда Хэт-Этелина оказалась весьма разношёрстной и обширной.

— А-а-а-а! Вот и второй гость! – Эрвиль поприветствовал Ула сразу, как молодой человек к нему приблизился. – Моя госпожа, позвольте представить вам спутника купца Бел-Атара, его величать…

Мужчина повёл кубком в сторону пришлого, намекая, что Са’Таиму пора бы самому назвать себя и склониться перед хозяйкой чертогов, но молодого человека снова бросило в холодный пот, потому что он увидел на столе нежеланный предмет: чашу с крупным и отборным белым виноградом.

— Я…м… – Ул тут же замялся, ведь в голове у него перебиралась масса вариантов того, как должно поступить в подобной ситуации. – Меня величают Асилагом, я помогаю господину в путешествии.

— Рада знакомству, – промолвила Ивилунда, и её пышные, светлые ресницы дрогнули. – Прошу, присаживайтесь.

— Благодарю, милостивая госпожа.

Ул малость неуклюже плюхнулся на стул. Краем глаза он заметил, что в соседнем проходе уже замелькал Хэт-Этелин на пару с Владыкой Ланом, и ему ничего не оставалось, кроме как опозориться по полной. В конце концов, молодой человек не знал, чем чревато столкновение его хозяина с заклятым врагом – белым виноградом – и, посему, Ул поступил так, как и надлежит верному саргалу: он кинулся с атакой вперёд.

— Ого-го! Белый виноград! Какая щедрость! Позвольте же мне, госпожа, первым отведать это лакомство!

Только злосчастная миска стояла слишком далеко, и Улу пришлось перегнуться через стол, что, бесспорно, было очень неуместно и неучтиво, и, в итоге, всё сложилось так, что Са’Таим едва носом не уткнулся во впечатляющий бюст госпожи Ивилунды. Наконец, он поднял взгляд на женщину, и узрел, насколько та была юна и прекрасна: белая, упругая кожа с лёгким влажным блеском и розовым румянцем, пепельные густые кудри, изысканно уложенные на бок и перевязанные нитью с жемчугом, глаза, полные надежд и жажды жизни – всё в Ивилунде внушало трепет и очарование. Ул нервно сглотнул, потому что очутился в весьма постыдном положении – он простирался вдоль стола, страстно обнимая миску с виноградом – однако такое событие вызвало лишь яркий и задорный смех у добродушной хозяйки:

— Что за прыть! Ну и аппетит у молодых! Что ж, юноша, так и быть, угощайтесь в своё удовольствие.

Ул почувствовал, как все его тревоги сметает прочь волна остужающего успокоения. Он отпрянул обратно, на стул, и потянул за собой чашу с виноградом, которую разместил для надёжности у себя на коленях, прикрыв её сверху скатертью. Эрвиль возмущённо вытаращился на соседа, но молодой господин всё равно уверенно отчеканил:

— Госпожа мне льстит, ведь она здесь моложе и прекрасней всех.

— О чём речь? – скрипнул стул, и рядом с Ивилундой уселся её муж, Хэт-Этелин.

Властелин ставки не удосужился даже сменить облачения к ужину, чего нельзя сказать о Лане, который вырядился в тот самый комплект, который подготовил заранее. Выглядел он, конечно, роскошно, но незачем дразнить такими богатствами всяких шакалов, вроде Хэт-Этелина и его прихвостней. По легенде Момо являлся обычным купцом, и хоть у здешнего убранства имелся свой лоск, он всё равно не мог соперничать с теми изысками, к которым привык Владыка Заставы Великолепия. Зависть в рядах митриникийцев – страшный демон, разъедающий не только сердца и души, но и трезвомыслие.

Впрочем, Хэт-Этелин казался отрешённым, и его куда больше интересовали предложенные блюда, либо пересуды с собственной женой. Он, будто образцовый бессмертный муж, с радостью наслаждался тем, что имел, и не прельщался чужими сокровищами. Не в пример Улу: стоило парнишке лишь единожды узреть эти высоты – груди госпожи Ивилунды, – как он уже не мог оторваться от их широт, и Момо тяжело вздыхал после каждого глотка вина. Нет, будучи мужчиной, он определённо знал, что молодой парень – не хозяин своим глазам, и что они будут смотреть туда, куда пожелают сами, но надо же как-то сдерживать позывы? Чему там Ула учили в его захолустье все эти матушки и няньки, по его же заверениям, с весьма строгими нравами?

Лан пытался подать немые знаки подопечному, но тот продолжал упорно их не замечать, и бессмертному вскоре пришлось отступиться. Вдобавок, его начало беспокоить кое-что более насущное – дурное самочувствие вернулось за взмах ресниц. Словно Нарна, богиня ядов и мрака, была в курсе, что поблизости обитают её горячие почитатели, а потому решила лично посетить их скромное пиршество, и вот что в итоге получилось: у Момо перед взором опять стояли бесовские картинки, вместо посредственной реальности. Он больше не участвовал в разговоре с сотрапезниками, лишь старался кивать головой в нужных местах, а сам тем временем пробовал объясниться с отвратительной тварью, что теперь будто бы сидела напротив него:

— Ты ведь хочешь это прекратить раз и навсегда? Избавиться от своих мучений? – зловеще горланила она.

Существо, которое восседало напротив Лана, было покрыто влажной серой кожей, вроде шкуры дельфина, и не было у него ни носа, ни глаз – лишь подбородок и пухлые женские губы идеальной формы, которые плавно перерастали в два гигантских рога, чьи концы устремлялись резко вверх и повторяли очертания полумесяца.

— Очередная бестолковая болтовня несносных идиотов, и приходится делать вид, что тебя от этого зрелища совсем не тошнит? – голос твари звучал причудливо и потусторонне, но, без всяких сомнений, он был женским. – И как, справляешься?

Момо понятия не имел, что это за бес такой перед ним нарисовался – иногда с ним просто приключались странные и пугающие вещи, которые даже в рядах магов считались неестественными, и Владыка гадал, что же это было: выплеск его бурных фантазий, олицетворение кошмаров, что его преследовали, или же Тчеланский демон во плоти?

— Я знаю, как прекратить твои мучения…

Демон длинной серой рукой подтолкнул к Лану нож для сыра, что лежал на деревянной подставке.

— Возьми его, и вонзи себе в сердце, и тогда…

— Что будет тогда? Это закончится? И наша с тобой беседа тоже?

По лбу Момо заструился липкий холодный пот, и он подпёр голову рукой, после чего принялся взирать на существо из-за нового укрытия – решётки из пальцев.

— Возьми нож, и вонзи его в…

— Ничего не получится, это не прервёт мои муки, я просто очнусь в постели, уже перебинтованный, и буду дальше влачить своё…

— Тогда засунь голову в пасть ко льву!

Серый рогатый демон, кривящий женскими губами, продолжал упорствовать, тем не менее, такой добродетелью как терпением он не обладал: он начал злиться, клацать когтями и стучать зубами, ведь не мог вызвать в собеседнике ту реакцию, на которую надеялся.

— …или в пасть дракона! Сделай это!

— Я не хочу!

В Лане взыграли противоречивые чувства, и хоть его правая рука инстинктивно потянулась к оружию – его трёхгранному кинжалу – левая изо всей мочи пыталась остановить потуги своей сестры: не таковы были намерения сердца Владыки, но он ощущал лишь удушье, предвещающее приступ паники, и в этом наваждении даже всех его выдающихся способностей будто не хватало, чтобы отразить атаки длани судьбы. Как не старайся, сколько трудов не прилагай, а всё равно не сможешь воплотить желанное в жизнь одним усилием воли.

— Сгори в синем пламени и всё это сразу прекратится! – чудовищным и уже бесполым голосом провозгласил демон, и было это словно гром в закрытом помещении; будто молния, ударившая в шпиль звонницы, где под куполом колокола прятался Лан.

— Я сказал, что не хочу! – заорал он во всё горло и сорвался с места.

Наваждение мигом улетучилось, и теперь Владыка Заставы Великолепия видел, с какой опаской и недоумением на него посматривают сотрапезники: и Хэт-Этелин, и госпожа Ивилунда, и Эрвиль, и Ул Са’Таим казались бледными и растерянными. Лан стоял на ногах и был во всеоружии: кулаки он водрузил на стол перед собой, грозно оскалился, обнажая клыки и прочие острые зубы, а в глазах его уже блистал тёмно-синий магический огонь с изумрудными переливами.

Первым спохватился Хэт-Этелин:

— Мы поняли, господин Бел-Атар. Не желаете петь – не надо; пускай же споёт моя дражайшая супруга! У неё, знаете ли, чудный голос, и все останутся лишь в плюсе!..

Пока главарь банды сладкоречиво нахваливал достоинства своей благоверной, Момо молча опустился на стул, и выглядел он скверно: он побледнел и покрылся испариной, и на лбу у него вены проступили, и Ула Са’Таима от подобного зрелища разбила тревога. Даже когда госпожа Ивилунда вышла в центр залы и принялась петь самым чарующим образом, молодой человек не мог ни слушать её, ни смотреть на исполнение, хотя женщина совершала красивые и плавные движения, из-за чего рукава её струящейся мантии разлетались, а серебряные тени, нанесённые на веки, заискивающе сверкали в сумеречном свете свечей.

Когда госпожа Ивилунда закончила песнь, Ул узрел, как по щекам Момо потекли целые слёзные реки. Впрочем, такую перемену приметил каждый за столом, но Хэт-Этелин, опять истолковав всё превратно, протянул гостю руку помощи:

— Как я вас понимаю, мой дорогой! Голос моей супруги – небывалое сокровище и дар Всевышних. Он всех заставляет чувствовать слишком много сложных и запретных вещей, и порой трудно выбраться из-под его влияния, не проливая ни единой слезинки.

— Воистину, мой господин, Трин-Тар, – спокойным и рассудительным тоном согласия Лан, не вытирая щёк. – Супруга ваша – настоящая находка и диковинная редкость, особенно для смертной.

— Да, – кивнул Хэт-Этелин, поднимая кубок с вином на уровень глаз. – Она – моя любимица.

Лан, без зазрений совести и ущемлений гордости, умел поддерживать любые темы, которые больше нравились его собеседникам, нежели интересовали его, чем и отводил от себя всяческие подозрения, и вызывал в окружающих расположение к своей персоне. Поэтому, Владыка Заставы Великолепия и глава контрабандистов ещё долго обсуждали, насколько хороша госпожа Ивилунда, и чем таким неповторимым её фигура выделяется на общем фоне, и все трения будто бы забылись.

Под конец вечера, когда Лану и Улу было позволено отправиться на покой, Владыка сказался совсем уж нездоровым – его знобило и он едва переступал ногами – только эту перемену словно никто и не замечал, помимо Са’Таима. Но, всё-таки, человека и бессмертного связывала магия браслетов-амирвинов, которая хоть и повышала уровень чуткости и восприимчивости друг к другу, но сердец, разумеется, не открывала нараспашку.

Убедившись, что их оставили в покое и за углами нет шпионов, Момо устало прислонился к стене, но Ул быстро подхватил его на руки.

— Болезнь опять вернулась?

Блондин молча закивал в ответ, и Ул твёрдым шагом поспешил наверх – он поднимался по лестнице, неся своего хозяина на руках, но будто бы и вовсе не ощущал дополнительного веса: бессмертный с таким хрупким телосложением – это, уж точно, отнюдь не бремя в путешествии.

— Повезло вам, мой господин, что ваш покорный слуга времени напрасно в детстве не терял, но посвящал его саморазвитию.

Уже возле двери в спальню Момо ухватился за кафтан Са’Таима и привлёк парнишку ближе, так, чтобы тот над ним склонился, а потом ехидно вымолвил:

— Ты развивал лишь мускулы.

— Ну, вам сейчас и этого будет достаточно, – издёвкой же ответил юноша, распахивая дверь в коморку с помощью ноги. – Разве у вас вообще имеются какие-то иные недостатки?

Окинув взором комнату, Са’Таим отметил, что здесь кто-то похозяйничал во время их отсутствия: возле тумбы стоял массивный кувшин с водой, через горлышко которого были переброшены чистые полотенца, и его постель, смятая прежде, была теперь аккуратно заправлена. Однако все личные вещи лежали на прежних местах, и, вроде как, их не касалась рука посторонних.

— Никогда не думал, что увижу подобное чудо: без чертежей и конструктов, без волшебных слов и жестов весь воздух будто напитался майном. Что вы там пытались сделать? Испепелить каждого присутствующего?

Пока Ул вдавался в шутливые расспросы, он весьма заботливо водрузил Момо на постель, разместив голову бессмертного строго посередине подушки, а потом принялся снимать хозяйскую обувь.

— Знаете, Краб как-то сказал мне, что, поскольку у вас имеется такая сила, то вам никто не нужен…

— Да, – хриплым голосом отозвался Лан; в горизонтальном положении он чувствовал себя так, будто бы уже стоял на твёрдой земле. – Прямолинейность Краба – это его лучшая черта.

Ул, заканчивая стаскивать с левой ноги хурвалана его пыльный походный сапог, ни капли не сочетающийся с изысканно-вечерними нарядами, насмешливо фыркнул.

— Прямолинейность краба… где ещё такое услышишь? – буркнул человек себе под нос, после чего заговорил более отчётливо. – Однако, вынужден с ним в корне не согласиться.

— Что ты имеешь в виду? – взбодрился Лан.

Он вытянулся вдоль ложа, расположившись на спине, смотрел вверх и сомкнул руки на животе.

— Что я – беспомощный слабак, который не может даже добраться до постели? Что я – рухлядь, развалина и старый дед…

— Нет, – покачал головой Ул, а потом растянул губы в самодовольной улыбке, – но вам точно нужна забота.

Лан пришёл в такое бешенство, что его недуг быстро отступил на задний план, и бессмертный просто зарядил ступнёй по спине Са’Таима, сидящего на краешке тесной койки.

— Ай! Больно! – шикнул молодой человек. – А я-то думал, что вы против насилия.

— Это судорога! Ногу свело! – задорным голосом беззаботного мальчишки изрёк Лан.

Господин дома Эф, дабы избежать дальнейших проблем, встал и направился ко второй шконке.

— Что же вам такого привиделось за столом, что вы даже самообладание потеряли у всех на глазах?

— Не твоего ума дело.

Момо сам выскользнул из праздничных нарядов, влез в просторную нижнюю рубаху, которую носил с тех пор, как ушёл из Дуко-дворца, и забрался под одеяло.

— Ну… да, – неохотно согласился Ул, разоблачаясь более степенно и обстоятельно – во всяком случае, на нём было гораздо больше одежды, чем на Владыке Заставы. – Но вам-то я рассказал очередной секрет, а вы мне…

Ул упоминал это вскользь, пока высвобождался из тесного кафтана, и совсем не рассчитывал на ответ, по Момо решительно выдал:

— Мисгар.

— Что? – нахмурился парень.

— Ты как-то спрашивал, что мне привиделось под действием хистрина, да? Интересовался, что я шептал о цветах-мутантах?

— Было дело, – следом за кафтаном молодой человек бросил на тумбу и нательную рубашку – он не собирался спать в одежде, в отличие от господина.

— Мисгар.

— Это имя того бессмертного, которого мы… то есть, которого вы теперь ищите?

— Нет, это имя одного человека, которого я недавно вспомнил. Он жил… он жил очень давно, на берегах благодатного Элисир-Расара, омываемого щедрым и грозным Зелёным морем, вместе со мной.

— И… кем он был? – юноша, проявив искреннее участие, уселся на свою постель и навострился на Лана, который, правда, лежал к нему спиной.

— Моим наперсником, кем-то вроде оруженосца.

— Ясно… – малость мрачно и безрадостно отозвался Ул. – Значит, у вас имелся брат, а ещё вы вспомнили оруженосца. Разве это – дурные вести? Чего вы такой смурной тогда?

— А ещё я вспомнил, что у меня был отец. Обычный. Смертный. Человек.

— Вот… как? Значит, это ваша матушка передала вам бессмертие по наследству? И кем же она была?

Са’Таим забрался на кровать, которая едва ли приходилась ему по росту – то голова молодого человека выступала за её пределы, то ногам не хватало места.

— Чёрт её поймёт. Может, я и не хочу этого знать, – принялся ворчать Лан, всё больше и больше зарываясь в подушку.

— Нет, ну всё-таки, не порядок это, – промолвил Ул, натягивая простынь на нос. – Бессмертные должны заключать браки с бессмертными, люди – с людьми, митриникийцы с митриникийцами, а юнары с юнарами, потому что… ну разве чужаки смогут воспринять нужды семьи как свои и прилежно исполнять долг, когда у них нет ровным счётом ничего общего с… Взять, хотя бы, Хэт-Этелина и Ивилунду. Да, его супруга хороша, но надолго ли? Зная митриникийских мужей, я могу предвидеть, как скоро она ему наскучит – стоит лишь единственному седому волосу показаться на её голове, и он найдёт себе новую жену. А ваши предки? Что…

— А твоя Рунья? – перебил соседа Лан. – Ты мчишься по её стопам затем, чтобы она потом лишь «исполняла долг» в качестве твоей покорной жёнушки?

— Рунья проникла в каждый уголок моего сердца! – оскалился Ул.

— Ох, не уверен, в сердце ли? – надменно хмыкнул собеседник.

— Мы не такие, как вы с Арсом… или с Крабом! – рявкнул молодой человек. – Коли Рунья пожелает заключить законный брак – я буду счастлив, а коли не пожелает выходить за меня, я готов жить с ней во грехе, и могу пойти на иные преступления, лишь бы…

— Вот тебе и ответ, – внушительно произнёс бессмертный. – Сердце решает, а ты – нет.

Дальше Ул думал пуститься в пространные рассуждения и сочинить хоть какую-то защитную речь, однако его остановил один важный момент: сердце, которое постоянно болело и стенало, когда молодой человек пытался высказать что-то действительно стоящее, предательски молчало на сей раз, так, словно все эти мысли и чувства ничего не значили, и он засомневался… Почему так приключилось? И почему это происходило едва ли не каждый раз, когда он говорил о Рунье? Что за… дьявольщина?

Когда язык можно обмануть, и он обманывает сам, а голова, занятая вычислением выгоды и обременённая доводами рассудка, не ведает чувств, сердце – самый праведный и… правдивый орган.

Момо тем временем извлёк из небольшого мешочка, покоящегося на тумбе, стеклянную бусину, которую он нашёл в пустыне, по пути до Арлат-лил, и принялся вертеть её меж пальцев, и разминать, шепча себе под нос:

— …либо потеряешь его, либо потеряешься в нём. Какая разница?

И так они и погрузились в сон.

Среди ночи Ула, обычно спящего очень крепко, разбудил какой-то странный и тревожный шум. Он чувствовал себя ещё довольно вялым и уставшим, поэтому не торопился разлеплять веки, и сквозь дремоту тихо пробормотал:

— Это вы, господин? Вам… что-то надо принести?

Ему никто не отвечал, зато возня рядом лишь нарастала: Са’Таим теперь мог явственно различить и шелест тканей, и лёгкий перезвон металла, и шуршание соломы, и треск свечи, и ему просто пришлось-таки открыть зеницы. Каково же было удивление молодого человека, когда он обнаружил в тесной комнатушке постороннего, причём вооруженного не только подсвечником, но и чем-то острым, наподобие ланцета? Взгляды Ула и нарушителя пересеклись, и по помещению будто заструились холодные вихри – и сон и безмятежность как ветром сдуло, и юноша тут же подскочил в постели. В мерклой фигуре гостя незваного Са’Таим распознал… госпожу Ивилунду. Она, облачённая в тёмный плащ с капюшоном, накинутом на голову, держала в руках ланцет из блестящей стали и небольшую серебряную чашу в то время, как подсвечник на самом деле стоял на тумбе возле кровати, и всё вокруг окуривал своим тусклым и тревожным пламенем: от такого освещения страсти лишь накалялись – увеличивались тени и недостатки, а положительные качества только затирались – и Ул невольно вздрогнул. Госпожа Ивилунда… собиралась пустить кровь беспробудно спящему Лану, и уже склонилась над свисающей с кровати рукой Владыки Заставы Великолепия, однако Ула терзал иной вопрос: для чего?

— Что… здесь происходит? – шёпотом спросил молодой человек, пока ещё не определивший, как следует среагировать на сложившуюся ситуацию.

— Ах, вы проснулись, – с горечью произнесла Ивилунда, которая, наверное, надеялась, что юноша решит, будто она привиделась ему в ночи. – Я, как хозяйка, отвечаю за благополучие и здоровье всех гостей и домочадцев и заметила, что…

Нахмурившись, Са’Таим грубо её перебил:

— Что за благородная дама без дозволения зайдёт в мужские покои?!

— Тише ты! – не менее грубо огрызнулась на него Ивилунда. – Не смей шуметь, и не буди этого бессмертного!

Лицо Момо вдруг исказила гримаса боли, и Ул пришёл в настоящий ужас: никогда ещё он не попадал в столь скверное, и компрометирующее положение.

— На пиру я заметила, что господину Бел-Атару не здоровится, и потому обязана была облегчить его муки кровопусканием…

— Без его ведома?! Мы, под солнцем Адлувина, уже не веруем в действенность этого устаревшего метода!

— Поднимешь шум, – Ивилунда деловито прижала ланцет к губам Ула, и тот сразу заткнулся, – и я закричу в ответ. Я забью такую тревогу, что тебя и твоего господина прогонят вон. Скажу, что ты силой сюда меня приволок из-за своих похотливых мыслей. Думаешь, я не видела, какими глазами ты на меня пялился весь вечер?

— Думаешь, что я тебе позволю кромсать моего хозяина?

Ула постепенно переполнял гнев, и сердце его, наконец, опять подало признаки жизни – оно заклокотало в груди, разгоняя кровь по венам, и юноша подскочил на ноги, одновременно выхватывая из рук Ивилунды её орудие.

— Почему он ещё не проснулся? – рявкнул во весь голос Ул, хватая Ивилунду за запястья. – Ты что-то подсыпала ему в питьё! Ведьма! Я… сейчас я тебя!..

Его язык снова заплетался, но молодой человек всё равно не мог больше справляться с нахлынувшими чувствами: он начал безжалостно трясти нарушительницу, которая, подобно вампирам из древних легенд, пыталась обманом отнять то, что ей вовсе не причиталось, а хозяин Са’Таима, как водится, такого не любил.

— Тише-тише-тише! Т-с-с-с-с! – Ивилунда сменила тактику, и стала уговаривать противника. – Слушай, ты ведь тоже человек? Ты должен меня понять, каково это быть рядом с бессмертным!

То ли она применила запретное заклятье, то ли и правда в гостевое вино было подмешано некое «успокаивающее» снадобье, но Ул решил выслушать байки, которыми собиралась потчевать его щедрая хозяйка – как бы там ни было, он всегда успеет с криками и руганью выставить её за дверь. Нужно было дать шанс несчастной оправдаться, ведь сколько раз он сам попадал в трудную ситуацию и был несправедливо обвинён родителями лишь потому, что те не желали вникать в его истории?

— Мой муж – бессмертный, которому уже перевалило за пятый век, а я – обычная женщина, и мне самой… мне самой уже сорок пять… – стонала Ивилунда, пока Ул крепкой хваткой сжимал её предплечья.

— Тебе сорок пять? Не может быть! Я б тебе не дал и больше двадцати!

— А знаешь, что помогает человеку лучше сохраниться и так прелестно выглядеть? Кровь… это кровь бессмертных, и…

— Что? – Ул прищурил один глаз и выпучил второй.

— Кровь! Сам попробуй, братец! Как думаешь, долго ещё господин Хэт-Этелин будет терпеть рядом с собой мои старые и ржавые кости? Мне нужно это волшебное снадобье!..

— Даже араны в Ассалготе не питаются кровью других ниедов – ни смертных, ни, в особенности, бессмертных… – строго и нравоучительно отчеканил Ул, проталкивая госпожу на выход.

— Но твой хозяин – сам аран! Думаешь, он ни единожды в жизни никого не опустошал до дна в приступе неутолимой жажды, что снедает всякого вампира? А я возьму чуток… лишь пару капель, и его раны уже затянутся к утру, он ни о чём не будет подозревать!

— Хозяину не по нраву такие тёмные дела, и…

Ул хотел придать этой наглой женщине внушительное ускорение и вышвырнуть её вон из комнаты, но Ивилунда столь отчаянно сопротивлялась, что юноша понять не мог, откуда она берёт такие силы. Неужто, их источник – тоже ключ с запретной кровью?

— …я буду знать, что приключилось, и этого достаточно. Вынужден отказать. Убирайся прочь, пока я не позвал стражу.

— Меня тошнит, – вдруг раздался сдавленный голос Лана.

Блондин, не приходя в сознание, перегнулся через кровать и исторг из себя целый поток рвотных масс.

— Фу, что это с ним? – брезгливо искривившись, поинтересовалась Ивилунда.

— Да, хворь господина вернулась! Он страшно болен, так что, не бери его кровь…

— Но, братец, каждый бессмертный, что гостит в моём доме, делится со мной самым сокровенным…

Женщина игриво провела пальцами по своей груди, заняв оборонительную позицию в дверях, но и ей, и Улу, кажется, подмигнула чёрная и несчастливая звезда в то время, как путеводная Арамаль-Ум их подвела: в коридоре, тоже с маленьким подсвечником в руках, возник тот немытый и патлатый мальчишка, Малор. Он стоял, широко разинув рот, и прикрывал эту зияющую прореху свободной рукой. Наряды госпожи Ивилунды находились в полном беспорядке: широкие лямки приталенного платья покинули свои убежища, обнажая плечи, а корсет сместился, выпуская из тисков два необъятных шара – полные женские груди, которые торчали сосками вперёд, но никого своим явлением не взволновали. Ул и Ивилунда были слишком увлечены перепалкой, чтобы заметить это досадное происшествие, но вот Малор видел их пики чересчур отчётливо.

— Госпожа… Ивилунда… – жалобно пропищал паренёк, то смотря на растрёпанную хозяйку ставки, то на разгорячённого Ула Са’Таима, то на мокрое пятно, что оставил на полу Владыка Лан, так и не придя в себя. – Господин… Асилаг… что… что случилось?

Ивилунда вдруг догадалась, что её самое увесистое и большое достояние сейчас выставлено на всеобщее обозрение, стыдливо обняла себя руками и закуталась в плащ, а потом как завизжала притворным голоском, что Ул понял сразу – плохи их дела.

— Малор! Чего ты замер?! Разве не ясно, кем оказались эти «гости»?! Иди и зови подмогу!

Малор ещё какое-то время сомневался, но Ул сразу, без малейших промедлений, нырнул обратно в коморку и принялся резво собирать пожитки – он знал, что сколь бы бескостным и изворотливым ни был язык мага, даже он теперь не поможет выкрутиться. Ни «проходимец Лан», ни «Лан актёр», ни «Лан беззащитный мальчик», ни даже «искушённый волшебник Лантариан» не сумеют выбраться из этой передряги, используя слова ли, деньги, или взаимные услуги. И им сейчас верой и правдой послужат только ноги.

— Господин? Вы как? – Ул вскинул Лана на одно плечо, а котомки с наиболее ценным барахлом – на второе, и двинулся на выход. – Нам пора убираться.

— Малор! – Ивилунда заорала так громко, что у промелькнувших мимо беглецов на мгновение заложило уши. – Иди и зови подмогу!

Зато эти крики баньши привели в чувства Момо: он встал на свои собственные две опоры, обхватив руками шею саргала, и начал вяло перебирать ступнями по полу, хоть и проку от таких стараний было мало.

— Сию минуту!

Парнишка скрылся в глубине коридора, но путь Ула и Лана пролегал в другом направлении – благодаря праздной экскурсии перед застольем, Са’Таим знал теперь, как отсюда выбраться. Из подземелья Хэт-Этелина существовало много различных выходов, и не все из них охранялись должным образом. Например, тот, что вёл к южному подножью Плоских гор Дука – пещерный лаз не сторожили, его заслоняли от взоров любопытных и заросли эфедры, и ползучие лианы, свисающие с откоса, да и сроду там не встречалось путников или прохожих, от которых требовалось уберегать зеницу ока; за скалами лежали лишь бесплодные солончаки и барханы песков, по которым изредка перемещались караваны работорговцев. Последние не совались в логово Хэт-Этелина, у них имелся пакт о взаимном ненападении… как и не имелось камней преткновения: одних интересовали многословные таблички с заклятьями, других – безмолвные и покорные невольники.

— Что… что происходит? – на ходу вопрошал Лан.

Владыку Заставы нещадно трясло, пока Ул Са’Таим, подхватив хозяина под руки, тащил его вперёд по тесным коридорам и широким, но пустым галереям – к счастью, освещённым лучинами или масляными лампами в некоторых местах так, что, в общем-то, зоркому и дальновидному там можно было сориентироваться.

— Эта дрянь Ивилунда пыталась в тайне взять у вас кровь для того, чтобы…

— Что? – Лан резво захлопал глазами, и эти невероятные вести подействовали на него как ушат холодной воды. – Не может быть…

— …для того, чтобы продлить свою молодость. Она вбила себе в голову, что кровь бессмертных помогает…

Никогда в жизни Ул не был столь ловким и быстрым, и он сам дивился тому, как ещё и умудрялся на бегу что-то растолковывать хозяину.

— …помогает сохранить юность. Это правда?

— Нет, не думаю, – Момо, до сих пор не вернувший былое самообладание, отрицательно покачал головой. – Однако, кровь лунгов – это воистину чудесное снадобье, укрепляющее здоровье смертных и помогающее им оправиться от многих недугов, но…

Голос бессмертного звучал изнеможённо и обрывисто, и казалось, словно он доносился до Са’Таима прямиком из потустороннего измерения.

— …но ты никогда не должен пробовать мою кровь, ты понял?! – вдруг серьёзно и твёрдо выдал Лан.

Он будто бы пришёл в себя – ухватился за щёки спутника несгибаемой рукой, а затем сдавил их и направил его взор на свои магические и сверкающие во тьме зеницы. Беглецы уже почти добрались до выхода, и, на самом деле, Ул даже не слышал звуков погони.

— Разумеется! Я бы никогда…

— Вот они! – внезапно пещерную галерею наполнил звонкий мужской возглас.

Ул и Лан одновременно обернулись, и узрели, что на них были нацелены два композитных лука – подчинённые Хэт-Этелина, который и кричал, метились в провинившихся стрелами с чёрными, зазубренными наконечниками.

— Стреляй! – главарь дал отмашку.

Стрелки отпустили тетивы, и снаряды засвистели. Ул дёрнул Лана за руку, увлекая его вперёд – за спасительный изгиб коридора, за которым уже дожидалась свобода, – однако он замешкался на мгновение, ведь ни единожды не испытывал подобного ужаса: никогда ещё на него не было наведено чьё-то недружественное оружие. Ул сражался в поединках с отцом, с наставником – стариком Асилагом, даже с некоторыми слугами из поместья Дорутана, и сам палил в людей, но прежде не бывал на чьём-то острие, желающем пронзить его насквозь и причинить серьёзный вред. На секунду жизнь Улу показалась и чуточку ценней… и ещё бессмысленней. Зыбкая и эфемерная, она ускользала из вида, словно выход, что сиял пёстрыми красками рассвета где-то вдалеке.

Но Владыка Лан среагировал мгновенно: он сам взмахнул рукой, и из-под его пальцев вырвался стремительный поток воздуха – он будто бы оправдывал титул, который стяжал с таким трудом – хурвалан усатанир, поющей с ветрами. И пустынные ветры, по указке направляющего хор, запели вместе с ним: мощный вихрь помешал стрелам ударить точно в цель, и они промахнулись. Фигуры беглецов тут же исчезли за поворотом, за которым лежал лишь короткий коридор, ведущий к выходу, но повелитель Хэт-Этелин не унывал:

— Не беда! Все, мигом на второй ярус! Расстреляем их сверху!

Чужаки не могли знать, что за широкой колонной здесь припрятался резкий подъём наверх, и, стремглав взлетев по ступеням, Хэт-Этелин и его команда уже стояли на небольшом скалистом навесе. Из этого природного укрытия, будто с балкончика, они могли воочию наблюдать за преступниками: Ул и Лан уже взбирались вверх по одному из барханов, и их ноги погрязли в белоснежном песке. Они предстали как на ладонях, и Хэт-Этелин коварно улыбнулся.

— Ты, используй наконечник с ядом, – отдал он команду первому стрелку.

Второй подручный главаря уже метится в Ула Са’Таима, но митриникиец озвучил иной приказ:

— А ты стреляй не в мальчишку, а в белобрысого.

Лучник выпустил первую стрелу в спину Лана, однако промахнулся, как и его товарищ, орудующий отравленными стрелами. Почему-то бегство давалось нарушителям значительно легче, чем изначально предполагал Хэт-Этелин, настолько, что вскоре бы уже обе мишени очутились в недосягаемости. Он уже начал верить, что обе эти гадины – и Лан, и Ул – исповедовали жизнь праведников, по всем заветам Отца Брима, и ноги использовали лишь для того, чтобы бегать, но тут третья стрела угодила прямо в напряжённую икру хурвалана усатанира, и он завалился на одно колено.

— Ха-ха-ха! – радостно загоготал главарь охотников за заклятьями. – А теперь прикончи их.

Са’Таиму вновь пришлось взять своего хозяина на руки, но, на его удачу, больше ни одна из стрел не сумела пронзить цель – Ул убегал всё дальше и дальше, и вскоре скрылся за гребнем корявого бархана, на котором дрожали пучки сухой травы, а на песке за ним оставался окровавленный след.

— Господин, прикажете послать за ними погоню?

— Нет.

Хэт-Этелин скрестил руки на груди и уставился на горизонт, который уже разродился всеми признаками скорой зари: чёрные, фиолетовые и индиговые краски сменялись лазурью, киноварью и позолотой, а этот бессмертный предпочитал совсем иную палитру. День и свет – не его стихии, он правит там, где властвует тьма; где ночь госпожа – там и он хозяин. Хэт-Этелин хитро улыбнулся, и поток свежего зимнего ветра, что ударил ему в лицо, всколыхнул изящный платок кочевника.

— Нет, это излишне.

Со стороны подобное заявление многим могло показаться безразличным, или даже сойти за проявление смирения, граничащего с форменной трусостью: всё-таки, Ул Са’Таим и Лан Кер-Велин опозорили Хэт-Этелина по полной, кредит его чести заметно уменьшился, а слава померкла. Впрочем, глаза выходца из бессмертного, великого происхождения – не чета людским, а митрин прекрасно видел, что творилось впереди. Смерть – не такое наказание, которое он бы назначил этим двоим, а вот боль, унижения и всяческие страдания длиной в бесконечно долгую жизнь – то, что он испросил у своей покровительницы, Всевышней Нарны, Владычицы тлена и тьмы.

Между песчаных дюн и редких островков жухлой травы уже прокладывал путь караван стародавнего знакомца Хэт-Этелина – одного из мастистых работорговцев Марба, человека очень неприятного. Караван под началом опытного наргана двигался на родину, а Ул, неся на руках Лана, спешил прямо в его лапы.

Окончательно Лан пришёл в сознание лишь когда небо опять остыло, перегорев за день, и начало чернеть, словно обрастая сажей, – на западе ещё алела насыщенно-малиновая полоса, медленно перемешивающаяся с сиреневыми красками тогда, как восток уже полностью поглотила густая, индиговая тьма. Над головой мерцали звёзды, вокруг гулял лёгкий и прохладный ветерок, финиковые пальмы перешёптывались между собой с помощью шелеста листвы…

Бессмертный мог припомнить некие обрывки прошлого дня. Скорее даже осколки, ведь в них отображалась правда, но как в зеркале – в противоположном порядке, и, коли чуток повернуться, то солнце ударяло по поверхности, заливая все окрестности белым, ядовитым светом, и сразу ослепляло. Когда замешательство, головокружение и тошнота отступили, Лан вспомнил, как добирался сюда, к небольшому стойбищу нарганов в оазисе, под палящими лучами и по раскалённым пескам.

Он сидел прямо на земле, прислонившись к мощному гранитному столбу, к которому и был прикован. Его запястья оплетали прочные, железные кандалы, прикреплённые к металлическим цепям тогда, как руки его спутника – молодого юнара – были связаны обычной верёвкой. Ул Са’Таим не удостоился особенного отношения от работорговцев, но он хотя бы находился рядом – с другой стороны от столба. Лан проскользнул взором по телу мальчишки, который, кажется, спал в весьма неудобном и даже мучительном положении: обе руки Са’Таима были так туго перетянуты, а затем примотаны к столбу, что это могло вызвать в дальнейшем серьёзные проблемы. Видимо, за то время, что Момо лежал в полубреду, Ул уже успел доставить неприятностей своим пленителям. Вообще-то, Са’Таим посчитался бы у работорговцев за хорошую добычу: он был молод, крепок и вынослив, без болезней и каких-либо изъянов, а ведь никто в трезвом уме не станет ломать ноги скаковой лошади. Раб с повреждёнными руками – бесполезная обуза, и надо было что-то срочно предпринимать.

Момо обрушил взгляд вниз, и с удивлением для себя обнаружил, что его икра, в которую вонзилась стрела неприятеля, заботливо перебинтована. Он раздражённо хмыкнул, и откинул голову назад, из-за чего его до сих пор свежие и пышные волосы встрепенулись. Такая тщета… эта пустяковая рана зажила бы сама собой, и не стоила ни внимания, ни хлопот. Если бы самочувствие Лана было лучшим и более устойчивым, и коли бы он не истратил последние силы на магические фокусы, отклоняющие стрелы, то сейчас запросто разомкнул бы свои кандалы, затем освободил бы саргала, и они бы оба снова сбежали, прямо в пустыню – неприветное и опасное место, однако крайне безлюдное… где всегда можно сделаться отшельником.

Бессмертный погремел цепями – таким образом можно закабалить какого-нибудь хилого эльфа, но уж точно не его, владыку чар и повелителя майна. Внезапно вместо прилива магического вдохновения Момо ощутил, как тошнота опять подступает к горлу, и его тут же вывернуло наизнанку.

— Господин! Вы очнулись! – радостно вышептал Ул, открывая лишь правый глаз – второй у него заплыл от перенесённого удара.

Лоб, нос и скулы молодого человека покраснели, ибо обгорели на солнце, ровно, как и его широкие и мужественные плечи, которые не прикрывала даже тонкая ткань рубашки – Ул, в отличие от Лана, был в одних штанах. Лан, озираясь по сторонам, быстро сообразил, что их обоих, должно быть, обобрали до нитки, и так оно и было: у хурвалана усатанира ни осталось ничего из поклажи или пожитков.

— Эти упыри забрали у нас всё! – принялся причитать юноша. – Одежду, компас, вашу подзорную трубу, наши карты Адлувина, еду, все украшения и ценности, оружие! Ваш кинжал с рукоятью из слоновой кости!..

Момо перевёл взор себе на руки – на пальцах не имелось ни единого кольца; всё исчезло, в том числе и золотой перстень-печать Асфанзира с пчелой, только проклятый амирвин до сих пор узкой полосой будто разделял его кисть и запястье и нахально сверкал в темноте.

— Они пытались и его снять, но… – пояснил Ул, – вы же знаете, в чём секрет подобной стойкости?

— Радует, что эти люди посчитали нашу целостность дороже браслетов из электрума, – мрачно выдал Лан, скользя по округе испытующим взглядом.

— Думаете, куда они ведут нас? В Марб?

Лан сейчас был слишком сосредоточен и занят для того, чтобы беззаботно сплетничать со своим слугой: начиная с того, что рядом не наблюдалось никого из стражи, работорговцев или купцов из иных караванов, и заканчивая тем, что блондин чётко зрел признаки обезвоживания у собеседника. Наклонившись вперёд, Лан приложил пальцы к шее Ула, проверяя его пульс, который, как и предполагал бессмертный, оказался довольно слабым.

— Что… вы делаете?

— У тебя нет помрачений сознания?

— Что? – искренне возмутился Ул, приняв этот вопрос за издёвку. – Это у вас помрачения сознания, причём регулярные! Разве мы угодили в эту передрягу не из-за них?!

— А, по-моему, мы угодили в «эту передрягу» из-за твоей несдержанности и недальновидности! – Лан грозно зашипел в ответ.

— Вы, что, предпочли бы, чтобы я дал этой твари Ивилунде испить вашей крови?! Это безумие какое-то!

Вдалеке, за пространным шатром, раздались шаги и занялась возня, и Ул и Лан одновременно замолкли.

— Эта сука заявила, что я силой её собирался затянуть в нашу комнату! Тварь!

Са’Таим попытался в гневе плюнуть на землю, однако у него во рту не было слюны – губы его пересохли и ужасно растрескались, и походили теперь на такыры, что залегали на юго-востоке в предместьях Арлат-танна, города, в противоположном направлении от которого их уводили работорговцы.

В целом, Ул совсем не это хотел сказать, но у него опять не получалось совладать с языком и сердцем.

— Таково оружие беспомощных и обезоруженных, – заключил бессмертный скорбным и твёрдым голосом, смотря в темнеющие дали чёрно-синего горизонта.

— Вы будете ещё и защищать её? – огрызнулся Ул.

— В следующий раз просто прикинься дурачком и, прошу, разбуди меня, – спокойно выдал Момо. – Нам надо как-то выбираться, но пока что я ничего не придумал…

Завершительную фразу он произнёс для себя лично, однако на Ула вдруг нахлынули чувство вины и угрызения совести, и он откровенно признался господину:

— Я выбрал не тот выход! Мы вышли не с южного склона Плоских скал Дука, где имеются дороги к Арлат-танна, а, наоборот, с северного, откуда рукой подать до Марба! Это я…

— Не паникуй, – Момо легонько подпихнул приятеля ногой. – Я и не в такие беды влипал. Мы выберемся отсюда, я обещаю тебе, только дай мне время хорошенько поразмыслить… и доверься. В первую очередь нужно раздобыть для тебя воды, пока ты тут не преставился.

С каждым протянутым мгновением Ул выглядел всё сквернее и сквернее, и Момо совершенно не желал нагнетать обстановку, хотя… пусть уж лучше дерзкий и темпераментный юноша продолжит злиться, чем сдастся, покорившись судьбе. Злость ему поможет продержаться, как очаг с огнём, что зимой обогревает ветхое жилище. И даже если пламя этого огня – тлетворное и нечестивое, то уж лучше так, чем сложить голову из-за происков чужого жестокосердия и безразличия.

— Любопытно… они и мою стеклянную бусину прикарманили? – туманно изрёк Момо как раз в ту минуту, когда из палатки вывалился некий мужчина обычной людской наружности в костюме пустынного странника и в головном уборе наргана.

— Бусина? Серьёзно? – шептал в бреду Ул, и его глаза закрылись без ведома хозяина. – Вас волнуют такие глупости сейчас?..

— Не зови меня здесь на «вы». Теперь я – кто угодно, но не твой хозяин.

Нарган, выплывший из палатки и принявшийся раскуривать трубку, взялся за привычное ремесло для представителя его профессии – внимательно и вкрадчиво осматривал горизонт, и Момо из кожи вон лез, чтобы изящно и ненавязчиво попасть в поле его зрения. Человек, на поясе которого висели и сабля в ножнах, и кинжал, заметил эту чудную картину – он, как умудрённый опытом навигатор, не мог упустить из виду новую и яркую звезду, что буквально светилась на целую округу: от бессмертного во все стороны по серому песку растекалось странное, иномирное сияние, и человек, словно безмозглый мотылёк, полетел на этот огонёк.

— А-а-а-а-а! – слишком панибратски заголосил нарган ещё издали. – Что я вижу? Моя спящая жемчужина! Дивный цветок пустыни очнулся!

Мужчина резвым шагом приблизился к столбу, а затем беспардонно схватил Момо за челюсть шершавыми и обветренными руками, и повертел его голову, словно проверяя ущерб и оценивая будущую стоимость отловленного в степях дикого, но дорогого жеребца.

— Я думал, что этот поход – один из самых неудачных, ведь я практически ничего не заработал в нём, лишь растерял, а тут такая находка! Звёзды! Это звёзды послали вас мне, во главе с Арамаль-Ум.

Караванщик склонился ниже над Момо, а затем явил ему надменный оскал – золотом блеснул его искусственный зуб, единственный, что выделялся во рту человека, обладающего почти полным и весьма недурным набором даже в такие годы – ему было около пятидесяти лет.

— Это были звёзды удачи – в моём случае… и бог невезения – в вашем. Ты как? Жив-здоров? Как твоя нога?

— Нога прекрасно, благодарю за заботу. Слушай, не принесёшь ли моему братишке воды, он совсем плохим сказался… в негодном состоянии, и завтра станет только хуже.

— Смеешь что-то просить у меня? – язвительно отбил языком нарган. – Когда у меня и так в руках твоя судьба?

— Лишь довожу до сведенья, что за труп ты многого не выручишь – не те времена; да и тащить его придётся на своём горбу, поэтому, прошу, пожалуйста…

Человек с силой сдавил щёки Лана, но Владыка Заставы не складывал оружия:

— …пожалуйста, дай ему воды напиться, и он пойдёт за твоим караваном своим же ходом. Ты получишь за нас хорошие деньги в Марбе, слово даю.

— Слово бессмертного? – хмыкнул мужчина.

— Вот именно. Бессмертный здесь только я, а мой братишка – слабый человек.

Караванщик с презрением оттолкнул Лана, однако направился он не в свою палатку. Он пошагал к зарослям высокой травы, которая в оазисе была довольно пышной, процветающей и упругой до упрямства. За этим прохладным и освежающим покровом притаился скромный источник, и мужчина, орудуя большим ковшом, зачерпнул воды не самого лучшего качества, но, на безрыбье, как известно, и рак становится рыбой, тогда как сом превращается не иначе как в здоровенную форель. Вернувшись к столбу, мужчина сперва решил напоить свою наиболее ценную добычу, и поднёс ковш к губам Момо, который спокойно, без ужимок и злобных взглядов припал к его кромке и начал аккуратно хлебать. Потом человек повернулся к Улу, что за долгий день его вывел из себя, да не единожды, и первым делом выписал тому парочку ударов ступнёй.

— Эй, ничтожество. Твоя прекрасная сестрёнка за тебя просила, так что изволь, угощайся.

Мужчина протянул Са’Таиму ковш с водой, но юнар посмотрел на «благодетеля» с таким диким остервенением, что у него перехватило бы дыхание от столь разящего и убийственного взора, коли он увидел бы его, конечно. Но человек ничего не заметил, он продолжал предлагать воду пленнику. Момо сам пару раз толкнул Ула ногой, чтобы тот, наконец, очнулся, и исполнил свой долг – сына матери-земли, вынуждающий бороться за жизнь при любых обстоятельствах. Са’Таим начал пить, и лишь тогда Момо испытал некоторое облегчение.

Однако нарган не дал пленнику как следует насладиться подношением – когда юноша совершил пять-шесть жадных глотков, он вылил остатки воды парню на голову и громко загоготал:

— Ха-ха-ха!

— Мой господин, у вас всё в порядке? – из шатра высунулся второй работорговец, и нарган ему кивнул.

Главарь хотел было уйти обратно, но вдруг задержался на мгновение.

— Даже не знаю, как надлежит поступить, – мужчина средних лет снова склонился над Ланом. – Может, лучше продать лишь этого выродка, а тебя оставить себе? Как думаешь? Ты похож на мага… или на предсказателя.

— Господин! У нас нерешённые вопросы! – в проходе палатки уже собиралась целая толпа из заждавшихся начальство.

— Впрочем, ладно. От магов одни беды.

Караванщик выпрямился, постучал себе по брюху, и двинулся в шатёр. Когда он скрылся за занавесом с прочими людьми, некоторые из которых были вооружены саблями тогда, как другие имели при себе лишь кнуты и хлысты погонщиков баунов, Момо взялся отчитывать Ула:

— Спрячь пока куда подальше свою дерзость! Тебя в детстве мамочка не учила, что негоже это – смотреть хищникам в глаза?! Ты станешь для них закуской, а они для тебя – судьбой! Ты помнишь каждое блюдо, съеденное тобой? А вот то, что они сотворят с тобой, уже никогда не получится забыть, ни при помощи вина, ни дурмана, ни…

— Это у вас нет гордости! – рявкнул Ул. – И вы готовы проглотить любую гадость, а я…

— Зачем глотать? – нагло и ехидно отозвался Момо, скорчив уморительную гримасу. – Можно просто подержать во рту, а затем тихонько выплюнуть.

И хоть Ул неодобрительно и сурово нахмурился, всем своим видом давая понять, что такие мерзкие шутки ему точно не по вкусу, он прикладывал массу усилий сейчас, чтобы не обличать свои искренние чувства. Молодому человеку страшно захотелось улыбнуться во все зубы, – пускай их уже и было не тридцать два, – а затем рассмеяться в лицо опасности, однако он сохранил смурную и ханжескую маску.

— Вместо того, чтобы попусту болтать о всяких пакостях, почему бы вам не испепелить здесь всё, и пожри их плоть демоны Тчелана? Призовите синее волшебное пламя, и пусть эти упыри горят на радость богам тьмы?

— Ты хоть раз кого-нибудь убивал? – очень серьёзно и проникновенно вопросил Момо, уставившись на Ула.

— Нет, но я стрелял в людей. И некоторые из моих стрел не знали промаха, – торжественно и чуть-чуть горделиво выдал Ул, но, ощутив опять прилив странной тревоги, он прибавил. – Правда, нанесённые раны не были смертельными, и до сегодняшнего утра я понятия не имел, каково это – когда на тебя нацелен лук неприятеля. Это… это…

Сердце молодого человека принялось сжиматься от боли так, будто бы проклятье в его груди невидимой пилой пыталось разделить между собой две неотъемлемые части целого – то, что он на самом деле чувствовал, и то, как об этом говорил – и язык его онемел, после чего юноша, скорчившись, исторгнул единственное слово:

— …страшно.

— Завтра я упрошу их ослабить твои путы, но и ты должен подсобить мне, – начал шептать бессмертный, пока его собеседник снова погружался в полудрёму, – попридержи-ка две вещи: и свою гордость, и язык. И не зли работорговцев, это глупо по меньшей мере. Твой любимый Вул не оценит подобных выходок!

Смекнув, что его нравоучения сейчас точно не придутся ко двору, и что человек вообще уже вряд ли его слушает, Момо решил быть более откровенным, и признался:

— У меня нет нынче сил, чтобы повалить этот столб, – бессмертный пару раз пнул ногой гранитное изваяние, – их не хватит даже для того, чтобы разорвать цепи, так что придётся потерпеть. Скоро болезнь отступит, я чувствую это, и майн снова вернётся в свои русла – мои жилы.

Лан блаженно прикрыл глаза, представляя, как сухие долины вади за единственный взмах ресниц и за щелчок пальцами наполняются могучими потоками воды, что спустились из высокогорья и теперь грозились затопить низины, разрушая всякую жизнь, которая успела укорениться в них.

Погремев цепями, он загадочно добавил:

— Наверное, мне всё-таки следовало поцеловать Аса…

— А кто вам мешал? – нахально отразил Са’Таим, который не то что бы спал, но уж точно не пребывал в здравом сознании.

— Отдыхай, – приказным тоном вымолвил Лан, после чего юноша уже ни на что не реагировал.

Лан тогда поступил довольно опрометчиво, и постыдившись собственного желания, и решив приберечь самое лучшее как награду на будущее. Он хотел оставить сладкое на потом, как будто не знал, что десерт и пустыня – это две несовместимые вещи.

Сумерки закончили свой ход по небесам Ассалгота, и на бескрайние песчаные просторы Адлувина опустилась чёрная, холодная ночь. На верхушке одного из невысоких барханов маячил мелкий пылевой вихрь – не походил он ни на зачаток бури, ни на наваждение раксов, злых духов пустырей. Говорят, все оазисы, ровно как и прочие водоёмы в Файрун, охраняли другие существа – анараксы, покровители источников и колодцев, которые, впрочем, без должного присмотра могли обернуться коварными демоническими тварями, ламиями, что миражами заманивали усталых путников к пересохшим ключам, а после губили их. Момо знал, что вода – его стихия; она всегда благоволила своему избраннику, однако ныне путь его лежал через иные земли, которые были покрыты песками, и которые не ведали покоя, ибо их неустанно гнал вперёд могучий ветер. Сила потока нарастала.

Если настоящий сахар – в поцелуях, то в чём тогда вся соль?

Через пару дней по гребням невысоких барханов, которые больше напоминали песчаные насыпи, уже гуляли по три-четыре вихря, и их присутствие никого особо не смущало. Впрочем, кто знает, что об этом явлении на самом деле думал нарган работорговцев, однако он всегда считал, что с магами лучше не связываться – себе дороже, – потому и решил не жадничать, и продал свою добычу перекупщикам ещё на подступах в город. Так Лан и Ул загремели в настоящую передвижную тюрьму – массивную повозку, с деревянной решёткой вместо крыши, через которую можно было любоваться круговоротом солнца, но все лучшие достопримечательности, ровно, как и красоты окрестностей Марба оставались для пленников вне досягаемости. А ведь в Сальмине и Арлат-танна судачили, будто бывшая столица стеклодувов Адлувина славится чистейшими пляжами с таким белым песком, что он сияет пуще вод бирюзового моря на побережье Стекла. Песком этим посыпали мостовые и дорожки в парках, а бурые утёсы Пустых гор украшала буйная растительность тёмно-изумрудного и молочно-зелёного цвета. Во многих зданиях хрустальными глазами блестели окна и витражи, сотворённые руками наиболее передовых умельцев-стекольщиков, и в целом это место могло бы показаться заезжему довольно благополучным и приветливым, особенно, коли он побывал бы здесь, – где устье реки Ас-Самир разбивалось на рукава, – пару покровов назад. Однако, времена шли, и всё в Марбе переменилось.

Издалека, или через перегородку мутного стекла, Марб до сих пор походил на чарующую небылицу – на блаженный сад, где зреют сладкие плоды и струятся лёгкие ветра. Но при ближайшем рассмотрении быстро становилось ясно, что басня эта – уже не та; она развратилась и растлилась, превратившись в повесть извращённого сочинителя-лжеца. Все плоды сгнили, а ветры сменились, и теперь столицу работорговцев и контрабандистов регулярно посещали лишь моровые дуновения вместо освежающего бриза. Целый город, будто населённый ламиями и раксами, только это уже была совсем не сказка…

Ул, пришедший в себя за путешествие с караваном, на которое не подписывался, постоянно пытался уговорить Лана сбежать: молодой человек ради правого дела был готов и пойти на преступление, и подставиться под удар, и отвлечь непонятных солдат, что нарисовались у врат Марба, но, его хозяин продолжал откладывать затею. Лан тоже вернул себе силу и самообладание, и выглядел значительно лучше, и имелась лишь одна загвоздка – его магическая мощь всё ещё не восстановилась.

Замки́, стены, решётки и запоры множились с головокружительной скоростью, ровно, как и уменьшались удобные для побега случаи, и, стоя в длинном зале, где царил полумрак, среди других пленников, Ул всё думал, как бы им теперь бежать, когда был уже безнадёжно глубоко затянут на дно болота Марба. Или, вернее, когда по его жилам – подземным переходам и крытым улицам – попал в центр города, в червивое сердце порока под звенящим наименованием Железный рынок, и поздно было даже помышлять о спасении. Бесполезно нынче было лить слёзы, возносить молитвы Всевышним или просить о заступничестве милостивые звёзды – вокруг находились полчища таких же неудачливых и терпящих бедствие, и многие из них, особенно дети, пожилые женщины и совсем юные девицы рыдали столь отчаянно и ревностно, что эти стенания и вопли, кажется, могли бы привести в движение и верхние и нижние миры. Так что, коли боги действительно спустились бы на земли Марба – им имелось бы, из чего выбрать, и выбор этот уж точно не пал бы на Ула – юноша выглядел недостаточно сломленным и замученным, чтобы вызвать чей-то вящий интерес… Помимо работорговцев и местных воротил, разумеется, которые ценили физическую силу и красоту на Железном рынке выше, чем искусные умения и навыки. Если где-нибудь в Пределе руками, в основном, работали те, кто не умел работать головой, то это правило миновало Стеклянное побережье с изяществом кита: грузное чудище будто и мелькнуло на горизонте, и даже вынырнуло, но затем взмахнуло хвостом, исчезло в пучинах моря, и единственное, что оставило после себя – так это брызги, которые сразу испарились на ярящемся солнце.

По одним улицам перегонялись лишь гигантские стада баунов и отары овец с козами в то время, как по другим перевозили бочки с различными винами; третьи же предназначались для транспортировки диких и экзотических животных, среди которых главным образом ценились самые опасные хищники с магической жилкой, вроде лунных львов, лишь недавно вернувшихся на просторы Митсилана, или зелёных и красных драконов – огнедышащих ящеров с крыльями, размером с исполинских быков-мараюмов. Ул Са’Таим и Лан Кер-Велин не по своей воле очутились на Железном рынке в павильоне, где содержались наиболее перспективные и отборные экземпляры – мужчины и женщины в расцвете лет, по большей части, обычные смертные, конечно, ибо пленить бессмертного ниеда было значительно сложней… и могло повлечь за собой серьёзные неприятности. А владыки Марба, хоть и были знаменитыми лиходеями когда-то, нынче тоже старались ни во что страшное не вмешиваться: чересчур много странного сейчас творилось в Ассалготе, и тот, кто не высовывается – проживёт значительно дольше. Однако они, как и все власть имущие, привыкли жить с размахом, что, бесспорно, требовало немалых средств. И, как заядлые азартные игроки или закоренелые пьяницы, градоправители не могли «так просто» избавиться от старой вредной привычки, которая, к тому же, хоть и была рискованной, и запятнанной позором, приносила слишком много выгоды, чтобы от неё можно было отказаться без сожалений. Удовольствий в Марбе было не счесть; для обеспеченных и состоятельных здесь имелось всё, и быт их казался особенно роскошным, хотя, на поверку, он обходился не так дорого там, где жизнь могла и вовсе ничего не стоить.

Ул и Лан до сих пор находились вместе, и это успокаивало. Под ногами у них теперь лежали длинные ряды металлических решёток, перед глазами – горизонтальные шесты, к которым крепились рабские цепи или кандалы, а над головами – толстый, неокрашенный гранитный свод без всяческих изысков. Женщины были отделены от мужчин, и одна часть пленников стояла по левую сторону от дорожки, по которой иногда выхаживали важные шишки: или главы надсмотрщиков, или потенциальные покупатели. Ул понимал, конечно, что этот «зал» – их новое пристанище, но на малый срок, а вот что приключится с ними дальше – совсем неясно.

— Что… будет дальше? – тихо спросил он у крутящегося рядом Лана, и на руку бессмертного упала грузная капля пота, что скатилась с носа молодого человека.

— Трудно сказать, – пожал плечами его хозяин, – я никогда не интересовался подобными вещами, однако слышал, что на противоположном от Адлувина берегу Митсилана, на западе, не так давно были обнаружены алмазные прииски, которые и разработки-то не требуют.

Ул недоумённо прищурился, и Лан придвинулся ближе к юноше.

— Слышал, там алмазы будто на земле лежат, и чтобы наполнить чашку ими до верха старателям требуется лишь четверть часа, но эта долина в труднодосягаемом месте, и, думаю, некоторые крепкие мужчины отправятся именно туда, хотя…

— Я имел в виду, что будет с нами! – шикнул Са’Таим украдкой.

Правда, молодой человек быстро замолк, ведь неподалёку от двоих шептунов бдел этот мерзкий и скверный тип – лысый и усатый надсмотрщик, – а среди пленников не поощрялись праздные разговоры, которые могли положительно отразиться на боевом духе.

— Ваши силы уже восстановились? Вдруг, нас разлучат, и разведут так далеко, что мы…

Ул боязливо озирался из стороны в сторону, ища надсмотрщика, и его лучистые, серые глаза предательски сияли, подставляя своего владельца – они, подобно кристаллам-драгоценностям, отражали каждый лучик света в духоте и мраке подземелья, привлекая игривым блеском нежеланное внимание тех, кто готов был выкорчевать их и унести с собой.

— …что мы начнём испытывать побочные эффекты от, ну… сами знаете, от чего, – он взором указал на браслет на руке Лана, который порядком выделялся на общем тёмном фоне.

— Я работаю над восстановлением, – отбил языком Момо. – Но если нас разлучат, ты должен исполнять все их приказы, и ни в коем случае не…

Внезапно раздался пронзительный женский визг, и по спине Ула сразу промчались мурашки. Здесь, в неимоверной духоте, он вдруг ощутил присутствие чего-то инородного, и могильный ветер снова обдал холодом взопревшую шею молодого человека. Са’Таим побледнел, и взгляд его устремился в гущу толпящихся женщин справа – там завязалась какая-то возня.

Лан, заметив перемены в спутнике, перегруппировался – он отодвинулся от стены вместе со своими цепями, и встал теперь чуть ли не на дорожке, разделяя тем самым Ула и происходящее в глубине залов, а заодно и нарушая все существующие правила.

— Рунья… – прошептал дрожащими губами юноша.

— Нет, – отрезал бессмертный, перебивая спутника.

— Рунья… что, если она попала в такое же место? Что тогда?

— Нет, не думай об этом. Нам сейчас надо позаботиться о себе, и…

Но Ула не проняли проповеди хозяина – он продолжал всматриваться в лица и вслушиваться в душераздирающие крики, словно на свою беду выискивал зоркими, юными глазами самые мерзкие подробности Железного рынка.

— Ты же говорил, что она сбежала с пожирателем грязи, – Момо решил прибегнуть к помощи здравого смысла, хотя, конечно, он плохо справлялся с вопросами сердца. – Пожиратели грязи и правители Марба – заклятые враги. Даже если бы Рунья рассорилась со своим сомнительным дружком, он бы никогда не отдал добычу в лапы неприятеля…

— Что, если она осталась одна в какой-нибудь худой деревеньке, и на эту деревеньку совершили налёт такие упыри…

— Если они отправились в Арлат-лил…

— Может быть вы оба, наконец, заткнётесь?! – возмутился вдруг их раздражённый сосед.

Бородатый человек примерно тридцати-тридцати пяти лет казался усталым и истощённым, и бесконечные споры и пересуды двух его товарищей по несчастью, с которыми он был прикован к одной жерди, длились с самого рассвета. Теперь, когда за стенами этого треклятого загона для скота уже, должно быть, перевалило за полдень, болтовня их не только не близилась к завершению, но, наоборот, становилась всё более ярой и ожесточённой. Высокий, моложавый и рукастый юнар, на котором в пору было пахать, и этот мелкий, вечно трещащий белоснежный коротышка вели себя так, словно являлись молодожёнами, и их притворной, но затяжной вражде не имелось ни конца ни края; они будто находились здесь на отдыхе, в свадебном путешествии, их ничего не волновало, и человек не выдержал:

— Если вы не заткнёте свои поганые пасти, Всевышними клянусь, я сам закричу! Я позову надсмотрщика и расскажу ему, о чём вы тут треплетесь! Выложу ему всё, как на духу, и про вашу манию попасть в Арлат-лил, и про ваше непонятое нежелание разлучаться, и про алмазы!

Но на него никто не обратил внимания: белобрысый парнишка был занят тем, что пытался разговорами и сказочными байками отвлечь своего наводящего страх приятеля в то время, как тот поражался бесчинствам работорговцев.

— И про эту суку-Рунью тоже! Что за тупая баба, сбежала…

— Я тебя сейчас уничтожу! – Ул тут же взорвался.

Юнар замахнулся на бородатого соседа, но Лан перехватил его подачу и отвёл руку спутника в сторону, после чего огрел того испепеляющим взором. Саргал Владыки Заставы Великолепия и без того не обладал терпением, а в подобной обстановке, на жаре, в духоте и тесноте и без воды и пищи все его дурные и неприятные черты лишь закалялись тогда, как положительные качества стремительно сдавали позиции, и Момо понял, что нужно срочно что-то делать. Своей белой и светящейся фигурой он разделил Ула и второго человека, подавая слуге сигналы о том, что надобно держаться хотя бы ради Руньи, и снова вышел на тропу для погонщиков рабов. Он сам теперь выискивал глазами кого-нибудь, кто бы мог его заметить, а затем стал бы пунктом в сложном плане по спасению, но, внезапно блондина за загривок схватил подоспевший на шум охранник – тот самый лысый и усатый надсмотрщик.

— Что здесь происходит? Разве вам не велено было соблюдать тишину?

Вцепившись в рваную рубаху Лана, усач притянул бессмертного к себе. Он был немного выше пленника и принял этот скромный знак внимания природы за благословление небес – сверху вниз охранник обводил блондина одновременно презренным и восхищённым взглядом.

— Какой красавчик! Лицо без единого изъяна и белоснежная шубка… Всевышние потрудились над тобой на славу…

Надсмотрщик зловеще процеживал слова, и его губы исказились в жуткой ухмылке.

— Может, мне следовало тебя к бабам определить?

Ул отстранился к стене, а бородатый человек вообще сразу поник и вперился в пол, но Момо не собирался уступать обидчику:

— Сочту за честь, – выдавил из себя сдавленным голосом блондин. – Я прекрасно умею готовить, а на ложе более гибкий и проворный чем большинство из них!

— Вижу, и языком мелешь не хуже рыночной торговки, – хмыкнул надсмотрщик. – Но – нет.

Он толкнул Момо вперёд, из-за чего тот рухнул на колени, а после ударил упавшего наотмашь по лицу. Вроде бы, удар – не особенно искусный, и Момо в своей долгой жизни переносил и не такие оскорбления, подкреплённые грубой силой, но рука у надсмотрщика оказалась чересчур тяжёлой, и из рассечённой губы бессмертного заструилась кровь. Она начала капать на решётку, и, проникая сквозь отверстия в полу, попадала невесть куда – то ли в канализацию, то ли к отходам, которые затем сгружались в общую кучу, и у Лана сердце замерло. Он прижал пальцы ко рту, и поднял испуганный взор на работорговца, который выглядел весьма довольным. Усач широко улыбнулся и громогласно отчеканил:

— Петухи у нас дерутся на потеху достопочтенной публике, или же отправляются в котёл, как харчи. Мне же по душе больше приходятся…

Ул заледенел в неподвижности, побоявшись предпринимать что-то дельное, в то время как пузатый охранник наклонился вправо, к ряду женщин, и ухватился за шевелюру первой попавшейся пленницы.

— …такие вот курочки! Ха-ха-ха!

Сперва он просмеялся, а потом, пока жертва его умоляла отпустить и не причинять ей вреда, подтащил девицу ближе, после чего просто вцепился зубами ей в шею, но не так, словно собирался лобзать возлюбленную, а так, будто хотел пожрать славно пропечённую тушку упомянутой домашней птицы. Женщина истошно завизжала, из раны по её плечам потекла кровь, и тут жадные руки надсмотрщика забегали туда-сюда по её формам, и крики только увеличивались.

— Что тут происходит?! – вмешался глава погонщиков рабов, весьма недурной собой молодой человек с небольшим шрамом на левой скуле, что выделялся на Железном рынке и ростом и телосложением.

Протиснувшись вперёд и узрев сию вопиющую картину – лысый и толстый боров, чуть ли не вырвавший клыками кусок из женской шеи, теперь лапал и щупал одну из лучших пленниц тогда, когда у его ног валялся второй наиболее ценный экземпляр сегодняшних торгов, уже тоже повреждённый, и из его рта сочилась кровь.

— Что, демоны тебя пожри, тут творится?! – уже более суровым голосом крикнул главный погонщик, и, завидев его гнев, усач быстро отпустил свою растрёпанную и заплаканную жертву. – Тебе кто позволил портить наш товар?! Будто не знаешь, за что наш дом ценят покупатели!

— Я…

Юноша, искря глазами, прошёлся по тропе туда-сюда, после чего продолжил грозно разоряться, то и дело взмахивая хлыстом в воздухе и периодически направляя его на нос провинившегося подчинённого:

— Покупатели ценят нас за чистый, качественный и нетронутый товар, и он не предназначается для лап таких, как ты, или наш гласар не «точность и порядок во всём»! Какой может быть порядок, когда…

— Что такого, я просто хотел её опробовать?! Вычтите из моего жалования, – прошипел надсмотрщик.

— Ты ведь за всю жизнь не расплатишься, – лицо главаря исказилось, и по душному помещению будто заструились ветры, предвещающие смену его настроения к худшему.

За спиной молодого человека показались вооружённые охранники, тоже подоспевшие на крики, и он, безразлично кивнув в сторону усача, отдал приказ:

— Уведите его и накажите. Чтобы впредь здесь этой морды не было…

И пока пузан истошно вопил и отчаянно сопротивлялся, главный погонщик рабов склонился над Момо со словами:

— …а ты, пожалуй, отправишься со мной сейчас же.

Момо видел, как зашевелились губы Ула, готовящиеся разразиться возражениями, и как юнар шагнул вперёд, и потому подал саргалу тайную отмашку. В конце концов, Лан подозревал, что вскоре в этот зал наведается тот, кто сможет распознать в нём основную ценность – принадлежность к бессмертному происхождению, – а дальше уже не всё будет зависеть исключительно от случая, кары небесной или воли богов – дальше он сам сумеет как-то повлиять на ситуацию.

— Быстрей отстёгивай его, чего ты ждёшь? – закипал начальник, указывая на распростёртого на полу Момо своему помощнику.

В скважину забурился длинный ключ, повернулся в замке пару раз, и цепи Лана отсоединились от общей привязи тогда, как кандалы всё ещё оставались на руках бессмертного. Он самостоятельно поднялся на ноги, главарь возложил одну кисть ему на плечо очень по-приятельски, а потом повёл пленника к выходу, противоположному тому, через который он сам попал в смотровую залу, и сердце Ула обливалось кровью. Молодой человек с ужасом провожал взглядом своего хозяина.

— Надо же! Удалось раздобыть такую сладкую добычу! – рассыпался в хвалебных речах погонщик рабов со шрамом, пока вёл Момо под охраной по улице.

Стоило бессмертному выйти за пределы тёмного помещения, как ему сразу в лицо ударили яркие потоки света – солнце стояло высоко в небе, оповещая всякого о том, что время подступает к обеду, и вскоре должна начаться вторая половина дня. Однако, Момо слишком долго не покидал мрачные повозки, камеры и прочие «гостиницы» и «постоялые двора» Марба, так что глаза его отвыкли от сочных красок: ему пришлось зажмуриться, и заслонить руками веки, что вызвало лишь коварную ухмылку у сопровождающего его человека.

— Ты же бессмертный, так ведь?

Лан безучастно кивнул, и главарь погонщиков резко перенаправил невольника в другую сторону: свернув за добротное каменное здание, двое мужчин отошли от Железного рынка, на приличном расстоянии от которого высился роскошный и величественный гостевой шатёр. Расшитый серебряными звёздами по тёмно-индиговому полотну и венчающийся на шпиле Шестиконечной и Лучистой Талион – любимейшим ночным светилом одного знатного эльфийского семейства – шатёр напомнил Лану нечто очень важное: громкую, но печально известную фамилию из Крам Аэля.

Прохожие здесь были совсем иного уровня: по просторным мощёным улицам сновали стайки митриникийских женщин, укутанные в пёстрые мантии и блестящие платки, и увешанные массивными драгоценностями. На запястьях у них золотом лоснились внушительные литые браслеты, либо длинные цепочки с добавлением подвесов из самоцветов, и дамы эти, позвякивая и дребезжа металлами, о чём-то увлечённо беседовали между собой. Ещё мимо мелькали группы вооружённых митриникийцев, компании из юнаров – купцов и караванщиков, до сих пор покрытых толстым слоем дорожной пыли, – и в целом по площади прогуливался довольно состоятельный народ, и не было тут никого, закованного в кандалы или цепи, кроме Момо, но и он не создавал большой шумихи: благодаря своим компактным размерам и той манере, которой взялся его провожать до нужного места погонщик рабов. Он так и вёл подопечного вперёд, приобняв его за плечи, и блондин старался не подавать вида, что он сам сейчас предельно внимательно высматривал отходные тропы и пути к побегу. Если вмазать этому жалкому человечку под рёбра или зарядить ему пятой промеж ног, то не сумеет ли он, ловкий и юркий представитель великого происхождения, ускользнуть от преследователей, скрыться где-нибудь в городе, а затем позже вернуться за Улом и выручить его? Только-только Момо собрался с силой, намереваясь воплотить свой бесхитростный план, как у него из носа заструилась кровь. Тонким ручейком она потекла сперва по губам, затем по подбородку, с которого стала крапать на те серые и грязные лохмотья, что когда-то были нижней рубашкой. Сердце Владыки Заставы Великолепия забилось быстрей, и он поспешил прикрыть кровоточащий нос руками, и момент был упущен – шатёр, что бархатной горой возвышался над прочими достопримечательностями рыночной площади, уже находился в переделах досягаемости.

— Тц-тц-тц, – сокрушался провожатый, бросая на Момо сочувственные взоры. – Что сотворил с тобой этот грубиян? Ну, ничего, тебе должно привыкать к подобным условиям, а там, недолог час, и обретутся новые возможности…

Молодой человек остановился возле роскошного шатра, что сверкал на солнце радужными переливами – кажется, его поверхность украшали пригоршни настоящих драгоценных камней, и было непонятно, как на него ещё не совершили дерзкий набег какие-нибудь сороки… митриникийцы, или, к примеру, обычные птицы – большие поклонники блестяшек.

— Ты выглядишь как смертный юнец, но, тем не менее, ты ведь – полнокровный бессмертный?! Вот это чудеса… и вот это удача, – рассуждал вслух главарь погонщиков, нежно постукивая Момо по плечу. – Господин Фенгарил, Эмин-Тар, рад будет такому диву, и не поскупится, ведь он сейчас… кхм-кхм!

Человек замер рядом с занавеской из плотной ткани, и начал громко и демонстративно прочищать горло, откашливаясь в кулак.

— Кхм-кхм-кхм! Господин Фенгарил сейчас в столь стеснённом и затруднительном положении, что, уверен, незамедлительно нас примет у себя!

В проходе забелела голова стражника, облачённого в доспехи на эльфийский лад, и догадки Момо лишь окрепли: не сказать, что он был особенно счастлив по этому поводу, но с такими обстоятельствами уже можно было как-то работать.

— Передай своему хозяину, что Альсурамин желает ознакомить его величие с нашими новинками, которыми он точно останется доволен.

Стражник молча кивнул и скрылся в глубинах шатра.

— Тебе очень повезло, приятель. Если бы не я – гнить тебе на рудниках Эр-Хилана или на лесоповале в кедровниках Индарувина, а тут такая возможность! Прям завидки берут!

Он прижал Лана к своему тёплому плечу, словно блондин был его дорогим младшим братишкой, и мечтательно вздохнул полной грудью, после чего затараторил:

— Ах, вот если бы только я тоже был могучим и ловким бессмертным, то каких успехов сумел бы добиться на сим поприще, ибо душа моя всегда… слышишь, – человек со шрамом ухватился за щёки Лана и направил его взор себе в глаза, – всегда лежала к таким вещам. Блеск стали, гул толпы, мерцание чистого песка на солнце, запах крови…

— Проходи, не задерживайся, – в проходе шатра опять возник страж.

— А! – воскликнул глава погонщиков рабов, которого прервали на полуслове, и он так и не смог закончить мысль.

Впрочем, трепещущими ноздрями юноша вобрал в лёгкие побольше аромата, что витал вокруг Лана – того самого «аромата», который он столь страстно почитал: это была странная смесь из прогретой на солнце кожи, пота, пыли и песка в волосах, страха, сомнений и нетерпения, и, конечно, крови, и у самого главаря чуть не случилась протечка из носа от волнения. По крайней мере, он вдруг ощутил лёгкое и приятное опьянение, и начал подозрительно широко улыбаться.

В шатре царила прохлада, разбавленная всплесками терпких благовоний, что тлели на углях в многочисленных медных жаровнях. На высотных деревянных столбах висели масляные лампы, и в целом внутри было довольно светло – глаза и смертных и бессмертных могли чётко разобрать обстановку. На раскладом походном кресле-троне восседал некий нарядный господин – попросту бесцветный эльф, как решил Лан, ведь не было в нём ничего особенного: его волосы, его глаза, рост, телосложение и черты лица были самыми распространёнными среди остроухих Ассалгота, и он ничем интересным не выделялся. Господина со всех сторон обступала свита из прелестных спутниц, тоже эльфийского происхождения, и помимо полупрозрачных одежд из нежно-зелёных или ярко-розовых тканей на них красовались точно такие же браслеты, что Лан только что видел на митриникийках – они походили на его собственный обруч из электрума, но были гораздо более роскошными и увесистыми. Когда одна из женщин подносила владыке закуски на блюде, а другая подливала ему вина в кубок из стеклянного кувшина, браслеты создавали перезвон, и шатёр тут же наполнялся мелодичным шумом.

— А-а-а-а-а! Альсурамин, друг мой! – радушно поприветствовал хозяин старого знакомого, не поднимаясь с трона. – Мы с тобою распрощались после завтрака, и тебе было ровным счётом нечем порадовать меня, так чего это ты явился обратно именно к обеду? Испытываешь моё терпение?

Кажется, владелец шатра сначала не понял, что Альсурамин, глава погонщиков рабов и самый удачливый воротила Марба этого сезона, пришёл не в одиночку на неурочную аудиенцию. Лана окутывал сизо-серебристый полумрак, стелящийся возле входа, да и человек загораживал его своей спиной. На мгновение Момо даже почудилось, будто провожатый передумал, и не желает больше передавать свой счастливый самородок золота в руки другого старателя, однако было уже слишком поздно – позади Альсурамина стоял Лан, но за Ланом непреступной стеной высился закованный в латы охранник Фенгари́ла, местного владетеля, и все пути к отступлению давно отрезало провидение богов… или происки нечестивых пустынных духов.

— Я наслышан о том, сколь щедры на гостеприимство кочевники, но не ты ли это должен потчевать меня как гостя Марба? Я, конечно, странствую по землям Ассалгота, но… хм…

Тут взгляд Фенгарила упал на то, или, вернее, на того, кого привёл в его убежище старый приятель, и у эльфа чуть не перехватило дыхание от такого поразительного зрелища: если даже неграмотный рыбак видит своего товарища издалека, то просвещённый и образованный бессмертный заметит собрата-мошенника за веху.

— Так, так, так, – зачастил эльф малость деланным голосом, и принялся жеманно прохаживаться по шатру.

За ним длинным хвостом тянулся шлейф из кипенно-белых и посеребренных одежд, который на всяком повороте одна из прислужниц была вынуждена поправлять так, чтобы господин её не запнулся об излишки тканей, однако, с этим ничего нельзя было поделать. Во-первых, все благородные и обеспеченные эльфы в Ассалготе любили оформлять себя большим количеством нарядов – и чем больше насчитывалось слоёв, тем пуще приумножалась слава, – а, во-вторых, владыка Фенгарил души не чаял в светлых и сверкающих материях, и кафтан из рыхлого лилейного бархата он всегда сверху покрывал прозрачной мантией из кремовой органзы. Он был тем, кто в открытую проворачивал всё мерклое и скверное, выходя сухим из воды, ибо ему благоволило палящее светило Адлувина, этот беспощадный монстр, иссушающий любую влагу. Если Хэт-Этелин прибегал к заступничеству теней, втихаря творя грязные деяния, то владыке Фенгарилу было нечего стесняться – во всём белом он мнил себя едва ли ни безупречным; и уж точно защищённым от кривых взглядов, их зеркалом отражал его любимый цвет. И коли Хэт-Этелин – павлин в вороньих перьях, то Фенгарил, воистину, представлялся лебедем: грациозным и чарующим, но крайне злобным и опасным на поверку.

— Что это у нас здесь? – напевал себе под нос эльф. – Неужто то самое, что я просил тебя, Альсурамин, давеча раздобыть? Кто это?

Навернув очередной круг по коврику возле трона, эльф продолжил:

— Неужто юный ицоль? Или, быть может, аран? Он точно не принадлежит числу моего происхождения, ибо я не вижу на нём нужных признаков…

Фенгарил в нетерпении дёрнул головой, и традиционный эльфийский убор – хурд – двинулся вместе с его прямыми, золотистыми волосами. Владыка постучал по губе длинным, наточенным ногтем, выжидая ответа пришлого, и, наконец, Альсурамин собрался с мыслями. Погонщик рабов провёл Момо вперёд, размещая перед собой, после чего заговорил:

— Многим лучше, мой господин, Эмин-Тар. Не знаю, кто он именно такой – эльф там, или аран, но сдаётся мне, что он полностью взрослый, и… в нём бурлит кипучее бессмертие, и вы точно сможете выставить его против бойцов Итлиума, и выиграть пари, ибо…

Альсурамин снова похлопал по плечам молчаливого Момо, а затем как бы на прощание провёл пальцами по его спине.

— …ибо никто не догадается о том, какие силы в нём притаились. Даже мои люди не сразу заметили этот потенциал, и я слишком поздно узнал правду.

— Да, славно, – голубые глаза Фенгарила вспыхнули неутолимым, жадным блеском. – Это было бы чудесно, но… откуда мне-то знать, что «притаилось» за обличьем спокойствия и скромности? Имеются ли там вообще какие-либо силы?

Эльф наклонился над Момо, который доходил ему примерно до ключиц, провёл изящным пальцем по лбу бессмертного, и ядовито вымолвил:

— Мне одно известно: у всякого бессмертного за маской покорности лишь не-на-висть.

Он злобно оскалился, и сразу отстранился прочь.

— Уверен, вы сможете выучить своего раба, как подобает, – принялся убеждать его Альсурамин, – и я понимаю, что выглядит он… кхм-кхм… весьма необычно, так что, я позволю вам, Эмин-Тар, испытать его в деле, чтобы вы…

— Не раба, не раба, – запротестовал Фенгарил, теперь наворачивая круги возле Момо. – Бойца. Когда мои бойцы соответствуют ожиданиям или превосходят их, то и я, в свою очередь, награждаю и забочусь о них. Они получают всё, чего только не пожелает их алчное сердце…

Мужчина хитро ухмыльнулся, и Момо начал заподазривать в нём неладное – Фенгарил вёл себя так, словно он уже ни единожды встречался с Ланом, и знает о нём нечто такое, что никому было неведомо. Эльф остановился, замирая в скульптурной позе, и подвески из илим-талаумов, украшающие ниспадающими цепями из кристаллов его хурд по бокам, звонко лязгнули. Он дотронулся подушечкой большого пальца до подбородка Момо, перепачканного в крови, и у блондина дыхание перехватило от ужаса – Лан боялся даже вообразить, что приключится, если этот напыщенный «лебедь» надумает вдруг опробовать на вкус свою добычу. Но вместо того, чтобы облизнуть палец, эльф обтёр его о шёлковую мантию, раздосадовано прищёлкивая языком. Нет, он точно ничего не понял, и по шатру разнёсся облегчённый выдох Момо.

— Я многое готов бросить к их ногам, возможно, даже свободу.

Фенгарил, проплыв по помещению, плавно опустился на трон и тут же вооружился кубком с вином.

— Однако об этом ещё рано рассуждать. Альсурамин! Иди вместе с Биргамом, он тебе заплатит, сколько пожелаешь, – зазвучал более грубый голос безраздельного владыки.

— Ох, благодарю вас за щедрость, Эмин-Тар, – принялся раскланиваться погонщик рабов, пятясь назад, ближе к упомянутому Биргаму – грозному воину с обнажённым мечом.

— И чтоб я тебя в своём шатре более не видел, – уже снова хитрым и деланым тоном отчеканил Фенгарил, из лебедя тут же перевоплощаясь в прохиндея-лиса.

Когда большая часть охраны эльфа удалилась вместе с Альсурамином, владелец шатра окинул оценивающим взором Момо с головы до ног и заговорил с ним более расслабленно – почти на равных:

— Ну и чего же ты у меня испросишь взамен на сотрудничество?

Только Лан собирался, наконец, открыть рот, как Фенгарил опередил его:

— Ты и вправду бессмертный муж?

— Воистину, владыка, Эмин-Тар.

— Я уже отмечал, как высоко ценю преданность своих бойцов. Однако, мне ли не знать, как трудно заставить благородного бессмертного следовать за чужой волей? Вряд ли здесь поможет кнут, или удары палкой, так что давай-ка сбережём друг другу время, пусть его у нас с запасом. Что же ты хочешь получить?

— У меня имеется одна просьба к вам, – спокойно, но уверенно прошептал Лан.

Он казался таким холодным и безучастным, и Фенгарил, снова проскользнув взглядом по изящной фигуре Лана, заострил внимание на браслете из электрума, который почему-то не сняли ни те, кто отловил эту белоснежную заморскую обезьянку, ни другие временные хозяева и придержатели. Что бы это значило?

Эльф развалился в кресле, закинул ногу на ногу, загадочно приподнял вверх левую бровь и направил кубок в сторону Лана.

— Слушаю тебя. Остальные – вон.

Кто-то обманом заставляет рабов чинить собственные цепи; другие же добровольно носят оковы как украшения.

Ула заперли в тесную камеру, но было здесь не так уж плохо: тут имелись стены и потолок из светлого песчаника, гранитные плиты пола покрывал слой свежей соломы, а где-то наверху, довольно высоко, залегало крошечное, но самое настоящее окно, и юноша мог любоваться тем, как солнце медленно ползёт по небосводу. Тени от решётки чертили скучные и безыскусные полосы в его новом «доме», однако такой доли не пожелаешь даже отшельнику.

Простолюдины в Марбе были столь низкорослыми и тощими, что язык не поворачивался величать их хлебоедами, и Ул решил, что они скорее напоминают травоядных: изо дня в день они уплетали лишь жидкую похлёбку из сорго, приправленную бобами, и от первых двух порций, которыми его «угощали» охранники, Са’Таим вынужден был отказаться. Правда, на третий ужин он набросился как настоящий хищник, и, умяв всё до последней крошки, требовал добавки. В конце концов, попадая в чужой город, полагается вести себя как местный, хоть и правила Вула, бога мудрости, гласили обратное – коли ты чужак, то оставайся чужаком.

Ула заточили в одиночную камеру, и, вроде как, это здесь считалось за наказание, но молодой человек испытывал лишь радость по данному поводу – ему не приходилось больше терпеть жалобы и пустую болтовню всяких неграмотных мужиков и безмозглых батраков. С него сняли кандалы и путы, и он мог свободно бродить по помещению, так что, когда становилось невыносимо туго, он брался за отжимания или другие силовые тренировки.

На четвёртый день Са’Таим начал воображать, будто ведёт беседы со старинным знакомым – дряхлым жрецом Вула, которого повстречал в храме Сальмина, – и чувствовал себя вполне естественно. Как ребёнок, который забавляется разговорами с куклами либо несуществующими личностями, он не переживал за собственный рассудок; просто плыл по течению, пускай и течение это – стоячее болото заводи:

— …нет никаких ухудшений здоровья, так что, скорее всего, хозяин где-то поблизости, – рассуждал парень вслух, сидя на подстилке из сена и крутя браслет-амирвин на лодыжке. – Я его не видел с тех самых пор, но… он ведь не мог исчезнуть? Не мог провалиться или уйти сквозь землю с дождевой водой?

Са’Таим поднял глаза на престарелого мужчину в чёрном балахоне с капюшоном, который восседал напротив него в куда более величественной и достойной позе: с идеально прямой спиной, разведёнными по сторонам коленями и расслабленными кистями рук он смотрелся так, словно уже пришёл в этот мир в подобном положении, и ему было весьма удобно.

— Знай свои возможности; мысли, как смертный; сдерживай гнев…

Жрец Вула сухим голосом продолжал давать советы молодому человеку – он попросту повторял многочисленные утверждения, которые должен был знать наизусть любой прилежный последователь бога мудрости, только, кажется, Ул не слушал своего призрачного друга:

— Если хозяин ещё где-то рядом, значит, он придумал, как нам отсюда выбраться?

— Ненавидь гордыню; сдерживай гнев; ко всему приспосабливайся…

— Он ведь не бросит меня здесь? Наверняка… он ненавидит меня! – Ул ударил рукой себе по лицу. – Он меня презирает и винит за всё приключившееся! Он… наказывает меня за мои ошибки!

— Знай свои возможности; упражняйся в благоразумии…

— Да-да, конечно! – небрежно кивнул молодой человек собеседнику, который совершенно ему не помогал. – О каком благоразумии речь, когда я заперт здесь, а Рунья уже, должно быть, добралась до колодца памяти в Арлат-лил, и!.. Рунья!

Он резко подскочил на ноги и весь напрягся, сжав пальцы в кулаки.

— Рунья и этот мерзкий пожиратель грязи! Как они могли! Как она могла?!

— Сдерживай гнев; действуй, когда знаешь…

Ул присел на корточки перед жрецом и внимательно уставился в ту тьму, что у него клубилась на месте лица – капюшон скрывал чело старика, придавая его образу нечто демоническое.

— Что, если это Рунья навлекла тогда беду и разоренье на наше родовое поместье? Так и есть, это она привела своего гнусного дружка, а тот едва не сжёг мой дом дотла, истребил розарий матушки, и…

— Сдерживай гнев; действуй, когда…

— Да заткнись ты! – заорал во всё горло Ул, хватаясь за голову. – А я, как идиот, приковал себя к этому ненадёжному и непостоянному мужеложцу, у которого лишь одно на уме, и который…

— Познай самого себя; ничего сверх меры.

— …и который надумал бросить меня здесь одного, гнить в этой камере! Отец меня оставил, мать покинула этот мир, Рунья бросила, и теперь… и теперь…

Ощутив, как его накрывает волна нестерпимой боли, Ул начал задыхаться. Он прислонился к стене и прикрыл глаза, не желая больше сталкиваться с собственной фантазией – она не приносила утешения, наоборот, бередила раны и… потихоньку принималась сводить его с ума.

— И ты тоже покинешь меня, – спокойно и равнодушно выдал Са’Таим, взмахивая пальцами в сторону жреца. – Так что, пошёл отсюда прочь сейчас же.

— Ты должен знать все утверждения, ведь их не так-то много, – проговорил ровным голосом старик. – Тебе уже сколько лет, а ты до сих пор их не запомнил! Дурак! Безнадёжный дурак, их ведь всего сто сорок…

— Чир-чир-чир!

Это было что-то новенькое, и хоть Ул чувствовал себя невероятно уставшим, он отнял руки от лица и открыл глаза – между прутьями решётки вытанцовывала маленькая птаха, заливаясь пением. Жрец Вула уже исчез.

— Чир-чир-чир! – щебетала пташка.

— И что это? Тебя прислал хозяин? – недоверчиво прищуриваясь, вопросил Ул, но птица, разумеется, ему не ответила – она была обычным животным и не знала разумного языка.

Вдруг птица встрепенулась, жалобно запищала и впорхнула в камеру: за решёткой показался её преследователь – силгрик, который запросто мог сожрать бедняжку, ведь был довольно свирепым хищником для своих размеров. От удивления Ул широко разинул рот, а затем взялся наблюдать за происходящим: птица металась по помещению, однако силгрик, как только протиснулся через прутья, быстро настигнул и прикончил её. Наверное, если бы Ул вмешался, то сумел бы спасти несчастную, но само лишь появление силгрика на горизонте уже считалось в Адлувине за небывалое событие. Да и не следует встревать в естественный ход вещей: растения набирают силу и вес под светом солнца, и их поедают горалы, на которых, в свою очередь, охотятся волки и леопарды – таковы законы природы, и нечего здесь переменить.

Когда ворох пуха, поднятого силгриком в воздух, улёгся, вперёд походкой победителя выдвинулся виновник переполоха – его перья стояли хохолком на загривке, маленькие крылья были прижаты к телу, чем-то похожему на кошачье, и клюв, перепачканный в крови, навострился на Ула Са’Таима. В огромных, янтарно-чёрных глазах грифончика юноша увидел своё отражение, и подивился такой картине.

— И как ты отсюда намерен выбраться? – поинтересовался молодой человек, аккуратно протягивая руку к пернатому гостю. – Ты едва протиснулся через решётку, а теперь, когда так растолстел от сожранного, то точно уже не вылезешь наружу.

Силгрик его, конечно, не понял: он деловито взмахнул хвостом с кисточкой на кончике, после чего начал перебирать лапками по камере – осматривал и изучал новую территорию, ища местечко, где бы отлежаться до лучших времён.

— Если и расскажу потом об этом Гулле или Асилагу, они ведь не поверят мне, – зачарованно прошептал молодой человек, но тут замок в двери заскрипел, и силгрик подпрыгнул.

Зверёк тут же расправил крылья, взмыл в воздух, и с лёгкостью просочился между прутьев – за щелчок пальцами грифончик покинул помещение точно так же, как и проникнул в него, и ничего бы даже не указывало на его недавнее присутствие, если бы не кучка бело-жёлтых перьев на полу.

Когда стражник шагнул в камеру, он решил, что заключённый совсем тронулся умом – выглядел он, мягко говоря, не важно, был растерянным и отрешённым, и что-то бубнил о божественных знамениях и сошествии силгриков с небес.

— …здесь был силгрик только что! Клянусь путеводным огнём Арамаль-Ум! – увещевал навещающих его «гостей» молодой человек со столь безумной улыбкой на лице, что капитана стражи малость передёрнуло под его кожаным доспехом.

— Да-да, конечно, – кивнул мужчина пленнику, после чего обратился уже к подчинённым. – Поднимите его на ноги и выведите наружу.

Один из охранников ринулся исполнять приказ, который не составлял труда – водрузить в вертикальное положение и увлечь за собой этого невменяемого парнишку оказалось проще простого. Однако вскоре вышколенный мужчина к своему неудовлетворению заключил:

— От него ведь страшно разит. Неужели мы приведём его в таком виде к господину Фенгарилу?

— От Владыки поступило лишь одно распоряжение, – строго отчеканил капитан, направляя всю процессию к дверям, – доставить этого проходимца в ложу.

Окинув взором узника, который держался уже более прилично, он добавил:

— А как-то облагораживать его, или мыть там, приказов не поступало.

Пока Ула едва ли не силой волокли по тускло освещённым коридорам, его воображение, наконец, успокоилось, и сознание постепенно прояснялось: он смутное представление имел о том, куда его ведут, и кто такой этот господин Фенгарил, однако, судя по имени, тот был не местным.

По мере продвижения вперёд обстановка накалялась. Мало того, что стены шаг за шагом становились всё толще и основательней, так ещё и до ушей Ула начали доноситься угрожающие звуки: лязг металла, вой и рык диких зверей, отдельные вопли – всё это заглушали нарастающий гул и неистовые крики толпы, и когда молодого человека вели вверх по крутым ступеням, он уже отлично знал, где именно находится – на большой арене, в театре Марба, где под общее народное ликование проходили самые зрелищные представления, такие как травя животных, или кровопролитные сражения рабов насмерть.

Театр этот был возведён давным-давно, и изначально он использовался для более мирных и культурных целей, от которых нынче не осталось и следа. И, дабы укрыть все бесчинства, творящиеся на сцене, от взора Всевышних и праведного гнева небес, над театром по приказу правителей Марба ещё в конце четвёртого покрова лета был сооружён обширный купол – он защищал гостей и от солнца, и от проливных дождей, и от буйства ветра. Безусловно, освещение столь грандиозного здания могло превратиться в настоящую проблему, если бы владыки Марба были стеснены в средствах. Но они не были, и на стенах и гранитных колоннах в кованых оправах ярко-голубым огнём сияли массивные кристаллы эльтекрима – полудрагоценного минерала, известного своей впечатляющей способностью источать бездымный свет. После откалывания от материнской породы кристаллы эльтекрима со временем меркли, но даже это не вызывало затруднений у градоправителей и устроителей игрищ – они просто сваливали потухшие кристаллы в громадные горы за стенами театра, и порой придумывали какие-нибудь заковыристые забавы с их «участием».

Ула привели в просторную и роскошную ложу, занимаемую неким состоятельным господином, и теперь он воочию узрел, как вокруг людно – с трибун буквально свисали улюлюкающие зрители, хотя здешний повелитель не суетился и держался холодно. Он восседал на кресле, закинув ногу на ногу, и изящно поедал фиги, которые ему чистила прислужница-эльфийка, наблюдая с безразличным видом за происходящим на арене. Правда, пока что там ничего не происходило – это можно было понять по толпе.

— Эмин-Тар, мой господин, – поклонился капитан стражи остроухому владыке и эльф, наконец, повернул голову в сторону пришлых.

Его длинные и ухоженные волосы лоснились в лучах света эльтекримов, смешанных с огнями факелов, и, наверное, этот белоснежный пень, окутанный слоями кипенных одежд, сумел бы перещеголять любого митриникийца своими нарядами: ещё никогда прежде Ул Са’Таим не видел столько украшений и драгоценностей на одном лице.

— А! – хозяин поднял брови вверх. – Вот и тот человек, из-за которого всё это стало возможным!

Он демонстративно похлопал в ладоши, затем покосился на капитана стражи своими морозными и пронзительными глазами, что вторили цвету эльтекримов и создавали довольно зловещую обстановку: местные жители не привыкли к нападкам ярко-белых красок, хоть пляжи их и были знамениты платиновыми песками, а на вершинах Пустых гор сверкали настоящие снежные шапки. Мужичок нервно сглотнул, и эльф отдал приказ:

— Оставьте нас! Биргам, – владыка Фенгарил обратился к личному помощнику – высокому и мощному эльфу в чешуйчатом доспехе, – проводи их.

Когда люди покинули ложу, эльф напрямую заговорил с Са’Таимом, повернувшись к нему в кресле в полкорпуса:

— Я-то надеялся узреть нечто впечатляющее, но, какое же меня ждало разочарование! Ты… ровным счётом ничего особенного из себя не представляешь.

Он брезгливо дёрнул ногой, закованной в туфлю с загнутым носком, и принял в руки бокал с вином: Фингарил любил спиртное, и его редко можно было встретить без его верного наперсника – кубка с хмельным напитком.

— Впрочем, наверное, мне всё равно следует поблагодарить тебя…

Поболтав в воздухе ступнёй, Фенгарил продолжил тянуть слова фальшивым и жеманным голосом, и Ул не знал, стоит ли ему на это что-то отвечать.

— …если бы не странная забота моего нового, прекрасного бойца о тебе, то как бы тогда я провернул эту сделку, и…

Кресло Фенгарила стояло примерно посередине ложи, откуда имелось два выхода, и в противоположной арке вдруг показался блёклый митриникиец без каких-либо примет. Он беспардонно подошёл к владыке, склонился к нему и произнёс:

— Как вы и предполагали, мой господин, ставки очень разнятся. У зрителей мало веры в то, что ваш питомец победит, так что, коли вы действительно выиграете…

Митриникиец поднял глаза на Ула – человека, которого ни единожды ещё не видел в этой ложе, – и с подозрением на него уставился, но Фенгарил дал тому отмашку, намекая, что можно говорить открыто и без утайки, и мужчина процедил сквозь зубы:

— …коли вы действительно выиграете, то тогда получите примерно…

Что он сказал дальше, Са’Таим не смог расслышать, однако по лицу Фенгарила не сложно было догадаться, что вести очутились добрыми. Эльф от восторга захлопал в ладоши и губы его расплылись в ширкой, но чуть зловещей ухмылке. Когда митриникиец удалился, скрывшись так же тихо и бесцеремонно, как и заявился, Фенгарил поднялся на ноги и направился выверенным шагом к своему пленнику.

— Да, мне следует поблагодарить тебя за многое… Или проще воздать хвалу Всевышним за то, что они сохранили жизнь такому ничтожному червю, как ты? Дабы я сумел извлечь из этого должную выгоду?

Эльф скорчил задумчивую физиономию, и три его спутницы в откровенных нарядах захихикали.

— Пожалуй, так и есть, и мне некого благодарить за удачное стечение обстоятельств, кроме самого себя.

— Мудрецы учат нас не доверять удаче, – тихо, но вкрадчиво проговорил Ул, чётко отбивая языком каждый звук.

— Так-то оно так! – согласился Фенгарил кивком, после чего постучал острым ногтем себе по подбородку. – Поэтому я и полагаюсь лишь на то, в чём могу быть уверенным. Видишь ли, я не азартный игрок…

Он развёл руки по сторонам, наглядно демонстрируя юноше, насколько сейчас его слова разнятся с происходящим – атмосфера вокруг лишь накалялась, ибо народ уже сделал ставки и не мог дождаться начала битвы; он кричал, вопил, хлопал и улюлюкал, скандируя имя своего любимца: «Молот Рюм».

— …однако я привык собирать дань с чужого азарта, и тем и живу. Поэтому, чтоб мы сразу друг друга поняли, – Фенгарил ткнул напряжёнными перстами сперва себе в грудь, а затем указал на нос Ула, – если твой приятель проиграет сегодня, то я тебя отправлю на корм скоту. Биргам! Обрисуй ему!

Эльф щёлкнул пальцами, и его огромный подчинённый вихрем налетел на Са’Таима, и нападение это было столь стремительным, что человек не успел даже моргнуть. Биргам подхватил Ула под руки и подтащил его к бордюру ложа, где и наклонил парня так, чтобы тот наполовину перевалился через ограждение. Ул принялся брыкаться и рычать, но, когда перед его глазами предстала истинная картина, пускай и перевёрнутая с ног на голову, он тут же замолк. В воротах одного из выходов на арену уже стоял столь массивный и высокий человек, что издалека он скорее походил на гору плоти, чем на живое создание. Было трудно понять: он чрезмерно грузный, толстый, или просто мускулистый – скорее всё сразу, – но Ул точно мог сказать, что никогда прежде таких чудовищ ещё свет не видывал. Юнар открыл рот, и Биргам отпустил его, после чего юноша вцепился в парапет. Он не знал, каким именем его хозяин назвался перед этим остроухим негодяем с улыбкой достопочтенного повесы и дамского угодника, и потому прошептал лишь:

— Момо…

Ул начал догадываться, что тут происходит, и что приключится дальше.

— Но, пока что ты в безопасности! – провозгласил Фенгарил. – Давай же, располагайся поудобней, представление начинается! Кто-нибудь, налейте ему вина.

Эльф стрельнул глазами в свою свиту, и сразу три женщины ринулись исполнять его приказ.

— Кем бы не являлся твой приятель на самом деле – мне плевать, – взялся откровенно рассуждать владыка, – однако он, будучи бессмертным, выглядит, словно юнец-человек, и мне это на руку. Видишь ли, сегодня здесь бьются только люди, а я… я не хочу проигрывать.

С каждым последующим словом он становился всё мрачнее и мрачнее, а в конце так вообще едва ли не целиком укрылся за чашей позолоченного кубка – Фенгарил с таким аппетитом и наслаждением наполнял желудок вином, что даже Улу захотелось припасть к бокалу в столь скорбный и мерклый час. Благо, перед ним на серебряном блюде, что находилось в руках одной из прелестных дам, уже блистал кубок с напитком.

Ул покорно принял подношение и уселся на специальную, отведённую ему подушку прямо возле парапета. Вскоре рядом с ним нарисовалось новое блюдо с фруктами, но с гостя не спускал глаз неусыпный и хмурый охранник Фенгарила, эльф Бирга́м, и молодому господину дома Эф кусок в горло от волнения не лез.

Внезапно крики толпы заглушил протяжный рёв мощных горнов – их зов разнёсся гулким рокотом по всему театру, и на мгновение воцарилась тишина. Однако, немного погодя, толпа снова взорвалась ликующими воплями. Народ повторял:

— Молот Рюм! Молот Рюм! Молот Рюм!

Ул попытался сглотнуть сухой ком во рту и даже прополоскал его вином, однако это не помогло – юноша чересчур хорошо знал, что представление сейчас начнётся, его уже не остановишь, и будь что будет.

Когда голосов и разговоров слишком много – они превращаются в пустой шум, а шум тем временем становится настоящим словом.

Толпа продолжала неустанно скандировать:

— Молот Рюм! Молот Рюм! Молот Рюм!

Но, когда цепи лязгнули и зазвенели, потянув массивную железную решётку вверх, Момо понял, что настал нужный момент – теперь был его черёд. Он обернулся лишь затем, чтобы узреть, как вооружённая охрана утвердительно ему кивает, и сделал шаг по направлению к порталу арки, на арену.

Ещё загодя Момо умудрился выведать, кто это такой – Молот Рюм, и уже имел примерное соображение о том, с кем ему предстоит сражаться.

Молот Рюм, быть может, и не владел на высшем уровне каким-нибудь оружием, ровно, как и не обладал выдающимся умом или особенной смекалкой, однако, он определённо располагал набором преимуществ, которые и превратили его в непревзойдённого победителя. Для начала, за гигантскими плечами Рюма лежал огромный опыт битв один на один, с которым трудно было спорить в то время, как Момо, наверное, не пользовался мечом с тех самых пор, как… В общем, годы под личиной воина давно остались позади, и Кер-Велин сейчас изрядно нервничал, переминаясь с ноги на ногу.

Впрочем, то, что Лану выдали, сложно было наречь истинным мечом; это скорее походило на ржавый и расплющенный металлический штырь, и блондин с печалью посмотрелся в его клинок – там не то, чтобы нельзя было различить своё отражение; увидеть хотя бы одну яркую искру уже считалось за небывалую удачу.

Зрители продолжали выкрикивать имя своего любимца – Молот Рюм – и железные решётки за спинами соперников опустились вниз с громким дребезгом, отрезая путь назад. По арене разнёсся очередной призывный раскат горна, который только подлил масла в огонь, и толпа тут же взорвалась приветственным ликованием. Она исступлённо горланила и размахивала руками, поддерживая того, на кого сегодня поставил едва ли не каждый горожанин, и это точно был не Момо.

Из одежды на блондине имелись лишь просторные штаны с широким поясом на талии, которые плотно прилегали к его лодыжкам. На грудную клетку, плечи и предплечья ему нанесли красной краской затейливые узоры, сверху присыпав их блестящей пудрой из слюды – всё здесь было задумано так, чтобы привлекать как можно больше внимания, но и не создавать бойцам лишних помех. Оставшись на арене с глазу на глаз со своим соперником, Момо сердечно оценил подобную заботу: если бы его ещё и вырядили в некие невообразимые облачения, то можно было сразу опускать руки и с горечью принимать поражение – настолько чудовищно несоразмерным казался его противник.

Вторым преимуществом Молота был, бесспорно, его облик: то ли тучный, то ли мускулистый увалень походил на перекормленного быка, и во всех этих рытвинах и острых выступах едва угадывались его мелкие глаза. Из одежды на нём тоже были лишь штаны, однако руки и плечи Рюма покрывали настоящие пластинчатые доспехи, и Момо криво ухмыльнулся. Толстенными и мощными пальцами Рюм сжимал рукоять гигантского молота, как и можно было предположить по его прозвищу. Он выглядел, словно несокрушимый таран, перед которым падали ниц наиболее неприступные твердыни, и у Лана сердце бы забилось быстрей, не испытывай он столь глубокого отвращения к нынешним событиям.

Однако и его характер, и обстоятельства взяли верх – бессмертный воздел руку в приветственном жесте.

— Ха-ха! – звонко отчеканил Фенгарил. – Писаный красавец и неописуемый урод!

Эльф не усидел на кресле; его словно мрачным притяжением манило происходящее на арене – он поднялся на ноги, и со сцепленными за спиной руками мерной походкой подплыл к Улу, который, ничего не стесняясь, разинул рот и с ужасом уставился на развернувшийся спектакль.

В отличие от церемонии наречения хурваланом усатаниром толпа на сей раз не стали хлопать или одобрительно кричать – местные жители ничуть не рады были видеть иноземного чужака, во всяком случае, пока тот ещё был цел и невредим, и голова его держалась на собственных плечах. Народ, напротив, с презрением заулюлюкал и загоготал, но Момо решил принять это за аплодисменты, и, блеща надменной улыбкой, чуток поклонился публике. Он явно перевоплотился в иное существо: Лан двигался непредсказуемо и даже с высоты ложа Фенгарила казался довольно опасным типом. Ул превосходно помнил о том, что его хозяин против всяческого насилия, так как тогда он собирается выкрутиться теперь? Поцелует противника в нос, чтобы тот умер от удивления?

Ул с остервенением взглянул на эльфа и выпалил:

— Почему они не приветствуют его, как должно?

— Простой народ, как водится, не разбирается в искусстве: он предпочитает видеть, как недоразумение природы уничтожает истинный его шедевр.

Злобно оскалившись, эльф щёлкнул языком. И хоть он занимал одну из лучших лож сегодня, и угощал зрителей главным пиршественным блюдом – финальным смертельным боем – здесь он ничего не решал. Фенгарил даже не мог дать отмашу о том, чтобы битва началась. Он встретился взором со своим личным заклятым врагом – митриникийцем на соседней ложе, – но вскоре отвернулся от него, сохраняя и самообладание, и лицо. На башне появился церемониймейстер, и задул в горн, после чего Молот Рюм тут же ринулся в атаку.

Фенгарил и Ул Са’Таим теперь стояли плечом к плечу и в одинаковых позах – они оба упёрлись кулаками в перила и чуть-чуть склонились вперёд, перевешиваясь за ограду в полкорпуса.

Момо, как многовековой бессмертный муж, знал прекрасно, что, зачастую, где кроется источник силы – то там лежит и море слабостей, поэтому ему не составило труда уклониться от первой атаки Молота Рюма, которая прошла крайне неудачно. Гигант, хоть и развил в разбеге приличную скорость, не сумел застать врага врасплох, и его молот просто угодил в песок. В воздух будто бы поднялся ворох блестящих брызг – на самом деле столпы пыли, – а когда завеса рассеялась, то всем стало очевидно, что любимец публики не выполнил собственный долг, и не потешил народ, и зрители разразились расстроенными возгласами. И хоть по земле промчалась рябь, это даже не сбило Момо с ног; он стоял поодаль от противника как ни в чём не бывало, и взмахивал руками в такт криков окружающих – набирал себе очки симпатии.

Такое досадное происшествие только разозлило Рюма. Он, сурово нахмурившись, понял вдруг, что сегодня придётся использовать голову совсем не так, как он к тому привык – не как щит, и не как таран, и даже не как барабан, а как средоточие мыслей и кузню идей. Даже если бы Рюм взялся носиться за Момо по арене, то не догнал бы его за целый день, а лишь вымотался бы сам, так что ему следовало придумать план получше – вроде бы, блондин не собирался нападать первым. Молот снова кинулся в атаку, и Лан снова увернулся, причём весьма изящно, однако это был лишь обманный манёвр, и на сей раз, вместо того чтобы со всей дури влеплять по земле, Рюм зачерпнул молотом большую волну песка, которую направил прямо в глаза противника.

Момо настрого запретили использовать магию, но он почти что нарушил этот запрет, когда в него полета толща песка – по поверхности его глаз уже промелькнула тень от сине-зелёного колдовского пламени, однако бессмертный вовремя опомнился. Он отшатнулся назад и чуть не упал, и, зажмурившись, вернул простёртую вперёд руку обратно, быстро прижав её к лицу. Когда блондин оправился, то рядом с ним ухабистой скалой высился Молот Рюм, держащий оружие наготове. Он замахнулся, и Лан еле успел избежать удара, пригнувшись вниз. Это, разумеется, было грубой ошибкой – Рюм тут же пнул его поддых, и Момо завалился на колени, едва не выронив меч из рук. У него в глазах потемнело, впрочем, как и у Ула с Фенгарилом – оба болельщика прилипли к парапету и принялись орать во всё горло:

— Нет! Вставай! Поднимайся на ноги!

Молот Рюм, демонстрируя радостной толпе широкую улыбку, надвигался на Момо как самая массивная в мире, и неотвратимая длань судьбы. Только эту силу, всё-таки, блондину удалось отразить. Он уже забыл, что это такое – получить по-настоящему тяжёлый удар, поэтому был дезориентирован, но теперь собрался. Лан, стиснув зубы, вонзил в ступню противника свой ржавый меч, буквально пригвоздив его к земле арены, и из рассечённой раны брызнула кровь.

Третьим преимуществом непобедимого Рюма была почти полная нечувствительность к боли – на его лице не дрогнула ни единая мускула, он по-прежнему продолжал нагло лыбиться. Молот ещё раз замахнулся, но Лан уже стоял на ногах чуть поодаль – он, откатившись в сторону, отпрыгнул влево, ускользая от очередного удара. Толпа от такого поворота событий была в негодовании, она кровожадно скандировала:

— Убей его! Размажь его!

— Прикончи его! – хором кричали эльф и юнар, имея в виду обратный расклад, и поддерживая Лана. – Скорей!

Молот попытался вырвать из ступни меч Лана, чтобы высвободиться, однако клинок слишком глубоко вошёл в землю, и даже такому здоровяку это свершение не давалось без натуги. Пот струился по его щербатому лбу, и некоторые смекалистые зрители могли бы заподозрить, что здесь что-то нечисто – не может быть, чтобы столь хрупкий мальчишка оказался способен на подобные подвиги. Благо, мысли народа были поглощены другим, и Лан выиграл время. Теперь он должен был принять решение, что следует делать дальше: собственноручно вытащить меч из земли, а заодно и из ноги противника, и потом пырнуть его, скажем, в живот, перерезать глотку, или попросту сбежать?

Как не странно, Момо до сих пор не определился, согласен ли он на такое – готов ли он снова убивать, пусть и форменного гада, для которого красочное низвержение противника стало любимым делом по призванию, но времени в запасе совсем не оставалось: ещё чуток, ещё одно мгновение, одна дополнительная крупица песка на арене перевернётся на бок, и Рюм точно изловчится и высвободится сам, или врежет противнику так, что тому будет несдобровать. И Лану, в отличие от врага, не приходилось рассчитывать на пощаду и милость публики.

У него из носа опять заструилась кровь, что не удивляло, право слово, и бессмертный, локтем затыкая протечку, поднял глаза наверх, на трибуны, запруженные простолюдинами, на балконы, наполненные знатью и богатыми купцами, и на ложи, где размещались самые почтенные приглашённые, среди которых сегодня значился его саргал. Момо лишь на миг встретился взором со своим спутником, но и этого хватило, чтобы он понял всё по перепуганным юношеским глазам.

Лан метнулся к противнику и резко вырвал меч из его ступни, являя ярящейся публике образчик мужества и ловкости, и, увиливая от обрушившихся на его плечи ударов, сиганул на противоположный край арены.

— Дерьмо! – взбеленился Са’Таим. – Чего он открывается и медлит?! Ждёт, когда враг примет его подачки и вмажет так, что он больше не поднимется?!

— Мой юный друг, – успокаивающим тоном заладил Фенгарил, расплываясь в довольной ухмылке, – он, как раз, поступает правильно, играя с противником и заводя толпу. Вот это боец! Поверить не могу, что нам предстоит расстаться!

Эльф, чувствуя, что его долгожданная месть скоро свершится, а победа всё ближе и ближе, торжественно вознёс кубок на уровень глаз и громко провозгласил:

— Свидетелем призываю богиню удачи! Миная, молю тебя, будь благодатной и щедрой сегодня, и я в долгу не останусь!

Молот Рюм помчался за этим юрким белым хорьком – Момо продолжал улепётывать по арене от соперника, весьма неаккуратно размахивая мечом по сторонам, а тот не мог его догнать, и лишь рычал в припадке бешенства:

— Р-р-р-р! Трус! Прими смерть, или убей меня!

— Я не хочу никого убивать.

Лан отвечал ему задорным голосом, правда, вряд ли Рюм его слышал – был чересчур занят послеобеденной пробежкой и борьбой со своим не очень-то поворотливым телом. Зрителям начинал наскучивать этот спектакль, и, хоть с обоих бойцов градом тёк пот, народ по-прежнему испытывал дикую жажду, которую могла утолить лишь пролитая кровь. Но, пока что, на песке вычерчивались бордовые и бурые кляксы только от прошлых боёв, и за эту схватку почти ничего нового не выплеснулось. Вскоре в сражающихся полетели не слишком свежие фрукты, и от большинства снарядов Момо ловко увернулся, чего нельзя было сказать о гиганте Рюме – его спину и плечи покрывали ошмётки гранатов, которые даже не ему предназначались, и он, испытывая невыносимые стыд и ярость одновременно, зашвырнул в Лана свой молот.

Рюм, конечно, лишился тем самым оружия, однако это сработало – рукоять молота задела лодыжку Момо, и тот рухнул в песок. Собравшись с силами, Рюм бросился на неприятеля, и, настигнув его, вознамерился всем весом плюхнуться сверху и раздавить эту гнусную букашку. Толпе такая выходка понравилась – зрители сменили гнев на милость и принялись восторженно выкрикивать имя будущего победителя:

— Молот Рюм! Молот Рюм! Молот Рюм!

Разумеется, Лан успел перекатиться на бок и ускользнуть от массивной туши, и единственное, чего добился Рюм – так это разбил свой собственный нос. На песок хлынула кровь, однако подобные обстоятельства никого не порадовали, и толпа разразилась проклятьями в сторону Момо. Рюм, почти ничего не почувствовав, – но исключительно на физическом уровне – быстро оправился от стычки с матушкой-землёй: он сумел схватить отползающего врага за щиколотку и потянул его к себе стремительным движением. Момо замахнулся мечом, однако это было бесполезно – руки и плечи Рюма надёжно защищались пластинчатыми доспехами, и удар прошёл по касательной между кистью и запястьем. Следующим ударом бессмертный попытался отрубить обидчику пальцы, однако Молот резко вернул себе преимущество, и вцепился в горло Момо. Блондин скорчился от боли и напряжения, но истинное противостояние только началось: взоры противников пересеклись, и из глаз едва не полетели искры, и лоб столкнулся со лбом.

Сколько Рюм не пережимал шею врага, тот почему-то никак не терял сознания, и в гневе великан прохрипел:

— Когда же ты сдохнешь?!

— Хотел бы я… знать… ответ, – сдавленным, но всё равно надменным голосом вышептал Момо, и даже чуток улыбнулся, из-за чего Рюм пришёл в полное исступление.

Мужчина с размаха залепил бессмертному по голове своим челом, и у Лана в глазах потемнело, правда, он всё ещё слишком прочно держался в этом мире, и не лишался самообладания.

— Что происходит?! – завопил Фенгарил на Ула Са’Таима. – Почему он ничего не делает?!

