Город Гоблинов. Гром II
Глава 1
Не ломал и не выкручивал. Просто прижал и подержал ровно столько, чтобы он почувствовал разницу между тем, что он задумал, и тем, что может. Он дёрнулся один раз, для приличия, и перестал.
Его четверо шевельнулись. Степан зажал полученные ремни под мышкой и шагнул вперёд. Щит у него висел на ремне вниз, но стоял он ровно между Борисовыми и нашими: если бы сейчас началось, начиналось бы с него.
Я отпустил. На столбе остался мокрый след его ладони.
— Остальное руками не трогай. — Я заправил горловину трофейной сумки под пояс и кивнул Льву. Тот прошёл во двор, уже не оглядываясь на Бориса.
Борис растёр запястье, не глядя на него. Лицо у него не изменилось — ни злобы, ни унижения, ничего, что можно было бы потом припомнить при своих. Он умел проигрывать мелочь.
— Ладно, — сказал он. — Закрыли.
Степан расправил один ремень, дёрнул пряжку, проверяя, крепко ли сидит.
— Мне хватит, — сказал он своим. — Всё.
И отнёс связку на свою сторону двора, к колодезной стене. Мешок Бориса так и лежал у калитки, под его сапогом.
Кира прошла мимо Бориса с флягой в руке, к раненому и Ладе, и уже на ходу бросила через плечо:
— Левой рукой дверь придержи. Правую ты уже пристроил.
Кто-то из его четверых фыркнул и тут же закашлялся. Борис придержал калитку левой. Кира прошла, не оглянувшись.
Во дворе было тесно от людей.
Ладу окружили сразу. Раненого переложили на широкую доску, которую кто-то притащил от навеса, и она отгоняла лишних коротко и неласково, как отгоняют кур: не словами, а локтем и взглядом. Осталась одна женщина с ведром и Кира.
Лада разрезала на нём рубаху, не снимая, — вдоль, от ворота вниз, — и отвернула края.
Я стоял в шести шагах и смотрел, потому что на носилках он был моей ношей и мне хотелось знать, донёс я его живым — или зря тащил.
— Воды, — сказала Лада. — Не лей. Смачивай.
Кира намочила полосу и подала.
Рана была в боку, ниже рёбер, и она не хлестала, а набухала — медленно, тёмным. Лада прижала к ней сложенную ткань ладонью и держала так долго, что я успел сосчитать до сорока.
— Держи вот здесь, — сказала она Кире и переставила её руку на своё место. — Сильнее. Не бойся, ему сейчас уже не больнее.
Кира надавила. Лицо у неё стало очень сосредоточенным, таким же, как когда она уводила людей из-под навеса.
— Он выживет? — спросил я.
Лада не обернулась.
— Откуда я знаю? — Она размотала следующую полосу. — Если к утру не начнёт гореть — выживет. Если начнёт — я тебе скажу.
Это был честный ответ, и он меня устроил больше, чем устроило бы обещание.
Костлявый со своим мешком уселся у стены и наконец его развязал, и оттуда ничего особенного не выпало — свёрнутая рубаха, деревянная ложка, кусок верёвки. Он разложил это на коленях и долго смотрел.
Я отошёл к вытертому кругу песка у дальней стены, где обычно работали люди Ордена, и там остановился.
Форма всё ещё была на мне.
Псевдоплоть держалась с самой площади — второй серый слой поверх кожи, толще собственной, с чужой посадкой в плечах. На правом наружном предплечье шла борозда от чьего-то тесака, глубокая, с вывернутым краем. Под ней ничего не болело. Под ней вообще ничего не было, кроме моей руки.
Кира подошла и встала напротив. Посмотрела мне в лицо — вернее, туда, где под слоем угадывалось лицо, и сложила руки.
— Ну?
— Сейчас.
Я открыл окно формы.
Универсальная боевая форма № 417 висела там же, где висела с рынка, со всеми своими цифрами, и под ними — пять пустых гнёзд для особенностей. Первое выделено. Право выбрать бесплатно я получил вместе с формой, ещё за каменной тумбой, когда на меня шли трое, и тогда я его не тронул — не для того я до него дожил, чтобы ткнуть наугад под копьями.
Список был длинный. Я прошёл его сверху вниз, отбрасывая всё, что усиливало то, что у меня и так работало: лишний вес удару я добавлю кулаками, лишнюю скорость — ногами. Остановился на том, чего у меня не было вообще.
Защита от сканирования. Ранг E. Скрывает системную информацию о носителе от чужих определяющих способностей и предметов.
Я выбрал её.
— Смотри на меня, — сказал я Кире. — Что видишь?
— Тебя. Страшного.
— Над головой.
Она подняла глаза.
Я включил.
Кира моргнула, отступила на полшага и посмотрела внимательнее — так, как смотрят на строчку, которая расплылась.
— Пропало, — сказала она. — Было имя, а теперь ничего. Пусто. Даже не серое, а вообще ничего нет. — Она наклонила голову. — А ты всё равно ты.
— Это и надо было проверить.
— Голос твой. И стоишь ты как ты. — Она обошла меня по кругу, остановилась сзади и ткнула пальцем между лопаток, куда доставала. — Вот так ты всегда стоишь. Правое плечо выше.
— Плохо, что заметно.
— Это мне заметно.
Я выключил защиту. Строчка вернулась на место, и Кира кивнула сама себе — не удивилась, просто отметила, что вернулась.
Потом я снял форму.
Это было похоже на то, как уходит в песок вода: серый слой потерял плотность, стал сквозным и впитался куда-то внутрь, оставив на коже холод. Перчатки я успел снять раньше и теперь держал их под мышкой. Куртку Кира положила вместе с моей сумкой на край лавки.
Кира взяла мою руку и повернула к свету — не всего меня осматривать, а именно то место, где на сером была борозда.
Кожа была своя. Волоски, старая ссадина у локтя, вчерашняя грязь. Ни пореза, ни синяка.
Она провела по этому месту пальцами, сверху вниз, будто проверяя, не осталось ли шва.
— Оно всё принимает на себя?
— Не всё. Оно принимает, пока цело. — Я согнул руку. — Если бы он попал второй раз в то же самое, там бы уже не было ничего между нами.
— Значит, сегодня повезло.
— Сегодня я не дал ему попасть второй раз.
Она не отпустила руку. Держала за запястье, вроде бы рассматривая, а на самом деле просто держала, и я не стал отнимать. Во дворе кричала Лада, кто-то тащил воду, у калитки Борис пересчитывал своих. Мы стояли посреди этого и молчали, и мне было хорошо ровно так, как бывает, когда всё уже случилось и никто из своих не остался лежать.
Потом Кира упёрлась мне ладонью в грудь и отодвинула на расстояние вытянутой руки.
— Теперь слушай. — Голос стал другой, деловой. — Ты вышел из-за камня в этом. Я знала, что это ты, потому что ты шёл драться туда же, куда шёл до этого. А если бы ты вышел ко мне из темноты? В коридоре? Со спины?
Я подумал.
— Ударила бы.
— Ударила бы. — Она убрала руку. — Поэтому предупреждай, прежде чем надеть.
— Не всегда получится. Я его надел, когда мне заходили за спину. Меня никто не предупредил.
— Тогда придумай что-нибудь.
Я поднял кулак и коротко крутанул правым плечом — тем движением, которое она только что заметила. Так я зову на разминку. Она посмотрела и качнула головой.
— Нет. В темноте я не буду разбираться, красиво ли ты вертишь плечом.
— Тогда пароль. Я говорю: «Дверь», ты отвечаешь: «На себя». И держишь кинжал, пока не убедишься.
— Если услышат?
— Поменяем. В бою я сначала предупреждаю и не подхожу вплотную. Сомневаешься — стой за щитом Льва, пусть я сам докажу, кто я.
Кира подумала.
— «Дверь». «На себя». — Она вытащила у меня из-под мышки перчатки, подхватила с лавки куртку и сунула мне всё в руки. — И вернись потом собой. Не в этом.
