Город где пахнет розами

Глава 1: Город где пахнет розами и свободой.

Запах — это то, что Рита запомнила в первую очередь. Когда поезд, пыхтя как старый, больной пёс, высадил её на крошечной платформе, воздух ударил в лицо совсем иначе, чем в душном, вечно спешащем мегаполисе. Там, дома, за окном её двадцать третьего этажа, пахло бензином, раскалённым асфальтом и суетой — той липкой, нервной суетой, которая заставляла людей бежать, даже если им было некуда. Здесь, в этом городке, затерянном среди холмов, пахло влажной листвой, нагретой за день пылью, и, конечно, розами. Их здесь было так много, что казалось, будто кто-то пролил гигантский флакон самых дорогих духов, смешав их с мёдом и чем-то сладким, почти забытым.

Рита вышла на перрон, щурясь от яркого, совсем не городского солнца, и глубоко вдохнула. Лёгкие наполнились этим странным коктейлем, и на мгновение ей показалось, что она вернулась в детство — то далёкое, беззаботное время, когда бабушка водила её за руку в местный парк, а мороженое стоило смешные деньги. Она тряхнула головой, отгоняя ностальгию, и поправила лямку модного чёрного рюкзака. Сейчас ей было почти восемнадцать, она была красивой, гордой и не собиралась растекаться слюнями по поводу воспоминаний.

— Ритка! Ритка, сюда! — раздался звонкий, чуть хрипловатый голос.

Рита обернулась. У покосившегося забора, увитого диким виноградом, стояла её бабушка. Маленькая, сухонькая, с вечно растрёпанными седыми волосами, которые она называла «моя творческая небрежность». Бабушка махала рукой так энергично, будто пыталась привлечь внимание эскадрильи самолётов.

— Бабуль! — Рита улыбнулась, и улыбка вышла искренней, не той дежурной, что она раздавала в университете. — Ты чего тут? Я же сказала, что сама дойду!

— Ага, дойдёшь, как же! — бабушка подошла ближе, окидывая внучку цепким взглядом художника. — Тут, знаешь, какие порядки? У нас тут все своих встречают. Ты — моя, значит, встречаю. Давай-ка, покажись!

Бабушка взяла Риту за подбородок, повертела её голову из стороны в сторону, словно рассматривая картину, и довольно хмыкнула.

— Хороша! Исхудала только. Городская жизнь — она, знаешь, пыльная, нервная. Аж глаза впали. Ничего, мы тебя откормим! Тётя Люба уже пироги печёт, с капустой и с мясом. Иди, иди, не стой на ветру!

Бабушка подхватила лёгкий чемодан Риты (чемодан жалобно звякнул колёсиками о плиточные швы) и бодро зашагала вперёд.

Рита двинулась следом, оглядываясь по сторонам. Городок, который местные с гордостью называли просто «городом», а она про себя — «заповедником детства», был странным и прекрасным гибридом. Коттеджи с лепниной, высокими коваными заборами и мраморными львами у ворот соседствовали с брежневскими пятиэтажками, те, в свою очередь, уступали место деревянным домикам с резными наличниками, на которых сушились пёстрые тряпки и сохло бельё. Всё это выглядело немного нелепо, по-домашнему и чертовски мило.

— Бабуль, а розарий-то в городе ещё работает? — спросила Рита, вдруг вспомнив тот гигантский парк, где они когда-то гуляли. — Помню, там целые аллеи были.

— Какой розарий, дочка? — бабушка засмеялась. — Да они везде! У нас каждый второй пенсионер розами торгует. У тёти Любы, вон, целые грядки за забором. Соседи её уже боятся: говорит, если ещё один куст посадит, они забор сдвигать будут. Но она упёртая. Роза — это её слабость.

Они прошли мимо старой водонапорной башни, которую давно превратили в арт-объект — кто-то разрисовал её яркими красками, изобразив гигантского павлина. Рита остановилась на секунду, рассматривая рисунок. Забавно. В городе, где она жила, такие вещи обычно сносили, потому что они «не вписывались в концепцию».

— Нравится? — бабушка проследила за её взглядом. — Это местный художник расписал. Чудак ещё тот. Говорят, он там же и живёт, в сторожке у водокачки. Но рисует хорошо. Ладно, пошли, не задерживайся.

Через десять минут они уже стояли у калитки тёти Любы. Тётя Люба, высокая, статная женщина с громким голосом и вечно мокрыми от мытья посуды руками, выскочила на крыльцо.

— Рита! Ритка! — завопила она так, что у соседей залаяли собаки. — Ну, дай же я на тебя погляжу! Стройная! Красивая! Прямо как с обложки! Иди сюда, я тебя расцелую!

Тётя Люба заключила Риту в такие крепкие объятия, что та чуть не задохнулась. Пахло от тёти ванилью и свежей выпечкой — тем фирменным запахом, который невозможно забыть.

— Твои уже все глаза проглядели! — тараторила тётя Люба, отстраняя Риту, чтобы рассмотреть её получше. — Ванька с Серёгой полчаса у калитки мяч пинают, ждут. Янка, вредная твоя подруга, уже раз пять прибегала, спрашивала, когда ты приедешь. Иди скорее, пока они мне забор не разнесли!

Рита засмеялась. В этом океане шума и любви она чувствовала себя удивительно тепло и безопасно. В городе её встречали иначе — сухими рукопожатиями, короткими сообщениями в мессенджерах и обязательными фразами «как дела?» без ожидания ответа.

Она прошла в дом, бросила рюкзак в комнате, которую тётя Люба бережно подготовила для неё: свежие простыни, букет полевых цветов на подоконнике и смешная вышитая салфетка на тумбочке. Рита улыбнулась салфетке и вышла во двор.

— Ритка! — к калитке бежали двое парней. Один — высокий, с вечно взлохмаченными русыми волосами, худой как жердь, в майке с логотипом местной пивной. Это был Ванька. Второй — покрепче, пониже, с добрым лицом и веснушками, Серёга. Они остановились, тяжело дыша, и уставились на неё с глупым, восхищённым видом.

— Ну, вы чего, онемели? — усмехнулась Рита, пряча улыбку. — Ростом не вышли?

— Да ты... как из кино! — выпалил Ванька и тут же покраснел до корней волос. — Серёга, ну скажи же что-нибудь!

— Привет, — выдавил Серёга, и его веснушки стали ещё ярче от смущения. — Мы тут... думали, может, на речку сгоняем? Пока ещё тепло. Вечером все собираются, костёр будут жечь. Ты как?

— Я — за, — улыбнулась Рита. — Только переоденусь. И торт у тёти Любы стащу.

Рита переоделась в лёгкий сарафан, собрала волосы в небрежный пучок и вышла к ребятам. Ванька и Серёга уже обсуждали что-то вполголоса, но при её появлении тут же замолчали.

— Янка где? — спросила Рита, оглядываясь. Та самая вредная Катька, её подруга детства, была главной сплетницей города и вечно над ней подшучивала.

— А она к тебе придёт, — сказал Ванька. — Она сказала, что «выгуляет» нас чуть позже. Покажи, мол, городскую звезду.