— Я не знаю! – закричал в отместку юноша на эльфа, а затем уже обратился к хозяину, который, разумеется, его не слышал. – Вставай! Поднимайся на ноги! Ты сможешь отбиться от этого борова!

Откровенно говоря, в столь напряжённый момент Момо вообще ничего не слышал – ни доводов рассудка, ни внутреннего голоса, ни подсказок от магического чутья – он был чрезмерно занят тем, что старался не потерять сознание.

Рюм восседал на бессмертном верхом, пытаясь задавить его веслом или придушить, и как раз здесь открылась чудесная возможность – перед взором Момо ярко-белой полосой засветилось оголённое бедро соперника.

Поняв, что иначе он никак не сумеет отвертеться, Лан направил все остатки сил в правую руку, которая до сих пор сжимала черенок ржавого меча, и вонзил сие скверное орудие в открытый левое бедро неприятеля. Клинок, ведомый мощью бессмертного, с лёгкостью рассёк кожу и разрезал плоть, только Молот Рюм будто бы опять ничего не почувствовал – он даже бровью не повёл. Момо извлёк меч наружу, из раны на песок потекла густая, бордовая кровь, но хурвалан усатанир вынужден был повторить удар для того, чтобы враг его как-то одумался. Вместо того, чтобы отступить, Рюм снова зарядил Лану в голову своим черепом. Из носа бессмертного тоже заструилась кровь, и толпе это угощение пришлось по вкусу – наконец, зрители вновь пустили в ход рожки и трещотки, и подняли чудовищный шум, подбадривая будущего победителя, на месте которого до сих пор желали видеть только Рюма.

Левым кулаком Молот вмазал Лану по вооружённой руке, и бессмертный выронил меч – он выскользнул из взопревших пальцев и со свистом полетел, врезавшись затем в стену-ограду арены. Рюм внезапно догадался, что ему надлежит предпринять дальше, и, с трудом поднявшись на ноги и держа противника за горло и за пояс от штанов, швырнул его в том же направлении. Преодолев приличное расстояние по воздуху, Момо левым боком вписался в стену и рухнул в песок. Он не шевелился и не подавал больше признаков жизни, и Рюм и зрители решили, что этот белоснежный выскочка, наконец, издох.

Фенгарил и Ул, оба позеленевшие и с холодной испариной на лбах, в гробовом молчании наблюдали за жуткой картиной: среди моря пепельно-золотистого песка, окроплённого кровью, на белый крошечный остров – то есть на Момо – надвигалась разрушительная прибрежная волна – Молот Рюм ещё держался на ногах. Широко расправив плечи и разведя руки по сторонам, он вальяжной походкой вышагивал к проигравшему, и будто собирал ухабами своего тела-скалы лучи той самой славы, которую на него излила восторженная публика. Гости и жители Марба рукоплескали и улюлюкали, загодя торжествуя то, что сейчас должно было свершиться.

Фенгарил украдкой метнул испепеляющий взор на своего ненавистного врага – на богатого митриникийца из соседней ложи, владельца Молота Рюма, и, ударив кулаками по борту перил, зарычал, будто раненый тигр. Однако Ул догадывался, что на поверку всё обстоит не так, как кажется – да, его хозяин мог выдавать себя за очень хрупкое и изнеженное создание, но у него имелось много скрытых и весьма полезных качеств. Например, потрясающая живучесть, которой бы позавидовали даже тараканы. В конце концов, Владыка Заставы Великолепия, Лан Кер-Велин, был бессмертным, и самым великим магом среди тех, кого только знало небо Адлувина. Разве мог он столь незатейливо проиграть комку плоти и недоразумению природы, наподобие Молота Рюма, когда поистине был её шедевром? Если удача благоволит смелым, то природа всегда поддерживает свои лучшие творения, и в этом не было сомнений.

На всяком шаге из огромной открытой раны на левом бедре Молота извергался очередной поток крови, и вскоре движения этого гиганта растеряли вместе с жидкостями всю уверенность и прыть. Когда он добрался до Лана, бессмертный только и успел, что перевернуться с живота на спину; Момо ещё не осилил даже поднять руку с земли, но, пожалуй, ему и не требовалось нынче отчаянно защищать собственную жизнь. Молот Рюм по-прежнему нависал над хурваланом, но выглядел он скверно: весь бледный, как призрак, и покрытый потом, липким и ледяным. Лан попытался встать на ноги одним рывком, но Молот Рюм, вытягивая руку по направлению к нему, тут же рухнул плашмя, снова пригвоздив его к земле.

Все звуки затихли, публика замерла, и по жаркому и душному помещению словно пробежались зимние холода – задули ветры перемен, и никто до последнего момента не решался произнести хотя бы единственное слово. Момо оставалось лишь одно: тихо и бескровно свернуть противнику шею, прерывая его муки, и высвобождая собственное тело. Ещё мгновение, за которое, наверное, сердце Ула Са’Таима выполнило дневную норму, колотясь в истерике, и над тушей поверженного простёрлась рука победителя: Момо вскинул кисть правой вверх, но народ никак не отреагировал. Собравшись с силами, он оттолкнул в сторону бездыханного Молота Рюма, и воспрянул над ареной, выпрямившись во весь рост.

Сперва кто-то начал хлопать, вскоре его поддержали соседи, и вот уже по театру разносились одобрительные выкрики и бравые приветствия: народ ликовал несмотря на то, что сегодня выиграл не их любимец. Публике было всё равно, кто именно потешит их, и Фенгарил, торжествуя, воздел вверх кулак, довольно воскликнув:

— Да! Ха-ха!

Он заметил, как на соседней ложе митриникиец в ярости бросил на пол стеклянный бокал с вином, в дребезге разбив его, и грозно удалился прочь.

Вначале Ула Са’Таима тоже захватили радостные чувства: молодой юнар ощутил прилив небывалого волнения и воодушевления, однако вскоре ситуация, снова помрачнев, вернулась в прежнее русло. Фенгарил уставился на человека с явным пренебрежением, а затем обратился к Биргаму морозным голосом:

— Убери это с глаз долой.

— Слушаюсь, мой господин.

На середине пути эльф передал пленника уже знакомым ему стражникам, и спустя какое-то время Ул опять очутился взаперти, за стенами одиночной камеры, где на полу его возвращения дожидалась окровавленная кучка перьев.

Ещё долго молодой человек стоял в центре помещения в полной неподвижности, размышляя над увиденным и стараясь как-то унять клокочущее сердце, а, когда за окном уже стемнело, он горько заключил:

— Мы… никогда не успеем в Арлат-лил.

Глубокой ночью дверь в камеру Ула отварилась. Молодой человек даже сквозь сон довольно чётко слышал перезвон металла и скрип древесины, ведь теперь, когда его мучили тревоги, сообща с буйным воображением, он уже не мог спать так же крепко, как и прежде.

В проходе, из которого доносился блёклый свет факелов, кто-то стоял с масляной лампой в руках, и сперва Са’Таим подумал, что это была женщина: хрупкая и низкорослая фигура пряталась за просторным, плотным балахоном, и тень от широкого капюшона почти полностью скрывала её лицо. Миновало пару мгновений до того, как Ул догадался, что полночная гостья – это и есть его хозяин, хурвалан усатанир собственной персоной.

— Мой господин? – заспанным голосом поинтересовался Ул.

— Вставай, нам пора в дорогу, – тихо ответил ему Лан, который без стеснения играл связкой ключей в свободной руке. – Или решил здесь обосноваться и пустить корни?

— Как… как вы умудрились это провернуть?! – Са’Таим молнией подпрыгнул к бессмертному. – Вы убили этого гнусного эльфа?!

Ул быстро вышел в коридор, и Момо затворил камеру за ним так, словно в ней до сих пор содержался узник. Бессмертный сразу пошагал к лестничному пролёту, и Ул устремился за ним по пятам.

— Как я смог бы? Взгляни на это, – Лан протянул левую руку по направлению к человеку, демонстрируя ему безупречно чистую и белую кожу без единой царапинки. – Что скажешь? В крови мои пальцы?

— И как тогда вам удалось…

— Короче говоря, – оборвал саргала на полуслове Лан, – я кое-что разузнал о Фенгариле, выведал его сокровенную тайну, и это послужит ему уроком. Нельзя же быть таким беспечным, надо лучше беречь горло…

— Горло? – искривившись в непонимании, переспросил юноша.

Они уже оба со всех ног мчались вниз по лестнице тюрьмы при театре Марба, которая отчего-то сегодня ночью пустовала. Чем ближе беглецы подбирались к выходу, тем сильней нарастал шум: кажется, за стенами темницы что-то неладное творилось, и Момо удачно воспользовался обстоятельствами.

— Горло, или шею, – Лан, замерев на миг под перекрытиями из массивных балок, коварно улыбнулся, – я не могу тебе этого сказать, малыш, я поклялся, а слово бессмертного дороже золота.

— На этих землях нет ничего дороже золота – лишь, быть может, деньги? – издёвкой отозвался Ул. – Ладно, так уж и быть. Я, как прилежный слуга, не буду у вас допытываться правды, и так вам выпало слишком много испытаний в прошлый раз. Как вы?!

Са’Таим вцепился в одежды Лана, будто проверяя его целостность, но бессмертный отмахнулся от прикосновений, и от переживаний человека:

— Со мною всё отлично! Скорее, сюда.

Лан завлёк саргала за одну из колонн в длинном зале, где был заведомо припрятан ящик, в котором аккуратной стопкой лежали слегка потрёпанные вещи.

— Мне не удалось раздобыть всё необходимое для путешествия, но об этом уже подумаем в дороге, – пояснял Момо, передавая приятелю сначала штаны, затем рубашку и добротные сапоги, и мантию-халат пустынника.

— На вас… – только теперь Ул сподобился заметить некоторые несостыковки, – а на вас почему надето женское платье?!

— Ха-ха! – расплылся в довольной улыбке Лан. – Мне идёт? Вообще-то, я обожаю женские наряды! Какой выбор цвета, а сколько различных узоров и тканей? И почему мужские не таковы?

Ул, закончив переодевания, бросал на своего господина крайне испуганные взгляды, и Лан, уже взявший недавно на душу несколько грехов, решил пощадить несчастного:

— Расслабься, – он похлопал Са’Таима по спине, – на мне женское платье потому, что в нём будет проще промелькнуть мимо охраны, да и все мужчины в Марбе сегодня заняты. На, надень это.

Лан снял с себя верхний плащ из приглушённо-чёрной материи, отороченной каймой с вышивкой, который тоже был явно женским, но не приходился ему по размеру – он куда больше подошёл Улу и по росту, и в плечах.

— Оружия мне никто не дал, так что… добудем его где-нибудь в пути, а сейчас нам бы выбраться из города…

— Из города?! Как мы выберемся отсюда, господин?!

Парень раскинул руками по сторонам: он вместе с бессмертным стоял посреди нефа, что предварял два смежных здания – театр Марба и темницу для бойцов и заключённых – и в кромешной тьме походил сейчас на служителя мрачного культа в новом облачении, так что Момо тепло улыбнулся.

— Двери здесь никто не запирал, так что мы просто выйдем, и всё…

— Чем… чем это пахнет? – молодой господин закрутил головой, потому что до него, наконец, дошли очень важные сведенья: вокруг уже давно витали чёрно-серые дымы, принесённые шальным ветром с улицы. – Что происходит?

Момо убежал вперёд, на выход, и Ул, совместив полы плаща и подвязавшись поясом, помчался за ним.

— Здесь орудуют ищейки Мирн Разора, – когда саргал и хурвалан сравнялись плечами, бессмертный пояснил, – однако это не наши проблемы, и Мирн Разор нас, скорее всего, не тронет.

— «Скорее всего»?! – в ужасе повторил Ул.

Боковая дверь открылась, и оба беглеца очутились едва ли не в центре города, объятого высоким, чадящим пламенем. Ул так и стоял в проходе, широко распахнув глаза и рот, и смотрел на то, что неоднократно призывал в своих снах и молитвах в последнее время: это средоточие порока и скверны постепенно поглощало ненасытное адское пламя, которое распространялось от доков и портовых кварталов и спешило на юг.

— Это… это… – бубнил ошеломлённый человек себе под нос. – Это вы устроили?!

— Я что тебе, бог что ли? – Момо удивлённо поднял бровь вверх, а затем водрузил масляный фонарь на выступающую базу колонны. – Скорей уносим ноги, ни с кем не разговаривай.

Ул и Момо, свернув с центральных, опустошённых улиц, по которым пробегали лишь редкие горожане с одичалыми глазами, занырнули в безлюдный переулок. Они стремились на юг, к городским воротам; туда же, куда рвался огонь.

— Это устроил Мирн Разор?! – восхищённо и в тот же миг поражённо вопрошал Ул.

— Кто знает? – пожал плечами Момо. – Но, толкуют, что первые очаги возгорания занялись ещё вчера утром, и я сам видел тонкие струйки дыма в районе порта.

— Тогда… почему тот эльф нас отпустил?! Не его ли это рук дело?

— Ха-ха! – язвительно рассмеялся бессмертный. – Он отчалил сегодня на рассвете. Он, победив в пари, быстро собрал собственные пожитки и исчез из Марба, и это было мудро. Он многим насолил здесь, и недолог час, как против него бы навострились клинки всех наёмных убийц Марба. Он владеет мелким, но скороходным судном, и потому…

— Фенгарил…

Вдруг Момо резко ухватился за плечи спутника и прижал его к стене из серого камня.

— Не произноси вслух его имени; это небезопасно.

— Кто там?

Ул и Лан находились в тупике глухого переулка, и в проходе показался городской стражник. Он выглядел крайне растерянным и явно недоумевал сам, что ему нынче полагается делать – тушить пожар, оберегать имущество богатых, или дознавать и отлавливать подозрительных личностей, снующих на пепелище в поисках наживы.

— Вы – шпионы Мирн Разора?! Или прихвостни этой остроухой твари?!

К счастью, свет падал так, что мужчина, вооружённый саблей, не мог видеть ни Лана, ни Ула, и по лбу молодого господина дома Эф покатилась капелька пота. Он, обернувшись в сторону хозяина, с ужасом обнаружил, что глаза бессмертного внезапно принялась заволакивать блестящая пелена – так проступало на поверхность магическое пламя, которое, похоже, Кер-Велин не больно-то и хорошо умел контролировать.

Ул среагировал мгновенно – он просто закрыл рукой глаза бессмертному, а Момо, в свою очередь, в ответ заткнул рот молодому человеку, и так они и стояли во тьме: словно хромой, что вёл слепого по опасному и топкому болоту.

— Я задал вопрос, – начал раздражаться страж, и сделал широкий шаг по направлению к беглецам.

— Я представитель гильдии купцов МДЦ-пятой, – твёрдо и уверенно отчеканил Момо глубоким и грубым голосом, таким, который Са’Таим не ожидал от него услышать. – Здесь нет этих шавок из Мирн Разора!

— Господин, что вы там забыли? Отправляйтесь к себе в дом, либо укройтесь…

— Пошёл отсюда вон! – рявкнул Момо. – Я здесь не один, чего не ясно?

У стража от таких вестей по спине даже холодок промчался, но его окликнул сослуживец, и он оставил все возможные неприятности там, где, по его мнению, им и было место – в тёмном и злачном закутке Марба.

Когда стражник скрылся, Ул сначала с облегчением выдохнул, а затем отнял ладонь от лица спутника, и тут же воздух вокруг наполнился яркими, сияющими магическими искрами. Момо тоже отпустил приятеля, и Са’Таим вышептал ему на ушко:

— Что происходит? Почему… магический огонь беспрепятственно изливается из ваших глаз?

— Скоро… это прекратится, это от волнения, – бессмертный прижал холодные руки к своим пылающим щекам, – надо малость обождать. Пока посидим здесь.

— А если он вернётся?! – огрызнулся молодой человек.

— Стой тогда в дозоре.

Хурвалан усатанир повернулся лицом к стене и начал выполнять некоторые дыхательные техники, подчерпнутые у лунгов.

— То у вас совсем нет майна, то его столько, что он выливается наружу! Что за демонические штучки?!

Ул поспешил вооружиться длинной балкой с гвоздями, которую нашёл в ближайшем завале, и принялся ходить влево-вправо, охраняя подступы к хозяину, будто славно выученный сторожевой пёс.

— Ха-ха, со мной всегда так. Ничего, либо сверх меры. И никогда в самый раз.

Когда бессмертный немного остыл, они продолжили пробираться к южным вратам Марба, и обстановка вокруг становилась всё странней и странней: никто больше не преграждал дороги беглецам, а коли же им всё-таки кто-то и встречался, то выглядел потерянным и несчастным, и скорее пытался позаботиться о личном благополучии, чем интересовался посторонними. Некоторые мужчины сбивались в группы и отправлялись на борьбу с бушующим пламенем в то время, как многие просто обращались в бегство: они грузили самые ценные пожитки на баунов, ослов и мулов, и устремлялись вон из города. На просторных улицах велись бои с переменным успехом – вроде бы, мечи, сабли и алебарды скрещивали те, кто ещё оставался верен владыкам Марба, и тайные агенты Мирн Разора. Тенерукие братья и сёстры – как правило, бессмертные – то и дело выныривали из мрачных закоулков, или спрыгивали с крыш зданий, и битва разгоралась вновь. На жалких путников в женских одеждах никто не обращал внимания, и когда небо на востоке порозовело, Момо и Ул уже находились за городской чертой. Раздобыть ездовых животных не получилось, и они пешком уходили прочь из Марба в южном направлении, и даже это не казалось чем-то необычным: от города тянулись длинные вереницы из обездоленных и терпящих бедствие, которые издали напоминали сирых муравьёв.

Спустя полчаса ходьбы по пустырю перед Улом, вдруг, разыгралось невероятное зрелище. Молодой человек стрелой взлетел на невысокий холм, протёр глаза несколько раз, а затем крикнул хозяину радостным голосом:

— Господин! Здесь Кабанчик! Он нашёл нас! Он нашёл меня! Поверить в это не могу! Неужели легенды о том, что белые бауны преданны своим наездникам…

Дальше язык молодого человека стал заплетаться от переизбытка чувств, и Момо лишь надменно ухмыльнулся. Он знал, что где фонтан удачи – там и колодец невезения, во всяком случае, так с ним всегда происходило. Теперь весть о возвращении хурвалана усатанира верхом на белом бауне разнесётся по всем деревням и весям Адлувина, и им с Улом жизни не дадут «доброжелатели».

За Ланом охотились помощники Ракса’Зелитара и прихвостни Хэт-Этелина, а теперь наверняка ещё и половина уцелевшего Марба, как на подельника и сообщника Фенгарила, и бессмертному начинало думаться, что нет для него и Са’Таима более разумного решения, чем двинуться в Арлат-лил напрямую через Ущелье Гарпий. Насколько бы ущелье не было непроходимым – всяко лучше, чем силой пробиваться через толпу врагов, когда ты тот, кому претит кровопролитие.

Момо снова посмотрел на свои белоснежные руки, после чего сжал пальцы в кулаки и принялся подниматься в горку – там, наверху, его уже ждал саргал с верным бауном.

Глава 14

14

Гигантские факелы уже горели, ровно, как и огни в массивных жаровнях на башнях, однако у внутренних стен Арлат-танна до сих пор велась торговля. Момо уже битых полчаса рассматривал один-единственный платок, и Улу Са’Таиму порядком наскучило это зрелище. Молодой человек, медленно перебирая ногами, направился в противоположную сторону от палаток, потому что завидел вдалеке нечто куда более интересное – прямо на обочине дороги расселся какой-то странствующий кипрам, и, кажется, готовился дать представление. Впрочем, от этого стихийного выступления не стоило ожидать чего-то особенного: из слушателей здесь была одна босоногая и немытая детвора, да пара-другая поденщиков, которые околачивались на границах двух частей города – той, что предназначалась для богачей и знати, и той, что отводилась простому народу и коренным обитателям.

Местные бедняки и завсегдатаи никогда не покидали пределов Арлат-танна; они наладили здесь быт оседлых земледельцев и возделывали поля в окрестностях с помощью ирригации. Однако вельможи, успешные купцы и родовитые выходцы из наиболее знатных домов путешествовали туда-сюда между Арлат-танна и Сальмином регулярно – климат в Арлат-танна был куда более дружелюбный и приятный зимой, поэтому сюда стремились толпы переселенцев, и город по-настоящему оживал именно в этот суровый сезон. Казалось, что сейчас по улицам слонялось столько народу, что даже если бы у ищеек Ракса’Зелитара и соглядатаев Хэт-Этелина имелось по сотне рук и по тысячи глаз, они бы всё равно не смогли найти затерявшихся в толпе Ула и Лана.

— Меди хил спирайс танна, меди хил спирайс лил, – вдруг от группы, окружающей кипрама, начал доноситься знакомый голос, и Са’Таим со всех ног ринулся ему на встречу. – Арат меди ар тана, арлат меди ар лил…

Молодой господин дома Эф беспардонно распихал батраков и детишек, которые уже плотным кольцом взяли в оцепление дряхлого кипрама, и, очутившись в первом ряду, он лицом к лицу сошёлся с правдой: это действительно был Отец Брима. Старик, развалившись на обочине, настраивал кифару, и продолжал неразборчиво бормотал себе под нос древнюю присказку:

— Меди хил спирайс танна, меди хил спирайс лил. Арат меди ар танна, арлат меди ар лил…

— Отец Брима! – удивлённо воскликнул Ул, и яркое, лучистое просветление ещё долго не покидало его физиономию. – Отец Брима, не может быть!

Внезапно юноше почудилось, что на него, прямо здесь, на окраине торговой улицы и на границе двух частей города, снизошло божественное озарение – сам Вул, покровитель мудрецов и скрибов, послал ему знамение, тайком сообщив о том, что нужно делать дальше.

Ул резко присел на корточки и вцепился в предплечье старика, малость потянув его на себя со словами:

— Отец Брима! Поверить не могу, что это опять вы! Снова вы повстречались нам на дороге, и это, определённо, провидение Всевышних.

По толпе зрителей пробежалась волна неодобрительного ропота, и мужчины с презрением защёлкали языками на Ула Са’Таима – подобное поведение даже в кругах самого необразованного и невежественного народа считалось чем-то диким; он будто явился в город из сухого и каменистого сердца пустыни, где позабыл, как должно жить.

— Отец Брима, я хочу вас кое-кому представить, – Ул, не обращая внимания на кривые взгляды, продолжал упорствовать. – Вообще-то, вы уже его знаете, и наверняка вы сами нас преследуете всё это время, потому как у вас имеются…

— Эй, ты! – наконец, смутьяня окликнул один из мужиков. – А ну-ка не буянь, и веди себя достойно, и тогда мы все сможем послушать историю достопочтенного старца.

— Отец Брима!..

— Нет-нет-нет! – кипрам спрятал кифару за спину и огрел Са’Таима своим посохом. – Не желаю я с тобой говорить, окаянный. Иж чего удумал!

Кипрам принялся собирать пожитки, и движения его казались слишком бодрыми и энергичными для такой трухлявой развалины.

— Но вы ведь сами шли за нами по пятам целую дорогу из Сальмина, а это…

— Я, молодец, странствующий сказитель, и по завету дела брожу из места в место по разным тропам. Иногда это центральные тракты, в основном – пути караванщиков, а порой и безлюдные дорожки, так что…

Старик поднялся на ноги пошагал к внутренним вратам Арлат-танна, желая убраться как можно быстрее от греха подальше. Толпа, которая его окружала, пришла в негодование:

— Ну, нет! Дурак, что ты наделал?! – возмущался конопатый батрак.

— Я тебе сейчас зубы пересчитаю кулаком, – угрожал Улу второй, более крупный и здоровый поденщик.

— Братишка, зачем ты так?! – стенали дети, обступая Са’Таима, и осыпая его звучными оскорблениями. – Ослиная башка! Навоз баунов!

И под всеобщее порицание Ул вынужден был ретироваться – он медленной походкой направился к прилавку торговца тканями, у которого всё ещё крутился Лан. Как только старик Брим увидел, что главная проблема была устранена, он уселся ровно на то место, на котором стоял, и начал опять раскладывать собственные вещи возле себя. Детвора и батраки возрадовались, и подбежали к старику, однако Ул не решился во второй раз испытывать судьбу, он твёрдо шагал на встречу своему хозяину.

— …ох уж эти беженцы из Марба, чтоб демоны пожрали их гнусные тела! – сетовал торговец приятелю, который помогал ему грузить товар с прилавка на повозку, ведь ещё чуток, и в Арлат-танна наступила бы ночь. – От них нет отбоя; они заполонили здесь всё, но ничего не хотят покупать!

— Этих несчастных и без того прокляла чёрная звезда неудач, почто им ещё твои проклятья, брат, – шептал его более сердобольный помощник в светлой тунике и малиновом платке на голове.

— Это им воздаяние за грехи! Марб – самая омерзительная дыра в целом мире, и кто бы его не разрушил, его нужно чествовать, как героя!

Торговец, заметив приближение очередного потенциального покупателя в неурочный час, постучал пальцем по стеклянной масляной лампе, что висела на левом опорном столбе лавки, как бы намекая сим жестом, что время уже позднее, и он тоже хочет поскорей вернуться домой, к семье, хоть и выгоду не намерен упускать. Окинув взором чёрных очей пришлого, торговец гадал, кем же таким на самом деле был Ул Са’Таим. Высокий, мускулистый, широкоплечий и статный обладатель редкого цвета глаз для юнаров – светло-серого – хоть и носил крайне простую и даже бедную одежду, тем не менее не показался мужчине опасным выскочкой из Марба. Не было вокруг него ауры нетерпеливого авантюриста, готового ради забавы грабить не слишком-то богатого и видного продавца тканями, чей товар тоже был весьма посредственного качества. Ул кивнул торговцу, и с молчаливого позволения владельца продолжил ошиваться возле его лавки.

— Мой господин, – шепнул юноша украдкой на ухо Момо, который до сих пор держал в руках уголок широкого платка, сотканного из тончайшей шерсти, – нам бы место для ночлега найти, а на наряды у нас всё равно нет денег. Вы не заходили к Эдаку?

Лан ничего ему не ответил; он даже не шелохнулся. Если загорелый Ул с новой причёской да в бедняцкой одежде уже и вовсе не походил на прежнего себя, и его выдавали лишь яркие, светлые глаза, то у Момо всё было намного сложней. Бессмертный с белоснежной кожей и золотистыми волосами чрезмерно сильно выделялся в Арлат-танна на монотонном фоне из коренных жителей и кочующей знати: пускай, митриникийцы тоже причислялись к высоким происхождениям, но в их рядах царило завидное единообразие. Волосы преимущественно тёмно-коричневых, каштановых или чёрных оттенков – прямые, волнистые, либо кудрявые, – бронзовая, карамельная или золотисто-оливковая кожа, и тёмные же глаза, вот и всё, чем могли похвастаться обитатели Адлувина, и трудно было здесь не приметить кого-то, кто буквально сиял в сумерках первозданной белизной. Момо вынужден был постоянно скрывать лицо за платком, голову – за капюшоном мантии, и носил перчатки, однако даже такая маскировка вызывала массу подозрений в старожилах – они опасались тенеруких из Мирн Разора, которые, ненароком, могли теперь заглянуть на огонёк и в Арлат-танна, и здесь устроить новую «пирушку» за чужой счёт, и чужими же страданиями.

— Мой господин! – повысил Ул голос так, что Лан вздрогнул бы, коли бы не был столь поглощён плетением орнаментов.

— Да не кричи ты. Нет, у нас нет нынче лишних денег…

— Почему Краб нам ничего не передал?! – рявкнул юноша, пускай и шёпотом, однако так, что на него обернулся не только Лан, но и все прочие присутствующие. – Разве вы не ходили в контору ваших… ваших приятелей…

Молодой человек встал между шерстяным платком и хурваланом усатаниром, разрывая сей порочный круг из зацикленного внимания бессмертного на ненужных мелочах, и принялся вкрадчиво, и очень тихо вещать:

— …приятелей из Мирн Разора?

— Ну, я был там. Вернее, возле её дверей, однако… так ни не решился заходить.

— Что? Почему? – вспылил юноша.

— Потому что, малыш, лучше никому не знать, – Момо прижался плечом к корпусу спутника, и тоже тихо зашептал ему в ухо, – что мы вообще сейчас находимся в городе.

— Уважаемые? – заголосил торговец, который закончил укладывать в повозку весь товар, помимо того треклятого платка. – Вы будете что-то приобретать?

Момо просто поднял вверх обе руки, демонстрируя, что ничего с собою лишнего не прихватил, помимо времени и терпения продавца, разумеется, и молча двинулся в противоположную от лавки сторону.

— Нет, благодарствую, – сухо ответил за него Ул, и поспешил за господином.

По пути Са’Таим недоумевал, отчего же Лан не пустил в ход своё несравненное обаяние? Этому бессмертному, если он действительного чего-то по-настоящему хотел, не составляло труда заполучить желанное лишь при помощи своих колдовских глаз, сладких речей, и игривых прикосновений, и Кер-Велин с лёгкостью выманивал у встречных всё, что требовалось ему и Улу в дороге через пустыню и Плоские горы Дука: и еду, и кров, и одежду, и благосклонность, и даже деньги. Да что там, ловкий Лан умудрился раздобыть оружие, хоть и довольно скверное – кинжалы для себя и Са’Таима, – а теперь вот так незатейливо признал поражение и сложил руки?

— Думаешь, если они – связные Мирн Разора, то ничего не растреплют в тавернах? – Лан сразу возобновил разговор, как Ул его догнал. – Ну-ну. Скорее твой бог Вул поможет нам найти дорогу в Арлат-лил, чем люди научатся держать язык за зубами. Тайны давят на сердце… а вино, пиво и «видение», наоборот, приносят невесомость. Это несовместимые вещи, и в одной бутылке им не ужиться…

Лан медленно перебирал ногами, обнимая себя за плечи. Ночью Арлат-танна сковывали жгучие холода, однако, блондину было не привыкать к подобному – его родина славилась пышными снежными покровами в зимнюю пору, и Момо воспринимал непогоду скорее как своего сподвижника, чем врага. Тогда… почему его будто бы насквозь сейчас пронизывал стылый и промозглый ветер?

Двое скитальцев брели по полосе ещё не возделанной почвы – здесь, между внутренних ворот и внешнем кругом города разбивали новый сад, и повсюду на пути мужчинам встречались то горы из брусчатки, то статуи, завёрнутые в ткани для сохранности, то подготовленные для пересадки деревья и кустарники в специальных кадках.

— Вам, господин, можно самому податься в кипрамы. Иногда слушать вас – это истинное наслаждение, – усмехнулся Са’Таим. – Впрочем, не тогда, когда вы несёте всякий развратный вздор! Этого мои уши больше не выдержат, так что, прошу вас от всего сердца… Эй!

Краем глаза Ул заметил, что его верный помощник – белоснежный баун по кличке Кабанчик – опять принялся за старое, скверное дело: вместо того, чтобы жевать травы, которые за день выкорчевали работники, расчищающие пространства для свежих посадок, Кабанчик взялся поглощать сочные листья декоративных растений из кадок.

— Эй! Я что тебе говорил?! Не смей это жрать! Садовники уже начинают что-то подозревать… нет!

Баун не собирался внимать указам хозяина – уж слишком лакомым очутился кусок у него во рту, и он продолжил жевать захваченную пищу. Для маскировки Лан и Ул вымазали Кабанчика с копыт до холки в охре, что нашли во время путешествия по горам, и теперь неопытному глазу вожак казался грязно-рыжим.

— Я сказал: нет! – Ул еле отнял у питомца несчастный, изъеденный цветок с плоскими и раскидистыми листьями, и баун гневно заревел. – И не ворчи! Кстати, почему вы, господин, кутаетесь в мантию? Разве сегодня так холодно? Господин?

Молодой человек оглянулся по сторонам и лишь через несколько мгновений узрел в сгущающейся тьме, как посреди мелкой лужи, отведённой от запруды, лежит какой-то чёрный ком.

— Господин! – испуганно прокричал Са’Таим.

Он зашвырнул кадку с цветком куда подальше и помчался к пострадавшему.

— Момо! Момо, ты в порядке? – Ул опустился на землю, вытянул из лужи бессмертного и разместил его голову у себя на коленях. – Опять болезнь вернулась?! Это происходит всё чаще и чаще в последние дни, и…

Юноша манжетой промокнул испарину со лба хурвалана усатанира. Бледный и измученный Лан устало прикрыл глаза и веки его подрагивали, но всё-таки набрался сил, чтобы вымолвить:

— …именно поэтому, если ты до сих пор надеешься попасть в Арлат-лил, то нам придётся спуститься в нижний город, и навестить кое-какое заведение… Ха…

Бессмертный, в очередной раз видя перед собой скорбное лицо и переполненные тревогами глаза, провёл озябшими пальцами по щеке Са’Таима так, словно это он его сейчас подбадривал и утешал.

— Какое ещё заведение? Лекарь? Вам нужен лекарь, знахарь или целитель? И зачем я вас только напоил тогда этой мерзостью! – начал сокрушаться о былом молодой человек. – Не говорите же мне, что потом сами бы выпили этот «нектар» Нарны, и я как будто непричастен.

— Ну, может быть и выпил бы, только явно не перед путешествием в пустыню, – язвительно хмыкнул Лан, пытаясь самостоятельно подняться на ноги.

У него это плохо получалось, и саргал подсобил бессмертному: Ул взял Момо под руку, и повёл вперёд.

— Да знаю я. Простите. Сколько мне ещё раз за это извиняться? Отныне я уже не столь глуп и беспечен, и я бы никогда…

— Я хоть раз просил извинений? – отмахнулся Владыка Заставы. – Ты ведь думал, что помогаешь.

Двое спутников преодолели разделительную полосу из будущего сада, и Момо почувствовал некоторое облегчение – во всяком случае, его конечности стали исправней слушаться, и он теперь самостоятельно волочил ноги по разбитой и ухабистой дорожке, выложенной булыжником.

— Так… куда мы идём? К лекарю?

— Ну, да, типа к лекарю, – загадочно ответил Лан, и по игривому огоньку в его зеницах Ул понял, как поистине обстоят дела. – Ты слышал когда-нибудь о том, что поцелуи лечат лучше снадобий?

— Нет, только не это, – раздражённо закатил глаза Ул Са’Таим, и уже готов был смахнуть со своего плеча кисть господина, этого развратника и ненасытного прелюбодея. – Не сейчас, не здесь, и не в таком состоянии!

— Мы идём в бордель! – радостно воскликнул Момо, взмахнув мантией.

Он ощутил прилив энергии, поэтому вырвался из-под опеки саргала.

— Надо отыскать какое-нибудь непопулярное, но злачное местечко… – Лан постучал указательным пальцем по нижней губе.

— Непопулярное? Вы шутите, верно? И… надеюсь, о поцелуях вы тоже пошутили, да? Вы же не будете целовать грязную девку из кишащего вшами заведения для простолюдинов?!

— Девку? Нет, не буду, – ехидно усмехнулся Момо, уже бодро вышагивая по мостовой.

— Господин, мне тошно от ваших шуточек… ну погодите же!

Лан уже возвышался в арке узкой и кривой улицы – помимо магического чутья у этого матёрого мага имелся ещё и нюх на всяческие притоны, и по хитрому выражению его лица Ул сразу догадался, что бессмертный успел взять след.

— У вас лишь одно на уме, как у животного! – Ул подлетел к собеседнику и навис над ним.

— Как у животного? – прищуриваясь, отчеканил Лан.

Он скрестил руки на груди, а затем провозгласил:

— Животные делают это только ради размножения, и лишь самые умные из них используют соитие как источник удовольствий.

Затем Момо постучал по носу Ула Са’Таима, таинственно добавив:

— Подумай-ка над этим, – после чего поспешил вниз по улице.

— Да какие могут быть удовольствия в подобных местах?..

Саргал упорно пытался отговорить своего господина от посещения неблагонадёжных заведений, однако если бессмертному что-то взбрело в голову, то вряд ли его смогли бы наставить на путь истинный даже слова бога мудрости.

— …лишь позор, бесчестие и множество болезней!

Мимо начали мелькать прохожие – пьяницы да забулдыги.

— Не переживай, у меня отменное здоровье, – Лан зажал молодого человека возле стены подкошенного здания, и как раз в тот момент рядом с ними промчался лихой всадник на резвом скакуне.

Ул провёл пальцем по лбу хурвалана, снимая пенку с этого кипенного молока – он наглядно продемонстрировал испарину разгорячившемуся без толку краснобаю и пустозвону, молча намекая, что такого вот с пышущими здоровьем уж точно не должно происходить.

— Поэтому мы здесь, – шепнул Лан, вонзаясь взором в побеленную дверь, которая то открывалась, то затворялась, и возле которой слонялись не самые аккуратные на свете «дамы».

Да и, честно говоря, о таких особах гораздо более чёткое представление имела тьма – эти женщины редко казали свои носы солнцу Адлувина, чьи обличающие лучи с годами стали их злейшими врагами. Густая темень, наоборот, им потворствовала; с наступлением заката они порхали тут и там. Но, как и всяких мотыльков, созданий этих непреодолимым притяжением манил чужой огонь. Будь то блеск золота, пламя страсти или отражение фантазий в мутном зеркале, приукрашенное луной, – им было всё равно, чему пожертвовать тела: их жизнь давно уже утекла сквозь пальцы, оставляя пустыми руки… и сердца.

Растрёпанные, слишком ярко нарумяненные и с подведёнными бровями сочной, чёрной краской, эти совки-хищницы пробивными взглядами прорезали даже дремучий сумрак опасных и неблагополучных кварталов Арлат-танна, ища суть ночи – лёгкую добычу в виде заезжих или завсегдатаев, звенящих монетами на связках.

— Не бойся, мы не пойдём внутрь, – Момо снова накинул себе на голову капюшон и принялся медленно, но уверенно обходить здание по полукругу, – те, кто мне нужен, обычно держатся возле, а не за дверями.

У Ула от отвращения аж дёрнулась нижняя губа – от роду он не встречал столь неопрятных и разнузданных женщин, и молодой человек бросился по следам господина, испытывая неподдельный ужас перед теми картинами, которые ему сегодня ещё только предстояло увидеть.

— А как же карта? Вы… вы ходили к скрибам из ордена зелёной звезды? Или к жрицам из Башен Ветра и Грома? К Прорицательницам из дома Ан?

Са’Таим всеми правдами пытался отвлечь господина от порочных мыслей, но ничего не получалось. Впереди Момо уже заприметил желанную добычу для себя – там маячила голова некоего странного типа, и бессмертный едва ли ни со всех ног понёсся к цели.

— Как иначе мы доберёмся до Арлат-лил? – Ул стремительным движением схватил Лана за предплечье, когда они вдвоём стояли возле бочек с отходами за таверной, недалеко от которых бродил подозрительный мужчина с почернёнными глазами.

Вообще-то, в этом не было ничего предосудительного для Адлувина – и мужчины и женщины здесь день ото дня подводили глаза: кто сурьмой, а кто иной, более приятной краской, особенно перед тем, как отправиться в дорогу – в странствие через пустыню; однако этот господин определённо переусердствовал, и с его ресниц едва не сыпались хлопья сажи.

Момо, озираясь через плечо на прохожего и посылая ему какие-то смутные знаки своими обворожительными глазами, даже не заметил, как из-за проделок саргала у него с головы сполз капюшон мантии, и обнажились его почти светящиеся в темноте, золотистые волосы. Рассчитывая отбиться от спутника языком, Владыка завёл речь весьма проникновенным голосом:

— Разве ты не слышал легенду о том, что Арлат-лил можно узреть как мираж в лучах закатного и рассветного солнца с западной стены Арлат-танна? Недаром же, они – города-близнецы, а близнецы никогда надолго не разлучаются, и мы…

— Это всего лишь легенда! – очень злобно выговорил Ул, хмурясь и нависая над бессмертным так низко, что на лицо Лана попали крошечные капельки его слюны. – Я не позволю вам блудить направо и налево, что бы… что бы на это сказал господин Арс?!

Момо внезапно пришёл в ярость и со всей силы толкнул Ула в грудь. Благо, сил нынче было немного в его руках, и человек ничуть не пострадал.

— Не помню, чтобы я давал ему клятву верности! В отличие от тебя! Или же саргал не даёт клятву во всём помогать и поддерживать своего хозяина?

Бросив взор за спину, Момо с грустью обнаружил, что человек, на которого он охотился, бесследно исчез – скорее всего сразу, как только услышал ссору в мрачном переулке, однако вместо него теперь по улице сновали более неприятные личности. Облачённые едва ли ни в одинаковые, тёмные наряды с претензией на невидимость, они, напротив, создавали обратное впечатление – всё в этих господах, от сапог до платков, было слишком дорогим и качественно исполненным, в том числе и сабли в ножнах, которые они тщательно прятали за полами раскидистых плащей. Момо знал толк в хороших одеждах, и он безошибочно угадал опасность, хоть и понятия не имел, кто именно подослал этих ряженых – может, правители Марба, или Хэт-Этелин, или Зелитар Злой Дух… да и какая разница? Разве мало у него было врагов теперь?

Ул быстро уловил перемены в воздухе, и Лан, накинув капюшон на голову, потянул спутника в противоположном направлении. Они оба старались удалиться с глаз долой как можно спокойней и незаметней, и чуть ли не на носочках прокрались в тесный промежуток между двух домов – каблуки их обуви почти не соприкасались с булыжниками мостовой, и не издавали шума. Молча пройдя через расселину, они оказались на другой улице, по которой до сих пор ходили многие – здесь обосновалось несколько харчевен и постоялых домов, а ещё имелись лавки предсказателей и гадалок, так что даже после захода солнца тут было людно. Ул, всё это время ощущающий собственное сердце где-то на подступах к горлу и вот-вот готовый его изрыгнуть, почувствовал долгожданное облегчение среди народа, однако Лан посчитал, что рано его спутник возрадовался. Да, порой бывает так, что в толпе раствориться проще, чем исчезнуть в чистом поле, но всё-таки тысячи глаз – именно то, чего надлежит избегать преступникам и изгнанникам, если, конечно, они не обучились перемещаться лишь тогда, когда окружающие моргают или отворачиваются. Но стоит сомкнуть веки одному, как любопытством вспыхивают глаза второго соглядатая…

На Лана и Ула с нескрываемым интересом уставилась очередная группа проходящих мимо мужчин, и хурвалану и саргалу опять пришлось нырнуть в грязный, тёмный и сырой переулок. Лан слышал, как позади отбивают бойкий мотив чьи-то шаги, и помчался вперёд, прокладывая дорогу для себя и своего подопечного.

Петляя между бочек с отходами и пустых, поломанных ящиков, они пронеслись через заброшенную стройку и, кажется, наконец оторвались от преследователей. Момо чувствовал себя всё сквернее и сквернее с каждым мгновением, и нужно было срочно принимать решение. Он, закутавшись в мантию, устремился туда, куда влекло его чутьё, и Са’Таим не отставал от него ни на пядь:

— Что нам делать? На нас будто целый город ополчился, и…

— Всё нормально, – успокаивал юношу бессмертный мерным и вразумительным голосом. – Просто места здесь такие. Знаешь ли, на дне оседает не только грязь, но и золотые самородки, и прихвостни Зелитара и Хэт-Этелина точно знают, где полагается искать недостающее…

— Давайте отсидимся в храме, там нам дадут убежище. Или переночуем в какой-нибудь заброшенной хижине?

— То есть, как крысы забьёмся в нору? – хмыкнул Момо, оборачиваясь на спутника.

Бессмертный язвительно приподнял вверх одну бровь, и Улу от этой гримасы стало малость не по себе:

— Поздновато вы вспомнили о гордости!

— Вспомнил?

Вальяжным шагом Лан подошёл к саргалу, продолжая зловеще и коварно улыбаться, и Ул не мог понять, что именно сейчас разыгрывает его хозяин, какую карту?

— Я никогда о ней не забывал. Как я могу, когда у меня совершенная память? Ты… – бессмертный театрально взмахнул руками, после чего возложил ладони на плечи человеку, – …ты вообще хочешь добраться до Арлат-лил? Тогда не мешай мне, и не лезь со своими дешёвыми нравоучениями о верности, и о блуде.

Прошептав это, он откинул голову назад, демонстративно обнажая выдающиеся и острые клыки, точно как у вампира, и Ул тревожно сглотнул. У него опять по шее заструились странные холодки, и парню даже послышалось, будто господин Лан в тайне оскорбляет его: «жалкий девственник и ничтожный человечишка» – слова эти эхом загудели в ушах Са’Таима и он искривился от гнева.

— Хочешь снова сыграем в обмен тайнами?

Лан ткнул пальцем в грудь собеседника, однако из-за широкого юношеского плеча заметил, что вдалеке занялись свежие подвижки и волнения, и поэтому метнулся вперёд.

— Что вы имеете в виду? – остановил бессмертного Ул, ухватившись за его запястье.

— Чтобы… – вдруг Момо который раз переменился: он сделался покладистым и кротким, и исподлобья посмотрел на Ула огромными глазами, – чтобы поддерживать должный уровень магических сил, мне кое-что нужно. Понимаешь, что это, или же тебе непременно надо разжёвывать всё до мелких крошек?

Хурвалан раздражённо стрельнул зеницами в ближайшую стену, и Ул, позабыв обо всём на свете, склонился над ним.

— Желаете сказать, что вы…

— Эй, уйди с дороги, молокосос! – позади прогремел хриплый и низкий голос, и Улу тут же прилетел удар по спине.

Оказывается, Лан и Са’Таим перекрыли дорогу через узкий переулок, и троим поддатым бугаям с бутылками в руках это очень не понравилось. Мужчины, не нашедшие для себя более мирного развлечения, принялись тут же затевать драку:

— Брысь, мелкая шавка! – грозно горланил краснощёкий бородач во вполне добротном камзоле.

— Кого это ты назвал шавкой? – не менее грозно отозвался Ул, хмуря брови и разводя плечи.

— Вроде шакал, а знает человечий язык! Эко диво! – подначивал молодого господина второй прохожий.

— Знай своё место, деревенщина, – господин дома Эф ринулся в наступление; ибо в нём вскипела кровь отпрыска знатных юнаров.

— Прошу, пойдём, – Лан, не встревая в разговор, взял Ула за рукав и повлёк его в противоположный угол. – Не начинай войны, если…

— Ага-ага! Послушай свою мамку! Или кто это? Может, твоя подружка?

— Это мой хозяин! Он – благородный господин и бессмертный, в отличие от вас, упырей!

У Ула уже в висках стучало от ярости и напряжения, поэтому он едва ли не набросился на обидчиков с кулаками, но Момо встал между саргалом и зачинщиками, разнимая их жестом доброй воли и призывая к полюбовному решению спора.

— Господа, вижу, у вас имеются свои заботы, – завёл было речь издалека хурвалан, но краем глаза он успел заметить, как во тьме ночной моргнула искра – это свет промчался по лезвию острого клинка, который нацелился на его спутника, и мысль бессмертного так и не была довершена.

Мужик в длинной жилетке тёмно-болотного цвета и бежевой тунике извлёк кинжал из поясных ножен, а его приятели тем временем уже оттеснили Момо к стене и пытались схватить Са’Таима за руки, дабы облегчить нападающему работу и обездвижить цель. Ул отбивался одними кулаками и Лан, среагировав мгновенно, протиснулся между атакующими и внезапно воспрянул на пути клинка. Он попытался отвести удар в сторону, но силы играли с ним сегодня в прятки, и не захотели оказывать содействие бессмертному. Лан, может, и отвратил неминуемую гибель саргала, зато сам получил чуть ли не смертельный удар – и от рук кого он пал? И где именно?

Клинок был выполнен из первоклассной стали и превосходно заточен, поэтому почти не встретил препятствий на дороге – пройдя сквозь мантию и верхнюю одежду, он вонзился где-то между рёбер слева грудной клетки, а когда вышел наружу и снова блеснул во тьме яркой металлической искрой, на мостовую хлынула кровь из рассечённой раны. Пожалуй, мужики с алыми физиономиями не собирались учинять настоящую расправу, а лишь хотели покрасоваться и, может, желали похвастаться новым оружием – на кинжале ещё не было ни единой царапины или зазубрины – однако их будто попутал бес, или, быть может, настоящий демон Междумирья свёл, сманил-таки с проторенной стези благочестивости и праведности. Во всяком случае, по лицам нападающих проскользил неподдельный ужас. Они хором поразевали рты, но не произнесли ни звука, и руки их ослабли. Ул тут же сумел вырваться из хватки неприятеля, и сразу кинулся к Лану, который, побледнев и покрывшись испариной, стоял на одном месте, прижимая правой отверстие в груди.

— Господин! – испуганно воскликнул Ул, и слово это сработало на Момо, будто заклинание, правда не благодатное, а зловредное.

Ноги бессмертного задрожали, колени подкосились, и он, чтобы не рухнуть наземь, прислонился спиной к грязной и потрёпанной стене. Лан медленно оторвал пальцы от раны, и поток крови тут же усилился.

— Нет! – во всё горло прокричал юноша.

Он старался поддержать Лана за плечи, только сознание уплывало от бессмертного вместе с почвой из-под ног, и всё, что смог сделать Момо, это просто открыть рот и издать протяжный возглас, походящий на предсмертный стон дикого животного. Забулдыги засуетились, и принялись убегать из тесного переулка один за другим, но Ул пытался их остановить:

— Подождите! Позовите кого-нибудь на помощь! На помощь!

Кровь лилась рекой. Лан сполз на мостовую и уже лежал посреди бордовой лужи в живописной позе. Капюшон слез с его головы, снова обнажая прекрасные и рассыпчатые волосы Владыки, концы которых угодили в озеро из проклятой жидкости – на глянцевой поверхности отражался серый, мрачный небосвод, который сегодня был плотно заволочен толстым слоем туч. Зарядил мелкий дождь, но пока ни Ул ни Лан не замечали его.

— Кровь… почему столько крови? – потерянным голосом шептал юноша. – Как же так?

— Не… не трогай меня, – Лан упорно отпихивал саргала, который закрывал его рану руками, и навострился в иную сторону, из-за чего кровотечение лишь усугубилось.

— Господин! Это же я! Ваш саргал!

— Не трогай меня! – завопил бессмертный, и, оборачиваясь на преследователя, опять явил ему переполненные ужасом глаза оленя, которого вот-вот должна была пожрать стая ненасытных волков.

— На помощь! Помогите, кто-нибудь! – в отчаянии воззвал Са’Таим.

Однако, безлюдный переулок совершенно не горел желанием отвечать ему – следы нападающих давно растворились во тьме, и ночь вполне могла бы показаться безмятежной: не было здесь ни гогочущих прохожих, ни гудящих заведений; лишь чернота и безмолвие, которые прорезали хрипы и внутриутробные стоны хурвалана усатанира. У Момо так и не вышло отползти от своего спутника на безопасное расстояние, силы вот-вот готовились его покинуть, и он, извергнув из себя очередную порцию бурой рвотной массы, чуть было не отключился прямо в луже нечистот. Но молодой человек успел принять на руки его содрогающееся тело и развернул лицом к себе.

— Это же я – Ул Са’Таим, ваш верный помощник и преданный слуга… зачем вы это сделали, господин?

— Не смей прикасаться к моей крови! – прошептал мутным голосом Лан. – Хотя… может, над тобой это страшное проклятье и не возымеет силы… ибо… ибо…

Ул, предчувствуя какие-то великие открытия, слегка встряхнул пострадавшего, словно бы надеялся извлечь со дна уже пустой бутылки особенно ценный осадок – живительное снадобье из всех сущих смыслов.

— …ибо ты уже проклят, и это лучшая защита от моих чар… если ты и вправду, если ты и вправду её…

Его глаза расширились, а дыханье замерло, однако наваждение, которое Лан наслал на человека, вскоре развеялось, и Ул спохватился. Он широкого разинул рот, собираясь снова что-то проорать изо всей мочи, но Момо, готовый в любой миг потерять сознание, шёпотом его прервал:

— Найди… найди Амаранту, она в Доме с гибискусами, это… это в квартале с библиотекой скрибов, и… и скажи привратнику… и…

— Сказать, что? – Ул, наклонившись над бледным Владыкой Заставы, чуть ли не прижался ухом к его губам.

— …два слова: морион… и… лазурит.

Больше Са’Таим уже не мог разобрать, что именно бормочет его хозяин – определённо, обескровленные губы хурвалана шевелились, но звуки не рождались в его горле, впрочем, это зрелище даже на половину не было таким пугающим, как то, что случилось после: Лан обмяк, сомкнул веки, и его изнеможённое тело не производило более никаких движений – ни судорог, ни конвульсий, ни толчков, лишь мертвецкое спокойствие… и гробовая тишина. Сколь бы не был могучим бессмертный муж, будь то потомок лунгов или аранов, он всё равно не смог бы пережить подобный удар, и такую впечатляющую кровопотерю – Момо и Ул буквально сидели в озере из крови. Сперва сердце Ула забилось чаще, потому как, вопреки всему, кто-то сказал именно то, чего он и выжидал с самого начала путешествия – заговорил о проклятье – и не просто «кто-то», а его многомудрый хозяин, счастливый обладатель безупречной памяти, но времени сейчас на радость и ликование не в запасе не имелось. И сердце молодого человека будто бы тоже остановилось, заледенев. Наконец, то, что он чувствовал, то, что было у него на уме и на языке – всё сошлось воедино, и Ул испуганно заревел навзрыд:

— Помогите, кто-нибудь! Хоть кто-нибудь!

Юнар закинул голову вверх, пока изрыгал из себя этот неистовый и чудовищный вопль, и ему на нос упала первая грузная капля дождя.

Когда Ул, неся на руках Лана, который то ли был без сознания, то ли на грани неминуемой гибели, добрался до Кабанчика, питомец его уже наполовину вылинял: дождь, что обрушился на Арлат-танна, не только смыл всю кровь из тесных и грязных переулков, он ещё и растворил краску. Постепенно баун Ула из рыжего снова перевоплощался в белоснежного, и пока его хозяин, взгромоздившись в седло вместе с похолодевшим бессмертным, рассекал просторы внутреннего города в поисках поместья Амаранты, за животным оставался чёткий след из охры – словно шлейф из крови, что тянулся за Владыкой Заставы Великолепия в том злосчастном переулке, как за подлинным вампиром. Видели в ту ночь и небеса, и Всевышние, даже сквозь густую пелену из свинцовых туч, насколько сильно Са’Таим не хотел везти пострадавшего к этой ведьме – жрице Даннун – однако, разве был у него иной выбор? Недаром ведь Лан перед тем, как потерять сознание, назвал именно её имя. Да и что он пытался сообщить намёками до этого своему саргалу?.. И столь ли его слова и фразы были туманными и загадочными, чтобы Ул имел право их не понимать?

— Неужели же вы… не вампир, и не аран, но…инкуб? Нет, это существа из старинных легенд, а мы сейчас… Где же мы сейчас?

Са’Таим метался взором из стороны в сторону, правой рукой придерживая Лана, а второй за поводья направляя бауна к цели: на небольшом возвышении за забором из белоснежного камня красовался так называемый Дом с гибискусами – поместье Амаранты. Во тьме ночной и через завесу дождя он походил на сказку; на настоящую сахарную голову, которую, не страшась, можно было поместить под воду – она бы не растаяла. Эта «голова» сулила все возможные наслаждения гостям самого лучшего качества, коли настоящий сахар и вправду заключался в поцелуях – жрицы Даннун были не просто «проститутками и развратницами», и любой пожелал бы сомкнуть с ними уста без лишних дум… и без сожалений.

— Крепитесь, уже скоро, – прошептал Ул, убирая согнутым пальцем с щеки Лана налипшие волосы.

Хурвалан столь страстно не хотел, чтобы Ул дотрагивался до его крови, потому что в ней, судя по всему, таится нечто; исток дикого могущества, чары которого даже стихийный маг не способен обуздать и обезвредить. Что это?

Ул поднёс к лицу окровавленный палец, однако ливень быстро смыл бордовые капли, превратив их в разводы блёклой алой краски. И почему одно проклятье защищает от другого? Что конкретно имел в виду Владыка Заставы Великолепия? Неужели же всегда он зрел своим провидческим взором бессмертного волшебника эту чёрную метку – проклятье Стриги – и всегда о нём молчал? Нет, не может статься так, иначе…

— «Если ты и вправду её…» – повторил Ул фразу господина на подступах к Дому с гибискусами. – Её, что? А-у-у-у-у-у-у! – а затем закричал что есть мочи. – А-у-у-у-у, хозяева! Открывайте врата и впустите меня! Я старый знакомый госпожи Амаранты, и прибыл к ней, дабы укрыться от непогоды по законам гостеприимства! А-у-у-у-у-у! Э-ге-гей!

Юноша голосил так отчаянно, как будто от этого зависела его собственная жизнь, и привратник, бывалый митриникиец-простолюдин, решил всё-таки впустить нахала. Часто ли к вратам Дома с гибискусами прибывают путники посреди ночи, особенно верхом на белом бауне? Да белых баунов вообще можно пересчитать по пальцам глав всех именитых домов, и именно там они и находятся теперь – в хильмах или в стойлах господ из семейств Минат, Нишад, Ум и Арсалан, и ни один ещё не являлся на поклон к госпоже Амаранте верхом на столь дивном животном, а этот всадник ревел, не щадя горла, четверть часа кряду под проливным дождём!

— Шу! Шу! Чего расшумелся?! – привратник попытался состроить возмущённое лицо, однако ему было чрезмерно любопытно, кто же это объявился средь ночи и под бой ливня. – Ты кто такой будешь?

— Старый приятель госпожи Амаранты, впусти меня и немедленно пошли за своей хозяйкой…

— Госпожа Амаранта, Трин-Тар, не моя хозяйка, – запротивился мужчина. – Этот дом принадлежит храму Даннун, и она здесь лишь проживает, но не властвует…

Он окинул взором с головы до пят и бауна и наездника, промокших до нитки, и сердце его смягчилось от столь прискорбного зрелища – мужчина надумал пустить несчастных на постой. Но, вскоре привратник приметил странный, очень подозрительный свёрток в руках незнакомца-юнара с диковатой причёской, и, под светом фонаря рассмотрев в поклаже второе лицо, ужасно переполошился:

— Пошёл прочь отсюда! Пошёл вон, пока я стражу не позвал! У нас в доме имеется колдунья, и она такое суровое проклятье наложит на тебя!.. Она превратит тебя…

— Во что?! – огрызнулся молодой человек, и выглядел таким неумолимым и неотступным, что и бессмертный не взялся бы спорить с ним; привратник даже проникся к незнакомцу чувством уважения. – В подставку для ног?! Я не один явился в Дом гибискусов, как видишь, и мой хозяин – сам мастер всяческих проклятий. Колдовством и чарами ты меня не напугаешь, а теперь иди и пригласи Амаранту, здесь срочно требуется её участие.

— Но…

— Морион и лазурит! – отчеканил Ул, и как только на небесах сверкнула молния, его зубы блеснули яркой искрой – он злобно скалился, будто матёрый хищник.

— Быть может, морганит? – испытующим голосом вопросил митриникиец, но даже он, неискушённый простолюдин, ощущал, как утекает время, и что промедление и для бессмертных нынче подобно гибели.

— Морион и лазурит, – прошипел Са’Таим, и привратник уступил.

Он пропустил путников вовнутрь, позволяя им сперва укрыться под навесом возле врат от буйства непогоды, а после исчез в просторном доме, обнесённом рядом колонн и высящемся на пьедестале, к которому вела праздничная лестница. Ул заметил, как по бровям Момо проскользнула лёгкая морщинка, и выдохнул с облегчением – поразительно, но его хозяин всё ещё был жив.

Через несколько минут из поместья выбежал привратник на пару со вторым старожилом, и уже вдвоём мужчины помогли Улу спешиться. Они хотели было подсобить человеку с его ношей – бессознательным бессмертным, – но Са’Таим наотрез отказался передавать Лана кому бы то ни было; человек хоть и не знал точно, какую конкретно силу имеет кровь его господина, однако чётко уяснил, что не стоит подпускать к ней близко окружающих, а Лан, был насквозь сейчас пропитан алым и бордовым, и дождь его ничуть не выбелил. И когда Ул внёс Владыку под крышу роскошного Дома с гибискусами, где всякий предмет молчаливо подтверждал своим присутствием и богатство, и влиятельность владельцев данного поместья, с блондина ручьями стекали мутные потоки, и по кровавым отпечаткам на полу привратник понял, что плохо было дело. Когда к нему подошла одна из служанок, вся заспанная и помятая, он беспристрастным голосом отдал приказ:

— Подними Найну, здесь нужна её проворная рука. И скорей буди госпожу Амаранту.

Женщина кивнула и спешно поднялась по ступенькам вверх, что уводили из прихожей на второй, жилой этаж поместья. Чего только не случалось в храмах Даннун, и местные служители видели много неприглядного и мерзкого в своих долгих жизнях – не единожды к ним приносили раненых господ, но, обычно, это были либо проигравшиеся в пух и прах сыны знатных семейств, которые не «стерпели оскорбления» и из-за прилива гнева первыми схватились за оружие, или жертвы пьяных дебоширов со столь высокой родословной, что было бесполезно ждать справедливого суда, ровно, как и расплаты за содеянное, и следовало искать защиты у любимой жрицы. Но что стряслось сейчас – привратник побоялся даже предположить.

Когда Ул стремглав взлетал по лестнице, наобум ища господские покои, ему вдруг на встречу вышла во всём своём величии хозяйка собственной персоной – Амаранта, прославленная позолоченная жрица розовокрылой и перламутровой Даннун, сохраняла верность обычаем, и даже дома и под покровом тьмы строго хранила тайну своих волос – на ней был тюрбан из малиново-оранжевого атласа.

— О, Всевышние! О, звёздный свет! Что же приключилось?! – запричитала женщина.

Её сопровождала смазливая помощница и наперсница – юная митриникийка в серебристо-белом халатике из полупрозрачной материи, полы которого едва сходились с концами противоположной стороны, и временами обнажалось её дивное ночное облачение, весьма соблазнительное. Но Ула не смутила компания, и он сурово выпалил:

— Что приключилось?! Это ты отравила моего господина, змея!

— А? – Амаранта изящно постучала накрашенными ноготками по нижней губе. – Да-да! Я вспомнила тебя, саргал Его Великолепия, хурвалана усатанира! Какой же ты, должно быть, дурак, раз сделал так, как велела тебе незнакомка! А-ха-ха!

Жрица залилась наглым смехом, и у Ула от гнева по спине пробежались стаи мурашек. Зрели небеса сейчас, что если бы он не держал на руках Лана, то точно врезал бы нахалке по её чарующему личику, добавляя хаоса этому идеальному порядку – так будет лучше, это скажет любой истинный знаток прекрасного.

— Пожалуй, зелье моё пришлось Владыке по вкусу, коли его нынче доставили в мои покои прямо на руках? Он полностью, всецело в моём распоряжении теперь! – она смаковала каждое слово, хоть и исправно спешила вперёд – стремилась проводить внезапных гостей до своих чертогов. – Небось, ищет противоядие? Но нет противоядия от любви, даже беспамятство здесь…

Амаранта склонилась над Владыкой Заставы Великолепия, и с ужасом обнаружила, в каком плачевном состоянии тот находился – по лицу женщины промчалась уродливая гримаса боли, и Ул почувствовал некоторое облегчение. Злобно скалясь, он прошипел:

— Не время сейчас для этого! Мой хозяин страшно… если не сказать, смертельно, ранен! Скорей, помоги нам! Перед тем, как потерять сознание, он назвал твоё имя, и…

Жрица, спохватившись, подобрала пышные подолы юбок, и стремглав полетела в свои личные опочивальни. Наперсница помогла им, распахнув двери, и госпожа Амаранта метнулась к постели, возле которой дожидался её хильм – две гигантские, чёрные гончие с гладкой шерстью. Когда мимо псов проходил Ул с Ланом на руках, животные приподняли головы и зарычали, но хозяйка тут же огрела их пронзительным взором, и собаки вмиг присмирели.

Амаранта одним рывком сорвала с постели праздничные покрывала, обнажая её суть – чистые, выбеленные льняные простыни, на которые Са’Таим и возложил со всей бережностью хурвалана усатанира.

— Что случилось? – с неподдельной тревогой в голосе спросила жрица Даннун, склоняясь над пострадавшим.

Пальцами она хотела пробежаться по взопревшему лбу Лана, однако Ул перехватил её кисть.

— И этот вопрос задаёт отравительница? Я не позволю тебе прикасаться к нему.

— Как тогда я вам помогу?

Прислужница Амаранты уже умчалась в коридор за необходимыми вещами для перевязки – она раньше госпожи догадалась, что приключилось с незваным гостем.

— Будешь говорить, что нужно делать, а я буду неукоснительно следовать твоим словам, – резко выдал юноша.

— Хорошо, – загадочным и неуместно игривым тоном отозвалась благородная митриникийка. – Для начала, раздень-ка его.

Улу и без дополнительных справок было очевидно, что перед перевязкой и обработкой раны полагается снять все лишние облачения с бессмертного, и он приступил к работе ещё до указаний жрицы. Когда во тьме ночной сверкнула чистая кожа пострадавшего, словно свежий снежный покров на чёрной земле, оба присутствующих – и Ул и Амаранта – чуть было не ахнули; столь прекрасным и захватывающим было это зрелище. Однако, пятна, червоточины и прорехи лучше всего выделяются на белом фоне, и на безупречном теле бессмертного слева зияла огромная дыра. Кровь, как не странно, уже остановилась сама собой, и Са’Таим удивлённо произнёс:

— Его пронзили клинком, и я в жизни не видел, чтобы из одного существа вытекло столько крови… сколько вообще крови может содержаться в ком-то, комплекции Его Великолепия?

— Не так уж много на самом деле, – пожала плечами дама, присаживаясь на край постели.

— Зачем… Владыка Лан просил меня принести его к такой ведьме, как ты? Ты знаешь какой-то секрет? Или умеешь врачевать лучше других?

Наперсница уже принесла таз с горячей водой и чистые бинты и полотенца, а ещё иглу с ниткой, пузырёк с микстурой в тёмном, непрозрачном стекле, и разожгла повсюду масляные лампы. Ул смотрел на всё это с нескрываемым недоверием, и поднимал бровь вверх всякий раз, как Амаранта принимала в руки какой-либо предмет.

— О, да, достопочтенный саргал, – щебетала митриникийка, погружая тонкую кисть с тканью в таз с водой, от которого вверх струился пар, – я умею врачевать пуще Чёрного Лекаря из Чадящей башни в Ниран’Рэ, особенно коли речь идёт о господине хурвалане.

Она наклонилась над бессмертным, желая промыть его рану, но Ул выдернул влажное полотенце из рук жрицы и лично приступил к обработке повреждения.

— Возможно, только если речь идёт о нём, – вышептала женщина вполголоса, и обрушила на соседа вкрадчивый, и многозначительный взор. – Силья, оставь нас.

— Как прикажите, госпожа, Трин-Тар, – прислужница учтиво поклонилась хозяйке, а затем удалилась, не произведя при этом ни звука.

— Что ты имеешь в виду? – прищуриваясь, прохрипел Ул, когда уже закончил промывать рану Лана.

Вода в тазу окрасилась в красный, и он отчаянно перебирал в уме различные варианты с тем, что можно было с этим предпринять – Ул не мог позволить Амаранте добраться до очередного секрета Владыки Заставы Великолепия; не при его дозоре. Да, может жрицы Даннун являлись известными светскими, и вполне уважаемыми дамами, однако Ул отлично знал, что все они до единой были приверженками тоже, в некоторой степени, «непреодолимого волшебства», – только их магия была чёрной и продажной.

— Я говорю о том, что твой прекрасный господин, побывав в моих объятьях, сможет не просто с лёгкостью восстановиться, он будто бы воскреснет обновлённым! – громогласно и торжественно выдала Амаранта, и Ул по-настоящему забеспокоился. – Кстати, его рану следует зашить. Позволишь?

Она уже держала иглу с продетой в ушко нитью и ехидно скалилась, но Ул принял вызов:

— Я сам это сделаю.

— Конечно, прошу.

Женщина протянула иглу, и у человека от волнения на лбу выступила испарина – он в жизни ничего толкового не сшил, а тут придётся покорпеть над такой тонкой материей – матушка-природа и отец-всевышний уже на славу потрудились над произведением по имени Лан Кер-Велин, и Са’Таим чувствовал себя сейчас неумехой-подмастерьем, которому строгие наставники велели малость освежить чужой шедевр. Но, видя издевательскую ухмылку Амаранты и кожей ощущая ту зловредную ауру, что исходила от неё, Ул бойко приступил к заданию, и начал аккуратными стежками перекрывать рану господина. Лоб Лана искривился, и он издал страдальческий стон, как только игла с ниткой пронзила его, однако это, право слово, успокаивало Ула – будто музыка для ушей, подтверждающая то, что хозяин его был до сих пор жив, пускай и недостаточно здоров.

— Мой бедный, бедный Лантариан, – прошептала Амаранта,

Но в сладости её заботливого и ласкового голоса мелькали нотки чего-то слизкого, гнилого и разлагающегося. Она пробежалась подушечками пальцев по лбу бессмертного, смахивая пот с его ухоженных и окладистых бровей, и Са’Таим нервно дёрнулся от отвращения.

— Мужчины вечно причиняли тебе боль в то время, как я сулила лишь блаженство. Однако, ты им пренебрёг! И смотри, что получилось? Ты доволен?.. Как же…

Жрица Даннун, ощутив свободу и безнаказанность, заскользила ладонями по телу Лана, и каждое её прикосновение болезненно обжигало его продрогшую кожу, но Ул был слишком занят, чтобы этому препятствовать.

— …как же ты хорош собой. Разве он не прекрасен? Вот бы обратить его в камень, в самую пленительную статую, и разместить в саду. Я бы стала ею любоваться каждый день… Целовать её, когда захочу.

Когда молодой человек закончил, он брезгливо вымолвил:

— Теперь я знаю, что ты прячешь под платком. Там змеи вместо волос.

Улыбнувшись во все зубы, Амаранта медленно стянула с головы злополучный платок, и по точёной спине жрицы Даннун рассыпались её смолянисто-чёрные кудри, самые обыденные и ничем не примечательные, и тайна её рассеялась в тяжёлом воздухе мрачных покоев Дома с гибискусами.

— Увы, молодой человек. Коли бы у меня в волосах скрывались змеи – я бы не принялась стыдиться этого, но сделала бы на них карьеру!

Она вытянула руку перед собой, и браслеты, что обвивали её запястья золотыми и платиновыми обручами, неровно зазвенели. Женщина запустила пальчики к себе в гриву, и пару раз встряхнула и взбила пряди, как бы ещё наглядней демонстрируя собеседнику, что ему волноваться не о чем.

— Что на это скажешь, смертный?

Амаранта прикоснулась к плечу Ула наточенным коготком, и тот блеснул лаком с золотыми хлопьями.

— Не трогай его, – раздался сдавленный, но вполне знакомый голос, что доносился с ложа. – Я один сумею насытить твой голод, и даже любопытство удовлетворю, любезная подруга.

Момо пришёл в себя и приоткрыл глаза, хоть до сих пор и напоминал само воплощение слабости. Амаранта, которой уже никто не чинил преград, склонилась к Лану и припала губами к его ледяной щеке.

— Ваше Великолепие, Аман-Тар, мне так радостно видеть вас здесь, под моей крышей, да на моих простынях… я так скучала, сердце мое томилось по вам. Теперь желаю вновь зажечь в вас пламя, ибо вы продрогли до костей.

Она медленно перемещалась по лицу Лана, и вот уже губы жрицы Даннун сомкнулись с сухими и потрескавшимися устами хурвалана усатанира, но это женщину не отвратило: зала наполнилась отголосками из причмокиваний и сосущих звуков, весьма неприличных, и Ул смущённо отвёл взор в сторону.

— Отныне меня чуть ли не каждый день бросает в холодный пот благодаря вам, – отстранившись от Амаранты, проговорил куда более бодрым образом Лан. – И всякий раз вспоминаю вас, милая моя. Благодарю вас за нектар Нарны.

— Ох, это ведь был не истинный нектар!

Жрица начала разоблачаться, совершенно не принимая во внимание наличие на постели третьего лица – Ул Са’Таим уже не знал, куда задевать себя в этих роскошно обставленных покоях, кишащих различной мебелью и пестрящих самой вычурной отделкой. Но он успел удачно воспользоваться моментом – молодой человек незаметно вылил воду с кровью из таза в первый попавшийся напольный горшок с цветком.

— Это так, сливки с тех экспериментальных зелий, что варят наши умельцы! Значит, нектар очутился настолько хорош, что свалил с ног даже такого быка, как наш хурвалан?

Амаранта уже сидела верхом на Лане, и из одежды на ней осталась только накидка из прозрачной сиреневой ткани, да крошечные трусики на завязках, которые даже снимать было не обязательно. От подобного зрелища Ул пришёл в ужас, граничащий с бешенством, и уже приготовился сбросить прочь со своего господина эту настырную женщину, но Лан отвлёк его:

— Ул, помнишь, о чём мы говорили в переулке до нападения?

Жрица тем временем впилась в шею бессмертного со страстью королевы вампиров – она и облизывала кожу, и кусала её, пыталась сделать засосы, которые никогда не появлялись на безупречном теле Кер-Велина, сколько напарники по игрищам в постели не прилагали сил: все их рвения тут же обесцвечивались, а яркие и сочные «плоды» – отметины любви – растворялись за взмах ресниц.

— Это правда чистой воды, так что, побудь пока за дверями спален, и поразмысли над тем, что расскажешь в ответ мне ты, пока мы тут… прелюбодействуем.

— Нет, я и не подумаю уходить! Я ни за что не оставлю вас наедине с этой грязной ведьмой!

— Ха-ха-ха! – Амаранта оторвалась от груди Лана и, запрокинув голову назад и изогнувшись в спине, рассмеялась. – Твой саргал – тот ещё упрямец, под стать тебе.

— Выметайся! – приказным тоном объявил Лан, и в глазах его уже пылало колдовское пламя.

Однако Амаранта будто бы сама себе сейчас вставляла палки в колёса – она извлекла кинжал, припрятанный за круглой бархатной подушкой, и поднесла его к горлу Владыки Заставы Великолепия, из-за чего бессмертный едва не поперхнулся, а Ул вообще лишился дара речи.

— Если ему так хочется – пускай смотрит. А ты не смей более заставлять меня ждать, иначе я выпущу последнюю кровь из тебя, хотя…

Жрица оплела одной рукой шею Лана, тогда как второй всё ещё угрожала ему кинжалом.

— …хотя она ведь вся теперь прилила к другому месту. О, да, я чувствую это!

Ул изъял из ножен железный кинжал и навёл его остриё на нос разбушевавшейся женщины, однако Лан подавал ему знаки, чтобы юноша оставил жрицу Даннун в покое, а ещё лучше – чтобы вышел за дверь, но Са’Таим решил не отступать. Он присел за изголовье кровати, которая стояла в центре залы, и взялся ждать, когда его хозяин расквитается с этим скверным делом… и восстановит силы. Должно быть, здесь имелось нечто такое, что Ул упускал из вида, и молодой человек доверился прозорливому бессмертному.

Амаранта быстро стянула с Лана штаны, и сделала так, чтобы они соединились. Оседлав мужчину, она начала двигаться в собственном темпе, и, скача в позе наездницы, по пути сыпала всякими непристойностями:

— О, да! Ваше смертельное орудие едва не взорвалось от напряжения! А вы строили из себя… недотрогу!

Залу наполнили смачные, хлюпающие звуки, и Ул онемел от смущения и неловкости – никогда ещё прежде он не находился настолько близко к страстному соитию, которое бы совершали не животные. Обернувшись в полкорпуса и искоса взглянув на происходящее, Са’Таим вдруг подумал, что в последнем он уже неуверен: а не те же ли это бауны совокупляются? Какая разница, коли они творят подобное прилюдно и без стыда?

— Эй, мальчишка! – окликнула любопытствующего Амаранта. – Примешься шалить ручками и играть с собой – я с тебя отдельную плату возьму за спектакль!

— Замолчи уже! – приказал ей Момо более твёрдым голосом, впрочем, он ещё не готов был брать ситуацию под свой контроль.

— Или, быть может, желаешь присоединиться к нам? Что ж, я не смогу отказать саргалу моего дражайшего хурвалана усатанира!

Пальцы Амаранты потянулись к плечу Ула, но Лан их перехватил.

— Оставь его в покое, он бережёт себя для возлюбленной.

— Что за вздор? – искренне возмутилась Амаранта, однако Момо повалил её на постель, и перенял инициативу.

— Пожалуй, не в поте лица я тружусь над тобой, коли у тебя имеются ещё силы на пустые разговоры!

Комнату наполнили ритмичные шлёпающие звуки и толчки, перемежающиеся со скрипом мебели – кровать трещала и стенала под весом неистовых любовников, и Улу из-за его укрытия чудилось, будто хурвалан усатанир от гнева и раздражения пытается вбить жрицу Даннун в пол прямо через матрас, однако порой она разражалась ликующими возгласами:

— О, да! – кричала Амаранта, и с её перекошенного от удовольствия лба градом лился пот.

— «Самка зовёт самца снизу, и самец откликается сверху», да?

На секунду молодому человеку померещилось, будто это к нему обращается Владыка Заставы, причём его же словами, однако отвечала на рык бессмертного лично Амаранта:

— Да!

— Я – глупое животное?

— Да!

Явно, что жрицей завладела розовокрылая и перламутровая Даннун, и отныне она, сотрясаясь в экстазе, пророчествовала и вещала божественное, а не отвечала на провокационные вопросы напарника по горячим упражнениям на ложе.

— Я – бессердечный демон?

— Да! Да! Да!

Воплем этим она возвестила всех присутствующих о том, что только что взобралась на пик наслаждения, на который обычно карабкаются вместе, но не сегодня – Лан ещё не закончил с ней, а когда выпустил руки Амаранты, она безвольным грузом рухнула вниз, уткнувшись носом в подушки, и не могла привести своё дыхание в ровный ритм.

Настало подозрительное затишье, и спустя какое-то время Ул подскочил на ноги – до него дошло вдруг, что от интенсивных тренировок у Лана попросту может вновь открыться рана, которую он совсем недавно собственноручно зашил, но ничего подобного не приключилось. Амаранта валялась в неге среди горы подушек и едва шевелила пальцами, а Лан, откинувшись назад и даже не прикрыв срам одеялом, беззаботно посапывал, и на коже его вместо глубокой раны с тёмно-бордовой кромкой розовел яркий, насыщенный рубец, перехваченный нитками.

— Это невероятно! Настоящее волшебство! – подивился молодой человек.

— Теперь веришь, что я не желаю зла твоему хозяину? – сбившемся голосом проговорила Амаранта, заворачиваясь в простыни. – Не соблаговолишь ли выйти прочь и дать нам насладиться сном наедине?

— Я верю только в то, что тебе просто ещё что-то нужно от Владыки, ведьма. И у тебя лишь одна возможность выставить меня за дверь – это убрать мой хладный труп с дороги. Однако, предупреждаю, я очень тяжёлый, и тебе меня не сдвинуть.

Амаранта деловито присела на краешек постели и поправила изящным жестом свою растрёпанную шевелюру.

— Что ж. Это обустроить можно. И в беде всегда подсобит друг, так ведь?

Жрица прикусила пальчик и обольстительно сверкнула глазами, и Улу стало очевидно, кто тут истинный демон Междумирья.

Глава 15

15

На рассвете небо прояснилось. Первые лучи зари золотисто-розовым сиянием осветили сразу два прекрасных зрелища – на западе горизонта виднелся наливающийся силой лунный диск, и… двое мужчин с обнажёнными торсами брели вдоль центральной улицы Арлат-танна. Один из них, тот, что был ниже ростом и блистал белизной, затмевая вновь рождённое на востоке солнце, ехал верхом на белом бауне, и из одежды на нём числились лишь шаровары из тонкой, светло-зелёной ткани – исподнее бельё – да кожаные сандалии. Второй господин, высокий и темноволосый, чьи мускулы играли рельефами и гранями, будто крепкие кристаллы, будто негранёные кристаллы, был наряжен чуть более обстоятельно – в сапоги и штаны из плотной хлопковой материи, и на нём значился даже кожаный ремень, но этого всего равно было мало для центра Арлат-танна. Пока что им на пути встречались по большей части блуждающие забулдыги да закоренелые пропойцы, и никакой стражи, поэтому двоих подозрительных и полуголых типов никто не трогал, однако порой мужчинам докучали те порядочные граждане, которые тоже сегодня встали спозаранку и решили покинуть уют родных домов ещё до восхода солнца.

— Но! Вперёд! Вперёд! – ударяя бауна ногами в бока, будто лошадь, Лан пытался как-то поторопить строптивое животное, которое вместо того, чтобы исправно везти его, застопорилось на месте и принялось глазеть по сторонам.

— Кабанчик, пойдём, – Ул потянул поводья, и баун послушался его, но не хурвалана усатанира.

— И отчего ты дал столь благородному зверю такое идиотское имя? – прищурившись, вопросил бессмертный.

Ласковый утренний ветер, не такой наглый и буйный как в Сальмине, слегка потрепал его за волосы, и причёска хурвалана даже существенно улучшилась – после ночных похождений на голове Лана был чудовищный беспорядок, и пряди на затылке торчали вверх в то время, как локоны слева задирались к уху. На Владыке Заставы Великолепия не имелось сейчас ни единого украшения – ни колец, ни серёг, ни нашейной цепочки, – а это было редким делом, и лишь узкий браслет из электрума поблёскивал скромными искрами.

— Ха-ха! Это занятная история! – отозвался Ул Са’Таим. – Я собственными глазами видел, как Кабанчик появился на свет, мне тогда было лет пять-шесть. Потом я всюду таскался с ним, я любил с ним возиться, но почему-то тогда я был убеждён, что это она, а не он… Знаете ведь…

— Да-да! – задорным тоном подхватил Лан так, словно не замечал ни своей наготы, ни уязвимого положения, ни общей безвыходности ситуации. – Слышал об этом: бауны в начале жизни плохо различаются по полам, и лишь опытный заводчик может определять их.

— Верно, однако у нас в Дорутане подобного заводчика не имелось, и мы все считали года два подряд, что это она, так что… Кабанчик сызмальства обожал грязь. Его сеном не корми – только дай изваляться в куче свежей и размокшей глины, и мне постоянно приходилось мыть его, так что я прозвал его Свинкой, хотя, конечно, родители дали ему пристойное имя по родословной… Ну, а потом выяснилось, что это «он», а не «она», и так Свинка перевоплотилась в Кабанчика.

— Ясно, – холодно отрезал Лан, глядя на горизонт.

— Ха-ха-ха! – разразился диким гоготом одиночный прохожий, что встретился на дороге двум путникам. – Кто же вас так обобрал, прямо до нитки, братья? А-ха-ха! Где это вы так проигрались, в каком доме увеселений? Скажите мне, чтоб я туда ненароком не зашёл?

— Ха-ха-ха! – смехом же ему отвечал Владыка Заставы Великолепия с притворной, но располагающей улыбкой на лице. – Мы поиздержались в храме Даннун! Всё ради любви и прекрасных дам!

— Ха! – прохожий пальцем указал на левую часть обнажённой грудной клетки Лана. – Брат, ты прав! Женщины приносят нам лишь разорение и бесчестье! Бывайте! Удачи вам!

— Славно, – когда щуплый мужчина скрылся из вида, беззаботная ухмылка Момо быстро превратилась в угрюмую гримасу, – теперь весь Арлат-танна уже к обеду будет знать, что мы здесь.

— Всё эта тварь, Амаранта! Будто ей мало было тех унижений, которым она нас подвергла, так ещё и это! Р-р-р!

От гнева Ул принялся скрежетать зубами, и Лан, дабы как-то отвлечь своего спутника, наступил ему ногой на плечо, обращая тем самым всё внимание молодого человека на свою лучезарную персону:

— Нам повезло, что твой баун считается неприкосновенной собственностью, – загадочно отчеканил бессмертный, – иначе пришлось бы топать пешком. А в таких тапочках слоняться по городу чертовски неудобно, доложу я тебе!

После небольшой паузы, хурвалан добавил:

— Так как его настоящее имя?

— Кабанчика? Его величают Аршанна’Фехер, – произнеся это, Ул сделал жеманный жест рукой. – Это значит «белая госпожа», на старинном тринском…

Совершив ещё пару шагов вперёд, молодой человек промолвил:

— Кстати, «Ул» тоже значит «белый» на ином наречии Адлувина… наверное, это в честь моих глаз родители назвали меня так.

— Хм… любопытно, – промычал Момо себе под нос. – «Лан» тоже означает «белый».

Собеседники замерли на мгновение и уставились друг на друга, но, дабы развеять гнетущую обстановку, бессмертный начал особенно проворно шевелить языком:

— Белый не как чистый, а как сияющий, понимаешь? Как «Эль» на хатре.

— Ваше имя – ваша суть. Родители ваши были истинными провидцами.

Сперва Ул думал, что даст спутнику какие-то поблажки ввиду всего приключившегося ночью, и того, что бессмертный опять спас его, подставляясь под клинок неприятеля за него – хрупкого и слабого человека, но… бурный темперамент снова сыграл с ним злую шутку, и Са’Таим, вместо того чтобы учтиво отступить, ринулся в атаку:

— Вы мне говорили, что не знаете, кто вы такой! А тут такие откровения! Что всё это, демоны вас пожри, значит?!

Но ответа не поступало, и парень продолжал кипятиться:

— Получается, что вы – инкуб?!

— Ну… – Лан пожал плечами, – возможно и так, я не знаю точно. Я помню лишь то, что мой отец был смертным человеком, а кем именно была мать – понятия не имею, и для того, чтобы выяснить это, я и отправился в путешествие!

В конце Момо тоже сорвался на крик, и уже никто никуда не двигался: баун принялся жевать ближайшие кусты на обочине, пока его хозяин и наездник схлестнулись в смертельном поединке взглядов.

— Но… это знает тот бессмертный, которого мы ищем? Так? – присмирев, более спокойно спросил юноша, и спутник ему кивнул.

— Дай мне кинжал, – промолвил Лан и протянул руку к саргалу.

— Не могу, – хмыкнул молодой человек. – Амаранта и его отняла. Она всё забрала, хуже работорговцев из Марба! Те хотя бы оставили нам рубашки, и…

Без одежды, снаряжения, оружия и припасов трудно было пробираться по пустыне… вообще-то, в подобном непристойном виде Ул и Лан вряд бы осилили даже покинуть врата Арлат-танна, на что и рассчитывала Амаранта: стража, заметив двоих оборванцев верхом на вожаке баунов, должна была немедля их арестовать. И даже если бы Лану, как слизкой речной рыбе, удалось бы выскочить из рук захватчиков, то за ним вдогонку сразу бы помчались верные псы жрицы Даннун – все её покровители и благодетели, которых она науськала на провинившегося. Тот, кто посмел ей отказать, обязан был расплачиваться за это кровью.

— Зачем вам кинжал? – прищуриваясь и вперившись в хозяина, проворчал Са’Таим.

— Тогда придётся поступить вот так, – Лан голыми руками порвал нити, которыми Ул его заштопал, и по лицу молодого человека было ясно, что это он теперь готов лишиться чувств.

— Вы что творите?! Обезумели?! – взбеленился юноша.

— Я, конечно, люблю шёлк, но не настолько, чтобы он стал частью моего тела.

Закончив вытаскивать нитки из собственного бока, Лан уточнил:

— Если их сейчас не убрать, то они врастут. В следующий раз не делай этого; не надо меня зашивать.

— Надеюсь, следующего раза не будет! И… это Амаранта мне посоветовала.

Лан лишь язвительно хмыкнул, намекая, что вот такова она – его задушевная подруга, позолоченная жрица Даннун, из-за которой теперь они оба вынуждены были искать убежища в храме милосердия, куда и держали путь.

— Она велела мне зашить вашу рану, хоть и знала, что этого не требуется?! – во весь голос возмущался Ул. – Воистину, ведьма! Зачем она это сделала?!

— Не знаю, – устало отозвался Момо, медленно двигаясь верхом на бауне к цели, – может, хотела как-то испытать тебя. Желала посмотреть, какое ты состроишь лицо при этом… или какую мину скорчу я, кривясь от боли…

— Меня сейчас стошнит. Она… отвратительна! – явил всему белому свету свой вердикт Са’Таим, и спутник его вынужден был согласиться. – Зачем вы водитесь с этой порочной женщиной?

— Она – горячая, а я – пропащий пьяница и заядлый азартный игрок. Амаранта всем сердцем любит утехи на ложе…

— Поэтому вы попросили отнести вас к ней? – тихо шепнул Ул, опять останавливая бауна.

Лан наклонился в седле и навис над собеседником, прислоняясь как можно ближе к его уху:

— Да, так и есть. Не скажу, что это нужно мне, будто пища насущная, но…

— Но, что? – парень непонимающе поднял брови вверх. – Постыдились бы, на грани гибели…

— Посмотри, как славно уже затянулась моя рана…

Момо показательно провёл пальцами по рубцу, который выглядел всё лучше и лучше с каждой минутой. На свежих дырочках, что остались после иглы с нитками, проступили крошечные капельки крови, и он смахнул их.

— …и всё благодаря жрице Даннун. Порой… порой это действо даёт мне небывалую силу, окрыляет и наделяет магическим вдохновением как ничто другое…

— А порой? – предвосхищая поворот в иную сторону, перебил хозяина Ул.

— А порой… приносит лишь горе и тоску. Это сложно. Одно могу сказать наверняка: стыдиться нужно не соития или сладострастия, а червивого сердца…

Слова господина хурвалана прозвучали как настоящее заклинание, и по позвоночнику Ула Са’Таима тут же промчалась молния откровения: он вдруг ощутил долгожданное облегчение в собственном сердце – оно перестало стонать и щемить, и молодой человек ринулся в очередное наступление:

— Червивое, говорите? Будто проклятое, да? Проклятье… что вы тогда сказали о проклятье, прежде чем потерять сознание? Будто одно защищает от другого? От… влияния вашей крови?

— Да я просто бредил! – деланным голосом заладил Момо.

Он сразу выпрямился, уселся в седле понадёжней, и снова забил ступнями по бокам бауна, подгоняя его вперёд.

— Вы говорили правду на пороге смерти! – Ул попытался остановить Кабанчика за поводья, но зверь продолжал степенно вышагивать по улице. – А теперь отказываетесь от своих слов!

— О-го-го! Вот это зрелище! – восхитился ещё один прохожий полуобнажёнными красавцами, особенно складно выглядящими в льстящем, утреннем свете зимнего солнца.

Сам он был бородатый, – а, значит, принадлежал людскому происхождению – и чинно разъезжал на буром бауне, чьи попона и сбруя были щедро украшены бриллиантами. У встречного господина, помимо пышного страусиного пера на тюрбане, имелось ещё кое-что провисающее и грузное – его брюхо хоть перехватывалось прочным кушаком и покоилось в седле, но всё равно стремилось ниже, к почвам родных земель.

— Арамаль-Ум послала мне небывалую удачу! Куда путь держите, молодые люди?

— Мы… – почувствовав те самые, крайне неблагоприятные нотки в речах чужака, Ул сразу ощетинился.

— А-ха-ха! Мы проигрались, и, как видишь, мало нам не показалось! – Момо быстро осадил своего саргала, являя прохожему лишь непробиваемую маску лучезарности, что всегда была у него припрятана за спиной. – Не советую тебе посещать дом увеселений на улице кедров; только взгляни, что с нами стало!

— О, да, я вижу это. Коли тебя, мой господин, начнут терзать холода – заскакивай погреться у моего очага, я тебя привечу по всем правилам гостеприимства.

Пузач пробежался вожделенным взором по фигуре Момо, но их бауны разошлись в противоположных направлениях – бородатый купец спешил в центр Арлат-танна тогда, как Лан и Ул хотели как можно скорее убраться прочь из города. На прощание мужичок взмахнул пару раз веером в воздухе вслед Момо так, словно провожал старого знакомого, и тут бессмертный разразился гневной тирадой, которую Са’Таим точно не ожидал от него услышать:

— Ха! Ха! Ха! Конечно… как же! Непременно! – хурвалан злобно цедил каждый звук сквозь зубы, и возле него будто бы сгущались краски. – Только если ты останешься последним животным на этом свете, а я буду изнывать от голода… и от скуки и безделья.

— То есть, и у этого овцебыка всё-таки имеется шанс? – язвительно вышептал Ул.

До желанного убежища уже было рукой подать, но со всяким мгновением улицы всё больше и больше наводнялись горожанами.

— Разве не слышал, что голодный думает совсем не так, как сытый? Не могу отрицать, что через десятки лет скитаний по пустыне он не покажется мне в меру аппетитным. У него ведь, как и у всех живых, есть мясо, так?

— Фу, какие же вы иногда мерзости говорите, господин!

— Там… там подозрительные люди идут за нами по улице, – Лан, опять склонившись к собеседнику, шепнул ему на ухо.

Но они уже оба стояли на территории храма богини милосердия, и, по сути, находились в заповедной зоне, вне досягаемости любых земных бедствий, и нынче управой на возмутителей спокойствия была лишь воля Всевышних. Ул протянул к Момо руки, помогая ему быстро и эффективно спешиться, а после украдкой спросил:

— Что делать с Кабанчиком? Надо снять с него седло и узду и отпустить его, или…

— Времени на это нет.

Разношёрстное сборище вдалеке уже приобретало более чёткие очертания, и Момо потащил саргала вперёд, к ступеням храма, желая укрыться за плотными, высокими дверями из древесины кедра, обитыми медными пластинами, как можно скорей. Однако путь двоим беженцам преградила стая холёных гусей – коренных местных жителей и, по совместительству, священных животных богини милосердия, поэтому Ул затормозил, вынуждая остановиться и своего спутника. Момо ринулся было по дорожке к святилищу, однако саргал ему не позволил – обвив бессмертного за плечи, словно малолетнего ребёнка, Са’Таим уберёг иноземца от совершения очередного богохульства:

— Ни в коем случае нельзя нарушать ход священных птиц, иначе боги нас накажут.

— Но за нами гонятся!

— Какая разница? Думаете, преследователи не найдут способа, как выкурить нас из храма?

— Особенно, когда это пожиратели грязи! – рявкнул хурвалан усатанир.

Не выдержав, Момо в тайне от приятеля выпустил в воздух едва заметную магическую искру, – а все птицы Ассалгота просто ненавидели дикий майн, и гуси бросились в рассыпную, подняв жуткий шум и гам в обители мира и спокойствия.

— Что?! Пожиратели грязи?! – возмущался Ул, который теперь мчался впереди Лана. – Что им от нас нужно?!

— Может, и не от нас? Может, они лишь надумали наведаться в Арлат-танна в сей знаменательный час!

Взлетая вверх по ступенькам, Момо даже не смотрел под ноги, в отличие от Ула Са’Таима, который первым заметил двоих попрошаек – босых и полунагих детишек-беспризорников, сирот, которым в Адлувине была уготована лишь одна стезя – прямая дорожка к рядам пожирателей грязи. По лицу Ула пробежала волна гнева, и он чуть ли не пинком согнал мальчишку со ступеней с криками:

— А ну прочь! Уступи дорогу благородному господину!

Затем едва не прилетело второй сироте – может, сестре загорелого мальчишки, а может совершенно постороннему ребёнку, что жался к себе подобному в поисках тепла. Ночь только-только закончилась, и хоть Арлат-танна уже и утопал в серебристых лучах солнца, но всё равно ещё не успел прогреться основательно. Из-за волнения и переживаний ни Лан ни Ул не ощущали холода, но вот до местных попрошаек он давно добрался, вгрызаясь в кости: дети дрожали, и не потому, что испугались грозного вида Ула Са’Таима из дома Эф.

За спинами беглецов нарастал тревожный шум: бой копыт лошадей и ржание животных, обрывистые голоса воинов перемешивались с лязгом оружия и металлических деталей сбруй, и вся эта гремучая смесь выплёскивалась на плечи праздных горожан, работая лучше, чем любой глашатай – ответственный за время, что ходил туда-сюда по улицам и будил народ перед днём, полным труда… или же безделья. Что будет дальше, Ул боялся даже представить, и, стремясь как можно скорее укрыться за стенами храма, он занёс было руку в ударе над головой непокорного мальчишки с немытым лицом и растрёпанными волосами, который онемел, будто статуя, и не думал двигаться.

— Я сказал: пропусти моего господина! – рявкнул Са’Таим.

Однако Лан перехватил его подачу, и посмотрел на саргала таким вкрадчивым, пронзительным и многозначным взором, что юноше аж подурнело – в глазах бессмертного, бесспорно, сейчас явственно читалось осуждение, и Ул пристыженно завёл кулак за спину. Потом он поклонился вратам, страшась нарушить очередной обычай, и лишь после этого потянул на себя за медное кольцо – к счастью, дверь оказалась не заперта. Са’Таим первым шагнул в спасительный храм, где властвовали тьма и первозданная прохлада, которая будто и не менялась день ото дня и от сезона к сезону – нигде более в Адлувине так не почитали постоянство и порядок.

Следом за человеком в храм проник Лан и сразу принялся озираться в поисках чего-то важного, а дальше хвостиком за ним прошли и двое детей, которых на столь неслыханную дерзость сподвигнул лично бессмертный: Момо, ухватившись за запястье старшего мальчишки, буквально-таки силой втянул его внутрь здания.

— Нет, мой господин, безродным простолюдинам настрого запрещается переступать порог храма.

Ул говорил шёпотом, однако его слова раздувало и усиливало огромное и практически пустое пространство – чёрный неф, как горн, наполнялся голосами, увеличивая все вибрации и умножая колебания.

— Предлагаешь их на улице оставить? – Лан, наконец, нашёл то, что искал.

Он затворил двери, а затем запер их задвижкой из массивных брёвен, которую едва ли мог переместить в одиночку даже физически развитый человек, но бессмертный как-то справился без посторонней помощи.

Впрочем, постоянство и порядок, как это было заведено на землях Адлувина, распространялись далеко не на всякого – богиня удостаивала милосердия лишь благородных, богатых и знатных, как правило, за серьёзные пожертвования, а все сирые и обездоленные выживали сами, и вход за стены храма им строго воспрещался – им было не дождаться снисхождения ни от земли, ни от небес.

Не то, чтобы Ул действительно ненавидел беспризорников – для того не было действенных причин; он просто видел в каждом из них будущего пожирателя грязи – беспринципного, кровожадного и необузданного дикаря-бандита, одного из тех, кто был повинен в падении его поместья в Дорутане и похищении Руньи. Оглядываясь из стороны в сторону, молодой человек переживал о том, что боги точно теперь не простят его; что его небеса затмятся, и он никогда более не узрит путеводную Арамаль-Ум, которая должна привести к удаче всякого митриникийца и юнара. Но, вроде как, сердце парня не принялось снова за прежние выкрутасы – оно не начало щемить, стенать и клокотать в груди, и, быть может здесь, под сводами этого мрачного храма, и было самое подходящее место для того, чтобы выпытать правду у господина… правду касательно родовых проклятий и крови.

Обняв себя за плечи и борясь с приступами нарастающей тревоги, ровно, как и волнами холодного воздуха, Ул побрёл вперёд, вдоль неохватного центрального нефа здания, потолки которого поддерживали чередующиеся, колонны из чёрного диорита и багрового порфира. Господин его тонкой белой чёрточкой уже маячил возле алтаря, и Улу не терпелось узнать мнение бессмертного о том, что им надлежит предпринять дальше.

— Что в Арлат-танна делает целая банда пожирателей грязи? – вопросил молодой человек, вдавливая руки в грудную клетку. – Как они вообще сумели проникнуть за стены города?

— Может, им кто-то помог? – задал очередной наводящий вопрос Владыка Заставы Великолепия.

Храмы богини милосердия в Адлувине славились тем, что в них практически не имелось жрецов и служек – священники лишь изредка навещали владения Всевышней, погружённые в вечные сумерки. Они предпочитали держаться света, и проживали в богатых особняках либо роскошных поместьях в Арлат-танна или в Сальмине, и сегодняшний день не стал исключением.

Момо хозяйничал у алтаря, словно он был здесь великим первосвященником и посланником богов. Может, лунги прогремели на весь Ассалгот своей безбожностью и пренебрежением к религиям, однако блондин вырос на берегах Элисир-Расара, среди людей. Его отец был смертным человеком, как и его младший брат, и единокровные сёстры и многочисленные родственники, да и весь народ – каждый, кого он знал тогда. Так что, Момо не смог бы даже за века, проведённые в кругу лунгов, избавиться от старых привычек, а он всего-то погостил лет десять в столице древних – белокаменном Эль’Тариоте – и сейчас бессмертный сам считал, что совершает форменное богохульство, но ничего иного не оставалось. Если у богини милосердия воистину большое сердце и щедрая душа – то она простит Лана за такую мелочь. А если небеса беспощадны даже к праведникам, то нечего тогда грешникам страшиться гнева – эта кара неминуема.

— Неужели же вы думаете, что у пожирателей грязи имеются такие связи и власть, чтобы договориться о беспрепятственном проходе через парадные врата Арлат-танна?

Ул смиренно наблюдал за тем, как по алтарю порхают проворные пальцы Владыки Заставы Великолепия – Лан, перебирая всевозможные вещицы и поломанные драгоценности, искал среди даров богини нечто полезное лично для себя.

— Даже в Адлувине нет настолько продажных людей, чтобы они отворяли врата перед налётчиками, и затем смотрели, сидя на горе из золота, как гибнет и страдает их собственный народ.

— Малыш, ты такой наивный! – торжественно воскликнул Лан.

Он нашёл за горами сухих цветов добротную мантию, исполненную из тонкого сукна, и быстро закутался в неё, попутно продолжая раскопки.

— И, вдобавок, полный идиот.

— Эй! – рыкнул молодой человек, стреляя зенками в собеседника.

— Пожирателям грязи вовсе необязательно грабить и насиловать, хотя, конечно, в чём-то ты прав. Посмотри, как скверно с ними обращаются…

Набрав побольше одежды из числа подношений, которые хурвалан усатанир собственноручно прошерстил, он подошёл ближе к саргалу и взглянул на парня весьма внимательно и пристально. Здесь, в прохладном мраке храма богини милосердия, возле алтарных статуй, бессмертный казался особенно убедительным, и причастным к некоей тайне, о которой Ул Са’Таим ещё не подозревал, поэтому юноша не решился спорить. Лан перевёл взор на босоногих детей, которые так и стояли у входных дверей, а затем вновь заговорил:

— Насилие порождает насилие, однако в редких случаях, когда бьёт по правильному человеку, и в нужное место, то высекает искру… что-то светлое и лучшее.

Момо с заботливым видом вручил спутнику одежду.

— Что вы несёте? – шёпотом переспросил Са’Таим.

Молодой господин Эф без возражений принял подачку и тоже начал одеваться: среди обновок встречались и рубахи из полупрозрачного льна, и кафтан, и плащ, и даже вполне приличная мантия – роба пустынника.

— Ну, меня ведь ещё вчера ножом пырнули, и я столько крови потерял! Мысли путаются! – взялся отшучиваться Лан.

— Это был кинжал, – поправил его Са’Таим, заканчивая переодевания. – Кстати… об этом. Что такого сокровенного заключается в вашей крови?

— Не знаю, – корча безразличную мину, развёл руками Момо, – наверное, то же, что и в крови любого живого существа: источник жизни и смерти одновременно.

Пальцами бессмертный перебирал снедь, оставленную верующими для богини, изымая всё долговечное и непортящееся. Он складывал в платок любые лепёшки, сухофрукты и сушёные продукты, которые только мог найти.

— Не темните! – Ул навис над хурваланом, однако тот не поддался на старую уловку юноши.

— Ночь темна, ровно, как и храм богини милосердия, так что тебе придётся подождать часа просветления, малыш…

— Вам не кажется, что мне следует знать такие вещи?! Сколько раз мы уже были на волоске от гибели?! – сурово отчеканил Ул, всё ближе и ближе прижимая спутника к столешнице алтаря. – Вчера, в том тесном переулке, было столько крови, что в ней запросто бы утонули двое, как минимум…

— Утонуть можно и в луже.

Са’Таим лишь напряг губы и требовательно вскинул брови вверх.

— Вы говорили о проклятьях, и о том, что одно уберегает от второго. Что якобы ваша кровь – источник скверны, но на меня эти чары могут не подействовать. Почему? Вы… видели провидческим взором, что на мне… что на мне…

Человек принялся запыхаться так, словно он за раз оббежал целиком всю внешнюю стену Арлат-танна, и водрузил горячую руку себе на грудь.

— Слушай сюда…

Лан отложил в сторону все свои дела: он шлёпнул два только что смастерённых свёртка с едой на край алтаря, и развернулся так, чтобы даже по губам сироты не смогли прочесть то, что он собирался сейчас поведать собеседнику:

— Моя кровь сводит мужчин с ума. Хуже вина, макового молока и других дурманов. Сперва, они лишь наслаждаются ей, а затем… затем… Впрочем, тебе это не грозит, потому что…

— По-то-му, – с трудом произнёс молодой господин дома Эф, едва шевеля языком, – по-то-му-что…

— Потому что любовь – то ещё проклятье. Если она настоящая, тогда её вообще невозможно разрушить. Поэтому, коли ты и вправду любишь Рунью, то сумеешь избежать злых чар, а если нет…

Момо, видя терзания и муки спутника, положил ему на щёку свою прохладную ладонь и пару раз провёл по раскалённой коже саргала взад-вперёд, будто бы снимая боль и всё накопленное горе прикосновением магии. Лан пытался утешить парня так, как часто делал это для младшего брата, о чём явственно вспомнил под определённо благодатными сенями храма милосердия.

— Если нет, то в следующий раз, коли вдруг я снова буду истекать кровью, то лучше бросай меня и беги, куда подальше.

— Ха! – громко выдохнул юноша, и сердце его усмирилось. – Любовь? И… это всё?

— А ты о чём подумал? – вопросил Момо, пожимая плечами.

Он взял со стола роскошное, плоское серебряное блюдо, на дне которого была изображена путеводная звезда – Арамаль-Ум – и принялся раскладывать на нём позаимствованную с алтаря пищу: были там и сдобные булочки, и сладкие рулеты, и плюшки, и фрукты, наподобие яблок и слив, и много чего ещё.

— О том, что проклятья не накладываются друг на друга, и что одно оберегает от второго, – растерянно вышептал Ул.

— Ты знал, что лунги вообще не веруют в проклятья? – Момо ехидно приподнял бровь вверх, а заодно подхватил блюдо с едой. – Назовём тогда это «чёрной магией», хорошо?

— И… что нам делать теперь?

Этот извечный людской вопрос прозвучал как-то обречённо, поэтому Лан нацепил на себя маску массовика-затейника, и, улыбаясь от уха до уха, пошагал в направлении входных дверей.

— Для начала нужно подкрепить силы и перекусить! – когда бессмертный добрался до середины залы, то водрузил поднос на пол, а рядом расстелил одну из мантий, что загодя припрятал за пазухой. – Ул, иди сюда! Боги сегодня щедры к нам!

Момо, будто радушная хозяйка, усадил саргала за наспех смастерённый стол, и всучил ему кубок с разбавленным вином да пампушку с заварным кремом. Пока молодой человек всё это поглощал, пытаясь сперва переварить и осмыслить свежие сведенья, блондин сбегал за детьми, мнущимися возле входа, и привёл их в центр храма. На лицах их читался неподдельный ужас, впрочем, беспризорники настолько распереживались за собственные жизни, что решили набить брюхо напоследок – перед очевидной и неминуемой гибелью. Лан разместил новых гостей возле блюда, а затем плюхнулся на пол сам и приступил к стихийной трапезе.

Лишь спустя долгие минуты сосредоточенного и усердного жевания, Ул недоверчиво вымолвил:

— Так значит… вы и вправду инкуб?

— Я же говорил тебе, что не знаю! – огрызнулся Лан, и во все стороны полетели крошки из его рта.

Пораскинув чуток мозгами и смягчившись, бессмертный добавил загадочным голосом, пока на него пялились огромными, непонимающими глазами дети – мальчишка и девчонка, так похожие, и одновременно непохожие на жителей его родной страны:

— Смени «ин», на «сук», и тогда, может, попадёшь в точку…

— Значит, ночью, вы… – Ул смущённо вытер губы рукой и отвернулся в бок, – «восстановили» магическую энергию?

— Если бы! Я избавился лишь от этого!

Лан, не отрываясь от поедания очередной булки, демонстративно распахнул полы широкой мантии и задрал нижнюю рубашку, обнажая бледный, уже едва различимый шрам.

— Почему вы раньше мне не рассказали?! – Са’Таим в гневе зашвырнул кусок пирога, который жевал, обратно на серебряное блюдо.

— А ты бы поверил мне?! – криком отозвался блондин.

И от споров этих двоих стены задрожали даже в храме милосердия.

— Что-то я в этом крайне сомневаюсь! – орал рассерженный бессмертный, искря направо и налево полубезумным взглядом. – Давай, сам теперь выкладывай всю свою подноготную! Мне больше делиться нечем! Никаких секретов не осталось!

— Что ж, это справедливо, – Ул поднял обе ладони вверх, неожиданно согласившись с хозяином. – Мой отец…

Однако лёгкая рябь, что бежала по стенам и колоннам здания, начала сообщаться потолку, дверям и редким окнам, так, что Лан быстро заподозрил неладное. Только он хотел отдать новые распоряжения, как в дверь ударили тараном, а затем второй раз, и Момо в панике подскочил на ноги.

— Срочно нужно прятаться! – блондин взял за запястья обоих детей, совершенно растерянных и онемевших от ужаса, и повлёк их в наиболее укромный уголок здания. – Держись подальше от окон и дверей.

— Пожиратели грязи! – завыл Ул Са’Таим словно зверь. – Кто ещё может опуститься до подобного кощунства?!

Из центрального нефа беглецы перебрались в боковой, где и затаились за размещёнными там ширмами. Ул по пути подхватил высокий подсвечник, намереваясь в случае чего использовать его как оружие, и вскоре присоединился к остальным за резной перегородкой, за которой скрывалось бесхозное и старое храмовое имущество. Настоящим бандитам грабить здесь было решительно нечего: в храме не имелось каких-то видных ценностей; лишь еда, благовония, поношенная одежда да сломанные или повреждённые украшения низкого качества, вроде медных фибул, серебряных брошей и железных перстней – всё это предназначалось богине в качестве дара по обету, и вряд ли могло послужить кому-то из мира живых.

— Дикари не ведают милосердия, – проворчал суровый Ул, скалясь и хмурясь. – Не удивительно, что они готовы даже на святотатство.

Лан лишь прижал указательный палец к губам, прося спутника о тишине.

Дверь гремела медными пластинами, но не поддавалась, и спустя какое-то время всё затихло. В конце концов, коренным жителям Адлувина было хорошо известно, что в храмах богини милосердия поживиться могут лишь самые сирые и обездоленные, – но их туда не пустят – так что, добро всевышней было надёжно защищено от разграбления и растрат. Сочтя, что нападающие отказались от попыток проникнуть внутрь, Ул облегчённо выдохнул, однако вдруг позади него с невероятным шумом и гулом вниз рухнула оконная рама из свинца. Сказочно прелестный витраж, что его украшал, разбился в дребезге и разлетелся по сторонам, и в воздух поднялись клубы застарелой пыли и песка. Детишки принялись кашлять, закрывая головы руками от осколков тогда, как Момо и Ул хором прокричали:

— Дерьмо!

— Чёрт побери! – и последнее слово было за бессмертным.

Миновало ещё мгновение, и пыль осела. В выломанном проходе, из которого лился густой белый свет, кажется, обладающий сегодня некоторой телесностью, вычертилась тёмная, статная фигура – на подоконнике стоял рослый, жилистый молодой человек. Копна его смолянисто-чёрных волос была забрана в высокий конский хвост, и гордо реяла за спиной, подобно стягу. Увитая мелкими косичками и жгутами из скрученных полосок тканей, причёска красноречиво говорила всякому зрящему, что хозяин её принадлежал рядам пожирателей грязи, и догадки эти подтверждались многочисленными татуировками. Шея, грудь, что едва мелькала в узком разрезе куртки, и руки незнакомца были полностью испещрены причудливыми узорами, вбитыми под кожу серо-угольной краской. Он застал четверых почитателей богини милосердия, что решили посетить храм спозаранку, в крайне незавидном положении: Момо и Ул, покрытые пылью и грязью, распластались на полу в самых неприглядных позах, и молодой пожиратель исказил своё лицо в злокозненной улыбке. Где-то в глубине этой новой червоточины – распахнутого рта бандита – обозначились мрачные прорехи, сообщая о нехватке дальних зубов, однако даже это не портило его наружность. Главарь, как ни странно, был достаточно складен и весьма хорош собой.

— Вынужден принести извинения за столь бесцеремонное вторжение, господа, – заголосил он, пока пострадавшие ещё не оправились от приключившегося. – Меня зовут Скалигра́н, и я – преданный защитник и правая рука Вихи Стриги.

За предводителем в храм через проделанную дыру тут же проникла его дружина – там было человек тридцать, не меньше, все превосходно вооружённые и экипированные, пусть и одетые вразнобой.

— Моя повелительница вызывает вас на срочную аудиенцию, – главарь поклонился и исполнил изящный жест рукой, из-за чего его длинные волосы выписали петлю за его спиной. – Достопочтенный хурвалан усатанир, для меня будет честью вас сопроводить.

— Коли знаете, кто я такой, – Момо уже стоял напротив в столь же величественной и надменной позе, как и главарь пожирателей грязи, – тогда не смейте мне препятствовать, ибо я следую за путеводной звездой в Арлат-лил, как и повелели мне предсказанья богов.

— Да, Аман-Тар, – Лану вновь учтиво поклонился черноволосый капитан, – только госпоже Вихе лучше вас известно, что именно сулят звёзды, небеса, и Всевышние. Она – потомственная прорицательница и толковательница сновидений, самая опытная на этих землях. Разве это будет не мудрое решение – обратиться к ней за советом? Спросите же у своего саргала, если не верите мне на слово.

Мужчина загадочно стрельнул глазами в Момо, давая понять, что, хоть его уста и наполнены сейчас приветственным мёдом, но мёд этот – нектар Нарны, он же – мощная отрава, а с такой силой не стоит враждовать.

— Госпожа Виха приглашает вас, и ваших спутников, на аудиенцию, – главарь левой указал дорогу хурвалану, ныне пролегающую прямо через храмовое окно, – отказаться будет крайне невежливо.

В зале повисло затишье. Но, поскольку Момо действительно не сумел ещё восстановить магическую энергию в полной мере, ему точно было не по зубам сейчас тягаться с тридцатью вооружёнными громилами, пускай даже в схватке ему и подсобил бы Ул Са’Таим. Лан лишь прикрыл глаза, имея в виду, что он согласен, и длинные ресницы бессмертного, покрытые пылью, дотронулись до его полупрозрачной кожи.

Покинув храм милосердия совершенно иным путём – через окно – Лан Кер-Велин оказался возле скакунов пожирателей грязи. Кто-то в толпе пытался совладать с отловленным Кабанчиком, однако зверь не желал покоряться: он брыкался, щипался, пинался и плевался. Главарь бандитов, подавая Лану руку и помогая ему преодолеть развалины возле окна, учтиво попросил:

— Пожалуйста, велите своему саргалу сесть в седло вожака баунов. Этот зверь не признает никого, кроме собственного хозяина.

Хурвалан кивнул, и черноволосый человек продолжил:

— Вы же поедете со мной, – он снова хитро улыбнулся и поднял вверх окладистую бровь с острым углом посередине – словно крышу домика.

Ула, который не произнёс ни слова, быстро взгромоздили на Кабанчика, Момо последовал за главарём и поделил с ним спину матёрого тёмно-бурого бауна, обряженного во всё мрачное, и даже детей пожиратели грязи забрали из храма: двое воинов разместили их перед собой в сёдлах гнедых жеребцов. Караван двинулся прочь из Арлат-танна, но, как не странно, Лан не ощущал от чужаков угрозы.

Роза в пыли

Роза в пыли

Ул Са’Таим резко распахнул глаза. Он лежал на спине, и перед ним водили хороводы пёстрые ткани гигантского шатра, который явно сооружался не для того, чтобы простоять пару-тройку дней, а затем быть снятым с места, – он уже словно врос в землю, сроднившись с окрестностями. Даже по запаху и гуляющим ветрам, что задували внутрь из распахнутых «дверей» – всего лишь перегородок из шкур и рогожи, – Ул быстро осознал, что находится очень далеко от Арлат-танна, Сальмина, Дорутана… и вообще всех городов и весей, в которых он бывал до этого. Пахло здесь совершенно иначе, и молодому человеку начало мерещиться, словно он слышит едкий аромат соли, воды, прогретой на солнце, и водорослей, и даже будто бы до ушей его доносится рокот прибоя. Ул никогда не видел море, поэтому ему трудно было вообразить, что это такое – бескрайняя, сине-лазурная гладь вод, которая то представляется тихой и смиренной, то внезапно обращается безумным, чёрно-серым чудищем, что крушит и губит всё вокруг.

Перевернувшись на бок, и уставившись в прореху в шатре, Ул принялся вспоминать минувшие дни и недели, однако они путались… Кажется, после того как главарь пожирателей грязи выломал окно в храме богини милосердия, ему и Лану было приказано отправляться с очередной группой незнакомцев невесть куда, и они двинулись с караваном на север, а затем на северо-запад, и внезапно Ул почувствовал, что что-то не так. Странное ощущение донимало молодого человека недолго: у него вскоре поднялся жар и случилась лихорадка, и он уже ничего не мог припомнить из происходящего тогда, ну, может только прохладную и заботливую руку его господина, хурвалана усатанира, которая время от времени обтирала лоб юноши от пота и приносила облегчение, а теперь… Теперь перед взором Ула простиралось упругое, светло-голубое небо, с застывшим посередине лунным диском – Дион уже убывала, и, как это и было заведено с момента сотворения эпох, в этом бесконечном цикле упадка и возрождения её преследовала верная попутчица – ещё один спутник Ассалгота по имени Цер. Ул, резко моргнув, подскочил и уселся на ложе. Его пальцы ухватились за мех курчавых шкур, которые покрывали на тюфяк, и, чуток пробежавшись взад-вперёд, нащупали хлопковые простыни и льняное постельное бельё.

