Город Гоблинов. Гром - 1

Глава 1

— Тебя же просили проиграть этот бой, — сказал Руслан, опуская руку с ножом. Я оттолкнулся от стены и ударил его в челюсть. Он рухнул, а я осел рядом: ноги больше не держали. Три года этот ублюдок устраивал мне бои. Сегодня вышел проводить и ударил со спины.

Я вытащил телефон, уронил на асфальт и подтянул к себе. Пальцы скользили по экрану, оставляя кровь. До угла было метров десять; я попытался крикнуть, но только закашлялся. Перед глазами возникла надпись:

Начать Игру? Да/Нет

Ниже сообщалось, что при согласии я принимаю условия и правила. Я попытался выбрать «Да». Руку поднять не удалось, но надпись отозвалась на моё желание.

Внимание! Предварительное испытание пройдено!

Система (75%) активна... Соединение с Сервером (50%)… Получение статуса Игрок!

Формируются базы данных для нового мира… Идет сканирование персонажа. Параметры считываются автоматически… Подождите…

Боль исчезла. Я попытался прижать ладонь к спине — и не почувствовал ни руки, ни раны. Вокруг белела пустота. Я повернулся, поискал асфальт, стену, хоть что-нибудь знакомое.

— Эй! Я живой? — Я попытался крикнуть ещё раз, прислушался. Тишина. Вместо ответа передо мной появилась строка.

Идет сканирование персонажа. Подождите…

Я задержал внимание на строке. Та мигнула и сменилась таблицей.

Егор Андреевич Громов (…)

Общий ID: неизвестен.

Локальный ID: K-214.

Истинное имя: Егор Андреевич Громов.

Возраст: 26 лет (9 738 дней).

Раса: человек (85%).

Пол: мужской.

Уровень: 1 (0/20 Очков Системы).

Доступно: 0 Очков Системы (ОС).

Параметры*:

Сила: 9/10.

Ловкость: 9/10.

Интеллект: 8/10.

Живучесть: 6/10.

Выносливость: 9/10.

Восприятие: 9/10.

Удача: 3/10.

Расовый параметр:

Интуиция: 6/10.

* Для расы людей 10 — максимально возможное природное значение. Первый барьер.

Навыки Системы:

Игрок (F)

— Интуитивно понятный интерфейс (F, 1/1).

— Справка (F, 1/1).

— Язык Системы (F, 1/1).

Достижения и титулы:

— отсутствуют.

Имя и возраст совпадали. Я попытался приблизиться к таблице, но она оставалась на том же расстоянии. Потянулся было нажать на строку — и снова вспомнил, что руки нет. Несколько секунд смотрел на собственное имя, пока не удалось собрать разбегающиеся мысли.

«Так. Справка. Она ведь здесь есть». Стоило удержать внимание на слове, как я понял, как её открыть. Откуда взялось это понимание, объяснить не мог. Попробовал — получилось.

«Что такое Очки Системы?»

Справка объяснила: ОС — жизненная и духовная сила. Их получают за убийство системным оружием или подходящим навыком, иногда — за выполнение миссий. Накопленный опыт повышает уровень; доступные очки можно тратить на способности.

До второго уровня требовалось двадцать ОС. А чем их добывать? Я снова пробежал глазами список: интерфейс, справка, язык. Боевых навыков пока не было.

«Если повысить силу, я действительно стану сильнее?»

Я выделил строку силы. По пояснению выходило, что она измеряет физические возможности моего тела: прибавка должна сделать меня сильнее.

Я перешёл к живучести, но таблицу перекрыл новый запрос.

Внимание! Желаете сменить ник?

Да/Нет

(60, 59, 58…)

Секунды убывали. Я собрался, мысленно выбрал «Да» и пожелал убрать полное имя. Буквы исчезли. Я замер: даже после справки это выглядело дико. Время продолжало убывать, и я заставил себя заняться пустой строкой.

— Гром, — я удержал это слово в пустой строке и подтвердил выбор.

Системное Имя: Гром

Внимание! Желаете скрыть Истинное Имя?

Да/Нет

Выбрал «Да» и проверил: рядом с полным именем появилась пометка «скрыто».

Я попробовал свернуть таблицу. Она исчезла, оставив меня в пустоте. Поспешно вызвал обратно — и выдохнул бы, если бы было чем: имя, параметры, всё на месте. Уцепился вниманием за слово «Гром», переместился к справке, снова вернулся. Теперь хотя бы не придётся искать нужную строчку каждый раз.

— С этим разобрались, — я свернул справку и вернулся к основному окну. — А дальше что?

Внимание! Выберите первоначальный навык (74%).

— Малый магический дар (F, 1/5).

— Владение мечом (F, 1/5).

— Владение кинжалом (F, 1/5).

— Владение топором (F, 1/5).

— Владение булавой (F, 1/5).

— Владение копьём (F, 1/5).

…

— Рукопашный бой (F, 1/5).

— Серьёзно? Прямо магия? — Я задержался на строчке «Малый магический дар» и вызвал описание. Дар открывал «Мудрость», но заклинаний к нему не прилагалось. Я дочитал, помедлил и свернул справку. Очень хотелось увидеть, что это такое. Но сначала нужно было выбрать то, с чем я сумею выжить.

Я открыл описания меча, топора и копья. Во всех трёх Система обещала обучить обращению с выбранным оружием. Но времени проверить, насколько хорошо я освою незнакомое оружие, могло не оказаться. Я нашёл рукопашный бой и развернул его описание. Здесь я хотя бы смогу сразу оценить, чему меня научили.

Я ещё раз посмотрел на копьё. Держать противника подальше от себя — хорошая мысль, особенно после сегодняшнего. Только я уже представил, как хватаюсь за древко, куда ставлю руки, — и понял, что даже хват толком не знаю. А привычка сближаться останется. Полезу вперёд раньше, чем соображу, как пользоваться длиной оружия.

Рукопашный бой. К нему я вернулся уже без колебаний. Захотелось поскорее получить тело и проверить, что со мной сделает эта учёба.

Рукопашный бой

Ранг: F.

Уровень: 1/5.

Тип: навык.

Описание:

— Обучает пользователя рукопашному бою.

— Минимально адаптирует организм.

— Бонусный навык: Последнее прикосновение (F, 1/5).

Внизу был указан бонус — «Последнее прикосновение». Я потянулся к справке, но поверх неё всплыл таймер.

Внимание! Если вы не сделаете выбор в течение 5 минут, навык будет выбран случайным образом! (300…299…298…)

— Да выбрал я уже, выбрал, — я снова выделил рукопашный бой, стараясь не смотреть на убывающие секунды. — Не гони лошадей.

Внимание! Вы желаете изучить навык «Рукопашный бой»?

Да/Нет

«Да».

Перераспределение…

Поток движений захлестнул меня. Я узнавал стойки, удары, повороты корпуса — и едва успевал следить за сменяющимися приёмами. Плечи и бёдра будто двигались сами, хотя тела я всё ещё не видел.

На одном выходе из захвата я задержался. Вместо привычного упора — короткая уступка давлению, шаг и разворот. Я попытался повторить его мысленно, поторопился с ногой и потерял опору. Вернулся к началу. На этот раз движение сошлось: я оказывался сбоку от противника, готовый продолжить атаку.

Хотел попробовать ещё, но поток оборвался.

— Погоди. Ещё раз, — я сосредоточился на последнем приёме, пытаясь вызвать повтор так же, как открывал справку.

Нового показа не последовало. Пришлось восстанавливать движение по памяти: сначала шаг, затем разворот плеч. Я несколько раз прокрутил эту связку, пока не перестал путать порядок.

Внимание! Получен бонусный навык.

Последнее прикосновение

Ранг: F.

Уровень: 1/5.

Тип: навык.

Описание:

— Вы принадлежите к Системе. Прикоснувшись к умирающему врагу, вы можете получить 20% его жизненной силы.

Я вернулся к слову «умирающему». Значит, просто уложить противника мало. Перечитал условие, запоминая: прикосновение, двадцать процентов. Затем попробовал узнать, с кем предстоит драться, но Система уже начала перенос.

Инициация завершена. Перенос в Личную Комнату.

Я лежал на прохладном полу. Сразу потянулся под левую лопатку: кожа была целой. Надавил сильнее, пошевелил плечом. Боли не было.

Сел, потом поднялся на ноги и осторожно вдохнул полной грудью. Получилось. Я провёл ладонями по рёбрам, проверяя себя, и огляделся.

Только тут заметил, что стою голый. Ни куртки, ни брюк, даже часы с запястья исчезли. Провёл большим пальцем по костяшкам правой руки, сжал кулак и разжал. Потом присел, коснулся пола ладонью. Камень слегка холодил кожу.

— Ну здравствуй, Егор Андреевич, — я прижал ладонь к груди. Сердце билось, под пальцами поднимались рёбра. Собственный голос разнёсся по комнате, и я улыбнулся, прислушиваясь к затихающему эху. Провёл ладонью по лицу, почесал щёку. Под пальцами зашуршала щетина. Я ещё раз глубоко вдохнул и с трудом удержался, чтобы не заорать на всю комнату. Получилось только тихое, хриплое «охренеть». Покрутил плечами, потянулся вверх. Очень хотелось хорошенько размяться, до пота, чтобы окончательно поверить, что могу это сделать.

Каменная комната была просторной, примерно десять на десять метров. Светился весь потолок. В стене напротив темнел высокий проём, закрытый двумя каменными створками. Посередине шла узкая щель; ручек я не увидел. Другого выхода не было. Неподалёку от меня висела полупрозрачная сумка.

Прежде чем подходить к сумке, я встал в стойку и сделал несколько шагов вдоль стены. Пол был ровный, сапог пока не было — удобно проверить себя.

Два прямых, уклон, короткий боковой. Разворот на опорной стопе, удар ногой, возврат. Я успел остановить пятку, не коснувшись стены. В старом теле после такой серии тянуло под правым коленом; сейчас нога вернулась свободно. Повторил быстрее и рассмеялся. Не пришлось сначала полчаса разогреваться, чтобы просто двигаться без помех.

Новое обнаружилось на выходе из воображаемого захвата. Я позволил плечам последовать за рывком, переставил ногу и развернулся — теснее, чем делал прежде. На первый раз пришлось замедлиться, поймать непривычное положение стопы. На второй я уже добавил удар и вышел в сторону. Хорошая добавка. Было куда её поставить между привычными движениями.

— Вот за это спасибо, — я ещё раз проверил поворот на другую сторону и опустил руки.

Я перевёл дыхание и подошёл к сумке. Сквозь неё просвечивал пол. Я осторожно коснулся ремня кончиками пальцев — кожа оказалась тёплой и шершавой. Сумка потянула руку вниз, и я едва не выпустил её от неожиданности.

— Да ладно… — Я обхватил ремень крепче, повернул сумку боком. Пол сквозь неё больше не просвечивал. Я провёл пальцем по шву и только потом заглянул внутрь. Перевернул сумку и вытряхнул содержимое на пол: бельё, штаны, рубаху, куртку, пояс, сапоги, два отреза ткани, серебряную флягу и тонкую металлическую пластинку. Сосредоточился на сумке, вызывая справку.

Бездонная сумка

Класс: F.

Статус: артефакт Системы.

Описание:

— Сумка новичка. Входит в базовый комплект, который выдается всем игрокам.

Свойства:

— Позволяет переносить между локациями (83%) системные предметы. Предметы, не принадлежащие к Системе, при переносе исчезнут.

— Скрадывает объем.

— В десять раз уменьшает вес хранимых предметов.

— Незначительно замедляет порчу хранимых предметов.

— Масштабируемость (1/7). Есть возможность улучшить путем объединения с идентичными предметами.

Я поднял флягу и попробовал вызвать справку так же, как только что для сумки. Появилось другое описание.

Вечная Фляга

Класс: F.

Статус: артефакт Системы.

Описание:

Фляга новичка. Входит в базовый комплект.

Свойства:

— Постепенно преобразует налитую в нее жидкость в объект Системы. Скорость преобразования зависит от сложности состава.

— Жидкость способна храниться дольше, не теряя своих свойств.

На краю поля зрения появился обратный отсчёт. Я сосредоточился на нём: двадцать пять минут. Быстро натянул бельё, штаны, рубаху и куртку. Одежда оказалась просторной, пришлось подогнать её ремешками. Намотал портянки, обулся, затянул пояс. Лямку сумки укоротил, чтобы она сидела высоко у бока. Попрыгал на месте и поправил сапог: ткань сбилась под пяткой. Теперь можно бегать.

Я поднял руки к лицу и несколько раз свёл локти, проверяя куртку. Под мышкой натянулось. Ослабил боковой ремешок, повторил движение — ткань перестала мешать. На груди нашлись плоские карманы; я сунул в один пальцы, ощупал дно. Пусто. Зато клапан закрывался плотно, мелочь не должна высыпаться при падении. Я поднял с пола металлическую пластинку, оставшуюся под курткой, и повернул к свету. Провёл по краю большим пальцем, затем сосредоточился на ней, как на фляге.

Универсальная оружейная карта.

Ранг: F.

Выберите тип оружия.

Перечень развернулся перед глазами. Я выбрал нож — короткий, чтобы носить близко к телу и резать верёвку. На пластинке проступил клинок. Стоило подтвердить выбор, как рукоять легла в ладонь; я от неожиданности сжал её слишком крепко.

Нож.

Ранг: F.

Поглощение жизненной силы: 40%.

Сорок процентов. У прикосновения было двадцать. Я задержался на этих строках, потом осторожно повернул нож остриём от себя. Ни одного противника я ещё не видел; как подбираться к нему с таким коротким лезвием, карта не объясняла. Руки сами просились к скулам, в привычную стойку.

— На ножах я не боец, — я опустил клинок и проверил большим пальцем, не скользит ли рукоять. — А верёвку резать пригодишься.

В описании карты нашлось хранение связанного оружия. Я коснулся пластинки, пожелал убрать нож — ничего. Попробовал ещё раз, удерживая внимание на изображении клинка. Рукоять исчезла из пальцев. Я выругался от неожиданности, затем извлёк нож снова и повторил, уже ожидая исчезновения. Карту убрал под клапан на груди.

Пристегнул флягу было к поясу, шагнул, услышал стук по пряжке и снял. Такое сопровождение мне точно не нужно. В руке она ощущалась непривычно тяжёлой, и я отвернул пробку.

Во фляге была вода с затхлым привкусом. Я сделал три глотка и заставил себя остановиться, хотя выпил бы всю: организм после сегодняшнего требовал жидкости, как после третьего раунда. Холодная капля скатилась по подбородку. Я стёр её тыльной стороной ладони, ещё секунду подержал флягу у рта и всё-таки завернул пробку. Горло больше не саднило; даже говорить стало легче.

Я убрал флягу и приподнял сумку за ремень. Нахмурился, покачал на весу: почти ничего. Вытащил флягу и взвесил в другой руке, переводя взгляд с неё на сумку. Вроде бы только что прочитал описание, а всё равно проверил ещё раз. Вес менялся у меня в руках. Убрал ещё раз, сунул следом руку и нащупал горлышко. До воды можно будет добраться, даже не снимая сумки с плеча.

Я развернул сумку ближе к животу и ещё немного укоротил ремень. Прошёлся по комнате, убрал её за спину, проверил, не цепляет ли локоть. Теперь можно было двигаться.

Я ещё раз прочитал ограничение переноса: обычные предметы исчезнут между локациями. Значит, случайную находку мало донести до выхода — нужно проверить, удастся ли её забрать с собой. Запомнив это, я проверил таймер и подошёл к каменным створкам.

Внимание! Выбор точки назначения невозможен!

Испытание первое!

Строка вспыхнула, когда я положил ладонь на одну из створок.

Выберите уровень сложности:*

Минимальный (F) / Легкий (E) / Нормальный (D) / Выше нормы (C) / Высокий (B)

*Чем выше уровень, тем выше награда.

Курсор стоял на минимальной сложности. Я перечитал пояснение о награде и выбрал следующую ступень — «Легкий». Выше пока не полез: сначала нужно увидеть противников и проверить себя в бою.

Внимание! Решение зафиксировано!

Задание №1

Тип: Выживание.

Информация:

Осколок (65%) Аллар-Тэн. Ваша миссия будет проходить на острове Керн. Портовый город Керн пал восемь лет назад по местному счёту; выжившие ушли в глубь острова, руины удерживают… идёт поиск аналога… падальщики (71%) и твари Хаоса. Приливы приносят к берегу новых существ. Осколок нестабилен, системный выход из локации закрыт до окончания испытания.

Количество игроков: 1000.

Глобальная цель:

Уровень сложности: C.

— Очистить портовый квартал и удержать маяк Керна до конца испытания.

Награда:

— Вариативно.

Союзники:

— Уцелевшие жители острова.

— Союзные Игроки.

Предполагаемые противники:

— Существа Системы.

— Существа Хаоса.

— Враждебные Игроки.

Локальная цель:

Заявленный уровень сложности: E.

— Продержаться минимум 720 часов.

— Получить 5-й уровень.

Награда:

— Бонус первой миссии: заработанные Очки Системы удвоятся.

— Повышение ранга Игрока.

— Координаты Осколка.

— Камень души.

— Временный доступ к Серверу.

Штраф за провал:

— Снижение статуса Игрока до статуса Героя (84%).

— Невозможность системного возврата в родовую локацию до выполнения глобальной цели.

Я разделил семьсот двадцать на двадцать четыре. Тридцать суток. Целый месяц, а воды всего одна фляга.

Провёл взглядом по условиям возврата, затем снова прочитал личную задачу. Нужен пятый уровень. Пока я даже не знал, сколько получу за первого противника.

Придётся искать воду, еду и место для сна. Я подтянул пояс, поправил сапоги и сумку, чтобы не мешали двигаться. Фляга была внутри, руки свободны.

Каменные створки разошлись. За ними вместо коридора стояла светлая пелена.

— Ладно. Ещё один бой, — я сунул в пелену руку по локоть, подержал и вытащил. Рука была на месте и даже не замёрзла. Тогда я шагнул вперёд.

На первом шаге я ещё чувствовал под ступнёй ровный пол комнаты. Следующий пришёлся на что-то неровное. Подошва съехала, колено подалось вперёд; я подхватил сумку и удержался, выставив свободную руку. Под ногой хрустнул черепок.

Я обернулся. За спиной светилась пелена, но ни створок, ни каменного проёма уже не было — только стена склада. Свет быстро стянулся и погас. Я отступил от этого места, перехватив ремень.

Пахнуло морем и гарью. Под запахом водорослей чувствовалась въевшаяся в стены горечь пожарища. Где-то внизу волны тяжело разбивались о берег.

Я стоял в узком проходе между двумя длинными складами. Каменные стены поднимались метров на шесть, крыши местами провалились, и через прорехи в них падали косые полосы серого света. Под ногами — битая черепица, обломки досок, что-то, что раньше было бочкой. Проход тянулся шагов на сорок в одну сторону, к светлому пятну выхода, и шагов на двадцать в другую, где всё было завалено рухнувшей стеной.

Я добрался до уцелевшего куска кровли и присел под ним у стены. Прислушался. Слева шумел прибой, наверху поскрипывало дерево. Рядом с плечом осыпалась каменная крошка; я отодвинулся и посмотрел на крышу.

Со стороны завала пройти было нельзя. В противоположном конце проход светлел и расширялся. Оттуда тянуло ветром. Я поднялся и двинулся вдоль стены, ставя ногу с пятки на внешний край стопы, чтобы не хрустеть черепицей. Метров через пятнадцать проход сделал изгиб, и в просвете я на секунду увидел человека.

Далеко, в конце какого-то другого прохода, наискось. Мужчина в такой же серо-бурой куртке, как у меня, шёл быстро, пригнувшись, оглядываясь через плечо. Он меня, кажется, не заметил. Через мгновение его закрыл угол здания, и он исчез.

Крикнуть вслед я не успел. Подошёл ближе к изгибу, но человек уже скрылся за постройками. Я продолжил путь к выходу: оттуда можно будет осмотреть улицу и поискать лестницу или другой подъём, чтобы увидеть окрестности.

До выхода оставалось шагов десять, когда за стеной склада закричала девушка.

Я остановился у стены. За ней что-то загрохотало, послышался гортанный голос. Затем металл звякнул о камень и проскрежетал по нему.

В стене не было ни окон, ни дверей. Я прошёл ещё несколько шагов, высматривая проход. Девушка закричала снова.

Я перехватил сумку и перекинул ремень через голову, убирая её за спину. До поворота оставалось несколько метров.

Я рванул вдоль стены и вылетел из-за угла.

«Это ещё кто такие?»

Глава 2

Два каких-то урода зажимали девушку у забитых ворот.

Это что ещё за черти?

Ближний повернул ко мне остроухую голову. Ростом мне по грудь, кожа чёрная, в руке дубинка. Девушка шарахнулась от него, ударившись спиной о доски. Я шагнул вперёд.

— Эй, мелкий! Сюда смотри!

Девушка вскинула лицо. Молодая, растрёпанная, в такой же серо-бурой куртке, как у меня. Она закрывалась ладонями и мелкими шажками сдвигалась вдоль створки. У её ног лежал кинжал; она посмотрела на него и снова вжалась в доски, когда коротыш поднял дубинку.

Второй, у арки слева, немедленно двинулся наперерез мне. Этот был шире в плечах, с кожаным наплечником поверх потёртого кафтана и коротким ножом в правой руке. Держался так, чтобы перекрывать выход на грузовую улицу. Я задержал взгляд на ближайшем существе, пытаясь вызвать справку. Над головой проступила красная строчка. Перевёл взгляд на второго — появилась ещё одна.

Гоблин. Уровень: 1.

Гоблин. Уровень: 2.

Гоблины? Да ещё чёрные!

Я забрал вправо, заставляя ближнего повернуться следом. Двор был тесным, шагов двадцать в длину. Между мной и девушкой вдоль складской стены тянулась каменная разгрузочная площадка, по пояс высотой. Щербатый край, под ним рассохшиеся ящики, обручи от бочек и доски. Справа от ворот оставался угол, где её можно было прикрыть.

Ножевик коротко пролаял что-то товарищу и ускорился. Ближний вскинул дубинку, но ещё колебался, переводя взгляд с меня на девушку.

Я коснулся клапана с оружейной картой, но доставать нож не стал. Как дерутся эти твари, я не знал, а ножом и с людьми драться не умел — ещё себя порежу в схватке. Поднял кулаки к скулам. Этому меня хотя бы учили.

— За меня! К стене! — рявкнул я, показывая подбородком вправо, на слепой угол между воротами и складом.

Она дёрнулась от ворот. Гоблин с дубинкой попытался ударить её вслед — широко, от самого плеча. Девушка отшатнулась, зацепилась каблуком за обруч и села на камень. Дубинка со свистом прошла над ней и стукнула в доски.

Я успел увидеть весь замах. И то, как он вытягивается за собственным ударом, и то, как долго тащит руку обратно.

— Эй! Я здесь!

Он повернулся, уже поднимая дубинку. Девушка осталась у него за плечом; я видел её лицо между чёрной рукой и воротами. Она зажмурилась, ожидая следующего удара.

Я подошёл быстрее, чем гоблин закончил разворот. Он попытался махнуть поперёк, но дубинка ещё была за спиной. Плечо пошло отдельно, корпус запоздал. Слишком широко. На тренировке за такое заставляли начинать связку заново.

Левая мелькнула перед его глазами. Он вскинул свободную ладонь, и правая уже пришла сбоку.

Я вложился, как вкладывался на ринге, когда видел открывшегося соперника. Костяшки попали точно. Только голова под кулаком оказалась непривычно лёгкой. Челюсть хрустнула, из раскрытого рта брызнула тёмная кровь. Мелкий белый осколок звякнул о камень возле моего сапога.

Гоблина развернуло. Он врезался плечом в площадку, колени подломились. Дубинка торчала в руке, но пальцы уже разжимались. Я поймал его за ворот, чтобы не упал мне под ноги, и увидел лицо вблизи: рот съехал набок, кровь пузырилась на губах. Он коротко хрипнул и повис всей тяжестью.

Девушка открыла глаза. Я уже смотрел поверх её головы на второго.

«Прикосновение».

Мои пальцы касались его шеи над воротом. Я пожелал забрать силу, как было сказано в описании, и ладонь обдало теплом. Волна прошла к груди, исчезла прежде, чем я успел понять ощущение.

Внимание! Получено 1 Очко Системы.

Уровень: 1 (1/20 Очков Системы). Доступно: 1 ОС.

Я отпустил ворот. Дубинка выпала из разжавшейся руки.

Второй гоблин задержался возле арки, глядя на тело. Потом перевёл нож остриём вперёд и двинулся к девушке. Она отползала вдоль ворот, оставляя на камне грязные следы ладонями.

Я пересёк ему дорогу.

— Со мной закончи сначала.

Он коротко выкрикнул что-то и ткнул ножом. Далеко, вытянувшись всем корпусом. На лезвии блеснула полоска света, и я увидел выщербину у обуха — настолько близко оно прошло.

Я отступил ровно настолько, чтобы остриё не достало куртки. Он тут же потянул руку обратно, но передняя нога осталась на месте. Я вернулся за ножом и ударил по бедру.

Сапог глухо хлопнул по ткани. Колено гоблина ушло внутрь; тот вскрикнул и развернулся ко мне боком, пытаясь удержаться. Нож ещё оставался у него в руке. Он начал тянуть его к моему животу, зато локоть выставил сам.

Я прихватил вооружённую руку за предплечье. Дёргать её на себя не пришлось — он и так валился в мою сторону. Я встретил его коротким ударом локтя.

Попадание отдалось через всю руку. Голова мотнулась, тёмная слюна с кровью брызнула мне на рукав. Нож звякнул о плиту. Я удержал гоблина ещё на мгновение: ноги у него подгибались, затылок запрокинулся, он пытался вдохнуть и не мог.

Я отвёл его к стене и опустил, сохраняя ладонь на открытой шее. Под пальцами ещё билось, быстро и неровно. Обратился к навыку.

В этот раз тепло не застало меня врасплох. Я смотрел поверх его головы на арку, пока перед глазами возникали строки.

Внимание! Получено 2 Очка Системы.

Уровень: 1 (3/20 Очков Системы). Доступно: 3 ОС.

Гоблин затих. Я выпрямился, вернул руки к лицу и несколько секунд прислушивался. Из-за арки никто не появился. Сзади часто, со всхлипами дышала девушка.

До следующего уровня оставалось семнадцать очков. Я убрал сообщение и прошёл вдоль площадки, проверяя выходы. Арка выводила на грузовую улицу: пустая, широкая, заваленная битым камнем, метрах в тридцати перегорожена рухнувшим фронтоном. Никого. Проход, из которого я выскочил, тоже был пуст. Крыши глухие, окон в стенах нет — с ворот и с площадки двор просматривался целиком.

Девушка добралась до угла площадки и сидела под каменным краем, подобрав колени. Она смотрела на меня и не двигалась.

— Живая? — я подошёл и присел в двух шагах, чтобы не нависать. Она вжалась затылком в каменный край. — Меня зовут Гром. Я не с ними. Ты ранена?

Она мотнула головой и зажала ладони между коленями. На пальцах засыхала кровь.

— Я не смогла.

— Ударить? — я кивнул на кинжал у ворот. Она проследила за моим взглядом и отвернулась.

— Мне же показали, там, у себя… как встать, как держать. Я всё помнила, — она попыталась сжать кулак, но пальцы тряслись. — А он побежал, и я… ударилась о ворота. Он выпал, и…

— Понял. Тихо, не тараторь, — я протянул ей руку ладонью вверх, подождал. — Помнить мало. Мне тоже показывали. Первые полгода на ринге всё помнил где-то отдельно от рук.

Она подняла глаза, ещё раз посмотрела на лежащего гоблина.

— И ты тоже?..

— Замирал. И получал за это. Сейчас он до тебя не доберётся. Давай встанем.

Я подал руку ближе. Она вцепилась обеими, поднялась и несколько секунд держалась, пока не выпрямилась. Потом отпустила и обхватила себя за плечи. На скуле ссадина, на колене разорвана штанина, ладони содраны. Кровь нигде не текла, но трясло её так, что стучали пуговицы.

— Пойдём под козырёк. Здесь из арки видно, — я подобрал кинжал, убрал лезвие от неё и повёл вдоль площадки. Она шла рядом, глядя под ноги.

Под каменным выступом я развернул сумку к животу, нащупал флягу и отвернул пробку.

— Пей. Немного, три глотка.

Она обхватила горлышко двумя руками. Первый глоток проглотила с трудом, на втором выдохнула через нос. Вернула флягу и вытерла губы запястьем.

— Кира.

— Гром, — я завернул пробку, убрал воду. — Второй раз запомнится.

Она посмотрела на кинжал в моей руке. Я подал его рукоятью вперёд. Пальцы она сомкнула осторожно, затем поправила хват.

— Убери пока в карту. Не бегай с ним в руке, споткнёшься.

— А если… — она обернулась к арке, так и не убрав клинок.

— Если — за меня. Я большой, за мной удобно.

Усмешка у неё вышла неровная, зато она перестала смотреть на выход. Достала карту, убрала кинжал. На пустую руку поглядела так, словно клинок ещё должен был быть там.

— Обратно достанешь? — я подождал, пока она сосредоточится. Кинжал появился; она сразу вернула его в карту.

— Достану. Только ударить…

— С этим разберёмся, когда найдём крышу. Карту не потеряй.

Она сунула пластинку в карман и застегнула клапан. Теперь хотя бы руки были свободны.

Над её головой зеленела подпись с уже знакомым именем. Я попробовал узнать, что означает цвет. Справка подтвердила: союзник. У тех двоих подписи были красными. Теперь понятно.

Дальше я занялся делом, поглядывая то на арку, то на проход.

Первый гоблин не дал ничего, кроме дубинки, я взвесил её в руке и оставил: дрын дрыном. Нож второго гоблина лежал у стены. Я поднял его за рукоять и попытался вызвать описание, но Справка не отозвалась. С виду обычная железка, слегка выщербленная у обуха, но заточенная. Режет верёвку, режет ткань, при большом желании режет и меня. Забрал как запасной: этой железкой можно ковырнуть щель или поддеть доску, не рискуя новым клинком.

А вот на поясе второго висело то, чего я никак не ожидал. Знакомая сумка. Я снял её, осмотрел ремень и вызвал справку.

Бездонная сумка

Класс: F.

Статус: артефакт Системы.

Описание:

— Сумка новичка. Входит в базовый комплект, который выдается всем игрокам.

Свойства:

— Позволяет переносить между локациями (83%) системные предметы...

— Масштабируемость (1/7). Есть возможность улучшить путем объединения с идентичными предметами.

— Такая же, как у нас, — я положил сумку на площадку и развязал горловину.

— Откуда у него? — Кира подошла ближе.

— Может, снял с другого игрока.

Она замолчала. Я посмотрел в арку и подвинул находку так, чтобы разбирать её, не поворачиваясь спиной к выходу.

Внутри трофейной сумки оказалось немного: свёрнутый кусок грубой серой ткани, моток верёвки локтей в двадцать, тонкой, но крепкой, и завёрнутые в тряпицу тёмные ломти чего-то сушёного. Я понюхал. Пахло копчёным и чем-то кислым. Есть я это не стал.

— Может, вяленое мясо, — Кира вытянула шею, принюхалась, но брать не стала.

— Может. А может, вяленый предыдущий владелец. Полежит, — я завернул ломти обратно и отложил свёрток. — Ладони покажи.

Она протянула руки и поморщилась, когда я полил на ссадины немного воды. Я отдал ей чистый лоскут; Кира сама промокнула кожу, старательно обходя самое содранное место.

— Щиплет.

— Значит, живая.

— Я заметила, — она бросила на меня сердитый взгляд и принялась за вторую ладонь.

Хорошо. Уже отвечает.

Ещё в траве у площадки, там, где упал второй, лежала карточка. Металлическая, размером с игральную, без единого изображения. Стоило поднять — всплыло описание.

Чистая карта навыка

Ранг: F.

Описание:

— Позволяет записать один из имеющихся у Игрока навыков, оплатив его полную стоимость.

Я повертел её в пальцах, сравнивая с той, что только что показала Кира. Внешне похожи, а назначение другое. Здесь предлагалось записать навык. Я сосредоточился на этой строке: судя по пояснению, запись потом можно изучить с карты. Интересно. Только сначала нужно разобраться с ценой и тем, что именно удастся записать.

У меня всего три очка. Тратить их, пока не разобрался с картой, я не собирался.

Карта отправилась в сумку.

— И последнее, — сказал я. — Ну-ка отойди на шаг.

Я выложил содержимое обеих сумок на плиту, флягу отставил в сторону — на всякий случай, потому что понятия не имел, как эта штука объединяется и что она делает с тем, что внутри. Потом ещё раз открыл описание сумки и задержался на словах об объединении. Взял обе за ремни и свёл вместе. Ничего. Попробовал вложить одну в другую, одновременно желая их объединить. На этот раз появился запрос.

Желаете объединить предметы?

Да/Нет

Я выбрал «Да». Сумки потянулись друг к другу, как магниты. Полыхнуло тускло, беззвучно, ремни на мгновение расплылись — и в руках у меня осталась одна сумка. С виду точно такая же.

Бездонная сумка

Класс: F.

Масштабируемость (2/7).

Я проверил свойства: вес по-прежнему делился на десять. Изменилась только цифра — две из семи. Что произойдёт на семи, описание пока не объясняло.

И всё-таки я стоял и глупо улыбался. Потому что ещё недавно у меня не было ничего, а сейчас была верёвка, ткань, нож, карта и цифра, которая выросла с единицы до двойки. Первое, что я в этом мире накопил.

— Твою не трогаем, — сказал я Кире, заметив, как она прижала свою сумку локтем. — Твоя — твоя.

Я убрал обе карты и флягу, оставив на плите свёрток с едой и верёвку.

— Какой у тебя уровень? — я протянул Кире оставшийся лоскут. Она забрала его, свернула и сунула к своей фляге.

— Первый. Ноль из двадцати, — она задержала взгляд перед собой. — Доступных ноль.

— А задача? — я поднял с плиты свёрток с едой, уложил рядом с верёвкой и затянул горловину.

— Продержаться семьсот двадцать часов. И получить пятый уровень. У тебя так же?

— Точно так же, — я надел сумку и посмотрел в арку. На улице было пусто. — Держись со мной, пока не решим иначе. Драться за пять минут не научу. Сейчас главное — не отставать и слушать, если предупреждаю.

Кира подцепила большим пальцем клапан оружейного кармана и снова прижала его. Я подождал, не торопя выходить.

— Я убить не смогу. Даже такого.

— Сегодня и не надо. Найдём дверь, которую можно закрыть изнутри. Разберём вещи, поспим по очереди, а завтра решим, куда идти.

Я шагнул к краю козырька; она двинулась следом, на ходу убирая волосы с лица.

— Ты так спокойно говоришь.

— Про драку могу. Про всё остальное у меня столько же вопросов, сколько у тебя.

Она остановилась и потянула меня за рукав.

— Я видела сторожку. Там, — показала в арку, на грузовую улицу. — Когда меня гнали, я мимо бежала. Где стена поворачивает, маленький каменный дом. Дверь толстая. И окно под крышей.

Я подошёл к арке и выглянул. Отсюда дом не просматривался, зато дорога до поворота была пустой.

— Внутри кто-нибудь был?

— Не знаю. Я не заглядывала, — Кира встала за моим плечом. — Там всё развалилось, подойти можно только с одной стороны.

— Покажешь. Идём.

Мы вышли через арку. Я шёл первым, держась ближе к правой стене, где обломки лежали плотнее и меньше гремели под ногой; Кира держалась в двух шагах позади, как я велел, и почти не отставала. Дважды она споткнулась о плиту. Я подождал, пока она восстановит равновесие, и пошёл медленнее.

Улица была мёртвая. Колеи в камне, обугленные балки, вросшая в щели трава, справа — обрушенный фронтон, через который пришлось перелезать. Пахло морем всё сильнее. За домами тяжело разбивались о берег волны. Где-то наверху скрипнула балка, посыпалась крошка. Кира подняла голову. Я подождал, пока она перелезет через обломки, и показал безопасный край следующей плиты.

Мы дошли до поворота стены, о котором она говорила, и за поворотом открылась сторожка.

Маленькая, приземистая, из тёмного камня, в один этаж с чердаком. Крыша целая. Дверь — толстая, окованная полосами, слегка перекошенная, но в петлях. Под самым скатом — узкая щель окна. Слева всё завалено обрушившейся стеной соседнего строения, справа — обрыв в бывший подвал. Подойти можно только по узкой полосе плит, шириной в два шага.

«Идеально».

Я успел так подумать — и услышал, как за дверью двигают что-то тяжёлое.

Кира схватила меня за рукав. Я перекинул ремень сумки через голову, убирая её за спину, и сделал шаг вперёд, заслоняя Киру собой.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял гоблин. Этот был выше первых двух, почти мне по плечо, в кольчужной рубахе поверх кафтана, с плоским железным ободом на голове. На левой руке — круглый щит с обитым краем, старый, но целый. В правой — короткий тесак.

Гоблин. Уровень: 9.

Он не заорал и не бросился. Он посмотрел на меня, потом на Киру за моей спиной, потом снова на меня. Отступил за порог, поднял щит к подбородку и опустил тесак вдоль бедра. За его спиной темнела комната; места отойти хватало, а мне ещё предстояло пересечь открытый подход.

Он не собирался никуда идти. Он собирался стоять в этой двери.

Я перевёл взгляд с обитого края щита на толстые окованные доски за его плечом. На петли. На узкую полосу плит под ногами, по которой к нему можно подойти только в одиночку и только в лоб.

«Хорошая дверь. Именно такая, какая мне нужна».

— Кира, — сказал я, не оборачиваясь. — Назад на три шага и стой.

Гоблин перехватил щит поудобнее…

Глава 3

Девятый уровень.

Я ещё раз посмотрел на красную надпись. Гоблин не шевелился; тесак лежал вдоль бедра: оттуда гоблин мог ударить снизу, не открываясь. Он ждал, когда я подойду. Не суетился, как те двое, не показывал лишнего.

Дверь открывалась наружу, влево. Её край упёрся в камень, оставив свободной правую часть подхода. Сам проём был шире щита: гоблин мог отступить внутрь, но разойтись с ним в дверях не получилось бы. Я остановился там, где плиты ещё позволяли свободно переставить ноги.

— Кира, у стены подожди. Отсюда не выходи.

Она прижалась к уцелевшему углу. Я поднял пустую ладонь.

— Нам бы переночевать. Не пустишь?

Гоблин ответил двумя ударами тесака по ободу щита. Выждал и повторил. Звон прокатился между складами. Из-за поворота справа отозвались три удара; ещё дальше, со стороны моря, железо звякнуло снова.

— Понятно. Товарищей ждём.

Он чуть присел и довернул щит. Верхняя кромка прикрыла рот. Взгляд оставался на моих плечах.

Я обозначил шаг вперёд. Тесак показался из-за круглой доски и сразу исчез — короткое, экономное движение. Этому не нужно было размахиваться, чтобы причинить вред. Я остановился вне досягаемости и посмотрел на плиту перед порогом. Ровная, без щебня. Нога не поедет.

Гоблин следил за моими плечами и руками. У нижнего края щита блестела стёртая до дерева полоса: его не только носили. Он снова чуть повёл тесаком, коротко, прямо под мою переднюю ногу. Я отступил за предел удара, и клинок немедленно вернулся под защиту.

Этот умел ждать. Ему не требовалось догонять меня на улице — достаточно не пустить внутрь, пока на звон придут остальные.

Я коснулся карты под клапаном, извлёк нож и убрал пластинку. С теми двумя во дворе мне хватило рук; здесь открытое место ещё надо было получить. Нож держал справа, низко, остриём от своего бедра.

Гоблин заметил клинок. Верх щита опустился чуть ниже, прикрывая живот. Он не отвёл тесак, не забыл про меня, но вес собрал на задней ноге — готовился встретить моё сближение.

Я качнул левым плечом. Щит дёрнулся вверх, возвращаясь к лицу. Я уже шагнул на ровную плиту и поднял колено.

Пятка пришла в середину доски. По подошве прошла жёсткая отдача; я вытолкнул ногу, вкладывая корпус вперёд. Щит грохнул о грудь хозяина. Тот отступил, пытаясь поймать равновесие, но задний сапог попал на шкуру. Та поехала по камню.

Гоблин рухнул на спину. Воздух вырвался из него с таким звуком, будто наступили на меха. Кольчуга заскрежетала по полу, тесак стукнул справа, оставаясь в руке.

Я уже был за порогом. Щит перекосился поперёк груди; из-под него гоблин пытался поднять голову. Я прижал его вооружённое запястье сапогом и левой отвёл край доски. Он оскалился, рванулся навстречу — обод защищал лоб, но лицо ниже оставалось открытым.