— Вернусь.
Она пошла к Ладе — там уже требовали держать человеку плечо. Я надел куртку и затянул ремни «Костоломов» на своих кистях: после оболочки пришлось подтянуть каждый.
Я сел на ту же лавку под навесом и вытянул ноги.
Я проверил трофейную сумку: отдав ремни Степану, я её опустошил. Поднёс к горловине своей, подтвердил объединение — и ремень ощутимо полегчал в руке.
Сумка Мародёра. Класс E. Масштабируемость: 1/7. Скрадывает объём. Уменьшает вес содержимого в двадцать раз. Замедляет порчу. Позволяет переносить в родовую локацию предметы, не относящиеся к Системе, и хранить внутри сумки меньшего ранга без поглощения.
Счётчик начался сначала: одна из семи. Семь сумок F легли в одну E.
Я перечитал строку про родовую локацию. В первый день я запомнил: случайную находку мало донести до выхода. Теперь её хватало донести до этой сумки. Взял из трофейной кучи нагрудник из трёх железных полос — тот, что мешал Кире доставать кинжал. Опустил его в сумку, поднял за ремень и рассмеялся: железо тянуло вдвое слабее прежнего.
— Вот теперь можно ещё набрать. — Денис протянул мне свёрнутую кольчугу.
— Твою не унесу. Сам носить будешь.
Он не стал спорить и вернул её к своей лежанке.
Гром.
Уровень: 11 (178/220 Очков Системы).
Сто семьдесят восемь. Почти дотянул до следующего, но смотрел я сейчас не на уровень.
Я вызвал список навыков.
Рукопашный бой. Ранг: F. Уровень: 4/5.
Четвёртая ступень. Купленная сегодня, за шестьдесят, за косяком арки, пока Лев со Степаном держали низ. Она отдала своё сразу: раньше, закончив одного, я на миг искал следующего, а сегодня разворачивался на вторую цель и успевал. Шестерых на лестнице я прошёл только потому, что успевал.
Я провёл ладонью по предплечью — там, где на форме была борозда от тесака. Слабых я сносил, но щит и копьё за ним заставляли обходить, вытягивать, искать угол. Бить я умел. Теперь хотелось добираться до удара быстрее.
Восемьдесят.
Я нажал.
Рукопашный бой. Ранг: F. Уровень: 5/5. Мастер.
Я сжал кулак, бросил короткий прямой и вернул руку к подбородку. Плечо больше не приходилось дотягивать вслед за кистью: движение собралось, стало короче. Я повторил левой, правой — и поймал себя на улыбке. Восемьдесят ушли не зря.
Уровень: 11 (98/220 Очков Системы).
И следом за ступенью пришло второе окно.
Достигнуто мастерство в боевом навыке. Доступен выбор Школы.
Я читал их долго.
Школ было много, и почти все обещали то, чего я и так добивался. Тяжесть в кулаке. Вязкость в захвате. Вес в корпусе, чтобы стоять там, где стоишь, и не двигаться, пока в тебя вкладываются.
Одна обещала бить так, чтобы ломалось не то, во что ударил, а то, что за этим стоит. Я на ней задержался надолго. Представил, как это работает против щита — как бью в железо, а ломается рука, которая его держит.
И снял выбор.
На лестнице противники менялись парами, и, пока я добирался до одного, второй успевал выставить оружие. Я сорвал им смену, ударив того, кто ещё не занял место. В следующий раз хотелось не ждать такого промежутка.
Мне не надо было ломать то, что за спиной у противника.
Мне надо было там оказаться.
Школа Короткого Шага. Рукопашное пространственное направление.
Я взял её и окно перестроилось.
Изучен начальный магический стиль Школы.
Блинк. E+. Мгновенное перемещение в свободную точку в радиусе 5 метров. Стоимость: 1000 маны.
Палец остановился на строке расхода. Тысяча. Я вернулся глазами к своим семистам: число осталось прежним.
Пять метров. От лавки, на которой я сидел, до бочки у стены было примерно пять. От края каменного стола на рынке до того места, где стоял Харен, тоже примерно пять. От нижней ступени, на которой меня держали щитом, до площадки, где этот щит уже ничего не закрывает — меньше.
Степан как раз шёл через двор, со щитом на ремне, и остановился поговорить с одним из своих у колодца. Я посмотрел ему в спину, потом на пустое место за ним — утоптанное, ровное, без досок и без людей.
Я поднял руку и совместил костяшки с пустым местом возле его плеча. Сейчас пришлось бы обходить щит. А так — исчезнуть перед ним, оказаться сбоку и ударить, пока он ещё держит перед собой пустоту.
Я уже хотел попробовать. Прямо сейчас, пока Степан не ушёл.
— Что? — Кира села рядом, отняла у меня флягу с края лавки и открутила пробку.
Я показал подбородком на песок за Степаном.
— Я буду там раньше, чем он успеет развернуться. Если дорасту.
Она посмотрела туда, потом на меня.
— Прямо сейчас?
— Нет.
Я провёл пальцем по невидимой ей строке и убрал руку:
— Тысяча маны.
— А у тебя сколько?
— Максимум семьсот.
Кира молча сделала глоток и вернула мне флягу.
— То есть тебе выдали то, чем ты не можешь воспользоваться.
— Выдали то, до чего я не дорос. — Я закрыл флягу. — Это разные вещи.
Мудрость. Семь. Каждая единица — сотня сверху. Три единицы — и максимум станет тысячей, и тогда эти пять метров перестанут быть картинкой в окне.
Свободных очков у меня не было. Очки давали за уровни, а до двенадцатого мне оставалось сто двадцать два.
— Сколько тебе надо? — Кира подвинулась, освобождая мне край лавки.
— Три очка в Мудрость. За два уровня наберу. — Я встал и повернул плечи, разминая спину. — Два вложу сразу, ещё одно — со следующего.
Кира тоже встала и забрала флягу.
Через двор к нам шёл Степан. Он остановился на краю песчаного круга, снял со спины щит и поставил его ребром на землю, придержав ладонью.
— Слушай, — сказал он. — Мои спрашивают, завтра-то что.
Я посмотрел на щит.
Пять метров от того места, где я стоял, до того места, где у Степана открыт бок.
— Щит свой не убирай, — сказал я. — Хочу посмотреть, куда вставать...
Глава 2
Черту я провёл носком сапога поперёк утоптанного песка.
Потом отсчитал шаги. Свой шаг я знаю: семь моих — это примерно пять метров, если не тороплюсь и не крадусь. Отсчитал семь и провёл вторую черту. Между ними получилась полоса двора, в которой умещался средний человек с оружием и ещё оставалось место, чтобы этого человека обойти.
Степан стоял посередине.
— Так и стоять? — спросил он.
— Так и стой. Щит подними, как будто перед тобой я.
Он поднял. Щит у него был обычный, круглый, с железным умбоном и двумя ремнями, окантовка в трёх местах пробита и стянута проволокой. Степан взял его правильно — не прижал к груди, а вынес вперёд на согнутой руке, и локоть держал свободным. Меч при этом оставался в ножнах. Он дрался мечом, но мне сейчас нужен был щит.
Я пошёл к нему пешком.
Не с разбега, не с финтом. Обошёл его по кругу, как ходят вокруг дерева, которое собираются валить, и встал за левым плечом — там, куда я обычно и стремлюсь попасть, когда мне мешает чужое железо.
— Разворачивайся.
Степан развернулся. Не прыжком — просто переставил ногу и повёл щит.
Край щита пришёлся мне точно под локоть.
Я замер и постоял так, чувствуя, как металлическая окантовка упирается в руку. Если бы я оказался здесь мгновенно, из ниоткуда, — я оказался бы вплотную к нему, с его щитом в собственной подмышке и без единого сантиметра, чтобы замахнуться. Он бы просто навалился и подмял меня весом.
— Ну? — сказал Степан.
— Плохо.