На молодом человеке была надета туника до колен, и никаких штанов либо исподнего, и, внимательно изучив руками своё лицо и тело, Ул заключил, что болезнь отступила, и он отныне полностью здоров. Отбросив одеяла в сторону, юноша дотронулся до браслета на лодыжке, который тоже находился в целости и сохранности – блестел на привычном месте. Непривычной здесь была лишь обстановка: калейдоскоп из пёстрых тканей купола шатра сменился вещами с более чёткими очертаниями, и все они отбрасывали тени на настил из досок и пушистые ковры. Именно по длине теней Са’Таим догадался, что утро только недавно началось, и время до сих пор даже не приблизилось к обеду. Однако два небесных глаза, что пялились на него из раскрытого настежь входа – эти седые бельма из Дион и Цер – весьма доходчиво намекали человеку, что вскоре зима должна была завершиться: третий месяц сезона уже почти истёк, а это значило, что они могут не успеть достигнуть Арлат-лил или врат Нанны, потому как блуждающие мосты – явление непостоянное, которое бесследно растворится со дня на день.

— Господин! – прокричал Ул, зовя Лана, и голос его был крепок и наполнен силой. – Господин, где вы?!

Поднявшись на ноги и малость побродив между железными котлами, бронзовыми поддонами, наполненными чистой водой, и медными жаровнями с углями, Ул обнаружил на горе из свёртков шкур свои облачения, сложенные аккуратной стопкой. Рядом стояли его сапоги, очищенные от пыли и песка и натёртые до блеска, и молодой человек взялся за дело: сперва он, как настоящий блюститель целомудрия и поборник скромности, схватился за нижнее бельё, и никогда ещё его ноги так проворно не проникали в шаровары из тонкой ткани, но, когда все завязки были туго затянуты и вещь плотно села по фигуре, рвение Са’Таима поутихло.

Пространство в шатре разделялось двумя искусными ширмами и одним занавесом из темно-фиолетового бархата, расцвеченного звёздочками, и Ул подумал, что всё здесь кажется слишком добротным и… даже роскошным для того, чтобы принадлежать пожирателям грязи. Тот черноволосый мерзавец, который представился, вроде бы, Скалиграном, сказал, что он – правая рука Вихи Стриги, а это могло значить лишь одно: его, Ула Са’Таима, молодого господина дома Эф и наследника тайн ордена кости слона, кости дракона, вместе с Ланом Кер-Велином, Владыкой Заставы Великолепия и послом от лунгов, доставили в Шатёр Инну – обиталище великой пророчицы, несравненной колдуньи… и главной соперницы Прорицательницы Ан. Озираясь по сторонам, Ул снова позвал господина:

— Хозяин, вы тут? Поверить не могу… поверить не могу, что нас впустили в Шатёр Инну… Ха!

Натянув штаны из плотного сукна поверх нижнего белья, юноша решил повременить с прочим одеванием – он не стал втискиваться в камзол или кутаться в мантию; парень даже не надел сапоги. Вместо этого он медленно погрузил свои намозоленные ступни в мягкие и красивые бархатные тапочки с загнутыми носками, которые кто-то заботливо оставил возле его вещей.

— Поверить не могу, что мы удостоились столь великой чести, и помощники Вихи Стриги лично доставили нас в её сокровенное убежище… Хозяин? Вы здесь?

Внезапно в шатёр ворвался резкий порыв ветра, и все котлы и масляные лампы, которые висели на цепях, тревожно зазвенели. От явления этого невидимого, но весьма ощутимого гостя у Са’Таима сердце защемило от тревоги.

— Хозяин? Лан?!

Он, присев на корточки, дотронулся до браслета на собственной лодыжке – молодой человек не чувствовал сейчас физического недомогания, а это значило, что его спутник до сих пор находился где-то по близости. Один вопрос: где именно?

— Лан?! – в панике Ул переворачивал всю подозрительно лежащую утварь, ища Владыку Заставы Великолепия, но ему никто не отвечал.

Заглянув за каждую ширму в шатре и проверив всякий закуток, юноша стрелой вылетел наружу с криками:

— Момо, где ты?!

Впрочем, когда Ул очутился за пределами шатра, его горячий нрав быстро остудился, и парень, до глубины души поражённый открывшимися видами, разинул рот и громко ахнул. Шатёр, в котором он отдыхал, стоял на небольшом холме, и с высоты прекрасно просматривались все окрестности: от горизонта до горизонта протягивались цветастые палатки, тенты, шатры и настоящие переносные дворцы, украшенные реющими на ветру флажками, раковинами гигантских моллюсков на шестах или медными да позолоченными звёздами – это был легендарный передвижной город Вихи Стриги, её кочующее королевство без чётких границ, и без прописных законов…

Так вот что это был за запах… Совсем не те моря, что омывали берег Стекла, но аромат Океана Нурун. Государство Большого, Великого и Белого в незапамятные эры кочевало меж двух столиц – Арлат-лил и Арлат-танна, и, должно быть, так и выглядело их становище – словно грандиозный город без корней и без фундаментов, готовый в любое мгновение сняться с места и тронуться в дорогу. Пучины прошлого будто бы разверзлись перед молодым человеком, и со дна эпох воспряло это чудное видение – отражение Океана Нурун нынешних времён.

С севера палатки и шатры сдерживали острые и непреодолимые уступы Пустых гор тогда, как обширную долину, занимаемую пожирателями грязи, ограничивали более мягкие и покладистые Плоские скалы Дука, и Ул Са’Таим от переизбытка чувств воскликнул:

— Не может быть! Не может быть, что я очутился здесь… И…

Оглянувшись по сторонам, юноша добавил сам для себя:

— Если верны мои познания в географии, то… должно быть мы сейчас находимся не так далеко от врат Нанны!

Сердце его переполнили ликование и торжество, но, кажется, сегодня кроме Солнца, Дион и Цер никто не засвидетельствовал его восторг – молодой человек содрогался под прозрачной туникой, не в силах справиться с собственным телом, однако вокруг, несмотря на изобилие палаток и переносных домов, не было видно живых существ. Долину наводнял гул толпы, завывание ветра и приглушённая музыка, но это даже отдалённо не напоминало речь разумных, и Ул не знал, как быть ему – он страсть как желал поделиться радостью хоть с кем-нибудь.

— Господин! Ау? Хозяин, где же вы?

Мечась из края в край и от палатки к палатке, Ул неосознанно вернулся к тому шатру, из которого недавно вышел, однако теперь ему путь преграждали новоиспечённые неприятности. Молодой человек, поглощённый мыслями, не сумел вовремя заметить ядовитую змею, и песчаная гадюка уже нацелилась на его щиколотку – Са’Таим чуть не наступил на свитую в бараний рог рептилию.

Ул замер, потому что не мог причинить вреда этому существу – вера не позволяла ему, ведь песчаные гадюки считались посланниками бога Фирсида, и, коли они нападали на странников, то это принималось как проявление божественной воли… или же как заслуженное наказание. Гадюка угрожающе шипела и била хвостом по земле, и Ул прикрыл глаза.

— Чего застыл, как истукан?! – раздался колючий женский голос.

Когда Ул распахнул зенки, то гадюка уже была мертва – её прикончила кинжалом молодая женщина. Явно принадлежащая рядам людского происхождения, она была необычайно хороша собой, особенно для пожирательницы грязи, лицо которой испещряли татуировки – две горизонтальные чёрные линии подчёркивали оба её нижних века, а на переносице темнел расплывчатый круг. Волосы незнакомки, разобранные на множество прядей и заплетённые в косички, уводились за уши и собирались в небрежную причёску на затылке. Облачённая в серо-угольное платье до колен, но и в штаны, она держала в руках кинжал, на клинок которого нанизывалась голова змеи.

— Чего стоишь, словно дурак, и ждёшь, когда тебя укусят?! Знаешь ведь, что из людского тела почти невозможно вывести яд этой твари! Мало я над тобой потела в эти дни?!

— Это священное животное бога Фирсида, – спокойно, и даже как-то игриво отозвался Ул. – Как я мог причинить ему вред?

— Причинить вред вредителю?! – раздражённо прорычала собеседница.

Поднявшись с колен, она сперва извлекла из поясной сумки непромокаемый мешочек, изготовлением которых славился митриникийский народ, и стряхнула свой улов с кинжала в него. Лишь после того, как женщина затянула шнурки на мешочке с добычей и припрятала его, она устремила взор своих раскрасневшихся глаз на Ула Са’Таима, и его пробило до самого нутра.

— Это может быть очень легко, – отчеканила пожирательница грязи, подходя вплотную к чужаку. Она провела лезвием кинжала в воздухе рядом с лицом юноши, явно грозя ему расправой с помощью отравленного металла, – так что не перечь мне.

Незнакомка резко развернулась и помчалась в шатёр, взмахнув на Ула и шлейфом юбки, удлинённой сзади, и пышными прядями собранных волос.

— Ну не знаю, – развёл руками парень, последовав за своей спасительницей. – Разве теперь ты не будешь проклята богами?

Господину дома Эф сразу бросилось в глаза, что уже кто-то привёл в порядок его постель, и ложе было прилежно заправлено, тогда как на низком столике покоилась утварь для умывания и множество различных мисочек на подносе, наполненных всякими непонятными смесями.

— Бог Фирсид отныне не позволит тебе укрыться ни в одной расселине в пустыне во время песчаной бури. Все дыры и каверны для тебя закроются. Лучше сберечь удачу, чем жизнь.

Женщина по-хозяйски расселась возле столика, и принялась что-то делать с мисками. Ул решил, что она тоже была Стригой, однако самого низкого ранга, или, возможно, простой целительницей либо травницей при кочующих полчищах пожирателей грязи.

— По долгу ремесла я берегу чужие жизни, и вовсе не стремлюсь забиться в расселины или каверны, – бойко отразила красавица, и Ул наблюдал за тем, как изящно и плавно движутся её руки, – я же – не такая, как ты.

— Ха! Сразу за оскорбления взялась?

Безымянная травница вдруг подняла на Са’Таима свои глаза – две мрачные жемчужины, густо подведённые тёмно-синей краской с блёстками – и беспардонно выдала:

— Я имела в виду, что, поскольку я не мужчина, то и не интересуюсь щелями. Мне по нраву больше змеи, – она похлопала по сумке на поясе, в которой покоилась отрубленная голова гадюки, и продолжила приготовления.

— Я…

Ул совершенно растерялся, и не знал, что надо отвечать на подобные откровения, но женщина опять проявила к нему благосклонность – ногой она подтолкнула подушку в направлении гостя, а затем пронзительным взглядом велела ему присесть возле себя.

— Ты… тоже провидица или колдунья? – спросил Ул, устраиваясь поудобней на предложенном сидении.

— Знахарка, – хозяйка шатра, отставляя миски в сторону, приняла руку парня, что всё ещё была прохладной, и положила два пальца на его правое запястье. – Меня зову Кири́м, это я следила за ходом твоей болезни.

Слово «кирим» звучало несколько странно и непривычно, однако Ул ещё из давнишних уроков истории знал, что мастера-стеклоделы так называли когда-то серый песок со Стеклянных берегов не самого высокого качества, впрочем, и не слишком бесполезный – его точно можно было использовать при производстве товаров, рассчитанных на средние кошели, и Са’Таим плутовато улыбался, пока знахарка изучала его глаза и проверяла горло.

— Неужели? – хмыкнул юноша. – А я помню лишь руки моего господина. Кстати, где он?

— Ты бредил два дня подряд! У тебя был сильный жар и лихорадка, это я тебя поила и обтирала! И чем ты надумал отплатить мне? Решил умереть от укуса змеи?..

Выплеснув раздражение на плечи непокорного пациента, Кирим немного усмирилась и добавила:

— Твой господин переживал, что ты не доживёшь до того, как мы прибудем в Шатёр Инну, однако вот, поглядите на это! Мы тут, и ты жив-здоров, и уже готов совершить побег! И делать очередные глупости. Например… босыми ступнями давить ядовитых змей.

Она хитро улыбнулась, но слишком мало было в этом жесте ласки и приветливости… сплошное снисхождение.

— Это… про… про… кха-кха-кха, – Ула сковал приступ кашля, который, кажется, ничуть не встревожил опытную врачевательницу. – Это испытание богов! – выпалил он. – Всевышние меня проверяют, и они наслали болезнь за все грехи и все оскорбления, что нанёс им в пути до…

— Думаешь, что ты – столь значимая и величественная птица, что какие-то твои слова или действия сумели задеть богов? – собеседница надменно приподняла вверх одну бровь, заодно протирая пот со лба подопечного. – Много мнишь о себе.

И Ул постановил, что Кирим ему явственно напоминает кое-кого другого. Знахарка пододвинула к молодому человеку первую позолоченную мисочку, и дала строгие распоряжения:

— Вот, пей микстуру. Она поможет унять кашель. И болезнь на тебя наслали вовсе не боги, а усталость, переутомление, отсутствие сна и пищи, к которым ты привык, и, разумеется, та зараза, что ты умудрился подцепить.

Ул залпом приговорил целительный напиток, и с громким звуком водрузил опустошённую миску на низкий деревянный столик.

— Тебе нужно отдыхать, и восстанавливать силы, а не бегать по стоянке полуголым и с безумными криками на устах. С твоим хозяином всё в порядке, он находится под крылом самой Повелительницы Вихи, и, должно быть, нынче пребывает в шатре господина Скалиграна, под его защитой.

Чуток посуетившись возле столика, красотка выставила длинный поднос перед гостем со словами:

— Вот, ешь, а то уже похож на призрака.

— Не очень-то ты вежлива, да? – хмыкнул парень, но так и не отважился приступить к поеданию многочисленных яств.

Ибо все предложенные блюда выглядели примерно одинаково – как однородная, густая, и не слишком аппетитная паста, которая к тому же источала резкий и странный… «аромат».

— Вежливость – слуга лицемера! – едва не прокричала Кирим. – Здесь же, в Шатре Инну, мы предпочитаем откровенность лицемерию и обходительности!

— Ну, я бы этого не сказал, судя по тому, как вёл себя этот твой «господин Скалигран»…

Са’Таим широко улыбнулся во все зубы и откинул голову назад, после чего стал смотреться довольно выгодно в золотисто-буром полусумраке шатра знахарки. Он явно что-то затевал:

— Видела бы ты, как он расшаркивался перед моим хозяином. Так, словно он – представитель дома Минат, стремящийся выпросить скидку на товар Нишадов…

— Это какая-то старинная игра господина Скалиграна! – женщина сердито взмахнула рукой на собеседника. – Ешь давай, а то я уже устала кормить тебя с ложечки.

Поморщив нос, Ул прошипел сквозь зубы, указывая пальцем на почти чёрную смесь в первой миске:

— Что это за отходы?

— Это не отходы! – оскорблённо рявкнула Кирим. – Это называется биритак, ешь, это вкусно.

— А это? – Са’Таим осторожно перевёл перст указующий на вторую плошку, содержимое которой было ещё более отталкивающим: там в ржавой смеси плавали полупрозрачные и продолговатые крупицы.

— Это угимбаш! Ешь немедленно!

— Ха-ха, – он, не прибегая к услугам ложки, просто обмакнул палец в третье блюдо, наполненное чем-то вязким и тягучим болотного цвета, – теперь я понял, отчего вас зовут пожирателями грязи.

Знахарка стрельнула в человека злобным взором, и со стороны казалась крайне недовольной и раздражённой.

— Ты сама говорила мне, что вежливость – оружие лицемера.

Однако, дабы умерить гнев собеседницы, которая спасла ему жизнь, и по меньшей мере дважды, Ул принялся уминать за обе щеки подношение за подношением – его живот урчал из-за пустоты, да и на поверку угощения очутились очень вкусными, пусть и отвращающими на вид.

Пока молодой человек жевал, он нарадоваться не мог тем событиям, к порогу которых его подвела судьба: во-первых, он находился сейчас в легендарном Шатре Инну – тайном заповеднике Великой Вихи Стриги, в котором далеко не каждому бессмертному в Адлувине доведётся побывать хоть единожды. Во-вторых, где, если не здесь, он может отыскать следы Руньи? Возможно, его неблаговерная возлюбленная тоже нашла приют и убежище за матерчатыми стенами местных обиталищ? И, наконец, в-третьих, здесь могла гостить и та дрянная ведьма с окраин Адлувина, что встретилась ему на стоянке нарганов в оазисе и «наградила» его дивным проклятьем, тем самым проклятьем, которое неоднократно уже чуть в могилу не свело Ула, и из-за которого он до сих пор не мог объясниться со своим господином как положено: честь по чести и чин чином.

Са’Таим оторвал взгляд от плошки и внимательно посмотрел на белый диск Дион на синем небосводе – луна, как надломанная монета, что приносилась в дар и по обету подземным богам, не сулила ничего славного и светлого; лишь упадок, и переход в иное, более мрачное и зловещее измерение. Лан Кер-Велин выложил ему всё, что знал об истинном себе, а такое доверие чего-то, да и стоит в мире, где предприимчивые купцы и ушлые торговцы на всё навесили готовые ярлыки с ценами.

Убежище правой руки Вихи Стриги – её верного помощника – располагалось в отдалении от общего лагеря. Оно едва ли не прижималось к отвесным Пустым скалам, которые здесь, на узкой границе, что разделяла их, горы Дука и Стеклянный берег и прочий Адлувин, были вовсе не такими уж пустыми: из расселин выпячивалась пышная растительность, и явление зелени сообщало сведущим, где следует искать источники с пресной водой. Шатёр предводителя охраны Стриги был ещё более просторным, роскошным и основательным, однако он с первого взгляда не понравился Улу Са’Таиму – перед входом, который, как и было в Инну заведено, стоял распахнутым с утра до вечера, реял стяг господина Скалиграна, изображающий крайне неприятную для Ула картину. Там, на густом фоне из мерклого индиго, грациозный горный леопард – олицетворение древней богини плотской страсти Шрикки – загонял бурую обезьянку, посланницу бога мудрости Вула, которому сызмальства служил Са’Таим.

Нахмурившись, молодой человек всё-таки прошёл в шатёр, и без каких-либо предупреждений. Вход предваряла тонкая и совершенно прозрачная материя – органза трепетала на полуденном ветру, надуваясь и расправляясь, и играя волнами, и золотыми нитями на свету, как настоящая гладь Океана Нурун.

Ул сразу приметил, что с противоположной стороны имелся точно такой же вход, который тоже стоял призывно открытым. За ним виднелась тесная тропинка, которая уводила к подножью скал, стремясь в тёмную расселину в утёсе, из которой то и дело благодаря шуткам ветра показывались кроны деревьев. Что это именно были за деревья, Ул так и не понял: может, пальмы или туранги, привычные для оазисов в этом регионе, или же какой-нибудь буйно заколосившейся кустарник – молодой человек не смог разглядеть с этого угла сколько не привставал на носочках, и вдруг внимание его привлекла мрачная фигура.

Хозяина сих чертогов трудно было не заметить – он расположился на подушках прямо на полу, посередине центрального прохода, устланного коврами, где и сходились два потока света, льющиеся из дверей. Обнажённый по пояс и в одних кожаных штанах, он держал на коленях полотенце и аккуратно брился, смотрясь в огромное медное зеркало в изящной подставке.

— Пробудилась наша спящая принцесса? – проговорил Скалигран, ведя остро наточенным лезвием себе по левой щеке.

Предводитель пожирателей грязи не мог сейчас растянуть губы в презренной улыбке – положение было слишком опасным и невыгодным, однако Ул и без того уловил его настрой.

— В горле больше не свербит? Кости не ломит? – ехидно отбил языком черноволосый мужчина.

— Вижу, Кирим уже доложила вам о том, как обстоят дела… где мой господин?

— Доведу до твоего сведенья, что в Шатре Инну у меня повсюду имеются уши и глаза, и даже руки, так что мне известно всё о твоих передвижениях. Не смей шататься без дозволения по становищу и разносить заразу, если…

— Где мой господин?! – сорвался на крик молодой человек. – Где Владыка Лан? Что вы с ним сотворили?!

— Ха.

Скалигран, покончив с омовением, отложил бритву в медный тазик, после чего устремил свои лукавые, чёрно-синие глаза на пришлого.

— На устах твоих мужское имя, однако зеницы высматривают женщину…

Капитан хмыкнул и хитро прищурился, потому что Ул Са’Таим то ли ввиду молодости, то ли собственной несдержанной природы, то ли из-за болезни не сумел справиться с чувствами и явил всё тайное врагу: он тут же побледнел и даже слегка осунулся.

— Вопрос в том, какую именно женщину ты ищешь? – продолжил пытку Скалигран. – Рунью, или какую-то из Стриг, что повстречал од…

— Рунью! – выпалил парень и горячо взмахнул руками. – Рунья! Откуда вам известно это имя?

— Пока ты валялся без памяти, твой хозяин обошёл чуть ли ни всякую палатку в Шатре Инну. Мы поговорили с каждой женщиной, что носит это имя, либо только прикрывается им, но никого не нашли, подходящего под…

— У неё длинные и густые кудрявые волосы, чёрные, с лёгким бронзовым отливом, а ещё… а ещё точно такой же нос, как у меня, однако меньше, – Ул демонстративно провёл пальцем по горбинке на носу. – Тем более, мой господин не видел Рунью воочию, он ничего толком о ней не знает, лишь мне одному известно…

— И чья же это вина? – с укором отрезал Скалигран, поднимаясь на ноги с полотенцем в руках. – Такая тщета…

Через два открытых входа промчался резкий порыв ветра: он, словно пьяный музыкант, ударил сразу по всем котлам, жаровням и поддонам в убежище, задевая хлёсткими прикосновениями гирлянды из металлических трещоток, и юноша вздрогнул от неожиданности.

Скалигран с печалью посмотрел на второй выход из шатра, что вёл к подножью скал, а затем медленно произнёс:

— Когда у меня гостит хурвалан усатанир, поющий с песками повелитель ветра, кто я такой, чтобы препятствовать перемещению его верных слуг? Он там, иди по тропинке вниз…

И, указав глазами направление для молодого человека, молча отодвинулся в сторону.

Ул на мгновение растерялся, ведь не знал, надлежит ли ему как-то отблагодарить Скалиграна – поклониться ему там, или кивнуть с признательностью – или же это будет считаться проявлением слабости в рядах пожирателей грязи, поэтому просто убежал наружу. Он нёсся по истоптанной тропинке со всех ног, петляя между неровными глыбами скал и непролазными кустами, в пустыне, по всем правилам, ощетинившимися гигантскими колючками – в суровом регионе им, как и всему живому, должно было с оружием в руках защищать наиболее нежное и весомое; то ценное, чем желали поживиться окружающие.

Пройдя под навесом из двух соединившихся горных уступов, уже давно облюбованных растениями и увитыми лианами, Ул вышел в уютную долину, укрытую от взора посторонних: здесь, среди зелени и золотисто-ржавых скал прямо в почве разверзались многочисленные колодцы с пресной водой. Глубокие и холодные, они казались едва ли ни чёрными, и с высоты птичьего полёта видение это определённо напоминало облик митриникийской богини плодородия и влаги – колодцы, словно глаза, на фоне из приглушённо-бурой земли-кожи и в обрамлении волос-крон деревьев и кустов.

На плоском рыжем камне, склонившемся над одним из колодцев, расположился Лан, и выглядел он весьма умиротворённым: бессмертный сидел на белом покрывале с серебристо-голубой каёмкой, мечтательно созерцая небеса и земли, и позади него громоздились принадлежности для омовений – губки, тазы, масла и странные средства в диковинных стеклянных сосудах блестели на игривом солнечном свете, будто истинные драгоценности.

— Хозяин! – с нескрываемой радостью в голосе прокричал Ул, и бессмертный обернулся.

— А-а-а-а! – воскликнул блондин, широко улыбнувшись. – Наконец, тебя выпустили из заточения?

Са’Таим подлетел к Владыке Заставы, а тот, в свою очередь, подскочил на ноги, и каждый водрузил руки на плечи собеседника в знак приветствия.

— Да я сам улизнул оттуда! Кирим не хотела меня выпускать, она готова была меня стреножить, как коня, однако я всё равно умудрился выбраться! Ха-ха!

— Ты… – бессмертный пробежался пальцами по лбу и щекам саргала, и тепло улыбнулся, – ты выглядишь здоровым. Здешние целители боялись, что ты подхватил какую-то неведомую болезнь, и всех перезаражаешь в становище, поэтому…

Вдруг лицо Лана изменилось: взор его похолодел и наполнился тревогами, уголки глаз опустились и даже губы дрогнули. Однако, он решил не выдавать всю подноготную долгого и трудного путешествия из Арлат-танна в Шатёр Инну, и не рассказывать, как ему буквально приходилось каждый раз словами и широкими жестами отвоёвывать право заболевшего саргала находиться рядом. Не то, чтобы Скалигран собирался бросить занемогшего на произвол судьбы: он думал оставить его в одном из тайных укрытий на попечении местных старейшин до лучших времён, однако амирвины, о которых никто из пожирателей слыхом не слыхивал, сделали своё, и вот Ул стоял напротив Лана, живой, бодрый, и пышущий здоровьем и энергией. Наверное, это тяжкое бремя – сносить болезнь, и лично Лану никогда не доводилось испытывать нечто подобное. Впрочем, он как никто другой знал, насколько хрупка и иллюзорна человеческая жизнь, что лишь издалека кажется незыблемой. Как крепость, высеченная в материнской породе и упроченная твердыней скал, она прекрасно поддаётся разрушению из-за происков простого ветра, и стачивается проливными дождями, стоит ли вообще упоминать такие бедствия, как внезапное землетрясение?

— Однако, я знал, что нет ничего страшного в твоей хвори, и что ты сам быстро поправишься, коли дать тебе время на восстановление, – Момо поднялся на носочки и потрепал Ула за загривок.

— Вы говорите, в точности как Кирим…

— Посмотри! – торжественно провозгласил хурвалан, кладя конец неприятным толкам и пересудам.

Он раскинул руками по сторонам, подчёркивая сим театральным жестом всё величие, мощь и прельщающую силу открывшегося перед глазами зрелища.

— Да, это невообразимо! – согласился юноша.

— Хах, мне сказали, что колодцы эти возникли в земле ровно год назад, а до этого здесь были лишь сухие деревья и жухлая трава… видимо, пробились подземные источники?

Бессмертный снова опустился на покрывало и изящно вытянул ногу вперёд, дотрагиваясь пальцами до поверхности чёрно-синих вод.

— Да, такое порой случается. Митриникийцы зовут их глазами Инулан, и иногда они распахиваются по веленью богини чуть ли не в пустыне.

— А знал ли ты, что местные величают эти колодцы «сосцами» Инулан? – ехидно вышептал Момо, оборачиваясь через плечо на саргала.

Юноша, глянув влево-вправо и убедившись в том, что кроме птиц и редких ящериц за ними никто не шпионит, присел на корточки и тихо вымолвил:

— А вы сами-то как? Что… они с вами сделали?

Внезапно по бровям Момо промчалась волна гнева, и он вспылил:

— Почему ты постоянно думаешь, что кто-нибудь что-нибудь непременно должен со мной «сделать»?!

Он подскочил на ноги и бурно взмахнул руками.

— Я ведь точно такой же мужчина, как ты! – малость поразмыслив, бессмертный играючи добавил. – Может, даже лучше.

Момо сбросил на землю мантию из тонко выделанного льна, расшитую цветными нитями, и принялся высвобождаться из рубашки. Когда Владыка Заставы Великолепия остался в одних шёлковых шароварах, он провёл в воздухе пальцами, обозначая собственную фигуру и демонстрируя Улу тело без единого изъяна. На хурвалане не имелось ни пятнышка, и даже там, где должен был располагаться уродливый свежий шрам, не наблюдалось и крошечной царапинки.

— Это… великолепно! Не может быть! – от души поразился Ул, прикасаясь ладонями к щекам. – Я, конечно, слышал, что регенерация лунгов способна на истинные чудеса, однако, вы же не… хозяин, вы уверены, что вы – не лунг?!

— Теперь на это посмотри, – Момо приобнял Са’Таима за шею и привлёк его ближе, направляя взор молодого человека туда, куда указывал его прыткий палец, и походили они оба на мятежников и подстрекателей. – Вон та чёрно-бурая полоса на юго-западе горизонта!? Это же абрис Ущелья Гарпий!

Юноша только и сумел, что закивать головой в знак согласия.

— Так близко к цели! Мы преодолеем это ущелье, а там уже до врат Нанны рукой подать…

— Мой господин, – перебил бессмертного Ул, насторожившись, – как мы возьмём эту непреодолимую преграду приступом, но без оружия в руках?

— Предоставь это своему ловкому и умелому хозяину, – Лан похлопал собеседника по груди, и без того тесный кружок из двоих лишь сужался, – лучше поведай мне вот что: ты так много раз меня обманывал в пути, что я уже не знаю, чему верить…

— Но!..

— А! А! А! – Момо пальцем закрыл уста Са’Таима. – Не смей мне лгать теперь, когда я открыт для тебя, словно книга. Ты точно знаешь, что следует делать за вратами Нанны? Как проникнуть в Арлат-лил?

— Да. У меня есть ключ от города. Нам сперва нужно найти стелу грёз, и на ней мы прочтём дальнейшие указания.

Лан кивнул:

— Хорошо. Впрочем, – бессмертный стал аккуратно пятиться назад, к краю плоского камня, – сейчас твой черёд делиться тайнами. Так что же ты мне расскажешь такого сокровенного?

Из серьёзного и вдумчивого нарган’ума Лан быстро перевоплотился во вздорного мальчишку: отстранившись от саргала, он разбежался, а затем, обхватив в прыжке ноги, плюхнулся в колодец, и в воздух взметнулись золотые и платиновые брызги.

— Мой господин! Вы же так можете насмерть разбиться!

— Заткнись, и немедленно иди сюда! Это приказ!

Момо уже спокойно плавал по поверхности пруда, и Ул решил, что будет весьма недурно тоже окунуться в студёный колодец. Он начал разоблачаться, но, разумеется, так и не снял исподнее. Как только молодой человек двинулся в направлении воды, его вдруг кто-то грубо схватил за предплечье.

— Только хурвалану усатаниру позволяется совершать здесь омовения, – это был Скалигран, добросовестно одетый, застёгнутый на все крючки и пуговицы и с мечом на поясе. – Мы отсюда берём воду для всевозможных нужд. Если тебе требуется помыться, то попроси в лагере Кирим, она тебе поможет.

Ул нахмурился и окинул пожирателя грязи придирчивым взором: вообще-то на нём значилось даже слишком много одежды для столь тёплого утра, и искусные татуировки главаря были тщательно скрыты сложно скроенным камзолом до середины колен, надетым поверх удлинённого чёрного жилета.

— Ты такой зануда! – до ушей двоих мужчин донёсся крик из колодца, а следом их огрела холодной плетью волна из брызг. – Ты тоже раздевайся и прыгай сюда! Или просто раздевайся! Ха-ха!

Лан подплыл к краю рыжего камня и повис на нём, держась за бортик руками.

— Зачем ты на себя всё это нацепил?

Прищуривая правый глаз и поднимая бровь над левым, Владыка Заставы Великолепия взялся допытывать своего нового приятеля и единственного собеседника в Шатре Инну, Скалиграна, не обладающего ни вторым именем, ни фамилией, ни прозвищем, и не вхожего в определённый дом, хоть он и был кем-то наподобие саргала – слуги, помощника и телохранителя Вихи Стриги. По совместительству с такой нелёгкой службой без праздников и увольнительных, Скалигран ещё исполнял роль одного из сотников – командиров отряда пожирателей грязи, которых лишь в столицах Адлувина считали бандами, но которые, по сути, больше напоминали вполне организованное войско.

Вообще, пожиратели грязи редко совершали полноценные налёты даже на деревни, – но такова нынче была их слава – и чем именно занимались эти полчища посреди бесплодной горной долины, Улу пока было трудно вообразить. Но Лан уже знал, что где-то неподалёку от Шатра Инну пасутся бесчисленные стада быстроногих скакунов и отары овец и коз, и что пожиратели грязи навели связи с обитателями противоположного берега от Великой Файрун – с представителями огнеплемени, и теперь торгуют с ними. Их караванные пути пролегали через целый Адлувин и шли вдоль Пустых гор, и никто не понимал пустыню так же хорошо, как и местные нарганы.

Однако, разумеется, дурная молва не рождается на пустом, и даже от мелкого костра может распространяться длинный шлейф из чёрного дыма: пожиратели грязи имели скверную привычку нападать на караваны чужаков, и горе тем из странников, которые волей случая или по указке звёзд забрели на их территорию. Ну, а то, что произошло с поместьем Ула в Дорутане, было скорее прискорбным исключением, чем правилом, и львиную часть слухов о бесчинствах «пожирателей грязи» придумывали и распространяли главные пострадавшие – нарганы, хозяева и учредители богатых торговых экспедиций, которые подверглись их нападкам, и понесли весомые убытки.

— Собрался на пиршество во дворец нарганов в Сальмине? – предположил Момо ехидным тоном, обращаясь к Скалиграну.

— На самом деле, Ваше Великолепие, Сальмин к этому времени, должно быть, уже совсем опустел, и стучаться в двери дворца нарганов там бессмысленно, – весьма серьёзно и обстоятельно ответил черноволосый капитан.

— Ну и для чего ты так вырядился?

Из воды вытянулась белая рука, и оба мужчины – и Ул и Скалигран – поспешили помочь купальщику выбраться наружу, борясь за право первенства. И хоть Момо предпочёл крепкую десницу Ула Са’Таима – парнишка был его саргалом, как-никак, – все взоры бессмертного в тот момент достались Скалиграну.

— В вечер, когда зажгутся красные огни, Повелительница Виха будет ждать вас в своём шатре, а пока что… – предводитель пожирателей грязи предложил Лану его мантию, но Владыка Заставы будто вовсе не замечал его присутствия теперь, и от помощи отказался.

— Пока что, ты, малыш, можешь походить по Шатру Инну, и поискать свою ненаглядную зазнобу, – Момо постучал ладонью по плечу спутника, перебивая Скалиграна.

— Да! Разумеется! Благодарю!

Молодой человек закивал головой и резво поскакал в противоположном от колодцев направлении, стремясь обратно в лагерь, однако его язвительно окликнул хозяйский голос:

— Но перед этим всё-таки помойся где-нибудь! Ты больше двух недель провёл в постели…

Ул унёсся прочь, не озираясь на господина, и Лан вынужден был перевести взгляд на оставшегося возле него человека:

— Хотя… в среде кочевников вряд ли кто-то обратит на это внимание.

Он пожал плечами так, словно сказанное напрямую относилось к Скалиграну, который всегда выказывал должную преданность и чистоте, и порядку, и омовениям – в конце концов, это он здесь регулярно сменял нижние, и даже верхние облачения, и постоянно брился, чего не делали жители Сальмина и Арлат-танна из числа рядовых смертных. Наверное, курчавые и густые бороды простолюдинов, столь ненавистные для лунгов и в целом для бессмертных, держали подальше все великие происхождения от Адлувина. Однако, подобный оберег не сумел отпугнуть иную злую силу – золото для митриникийцев всегда работало как магнит, и как путеводное светило, затмевая своим блеском любые недочёты, будь то издержки в удобствах… или в красоте.

— Ваше Великолепие, – вкрадчиво заговорил Скалигран, когда звук последних шагов Са’Таима растворился в воздухе, – Вы – почётный гость Вихи Стриги и хурвалан усатанир, и мы рады, что Вы чувствуете себя в Шатре Инну словно в родном доме, однако Вы здесь – не хозяин, и не можете распоряжаться…

— Для чего я здесь? – отчеканил Лан, пронзая всё существо Скалиграна взором своих холодных и неприступных очей.

— Скоро это выяснится.

— У меня даже такого срока нет в запасе. Время утекает сквозь пальцы, подобно пескам Файрун, и…

— Истинному мудрецу не страшен ток времён, – перебил его Скалигран с несокрушимым лицом, – потому что он владеет нетленным.

— Кто тебе сказал, что я – мудрец?

Лан, наконец, занырнув в мантию, что ему упорно предлагал его надсмотрщик, прошёлся важным шагом по рыжему камню, и за ним тянулась череда из мокрых следов – отпечатки босых ног хурвалана усатанира связывались петлёй возле фигуры мужчины.

— Звёзды, – надменно отозвался Скалигран, принимая условия игры. – И сама природа.

Он повёл рукой, указывая на крону ещё не до конца опушённого листвой дерева, – на ветках нашли приют трое силгриков и теперь беззаботно резвились: щебетали, кричали и прыгали.

— Хурвалан усатанир, прошу, не волнуйтесь, – Скалигран отступил назад и слегка поклонился, пока собеседник его наблюдал за перемещением грифончиков, – у творцов и демиургов имеется в запасе всё время мира, и вам не о чем переживать…

— С чего ты решил, что я – творец? – Момо прошептал эту фразу так тихо и неразборчиво, что её точно не расслышал бы заурядный человек.

Бессмертный взирал в ином направлении, и совсем не глядел на черноволосого мужчину.

— …тем более, – загадочно продолжил вещать Скалигран, – Ущелье Гарпий рядом, и, пройдя сквозь него, Вы уже окажитесь у цели. Разве не туда вы держите путь? Не к вратам Нанны стремится Ваше сердце?

— Моё сердце? – нахально стрельнув глазами в соперника, переспросил Лан. – Да у меня нет таких сокровищ. Я – бедный путник. Всё, что было, вы уже забрали, а что не забрали, то я сам потерял в дороге.

— Виха Стрига воздаст Вам вдвойне за оказанную ей честь.

— Я думал, это мне здесь оказывается величайшая честь.

Скалигран лишь хмыкнул, и Момо решил, что ему попался весьма достойный противник – вряд ли он сумеет одним словом выудить из этого мрачного и зловещего омута стоящую рыбку, поэтому бессмертный отодвинулся в сторону и принялся собирать пожитки. Но капитан пожирателей грязи, заметив это, тут же рухнул на колени и сам начал прибирать за Момо вещи, снова приводя его в недоумение: так кто он, всё-таки, в Шатре Инну? Гость, или всё же пленник?

Оглянувшись, Лан высмотрел определённое затишье, и аккуратно двинулся в атаку, в сотый раз требуя одно и то же:

— Принеси мне вина, жажда мучит.

Скалигран покачал головой с улыбкой сожаления – мол, нет, он вынужден отклонить данную просьбу.

— Тогда, хотя бы, табака. Я видел, как его курят ваши воины и знахари!

— Нет, этого я тоже не могу для вас сделать, Ваше Великолепие.

Скалигран поднялся на ноги, воспрянув перед хурваланом, но Лан не оценил его стараний; он нахмурился и сурово прорычал:

— Мне надоело томиться в плену, и как только ты моргнёшь – я тут же улизну! Растворюсь как ветер в скалах.

Владыка Заставы возложил обе руки на плечи человека, который был к нему приставлен лично Вихой Стригой то ли как палач, то ли как надзиратель, то ли как обычный мальчик на побегушках, а затем провёл пальцами по тёмной коже его однобортного камзола, закатил глаза и судорожно вздохнул, явно разыгрывая некий чувственный спектакль.

— Никогда вы так не поступите, господин хурвалан усатанир, Ваше Великолепие…

Скалигран в свою очередь тоже склонился над бессмертным и почти прижал губы к мочке его уха:

— …ведь дорожите жизнью этого жалкого мальчишки.

— Ха-ха! – Момо подушечкой указательного пальца проскользнул по шее капитана пожирателей грязи, вызывая дрожь в его теле. – Видимо, я уже дал слабину, и нахожусь у тебя на крючке… Как мне быть, несчастному?

Ловким и плавным движением он отпрянул от воина, а затем направился к тропинке.

— Не хочешь мне прислуживать – так и скажи. Я как-нибудь сам найду себе выпивку!

Момо помчался назад в лагерь, преисполненный желания не то, чтобы напиться… скорее подразнить своего пленителя, играя его нервами то в шахматы, то в карты, а порой и так, как велено матушкой-природой – словно на струнах инструмента. Подобно умелому кипраму, что извлекал из кифары нужные звуки, или ветру, что своими проделками добывал из разных предметов то изящное пение, то грубый дребезг, бессмертный орудовал тем, что имелось под рукой.

— Это исключено! – наконец, вышептал Скалигран взволнованным голосом, когда догнал хурвалана усатанира.

Он нёс в руках большой таз с принадлежностями для купания и множество иных вещиц, и за этой горой из белоснежных тканей, блестящего металла и сверкающего в солнечных лучах стекла уже не мог видеть лица собеседника.

— Ваш разум должен оставаться трезвым и незатуманенным до начала празднества у госпожи Стриги!

Уже возле входа в шатёр, Момо отчеканил полушутливым образом:

— Ну тогда тебе придётся снова разоблачиться, и продемонстрировать мне татуировки. Какие ещё развлечения доступны в вашем унывном городище?

Скалигран, принявший этот выпад за запрещённый манёвр или подлый удар исподтишка, стал испуганно озираться по сторонам, вероятно, в поисках тех самых соглядатаев, которых упоминал в разговоре с Улом Са’Таимом. Да, по всему передвижному городу Вихи Стриги у него были распределены шпионы и ставленники, однако когда вокруг огнём пылают неусыпные глаза – будь их тысячи или только сотни, – то неизбежно под наблюдение попадает всякий; даже тот, кто возвёл их в ранг стражей и наделил властью.

— Это… тоже под запретом, – неуверенно вымолвил Скалигран, первым проходя внутрь палатки.

Конечно, согласно правилам приличия и по законам гостеприимства, он обязан был пропустить вперёд Лана, но сейчас человеку было не до соблюдения традиций. Главарь с грохотом водрузил свою поклажу у порога – пускай дальше с ней имеют дело слуги, а после произнёс:

— Это действо тоже затуманивает разум.

— Прочищает голову! – громогласно возвестил Момо, врываясь внутрь капитанского убежища и торжественно взмахнув рукой, будто само воплощение урагана.

Длинный рукав его мантии встрепенулся, и по вышитым узорам на ткани промчался мягкий блеск, освеживший шатёр лёгким и ненавязчивым мерцанием. Словно ворох искр из майна, что вздымался от костра с белым магическим пламенем, блеск этот сначала устремился вверх, а затем растворялся без следа в густой темноте.

— Тем более, неужели вам по нраву столь удручающее зрелище? – пристыженно вышептал Скалигран, вперившись в пол. – Обычно татуировки вызывают в окружающих лишь отвращение и негодование, и…

— О, напротив, друг мой! – воскликнул Лан, и даже мудрец бы не смог угадать, притворяется ли сейчас блондин, или говорит предельно искренне. – Во мне они вызывают вящий интерес.

Он стрельнул глазами в Скалиграна, однако дюжий капитан и военачальник быстро сдался: мужчина без боя отступил перед противником и молнией вылетел из шатра, бросив напоследок:

— Я пришлю кого-нибудь для вашего… развлечения.

Момо стоял в центре круглого помещения, где всё убранство продолжало петь и плясать благодаря гуляющим ветрам: котлы и масляные лампы, подвешенные на крюках и металлических цепях, звенели и раскачивались.

— «Кто-нибудь» даже меня не устроит, господин Скалигран. А я очень непритязательный… да…

Бессмертный глубоко выдохнул, и дыхание его умчалось прочь из пустой палатки вместе с попутным ветром. Если в его жилах действительно течёт какая-то «вечная и нетленная» магия, то настало ей время проявиться.

С наступлением темноты, когда окрестности поглотил мрак, и ни Пустые горы, ни Ущелье Гарпий уже не были видны на горизонте, проявилась особенная красота Шатра Инну – все сигнальные огни, жаровни и факелы вспыхнули золотистым, красным и сочно-жёлтым пламенем, и с высоты холма казалось, словно это звёздные небеса отразились на безмятежной зеркальной глади Океана Нурун. Ул Са’Таим, покидая убежище знахарки Кирим, ярко ощутил, как его сердце пронизывает нечто невнятное, но всеобъемлющее – и это была не боль, и не щемящее чувство несоответствия, к которым молодой человек успел привыкнуть. Это было что-то древнее и вечное, и в тот же миг зыбкое и совершенно свежее – вот оно, растеклось глянцевой ониксовой пастой прямо по поверхности чёрного-медного пейзажа из горных останцев по бокам и бурой почвы под ногами. Правда, в следующее мгновение юношу поразило иное чувство – то самое, которое преследовало по пятам его хозяина, хурвалана усатанира, на протяжении всего пребывания в ставке Вихи Стриги – Ул вдруг осознал, что он здесь не почтенный гость или дорогой друг, которого ждали к столу добрый десяток лет, нет, он – чужак и обычный пленник. Его встречали грозные люди в лёгких кожаных доспехах, вооружённые саблями или алебардами, и под конвоем собирались сопроводить молодого господина дома Эф до главного шатра – передвижного дворца Повелительницы Стриги.

Юноша нервно сглотнул, и, оглянувшись на Кирим, что стояла в дверях и молча провожала своего пациента, кивнул знахарке. Кто знает, доведётся ли им пересечься ещё хоть раз? Кирим, несмотря на то что была потомственной пожирательницей грязи, спасла жизнь Улу, выходила его, а затем верой и правдой ему помогала разыскивать в становище Рунью. Безуспешно, разумеется, однако, не в этом суть. Молодого человека снедали тревоги, но он попытался сделать вид, что всё в порядке, и пошагал за стражами в довольно бодром темпе.

Проклятье, которое мало-помалу пускало корни в его сердце, всё крепче утверждалось, не позволяя Са’Таиму ни намёками подать близким какие-то знаки, ни во всеуслышание заявить о себе. Даже тяжкие ахи и вздохи Ула, ровно, как и его постоянные хватания за грудь, оставались для окружающих неприметными и ничего не значащими: как юноша не старался, он не мог открыто заговорить о собственном несчастье, но, вероятно, Виха Стрига сразу поймёт причину и протянет ему руку помощи.

Шатёр верховной колдуньи располагался в самом центре становища, и к нему вели все дороги в Инну. Он возвышался на массивном деревянном помосте, что считалось в Адлувине величайшей роскошью, и состоял из четырёх смежных, круглых построек: главный купол был огромным и позади к нему с севера примыкал маленький в то время, как на входе гостей встречали две сферические палатки, взаимно проникающие друг в друга и связанные с узловым сооружением. Поднявшись по широкой деревянной лестнице и очутившись на помосте, Ул замер возле дверей, которые, к слову, здесь были настоящими – собранные из досок и испещрённые затейливой резьбой, они выгодно отличались от всех прочих занавесок в лагере. Возле дверей в фигурных бронзовых треножниках горел огонь, источающий сладкий и терпкий аромат благовоний. Часовых или стражников нигде не наблюдалось, и молодой человек, наконец предоставленный сам себе, мог предаться думам.

— Ты! – внезапно дверь распахнулась и в проходе показался Скалигран, одетый этим вечером ещё более вычурно: в четыре слоя праздничных, но мрачных нарядов. – Чего топчешься возле порога, когда тебя единственного все дожидаются?

— Мне… не было велено проходить или стучаться, – юноша пытался сказать это не слишком дерзко, всё-таки Скалигран создавал впечатление опасного и неблагонравного человека.

Ещё утром Ул заметил, что татуировки вожака пожирателей грязи не смахивали на украшения или метки доблести и ранга – скорее это была решётка из теней, призванная скрадывать неприглядную правду: вместо того, чтобы покрывать белую и чистую кожу, рисунками замостили шрамы, которые до сих пор проступали неровным рельефом на шее Скалиграна, и Са’Таим свёл брови в арку.

— С каких это пор ты стал таким прилежным, что начал подчиняться правилам? – капитан, наоборот, вопросительно поднял свои густые брови вверх и сложил руки на груди. – Думаешь, я не знаю, чем ты промышлял всё это время?

— Вы точно не знаете того, что у меня на сердце, – прорычал молодой человек.

Однако Скалигран, чьё имя переводилось с иноземного наречья как моровое поветрие, отпрянул влево, пропуская пришлого в дворец Вихи. Он, погружаясь в полумрак, разразился громогласным хохотом, но рук от груди не отнимал:

— Ха-ха-ха! Будто ты сам знаешь, что там.

Ул последовал за предводителем, и очутился в весьма просторном помещении. Из-за темноты и скудности освещения было трудно разобрать каждую мелкую деталь, впрочем, того и не требовалось, и парень затаил дыхание. Ему почудилось, словно он снова оказался в приёмных покоях Заставы Великолепия – и в самом начале путешествия, когда ещё был неопытным и несмышлёным мальчишкой. Со всех сторон на него взирали молчаливые и прекрасные кораллы величиной с ребёнка, хвастающиеся и кричащими расцветками, и величавой осанкой – будто скелеты настоящих деревьев, покрытые красками ярко-жёлтых, пурпурных или резко-оранжевых оттенков. Рядом с кораллами на подставках высились мудрёно закрученные морские раковины, протягивающие свои пальцы-отростки во всех направлениях, и Ул медленно побрёл вперёд, желая изучить эти диковинки. Словно Океан Нурун опять проявил себя, и поднял со дна всё то, что было столь дорого людям, и совершенно бесполезно для него: жемчуг, кораллы, камни и валуны, поросшие ракушками, панцири и щиты глубоководных тварей и остовы исполинских рыб поблёскивали в тусклом, сиренево-сизом свете шатра-прихожей, и всякий, кто владел подобными сокровищами в пустыне, считался сказочно богатым. Но больше всего Ула поразило другое зрелище – в центре шатра имелось круглое отверстие в куполе, и прямо под прямым столпом из лучей Дион, что доносились снаружи, на резном пьедестале из красного дерева, покрытого лаком, стоял глиняный горшок, в котором рос и процветал причудливый цветок.

— Не может быть, – прошептал себе под нос молодой человек, и принялся обходить растение по полукругу, – как он выжил здесь?

Ул не знал, что это был за цветок – но точно не роза, не лилия или белокрыльник – определённо не нечто влаголюбивое или водное, а то, что предпочитает более суровый климат.

— Ты, верно, думаешь, что цветы тем краше и пышнее, чем больше ты им даёшь самого лучшего?

Зазвучал высокий голос, и, оторвав взор от растения и вперившись в матерчатую стену, Ул заметил женщину за занавесками. Облачённая в серебристую накидку и белый платок, она не походила на Виху Стригу, а скорее была её служанкой – одной из многочисленных помощниц, но тоже прорицательница с колдовской прожилкой.

Са’Таим, покосившись себе за плечо, не обнаружил рядом ни Скалиграна, ни других стражей или охраны Стриги, и лишь кивнул в ответ загадочной даме, однако она, не теряя даром времени, сама приблизилась к гостю, выставляя подбористое тело под поток лунных лучей.

— Нет! – рявкнула волшебница так, что Ул подпрыгнул на месте.

Она дотронулась пальцами до лепестков цветка, и многочисленные браслеты зазвенели на её запястьях.

— Ему нужно давать только то, что предполагается природой. И не церемониться.

Откинув голову назад, ведьма прогнулась в шее.

— Многих из них следует держать в строгости и лишениях, дабы они зацвели. Прореживать, и регулярно подрезать, а, главное, не предоставлять в пользование слишком много земли, иначе…

Она стрельнула глазами, и Ул повторил за ведьмой как заворожённый:

— Иначе…

— Иначе силы растратятся на распространение корней, и ты не увидишь красоты…

— Это… это ты!

Прищурившись, Ул наконец узрел явственное сходство: тот же иноземный профиль, тот же выговор, та же копна волос – это определённо была его заклятая соперница со становища нарганов на пути до Сальмина.

— Это ты! Ты наложила на меня ту дрянь, ведьма!

— Ну, быть может, и я, и что с того? – женщина провела пальцами по кайме платка, расшитого пайетками, и кокетливо укрылась за полупрозрачной органзой.

Теперь она напоминала призрака.

— Считаешь, что ты единственный у меня удостоился подобной «чести»? Мнишь себя особенным?

— Эй! – вдруг темноту разрезал требовательный мужской голос, и Ул резко обернулся.

За его спиной стоял Скалигран, и всем своим видом выказывал ярое нетерпение: он стучал пальцами по набалдашнику меча и прикусывал нижнюю губу зубами.

— Ты где застрял? И Виха Стрига, и господин хурвалан ждут тебя!

Когда молодой человек снова взглянул на цветок, случилось именно то, что он сам уже успел предречь – женщина будто растворилась в воздухе; вообще-то, вокруг даже не было ни занавесок, ни драпировочных тканей, за которыми она смогла бы спрятаться, и Ул нервно повёл глазом. Оставалось лишь гадать: она – потомственная фокусница… или жуткий и безликий призрак?

— Ничего там не трогай! И шевели ногами! – сыпал приказами Скалигран, и Ул поступил весьма мудро – он решил не испытывать его терпение, и поспешил к следующим «дверям».

По пути юноша сложил руки в молитвенном жесте и тихо прошептал:

— Стало быть, это знамение. Благодарю вас Всевышние и небеса во главе с Арамаль-Ум.

— Чего ты там лепечешь?

Скалигран собственноручно отодвинул в сторону занавески из длинных шёлковых нитей с нанизанными на них кристаллами и стеклянными бусинами, и пропустил вперёд саргала хурвалана усатанира, который так и не соизволил ему внятно ответить. Возле прохода уже стоял Лан Кер-Велин, причёсанный, с тщательно уложенными волосами, разделёнными на косой пробор, уходящий влево, в праздничных нарядах, пышущих чистотой и новизной. Да что там, даже Улу, обычному смертному юнару, пожиратели грязи выдали облачения по случаю, и щедрость их словно не знала горизонтов, подобно общей картине мира всех кочевников… Впрочем, как и дикость, что временами вспыхивала в их кругах и сеяла много зла, и чинила кровопролитие.

— Мой господин, – Ул, прижав руку к груди, слегка поклонился спутнику, потому как в предыдущие недели им практически не позволяли видеться. – Неужели же Виха Стрига приглашает и меня?

— Твой господин, – отозвался за Лана Скалигран, и голос его сочился негодованием, – отказывался представляться Повелительнице без участия тебя. Но теперь-то, надеюсь, он одумается, и поступит благоразумно, так?

Капитан поднял одну бровь вверх, и Лан, подошедший к нему вплотную, тихо вымолвил в ответ:

— Даже не знаю. А господин Скалигран изволит после аудиенции у Вихи угостить меня славным вином? Или же будет ждать, когда с небес на землю прямо ему в руки упадёт иная звезда?

По лицу Скалиграна пробежалась странная волна из сомнений и трепетна, и он хрипло произнёс:

— Он… то есть, я отыщу для вас наилучшее вино в становище, покуда идёт беседа. Вас устроит вильтеарское?

— Да мне, в общем-то, плевать, – надменно прошептал Лан, после чего плавным движением распахнул очередную створку из занавесок.

Бессмертный проник в новый концентрический круг, огороженный тканью, и его примеру последовал Ул Са’Таим. За человеком материя сомкнулась, придя в первозданное состояние так быстро, словно ничего этого и вовсе не было, и Лан безрадостно заключил:

— Всё равно, лишь бы снять эту надоедливую жажду и заглушить глас разума, который стал чересчур навязчивым.

— Мой господин… – только развесёлый Ул хотел приплести сюда какую-нибудь забористую шутку, как хурвалан остановил его.

Прикосновением указательного пальца он велел приятелю даже рта не разевать: не в том настроении нынче находился Лан, чтобы сражаться ещё и с остротами юного нахала – впереди лежало слишком много путаных препятствий, заковыристых задачек и крутых изгибов. В конце концов, ни одно сердце не даётся в руки так легко – без боя или проволочек, – а хурвалан усатанир и его саргал сейчас держали путь к кочевому сердцу Шатра Инну – к такому средоточию, которое по своей природе не способно на стабильность и бездействие, и постоянно мечется. Лан продвигался к цели уверенным шагом, и, хоть пояса из матерчатых стен казались неприступными и будто бы отлитыми из металла, чутьё мага подсказывало ему, где именно нужно дёрнуть за веревочку и какую штору надлежит поддеть – входы от единственного касания бессмертного отворялись, врата распахивались, и твердыни падали, и вскоре Лан со всем изяществом владыки проникнул в логово Вихи Стриги.

Она в горделивой позе восседала на кресле-троне, окружённая сподвижницами: шестеро молодых и привлекательных дев, все как одна – иноземки, – прислуживали Вихе Стриге, подносили ей еду, пробовали её напитки, утирали пот, подсказывали слова и наталкивали на верные мысли. По лику Владыки Заставы Великолепия промчалась ехидная ухмылка: он думал, что пробивает путь к сердцу шатра, но на самом деле очутился в его голове – здесь находился центр, разум и очаг идей всего Инну, и командный пункт пожирателей грязи соответственно. Голове же царя, по всем негласным правилам и прописным законам, полагается венчаться короной.

Чело Вихи Стриги вместо короны или диадемы обрамляли лоснящиеся смолью перья, уложенные в форме крыльев. На её мантию из тончайшего бархата тоже были нашиты перья, а платье, выполненное из чёрной кисеи, мерцало искрами полудрагоценных камней.

— Ах, вот и вы, Лантариан Кервелин, мой господин, Владыка Заставы Великолепия и хурвалан усатанир. Наконец, мы встретились, – произнеся приветствие голосом без каких-либо интонаций, Виха Стрига прикрыла глаза, и ворох её мягких ресниц коснулся кожи молочно-белого оттенка.

Она была молода, статна и красива, и, как и всякая Стрига в Адлувине, являлась иноземкой, правда трудно было предположить, сколько именно ей насчитывалось лет. Наверное, для богов, духов и песков Файрун тоже было вовсе не безразлично, с кем иметь дело, а с кем – нет: в стане колдуний-прорицательниц царило завидное единообразие что в формах, что в содержании, и женщины эти – избранницы Всевышних – отличались особенной и утончённой внешностью. Словно нимфы оазисов и феи пустынь, все семь женщин казались ослепительными и притягательными даже в стоячем мраке шатра.

— Моя госпожа, – ответил ей учтивым поклоном бессмертный.

Когда Виха вновь распахнула веки, она томным взором с поволокой указала хурвалану на тёмно-изумрудную подушку, на которую ему надлежало присесть, чтобы ничем не выделяться. Лан послушно опустился на сидение, и Ул, поклонившись по примеру хозяина, однако ниже, уселся позади него в позе, что и подобает саргалу. Впрочем, это было бесполезно, и все уничижения не попали в цель – свет, что исходил от сверкающего белизной Лана, значительно превосходил сияние Великой Стриги, тоже счастливой обладательницы белокурых волос и кристально-голубых глаз.

— Семь сестёр, семь самых главных звёзд, что верховодят на небосводе, повелевая временем и назначая стези живым созданиям, указали нам на то, что однажды вы явитесь в наш шатёр, – Стрига вещала обезличенным голосом, пока рядом с ней, чуть склоняя головы на бок, стояли её помощницы – такие же красавицы, облачённые в пышные наряды с замысловатыми причёсками. – Арамаль-Ум, Талион, Мион, Тасурес, Сатамор, Латун и Семицветная звезда отчётливо дали нам понять о скором вашем прибытии, мой господин, тот, кто появляется из прибывающих вод.

Лан рад был бы раздосадовано искривиться, но не мог этого позволить – сейчас от того, как он поведёт себя, зависела не только его собственная жизнь, поэтому блондин спокойно, но всё-таки дерзко отразил:

— В вашем перечне, моя госпожа, имеются не только настоящие звёзды, но и обычные планеты…

— Что звёзды, что планеты! – воскликнула рыжеволосая дама, что стояла первой по правую руку от Стриги. – Если они указывают пути или отсчитывают вехи календаря – то это наши верные союзницы, и надёжные ориентиры в предсказаниях!

— Я вижу, куда вы клоните, – ухмыльнулся Лан, не раз лично участвовавший в путаных переговорах при дворе. – Это не те предсказания, которые делаются на чаинках либо на винном остатке, но такие, какие выдаются согласно опыту. Ясновидение бессмертного.

— Да, мой господин, – Виха Стрига опять прикрыла глаза. – Бессмертные вовсе не прорицают будущее, они лишь чётко видят вещи и предметы. Вот и весь секрет провиденья.

— Люди называют это интуицией, – хмыкнул Лан, – ну, а мы зовём магическим чутьём.

— Это «ясный взор бессмертного», – поправила его главная волшебница, а затем самодовольно улыбнулась. – Впрочем, я остро чую здесь магию, майном перепачкан весь воздух. Недаром вас нарекли в народе стихийным магом. Мне бы очень хотелось ознакомиться хотя бы с одним конструктом заклятья, который вы начертали.

Улыбка Лана становилась язвительней и шире с каждым мгновением, благо, Ул Са’Таим, находясь за плечами бессмертного и прикрывая его спину, не мог оценить всю её зловещесть.

— Увы, моя госпожа, вынужден вас разочаровать, ибо я никогда не записываю своих заклятий. Они – дитяти сиюминутности, и рождаются с такой же лёгкостью, с которой гибнут.

— Какая бесполезная растрата! – Виха Стрига поднялась на ноги и засеменила по комнате, а позади неё тянулся длинный шлейф из смятых тканей её юбки – там были и кружева, и сатин, и тафта. – Разве вас бессмертие не научило кое-какому непреложному правилу? Давайте-ка я с вами поделюсь этим откровением…

Стрига замерла напротив Лана, а затем наклонилась вниз, и её пряди, свитые в жгуты или заплетённые в косички, чуть было не затронули макушку гостя.

— …чтобы обуздать или приручить время, у нас, бренных тварей Ассалгота, в запасе не так уж много действенных приёмов, однако один-единственный имеется определённо.

Женщина выпрямилась и изъяла из причёски вороное перо, которым затем и провела по челюсти хурвалана усатанира.

— Вы имеете в виду письмо? – нехотя выдавил из себя мужчина, глядя в сторону.

— О, да. В Ассалготе бушуют две непреодолимых силы – это время и магия, однако даже они объединяются, когда в игру вступает умелый маг, покоряясь его воле. Они обе встают на стражу лучших достижений цивилизации, как только на горизонте показывается что-то такое, что воистину имеет смысл записать.

— Ну уж нет, – Лан извернулся так, чтобы улизнуть от щекотавшего его пера. – Этому не бывать, я не записываю своих заклятий.

— Это мы ещё посмотрим, – лукаво отчеканила Стрига, но затем, резко изменившись в лице, грубо ухватилась за скулы собеседника и направила его взор себе в глаза. – Ты должен писать, иначе тебя изнутри пожрёт магический огонь.

— Так вот что это во мне пылает? – хмыкнул Лан. – Я-то, невежда, всегда считал, что это страсть – адский пламень.

— Пламя бездны, или божественный огонь – не всё ли равно, когда он рождает свет, что нужен всякому разумному созданию?

— Мы знаем, что у тебя на уме, скиталец, – вдруг хором принялись вещать шесть прочих женщин, и по спине Ула пробежались мурашки тогда, как Лан сохранил хладнокровие, – даже если у тебя получится заставить пески расступиться и пред тобой из прошлого воспрянет Арлат-лил, знаешь ли ты, что за испытание тебя будет ждать за его стенами?

— Я… догадываюсь, – мрачно ответил бессмертный.

— За стенами Арлат-лил сосредоточены все самые мощные силы мироздания, ибо…

— …ибо они стерегут наследство в пользу грядущих поколений, – снова заговорила Виха Стрига, и отныне её голос звучал мягко и успокаивающе, – а ты не единого заклятья не подготовил, которое помогло бы тебе в сражении. Мой бедный мальчик.

Она провела холодной рукой по щеке хурвалана, и внезапно Лану показалась такой знакомой и привычной, что бессмертный едва не поперхнулся.

— Однако… и Арамаль-Ум, и Семицветная звезда… все небесные светила сулят тебе удачу, поэтому…

— Врут они, ведь я – заядлый неудачник! – в гневе выпалил Лан.

— Может, в неудачах кроется собственная сила? Особенно на землях, где быть везучим и удачливым означает лишь одно: умение извлекать из ситуации выгоду и прибыль? Разве твоё появление здесь, омытое дождями и овеянное ветрами, именно в то время, как на просторы Адлувина начали возвращаться волшебные животные, ничего не предвещает?

Выдержав театральную паузу, колдунья громогласно возвестила:

— Нет, мы не верим в случайности!

— Этого не может быть!

— Исключено!

— Никогда! – поддержали её сестры-прорицательницы.

— Вы вольны верить, во что пожелаете, моя госпожа, – Лан слегка кивнул головой, – но не пытайтесь связать меня своими пророчествами…

Ул немного подался вперёд, не отдавая себе отчёта в этом, в конце концов, он-то уж точно усвоил, что бывает с теми, кто взялся злить Стриг, и юноша хотел огородить своего господина от смертельных ошибок, но ничего не смог поделать.

— Ты уже сам связал себя, и для меня здесь нет работы, – отбила языком женщина.

Она двинулась к креслу, а затем плавно опустилась на сидение.

— Раньше земли Ассалгота населяли различные существа с магической жилкой, – завела речь темноволосая красавица, черты лица которой указывали на принадлежность к выходцам из далёкой восточной людской империи Ривер-Немма. – Здесь водились и морские девы – мэйнуры, и грифоны, и гарпии, и фениксы, и единороги, и Всевышним лишь ведомо, кто ещё, однако теперь…

— …ныне же, – подхватила четвёртая дама с волосами насыщенного русого оттенка, явная уроженка Последнего южного рубежа Предела, – здесь обитают только чудовищные твари, наподобие гулей, нетопырей, уграшей и прочей нежити, да драконы, которые не исчезли, но которых свела с ума их собственная магия. Отчего так приключилось?

— Отчего бы это не произошло – правды всё равно никто не знает, – заголосила пятая, с белой шевелюрой и столь тонкой, прозрачной и бесцветной кожей, что она сияла, будто корка подтаявшего льда на толще снега, и наружу проступали вены чародейки. – Зато нам достоверно известно, что многие существа начали возвращаться назад!

— Недавно за Плоскими скалами Дука видели грифонов, а силгриков внимательные путники встречают повсеместно!

— Да, – согласилась Виха Стрига, – и Ущелье Гарпий снова занято прежними хозяевами, так что оно более не является непроходимым. И нам, как зорким и сметливым, долг велит указать дорогу страждущим.

— Воистину! – хором подтвердили все семь женщин, и, кажется, на этой ноте аудиенция была закончена, потому что Стриги разом сомкнули веки, и больше не двигались и не произносили ни звука.

Лан, выждав приличный срок, намёк понял, и, низко поклонившись волшебницам, поднялся на ноги и направился на выход, зазывая с собой жестами саргала. Бессмертному так и не удалось выведать что-то стоящее у этих «прорицательниц» – они не сказали ничего такого, что не знал бы сам хурвалан; не вышло даже выудить из них хотя бы завалящих сведений, касающихся его спутника, – ни нравоучений, ни наводок, ни рекомендаций.

Лан ушёл, и Ул, следуя по стопам хозяина, пошагал к дверям, как вдруг раздался голос Стриги:

— Тебе не заполучить женщину, которую ты столь отчаянно жаждешь, даже если осушишь целый колодец с желаниями до дна.

Затем в воздухе зазвенел дьявольский смех, но Ул уже не знал точно, где был его настоящий источник – в устах семёрки Стриг, или в его собственной голове.

— Это мы ещё посмотрим, – сквозь зубы прошипел молодой человек и удалился.

Когда Са’Таим догнал хурвалана, бессмертный был занят тем, что искал выход, – все прежние «двери» захлопнулись, или скорее даже «срослись», и Лану приходилось прощупывать новые расселины в тканях по дороге из этого кругового лабиринта. На одном из центральных колец мужчин настигла помощница Вихи, которую они ещё не видели.

— Повелительница велела передать вам своё благословение, – прошептала женщина и поклонилась. – Завтра вам будет предоставлено всё, что необходимо в путешествии: и провизия, и снаряжение, и оружие. А пока что, прошу, повеселитесь на празднестве. Можете присоединиться к любому понравившемуся костру, и вас приветят.

И Лан и Ул считали, что беседа прошла крайне неудачно, поэтому довольно сильно удивились. Однако, несмотря на это, молодой человек умудрился снова отличиться – он протянул руку к девушке, требуя подтверждение её словам, так, будто благословение и пожелание счастливого пути – это нечто материальное, и прислужница неловко улыбнулась.

Лан подал ей немой знак, а потом едва не выволок саргала за шиворот из Шатра Инну.

Снаружи уже вовсю гудел разгульный праздник – в этот день пожиратели грязи отмечали скорый конец зимы, и, собираясь у гигантских костров, на которые чуть ли не по всему Адлувину добывали дрова, они пили, пели и плясали до самого утра.

Ул и Лан переглянулись, и какое-то время провели в тяжёлом молчании, однако первым осмелился заговорить саргал:

— В храме богини милосердия я обещал рассказать вам правду о себе, но нас прервали, а затем случая не представилось.

Юноша принялся спускаться по лестнице, но ступеньки на ней были высокими и крутыми даже для его выдающегося роста и телосложения, и он учтиво подал Лану руку в помощь.

— Мой отец принадлежал к древнему ордену кости слона, кости дракона – это закрытая и секретная организация, которая занимается защитой тайн легендарного Арлат-лил. Наверное, это мастера ордена потрудились над тем, что нынешние жители Адлувина уже более не веруют в его существование наяву…

Молодой человек, предаваясь воспоминаниям, подобрел и губы его расплылись в довольной ухмылке. Почесав нос, он продолжил свою историю:

— …кто возьмётся рыскать по пустыне в поисках несуществующего? Однако… никто не будет веками охранять то, что не имеет ценности, поэтому… В общем, раньше братья ордена проживали в ксарах в пустынях и степях, но потом их ряды начали редеть, и… нас осталось буквально единицы. Мой отец… он занимал весьма высокий ранг, и обладал неслыханным сокровищем – ключом от врат Арлат-лил.

Мужчины уже шли по стихийным улицам Инну, и на каждой открытой площадке, что объединяла насколько палаток и шатров в некое содружество, чуть ли не до небес вздымался величественный костёр, у которого толпись захмелевшие люди.

Серые глаза Ула блеснули, прорезая тьму, и Лан прислонился ближе к собеседнику.

— Моему отцу… имелось о чём печалиться и сожалеть, как и многим на этом свете, и однажды, видимо, он решил, что долг хоть и подразумевает ответственность и прилежание, но это ещё и то, что в глазах митриникийца красно выплатой, поэтому… он надумал двинуться в пустыню, на поиски Арлат-лил, чтобы…

— …чтобы загадать желание у колодца памяти, – мрачно заключил Лан, смыкая руки на груди.

— Именно так, – кивнул Са’Таим. – Его долгое время дома не было, но не столь долгое, чтобы он сумел добраться до колодца памяти или хотя бы до стен Арлат-лил. Вряд ли он видел своими глазами даже врата Нанны, однако… когда отец вернулся в Дорутан, он уже был сам не свой. Его… его будто бы что-то постоянно гложило, что-то снедало изнутри. Он никогда об этом не говорил. Он вообще почти перестал говорить, но я думаю… что он там что-то нашёл. Не сам город, а нечто такое, что перевернуло его жизнь с ног на голову, и порушило всё значимое… затем он заработал загадочную хворь, которая и свела его в могилу.

— Хворь? – удивлённо переспросил Лан, широко раскрывая глаза и поднимая брови вверх. – Однако, странно…

— Что может быть странного в том, что человек чем-то заболел?

Лан, оглянувшись по сторонам, затянул Ула за соседнюю палатку, после чего принялся вещать страшным тембром ему на ухо:

— Ты слышал когда-нибудь о поражении плоти?

— Поражении плоти? Болезни, что разъедает безупречные тела бессмертных при соприкосновении с тлетворной кровью демонов? Слышал, конечно, но причём здесь она?

Са’Таим махнул кистью и медленно побрёл дальше: пускай, на окрестности опустилась ночь, он всё равно хотел использовать любой удобный шанс, чтобы поискать злосчастную пропавшую – Рунья звала его беззвучным голосом и влекла незримой рукой. Может быть сегодня Улу улыбнутся звёзды, ведь у него теперь имелось благословение Вихи Стриги, и среди толпы и праздно веселящихся он лишь краем глаза заметит абрис суженой – о большем молодой человек уже и не мечтал.

— Твой отец точно был смертным? – Момо пошёл за юношей, и лицо его выглядело бледным и встревоженным.

— Точно. Моя родословная известна до двенадцатого колена, и во мне нет ни капли бессмертной крови. Разве поражение плоти властно над людьми? Тем более, как я слышал, врата в Тчелан закрылись, и отныне уже не разверзаются, ни на землях Предела, ни где бы то ни было ещё. Откуда здесь, в Адлувине, взяться демонам?..

— Ты не поверишь, на что порой способны люди, – прошептал бессмертный надломленным голосом.

— Так или иначе, демоны не смогут больше проникнуть в Ассалгот.

— А как же демоны-оборотни? Они – всё равно, что лунги, только более суровые, грозные и мощные… владеют непреодолимой магией, и они – мастера иллюзий.

— Демоны… оборотни? – нехотя повторил Ул.

Видя, как изменился его господин, Са’Таим согнул руку в локте и предложил Лану держаться за эту нехитрую опору. Неужто болезнь, насланная некатором Нарны, тоже посмела вернуться под шум бубнов и бой барабанов пожирателей грязи? Они славились, конечно, умением призывать злых духов и всякую нечистую силу, но всё-таки лучше быть разумным, и не верить досужим выдумкам.

— Телль’Араши что ли? – переспросил Ул, пытающийся увести Момо от беснующихся людей, однако бессмертный противился – кажется, он что-то заметил впереди; что-то такое, что всецело привлекло его внимание, и блондин не желал и дальше участвовать в разговоре. – Телль’Араши, вроде как, не распространяют вокруг себя скверну тления, и их кровь не вызывает поражения плоти…

— Ещё как вызывает. И они распространяют скверну, хуже скверны тления… вокруг них стелется пелена из чудовищной привлекательности, так называемое сарто, которое и смертных и бессмертных медленно сводит с ума.

— Да вы, я погляжу, истинный знаток, – хмыкнул Ул, прищёлкивая языком. – Говорите со знанием дела.

— Я встречал одного, – кивнул Лан, и саргал поражённо на него уставился. – Позже расскажу об этом.

— Значит, вы считаете, что Арлат-лил стережёт демон-оборотень? – подытожил Ул.

— Может, даже не один…

— И мой отец с ним столкнулся, потому и повредился его рассудок?

Лан опять кивнул, однако глаза его – два прозрачных и искрящихся драгоценных камня, наполненных талой водой, – смотрели вовсе не на собеседника, а на те бесчинства, что творились у очередного кострища.

— Господин? – тихо позвал его Ул.

— Как думаешь, они в курсе, кто я такой?

На двух степенно прогуливающихся под ручку чужаков уже давно поглядывали любопытные зеницы – даже хмельные пьяницы и лихие забулдыги поднимали взор и провожали им светящуюся во тьме фигуру хурвалана усатанира, напрочь позабыв о земных делах: они бросали на середине свои грязные игры, и не менее грязные соития, в которых без стеснения сходились с женщинами прямо под открытым небом.

Запах здесь стоял знакомый и знаковый: дым костра, жареное мясо, пот и спиртное, и даже цвета преобладали точно такие же, как и в тот роковой вечер. Это было торжество красных, бордовых и буро-коричневых красок, и Лан чувствовал, что вот-вот вспомнит что-то, что мечтал вычеркнуть из памяти навсегда. Он вцепился в предплечье спутника, впиваясь острыми пальцами в юношеские мускулы.

— Конечно, в курсе, вы ведь выделяетесь, словно белая ворона в стае, – ответил спокойным и умиротворяющим голосом Ул, – либо как чёрный жеребец на снежном поле.

— Будто ты знаешь, что такое снег, – фыркнул хурвалан, и наваждение, что едва его не поглотило, тут же потеряло свою силу.

— О, да. Мне прекрасно об этом известно.

Но под навесом одного из тентов стояла тёмная фигура, не участвующая в общем празднике – она-то и взволновала бессмертного. Её тёмные глаза, несмотря на окутывающий окрестности мрак, сияли ярче раскалённых докрасна углей, и Момо нервно дёрнулся по направлению к ней.

— Иди… иди в шатёр к Скалиграну, – отдал он приказ саргалу.

— Вы… опять захотели сделаться отшельником? – Са’Таим попытался отшутиться, но у него ничего не вышло.

— Желание это столь нестерпимо, что мочи нет. Иди же.

— Но… я планировал поискать Рунью!

Молодой человек, видя, как сверкают пятки бессмертного, бросился за ним:

— Куда вы собрались?

— Я сам её поищу.

— Но вы не знаете, как она выглядит!

— Немедленно отправляйся в шатёр к Скалиграну.

Лан обернулся на преследующего его юношу, и скорчил столь суровую гримасу, что Ул не взялся спорить с ним, а просто покорно ушёл в сторону капитанского убежища.

Хурвалан же помчался за мрачным силуэтом со светящимися глазами, который ловко ускользал от него. По пути бессмертный, закутанный в парадную бархатную мантию цвета запёкшейся крови, или креплёного вина – кому что больше нравится – налетел на стойку со старыми, и уже почти непригодными инструментами, что принялись хватать его за полы раскидистых нарядов. На Лана нахлынула волна очередных воспоминаний – как он в раннем детстве пробирался то ли через заросли ежевики, то ли дикого шиповника, и острые колючки ободрали ему всю исподнюю сорочку, ровно, как и ноги, но даже это не остановило сейчас Владыку Заставы Великолепия. Он был опытным охотником и не раз участвовал в травле дичи.

Тёмная фигура замерла в неподвижности в одном из укромных закутков, теснящихся за массивными шатрами, и справа от неё пылал мощный костёр, подсвечивая округу янтарно-красными вспышками.

— Мисгар? – неуверенно позвал Лан, выпутывая мантию-предательницу из металлических крюков и штырей. – Теперь ты из моего воспоминания превратился в озлобленного призрака, что бродит по просторам Ассалгота в поисках отмщения?

— Мой господин? – кто-то окликнул бессмертного, и он тут же обернулся назад.

Возле шатра стоял Скалигран, и выглядел немного рассеянным. Он непонимающе хлопал глазами, и Момо, заметив украдкой, что призрака давно и след простыл, решил сделать вид, что ничем предосудительным не занимался.

— Мальчишка сказал, что вы отправились гулять по лагерю, и я намеревался вас догнать, однако на том месте, что он указал, вас уже не было… Я вас добрый час искал, и вот…

— Добрый час? – непонимающе переспросил Лан.

Он уставился себе под ноги, – а, точнее, на подставку с инструментами, которая и пресекла на корню его стремительную пробежку по Инну – и, стараясь привести в спокойствие дыхание, заправил выпавшие пряди из уже растрёпанной причёски за уши. Картина эта Скалиграну не понравилась, и он лично помог хурвалану избавить бархатную мантию, расшитую золотыми концентрическими кругами, от металлического скарба.

— Вижу, мне не позволено отлучаться без конвоя даже на лёгкую прогулку, – язвительно вышептал Лан, быстро вернув себе прежнее обличье – то самое, к которому успел привыкнуть Скалигран. – Я ваш пленник, а не гость.

Вожак пожирателей грязи, покончив с очисткой мантии бессмертного, поднялся с колен и выпрямился напротив него во весь рост.

— Почётному гостю не положено прогуливаться в одиночку. Позвольте, я вас сопровожу?

— В уединении, – поправил его бессмертный самым твёрдым образом.

— Вообще-то, я исполнил вашу просьбу. И принёс вино.

Скалигран демонстративно снял с плеча огромный бурдюк на лямках, и, не дожидаясь ответа собеседника, схватил в охапку мимо проходящего гуляку с раскрасневшейся физиономией.

— Ты! Найди нам чашу, да побыстрей.

— Д-да! – от перепуга мужичок с гладко выбритой головой начал заикаться – столь суровым и беспощадным казался взгляд главаря. – Обождите малость!

Он тут же умчался по направлению к просторной прямоугольной палатке, а затем скрылся за занавесом. Повисла неловкая пауза, и Скалигран и Лан одновременно уставились на прочий народ – возле костра они только и делали, что упивались вином, объедались жареной бараниной, а затем жирными руками лапали другое мясо, и черноволосый капитан пристыженно вымолвил:

— Прощу прощения за это прискорбное зрелище, которое, наверное, претит вашему высокому происхождению, но… такова уж основа данного празднества. Завтра, когда солнце взойдёт высоко над горизонтом, календарь отсчитает очередной виток, и начнётся новый год, и все эти звери снова превратится в людей, и вскоре всё забудется…

— Да, поистине дивные метаморфозы, – почесал нос Момо. – Ваши подчинённые, не иначе, как оборотни.

— С каких это пор вы стали обращаться ко мне со всей учтивостью?

Скалигран растянул губы в злокозненной улыбке, но тут вернулся лысый кочевник с чашей для возлияний, не очень чистой или складной, и передал её господину. Главарь, видя всё несовершенство предмета, сперва хорошенько протёр его о собственный плащ, и лишь затем наполнил до краёв вином с богатым и терпким ароматом и драгоценным цветом, после чего предложил напиток Лану на вытянутых руках, так, как и полагалось делать для почётного гостя, но никак не пленника.

Приблизившись к Скалиграну, Лан тоже принялся хитро и ехидно улыбаться, поглядывая на него из-за кромки чаши. Он, положив свои ладони поверх человеческих, притянул чашу к себе, и припал губами к вину, не отрывая взора от чернильных глаз противника в соревнованиях по выпивке.

— Всё-таки, это не вильтеарское, – прошептал бессмертный, беря передышку в поглощении спиртного.

— Да, прошу прощения. Однако это вино тоже неплохое.

Предводитель и сам припал к чаше с другой стороны, совершая пару могучих глотков.

— О, да вы надумали выпить со мной? – хмыкнул Момо, запрокидывая голову назад и изящно изгибая шею. – Мудрое решение.

— Мудрое? Мой господин, – Скалигран вздёрнул вверх одну бровь, – вы же видели мой штандарт. На нём богиня страсти уничтожает бога мудрости, и он терпит крах.

— Но для человека это очень взвешенный поступок, – игриво отбил языком блондин, погружаясь дальше в тени, что властвовали за шатром и подставкой для инструментов, обволакивая всё густой и бархатистой чернью, – иногда поддаться чувствам, дабы понять, что такое – эта соль.

Скалигран медленным и выверенным шагом последовал за хурваланом, но чаша, из которой они оба пили, уже недопустимо опустела, и бравый воин взялся снова её наполнять.

— Залпом выпивай, – голосом подстрекателя выдал Момо, подталкивая сосуд за донышко, наверх, ко рту человека.

— Нет. Ты пей, а я желаю сегодня оставаться трезвым.

— Как романтично, – усмехнулся Момо, после чего просто взял у Скалиграна чашу, и выкинул её на землю.

Вдруг всё завертелось так, что уже в следующее мгновение Момо обнаружил себя припёртым к шатру, и в объятьях Скалиграна. Их одежда с шелестом тёрлась друг о друга, и швы в местах натяжения трещали, однако такое напряжение всегда приходилось по душе бессмертному. Он, расплывшись в блаженной улыбке, опять откинул голову назад, и Скалигран прижал свои пылающие уста к его подбородку. Проскользнув по гладкой коже вверх, он почти соприкоснулся губами с Ланом, однако остановился:

— У меня это впервые.

Бессмертный, раздражённо хмыкнув, резко ухватился за уже довольно отвердевшие чресла напарника, которые рвались в бой с небывалой силой.

— Зачем ты лжёшь? Думаешь, что впечатлишь меня такой дешёвой…

— Я говорил о поцелуях, – человек потупил взор, и Момо едва не онемел.

— Что? – холодно переспросил он, отнимая сразу обе руки от тела Скалиграна.

— Коли желаешь послушать об этом историю, то у нас вся ночь впереди…

— Нет, это уже слишком, – тихо прошептал бессмертный, ловко и умело высвобождаясь из объятий.

Лан помчался в выбранном наугад направлении, однако Скалигран успел задержать его, ухватившись за хрупкое запястье хурвалана.

— Куда ты убегаешь?! – возмущённым и почти что сломленным голосом прокричал воин, и в глазах его мерцало неподдельное огорчение и разочарование.

Ещё какое-то время Лан сомневался, но потом решил воспользоваться собственным советом, и вместо того, чтобы поступать мудро, поддался сиюминутному влечению: он плавно вернулся в объятья Скалиграна, и их губы впервые слились в робком поцелуе.

На двоих мужчин принялись косо поглядывать редкие прохожие, и Скалигран тут же отпустил своего подельника в тайном преступлении.

— После этого праздника многое забывается, однако некоторые вещи по-прежнему остаются непростительными, – извинительно вышептал воин, пряча взор. – Пойдёшь со мной в шатёр?

Момо, испуганно озираясь по сторонам, сам прекрасно знал, что именно Скалигран имеет в виду, и чего он опасается, так что просто кивнул ему в ответ, и, засунув руки в широкие рукава мантии, пошагал по следам человека, которые вели в частное и укромное убежище.

— Недаром я загодя отослал Сиклиона и Кирим… – бормотал Скалигран по пути, в предвкушении почёсывая гладко выбритую челюсть.

— А Ул? – внезапно опомнился Лан. – Где мой саргал?

— Ждёт тебя внутри, будто славно выученный пёс. Однако…

Скалигран замер посреди тропинки и явил спутнику крайне злокозненную мину.

— …я не позволю ему глазеть на нас, как позволил бы это обычной собаке, так что его тоже придётся выпроводить.

— Я не хочу, чтобы он один шатался сегодня по Инну.

— Да расслабься ты, – человек взмахнул рукой, и продолжил резво двигаться к шатру. – Он ведь молодой парень, ему понравится тут.

— Только если найдёшь ему достойную компанию.

Скалигран с негодованием покосился на бессмертного, но потом снова уступил его требованиям, и опять схватил в охапку проходящего мимо – часового на сей раз, чей разум точно не был затуманен вином.

— Немедленно отыщи Сиклиона и Кирим, – распорядился вожак, – и вели им к нам… ко мне прийти.

— Передвигайтесь только по ночам, – Скалигран уже битый час сыпал распоряжениями и «дельными советами», что начало порядком раздражать бессмертного.

— Я знаю.

Лан, будучи при полном снаряжении – в надёжном обмундировании, состоящем из лёгкой пластинчатой кирасы, штанов и плаща тёмного оттенка, в сапогах и с кинжалом на поясе, – уверенно шагал по направлению к Ущелью Гарпий, где даже в сумерках зеленела буйная растительность. Издалека вообще казалось, что ущелье до сих пор непроходимо, однако зоркие глаза бессмертного видели, что за срощенными колючими деревьями и сплетёнными ветками имелся тонкий сквозной путь.

— Груна крайне ядовита, но только при соприкосновении с листьями и стеблями, и ожоги проявляются лишь на солнце…

— Это я тоже знаю.

— Поэтому! – Скалигран, чувствующий, что хурвалан ни во что сейчас не ставит его нравоучения, грозно нахмурился и упёр руки в бока. – Старайтесь избегать груны, и с наступлением зари лучше ищите убежище – незачем попусту рисковать своими шкурами, в прямом и переносном смысле.

Процессия из троих мужчин – Ула Са’Таима верхом на белом бауне, и бессмертного и человека, ведущих вороных лошадей за поводья – остановилась возле массивной глыбы с зазубринами, пик которой устремлялся высоко в небеса, и эта метка всегда служила торговцам и путешественникам предупреждением об опасности. Она негласно сообщала о том, что впереди лежит Ущелье Гарпий – непроходимый участок Пустых гор, который когда-то был вполне удобной переправой и быстрым путём до врат Нанны, а нынче же представлял из себя лишь сборище неприятностей: тут и зловредная трава тебе, и полчища других ядовитых тварей, шипы и колючки растений, а ещё мрак, тишина и тайны.

— Единственная капля сока груны может вызвать ужасные повреждения на коже, ничуть не меньше, чем поражение плоти, – Скалигран будто бы намеренно упомянул эту треклятую болезнь, сверкнув зубами на целую округу.

Он улыбался перед лицом опасности, хоть ему сейчас было и не до шуток – дорога Лану и Улу предстояла весьма трудная, и на самом деле вожак пожирателей грязи не очень-то верил в успех этой авантюры.

— Однако, – игривым тоном вымолвил Момо, склоняя голову на бок и поглядывая на собеседника из-под вороха густых, пшеничных ресниц. – В отличие от поражения плоти, это временно, и излечимо.

Хурвалан остановился и начал выбирать наиболее полезный скарб из того, чем была навьючена его кобыла, и Скалигран последовал его примеру. Подойдя вплотную к Лану, он скрестил руки на груди, и, окинув придирчивым взором сперва тот скромный отряд, что должен был пересекать ущелье, а затем внимательно посмотрев назад, на северо-восток, где своего капитана дожидалась толпа всадников, Скалигран безрадостно заключил:

— Всё-таки, ты не всесильный, и не знаешь, сумеешь ли восстановиться.

— Я знаю это прекрасно. Даже поражение плоти меня не забрало, – язвительно отбил Момо языком, правда мужчина принял это за очередное подтрунивание, и не воспринял всерьёз.

— А с вожаком баунов что будете делать? – Скалигран вопросительно уставился на Ула, который спешился, однако собирать поклажу из седельных сумок не спешил.

— Возьмём с собой. Наверняка, он сможет протиснуться и на этой тропинке, – отозвался молодой человек.

Тоже облачённый в кирасу, прикрытую сверху нарядным плащом, да с новым оружием – с саблей на поясе и бердышом за спиной, который ему выдали за неимением лучшего, – Са’Таим смотрелся весьма внушительно и смахивал на истинного воина.

— Да, наверное, оставлять его у нас – совершенно бессмысленно, – согласился капитан, – ведь он всё равно тут же ринется вслед за хозяином. Преданности белых баунов может позавидовать самая надёжная собака, и даже если мы его запрём, он скорее сгинет от тоски, чем…

Человек сам себя прервал на полуслове – не желал ещё больше нагнетать атмосферу, воздух в которой и без того был тяжёлым и спёртым. Повсюду ощущалось присутствие чего-то неприятного, но неизбежного. Оно, будто густой туман или повышенная влажность, воспринималось жителями пустыни как страшное наваждение, хоть и было проявлением божественного и милостью Инулан, однако местные чересчур привыкли к сухости, чтобы спокойно выносить это. Растения, заполонившие ущелье, словно обрели настоящее дыхание – прохладное и отрезвляющее, но гнилостное; это была та межа, на которой влажность превращалась в сырость, предвещающая скорое разложение и последующую гибель.

Когда все приготовления были завершены, и сумерки сменились ночью, Ул Са’Таим решил двинуться к ущелью, но Лан рукой преградил ему дорогу. Он на правах «всесильного бессмертного» намеревался идти первым, расчищая путь для слабого человека и его вьючного, но пока что не мог собраться с мыслями. На небесах висел такой острый лунный серп, что казалось, будто можно было поранить глаз, если слишком долго на него смотреть, и хурвалан, дабы избежать лишних проблем, просто сомкнул веки.

— Настала пора прощаться, – прошептал он Скалиграну. – Но что-то мне толковые слова никак на ум не придут.

— Может, тогда скажешь: «до встречи»? – предложил мужчина с улыбкой на устах.

Сегодня Скалиграна тревожил не только пристальный взгляд выученного пса – саргала хурвалана усатанира, – но ещё и бдительный надзор со стороны дружины, и он не стал упорствовать.

— Я не буду отговаривать тебя от этой затеи. Не буду спорить с предсказаниями звёзд. Или с твоим упрямством.

— Ты – мудрый человек, – проворчал Момо, убирая руку с пути Ула и подавая знак, чтобы тот подождал своего господина где-нибудь поодаль.

— Но если тебе удастся это, то после ты сможешь найти меня сам. Просто пусти слух в больших городах, и я выйду с тобой на связь… А если нет – да сохранят пески Файрун твои кости нетронутыми тлением.

— Так и решим, – кивнул ему бессмертный.

Скалигран развернулся и двинулся к своему скакуну, но быстро вернулся назад со словами:

— Возьми хотя бы меч или саблю. Зачем отказываться от помощи оружия?

— Мне это ни к чему.

Момо похлопал ладонью по ножнам с кинжалом на поясе, и, слегка прикрыв глаза, сам отвернулся от собеседника и зашагал по направлению к узкой тропике сквозь ущелье. За заострённой каменной глыбой топтался Ул Са’Таим, который всё это время старался не глазеть по сторонам, и, дабы найти какое-то занятие своим беспокойным зеницам, он изучал ночные небеса Адлувина со всеми его скоплениями и пересечениями звёзд.

Лан безмолвно прошёл мимо саргала, поманив его за собой рукой, и так начался последний этап в путешествии, потому что за Ущельем Гарпий уже располагались врата Нанны. Поскольку Лан обладал прочной связью с Фавном – хорьком белой масти, который остался с Крабом и другими из Заставы Великолепия – блондин знал, что друзья его давно уже преодолели блуждающие мосты, и теперь коротают дни и ночи в долгом и скучном ожидании своего предводителя. Впрочем, Момо понимал, что две эльфийки сполна насытились безделием, и вот-вот готовы ринуться дальше в пустыню, на поиски Арлат-лил. Наверняка, им по пути встречалось множество живописных руин, старинных, разрушенных зданий и почти неповреждённых обелисков, а такие вещи обнадёживают, и наделяют силой. Краб, конечно, может попытаться уговорить эльфиек потерпеть ещё чуток, но он не очень-то искушён в светских беседах, и вряд ли сумеет переспорить двух женщин разом.

Пока Лан размышлял, медленно бредя вперёд, Ул внимательно обследовал окрестности. Вскоре заросли стали настолько густыми, что ветками сомкнулись над головами путников, закрывая небеса и преобразовываясь в мрачный туннель. Под ногами на каждом шаге сновали гигантские скорпионы или отвратительные многоножки, явно на кого-то охотящиеся, и Са’Таим в тревоге вертелся из стороны в сторону, ища их возможную добычу. Но тишина и запустение были слабым утешением для молодого человека.

Вокруг извивались толстые корни и ветви сухих деревьев с массивными шипами, от которых нужно было постоянно уклоняться, пригибаясь и кланяясь, и юноша не мог взять в толк, отчего в Ущелье Гарпий стояла такая непомерная влажность – сперва здесь всё казалось весьма засушливым: те же кривые и искорёженные растения с колючками, только значительно больше и внушительней, чем в прочем Адлувине. До зарослей груны ещё было довольно далеко – она походила на обычную ферулу, только её раскидистые зонтики, опушённые мелкими серебристыми цветочками, едва ли не достигали небес – и уж точно они могли бы послужить убежищем даже для бауна при дожде, если бы не были столь ядовитыми.

Тем не менее, если что-то враждебно и едко для одного, второму это – настоящая еда, и прежде данное ущелье славилось вовсе не груной, а созданиями, что поглощали её с завидным аппетитом. Говорят, когда-то гарпии прореживали заросли груны, тем самым неосознанно освобождая путь для одиночных странников и целых караванов. Они жевали свежие побеги, из сухих стеблей вили гнёзда, а соком листьев натирали собственные перья, чтобы вытравить паразитов, да и стать более зловредными – сражаться с гарпиями, так называемыми птицами рока и раздора, всегда считалось неблагодарным делом, ведь они обладали магической жилкой, острыми когтями и смертоносными шпорами на задних лапах, и кровь их была крайне ядовитой. Не такой, конечно, как кровь Тчеланских демонов, но всё-таки.

— Вы знали, мой господин, – загорланил Ул Са’Таим, – что в Адлувине некоторые неграмотные жители убеждены, будто гарпии – это проклятые женщины с дурными языками, и не менее скверным нравом, что умерли от скуки, и затем, по веленью богини Нарны, перевоплотились в жалкое подобие собственных душ.

— Хм, – молчаливый и задумчивый Лан, тщательно выбирающий путь, лишь хмыкнул в ответ.

Из-под его сапог на всяком шаге так и норовил выбраться какой-нибудь особенно уродливый паук или иная членистоногая гадина, но по мере продвижения вперёд гуща из сухих колючек и стволов с шипами расступалась. Впереди, на фоне мерцающего тёмно-синего неба и буро-чёрных скал сизым покрывалом расстелились необъятные поля из груны.

— Наверное, так происходит, потому что среди гарпий нет большой разницы между самками и самцами, во всяком случае, внешней, – продолжил рассуждать юноша.

Он тоже ощущал присутствие чего-то тревожного и настораживающего, но пытался прогнать это чувство голосом:

— Я слышал, что и самцы и самки гарпий способны выкармливать потомство молоком. По крайней мере, так было написано в моём справочнике по магическим созданиям. А вы что об этом думаете? Вы видели их огромные груди?!

— Думаю, что грудь нужна для того, чтобы кормить детёнышей, – холодно изрёк Лан.

Сейчас его куда больше беспокоило то, что творилось в ближайших кустах, и что зачиналось на утёсах скал. Там мелькали тени и бликами искрились вспышки ярких красок. Ночь, безусловно, – та ещё волшебница и злая ворожея, играющая в прятки со зрением, а с воображением – в поддавки. Впрочем, бессмертный был прекрасно осведомлён о том, что сколь бы могучей не была сила воображения – она всё равно не может двигать камни и перемещать почву. Вниз с отвесного обрыва посыпалась галька и Лан молниеносно устремил свой взор туда, но, кажется, Ул так ничего и не уяснил.

— Но нам ведь можно об этом не переживать? – уже более тихо вопросил молодой господин дома Эф. – Гарпии давно покинули эти земли.

Может, он не видел никаких изменений в почве под ногами, не уличал ничего подозрительного в шевелении изогнутых деревьев или в колыхании крон от зонтиков груны, что ковром раскинулись от одного края ущелья до второго, и уж точно ветра не доносили до него странные запахи. Но Ул чётко зрел перемены в лице и в поведении хозяина, и потому тоже стал держаться бдительней.

— Я в этом не уверен, – отозвался Лан спустя некоторое время.

Бессмертный, выжидающий бурю после затишья, так ничего и не дождался, поэтому двинулся дальше по тропе, увлекая за собой спутника. Кабанчик в более мирной обстановке давно бы попытался что-нибудь сожрать, ведь вокруг было так много интересного и лакомого: он вцепился бы в первую попавшуюся ветку с колючками и начал бы её усердно жевать, однако сейчас баун демонстрировал редкую кротость. Даже неразумное животное будто знало что-то важное, и Ул вдруг изъял из завалящих схронов памяти это старинное понятие – мудрость зверей и птиц могла указать внимательному на многие скрытые вещи и не столь отдалённые события. Бог Вул снова будто бы спустился с небес на землю, чтобы явить правду своему верному последователю – скоро здесь, в Ущелье Гарпий, должно свершиться нечто, и молодой человек вооружился бердышом, выставляя его вперёд лезвием.

— Помнишь, что говорила Виха Стрига? Что эти твари возвращаются.

Только Лан успел закончить предложение, как со скалы что-то сорвалось прямо на него. В тусклых лучах лунного света и тех нехитрых осветительных приборов, что были у путников, блеснули сначала бронзово-индиговые перья, затем два пылающих янтарным огнём глазища, размерами с куриное яйцо, а следом когти, направленные точно в голову бессмертного. Гарпия-часовая, снявшись с насиженного места, хотела вцепиться в череп нарушителя границ её владений, а затем раздавить его, словно спелый плод, однако ничего у ней не вышло: Лан не уступал противникам куда хитрее и массивней. Он увернулся, и мигом обнажил кинжал. Во тьме сверкнуло лезвие, затем раздался протяжный и истошный крик хищной птицы – гарпии лишь в легендах выглядели, словно женщины с ногами и крыльями орлиц, но на самом деле они скорее походили на пернатых с острыми зубами и мощными лапищами, и единственное, что в них было человеческого, так это грузная и отвисшая грудь. Ну, может, ещё их морды-лица, искажённые уродливой гримасой, смутно напоминали людские – впрочем, такие физиономии скорее можно было узреть у каменных горгулий, или охранных статуй в храмах, нежели у настоящих ниедов. Удлинённые пасти гарпий смахивали на челюсти соктнов – те же черепашьи клювы с твёрдыми зазубринами, которых были сотни, но не один не сумел даже краем задеть Момо, в отличие от кинжала бессмертного, что полоснул обидчика по правому боку. На землю брызнула кровь, и гарпия скрылась так же стремительно, как и появилась – она, взметнувшись вверх, направилась на противоположный утёс ущелья, зализывать раны.

С другой стороны на Ула тоже набросилось разгневанное чудище, и юноша, орудуя бердышом, пытался его отогнать, но никак не мог попасть по корпусу изворотливого летуна, и гарпия, протяжно визжа, атаковала человека своими могучими когтями то слева, то справа. Когда Лан покончил с первой бестией, то сразу принялся за вторую – и вовремя, ибо на Ула со спины накинулась третья зверюга. Одним мощным движением хурвалан ухватил зазевавшуюся гарпию за хвост и вонзил ей кинжал прямо в брюхо. Проревевшись и лишившись всякой силы, совместно с кровью и кишками, тварь обмякла и мёртвым грузом рухнула на землю. Её подруга, донимавшая молодого человека, заметила неладное и быстро сообразила, что с такими противниками ей не совладать, поэтому тут же исчезла в зарослях груны. По кронам зонтиков растений промчался тревожный ветерок, и всё вокруг затихло.

— Ты как?! – отчеканил Момо, подбегая к спутнику.

— Могло быть лучше, – прохрипел юноша. – Не привык размахивать чем-то настолько тяжёлым.

— Ну, это полезней, чем трогать подобных гадин голыми руками, – пожал бессмертный плечами, наспех обтирая кинжал и пряча его в ножны. – Ты не поранился?! Даже малейшая царапина…

Он начал ощупывать Ула, и столь навязчивая забота вызвала в молодом человеке прилив раздражения.

— Всё со мной в порядке! – отбил он прикосновения Владыки Заставы. – Вы на себя взгляните, вы ведь не просто трогали их перья, но и перепачкались в крови!

Для защиты от груны и Ул и Лан были в перчатках, однако даже это не унимало беспокойства юноши: на тыльной стороне ладоней Лана, ровно, как и с правого бока на его облачениях поблёскивали мерклые, бордовые капельки – словно зёрна наливного граната, расшивающие походные наряды причудливыми драгоценностями.

Момо вынул из поясной сумки один из платков, что вручил ему на дорожку Скалигран, и аккуратно обтёр всю кровь гарпий, после чего зашвырнул смятый комок ткани куда подальше, в средоточие колючек.

— Не думаю, что они вернутся, – подытожил хурвалан, – но пойдём скорее.

Лан взял за поводья Кабанчика и повёл его по тропинке, которая змеилась между скал и островов из шипастого кустарника, забуриваясь вглубь чащи из груны. Самые высокие из растений чуть-чуть превосходили макушку бауна, однако ночью можно было не беспокоиться на их счёт, особенно, если не ломать стебли и не рвать литься. Между каждым отдельным цветком груны и её соседом уже имелось некоторое пространство, и, петляя, можно было пересечь ущелье, оставаясь невредимым.

Впереди на скалах чернели гнёзда гарпий, но ни Лан ни Ул не заметили там никаких подвижек, и в ущелье воцарилось затишье.

— Сдаётся, эти чудища и вправду вернулись в свой дом, – прошептал молодой человек. – И кто-то ещё радуется их возвращению, ха!

— Пройдёт время, и ядовитые тра́вы ещё больше поумерят пыл, так, что урочище это перестанет слыть непреодолимым. И повсюду протянутся новые дороги, и караваны устремятся вдаль, через сердце Плоских гор и прямиком до врат Нанны! – наигранно торжественным голосом провозгласил Лан, расправляя пальцы правой и сотрясая ими над ночным пейзажем.

Фонарь, закреплённый на седле Кабанчика, раскачивался из стороны в сторону от мерной поступи животного, и в целом было не трудно вообразить, что находишься в театре, а не на открытом воздухе: колдовской голос Момо завораживал, ровно, как и его плавные движения, и круговорот теней увлекал мысли за собой, заворачивая их в спирали из матовых чёрно-синих и глянцевых, золотисто-красных цветов.

— И что же всем этим торговцам и искателям приключений делать за вратами Нанны? Там ведь ни черта нет.

— Торговать… и искать приключения, – беззаботно отмахнулся Момо. – Хотя тебе, хранителю Арлат-лил, это явно не понравится.

— Даже не верится, – откровенно признался Са’Таим, с чувством возложив руку на грудь, – что все наши страдания и лишения были не напрасными, и вскоре мы доберёмся до стен легендарного города-миража…

— Рано ты победное вино пить собрался.

И, словно по мановению волшебства, заросли груны начали дрожать и раскачиваться. Путники медленно подняли взор вверх, и увидели, как пёстрая стая гарпий, перемещающаяся почти бесшумно, крыльями волнует это сине-бирюзовое море: из-под вороха перьев чудищ вырывались стремительные порывы ветра, которые направляли кроны то в одну сторону, то в другую.

— Что происходит?! – встрепенулся Ул, и крепко обхватил пальцами древко бердыша.

Лан быстро сбросил перчатки, ведь маги орудовали голыми руками, и глаза его принялись переливаться во мраке, подобно павлиньим перьям. Вдруг на левую ногу человека – ту самую, лодыжку которой опоясывал браслет-амирвин – произошла первая атака; только совершила её не гарпия, и не гигантский скорпион, и даже не паук неимоверных размеров, которыми кишела вся округа, но смиренная до этого ветка колючего растения. Тугой петлёй она обвила Ула за щиколотку и потянула его в густые заросли так резко, что Лан едва успел среагировать: бессмертный, размахивая руками, что уже пылали белым магическим пламенем, помчался за своим саргалом. Тишину ночи разрезал удивлённый крик человека, после которого начал голосить Кабанчик – баун из-за волнения и непонимания рычал и выл, наблюдая, как оба его поводыря – и Ул, и Лан – исчезают в дебрях непроходимого кустарника.

Осознав своё положение, Ул стиснул зубы и извернулся так, что сумел-таки ударить пару раз бердышом по шипастой ветке, однако злоумышленница по-прежнему не думала отпускать добычу. Впереди показался осколок скалы, о который растительное щупальце вполне могло бы разбить хрупкого человека насмерть, и Са’Таим инстинктивно зажмурился, выставляя перед собой руки. Впрочем, ожившее растение не спешило убивать жертву – то ли не хотело именно так вредить юнару, то ли просто не обладало оформленным сознанием – но вместо того, чтобы с размаха врезать Улом в камень, шипастая ветка принялась огибать препятствие, что и выиграло время. На подмогу ей торопились другие щупальца-лианы, но и Лан не терял бдительности. Ул лишь моргнул, а когда картина мира вновь воспрянула перед его глазами, всё вокруг выглядело совсем иначе: в густой чаще тлело чёрное пепелище, и щупальце, которое недавно держало его железной хваткой, безжизненно повисло.

С отвращением сбросив с себя все обгоревшие ветки, Ул поднялся на ноги. Лан стоял возле молодого человека с безучастным выражением лица, но очи его всё ещё светились от переизбытка майна – из них, словно из колодцев в паводок, выливалась лишняя энергия. Юноша собирался от всего сердца поблагодарить спасителя, а затем восхититься его талантом волшебника, однако всё внимание Са’Таима быстро сосредоточилось на довольно жуткой детали: щупальца с шипами и колючие лианы вели в огромную растительную ловушку, которая, когда отлавливала пищу, должна была захлопнуться. Момо немного успокоился, и уже походил на обычного человека. Он переглянулся с Улом, а затем медленно побрёл по направлению к этому природному «чуду».

— Вот о чём до́лжно предупреждать путников! – злобно отчеканил саргал. – А не о каких-то там гарпиях или груне, которые могут вовсе не тронуть тебя, но это… это! Кстати, что это за дрянь?

— Понятия не имею, – искривился бессмертный, присаживаясь на корточки возле почерневшего растения-хищника.

Присмотревшись, Момо внезапно осознал, что виной такому помрачнению и обугливанию была отнюдь не его магия – изначально в створках ловушки наличествовал некий изъян. Изъян, который бессмертный маг как-то разок встречал раньше…

— Нечто недоброе испортило эту тварь, – прошептал Лан, но Ул всё равно его расслышал – стоял слишком близко.

— Что именно? Скверна тления? – предположил парень, удивлённо вздымая брови вверх.

— Может быть и она.

— Значит, где-то неподалёку затаился демон-оборотень?

Выпрямившись во весь рост, Лан закутался в свой плащ, словно в слои лепестков, и сложил руки на груди.

— Ты говорил, что блуждающие мосты могут быть чем-то живым? Вдруг, эти растения – их собратья, просто… растлённые чужеродной, иномирной магией.

— Да, отец утверждал, что блуждающие мосты порой могут представать перед путниками как длинные и витиеватые побеги-корни, что сегодня перебрасываются от одного берега к другому через полноводные реки, а завтра уже уходят под землю, и их не отыскать.

— Тогда…

Справа опять что-то зашевелилось во тьме, и Момо решил не ввязываться в столь запутанное дело.

— …нам лучше убраться отсюда подобру-поздорову.

Нет, бессмертный определённо уже видел нечто подобное.

Один покров, как правило, длится примерно тысячу лет. Однако, это в случае, если на лунгов не снизойдёт нечто новенькое, и им не вздумается вдруг переоблачиться – будь то погребальный саван, или траурные одежды, или праздничные наряды – иногда покровы обрываются довольно резко ввиду неожиданных событий. Но ничего такого не происходило ни на заре четвёртого покрова, ни в его середине – лишь в конце, но не об этом речь, – и время в Элисир-Расаре текло размеренно, пусть и неумолимо.

В середине четвёртого покрова осени на Сломанном побережье, возле самой кромки Зелёного моря и в центре столицы Элисир-Расара – объединённого града Исар-Динны, – завязалось долгое строительство, что шло по приказу то ли местных светских владык, то ли жрецов и священников, то ли всего народа сразу. Здесь возводился сложный храмовый комплекс на Янтарном острове, который в ту пору был гораздо больше. И на работы стянулись ведущие специалисты со всего Ассалгота, потому что им щедро платили, давали волю на смелые эксперименты, а ещё климат на полуострове был благодатным – он тоже привлекал немалое число заезжих, издревле внося ощутимую лепту в развитие страны. В деревне мастеров неподалёку от стройки проживали и лучшие труженики мастерка, и камнетёсы, и плотники, и стекольщики, и резчики по камню, и художники, и, разумеется, архитекторы – великие строители, в числе которых и находился сердечный друг Лана Кер-Велина, длинноволосый и белобрысый представитель бессмертного происхождения, чьего имени Момо не помнил, но чьей семейной эмблемой являлся белый виноград.

Этот ниед, одержимый всем древним и давно погибшим в пучине времён, намеревался испещрить внутренние стены храма старинными символами – иероглифами, – слагая из них сложные и мудрёные заклятья, и тем самым защищая храм от вторжений и ограблений, и в общем-то для этих целей его и наняли, однако, не в этом суть.

Лан пребывал вместе с архитектором в деревне мастеров как его попутчик, но для окружающих, скорее, как помощник, – хоть будущий хурвалан усатанир никогда не испытывал ни тяги к мёртвым языкам, ни к оживлённому строительству. Впрочем, его интересы были хорошо известны многим в поселении.

Над окрестностями в то ясное и безоблачное утро уже высились строительные леса, заодно с фундаментом недавно заложенной башни, однако могучая река Басул тем годом страшно разлилась, приостановив работы, и жизнь в деревне шла очень мерным ходом. Лан в ту пору обладал длинными волосами, которые, достигая талии, чуть-чуть скрывали поясницу, и поэтому закручивал их либо в жгуты, либо собирал в пучок, закрепляя его на затылке простой и безыскусной шпилькой – чтобы издалека смахивать скорее на малолетнего эльфийского принца или незрелого отпрыска знатной семьи, но не на женщину. Впрочем, в то утро он не успел прибрать должным образом своё сокровище, и его золотистые пряди, реющие на ветру, поблёскивали в ласковых солнечных лучах. Бессмертный не сподобился тогда ни как следует причесаться, ни толком одеться, однако он уже вовсю горячо спорил с другим представителем великого происхождения:

— Вчера вы позабыли об этом, оставив у меня, а теперь спохватились?

Высокий, ладный эльф едва ли ни с обнажённым торсом стоял возле дверей собственной хижины – вполне добротной, и весьма ухоженной, но располагающейся на дремучем отшибе, возле кромки леса. Никто его не принуждал селиться в отдалении, он сам так хотел, ибо его занятие – резьба по камню и ваяние статуй – требовало уединения и покоя. Правда, Лана совершенно не волновали таланты собеседника, его будоражило совсем иное – у этого эльфа, помимо высоких скул и врождённого высокомерия были ещё и смолянисто-чёрные волосы, что очень выгодно смотрелись на фоне его тонкой, белоснежной кожи.

— Я! Ничего не забывал! – прокричал Лан, пылая от ярости.

Он разгневанно тыкал пальцем в грудь черноволосого красавца, который был выше его на голову, пока тот хитро и надменно скалился.

— Это ты её забрал и, должно быть, где-то спрятал от меня! Я думал, что…

Хмурясь и озлобленно искря глазами, Момо вырвал из рук приятеля хлипкую книжку в потёртом переплёте – обычный журнал, в котором принято было записывать расходы да счета.

— Как вообще я мог что-то позабыть?! Я никогда ничего не забываю, именно поэтому все сметы лежат на мне!

— Ха-ха! Просто вы были столь увлечены вчера… – черноволосый загадочно закатил глаза, но его ужимки не проняли Лана – бессмертный по-прежнему полыхал, ярясь огнём негодования. – В чём беда? Разве вы не утверждали сами, что и без того всё прекрасно помните? Зачем вам книжица?

— Ты взял её специально, чтобы я сюда вернулся, – отчеканил собеседник, чётко выделяя каждый звук.

— Момо, что ты делаешь?! – раздался возглас издалека.

На излучине тропы возвышался рослый мужчина со светлыми волосами и в светлой же тунике, украшенной вышивкой, что изображала белый виноград – на поверку, то были лишь приглушённо-зелёные ягоды с золотистым отливом на пышных гроздях, и никакой настоящей белизны. Лицо мужчины затеняли полы большой соломенной шляпы, а за плечами у него покачивалось лукошко, наполненное свежими травами, и его сопровождал странный мохнатый зверь с заострённой мордой – его полосатый хвост был в два раза длиннее тела и стоял трубой.

— Чёрт… вот дерьмо, – зашипел себе под нос Момо.

Затем махнул пару раз пришлому, мол, он скоро подойдёт, и вновь принялся нападать на черноволосого эльфа с прежней силой:

— Зачем ты это сделал?! Столько проблем мне учинил! Мы ведь с тобой обо всём договорились!

Лан шлёпнул провинившегося книжищей и двинулся к своему спутнику, однако скульптор его окликнул с надменной улыбкой:

— Я не отступлюсь, и буду за вас бороться.

Момо лишь демонстративно раскинул руками, намекая на то, что здесь и рассуждать-то не о чем, и чуть ли не бегом поспешил к своему приятелю.

— Что ты там делал? – сперва голос его звучал ровно и спокойно, но, когда на глаза мужчины попался треклятый чёрный журнал, он тут же вышел из себя. – Ты сказал, что потерял его вчера! Что случайно выронил его на рынке и не заметил, а теперь…

Выхватив журнал из рук Лана точно так же, как законный владелец только что отнял его у эльфа-похитителя, архитектор ощутил прилив ещё большего гнева:

— Ты говорил, что вчера отправился на встречу в порту по поводу альрустового мрамора, а сам… ты здесь её оставил?! Пока одевался впопыхах?!

— Да этот тип просто нашёл журнал! Там было написано моё имя и…

— Хватит лгать! «Нашёл журнал»? Ты меня, видно, за дурака держишь? Даже если так, то как ты сам узнал сегодня, что книжицу нашёл именно он? Не помню, чтобы до рассвета к нам приходил гонец с посланием, и…

Одна маленькая чёрная книжица – всё равно, что уголёк – разожгла такой пожар, что на его пепелище погибло всё: добрая дружба и светлые чувства, долгие годы, проведённые бок о бок, самоуважение и последние остатки достоинства, даже память – они сгорели в костре скорбей, и до сих пор Момо не мог представить, как отвратительно смотрелась эта перебранка со стороны. Однако теперь, то место, где он совершенно внезапно оказался – Тчелан – дало ему подобную возможность, и сейчас блондин безмолвно и с печалью наблюдал за тем, как зачиналась самая значимая и чудовищная ссора в его жизни… Впрочем, возле угла дома черноволосого эльфа, покрытого сумраком цветущих деревьев, тоже имелось нечто чудовищное – определённо демонической природы.

Момо провёл руками по волосам и пригладил пряди – короткие, такие же, какими были до сего момента на землях Ассалгота. Но вместо кирасы, штанов и плаща на бессмертном была надета царственная мантия из кроваво-бордового бархата, прямо поверх нескольких слоёв из белоснежных, шёлковых нарядов. Аккуратным и выверенным шагом он направился за угол дома – туда, где красавец-скульптор вёл беседу с кем-то. С кем-то…

Ещё пара шагов, и Момо узрел, что это не просто «кто-то», а целое «нечто»: оно будто вылупилось из грузного семечка, повисшего на массивной и изогнутой ветке. Сажистое и вибрирующее, оно напоминало мерклый огонёк, или, быть может, мираж, вычерченный перед взором путешественника, страдающего от жажды, при помощи угольной пыли на фоне песка – оно было невнятным и дрожащим, и смахивало на цветочную фею из ада.

— Чего же ты желаешь, братец? – оно обращалось к эльфу, а за его спиной извивались зловонные щупальца-лианы и хваты-ветки, ощетинившиеся щипами из обсидиана и кремния.

Момо так и замер – с одной рукой, заведённой за ухо, неподвижно и с прискорбием наблюдая за происходящим из-за плеча своего рослого приятеля-скульптора, с которым и был-то всего пару раз. На лице эльфа читалось точно такое же недоумение, смешанное с тёмным восторгом, и он не спешил вступать в разговор с этим жутким существом – явно каким-то отголоском иного измерения.