Я ударил готовым ножом. Клинок вошёл под скулу, ладонь дёрнуло сопротивлением. Гоблин хрипнул, выпуская кровь через зубы; пальцы на тесаке разжались. Я удержал нож тот короткий миг, пока сопротивление под сапогом не исчезло.

По рукояти в ладонь прошла горячая волна. Я отнял нож и отступил, пока появлялись строки.

Внимание! Получено 18 Очков Системы.

Внимание! Вы достигли второго уровня!

Уровень: 2 (1/40 Очков Системы). Доступно: 1 ОС.

Получено 2 свободных очка параметров.

Восемнадцать. При двадцати процентах прикосновения за такого вышло бы девять. Я коснулся карты и убрал клинок. Кровь осталась на камне; пустую ладонь я сжал и разжал, ещё чувствуя тепло.

Я отодвинул ногой тесак, выпавший из руки хозяина.

— Кира, ко мне. Здесь, за косяком.

Она пробежала по плитам и остановилась на пороге. Посмотрела на лежащего хозяина, перевела взгляд на меня.

— Ты его…

— Убрал. Смотри на улицу. Если появятся — сразу внутрь, за лестницу. Кричи, я услышу.

Я отступил от входа, давая ей защищённое место у стены, и обошёл комнату. Холодный очаг был слева, справа стол на козлах; под ним ящик с обрезками. Дальше шла низкая лежанка, за ней начиналась крутая лестница. Я приподнял край шкуры на лежанке. Пусто. Возле очага стояли кадушка и глиняный кувшин, над ними висела закопчённая ложка.

— Никого, — сказала Кира. — Там, на улице.

— Хорошо. Ещё минуту.

На чердаке пришлось пригнуться под балкой. У печной трубы лежала старая сеть, у дальней стены громоздились мешки. Я отодвинул верхний ногой; из прорехи высыпалась сухая шелуха. За мешками никого. В щель под фронтоном было видно развилку, по которой мы пришли, и улицу, уходившую к морю. Оттуда пока не шли.

Я спустился, взял хозяина под мышки и оттащил от прохода к очагу. Кира отвернулась, прижав пальцы ко рту, но свой угол не покинула.

— Сейчас дверь закроем.

Она помогла убрать мелкие камни с порога. Я приподнял свободный край полотна, потянул внутрь. Нижний угол всё равно процарапал плиту. Брус нашёлся у стены. Я продел его через две железные скобы на внутренней стороне двери и задвинул концами в гнёзда по обеим сторонам проёма. Левый костыль шевельнулся в кладке.

— Вот сюда деревяшку. Из ящика.

Кира протянула клин. Я загнал его рукоятью трофейного ножа между железом и камнем, проверил запор плечом. Не новый, но держится.

Кира села на край лежанки, спрятав ладони под бёдра. Следила за тем, как я проверяю брус.

— Он же позвал.

— Слышал. Наверху будем смотреть, — я отступил от двери и взялся за край шкуры, на которой лежал хозяин. — Дай вон ту, с лежанки. Уберём его от прохода.

Она поднялась и стащила шкуру, держась за угол. Подошла на шаг, оставила возле меня и отвернулась к столу. Я снял с хозяина обод и кольчугу, положил рядом. Под рубахой обнаружился пояс с кошелём.

— Подвинь кувшин, — попросил я, подтягивая завёрнутое тело к очагу. Кира убрала посуду с дороги и тут же вернулась к столу.

В кошеле звякнули монеты. Вместе с ними на ладонь легла пластинка с изображением сжатого кулака. Под ней зацепился за подкладку короткий латунный ключ с трёхгранным стержнем. На плоской головке была выбита волна. Я выдернул его и сунул обратно в кошель, чтобы не потерять: сейчас интереснее была карта.

— Что там? — Она потянулась посмотреть уже без страха, когда я подошёл к столу.

— Карта. Другая.

Я ссыпал монеты на доски, положил рядом пластинку.

Надпись возникла, когда я сосредоточился на рисунке.

Боевые перчатки «Костоломы».

Ранг: E.

Тип: системное оружие.

Поглощение жизненной силы: 50%.

Хранение связанного оружия.

Я перечитал название и невольно усмехнулся.

— Ну надо же. Вот это мне подходит.

— Хорошее? — Кира наклонилась над столом, не трогая карту.

— Сейчас посмотрим.

Я извлёк оружие. В ладони легла пара тёмных перчаток с короткими пальцами. Над костяшками — округлые металлические накладки, на ладонях кожа. Разложил их на столе, расстегнул правую и натянул. Кира придержала вторую, чтобы не соскользнула с края, пока я затягивал ремешок.

— Он в них дрался? — Она провела пальцем по накладке и оглянулась на шкуру у очага.

— Нет. В кошеле лежали. Может, снял с кого-то. Дай левую.

Она подняла перчатку и подала раскрытой манжетой ко мне. Пальцы вошли свободно, ремешок позволил стянуть кожу по запястью.

На металле были царапины. На левом ремешке темнел старый надрыв, прихваченный грубой нитью. Чья-то вещь. Гоблин предпочёл свой щит и тесак, а мне находка подходила гораздо лучше.

Я сделал шаг от Киры и медленно свёл кулаки к лицу. Прямой, боковой. Накладки не цепляли друг друга. На третьем движении привычно дотронулся до брови и остановился: так разбить себе лицо можно уже без всякого противника. Отвёл кулак чуть дальше, повторил.

— Смотри, — я раскрыл ладонь, снова сжал. — И ударить можно, и держать.

— А нож?

— Пусть будет. Но этими мне привычнее.

Пятьдесят процентов против сорока у ножа. За первых двоих я получил три очка, за хозяина — сразу восемнадцать. Перчатки обещали больше и позволяли драться привычным способом. Проверять это на двери или на стене смысла не было. Я потрогал карту свободными пальцами, убрал перчатки и вернул обратно. Появились в руках; надевать и затягивать всё равно пришлось самому.

Значит, перед боем надеваем заранее.

Карту сунул в левый нагрудный карман отдельно от ножевой. Справа нож, слева перчатки. Кира наблюдала за мной, понемногу отпуская плечи.

— Ещё лучше бы никто не пришёл, — сказала она.

— Согласен. Пойдём посмотрим.

Хозяина, завёрнутого в шкуру, пока оставили под стеной возле очага. Я поставил его щит и тесак у входа, перенёс туда же обод и снятую кольчугу. Монет оказалось семь: пять маленьких и две покрупнее; разбираться в них будем, когда встретим того, кто принимает деньги.

Кувшин возле очага был на треть полон.

— Из этого пока не пей, — сказал я. — У нас свои фляги. Потом вскипятим.

Кира достала свою и отпила по дороге к лестнице. Поднялась следом за мной, пригнулась там, где я коснулся балки ладонью.

— Вот через тот фронтон мы лезли, — я присел у щели и подвинулся, пропуская Киру к окну. — Правый поворот. А левый уходит к воде.

Она приложила ладонь к краю проёма, наклонилась, ловя другой угол обзора.

— Башня — это маяк?

— Похож. Тот, который в задании.

— Нам туда? — Кира отняла лицо от окна и посмотрела на меня.

Я подтянул мешок, смахнул с него пыль и сел боком, оставив ей место.

— Не сейчас. Ночь сначала переживём.

Она опустилась рядом, но вскоре снова привстала. Пыталась заглянуть вдоль стены, сначала с одной стороны, потом с другой.

— Сзади ничего не видно.

— По камням могут на крышу забраться. Здесь только слушать. Если полезут, сразу спускайся.

Кира обернулась к лестнице и поставила флягу между ног, чтобы не укатилась.

— А внизу куда?

— За лестницу, к стене. От двери тебя там не видно.

Она провела ладонью по запылённому мешку, устроилась удобнее. Сквозь крышу ещё шло дневное тепло. Внизу стояла дверь, которую мы сами закрыли; после белой пустоты даже эта пыль нравилась мне больше.

— Ты пока здесь? — спросила Кира, не отрывая взгляда от улицы.

— Здесь.

Я вытянул ноги, опершись плечом о стену. Она подтянула колени, наклонилась к щели — и вдруг потянула меня за локоть.

— Люди. Вон, справа.

Из правого прохода появились двое. Крупный, с мечом, тащил второго под плечо. Тот цеплялся за него, едва ставя правую ногу. Куртки, сумки — как у нас. Над головами зеленели подписи.

А позади вышли трое гоблинов.

Один нёс копьё поперёк груди, другой бежал с дубинкой, третий, в кожаном жилете, держал короткий тесак. Они догоняли. Мечник оглянулся, попытался остановиться, но товарищ повис у него на руке. Пришлось снова тащить.

— Вниз. Я их заберу.

Мы спустились. Кира сама ушла за лестницу, освобождая проход. Я вынул брус, поднял край двери и открыл.

— Сюда! — крикнул я с порога. — К дому!

Мечник вскинул голову и потянул раненого к нам. Я вышел ему навстречу по плитам. Проход расширялся у развилки; там можно было разойтись, не рискуя попасть в подвал. Там я и остановился.

— Внутрь. Девушка поможет.

— За нами трое!

— Вижу. Иди.

Мужчина протащил товарища мимо меня. Я перехватил раненого с другой стороны на последние два шага, помог ему встать у косяка и вернулся к развилке. Кира уже тянула из комнаты табурет.

Гоблин. Уровень: 2.

Гоблин. Уровень: 2.

Гоблин. Уровень: 3.

Первым добежал тот, что с дубинкой. Он перескочил обломок и ударил, даже не остановившись. Широкая дубовая головка прошла перед лицом, дёрнула воздух у уха. Я убрал голову с линии и шагнул навстречу, пока он ещё волочил за ударом плечо.

В этот раз по скуле пришлись не голые костяшки, а металлическая накладка. Звук получился короткий и мокрый. Лицо гоблина дёрнулось, кожа над щекой лопнула. Он ещё пытался пробежать мимо — ноги сделали шаг, хотя голова уже откинулась. Потом тело сложилось и ударилось о плиты у моего сапога.

На перчатке осталась тёмная полоска. Я успел увидеть её и снова поднял глаза: копьё уже шло поверх падающего.

Перчатка нагрелась на долю секунды.

Внимание! Получено 5 Очков Системы.

Уровень: 2 (6/40 Очков Системы). Доступно: 6 ОС.

Пять. Работают.

Копейщик остановился за упавшим. Наконечник пошёл вперёд, прикрывая товарища с тесаком. Я сместился к краю завала, заставляя их повернуться. Сдвоить выпад им мешало тело на плитах. Копейщик переступил через него, слишком широко поставив переднюю ногу.

Слева, за поворотом, снова звякнуло железо. За краем стены мелькнуло движение. Я на мгновение посмотрел туда и сразу вернул взгляд к копью.

Гоблин уже доворачивал наконечник вслед за мной. Я ударил сапогом по древку сбоку; остриё ушло от живота, но скользнуло выше манжеты перчатки. Ткань сухо треснула, предплечье обожгло тонкой полосой.

Я входил за уходящим остриём. Гоблин попытался отскочить и вытянуть копьё обратно, но пяткой задел лежащего товарища. Древко дрогнуло. Я прижал его левой к кожаному кафтану, а правой ударил в лицо.

Нос провалился под металлической накладкой, кровь ударила на ворот. Он обмяк сразу, выпустив копьё. Я отвёл падающее тело от своих ног и отпустил древко. Из разреза на рукаве проступило тёмное пятно, но пальцы держали крепко, рука работала.

Тесачник уже обходил нас по улице. Я повернулся следом, не давая ему оказаться за плечом.

Внимание! Получено 5 Очков Системы.

Уровень: 2 (11/40 Очков Системы). Доступно: 11 ОС.

Я убрал сообщение, не отводя взгляда от последнего. Передо мной ещё оружие.

Тесачник был осторожнее. Он не полез за упавшими, держал между нами расстояние и оглядывался в левый проход.

Оттуда донёсся звон.

Я тоже услышал, но взгляда с него не снял. Он отступил ещё, приглашая за собой. Доски под сапогом, узкая полоска тени за спиной — здесь я уже стоял, пока шёл к сторожке. На ровном месте достану раньше, чем он успеет размахнуться.

Я показал движение вправо, а сам резко шагнул влево. Гоблин довернул тесак за первым движением. Увидел, что ошибся — его глаза метнулись обратно ко мне, а рука ещё шла в другую сторону.

Я ударил ногой в бок. Сапог вмял кожаный жилет, воздух вылетел из гоблина сиплым вскриком. Его развернуло к стене. Свободной рукой он попытался закрыть голову, тесак оттянул к бедру — ещё собирался резать.

Я не дал ему развернуться. Левая сбила поднятую ладонь, правая вошла сбоку под край защиты. Ухо сплющилось под накладкой, голова стукнула о камень. Гоблин мазнул пальцами по стене, оставил тёмный след и сел. Тесак соскользнул с колена.

Перчатка отозвалась жаром. Я отступил от лезвия, выпрямился и наконец посмотрел на левый поворот.

Внимание! Получено 7 Очков Системы.

Уровень: 2 (18/40 Очков Системы). Доступно: 18 ОС.

Теперь из левого прохода вышли гоблины.

Двое, ещё трое. Я отступил к дому, считая. Копья, щиты, над головами топор на длинной рукояти. Ещё четверо растянулись за ними, и последний вывернул из-за угла, что-то крикнув передним.

Десять.

Мечник стоял у двери, высунувшись ко мне.

— Иди сюда! — крикнул он.

— Уже.

Я отступал лицом к подходящим. До дверей было несколько шагов, а им ещё требовалось пересечь развилку. Подгонять они друг друга начали, увидев тела у моих ног.

— Кира, брус! — Я нырнул внутрь, ухватился за край двери и кивнул мечнику. — Помоги закрыть!

За нами дверь встала в косяк. Кира подала конец бруса, мы загнали его в гнёзда. Снаружи забарабанили шаги. Кто-то столкнулся с полотном, железо царапнуло доски.

Мечник повернул ко мне широкое мокрое лицо.

— Это ещё кто?

С улицы трижды ударили по щиту. Тем же размеренным звоном, который я слышал со стороны моря.

— Вот теперь, — сказал я, подхватывая доску к расшатанному гнезду, — пришли все.

Глава 4

— Матвей, — сказал мечник. — Я Матвей. Доску сюда?

— Под брус, верх к стене прижми, — я придержал доску, пока он перехватывался удобнее. — А я Гром.

Он поставил доску торцом на пол и навалился плечом. Я проверил другой конец запора: держался. Снаружи в дверь ткнули несколько раз, пробуя, затем заговорили.

— Денис, — отозвался раненый с табурета. — Ты там десять насчитал?

— Десять.

— Сука.

Кира пододвинула его к очагу. Правая нога Дениса почти не сгибалась; мужчина осторожно поддерживал колено обеими руками. Худощавый, с острым носом, тёмные волосы прилипли ко лбу. Стиснув зубы, он позволил ей переставить табурет.

— В ящике обрезки, — сказал я. — Денис, подавай, какие попрошу. Кира, поднимись на лестницу. Следи за верхом и окном.

Она взялась за перекладину и поставила ногу на высокую ступень. Куртка задралась, широкие штаны натянулись на бёдрах.

«Ничего себе задница. Даже этот балахон не спрятал».

Я перевёл взгляд к двери и поймал Матвея на том же занятии. Он провожал Киру глазами, медленно облизнув нижнюю губу. Заметил меня, коротко усмехнулся и снова подставил плечо под доску.

«Не один я заметил».

— На крышу полезут? — Кира остановилась на ступеньке, заглядывая в тёмный проём над собой.

— Могут. Услышишь что-нибудь — зови. Даже если не уверена.

Снаружи по дереву скребнуло железо. Я повернулся к двери.

Матвей поправил подпорку. На большом пальце у него был обломан ноготь, кровь на костяшках уже подсохла.

— Ваши трое тоже сюда шли? — спросил я.

— На звон, — он кивнул за дверь. — Мы за телегами сидели, пережидали. Четверо вышли из прохода, один ответил железкой по копью. Потом все повернули сюда и нас увидели.

— Мне по колену древком, — добавил Денис. — Я сел. Матвей одного между телегами достал, остальные обошли, пришлось уходить.

Матвей подался плечом под подпорку и посмотрел на щит хозяина у стены.

— Если держать придётся, давай его сюда. Мечом за ним достану.

Я поставил щит к его ноге рукоятью вверх.

— Тогда дверь твоя. Только скажи, прежде чем полезешь наружу.

— Куда тут полезешь, они под самым носом.

По двери ударили топором. Звук резко изменился: дерево треснуло, из нижней доски вылетела щепка. Матвей прижал подпорку. Второй удар пришёлся почти туда же.

Я присел сбоку от щели у пола. Ноги на плитах заслоняли друг друга. Ближе всех сапоги топорщика, за ними двое с копьями; дальше теснились остальные. В дверь им было удобнее лезть по одному, но стоять и ждать они не собирались. Один отступил к завалу, второй присел возле края подвала, заглядывая вниз.

Я приподнялся к трещине между досками. На миг в ней показалось лицо топорщика, над ним проступил четвёртый уровень. Он снова поднял топор, и я отпрянул.

— Рубит слева внизу. Стой правее, Матвей.

Денис подал мне ещё обрезок. Я опустил его под дверь, но следующий удар сдвинул полотно и выбил деревяшку обратно.

Надолго запора не хватит.

Я поднялся от щели. Матвей попробовал ослабить плечо; подпорка сразу скрипнула, и он снова навалился на неё.

Топорщик отступил, сменяясь с двумя другими. Через щель я увидел крюк на древке. Его завели за наружную скобу, потянули. Дверь пошла на себя и остановилась на брусе. Матвей выругался: левый костыль двинулся из кладки.

За крюк тянули двое. Третий держал копьё между ними. Остальные торчали позади, ища место, откуда можно достать нас.

— Матвей, план такой, — я присел рядом и подхватил подпорку, давая ему перехватиться. — Выйду через крышу, зайду им сбоку. Когда отвернутся от двери, выходи и бей мечом.

Он упёрся удобнее, посмотрел на лестницу.

— Через крышу как?

— По завалу спущусь. Только сам далеко не уходи: своего у порога закончил — снова за косяк.

Дверь дёрнулась. Мы оба нажали на доску, и костыль со скрипом вернулся к стене. Матвей прижал щеку к плечу, вытирая пот о куртку.

— А как я пойму, что ты вышел?

— Крикну. Раньше не открывай, — я понемногу ослабил нажим, убедился, что он держит один, и отодвинул щит ближе к его колену.

Матвей подцепил щит свободной рукой, поставил рукоятью к себе.

— Понял. Иди.

— Гром! — Кира показывала вверх. — Здесь сыплется!

На её рукаве белела крошка. С верхней ступени скатился обломок черепицы. Топор ударил снова, а в паузе я услышал скрежет над потолком, справа от трубы.

Тот, что уходил к завалу, добрался раньше меня.

— Вот и проход делают, — я поднялся. — Кира, к Денису. За камнями очага сядьте, подальше от лестницы.

Она слезла, пропуская меня, и помогла Денису опуститься с табурета на пол. Матвей смотрел на потолок.

— Если там двое?

— Увидим.

Я поднялся без топота. Над трубой черепица двигалась при каждом ударе топора; гоблин старался разбирать крышу под грохот снизу.

За трубой поместился на одном колене. Проверил ремни перчаток и замер.

В просвете показались пальцы. Плитка сдвинулась, стукнула о другую. Гоблин навалился на обрешётку; подгнившая рейка треснула. Он сломал вторую, освободив место между стропилами, и просунул короткое копьё.

Я увидел его голову — второй уровень. Он положил оружие на балку, повернулся и начал спускаться ногами вперёд. Держался за целое стропило, нашаривал опору носком.

Гоблин повис на руках. Одна подошва скребла по трубе, другая искала балку. Я видел грязь на сапоге, обрывок верёвки вместо ремешка и его открытую спину. Он ещё не знал, что я рядом.

Я вышел из-за трубы и рванул его за голень в сторону. Руки сорвались со стропила. Гоблин ударился боком о доски, выбив облако пыли; копьё подскочило на балке и покатилось к пролому.

Он попытался перекатиться к оружию. Я придержал плечо коленом. Гоблин вскинул голову, открывая рот для крика, — и удар перчаткой оборвал звук. Зубы щёлкнули, кровь плеснула на доски. Голова откинулась и глухо ударилась о пол.

Я отпустил его плечо, когда перчатка нагрелась. В пыли рядом с лицом быстро темнело пятно. Снизу снова грохнул топор.

Внимание! Получено 5 Очков Системы.

Уровень: 2 (23/40 Очков Системы). Доступно: 23 ОС.

Снизу заорал Матвей:

— Доску пробил!

— Я наверху! Ещё немного!

Через пролом было видно серое небо. Между двумя целыми стропилами оставалось место протиснуться боком. Я отогнул торчащий обломок рейки, встал ногой на балку и высунул голову.

Топорщик рубил, прикрывшись от окна щитом. За ним копейщики ждали, когда развалится дверь. Справа двое стояли возле подвала; один держал пращу. Слева, у подножия завала, возился ещё один — тот, что помогал подняться убитому. Два гоблина с крюком отошли, освобождая место топору. Последний, с тесаком, смотрел в узкую щель под фронтоном.

Девять внизу. Больше на крышу пока никто не полез.

Я осторожно вылез из пролома. Черепица похрустывала под сапогами; приходилось переносить вес в грохот топора. Лёг на скат животом, нащупал ногой верхний камень. Перчатки удерживали край стропила, открытые пальцы чувствовали дерево. Когда обе ноги встали на завал, я отпустил крышу.

Тот, что стоял внизу, услышал крошку. Задрал голову и шагнул от завала, пытаясь вытащить нож. Я уже добрался до нижнего уступа.

Спрыгнул на свободную плиту, согнув ноги при приземлении. Камень под сапогами не качнулся. Гоблин отступил ещё, клинок только выходил из ножен. Я ударил ногой в живот — он согнулся, выпустив воздух, и сам подставил голову.

Перчатка пришла снизу. Удар вытолкнул его обратно, кровь брызнула на подбородок. Он ещё держал рукоять ножа, когда повалился затылком к камням. Я отступил от падающего тела и крикнул, поднимая руки.

Внимание! Получено 5 Очков Системы.

Уровень: 2 (28/40 Очков Системы). Доступно: 28 ОС.

Теперь меня увидели остальные.

— Матвей! — крикнул я, отходя от стены. — Здесь!

Тесачник повернулся первым и показал на меня оружием. Ближний копейщик отступил от двери, опуская наконечник; второму мешал топорщик. Тот ещё не понял, что происходит, и сделал очередной замах.

Дверь за ним распахнулась. Не вся: нижние доски уже держались клочьями, верхняя петля выскочила. Полотно повисло косо, и Матвей выдвинул из-за него щит.

Один из гоблинов с крюком оказался к нему спиной. Матвей шагнул за край щита и всадил меч ему в спину. Гоблин выгнулся, схватился за воздух обеими руками. Матвей выдернул клинок; кровь хлестнула по короткому кафтану. Противник рухнул на колени и завалился перед дверью. Второй бросил крюк и развернулся к двери, заставляя Матвея спрятаться.

Копейщик передо мной шагнул. Я сместился к завалу, увёл острие за собой и оказался у него сбоку. Короткое копьё цеплялось древком за товарища. Гоблин оглянулся, пытаясь освободить его, и я прижал вооружённое предплечье левой. Правая пришлась в висок. Тёмная кожа смялась под накладкой; из уха потекло, рот раскрылся без звука. Я отпустил руку, и он сполз на камни, увлекая копьё за собой.

Внимание! Получено 7 Очков Системы.

Уровень: 2 (35/40 Очков Системы). Доступно: 35 ОС.

Топорщик наконец повернулся. Пращник тоже нашёл меня, размахнул ремень над головой. Я присел за выступ кладки — камень ударил в стену, крошка посыпалась на плечи. Топор прошёл над выступом, не доставая.

— Ну, чего стоишь! — Матвей снова показался в проёме и ударил мечом по щиту старшего. — Иди сюда!

Гоблину пришлось прикрыться. Я выскользнул из-за выступа к тому, который бросил крюк. У него был нож, но он всё ещё смотрел на Матвея. Увидев меня рядом, ткнул наотмашь. Я отступил от лезвия и ударил ногой в бедро. Он согнулся, выругался своим щёлкающим голосом, попытался поднять нож. Я шагнул вплотную и коротко ударил в челюсть. Щёлкнуло уже по-другому — твёрдо, внутри головы. Гоблин обмяк, на губах выступила кровь. Нож упал, звякнув у крюка.

Внимание! Получено 5 Очков Системы.

Внимание! Вы достигли третьего уровня!

Уровень: 3 (0/60 Очков Системы). Доступно: 0 ОС.

Получено 2 свободных очка параметров.

Окно закрыло часть прохода. Я убрал его и вернулся к стене. Напротив оставались пять: топорщик, второй копейщик, тесачник, пращник и гоблин с дубинкой. Они уже не теснились к двери. Тесачник отступал к порогу, пытаясь держать в поле зрения нас обоих, копьё прикрывало старшего со стороны улицы.

Топорщик что-то рявкнул. Гоблин с дубинкой — третий уровень, я успел увидеть надпись — побежал к Матвею, прикрывшись поднятой рукой. Пращник отвёл ремень: стрелять поверх своего он не рискнул.

Матвей выдвинул щит. Дубинка грохнула в середину доски. Матвей выдержал толчок и ударил из-за края щита. Меч вошёл гоблину в бок; тот дёрнулся, захрипел и прижал свободную руку к лезвию. Матвей оттянул клинок. На камень потекло, дубинка выпала из ослабевших пальцев. Гоблин упал поперёк порога. Матвей сразу отступил внутрь, пропуская тело, и не стал бежать ко мне через открытую полосу.

Хорошо. Всё, как договорились.

Оставшийся копейщик, второго уровня, повёл остриём за моей грудью. Я шагнул вправо, к краю подвала, но остановился прежде, чем там закончилась плита. Он перенёс вес на переднюю ногу. Я ударил по древку снизу и тут же оказался ближе, вцепившись открытыми пальцами перчатки в его рукав. Копьё торчало над моим плечом. Я ударил левой под край шапки. Голова мотнулась, на щеке остался глубокий кровавый след от накладки. Гоблин ещё пытался выдернуть рукав, но колени уже подогнулись. Я отпустил его; копьё ударилось о камень и легло поперёк тела.

Внимание! Получено 5 Очков Системы.

Уровень: 3 (5/60 Очков Системы). Доступно: 5 ОС.

Тесачник, третий уровень, метнулся ко мне через тело. Я отступил, заставляя его сделать ещё шаг и отвернуться от двери. Матвей вышел из-за косяка. Тесачник услышал его и начал разворачиваться, но меч уже вошёл под рёбра. Из открытого рта вырвался сдавленный крик. Он дёрнулся к Матвею, хватаясь за окровавленную рукоять, тот отступил, вырывая клинок. Тесак упал первым. Гоблин завалился следом и остался на боку, широко раскинув пальцы.

Матвей попятился к порогу. Топорщик кинулся следом, не давая ему задержаться снаружи; топор ударил по краю щита, срезал длинную щепку. Я шагнул вперёд — и камень пращи щёлкнул у меня под ногами.

Стрелок отступил к развилке. Следующий снаряд он доставал из мешочка. Я двинулся вдоль выступа стены; ему пришлось менять угол, чтобы не попасть в старшего. Пока он разворачивал ремень, я сократил половину расстояния. Он бросил камень раньше, чем хотел. Тот ушёл высоко, задел угол дома.

Я уже был рядом. Гоблин бросился прочь, к правому повороту, и упёрся в обвалившийся фронтон — тот самый, через который мы перелезали с Кирой. Он схватился за первый уступ. Я догнал и потянул его за плечо. Он обернулся с пращой в руке, поднял ремень перед лицом. Перчатка пробила эту защиту: ремень прижало к разбитым губам, голова стукнула об уступ. Я почувствовал жар в руке и отпустил. Гоблин съехал по камню, оставляя широкую тёмную полосу.

Внимание! Получено 5 Очков Системы.

Уровень: 3 (10/60 Очков Системы). Доступно: 10 ОС.

Из-за спины снова донёсся топор.

Я вернулся бегом. Матвей стоял там, где я его оставил. Щит держал крепко, но рука уже опускалась; нижний край цеплял порог. Топорщик заметил моё возвращение и отступил от двери.

Остался один...

Глава 5

Он тяжело дышал, но топор держал крепко. Щит прикрывал грудь. Теперь ему хотелось уйти с подхода на улицу. Я остался у развилки, не позволяя пройти.

— Теперь к нам по очереди, — сказал я Матвею.

Тот выдвинул щит за косяк. Гоблин не повернулся к нему целиком: держал меня в поле зрения, топор возле плеча. Выбрал момент, рубанул по щиту и сразу двинулся мимо, рассчитывая выскочить, пока Матвей отпрянул.

Я встретил его на середине плит. Топор пошёл коротко, сбоку — без большого замаха, уже разогнавшийся. Я убрал голову, чувствуя, как железо свистнуло возле уха, и ударил ногой в щит.

Доска тяжело ударила ему в грудь. Гоблин отшатнулся к лежащему краю двери, попытался обойти её, но сапог попал на перекошенную доску. Пятка съехала. Он рухнул на колено, топор зацепился клювом за полотно.

Я шагнул следом. Он ещё рвал оружие на себя, напрягая толстую шею. Матвей вышел на порог с мечом; гоблин повернул щит к нему и открыл лицо мне.

Я прижал вооружённую руку коленом к дереву и ударил. Накладка вошла в скулу, кожа разошлась. Голова отлетела к плечу, кровь ударила на обод собственного щита. Он замер с открытым ртом. Я уже поднял кулак для следующего удара, но через перчатку прошёл жар, и пальцы на топорище разжались.

Второй удар не понадобился. Я снял колено с его руки, выпрямился и только тогда увидел, как часто дышит Матвей.

Внимание! Получено 10 Очков Системы.

Уровень: 3 (20/60 Очков Системы). Доступно: 20 ОС.

Матвей опустил щит. Под ним лицо было мокрое, губы приоткрыты. Он заглянул за моё плечо.

— Всё?

— Сейчас проверю.

Я подошёл к развилке. Слева было пусто. Справа лежал пращник у камней. На крыше никто не двигался. Я обошёл край подхода, посмотрел в подвал: мокрые балки, старая кладка, ни ступеней наверх, ни скрытого прохода. Туда враг заглядывал зря.

Только после этого опустил руки.

От пальцев до плеч чувствовалась работа. Дыхание ещё было частым, рубаха липла к спине. Я разжал кулаки, повёл запястьями. Порез выше левой перчатки подсох, рукав возле него лип к коже. Больше ничего не обнаружилось. Рука двигалась свободно.

Матвей прислонил щит к косяку, но меч пока не убирал. Смотрел куда-то перед собой и улыбался, всё шире.

— Второй уровень, Гром. Двадцать очков набрал — вместе с тем, у телег, — он вытер лоб рукавом и отступил, освобождая мне порог. — И два в характеристики дали. В силу оба вложу. Видел, как этот со щитом меня прижал? Ещё немного — руку бы отшиб.

— Видел. Ты вовремя его на себя отвлёк, я до пращника добрался, — я наклонился к гоблину, перегородившему вход, и взял его за ворот. — Убирай меч, помоги оттащить. Дверь поднять надо, пока ещё кто-нибудь не пришёл.

— Сейчас, погоди… — Матвей задержался, читая своё окно, затем коротко кивнул. — Всё, добавил. Ну-ка!

Меч исчез в карте. Он ухватил мёртвого за ноги и потянул раньше, чем я успел выпрямиться.

— Вместе давай, — остановил я его. — На счёт три.

Мы отнесли тело к краю подхода. Когда вернулись за следующим, Кира вышла из-за косяка и поймала меня за локоть.

— У тебя кровь, — она потянула разрезанный рукав, пытаясь рассмотреть руку. — И здесь, на плече…

— На плече чужая. Руку копьём царапнул, ещё когда этих троих встречал, — я осторожно освободил локоть и согнул руку, показывая ей. — Потом промоем. Сейчас от двери отойди, мы её поднимать будем.

Кира отступила внутрь, но продолжала смотреть на меня. Потом перевела взгляд на Матвея, на его залитую кровью куртку.

— Я за очагом только слышала. Как вы там… — она прижала ладонь ко рту, сглотнула. — Потом всё стихло. Я выйти боялась.

— Мне страшнее было бы услышать его отсюда, — я показал на потолок над лестницей. — Хорошо, что позвала. Пока мы дверь держали, он бы прямо к вам слез.

— Я чуть не промолчала. Думала, от топора сыплется.

— А если бы промолчала, я бы ещё внизу торчал. Ты зови, даже если кажется. Поднимусь, посмотрю.

Она убрала руку от лица и отошла к очагу. Матвей уже взял второго гоблина за ноги; я подхватил под мышки. Мы оттащили его от порога и освободили место для полотна.

Полотно оказалось тяжёлым и неудобным: за разбитый край не ухватиться. Матвей взял за верхнюю полосу, я за нижнюю; между ними торчали рваные доски. Денис, сидя на полу, показывал, куда ставить край, чтобы не вырвать оставшуюся петлю.

— Низ сначала. Да, сюда. Теперь приподнимите.

Мы завели нижнее железо, а верхнее притянули к старым гвоздям. Дверь висела косо, но закрывалась. Пролом перекрыли двумя досками из ящика. Верёвка из первой трофейной сумки пошла через скобу и вокруг поперечин. Денис подсунул под расшатанный костыль щепки и деревянный клин.

— На ночь хватит? — Матвей налёг плечом.

— Если просто ночь, хватит, — ответил Денис. — Если опять топор, будить будет громко.

— Вот это нам и надо, — сказал я, проверяя брус.

Матвей помог вынести с чердака убитого. Мы протолкнули тело в пролом и спустили по скату на завал. Потом я принёс доску, положил поперёк целых опор и прикрыл часть отверстия уцелевшей черепицей. Снизу растянул старую сеть. Ветер ещё проходил, человек тоже мог продраться, но бесшумно снять всё это уже не получилось бы.

С подхода убрали тех, кто ещё мешал пройти к улице. Кира стояла у развилки и смотрела в проходы. На трупы старалась не глядеть.

— Пока никого, — сказала она, когда я вернулся за последним.

— Ещё чуть-чуть.

Вооружённого хозяина вынесли в шкуре. Я не стал просить Киру помогать. Матвей сам взял второй край, молча, без торга о том, кто сколько убил. Я отложил для него сумку, найденную на тесачнике, которого он убил у порога.

Знакомая F, одна из семи. Внутри несколько ломтей вяленого мяса, серый лоскут и маленькая деревянная фляжка. Я выложил содержимое на стол и протянул ремень Матвею.

— Держи. Со своей сложишь.

— А ты себе? — Матвей придержал ремень, ещё не забирая.

— Я свою во дворе уже улучшил. Тесачник твой, сумка тоже твоя.

Он провёл пальцем по ремню и усмехнулся.

— Ладно. Отказываться не буду.

Я показал ему счётчик на своей сумке, объяснил объединение. Он прочитал описание, выложил вещи из обеих и попробовал свести их вместе. Со второго раза появился запрос; Матвей выбрал согласие и вздрогнул, когда одна сумка исчезла в другой.

— Две из семи. И чего? — Матвей раскрыл горловину новой сумки, просунул руку и пошарил внутри.

— Пока ничего нового. Соберём семь — узнаем, — я сдвинул к нему его вещи, освобождая край стола.

Он спрятал их одну за другой, поднял сумку на весу.

— Хитро придумали.

— Мне ткань оставьте, — попросил Денис от очага. Он тянул штанину вверх, но та цеплялась за распухшее колено.

Кира отделила полосу и принесла ему. Я присел рядом, помог освободить сустав. Сбоку уже наливался синяк.

— Стопой пошевели.

Он пошевелил, попробовал согнуть ногу и скривился. Ладонью упёрся в пол, собираясь приподняться; я придержал его за плечо.

— Пока не ходи. Тут всё подадим.

— В туалет тоже подадите? — Денис снова сел и осторожно вытянул ногу.

— Доползёшь до угла, — Матвей опустил сумку возле лежанки и подвинул к нему свёрнутую шкуру, — я тебя ещё раз на себе не понесу.

Денис усмехнулся. Кира подложила шкуру под колено, дождалась, пока он устроится, и приподняла край ткани.

— Так?

— Так легче.

Обычного оружия набралось больше, чем было кому держать. Мы оставили два самых целых копья, топор с клювом, тесак хозяина и его щит. Остальные древки Матвей сложил у стены снаружи. Металл не исчезнет за ночь, а спотыкаться о него внутри никому не хотелось. Обод оказался мне мал; кольчуга тоже. Её свернули и убрали под лежанку. На отдельных трупах были монеты, ничего похожего на ещё одну оружейную карту мы не нашли.

Пока выносили убитых, я собрал ещё две полупрозрачные пластинки: одна висела над копейщиком, другая — над тем, которого я добил у двери. В пальцах обе стали плотными. Пустые, как первая; справка подтвердила тот же F-ранг. Я сложил все три вместе. Записывать пока ничего не собирался, но оставлять их на улице тоже.

Зато в кошеле топорщика среди смолы и четырёх монет лежала пластинка с тонким светлым узором. Я поднял её, и перед глазами возникла знакомая строка.

Малый магический дар.

Ранг: F.

Уровень: 1/5.

Тип: особенность.

Открывает параметр «Мудрость (86%)», +1 единица.

Прививает зачатки магического дара, однако вам предстоит проделать долгий путь, чтобы извлечь из него хоть какую-то пользу.

Насыщение: 7/10 ОС.

— Вот ты где, — я положил карту на свободный край стола и подвинул к свету.

Матвей возвращался от двери со щитом, разглядывая расщеплённый край. Остановился возле меня.

— Что нашёл?

— Магический дар. В начале предлагали взять.

Кира оторвалась от складывания ткани.

— Огонь сможешь?

Я ещё раз посмотрел описание. Заклинаний там не было, а слово «насыщение» пришлось открыть отдельно. Семь очков в карте уже есть, трёх недостаёт; можно вложить свои.

— Дар без заклинаний, — я повернул пластинку между пальцами, наблюдая, как узор ловит свет. — Три очка доложить, и можно учить.

— А заклинания где? — Денис устроил больную ногу на свёрнутой шкуре и привалился к стене.

— Вот когда узнаю, тогда и вложу, — я почесал затылок и убрал карту рядом со стопкой чистых. — Сейчас всё равно огня не будет.

Матвей поставил щит у двери. Возвращаясь, взял со стола вяленый ломоть и понюхал.

— Я бы и холодное съел.

— Положи пока, — я отстегнул перчатки, оставил рядом с сумкой и взял флягу. — Завтра попробуем. Воды у тебя сколько?

Он вернул мясо в свёрток и достал свою флягу. Приподнял, поболтал у уха.

— Примерно половина.

Кира принесла свою, забрала флягу у Дениса. Мы поставили их рядом. Её оказалась полнее всех, у Дениса тоже осталось около половины; моя почти опустела. Матвей сделал небольшой глоток и завинтил пробку.

— На день. Если не разгоняться.

— Кувшин ещё. — Кира кивнула на очаг.

— Завтра вскипятим. Сегодня дымить не будем, — я отдал Денису его воду, а Кира вернула свою в сумку.

Матвей снова покосился на свёрток и сел на лежанку.

— После такого дня я бы рискнул.

— А если потом бегать придётся? До угла? — Денис поправил шкуру под коленом и посмотрел на него снизу вверх.

— Ты-то всё равно не побежишь.

— Поэтому и предупреждаю.

Кира рассмеялась и закрыла рот ладонью, словно сама от себя не ожидала. Я улыбнулся, потянулся убрать флягу — и задел разрезом рукава край стола.

— Стой, — сказала она, перехватив меня за запястье. — Покажи.

Я закатал разошедшийся рукав. Ткань прилипла возле неглубокого пореза от копья. Потянул было, но Кира остановила.

— Не дёргай. Дай воду.

Она намочила лоскут, приложила и подождала. Я держал руку на столе, пока она отделяла куртку от кожи. Матвей тем временем устраивал возле лежанки меч, пробовал, удобно ли дотянуться.

— Больно? — Кира приподняла край ткани.

— Терпимо. Только не завязывай так, чтобы кисть отвалилась.

Она закрыла порез чистым лоскутом и обернула предплечье полосой. Прежде чем завязать, чуть ослабила оборот и посмотрела на меня. Я согнул руку, сжал кулак и разжал.

— Вот так хорошо. Спасибо.

Кира спрятала остаток ткани в свою сумку. Я опустил рукав и отодвинул перчатки подальше от края, чтобы ночью не зацепить.

Пока они устраивались, я открыл таблицу. Окна повышения в бою удалось только убрать с глаз. Теперь можно было прочитать спокойно.