Я отступил на два шага в сторону, к его вооружённой руке, и встал уже там. Развернулся к нему лицом, поставил ноги, попробовал короткий прямой в воздух — так, чтобы не достать до него.
Здесь было хорошо. Здесь щит оставался за его собственной спиной, а до его головы мне было ровно на длину моей руки.
— А вот сюда, — сказал я. — Запомнил.
— Чего ты запоминаешь?
— Куда вставать.
Кира прошла через круг, остановилась там, где я только что примерялся, и наклонилась. Подняла из песка обрезок доски с торчащим гвоздём и отбросила его к стене. Под доской остался вдавленный след, а рядом тянулась старая борозда — кто-то когда-то волок здесь железо и пропахал канавку в ладонь шириной.
Она не стала её равнять.
— Вот эту тебе никто не уберёт, — сказала она.
Я подошёл и посмотрел. Борозда шла ровно поперёк того места, где я собирался ставить правую ногу.
Я посмотрел, куда встанет сапог. Точка должна быть свободной — так и написано. Но борозда — не человек и не стена; попадать в неё ногой всё равно не хотелось.
— Тогда левее на ладонь, — сказал я и переставил ногу.
— И не в лужу, — добавила Кира.
— И не в лужу.
Степан опустил щит и почесал бровь краем ремня.
— Я так и не понял, во что мы играем.
— В то, что мне скоро понадобится.
— А, — сказал он, и больше не спрашивал.
Кира взяла у Степана щит двумя руками и встала на его место. Я отошёл за первую черту, а она сразу повернула голову к отметке за плечом.
— Уже ждёшь? — Я ткнул пальцем в песок.
— Ты сам показал. Только предупреждай, когда начнёшь. А то я тебе этим и стукну. — Она приподняла щит, примеряясь.
— Тебя предупрежу. Его — нет.
Я забрал у неё щит и отнёс Степану. Всё, что можно было проверить без тысячи маны, я проверил: где встать, где не встать — и что тот, кто знает, куда ты денешься, встречает тебя уже там.
Кира дождалась, пока Степан отойдёт, и сказала:
— У тебя же есть камень.
Я знал, о чём она.
Вынул из внутреннего кармана свёрток, развернул тряпицу. Кристалл лежал на ладони — тот самый, из ларца Резчика, который я таскал с собой с той ночи на складе и из которого не взял ни единицы. Пятьсот. В этом городе пятьсот чужой маны на дороге не валяются.
Я положил его на край каменного борта, а рядом поставил флягу.
— В меня сейчас входит семьсот. — Я придержал камень пальцем. — Этим можно долить потраченное. Но вместить тысячу я от этого не смогу.
Кира взяла камень, повертела на свету и вернула мне.
— Значит, бережём до тысячи.
— До тысячи. — Я завернул его обратно и убрал к карте меча.
До настоящего переноса не хватало трёх очков характеристик. Ближайший уровень даст два; за третьим придётся идти до следующего. Больше я в этот круг не возвращался.
На пути к мастерской я всё-таки ещё раз прикинул расстояние: от бочки до угла — пять, от лавки Дениса до двери — четыре. Скоро между ними мне не придётся идти.
В маленькой комнате у двора Лада разложила своё на лавке и теперь резала полосы из чистой ткани. Денис сидел напротив, вытянув правую ногу вдоль лавки, и держал натянутым ремень, который Кира резала ножом на полосы нужной длины.
Я положил карту меча на стол, между ними.
— Это то самое? — Денис вытянул шею.
— То самое.
Я вызвал описание.
Меч Порогов. D. Божественное оружие.
Владелец: отсутствует.
Доступно: посвящение покровителю Порогов.
Свойства оружия недоступны без посвящения.
Я коснулся карты и вызвал Идентификацию. Резерв просел; под обычной справкой развернулось ограничение: привязка к покровителю, доступ к свойствам через посвящение. Ни карты владельца, ни его смерти для снятия запрета не хватало. Я убрал пальцы. Хорошо, что проверил здесь, а не рассчитывал раскрыть меч первым же ударом в храме.
Ниже шли строки помельче.
Про то, как делится взятое оружием из убитого. Сорок частей из ста — тому, кто держит. Двадцать — покровителю. Сорок — Системе.
Я перечитал эти три строки медленно.
Сорок мне. Двадцать — покровителю, о котором я не знаю ничего, кроме того, что пропажу он, надо думать, уже заметил.
Мои перчатки брали пятьдесят, и покровителя у них не было. Куда уходила вторая половина, Система мне ни разу не писала.
Дальше в описании стояло ещё одно слово, отдельно от посвящения. «Присвоение». Одним словом, без единого пояснения — как незакрытая дверь, за которой пока темно.
Я прочитал всё до конца. Второй раз, потому что первый раз читал на площади, за щитом Льва, и тогда мне было не до мелких строк.
Денис подтянул ремень, который держал для Киры.
— Что просят за эту красоту?
— Посвящение. И двадцать из ста — покровителю. — Я подвинул карту подальше от её ножа. — Мне останется сорок. Перчатки и без него берут пятьдесят.
— Пока меч у их человека, с каждого убитого капает им. — Денис придавил ремень коленом и освободил край для разреза. — Ты его унёс — перестало капать. За этим и придут.
Лада, не поднимая головы от полос, сказала:
— Двадцать из ста. Я правильно услышала?
— Правильно, — сказал я.
— За двадцать из ста у нас на мельнице удавились бы.
Кира отрезала последний кусок ремня и положила его на стол рядом с картой.
— Так пусть хозяин сам с ним и ходит, — сказала она.
Я накрыл карту ладонью.
— Он уже ходил. Не удержал.
В описании была ещё одна вещь, о которой я вслух не сказал.
Посвящение просило не только согласия. Оно предлагало перевести часть того, что у меня уже есть, в другое. Мудрость — в Веру. Ту самую Мудрость, из которой у меня складывается запас маны и которой мне не хватает ровно на три единицы, чтобы пять метров перестали быть картинкой.
Мне предлагали заплатить за силу тем самым, что я как раз собирался растить.
Отдавать я карту не собирался. Соглашаться — тоже. Я убрал её во внутренний карман, к кристаллу, и застегнул клапан.
Лада, не отрываясь от работы, сказала:
— Только в комнате этим не размахивай.
В косяк стукнули.
Степан стоял в проёме, уже со щитом на руке, и показывал большим пальцем себе за плечо, вниз.
— Четверо, — сказал он. — Идут снизу. Один со знаком.
Денис отложил ремень.
— Степан, через боковой двор к нижнему повороту, — сказал я. — Отрежь им дорогу, если рванут назад.
Он кивнул и пошёл вдоль мастерской, а я вышел к калитке.
Их было четверо, и они уже поднялись до последнего поворота наружного прохода — того самого узкого места, где стена мастерской выпирает каменным лотком и где двоим рядом не пройти. Гоблины. Старший шёл первым и нёс перед собой на вытянутой руке медную бляху на шнуре, а во второй руке держал свёрнутую полоску.
Я не стал впускать их во двор. Вышел за калитку сам и встал так, чтобы лоток остался справа от меня, а стена — слева.
Кира встала в проёме калитки.
— Справа, за лотком. — Она придержала створку, не выпуская меня из виду.
Я не обернулся. Четвёртый действительно отделился и пошёл вдоль лотка, забирая туда, откуда меня было бы удобно достать сбоку. Он не крался. Просто шёл, будто так и надо.
Старший остановился в пяти шагах и поднял бляху выше.
— Храм Порогов, — сказал он. Речь у него была рваная, но понятная. — Имущество храма у тебя. Вернёшь. Потом придёшь сам.
Он развернул полоску и показал. Там был знак — тот же вырез, что и на бляхе, и несколько строк, которых я не читал.
Я показал ему пустую ладонь.
— Не отдам.
— Это не твоё.
— Уже моё.
Старший посмотрел на мою ладонь, потом мне в лицо, и что-то у него внутри щёлкнуло. Та маленькая пружина, которая у посыльного всегда стоит между «мне велели поговорить» и «мне велели забрать».