— Чего ты хочешь, чтобы вся боль, что он причинил тебе, вернулась ему в том же объёме? – тонким и стрекочущем голоском вещало существо.

— Боль? – вдруг с презрением хмыкнул эльф и плюнул на землю. – Да у него ведь сердца нет, и он всё равно ничего не почувствует…

— Это ты! – истошно завопил Момо, и видение эльфа подёрнулось рябью – призрак, призванный Тчеланом, тут же вернулся восвояси в то время, как загадочное создание, проросшее из чёрного семечка, принялось улепётывать в чащи леса. – Это ты, ведьма!

Лан бросился за неизвестной тварью, и с ним снова приключилось то же, что и в детстве – его мантию, руки и ноги безжалостно разодрали в кровь острые шипы ежевики, через заросли которой он стремглав мчался вперёд за инородным существом.

— Это ты! – во всё горло орал бессмертный, преследуя тварь в густом подлеске.

Его клыки обнажились, а глаза налились магическим пламенем.

— Зачем ты явилась и строишь мне новые козни?! Мало зла ты причинила моей семье?! Скоро я тебя поймаю! Скоро я! Скоро…

— Скоро я тебя поймаю! Скоро…

Видение оборвалось столь же неожиданно, как и началось, и Лан внезапно обнаружил себя под светом лун Ассалгота – с руками, наполненными горючей магией, с сердцем, клокочущем в груди от долгой и стремительной погони. Тчелан его исторгнул лишь для того, чтобы напомнить – не такой уж он и демон, ибо у него в груди билось и стенало самое настоящее сердце из плоти и крови, кто бы что не говорил. Много минут бессмертный не мог выровнять сумбурное дыхание, а когда ему это удалось, пелена наваждения уже рассеялась, и перед глазами Лана предстала странная картина: трава груна была сильно обуглена, и огонь всё ещё трепетал по бокам мощного туннеля сквозь заросли, который хурвалан пробурил в припадке бешенства собственноручно – путь был широким и просторным, и предельно прямым, настолько славно проложенным, что теперь с лёгкостью провёл бы по ущелью любого странника без должной подготовки.

Прошло какое-то время, прежде чем Лана Кер-Велина догнал взбудораженный и чуток позеленевший от ужаса Ул Са’Таим – молодому человеку в одиночку пришлось нести весь общий скарб. Вокруг бессмертного, что стоял, словно статуя величественного воина и борца со скверной, до сих пор тлели злосчастные растения, и на востоке за Плоскими скалами Дука уже пробивалась новая заря. Ул не мог заблудиться, ибо его путь нынче выстилал ковёр из растений, спалённых в магическом пламени, и юноша молча стрелял глазами в спутника, который, кажется, наконец пришёл в себя.

— Господин, вы как?! – вопросил Ул, выбрасывая на землю всю поклажу.

Он резво подошёл к бессмертному, у которого по-прежнему было тяжёлое дыхание, и который уже принялся бледнеть вместе с небесами. Благодаря колдовству Лана они преодолели Ущелье Гарпий за единственную ночь.

— Это было потрясающе, хоть и очень страшно. Кабанчик так испугался этой жуткой перемене в вас, что попросту сбежал! Ха… вот чего-чего, а трусости от него я не ожидал…

Момо не отвечал человеку, потому что чувствовал, что стоит ему только открыть рот, и изнутри сразу вырвется нечто, не слишком приятное.

— Смотрите! – юноша указал на юго-восток. – Вон врата Нанны. Вы… мой господин, вы скверно выглядите.

— Меня тошнит.

Сказав это, Лан тут же рухнул на колени и начал извергать из себя рвотные массы. Никто, даже самый передовой и опытный маг в Ассалготе, не мог справиться с подобной силой – бренным жителям земли не дано совладать с диким майном, а Момо, хоть и умел колдовать лучше и ловчее других, не столь уж часто это делал… Но такие вот свершения небеса не видывали со времён конфликта при втором Беспокойном покрове лета, да и то, большинство магов, что решались пропустить через себя столь кипучие чары, просто гибли, опустошённые до дна и разбитые, словно хрупкие сосуды, а у Лана лишь ноги подкашивались, и его тошнило.

Саргал смиренно подождал, когда Владыка закончит очищать желудок, и затем помог своему господину подняться на ноги.

— Давайте-ка я вас понесу, пока Кабанчик не вернулся.

Собрав сперва весь скарб, Ул взял на руки Лана, который почти потерял сознание, однако ещё мог шевелить кончиками пальцев. Юноша медленно побрёл вперёд, к узорным и внушительным вратам Нанны, которые обрамляли выход из ущелья и обозначали, что все торговцы и искатели приключений, сумевшие преодолеть эту межу, вторгаются теперь во владения Арлат-лил, города, что плывёт от острова далёкого прошлого к гавани славного будущего по реке эпох, и свидетелем тому – чард, мираж заходящего, или восходящего, солнца, – но это уже как повезёт.

Глава 17

17

Когда-то давным-давно, во времена расцвета государства Большого, Великого и Белого – тогда, когда Океан Нурун простирался от Заставы Песков на востоке до кромки западного моря Эдэра – врата Нанны представляли собой по-настоящему захватывающее зрелище. Они были облицованы яркими и красочными изразцами синих, изумрудных и кобальтовых оттенков с вкраплениями золота, и сияли на солнце, и картина эта была видна всякому путнику ещё издали. Может, Океан Нурун и существовал в эпоху кочевников и почти полного отсутствия городов – он был основан лунгами, и поэтому должен был производить неизгладимое впечатление, а заодно и говорить всем о том, что здесь, среди странствующих песков и постоянно меняющихся узоров вади и меандров горных рек, тоже имеется нечто незыблемое, нечто такое, на что можно положиться.

Правда, сейчас величественные некогда врата Нанны, которые, конечно, не назывались так при Океане Нурун, скорее смахивали на очередные развалины, коими полнилась Файрун в самом её сердце. Все изразцы отпали, высотную постройку изъели ветры и искусали пески, и нынче уже ничего не напоминало пришлым о её былой славе – в этой печальной груде водружённых друг на друга камней едва угадывалась причастность бессмертных созданий к её появлению на свет, ведь порой… Порой на землях Адлувина встречались столь дивные творения природы, что с трудом верилось в их нерукотворное происхождение, а это сооружение, всё облупленное, потрескавшееся и осыпавшееся, точно походило на произведение людей, причём не слишком-то умелых, но так было теперь, а примерно пять тысяч лет назад, должно быть, данные врата оказывали поистине потрясающий эффект. Как ни крути, они тогда были возведены посреди мира, где не имелось ничего подобного, и самыми высокими могли считаться лишь горы, да исполинские деревья – дитяти земли и небес.

Наверное, в те седые годы, само сердце Файрун было иным – дышащим, живым, и, возможно, даже зелёным. Его питали бурные реки, от которых нынче остались лишь глубокие каньоны в скалах, и тогда его облюбовали различные животные, не только бабуины и крокодилы, которых до сих пор можно было видеть в центре Адлувина, но и другие, более редкие и экзотические. Например, длинношеие травоядные гиганты или мускулистые и кряжистые твари с одиночными рогами посередине носа. Судя по мотивам, выбранным для изразцов, на подступах к вратам обитали и существа, наделённые магической жилкой, такие как грифоны или гарпии. Впрочем, эти изображения могли ровным счётом ничего географического не значить, и единственная земля обетованная для множества химер с барельефов и рисунков – это головы древних художников и скульпторов.

Пока Нурия изучала свой улов – горку из осколков со старыми облицовочными камнями – она перебирала в уме все возможные «за» и «против», и подолгу всматривалась в сложные сплетения узоров, или в фигурки мифических зверей. Её подруга Мависаль, сидя возле костра вместе с другими участниками группы, любезничала с недавно объявившимся на становище хурваланом усатаниром, который не только не сгинул в песках, но и даже как-то похорошел – ничего не брало этого взбалмошного мага, и даже самая лютая гадость отталкивалась от него, словно жидкость от перьев водоплавающей птицы. Нурию лично куда больше волновали её исследования, чем бесчисленные байки Лана и Ула, которые мужчины травили целый вечер, то нетерпеливо перебивая друг друга, то подхватывая за спутником речь.

Когда страсти поутихли, ровно, как и хиленький костёр, на который пошли местные сухие и не подающие надежд заросли саксаула, говорить принялся Ранисан Краб.

— …а в Арлат-танна нам не удалось даже заглянуть, чтобы пополнить запасы провизии! Ха-ха! – нервно смеялся здоровяк.

Он то и дело похлопывал сидящего рядом Лана, будто проверяя его на вещественность, и было непонятно, кто больше всех рад возвращению пропавших – Краб, белоснежный Фавн, что тоже никак не мог уняться и просто носился по телу бессмертного, перепрыгивая с его плеч на колени, а затем обратно, или Гулла, сердобольная, добродушная, но суровая кормилица Са’Таима, что только теребила юбки, поджав нижнюю губу. Она глазами голодающего пожирала окрепшую и возмужавшую фигуру своего нерадивого воспитанника, и её переполняла гордость, однако сказать что-то вслух женщина не могла – она лишь наблюдала за тем, как во тьме, прореженной рыжими всполохами костра, мелькают руки бурно жестикулирующего юноши.

— Уже на подступах к городу повсюду бродили слухи о том, что вас, мой господин, разыскивает целый дом Нишад! – продолжал доклад Ранисан.

— Кстати, что вы собирались делать в Арлат-танна? Почему не следовали за картой?

— Я же сказал: нужно было пополнить припасы, свои мы потеряли. Они провалились в расселину в земле. Бах!

Краб звучно ударил ладонями по согнутым коленям, и становище сразу оживилось – Лан, Ул, Мависаль и Гулла вперились в него блестящими глазами, выжидая дальнейшие подробности.

— В пустоши Маранаста сперва стояла небывалая жара для зимы, и земля прогрелась и растрескалась так, что мало не показалось бы даже почитателям пламени из огнеплемени, однако затем нам на головы обрушились проливные дожди, и… почва не выдержала и повсюду стали расползаться чудовищные впадины и расселины…

Массивный митриникиец, играя голосом и явно беря пример со своего дражайшего господина, плавно взмахивал руками в воздухе, изображая, как распространялись трещины в солончаке Маранаста.

— Одна образовалась прямо под бауном с припасами, на котором ещё Гулла сидела верхом! Мы с трудом её выдернули из седла, но скотине помочь не смогли, и плакала наша еда! Славно, что карта блуждающих мостов не подвела – всегда, если где-то разверзалась настоящая червоточина в преисподнюю, в другом месте возникала переправа.

— Так блуждающие мосты и вправду живые? – недоверчиво искривившись и обвив руками лодыжки, вышептал Момо.

— Сложно сказать, – повёл плечами Ранисан. – Порой они представали как переправы через вади и русла рек, вымощенные камнем, порой – как твёрдые участки почвы среди зыбучих песков, а порой…

— Порой они полностью обнажались из земли, являя себя во всей красе, – подхватила Мависаль загадочным голосом. – Я всё равно думаю, что это действительно были какие-то могучие растения, не то, чтобы впрямь разумные, скорее занимающиеся собственными делами под землёй. Такими делами, что нам неведомы, но которые сыграли нам на руку… если бы не они, мы бы ни за что сюда не добрались!

— Так что насчёт Арлат-танна? – Лан опять пытался свернуть беседу в нужную ему сторону.

— Мы развернулись и ушли обратно в пустыню, – отчитался Краб, – пришлось закупаться на редких становищах нарганов или у мимо проходящих караванщиков втридорога… Что вы такого натворили там, мой господин?

— В Арлат-танна мы ничего не творили, – выдавил из себя Момо, склоняя голову на бок. – Вроде бы…

— Некоторые божатся, что видели вас на арене Марба, другие заявляют, что это вы повинны в разрушении храма богини милосердия в Арлат-танна, и что вы обокрали позолоченную жрицу Даннун, Амаранту…

— Это она обчистила нас до нитки! Это она нас обобрала! – вспыхнул Ул Са’Таим.

— Что вы такое, Ваше Великолепие, наворотили, чтобы так разгневать дом Нишадов?

Однако Лан не собирался отвечать на каверзные вопросы Ранисана. Он принялся размеренно почёсывать за ушком хорька, который наконец-то отыскал покой на коленях хозяина. Одно лишь упоминание дома Нишад навело на бессмертного былую тоску, и он уже больше не желал претворяться, что якобы безумно рад встрече со старыми подельниками, и что его совсем не тошнит и не мучит озноб. Блондин провёл пальцем по лбу, смахивая единственную капельку пота, и никто не заметил этого жеста, помимо Ула Са’Таима.

— Ладно, не хотите отвечать, так зачем же мне вас истязать? – хмыкнул Краб.

— Лучше поведай мне, о хурвалан… – деланным голосом завела песнь Нурия, всё же решившая присоединиться к общему кружку.

В конце концов, её сердечная подруга как раз откупоривала бутылки со славным, и весьма забористым напитком, а толковательница древних свитков была не прочь прогнать печали выпивкой.

— …что мы дальше будем делать? – эльфийка подняла накрашенную бровь вверх, которую неустанно подводила даже в безлюдной пустыне каждый день. – Мальчишка говорил, что нам нужно отыскать какую-то стелу грёз, прежде чем мы сумеем найти вход в…

— Его зовут Ул Са’Таим, Нурия, – строгим тоном перебил её Владыка Заставы, указывая на своего саргала. – И тебе об этом прекрасно известно. Перестань быть такой колючей и недружелюбной…

— Здесь одна лишь рухлядь! – прокричала женщина во всё горло, и глаза её наполнились таким гневом, что от неожиданного испуга Гулла и Краб одновременно поперхнулись.

Она с чувством зашвырнула в Лана пригоршню треснувших изразцов, и, просвистев над головой хурвалана, они разбились в дребезге о покатую стену, что сегодня выступала ограждением от гуляющих ветров. Черепки лишь чудом не задели бессмертного.

— Одна ветошь!

Нурия театрально всплеснула руками и принялась бродить из места в место, словно львица, посаженная в клетку, и за ней тянулся её полупрозрачный платок, заткнутый за пояс и с любовью задрапированный складками.

— Только хлам и никаких великих свершений!

— Я думал, что вам, госпожа Нурия, по нраву всё давнишнее, – хмыкнул Лан, язвительно оскалившись.

Он терпеть не мог, когда окружающие повышали на него голос, и держался из последних сил.

— Всё это, – эльфийка раскинула руками по сторонам, – уже тысячу лет назад было описано в других исследованиях! Оно хорошо изучено, и здесь ничего не осталось для меня! Мало того, что ты опоздал на несколько недель, так ещё и теперь…

— Женщина, – рыкнул на разбушевавшуюся Краб, – солнце давно нам всем спекло макушки, однако если ты не прекратишь это, я тебя проучу, и щадить не буду…

— Ох, опять они за своё, – Мависаль устало потёрла переносицу пальцами.

Она закончила вытаскивать пробки из двух больших глиняных сосудов, и вскоре наполнила безыскусную кружку дивным напитком – это было «видение», отлично сваренное и на совесть выдержанное.

— Вот, – госпожа мастер-навигатор подошла к подруге, и, положив правую ей на плечо, протянула эльфийке снадобье, – первая порция предназначается лидеру. Ты желаешь выпить раньше Лана, или что?

Нурия раздражённо хмыкнула, а затем молча уселась на ковёр рядом с Гуллой, и весь остаток вечера строила такую мину, словно присутствующие украли смеха ради её лучшее нижнее бельё, покуда она предавалась сладкому сну.

Когда в руках Лана очутилась кружка с «видением», он твёрдо вымолвил:

— Спокойно, Ул прекрасно осведомлён о том, что нужно делать дальше. Он знает, где искать стелу, однако к поискам мы приступим на рассвете, ибо столь мрачный час – не время для новых начал.

Над головами путешественников уже вовсю блистали звёзды. Улу, безусловно, польстила такая вера господина в его способности, однако молодой человек никогда не говорил, что знает, где полагается искать стелу грёз. Он отчётливо помнил уроки отца, и действительно имел представление о том, что должно делать на подступе к вратам в Арлат-лил, но только после обнаружения этой злополучной стелы. Вопрос, что вообще это такое и где оно припрятано, оставался открытым, и юноша неловко увёл глаза в сторону, пока у костра все веселились, радуясь воссоединению, и предавались пьянству.

Среди нарганов и караванщиков Адлувина бытовал один обычай: по завершении трудной экспедиции надлежало как следует отвести душу, причём желательно буквально – попасть в мир иной – при помощи дурмана и хмельных напитков с добавлением особых трав. И именно таким снадобьем считалось «видение», который Нурия и Мависаль выкупили за два позолоченных браслета и мешочек сухофруктов у странствующего кипрама. Для барда глиняные бутыли с жидкостью были слишком тяжёлой ношей, чтобы и дальше тащить её на собственном горбу по юдолям Файрун, а вот браслеты можно было выменять на что-то толковое на первой же стоянке, и он не преминул воспользоваться удачным случаем.

Взгляды Ула и Гуллы наконец встретились, и юноша с улыбкой на лице произнёс:

— Такое облегчение, что с тобою ничего скверного не приключилось в дороге.

— Это для меня! Для меня облегчение! – толстушка вскинула руками, а затем попыталась ухватиться за теперь ещё более выступающие и оформившиеся скулы Са’Таима, однако парень ловко увернулся. – Вы загорели, молодой господин! Кожа ваша потемнела, сейчас она как у настоящего мужчины…

— Не думаю, что мужество можно определить по цвету, – хмыкнул Ул.

— Вы возмужали, и похорошели, и… – окинув взором лагерь и поняв, что окружающим безразличны людские чаяния, кормилица прижалась к плечу воспитанника вплотную, – …может, настала пора нам двигаться дальше и жить собственной жизнью? Вы покажете бессмертным путь в Арлат-лил, а сами мы вернёмся обратно, и… оставим Рунью в покое, и…

— Я никогда не оставлю Рунью в покое! – злобно отчеканил Ул, подскакивая на ноги.

Однако мощный голос его поглотили звуки раскатистого смеха, которым заходились эльфийские женщины, выслушивая очередную историю Ранисана в то время, как хурвалан усатанир уже стоял где-то вдалеке от всей группы, и зрелище это малость насторожило Са’Таима. Гулла с досадой и безнадёжностью в глазах взирала на своего драгоценного подопечного тогда, как юноша с прищуром наблюдал за господином, за которым и должен был следить.

Миновал некоторый срок, за который все старшие, в том числе и Гулла, порядком набрались «видения», однако Ул даже не пригубил напитка – он всё смотрел и смотрел, что же такого важного делал его господин возле искривлённого и сухого дерева, и не походило это на заурядные капризы бессмертного: Лан странно жестикулировал, и, кажется, беседовал сам с собой. Вдруг со спины к молодому человеку подкрался Ранисан, и, водрузив увесистую правую на плечо Са’Таима, слегка потрепал его со словами:

— Должно быть, за долгое странствие Его Великолепие устал от твоей компании, и теперь хочет побыть один, так что не надо ему мешать.

Краб сжал пальцы на ключицах человека, замыкая хватку, и уже было потянул парня обратно к костру, но Ул запротивился:

— Нет, здесь что-то неладное творится, я это нутром чую…

— Ты? Чуешь нутром? – удивлённо подняв брови вверх, выдал Краб, но в тот же миг Лан изобразил столь ловкий пируэт, и без каких-либо причин, что митриникиец тоже заволновался.

Дабы унять тревоги, он хлебнул «видения» из кружки, а затем предложил её молодому человеку.

— Это же «видение», а господин вылакал чуть ли ни целую бутыль в одиночку, и…

— …мне лучше утопиться? Или повеситься?.. – до ушей Са’Таима и Ранисана долетали обрывки разговора, что Лан вёл с пустым пространством, и это ничуть не прибавляло спокойствия или уверенности.

Бессмертный то и дело взмахивал рукой так, словно ударял по чему-то, зависшему в воздухе, продолжая участвовать в затяжном сражении с ветрами. Ул шагнул вперёд как раз тогда, как Лан двинулся в противоположном направлении от стоянки.

— Оставь его в покое, он просто перебрал, – сухо отчеканил Краб, однако парень не внял наставлениям бывшего раба, и поспешил за бессмертным магом, который уже принялся улепётывать прочь со всех ног.

— Я не могу! Он явно с чем-то борется, и…

— Ага, со своими демонами, – рыкнул Ранисан, вперившись взором чёрных и захмелевших глаз в пустую кружку. – Чем ты ему поможешь?

Но саргал уже на всех парах нёсся за хурваланом усатаниром, и никого не слушал.

— Не такого воссоединения я ждал, – мрачно подытожил Краб, болтая мутным осадком, что скопился на дне кружки.

— Ха-ха-ха! Краб! – гоготала Нурия в кругу женщин. – Иди сюда! Мависаль предскажет всем нам судьбу по картам из колоды для кадрона!

Убедив себя в том, что с Владыкой Заставы Великолепия ничего особенного не происходит, и что бессмертный – всё такой же взбалмошный и непредсказуемый актёр, жаждущий лишь уединения в пылу пирушки, и всеобщего внимания среди безлюдья, Краб посеменил к костру.

Момо шевелил ногами так быстро, как, наверное, никогда в жизни, и ни пески Файрун, ни редкие кочки, поросшие травой, ни стволы саксаулов не чинили ему истинных помех: он, по праву поющего с ветрами и знающего язык пустыни, всегда находился в выигрыше, ловко огибая выступы и прыжком беря низины.

— Господин, куда вы бежите?! – преследовал его испуганный голос человека, но Лан не предавал этому значения.

Ул Са’Таим, напротив, на своей дороге встречал массу преград: то булыжник возникнет на путях и больно ударит его по ступне, то откуда ни возьмись нарисуются острые и цепкие руины, или, того хуже – непролазные кусты, через которые вообще было не видно, что происходит впереди. И юноша никак не мог догнать этого ретивого, белого скакуна – хурвалана усатанира, – и лишь отчаянно кричал во мрак:

— Господин, куда же вы?! Не убегайте… не убегайте один в пустыню!

Остановившись возле поваленного дерева у высокого камня, иссечённого древними письменами, Ул пытался перевести дыхание. Пронзая окрестности разгорячённым взором и повсюду выискивая отблески своего господина, он безутешно звал бессмертного:

— Момо! Момо, куда же ты?!

Момо его если и слышал, то не принимал всерьёз, и вскоре умчался так далеко, что все звуки замолкли для него, кроме завываний ветра. Ветер пел, шептал, хихикал, перебирая мелкие, золотистые песчинки. С момента зарождения эпох он был занят чрезвычайно важным делом – сооружал из крошечных крупиц барханы, дюны, холмы и косы, а порой передвигал пески так, что они засыпали оазисы, каньоны и даже хоронили целые города и сёла под собой, и никому было не позволено отвлекать его неурочной болтовнёй. Наверное, поэтому в мире имелось так мало тех, кто мог понимать его наречье, – ветер сам был заинтересован в том, чтобы оставаться немым и безучастным для проходящих мимо путников, однако это не касалось хурвалана усатанира, который, по всем поверьям Адлувина, мог постичь пустыню: обуздать ветер и песок.

Ноги привели Лана к старому саксаульнику, который не просто бесславно доживал свой век – кажется, он умер стоя, забурившись корнями слишком глубоко под землю, из-за чего так и не сумел обрести покой: он не рухнул вниз и не смешался с прахом почвы своей сухой трухой. Завывания ветра утихли, и по пологим песчаным холмам к деревьям поползли густые, белые струйки – то клубился туман; не столь редкое и небывалое явление в Файрун, коли учесть, что не так далеко отсюда в Плоских скалах Дука бежала резвая горная река. Голова Лана всё ещё кружилась и его тошнило то ли от переизбытка чувств, то ли из-за «видения», и он, медленно пройдя в рощу засохших саксаулов, свалился на колени и тут же прочистил желудок. Взор бессмертного, ровно, как и разум, сразу прояснились, однако перед глазами по-прежнему стелилось молочное, сгущающееся и вибрирующее марево. Зато теперь было очевидно, что виной тому вовсе не проделки воображения, а сама природа.

Туман за взмах ресниц превратился в настоящий снежный саван, что укрыл пустыню, и Лан уже не мог различить небеса над головой. Бросив попытки сориентироваться, он решил взяться за то, что имелось под рукой – однако, опустив взгляд вниз, хурвалан усатанир увидел, как из кучи рвотной массы, что он только что исторг, вдруг воспрянуло какое-то живое существо. Крупное, увесистое и похожее на камень, оно поднялось на тонких ножках и посеменило вперёд, ничуть не обращая внимания на ту напасть, что с ним приключилась только что.

— Ох, приношу свои глубочайшие извинения, господин краб… – Лан, всё ещё стоящий на коленях, чуть-чуть поклонился встреченному пустыннику.

Блондину было прекрасно известно, что тварь эта определённо не принадлежит семейству крабов – рядом ведь не наблюдалось водоёмов, обиталищ всяких панцирных ракообразных. Однако ни догадки, ни здравый смысл не уберегли Лана от повторения одной и той же закравшейся ошибки – он продолжил обращаться к существу неправильно, и по-прежнему звал его крабом удобства ради. Заметив пристальный, и весьма нежелательный для себя интерес со стороны бессмертного, «краб» взялся улепётывать на тонких лапках как можно дальше. Озадаченный Лан тоже поднялся на ноги и помчался по мелким следам животного, что оставляло за собой череду из полос, перемежающихся точками.

— Господин краб, вы были так оскорблены, что предпочли сбежать, а не вести беседы? Позвольте, дабы загладить свою вину, я приглашу вас к столу… в качестве блюда… – Момо потянулся к поясу за кинжалом, однако с удивлением для себя обнаружил отсутствие не только какого бы то ни было оружия, но даже кушака.

Бессмертный вспомнил, что снял все «лишние» предметы перед началом попойки, и теперь вот должен был расплачиваться за беспечность… и глупые оплошности.

— Меди хил спирайс тана, меди хил спирайс лил…

Внезапно по роще из старых саксаулов, объятых белой мглой, и опускающих на землю причудливые тени, разнёсся знакомый голос. Момо, неотрывно преследующий странного «каменного краба», замер на месте, поворачивая голову в ту сторону, откуда исходили звуки:

— …арат меди ар тана, арлат меди ар лил.

Выпрямив плечи и нахмурившись, Лан бойкой походкой двинулся к источнику шума. Загадочное членистоногое, за которым он охотился, тоже стрелой ринулось к говорящему. Когда бессмертный выбрался из зарослей на круглую поляну, то узрел, как испуганное животное прячется за ногами некоего старца, орудующего метлой возле дверей жалкой и понурой хижины. Через мгновение подтвердилось то, что Лан понял с самого начала – это был вовсе не «некий старец», а вполне конкретный странствующий кипрам, небезызвестный Отец Брима.

— Меди хил спирайс тана, меди хил спирайс лил! – завершил он тягучую присказку, и радостно рассмеялся себе под нос.

Отец Брима продолжал шаркать метлой, но взгляда на бессмертного так и не поднял.

— Что это вообще значит? Это ведь какая-то бессмыслица, которой нет ни в одном приличном языке из тех, что я когда-либо слышал, – суровым тоном вымолвил Лан.

Он ожидал какого-то подвоха от старика – не даром же тот нарисовался перед ним посреди туманной ночи в глуши пустыни, и после распития «видения». Возможно, Владыка Заставы, сам того не подозревая, опять попал в Тчелан, и нынче вынужден держать ответ перед призраками, что населяли его холодные и мглистые поля?

Впрочем, старик как будто знал загодя о скором визите непрошенного гостя, и с лица у него не сходила радушная ухмылка – он улыбался от уха до уха, из-за чего лоб его и щёки, и без того изъеденные морщинами, покрылись глубокими и впалыми каньонами, и эту-то улыбку никто, даже самый мнительный, не осмелился бы наречь скрытым проявлением угрозы – у старика не было зубов, и рот его смотрелся до печального сиротливым.

— Значит это что-то или нет, какая разница, это ведь просто детская песенка! Вы, красный молодец, лучше вот что скажите мне: отчего вы гонитесь за моими питомцами, да с недобрыми намерениями?

Отец Брима перестал мести землю из плотного, спрессованного песчаника возле хижины. Непонятный краб, до этого удирающий от Момо со всех своих восьми лапок, забежал за старика и, высовываясь из-за его ветхой рясы, потряс в воздухе огромными клешнями, как бы сразу и указывая на обидчика, и проклиная его.

— Что это вообще такое? – прищуриваясь и с отвращением вздымая одну бровь, вышептал Момо.

— Это, мил человек, панцирный скорпион-пустынник! Вы, наверное, могли подумать, что это какой-то там краб, однако, скажите мне вот что: откуда здесь, в центре пустыни, взяться крабам? Их дом – это моря и побережья океанов, а не засушливые земли и юдоли Файрун. Панцирный скорпион-пустынник…

Дальше старик пустился в пространные рассуждения о том, как произошло так, что столь дивные создания однажды покинули просторы Адлувина, а затем решили вернуться, только проповеди барда совсем не интересовали Лана, в отличие от того вопроса, что слишком чётко сейчас стоял перед его глазами: что здесь, среди безлюдной пустоши, делает этот доходяга? И отчего с самого первого дня путешествий в качестве хурвалана усатанира он преследует Лана по пятам?

— …и никакие-то там каменные воры, и уж точно не обычные крабы! Ну, кажется, я вас заболтал! – видя сложную комбинацию эмоций на лице невольного собеседника, Отец Брима приставил метлу к стене. – Давайте же, заходите в гости, мил человек, красный молодец… переждём вместе бурю.

— Бурю? – непонимающе искривившись, вымолвил Лан, и старец тут же указал на западный горизонт, который до сих пор ещё просматривался сквозь густой туман, однако сейчас его сковали чёрные облака из надвигающихся песков.

Отец Брима отварил хлипкую дверь, которая явно не была надёжной защитой даже от самого скромного сквозняка, и принялся подгонять гостя:

— Проходи, проходи!

Проникнув внутрь, Лан не узрел ничего, похожего на обычную хижину – вся надстройка сверху находилась здесь лишь для отвода глаз, и предваряла спуск в старинное подземелье, сложенное из гладко обточенных и ловко подогнанных друг к другу блоков песчаника. Сразу за дверью располагалась лестница из камня, ведущая вниз, в земные недра, и коридор этот освещался тусклыми масляными лампами, придающими бежевым и палевым плитам с небольшими бурыми и угольными прожилками огненно-рыжий цвет.

— Что это такое? – бессмертный, покорно и без возражений пошагав за Отцом Брима, наконец очнулся.

Он возложил свою влажную ладонь на щербатый облицовочный камень и провёл рукой туда-сюда, однако не вскрыл ничего подозрительного – ни спрятанных защитных заклятий, ни меток с порчами, и никаких рисунков или барельефов…

— А вы, милок, чего ожидали?

Старик, который уже спустился на десяток ступеней ниже, обернулся на Лана и явил ему свой очередной беззубый оскал – факел, который он держал, ещё сильней углублял и без того широкие бороздки на его сухом лице.

— Красочные фрески, изящные панно и иероглифы, – откровенно признался Момо, – всё то, что я видел в других подземельях Адлувина, и к чему успел привыкнуть… Что-то, связанное с Арлат-лил.

— Ну, красный молодец, это ведь подземелья вовсе не Адлувина, а Океана Нурун! Немудрено, что оно не соответствует ожиданиям…

— Океана Нурун? – нахмурился в ответ бессмертный. – И, прошу, не надо звать меня «молодцем». Я не столь уж молод, хотя и выгляжу таковым, и этого не отнять…

— Ха-ха! Молодо-зелено! Хотя, и красно, конечно, тоже! Несомненно, красно! – провожатый бормотал себе под нос что-то несуразное, и его речи начали вызывать раздражение во Владыке Заставы. – Молодые должны почитать старость, а старые – пестовать молодость.

— Да я уж постарше тебя буду. Тебе ли не знать в твои-то годы, насколько порой бывает лживой внешность?

Перед Отцом Брима вырос очень низкий потолок, которому надлежало поклониться должным образом даже существам невысокого роста, прежде чем сей горделивый стражник пропустил бы их вперёд, и старик выдал:

— Тогда мы оба отдадим дань уважения этому древнему и дряхлому камню! Голову береги, молодчик! Голову!..

Отец Брима, сгорбившись, подлез под нависшую плиту, и свет от факела растворился во тьме залы, которая оставалась для Лана всё ещё за завесой тайны.

— За головой следи! Особенно в пустыне!

— Ты говоришь, словно лунг, – щёлкнув языком, блондин скорчил уязвлённую гримасу, но после небольшого замешательства воспользовался советом «старших».

Через мгновение он оказался в просторной палате, стены которой испещряли арки: то были оссуарии, вместилища для костей, и наконец Лан понял, куда заманил его этот старый пень – в склеп. Озираясь по сторонам и натыкаясь взглядом лишь на очередные груды из костей погибших ниедов, бессмертный с печальной усмешкой заключил:

— Вот они скорее мои ровесники, чем ты. Я готов отдать «дань уважения» им, но…

— Если только ты родился на заре исторических времён! – торжественно провозгласил кипрам.

Он молнией подлетел к Лану, устремляя напряжённый и изогнутый указательный палец – словно ветку саксаула – прямо в нос бессмертному.

— Ты появился на свет пять покровов назад, до эпохи летоисчисления? – вышептал старик с издёвкой, но в глазах его не блестело зло, лишь острота и живость ума. – Не думаю.

— Я появился на свет ближе к концу четвёртого покрова весны, и…

— Да-а-а-а-а-а! – с восхищением протянул кипрам, и слегка потрепал Лана за плечо.

Как ни странно, блондин не попытался увернуться от этого неожиданного прикосновения, и спокойно принял у себя на теле иссушенную лапищу старца, пока Отец Брима сам не убрал её со словами:

— Такие достижения – не чета нашим! Хотя… может, и чета, тебе-то откуда известно, сколько мне на самом деле лет, и человек я, или нет? Может, я такой же, как и ты?

— Такой же… как и я? – хурвалан повторил за бардом слишком горячо, и Отец Брима быстро пожалел о том, что и каким образом он сказал – напрасно его моложавый гость понадеялся отыскать собрата в этом захолустье.

— Отшельник, занявший чужой склеп! Пойдём, пойдём сюда! Пока снаружи бушует буря, здесь царят мир и спокойствие, и тут мы в полной безопасности. Я приготовлю чай. Отвар! Будешь моим гостем, и собеседником у стола…

Боковым зрением Лан заметил возле одной арки нечто неладное – там будто бы петлями и змеями извивались растения с шипами; те самые растения, которые он ни единожды уже встречал… и в Адлувине, и на берегах Элисир-Расара, и хурвалан направился к этому мрачному пятну вместо того, чтобы следовать за хозяином. Старик Брима исчезал во тьме дремучих залов, и свет от факела тускнел с каждым его шагом, однако глазам Лана, как и взору многих бессмертных, не требовалось слишком много огня – они довольствовались малым. И даже самые крошечные крупицы света вспыхивали на их поверхности блестящим и манящим пламенем, вычерчивая картину истины ещё издалека.

— Скоро я тебя поймаю… скоро я… – шевелил губами Лан, продвигаясь всё ближе и ближе к тому, что его взволновало.

В углу по каменной кладке вверх ползла извилистая лоза, усыпанная острыми шипами, и блондин с презрением хмыкнул.

— Шипы круглый год, а розы лишь на пару месяцев… Откуда здесь, в центре Адлувина, мог взяться этот изменённый шиповник?

— Да это не шиповник! – заголосил Отец Брима.

Поглощённый размышлениями Лан даже не заметил, как тот вернулся назад, за отставшим гостем.

— Это не шиповник, это старая, гнусная повилика, – кипрам с чувством пнул одну из изогнутых веток, и та с треском рассыпалась в труху. – Прежде это были её владения, однако нынче она уже отступила…

Некоторые плиты пола были разбитыми или разломанными, и через них проклёвывались уже давно истлевшие и почерневшие ростки да стебли.

— …у всего живого есть период роста, процветания и увядания, с последующей смертью. Смерть губит жизнь, но и жизнь крушит смерть…

Старик указал рукой на холодные и бездыханные камни, которые, будучи крепкими и твёрдыми, когда-то проиграли бой с мягкими и слабыми растениями, дав брешь в защите и пропустив через своё нутро врага – зелёные побеги живого семечка.

— Пойдём, пойдем! За стол! Поведаешь мне, о чём горюнишься, – кипрам ухватил Лана за предплечье и утащил от зрелища, что будто бы зачаровало бессмертного.

Убежище отшельника было обустроено неподалёку. Отец Брима водрузил глиняный чайник на угли в медной жаровне, пока навещающий его неотрывно пялился на старые и погибшие растения, свежие ростки которых уже давным-давно не появлялись в Адлувине. Бард усадил Лана за стол на безыскусный табурет, а сам принялся хлопотать над напитком, и в воздухе повисла тишина. Лишь редкие крупицы пыли вздымались вверх от движений старика, а затем метались туда-сюда, подсвеченные дрожащим пламенем в одинокой масляной лампе, и напоминающие из-за этого искры майна.

— Вот, держи! Пей!

Вскоре щедрый хозяин водрузил перед бессмертным драгоценную чашу из агата с чёрно-белыми разводами с кромкой, покрытой сусальным золотом. На дне сосуда покоились три свёрнутых лепестка, всё ещё тугих и недостаточно размякших даже от крутого кипятка, и Лан не торопился пробовать жидкость, от которой вверх струился серебристый пар – он уже был научен горьким опытом, пускай и отрава, которой его потчевали, зачастую оказывалась сладка.

— Пей, пей! Это не шиповник, конечно, как ты мечтал, но роза пустыни! Ха-ха!

Старик уселся напротив гостя с точно такой же плошкой, наполненной водой, и с тремя скрученными в трубочку лепестками.

— Или гибискус! Ты, хоть и чужеземец, но должен знать такой цветок! Красный молодец…

Приняв в руки чашу, Лан покачал её из стороны в сторону, и лепестки из-за движения жидкости начали раскрываться, окрашивая воду в ало-малиновый, чем и подтверждали заявление старика.

— Не зови меня…

— Впрочем! – внезапно кипрам перебил помрачневшего Владыку Заставы, что сидел, осунувшись и сгорбившись, и уставившись в чашу с напитком. – Лунги бы предпочли зваться «белыми молодцами и девицами», разве нет? Разве белый – не их излюбленный цвет?

Лан резко поднял взор на старика, и, прищуривая левый глаз, требовательно вонзился в него правым. В конечном итоге, его имя с древнего, давно отжившего своё наречия Элисир-Расара, переводилось как «белый, тот, кто светится», и бессмертный недоумевал: кем именно являлся этот якобы странствующий кипрам, что служит лишь богам и правде?..

Отец Брима глядел на Лана в ответ и ехидно улыбался.

— А коли бы это были демоны-оборотни, то, наверное, они бы предпочли зваться «чёрными, блестящими», и иметь в титулах такой эпитет, верно?

— Демоны-оборотни? – повторил за собеседником Момо, и провёл пальцем по кромке чаши. – А здесь такие водятся? Ты видел их?

— Конкретно здесь – нет, не видел. Однако я часто слежу за ними… в Тчелане.

Кипрам язвительно хмыкнул, и Лан решил было, что тот просто от скуки водит его за нос и потешается над ним – увидеть в Тчелане какую-то чертовщину, в том числе и Телль’Арашей, демонов-оборотней, это не то, чтобы было милым делом… но вполне могло сойти за заурядное событие для опытного и матёрого путешественника и толкователя снов, коего, определённо, и представлял собой этот наглый человек.

— Только вам, мой принц, не подходят такие звания, не правда ли? Ни белый, ни чёрный – эти цвета не для вас, они – для них, а для вас нет ничего краше и вкуснее красного…

— Я – не вампир! – почти что прокричал Лан, ударяя кулаком по столу.

— Знаю, знаю. Что ж, увы, коли вам ничего мои слова не говорят…

— Кто ты такой? И что тебе известно обо мне?

— А ты кто такой? И что известно тебе самому?

— Это… старые и подавленные воспоминания. Они лежат на дне, и пока что я не сумел их пробудить…

— Да. Они лежат на дне, – согласился Отец Брима, – в пучине души, однако даже там они такие едкие и отравляющие, что именно они мутят все воды, окрашивая их в красный и делая непроглядными… что ты там узришь на дне, за пеленой из марева закатного солнца, пока не развеешь чары наваждения?

— Чард – это всего лишь мираж, и я знаю, что солнце давно село за горизонт, хоть и непрозорливому кажется совсем иное…

— Сюда посмотрите, – бард постучал пальцем по кромке чаши.

Вода в ней уже полностью перевоплотилась, налившись густо-малиновой краской по вине всего трёх скрученных листьев, и было невозможно угадать теперь, что притаилось там, на дне.

— Как вы узнаете, что это за воспоминания, если так смертельно их боитесь, что готовы сбежать от них в пустыню, лишь бы…

Бессмертный пристыженно увёл взор в стену, но старик не отступил:

— В нашем возрасте, мой принц, уже нельзя быть легкомысленными и беззаботными. Нажитая мудрость этого не позволяет. Всепобеждающая мудрость…

— Всепобеждающая мудрость поборет даже страсть, – закончил за собеседника Лан расхожей фразой, – но, раз так, то, что останется у меня? Если у меня не будет вдохновения, то я ничего не смогу сделать…

— Поэтому, юноша! – торжественным голосом пропел старик, тыкая указующим перстом в нос Лана. – Вы должны начать записывать свои заклятья! Тогда у вас под рукой будет хотя бы сборник с чертежами, и вы перестанете настолько сильно зависеть от прихотей вдохновения.

— Исключено! Мои заклятья – не для записи! И… я никогда не хотел быть магом.

— Думаете, я хотел когда-то быть дряхлым отшельником, у которого денно и нощно ноют кости под промозглым ветром? Или странствовать по Адлувину как кипрам – бесприютная и сиротливая душа? Нет! Я хотел положиться на природу и жить правильно, но природа постоянно старалась меня раздавить…

Старик противно хихикнул пару раз, а затем почесал гладкий подбородок и размеренно продолжил вещать певучим голосом – всё-таки, до глубины сердца и мозга костей он был кипрамом, и не смог избавиться от этой черты, даже если пожелал бы:

— …сперва, в самом начале жизни, я заболел болотной лихорадкой, и моё тело до конца так и не оправилось. Потом я сломал левую ногу, а затем – правую руку, ещё перенёс несколько воспалений кишечника, а кожа у меня тонкая и хрупкая, и всё время шелушится. А если на меня попадёт пыльца ферулы, то… ух! Мало не покажется! Выходит, что природа меня прокляла, но зато бог благословил, даровав талант к сочинительству и исполнению. Думаете, я – хороший претендент на отшельническую службу и жизнь в пустыне? Нет! Но призвание мы не в силах выбрать…

— Замолчи! Ты ничего не знаешь! – рявкнул Лан, закрывая лицо руками.

— Я знаю всё, что знаешь ты. Ты должен начать записывать свои заклятья, потому что тогда все твои страдания и потери могут статься ненапрасными. А чертежи помогут будущим искателям и страждущим. Посмотри на себя…

Физиономия Отца Брима исказилось от гнева, и по его скулам промчались косые тени из осуждения и раздражения.

— …у тебя же всего имеется с достатком! Всё, о чём может лишь мечтать бренный человек: и вечная молодость, и красота, и талант, и сила, и безупречное здоровье, а ты всё недоволен, и всё ищешь новые причины ненавидеть этот мир! Почему ты тогда до сих пор жив-здоров?!

— Я не собирался выживать любой ценой! – криком отвечал собеседнику Лан.

Его лицо тоже исказилось от ярости, обнажились острые и видные клыки, а глаза бессмертного запылали сине-бирюзовым пламенем.

— Я просто не хотел им проигрывать, вот и всё! Вот все причины для жизни! Ха… что ещё? Что ещё ты хочешь от меня?..

Блондин облокотился на стол, упираясь лбом в свою согнутую руку.

— Ты говоришь, как она. «Чего ещё осталось в этом мире?» «Почему бы тебе не взять кинжал, и не вонзить его в собственное сердце?», «засунь голову в пасть дракона, и пускай зверюга тебе перекусит шею…»

В приступе паники Лан оглянулся по сторонам, а затем резким движением принял плошку с ярко-малиновым напитком со стола. И хоть у хурвалана усатанира имелось ещё множество вопросов к странствующему кипраму, например, что он знает о доме Эф, из которого вышел Ул Са’Таим, что это за орден такой – кости слона, кости дракона – и где расположена стела грёз, бессмертный решил первым делом принести облегчение своей душе, и лишь затем искать ответы для спутников. Он залпом прихлопнул чашу с отваром гибискуса, и, вытирая рот, водрузил её на стол совершенно пустой, пока старик-бард продолжал наставлять его важным голосом всеведущего бога мудрости, владыки знаний:

— Ты должен писать заклятья, потому что настоящий маг даже уродство и зло превращает в нечто поистине прекрасное… В отличие от меня, природа тебя благословила, а…

На зелёных, безлюдных просторах Сатарийских равнин, весьма плодородных и поныне, теперь возвышается дивное строение – плод трудов и произведение рук мастеров всех великих происхождений – Врата в Тчелан. Прежде, чтобы попасть в это туманное и зыбкое измерение, что состоит из множества слоёв, приходилось выбирать из двух вариантов, и оба обладали множеством недостатков.

В первом случае нужно было погрузиться в Покой – особое состояние разума, – из которого уже впоследствии можно было проникнуть в Тчелан и присоединиться там к теням страждущих, но лишь как бестелесный призрак. У некоторых имелся талант, и такие счастливцы без усилий пересекали границы миров. Они могли чуть ли ни в любой момент очутиться в Тчелане, тогда как старателям, что не родились под удачной звездой, требовалась длительная подготовка, вкупе с неограниченным числом попыток. Однако, после долгих тренировок, почти любой, наделённый магической жилкой, мог попасть в Тчелан: так странник получал титул толкователя снов. Если он преуспевал в преодолении рубежа, что разделял сознание и бессознательное, и осваивал всякие тонкие премудрости, то становился зачарованным скитальцем, однако подобное звание не приносило ему ощутимой выгоды – он по-прежнему оставался мутной тенью в Междумирье, и мало что мог там предпринять; лишь смотреть, да наблюдать.

Будучи зачарованным скитальцем или толкователем сновидений, странник мог даже начать зарабатывать на этом: он брался провожать других искателей, которые пускались на розыски давно забытых воспоминаний или событий прошлых лет. В этом методе имелась куча недостатков, и, находясь в Тчелане в виде призрака, странник не мог по-настоящему с чем-то взаимодействовать: он был всего лишь хрупкой тенью для местных обитателей.

Второй метод наяву открывал врата в Тчелан: для этого использовалось несовершенное заклятье, и в этом-то и была его основная беда. И, хоть заклятье создавало прямую и непосредственную дорогу в Тчелан, доступную не только духу, но и телу, вместе с путешественниками по ней двигалась ещё и всяческая скверна. С помощью этого заклятья маг мог попасть из Ассалгота в Тчелан, но и наоборот – из Тчелана в подлунный мир устремлялись неведомые силы. Именно таким образом ещё недавно на земли Предела проникали демоны – странные и уродливые существа, населяющие Тчелан как обычные животные.

Демоны, или араши на хатре, сеяли в Ассалготе ужасную смуту, ведь, попавшие в чужеродную среду, они изнывали от тяжёлых мук и зачастую просто хотели вернуться на родину, однако не могли – им препятствовало что-то. Стараниями некоей жуткой, инородной магии при переходе через врата к демонам присоединялись души других обитателей Тчелана – погибших в невыносимых страданиях, клятвопреступников, вероотступников, предателей и иных проклятых. Благодаря подобному союзу демоны будто получали дополнительный источник питания, и отныне, лишённые одной из главенствующих энергий в Ассалготе – тэсе’ра, или огня жизни, – и переполненные майном, второй энергией, на незнакомых почвах они испытывали удручающую и разлагающую дисгармонию. Арашей влекла лишь жажда разрушений. Мало того, что демоны сами собой распространяли скверну тления, так ещё и кровь их, соприкасаясь с кожей всех бессмертных происхождений, даже лунгов, вызывала страшную, смертельную и неизлечимую болезнь – поражение плоти.

Понятно, что из-за всех невзгод пользоваться «несовершенным» заклятьем врат в Тчелан было настрого запрещено, однако, до недавних пор, это не мешало некоторым особо дерзким «искателям приключений» раскрывать врата то здесь, то там, со всеми вытекающими последствиями. Чертёж этого проклятого заклятья копировался и перепродавался, так что на борьбу с демонами были созваны отряды из так называемых стражей порядка, и долгое время благополучие и мир в Пределе зависели от их успешной работы. Пока в самом конце четвертого зимнего покрова кое-кто не написал новое заклятье врат – уже совершенное. Оно предполагало, что больше ничто не сумеет вырваться из Тчелана тогда, как путь для странников из Ассалгота распахивался настежь – отныне вход был свободным. И заклятье это создал Владыка Элезгор.

Чертёж заклятья был перенесён на наличник величественных врат, возведённых в центре развалин Сатары, столицы людей-долгожителей, и на всех языках Мирсварина вещал своё всеобъемлющее и заключительное слово. Любой, кто обладал маломальской волшебной жилкой, мог озвучить чертёж и безопасно пуститься в странствие – без угрозы быть разорванным майном при переходе через портал, и без страха наводнить окрестные земли демонами, – настолько заклятье было легко, складно, и хорошо. В общем, идеально!

И, что немаловажно, заклятье позволяло отправиться в путь всецело – и духу, и плоти, и после уже ничего не оставалось на землях Ассалгота для такого странника; его дорога приключений в этом мире завершалась тогда, как в Тчелане-Междумирье открывалась совершенно новая стезя.

Лан выпрыгнул из седла светло-соловой лошади как раз тогда, как тень изящной арки опустилась на его прекрасное, белое лицо густой, тёмно-синей полосой. Его короткие волосы были собраны в маленький хвостик на затылке для удобства в дороге, однако бессмертный всё равно провёл по голове рукой, приглаживая выпавшие пряди. Он взирал теперь на врата, и ничто не мешало ему самому совершить последнее путешествие в Ассалготе – озвучить чертёж, распахнуть дверь в иное измерение, и навсегда покинуть земли материи и плоти.

Возникал вопрос, для чего кому-то вообще могло понадобится наведываться в Тчелан, который, судя по слухам и описаниям очевидцев, был тем ещё урочищем – неприветным, суровым и беспощадным, которое разные происхождения завали тоже по-разному. Эльфы величали Тчелан Двойными Незримыми Небесами; араны, или вампиры, – Ледяными Туманными Полями Атен, считая его вотчиной своей возлюбленной богини, а митриникийцы старались о нём в принципе не распространяться, держа Междумирье за некое продолжение бескрайней Файрун, или безбрежного океана Нирлоннан. Однако, именно через Тчелан пролегал самый заветный путь, что вёл поистине в землю обетованную, и который прельщал своей стезёй лишь лунгов.

Лунги считали, что помимо доступного и известного опыта имеется ещё и нечто невообразимое и невыразимое, то, что находится за Пределами всего сущего, объединяя каждую крупицу мироздания в некий Абсолют, и что зовётся Ределом, однако другие происхождения не рассчитывали найти в него тропу.

Лан, держась руками за подпругу лошади и пристально взирая на стройную спину арки, тихо вымолвил:

— Значит, скоро я тебя действительно поймаю, если ты ещё не сгинула…

— Ла-а-а-а-а-а-а-н! – с пригорка донёсся густой и бархатистый голос мужчины, и Момо резко обернулся.

То был Элезгор, в своём царственном головном уборе, в походном тёмно-изумрудном плаще, очень характерно, хоть и неудобно, перекинутом через левое плечо, да верхом на резвом скакуне. Сером в яблоках. Лан нахмурился и недовольно насупил губы.

— Постой, погоди! Аман-Тар! Не сходи с места! – в речах Владыки явно слышались нотки накатывающей паники, да такие яркие, что Лан даже самовлюблённо улыбнулся.

Он хотел было подразнить приятеля-лунга, сайлуна от всего великого происхождения древних, и устремиться к вратам, сразу обманывая и его надежды, и последующие ожидания: устремиться, но лишь играючи. Впрочем, печальный и удручённый облик Элезгора не позволил Лану так скверно пошутить, и бессмертный лишь топтался по траве, пока друг его спускался с холма галопом вниз.

— Аман-Тар! Что ты задумал?! Не делай этого! Когда Кель мне сообщил, что ты исчез бесследно, словом не обмолвившись, то я сразу догадался, где…

— Да… пожалуй, это правда, что у семи нянек чадо без присмотра, – хмыкнул белобрысый, и в конце щёлкнул на Элезгора языком. – Я не твой отпрыск, чтобы ты мог повелевать мною на законных основаниях.

— Я и не собираюсь повелевать тобой, – казалось, Элезгора должны были переполнять гневливые чувства, однако он хранил спокойствие и говорил крайне вразумительно. – Просто не хочу, чтобы ты так бездарно губил собственную жизнь, хоть она и принадлежит исключительно тебе, и ты волен делать с ней, что пожелаешь. Распрощаться с жизнью ты всегда успеешь.

— Распрощаться? О чём ты, Владыка?

Лан Кер-Велин мерным шагом направился к вратам, и тени, что они отбрасывали наземь, лишь сгущались: они мерцали тёмно-сизым и насыщенно-фиолетовым, переходящим почти в истинно чёрный цвет – громкий, плотный, матовый и беспросветный.

— Я только лишь хотел взглянуть на творение рук настоящих мастеров, и воочию узреть этот дивный образчик архитектуры, чтобы…

Но Лан замялся, не зная, как закончить это предложение.

— Ты понимаешь, – вещал Элезгор, неотрывно следуя за приятелем, – что проникнуть в Тчелан, и вернуться назад – это совершенно разные вещи? Даже если ты сейчас раскроешь врата, и уйдёшь в Тчелан, то это не значит, что ты сможешь легко и без трудов вернуться назад, и скорее всего это будет конец…

Он, не выдержав, положил свою руку на предплечье Лана, но как только кончики пальцев Владыки Элезгора, покрытые перчатками, столкнулись с бархатом и кожей нарядов Момо, древний тут же отпрянул назад.

— …это будет конец для твоих странствий под светом лун и звёзд Ассалгота. Ты это осознаёшь? Если пожелаешь вернуться в Ассалгот, то тебе придётся искать новую дорогу, и самому чертить новое заклятье. Данные врата пропускают лишь внутрь, и не выпускают наружу.

— Ты… – Момо, ощущая прилив стыда, перемешанного с горькими сожалениями, поднял глаза и уставился на собеседника, – …ты из самого Эль’Тариота мчался, чтобы растолковать мне эту очевидную вещь?

— Да тут всего-то три дня верхом! – беззаботно отчеканил Элезгор, обнажая белоснежные зубы – что и было его коронной остро́той.

— Ты – неисправимый дурак, – хмыкнул Лан.

Он небрежно взмахнул на лунга рукой и устремился обратно к своей кобыле.

— Я всего-то и хотел, что поглазеть на достопримечательности. А ты всю картину испортил своей самодовольной миной… теперь придётся искать новых развлечений.

Никогда прежде Момо не понимал столь отчётливо, что «прощай» – это самое лёгкое, и заключительное слово, которое можно сказать жизни. А ещё, – это совершенное заклятье, чары которого не отменить противодействием и не рассеять по ветру, даже если ты первый среди магов.

— …один!

Где-то на противоположной стороне радужной, вибрирующей мембраны, что разделяла реальность и Междумирье, зазвучал настырный голос, и Лан начал медленно приходить в сознание.

— Господин, что приключилось? Очнитесь же! Господин!

По телу Лана до сих пор волной прокатывались судороги и приступы озноба, но он набрался сил, и разлепил тяжёлые веки, но, как водится, лишь для того чтобы снова обнаружить себя в объятьях, которых не желал, – Ул Са’Таим держал хурвалана на руках и тоже содрогался, но только от тревоги.

— Наконец, вы очнулись! – радостно воскликнул молодой человек, когда Лан взялся ёрзать и брыкаться у него на коленях.

Они оба находились на круглой поляне среди зарослей саксаула, и вокруг по-прежнему хозяйничал густой, молочный туман, и было ни зги не видно – ни звёзд над головами, ни линии горизонта, ни гор на севере, ни врат Нанны на западе, ни даже дюн, а песчаная буря так и не разразилась.

— Зачем же вы сбежали один в пустыню, когда на вас опять снизошло марево болезни? – продолжал причитать Ул, пока бессмертный отбивался от его прикосновений со свежей бодростью… и кипучей энергией.

— Это была не болезнь, я наведывался в гости в Тчелан в качестве призрака.

Момо отполз от саргала на безопасное расстояние и тут же натолкнулся взором на аккуратную кучку, которая осталась после того, как его стошнило, однако никаких «пустынных крабов» или «панцирных скорпионов» по близости не числилось – лишь песчинки, мелкая галька и редкие булыжники.

— В Тчелан?! – возмутился человек.

Он полз за своим хозяином на раскорячках, словно боялся выпрямляться во весь рост, ибо тогда уже над его головой принялись бы виться клубы тумана, и юноша ничего не сумел бы рассмотреть, – а ему точно надо было не спускать глаз с бесноватого и капризного Владыки Заставы Великолепия, который опять улепётывал прочь, но уже не столь стремительно.

— В Тчелан не разрешается погружаться тем, кто испил хмельных напитков. А вы, мой господин, пили вовсе не пиво, и не вино, а «видение» – это тот ещё дурман! Поэтому всё, что вы узрели на Туманных Полях, не может считаться достоверным, и…

— Не бойся, перед тем как посетить Тчелан, я предусмотрительно опустошил желудок…

Парень, ползком следуя за Ланом, миновал горку непереваренной пищи, что источала едкий кислый запах, и наморщился, имея перед взором столь живописное и красноречивое подтверждение словам хозяина.

— Вас опять тошнило?! Это ещё хуже! Ведь больным настрого запрещаются всяческие странствия в потусторонних измерениях. Это может пагубно сказаться и на теле, и на духе…

— Это не болезнь была! – Лан неожиданно подпрыгнул на ноги и выпрямился. – Я просто взял на себя лишнего, а потом решил избавиться от непосильной ноши, и…

Когда Ул тоже встал и выпрямился, Лан вдруг зарядил ему рукой по спине:

— …и прекрати это немедля! Меня тяготит твоя опека. Это я, хурвалан усатанир, твой господин, на правах старшего бессмертного должен заботиться о тебе.

— Тогда, может, хватит вести себя как ребёнок?! – злобно отчеканил Ул, бурно жестикулируя.

К счастью, у человека сработал инстинкт самосохранения, и он не стал кричать во всё горло на своего нерадивого и докучливого спутника. Ул и Лан, внезапно замолкнув, переглянулись, а затем их взгляды устремились в постоянно двигающиеся, но никак не меняющиеся дали – где-то в глубинах тумана мерцали тусклые огни, и оттуда доносились сдавленные стоны, больше похожие на приглушённые вопли уже умерщвлённого животного.

И хурвалану, и саргалу тогда на ум пришло одно слово: гули. И, в отличие от несуществующих ламий или раксов, гули действительно населяли заброшенные кладбища, курганы и мавзолеи, а ещё они любили прокрадываться в склепы, где если и не могли полакомиться мёртвой плотью, то с радостью хрустели косточками.

— В своём странствии я видел склеп неподалёку, – шёпотом вымолвил Момо на ухо саргала. – Ты прихватил с собой оружие?

Когда молодой господин дома Эф отрицательно покачал головой, Лан решил принять ситуацию под свой контроль, и, как говорится, голыми же руками взялся за дело. По крайней мере, древние всегда считали, что великим свершениям истинного лунга никогда не помешает пустая болтовня, и между юркими пальцами бессмертного заиграло синее пламя – магия искрилась и в глазах Лана, и слетала с кончиков его пальцев. Округа сразу малость прояснилась, однако это очищение не принесло облегчения человеку – посреди поляны, оцеплённой кривыми деревьями, из земли торчали надгробные камни, уходящие длинной вереницей вдаль, и где-то позади массивного валуна с заупокойной надписью стояло первое чудище. Очищение от марева тумана? Скорее, призыв нечистой силы…

Тень от врат Нанны ложится на землю Адлувина, огораживая сизо-синей кромкой очень скромный участок, однако власть мрака распространяется намного дальше этого рубежа. Особенно ночью, когда тени сливаются воедино, и, словно реки, напитанные проливными дождями в высокогорье, устремляются по почвам, несясь в низины, и круша вершины на своих путях. Так у благодатной богини Нанны и появилась чудовищная сестра-близняшка, Ярлат, или Нарна – покровительница чёрного колдовства, и мать-прародительница всякой лютой, кровожадной твари.

Гули, в отличие от нетопырей, не были падкими на свежую кровь – они вполне удовлетворяли свои нужды тухлой плотью и старыми костями, и старались держаться как можно дальше от ойкумены. Им по нраву приходились крутые откосы вдоль рек и новые овраги, особенно, если движущиеся почвы поднимали всё самое ценное со дна земли – останки давно погибших, – и только бы не попадаться на глаза живущим ныне. Рядом с первым гулем – безобразным монстром о двух лапах, что использовал передние конечности, подобно обезьянам, (он мог исправно ими орудовать, однако бегать и перемещаться предпочитал на четвереньках), – медленно покачивались из стороны в сторону ещё четверо его собратьев. Покрытые гладкой кожей тёмно-болотного оттенка и с острыми зубами-пилами, чудища уставились своими светящимися глазищами цвета ржавого янтаря на прервавших их пиршество. Гули не очень-то любили ввязываться в бои с ниедами, но, как и всякая нежить, они не обладали выдающимся интеллектом, и поэтому зачастую решения их были довольно спорными – об истинной причине появления гулей на землях Адлувина можно было долго спорить, но сейчас на это у путников не имелось времени.

— Поберегись, я разберусь, – по-хозяйски важным голосом отчеканил Момо, отодвигая Ула Са’Таима с линии огня.

Второй рукой, в которой уже давным-давно трепетало от нетерпения магическое пламя, бессмертный запульнул в первого гуля энергетическим шаром, и майн, врезаясь в плоть бестии, сперва обуглил жертву до неузнаваемости, а затем разлетелся снопами искр. Зрелище это было настолько завораживающим, насколько и вселяющим ужас, и молодой человек неосознанно прикрыл руками голову, защищаясь от тлеющих частиц, которые без ущерба растворялись в воздухе.

Когда до прочих гулей дошло, что именно приключилось с их приятелем, они было кинулись в рассыпную, опускаясь на четыре конечности, и Лан решил плюнуть на них – он не хотел бездумно растрачивать магические силы. Но Ул попросил хозяина об услуге:

— Уничтожьте и остальных. Нечего нечисти слоняться даже здесь, в центре Файрун. Кто знает, какие несчастья они учинят живым?

— Разумно, – кивнул бессмертный.

Его глаза вновь вспыхнули, но на сей раз их переполнило ярко-белое пламя, и мощный поток энергии, что сорвался с пальцев Лана, мгновенно передался по цепочке всем четверым гулям. Чудища рухнули на землю, исторгая из своих внутренностей зловонный, чёрный дым. Ул, как водится, пришёл в форменный восторг от такого показного проявления жестокости:

— Вот это да, мой господин! Воистину, звание Владыки Великолепия – ваше по праву! Даже если Арлат-лил стережёт целый легион демонов-оборотней, им не одолеть вас…

— Лучше бы ты не бросал слова на ветер, – одёрнул парня бессмертный, сурово сведя брови в арку. – Даже один демон-оборотень троекратно превосходит самого могучего мага-лунга, а что же до меня… и до этих бедолаг – это обычная удача. Да и гуль –противник слабый.

Чеканным шагом Лан устремился к могильному камню, что выбивался из картины здешнего миропорядка. Он разминал пальцы по пути, так как от подобных выкрутасов у него начинали нещадно трещать все косточки в запястьях, и если Арлат-лил действительно охраняет демон-оборотень – мастер чар и повелитель иллюзий – то на какие жертвы придётся пойти бессмертному, чтобы сразить его? Этот бой нельзя будет назвать поединком равной силы, скорее – беспринципным, и беспощадным насилием, и расплачиваться и лить слёзы будут все, кто осмелится сунуться внутрь города. Но, заветный колодец памяти находился где-то рядом, и Момо сердцем чувствовал его присутствие, впрочем, как и Ул. Замирать в неподвижности перед самой целью было не просто бессмысленно, а, скорее, равнозначно поражению и признанию собственной никчёмности, и хурвалан усатанир остановился перед лицом изысканного, но в то же время монументального надгробного камня – таковым было искусство далёких предков Ула, что когда-то населяли Адлувин.

— Только не трогай гулей, – скомандовал блондин, краем глаза замечая нескромный интерес Са’Таима к разбросанным и дымящимся останкам чудищ.

— А что, вы верите, мой господин, что второй удар их тут же оживит? – язвительно хмыкнул парнишка, тоже приближаясь к надгробному камню, который, честно говоря, совсем его не волновал. – Это ведь суеверие…

Концентрические круги и меандры из витиеватых узоров на высоком надгробии резко выбивались из единого стиля соседних сооружений, и Лан принялся неспешно озвучивать надпись, исполненную на старом хатре, таком старом, что бессмертный обладатель идеальной памяти едва мог разобрать, о чём шла речь:

— «Он был мечтателем, но умер, сражаясь с захватчиками, – обезумевшими драконами с юга», – замявшись на мгновение, Момо стал перебирать в уме все подходящие по смыслу слова, – «его…» нет, «он сгинул, но его мечта осталась с нами». Хм… странно…

Владыка Заставы провёл всё ещё горячей ладонью по шершавой поверхности щербатого камня.

— Не помню, чтобы лунги когда-то совершали погребальные обряды… Или чтобы они сооружали мемориалы в честь павших героев.

— Не помните? – язвительно переспросил Ул, взирая на высеченные рисунки и надписи из-за плеча спутника. – Вы родились до начала первого покрова зимы?

— Нет, я родился в конце четвёртого покрова весны, – совершенно серьёзно отозвался Лан, и его настрой страшно удивил Са’Таима.

— Тогда откуда вам может быть известно, что делали и не делали те, кто жил здесь до нас? Кто основал Океан Нурун – государство Большого, Великого и Белого?

Хурвалан лишь демонстративно ткнул пальцем в надпись.

— Они ведь оставили здесь эти слова, слова на устаревшем хатре, но всё-таки…

— Погодите! – внезапно человека осенило, и он так яростно и неожиданно взмахнул руками, что Лан даже подпрыгнул. – Это ведь не значит, что стелу грёз должны были возвести именно жители Арлат-лил. Зачем им это? Зачем им творить сложные заклятья и создавать косвенные указатели для того, что во времена их процветания было всеобщем достоянием, известным повсеместно?

Лан с облегчением выдохнул и, пробежавшись пальцами по своему плащу и поправив ткань, хотел выдать Улу Са’Таиму очередной внеурочный подзатыльник – негоже так пугать кого-то, наделённого стихийной, и необузданной магической силой… и столь уставшего от жизни. Но, вслушиваясь в речи спутника и всматриваясь в узоры из концентрических кругов на надгробии, Момо решил, что можно на сей раз простить прегрешения человеческие. В конце концов, несдержанность – это общий бич юности и незрелости, а он, как мудрый старец, должен пестовать молодых; оберегать их.

— «Мечта»! – воскликнул довольный Ул, и лицо его озарила лучезарная улыбка. – Разве вы не упоминали, что в надписях встречается это слово?

— Да, два раза, – кивнул Момо.

— Ударьте меня, если это – не центральное понятие для лунгов! И…

Лан закатил глаза, разминая пальцы правой, пока разгорячённый человек выписывал петли возле изваяния.

— …и разве грёза – это не просто устаревшее слово для обозначения мечты?

— Во-первых, – неравнодушно перебил Ула бессмертный, – не «устаревшее», а «красивое», а во-вторых, это, скорее сны наяву, чем…

Однако Ул посмотрел на него так, что сразу стало ясно – саргал не желал сейчас выслушивать долгие рассуждения магов, касающиеся слов и трудностей перевода, а затем резко рухнул на колени. Юноша начал очищать плиты, которыми было вымощено пространство перед могильным камнем, и с каждым новым его движением обнажались замысловатые рисунки. Видя, что на плитах под ногами тоже что-то начертано, Лан присел рядом и взялся помогать своему слуге.

— Скорее всего, это она и есть, – дрожащим голосом вещал Са’Таим, – стела грёз. Отец никогда не говорил, почему она так называется, однако её возвели за вратами Нанны явно не древние жители Арлат-лил. Её поместили сюда, как указатель, уже после того, как город упокоился в пучине времён и был занесён песками, потому что…

— …потому что там схоронен не только «колодец воспоминаний», так? – шмыгнул носом Момо, заканчивая разгребать плиты возле надгробия. – Что вообще такого ценного запечатано в Арлат-лил, что его пришлось прятать столь изощрённым образом?

— Не знаю, – печально, и как-то растерянно выдал человек, убирая последнюю пригоршню песка со своей стороны. – Отец мне так и не сказал. По правде говоря, я так и не был посвящён в орден кости слона, кости дракона по всем правилам, и многие вещи остаются для меня столь же загадочными, как и для вас. Однако…

Работы по расчистке были завершены, и перед глазами путников предстала та самая картина, на которою Са’Таим и рассчитывал: перед ним в камне располагались чередования из выступов и углублений, обрамлённых двумя смыкающимися кольцами. Молодой человек ни единожды видел этот узор – отец воспроизводил его сотни раз, обучая собственного отпрыска, но никогда не рисовал его на бумаге или пергаменте, лишь на песке, ведь песок, по лёгкому мановению руки и без единой капли магии, уничтожал все следы проделанной работы. Никто не должен был знать эту тайну, и Ул Са’Таим с измальства её хранил, однако настало время поделиться, и он, не будучи посвящённым в орден как подобает, даже не нарушил бы клятвы, рассказывая Лану Кер-Велину секрет браслетов-неразлучников, и сберегся бы от нового проклятья. Во всяком случае, бессмертный ведь упоминал, что одно проклятье защищает от второго, и Ул, положа правую руку на сердце, левой принял запястье Момо. Хурвалан не сопротивлялся.

— Браслеты-неразлучники всегда были не тем, чем они казались людям. Помните, я говорил вам, что от Арат-лил имеется несколько ключей?

Блондин кивнул.

— По сути, даже больше. От врат Арлат-лил имеется несколько комплектов ключей, и невозможно открыть врата, если один из них потеряется. Поэтому те, кто запечатывал город, и кто основал орден, наложили на ключи сложное, неразрушимое заклятье – предметы никогда не должны были разлучаться. Понимаете, господин?

Ул хитро хмыкнул, а затем шустро стащил с ноги сапог и продемонстрировал второй браслет-амирвин, замкнутый на его лодыжке.

— Времена шли, память опустела, истории забылись, и люди начали думать, что браслеты эти – всё равно, что обереги верности и чувств, которые связывают два сердца воедино, однако на самом деле…

— На самом деле, – мрачно подхватил Момо, – это просто парные ключи от города, которых тянет друг к другу.

— Да, – согласился Ул, – это гарант, что дорогу можно будет отыскать при любых обстоятельствах в будущем. Существуют и иные комплекты, но я не знаю, где они и как выглядят. Толкуют, будто их ещё три, либо четыре… Вы… разочарованы?

Юноша, уже водрузивший ногу с браслетом в определённый паз в плите, и положивший руку Лана с украшением во второй, боязливо поднял глаза на соседа.

— Ну, вообще-то, я даже не надеялся, что мне удастся когда-нибудь завладеть комплектом амирвинов, – игриво и расслаблено отчеканил Момо. – Да и кого мне ими окольцовывать? Того, кто давно умер? Или того, лицо и имя которого я даже вспомнить не могу? Сейчас, мой доблестный саргал, меня куда больше тревожит иной вопрос: что такого важного и незаменимого спрятано в этом городе, если его стражам и хранителям пришлось пойти на такие ухищрения? И вместо того, чтобы позволить природе уничтожить старый город, они решили запечатать его.

— Скоро мы это выясним.

Ул широко улыбнулся, и было в этом его оскале что-то чуждое человеческой натуре, и близкое звериной, и Лану даже стало малость не по себе. Однако юноша быстро взялся за ритуал, и, подняв вверх одновременно свою ногу и руку напарника, соединил в воздухе оба браслета лёгким касанием, которое и породило глубокую дрожь. Пока браслеты дрожали, Ул и Лан вновь поместили конечности в пазы, и повсюду заструились потоки майна: окрестности, до сих пор подёрнутые густой, молочной мглой, словно гладким шёлком, теперь расшились вибрирующими золотыми нитями из магической энергии. Амирвины, раскрутившись будто сами собой, вошли в резонанс друг с другом, а потом что-то громко звякнуло, и украшения тут же повалились на плиту – замок, что скреплял две дуги из электрума в одно несокрушимое кольцо, раскрылся, и Лан и Ул без лишних заморочек сумели высвободиться.

— Первый, меньший, – сказал человек, беря в руки браслет Лана, – отправляется сюда, на стелу грёз.

— Сюда, это куда? – бессмертный, опустив указательный палец в рот, с непониманием уставился на надгробный камень.

— Хах, – хмыкнул Са’Таим. – Хороший вопрос.

Искры майна, плавающие в воздухе, постепенно тухли и чары рассеивались, поэтому молодой господин дома Эф с большим волнением на сердце приступил к тщательному ощупыванию камня. Он искал паз, либо выемку, либо секретное отверстие, в которое можно было бы поместить сей «ключ», однако время предательски ускользало от него, и утончённое идеальное заклятье рушилось.

Момо, вперившись широко распахнутыми глазами в спираль из концентрических кругов, медленно ткнул в один из них – в тот, который по диаметру соответствовал браслету-амирвину, и случилось чудо: колея мгновенно углубилась.

— Потрясающе! – воскликнул просветлевший саргал. – Недаром вы – величайший в мире маг! Ваше магическое чутьё никогда не подводит.

Юноша спешно вставил браслет в получившийся паз, и по стеле грёз прокатилась золотая волна. Когда инородное сияние рассеялось, узор уже выглядел так, словно он был изначально таковым и создан – на одном из концентрических кругов отныне просто блистала позолота с серебром.

— Прекрати меня нахваливать, – ворчливо прошептал Лан.

— Но это так. Вы обнаружили стелу грёз, вы нашли тайную лазейку, и теперь вы штурмом возьмёте этот древний город.

Когда браслет укоренился в камне, по земле промчалась рябь, идущая то ли до самых врат Нанны, то ли до Плоских скал Дука – странники пока не могли выяснить этого, ведь окрестности по-прежнему сковывал туман. Однако, Ул Са’Таим прекрасно знал, что где-то неподалёку из земли появился новый объект – он, призванный древним и могучим колдовством бессмертных, воспрянул из песков, и следы этого неурочного зарождения будет не сложно отыскать. Всё-таки, близ Арлат-лил всё сделано так, чтобы обладающий двумя центральными вещами – знаниями и ключами – мог легко достигнуть цели.

— Второй браслет вставляется во врата Арлат-лил, – вышептал Са’Таим, разминая между пальцами амирвин, который носил на собственной ноге больше трёх месяцев. – Они где-то здесь, нужно лишь хорошенько и внимательно осмотреться…

— Но, пока что, вокруг одно марево тумана, – Момо, как будто снова нацепивший на себя обличие актёра, раскинул руками по сторонам. – Придётся ждать до утра.

— Невелика беда! Скоро мы… доберёмся до колодца воспоминаний, и наши сокровенные желания вмиг исполнятся. Вы… можете поверить в это, господин?

— Ха-ха! – потягиваясь и разминая кости, отчеканил Лан.

Он устремлялся прочь из леса надгробных камней, идя в лес деревянный, из саксаульника, ведь не хотел коротать промозглую и холодную ночь в тумане, да в компании мертвецов, ещё и со сворой трупов гулей где-то неподалёку.

— Обычно я верю в то, что видят мои глаза. Эй, малыш, скорей сюда!

В Арлат-лил имеется колодец памяти. Или же колодец желаний. Если пройти по полукругу возле этого колодца с востока на запад – вспомнишь, что забыл. Если пройти с запада на восток – навек забудешь то, что гнетёт. И, обойдя его кругом, можно загадать желание, и оно непременно исполнится, однако ты лишишься драгоценных воспоминаний, зато никогда не забудешь всё дурное…

Так гласила ветвистая и живучая легенда, корни который вгрызлись настолько глубоко в сухие почвы Адлувина, и были такими докучливыми и вездесущими, что в их петлях постоянно путались ноги беспечных путников. Не было в мире возможности навсегда выкорчевать то, что, возможно, хоть и умерло давно, но до сих пор не даёт жизни окружающим.

Ранним утром, едва ли не с первым лучом рассвета, солнце залило бескрайние пространства Великолепной и Неприветной Файрун, окрашивая пески в красный и золотистый от врат Нанны на востоке и Ущелья Гарпий на севере, обрамлённых Плоскими скалами Дука, и до самого белого и светящегося обелиска, что стремился ввысь и словно жаждал породниться со звёздами.

Нурия, Мависаль, Ранисан Краб и Гулла практически всю ночь провели в нервных бдениях, ища повсюду две пропажи – хурвалана усатанира и его саргала. Но, когда они спустились по склону вниз, то чуть не вторглись во владения густого тумана, – а всякому известно, насколько это гиблое дело – рыскать в непроглядной мгле, и отряд почти единогласно решил вернуться на стоянку: авось, утро выкажет большую мудрость, чем ночь. И так оно и вышло.

Нурия, хоть и не отвечала в караване за прокладывание маршрута, не могла очей отвести от дивного и искристого обелиска, что манил к себе все взгляды, вздымаясь в небеса на западе, и работал словно маяк пустыни. И хоть на этой стоянке она вместе с приятелями томилась уже больше трёх недель и детально изучила местные рельефы, госпожа-толковательница свитков была убеждена, что данный обелиск она зрит впервые. Впрочем, ей никто не верил:

— Вон, погляди! По холму взбираются две чёрные точки! – возбуждённо отчеканила Мависаль.

Она уселась верхом на бауна, дабы иметь лучший угол обзора, и в трубу высматривала пропавших: туман рассеялся, и с северо-восточной стороны к костру двигались две тоненькие чёрточки. Госпожа мастер-навигатор сделала вывод, разумеется, что это хурвалан усатанир и его саргал, ну, а кто это мог быть ещё? Ибо, почти за два десятка дней возле врат Нанны группа не встретила ни живой души, покуда внезапно не объявились эти два смутьяня, выпорхнув прямиком из Ущелья Гарпий. Но, как известно – как пришло, так и ушло, и неудивительно, если бы бессмертный и человек исчезли прямо из-под носа эльфийки посреди первой же ночи счастливого воссоединения.

— Э-ге-гей! – заголосила Мависаль, махая подзорной трубой над своей головой. – Они возвращаются!

— Тоже мне, великая радость, – проворчала её подруга, скрещивая руки на груди. – Наши «благодетели и спасители». Тьфу на них! Ты лучше посмотри на запад, сестра! Я говорю тебе, тот обелиск вчера словно из земли вырос, пока мы спали…

— Ой, да ладно тебе сочинять!

Мависаль, жующая чёрную, вязкую гадость, наподобие смолы, которой она очищала рот по утрам, неожиданно сплюнула комок, и тот едва не угодил на Нурию.

— Ты просто перепила «видения», и твоя память помутилась. И я, и Гулла, и Краб – все помнят этот обелиск, одна ты городишь чушь с утра, явно пытаясь меня разозлить!

— Я клянусь тебе, сестра! – Нурия бурно жестикулировала пока её сердечная подруга спешивалась.

— К завтраку они уже прибудут, и вот тогда рассказывай эти бредни Владыке Заставы. Дурак дурака видит издалека, и верит всякому слову собрата…

— Там был рыбак! – рявкнула госпожа-толкователь свитков. – А дурак вообще ничего не видит, ему собственный нос застит глаза! Точно так же, как и тебе!

Женщины шагали к костру, на котором Гулла уже стряпала завтрак. Она, в отличие от окружающих, совершенно не волновалась за своего хозяина – Ул Са’Таим не только похорошел и вытянулся, и сделался более мужественным, нет. Он повзрослел, и теперь определённо не нуждается в опеке со стороны, поэтому толстушка принялась за то, что у неё получалось лучше всего на свете – она взялась кормить, не даром долгие годы прослужила при дворе семьи Эф в качестве кормилицы. Женщина неторопливо помешивала похлёбку из сухих бобов одной рукой, в то время как второй переворачивала лепёшки, что пеклись на раскалённом плоском камне.

— С самой зари вы ведёте эту дурную перепалку, – проворчал Ранисан Краб.

Он почёсывал сонного хорька – Фавн свернулся калачиком вокруг шеи митриникийца, а это значило, что за его истинного хозяина можно было не переживать: у Момо и Фавна была заключена прочная связь, и коли бы с бессмертным действительно происходило нечто скверное, то зверь вертелся бы сейчас как уж на горячих углях.

— Жду не дождусь, когда с вами обеими окажусь в замкнутом пространстве… в стенах Арлат-лил, – язвительно и мрачно заключил Краб.

Предсказания Мависаль не сбылись дословно, и Ул и Лан добрались до стоянки лишь к окончанию завтрака, хотя добродушная Гулла, разумеется, не обделила их едой. Неподалёку доживал свой век очень тёмный и глубокий колодец, извлечь воду из которого было тем ещё испытанием, и вскоре после омовений и прочих приготовлений, караван нарган’ума от лунгов, хурвалана усатанира и Владыки Заставы Великолепия, снова двинулся в путь. Лан и Ул, как водится, оценили замечания Нурии насчёт новоявленного обелиска по достоинству, и устремились прямиком к нему.

Впереди лежали в руинах ряды массивных колонн, за колоннами были низкие, разрушенные здания, за зданиями – статуи, за статуями – врата и арки, и так далее, пока дорога по пескам не приблизилась к длинному, лучевому обелиску, до сих пор облицованному белым и искристым известняком. Вокруг обелиска образовались рытвины и разверзлась земля, являя более влажную и рыхлую почву, и уже никто не мог усомниться больше, что монумент этот недавно вознёсся над древними развалинами. Белоснежный камень испещряли старинные иероглифы, смысл которых оставался непонятен Улу, однако молодой человек ловко находил метки, нанесённые поверх реликвии – он поместил второй браслет-амирвин туда, куда ему и велели символы, и прямо под подножьем обелиска дрогнула земля.

Плиты расступились в стороны, и перед взорами путников предстал спуск вниз: широкая лестница уводила в подземелье, ведь Арлат-лил – это город, который давно упокоился в песках, и там-то, под защитой матери-земли и под неусыпным наблюдением верных стражей, его не смогли повредить две самые необоримые силы в Ассалготе: время, и магия.

Часть вторая. Время.

Часть вторая. Время

1 (18)

По легенде, Океан Нурун основали семеро великих мудрецов и бессмертных. В то время, как их сородичи кочевали от места к месту, следуя за тучными стадами травоядных, эти отступники решили отделиться от группы, и осесть на одном-единственном клочке почвы. Стоит ли вообще упоминать, что легенды и реальность – это две совершенно разные вещи?

В те годы «тучные» стада травоядных уже начали редеть и хилеть, да и климат менялся, и каждому зрячему было очевидно, что пресловутый чард – мираж заходящего солнца – не за горами, и что вскоре он окрасит кровью все земли, до которых только сможет дотянуться. Семеро чудаков – мудрецов-отступников, которые на поверку были обычными лунгами – видели картины мрачного будущего, быть может, немного чётче и явственней своих н’талов, – древних, перворожденных братьев и сестёр, – и не пожелали полагаться на авось. Они, как всякие разумные создания с сильной волей, захотели взять ситуацию под собственный контроль, и совершили истинное чудо, заложив основы цивилизации. Однако, лишь в современном понимании, ибо лунги всегда, с момента зарождения эпох – так называемого Элан, Утра Первого Дня, – были существами весьма культурными и возвышенными, просто… когда природа им благоволила, когда климат в Ассалготе был приветливый, и повсюду вдоволь имелось пищи, их быт был более духовным и менее вещественным. Но ничего не длится вечно под лунами, даже звёзды меркнут, а созвездия приходят в беспорядок.

В пору перемен место для заложения Арлат-лил могло считаться вполне удачным – с севера его защищали горы, с юга – ещё не набравшая тогда мощь пустыня Файрун, возле стен струились реки с пресной водой, и всего вокруг имелось в достатке: и зелени, и деревьев, и животных, и строительных материалов. Однако, так было лишь зимой, или в дождливый сезон. Летом же в предместьях Арлат-лил нередко бушевала засуха, но лунгов, вечных кочевников, такой поворот событий ничуть не смущал – не могли же они вытравить из своих характеров за раз столь въедчивую и навязчивую деталь. Даже сейчас, на заре пятого покрова зимы, лунги в Ассалготе по-прежнему удостаиваются звания кочевого племени, которому претят запоры и границы, хоть они уже и лично выстроили наилучшие города в Мирсварине, и укрепили свои владения неприступными, пускай и незримыми стенами, наподобие Последнего Южного Рубежа Предела. Так что, перемещаться два раза в год от Арлат-лил до его града-близнеца, Арлат-танна, не составляло труда местным владыкам, и долгое время всё шло своим чередом.

Впрочем, миф отличается от легенды также, как последняя разнится с реальностью. Семеро мудрецов-градостроителей, которые в позднейших историях перевоплотились в так называемых артаков – божеств-защитников двух столиц и покровителей власти в целом – не все поголовно являлись лунгами.

Пятеро среди отцов и матерей-основателей Океана Нурун – опять же, по легенде, – были лунгами – прекрасными, высокими, величественными созданиями, чела которых не касались ни старость, ни болезни, – один майндзур, и один демон-оборотень, или Телль’Араш на хатре.

Майндзуры внешне практически ничем не отличались от обычных лунгов, однако их начинка была совсем иной. И если лунги издревле считались воплощением магии и средоточием течений майна – волшебной энергии, – то майндзур, или «немаг», отталкивал от себя любые чары. Вкупе с лунговской выносливостью, мощью и нескончаемой способностью к восстановлению, это делало его почти неубиваемым, и многие из майндзуров становились передовыми воинами и мастерами мечей. Такой, например, была Атен.

Демон-оборотень, или Телль’Араш, с другой стороны, являлся некоей противоположностью майндзура, и олицетворял всё магическое, ровно, как и общее движение чудотворной энергии – майна, – потому и снискал славу хозяина иллюзий и повелителя обманов. Демоны-оборотни могли колдовать, не прибегая к чертежам заклятий, и ничто не в состоянии было сравниться в Ассалготе с их могуществом и силой.

Дабы перевоплотиться из «заурядного» лунга в демона-оборотня или майндзура, надлежало пройти самое сложное и непонятное испытание: перед странником лежала дорога через Тчелан, где он сам должен был отыскать путь в Редел, а затем, отказавшись от всеобъемлющей благодати на добровольных началах, вернуться назад в Ассалгот, где бы ему на выходе из врат предоставили право выбора, кем сделаться. Поэтому, само собой, всех майндзуров и демонов-оборотней можно было пересчитать по пальцам, но наиболее именитыми среди них оставались Атен Аум, Кровавая госпожа, и Телль’Араш, самонаречение которого и дало название целому «происхождению».

У лунгов всего имелось с достатком с зарождения эпох, а того, чего им не хватало – они добирали извне с лихвой, и сила и удаль никогда их не покидали. У них имелось всё, помимо одной маленькой детали – никому из лунгов не удавалось понести потомства от собрата-н’тала. Лунги порой зачинали от других бессмертных происхождений, или даже от людей, однако в их среде это считалось чем-то маловажным и недостойным излишнего внимания. Возможно, так природа уберегала свои земли от заполнения неуязвимыми существами, или то была расплата за иные благословения – лунгов это не волновало, во всяком случае, не слишком. До тех пор, пока в миру не повстречались Атен и Телль’Араш.

Он – лютый демон-оборотень, и воплощение магии, который, судя по слухам, поддерживал целостность своего материального тела от переизбытков майна тем, что пожирал людей и бессмертных; счастливый обладатель «мрачной привлекательности» – сарто, и незримого плаща из скверны, что любого медленно, но верно сведёт с ума. Любого, кроме майндзура.

Она – праведный лунг, не способный лгать на физическом уровне, сердце которого, переполненное светом, по наитию стремится к добру; обладательница сат – золотой притягательности, основоположница как владения холодным оружием на уровне мастера, так и всех изящных фехтований, которыми нынче славятся лунги. Говорят, у Атен были густые и чёрные как смоль волосы, и глаза под стать, и почти так же выглядел Телль’Араш. Случайно повстречавшись, они полюбили друг друга так, что эту связь ничто не смогло бы разорвать за вечность – ни здравый смысл, ни вера в лучшее, ни наветы и пересуды окружающих. И даже если бы против них восстала длань Всевышних – то все боги лишились своей шуйцы, и десницы, но так и не разлучили бы двоих возлюбленных. И, во взаимопонимании, уважении и любви, на свет явилось новое происхождение – аранское.

Атен родила от Телль’Араша сразу двух белоснежных чад – близнецов, мальчика и девочку, которые в дальнейшем и дали ход свежему происхождению вампиров, или аранов. По крайней мере, так гласят легенды в детских книжках, ну, конечно, за исключением того, что Атен была майндзуром – этого почти никто не знает. А ещё книжки эти лгут касательно того, что союз их был заключён якобы недобровольно, ну… в общем-то, там много сомнительных и спорных моментов, но имеется и зерно непреложной истины: две «усовершенствованные» формы лунга умудрились породить живое, и разумное создание… Даже лучше! От их потомства ведут свой род все араны в Ассалготе. Обременённые тяжким наследством, этим проклятым подарком батюшки – жаждой крови, – вампиры много где не привечались. И, под гнётом «грехопадения» их далёких предков, помноженного надвое, – на запретный союз с демоном-оборотнем, и браком с близнецом, – они влачили своё существование под меткой скверны демонов.

Ну… наверное, всё-таки не влачили, ибо араны, или вампиры, в Ассалготе считались за полноценное великое происхождение со всеми вытекающими последствиями, и не больно-то нуждались в жалости стороннего ротозея-наблюдателя. Их уважали больше людей и всех смертных происхождений разом, а заодно ещё побаивались.

Правда, современные вампиры не пили кровь разумных тварей – не то, чтобы гнушались, просто законы запрещали им ввиду тех болезней, что они распространяли среди укушенных. И, помимо дурной славы, араны ничем мрачным не обладали… разве что порой в пылу битвы на них снисходило особое состояние – боевое безумие – и они начинали крушить всех и вся, и рубить направо и налево, не отличая врага от свояка. Впрочем, подобным недостатком могли похвастаться и лунги со своими «вспышками ярости», так что явление это было не уникальным.

В мифах и легендах много путаницы, но конкретно этот случай брал свои корни в правде: белокурые и голубоглазые араны, или вампиры, впервые появились под светом лун и звёзд Ассалгота, когда темноокая и чернобровая Атен родила двоих близнецов.

И всеми практикующими лекарями и опытными естествоиспытателями в Мирсварине – оплоте культур и наук – было доказано, что Лан Кер-Велин, известный под прозвищем Момо, не принадлежит данному числу.

— Мой господин, вы уверены, что Арлат-лил стережёт настоящий демон-оборотень? – с опаской в голосе спросил Ул Са’Таим.

Молодой человек стоял плечом к плечу со своим хозяином – хурваланом усатаниром, «поющим с ветрами и знающим язык пустыни» – и бросал на бессмертного тревожные и испытующие взоры. Вообще-то, коли бы все прочие члены группы не были так заняты изучением прекрасного, старинного подземелья с высокими потолками и живописными барельефами, то точно бы заподозрили нечто неладное по одному-единственному взгляду на парнишку. Но перешёптывания Ула и Лана проходили в тайне, потому что другие бессмертные – и Мависаль, и Нурия, и Ранисан – мерно спускались по широким ступеням в пучины города-миража, и восторженно озирались по сторонам. И даже Гулла, бывшая кормилица Са’Таима, упрыгала вперёд на своих пухлых, но шустрых ножках, ведь никогда ещё она не видела ничего подобного, ничего, что можно было бы поставить рядом, или хотя бы отдалённо сравнить со столь величественным зрелищем!

Отовсюду на гостей посматривали негласные подтверждения былого могущества и старинной доблести государства Большого, Великого и Белого: колонны, покрытые рельефами в форме причудливых цветов с бутонами-капителями, изящные и воздушные мостики и перекрытия, пересохшие фонтаны, увенчанные по-прежнему дивными статуями, – всё здесь казалось покинутым и древним, однако было не тронуто тлением. Тёмная рука жнеца-времени так и не дотянулась до построек, укрытых толщей песков в самом центре Файрун, и вот земля будто расступилась перед путниками, нашедшими дорогу к её сердцу, дабы открыть все тайны, и поделиться секретами, которые так давно тяготили её, завлекая всё глубже и глубже на дно зыбучих песков. Арлат-лил – воплощение великолепия!

— Не уверен, – отрицательно покачал головой Лан, – но, насколько я могу судить, что что-то почти неодолимое должно охранять сей город не только от разрушений, но и от праздного любопытства живых.

Хурвалан и его саргал до сих пор топтались вначале лестницы, на верхних ступеньках, в то время как остальная компания уже радостно носилась по первой зале, и освещала факелами то один угол, то другой закуток.

— Всё-таки демоны-оборотни – это средоточия магии, – произнёс молодой человек, строго глядя на бессмертного исподлобья. – А магия всё разрушает. Она постепенно уничтожает даже душу колдующего, не говоря о его теле.

— Так и есть, – согласился Лан и медленно прикрыл глаза.

Он зажёг подряд три иллюзорных колдовских огонька, которые принялись метаться за спиной Владыки Заставы, запруживая подземелье приятным светло-голубым, бездымным светом. Блондин начал спускаться вниз, и человек поспешил по его следам.

— Разве такое тлетворное существо – надёжный страж для сокровищ древности? Но… вы что-то знаете об этом, так? Вы уже не раз упоминали демона-оборотня, и я волнуюсь…

— Чего ты прицепился к этому вопросу?

— Как это, «чего»? – чуть ли не во всё горло завопил юноша, всплеснув руками по дороге, и гулкое эхо от его слов понеслось вперёд длинных, изогнутых теней, которые отбрасывали фигуры Ула и Лана, и первым достигло протяжённой залы. – Это может стать серьёзной проблемой на пути к колодцу памяти! Мы уже столько вех прошли, столько трудностей преодолели, что… не хотелось бы сгинуть от чужого колдовства прямо возле цели.

— Да, ты прав, – отозвался на редкость равнодушный и спокойный сегодня Лан.

Малость погодя, он решил добавить:

— Ну, кое-что я отыскал в библиотеках Эль’Тариота или Ниран’Рэ, так что, у меня имеются кое-какие соображения… возможно, всё обойдётся, и здесь нет ничего подобного, одни лишь старинные ловушки, ржавые спускные механизмы, да охранные заклятья, так что, смотри под ноги вни-ма-тель-но!

Лан в шутку ухватился за челюсти Ула и перенаправил взор молодого человека со своего лица на его же собственные ступни – вместо того, чтобы бежать сломя голову плечом к плечу с бессмертным, лучше поостерегся бы.

— Ну, а если мы действительно повстречаемся с демоном оборотнем… то, предоставь это мне, как и всегда. Или сам желаешь придумать, как обмануть мастера обманов и заядлого лжеца?

— Так… это были библиотеки в Эль-Тариоте или всё-таки в Ниран’Рэ? – прищуриваясь, вышептал человек.

— Да какая, к чёрту, разница? Какие по твоему мнению заслуживают большего доверия – те и выбирай, – скомандовал бессмертный.

Ему оставалось преодолеть заключительную ступень, после которой он сам бы уже встал под крышу славного града-миража, легендарного Арлат-лил, и Лан отпустил все заблаговременно припасённые прибаутки по ветру – здесь, в заупокойном храме древности, они вряд ему пригодятся.

— Наверное… я выберу Ниран’Рэ, – совершенно серьёзно выдал парень. – Этот город соседствует с Дэлем Перевёрнутой Луны, а там, судя по легендам, и обитал первый известный демон-оборотень…

Ул был единственным, кого не волновали старинные красоты – он не глазел с восхищением на все эти «величественные и непревзойдённые» образчики архитектуры, и даже не смотрел под ноги, полностью пренебрегая советами старших.

— Кстати, а вы им говорили о возможных… «стражах», – Са’Таим поворотом головы указал на суетящихся эльфиек и Ранисана Краба.

— Нет, пока что. Это… скверная идея, знаешь ли.

И, дабы не искушать лихо, Лан завёл речь деланным голосом владыки:

— Ну, что теперь, госпожа Нурия? Удовлетворился ли ваш интерес исследователя такими вот открытиями? Это – великие свершения?

— Это же чудо! – закричала эльфийка, не скрывая истинных чувств.

Её сейчас переполняло ликование малого ребёнка, которому на празднество подарили не просто то, чего душа просила, – даже больше! Словно боги, наконец, услышали её молитвы и узрели её давнишние страдания, и вдруг предвосхитили все самые смелые желания будущего, удовлетворив их в настоящем по щелчку. Нурия бегала от одной стены к другой, с жадностью и жаждой знаний поглощая глазами каждую встречную фреску, и не отнимала рук от челюсти, которая стремилась вниз со всяким шагом.

— Сперва я должна зарисовать этот барельеф! – горланила эльфийка, подбегая к первой попавшейся стене, на которой было изображено пышное и ветвистое дерево с плодами.

Две преобладающие краски – зелёная и красная – казались по-прежнему свежими и столь же прекрасными, как и в день нанесения. Будто бы и вовсе не миновало пять тысяч лет с тех пор, как жители решили покинуть Арлат-лил, и его погребли пески времени… Вместе с горожанами с улиц и площадей ушёл солнечный свет, и потому-то тонировка барельефов так дивно сохранилась: в пульсирующем огне факелов мерцали вкрапления из пирита и слюды в минеральных красках.

— Нет, сначала надо снять оттиск с этой вещицы! – женщина метнулась в противоположную сторону и у покатой горки из бесхозных плит обнаружила практически невредимый предмет.

Чем-то он походил на старинную, цилиндрическую печать, или на какое-то странное украшение – одно было ясно, на нём проступал вдавленный рисунок, который можно было легко перенести на бумагу с помощью обычного угля.

— Я слишком мало материалов взяла! – вдруг Нурия испуганно схватилась за голову.

— Спокойно, женщина, – отчеканил суровый Ранисан Краб.

Деловитой походкой он подошёл к перевозбуждённой госпоже-толковательнице свитков, которую уже разбила дрожь, и в руках здоровяк нёс самый внушительный и массивный факел – благо, рост ему позволял. Оранжевое пламя иногда вспыхивало золотистыми всполохами, споря с иллюзорными огнями Лана за право зваться наиболее ярким и полезным осветительным прибором в подземных чертогах Арлат-лил.

— Кто знает, какие чары тут притаились? Зачем так кричать? – продолжил Краб увещевать эльфийку. – Мы понятия не имеем, что за твари прячутся здесь по углам, и кто вообще сторожит эту громадину…

— Может, никто и вовсе не сторожит? – поразительно, но речи митриникийца подействовали на Нурию довольно отрезвляюще.

Ранисан уже был горьким опытом научен – три месяца скитаний в компании языкастых женщин, которые, коли дать им волю, даже мёртвого заспорили бы до смерти… ещё одной, чем бы и нарушили все известные природные законы и навлекли на себя и беду, и позор. Такие «подвиги» были неподвластны даже личам – знаменитым нарушителям порядков жизни, нечестивым и ненавистным изгнанникам и душегубам, однако этим говорливым «дамам» точно удалось бы провернуть нечто противоестественное, если бы не Краб, конечно. Поэтому, собрав в кулак отвагу и смелость, митриникиец однажды пустил все силы и скрытые умения на обуздание двух непослушных эльфиек, и на передовой за него сражалась хитрость.

— Думаешь так? – хмыкнул темнокожий мужчина, вздымая вверх одну бровь.

Сперва он взглянул на Нурию лично, но затем перевёл взор на Лана, который определённо знал что-то важное, однако, почему-то молчал. На просторах Элисир-Расара бытовала пословица, мол, ни к чему слугам понимать намеренья господина, но всё-таки… как иначе, когда слуги тоже учатся?

— Безусловно, – не замечая подвоха, отозвалась госпожа-толкователь свитков. – Как часто ты спускался во вскрывшиеся склепы или гробницы в Файрун, и находил там реальную опасность помимо осыпей и оползней?

— Я? – насмешливо просвистел Краб. – Никогда ещё не спускался.

— Говорю тебе! – Нурия торжественно подняла указательный палец вверх. – Что в таких местах порой встречаются, конечно, гули, да и только…

— Арлат-лил – огромный город, – вступил Лан, складывая руки на груди. – Пока что сложно представить его истинные масштабы, и… кроме гулей или иной нежити нас действительно может поджидать здесь серьёзная опасность. Не только ловушки или охранные заклятья, но и…

— О! Да! Да! – воодушевлённо поддержала наргана эльфийка. – Я читала, что в величественной гробнице древнего правителя Адлувина, который жил на рубеже первого и второго покрова, были обнаружены весьма эффективные, и по-изысканному простые механизмы! Там якобы коридоры преграждались гранитными плитами при помощи канатов и рычагов, а ещё…

— А ещё, – Лан, стрельнув глазами в женщину, всё-таки решил завершить собственную мысль, – здесь могут водиться хищники. Начиная змеями, и заканчивая… заканчивая чем-то, практически невообразимым. Помните, что волшебные существа возвращаются и Ассалгот, и я бы не хотел…

Переминаясь с ноги на ногу и держа руки прижатыми к грудной клетке, бессмертный смотрелся несколько робко и неуверенно, однако никто на это внимания не обратил, помимо Ула Са’Таима, который и без того уже догадывался обо всех возможных опасностях Арлат-лил.

— …отныне и впредь я бы не хотел, чтобы кто-то из вас передвигался в одиночку, – выдал Владыка Заставы вполне волевым и мужественным голосом. – Так что, я приказываю, всегда берите в сопровождающие кого-нибудь ещё, даже если отлучитесь на чуток…

— По маленькому делу? Опустошать мочевой пузырь? – фыркнул Краб с издёвкой.

— Даже по большому! – Лан становился всё более и более суровым, и в густом полумраке залов уже вовсю блистали его острые клыки. – Разве человек не особенно уязвим тогда, когда его одолела нужда? Кто знает, сколько мы будем блуждать по городу в поисках колодца…

— Хурвалан! – вдали зазвучала взволнованная трель Мависаль. – Сестра!

Вскоре из-за глухого поворота вынырнуло расплывчатое пятно – свет от факела госпожи-навигатора, которая исправно исполняла собственный долг, и оттого занималась разведкой вплоть до этого момента.

— Дамы и господа! Этот город, он поистине огромен! Здесь, наверное, имеются сотни различных путей, но нужный мне пока что не удалось определить.

— Нужный путь? – Лан постучал согнутым пальцем по нижней губе. – Сперва надо выяснить, где находится наша цель…

Фавн мчался, рассекая чернь Арлат-лил своим юрким и прытким белым тельцем, которое, будучи продолговатым и низкорослым, отлично подходило для того, чтобы забуриваться в различные норы и подлезать под камни. В зубах у него тряслась новая добыча – жирная мускусная крыса с серебристо-серой шубкой – кровожадный хищник нёс улов своему дражайшему хозяину. Хурвалан усатанир повелел разбить привал в гипостильной зале, потому как дело никуда не продвинулось, и там-то путешественники и искатели приключений и скоротали ночь. Фавн, как истинное порожденье тьмы и чуть ли не дитя Нарны, демонической богини всех свирепых тварей, за стенами Арлат-лил чувствовал себя превосходно: тишина, просторы с закутками да вечный сумрак – то были его стихии, и он плавал здесь будто у себя на родине, в дремучих лесах полуострова Элисир-Расар.

— Ха-ха-ха! Что ты принёс мне? Ещё один… «подарок», – и хоть Лан всегда приветствовал Фавна с улыбкой от уха до уха, бессмертный испытывал смутные эмоции от такого проявления заботы со стороны хорька.

Перед ним стройными рядками тянулась целая череда бессмысленных жертв, жизни которых оборвались столь тщетно по чьей-то прихоти. Вереницу открывало первое подношение Фавна – матёрый самец пещерной крысы, далее шло несколько крупных ящериц, чета лысых кротов-слепышей, клубок безобидных и неядовитых змей, скорпион, массивный паук и заключало сей перечень целое семейство маленьких мышей. И, что самое смешное, Фавн их даже не ел! Он просто убивал всё встречное в туннелях Арлат-лил из того, что не могло убить его, а затем тащил это на потеху хозяину.

— Благодарю тебя сердечно милый друг, но лучше тебе поумерить пыл! – отшучивался Лан, смотря на то, как Фавн размещает свежую добычу возле его согнутой ноги.

Когда жирная крыса была аккуратно уложена рядом с семейством мышей, Фавн с довольством забрался на плечо бессмертного, и сомкнул веки. Наверное, лишь в этот миг – когда во тьме величественных и роскошных чертогов Арлат-лил тухли два дьявольских огонька, зеницы Фавна, – местная фауна могла выдохнуть с облегчением, и ждать спокойно нового дня. Но, пора всё равно наступала, рано или поздно, и над мрачными коридорами и безлюдными площадями опять поднимались два кровавых миража – очи Фавна, которые для всех мелких тварей здесь были равносильны чарду.

— Просто этот свирепый хищник не знает, как иначе выразить вам свою любовь и преданность, – тоже полушутливым тоном отчеканил Ул Са’Таим, хоть и рот его в тот момент был занят куда более важным делом: молодой человек зубами рвал сушёное мясо, что так и не размягчилось за полчаса в котелке.

Весь отряд хурвалана, помимо Мависаль и Гуллы, сидел возле костра и поглощал завтрак.

— Или, может, он учит вас охотиться? – предположил юноша, искря глазами на Лана.

Бессмертный до сих пор охал и ахал, с печалью взирая на жертвы своего закадычного приятеля, такого милого и покладистого, но только не на лоне природы.

— Ну-ну. Фавн не столь уж и свиреп, как кажется тебе, невежде, – вдруг настроение Момо изменилось, и, улыбнувшись во все клыки, он дружественно подтолкнул соседа ногой. – У меня на родине водятся куда более суровые, и куда более миловидные существа. Они принадлежат тому же семейству, что и Фавн, и называются ласками… что очень нелепо! Ибо ласки от этой твари ты не дождёшься вовек!

Пальцами Владыка Заставы Великолепия уточнил примерный размер описываемого зверя – длиной с ящерку – пока молчаливый Краб искоса поглядывал то на бессмертного, то на человека.

— Эта крошечная тварь может забавы ради передавить впечатляющее число зайцев! И вот ей-то уж определённо лучше не тыкать в морду пальцем – откусит по локоть.

— Кому в голову пришло назвать подобную зверюгу «лаской»? – прищуриваясь, вопросил молодой человек, и глаза его призывно сияли во мраке просторного зала с монументальными колоннами из туфа. – Признавайтесь, это были вы, мой господин.

Нурия не обращала внимания на трескотню двух приятелей. На самом деле, она забывала даже есть, ведь крайне увлечённо заполняла мелким почерком свой исследовательский журнал, и бесхозная пища смотрелась довольно сиротливо на её жестяной тарелке. В былые времена Ранисан Краб начал бы потихоньку таскать оттуда вкуснейшие ломти, и так и было бы, пока эльфийка не очнулась и не пригрозила бы ему расправой, но сегодня всё происходило иначе. Сердце Ранисана то переполнялось от счастья из-за долгожданной встречи с господином-хурваланом, то стенало и рвалось из груди, особенно, когда вокруг царила такая вот атмосфера, и с каждым последующим словом в беседе Ула и Лана, хоть за тем и не крылось смысла, мужчина делался всё более смурным. Ему кусок в горло не лез.

— Кстати, сколько мы уже здесь? – прервав поток пустой болтовни, поинтересовался Лан.

Хурвалан опять скорчил такую умилительную гримасу, что Краб просто не смог остаться равнодушным – он оттаял, улыбнувшись.

— Около суток, – отчитался митриникиец.

— Около суток, и так и не нашли правильный путь, – подытожила Нурия, не отрываясь от записей.

— Да, но тебе-то что с того? – уколол её языком Ранисан. – Разве ты хотела получить от путешествия что-то, помимо этого всего, – он демонстративно раскинул руками по сторонам.

— Нет, но моя сестра хочет посетить колодец памяти.

— Она тебе не сестра! – вспылил Краб.

— Арлат-лил оказался больше, чем я представлял, – размеренным, певучим голосом вступил Лан, и речь его, словно поток прохладных вод, усмирила распаляющиеся страсти: вместо того, что браниться и вести перепалки, все стали слушать бессмертного. – И куда более спокойным. Здесь ничего будто и не происходит. Но город столь обширен, что… кто-нибудь вообще, кроме меня, ощущает присутствие инородного колдовства? Близость колодца памяти?

Ул резво поднял свободную правую, и тут же получил тычок от Владыки Заставы.

— Ай, уймись, саргал! О тебе-то мне известно, но что думают другие?

Брови Лана устремились вверх, и Краб, заворожённый лицом бессмертного, хотел было откровенно ему признаться во всей своей подноготной, однако Нурия опередила его:

— Мависаль говорит, что трудно будет отыскать дорогу к колодцу. У нас нет карты города, и, даже если мы заберёмся на возвышенности храмов, то из-за отсутствия источников света, мы не прозреем горизонта, поэтому… придётся лишь блуждать.

— Ха! – усмехнулся хурвалан и дёрнул головой, после чего его причёска пришла в лёгкий беспорядок. – Вы что, наивно полагали, будто здесь найдётся карта города, возведённая для удобства путников, как в Эль’Тариоте или Сальмине? Должно быть, колодец где-то в середине. Я сам поведу отряд.

— Мой господин, прошу вас, – уважительным тоном зачастила Нурия, наконец, поднимая взор на собеседника, – дайте моей сестре больше времени на раздумья. Мы ведь под землёй, здесь сложнее ориентироваться.

— Кстати, никто не в курсе, сколько вообще мы можем провести тут? – внезапно спросил Ул, и выглядел притом очень взволнованным. – Без пагубных последствий и шанса сойти с ума? В кромешном мраке?

— Ну, малыш, – ехидно искривившись, отозвался Момо, – там, где имеются демоны-оборотни, всегда есть шанс прямо-таки слететь с проторенной дорожки трезвого ума на скользкий путь…

— Демоны-оборотни?! – возмутился Краб.

На митриникийца, вместе с удивлением, вдруг нахлынули гнев и негодование: он мигом осознал, сколько всего от него скрывали хурвалан и его саргал.

— И не так-то уж здесь и мрачно! – торжественно возвестила Нурия, с громким звуком захлопывая журнал исследователя. – Мависаль говорит, что в некоторые залы Арлат-лил, по неясным причинам, проникает свет с земли. Наверное, его перенаправляют какие-то металлические пластины или зеркала… хотя непонятно, как за пять тысячелетий они не помутнели. В иных же павильонах будто бы имеются настоящие лазы на поверхность, чего не может быть – и это нам известно, – но такие камеры остаются предельно тёмными. Другие же, наиболее глухие закутки, напротив, очень ярко озарены золотисто-жёлтым светом, что исходит от кристаллов, похожих на эльтекримы. Но эльтекримы – голубые, или белые… как такое может быть?

— Как алмаз бывает розовым, а топаз – голубым, так почему бы и эльтекриму не быть золотистым? – каверзно спросил бессмертный.

— Алмаз – розовым? – хихикнул Краб. – Да вы, Ваше Великолепие, явно перепили «видения» натощак.

— Дело не в этом! – перебила митриникийца эльфийка. – А в том, что здесь творится нечто необъяснимое. С нашим пришествием здесь будто вспыхнул какой-то древний, почти потухший огонёк, и он постепенно набирает силу по мере нашего продвижения вперёд…

Лан обвёл глазами залу, в которой горел костёр и где трапезничали его подопечные. Он уже давно заметил, что по стенам множества построек тянутся борозды, наполненные битумом, который воспламенится, стоит лишь его поджечь единожды, и эти сигнальные огни осветят собой целый город, Арлат-лил. Но… что случится тогда? Не накликают ли таким образом незваные гости неотвратимую беду на собственные головы?

— Что это за колдовство, мой повелитель? – упорствовала Нурия.

— Дамы и господа! – из северо-западного угла раздался клич Мависаль, которая, судя по всему, шла к лагерю не с пустыми руками – она разжилась вестями, причём важными. – Вы не поверите, что приключилось!

— Верить в происходящее всё труднее с каждой новой минутой, – прохрипел себе под нос Краб, отставляя кружку на краешек каменной плиты – стихийного стола.

Мависаль возвращалась в компании Гуллы, которая исполняла роль её фонаря – кормилица несла масляную лампу в эльфийском стиле, закреплённую на длинном шесте.

— И что же приключилось? – фыркнул Ранисан лишь после того, как обе женщины подошли к костру. – Ты наступила на хвост демона-оборотня?

— Фантастическое дело! – воскликнула женщина.

И её взволнованный голос промчался по прямоугольной зале, устремляясь по коридорам, мостам и туннелям во все стороны, будто лучи восходящей звезды.

— Гулла нашла карту Арлат-лил!

— Карту?!

— Невероятно! – поразились присутствующие.

— Постой… Гулла нашла? – долю сомнений сохранил лишь Краб, искоса поглядывая то на упомянутую няньку, нынче затянутую в дорожный камзол по мужской моде, то на её спутницу, Мависаль, известную любительницу странных фасонов одежды.

— Именно! Скорее, тушите огонь и вперёд! – госпожа-навигатор с улыбкой на лице захлопнула семейную реликвию – маленькую, украшенную шкатулку с компасом внутри.

Наспех снявшись с привала, отряд двинулся в путь, который пролегал то по обширным и почти пустым площадям, то вдоль тесных улочек, то по узким туннелям или длинным, перекидным мостам, и спустя час-другой добрался до цели. Перед путниками во всей красе предстала стена, озарённая справа и слева глыбами кристаллов эльтекрима, которые здесь, в Арлат-лил, излучали дивное, жёлто-золотистое сияние, и на ней изящной мозаикой была выложена карта местности.

Она выглядела так, словно была создана ещё вчера – как будто кто-то поставил массивный, безупречный и крайне сложный штамп на песчаный фон, и всё его поле затем было замощено оттисками низшего качества: от центра к периферии расползались сети переплетённых дорог, как концентрические круги на древнем могильном камне, или как отпечаток солнца с волнистыми лучами, или витиеватый узор из прожилок, который виднеется на просвет в древесном листе.

— Это же колодец памяти! Нам сюда! – воскликнула Мависаль, готовая петь и плясать.

Женщина указала на стрельчатый закуток в ключевом восточном сегменте круга.

— А это, похоже, дом скрибов! – поддержала подругу бурным ликованием Нурия, тыкая в противоположный участок карты. – Храм бога знаний! Там хранятся все летописи! И даже если я не сумею их прочитать, то нам всё равно непременно надо туда попасть! Первым делом! Я пойду туда…

— Нет, – строго отрезал Лан, и на его лице, в отличие от остальных участников, не блистала радость и не искрилось счастье, там сгущался мрак. – Нельзя разделяться. Я запретил вам расходиться…

— Я возьму кого-нибудь с собой! – зачастила госпожа-толкователь свитков. – Как насчёт Краба? Или… вашего саргала?

Она ухватила Са’Таима под ручку, чем значительно напугала молодого человека.

— Исключено, – Лан твёрдо стоял на своём.

— «Разделяй и властвуй», разве не так говорили мудрецы? – Нурия принялась змеёй виться возле Лана, выпрашивая желанное.

— Сначала мы изучим этот участок, – бессмертный обвёл в воздухе над картой то место, которое располагалось, как ему казалось, поблизости. – И выясним, насколько велик данный сегмент. Нужно оценить масштабы.

Эльфийка нахмурилась, но возражать дальше не взялась – во всяком случае она всегда сумеет улизнуть втихаря и отправиться туда, куда влечёт её собственное чутьё, пускай и не магическое по своему происхождению, а приключенческой природы. Так или иначе, этот зов – призвание исследователя – был не менее властным и пронзительным, и у Нурии периодически закладывало уши; она никого уже не слушала помимо внутреннего голоса.

Уловив запутанное настроение предводителя, каждый член отряда отправился исполнять его команду, и у мозаики-карты задержался только Лан. Он, обладатель идеальной памяти, мог всего одним глазком посмотреть на план, чтобы в точности его запомнить, и такие тщательные бдения не требовались, однако… что-то здесь вызывало тревогу в бессмертном.

Подойдя ближе, Момо лишь убедился в своей правоте: да, в залах Арлат-лил всё сохранилось почти нетронутым, но эта карта выглядела по-особенному свежей.

— Так это я тебя поймаю, или ты отловишь меня в собственные сети?

Подождав чуток и так и не получив ответа от безмятежности, Лан последовал за остальными, но стоило ему отойти на пару шагов, как вдруг хурвалану почудилось, будто по фреске за его спиной пробежалась странная рябь – такая, словно изображение ожило и непроизвольно вдохнуло. Обернувшись же, он ничего подобного не уличил: всё вокруг было тихо-спокойно. Даже тише, чем берег стоячей воды.

Глава 2 (19)

2 (19)

— Хозяин говорит, что слышит где-то здесь бегущую реку. Ты её слышишь? – вопрошала Нурия, сидя на корточках возле горы мелких черепков и орудуя кистью и мастерком.