Уровень: 3 (20/60 Очков Системы).

Доступно: 20 ОС.

Свободные очки параметров: 4.

Число выглядело неправдоподобным. Утром здесь стоял ноль. Пятый уровень больше не казался задачей на весь месяц, но часы миссии никуда не исчезли: прожить тридцать суток всё равно придётся.

Четыре очка параметров: два за второй уровень, два за третий. До сих пор не вложил ни одного. Я задержал внимание на силе, вспомнил, как хозяина вынесло с порога, и перевёл взгляд на ловкость. Силы хватило. А когда приходилось поворачиваться от копья к праще и обратно, лишняя быстрота точно бы не помешала.

Вложил одно очко. Девятка сменилась десяткой. А вот это уже было неожиданным! Так паршиво я себя не чувствовал даже когда ускоренно разрабатывал растяжку и гибкость. Тело буквально звенело от напряжения, суставы ныли, связки казались растянутыми до предела. Хорошо, что длилась эта пытка недолго.

Внимание! Ваш параметр «Ловкость» достиг предела для вашей расы. Связь с Сервером…

Доступен бонусный навык: «Улучшенная ловкость» (E).

Ваши связки и сухожилия гораздо прочнее и эластичнее, чем предусмотрено природой.

— Ещё и навык, — я, кряхтя словно скрюченный дед, оторвался от описания и посмотрел на Киру. Она как раз затягивала горловину сумки.

— За что? — она оставила сумку у ноги и придвинулась.

— До десяти довёл ловкость. Предлагает прочнее связки сделать. В бою лучше такого не делать!

Я принял бонус. Ни вспышки, ни новой волны жара, лишь лёгкое расслабление прокатилось по организму. Встал, перенёс вес на одну ногу, медленно согнул колено и повернулся. Проверять предел растяжки после такого дня не собирался. Просто убедился, что двигаюсь свободно.

В строке ловкости стояло десять из десяти. Дальше предлагалось разблокировать предел за сто ОС. Я закрыл предложение: у меня и близко столько свободных не было.

Я вернулся к силе. Девяти хватило, но каждый лишний удар — ещё время для чужого оружия. Если могу заканчивать надёжнее, возьму.

Вложил второе очко. Сила стала десять. И снова-здорова! Возникло давно забытое ощущение “забитости” мышц, будто пару дней не вылезал из качалки. Затем накатил мощнейший мышечный спазм. Хорошо, что сидел, наверняка сложился бы на полу от такого прихода. Хотя, чисто визуально, мышцы стали крупнее и плотнее, по крайней мере на брюках и куртки ремешки пришлось ослабить. А ещё гигантской волной накатил на желудок голод, хоть подошвы от сапог ешь!

Внимание! Ваш параметр «Сила» достиг предела для вашей расы. Связь с Сервером…

Доступен бонусный навык: «Взрыв» (E).

Активный навык. Сила +3 на 10 минут. Повреждает тело. Повторное применение — через сутки.

— Этот уже включать надо, — сказал я, попытавшись расслабиться и дочитав описание. — Ещё три силы, но с последствиями.

— Сейчас включишь? — Кира подалась вперёд, следя за моими руками.

— Нет. Ради пробы не буду, — желудок требовательно буркнул, а я закрыл описание и убрал руку с края стола, освобождая место Кире для её сумки.

Я принял навык, оставив неактивным. Постоянная десятка уже была моей; временную добавку пока проверять незачем.

Я вернулся к строке рукопашного боя. Следующая ступень стоила двадцать ОС. После покупки до четвёртого уровня станет дальше, зато драться я буду уже с новым умением.

— Кира, посмотри улицу минуту, — попросил я. — Хочу навык поднять.

Она поднялась к чердачной щели. Матвей отложил шкуру.

— Прямо сейчас?

— Пока на улице тихо хочу успеть. За сегодня заработал.

Я выбрал вторую ступень, прочитал цену ещё раз и подтвердил.

Внимание! Изучен навык «Рукопашный бой» (F, 2/5).

Израсходовано: 20 ОС.

Уровень: 3 (0/60 Очков Системы). Доступно: 0 ОС.

Пришлось сесть. Движения снова прошли через тело, но теперь я узнавал не только знакомую стойку. На одном переходе задержался: после удара ногой вес уходил на переднюю стопу, корпус уже поворачивался для продолжения, а руки оставались собранными. Я мысленно повторил связку и дождался, пока поток закончится.

Потом отодвинулся от стола, медленно поднял колено и вернул ногу, сразу добавляя короткий удар. В первый раз шагнул шире, чем требовалось. Исправил и попробовал снова. Удар пошёл без прежней паузы на возвращение в стойку.

— На улице пусто, — сказала Кира.

— Спасибо.

Я сделал ещё две спокойные попытки на другую сторону и остановился. Хотелось разогнаться, но для этого нужен двор, а не люди вокруг. Завтра проверю в движении.

Два оставшихся очка параметров пока не трогал. Сила и ловкость уже на десятке; с остальным разберусь утром.

Кира спустилась и заняла прежнее место у стола.

— Давайте договоримся, — я подошёл к двери, проверил брус в скобах. — Первым сижу я, потом Матвей. Кира под утро, но меня разбудишь.

— А я? — Денис приподнялся на локте.

— Ты спишь. Дверь уже починил, завтра ещё работа найдётся.

Он хотел что-то сказать, но вместо этого перевернул край шкуры, подложил под голову. Матвей сел на лежанку, стянул один сапог, потом второй. Потёр ступню и посмотрел на меня.

— Дом твой, получается?

— Отбил я. Жить предлагаю вместе, — я поднял с пола оставшийся обрезок и бросил в ящик, чтобы не мешал ночью. — Воду ищем вместе, дежурим по очереди. Никто не шарит в чужой сумке. Хочешь уйти — утром скажешь, не держу.

— Мне бы ногу поставить. — Денис осторожно вытянул её, устраиваясь на боку. — Потом решу.

Матвей отодвинул сапоги под лежанку, положил сумку возле головы.

— Я остаюсь. На улице мне не понравилось.

Кира подошла к лестнице с курткой в руках. Остановилась, пропуская меня, и тихо спросила:

— Ты же не уйдёшь, пока я сплю?

Я взялся за перекладину, повернулся к ней.

— Не уйду.

Она подождала ещё секунду, кивнула и начала расстилать куртку у стены. Вот это я мог ей обещать.

Я забрал перчатки со стола, поднялся на чердак и устроился у щели. На улице лежали синие сумерки. За крышами догорала полоса света; башня у моря стала тёмной и плоской. Здесь нас услышали два отряда. Сколько ещё осталось в городе, я не знал.

Внизу Матвей негромко ругался, пытаясь расстелить короткую шкуру. Денис посоветовал ему лечь поперёк; тот ответил, что поперёк будет торчать ещё больше. Скрипнула лестница.

Кира поднялась на несколько ступеней.

— Я лягу, — Кира держалась за перекладину, глядя снизу вверх. — Разбудишь, если что-нибудь начнётся?

— Разбужу. А пока спи, — я подвинул перчатки ближе к колену и снова посмотрел на улицу.

— Хорошо.

Ступени скрипнули под ней. Внизу зашуршала куртка. Я проверил перчатки, лежавшие рядом: до них можно было дотянуться, не вставая. Карту держал под клапаном, нож — в другом кармане. Внизу люди постепенно затихли.

Впервые за день никто не требовал решения прямо сейчас.

Я устроился удобнее у стены и стал смотреть на развилку. До утра дом нужно было просто сохранить.

Глава 6

Я спал часа два — на полу у лестницы, под собственной курткой. Кира разбудила меня на смене, и остаток ночи я просидел у чердачного окна.

С моря светлело. Из серого проступили крыши, колеи на улице, трава в щелях. Ни дыма, ни движения. Дом выстоял.

Я поправил сползшую повязку над левой кистью. Порез от копья подсох; при повороте запястья тянуло только кожу. На подоконнике лежали перчатки. Я натянул их, затянул ремни и несколько раз раскрыл ладони. Можно работать.

Пока внизу спали, я вернулся к параметрам. Сила и ловкость уже были по десять. Свободных очков осталось два; я вложил одно в выносливость. После вчерашних подарков хотелось проверить ещё одну девятку. Да есть тут хоть что-то, что даётся без мучений?! По ощущениям, я в одиночку разгрузил пару вагонов в рекордное время.

Внимание! Ваш параметр «Выносливость» достиг предела для вашей расы. Связь с Сервером…

Доступен бонусный навык: «Марафонец» (E).

Вы устаёте медленнее.

Принял. Ни новых движений, ни горячей волны. Я потянулся под низким скатом и вернулся к таблице. Последнее очко вложил в восприятие: вчерашний скрежет на крыше услышала Кира, а мне приходилось следить сразу за несколькими противниками. Мои прежние опасения лишь подтвердились. Сначала в глаза как будто воткнули тончайшие иглы и пару раз шевельнули… Затем заложило и тоненько зазвенело в ушах… Ну, а напоследок для полного счастья я ощутил полную гамму ароматов застарелого гоблинского жилья с привнесённой тонкой ноткой от моих новых товарищей.

Внимание! Ваш параметр «Восприятие» достиг предела для вашей расы. Связь с Сервером…

Доступен бонусный навык: «Детектор Лжи» (E).

Активный навык. Позволяет воспринимать мельчайшие детали поведения и мимики собеседника.

Я перечитал описание. Про готовый ответ «врёт» там не было: детали поведения. Принял и закрыл окно. Свободных очков не осталось; проверять новый навык пока было не на ком.

Внизу скрипнуло. Потом ещё раз, со сдавленным кряхтением.

Я спустился. Денис сидел у очага и подгребал щепки, вытянув больную ногу поперёк пола. Я снял перчатки и положил на стол.

— Ты из-за ноги не спишь? — я присел рядом. Денис отложил щепки и подтянул штанину, показывая распухшее колено.

— Оно всю ночь ноет, хоть куда повернись. Попробовал до двери дойти — опять сложилось. Хорошо, за стену держался.

Я распустил узел. Под тканью выпирала опухоль, сбоку налилось синим. Денис осторожно пошевелил стопой, затем попробовал согнуть ногу и остановился.

— Не наступай пока, — я намотал повязку свободнее, оставляя место опухоли. — Если куда понадобится, позови. Проведём.

— Я ж вас так на весь день привяжу, — он посмотрел на дверь, потом вернулся к колену. — Как думаешь, это надолго?

— Не скажу. В зале после такого неделями береглись, но я не врач. Сейчас точно не надо проверять, выдержит ли нога ещё один поход.

Денис поправил край повязки и подтянул ящик с обрезками поближе к себе.

— Тогда очаг я возьму. Ты вчера говорил, воду вскипятим. Я растопку собрал, дрова пока до сюда дотащил, какие смог. Всё равно мне здесь сидеть.

— Договорились. Я посмотрю воду и принесу ещё сухого. Только костёр до потолка не разводи: трубу с улицы видно.

— Да не первый раз топлю, — он отобрал две толстые щепки, положил поперёк остальных. — На даче каждое лето этим занимаюсь. Вы мне горшок найдите, чтобы кипятить было в чём.

Я подвинул ему ящик так, чтобы не задевал больную ногу, и поднялся к двери.

Верхняя петля по-прежнему держалась на кривых гвоздях, пролом — на двух досках и верёвке. Я налёг плечом. Всё ответило единым скрипом, но устояло. Вынул брус, приоткрыл и выглянул.

На плитах темнели пятна вчерашней крови. Дальше, за поворотом, улица была пуста. Я прошёл до угла, прислушался к прибою — и заметил каплю на обломанном краю кровли.

Стены, трава на развале, даже черепица были мокрые от росы. Я обошёл дом по доступной стороне, высматривая, куда стекает вода. Один скат уходил в завал, второй — к провалу в подвал. А у самого угла из кладки торчал обломанный жёлоб.

Подставил ладонь. Капля ударила в кожу; следующей пришлось подождать.

«По капле. На питьё не наберёшь».

Под жёлобом темнела выемка, давно промытая в грязи. Я вернулся за кадушкой и поставил её туда. Дерево рассохлось, но дно ещё держало.

— Под жёлоб поставил кадушку, но капает едва-едва, — сказал я, возвращаясь. — Большой воды оттуда не ждите. Вскипятим то, что в кувшине осталось.

— За лежанкой посмотри, там край горшка торчит, — Денис кивнул на дальнюю стену. — Если целый, сгодится.

У лестницы зашуршала куртка. Кира села, придерживая ладонью растрепавшиеся волосы. Несколько секунд разглядывала комнату, потом нашла меня.

— Ты так наверху и просидел? Я хотела потом тебя сменить… Кажется, опять уснула.

— Я два часа поспал, пока Матвей дежурил. А ты меня под утро разбудила, как договаривались. Всё нормально.

Она потёрла глаза и посмотрела на грязные пальцы.

— Ненавижу это: просыпаешься и секунду думаешь, что дома.

Я подвинул ей скамейку от стола, чтобы не сидела на холодном полу.

— Сейчас огонь будет. Хоть согреемся.

На лежанке зашевелился Матвей. Он откинул шкуру, поискал ногами сапоги и встал, потягиваясь.

— Вот это дело. А то ночь по ощущению будет холодной, дуба даёшь, пока до утра дотянешь. Я дров притащу, на улице обломков полно.

— Только за поворот не уходи, — сказал я, придерживая дверь. — Сюда и так вчера набежали.

— Да помню, командир. Ещё не соскучился.

Он усмехнулся и вышел. Кира встала со скамейки, наклонилась за лежанку и вытащила горшок. По краю шла трещина; я плеснул на дно из кувшина, проверил, не течёт ли, и оставил воду в горшке. Ниже трещины держало.

За десять минут Матвей принёс две охапки — приличных, сухих обломков, — и свалил у очага.

— Там ещё балка лежит, но этим топором её только мять. — Матвей подобрал трофей у двери, посмотрел кромку и положил на стол. — Найду камень, поправлю. У нас старшина за такой инструмент душу бы вынул.

— Сначала разожжём, этих обломков хватит, — Денис придержал растопку, чтобы Матвей не свалил на неё всю охапку. — Огнива ни у кого не было? В кошеле со смолой посмотри, Гром. Может, вместе лежало.

Я принёс кошель, высыпал мелочь возле топора. Среди монет нашлись тёмный камень и изогнутая железка. Сложил их рядом, подцепил шнурок и убрал с дороги.

— Вот оно. Я таким в шестнадцать лет полтора часа искру добывал. Потом зажигалку достал.

Матвей протянул ладонь.

— Дай попробую. Тут ещё трут должен быть, без него нам тоже до обеда сидеть.

Я нащупал в складке кошеля мохнатый клочок и передал Матвею. Первые искры ушли на камень. Матвей изменил угол, наклонился ниже; следующая осталась тлеть. Прикрыл ладонями, подул. Денис уже раздвигал щепу, освобождая ей место.

Пламя пошло по тонким обломкам. Матвей подождал, пока займутся, и сел на пятки, вытирая пот со лба. Кира придвинула скамейку, осторожно вытянула ладони к теплу.

— Даже не знала, что так замёрзла. Пальцы совсем деревянные.

— Только близко не суй, — сказал Денис. Он отобрал самые тонкие щепки и сложил отдельно. — Эти не жгите все, на завтра оставим. А горшок давайте сюда.

Я долил в горшок остаток из кувшина, не взбалтывая серый осадок, и поставил на камни. В кувшине осталась только мутная придонная лужица — пить её не станем. Матвей поправил полено под горшком.

— Если прокипит, уже не так страшно пить. Только тиной несёт.

— Вкус никуда не денется, — я прикрыл горшок плоским черепком. — И если в ней что-то растворено, кипячение не поможет. Остынет — попробую немного. Пока фляги не допивайте.

Матвей отодвинул свою от огня, чтобы не нагревалась, и поднялся за второй охапкой.

Пока он складывал дрова у очага, я достал мясо, найденное вчера у гоблина с ножом. Матвей добавил свёрток из сумки убитого им тесачника. Тёмные ломти были твёрдые, как подмётка. По краю белела соль, пахло копчёным и чем-то кислым.

Я отпилил трофейным ножом кусочек с ноготь. На разрезе виднелись волокна и белые прожилки.

Матвей заглянул через плечо.

— На мясо похоже. Я бы уже съел, только зубы жалко. Ты ножом еле отрезал.

— Солили и сушили на совесть. А кого — не скажу, — я развернул свёрток, показывая Кире все пятнадцать ломтей. — Другой еды у нас пока нет.

Она села на скамейку, потянула к себе край тряпицы и понюхала.

— Если размочить, может, хоть жеваться будет.

— Вот и попробую. Сначала этот кусочек, потом час подождём. Если всё нормально, остальное разделим.

Матвей хотел что-то сказать, но посмотрел на маленький обрезок в черепке и махнул рукой. Денис поправил крышку горшка; из-под неё уже шёл пар.

Когда вода закипела, я залил пробный кусочек и накрыл черепок. Немного отлил отдельно — смочить ткань для ссадин; остальное оставил в горшке.

У Дениса заурчало в животе. Кира обернулась, и он развёл руками.

— Это я, не живность под домом. Давай уже пробуй, а то я сейчас этот черепок съем.

Мясо размокло по краям. Я выудил его щепкой, подул и положил в рот. Соль защипала язык, жёсткие волокна застряли между зубами.

— Ну? — Матвей держал наготове свой ломоть.

— Солонина. Коптили с чем-то смолистым, — я прожевал и подвинул свёрток к середине стола. — Пусть пока лежит.

Матвей положил мясо обратно, сгрёб с пола две длинные щепки и принялся обламывать их над ящиком. Кира сняла горшок поближе к краю очага, чтобы вода остывала. Денис подхватил край рукавом, помог переставить.

— Дома-то привык, что жена накормит, — сказал он, разглядывая обожжённый палец. — Сам только чайник ставлю. Хотя по работе всё время с нагревом вожусь. Теплотехник я, из Перми.

— Дети есть? — Кира подала ему сухую тряпку, которой держала горшок.

— Дочка. Четыре года, — он обернул пальцы и опустил руку на колено. — Мне тридцать один, а вчера в переходе навернулся, как дед. С работы шёл. Нога мимо ступеньки, головой об край. Пока лежал, предложили эту Игру. Я согласился, даже не подумав.

Матвей переломил щепку, бросил половинки в ящик.

— Я на мотоцикле. Встречка, фура. Десять лет дорогу знаю, каждую яму — и вот. Тула, если что. Тридцать два. На складе бригадой командовал, до того срочка, мотострелки, — он потёр зачесавшуюся щёку запястьем. — Меч взял, хоть что-то знакомое по виду. Ты тоже?

Денис кивнул на свой клинок у стены.

— Думал, с ним надёжнее. А бегать в итоге пришлось быстрее, чем махать.

— Мне уже после удара предложили, — сказала Кира, подбирая щепки, рассыпавшиеся возле её ног. — Вернее, я удара не помню. Фары, потом белое.

— А ты как? — Матвей повернулся ко мне, перестав ломать дерево.

— Зарезали. Человек, на которого три года работал.

Кира остановилась со щепкой в руке.

— За что?

— Просили бой слить, а я выиграл. Подпольные драки. Полмиллиона на кону, я за ними и вышел, — я взял у неё щепку, расколол вдоль и подал обратно. — Он проводил до угла, там ещё трое ждали. Пока на них смотрел, получил нож под лопатку.

— А ты? — Матвей подался вперёд.

— Достал его. С одного удара лёг. Только он со своими уехал, а я там и остался.

Матвей выругался вполголоса. Денис дотянулся до горшка, проверил рукавом край и отодвинул ещё дальше от огня. Кира положила расщеплённую палочку рядом с моим черепком.

— Зато ты здесь, — сказала она. — Хоть так.

Я кивнул и взял флягу.

О себе Кира рассказывала, разбирая содержимое сумки на свободном конце стола. Двадцать два, Кимры. Два года училась в Дубне на бухгалтера, бросила, устроилась работать. Найдя запасную рубаху, она встряхнула её и сложила на коленях. Сухая, чистая; Кира провела ладонью по ткани и вдруг замолчала.

— Что? — спросил я.

— С мамой поругалась в тот вечер. Из-за того, что редко звоню, — она разгладила рукав, хотя на нём уже не было складок. — Последнее, что сказала: «Мне пора». До сих пор слышу, как она вздохнула. Я тогда трубку положила.

Денис потянулся за флягой и остановился, глядя на неё. Матвей сгреб обломки в ящик, поднялся проверить дверь. Я освободил возле Киры место для рубахи. Она сложила её туда, вытерла глаза тыльной стороной кисти.

Пока Матвей выглядывал наружу, я сверился с отсчётом миссии. Почти час. В животе было спокойно.

— Давайте есть, — я придвинул свёрток. — Кира, подай нож.

Она передала его рукоятью вперёд. Я отрезал ещё три ломтя и разделил вместе с остатком пробного. Горячей воды добавили понемногу: только чтобы размочить. Матвей держал черепок, Денис раскладывал порции по обломкам посуды.

Мне достались два небольших куска. Я прожевал первый, запил остывшей водой. Тепло разошлось по животу, и захотелось немедленно съесть второй. Пришлось отрывать от него совсем по чуть-чуть.

Кира ела так же, вытягивая волокна пальцами. Матвей управился быстрее всех и теперь ковырял щепкой между зубами.

— После вчерашнего — праздник, — сказал Денис и собрал с черепка последние крошки.

— Завтра ещё будешь эту соль изо рта выковыривать.

— Если завтра будет что выковыривать, я согласен.

Кира рассмеялась, прикрыв рот ладонью. Я потянул к себе остаток мяса: одиннадцать ломтей. На следующую еду хватит.

После еды я завернул оставшиеся ломти и убрал в сумку.

— Зачем? — спросил Матвей. — Тут и так с гулькин нос.

— Следующую еду ещё найти надо, — я затянул свёрток, оставив Матвею край верёвки придержать.

Он вздохнул, но завязать помог.

Потом я стянул сапоги и вытянул ноги на холодный камень. На правой пятке набух пузырь, левый большой палец натёрся до блеска. Портянки были мокрые насквозь.

Минуту я просто шевелил пальцами. Вот это была награда.

Денис потянулся к своим сапогам и остановился, поморщившись.

— Давай помогу, — я присел у его здоровой ноги, стянул сапог, потом осторожно снял второй. Разложил портянки на камнях у очага.

От них пошёл пар.

— Фу, — сказала Кира.

— Это ещё цветочки, — Матвей тоже разулся и повесил свои рядом.

Кира отошла к дальней стене, но скоро вернулась: возле огня было теплее. Денис подвинул ей край скамейки.

— Слушай, — сказала она мне тихо, когда остальные заспорили, чья портянка воняет сильнее, — а можно я, кхм... ну... помоюсь?

Я посмотрел на неё.

Вчера за боями и ремонтом я толком её не рассмотрел, а сегодня, при свете от очага и из щели, было видно всё. Волосы — тёмные, ниже плеч — сбились в свалявшийся ком и висели вдоль лица; на щеке подсохла ссадина, вокруг которой размазалась грязь. На шее и под подбородком серые разводы. Костяшки и ладони содраны, под ногтями чёрное. Куртка на левом плече разорвана и в пыли, штанина на колене продрана.

Она поймала мой взгляд и попыталась пригладить волосы. Вышло хуже.

— Воды на мытьё у нас нет. Есть немного кипячёной, я для ссадин отлил. Лицо тряпкой оботрёшь, плечо посмотрим. Сейчас угол тебе закрою.

Кира посмотрела за лестницу, потом на мужчин у огня. Я обулся и повесил за лестницей серую ткань из трофейной сумки: два гвоздя в швах кладки, между ними верёвка. Оставшиеся полосы отложил на перевязки.

— Матвей, ты точило хотел поискать. Глянь у поворота, только дальше не ходи.

Он натянул сапоги, взял топор и вышел. Кира забралась за полог с отставленной водой и двумя лоскутами. Я подвинул к Денису его вещи; тот проверял, дотянется ли до них, не вставая.

— Гром, зайди, пожалуйста. Плечо посмотри — я не достаю.

Я отогнул ткань.

Кира стояла ко мне вполоборота. Куртка висела на перекладине, под ней оказалась светло-серая рубаха, гораздо теснее сидевшая на теле. У талии ткань собиралась свободными складками, а на груди натягивалась. Пышная грудь, примерно третьего размера, узкие плечи, округлые бёдра — за этой проклятой курткой половины не было видно.

Кира подняла руки, собирая волосы. Рубаха потянулась следом, открыла полоску живота над поясом. Она чуть прогнулась, пытаясь вытащить прядь, зацепившуюся за ворот, и я засмотрелся.

Красивая. Очень. Грязь на шее, ссадины и чужая мешковатая одежда этого не отменяли.

Она собрала волосы на затылке, придержала одной рукой и повернулась ко мне.

— Вот здесь. Когда руку поднимаю, тянет.

Я поднял глаза к её лицу. Кира смотрела на меня, ожидая ответа; я сообразил, что уже несколько секунд молчу.

— Покажи. Под воротом?

— Сзади немного. Сама не вижу, — она отпустила волосы на правое плечо и стянула ворот рубахи с левого.

За плечом подсохла широкая ссадина, по краям налипла каменная крошка.

— Об ворота вчера, — сказала Кира и оттянула ворот ниже. — Только не дёргай.

Я смочил чистый угол лоскута. Она держала волосы, пока я снимал грязь вокруг содранной кожи. Под ключицей виднелись редкие веснушки; к ним хотелось прикоснуться совсем по другой причине.

— Ладони сама протёрла? — спросил я.

— Ещё вчера. Тут только колено осталось, — она села на ступеньку и подтянула правую штанину. — Вот это я удачно пробежалась.

Пока Кира осторожно обтирала края ссадины, я расправил рукав её куртки. Разрыв цеплялся за перекладину. Она достала из кармана оружейную карту, извлекла кинжал и срезала висящую нитку. Я придержал ткань; чистый срез лёг ровно.

— Хоть для этого пригодился, — Кира вернула клинок в карту и опустила ладонь к колену. — Зверя им ударить не смогла, а тряпку — пожалуйста.

— Ты вчера крышу услышала. Я бы снизу этого не заметил.

Она кивнула, не поднимая головы, и выжала последние капли на угол лоскута. Под штаниной открылась длинная гладкая нога. Я придержал её за щиколотку, пока она убирала песок.

— Спортом занималась? — спросил я. — Ноги сильные.

— До пятнадцати. Потом тренер сказал, что до разряда не дотягиваю. Я и ушла, — она стряхнула песчинку на пол. — Сейчас смешно, а тогда обиделась страшно.

— Мне тоже сказали, что руки короткие. Пришлось учиться самому дистанцию выбирать.

— И не бросил?

— Полгода тренера ненавидел. Потом на том, чему научил, зарабатывал.

Кира усмехнулась, потянулась за курткой. Я подал её, отставил пустой черепок на пол и вышел, пока она одевалась.

Я вышел из-за полога. Матвей уже вернулся: топор лежал у очага, сам он грел ладони и смотрел через щель в ткани. Кира сидела на ступеньке, продевая руку в рукав куртки; штанину ещё не опустила.

Я попробовал включить новый навык. Матвей заметил меня: губы сжались, взгляд метнулся к топору.

Глава 7

— Точила не нашёл. Камни крошатся.

Пока говорил, снова посмотрел мне за плечо. Я придержал край полога, закрывая ему обзор.

— Гром, закрепи, пожалуйста, — попросила Кира изнутри. — Он всё время сползает.

Я перехлестнул ткань через верёвку и связал углы. Матвей отодвинулся от огня, подхватил топор. Кира вышла уже в застёгнутой куртке, вынесла черепок и лоскуты. Поставила возле Дениса, обойдя Матвея со стороны стола.

Я взял флягу и подошёл к двери.

— Денис, посмотри за улицей. Я у угла.

Он передвинул табурет, освобождая себе обзор.

Матвей вышел следом. Догнал меня возле жёлоба и прикрыл дверь.

— Слушай, ты думал, как мы тут жить будем?

— Воду искать надо, — я поднял флягу. — С крыши почти ничего не набралось, а эту скоро допьём.

Матвей почесал щёку рукоятью топора, посмотрел на полосу неба между крышами.

— Да я не про воду. Тут же месяц минимум. А потом кто знает? Ни ментов, ни соседей. Никого.

Он усмехнулся, будто мы уже поняли друг друга.

— Девка-то у нас ничего. Вчера вся в грязи, а сегодня отмылась… — Матвей запустил свободную руку под пояс, почесал в паху и дёрнул штаны, устраивая их поудобнее. Глянул на дверь, за которой осталась Кира, и довольно осклабился. — Ты видел, что там под курткой? Я ещё вчера, на лестнице, приглядел.

— Видел. Дальше что?

— Да я по-хорошему, — Матвей поставил топор у стены и заговорил тише. — Мы вдвоём кормим, защищаем. Она одна дня не проживёт. От неё в бою пользы никакой.

— Она предупредила про крышу.

— Я тоже слышал. Просто у двери стоял, — он отмахнулся. — Гром, я не жалуюсь. Мужики должны защищать, понятно. Но она-то нам чем-нибудь ответит?

Я убрал флягу в сумку и повернулся к нему.

— Чем ответит?

Он посмотрел на меня с терпеливой улыбкой.

— Ну, не маленький же! Ты мужик, я мужик. Договоримся между собой, чтобы потом из-за бабы не сцепиться. Ты первый её нашёл, хочешь — ты первый. Только без обид, по очереди. А ей спокойно объясним. Она умная, поймёт.

Несколько секунд мы молчали. Где-то за крышами шумело море. Матвей ждал, улыбка постепенно сходила с лица. Я стряхнул с ладоней пыль и встал прямо перед ним.

— Ты ей уже это говорил?

— Нет. С тобой сначала.

— Вот и закончим на этом. Я за спасение с неё плату не беру. И тебе не позволю.

Он отстранился от стены, расправил плечи.

— Так я ж не силой. Поговорить.

— Она сама решает, с кем ей быть. Не ты и не я. А с этим предложением к ней не подходи.

Матвей посмотрел на дверь. На секунду челюсть у него напряглась, потом он снова усмехнулся.

— Ты чего завёлся? Я потрепаться пришёл. Шуток не понимаешь?

— Сейчас это уже шутка. До этого ты очередь распределял.

Он наклонился за топором, но я остался стоять. Подобрал инструмент и повесил на пояс.

— Мы вчера вместе дрались. Ты лазил, я дверь держал, я тебе спину прикрыл. А теперь ты мне тут как начальник…

— За вчера спасибо. Киру делить не будем.

— Или сам на неё нацелился? — он посмотрел мне в лицо, уже без улыбки. — Конкурент не нужен?

— Матвей. Я не обсуждаю, кому достанется Кира. Ни с тобой, ни с кем.

Он отвёл взгляд к разваленной стене. Я дал ему время. Под ногами белела щепка от вчерашней двери; он задел её носком, отодвинул.

— Всё, проехали, — протянул руку. — Реально не то сказал. Голова после вчерашнего кругом.

Я пожал ладонь, не сходя с места.

— К ней с этим не подходишь.

— Услышал.

Матвей подобрал у стены плоский камень, провёл пальцем по кромке и унёс в дом. Через минуту изнутри донёсся скрежет стали. Я дождался, пока он сядет у очага, и вернулся за Кирой.

Кира сидела за столом и раскладывала свои вещи: фляга, карта с кинжалом, свёрнутая запасная рубаха, обрывки ткани. Матвей точил топор о принесённый камень. Денис дремал, привалившись к стене.

— Кира, выйди со мной на минуту.

Она подняла голову и встала. Матвей продолжал точить топор; по камню шла тёмная полоса металлической пыли. Мы вышли к кадушке. Я прикрыл дверь, но остался так, чтобы видеть подход.

— Что случилось? — Кира вытерла ладони о штаны.

— Матвей говорил о тебе. Считает, что за защиту ему положено…

Она посмотрела на дверь. Договаривать не понадобилось.

— Ясно.

— Я ему отказал. Он назвал это шуткой, — я прислонился к стене, не закрывая Кире путь к двери. — Ты утром заметила, как он смотрел?

— Да. Поэтому и попросила ткань поправить, — Кира обхватила себя за локти, — я не думала, что так быстро. Сутки прошли.

— Одна с ним не оставайся. Я рядом; если выйду, держись на виду у Дениса.

— Денис встать не может.

— Но слышит и позовёт. И ты зови сразу.

Она молча провела большим пальцем по засохшей ссадине. Я убрал её руку от болячки.

— Не сдирай.

— А если не смогу крикнуть? — она подняла глаза. — Вчера у ворот горло сжалось. Пока он не замахнулся, я стояла и молчала.

Я показал на кадушку, потом на стену дома.

— Тогда стучи. Посудой, ногой, чем получится. Это услышу.

Кира стукнула по краю кадушки. Дерево гулко отозвалось.

— Так слышно будет?

— Через стену слышно, — я придержал посудину, чтобы она не опрокинулась. — Пойдём. Он в комнате один остался с Денисом.

Кира отодвинулась, пропуская меня к двери, и вошла следом.

Матвей уже точил гоблинский тесак. Услышав дверь, проверил кромку ногтем и продолжил. Денис проснулся и подкладывал в очаг.

— Кира, — сказал Матвей, не поднимая головы. — Ты бы поела ещё. Ты вообще с гулькин нос съела.

— Я сыта, — Кира прошла мимо него к столу и повесила сумку на спинку скамьи.

Я сел за стол, оставив Киру рядом. Она повесила два использованных лоскута возле очага, подальше от пламени. Я разложил то, что понадобится в дороге: карты, нож, остаток верёвки, флягу. Кольчуга осталась под лежанкой — тащить её смысла не было.

Кира подвинула ко мне перчатки. Я надел их, выправил край повязки из-под левой манжеты и затянул ремни. Матвей перестал точить. Я сжал кулак, проверяя посадку; он снова повёл тесаком по камню.

Я убрал карты по карманам: нож справа, перчатки слева. Клапаны застегнул — сегодня их ещё придётся открывать на ходу.

Потом я взялся за дверь.

Верхняя петля висела на двух кривых гвоздях, и меня это не устраивало. Я вытащил их, распрямил рукоятью несистемного ножа на плоском камне и загнал заново, добавив третий из кошелька. Стало лучше — полотно перестало гулять при открывании.

Потом занялся нижним углом воротины, который скрёб плиту при открывании. Тут помог Денис: он сказал сидя, что если снять с угла миллиметра три, дверь встанет ровнее. Я срубил тесаком щепу с угла, попробовал — стало легче. Срубил ещё. Дверь пошла почти свободно.

— С дверьми тоже работаешь? — я попробовал открыть ещё раз; полотно прошло над камнем, не царапнув.

— Тесть столяр. Каждое лето у него на даче подсобником, — Денис поддел носком здоровой ноги срезанную щепку, отодвинул к очагу. — Хоть пригодилось.

К полудню всё было почти хорошо.

Огонь горел. Портянки высохли. Дверь ходила ровно. Перчатки были подогнаны, карты на своих местах. Последнюю кипячёную воду из горшка мы допили после еды. Теперь оставалось только то, что во флягах. Я посмотрел на приоткрытую дверь: снаружи давно не было слышно капель.

Я вышел проверить кадушку и заодно постоять на воздухе.

Дверь оставил приоткрытой — на ладонь, как всегда, чтобы услышать. От двери до жёлоба было шагов шесть.

Я наклонил кадушку. В углу заблестело несколько капель, на жёлобе больше ничего не собиралось. На сегодня всё. Я поставил её на место и посмотрел вдоль стены, надо искать настоящий сток или колодец.

Из дома донёсся звук.

Не крик. Стук. Что-то деревянное упало на пол.

Я поднялся.

И тогда закричала Кира:

— Гром!

Я уже бежал. Шесть шагов до двери, створка подалась от ладони, и я оказался в комнате.

Матвей загородил Кире выход из угла за лестницей. Держал её за запястье. Она тянула руку к себе, прижимаясь спиной к стене. На полу лежала опрокинутая скамейка.

— Отпусти. Я сказала — нет. Отпусти меня!

— Да я поговорить хочу, чего ты…

— Матвей, убери руки! — Денис подтащил себя от очага к столу, ухватился за край и попытался встать. Правое колено подломилось. Он сел на бок, задел посудину; та разбилась о камень. — Гром!

Я прошёл вдоль края стола. Матвей обернулся; я накрыл его кисть правой, выкручивая и отвёл от Киры. Он охнул, подался вслед за рукой и выпустил запястье. Я отпустил его сразу, как между ними появилось место.

— К Денису, — сказал я Кире. — За стол.

Она проскочила мимо меня, присела к упавшему и подхватила его под локоть. Матвей тряс кистью, переводя взгляд с неё на меня:

— Ты чего руки распускаешь?

— Она просила отпустить.

— Я просто взял за руку! Мы разговаривали.

— Она сказала «нет», — Денис подтянулся к стене. Кира придерживала его за плечо. — Я слышал. И видел, как ты не пустил её пройти.

Матвей резко повернулся к нему:

— Сиди, раз встать не можешь.

— Сижу. Это не мешает мне видеть.

Я встал между Матвеем и столом. Он отступил вдоль свободного края к двери, красный, растирая запястье. Матвей потянулся к кармашку с оружейной картой. Я следил за этой рукой.

— Забирай вещи и уходи, — я указал на его сумку у лежанки.

Матвей дёрнул плечом, будто собирался оттолкнуть мою руку.

— Скажи ещё «из моего дома»? Мы вместе его держали! Я тебе спину прикрывал, а теперь ты мне «уходи»? — он расправил плечи. — Или ты здесь один хозяин и всех рассадил, как тебе удобно?

— Я всем объяснил всё вчера, а тебя сегодня предупредил ещё и во дворе. Собирайся.

Матвей активировал карту меча и скользнул ладонью от края рукояти к крестовине. Я сместился, закрывая от него Киру и Дениса.

— Руку убери от меча.

Он поднял клинок на уровень пояса. Узкая полоса света от двери прошла по стали. Кира перестала тянуть Дениса и замерла; я показал ей ладонью отойти дальше за стол.

— Матвей, положи, — сказал Денис. — Ты что, совсем?

Тот не ответил ему. Смотрел на мои перчатки и держал меч перед собой.

— Давай, кулаком попробуй. Я тебе не гоблин.

Глава 8

Я остановился у края стола. Матвей стоял ближе к двери, за спиной у него оставалась полоса свободного пола. Между нами — вытянутая рука с мечом. Он держал клинок уверенно; вчера этого хватило, чтобы убить троих, пока они поворачивались ко мне.

Матвей шагнул. Я обошёл угол стола, не давая оттеснить себя к Кире. Он проследил за мной, поправил хват. Ноздри раздувались, губы были сжаты. Мне не требовался навык, чтобы видеть злость, а угадывать, остановится ли он сам, я не собирался.

— Ты вчера по крышам бегал, — сказал он. — Я здесь стоял. Я тебе помог, понял?

— Понял. Клинок опусти.

Он ударил вместо ответа.

Короткий шаг, следом ещё один — и меч прошёл на уровне пояса. Я сместился вдоль стола. Острие лишь задело край, срезало щепку. Матвей выругался и потянул клинок обратно, но уже слишком близко подпустил меня.

Я ударил ногой по выставленному бедру. Он просел, хват на мече не разжал, зато плечо ушло вниз. Правая перчатка пришлась в челюсть.

Хрустнуло. Матвей отшатнулся, выплёвывая кровь. Я не последовал за ним вслепую - меч оставался в руке. Он упёрся пяткой в порог, попытался поднять клинок и хрипло втянул воздух.

— Матвей, брось! — Денис кричал из-за стола. — Брось его!

Матвей рванулся ко мне, выставив остриё. Я ушёл с линии, придержал его вооружённое предплечье и коротко ударил сбоку. Металлическая накладка попала в висок. Голова мотнулась, меч упал у косяка; Матвей ударился плечом о дверь и осел.

Я отступил от клинка. По перчатке прошла знакомая горячая волна. Я сжал кулак, всё ещё глядя на его вооружённую руку. Матвей лежал с открытым ртом, кровь стекала по подбородку на ворот. Только утром он смеялся у этого стола.

Внимание! Получено 20 Очков Системы.

Уровень: 3 (20/60 Очков Системы). Доступно: 20 ОС.

Я убрал сообщение, уже не ожидая, что он шевельнётся. Грудь больше не поднималась. Рядом скребнула сдвинутая сквозняком щепка, и я наконец опустил руки.

Внимание! За убийство союзника вы получаете Кровавую метку!

Кровавая метка

Лишь сильный может нарушать правила! В течение суток любой Игрок вправе убить вас, не понеся никакого наказания. Возможность воскрешения через алтарь заблокирована.

Кира отступила от стола и посмотрела выше моего лица.

— Гром, у тебя над именем красное появилось. «Кровавая метка». Это из-за него?