Он сунул знак за пояс и двинулся прямо ко мне. Я дождался, пока между нами останется шаг, и встретил его сам.
Короткий вход — и я уже внутри его замаха, и его локоть уходит мимо моего плеча наружу. Он успел выдернуть из-за пояса короткий клинок. Я сбил его руку предплечьем в сторону лотка и ударил перчаткой в висок.
Кость хрустнула под накладкой. Голова мотнулась, он рухнул поперёк прохода прямо под ноги двум следующим, и бляха выскользнула из-за пояса, звякнув о камень. Только что требовал вернуть меч. Теперь через него лезли остальные.
Второй переступил через него, выставив вперёд короткое копьё. Он держал древко правильно — близко к наконечнику, чтобы не размахиваться в тесноте, но в тесноте это ему и помешало: между стеной и лотком не было места, чтобы увести острие вслед за мной.
Я ушёл к его наружной стороне, прижал древко ладонью к каменному лотку и ударил свободной рукой снизу в челюсть. Голова запрокинулась, изо рта брызнуло на камень. Он ещё держался на ногах, когда я обогнул плечо и ударил сверху по затылку. Колени сложились; копьё осталось у меня под ладонью.
Третий подался вперёд через плечо второго, пытаясь достать меня ножом в спину. Достал бы, если бы второй падал быстрее.
Я развернул падающее тело за куртку в его линию. Третий уткнулся в него, отшатнулся, потерял на этом полшага, и я вошёл в эти полшага, подбил ему опорную ногу и опрокинул на камень. Он приземлился на локоть, зашипел, попытался перевернуться и пустить нож снизу. Я наступил ему на запястье и ударил перчаткой в лицо. Один раз. Хватило.
Четвёртый, тот, который шёл вдоль лотка, увидел всё это и побежал.
Не ко мне — вниз, к повороту, туда, откуда они пришли.
Он успел сделать четыре шага.
За поворотом его встретил щит.
Степан не рубил его и не гнался за ним. Он просто вышел в узость и поставил щит поперёк, и гоблин с разбегу впечатался в железный умбон, отлетел назад и сел на камень.
Когда он поднялся, я уже был рядом.
Он рванул из-за пояса нож левой рукой. Я отбил кисть в стену, прижал её и подсёк ему ногу. Нож выпал под щит Степану. Гоблин зашипел, попытался укусить меня за предплечье; я развернул его лицом к стене и заломил руку.
— Денис! Меч возьми. К калитке — только на больную не прыгай.
Степан подхватил гоблина с другой стороны. Мы довели его до проёма, удерживая руки. Денис уже сидел на придвинутом табурете; Кира стояла рядом с кинжалом. Гоблин рванулся на него, и я вжал его плечо в косяк.
— Под ребро. Обеими руками держи.
Денис не попал с первого движения — остриё скользнуло по ремню. Он перехватил рукоять, упёрся здоровой ногой и вогнал клинок. Я удерживал противника, пока тот не обмяк, не касаясь меча перчатками. Только тогда мы со Степаном опустили тело.
Внимание! Получено 7 Очков Системы.
Внимание! Получено 7 Очков Системы.
Внимание! Получено 7 Очков Системы.
Уровень: 11 (119/220 Очков Системы).
Мне — двадцать одно. Денис смотрел в своё окно и тяжело дышал.
— Четыре, — сказал он. — Получил.
Он вытер ладонь о штанину и снова ухватился за рукоять; Кира помогла извлечь меч, придерживая его руки.
— Уже твои. — Я отодвинул тело от порога. — Дальше будем добирать. Не сиди с одним ударом: со Львом движение отработаете, только колено не крути.
Он кивнул, не поднимая глаз. Четыре ОС ногу не вылечили и бойцом его не сделали. Но теперь он не только ждал, когда остальные вернутся.
Я выдохнул и расправил пальцы. На перчатке темнела чужая кровь; обе руки слушались, ноги стояли крепко. Кира стояла возле Дениса, придерживая его за плечо. Я кивнул ей: всё. Четверо уже никуда не войдут.
Степан вернулся к повороту за выпавшим ножом. Принёс, вытер и отдал Денису вместе с ремнём.
— Не успел далеко. Хорошо, что обойти послал.
Я вытер перчатку о рубаху убитого и отступил, освобождая проход.
Кира вышла из калитки. Она держала кинжал, но не опускала руку, а несла его вдоль бедра, как человек, который не собирается им пользоваться, но и убирать не спешит.
Она подошла к старшему и присела. Кончиком щепки, подобранной тут же у стены, подцепила из-за его пояса кожаную полоску и подала мне, не касаясь пальцами.
— На всякий случай.
Я взял. Полоска была кожаная, мягкая, на ней тиснением — тот же знак с открытым проходом, и три строки — не такие царапины, как в ларце Резчика. Эти Язык Системы мне не переводил.
Бляху я поднял сам. Она была медная, тяжелее, чем выглядела, с вырезом посередине.
Потом я прошёл по всем четверым.
Это заняло меньше времени, чем сам бой. Пояса, за пазухой, голенища. У старшего — тряпица с сушёным мясом и три мелкие монеты. У второго — ничего, кроме собственного копья. У третьего нож и обрывок ремешка. У четвёртого пусто.
Ни одной карты.
Я постоял над последним, проверяя, не подвернулось ли что под тело, и не нашёл. Так бывает чаще, чем хочется: не с каждого что-нибудь остаётся, и никакого правила на этот счёт я за все дни не вывел. На рынке я поднял пять карт, а здесь с четверых — ни одной.
Оружие их я тоже оставил лежать. Короткие клинки были обычные, ковка грубая, у одного щербатое лезвие; за такое в этом городе не дадут даже кружку воды.
За спиной хлопнула дверь мастерской.
Савель вышел на шум, на ходу вытирая руки о штаны, увидел четыре тела и остановился. Потом посмотрел на бляху у меня в руке.
Он подошёл ближе. Прищурился — он всегда щурился на мелкое и отодвигал его от лица на вытянутую руку.
— Дай.
Я дал.
Савель повернул бляху к свету, провёл большим пальцем по вырезу, и лицо у него стало другое — не удивлённое, а вспоминающее.
— Не надпись, — сказал он. — Вырез.
— Что?
— Вырез такой. — Он показал пальцем. — У них у всех такие, у кого пропуск в служебную часть. Я эту форму видел. Вот такую же, с дыркой посередине и уголками.
— Где?
— У боковой двери. Со стороны водостока. — Он вернул мне бляху. — Я там четыре дня работал, когда у них слив забило. Наружу выходил один с корзиной, у него на поясе висело вот это.
Я закрыл бляху в кулаке.
Стена храма с той стороны, куда никто не смотрит, потому что все смотрят на главную лестницу. Дверь, к которой ходят с корзинами. Человек с пропуском, который открывает её изнутри и который однажды при Савеле вышел наружу.
— Покажешь откуда, — сказал я.
Савель посмотрел на тела и поджал губы.
— Внутрь я не ходил, — сказал он сразу, чтобы не ждать, пока я спрошу. — Что там за дверью — не знаю. Я снаружи стоял, у стока.
— Покажешь, где стоял. Внутрь сейчас не полезем.
Тела мы оттащили в сторону, за поворот, к стене выгоревшего дома, где проход расширялся и где их не пришлось бы переступать каждому, кто выйдет из калитки.
Четвёртого несли мы со Степаном: он взял за ноги, я за плечи, и мы пронесли его двадцать шагов и положили у обгоревшей стены.
— Утром закопаем, — сказал Степан.
— Или их заберут.
— Или заберут.
Во дворе тревоги так и не подняли. Орден задвинул засов, посмотрел через щель, что снаружи чисто, и вернулся к своим бочкам. Двое его работников отнесли в мастерскую воду. Лада не выходила вовсе — у неё на доске лежал человек с рынка, и он был ей интереснее, чем четыре гоблина.