Широкие штаны эльфийки, выполненные из тёмного и грубого сукна, напрочь покрылись пылью, точно так же, как и рукава её камзола мужского кроя. Пыль плотно въелась чуть ли ни в самую суть женщины, но таков уж путь исследователя древностей, преданного собственному делу – он тяжек, грязен и изнурителен. Впрочем, Нурию ни капельки не волновали мелочи вроде усталости и духоты – она порхала по залам Арлат-лил, окрылённая небывалым вдохновением, и восторженная улыбка не покидала её лица. Однако, кое-что всё-таки тревожило госпожу-толкователя свитков, и бросив единичный взгляд на Ула Са’Таима, который просто стоял рядом и ни черта не делал, Нурия громогласно повторила свой вопрос:

— Река! Ты слышишь реку или нет? О чём задумался так сильно?

— Я не слышу реку… – отозвался молодой человек. – Кхм!

Скрестив руки на груди, он ходил взад-вперёд по узкому закутку, и его сабля раскачивалась от мерных шагов, сотрясаясь на поясе в ножнах. Пыль поднималась вверх, и то вилась золотистыми клубами на уровне глаз, то стелилась тяжёлыми занавесом возле разбитых построек и покорёженных камней.

— Ещё бы! – хмыкнула эльфийка, вытирая пот перепачканной манжетой, после чего у неё на лбу осталась полоса из песка. – Откуда здесь взяться реке, мы ведь в сердце Файрун!

— Кхм-кхм! – прокашлявшись, юноша продолжил мысль. – Как и сказал: я не слышу реку, но зато хозяин слышит её отчётливо, и я всецело ему доверяю, так что…

— Кто знает, что именно он там слышит!

Нурия в порыве страсти перекинула через плечо шлейф от платка, к которому она так привыкла в дороге, что даже после ухода с солнца и углубления под землю не стала его снимать. Каждое утро у всех трёх женщин в отряде начиналось одинаково: они, обтершись тканью от вчерашней грязи, принимались краситься и прихорашиваться, а венцом нарядов, по большей части удобных и мужских, были полупрозрачные платки тонкого плетения, расшитые бисером, – как единственная «женственная» деталь туалета. Ул после возвращения поразился тому, что эти две несносные и склочные эльфийки сумели втянуть в свою религию даже Гуллу – даму бывалую, суровую, и зачастую полностью непробиваемую для красоты. А теперь Гулла с превеликим удовольствием подводила брови, обливалась духами и подкрашивала губы нежно-розовой помадкой по вине этих двух, и исполняла обряды новой веры с рвением старой и закоренелой почитательницы.

— Может, это завывания ветра? Ветер доносится откуда-то снаружи, он гонит воздух по туннелям и коридорам, он задувает в залы, извлекая музыку из камня, что встречается хозяину на пути.

— Я бы так не стал говорить, – покачал головой саргал.

— Да ты… я гляжу… – вдруг женщина обернулась на собеседника через плечо, – недурно спелся с господином хурваланом. Крабу впору учиться кусать локти.

Са’Таим, чующий некий подвох в речах эльфийки, лишь искривился от раздражения: всё-таки, его образцом для подражания был, и остаётся, Вул, бог мудрости и знаний, и покорно заглатывать приманку в мутной луже – не слишком проницательный поступок для того, чьи зрение и разум ушли чуть дальне от пресноводной рыбины.

— У вас с хозяином какие-то тайны, и это ясно всякому. Вы постоянно переглядываетесь, посылаете друг другу молчаливые знаки, и тому прочее, и тому подобное…

Гора из обломков черепков и осколков штукатурки, над которой трудилась в поте лица Нурия, постепенно таяла.

— Перестаньте! Сплетни – недостойное занятие для столь благородной особы, вроде вас, моя госпожа, Эмин-Тар.

— …а как прелестно вы заканчиваете друг за дружкой предложения! Новобрачные позавидовали бы. Краб от ревности взорвётся скоро.

— Ему не о чем переживать, – совершенно спокойно, и ничуточки не злясь, выдал Ул с улыбкой на лице. – Хотя…

— Хотя… что?

Тут в Ула полетела череда из бесхозных камней, лишённых каких-либо знаков или гравировок, и парень чудом увернулся. Впрочем, он знал прекрасно, что госпожа-толкователь свитков зашвырнула в него мусором неумышленно, во всяком случае, на сей раз – она лишь разгребала кучу, прошерстить которую ей и было поручено, а Ул стоял не в том месте, где следовало бы, да ещё и докучал работнице как словом, так и шальными взглядами.

— Хотя, лично я считаю, – Са’Таим, по-прежнему сверкая надменной улыбкой, постучал по грудной клетке, – что Краб – не ровня Его Великолепию. Господину нужен кто-то более просвещённый и… куда более уравновешенный.

— Господину никто не нужен, не обманывайся, – внезапно в голосе Нурии зазвенели раздражающие нотки, – а ты уже, я вижу, записался в свахи и теперь хлопочешь во имя его блага? Быстро ты переобулся.

— Я – саргал Его Великолепия, конечно я буду ратовать за его благополучие и счастье. И, поверьте, госпожа Нурия, «переобуваться» мне было очень болезненно… Новые туфли страшно натирают, они крайне неудобные.

— Ну, вот! – взмахнула эльфийка рукой, тыкая острым носом мастерка в Ула Са’Таима. – Отсюда и ревность Краба проистекает! Как заговорил-то этот смертный – заслушаться можно, право слово!

— Повторяю, ещё раз… – уже более сурово отчеканил юноша.

— Не утруждайся, – женщина поднялась на ноги, и, выпрямившись и расправив плечи, могла сравниться ростом с собеседником-человеком, – теперь я скажу. Когда твоё сердце похитил другой, ты будешь ревновать ко всякому чувству, потому как сам их больше не производишь, ведь лишился нужного для этого дела органа. Тебе необходимы не только уважение, забота и любовь… даже ненависть к врагам вызывает злую зависть, ведь они получают от возлюбленного то, что тебе недоступно. Ревность, ненависть и зависть – это очень горькое сочетание вкусов, и на твоём месте, мальчик, я отныне бы спала, не смыкая век.

Ул, уловив вдруг, куда изначально клонил смысл этого разговора, уставился на Нурию с неприязнью. Он явно отказывался принимать то, чем делилась с ним эльфийка.

— Хотите сказать, что Краб замышляет недоброе против меня? Что мне лучше ничего не пить и не есть, если это готовил не я сам?

— Ну, – госпожа-толкователь свитков пожала плечами, обращая в шутку целый диалог. – Яды – это женское орудие, а такие, как Краб, бьют напрямую клинком… да в самое уязвимое.

Она манерно постучала пальцем по камзолу Са’Таима, обводя кругом ту область, где залегало его сердце. То самое сердце, которое прежде не знало покоя и постоянно билось, рокотало и щемило, а сейчас вот выказывало столь впечатляющее смирение: молодой человек почти ничего не ощутил от уколов и подковырок Нурии, и держался весьма достойно.

— Впрочем! – взмахнула на него рукой дама. – Что я сотрясаю воздух попусту? У тебя ведь у самого имеется возлюбленная – твоя драгоценная и ненаглядная Рунья…

Нурия, расквитавшись с работой, принялась выписывать круги возле Са’Таима, уподобляясь горной львице… и своей закадычной подруге, Мависаль, которая всегда поступала схожим образом во всех сомнительных и неоднозначных ситуациях. Обе женщины будто бы своими стройными и ладными телами баламутили пространство, нагнетая обстановку и накаляя страсти, перемещаясь по спирали мерным шагом: туда и обратно, словно поварёшки в котелке с волшебным варевом.

— Попробуй представить на месте Ранисана себя, а на месте Лана – свою Рунью. И чем ты – не краб, что бежит неведомо куда, очарованный сиянием далёкой и недостижимой звезды? Что бы ты… тогда почувствовал?

Она остановилась возле Ула, приложив холодную ладонь к его щеке.

— Нурия! – внезапно загремел могучий голос, и оба участника безоружной потасовки оглянулись назад.

На выходе из закутка возвышался хмурый Владыка Заставы Великолепия. Он был подобен долгожданной грозе – нёс в себе облегчение от жары, заодно с водой для посевов, однако был не так уж дружелюбен и безобиден, как хотелось бы: слишком много сил бурлило в этой туче, и ярость её могла обрушиться на окружающих в виде града или целого наводнения.

— Что ты творишь? – отчеканил Лан, и Нурия мигом убрала руку от лица его саргала.

— Ха-ха! Хозяин, я всего лишь даю советы твоему слуге. Говорят, вскоре ему предстоит свадьба, и плохо это, коли в первую брачную ночь никто не будет знать из молодых, что нужно делать…

— То есть, полагаешь, что с тобой он наберётся опыта?

Лан втиснулся между человеком и эльфийкой, однако быстро подобрел, сменяя гнев на милость: из этой тучи на землю не пролилось и капельки.

— А я вот считаю, что единственное, что он от тебя получит – так это пожизненную травму. Ты ведь ему голову откусишь, как всё будет завершено, и… вместо того, чтобы шутить дурацкие шуточки, ты бы скорее исполняла порученное дело!

— Всё исполнено! – женщина торжественно указала перстом вверх.

Настроение в закутке сразу переменилось к лучшему, и воодушевлённая Нурия продемонстрировала хурвалану пять аккуратных кучек, над которыми она корпела последние пару часов.

— Ваше Великолепие, – чуток поклонившись, заговорила эльфийка почтительным голосом, – в этом помещении тоже прослеживается некоторая закономерность, однако пропорции иные. Здесь, как и в других местах, на фресках и барельефах чаще всего встречаются пять мотивов. Первый – это изображения Амрита, чудовища, что пожирает сердца грешников, тут их немного меньше, чем в предыдущих залах. Дальше – змей Хадрамет, его образ я видела так же часто, как, например, Сигри’Ума, или прародителя грифонов и силгриков. Следующая группа – это сборище из остальных мифических существ, которых много по разнообразию, но мало в повторениях, поэтому я их и объединила вместе…

Нурия подошла к заключительной горке из старинных изразцов и обломков барельефов, и извлекла оттуда наиболее сохранный кусок.

— И последняя группа. Её я выделила, напротив, потому что это уникальный случай. Все эти осколки… если их собрать вместе, то они сложатся в изображение сфинкса…

— Сфинкса? – Лан недоумённо поднял левую бровь вверх, будто не верил женщине на слово.

— Да, именно! – не приняв ужимку Владыки всерьёз, Нурия бросилась раскладывать на полу перед мужчинами то, что имела в виду. – Вот, взгляните сами.

Вскоре перед Ланом и Улом вырисовалась чёткая картина: ловкие руки Нурии, знающей собственное дело, собрали почти полную мозаику из облупленных и повреждённых кусков, и с неё теперь взирало существо, которое на землях и Адлувина, и Мирсварина, и Элисир-Расара выступало воплощением загадочности. То был изящный сфинкс мужского пола с человеческой головой, увенчанной пышной короной, и телом льва. Его длинный хвост обвивался вокруг одной из массивных лап – пристанищем пяти смертоносных когтей – и вместо кисточки заканчивался цветочным бутоном, наподобие лилии или лотоса – сложно было понять по обломкам, но определённо этот цветок являлся водным.

— Пока что ещё нигде мне не встречалось похожих изображений… – зачарованно вымолвила Нурия, с любовью смотря на плод своих трудов.

— Ясно, – кивнул хурвалан. – Тогда продолжаем двигаться в том же направлении.

— Но, хозяин! – всплеснулась эльфийка. – Мависаль говорит, что лучше повернуть на северо-запад, и…

— Отчего? Нет, я здесь нарган’ум, и я разрабатываю маршрут. Мы идём туда, куда я сказал. Давай, – Момо похлопал Нурию по спине так, словно торопился спровадить её к остальным, – беги назад, тебя, должно быть, уже заждалась подруга.

— Мависаль тоже слишком занята чтобы!..

Лан лишь приставил указательный палец к губам, тем самым сообщая госпоже-толкователю свитков, что возражений он не приемлет, и она вынуждена была удалиться, хоть и бросала на бессмертного и его саргала испепеляющие взоры, полные гнева. По пути эльфийка себе под нос шептала:

— Тоже мне… командир воплотился. Чуть ли ни в открытую назвал меня самкой насекомого, а сам… сам-то кто такой? Грязный навозный жук… – но никто не слышал её злословия.

Когда стук каблуков сапог Нурии растворился в общей тишине Арлат-лил, Лан вплотную приблизился к Улу Са’Таиму:

— Она ничего тебе не сделала?

— Не бойтесь, я не допущу того, чтобы моей слабостью воспользовалась женщина.

— Творится что-то странное! – Момо почти повис на одежде Са’Таима. – Окружающие подозрительно себя ведут.

— Да, я тоже это заметил, – кивнул юноша в знак согласия. – В них будто бы пробудились и начали процветать застарелые недостатки. Нурия несла какой-то вздор сейчас касательно того, что Краб затаил на меня обиду, и явственно намекнула, что мне следует быть предельно бдительным в его компании. Как думаете, господин, это мрак и замкнутое пространство сводят их с ума?.. или присутствие демона-оборотня?

— Они не верят мне, – раздосадовано потряс бессмертный головой из стороны в сторону. – Стоило им откровенно во всём признаться, как они подняли меня на смех. Теперь я – безумный, сумасшедший маг, который напился майна так, что спятил…

Лан, присев на развалины забора, возведённого из необожжённого кирпича, сложил руки на груди и скорчил уязвлённую, и одновременно раздражённую гримасу.

— Я, конечно, в курсе, что демонов-оборотней земля не видывала с тех самых пор, когда по просторам Мирсварина гуляли легендарные предки аранов – Атен и Телль’Араш, но ведь… но ведь это не совсем так.

Ул, склоняясь над блондином, внимательно вслушивался в его речи, и окладистые и блестящие смолью брови молодого человека непроизвольно поплыли вверх.

— Недавно, буквально лет пятнадцать назад, мою родину – полуостров Элисир-Расар – посещал настоящий демон-оборотень! Он представился именем Эйман Эр Данаарн, и я его даже встречал. Вообще-то, он был не таким уж скверным типом!

Лан, шмыгнув носом, вытер его пальцами, а затем продолжил:

— Он помог нашему законному правителю, наследному принцу, вернуть себе корону и престол, а затем, устроив настоящий переполох, бесследно растворился в воздухе.

— Да, я что-то такое слышал.

— Правда, потом всё завернули так, словно это и вовсе был не демон-оборотень или какая-то «великая нечистая сила», а «чёрная магия», которую лично призвал из потустороннего мира принц себе на подмогу… и молва стихла, но… Ещё под занавес четвёртого покрова осени на землях Предела якобы обнаруживались признаки другого демона-оборотня. Вроде как, вокруг него сформировался даже круг из почитателей, так называемый Квелль, который был затем разгромлен армией Тёмного Ткача.

— Тогда ничего не было доказано, – возразил Ул, – но это не значит, что я вам не верую, господин. Я верю вам, потому что в моём сердце тоже имеется это тёмное и мрачное знание…

Юноша говорил о жутковатом, но навязчивом ощущении присутствия чего-то неотвратимого, которое разделяли эти двое.

— Компас Мависаль шалит и постоянно даёт сбои, – откинув голову назад, хмыкнул Лан, – то он долгое время показывает одно направление, но возле крупного здания или отвеса породы начинает капризничать, а затем уверяет, что север уже якобы совсем не там, где должен находиться. Я читал, что такое порой происходит со старателями и искателями рудоносных жил возле склонов особенно крутых гор, но…

— Здесь нет гор, – тихо произнёс Са’Таим. – Это тоже вы списываете на козни демона-оборотня?

Момо, надменно улыбнувшись, выставил перед собой расслабленную ладонь:

— Я не буду сейчас жаловаться на тени, что скользят по углам и заполняют все туннели и глухие тупики, ведь тени – это привычное дело для подземелий, где воображению просторов многим больше, чем телу, скованному нависающими стенами и… сводами. Меня скорее беспокоят те странные сухие ветки и непонятные растения, которые мы порой находим в залах…

— И из которых по вечерам жжём костёр, – подавляя смех, бросил Ул.

— …и только лишь вчера перед сном Гулла будто бы воочию видела, как движется очередной барельеф.

— Мой господин, Гулла – необразованная и невежественная служанка, чей отец был пожирателем грязи, и…

Но внезапно серые глаза Ула натолкнулись на голубые и пытливые зеницы собеседника, и человек сразу же проникся тем, что переполняло их. Покачав головой и попыхтев, он заключил:

— Сдаётся мне, что вы правы. И что мы будем делать?

— Как думаешь, – голосом малолетнего ребёнка спросил Момо, уставившись себе под ноги, – я совершил огромную ошибку? И напрасно сюда вас всех привёл?

— Мы сами пришли. Добровольно последовали за этим лучезарным и великим путеводным светилом – Ланом Кер-Велином.

Ул ехидно улыбнулся и, одной рукой прикасаясь к груди, а вторую отводя в сторону, поклонился хурвалану усатаниру как учредителю главного путешествия во всей его жизни, правда, сделал это в шутку.

Лан же расшаркиваний саргала не оценил, и просто легонько хлопнул его ладонью по спине.

— Я серьёзно говорю. Может, нам лучше бросить всё и вернуться назад? Поднимемся на поверхность за пару дней, пока имеются ещё припасы и время, и…

— Припасов у нас вдоволь, – отразил уже суровый Ул, – чему свидетельствует непрерывная удача в охоте Фавна. А коли здесь полно зверья, то котёл набить будет несложно, ровно, как и непритязательный желудок – сгодятся даже крысы.

— Но…

— Слушайте! – вспылил человек, отмахиваясь от навострившихся на него рук бессмертного. – Вы вольны поступать так, как пожелаете. Нас больше не связывает нерушимое заклятье амирвинов. Можете идти вперёд, или обратно – мне всё равно! Только не тяните меня за собой на дно.

Раздражённый и пылающий, Са’Таим размашистыми шагами устремился на выход из укромного закутка, и, не совладав с чувствами, обернулся на Лана, дабы продемонстрировать, насколько он сейчас был настроен на победу. Молодой господин дома Эф растянул губы в грозном оскале, а затем отчеканил:

— Я иду дальше, к колодцу желаний.

В конце концов, дело напрямую задевало Рунью, и единственное, что по-настоящему тревожило юношу, так это то, почему его сердце больше не мучится при упоминании её имени? Постойте-ка…

Ул замер на мгновение посреди тёмного и глухого переулка: а когда-то вообще его сердце испытывало трудности с тем, чтобы согласовать слова, мысли и ощущения, коли они касались Руньи? По спине молодого человека заструился могильный холодок, и он резко посмотрел назад – то был всего лишь шальной ветерок; простой сквозняк, а не какой-то вселенский знак или вмешательство свыше.

Глава 3 (20)

3 (20)

У многих смертных Ассалгота имелись некоторые представления о небесном рае, но настоящий рай земной не походил на все эти сады, поля и кущи. Он был совсем другой – более суровый, холодный и засушливый, где степи тундры простирались до бескрайних горизонтов, прореженные хвойными лесами и иссечённые сетями рек, и обрамлённые шапкой ледников. Там бродили тучные стада травоядных и плавали косяки морских и пресноводных рыб, росли грибы, сочные коренья и многочисленные ягоды, и никто не голодал и не нуждался – народу было слишком мало в противовес дарам природы.

В сердцах лунгов сохранилась память о том, что и времени в ту пору не существовало, потому как не было ни земледелия, ни городов, ни непосильного труда, и никого не волновало, какой именно сейчас идёт час дня – спешить было просто некуда. А затем всё изменилось, и даже память древних перворожденных, знаменитая своей крепостью и незамутнённостью, совершенно позабыла этот мир… И сердце тоже переменилось, хоть оно – воистину оплот постоянства, коли бьётся в груди у сильного. Сердце, память, мысли – всё растворилось в пучинах незаписанной истории, впрочем, не бесследно, ведь и поныне здравствует сей недуг – глубокий шрам, изъян, злосчастное ощущение утраты – продолжает терзать целое происхождение лунгов. Он будто бы напоминает о том, о чём когда-то твёрдо знал всякий странник, но что было отнято самой природой.

Однако, лунги поняли, что не одна лишь мать-природа порождает несравненное, и что руками тоже можно создать долговечность, величие и красоту. И если природа выступает против – то боги помогут.

Лунги принялись сочинять, изобретать и проводить испытания в надежде как-то улучшить, облегчить и облагородить жизнь всех разумных ниедов, которых едва не поглотило небытие. Они возводили города, и возделывали поля, а дальше… дальше приключилось то, что было сейчас, и мир, может, и наводнился величественными строениями и достижениями пытливого ума, однако вместе с ярким светом в него проникла и беспредельная тьма. Войны, голод, болезни и эпидемии, отчуждённость, рабство – все эти бичи цивилизации настолько истерзали души собственных ваятелей – лунгов, – что те вознамерились отречься от своего неидеального творения, и затем только и мечтали, как бы поскорей покинуть Ассалгот. И к началу пятого покрова зимы почти все они – перворожденные и ясноокие древние – через Сатарийские врата ушли в Тчелан на поиски Редела. Лунги, видимо, решили, что этот их гомункул – хромой, бессердечный и сутулый – не достоин более внимания творцов; что он – неудачный опыт, и бросили его на попечительство других происхождений. Лунги часто выкидывали в мусорку истории за ненадобностью чуть ли не каждое своё произведение, заклеймив как «провальный эксперимент», но кое-что даже они пожелали приберечь для будущих поколений.

Кое-что, что лунгам воистину удалось на славу ещё пять тысяч лет назад, они пожелали сохранить, запечатав это до лучших времён в первозданном состоянии. Оно, как нерушимое наследие и кладезь мудрости и вдохновения, пропитанное и историей и свежестью, должно было дожидаться собственного часа под палящими лучами солнца и под защитой сурового и неприветного урочища – юдолей Файрун. Потому что вместе с болезнями, насилием и изнурительным трудом лунги изобрели ещё и то, что достойно было быть спасённым: врачевание и лекарство, радость и блаженство отдыха, нега изящного искусства, зодчество, естествоиспытания и алхимия, конструирование заклятий – всё это нельзя было столь беспечно выбрасывать на обочину дороги путешествия, потому что это было хорошо. И незачем кормить прожорливых демонов забвения чем-то добрым, тем, что было добыто кровью и по́том, и омыто горькими слезами. Это, по меньшей мере, нерачительно, и по большей, – глупо. Лунги верили, что когда-то в будущем всем высшим достижениям цивилизации найдётся место, конечно, когда времена изменятся, так что они запечатали своё наследие, и погрузили его в виде Арлат-лил, города-миража, в земную твердь.

И под песками оно лежало четыре покрова неприкосновенным, пока в самом начале пятого жалкая группка искателей приключений не наткнулась на него.

На барельефе одного из залов в самой глубине Арлат-лил, залитого ярким белым светом, вдруг зашевелилось удивительное создание. Сперва оно едва встрепенулось, и по хребту его пробежалась рябь из-за долгого бездействия. Затем оживился длинный хвост – он начал извиваться и яриться, огревая плетью спину, и шерсть создания мигом вздыбилась. Когда хвост, увенчанный на кончике кудрявым мехом, касался массивных лап – из них вперёд выпячивались когти, лоснящиеся на манер стекла. После заколосилась грива, переходящая в корону из волос, и вся зала заиграла тремя цветами – серебром, индиго и маренго. Силуэт отделился от стены, и принял явственную форму сфинкса – твари с головой лунга и телом могучего горного льва.

Глаза, густо подведённые тёмной краской, распахнулись, и тут же вспыхнули два сокровища, что не видывал свет, – будто фиолетовые незабудки, обращённые ловким магом в прозрачные кристаллы, внутри которых заточался дьявольский огонь. Да, владелец их был настоящим повелителем каменных цветов, садовником-ювелиром. Слишком много лет прошло в заточении и неподвижности, без доступа прохладного воздуха и прилива свежей крови, поэтому демон-оборотень не сразу получил своё человекоподобное лицо. Но мгновения тянулись, они складывались в минуты, минуты – в часы, а из часов слагалось время, и светило, что озаряло залу с барельефом, тоже медленно завершало собственное шествие. Оно неспешно спускалось за горизонт, стремясь к упадку и оборачиваясь чардом, и тени удлинялись так, как это всегда случалось на закате.

Любой, кто когда-то сталкивался с демоном-оборотнем, не понаслышке знал, что колдовская сила этого создания растёт по мере того, как приближающаяся ночь вскармливает тени, и когда силуэт сфинкса исказился на стене, на полу уже стояло существо из плоти – с телом могучего льва и головой лунга. Его стальные волосы спускались к загривку и мерцали серебряными искрами, а возле корней рдел пыльно-розовый оттенок, но, кажется, то был обман зрения, который порождали пластинки кристаллов, припорашивающие пробор посередине. Чёткое, ромбовидное лицо с миндалевидными глазами довершали выступающие и мужественные скулы, которым противоречили пухлые губы идеальной формы. Уста разомкнулись и впервые за тысячелетия разразились осмысленной речью:

— В нашу обитель вторглись. Пора выяснить… кто из этих смельчаков гость, а кто – добыча.

Зала наполнилась магическими блёстками – металлической стружкой и крупицами кристаллов, – а затем колдовство исчезло вместе со светом, и вокруг воцарился первозданный сумрак. Сфинкс вновь стал частью барельефов – самой смачной и непроглядной чернью, – ведь у него ещё не хватало сил для того, чтобы явить себя во всей красе.

Юркие тени поскакали по залам Арлат-лил в виде завитков. Здесь был их дом родной, и они перемещались по дремучим коридорам, стенам зданий и по плитам мостовых столь же ловко, как это делали миноги или сомы в мутных водах озера. Свернувшись в клубок из паразитов-хищников за одной из гранитных статуй, тени вырисовали в воздухе призрак льва, и лев этот распахнул зеницы – два светящихся лилово-фиолетовых камня – и принялся ими наблюдать за вторженцами. Помимо теней и света глаз от демона-оборотня остался ещё голос – он тоже не обладал какой-то особенной вещественностью тогда, как говорил о многом:

— Я – Создатель, Хранитель и Разрушитель записей…

Собрав воедино магическую энергию, тени снова приобрели материальное обличие: во всяком случае, чтобы взаимодействовать с внешним миром, демону-оборотню нужно было поддерживать полнокровное тело в Ассалготе, а это требовало значительных усилий. Шерсть сфинкса вздыбилась, но внезапно его голова перестала напоминать хоть что-то человеческое – она обернулась львиной мордой с подведёнными веками и удлинённой пастью, которая скорее походила на пасть гиены или шакала.

— Владыки прошлого хранят ключи от будущего, и только я один способен переписать историю и уничтожить память… ха… кха-кха-кха…

Прокашлявшись пылью и прахом, существо, наконец, сумело наполнить лёгкие настоящим воздухом, и, кажется, даже по львиной физиономии из-за таких перемен промчалась неуловимая ухмылка. Демон-оборотень находился ещё очень далеко от гостей с поверхности, и поэтому мог себе позволить любую вольность: он кряхтел, чихал и кашлял, громко зевал, раскрывал пасть, разминая челюсти, и вертел длинным, раздвоенным на конце языком. Пока ещё он изъяснялся на древнем, давно погибшем наречии, и понимали его, разве что, статуи, фрески да барельефы – не только детали окружения и его спутники по волнам вечности, но и почти что дети, к созданию которых он лично руки приложил… или то были лапы?

Сфинкс опустил взор вниз и пару раз выпятил вперёд огромные, острые когти, которые тут же прятал. Приближаясь к вторженцам, демон-оборотень все яснее и отчётливей слышал их разговоры, и мотал новшества на ус. Во тьме золотом блеснули струны вибриссов, обрамляющие его морду, однако хозяин чертогов вечности по-прежнему оставался незаметным: он будто сросся с городом, таясь в расселинах и залегая во впадинах, словно привидение или комок бесполезной грязи. Придирчиво оглядев шестерых путников, которые шли по направлению к округлому строению, что возвышалось посреди залы, сфинкс заключил:

— Какое разо… чароваение…

Он, сомкнув веки и потушив тем самым колдовской огонь, принялся следить за происходящим с помощью других органов чувств, пока незваные гости шагали к цели.

— Хозяин, сюда! – горланил наиболее рослый и плечистый среди них, тот, что нёс внушительный факел. – Мы обнаружили спуск на нижний уровень!

И хоть этого темнокожего и черноглазого типа, определённо выходца из бессмертного происхождения, природа не обделила внешними данными, манер и такта ему явно не доставало. Он, даже по меркам тысячелетней давности, чересчур бурно взмахивал руками и непозволительно широко раскрывал рот, когда тянул некоторые гласные, и сфинкс неоднократно слышал, как товарищи звали его Крабом: что ж, это было достойное прозвище такому невежественному гиганту, и демон-оборотень облизнулся с аппетитом.

— Мависаль говорит, что этот спуск располагается прямо над той частью карты, где якобы стоит «колодец памяти», а Нурия видела на нём символы воды…

Краба, которого ещё порой величали Ранисаном, перебил второй среди самых низких членов группы, – миловидный и хрупкий мальчик, нутро которого, на поверку, могло очутиться не столь уж скучным и безвкусным, подтверждением чему был волокнистый, пряный и волнующий запах, что от него исходил. Сфинкс жадно раздувал ноздри, пропуская сквозь себя воздух, который шлейфом стелился за этим бессмертным.

— Какие символы? В смысле, иероглифы? – недовольно прищурившись, спросил парнишка-старожила.

— Да, да.

— Вот, господин, – вперёд выбежала одна из двух эльфийских женщин, одетых в однообразные наряды и задрапированных схожими платками, – здесь написано «колодец», и «вода», причём пресная…

— На карте подобной постройки не было, – недоверчиво возразил белобрысый и светлоглазый бессмертный, которого окружающие звали Ланом, или хурваланом усатаниром, и который был командиром отряда.

— Разве на картах умещаются все маломальские объекты? – издевательски вышептала та же самая женщина-эльф, специалист по свиткам и знаток мёртвых языков, известная под отнюдь не эльфийским именем «Нурия».

Лан, подойдя к спуску на нижний уровень, представляющему из себя широкую, но крутую винтовую лестницу, что с высоты птичьего полёта напоминала колодец, провёл пальцем по одному из камней, стирая пыль. Затем он убрал в сторону нависающие грозди зелёных растений, которые в этом глухом и мрачном подземелье дышали свежестью и были столь крепкими и сочно-наливными, что их в пору было использовать как канаты, а после заключил:

— Откуда бы здесь, без доступа света, взяться таким пышным растениям? И лестница эта тоже сомнительная… кладка слишком современная, неужели вы не видите?

— И что ж вы думаете, что это – какая-то мудрёная иллюзия? – Нурия сложила руки на груди и вздёрнула вверх одну бровь. – Наверняка, проделки демона-оборотня.

— Демоны-оборотни – не повод для шуток! Возомнила, что древние творцы Арлат-лил предоставят нам на блюде собственное детище?! – рычал Лан, и голос его переполнялся возмущением. – Что на это говорят правила твоего ордена, саргал?

Бессмертный красавец обратился к моложавому и мускулистому парню в наилучшей экипировке в целом отряде: помимо сабли на поясе у него ещё имелся бердыш за спиной, которым воспользоваться смог бы далеко не каждый крепкий мужчина – многим просто не хватило бы и роста, и силы.

— Мастера ордена строго наказывают каждому брату, что в Арлат-лил вообще не полагается соваться, – уверенно отчеканил парнишка, – но что, или кто именно стережёт город, они не говорят.

— …не говорят, – тихим шёпотом повторил сфинкс, имитируя речь пришельца.

— Не потому ли, что это «что-то» – лишь эфемерный страх? – отразила эльфийка.

— Я бы на твоём месте на это не рассчитывал, – отчитал её блондин.

— Это в вас воображение взыграло, мой господин, – Нурия учтиво, но очень уж жеманно и нарочито поклонилась предводителю. – Жаль, что нам по пути до Арлат-лил так и не удалось приобрести палергон, он бы вас успокоил… и задобрил.

— Эй, женщина! – рявкнул Ранисан Краб, и демон-оборотень видел, как из его рта во все стороны устремились брызги слюны, подсвеченные пламенем факелов. – Как смеешь ты так говорить с…

— С кем? С этим шарлатаном-самозванцем? Какой же он хурвалан усатанир, когда получил своё звание обманом? А должность посла от лунгов так вообще ему досталась через постель, словно!..

— Эй-эй-эй! – в потасовку ввязался Ул Са’Таим, заступаясь за собственного хозяина.

— …словно какой-то пышногрудой девке!

— Тебе-то какая разница? – Ранисан, скорчив ожесточённую гримасу, стрельнул глазами в разошедшуюся эльфийку. – Ты ведь не митриникийка, и даже не веруешь в священность этого поста…

— …в священность, – снова повторил за гостями сфинкс, который не просто прятался в тенях в глубинах залов, нет, он ими и был.

После ещё парочки колких слов и пригоршни обидных фраз, все участники спора немного успокоились, но тишину нарушил человек:

— Так мы спускаемся вниз или нет?

— Ах-х-х-х, – глубоко выдохнув, Лан водрузил ладонь на свои зажмуренные веки, а затем потёр переносицу, – ладно. Только чур не жалуйтесь потом, что я вас якобы не предупреждал. Давайте, собирайте скарб, отправляемся туда.

— Господин, может я лучше тут подожду? – скромно вступила вторая представительница людского происхождения в отряде – низкая, полная и пожилая дама с широким лбом и добродушной улыбкой, которая частенько посещала её лицо в морщинках. – Я могу присмотреть за лагерем и позаботиться об ужине…

— Нет, – отрицательно покачал головой командир, а затем упёрся кулаками в бока. – Я настрого запретил разделяться, ты идёшь с нами.

Ранисан Краб, как самый мощный мужчина из числа бессмертных, взял основную часть поклажи на себя, хоть и некоторые вещи всё же было принято решение оставить в лагере, до более светлых и безоблачных времён. Возле винтовой лестницы, обнесённой стенами из чёрно-серого камня, будто истинный колодец, Лан дал новые распоряжения:

— Краб, ты идёшь вперёд.

Говорить дважды этому слуге не требовалось – он был рад исполнить любую хозяйскую команду, и ринулся вниз по ступенькам так, что компания наверху чуть не наглоталась вековой пыли, которая пышными клубами выбивалась из-под его сапог.

Две эльфийские женщины поспешили за митриникийцем, затем Лан указал рукой Гулле на то, что настал её черёд, и кормилица, крепко сжимая шест от фонаря, посеменила вниз. Наверху задержался лишь саргал, и, прислонившись к плечу бессмертного, он тихо прошептал:

— Простите меня за те грубые слова, господин. Не знаю, что на меня нашло.

— Ха-ха! – прыснул блондин, изящно поправляя пальцем свою причёску. – Ты извиняешься от чистого сердца? Напрасны такие перемены…

Лан опять взмахнул рукой, намекая Улу Са’Таиму, что сам он намерен быть сегодня замыкающим в пути, а человеку пора бы поторопиться, и лишь когда юноша скрылся из виду, бессмертный закончил мысль:

— …по крайней мере, в этих обстоятельствах. Не хотелось бы, чтобы нам на головы теперь обрушился ливень.

Лан шёл по спиральной лестнице вниз, стены которой были сплошь увиты дикой повиликой и плющом – словно зелёные сети, эти причудливые и неуместные растения сдавливали блоки из серого гранита. За Ланом по-прежнему хвостом тянулись три иллюзорных огня, впрочем, с каждым мгновением они теряли свою яркость – слишком много времени прошло в подземелье, где бессмертный лишь ежедневно растрачивал магические силы, и никак не пополнял энергию. Он чувствовал себя уже малость опустошённым, однако старался со стороны казаться собранным и бодрым.

— Разве вы – не тот, кто появляется из прибывающих вод? – язвительно усмехнулся саргал.

Впереди лежала крутая и разбитая ступенька, что выделялась своим уродством из общей массы, и молодой человек обернулся, чтобы подать Лану руку.

— Нет, на самом деле это Одакис – верховный бог Элисир-Расара, – прояснил картину блондин, опираясь на Ула и преодолевая тем самым злополучное препятствие. – Это он появляется из прибывающих вод, то есть из разлива рек, потому что он – бог нового урожая и посевов, понимаешь? Не знаю, каким образом эта присказка ко мне прицепилась.

— Может, вы и есть – бог во плоти, – хитро изрёк парень, и искры, что полетели из его глаз, распалили огонёк в сфинксе, который до сих пор наблюдал за происходящим из тайного укрытия.

— Хозяин! – вдруг позвала одна из эльфиек. – А если здесь и вправду обитает демон-оборотень, то, чего нам ждать?

Лану было совершенно безразлично, что в голосе Нурии опять зазвучали издевательские нотки, – он решил воспользоваться выпавшим затишьем, чтобы как следует предупредить спутников о возможной опасности:

— Демоны-оборотни – это не просто мастера иллюзий, безупречно владеющие обманной магией, но и ненасытные создания из потустороннего мира, которым, по сути, Ассалгот чужд. Их тела свивают магические вихри родом из Тчелана, поэтому…

Пока вся команда продвигалась вниз по лестнице, что казалась бесконечно длинной, Момо вещал во всеуслышание мелодичным и чарующим тембром:

— …поэтому им нужно что-то, что связывало бы их с материальной сферой. Это не секрет, что зачастую демоны-оборотни ищут для себя странных отношений с обитателями подлунной, которые лишь издали представляются взаимовыгодными, но на поверку оказываются обременительными узами со сложной системой штрафов и выплат. Они зовут это «договором», но…

Ул Са’Таим, идущий впереди хозяина, так и норовил пропустить его перед собой, однако бессмертный не попадался на человеческие уловки: вот и сейчас юноша навис над хурваланом, уставившись ему в лицо своим непримиримым взглядом. Человек не собирался делать очередной шаг, и тогда Лан строго продолжил:

— Но так не всегда происходит. Потому что… говорят, что Телль’Араш никогда не разыгрывал представлений с наваждениями морока и иллюзиями, и не заключал никаких «договоров», кроме единственного, коли так вообще можно выразиться.

— Вы имеете в виду его связь с Атен? – тихо вышептал юноша, после чего, наконец, совершил долгожданный шаг и опустился на ступень ниже.

— Именно так. Атен была майндзуром, и, наверное, лишённая тока майна в своей крови, она крепче других лунгов держалась на ногах в этом бренном мире. А ещё на неё не действовал тлетворный демонический ореол – сарто Телль’Араша. Так что, они были идеальной парой, союз которой предопределила сама природа, настолько…

— Ха-ха! – вдруг в рассказ вклинилась повеселевшая Нурия. – Настолько, что, по легендам, Атен и Телль’Араш лишь вдвоём умудрились породить целое бесчисленное аранское происхождение! Какая впечатляющая плодовитость для бессмертных!

— Они породили только двоих, глупая, – поправила её подруга, Мависаль, – остальное – заслуга их проклятых детишек, близнецов, За-Ярцианы, и Уз-Мерилиса.

— Смысл в том, – снова взял слово Лан, – что не всегда демоны-оборотни вершат зло и баламутят воды. Иногда они просто существуют возле нас, и…

— А как же та часть легенд, которая гласит, что для поддержания тела и магической силы Телль’Араш буквально пожирал бессмертных ниедов? – Нурия взмахнула напряжённой кистью.

— Это – уже иная история. Однако, коли у местных стражей окажется скверный нрав, то нам точно будет несдобровать.

Чуток помедлив и выдержав положенную паузу, Кер-Велин возвестил:

— Невозможно убить демона-оборотня подручными средствами! Ни зачарованный кинжал, ни меч с клинком работы самого искусного творца, ни огонь, ни кислота, ни яд, – ничто не берёт их, поэтому, если нам действительно встретится здесь демон-оборотень, то нужно сделать так, как люди поступают по отношению к гиенам или горным львам.

— Как? Бить на опережение? – хором усмехнулись Ул и Краб.

— Нет. Проявить смекалку! – раздражённо фыркнул Лан. – О, Всевышние! Ул, зачем тебе боги вообще поместили голову на плечах? Ты бы обошёлся и тараном, как навершием.

По рядам пробежался лёгкий смешок, и, наконец, весь отряд преодолел гигантскую лестницу – они очутились в протяжённой и раздольной зале, светло-песочные стены которой были испещрены барельефами, на полу лежал настил из деревянных досок, а пространство вокруг заливал яркий, алый свет. Впрочем, свет этот уже давно отжил своё, ибо он исходил от чарда – мираж тлеющего заходящего солнца маячил на западе горизонта, где потолки претворялись настоящим небом. Каждый в отряде хурвалана усатанира широко разинул рот и громко ахнул.

— Если в Арлат-лил обитает демон-оборотень, то мудрее будет его не злить, – заканчивал Владыка Заставы Великолепия. – Наверняка, даже если он сейчас пробудится от долгого сна, то будет очень вялым, малоподвижным и слабым… Нам лучше избегать незапланированных встреч, ведь слабость его… она…

Но, увидев, что никто ему не внемлет, Момо замолк на полуслове, и тоже принялся озираться по сторонам: всё на новом уровне выглядело так, будто было помещено здесь искусственно, и создавалось в ином измерении, явно не для пользования существами бренными, из плоти и крови – всякая постройка прямо-таки излучала гремучую смесь из монументальности и эфемерности. Эти мутные, незримые колебания тревожили воздух, словно заряжая его опасным электричеством.

Опомнившись, Са’Таим внезапно выдал:

— Вы… – хмыкнул юноша, – вы хорошо осведомлены в вопросах демонов и оборотней, мой господин. Даже чрезмерно хорошо.

— Что может считаться чрезмерным, когда ты на пороге то ли гибели… то ли судьбоносных открытий?

— Что? – переспросил человек, малость наклоняясь к Лану и улыбаясь так, словно вёл беседу со своим младшим братишкой, – да что угодно. «Ничего сверх меры», помните?

— Или «предупреждён – значит, вооружён», – парировал блондин, театрально разводя руками.

Из дальнего, тёмного угла неслышным шёпотом отозвался сфинкс, который уже безупречно изъяснялся на часлнате – всеобщем наречии и Мирсварина, и Адлувина, и большей части континента Митсилан:

— Да… но лишь подлинные знания – это разящее оружие, – голос его звучал мрачно и хрипло, – особенно в руках того, на чьём поясе не имеется меча.

Щёлкнув раздвоенным языком, демон-оборотень предпочёл удалиться, и направился в глубины Арлат-лил. Он позволил непрошенным гостям потешиться перед предстоящим знакомством, и разрешил им вдоволь погулять по своим владениям, шепча себе под нос оскорблённым тоном:

— Наверное, прав этот бессмертный недомерок, и я ещё слишком слаб, чтобы явить себя народу, так что… Может, не стоит мне оживлять скучающих от безделья слуг?

Сфинкс уставился на ровную шеренгу статуй, каждая из которых держала в руках пику и шит, и вместо головы имела жуткую личину – нечто подобное можно было видеть на безыскусных изображениях «демонов» в храмах дикарей, или на детских картинках. Оборотень возложил львиную лапу на лицо одной из статуй, а затем выпустил когти-стеклянные осколки, чем и уничтожил изваяние, превратив его в прах в мгновение ока.

— Ибо я, как бывший лунг, любую работу могу исполнить самостоятельно. Ха… бывший лунг?

Отряхнув мех от песка, демон свирепо прорычал:

— Даже лучше! Его новая, усовершенствованная версия! Кто владеет прошлым… у того и ключи от будущего. Всё так. Мне нужно… беречь силы…

Мимо промчалась целая стая крыс – они, как коренные обитатели, привыкли к наличию столь странного соседа, который лишь наружностью вышел лютым и чудовищным, но никогда не выказывал к ним истинной враждебности. Поэтому зверьё в Арлат-лил воспринимало сфинкса, скорее, как одну из скульптур, а не как нечто живое и грозное – и, в общем-то, напрасно. Сфинкс опустился вниз и улёгся, вытягивая морду перед лапами и пошире разевая пасть.

Он знал, что его силы уже на исходе, и ему, как любому демону-оборотню, требовалась вещественная наружная подпитка. Сфинкс затаился, будто крокодил на охоте, и одна из крыс, самая беспечная, добровольно заглянула к нему в зев – любопытство велело ей принюхаться к новой, дышащей пещере – и челюсти сразу сомкнулись. Страж Арлат-лил намеревался лежать так и дальше, однако его увлёк очередной разговор тех, кто пришёл с поверхности:

— Хозяин, а вы знали, что это Гулла нашла спуск вниз? – поинтересовалась Мависаль.

Когда Лан обошёл по полукругу кольцевую залу, он уже сам уверовал в то, что подчинённые его обнаружили правильный путь к колодцу воспоминаний, и поэтому от переизбытка чувств изрёк:

— Такое деяние достойно великой награды! Поэтому Гулла первой воспользуется колодцем, как только мы до него доберёмся, – объявил свой приказ хурвалан.

— Что вы, что вы! – вскинула руки кормилица. – Мне и просить-то у Всевышних нечего, кроме как того, чтобы молодой господин был здоров и счастлив, и… уступите право первенства ему!

— Что? Нет! – шутливо отмахнулся от предложения няньки Ул. – Его Великолепие тебя удостоил такой чести, и тебе принимать награду.

— Это не обсуждается! – Лан воздал указательный палец в небеса. – Подумай пока над тем, что бы ты хотела претворить в жизнь… Что-то сокровенное, невыполнимое, или…

— Хм-м-м, – протяжно выдохнул сфинкс после того, как целиком заглотил отловленную крысу. – Вечность и бесконечность, или прах и тлен?

Рядом с его рельефным и мускулистым телом клубились лишь безликие комы едва подсвеченной во мраке пыли, и ответ был очевиден.

— Как бы то ни было… мне известно, что именно предусмотрела природа для жалкого смертного человечка, или я – не владыка прошлого; не создатель, хранитель и разрушитель записей.

Демон-оборотень, как часовой Арлат-лил и истинный страж времени и порядка знал, что, когда дураков даже круговорот истории ничему не учит, всех безумцев мучит иной недуг – совершая одни и те же ошибочные действия они ждут разных результатов. И, кажется, настала пора подкрепить сии непреложные правила яркими исключениями, лишь для поддержки общего равновесия, и для подтверждения незыблемого.

Пока Лан Кер-Велин с видом настоящего знатока всех людских ремёсел и хозяина положения – истинного Владыки Заставы Великолепия – громко и велеречиво рассуждал о том, почему все должны поступать в точности так, как он сказал, и отчего именно Гулла обязана первой «обратиться за помощью» к колодцу памяти, женщину привлёк шелест листвы в недрах залы. Там, в глубинах, вовсе не было темно или страшно – там не густели непроглядные тени, не мелькали странные огни, да и вообще всё выглядело слишком чинно-благородно для подземелья Арлат-лил – это ведь древний, легендарный город-мираж, чей остов упокоился в песках, но слава нашла отражение и в словах, и в сердце всякого простолюдина из Адлувина. Как может быть такое, чтобы здесь гуляли свежие ветры, будто по степным просторам, и перешёптывались меж собой листья таких растений, которые можно было встретить вблизи оазисов?

Отряд хурвалана усатанира изучал новый ярус города, где каждый следующий объект был причудливей и поразительней предыдущего, поэтому никто не обратил внимания на своеволие нянюшки: пожилая женщина, ощутив вдруг прилив грубой силы юношества к собственным ногам, робко посеменила в том направлении, в котором заманивал её один-единственный листок. Он подпрыгивал и трепетал, взмахивая своим зелёным опахалом на ветру, и словно резвился на голой, но гибкой ветке, торчащей из пучка пересохшей травы. Трава эта выросла на холме, и за его раскосым гребнем открывались прекрасные виды на окрестные земли: здесь белел мелкий, белоснежный песок, сквозь который проклёвывались цветы гармалы, зонтики ферулы или побеги тамариска, а среди стеблей серела череда надгробных камней. То был древний могильник, и Гулла устремилась в центр, к главному, сияющему обелиску, у подножья которого маячила тёмная фигура, покачиваясь из стороны в сторону в ритмичных движениях.

По мере приближения к могильнику могучий ветер сорвал с головы Гуллы пёстрый платок, и, забурившись в волосы женщины, растрепал ей причёску так, что пряди теперь свободно реяли за спиной служанки, будто ленты, которые караванщики и кочевники привязывали к наиболее старинным и высоким деревьям – отшельникам степей, что сумели пережить все бедствия и до сих пор подпирали свод небес своими лысыми макушками. Оглянувшись назад, Гулла узрела небывалую вещь – её кудрявые волосы вновь лоснились смолью, и в них не блестело даже намёка на седину. Кормилица посмотрела на собственные руки – руки молодой и крепкой крестьянки – и громко ахнула: она снова была полна сил и выглядела как в лет тридцать-двадцать пять, не иначе. Побежав со всех ног вниз по склону, Гулла вскоре настигла тёмную фигуру.

— Аманзур! Это ты? Ты… ли это?

Человек резко обернулся, подтверждая самые смелые женские догадки.

— Это ты! – воскликнула Гулла, прижимая напряжённые пальцы к раскрасневшимся щекам.

Стоящий перед ней Аманзур тоже был на пике величия и могущества – долговязый, крепкий, отлично сложенный человек носил лишь мрачно-серую и тёмно-болотную одежду, а дерзкая причёска, которая чуть-чуть прикрывала его левую, растатуированную часть лица, лишний раз указывала на то, что он принадлежит рядам пожирателей грязи.

— Что ты делаешь, – Гулла, осмотревшись, вдруг ощутила боль в сердце, – ты опять разоряешь захоронения, подобно гулю? Тебя Всевышние проклянут…

— Будто ты не знаешь, кто я такой! – отрезал мужчина, гордо выпрямляя спину.

Они стояли друг напротив друга и ветер трепал их одежды, развевая плащи и полы нижних нарядов, и закручивая в спирали пряди волос: в то время, как лицо Гуллы было всецело предоставлено солнцу, голова Аманзура почти полностью скрывалась за копной из его высокого хвоста, удерживаемого на макушке несколькими металлическими кольцами.

— Что праведного в том, что мёртвые получают больше почестей и внимания, чем многие живые на этих окаянных землях? – огрызнулся человек.

Гулла, по-прежнему прижимающая руки к щекам, медленно пошагала вперёд, к нему.

— Но ты отнимаешь лучшие воспоминания не у мёртвых, а у живых; в основном у тех, кто ничего тебе не сделал.

— Замолчи! – прокричал он, и на мгновение Гулле почудилось, что физиономия собеседника настолько исказилась от гнева, что тот стал напоминать ненасытного гуля, однако это наваждение быстро исчезло.

— Я переживаю за твою душу… и за твоё тело…

Аманзур мигом подобрел и протянул что-то закадычной подруге:

— Глянь! Я и тебе подарок нашёл! Чудеснейший браслет!

Молодой предводитель пожирателей грязи, который на досуге занимался расхищением могил, оплёл запястье возлюбленной дивным украшением, выполненным из сплава золота и серебра: на продолговатых звеньях-«капельках», скреплённых друг с другом кольцами, блестели мрачной, кровавой поволокой настоящие глаза – шесть массивных, отборных гранатов, окатанных полусферами, венчали каждую пластинку. И, вдобавок, всякий камень довершался сверху белоснежной звездой с пятью лучами – звёзды эти не существовали на самом деле, и то был лишь видимый эффект, однако создавалось впечатление, словно небесные светила действительно искрились в решётке из драгоценных камней. От удивления Гулла поражённо ахнула.

— Пойдём со мной! – потребовал мужчина, принимая обе женские руки в свои шершавые ладони. – Или что, предлагаешь нам ждать до тех пор, пока мы сами не обернёмся прахом и не удостоимся, наконец, людского отношения со стороны господ?

Аманзур потянул Гуллу за собой, и женщина молча поддалась, но её остановил пронзительный крик младенца. Замерев, Гулла оглянулась назад, и узрела, как возле одного из камней на пригорке в корзине, которую она принесла с собой, ярился и рыдал новорождённый.

— Молодой господин, – прошептала она.

— Ты, что, бросишь меня из-за какого-то ребёнка? – собеседник тоже начал яриться, и всё больше и больше походил на безобразную нежить. – Он даже не твой родной сын! Он будет тебе господином, а ты ему – рабыней, и…

Вдруг Гулла посмотрела на запястье той руки, которую оплетало подношение благоверного, отнятое у мертвецов: глаза-гранаты стали сгустками засохшей крови, драгоценный металл превратился в гнилые кости, и от отвращения женщину чуть не вырвало.

— Ничего не говори! – взвыла Гулла. – Дитя – всего лишь малая, невинная душа, непричастная к нашим бедам! Его родители – хорошие люди, и… нет, Аманзур!

Мужчина удалялся всё дальше и дальше в могильник, и его фигура подёргивалась чёрным, дымным маревом.

— Аманзур, молю тебя, не ходи туда! Это слишком опасно!

— Ты! – ветром заревел молодой человек, – можешь сколь угодно дальше подтирать дерьмо за своими хозяевами и целовать им задницы! Предательница! А я сам начну ковать собственное счастье!

— Не приближайся к поместью Дорутан! – в гневе прокричала Гулла. – Ты вконец обезумел! Ты сердце потерял! Если приблизишься – я тебя прокляну!

Аманзур совершенно лишился человеческого облика, его чёрный силуэт, что колебался из стороны в сторону на фоне белого песка и серых могильных камней, вдруг взорвался, и из отломанных кусков вылупились несколько зловонных гулей.

Монстры, сперва разбрёдшиеся в разных направлениях, вдруг будто разом получили общий разум, и устремили горящие золотом зеницы на несчастную кормилицу. Ребёнок в корзине продолжал истошно плакать, и Гулла со всех ног ринулась на холм, а за ней по следам мчались гули. Нянька едва-едва успела подхватить молодого господина дома Эф на руки, спасая его от клыков ненасытных тварей, а затем бросилась наутёк. Она бежала по барханам, дюнам и юдолям Файрун, но за ней неотрывно гнались гули, которые в отличие от ног людских не знали усталости, и которым не требовался отдых.

Внезапно Гулла почувствовала некоторое облегчение, но лишь телесное; оно не принесло ни спокойствия, ни освобождения, только излишние тревоги: оглянувшись назад, кормилица заметила, что её больше не преследуют, однако… Однако в руках своих она ощущала пугающую и гнетущую ущербность… будто пустоту. С ужасом женщина обнаружила, что в пелёнки и одеяльца вместо молодого господина дома Эф были укутаны старые тряпки и поломанные ветки, и, разразившись истошным воплем и выкинув весь хлам на землю, Гулла с криками метнулась обратно на холм:

— Нет, молодой господин! Молодой господин, молодой господин, молодой господин!

Её волосы по пути драли раксы – злобные духи пустыни, – а за платья и шаровары хватали ламии, но даже вся нечистая сила в мире не могла остановить Гуллу: закрыв руками голову, она летела на подмогу своему воспитаннику к могильнику. Впрочем, все деяния человеческие и в Ассалготе, и Тчелане зачастую были тщетными, и никто этого не знал лучше, чем демон-оборотень, хранитель записей, историй, памяти. Когда Гулла отняла искривлённые от напряжения пальцы от посеревшего лица, то уже снова была пожилой – пожалуй, даже старше, чем до всех приключений в Арлат-лил, а перед ней возвышалось прекрасное, перворождённое и безупречное создание: гигантский лев с серебристой шерстью и глазами-незабудками из пламенных кристаллов. Оно произнесло на чистом часлнате:

— Так что же это будет, вечность и бесконечность… или тлен и прах?

Затем существо клацнуло зубами, а после кинулось на Гуллу, и могучие его челюсти, испещрённые прозрачными, но крепкими клыками, вонзились в женское предплечье. Кости хрустнули, кровь полилась рекой, и леденящий душу стон Гуллы застыл у неё же в горле.

Глава 4 (21)

4 (21)

В центре круглой залы, где никогда не менялось освещение из кровавого закатного солнца, возвышалась целая гора из поломанных строительных лесов. И пока подчинённые его изучали изображения на стенах и колоннах храма, Владыка Заставы Великолепия всё внимание своё направил на эту свалку. Как часто бывает так, чтобы в Адлувине – регионе пустынном и засушливом с малым количеством древесины – выбрасывали за ненадобностью нечто столь полезное? В конечном итоге, старые доски, брёвна и прутья всегда могут сделаться пищей насущной для огня, на пламени которого можно приготовить еду для разумных ниедов, однако, не в этот раз.

Все строительные леса лежали в полном беспорядке посреди настила из иссохших досок, в трещинах которых проглядывался следующий, ещё более углублённый уровень Арлат-лил. Лан осторожно наступил на одно из перекрытий, и будто бы ничего не приключилось – лишь тихий треск и скрежет промчался по мусорной горе. Внезапно бессмертному почудилось, что он видит какое-то движение в чреве кучи… словно там шевелятся щупальца растений, укреплённые ползучими лианами и защищённые острыми шипами, но это наваждение рассеивалось по мере того, как Мависаль, госпожа-навигатор, заканчивала выражать своё восхищение и почтение обнаруженным руинам:

— …потрясающе! Ничего подобного не имелось на высшем уровне. Здесь всё такое древнее, и в то же время…

Поскольку в новой «зале» было светло – от факелов не предвиделось толка, и эльфийка неловко выронила на пол тот, что держала. Она, высоко задрав голову, следовала за массивной стеной, возведённой из гранита, но облицованной бело-золотистым песчаником, на который ещё не до конца были нанесены разнообразные картины.

— В то же время, всё кажется новёхоньким, – согласился с женщиной онемевший Краб, –скорее даже, недостроенным.

— Да, так и есть, – кивнула мастер-навигатор. – Мы всего лишь спустились на нижний уровень, но, как будто окунулись в прошлое. В момент строительства храмов и городских стен Арлат-лил! Вот, на что это похоже! Будто зодчие отлучились на перерыв!

Вдруг, в кустах что-то щёлкнуло.

— Смотри!

Женщина указала на заросли тростника вдалеке, среди которых резвилась живность: птицы порхали над зонтиками соцветий папируса тогда, как в сине-зелёных низинах их караулили камышовые коты, чьи глаза, искрящиеся жёлтым, сияли в прохладном сумраке будто фонари столицы, и крайне подло обличали хищников.

— Прибрежные травы! – задорно воскликнула Мависаль. – Должно быть, здесь где-то рядом и река! Я слышу реку!

— Да! Теперь я тоже слышу, как настойчиво журчит вода! – заголосил Ранисан, и двое спутников единственное, что не взялись за руки и не начали прыгать да пританцовывать от радости. – Господин!

— Хозяин! Теперь и мы слышим реку! – нараспев вымолвила эльфийка. – Здесь и растения, и звери, которые водились в Адлувине в незапамятные эры, и…

— …это может быть чрезмерно опасно, – прошептал себе под нос Лан, стуча согнутым пальцем по губам.

Он до сих пор осматривал подозрительные строительные леса, и не очень-то интересовался речами подчинённых. Ул Са’Таим, чьё сердце опять распалилось и принялось бешено стучать, ходил туда-сюда возле своего господина, но всегда оставался на твёрдой почве и не заступал на хрупкий настил. Всё-таки, он весил гораздо больше Лана, и идти по пятам за ним сейчас – не особо рассудительно. С плеча бессмертного спрыгнул Фавн, и, промчавшись по завалам, молнией взобрался на тело Са’Таима.

— Ха… привет, – усмехнулся молодой человек, почесав шею белоснежного зверька. – Неужели ты начал доверять мне?

— Если рядом река – значит и колодец неподалёку, да? – до юноши доносились переговоры Ранисана и Мависаль.

— Ты где вообще такое соседство встречал?! – возмутилась женщина. – Скорее всё обстоит наоборот, и… хм…

Поворачиваясь то вправо, то влево, госпожа-навигатор задержала взор на барельефах, которые ещё не были закончены, однако уже изображали некое пиршество богов, причём боги эти были весьма странной наружности: с головами лягушек, птиц и кошек, и телами лунгов. Подобных картин на высшем уровне не наблюдалось.

— Кто это? – тихо спросил Краб, и его весёлый настрой быстро улетучился. – Боги древних лунгов?

— Все лунги – древние, – поправила приятеля Мависаль. – И что-то не припомню, чтобы они когда-то полагались на богов.

— Может, они просто вымарали это из летописей истории, как тёмное пятно на репутации? Когда захотели сами изображать то ли высших созданий, то ли закоренелых безбожников?

Женщина, бросив на Ранисана вкрадчивый взгляд, довольно улыбнулась – всё-таки этот Краб не столь уж бесхитростен и зауряден, и недаром его выбрал в спутники и слуги Владыка Заставы Великолепия.

— Мне нравится… твоё предположение, – язвительно вышептала Мависаль, взирая на собеседника из-под вороха чёрных, густо накрашенных ресниц.

— Хах, да что ты говоришь? – польщённый митриникиец склонился чуть ближе к госпоже-навигатору, и затронул рукавом походного кафтана её кожаную куртку.

— Здесь имеются надписи, – отчеканил Лан, до сих пор нервно потирающий подбородок, но уже стоящий позади Краба и Мависаль.

Хурвалан так тихо и незаметно подкрался к воркующим со спины, что и мужчина, и женщина, чуть не подпрыгнули от неожиданности, а затем не рухнули навзничь, погибнув на месте от разрыва сердца, словно трусливые мыши.

— Нужно позвать Нурию, чтобы она перевела, – ещё более сурово отбил языком предводитель отряда, однако его приказы не торопились исполнять, и Лан приходил в нетерпение. – Нурия! Куда… она пропала?!

Но лбу Владыки заструился холодный пот, ведь он сразу решил, что Нурия посмела ослушаться его, и потому незаметно ускользнула на поиски «невиданных доселе древностей». Переглянувшись со всеми членами группы, но так и не встретившись взором с нужными глазами – со светло-ореховыми очами госпожи-толкователя свитков – Момо вспылил:

— Только не это!

Боковым зрением он заметил, как на северо-западе шевелятся кусты, и тут же ринулся туда.

— Нурия?! Ау?! – испуганно вскричала верная подруга исследовательницы, и помчалась за хурваланом.

— Нурия? Эмин-Тар?! – горланил Момо, размахивая руками на каждом своём широком шаге. – А я говорил вам не разлучаться!

Ранисан Краб и Ул Са’Таим почти одновременно потянулись к рукоятям сабель, но Лан их резко остановил:

— Нет! Нет! Не думайте даже вынимать оружие! Как часто вам приходилось обнажать клинок в гостях, или в музеях? Подобным поведением мы лишь оскорбим хозяев и…

Он завернул в укромный закуток, что теснился между двух монументальных стен из камня, и был увит плющом так, что ниспадающая зелень создавала вокруг густой, тенистый полог.

— …нас пригласили на трапезу, и мы должны соблюдать не только осторожность, но и приличия. Нурия, демоны пожри твою плоть!

Момо разрывался между ликованием и яростью: госпожа-толкователь свитков стояла в сумрачном укрытии как ни в чём не бывало, и всё ещё держала в руках факел. Языки рыжего пламени облизывали искусную и пёструю мозаику, которая снова изображала дивного и редкостного зверя – сфинкса, составленного из кусочков цвета серебра, маренго и индиго.

— Ты почему не подаёшь голос, когда тебя хозяин зовёт? – Лан шагнул в убежище эльфийки, отгибая полог листьев.

— Я что вам, собака что ли? – буркнула Нурия. – Лучше оцените это, мой славный господин.

В закутке собрались все присутствующие: и Ул Са’Таим, и Мависаль, и Ранисан Краб, стоя за спиной Лана Кер-Велина, замерли в безмолвии и уставились на скрупулёзно выложенное изображение сфинкса.

— Здесь что-то есть, – Момо провёл рукой по стене, убирая назойливые ветки в сторону, и тут же оголилась надпись, исполненная иероглифами. – Что тут сказано?

— «Сэй», «ми», «гор», – отчиталась Нурия, и голос её из раздражённого и грубого в два счёта превратился в заколдованный.

— Нет, «се», – Лан же, как всегда, взялся спорить с женщиной. – Звук «эй» совсем не характерен для…

— Господин! – шикнула на собеседника эльфийка. – Неужто вам не ведомо, что мы вообще не можем знать поистине, какие гласные древние использовали в этом письме? Мы знаем лишь согласные, поэтому… получится что-то вроде «с’м’гр».

— Се-ми-гор, – повторил Момо с непробиваем лицом, настаивая на своём.

— Се-ми-гор, – эхом разнеслись речи бессмертного по всем окрестностям.

Стены храма пошатнулись, а земля под ногами дрогнула, но вскоре оглушительный рокот, который каждого участника экспедиции застал врасплох, начал складываться во вполне осмысленные фразы:

— Это не моё имя… впрочем, я не против отзываться на него.

Ранисан Краб и Ул, оба будучи загорелыми, за единственный миг словно лишились всего цвета и побледнели до состояния неокрашенной льняной простыни, и выглядели столь же помятыми и безвольными. Нурия выронила из рук факел и вцепилась смертельной хваткой в плечи своей закадычной подруги, Мависаль, и лишь Лан держался так, будто был готов к подобному повороту событий с первой секунды в Арлат-лил.

— Семигор! – прокричал Владыка Заставы, словно звал по имени старинного приятеля, который давным-давно проиграл ему приличную сумму в карты, но так и не выплатил долгов.

— Я – Создатель, Хранитель и Разрушитель истории; Владыка письмён и времени. Для чего вы явились в мою обитель? Позвольте, я угадаю сам…

Бестелесный голос волнами мчался по зданиям, по пескам, по покрывалу трав и по полотну реки, раскачивая любые объекты на своём пути.

— Вы ищите колодец памяти! Ха!

— Ха-ха-ха! – хором местному владыке вторили все барельефы на стенах и фрески на колоннах.

— Посмотрим, сумеете ли вы добраться до него без сторонней помощи… получится ли у вас разгадать мои послания.

— Разгадать? – Лан единственный не потерял равновесия и всё ещё крепко стоял на ногах, когда его спутники, чтобы не рухнуть на колени, принялись хвататься за всё подряд. – Желаешь потешить себя развлечениями? Истомился скукой за долгие тысячелетия?

Хурвалан, взяв под руку Ула и Мависаль, повлёк их в противоположном от храма направлении, тихо шепча:

— Нам лучше поостеречься оползней и обвалов.

Но землетрясение только нарастало, и бессмертный попытался заманить незримого охранника Арлат-лил дальше в бестолковый разговор:

— Мы… не принесли зла в своих сердцах в твой дом, и хотим лишь ознакомиться с наследием прошлого, которое ты прилежно стережёшь, Хранитель истории…

— Лесть тебе не поможет, – хмыкнул голос, – я ведь не дракон. Я – не воплощение тщеславия и алчности, а скорее, олицетворение сути мрака… и всего наиболее загадочного. Ты говоришь, что не принёс зла в мою обитель, что ж… это весьма похвально…

Отряд выбрался на открытое пространство, и замер возле деревянного настила. Рука Ранисана опять инстинктивно потянулась к черенку сабли, но Момо пальцами обхватил его запястье, останавливая это продвижение на середине. Строгим и непримиримым взглядом он дал понять Крабу, что с демоном-оборотнем подобные шутки лишь боком выйдут, в то время как бок Ранисана может оказаться пронзённым его же собственным оружием из-за любого неверного жеста.

— Однако, не трудно не вынимать меча, когда ножны твои пусты; и не сложно не тратить деньги, когда и в кошеле, и на связках монет… ничего нет.

Момо нахмурился, ибо сразу уловил, куда клонит этот лютый демон, но огрызаться вслух не решился.

— У некоторых из вас ведь вовсе сердца не имеется, так что… Скрыть отравленный кинжал у бездонной пустоты за пазухой – это сущая безделица.

— Покажи себя! Яви лицо перед гостями, иначе это как-то не слишком вежливо, – предложил Лан, игриво стреляя глазами в воздух и вальяжно взмахивая рукой.

— Ещё чего? Может быть потом, когда вы… когда ты пройдёшь все положенные испытания, мой милый гость-бессмертный. В отличие от этой смертной дамы, которая… ха!

— Гулла! – внезапно Са’Таим осознал, чего именно ему не хватало в последние минуты – присутствия кормилицы, которая исчезла без вести. – Куда она пропала? Что ты сделал с ней?

— Что с ней сделал… я? Что она сама с собою сделала?! Глупая, ослеплённая простолюдинка… не сумела отличить явь от наваждения, и благо – от вреда. Бытие лишь подтверждает истины, но таков путь до колодца с желаниями. Или ты не готов пожертвовать чем-то во имя мечты? Не готов поделиться, и принести мне дары? Тогда…

Голос демона-оборотня постепенно изменялся, переливаясь разными красками и оттенками чувств, однако хозяин его так и не показался. Невозможно сражаться с чем-то бестелесным, используя материальное оружие, но Момо не подготовил и магический огонь: ведь даже чары не способны победить зловредный шум без какого-либо ущерба для колдующего, и иногда проще заткнуть уши, чем говорящего.

— …тогда ты обычный грабитель, а не гость! Всем известно, что мы делаем с ворами!

— Гулла! Нет! Верни её! – прокричал во всё горло молодой господин Эф.

Вокруг задули страшные ветры и пески поднялись в воздух.

— Ладно-ладно. Не хочу разрушать ваши сладкие надежды, и не соответствовать определённым ожиданиям… так что, давайте позабавимся. Загадки? Этого хотите? Думаете, простыми ответами на сложные вопросы выстлан путь к колодцу памяти? Что ж… хм…

Голос призадумался, и в тот же миг приобрёл некоторую определённость: он стал походить на сгусток мрачной энергии, которая металась от одного барельефа к другому, со стен прыгала на кусты, с кустов – в воду, а покой находила лишь в глубине горы из деревянных обломков.

— Хм… что же там? Огонь? Нет! Ручейки и ветер! Не то… нет! Нет! Тени! Только тени! – шептал тёмный сгусток, и Момо мчался по его следам. – Что ещё безмолвно?

Хурвалан, огибая стены храмов, то подбегал к пышным зарослям тростинка, то взирал в стеклянно-чёрную поверхность студёного ручья, но никак не мог поймать неуловимое и бесплотное звучание, и за бессмертным спешили все его подручные.

— Солнце? Свет? – вопросил блондин, задирая голову и смотря на кровавый облик заходящего светила.

— Твой секрет, глупец! И твоё желание…

— Время? – предположил Ул Са’Таим, однако демон-оборотень не шёл на контакты с ним, пускай речи молодого паренька и пришлись ему по вкусу.

Страж Арлат-лил за взмах ресниц избрал себе любимца, и наседал с расспросами лишь на Лана:

— Это скучно! Я придумал более каверзный вопрос …

— Коли я отвечу правильно, ты покажешь дорогу к колодцу? – вышептал Момо, поднимая вверх левую бровь.

Второй сгусток чёрной энергии просвистел буквально у него под ногами, и, стремясь к мусорной куче, отталкивался от постамента каждой статуи на своём пути.

— Память – в прошлом, взор – в будущем, а что до нынешнего? Беда!

— Что это вообще за вопрос такой? – фыркнул Лан. – Разве это по правилам?

— Я здесь учреждаю правила, а ты – усталый путник, что жаждет припасть к моему колодцу, и тебе не пристало жаловаться на условия. Отвечай!

— Это лунг! – вдруг крикнула во весь голос Мависаль, и Момо и Ул побледнели, испугавшись до чёртиков.

Пока никто не знал, какое наказание ждёт испытуемых за ошибки, впрочем, мифы и легенды были щедры на самые скабрезные и неприглядные подробности – на страницах этих книжек рдели брызги крови и чернели пятня грязи, а под занавес таких историй, как водится, спускался могильный саван, что застил взоры белой пеленой, за которой ничего уже нельзя было увидеть.

— Хм… верно, – протяжно задул чёрный вихрь, обнимая плечи госпожи-навигатора. – Впрочем, я не с тобою разговаривал, вроде как? Помалкивай!

На небесах сгрудились тучи, и, налившись гневом, содрогнулись и заревели громом.

— Вот мой новый вопрос, специально для вас, владыка хурвалан: почему из всех возможных сред время выбрало песок?

Все клубки энергии начали концентрироваться в куче мусора, и Момо волей-неволей пошагал в том же направлении. Ул Са’Таим с Фавном на плече, Ранисан, Мависаль и Нурия стояли по разным сторонам света деревянного настила, словно бы исполняли роль фигур в изощрённом магическом конструкте, в центр которого устремлялся их предводитель.

— Вечность или бесконечность, или тлен и прах? – голос формировал нечто вещественное за балками и поломанными досками.

— Оба, – твёрдо отчеканил Лан.

— Ха-ха. Мне нравится ваш ответ, господин хурвалан. Отчего вы так считаете?

— Законы бытия не властны над тем, что уже превратилось в прах, и песок – яркий тому пример; он не тлеет. Наоборот, с годами твердеет и обращается в камень. У него нет памяти, зато он хранит чужие воспоминания.

— Ближе подойди, – приказал властный голос, и Момо всем телом подался вперёд.

— Нет, хозяин, не слушайте его! – взмолился Ул, и тут же ринулся из западного угла на подмогу Лану, которого словно загипнотизировали пляски чёрного, беспламенного костра посередине настила.

Ранисан, Нурия и Мависаль тоже побежали к центру залы, а демон-оборотень лишь ухмылялся невидимой улыбкой, ведь все его «гости» делали именно то, что он и запланировал, и хитроумное заклятье уже практически было воплощено в явь.

Лан потянул правую руку к груде брёвен, но Ул успел схватить бессмертного за плечо и отдёрнуть назад.

В середине кучи что-то задрожало, затрепетало и зашипело, и, когда все члены группы очутились на деревянном помосте, оно взорвалось и разлетелось по сторонам тысячами осколков. Ул прикрыл Лана своим телом, пока прочие защищали головы руками от щепок и веток, но, когда мусор улёгся, доски настила треснули, и отряд хурвалана усатанира с грохотом провалился на ещё один уровень ниже.

Только когда пыль осела, а вопли утихомирились, можно было оценить масштаб трагедии. Чужими магическими силами демон-оборотень завершил мудрёный и запутанный конструкт заклятья, благодаря которому он получил недостающие энергии, однако не обошлось без жертв – из левого плеча Ранисана Краба торчал громадный деревянный штырь с острым и неровным концом, но… пока что никто этого не видел. Митриникиец, подавляя стенания и сражаясь с болью, просто отвалился на спину и заслонил рану руками.

— Все целы?! – дрожащим голосом выпалил Владыка Заставы.

Его причёска переполошилась, впрочем, точно так же как и волосы Ула Са’Таима, который лежал рядом, развалившись чуть ли не в позе морской звезды, и на голове которого отныне произрастало истинное гнездо, в подтверждение чего из спутанных прядей, покрытых пылью, выбрался белоснежный хорёк. Фавн вышел из этого падения самым невредимым, и уже готов был к серьёзным боевым действиям.

— Гулла! – в отчаянии заревел молодой человек. – Нет! Как я мог не заметить её исчезновения?! Это моя вина, что она пропала…

— Не волнуйся, мы её отыщем, – Лан стрельнул в саргала взглядом победителя. – Колодец памяти не за горами, и, загадав верное желание, я сумею всё исправить…

— Господин! Хозяин! – раздался встревоженный голос Мависаль. – Краб ранен!

— А-х-х-р-р, – наконец, уста Ранисана разомкнулись, и он испустил хриплый и протяжный стон.

Лан резво подскочил на ноги, оставляя саргала самого выкапываться из завалов, и бросился к пострадавшему.

— Всё нормально… всё в порядке… вам не о чем переживать, – тихо шептал мужчина, но весь его облик говорил об обратном: мало того, что рана выглядела скверно, так Краб ещё и страшно побледнел, но кровопотеря только продолжалась.

С каждым мгновением из Ранисана вытекало всё больше крови, и Момо, присев возле него, лишь беспомощно всплеснул руками – бессмертный не знал, нужно ли удалять из тела Краба застрявший предмет. Немного поколебавшись и суматошно пробежавшись взором по округе, Лан всё-таки решил вытянуть из плеча Краба этот треклятый, злополучный штырь, и поэтому суровым тоном приказал:

— Держите его!

Мависаль и Нурия ухватились за руки и правое плечо Краба в то время, как Ул взгромоздился ему на ноги верхом, и Лан единственным ловким движением вырвал штык из потерпевшего. Ранисан разразился криками, хоть и ясно было по его напряжённому лицу, как старательно он пытается избежать подобного поворота событий. Митриникиец не собирался давать слабину на глазах у зрителей, но случай быстро перетасовал все карты, что были у него на руках, и внёс свои поправки. За криками последовала новая волна крови, и Лан прижал разверстую рану взопревшими ладонями.

— Надо чем-то его перевязать. Остановим кровотечение, и будет как новенький. Никогда не видел прежде, чтобы выходцы из великих происхождений гибли из-за таких пустяковых повреждений.

Лан склонился над Ранисаном, шепча ему слова утешения, пока окружающие озирались в панике, ища глазами, что же можно использовать вместо бинтов. Светлые волосы бессмертного почти касались носа и щёк Краба, и по одной из прядей вниз заструилась капелька пота со лба господина хурвалана, из-за чего митриникиец как-то странно и тревожно улыбнулся.

— Ради вас, повелитель, и умереть не жалко.

— Не неси ерунды, – строго наказал Владыка Заставы.

Наконец, Мависаль додумалась снять платок со своей головы, которым Лан и принялся перевязывать раненого. Однако лечебные процедуры бесцеремонно прервали: за спинами участников экспедиции давно вились и набирали силы ветвистые лианы и растительные щупальца с шипами, которые не производили шума. Фавн самоотверженно пытался привлечь внимание хозяина и его подопечных к данной проблеме, но никто не замечал стараний зверя, и хорёк пару раз чуть не получил нагоняй за собственные выкрутасы от Ула и Мависаль. Поэтому, когда щупальца-лианы ударили, Фавн единственный был готов к атаке, и, вздыбив шерсть и разинув пасть, злобно зашипел на нападающих. Клыки хорька вонзились в первую ожившую ветку, однако демоническое растение мгновенно отшвырнуло этого проворного, но мелкого негодника к глинобитной стене.

— Фавн, нет! – крикнул Лан, только было уже слишком поздно – шипастые щупальца растений оплели его конечности и шею, и потащили в сторону полуразрушенной стены у обветшалой башни.

Ула Са’Таима, Мависаль и Нурию, которые истошно кричали и отчаянно сопротивлялись, ветки тоже пригвоздили либо к земле, либо к руинам. Материнское растение, будучи поистине исполинских размеров, брало корни где-то в глубине Арлат-лил, и выбиралось на поверхность через многочисленные ямы и рытвины, которые, в свою очередь, загораживали хрупкие и ненадёжные деревянные настилы.

Лан попытался применить магию, однако ему не хватало энергии на подобные свершения, да и руки мага уже были надёжно скованы: бессмертного крепкими верёвками опутывали практически неуязвимые лианы. Они подняли руки хурвалана высоко вверх, особо плотными рядами оплетая запястья, и спускались вниз по предплечьям к талии и ногам, которые тоже туго сдавливали, делая из пленника некое украшение для местных руин – на фоне песчано-бежевых развалин Лан в своём тёмном обмундировании смотрелся довольно живописно, весь увитый побегами, среди шипов, сквозь которые проглядывали зелёные листья.

Ула лианы и щупальца приковали рядом к стене, Нурию же растения застали врасплох возле каменной глыбы, и спеленали эльфийку так, затыкая ей рот, что она и звука не могла произнести, и лишь дёргалась, будто гусеница, брошенная в огонь. Ранисан Краб сопротивлялся меньше всех, поэтому демонические растения не удостоили его должного внимания – они спокойно связали ноги митриникийца, словно кандалы. А вот Мависаль всё никак не сдавалась, и положение её было самым завидным.

Госпожа мастер-навигатор успела обнажить меч, в отличие от остальных, и рубила направо и налево щупальца растений-захватчиков, пока её подбадривал Ул со стороны: горло Лана было передавлено ветками для того, чтобы он мог изречь что-то членораздельное, рот Нурии погряз среди растений, а Ранисан, готовый вот-вот потерять сознание, лишь закатывал глаза и протяжно мычал.

— Задай ему! И беги отсюда! – отдавал приказы эльфийке Ул Са’Таим на правах саргала.

Но, пожалуй, местному владыке не понравилось такое соперничество за звание правителя, и рот молодому человеку заткнули растения, что вынырнули прямо из стены.

Ноги Мависаль уже покорились неизбежности: земли разверзлись, превратившись в зыбучие пески, и из рытвин вытянулись свежие щупальца, которые тут же схватили эльфийку. Женщина рухнула вниз, однако её правая рука по-прежнему крепко сжимала меч, и, видимо, демон-оборотень пожелал раз и навсегда пресечь такое своеволие: из песка вырвался деревянный шип, который пронзил предплечье Мависаль насквозь, и она выронила меч. Эльфийка разразилась жалобным воплем, однако эта боль сейчас мало кого заботила, даже её саму – из мрака и густых теней выплыл повелитель, Хранитель, Создатель и Разрушитель записей, Владыка истории и памяти, неусыпный и бессмертный, вечный страж Арлат-лил.

Он предстал перед гостями как гигантский лев – такой огромный, что был больше самого маститого быка-мараюма, и наиболее лютого дракона, что не могли похвастаться по-настоящему внушительными размерами в Ассалготе, в отличие от этого исполина. Сфинкс с серебристой гривой и подведёнными глазами цвета лиловых незабудок возвышался горой напротив пришельцев, затмевая небеса своим челом, которое пока что не имело никаких человекоподобных черт, – это была лишь морда зверя.

— Так-так-так, – проговорил Семигор, и кристаллические зубы его щёлкали, встречаясь с собратьями с соседней челюсти. – Добыча вы, или гости, однако всё же позвольте взглянуть на вас как следует, да и самому показаться в свете дня… Хоть и день этот –наваждение морока. Ха!

Он подтянул к груди мохнатую лапищу, которой орудовал словно настоящей рукой, и из подушечек его выпятились острые, хрустальные когти.

— Кое-что я явлю сейчас… а кое-что приберегу на потом, как рачительный хозяин.

Демон-оборотень вдруг прижался к земле, опираясь на все четыре лапы, и хвост его плетью заметался из бока в бок, и создавалось впечатление, будто он готовится атаковать жертву в прыжке, однако дальше ничего не произошло – сфинкс выпрямился, и медленной и грациозной походкой направился к Ранисану.

— Как невежливо с моей стороны… уста-то ваши я сомкнул, дабы они не нарушали шумом тишину вечности, что так мила моему сердцу, и что я так люблю, а теперь вот…

Подойдя вплотную к мужчине, который тяжело дышал и едва держался в сознании, Семигор провёл лезвием хрустального когтя по щеке раненого, но на коже Краба не осталось и царапины – лишь тонкая, белая полоска-дорога.

— Теперь вот требую от вас ответа! У тебя же рот свободен, митрин, однако ты молчишь. Что скажешь мне? Посмотри мне в глаза и ответь.

Демон-оборотень спрятал когти и ухватился за челюсти Ранисана мощными и мохнатыми пальцами.

— Взгляни на маску смерти на лице бессмертия, – демон язвительно прицыкнул, и из пасти его высунулся раздвоенный на кончике язык.

Где-то позади чудовища ожесточённо билась с растительными путами Мависаль, стеная при этом от ран, но прочие пленники вели себя более смиренно: они с достоинством приняли свою судьбу, и не выказывали больше сопротивления.

— Что это я делаю? – звериная бровь льва-Семигора, увенчанная торчащими вверх усами-вибриссами, вздёрнулась, и он тут же переключился на тех пленников, что находились за его спиной – на Лана и Ула. – Позабыл все правила приличий. Зачем же я требую ответа от слуг, когда нужно спрашивать с их хозяина?

Демон-оборотень умудрился щёлкнуть пальцами, и путы сразу отпрянули от горла Лана, на шее которого остался след из кровоподтёков и уродливых, алых ссадин.

— Прошу, не причиняй вреда моим слугам! – тем не менее, голос Владыки Заставы звучал уверенно и даже могущественно. – Разберёмся в поединке один на один, лишь мы с тобой!

— Но у меня нет причин сражаться с тобой, – Семигор, поднеся левую лапу к глазам, взялся пристально изучать собственные когти. – Какие у меня могут быть противоречия с собратом-н’талом? Мы ведь одна семья, и Арлат-лил – наш общий дом.

— Я – не твой собрат! – отчеканил Лан, не подумав.

— Всё, мне наскучил этот разговор, – Семигор фыркнул пару раз, прочищая пазухи и раздувая ноздри, – но у меня имеется заключительный вопрос к тебе, который заодно и есть твой последний шанс.

— М-м-м! Р-р-р-р-р! – рычал связанный Ул Са’Таим.

Тут из-за угла вынырнула юркая, блестящая и белая тень, которая змеёй устремилась к молодому человеку – это Фавн мчался на подмогу юноше пока демон-оборотень был слишком занят беседой с его хозяином, и позабыл о колдовстве. Хорёк тут же напрыгнул на лианы, что оплетали руки человека, и впился в них острыми клыками.

Семигор, снова прижавшись к земле, начал играть хвостом, высоко вздыбив его в воздух. Он то поворачивал уши на всяком шаге по направлению к связанному Лану Кер-Велину, то искрил глазами.

— Ты никогда не размышлял, – шептал сфинкс голосом чёрного волшебника, – почему всё вечное под лунами содержит в себе семена гниения? Золото, металлы, тексты в камне, наши величайшие постройки и драгоценности – всё отравлено тленом и разлагает душу. Почему?

Демон-оборотень отнюдь не торопился, и, тем не менее, миг за мигом и секунда за секундой он приближался к хурвалану усатаниру, и вдруг эта ледяная глыба не выдержала давления: корка треснула, и наружу проступили талые воды. По щеке Лана потекла грузная слеза, и Семигор с наслаждением облизнулся. Он внезапно ощутил необходимость самому ответить на поставленный вопрос:

— Виной всему зависть плоти… к бестелесному.

Но, не доходя пару шагов до Лана, Семигор вдруг изменил траекторию движения.

— Будешь гостем. Сейчас я тебе покажу фокус, – и с разбега прыгнул на Мависаль, которая перекатывалась из края в край и стенала от боли.

Однако, этот зловещий фокус оказался крайне неудачным: Семигор не рассчитал силы и с такой яростью обрушился на эльфийку сверху, что у бедняжки позвоночник переломился вместе с шеей, и она тут же испустила последний вздох. Глаза демона-оборотня, налившиеся кровью, не сразу уличили столь досадное «недоразумение», и он продолжал жадно орошать слюной уже бездыханное женское тело.

— Нет! Нет! Нет! – крики Лана и Ранисана смешались воедино с мычанием Ула, но никакие возгласы или мольбы не могли вернуть трезвость ума тому, кого опьянил азарт охотника: страж Арлат-лил давно утратил облик существа приличного рассудительного, и сроднился со своей звериной сутью.

Семигор, вытягивая длинный язык вперёд, взялся облизывать погибшую, и тут до него дошло наконец, что именно приключилось только что.

— Какая жалость, – прохрипел демон, задыхающийся от голода и нетерпения, – что я не питаюсь падалью! Придётся, значит, приступать к трапезе с менее лакомого блюда, и начать с чего-то безыскусного и грубого! Опять давиться хлебом! – поорал он в припадке бешенства на хатре.

Горящие глаза демона направились на Ранисана, и посыл их был очевиден.

— Краб! Спасайся! Скорее! – вопил Момо, обливаясь по́том, но старания его прошли впустую.

Путы держали бессмертного столь крепко, что он никак не мог извернуться должным образом, дабы выскользнуть, и пот не сработал в роли смазки. Пару раз Владыка Заставы пытался подпалить щупальца растений магическим пламенем, творя чары теми силами, что у него ещё остались, однако огонь никак не занимался – уж больно сочными и свежими были ветки и лианы.

Тем временем Семигор уже нависал над Ранисаном, который целиком смирился со своим невыгодным положением, и будто бы уже согласен был проиграть и смерти, и судьбе. Широко разинув пасть, демон вцепился в раненое предплечье митриникийца, и окрестности вместе с кровавым солнцем залили стоны и проклятья мужчины, что хлынули потоком кровавых рек.

Ул Са’Таим, чей рот по-прежнему был плотно сжат лианами, смотрел на происходящее глазами, полными ужаса, однако он прекрасно чувствовал, что делал сейчас хорёк – почему-то вместо того, чтобы освобождать руки хозяина, Фавн перегрызал путы на запястьях юноши.

— Хорошо, – провозгласил Семигор, прогибаясь в спине и задирая голову к небесам.

На фоне кроваво-малиновых небес его неровный абрис со вздыбленной шерстью выглядел особенно зловеще: по клыкам и морде зверя струилась кровь, окропляющая вздымающуюся грудину, которая из белоснежной за мгновение ока вылиняла в красный. Демон-оборотень ощущал прилив новой силы, однако он закончил свою кощунственную трапезу ещё до того, как Ранисан потерял сознание. Когда же жертва перестала биться и сопротивляться, то интерес Семигора к ней иссяк, и рычащий Лан, чьи брови свелись в тугую дугу от негодования и ярости, отчётливо видел, как Краб совершает последний жест – едва шевелящиеся пальцы митриникийца вдруг перестали двигаться, и хурвалан понял, что за слугой его явилась смерть.

— Что у нас здесь ещё имеется? – пылающие глаза Семигора устремились на молодого господина Эф, и он вытер пасть от крови лапой.

На миг могло почудиться, что его звериная морда то удлиняется, становясь непропорционально тонкой, то вдруг приобретает более человеческие черты, подобающие истинному сфинксу. С пальцами Семигора происходила точно такая же метаморфоза, и из звериных лап они на доли секунд преобразовывались в персты лунга.

— Нет, не подходи! Не трогай его! – взъярился Лан. – Посмотри сюда! На меня посмотри!

— Что тут такое, – шептал себе под нос демон-оборотень, раздувая ноздри. – Тело человека, не тронутое его самым страшным врагом – временем. Какое… изысканное лакомство!

— Он не удовлетворит твой разгульный аппетит! – бессмертный пытался заговорить зубы чудовищу. – Я справлюсь намного лучше! Лучше отведай сперва моей плоти!

Но демон, распалённый жаром голода и жажды, не слушал увещеваний и не внимал молитвам. Поэтому, в отчаянии Лан прокусил острыми клыками свою собственную щёку, нацедил из раны в рот как можно больше крови, и плюнул этой дикой смесью прямо в Семигора. Снаряд бессмертного полетел очень далеко и не знал промаха: плевок угодил точно на шерстистую морду чудовища, перекошенную от предвкушения великого удовольствия – крайне близкому знакомству со свежей плотью молодого человека.

— Что! – сфинкс, который уже нависал над Улом и капал зловонной слюной ему на лоб, неожиданно выпрямился и уставился на хурвалана. – Что это за дивный запах? Что за… сладчайший аромат?

Семигор облизнул кровавый плевок длинным языком и блаженно прикрыл веки. Прильнув носом к земле, словно ищейка, он сразу устремился к Владыке Заставы.

— Что ты задумал, мелкий хорёк?

В глазах Семигора то мерцали проблески трезвого сознания, то его взор опять заволакивал звериный голод, и Момо приступил к тому, что у него получалось лучше всего под звёздами и лунами Ассалгота – взялся очаровывать его.

— Что за магия?!

— А сам ещё не понял? Тоже мне, страж памяти и прошлого… всё-таки, кое-что важное ты успешно запамятовал.

Блондин стрельнул глазами в демона-оборотня, который угрожающей тенью нависал над ним, а затем язвительно улыбнулся и хмыкнул. Однако демон не поддавался чарам.

— Открою тебе маленький секрет, н’тал, – Семигор принялся шептать на ушко Лана на хатре, который хурвалан бесспорно знал, – моё проклятье как демона-оборотня и воплощения майна в том, что я не могу есть мёртвое… и совокупляться с живым.

Сфинкс, чья морда уже больше смахивала на людскую физиономию, поражённую гневом, водрузил тяжёлую лапу на грудь пленника, выпустил хрустальные когти, и, вцепившись в кожаный доспех, резким движением разорвал его на клочья.

— Ах! – Лан испустил испуганный стон, и его горячее дыхание вонзилось прямо в нёбо Семигора, промчавшись через ноздри.

— Что это за колдовство?.. Откуда на тебе… её запах?

Глаза Семигора налились ещё большим безумием, и путы лиан вмиг погрузились обратно в разрыхлённую землю вместе с шипастыми ветками-щупальцами, оставляя эту блестящую жемчужину неприкосновенной – обнажённое тело Лана, проглядывающее в дырах доспехов и обмундирования, призывно мерцало, будто чистый перламутр. Размягчённая почва под ногами треснула и двинулась.

— Подарим друг другу блаженство? – игриво вопросил бессмертный, пока пытался оплести спину могучего льва именно той рукой, в которой у него был припрятан магический огонь.

— Не увиливай, – но демон-оборотень не выказывал никакой заинтересованности в блондине, лишь в его запахе. – Это ведь её аромат…

Треск усилился, и в следующий миг уже в земле зияла громадная дыра – все сооружения на этом ярусе были возведены вовсе не на прочном фундаменте, а на хрупком настиле, и в очередной раз пол проломился, отправляя в свободный полёт окружающих. Ул, Лан, Семигор и Фавн – все они падали вниз на одном большом куске из брёвен и досок, соединённых верёвками, но и это злоключение не помешало сфинксу разразиться торжественным возгласом:

— …аромат Сулиги́рь!

Имя, которое Лан позабыл на бесконечно долгий срок, прозвучало будто гром, и скреплённые между собой доски рухнули в воду, однако не разбились. Здесь стоял промозглый сумрак, и среди тёмно-бурых и бордовых красок тяжко было разобрать хоть что-то, кроме горных выступов и редких золотистых бликов, что рисовал свет на волнах мутной реки. Река эта, которую слышал хурвалан усатанир с первого дня в Арлат-лил, шуршала и плескалась на самом нижнем уровне в то время, когда верхние этажи поддерживал обширный деревянный настил… А пески, и ветры, и шипастые растения – всё это было порождением майна, и отражением грёз колдующего.

Демон-оборотень продолжал разрывать когтями доспехи и одежду бессмертного, однако тут произошло то, что он не сумел предвидеть, и сфинкс внезапно замер. Воспользовавшись паузой, Лан боязливо распахнул глаза и посмотрел себе на грудь, возле которой застыло лезвие бердыша, что насквозь пронзало туловище Семигора. Позади Владыки Заставы Великолепия и демона-оборотня возвышался рослый и плечистый Ул Са’Таим, держащий оружие за древко. Он нервно дышал, но всё-таки смог совладать с чувствами, и чётко выговорил:

— Сгинь, тварь.

Однако, дальше приключилось совсем не то, на что рассчитывал молодой человек: демон-оборотень за взмах ресниц обернулся сгустком коричневой, липкой и вязкой жижи, и, минуя Лана, Ула и его бердыш, просочился сквозь щели в настиле, после чего смешался с водами подземной реки.

— Ха-ха-ха! Это мне по нраву! Что за небывалая удача?! Сулигирь!

— Что… такое «Сулигирь»?! – выпалил Ул, подавая руку Лану.

— Имя моей… – бессмертный, приняв помощь саргала, начал отряхиваться от слизи и комков грязи, что на него налипли в процессе битвы, – …имя моей матери, но сейчас не это важно. Ты цел?!

Он обеими ладонями ухватился за физиономию Ула Са’Таима, которую венчали почти обезумившие от ужаса глаза – светло-серые очи юноши раскраснелись от натуги и на них выступила чёткая пелена из слёз.

— Что вы намеревались только что предпринять?! – Ул возмущённо отбился от прикосновений Владыки Заставы. – Как бы я смог смотреть на такую мерзость, на то, как эта тварь пыхтит над вами?!

— Думаешь, такое впервые со мной происходит?! – столь же враждебно прокричал Момо, ударяя пальцами в плечо собеседника. – Да такое постоянно приключается с такими, как я! Пьяницы спиваются, заядлые игроки проигрываются в прах, а такие как я попадают в лапы диких зверей!

— Не смейте говорить так! – юноша наорал на хурвалана, и лицо последнего оросила слюна.

— Тогда у меня хотя бы появилась магическая сила, чтобы отсюда выбраться!

— Хозяин! Ул! – горячий спор господина и слуги прервал испуганный женский клич.

Из расселины в потолке, откуда лился яркий свет, свешивалась эльфийка. Она спускала спутникам верёвку, однако плот постепенно уплывал всё дальше в неизвестность.

— Нурия!

И Лан и Ул что есть мочи пытались дотянуться до заветного конца верёвки таким образом, чтобы не нарушить тонкий баланс и не перевернуть хлипкое судно, но ничего у них не получалось.

— Нурия, – твёрдым голосом командира выдал Лан, хоть и выглядел он сейчас весьма паршиво: весь растрёпанный и грязный, в ссадинах и изодранных в клочья лохмотьях, – забудь о нас. Помоги выжившим, если такие имеются, и сразу мчись на поверхность!

— Но, господин!..

Река начала бурлить и волноваться, разделяя в пространстве фигуры бессмертного с человеком и эльфийки.

— Беги и не оглядывайся!

Плот поплыл стремительней, и вскоре свет, пробивавшийся с поверхности, почти потух. Ул Са’Таим мрачным тоном произнёс, поворачиваясь к Лану всем корпусом:

— Демон-оборотень оказался значительно могущественней, чем мы думали. Что делать будем?

— Демона-оборотня нельзя убить земным оружием, однако…

Молодой человек вопросительно поднял одну бровь вверх.

— Однако по Исар-Диннам в Элисир-Расаре бродил слух, что кое-чем ему можно нанести смертельный вред…

— Я вас внимательно слушаю.

— Не забывай, – Лан вцепился в чуток порванный кожаный доспех юноши так резко, что тот опешил, – что кровь демонов-оборотней крайне ядовита.

— Хах, я ведь человек. На меня не действует поражение плоти. Это вам нужно беречься. Ох, господин!

Ул на вытянутых руках отстранил от себя собеседника и пристально его изучил.

— Я совсем об этом не подумал, и пронзил Семигора копьём как раз тогда, когда он был над вами! Его тлетворная кровь могла на вас попасть! Вы как? Не пострадали?!

— Нет, – отмахнулся Лан с надменной ухмылкой на устах, – надо мной поражение плоти не властно…

По владениям сфинкса растёкся мощный вдох:

— Ах, – и за ним тут же следовал глубокий выдох. – Ха…

С каждым возгласом окрестности всё больше прояснялись, наливаясь светом и смыслом, а предметы получали дополнительные грани: зелень расцветала новыми, пышными красками, студёные реки клубились туманами, горы золотились или сверкали первозданной и нетронутой белизной – навершием снежных шапок, – и всё в стране обетованной Арлат-лил было сладко и спокойно.

— Добрые вести окрыляют пуще славного вина!

От одного из барельефов на стенах храма отделилась длинная тень, и вскоре прямо на зернистом и рассыпчатом песке сформировался плотский образ сфинкса. Теперь демон-оборотень был полнокровным, но до сих пор ещё не явил свой обычный облик – словно растущая луна, что лишь всходила на горизонте за скалистым гребнем, за пеленой из облака.

— Сулигирь, я так долго ждал тебя… и это далось мне нечеловеческими усилиями…

Сфинкс, минуя очередную величественную постройку, облитую поверху ярко-синей фаянсовой глазурью, засмотрелся на собственное отражение.

— …и ценой людского обличья. Ха!

Отныне его шерсть, что струилась по загривку и стремилась к голове, уже походила на волосы прекрасного бессмертного – серебрящиеся, ровные пряди тяжёлым грузом провисали книзу; сверху же их припорашивала едва заметная пыль из нежно-розовых кристаллов. Локоны обрамляли ромбовидное лицо с миндалевидными глазами, чьим достоянием были особенно изящные, выступающие скулы и широкий и мужественный подборок, которому противоречили пухлые и влажные губы строгой формы. Однако, это были далеко не все красоты, к которым был предрасположен их хозяин – Семигор долго пребывал в состоянии оцепенения, и ему не хватало магической энергии для того, чтобы полностью раскрыть свою сущность… и свой потенциал.

— Но, кажется, теперь звёзды мне благоволят…

Он медленно перебирал лапами по песку, двигаясь в то место, откуда по его владениям разносились во все стороны чужеродные стоны и всхлипывания.

— Кто-то умом опережает своё время; другие вечно в прошлом в своих воспоминаниях.

Семигор уже чётко видел, как перед телом одной эльфийки, которой он случайно сломал шею совсем недавно, рыдает другая, почти точно такая же – по крайней мере, так же одетая. Печальная женщина не слышала слов демона-оборотня, и он и дальше с удовольствием болтал языком, сотрясая воздух:

— …но попасть в будущее можно только через прошлое дорогой настоящего.

Он сделал так, чтобы возле горюющей эльфийки – госпожи Нурии, что слёзы лила по своей безвременно почившей сподвижнице – тут и там вспыхивали дивные, и самые желанные для исследователя артефакты древности: здесь пески расходились, обнажая богатое захоронение с нетронутым убранством, там на поверхность сам собой выпячивался золотой клад, а рядом из земли проклёвывался то девственный пергамент, то бесценная табличка со старинным текстом или заклятьем. Но Нурия оставалась холодна ко всем дарам, она продолжала причитать, склоняясь над погибшей:

— Очнись, прошу, приди в себя… Проснись, любовь моя.

— Мы думаем, что у нас имеется всё, – зазвучал могучий голос владыки и эльфийка, побледнев, убрала руки от тела подруги, наспех прикрывая свой разинутый рот. – Но, когда исчезает главная составляющая – ось этого «всего» – наш мир трещит по швам и разваливается на части! Будь он проклят без любимого!

Нурия, на мгновение застыв в ужасе, тут же выхватила из ножен зеркальный меч, подпрыгнула на ноги, и помчалась во весь опор туда, где, по её мнению, залегала заветная лестница, что вела наверх, к входным вратам.

— Как же славно, как хорошо, что моё «всё» решило вернуться ко мне!

Женщина впопыхах оглядывалась назад, но никого не находила, и её сердце от такого лишь учащалось, подгоняя и подстёгивая ноги. Она бежала вперёд, сломя голову, и ничто не было ей серьёзным препятствием – стену она брала прыжком, а с песчаного холма слетала на сапогах, словно на салазках.

— В честь такого события следует попировать! Однако… сперва насыщаются глаза!

Нурия ловко обогнула полуразрушенную башню, но никак не могла оторваться от голоса – на самом деле, как бы госпожа-толкователь свитков стремительно не убегала от преследователя, он говорил всё более отчётливо, и уже будто бы шептал ей в ухо:

— Потом очередь рта!

Нурия с трудом карабкалась по барханам вверх.

— Затем черёд живота.

Но, взобравшись на гребень, эльфийка с ужасом обнаружила, что её уже поджидают.

— И лишь потом в ход идут чресла. Да, вот так. Такая наука, скажу я тебе.

Нурия онемела, ибо на неё, будто с собранной и восстановленной мозаики, взирал обворожительно прекрасный и чарующий сфинкс… существо о четырёх лапах, с львиным телом, длинным, вьющемся змеёй хвостом, и головой ясноокого лунга. Его серебристые волосы победоносно реяли на лёгком ветерке, и Нурия изумлённо распахнула челюсти.

— Куда это ты собралась? Я ещё не закончил обучать тебя!

Семигор набросился на эльфийку и начал рвать её плоть когтями, и терзать зубами, ибо то, в чём он по секрету признался Лану, было чистой, и нечестивой правдой – он не мог питаться тем, что было убито и приготовлено, и для поддержания жизни в теле вынужден был наряжаться в шкуры наиболее свирепых хищников Тчелана и Ассалгота. Несчастная жертва билась и стенала, захлёбываясь кровью, однако Семигор настолько смирился с собственным проклятьем, что даже бровью не повёл – его не интересовала ни адская музыка, ни напевы рая, лишь громыхание опустошённого желудка. Когда женщина погибла в чудовищных муках, демон-оборотень ещё не насытился.

— Слишком быстро! – злобно отчеканил он, и по его безупречным губам струилась горячая, бордовая кровь, которую в такой ситуации никто не перепутал бы с вином. – Ты рано выдохлась! Я разочарован!

Немного успокоившись, он окинул изувеченное тело придирчивым взором, и приступил к его осквернению.

— Хорошо, что мать-природа и демоны Тчелана припасли для меня иной способ… утоления голода.

На сей раз когти Семигора срывали с останков Нурии одежду, комки которой летели во все стороны.

Миновал неопределённый срок, прежде чем последняя шерстинка исчезла, обнажая под собой идеальную кожу непоколебимого и неуязвимого бессмертного – воплощения майна, и «улучшенной» версии лунга, который прошёл испытание Ределом и его вратами. Посреди храмового комплекса в луже крови возвышался мужчина уже на двух ногах, с волосами, длиной до талии, и всё тем же лицом – ромбовидным, с миндальными, лилово-фиолетовыми глазами, пухлыми губами и плоским подбородком. Он вытер рот рукой, каждый палец которой венчался изогнутым рубиновым когтем, и медленно пошагал вперёд.

— Одни ищут забвения в удовольствиях, другие – в зельях, третьих пьянит лишь ощущение силы…

Он крутанул пальцем и первым же делом облачил свою хрупкую, но жилистую фигуру в роскошные наряды: тонкую, почти прозрачную тунику из сиреневато-малиновой материи сверху прикрывал блестящий атласный плащ, у ворота расшитый лучшими гранатами, обсидианом и гематитом, и ткань плаща расходилась книзу тысячами складок, что издали напоминали глыбу застывшей платины.

Он задержался на мгновение и оглянулся назад, на всё содеянное, и не было в его сердце ни сожалений, ни раскаяний.

— Это время и магия в пустыне неисполненных желаний, Сулигирь!

Семигор пару раз взмахнул руками так, словно наматывал на кисти нити из туго натянутого майна, а затем нити эти преобразовались в мощные вихри магической энергии, которые, подмигнув горящим глазам своего создателя, устремились к цели.

Пока Ул в поте лица старался привести наряды господина в должный облик, и упорно сводил один конец изодранной рубашки с другим, Лан ему строгим голосом наказывал:

— Как обыграть этого «владыку времени, хранителя истории и памяти»? Нам надо подтасовать его собственные истории и воспоминания.

— Шутите? У вас же сил нет, – Ул скорчил уморительную гримасу, которой после всех несчастий, выпавших на долю отряда, явно было сейчас не место. – Майн не желает подчиняться вам без вдохновения.

— Это да, – согласился Лан, откидываясь назад и разваливаясь на плоту.

По его телу мельтешил беспокойный Фавн, так, словно собирался воочию удостовериться, что с хозяином всё было в порядке: ему нужно было лично обнюхать каждую царапинку.

— Я выведу его на чистую воду…

— Даже не думайте! – рявкнул Ул, поглядывая зверем то вправо то влево из-за клинка обнажённой сабли. – Эта тварь чрезвычайно могущественная! Это вам не какой-то заурядный торговец или караванщик, который примется сразу плясать под вашу дудку. Давайте лучше отправимся на поиски колодца памяти, и возле него-то мы всё исправим. Всё это!

— Ты… – Лан поднялся на руках, а затем подтянулся ближе к Улу.

Неспешная, но зловонная река несла их вперёд, покачивая плот на лёгких волнах.

— …у тебя слишком большая вера в этот колодец. Даже если мы сумеем его обнаружить…

— Мы сумеем! – вставил Са’Таим.

— …с чего ты взял, что у нас получится исправить этот кошмар? Малыш… в мире бывают непоправимые вещи, которые ничто не в силах изменить. Даже с течением лет, по прошествии эпох, боль от них всё равно…

Лан ухватился кулаком за лохмотья рубашки в том месте, где у него клокотало сердце.

— …будет по-прежнему тебя преследовать. И магия здесь полностью бессильна. Это рок. Проклятье нашего происхождения.

— Нет, не говорите так! Колодец желаний может исправить что угодно! – Ул с натугой отнял руку Момо от его грудной клетки.

— Даже совершенство? Даже то, что идеально? Как… можно это исправить?

Во мраке сейчас блистали лишь две лучезарные пары – прозрачно-голубые зеницы Лана направлялись строго на Ула Са’Таима, а тот, в свою очередь, взором серых глаз буравил господина хурвалана.

— Что у вас за желание такое, мой повелитель? Что вы не побоялись сюда прийти?

— Да, я же тебе никогда об этом не говорил, – прошептал Момо.

И в тот самый момент на плот налетел мощный порыв магического ветра: он раскидал беседующих по разным сторонам, разломал доски, брёвна и перекрытия, и вспенил воды мутной реки.

— Господин! – крикнул Ул, захлёбываясь нахлынувшими волнами, в которых внезапно очутился.

— Ул! Нет!

Лан отчаянно старался дотянуться до юноши, но ничего не получалось – магия демона-оборотня была чересчур могущественной. По плечам Лана ещё носился взъерошенный хорёк, и хозяин отдал зверю последний приказ:

— Фавн! Иди с Улом, и защищай его!

Зверёк, оттолкнувшись от плеча бессмертного, ловко прыгнул на дрейфующие доски, затем по ним перебрался на остатки плота, за которые держался Са’Таим, и вскоре занырнул юноше за шиворот, прячась в складках одежд, пока Семигор не обнаружил эту «подсадную утку», и пока порывы магии не добрались и до его белоснежной шубки.

Глава 5 (22)

5 (22)

Момо обнаружил себя посреди зарослей ежевики и кустов шиповника – он слишком хорошо знал этот терпкий и цепкий запах, сбивающий с ног неподготовленных, и не смог бы забыть его даже по веленью всех дурманящих зелий и колодцев памяти. Пристально осмотрев собственное тело, он осознал две странные вещи: сейчас, ночью, в самый лютый час – в час исчезновения света – он находился посреди леса практически в чём мать родила, и ему снова было года три, не больше. Лан воспринимал себя и как малого ребёнка, и как взрослого бессмертного с целым ворохом воспоминаний о протяжённой жизни, которые вдруг вернулись за взмах ресниц.

Он горько рыдал, и жгучие слёзы градом лились по его щекам, и водопады эти было не унять.

— Мама? – сквозь плач вопросил потерянный ребёнок, однако ему никто не отвечал.

В чёрно-синих и фиолетово-индиговых красках ночного леса мерцали редкие, но яркие всполохи рыжего огня, а ещё издалека, с поляны в глухой чаще, доносились смутные голоса.

— Мамочка? Мама? – малолетний Лан продолжал звать свою родительницу. – Мне приснился кошмар!

Он уже владел речью лучше прочих детей из знатных семейств, и во всём демонстрировал наивысшие способности и скрытые таланты. Продвигаясь по лесу к голосам и золотисто-красным бликам, Лан наступал то на сухой прут, то на хрусткую корягу, и чащобы, погружённые во мрак и дрёму, разрезал тревожный треск. Его тонкая сорочка, расшитая шёлковыми нитями по подолу и вороту, изодралась о колючие ветки в то время, как острые шипы расцарапали его нежную, белую кожу. Но никакие преграды не могли остановить ребёнка, который вторил единственное слово:

— Мамочка!

Наконец, кусты с сочными и наливными ягодами ежевики и шиповник, усеянный огромными и ароматными бледно-розовыми цветками, расступились, и перед юным принцем открылась лесная тайна – секретное убежище его родительницы, ясноокой, голубоглазой и обольстительно прекрасной колдуньи.

Стены её чертога состояли из плотных зарослей колючек, которые никто не мог преодолеть, коли его туда не пригласили лично, и лишь Лан был способен самовольно посещать опочивальни матери. Вся мебель и утварь была выращена ею собственноручно из деревьев или других растений, потолки здесь свивались из лиан, а полог кровати, вылепленной из массивного пня и устланной пуховыми одеялами, слагала повилика. Огни, что золотом и янтарём сияли в масляных лампах и фонарях, вырезанных из чистого хрусталя, представляли из себя магическое пламя – совершенно безвредное для растений и животных. На ложе хозяйничала госпожа покоев, и царица леса: по правде говоря, внешне она сама напоминала невинное дитя, хоть и занималась сейчас весьма предосудительным, и недетским делом – седлала своего деверя, и родного дядю Лана.

Повелительница Сулигирь была значительно ниже ростом всех лунгов и большинства бессмертных. С хрупким телом и почти безгрудая, но широкобёдрая, она обладала столь миловидным и моложавым личиком, что многие вообще принимали её за незрелого ребёнка, однако подобные обстоятельства не мешали ей быть столь пленительной, что ни один мужчина не мог обойти её стороной. Из-за неё могли бы разгораться войны, гибнуть армии и даже целые города приходить в запустение, однако госпожа Сулигирь, как и всякая представительница наиболее высокого происхождения, сама выбирала тех, с кем желала проводить собственное время. Она могла иметь в любовниках кого угодно, и, каждый раз пользуясь преимуществами происхождения, имела всех подряд по списку – в этом крылся секрет её колоссальной волшебной силы и неиссякаемый источник вдохновения.

Таким уж было её «проклятье» и отметка демона – госпожа Сулигирь, королева Кер-Исара, была не только законной супругой Тардило́на Могучего, верховного короля, но ещё и являлась демоном-оборотнем – наиболее великой и непревзойдённой колдуньей и чаровницей, которую народ в ту пору считал поистине божественной, и всё на побережье Зелёного моря шло согласно её воле.

Всё, помимо одного – её неугомонного сынка.

— Мамочка! – мямлил из-за укрытия кустов трёхлетний отпрыск, заливаясь рёвом, будто истинный дракон.

Сулигирь пришлось прекратить извиваться над деверем, подобно змее, её бёдра замерли, и она резко обернулась, являя заплаканному принцу с опухшим лицом свой разгневанный взор.

— Ну, что ещё?

Её роскошная грива – золотое зеркало с мягкими волнами, в котором отразился кровавый закат – дёрнулась, и чары Повелительницы чащобы начали медленно таять в воздухе. Уж слишком сильно её выводил из себя и раздражал этот неурочный и назойливый плач!

— Мальчик мой, что тебе надо?

— Кошмар! Мне приснился кошмар… дядя? – внезапно Лану бросилась в глаза копна огненно-рыжих волос его дяди по отцовской линии.

Высокий, ладный и мускулистый достославный воин с редкими, зелёными зеницами обладал не только видным положением в обществе, но и столь завидной красотой, что с ней, разве что, мог поспорить лишь его старший брат – не менее даровитый представитель рода человеческого, и король Кер-Исара, Тардилон Могучий.

Чары Сулигирь рассеялись, и дядя Лана быстро пришёл в себя:

— Невестка? – вопросил рыжеволосый воин, глядя на повелительницу так, словно он и вовсе ничего не понимал. – Что ты тут делаешь? Что… тут делаю я?

Проведя рукой по припухшим векам, брат короля развеял пелену наваждения, и им от беспомощности и безысходности тут же завладела ярость.

— Что ты натворила, женщина?!

Он перекинул хрупкую фигуру напарницы в утехах на другую сторону ложа и мигом подскочил на ноги.

— Ты опоила меня! Морок навела! Ведьма! Чёрная колдунья!

— Разве я – не твоё истинное божество? Ты ведь в этом клялся мне, и своему брату…

— Тардилон… – потерянным голосом прошептал рыжий, после чего со смачным шлепком водрузил ладонь себе на лицо. – Как ты могла… как мог я?!

— Но, ведь именно такие мысли таились в твоём сердце очень долго? Изнутри пожирали тебя? Какой смысл жалеть о содеянном, когда можно этим наслаждаться?

Сулигирь, сверкая на целую округу молочно-снежной кожей, и по-прежнему полностью обнажённая, снова приблизилась к мужчине. Она аккуратно возложила свою изящную кисть на его пылающую щёку, однако воин грубо оттолкнул невестку:

— Одно дело тайно помышлять о чём-то, в одиночку упиваясь воображением, а другое… пойти на такое… предательство и преступление! Это ты виновата во всём!

Человек выхватил меч из ножен, что покоились возле самой кромки ложа, и навёл остриё клинка на нос невестки. Лан до сих пор истошно рыдал, и Сулигирь бросилась к нему. Взяв на руки заплаканного принца, она подставила наследника престола под оружие своего брата, пусть не по крови, но по закону.

— Посмотри, что ты наделал! – женщина разразилась жалостливыми причитаниями. – Напугал моего мальчика!

И хоть оружие всё ещё указывало на Лана и Сулигирь, воин уже немного попятился назад.

— Ты ведь не хочешь причинить вред возлюбленному отпрыску брата? И своему будущему королю?

Выстрелив в соперницу одичалым и полубезумным взглядом, мужчина с яростью вернул меч в ножны, и когда гарда встретилась с устьем, по чертогам разнёсся пронзительный металлический стук.

Когда Лан в следующий раз видел этого статного, могучего и красивого человека, то опять плакал навзрыд. Брат короля и его родной дядя по отцовской линии покидал и двор, и длинный дворец в Кер-Исаре, и вообще всё известное ему – и родню, и земли Элисир-Расара, и быт придворного, отправляясь в странствие изгнанником, однако без объяснения причин.

Печальным и измученным взором он смотрел на Тардилона Могучего – первого, среди людей на побережье Зелёного моря, сильного, смышлёного, наученного мудростью и опытом, но до сих пор довольно молодого, даже безбородого ещё… Наученного опытом и наставленного мудростью во всём, но только не в том, что касалось выбора спутников по жизни: последний взгляд рыжеволосого военачальника предназначался не дорогому брату, и не любимому племяннику, а этой дьяволице – Сулигирь. Она стояла посреди поля в лучших царских облачениях, увешанная броскими драгоценностями и усыпанная роскошными каменьями, и ехидно улыбалась, глядя вслед своей очередной, неисчислимой жертвы… Рыжий, кивнув разок на прощание, развернул кобылу в противоположном направлении и неспешно двинулся за горизонт. И Сулигирь развернулась на каблучках своих сапог, и потопала к длинному дворцу – чертогам её законного супруга, отца Лана из Кер-Исара, пока желторотый принц бился в истерике под надзором нянек.

— Эй, мальчик мой, – вдруг позвал его отец, совершая непозволительный для короля жест, – он присел на колени и навис над ребёнком. – Ну, что такое? Прекращай слёзы лить, ты ведь не девица.

На красной и распухшей физиономии наследника, обрамлённой пышными пшеничными завитушками, во влажном блеске слёз отражался мягкий свет закатного солнца, и отчего-то отец Лана решил тогда, что это – довольно уморительное зрелище, и тепло улыбнулся отпрыску, потрепав его за подбородок.

Следующая сцена тоже была подёрнута блестящим и дрожащим занавесом – все картины раннего детства Лана были омыты таким бурным потоком слёз, что удивительно, как эти реки вообще не смели всякое воспоминание, камень на камне не оставляя за собой.

Лан, уже будучи вполне крепким королевским отпрыском шести лет отроду, созерцал иной исход, обливаясь слезами: на сей раз двор Кер-Исара, а заодно и Ассалгот в целом, покидала его мать, божественная Сулигирь, Покровительница дремучих лесов Элисир-Расара и разлива пресноводных рек.

— Вы ведь вскоре вернётесь, моя госпожа? – вопрошал Тардилон, и на лице его застыла бледная гримаса ужаса.

Он держал на руках сына в то время, как за спиной его жены вибрировала тонкая перламутровая мембрана – так выглядел безопасный портал в Тчелан, куда и стремилась мать Лана, влекомая обратно на родину незримыми чарами.

— Кто может знать, что готовит нам грядущее? – неохотно откликнулась Сулигирь на призыв своего законного супруга.

Впрочем, одна из бед заключалась в том, что законы эти не почитались ни лунгами, ни демонами-оборотнями, ни, в особенности, народом Тчелана, и она всегда оставалась при своём.

— Я не могу принять такой ответ, – сурово нахмурив брови, выдал Тардилон.

Его лицо, уже покрытое густой, смолянисто-чёрной бородой, прорезали глубокие носогубные складки, выражающие явное недовольство, однако подобный выплеск эмоций вызвал в Сулигирь лишь надменную ухмылку.

— Вы можете принимать правду, или нет, и от того она не переменится в смысле. В этом её величие и красота.

На этой ноте принц зарыдал ещё громче, и Сулигирь, устало закатив глаза, просто развернулась и пошагала к порталу.

— Любимая, погоди! Вернись! – верховный король, чей лоб стягивала тугая диадема из золота, всё окликал и окликал супругу, но она не поддавалась мольбам и уговорам.

Когда хрупкая фигура Сулигирь растворилась за тканью мироздания, портал тут же схлопнулся, и будто ничего вообще не происходило в подлунном мире. Поскольку Лан никак не унимался, а мрачный король самоотверженно буравил взглядом пустую точку в пространстве, одна из царских нянь с почтением приблизилась к правителю со словами:

— Позвольте, адон, мой властелин, я заберу юного господина.

Женщина, склонив голову, протянула руки к принцу, и её толстая коса плетью ударила по юбкам подбитого мехом платья. Только Тардилон Могучий наотрез отказался передавать кому бы то ни было собственного отпрыска, и грубо отослал служанку:

— Нет, убирайся прочь. Оставь нас.

— Как повелите.

Но Лан, словно юркий и непокорный зверёк, внезапно извернулся так, что отцу пришлось отпустить его на волю – принц помчался вслед за матерью, отчаянно крича ей вдогонку:

— Мама! Мам! Матушка? Куда ты?!

За одно мгновение его тело перевоплотилось, и из пяти-шестилетнего ребёнка бессмертный снова стал взрослым – потерянным в чащобе дремучего леса, и израненный шипами диких роз. Кусты шиповника и ежевики надвигались на него, но он продолжал безутешно звать родительницу. Правда, вскоре горло Лана пересохло, и его сковал сухой кашель, а затем случилось нечто поразительная – картина подёрнулась рябью и закружилась вихрем, и дальше он уже не мог участвовать в событиях напрямую, но лишь наблюдал за ними со стороны.

Это случилось задолго до рождения Лана Кер-Велина, и до объединения разрозненных земель под знаменем Элисир-Расара, и никакого государства на берегах отдалённого полуострова на северо-западе Митсилана тогда ещё не существовало. Зато жизнь здесь, в Адлувине, уже вовсю кипела, и бескрайние пески Файрун, однажды придя в движение, хоть и захватывали плодородные почвы и с каждым новым днём отвоёвывали очередной кусок, но всё равно не смогли сломить наступление на свои границы поселенцев людского происхождения. Шёл первый покров лета, и Океан Нурун – государство Большого, Великого и Белого – уже канул в забвение, и некому было остановить произвол стихий, ведь лунги покинули здешние степи и полупустыни. Однако, народ, что тут обитал, был весьма упорным, и не сдавался. Люди Адлувина призвали на помощь ирригацию и другие достижения цивилизации, и в общем-то недурно жили даже в столь суровом и засушливом краю. По меньшей мере, они не думали бросать свою родину.

Один сильный, крепкий и основательно вооружённый воин недавно поступил на службу к приезжему – светлокожему, голубоглазому, белокурому, высокому и бесконечно прекрасному мужчине, прямому потомку демона-оборотня и лунга-майндзура, и первопредку целого нового, и дивного происхождения аранов, которые впоследствии получили название «вампиры». В ту далёкую пору об аранах в землях Адлувина было практически ничего не известно, ведь они осели где-то в глубине Мирсварина и занимали территории будущего Дэля Перевёрнутой Луны, однако кое-что даже этот неискушённый тип слышал о своём нанимателе. Легенды гласили, что аранов вечно одолевает неутолимая жажда крови, но, стоит им только клыками припасть к венам смертных, как среди покусанных людей сразу разражается жуткая болезнь, что уродует их и лишает разума, превращая в одичалых и безмозглых упырей. Ещё говорили, что араны – властелины кровавой магии, мастера иллюзий и мастаки очарования; однако молодому воину трудно было судить о том, что из этого ложь, а что – правда. Его наниматель – господин Уз-Мерили́с – хоть и выглядел чудно́ и странно, однако безукоризненно изъяснялся на местном наречии, знал все обычаи и был крайне вежлив и обходителен. Провожатый, которого Уз-Мерилис нанял, чтобы преодолеть горячие пески Файрун и добраться до Арлат-лил, вообще не замечал ничего подозрительного за своим спутником.

Да, араны – потомки Уз-Мерилиса и За-Ярциа́ны, детей-близнецов Атен и Телль’Араша, – распространяли отвратительную болезнь среди смертных, если после трапезы оставляли жертв в живых, и звалась она горячкой крови. Однако первопредки этого загадочного происхождения, «запятнанного демоническим влиянием», сами никогда не опускались до подобных злодеяний. Они хоть и испытывали жажду – возможно, даже более мучительную, чем их дети, – вонзали свои острые клыки лишь в тела зверей – тварей неразумных, и никогда не нападали ни на малые, ни на высокие происхождения.

Провожатый отодвинул в сторону завесу из стелящихся растений, что преграждали вход в каверну, и застал перворожденного арана за кровавой трапезой: Уз-Мерилис, облачённый в превосходные, но пыльные наряды, и в царственной диадеме, с жадностью высасывал начинку очередной жертвы, и перед ним уже лежала целая гора из бездыханных трупиков пещерных крыс. С длинными, белёсо-платиновыми волосами и ярко-голубыми зеницами, радужку которых заволок кровавый морок, сейчас он смотрелся ещё более иронично… и чудовищно. Его бледные губы и алебастровая кожа, что драгоценными камнями только что сияли на солнце, теперь покрывали бордовые разводы, и воин ощутил резкий приступ тошноты.

— Мой господин, Ран-Тар, если мы сейчас продолжим путь, то доберёмся уже к закату, и… вы ещё не насытились? Я не…

Замявшись на мгновение, человек обрушил взор себе под ноги – не в силах был больше выносить столь удручающее зрелище.

— …я не встречал по пути более крупной живности.

— Погоди. Ещё чуток, – искажённым голосом откликнулся Уз-Мерилис. – Ещё только одну капельку, и всё…

— Но мы упустим её! – в нетерпении мужчина горячо всплеснул руками, и его бессмертный господин тут же пришёл в себя.

Уз-Мерилис с отвращением выбросил опустошённую крысу в кучу к другим скукожившимся тушкам, и принялся утирать рот и очищать пальцы.

— Ты совершенно прав, – почти бесчувственно вышептал блондин, при помощи рукава возвращая белизну и яркость собственному облику. – Однако я ничего не могу поделать с этим… Виной всему постыдное проклятье – эта печать демона. Но нет худа без добра…

Уз-Мерилис, закончив приводить себя в порядок, снова выглядел по-прежнему: статный, хорошо сложённый мужчина улыбнулся довольно располагающе, и по его белым волосам промчалась волна золотистого света. Внешность его столь противоречила чёрным и тёмно-синим нарядам, что казалась ещё более заметной в Адлувине, регионе, где местные жители не могли похвастаться особым разнообразием цвета глаз, кожи или волос, и расхожими здесь были лишь карий, бурый да вороной.

— …и именно эта метка даёт мне силу. Лунги, как создания безупречные, вообще не обязаны питаться для того, чтобы выжить, а я, прямой потомок Телль’Араша и майндзура – двух улучшенных форм лунга – должен влачить столь ничтожное существование и всякий раз сгорать от нестерпимой жажды…

Ощутив прилив свежего майна, Уз-Мерилис распростёр ладонь, и между пальцами его заплясали колдовские огоньки.

— Ты боишься меня, человек?

— Нет! – отрезал воин, водружая правую руку на навершие меча. – И в то же время – да. Моя родня отговаривала меня от этого путешествия! Они твердили, что единственное, что я раздобуду в пути – так это пригоршню седых волос, или горячку крови, или вовсе смерть! И что никакое золото, даже самое отборное – то, что добыто на хребте Гирис Доланор, и которым набиты ваши сумки – не сможет покрыть перед ними этот долг.

Уз-Мерилис лишь сомкнул веки и ехидно хмыкнул.

— Пойдёмте, мой господин, нам недалеко ещё. Впереди лежат древние руины, и обломки скал, на которых могли поселиться гарпии, и именно там…

— …именно там, по легенде, высится колодец памяти.

— Так и есть, – человек тоже прикрыл глаза, когда благородный аран проходил мимо него, выбираясь на свет дня из укромной пещеры. – Будем молить Арамаль-Ум и Всевышних, чтобы ваша супруга… чтобы ваша супруга до сих пор была на месте, и похитители…

— Ха…

Бессмертный сомкнул руки за спиной в замок, откинул голову назад и испустил протяжный вздох.

— Тебе не о чем беспокоиться. Стоит мне лишь щёлкнуть пальцем – и любой враг будет повержен.

— Ничуть в этом не сомневаюсь. Чары господина сравнимы только с его красотой.

Провожатый низко поклонился, и аран язвительно щёлкнул языком: не то, чтобы ему совсем не нравилась эта нарочитая услужливость спутника-человека, который в долгом странствии сделался практически его приятелем, просто… уж слишком она казалась неуместной. Здесь, в сердце Файрун, где не было ничего, кроме песка, ветра, и изъеденных останцев скал, все высокие и лестные слова наделялись дополнительным смыслом, и в них будто раскрывалась изнанка – словно краски в тенях, что отбрасывали точёные обелиски или спинки нерушимых арок; они были насыщенными, но чересчур тяжёлыми, мрачными и холодными по сравнению с жаркой пустыней.

— Это не твоя забота, – настоятельно повторил Уз-Мерилис, шагая в заданном направлении: на северо-запад. – Лучше скажи мне, славно ли ты потренировался?

— Да… господин, – нехотя прошептал воин, похлопывая по мечу в ножнах. – Однако, мне не по сердцу это задание…

— Тем не менее, плату за него ты уже принял, так что, изволь исполнить свой зарок.

Ветер гудел, и вихри его, наполненные поднятым песком, огибали причудливые каменные глыбы или запутывались в руинах, и вскоре на пыльно-бежевом горизонте промелькнула первая пара крыльев – то была гарпия-страж. Провожатый сразу схватился за лук, который дожидался звёздного часа за его спиной, но из-за скверной видимости мужчина не решился выпускать стрелы в хищницу – слишком велик был шанс промахнуться, и попусту растратить ценный снаряд, а в пустыне, как водится, негде пополнить боеприпасы.

— Я сам разберусь с ними, – Уз-Мерилис выставил перед человеком напряжённую руку. – Прогоню их прочь.

Между пальцев бессмертного зардели красно-малиновые искры майна, и тут же шквальный порыв воздуха устремился прямиком в гарпию. Пока одна летунья пыталась справиться с шальными ветрами, ей на помощь подоспели сородичи, и вот уже двоих путешественников со всех сторон окружили кровожадные и ядовитые чудища. Целая стая гарпий непроглядной тенью нависла над человеком и бессмертным, и мужчины встали спиной к спине. Пока гарпии скрежетали зубами, пронзительно стрекотали и клацали когтями, Уз-Мерилис без подготовки напитал окрестности майном, а потом будто бы взорвал его. Ударная волна миновала самого арана и человека-провожатого, а вот гарпиям повезло гораздо меньше. Ошеломлённые и оглоушенные, они едва унеслись обратно в свои гнёзда. Под ногами странников образовался настоящий ковёр из выпавших перьев, но даже капли крови не пролилось, и воин с удивлением взглянул на спутника.

— Это… – сперва мужчина принялся невнятно бормотать, но затем взял себя в руки и провозгласил с гордостью и во всеуслышание. – Воистину, вам, Ран-Тар, нет равных в колдовстве! Ни земли, ни небеса ещё не видывали такой непревзойдённой магии!

Чуток подумав, человек добавил:

— Как вы это делаете? Даже без волшебных чертежей и конструктов заклятий?

— Не забывай, – показательно щёлкнул пальцами аран перед людским носом, – что моим отцом был Телль’Араш, и демоническая скверна – не единственное моё наследие. Пойдём же, вперёд.

Уз-Мерилис провёл ладонью по линии горизонта, который значительно прояснился: ветер угомонился, а пески улеглись, обнажая перед путниками почти нетронутый временем, но очень скромный храм: всего-то небольшой гипостильный зал с тремя рядами колонн, с потолков которого свисали ветви сухих растений и мёртвые лианы.

— Разве это не то самое место? – блондин снова задал риторический вопрос, и провожатый тепло улыбнулся, пропуская господина вперёд.

— Как-то это странно… и в то же время смешно. Вы ненавидите пески, но пески покорно исполняют любую вашу прихоть. Вот и заносы Арлат-лил расступились перед вами, дабы преподнести в дар новому повелителю колодец памяти…

— Новому повелителю? За кого ты меня держишь? Я пришёл не для того, чтобы править, но, чтобы… хм.

Очутившись возле первой колонны храма, Уз-Мерилис отодвинул в сторону занавес из сухих веток и лиан. Он, бросив печальный взгляд на воина, неожиданно повернулся к нему лицом и едва дотронулся согнутыми пальцами до его предплечий, защищённых стёганным доспехом.

— Дальше я отыщу дорогу сам. Я дам тебе знак, пошлю иллюзорный огонь, и тогда ты явишься, и исполнишь свой долг…

— Но, Ран-Тар! – возмутился было человек, однако бессмертный не позволил ему и слова вставить.

— Ты сделаешь то, что обещал. А я претворю в жизнь то, что сулил тебе за…

— Ничего мне не надо, лишь бы вы отказались от этой отвратительной…

Уз-Мерилис, порядком уставший за долгое путешествие от подобных препирательств, лишь покачал головой, намекая, что для него настал час двигаться вперёд тогда, как провожатому лучше будет пока что подождать на безопасном расстоянии. Аран, отодвинув растительный полог, проник в буро-ржавый полумрак старинного храма, однако бессмертного по-прежнему по пятам преследовали разгневанные людские возгласы:

— …отвратительной и вздорной затеи! Ау? Господин?

Эхо, волной промчавшись по помещению, окурило тусклую и затхлую залу, словно дым благовоний, принесённых по обету диким и нелюдимым пустынным божествам. Здесь не имелось укромных закутков, петляющих тропинок, запутанных развилок или распутий, но, наоборот, в центре сходились все стези и дороги, ведущие к одной-единственной, округлой и неказистой постройке – этому треклятому колодцу памяти-желаний.

— Моя сестра, – мягко и тихо прошептал Уз-Мерилис, возложив руку на грудь, – и моя супруга… о чём лучше никогда не знать человеку, благодаря которому я отыскал тебя. Моё сердце так счастливо видеть тебя, торжествуют мои глаза.

На ободе низкого и разбитого колодца, увитого повиликой и плющом, восседала с прямой спиной высокая, величественная, и бесконечно прекрасная женщина. Она, закутанная в серо-серебристый плащ и одетая в платье из индигового сукна, расшитого жемчужинами и лунным камнем, обернулась на говорящего и явила ему свои ярко-голубые, пронзительные глаза, белокурые, длинные волосы, изящные черты лица, подсвеченные нежно-розовым румянцем и обрамлённые тёмно-пепельными бровями на фоне снежно-белой кожи. Она была словно отражение Уз-Мерилиса в пруде со сладкой и животворящей влагой – его возлюбленная, его спутница сквозь все покровы… и его сестра-близняшка.

— Или ты не рада мне? Ты сбежала от меня на край обитаемой земли, однако я…

Уз-Мерилис, держащийся пальцами за ткань своего богатого кафтана, испытывал прилив радости и досады, ликования и негодования одновременно, и, дабы не выдавать слабость, что внезапно поразила все его конечности, присел рядом с благоверной.

— …однако я всё равно нашёл тебя. Я найду тебя всегда, ибо наши узы не сможет разрушить ни свет, ни мрак. Они неподвластны законам бытия.

— Воистину, мой дорогой брат, – прошептала опечаленная За-Ярциана, и, дабы как-то подбодрить любимого супруга, возложила холодную ладонь на его дрожащую руку. – Это рок, что преследует нас. Наше проклятье.

— Ты прошла столько вех, покинула меня без предупреждения, предав все слова, что говорила прежде, и вот теперь я нахожу тебя здесь, возле этого старого, разбитого колодца со зловонной водой. Позволь спросить, что ты загадала у него? Чтобы мы разлучились? Чтобы я… разлюбил тебя, ибо в твоём сердце нет больше любви ко мне?

— Моё сердце пылает от любви к тебе сильней, чем в былые годы! – провозгласила могущественная колдунья, и голос её заполнил унылый храм до потолка. – И никакая иная магия, никакой колодец памяти с заветными желаниями не сумеет загасить этот вечный огонь! Но!

За-Ярциана прильнула к плечу супруга. Как только встретились их глаза, уже заволочённые пеленой неутолимого желания, сразу пожелали встретиться и их губы, и, дабы миновать чары рокового притяжения, женщина тихо прошептала:

— Любовь моя! Неужели же такой судьбы ты хочешь для наших отпрысков? Стоит нам только соединиться вновь, сплетаясь телами в танце страсти, как… – За-Ярциана обхватила руками шею Уз-Мерилиса, и разгорячённые дыхания двух бессмертных свились в один поток, – …как твоё семя вновь укоренится и пустит свежий росток в моём чреве, словно в бережно возделанных прибрежных почвах. Я снова понесу, и… наши дети обречены вечно страдать от нестерпимой жажды крови. Мучимые этим гнусным проклятьем, они вынуждены испытывать на себе ещё и всеобщее презрение, и…

— Это кара за ту смуту, что они сеют в миру, когда направляют свои зубы на тех, на кого не должно. На смертных, и на бессмертных, и…

— Знаю, знаю.

За-Ярциана провела пальцами по щеке Уз-Мерилиса, и могучий бессмертный маг трепетал под робкими прикосновениями своей сердечной подруги.

— Мы будто бы и не виноваты в этом, но всё же… отчасти…

— …это наша вина, – Уз-Мерилис закончил предложение за сестру-близняшку, судорожно хватаясь за её продрогшие кисти. – Это мы наводнили Ассалгот хаосом, омерзительной нежитью и… нечестивым колдовством.

— Через наших потомков, – согласилась с собеседником За-Ярциана.

Она, плотно зажмурившись, прижалась лбом к подбородку брата.

— Неужели же ты желаешь такой вот участи нашим отпрыскам?

— Конечно, нет, но… что мы можем сделать?

На этой фразе За-Ярциана резко распахнула глаза и вкрадчиво посмотрела на соседа, подавая ему немой знак о том, что и у неё, и у него уже давно имелось на уме одно решение.

— Позволь спросить хотя бы напоследок, любовь моя, – прошептал Уз-Мерилис, проводя указательным пальцем по точёному носику своей наперсницы, – что ты загадала? Исполнилось ли твоё желание? Ты… попросила Всевышних о том, чтобы мы не были братом и сестрой?

— Наше общее происхождение – величайший дар, и небывалая услада для меня. Я не мыслю себя отдельно от тебя, мой дорогой брат-супруг, и не могу представить мир, где бы мы не являлись частью целого.

Благородная аранка взяла в руки лицо мужчины, и из глаз её заструились слёзы сожаления.

— Тогда что же это? Чтобы в наших сердцах не было любви друг к другу?

Уз-Мерилис прижался губами к сомкнутым устам подруги, и наконец запечатлел на них долгожданный поцелуй, на который За-Ярциана не посмела не ответить взаимностью.

— Моя любовь к тебе – есть путеводный свет, что провёл меня по жизни сквозь все невзгоды, – дрожащим голосом отозвалась дама, смотря то в сторону, то в самое нутро бессмертного. – Без неё я – и слепая, и тёмная, и невежественная дикарка.

— Тогда что это?! – заревел Уз-Мерилис с такой яростью, что по колоннам в старом храме промчалась рябь. – Ты сбежала, ничего не говоря, заставив поверить в то, что покинула меня ради другого, лишь бы я не погнался за тобой! Имею я право хотя бы узнать об этом?! Каково твоё желание?

— Это… это… – женщина тяжело дышала и выглядела так, словно готова была вот-вот потерять сознание: всё её могущество и колдовская сила улетучились за взмах его ресниц, на которых блестели горькие слёзы.

— Давай скажем вместе, как раньше? – мягким голосом предложил Уз-Мерилис, с нежностью поглаживая руку сестры, и За-Ярциана кивнула ему в ответ.

— …чтобы мы никогда не рождались на свет.

Два возлюбленных потомка Атен и Телль’Араша озвучили свою просьбу возле разбитого и пыльного колодца в покинутом Арлат-лил, но чуда не случилось, и древняя, предвечная магия всех предтеч-бессмертных не изволила претворить это желание в быль.

— Ха… ничего не происходит, – хмыкнул Уз-Мерилис. – Мы по-прежнему есть, и до сих пор всё помним. Но, ничего. Разве это не мой личный долг, как порядочного супруга, воплощать в реальность повеленья жены? Зумаир!

Уз-Мерилис выдул из пальца иллюзорные огни, которые направились наружу храма и мигом привели провожатого-человека. За-Ярциана, при виде вооружённого и крепкого мужчины с загорелой кожей и шрамом над левой бровью, нервно заёрзала, однако брат-близнец её успокоил:

— Это мой друг, дорогая супруга, Зумаир из селения ярканов, прошу любить и жаловать.

— Моя госпожа, Ран-Тар, – человек низко поклонился, и аранка слегка ему кивнула.

— Когда-то он был знаменитым воином и находился на службе правителей Сальмина. Он прославился тем, что особенно ловко сносил вражеским пленникам головы с плеч, и теперь…

Человек по имени Зумаир уже успел вынуть яркий и блестящий меч на два пальца из ножен, и залы, погружённые в тягучий сумрак, на мгновение озарились ослепительной стальной искрой.

— …теперь он закончит свой послужной список наиболее доблестным и благородным свершением – срубит головы двум нечестивым отродьям Тчелана.

Ладони За-Ярцианы, которые до сих пор находились в руках Уз-Мерилиса, ещё сильней похолодели, и брат её ехидно выдал:

— Или же ты не этого просила у небес?

— Да будет так, как ты повелишь, – прошептала дама, и прижалась губами к устам бессмертного, – или я не твоя покорная супруга, которой должно слушаться мужа?

— Смешная шутка, – ухмыльнулся Уз-Мерилис, в последний раз обнажая перед миром свои острые и изогнутые клыки, – ведь это я был тем глупцом, который раболепно слушался тебя.

Перворожденные араны обменялись поцелуями, после чего замерли в безмятежных позах. И умелый мечник, всего единожды взмахнув своим искусным оружием, снёс сразу две головы с плеч: За-Ярциана и Уз-Мерилис, наконец, нашли покой на далёкой чужбине, на самой окраине известного, заселённого мира, однако их имена продолжали жить в умах смертных и бессмертных, заполняя лакуны повествования в мифах и легендах…

Лан видел, как тела двух первых аранов под светом лун и звёзд Ассалгота обернулись прахом, и как их кости поглотили пески, которые образовались из рухнувших колонн и треснувших стен храма, и из истлевшего колодца памяти. Но на юдолях Файрун, где вечно ярилось солнце и бушевали суховеи, словно ничто и не случилось вовсе – это было постоянство во плоти.

— Ха! Ха! – Момо резко выдыхал, стараясь опустошить лёгкие до основания.

Он желал во что бы то не стало очиститься от того скверного и затхлого воздуха, которого наглотался, будучи в далёком прошлом. Лан пытался откашляться и руками придерживал разгорячённую шею: он, борясь с волнами истории, не только нахлебался пересолёной воды из океана бессмертия, но и ощутил холодный клинок на собственном горле – столь явственно, будто это его сейчас обезглавили.

— Ха! Нет! Убирайся!

— Спокойно, дыши.

Напротив хурвалана усатанира возвышался иной палач, который пока что предпочитал пытать жертву лишь острым языком, – впереди во всём своём первозданном величии вышагивал Семигор, демон-оборотень, что отныне с лёгкостью мог поддерживать и человекоподобное обличие. Может быть, он чуточку напоминал Уз-Мерилиса из видения Момо, и определённо смахивал на одного из наиболее привлекательных и дивных лунгов, однако больше всего… да… больше всего сей «страж времён и Владыка времени» походил на родительницу бессмертного, эту проклятую распутницу Сулигирь.

Момо, сидя на коленях посреди песка и почёсывая горло, бросал испепеляющие взоры на сфинкса-Семигора, который бродил возле пленника уже на двух ногах.

— Тише ты. Не будь таким жадным и ненасытным, и дыши спокойно, – ехидно прицыкивая, вышептал Семигор. – Или мой урок ничему тебя не научил?

Лан, голова которого внезапно перестала идти кругом, лишь теперь начал осознавать всю мутность и невыгодность своего положения.

— Значит, ты – поистине её отпрыск? – Семигор склонился над добычей, и ноздри его принялись раздуваться. – Чадо моей неблаговерной Сулигирь? Вот это вести! Вот это новость! Истинный подарок судьбы!

Сперва Владыка Заставы Великолепия посмотрел вниз, и там, посреди песков и мелкой гальки, лоснились россыпи растений с влажными и мясистыми листами, которые скорее напоминали камни, нежели что-то живое. В других местах из расступившихся почв, напротив, пробивались пластинчатые «розы пустыни», и иные минералы, что по форме и краскам больше походили на настоящие цветы. Вокруг по-прежнему задували ветры, переворачивались с бока на бок дюны и с шелестом передвигались песчинки – они скатывались с гребней барханов, и вскоре их подхватывали суховеи. Это был мир, где камни притворялись цветами, а цветы выдавали себя за камни – мир переменчивых иллюзий и постоянных миражей. Здесь обман был столь расхожим явлением, что лишь на него и можно было положиться, как на самую достоверную и плотскую на свете вещь.

— Откуда ты знаешь мою мать? – прохрипел Лан, искоса поглядывая на своего тюремщика.

— Момо, мальчик мой, поведай мне сперва своё желание, а я затем тебе в отместку расскажу всё, что мне известно о Сулигирь… М… любовь моя… твоё имя так сладко, и ядовито одновременно!

Демон-оборотень присел на корточки возле пленника, и его мантия из плиссированного атласа озером жидкой платины растеклась по песку.

— Ты ведь сюда явился за тем же, за чем и все: чтобы воплотить несбыточное, исполнить загаданное и утолить нестерпимую жажду, а не для того, чтобы вести светские беседы. Давай сбережём друг другу время.

— Я приберегу слова для колодца памяти, – чётко отбил Лан языком.

— Ах, ты так на неё похож!

Семигор провёл согнутым пальцем по скуле бессмертного, но, как не странно, это неожиданное прикосновение не вызвало в Лане отторжения или негодования, наоборот. Хурвалан почувствовал нечто весьма знакомое.

— Да, ты – её отпрыск, прямой потомок, здесь не может быть ошибки. Плод её чресл, её плоть и кровь, частичка самой нити жизни, но… тебе ведь ровным счётом ничего о ней неведомо, и ты должен молить незнакомцев поделиться с тобою сведеньями…

— Да когда хоть я просил тебя рот раскрывать и рассыпаться в этой бестолковой болтовне?

— Что?

Семигор выпрямился во весь рост, и в глазах его заплясали бесовские, сиренево-лиловые огоньки. Этот демонический блеск отразился словно в зеркале во всех кристаллах, что вздымались ввысь из белого песка, стремясь к небесам, однако дальше пламя не разгорелось, и на лице хозяина волшебных чертогов сверкнула радушная улыбка. Запрокинув голову назад, Семигор громко расхохотался, и грудь его выгнулась дугой, будто у истинного льва. Когда по изящной и хрупкой фигуре демона-оборотня перестали раскатываться волны ряби, что вызывал дикий хохот, он спокойно и внятно произнёс:

— Я знал твою мать, мальчик мой, с момента зарождения эпох – с самого Элан, Утра Первого Дня, – а затем подал руку собеседнику.

Лан, взглянув через правое и левое плечо, всё-таки согласился на предложенные условия, и еда дотронулся до тонких пальцев Семигора, каждый из которых венчал рубиновый коготь.

— Мы с ней странствовали плечом к плечу под всеми покровами! – плавным движением водрузив Момо в вертикальное положение, демон-оборотень принялся наворачивать круги возле него. – Впрочем, не существовало тогда ещё никаких «покровов»: ни дней, ни дат календаря, ни чисел, и мы будто были счастливы. Но даже счастье не уберегло нас от беды!

Остановившись за спиной Лана, Семигор покрыл его плечи своими ладонями, а затем громко похлопал по ним.

— И мы с нею вместе умерли – отправились в Тчелан, на поиски Редела.

Отряхнув одежды Момо от песка и пыли, сфинкс продолжил выступление:

— Но ещё до смерти мы с Сулигирь заключили нерушимый союз. Она была моим чааруном, а я – её, и мы поделили с ней клятву сидис. Мы всегда были верны и преданны друг другу, и вместе, и в разлуке – ведь издавна обменялись сердцами, и никто нам более был не нужен.

— Зачем… ты мне всё это рассказываешь? – хурвалан сурово зыркнул исподлобья на собеседника.

Впрочем, Семигор был значительно выше, и потому-то вообще любой взгляд Момо в его сторону казался малость зловещим и укоризненным. Демон одобрительно фыркнул.

— Затем, что это я – твой ближайший родственник теперь, мальчик мой.

— Не смей меня так называть! – вспылил Лан, отбиваясь от когтей Семигора. – Меня так звал отец! И брат! И…

— Но первой так тебя стала называть твоя мать, и моя вечная, неразлучная спутница. Так ведь?

— Ей было на нас наплевать, – Лан с чувством прошипел сквозь зубы, и по прекрасному лицу Семигора мельком пробежала лютая враждебность.

Он, приложив минимальные усилия, толкнул Момо в левое плечо, но даже после столь щадящего удара хурвалан усатанир снова очутился распластанным по земле.

— Попридержи-ка язык, мальчик мой, и дай слово старшим. Сперва дослушай, и лишь затем изъявляй своё мнение, – сфинкс быстро вернул самообладание, однако тени его говорили об обратном: в них ярился львиный хвост и вздыбливалась грива. – Мы с твоей матерью жили душа в душу, и головы тоже сложили в согласии. Мы вместе приступом взяли Тчелан, найдя заветный путь в Редел, и опять вдвоём. И, достигнув двойного просветления с единым сердцем, совместно решили вернуться назад, в Ассалгот. Дабы защищать, пестовать, просвещать и наставлять, и здесь…

— …и здесь начались ваши размолвки, – вдруг Момо очень ловко ухватил мысль собеседника, и на лице демона-оборотня заискрилась блаженная улыбка.

— Именно! В точку, мальчик мой!

Семигор навернул круг возле Момо, а затем занял горделивую позу возле громоздкого кристалла – прозрачный малиновый корунд устремлялся ввысь, пропуская через себя лучи света: эти солнечные стрелы, хоть и пронзали его насквозь, не наносили урона неуязвимому, каменному телу, и он победоносно блистал во славе.

— Одно дело найти дорогу в Редел, и другое – вернуться из него в Ассалгот. На выходе всякому лунгу приходится делать судьбоносный выбор: утратить воспоминания, и стать майндзуром, или оставить память и магию при себе, но превратиться в демона-оборотня.

— И ты решил…

— Мы оба! – криком перебил Лана Семигор. – Мы оба решили, что я приму на себя роль тлетворного демона, а твоя мать будет благостным майндзуром, но! Она впервые нарушила собственное слово и предала меня! Она не пожелала становиться майндзуром – могущественным созданием, напрочь лишённым магии, – но тоже сделалась демоном-оборотнем! И! И!

От негодования и злобы раздвоенный язык Семигора начал заплетаться, и Лан не взялся спорить с ним.

— Она бросила меня! И всё наше наследие!

— Почему она должна была отказаться от своей магии, а не ты? – Момо, поднявшись на ноги, пристально посмотрел в незабудковые глаза собеседника. – Для каждого мага эта потеря невосполнима, тебе ли не знать? Каждый маг… больше всего в мире страшится потерять волшебные силы.

— Да, ты прав, милое дитя, – согласился Семигор, проводя остриём когтя по носу Момо. – Но и столь наивен! У нас имелся уговор, а что может быть более долговечным и нерушимым, нежели слово лунга? Теперь я понял, что.

— Что же?

Семигор лишь раскинул руки по сторонам, обводя пальцами пустыню перед собой.

— Ничего, – успокоил демон-оборотень сам себя, кивнув в такт собственным речам, – ничего, затем мы нашли путь к примирению, и дорогу к светлому будущему. Однако, я вынужден был отпустить её. В конце концов…

Семигор пожал плечами.

— …в конце концов, я больше не мог дать ей то, что ей было жизненно необходимо, и пришлось умерять свою гордыню, заодно с ревностью. Моё проклятье таково, что я не могу поедать мёртвое и совокупляться с живым, а Сулигирь, она…

— …она сыта лишь тогда, когда нагрето её ложе, а вот страсть остыла, – печально заключил Лан.

— Да, однако всё это – лишь расходный материал для магического костра. Они – переменная, а я – постоянство.

— Только я никогда не слышал о тебе от матери. И где же она сейчас?

— Р-р-р-р-а-а-а-а-р! – демон-оборотень разразился зычным звериным воплем, но потом снова заговорил на людском наречии. – Она сбежала! Исчезла! Растворилась! Она устала ждать, и она никогда, никогда не верила в предначертание Арлат-лил; в то сокровище, что я, и ещё шестеро моих н’талов, схоронили здесь для грядущих поколений!

— И что же это за сокровище такое?

Момо ехидно поднял одну бровь вверх, и этот его неосознанный жест слишком сильно напомнил Семигору о Сулигирь, ровно, как и обо всём, чего он лишился за долгие тысячелетия неподвижности и бездействия.

— Она никогда не верила в наши начинания! Не разделяла наших чаяний! Но теперь… но сейчас, я чую, она повсюду здесь! Она опять на землях Океана Нурун, и она стремится к источнику нашего могущества… Её влечёт сюда непреодолимое притяжение, и наша неразъединимая судьба!

— Как Уз-Мерилиса и За-Ярциану манило друг к другу? Ты это имеешь в виду? Поэтому… ты показал мне их последний день?

— Поэтому? Нет же, мой мальчик. Думай лучше, своди одно с другим, сопоставляй, оценивай и переноси. Так через стекло прошлого ты сможешь прозреть будущее.

Семигор вновь зашёл за спину Лана и взялся требовательно постукивать пальцем ему по плечу. Наконец, Момо вспомнил о чём-то важном, и горячо выпалил:

— Где тот человек, который был со мной?! Что ты с ним сделал?!

— Ха-ха. Сперва, поведай мне своё желание, и я провожу тебя к колодцу…

Ул Са’Таим лежал на берегу подземной реки, носом уткнувшись в серый песок, перемешанный с чёрным илом. Рядом туда-сюда носился озабоченный хорёк, белоснежная шубка которого немного пострадала из-за приключившегося крушения – шерсть потемнела, кое-где слиплась тогда, как в других местах, наоборот, была слишком взъерошена. Непоседливый и юркий Фавн не потому теперь не мог найти покоя, что ему природа не позволяла, нет – просто зверь скверно справлялся с поручением хозяина, и не сумел защитить хрупкого человека даже от незначительных невзгод. Замерев на макушке до сих пор неподвижного Ула, словно посреди гнезда, Фавн вытянул шею вверх – в мрачной, чуть-чуть мерцающей белым светом да́ли звучали какие-то голоса и перемежались тени.

Река вынесла худой плот из досок на берег, разбив его в дребезге, но через горы из гальки и влажные плоские камни шла узкая тропа – она уводила в глубины подземелий Арлат-лил, которые на этом уровне превратились в истинные пещеры, усеянные столбами сталагмитов и опоясанные занавесами из сталактитов. Здесь смешивались краски из густо-серых и пепельных пород, покрытых толстым слоем мха и плесени, которые издалека напоминали патину: бронза, медь, белые кристаллы хрусталя и чёрное железо – вот те цвета, что застили глаза. И лишь два ярких огонька – кроваво-красные зеницы Фавна – прорезали мглу и сумрак, и местный правитель будто бы видел этот маячок: призрачные силуэты ускорили свой ход, голоса усилили мощь, и Ул, наконец, очнулся.

— Ах-х-х, – уста человека разверзлись, и, перекатившись на спину, он издал протяжный стон. – Моя голова…

Прижав к лицу окровавленную руку, которую изранили балки и острые камни, Са’Таим потёр лоб, и лишь затем распахнул глаза. Перед взором у него чернели гранитные своды, которые прореживали редкие выходы сияющих кристаллов – это были всё те же эльтекримы, правда, на сей раз они излучали какой-то блёклый, могильный свет, и на мгновение человек даже задумался, а не умер ли он?

— Мой господин? Момо?..

Никто ему не отвечал – только прибой бился о камни, да со сталактитов стекали капли воды, превращая поверхность озера под собой в тугой барабан.

Внезапно Фавн запрыгнул Улу на грудь, и уставился своими кровавыми зенками прямо в серые очи молодого господина, и от такого поворота юноша чуть дух не испустил.

— Демоны пожри твою плоть! Ты что творишь?! Хочешь, чтобы я отошёл в мир иной?

Зверёк, разумеется, не взялся оспаривать упрёки понятным Улу языком: он просто навернул круг по широкой грудной клетке парня, а затем слегка прикусил его нос, мол, хватит уже разлёживаться в холодной воде, ибо пора действовать.

— Кыш! Кыш! – Са’Таим взмахнул пару раз рукой, отгоняя прочь хорька.

И как только Фавн спрыгнул на твёрдую землю, человек тут же подскочил на ноги – ничто не подгоняло Ула лучше, чем раздражение и негодование.

— И где нам искать хозяина? – оглядевшись из стороны в сторону, Са’Таим недоумённо развёл руками. – Ты знаешь?

Юноша бросил взор на хорька, но зверёк выписал очередной круг возле его сапог, и как трактовать такой ответ Ул даже не догадывался – теперь рядом не было ни мудрецов-бессмертных, ни толкователей древних свитков, ни мастеров-навигаторов, и он будто бы остался один на один со своими собственными умениями и навыками… И со страхом и невежеством: по пещерной галерее промчались какие-то жуткие завывания, и по шее Са’Таима пробежался мороз.

По привычке молодой человек потянулся к сердцу, однако этот непослушный орган вёл себя на удивление спокойно и прилично – в груди у Ула не гремело, не рокотало и даже не щемило, что и вызывало тревогу.

— Что это такое? Почему… почему моё сердце перестало биться и стенать, когда я… когда я на пороге столь важного свершения.

Посмотрев сперва в даль цвета малахита и почерневшей бронзы, Са’Таим обрушил взгляд себе под ноги.

— Должно быть, я воистину на пороге чего-то важного и судьбоносного. Неужели же это я удостоюсь величайшей чести, и буду первым у колодца Арлат-лил за долгие тысячелетия? И неужели…

Молодой человек, буравя взором мрачный пещерный коридор, всё никак не мог решиться на какие-либо действия, поэтому стоял, будто поддерживающий своды монолитный столб – такими архитектурными деталями, высеченными прямо из породы, была украшена местность, и всё вокруг казалось пышным и впечатляющим преддверием к ещё более величественной святыне. Сейчас, когда глаза Ула привыкли к темноте, он без труда сумел разглядеть и другие строения: мосты из аккуратно обтёсанной брусчатки стремились к изящным портикам и павильонам, но вдалеке, где мрели и мерцали насыщенные фиолетовые и чёрные краски, определённо высилось нечто более примечательное, и Ул откликнулся на зов – он сделал первый шаг по направлению к галерее.

— Ха! Неужели проклятье Стриги имело срок годности, и истекло само собой? Я ведь как бык теперь!

Постучав себя по груди и обращаясь к хорьку, Са’Таим добавил:

— Крепок, здоров и невосприимчив к чувствам… что это? Следы?

На брусчатке стеклянной плёнкой лоснились отпечатки ботинок, и Ул наклонился чтобы изучить находку. Внезапно Са’Таима посетила светлая и окрыляющая мысль, и, спохватившись, молодой человек вернулся к берегу, где и выловил из воды свою саблю в ножнах, но не бердыш – тот уплыл. Видимо, богам подземных ручьёв и рек пришлось по вкусу столь диковинное подношение, и они с удовольствием приняли его, вместо человеческой жертвы – боги эти сохранили Улу жизнь, получив целое и невредимое оружие, которое, когда грянет час, само сумеет отнять гораздо больше, и погубит массу душ взамен одной.

Ул вернулся к мостовой, опять присел на корточки и принялся пристально осматривать следы.

— Здесь проходили две пары ног… не столь давно, – подняв голову вверх и узрев, что над озером, куда падали грузные капли воды, клубился туман. – Тут, конечно, влажно, но не настолько, чтобы вода с подошв не высохла…

Человек выпрямился и двинулся вверх по тропе, однако перед ним выскочил взъерошенный хорёк, преграждая дорогу, и гневно зашипел.

— Погоди! Разве этот демон-оборотень не величал себя хранителем истории, владыкой прошлого и памяти? Демоны-оборотни, они… – юноша не воспринял предостережения Фавна всерьёз, и обошёл зверька стороной, – …они – мастера иллюзий, так что, всё, что мы видим и что чувствуем, всё это может быть обычным наваждением. Как развеять пелену? Я ведь не владею магией! Хозяин?

Когда Ул повысил голос, то словно бы сами пещеры откликнулись на его призыв: в каменных столбах и причудливых наростах появилась странная дрожь тогда, как все культурные постройки стояли неподвижными. Фавн снова зашипел, как бы намекая спутнику на то, что ему лучше помалкивать, и не привлекать лишнего внимания к собственной персоне.

Впрочем, уже было поздно: впереди тени всё сгущались, перемешиваясь с игрою света, что исходила от кристаллов, а завывания ветра оборачивались настоящим словом.

— Как развеять морок? – шёпотом повторял молодой господин дома Эф себе под нос на всяком шаге до тех пор, пока пещерная музыка не сложилась для него в узнаваемый голос.

— …надеюсь, он сумеет найти силы в своём сердце, и однажды простит меня.

Не может быть! Это говорила Рунья!

Позабыв обо всём на свете, Ул ринулся бегом к источнику. Но каково же было его разочарование, когда возле низкого и полуразрушенного колодца он обнаружил лишь два фантома: у бортиков по кругу шагали два тёмных силуэта – Рунья, и её возлюбленный, предводитель небольшого отряда пожирателей грязи. Они вели беседу, которая, если когда-то и состоялась, то точно не в недавнем прошлом, и Ул онемел от ужаса с бледным лицом.

— Ты слишком добра и милостива, любовь моя, – отвечал девице рослый и жилистый парень. – Нам следовало преподать ему урок, а не стремиться туда, где ты бы стала молить звёзды и Всевышних о заступничестве за него.

— Как быть тогда? Я хочу, чтобы этого всего не приключалось вовсе!

Рунья, горячо взмахнув руками, прижала пальцы к вспыхнувшем огнём щекам.

— Да, мне это знакомо. Я тоже так отчаянно желал того же самого, пока…

Голос молодого пожирателя грязи, напротив, звучал дерзко и уверенно.

— …пока не повстречал тебя. И коли бы судьба мне благоволила сызмальства, и удача меня не подводила, пересеклись ли бы тогда наши дороги? Кто знает, но проверять у меня совершенно нет охоты.

Он с почтением принял девичьи ручки в свои крепкие и мужественные ладони.

— Да! У меня тоже! – бойко закивала Рунья головой. – Но сумеет ли Ул простить меня однажды?

— Это ему надлежит просить прощения за своё поведение у Всевышних, однако, в первую очередь, он должен извиниться перед тобой. Давай же…

Пожиратель грязи извлёк из наплечной сумки изящную коробочку, которая, даже будучи в видениях, излучала яркий свет – то был хрустальный ларчик, и Ул Са’Таим просто не имел права не узнать столь драгоценный для семейства Эф предмет. Но воин обошёлся с реликвией особенно пренебрежительно – он без колебаний выбросил ларчик в песок.

— Давай же избавимся от этого проклятья. Оставим его Файрун, а сами уйдём на запад, и…

— Любовь моя! – воспротивилась Рунья, хватаясь за одежду собеседника. – Я хочу загадать желание. Хочу пожелать Улу счастья, и удачи, и чтобы он сумел однажды позабыть меня! Мне так жаль, но я не могу любить его иначе…

Два тёмных фантома, взявшись за руки, устремились прочь от колодца, и их силуэты подёрнулись лёгкой рябью. Они выглядели, словно миражи в пустыне – как две призрачные лужи из расплавленной чернёной стали, что растеклись по барханам несуществующим зеркалом. Они будто и отражали правду, но такую, что была недостижима.

— …так, как он того жаждет. И да прибудут с ним благодатные звёзды. Да осветит ему путь Арамаль-Ум.

— Однажды, – заканчивал диалог пожиратель грязи, – он отыщет собственную дорогу к сердцу другой, но твоё сердце уже подарено мне, так что…

— Ха-ха-ха! – Ул взорвался столь диким хохотом, что Фавн от ужаса подпрыгнул в воздух. – Ха-ха! Да что ты говоришь? Что вы оба несёте за вздор?!

Запамятовав всё на свете и чуть не лишившись разума от гнева, досады и унижения, что его переполняли, Ул, опять схватившись за грудь, сам ринулся к колодцу желаний.

— Мне?! Забыть Рунью?! Да как такое вообще может приключится?! Лишь тогда, когда Океан Нурун снова разольётся по просторам Адлувина, а Файрун заколосится свежими ростками! Никогда!

Молодой господин дома Эф в отчаянии принялся метаться взад-вперёд возле ограждения колодца.

— Никогда этому не бывать! Ха-ха-ха! Посмотрите на себя! Что с вами, дураками, стало?! Вы – глупцы! И подлые предатели! И!.. Это я – тот, кто теперь стоит у магической святыни!

Юноша взялся бить себя в грудь, разговаривая с призраками, которых давно из пещеры ветры сдули.

— Я сейчас возле колодца памяти! Это я отловил удачу за хвост! И это я – тот, кто всё исправит! Отныне всё будет так, как я решу! Рунья будет принадлежать мне!

— Ты! Несносный! Негодный! Гнусный мальчишка!

Вдруг Ула в чувства привёл грозный голос его господина, и, обернувшись назад, он обнаружил рядом с одним из столбов Лана Кер-Велина, который вроде бы и выглядел как обычно, только его моложавое лицо было страшно искажено гневом, а руки сжаты в кулаки.

— Ты мне лгал постоянно! Это отвратительно! Невообразимо!

Лан бросился в ярости на Ула Са’Таима, и парень тут же позабыл свои победные пляски одержимого – он наутёк помчался от бессмертного, который нагонял его стремительней осознания собственной неправоты.

— Она – твоя сестра! Она – твоя сестра! Ты лгал мне! – истошно кричал Лан, брызжа слюной, пока бегал за Улом Са’Таимом по кругу возле колодца.

— Не родная! Не родная! – криком отзывался юноша, резво уносящий ноги.

Впрочем, имело ли смысл убегать от неизбежного – всё-таки Лан, будучи бессмертным, во всём превосходил бренного человека, в том числе и в скорости, и сегодня не предоставил саргалу форы, поэтому бы вскоре нагнал провинившегося.

— Лишь единокровная! Я знаю, что во всём мире это считается за великое дело, однако здесь, в Адлувине, – запыхавшийся парень остановился и устало возложил руки на обод колодца: он готовился лицом к лицу сойтись со своим главным страхом, – тут это не такое уж непоправимое несчастье! Да, у нас один отец, но всё наследство здесь передаётся по материнской линии, а матери у нас с Руньей разные!

Лан тоже замер – бессмертный принял точно такую же позу, что и его саргал, и противостояние двух огнедышащих драконов началось:

— У меня было четыре таких сестры! – во весь голос завопил блондин, ударяя пальцами пару раз себе в грудь. – И ни с одной из них я не спал!

— Конечно! Вы ведь мужеложец! – Ул стал отступать влево, потому что Лан опять взялся преследовать его, и беготня по кругу возобновилась.

— У меня имелся и брат! И я ничем предосудительным с ним не занимался!

— Ну… а что мне было делать?! Если я полюбил Рунью всем своим сердцем, то что мне было делать?!

Са’Таим, уставший и от погони, и от угрызений совести, вдруг заледенел на месте и развёл руки по сторонам, позволяя Момо обрушить на себя и заслуженные гнев с негодованием, а заодно ещё и тумаки.

— Для начала, ты должен был сказать мне правду, а не лгать целую дорогу!

Но… ни единого удара он так и не получил.

— Хорошо! Прелестно! – зазвучал могучий, колдовской голос Семигора, который наблюдал за происходящим с высоты. – А теперь проучи его, мой мальчик. Покажи ему, что значит, пытаться обвести потомка демона-оборотня вокруг пальца!

Момо совершил резкий шаг по направлению к Улу Са’Таиму, и человек невольно попятился назад, впрочем, вскоре по глазам спутника юноша понял, что, хоть он сам и был скверным напарником в дороге и ненадёжным другом, то теперь должен вручить свою судьбу другому, и безоговорочно довериться тому, кто знает больше. Ул, зажмурившись и набрав полные лёгкие воздуха будто перед глубоким погружением под воду, снова поборол все приобретённые страхи и первородные инстинкты, и кинулся в ответ на Лана.

Бессмертный без труда повалил парнишку на землю, но тут демон-оборотень решил вмешаться, не давая Момо шанса претворить задуманное в быль:

— Это хорошо, но слишком рано! Мы помучаем его ещё!

Магические ветры снова закружились в танце, и разбили союз несовместимых величин – Лана поток отшвырнул на мощёную дорожку тогда, как Ул угодил прямиком в мраморную колонну соседней ротонды.

Глава 6 (23)

6 (23)

Когда Лан пришёл в себя, он до сих пор лежал посреди брусчатой мостовой, однако рядом уже не наблюдалось никаких построек, и просторная прежде пещера сузилась до единственного, тёмного и тесного коридора, ведущего вдаль. Поднявшись на ноги и оглянувшись по сторонам, бессмертный решил, что искать Ула пока что – дело совершенно бесполезное, и, возможно, даже гиблое. Прищуриваясь и принюхиваясь, Владыка Заставы не смог обнаружить поблизости хорька, а это значило, что питомец исправно защищал человека. Впрочем, мало защиты и помощи предвидится от слабого животного тогда, когда твой враг – зверь хитрый, лютый и кровожадный, но отправляя Фавна с Са’Таимом Лан будто посылал с ним свои наилучшие пожелания, а порой бывает так, что и этого оказывается достаточно. Добрый умысел и благое слово против злых проклятий – мощное оружие, в особенности, когда оно держится в тайне. Вроде бы, Семигор даже не заметил присутствие Фавна в своих чертогах…

Лёгкий бриз пронёсся мимо блондина, растрепав его взъерошенную шевелюру. Ветер будто поправил лохмотья, что остались от одежды Момо и теперь грузом весели у него на плечах: как славный слуга, он ухаживал за хурваланом усатаниром – своим повелителем, – пригладил его пряди и привёл наряды в должный облик. Дорога вела в чернильные недра подземелий Арлат-лил, и Лан подумал, что у него просто нет нынче выбора – придётся вновь сыграть с судьбой в поддавки, и сделать вид, что он принимает чужие условия битвы. Но, ничего – Лан, как стихийный маг и неуязвимый бессмертный, считал себя опытным игроком, и даже шулером.

На каждом шаге он пытался разжечь колдовское пламя, однако его ждали лишь неудачи – вдохновение, заодно со рвением волшебника, бесследно улетучились, и сколько Лан не звал их назад, они, пугливые и непостоянные, не возвращались. Пожалев сотню раз о том, что за долгую жизнь так и не записал ни единого заклятья на бумаге, Момо с голыми руками и едва ли не обнажённым торсом приближался к опочивальням местного владыки. Его встречали магические, светящиеся белым кристаллы, в которых то застывало, то плясало колдовское пламя в форме цветов. Внезапно Лан ощутил у себя под носом что-то неблагоприятное, и, пробежавшись пальцами по верхней губе, с ужасом обнаружил свежую кровь.

— Чёр-р-р-р-р-т, – прошипел блондин, – только не сейчас.

— Всё, о чём ты мечтаешь вспомнить, или что жаждешь позабыть – всё это в моих руках. Давай же вместе переписывать историю и уничтожать воспоминания, – зазвучал из глубины вибрирующий и проникновенный голос Семигора.

Момо, откинув голову назад и тем самым усмиряя потоки крови, грозно хмыкнул. Иногда, даже кровь – это хороший знак, указывающий на одну важную особенность: бессмертный приближался к истинному логову зверя, и дикий майн, что плащом окутывал демона-оборотня, принялся за своё гнусное дело. Он начал отравлять разум, повышать накалы страстей и понижать точку кипения, и первое его проявление всегда выражалось в виде кровотечений из носа, которых почти никто не мог избежать. Мрачная притягательность демонов-оборотней – сарто – имело чёрную, манящую и сладкую природу, однако действовала она как мощный яд.

Оторвав рукав изодранной рубахи и насухо вытерев ими ручейки крови, Момо запихнул импровизированный платок куда подальше – благоразумно держать свои личные слабости вне досягаемости чужой мощи.

В глухом, пустом и тусклом зале на троне из простого чёрного камня восседал Владыка времени. Семигор выглядел столь же великолепно и обольстительно, как прежде, однако из нарядов на нём теперь были только безыскусные облачения из тёмного, матового сукна: на повелителе Арлат-лил не сиял ни один драгоценный камень, не блистала и пластинка золота или серебра – во тьме светились лишь его глубокие, незабудковые глаза. Роскошные волосы владыки спускались по плечам до самой талии дождём из платины, и их мерцание могло поспорить с майном – кое-где в зале мигали магические искры.

— Явился, наконец, – вымолвил Семигор, подпирающий голову хрупкой рукой. – Я бы сказал, что устал тебя ждать, только… Я ведь Владыка истории и прошлого, и хранитель ключей от времени, так что… ожидание – часть моей рутины.

Постучав по подлокотникам длинными когтями, выточенными из настоящих кристаллов рубина, Семигор с издёвкой выдал:

— Поклонишься мне, как господину Арлат-лил?

Момо молча сделал церемонный реверанс, но эта его нахальная ужимка не вызвала в демоне-оборотне никакой реакции.

— Будешь гостем? Или добычей? Мне тебя благословить или проклинать? Чего ты хочешь сам?

— И это весь ваш выбор, владыка? – хмыкнул Лан. – Лишь чёрное и белое? Как… незрело.

— Наоборот!

Воскликнув, Семигор поднялся над троном, словно пылевое облако на горизонте, и во все стороны от него устремились волны с трудом сдерживаемого под контролем, дикого майна. Пройдясь по зале, демон устремился к гостю, и выговорил более отчётливо, скалясь надменно и угрожающе:

— Может быть как незрелым, так и, напротив, переспелым. На, взгляни на эту мерзость.

Семигор провёл ступней в аккуратной туфельке по плотной породе под ногами, и гранит растрескался, обнажая спрятанные под собою сухие ветки и переплетения из мёртвых лиан.

— Знаешь, что это? – заступив Лану за спину, Семигор сложил ему на плечо свой острый подбородок. – След твоей дражайшей матушки… Впрочем! Об этом – позже, а сейчас мы толкуем о цветах…

Демон-оборотень намеренно не использовал магию, стараясь показать гостю, что он практически ничем не отличается от обычного бессмертного, или рядового лунга, но этот его неказистый обман было очень просто раскусить: в глазах Семигора то вспыхивали то гасли фиолетовые, лиловые и серебристые огоньки, и их потусторонняя природа безошибочно угадывалась.

— Красный, белый, чёрный… разве знаю я какие-то ещё? – сфинкс обвёл взором целое помещение, переключаясь с тёмно-серой горной породы на белые кристаллы эльтекрима, иногда задерживаясь на редких красных бликах. – Ты вообще понимаешь, мальчик мой, к чему я клоню?

— Нет, господин. Но, боюсь, что просвещения мне сегодня не избежать, и вы поделитесь со мной своими тайнами.

— Да, так и есть, – Семигор, сомкнув кисти за спиной и нависая над Владыкой Заставы Великолепия, скорчил умилённую гримасу. – Ты так похож, и одновременно не похож на свою мать! Чудо!

Взмахнув длинным, увесистым плащом из тиснёного бархата, властелин Арлат-лил устремился к трону.

— Я говорю о том, что алхимики величают альбедо и нигредо, если, конечно, не брать во внимание всю эту чушь о зельях и камнях бессмертия, – усевшись обратно на трон, Семигор пару раз покрутил рукой так, словно перемешивал застоялый воздух возле собственного носа в надежде развеять скуку.

— Вы очень хорошо осведомлены о достижениях алхимиков для того, кто последние пять тысячелетий провёл под землёй в пустыне, будучи отшельником…

— Хах, мальчик мой! – Семигора всё более и более переполняли чувства радости и ликования, и сердце его принялось колотиться в груди так сильно, что он уже едва мог терпеть этот бой. – Не всё то время, что меня не было на землях Ассалгота, я не существовал! Я – Создатель, Хранитель и Разрушитель записей, и истинный бог мудрости! Мне ведомы все на свете знания, и, коли у тебя действительно имеется насущный вопрос, спрашивай… Задавай его, мальчик мой, только сперва сам дай чёткий ответ.

Семигор за взмах ресниц снова очутился возле Лана.

— По-прежнему хочешь знать, каково моё истинное желание?

— О, да… – с придыханием прошептал хранитель Арлат-лил, и ноздри его раздувались, жадно поглощая терпкий аромат, который стелился возле хурвалана. – Это – именно то, что сводит с ума всех демонов-оборотней, понимаешь ли… Поделишься… секретом?

— Сперва ты расскажи мне об этом… об этих цветах; об альбедо и нигредо. К чему ты это упоминал?

— К тому, мой свет, – Семигор запустил блестящие когти в волосы собеседника и бережно пригладил его причёску, – что это я таким образом, и образно же, намекал тебе на золотое сат лунгов и обсидиановое сарто демонов-оборотней. Однако чёрный и белый – это не все краски, что известны естеству. Самая важная, и самая драгоценная из них…

Семигор, затаив дыхание, провёл тыльной стороной ладони по щеке Момо, и по телу бессмертного пробежалась лёгкая дрожь.

— …она окрашена в кровь, – вышептал догадливый Лан.

— Да! Хорошо! Красный – цвет жизни, и цвет смерти. Цвет сокровенного и нечестивого; воплощённой красоты и плотского ужаса.

Обойдя фигуру гостя по полукругу, Семигор по-приятельски приобнял Лана за плечо, а затем чуток сдавил рукой его шею.

— Алхимики зовут это рубедо, и оно не доступно ни лунгам, ни майндзурам, ни демонам-оборотням.

— Ты знаешь, что это? – покосился Момо на собеседника с по-ребячески заинтересованным лицом.

— Конечно! Я ведь бог мудрости и знаний!

— Ты – не бог, ты – демон-оборотень. Считай, что дьявол.

— Разве это – не одно и то же? – с искренним непониманием вопросил Семигор. – Кроваво-алая привлекательность – прерогатива потомков двух улучшенных форм лунгов: майндзура, и демона-оборотня. Вот что мучит тебя всю жизнь, мальчик мой, и что допекает всех мужчин, находящихся рядом с тобой… Хотя…

— Хотя, что?

— Как, что? – хмыкнул Семигор. – Ты ведь не таков; ты – не истинный потомок майндзура и демона-оборотня, ты всего лишь сын Сулигирь. Так ты, наконец, решил, что моим чарам надлежит сотворить с тобой?

Вдруг настроение Владыки Арлат-лил изменилось, и он отстранился от Лана, нежелающий и далее раздавать бесплатно гостинцы нищим или разбрасывать приманку рыбе – если клёва нет, то проще самому съесть свой хлеб, чем кормить озеро, неутолимые аппетиты которого насытит лишь смерть.

— Благословлять мне тебя или проклинать?

Семигор, пока двигался по направлению к трону, щёлкнул пальцами, и тут же на Момо заблестели и засияли новые одежды: все его растерзанные лохмотья обернулись драгоценными нарядами, куда более подходящими для аудиенций у власть имущих. Демон-оборотень плавно присел на престол, пока гость его с удивлением и ужасом осматривал преподнесённые ему дары.

— Сын моей возлюбленной… Отпрыск н’тала – мой племянник, но я готов принять тебя, как родное чадо. Только представь!

Семигор снова щёлкнул пальцем, и перед Ланом тут же нарисовалось безупречное зеркало в полный рост в роскошной, позолоченной раме, усыпанной каменьями и жемчугами. Не успел Владыка Заставы и рта раскрыть, как за его спиной уже опять стоял местный повелитель, и сильней его глаз сверкала лишь его диковатая улыбка. Семигор возложил на каждое плечо Лана по руке, и резким движением направил голову бессмертного на зеркало.

— Ты можешь отращивать волосы, или обриться налысо, – на каждом слове мага с шевелюрой Лана происходили соответствующие метаморфозы, и он диву давался, будучи совершенно сбитым с толку и обезоруженным. – Я приму тебя таким, как есть. Твой отец никогда не позволял тебе отпускать эти чудесные, золотистые локоны ниже плеч… лишь бы никому и мысль не приходила, что его сынишка похож на знойную девицу. Мне же… мне абсолютно безразлично, как ты выглядишь, и что творишь! Только подумай, что было бы… если бы я был твоим отцом.

Демон-оборотень снова привёл свободный майн в движение, и вот уже в зеркале перед Ланом красовалась его собственная, более высокая, мускулистая и облагороженная версия. Теперь он был воплощением не только юности, но и силы, мужества, и царского величия – с выступающими скулами и мощным подбородком, с рельефной шеей, на которой удержалась бы голова с наиболее увесистой короной из литого золота. Ошеломлённый Лан покосился на Семигора, который улыбался как истинный безумец, похлопывая отпрыска своей горемычной возлюбленной по спине.

— Или же, это могло быть иначе! – майн снова завертелся, и теперь с поверхности зеркала на Лана взирал уже другой, неузнаваемый более красавец. – Ты мог бы быть каким угодно! Каким захочешь! Разве это не исполнение мечты? Ты мог бы стать каким пожелаешь по личному усмотрению, ведь являлся бы подлинным произведением искусства! Шедевр природы! Я должен был стать твоим отцом!

В голосе Семигора зазвенели нотки горечи и гнева, и Момо в приступе бешенства оттолкнул его рукой.

— У меня имеется уже отец! Он любил меня! Он!..

— Он был жалким смертным – лишь зловонной шавкой, – отчеканил Семигор, чуть склонившись к Лану и оскалившись, и острые его клыки клацали друг о друга. – А я – воплощение майна и великий чародей! Твоя мать должна была переродиться майндзуром! А я – демоном-оборотнем! Мы сделались бы прародичами нового происхождения!

— Происхождения, подобного аранам? Порождённого в грехе и нечестивости, и отмеченного печатью болезней?!

— Сила За-Ярцианы и Уз-Мерилиса раскололась надвое, ведь вместо единого чада Атен дала жизнь близнецам, а твоя так до конца и не сгустилась, ведь отцом твоим был грязный человечишка, и он-де подмешал в это магическое зелье тлетворную отраву, но если бы… если бы всё пошло по плану, и Сулигирь не предала меня, предпочтя чары…

— Разве моя мать не должна была расстаться с воспоминаниями на выходе из Тчелана в Ассалгот?! – наиболее убедительным тоном вещал Лан, ухватываясь за предплечья Семигора. – Это жертва, которую нужно заплатить за право зваться майндзуром, и ты сам это говорил. Она бы забыла о тебе в ту же секунду!

— Она бы вспомнила любовь ко мне, – непоколебимо отбил языком демон-оборотень.

— Однако, она сумела позабыть эту любовь и с неповреждённой памятью! О чём ты грезишь?!

— Да, – хмыкнул сфинкс. – Вероломство течёт у вас в крови. Разве ты не так же поступал всю свою сознательную жизнь?

Ответить на этот выпад Момо было решительно нечего – начнёшь противостоять правде, и назовёшься лицемером и лжецом.

— Сулигирь бы вспомнила меня, – твёрдо и уверенно отчеканил демон. – Все её любовники – переменная, а я – постоянство. Ты…

На мгновение обнажилась его истинная сущность, и по спине Момо пробежались мурашки из-за тех объятий, что на него обрушил собеседник. Семигор прижал голову гостя к своему плечу и мягким голосом вымолвил:

— …ты должен был быть другим; воплощением лучшего двух великих видов, и средоточием могущества и силы, но… ничего. Я приму тебя любым, как и обещал. Сын моей возлюбленной – моё собственное чадо.

— Ты бредишь, – по лицу Лана заструились потоки слёз. – Этого бы никогда… это неисполнимо. Нереально!

— Разумеется! – торжественно провозгласил Семигор, отстраняясь от рыдающего хурвалана усатанира. – Это ведь пустыня неисполненных желаний! Хочешь знать, что должно было произойти от нашего союза с Сулигирь?

На заднем фоне за демоном-оборотнем забрезжили пески и задрожали миражи, и в зале задули чудовищные ветры.

— Я – отец, она – мать! Божественные предки и предтечи нового, великого происхождения! Три столпа мироздания: майн, огонь жизни, и кси! Тайлин, либбо и арашвир! Ха!

Семигор повёл рукой, и перед взором Момо возникла чёткая иллюзия – он видел сияющий изнутри бело-золотистым пламенем сердечник демона, волшебный камень арашвир.

— Арашвир, который ты так стремился узреть в Элисир-Расаре, хоть и не понимал, для чего! Однако, любому демону-оборотню известно, что, собрав три вещи – воплощения столпов мироздания, – переработав их магией и направив энергию в нужное русло, майндзур и Телль’Араш могут зачать истинного представителя высшего происхождения! Лучшего среди лучших, и…

Семигора понесло, и Лан уже и половины слов не мог разобрать из того, что он глаголил – его собеседник перескакивал с часлната на митриникийский, с современного наречия – на устаревшее, а вскоре уже и вовсе изъяснялся на древнем хатре – нынче мёртвом языке. Хотя, и сказанного прежде было достаточно для того, чтобы хурвалан понял, как страшно демон-оборотень облажался: он выдал тайну; разгласил тот секрет, что когда-то привёл Эймана Эра Данаарна на берега Элисир-Расара и из-за которого была перевёрнута целая столица людского королевства с ног на голову.

— Так вот какой секрет скрывали пески? – тихо вопросил Момо у темноты.

В следующее мгновение на него тут же навалилось осознание тяжёлой, неприглядной правды: этот треклятый демон-оборотень, Эр Данаарн, до сих пор рыскает где-то на воле в поисках желанного, и, вероятно, в серьёзной опасности сейчас находится не только Элисир-Расар, где в изобилии имеется либбо, воплощение огня жизни, или тэсе’ра, но и…

— Должно быть, Его Величество, Сэль Витар, в большой опасности… – прошептал Лан, после чего тут же ринулся наутёк.

— Куда это ты собрался, наглый мальчишка?

Но путь ему преградили не скалы из гранита, и не горы из песка – то был Семигор, Владыка Арлат-лил, Создатель, Хранитель и Разрушитель записей и Повелитель прошлого собственной персоной.

— Я тебя ещё не отпускал! И не отпущу! Ты останешься здесь, со мной, и вскоре… вскоре за тобой явится Сулигирь!

— Да в жизни она не придёт сюда ради меня! – вскипев от гнева, Лан всплеснул руками. – Придётся тебе самому её заманивать в ловушку!

— О, нет, мой милый мальчик, – демон оборотень опять постучал рубиновым когтем по нижней губе. – Я её знаю намного лучше тебя, и догадываюсь, чего можно ожидать.

— Ей плевать на меня!

Момо, швырнув в лицо демона-оборотня пригоршню камней, которые успел припрятать в карманах, бросился в противоположную сторону.

— Ну, может так оно и было раньше, – впрочем, Семигора ничуть не задели выходки нового приятеля – и камни, и дерзкие словечки – всё просвистело мимо его ушей. – Тогда, когда ты был плачущим комком недоразумений, ты её не волновал, однако теперь! Взгляни на себя сейчас! Некто, столь превосходный, просто не может не вызывать вящего интереса в окружающих, и я уверен, что она следует за тобой по пятам, как преданная и порядочная мать…

Снова возникнув из небытия прямо на дороге перед Ланом, демон-оборотень с остервенелой ухмылкой толкнул беглеца сначала в левое плечо, затем в правое.

— Сулигирь придёт к нам, ибо мы – её семья!

От первого удара Лан лишь споткнулся и чуток завалился на бок, тогда как второй совершенно выбил его из равновесия, и Владыка Заставы рухнул на землю.

— Ты обезумел! – истошно заорал он во всё горло. – Бог мудрости и знаний лишился трезвого рассудка!

— Ничего сверх меры, – самовлюблённо хмыкнул Семигор. – Капелька безрассудства разбавит монотонность мудрости.

Он злобно оскалился и погрузил кончик кристаллического когтя в разверстую пасть, с восторгом наблюдая за тем, как Момо беспомощно и неуклюже пятится назад в положении лёжа.

— Не желаешь по добру, обойдёмся по-плохому.

— Сгинь, нечистая сила!

— Ха! И что ты сделаешь? Что противопоставишь мне? – Семигор резко ухватился за плечо Лана и развернул пленника лицом к себе. – Я, как твой наречённый отец, крайне недоволен подобными выходками.

— Я испепелю тебя в огне! – неистово прокричал бессмертный, искривившись.

Впрочем, пока что Лан был не в состоянии подтвердить громкие слова действиями – у него не хватало магической энергии, и для Семигора он оставался обычным пустозвоном – чем-то, не представляющим угрозы.

— Как же, позволь спросить? У тебя ведь нет вдохновения! За всю жизнь так и не научился прилично колдовать!

Демон-оборотень отпустил плечо хурвалана, и по новомодному кафтану Лана расползлись кровавые подтёки.

— Интересно, коли я тебя достаточно помучу, она явится скорее? Сулигирь!

Вокруг было тихо и темно, но мягкий, рыжий свет, исходящий от зажжённых лучин и масляных ламп, давал глазам хорошо разобрать и славно обставленный шатёр, и богатое убранство, и роскошество некоторых особо выделяющихся предметов. Вообще-то, даже в бронзовом зеркале, что висело на центральном деревянном столбе, с лёгкостью угадывалось знакомое отражение – с поверхности блестящего металла взирал прекрасный бессмертный, и лицо его, несколько недоумённое и в то же время чуток надменное, не выражало никаких эмоций. Волосы Лана тогда достигали плеч, и на лбу его мерцала диадема верховного гебра – главного придворного волшебника, должность которого будущий Владыка Заставы Великолепия занимал при своём внучатом племяннике в эпоху битв с захватчиками с морей. Будучи сейчас на острове в Зелёном море, Лан не чувствовал себя стеснённым – у него имелось всё в походе: и свежая вода, и лучшее вино, и утончённые яства, а с тканями, что украшали его царскую палатку, сооружённую «для удовольствия», могли соперничать в изысканности, разве что, его собственные одежды. Что ж, так подобали правила приличия, и кто-то, занимающий высокий пост в Элисир-Расаре, должен был строго соблюдать обычаи предков.

Занавес на входе махнул своим бархатистым крылом, и внутрь шатра без спроса и разрешения хозяйской походкой вошёл громадный воин. Его шею и подбородок покрывала густая, чёрная щетина, но в редких прорехах всё равно проглядывались старинные, давно затянувшиеся шрамы – сей искушённый в боях и преуспевший в расправе над врагом гигант был обыкновенным, бренным человеком, и тело его хранило на себе намного больше отпечатков и воспоминаний, чем смог бы сберечь на будущее мозг.

— Ваше Мудрейшество? Вы заскучали? – звучно отбил языком гость.

По пути к центру шатра, где по шерстяному ковру прогуливался туда-сюда владелец в одной ночной сорочке, гигант задел макушкой всю возможную утварь, что была развешена на металлических крюках: и бронзовые ковши, и медные поддоны для воды зазвенели в такт его речам.

— Нэн! – воскликнул Момо по-ребячески радостным голосом. – Как всё прошло? Ты слишком быстро вернулся, и я…

— Ни о чём не переживайте, Ваше Мудрейшество, – вышептал громадный воевода, беря за запястья хрупкого и едва ли не прозрачного мага. – Всё разрешилось наилучшим образом, и я явился к вам в палату посреди ночи, чтобы поделиться добрыми вестями и ободрить вас…

— Ха… – Лан, поняв сразу, куда именно клонит этот старый вояка, надменно хмыкнул и запрокинул голову назад. – Да что ты говоришь, друг мой?

— Где моя награда? – почти что по слогам отчеканил рослый мужчина.

Он ловко подхватил Лана на руки, а верховный маг в ответ оплёл талию собеседника ногами, и в следующий миг для его спины опорой уже служил деревянный столб посреди шатра – Нэн припёр своего подельника в тайных утехах буквально к стенке, и Момо некуда было бежать.

— Я думал, твоя награда – это независимость от гнусных захватчиков, и слава освободителя родных земель от…

— Нет, ты знаешь, о чём я толкую. Позволь? Ещё разок?

— Ха-ха! – Лан залился игривым смехом, и, выгибая шею, убрал волосы налево – на другую сторону от Нэна. – Ну, если только разок. Прошу, угощайтесь, Ваше Сиятельство, достопочтенный военачальник, первый среди полководцев.

Нэн вынул из ножен парадный кинжал, который он почти что не использовал, и аккуратно провёл по точёной, белой шее верховного волшебника. Из раны тут же засочился этот сладкий багрянец – кровь бессмертного, – который стал для воина наиболее желанной добычей, трофеем и наградой на всём свете. Ничто более не прельщало Нэна – даже жар смертельной битвы, или пыл страстного соития казались блёклыми и безжизненными по сравнению с этим величайшим наслаждением. Мужчина с жадностью припал к пульсирующей ране Лана, и глаза его тут же заволокли туманы. Сам верховный гебр тоже испытывал некоторое удовольствие от этого порочного и греховного действа, которое он открыл и поделил с новым возлюбленным надвое – никто кроме Нэна и Момо не знал, на что способна кровь последнего. И если араны отнимали чужое, то Лан был послан небесами жителям Ассалгота, дабы отдавать – видимо, всему необходим баланс, в том числе природе.

Посреди процесса, ради которого отныне бывалый вояка и существовал, за занавесом шатра волшебника кто-то заговорил громким и настойчивым тембром:

— Ваше Мудрейшество, Его Сиятельство у Вас? Ваше Мудрейшество?

— Д-да, – на выдохе, сорванным голосом отозвался Лан, прикусывая нижнюю губу. – Он здесь. Чего тебе?

— Позвольте обратиться!

— Вот пристал, – втихаря хмыкнул бессмертный, отстраняя голову воеводы от своей напряжённой шеи. – Выкладывай, раз пришёл!

— Господин Ильм и господин Чилим ищут верховного командующего, и смиренно просят передать…

— Ах, да, – спохватился гигант, выпуская Момо из рук и ставя его на пол. – Я ведь кое-что должен своим дружинникам. Я им это обещал.

— Больше, чем мне? – разочарованно повёл плечом верховный гебр, после чего принялся поправлять сползшую ночную сорочку.

— Именно так, – Нэн вытер рот от крови и бодрым шагом устремился к выходу. – А ты не вздумай остывать! Я скоро буду.

Когда воевода скрылся за занавесом из плотной ткани, Момо мерной походкой направился к бронзовому зеркалу.

— Как можно? Разве сумею я остудить себя сам? – он долго изучал мелкую ранку на шее, кровь на которой уже свернулась.

Порез начал бледнеть, мельчать, и вскоре взялся самовольно затягиваться, и Лан жадными глазами голодного скитальца по пустыне наблюдал за этими дивными и чудовищными метаморфозами.

— Отвратительный… мутант, – тихо прошептал он.

Но тут ткань в проходе снова зашевелилась, и над тонкой фигурой Момо сгустился целый ворох теней. В бронзовом зеркале лица пришедших без приглашения было не рассмотреть, и бессмертный суетливо обернулся.

— Нэн? – вопросил верховный гебр, недоумённо поднимая вверх левую бровь.

Позади Нэна стояли не только его верные подручные – господин Ильм и господин Чилим, но и все прочие ближайшие дружинники гиганта тогда, как в руках у него была гибкая и крепкая верёвка. В воздухе повисло тяжкое напряжение, и не нужно было рождаться магом или прорицателем для того, чтобы предсказать дальнейший, самый неблагоприятный поворот.

— Нэн? – Лан попятился назад и натолкнулся на столб, который, ещё пару минут назад будучи великой опорой, теперь страшно его подвёл. – Что происходит?!

Громадная пятерня Нэна обрушилась на голову Лана и обхватила её пальцами, словно спелый плод.

— Вы, друзья мои, должны познать во что бы то ни стало это несравненное счастье… вкусить эту усладу – кровь верховного волшебника. А заодно и испробовать его самого, потому что…

В ту ночь у Лана случилось первое помутнение – его идеальная память будто тоже подверглась надругательству, и не сумела удержать в себе точные детали произошедшего. Он словно погрузился в транс, а когда пришёл в себя – чаша терпения уже была довольно сильно переполнена, и из глазниц Лана изливался неконтролируемый магический огонь. Он резко распрямился, и все путы разорвались. Поднялся на ноги – и враги рухнули навзничь. Шатёр обуяли столь могущественные и стремительные вихри, что крепления полопались, столбы сломались, а матерчатая крыша вовсе улетела за горизонт. Всю округу поглотило красно-малиновое пламя, которое ещё долго бушевало на фоне кровавой зари, а когда солнце поднялось выше, то высветилась куда более неприглядная картина: каждый воин – будь то дружинник, военачальник или обычный солдат, – обернулся по велению стихийного заклятья гадкой нежитью…

— Нет! – кричал Лан уже в подземельях Арлат-лил. – Нет! Не может быть! Это я их проклял! Это я их проклял!

Он крепко держался за голову обеими руками, и помешательство постепенно переходило в истерику.

— Это я их проклял! Не может быть! Это я виноват во всём! Это я создал воплощений утопших, которые на протяжении пяти веков досаждали землям Элисир-Расара. Это я…

— Они заслужили такую кару, – отчеканил Семигор, злобно искря газами и причмокивая языком. – Отвратительный сброд!

— Это я их проклял! Как мне вернуть назад проклятье?! Как обезвредить чары?! Воплощения утопших, они…

— Да успокойся ты! – демон-оборотень обхватил сотрясающегося Лана за плечи и грубо встряхнул его. – Жизнь и смерть, благословение и проклятье – две стороны одной монеты. И этими самыми монетами ты столь богат, мой мальчик, что твои сокровищницы и закрома разрываются от изобилия…

— Пошёл прочь! Не трогай меня!

Наконец, магия снова уступила Лану, и мощный взрыв белого огня отшвырнул Семигора на внушительное расстояние. Владыка Заставы Великолепия на сей раз принял здравое решение: всё-таки, если трезвомыслие, разбавленное лёгким безрассудством – это эталон, то и в глазах безумца порой случаются просветления. Лан надумал позже погоревать, и, подскочив на ноги, резво помчался назад по длинному коридору.

— Я тебя не отпускал! – рявкнул Семигор, вытирая капли крови, текущие из разбитого носа. – Теперь ты мой!

Демон-оборотень вернулся в свой истинный облик, и в форме сфинкса бросился за убегающим.

Лан на всех парах спешил к берегу реки, у которой и началось это запутанное путешествие в давно покинутые воспоминания. Бессмертный то перепрыгивал через острый камень, то ловко огибал кучу гальки, однако внезапно прямо под его ступнями земля разверзлась, и из дыры высунулись целые леса из растительных щупалец: юркие лианы заткнули ему рот, а шипастые ветки роз, обвив весь корпус, утянули в самые глубины расселины. Когда же Семигор показался на горизонте, почва уже сошлась обратно, и от пропавшего пленника не осталось и следа. Сфинкс, расставляя лапы по четырём сторонам света, вздыбил гриву и протяжно зарычал:

— Не-е-е-е-е-е-е-т! Куда-а-а-а-а?!

Колючий шиповник тугими верёвками свивался вокруг тела хурвалана, лишний раз напоминая ему о том, о чём он предпочёл бы позабыть навсегда. Распахнув глаза и глубоко вздохнув, Момо обнаружил себя в довольно странном месте: он, весь оплетённый грубыми растениями, свисал с потолка подобно люстре, и руки его, разведённые по сторонам, было невозможно привести в движение – мышцы не слушались, и даже пальцем было не пошевелить. Надежд на использование магии практически не оставалось, но дальнейшие события не заставили себя ждать.

Плотные заросли шиповника, усеянные крупными и сочными бутонами нежно-розового оттенка, расступились, и гостям явилась хозяйка сих растительных чертогов: с лицом, достойным наиболее миловидного ребёнка, невысоким ростом и длинными, слегка вьющимися волосами цвета золотого зеркала, в котором отразился пунцовый рассвет, она напоминала и божественное видение, и дьявольский морок одновременно. Лан поверить не мог глазам – он, обладатель идеальной памяти, так и не сумел забыть собственную мать, что покинула его в раннем детстве, и вот прошло по меньшей мере семь с половиной веков, как она вновь решила предстать перед плодом своих чресл.

— Ты так изменился! Так похорошел, милый мой мальчик! – защебетала Сулигирь приторным голосом, и Момо не мог понять, сколько в нём притворства, а сколько искренней сладости.

— Чего нельзя сказать о тебе. Впрочем, разве демоны-оборотни – не мастера иллюзий? Сдаётся мне, что я никогда не видел твоего истинного облика, и не мне судить о тех метаморфозах, что приключились с тобой за века. Что это…

Пленник, извиваясь и сотрясаясь, отчаянно пытался вырваться из пут с шипами, но все его потуги не приносили результатов: пускай он и был отпрыском дикого майна, и потомком Телль’Араша, но его чары всё равно не могли сравниться с колдовством настоящего демона-оборотня.

— …что это за магия, чёрт тебя побери?! Отпусти меня!

— О, да, – язвительно хмыкнув, прошептала Сулигирь, – мой блудный сын вернулся. Или, вернее сказать, блудливый?

— Весь, матушка, в тебя.

Колдунья взмахнула пальцем в воздухе, и растительные путы послушно опустили пленника ниже – так, чтобы глаза близких родственников, которые не виделись едва ли не тысячелетие, могли с лёгкостью пересечься друг с другом.

— Отпусти меня немедленно! – Лан злобно взирал исподлобья на родительницу, которая прогуливалась перед ним беззаботной и вальяжной походкой, щеголяя в платьях из тонкого, розоватого шёлка.

— Зачем? Чтобы ты снова угодил к нему в лапы? – женщина простёртой ладонью указала наверх, на обитель Семигора.

— Я не желаю участвовать в ваших разборках! – яростно прокричал бессмертный, брызжа слюной. – Что бы не происходило между тобой и твоим безумным дружком, я не собираюсь быть разменной фишкой в ваших играх.

— И что же ты намереваешься сделать? Что предпримешь из этого прискорбного и унизительного положения? Как нанесёшь свой удар? Тебе нужна моя помощь!

— В таком вот положении, – сперва оглядев свои колодки из лиан и шипов, Лан холодным взором уставился на мать, – я очутился исключительно благодаря тебе.

— Ну, не будь столь непреклонным и строптивым!

Сулигирь вновь передала команду растениям, и щупальца опять пришли в движение, опустив пленника ещё ниже. Подойдя ближе, колдунья провела ледяной рукой по пылающему от гнева лицу своего отпрыска, но не было в этом жесте ни надменности, ни высокомерия, одна лишь забота – она пальцами убрала мокрые от пота пряди волос, что лезли в глаза Лана, мешая его взору.

— Не трогай меня! – рявкнул бессмертный. – Мне милей навязанные объятья этих дикарей, чем твои ласки!

— Не говори так… – с болью в голосе ответила Сулигирь. – Хотя… ты ведь плод страсти, а не истинной любви. Иначе твоим отцом был бы он, – женщина вновь указала наверх, имея в виду Семигора.

— Желаешь мне своим языком сердце пронзить?! Поздно! У меня нет его, я ведь демон, и отвратительное отродье Тчелана.

— Ты думаешь, что это Тчелан, мальчик мой?

Сулигирь обвила пальцами лицо пленника.

— Это не Тчелан, и никакой ты не демон. Стеклянное сердце боится острых языков и ударов извне, – она длинным, наточенным перламутровым когтем орлицы провела сначала по скуле, затем по губе Лана. – Ледяное – тепла, а живое страшит лишь смерть…

— Мне не нужна твоя расхожая мудрость.

— …твоё сердце, мальчик мой, не как у демона, но как у смертного – живое и непостоянное. Однако, перемены – не только черта слабого, но и ключ от кандалов, и выход из ловушки.

— Мне… не нужна… – по щекам Лана опять заструились реки из горячих слёз, и голос его дрогнул, – ты…

— Конечно, не нужна. С такой силой тебе никто не нужен. Зато ты нужен мне.

— Для чего? – Лан оскалил зубы. – Нагреть тебе ложе? Отвратительный суккуб! Ты разрушила мою семью! Ты предала отца, соблазнила дядю, ты спала со всем двором, в тайне или в открытую, и упивалась чужими страданиями. Мой отец сошёл с ума, а ты… ты просто-напросто ушла! Домой, в Тчелан! А я остался там! Один, бессмертный среди людей! Они не знали, что со мною делать и как меня воспитывать, и… и…

Лан начал захлёбываться словами, и его покрасневшее лицо всё больше и больше увлажнялось из-за потоков слёз. Он чувствовал себя ещё более ничтожным и беспомощным, чем в той палатке с Нэном, ведь сейчас уподоблялся прежнему себе – глупому, несмышлёному и слабому ребёнку, и только лишь по собственной вине. Это наводнение не сумел остановить даже тот, кто появлялся из прибывающих вод – сколько трудов Лан не прилагал, он не мог прекратить безутешные рыдания.

— Знаю, знаю, – Сулигирь заботливо прижала голову сына к груди. – Каюсь, я согрешила. Слишком много времени прошло до того, как я поняла, где именно жила моя любовь, и кому конкретно я преподнесла сердце после того, как переродилась демоном-оборотнем.

— Мне не нужно сердце демона! Мне не нужна твоя любовь! Ты ничего не можешь сделать для меня! Непоправимое… невозможно исправить.

— Ну, в этом, ты, мой милый мальчик, уж точно ошибаешься. Кое-что я могу сделать для тебя.

Колдунья отпрянула от Лана, и растительные путы сразу смягчились и ослабили хватку, опуская гостя вниз, на пол из влажной, утрамбованной почвы. Его волосы снова находились в полном беспорядке, а с плеч свисали ветхие лохмотья вместо иллюзорного наряда, в который Семигор обрядил Момо лишь по одному своему желанию. Хурвалан усатанир и Владыка Заставы Великолепия растерял на дорогах Арлат-лил и друзей, и цели, и всю свою уверенность, и магическое вдохновение, и даже волю к жизни. Он склонил голову на грудь и повесил руки, сложив их мёртвым грузом на колени.

— Убить демона-оборотня в Ассалготе практически невозможно, но и заманить его в Тчелан не выйдет. Он чересчур умён, хоть и склонен к вспышкам ярости, а ты, мой мальчик, не славишься настолько непреодолимым колдовством, чтобы бороться с диким майном на родине его. Однако, кое-что предпринять можно!

Сулигирь подняла вверх указательный палец, увитый плетёным золотым кольцом с сотами, и все цветы, что опоясывали плотный слой изумрудных кустов позади неё, кивнули головками-бутонами в знак согласия.

— Тебе нужно такое оружие, которое связано с Тчеланом неразрывными узами! Хоть Телль’Араши почти неуязвимы в подлунном мире, в Тчелане они обретают черты самых обычных и заурядных тварей… созданий из плоти и крови, которых можно победить клинком. Я дам тебе кое-что…

— Ха! – не поднимая взгляда на родительницу, вышептал Лан. – Решила предать того, кому подарила нерушимую клятву сидис? Очень похоже на тебя!

— Знаешь, как трудно быть с любимым, – Сулигирь приняла лицо Момо в ладони, и, придерживая его за челюсти, аккуратно направила взор сына на себя, – который не удовлетворяет твоих нужд? Семигор, как ты уже выяснил, не может сходиться с живыми, а мне просто необходимо с кем-то развлекаться на ложе для того, чтобы…

Держа Лана за челюсть уже менее обходительно и более враждебно, колдунья пощёлкала пальцами левой руки, чтобы вокруг распустились наиболее причудливые цветы и заколосились самые изысканные травы – она наглядно демонстрировала собеседнику, что её чары даром не простаивают, и каковы плоды её трудов, и результат магического вдохновения Сулигирь впечатлил бы даже наиболее искушённого из волшебников.

— …чтобы не лишиться моей магии, и этого всего!

— Сходиться с живыми? – язвительно хмыкнул Момо. – Ты ведь та ещё стерва, так в чём тогда проблема?

— Ай-ай-ай, – наигранно закатив глаза, запричитала женщина, – у тебя, мальчик мой, грязный рот.

— Грязь от чистого сердца – вот и всё, что я могу предложить тебе. Ведьма!

Наконец, к нему вернулись хоть какие-то силы, и ударом Лан отбился от навязанных ему материнских прикосновений.

— Наши беды с Семигором – это наше всё, однако, ему не следовало вмешивать в эти игры моего отпрыска! Если только он посмеет!..

— Так отдай ему меня на растерзание. Почему нет? Я всё равно не хочу жить.

— Ты не хочешь выживать любой ценой, но и не намерен ему проигрывать, так ведь? – Сулигирь стрельнула в собеседника огненными и остервенелыми зеницами. – Не хочешь никого убивать, но желаешь смерти целому миру. Ох, сынок, ты – клубок из противоречий!

Внезапно на неё снизошла её другая личина, и, уподобляясь ребёнку – самой невинности и простоте – она присела напротив Момо, обнимая собственные ноги гибкими и ловкими руками, и вперилась огромными, влажными и незамутнёнными глазами в грозную физиономию сына.

— А как же тот человек, что пришёл с тобой в Арлат-лил? Решил подвести его? Бросить на милость голодного и озлобленного демона-оборотня?

— Ул? Он ещё жив?

Протерев нос тем, что осталось от рукава его рубахи, Лан огляделся из стороны в сторону, и, собравшись с мыслями, спросил:

— Что это за место такое, если не Тчелан?

Сулигирь резко выпрямилась во весь рост, и, заняв торжественную позу царственной хозяйки замка, взялась за долгий рассказ:

— Теперь, мальчик мой, послушай историю, и не перебивай меня!

Вверх вновь устремился указующий перст Сулигирь, по которому тут же побежали переливы из золотисто-белых молний, и женщина приступила к повествованию издалека:

— Ты наивно полагаешь, что Тчелан – есть дом родной для Телль’Арашей, однако на самом деле это не так. Тчелан – это лишь среда обитания, более удобная и подходящая для них; тайное логово, в котором демоны-оборотни могут отлежаться и восстановить силы. Многие из нас знают заклятье врат, и оно всегда получается идеальным и стихийным – в Ассалготе разверзается портал, ведущий в Тчелан, который пропускает внутрь, но не выпускает наружу всяческую скверну. Мы…

Сулигирь вновь присела напротив сына, и тут же к госпоже поспешили её слуги – гибкие прутья и зелёные лианы свили для неё ложе, которое устлали мягкими одеялами из повилики и плюща. Колдунья развалилась, не переживая о том, как бесстыдно выглядит со стороны – она заботилась лишь о собственном удобстве, и её длинные и стройные ноги обнажились в глубоком разрезе платья.

— Мы не можем кому-то передать эти знания. Не можем записать заклятье врат на пергаменте, или на бумаге, или мелом на камне, палкой на песке… даже пальцем на воде! Это такое знание, которое не поддаётся выражению в словах, знаках и жестах, а которое подпитывается верой… и вдохновением. Впрочем, не в этом суть!

Повелительница чащобы нетерпеливо взмахнула ладонью, и тут же в её руке очутился золочёный кубок с вином.

— Можно как-то побыстрей? – Лан с укором посмотрел на родительницу, чуть-чуть подавшись вперёд.

— Так о чём это я говорила? – женщина, насупив бровки, вдруг опомнилась. – Ах, да! заклятье врат! Оно не помогает нам, демонам-оборотням, вернуться домой – лишь проникнуть в Тчелан! Мы, побывавшие в Ределе и возвратившиеся назад в Ассалгот, безмерно страдаем в разлуке с той целостностью и беспредельностью, которую там познали, и свет звёзд и солнц подлунного мира нам больше не мил. Мы всем своим естеством стремимся назад, в Редел, только… найти туда дорогу во второй раз – ничуть не легче, чем впервые, скажу я тебе! И приходится коротать бесконечность в том убежище, что подвернётся… кто-то рад компании призраков и демонов Тчелана, другие выбирают плотский мир. Но…

Внезапно Сулигирь выбросила кубок за спину и, подпрыгнув на своём ложе из растений, всем корпусом подалась в сторону сына.

— …но это совсем не то, что нужно! Совсем не то, что ищем мы! Совершенство! Безупречность! Общность! Единение!

Глаза её горели, как у истого безумца, и этот неземной блеск заколдовал и очаровал даже бывалого мага – Момо неотрывно смотрел в пылающие очи родительницы и не моргал.

— Это как раз те вещи, которых не сыскать ни в Ассалготе, ни в Тчелане. Мои детки!

Ворожея повела рукой, и все щупальца и лианы заструились живыми змеями возле её фигуры.

— Смерть уничтожает жизнь, но и жизнь крушит смерть. Свежие ростки пробьются через самые твёрдые основания – им не чинят преграды ни гранитные плиты, ни монолитные скалы. Они укореняются на крышах высотных зданий, их не в силах испепелить пожары, потопить ливни или погрести землетрясения. Даже пройдя сквозь эпохи и тысячелетия, крепкие семечки порождают жизнь, как только оказываются в подходящих почвах…

Она распахнула ладонь, где из пригоршни земли вверх потянулся молодой росток, что только-только проклюнулся из тонкой скорлупы.

— …и им многого не нужно вопреки расхожим мнениям. Они заполняют собой щели и каверны, гнездятся в подземельях и на побережьях ядовито-солёных океанов. Они мостят даже лакуны между измерениями, способные из Тчелана проникнуть прямиком в Ассалгот.

— Что ты городишь? – отчеканил серьёзный и взбодрившийся хурвалан усатанир.

— То, что мои прекрасные растения вьют убежища в мелких трещинах ткани мироздания. Здесь они – не живые, но и не мёртвые. Но Семигор покусился на моё лучшее творение! На величайшее произведение, к созданию которого я не приложила даже руку!

Грозно рявкнув, Сулигирь ударила кулаком по столу, который вырос возле её правого плеча специально для этих целей – она била в деревянную поверхность, словно в барабан шамана, призывая к ответственности окружающих духов.

— Ты мне льстишь, матушка, – наигранно опуская веки, отчеканил Лан.

— Посему, я на всё пойду, лишь бы защитить своё самое ценное творение!

— Я – не продукт твоего волшебства! – внутри хурвалана опять начало распаляться пламя негодования, но мать его уже совсем не слушала.

Если Семигор был самопровозглашённым богом мудрости и знаний, которому не чуждо безумие, то Сулигирь тогда, ему в противовес, и словно его идеальное дополнение, – богиня, и олицетворение интуиции, что владеет секретами жизни и смерти, не понимая их значений. Они, как пара и полные противоположности, из-за непонимания затаили друг на друга злобу и скопили множество обид, разругались, разошлись, из-за чего и потеряли исконное величие, чем и разрушили баланс сил: желание обернулось бесплодной пустыней, а наслаждение – колодцем с тухлой и стоячей водой.

Впрочем, бредни обезумевшего демона-оборотня были на руку сейчас для Лана – ему, как поборнику справедливости и защитнику мира и порядка, требовалось смертельное, и разящее оружие, что могла предоставить лишь та, тело и душу которой напрямую питали соки из Тчелана.

Подскочив на ноги, хурвалан закричал:

— Оружие! Ты обещала дать мне оружие! Исполняй!

— Так и будет! Да! – истошно завопила в ответ Сулигирь, сотрясая своими длинными и роскошными волосами.

Колючий шиповник и гибкие лианы снова захватили в плен Лана, дабы он не мешал родительнице претворять в быль чудовищный план.

— Только артефакт, связанный с Тчеланом неразрывно, сумеет навредить демону-оборотню в Ассалготе! – провозгласила могущественная колдунья, и стены её скромного убежища отозвались робким трепетом.

Сулигирь вытянула вперёд левую руку, а затем молниеносным движением отсекла себе конечность по локоть при помощи магии.

— Что… ты творишь? – ошеломлённо прошептал Лан, когда ему на лицо попали брызги крови.

Обычно при соприкосновении с телами бессмертных кровь демонов вызывала ужасную, губительную и неизлечимую болезнь – поражение плоти, – при которой кожа покрывалась жуткими, гнойными нарывами, со временем превращающимися в водянистые волдыри, что впоследствии становились ожогами. Затем кожа кусками отслаивалась и сползала, причиняя пострадавшим чудовищные муки и ввергая их в безумие, а после хворь бралась уже за плоть и мясо, и не было в целом Ассалготе лекарства от неё. Но над Ланом Кер-Велином было не властно это проклятье, ведь он родился от Телль’Араша – с первым своим вздохом в Ассалготе он отведал тлетворную демоническую кровь.

— Я кую тебе клинок! – прокричала Сулигирь, злобно оскалившись, и прекрасное её лицо исказилось от боли.

Миновал ещё один взмах ресниц, и по щелчку перстов лесной госпожи отсечённая рука покрылась твёрдой корой, а на конце своём – там, где находились пальцы волшебницы, – появились пять мощных отростков, которые тут же соединились в несокрушимый шип с блестящим остриём.

— Что это… за колдовство такое? – тихо и потерянно вопрошал Лан себе под нос.

Сулигирь наклонилась и взяла получившиеся оружие правой рукой, после чего медленной, пошатывающейся походкой направилась к своему отпрыску. Приказав лианам отступиться, она вложила зачарованный деревянный меч в пустыне ножны Лана, которые словно и были созданы для того, чтобы принять такой подарок.

— У тебя лишь одна попытка, сынок. Бей его прямо в сердце, – наставническим тоном провозгласил демон-оборотень.

Начисто вытерев лицо отпрыска, Сулигирь чувственно и совершенно не по-матерински поцеловала его в губы.

— Знаю, тебе нужно кое-что ещё. Магическое вдохновение. Так получай его, и…

Хоть Момо и испытывал негодование и отвращение, он мигом ощутил, как по его онемевшему телу перемещаются волшебные искры, вызывающие дрожь в конечностях, – это вдохновение чародея к нему вернулось, и Сулигирь тут же выпустила его из плена на волю.

— …отправляйся ко всем чертям! Благословляю тебя!

Мать проводила сына очередным нечестивым заклятьем, но дверь на выход из её секретного убежища – этой прорехи в ткани мироздания, залатанной ветхими корнями и старыми лианами, – ему открыл Отец Брима. Старик счастливо и самодовольно улыбался, и, кивнув древнему знакомому в знак приветствия, просто вытолкнул его на свет.

Перед Улом Са’Таимом в чёрно-зелёную линию вытянулся совершенно иной пейзаж. Вихри колдовства Семигора отбросили его к колоннам одной из построек, но когда юноша пришёл в себя стараниями неуёмного хорька – Фавн свистел и щипал его за переносицу зубами – впереди уже не было видно ни колодца желаний, ни каких бы то ни было зданий, и даже пещерная галерея, сложенная из каменистых драпировок и столбов, переменилась. Теперь взору молодого господина дома Эф открылся странный двор, который более всего напоминал кладбище: в рядах почерневших и мёртвых деревьев мелькало нечто белёсое в то время, как свод подземелья перевоплотился в настоящее небо над головой. Высоко вверху мерцали блёклые звёзды, подёрнутые влажной, туманной пеленой, что рекой струилась от болота неподалёку.

Ул поднялся на ноги и выпрямился, и Фавн, наконец, обрёл покой – он свернулся воротником на шее парня. Медленно потянувшись уже окровавленной рукой к затылку, Ул обнаружил на коже свежую рану. Ну, впрочем, всё казалось не слишком скверным, и могло быть намного хуже – он, как-никак, будучи обычным смертным, испытал на собственной шкуре силу магической энергии демона-оборотня, а затем познал и прочность камня, знатно приложившись головой.

— Надеюсь, это не наваждение болезни, – озираясь по сторонам, выдал молодой человек, – и не Тчелан, в который я угодил после гибели по вине всего, что разгоралось вот тут вот.

Са’Таим ударил себя пару раз по груди и бросил неловкий взгляд на Фавна, который открыл свои рубиновые зенки лишь затем, чтобы подтвердить – он изволил почивать на плече нового избранника, и не намерен ввязываться в тяжбы из-за чего-то несущественного.

— Что ж, посмотрим, что у нас здесь…

Только юноша успел вымолвить эту фразу, как сразу за его спиной в зеленовато-сизой мгле что-то заурчало и зашевелилось, и он, проверив ножны с саблей и убедившись в наличии оружия в них, двинулся на зов.

Изуродованные стволы саксаулов, покрытые толстым слоем гари, не имели листвы, но всё равно покачивались на лёгком ветерке, дующем с песчаных холмов и развеивающем зловонные испарения болот. Совершив ещё несколько шагов вперёд, Ул обнажил клинок, но хорёк сохранял завидное спокойствие, и юноша почему-то уверовал в то, что переживать ему не о чем: он начал двигаться быстрее и решительней, и вскоре вновь оказался перед старинным колодцем из камня, кладку которого уже давным-давно поразил густой слой плесени, – а это считалось за небывалое дело в Адлувине.

Окинув придирчивым взором окрестности, молодой человек подумал, что рано он возрадовался – не походил этот источник на ключ с чистой, целебной и прозрачной водой. Вокруг колодца грудились серые могильные камни и надгробные плиты, и Са’Таим постановил, что набрёл совсем не на то, что нужно – не может статься так, что заповедный колодец памяти возведён на трупах и чужих костях.

Позади молодого человека что-то заелозило, и, резко обернувшись, он узрел стайку гулей, что стремились к нему на встречу: от радости эти чудовищные твари взмахивали в воздухе руками-крючьями так, словно пытались подтянуть Ула ближе за ткань мироздания, как за ковёр, или как за скатерть, что убирала стол с их любимым блюдом. С клыков в разинутых пастях гулей капала ядовитая слюна, однако Ул решил, что они здесь не по его честь – всё-таки эти монстры предпочитали лакомиться мертвечиной, ведь были слишком закостенелыми и неповоротливыми для того, чтобы сражаться на равных с умелым воином.

Фавн подскочил на плече спутника и свирепо зашипел, направляя свою ярость на нарушителей.

— Да, знаю, – кивнул ему Са’Таим и погрозил саблей вторженцам, – омерзительны лицом, да ещё и разносят грязь. Так что, подобных гостей лучше не привечать.

На молодого человека, который выглядел так, словно изголодался по битвам сам, набросился первый противник – наиболее мощный и жилистый гуль поднялся с четверенек и на раскорячках кинулся вперёд, издавая при нападении протяжный, но монотонный рёв. Юнар взмахнул клинком и тут же отсёк неприятелю первую конечность – рука, что нависла над предплечьем юноши, полетела в сторону. Гуль не успел опомниться – за первым ударом сразу последовал второй, и вот он уже лишился обеих ног.

С левого фланга на Ула наступали две твари меньших размеров, но с ними он тоже довольно быстро расквитался – одна была разрублена чуть ли не пополам, а вторая лишилась головы.

— Ха! – торжественно воскликнул саргал, и в его серых глазах отразился блеск далёкой, но горячей звезды – небо окончательно прояснилось, а мгла рассеялась. – Вот бы хозяин видел меня сейчас!

На этих словах Фавн, вздыбившись, резко подпрыгнул на плече Са’Таима и, развернувшись в воздухе, принялся шипеть в иную сторону. Юный воин, прекрасно уяснив намёк, совершил ловкий оборот вокруг своей оси, и песок под его ногами помог ему проделать этот пируэт – гуль, стоящий позади него и уже было вонзивший когти в человеческую плоть, теперь висел мёртвым грузом: его отрубленный торс перегнулся через тулово, и плащом накрыл остаток тела, держась на лоскуте из кожи. Ул толкнул тварь ногой, и она повалилась на землю, где и разломилась на две части.

Оставшиеся чудища разбежались кто куда, и, пользуясь выпавшей передышкой, Ул вытер пот со лба рукавом. Внезапно позади него раздался подозрительный, и совершенно чуждый для Адлувина шум – там закаркали вороны, и по телу молодого человека промчалась лёгкая дрожь ужаса. Она зародилась где-то то ли в пятках, то ли на макушке, а затем соединилась в цельный поток, что окатил душу леденящей волной. Ул, будто вмороженный в землю, медленно повернулся к источнику шума.

Напротив старого колодца, поросшего лишайником и бархатистой плесенью, виднелся плоский серый камень, напоминающий алтарь. Возле него мялись полчища гулей – их зеленовато-синюшная кожа лоснилась влажным блеском в бледно-голубом лунном свете, – и над стаей нежити кружили жирные и откормленные смоляные вороны. Неожиданно вверх с алтарного камня потянулась человеческая рука – она казалась чрезмерно усталой и хрупкой, и принадлежала, бесспорно, женщине.

Дама щёлкнула пальцами, и её прислужники – и гули, и зачарованные птицы – умчались прочь. У Ула Са’Таима широкого разинулся рот и раскрылись глаза от подобного зрелища, ибо перед ним предстала страшная картина: хозяйкой дикого и нечестивого ритуала была Рунья, а на алтарном камне лежала связанная и беспомощная жертва – тот самый предводитель пожирателей грязи, с которым она покинула Дорутан. Рунья держала занесённым над грудью мужчины острый кинжал с зазубренным лезвием, и свечи, которыми была усеяна поверхность алтаря, излучали тревожное мерцание – пламя их подрагивало, и вверх вздымались чёрные струйки чада, словно дань богине Нарне – повелительнице чёрной магии и прародительнице нежити.

— Это ты, любовь моя? – певуче заголосила Рунья, отвлекаясь от своего убийственного дела.

Она повела рукой над алтарём, и волнистые волосы её, собранные в высокий хвост, рассыпались пышными локонами по покатым плечам. На ней была надета серая мантия из тонкого бархата, прикрывающая облачения тёмной и презренной особы – жрицы Нарны низшего ранга.

— Примешь ли ты меня такой, когда я стала жрицей богини тьмы и чада, и посвятила жизнь Ярлат?

Рунья вновь повела рукой над алтарём, совершая магический жест, и несчастный пожиратель грязи испустил предсмертный вздох: воздух будто застрял комком в его горле, и для ритуального убийства пленника Рунье не потребовался даже нож; она обошлась тем, чем наделила её мрачная богиня – запретной, чёрной магией.

Однако, тут же громкий вздох вместо бедолаги-вожака сделал уже ошеломлённый Ул – он, словно очередное звено в цепочке покорённых и склонившихся, перенял зловещую ветвь первенства. Воздух, который проник в лёгкие молодого человека, и без которого он бы долго не продержался, нынче говорил лишь об одном – он будет следующим на алтарном камне, ведь в нём тлело и теплилось то, что так претило смерти – жизненный огонь.

— Рунья… – прошептал молодой человек, будто зачарованный, и совершил робкий шаг по направлению к алтарю.

Но белоснежный хорёк тут же вцепился ему в мочку уха, насквозь её проколов клыками.

— Нет! – Са’Таим заледенел на полпути. – Это не Рунья, это наваждение морока, иллюзия демона-оборотня. Рунья хоть и сбежала с пожирателем грязи, однако никогда не была безумной…

— Любовь моя, скорей приди! – звала суженого жрица Нарны, и голос её переполняло жгучее желание.

Только Ул уже догадался, чего на самом деле жаждала его сердечная подруга – и это были не ласки единокровного брата, и уж точно не сладкое и недозволенное соитие, но, скорее, охота до обычной плоти.

Решив подыграть происходящему, Ул Са’Таим оправил одежду, пригладил волосы свободной рукой, и, будто прихорошившись для долгожданного свидания, двинулся навстречу старым, потаённым и лютым страхам… и собственной судьбе. Неужто этот гнусный демон-оборотень по прозвищу Семигор вздумал использовать неприкосновенный образ Руньи, очернив и запятнав его, лишь для того чтобы заманить юношу в ловушку?! Нет, Ул Са’Таим, не будь он благородным юнаром по крови, никогда не позволит этому случиться, и омерзительная тварь получит плату за содеянное: по заслугам и награда. Ул с любовью провёл взглядом по клинку верной сабли и припрятал её за спиной, после чего уверенной походкой поспешил к алтарному камню.

Тем временем Рунья уже вонзила кинжал в беззащитную плоть убитого пожирателя грязи, и отсекла кусок от него, словно от прожаренного на вертеле поросёнка.

— Скорее, любимый! Голод мучит меня, и если это будешь не ты, тогда сгодится и он.

Ул в отвращении искривил брови, не способный совладать с эмоциями, но всё-таки вошёл во владения мрачной колдуньи. Он уже где-то слышал подобные кощунственные вещи, и перед ним даже разыгрывались не менее дикие и отталкивающие картины не столь давно, но, воспоминание так и не оформилось в голове молодого человека – оно пронеслось мимо, как бесплотное видение, или как отголосок немой речи. Рунья, так и не исполнив своё обещание, сперва проглотила отрезанный кусок от трупа пожирателя грязи, а затем голодной львицей накинулась на Ула Са’Таима, повалив его на алтарный камень.

— Закрой глаза, и досчитай до трёх, – девушка провела изогнутым и колючим когтем по носу молодого человека, но Ул быстро сумел вернуть себе самообладание.

— Я знаю, что это ты, Семигор. Вот, получай гостинец.

Са’Таим извлёк оружие и как следует рубанул им по левому боку Руньи, или, скорее, по иллюзорной оболочке демона-оборотня, что возвышался над ним чёрной горой. Чудовище оскалилось, демонстрируя свой истинный облик, и его зубастая пасть устремилась вверх, к звёздам, исторгая из себя безудержный рёв – Телль’Араш явно пребывал в восторге от всего происходящего и наслаждался каждым мгновением спектакля.

Под бархатистым и тёмным плащом Руньи показались мощные львиные лапы, и вот уже она в виде полульвицы-получеловека нависала над своим злосчастным «братцем», победоносно скалясь и нетерпеливо раздирая алтарный камень рубиновыми когтями. Её хвост метался туда-сюда над напряжённым хребтом, и Ул понять не мог, что именно он делает не так – каждый удар его клинка, который метко попадал по цели, приводил демона-оборотня ещё в большее воодушевление. Кровь хлестала рекой, и, зарычав ещё разок, зверь вцепился зубами в правое плечо молодого господина Эф. Он храбрился и боролся, но так и не сумел справиться с болью – десница Ула Са’Таима ослабла и дрогнула, и сабля выпала.

Кладбище пронзили истошные крики молодого человека, и тут на морду Семигора, который мял и топтал добычу уже в своей исконной мужской форме, бросился бесстрашный хорёк. Не то, чтобы неуязвимого Телль’Араша, Создателя, Хранителя и Разрушителя записей, Владыку истории и Повелителя времени мог победить хилый зверёк, – но Фавн определённо добавил происходящему нечто необычное и сбивающее с толку. Он застал врасплох того, кого нечем было удивить, и, исказив лицо в недоумённой гримасе, Семигор чуток отпрянул в сторону. Этого малого мгновения замешательства хватило для того, чтобы сзади на него накинулся Лан.

Хурвалан усатанир, Владыка Заставы Великолепия, навалился на врага и со всей своей могучей, бессмертной силы пронзил его насквозь острым, деревянным мечом – витком колючек и шипов, что для него соорудила мать из своей левой руки. Семигор, которому шип угодил прямиком в сердце, ничего не понял – он лишь пару раз хлопнул глазами-незабудками перед тем, как его навек забрало к себе истинное забвение. Его тело после смерти принялось мгновенно тлеть, превращаясь в небытие – таков был удел всякого демона-оборотня, и дитяти иного измерения. На секунду Улу почудилось, будто он видел, как его хозяин – победоносный и несравненный Лан Кер-Велин – пронзает грудину сфинкса собственной рукой, но иллюзия быстро развеялась. Человек моргнул ещё разок, и перед его носом уже торчал клинок из растительных шипов.

По мере исчезновения мускулистого и громоздкого тела Семигора становилось ясно, что оружие Лана не пережило это столкновение – деревянный меч тоже начал тлеть и разлагаться, и вскоре обернулся обычной рухлядью и трухой, столь влажной и гнилой, что ей нельзя было даже напитать костёр.

— Что приключилось?! – Ул в ужасе выпячивал глаза на господина.

— Ты пострадал! – криком же ему отвечал бессмертный.

— Ха! Ха-ха-ха! – взорвался юноша истеричным смехом, не замечая ни боевые раны, ни потоки крови рядом. – Вы победили его! Вы одолели стража Арлат-лил! Уничтожили демона оборотня!

Молодой господин в исступлении похлопал Лана по спине, и от подобных действий с плеч бессмертного рухнул кусок его изодранной рубашки.

— Я всегда знал, что лишь вам это по силам! Вы победили! Мы победили! Теперь… колодец памяти и целый Арлат-лил в вашем распоряжении, мой господин! Ваше Великолепие, отныне вы – страж города-миража.

— Знаешь, это звучит довольно скверно, – буркнул Момо себе под нос.

Пока саргал его бесновался, как чёрт, только-только покинувший заточение, хурвалан пытался изучить его повреждения, и ловко раздевал Ула, снимая с него слои одежд.

— Твоё плечо надо перевязать, – шептал блондин, пока рвал на длинные полоски остатки собственной рубашки.

— И колодец желаний теперь тоже в нашей власти! Ха-ха-ха! Всё было ненапрасным! Какая это радость… какая сладость… это знать.

Но вскоре веселье одержимого улетучилось – чары развеялись, тучи расступились, и обнажилась правда. Над головами двоих мужчин медленно и степенно мерцали мириады звёзд – безразличные глаза наблюдателей извне, – а внизу, среди барханов, объятых ночью, помимо путников ещё и находился «колодец памяти» – всего лишь яма с песком, обнесённая грубыми и неотёсанными булыжниками. Семигор сгинул, но его магия оказалась неистребимой.

Когда Лан закончил перевязку, чувство обречённости и уныния уже поглотило и его саргала. Воистину, то была пустыня неисполненных, и неисполнимых желаний, из которой никому не по силам выбраться – на сотни вех вокруг на горизонте виднелся один лишь песок, и ночь, и больше ничего…

Время шло… хотя, может быть и нет, трудно было понять это в таком месте, где не дули ветры, не менялась карта звёздных небес, где не наступал рассвет, и там, куда не пойди – ты всюду возвращался в пункт отправления, к этому сухому и бесполезному колодцу; просто к кругу из камней. В гневе Момо ногой разворошил его основу – один камень блондин зашвырнул так далеко, что даже его зоркие и ясновидящие очи не могли различить новую точку упокоения штуковины, которая столь разгневала его.

— А-р-р-р-р! – зарычал хурвалан, и рухнул на колени возле своего подельника, который уже давненько лежал неподвижно в позе морской звезды.

Ул Са’Таим будто играл в старинную забаву, притворяясь морской фигурой: перед ним простиралась бескрайняя гладь небес, а под ним раскинулся древний Океан Нурун, и чем он теперь – не водный зверь?

— Мы тут сдохнем! – продолжал упорствовать и разоряться Момо, ведь, в отличие от человека, до сих пор не мог признать поражение.

Упрямство – врождённая черта всякого бессмертного; проклятье и благословение одновременно.

— …кстати, я никогда не спал с ней, – внезапно выдал Ул совсем неуместную фразу так, словно душевный разговор с хозяином не прекращался вовсе. – С Руньей. Как бы я мог спать с ней, если вам прекрасно известно, что у меня ни с кем… и никогда подобного не было? Ха-ха…

Человек перевернулся на бок и принялся рисовать круги пальцем на холодном песке.

— Видимо, я так и умру жалким и ничтожным девственником. Вы правы были, и это бремя не доводит до добра…

— Эй.

Лан, который сидел рядом с юношей, вытянул вперёд ногу и легонько ткнул носком сапога в спину захандрившего.

— Ты это дело брось. Как я, воспеватель и поборник страсти, могу позволить своему саргалу погибнуть столь прискорбной смертью? Я тебя отсюда вытащу!

Момо, вдруг ощутив небывалый прилив сил, подпрыгнул на ноги, и хорёк, что беззаботно дрых возле него, свернувшись калачиком, нервно вздрогнул.

— Поднимайся! Вперёд! Пойдём!

— Как повелите, – неохотным ворчанием отозвался Ул, перекатившись на второй бок.

— Покорность – это не то качество, за которое я тебя назначил в свои саргалы. Пойдём-пойдём!

Бессмертный сперва подал руку человеку, а когда Са’Таим обхватил хрупкое запястье блондина мощными пальцами, Лан резко выдернул его с налёжанного места и привёл в вертикальное положение.

— По дороге я расскажу тебе историю! – чеканил слова Момо, и выглядел при этом крайне увлечённым. – Я ведь задолжал тебе свои секреты.

— Вы… ничего мне не должны, – Ул развёл руками, и, сколь бы не сопротивлялось его тело активным действиям, дух заставил волочить ноги за Владыкой. – Это я должен вам, за всё. За своё спасение, за оказанную помощь, за ваше терпение, за советы и поддержку… за…

— Замолчи, а то я сейчас расплачусь. А у нас и без того обезвоживание.

Момо потряс перед носом Ула полупустой флягой.

— Ты вот в курсе, что моряки считают, что, коли в душе живут демоны – они обязательно дадут о себе знать в открытом море?..

— Чем Океан Нурун – не море? – перебил рассказчика парень. – Пожалуй, это нас и подвело.

— А я в курсе, я ведь родился на берегах Элисир-Расара, страны, где проживают опытные мореплаватели и умелые навигаторы. Однако, я лично считаю иначе. Дело в том, что душа – это вообще не подходящее вместилище для демонов…

— Ха-ха-ха!

Задорный смех человека понёсся по холодным дюнам и барханам, которые в цвете ночи выглядели горами из пепла, и весьма зловеще напоминали небезызвестные Тчеланские поля. Разрушенный каменный круг, что опоясывал когда-то колодец памяти – эту бестолковую яму с обычным песком, – оставался позади, ведь гости Арлат-лил в сотый раз уходили от него. Они хотели выбраться из плена чар Семигора, но пока что путь приводил лишь обратно – к началу, увы, совсем не новому. И какое расстояние мужчины бы не преодолевали, сколько бы не делали шагов – на горизонте рано или поздно опять проступали очертания треклятого колодца памяти, и казалось, что все дороги здесь замыкаются в кольцо: каждая стезя – будь то тропа нехоженая или проезжая узловая тяга – ведёт назад, к истоку.

Безумцы постоянно совершают одни и те же ошибочные действия, ожидая разных результатов, но, если вообще ничего не делать, очутившись в западне, – точно тронешься умом, так что, Момо, прилагая все возможные силы и запасённое упорство, просто двигался вперёд.

— Слушай-слушай! – голосил хурвалан, и жестами заправского актёра подчёркивал свою персону в воздухе. – Моя память восстановилась, я вспомнил всё! Поэтому, малыш, я расскажу тебе свою историю… с самого начала!

Познай самого себя

Познай самого себя

Все хотят отловить форель голыми руками, однако мне, наверное, всегда попадался сом.

Душа – воистину неподходящее пристанище для демонов, но что делать тем, кому не очень-то повезло с наследством, и они получили её уже подпорченной?

Моим отцом был обычный смертный человек… ну, как обычный? Он был правителем маленького, но стремительно разрастающегося людского королевства и звался королём Элисир-Расара. Хотя, это, кончено, слишком громко сказано – отец мой, Та́рдилон Могучий, скорее являлся владетельным князем, или верховным вождём, впрочем, в те годы – во втором периоде четвёртого покрова весны – никто уже так не выражался, и все величали моего батюшку не иначе, как Его Величество король.

Он в раннем возрасте унаследовал трон достославного града Кер-Исар, или просто Исара, ровно, как и все прилежащие к этому селению территории – от Сломанных берегов Зелёного моря на севере до густых чащоб на юге, которые уже граничили с другими «княжествами», и вплоть до западных склонов Разбитых гор, которые в ту пору ещё не были разбитыми и потому носили иное имя – горы Кеду́ша. У отца были просторные и плодородные поля во владениях, рудники, каменоломни, тучные стада скота, и не имелось в целом Элисир-Расаре кого-то богаче, чем он. Все стало ещё более радужно для батюшки, когда следом за его собственным отцом преставился и его достопочтенный дядя, правитель соседнего селения – Велинов, города, за которым в летописях закрепилось иное наименование – Динны. Обширные вотчины хозяев Велинов простирались на судоходную реку Басул, где они взимали с кораблей пошлины, ну, это, разумеется, был не единственный источник их благополучия, впрочем, не суть.

Велины и Кер-Исар всегда поддерживали добрососедские отношения – силы их были примерно равными, и война между городами-близнецами принесла бы выгоду и обогащение лишь общим противникам – всяким разбойникам с моря, да дикарям с восточных болот и южных гор. Поэтому, местные правители старались не враждовать, и в итоге на их тронах оказались даже родные братья – мой дед и его брат. Но, как известно, власть и алчность частенько отравляет добрые союзы и разлаживает семьи… впрочем, этому роду повредил другой недуг, весьма распространённый среди людей – лютая болезнь. Оспа предков опустилась однажды и затмила оба града, и от хвори не убереглись даже правители. Сперва погиб отец Тардилона, от которого он и унаследовал корону Кер-Исара, а позже, немногим погодя, сыграл в мертвеца и дядя батюшки – доблестный воитель, который будто бы выздоровел, но так и не оправился до конца – болезнь снова сразила его, и он уже не встал с постели. Когда пышные похороны отгремели, ары и донги – потомственные аристократы и землевладельцы Велинов – решили не рисковать, и предложили корону моему батюшке. У почившего короля не имелось собственных потомков и прямых наследников, и, желая избежать кровопролития и братоубийственных войн, мудрые старцы совета вознамерились призвать на трон нового владыку – юного Тардилона, которым, ввиду возраста, можно будет легко помыкать. И вот так в свои семнадцать лет мой отец получил сразу два венца – корону из янтаря Кер-Исара и жемчужную тиару Велинов – и два этих символа, ровно, как города и земли, объединились под знаменем единого властителя. Старцы и достопочтенные мужи из советов мнили себя наиболее мудрыми и ловкими, способными без малого прозревать будущее и читать людские души, и думали, что отцом будет не сложно управлять – он лишь недавно стал совершеннолетним, и у него за плечами не имелось той же поддержки из родичей, что была у его отца и дяди, ведь наше семейство тогда проредила болезнь. Однако, как и все самонадеянные, мудрецы страшно заблуждались.

Молодыми легко управлять, особенно юными мужчинами, но никто не справится с этой задачей так, как опытная женщина.

Отец повстречал мою мать в том же году – ему только-только стукнуло семнадцать, он потерял почти всех родных по вине жуткой болезни, всюду была разруха и запустенье, и на голове его оказалось сразу две ноши – тяжёлые короны правителя. Позже об этом эпизоде придворные барды, менестрели знати и странствующие сказители сложили множество историй, что обросли легендами, и никто не знает истины, но, наверное, Тардилон впервые увидел мою мать на землях Элисир-Расара, когда она купалась…

Она была бессмертной, могущественной колдуньей – повелительницей иллюзий и магических растений, которой подчинялись не только чары, но и делались покорны даже наиболее чёрствые сердца. Красота и очарование, которые она воплощала, разбавлялись свежей, детской непосредственностью, перемешанной с густой и манящей привлекательностью… Не знаю, может быть она просто играла, но эта дама уж точно умела обольщать с непреодолимой, могучей силой. Хотя, любовь моего отца к ней была вполне искренней, настолько, что несчастный Тардилон так и не сумел оправиться от всех её лживых ухищрений и предательств. Но, это произошло потом. Да и можно ли винить волка за то, что он воет на луну, а змею – что яд её выворачивает внутренности наизнанку? Такова их природа.

Моя мать называла себя Сулиги́рь на берегах Элисир-Расара, хоть мне и не известно её истинное имя. Она, будучи когда-то лунгом, наверняка имела в своём распоряжении сотни звучных прозвищ и доблестных эпитетов, и то слово, которым эта женщина решала прикрываться в данный момент, зависело лишь от ситуации. Хотя… помня мать, я могу сказать, что она вообще скорее предпочла бы остаться голой, а не наряжаться в имена – такова уж была её стезя, её «особенность», или «проклятье», ведь Сулигирь давным-давно не являлась подлинным лунгом. Она прошла через перерождение и вернулась из Редела в Ассалгот совершенно новым существом. Она была демоном-оборотнем – или Телль’Арашем – ужасным созданием из Тчелана, в венах коего плещется майн вместо крови, и которое невозможно убить. Она, как и всякий демон-оборотень, умела превосходно колдовать, и не тратила на это силы – её магическая энергия была почти неистощимой, ей не требовались конструкты чар и чертежи заклятий, и она не расточала на ворожбу крупицы души, что отщепляются от всякого кудесника при произнесении заклятий. Возможно, здесь Сулигирь подсобило то, что, по слухам, у демонов-оборотней и вовсе нет души…

Насчёт души ничего не знаю, но вот сердце у Телль’Арашей – будто холодный камень, в чём убедился каждый, близко знакомый с Сулигирь. Однако, мой отец, будучи наивным юношей, которого вперёд вели скорее горючие желания, чем здравый смысл, далеко не сразу уяснил эту особенность своей избранницы. Говорят, он поколебал все традиции и устои, и пошёл наперекор совету, лишь бы взять Сулигирь в законные супруги. О чём думала тогда мать – не берусь судить, ведь ни лунги, ни демоны-оборотни не верят в узы брака, и не уважают союзы, заключённые либо на бумагах, либо перед алтарями божеств. Может, Сулигирь прельстилась внешностью моего батюшки, который на целый полуостров прославился красотой и великим ростом? Но, красота смертного – явление быстротечное и ненадёжное; и, когда на щеках Тардилона проклюнулась борода, тогда же и лицо Сулигирь испещрили морщинки из-за недовольства своим поспешным выбором.

Дело в том, что на берегах Зелёного моря Сулигирь считали не просто бессмертной колдуньей и величественной покровительницей буйства растений и мирного разлива рек, нет. Здесь испокон веков не водилось других высоких происхождений – не было тут ни эльфов, ни аранов, ни митриникийцев, ни, тем более, лунгов, ибо в ту пору за полуостровом Элисир-Расар – моей благодатной и хлебосольной родиной, – закрепилась слава тёмного и невежественного захолустья, заселённого сплошь грязными и смрадными варварами: людьми, самые видные представители которых жили в длинных деревянных домах тогда, как остальные, так называемые черны, теснились в ветхих лачугах и убогих землянках. Лунгам попросту нечего было делать на землях, где за высшее наслаждение считалось распитие хмельного мёда и поедание плохо прожаренной и слишком жёсткой и едва солёной говядины у костра. Что ж, так оно и было, но не совсем, и не до конца.

Старатели Элисир-Расара к завершению четвёртого весеннего покрова как раз начали разрабатывать новые рудники, раскрывая жилы драгоценных металлов и обнажая породистые камни, а умельцы трудились над свежем стилем в изобразительном искусстве, который нынче известен повсеместно, и образцы которого добрались даже до Адлувина – я не раз видел подобные изделия на рынках Сальмина, сделанные по мотивам вкусов обитателей моей родины. Впрочем, всё это тоже вряд ли могло заинтересовать порядочного и образованного лунга, но демоны-оборотни – другие. Их всегда влекло нечто непостижимое, и Сулигирь снизошла на земли Элисир-Расара, орошённая брызгами вспененного от радости Зелёного моря, и овеянная лучами собственной красы. Народ сразу взялся почитать её, словно живую богиню во плоти, и после свадьбы с моим отцом она стала полноправной правительницей Кер-Исара и Велин.

Не скажу, что она была истинной пророчицей – она лишь обладала обширным сводом знаний, как и любой лунг, а ещё чудесно разбиралась в истории и всяких древних диковинках и текстах, потому и умеючи предвидела дальнейшие события «провидческим взором». Но неграмотному и невежественному такие тонкости кажутся чем-то более вещественным и насущным, например, перстом судьбы или путём Всевышних, и когда народ начал верить в то, что моя мать – настоящая богиня, их уже было не переубедить, но отцу это играло на руку. Отныне он считался не только первым правителем объединённых городов, и не просто смертным супругом богини – он будто бы являлся проводником её божественности в наш бренный мир под лунами.

Сулигирь принесла не одни лишь горести и напасти Элисир-Расару, и вначале своего недолгого правления в качестве верховной королевы она сделала множество полезного: по легенде, именно она обучила камнетёсов, зодчих и скульпторов особым техникам, что возвысили их мастерство на новый уровень. Она лучше других знала, как бороться за обильный урожай со стихиями и как вести битву за тучность и здоровое поголовье стад: Сулигирь была весьма искушена в применении трав и различных минералов. К концу её правления деревянные Кер-Исар и Велины начали перестраиваться в камне в то время, когда посередине двух городов – на крупном острове в устье Басул – возвысился её частный дворец, с любовью и заботой взращённый лично своей создательницей чуть ли не из семечка. В него не имел доступа даже верховный король, Тардилон Могучий, и лишь я впоследствии мог преодолеть барьер из чар, и проникнуть внутрь без приглашения.

Возможно, моя мать куда больше преуспела бы на почве руководства народом, ведь, по словам отца, она испытывала подлинное удовольствие, когда улучшала новшествами жизнь одного, а другому спасала её при помощи трав и врачевания, если бы не одна маленькая деталь. Ха… сейчас мне сложно поверить в подобное; в то, что Сулигирь, чудовищный демон-оборотень и ненасытный суккуб, мог подарить Элисир-Расару нечто благодатное, но… в то, что это именно я разрушил благодать, и верить не надо: потому что это я знаю наверняка. Я стал той самой «мелкой деталью», что не давала Сулигирь мирного житья.

Лунги не могут понести дитя от своих н’талов – братьев и сестёр лунгов. Впрочем, и с другими ниедами зачатие не проходит гладко, так что, думаю, моя мать даже помыслить не могла о том, что забеременеет от моего отца – заурядного смертного в её глазах, – а когда это всё-таки приключилось, она долго не замечала зарождение новой жизни в собственном лоне, отрицая всё происходящее до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Затем появился я. Моему отцу шёл лишь двадцать первый год, он пребывал в расцвете сил и красоты, и ещё не наскучил матери, посему она и решила оставить меня. Я родился в эпоху становления и развития Элисир-Расара, во времена, когда знания и богатства местного народа лишь приумножались, и всё двигалось, будто по маслу. Однако, по маслу, может, и удобней тащить вперёд обоз или повозку на салазках, но вот шагать пешком довольно опасно – гораздо проще поскользнуться и покатиться по наклонной. Богатства и почёт вызывают зависть, и здесь даже не обязательно быть менее удачливым – достаточно просто являться зорким и дальновидным соседом с корыстным, червивым сердцем.

Когда мне было три, моя мать ещё как-то терпела моё присутствие, хоть её ужасно раздражали мои крики, слёзы, и ночные кошмары. Но ей в ту пору рады были услужить десятки кормилиц и сотни нянек, и она справлялась с этой непосильной ношей для волшебника и вечного кочевника – с бременем супружества и материнства. Иногда она даже брала меня с собой к реке, и мы лишь вдвоём уходили к гротам на востоке Басул, что обрамляли серые скалы у Сломанного побережья словно чёрные жемчужины на вороте парадного облачения уставшего от жизни мага, чьи глаза померкли, а тело ослабло, но чья сила по-прежнему ощущалась кожей даже издалека. Эти глубокие рытвины в отрогах походили на сопла древнего чудовища, или на червоточины в ткани мироздания – я всегда сочинял различный вздор, когда играл на берегу с водой и камнями, ведь меня, как начинающего мага, сызмальства допекало бойкое и прыткое воображение.

У меня идеальная память, и я прекрасно помню, как Сулигирь выращивала специально для меня дивные и причудливые цветы – они распускались в водах разлившейся Басул, и, подобно морским анемонам, тянули ко мне свои мягкие, белые щупальца, испещрённые ребристыми наростами, а в центре их вздымались острова из кроваво-красных тычинок. Они источали приятный, сладкий аромат, и вверх от них струились алые пары́. Я мог часами забавляться с ними, проводя время в этих заколдованных садах, пока моя мать принимала в соседнем гроте внимание какого-нибудь дворянина с особым рвением. Тогда, конечно, я не понимал, где был подвох, а где – корыстный умысел, и что она использовала меня как щит для своих бесчисленных измен; я наслаждался, как и все местные жители, тем, что посылали мне Всевышние, и рад был любым крохам со стола, перепадающим от божества.

Мой отец никогда не смел спрашивать у Сулигирь, что происходит в гротах у реки, или что творится в её дворце из шиповника и ежевики. Он думал, что мать готовит меня к участи великого героя, и делится со мною тайнами, доступными исключительно бессмертным магам, но я-то знал, что она такое на самом деле. В ней всегда было больше суровости, чем нежности: шипы – круглый год, а розы – лишь на пару месяцев. Вскоре ей надоела игра в достопочтенное семейство и роль супруги-соправительницы, и она покончила с прошлым лёгким росчерком своего длинного, перламутрового коготка – повела пальцем, и в воздухе разверзся портал, ведущий в Тчелан. Она ушла, прихватив с собой достоинство и трезвомыслие моего отца, а взамен ему оставила меня. Он был безутешен все прочие годы, что я знал его.

И, наверное, ситуации совсем не помогало то, что я был бессмертным тогда, как все, кто меня окружал – обычными людьми с бренными телами. В те годы продолжительности жизни мужчин в Элисир-Расаре было не позавидовать, и, хоть я и приобретал различные навыки и развивал способности быстрей своих сверстников-людей, я не мог взрослеть столь же стремительно… Что такое пятьдесят лет для бессмертного? Это ничто, это один взмах ресниц, щелчок пальцами, страница в летописи длинной и долгой жизни! Но окружающие хотели, чтобы я подчинялся заведённым правилам, коли уж, как диковинный цветок, прижился и взошёл на инородных почвах. Они думали, что в пятнадцать я буду, как и прочие отпрыски знати, готов нести и военную службу, и биться на поле династического супружества…

Моя мать исчезла с горизонта Элисир-Расара, когда мне было лет пять-шесть, и никто уже не мог оградить меня от законов и обычаев местных. Отец хотел, чтобы я вырос большим, сильным, мускулистым, высоким и крепким – образцовым мужчиной, ведь я должен был не просто стать будущим верховным королём, адоном, которому подчиняются другие князья, вожди и землевладельцы, но и воплощением божественного провидения и вмешательства; подтверждением того, что Всевышние лично избрали наместников тронов Кер-Исара и Велин, дабы править целым полуостровом. А я, негодный мальчишка и нерадивый сын короля, никак не соответствовал ожиданиям.

Может, я и управлялся с мечом и луком лучше прочих юношей-аристократов – мне это из-за пресловутого превосходства в силе давалось проще, – но всё равно постоянно разочаровывал своего отца. Я был низок ростом, хрупок, и слишком красив и миловиден, «словно девица», как за глаза судачили его придворные. К моему пятнадцатому дню рождения отец устал ждать, когда же я вытянусь в росте и догоню остальных отпрысков знати. К двадцатому он совсем повесил нос, ибо я не только не изменился внешне, но и вести себя «как взрослый» никак не мог, а к кануну моего двадцатипятилетия Тардилон Могучий, будучи тогда сорока шестилетним почтенным мужем и воином в отставке, уже совершенно отчаялся. У него после моей матери ещё имелись жёны – иначе быть не могло, положение короля обязывало – однако Тардилон не только не выказывал им должного уважения, но и почти не посещал их ложе, и уже три раза успел стать вдовцом.

В общем, к двадцать пятому году у меня уже было четыре единокровные сестры, и новая мачеха на подходе – на пиршестве в честь своего «божественного» отпрыска отец объявил об очередном браке с дамой из знатнейшей семьи. Брак этот заключался на взаимовыгодных условиях, и был полезен для каждой стороны, но отец люто ненавидел молодую невесту. Он так страшно напился на свадебной церемонии, что уснул на троне и опростался прямо перед преданными слугами, дружинниками и новоявленной супругой, но даже этот позор не перекрывал моего предательства, как он считал.

Отцу было невдомёк, что я не мог вырасти выше и мускулистей, сколько бы не поедал каши с говядиной и не пил бульонов, и не миновало и дня, чтобы он не упрекнул меня, Его Высочество наследного принца и адона, в непочтительности к старшим. В двадцать пять он назначил мне оруженосца – сына одного из воевод, шестнадцатилетнего распрекрасного парня с широкими плечами, развитыми мышцами, и черноволосой головой, забитой старинными трактатами и поэзией современных бардов. Его звали Мисгаром, и отец думал, что тот обучит меня премудростям, которые престали моему положению, и как-то благотворно повлияет на моё дальнейшее становление…

Да, Мисгар многому обучил меня… но совсем не тому, на что надеялся отец. Посмотрев единожды в его глаза, я понял сразу – вот, о чём толкуют тоскующие дамы во дворце; вот, о чём слагают песни менестрели, вот, что вкладывают в собственные произведения сочинители, вот, зачем человеку необходимо сердце и чем конкретно надлежит его наполнить; однако это невозможно выразить в словах. То, что Мисгар посмотрел на меня точно такими же глазами, было истинным чудом, потому что подобные отношения не просто порицались в Элисир-Расаре и при дворе; они отторгались так же, как и моя неспособность вытянуться вверх и разрастись в груди и плечах. Отец до последнего дня так и не признал то, что считал величайшим своим поражением – его возлюбленный сынишка до конца не вырос; не превратился в победоносного героя-завоевателя и олицетворение мужской силы. Отец любил меня, преданно и беззаветно, и покрывал перед двором все мои оплошности и прегрешения, но его любовь всё равно не была такой, на которую мог рассчитывать любой бессмертный на просвещённых землях Мирсварина… она была отравлена тьмой; непониманием и невежеством.

Отец так никогда и не простил меня за то, что я не соответствовал его ожиданиям… и за то, что я отдал своё сердце другому мужчине.

Мы тогда отправились на охоту – это распространённое развлечение в кругу знати, которое помогает развивать и укреплять должные для воина навыки: внимательность, меткость и упорство, владение оружием и умение предсказывать поведение врага, пускай враг в данном случае – неразумный зверь. Мы ходили не на оленя, и не на лису, а на кабана – сурового противника, если знаешь, о чём я говорю. До Кер-Исара и Велин, которые тогда уже были переименованы в Исар-Динны, но название это пока не прижилось, дошёл слух, мол, по буреломам в Кардоте бродит поистине могучий вепрь, который ел так жадно, и так ненасытно, что превратился в неподдельное чудовище размером с дракона. И я, как законный наследник престола и отпрыск божества, вызвался это чудо призвать к порядку.

Ха! Каково же было наше негодование, когда за деревнями возле лесов Кардота нам раскрылась правда – вепрь там, конечно, обитал, вырывающий клыками корнеплоды сельчан, но до зверя из баек досужих горожан и одиноких путешественников ему оставалось очень далеко… мы прикончили его, и не могли назвать эту тварь иначе, как обычная, дикая свинья. От досады и разочарования я, Мисгар и свита решили двинуться на заурядную охоту, и потравить благородных оленей… за оленей, которых не сыскалось в этом захолустье, отыгрывались косули, когда Мисгар свалился с лошади и повредил лодыжку – его подпруга порвалась. У меня тогда сердце в пятки ушло, как говорят люди – мы оторвались от дружины, и, увлечённые погоней, забурились в глухой орешник, заросли которого прикрывали спуск с холма к тихому пруду. Мисгар рухнул прямо в эти кусты, а из кустов укатился в обрыв.

— Мисгар! – крикнул я во всё горло, однако мне никто не ответил, ну, или может вокруг стоял слишком большой шум, и ответа я не разобрал.

Лошадь моего оруженосца унеслась вперёд, подгоняемая страхом словно хлыстом. Вдалеке серели небольшие кряжи – лишь выход скальных пород, – и оттуда-то и доносился подозрительный вой. Впрочем, я знал, что это были не волки; скорее разбойники и отщепенцы вне закона, которые обосновались на задворках ойкумены и частенько изображали из себя оборотней или чёрных колдунов, что и служило им защитой получше всяких оград или заборов. Нахмурившись, я устремил взор вверх, и прямо надо мной кружили вороны – недобрый знак, свидетельствующий о наличии падали поблизости. Мы могли спугнуть птиц своей пробежкой, хотя, скорее всего, пернатые поднялись в воздух по вине гончих псов.

— Мисга-а-а-а-а-р! – надрывался я.

Бой копыт заглох, вой и рык тоже угасли, и в улёгшейся подложке леса наступила тишина, в которой и прозвенел долгожданный ответ:

— Мой господин, адон, я здесь! Внизу!

Улыбнувшись во все зубы, я мигом спешился. Я был тогда так глуп и беспечен, что даже не потрудился взять с собой оружия – у меня на поясе, конечно, имелся нож охотника, но чем поможет такая незатейливая вещь против хитрых и матёрых хищников – бандитов да беглых преступников? Колдовать тогда я ещё не умел… я даже представления не имел, как выплеснуть майн наружу, что бурлил во мне, и как перенаправить его в нужное русло. Стоило мне выпрыгнуть из седла, как моя кобыла дико заржала и тоже куда-то умчалась.

— Мисгар, потерпи, я иду к тебе! – передавал я другу послания, пока продирался через кусты.

Склон оврага очутился весьма скользким и рыхлым, и лишь чудом я не полетел кубарем за своим оруженосцем. Но звёзды и луны Ассалгота благоволили мне в тот день, и я спустился к чистому пруду с хрустальной водой довольно по-королевски: ловко и с достоинством.

— Мисгар, ты цел?! – я заметил, конечно, что лицо спутника перекошено от боли, хоть он и пытался не подавать вида, и что он держался за левую ногу, но всё равно продолжал сыпать глупыми вопросами по пути.

Подлетев к Мисгару, я пал перед ним на колени, и принялся собственноручно ощупывать повреждения.

— Р-р-р-р! Дьявол! Скотское вымя! – чертыхался он, что меня лишь веселило: забавно наблюдать, как величественный и могучий воин – истинное воплощение мужества и силы – корчится от боли из-за столь пустяковой травмы.

— У тебя лодыжка вывихнута, нам надо возвращаться. Я позову на помощь.

— Нет, тогда ваша добыча убежит! Вы уже не сможете догнать косулю, которую мы травили, и…

— Ха…

Вокруг нас простиралась живописная и очень милая полянка – как с картин художника, и я могу с точностью судить об этом, ведь, в отличие от остальных, моя память совершенна и не подвержена влиянию ностальгии. Пруд впереди блистал словно только что отполированное зеркало из серебра, и над ним склонили головы грузные початки рогоза, щедро разбавленные тростником. Кое-где в прибрежных зарослях проглядывали белые лилии и цветы белокрыльника, птицы заливались трелями, а ивы, что обрамляли берег, спускали вниз свои раскидистые ветки и мозаичные тени крон ложились прямо на моложавое и чуток загорелое лицо Мисгара. Я знал тогда, что природа нам потворствовала, и поэтому как власть имущий первым бросился в атаку.

— Почто мне эта косуля? Вся дичь на этих землях находится в распоряжении моего отца, и это значит, что когда-нибудь она будет принадлежать мне. И это – совсем не та добыча, которую нынче я не желаю упускать…

— Что вы говорите, Ваше Высочество…

Он попытался отстраниться и сделать вид, словно ничего не понимал, однако по глазам Мисгара я сразу распознал, что оруженосец мой сгорал от нетерпения и жажды.

— Ты знаешь, о чём я… – тихо вышептал я, медленно взмахивая ресницами и проводя пальцами от повреждённой щиколотки приятеля вверх по его ноге.

— Но, адон…

— Не зови меня так, когда мы наедине! – сгоряча прыснул я, всплеснув руками.

Мисгар, который всегда высоко ценил мою искренность и бурные проявления чувств, расслабленно хмыкнул и придвинулся ближе: теперь наши носы почти что тёрлись кончиками друг о друга, но я понятия не имел, что должно делать дальше. Поддавшись порыву, я ухватился за одежды друга и притянул его вплотную к собственной груди.

— Как прикажете, – загадочно вышептал Мисгар низким голосом.

— Это не приказ, но просьба! Я сто раз говорил тебе об этом, зови меня на ты.

Во мне тогда бурлили кипятком сложные и смешанные эмоции, но я изъяснялся лишь шёпотом – боялся спугнуть удачу. Небеса завистливы, погода переменчива, да и демоны не дремлют – любой охотник в курсе, почему нельзя поднимать лишний шум в лесу, и виной всему не только суеверность.

— Ваше желание – закон для меня, мой принц.

Мисгар снова нагло улыбнулся, явно испытывая моё терпение на прочность, и я окунулся в омут с головой:

— А чего желаешь ты сам?

— Ты ведь знаешь ответ, – он окатил моё лицо горячим дыханием, – я желаю тебя, – и на этом слове наши уста впервые соприкоснулись.

Мне тогда было двадцать пять, а в подобном возрасте мои соотечественники уже являлись и отцами семейства, и погибали в битвах, и пропадали без вести в далёких странствиях за морем, а я впервые кого-то поцеловал. И, даже не так, это был не я – меня тогда поцеловал Мисгар, потому что я совсем не представлял, что нужно делать.

Прижавшись губами к моим, он сначала одарил меня робким поцелуем – таким ласкам подвергают дорогих детей или возлюбленных братьев, и по моему телу промчалась волна из трепета и гнева. Но я-то был не брат Мисгару, и уж точно – не воспитанник. Поэтому я оплёл его шею руками и сам надавил на него – он, уяснив намёк, проник языком ко мне в рот, и тут же внутри меня взорвался какой-то фейерверк. Это чувство было лучшим из всего, что мне вообще довелось испытывать; слаще отборных фруктов и кремовых пирожных, и пленительней вина, оно определённо стоило горечи ожиданий и мучений в неизвестности. Кажется, мы даже не обратили внимания, как наверху по кромке оврага пробежала стая охотничьих собак, за которыми следовали мои дружинники и свита…

— Уф… мой господин, – Ул возложил ладонь себе на лицо и потрепал переносицу усталыми пальцами, – не могли бы вы избежать подробностей?

Юный саргал ступал по следам своего хозяина – Лан, несмотря на холод ночной пустыни, шагал размашисто и уверенно, словно точно знал, куда идёт и что делает, хотя, конечно, это было не так. Пейзажи вокруг ничуть не переменились – и сложно отличить один уголок пустыни от другого, особенно тогда, когда рядом нет даже намёка на какие-либо ориентиры: ни закутков, ни причудливых барханов, ни запоминающихся насыпей, ни кустов или деревьев в окрестностях не водилось, и, соответственно, не было здесь меток и на веху вперёд. Лишь песок, песок, песок, и единообразие песчинок, и даже звёзды не служили проводниками заблудшим странникам – они мигали, теряя свой блеск или распаляясь заново, старые внезапно гасли в то время, как рядом зарождались их свежие и яркие соседки, и ничего было не понять в их переплетениях. Все небесные знаки спутались, а указатели обесцветились.

— Что, до сих пор не желаешь слышать о том, что идёт в разрез с твоими вкусами? – шутливо отчеканил Момо, а затем повернулся к спутнику лицом. – Любитель собственных сестёр.

Сперва Са’Таим опешил, а затем, скорчив оскорблённую гримасу, выдал:

— Мужеложец! – но, опомнившись, расслабился и дёрнул головой. – Не время нам сейчас ссориться…

— Ага, особенно тогда, когда я обнаружил это…

Момо своим продрогшим, заледеневшим перстом навёл на едва заметную, кривую тропу, что то петляла мелкой змейкой среди дюн, то изломанной линией устремлялась за очередной высотный бархан. Ул и Лан разом подняли брови вверх от удивления, ведь раньше такого не приключалось: после смерти Семигора Арлат-лил представлял из себя не что иное как пустыню в затерянном и безлюдном краю, и, судя по тому, как горланили их пустые желудки, мужчины уже довольно долго бесцельно скитались по зачарованным просторам. А тут такая удача – тропа, куда-то, да и ведущая…

— Мне не то, чтобы неприятно слушать о том, как и с кем вы лобзались впервые, но, скорее… неловко? – предположил Ул, поведя левым глазом в сторону, и Лан добродушно усмехнулся.

— Ладно, так и быть. Ты прощён. Слушать дальше будешь, или продолжим путь в тишине?

Бессмертный всё ещё ощущал бодрость и быстро засеменил вдоль тонюсенькой тропы, на которой было не то, что не развернуться двоим, – здесь было бы трудно даже идти плечом к плечу, и молодой господин Эф опять измученно поплёлся следом за Владыкой Заставы Великолепия.

— Рассказывайте, конечно! – отозвался юноша. – Скука – страшный враг, на передовых за которого сражается голод, так что… я рад буду любому вашему рассказу.

— То-то же! – торжественно провозгласил Лан, щёлкая на Ула пальцами.

— Может вам подать мой камзол? Тут как-то… слишком холодно.

— Нет! Чего удумал? – огрызнулся Момо, оборачиваясь на саргала. – Я же здесь – величественный бессмертный, а ты – хрупкий человек.

— Да, – согласился на редкость сговорчивый Са’Таим, – но это не я сейчас наполовину голый.

— Цыц! – ткнул ему в нос Лан. – На чём это я там остановился?

— На поцелуях.

— Ах, да!

…многим позже я понял, что моя мать просто пыталась решать все возможные проблемы с помощью соития и ласк, позволяя уняться страстям столь естественным образом. Это тоже в какой-то мере отражение мечты – мира, в котором нет места насилию, зато имеется безграничное наслаждение. Но то, что она делала – это предательство. И преступление. Недаром у нас в языке оно зовётся «изменой», а не обычным «обманом».

Прошло время, и я тоже научился изменять, но не тогда… Когда я был в отношениях с Мисгаром, нас было не разлить водой, и никто, сколь бы не был знатен, ловок или хорош собой, не сумел бы между нами втиснуться. Честно говоря, мне и в голову не приходило, что на планете имеется ещё хоть кто-то, подходящий мне, тот, кто смог бы меня принять всецело.

У ненасытных и переменчивых небес Ассалгота две луны, но мне всегда хватало одного лишь Мисгара, и даже если бы исчезли все светила с лица земли, для меня ничего не изменилось бы, и мой мир не погряз бы во мраке – Мисгар был огнём моего сердца… и светочем души. Мы познакомились, когда мне было двадцать пять. Через полтора года в новом браке у отца родился ещё один сын, и его нарекли Сотом, что значит «благородие». Но отец после этого события будто бы пуще возненавидел собственную супругу, а ребёнка никогда не брал на руки; он предпочитал не глядеть ни на младенца, ни даже в его сторону, и старцы и мужи из совета забеспокоились, как бы верховный владыка не отрёкся от своего новоявленного отпрыска.

Но такого не случилось – отец отказывался признавать, что у него теперь имелся и второй законный сын, но в открытую не посмел обвинить его мать в супружеской неверности, ведь это повлекло бы за собой серьёзные разногласия среди знати, ровно, как и междоусобные разборки. Тардилону шёл уже сорок восьмой год, и его ничего не волновало, кроме бредовой, иллюзорной веры в то, что вскоре Сулигирь вернётся из Тчелана с доброй вестью, и мы снова заживём одной счастливой семьёй. Мать Сота, благородная и молодая аристократка, почему-то назначила своё чадо ответственным за всё презрение и ненависть, которыми щедро одаривал её супруг, и ребёнок этот остался никому не нужным.

Хоть отец всегда любил меня, однако эта самая заброшенность и отчуждённость двора будто бы объединяли нас с младшим братом, и я принял Сота под своё крыло. Не скажу, что это была славная идея – меня никогда не интересовало продолжение рода, и я не горел желанием воспитывать детей, но больше было некому протянуть руку этому сопливому и вечно ревущему комку одиночества. Если мою мать доводили до белого каления мои слёзы, то отца плач Сота настолько раздражал, что он готов был рвать и метать.

Если бы не Сот, то не было бы у меня в ту пору никаких забот – мы с Мисгаром жили душа в душу, и я даже не могу припомнить ни единой крупной ссоры. Если возникали какие-то стычки, мы всегда знали, как лучше примериться – с пылкой страстью мы где только не сходились: соединялись с ним в царских конюшнях, и на сеновале, и в полях, и на опушках леса, и в купальнях, и в моих опочивальнях, и никто нас ни в чём не подозревал несколько лет подряд!

На протяжении пяти лет так и двигался наш бурный роман – после каждого нового соития под носом знати или моего венценосного батюшки мы с Мисгаром задирали выше и свои собственные носы. Мы, окрылённые успехами, стали очень беспечными и равнодушными к любознательности других, и это не могло продолжаться вечно. Как юные глупцы, мы верили, что умнее и прозорливей всех, и что нас-то уж точно минует рок, так что, перемены к худшему не заставили ждать себя – они пали на наши плечи, словно чума, или буря, что внезапно нагрянула и в одночастье разрушила благодать погожего дня.

Моему отцу ни раз твердили, что я, драгоценный отпрыск его и божественной Сулигирь, нахожусь в «непотребной» связи с собственным оруженосцем – слуги вроде как замечали нас в объятьях друг друга, а стража слышала подозрительные звуки не только по ночам, но и средь бела дня. Но мой отец отмахивался от всяких пересуд – он считал, что тупой люд только и рад опорочить нечто столь возвышенное с помощью грязных сплетен. Думаю, он в принципе не мог поверить, что кто-то добровольно пожелает заключать подобный союз с представителем своего же пола, а прочие отголоски слухов и доводы рассудка стирали вино и мёд, которые Тардилон неуёмно пил от рассвета до заката.

Но настал час, когда всё вскрылось. И если бы тогда я проявил умеренность, и смекалку, и выдержку, что приличествуют не только бессмертным, но и более опытным и наученным жизнью – всё-таки я был старше Мисгара почти на десять лет, – то самых плачевных последствий можно было бы с лёгкостью избежать. Но я был таким дураком, и безрассудным сластолюбцем, которому, коли приспичило, то в том же месте и в ту же секунду надлежало немедля подать обожаемое блюдо… Мне следовало ещё тогда думать наперёд – не пришлось бы сейчас хвалиться задним умом.

Отец без предупреждения распахнул двери в мои покои, и застал нас с Мисгаром в разгаре действа: я как раз упражнялся в верховой езде, седлая его со знанием дела, и отец, сперва налившийся красной краской, мгновенно побледнел от ярости. Он так орал… в жизни не слышал, чтобы король Кер-Исара ещё хоть раз так бранился; он поносил нас самыми грязными словами, проклинал и ругал, на чём свет стоит, однако то были лишь пустые угрозы, потому что его истинный гнев – длань правителя, силу которой было не отвратить простому смертному, – достался не мне; он предназначался исключительно Мисгару.

— Он соблазнил тебя! Он оплёл тебя лживым и чёрным колдовством! – истошно кричал Тардилон, и глаза его испещрили кровавые прожилки – белки прорезала сеть из сосудов.

— Нет, отец! Я сам этого хотел! Это я… соблазнил его!

Я пытался защитить Мисгара, но Тардилон не зря получил собственное прозвище – он ухватил меня за загривок и безжалостно выволок с ложа, и я не смог сопротивляться его могучей силе должным образом.

— Ты… грязный и ничтожный смерд! – горланил верховный король, держа меня за волосы и периодически сотрясая в воздухе, словно обличительное доказательство вины оруженосца. – Ты воспользовался им, потому что он слабый и хрупкий, и…

— Нет, клянусь Вам, Ваше Величество! – Мисгар бросился на колени в чём мать родила. – Я всецело предан Кер-Исару и знамени дома, но я всем своим сердцем люблю Вашего сына, так что…

Теперь я понимаю, что тогда мы могли бы как-нибудь выкрутиться и запудрить мозг отцу, но лишь до того, как Мисгар произнёс эту злосчастную фразу. В голове Тардилона Могучего не укладывалась картина новой реальности – той, где его дражайший сын и будущее государства и семьи, обменивается клятвами любви с другим мужчиной – и король решил разрушить всё видение.

— Заткнись, нечестивая мразь! – Тардилон завопил жутким голосом и будто бы напрочь потерял человеческий облик; отныне он походил на грозного призрака мщения, и с ним уже невозможно было договориться.

Я знал, конечно, что у любви величайшая сила в этом мире, но не догадывался, что порядочного человека одно её упоминание может превратить в отвратительную нелюдь.

— Стража! Сюда! Скорее! – горланил король, пока я старался вырваться из его хватки, а Мисгар, стоя на коленях, заверял его в своей неземной любви ко мне.

— Прощу, отец, не наказывай его! Это я во всём виноват!

— Не смей защищать его!

Мне тут же прилетел первый удар от батюшки, но этого было недостаточно, чтобы лишить меня сознания, и я продолжил увещевать родителя, только он меня не слушал. В дверях показалась стража.

— Уведите этого гнусного предателя! – скомандовал Тардилон Могучий, указывая на Мисгара. – Сперва высеките его, а затем…

— Нет, умоляю тебя, пощади его!

— Да заткнись ты! – Тардилон снова схватил меня за волосы, но тут во мне впервые пробудилось негодование колдуна, и магия самопроизвольно вырвалась наружу.

Я раскалил пальцы добела, а затем приложил их к правой руке правителя – король зашипел, а затем, не в состоянии терпеть, вскрикнул от невыносимой боли: ничто не может сравниться с теми мучениями, которые вызывает магический ожёг. Я оставил на нём отпечатки рук – и эта метка, напитанная диким майном, вскоре принялась за своё гнусное дело. Она начала сводить Тардилона с ума, но даже подобный мой проступок он скрыл от двора и сотен любопытных глаз – обставил всё так, будто получил травму на охоте, и всегда прятал кожу под одеждой. Отец и словом не обмолвился о том, что это я его обжёг магией, ведь за такое преступление была предусмотрена смертная кара – я не просто поднял руку на родителя, но причинил вред законному правителю.

Правда, тогда меня не волновала личная судьба, я хотел лишь одного – ни за что не разлучаться с возлюбленным. Отняв пальцы от предплечья отца, я в ужасе разинул рот и уставился на короля, но он мгновенно ударил меня в нос неповреждённой левой. Я отключился, а Мисгара увели.

Тогда на западе от Исар-Динн, где нынче значатся кряжи Разбитых гор, высилась полноразмерная и пышнотелая гряда по имени Кедуш, где только что была обнаружена невероятно ценная порода – пал-силбани. И когда я пришёл в себя – очнулся посреди собственных опочивален, ставни в которых были заколочены, а двери плотно заперты, – то до моих ушей всё равно добрался слух, что после разжалования и телесных наказаний моего любимого Мисгара сослали на разработки пал-силбани… в качестве раба. Я денно и нощно колотил двери, а в перерывах между налётами на створки замышлял различные способы побега. Мне было тяжело, но, в то же время, как-то немного даже смешно… Отец всегда так стыдился моей внешности, которую придворные частенько сравнивали с женской, а теперь вот запер меня, словно строптивую дочурку на выданье. Однако, вздорная девица и разгневанный маг – две совершенно разные силы. Я во всеуслышание грозился спалить отцовский дворец дотла, если он немедля не откроет дверь, но ничего не происходило.

Тогда я, утирая слёзы, уселся на кровать и пристально уставился на свои правые пять пальцев – если в час отчаяния они сумели высечь из себя магическое пламя, то в час нужды тогда обязаны протянуть руку мне, своему хозяину, и выручить меня. Тогда я был готов не то, что испепелить длинные чертоги отца… я бы сравнял с землёй все Исар-Динны и перевернул вверх дном Элисир-Расар, лишь бы вернуть Мисгара, но просто не знал, как.

Мне были оставлены запасы еды и питья на три дня – сдаётся, король считал, что этого будет достаточно, чтобы я остыл, и одумался, и… не скажу, что по ночам меня не допекала вина за тот вред, что я причинил родителю, который всегда меня защищал, однако боль от потери возлюбленного была многим хуже, и внутри начинали распаляться из тлевших углей крамольные мысли.

Вечером третьих суток, за которые я не видел ни единого солнечного луча или живой души, и вынужден был торчать запертым в помещении с собственными отходами, словно пленник в темнице, или дикий зверь, наконец, скрипнула тяжёлая дверь. Она, украшенная затейливой резьбой, неловко и извинительно отварилась, пропуская внутрь опочивален свежий воздух… совместно с моим отцом. Но я не желал это глотать – я не собирался наполняться и удовлетворяться его подачками: ни долгожданный воздух, ни лучшие яства, что он захватил с собой на широком подносе, не могли меня переубедить. Хотя, наверное, видок тогда у меня был жалкий – я три дня не расчёсывался, и на голове моей могли запросто гнездиться птицы; не одевался, всё время проводя в одном исподнем, ведь вставать с постели не имело смысла, и не мылся. Лицо моё покраснело от затяжной истерики, и на щеках всё еще блестели русла рек, что пробурили себе слёзы…

…неприглядное впечатление лишь усугубилось мерклым сиянием, что исходило от последних лучин в моей спальне, однако предусмотрительный батюшка захватил не только харчи для своего провинившегося сына, но и новый свет. Тардилон с громким звуком поставил поднос на стол, но я воротил нос от его королевского величия, и безразлично отвернулся в сторону. Затем он водрузил масляную лампу на тумбу, разжёг несколько лучин и закрепил их в светцах, и когда опочивальни наполнил тусклый и терпкий свет, по цвету напоминающий смесь из мёда и вина, отец грузно плюхнулся рядом со мной на постель. Помню, меня тогда изумило, что от него не разило спиртным как всегда, и он был совершенно трезв.

— Где Мисгар? – прохрипел я спустя долгое время.

— Больше никогда не упоминай это имя, и даже не пытайся выяснить, что приключилось. Всем слугам и дворянам настрого запрещено доводить до тебя сведенья о нём…

— Значит, он ещё жив? Хорошо… – отчеканил я кровожадным и потусторонним голосом, и в глазах моего отца явно читался страх.

В конце концов я был не только будущим магом и отпрыском могучего верховного короля, но и сыном демона-оборотня – ужасной, вредоносной и вероломной твари, и впервые я ощутил благодарность судьбе за выданные мне карты. В этом раскладе было лучше воспользоваться козырями с надписью «дьявол», и «смерть», и как следует запугать врага. Я пристально уставился на отца, вперившись в него остервенелым взором, которому обучился от матери, и видел, как по его телу промчалась дрожь, а лицо его овеял могильный холодок.

— …если бы ты что-то сделал с ним, я бы сделал тоже самое с собой. Назло тебе! – проорал я во всё горло, и, должно быть, тогда у отца кольнуло сердце.

— Не надо, не говори так. У тебя ещё… у тебя ещё вся жизнь впереди, мальчик мой. Вскоре ты забудешь это прискорбное происшествие, словно жуткий кошмар…

— Прискорбное происшествие? Жуткий кошмар? Это был дивный сон пока ты не вмешался и не испортил его! Разве своё знакомство с матерью ты считаешь прискорбным происшествием?!

— Да как ты?! Да что… – король перебил меня, в ярости брызжа слюной, – да как ты можешь сравнивать меня и божественную Сулигирь с собой и этим… этим! Наш союз с Сулигирь принёс процветание и благодать на земли Элисир-Расара, а ещё он произвёл тебя, мой драгоценный мальчик! А что осталось бы у тебя после подобных «дивных снов»?! Лишь разочарование и пустота! Этот союз бы никогда не прижил плодов, и потому…

— Процветание и благодать?! – истошно завопил я. – Посмотри на себя! Ты едва не лишился ума, после того как мать бросила нас, и пьёшь теперь не просыхая… А это?!

Я окинул руками свои опочивальни – вроде бы пышные и царственные чертоги, достойные сына короля, – но было здесь что-то не так: пыль, затхлый, стоячий воздух, теснота даже в пространстве, крысы, паразиты, нечистоты, мерзости и тьма.

— Это та самая благодать, за которую ты сражался?! Это не свобода! Это тюрьма, которая вскоре превратится в мой могильный камень, если ты не вернёшь мне Мисгара!

По лицу отца прокатилась волна боли при одном лишь упоминании имени моего оруженосца, и он схватился за правую руку – ту самую, которую я удостоил чести носить на себе магический ожёг до заключительного вздоха владельца. Чуток присмирев, я прошептал:

— Как… твоя рука?

— Всё хорошо, всё славно, – Тардилон расплылся в притворной улыбке, и потрепал меня за плечо. – Не переживай об этом, мальчик мой.

Король одёрнул рукав кафтана из малинового бархата, ведь следы от ожога простирались вплоть до запястья, а он не хотел демонстрировать мне плоды моих трудов, и я от волнения сглотнул ком в горле.

— Это славно, это даже хорошо! Это значит, что ты воистину наделён магическим даром! Вскоре твои таланты и силы расцветут пышным цветом, а пока что не переживай об этом. Лучше утри слёзы, и…

— Я никогда, никогда, не отрекусь от Мисгара, и как только выберусь отсюда – а я, будь уверен, отсюда выберусь, – то сразу двинусь к нему навстречу…

— Даже не думай! – закричал отец в гневе. – Если только посмеешь сбежать… если посмеешь сбежать, то я сгною всех твоих братьев и сестёр. Ясно тебе, мальчик мой?

Теперь уже холодок неверья и тревоги промчался по моей шее и я, ошеломлённый, медленно повернул голову в сторону Тардилона.

— Если ты только посмеешь покинуть двор и броситься в бега, то я выплесну гнев на них. И начну с Сота, он ведь твой любимец?

Я всё бледнел и бледнел, не в состоянии принять, что отец вообще сумел произнести вслух то, что он сказал тогда.

— Посмотрим, как ему понравится быть в рабстве у народов моря, и…

— Как ты такое можешь говорить?! – вскипел я от негодования. – Он ведь тоже твой сын!

— У меня лишь один сын, – строго отрезал Тардилон. – Ты – мой единственный наследник. Мой, и божественной Сулигирь. Утри слёзы, хватит горевать…

Верховный король поднялся на ноги и устремился на выход.

— …как девица. Однажды ты женишься сам, и у тебя тоже будут дети, и тогда ты поймёшь меня.

Дверь снова затворилась снаружи, и я слышал, как скрипнули засовы, хоть и продолжал исторгать вслед отцу проклятья и злые наговоры. Я клялся, что никогда не притронусь теперь к женщине на его веку – не то, чтобы до этого у меня было сильное отторжение подобных развлечений: хоть сердце никогда не лежало к противоположному полу, я точно знал, на что конкретно способны мои чресла. Однако, отныне назло батюшке я не собирался играть новые роли и сходиться с кем-то в угоду ему или двору. Я опять грозился спалить длинный дворец, или навредить себе, но все мои слова были для отца лишь пустым звуком… и он, как опытный правитель и ловкий дипломат, издалека завидев слабость и славную добычу, первым взял на абордаж мой корабль. А я, измученный, разбитый и усталый, даже побоялся поднять якорь и покинуть гавань… Сот, и сёстры держали меня.

Теперь вот не знаю, правильно ли я поступил? Я ведь тогда был наивным идиотом и беззаветно верил в лучшее и светлое, и потому решил, что, если буду трудиться не покладая рук, и коли смогу вытерпеть бремя разлуки, то вновь сумею соединиться с Мисгаром, когда сам стану королём. В конце концов, Мисгара ведь просто отправили в ссылку, и он был жив-здоров. Я думал так тогда… каков глупец!

— Мне самому тошно от слов, сказанных вашим отцом, – прошептал Ул Са’Таим, прикрывая руками рот так, будто вот-вот готовился исторгнуть рвотные массы, но всё-таки сдерживал позывы.

— Да, после того вечера я растерял все крупицы уважения к нему, которые с таким трудом сберёг в своём сердце… Хотя, не знаю. Должен ли был я так презирать его, когда он дарил мне безусловную любовь, или…

— Вам не в чем винить себя, – резко вставил саргал. – Вы ведь не истинный провидец, и не могли знать, как всё повернётся…

— Но я мог это предугадать! – Лан горячо взмахнул руками. – Я был обязан, ведь мне всегда была не чужда тяга к истории, и моя память…

— Ваша память – не только неисчерпаемый колодец знаний, но и источник горя, – усмехнулся молодой человек.

Он растянул губы в показной улыбке, и зубы его блеснули в мерклом свете далёких и безголосых звёзд – в этой пустыне мерцающие небесные огни воистину были бестолковыми мигалками, и не указывали путь к цели. Лан прекрасно осознавал, что добрый дух и весёлый настрой его спутника – это лишь бравада юношества, и что он, как искушённый странник и матёрый, старый испытатель, сам должен поддержать молодость и стать плечом опоры.

— Неужто, таково и было ваше желание? – хмыкнул Са’Таим. – Неужели же вы, как малодушный иноверец, хотели загадать возле священного колодца, чтобы ваша память сделалась обычной, как у рядовых смертных? Чтобы все ваши воспоминания расцветились и приукрасились, события повернулись в лучшую, но ложную сторону, и чтобы…

Ул перебирал ногами песок, взбираясь следом за хурваланом усатаниром на высокий гребень бархана, откуда, скорее всего, открывался по-настоящему захватывающий и полезный вид. Странники давно потеряли тропу, и теперь попросту завязывали петли и наматывали круги, измеряя шагами бескрайние просторы пустынных наваждений Арлат-лил.

— …и чтобы удача неизменно оказывалась в ваших руках, пускай это – чистой воды обман?

— Ты рассуждаешь, словно демон-оборотень, – ответил Лан запыхавшемуся человеку и повернулся назад, – и нет, не «таково» было моё желание.

— Тогда… каким оно было? Что это? Что вы хотели загадать у колодца?

— Я не хочу говорить, – отрезал бессмертный, стоя на вершине бархана.

— Почему?! – искренне возмутился человек. – А как же наша игра в секреты?

— Ты… ты только расстроишься от этого знания. Малыш, поверь мне, – блондин пару раз ударил себя по груди, – съевшему несколько собачьих стаек на схожей беде. В нашем мире легко получить некоторые знания… но избавиться от них гораздо тяжелей. Приходится налегать на вино, или дурманы, или…

— Я догадываюсь, что вы там напридумывали в своей больной голове.

Ул Са’Таим, тоже очутившись на горбатом бархане, сперва расправил плечи, а потом резко повернулся к собеседнику и ткнул пальцем прямо ему в лоб.

— Тогда, незачем это говорить вслух. Незачем озвучивать то, что мы оба знаем, ведь в случае неудачи оно станет достоянием раксов и ламий – злых духов пустыни.

Между хурваланом и саргалом установилась крепкая идиллия, и в этом мире не было места ни ролям, ни званиям. Постояв в блаженной тишине, Ул решил, что умереть вот так вот – участь не столь уж скверная, но Лан, искоса поглядывая на спутника, сразу смекнул, куда клонятся его мысли – в сторону недобрую, усеянную могильными плитами и усыпанную величественными эпитафиями, и потому грубо выпалил:

— Дальше слушать будешь или нет?!

Человек, упираясь руками в бока, кивнул.

— Тогда, не перебивай меня!

Для бессмертных время идёт не так, как для людей. Четырнадцать лет промелькнули в мгновение ока, и тот магический ожёг, что я оставил на отце, вконец свёл его с ума в дремучие чащобы помрачения. Ему стукнул уже шестьдесят пятый год, когда он передал корону правителя мне. Мне тогда было сорок четыре, но для выходца из великого происхождения это ничего не значило. Я никогда не жаждал власти, и не собирался становиться правителем Элисир-Расара, по которому тогда как раз прокатились войны за объединение, и потому передал корону брату Соту. Ему было всего восемнадцать, но это не играло великой роли – наше семейное древо снова разрослось до безобразия, и у брата имелась обширная поддержка. Я тоже, как его преданный союзник и лучший друг, всегда был ему опорой: помогал советом, и направлял свою магическую энергию, что распустилась пышным цветом, в русло, стремящееся к его благу. Когда страсти при дворе улеглись, старый и дряхлый король отошёл от дел, а народ, ары и донги – владетельные князья – признали Сота законным правителем, я покинул столицу и двинулся в сторону гор Кедуша.

Все эти годы я ревностно хранил верность Мисгару, хоть нам не позволялось даже обмениваться письмами, однако в тот момент чувствовал, что не напрасно я приложил столько усилий и вытерпел так много мук. Стоя на вершине холма, с которого открывался превосходный вид на деревню добытчиков пал-силбани у подножья Кедуша, я воображал картины радостного воссоединения и дальнейшей жизни с Мисгаром душа в душу. Моему брату было совершенно наплевать, с кем я делю ложе, и женат я либо нет. Сот никогда не пытался мной руководить, или помыкать, ведь он воспринимал меня скорее как своего наставника и защитника-помощника с мощью бога, чем просто старшего в роду. Немудрено, ведь я вырастил его, и стяжал славу потомка божества, и теперь мог спокойно наслаждаться плодами трудов, занимая пост верховного мага при короле. Никто нам отныне был не указ, и воля моего обезумевшего батюшки уже не простиралась далеко…

На самом деле, воля Тардилона столь измельчала, что он больше не был хозяином ни собственного тела, ни мыслей. Мысли – худший враг безумца, они, подобно стае ненасытных бесов, кружат его в бесконечном танце, то спуская на дно ледяных расщелин, то вознося до небес – прямо к палящему солнцу. Отец мой, бывший верховный король, Тардилон Могучий, нашёл своё последнее пристанище в дальних опочивальнях перестроенного в белом камне дворца. Он был скрыт от досужих глаз и злых языков за затворёнными ставнями такой же спальни, в которой однажды запер меня, где и мог теперь беззаботно пускать слюни и изъясняться на непонятных наречиях. Порой меня распекала тлетворная вина за то, что я сотворил с рукой отца – конечно, мать подкинула дров в его костёр безумия, но это я заново разжёг то пламя, что успело однажды почти потухнуть.

Впрочем, тогда меня это не волновало. Снарядившись в дорогу, я отправился в путь как одинокий, благородный всадник – впервые меня не преследовала свита или свора стражников-телохранителей, и на трактах Элисир-Расара я был предоставлен сам себе. Мой брат, в отличие от Тардилона, считал меня безупречным и практически неуязвимым, и не полагал, что мне нужна постоянная опека и защита – так что, мне не составило труда убедить его отпустить меня в странствие без посторонних. Всё-таки, это дело касалось только двух – меня и Мисгара, – и меньше всего нам при воссоединении нужно было присутствие чужаков.

Тогда я уже успел прилично отрастить волосы – пшеничные пряди прикрывали мои плечи, рея на ветру и щекоча нос в самое неподходящее время. Отец никогда не позволял мне опускать волосы ниже середины шеи, хотя многие из мужчин, в особенности маги, в ту пору в Элисир-Расаре носили длинные локоны. Роскошная грива всегда почиталась за славу и честь среди людей, и обладатель выдающейся шевелюры несказанно гордился ею – волосы привлекали женщин, и вызывали массу зависти со стороны лысеющих достопочтенных мужей и доблестных воевод, лучшие годы которых давно отцвели. Но мне поступать схожим образом было строжащие запрещено, ибо отец боялся, что издали даже в мужском облачении я буду чересчур отчётливо кому-то там напоминать девицу…

Всё переменилось, когда Тардилон лишился рассудка. И когда я прибыл в деревню близ подножья Кедуша, мои локоны развевались за спиной: они не доросли ещё до пояса – до тех самых пор, о которых всегда мечтал Мисгар, но это значило лишь то, что он сможет сам наблюдать за их дальнейшим развитием.

Мисгару должно было исполниться около тридцати пяти лет тогда – весьма почтенный возраст даже для знатного элисир-расаровца, что и говорить о рабе-шахтёре, который жил в нечеловеческих условиях и перебивался бобовой похлёбкой да постной кашей из пшена. Никаким способом я не мог раньше с ним связаться или вызволить его – на карту было поставлено слишком многое, и за мной постоянно следили глаза недругов. Но тогда я был свободен и предвкушал свою дальнейшую жизнь. Мне было безразлично, как Мисгар теперь выглядит, главное – он бы точно узнал меня, ведь я совсем не изменился. Из-за неувядающей молодости – этого неоспоримого проявления бессмертности и «божественности» – все старые придворные уверовали в мою особенность и избранность Всевышними, и относились уже с куда большим уважением, чем прежде. Они слушали меня, внимали каждому слову, что порождали мои уста, – я был не просто магом и верховным волшебником короля, но и основным советником, и посланником божественного света. Никто не смел более мне перечить.

Ни в деревне рабочих, ни в посёлке мастеров, к моему вящему удивлению, о Мисгаре никто не слыхивал, и я искал его по закуткам и злачным местам так же преданно и упорно, как на протяжении четырнадцати лет хранил любовь к нему в собственном сердце, закрытом для посторонних. Народ и управленцы селения смотрели на меня с недоумением… они охотно отвечали на мои расспросы, ведь я был богато одет, вооружён, и носил венец придворного мага, но за спиной они явно желали осмеять меня – никто не мог поверить в то, что я ищу какого-то человека, которого сослали на выработки пал-силбани четырнадцать лет назад… Да ещё и в наказание за измену, заклеймённого и презираемого – лишь ничтожного раба, одного из тысяч, до которых никому нет дела…

Тогда я узнал две жуткие вещи. Во-первых, очутилось, что добыча пал-силбани – очень трудоёмкое, опасное и затратное занятие, и старателям и инженерам приходилось рыть гигантские туннели в горах Кедуша, а после перенаправлять воду из реки так, чтобы она заполняла их, и те трескались. Ещё для раскалывания породы использовали огонь, поэтому ландшафт вокруг деревни добытчиков сильно пострадал и изменился до неузнаваемости – за каких-то несколько лет русла извилистых рек перекроили долины, а все леса неподалёку повывелись – они пошли на розжиг умопомрачительных костров. Рудокопы находили в недрах гор не только пласты пал-силбани, которые затем расщепляли и откалывали каменщики, но и серебряные жилы и золотые самородки, и всё это добро, принадлежащее моей семье, стоило немалых денег, однако рабочим и старателям оно обходилось намного дороже. Местные труженики расплачивались жизнями за наше благополучие – грязь, теснота, жара и духота забоев, и убогость их землянок ни в какое сравнение не шли с той отвратительной болезнью, которую вызывал в смертных промысел пал-силбани.

Эта горная порода, может, и защищает от чар и майна, однако сама причиняет немало вреда, особенно, коли ты соберёшься её оторвать от матери – пал-силбани, словно капризное дитя, не давалось без боя, и знатно попортило кровь всем сельчанам и работникам. То ли из развалов и шахт при добыче пал-силбани в воздух поднимаются ядовитые газы, влияющие лишь на малые происхождения, то ли сама пыль от раскола и перемещения пластов проникает внутрь лёгких – нельзя судить с уверенностью, и даже сейчас, в начале пятого зимнего покрова, никто не знает точный ответ на данный вопрос, что и говорить о тех далёких годах? Одно я мог сказать наверняка – это была кромешная тьма; воплощённый ужас. Не будем вдаваться в подробности, но я никогда в жизни не видел такой нищеты и обречённости, но каково же было моё удивление, когда я узнал, что на столь немыслимые страдания и лишения многие рудокопы идут добровольно? Их манило золото, которое щедро отстёгивала за пал-силбани местная знать. Хоть все окрестные земли номинально и принадлежали моей семье, выгоду от разработки и производства здесь получали многие.

Второй отвратительной вестью стало то, что поведал мне старик в харчевне: по его словам, он был знаком с Мисгаром, однако дружба эта долго не продлилась… С самого начала работ в забое Мисгара донимала старая травма – вывихнутая лодыжка почти никогда не беспокоила его в тепле и уюте царских чертогов, и даже на приволье – на охоте, или в походе – она едва давала о себе знать, но в поселении рудокопов всё обстояло иначе. Тут властвовала неукротимая сырость, а жару шахт неизменно побеждал холодный и промозглый климат подножья Кедуша, чуть ли не под открытым небом коего еженощно прозябал мой Мисгар. У него не было хорошей пищи, не было топлива для костра, тёплой одежды или целебных трав, и я винил во всём себя. Уже через год мой возлюбленный захворал и слёг, но ему к ложу не позвали лекаря – на его место быстро встал другой парень, молодой и крепкий, которого не нужно было уговаривать работать плетью, и чью гордость не надо было умерять. Его уже усмирило неудачное происхождение, а вперёд гнала жажда лучшей жизни. Старик сказал мне, что Мисгар давным-давно сгинул на этих рудниках, и он не был единственным… он лежал в безызвестной братской могиле с такими же несчастливцами, и ямами этими были усеяны все земли близ Кедуша. Я лишь гадал, в каком угле мне полагалось лить слёзы и стенать, чтобы быть ближе к костям Мисгара.

Тогда-то я и понял, что это на самом деле такое – смертная, людская жизнь. Лишь тогда я осознал, какая пропасть всегда разделяла меня и Мисгара, и отца, и Сота… меня и весь народ Элисир-Расара. Они, покорные судьбе, жертвовали собою, будущим, возлюбленными и детьми, только для того чтобы когда-то стало проще жить на этом свете их далёким потомкам, а я, вечно не стареющий, неувядающий и бессмертный, всегда буду взирать на эту гонку со стороны. Даже если возглавлю бег на колесницах, то всё равно ничего не выиграю – лишь бесчисленные потери. Я увижу, как умрёт мой отец, как мой восемнадцатилетний брат – верховный король Элисир-Расара и истинное воплощение силы и мужества – потеряет своё здоровье и лишится блеска; буду наблюдать за тем, как онмедленно стареет, как теряет связь с прошлым и настоящим, узрю помутнение в его глазах, а потом, однажды, и его дыхание оборвётся и он покинет меня, как Мисгар, и может даже не узнает моего лица на смертном одре! А я буду жить! И мои страдания даже не выразятся на теле в шрамах и морщинках – для безучастного постороннего я буду вечным мальчишкой, ничего не испытавшим, ничего не понимающим, и не достойным уважения. Ох, Мисгар, если бы я только поспешил!

Я рыдал на одном из холмов, наверное, несколько суток кряду. И если сперва заботливые старейшины деревни и мелкопоместные аристократы приносили мне воду и пищу, то вскоре начали обходить меня за версту – я стал тёмным пятном в их безупречной истории развития и обогащения, тем, кто выражал запретное и оплакивал вымаранные кляксы – все нынешние жертвы, которые живые предпочитали не замечать в угоду будущему, более славному и праздничному, но возведённому на костях и вскормленному кровью. С тех пор ни меч, ни разгорячённая магией рука колдуна, не казались мне настолько разящими и смертоносными: только власть и алчность в этом мире могли разжечь поистине всепоглощающее пламя – ненасытную жажду, – которую лучше крови утоляло одно лишь золото. И я был сам обвенчан с этими двумя прожорливыми демонами, ведь я тоже надевал корону.

Я ничего не пил и не ел, и однажды мои слёзы просто закончились. Я поднялся на ноги, и, не очищаясь от грязи и не вытирая лицо от земли, пополз в близлежащее прибежище для всех усталых и разбитых путников – то был дом терпимости; бордель. У меня было полно монет в кошельке и золотых побрякушек на теле, и богаче и тяжелее их был лишь груз на сердце… и муки души. Я хотел потеряться… хотел забыть. Не Мисгара, нет, отнюдь! Скорее, самого себя? Хотел раствориться в вине, или в ласках чужака… В этом захолустье в борделях, разумеется, было не сыскать ни мужчин, ни молодых парнишек, поэтому пришлось вести себя как добропорядочный странник, и с довольным видом пробовать ту пищу, которой тебя взялись потчевать на чужбине щедрые хозяева. Тогда я впервые сошёлся с женщиной, да не с одной…

Нет, я слукавил. Даже если бы местные бордели были сплошь начинены отборными красавцами с сильными руками, могучей шеей и мускулистой спиной, я бы всё равно тогда выбрал женщину – наверное, во мне теплилась слепая убеждённость, что, совокупляясь с дамой, я в какой-то мере остаюсь верным Мисгару, и не предаю его память. Хотя, на самом деле, это было не так, конечно же: предательство – это предательство, а измена есть измена.

Я на месяцы задержался в том борделе, где и хозяева и работницы были очень рады столь достопочтенному и богатому гостю: я тратил деньги так, словно с каждой монетой от меня ускользала часть опостыливших воспоминаний, угрызений совести… и основной обузы – никчёмной жизни. Я определённо хотел умереть тогда – утонуть в вине, или задохнуться под горой из обнажённых тел, и присоединиться в посмертии к Мисгару, хотя к тем годам уже не очень-то верил, что после кончины меня ждёт что-то светлое. Но, чем бы дитя не тешилось, и чем не шутит чёрт?

Когда мои карманы опустели, я начал рассчитываться тем, чем придётся: своими роскошными нарядами, искусным оружием, двумя конями, которых привёл к Кедушу, и золотыми украшениями. Думаю, мои собутыльники и любовницы догадывались, кто я такой, но точного представления определённо не имели – иначе за мной бы в Кедуш явились королевские посланцы многим раньше. Не скажу, что я пустил там корни – укореняются более достойные и приличные растения в то время, как не было на берегах Зелёного моря в ту пору кого-то ничтожней меня. Я поселился в этом доме на правах плесени – если она где-то угнездилась, то её уже было не вывести: ни огонь, ни кислота её не брали, а уничтожить мог лишь продолжительный и яркий свет палящего солнца.

Иногда у меня случались прояснения сознания, но эти мгновения переживались столь болезненно, что для меня они превратились в настоящую кару и помутнение, и я скорей бежал искать убежища у древнего, лучшего приятеля – у плотских страстей. Долгие годы воздержания не дались даром, но очутились полностью напрасными и тщетными, и теперь я изо всех сил пытался восполнить этот пробел. Как водится, безуспешно. Сколько не пей солёной воды, и не ешь песка – насыщения не наступает.

Однажды дверь в мою смрадную и мрачную опочивальню распахнулась. Я лежал лицом в подушку и тихо и бесшумно рыдал, но по шагам догадался, кто именно ко мне пожаловал. Последовала секунда замешательства – видимо, гость изучал мои новые чертоги, но вскоре он подошёл ближе и уселся рядом на кромку кровати. Я лежал в кромешной темноте, но он принёс с собой свечу.

— Лан, ты живой? – робко произнёс Сот.

И хоть он и являлся сейчас полновластным правителем, всё равно не мог преодолеть в себе эту межу: по голосу брата я понял, чего он столь страшится, но не сумел утешить его должным образом, ибо мне самому позарез тогда нужно было утешение.

— Я так волновался, ведь ты не возвращался, и…

Я открыл было рот, чтобы разразиться какими-нибудь колкостями в стиле, мол, не следует цыплятам беспокоиться о матёрых петухах и курах, но Сот бил наперёд:

— … думал, что ты навсегда покинул двор и сбежал с Мисгаром! – замявшись ненадолго, он неловко и извинительно покашлял. – А когда узнал, что это не так, то вообще не мог больше найти места… Я знаю, что ты страдаешь, и что…

— Ничего ты не знаешь, – выдавил я из себя холодную и бесчувственную фразу, пытаясь отгородиться от Сота спиной.

— Мне искренне жаль, я соболезную твоей потере, но…

— Но?.. – нехотя вышептал я, искривляя брови.

Что этот малец за вздор несёт?! Как смеет он… поучать, наставлять меня на путь истинный, когда это я – тот, кто вырастил его?! Я – бессмертный бог, а он!..

— Посмотри вокруг! Это ведь отвратительная дыра! Ты желаешь сгинуть здесь в безызвестности?! Чтобы все твои таланты, все твои старания и жертвы промелькнули мимо Всевышних, и ты бы влачил такое вот существование?!

Сот, от природы будучи бойким и пылким, не смог сдержаться: он бурно жестикулировал, лицо его то искажалось от сумрачных эмоций, то просветлялось из-за проблесков надежды, и он так забавно хмурил брови, – словно маленький ребёнок, ничем не изменившийся за годы, – что я улыбнулся впервые за три недели.

— Думаешь, этого для тебя хотел бы Мисгар?! Что бы он сказал, коли увидел бы тебя сейчас?!

— Что… – я, опираясь на руки, поднялся над ложем и уставился на брата, – …что напрасно он сложил голову из-за меня?

— Так не позволяй ему сомневаться в тебе! Докажи, что ты стоил… и что стоишь гораздо большего – любых лишений и жертв. Пускай Мисгар гордится тобой и дух его возрадуется на полях блаженства…

Повисла неловкая пауза и Сот, осознав вдруг, что он уже давно не малое дитя, неспособное выговорить «мой мальчик» и потому зовущее старшего брата «Момо», пристыженно потупил свой ясный взор. Впрочем, и ко мне пришло яркое понимание того, что это я здесь – тот, кому надлежит стыдиться собственного поведения; я не то, что опозорил весь царский род, батюшку и венценосного брата, но и оскорбил светлую память возлюбленного, так что, это мне должно извиняться и признавать свои ошибки.

— Ты нужен мне… – простонал верховный король, и венец его из янтаря и жемчугов залоснился мрачным блеском в пламени свечи. – Мне нужен твой совет, и твои знания, и… твоя магия. Назревает конфликт с южанами, и, наверное, напрасно я покинул двор…

— Не переживай… – я положил свою промозглую ладонь на горячие щёки Сота и повернул его к себе лицом.

Лучше всех я знал, что это такое, когда в час нужды от тебя отворачиваются те, кто самой природой призван поддерживать и защищать – твои родители, друзья и близкие, – и я не желал такой же участи для дорогого брата. Его мать была жива и всегда пребывала где-то неподалёку, ровно, как и наш общий батюшка, однако им обоим было глубоко безразлична судьба Сота, и разве я – не тот, кто его воспитал? Пусть затем не смеют говорить, что мне, заядлому холостяку и мужеложцу, неведома отцовская гордость.

— …я всегда буду рядом, если я нужен тебе. А если нет – просто иди вперёд своей дорогой, но возьми с собой моё благословение и доброе слово.

— Значит… ты вернёшься во дворец? – слишком скромно для правителя поинтересовался Сот.

— Как и сказал, я буду там, где нужен тебе.

Юный верховный король, не в силах скрыть собственное ликование, растянул губы в довольной улыбке, и спешно поднялся на ноги.

— Я оставлю Вас, Ваше Высочество, – отчеканил он уже в дверях. – Собирайтесь в путь, мы отправимся в столицу плечом к плечу.

Наверное, смысл порядочных семейных отношений в том, что ты служишь защитой, опорой и поддержкой слабому тогда, когда находишься на пике сил, а когда начинаешь хиреть и чахнуть, взращённая тобою молодость превращается в расцвет, который и перенимает ветвь жизни – по цепочке к тебе возвращается опека, и свет. Но дело это должно быть учреждено на добровольных основаниях.

У меня никогда ничего подобного не было с отцом, поэтому я и решил беззаветно служить Соту – ему нужны были мои магические способности, накопленная мудрость и приобретённые знания, и я просто не мог покинуть его, ведь слишком чётко теперь ощущал боль острого клинка – эту тщетность, зыбкость и иллюзорность бытия. Сколько времени нам уготовано, какой срок отвели Всевышние Соту? Я, хоть и преуспел на почве колдовства, не мог исцелять безнадёжно больных или возвращать к жизни мёртвых, и будущее без дорогого брата меня откровенно пугало… Потеряв однажды, я боялся снова это испытать.

Промысел пал-силбани принёс полуострову Элисир-Расар небывалые богатства. О нашем существовании узнали не только бандиты-налётчики и морские разбойники, но и самые отдалённые, и процветающие страны! Они страсть как желали с нами торговать – земли Элисир-Расара полнились не только драгоценной породой пал-силбани, но и были отмечены печатью лакки – затвердевшего либбо; странной, непонятной и не изученной до конца субстанции, которая помогала колдовать нерадивым волшебникам, а умелых и талантливых наделяла вдохновением. Впрочем, чары либбо никогда не влияли на меня – я брал своё вдохновение, ровно как и подпитывал магическую энергию, из иных источников.

Разумеется, далеко не всем владетельным князьям пришлось по нраву новое положение полуострова – некоторые желали оставаться поодаль от суматохи вокруг торговли, развития и «прогресса». Они, посветившие себя сохранению традиций и почитанию старины, стали либо безобидными затворниками – вроде магов из дубовых лесов – либо грозными мятежниками, такими, как южане со склонов гор и вересковых пустошей. Но первыми среди бунтовщиков считались люди с болот. Их дом, окружённый тёмными ручьями и топкими марями, славился ценными лекарствами и чудодейственными снадобьями, а ещё, по слухам, их правители обладали несравненной красотой. Люди с болот со столицей в городе Орм доставляли нам с Сотом массу неприятностей, они были главными соперниками Исар-Динн.

Пока одни князья притворно покорялись власти брата лишь для того, чтобы затем совершенно искренне восстать, знать из Орма никогда не скрывала своих истинных намерений – ни при каких условиях они не готовы были отказываться от независимости. Однако, люди и постоянство – вещи несовместимые, и жизнь, хорошенько перетасовав карты, однажды подбросила нам весомый козырь.

Тогда моему брату уже было за сорок, он давным-давно удачно женился на благородной аристократке, с которой был с детства дружен, и в королевской чете властвовали любовь, мир и порядок. Их союз не был особо плодовит, но правительница подарила супругу главное – здорового и крепкого наследника мужского пола. Мы назвали его Алисим, и я был ему не просто дядей. В Алисиме сызмальства наружу проступали колдовские жилки, и я вынужден был взять его под своё крыло – как наставник новоиспечённого мага, и как учитель наследного принца.

Алисим был ещё краше, выше, сильней и способней отца – на самом деле, в Элисир-Расаре не существовало какой-то дисциплины или начинания, в котором он бы не преуспел. Отец безмерно любил его и гордился им, но старался держать его в строгости, дабы воспитывать и взращивать нужные качества в будущем правителе, а я, как беззаботный дядюшка-холостяк, мог баловать племянника почём зря. Алисим был хорошим ребёнком, и никакие поблажки не смогли бы испортить его – в нём всегда горело пламя праведного негодования за других, и рдело обострённое чувство справедливости. Не знаю, насколько это полезные черты для правителя… Но Алисим по совместительству был ещё и магом, и уже к шестнадцати освоил столько заклятий, сколько не давалось моим сорокалетним подчинённым – я был тогда верховным волшебником и главой гильдии.

Наше семейство множилось, и я, Сот, его супруга и отпрыск были не разлей вода. А потом приключилось затяжное противостояние с народами болот, уже когда и южане покорились и присягнули нашему знамени, и жрецы из Дубовых рощ уверовали в то, что верховный король Элисир-Расара – лучший владыка для полуострова, и единственный избранник богов.

Но, как я и говорил, людские сердца переменчивы, а удача ускользает даже из рук самых прилежных; её намеренья, словно вкусы и настроение строптивой женщины, слишком трудно предсказать.

Случился масштабный бой, и вроде бы мы с братом одержали славную победу над противником… но в то же время чрезмерно многого лишились в этой битве, и за бесчисленными похоронами и заупокойными службами нам некогда было с триумфом пировать. Но тут до нас дошли сведенья, что на поле брани враг бросил нечто невообразимо ценное; некий могущественный и бесподобный волшебный «камень», магию которого впоследствии можно будет перенаправить на бывшего хозяина. Каково же было наше с братом удивление, когда в чудеснейшем шатре, обставленном со вкусом и изяществом, вместо камня мы обнаружили человека – дочь правителя.

Отодвинув занавес и заглянув внутрь, я чуть было не ослеп! Дочь правителя Орма на целый Элисир-Расар успела прославиться и своим умом, и добродетелями, но все духовные качества меркли по сравнению с её божественной, иномирной красотой! Её белоснежные волосы спускались ниже талии, и, прямые у корней, скручивались в тугие завитки на кончиках. Её глаза – как два озера, наполненные не студёной, но желанной, свежей водой. Губы – розовый бутон, который не открывался попусту. Она, изящная, тонкая и почти прозрачная, была предательски брошена слугами и охранниками на произвол, но никто, разумеется, не смел из наших воинов и пальцем до неё дотронуться – настолько чарующий была госпожа Ронов.

Нет, она не походила на богиню, скорее на единорога – прекрасное создание и воплощение добродетелей, но в то же время нечто, не лишённое опасности… зато без благословения природы: её красота, хоть и обезоруживала, но всё равно воспринималось как что-то противоестественное – безупречный мутант, только и всего.

Верховный король, мой брат, поклонился госпоже Ронов, но она и бровью не повела в его сторону – сидела в той же позе и прикрывала свои плечи раскидистым плащом, когда в палатку с захваченной добычей совершенно бесцеремонно ворвался юный наследный принц. Алисим заставил и отца и меня расступиться, и затем уже из-за его спины мы наблюдали за чудом: холодная и надменная красавица едва ему кивнула, и взоры молодых пересеклись.

Мы с братом тоже переглянулись, с трудом подавляя ехидные улыбки, – всё было понятно с этими двумя. Госпожа Ронов добровольно пожелала последовать за наследным принцем Кер-Велинов. Они заключили союз, разумеется, ненавистный её батюшке и горячо порицаемый всем семейством, ну, а когда через полтора года, прямо в полевых условиях, зимой, на переправе возле одного замшелого камня, покрытого изморозью, Её Высочество породила следующего в списке на звание правителя, воевать уже было не из-за чего.

Прения сторон поутихли, семейства притёрлись, и на свет появился новый, объединённый дом во славе всего полуострова Элисир-Расар – дом морозного камня, Амуин. Мы с Сотом так и назвали это основание, ведь его внук, и мой внучатый племянник родился возле заледенелой глыбы, и я лично принимал роды у госпожи Ронов – больше поблизости не нашлось достойных претендентов, знакомых с ле́карством. Не скажу, что я что-то понимал в повивальном деле, но жена племянника держалась молодцом – этот единорог дал бы фору всем царским кобылкам в стойле, и молодая принцесса превосходно справилась бы и без моей поддержки.

Участие моё, скорее, требовалось куда менее подготовленным и куда более чувствительным – мужчинам. Сот и Алисим искренне верили, что, обладая бессмертием и непревзойдённой магической силой, я наделён ещё и благодатью небес, и сумею передать её роженице совместно с ребёнком.

Это была единственная кровавая бойня, из которой я вышел счастливым, восторженным и довольным, и с истинным сокровищем на руках – малец оказался крепким и смышлёным, и сразу начал истошно кричать, как только мать исторгла его из собственного чрева. Я перерезал пуповину, и первым взял его на руки, а затем поднял высоко над головой, словно щенка. Теперь думаю, не надо было мне так поступать, но тогда я сразу же заметил в нём огромный магический потенциал, и жест этот произвёл неизгладимое впечатление на всех присутствующих. У мальчика были белокурые волосы, как у его матери, и глаза, сила и здоровье Алисима. Я осознавал, конечно, что по мере взросления люди до неузнаваемости меняются, но новорожденный словно очутился постоянством во плоти. Впоследствии он стал первым с фамилией Амуин, обладатель длинных, белоснежных волос и глубоких, голубых зениц…

Смотря, как я нянчу дитя, Алисим двинулся вперёд – в конце концов, он был здесь отцом, но Сот резко остановил его:

— Нет. Не мешай дяде творить магию. Ему лучше видно, что ждёт нас в будущем, и он точно знает, что надо с этим предпринять.

Так и появился на свет первый маг-король, будущий правитель объединённого и неразделимого Элисир-Расара. Он родился в равном браке по любви.

Время неумолимо двигалось вперёд, и корона из янтаря и жемчугов добавила ещё и золота на свой обод – дары семейства Ронов. Она, перейдя от Сота к Алисиму, затем отправилась на подготовленное и славно обученное чело моего внучатого племянника – первого правителя объединенного полуострова и предтечу дома Амуинов, – где прочно укрепилась. Впрочем, фундаменты замков и оплотов магов-королей, которые пришли на смену деревянным чертогам, не имели столь твёрдых положений на соседних островах – архипелаге Одиннадцати высот.

Когда мой брат почил в возрасте восьмидесяти двух лет, я снова вспомнил, что такое это – горечь потери, и сжёг с ним на погребальном костре свои длинные, золотые волосы. Но годы бежали, и за горечью скорби последовала сладость утешения, которую я обрёл в объятьях великого военачальника и прославенного генерала короля. Этого хмурого и строптивого гиганта я звал просто Нэн, и он был первым, кто из смертных познал вкус моей крови, ровно, как и испытал действие оной на себе. Это произошло, разумеется, совершенно случайно, но Нэн быстро пристрастился к новоявленному лакомству.

Правители соседнего архипелага Одиннадцати островов к тому времени тоже успели разбогатеть на торговле, но, когда им принялись досаждать свирепые бандиты с моря, они пообещали данничество Элисир-Расару, коли маг-король соблаговолит избавить их от этой язвы. Они научились успешно торговать и быть пронырливыми купцами, но ничего не смыслили в военном деле. К тому моменту, когда король отослал Нэна на подмогу соседям, воевода уже был не в себе, и я вызвался сопроводить его. Мы тогда ещё только-только готовились к походу, затаившись на одном из мелких островков близ Исар-Динн, где имелась укромная и безопасная естественная гавань, в которую повадился захаживать противник без позволения. Я жил в роскошном шатре, и чувствовал себя словно на отдыхе или в праздной поездке… пока не приключилось это.

Недаром считается, что беда приходит с нежданной стороны.

Моя кровь, пуще сладкого дурмана и изобильных рек вина, медленно и верно сводила мужчин с ума: они теряли самообладание и их полностью захватывала эта растлевающая душу жажда… Именно такой недуг и подкосил Нэна.

В одну ночь он вернулся с длительных переговоров в мою палатку, и всё было, как прежде. Он припал к моей шее, словно алчный вампир, и напился допьяна. Затем… он отлучился, а вернулся уже не один – с ним была вся его дружина, и ещё верёвки. Думаю, ты понимаешь, что только кровью они не стали ограничиваться?

Какое-то… Ну, или, ладно, – долгое время я это терпел, сам никак не разберусь, почему. Не могу дать разумный ответ. Может, был слишком ошеломлён внезапным и безосновательным предательством, из-за чего и стал безразличным к собственной судьбе, или меня вновь захватили мрачные мысли о смерти и переживания приближающегося конца, или же… природа напомнила о себе, и пробудилась натура настоящего демона – неутолимого суккуба? Не знаю, однако добро и свет для меня на этом исчерпались.

Когда я пришёл в себя и разорвал путы, мною завладела неистовая ярость, и в припадке я наложил нерушимое проклятье на всех присутствующих – и виноватых, и неповинных. В тот роковой час как никогда раскрылся мой потенциал стихийного мага, и без чертежей заклятий и волшебных книжек я превратил каждого на этом острове в отвратительную нежить. Всё войско обернулось воплощениями утопших, или негулями, как их впоследствии назвали. Они добрались по морю до Исар-Динн, и принялись терзать столицу, а, расплодившись, перекинулись и на другие области Элисир-Расара.

Безупречная память меня тогда впервые подвела, случилось помутнение сознания. Перемахнув пролив вплавь, я тоже очутился на знакомых берегах Зелёного моря, и убежал в леса, где и жил долгие годы одичалым отшельником, не знающим ни благ цивилизации, ни зол её, ни людского языка, и ничего не помнящим о былом себе. Моя карьера при дворе оборвалась столь прозаически бесславно, и маг-король, вдоволь погоревав, тоже позабыл обо мне в ответ – я бросил его, и он, взяв с собой добрую память, пошёл вперёд семимильными шагами, и не оглядывался.

Ничего. Сверх меры

Ничего. Сверх меры

Ул Са’Таим, злобно сверкнув глазами и перекосив от гнева брови, со всей силы зашвырнул куда подальше флягу с остатками воды – единственную ниточку, которая связывала его и господина хурвалана с миром живых. Несмотря на потери и лишения, удаль молодого представителя дома Эф была ещё велика – фляга усвистела так далеко, что едва не угодила за горизонт.

— Я высоко оценил твой внезапный порыв сострадания, – малость надменно отчеканил Лан, растянувшийся на холодном песке возле Ула и подпирающий голову кулаком, – но это была наша последняя вода.

— Поверить в это не могу! Не могу представить! – истошно орал юноша, не щадя ни горла, ни слюней. – Как?! Я голыми руками хочу разорвать всех, кто был к этому причастен, и…

— Не переживай, – беззаботно отмахнулся Лан. – С ними случилось нечто гораздо худшее – над ними нависло проклятье вечной, мрачной и безрадостной жизни… Без души… без сердца… без…

Момо снова слишком ярко вспомнил, что его проклятье тогда обрушилось на плечи не только виновных, которых была всего-то жалкая кучка по сравнению с непричастными, и на глаза выступили слёзы, однако блондин не позволил пролиться и капле влаги – чересчур многое уже успела вытянуть пустыня из двух усталых путников, а Лан Кер-Велин, будучи благородным упрямым мужем, не любил сдаваться недостойным.

— Мне даже представить… даже подумать больно, что кто-то прошёл через подобное, и уцелел. И это был не кто-то неопределённый, а вы, мой господин, мой наставник, хурвалан… усатанир…

Молодой человек сам же себя вгонял в беспамятство и оцепенение, и уже взирал вдаль опустошёнными глазами.

— Будь я на вашем месте, то не сумел бы это пережить.

— Ну, – хитро хмыкнул Момо, – люди не знают себя самих, и не догадываются, на что они способны поистине, а на что – нет. Но я бы не хотел, конечно, чтобы ты проверял себя на этом поприще… Упаси Всевышние!

— Это…

— Давай лучше о чём-то добром поговорим! Об отшельничестве, к примеру.

Ул уязвлённо уставился на Владыку Заставы Великолепия.

— Надеюсь, о вашем прошлом опыте, а не нынешнем?

— Разумеется! Нам всё равно некуда спешить!

Все дороги в Арлат-лил погребли бескрайние пески, и хоть здесь и обитали какие-то перемены – они были в кочующих барханах и порой сменяющихся ветрах, – то приводили к постоянству: если всё вокруг едино, то не от чего бежать, и некуда стремиться. Дом, просторы, воля и темницы сошлись в один густой и пологий сумрак из насыщенно-индигового и чёрно-синего, с лёгкой примесью серебра и золота.

Я, как и сказал, перемахнул вплавь через пролив и снова оказался в родных водах – уже плескался возле устья Басул, а там, на восточном склоне от Исар-Динн, угнездилось много расселин в скалах и гротах, где я и скоротал первые дни.

И, хоть я лишился вмиг всех воспоминаний, но что-то будто шептало мне на ушко, что облюбованное место – неподходящий приют для новоиспечённого отшельника, и, набравшись сил и наевшись впрок пойманных сомов, я двинулся вверх по руслу. Забуривался всё дальше в глубокие и тёмные чащобы, и полог леса с заботой укрыл меня от посторонних глаз. Здесь не имелось ни души!

В ту пору на просторах Элисир-Расара ещё вдоволь водилось укромных уголков природы, не тронутых ни руками человека, ни щупальцами цивилизации… но я нигде не задерживался, потому что выбрал странствия. Пресытившись одними и теми же пейзажами, и приведя прежнюю стоянку в негодность, я поднимался и отправлялся на другое место – во мне тогда полностью раскрылась тяга к разнообразию и переменам, и подолгу я не засиживался даже у самого чистейшего пруда, и не останавливался в наиболее удобных пещерах больше, чем того требовал мой нрав. Я никому не был обязан, мне было некого ждать.

Я соорудил себе лук, снасти и инструменты из подручных материалов – из того самого добра, из которого они впервые и были созданы когда-то под светом звёзд и лун Ассалгота. И мне хватало каменного топора, стрел с кремниевыми наконечниками и жгутов, сплетённых из полосок кожи: я с лёгкостью добывал лосося обычной расщеплённой палкой, мог отловить в ловушку зайца, и подстрелись косулю. Я был бессмертным, невосприимчивым к болезням, и не способным погибнуть от недоедания, но, живя в лесу, я ни разу не голодал. И держался от людей подальше – на почтенном расстоянии.

Наверняка, обо мне разнеслись по Элисир-Расару туманные слухи, но я поднимался всё выше и выше в безлюдные Восточные горы, или забуривался глубже в леса, и, словно неуловимое приведение прошлого, никто не мог меня поймать – ни охотники или егеря, ни грибники, ни праздные скитальцы, ни странствующие барды и паломники, ни даже жрецы Дубовых Рощ. Впрочем, с людьми я не пересекался, и ничего у них не брал, поэтому вряд ли они развернули бы на меня настоящую охоту… Но…

Не знаю, сколько времени прошло, пока я мерил самодельной обувью просторы хлебосольной родины? День? Час? Месяц? Год? Должно быть, очень много, потому что мои волосы вновь отросли до талии, и я ни единожды наблюдал, сидя ночью перед костром, как рождается и умирает на небесах великолепная Дион, без мук, но с красотой. Если я был магом от природы, и дикий майн подчинялся мне беспрекословно, то тогда Мисгар стал величайшим на свете чёрным колдуном, ведь сумел провернуть невероятный фокус: время после его смерти остановилось. А когда я отправился скитаться по горам и лесам Элисир-Расара отшельником, то оно и вовсе перестало существовать. Мне было наплевать, какой нынче день или какой теперь значится сезон – я всегда мог прокормить себя, и даже если получал травму, то она тут же заживала, и по утру я уже был как новенький. Я не сеял, и не боронил, не жал и не молотил зерно, просто принимал то, что слала мне земля: то выкапывал коренья, то собирал яблоки, то наедался до отвала дикой ежевикой, земляникой и малиной, то рыбачил, то охотился. Климат на нашем полуострове всегда был благодатным и умеренным, а почвы восхищали плодородностью. Здесь не случалось чрезмерно жарких и знойных лет, как отроду не бывало и лютых холодов, и я, если говорить честно, не понимаю теперь, как к нам ещё не наведались более хищные и могущественные державы, чтобы отнять этот благословенный богами рог изобилия?

В моём отшельничестве оставалась одна весьма серьёзная и насущная для волшебника проблема: где мне было брать магическое вдохновение, если я ни с кем не мог как следует развлечься, придавшись плотским утехам? Порой меня распекал такой лютый и остервенелый голод, что я буквально на дубы и сосны готов был лезть. Моя демоническая натура суккуба выворачивалась наизнанку, однако даже здесь естеству было чем поразить, и порадовать меня. В уединении и безлюдье я не только научился обходиться как-то собственными силами, но и открыл странную, противоречивую вещь: я не мог получить вдохновение, коли мне не хватало страсти, или если соитие было неудовлетворительным. Однако, если его не было вообще, причём очень долгий строк, моё тело внезапно могло само собой наполниться могучей волной магических искр, которые напрочь сносили мне голову, и я тут же отправлялся в странствия – улетал в страну фантазий.

Если у меня появлялся майн, то я тратил его на развлечение. Ну, либо на то, чтобы как-то замаскировать своё нынешнее убежище от посторонних – на страже моего одиночества стояли не только труднодоступные ландшафты, но и неистовые чары. Всё свободное время я посвящал сочинению всяких небылиц и путешествиям в иных мирах. Я был частым гостем в Покое и на полях Тчелана, может из-за скуки или способствующих тому условий… а может из-за тех грибов, которые я поглощал с неуёмным аппетитом.

Я ничего не оставлял после себя – рисунки уничтожал, ломал флейты и свирели, выбрасывал барабаны и трещотки, и, разумеется, никогда не писал. Творил поэзию и делал магию. Я жил в своих мечтах.

Но вскоре мечты словно бы ожили, и воплотились в явь.

Было лето. Я занимал тогда ложбину под каменным навесом возле небольшого пруда, берега которого были укрыты от любопытных взоров свисающими ветвями плакучих ив. Я знал, что слишком близко подобрался к заселённым землям, и порой слышал по ночам, как по проезжей части разносятся тревожные голоса заблудших торговцев, щедро разбавленные собачьим лаем. В пруд впадала тихая речушка, через которую даже перекидывались деревянные мосты, и где-то рядом по густым лесам плутала старая, заброшенная тропа, на которой нынче можно было встретить, разве что, бледный призрак былого величия – всё здесь выглядело заброшенным людьми, и принятым обратно в лоно природы. Не знаю даже, почему я так близко подступил к порогам цивилизации: может, настал должный час, и, узрев народ издалека, я унюхал их изобретение – время снова витало и струилось в воздухе, и я не мог больше игнорировать его присутствие и отсрочивать неотвратимое. Моя голова по-прежнему была пуста, однако не было пустым сердце – оно тянуло меня вперёд.

Я спустился к берегу пруда и двинулся к своему убежищу под камнем с самодельным копьём в руках – я, забавы ради и по веленью азарта охотника, загонял тогда дикую свинью, но упустил добычу. С голым торсом, сплошь перемазанным грязью, и в безыскусных кожаных штанах, я замер за зарослями камыша – у кромки воды меня поджидало небывалое зрелище. На круглых серых валунах с удобством расположились почтенные купальщицы: какие-то бесстыдные девицы обустроили здесь бани для себя, даже словом не обмолвившись с местным завсегдатаем – они не то, что не спрашивали моего разрешения; беззаботные, галдящие и взбалмошные, словно длинноногие цапли, они резвились в воде, в упор не замечая ни мой скарб, припрятанный за ветвями ив, ни следы жизнедеятельности, ни мой безжалостный и переполненный гневом взор, направленный на них. Я так тогда рассердился на незваных гостий, что готов был с криками ринуться на них с копьём, пугая девиц до беспамятства, но почему-то не решился. На самом деле, я не то, что не пошевелил и пальцем для воплощения своего гнусного плана – скорее, наоборот, затаился, и принялся наблюдать.

Девицы не походили на деревенских баб, но напоминали благовоспитанных дочерей аристократов, – а здесь такого было не сыскать, – и их жеманные жесты и вычурные речи живо разбавлял ключик с неукротимой, плещущей игривостью, что мигом пробился наружу без строгих взглядов их отцов и братьев. Что-то в моём сердце защемило и ёкнуло, но ни одно воспоминание тогда ещё не вернулось, хоть я и чётко знал, что не впервые созерцал подобную картину.

Одна из дам, низкая, с хрупкой, мальчишеской фигурой и длинными, густыми и слегка вьющимися каштановыми волосами, казалась более нарядной, чем окружающие, даже будучи в исподнем. На ней, кроме сорочки в пол, осталось ещё несколько браслетов, выточенных то ли из нефрита, то ли из жадеита, крупные жемчужные серьги и подвеска с перидотом и бирюзой – девушка, может, и была младше своих подружек и ей трудно было дать больше шестнадцати лет, однако определённо занимала более высокое положение в обществе. Но она смеялась, кричала и бесновалась громче всех, и я тут же принялся сомневаться в своих догадках. Искривив лицо от недоумения, я подошёл ближе, не издавая при этом ни звука.

Берег пруда украшали наливные бутоны могучих белых лилий, перемежёванные пучками своих рыже-полосатых сородичей, и воздух наполнялся ароматом спелых фруктов, которые эти юные женщины принесли с собой к моему убежищу. Яркие, бело-жёлтые лучи солнца, насквозь пробивающие и кроны, и полог леса, резали картину предо мной на множество неравных кусков, то очерчивая что-то, то засвечивая другой участок. Я шагнул ещё, вперёд.

Наконец, незваные гостьи увидели меня – под отвесной веткой ивы перед ними предстал дикарь в лохмотьях, с жилистым и накаченным, но неизменно худым торсом, длинными прядями волос, неопрятными и спутанными в жуткие локоны-жгуты, в которые, отмечу, они без ухода завернулись сами собой, и в одних штанах. Сперва воцарилась тишина, а затем испуганные и ошеломлённые барышни истошно завизжали – наверное, заметили копьё в моей руке, и нож из камня, заткнутый за пояс. Пожалуй, я выглядел в их глазах не столь плачевно и угрожающе, как бродячий рыцарь, например, – со стороны я казался не менее молодым и хрупким, чем были они сами. Однако девиц эта негаданная встреча на опушке леса у пруда всё равно перепугала до чёртиков, и, бросая всё, они помчались наутёк, оставляя за собой шлейф из звонких воплей.

— Погодите! Постойте! – взмахивала руками их госпожа; низкорослая и щуплая шатенка с большими, серыми глазами. – Моранна! Урия! Не так быстро!

Она ухватилась тонкими пальчиками с закруглёнными ноготками, покрытыми блёклым лаком, в одну из своих наперсниц, но девушка с ужасом вырвалась на волю. Она отмахивалась от прикосновений госпожи так, словно её атаковал свирепый хищник – лев, или орёл, судя по когтям, и вскоре мы оба – и я, дикарь из чащоб, и юная хозяйка – только и видели, как сверкали необутые пятки беглянки.

— Куда же вы?! – кричала им вслед девушка. – Тут человек! Может, ему нужна помощь?! Куда… приведите подмогу!

Вдруг, осознав своё невыгодное положение, благородная дама заняла важную позу, по-прежнему по колено стоя в воде. Её сорочка, к слову, ещё не успевшая промокнуть до ниточки, всё равно облегала фигуру должным образом, но меня такие перспективы не волновали, и я лишь ещё суровей свёл брови, вперившись в негодницу грозным и непробиваемым взором.

— Добрый дин, вам требуется помощь? – проговорила она хорошо поставленным голосом владычицы, и тут меня смех пробрал – от столь нелепого зрелища я просто начал хохотать.

Да что о себе возомнила эта нахалка? Зачем мне её помощь тогда, когда это она сейчас по уши в неприятностях, если трезво посмотреть на ситуацию. Но дама продолжила меня удивлять – вместо того, чтобы ругаться или торговаться, она тоже принялась заливисто смеяться.

После приключившегося в палатке с Нэном я знал, что смех может превратиться в страшное проклятье, но, как выяснилось, он сам способен стать тем, что рассеивает мрак. Так мы шумно, и бессловесно подружились. Я – отшельник, коротающий ночи, где придётся, проводящий дни в охоте, собирательстве или праздном безделье, и она – дочь знатного купца, представителя древней фамилии, который по веленью короля был отправлен «обустраивать к лучшему» быт в этой дыре; юная прелестница, у которой не имелось никаких особых обязанностей, но которая отроду не ведала, что это такое – истинная праздность.

Она, исторгнув из себя лихого беса смеха с заключительным «ха», вдруг перестала корчиться, расправила плечи и прямо по воде устремилась в мою сторону с такой напористостью, что настало моё время теряться и пятиться назад. Заметив моё замешательство, юная госпожа сразу сбавила скорость и чуток притормозила.

— Ох, прошу меня простить, мы с подругами, наверное, побеспокоили ваше уединение, и нет нам оправданий, добрый дин. Прошу, примите мои запоздалые извинения… хотя… могу ли я полюбопытствовать? Что именно вы тут делаете?

Я малость склонился в влево, но не собирался столь бездарно прощаться с обетом молчания, который, впрочем, никому и никогда не приносил. Не скажу, что я напрочь позабыл человеческий язык – я всё-таки прекрасно понимал, о чём толкует эта девица, но почему-то не хотел в ответ и слова произносить. Долгие годы ведя уклончивые войны и игры в невидимку, я свыкся с ролью призрака – гостя из иных миров, который не просто не может взаимодействовать с живыми; у него нет подобной силы.

— Может, где-то здесь располагается ваш отчий дом и залегают ваши земли? – в глазах девицы блеснуло сожаление. – Боюсь, тогда у меня для вас плохие вести. Мой отец – Эвенди́р Купорос – отныне и впредь властитель сих земель, и так повелел лично маг-король. А я, его младшая дочь, Кули́анна, девятая госпожа дома Ив.

Пока благородная дама говорила, то медленно приближалась ко мне: одно слово равнялось одному шагу в её сложном заклятье очарования, и я не смел двинуться, словно робкий, околдованный зверь.

— А вас как величать? Вы… так юны, и вы здесь… – оглянувшись по сторонам, Кулианна выдала грубым и бескомпромиссным тоном, который больше приличествовал кухарке, чем госпоже, – неужели же вы здесь совсем один?!

Она потянулась рукой к пряди волос, что упала мне на глаза, но я резко увернулся, избегая этого прикосновения.

— Ох, юный господин, не знаю, что на меня нашло, – стыдливо зачастила Кулианна. – Наверное, это обилие свежего воздуха помутнило мой рассудок! Я привычна к большому городу, и ничего не знаю о деревнях, поэтому… может, мы могли бы обменяться опытом? Конечно, если это не составит вам труда!

Я прогнулся в шее и хмыкнул, немного раздражённо, немного надменно, но, наверное, всё-таки благосклонно по большей мере, если взять во внимание всё, что приключилось дальше. Затем я совершил деланный, но весьма демонстративный жест – опустился на колено, и склонился перед ней, как будто признавая и её красоту, и статус, но, главное, намекая, что мне не чужда куртуазность при дворе. Я ничего не помнил о матери или отце, даже о Соте и Мисгаре, но тело продолжает делать заученное и тогда, когда голова не отвечает ожиданиям, и не справляется с задачами. Голова моя в ту пору была предельно пустой, и радовался обретённому сокровищу.

Кулианна начала навещать меня довольно часто и по личному усмотрению, поэтому я не покинул пруд у навесного камня, хоть и собирался вскоре искать новое пристанище. Уходить в леса и горы уже не имелось смысла, ведь «дома» меня ждало нечто, гораздо более интересное, чем очередные открытия пейзажей и земель, которые лишь я не видывал прежде, и которые были известны всему прочему миру – их давно нанесли на планы местности, и нетронутых уголков природы в Элисир-Расаре становилось всё меньше: драконы с карт путешественников исчезли за какие-то десятки лет!

На следующий день Кулианна объявилась перед моим логовом примерно в тот же час, – когда солнце стояло высоко в небесах, и всё живое искало укрытия в спасительных тенях. На опушке перед прудом стелилась приятная прохлада, и затем мы регулярно проводили здесь время в компании друг друга, коротая долгие часы односторонней беседой: говорила в основном она, а я молчал, упорствуя в своём несуществующем обете. Я кивал ей, помигивал, отзывался жестами, и, думаю, Кулианна, будучи весьма смышлёной, быстро догадалась, что я вовсе не немой калека, и, если во мне что-то покалечено – это скорее разум, или душа, и она, словно преданная последовательница богини милосердия, никогда чрезмерно не давила на меня: не расспрашивала и не наседала с требованиями.

На третье наше «свидание» девятая госпожа дома Ив принесла с собой не только различные яства в корзине и кувшин вина, но и ножницы – сперва она обстригла мои спутанные локоны, которые наводили на неё страх. И, как бы взамен потери, протянула мне дары: костяной гребень и щётку из щетины, намекая на то, что, мол, отращивать волосы для благородного мужчины в Элисир-Расаре – дело обыденное и даже достойное, но тогда нужно проявить к нему внимание, а к прядям приложить заботу. И я позволил ей всё это без малейших размышлений.

Она болтала без умолку, и из её историй я узнал, как нынче обстоят дела на полуострове. Элисир-Расар находился на пике процветания – если при правлении моего брата и племянника, которых тогда я ещё не вспомнил, он медленно, но упорно карабкался в гору, то теперь прочно утвердился на её вершине. Наше государство сияло во славе и надолго укрепилось в зените, о чём свидетельствовали и возведённые каменные замки, оборонительные сооружения, высотные башни магов, дворцы, самым пышным из которых считался Янтарный дворец правителя в столице, Исар-Диннах. А, пока центральный город богател и раздувался вширь, росли и рядом стоящие селения. Просторные и благоустроенные дороги сетью накинулись и на равнины, и на долины, и на холмы; они пересекали даже леса и горы, и теперь не имелось в Элисир-Расаре закутка, до которого нельзя было бы добраться: пешком ли, или верхом на верном скакуне, или внутри повозки, путник всюду мог отыскать корчму – пищу, кров и приют, – и трактиры теперь встречались возле каждой тяги даже в дремучем захолустье.

Торговля пал-силбани принесла правящему дому великие богатства, но золотые и серебряные монеты подолгу не задерживались ни в королевских сокровищницах, ни в кошелях знати, потому что в моде были траты. Обеспеченные жители больших городов расточали средства не только на те предметы роскоши, которые привозили в порты Исар-Динн суда из-за далёких морей, нет. Возможно, Элисир-Расар – это полуостров, но лишь номинально; географически. Нрав местных же скорее напоминал характер островитян – отрезанные от прочей ойкумены океаном Нирлоннан и крутыми склонами гор тонкого перешейка, что соединял Элисир-Расар с континентом Митсилан, народ здесь воспитал в себе особую любовь к родине, и гордость за отечество. Богачи, князья, аристократы и даже царское семейство с гораздо большим удовольствием покупали товары местного производства, особенно, если они соответствовали их взыскательному вкусу. Спрос рождает предложение, как я узнал впоследствии, и художникам и ремесленникам Элисир-Расара ничего не оставалось, кроме как поднять мастерство на должный уровень, и к тому моменту, как я повстречал Кулианну, уже практически каждый уроженец видного дома расхаживал в таких роскошных одеяниях – творении столичных ткачей и портных – что не снились и моему венценосному батюшке, верховному королю, во время его правления лет двести-двести пятьдесят тому назад.

В Элисир-Расаре равновесие силы пришило к тому, что на арене власти остались двенадцать наиболее достославных и могущественных фамилий – домов, как тогда говорили. Первым считался Амуин – дом Морозного Камня – из дверей которого и вышло большинство магов-королей за целую историю полуострова. Дом Кулианны же – дом Берега Плакучей Ивы, или дом Ив – значился лишь на десятом пункте в списке, и отец её, Эвендир Купорос, возглавлял его боковую ветвь, потому-то всё его честное семейство и оказалось здесь, в глуши.

— …наши отличительные цвета – это серебряный и белый, а символический цветок – лилии.

Девушка завертелась из стороны в сторону, ища глазами упомянутые лилии, однако они давным-давно уже сложили свои головы-бутоны в гонке жизни, и в бою за размножение: те из них, которые были успешно опылены, копили семена в бурых коробочках в то время, как их менее удачливые сородичи печально склонились и завяли, признавая поражение.

Не найдя наглядного примера, и, видимо, сочтя, что я – дурак и форменный невежда, она принялась длинной палкой рисовать на влажном, илистом песке тот цветок, о котором говорила. Я тоже вооружился схожим инструментом, и в ответ приступил к воссозданию эмблемы собственной семьи. У меня получилась геральдическая роза, что когда-то цвела на гербах и знамёнах семейства Кер – древних правителей Исара, и моя любезная собеседница ничего не поняла. Она лишь восхитилась:

— Так ты ещё и в рисовании одарён?! – юная госпожа хлопнула в ладоши, а затем пристально уставилась на меня. – Недурно вышло у тебя. На что ещё горазды твои руки?

Я напрочь забыл, что Амуины избрали кувшинку – символ красноречия и чистоты, и, наверное, изобрази я тогда этот водный цветок, то сметливая Кулианна что-то да и заподозрила бы, но – нет. Я соблюдал дистанцию, и хранил молчание, хоть эти два понятия безжалостно теряли силу с каждым новым мгновением вблизи её красоты. Поверь на слово, это очень сложно – оставаться одновременно краснобаем и немым, но именно таким я был для Кулианны, и лишь она одна могла оценить сию иронию.

Мы разом выронили на землю свои прутья для письма и рисования, и наши носы очутились так близко, что я будто бы мог ощущать, какие порывы ветра порождают взмахи пышных ресниц госпожи Ив. Вскоре она окончательно закрыла глаза, и прижалась горячими губами к моим прохладным устам. Сперва мы поцеловались так, будто были дальними родственниками, что давно не виделись, но всё-таки скучали в разлуке друг по другу. Однако потом природа и мой пылкий нрав взяли своё: глотнув лишь разок этой пьянящей сладости, я хотел ещё, и ещё, и когда мой язык забурился к ней в рот, его уже было не унять. Руки мои, тоже слишком рьяно оживившись, принялись творить непозволительное, и если вначале они просто скользили по тонкой и нежной шее Кулианны, то вскоре переметнулись по мостику из острых ключиц прямо ей на грудь. Напряжёнными пальцами я обхватил эту скромную, но мягкую округлость, но вдруг опомнился, и отстранился в ужасе.

Подняв руки вверх, я показывал напарнице, что не намерен делать ничего предосудительного, но она не возражала против любой моей вольности. Она сама настойчиво притянула меня обратно, а затем, бережно беря мою правую руку, вернула её себе на грудь, шепча при этом тихо и вкрадчиво:

— Не бойся, ты ничего плохого не натворил. Продолжай, – и, горячо поцеловав меня, добавила, – испытывать такие чувства – совершенно нормально.

После этих слов я буквально набросился на Кулианну, и за массивным трухлявым бревном, на котором мы до этого сидели и беззаботно болтали, я сделал с ней всё, о чём мечтал столь долго, и она сделала со мной тоже самое – воплотила свои плотские желания.

Ей шёл тогда шестнадцатый год, и она всю жизнь корила себя за то, что якобы соблазнила меня. Но разве на поверку не вышло так, что это я растлил её?

Начался мой первый и единственный роман с женщиной, но, поскольку воспоминания тогда ещё не вернулись, и голова моя по-прежнему была пуста, я ничего не думал на этот счёт.

Утешение в винах ищет слабый, сильному подавай новую цель на горизонте сразу же после поражения.

И, наверное, за всё своё существование я не знал никого, кто был бы сильнее Кулианны – целеустремлённая, и вдохновлённая картинами «светлого будущего», она никогда подолгу не предавалась тоске и не впадала в уныние. Она была пятым ребёнком достопочтенного мужа – главы семейства, который теперь работал под эгидой короля, и жизнью отвечал за то, чтобы привести местное селение к развитию и процветанию. И, как это часто происходит с младшими отпрысками, Эвендир, одиннадцатый ар дома Ив, души не чаял в своей дочурке, так что вить из старика верёвки у Кулианны выходило превосходно.

Её отец был занятым человеком, мать уже отошла в мир иной, и никто за девятой госпожой не наблюдал – ни няньки, ни кормилицы её не окружали, лишь свита из менее знатных девиц, которые, как я уяснил ещё с первого дня знакомства, были заинтересованы сугубо в личном благополучии, и потому не докучали нам.

Сперва мы встречались с Кулианной в лесах, но потом она вытянула меня ближе к цивилизации, и уговорила выйти в деревню, которая к тому времени успела разрастись до небольшого городка. Поскольку у отца моей сердечной подруги было слишком много забот и обязанностей, он не хлопотал о том, чтобы присмотреть супруга своей любимице, и младшая дочурка Эвендира могла не переживать о неурочном браке. Мы жили в собственное удовольствие, и я навещал её в княжеских покоях не реже, чем она заявлялась на ночь глядя в мою убогую лачугу.

Чтобы как-то прокормиться, да и не быть обузой новой возлюбленной, я даже нашёл работу. В деревнях, конечно, не терпят чужаков, и, если бы селение это до сих пор было предоставлено само себе, меня бы отовсюду погнали взашей, но не теперь. На центральной площади открылось множество лавок, здесь порой проводились ярмарки, и сюда отныне стремились жители окрестных весей и посёлков, так что, для способного и неприхотливого человека работы было вдоволь. Стоит ли упоминать о том, что я по-прежнему являлся бессмертным, которому значительно проще даются любые начинания, и который легче усваивает всякую науку?

На первых порах я помогал пекарю в производстве хлеба, затем подался в подмастерье кузнеца… помню, как на лугу, застланном пышной зелёной травой, шумно перешёптывались кузнечики в то время, как мой мастер – истинный кузнец – мелодично стучал молотом по наковальне, а я ходил к реке и таскал ему воду. За кузнецом шёл лудильщик, за лудильщиком – ювелир, и бой одного молота разбился на десятки ударов мелких молоточков, которыми без устали орудовали его помощники. Я менял профессии вовсе не потому, что не мог их освоить, скорее наоборот, слишком быстро постигал тонкости ремесла, после чего начинал вносить в работы изменения, которые здесь не привечались. Хозяева и мастера стали меня подозревать то ли в сговоре с властями, то ли в чёрном ведовстве – во всяком случае, наши отношения с Кулианной ни для кого не были секретом, помимо её слепого на один глаз батюшки. Некоторых жизнь ничему не учит…

В общем, место труда я менял чаще, чем усердный мечник меняет перчатки, так что мне было некогда скучать. Кулианна же, наверное, получала какое-то сомнительное наслаждение от моих успехов на поприщах любого ремесла, ровно, как и испытывала удовольствие из-за моих вечных неудачных попыток где-либо пустить надолго корни. Ей несказанно льстило, что я не просто прославился на целый городок своей особенной и несравненной красотой – в этом мы с ней были похожи, – но и тем, что я казался лучшим, и наиболее достойным претендентом на её руку на несколько вёрст вперёд. И самой лакомой конфеткой на тарелке со сластями для юной госпожи Ив стало то, что я держал беседы исключительно с ней одной – я как бы дважды её выбрал, и это приносило Кулианне утешение, и восторг.

Я начал обмениваться с Кулианной словами и односложными фразами ещё когда только-только вышел в люди, однако за пять лет дело далеко не продвинулось. Но моя единственная собеседница и закадычная подруга не была жадной или нетерпеливой, и с довольным лицом принимала те крохи, которыми я делился с ней при помощи своего языка. В конце концов, всегда между двумя есть столько вещей, которые вообще нельзя выразить устно, что это, по сути, не имело великого значения. К счастью, Кулианна любила болтать намного больше, чем я, и жили мы в сладкой идиллии – тогда я был предан ей, и она хранила верность мне.

На шестой год, когда девятой госпоже дома Ив должно было стукнуть уже двадцать три, до отца её дошли славные вести: из самих Исар-Динн прибыл гонец, дабы сообщить Эвендиру, что долг его исполнен, и что отныне пост наместника в заштатном городке займёт другой мелкий дворянин, а он, коли, конечно, соблаговолит, может теперь поселиться хоть в столице, и почивать на лаврах. Кулианна рассказала мне эту новость, когда мы обедали, сидя возле моста у старого водяного колеса, и я онемел от ужаса.

— Значит… ты уедешь в столицу? – вымолвил я, уже нехотя жуя ломоть хлеба, щедро сдобренный мясной подливкой.

— Нет! То есть, да, но ты не так понял! Ты… поедешь со мной?

Она уставилась на меня и её широко распахнутые, серые глаза требовали немедленного ответа. Ветер, что пробежался вдоль моста, слегка потрепал её за длинные и распущенные пряди, добавив суматохи в эти каштановые волны из жидкой меди.

— Поеду в Исар-Динны? – переспросил я, хмурясь, и собеседница ловко уловила перемену настроения.

— Там ты сможешь найти себе достойную работу! Сделаться подмастерьем какого-нибудь чародея, или переписчика! – Кулианна воодушевлённо взмахнула руками перед моим лицом.

Майн ко мне вернулся, но я держал в секрете от посторонних свои способности волшебника, хоть и частенько радовал Кулианну всякими зрелищными фокусами. Меня подвело слишком пышное оперение и чересчур вызывающее поведение, как и всех прочих щеголей-щеглов – думал лишь о том, чтобы впечатлить её, и теперь вот расплачивался за содеянное.

— У тебя так много талантов и выдающихся способностей! – не унималась Кулианна. – Негоже это, что они прозябают здесь, в безызвестности. А если ты получишь приличный пост в Исар-Диннах, то отец, возможно, даст своё благословение на наш брак, и мы всегда будем вместе, разве ты не об этом мечтал?

— Всегда… вместе? – снова повторил я за ней, словно школяр за строгой учительницей.

— Да! – торжественно отчеканила она, и очередное её заклинание, будучи от природы идеальным, нашло прямую дорогу к моему сердцу.

— Когда отправляемся?

Кулианна чисто, звонко и задорно рассмеялась.

— Мы не можем поехать вместе, в одной повозке. Я буду со своим семейством, а тебе придётся добираться самому, и уже за стенами столицы мы вновь соединимся. Что скажешь? По рукам?

Я давно закончил трапезу, и вместо ответа проделал тот ритуал, который всегда открывал и завершал наши встречи с Кулианной – взял девятую госпожу Ив за руки, и мы скрепили данные друг другу обязательства поцелуем.

Поскольку в Элисир-Расаре были достаток, мир и спокойствие в ту пору, на дорогах до столицы меня не поджидало никаких скрытых угроз и настоящих испытаний – все значимые проезжие части охранялись патрулями, а за разбойничество и конокрадство сурово карали. И если кому-то хотелось закончить свою жизнь в петле, то он, конечно, мог попытать удачу и собственное счастье, но мне столь безрассудных смутьянов не повстречалось, и я без приключений добрался до первых, внешних, стен Исар-Динн. Там я прошёл досмотр в контрольном пункте, но у меня имелись все бумаги с надлежащими печатями – Кулианна об этом похлопотала, и даже если бы их не было, меня всё равно пропустили бы вперёд. Я, молодой и одинокий парень, не вызывал ни у кого лишних вопросов, и со стороны напоминал скорее искателя работы, который стремится в большой город из мелкой деревни, чем серьёзную проблему. В Исар-Диннах было много свободных должностей как для крепких и неприхотливых, так и для тех, кто трудился головой, и стража не проявила ко мне никакого интереса – я прошёл сквозь массивные врата, и впервые, как думал тогда, очутился в подобном месте.

Однако, ни высотные каменные здания, ни величественные храмы не произвели на меня положенного впечатления – наверное, воспоминания, которые я предал забвению, всегда исподтишка продолжали работать и за, и против меня, как интуиция, что и указывает на правду и приводит к заблуждениям, или как чутьё мага, которое есть источник просветления и помутнений. В Исар-Диннах я почувствовал себя так, будто ко мне вернулся вдруг давно потерянный и любимый амулет – я нашёл его в воде за камнем, и хоть галька и бурное течение изменили его до неузнаваемости, он по-прежнему был дорог мне.

Память покинула меня, но не таланты и способности. Они, как преданные любовники с сильным сердцем и стальным характером, хранили верность тому, кого единожды избрали. Права была Кулианна – мне не составило труда устроиться в Исар-Диннах на приличную, и весьма уважаемую должность: маги-переписчики заклятий приняли меня с распростёртыми объятьями. Я нравился им по разным причинам.

Во-первых, тогда я много не говорил, и, следовательно, не растрепал бы их секреты всему городу. Во-вторых, у меня не было каких-то амбиций на поприще чародейства, и я довольствовался средним заработком и стабильными выплатами, что никак не отражалось на моей прилежности – к делу я относился с вниманием и скрупулёзностью.

И, наконец, в-третьих, мой почерк был тем ещё приспособленцем и притворщиком. Я без значительных усилий мог скопировать чью-то манеру письма, или резко перестроить стиль, или, напротив, изобрести что-то свежее и новенькое. Если сегодня я выдавал мелкую вязь из букв, которая едва ли умещалась на вставке медальона или книжной миниатюры, то завтра уже писал размашисто, твёрдо и равномерно, что более всего подходило книгам и учебникам.

А какой росчерк я навострился рисовать забавы ради, заверяя им внутренние бумаги, что курсировали по канцелярии! Мои учителя и наставники в голос восхищались этой подписью, и как-то раз один волшебник даже упомянул, что якобы именно такую «закорючку» и должен оставлять Его Величество маг-король на всех важных документах – как образец изящества и ёмкости, и как пример для подражания потомкам. Интересно, если бы старик знал, что в своих подтруниваниях он не очень-то далеко ушёл от правды, то какое бы тогда скорчил лицо?

В общем, днями я усердно переписывал и оформлял чужие чертежи заклятий, при этом никогда не запечатлевая свои, а вечерами мы с Кулианной сбегали от городской суеты и посторонних взглядов, и уединялись где-нибудь. Будь то опочивальни имения её семьи в Исар-Диннах, или городская набережная, или маленькая и опрятная таврена, или роскошные сады – нам было наплевать, где проводить время друг с другом, для этого мог сгодиться даже угол в грязной подворотне. Я почти ничего не тратил из заработанного, откладывая деньги для того, чтобы показаться в глазах Эвендира, – ну, или в его единственном зрячем глазу, – достойным претендентом на звание зятя, и подходящим супругом для Кулианны.

Я приобрёл лишь серьги, и носил их в обоих ушах по моде местной молодежи, что посвятила жизнь майну и волшебству. Изделие это было весьма изысканным и соответствовало даже изощрённым вкусам Кулианны – мои вкусы тогда ещё не успели извратиться должным образом, я не был пресыщен, и почти доверился в выборе подруге. Но в последний момент передумал, и отправился к ювелиру в одиночку. Я купил некрупные серьги на золотых швензах с золотыми же листьями, к которым крепились жемчужные грозди. Кулианна, или Лиана, звала их в шутку «жемчудными», и выбор мой одобрила, хоть носить украшение было довольно затруднительно – прокол постоянно зарастал, и коли я снимал серьги на ночь, то утром уже не мог вставить их обратно, и мне приходилось те делать свежую дырку иглой. Но, даже с продетыми в мочки швензами, серьги частенько врастали в ухо, что было тревожным звоночком само по себе.

Не скажу, что я не начал заподазривать на этой ноте «неладное» – любой, даже самый невозмутимый и беспечный, не сумел бы столь навязчиво махать руками, чтобы разогнать такие вящие и откровенные доводы рассудка. Когда я жил в лесу один, то думал, что восстановление моего организма – это данность, привычная для всех, но вдруг оказалось, что всё обстоит иначе. Если мои сослуживцы ранились, то их кожа долго не заживала, и на ней появлялись шрамы. Любой маленький дефект, вроде прыщика или гнойного нарыва, зачастую оставлял на людях свою метку – со мной же никогда не происходило ничего подобного, и случайно проткнув, к примеру, палец, я мог позабыть о полученном вреде уже на следующий день. Мысли завертелись в горячем водовороте, с каждым мгновением я уделял больше времени различным думам, не слишком радужным, и всё благодаря тем окаянным серёжкам.

Но вскоре настал момент, как подруга огорошила меня бескомпромиссным заявлением:

— Любовь моя, мне уже двадцать четвёртый год идёт, и как бы батюшка не хотел попридержать меня подле себя, боюсь, он начал подыскивать мне жениха, так что, через неделю, в полную луну и месяц жатвы, я желаю представить ему тебя.

Я в ужасе осмотрел коморку, которую снимал на верхнем этаже трёхэтажного дома, и не было здесь ничего успокаивающе-обнадёживающего, что явственно говорило бы гостям о моём достатке и благополучии: лишь масляная лампа и несколько свеч в канделябре, тумба и стол с принадлежностями для письма, кувшин и таз для умываний, и, конечно же, широкая кровать – единственный предмет мебели, в коем мы с Кулианной так нуждались, что мне пришлось раскошелиться на него, причём знатно.

— Не рановато ли? – промямлил я так, словно никогда и не водил армий в наступление, и не одерживал кровавых побед.

— Рановато?! – возмущённо, но добродушно воскликнула моя подруга. – Сколько мы, по-твоему, уже вместе?!

— Сколько? – не менее нерешительно поинтересовался я, хоть и ждал за этим вопросом неминуемой расплаты.

— Уже семь лет! Столько и держится средний брак среди знати, а о простолюдинах я вообще молчу!

Я больно уколол её острым взором, и теперь женщина принялась оправдываться:

— Нет-нет! Это из-за болезней и преждевременных смертей, а не из-за перемен сердца. Мой старший брат похоронил троих супруг за двадцать шесть лет, и как он горевал по госпоже Ают, и до сих пор горюет, так что… я бы хотела в удовольствие поназывать тебя законным мужем на своём веку, или же ты думаешь, что мы – бессмертные?!

— Ну, что ты такое несёшь? – мягко возмутился я, но спорить с ней не взялся. – Ладно, как скажешь.

— Договорились! – хлопнула в ладоши Кулианна, и её распущенные, каштановые пряди содрогнулись. – Я пойду, поздно уже.

Она подпрыгнула на ноги и запорхала к двери, но я остановил её на полпути, привлекая обратно в свои объятья.

— Мне полагается сопроводить тебя.

— Незачем, – она запечатлела поцелуй на моём лбе, – лучше готовься к встрече с моим отцом.

Мы опять взялись за руки и поцеловались уже в губы, и были таковы.

Хоть я не горел желанием покидать свою скорлупу и отказываться от затворничества, но с Кулианной меня ждало то, что не предвиделось бы ни с одним мужчиной в Ассалготе – законное супружество. Батюшка бы безмерно гордился мной.

В назначенный день, а, вернее, вечером того дня – в полную луну месяца жатвы – я отправился к имению семейства Кулианны в Исар-Диннах, на встречу с предполагаемым тестем. И хоть меня и пропустили внутрь здания и даже учтиво проводили в приёмные покои, я быстро сообразил, что встрече этой не суждено случиться…

За закрытыми дверями кабинета Эвендира Купороса разыгралось не то, что представление – там вёлся настоящий кровавый бой: створки, вырезанные из дубового массива и заботливо украшенные медными пластинами, не смогли справиться с задачей, и в приёмные покои проникал весь шум, что производил хозяин, бурно спорящий со своей дочуркой. Крики, вопли, бой кулаков по столешницам и подлокотникам, и летающие по комнате предметы создавали ложное впечатление, что я скорее нахожусь в загоне для животных, чем в доме приличных и благовоспитанных людей.

Как оказалось, Кулианна не изволила предупредить батюшку о моём визите, и поставила его уже перед фактом: она рассказала родителю, что не просто не желает выходить замуж за того, кого ей выберут, и что у неё не только имеется свой претендент на эту роль, но и что данный претендент уже получил всё, что полагается супругу – клятву верности, годы безукоризненной службы, и, конечно, её девственность.

Сперва, когда Эвендир узнал об этом, то пошёл слюной, как бешеный пёс, но в итоге изошёлся уже слезами и ревел, будто раненый медведь – его слышал не только я и все слуги в имении, но, боюсь, даже достопочтенные соседи: дом семейства Ив был окружён поместьями других знатных господ и обеспеченных купцов, и кого попало в этот район Исар-Динн стража не пропускала, хоть я и был там завсегдатаем. Всё-таки, я принадлежал коллегии магов, где наставники пророчили мне если не великое, то уж точно безбедное будущее.

Одиннадцатый ар дома Ив всё никак не унимался, и я с унынием взирал на луну на чистом, тёмно-синем небосводе – вечер сменился ночью, и над крышами домов и смотровыми башнями заскользил диск Дион, которая тогда народилась особенно бледной. Она, окутанная тонким покрывалом влажных испарений, что поднимались от горячего залива, походила на призрака… и мои шансы на успешное супружество после всех перипетий выглядели точно так же – предельно призрачно.

Вдруг дверь в кабинет отворилась, но из неё вышел вовсе не Эвендир Купорос собственной персоной, и даже не моя благоверная Кулианна – то был лишь слуга главы семейства, Хал – сутулый и конопатый человек средних лет.

— Прошу простить, господин маг, – кивнул он мне, щурясь и извинительно улыбаясь, – однако беседа Его Светлости и девятой госпожи Ив затягивается, так что, увы, сегодня вас не соблаговолят принять…

Истина, которую не требовалось озвучивать, и которая была ясна теперь любому даже в мрачном свете ночи последнего летнего месяца в Исар-Диннах. Я учтиво поклонился и молча вышел из имения, и, хоть слуга, сопровождающий меня, продолжал что-то без устали горланить по пути, я его совсем не слушал; лишь продумывал дальнейший план.

Миновал, наверное, час-другой, и обстановка в поместье Ив поутихла: большинство слуг разбрелись по своим коморкам, а домочадцы улеглись в постели, только я глаз не смыкал, ведь мне было не до отдыха – я, словно ловкая и вороватая мартышка, проник на веранду опочивален Кулианны, отныне моей суженой, и обустроился в засаде. Я ждал, когда госпожа надушенных чертогов, от которых меня отделяли лишь хлипкие балконные двери, заявится обратно, дабы ввести меня в курс дела. Меня окружали кадки с пышными цветами, выращенные собственноручно Кулианной, и несмотря на поддержку, что растения давали одним своим присутствием, этого не хватало для утешения.

Время – и помощник человека, и злейший враг, а, поскольку тогда я жил по людским законам, меня тоже не миновала его двуличность. Но, вот, свершилось чудо, и в покоях девятой госпожи блеснул свет свечи. Через пару мгновений свет этот прибавил и в весе, и в размере, расплодившись крайне бесстыдным образом, – Кулианна не постеснялась посреди ночи распалить все масляные лампы и лучины, которые только у неё имелись, тем самым давая батюшке и ответ, и отпор. Нет, она, ввиду безрассудства юности и своего строптивого характера, никогда не поступит так, как ей велит другой – коли веление не отзовётся эхом в её сердце, то уж извиняй, и уволь. Такова была моя Лиана, и, наверное, это её врождённое качество – и именно то, что вообще сумело привязать меня к женщине.

Я нетерпеливо постучал в дверь веранды с радостной улыбкой на лице, и она тут же отварила мне – не менее сверкающая, ясная и весёлая, чем наиболее яркие и праздные звёзды той тёплой ночью месяца жатвы. Как народ пашет, сеет, боронит и жнёт, так и мы теперь должны были собрать плоды того, что опустили в земли. И мы, в отличие от крестьян, не полагались ни на небеса, ни на Всевышних, ни на плодородие почвы, которая в Элисир-Расаре считалась щедрой по умолчанию, – мы сами взращивали желанный результат, ведь слишком чётким было видение зловещего и тлетворного знания: нет на свете ничего поистине бессмертного. У нас в запасе остался один доступный шанс – надо обустраивать эту жизнь, а не уповать на посмертие и какие-то там «блаженные поля» в загробном мире.

— Ну? Что? – вытягивал я слова, округляя брови.

— Отец мой негодует, будто дракон, но упрямство его не уступает лишь ослиному! – чуть-чуть язвительно, чуть-чуть шутливо отчеканила Кулианна, беря меня за руки.

— Зря ты ему рассказала о нашей связи… чересчур подробно, – я повёл взором в сторону, – и даже если он даст согласие на брак, мне теперь вовек не сыскать его одобрения; я навсегда останусь тем, кто обесчестил его любимую дочурку.

Я тут же получил весомый удар от Кулианны в правое предплечье – может, она и казалась всем «слабой и хрупкой женщиной», однако рука её была несоразмерно тяжела. Я даже шикнул от боли, прикусывая нижнюю губу.

— Ты ни в чём не виноват! – едва ли не прокричала Лиана. – Это я тогда соблазнила тебя, саму невинность…

Я недоверчиво искривился, подавляя ехидную ухмылку: всё-таки я и невинность – понятия несовместимые, по крайней мере, в глазах людей.

— Что делать будем? – тихо вопросил я, заглядываясь на собеседницу.

— Отец божится, что ни при каких условиях не благословит этот брак. Он приказал запереть меня в имении, но… ты ведь знаешь, на чём именно покоится голова правителя, и в чьих руках находится управление хозяйством?

Кулианна, поправив каштановые пряди, хитро улыбнулась, и в очах её засверкал зелёный огонёк. Она, словно пронырливая рыжая лиса, уже исходила весь курятник вдоль и поперёк, и выяснила загодя, что никто его не охраняет должным образом: ни бойцовых петухов, ни сторожевых собак, ни гусей, лишь каплуны да несушки, не представляющие опасности, а являющиеся, по сути, простой и лакомой добычей.

— Я – шея, на которой покоится чело отца! – торжественно возвестила девятая госпожа Ив, и вытянула из кармана связку ключей.

В Элисир-Расаре было принято, что почтенные мужи занимаются публичными делами в то время, как хозяйство ведут исключительно женщины – уважаемые матроны и матери семейства. И, зачастую, когда муж возвращался назад, в свой замок, он пребывал на полном попечительстве супруги, не зная, и даже не догадываясь, где что хранится в доме, который он с гордостью величал по собственной фамилии. Он не мог ни налить себе вина, ни добавить специй в кушанье – попросту не представлял, где спрятаны ларцы и где лежат ключи от кладовых; не ведал ни поступлениями, ни расходами, и без своей сердобольной и услужливой жёнушки становился полностью беспомощным, словно младенец, что ждёт в люльке милостей от нянюшки. Он не мог что-то взять или найти, ничего при этом не испортив или не разлив, поэтому и держался «особняком» за стенами собственного особняка, где даже над слугами и домочадцами властвует не генерал, а генеральша…

Мать Кулианны, седьмая госпожа Ив, была по званию выше чем её супруг – Эвендир Купорос, – но от того исполняла свой долг не менее ответственно; она была рачительной и строгой, но весьма доброй и хорошей хозяйкой, и после её смерти младшая дочь унаследовала от матери её семейные обязанности. Это Кулианна вела все приходские книги и счета, и следила за делами в имении, поэтому она знала, где и какой ключ хранится, в отличие от её отца, и запереть под стражу этого сумрачного властелина не вышло бы даже у нечистой силы.

— Отец – не приказчик моему сердцу, и никакие замки и стены не смогут разлучить нас! – отбила язычком Лиана.

— Тогда… – я внимательно посмотрел в её большие и влажные зеницы так, словно она опять околдовала меня, а затем в порыве выпалил, – давай сбежим! Меня ничего не держит в Исар-Диннах, и если ты готова расстаться с привычной жизнью…

— Я готова! – нетерпеливо перебила меня напарница по заговору, и я хихикнул.

— Тогда можем завтра же отправиться обратно! Уйдём прочь из столицы, поднимемся в горы, или забуримся в такую глушь лесов, что даже лучшие королевские гончие не смогут отыскать нас, и…

Я чётко зрел, как воодушевление и радость на её лице сменяются недоумением и неверием, которые, сгущаясь и тускнея, вскоре вовсе обернулись резким неприятием.

— …я буду охотиться, и рыбачить, и… – уяснив, что моей любезной подруге не по сердцу такой поворот событий, я тут же изменил ход мыслей. – Или! Можем уехать в Мирсварин!

Объявил я громким и хорошо поставленным голосом работника сцены, ведь прекрасно знал, что Кулианне придётся по вкусу подобное предложение.

— В Мирсварин?

Настала её очередь повторять за мной, и она уставилась на моё лицо так, как ребёнок взирает на родителя, который ему пообещал на ярмарке купить сразу и яблоко в карамели, и сладкий сбитень.

— Да! – криком подытожил я, и Лиана одобрительно закивала в такт.

Мирсварин давно уже стяжал славу благодатного и культурного места, где учёность почиталась наравне с мастерством ремесленников и всевозможными талантами, и где всякий странник с просветлённым сердцем мог обрести не просто надёжное убежище, но и новый дом – там в чести была не только алчность и сила. Мы с Кулианной загорелись свежей идеей: броситься в бега, и обосноваться в Мирсварине, где даже маг без амбиций сумеет добиться успеха и обеспечить безбедную жизнь своему семейству, не говоря уж о человеке с качествами Кулианны. Она, твёрдая в убеждениях и с несгибаемым характером, никогда бы не покорилась судьбе или чужому произволу, и вышла бы победителем из любой невзгоды, поэтому, я не переживал о ней.

С Кулианной, девятой госпожой дома Ив, той ночью мы условились вскоре сбежать из Элисир-Расара, и Дион была нам свидетелем.

Мы выбрали морское путешествие по разным причинам. Во-первых, странствовать по воде и удобней, и быстрее, а, во-вторых, так меньше шансов было, что нас отловят, как негодных и пакостных зверей – всё-таки, уводить незамужнюю благородную даму из дома без согласия её родителей считалось тогда за преступление, и отец Кулианны имел законное право развернуть на нас настоящую охоту.

Судоходный сезон в Элисир-Расаре заканчивался с появлением Мион на горизонте – эта Дождливая, или Ненастная звезда указывала на скорое начало зимы, а зимой Зелёное море вспенивалось, да и ветры менялись, что делало морские пути весьма опасными. Никто не захотел бы отчаливать в стужу и шторм, так что у нас с Кулианной оставалось лишь несколько месяцев на подготовку.

Благо, я скопил приличную сумму денег, да и девятая госпожа Ив через посредников продала некоторые свои особенно дорогие украшения, и пару-тройку лет, наверное, мы смогли бы ни в чём не нуждаться, даже если бы не отыскали на чужбине никакой работы. Просто надо было держаться скромно, и жить по средствам.

Однако, маги и скромность – две противоположные вещи, а скромность и я – так вообще заклятые враги, так что тогда, должно быть, я позволил себе маленькую вольность, и сделал что-то для себя, а не для госпожи дома Ив. Перед отбытием я заказал у лучшего портного в Исар-Диннах дивное облачение, которое сам же «спроектировал». На его пошив пошли и рытый бархат, и сукно тончайшей выделки, и крокодиловая кожа, ровно, как заморский шёлк, что замещал собой традиционную подкладку, и, следует признаться, выглядел я после преображения крайне впечатляюще! Думал, что передо мной в новых одеяниях уж точно склонятся все вершины, и чувствовал себя на высоте ещё задолго до того, как подступил к подножью первого препятствия. Однако, у пути жизни свои перипетии, и все повороты судьбы не могут предсказать даже ясновидящие лунги. О, если бы я тогда знал, что лежит впереди, то не был бы тогда таким беспечным и самодовольным.

В этих новых облачениях я гарцевал по первому этажу дома видного портного, как породистый жеребец. Хоть сам хозяин тогда и не находился в лавке, мне помогал его подмастерье – молодой, красивый и статно сложенный парень. Он не был каким-то там гигантом, и не обладал выдающейся мускулатурой, скорее походил на рядового горожанина – крепкого и жилистого, – но уж точно более соответствовал расхожим представлениям о мужественности, чем я – хилый, щуплый коротышка-маг с девичьим личиком.

Его звали Золоцвет Синги́р, и он уже четвёртый год был подмастерьем Винкерана – хозяина успешного предприятия и одного из наиболее прославленных городских портных. У Винкерана имелись большие планы на подопечного – старик думал женить его на своей дочери, и в будущем новоиспечённому зятю отошла бы вся мастерская, с сырьём и инструментами, ведь никто так чудесно не делал выкройки в целом Элисир-Расаре, и лишь Сингир сумел бы сконструировать камзол, что я замыслил. Мы с ним походили в чём-то, однако он, в отличие от меня, считался желанным женихом и удачной партией, но не скажу, что я тогда испытывал к нему неприязнь или зависть. Скорей… обратное?

— Отлично сидит, – отчеканил Сингир Золоцвет, проводя подушечками пальцев по швам камзола, когда тот уже был надет на мне, – здесь, в плечах.

Проскользнув по спинке изделия мерными движениями, он остановился на талии:

— И здесь тоже весьма добротно село.

Он задержался слишком долго на моём левом бедре, и, кажется, я даже чуток побледнел и сердце моё пропустило удар.

— Признаюсь честно, этот заказ – моя лучшая работа за всё время.

— Соглашусь, – кивнул я, изображая невозмутимость.

Я стоял перед зеркалом, и видел, как мои пышные локоны, остриженные по челюсть, слегка задели подбородок собеседника, но Сингир не счёл этот жест ни за оскорбление, ни за неуклюжесть. Было в нашей беседе нечто тонкое и скрытое, что, подобно искусной нити, вытянутой в паутинку руками самих Всевышних, проходило через полотно событий, но не было доступно ни взгляду, ни слуху, ни осязанию. Оно ускользнуло бы от зрения самых опытных портных и внимательных ткачей, однако оставалось очевидным для нас двоих – рыбак рыбака, как говорится… Поэтому я струсил.

— Это твой истинный шедевр. И моргнуть не успеешь, как сделаешься мастером, – выдал я шутливым тоном, отстраняясь подальше от молодого человека.

— Досадно, что вы, господин Лан, так скоропалительно покидаете нас, и не станете свидетелем такого назначения.

— Что суждено богами, то даже демонам не изменить, так что…

Я отодвинулся ещё дальше, отступая к скамье, и принялся резво собирать свои пожитки. В конце концов, без всяких оправданий, время действительно поджимало в тот день: в порту меня уже, пожалуй, дожидалась Кулианна, ведь мы собирались сегодня же уплыть из Исар-Динн.

— …не о чем здесь переживать, – выдал я беззаботным голосом, и единственное, что не щёлкнул пальцами.

Расплатившись по счетам, я ненадолго задержался в дверях, потому как Золоцвет не собирался отпускать меня без боя:

— Если бы вы не уезжали из столицы, то, наверное, я бы даже сподобился заказать ваш протрет в наряде, пошитом мной. Я бы повесил его здесь, – молодой человек пальцем указал на стену напротив входа, – как подтверждение моих навыков и умений.

— Я уже рад, что уплываю сегодня. Позировать художнику – та ещё скучная морока.

Думая, что одержал победу, я поспешил вниз по лестнице крыльца, однако Сингир за словами не лез в карман, и быстро сориентировался:

— Уж я бы нашёл, чем развлечь вас, достопочтенный переписчик-маг, коли бы вы оказали мне такую милость. Это ведь и мне на благо.

Скорчившись из-за осознания того, что все сегодняшние мои победы были мнимыми, я явил собеседнику некую непроницаемую мину, и оставил его позади, теряться в догадках.

— Вы когда-нибудь вернётесь в Исар-Динны? – крикнул он мне вдогонку.

Я уже нёсся вверх по мостовой, и сперва хотел выдать этому дерзкому нахалу в ответ бескомпромиссный «нет», ибо он, не в пример многим, был прекрасно осведомлён как о моём положении, так и о ситуации с Кулианной – моей дамой сердца, имени которой он не знал, но всё-таки… Я грозно выдохнул, а потом снова резко набрал полную грудь воздуха, и так в мой нос ударил аромат шиповника, что цвёл неподалёку. Куст этот, как все прилежные его соседи, должен был давным-давно покончить со столь трудоёмким и неблагодарным делом – цветением, – и начать приживать плоды, однако он решил иначе, и был здесь самым примечательным и видным. Из свежих и тугих бутонов до сих пор распускались перламутровые розы, и внезапно я вспомнил свою древнюю присказку:

— …шипы – круглый год, а цветы лишь на пару месяцев.

Прошептав это, я со всех ног бросился назад, и уже возле дома портного, где на крыльце меня провожал взором Золоцвет Сингир, я громко отчеканил:

— Может, и вернусь! Кто знает? Не берусь загадывать на срок в целую жизнь – это тщетное занятие.

— Как мудро с вашей стороны, – язвительно хмыкнул молодой человек, но вскоре гнев его сменился горечью, которая затем и вовсе превратилась в милость. – Тогда, позвольте пожелать вам счастливого пути. Если вдруг вернётесь в город, знаете, где меня найти. В отличие от вас, магов и кудесников, нам, обычным смертным, частенько бывает известно, что лежит впереди… так что… И гадать нечего – я буду здесь.

Он помахал мне рукой на прощание, и я пару раз повёл кистью в его сторону, как бы посылая сим жестом не только благословения и все возможные пожелания счастья и удачи, но и выказывая сожаления о нашей общей напасти – о том, что мы не могли выразить в словах, и природу чего не в силах были изменить ни боги, ни демоны.

Хотя, если и существует кто-то, способный перекроить естество, то это точно – демоны, но об их величии и могуществе мне ещё предстояло узнать чуть позже.

Много вещей я в дорогу не брал – мы с Кулианной договорились отправиться в странствия налегке, и новой жизни – новое обрамление. Однако тот скарб, с которым мы не захотели расставаться по тем или иным причинам, ещё заблаговременно был переправлен на нужное судно. Как правило, морские странствия начинаются ранним утром, но это был не тот случай, и когда я взбирался на отлогий холм, за которым открывался панорамный вид на второй, старый порт, солнце уже преодолело середину своего небесного пути: полдень с триумфом завершился, и впереди люд ждало лишь снижение блеска ярила, заодно с общим выцветанием красок в преддверии сумерек. Но ни капитана, ни меня, ни, в особенности, Кулианну не интересовали подобные мелочи.

Воссоединившись на вершине холма, мы вновь поприветствовали друг друга поцелуями с девятой госпожой дома Ив.

— Ты чудесно выглядишь! – провозгласила она, расплываясь в улыбке. – А как тебе я?

Женщина повертелась на носочках новых сапог, демонстрируя мне собственный «походный костюм»: комплект из длинной туники до колен из прочной такни с расшитыми подолом, воротом и рукавами, нижней шёлковой рубашки, просторных штанов и плаща из бархата, исполненных в общем стиле. И хоть наряд благоверной был весьма достойным, наверное, впервые я недовольно искривил брови, выдавая всю подноготную столь откровенным образом.

— Лан? – испуганно простонала Кулианна, приближаясь ко мне.

Она плечом прижалась к моему торсу и тихо прошептала:

— Только не говори, что ты испугался, или передумал, или…

Перемены витали в воздухе – я, будучи прирождённым магом, нутром чувствовал потустороннее присутствие, и это навязчивое ощущение не давало мне покоя. Брови мои сошлись в арку – ещё более грозную и нерушимую преграду на пути девятой госпожи дома Ив, чем злые козни её батюшки и братьев, и она места себе не находила. Приметив, что я неотрывно слежу за скалой, резкий абрис на востоке которой тревожил не одного странника в ту эпоху, Лиана отрешённо промолвила:

— Всё смотришь за «Прыжком Термелы»?

Термела, по легенде, была смертной девицей, которую беззаветно полюбил местный царёк – вождь, что властвовал возле Исар-Динн в незапамятные годы, когда ещё не имелось календарей, и каждый час не получил надлежащего названия. Однако Термела отказать от притязаний старого вождя, ведь её сердце уже принадлежало молодому и полному юношеской удали воину, но их союзу не суждено было продлиться долго. Их разлучили злые силы: вождь заключил сделку с морским богом, и тогда море забрало возлюбленного Термелы на промысле макрели. Но даже после этого гордая и непреклонная красавица не захотела становиться супругой дряхлого вождя – при помощи духа ветра она узнала, что именно приключилось с её любимым, и кто нёс ответ за его безвременную гибель. Тогда она разбежалась, и прыгнула вниз со скал, где, разбившись о камни, угодила в объятья морского бога: таковы были условия сделки, в которую старый вождь даже не соизволил вникнуть – им завладели жадность и страсть.

— На самом деле, узреть эту скалу перед путешествием – добрый знак, – похлопала меня по спине спутница.

— Разумеется, – надменно хмыкнул я, закидывая голову назад, – иначе в Исар-Диннах вообще никто бы не путешествовал – она торчит здесь, как соринка в глазу.

Мы помолчали по обоюдному согласию, но чувство неотвратимой обречённости тяготило меня.

— Где эти короли… и где эти боги? – мрачно вышептал я, буравя ткань мироздания магическим взором столь настойчиво, что, не останови меня тогда Кулианна, в ней точно образовалась бы дыра. – Наши легенды и истории полнятся именами ничтожных смертных, а Всевышние теряют свои звания и силы, и предаются забвению…

— Ох, Лан! – восторженно воскликнула Лиана, прикасаясь кончиками пальцев к губам. – Я так люблю, когда ты открываешься и пускаешь меня в лес своих мыслей!

— Эти мысли – беспросветная чащоба; дебри! Сырая темница.

— Пусть так, я всё равно рада, – она, будто дорогая старшая сестрица, что лучше знает правду, и которая сама приправляет солью жизнь, поцеловала меня в уста.

— Эй, влюблённые пташки! Хорош ворковать! – раздался призывный крик с подножья холма.

Мы спустились вниз, дабы держать беседу с учредителем морских перевозок – человек, чьё лицо если не покрывали курчавые волоски чёрной бороды, то непременно испещряли глубокие и сухие морщинки, насквозь просоленный и всецело обветренный, однако в приличных одеяниях, не был капитаном корабля или даже боцманом, но являлся организатором плаваний. Широко улыбнувшись в знак приветствия и мне, и Кулианне, он сразу разразился горячей тирадой:

— Прилив всё никак не наступает! Что за происки демонов?! Треклятая вода! Будь неладна эта…

Он, бросив взор в гавань, что уютно разместилась в лагуне Сломанного берега, так и не отважился в открытую грозить кулаком морской стихии: коварные боги не прощали подобного кощунства – неуважения со стороны смертных – и с удовольствием и кровожадностью акулы отомстили бы своим обидчикам. Вот, чем поистине полнились мифы и легенды народов мира – кровью, напрасными жертвами и бессмысленной демонстрацией могущества и превосходства, но я тогда был так глуп и наивен, что не мог этого постичь.

— Как же так, почтенный дин?! – принялась бить тревогу Кулианна, пока я хлопал глазами на горизонт, и даже рта не раскрывал.

— Не переживайте! Всё будет исполнено, точно в срок и в надлежащем виде! – рукой остановил дальнейшее продвижение вперёд моей подруги этот ушлый господин. – Мы – не какие-то строители иль плотники, которым стоит оплатить впрок работы – и поминай как звали; мы – порядочные люди!

Распорядитель вёл нас вдоль одной из дорог, что из центра старого порта устремлялась к старому же пирсу, который был не менее востребован в тот день, чем остальные – всюду кипела бурная деятельность, и пока грузчики переносили ящики с одного судна, ко второму вереницей шли их сослуживцы, держащие в руках коробы с товарами из Исар-Динн. Кто-то перевозил соль, кто-то ячмень и пшено, однако подобное добро обычно попадало в новый порт по соседству – большой, достопримечательный и лучший во всех смыслах, где, впрочем, прочно обосновались продавцы пал-силбани, ведь плиты и брусчатка из этой породы составляли основную долю экспорта. А старый порт занимали рыбаки да ловцы крабов, которые здесь же хлопотали над снастями и ловушками, или предлагали свой улов за бесценок, и порой сюда заглядывали суда с более расплывчатыми правилами – они не были скованы ни предназначением, ни условностями, и их команда частенько брала пассажиров с собой.

— Вот! – бородатый мужчина повёл рукой в сторону лодки на вёслах. – Пожалуйте на борт! Хозяин довезёт вас до нашей ласточки…

Он указал на парусное судно, что бурым пятном миража мрело над фоном серо-стального залива.

— …а там, недолог час, как поднимем якорь и пойдём в плаванье! И поделом этому отливу! Выкуси! Ха! Нам благоволят попутные ветра!

Смочив пальцы в слюне, распорядитель с важным видом закрутил свои усы рогами вверх, а затем принялся нас подгонять, как нерадивых детей:

— Давайте-давайте! Скорей! Нельзя время даром терять!

На носу лодки уже сидел какой-то достопочтенный господин в летах. Облачённый в сиренево-малиновую мантию, с бархатным кошелём на поясе, расшитым лунными камнями, и весь усыпанный защитными амулетами, которые якобы способствовали удаче в путешествиях, он не оставлял сомнений в том, кем являлся – нашим компаньоном в плавании, определённо, очутился маг!

— Дня доброго! – зачастил он монотонно, покачиваясь из края в край на лёгких волнах. – Дня доброго вам, уважаемые дины и наны! Прекрасные дамы и милостивые господа!

Пока я помогал Кулианне забраться в лодку, мужичок с густой проседью, которому точно было за пятьдесят, продолжал раскланиваться и кивать так, словно к нему на очную ставку пришли десятки посетителей.

— Рад! Рад видеть вас! И нашему знакомству тоже рад!

Но нас всего-то было четверо: я и Кулианна устроились на отведённых местах, и лодочник-хозяин начал грести вперёд с безучастным выражением лица, пока этот странствующий маг всё бормотал и бормотал.

— Юная госпожа, куда вы с братом держите дорогу?

Корабль мог довезти нас лишь до Саркозалейна – большого судоходного города на территории Мирсварина, который уже тогда откололся от Предела, и, не подчиняясь более лунгам и Мирн Касу в Эль’Тариоте, вёл дела самостоятельно со внешним миром. Там все пассажиры обязаны были покинуть борт корабля, и, коли хотели продолжить странствие по морям, то должны были искать новые попутные суда.

— Мы отправляемся в Мирсварин! – торжественно и с гордостью отозвалась Кулианна, хватая меня за руку. – И это не мой брат, а мой муж.

— Ох, прощу простить! Простить меня прошу, прекраснейшая дама! Первая наша с вами беседа, а я уже так оплошал? Ха! И не скажешь ведь, что я – маг и потомственный предсказатель! А я надеялся, что из нас с вами получатся превосходные собеседники, ведь что может быть приятней, чем коротать долгие дни и ночи в разговорах, пока плывёшь по волнам на спине такого чудища! Ха-ха!

Маг потряс пальцами, увенчанными массивными, но недорогими перстнями, в сторону замершего на горизонте корабля – его образ до сих пор был подёрнут лёгкой пеленой испарений Зелёного моря, и походил без малого на робкого великана, пытающегося провернуть невероятный фокус – укрыться от любопытных глаз досужих обывателей в паре, однако без толку.

От перспективы провести несколько недель в одной каюте с этим болтуном у меня уже случился приступ морской болезни, но Кулианна ловко разрядила обстановку:

— Правда, признаюсь вам честно, мы пока ещё не вступили в законный брак. Лишь только собираемся. Может, на берегах Саркозалейна, да?

Благоверная нежно посмотрела на меня, и я подмигнул ей.

— Тогда, совет да любовь молодому поколению! Ха-ха!

Дальше он взялся нести какую-то околесицу, пока лодочник лавировал между другими судами в порту. И, хоть я и не слушал этого вздорного выскочку, то не мог не приметить его жгучего интереса к моей персоне – он не просто окинул меня оценивающим взором с головы до ног, но прямо-таки буравил мой лоб горящими зенками.

— По вашему наряду и статной осанке, добрый господин, я могу судить, что вы тоже принадлежите магическому кругу. Не так ли это?

Вспомнив свою игру в молчанку, я лишь бросил в ответ надменный взгляд на этого докучливого типа, а затем плавно кивнул ему.

— Тогда! Не окажите ли мне скромную услугу? Прошу, взгляните же на это чудо чудное и диво дивное, и выскажете своё профессиональное мнение.

Кудесник заёрзал на месте – у него под раскидистой мантией явно было припрятано нечто неблаговидное: то ли то, что не следовало приносить с собой на борт, то ли кое-что такое, что требовало постоянных ухода и заботы. Вдруг маг с головой занырнул под плащ, не переставая при этом трепаться по ветру:

— Это… это… столь удивительный объект, что ещё никто среди волшебников – ни мудрецы из библиотек, ни толкователи снов, ни конструкторы заклятий – не дали объяснение его существованию!

— Что это? Что это?

Глаза Кулианны вспыхнули, словно очи жадного ребёнка, но меня выходки мага ничуть не взволновали вопреки тому, что мужичок, скорее, обращался ко мне, нежели к моей спутнице. Он, покинув убежище из ткани, вытащил из своего панциря-мантии не только черепашью шею, но и тяжёлый шарообразный предмет размером примерно со спелую и дородную дыню. Кулианна, подавшись вперёд, хотела принять загадочный объект у мага, однако он ловко уклонился от девичьих притязаний, и, дабы быть хорошим мужем, я сам подал руку незнакомцу, желая лишь удовлетворить любопытство будущей супруги.

Предмет был крайне увесистым и смахивал на окатанный сферой каменный валун.

— Что это? – фыркнул я. – Метеорит? Жеода?

— Это яйцо дракона?! – неистово взвизгнула Кулианна, едва не хлопая в ладоши, и не было предела её радости.

— Нет, глупая, – усмехнулся я. – Совсем не похоже на яйцо дракона.

— Тебе откуда знать? Ты будто их много раз встречал на своём веку!

Спутница взялась подначивать меня, но, кажется, её высокий голос раздражал мага не меньше, чем меня бесила его болтовня, и вдруг мужичок в сиреневой мантии во всеуслышание провозгласил:

— Неверно! Это…

В тот же миг лодка повернула, и луч солнца, перекатившись по сферической каменной «дыне», оставил за собой яркий, сине-зелёный блестящий след. Такие вспышки глянцевого света, перемешанные с перламутром, обычно возникали на наиболее прелестных раковинах моллюсков, и я неспешно выдал:

— Это чья-то раковина! – мой голос совпал с тембром мага, из-за чего создался весьма зловещий эффект.

Эхо волной пробежалось по корме лодки, и гребец и Кулианна нервно вздрогнули.

— Ха-ха! А вы, юный господин, догадливы! Никто ещё из сопричастных с майном не давал так скоро правильный ответ!

Солнце всё больше и больше распалялось на поверхности объекта, и он уже сиял, подобно неугасимой звезде – эта раковина без малого могла бы заместить собой огонь маяка в центральном порту Исар-Динн, если бы только не излучала сине-изумрудное свечение, и коли бы её пожертвовал на благо цивилизации прижимистый хозяин. Вместе с раковиной моллюска вспыхнул и мой собственный интерес – бирюзовый свет отразился от моего белого лица, заиграв свежими красками, и маг самодовольно улыбнулся.

— Но… что это всё-таки такое на самом деле? – шёпотом вымолвил я, крутя предмет в руках.

Тут случилось невообразимое: одна из граней будто бы провалилась внутрь раковины, и наружу высунулись жуткие лапки здоровенного членистоногого: они щекотали мою кожу, едва дотрагиваясь до пальцев, и на различных сегментах торчали странные зазубрины – отростки эти, словно стрекательные железы медуз, выглядели довольно устрашающе.

— А-ха-ха! – радостно заголосила Кулианна, беря у меня раковину с гигантской и чудаковатой тварью внутри: то ли морским тараканом, то ли крабом, то ли кальмаром, то ли медузой, то ли их дикой помесью. – Так что же это?! Не томите, добрый дин, поведайте нам!

— Это, дети мои, – с видом знатока, постигшего все мирские и небесные порядки, просвистел мужик, – маленький араш! На хатре араш означает «демон», и…

— Я знаю, что такое араш! – вспылил я, и, искривившись, вернул злосчастную тварь назад хозяину.

— Эй, чёй-то это вы там на мою лодку притащили? – сверкнул на нас подозревающими неладное зенками гребец.

— Ничего, что касалось бы тебя, добрый дин! – огрызнулся маг, нехотя давя из себя привычную улыбку. – Ты греби, греби давай. Или мало мы тебе заплатили? Не твоего ума это дело, это – забота магов, учёных мужей!

Рыбак лишь угрюмо скорчился и пощёлкал языком, но продолжил и далее везти нас к кораблю. Кулианну, почему-то, эта усатая гадина со множеством лапок и щупалец приводила в форменный восторг. Не знаю, по нраву ей, наверное, приходились демоны всех мастей и форм, и она широко улыбалась, глядя на её извивающиеся в воздухе ручки-отростки. Я решил воспользоваться ситуацией и побольше выведать о «демоне», пока мы не очутились с ним посреди открытого океана, и на одном корабле, но маг опередил меня рассказами:

— Все думают, что араши – это кровожадные и ненасытные твари, что сеют всюду хаос смерти и распространяют скверну тления. Однако далеко не всегда всё идёт подобным образом! Взять хотя бы его…

Кудесник, приняв на руки своего питомца, начал его баюкать будто родного отпрыска.

— Я назвал его Аскет…

— Потому что он – всё равно, что краб-отшельник? – вскинула руками Кулианна.

— Рак-отшельник, – по-отечески мягко поправил её собеседник. – Да, так и есть. Я выкупил его у знахаря с болот Лог’Тчангра пару лет назад, а когда он появился в Ассалготе, уж никому неведомо…

— Лог’Тчангра? – перебил я странствующего мага. – Это ведь где-то в Пределе.

— Брр! Безусловно, в Пределе, молодой человек! Ибо известно каждому, что порталы, через которые и проникают араши в подлунный мир, разверзаются лишь на землях лунгов, и…

— Разве вы не должны были доложить об этом в Эль’Тариот? – сурово нахмурился я, всем корпусом подаваясь к магу и будто нависая над ним. – И отдать его стражам порядка?

— Что? Не-е-е-е-т! – старик возмущённо оросил меня слюной, и питомец его, пискнув, скрылся в раковине. – Тогда бы они его приговорили к смерти! Уничтожили, не глядя! Запечатали бы врата, и его дух навсегда бы унёсся назад, на туманные поля Тчелана, и за что? За то, что он существует? Он ведь… он не распространяет скверны тления, не чинит зла и разрушений, и полностью безвреден!

— Может, это имкас, – заговорил я на хатре, наивно полагая, что это – наш общий с магом язык, и старик поймёт меня, – то, чему суждено быть? Тлетворным арашам нет места в Ассалготе точно так же, как Тчелан – это неподходящий край для живых. Из демонов получаются чудовищные питомцы, как не крути.

Сперва волшебник вылупился на меня обоими глазами, а затем решил, что я – напыщенный, юный и неопытный, по его мнению, – просто грязно шучу. Он заржал, как дикий конь, и любимец его, высунувшись из раковины наполовину, поддержал хозяина показным весельем.

— Какой молодец, а! Повезло вам, юная госпожа, обручиться с таким прямолинейным и чистосердечным человеком с праведными намереньями… ай!

Мимо проплывали целые флотилии из охотников на глубоководных крабов – они шли обратно в порт, и их улов в ловушках, издалека напоминающий кораллы, сотрясал клешнями от недовольства – его насилу заставили покинуть милый дом.

— Провалитесь к чертям и демонам! К чертям идите! Мерзкие, жалкие крабоеды! – лодку нещадно раскачивало, и мага с головы до ног окатили ледяные брызги залива. – Весь порт заполонили, нет на них управы!

— Да-да, – согласился наш гребец, – но что поделаешь, если центральная гавань нынче во власти торговцев пал-силбани?

Вода попала на всех – и на меня, и на Кулианну, и на лодочника, – и только у меня это происшествие не вызвало никакой реакции: пока госпожа Ив хихикала, а маг чертыхался, во мне лишь распалялось острое чувство нарастающей опасности. Ещё одно мгновение – и глаза мои вспыхнули сине-бирюзовым пламенем. Я подскочил на ноги, потому как та тварь в раковине, которую хозяин только что окрестил самой безобидной в мире, тут же принялась увеличиваться в размере и расплываться вширь и ввысь. Ей досталось больше всего морской воды, и, напившись вдоволь молока своей родительской стихии – океана Бессмертия, Лассы, – она тут же покрылась сотнями щупалец и, обретя подвижность, улизнула в воду.

— Что происходит?! – в отчаянии завопил маг, пока Кулианна и лодочник безостановочно кричали.

Я, поддавшись инстинкту, выхватил меч из ножен рассеянного спутника – маг даже не обратил внимание на то, как моя правая рука ограбила его, и вот уже она была во всеоружии, сверкая направо и налево отнятым клинком в то время, как былой владелец лишь беспомощно развевал рот, словно рыбина на суше. Стоило мне обзавестись мечом, как из воды тут же вынырнуло первое гигантское щупальце чудища – оно, мелькнув над головой, сразу было мной отсечено, после чего мёртвым грузом рухнуло на дно лодки, где ещё долго извивалось.

Кулианна в ужасе орала:

— Что за чёрт?! Что за чёрт?! Что за чёрт?! – по носкам её сапог то и дело ударяло щупальце чудовища.

Девятая госпожа Ив вторила одно и то же с таким напором и уверенностью, будто читала очередное совершенное заклятье. Однако магия её не приводила к должным результатам; кажется, чары Лианы потеряли силу в то время, когда я обрёл своё могущество.

— Ты… владеешь мечом? – внезапно она посмотрела на меня с недоверием и страхом – точно так же, как на пробудившегося демона.

По левому борту от лодки вода заклокотала и вспенилась, и над заливом воспрянул монстр, явивший свой истинный облик и онемевшему хозяину, и всему честному народу Исар-Динн. То извиваясь бескостными щупальцами, то круша всё вокруг огромными лапами, оно было таким же несуразным и несоразмерным, как и прочие демоны Тчелана. Рыбаки, охотники на крабов, владельцы более крупных судов, которые пытались добраться до своих кораблей на таких же лодочках, как и мы, – все пришли в разгульное исступление, и на земли Элисир-Расара будто спустился бог паники и помешательства. Крики, вопли, брызги ледяной воды, обломки челноков и кораблей – всё летало в воздухе, и мы находились в эпицентре извержения этого вулкана со злой волей. Я широко расставил ноги, обхватывая рукоять неказистого меча, клинок которого уже успел пропитать магией, и тот сиял, подобно горячим, белым звёздам. Я, найдя точку опоры и выверяя равновесие, ждал следующей атаки.

Демоны были известны тем, что их привлекало лишь одно в подлунных землях – это смерть; разрушения. Они, ведомые вперёд жаждой присвоить чужой огонь жизни – тэсе’ра, – считались практически неуязвимыми, ведь после каждой гибели в Ассалготе незакрытые врата подпитывали их мощным потоком дикого майна. Майн, в свою очередь, ткал демонам новые тела, и этот бой мог вестись до бесконечности; до тех пор, пока кто-то не запечатает врата в тот самый миг, когда демон будет убит. Здесь, на берегах Зелёного моря, мы находились слишком далеко от родины арашей – от Предела – и нет нужды проводить серьёзную умственную работу для того, чтобы понять, насколько безнадёжно и как глубоко мы влипли в скверну тления. Нам неоткуда было ждать подмоги…

Но пока что меня это не волновало; я хотел только одного – защитить Кулианну. Нам следовало как-то, всеми правдами и неправдами, добраться до берега, и именно такое повеленье получил от меня гребец:

— Немедленно назад! На сушу! – скомандовал я голосом бывалого полководца, и смертный не осмелился меня ослушаться.

Когда над лодкой вздымались щупальца, я их тут же отрубал – благо, майн в тот день превосходно поддавался мне, но вот с лапами чудища, закованными в панцирь, было гораздо больше проблем. Клинок, даже раскалённый магией добела, их не брал, и мне приходилось отбиваться от нападок так, как и подобает порядочному волшебнику: в основном я орудовал тогда голыми руками, ведь худой меч быстро пришёл в негодность.

Вскоре демону это надоело, и он выплыл на поверхность – покрытый пеной, водорослями и оторванными конечностями своих жертв, он обрушил накопленную ярость на окружающие лодки. Он крушил, метал, пронзал шипами моряков и разрывал на части рыбаков, а уцелевшие разражались столь душераздирающими криками, что им позавидовали бы злые духи преисподней. Из нашей команды в первую очередь не поздоровилось гребцу – араш обвил щупальце вокруг шеи несчастного и утянул его под воду, и я ничего не смог поделать с этим произволом. Только я оправился от атаки, как за ней без промедлений последовала ещё одна – острый шип, внезапно выскользнувший из воды, насквозь пронзил правое плечо старого мага, задев и Кулианну.

Бросив сопротивление, я сразу устремился на помощь пострадавшим, и, хоть плечо мага выглядело плачевно, по-настоящему смертельной здесь оказалась рана девятой госпожи.

— Нет! – прокричал я сквозь зубы, остервенело скалясь.

Обломок шипа торчал у неё из грудной клетки, пока по новомодной одежде свежеиспечённой невесты расползались кровавые, древнейшие на свете приручённые цветы – алые маки и багряные лилии украшали её тунику, подобно гербам и вензелям, и я поднял голову вверх.

— Лан, – принялась шептать Кулианна свои последние слова, положив ледяную ладонь на мои щёки, раскалённые приливом магии, – ты, как всегда, полон сюрпризов…

— Не тратьте силы, молодая госпожа… – печально произнёс старик-маг, который лучше меня понимал, что уже всё пропало, и помочь достопочтенной даме дома Ив, мы, увы, уже ничем не можем.

— Если ты… коли ты… не поспешишь, то…

Вдруг, ей к горлу прильнула волна крови, и Кулианна исторгла наружу целый поток ало-розовой, бурлящей пены.

— …спасайся сам, мой прекрасный принц из леса…

Но девятая госпожа Ив, младшая дочь Эвендира Купороса, была столь упорной и целеустремлённой, что даже смерть не сумела её сломить – Кулианна распрощалась навсегда с Ассалготом лишь тогда, когда завершила речь: окончив предложение, она обмякла в моих руках.

Вокруг бесновался жуткий Тчеланский демон, но внезапно на меня снизошла оглушительная тишина.

Не успев и единожды обменяться супружескими клятвами перед алтарём, я второй раз сделался вдовцом. Я вспомнил всё.

Я крушил араша и убивал его сотни раз, разрывая на части или размётывая по заливу магией на тысячи маленьких кусков. Однако, с упорством, что присуща лишь безмозглой жизни, этот лютый демон снова поднимался из небытия, и я снова изливал на него свои гнев, боль и негодование. Я постоянно одерживал победу, но всякий раз проигрывал. А, когда моя ярость поумерилась, в этих бесконечных циклах воскрешения и уничтожения не было больше смысла – я оттеснил араша ближе к суше, и демон вновь перевоплотился в беззащитного, беспомощного и бестолкового «рака-отшельника» – заложника и собственной натуры, и скорлупы.

Мне повезло, что, благодаря матери, я невосприимчив к поражению плоти – свидетели утверждают, что к концу битвы на мне не имелось и крошечного участка, который не был бы покрыт плотным слоем крови демона. Правители Исар-Динн из самого белокаменного и высотного Эль’Тариота вызвали подмогу – стражей порядка – и я ждал их явления на холме близ старого порта, который тогда уже был напрочь разрушен. Они пришли, и забрали эту тварь на родину, в Предел, где успешно её уничтожили, а я остался в Исар-Диннах и прославился как истинный герой. Но мне уже ничего не было нужно, во всяком случае, от этих проклятых земель – я ненавидел то, что когда-то считал своим домом; он отнял у меня всё.

Отец Кулианны, уяснив, что я – бессмертный маг с немыслимым могуществом, жгуче раскаялся в своём былом решении. Ему теперь невероятно нравилась идея звать зятем такое достопочтенное и выдающееся лицо, и, пока я гостил у мага-короля в Янтарном дворце, Эвендир не раз приходил навещать меня со всем своим семейством. Он любил Кулианну, и вроде бы горевал по ней, однако, как по мне, – недостаточно. Ещё не успел остыть её прах, сожжённый на костре, как Купорос пришёл бить челом передо мной в поисках прощения. Он предлагал мне в жёны другую свою дочь, но я, конечно, отказался. Что за вздор?

Затем этот матёрый одноглазый лис разнюхал где-то смутные слухи, и уже тайком сватал мне собственного сына – четвёртого по старшинству ребёнка, которому тогда стукнул двадцать шестой год. От такого «заманчивого» предложения я откровенно воротил нос, думая про себя, что в сей мерклый час лучше бы это мне Всевышние послали слепой глаз –видел бы тогда лишь половину этого мерзкого спектакля.

Оправившись от потрясения и очередной потери, я покинул Элисир-Расар на длительное время, и без сожалений. Двинулся в долгие и далёкие странствия – хотел залечить раны, развеяться, повеселиться, и, разумеется, «познать себя». Я не собирался вспоминать о приключившемся, однако идеальная память – та ещё сварливая, и злая на язык старуха. Она с упорством потомственной ищейки преследовала меня по пятам, впрочем, иногда давала сбои, и помрачения рассудка возвращались, хоть и без регулярного начала.

Потерю памяти могли спровоцировать как неблагоприятные внешние события, так и сильные внутренние переживания, и с годами я привык к подобному положению вещей: это было как с майном – то его слишком много, то русла напрочь высыхают, и плодородные прежде долины превращаются в бесплодные пустыни.

Я веселился на Сапфировых островах, а на островах Сиэрши грыз науку знаний, где и познакомился с тем самым горемычным бессмертным, лицо которого до сих пор не вспомнил – высоким, красивым и складным, впрочем, точно таким же, как и все выходцы из его великого происхождения. Делом его жизни было зодчество, а увлечением – архитектура древности, и мы любили с ним покупать животных, и потом воспитывать из питомцев неприхотливых помощников – незаметных, хитрых и… не вызывающих подозрений.

Вместе мы поплыли с островов Сиэрши снова на Сапфировые, а оттуда уже попали в Саркозалейн, где и приобрели странной наружности животину – шелудивого зверя с удлинённой мордочкой и полосатым хвостом, стоячим трубой. Уже в Саркозалейне спутник мой получил приглашение от властей Элисир-Расара: Его Величество маг-король, волшебные гебры, ровно как и весь достопочтенный двор, звали его, и других мастеров, принять участие в строительстве храмового комплекса, и мы опять стали собирать вещи. Вскоре я вновь шагнул в родные воды Зелёного моря, и круг замкнулся.

Ну, потом ещё много чего стряслось, и я опять потерял воспоминания, и, дабы разобраться в себе и найти ответы на ключевые вопросы, я добился звания хурвалана усатанира, и вторгся в давно потерянный Арлат-лил. Видимо, лишь для того чтобы узнать, что заповедный колодец желаний погряз в песках ещё в начале исторической эпохи, и не было вообще под светом Дион и Цер, чтобы кто-то из Ассалгота испытал на себе его целительную силу…

— Да… вот это славная была жизнь у вас, мой господин, – проговорил Ул Са’Таим осипшим голосом.

Оба усталые, голодные и продрогшие от холода, мужчины лежали плечом к плечу на песке, укрывшись единственным доступным одеялом – камзолом Са’Таима, – и не было вокруг никаких причин для улыбок или ложных надежд. В предвечном Арлат-лил ничего не изменилось – день не наступал, а ночь не проходила, и даже достоверные ориентиры – звёзды, эти древние подсказчицы пути – не шевелились и не перемещались по чернильному небосклону, и картина их пересечений казалась незнакомой. Это смахивало на конец.

— Да, наверное! – небрежно хмыкнул Момо, старающийся храбриться и держаться с достоинством, но его бравада тоже сходила на нет в то время, как молодой господин дома Эф давно смирился с неотвратимой участью.

— Вы, воистину, средоточие великой силы и непревзойдённого могущества…

— Ха-ха! Прекрати! У меня горло пересохло… смеяться больно…

— …и мне крайне совестно за то, что и вы сгинете здесь, по большей части, по моей вине. Вы должны жить, вы… должны «творить поэзию и делать магию»…

— Ты запомнил?

Момо попытался игриво толкнуть собеседника в бок, но у него не осталось на это запала, и получилось что-то весьма неловкое – лишь скользящее и скупое прикосновение.

— …должны писать заклятья, чтобы они сохранились и в целости и сохранности дошли до следующих поколений…

— Ха, ну ты…

— Хватит! – рыкнул человек, и его потрескавшиеся губы исказились в злом оскале. – Не перебивайте! Я вас не перебивал, и вы тоже дайте мне спокойно сказать… я хочу выразить всё, что у меня на сердце. Скорее всего, это мои последние слова! Проявите уважение к воле мертвеца!

— Не сгущай краски…

— Поэтому! Вы должны жить. Это какой-то бред, если вам придётся погибнуть здесь, столь бессмысленно и бесславно, так что… Вы можете использовать моё тело для того, чтобы выбраться отсюда.

Лан, округлив глаза, медленно повернулся к Улу Са’Таиму, и пристально на него уставился.

— Что ты сказал?

— Говорю, что я, обычный смертный, умру так или иначе… если не сейчас – а, скорее, именно здесь и очень скоро, – то всё равно сложу голову где-нибудь через пару десятков лет, и вряд ли сотворю в жизни нечто достойное… соизмеримое с вашими заслугами. Так что, я говорю… нет, требую, велю вам – можете выпить мою кровь, или съесть плоть, или… сделать там ещё чего, лишь бы у вас появились силы, чтобы отсюда выбраться…

— Да… вот и картина маслом… – промолвил Владыка Заставы Великолепия своим привычным, игривым и надменным голосом.

Лан возложил подбородок на руку, словно на опору, и его острый локоть пронзил серые пески Арлат-лил.

— Слабый человек признаёт свою беспомощность перед лицом высших сил, и, о чудо, жертвует собой, чтобы стать частью чего-то более великого, и тем спастись! Как трогательно, заплакал бы, если бы мог!

— Хватит… издеваться… я открыл вам душу, а вы…

— Ну, я просто хочу довести до твоего сведенья, мой дорогой саргал, что нам пора возвращаться. Я придумал, как…

— Да что вы брешите? – хмыкнул Ул, не веря очередным басням господина.

Юнар чувствовал себя чрезмерно уставшим и вымотанным для того, чтобы поддаваться на провокации этого бессмертного – на самом деле, его налитые свинцом веки уже давно сомкнулись в щель, и Са’Таим ничего не зрел даже перед собственным носом.

— В общем, своё слово я сказал. Можете приступать.

Лан вдоволь похихикал, и, собрав оставшуюся энергию в кулак, поднялся на ноги, после чего принялся взваливать себе на плечи эту тяжёлую и неподъёмную ношу – тушу огромного человека, Ула Са’Таима, который, кажется, лишился воли к жизни, но бессмертный теперь уж точно не позволил бы ему сгинуть здесь, воистину «бесславно и бессмысленно».

Момо, периодически сверяясь с небесной картой, медленно поплёлся вдаль, таща на себе Ула, который был по меньшей мере в два раза больше него.

— Куда… вы меня несёте? – простонал юноша.

— Как же! Мы уходим, здесь нечего ловить…

— Но это – Тчеланский лабиринт, отсюда нет выхода…

— Конечно, он есть! Если мы сюда попали, значит, имелась дверь, через которую мы вошли. И, даже если дверь открывается лишь в одну сторону, то её всегда можно снять с петель…

— Да здесь и Арамаль-Ум-то не хочет вести себя прилично!

Ул, поднимая голову с плеча тяжело дышащего Лана, указал пальцем на небосвод.

— Чего она повисла так высоко над горизонтом?

— О, мой юный саргал! Это – правильный вопрос! – пыхтя, шипя, но неизменно двигаясь вперёд, рассыпался Момо в беззаботных репликах. – Арамаль-Ум сейчас находится так высоко потому, что это – вовсе не ночные небеса Адлувина… Я вспомнил, что уже где-то наблюдал подобную картину, да не единожды. У меня, как тебе известно, совершенная память, и наконец-то она полностью восстановилась!

— Да… да… – уныло соглашался человек.

— Это – небо над Элисир-Расаром, причём такое, каким я видел его лет семьсот назад, тогда, когда сам ещё был безмозглым и беспечным желторотиком, так что, не мудрено, что все звёзды здесь словно перемешаны, а созвездия перевёрнуты. Это – вовсе не пески Файрун, а та пустыня, которая осталась от доброй памяти о лучших днях… Ну, зато теперь я знаю, куда нам идти, дабы выбраться отсюда и вернуться назад…

Пока Лан болтал, человек окончательно потерял сознание и, отключившись, передал полную опеку над своим телом упорному бессмертному. Упорство – родовая черта, ровно, как и проклятье всех великих происхождений, но именно благодаря тому, что Момо не желал проигрывать, оба странника сумели выбраться из ловушки лабиринта.

Наконец, дело сдвинулось с мёртвой точки, и, руководствуясь звёздами, Владыка Заставы Великолепия перестал блуждать и наворачивать круги – он чётко знал, куда надлежит теперь идти, и шёл по заданному курсу, вороша сапогами грузные пески. Несмотря на мрак, холод и боль он неотрывно следовал ещё не проложенной дорогой – будто протаривал тропу для других безумцев, которые неисповедимыми путями и злыми судьбами однажды окажутся в такой же западне.

Глава 9 (26)

9 (26)

На востоке вот-вот должно было проклюнуться солнце, и первые лучи уже забрезжили из-за ухабистых утёсов Ущелья Гарпий, что лежало на пути торгового каравана. Ярко-пунцовый свет чуть выбелился, и, лишившись кровожадности и властности, будто посвежел – окрестные руины оросило чистое, но скромное серебристо-розовое сияние, и молодой митриникиец, которого впервые взяли в долгое странствие, с благоговением смотрел на эти чарующие превращения.

Он, укутавшись в платок из-за предрассветной стужи, обеими руками держал кружку с горячим отваром, из которой вверх поднимались клубы пара, будто из жерла пыхтящего вулкана, что греет всю округу. В посуде покачивалась жидкость насыщенного, малинового-кровавого оттенка, и коли бы на её поверхности вдруг отразился чард – мираж восходящего солнца, – то зрелище это точно бы породило новую породу злых духов или свирепых демонов. По легенде, госпожа ночи и повелительница нежити, Нарна-Ярлат, появилась как раз тогда, когда благодатная богиня Нанна, проходя мимо озера с битумом, мелькнула в нём в виде отражения во время заката, и понеслось! Поэтому, молодой митриникиец с усердием ограждал свою кружку от небес, прикрывая её ладонью, – он неспешно распивал отвар из гибискуса, знаменитого «цветка пустыни» перед новым днём, и последующим отправлением в рискованное и утомительное путешествие.

Хоть Ущелье Гарпий за долгие годы сделалось более проходимым, а заросли ядовитой груны так вообще знатно поредели, всё равно надо было держать ухо в остро, а саблю – наготове. Гарпий донимали грифоны, что не преминули вернуться в Ассалгот, и теперь вот взялись за старое – они разоряли гнёзда собратьев-летунов, этих птиц рока и раздора, в поисках любимого лакомства – питательных яиц с громадным, сладким желтком.

Караван шёл проторенной дорогой, и нарганом его была уроженка знаменитой митриникийской фамилии, госпожа из дома Нишад, но несмотря на это юноша всё равно чувствовал себя малость неуютно – то был его первый переход и через Ущелье Гарпий, и Плоские скалы Дука, и Великую Файрун.

— Что, любуешься пейзажами? – к парню со спины подошёл более коренастый, однако взрослый и опытный митриникиец. – Госпожа велит собираться.

— Да, мне просто показалось, что я видел какой-то странный блеск возле врат Вожака Баунов…

— Возле врат? – собеседник нахмурился и упёрся руками в бока. – Какой именно блеск? Я частенько слышал от местных, что здесь порой творится нечто неладное… то будто майн клубится днями, то по ночам стелется туман…

— Здесь? Возле врат Бауна? – недоумённо переспросил юноша.

— Да! Ты хоть знаешь, что прежде они звались вратами Нанны? А Нанна – сестра-близняшка Ярлат! А Ярлат – покровительница чёрных магов и заступница нечисти! Вдруг, неподалёку разверзлась червоточина, которая…

Взор матёрого караванщика привлекло странное движение впереди, возле поваленного камня, и он откликнулся на зов в то время, как его подручный лишь с досадой прищёлкивал языком, считая, что старик спятил, и его мозги так продули ветры пустыни, что в них не осталось ничего, кроме древних и бестолковых баек.

— Как вообще это связано между собой?

Но, прикончив терпкий напиток одним глотком и отставив кружку в сторону, молодой митриникиец всё-таки пошёл за начальником.

Действительно, не столь давно – может, лет семьдесят или сто назад – арка эта и вправду называлась «врата Нанны», однако её переименовали, ведь она прославилась на целый Адлувин тем, что возле неё денно и нощно бродил прекрасный белоснежный баун – вожак стада, но без стада, преданный хозяину, но вечно с пустой спиной. Говорят, что зверь потерял своего владельца в песках Файрун, и немудрено, ведь в ту пору здешняя местность была очень опасной и враждебной. А если уж белый баун лишался погонщика, то никому и никогда больше не позволял оседлать себя повторно – вот бедолага и плутал тут, ища неведомо чего, а потом и вовсе сгинул. Его кости пески, наверняка, размололи в пыль, но память всё ещё жила в сердцах людей; народ любил слезливые истории с привкусом соли, и с этим было не поспорить.

— Эй, глянь! Вот смех! – загорланил бывалый митрин, после чего гнусно похихикал.

Подойдя ближе к товарищу, юноша увидел поразительную картину – мелкий грифончик-силгрик вёл ожесточённый бой с длинным, зубастым и юрким зверьком с милой мордочкой, и весь переполох поднялся из-за какого-то ветхого куска дырявой и прохудившейся тряпки.

— Мангуст сражается с силгриком! – торжественно отчеканил мужчина, и ударил в ладоши в знак одобрения – такие зрелищные битвы, по его мнению, и должны были устраивать правители Сальмина на радость публике, но с бо́льшим размахом, разумеется.

Белоснежный зверёк выглядел весьма скверно – шерсть его была потрёпана, где-то свалена, а где-то, наоборот, взлохмачена, и вроде как ему не хватало пары нижних клыков, однако он всё равно держался за старый, рыхлый кусок материи так, словно в нём заключилось всё его существо. Зверь с упорством защищал своё, не желая отдавать силгрику то, что ему не принадлежало.

— Да это не мангуст, – хмыкнул парень, – это хорёк! Зачем ему эта тряпка? Хм… тут что-то есть…

Подойдя ближе, он сперва разнял враждующих, отгоняя рукой силгрика, а затем вырыл из песка… чью-то невредимую кисть. Кисть крепилась к изящному предплечью, а то, в свою очередь, соединялось с целым, безупречным телом, и вскоре юноше бросился помогать начальник.

— Кажется… это детёныш лунга? – недоуменно хлопая глазами, вопросил митрин. – И… человеческий отпрыск?

Из песка они откопали двоих – низкорослого и хрупкого красавца с белой кожей и золотисто-пшеничными волосами, и высокого и чрезмерно развитого физически для своего юного возраста юнара с перебинтованным плечом. Пожалуй, оба всё ещё были живы, хоть и находились без сознания, на грани гибели.

— Давай отнесём их в шатёр, – предложил старший. – Лунг хорошо заплатит, чтобы вернуть своё дитя…

— Господин, не похоже это на…

Но тут все сомнения были развеяны – сперва по копошащемся в земле фигурам митриникийцев промчалась чёткая орлиная тень, а затем по окрестностям разнёсся стремительный крик этой охотничьей птицы.

— Госпожа Талилуна здесь, – испуганно вышептал мужичок, держащий тело «детёныша лунга» за ноги.

— Чего вы там возитесь?! Мы ведь спешим! – командным тоном отчеканила бойкая девица.

— Тут… Госпожа Талилуна! Тут детёныш лунга, и какой-то человек! Они выглядят паршиво, но, вроде бы, ещё дышат, и…

Женщина, стоя на вершине песчаного холма, снизу вверх взирала на происходящее, и, когда до неё дошла суть дела, хозяйка каравана ринулась к подчинённым на подмогу.

У благородной дамы были слегка раскосые, голубые глаза и длинные светлые волосы, и всякому становилось ясно, что она – далеко не чистокровная митриникийка. Вообще-то, Талилу́на была наполовину митриникийкой, а наполовину – араном, а такое происхождение дорогого стоило. Оно – как кровавый бриллиант в короне: вроде бы бесценное сокровище, но в тоже время ещё и несмываемое пятно на репутации, оплаченное горем. Кто захочет вести родословную от бесчестных демонов и зваться вампиром? Однако аранов и боялись, и уважали, так что… Как не крути, а на юдолях Файрун лучше быть презираемым бессмертным, чем бренным человеком с наиболее безупречным семейным древом – деревьям здесь попросту нет места; эти земли для перекати-поля и сухой травы.

Талилуна молнией слетела с насыпи, и подчинённые только и видели, как в подолах её ярко-алой мантии мелькают ножки в аккуратных сапогах цвета слоновой кости.

— Это никакой не детёныш лунга! – объявила госпожа. – Возможно… должно быть…

Она, замявшись на мгновение, состроила такое милое и по-ребячески озадаченное лицо, что юный митриникиец волей-неволей широко улыбнулся, глядя на свою хозяйку.

— Должно быть, это те потерявшиеся путники, которых ищет мой отец!

— Нет, что вы, госпожа, – попытался её разуверить старший караванщик. – Такого просто не может быть! Тот злосчастный эпизод когда произошёл? А сейчас уже…

— Ничего не хочу слышать от тебя, Карам! – отчеканила она, прикрывая глаза и выставляя вперёд ладонь, которая громче всяких слов велела замолкнуть. – Обоих ко мне в шатёр, и… сегодня останемся здесь. А завтра снимаемся с места. У нас новая цель – Дуко-дворец.

Над караваном опять пролетел парящий орёл, и крик его поставил точку – спорить с избалованной и своевольной госпожой не слишком мудро; гораздо проще вырастить в пустыне сад, чем добиться от непреклонной Талилуны, единственной и любимой дочери Его Великолепия Арса’Фанзира из дома Нишад, того, что идёт в разрез с её желаниями.

Если ты видишь свет в конце туннеля – это может быть вовсе не удачное стечение обстоятельств, и не выход из сложной ситуации, а просто смерть. В таком случае, лучше повернуть назад и продолжить блуждать во мраке в поисках ответа, ведь второго шанса не предвидится.

Когда Лан Кер-Велин открыл глаза, он обнаружил себя во, вроде бы, знакомом помещении: он точно знал и этот искусный подставочный столик, и комод со множеством ящиков, вырезанный из редкой породы красного дерева, и даже цветок в кадке, кажется, ему встречался не впервой. Роскошная кровать, на которой он лежал в позе неизлечимо больного, тоже напоминала ему о многом, и, чувствуй он себя бодрее, то кровь быстро бы прилила к нужным местам – не к щекам, словно у неопытной девчонки, а туда, куда она отправляется у всех бесстыдников.

Столько всего приключилось на этой самой кровати, возвышающейся когда-то посреди опочивален на четырёх массивных опорах, словно на столбах-указателях сторон света, однако сейчас сей выдающийся предмет мебели был отодвинут на задворки – кровать теперь припиралась к восточной стене, и смотрелась довольно сиротливо… Столбы её укоротили, а резные украшения на изголовье стесали, и отныне она походила скорее на ночной приют для старого затворника, чем на пышную арену, на которой прежде, в былые годы, велись долгие и славные бои.

Испустив недовольный и протяжный выдох, Лан ощутил прилив жгучей головой боли – он рукой потянулся ко лбу, но его конечности были ещё слишком слабыми даже для того, чтобы вытереть испарину надлежащим образом. На мгновение Владыка Заставы Великолепия задумался, а не умер ли он, и не угодил ли после смерти в маленький, пустой и тёмный личный ад?..

Да, жители Элисир-Расара представляли ад совершенно иначе, ровно, как и моряки, для которых преисподняя – это, скорее, не жаркая расселина в земле, объятая пламенем, а разверстая морская бездна – тяжёлая, ледяная и беспросветная. Любой бессмертный считал, конечно, что лишь дураки в такое верят, чем пользуются ушлые и умные, но всё-таки…

Чересчур эти безлюдные покои, запруженные приглушённым серо-сизым светом, льющемся из щелей в закрытых ставнях, походили на тюрьму: будто роскошная, но холодная одиночная камера, как вечное проклятье для того, кто всегда молил богов лишь об одном – остаться наедине с собой.

По левую руку от Лана возле кровати находился мраморный столик, доверху заполненный всякими склянками, притирками, мазями и снадобьями в причудливых стеклянных колбах. Гранёные кувшины с прозрачной водой и мутные сосуды мерцали и искрились в редких потоках света. Кажется, снаружи солнце ещё только принялось праздновать очередной погожий день, и лучи его, сохраняя утреннюю мягкость, своими гибкими и проворными языками облизывали те предметы в опочивальнях, до которых могли добраться.

Лан медленно повернул голову, обустраивая поудобней вспотевший затылок на широкой подушке, и обнаружил справа от себя спящего на кресле у запертого окна Арса’Фанзира из дома Нишад, Владыку Заставы Четырёх Созвездий, Его Великолепие, мастера-наргана… Хозяин Дуко-дворца ничуть не изменился, и, в отличие от его опочивален, не было на нём заметно никаких неприглядных новшеств – всё те же длинные, слегка волнистые волосы, не скрывающиеся за платками лишь в уютной обстановке дома, пухлые и хорошо очерченные губы, чёткие скулы, и глубокие, блестящие и влажные карие глаза. Открытые глаза сияли!

Видимо, Арс тоже проснулся – он, распахнув веки, сразу уставился этими дымчатыми кристаллами мориона на бледного и измученного Лана, и смотрелся сейчас, словно в зеркало – Владыка Заставы Четырёх Созвездий был бледен и измучен сам.

— Ты очнулся! – проговорил митрин не столь радостно, как того желал, и голос его обличал волнение и все хозяйские тревоги – плохой из него выдался слуга. – Поверить не могу… не могу поверить в это.

— Ха… – наконец, прошептал Лан, – где это я?

— Где?! – прокричал Арс так возмущённо, словно собеседник его облапошил в карты при прошлой встрече, да ещё и увёл коня. – Может, спросишь лучше «когда»?

— М-м-м-м…

Блондин застонал, искривляясь от боли и прижимая пальцы к нервно подрагивающим бровям.

— …моя голова.

— Ладно, прости мою несдержанность, – сухо выдал Асфанзир. – Ты ведь не до конца пришёл в себя. Ты в Дуко-дворце, в полной безопасности. Вас нашла Талилуна возле врат Бауна прямо в песке, так что…

На этих словах Лан попытался хотя бы приподняться, чтобы принять более подходящую для светской беседы позу, однако тело его совсем не слушалось.

— Не шевелись! Ты слишком слаб, – Арс сам встал на ноги.

Посол от митриникийцев мигом очутился возле кровати друга, и, склонившись, дал понять, что явился не с пустыми руками – он, будто заботливая нянька, поднёс Лану хрустальную чашу, и пока блондин жадно хлебал воду, Арс мерными и аккуратными движениями вытер ему пот со лба своим шёлковым платком.

— Если ты беспокоишься о мальчишке, то с ним всё в порядке. За ним Талилуна присматривает, и… ха! – Арс щёлкнул языком, и лицо его, наконец, озарила улыбка. – Он здоров как бык, и восстанавливается быстрей тебя, так что я даже начал переживать, что мы… что я…

Благородный митриникиец так и не сумел произнести вслух задуманную фразу, оставляя эти тяжёлые слова – «я вконец тебя потерял» – грузом лишь для собственного сердца; больному подобные осложнения были ни к чему.

— Как его раны? – тихо спросил Лан из-за кромки чаши.

— Затягиваются. Не гноятся и не зудят. Он вскоре поправится. Даже твоя пронырливая крыса жива-здорова!

— Ас, тебе прекрасно известно, что Фавн – не крыса, а породистый хорь! У него, между прочим, майн течёт в крови, и…

— Ха-ха, – Асфанзир вдруг перебил бессмертного, присаживаясь на край постели. – Давно меня Асом никто не называл... Знаешь, сколько лет прошло?

— И сколько же? – надменно хмыкнул Лан.

— Сто двадцать.

Повисла пауза, которую сложно назвать неловкой, – Момо решил, что его уши напрочь забились песком, потому-то он и не смог достоверно расслышать речи собеседника. Владыка Заставы Великолепия ничего не говорил, он просто вытаращился на Арса, демонстрируя свои насыщенно-голубые и по-ребячески напитанные жизнью зеницы старому приятелю, и митрин не выдержал.

— Сто двадцать восемь, если быть точным. Это был настоящий кошмар! Ты всё никак не возвращался назад, а время шло вперёд, и я последовал его примеру, и сам двинулся на поиски… Но всё, что нам удалось обнаружить, это смутные следы твоего каравана, занесённые песком, а потом! Потом!

— Что… потом? – смущённо и пристыженно выдавил бессмертный, чувствуя, что вот-вот, и он, как истинно тот, кто появляется из прибывающих вод, скоро омоется в бурном потоке, однако это будут не ливни, и не реки, а слёзы Арса.

— Потом до меня дошёл слух, что народ видел Кабанчика, белого бауна Ула Са’Таима…

— Я помню, кто такой Кабанчик! Моя память восстановилась.

Момо улыбнулся Асфанзиру, но митрин даже не смотрел на него – он сидел, вдавившись в постель и напрягши тело, и непрерывно сверлил взором закрытое окно.

— Этот несчастный зверь якобы бродил возле врат Нанны, и я отправился туда, дабы проверить слухи. Я так мечтал, молил судьбу и Пылающую Арамаль-Ум, чтобы это оказалось ложью, чтобы баун был не тем, не питомцем Ула, но… всё напрасно. Кабанчик бесцельно топтал землю возле врат, и спутники мои решили, что вы точно сгинули в горячих песках, но я тогда…

Замявшись на мгновение и переведя дыхание, хозяин Дуко-дворца зашептал:

— …но я тогда подумал, что не может случиться так, чтобы ты – самая яркая и жаркая звезда Адлувина – так легко уступил Файрун. Ведь звёзды… они… песок не в силах их похоронить, и белый огонь сам превратит пустыню в жидкое стекло. Я продолжал искать, и верить, и надеется, и…

— Какой же ты неисправимый дурак, Ас…

— …и когда Талилуна заявила, что обнаружила то, о чём я так долго грезил, то поверить не мог в эту сказку! Но, стоило мне разок взглянуть в твоё лицо, и тут же всё вернулось назад…

— Да кто такая эта Талилуна, чёрт возьми?! – нахмурился Лан. – Ты уже битый час сыплешь женскими именами у моего смертного одра… не стыдно тебе, нахал?

Он ударил Арса пяткой по спине, разметав одеяла и смяв простыни, и Арс’Фанзир, наконец, повернулся лицом к собеседнику.

— Талилуна – это моя дочь, – ехидно отчеканил он, прищуриваясь. – А ты что вообразил?

— Ах, вот как?! – прыснул блондин, изображая оскорблённость.

Лан сложил руки на груди в замок и с громким звуком плюхнулся обратно на подушки.

— Не переживай, – игриво закачал головой митрин, – мы с её матерью совместили лишь кошельки, но не соединяли наших сердец.

— Ну, коли у вас родились дети, вы точно соединяли кое-что ещё.

Момо заворчал себе под нос что-то неразборчивое и так раздражённо насупился, что Арс уже не знал, что думать.

— Ну, таковы законы брака и…

— Что толкового приживёт подобный брак?!

— Что? – митриникиец посмотрел на Лана с укором, ведь тот бил сейчас по самым больным, оголённым и уязвимым местам. – Потомство, и, конечно, мудрость…

— Да понимаю я, – кивнул бессмертный, после чего придвинулся ближе и возложил свою кисть на мускулистое предплечье Арса. – Расслабься. Я искренне рад за тебя; хорошо, что тебе досталось хотя бы это счастье.

— Если бы не Талилуна, я бы точно лишился рассудка, – хозяин опочивален вонзился взором в Лана, и карие глаза его вскипели, словно озёра с едким битумом. – Сколько раз я не отлавливал Кабанчика и не приводил его в Дуко-дворец, он всё равно убегал назад, к вратам Нанны, где однажды и сгинул. Смерть его забрала, как и всё живое…

— Талилуна – это странное имя для митриникийки, – прервал поток мрачных размышлений друга Лан мягким, но вкрадчивым голосом.

— Потому что оно не местное. Её мать – аранка, видишь ли. Она всегда хотела вести дела, чему ей мешали многие обстоятельства на родине, а я хотел получить признание и одобрение семьи и деда, и… после заключения выгодного союза, мы нашли с ней, как можно жить в браке без вражды.

— Думаю, это не трудно, когда в паре нет главного…

Их носы столкнулись в тягучем воздухе опочивален, и Арс требовательно произнёс:

— Давай, поведай мне, чем именно Всевышние обделили моё супружество?

— Обделили? Я хотел сказать: «благословили».

Лан медленно взмахнул ресницами, и Асфанзир тут же снова угодил под его очарование, но то были не злые козни, и не чёрная, демоническая магия… а самое обычное благоволение природы: один характер идеально сошёлся со вторым.

— Сам это назови, – приказным тоном вымолвил блондин.

— Любви и страсти? – тихо предположил Арс, усмиряя буйные плотские желания, что внезапно распалились в нём как по щелчку.

Не время сейчас было для подобных развлечений, и он отпрянул в сторону.

— Так что всё-таки приключилось? Ты расскажешь мне или нет, где пропадал все эти проклятые сто двадцать восемь лет?

— А ты поверишь мне?

Вдруг Асфанзира накрыла волна лютого раздражения, и он резво подпрыгнул на ноги. Подперев подбородок рукой, и то и дело разминая его пальцами, мужчина взялся бродить туда-сюда перед глазами Лана, разделяя собственной фигурой Владыку Заставы Великолепия и замощённое ставнями окно.

— Когда я хоть тебе не верил?! – возмутившись горячо и от чистого сердца, Арс в порыве гнева взмахнул рукой на лежащего в постели бессмертного. – Разве между нами когда-то имелось место для лжи?!

Кажется, митрин начал кричать так громко, что спугнул дремлющих снаружи плиц – за окнами раздались возгласы пернатых летунов, которые с шумом и гамом поднялись в воздух и покинули неспокойное крыло Дуко-дворца.

— Да уж! – ответил Лан с привычной надменностью. – Между нами всегда было так тесно, что мне пришлось уйти в пустыню, дабы как-то развеется и…

Арс резко рухнул в кресло, и, приняв позу измученного жизнью скитальца, тут же бросился в рыдания.

— …и получить свободу. Эй! – заметив, что случайно довёл друга до слёз, Момо побледнел от ужаса. – Ну, ты чего?! Это… это ведь шутка! Если так хочешь послушать скучных историй, то я, конечно, всё тебе расскажу!

Ещё некоторое время тихо порыдав, Арс’Фанзир вместе с потоками слёз выпустил всё, что его терзало и мучило, и вскоре уже был готов предоставить сцену Лану в полное распоряжение, впрочем, мутная пелена на глазах долго мешала ему зреть чёткую картину.

— Разговор будет длинным, – отчеканил Момо, строя хитрую физиономию.

И затем, будто славно выученный кипрам – странствующий сочинитель и музыкант – пересказал Арсу всё случившееся с ним, и с Улом Са’Таимом, и Ранисаном Крабом, и Мависаль, и Нурией, и Гуллой, и многими, многими другими… И, благодаря безупречной памяти и отсутствию ностальгии, речи его ни в чём не расходились с истиной.

Уже глубокой ночью, когда слуги наполнили комнату масляными лампами и хрустальными фонарями, Лан Кер-Велин закончил свою повесть:

— …вот так вот я и выбрался из плена чар Семигора – руководствуясь старой картой звёздных небес.

На лице Арса’Фанзира не дрогнула ни одна мышца, и долгое время мужчина оставался неподвижным – он был и впечатлён рассказом, и ошеломлён событиями в Арлат-лил, и польщён оказанным доверием.

— Как думаешь, это что-то значит? – спустя приличный срок вымолил Момо довольно робко.

Но митрин упорно хранил молчание, и блондин прошипел:

— Прости, но я потерял кольцо, которое ты мне дал.

— Зато я сохранил это.

Арс, снова присев возле Лана на постель, разжал кулак, на котором тут же вспыхнули две тонкие призмы хрусталя на серебристых швензах – серьги блондина радовались доступному свету и призывно играли золотыми и рыжими красками на острых гранях.

— Хотя, – зашептал Владыка Заставы Четырёх Созвездий, придвигаясь ближе и проводя согнутым пальцем по мочке уха собеседника, – у тебя же проколы заросли. Надо будет новые делать. Как ты вообще их носил?

Лан, узрев вещицу, которую вручал другу только на передержку, со счастливой улыбкой на устах принял её назад. Покрутив одну из серёг возле рта и демонстративно обмакнув острый крючок в слюну, он загадочно заголосил:

— Вот уж не знал, что господин Арс’Фанзир, Трин-Тар, Его Великолепие, окажется таким недальновидным глупцом. У него под носом столько лет пеклось и парилось настоящее сокровище, а он и не заметил этого!

Ас недоверчиво нахмурил брови, однако Лан опередил все его вопросы:

— Швензы из тайлина, а ты – форменный простофиля!

Его Великолепие, Трин-Тар, скорчил уморительную, но весьма говорящую мину, из-за чего пронырливый Момо даже засомневался, – а не знал ли тот правду с самого начала? Тайлин стоил целого состояния, и сейчас на землях Адлувина за него можно было выручить немало средств, которые, бесспорно, исправили бы плачевное прежде положение дел Арса, только представитель семейства Нишад не стал ничего подобного предпринимать. Он, пускай и был потомственным торговцем, лучше многих понимал, чего стоит добрая память, и что некоторые вещи – пусть то совесть, или обещание – дороже любых денег.

Явив блондину улыбку-оскал, приличествующую всякому победителю состязаний в славе, Арс поднялся на ноги, и на прощание прижался губами ко лбу приятеля.

— Отдыхай. Уже поздно. Оставлю тебя одного, как ты и любишь, но только на сегодня.

Отойдя на несколько шагов от массивной кровати, Асфанзир обернулся назад и спросил:

— Тебе что-нибудь нужно?

— Да. Принеси мне бумагу и перо.

Митриникиец грозно искривился, и Момо сразу потрудился разубедить его:

— Не бойся! Я не буду писать прощальных или предсмертных записок, просто… кажется, я не смогу уснуть – слишком долго спал. И теперь желаю начертать те заклятья, которые помогли мне выбраться из Арлат-лил, чтобы…

— Ты собираешься писать заклятья?! – воскликнул его неверующий товарищ.

— Ага, только не шуми так – ночь ведь на дворе.

— Ладно, будет исполнено.

И, поклонившись, благородный господин отправился выполнять неурочные просьбы гостя с таким прилежанием и рвением, будто в собственном доме был слугой.

Ул Са’Таим быстро пришёл в себя и набрался сил. На самом деле, пожалуй, он даже не испытал великого потрясения от того, что значился теперь в Адлувине самым старым жителем среди смертных, будучи при этом молодым, – сейчас шёл сто пятидесятый год пятого зимнего покрова, и «парню» будто бы давно стукнуло сто сорок пять лет. А ведь Ул должен был, по меньшей мере, ощущать, как земля ускользает из-под ног, и мир раскалывается надвое.

Возможно, в принятии нового уклада Улу помогло то, что он потерял практически всё ещё до начала путешествия. И не то, чтобы в «эпоху странствий» потери прекратились – Са’Таим похоронил Гуллу, распрощался с Руньей и своим наследием, однако, не скажешь ведь, что дороги Адлувина ничего ему не преподнесли взамен: да, молодой господин дома Эф лишился многого, но, когда место освободилось, он пустил в сердце нечто куда более значительное… и ценное.

И, коли уж говорить предельно честно, компания юной Талилуны, наследницы Дуко-дворца и подающей большие надежды распорядительницы караванов, пошла на пользу не только телу усталого путника, но и его душе – общество красавицы благотворно влияло на Ула, зарекомендовав себя лучше всяких целебных отваров и успокаивающих мазей.

Когда Ул, постучавшись в дверь согласно всем приличиям, проник в покои Арса’Фанзира, то застал своего господина, хурвалана усатанира, Лана Кер-Велина, за довольно непривычным занятием: бессмертный, приняв расслабленную позу, восседал за письменным столом лишь в халате и ночной сорочке. И вместо того, чтобы подводить брови или любоваться отражением в ручном зеркале, он что-то сосредоточенно чертил.

— Мой господин, – Ул поклонился хурвалану, привлекая тем самым внимание к себе. – У вас новая причёска?

Малость отросшие волосы Лана были разделены вдоль головы, и, приподнимаясь от ушей, сзади сворачивались теперь в небольшой пучок в то время, как прочие пряди оставались неубранными и свободно спускались вниз по шее. Пучок закреплялся весьма необычной заколкой – «изобретением» Владыки Заставы Великолепия – наточенным писчим пером.

— Вам идёт, – отчеканил юноша, приближаясь к столу.

— Подлецу всё к лицу. Слышал такое?

Бессмертный решил-таки принять гостя и отодвинул в сторону бумаги, чернильницы и сосуды с песком. Он ногой подтолкнул стул с витиеватой спинкой по направлению к пришедшему, тем самым приглашая его сесть рядом.

— Как ваш труд? – поинтересовался Ул, располагаясь напротив Лана.

— Успехи – переменчивая штука. А как твои праздные дела?

— Праздные?! – возмутился человек. – Вы, верно, шутите! В жизни столько текстов на аранском не читал, а, знаете ли, я в детстве недурно им владел благодаря батюшке и ордену костей…

Осознав, что изо рта его опять проливается слишком много мёда, не предназначенного для чужаков, Ул испуганно оглянулся из бока в бок, а затем одёрнул себя:

— …кхм-кхм! Просто предприятию Талилуны нужны переводчики с аранского, и…

— Не думал, что тебя заинтересует подобное, – Лан пожал плечами, – торговый дом, ориентированный, в основном, на женщин, где делами заправляют тоже женщины…

— Вы знаете, какая нездоровая атмосфера царит на родине аранов, в Дэле Перевёрнутой Луны? Даже благородная и знатная госпожа там – не более, чем племенная кобыла для разведения, и…

Момо с ехидной улыбкой покосился на Ула, из-за чего юноша едва не поперхнулся своим негодованием.

— И за кого это вы меня держите, позвольте спросить?! За неотёсанного мужлана, у которого в голове лишь одна извилина, причём известной формы?

Хурвалан хмыкнул, но саргал не позволил ему и слова вставить:

— Кстати говоря, о праздности! Прошу, едем с нами на охоту!

— Не… что-то совершенно нет желания, – бессмертный вяло потянулся в кресле, разминая конечности.

— Но там будут соколы! И лисы! И… Я Талилуне уже все уши прожужжал о том, какой вы ловкий воин и замечательный маг! Она ведь на смех меня поднимет, не увидев этого воочию!

— Учись очаровывать женщин делами, – как-то сурово и безрадостно вымолвил Лан, глядя на прикрытые ставни перед собой, – а слова оставь чёрным колдунам.

— Что… по-прежнему не хотите выбираться наружу? – осторожно спросил Са’Таим.

— Вообще нет малейшей тяги покидать эти покои.

— Мы ведь… вы ведь уже это проходили. Нужно прилагать усилия, превозмогать, и… и…

В воздухе повисла гнетущая пауза, и сразу на глазах обоих появилась густая и маслянистая плёнка из слёз – слишком очевидным и ощутимым вдруг стало то, что недавно они пережили вдвоём, и боль ещё не отступила полностью.

— Мне жаль, что так получилось с Гуллой, – мрачно подытожил собственные мысли Лан, кладя руку поверх сжатого кулака Ула. – Соболезную твоей утрате.

— А я сочувствую вам. Ни Краб, ни Мависаль, ни Нурия не заслужили подобной участи, и… а ваша мать? Неужто она до сих пор обитает где-то там, за вратами Нанны, возле Арлат-лил?

— Не знаю, – Лан повёл бровью, – но, судя по слухам, движение блуждающих мостов прекратилось, и всё будто бы утихомирилось в пустыне… Демон был повержен, или просто изгнан? Боюсь, не представляется возможным это выяснить, по крайней мере, нынче.

— Вы… так спокойны, – довольно фыркнул Ул, похлопывая собеседника по плечу. – Вы, наконец, сумели преодолеть свои обиды на неё?

— Преодолеть? – язвительно щёлкнул языком Момо. – Нет! Это препятствие невозможно взять штурмом, но, коли душа действительно широка, а взор – свободен, то можно отойти от него, и держаться на почтенном расстоянии. Это-то я и планирую сделать. Сулигирь воспрянула из пучин моей памяти лишь для того, чтобы я больше никогда её не вспоминал.

Лан, постучав пальцами о столешницу, вскоре игриво добавил:

— К тому же, если я обзову её похотливой сукой, то не стану ли сам шакалом?

Сперва совместно похихикав, а затем в одиночку прокашлявшись, Лан, желая поставить на сим точку, вдруг твёрдо предложил:

— Давай впредь не будем больше этого упоминать, как настоящие мужчины.

— Поддерживаю, – уверенно согласился Са’Таим. – Я ведь ваш саргал – опора и подмога вашим ногам и голове. Вы же… господин, вы ведь не надумали сместить меня с должности?

— Нет, конечно! Она твоя, причём посмертно.

— Какая честь! – Ул прикрыл глаза, и, прижав кулак к груди, отчеканил это самым бесстыдным и притворным образом.

— Ты ведь исправился.

— Это вы исправили меня, – уже полностью серьёзно заявил юноша.

— Ты сделал это сам, – отмахнулся от него Лан. – Кстати, как ты победил проклятье Стриги?

— Так вы знали?! – возмущённо заголосил парень, искря глазами во все стороны.

— Я что, по-твоему, слепой? Думаешь, я ни разу не замечал, как ты пыхтишь и надрываешься, со всей мочи силясь что-то высказать? Или как хватаешься за сердце? Просто… я не понимал тогда, как развеять эти чары, да у меня и своих бед хватало: я страдал похожим недугом, так что…

— Ну, – молодой господин Эф подтянулся на стуле и принял более собранную позу, – не знаю точно, как это вышло. Сложно объяснить. Я признал проклятье, а затем отпустил, и оно будто бы само собой развеялось, перестав довлеть надо всем, что я хотел озвучить, а что – нет; что желал сохранить только в голове, и в сердце.

Дёрнув пару раз ногой и указав носком новомодных сапог на Лана, Ул Са’Таим, до сих пор блюдущий верность старинной забаве, будто требовал от Владыки Заставы Великолепия откровений в ответ.

— А вы как своё преодолели?

— Да никак, – пожал плечами Лан, после чего надолго уставился в окно. – Я примирился с ним… наверное.

Ул, заглянув через плечо хурвалана, по достоинству оценил то, что бессмертный уже нанёс на бумагу – все эти круги, чёрточки, загадочные надписи и завитки казались для непосвящённых непостижимыми иероглифами или демонической грамотой, но сведущему был очевиден их богатейший смысл. Для незрячих он стал бы выпуклым, а для глухих начал переливаться бы новыми, неведомыми доселе красками… Конструкты Владыки Заставы Великолепия поистине были совершенными; они знали, как добраться до секретных волокон души и как поразить воображение. Молодой человек удовлетворённо хмыкнул.

Иногда случается так, что даже закоренелому словоблуду не требуется больше язык, чтобы выразить что-то крайне важное – в конце концов, между двумя всегда имеется место как тёмным тайнам, так и предельной ясности. Без подсказок Ул знал уже, что, хоть Лан Кер-Велин так и не разрешил свои проблемы, это уже не висело над ним неотвратимой дланью роковой судьбы – в мире существуют непоправимые вещи и непреодолимые препятствия, но, отойдя от них подальше, можно оставить всё, как есть, «в пустыне души, где сахар – это наслаждения, а страдания – соль жизни, и соль земли».

Са’Таим будто бы даже услышал голос Лана в своей голове, и потому едва уловимо ответил господину в полудрёме:

— Ваша душа – это не пустыня, а сад с прекрасными цветами… – но сегодня его замечания остались не у дел; хурвалан усатанир был слишком занят конструированием заклятий, и мысли его витали в иных сферах.

Увидев, сколь глубоко и серьёзно его хозяин погрузился в думы, Ул решил оставить Лана в уединении. Молодой человек молча поднялся на ноги и направился на выход, а когда обернулся назад – картинка никак не изменилась: прекрасный Лан, сияющий из-за белоснежной кожи, и укутанный в слои роскошных тканей, своими провидческими и дальнозоркими глазами впивался в такие дали, которые смертным только грезились. Мрак опочивален уже был прорежен полосами яркого света – многие из ставней стояли призывно распахнутыми – и по мраморному полу цвета молока расплывались озёра из топлёной платины: солнце, как всегда, было безжалостным к тёмным пятнам и укромным уголкам, засвечивая и разглаживая все неровности.

Лан Кер-Велин по-прежнему являлся потомком демона-оборотня и смертного правителя Элисир-Расара, и как бы не старались наиболее пронырливые маги или бессовестные переписчики истории – они не могли изменить эту данность. По правде говоря, с такой задачей было не справиться даже Ра’Уму, богу-демиургу и творцу миров, однако Ул многому научился в компании своего хозяина: то, что приводит к помутнениям, может вызывать озарения. Сущность – сущности рознь. Ул широко улыбнулся и склонил голову, а затем медленно ушёл из покоев.

Демоны в душе – это растлевающая скверна, тогда как душа праведного демона – сам свет.

На земли Адлувина пришла осень, а это значило, что вновь настала пора массовых перемещений – вскоре знатные и богатые обитатели Сальмина снимутся со своих насиженных кресел и поднимутся с лежанок, дабы отправиться в далёкое странствие в Арлат-танна. Там климат был более приятный и благодатный зимой, а ещё так издревле поступали их предки, в эпоху славы и разлива Океана Нурун – государства Большого, Великого и Белого. На смену морским путям, покинутым на зимнее время, придут наземные, и сотни и тысячи караванов из нагруженных добром баунов и навьюченных ишаков устремятся по разным направлениям. Распускаясь, словно роза ветров на картах нарганов, или протягиваясь от центра к дальним уголкам Адлувина, будто прожилки в лепестках шиповника, они оплетут собой все земли этого дивного и ароматного цветка – страны былых кочевников.

На стойбищах опять загалдит досужая болтовня, а в крупных оазисах правители разожгут могучие костры на зависть всем живущим, которые привлекут к своему огню как усталых купцов и истомлённых путников, так и странствующих бардов. Кипрамы снова ударят по струнам арф и кифар, и чарующая музыка околдует слушателей – и звери будут внимать их рассказам, наравне с бессмертными и простым людом. Где-то далеко в пустынях проснутся банды неистовых пожирателей грязи, постоянно враждующих с теми владыками Марба, которые ещё не сгинули, а дальше них – за столетней войной и тысячелетием мира – только призраки, демоны и нечистая сила. Среди наиболее высоких и ухабистых барханов и пиков гребней разрушающихся скал, будут жить так же, как и жили всегда, раксы и ламии – коварные духи пустыни и пересохших источников, – и никому в Адлувине и в голову не придёт разогнать это наваждение рукой лишь потому, что оно – сказочное; пустой плод сплетен и злых языков. Нечисть поистине существует, но не там, где кажется незрячим.

Пустыни, моря и океаны – как зеркало души, что отражает правду – и светлые стороны, и мрачные. Вздохни глубже, задержи дыхание и посмотрись в него; для того, чтобы понять, как выйти с перепутья дорог или выбраться из западни слушай то, что никогда не лжёт.

Момо, скрываясь под навесом арки, пышно задрапированной ниспадающей зеленью, украдкой заглянул в небольшой круглый дворик – он хорошо знал этот дивный и живописный закуток Дуко-дворца, и сам ещё не столь давно кормил здесь горлиц. Пускай, для остальных жителей Ассалгота прошло гораздо больше времени, но эта мера текла для бессмертных по-иному.

Лан и не догадывался, что тут может быть настолько красиво – колодцеобразный двор просто сплошь усеивали стелящиеся по стенам растения, которые принялись желтеть и краснеть, и походили теперь на бархатную мантию с драгоценным напылением из золота. Глубоко вздохнув, Момо аккуратно потянулся рукой к круглому столику, вырезанному из мрамора: хурвалан усатанир не собирался беспокоить двоих воркующих молодых – Талилуна опять со счастливым лицом выслушивала весь тот вздор, что нёс Ул Са’Таим с довольной миной, – зато блондин страсть как жаждал заполучить пригоршню из гранатовых зёрен, которые начистил хозяин собственной рукой, но уже для всех. Да, Асфанзиру, как и многим митриникийцам, было не занимать гостеприимства; он бы вмиг разбогател, если бы стал давать эту добродетель в кредит другим.

Хмыкнув, Лан забросил в рот целую пригоршню гранатовых зёрен, а затем резво устремился назад, в тёмные коридоры – обратно в пучину обширного, прохладного и пустеющего день ото дня Дуко-дворца.

— Ты чего это мечешься по углам? – с дерзкой ухмылкой и недоверчивым прищуром произнёс Арс, на которого Момо впопыхах налетел всем корпусом.

— Ничего, просто, – блондин зажал одно из уцелевших зёрен между большим и указательным пальцами и поднёс его к носу собеседника, – хотел заполучить это, и никуда не встревать.

Однако Его Великолепие, Владыка Заставы Четырёх Созвездий, искрил подозрительными зенками, и весь его безупречный и выхоленный облик излучал вящее неверие.

— Не заставляй меня травить дурацкие шутки о том, что я век гранатов не ел, а страсть, как хочется! Впрочем, это даже не шутки, это правда в своей истинной и первозданной форме!

— Ты чего так завёлся? – Ас бросился в атаку и начал припирать Лана к стенке. – Куда-то собрался? Надумал сбежать?

Митриникиец дёрнул за просторную накидку Момо, и обнажилась первая улика – кожаная сумка, до верха набитая свитками и манускриптами, которые бессмертный начертал не столь давно.

— Такой малодушной подлости я от тебя не ожидал, – разочарованно выдавил сквозь зубы Арс. – Хочешь уйти, и даже не попрощаться с Улом? Мальчишка будет разбит, если ты по-тихому исчезнешь. Ты ведь ему отца заменил, и…

— Никому не нужен такой отец, как я.

Момо склонил голову и натянул на лицо капюшон, и показался в тот миг Арсу столь сломленным, что митриникиец поверить в происходящее не мог.

— Неужели?

Мужчина, обхватив соперника за плечи, злобно порычал. Но, всё-таки решив пощадить своего горемычного и сердобольного приятеля, Арс поддался:

— Твоя правда… ты должен цвести, а не приживать плоды… и мудрость.

— Советуешь мне никогда не вступать в брак? – надменно хмыкнул блондин, играя неприступность. – Не идти по твоим стопам?

Вдруг повисла пауза, и молчание затянулось.

— Кстати, о родительских обязанностях, – Лан кивнул в сторону воркующей парочки. – Лучше бы вам, Ваше Великолепие, на корню пресечь то, рост чего вы потом не сумеете контролировать.

Ас тоже на мгновение высунулся из арки, чтобы оценить ситуацию в круглом саду, и, состроив из себя старого, но до сих пор хитрого и крепкого духом лиса, нырнул обратно, во мрак, – словно в уютную нору. Обнадёживающим голосом он отчеканил:

— Мы с супругой в самом начале договорились, что не будем навязывать ребёнку ни свой образ жизни, ни выбор спутника, так что, коли они оба этого хотят – я буду только рад.

— Породнишься со смертным. Очень выгодно!

— Сдаётся мне, что Ул Са’Таим уже и не столь смертен, как кажется другим…

— Да, мне тоже, – серьёзно и вдумчиво отбил языком блондин, по-прежнему глядя строго в бок.

— Так куда же ты спешишь, когда дети наши вскоре объявят о помолвке? Тебе ведь по нраву свадьбы и пышные пиры?

— Я… Знаешь, а слышно ли что-то о Его Величестве, Сэле Витаре Амуине Малидоте, маге-короле Элисир-Расара?

— Д-да, – сперва Арс замешкался, но потом, видя серьёзный настрой Лана и его угрюмую физиономию, быстро забеспокоился по-настоящему. – Толкуют, будто он ни на день не постарел, и, хоть и отошёл от дел и передал корону, то… Постой! Ты почему о нём волнуешься? Ты ему ничем не обязан, вас разделяет пропасть из эпох.

Арс вновь приобнял Лана за плечи, и это его навязчивое поведение в стиле правителя-опекуна начало страшно раздражать блондина.

— Но я обязан брату, и племяннику. Сэль – их прямой потомок, и достояние рода…

— И что с того? Вроде бы, Эр Данаарн давно убрался с просторов Элисир-Расара.

— Я толком не знаю, что именно у них с принцем… с Его Величеством, произошло, но… всё не так просто. Эйман Эр Данаарн – демон оборотень; такова его природа, и, словно бездушный зверь, он не может противиться её воле.

— Да, его замечали на границах Предела, и обвиняли во многих бедствиях, что в последние годы обрушились на Мирсварин, но… поэтому я и не хочу, чтобы ты туда шёл. Это чрезмерно опасно.

В бессвязном бормотании Семигора, когда на того снизошло злое помешательство, Лан сумел разобрать кое-что важное, о чём он ещё вслух не упоминал, и что его чудовищно пугало. Некоторые зёрна истины казались такими острыми, грузными и чернильно-чёрными на просвет, что сумели бы теперь затмить, по меньшей мере, целый Предел, и новоиспечённый маг-конструктор бескомпромиссно вымолвил:

— Но только мне известна правда.

— Как и мне, – Арс отчаянно ударил себя в грудь пальцами, – и этому мальчишке! Что, нам теперь всем отречься от собственных жизней, и…

— Нет, вы не должны этого делать. Это должен сделать я один.

Асфанзир устало всплеснул руками и отстранился от хурвалана, убирая свою достопочтенную фигуру с его путей.

— У демонов-оборотней нет души, и ими руководят лишь повеления природы. И природа, будь то рано или поздно, выдаст Эру свой приказ – отправиться на поиски пары, и приступить к размножению.

Лан, выплывая из теней, сам начал приближаться медленным шагом к Асу, вещая своё пророчество всё более и более жутким тоном:

— Ты знаешь, на что были способны первые в роду араны. И ты видел меня, так что… Представь, что будет, когда Эр заключит союз с майндзуром, и вместе они привнесут в этот мир новое происхождение. Сила Уз-Мерилиса и За-Ярцианы раскололась надвое, ведь они были близнецами, а моя так и не развилась до конца, ибо отец мой – обычный человек. Что случится, когда на земли Ассалгота явится кто-то с непревзойдённой магией и неуязвимым телом, а его сумасшедшие родители промоют ему мозги, что, мол, пора бы уже избавиться от лишнего – от всех смертных, малых происхождений…

Владыка Заставы Великолепия привлёк вплотную к своим губам лицо Арса, и с придыханием шептал ему на ушко тяжёлые и мрачные слова. Впечатление посол от митриникийцев, бесспорно, получил неизгладимое, хоть и весьма зловещее.

— Нам с тобой, может, и нечего боятся. Хотя, конечно, в огне погибнут многие, но, что до них? – Лан рукой указал на Ула Са’Таима и Талилуну, которые беззаботно целовались, думая, что их никто не видит. – Что станет с твоей дочерью, когда её возлюбленного объявят недостойным даже просто существовать? Что тогда?

— Ты этого не знаешь наверняка.

— Нет, но если я вовремя выдвинусь, то смогу что-то предпринять.

Хурвалан усатанир грозными шагами направился вдоль одного из коридоров, и Арс нервно крикнул ему вдогонку:

— Ты такой храбрый и самоотверженный, когда не надо иметь дела с сердцем! Не смей молча убегать от нас!

— Да никуда я не бегу! – вспылил Момо, и, разворачиваясь, распахнул накидку – за его пазухой не было припрятано ничего предосудительного: ни дорожного скарба, ни карты, ни кошеля или кинжала, лишь рукописи. – Я перебираюсь в восточное крыло; в те опочивальни, где больше света! Вот достал!

Всё-таки, дожидаться свадьбы Лан не взялся: подобные события, обставляемые с пышностью, требовали слишком долгих и тщательных приготовлений, а этот бессмертный, засидевшись на одном месте – в прошлом – уже чересчур устал жить без перемен. Поэтому, простившись с Улом Са’Таимом, молодым господином дома Эф, своим неизменным саргалом, и его новоявленной красавицей-невестой, Лан Кер-Велин отправился в путь.

Когда все жители Адлувина зимой стремились прочь от берегов Моря Снов, забуриваясь в глубины континента, Владыка Заставы Великолепия двинулся обратной дорогой – он шёл сперва к Сальмину, или Ирокну, откуда намеревался добраться до Крам Аэля, града попутных ветров, а это уже был самый настоящий Предел – вотчина яснооких лунгов, чела которых не касались ни старость, ни болезни. И пускай потом не говорят, что реки не могут обратиться вспять! Момо, появившись в Адлувине с прибывающими водами, ушёл с земель митриникийцев и юнаров под очередной зимний проливной дождь, и провожал его преданный друг – Арс’Фанзир из дома Нишад, будущий тесть Ула Са’Таима.

— Не знал, что у Кабанчика имелось потомство.

Лан почёсывал холку зверя, который был краше и лучше любого дарёного коня: щедрый Арс преподнёс бессмертному невероятно ценное сокровище – белоснежного бауна, отпрыска Кабанчика и самки из его личного племенного стада.

— Война войной, а обед – по расписанию, – хмыкнул Ас. – Для кого-то нет ничего насущней плотской пищи, и, как видишь, когда мне удавалось отловить Кабанчика и запереть его в загоне – он не скучал. Он обрюхатил почти всех моих баунш. Некоторые его потомки унаследовали окрас отца.

— Так вот, как ты разбогател, – засмеялся Лан.

— Нет, и тебе уже известно, как это получилось. Давай, седлай его, ты – новый наездник и единственный хозяин этой выскочки. Мы зовём его Чистоплюем.

— Отчего?

— Скоро узнаешь, – хитро улыбнулся Арс, – а ещё он любит жрать ткани, но только самые изысканные.

— Дивный зверь. Теперь мне ясно, почему ты расстался с ним со спокойным сердцем.

— Я расстался с ним «со спокойным сердцем», потому что для тебя мне…

— Всё, замолчи.

Лан, смотря в сторону и корча из себя непробиваемого и чёрствого мужлана, одним жестом остановил потоки откровений, что уже добрый час лились из уст его приятеля – Момо возложил руку в перчатке на губы Асфанзира, и тот принял условия капитуляции.

Вскарабкавшись в седло, хурвалан усатанир пару раз ударил поводьями, и белоснежный баун послушно поднялся на ноги, заодно поднимая и всадника ввысь.

— На сей чудесной ноте, – заговорил блондин поставленным голосом актёра, – я передаю опеку над Улом тебе. Отныне и впредь, береги его, и… не забывай порой остужать его пыл.

— Обещаю.

Ас потрепал Лана за лодыжку, но вскоре отпустил, не смея более задерживать новоиспечённого странника с большой дороги – дождь почти закончился, и перед Ланом лежало ещё чересчур много препятствий на сегодня для того, чтобы можно было беззаботно болтать, и тратить время на пустое.

— Слушай, – вдруг окликнул митрин своего подельника, когда тот уже собирался тронуться в путь, – а не отдашь ли снова мне на передержку свою серьгу, но только одну?

— Ха! – хмыкнул блондин, язвительно скалясь и поднимая брови вверх. – На, держи.

Он передал Арсу маленький свёрток бархатной ткани, который всё равно планировал вручить ему, и когда Владыка Заставы Четырёх Созвездий развернул материю, то его ждало очередное диво.

— Но, только сразу обе! – пояснил Момо. – Дарю их тебе.

— Но… я просил одну, чтобы…

— Знаю, но, – растерянно пожав плечами, хурвалан продолжил, – имеются на свете такие вещи, которые мы не способны изменить. И даже я, безупречный стихийный маг, со всей своей могучей силой не могу этого исправить… Так что, я обучился это обходить.

Арс приуныл, однако Лан давно готовился к подобному разговору, а потому знал, как надлежит его подбодрить:

— Вторую серьгу подаришь тому, кого сам выберешь. Минует пара лет, и всё поуляжется, тогда-то и отправляйся в Предел. Ты много трудился, стяжал богатства и славу, и никто теперь не смеет тебе перечить. Позволь себе эту роскошь – просто будь честным с самим собой. В Пределе многие сумеют ответить тебе взаимностью.

Лан направил бауна вниз по тракту, стремясь к первому перевалочному пункту – к старому и заросшему груной оазису, о котором уже на все окрестности успели распространиться дурные слухи, столь же густые и зловонные, как и смрад, что клубился там над гнилым источником.

— В море полно рыбы! – внезапно прокричал бессмертный дерзким, юношеским голосом, взирая на Арса’Фанзира, что замер на вершине холма, под навесом раскидистой пальмы.

И это его нехитрое заклятье без ворожбы сотворило чудо, превратив обычные хрустальные серьги в новый артефакт – ещё один комплект предметов-«неразлучников», амирвинов. А ведь до сих пор народ и правители Ассалгота свято верили, что тайлин – металл, из которого были исполнены швензы-крючки в украшении, – невосприимчив к магии, и непроницаем для майна. Однако, это только начало; какие ещё чудеса могут приключиться на землях, по которым шествует бог? Он появился из прибывающих вод, и с ними же ушёл из Адлувина; для того, чтобы оказаться в других краях – не поздно, и не рано, а тогда, и там, где нужно.

Господин хурвалан обернулся через плечо и игриво помахал пальцами Асфанзиру, который по-прежнему стоял, опираясь спиной на ствол пальмы и сложив руки на груди. Митриникиец многозначительно фыркнул и, растягивая губы в лёгкой улыбке, дотронулся до своей правой брови – он совершил жест лунгов, сулящий удачу и желающий доброго пути, но ещё и говорящий, что посылающий его глаз не смеет отвести от странника, что выбрал в спутники долгую дорогу.

— Ха! Ха-ха-ха! – разразился заливистым хохотом блондин.

И митриникийцы, и юнары и даже жители Элисир-Расара всегда считали, что смех – это славный оберег от злых духов и лучшая музыка для начала любых дел, особенно, коли он искренен и чист.

Теперь уже взор Владыки Заставы Великолепия был строго прикован к пыльному, каменистому тракту, что петлял между редкими останцами скал. Он поехал дальше, и пока что не оглядывался.

— Меди хил спирайс тана, – бормотал себе под нос Лан Кер-Велин, изредка подгоняя белоснежного бауна по кличке Чистоплюй изящным хлыстом с вычурной отделкой, – меди хил спирайс лил.

Арат меди ар тана, арлат меди ар лил.