Я пробежал глазами условия. Сутки. Любой игрок.

— Да. Теперь меня тоже можно убить без наказания, — я отодвинул меч ногой от порога. — Ещё воскрешение через алтарь закрыли. Что за алтарь, потом посмотрю.

— Он сам на тебя полез! — Кира взялась за край опрокинутой скамьи. Денис придержал другой конец, помог ей поставить.

Я вызвал справку, спросил про нападение. Ничего: то же условие об убийстве союзника. На отсчёте убывали секунды.

— Для Системы он был союзником. Похоже, ей этого хватает.

Рядом с плечом Матвея дрогнул воздух. Я дёрнулся было назад, но над камнем уже висела полупрозрачная карта — ярче тех, что находились у гоблинов.

Я потянулся и взял её за край. Она потяжелела в пальцах; проступило изображение лица без глаз.

— Ещё что-то дали, — сказал я и сунул карту в свободный карман. Смотреть на неё сейчас не хотелось.

Я снял перчатки и убрал в карту. Денис подтянул к себе табурет, упёрся ладонями в сиденье. Кира помогла ему подняться с пола. Я отвёл скамью в сторону, освобождая им проход к очагу.

— Я видел, как он меч вытащил, — сказал Денис. — Если спросят, скажу.

Кира кивнула, придерживая его под локоть. Я отодвинул свою сумку к стене: Матвея предстояло вытащить наружу.

— Кира, дверь придержи.

Я снял с Матвея сумку и пояс, вытащил из кармашков куртки карты, ссыпал всё в сумку и оставил её на скамье. Потом взял его под мышки и потянул на плиты. Она отступила за створку, оставляя мне проход. Подтянул тело к стене со стороны завала и остановился, переводя дыхание. Тяжёлый. Ещё вчера сам помогал мне выносить отсюда убитых.

Кира принесла серую ткань. Я накрыл лицо и грудь, придавил края камнями. Она осталась возле двери, прижав ладони к животу.

— Похоронить бы.

— Тут камень. Если найдём землю и лопату, вернёмся.

— Он утром дрова принёс. Огонь развёл, — она смотрела на укрытое лицо. — Я не понимаю, как это всё в одном человеке.

— А потом решил, что ты ему за это должна, — я прижал край ткани камнем у плеча. — Идём внутрь.

Мы вернулись. Денис сидел у очага, подобрав под себя здоровую ногу, и сгребал палкой обломки посуды из прохода. Кира подобрала крупные черепки. Я поднял меч, вытер клинок и положил на стол.

Кира потянулась убрать скамейку. Я заметил красные полосы на её запястье.

— Покажи.

Она спрятала руку за спину, потом всё-таки протянула. Там, где её держал Матвей, наливались следы пальцев. Я повернул кисть, спросил, больно ли шевелить. Она согнула пальцы, качнула головой.

— Только здесь.

Денис подвинул ко мне черепок. Я отлил в него немного из своей фляги (оставались считанные глотки) и смочил чистый лоскут. Кира прижала его к запястью и села.

— Может, не надо было куртку снимать при них, — сказала она негромко.

— Кира. Ты попросила его отпустить. Всё остальное — его решение.

Она перевернула лоскут, подержала на запястье и осторожно согнула пальцы. Я убрал меч со стола подальше от её локтя.

— А с красным этим что делать? — она подняла глаза к надписи надо мной. — Его же все увидят.

Я вспомнил про новую карту в кармане. Вынул её, положил на стол. Кира отодвинула черепок с лоскутом.

— Это за него? — она посмотрела на дверь.

Я вызвал описание и прочитал вслух.

Маска безликого убийцы (49%)

Материал: неизвестная кожа.

Класс: E.

Тип: артефакт Системы, масштабируемый.

Описание:

Правила одни для всех, но слабые все равно умрут. Так почему бы им не послужить ступенькой для твоего возвышения?

Свойства:

— Скрывает лицо и всю системную информацию об игроке.

— Меняет имя в соответствии с маской.

— Временно разрывает связь с алтарями, лишая права на воскрешение.

— В случае смерти душа носителя поглощается Системой. Убийца не получает опыта.

*Доступно первым 10 игрокам нового мира, убившим союзника.

— Ступенькой, — повторила Кира. Она скомкала влажный лоскут и убрала его в черепок. — Мы утром вместе ели.

Я тоже не мог отвести глаз от этой строчки. Провёл пальцем по карте и сосредоточился. На ладонь легла зеленоватая кожа, холодная, с прорезями для глаз.

— А красное она уберёт? — Денис подтянулся ближе. — Там же написано: всю информацию.

— Не знаю. Посмотрите на меня.

Я приложил маску к лицу. Кожа растянулась и облепила щёки так плотно, что я сразу подцепил край у виска. Поддался; я выдохнул и отпустил.

Кира отшатнулась.

— Сними.

— Сейчас сниму. Скажи только, что у меня вместо имени.

— «Безликий убийца №6», — она обошла край стола, всматриваясь. — И лицо совсем чужое. Я бы тебя не узнала.

— Только имя красное, — добавил Денис. — Гром, с этим к людям не лучше получится, чем без маски.

Я стянул маску. В руке она затвердела, словно тонкая корка. Кира осталась стоять, глядя мне в лицо.

— Теперь тебя узнаю. А метка никуда не делась.

— Значит, не так просто, — я открыл справку уже по маске, нашёл красный статус. — Её носителя тоже разрешено убивать без наказания. Даже опыта не получат, зато душу заберёт Система.

Денис отодвинул табурет от стола обратно к очагу.

— К людям в таком не ходи. Я бы дверь не открыл.

— Я тоже, — я повернул маску изнанкой вверх и попробовал вернуть в карту. Получилось. — Но оставлю.

— А что за новый мир? — Кира коснулась края карты. — Ты прочитал: нового мира. А городу восемь местных лет как конец пришёл.

Я задержал внимание на словах «нового мира» и прочитал уточнение вслух:

— Бонус для игроков недавно инициированного мира. Маска — один из вариантов, — я посмотрел на Дениса. — Выходит, речь о том мире, откуда мы пришли.

— Значит, у нас дома тоже это началось? — спросил Денис.

— По этой строчке выходит, что наш мир уже в Системе. Когда началось и что там происходит, не написано.

Я убрал маску к картам. Три чистые сложил отдельно от дара, стянул узкой полоской ткани; монеты оставил в кошеле. Там же нащупал вчерашний ключ и выложил на стол.

— От этой двери? — Кира перевернула его волной вверх.

— Здесь брус. И замка я не видел.

Она протянула ключ Денису. Тот осмотрел трёхгранный конец и покачал головой.

— Не наш. Сохрани, много места не съест.

Я вернул ключ в кошель и затянул горловину сумки. Денис потянул к себе флягу.

— Уже шестой безликий убийца, — сказал Денис, глядя на дверь. — Быстро мы тут освоились.

Я не стал считать, сколько людей за этим стояло.

— Здесь больше не останемся, — я затянул горловину сумки и посмотрел на дверь. — Вчера сюда два отряда пришли. Сегодня у порога человек под тканью, а у меня метка. Лучше уйти, пока нас не нашли.

— Куда? — Кира подвинула свою сумку к моей.

— За водой. Сначала найдём, где она здесь есть.

— С крыши к вечеру уже ничего не набежит, — сказал Денис. Он поддел палкой ящик, освобождая место возле очага, и остановился. — Тут что-то за ним.

Между стеной и ящиком торчал свёрнутый кусок кожи. Я отодвинул обрезки, достал находку и развернул на столе.

Это была не карта в нашем понимании. Это был кусок выделанной кожи размером с два листа, весь в жирных пятнах, а на нём — процарапанные и подкрашенные чем-то тёмным линии.

Линии шли параллельно, ветвились, кое-где заканчивались кружками. В нескольких местах стояли значки — не буквы, а простые пометки: крестик, две черты, что-то вроде треугольника. В левом верхнем углу был нарисован прямоугольник с зубцами.

Я развернул кожу ближе к свету. Кира придержала угол, который всё время сворачивался.

— Это трубы? — она проследила ногтем от толстой линии к нескольким тонким. — Как будто расходятся от одного места.

— Или каналы. Денис, глянь: ты с таким работаешь, — я подвинул находку к краю стола, чтобы он мог рассмотреть, не вставая.

Денис подтянул табурет, опёрся локтем о стол и долго водил пальцем над линиями, не касаясь кожи.

— На разводку водопровода похоже. Вот здесь все сходятся, видишь? Может, воду отсюда подавали. Только где это на улице — по такой картинке не скажу.

— А прямоугольник с зубцами? — Кира повернула кожу к нему. — Стена какая-нибудь? Мы сверху башню видели.

— Может, и стена. А может, так затвор обозначили, — Денис перевернул край, поискал на обороте. — Подписей нет. Я их условных знаков не знаю.

Я попробовал вызвать перевод. Значки остались значками; ни севера, ни масштаба не появилось. Пришлось повернуть схему обратно и разгладить ладонью.

— Если это водопровод, для ремонта к нему должны где-то спускаться?

— Должны. Вот поперечные штрихи могут быть люками. Но могут и чем-то другим, — Денис постучал по коже ногтем. — Найдёшь настоящий люк, соседнее ответвление, поворот — тогда сверяй. Пока это только догадка.

— С ней хоть понятно, что искать, — я показал Кире штрихи. — Пойдём вдоль улицы, посмотрим колодцы и спуски. Если найдём галерею, там можно и воду поискать, и метку переждать.

Кира подала мне шнурок для свёртка. Денис отодвинул табурет, осторожно переставляя больную ногу. Я остановился, ещё не затянув узел.

— Только сначала решим, как быть с тобой.

Глава 9

Денис подбросил в очаг короткое полено. Я присел рядом, Кира устроилась с другой стороны, держа сумку на коленях.

— Я ухожу сегодня. За водой. Ты со мной или останешься?

Он провёл ладонью по больной ноге, посмотрел на дверь.

— До первого поворота буду тащиться полчаса. А вниз по скобам вообще не слезу.

— Могу помочь. Но быстро не получится.

Денис покачал головой, подтянул под себя край шкуры.

— Я боюсь остаться. Очень. Только с тобой сейчас боюсь больше.

Он сказал и отвёл взгляд. Кира перестала перебирать ремень сумки.

— Из-за метки? — спросил я.

— Да. Не потому, что ты его убил. Я видел, как было, и скажу кому угодно, — Денис ткнул пальцем над моей головой. — Но встречный этого не увидит. А рядом с тобой буду я. Ни драться, ни убежать.

Я посмотрел на распухшее колено. Убеждать, что опасности нет, было бы враньём.

— Хорошо. Остаёшься. Что нужно сделать, чтобы ты сам мог здесь справляться?

Денис выдохнул и подался вперёд.

— Брус доработать. Сидя сниму, а обратно загнать… Ногу поставить не могу, заваливаюсь.

— Покажи.

Я подставил ладонь, он подтянулся с пола и, держась за меня, перебрался ближе к двери. Кира поднесла табурет.

— Только не «прощай и удачи», — сказал он, садясь.

— Доделаем. Попробуешь сам, потом уйдём.

Дальше мы работали часа полтора.

Денис показал, до какого места дотягивается сидя. Я поставил у стены опору из обрезков: на неё можно было положить свободный конец бруса, не удерживая всю тяжесть на весу. Кира подавала деревяшки, Денис пробовал сдвигать запор. С первого раза не получилось — опора мешала его локтю. Передвинули ниже.

— Теперь идёт, — он вытянул конец из гнезда и опустил на подставку. — Обратно давай… Да, так смогу.

Пролом стянул изнутри вокруг поперечных досок, освободив наружную скобу от верёвки. После вчерашних крюков оставлять её не хотелось. Я зафиксировал дверь клином и расшатал крепёж тесаком. Скоба вышла вместе с куском старого дерева; дыру забил щепой.

Денис закрыл и запер дверь без моей помощи. Я подёргал снаружи, дождался его ругани и попросил открыть.

— Держит, — сказал я, входя. — Ещё раз проверим перед уходом.

Пока Денис пробовал доставать брус со своего места, мы с Кирой разложили еду и воду. Фляга Матвея оказалась пустой — допил за утро. Её я отставил к Денису: будет во что набирать кипячёную, если найдётся.

После лоскута для Кириного запястья в моей осталось совсем немного. Я перелил остаток в Денисову, где ещё плескалось около половины. Кира придержала горлышко, чтобы не пролить.

— Себе ничего? — Денис потянулся остановить меня.

— Её флягу берём. Пойдём искать воду сразу, больше здесь ждать нечего.

Кира завернула свою пробку и убрала флягу в сумку. Я отдал Денису семь оставшихся ломтей, четыре завернул для нас.

— Это тебе до завтра. Если задержимся, ешь понемногу.

Он притянул свёрток, помолчал и положил к своей сумке.

— Только не забудьте меня тут.

— Не забудем.

Кресало с кремнем я положил возле его здоровой ноги.

— С этим справишься? Утром Матвей зажигал.

— Я смотрел. Давай попробую.

Денис устроил трут на колене. Первые искры ушли на камень; он подвинул руки ближе, ударил ещё раз и накрыл тлеющую крошку ладонями. Подул. Над пальцами потянулся дымок.

— Вот теперь оставляй, — сказал он, перенося трут к очагу.

Кадушку оставил у двери: ночью можно снова подставить под жёлоб, но рассчитывать на этот сбор Денису не обещал. Пустой горшок и кувшин с непитьевым осадком тоже остались здесь, вместе с дровами и растопкой. Его питьевой запас был во фляге.

Меч Матвея положил возле табурета, рукоятью к Денису.

— Запасной будет. Под рукой держи.

Он помедлил, затем подвинул клинок ближе к стене, подальше от больной ноги. Рядом положили трофеи с гоблинов.

— От одного вида мутит. Ладно, оставляй.

— Слушай, я тебя здесь не на три дня запираю, — я придвинул его флягу к табурету. — Постараюсь вернуться с водой сегодня. Если найду людей, пришлю кого-нибудь. До завтрашнего полудня ни меня, ни помощи не будет — значит, что-то сорвалось. Тогда уже решай, кого звать, сколько ждать. Три дня с таким запасом не высидишь.

— Как я пойму, что это твои?

Я подумал.

— Скажет, что тебя зовут Денис и что вчера ты подавал обрезки, сидя у очага. Эти подробности передам.

Денис постучал пальцами по брусу.

— А стук какой? Я ж сначала голоса не узнаю.

— Три раза, потом два. И скажут: «Открывай, теплотехник», — я отодвинул от его табурета обрезки, чтобы не мешали ногам. — Но сначала всё равно окликни. Спроси, от кого пришли.

Он повторил стук, выждал и повторил ещё раз.

— Запомнил. Теперь давай сюда мой кошель, сам вещи разберу.

Я взял со скамьи сумку Матвея и высыпал оставшуюся мелочь на стол.

На стол выпали кусок ткани, несколько сухих щепок, два кривых гвоздя и оружейная карта. Я вызвал её описание: ножны для связанного оружия. Для того самого меча, который уже оставил Денису.

Я подержал её на ладони и переложил в отдельный кармашек куртки.

Потом взял обе сумки — свою и его — и положил рядом.

Бездонная сумка

Класс: F.

Масштабируемость (2/7).

Бездонная сумка

Класс: F.

Масштабируемость (2/7).

Две по две.

Я освободил свою сумку перед объединением.

На стол я переложил дорожные вещи: верёвку, ткань, наши четыре ломтя, кошели, гвозди, трофейный нож, карты навыков, карту маски и кожаную схему. Кольчуга оставалась под лежанкой, кремень с кресалом — у Дениса.

Я взял обе сумки за ремни, вложил одну в другую и пожелал объединить.

Желаете объединить предметы?

Да/Нет

«Да».

Полыхнуло тускло. Ремни расплылись, потянулись друг к другу — и в руках у меня осталась одна сумка.

Бездонная сумка

Класс: F.

Масштабируемость (4/7).

Четыре из семи.

Вес всё ещё делился на десять. Я убрал окно и принялся складывать вещи обратно.

Кира подала мне свёрнутую схему, затем подтянула к себе свою сумку.

— Если мою тоже сложить, будет пять.

— А если разделимся? — я убрал карту маски между двумя картами навыков и затянул горловину. — У тебя должны остаться своя вода и свои вещи.

Она посмотрела на флягу у себя в сумке, подумала и застегнула клапан.

— Ладно. Эту оставим.

Я извлёк перчатки и надел, проверяя застёжки. Край повязки не цеплялся за манжету. Кира отодвинула свою сумку, взяла меня за левый рукав и потянула ближе.

— Дай прихвачу. У тебя в эту дыру ещё полруки пролезет.

Она вытянула нитку из края запасной рубахи. Вместо иглы взяла тонкую щепку с прорезью; протаскивала нить через отверстия в грубой ткани, а я держал края вместе.

— Я иду с тобой. Ты можешь не объяснять ещё раз про метку: я всё слышала, когда вы с Денисом говорили.

Я подвинул локоть на стол, чтобы ей не пришлось тянуться.

— Хотел предложить тебе выбор. Со мной тоже опасно, ты это понимаешь?

— Понимаю. Но я же видела, что ты сделал. Ты ещё до этого рассказал мне, о чём он говорил, не промолчал. А когда я позвала, пришёл, — она посмотрела на угол за лестницей. — Я всё равно одна не справлюсь. Лучше пойду с тобой, чем буду здесь ждать следующего.

— Здесь хотя бы дверь есть.

— Дырявая. И Денис, который не может ходить. Я не между опасным и безопасным выбираю.

Она заговорила громче и сразу посмотрела на Дениса. Тот перебирал щепки у очага. Поднял глаза, кивнул ей и снова занялся растопкой.

— Я не обижаюсь, — сказал он. — Иди. Мне бы самому на ногу встать.

Кира затянула последний стежок, обрезала нитку кинжалом и вернула его в карту.

— Я не умею драться. Мне всё равно нужен кто-то рядом. И я хочу пойти с тобой.

— Хорошо, — я согнул руку, проверяя шов. — Тогда по дороге не отставай. В бою не бросайся помогать: смотри вокруг и предупреждай. Как с крышей.

Она поправила куртку на плечах и проверила карман с картой.

— Поняла.

— И если скажу бежать, беги.

Кира застегнула последнюю пуговицу и замолчала. Я подождал.

— Я поняла. Но не обещаю, что смогу.

— Тогда хотя бы не стой на месте. До укрытия доберись, а там решишь.

Она кивнула. Я поднялся и подтянул пояс, оставляя ей место у стола.

К выходу собрались после полудня.

Я подтянул пояс и проверил сумку. Она была легче, чем должна быть, но тяжелее, чем вчера.

Кольчугу я оставил Денису.

— Нам обоим мала, — сказал я, подвигая кольчугу к Денису. — Но, может, расплетёшь, на защиту пустишь. Хоть на колено.

Он поднял край, перебрал кольца пальцами и усмехнулся.

— Этому уже не поможет. А на будущее — подумаю. Железо не пропадёт.

Топор и щит тоже оставил ему: в дороге они только добавили бы веса, а в доме могли пригодиться.

Взял сумку с вещами, обе оружейные карты по карманам, трофейный нож и остаток верёвки. Застёжки карт закрыл, чтобы не потерять при падении. Свою пустую флягу убрал в сумку. Тесак — тоже на пояс, хотя я и не собирался им драться; им можно было рубить дерево и поддевать.

Кира взяла сумку и флягу, проверила карту с кинжалом под клапаном. Я дождался, пока она застегнёт карман, и пропустил её к двери.

У двери мы остановились.

— Запирай сразу за нами, — сказал я, придерживая дверь для Киры. — И флягу поближе поставь, чтобы не ползать за каждым глотком.

Денис подтянулся на руках к табурету и положил ладонь на брус.

— Помню. До завтра жду, потом сам решаю, — он посмотрел мимо меня на улицу и негромко добавил: — Спасибо, что не просто вещи поделили и ушли.

Я подождал, пока он удобнее сядет и возьмётся за запор, затем вышел следом за Кирой.

Дверь за нами закрылась, и я услышал, как брус лёг в гнёзда — сначала правое, потом левое, и как стукнула щепа под нижний угол.

Кира посмотрела на накрытое тканью тело у стены и отвернулась.

— Идём, — сказал я.

Дорога заняла часа три.

Я шёл первым, держась ближе к стенам, где меньше открытого пространства. Кира шла в двух шагах позади. На осыпавшихся плитах я подавал ей руку; она придерживала сумку, чтобы не цеплялась за обломки.

Мы двигались от поворота к повороту. Схему я держал в голове — вернее, держал в голове то немногое, что из неё понял: сеть, идущая от квадрата с двойной чертой, разветвление, штрихи, которые я счёл люками.

Первое, что я сделал — стал искать эти люки на местности.

И через час нашёл.

В переулке за выгоревшим домом, в углу, куда натекло дождевой грязи, из-под мусора торчал край каменной плиты с квадратным отверстием. Отверстие было забито слежавшейся землёй и заросло травой.

Я расковырял тесаком.

Под землёй оказалась дыра сантиметров сорок в поперечнике и уходящие вниз железные скобы. Пахнуло сыростью, холодом и гнилью.

Я бросил вниз камешек и посчитал. Долетел быстро — метра три. Стука о воду не было.

— Сухо, — сказал я.

— Полезем?

Я посмотрел на дыру ещё раз. Сорок сантиметров. Плечи пройдут впритирку. Спуститься можно, но если внизу кто-то есть, я окажусь над ним на скобах, а Кира останется наверху. Пока найду опору, он уже меня достанет.

— Не полезем, — сказал я. — Не сюда. Мне нужен вход, в который можно войти ногами, а не влезть головой.

— Есть такие?

— Будем искать, — я подцепил тесаком сброшенный мусор и придвинул обратно к люку. — Может, где-нибудь есть вход пошире. А в этот я сейчас не полезу.

Я запомнил место.

Мы двинулись вниз, к морю: улицы всё время понижались, и я решил, что если это водоотвод, то он тоже идёт вниз.

Дважды мы прятались.

Первый раз — от гоблинов. Их было четверо, они шли по параллельной улице метрах в семидесяти, и один из них нёс на плече что-то похожее на свёрнутую сеть. Мы переждали в пустом дверном проёме, пока они ушли за угол. Начинать новую драку ради нескольких очков, когда нужно найти воду до темноты, я не собирался.

Кира не издала ни звука.

Второй раз — от людей.

Я увидел их первым: двое, в серо-бурых куртках, шли по нашей улице навстречу, шагах в ста пятидесяти. Один впереди, второй чуть позади.

Я схватил Киру за рукав и втащил в развалины дома.

Мы залегли за остатком стены. Я осторожно приподнял голову.

Игроки. Оба с зелёными подписями, но с такого расстояния я не разобрал ни имён, ни уровней. Шли не таясь, разговаривали.

Кира приподнялась, увидела зелёные подписи и посмотрела на меня. Я удержал ладонь над её плечом: подожди.

Игроки прошли мимо, метрах в тридцати. Я слышал обрывки разговора: «третий уровень», «за складом никого». Оба смотрели вперёд, нас за стеной не заметили.

Когда голоса стихли, я поднялся и помог Кире выбраться из обломков. Она стряхнула пыль с колен.

— Воды у них можно было спросить.

— Можно. Но сначала они увидели бы метку. Не хочу ещё одного боя из-за чужой догадки.

Кира поправила ремень сумки и пошла рядом со мной к выходу из развалин.

— А если другого способа не будет?

— Тогда попросим. Пока посмотрим, куда ведёт жёлоб.

Галерею мы нашли ближе к вечеру.

Улица, по которой мы спускались, кончалась не тупиком, а спуском: широкие каменные ступени вели вниз, к небольшой площадке между двух стен. Раньше здесь, наверное, было что-то вроде хозяйственного двора; сейчас — заросшая травой яма с натёками грязи.

И в дальней стене этой ямы была арка.

Не люк. Настоящая арка, метра два в высоту и полтора в ширину, сложенная из тёсаного камня. Из неё тянуло холодом и сыростью — настоящей сыростью, водяной, а не гнилой.

А в арке стояла решётка.

Кованая, из толстых прутьев, вделанная в камень, с петлями и с засовом — я увидел это, подойдя ближе: решётка была не глухая заслонка, а дверь.

И засов был с той стороны.

Я подошёл вплотную и заглянул.

За решёткой был короткий тамбур, а дальше начинался ход — уходящий во тьму коридор со сводчатым потолком. По дну шёл жёлоб, и в жёлобе, метрах в трёх от входа, блестело.

Вода.

Я ухватился за прут, всматриваясь в блеск на дне жёлоба.

— Вода? — Кира подошла рядом, заглянула между прутьями.

Я подёргал решётку. Засов держал, петли были с той стороны. Поднял голову: железо уходило до самого свода.

— Сверху не перелезть, — я отступил, осмотрел кладку. Швы плотные, камень целый. — И это быстро не разберёшь.

В глубине стукнуло. Я замер, положив ладонь на прут. Потом послышался голос, человеческий, слов не разобрать.

Кира повернулась ко мне, уже открывая рот. Я приложил палец к губам и прислушался. Ещё шаги, звякнул металл. Кто-то там работал.

Она придвинулась к моему плечу.

— Позовём?

Я достал пустую флягу, покрутил в руке. В Кириной оставалось на дне. До темноты часа два, до окончания метки — завтрашний полдень. Воду мы нашли, дальше ходить по развалинам с пустой посудой смысла не было.

— Ты позовёшь. Скажи, что нас двое и нужна вода. Я останусь на виду, но чуть в стороне.

— Чтобы сначала меня увидели? — она посмотрела над моей головой, на красное.

— Да. Кинжал пока не доставай.

Кира поправила ремень сумки и подошла к решётке. Взялась за прут, постояла секунду и позвала:

— Эй! Нас двое, нам нужна вода! Там кто-нибудь есть?

В глубине стихли шаги. Я остался в трёх шагах позади и правее Киры, разжав руки в перчатках.

— Откуда пришли? Оружие есть? — отозвался мужчина.

Звуки были чужими, а смысл я понял. Я повернулся к Кире: она уже отвечала, будто услышала обычную речь.

— Мы игроки. У меня кинжал, у него нож и перчатки. Нам хотя бы напиться.

В темноте щёлкнуло, зажёгся огонёк. Лампа под стеклом приближалась по коридору, высвечивая мокрые камни свода. Кира сжала прут обеими руками.

Лампу нёс мужчина лет пятидесяти, коренастый, с седой щетиной и совершенно лысой головой. Одет он был в кожаный передник поверх рубахи, а на поясе висело столько железа, что он звенел при каждом шаге: молоток, клещи, что-то ещё, чего я не разобрал.

За ним, в пяти шагах позади, стояли ещё двое — помоложе, с чем-то вроде коротких пик или багров.

Мужчина подошёл к решётке и поднял лампу.

Свет упал на Киру.

Он посмотрел на её лицо, на грязную куртку, на пальцы, обхватившие прут. Потом поднял лампу выше и прочитал то, что было у неё над головой.

Что-то в его лице изменилось — самую малость, но я заметил.

— Кира, — сказал он. — Первый уровень.

— Да.

— А второй где? — мужчина приподнял лампу, заглядывая ей за плечо.

И тогда он перевёл лампу.

Свет пошёл по земле, по камням, поднялся по моим сапогам, по штанам, по куртке с прихваченным ниткой рукавом. По металлическим накладкам на перчатках. По лицу.

И остановился выше.

Он задержал лампу, вглядываясь в надпись надо мной.

Потом он опустил лампу.

Свободная рука уже лежала на засове. Мужчина толкнул его обратно в гнездо.

Металл лязгнул по камню.

Двое позади него шагнули ближе и опустили багры.

— Так, — сказал лысый. Голос у него стал ровный и очень усталый, как у человека, которому в конце длинного дня принесли ещё одну беду. — Значит, вот оно что.

— Послушайте… — начал я.

— Помолчи пока.

Он снова поднял лампу и посмотрел на Киру. Внимательно, долго, всматриваясь ей в лицо.

— Девочка, — сказал он. — Ты знаешь, что это у него над головой?

— Знаю, — сказала Кира.

— И ты сама с ним пришла? Тебя никто не держит?

Кира обернулась ко мне, затем снова посмотрела на него.

— Сама. Он меня спас.

Лысый вздохнул.

— У нас за этой решёткой двадцать три человека, включая детей, женщин и стариков, — он перехватил лампу и свободной рукой проверил, до конца ли вошёл засов. — Мы тут выживаем уже несколько лет, а защищать их некому. Эти двое — насосники, не бойцы. Воду бережём по глотку. И ты хочешь, чтобы я впустил к нам человека с меткой? Устроишься с нашими девушками. Тебя не тронут, за это я отвечаю.

— Он не...

— Я не спрашивал, какой он, — жёстко сказал лысый. — Я его не знаю. Я знаю только то, что мне показала Система, а она мне показала, что этого человека сегодня можно убить, и никому за это ничего не будет. Такое не выдают за просто так.

Он опустил лампу и посмотрел на меня — прямо, без страха, но и без всякой готовности разговаривать.

— Ты стой, где стоишь.

Я стоял.

Он снова повернулся к Кире.

— Тебя я впущу. Дам воды, поесть и место у стены. Устроишься с нашими девушками. Тебя не тронут, за это я отвечаю, — он положил ладонь на засов и повернулся ко мне. — А ты останешься снаружи.

Глава 10

Кира не убрала руку с прута.

Она стояла вполоборота, держась за железо, и смотрела на лысого так, как смотрят на человека, который только что предложил что-то невозможное и сам ещё не понял этого.

— Нет, — Кира крепче обхватила прут и качнула головой.

— Подумай, — лысый не повысил голоса. — Внутри стена, кровля, немного еды и кипячёная вода. Снаружи скоро стемнеет.

— Уже, — она потянулась к ремню своей сумки.

Она разжала пальцы. Железо оставило на ладони бурую полосу. Кира вытерла руку о бедро, сделала два шага назад и встала рядом со мной — не за спину, а слева, так что мы оказались плечом к плечу перед решёткой.

— Я с ним пришла и останусь с ним, — сказала она. — Если у вас нет для него места, значит, и для меня нет.

Двое с баграми переглянулись. Лысый поднял лампу к лицу Киры. Она не опустила глаз и придвинула сумку носком сапога ко мне.

— Ладно. Твоё дело, — он отступил от прутьев.

— Воды хотя бы дайте, — я достал из сумки пустую флягу. — Две фляги. Не заходя. Через прутья.

Я просунул флягу в промежуток между прутьями. Проходила впритирку, но проходила.

Лысый обернулся к своим и что-то сказал коротко, одним словом. Один из багорщиков ушёл в темноту коридора и вернулся с ведром. Не полным — на треть, и оттуда слышно было, как плещет по стенке, когда он его ставил.

— Давай посуду, — сказал лысый.

Лысый взял протянутую флягу, не касаясь моих пальцев, повернул, посмотрел на клеймо на боку, хмыкнул чему-то своему и опустил в ведро. Фляга булькнула и стала тяжёлой; он вынул её, дал стечь и вернул тем же путём.

Кира подала свою. Её он наполнил точно так же и точно так же посмотрел на клеймо.

— Дальше по улице, шагов четыреста вниз, есть цистерна, — сказал он. — Была. Восемь лет назад была.

— А ближе?

— Ближе только то, что за этой решёткой.

Я откупорил флягу и выпил четыре глотка подряд.

Вода была холодная, с привкусом железа и чего-то травяного, и первые два глотка провалились так, будто я их не пил вовсе. На третьем горло перестало саднить. На четвёртом я остановился, потому что если пить дальше, то остановиться станет трудно.

Я протянул флягу Кире.

— Своя есть, — сказала она.

— Пей из моей. Свою сохрани полной.

Она посмотрела на меня, потом на флягу, потом взяла. Пила долго, запрокинув голову; на шее ходило горло, и с подбородка сорвалась капля и ушла под ворот. Оторвалась, выдохнула, вытерла рот тыльной стороной запястья — там, где не было повязки, и вернула мне.

— Ещё глотни, — я придержал её руку, когда она вернула флягу. — До следующей воды неизвестно сколько.

Кира сделала глоток, закупорила и убрала мою флягу в свою сумку рядом с полной.

Я подтянул ремень сумки, переводя её к боку, и посмотрел на лысого через прутья.

Лысый всё ещё держал лампу у прутьев. Один из багорщиков позвал его из коридора; он отмахнулся, не оборачиваясь.

— Сколько до темноты? — спросил я.

— Час с небольшим, — он поднял голову к полосе неба над двором. — Потом с моря потянет, и станет хуже видно, чем сейчас.

— Ночью здесь ходят?

— Ходят, — он помолчал. — Не мы.

Я посмотрел на двор. Заросшая яма, ступени, кладка в натёках. Ни одной двери, кроме этой. Ни одного окна ниже третьего этажа.

За спиной, в пятидесяти шагах, начинались развалины, где можно было лечь и переждать. Я уже провёл одну ночь в чужом доме с брусом в гнёздах и живым человеком за спиной; лежать в яме под открытым небом было бы шагом назад.

— Ещё вопрос. Тот источник, откуда вы берёте, к нему есть подход снаружи? Не через вашу дверь. Колодец, люк, что угодно.

Он опустил лампу. Огонёк качнулся, и по мокрому своду за его спиной поползли тени.

— Есть, — сказал он неохотно. — Колодец обслуживания. Вон туда, за выступ, и по боковой улице. Только там сейчас наши люди работают, и я тебе не сове…

Он не договорил.

По боковой улице бежали.

Я услышал это раньше, чем он замолчал: неровный, сбивающийся топот — так бежит человек, который уже не может выбирать, куда ставить ногу. И сразу за ним, отставая на несколько ударов сердца, другой звук, дробный и частый, в несколько пар ног.

Я шагнул с открытого места к выступу стены — тому самому, за которым проходил водосточный жёлоб, и увидел его первым.

Из-за поворота выскочил человек. Взрослый, в такой же грубой рубахе, как у багорщиков, только без передника; левая щека у него была рассечена от скулы вниз, и вся эта сторона лица блестела чёрным в сумерках. В кулаке он сжимал обрывок ремня — просто обрывок, ни к чему не прикреплённый, и бежал с ним так, будто это было важно.

— Наш! — сказал лысый.

Засов пошёл из гнезда.

Человек добежал до ступени перед решёткой, попал ногой мимо и начал падать вперёд. Я поймал его за плечо и за ворот, погасил падение и развернул — не к решётке, а к выступу, где стена закрывала от боковой улицы.

Он вцепился в меня обеими руками. Дышал так, что говорить не мог, только тянул воздух и смотрел мне куда-то поверх головы — увидел, наверное, и всё равно не отпускал.

Пальцы у него были мокрые. Не от крови — от воды: рукава мокрые до локтя, и подол тоже, и сапоги оставляли на камне тёмные следы. Он работал в воде и убежал из воды.

— Кто за тобой? — спросил я.

Он мотнул головой в сторону улицы.

— Сколько?

— Пять, — он выдавил это и сразу закашлялся. — Пять или шесть. Савель в колодце. Я не вытащил.

Кира уже была рядом. Она подхватила его под локоть с другой стороны — сама, я не успел ничего сказать, и потянула вдоль стены к открывающейся решётке.

— Живой он? — спросил я.

— Кричал ещё.

Этого было достаточно.

Я отпустил его. Кира повела его последние шесть шагов, лысый распахнул створку ровно на ширину плеча, и двое с баграми втянули человека внутрь так быстро, что я даже не заметил, кто из них его взял.

Створка пошла обратно.

— Внутрь! — лысый протянул руку мимо меня к Кире.

Кира оставила его ладонь пустой и вернулась за каменный выступ. Обе фляги глухо стукнулись в её сумке.

Створка стукнула. Засов лязгнул.

Я не стал смотреть, что там у них за спиной. За углом уже было слышно не только бег, но и голоса: короткие, лающие, с тем захлёбывающимся подвыванием, которое у них обозначает азарт погони. Они бежали не строем. Они бежали цепью, растянувшись по узкой улице, потому что бежали за одним раненым человеком, и никто из них не думал, что впереди может стоять кто-то ещё.

Стоять здесь я не собирался.

Здесь у меня за спиной была запертая решётка, справа ступени, слева десять шагов открытого двора. Если они выкатятся сюда всей пятёркой, у них будет двор, а у меня — стена и Кира где-то в этом дворе.

А в двадцати пяти шагах по боковой улице у них была улица шириной в три человека и цепь, растянутая вдоль неё.

— За выступ, — сказал я Кире. — Дальше, к жёлобу. И не выходи, пока не позову.

Она уже двигалась.

Я подтянул сумку за спину, застегнул клапан и сжал кулаки. Накладки сели по костяшкам. Теперь нож не требовался даже для добивания.

Кожа у перчаток была разношенная, чужая, но за вчерашний день она успела взять форму моей ладони; ремни я перетянул ещё утром, на одно отверстие туже, и теперь накладка не гуляла по костяшкам при ударе.

Пятеро в узкой улице.

Не пятеро в ряд — пятеро цепью, растянутой шагов на десять, потому что они бежали за одним человеком и торопились каждый сам по себе. Между первым и последним будет две-три секунды. Это не строй. Это очередь.

Я вышел к углу так, чтобы выступ был у меня за правым плечом.

И пошёл.

Первого я встретил на выходе из-за выступа.

Он бежал впереди всех, шагах в четырёх от поворота, с дубиной на плече, и голова у него была повёрнута назад — он что-то кричал остальным, торопил или делил добычу заранее. Он увидел меня в тот момент, когда я уже входил в его шаг.

Ему хватило времени только на то, чтобы начать снимать дубину с плеча.

Я ударил под этот замах, изнутри, левой, в скулу. Зелёная голова мотнулась в сторону и назад, ноги ещё шли вперёд. Он начал заваливаться боком, и я добавил правой — коротко, накладкой, в то же место, куда уже пришёлся первый удар.

Хруст я почувствовал перчаткой раньше, чем услышал. Из разбитого рта брызнуло на стену.

Он упал набок и не стал подниматься, дубина выскочила из пальцев и покатилась к моим ногам.

Тонкая строчка мигнула сбоку зрения и погасла, читать её было некогда, и я не читал.

Я переступил дубину. Наклоняться за ней не стал. У меня были заняты обе руки — тем, чем я умел работать.

Второй тормозил в трёх шагах, уже разворачивая короткое копьё поперёк себя. Он был осторожнее первого: не полез вперёд через падающего, а подался в сторону, к стене, чтобы ткнуть меня сбоку.

Я не дал ему выбрать дистанцию.

Шагнул навстречу, поймал древко наружной стороной предплечья — не хватая, а сбивая. Так что наконечник ушёл мимо бедра и чиркнул по кладке, и, пока он тянул копьё обратно к себе, прошёл вдоль древка и оказался вплотную.

Вплотную у него ничего не было. Копьё длиной в его рост в такой дистанции — палка, за которую он держался обеими руками.

Я ударил снизу в челюсть. Голова щёлкнула, как у первого, только выше и резче, и он сел на землю. А копьё осталось стоять ещё пару мгновений, зацепившись наконечником за щель между камней, и медленно завалилось следом за ним.

Он ещё шевелился. Я наступил ему на кисть, чтобы не нашёл ножа, и добил сверху, в висок.

Двое.

Я успел заметить, что первый был крупнее второго и что у второго на предплечье намотана тряпка — старая, бурая, в несколько слоёв. Кто-то из людей его уже цеплял и не добил.

Третий с четвёртым набежали почти вместе — и вот здесь мне стало тесно.

Тело второго лежало поперёк узкого места, и копьё лежало, и на это ушли те полсекунды, которые они потратили на перепрыгивание. Ровно столько, сколько занял мой собственный шаг назад, на расширение улицы.

Один из них, с ножом, перепрыгнул и тут же заорал — тонко, на одной ноте, поворачивая голову назад, к остальным. Не от страха. Он звал. Он отбегал, оглядывался и снова кричал, не выпуская ножа. За поворотом вполне могли быть ещё — проверять вслед за ним я не собирался.

Второй, тоже с ножом, не орал. Он скользнул вдоль стены мимо меня — к выступу.

Туда, где стояла Кира.

Я увидел не его намерение, а его ноги. Как он поставил левую и как развернул под неё бедро. Он не собирался драться со мной. Он собирался пробежать.

Кричащего я оставил.

Второму хватило двух моих шагов. Я догнал его на третьем его собственном, ударил ногой сбоку в опорное колено. Не для того, чтобы убить, а чтобы сложить, и он сел, крутанувшись, и рука с ножом ушла в сторону от меня.

Добил сверху.

Три.

Краем глаза я увидел, как за выступом качнулась тень: Кира ушла глубже за камень, и в её руке было что-то короткое и светлое. Умница. Не выскочила.

Оставшиеся двое — копейщик и тот крикливый с ножом, сообразили, что бежать в мою сторону им незачем, и стали пятиться к колодцу.