Записку я оставил Денису.
— Убери куда-нибудь, — сказал я, кладя её на лавку рядом с ним. — Только не в общую кучу.
Он развернул, посмотрел на строки, потом на знак.
— Я это не прочитаю.
— Я тоже. Пусть лежит здесь. Со мной ей ходить незачем.
Он сунул полоску под доску, на которой держал инструмент, и придавил точильным камнем.
Бляху я убрал в карман. За крышами уже краснело, и разглядывать незнакомую дверь в сумерках я не собирался.
— На свету покажешь, — сказал я Савелю. — С утра.
Он сразу кивнул. Пока я умывался у бочки, Кира отнесла Ладе чистую полосу и вышла, разминая затёкшие пальцы. Я подвинул ей миску, которую оставил Орден. Она села рядом на ступень и ела молча; через несколько минут положила ложку поперёк пустой миски и привалилась ко мне плечом.
Ночью я проснулся, когда раненый попросил пить. Лада подала ему кружку, дождалась, пока проглотит, и велела всем лежать тихо. Больше я до рассвета не просыпался.
Наутро, в шестой день, Лада позволила раненому приподняться на локте. Кира подала ему кружку и не сразу отпустила. Он обхватил кружку обеими руками.
— Держу, — выговорил он.
Она разжала пальцы, посмотрела на меня и улыбнулась — коротко, одними губами. Потом забрала сумку. Мы донесли его не зря. Савель ждал нас у калитки.
Наверх мы пошли не к рынку, который остался ниже мастерской, а по верхней улице: короткий проход, потом влево и вверх, мимо пустого ряда сушильных рам, где когда-то развешивали то ли сети, то ли шкуры, а теперь торчали только столбы с перекладинами и обрывками верёвок.
Савель шёл первым.
Он шёл как человек, который знает эту улицу ногами. На повороте он привычно взял ближе к левой стороне — туда, где раньше стояла какая-то мастерская с широким порогом, — и вдруг остановился.
— Не туда, — сказал он и перешёл на правую сторону.
— Что?
Он показал подбородком.
У порога был свежий след. Не один — натоптано, и в грязи у водостока отпечаталась подошва, и не одна. И дверь мастерской была прикрыта, но не заперта: на пробое висел не замок, а обрывок верёвки.
— Раньше тут пусто было, — сказал Савель. — Я тут ходил на неделе.
Мы обошли по другой стороне и дальше держались правой стены.
Кира шла между нами и всё время смотрела не вперёд, а вбок и вверх — на окна, на проломы, на крыши. Я ей этого не говорил. Она сама так стала ходить где-то на третий день.
Перед изгибом храмовой ограды Савель свернул к низкому каменному выступу — остатку не то стены, не то фундамента, торчащему из склона на высоту по грудь.
— Отсюда. — Савель провёл ладонью по камню и нашёл зарубку крест-накрест. — Моя. Здесь инструмент оставлял, под дерюгой. Чтобы вверх-вниз не таскать.
Я посмотрел на место под зарубкой.
Там не было ни дерюги, ни мусора. Там был чистый утоптанный пятачок, а у самой стены — две вмятины в земле, круглые, глубокие, с наклоном.
— Лестницу ставили. — Я показал на них.
Савель присел, потрогал края и убрал руку.
— Свежие. Значит, ходят сюда.
— Кира, со мной. — Я присел за выступом. Савель хотел двинуться следом, но я показал ему на дорогу. — Останься тут. Если снизу пойдут — свистни.
Он устроился у камня, откуда видел поворот.
Из-за выступа было видно много.
Храмовая ограда шла по склону, и главная лестница поднималась в стороне, восточнее, широкая и открытая — та самая, по которой я вчера гнал Харена. Часовых там сейчас стояло двое, и они смотрели вниз, на дорогу от рынка.
А ниже и левее, там, куда никто из них не смотрел, стена спускалась к узкому наружному проходу. Он шёл вдоль неё под уклон и выводил к каменному стоку — тому самому, у которого Савель четыре дня сидел с забитым сливом.
И в стене, на уровне этого прохода, была дверь.
Небольшая. Одностворчатая. Рядом с ней, в полутора локтях справа и чуть выше — окно. Не окно даже, а прорезь в камне в две ладони шириной, забранная поперечным прутом.
Мы просидели за выступом долго.
Часовые на главной лестнице пару раз переступили с ноги на ногу, снизу, с моря, тянуло ветром. Потом дверь открылась.
Открылась она наружу — полотно пошло от стены на проход. Человек, вышедший из неё, был не гоблин, а местный, немолодой, в переднике, и нёс пустую корзину.
Он вышел, сделал два шага — и полотно за ним двинулось само. Ветер снизу, с моря, поймал его и потянул дальше, к стене, и дверь пошла открываться шире.
Мужик выругался, вернулся на полшага и придержал полотно коленом. Придержал, переставил корзину в другую руку и толкнул дверь на место.
Изнутри что-то стукнуло.
Кира тронула меня за рукав.
— Смотри на прорезь.
За поперечным прутом мелькнула рука человека, оставшегося внутри. Он потянул короткую рукоять вниз, и из двери донёсся скрежет: засов лёг в гнездо. Рукоять осталась видна в нижнем углу окна, всего в ладони от наружного края.
Я подался вперёд. Окно, похоже, для того и прорезали: глянул, кто пришёл, — и открыл, не спускаясь к двери. А снаружи к нему вели два выступа старой кладки. Узкие, высокие — но Кире хватило бы.
— Ты видела, куда он дотянулся? — спросил я.
— Вниз и влево. — Кира показала пальцем по воздуху, повторяя движение. — Вот так. Там что-то вроде ручки. Короткой.
— Достанешь?
Она посмотрела на прорезь, на стену под ней, и стала считать.
Я тоже посчитал.
От прохода до окна было высоко: с земли не дотянуться, надо лезть. Но под самой прорезью в кладке шёл выступ в полкирпича, а ниже, на два локтя — второй, шире. Камень старый, углы сбиты. Две ступеньки для того, у кого хватит ловкости.
Я тоже влезу, но в нишу с плечами и перчатками придётся втискиваться. Кира ниже и уже; она сможет прижаться к камню, не выставляя локоть из-за косяка.
— Достану, — сказала Кира.
— Иди посмотри. Руку в окно не суй. Дверь не трогай. Просто дойди и вернись.
— А если выйдут?
— Тогда назад по проходу и вниз. Отсюда я тебя увижу.
Она пошла.
Пошла понизу, вдоль самого основания стены, где тень лежала сплошной полосой и где её не было видно ни с лестницы, ни с ограды, и остановилась под окном. Я смотрел, как она трогает ногой нижний выступ — не наступая всем весом, а пробуя, держит ли, — потом поднимается на него, вытягивается и достаёт рукой до края прорези.
Достала.
Ниша между дверным косяком и выступом стены приняла её целиком: она встала туда боком, и снаружи осталось только плечо и локоть, а из-за распахнутой двери её не увидел бы и тот, кто вышел бы наружу с корзиной.
Кира постояла там, повернула голову, посмотрела вверх — проверяя, что оттуда её не видно, и спустилась.
Вернулась она тем же путём, и ни один камень под ней не поехал.
— Держит. — Кира села рядом за выступом и стряхнула песок с ладоней. — И ниша свободная. Откроют — полотно меня прикроет.
— А если он захлопнет, пока ты там?
— Он мне пальцы прижмёт, вот что. — Она посмотрела на свою руку. — Гром. Если ты вломишься на лестнице раньше, чем я дойду, они эту дверь запрут. Или захлопнут прямо мне на пальцах.
— Пока не увижу тебя на месте, к часовым не выйду. — Я показал на угол стены.
— Как ты увидишь?
— Оттуда. — Я показал на угол, откуда просматривалась узкая полоса прохода. — Ты покажешь руку.
Кира вытерла о штаны ладонь, которой держалась за камень, и показала мне её ещё раз.