— Ой, иди ты, — фыркнула Рита. — Пошли уже на вашу речку.

Речка оказалась такой же нелепо-прекрасной, как и сам город. Она текла не быстро, но шумно, вода в ней была почти прозрачной, на берегу валялись огромные гладкие валуны, которые, казалось, нагревались солнцем до состояния сковородок. На другом берегу уже ошивалась компания подростков — Рита узнала несколько смутных лиц, но пока не стремилась знакомиться.

— Слушай, Рит, — начал Ванька, когда они уселись на траву. — А у вас там, в вашем городе, правда всё так круто? Небоскрёбы там, метро?

— Круто, — пожала плечами Рита. — Но душно. Все куда-то бегут, все чем-то недовольны. А тут... вы даже не представляете, как здесь классно. Дышится по-другому.

— Да уж, — хмыкнул Серёга. — Дышится. А тут вчера, говорят, медведь из леса выходил. В трёх километрах от города. Вот так дышится.

Рита засмеялась. Они болтали о всякой ерунде — о школе, о дурацких учителях, о том, кто с кем встречается, о местных городских легендах. Ванька, уже осмелев, рассказывал байку о том, что в старом заброшенном особняке на окраине живёт призрак, и показывал пальцем в ту сторону.

Рита слушала вполуха, наслаждаясь вечерним воздухом, и вдруг заметила, что Ванька смотрит куда-то за её спину.

— О, гляди, «чёрный дом» открылся! — сказал он. — Редкость!

— Какой «чёрный дом»? — обернулась Рита.

— Да вон же, — Ванька кивнул в сторону улицы, которая упиралась прямо в речку. — Особняк тот, мрачный. Там же три дома от тёти Любы. Мы его «чёрным» прозвали, потому что хозяин никогда не выходит, ворота наглухо заперты. А сегодня, глянь, открыты!

Рита прищурилась. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в акварельные тона — от нежного розового до густого фиолетового. На фоне этого великолепия действительно выделялся мрачный особняк с высокой чугунной оградой. Ворота, которые она помнила закрытыми, были распахнуты настежь.

Ей стало любопытно. Она поднялась, отряхнула травинки с сарафана.

— Пойду, гляну, — сказала она.

— Да бросай, Рит, — лениво протянул Серёга. — Стоит он, и хрен с ним. Мало ли там кто.

— Интересно же, — Рита пожала плечами и быстрым шагом направилась к калитке. Ванька и Серёга переглянулись, но догонять не стали, хотя в глазах у них явно читалось желание пойти следом.

Рита подошла к распахнутым воротам. За ними виднелся ухоженный, но с каким-то готическим шармом двор. Высокие кипарисы, аккуратно подстриженные кусты, старая каменная дорожка, ведущая к тяжёлой дубовой двери. И тишина. Абсолютная тишина, нарушаемая только стрекотом кузнечиков.

И тут появился он.

Он вышел из-за угла дома, словно материализовался из воздуха. Наверное, он просто обходил клумбу, но Рите показалось, что его выдвинула на сцену сама судьба. Он шёл к воротам, и вечерний свет подсвечивал его силуэт, делая его похожим на кадр из дорогого, стильного фильма. Высокий — под метр семьдесят пять, не больше, но в нём чувствовалась та самая «сухая» спортивная стать, которая безумно нравилась Рите. Чёрная футболка обтягивала его плечи, создавая рисунок мышц, обычные серые брюки сидели идеально, словно сшиты на заказ. Он двигался с лёгкой ленцой, уверенно, будто знал, что именно в этот момент является единственным и главным украшением этой улицы, этого вечера, этого мира.

Рита на секунду замерла. Сердце пропустило удар. Она почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок, словно она увидела нечто по-настоящему запретное и манящее. Он был похож на модель с обложки какого-нибудь дорогого мужского журнала — такая же безупречная линия скул, чёткий подбородок, тёмные волосы, слегка растрёпанные ветром. Но глаза... издалека она не могла разглядеть их цвет, но чувствовала их взгляд.

Она взяла себя в руки. Сделала глубокий вдох, пытаясь усмирить бешено колотящееся сердце.

«Подумаешь. Красивый мальчик. Мало их, что ли?» — мысленно фыркнула повторяя этот мантр, чтобы не раскиснуть.

Она гордо вскинула подбородок, сделала вид, что поправляет упавшую на лицо прядь волос (это был её коронный жест — кокетливый, но сдержанный), и с деланно-отстранённым видом прошла мимо ворот, даже не повернув головы в его сторону. Она чувствовала его взгляд спиной, физически ощущала его, как тепло от огня, но не обернулась. Ей казалось, что только так и надо вести себя настоящей королеве — гордо, неприступно, свысока.

Но внутри неё всё рухнуло. Его лицо, его невозможная фигура, даже его походка — всё это врезалось в память, как татуировка, которую нельзя свести. Она шла домой и мысленно проклинала себя за то, что не посмела взглянуть на него чуть дольше. Пыталась вспомнить детали, которые не успела разглядеть: цвет глаз, форму губ, выражение лица.

— Чушь какая-то, — сказала она себе вслух, когда переступила порог дома. — Просто устала после дороги. Привиделось. — Она потерла виски. — Мужчины в этом городе, очевидно, производят слишком сильное впечатление.

— Кому это ты там чуши наговорила? — раздался звонкий голос Янки.

Рита подскочила от неожиданности. Янка стояла в дверях её комнаты, опершись рукой о косяк и с усмешкой наблюдая за подругой. Рыжая, с веснушками, в джинсовом комбинезоне и с вечным бантом в волосах, она была такой же колючей и непосредственной, как и в детстве.

— Янка! — выдохнула Рита. — Ты чего подкрадываешься?

— Я не подкрадываюсь, я хожу. А ты, я смотрю, с призраками разговариваешь. Или с цветами? — Янка усмехнулась. — Что, уже кто-то понравился?

— Что?! — вырвалось у Риты прежде, чем она успела подумать.

— Ага, видишь, зацепило, — Янка подошла ближе, заговорщицки понижая голос. — Красавчик, да? Наверное высокий, смуглый, глаза зелёные. Мечта, а не парень.

Рита почувствовала, как у неё пересохло в горле.

— Я его даже не заметила, — соврала Рита, стараясь говорить равнодушно. — Так, мелькнуло что-то.

— Ага, не заметила она, — фыркнула Янка. — Знаешь, у тебя уши красные, когда ты врёшь. Но ладно, секретничай. Я пришла тебя на твой день рождения звать, мы уже всё продумали, не парься. Завтра в «Золотом фазане» будем отмечать. Родители забронировали банкетный зал. Будет гульбище! Приходи, не вздумай отмазываться.

Рита кивнула, чувствуя странное волнение. Завтра. День рождения. И, возможно, она увидит его снова.

День рождения удался на славу. «Золотой фазан» — местный ресторанчик, который местные пафосно называли «банкетным залом» — был забит до отказа. Гремела музыка, перемежающаяся с пьяными криками и звоном посуды, в воздухе витал запах жареного мяса и сладких духов. Рита сидела во главе стола, среди пёстрой толпы родственников, друзей, подруг и просто знакомых. На ней было платье цвета бордо, которое идеально подчёркивало её фигуру, а волосы были уложены в стильную волну. Она принимала подарки — духи, шкатулки, смешные сувениры, — улыбалась, но мысли её витали где-то далеко.