Это меня устраивало.

Я пошёл за ними.

Улица здесь расширялась и упиралась в круглую площадку, посреди которой торчал каменный обод колодца — невысокий, в ладонь над землёй, с истёртым краем. Слева от него в стену уходил боковой лаз, и над лазом лежала плита, съехавшая с опор и подпёршая сама себя; под ней темнело.

Копейщик встал за колодцем и выставил древко. Крикливый заходил мне за спину, мелко переступая и не решаясь начать.

Они хотели, чтобы я ткнулся в копьё, а второй достал меня сзади. План был неплохой. Он требовал, чтобы я пятился вслепую.

Я не стал пятиться. Я обошёл — коротко, приставным, забирая вправо, и вышел так, что обод колодца оказался слева от меня, копейщик прямо, а крикливый вынужден был либо обегать меня по широкой дуге, либо оказаться у копейщика на линии.

Он побежал по дуге. Я услышал, как он сорвался с места.

И вошёл в копьё.

Копьё — это рычаг. Человек, который держит рычаг двумя руками, силён на конце и слаб у своих кистей. Я взял древко чуть выше его переднего кулака, не за наконечник и не за середину. Ухватился там, где оно уже принадлежало ему, и рванул поперёк — не на себя, а вбок и вниз.

Он поехал за своими руками.

Пока он переставлял ногу, я ударил пяткой ему в бедро, снаружи, по мышце. Нога подломилась. Он опустился на одно колено, всё ещё не выпуская древка, и в этот момент мне стало удобно.

Я отпустил копьё, перенёс вес и ударил его правой — раз, в переносицу, и второй раз, когда голова уже уходила, в висок.

Он лёг лицом на обод колодца и сполз.

Четыре.

Крикливый добежал.

Он был последним и понимал это, поэтому шёл не как убийца, а как тот, кому надо проскочить; нож гоблин держал перед собой, будто это могло меня остановить.

Я встретил его на встречном шаге. Левой в корпус, под рёбра — он сложился пополам, и воздух вышел из него со звуком рвущейся тряпки. Правой в голову, сверху вниз, по затылку.

Нож звякнул о камень.

Пять.

Я постоял, опустив руки, слушая. Дышал ровно; сердце шло быстро, но не колотилось. Внутри было то холодное и ясное, что всегда приходило после третьего-четвёртого боя за вечер: усталости ещё нет, а осторожность уже не мешает.

Никто больше не бежал.

Я вызвал строчки только теперь.

Пять коротких сообщений, одно под другим, и общее внизу.

Уровень 3. Очки Системы: 45/60.

Двадцать пять за пятерых. До перчаток ради этих очков пришлось бы добивать ножом. Сегодня на кулаках осталась кровь, а в окне — всё, что причиталось.

Я убрал окно.

— Кира, — позвал я, не оборачиваясь. — Иди по середине улицы. Ножа не убирай.

Она вышла из-за выступа не сразу — секунд через пять, и шла именно так, как я сказал: по середине, обходя тела не по краю у стены, а по открытому. У неё был бледный рот и очень собранное лицо; она смотрела на землю перед собой и переступала аккуратно, как по грязи.

Кира переступила брошенное копьё и остановилась возле меня.

— Я только до десяти досчитала, — она показала кинжалом назад. — Думала, дольше будешь.

— Ты удачно считать начала, — я отодвинул ногой древко от края колодца.

Кира посмотрела на мои руки, потом мне в лицо. Уголок её рта дрогнул.

— Предупреждай в следующий раз. Я бы сначала посмотрела.

Я усмехнулся и наклонился над колодцем.

— Вчера мне одного хватило, — она поджала губы, глядя на мёртвого гоблина у обода. — На всю оставшуюся жизнь.

И тогда снизу, из-под плиты у бокового лаза, заскрежетало.

Не камень. Железо по камню, коротко и часто, и вместе со скрежетом — голос.

— Эй! Эй, наверху!

Человеческий.

Я оказался у обода раньше, чем додумал.

Колодец был неглубокий: полтора метра, может, чуть больше, до нижней опоры. В стене шли скобы — старые, но толстые, вбитые накрест. На боковой площадке ниже обода стояла лампа с закрытым стеклом, и фитиль в ней горел низко и ровно, и в этом свете я увидел человека.

Он висел на скобе, вцепившись в неё обеими руками, и правой стопой упирался в трубу, идущую вдоль стены. Он был плотный, в разорванной рабочей куртке, лысый, с седой щетиной на висках, и лицо у него было такого цвета, какой бывает у людей, провисевших так довольно долго.

— Савель? — спросил я.

— Савель, — сказал он, и голос сорвался. — Ты кто?

— Тот, кто тебя вытащит. Держись, не перехватывайся.

Я перекинул ногу через обод, чтобы лечь грудью и посмотреть глубже.

И увидел, что он там не один.

Слева от него боковой лаз выходил на площадку в полуметре ниже обода. Под съехавшей плитой, в щели между камнем и этой площадкой, шевелилось. Плита придавила их обоих поперёк, у пояса, двоих, мелких, в полтора раза меньше тех, что лежали сейчас у меня за спиной. Один был близко и уже вытянул руку; когти скребли по скобе в ладони от савельевых пальцев.

Второй, глубже, только поворачивал голову и разевал пасть.

Савель поджал ногу и переставил хват выше.

— Оно меня достанет, — сказал он спокойно, как о погоде. — Раньше не доставало.

Кира опустилась на колени с другой стороны обода. В её руке уже был кинжал.

— Я вижу голову, — сказала она...

Глава 11

— Не двигайся, — сказал я Савелю. — Хват не перекладывай. Ногу оставь, где стоит.

— Да уж стою как умею.

Я снял сумку, поставил у обода и вытянул верёвку. В бухте оставалось метров шесть — для неглубокого колодца хватало.

Тумба у горловины колодца была вытесана вместе с ободом, старая, с забитыми в неё железными штырями. За такую можно было заводить.

— Кира.

— Я вижу, — повторила она, не поднимая головы.

Она смотрела не на меня и не на Савеля, а вниз, на ту руку. Лицо у неё было очень неподвижное.

— Голова доступна? — спросил я.

— С этой стороны — да.

— Тогда убери его. Только не лезь в щель. Стой на площадке, работай сверху вниз.

Она кивнула.

Я завёл верёвку за тумбу, оставляя Киру сбоку в поле зрения.

Я слышал.

Слышал, как она переступила, ища упор; как скрипнула подошва по мокрому камню; как она коротко, сквозь зубы, выдохнула и сказала себе что-то одним слогом. Потом стало тихо — по-настоящему тихо, и в этой тишине раздался мягкий, вязкий звук, который ни с чем не спутаешь, и сразу за ним скрежет когтей по железу оборвался.

— Есть, — сказала Кира.

Голос у неё был ровный, а дыхание — нет.

— Второй?

— Он шевелится. До него дальше.

— Обойди по ободу. Не тянись через первого.

Она пошла по кругу, переставляя ноги коротко, как по карнизу, хотя карниза не было — была ровная площадка, просто ей сейчас не верилось в ровное. Опустилась с другой стороны. Я закончил вязать петлю и посмотрел вниз.

Второй запрокидывал голову, стараясь дотянуться до неё пастью. Плита держала его поперёк таза; лапы работали вхолостую, скребли по полу. Кира примерилась дважды — ждала, пока он опустит морду, и ударила на третий, сверху, коротко.

Она попала не сразу туда, куда хотела. Вошло сбоку, под ухо, и тварь задёргалась, и Кира дёрнулась вместе с ней, не выпуская рукояти. Тогда она навалилась плечом, продавила и провернула.

Стало тихо.

Она вытащила клинок не с первого раза: пришлось упереться свободной рукой в край камня. Потом села на пятки, держа кинжал от себя, и стала смотреть на лезвие.

— Вытри и убери, — я придержал верёвку коленом и показал на рукав убитого.

— Он скользкий.

— Знаю. Вытри о куртку — о ту, что на них. Не о свою.

Она сделала, как я сказал. Руки у неё дрожали, но она довела до конца и убрала оружие, и только после этого посмотрела на меня.

— По два дали, — Кира сунула карту в карман и вытерла ладони о штаны. — Четыре всего.

— Теперь свет подержи, — я опустил петлю к Савелю.

Она спустилась на площадку, подняла лампу и направила свет на скобы.

Савель следил за нами снизу, не тратя воздух на разговор.

Я спустил ему петлю.

— Обе руки не отпускай. Просунь голову и одно плечо, потом второе. Верёвка под мышками.

— Учи учёного, — буркнул он и полез в петлю.

Он сделал это медленно и правильно: сначала левую руку и голову, потом переставил хват и вдел правое плечо. Пока он возился, я пропустил ходовой конец за штырь на тумбе, обвёл вокруг, зажал под ступню нижний виток и взял слабину на себя.

Не для того, чтобы поднять его на руках. Полтора метра ничего не значат, если человек висит мёртвым весом, а кисти у него уже разжимались; мне нужно было, чтобы он не сорвался, пока переставляет ноги.

— Пошёл, — сказал я. — По скобам. Я выбираю за тобой.

Он пошёл.

Первая скоба далась ему легко, на второй нога соскользнула с трубы, и он повис; верёвка натянулась, штырь скрипнул, и я выбрал полметра и держал, пока он ощупью искал опору. Кира опустила лампу ниже и подсветила ему под сапог.

— Правее, — сказала она. — Ещё правее. Там выступ.

Он нашёл выступ.

На последней скобе он выбросил локоть на обод, и я взял его за ремень на спине и вытащил.

Савель перевалился грудью через камень, полежал так пару секунд и сел на землю, вытянув ноги. Куртка у него была разорвана от плеча до лопатки, колено содрано, на голени темнел кровоподтёк во всю ладонь. Он ощупал себя, будто проверял, всё ли доехало.

— Ох, — сказал он. — Ох, ты ж…

Кира подала ему мою флягу, не спрашивая.

Он взял, отпил, закашлялся, отпил ещё и вернул. Потом впервые поднял голову и посмотрел на меня как следует.

И увидел то, что над головой.

Я выбирал из-под него верёвку. Савель посмотрел на красное, потом на Киру, потом на трёх мертвецов, которых от его места было видно, потом снова на меня. И ничего не сказал про метку.

— Наших там не было? — спросил он.

— Один добежал до решётки. Со щекой.

— Пимка, — он поморщился. — Ладно. Хоть один.

— Вас сколько было?

— Трое, — он показал подбородком на колодец. — Я внизу, фильтр перебирал. Пимка наверху принимал, третий у поворота стоял, смотрел.

— Где третий?

— А ты не видел? — Савель поднял голову. — Он у поворота и стоял.

Я вспомнил улицу. Пять тел, один обод колодца, никаких других.

— Не видел.

— Может, утащили, — Савель сжал обрывок ремня на своей куртке. — Барма его зовут. Если где увидишь…

Он замолчал ненадолго, потом мотнул головой, будто сгоняя это с себя.

— Я как услышал возню, полез наверх. А они уже у обода. Я обратно, а навстречу эти двое, из лаза. Они там под плитой сидели. Обвал старый, я сам не полез смотреть, кто под ним остался. Голодные, — он потёр запястье, на котором остались белые полосы от скобы. — Ну я и повис между ними и этими. Полчаса, наверное. Может, меньше. Мне-то казалось, до ночи.

Он попробовал встать. Со второй попытки встал, опираясь о тумбу, перенёс вес на правую ногу, потом осторожно попробовал левую — ту, с кровоподтёком, и зашипел.

— Идти можешь? — спросил я.

— Могу. Быстро — не могу.

— Тогда пойдём медленно.

Я смотал верёвку в короткую бухту и убрал в сумку. Савель отцепил от пояса ремешок, нацепил лампу на крюк и стал оглядываться — искал, на что опереться. Кира забрала лампу, освобождая ему руку.

— Погоди, — он захромал к лазу, нагнулся и вытянул из-под обвала багор. Обычный, портовый: длинная рукоять, крюк и шип. — Вот. И опора, и в дело сгодится.

— До решётки дойдём этим путём? — Кира подставила Савелю плечо.

— Я тут двадцать лет дорогу знаю, — сказал Савель, не дожидаясь. — Решётка рядом, по этой же улице, — он ткнул багром за поворот. — Давай руку, дойду.

— Значит, идём.

Мы прошли по улице шагов пятнадцать.

Ровно до того места, где она выпрямлялась и открывался вид на перекрёсток, и там камень ударил в обод колодца за моей спиной.

Первый я услышал. Второй увидел: он прошёл мимо Савелева плеча, ударил в сухую кладку и выбил крошку ему в лицо.

Я вскинул голову.

Над улицей поперёк шёл деревянный настил — рабочий, на толстых стойках, метрах в двух с небольшим над мостовой, соединяющий два верхних яруса. Раньше я его видел и не думал о нём: он был пустой.

Теперь он был не пустой.

На нём стояли семеро.

Двое у ближнего края, с пращами — один как раз докручивал вторую петлю, и я увидел это движение целиком, от плеча до запястья. Пятеро у дальнего края, где к настилу поднималась лестница: копья, ножи, один с чем-то вроде короткого тесака.

Двое прицеливались прямо в наш выход, а остальные двинулись к лестнице.

— Назад! — сказал Савель. — Под доски!

Он показал багром — не в ту сторону, откуда мы шли, а вбок, где под настилом у стены темнело.

Я толкнул его туда.

Не подставился под камень грудью, не закрыл никого собой; просто взял за здоровое плечо и толкнул в нужном направлении, а сам сместился вслед, так что между мной и пращниками оказалась кромка настила.

Третий камень ушёл выше — они уже теряли угол.

— Кира, за мной!

Она шла последней и, когда добежала, сделала то, чего я не успел сказать: присела, поставила лампу за камень и накрыла колпачком.

Свет погас.

Мы оказались в техническом кармане под настилом. Сухое пространство высотой в рост присевшего человека, с наклонной тропой вдоль стены, идущей вверх, к дальнему краю. Сверху сквозь щели между досками пробивались полосы; в этих полосах висела пыль, и по ним было видно, как наверху ходят.

Савель схватил Киру за рукав и остановил.

— Не туда. У стены иди, — прошептал он. — Там доски целые. Посередине щель — тебя под ногами увидят.

Она посмотрела наверх, поняла и пошла у стены.

Наверху ругались. Слова я не понимал; один всё повторял короткое отрывистое «рак», второй отвечал тем же, только громче. Потом раздался другой голос — короче и злее остальных, и по настилу пошли шаги в сторону лестницы.

Пятеро спускались.

— Савель, — сказал я тихо. — Сколько до лестницы по низу?

— Двадцать шагов. Она выходит вон туда, за поворот. Внизу у неё караулка.

— Пустая?

— Была пустая.

Я оставил его у стены, посадив на корточки. Кира опустилась рядом — не вплотную, на расстоянии, чтобы мы не мешали друг другу локтями.

В кармане пахло сухой пылью и старым деревом. Наверху ходили; сквозь щели между досками сыпалось на плечи, и Савель, не глядя, накрыл лампу полой куртки, хотя она и так была погашена.

Кира тронула меня за рукав.

Я обернулся. Она показала пальцем на мою левую руку — там, где повязка, и я понял: край бинта выбился из-под манжеты и висел петлёй, белый в полутьме.

Я подобрал его и заправил.

— Спасибо, — шепнул я.

Она не ответила, только поджала губы и кивнула.

— Сидите здесь, — я коснулся Кириного плеча, разворачивая её к тёмному проходу. — Кинжал достань. Если кто-то выйдет — кричи.

— А ты?

— А я к ним.

Она посмотрела наверх, на щели.

— Их семеро.

— Пятеро уже идут вниз. Наверху останутся двое с пращами, — я перекатил плечи, проверяя, как ходит левая рука; шов на рукаве держал, повязка не мешала. — Двое наверху — это меньше, чем семеро сверху.

Кира ничего не ответила. Только кивнула и подобрала колени.

Я пошёл вдоль стены — не к лестнице, а в другую сторону, к ближнему краю настила.

Там, где стояли пращники.

Настил держали толстые стойки, вкопанные в мостовую; между двумя из них к стене был привален каменный уступ — не то остаток старой лестницы, не то просто сброшенный кусок кладки, вросший в грязь. Он поднимал меня на полметра.

От уступа до нижней перекладины настила оставалось метра полтора. Досягаемо.

Я встал под самым краем и посмотрел вверх.

Прямо надо мной кто-то ходил: доски прогибались и скрипели, пыль сыпалась ровными порциями. Он был раздражён. Он потерял цель и теперь перемещался вдоль перил взад-вперёд, заглядывая вниз то с одного места, то с другого.

Я ждал.

Я прижался к стойке. Шаги над головой ушли влево, вернулись, снова остановились. С другой стороны уже стучали по лестнице — надо было успеть раньше пятерых.

С дальнего края крикнули — спросили что-то. Он ответил, коротко и раздражённо, и по голосу было слышно, что ответ пустой.

Потом доски надо мной скрипнули иначе: не вдоль, а поперёк, с переносом веса на одну сторону.

Он нагнулся.

Я увидел сначала свисающую руку с пращой, потом плечо, потом зелёную морду, повёрнутую вниз и в сторону. Он смотрел туда, где мы исчезли, и не смотрел прямо под себя.

Я поднялся на уступ, взялся левой за нижнюю перекладину, подтянул корпус — и правой поймал его за запястье.

Он был лёгкий. Они все лёгкие, если сравнивать с человеком; беда только в том, что обычно они не висят головой вниз.

Этот висел.

Я рванул на себя и вниз, добавив весом собственного тела. Он перевалился через перила без крика. Крикнуть гоблин успел уже в воздухе, ударился боком о стойку и упал на мостовую в двух шагах от уступа.

Он был жив. Он даже попытался встать на четвереньки.

Я спустился и добил его перчаткой в затылок.

Уровень 3. Очки Системы: 52/60.

Второй пращник увидел, как упал напарник, и выкрикнул два протяжных слога, потом короткий третий. На лестнице шаги сбились и повернули назад.

Времени оставалось на один подъём.

Я вернулся на уступ, взялся обеими руками за перекладину, вынес ногу на стойку — там был железный хомут, узкий, но достаточный, и перевалился через перила на настил.

Доски отозвались гулом.

Второй пращник уже бросил пращу и вытаскивал нож.

Он был не трус. Он мог бы побежать к своим, и это было бы разумно, но гоблин решил, что успеет достать меня, пока я поднимаюсь.

Он почти успел.

Нож пошёл снизу, в живот, когда я ещё переносил ногу через перила. Я подобрал бедро, принял руку с ножом на предплечье — не на повязку, ниже, и, падая вперёд, вбил плечо ему в грудь.

Мы оба оказались на досках.

У него не было ни веса, ни рычага; нож оказался зажат между нашими телами, и это устраивало меня куда больше, чем его. Я освободил правую, поставил локоть и ударил сверху в лицо. Один раз. Второй.

Потом перехватил его руку с ножом за запястье, выкрутил и добил открытой перчаткой в висок.

Уровень 3. Очки Системы: 59/60.

Пятьдесят девять из шестидесяти.

Я поднялся на ноги, вытирая ладонь о собственное бедро, и посмотрел вдоль настила.

Пятеро шли на меня.

Передние успели подняться обратно к настилу, задние ещё теснились на ступенях. Они занимали лестницу и площадку перед ней. Два копья впереди, за ними тесак, потом ещё двое с ножами. Настил был шириной в полтора человека. Перила с обеих сторон.

Они увидели, что стало с пращниками, и остановились на верхних ступенях.

Хорошее место. Для них.

Я не полез в лоб.

Я пошёл вперёд ровно настолько, чтобы первый копейщик решил, что достанет меня с лестницы, и он ткнул — длинно, от плеча, с площадки. Древко прошло в ладони от моего бока и зацепилось наконечником за стойку перил.

Я наступил на выступившую часть древка.

Он рванул. Копьё не пошло — не потому, что я был тяжелее, а потому, что наконечник заклинило в стойке, а я держал ногой середину. Он бросил древко и потянулся к поясу.

К поясу он не дотянулся.

Я пошёл на него на два шага и ударил правой в челюсть снизу вверх. Он ударился затылком о перила и осел.

Получен уровень 4.

Очки Системы: 6/80. Свободных очков параметров: 2.

Строка мигнула и ушла. Я не стал её открывать: стоял на чужой лестнице, перед четырьмя, и никакие два свободных очка не сделали бы мой следующий удар быстрее.

Четверо на ступенях увидели, как упал их передний.

Они не отступили и не бросились скопом. Они сделали то, что делают все на лестнице. Задние поджали передних, передние упёрлись, и на две ступени образовалась куча, в которой длинное оружие мешало всем сразу.

Мне это было на руку.

Второй полез сбоку, под мой локоть, с ножом. Он был мелкий и шустрый и целился в подмышку — туда, где куртка не защищает.

Я развернул корпус, встретил его коротким в грудину и, когда он согнулся, добил сверху вниз по затылку.

Третий, тот, что с тесаком, отскочил на две ступени ниже и развернул оружие поперёк лестницы, перегородив её.

Разумно. Он собирался держать дистанцию и ждать, пока я полезу вниз, на его клинок.

Я толкнул на него тело второго.

Не метнул, не сбросил как снаряд — просто подтолкнул ногой мягкую тяжесть по ступеням. Ему пришлось убрать тесак и отступить ещё на ступеньку, чтобы под ноги не попало.

Этой ступеньки хватило.

Я сошёл к нему в три шага, пока он восстанавливал стойку, поймал его вооружённую руку за предплечье и ударил в лицо. Он не выпустил тесак — он был крепче предыдущих. Ударил снова, в то же место, и в третий раз, уже когда колени у него разъехались.

Тесак загремел по ступеням вниз. Гоблин заскользил следом, цепляя разбитым ртом края досок. Я уже переступал через его плечо: внизу оставались ещё двое.

Двое последних не стали ждать меня на лестнице.

Они сорвались с нижних ступеней и побежали не от меня, а вбок — вдоль стены, туда, где под настилом сидели Савель и Кира.

Один махнул ножом в сторону выступа, за которым сидела Кира, и оба прибавили шагу.

Я пошёл следом, и в этот момент из темноты под досками высунулся багор.

Савель не встал в полный рост и не заорал боевой клич. Он сделал ровно то, что умел: просунул длинную рукоять поперёк узкого прохода на уровне колена, уперев её в стену и придержав ногой.

Передний бегущий поймал её голенью.

Он пролетел два шага, уже падая, и ткнулся плечом в камень. Второй перепрыгнул и рванулся дальше. И тогда справа, из-за каменного выступа, шевельнулась Кира. Она не бросилась ему наперерез. Она просто сдвинулась глубже за камень, и гоблин потерял её из виду и на полшага замешкался, поворачивая голову.

Эти полшага я забрал.

Я сошёл с последней ступени сбоку от них, взял ближнего за плечо и развернул его прямо на второго. Они столкнулись; ножи у обоих оказались зажаты между телами.

Первому я ударил в основание черепа — коротко, накладкой.

Второй вывернулся из-под падающего товарища и успел полоснуть меня по бедру — вскользь, через штанину, и я почувствовал только рывок ткани и жжение.

Я поймал его за локоть, вывел из равновесия и добил двумя в голову.

Уровень 4. Очки Системы: 34/80.

Стало тихо.

Я стоял под настилом, опустив руки, и слушал, как где-то наверху всё ещё поскрипывает доска, качаясь на опоре, и как рядом, в двух шагах, тяжело дышит Савель.

Семь.

— Все? — спросил он.

— Все семеро.

Я прошёл вдоль них взглядом: двое у перил наверху, трое на лестнице, двое здесь. Ни один не полз, ни один не хрипел. Я не люблю оставлять за спиной шевелящееся — не из жалости и не из жестокости, а потому, что у шевелящегося бывает нож.

Савель, кряхтя, вытащил багор из-под ног лежащего. Кира подала ему погашенную лампу, он зацепил её за ремень.

Кира вышла из-за выступа. Она прижимала кулак к груди, как прижимают ушибленное, хотя ушиблена не была; просто ей нужно было куда-то деть руку.

— У тебя нога, — сказала она.

Я посмотрел. Штанина была располосована ладони на две; под ней темнело, но неглубоко — царапина, из тех, что к утру перестают замечаться.

— Потом, — сказал я. — Савель, где здесь можно…

Я не договорил.

Слева, в четырёх шагах от нас, у основания лестницы, в стене была дверь.

Старая, из толстых досок, на железных петлях — та самая караулка, про которую он сказал «была пустая».

Она была не пустая.

Створка пошла наружу — толчком, изнутри, и ударила в каменный выступ, и Кира оказалась прямо перед этим движением.

Я был в четырёх шагах.

Створка врезалась ей в предплечье — не остриём, не железом, просто тяжёлым краем доски через рукав, и Кира мотнулась, но не отскочила в сторону.

Она навалилась обратно плечом.

А из щели между створкой и косяком высунулась рука с ножом.

Глава 12

Савель успел раньше меня.

Он не поднимался, он уже стоял, опираясь на багор, и ему было ближе. Савель просто перехватил рукоять двумя руками и завёл крюк в щель, под локоть высунувшейся руки.

Потянул вниз и на себя.

Рука ушла за ним, вытянулась, и Кира, не думая, продавила створку обратно.

Запястье зажало между дверью и косяком.

Тварь за дверью взвыла. Она рванулась, дёрнула плечом, попыталась выдернуть кисть — и от этого рывка створка пошла на Киру, и Кира поехала подошвами по камню.

— Держи! — сказал я.

— Держу!

Она перебросила упор: убрала плечо, развернулась боком и вставила в створку бедро, как вставляют в тяжёлую дверь, которую не может удержать спина. Ноги у неё встали правильно, одна вперёд, другая назад. Не знаю, кто её этому научил и учил ли кто-нибудь; может быть, она просто десять раз в жизни закрывала дверь против ветра.

Дверь встала.

И тогда у неё освободилась правая рука.

Она не стала ждать меня. Она посмотрела на зажатое запястье, на дёргающиеся когти, потом чуть выше. Туда, где в щели между створкой и косяком, в ладони над зажатой рукой, темнело и хрипело, и ударила кинжалом в эту щель.

Раз. Второй раз, ниже.

Хрип перешёл в бульканье. Когти разжались, нож звякнул о камень внутри, рука обмякла и повисла в щели.

Кира отпустила створку.

Дверь пошла наружу, потому что изнутри её теперь толкал второй — он навалился на своего мёртвого, сталкивая его с дороги. Тело выпало на камень у порога, а следом, через него, полез второй.

Багор Савеля поймал его за ворот.

Мастер отступил на здоровую ногу, перенёс вес и потянул. Гоблин перевалился через тело товарища и растянулся на пороге головой наружу, и в этот момент подошёл я, но подошёл к Кире, а не к нему.

Потому что она уже стояла над ним.

Он вставал на четвереньки, вывернув голову, и правая рука у него шарила по камню, ища оброненный нож. Кира наступила ему коленом на плечо — не на спину, на плечо вооружённой руки, придавив её к земле, и ударила сверху вниз, под ключицу.

Он ещё дёрнулся. Она ударила второй раз, туда же, и провернула.

Я стоял в шаге и не мешал.

Кисть с ножом она прижала коленом, Савель держал ворот багром. Я занял открытую дверь, если внутри был ещё кто-то, ему пришлось бы пройти через меня.

Гоблин перестал двигаться.

Кира сняла с него колено, отступила на два шага и села на нижнюю ступеньку лестницы. Стянула сумку с плеча, поставила у ног.

Кинжал она держала на отлёте, от себя, как держат вещь, которую некуда деть.

— Дверь, — сказала она.

Я уже проверял.

Караулка была маленькая: два шага на три, каменные стены, каменный пол. Лежанка из досок у стены, на ней тряпьё. Пустая кадушка в углу. Обглоданные кости и вонь.

Всё.

Третьего там не было.

Я вышел, прикрыл створку и подпёр её выпавшим телом, чтобы не хлопала.

— Чисто, — сказал я. — Двое их было.

Савель опустил багор и тяжело сел прямо где стоял — на приступку у стены. Он подтянул к себе левую ногу, ощупал сапог и стал перевязывать голенище ремешком: тот расхлябался, и голенище съезжало на кровоподтёк.

— Шестнадцать, — сказал он и потряс головой, будто сам себе не верил. — Я считал. Пятеро у колодца, двое под плитой, семеро на настиле, эти двое. Шестнадцать.

— Четверых из них Кира взяла, — я кивнул на неё и отодвинул ногой выпавший нож подальше от ступени.

Мастер посмотрел на девушку и присвистнул.

— У нас тут по семь-восемь ходило, — сказал он. — Две недели одни и те же морды. Значит, всё? Значит, кончились?

— Значит, вы знали, сколько их ходит мимо вас, — сказал я. — А сколько их всего — вы не знаете.

Он посмотрел на меня снизу вверх, помолчал и кивнул.

— Твоя правда.

Я подошёл к Кире.

Она сидела на ступеньке, поставив локти на колени, и всё ещё держала кинжал от себя. Пальцы у неё были в крови по вторую фалангу и не разжимались.

Я протянул руку за кинжалом. Кира разжала пальцы только со второй попытки. Я вытер клинок о куртку убитого и вернул ей рукоятью вперёд. Она достала карту и убрала оружие.

— Двенадцать теперь, — Кира сжала и разжала пальцы, убрала карту. — По четыре за этих.

Она ещё раз глянула на порог. Села ровнее, убрала прилипшую ко лбу прядь.

— До второго восемь осталось.

— Доберёшь, — я подал ей сумку, которую она оставила у ступени. Она взяла её уже без дрожи.

Савель опёрся на багор и кивнул на створку:

— Удержала ведь. Я думал, снесёт тебя.

— Я тоже, — она попробовала поднять левую руку и скривилась.

Я оттянул рукав. На предплечье наливалась красная полоса, кожа цела.

— Пальцами пошевели. Теперь согни.

Кира сделала и отобрала руку.

— Двигается. Только не трогай пока.

— Дома холодное приложим, — я опустил рукав. — Савель, подняться можешь?

Пока он вставал, я поднял с камня свалившийся тесак.

Клинок в полторы ладони, тяжёлый к концу, с щербиной у обуха. Возиться с ним сейчас не хотелось.

Я оставил его там, где лежал.

— Савель. Обратно к решётке как?

Он показал багром вверх по лестнице.

— По настилу до конца, там сойти и налево. Или низом, но низ упирается во двор, а через двор я тебе не советую.

— Что за двор?

— Проездной. Два выхода, один вниз к решётке вдоль подпорной стены, другой наверх, к рынку. Место открытое.

Я хотел спросить ещё, но не успел.

Наверху, на настиле, стукнуло.

Один удар — подошва по доске, и сразу тишина; так стучит тот, кто понял, что стучать не надо.

Я поднял голову.

На верхнем краю лестницы, там, откуда десять минут назад спускались пятеро, стоял человек.

Высокий — выше меня, в такой же серо-бурой куртке, как у нас с Кирой, с топором в правой руке. Плечи у куртки были ему широки и висели пустыми. Светлые отросшие волосы падали на лоб, слипшись у виска.

Над ним стояло зелёное.

Он смотрел вниз — на тела у порога караулки, на Савеля с багром, на Киру, сидящую на ступеньке, и на меня.

Потом на то, что у меня над головой.

И сделал шаг вперёд.

— Отойди от неё, — сказал он.

Голос у него был громче, чем нужно. Так говорят, когда очень стараются, чтобы голос не дрогнул.

Я не двинулся с места.

Двинуться было бы неправильно. Между нами лестница; если я пойду к нему, он решит, что всё понял верно, и начнёт с топора. Если я отойду от Киры, он войдёт в пространство между мной и ей — и тогда мы оба окажемся в глупом положении.

— Спустись и посмотри, — сказал я.

— Я и отсюда вижу.

— Отсюда ты видишь цвет над моей головой. Больше ничего.

Он перехватил топор поудобнее. Я следил не за топором, а за его ногами. Он стоял на верхней ступени, вес держал на задней, передняя только пробовала. Он ещё не решил.

И тут заговорила Кира.

Она не вскочила. Она подняла руку — ту, в которой ничего не было, и показала ему раскрытую ладонь, а второй показала на порог караулки, где лежали двое.

— Этих двоих убила я, — сказала она. — Вон того — я, у двери. И второго я, на полу. Хочешь посмотреть?

Он моргнул.

— Он тебя заставил?

— Заставил, — сказала она. — Меня кто-то не выпускал с этого двора, и он меня заставил не умереть. Ты вообще видишь, что здесь было?

Она обвела рукой.

Он посмотрел. Настил с двумя телами у перил. Лестница с тремя. Порог с двумя. Внизу под настилом — ещё два тела. До колодца отсюда не было видно.

— А те, от кого мы уходили, — сказала Кира, — вон там, у колодца. Хочешь, проводим.

Савель поднялся с приступки, опираясь на багор.

— Лев, — сказал он.

Парень на лестнице дёрнулся.

— Ты меня знаешь?

— Я тебя у решётки видел третьего дня. Ты воду просил, тебе Орден через прутья кувшин подавал, — Савель переставил больную ногу и поморщился. — Я Савель. Меня из колодца вон он вытащил. Я там полчаса на скобах провисел, а под плитой ко мне тянулись двое. Не слышал, как я орал?

— Слышал, — сказал Лев. — Я на крик и шёл.

— Ну вот и пришёл.

Топор опустился.

Не сразу — сначала он опустил его до бедра, постоял так и только потом дал руке повиснуть. И стал спускаться, и спускался по очищенным ступеням, глядя под ноги, переступая через тех, кто на них лежал.

Внизу он остановился в трёх шагах и посмотрел на меня прямо.

— Я про твою метку ещё спрошу, — он отвёл топор от моего плеча.

— Сначала человека доведём. — Я подхватил Савеля с другой стороны.

Лев сунул свободную руку под мастерский локоть.

— Вам куда?

— К решётке, — сказал Савель. — Веди-не веди, а за мной кто-то должен идти с той стороны. Я быстро не хожу.

Лев перекинул топор в левую и подставил Савелю правое плечо.

И, когда нагнулся, у него за спиной качнулась и съехала набок длинная рукоять.

Я увидел её раньше, чем понял, что вижу: за поясом, продетый под ремень, у него висел тесак. Длинный, чуть не в полруки, с обмотанной серой тряпкой режущей кромкой. Обмотка сидела неаккуратно, в два оборота, и один конец уже развязался.

— Стой, — сказал я.

Он замер.

— У тебя железо к нему поедет. Придержи.

Лев посмотрел вниз, увидел съехавшую рукоять и торопливо перехватил её свободной рукой, отводя от Савелева бока.

— Не порежет, — сказал он. — Я замотал.

— Ты замотал подолом, — я показал на его куртку: снизу, у левого бока, была выдрана полоса. — Через два поворота размотается.

Он затянул конец тряпки зубами и ремнём.

— Ты давно тут? — спросил я.

— Четвёртый день, — он подумал. — Или третий. Я первую ночь не считал, я её на крыше просидел.

Лев облизал потрескавшиеся губы. Кира достала мою початую флягу, вложила ему в свободную руку. Пока он пил, она сама подставила Савелю плечо.

— Спасибо, — Лев вернул флягу и снова подхватил мастера.

— Тесак не мой, — Лев поправил обмотку. — Ты ведь это спросить хотел?

Я кивнул на ремень:

— Главное, чтобы Савеля им не проткнул. Где взял?

Он поправил Савелю руку на своём плече и зашагал — медленно, подстраиваясь под чужую хромоту. Я пошёл впереди, шагах в пяти; Кира — между нами, вполоборота, поглядывая назад.

— Я с рынка шёл, верхним переулком, — сказал Лев. — Там навесы стоят, торговые. Я думал, найду людей. Нашёл одного. Местный, в кожаном доспехе. Он мне говорит: топор клади.

— И я не положил, — Лев перехватил мастерский локоть. — Он полез. У него вот это было, — Лев мотнул подбородком на тесак за поясом. — Здоровая штука. Он замахнулся, я подставил рукоять и отбил ему руку об косяк. Об угол навеса. Он заорал, выронил и отскочил.

— Ты его добил?

— Нет, — сказал Лев. — Он за навес ушёл. Я стоял и думал, догонять или нет, и тут снизу закричали, — он посмотрел на Савеля. — Ты, значит.

— Я, — подтвердил Савель.

— Ну, я тесак и подобрал. Ножен нет, я подол оторвал и замотал. — Лев помолчал. — У него на поясе пластина висела, вроде вашей карты. Он её не выронил.

Я на ходу оглянулся.

— Какая пластина?

— Ну такая. Плоская, — он неопределённо показал ладонью. — Я не разглядывал, мне было чем заняться.

— Ладно, — сказал я. — Потом покажешь железку.

Больше я его не расспрашивал, потому что впереди открывался поворот, за поворотом — двор, и из этого двора шёл звук.

Я поднял руку.

Все встали.

Звук был неровный, но узнаваемый: топот многих ног по камню, и поверх него — глухой ритмичный стук. Древком по щиту. Так делают, когда хотят, чтобы свои держали шаг.

— Стойте здесь, — сказал я.

Я прошёл последние десять шагов вдоль стены и выглянул из-за края прохода.

Двор был такой, как описал Савель: шагов двадцать поперёк, вытоптанная земля в середине, каменные полосы вдоль стен и неглубокий водоотводный жёлоб по краю. Справа, внизу, узкий выход вдоль подпорной стены — тот, что вёл к решётке. Слева вверху второй, широкий, к рынку.

От верхнего выхода отряд расходился двумя крыльями.

Слева, из верхнего выхода, — четверо мелких и за ними пятый, крупный: на голову выше остальных, в кожаном доспехе с нашитыми пластинами, с большим овальным щитом и коротким мечом. Он и стучал древком — нет, не древком, рукоятью по краю щита.

Вторые четверо уже шли вдоль дальней стены, огибая середину двора; за ними двигался второй крупный. Этот был с копьём: длинным, тяжёлым, с широким наконечником, и держал он его не как палку, а как оружие — у бедра, обеими руками, наконечником чуть вниз.

Десять.

Восемь мелких и двое старших.

Они шли не спеша и не рассыпаясь. Они смыкались — так, чтобы к тому моменту, когда кто-то выйдет из прохода, оба крыла оказались уже в двадцати шагах друг от друга.

Пока они смотрели на лестницу, не на наш узкий проход. Копейщик показал туда наконечником и что-то крикнул щитовику.

Я смотрел ещё несколько секунд и считал не их, а расстояния.

От прохода, где я стоял, до нижнего выхода вдоль правой стены — шагов пятнадцать по каменной полосе. От копейщика до того же выхода — двадцать с небольшим, и ему при этом надо пересечь мягкую вытоптанную середину.

Пять шагов разницы.

Просто перегнать их с хромым Савелем не выйдет. Нужно связать ближних боем, пока Лев займёт выход, — тогда они успеют пройти.

А мелких у щитовика четверо, и они быстрые.

Я вернулся.

— Десять, — сказал я тихо. — Восемь мелких, двое старших. Один со щитом, один с копьём. Разошлись по обеим сторонам двора.

Савель посерел.

— Нижний выход, — сказал он. — Который к решётке. Он с той стороны, где копейщик?

— Дальше от него, чем от нас. Шагов на пять.

— Пять — это мало.

— Пять — это достаточно.

Я повернулся ко Льву.

— Ты пойдёшь первым. Не в драку. Дойдёшь до нижнего выхода и встанешь в углу так, чтобы держать его, не в проходе, а сбоку, вполоборота. Никого туда не пропускаешь и сам никуда не лезешь.

Лев кивнул. Он снял руку Савеля со своего плеча и перехватил топор двумя.

— Кира. Савеля берёшь ты. Идёте вдоль стены, по правой каменной полосе, до угла и за поворот. Через середину не срезай, даже если покажется, что так короче.

— Поняла.

— И не оборачивайся на меня. Что бы ни услышала.

Она посмотрела мне в лицо — коротко, быстро.

— Ты сказал «что бы ни услышала».

— Сказал.

— Тогда ты не умирай, — сказала она. — Я не буду оборачиваться, а ты не умирай. Такой уговор.

Она сказала это очень ровно, и от этой ровности мне на секунду стало не по себе больше, чем от десятерых во дворе.

— Уговор, — сказал я.

Она кивнула и взяла Савеля под руку.

— А ты? — спросил Лев.

— А я выйду первым и заберу их к себе.

— Один на десятерых?

— Не на десятерых, — сказал я. — На тех, кто побежит вам наперерез.

Я вышел из прохода.

Не побежал, не крикнул — просто вышел на открытое, на край каменной полосы, и встал так, чтобы меня увидели оба крыла.

Меня увидели.

Мелкие, которые шли слева, взвыли и прибавили шагу. Щитовик рявкнул, и двое из его четвёрки сразу отвалили вправо. Пошли по дуге, к нижнему выходу, наперерез тем, кто должен был оттуда появиться.