— Тогда смотри внимательно. Дверь я тебе открою.
Глава 3
За оградой стукнуло дважды, и по верху прошли двое. С главной лестницы вниз спустился один из часовых, второй остался, и через некоторое время снизу поднялся третий и встал на освободившееся место.
Я отметил, что они меняются. Сколько между сменами — не отсчитывал: я видел это один раз, и один раз ничего не значит. Знать, что смена бывает, полезно. Рассчитывать, что она случится именно тогда, когда мне надо, — глупо.
Мы вернулись за Савелем и пошли вниз.
Во дворе Лев валял дурака.
Он взял свой щит — тот овальный, с царапиной у умбона, который мы вынесли со склада, — и пытался с ним пройти между лавкой и стеной, там, где проход был в человека шириной. Проходил он боком, и вместе со щитом у него выходило плохо.
Я подошёл к навесу.
— Иди сюда. И топор бери.
Он пришёл. Топор у него был хороший, на длинной рукояти, и он к нему привык за те дни, что мы вместе лазили по складам.
Я поставил Степана в проход — щитом наружу, а Льва запустил следом.
— Ты за ним. Ему в спину дышишь. Оттесняешь.
Лев сунулся, замахнулся широко — и рукоять вошла в столб навеса. Топор дёрнулся у него в руках, столб отозвался гулко, и Степан, не оборачиваясь, сказал:
— Спасибо.
— Ещё раз, — сказал я.
Второй раз он замахнулся короче, но встал слишком близко и перекрыл Степану ногу: тот не смог отступить, потому что назад упирался во Льва.
— Так тоже нет, — сказал Степан.
На третий раз я взял Льва за плечи и развернул.
— Ты не машешь. Ты входишь. Сначала плечо, потом железо. Вот, — я подвинул его на полшага вбок и назад, — отсюда ты его не запираешь. Он отходит — ты за ним. Он встал — ты рядом. Топор держи низко и веди снизу.
Лев попробовал. С четвёртого раза они со Степаном одолели проход вдвоём: щит впереди, топор снизу сбоку, и никто никому не наступил на пятку.
— Понял, — сказал Лев. Лицо у него было довольное.
— Не понял. Сделал один раз. — Я хлопнул его по щиту. — Но это уже что-то.
Я оставил Степана в проходе, а Льва отвёл на шаг назад.
— Вот так и войдёте. Кира откроет створку, ты, — я хлопнул Степана по плечу, — займёшь нишу изнутри. Не дашь закрыть. Я поднимусь по главной лестнице: пусть охрана смотрит на меня.
Лев перехватил топор, проверяя, хватает ли места.
— Мне за ним?
— Да. Если из храма начнут выходить люди, показываешь сюда. — Я прошёл мимо его щита к калитке. — Кто пойдёт — помоги. Кто останется — не тащи силой.
— А если кто растеряется? — Лев проводил меня взглядом и отступил, освобождая дорогу Степану.
— Окликни. За плечо разверни к выходу. Только не увязни с одним посреди прохода.
Борис пришёл на стук топора.
Он появился из-за угла, посмотрел, как Степан со Львом ходят по проходу, и сразу сказал:
— Внутрь моих не дам.
— Я внутрь и не зову.
Он этого не ждал и на секунду сбился.
— А куда?
Я показал на верхнюю улицу.
— Наружный поворот. Оттуда, с рынка, снизу, идёт дорога. Если по ней поднимутся, они выйдут нам в спину, когда мы будем на лестнице.
Борис подошёл к калитке и посмотрел вниз, прикидывая видимый участок дороги.
— Сколько стоять?
— Пока мы оттуда не выйдем.
— А доля?
— За участок. Если участок удержишь — доля.
— А если по нему никто не пойдёт?
— Тогда ты получишь долю за пустую улицу. Мне так даже лучше.
Борис хмыкнул, и это было первое, что у него сегодня прозвучало почти по-человечески.
Он повернулся к Степану:
— А ты с ними, значит.
— Я с ними, — сказал Степан.
— И своё не потеряешь?
— Своё я уже получил. Оно вон там лежит. — Степан ткнул большим пальцем в сторону колодезной стены. — При всех.
Борис позвал своих к навесу — разбирать, кто завтра останется с ним снаружи.
Савель принёс верёвку.
Не обрывок и не тонкую завязку с Кириной сумки, а настоящую рабочую бухту в палец толщиной, ровно смотанную.
— Бери, — сказал он. — Не знаю, зачем тебе, но у вас там стена.
Верёвку взял Степан и повесил себе через плечо, под щит.
Денис перебрал мою сумку и вытащил лямку.
— Вот тут по шву пошло, — сказал он, показывая. — Сшита наспех, у таких всегда так. Подвяжешь — всё равно оборвётся.
— Меняй.
Денис срезал разошедшуюся лямку, приложил к ней приготовленную кожаную полосу и попросил оставить сумку до утра.
За полосами и маслом пришлось идти к одному из людей Ордена — тому самому, у которого Лада берёт ткань. Он выложил передо мной на лавку то, что было: свёрнутый запас чистых полос, короткий кожаный ремешок, моток фитиля и закрытый глиняный сосудик с маслом.
Я достал стопку чистых карт.
Их было шестнадцать — пять последних я поднял на рынке, остальные были с прежних боёв.
Я отдал две.
Он взял их не глядя, как берут привычную плату, сунул за пазуху и пододвинул ко мне своё.
— Кому нести? — спросила Кира.
— Тебе.
Она подставила сумку и уложила всё сама — полосы отдельно, масло вниз, фитиль в свёрток с полосами, чтобы не размотался.
Четырнадцать.
К вечеру двор затих.
Я сел под навесом и оттянул ворот куртки: за день под ремнями натёрло плечо. Лада на ходу глянула, не содрал ли я кожу, и отправилась к раненому — с ним работы хватало.
Кира села рядом и взялась за мой рукав: обшлаг был грязный, с присохшей чужой кровью.
— Дай сюда.
Она подтянула к себе мой рукав вместе с рукой, потёрла обшлаг между ладонями, поняла, что так не выйдет, и отпустила.
— Утром отмочу. Сейчас всё равно ни воды тёплой, ни толку.
Потом откинулась спиной к столбу навеса и вытянула ноги.
Двор шумел уже вполсилы. Кто-то мыл посуду у бочки, кто-то ругался из-за места у стены. Раненого с рынка унесли внутрь, и Лада, судя по голосу, до сих пор была им недовольна.
Я снял куртку и набросил ей на плечи.
Кира подтянула ворот к шее и спрятала ладони под полы. Садясь ближе, упёрлась бедром в моё бедро и осталась так, хотя на лавке хватало места. Я обнял её за плечи. Она повернулась, поймала мой взгляд и медленно устроилась удобнее, уже всем боком ко мне.
Мы посидели так.
Потом я достал маску.
Она лежала у меня в отдельном кармане, свёрнутая, — тонкая, зеленоватая, на ощупь как кожа, которую слишком долго держали в руках. Кира выпрямилась и протянула к ней руку, но на полпути передумала и вместо этого положила ладонь мне на щёку.
— Сначала этого покажи, — сказала она. — Перед тем как спрячешь.
Я повернул голову к её пальцам и поцеловал ладонь. Она не отняла руки. Большой палец скользнул по моей щеке к уголку рта, и я на секунду забыл о маске, которую держал.
Она усмехнулась, но руку не убрала.
— Я не благословляю.
— А я не спрашивал.
Я потянул её к себе. Кира подалась, положила голову мне на плечо и спрятала холодные пальцы в моей ладони. Я растёр их большим пальцем; она устроилась удобнее и потянула куртку на нас обоих. С утра мы успели обойти храм и приготовить весь заход, а теперь впервые за день я перестал высматривать места, куда когда-нибудь шагну.
Когда я потянулся за маской, Кира придержала меня за ворот, подняла голову и сама коротко поцеловала. Отпустила не сразу.