Она смотрела на входную дверь, боясь и одновременно безумно желая увидеть там знакомый силуэт.

И он появился.

Он стоял у входа в обычной белой рубашке, расстёгнутой на две верхние пуговицы, с букетом огромных пионов в руках. Как потом выяснилось, он ждал кого-то из персонала — возможно, официантку, с которой был знаком, — но Рита видела только его. Он даже не смотрел в её сторону, а она сидела и сгорала со стыда за своё сердце, которое выпрыгивало из груди.

Ей казалось, что все вокруг видят её состояние. Ванька, сидевший рядом, что-то говорил ей, но она не слышала ни слова. Янка, сидевшая напротив, многозначительно подмигнула ей и кивнула в сторону этого загадочного парня.

— Нашла? — спросила она шепотом, но у Риты перехватило дыхание.

— Отстань, — прошептала она в ответ и сделала глоток сока. Но сок пошёл не в то горло, и она закашлялась, привлекая к себе внимание.

Парень обернулся на звук. Их взгляды встретились. На этот раз он не улыбнулся. Он смотрел на неё ровно, с каким-то оценивающим интересом, и Рита почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она сглотнула, первая отвела глаза и уставилась в свою тарелку, чувствуя, как пунцовая краска заливает её щёки.

— Ты чего такая красная? — заботливо спросила тётя Люба, сидевшая рядом. — Перегрелась на солнце?

— Да, наверное, — выдавила Рита.

Это было ужасно. Ужасно, унизительно и восхитительно одновременно.

На следующий день она извела тётю Любу просьбами сходить в магазин. Надо было купить хлеба. И молока. И ещё чего-нибудь. Она надела лучшее платье, которое взяла с собой — лёгкое, цвета слоновой кости, — тщательно накрасила ресницы и даже надушилась любимым парфюмом.

— Я быстро! — крикнула она тёте и выбежала за калитку.

Она шла по улице медленно, с достоинством, но внутренне лихорадочно сканировала пространство. Сердце колотилось. Она специально выбрала маршрут, который проходил мимо того самого дома.

Но ворота были заперты. Снова. Глухо, наглухо, как в первые дни.

Рита остановилась и почувствовала, как на неё накатывает волна разочарования. Она чувствовала себя глупой школьницей, бегающей за мальчишкой. Какая же она идиотка! Гордая, красивая, умная Рита, которая всегда смеялась над подругами, терявшими голову от любви, сама стояла сейчас с дурацким видом у запертых ворот и смотрела на чугунную решётку, как на закрытый рай.

— Ну и чёрт с тобой! — зло прошептала она, развернулась и гордо зашагала в магазин. — Подумаешь, невидаль!

Она почти забыла его. Или думала, что почти забыла. Прошло две недели. Жара спала, день стал серым и дождливым, и настроение у Риты испортилось. Ей предстояло возвращаться домой через три дня, и она чувствовала, что городская суета уже манит её, но одновременно и пугает. Здесь, в этом городке, она была самой собой. Там, в городе, она была Ритой — успешной студенткой, которая всегда должна держать марку.

В тот день она стояла в супермаркете, в отделе с чаями, и хмуро разглядывала коробки, пытаясь выбрать хоть что-то кроме привычного «Гринфилда». Она уже собиралась взять пачку с бергамотом, который пила каждое утро, чтобы проснуться, как вдруг чья-то длинная рука перехватила её ладонь и протянула ей другую упаковку — с красной этикеткой и надписью «Каркаде с яблоком и корицей».

— Возьмите этот, — раздался голос, низкий и спокойный, с едва уловимой хрипотцой. — Он действительно вкусный. Не сравним с этой химией.

Рита подняла голову и замерла.

Он стоял напротив, в тёмных джинсах и простой серой футболке, которая подчёркивала его плечи. Он был так близко, что она видела каждую ресницу, лёгкую щетину на скулах и цвет его глаз — изумрудный, с тёплыми золотистыми искрами. На губах играла та самая улыбка — чуть ироничная, тёплая, от которой у неё перехватывало дыхание.

— Это... — начала Рита и запнулась, чувствуя, как пересыхает в горле. — Вы шутите? Я всегда пью этот чай. - Она полазала но "Гринфилд" с бергамотом.

— Вот видите, — он усмехнулся и слегка наклонил голову. — Именно поэтому у вас и нет вкуса. Попробуйте этот. Если не понравится — возвращайтесь. Я буду здесь. — Он подмигнул, и этот жест показался ей невероятно дерзким и одновременно очаровательным. — Правда, завтра уезжаю, так что советую не затягивать.

Он не ждал ответа. Просто улыбнулся, развернулся и ушёл, легко лавируя между тележками и стеллажами, будто между ними ничего не произошло. Будто он просто сделал доброе дело, а не перевернул её мир с ног на голову.

Рита стояла с этой красной пачкой в руках, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Сердце стучало как бешеное, в груди разрасталось тепло, которое она не могла объяснить. Она не была дурой, она понимала, что это значит. Это была любовь. Самая настоящая, с первого взгляда, нелепая, как в тех романтических фильмах, которые она высмеивала перед подругами.

Но она была Ритой. Гордой, красивой Ритой, которая никогда не подавала виду.

Вместо того чтобы улыбнуться в ответ или поблагодарить, она скомкала пачку, бросила её в тележку, словно это был мусор, и прошипела себе под нос, стараясь, чтобы он не услышал:

— Подумаешь, обязанность... местный сомелье. Очень надо!

Но в душе она ликовала и ненавидела себя за это ликование. Она прождала в магазине ещё полчаса, надеясь, что он всё-таки вернётся, но он не появился. И тогда она купила целых три пачки этого чёртового каркаде.

Прошли ещё два дня. Тишина. Ворота снова были закрыты. Она несколько раз проходила мимо, замедляя шаг, но за чугунной оградой было безлюдно. Рита начала сходить с ума и уже всерьёз думала, что он ей просто привиделся. Может, он призрак? Или она придумала его в тот момент, когда у неё был солнечный удар? Или он просто уехал, как и сказал, и больше не вернётся?

— Рит! — позвала Янка, когда она сидела на веранде и тупо смотрела на чай. — Ты чего раскисла? Давай, собирайся! У меня сегодня вечеринка. Родители уехали, дом пустой. Все наши будут. И не вздумай отказаться, я знаю, что ты в городе киснешь целыми днями.

Рита хотела отказаться, но что-то остановило её. Она была в подавленном состоянии, и вечеринка казалась неплохим способом выкинуть из головы дурацкие мысли.

— Ладно, — согласилась она. — Только переоденусь.

Дом Янки был большим и шумным. В гостиной играла музыка, мелькали знакомые лица. Рита вошла, чувствуя себя не в своей тарелке, и уже собралась сесть в кресло, как вдруг увидела ЕГО.