Умные. И быстрые.

Я пошёл им навстречу.

Они бежали через середину двора, по вытоптанной земле, а я двигался по каменной полосе вдоль стены. Там, где подошва не вязнет, и перехватил их на четверть раньше, чем они рассчитывали.

Первый выставил копьё на бегу. Короткое, не такое, как у старшего, — рогатина в его рост, с узким наконечником.

Я ушёл с линии коротким шагом влево, поймал древко за середину и провернул — не выдирая, а разворачивая вместе с ним самим. Он крутанулся на собственных ногах и оказался поперёк движения второго.

Второй не успел отвернуть. Он ткнулся ему в спину, они на мгновение спутались — и этого мгновения хватило.

Первому — правой в затылок, накладкой, сверху.

Уровень 4. Очки Системы: 41/80.

Второй уже выдёргивал нож, отталкивая от себя падающего товарища, и был прижат к стене его телом и собственной спешкой. Я не стал ждать, пока он освободится. Вошёл вплотную, пробил левой в корпус — под нижнее ребро, где у них тоже мягко, и когда он сложился, ударил правой в голову.

Очки Системы: 48/80.

Третий подошёл иначе.

Он не побежал мимо. Он держался за щитовиком, шёл за его плечом, прикрытый, и тянулся достать меня копьём из-за края щита. Старший принимал этот танец охотно: подставлял защиту и подвигался ближе, шаг за шагом, работая на мелкого.

Пока они так идут, мне к ним не подойти.

Я отступил на полшага.

Всего на полшага, но мелкому этого хватило. Гоблин решил, что я пячусь, и вынес древко вперёд, выйдя из-за щита на полкорпуса.

Я ударил ногой.

Не в него — в древко, сверху вниз, коротким топчущим движением. Наконечник ушёл в землю, он по инерции влетел в свой собственный рычаг и провалился вперёд, теперь уже целиком открытый.

Правой в висок.

Очки Системы: 55/80.

Щитовик остановился.

Он стоял в четырёх шагах и смотрел на меня поверх окованного края — и я видел, как он пересчитывает. Он вышел во двор с четырьмя. У него осталось меньше, чем он ожидал, и осталось не потому, что кто-то убежал.

Он не полез. Он гавкнул назад, в сторону второго крыла, и стал ждать, пока подойдёт копейщик.

Вот это было плохо.

Четвёртый был тот самый, что раньше всех свернул за Кирой.

Он уже добежал до нижнего выхода.

И там стоял Лев.

Парень сделал именно то, что я сказал: не встал в проходе, закрывая его собой, а занял угол вполоборота. Так что за его спиной оставалась свободная дорога, а перед ним — только тот, кто хотел в неё войти. Топор он держал низко, обеими руками.

Мелкий с разбегу попробовал проскочить справа.

Лев рубанул — широко, с оттяжкой, поперёк его пути. Не попал и не собирался попадать; лезвие прошло в полуметре перед мордой, и гоблин встал как вкопанный, отшатнувшись назад.

И замер, глядя на топор.

Я пришёл к нему сбоку — с того фланга, который освободился, когда упал третий, и он меня не видел до последнего шага.

Правой под ухо.

Уровень 4. Очки Системы: 62/80.

Четверо.

Я выпрямился и посмотрел в дальний конец двора.

Кира и Савель как раз уходили за нижний поворот: она вела его под руку по правой каменной полосе, так, как я сказал, и ни разу не обернулась.

Щитовик с копейщиком остановились.

Они сошлись в середине двора, плечом к плечу, щит слева, копьё справа и повернулись ко мне. Четверо оставшихся мелких больше не бежали. Они разошлись по бокам, двое к жёлобу, двое ближе к верхнему выходу, и держали дистанцию.

Никто больше не собирался лезть мне под кулак поодиночке.

Проход я людям открыл.

Теперь надо было выйти самому.

Глава 13

За поворотом затихли шаги. Железо стукнуло о камень, Савель охнул и выругался.

— Сядь, — сказала она негромко. — Нет, сначала ногу вытяни.

— Да сяду я, сяду.

— Пей.

Плеснуло. Савель что-то проворчал.

— Мы за углом! — позвала Кира.

Лев переместился к самому выходу и поднял топор. Теперь между мной и противниками не было своих; можно было уходить в сторону, не открывая им Савеля.

Один из мелких — тот, что стоял ближе к жёлобу, решил проверить Льва.

Он зашёл по дуге, коротко ткнул копьём в его сторону и отскочил. Лев отбил древко топором — не лезвием, обухом, и гоблин отпрыгнул на два шага, живой и не пострадавший, и снова начал заходить.

— Не гонись! — крикнул я. — Держи угол!

— Держу!

Щитовик сдвинулся.

Он сделал это красиво: не шагнул на меня, а повёл щит, разворачивая корпус, и одновременно сместился в сторону — так, чтобы копейщик оказался справа от него и на полшага сзади.

Пара.

У них были две разные дистанции. Пока ты далеко — тебя достаёт копьё. Как только ты близко — щит принимает, а копьё бьёт сбоку. Один работает, второй закрывает; поодиночке каждый из них слабее меня, вместе — задача.

Разбирать такую пару надо не с оружия. С расстояния между ними.

Я проверил их один раз.

Шагнул влево, коротко, будто собираюсь обойти щит снаружи, и копьё сразу ушло туда же, перекрывая мне дугу, а щит довернулся следом, оставаясь между мной и обоими. Они сделали это слитно, не сговариваясь. Ни один не посмотрел на напарника, чтобы проверить, успел ли тот.

Шагнул обратно вправо — то же самое зеркально.

Значит, обойти не дадут. Значит, придётся заставить их мешать друг другу.

Я двинулся вправо, по краю жёлоба.

Они пошли за мной, поворачиваясь. Копейщик держал наконечник у моего пояса, чуть в стороне от края щита, и не тыкал наугад; он ждал, пока я войду.

Я сделал вид, что вхожу.

Опустил плечо, шагнул вперёд коротко и жёстко — так, как заходят под щит, и щитовик сделал ровно то, чего я хотел. Вынес защиту мне навстречу, подавая верхний край вперёд, чтобы поймать меня на металл.

И я не стал встречаться с металлом.

Я ударил ногой по боковому краю щита.

Не в центр, не в умбон, не пытаясь его пробить — по внешнему краю, снизу вверх и в сторону, туда, где у щита самый длинный рычаг и самая слабая рука.

Щит провернуло.

Он удержал его на ремнях, но щит на мгновение развернулся плашмя и закрыл линию собственному напарнику.

Копейщик всё-таки ударил.

Он был хорош: он не ждал, пока щит уйдёт, а сразу вынес остриё вокруг края — длинно, доставая через собственного товарища.

И этим вынес вперёд переднюю руку.

Я вошёл с наружной стороны древка. Не под наконечник, а мимо него, к его кистям, и, проходя, зажал древко под локтем — прижал к своему боку, и плечом толкнул его на щитовика.

Они столкнулись.

Копейщик не умер от этого толчка и не выпустил оружие. Он сделал шаг, чтобы удержаться, и щитовик тоже сделал шаг, восстанавливая опору. Надо учесть, что в этот момент между ними не осталось ни расстояния, ни пространства, чтобы вернуть копьё.

У копейщика была открыта голова.

Я ударил правой — в челюсть сбоку, с короткого замаха, накладкой.

Он мотнулся, и я почувствовал, как древко у меня под локтем обмякло. Второй удар пришёлся под ухо, и он пошёл вниз, вдоль щита своего напарника, цепляясь за него на ходу.

Получен уровень 5.

Очки Системы: 22/100. Свободных очков параметров: 4.

Щитовик не растерялся.

Он не заорал и не отшатнулся от падающего. Он использовал его — дал ему упасть у своих ног, чтобы я не мог сразу шагнуть, и ударил щитом в сторону, всем корпусом, коротко и зло.

Край щита пришёл мне в плечо и развернул.

Древко вырвалось из-под локтя и покатилось. Я отпустил его сразу, не пытаясь удержать. Держаться за чужое оружие, когда тебя толкают — это способ упасть вместе с ним.

Толчок был тяжёлый.

Это меня и удивило: не то, что он не испугался, а то, сколько в нём оказалось веса. До сих пор всё, что на меня выходило, весило вдвое меньше меня, и я привык, что могу сдвинуть любого из них плечом. Этот сдвинул меня.

Плечо загудело. Я перекатил его на ходу, проверяя, поднимается ли рука.

Рука поднималась.

Он пошёл за мной, давя.

И гнал он меня не абы куда, а к жёлобу — к той неглубокой канаве вдоль стены, где нога уходит на ладонь вниз и нет опоры для шага назад.

Я переступил жёлоб раньше, чем он меня туда загнал.

Не запнулся, не проверил его пяткой — просто перенёс ногу за него и оказался по ту сторону, на узкой каменной полосе у стены. Он остановился на краю: лезть за мной туда, где негде махать щитом, ему было незачем.

Мы стояли в двух шагах.

Сзади к нему подбежал другой мелкий, державшийся до сих пор у стены, и полез помогать: сунулся сбоку, между щитом и стеной, с ножом.

И закрыл своему старшему весь правый бок.

Я пнул его в бедро, отбрасывая с линии. Он свалился в жёлоб, и щитовик рявкнул на него, на миг повернув голову.

— Не отвлекайся, — сказал я ему. — Мы с тобой ещё не закончили.

Потом он снова пошёл вперёд.

Он снова делал то же самое: щит вперёд, короткий шаг, толчок. Это было не глупостью. Это работало: щитом он отодвигал меня туда, куда хотел, а меч держал у бедра и ждал, пока я подставлю что-нибудь под короткий укол.

Всё, что мне было нужно, чтобы он ещё раз подал щит вперёд.

Он подал.

Я не стал уходить назад. Я ушёл вбок — к его внешней, безоружной руке, обходя щит не спереди, а по касательной, и, оказавшись сбоку, поймал ладонью верхний край щита и потянул вниз.

Ремни удержали щит на предплечье; вырывать его я и не собирался.

Я просто заставил его на мгновение опустить руку — и в этот момент ударил ногой в колено.

Не в чашечку сверху, а сбоку, по опорной, в тот момент, когда весь его вес на неё пришёлся.

Стойка сломалась.

Он поехал вбок, поймал землю свободной ладонью и остался на одном колене, всё ещё пытаясь прикрыться щитом снизу вверх.

Я ударил в висок.

Перчатка сошлась с кожаным ободом шлема, соскользнула и достала ниже, за ухом. Он завалился набок, но ещё пытался поднять меч. Я наступил на вооружённое плечо и добил сверху. Голова стукнулась о каменную полосу; из-под шлема потекло в жёлоб.

Уровень 5. Очки Системы: 62/100.

Щит остался лежать рядом — целый, с хорошими ремнями, только по краю шла глубокая зарубка от чьего-то давнего топора.

Я разогнулся и посмотрел на четверых.

Они не исчезли, когда упали старшие. Это в сказках после смерти вожака войско разбегается; здесь они просто остались без того, вокруг кого строились, и каждый решил по-своему.

Первый — тот, что цеплял Льва, снова пошёл к нижнему выходу.

Второй, которого я сбросил в жёлоб, встал на четвереньки и полз к оброненному копью старшего.

Третий был ближе всех ко мне: он стоял у тела щитовика и уже заносил нож — не по-настоящему, а тем судорожным движением, каким бьют, когда решились в последнюю секунду.

Четвёртый пятился к верхнему выходу и орал.

Ближе всего было остриё.

Я развернулся к третьему на месте, поймал его предплечье локтем изнутри и отвёл в сторону. Он весил вдвое меньше меня, и его просто повело за собственной рукой. Правой в основание челюсти.

Очки Системы: 69/100.

Первого держал Лев.

Он опять шёл на топор и опять останавливался, и Лев опять рубил перед ним воздух. Парень выдерживал, но бесконечно так продолжаться не могло, рано или поздно мелкий понял бы, что широкий замах оставляет дыру.

Я прошёл к ним пять шагов и добил его со спины, пока он смотрел на лезвие.

Очки Системы: 76/100.

— Не отвлекайся, — сказал я Льву на ходу.

— Я и не…

Второй уже поднял копьё старшего.

Он держал его двумя руками, слишком длинное для него, и разворачивался, ища меня. Я подошёл раньше, чем он развернулся, взял древко у самого наконечника, потянул вбок и, когда его повело, ударил в голову.

Очки Системы: 83/100.

Четвёртый был у верхнего выхода.

Он мог уже скрыться. За выходом начинался подъём к рынку, там переулки, там его никто бы не нашёл.

Он не скрылся. Он остановился на самом краю, нагнулся, схватил камень и запустил в меня — камень просвистел у плеча и заорал снова, длинно, на две ноты, поворачиваясь в сторону подъёма.

Он звал.

Вот это я оставить не мог.

Я побежал.

Двадцать шагов по вытоптанной земле — четыре секунды. Он услышал меня на второй, дёрнулся, полез за ножом и успел его вытащить, на четвёртой я вошёл в него на полной скорости.

Поймал руку с ножом за запястье, вывернул наружу и вниз, и, когда он согнулся, ударил сверху.

Один раз.

Уровень 5. Очки Системы: 90/100.

Стало тихо.

По-настоящему тихо: ни топота, ни крика, ни стука древка по щиту. Где-то далеко, за крышами, кричали чайки. Под ногой хрустнул камешек, и звук был неприлично громкий.

Я постоял, опустив руки.

Дыхание выровнялось быстрее, чем я ожидал. Плечо, которое поймало край щита, ныло; бедро, разрезанное на лестнице, саднило; левое предплечье под повязкой напоминало о себе тупо и ровно, как напоминало весь день. Всё это было терпимо.

Я разжал кулаки и посмотрел на перчатки.

Кожа на правой была мокрая и липкая до самого запястья; накладки потемнели. Я вытер их об штанину убитого, потом ещё раз, о более чистое место, и всё равно они остались такими, какими бывают вещи, которыми весь день работают.

Ремни держали. Ни один не пополз.

Я прошёл по двору вдоль стены, переступая через них, и заглянул в оба выхода — сначала в верхний, куда орал последний, потом в нижний.

В верхнем начинался подъём: узкая улица уходила вверх между глухими стенами и через сорок шагов делала колено. Оттуда никто не шёл. Пока.

Я не стал стоять и слушать дольше нескольких секунд. Если его услышали, лучше было встретить ответ уже за решёткой.

По дороге назад я нагнулся над копейщиком.

На поясе у него был кошель — тощий, из плохо выделанной кожи. Внутри лежали шесть монет разного размера, обрывок цепочки и стеклянная бусина. Я ссыпал шесть монет к себе, цепочку и бусину оставил.

Копьё осталось лежать. Меч щитовика тоже. Я сложил их в пространственную сумку. Мало ли, ещё пригодятся.

Я вернулся к нижнему выходу.

Лев стоял там же, в углу, и всё ещё держал топор двумя руками.

— Всё, — сказал я.

Он опустил оружие и только тогда, кажется, задышал.

— Я думал, они разбегутся, — сказал он.

— Не разбежались.

— Я стоял и ждал, что они на меня… — он потёр лицо тыльной стороной кисти, оставив на скуле грязную полосу. — Ты сказал держать угол, и я держал. Я ни одного не зарубил.

Я ударил его ладонью по плечу и показал на нижний поворот:

— Савель там. Кира там. Ты держал. Чего ещё надо?

Лев посмотрел за угол, где уже поднимался мастер, и разжал побелевшие пальцы на топорище.

Из-за поворота уже шла Кира.

Она вела Савеля, и Савель ковылял сам, налегая на багор. Они остановились у выхода — она увидела двор, сосчитала лежащих, и я увидел, как у неё дёрнулось лицо.

— Все? — спросила она.

— Все.

Савель захромал мимо меня к телу щитовика и остановился над ним, тяжело дыша.

— Этот у нас третьего дня двоих зарезал, — сказал он. — Прямо у траншеи.

Он постоял ещё секунду, потом отвернулся и пошёл к стене — садиться.

Я нагнулся над щитовиком.

На поясе у него висел кошель, и не только кошель: с правой стороны, на отдельном ремешке, был подвешен плоский кожаный футляр — узкий, длиной в ладонь, с клапаном на костяной пуговице.

Я отстегнул ремешок и открыл клапан.

Внутри лежала карта.

Не пустышка. Металлическая пластинка, как все они, только на её поверхности был рисунок: сжатый кулак, и вокруг кулака — тонкие разбегающиеся линии, как от брошенного в воду камня.

Я коснулся её.

Кулак маны

Класс: E.

Насыщение: 95/100.

Покрывает руку слоем маны, усиливая ударное воздействие. Расход: 50 единиц маны на активацию.

Я задержался на строчке насыщения. Девяносто пять из ста. Пять очков до полной карты.

У меня в сумке лежала другая карта — с инеем на плоскости, семь из десяти, которую я таскал со вчерашнего дня и не изучал. Я не знал, что получу за эти три очка.

Три и пять.

Я перевернул карту, снова посмотрел на кулак, и в груди у меня было такое чувство, какого я не помнил с тех пор, как впервые нашёл зал, где меня согласились тренировать бесплатно.

Я бью руками. И вот лежит вещь, которая усилит именно мой удар, а дар для неё уже в сумке. Восемь очков — и можно пробовать.

Я сжал свободную руку. Вспомнил, как щитовик оттеснил меня к жёлобу, и сам не заметил, что улыбаюсь.

— У тебя физиономия как у кота над сметаной, — Кира подошла и заглянула мне через плечо.

Я повернул карту рисунком к ней:

— Для удара. И дар к ней у меня уже есть.

Она зацепила пальцем край футляра и подняла его крышку, предлагая убрать находку.

— Дойдём — покажешь.

— А ты опять до десяти считай.

Она толкнула меня плечом, не отходя:

— Если успею.

Лев наклонился с другой стороны; щит щитовика лежал у его ног, и он чуть не наступил на ремень.

— Смотри под ноги, любопытный, — Кира ткнула его локтем и забрала с земли багор, который Савель опёр о стену.

Я закрыл футляр и убрал его в сумку — отдельно, в тот карман, где не лежали пустые карты, чтобы не перепутать на ощупь. Карту дара переложил туда же.

Ни то, ни другое я не собирался изучать здесь. Стоя над десятью телами в открытом дворе, с меткой над головой и с человеком, который не может быстро ходить.

Пока перекладывал, потянул вверх кошель, и вместе с ним из сумки выехал на ладонь короткий латунный ключ.

Тот самый, из сторожки. Трёхгранный стержень, плоская головка, на головке — вычеканенная волна.

Савель с приступки увидел его.

— Дай, — сказал он и протянул руку.

Я подошёл и подал.

Он взял ключ, повернул к свету, поскрёб ногтем по головке, отодвинул от лица подальше и прищурился.

— Портовое, — сказал он.

— Что портовое?

— Клеймо. Волна, — он провёл пальцем по чеканке. — У нас на связках такие вешали. На замках, на ящиках под опись. Не наше это, не с насосной.

— А от чего конкретно?

Савель пожал плечами и вернул ключ.

— Вот этого не скажу. Мало ли что там внизу запирали, — он посмотрел на трёхгранный стержень. — Но железка не дверная. Дверные у нас проще. Эта под что-то мелкое.

Я убрал ключ обратно в кошель.

Не ответ. Но теперь у него было направление — вниз, к воде, а вчера у него не было ничего, кроме веса на ладони.

Лев тем временем поднял с земли щит щитовика.

Он не спрашивал. Он просто поднял, повертел, пропустил руку в ремни и попробовал, как сидит, и тут же посмотрел на меня, поймав себя.

— Этот твой, — сказал я.

— Точно?

— Я его не понесу. У меня руки заняты.

Лев продел ремень через плечо, чтобы щит висел за спиной, и переложил топор в правую. Тесак он перецепил вперёд, на бедро, так, чтобы обмотанная кромка не била Савеля при ходьбе.

— Ладно, — сказал он. И ещё раз, тише. — Ладно.

Я прошёл по двору и подобрал две карты, висевшие над телами.

Обе были пустые — гладкие, без рисунка. Одна висела над тем мелким, которого я добил у стены, вторая — над лежавшим в жёлобе, рядом с копьём. Я вытер их о собственную штанину и сунул к трём своим.

— Пойдём, — сказал я. — Я впереди, Лев с Кирой берут Савеля. Савель, командуй, если куда не туда сворачиваю.

— Скомандую, — пообещал он.

Кира вернула Савелю багор. Мы пошли назад за остальной добычей: прямой путь к решётке оставлял карты у лестницы и колодца.

Шли медленно. Савель опирался на багор и на Льва, Кира держала его с другой стороны, а я проверял каждый поворот: выходил первым, смотрел, возвращался.

Из двора мы вернулись к основанию лестницы. Савель с Кирой и Львом ждали у караулки, пока я поднялся к верхней ступени за картой.

Третья пустая карта висела над копейщиком на верхней ступени. Я взял её и заметил ещё одну, чуть дальше, над пращником, который созывал остальных. На этой был рисунок. Я прошёл до него, поднял пластинку.

Скальд

Ранг: F. Развитие: 1/3.

Насыщение: 4/10.

Я вернулся к лестнице, поворачивая карту к свету.

— Скальд. Это ещё кто?

— Сказитель вроде, — Кира подняла голову. — Стихи, песни. Про подвиги.

— Своих он докричаться успел.

— А ты не учи, — она посторонилась, пропуская меня вниз. — Вдруг потом каждое утро петь будешь.

Я сунул находку отдельно от пустышек, в боковой карман сумки. Пока обойдусь без песен. Но и бросать карту не стал.

Дальше пошли по наклонному проходу под настилом — там, где они прятались от пращников.

Перед уходом Савель заглянул в караулку и сплюнул.

— Тут раньше Кондрат сидел, — сказал он. — Двенадцать лет отработал, потом к дочери перебрался.

Больше он ничего не добавил, и никто не стал спрашивать.

Темнело.

Не так, как темнеет в городе с фонарями, сразу и целиком. Сначала ушёл цвет из камня, потом из неба над улицей, и стены стали одинаково серыми, а провалы окон — чёрными. С моря потянуло, как и обещал Орден сыростью и холодом, и запах гари, который днём висел повсюду, стал слабее.

Савель отцепил лампу и зажёг фитиль от трута, придерживая стекло рукавом от ветра.

— Не свети вперёд, — сказал я. — Держи низко, под ноги.

— Знаю, — он опустил лампу к бедру. — Я тут не первый год с огнём хожу.

Мы прошли под досками ещё десяток шагов, и он заговорил снова — сам, не потому, что его спросили:

— Пимка мне сказал: беги, мол, а я скобы подержу. Я ему говорю: какие скобы, дурень, ты первый наверху был, — он покачал головой. — Он и побежал. Правильно, в общем.

— Он до решётки добежал, — сказала Кира.

— Слышал уже, — Савель помолчал. — Хорошо.

На следующем повороте Лев споткнулся о выбитый камень, и щит у него за спиной грохнул о стену так, что звук ушёл вверх по улице и вернулся.

Все встали.

Я поднял руку и слушал секунд двадцать. Ничего.

— Извини, — сказал Лев шёпотом.

— Перевесь его на бок и придерживай.

Он перевесил.

У поворота к колодцу он всё-таки спросил.

— Так я спрошу?

— Спрашивай.

— Кого?

— Матвея, — я переступил оброненное копьё. — Вчера мы вместе отбивались. Сегодня он решил, что за это ему кое-что причитается.

Лев подождал, не будет ли продолжения.

Продолжения не было.

— И всё? — спросил он.

— И всё.

— А… — он покосился на Киру, которая шла впереди, и понизил голос. — Она при этом была?

— Она и была причитающимся, — сказала Кира, не оборачиваясь.

Лев споткнулся второй раз за вечер, уже без щита.

Больше он ничего не спросил. Только через десяток шагов сказал в пространство:

— Ясно.

Дальше шли молча, и в этом молчании я впервые за день почувствовал, насколько устал. Не мышцами — мышцы были в порядке. Устали глаза от того, что весь день проверяли углы, и устала та часть головы, которая всё время считает, где кто стоит.

У колодца Кира отвернулась.

Я не отвернулся: прошёл по площадке, посмотрел на обод, на плиту у лаза, на то, что осталось под ней. Ничего живого.

Лампа Савеля висела у него на поясе, и в её свете — уже настоящем, потому что сумерки садились быстро, я в последний раз увидел эту площадку целиком. Завтра сюда придут его люди с вёдрами.

На боковой улице, над первым копейщиком, которого я взял в самом начале, висела четвёртая карта.

Я поднял и её.

Шесть было в кармане, с этой — семь.

Семь пустых, одна с инеем, одна с кулаком. И «Скальд» отдельно, в боковом кармане.

— Много набрал? — спросил Лев, увидев, как я их пересчитываю.

— Хватит.

— Мне бы одну, — сказал он. — Я слышал, на них можно навык записать.

— Можно, — сказал я. — Не сегодня.

Он не стал настаивать.

Последний поворот открылся так же, как открывался в первый раз: ступени вниз, заросший хозяйственный двор, и в дальней стене арка с решёткой.

Только теперь за решёткой горело.

Не одна лампа — три или четыре, и в этом свете было видно, что у прутьев стоят люди.

Я пропустил Савеля вперёд.

Он захромал через двор сам, оттолкнув и Льва, и Киру, и на середине его повело. Хорошо хоть Кира успела поймать его под локоть, и он всё равно дошёл до решётки первым.

С той стороны закричали.

Я услышал женский голос — не разобрал слов, но услышал, и увидел, как к прутьям метнулась невысокая фигура в платке. Как вцепилась в железо с той стороны, и как Савель приложил к этому железу свою руку.

Она была ниже его на голову, с седыми прядями из-под платка. Она не плакала. Она держалась за прут обеими руками и говорила ему что-то быстро и сердито, и он отвечал так же быстро, и я разобрал только «цел» и «сам виноват».

Потом она замолчала и прижалась лбом к железу.

Он положил ладонь поверх её пальцев.

Потом подошли остальные.

Лысый — Орден, как называл его Савель, стоял чуть позади, с лампой. Рядом с ним я увидел того, с рассечённой щекой: щека была уже промыта и стянута полосой ткани, и он держался за прут одной рукой, а второй тянулся куда-то вбок, к засову, и его придерживали.

Я остановился в десяти шагах.

Я не подходил ближе намеренно. Пусть смотрят: вот мастер, живой, между девушкой и парнем с топором. Вот двое, которые его вели. Вот я — в стороне, с перчатками на руках, и метка надо мной та же самая, что была час назад.

Я ничего не сказал.

Пимка узнал меня и показал Ордену через плечо жены Савеля. Тот поднял лампу; я остался на месте.

Говорил Савель.

Он говорил, не отпуская руки жены, и говорил коротко, как человек, которому больно стоять: про колодец, про плиту, про то, сколько он провисел на скобах и кто снял его оттуда. Потом про настил и про семерых. Потом про двор.

Когда он назвал число — десять, за решёткой стало очень тихо.

— Ты считал? — спросил Орден.

— Я сидел под лестницей и слушал, — сказал Савель. — Потом шёл через двор и смотрел под ноги. Десять, Орден. Двое из них — те, что со щитом и с копьём.

Пимка тронул Ордена за локоть, указал на улицу, по которой прибежал к решётке, потом на меня. Прижался щекой к плечу, поморщился и всё равно договорил. Орден кивнул и отвёл его руку от запора.

Кира стояла рядом со мной. Не впереди, чтобы её лучше разглядели, и не позади, чтобы спрятаться. Просто рядом, слева, как стояла час назад, когда сказала, что останется.

Лев переложил топор в левую руку и опустил её вдоль тела. Он сам сообразил, что так лучше.

Орден поднял лампу и посмотрел на меня через двор.

Долго.

Он смотрел не в лицо. Он смотрел выше — на то, что не изменилось за этот час и не изменится до завтрашнего полудня.

Потом опустил лампу, передал её кому-то из своих и взялся за засов обеими руками.

Железо пошло из гнезда.

Он выдвинул его до конца — длинно, с тем скрежетом, который бывает у запоров, открываемых редко, и толкнул створку наружу.

Не на ширину плеча. До упора.

Я подтянул ремень сумки и пошёл к двери. Багорщики держали оружие опущенным; Пимка отступил, пропуская меня к порогу.

Савель стоял с этой стороны, у самого порога, опираясь на багор, и не входил.

Орден выпрямился, отпустил засов и сделал шаг назад.

В сторону, от прохода.

Он не позвал меня и ничего не пообещал. Он просто убрал себя с дороги и остался стоять так, освобождая мне проход в открытую створку.

Глава 14

Орден придерживал открытую створку изнутри, чтобы та не поехала обратно. Лампу он не поднял. Свет стоял у него под ногами, на мокром камне тамбура, и от этого лицо смотрителя было тёмным, а руки — ясными: узловатые, в старых трещинах, с обломанным ногтем на большом пальце левой.

Я пропустил Савеля первым.

Савель перехватил багор и переступил через порог. До решётки его довели Кира и Лев; теперь он махнул им, что дальше сам. У самого косяка это перестало работать. Правая нога у него ушла в сторону, будто камень под ней провернулся, и мастер начал заваливаться вбок — тяжело, всем своим широким телом, как падает мешок с мукой.

Я поймал его под мышку и подставил бедро.

— Стой, не спеши, — я перехватил Савеля под локоть.

— Стою, — он упёрся ладонью в косяк, выдавливая слово сквозь зубы.

Из тамбура уже шла женщина.

Невысокая, сухая, в тёмном платке, из-под которого выбились седые пряди. Рукава закатаны до локтей, на предплечьях старые мелкие шрамы, какие бывают у тех, кто много лет работает с кипятком и железом. Она не закричала и не побежала. Она прошла эти шесть шагов быстро, и первым делом ткнула Савеля ладонью в грудь — коротко, зло.

— Живой?

— Пока, — выдохнул он. — Не заканчивай за них, Лада.

Тогда она его обняла.

Обняла так, что у мастера хрустнуло в спине и он крякнул, а она не отпустила, а прижалась щекой к его плечу. Постояла, закрыв глаза, ровно столько, сколько понадобилось, чтобы один раз вдохнуть и выдохнуть. Потом отстранилась и уже другим голосом, рабочим, сказала:

— Садись. Не на порог. Вон туда, к скамье.

Мы с ней вдвоём довели Савеля до низкой скамьи у стены тамбура и усадили. Он вытянул ногу, посмотрел на неё и выругался — негромко, с подробностями. Лада присела на корточки и стала закатывать ему штанину.

Я выпрямился и оглянулся.

Кира стояла в двух шагах, всё ещё с флягой в руках. Она донесла её от самого двора, зажав пробку большим пальцем, и теперь не знала, куда поставить. Поставила на скамью рядом с Савелем. Потом присела и взялась за его сапог, чтобы помочь стянуть.

— Иди ешь, — сказала Лада, не поднимая головы. — Ты его привела. Дальше я.

Кира убрала руки.

Я видел, как она отступила и как у неё при этом опустились плечи, впервые за весь день. Она перестала слушать улицу за спиной. Это заметно сразу: человек перестаёт держать голову так, чтобы одно ухо было развёрнуто к выходу.

Лев вошёл последним.

Он протискивался в проём боком, потому что нёс на себе разом слишком многое. Топор в правой, овальный щит на ремне через плечо, а у пояса — длинный чужой тесак с обмотанной тряпкой кромкой. Щит цеплялся умбоном за косяк. Лев дёрнул, потом сообразил, развернул плечо и прошёл.

Орден задержал взгляд на моих перчатках, затем кивнул в глубину тамбура.

— Там сухо. Клади сумку, только проход оставь.

Я прошёл и положил.

В углу валялся чужой обрезок доски. Я сдвинул его носком сапога, поставил сумку к стене, сел рядом на корточки и минуту ничего не делал.

Просто сидел и слушал.

Насосная работала. Её было слышно даже здесь, у входа: где-то внизу, под полом, шло тяжёлое, равномерное, с придыханием — вода двигалась по железу. Пахло мокрым камнем, дымом, варёным зерном и кипячёной тряпкой. Голоса в глубине не звучали испуганно. Кто-то тащил ведро, кто-то коротко ругался на пролитое.

Обычный дом, в котором живут.

Я расстегнул ворот и вытянул ноги. За дверью переступали, разговаривали — и можно было не вскакивать на каждый звук. Дверь была закрыта, и её закрыл не я.

Мимо прошёл Пимка с перевязанной щекой — тот самый, которого недавно приняли за прутья первым, раньше всех нас. Ткань у него на скуле уже была свежая, белая. Он тащил охапку тряпья и на ходу оглянулся на Савеля, потом на меня. Кивнул. Не сказал ничего.

Из глубины пахнуло горячим.

Кира нашла меня раньше, чем я успел подняться.

— Пойдём, нам оставили поесть, — Кира подняла мою сумку и потянула за ремень.

Мастерская была длинной комнатой с низким потолком и двумя очагами: одним рабочим, с горном и мехами, сейчас холодным, и вторым у дальней стены, под котлом. Между ними стоял стол на козлах — длинный, вытертый до блеска локтями, заваленный вдоль одного края сортированным ломом. Вдоль стен шли лавки. В боковую комнату вела дверь без створки, за ней в темноте угадывались лежанки.

За столом ели.

Их было человек восемь, не считая нас; остальные, наверное, спали или работали внизу. Когда мы вошли, разговор не оборвался, но стал тише. Потом кто-то в дальнем конце спросил что-то про затвор, ему ответили, и стало опять как было.

Орден принёс из стенного шкафа холщовый мешочек, отмерил из него горсть и бросил в котёл. Лада, оказывается, уже стояла у котла — успела прийти раньше нас, раздав указания насчёт Савелевой ноги.

— Похлёбка со вчера, — сказала она, не оборачиваясь. — Гуще не будет.

— Мне и такой хватит, — сказал я.

Миски стояли стопкой. Я взял две сам — не стал ждать, пока кто-нибудь подаст, и сунул одну Кире. Потом выбрал место: с краю, у стены, так, чтобы можно было вытянуть ноги и не задевать проход.

Впервые за два дня я сел не для того, чтобы через минуту встать.

Похлёбка была жидкая, тёплая и почти без соли. В ней попадалось разваренное зерно и что-то волокнистое, отдалённо мясное. Хлеб Лада положила прямо на стол, двумя ломтями, на доску. Я съел половину миски, не поднимая головы.

Потом Кира коленом толкнула мою ногу под столом.

— Ты и здесь весь проход займёшь?

Я подвинулся.

Она села вплотную, поставила свою миску и, не глядя, забрала с доски больший ломоть.

— Это мой, — попытался возразить я.

— Он был ничей, — сказала Кира с полным ртом. — Ты долго думал.

— Я ел.

— Значит, надо было думать быстрее.

Она отломила от своего ломтя примерно треть и положила мне на край миски. Когда я потянулся за остальным, прикрыла хлеб ладонью, а колено из-под моего колена не убрала. Пришлось довольствоваться подачкой. Очень вкусной подачкой.

Я съел хлеб.

Лев ввалился в мастерскую позже всех и с грохотом: он наконец решил разобрать то, что на себе таскал. Складывал он это у крайней лежанки в боковой комнате, и слышно было каждое движение. Топор — стук. Щит — долгий деревянный скрежет, когда он прислонял его к стене и тот поехал. Потом Лев выругался, потому что щит всё-таки упал.

— Ты его в бою так же держишь? — спросил я, не оборачиваясь.

— В бою держу лучше.

Он пришёл, сел напротив, взял миску и с ходу набрал слишком большую ложку. Обжёгся. Сделал лицо человека, у которого всё под контролем. Кира молча придвинула ему кружку с водой.

Щит он поднял уже после и поставил как следует — ребром, к самой стене.

Это был хороший щит.

Я отдал его Льву сегодня, во дворе, когда всё кончилось и мы собирали своих. Овальный, с широкими досками под кожей, с железным умбоном и целыми ремнями. Его хозяину я сломал стойку, а не щит, поэтому вещь и осталась цела. Тогда мне было не до неё: у меня на руках был Савель, который не мог идти, и Кира, которая держалась, потому что решила держаться.

Сейчас я на этот щит смотрел иначе.

Чужой тесак Лев положил под щит, завернув в кусок мешковины, чтобы никто в темноте не наступил на кромку. Разумно. Он и сам это понял без подсказки, и мне это в нём понравилось: парень ошибался быстро, но соображал тоже быстро.

Лев отставил миску и кивнул на мой кошель:

— Покажешь, что нашёл?

Я вынул карту. Кулак в рукавице, рябь вокруг костяшек. Лев протянул руку, но я поднялся со скамьи.

— Пойдём лучше проверим.

Кира допила похлёбку и прихватила лампу.

Во дворе было холоднее, чем в мастерской, и темнее.

Он был небольшой, вытянутый, зажатый между глухой стеной склада и низким навесом. Под навесом свалено выбракованное железо: погнутые полосы, лопнувшие обручи, куски трубы, манжеты, из которых уже вырезали годные середины. Слева, ближе к двери, стояли на попа три сегмента чугуна, и на них лежала доска. У дальней стены было пусто — утоптанная земля, кое-где плиты. Там, видимо, и держали место для работы.

Фонарь я взял с крюка у порога. Кира несла лампу Савеля — ту самую, с закрытым стеклом, которую гасила у колодца, чтобы нас не обозначить. Сам Савель выбрался следом, опираясь на палку и на Ладу, и она ворчала на каждый его шаг, но не заворачивала обратно.

— Далеко не ходи, — сказала она.

— Я сижу, — ответил Савель и сел на перевёрнутый ящик у стены.

Я вынул из сумки первую карту.

Не «Кулак». Другую — ту, что мы сняли с гоблина ещё вчера, с топорщика: по её плоскости шёл косой белёсый налёт, будто иней, и он не стирался.

Малый магический дар. Класс: F. Ступень 1/5.

Насыщение: 7/10.

Для изучения требуется завершить насыщение.

Семь из десяти.

Я вывел счёт своих очков: девяносто. Целое число, круглое, приятное. После последнего боя я ещё ничего не тратил.

Кира присела рядом, подняв лампу. Я выбрал насыщение карты: не хватало трёх ОС.

Я мысленно подтвердил.

Счёт мигнул: девяносто, восемьдесят девять, восемьдесят восемь, восемьдесят семь. Налёт на карте налился белым, будто изнутри подышали на стекло, и разом сошёл. Окно предложило изучение, и я подтвердил его.

А в голове открылось окно.

Малый магический дар F изучен.

Мудрость: 1.

Максимальный резерв маны: 100.

Текущий резерв: 0/100.

Я подождал.

Ничего не произошло. Ни тепла, ни ветра из ладоней, ни голоса в затылке. Просто в углу зрения, рядом с полосой жизни, появилась вторая полоса — пустая.

— Ну? — Кира подошла ближе и подняла лампу. — Ты теперь маг?

— Я теперь ноль из ста.

— Это как?

— Как пустая фляга, — я показал ей пустую ладонь. — Ёмкость открылась. Внутри пока ничего.

Лев, стоявший в дверях, засмеялся.

— То есть ты сейчас потратил три очка, чтобы у тебя стало пусто?

— Чтобы стало куда наливать.

Свернув окно изученного дара, я взял вторую карту.

Кулак маны. Класс: E. Ступень 1/5.

Насыщение: 95/100.

Для изучения требуется завершить насыщение.

Девяносто пять из ста.

Я вложил пять.

Восемьдесят семь - стало восемьдесят два, а рябь вокруг нарисованных костяшек на мгновение ожила. Прошла по кругу, как волна по луже, появилось подтверждение готовности. Я выбрал изучение.

Кулак маны E изучен.

Активация: 50 маны.

Действие: окутывает выбранную руку плотным слоем овеществлённой маны.

Я прочитал дважды.

Пустая полоса обещала задержку: до первых пятидесяти ещё предстояло дождаться.

— Что там? — Кира заглянула мне в лицо снизу вверх, будто окно могло отразиться у меня в глазах.

— Кулаки будут бить крепче. Пятьдесят маны за раз.

— А у тебя ноль.

— У меня ноль.

Она села на ту же доску, что лежала на чугунных сегментах, поставила лампу рядом и подобрала колени.

— И долго наливается?

— Не знаю. Первый раз наливаю.

Пока резерв набирался, я сел рядом с Кирой. Савель рассказывал Ладе, как его вытаскивали из колодца, и так размахивал палкой, что она отобрала её, прежде чем мастер снёс фонарь.

— Одной рукой держал, — уверял он. — Второй нас от гоблинов закрывал.

— Верёвкой держал, — поправила Кира, перехватив у него фонарь. — А вы ругались, чтобы не тянул.

— Потому что тянул!

Лада посмотрела на меня поверх его головы и без слов протянула оставшийся ломоть хлеба. Я взял. Когда дошёл до корки, маны хватило на первую пробу.