— Теперь показывай.
Я развернул маску перед ней.
— Надену на подходе. За углом, где меня не видно снизу.
— А снимешь?
— За дверью. Когда закроемся. — Я посмотрел ей в глаза. — Сначала позову: «Дверь». Ты — «На себя». Потом сниму.
Она провела пальцем по краю маски и отпустила её.
Я примерил её тут же, при ней, отойдя на два шага в тень.
Кожа легла на лицо и стянула его к скулам, стало жарко, и Кира, стоявшая передо мной, невольно отвела взгляд — не от страха, а оттого, что смотреть в чужое лицо, зная, что оно моё, оказалось неприятно.
— Дверь, — сказал я своим голосом.
— На себя. — Она посмотрела опять: в лицо, потом выше, туда, где стоит имя. — А над тобой опять «Безликий убийца №6». Как в первый раз.
— Значит, при чужих я Шестой. Степану со Львом скажу утром.
— Вот, — сказала она. — Так лучше.
Я снял маску, и она снова затвердела в руках, и я убрал её в отдельный карман, у самой руки, чтобы не путать ночью со свёрнутой тканью.
Последним я проверил кристалл.
Вынул, поднёс к лампе, вызвал описание.
Кристалл маны. 500/500.
Полный. Он лежал у меня с той ночи, как мы взяли склад, и я не потратил из него ни единицы — ни на тренировку, ни на то, чтобы покрасоваться перед Кирой во дворе.
Кира взглянула на камень и кивнула, и я завернул его обратно в мягкую тряпку и убрал во внутренний карман.
Потом мы поели то, что осталось от общего котла, с хлебом, и легли.
Кира устроилась на своём месте у стены, я на своём, рядом, и последнее, что я услышал перед сном, был голос Дениса. Он на полдвора объяснял кому-то, что с его коленом лестница — это не преграда, а личный враг.
Проснулся я от того, что Кира затягивала ремень.
Было ещё серо. В дальнем конце двора кто-то раздувал угли, и по стене ходили красноватые отсветы. Моя куртка висела на краю лавки: обшлаг Кира успела отскрести, пока я спал, и он был ещё сырой и светлее остальной ткани. Кира сидела рядом, продевала конец ремня в пряжку и смотрела на меня.
— Ну что, страшный, — сказала она. — Показывай дорогу.
Я сел и первым делом открыл своё.
Мана: 700/700.
Полная. После позавчерашней проверки меча Идентификацией запас уже восстановился без кристалла. Вчера на разведке магию я не тратил.
Дальше я проверил руки.
Перчатки лежали на лавке, под курткой. Я надел их и затянул ремни по кисти, как всегда, а потом ослабил и перевязал иначе: узел не в конец, а с запасом, чтобы свободный хвост оставался длинным и выходил из-под пряжки.
Позавчера на рынке я проделал это второпях, за каменной тумбой, когда на меня уже шли. Псевдоплоть не растягивает кожу и не подгоняет чужое железо под себя: она просто становится вторым слоем, и рука в ней толще. Если бы я затянул ремни намертво, я бы их не расстегнул и не надел перчатки поверх формы — а перчатки мне нужны именно поверх, потому что бьют они, а не серая оболочка.
Я проверил дважды: снял, ослабил, надел, затянул. Хвосты выходили свободно.
Потом перебрал карманы.
Правый нагрудный — карта ножа. Левый внутренний — карта Меча Порогов и кристалл, завёрнутый в тряпку. Отдельный карман у самой руки — маска. Четырнадцать чистых карт одной стопкой, перетянутой ремешком.
Лада вышла из мастерской, когда я перебирал карманы, и остановилась рядом, вытирая руки.
Я поднял голову:
— Ну?
— Не горит, — сказала она. — Ночью потел, под утро перестал. Пил сам.
— Значит, донесли.
— Значит, донесли. — Она сунула тряпку за пояс. — Полос у меня теперь на двоих. Если приведёшь третьего, будешь рвать свою рубаху.
— Я вчера две карты за них отдал.
— Вот и хорошо. Значит, понимаешь, во что это встаёт.
Она ушла обратно, и в дверях столкнулась с Кирой, которая несла воду, и обе разошлись боком, не сказав друг другу ни слова. Кира придержала ей дверь локтем и прошла с кружкой к раненому.
Денис доковылял ко мне с готовой лямкой.
— Держи. Дошил.
Он поставил готовую сумку на лавку. Я взялся за новую лямку и потянул. Держала.
— Ты сам-то куда? — спросил я.
Он посмотрел на своё колено с таким выражением, будто колено ему только что нахамило.
— Я никуда. Я буду сидеть тут и злиться. — Он хлопнул ладонью по сумке. — Вернётесь — покажешь, что ещё у тебя отвалилось.
— Пока только чувство меры.
— Оно у тебя первым и отвалилось.
Орден открывал калитку сам.
Он не спрашивал, куда мы идём. Он вообще с той минуты, как мы вернулись с рынка с ранеными и мешками, стал задавать меньше вопросов и больше смотреть.
— Вернётесь к полудню? — спросил он.
— Не знаю.
— Тогда до темноты держу на засове, — сказал он. — После темноты стучите как условились.
Лев вышел первым, придержав створку щитом, чтобы не задеть Киру. У порога он привычно перехватил топор у самого конца рукояти — и сам себя остановил. Посмотрел на проход, вспомнил вчерашний столб и передвинул руку выше, ближе к обуху.
Ничего не сказал. Просто передвинул.
Мы вышли, и калитка закрылась.
Улица поднималась медленно.
Сначала шли кучно, потом растянулись: я впереди, Кира слева и на полшага сзади, Лев за ней со щитом на ремне, Степан замыкающим, с верёвкой через плечо. Савель ковылял в середине и всё время трогал стену ладонью, будто проверял, не подменили ли её за ночь.
Никто не спрашивал, зачем мы идём, и мне это нравилось. Вчера пришлось бы объяснять — и Льву, и Степану, и, может быть, самому себе. Сегодня мы просто шли делать то, что решили вчера, и весь разговор сводился к тому, кто где встанет.
Один раз, на середине подъёма, Лев всё-таки не выдержал.
— А если он там не один такой? — спросил он через плечо у Степана. — Ну, в смысле, если у них там ещё двое таких, как тот, у которого палаш?
— Тогда Гром провозится дольше, — сказал Степан.
— А если пятеро?
— Тогда провозимся все.
Лев подумал над этим шагов двадцать и больше не спрашивал.
Я его понимал. Он позавчера впервые видел, как я выхожу из-за камня в чужой шкуре, и до сих пор не решил, что об этом думать. Мне в его годы тоже всё время казалось, что если посчитать заранее, станет легче.
Не становится. Считать надо то, что видишь.
Улица здесь шла между двумя глухими стенами, и утренний ветер тянул снизу, от воды, вместе с запахом гари и соли. Под ногами была старая колея, стёртая когда-то тележными колёсами до гладкого камня, и по ней было скользко.
— Не по колее, — сказал я вполголоса. — Сбоку.
Все перешли на край.
У сушильных рам Борис со своими отделился.
Он сразу поставил человека на верхнюю точку — туда, откуда было лучше всего видно главный вход в храм.
— Не туда, — сказал Степан.
Борис повернулся.
— Мне что, не видно?
— Тебе видно. И тебя видно. — Степан подошёл и показал рукой вдоль улицы. — Оттуда, снизу, от рынка, он как на ладони. Он у тебя первый и ляжет.
Борис посмотрел вдоль улицы сам. Прищурился. Потом перевёл взгляд туда, куда показывал Степан. В просвет между двумя рамами, где столбы стояли гуще, а человек, сидящий за ними, видел дорогу, но не был виден с неё.
— Пересядь, — сказал он своему.
Тот пересел.
Вот и всё, что осталось от спора про половину после рынка. Человек стоял там, где ему показал Степан, а Борис шёл дальше по своему участку и пересчитывал остальных.
Савеля я оставил у выступа.