Он стоял у окна с бокалом чего-то прозрачного в руке, о чём-то весело болтая с компанией. Он смеялся, запрокинув голову, и Рита заметила, как красиво изгибается его шея, как лёгкая небритость делает его ещё более мужественным.

Она замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось с сумасшедшей скоростью.

Янка, заметив её остолбеневший взгляд, подлетела к ней, чмокнула в щёку и тихо усмехнулась:

— А, это Дима. Мой двоюродный брат. Он на выходные приехал. Работу закончил. А что, нравится, что ли? — она подмигнула, и её голос прозвучал многозначительно.

Рита сглотнула ком в горле. Огромный, мешающий дышать ком.

— Да он даже не в моём вкусе, — выдавила она с ледяным спокойствием, хотя внутри неё всё ликовало и пело. — Так, ничего особенного.

— Ну-ну, — Янка рассмеялась. — Давай, проходи, веселись. Только не говори потом, что я тебя не предупреждала.

Рита опустила глаза, сделав вид, что изучает своё платье, чтобы скрыть предательский румянец, который заливал её щёки. Она чувствовала себя глупо. Она — Рита, та самая, которая всегда была центром внимания, сейчас стояла в углу и боялась поднять глаза.

И в этот момент, словно почувствовав её взгляд, Дима повернул голову. Их глаза встретились сквозь шумную толпу, сквозь гул голосов и музыки. На этот раз он не улыбался. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, от чего у Риты перехватило дыхание. Он не сводил с неё глаз несколько секунд, которые показались ей вечностью.

И на этот раз она не отвела взгляд.

Она стояла, смотрела в его глаза, и чувствовала, как между ними протянулась невидимая нить. Она слышала, как внутри неё разрывается что-то, что она так долго охраняла, и понимала, что с этим уже ничего нельзя было поделать.

В этот вечер она ни разу к нему не подошла. Но когда компания стала расходиться, он вдруг оказался рядом с ней у выхода, и она почувствовала его руку на своём локте.

— Ты Рита? — спросил он спокойно, но его голос звучал мягко. — Яна много о тебе рассказывала. Можно тебя проводить?

Рита посмотрела на него. Внутри неё всё дрожало, но она взяла себя в руки и улыбнулась той самой своей знаменитой улыбкой — кокетливой, но чуть отстранённой, которая всегда производила эффект.

— Меня не нужно провожать, — ответила она, хотя ноги её были ватными не слушались. — Я сама дойду.

Она развернулась и пошла по улице, чувствуя спиной его взгляд. Она знала, что он смотрит ей вслед, и гордо выпрямилась, стараясь, чтобы походка была идеальной.

Но когда она завернула за угол, она остановилась, прижалась спиной к холодной стене дома и выдохнула. Всё внутри неё дрожало.

— Какая же я дура, — прошептала она, закрывая глаза. — Самая настоящая дура.

Но улыбка, расплывавшаяся на её лице, говорила об обратном.

Она шла домой, и этот город, пахнущий розами и свободой, больше не казался ей заповедником детства. Он казался ей самым настоящим началом новой жизни.

Глава 2: Там, где чай пахнет корицей.

Рита проснулась от того, что солнце лезло прямо в глаза. Она зажмурилась, перевернулась на другой бок и уткнулась носом в подушку, которая всё ещё пахла вчерашними духами и чем-то сладким — то ли тёти-любиными пирогами, то ли тем самым каркаде, который она так и не распаковала.

Она лежала с закрытыми глазами, и перед ней снова возникло его лицо. Вчерашнее. Вечернее. Когда он стоял у окна и смеялся, запрокинув голову, а потом смотрел на неё так, что у неё внутри всё переворачивалось.

— Дима, — прошептала она в подушку и тут же замерла, испугавшись собственного голоса.

Она села в кровати, растрёпанная, сонная, и оглядела комнату. На подоконнике всё ещё стояли полевые цветы, которые тётя Люба поставила в первый день. Они уже начали увядать, но всё ещё пахли летом и чем-то родным.

Рита спустила ноги с кровати и замерла.

Она не пошла вчера на прогулку с Димой. Она отказалась. Гордо. Красиво. Как королева, которая знает себе цену. И теперь она чувствовала себя самой большой дурой на свете.

— Зачем я это сделала? — прошептала она, закрывая лицо ладонями. — Зачем, зачем, зачем?

Она хотела встать, умыться, выпить кофе — или тот самый дурацкий каркаде, — но вместо этого она просто сидела на кровати и перебирала в голове вчерашний вечер. Каждую секунду. Каждый взгляд. Каждое слово.

Она вспоминала, как он подошёл к ней у выхода. Как легко и естественно взял за локоть. Как сказал: «Можно тебя проводить?» И как она, дура, ответила: «Я сама дойду».

— Идиотка, — выдохнула она. — Ты идиотка, Рита.

Она встала, подошла к зеркалу, которое висело на стене, и посмотрела на себя. Растрёпанные волосы, следы от подушки на щеке, мешки под глазами от того, что она почти не спала. Всю ночь она ворочалась, думала о нём, а когда наконец провалилась в сон, ей снился чай с корицей и чьи-то зелёные глаза.

— Прекрати, — приказала она своему отражению. — Ты не какая-то там влюблённая девчонка. Ты — Рита. Ты сильная. Ты гордая. Ты... — она запнулась, потому что в отражении она видела только испуганную, растерянную девочку. — Ты просто устала, — закончила она уже тише. — Вот и всё.

Она умылась, оделась, вышла на кухню, где тётя Люба уже гремела кастрюлями.

— О, проснулась! — тётя Люба обернулась и улыбнулась. — А я уж думала, ты до обеда проспишь. Вчера, говорят, у Янки гулянка была знатная. Ты как, голова не болит?

— Всё нормально, тёть Люб, — Рита села за стол и уставилась в кружку, которую та поставила перед ней. В кружке был чай. Тот самый. Каркаде с яблоком и корицей.

Рита посмотрела на тётю.

— А это... откуда?

— Так ты же сама купила, — тётя Люба пожала плечами. — Вон, на полке лежат. Я подумала, может, хочешь попробовать. А что, не хочешь?

— Нет, — быстро ответила Рита и тут же взяла кружку, обжигая пальцы. — Хочу. Очень хочу.

Она поднесла кружку к лицу, вдохнула запах. Сладкий, тёплый, с лёгкой горчинкой. И вдруг ей показалось, что она слышит его голос: «Возьмите этот. Он действительно вкусный».

— Тёть Люб, — Рита отхлебнула чай и почувствовала, как тепло разливается по телу. — А ты знаешь... ну, тех, кто живёт в том доме? Чёрном?

Тётя Люба обернулась от плиты, вытирая руки о фартук.

— Это который за углом, с чугунной оградой? — переспросила она. — А что, видела кого-то?

— Да так, — Рита пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Просто интересно. Он всегда закрыт был, а вчера открылся. Я подумала, может, там кто-то новый поселился.

— Ой, Ритка, — тётя Люба засмеялась и села напротив, положив руки на стол. — Это не новый. Это старый. Ну, дом-то старый, а хозяин... — она задумалась. — Хозяин там лет, наверное, пять живёт. А может, и больше. Парень молодой, Дима его зовут. Янкин двоюродный брат.

— Да? — Рита постаралась, чтобы голос прозвучал удивлённо. — А я и не знала.

— А чего знать-то? — тётя Люба махнула рукой. — Он человек тихий, ни с кем не общается почти. Работает где-то там, в городе, говорят, архитектором или дизайнером. Приезжает редко. А дом этот — его бабушкино наследство. Она умерла несколько лет назад, вот он и остался. Но он там почти не живёт, всё в разъездах. А ты чего спрашиваешь?

— Да так, — Рита снова пожала плечами и уставилась в кружку. — Ванька говорил, что там призраки живут.

Тётя Люба захохотала.

— Призраки! Вечно Ванька чушь несёт. Нет там никаких призраков. Просто парень завёрнутый. Мрачный, как та туча. Но, говорят, талантливый. Бабушка его художницей была, вот он и унаследовал. Хотя кто его знает. Ладно, Рит, ты ешь, я пирогов напекла.

Рита кивнула, но аппетита не было. Она пила свой чай и думала о том, что сказала тётя Люба.

Дима. Архитектор. Приезжает редко. Тихий и мрачный.

«Врёшь ты всё, тётя Люба», — подумала Рита. — «Никакой он не мрачный. Он улыбался. Он подмигивал. Он... он совсем другой».

Она допила чай, встала из-за стола и сказала:

— Я пойду прогуляюсь.

— Далеко не ходи, — ответила тётя Люба. — К обеду вернись, я суп сварю.

Рита вышла за калитку и вдохнула полной грудью. Утро было прохладным, но солнце уже пригревало, обещая жаркий день. Город просыпался: где-то лаяли собаки, где-то гремели вёдра — кто-то поливал цветы. Пахло розами, мокрой травой и немного дымом — видимо, соседи уже жгли мусор.

Рита пошла к речке. Она не знала, зачем она туда идёт. Просто ноги сами несли её. Может, ей хотелось увидеть тот самый «чёрный дом»? Или просто подышать свежим воздухом и подумать.

Она вышла на берег и остановилась.

Речка шумела, вода перекатывалась через камни, сверкая на солнце. На том берегу кто-то сидел. Рита прищурилась и почувствовала, как сердце пропустило удар.

Это был он.

Дима сидел на большом валуне, спустив ноги к воде, и смотрел куда-то вдаль. В руке у него была какая-то книга или блокнот, и он что-то рисовал или писал. Он не заметил её — или делал вид, что не заметил.

Рита замерла. Она могла бы развернуться и уйти. Могла бы сделать вид, что не заметила его. Но вместо этого она шагнула вперёд, перешла по камням на ту сторону и остановилась в нескольких метрах от него.

Он поднял голову и посмотрел на неё. Без улыбки. Но без напряжения. Просто смотрел — как тогда, вчера.

— Привет, — сказал он и закрыл блокнот.

— Привет, — ответила Рита и почувствовала, как её голос дрогнул. Она кашлянула, чтобы скрыть это, и добавила уже твёрже: — Ты что тут делаешь?

Он усмехнулся и пожал плечом:

— Сижу. А ты?

— Гуляю, — сказала она и тут же пожалела об этом, потому что звучало глупо.

Он посмотрел на неё с лёгкой усмешкой.

— Ну, если гуляешь, — сказал он и показал рукой на место рядом с собой, — присядь. Я не кусаюсь.

Рита хотела отказаться. Хотела сказать: «Нет, спасибо, я пойду». Но вместо этого она села на соседний валун — не слишком близко, но и не слишком далеко. Так, чтобы чувствовать его присутствие, но не касаться.

Повисла тишина. Только речка шумела и птицы пели где-то высоко.

— Я не знал, что ты ещё здесь, — сказал он, не глядя на неё. — Янка говорила, что ты уезжаешь через три дня.

— Уезжаю, — сказала Рита и почувствовала, как внутри что-то сжалось. — Послезавтра.

Он кивнул, словно это было самым обычным делом.

— А ты... — она замялась, не зная, что спросить. — Ты здесь живёшь?

— Иногда, — ответил он. — Когда устаю от города. Ты знаешь, он тоже душный. Там, где я работаю, — он повернулся к ней, и она заметила в его глазах отблеск воды, — люди бегают, кричат, торопятся. А здесь тихо. Можно думать. Рисовать.

Он показал на блокнот, и Рита вдруг поняла, что безумно хочет посмотреть, что там нарисовано.

— Можно? — спросила она, указывая на блокнот.

Он секунду колебался, а потом протянул его ей.

— Смотри. Только не смейся.

Рита открыла блокнот и замерла.

На первой странице был город. Их город. С водонапорной башней, с павлином, с розами, растущими вдоль заборов. Всё было нарисовано так живо, так детально, что казалось — рисунок вот-вот оживёт. Она перелистнула на следующую страницу и увидела речку — ту, на берегу которой они сейчас сидели. Камни, вода, тени от деревьев. Всё было там.

— Это... — Рита посмотрела на него. — Это ты нарисовал?

— А кто же ещё? — он улыбнулся, и его улыбка была тёплой и искренней. — Нравится?

— Очень, — честно сказала она и почувствовала, как её собственные слова удивляют её. Она не собиралась говорить ему комплименты, но слова вырвались сами.

Он взял блокнот обратно и открыл на новой странице.

— А это... — он помедлил. — Это я вчера нарисовал.

Рита заглянула в блокнот и почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

На рисунке была она. Рита. Такая, какой она была вчера на вечеринке: с гордо поднятой головой, с отстранённым взглядом, с этой её коронной улыбкой. Но в рисунке было что-то ещё — что-то, чего она не замечала в себе. Лёгкая грусть. Растерянность. Та самая девочка, которая стояла в углу и боялась поднять глаза.

— Ты... — Рита подняла на него взгляд. — Ты меня рисовал?

— Я не мог не нарисовать, — ответил он просто, словно это было самое обычное дело. — Ты такая... — он запнулся, подыскивая слова. — Не такая, как все. Ты как роза с шипами. Красивая, но опасная.

Она засмеялась. Не потому, что было смешно. Просто ей нужно было что-то сказать, чтобы скрыть смущение.

— Опасная? — переспросила она. — Это я-то опасная?

— Да, — он посмотрел на неё в упор. — Ты смотришь на людей так, будто они тебе не нужны. Но я вижу, что это не так. Ты просто боишься.

Она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Он видел её насквозь. Он — человек, которого она видела второй раз в жизни, — видел то, что она пыталась скрыть от всех.

— Ты ничего не знаешь, — сказала она тихо, почти зло.

— Знаю, — ответил он, не отводя взгляда. — Я знаю, что ты уедешь через три дня и, скорее всего, больше не вернёшься. Я знаю, что ты боишься, что здесь, в этом городе, ты перестанешь быть той Ритой, которую все знают. Но я также знаю, что ты здесь — настоящая. Я вижу это по твоему чаю.

Она моргнула.

— По моему... чаю?

— Да, — он улыбнулся. — Ты купила тот каркаде, хотя вчера делала вид, что он тебе не нужен. Ты пьёшь его и чувствуешь себя счастливой. Но ты боишься признаться себе, что тебе здесь нравится.

Рита замерла. Слова били прямо в цель.

— Ты не знаешь меня, — сказала она, но голос её дрогнул.

— Знаю, — повторил он. — Ты — Рита. Тебе уже восемнадцать. Ты учишься в университете, живёшь в городе, который ненавидишь, но откуда не можешь уехать, потому что боишься перемен. Ты пьёшь Гринфилд с бергамотом каждое утро и ненавидишь его. Ты хочешь, чтобы тебя видели, но боишься, что если тебя увидят настоящую, то отвернутся. Я что-то упустил?

Она смотрела на него с открытым ртом.

— Как ты... Откуда ты...

— Твои глаза, — сказал он. — Всё написано в твоих глазах. Ты просто не умеешь читать себя.

Они замолчали. Только вода шумела и птицы пели.

— Почему ты здесь? — вдруг спросила Рита. — Почему не в городе, среди своих небоскрёбов и метро?

— Я люблю этот город, — ответил он. — Может, потому что здесь пахнет розами. Или потому, что здесь я могу быть собой. Здесь никто не ждёт, что я буду идеальным.

Она вдруг поняла, что он говорит о ней.

— Ты странный, — сказала она.

— Спасибо, — ответил он.

Рита улыбнулась. Она поймала себя на мысли, что уже несколько минут не думает о том, как она выглядит, как она говорит, как она сидит. Она просто сидит и слушает его.

— А покажешь свой дом? — спросила она вдруг, сама не ожидая этого от себя.

Он удивлённо поднял бровь.

— Чёрный дом? — он усмехнулся. — Вы его так прозвали?

— Ванька, — сказала она. — Ванька сказал, что там призрак живёт.

— Ванька дурак, — засмеялся Дима. — Но дом покажу. Пойдём.

Они встали и пошли по тропинке вдоль реки. Рита чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, но не от страха. Она чувствовала какой-то новый, неизведанный трепет.

Они подошли к чёрным воротам, и Дима открыл их ключом. Рита вошла во двор и замерла.

Это было не то, что она ожидала.

Внутри, за мрачной оградой, находился самый прекрасный сад, который она когда-либо видела. Розы. Белые, красные, жёлтые, розовые — они росли везде: вдоль дорожек, на клумбах, даже на стенах дома. Воздух был наполнен их ароматом, и Рита почувствовала, как голова кружится от счастья.

— Это... это невероятно, — прошептала она.

— Моя бабушка, — сказал Дима, оглядываясь. — Она была художницей и обожала розы. Я ухаживаю за ними, когда приезжаю. Это, можно сказать, моя вторая работа.

Рита подошла к кусту белых роз и коснулась лепестков.

— Это так красиво, — сказала она. — Почему ты прячешь это за закрытыми воротами?

— Потому что это моё, — ответил он. — Моё и ничьё больше. Пока ты не пришла.

Она обернулась и посмотрела на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, — сказал он, — что это единственное место, где я могу быть настоящим. И ты — единственный человек, которому я это показываю.

Она почувствовала, как по телу пробежал холодок.

— Дима...

— Ты уезжаешь послезавтра, — сказал он. — Я знаю. Но у тебя есть ещё два дня. Я хочу показать тебе, что такое настоящая свобода. Хочу, чтобы ты поняла: ты можешь быть собой. Не той Ритой, которую все ждут, а той, которая пьёт каркаде и улыбается, когда никто не видит.

Она смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри неё — то, что она долго прятала, — начинает разворачиваться, как цветок под солнцем.

— Я... — она замялась. — Я не знаю.

— Знаешь, — улыбнулся он. — Просто скажи «да».

Она стояла посреди роз, смотрела в его зелёные глаза и чувствовала, как воздух вокруг неё меняется. Как город, пахнущий розами и свободой, становится её домом. Как она, наконец, перестаёт бояться.

— Да, — сказала она. — Да.

И в этот момент ей показалось, что ворота за спиной открылись — не те, чугунные, а те, что были внутри неё. И за ними была целая жизнь, которую она только начинала узнавать.

Они просидели в саду до самого вечера. Разговаривали о книгах, о картинах, о людях. Он показывал ей эскизы, которые рисовал, она рассказывала ему о городе, о своих страхах и о том, как однажды потеряла себя среди небоскрёбов.

Когда солнце село за горизонт, Дима вдруг сказал:

— Завтра я покажу тебе то, что никто не видел. Я хочу, чтобы ты запомнила этот город таким, какой он есть на самом деле.

Она улыбнулась.

— Я запомню.

Он подошёл к кусту белых роз, сорвал одну и протянул ей.

— Это тебе, — сказал он. — Чтобы ты помнила, что где-то в мире есть место, где ты настоящая.

Рита взяла розу, поднесла её к лицу и вдохнула запах.

Она поняла, что это была самая правильная роза в её жизни.

Она шла домой, сжимая её в руке, и впервые за долгое время не чувствовала страха перед будущим.

И когда она вошла в калитку тёти Любы, Янка, сидевшая на крыльце, только ухмыльнулась:

— Ну что, городская звезда, уже нагулялась? Аж светишься!

— Светюсь, — ответила Рита и, не глядя на неё, прошла в дом.

Она поставила розу в стакан на подоконнике, легла на кровать и закрыла глаза.

Перед ней снова стоял Дима. Улыбался. Протягивал ей розу.

«Ты настоящая», — говорил он.

И Рита верила ему.

Глава 3. Запах утра, который нельзя забыть.

Рита проснулась от того, что за окном пели птицы. Не те, сонные и нерешительные, что чирикают в городских парках, а настоящие, звонкие, заливающиеся, будто они выиграли главный приз в жизни. Она лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к этому звуку, и чувствовала, как утро вползает в комнату вместе с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь занавески.

Вчерашний день кружился в её голове, как калейдоскоп. Сад, розы, его рисунки, его глаза. И та роза, что стояла сейчас в стакане на подоконнике, чуть привядшая, но всё ещё прекрасная. Рита открыла глаза и посмотрела на неё. Белые лепестки чуть пожелтели по краям, но запах, тонкий и сладкий, всё ещё витал в воздухе.

Она улыбнулась. Сама не заметила, как улыбнулась. Вчера она спала без снов, провалилась в какую-то глубокую, спокойную темноту, и проснулась с чувством, будто выспалась за всю свою жизнь. Или, может быть, проснулась впервые по-настоящему.

Рита села на кровати и посмотрела на часы. Половина восьмого. Она никогда не вставала так рано, если только не нужно было бежать на пары или сдавать курсовую. Но сегодня она чувствовала странную лёгкость, будто внутри неё завелась пружина, которая требовала движения.

Она встала, подошла к стакану с розой и коснулась лепестков. Они были прохладными и бархатистыми.

— Доброе утро, — прошептала она цветку. И тут же засмеялась над собой. Разговаривать с розами? Что с ней стало?

Она умылась, оделась в лёгкие джинсы и белую майку, накинула сверху рубашку в клетку — ту самую, которую взяла на случай прохладных вечеров. Волосы собрала в небрежный хвост, решив, что сегодня не будет тратить время на укладку. Она хотела быть собой. Настоящей. Так, как он сказал.

На кухне пахло свежим хлебом и чем-то сладким. Тётя Люба стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и напевала старую песню, которую Рита слышала только в этом городе — про рябину и любовь.

— О, Ритка! — тётя Люба обернулась и улыбнулась. — Ты чего в такую рань? Я думала, ты до обеда проспишь после вчерашнего.

— Я, наверное, выспалась, — Рита села за стол и взяла кружку, которую тётя Люба поставила перед ней. Чай. Тот самый. Каркаде с яблоком и корицей.

Рита поднесла кружку к лицу и вдохнула аромат. Тёплый, сладкий, с лёгкой горчинкой. И снова ей показалось, что она слышит его голос: «Возьмите этот. Он действительно вкусный».

— Тёть Люб, — сказала Рита, отпивая глоток. — А ты не знаешь... Дима обычно по утрам где-то бывает? Ну, Янкин брат?

Тётя Люба усмехнулась, и в её глазах мелькнул хитрый огонёк.

— Ой, Ритка, я вижу, у тебя там что-то закрутилось! — она подошла к столу и села напротив. — Дима, значит? Вчера весь день с ним гуляла? Янка мне уже всё уши прожужжала.

— Янка, — фыркнула Рита, но внутри всё сжалось. — Она вечно всё преувеличивает.

— Ну-ну, — тётя Люба покачала головой. — Я же вижу, ты светишься. Как этот... как масло на сковородке. — Она засмеялась своей шутке. — Ладно, не буду тебя пытать. Дима обычно по утрам на речку ходит. Или в саду сидит. Он ещё тот домосед. Но если ты хочешь его найти... — она загадочно улыбнулась. — Он всегда в одном месте. Возле старой водонапорной башни. Говорят, он там эскизы рисует. Ему это место нравится.

Рита допила чай и встала.

— Спасибо, тёть Люб. Я, наверное, пойду прогуляюсь. К обеду вернусь.

— Иди-иди, — махнула рукой тётя Люба. — Только не забудь, что завтра поезд. Вечером. Если хочешь, я тебе пирогов с собой соберу.

— Собери, — ответила Рита и вышла за калитку.

Завтра. Поезд. Город. Она почти забыла об этом. Вчера, в саду, среди роз и его рисунков, всё это казалось неважным. Но сейчас, когда утро встретило её прохладой и птичьим пением, мысль о возвращении в бетонные джунгли показалась ей почти невыносимой.

Она пошла по знакомой дорожке к речке, но не остановилась на берегу. Она свернула к водонапорной башне — тому самому арт-объекту с павлином, который поразил её в первый день. Башня стояла на небольшом холме, и оттуда открывался вид на весь город. Домики, крыши, зелень деревьев, лента реки, извивающаяся среди холмов. И розы. Везде. В каждом палисаднике, на каждом балконе, у каждой калитки.

Рита подошла к башне и остановилась. Он сидел на скамейке у подножия, с блокнотом в руках, и что-то рисовал. На нём была простая светлая рубашка, рукава закатаны до локтя, и Рита заметила, какие у него красивые руки — длинные пальцы, уверенные движения карандаша.

Он поднял голову, словно почувствовал её присутствие, и улыбнулся.

— Привет, — сказал он. — Я знал, что ты придёшь.

— Откуда? — спросила она, подходя ближе.

— Просто знал, — он закрыл блокнот и встал. — Ты как раз вовремя. Я хотел показать тебе кое-что.

Она подошла к нему, и он протянул ей блокнот.

— Это мой любимый вид, — сказал он. — С башни видно весь город. Я часто прихожу сюда по утрам. Никто не мешает.

Рита посмотрела на рисунок. Это был не просто город. Это была целая картина — с тенями, с бликами, с воздухом. Каждое дерево было прорисовано с любовью, каждая крыша имела свой характер. А в центре, на одной из улиц, она заметила маленькую фигурку девушки в белом платье, которая стояла у ворот.

— Это... — она посмотрела на него. — Это я?

— Да, — ответил он просто. — Ты в тот день, когда приехала. Ты стояла у ворот тёти Любы и разговаривала с Ванькой. Я смотрел на тебя из окна.

Она почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Ты смотрел на меня?

— Я не мог не смотреть, — ответил он. — Ты была такой... чужой. Как будто прилетела с другой планеты. Я сразу понял, что ты не такая, как все здесь. И я хотел узнать тебя.

Рита не знала, что сказать. Она смотрела на рисунок, на эту маленькую фигурку себя, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Он видел её. В тот самый первый день, когда она стояла у калитки, он уже видел её.

— Ты странный, — сказала она, но на этот раз в её голосе не было насмешки.

— Спасибо, — ответил он, как и вчера. — Пойдём, я покажу тебе город. Настоящий. Не тот, который ты видишь каждый день.

Он взял её за руку. Просто, без напряжения, как будто они делали это сотни раз. И Рита не отдёрнула руку. Она почувствовала тепло его ладони, и ей показалось, что это самое правильное чувство в мире.

Они пошли по узким улочкам, которых она раньше не замечала. Он показывал ей старые дома, о которых ходили легенды, рассказывал истории, которые знал только он. Они зашли в крошечную пекарню, где пахло хлебом и корицей, и он угостил её горячим круассаном. Они сидели за маленьким столиком у окна, и Рита вдруг поймала себя на мысли, что смеётся. По-настоящему, от души, не контролируя звук.

— Ты смеёшься, — заметил он. — Ты так редко смеёшься.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

— Твои глаза, — ответил он. — Когда ты смеёшься, в них появляются искры. А когда ты делаешь вид, что смеёшься, они пустые. Я не люблю пустые глаза.

Она смотрела на него и чувствовала, как он снимает с неё слои — один за другим. Как будто она была луковицей, и он аккуратно очищал её, чтобы найти сердцевину. Она не знала, бояться этого или благодарить.

— Дима, — сказала она, когда они вышли из пекарни. — Почему ты такой... откровенный? Ты не боишься, что я тебя использую? Или что я просто играю?

Он посмотрел на неё и усмехнулся.

— Если ты играешь, — сказал он, — то ты лучшая актриса, которую я когда-либо видел. Твоя игра слишком настоящая, чтобы быть игрой. — Он помолчал и добавил: — Я не боюсь быть откровенным, Рита, потому что мне нечего терять. Ты уезжаешь завтра. Что я могу потерять? Только то, чего у меня никогда не было.

Она почувствовала, как её сердце сжалось. Эти слова — они были и правдой, и откровением. Он не надеялся на неё. Он просто хотел провести с ней эти два дня, не думая о завтрашнем дне.

— А если я решу остаться? — спросила она вдруг, сама не ожидая этого вопроса.

Он остановился, повернулся к ней и посмотрел в глаза.

— Не решай, — сказал он. — Решения, принятые под влиянием момента, — это клетки. Ты должна решать сама, а не потому, что я показал тебе красивый сад или нарисовал твой портрет. Если ты останешься, ты должна остаться ради себя. Не ради меня.

Она открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он был прав. Она знала, что он был прав. Но внутри неё всё кричало о том, что она не хочет уезжать. Не хочет возвращаться в тот серый мир, где она была только функцией, а не человеком.

— Пойдём, — сказал он мягко. — Я хочу показать тебе ещё кое-что.

Они пошли дальше, и он привёл её к старому мосту, который она видела только издалека. Мост был каменным, с резными перилами, и за ним открывался вид на лес. Там, на опушке, стояла маленькая часовня — белая, с голубой крышей, окружённая старыми дубами.

— Это место моей бабушки, — сказал он. — Она любила здесь молиться. Или просто сидеть и думать. Я прихожу сюда, когда мне нужно принять решение.

Они подошли к часовне, и Рита увидела, что дверь открыта. Внутри было пусто, только несколько скамеек, икона, огарки свечей. Но воздух был особенным — пропитанным временем, покоем и чем-то ещё, что она не могла объяснить.

— Здесь тихо, — сказала она.

— Здесь ты можешь слышать себя, — ответил он. — Попробуй. Просто постой здесь. Послушай.

Рита закрыла глаза. И вдруг она услышала. Не ветер, не птиц, не шелест листьев. Она услышала себя. Своё дыхание, своё сердце, свои мысли. Они больше не были громкими, паническими, перебивающими друг друга. Они текли ровно, спокойно, как река.

Она открыла глаза и посмотрела на него.

— Я никогда не чувствовала такого, — сказала она. — Спасибо.

Он улыбнулся и взял её за руку.

— Это только начало, — сказал он. — Ты знаешь, что я хочу тебе показать ещё кое-что?

— Что? — спросила она.

— Мой секрет, — сказал он. — Самый главный.

Они пошли обратно, к его дому. Но вместо того, чтобы войти в ворота, они обошли дом а за домом стоял маленький сарайчик, который она не заметила вчера. Снаружи он выглядел ветхим, почти заброшенным. Но внутри... внутри это была мастерская.

Стены были увешаны картинами. Акварели, масло, графика — всё это было здесь. Рита замерла на пороге, рассматривая их. Это были не просто рисунки. Это были миры. Леса, поля, ночное небо с мириадами звёзд, портреты людей с такими живыми глазами, что ей казалось, они сейчас заговорят.

— Это... — она обернулась к нему. — Это всё ты?

— Да, — ответил он просто. — Это моя жизнь. Моя настоящая жизнь. Я рисую, когда мне страшно. Когда я счастлив. Когда я один.

Она подошла к одной из картин — ночной пейзаж, в центре которого стоял дом, похожий на его собственный, и женщина в белом платье стояла у калитки.

— Это твоя бабушка? — спросила Рита.

— Да, — он подошёл к картине и коснулся её пальцем. — Она научила меня видеть. Она говорила, что мир — это не то, что мы видим глазами. Это то, что мы чувствуем.

Рита повернулась к нему.

— А что ты чувствуешь сейчас?

Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Он подошёл к ней, взял её лицо в свои руки.

— Я чувствую тебя, — сказал он. — Всю. Не как картинку или идею. А как настоящего человека. Того, кто дышит, смеётся, плачет внутри себя. Того, кто боится, но идёт вперёд.

Он наклонился и поцеловал её.

Этот поцелуй был не похож на те, что она знала — быстрые, небрежные, бездушные. Это был поцелуй, в котором было всё. Его руки, его запах, его дыхание. И Рита чувствовала, как мир вокруг них перестаёт существовать. Остались только они, и этот момент, и тишина, полная света.

Когда он отстранился, она открыла глаза и посмотрела на него.

— Дима... — прошептала она.

— Я знаю, — сказал он. — Ты уезжаешь завтра. Я помню. Но я хотел, чтобы ты знала: это настоящий я. И если ты когда-нибудь захочешь вернуться, я буду здесь.

Она не знала, что сказать. Внутри неё всё кипело — чувства, страхи, надежды, вопросы. Она хотела сказать ему что-то важное, но слова не приходили.

— Пойдём, — сказал он и взял её за руку. — Я хочу показать тебе закат. Лучший вид в городе.

Они вышли из мастерской и пошли к башне. Солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая небо в розовые и фиолетовые тона. Они забрались на самый верх — там была небольшая площадка, откуда видно было всё: и реку, и лес, и крыши, и сады.

Они сидели рядом, почти касаясь плечами, и смотрели, как уходит день.

— Я не хочу уезжать, — вдруг сказала Рита.

Он повернулся к ней, и она увидела в его глазах отражение заката.

— Тогда не уезжай, — ответил он просто.

— Но как? — она засмеялась, но в смехе слышалась горечь. — У меня университет. Родители. Жизнь. Я не могу просто взять и остаться.

— Ты удивишься, — сказал он. — Но иногда самые важные решения — это те, которые ты не можешь объяснить. Ты просто чувствуешь, что это правильно. И ты идёшь.

Она смотрела на него, и понимала, что он прав. Ей не нужны были объяснения. Ей нужен был он.

— А что, если я останусь и пожалею? — спросила она.

— Тогда ты уедешь позже, — сказал он. — У тебя всегда будет выбор. Но если ты уедешь завтра, ты никогда не узнаешь, что могло быть.

Она замолчала. Закат догорал, и небо уже начинало темнеть. Птицы замолкли, и только ветер шелестел листвой.

— Ты боишься, — сказал он, не спрашивая.

— Да, — призналась она. — Я боюсь.

— Это нормально, — он взял её за руку. — Я тоже боюсь. Но я знаю, что если ты уедешь, я буду ждать. И если ты вернёшься, я буду здесь.

Она повернулась к нему и поцеловала его сама — впервые в жизни, не думая, не планируя, не контролируя. Просто поцеловала, потому что она хотела этого больше всего на свете.

Они сидели на башне, пока не стало совсем темно.

Когда они спустились, он проводил её до калитки тёти Любы. Она стояла в темноте, и он держал её за руку.

Она посмотрела в его зелёные глаза и улыбнулась.

– Спокойной ночи, и сладких снов, ложись спать и нечего не бойся – Он поцеловал её в лоб, развернулся и ушёл в темноту, оставив её стоять у калитки с горячим сердцем и чувством, что только что совершила самый важный выбор в её жизни.

Рита вошла в дом. Тётя Люба уже спала, но на столе в кухне лежала записка: «Пироги в холодильнике. Не забудь закрыть дверь. Люблю тебя. Тётя Люба».

Рита улыбнулась, подошла к стакану с розой, сорвала засохший лепесток и положила его в карман. Она взяла блокнот, который лежал на тумбочке, и написала:

« Дорогой Дима, я уезжаю не потому, что чего-то боюсь, а потому что так нужно и так будет правильно. И я надеюсь, что когда-нибудь мы снова встретимся».

Она спрятала записку в карман джинсов, чтобы отдать ему завтра, и легла в кровать. Глаза закрывались, и в последний раз перед сном она увидела его лицо — его улыбку, его глаза, его руки, которые держали её лицо.