— Пятьдесят, — сказал я наконец.

И встал.

— Савель.

Мастер поднял голову.

— Тут есть что-нибудь, что не жалко разбить?

Он подумал секунду, и я увидел, как ему стало интересно: у человека, который полдня просидел в колодце, а теперь сидел на ящике с больной ногой, наконец появилось дело.

— Вон, — он показал палкой под навес, в левый угол. — Обод от щита. Ремень у него сгнил, доски трухлявые. Мы из него гвозди вытаскивали.

Я сходил и вытащил.

Это был именно обод: старый круглый щит, у которого кожаное покрытие давно слезло, доски посерели и разошлись, а по краю шло железо с пятнами ржавчины. Хозяйственная рухлядь, которую держат, пока не решат, куда пустить.

Совсем не тот щит, что стоял сейчас у Льва в боковой комнате.

Я поставил обод боком на короткое полено, под углом, и придержал коленом.

— Не свалится?

Кира подошла, надавила на верхнюю кромку ладонью, потом ещё раз, всем весом.

— Держит. Только сам не развалился бы.

— Отойди на два шага.

Она отошла на три.

Первый удар я сделал обычный.

Просто правым, от плеча, с переносом, как бью всегда: не по центру, а чуть выше центра, туда, где доски держатся хуже. Накладка перчатки вошла в дерево, полено под щитом крякнуло и поехало, из шва посыпалась труха. На ободе осталась вмятина размером с мой кулак и две длинные трещины, разбежавшиеся от неё в стороны.

Обод выдержал.

— Ого, — сказал Лев.

— Это без ничего, — сказал я.

Я поправил полено, поставил щит заново и мысленно взял пятьдесят.

Полоса упала разом, будто кто-то опрокинул кружку. А по кистям от запястий к костяшкам пошло — сначала холодом, потом плотностью. Это не было похоже на перчатку поверх перчатки. Это было похоже на то, как если бы у меня в руках вдруг стало больше самих рук: тяжелее, гуще, увереннее. Кожа под накладками не чувствовала ничего лишнего. Зато воздух вокруг кулака стал казаться вязким.

Я посмотрел на свои руки в свете фонаря.

Над костяшками стояло чуть заметное дрожание — как над нагретым камнем, только серое.

— Ты видишь? — спросил я.

— Вижу, — тихо сказала Кира. — Как будто ты их в воду опустил.

Я ударил.

Второй удар был тот же самый. Та же рука, тот же угол, тот же перенос веса. Разница была в том, что случилось с ободом.

Он лопнул.

Не «треснул», не «раскололся пополам» — а разошёлся весь, по всем старым швам разом, и верхняя половина ушла с полена вперёд и вниз, ударилась о землю и распалась ещё раз. Железный край выгнуло. Щепа брызнула в стороны, одна прошла у меня над плечом и щёлкнула по стене склада.

Полено вылетело из-под щита и укатилось под навес.

Я отдёрнул руку от летящей щепы и посмотрел на обломки.

Потом я засмеялся.

Не гордо и не страшно — как смеются, когда впервые проходит то, что до этого не проходило. Я знал этот удар. Я бил им тысячу раз в зале, в подвале, на мешке, в живых людей и в тех, кто людьми не был. Это был мой удар, мой вес, моё бедро, мой поворот. И он только что сделал то, чего я от него не ждал.

Она подошла и подняла кусок обода — тот, что упал ближе. Покрутила, показала мне разлом: дерево внутри было сухим и белым, как старая кость.

— Вот этой рукой ты вчера дверь открывал, — сказала она.

Я вытряхнул из-под накладки застрявшую щепку.

— Пока вежливо.

Савель на своём ящике стукнул палкой по земле.

— Ещё есть, — сказал он с удовольствием. — Там доска половая гнилая и два обруча. Бей, не жалко.

Я посмотрел на свою полосу.

Два. Два из ста.

— Не сегодня, — сказал я. — Нечем.

Покрытие я убрал сам, мысленно, и оно сошло с кистей так же, как пришло: сначала пропала тяжесть, потом холод. Руки стали просто руками в перчатках, уставшими за день.

Мы собрали обломки.

Кира несла одну половину, я другую, Лев тащил железный обруч, и было понятно, что сам он никакой доски не бил, а страшно хочет, чтобы завтра ему тоже кто-нибудь дал что-нибудь разбить. Мы сложили всё под навес, к остальному лому, чтобы ночью никто не наступил.

Савель поднялся с ящика с третьей попытки, отмахнувшись от моей руки и приняв Ладину.

В мастерской уже стелили.

Тряпьё раскладывали поверх лежанок в боковой комнате — не роскошь, но и не голые доски. Мне указали место у стены, второе рядом, третье дальше, ближе к проходу, для Льва. Кира, ничего не спросив, положила свою сумку рядом с моей.

Я стянул перчатки.

Кожа под ними была влажной и белой в складках. Я растопырил пальцы, подвигал ими, положил перчатки на сумку, сверху карту — и тут по решётке ударили.

Не постучали. Ударили — три раза, чем-то железным по прутьям, так, что звон прошёл через весь тамбур и вошёл в мастерскую.

За столом замолчали.

Я взял перчатки обратно.

Орден уже шёл к двери, снимая с крюка лампу. Я обогнал его на середине тамбура и пошёл впереди — не потому, что он попросил, а потому, что за той решёткой стоял не его человек.

Я это знал ещё до того, как увидел.

За прутьями, в полосе света, стоял мужчина.

Один. Взрослый, лет тридцати пяти, в кожаной куртке с нашитыми на плечи полосами, не наших, местных. Волосы забраны назад шнурком. Правая рука в грубой рукавице лежала на прутьях, в левой он держал короткую железную палку — ею и бил.

Над его головой стояло красное.

В подписи я разобрал отметку нарушителя и доступность нападения. Срока я отсюда не видел; достаточно было того, что Система уже разрешала на него охоту.

Он не выглядел человеком, которого травят. Он выглядел человеком, который пришёл забрать своё.

— Кто? — спросил Орден, подойдя и подняв лампу.

— Мне не к тебе, — сказал мужчина.

Он смотрел мимо смотрителя. На меня.

— Вечером ваши шли по нижней улице, — сказал он. — Трое и мастер на двоих. Один нёс мою вещь.

— Какую? — спросил Орден.

— Тесак. Длинный, в ладонь шириной у обуха. На обухе скол, вот такой, — он показал пальцами, — и на рукояти красный шнур в два оборота.

Глава 15

Я не обернулся.

Но услышал, как за моей спиной, в дверях мастерской, кто-то переступил, и понял, что это Лев и что он сейчас посмотрел туда, где лежит свёрток под щитом.

— Он меня чуть не убил сегодня, — сказал мужчина и наконец перевёл взгляд на Ордена. — Мальчишка. Молодой, высокий, с топором. Выбил у меня из руки и удрал вниз. Я за ним не пошёл — думал, сам вернёт.

Из-за моего плеча вышел Пимка с перевязанной щекой.

Он не собирался ничего говорить. Он просто нёс через тамбур пустое ведро и остановился посмотреть, кто ломится ночью. Потом вгляделся в лицо под лампой — и отступил на полшага.

— Он с ними был, — сказал Пимка.

— С кем? — спросил Орден.

— С теми, что нас гнали. У колодца. Он стоял сзади и махал рукой, куда идти, — Пимка потрогал повязку на щеке и сказал уже громче: — Я его со спины видел и сбоку. Этот.

Мужчина за решёткой даже не поморщился.

— Так ты ещё и жаловаться умеешь, — мужчина ткнул железной палкой между прутьев в сторону Пимкиной щеки. Тот отшатнулся. — Бежал бы быстрее — целее был бы.

Я перехватил палку за решёткой и отвёл в сторону. Мужчина потянул, понял, что не выдернет, и разжал пальцы. Я бросил железку ему под ноги.

Я взялся за прут.

Не для того, чтобы трясти решётку. Просто чтобы придержать: створка была подогнана неплотно и от малейшего движения дребезжала, а мне нужно было слышать улицу за его спиной.

Улица была пустая. По крайней мере на слух.

— Тесак у нас, — сказал я.

Орден дёрнул подбородком в мою сторону, но смолчал.

— Хорошо, — сказал мужчина. — Верни.

— Нет.

Он подождал.

— Ты не понял, — сказал он мягко. — Это не добыча с боя. Это моя вещь, с моего пояса. Твой мальчишка на неё наткнулся случайно.

— Я понял, — сказал я. — Нет.

Тогда он посмотрел на меня по-настоящему.

До этого он разговаривал с домом, со смотрителем, с ситуацией. А теперь посмотрел мне в лицо, потом выше, на мою красную строку, и я увидел, как он её прочитал — и как это ничего в нём не изменило. Он не удивился и не испугался. Он просто взял это в счёт.

— С меткой ходишь, — сказал он.

— До завтрашнего полудня.

— Значит, до завтрашнего полудня тебя может ударить любой, — он наступил на брошенную палку, не наклоняясь за ней. — И ничего ему за это не будет.

— А на тебя уже открыта охота, — я кивнул на красную подпись. — Мне ждать полудня не нужно.

Он усмехнулся.

Не зло. Так усмехается человек, которому напомнили погоду.

— Отдай тесак, — сказал он, — и я уйду. Он мне нужен не потому, что железо хорошее. Хотя железо хорошее.

— А почему?

Он не ответил.

Вот тут я и заметил.

Он пришёл ночью, один, к запертой решётке, за которой двадцать с лишним человек, и не спросил ни разу: «та ли это дверь». Он не заглядывал в тамбур и не пересчитывал нас. Он стоял перед створкой и с самого начала знал, что говорит с теми, кто взял его вещь.

Никто не видел, как Лев нёс её сюда. Мы шли в темноте, по нижней улице, и последний поворот делали вместе, прикрывая Савеля.

— Приходи с людьми, — сказал я.

Он наклонил голову.

— Что?

— Ты собирался сказать, что вернёшься с теми, кому разрешение не нужно. Не трать время. Приходи.

Он помолчал.

— Ты зря, — сказал он наконец. — Тебе-то она зачем? Ты её даже не носишь.

— Сам приходи, — повторил я. — Не присылай.

Мужчина ещё постоял.

Потом снял руку с прутьев, поднял свою палку и пошёл вверх по боковой улице — не спеша, не оглядываясь, спокойно, как человек, который на сегодня закончил и завтра продолжит. Свет лампы Ордена дотянулся до его спины шагов на пять, а дальше была темнота.

Позади меня Лев шагнул вперёд, уже с топором.

— Стой, — сказал я, не оборачиваясь.

— Он же один!

— Он один здесь.

Я подождал, пока стихнут шаги. Их было слышно долго — сначала по камню, потом по щебню, потом всё.

Орден задвинул засов, проверил его ладонью и опустил лампу.

— Значит, так, — сказал он. — Я вас впустил.

— Впустил, — согласился я.

— И теперь ко мне ходят по ночам.

— Теперь ходят, — сказал я.

Орден потёр обломанный ноготь и опустил лампу.

— Утром разберётесь. Сейчас спать идите.

Я вернул перчатки на сумку.

В боковой комнате Кира стояла над свёртком.

Она держала мешковину за угол, на весу, чтобы не касаться самой вещи, и держала на свету, у лампы, а не в тени.

— Вот он, — сказала она.

Лев подошёл и сел на свою лежанку, поставив топор между колен.

— Я у него оружие выбил, — Лев поставил топор у лежанки. — Наверху, прежде чем к вам спустился. Он тесак уронил и ушёл. Карта, выходит, осталась у него.

Я извлёк свой нож. Рисунок на пластинке побледнел; вернул клинок — стал чётким снова. Днём я на это почти не посмотрел.

— Думаешь, он по карте нашёл? — Кира присела возле свёртка.

— Проверим утром. Пока убери так, чтобы никто не наступил.

Лев завернул тесак и положил под лавку лезвием к стене. Я устроил перчатки под рукой, а карту ножа сунул в карман.

Кира легла рядом, на расстоянии ладони, свернувшись к стене. Она уснула быстро, как человек, который два дня не спал по-настоящему. Один раз дёрнулась во сне.

Я лежал и слушал насос.

Он работал ровно, тяжело, где-то внизу под нами. Полоса маны понемногу росла. Утром проверю, сколько набралось.

Изученный дар уже был со мной. Тесак лежал под лавкой в шести шагах.

А человек с красной строкой шёл сейчас куда-то вверх по тёмной улице и точно знал, в какую сторону от него моя стена.

Я проснулся раньше, чем начали ходить.

В боковой комнате было темно и душно, пахло тряпьём и остывшим дымом, и по потолку полз серый свет из дверного проёма. Кто-то в дальнем углу дышал ртом. Кира спала на боку, лицом к стене, подтянув колени, и одеяло у неё сползло с плеча. Я натянул его обратно и встал.

В углу зрения стояла полная полоса.

Сто из ста. Ночь она набирала себе сама, пока я лежал и один раз просыпался от того, что в трубе внизу что-то стукнуло. Две активации. Ровно две — пятьдесят и пятьдесят, и ни одной больше, пока не наберётся снова.

Я взял перчатки и вышел в мастерскую.

Савель уже сидел за столом.

Он сидел криво, вытянув больную ногу вдоль лавки, и на столе перед ним лежали две длинные рейки — сухие, гладкие, с обрубленными концами. Рядом стоял плоский ящик с ремешками и кусками кожи, а поперёк реек была расстелена серая холстина.

— Ты просил вечером, — сказал он, не поднимая головы.

Я просил. Ещё до того, как сели есть, сказал Савелю, что мне нужно две ровные жерди и полотно, и он кивнул так, будто я попросил кружку.

— Лада тебя видела, что ты встал? — спросил я.

— Она первая встала.

Я примерил рейку вдоль пустой лавки. Лев, ещё заспанный, взял вторую и придержал край холстины.

— Это за Денисом? — он протянул мне ремешок из Савелева ящика.

— До полудня надо вернуться.

Мы завернули полотно вокруг реек и затянули крепления. Савель проверил ближнюю пряжку, поправил конец ремня и отодвинул готовые носилки.

Когда закончили, я поставил носилки на ребро, лёг на них поперёк грудью и налёг всем весом.

Ремешки скрипнули. Полотно натянулось. Рейки прогнулись и держали.

— Ты так любую вещь сломаешь, — сказал Лев.

Я слез и поднял носилки.

— Значит, Дениса выдержат.

Кира пришла с флягами.

Она несла две наши, наполненные до пробок. Денисову заберём в сторожке.

— Лада дала, — сказала Кира и положила на носилки свёрнутую в трубку полосу чистой ткани. — Под колено подложить, чтобы не било на ходу.

Потом она достала из-за пазухи узелок.

— И это. Нам из нашего.

Она не сказала «я выпросила» и не сказала «мне дали». Она просто взяла свою часть еды из того, что нам выделили с вечера, завязала в тряпку и принесла. За два дня она перестала спрашивать разрешения на такие вещи, и я заметил это только сейчас.

— Тяжёлую куртку не бери, — сказал я.

— Я и не беру.

Кира сняла верхнюю, оставила её на нашей лежанке, поправила пояс и проверила ладонью карман с картой. Кинжал был при ней. Тесак остался под лавкой, придавленный доской, и она на него даже не посмотрела.

В тамбуре Орден снимал засов.

— К обеду ждать? — спросил он.

— До полудня, — сказал я.

Он посмотрел на меня, на носилки в наших руках, на Льва со щитом за спиной. Хотел, кажется, спросить, сколько нас вернётся. Не спросил.

— Дверь на два раза стукните, — сказал Орден. — Днём у меня тут ходят.

Мы вышли.

Светало.

Улица шла вверх, между глухих стен, и над черепицей на востоке стояла холодная белая полоса. Камни были в росе. В воздухе висел тот особенный ранний запах — мокрого камня, старой гари, соли снизу, от моря, и было слышно, как где-то далеко, за домами, кричит птица.

Я шёл первым, налегке.

Носилки нёс Лев — сложенные, на плече, придерживая рукой; щит он повесил на спину и притёр так, чтобы умбон не бил по хребту. Кира шла между нами. Мы поднимались тем же путём, которым вчера спускались с Савелем, и я узнавал повороты по своим же следам: вот здесь мы прижимались к стене, вот здесь я проверял угол.

На месте, где вчера лежали трое, ничего не было.

То есть тела были — их не убрали, но они были уже не такие. За ночь их успели растащить и обобрать. У одного не было сапог. Под стеной валялось сломанное древко, которого вчера не было. Я прошёл мимо, глянув на землю: следов было много, и все они шли с другой стороны.

— Тут кто-то был, — сказала Кира.

— Был.

— Ночью?

— Ночью.

Она посмотрела на меня, поняла, что я не собираюсь угадывать, кто именно, и больше не спрашивала.

На втором повороте Лев перехватил носилки и спросил:

— Он сейчас тоже чувствует тесак?

— Проверим, когда вернёмся. Тесак в доме, с нами не движется.

Кира подняла руку у следующего угла; мы остановились, пока она смотрела улицу.

Дорога заняла около часа.

Мы дважды останавливались и прижимались к стенам: один раз — когда впереди, на пересечении, прошли трое гоблинов с длинным свёртком, и второй — когда где-то справа, за домами, коротко закричал человек и крик оборвался. Я подождал, послушал и не пошёл туда. Кира смотрела мне в лицо, пока я слушал, и ничего не сказала, когда я тронулся дальше.

Сторожка стояла там же, где я её оставил.

Приземистая, из тёмного камня, с крутой черепичной крышей. Подступ по-прежнему был узкий: слева завал, справа провал старого подвала. Черепица над правым краем была выломана и залатана изнутри досками — я сам их ставил.

У стены, под куском ткани, лежало то, что осталось от Матвея.

Край ткани держался под камнем. Я не задержался: внутри ждал живой.

Я остановился в трёх шагах от двери.

— Отойдите чуть, — сказал я Кире и Льву. — Он сейчас будет спрашивать.

Постучал.

Три раза, пауза, ещё два.

Внутри было тихо. Потом в глубине стукнуло, что-то проволоклось по полу, и голос у самой двери — ниже, чем я помнил, и злее — спросил:

— Кто?

— Открывай, теплотехник.

Тишина.

— Голос похож, — сказал Денис. — И не такой.

Это было разумно. Я бы тоже не открыл.

— Тебя зовут Денис, — сказал я в щель у косяка. — Ты тогда сидел у очага и подавал мне обрезки, пока я ставил клинья. Ты ругался, что я беру короткие.

За дверью ещё помолчали.

Потом брус пошёл в гнёздах — сначала левое, разболтанное, потом правое, и я услышал, как он кладётся на ту самую подставку, которую я ему сделал.

Дверь открылась внутрь.

Денис сидел на полу, отодвинувшись от порога на локтях, и смотрел на меня снизу вверх. Лицо у него было серое и опухшее с одной стороны — от того, что спал на полу, а не от удара. Волосы слиплись. Правая нога вытянута, колено под штаниной в два раза толще левого.

Рядом с ним, на полу, лежал меч.

Не в карте. Извлечённый, на расстоянии протянутой руки от того места, где он сидел всю ночь.

— Долго, — сказал Денис.

— До полудня, — сказал я.

— Я часы не прихватил, — он ткнул пальцем в светлеющий проём. — Тут у меня каждая доска полночи полднем была.

Я вошёл и присел рядом.

В доме всё было так, как я оставил, только сдвинуто на расстояние вытянутой руки сидящего человека. Кадушка стояла возле табурета, а не у двери. Кувшин — рядом с кадушкой. Очаг прогорел, но угли в нём были ещё тёплые, и по ним видно было, что он его кормил всю ночь по одной щепке, экономя.

А у стены, собранное и связанное, ждало остальное.

Он собрал всё сам. Фляга — полупустая, я взвесил на руке. Свёрток с остатками оставленной ему еды. Ткань. Запасная рубаха. Отдельно, свёрнутая тугим узлом и перехваченная верёвкой, лежала кольчуга — та самая, тесная, гоблинская, которую я оставил ему, потому что нам она была мала.

— Я думал, ты её расплетёшь, — сказал я.

— Я и расплету. Не одной же рукой сидя.

Кира вошла следом и сразу присела с другой стороны, с флягой.

— Пей.

Денис взял и выпил четыре глотка, потом отнял и посмотрел на неё внимательно.

— Отмылась всё-таки.

— Там есть вода, — сказала Кира.

— Где — там?

— У людей, — сказал я. — Двадцать три человека, насосы, котёл. Мы туда тебя и понесём.

Он положил флягу себе на колено и помолчал.

— А меня примут?

— Уже приняли, — сказал я. — Место у стены лежит пустое, и Лада сказала, чтобы ты ей ногу показал сразу, а не через три дня.

— Какая Лада?

— Жена Савеля. Она лечит.

Денис потёр лицо.

— Я всю ночь думал, что вы не придёте, — сказал он. — Не потому, что ты обещал зря. Потому, что там улица. И у тебя над головой красное.

— Красное ещё висит, — сказал я. — До полудня.

— Значит, ты со мной на руках через город пойдёшь с красным.

— Значит, пойду.

Он посмотрел на меня, потом на Киру.

— Ладно, — сказал он. — Ругаться буду в дороге.

Лев внёс носилки и развернул их прямо у порога, положив на пол. Денис оглядел конструкцию со знанием дела, потянулся, подёргал ремешок на ближней рейке и хмыкнул:

— Перепустили под пряжку. Не сами додумались.

— Савель сказал, — ответил Лев.

— Правильный человек.

Мы клали его вдвоём.

Я подсунул руки под плечи, Лев взялся за ноги — и Денис тут же заорал, чтобы левую не трогали вообще! А правую держали под бедром и под щиколоткой, а не под коленом! Потому что под коленом он сейчас нас обоих проклянёт. Мы переложили. Он лёг, выдохнул, выругался длинно и с чувством, а потом сам, не дожидаясь, взял свой меч и переставил его себе вдоль левого бока, на дальнюю от нас сторону.

— Чтобы вам в ногу не воткнуть, — объяснил он.

Карту он держал в кулаке.

Кольчугу мы привязали снизу.

Узел вышел тяжёлый, и первым порывом было положить его Денису под ноги — но тогда всё это легло бы человеку на больную ногу. Я пропустил верёвку между рейками и подвесил под полотном, посередине, проверив рукой, чтобы не доставало до земли.

— Не волочится?

Кира присела и посмотрела снизу.

— Ладонь есть.

Узел с вещами Дениса она взяла себе, на плечо, поверх собственной сумки. Ткань, рубаху, флягу, остатки еды.

— Доску возьмём? — спросила она, показывая на длинную половую доску, лежавшую у лестницы. — Хорошая же.

Лев поднял носилки за передние ручки — на пробу, вместе с Денисом и кольчугой.

— Бери, — сказал он сквозь зубы. — Только неси сама.

Кира посмотрела на его лицо и доску не взяла.

Осталось в доме много.

Осталась кадушка. Кувшин с осадком. Топор и круглый щит, которые я оставил Денису вчера. Дрова у очага, растопка, черпак, горшок, тесак на поясном ремне, брошенный на лежанке. Кривые гвозди в углу.

Лев взял передние ручки, я поднял задние; Кира вышла первой с узлом.

Позавчера здесь был хозяин со щитом. Потом мы держали дверь против его отряда. Теперь Денис покидал дом последним.

Дом отработал.

Кира притворила за нами дверь. Запирать было нечем: брус остался внутри, а скобу снаружи я сам снял вчера, чтобы никто не мог подпереть Дениса снаружи.

— Не заглядываешь? — спросила Кира.

— Нечего там.

Обратно шли медленно.

Вдвоём с носилками не побежишь, и это меняет всё: нельзя срезать через завал, нельзя быстро прижаться к стене, нельзя развернуться на месте. Я держал задние ручки, Лев — передние. Кира шла до ближайшего угла, осматривалась и махала нам, прежде чем идти дальше.

Денис лежал молча и смотрел в небо.

Один раз спросил:

— А Матвея вы где?

— У стены оставили, — сказал я. — Под тканью.

— Он мне ногу вытащил, — сказал Денис в небо. — Из-под телеги. Сам бы я там остался.

— Я знаю.

— И я знаю, что он потом сделал.

Больше он об этом не говорил.

Они вышли на перекрёстке.

Кира подняла руку у поворота и показала вправо. Из провала между домом и низкой пристройкой выходили двое.

— Справа двое! — сказала Кира.

Двое.

Первый — гоблин с коротким копьём, тощий, в тряпье, с ободранным древком, которое он держал слишком высоко. Второй — покрупнее, в кожаной безрукавке поверх грязной рубахи, с дубинкой, у которой конец был обмотан железной полосой.

Я оценил их за то время, пока делал первый шаг.

Слабые. Не те, кто вчера держал строй во дворе. Эти шли на нас потому, что увидели двоих с грузом и решили, что груз того стоит.

— Носилки вниз, — сказал я. — За выступ. Быстро.

Лев не спорил.

В четырёх шагах слева от нас стена дома выдавалась углом, и за этим углом был кусок мёртвого пространства, куда с перекрёстка не видно. Мы со Львом опустили Дениса туда — не бросили, а опустили, придержав, и Денис успел только зашипеть.

— Лев — при нём, — сказал я. — Кира, край тяни.

Кира ухватилась за передние ручки и потащила носилки ещё на полшага глубже за камень, и в это время я уже шёл на перекрёсток.

Я вышел так, чтобы копейщик оказался между мной и вторым.

Это старая вещь, и работает она везде: не давать двоим встать рядом. Пусть свой мешает своему.

Копейщик увидел меня и обрадовался. Я видел, как он обрадовался: плечи пошли вперёд, он перехватил древко и ткнул сразу, без подготовки, в живот, широко.

Я снял его руку с линии.

Не блок — уход. Левым предплечьем снаружи, вдоль древка, шагом внутрь. Наконечник прошёл мимо бедра, древко легло мне на предплечье и поехало вбок. Я оказался у него под рукой, на расстоянии выдоха.

Правой в челюсть.

Накладка врезалась под ухом. Челюсть хрустнула, изо рта брызнуло мне на рукав; голова мотнулась вбок, ноги подломились. Он сел на камень, заваливаясь затылком назад, а копьё грохнулось поперёк колен. Я уже разворачивался ко второму, когда перчатка забрала положенное.

Смертельный удар. Опыта поглощено: 5.

Второй уже махал.

Он замахнулся ещё на бегу, из-за головы, как колют дрова, и на середине замаха ему пришлось обегать сидящего своего. Он выбрал обежать справа — и этим отдал мне полшага.

Дубинка ударила в косяк пристройки.

Железная полоса вошла в старое дерево и на мгновение застряла. Он дёрнул. Я уже был внутри его размаха — коленом в бедро, снизу вверх, в опорную ногу.

Он поехал.

Не упал — поехал вниз, потеряв стойку, и в этот момент открыл всё, что можно открыть: горло, висок, затылок. Я выбрал висок. Один раз, коротко, без замаха, весом.

Смертельный удар. Опыта поглощено: 7.

Его ударило лицом о кладку. По камню потянулась тёмная полоса, дубинка выпала из руки и отскочила мне к ногам.

Всё.

Я стоял на перекрёстке, слушал улицу и считал до пяти. Было тихо. Ни шагов, ни голосов, ни третьего.

В углу зрения висело:

Опыт: 94/100.

Уровень: 5.

Мана не тронута. Сто из ста, обе активации целы. Тратить на этих двоих было бы то же самое, что жечь лампу днём.

Я обернулся.

Лев только вытаскивал топор из-за спины. Так и оставил руку на рукояти, переводя взгляд с одного гоблина на другого. Кира разогнула пальцы на ручке носилок.

— Можно не вынимать, — я отодвинул дубинку сапогом и пошёл к ним.

— Чисто, — сказал я. — Пошли.

Лев моргнул.

— Ты хоть...

— Что?

— Предупреждай, когда отдых кончился, — сказал Денис с носилок.

Лев засмеялся — коротко, с облегчением, — и пошёл поднимать.

Я обошёл обоих, глядя под ноги. Ничего не блеснуло: ни карт, ни кошелей, только чужое дрянное железо, которое мне было не нужно. Копьё я откинул ногой в сторону, чтобы не лежало поперёк дороги, по которой мы понесём человека.

Кира подошла и встала рядом, глядя на того, что сидел.

— Ты даже не запыхался, — сказала она.

— Их было двое.

— Вчера их было куда больше.

Я взял у неё переднюю ручку.

— Вчера я тоже не запыхался. Просто дольше.

Она посмотрела на меня искоса, и я не понял, что у неё в этом взгляде было: страх, оценка или ещё что-то третье. Спрашивать посреди улицы я не стал.

До решётки оставалось полдороги.

Пришли мы раньше полудня.

Я понял это по тени: солнце ещё не выбралось на середину, и в узкой улице у спуска полоса света лежала не по центру, а вдоль левой стены. И в углу зрения красное всё ещё стояло, и в нём оставалось число — меньше часа.

Стукнули два раза.

Открывали быстро.

Орден выглянул, увидел носилки, увидел Дениса на них — и, не сказав ни слова, отвалил вторую половину створки, чтобы прошло по ширине. Из тамбура уже шли: Пимка с перевязанной щекой, потом ещё один, потом Лада с ведром.

— Сюда, — сказала она, показывая. — К стене. Нет, разверните. Головой вон туда.

Мы вносили его через тамбур в мастерскую, и это оказалось сложнее, чем всё остальное: перед внутренней дверью пришлось остановиться и развернуть носилки вдоль прохода. Денис сам придержал меч, пока мы переносили ручки мимо косяка.

Место ему приготовили у стены, рядом с Савелем, через проход.

Мы опустили носилки на уровень лежанки, и Лада сразу взялась командовать: как разворачивать, за какую сторону браться, куда класть больную ногу. Она подложила под колено ту самую свёрнутую трубкой ткань, которую утром дала Кире.

Кольчугу отвязали снизу и положили Денису в изголовье, рядом со стеной.

Кира отдала его узел — не в общую кучу, а ему в руки, и он сразу распустил верёвку и проверил, всё ли на месте. Флягу поставил у стены, ткань сунул под узел.

Меч он держал до последнего.

Когда его перекладывали, Денис прижимал клинок к себе локтем, и только уже лёжа, устроившись, вытянул руку в сторону и положил меч у стены, параллельно телу. Карту сунул под тряпьё, себе под бок.

Потом протянул руку и потрогал рукоять — просто проверил, что дотягивается.

И закрыл глаза.

— Живой, — сказала Лада. — Ногу я сейчас посмотрю. Уйдите все.

Мы вышли в мастерскую.

Лада уже выгоняла Дениса из сапога, а он рассказывал, какой я сволочь и как его нёс. Красной строке оставалось минут сорок. Успели.

Кира поставила пустую флягу у моей сумки и кивнула под лавку:

— Теперь с этим разберёмся? Я спать рядом с чужой приманкой не хочу.

Лев поднял свёрток за угол мешковины. Я достал карту ножа и пошёл во двор.

Глава 16

Кира достала кинжал и протянула мне рукоятью вперёд.

— Отнеси куда-нибудь, — сказала она. — Только не говори куда.

Двор у них был неровный, вытянутый, и поперёк него, ближе к складской стене, стояла старая перегородка — кусок глухой кладки в полтора моих роста, оставшийся от какой-то разобранной пристройки. Её здесь называли учебной стенкой, хотя ничему на ней не учились: об неё просто выбивали пыль из тряпья и на неё вешали сохнуть кожу.

Стенка делила двор так, что от двери не было видно, что за ней.

— Встань на плиту, — сказал я Кире. — Вон на ту, с трещиной. И не подсматривай.

— Я и не собиралась.

Она встала спиной, сунула руки в карманы и демонстративно уставилась на дверь мастерской.

Я взял её кинжал и пошёл.

Пошёл нарочно кругом: сперва вдоль стены вправо, потом за перегородку, потом ещё дальше, к навесу, и там положил клинок на верхнюю полку лома, между двух гнутых полос. С её плиты этого места было не видно даже в упор.

Вернулся другой дорогой.

— Можно.

Кира повернулась. В руках у неё была её оружейная карта с побледневшим рисунком извлечённого кинжала.

Кира повертела пластинку, нахмурилась и вдруг подняла голову. Показала на глухую стенку.

— Там.

Она пошла прямо, остановилась ладонью в камень и засмеялась:

— Направление знает. Дверей не знает.

— Как это чувствуется?

Кира опустила руку и задумалась, подбирая слова. Ей это было важнее, чем мне: она в первый раз за два дня объясняла, а не слушала объяснение.

— Как… — она пощупала воздух перед собой. — Знаешь, когда в тёмной комнате кто-то стоит и молчит, а ты всё равно знаешь, с какой стороны. Вот так. Только ровнее. И не пропадает.

— Далеко?

— Не понимаю. Далеко-близко — нет. Только сторона.

Она обошла перегородку по проходу, как ходят люди, а не как ходит ощущение, — и повела рукой уже в сторону навеса. Пошла туда. Довела себя до полок с ломом, остановилась, поводила ладонью вдоль них снизу вверх и потом просто сунула руку между двух гнутых полос.

Достала кинжал.

— Вот, — сказала она и посмотрела на меня уже без всякого смеха.

Лев забрал кинжал и спрятал за поленницей, пока Кира стояла спиной. С картой в руке она сразу повернулась туда.

— Подсмотрела? — он отряхнул ладонь от коры.

— Перенеси ещё. Только не греми так.

Лев усмехнулся и вернул оружие: второй раз уговаривать его не пришлось.

Кира вернула кинжал в свою карту, а я взялся за свой нож.

Вынул из правого кармана свою — с чётким рисунком ножа, извлёк нож, положил его на землю у стенки и отошёл на десять шагов, держа пластинку в ладони.

И оно было.

Я почувствовал это раньше, чем сообразил, что именно чувствую, и потому чуть не пропустил. Это было не зрение и не слух. Это было как знать, где твоя собственная рука, когда глаза закрыты: она есть, она вон там, и с ней не надо ничего делать, чтобы это знать.

Нож лежал вон там. Слева, за стенкой, чуть ниже уровня моего пояса.

Я закрыл глаза и повернулся вокруг себя.

Ощущение не поехало. Я поворачивался, а оно оставалось там же, на месте, и это было самое неприятное, что оно привязано не ко мне, а к земле.

— Ты чего? — спросила Кира.

— Оно не поворачивается.

Я открыл окно.

Оружейная карта. Класс F.

Привязанное оружие извлечено.

Носитель ощущает направление к связанному оружию. Дальность зависит от класса карты и удалённости предмета. Пространственное хранилище приглушает связь.

Я прочитал последнюю строку дважды и посмотрел на свою сумку, которая висела у меня на боку.

— Лев. Дай сюда мешковину.

Он принёс — ту самую, из-под тесака.

Я завернул нож в неё в три оборота, перевязал, отнёс за стенку и положил на землю. Вернулся.

Ничего не изменилось.

Нож был вон там, за стенкой, чуть левее прежнего места. Ткань не мешала совсем.

— А в сумку? — сказала Кира.

Мы попробовали в сумку.

Сначала в её, потом в мою. Кира унесла её за перегородку, поставила и села сверху, чтобы уж наверняка.

Я стоял с картой и знал, где мой нож, с той же спокойной точностью.

— Не прячет, — сказал я.

— А что тогда прячет?

— Вот это, — я показал ей строку. — Пространственное хранилище. Это не наши сумки. Это отдельная вещь, и у нас её нет.

Лев перевернул мою сумку вверх дном, будто надеясь найти в ней вторую, получше.

— И где такое берут?

— Не здесь и не сегодня.

Я забрал нож, отряхнул и вернул в карту.

Мы сидели на чугунных сегментах у навеса, и мне было ясно то, что вчера ночью я только предполагал.

— Значит, так, — сказал я. — Он не знает, где я. Он не знает, сколько нас и как нас зовут. Он знает одно: в какой стороне от него его тесак. И это знание от него не оторвать, пока тесак у нас.

Лев посмотрел на свёрток и отодвинул его ногой.

— Выбросить?

— Вынести. Но туда, где мы его встретим, — я поднял оружие через ткань. — Савель знает здесь пустые дворы?

— Красильня есть, — отозвался мастер с порога. — После расскажу. Дай Ладе ногу домотать.

Тесак я оставил во дворе за поленницей, завернув кромку. Стенка не скрывала его от владельца, зато возле лежанок больше никто не наступит на лезвие.

Потом я занялся собой.

Девяносто четыре очка. Два дня назад у меня их было ноль, и я стоял в пустой комнате с картой ножа и не знал, чем тут вообще всё кончается.

Я открыл список.

Рукопашный бой. Класс F. Ступень 2/5. Улучшение до ступени 3/5: 40 очков.

Сорок.

Я взял их.

Девяносто четыре стало пятьдесят четыре, и в плечах сразу ничего не поменялось. Ни жара, ни звона, ни голоса. Ступень — не подарок. Она укладывается в тело тихо, и понять её можно только движением.

Я вышел на утоптанное место у дальней стены и сделал связку.

Двойка, подшаг, локоть, разрыв.

Со стороны, наверное, ничего особенного. Но между вторым ударом и подшагом у меня всегда была дырка — маленькая, в полвздоха, когда рука ещё возвращается, а ноги уже пошли. За эту дырку в подвале меня ловили трижды, и каждый раз я знал, что меня ловят именно на ней, и всё равно ничего не мог сделать: она не зависела от того, сколько я об этом думаю.

Дырки не было.

Рука приходила обратно вместе с ногой. Не быстрее — вовремя. Я повторил три раза, потом сделал то же самое с другой стороны, потом добавил разворот на второй цели, как вчера во дворе, когда пришлось после копейщика сразу идти на следующего.

Разворот вышел без провала вперёд.

Я остановился и постоял, разглядывая свои руки.

Не быстрее. Не сильнее. Просто перестало лежать криво то, что раньше лежало криво.

— Ты дерёшься сам с собой, — сказал Денис.

Он сидел в дверях мастерской на табурете, который ему кто-то вынес, и вытянутая нога у него была уже перевязана — от середины голени до низа бедра, туго и ровно.

— Я проверяю купленное.

— И как?

— Никак, — сказал я. — И это хорошо.

Вторым делом я разобрался с очками, которые висели у меня со вчерашнего дня и ныли, как невынутая заноза.

Свободных очков параметров: 4.

Сила 10.

Ловкость 10.

Выносливость 10.

Восприятие 10.

Живучесть 8.

Интеллект 8.

Интуиция 6.

Удача 3.

Я подержал взгляд на силе.

Мне хотелось туда. Мне туда хотелось со вчерашнего двора, с того момента, когда я тянул щитовика за край щита и понимал, что упираюсь не в его умение, а в его вес. Но напротив десятки у всех четырёх стояло одно и то же:

Достигнут предел данного диапазона. Дальнейший рост требует расширения предела.

Расширение стоило очков опыта. У меня их было пятьдесят четыре, а впереди был бой, в котором могло понадобиться всё.

Восьмёрки были свободны.

Я вложил два очка параметров в живучесть. Да уж, как говорится, дураком родился и видать, дураком помру. Скрутило так, будто неведомые силы пытались меня отжать, как прачка бельё. Причём, отжимали меня не раз и в разных направлениях. Но когда отпустило, казалось, будто все части организма встали на свои места. То, что раньше было какой-то неправильной «складочкой» — разгладилось, некоторая ненужная «кривизна» — распрямилась. Вернулось позабытое с детства чувство абсолютного здоровья. Мелкие порезы, синяки и царапины исчезли.

Живучесть: 10.

Достигнут порог. Получено: Великий иммунитет (E−).

Не отвлекаясь и не давая себе и шанса, чтобы трусливо отказаться от таких болезненных метаморфоз, вложил последовательно два очка параметров в интеллект. После первого улучшения мозг ощущался как детская погремушка, которую трясёт жизнерадостный карапуз. Затем голову как будто обдуло холодным морским бризом. Сознание прояснилось, такое чувство, что всё разложили по полочкам и на свои места. Второе же улучшение выглядело поскромнее первого, таких ярких впечатлений больше не было, но в целом процессы и ощущения не различались.

Интеллект: 10.

Достигнут порог. Получено: Улучшенная память.

Оба окна с новыми способностями я развернул.

Иммунитет оказался не про раны. Ни слова про раны: невосприимчивость к болезням. Про яды и затягивание порезов справка ничего не обещала. Я подумал про кадушку в сторожке, про то, как пил вчера из фляги, которую наполняли неизвестно откуда, — и решил, что это хорошая штука для города, где трупы лежат на улицах по два дня.

Память была страннее.

В справке обещали, что я буду лучше запоминать новое. Я закрыл окно и окинул взглядом двор: перегородка, поленница, крюк с лампой. Проверять буду после, а не назначать себе фотографическую память за одну строчку.

— Ты сейчас красивый, — сказала Кира.

Я открыл глаза.

Она стояла в двух шагах, с тряпкой в руках, и смотрела на меня снизу вверх, и я не понял, о чём она.

— Что?

Она подняла палец и показала над моей головой.

Я вывел собственную подпись.

Гром. Уровень 5.

Без красного.

Я не почувствовал, как оно ушло. Не было ни щелчка, ни сообщения, ни облегчения в груди. Метка просто отработала своё и стёрлась — где-то между тем, как я вкладывал очки, и тем, как Кира подошла.

Ровно сутки.

Вчера в это же время Матвей стоял в трёх шагах от меня с мечом в руке и говорил про то, что девушек надо делить.

— Отмылся? — спросила Кира.

Я посмотрел на свои рукава. На левом был шов, который она вчера сделала щепкой с прорезью вместо иглы. Вокруг шва ткань была бурой, и это была не грязь.

— Не везде, — сказал я и закатал рукав.

Кира забрала тряпку обратно.

— Тогда не хвастайся.

Она вытерла мне пыль со второго рукава и сунула тряпку в руки. Я поймал её улыбку и ответил своей.

Щит стоял у стены, где Лев его поставил утром.

Я подошёл и поднял.

Хороший. Овальный, от моего плеча до пояса, доски под кожей плотные, умбон сидит крепко, по краю железная оковка с одной зазубриной — вчерашней. Ремни целые, оба: и тот, что на предплечье, и тот, что в кулак.

Лев подошёл сразу.

— Это мой, — сказал он.

— Твой, — согласился я. — Я тебе его вчера отдал.

— Ну.

Я достал стопку чистых карт.

Их было семь. Три с самого начала — одна с первого двора, две из дома, — и четыре вчерашних, подобранных по дороге назад. Все одинаковые: тонкие, тусклые, без рисунка.

Я вытащил одну и положил её на щит, прямо на доску.

Лев посмотрел на карту.

Потом на щит. Потом опять на карту.

— Ты серьёзно?

— Мне нужен щит, — сказал я. — Сегодня, к вечеру. Тебе нужна чистая карта, потому что ты за ужином спрашивал, на что потом записывать умение.

Он потрогал пластинку пальцем.

— Ремни я себе оставлю, — сказал он.

— Тогда я его понесу на верёвке.

— На какой верёвке?

— На обычной, — сказал я. — Привяжу к предплечью и буду держать так, чтобы он не крутился. Как раз хватит на полбоя.

Лев засопел.

— Ты издеваешься.

— Нет. Я говорю, за что плачу, — я взял карту со щита обратно. — Со снятыми ремнями это доска с железом посередине.

Он посмотрел на пластинку в моих пальцах.

— Ладно, — сказал он. — С ремнями. Клади обратно.

Я положил.

Он забрал карту, тут же спрятал её за пазуху, ткнул кулаком мне в плечо и сказал:

— Ты покупаешь щит или меня?

— Щит, — сказал я. — Ты дороже ешь.

Кира засмеялась в голос.

Осталось шесть.

Я убрал остальные в сумку и протянул щит Льву.

— Понесёшь сегодня? Я за ним до стрелков доберусь.

Он сунул руку в ремни и поднял край до глаз.

— Купил у меня и мне же работать выдал.

— Зато теперь за царапины не переживаешь.

Лев стукнул кулаком по умбону. Договорились.

Через какое-то время Кира подошла сама и попросила.

— Научи.

— Чему?

— Если меня схватят за руку, — она подняла своё правое запястье и показала. — Вот так. У двери. Я стою у створки, меня за руку — и всё.

Я посмотрел на её запястье.

Оно было тонкое. Я мог обхватить его одной ладонью с запасом, и любой из тех, с кем нам предстояло встретиться, тоже мог.

— Лев, подержи её за запястье. Только не выворачивай.

Кира сама подала руку. Он сжал; она дёрнула назад и охнула.

— Не перетягивай, — я коснулся его большого пальца, показывая, где расходится хват. — Сюда выводи. И шагни к стене, будто там твоя дверь.

Первая попытка застряла на полпути: Кира повернула локоть, а корпус оставила на месте. Я показал движение на себе. Во второй раз она шагнула боком вместе с рукой — и выскочила из хватки.

— Ещё, — она вернулась к Льву, потирая запястье.

Он взял слабее. Кира тут же нахмурилась:

— Не помогай.

Лев перестал. Теперь пальцы удержали рукав, но Кира не замерла: развернула плечо и ушла к стене, оставив у него клочок ткани. Он растерянно разжал кулак.

— Это считается? — она показала мне обтрёпанный рукав.

— Ты у стены. Он там. Считается.

Денис со своего табурета в дверях крикнул:

— Меня попробуй! У меня всё равно одна нога не работает.

Я подошёл и положил ему на колени свёрнутый ремень от щита.

— Ты лучше вот это подержи.

Он повертел пряжку, посмотрел на просвет, подёргал.

— Неправильно пропущено, — сказал он. — Под рывком распустится. Надо конец обратно, вот сюда, под язычок, и тогда затянется само.

Он перепустил и вернул.

— Вот теперь носи.

Кира подошла и попробовала поднять щит.

Взяла за оба ремня, надела на предплечье, продела кулак — и сразу стало видно, что ей с ним делать нечего: щит упирался нижним краем в бедро, а рука с кинжалом оказывалась за ним, будто в мешке.

Она подержала его секунд десять и сняла.

— Нет, — сказала она и отдала Льву. — Я этим дверь не закрою.

— И не надо, — сказал я.

Каждому своё железо.

Когда солнце перевалило и во дворе стало жарко, Кира ушла за занавеску.

В боковой комнате, у дальней стены, был угол, отгороженный куском плотной ткани на верёвке. Там стояли ведро и таз, и туда женщины ходили мыться. Кира отлила в таз немного тёплой воды из котла и ушла за занавеску.

Я в это время разбирал сумку.

Сидел на лежанке, вытряхивал песок из подкладки, перекладывал перевязки Лады в левый карман, чтобы в темноте не путать, ключ с волной — обратно в кошель, в самый низ. Ключ я взял в пальцы и подержал.

Короткий, латунный, тяжелее, чем кажется. Трёхгранный стержень, плоская головка, на головке волна.

Вчера Савель узнал на нём портовое клеймо и сказал только, что видел такое на портовых связках. Не наше, не от насосной. Я сунул его обратно и застегнул кошель.

Занавеска отодвинулась.

Кира вышла с мокрыми волосами, в чистой рубахе из своего свёртка, ещё не подпоясанная, и на ходу заправляла нижний край ткани, подворачивая его под пояс, чтобы не болтался.

Рубаха была ей широка.

Она подняла руки, собирая мокрые волосы, и свободная рубаха натянулась на груди, открыла живот над поясом. Я задержался взглядом на изгибе её талии. Кира поймала этот взгляд и не опустила рук сразу: убрала волосы с шеи, потом взялась за ремень. Застегнула его, глядя уже прямо на меня.

— Руку проверяли, — сказала она. — Ты куда смотришь?

— Проверяю, чтобы ничего не мешало.

— Ага.

Она затянула ремень, шагнула ко мне и швырнула мне в лицо мою же куртку, которая висела на краю лежанки.

— Своё проверь.

Я поймал куртку и притянул за край, который она ещё не выпустила. Кира сделала полшага ко мне, усмехнулась и разжала пальцы.

— Не сейчас, Гром.

Не «не надо». Я надел куртку, не скрывая улыбки.

Мы разложили вещи рядом, на двух лежанках, и стали собирать то, что понесём.

Это была спокойная работа — такая, за которой удобно разговаривать, потому что руки заняты и не надо смотреть друг другу в лицо. Я перебирал карты и перекладывал их из кармана в карман, она подгоняла ремешок на своих ножнах.

— Ты меня оставишь за решёткой? — спросила Кира.

— Зачем?

— Затем, что ты собрался драться, — она не подняла головы. — И проще, если я тут.

Я положил карты.

— Мне нужен человек у створки, — сказал я. — Если они войдут и створка останется открытой, они выйдут когда захотят и приведут остальных. Если она закроется, то те, кто внутри, останутся со мной.

Она молчала.

— Это не подарок, — сказал я. — Это работа, и она опасная. Но там ты будешь стоять за камнем и работать руками, а не бегать между копьями.

— А если их будет больше, чем ты думаешь?

— Значит, будет больше.

Кира наконец посмотрела на меня.

— Ты не сказал, что всё будет хорошо.

— Не скажу.

— Ладно, — сказала она. — Тогда покажи, откуда я буду тебя видеть. И дай знак, который я узнаю. Я не хочу ждать, пока ты крикнешь, там будет шумно.

Я подумал.

— Кулак, — сказал я и поднял правую, сжатую. — Вот так, над плечом. Увидела — закрывай. Без вопросов и не жди второго раза.

Она повторила жест. Проверила, поднимая руку так и эдак, будто примеряя.

— А если я тебя не увижу?

— Тогда я тебя найду, — сказал я. — Но лучше ты меня увидишь. Придём — выберем место так, чтобы видела.

Кира затянула ремешок на ножнах и проверила, выходит ли кинжал одним движением. Вышел.

Лев в это время приладил щит на спину и ходил с ним по комнате, привыкая. Потом сел и стал точить топор. Тесак я вынес сам: сходил за поленницу, забрал свёрток, перемотал мешковину плотнее и положил его отдельно от остальных наших вещей, у самой двери, чтобы потом не искать.

Лада принесла Денису воду и попыталась ещё раз посмотреть его колено.

— Меня уже вернули, — сказал он, отмахиваясь. — Ты вон их посмотри, они сейчас пойдут.

— Пусть идут, — сказала Лада. — У тебя нога, а у них головы.

— Это одно и то же.

Савель сидел за столом и ждал.

Перед ним лежала доска — широкая, светлая, из тех, что кладут под инструмент и обломок мела.

— Ты хотел место, — сказал он, когда я сел напротив. — Я подумал.

— Говори.

— Красильня, — Савель провёл мелом длинную линию. — Вниз по улице от нас, за поворотом, у сухой канавы. Там теперь никого. Чаны каменные, в рост, пустые, ряда в два. Двор длинный.

Он поставил поперёк линии короткую черту.

— Вход с севера. Створка на брусе, тяжёлая, но целая — сам вешал петли лет двадцать назад.

— Второй выход есть?

Мел пошёл вниз.

— Есть. Южный, узкий, в проулок. Там раньше золу выносили.

Он нарисовал сбоку косую и поставил над ней точку.

— А вот тут навес вдоль стены и лестница на настил. Настил идёт над южным проходом. С него всё видно.

Я развернул доску к себе.

Кира встала за моим плечом. Лев отложил топор и подошёл с другой стороны.

Две неровные линии, черта, косая и точка над ней. Не карта. Даже не план. Просто чужая память о месте, куда мы сегодня приведём человека, который знает, в какой стороне от него его железо.

— Ногами пойдём, — сказал я. — Сейчас.

Савель посмотрел на солнце в дверном проёме, на свою ногу и сказал:

— До поворота доведу. Дальше сами.

Глава 17

До поворота он довёл.

Шёл он медленно, на палке, и всю дорогу говорил — про то, что петли на северной створке ставил не он один, а с покойным Хмырём. И что Хмырь тогда напутал с верхним гнездом, и что если брус пойдёт туго, надо сначала поднять полотно плечом, а потом уже толкать.

У поворота он остановился и показал палкой вниз.

— Вон за тем домом с обвалившимся углом. Дальше улица идёт прямо, увидите глухую стену в мой рост и створку. Ошибиться негде.

С ним пошёл обратно один из работников Ордена — тот самый, с перевязанной щекой; ему велели довести мастера и не отпускать до самой решётки. Савель ворчал, что дойдёт и сам, и опирался на его плечо.

Дальше мы пошли втроём.

Красильню мы почуяли раньше, чем увидели. За два поворота потянуло кислым и едким, застарелым, въевшимся в камень так, что его не выветрило за годы: так пахнет старый чан, из которого давно всё вылили, но который никто не вымыл.

Северная створка стояла приоткрытой на ладонь.

Я остановил Льва рукой и постоял у самой стены, слушая. Внутри было тихо. Потом что-то зашуршало и хлопнуло — птица.

Я толкнул створку плечом и вошёл первым.

Двор был длинный, вытянутый с севера на юг, шагов сорок в длину и около пятнадцати в ширину. По западной стороне в два смещённых ряда стояли каменные чаны — глубокие, мне по грудь, серые снаружи и черно-бурые изнутри. В одних было сухо, в других на дне лежала корка. Между ближайшими можно было пройти только по одному, и то развернув плечи.

Вдоль восточной стены шёл низкий навес на столбах, а за ним начиналась деревянная лестница.

Лестница поднималась на настил.

Настил шёл над южной частью двора на толстых стойках и уходил куда-то за угол, к соседнему зданию. Снизу было видно только его край, доски, промежутки между ними и подпорки.

— Вот он, — сказал Лев, задрав голову. — Как Савель и говорил.

— Не задирай голову. Иди.

Мы разошлись.

Я взял на себя середину и чаны, Лев пошёл вдоль навеса и потыкал ногой нижнюю ступень, а Кира двинулась к южному концу, но так, что я всё время видел её спину. Из-за поворота она не выходила и вернулась, ничего не найдя, кроме прохода.

— Узкий, — сказала она. — Двоим не пройти. И там мусор.

— Запертый?

— Нет. Пустой.

Я прошёл между чанами, проверяя, где встану.

И с первого же шага понял главное про это место.

Пол был скользкий.

Не мокрый — сухой. Красильный порошок за годы осел на камень слоем, спёкся, потрескался, и по нему подошва ехала, как по мелкому льду. Я поставил ногу, надавил, повернул — и она поехала. Попробовал с другой стороны, у самой стены чана — там держало лучше.

— Лев, — позвал я. — Пройди вон там и наступи как следует.

Он прошёл, наступил — и чуть не сел.

— Ах, ты ж...

— Вот именно.

Я снял с крюка на столбе кусок старого скребка, который здесь же и валялся, и стал соскребать полосу — от третьего чана до середины двора, шириной шага в два. Порошок сходил пластами, как сухая краска, и под ним был нормальный камень с колеёй.

Кира взялась помогать другим куском.

— Весь двор не отчистим, — сказала она.

— Весь не надо.

— А сколько?

— Мне надо знать, где я могу встать и не поехать, — я показал на полосу. — Вот здесь смогу. Это моё место. Всё остальное — их.

Она подняла голову и посмотрела на двор уже иначе.

— То есть, они будут скользить.

— Они не знают, где скользко. И у них будут копья, — сказал я. — С копьём поскользнуться хуже, чем с кулаками.

Мы соскребли полосу и разбросали отскрёбки в сторону, к южному концу двора, чтобы там было ещё хуже. Потом Лев занялся лестницей.

Нижняя ступень у неё пружинила.

Он встал на неё обеими ногами, и доска прогнулась и скрипнула так, что снизу было слышно, как расходится крепление.

— Слезь, — сказал я.

Мы посмотрели вдвоём. Ступень держалась на двух гвоздях у левого края и на одном у стены; средний вывалился давно, и дырка от него была забита пылью.

— Не чинить, — сказал я, когда Лев потянулся к ней. — Наступай ближе к стене, там целое. И запомни, что она пружинит.

— А если они полезут?

— Пусть лезут, — сказал я. — Они-то не запомнили.

Кира тем временем стояла у северной створки и трогала её край.

— Иди сюда, — позвала она.

Я подошёл.

Створка была тяжёлая, из двух слоёв досок, обитая по краю полосой железа. Между её краем и косяком, когда она была закрыта, оставался зазор в палец. Через него просматривался кусок улицы.

— Если я встану лицом к створке, — сказала Кира, — меня видно оттуда.

Она показала на зазор.

— А если вот так...

Она шагнула вбок, за выступ кладки — короткую каменную щеку, которая держала верхнее гнездо бруса, и оказалась целиком закрыта камнем. Только рука её, вытянутая из-за щеки, доставала до бруса.

— ...то не видно. А достаю.

Я проверил сам.

Встал на её место, потянулся рукой из-за камня. Доставал и я, а я был больше. С улицы моё плечо не читалось.

— Годится, — сказал я.

— Я сама нашла, — сказала Кира.

— Вижу, что сама.

Она отвернулась, но я успел заметить, что она довольна.

Осталось проверить створку.

Кира закрыла створку на пробу.

Полотно пошло тяжело — так тяжело, что она упёрлась в него плечом и продавила на локоть, а потом оно стало. Брус она подняла из угла двумя руками, донесла и попробовала положить в гнёзда. Левое приняло. Правое — нет: конец бруса упирался и не доходил на два пальца.

— Не лезет, — сказала она, отдуваясь.

Я подошёл и взялся за полотно снизу.

— Савель говорил: сначала поднять.

Я налёг плечом и приподнял створку, снимая её вес с нижней петли. Створка пошла на палец выше — и внизу что-то заскрежетало.

— Лев, посмотри, что там.

Он лёг на живот, сунул руку под край и вытащил камень величиной с кулак, вбитый в грязь у самого порога.

— Вот это.

Мы попробовали ещё раз.

На этот раз створка встала как надо, брус вошёл в оба гнезда и лёг ровно. Кира сделала это сама, без меня: подняла плечом, довела, положила.

— Ещё раз, — сказал я.

Она сделала ещё раз. И ещё.

На четвёртый раз я сказал:

— А теперь открой.

Кира взялась за брус и потянула его к себе — не в ту сторону. Конец упёрся в щеку кладки, она чертыхнулась, перехватила и вытолкнула его наружу, в другую сторону, и уже тогда подняла.

— А если внутри станет хуже, чем снаружи, — я придержал створку, пока Кира возвращала брус на место, — придётся выпускать нас. Попробуй ещё раз в обе стороны.

На этот раз она открыла без заминки и отступила за каменный выступ.

Лев встал там, где я ему сказал: под навесом, боком, так, чтобы закрывать угол между Кириной створкой и дальним настилом.

Я поднялся на две ступени лестницы и посмотрел на него сверху.

— Опусти щит на ладонь.

Он опустил.

— Плечо у тебя торчит.

— Какое?

— Правое. Я его отсюда вижу целиком, и любой, кто будет на настиле, тоже.

Он переступил и подобрался, а я сошёл, взял его за локоть и передвинул на полшага глубже под навес, к столбу. Теперь сверху его прикрывала доска настила, а спереди оставался щит.

— Вот так. Отсюда не уходи, пока я не скажу.

— А если они пойдут на неё? — Лев мотнул головой в сторону Киры.

— Тогда уходи. Но не раньше.

Кира прошла от створки до выбранного места у внутренней стены — быстрым шагом, не бегом, и остановилась там, где кладка выдавалась и можно было прижаться.

— Три с половиной шага, — сказала она.

— Считай четыре. Ты будешь торопиться.

Я подошёл и, не предупреждая, взял её за правое запястье.

Она дёрнулась — сначала назад, по привычке, потом вспомнила. Развернула плечи, шагнула не от меня, а в сторону своего камня, и повела кисть вдоль моего большого пальца.

Я держал не в полную силу. Но и не в четверть.

Рука вышла.

Кира оказалась за каменным краем, с кинжалом, который успела вытащить уже в движении, и смотрела на меня оттуда сердито и радостно одновременно.

— Так? — спросила она.

— Так.

Я опустил руку. Кира уже стояла за камнем; второй раз хватать её не понадобилось.

Южный проход мы оставили открытым.

Лев предложил заложить его — там как раз валялась пара досок и обломок жернова, и он уже примерился.

— Оставь, — я остановил Льва, пока он примерял доску к южному проходу. — Это наш второй выход. Северный за ними закроем.

Он опустил доску.

— Тогда они могут зайти отсюда.

— Могут. От твоего столба видно оба прохода?

Лев вернулся под навес, повернул голову туда и сюда. Кивнул. Доску оставил у стены: втроём весь двор всё равно не запереть.

Когда всё было расставлено, Лев сел на край чана и сказал то, что, я знал, он скажет.

— Слушай. А может, просто бросим его тут и уйдём?

— Кого?

— Тесак, — он показал на свёрток, который мы принесли и который лежал сейчас на земле у моей ноги. — Положим посреди двора, уйдём домой, он придёт и заберёт. И всё. Ни драки, ни ночного стука, ничего.

Я присел на корточки и развернул мешковину.

Тесак был хороший. Длинный, в ладонь шириной у обуха, со сколом на этом обухе — маленьким, с ноготь, и красным шнуром, намотанным в два оборота на рукоять, чтобы не скользила рука.

— Он знает наш дом, — сказал я.

— Ну и что? Он придёт за железом, заберёт и...

— Лев.

Я поднял на него глаза.

— Он видел нашу решётку. Он слышал, как я ему отказал при смотрителе и при его же свидетеле, которого вчера гнал к колодцу. Он стоял и считал, сколько нас и кто мы. Он видел людей за решёткой и проверил, кто выйдет ему навстречу.

Лев замолчал.

— Вчера он был у колодца, — сказал я. — Не дрался. Стоял сзади и показывал рукой, куда идти. Такие не ходят за своим железом сами, если можно послать. А вчера он пришёл сам, потому что хотел посмотреть.

— На что?

— На меня, — сказал я. — И посмотрел.

Я взял тесак за обух, через тряпку, и понёс.

Поставил его у третьего чана — прислонил к каменному боку, лезвием вниз, рукоятью вверх, так, чтобы от северной створки его было видно сразу, как только войдёшь. От самой створки до него надо было пересечь открытую полосу двора.

— Зачем на виду? — спросила Кира.

— Чтобы он не искал, — сказал я. — Пусть все, кто войдёт, смотрят сюда.

Я отошёл и посмотрел со стороны входа.

Двор был готов, насколько его можно было приготовить. Скользкий пол везде, кроме моей полосы. Створка, которая закрывается за ними. Узкий южный проход, через который не пройдёт строй. Настил, на который есть только одна лестница с пружинящей ступенью. И железка, которая стоит на виду и светится в закатном солнце.

— Я не собираюсь только отбиваться, — сказал я Льву, возвращаясь от чана. — У него где-то остальные вещи. После двора пойдём за ними.

Лев поправил щит на руке и коротко улыбнулся.

— Вот теперь понятно, зачем ты его покупал.

Солнце пошло вниз.

Мы сидели у восточной стены, в тени навеса, и ждали. Разговаривать особо было не о чем: всё уже сказали, и повторять третий раз, кто где стоит, я не стал.

Кира достала узелок и развернула его на коленях.

Хлеба было три куска. Она разломила один пополам, отдала половину Льву, вторую оставила себе, а целый протянула мне.

— У тебя руки.

Я посмотрел на свои руки. Они были в красильной пыли по локоть — серо-бурой, въедливой, той самой, которую мы соскребали.

Кира вздохнула, взяла кусок сама и поднесла к моему рту.

Я откусил.

Лев немедленно вытянул свою половинку на вытянутой руке.

— Мне тоже проверишь?

Кира, не глядя, швырнула ему узелок целиком.

— Подавись.

Он поймал и сделал вид, что обиделся. Кира дала мне откусить ещё раз и доела свою половину сама, а я дожевал и вытер рот тыльной стороной запястья — там, где чище.

Так мы и сидели.

Солнце ушло с настила на стену, потом со стены на верхний ряд чанов. Тени вытянулись через двор, и красильная пыль на камне стала розовой. Стало холоднее.

Я проверил ману.

Сто из ста. За день не потратил ни разу, и это было хорошо: два включения по пятьдесят, и оба мои.

Я закрыл окно и сжал кулак, прислушиваясь к тому, как в перчатке сидит рука.

— Гром, — сказала Кира.

— Слышу.

Далеко, где-то выше по улице, стучали колёса.

Не телега. Что-то одноосное, лёгкое, с железным ободом по камню, — и звук шёл сверху, от поворота, и приближался неторопливо.

Я поднялся.

— По местам, — я поднялся, отряхивая ладони. — Лев, под навес. Кира, за выступ.

Они пошли.

Я прошёл к северной створке, встал сбоку от зазора и посмотрел в него.

Их было видно уже за третьим домом.

Первыми шли гоблины — растянуто, по двое и по трое, не строем. Я начал считать и бросил: они шли неровно, обгоняя друг друга, и последние ещё выходили из-за угла. Копья, тесаки, у одного длинный багор. Двое покрупнее, в кожаных безрукавках с нашитыми полосами — такими же, как у хозяина.

За ними шёл он.

Тот самый. Шнурок в волосах, кожаная куртка, шаг спокойный, неторопливый. Он держал в правой руке что-то плоское, и держал не так, как держат оружие, а так, как держат фонарь: чуть впереди себя, ладонью вверх.

И он не смотрел по сторонам.

Он вообще ни разу не спросил дороги и не оглянулся на ту улицу, где остался поворот. Он шёл, как ходит человек, который знает, куда ему надо.

Я перевёл взгляд ниже, на его пояс.

Тесака там не было. Там висел короткий клинок в ножнах — другой, с толстой рукоятью, и висел так, чтобы доставать левой.

Значит, потеря железки не оставила его безоружным.

Я снова посмотрел на его руку с картой.

Между нами было полсотни шагов, стена и створка, и он не мог меня видеть. Но его ладонь была развёрнута ровно в мою сторону — вернее, в сторону третьего чана, у которого стоял тесак, и это было почти одно и то же.

Он остановился шагах в тридцати.

И начал раздавать своим, куда идти.

Я видел это: короткие движения кисти, не крик. Двое гоблинов отделились и пошли вдоль стены влево, в обход, к тому месту, где по улице можно было выйти в проулок с южной стороны. Остальные двинулись к створке, но не все сразу. Часть отстала и осталась стоять там, где стояла.

Сам он к створке не пошёл.

— Он ждёт, — сказал я вполголоса.

Лев из-под навеса не услышал слов, но повернул голову. Я показал ему открытой ладонью: стой.

Первый гоблин толкнул створку.

Она пошла внутрь — тяжело, со скрипом, и в проёме встал угловатый силуэт с копьём. Он сунулся, посмотрел, увидел пустой двор и каменные ряды. Потом увидел тесак у третьего чана.

И крикнул своим.

Дальше они полезли. Не строем — гурьбой, толкаясь в проёме плечами: первый, за ним два сразу, потом ещё.

Я стоял за вторым чаном, в тени, на своей соскребённой полосе, и смотрел, как их становится больше.

Достаточно, чтобы во дворе стало тесно. Достаточно, чтобы задним было некуда отступать, когда передние встанут.

Лев под навесом поднял щит, поймал мой взгляд и резко кивнул вверх, на настил над южным проходом.

Я поднял глаза.

По настилу, пригнувшись, шёл человек. Не гоблин — человек, невысокий, и в руках у него был лук. Он дошёл до места, где доски настила упирались в стойку, присел на одно колено и стал разворачиваться так, чтобы видеть двор целиком.

Значит, он приехал не смотреть.

Я обернулся на створку.

Кира стояла за каменной щекой, боком ко мне, прижав ладонь к камню, и смотрела не на входящих, а на меня. Ровно как договорились: не на бой, а на моё плечо.

Я отступил вдоль ряда к третьему чану и левой взял тесак за рукоять у его края, опустил лезвием вниз. Правый кулак поднял над плечом.

Кира потянула створку к себе.

Последние гоблины ещё протискивались в проём, на настиле человек с луком поднимал оружие и накладывал стрелу, а я шагнул из-за чана, вынося тесак в левой руке на свет.

Глава 18

Я положил тесак плашмя на освещённый камень и отступил на полшага.

Хозяин оружия остановился за порогом. Над головой горела та же красная надпись, что ночью у решётки Ордена. Сухой, жилистый, в потёртой кожаной защите; нож висел под левую руку. Взгляд задержался на тесаке, скользнул по моим перчаткам.

— Иди забери.

— Подними и вынеси за порог. — Хозяин указал на камни перед собой. — Положи и отойди на десять шагов. Тогда я тебя не трону.

— А если не вынесу? — Я развернул плечо к ближайшему копью.

— Тогда тебя вынесут. — Хозяин перевёл взгляд на Льва под навесом.

За его спиной темнела улица. Внутри двора гоблины уже расходились между чанами: передние освобождали место, задние протискивались в проём. Первый копейщик, в разбитом сапоге, оглянулся на хозяина.

Тот коротко развёл пальцы. Двое крайних сразу забрали в стороны.

Я повернулся к ближайшему копью, оставив тесак за собой. Под восточным навесом Лев поправил щит. Кира, укрытая каменной щекой ворот, налегла плечом на створку.

Дерево протяжно скрипнуло. Потом донёсся её натужный выдох: тяжёлый брус приходилось поднимать почти на вытянутых руках. Днём мы пробовали и так и этак, удобнее не получалось.

Створка ударилась о косяк. Железо лязгнуло в гнезде.

Ближайшие гоблины обернулись. Один осклабился, толкнул соседа локтем и показал на засов.

Они решили, что заперты мы.

— Кира, оставайся за камнем.

Наверху щёлкнула тетива.

— Щит!

Лев вскинул руку. Наконечник глухо стукнул в дерево у самых пальцев; сквозь зубы вырвался свистящий выдох.

Пока первая десятка занимала нас у северных ворот, остальная часть отряда обошла красильню с юга. Над дальним проходом мелькнули фигуры. Стрелки занимали настил.

Времени на разговоры больше не было.

Из десятерых во дворе восемь едва доставали мне до груди. Короткие копья, ножи, у двоих круглые щиты-крышки. Ещё двое, заметно крупнее, держались по краям: топорщик и боец с тесаком, прикрывший плечо простёганной кожей. Пока мелкие скалились, эта пара разводила их в обход.

Я двинулся между чанами.

Здесь проход сужался до ширины выставленного оружия. Каменные борта мешали замаху, зато позволяли спрятаться от копья. Под левой ногой лежала расчищенная днём полоса: я соскрёб красильный порошок до шершавого камня. Чуть правее подошва скользила — туда я и старался вытянуть первого.

Копейщик заметил меня в трёх шагах. Опустил наконечник, развернулся вслед за мной и отступил, не пуская сбоку. Пятка упёрлась в ногу напарника.

Этой заминки хватило.

Удар носком пришёлся в опорную голень. Колено подломилось, копьё задралось. Я шагнул вслед и пробил правой перчаткой в висок. Голова дёрнулась, тело завалилось поперёк прохода.

Получено 7 ОС.

Из-за падающего сунулся нож. Я успел войти под вооружённую руку, вжал гоблина плечом в борт и ударил снизу. Зубы щёлкнули. Клинок всё ещё торчал возле моего бока; придавив запястье к камню, я развернул противника и добил в затылок. Нож брякнул под ноги.

С соседней дорожки уже обходил третий.

Первый выпад я пропустил у живота, но древко не поймал: копейщик сразу отдёрнул оружие. Второй удар заставил отступить за чан. Железо чиркнуло по краю. Гоблин двинулся вокруг, не торопясь сближаться, — вёл перед собой наконечник и ждал, когда я снова высунусь.

Я подхватил с земли нож и швырнул ему в лицо.

Предплечье заслонило жёлтые глаза. Прыгнув поперёк дорожки, я прижал опустившееся древко подошвой и ударил снизу. Гоблина перегнуло через борт; второй удар накладками пришёлся за ухом.

Получено 7 ОС.

Получено 7 ОС.

Трое лежали. Остальные ещё напирали сзади, пока передние уже пятились. Между ними застрял копейщик и выругался, отталкивая своего локтем.

— Вперёд! — донеслось с улицы. — Он один! Заходите с двух рук!

Крик хозяина подействовал. Гоблин с ножом, успевший отступить до соседнего чана, стиснул рукоять и повернул обратно.

Топот разошёлся в две стороны. Четверо забирали с востока, отрезая меня от навеса, трое двигались вдоль стены. Ещё немного — и удобный проход превратится в ловушку.

Топорщик шёл впереди четвёрки. Врезал обухом в каменный борт, заставив меня дёрнуться, и тут же повёл лезвие поперёк дорожки. Сгонял назад, на два копья.

В зале тренер ставил против меня двоих: один давил спереди, другой ловил отход. «Тебя не бьют. Тебя переставляют». Хорошо запомнилось. Вместе с синяками на рёбрах.

— Гром, справа!

Кира заметила обходящего раньше меня. Я сместился к топорщику, пропуская лезвие перед грудью, и пошёл вперёд, пока тот не успел вернуть оружие.

Плечом в спину, всем весом — на высокий борт.

Воздух с хрипом вышел из раскрытого рта. Я ухватил топорщика за ворот, удержал перегнувшимся через камень и ударил в основание черепа. Руки соскользнули внутрь сухого чана.

Получено 10 ОС.

Над его спиной скрежетнул наконечник. Я пригнулся; второе копьё шло ниже. Отвёл древко предплечьем, шагнул к передней руке владельца и подсек выставленную ногу. Гоблин сел на камень, ещё пытаясь выдернуть оружие. Накладка перчатки врезалась сверху в темя.

Следующий выставил копьё и попятился. За спиной у него оказался свой же товарищ. Я сбил наконечник вниз, наступил на древко и вошёл, пока оба пытались разойтись. Удар под рёбра согнул копейщика, второй запрокинул ему голову.

Последний из четвёрки заорал команду в сторону ворот и бросился вперёд. Встретил я его локтем в грудь. Нож скользнул мимо куртки; довернув плечо, я пробил в висок.

Получено 7 ОС.

Получено 7 ОС.

Получено 7 ОС.

Шестой уровень. Свободных очков параметров: 2.

Сообщение повисло перед глазами. Я смахнул его, не открывая характеристик: три противника ещё оставались на ногах.

Грудь ходила тяжело. Рубаха промокла под курткой, в правой перчатке хлюпала чужая кровь. Встряхнул кисть, сбрасывая капли, и обошёл тело копейщика.

Последняя тройка отступала к южному проходу. Крупный с тесаком прикрывал остальных, второй держал копьё поперёк дорожки, третий полез через чан, чтобы не мешать им пятиться.

Под навесом качнулся щит Льва. Он тоже увидел, куда они уходят, и двинулся к южному выходу.

Я прибавил шаг.

Тесачник поднял оружие, но под сапог попало брошенное копьё. Пришлось переступить. Я ударил по вооружённому предплечью, пока вес переносился на другую ногу. Хрустнуло; тесак повис остриём вниз. Следующий удар прошёл под ухо.

Получено 10 ОС.

Копейщик метнулся в южный проём и налетел на щит.

Лев принял древко на умбон, упёрся ногой в порог и толкнул. Гоблина вынесло обратно во двор. Я поймал ворот, развернул противника на себя и ударил в лицо. Пальцы царапнули мою кисть. Второй удар оборвал хрип.

Последний уже перевалился через борт чана. Ухватив куртку на спине, я стащил его обратно. Сапоги заскребли по стенке, ладонь потянулась к ножу. Я прижал её коленом и добил перчаткой: упускать ни врага, ни ОС не собирался.

Получено 7 ОС.

Получено 7 ОС.

Во дворе затихли шаги. Сверху скрипели доски, за каменной щекой ворот тяжело дышала Кира. Десять вооружённых тварей лежали между чанами. Я проверил левое предплечье: старая повязка оставалась сухой.

Кира выглянула из-за камня, держа кинжал остриём вниз.

— Целый? Или опять «Кира, отстань»?

Я повернул к ней руку.

— Правда целый. Не выходи, наверху стрелок.

Лев подошёл со стороны южного прохода, прикрывая голову щитом. Из верхнего края торчала стрела.

— Двадцать шагов открытого, — кивнул он на настил. — Теперь оттуда будут бить.

— Будут.

— А хозяин? Ушёл?

В щели северных ворот никого не было. Я поднял оставленный тесак и убрал на дно ближнего чана: после боя заберу, а сейчас ещё не хватало поскользнуться на оставленном оружии.

Возле копейщика блестела пластинка. Чистая карта — без рисунка. Я подобрал её, сунул к остальным шести и застегнул карман. За оружием и ремнями придётся вернуться: над нами всё ещё ходили стрелки.

— Гром!

Кира смотрела вверх.

Несколько фигур перемещались по настилу. Один лучник забирал к краю, откуда открывался вид на северную створку. На Киру.

— За камень!

Она отпрянула. Почти сразу стрела вонзилась в дерево там, где только что было её плечо.

Внизу, у южного проёма, мелькнул хозяин тесака. Он уходил к длинному приземистому складу за двором, то и дело оглядываясь. Потерял десяток бойцов, а шаг даже не ускорил.

Я двинулся под восточный навес.

— Сиди в укрытии! Если снизу полезут, зови Льва.

— Он нарочно сюда стреляет! — Кира втянула локоть, и ещё одна стрела ударила в створку. — Чтобы ты полез!

— Полезу. Только не под его прицел.

Лев уже шёл ко мне, разворачивая щит. Ниже первой стрелы сидела вторая; по ободу тянулась свежая трещина.

— Держи выше. До лестницы вместе дойдём.

Он посмотрел на открытый участок между навесом и стеной. Метров восемь, может, десять.

— Там простреливается.

— Поэтому вместе.

Лев подтянул ремень, поднял щит над головой. Сверху щёлкнуло, в дерево рядом с пальцами вошла стрела.

Я вжался плечом к нему слева, придержал нижний край щита, и мы двинулись боком. Под ногами торчали обломки. Приходилось смотреть за обоих: Лев почти ничего не видел из-за умбона, а я не мог разогнуться, не высунув голову.

— Ближе, — процедил он. — Ты меня из-под него выдавил.

Я поджался. Ещё шаг — одновременно. Потом другой. Спешить хотелось до скрежета в зубах, но стоило разойтись хоть на полшага, и между нами появится щель.

— Ты пахнешь, — выдавил Лев, протискиваясь мимо торчащей балки.

— Знаю. — Я придержал щит, пока он переставлял ногу.

— Не в обиду. — Следующий толчок заставил его втянуть голову в плечи.

В щит ударило дважды. Следующая стрела цокнула о стену над нами. От толчков дрожала прижатая к дереву ладонь.

До лестницы оставалось чуть-чуть, когда сверху врезало так, что Льва развернуло.

— Это уже не лук!

На первой площадке гоблин перегнулся через перила с топором в руках. Ещё один замах — и лезвие вошло в расщеплённый обод. Зацепилось, потянуло щит вверх вместе со Львом.

Я поднырнул под задравшийся край и схватил топорщика за запястья. Рванул вниз, добавляя собственный вес. Перила упёрлись ему в живот; ноги оторвались от досок.

Гоблин рухнул через ограждение и ударился спиной о ребро ступени. Заорал, выгибаясь. Я наступил на топор и добил ударом накладки в затылок.

Получено 10 ОС.

Освободив поворот, пропустил Льва. Тот поднял остатки щита за уцелевший ремень: доски разошлись почти до умбона.

— Карту твою жалко.

— Нас довёл. Бросай.

Лев опустил щит к стене, срезал целую петлю с медным язычком и сунул за пазуху.

— Хоть это заберу. Целый наверху найдём.

Широкую доску со стрелой он выдернул из обломков и прислонил под рукой. Я смотрел на настил над лестницей. Его выступ закрыл нас от лучников; пока мы стояли у угловой опоры, стрелять сверху было некуда.

За досками затопали. Перестраивались.

Я прижался спиной к камню и открыл отложенное сообщение.

Свободных очков параметров: 2.

Сила упиралась в десятку; следующий диапазон ещё предстояло купить. Сейчас нужнее была мана.

Одно очко — в мудрость.

Тело дёрнуло. Плечо стукнулось об опору, жар прошёл до пальцев и сменился ознобом. Я задержал дыхание, пережидая судорогу. Под грудиной будто растянулось что-то тесное.

Когда отпустило, вложил второе в интуицию. За глазами защекотало так, что захотелось вдавить в них кулаки. Пришлось зажмуриться и выждать ещё несколько мучительных секунд.

Мудрость: 2.

Интуиция: 7.

Мана: 100/200.

Ёмкость выросла, но новой маны в ней не прибавилось. Сотня. Половина уйдёт на Кулак, остатка хватит на пять полных ударов — если не тратить покрытие на защиту.

Лев тронул меня между лопаток.

— Готов? Там уже ждут.

Я открыл глаза. Каменная стойка больше не плыла.

— Держись через две ступени. Не догоняй.

За поворотом лестницы скрипнула доска. Я поднялся ещё на ступень, прислушался и вышел на площадку.

Поперёк неё стоял тяжёлый щит с железной оковкой. Держал его хобгоблин на голову выше меня, с толстой шеей и широко поставленными ногами. За спиной теснились трое с копьями и тесаками. Ещё четверо растянулись вдоль стены; второй хобгоблин ждал у дальней стойки.

Девять оставшихся.

Настил шёл вдоль красильни к переходу над хозяйственным проездом. Подгнившие доски у стены просвечивали, наружные перила шатались. Здесь не было чанов, за которыми можно спрятаться, и разбежаться мне не дадут.

Хобгоблин рявкнул. Щит качнулся вперёд, над его краем легли копья.

Внизу я успевал добраться до каждого раньше, чем помогал сосед. Здесь ударить первого означало подставиться остальным.