— Обратно пойдёшь как вчера, — сказал я ему. — По правой стороне, мимо той мастерской не суйся.
— Я тут посижу.
— Сиди. Только не под самой оградой.
Он отошёл за камень, устроился и достал из-за пазухи кусок хлеба — припасённый, судя по всему, ещё с вечера как раз на такое сидение.
Кира шла рядом со мной последние двадцать шагов до укрытия.
На ходу она подняла мою левую руку, посмотрела на пряжку, тронула свободный хвост ремня и отпустила.
— Не затянул.
— Нарочно.
— А, — сказала она. — Хорошо.
Я в ответ поправил у неё на боку ножны кинжала — они висели чуть назад, и при рывке она достала бы его на движение позже. Она подождала, пока я закончу, и сама подвигала рукоятью, проверяя.
Маску я не надевал. Рано было: снизу шли люди, и им незачем было видеть то, что я собирался показать другим.
Из-за выступа было видно, как всегда, много.
Двое часовых на верхней площадке главной лестницы. Пустая нижняя половина. Дверь внизу слева, узкий проход, прорезь с прутом.
И по дороге от рынка поднимались люди.
Их вёл Харен.
Я узнал его сразу. Сегодня меча при нём не было. Был чистый ворот, аккуратно подстриженная борода и та манера идти впереди чужой группы, при которой человек ни разу не оглядывается, потому что уверен: сзади всё в порядке.
За ним шли шестеро.
Взрослые. Двое из них — с рынка: одного я точно видел позавчера у навесов, он тогда оттаскивал свой ящик с прохода. Один нёс за спиной собственный мешок. Другой держал женщину под локоть, и она шла с ним, а не от него.
Это были не пленники. Ни верёвок, ни цепей; охранник шёл сбоку, пока не вмешиваясь.
Двое шли впереди почти вровень с Хареном и о чём-то его спрашивали, и он отвечал на ходу, не поворачивая головы. Один смеялся.
Я смотрел на них и понимал, зачем они идут.
Им предложили то же самое, что позавчера предложили мне. Силу — за то, чтобы сказать «да». Разница была только в том, что мне предлагали за мой же меч, а им — просто так, авансом. Потому, что их выкинуло в город, где каждый второй встречный сильнее них, и им нужно было хоть что-нибудь, сегодня, а не через неделю.
Я не мог сказать, что они дураки. Я стоял тут с полным резервом маны, с мастерством в кулаках и с чужим божественным клинком в кармане — и отказался. Они стояли с пустыми руками.
— Это те, о ком ты говорил? — шепнула Кира.
— Это те, кого ведут посвящаться.
— Они сами идут.
— Пока сами.
У первой ступени последний из шестерых отстал.
Он не побежал и не стал спорить. Он просто остановился, посмотрел вверх, на храмовую дверь, и не пошёл дальше. Так останавливаются те, кто до этой минуты шёл сам, — и вдруг увидел, куда именно пришёл.
Харен обернулся. Показал рукой на дверь и сказал что-то короткое.
Человек не двинулся.
Тогда охранник, шедший сбоку, шагнул к нему и ткнул древком между лопаток.
Не ударил. Толкнул — коротко, деловито, как толкают скотину, которая встала в проходе.
Человек качнулся вперёд и пошёл.
Я смотрел на это и понимал: ждать, как собирались, уже нельзя.
Если ждать, как собирались, — эти шестеро войдут внутрь. И тогда они окажутся между мной и теми, кого мне придётся бить, и между Кирой и дверью, которую ей надо держать. Внутри, в чужом помещении, где я не знаю ни стен, ни проходов.
Я повернулся ко Льву:
— Видишь их?
— Вижу.
— Вот они. Когда дверь откроется и охрана повернётся туда — покажи им выход.
Он кивнул и уже двинулся было, но я придержал его за край щита.
— Покажи. Не тащи. — Я подождал, пока он посмотрит на меня. — Вон тот, которого древком пихнули, он пойдёт. А который с женщиной под руку — может и не пойти, потому что он сюда шёл за наградой. Не хватай его.
— А если он потом…
— Потом — его дело.
Лев поджал губы, но согласился. Он отступил за щит Степана, освобождая Кире путь понизу.
Харен и его шестеро поднялись до половины лестницы.
Я посмотрел на Киру.
— Пора.
Она только поправила куртку на плечах, проверила ладонью, где кинжал, и пошла вниз, вдоль стены, тем же путём, что вчера.
Степан двинулся за ней, отставая на десять шагов.
Я смотрел, как она идёт.
Она шла ровно и не оглядывалась — по низу, вдоль основания ограды, в сплошной полосе тени. Кира ни разу не подняла голову, чтобы проверить, смотрят ли на неё с верхней площадки. Это было правильно. Поднятое лицо видно издалека, а тёмная согнутая спина у стены — нет.
У прохода она задержалась. Посмотрела на дверь — закрыта. Прошла дальше, к тому месту, где вчера пробовала камень ногой.
Поставила ногу на нижний выступ. Он держал.
Поднялась.
И встала в нишу между косяком и выступом стены — боком, вжавшись так, что снаружи осталось одно её плечо.
Засов она не тронула.
Мы это вчера проговорили дважды: открывать надо тогда, когда Степан уже готов войти, иначе тот, кто изнутри, просто задвинет всё обратно, а Кира останется на камне с зажатой рукой и с распахнутой на неё дверью.
Степан подошёл по низу и встал под стеной, в трёх шагах от её выступа, плечом к камню. Щит он держал перед собой, но не поднимал: поднятый круг железа видно дальше, чем человека.
Кира подняла свободную ладонь.
Я увидел её — плечо и белую кисть в тени у стены, и то, как ладонь один раз повернулась.
Дошла.
Я отошёл за угол, туда, где меня не было видно ни снизу, ни с лестницы, и вынул маску.
Она легла уже знакомо и сразу стянула лицо. Стало жарко и тесно, звуки сделались чуть глуше, будто уши закрыли ладонями. Я сжал и разжал кулаки, проверяя ремни. Ремни держали, хвосты свободно свисали из-под пряжек.
Форму я не включал. До первого врага было ещё двадцать шагов открытого камня, а пятьсот единиц маны — слишком дорогая вещь, чтобы жечь их ради того, чтобы страшнее выглядеть на подходе. Кулак я тоже не зажигал. Пусть пока видят только человека. Пятьсот я потрачу, когда им уже будет некуда смотреть, кроме как на меня.
Лев за моей спиной перехватил топор.
— Готов. — Он дождался моего кивка и спустился по проходу за Степаном.
Я в последний раз прошёл всё по порядку, как проходил перед каждым выходом на бой ещё там, на Земле, когда за брезентом гудели и Руслан в сотый раз повторял мне, кого сегодня надо положить.
Ноги. Стоят. Сапоги не скользят.
Руки. Перчатки на месте, ремни с запасом.
Карманы. Нож справа. Меч и кристалл слева, под клапаном. Четырнадцать карт.
Мана. Семьсот.
Люди.
Степан внизу стоял у стены и ждал — плечом к камню, щит опущен, лицо повёрнуто к двери.
Лев был за ним, в десяти шагах, и смотрел не на дверь, а на лестницу, где шестеро поднимались за Хареном.
Борис сидел со своими у сушильных рам, в просвете между столбами, и держал дорогу снизу.
Савель грыз свой хлеб за выступом и не лез никуда.
Кира была на своём камне, вжавшись в нишу, и её рука лежала в двух ладонях от засова.
Все заняли вчерашние места. Теперь ждали моего выхода.
Я вышел из-за угла и пошёл вверх, к главной лестнице.
Шёл не быстро. Мне не нужно было подкрадываться — мне нужно было, чтобы меня увидели, и увидели раньше, чем кто-нибудь наверху посмотрит вниз и влево.
Камень под подошвами был холодный. Ветер тянул снизу и упирался в спину.
На восьмом шаге один из часовых начал поворачивать голову.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге