ГОРОД

Глава 1

ЧАСТЬ 1

УНИЧТОЖЕНИЕ

Мой город был велик и смел,

Но однажды сошел с ума.

И, сойдя с ума, он придумал чуму

Но не знал, что это чума.

Мой город устал от погон и петлиц

Он молился и пел всю весну

А ближе к осени вызвал убийц,

Что б убийцы убили войну.

Наутилус Помпилиус

«Красные листья»

ПАПКА: Город

ФАЙЛ: Статистика

Жители:

а) всего: 81456

б) мужчины: 39016

1) Военные: 29530

2) Гражданские: 9486

в) женщины: 33632

г) дети: 8898

1

П О Л К О В Н И К

Обычный сентябрьский день стоял в Городе. У Города не было обычного названия. Назывался он Городом. Давно не было дождя, и ветер поднимал пыль на маленькой улочке. Листья лениво опадали на землю, добавляя работы рободворникам. Солнце пригревало еще хорошо. Чуть ниже, в полях, шел сбор третьего урожая.

Окраина города. Большинство стариков перебралось сюда, с тех пор как началась война. Два поколения пенсионов доживали здесь. Война шла уже сорок четыре года. Слово «мир» стерлось из памяти стариков, а молодые его просто не знали.

Тишина улицы нарушалась проезжавшими военными машинами, проходившими солдатами, которые, не зная устали и иной жизни, бодро шагали по улочкам и переулкам.

В одном неприметном домике доживал свой век полковник в отставке. В былые годы он был уважаемый военный с блестящими способностями. Витренюк. С этой фамилией связано более десятка операций. И все – успешные. Сейчас, тихая и убогая старость, одиночество «убивали» его. Живая натура полковника требовала общения. Общения с кем-нибудь, с чем-нибудь. Может быть, он обратился бы к Богу, Аллаху, Будде, Шиве, Дьяволу, наконец. Но он не знал ни первых, ни последнего. Религия – этого слова не существовало в его словаре. За сорок лет службы он не признавал ни Сенат, ни Генерала. Он выполнял приказы.

За эти годы, с 2008 по 2054 человечество утратило многое. Война, начавшаяся в 2010 году, положила конец цивилизации. Некому и некогда было думать о ней. Осталось только пять очагов, преемников цивилизации. Пять городов, враждующих между собой. И каждый из них, готов был поклясться, что борется за мир – призрачное слово, потерявшее всякий смысл.

Один из городов в Азии, на территории бывшего Китая. Два в Северной Америке, сейчас называемой Зоной Океана. Один, по непроверенным данным, находится в Австралии. Этот Город расположился на небольшом острове, на территории Украины, теперь называемой Окраина.

Многое изменилось. Последние 30 лет были направлены на войну. Все для нее. Все жили для войны. Были утрачены произведения искусства, ценные книги, исчезла литература; духовные ценности потеряли смысл; была утрачена любовь, дружба, сочувствие, сострадание. Был утрачен покой. Покой получали только покойники. Совсем недавно официально утвердили статус пенсионов. До этого, пожилые люди (пенсионы сейчас) вынуждены были работать на благо Города до конца жизни.

Полковник был и рад этому статусу и огорчен его принятием. До утверждения он хоть кому-то был нужен. Он работал на заводе (это после сорока лет службы!) производящем оружие. А сейчас…

А сейчас он сидел на веранде и читал газету. Шесть листов бесполезной информации. В ней писали все то же. Уже сорок лет войска города одерживают победу за победой, а война не заканчивается.

Отложив газету, Витренюк закрыл глаза. Так он сидел долго, ни о чем не думая, давая отдохнуть мозгам. Незаметно для себя он уснул.

Проснулся он от какого-то шума. Полковник стал оглядываться по сторонам, пытаясь понять, что же случилось, когда сообразил, что шум исходит из его дома.

Зайдя в дом, он направился в сторону звука. Проходя по коридору, он зацепился за ведро и окатил себе ноги водичкой.

Проклиная ведро и ругаясь на чем свет стоит, он влетел в комнату. Шум в ней стоял невообразимый. Играла музыка. Полковник остолбенел. Какой-то старый гимн. Но удивило его не это. Музыка лилась из радиолы шестидесятилетней давности. Она стояла на столе в качестве подставки и места для хлама.

«Но она не может работать. – Подумал полковник. – Я сам вынул и выбросил детали этой старой жестянки».

Его размышления остались при нем, а радио продолжало свой концерт. Витренюк стоял посреди комнаты, а гимн сменила роковая композиция. Радиола надрывалась грубым голосом

Мы согласны жить в общагах, нам не надо ни хрена

И любой мы жизни рады, только б не пришла война.

И народу наплевать:

Тьху!

Только б не было войны

Только б не было войны

Только б не было войны

ООО-й. 11

Витренюк все еще стоял, когда закончилась песня и воцарилась тишина. Только тогда он присел на стул. Он забыл о мокрых ногах, о том, что у радиолы только корпус, забыл, как его зовут.

Радио снова ожило. Теперь оно разговаривало.

- Добрый день, товарищ.

Тишина в эфире.

Витренюк тупо смотрел на стену.

Короткий шипящий звук и снова:

- Добрый день. Не имею чести знать Ваше имя.

Витренюк вскочил и подбежал к радиоле. Откинув крышку, он узрел пустоту, поросшую паутиной и покрытую пылью.

— Это розыгрыш, глупый розыгрыш. – Шептал он себе под нос, садясь на пол.

- Товарищ, - не унималось радио. – Невежливо не отвечать на приветствия.

Полковник поднял голову и выдавил из себя два коротких слова:

- Кто ты?

- Город. – Ответило радио и радостно зашипело - А как тебя звать-величать?

- Александр Витренюк, - выдохнул полковник.

- Очень приятно! – возрадовался приемник и включил новую песню, объявив при этом, что песня в честь их знакомства.

- Группа «Би – 2», конца 1990-х годов – сказало радио-Город – Песня «Полковник». Главный саундтрек к фильму «Брат-2».

Полковник вздрогнул и поднялся с пола. Он уперся руками в стол и спросил:

- Чего тебе надо? – Былая уверенность вернулась к нему, и дрожь в голосе можно было принять за ярость.

- Я устал. Я устал от войны.

Витренюк вышел и вернулся со стаканом воды. Он медленно пил и слушал исповедь толи старого радиоприемника, толи древнего города. ГОРОДА. Его Города.

- Война. Люди воюют и воюют. Они уничтожают друг друга, уничтожают все живое, разрушают все вокруг. – Он помолчал. – Разрушают меня: мои улицы, мои здания, мои парки.

- А все начиналось так хорошо, – продолжал он. – Сюда пришли люди. Они увидели поле. На нем зеленела трава, редкие деревья давали скупую тень, а вдали виднелась березовая роща. На некоторых деревьях был сделан надрез и сок капал в деревянные чаши, оставленные странниками. Родник вытекал из рощи и питал поле живительной влагой, впадая в великую реку.

- Увидев все это, вышли люди на берег и сказали: здесь будет город. И воздвигли они хоромы и дома, и прибывали люди и строили хижины и жилища. И разросся город и стал велик.

- Но уже не было поля, – добавлял он с грустью. – Не было рощи, а ручей повернули вспять. Да, были кочевники… Меня разрушали много раз. Но сейчас… Это совсем другое. Сейчас никто не строит. Война – она убивает меня. Пять букв наводят на меня ужас. С каждым днем война разрушает меня. Это невыносимо.

В приемнике зашипело, и полилась музыка. Витренюк погрузился в себя, но со временем начал вслушиваться в слова

А над городом желтый дым

Городу две тысячи лет,

Прожитых под светом звезды,

По имени солнце.

И две тысячи лет война

Война без особых причин

Война - дело молодых

Лекарство против морщин. 21

Песня незаметно стихла, и Витренюк оказался в полной тишине. Через пару минут появилось чувство, что ничего не было.

«Мне все это показалось – подумал он и вслух сказал:

- Полковник Витренюк, у вас развивается старческий маразм.

Но все эти песни, рассказ… А теперь ничего.

Но это было. Было!

Он долго еще сомневался, уговаривая себя, но так ни к чему и не пришел.

- Будет, что будет, - произнес он в тишине комнаты.

- Что было, то было. – Говорил он, надевая пиджак и выходя на прогулку.

Гуляя по улице, его мысли постепенно вернулись к рассказу Города. Неужели раньше, когда-то здесь было поле, росла трава, а на краю поля была роща? В это верилось с трудом. Это невозможно было представить! Он оглядел улицу: асфальт, бетон, кирпич – все искусственное, неживое. Он спустился по улице и вышел к полю. Нет, это не такое поле. В нем нет такой жизни, которую описывал Город. Оно удобрено различными химикатами, нещадно используемое (с него снимали урожай три раза). Поле выглядело измученным и мертвым, как и все вокруг. Оно было накрыто саркофагом, от воздействий внешних загрязнений и заражающих веществ, и от этого еще больше теряло свою естественность, свое отношение к природе.

Земля, казалось, стонала и рыдала от кощунственного отношения, но все же давала плоды своим мучителям. Под паром ей уже не стоять никогда.

Александр Александрович Витренюк понимал это, знал об этом всегда, но никогда не задумывался об этом раньше. Может быть это хорошо, не думать об этом, обо всем, ведь мысли эти приводят к плохому. Приводят к другим мыслям. Мыслям о том - что они сделали! Что они натворили за последние пятьдесят лет. Город прав – все это война. Разрушительница разрушений.

Он не заметил, как стало вечереть. Домой вернулся уже в сумерках. Глянув на радиолу, он вновь заколебался.

Было или не было?

Было.

А может – не было?

Было.

Да. Было.

Но главный вопрос, который он боялся себе задать, был не в том – было или не было, а в том – будет ли еще? Или это единичный, последний крик его Города о помощи.

Но он не просил помощи. Да и чем ему может помочь старый полковник в отставке? Пойти в Сенат? Он ничего не добьется. Выйти на улицу и «раскрывать глаза» каждому? Нет. Это тоже не пойдет. Все в глубине души знают, что война – это плохо. Пусть это звучит примитивно, но это правда. Но каждый и все вместе не знают иной жизни, не умеют жить по-другому.

Или это простая исповедь перед смертью? Может быть, Город предчувствует свою гибель? Нет. Просто так погибнуть Город не может. Его «душа» будет жить до последнего кирпичика.

Витренюк сел у радиолы и крутил стакан, из которого он пил воду, слушая Город.

- И пришли люди и увидели поле. – Произнес полковник в тишине.

Он сидел и ждал, прислушиваясь к скрипам и шумам, приходящим снаружи.

Радио молчало.

Молчало неделю.

Две.

Уже был конец сентября. Листья опадали все стремительней. Держались самые крепкие и стойкие. Ночами уже холодало. Вчера был первый заморозок.

Витренюк каждый день ходил к полю. Оно колосилось под колпаком. Там температура стабильна.

Лет двадцать тому назад он восхищался саркофагом. Ставил в пример создателя своим солдатам, а теперь… Теперь он жалел землю и проклинал чудо техники и ума.

Вечером он по долгу сидел у приемника и ждал. Он не верил, что это ВСЕ, что больше он не услышит голос Города. И, каждый раз, он шел спать, так и не дождавшись.

Однажды он уснул у радио. Проснувшись посреди ночи, он не сразу сообразил, где он. Оглядевшись и уяснив свое положение, он, покряхтев и размяв затекшие мускулы, поплелся спать.

Но надежда не покидала его. Он чувствовал, что скоро, очень скоро, Город снова заговорит.

Началось это с песни.

Полковник сел и слушал. Наконец-то он дождался.

Певчая птица, ангел, попавший в силки

Радужный пленник коварной и ловкой руки

Посланница неба, прости, что я

Поймал тебя, что ты – моя.

Клетка твоя, станет вблизи окна

Песня твоя, птицам другим слышна

Кто-то в ней слышит смех,

Кто-то в ней слышит плач,

А кто-то в ней слышит шаги у дверей –

Это пришел палач…3

Сан Саныч слушал, а по щеке его катились слезы. В последний раз он видел птицу в юности. Еще в академии. Она пролетала высоко в небе. Пролетала мимо. В те края, куда уже не добраться человеку. Здесь ей делать было нечего. Она не нужна была людям и люди ей тоже небыли нужны. Все верно. И все так ужасно.

Но тут птица подпрыгнула в воздухе, сделала еще пару взмахов, снова подпрыгнула, затрепыхала крыльями и камнем пошла вниз. Он следил за ней взглядом, стараясь запомнить ее живой, летящей в вышине. С гордостью, имеющей крылья.

Птица давно упала, а он стоял, ища взглядом ее подругу или друга, но только синее небо и белая полоса от фриактивного самолета.

- Я ее подстрелил, - послышался голос – Ей богу, до нее было пару километров, а я ее уложил. Это просто абзац!

- Добрый вечер. – Проскрипел приемник.

- Добрый – ответил полковник

- Последняя новость. Разрушен последний мост на материк. Проезд только на плотах с разрешением сената. А жаль. Мост этот строили еще в двадцатом веке. Четыре года строили. Сдали до срока. Еще бы на год раньше и был бы побит рекорд постройки мостов. А сейчас побит рекорд по разрушению мостов. Секунда, бабах и нету. Но это больно!

- «Мне жаль», — сказал Витренюк.

- Мне тоже, – ответил город.

Молчание затянулось, и полковник подумал, что это все.

И снова – месяц ожидания.

- «Ты все еще здесь?» —спросил, наконец, Витренюк.

- Да. Здесь?

- Где ты был так долго?

- Я думал, - был ответ города.

- «О чем?» —спросил Сан Саныч.

- О смерти.

- О чьей смерти? – не унимался полковник.

- Я думал о том, как мне убить... Войну.

Молчание.

- Я думал об этом все время. Я мучался, путаясь в мыслях. Я отметал сотни безумных идей и вариантов, обрабатывал каждый возможный вариант и рассматривал последствия. Один я выбрал.

- «Какой?» —спросил полковник. Его ужаснули мысли города, но он хотел знать, что же придумал Город. Он хотел это знать, но в то же время боялся знать это. Он боялся быть первым, кто будет знать, что ...

- Я вызвал убийц, чтобы убийцы убили войну.

И он отключился.

Сан Саныч долго сидел, осмысливая последние слова Города. Он прокручивал их снова и снова и вдруг понял: из всех безумных планов, Город выбрал самый безумный. Еще он понял, что это конец. Конец всему.

Убийц, чтоб убийцы убили войну.

2

Н О Ч Ь П Е Р В А Я

Ветер гуляет по пустынным улицам, гоняя бумажки, пустые пластиковые бутылки, целофановые кульки и ещё много всякой гадости, скопившейся в переулочках и подворотнях Города. Район, не обслуживаемый рободворниками. Трущобы.

Площадь, освещаемая одной тусклой лампочкой с задней стороны, темна и пустынна. Только несколько окон в близстоящих домах освещены. Но свет горит для мух и тараканов на общественных кухнях.

Из темноты появляются тени. Они останавливаются в центре площади и образуют круг. Их восемь. На лицах маски, в руках автоматы. Они одеты в военную форму и вроде бы одинаковы. Но маски отличают их.

Золото.

Серебро.

Бронза.

Медь.

Олово.

Никель.

Железо.

Платина.

Они молча наблюдают друг за другом, изучая один одного и оценивая всех и каждого.

Молчание прервал золотая маска. Голос его был стар, но твёрд и силён.

- Я – Голд, и вы знаете, зачем мы здесь.

- Я – Сильвер, - отозвался серебряная маска – И я готов действовать.

- Мы все готовы. – Произнёс бронзовая маска.

Все кивнули в знак подтверждения. Голд осмотрел их всех снова и начал говорить:

- У нас одна задача. Мы должны убить Войну. Будем действовать по заранее намеченному плану. Необходимо разделиться на пары. Я зачитываю список. Если кто не согласится, выскажетесь сразу, и мы решим все проблемы. – Он зашуршал листком и стал читать, подсвечивая себе фонариком – Голд (золото) – Стил (железо); Сильвер (серебро) – Никсон (никель); Оливерс (олово)- Меджис (медь); Брониген (бронза) – Платдорф (платина). – Возражения? – он поднял глаза и выключил фонарик.

Возражений не было.

- Задача на сегодня, - продолжал Голд. – Голд, Стил, Оливерс, Меджис – казарма № 380. Пятьдесят солдат.

- Сильвер, Никсон, Брониген, Платдорф – казарма № 251. Тридцать солдат. Убрать всех тихо и быстро. Завтра в полночь на этом же месте. Во второй группе, Сильвер за старшего. Всё ясно?

- Да.

- Так точно

- Ясно

- Нет проблем

Голд повернулся и зашагал во тьму. Он не оглянулся, идут ли за ним ещё трое? Он знал, что идут. Он чувствовал их присутствие. Он мог на них положиться. Положиться полностью и бесповоротно. Это его солдаты. Это его люди. Это его семья. Их действительно семеро. Семь Я. Это все, что у него есть, было и будет. Общее дело связывает их, как связывало всё время. Пусть он видит их впервые, но там, где-то глубоко внутри себя, он знает их. Знает, как себя. Знает лучше, чем себя. Уверен в них более чем, уверен в себе. И, это хорошо, это прекрасно, это правильно, и это то, что нужно.

К казарме они дошли быстро. Она располагалась в тех же трущобах. Возле казармы они разделились. Двое поднимались на крышу. Они попадут сразу на второй этаж через люки. Двое, Голд и Стил, пошли к двери. Отворив её, Голд вынул нож. Бросок, и дневальный уже не стоит на тумбочке. Подхватив его, они уложили парня на пол. Вынув нож из его горла, Голд двинулся в конец казармы. Стил последовал за ним.

В конце казармы находился туалет. Проверив его, Стил и Голд занялись делом. Двадцать четыре солдата на двоих – это нормально. Главное - соблюдать тишину.

Голд и Стил шли у изголовья кроватей. Одно движение, и горло перерезано от уха до уха.

Следующий.

Ещё движение, и ещё один труп.

Меджис попала внутрь первой. Она спустилась на верёвке и стала ждать Оливерса. Он не спешил.

Вдруг она увидела тень. Кто-то выходил из туалета. Недолго думая, она бросилась под кровать. Но веревка то все ещё висит. И Оливерс сейчас спустится. Если его увидят, то поднимется тревога, и первая операция сорвётся. Да, они перебьют их всех из автоматов, но тишину сохранить не удастся. А это главная их задача на сегодня. Как говорили в Академии: тишина – залог здоровья.

Оливерс показался в люке, но спускаться не спешил. Он не видел Меджис.

Тут он увидел солдата, выходящего из сортира. Сонный солдат притормозил у верёвки, глянул вверх и начал было что-то говорить:

- Что за ….

Успел произнести он. И в этот момент Меджис воткнула нож в его пах. Он, молча, осел, и девушка перерезала ему горло.

Оливерс спустился вниз, и они принялись за работу.

Кровь стекала на подушки, превращая их белизну в томатный цвет, капала на пол, оставляя лужицы, растекавшиеся и соединявшиеся, образующие большие и большие лужи.

Глядя, как кровь стекается и перемешивается одна с другой, Оливерс заметил:

- Теперь я понимаю, что значит кровосмешение.

И он зашелся немым смехом убийцы.

Меджис лишь улыбнулась под маской и зашагала к выходу. Там их уже ждали Голд и Стил.

Они молча зашагали прочь.

Сильвер и ещё трое пробирались к казарме № 251. Эта казарма принадлежала спецназу и хорошо охранялась. Они продвигались ползком, что заметно замедляло их движение.

Сейчас они находились под вышкой. На ней было двое. Убийцы притаились, вслушиваясь в их разговор.

- «Мост они давно хотели подорвать», —говорил один

- Но им не везло, – продолжал второй. – Мы ловили их людей задолго до взрыва и успевали обезвредить бомбу.

- Ага. Если бы наши ребята дежурили в ту ночь, мост стоял бы до сих пор. – Доказывал первый.

- Да, - соглашается второй.

- А может, кому-то надо было, чтобы мост всё-таки взорвали. Не зря, может, сняли наших, и выставили обычный патруль?

- Кому бы могло это понадобится?

- Сенату …

- Ты что?!

- Что?

- Ты с ума сошел! Это бредовая идея.

- «Может быть», —сказал первый

- Точно бредовая – подтвердил второй, и добавил: – Пойду, возьму чего-нибудь пожевать. Смотри в оба.

Сильвер дал сигнал и Брониген пополз в кусты. Он полз до тех пор, пока не стал различать солдата, стоящего на верху. Он зарядил арбалет, и пустил стрелу. Она вонзилась в горло солдата, и он исчез из виду, упав на платформу вышки. В тот же миг другому Никсон перерезал глотку.

Ещё две вышки. Они двинулись к восточной. По пути Сильвер их разделил. Никсон и Брониген повернул к центральной вышке. Так они сэкономят время.

Сильвер и Платдарф подобрались под вышку и стали ждать. Наверху было тихо.

- Может быть, там никого нет? – Предположил Платдарф.

Сильвер замахал в ответ.

Мол, не может быть.

- Нужно проверить – прошептал он и полез вверх.

Платдарф остался его прикрывать.

Через пару минут Сильвер спустился и, отступая в кусты, усмехнулся:

- Тоже мне спецназ! Спали, как мертвые.

- Умерли во сне. – Процедил Платдарф и улыбнулся.

Никто не увидел эту улыбку. Её прикрывала маска.

- Нам нужно поспешить. - Сказал Сильвер, когда они лежали в кустах. – Скоро смена караула.

- «Чего они копаются?» —спросил никого Платдарф.

Брониген снял двоих и уже полз назад, когда Никсон указал на тень, стоящую у здания. Тень задвигалась и, при лунном свете они увидели солдата.

Сейчас он их заметит и закричит.

Брониген поднял арбалет и только сейчас заметил, что забыл его зарядить.

Парень шел.

Никсон занёс нож, но Брониген остановил его:

- Слишком далеко. - Прошептал он.

Никсон кивнул.

Вот. Ещё секунда и все пропало.

Никсон ринулся вперёд. Он, молча, бежал на юношу, сокращая расстояние с каждой секундой.

А парень застыл на месте и, открыв рот, наблюдал, как человек в маске, с горящими от ярости глазами, несётся на него, как почтовый поезд, везущий золотой запас их города. Его остолбенение длилось всего один миг, растянувшийся, казалось, на долгие века. Солдат повернулся и побежал. Ни звука не вырвалось из его легких. Лишь хриплое дыхание выдавало весь фонтан чувств, клокочущих в нем.

Брониген не понимал, почему солдат не кричит?

Более Бронигена не понимал этого Никсон. Но это его мало волновало, учитывая сложившуюся ситуацию. А ситуация была не из лучших. Расстояние между ним и парнем сокращалась.

Но сокращалась медленно.

Парень успеет вбежать внутрь и поднять тревогу.

Может быть, успеет?

Нет. Успеет наверняка.

Солдат уже взялся за ручку двери, когда его догнал…

Нож.

Нож вонзился ему между лопаток и вышел из груди, проткнув его насквозь. Солдат повис на ручке двери, так и не отворив её.

Никсон вздохнул.

Отлягло и у Бронигена.

Они двинулись к кустам.

- «Что так долго?» —спросил Платдарф.

- Возникла проблема, - ответил Брониген.

- Надеюсь, она так же канула, как возникла? – спросил Сильвер.

- Так точно. – Отрапортовал Никсон, восстановивший, наконец, нормальное дыхание.

- Вперёд. У нас есть час.

Они двинулись к входу в казарму. На пороге лежал солдат. Осмотрев его, Брониген подытожил:

- Он немой. Ему кто-то вырезал язык.

- Наверное, он много знал. – Сказал Платдарф, снова улыбнувшись. И снова никто не увидел его улыбку.

Затащив парнишку за казарму, они вошли внутрь

«Займёмся делом» - подумал Брониген, перерезая первое горло.

- Плат, что ты делаешь? – шепотом возмутился Никсон, глядя на «колумбийские галстуки», что «повязывал» и оставлял за собой Платдарф.

Тот не ответил и продолжал вытаскивать языки своих жертв. Его руки были в крови и становились всё краснее и краснее с каждым убитым.

3

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Утро. Оно ознаменовалось двумя событиями. Во-первых: радиола работала. Во-вторых: у Сан Саныча пропал аппетит. Такое наблюдалось у него раньше, во время операций, еще не завершенных. Или после бессонных ночей.

Утренний эфир начался, как всегда, с песни.

Так вот теперь сиди и слушай

Он не желал ей зла

Он не хотел запасть ей в душу

И тем лишить ее сна

Он носил по выходным ей сладости

Читал в ее ладони линию

И он не знал на сете большей радости

Чем называть ее по имени41

Сан Саныч сидел у радио и ждал.

Что же дальше?

- Ты знаешь, что такое любовь, полковник? - спросил вдруг Город.

Витренюк вздрогнул. Он погрузился в думы. Он думал как раз о ней. О любви. О том, что искоренила война. О том, на что никогда не хватало времени.

«Неделя зачатия» - так называется праздник, когда каждый мог овладеть каждым. Так повышается рождаемость.

Но это не любовь, нет. Это животные инстинкты, природная необходимость, вырывавшаяся из клетки раз в год в неделю разврата и блаженства. Неделя, в которой побеждает похоть над разумом.

А где же первое свидание?

Первый поцелуй?

Первая ночь? (пусть и не брачная)

Где?

Все кануло в лету.

Полковнику вспомнилась девушка.

Он еще юн. Разодетый в форму курсанта. Она в легком платьице. На улице май. Скоро

«неделя зачатия», а он хочет только её. Интересно, ей уже восемнадцать? Имеет ли она право на участие в празднике? Его разрешение в кармане. Он пощупал его, удостоверяясь в его существовании.

Он провожает ее к заводу каждый день. Но она не знает об этом. Ему в ней нравилось все… теперь он смутно помнит её. Расплывчатый образ с десятками лиц тех, кто был после неё.

Это была она. Это была любовь. Он уверен в этом.

Она была…

Да. Он был с этой девушкой в «неделю». Но был одним из многих, что пользовались ею до, и после него.

Он пытался с ней поговорить, но она или не поняла его, или не захотела понять. Сан Саныч искал с ней встречи. Она забеременела и исчезла.

Он любил её, горевал о ней, не спал ночами, плохо ел.

- Думаю, что – да. - Ответил он Городу.

- Люди растоптали любовь, - продолжал Город. – Они её развратили, превратили в сплошной половой акт. Но самой большой убийцей любви, любви с большой буквы, стала Война. Все в итоге сводится к ней. Она убила в людях все хорошее, выявив их наихудшее качества. А раньше… Раньше писали стихи о любви, песни о любви, целые книги о любви.

- Ты читал хоть одну книгу о любви, полковник? – спросил Город.

- Нет, - сказал Сан Саныч. – Только военную литературу.

— Вот видишь! – Сказала радиола со скрипом старого динамика. – Слышал ли песню о любви?

- Да. Только что.

-Нет. Раньше. В молодости? В зрелости?

- Нет.

- А стихи? Как их было много. Великое множество. Но каждый был хорош по-своему. Сколько слов принадлежало любви. Поэты кидали слова ей под ноги, целовали любовь в губы и пили сладость её губ, и описывая блокноты, тетради, листы. В мечтах они проносились сквозь расстояние и время к своим любимым. А сколько написано о несчастной любви?! Да было и такое. Разбитые сердца и безутешные вздохи. Нежелание жить без любимой. Уйма самоубийств. - Радио помолчало. - Сейчас ничего нет. Ать, два, левой, левой. Вот и все.

Полковник молчал. Он пытался представить, что лишает себя жизни из-за ТОЙ девушки, но не мог. Это для него было не мыслимо.

На улице прозвенел звоночек, и газета упала на порог. Сан Саныч поднялся со стула, чтобы забрать её, но Город его остановил.

- «Не нужно», —сказал он. – Я тебе все расскажу.

Сан Саныч снова сел.

- Только после музыкальной паузы, - и Город хихикнул.

Песня о войне. Как всегда (за исключением сегодняшнего утра).

Война.

Везде и повсюду.

Что мы скажем нашим детям

Когда матери пойдут на войну.

Что мы сделаем к черту,

Когда женщина станет войной

Каждый грамм металла

Должен чувствовать в себе сталь

Бог мой сколько витков

Соберет в себе это спираль51

- Прямое включение, - объявило радио. – Сенат.

Сан Саныч чуть не упал со стула. Прямой эфир из Сената! Вот это новости!

Послышался голос. Говорила женщина. Это Смирнова, сообразил Витренюк и стал слушать.

- Сейчас мы прослушаем доклад товарища Кормилова. Прошу.

Раздался шелест бумаги, кашель и Кормилов начал:

- Как сообщалось вчера, последний мост взорван. Последняя нить с остальным миром, по которой к нам можно было пробраться. Этим мы хотели обезопасить себя от врагов. Река заминирована, - он помолчал, - мы списали это на террористический акт наших врагов.

«Так это Сенат, - подумал Сан Саныч. – Это они взорвали мост».

- Но, - продолжил Кормилов – то, что случилось этой ночью, заслуживает особого обсуждения. В шесть часов утра городской патруль, проезжая по обычному маршруту мимо казармы №251…

… За рулем сидел Спилберг. Он был эмигрантом с высшим военным образованием, и на родине, в городе Ноу-Йоке, единственном цивилизованном месте на севере Амики (бывшей США), ему пророчили блестящее будущее. Великолепную военную карьеру. Но пристрастие к бутылке и высокопоставленным дамочкам привело его на виселицу. Его влиятельные друзья устроили ему побег и эмиграцию.

Здесь он был простым патрульным…

Нет. Он был живым патрульным!

А что лучше: быть живым патрульным или мертвым капитаном?

Он выбрал первое.

Этим утром, проезжая по обычному маршруту мимо казармы № 251, со своим напарником, коренным Горожанином Весненко, Спилберг не заметил ребят на вышках. Обычно они махали друг другу в знак приветствия. Этим утром вышки пустовали.

Спилберг притормозил. Ночи без сна вызывали у него головную боль. А лишняя головная боль его просто убивала. Но это его работа. Проедь он мимо, у него могли быть большие проблемы, а могло ничего и не быть. Ложная тревога в его голове не принесет вреда. Просто проверить.

Весненко, видимо задремавший, продрал глаза и спросил:

- Генри, что там?

- Ребят на вышках что-то не видно. Пойду проверю.

- Спят, наверное. Ладно, я подожду здесь.

Спилберг вылез из машины и двинулся к казарме. Вышки были пусты. Было тихо. Он глянул на часы.

Шесть ноль три.

Три минуты назад должен был быть подъем.

«Может быть, дневальный уснул? – подумал Генри и взошел на крыльцо. – Ну, я ему устрою». - Продолжил он свою мысль и отворил дверь.

В коридорчике было темно. Он двинулся на тусклый свет двери. Что-то захлопало под ногами.

- Эй, ребята, - крикнул он. – У вас кран течет!

Подойдя к двери, он увидел лужу. Она растекалась по всей казарме. Сет был погашен, но вдалеке, на полу, что-то виднелось.

Он потянулся к выключателю, но, вдруг, чья-то рука легла ему на плечо. Генри резко обернулся и увидел Весненко.

-Мне стало скучно в машине, - сообщил он и оглядел казарму. – Они что, спят?

Спилберг включил свет…

…- Патруль обнаружил, что вся казарма № 251 полностью вырезана…

… То, что Спилберг принял за лужу, окрасилось в алые тона.

Красный пол.

Кровь.

Двадцать пять перерезанных глоток.

Кровавые подушки и дневной в луже собственной и чужой водице жизни.

- О, дерьмо, - прошептал Сергей Весненко. – Мне…я… - и выбежал вон.

Спилберг стоял, как вкопанный. Он опустил глаза и посмотрел на свои ботинки. Они были красными. Он поспешно поднял очи.

Под потолком все еще работал вентилятор, где-то гудел кондиционер, а вдали, в туалете, шумела вода.

Там Платдорф мыл руки.

Он еще раз осмотрел казарму.

Двадцать пять…

… - У некоторых жертв, через горло вытянули язык. Но это еще не все.

- Не все? – спросил Баранов. – Разве этого мало?

- Как оказывается – мало. – Ответил Кормилов. – В срочном порядке были проверены все казармы…

… Спилберг не верил своим глазам. В голове (он уже позабыл о боли) билась одна мысль.

(Сообщить сообщить немедленно)

он не помнил, как добрался до машины, и сообщил о случившемся.

(Весненко. Где Весненко)

он не стал звать его. Просто пошел за казарму. Скорее всего, он там. Весненко был там.

Спилберг видел много смертей. Весненко ни одной. Сам Генри не раз убивал, новидел впервые. Всех до одного. И у каждого перерезано горло! И никто не проснулся.

Весненко сидел и рыдал. На его руках лежал юноша. С первого взгляда – он спал. Но только с первого. Горло его было целым, если можно так выразится.

Весненко поднял голову и, уставившись на Спилберга, завыл:

- Генри, Генри. Это Леха. Это Леха, о дерьмо. Леха…Он… Он ведь безобидный. Он мухи не тронет. Леха! Генри… Генри, за что? За что Генри, так нельзя.

Спилберг прекрасно его понимал. Весненко после академии ни разу не был в бою. Для него такое вообще дикость.

- Сергей, успокойся. Держи себя в руках, Серега. – Увещевал товарища Генри Спилберг, а к горлу его подкатывал горький комок.

— Это война, - говорил он, скорее себе, чем Весненко. – А на войне все методы хороши, Серега.

… - Казарма № 380 – продолжал Кормилов. – Пятьдесят человек вырезано. У меня все.

- И что будем делать? – спросил Гебняк.

- Есть предложения? – спросила Смирнова. – Или предположения, как они пробрались в Город?

Все молчали.

Они не имели понятия, как? Может быть это предательство? Может быть, они что-то упустили?

Поднялся Жеребцов. Все приготовились его слушать.

- Скорее всего, - начал он, - проникли они по реке. Значит, мы что-то упустили и, минное и защитное поле не идеально. Организуем проверку. Это первое. Во-вторых, нужно усилить охрану Города и удвоить… нет. Утроить ночные патрули.

Он сел.

- Как всегда, - сказала Смирнова. – Коротко и ясно, - и обратилась ко всем. – Голосуем.

- А зачем? – встал Коробейников. – Вася прав на все сто процентов.

Она оглядела всех присутствующих. Они закивали головами.

- Хорошо. Теперь вторе. Нам нужно присутствовать на панихиде.

- Всем? – поинтересовался Добрыни, доселе хранивший молчание и прикрывавший рот от частых зевков. – Я что-то не выспался и хотел отдохнуть. – И он снова зевнул.

- Всем. – Сказала Смирнова. – Заседание окончено.

4

НОЧЬ ВТОРАЯ

На площади повесили еще две лампы, но от этого не стало светлее. Жесткие тени, бросаемые ими от предметов, наводили на мысли о злых духах.

В полночь, в круг стали восемь фигур. Они обмежелись приветствиями и Голд обратился ко всем с задачами на сегодня:

- сегодня задача иная, - говорил он. – Нужно наделать как можно больше шума, без существенных разрушений. Пусть они забегают, заметушатся.

- Я не пойму – сказал Брониген. – Почему нам не убить Генерала? Оставшись без командования.

- Начнется беспредел. – Закончил Сильвер.

Голд кивнул:

- Да. Сильвер прав. А беспредел ведёт к разрушениям. Разрушения причиняют вред Городу. А это нам не нужно. Верно?

- Верно – ответил Брониген.

- Ночные патрули, - продолжал Голд. – Ими займется Сильвер и его тройка. Мы же, ребята – обратился он к Стилу, Меджис и Оливеру. - Возьмем на себя еще пару казарм, а после присоединимся к группе Сильвера. Наделаем шуму. – Напомнил он под конец.

- Надерем им задницы, - сказал угрюмо Платдорф и направился вслед Сильверу, Бронигену и Никсону.

Внутри себя он смеялся, он ликовал. Снова убивать. Это хорошо. Это правильно. Смерть им всем поганым формачам!

Стил и Меджис вошли в казарму. Голд и Оливерс вошли с запасного выхода. По сигналу, Стил зажег свет и заорал:

- Подъем!

Шестьдесят человек вскочили с кроватей и кинулись одеваться. Их заспанные лица выражали удивление и недоумение. Одевались они автоматически. Они не могли понять, что же произошло? Почему их подняли посреди ночи? Что нужно предпринимать? Дневальный, заснувший на тумбочке, тоже протирал глаза.

И в этот момент заговорили автоматы. Полетели свинцовые приказы. Приказы умирать.

Ближние падали.

Кровь лилась из ран.

Они цеплялись друг за друга, а свинец впивался в них новыми и новыми волнами.

- Перезаряжай! – закричал Стил, и стрелять начали Голд и Оливерс.

Толпа рядела и теперь появилась опасность ранить или убить своих. Поэтому Стил и Меджис укрылись за столом.

Солдаты метались, как звери в клетке. Их находила очередная пуля, раня или убивая. Они валялись в крови, кое-кто неподвижно, а кое-кто - корчась от боли.

Некоторые кинулись к двери, но там их встретила смерть. Она, улыбаясь, принимала их в свои объятья, скаля свой череп.

Меджис стреляла и стреляла. Последний солдат упал под её огнем.

Гол и Стил направились друг к другу, пробираясь через тела мертвых и добивая раненых.

Сработала сигнализация, и вой поднялся вокруг казармы. Зажигались окна, а любопытные высыпали наулицу.

Сойдясь на середине, Голд и Стил огляделись. Шестьдесят трупов за пять минут.

- Отличная работа, - сказал Голд. – А теперь уходим.

Они вышли через черный вход и удалились в ночь. Никто их не видел.

Сильвер и Никсон притаились у дороги.

- Время? – спросил Сильвер.

- Час ноль пять. Еще пять минут, босс. – Отозвался Никсон.

Он не знал, откуда он знает расписание патрулей. Он просто его знал, как знал, что его зовут Никсон и на нем Никелевая маска.

Они ждали патруль. Платдорф и Брониген отделились чуть раньше. Они направились поднять шум в близлежащей казарме. Но только в час и одиннадцать минут.

Сильвер думал о Платдорфе. Он настоящий убийца, казалось ему. Платдорф никогда ни в чем не сомневался. Он просто выполняет приказы. Надо, так надо. Может быть это и плохо – не думать. Но в их миссии это необходимо. Думать – значит сомневаться. Сомневаться – значит предать идею.

Без сомнений, без колебаний, без дум…

Сильвер начал стрелять, как только появился патруль. Они быстро управились и двинулись дальше по маршруту.

Пятнадцать патрулей.

Это много для двоих, но не для восьмерых.

Где-то послышались выстрелы. Это Платдорф и Брониген. Значит все О.К.

Побольше шуму и дело в шляпе.

Они снова залегли…

Генри Спилберг спал, а его напарника вызвали патрулировать Город. Завтра будет очередь Генри.

Это радовало Весненко и огорчало. Он просто привык к Спилбергу.

Теперешний его напарник, угрюмый Анатолий Зинченко, его просто выводил из себя. Они молча ехали по маршруту, наматывая круг за кругом. Сергей Весненко хотел спать, а дома и улицы, монотонно мелькавшие за боковым окном, заставляли слипаться глаза. С Генри они, обычно, болтали, смеялись, шутили друг над другом, и критическое время, когда очень, ну очень-очень хочется спать, пролетало мимо.

Он завидовал сейчас Генри. Сергей представлял, как его напарник спит, укрывшись одеялом и положив голову на подушку. А ряжом с ним спят еще три человека, на своих кроватях, тоже под одеялами. Его соседи на квартире. И все в итоге спят в этом городе, кроме, должно быть, тридцати человек и парочки, страдающих бессонницей.

Глаза Весненко закрылись, а голова упала на грудь.

Зинченко резко затормозил.

Весненко сполз с кресла и ударился лбом о приборный щиток. Он непонимающе хлопал глазами, как бы спрашивая, что случилось – то?

Зинченко засмеялся и переключил передачу. Машина вновь двинулась вперед.

Весненко снова начал засыпать. Но перед этим пристегнул ремень безопасности. Он потирал шишку, выскочившую у него на лбу, и искоса поглядывал на Зинченко.

Если раньше он относился к Анатолию Зинченко равнодушно, то в эту ночь, пять минут назад, он его та ненавидеть.

Да, он был не прав, заснув при патрулировании. Да, Зинченко верно поступил. И Сергей это понимал.

Но его смех.

Смех был лишним.

За этот смех Весненко стал его ненавидеть.

Глаза вновь закрылись.

Зинченко глянул на Весненко.

«Ладно, пусть поспит»- подумал он и, вглядываясь во тьму, продолжал движение по маршруту.

Он резко притормозил. Что-то лежало посреди дороги. Он грубо толкнул Весненко.

Сергей протер глаза. Только он их закрыл, как этот гад его толкнул!

- Сиди здесь. – Услышал он. – Я посмотрю, что там на дороге. – И Зинченко вышел из машины.

Весненко глянул на часы. Половина третьего. В последний раз было половина второго.

Неужели он спал целый час?

Он не думал, что Зинченко позволит ему это.

Так, а не иначе.

Может быть, он не прав и Толик тоже может что-то хорошее сделать?

Сергей оглянулся. Куда подевался Зинченко? Погрузившись в свои мысли, он не заметил, куда тот пошел. Он говорил, что, что-то лежит перед машиной, но Весненко не уловил что именно.

Он выглянул в окно и крикнул:

- Толян, ты где?

- Здесь. – Раздался чужой голос у него за спиной.

Этот голос был последним, что он слышал. Он успел разглядеть маску, когда нож вонзился в грудь

Голд сидел на камне у дороги. Показался патруль. Он лег на дорогу и замер.

В этой ситуации было два варианта: первый – его не заметят и переедут, а он будет слышать, чувствовать, ощущать, как ломаются его кости, позвоночник, может быть - голова. И второй – его заметят и остановятся. Тогда дело за Меджис.

Меджис. Что он знает о ней?

Ничегошеньки.

Она хороший солдат и отличный убийца. Этого достаточно.

Так ли это?

Может быть, этот блеск в ее глазах, когда она убивает, это блеск безумия? Блеск сумасшествия?

Но разве они не сумашедшие?

Восемь человек против целого города. – Это безумие.

Да. Ну и что?

Это их миссия. Может быть судьба.

Судьба.

Так лежало он на дороге, думал о чём угодно, кроме приближающейся машины. Вот его осветил свет фар, и машина остановилась.

«Вот и хорошо» - подумал Голд.

Кто-то вышел из машины и медленно приближался.

- Эй, парень – услышал он. – Ты живой?

- Еще как – прошептал Голд и, повалив солдата на землю, всадил нож в глаз незнакомца.

(Их двое. Двое.)

Гудел сигнал в его голове.

(Меджис действуй)

Кричал он внутри себя.

Второй высунулся в окно.

- Толян, ты где? – спросил солдат.

5

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Сан Саныч вскочил с постели. Радио надрывалось очередной песней. Хриплый голос выводил:

Не стреляй!

Не стреляй!

Не стреляй!

Не стреляй!

Не стреляй!61

- Доброе утро, полковник. – Возник голос в эфире. – Последние новости. Этой ночью погибло 180 человек. Ночью в Городе подняли такой переполох! А ты спал, как убитый. Прости за сравнение. Сам Генерал выезжал ночью. Он объезжал патрули, но их не было. Понимаешь? Их убили. Убили! Еще две казармы.

— Это ты? – спросил Сан Саныч, заранее зная ответ.

- Да, это я. – Сказал Город. – Я убью войну! Я ее уничтожу.

- А ты не думал, что ты сам становишься хуже войны? – спросил полковник и не дожидаясь ответа продолжил – Ты становишься таким, как она. Против зла ты выдумал зло! Это неправильно. Это ужасно.

- Я не уверен, что поступаю правильно. Но ты тоже не прав. Моё зло творит справедливость! А их зло, творит зло.

- Каждое зло порождает новое, более извращенное зло. - Сказал Сан Саныч.

- Так, что ты от меня хочешь?

- Прекрати это.

- Нет. Во-первых, я хочу этого, а во-вторых, уже поздно. Еще две ночи и все будет кончено.

- Что кончено?! – взорвался Витренюк.

- Все военные будут уничтожены.

- Ты обещаешь? – спросил Сан Саныч.

- Что?

- Что через два дня… две ночи все будет закончено.

- Да.

На этом эфир закончился.

Сан Саныч снова лег в постель.

Он проспал весь день, только раз проснувшись.

Смирнова недоумевала. Трое из семи опаздывают на собрание. С Гребняк и Барановым это случалось, но, чтобы Жеребцов опоздал! Это невозможно. Наверное, что-то случилось.

Конечно, случилось. Случилось ночью.

Напротив её сидел Генерал Соколов. Он долгое время сохранял молчание, но, наконец, спросил:

- Где вы были всю ночь?

Смирнова удивленно на него посмотрела и ответила:

- Дома. Спала.

- Не нужно врать. – Сказал Генерал.

- Что? – опешила Ольга.

- Мы звонили вам всю ночь. Никто не отвечал.

- Я же говорю. – Я спала.

- Мы уже подумали, что вас убили.

- Я крепко сплю. – Соврала она вдруг.

Ольга не поняла, зачем она это сделала. Она точно помнит, как пришла домой, посмотрела телевизор, поела и легла спать.

Разбудил её телефонный звонок. Было семь утра. Она чутко спит, вернее, спала, но в эту ночь она «храпела» так, как никогда в жизни.

Провал.

Абсолютный ноль.

- А вы где были, товарищи? – обратился Соколов к Кормилову, Коробейникову и Добрынину. – Тоже спали?

Они закивали головами.

- Все ясно. – Заключил Генерал.

- Что ясно? – спросил Добрынин.

- Ясно, что ни черта не ясно. - Сказал Генерал и покраснел под осуждающим взглядом Ольги Смирновой. – Простите, сказал он всем, но обращался, скорее, к Ольге.

- Будем ждать остальных? – поинтересовался Коробейников.

- Да. Конечно.

Жеребцов. Он зарекомендовал себя пунктуальным человеком. Точность – вежливость не только королей, говаривал он, но и каждого делового человека.

Сегодняшнее утро принесло ему огромное разочарование. Он разочаровался в себе.

Глаза он открыл в одиннадцать тридцать. Вскочив с постели, он ужаснулся. Сначала он подумал, что сломались часы, но кухонные показывали то же время.

«Этого не может быть, - думал он. – Я не мог проспать. Я всегда, всегда вставал в шесть».

Но все случается в первый раз.

Жеребцову пришла в голову его первая «неделя зачатия», первое назначение, первые успехи и вот – первое разочарование.

Жеребцов позвонил в Сенат и сказал, что задержится. После нескольких возмущений со стороны Смирновой, кто-то задал вопрос:

- Где вы были всю ночь? – он узнал Генерала.

- Спал. – Ответил раздражительно Жеребцов.

- Мы ждем.

(Где вы были всю ночь?)

«К чему этот вопрос? – думал он — Значит, его искали? Или звонили ему? Что-то случилось? Что-то ужасное с одним из сенаторов? Или снова убийство?»

(Где вы были всю ночь?)

(Где вы были всю ночь?!)

В этот момент ему захотелось исчезнуть, уехать, сбежать. Вчерашние похороны лезли в голову. В одну могилу ложили по шесть, по семь человек. Такого давно не было.

Поднимаясь по ступенькам, ведущим в Сенат, он пришел к единому верному ответу.

Нужно пойти и все узнать. Если нужно будет во всем разобраться.

В его голову лезли нелепые обвинения. Но ему они казались вполне обоснованными губительными для него.

(Вы убили его (её), ведь так? Вы убили его (её) и всю его (её) семью! Признавайтесь!)

Какая семья? О чем он? Остаточные воспоминания из далекого прошлого, накопленные в дискобиблотеке? Бред какой-то!

(Вы замели следы, но мы все вычислили!)

А он ничего не помнит.

(Где вы были всю ночь? Где вы были? Всю ночь! Всю ночь! Где?)

- Спал. – Сказал он себе и вошел в кабинет.

Оказалось, что ждали только его. Он попытался прочитать что-либо на их лицах, но они ничего не выражали. Их лица, включая Генерала Соколова, помяты и выглядели, как лица людей, долго находившихся без сна.

Жеребцов сел.

- Прошу Генерал. – Сказала Ольга Смирнова. – Введите нас в курс дела.

Жеребцов заметил круги под её глазами, что ранее не наблюдалось.

«Что-то с нами творится – подумал он. – И не только с нами – со всем Городом».

Соколов напоминал Жеребцова манерой говорить. Четко, ясно, спокойно. Двадцать лет в армии научили его отделять главное от второстепенного, и нужное от лишнего.

- Вначале мне бы хотелось выяснить с вами. Со всеми, кто, что помнит о той ночи? Где, кто её провел?

Все высказались, и истории их были похожи.

Дом. Ужин. Телевизор. Сон. Утро.

- Вы думаете, нас специально усыпили? – спросила Смирнова, высказав догадку Генерала и свою, в частности.

- Да.

- «Но зачем?» —спросил Добрынин.

- Это называется деморализация противника. Иного объяснения я не вижу.

Они молчали, каждый думал об этом.

- «Ладно», —сказал Генерал. – Теперь главное. Уничтожено сто восемьдесят человек, рядовых и пятнадцать патрулей. Двадцать девять из тридцати патрулей мертвы.

- Двадцать девять? - переспросил Баранов.

- Да.

- Значит, один жив? – поинтересовался Гребняк.

- Если это можно назвать жизнью. Он в реанимации. Шансы равны нулю, но он, минут пять был в сознании.

- «Он что-то сказал?» —спросила Смирнова

- Да. Он сказал, что это люди в масках. И это все.

- Что мы имеем. – Сказал он после паузы. - Двести девяносто трупов за два дня. Что будет дальше – неизвестно.

- И что делать? – подал голос Жеребцов.

Соколов молчал. Впервые он не знал, что предпринять. В академии такому не учили, а за двадцать лет не было подобных случаев. Всегда присутствовала реальная угроза с реальным врагом, а не ночными тенями.

Но признаться, что он - Генерал Соколов – не знает, что он некомпетентен в этой ситуации, он не мог. Не имел права.

- Генерал, что будем делать? – теперь спросила Смирнова.

Он глубоко вздохнул.

- Не знаю. – Сказал Соколов и сел.

Он опустил глаза и чувствовал, что заливается краской. Семь пар глаз следили за ним. Он ощущал их пристальные взгляды на себе и не смел поднять глаза. Кто-то встал и начал говорить: Это Коробейников. Генерал молча слушал.

- Мы ничего не знаем. Кто они? Что они хотят? Как выглядят? – начал он. – Мы не знаем. Они же напротив, знают о нас все. В этом неравном положении я не вижу иного выхода, как провести операцию по уничтожению врага.

- «У тебя есть план?» —спросил Баранов.

- Да. Мой план таков…

Сан Саныч проснулся. Было около часа дня. Пройдя, на кухню, попить воды, он вдруг понял, как голоден. Разогрев себе макарон и, поджарив кусок хлеба, направился в гостиную, сел у радиолы и стал ждать. Какое-то внутреннее чувство подсказывало, что Город будет говорить.

Он должен сказать, что-то важное.

Важное для кого?

Для полковника в отставке Витренюка Александра Александровича?

Или еще для кого-то?

Кого Сан Саныч не знает, но в тоже время знает. И знает хорошо, как себя. То есть самого себя!

Радио зашипело, и полковник услышал голос.

Но это был не город.

- Да, мой план таков. – Сказал кто-то.

6

НОЧЬ ТРЕТЯЯ

Восемь фигур стоят в кругу. Они слушают Голда. Когда Голд говорит, его лучше не перебивать. Вопросы потом. Но, когда он замолчит, вопросов не будет. Главное все уловить, все понять и выполнить задачу на них возложенную.

- «Их план таков», —говорит Голд и продолжает вещать.

После его доклада они делятся на пары и расходятся. Сегодня их ждет жаркая ночь. Может быть, они сегодня закончат. Закончат с рядовыми и младшими офицерами.

Голд и Стил пробирались по седьмой улице. На соседней, находились Оливерс и Меджис. Сильвер и его тройка обходили с другой стороны. Их путь был дальше и Голд не спешил.

Конечно, привести солдат в одну казарму – хорошая идея. Военные знают куда, они прейдут. Устроить засаду еще лучше. Но… Они не ждут их этой ночью. Они думают, что они прейдут завтра. Этой ночью они должны искать солдат.

А Голд знает, где солдаты.

Откуда?

Неизвестно. Но знал. А это самое главное.

Еще одна новость порадовала Голда. Город позволил заминировать и взорвать это здание. Как он выразился, колыбель Войны. Задача значительно упростилась.

Но не настолько, чтобы расслабиться на все сто. Здание военное, и, стало быть, снаружи его не взорвать.

Каждая пара получила свое задание.

Сильвер и Никсон займутся наружной частью здания. Брониген и Платдорф будут минировать блоки А и Б – хозяйственные помещения, где сейчас никого нет. Оливерс и Меджис минируют вентиляцию, а Голд и Стил – блоки В и Г.

Там будет жарко, и Голд решил сделать это лично.

Да, он доверяет им. Да, он может на них положиться. Но если будет провал, то он умрет на поле боя. Он не будет просто наблюдать, а примет самое непосредственное участие, или в победе или в поражении и крахе их операции.

Они подошли к зданию. Серое, уродливое строение, растянувшееся на целый квартал.

Голд достал карту и пошел вдоль стены. Стил не отставал. Они подошли к вентиляционному отверстию.

- Сюда, - сказал Голд и открыл люк.

Они пробирались в темноте. Лишь на развилках Голд зажигал фонарик, сверялся с картой, и снова указывал путь.

Ползя по тоннелю, Стил думал о Голде. Познакомившись с ним три ночи назад, Стил. относился к нему вызовом. Так он относился, ко всем, кто стоял выше него, по социальной лестнице. Но сейчас, он уважал Голда. За четкость его приказов и пунктуальность. Теперь он мог отдать за него жизнь.

Казалось, он, за эти три ночи, узнал Голда лучше, чем узнал бы его за тридцать лет при иных обстоятельствах. Он знал, что Голд никогда не бросит товарища в беде; он знал, что на Голда можно положиться; он знал, что Голд отдаст жизнь за любого из них не задумываясь.

Так поступит и Стил., если понадобится.

Они остановились. Голд снял крышку и оглядел коридор.

Пусто.

Тихо.

Он обернулся и зашептал:

- Мы уже в блоке В. Теперь нужно действовать быстро. Ты – направо, я – налево. Через пятнадцать минут встречаемся возле этого люка. Ты знаешь, что делать.

Стил кивнул, и они спустились в коридор.

Все было тихо. Тихо, как перед грозой, когда природа замирает, готовясь принять грозу в свои объятья и выжать из нее все соки, достигая нового и нового «оргазма».

Они разделились.

Держа на готове автомат, Голд двигался по коридору. Находясь в опасной близости к врагу, все рецепторы его чувств напряглись до предела. Он превратился в слух, зрение и осязание.

Добравшись до конца коридора, он установил первую взрывчатку. Теперь он двигался назад. Неизвестно, то ли ему повезло, то ли что-то еще, но он никого не встретил. Дойдя до одного из перекрестков коридора, он двинулся по ответвлению.

Двигаясь вперед, он услышал голоса. С каждым шагом они приближались.

Неожиданно, он вышел к огромному окну, вделанному в стену соседней комнаты. Голоса слышались оттуда.

- И чего мы ждем? – раздался один.

- Приказы не обсуждают – сказал второй голос.

- Если Сенат надеется, что сюда кто-то заявится, то они полные идиоты. Тем более не сегодня ночью. И какой дурак сунется сюда? Тридцать тысяч человек. Целая армия спрессована здесь, как селедки в банках. Нужно быть сумасшедшим, чтобы явиться сюда – сказал третий.

- Да подтвердил четвертый.

Голд осторожно выглянул и осмотрелся. Двадцать, или около того, солдат. Он установил взрывчатку и ползком направился дальше. Благополучно миновав дверь, он пошел вперед. Коридор уперся еще в одну дверь. За ней слышался смех и оживленные разговоры.

- Эй, Еременко, ану спляши еще!

Смех.

- А ты, что ржешь, Илюшевич? Давно так плясал?!

Новый взрыв хохота.

Вдруг дверь начала открываться. Голд отступил назад и прижался к стене.

Это конец, стучало в его голове. В руках он сжал автомат. Сталь, казалось, говорила, что без боя она не отдастся. Вдруг он заметил дверь. Он метнулся к ней. Уже набегу, он подумал, что за дверью может быть враг, и тогда он точно погибнет. Или дверь заперта.

Вскочив в дверь, он вновь услышал хохот. Теперь он был ближе. Вот дверь закрыли, и смех снова стал приглушенным.

Голд оказался в темноте. Включив фонарик, он оглядел место, куда он попал. Это была кладовая боеприпасов. Осмотрев все повнимательней, Голд улыбнулся.

Здесь столько взрывчатки, что хватит на три, четыре зала.

Оставив «Not kinder surprise» и там, он направился назад.

Он почти достиг комнаты со стеклом, когда раздались выстрелы.

Сильвер обходил здание. Никсон делал это с другой стороны. Он шел, оставляя взрывчатку через каждые двадцать метров, и думал о том, как Город позволил Голду разрушить это строение.

Город говорил только с Голдом. Это и бесило, и радовало Сильвера. Бесило из-за важности фигуры Голда. Радовало из-за ответственности, которая ложилась на шею Голда, а не на плечи Сильвера.

Зайдя за угол, он увидел солдата. Он стоял спиной к Сильверу. Он умер. Нож прошел по горлу, как по маслу и Сильвер оторвал ему голову. Кровь лилась из шеи. Держа голову в руках, Сильвер наблюдал, как бешено вращались глаза солдата; как они постепенно тухнут; как дергается его рот, лишенный возможности закричать, дышать, жить.

Сенат собрал здесь все свое войско, не зная, что подписал тем самым им смертный приговор.

Сильвер отбросил голову к телу и, переступив то, что когда-то было человеком, пошел дальше. Его бесила одна деталь: Голд послал его в самое безопасное место. Сам Голд отправился от пули.

Скорее всего, Голд не хочет рисковать мной, чтобы остался человек, который возьмет командование на себя, вдруг это случиться с самим Голдом – думал Сильвер. – Да, Голд прав. Кто-то из них должен остаться в живых: лучший вариант – они оба.

В это время, Никсон прирезал охранника и установил очередную мину.

Его голова была занята вычислениями. Если, как говорил Голд, там, внутри 30 000 человек, то это выходит по 3750 человек на каждого из них.

Он думал об этом в начале стены, латал эту мысль, перерезая горло солдату, стоящему за углом, пробовал на зубок, когда ставил Си-80 на стены.

Блоки А и Б были пустынны. Брониген и Платдорф уже заканчивали, когда Платдорф начал стрелять.

Брониген кинулся к нему. Платдорф стоял и вглядывался в темноту.

- Крысы. – Сказал он и зашагал дальше.

Брониген покрутил пальцем у виска и вернулся к работе.

Платдорф его пугал. Он мог сделать что угодно и когда угодно. Он мог вытворить такие вещи, что и не приснятся в страшном сне. Брониген никак не мог забыть языки первых жертв Платдорфа.

«Он отличный убийца, - думал Брониген. – Но он сумасшедший. Он псих».

Действительно, Платдорф потихоньку сходил с ума. Он уже помешался на убийствах. Его лучшим другом стал нож, а братом автомат. Он не мог представить себе жизнь без оружия, без врагов. Он старался не думать, о том, что он будет делать, когда умрут все. У него появилась потребность убивать, как наркомана – уколоться. Для него существовала одна доктрина: уничтожить все, что движется. Ему все равно кого, когда, зачем убивать. Он, не колеблясь, убил бы свою мать, если бы знал ее, и, если бы ему приказали. А тем более убить крысу! Каково искушение, а? Тем более что никто не узнает. Они уже уходили, когда послышались крики. Человек пять заскочили в прачечную, где находились Платдорф и Брониген.

Платдорф открыл огонь и скосил первых на пол.

- Отходим, - сказал Брониген, и они побежали.

Слышался шум погони. Временами они останавливались и стреляли.

Упал последний, и они выбежали наружу.

Они скрылись в соседнем доме. В подъезде их уже ждали Сильвер и Никсон.

Меджис ползла в вентиляционной шахте. Оливерс свернул пару минут назад.

Плевое дело – заминировать вент-шахту.

Десять минут и все.

Она устанавливала взрывчатку через каждые двадцать метров.

Если они не погибнут от взрыва – они задохнется.

Сильвер приступил ко второй части их плана.

Вчетвером они пригнали машины. Всего выходов шесть. Еще двумя займутся Меджис и Оливерс. Они пригнали грузовики к самим дверям.

Взрыв через 7 минут, а Голд и Стил все еще внутри.

Ждать.

Им осталось только ждать.

Сильвер не любил ждать, но пренебречь Голдом и Стилом было нельзя.

Он решил ждать еще пять минут.

Голд бежал на звуки выстрелов. Мимо стекла он пронесся за одну секунду, успев забросить в комнату две гранаты. Взрывы сотрясли здание, и послышался звук разбитого стекла. Крики заглушали вой пожарной сирены.

Голд обернулся и увидел, что путь к отступлению отрезан. Но и врагом перекрыта дорога.

Он снова кинулся по коридору. Где-то вдали, за несколькими поворотами стрелял Стил. Ему, видимо, меньше повезло, и он нарвался на солдат.

- Ну, ничего! Прорвемся – сказал Голд стенам и свернул за поворот.

Впереди показался Стил. Он отступал. Голд присоединился к нему. И как раз вовремя. Стил уже достал гранату, когда Голд перехватил его руку, лежащую в чеке. Он покачал головой.

- Отступаем! – заорал Стил.

- Сзади завал! – перекрикивая вой сирен и выстрелы закричал Голд. – По вентиляции долго. Рванет! Только вперед! Последний шанс.

Они переглянулись. Стил кивнул.

Показался «герой». Солдат выскочил из-за угла, но не успел он нажать курок, как уже лежал, дергаясь в предсмертных конвульсиях. Они подошли к повороту.

Голд выглянул и осмотрел коридор. Он был пуст. Они двинулись по нему. Дойдя до половины коридора, они открыли огонь. Солдаты падали один за другим, а два убийцы шагали через трупы. Один из солдат выскочил так внезапно, что успел пустить очередь из автомата. Стил схватился за руку. Голд прикончил нахала.

- Я ранен, босс, - сказал Стил.

Переживешь, - бросил Голд и пошл вперед.

Еще поворот и еще трое. Они затаились за углом и не хотели выходить. Не хотели умирать. Хотели сидеть и ждать. Когда враг сам придет к ним.

Голд посмотрел на часы. Осталось четыре минуты. Сильвер уже подогнал машины.

А куда они идут?

К какому выходу? (и к выходу ли вообще?)

Может быть, Сильвер его уже заблокировал?

Все равно. Они умрут в бою.

Стил не отставал. Из раны на руке текла кровь. Она капала на пол, оставляя ровную дорожку.

Трое солдат сидели в засаде. Они постреливали из-за угла.

«Нужно что-то предпринять» - думал Голд.

- Стил, прикрой меня. – Сказал он и кинулся вперед.

Пули свистели мимо. Одна впилась в плечо. У самого поворота Голд упал. Одна пуля угодила в маску. Золото выгнулось и опалило кожу. Упав, он стукнулся головой о пол. Голд смутно услышал крик Сила.

«Но я их уложил. – Подумал Голд. – Я их сделал».

Три трупа были тому мертвым доказательством.

Стил кинулся к Голду. Тот лежал без движения. Он присел возле него. Глаза Голда были открыты.

- Держись, босс – сказал он.

Стил поднял Голда и потащил его по коридору. Сзади раздался крик. Кто-то пробрался сквозь завал или обошел его. Он обернулся и увидел солдата. Стилу потребовалось мгновение, чтобы запустить нож во врага.

Впереди появились двое. Стил нажал на курок автомата, висящего на плече.

Один выстрел – один труп. Далее послышался щелчок. Закончились патроны. Отбросив автомат, он вытащил пистолет, и в тот же миг почувствовал укол в ноге.

Две пули понеслись вперед и солдат упал.

Двигаться стало труднее. Нога не сгибалась, а Голд ему не помагал.

Вдруг Голд вырвался из его рук и понесся вперед. Стил кинулся вслед за ним, но безнадежно отстал. Нога выла, рука жгла.

В пистолете осталось шестнадцать патронов.

Впереди, за каким-то из поворотов, послышались выстрелы.

Это или Голд. – Или Голда.

Надежда на первое не покидала его, пока он не свернул за угол.

Сильвер смотрел на часы, когда из двери выскочил Голд.

Три минуты.

Он уже завел мотор.

Голд, увидев Сильвера, заорал:

- Там… Стил, погоди. Путь чист, но он ранен!

После этих слов он упал и стал отползать от машины.

Сильвер ждал.

Две минуты. Крайний срок, чтобы вовремя отсюда убраться.

Пора.

Из двери вышел Стил. Он походил на мишень из тира. Самую легкую и большую, в которую стыдно не попасть. По руке и ноге его растекались кровавые пятна.

Но он выбрался.

Вслед ему, неожиданно, полетел нож, но, ударившись рукояткой о спину, отскочил. Стил упал от толчка, тут же развернулся и сделал три выстрела.

Двое выпали из двери. Один еще шевелился.

Стил. отполз к Голду, и Сильвер увидел, как тот заплакал.

-Мы выбрались, босс, - сказал Стил., а Голд обнял его.

Сильвер поехал к двери. Переехав раненого солдата, он услышал хруст костей, хотя мотор гудел громко.

Дверь забаррикадирована. Теперь нужно убираться отсюда.

Он подскочил к Голду и Стилу.

Не представляя, как он их будет нести, он огляделся и увидел Меджис, она неслась к ним. Поддерживая Стила под руку Меджис, смотрела на Сильвера, который нес Голда.

Он спасал жизнь своему конкуренту. Погибни Голд, Сильвер взял бы командование на себя. Но Сильвер боится, -она читала это по его лицу. Он боится ответственности. На лице его читалось облегчение. Он жив, о хорошо, он жив! И она поняла, что права.

Кто возьмет на себя всю ответственность, если их арестуют?

(Кто? Кто арестует?)

(Неважно кто.)

Сильвер?

Нет.

Голд?

Да.

Они наконец дошли до места встречи.

Брониген и Меджис занялись ранеными.

-Капитан, здание заминировано, - отрапортовал рядовой Демиденко и уставился на капитана.

-Так разминируйте! – Приказал капитан Лисняк.

-Невозможно, - ответил ему Бевзюк. - Мины установлены в определенном порядке. Порядок отключения неизвестен.

-Сколько у нас времени?

-Пять минут.

-Всем к выходу. Уходим отсюда!

Капитан Лисняк вел своих ребят к выходу. Он думал о том, что сенат прокололся. Недооценил противника. А Генерал пошел у них на поводу. Он согласился на это безумие. Теперь главное – добраться до дверей и смыться отсюда подальше.

Они подошли к двери. Она оказалась заперта. Они бились о дверь, но она стояла.

-Две минуты, Капитан, - напомнил Бевзюк.

-Взрывай, - сказал Лисняк и обратился ко всем: Отойдите, ребята.

Взрыв двери им ничего не дал. Развеявшийся дым дал возможность разглядеть капот грузовика. На пробитых колесах он представлял собой непреодолимую преграду.

Выхода нет.

Капитан лихорадочно соображал. К другому выходу они уже не успеют. И где гарантия что он не перекрыт как этот?

-Минута, - произнес Бевзюк.

Наконец-то он достал Капитана. Тот не выдержал и зашипел на него, шипение перешло в крик.

-Да заткнись ты, секундомер долбаный! Мы все равно здесь подохнем, и я не хочу знать когда именно, понял? – он перевел дух и произнес, заглянув Бевзюку в глаза: Загадай желание, рядовой!

И смех…

Раздался взрыв.

Он сотряс Город. В соседних домах вылетели стекла. Огромный столб пламени вырос до самого неба, залив весь город багряной краской.

Люди высыпали на улицы кто в чем, и, разинув рты, глазели на пожар. Кто-то кричал, кто-то метался в толпе, кто-то, усевшись на землю, обхватил голову руками, что-то бормотал себе под нос.

Они видели, что днем в здание входили солдаты.

Они узнали, что в этом здании находится вся их живая военная мощь.

Они догадывались, что готовится операция по уничтожению «зверей», которые убивают их сыновей и братьев.

Они не надеялись на то, что здание было пустым. Солдаты все погибли. Что-то или кто-то подсказал им: никого больше нет.

Девиз горожан: «У НАС ВСЕ В ПОРЯДКЕ» сошел на нет.

Теперь «не ВСЕ В ПОРЯДКЕ»

Теперь они беззащитны.

(Благо мост взорван и, попасть к ним трудно)

(Трудно, но, возможно)

(Чем не доказательство-ПОЖАР)

Они остались сиротами.

Они обречены.

Обречены.

Голд оставался без сознания.

Стил. чувствовал себя лучше, но все еще нуждался в помощи.

Сильвер наблюдал за пламенем, взвивающимся в небо. Он заворожено смотрел на огонь, отражавшийся бликами на его серебряной маске. Ему вдруг вспомнилась картина из детства.

Трое мальчишек: Сильвер, Трусов и Свойконев. Они сидят у костра. Они болтают. Их разговоры сводятся к войне. Они хотят на войну – защищать родину.

«Как это красиво звучит! –Думает Сильвер, - Вернее звучало.»

Вдруг Трусов сказал:

-Я хотел бы зажечь большой костер. Так, чтобы до неба. Чтобы все вышли и посмотрели на него, и увидели в костре огонь мира. Чтобы вдруг поняли- не стоит убивать, нет смысла воевать.

Сильвер и Свойконев уставились на Трусова, их взгляды означали одно: пять минут он говорил совсем другое.

Но Трусов продолжал, глядя на огонь. Словно его заворожили, околдовали угли и языки пламени:

-Но в огне они видят зло. Они видят смерть. Они видят взрывы и крики. Они видят войну.

Огонь мира им чужд. Они не верят в мир. Они не знают, что это такое.

Сильвер тяжело вздохнул и спросил:

-А ты, Андрей, знаешь, что такое мир?

-Да, с жаром ответил тот. – Мир — это прекрасно!

Теперь глядя на огонь, Сильвер надеялся, что это ОГОНЬ МИРА.

Огонь мира, состоящий в основном из человеческих тел.

Прах к праху.

Да развеется пепел по ветру.

Да примут их души небеса.

Где он это слышал?

Сильвер напряг мысли.

В церкви. Это было в церкви. В одной из последних церквей, сохранившихся в мире.

Да, это было там.

И прости нам грехи наши, как прощаем врагам нашим.

Отче наш…

Священник, стоящий на коленях у алтаря. Человек на кресте, смотрящий глубоким, пробирающим взглядом.

Монах умер от руки Сильвера. Последние слова «божьего человека» навсегда засели в душе/ голове Сильвера.

Я прощаю тебя, сын мой.

Я прощаю тебя.

Я прощаю.

Прощаю.

Из сумрака прошлого, Сильвера вывел вой сирен.

Это приближались патрули и пожарные.

Нужно действовать.

Сильвер обернулся к убийцам.

-Пора заняться патрулями. - Сказал он. – Меджис останется с Голдом и Стилом.

Они скрылись.

Спилберг приближался к пожарищу. Он сидел за рулем, а его напарник все подгонял:

-Быстрее! Скорее!

-Да помолчи, Кучеренко! Еперный театр!

Вдруг фары выхватили две машины, стоящие посреди дороги. Они перекрывали движение.

Спилберг глянул по сторонам. Тротуар казался слишком узким. Нет, он был таковым.

Бросив взгляд на Кучеренко, сидящего и глядящего во все глаза на препятствие, Спилберг увидел красную точку у него на лбу.

Спилберг успел произнести три звука:

-Лож…

когда красная точка превратилась в дырку и начала растекаться красным.

Генри упал на руль. Позади него, кожа сидения превратилась в решето. Он упал на колени остывающего напарника и стал ждать.

Тишина.

Он включил заднюю передачу, когда кто-то выволок его из машины, повалил на землю и приставил дуло к груди.

В этот момент Спилберг понял, что хочет узнать перед смертью, нет, не кто их послал, не зачем все это, нет:

-А что потом? – прошептал он.

Палец убийцы остановил свое движение к спусковому крючку.

-Что? – опешил Брониген.

Он не думал, что жертва заговорит. А если заговорит, то будет умолять о пощаде. Брониген уже приготовился не слушать солдата. Просто нажать на курок. Но этот вопрос! Его сам Брониген задавал себе не раз, и не находил ответа. Он не ожидал. Никак не ждал его.

Сейчас ему необходимо ответить. Он не может уйти от ответа.

(можешь – нажми на курок)

зашептал голос в голове

Но он понял. Если он не ответит солдату, - он не ответит себе. Не ответит уже никогда. И он ответил:

-Потом мы уйдем – и будет мир.

Он вспомнил об огне и посмотрел вверх. Его мысли походили на мысли Сильвера. Нет. Они были такими же.

-Вон, - указал Брониген. – Огонь мира.

-Да? – спросил солдат. – Так ли это?

-Так я надеюсь на это.

Глаза Спилберга, все еще лежащего на земле, вспыхнули.

-Ты не уверен?

Брониген смолчал. Он вновь посмотрел на солдата.

-А ты не думал, что тот, кто вас послал захотят большего? - спросил Спилберг. – Захотят еще? Еще и еще! А?

Брониген молчал. Он обдумывал эти слова. И он надеялся, что Голд на это не пойдет.

-Мы не пойдем на это, - сказал он.

-Неужели?!

-Не знаю.

-Знаешь, - сказал Спилберг.

-Да, сказал Брониген. – Мы пойдем на большее, если нам прикажут. Мы пойдем на все, если поступит распоряжение.

Спилберг узнал все, что хотел. Он рванулся в сторону.

Брониген нажал на курок и скрылся во тьме.

Он нашел ответ.

Этот ответ ужаснул его. Ввел в коматоз. Брониген понял, что он действительно убийца.

Он узрел в себе зверя, который хочет убивать, и будет убивать.

Все равно кого.

Все равно за что.

Все ровно.

И было так.

И есть так.

И будет так.

Он знал.

Теперь.

7

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Возле сената толпятся люди. Организация «Мы за мир». Эта организация, с годом в год, становилась слабее. Ранее, насчитывавшая более тысячи приверженцев, сейчас она имела их около двух десятков. Люди теряли веру в мир. Теряли с каждым днем, месяцем, годом, десятилетием. Былые знамена, красные кумачи, стерлись и превратились в тряпки. Ранние лозунги – «за мир во всем мире», «мир для мира», «пролетарии всех стран объединяйтесь» потеряли свою актуальность.

Но вот они снова реют, забытые стяги, лозунги вернулись в руки, и алеют на площади. Теперь мир настанет. Сенату ничего не остается.

Мир пришел! Ура!

Но какой ценой?

Никто из них, стоящих возле здания, не хотел этих смертей, хотя и приветствовал этих убийц, воплощающих их давнюю мечту о мире.

Видно, не было иного выхода, говорили они и поднимали флаги выше, и кричали громче, чтобы заглушить стоны и взывания падших в огне солдат.

В сенате находились семь человек: Генерал и шесть Сенаторов. Отсутствовал Жеребцов. Несмотря на критическую ситуацию, он не смог явиться на совещание. На него покушались. Но, видно, это было только предупреждение. Его ранили, но не убили. В связи с ранением ему позволили общаться через интерком.

Все молчали. Ситуация вышла из-под контроля. (А контролировали ли они ее вообще когда-то?)

Коробейников страшно вспотел. Он ждал обвинений, оскорблений, но все молчали, словно впали в «психологическую» кому.

-Наш план не сработал, - начал Генерал.

Коробейников вздохнул. Генерал сказал «наш», а не «ваш», указав при этом на Коробейникова.

-Мы потеряли все, - продолжал он. – И как это не прискорбно говорить, я не знаю, что делать.

Встала Смирнова.

-Товарищи, - сказала она. – Что мы имеем? У нас есть Генерал, но нет войска. У нас есть Город, но нет возможности его охранять. На улицах начинаются беспорядки. Вы сами стали свидетелями этого. Стоит только выглянуть из окна – она подошла к окну и облокотилась на подоконник.

- Нам нужен мир. – Произнес через интерком Жеребцов. Взгляды всех впились в его изображение. – Хотя бы ненадолго. Он нам нужен. Наши переговоры зашли в тупик. Нужно пойти на уступки.

Смирнова смотрела в окно. Он продолжал:

-Наш противник обязательно узнает о том, что у нас произошло. Наша охранная система долго не выдержит их натиск. Я полагаю, что настоящей войны нет уже десять лет. Но они захотят получить наш город. Поэтому мы должны пойти на уступки. Хоть мост и взорван, они найдут путь к нам. А мы сейчас беззащитны, как младенцы. Им ничего не будет стоить захватить Город. А если не им, так убийцам. И это будет легче, чем у ребенка конфету отобрать. Поэтому мы должны, должны пойти на уступки. - Смирнова не реагировала. – Реальной угрозы сейчас нет. Это я знаю, и вы знаете. Но как долго ее не будет в нашей ситуации? Неизвестно! Мы можем собрать новобранцев. Но кто даст гарантию, что их тоже не убьют? Вы? Я? Нет. И кто согласится идти в армию сейчас? Никто. И поэтому МЫ ДОЛЖНЫ пойти на уступки в переговорах. И сделать это сейчас, пока информация не просочилась в свет…

-Нет, - сказала Смирнова.

Жеребцов знал, что спорить со Смирновой бесполезно. Если она сказала «нет» после всех его доводов, он промолчит. Голосования не будет. Он видел, что его никто не поддержит.

Генерал снова встал. Его измученный вид выдавал бессонную ночь.

-Товарищ Смирнова, прошу снять меня с должности, - сказал он.

-Нет, - ответила Смирнова.

Она все еще стояла у окна и смотрела на улицу. Она не оборачивалась.

-Все свободны, - сказала она.

-Но… - начал было Баранов.

-Никаких «но».

-Что будем делать? – спросил Кормилов так, как будто Жеребцов не распинался перед ними минут десять. Он спросил это, зная: что бы они не сделали, ничего уже не изменить. И еще: ему, и, он чувствовал, всем им, ничего не хотелось делать, ибо они знали/чувствовали что-то, что принуждало их ничего не делать.

-А что мы можем сделать? – спросила она.

Слезы текли по щекам товарища Сенатора Смирновой.

Они вышли.

Смирнова села в кресло и зарыдала.

Все. Все к чему она стремилась всю жизнь, к победе над другими городами, к завоеванию земель, и, конечно, к миру после побед и завоеваний, рушилось. Рушилось бесповоротно.

Ничего не изменить.

Она забыла, когда плакала последний раз. Сколько она себя знала, слезы не лились из ее глаз. А теперь она рыдала. Да, ОНА плакала. Кто-то сказал, что слезы приносят облегчение. Но она не чувствовала этого.

В ней, словно, что-то билось, пытаясь вырваться наружу. Какие-то обрывки воспоминаний не давали ей упокоиться.

В душе шла гроза.

Генерал, военачальник без рати, отправился домой. Он ехал в своей машине и думал.

Мысли медленно текли в его голове. Все было кончено. Кончено в эту ночь. Его карьера, его цели… Их больше нет, как нет тех, кто ему подчинялся.

В эту ночь ИХ видели. Люди в масках и одежде цвета хаки расправлялись с патрулями.

Кто ОНИ? Откуда? Зачем это все? Какова их конечная цель? На эти вопросы он не нашел ответа. И вообще был ли он этот ответ.

И есть ли эта цель, которая оправдывает ТАКИЕ средства?

Это он хотел знать.

Зайдя в квартиру (благо он - Генерал, и живет один), он пошел на кухню и поставил чайник.

Совершенно не кстати, он вспомнил, что этот чайник ему подарила рота № 9.

Ему стало плохо. Он кинулся в комнату и упал на кровать. Он кусал одеяло, бил подушку, извивался, как змея, чтобы не заплакать.

Немного успокоившись, он лег на спину и бросил взгляд на стену. Там висела картина. Подарок одного полковника. И тут его охватила ярость. Он вскочил и ударил картину кулаком. Она зашаталась, и упала на пол, и стеклянная рамка разбилась.

Он подскочил к столу, и смел все: бумаги, ручки, карты прямо на пол.

-Теперь ничего нет. Ничего не нужно.

Он вытянул ящик и выбросил содержимое. Второй последовал за первым. Он кинулся к шкафу и вынул свою парадную форму. Соколов любовно оглядел ее, потом бросил на пол и стал топтать.

Он стоял посреди комнаты и смотрел на беспорядок, учиненный им. Генерал полез в карман, достал сигарету и закурил и сел на кровать.

Докурив, он вынул пистолет и приставил его к виску. Но тут снова всплыли вопросы. Они гудели и гудели в его голове.

(Кто они Откуда Зачем Почему)

Он убрал пистолет.

Он узнает. Обязательно.

Чайник засвистел на кухне, призывая прийти и выключить его, пока не выкипела вода.

Да. Он узнает.

Он пошел на кухню

Этой ночью.

Выключил чайник.

Он чувствовал.

Налил себе чай, сделал глоток, обжег горло.

Пришла его очередь.

Витренюк проснулся с ужасной головной болью. Плечо горело, а щека ныла.

Что с ним произошло?

Кто-то ворвался к нему в дом и пытал его.

Хотели узнать где они- убийцы.

Это бессмысленно, но факт.

Откуда ему-то знать?

Ему прострелили плечо, обожгли щеку и ушли.

Абсурд!

Верно, но все так и было.

Он отправился в комнату и сел у радио. Как только он опустился на стул, радиоприемник зашипел.

-Здорово, полковник, - сказал Город.

-Доброе утро, - произнес Витренюк, но, из-за распухшей щеки, у него получилось что-то вроде:

-Об-ое, ут-го.

-Я гляжу, и тебе досталось.

-Угу.

-Как это случилось?

-А то ты не знаешь! - Заорал на Город Витренюк.

- Знаю, - ответил Город — Это было простое участие.

Заиграла музыка. Витренюк уловил только первые строчки.

Мусорный ветер, дым из трубы

Смерть природы, смех сатаны.

А все оттого, что мы

Любили ловить ветра

И разбрасывать камни.

(КРЕМАТОРИЙ - «Мусорный ветер»)

Мысли его вернулись в ночь.

Он спал.

Ворвались трое. На них были маски, изготовленные из какого-то светящегося материала, отбрасывающего зловещие блики на их глаза и губы.

Они усадили его на стул. Один из них, видимо старший по званию, приблизив свои толстые, черные губы к его уху спросил:

-Где они?

-Кто? – спросил полковник и тут же получил под дых.

Дыхание сперло, и он судорожно хватал воздух ртом.

-Что, рыбка, кислорода не хватает?

Витренюк, наконец, откашлялся и сплюнул.

Главный вновь спросил его:

-Где они?

Витренюк боялся снова спросить «кто?», хотя, лишь это слово вертелось на языке. Он судорожно соображал: что же от него хотят услышать?

Второй обратился к главному:

-Старшой, по-моему, он говорить не собирается. Он, видно, молчаливый у нас.

Третий порылся в сумке и достал паяльник.

Нихрена себе «мужской набор» - подумал Витренюк. – Интересно, что у него там еще завалялось? Какими безделушками еще набита его сумка?

После таких мыслей ему стало страшно.

-Сейчас он заговорит. – сказал третий.

-Повторяю в последний раз: где убийцы?

Убийцы.

Вот оно что! Они хотят узнать у него, полковника в отставке, где убийцы! Но почему они пришли к НЕМУ? Потому ли, что Город говорит с ним? Или это Город прислал их расправиться со свидетелем? Но к чему тогда вопросы и паяльник? И к Ому же Город знает, что он не знает где его же, Города, убийцы. Бред!

Может быть это сон?

Но когда паяльник впился в его щеку, и он почувствовал запах горелой плоти, и услышал свой жалобный крик, он понял: ЭТО НЕ СОН. Это кошмарная реальность.

Они ушли не скоро, так и не добившись своего. Они прострелили его плечо от досады, что ничего не узнали.

Он поплелся на кухню и выпил воды. Щека горела адским пламенем. Плечо ныло.

Витренюк промыл раны. Принял обезболивающее, запил его снотворным. Но сон пришел не скоро, а когда пришел…

Ему снились люди. Их было семь. На каждом из них была маска. Нет, они не светились во тьме… Маски были выполнены из различных металлов.

Жеребцов проснулся рано. Тело его, по ощущениям, напоминало боксерскую грушу, которую добросовестно отработал боксер на тренировке.

Что произошло?

Он попытался вспомнить. Темнота в сознании, амнезия, провал в памяти… что-то похожее на каждую из этих вещей.

Жеребцов откинул одеяло и вскрикнул. Боль в руке, немного ноющая, взорвала мозг. Он скривился и осмотрел руку. Он явно был ранен, и кто-то наложил повязку. Но кто, когда… он снова напряг память и вновь безрезультатно.

Пустота. Тишина. Молчание.

Никто не мог поведать ему о событиях, которые привели к ранению. Или не желал.

Предприняв попытку подняться, он убедился, что болит все тело. С трудом поднявшись с кровати и сделав первый шаг, он оказался на полу. Боль, пронзившая ногу, заставила ее подкоситься. Ощупав ногу, он нашел еще одну повязку. Он ранен и в ногу.

Да что же произошло? Его выкрали, накачали наркотиками, пытали… Ничего. Ничего в памяти не всплывало, даже отрывками.

Кое-как добравшись до ванной, он произвел полный осмотр.

Рана на плече, рана на ноге, тело в синяках и усталость, смертельная усталость. Нужно позвонить в Сенат и отменить встречи на сегодняшний день, а ему самому выспаться, отдохнуть, собраться с мыслями и возможно вспомнить. Вспомнить хоть что-то. Доковыляв до кабинета, он воспользовался интеркомом, без видеосвязи и оставил довольно короткое сообщение – Меня не будет, но я на связи.

- Я понимаю, не помнить куда положил ключ от машины, - бормотал он, садясь в кресло и потирая ногу, - или, когда в последний раз выносил мусор. Но такое… такое забыть.

Он закрыл глаза, попытался сосредоточиться. Не помогло. Потом наоборот, постарался расслабиться и отпустить мысли на самотек. Безрезультатно. Уже находясь в полудреме, он услышал звук входящего звонка на интеркоме. По видеосвязи вызывала Смирнова.

Он поднялся из удобного кресла и пересел на менее удобный стул. Нажав кнопку приема звонка и увидев лицо Смирновой, Жеребцов отметил, что выглядит та не очень свежо. Мешки под глазами, осунувшееся лицо говорили о бессонной ночи. Смирнова в свою очередь всматривалась в него. Молчание затягивалось.

- Товарищ Жеребцов, - наконец произнесла Смирнова – Что у вас произошло? Вы прекрасно знаете ситуацию в Городе…

Она хотела что-то добавить еще, но ее перебил голос генерала Соколова.

- Скажите ему. – услышал он генерала и что-то очень не понравилось Жеребцову в его голосе. Чуть позже он осознал, что голос был осипший и хриплый, от нахлынувших переживаний Соколова.

Смирнова повернулась к генералу, потом вновь посмотрела в интерком и произнесла:

- Мы потеряли их всех.

И Жеребцову не нужно было уточнять кого – всех? Он знал, о чем речь, вернее о ком.

И как только она это произнесла, Жеребцов заново увидел ее лицо – осунувшееся, постаревшее буквально на десятилетие за каждое из четырех, произнесенных ею слов. Словно она только это поняла, полностью осознала, признавшись об этом вслух.

И вдруг Жеребцов услышал свой голос. (Он вспомнил? Думал, что вспомнил?)

- На меня напали. Трое. В масках.

- Они? – Перебила Смирнова.

Жеребцов покачал головой.

- Маски светились в темноте, превращая их головы в яркие фонари…

- Что такое? – спросил он, - Вы не имеете права! – он сидел привязанный к стулу. Как они оказались у него в доме, оставалось загадкой. Когда успели его связать? Пока он спал? Возможно.

Один из его ночных «гостей» заорал:

- Здесь я задаю вопросы!!! – затем последовали два выстрела. После первого появилось жжение в руке, после второго - боль в ноге.

- Где ОНИ? – спросил, видимо, главный.

- Кто? – спросил, в свою очередь Жеребцов.

- Ты что, еврей? – спросил второй.

- Не понял… - Жеребцов опешил и крутил головой в разные стороны, пытаясь хоть как-то разглядеть своих пленителей.

- Только евреи отвечают вопросом на вопрос, Жеребцов! – заорал ему на ухо третий ночной «посетитель», который стоял за его спиной - А здесь вопросы задаем только мы. Усек? Не слышу!

Он вдавил пальцем место ранения руки и Жеребцов почувствовал, как пуля, застрявшая в мягких тканях, немного углубилась, причиняя свежую, острую боль.

- Д-д-даа. – На выдохе ответил Жеребцов.

- Где ОНИ? «Где убийцы?» —снова спросил первый…

- Я не… не знаю…

Голова у Жеребцова кружилась, фокус в глазах терялся и три человека, связавшие и подстрелившие его расплывались и медленно таяли…

«Неужели это конец.» - успел подумать он и отключился.

Дальнейшие воспоминания начинались с утреннего пробуждения в своей постели. При чем, кто бы ни были ночные посетители – наемники, сами убийцы или еще черт знает кто, они его заботливо раздели, перевязали раны, уложили в кровать и укрыли одеялом. Странно, но факт. Этими мыслями он не решился поделиться со Смирновой и Генералом. Он ограничился пересказом ночных событий сухими фактами: он был дома, на него напали, ранили и удалились.

Смирнова в свою очередь сообщила, что назначено собрание на 11 часов, но исходя из ситуации, позволила ему присутствовать на собрании используя интерком.

Смирнова отключилась, а Жеребцов остался на едине с вопросами в своей голове. Вопросами без ответов…

Виктор Наговицын открыл глаза после здорового сна и уже через несколько секунд пришел к выводу, что сегодня – великий день. И ему предстояло сделать его еще более великим и великолепным. Выйдя на улицу, он не переставал улыбаться – на улицах не было ни одного военного.

- Они все превратились в пепел – промурлыкал он себе под нос и добавил уже громко и уверенно: - Мама - анархия! Папа – стакан портвейна!

И вновь, и вновь его лицо озарялось улыбкой. Улыбкой нездорового человека.

Ни одного солдата.

Улыбочку!

Великолепно

Ни одной военной машины.

Улыбаемся!

Чудесно.

Ни одного патруля.

Держим, держим улыбку!

Бесподобно.

День начался хорошо, а продолжение должно быть еще лучше. Он зашагал в направлении центра города. По пути к нему присоединялись люди. По одиночке, по двое, по трое. Они здоровались с ним, с другими и шли за Виктором.

Да, великий день наступил. В этот день можно все. И он так долго его ждал, этот день. Иногда казалось, что ждал напрасно, но нет! Одно слово вобрало в себя все его чувства, по поводу этого великого дня. Оно наполняло его уверенностью и звучало внутри Виктора, как гимн. Гимн свободы.

АНАРХИЯ

БЕСПРЕДЕЛ

День, когда дозволено все.

Первая цель – супермаркет. «Продукты от Паши» - так он называется. Название так себе, но содержание пойдет! Тем более владелец, Дядя Паша, один из многих уродов с тугим кошельком, которых так ненавидел Виктор. Жлоб. Так он его называл. Нет, конечно, не вслух. Иначе не получишь продукты в кредит или немного алкоголя в неположенное время.

И вот именно он, магазин Жлоба Паши как раз по пути… по пути к свободе!

Они вошли в него. Около пятидесяти человек. Или больше… О, их много, и еще немножко. Виктор вновь улыбался.

И началась канитель: полетели витрины с товарами, начали сыпаться стекла и зеркала, посетители магазина кинулись к выходу, побросав свои покупки на пол.

Молодые ребята, кореша Виктора, без разбору били, крушили, хватали и уничтожали все на своем пути. Двое поймали молодую девчонку, для которой через несколько минут день перестал быть прекрасным, хорошим и даже так себе. Они, не стесняясь никого овладели ею по очереди и только потом посоветовали проваливать домой. Она вышла из супермаркета шатаясь и громко смеясь, ее порванное платье открывало грудь, она пыталась что-то сказать проходящим мимо магазина людям, но они обходили ее стороной. А потом, с ужасом оглядываясь, они шли дальше. Это не их проблема.

«Как вам такое общество?» - подумалось Виктору, который наблюдал за всем этим действом немного в сторонке.

Одни ребята добрались до кассовых аппаратов, другие набивали продуктовые тележки пойлом и едой, запасаясь на предстоящую вечеринку, третьи пили прямо на месте.

Виктор снова улыбнулся. Чего-то не хватало в этой великолепной картине. И тут он понял, отчего рассмеялся громким и чистым смехом счастливого человека: не слышно было сирен приближающихся патрулей. Тишина города, без военных, нет, не пугала, а вдохновляла его.

Свобода. Свобода мыслей и действий. О, мать ее, как это прекрасно. Как же долго он об этом мечтал.

Окинув взором весь магазин, он заметил фигуру, которая жалась к земле, но понемногу приближалась к задней двери супермаркета. Явно сам хозяин магазина пытался скрыться от разбушевавшейся толпы. Виктор не спеша, как кошка, которая уже наметила себе добычу, двинулся в сторону прячущейся фигуры. У самой двери, когда, казалось, уже ничто не помешает выскользнуть и исчезнуть, на плечо Павла Андреевича, владельца супермаркета «Продукты от Паши», легла чья-то рука, а голос, сладкий и немного мурлыкающий спросил:

- Дядя Паша, ты куда собрался?

Дядя Паша обернулся и окаменел. Конечно, он узнал голос Виктора, и если голос только претендовал на премию «Оскар», за лучший сладкий голос в фильме, то лицо Виктора уже получило его: искаженное злобным оскалом, яростью и презрением.

Дядя Паша попытался скинуть руку Виктора со своего плеча, но в этот момент кулак Наговицына полетел ему в нос. Он упал, из носа потекла кровь, а под глазами уже начали образовываться синяки гематом.

И тут Виктор Наговицын пустил в дело ноги.

- Ты, козел старый, ублюдок! – орал он, каждое слово подкрепляя крепким ударом ноги. – Всегда ненавидел таких как ты! Это вы все придумали! Взобрались, паскуды, на верх и срете оттуда на нас всех!

В такие моменты Виктор уже не мог себя остановить. А Дядя Паша корчился на полу под ударами Наговицына. Тот бил без разбору, куда попало, во рту Дядя Паша ощущал привкус своей крови, один глаз перестал видеть, заплыл от удара пятки, нос все больше распухал, все тело гудело, а левая рука, которой он пытался хоть как-то укрыться, наверняка была сломана от одного их десятков ударов.

И всего две мысли бились в его агонизирующем от боли мозгу:

«Хоть бы не убил! Хоть бы не убил!»

И тут же:

«Скорей бы умереть! Скорей бы умереть!»

Пнув Дядю Пашу в последний раз, запыхавшийся Наговицын плюнул в корчившееся тело и отвернулся. Выпустив пар, он вновь оглядел магазин, и улыбка вернулась на его лицо. Она выглядела такой светлой и безобидной и можно было подумать, что он только что прекратил светский обмен любезностями, а не избиение пожилого хозяина магазина.

Веселье явно продолжалось – некоторые развлекались тем, что били посуду, добивали витрины и холодильники, еще одни не уставая наливали и пили, кто-то в углу пользовал резиновую куклу из отдела секс-игрушек. Еще двое нашли в подсобке продавца и теперь с диким смехом пинали его подсрачниками по кругу. Бедняга получал не только по мягкому месту, но и не успевая повернуться по другим, более болезненным местам. Когда удавалось попасть не по заду, это вызывало дикий восторг со стороны его корешей.

Виктор прислушался: слышались крики, стоны, смех, звон разбивающегося стекла, но по-прежнему – никаких сирен, никакого визга тормозов патрульных машин, ни криков военных, ни голоса из рупора:

- Вы окружены! Входить по одному с поднятыми руками!

Нет.

Не было.

И не будет!

Он направился к выходу, пнув по дороге пустую тележку и не забыв прихватить упаковку пива.

Выйдя на улицу, он огляделся по сторонам. Сделав пару глотков пива и не увидев ничего интересного снаружи, он задумался о том, как продолжить такое замечательное начало дня.

- Как же сложно, оказывается, когда можно все! – пробормотал Виктор и повернулся к проему, который когда-то был дверью магазина.

Повысив голос, он прокричал:

- Ребята, заканчиваем! У нас еще много дел. Там, на площади у Сената нас ждет еще больше веселья!

Толпа в магазине на секунду замерла, потом побросала все свои «дела» и двинулась к выходу. Они все улыбались, как и Виктор, предвкушая новое развлечение.

- Нам теперь можно все! – крикнул Наговицын, а толпа поддержала:

- Да!

- У Сената столпилось тупое быдло – «Мызамир Мызамир» - блеют они, как овечки. Так давайте покажем им, какой мы хотим мир!

- Да!

Они продвигались к площади. Те, кто был на улицах, завидев толпу издалека, ретировались подальше, те кто был дома, запирали окна и задергивали шторы.

Они шли – кто с чем – кто с палкой, кто с ломом, кто с пистолетом. А у одного Виктор заметил гранату.

Они шли по улице, которая упиралась в площадь и была обращена лицом к Сенату. То есть весьма удобно заходили к «мызамировцам» со спины.

Уже ббыла видна кучка людей с флагами, лозунгами и плакатами. Они громко скандировали и размахивали флагами. Увлеченная своим занятием, организация «Мы за мир», до последнего момента не замечала приближение менее мирной толпы.

- Вперед ребятки! – выкрикнул Наговицын и сам перешел на бег.

Люди на площади только и успели, что обернуться на крик, когда взорвалась граната. Она угодила в самую гущу протестующих, скосив и разорвав на части добрую половину «мызамировцев». Оглушенные, покалеченные, в своей и чужой крови, те кто мог еще передвигаться рассыпались в разные стороны. Но каждого из них настигала пуля, сбивала палка, резал нож. Через несколько минут после команды к атаке, Виктор оглядел площадь и сплюнул на валяющийся под ногами флаг. Он осматривал площадь и видел на ней только своих товарищей. Они вытирали ножи, проверяли обоймы и были готовы на новые «подвиги».

Взгляд блуждал по трупам, пустым улицам и наконец обратился к сенату. Окна, которые осматривал своим взглядом Виктор, выглядели пустыми и одинокими, но он все же поднял руку и помахал невидимым обитателям этого здания, воплощающего власть в Городе. Ему было плевать, видит его кто-либо и его приветственные взмахи или нет. Какая разница? Главное они увидят результат его трудов.

Он обратился к своим ребятам, которые уже поглядывали на здание Сената и велел всем покинуть площадь. Сквозь недовольный ропот он произнес:

- Не стоит тратить на них, Сенаторов, наше время, друзья! Они не смогут нам помешать и дальше веселиться! Огой! Они не смогут!

Толпа вооруженных анархистов покидала площадь. Наговицын снова окинул взглядом округу, довольно ухмыльнулся и сделал шаг вслед своим товарищам.

Вдруг чья-то рука схватила и сжала его ногу. Он посмотрел вниз и увидел женщину, лежавшую у его ног. У нее изо рта шла кровь, она что-то хрипела, и Виктор расслышал одно слово: «Звери!»

Он вырвал из ее руки свою ногу и зашагал прочь. «Звери» - вертелось в голове.

«О! Да! Еще какие звери! Хищные, злые и беспощадные».

Он улыбнулся. В который раз за сегодняшний день – улыбнулся!

Смирнова видела все, что случилось на площади. Она кусала губы, пыталась не смотреть, но смотрела и вскипала от бессильной ярости. Они не могли им помочь. Да, она призналась наконец сама себе, что без охраны и армии – сами Сенаторы бессильны.

После трагедии, один из мародеров, наверняка главарь, поприветствовал их рукой. И каждый взмах отбивался в ее сердце, делая его капельку жестче и беспощадней.

Надвигалась ночь…

8

НОЧЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Голд снова стоял в кругу и ставил задачу на сегодняшнюю ночь.

- Надеюсь, эта ночь будет последней. – пробормотал Стил.

Голд пожал плечами.

- Неизвестно. Если завтра случится, то же, что сегодня в супермаркете и на площади, мы еще и милицией станем. Итак? Всем ясна задача?

Люди в масках кивнули.

Сильвер, Голд и Стил. отправятся к Генералу. Остальные займутся Наговицыным и его бандой. Городу не по душе их «инициативная деятельность».

Подойдя к дому Генерала, Голд и его спутники увидели единственное освещенное окно в доме.

- Он в кабинете – произнес Сильвер и посмотрел на Голда, ожидая указаний.

- Не спится ему – добавил Стил.

- Тем лучше, - ответил Голд – Не придется вытаскивать из постели.

Дверь в дом Генерала была приоткрыта, словно он ждал гостей. А может быть и ожидал их, предчувствуя, что настал его черед увидеть ночных Убийц.

Войдя в кабинет, трое в масках огляделись, Стил. и Сильвер сделали шаг в сторону и держали на готове оружие. В полумраке они увидели кресло, повернутое к окну. На столе ничего не было, кроме пистолета, который лежал по середине. Из кресла донесся голос.

- Я ждал вас. Знал, что вы придете.

Голд сделал шаг вперед. Кресло повернулось к ним и в них уперся пристальный взгляд Генерала. Лицо человека в кресле было осунувшимся, с мешками под глазами и сам вид Генерала вызывал жалость. Но они пришли не жалеть его, но судить.

- Генерал Соколов – начал Голд – Именем Города, Вы обвиняетесь в действиях, направленных на разрушение Города. Этих действий достаточно для вынесения смертного приговора.

Голд подал знак. Сильвер и Стил. подняли оружие и приготовились привести приговор в исполнение.

- Погодите минуту, прошу вас. – произнес Генерал. Его рука тянется к пистолету, взгляд прикован к палачам, но Голд не дает команду стрелять.

Взяв пистолет, Генерал внимательно его осмотрел, словно никогда ранее не видел свое оружие. Закончив осмотр, он поднял глаза на Голда и произнес:

- Я хотел убить себя еще днем. – пауза – Мне теперь незачем жить. Один выстрел и вам не было бы необходимости приходить ко мне. – взгляд снова вернулся к пистолету, словно он притягивал его, манил своей смертельной прелестью.

- Но… - он вновь поднял глаза, на секунду, и снова вернул взгляд на оружие. – Мне хотелось узнать. Спросить вас. Зачем все это? Какая конечная цель? Или я многого прошу у вас?

Голд задумался. Генерал конечно же мог покончить с собой, но останавливало его желание знать, владеть информацией. Может быть, он имеет право знать? Хотя бы перед смертью.

Голд кивнул.

- Задавайте вопросы. И если я знаю ответ, вы его получите.

Генерал, казалось, оживился: положил пистолет на стол, открылл ящик (трое, стоявшие вокруг генерала, напряглись) и вынул лист бумаги. Соколов прокашлялся и начал задавать вопросы, читая их с листа. Он долго думал над этими вопросами и, что бы ничего не упустить, все записал на бумагу.

- На кого вы работаете? Кто вас послал? – спросил он таким тоном, как буд-то бы не он, а ОНИ были у него на мушке, а он вел допрос.

- Город. Сам Город.

Генерал кивнул.

- Чего вы добиваетесь? Какова ваша цель?

- Мы получили приказ уничтожить Войну.

- Но это же невозможно – сказал Генерал – Она была, есть и будет.

Голд пожал плечами:

- Приказы не обсуждаются.

Снова кивок Соколова

(Это бесполезно)

Пронеслось в голове

(Спорить не стоит)

- Кто вы? – вопрос с бумаги.

- Я не знаю… Просто убийцы.

- Банально – произнес Генерал

Теперь кивнул Голд.

Генерал задал все вопросы, написанные на бумаге. Вроде бы все. Но глаза его вдруг вспыхнули, а уста уже произносили еще один:

- Что будет потом? Когда вы убьете меня, последнего военного?

Голд вновь пожал плечами. Он действительно не знал. Город с каждой новой ночью, казалось, все глубже погружается в безумие. Безумие какого-то особого высшего вида и ожидать от него можно все что угодно.

- Наговицын? – спросил Генерал и посмотрел на свой пистолет.

- Будет уничтожен.

Соколов вздохнул и взял пистолет в руки. Стил и Сильвер вскинули оружие, но Голд, жестом, остановил их.

- Спасибо, - сказал Генерал и приставил дуло к подбородку. Закрыл глаза и спустил курок.

Брызги крови и отшметки мозгов полетели на стену. Потоки крови стекали по фотографии, висящей на стене. На ней – Соколов в парадной форме с орденами.

Голд направился к койке, снял с нее покрывало и накрыл Генерала.

- Он умер, как солдат.

Стил кивнул, а Сильвер добавил:

- Храбрый солдат.

Меджис бежала за Наговицыным. За ней мчались Оливерс и Брониген. Наговицын был прытким малым: он ушел через окно, по пожарной лестнице, буквально за минуту до того, как они ворвались в его «берлогу».

Он чуял, что они придут. У него нюх на такие вещи. Этот нюх никогда не подводил его и, в большинстве случаев, выпутывал его из переделок и Наговицын уходил от ответственности. Как говорят: «Выходил сухим из воды». Его нюх на опасность был более чем полезен при его «профессии».

Ему удавалось провернуть сумашедшие дела, воплотить бредовые идеи и, когда все его сообщники умирали или попадали за решетку, он, Наговицын, был все еще на свободе. Он снимал куш: все деньги, товар доставался ему и только ему. А сообщников он заводил новых.

Но деньги никогда не держались в его руках. Он считал себя ужасным мотом, но ничего не мог с собой поделать. Были деньги – он их тратил, не было денег – он их доставал. Поэтому путь преступлений не обрывался. Он называл себя Джентльменом удачи.

Вот и сейчас нюх не подвел его. Но, как оказалось, чутье сработало в последнюю минуту. Он успел бежать, но один из Них, все же заметил его.

Виктор свернул в переулок, впереди замаячил дом и подъезд, в котором он поспешно укрылся. Эта сучка, что преследует его, не знает на кого нарвалась. Он им покажет. Ей и ее дружкам. Он не баран на бойне или кто-то там еще. Он – Виктор Наговицын. Этим все сказано.

Он вынырнул с другой стороны дома и понесся к кинотеатру. Вскочив в дверь, он скрылся в фойе.

Меджис видела, как Наговицин вскочил в кинотеатр. Она пошла чуть замедлив шаг. К ней присоединились, тяжело дышащие, Оливерс и Брониген.

- Ему бы на Весенних состязаниях медали получать – заметил Оливерс.

Брониген рассмеялся, а Меджис слегка улыбнулась.

Что-то творилось внутри нее. Она не знала почему, но ей лично хотелось разорвать Наговицына – убить, не оставив и следа от него.

Нет.

Вначале покалечить, а после – убить.

Что-то он совершил очень плохое, очень личное для нее. Хотя она не понимала, не помнила, не знала.

Что?

Что он сделал?

Неважно.

Они вошли в кинотеатр.

- Оливерс – на право, Брониген – на лево. Я проверю зал – сказала Меджис и они разошлись. – Через десять минут встречаемся в холле.

Она вошла в темный зал и включила фонарь на автомате. Вдруг загорелся белым экран.

- Начнем сеанс – услышала она голос из колонок на стенах.

Появилась картинка, полилась музыка. Фильм был старый, а слова песни показались ей знакомыми. Она двинулась к будке киномеханика. Она знала, что Наговицын там. И знала, что он ее ждет.

Не думай о секундах свысока…

Она поднималась на второй этаж

Мгновенья, мгновенья, мгновенья

Меджис ворвалась в кинооператорскую и начала стрелять. Аппарат замер, а на экране осталась картинка: человек в немецкой военной форме СС.

Наговицын напал на нее сзади.

Автомат выбит из рук, а он ее душит. Черные круги поплыли перед глазами, но она все же смогла ударить его локтем. Он упал. Все еще тяжело дыша, она обернулась т нанесла ему удар ногой в лицо.

Очухался Наговицын в кресле. Он попытался встать, но веревка, которой он был привязан, больно впилась в грудь. Оглядевшись, он увидел троих в масках. Они стояли напротив и разглядывали его. Один из них обратился к стерве, что вырубила его:

- Почему ты его сразу не убила? – это был Оливерс.

- Не знаю – соврала Меджис.

Она знала. Она хотела видеть страх в его глазах.

- Сука! – выпалил Наговицын.

- Ты ба! Дитятко проснулось – Засюсюкал Бротиген – Сейчас мы тебя покормим… свинцом. – добавил он.

- Хватит – отрезала Меджис

- Вы все сделаны из дерьма – неизвестно к чему заявил Наговицын.

- Сейчас я тебе покажу из чего ТЫ сделан! – Оливерс поднял автомат.

- Нет, погоди. Это для него очень легкая смерть.

- Но что мы с ним будем делать?

- Еще не знаю. Нужно подумать.

- И в мозгах у вас дерьмо – апатично заявил Наговицын.

- Мед, дай я его тресну. – попросил Брониген.

- Валяй – ответила она.

Удар был четко в нос. Кровь, алая и теплая потекла ему в рот. Он захлопал глазами, сглотнул и только тогда заорал:

- Суки, вашу мать! Вам конец! Я вас запомнил. Вам не жить! Вы думаете я один?! Нас много!

- Иных уж нет – спокойно заявила Меджис, достала нож и подошла к Виктору – Сейчас мы поиграем – буквально прошептала она у него над ухом.

Оливерс рассмеялся а Брониген расплылся в улыбке.

Положив его руку на быльце кресла, она отвела в сторону его мизинец и приставила к нему нож. Прицелившись, она подняла руку с ножом и, опуская ее и отсекая мизинец, сказала:

- Это – за супермаркет!

Слова эти удивили ее. Она знала, что он в чем-то виновен, но в чем именно им не сообщили. Но каким то образом она знала.

Безымянный приготовлен, а Наговицын, закусив губу скулит. По быльцу стекает кровь, а глаза его прикованы к пальцу, что лежит на полу. Когда-то давно, он сломал мизинец о баскетбольный мяч, но это уже не важно. Это было семь лет назад. Да, семь, а кажется сотню или две. Они играли в баскетбол. Он неудачно принял мяч, выставив под него мизинец. Виктор вскрикнул тогда. Перелом. Гипс.

А теперь он уже не сможет сломать мизинец. И вообще, вопрос сейчас другой: доживет ли он до следующего дня? Или проживет ли он еще пол часа?

Скорее нет, чем да. Скорее нет.

Он перевел взгляд на безымянный палец. Следующий. Увидев татуировку: буквы НВ в центре перстня, он вспомнил, как было больно, когда он делал это художество. Теперь ее не будет.

(Что за бред лезет в голову)

Пронеслась мысль

(лишь бы не думать о боли)

- Нет! Не надо! Пожалуйста!

- Оппаньки! Как мы заговорили – сказал Брониген. – А где же высказывания про дерьмо?

Нож опустился вниз.

- Это – за площадь!

Средний палец на готове.

(не думать о боли)

Слезы, невольно, катятся по щекам.

Средний палец. Сколько раз он выражал этим пальцем свое презрение к НИМ, к людям с толстыми кошельками и шикарными костюмами. Или к военным.

Нож сделал свое дело, а Наговицын вновь заорал.

- Это за то, что ты есть! – Меджис была в ударе.

- Нет! Нет! – кричал он, а нож уже нацелился на указательный палец.

Раздался выстрел. Это Оливерс прострелил Наговицыну ногу.

- Помолчи – попросил он при этом.

(Почему я не теряю сознание)

Подумалось ему

(Почему)

- Вот тебе сынок – Божья кара – прощебетал Брониген в такт ножа, опустившегося в четвертый раз.

(Он прав Кара кара Не знаю кто такая Божья, но он…)

(Кара Боль Боль Кара Кара болью Боль это кара)

- А-А-А! – крик как стон вырвался из него.

Меджис прострелила ему вторую ногу. Надавила на рану. Новая гримаса боли доставила ей новое удовольствие.

- Ты труп – рявкнула она ему в лицо – Привыкай!

- Сука! – выдохнул он

Теперь они немного отошли от кресла. Автоматы взлетели вверх и заработали одновременно.

- Поиграли и хватит. – Сказала Меджис.

Она была довольна: сто отверстий в одном теле – это круто. Высший класс.

Голд и еще семеро сидели в доме. Голду казалось, что он когда-то уже бывал здесь. Все было знакомым. На минуту он подумал, что это дом его детства. Детства, которое стерлось из памяти и состояло из нескольких расплывчатых картинок, являвшихся в его редких снах.

- Чего мы здесь ждем? – поинтересовался Платдорф.

Он сидел на стуле у старой радиолы. Словно в ответ на его вопрос раздалось шипение и зазвучала музыка:

Мы живем в городе братской любви,

Нас помнят, пока мы мешаем другим.

Мы живём в городе братской любви,

Братской любви, братской любви.

(Nautilus Pompilius – «Город братской любви»)

- Привет, мои верные солдаты – раздался голос Города из радиолы.

- Мы рады приветствовать тебя, наш Генерал. – произнес Голд – Наша миссия выполнена!

- О, нет! Еще нет! – прохихикал Город.

- Но военные уничтожены. – возразила Меджис – Одни покоятся в братской могиле…

- Иных пепел развеян по ветру – закончил Сильвер.

ЧАСТЬ II

ЧИСТКА

Затем они устремились на тех,

Кто ковал смертельный металл,

На тех, кто сеял солдатский хлеб

И на тех, кто его собирал.

Nautilus Pompilius – «Красные листья»

Папка: Город

Файл: Статистика

Жители:

а) всего: 51398

б) мужчины:

1) военные: 0

2) гражданские: 9391

в) женщины: 33581

г) дети: 8898

1

НОЧЬ ПЯТАЯ

Кирилл Величко был основным поставщиком оружия военным Города. На него работали семь тысяч человек, у него был шикарный дом, машина, шофер, прислуга и вечный антивоенный билет – освобождение от военной службы. И все это исчезло, испарилось за одну ночь. Словно замкнутая цепь, одна неудача сменялась другой.

Не стало военных. Некому стало продавать оружие, некому ремонтировать его. Он уволил рабочих сразу после пожара – началась забастовка. Он выплатил компенсации тем же днем. Денег не хватило, и он продал машину, уволил шофера вслед проданной машине, а служанка ушла сама после скандала за ужином.

Остался только дом. Компенсации съела все остальное. Только теперь дом выглядел пустым и заброшенным. Мебель тоже ушла с молотка. Величко бродил по коридорам и комнатам, натыкаясь на пустоту и тишину. Как все-таки быстро все произошло. Он не выносил одиночества. Если бы все это происходило постепенно, а не так: в один день бабах и все, он бы привык, смирился. Он звонил нескольким приятелям, но у них были свои не менее крупные проблемы.

Прошлой ночью исчезли остатки оружия. Вероятнее всего были затоплены.

Сегодня утром Величко был в Сенате, но там сказали, что ничем помочь не могут. Сенаторы сами выглядели измученными. Кирилл еще подумал: «А почему они еще живы?» Он прошелся по нескольким кабинетам, пытаясь выбить хоть какую-то компенсацию

(Он? Магнат, основной поставщик. Невозможно представить, но факт!)

лично для себя. Но тщетно. Ему отказали во всех кабинетах и он ушел ни с чем.

Надвигался очередной (только второй!) скучный вечер. Но ему хватило и одного, вчерашнего, что бы впасть в апатию. Кирилл тупо смотрел телевизор.

Диктор улыбался.

(как всегда)

И сообщал последние новости.

Сенаторы добились перемирия.

(какова новость)

Мимоходом сообщили о смерти членов банды Наговицына и кончине его самого.

(браво)

Он аплодировал.

(это сделали тоже ОНИ)

Он уверен в этом.

ОНИ. Те, кто его разорил. Те, кто лишил его фабрики, шофера, прислуги и еще многого. Те, к кому он испытывает ненависть. Только ее! Он готов вцепиться им в глотки и разодрать их поганые маски в клочья.

Внизу хлопнула входная дверь. Он вышел к лестнице и посмотрел вниз.

- Кто там? – вырвалось у него.

Голос полетел вниз и разбился о голые стены и пустоту дома. Ситуация ему казалась комичной, нереальной, как в фильмах, что показывают по ретро-каналу «Ностальгия».

Но, он не спустился вниз, как в фильмах, проверить. Он кинулся к шкафу, единственному который не ушел за долги. Там лежит его верный друг – автомат Калашникова модернизированный.

Открыв шкаф, он обомлел. На него смотрел человек. На нем была маска. Она сверкнула на свету, не оставляя надежды на то, что это ему привиделось. Величко резко развернулся и… упал. Позади него стояли еще двое.

Они подняли его под руки и понесли в комнату, где он пять минут назад смотрел новости. Усадили на диван и теперь Кирилл сидел на нем и крутил головой. Вдруг он вскочил, сам не ожидая от себя такого действия, но его тут же усадили обратно.

- Нет. Нет. Нет. – лепетал он – Не надо.

Меджис ненавидела людей, ноющих перед смертью. Приятнее слушать проклятия в свою сторону, как от Наговицына, например, чем нытье взрослых мужиков. А Оливерс и Никсон, казалось, вовсе не замечают его лепет.

Она так не может.

- Заткнись – процедила она и начала зачитывать приговор: - Кирилл Величко, вы обвиняетесь в поставках вооружений военным силам Города, что позволяет суду вынести приговор.

Она замолчала, увидев, как его лицо засветилось надеждой.

- Так вы будете меня судить? – спросил он и рассмеялся. Смех сквозь слезы был хриплым. – Хочу предупредить – у меня будут лучшие адвокаты.

- Они тебе не понадобятся – заявил Оливерс

Улыбка сползла с лица Величко.

- Почему это? – спросил он.

- Суд уже завершен и приговор уже вынесен. – ответил Никсон и улыбнулся под маской. Если бы Величко увидел эту обворожительную, в кавычках, улыбку, он бы тут же умер от страха.

- Приговор – смерть – произнесла Меджис и взвела курок.

- Как? Как смерть? За что? Но я ведь

Раздался выстрел. Три капли крови упали на экран телевизора и медленно потекли вниз.

Голд собрал всех на площади. В который раз он давал указания.

- Новая миссия. Все об этом знают. Мы убьем всех. – заявил он – Приказы Города не обсуждаются.

Меджис было открыла рот, но в последний момент передумала и промолчала. Но сказал Никсон:

- Это пятьдесят тысяч человек. По тысяче за ночь. – он прикинул в уме – Это два месяца.

- Нужно управиться за две ночи. – сказал Голд.

Они кивнули и разошлись.

Никто, никогда, ни за что, ни по какому поводу не спорит с Голдом, а значит с Городом.

Голд и Стил вышли к дому Александра Белкина. Он поставлял военным хлеб. С ночи пожарища его доходы резко упали. Главный заказчик перестал существовать. Но его положение все же было лучше, чем у Величко. Он висел на краю пропасти, у которой стояла табличка «Разорение», но все еще цеплялся за острые камни слабеющими руками. И его жизненное кредо: «Я самый оптимистичный оптимист» оставалось с ним.

Этим вечером, вторым после пожара, он ел непроданные булочки. Экономия на лицо. Он пил чай, который заваривал третий раз. Он перешел на диету, которую называл «хлебо-булочная осада». Вчера днем он хотел продать машину, но покупателей не было. Заправить ее было не за что, и поэтому он целый день ходил пешком, пытаясь что-то решить. Прошлой ночью он начал жечь мебель, чтобы согреться, так как отказался от газового отопления, за которое нужно было платить. Решил оставить только необходимое. Он хотел продать дом, но не нашел покупателя, как и на машину.

(И вряд ли найду с такой кутерьмой)

Думал он, но не отчаивался.

Он крутился, как белка в колесе. Сегодня утром он сократил рабочих, но не сэкономил ни копейки – все «съела» компенсация по увольнению. Он отказался от электричества и теперь сидел при свечах.

В дом вошли двое.

- Приятного аппетита. – услышал Белкин голос за спиной.

Прожевав, он ответил:

- Спасибо.

И повернулся.

Двое. В масках. На маски падают призрачные блики от свечей.

- Кто вы? – спросил он и, вдруг, замахал руками – Нет. Нет. Не отвечайте! Дайте угадаю. Вы – те самые убийцы в масках!

Голд кивнул.

- И теперь вы хотите, что бы я поставлял хлеб вам! – оживился Белкин.

Стил покачал головой, а Голд произнес:

- Мы пришли судить тебя.

- Меня? За что?

Вместо ответа Голд начал зачитывать приговор:

- Александр Белкин, вы обвиняетесь в поставках продовольствия вооруженным силам Города, что позволяет суду вынести приговор…

- Погодите, ребята! – прервал он Голда – У меня было пять тысяч рабочих, которые так же виноваты, как и я, судя по вашим словам. Неужели и их вы будете судить?

- Они уже осуждены и приговор приводится в исполнение. – ответил Голд.

- И каков приговор? – поинтересовался Белкин так праздно, будто бы они обсуждали это сидя в кафе попивая пиво. Хотя на него сейчас были направлены два автомата.

- Смерть. – произнес Голд.

Стил ждал реакции.

- Что? Все пять тысяч?

- Да.

- И я?

- Да.

- Прекрасно, - сказал Белкин. – Могу я доесть?

Голд кивнул. Они не спешили.

Стил почесал голову: или он еще не понял, или он что-то задумал, или у мужика просто стальные нервы. Одно из трех.

Он то не знал, что имеет дело с самым оптимистичным оптимистом в Городе.

- Я умру быстро? – спросил Белкин, жуя булочку – У! – воскликнул он, заставив Стила немного вспотеть – Что это я?! Будете булочки? Собственного производства.

Голд и Стил покачали головами.

(Вот это мужик дает)

Пронеслось в голове у Стила.

Когда он доел – они ушли.

Платдорф и Брониген шли по «Седьмой» улице. Они уже «сделали» два квартала. Осталось три. По подсчетам – полторы тысячи человек. Один дом – пять минут. За час двенадцать домов. Хороший темп.

- Знаешь, Брон – сказал Платдорф на входе в следующий дом.

- Что?

- Я решил…

- Что ты решил? – спросил Брониген.

- Я буду коллекционером.

- Да? – удивился тот.

- Ага.

- И что будешь коллекционировать?

- Мизинцы.

Брониген на секунду остановился.

(Плат с каждым часом все больше сходит с ума)

Подумал он.

А Платдорфа забавляла мысль о коллекционировании. Да еще таком необычном.

Он все еще мог контролировать себя, но с каждым часом новой ночи это было делать все труднее и труднее. Он хотел убивать и убивал. И с каждым мертвым ему это все больше нравилось.

Контроль. Контролировать себя – повторял он, но чувствовал, что теряет контроль… Он уходит от него по темной дороге, направляясь на встречу с безумием.

Платдорф двинулся. Двинулся в тот момент, когда решил, что готов коллекционировать мизинцы убитых им людей.

Лед тронулся и Платдорф оказался на самой шаткой льдине, которая крошилась, ломалась и с каждым новым убийством становилась эта льдина все меньше и тоньше.

Ему уже казалось, что убить человека есть великий подвиг. Тем более, что у них миссия. Миссия свыше.

Платдорф вломился в квартиру. Три выстрела - три трупа. Он опустился на корточки перед одним из мертвых и задумался:

- Какой взять? – спросил он у себя – Правый или левый?

(Может оба)

Подумал он

- Нет. Правый. – решил он.

- Почему правый? – спросил он себя через секунду – Может быть кто-то из них левша?

- Тогда левый.

- Плат? – услышал он голос Бронигена

- Чего?

- Ты там скоро? Что-то случилось?

- Нет, все в порядке. Сейчас иду – сказал он и отрезал три ПРАВЫХ мизинца.

Кровь вытекала из обрубков

(положу я их в карман)

но никто ее уже не видел.

2

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Берег реки заполнили жители. Повсюду спускали лодки. Бежали семьями, домами и целыми районами. Некоторые пускались вплавь, но таких были единицы. Самоубийство. Холодная вода. Судорга. Нет сил двигаться. Кто-то идет ко дну.

Несколько лодок отделились от берега. За ними последовали остальные. Вот уже река превратилась в живой поток. Сотни лодок и тысячи пассажиров. Они гребли, подгребали, плескали воду, выбирая ее из перегруженых лодок. Некоторые просто сидели, с надеждо глядя на тот спасительный берег, где нет убийц и где безопасно.

День принес неприятные новости. Убийцы начали уничтожать гражданских.

Этой ночью погибли многие. Но они, те кто в лодках, выберутся отсюда. И плевать на власть, на Сенат, на дом, на Город.

Вот уже середина реки. Расстояние до берега с каждой минутой уменьшается. Еще чуть-чуть и они на свободе, они в безоасности.

Стало известно, что полностью истреблены двадцать четыре квартала. Кое-где занялись пожары, но тушить их было некому. К счастью – пошел дождь.

Но тут, первая лодка, которая вырвалась вперед, накренилась и перевернулась. Раздались крики о помощи. Следовавшие за первой две лодки, под напором позади идущих суденышек, погребли орущих под собой. И в ту же секунду их разнесло на части. Еще одна лодка дала течь и шла ко дну. Еще две лодки, захваченные металлическими крюками погрузились под воду. Еще несколько подлетели над водой и перевернулись, вытряхнув пассажиров в холодную воду. Они трепыхались в ледяной воде, когда их суденышки накрыли их сверху.

Мысль о побеге через реку, казалось, пришла всем сразу. Какой-то мысленный толчок, заставил всех поверить в спасение. Они с энтузиазмом восприняли эту идею. Лучше что-то делать, чем ждать смерти. Все верно, но…

Кто-то закричал:

- Назад! Охранная система! Назад!

Но паника уже была здесь. Лодки неслись вперед, надеясь на удачу. Они горели, тонули, переворачивались, взлетали над водой, давили пассажиров, падали на другие лодки, которые занимали их место.

Река превратилась в ад. В место о котором они давно забыли, как забыли кто такой Господь и Иисус. Крики, скрип досок, скрежет металла – все смешалось в ужасную какафонию.

Берег опустел. Ибо и на нем были жертвы среди людей, не успевших сесть в лодки смерти, и наблюдавших за гибелью плывущих. Берег поливал свинцом невидимый враг.

Одна, всего одна, лодка добралась таки до спасительного берега «свободы», но тут же вспыхнула, словно облитая бензином.

Люди тонули, корчились от боли и шли на дно. Женщина, подняв руки к верху, молила спасти ее годовалого сына. Сама она уже сдалась. Кто-то подхватил ребенка, но через миг сам запылал факелом на своей лодке. Он прижал ребенка к груди и прыгнул в воду, что бы загасить огонь. Когда он вынырнул, мальчик на его руках был мертв. От ребенка пахло горелым мясом и человек отбросил его в сторону, как тряпичную куклу. Не выдержав, он начал кричать.

Лодки быстро заполнили берег. Многие из жителей просто их украли, выламывая двери сарайчиков, где лодки хранились. Хаотичная подготовка к отплытию привела к дракам. Трое забивали женщину ногами. Она пыталась увести их двуместную лодку. Она уже не кричала, а просто лежала на земле, принимая удары и что-то бормоча.

- Люди… ребенок… маленький… совсем… жить… надо…

Двое доплыли назад и, под градом пуль, спаслись в Городе. Еще трое упали на берегу. Одному из них разорвало голову и из шеи бил алый поток. Вода в реке, по цвету напоминала красное вино. Множество тел, оставались на поверхности, но невидимые руки утаскивали их на дно.

Человек, кричавший об охранной системе, плыл к берегу. Кто-то или что-то схватило его за ногу и потянуло вниз. Он набрал побольше воздуха, нырнул и достал нож. Полоснув ножом нечто, державшее его, он ничего не добился, хватка не ослабла, а нож лишь проскрежетал о метал. Он глянул вверх. Солнце неярким светом пробивалось сквозь воду и постепенно тускнело. С каждым метром погружаясь в пучину реки, он все более терял надежду. Он трепыхнулся, потом еще и затих. Его уже мертвые и пустые глаза все смотрели вверх.

Жертвы реки и охранной системы по оценке Главного Компьютера Города:

Мужчины: 4843

Женщины: 3625

Дети: 1788

Всего: 10256

Женщина, выбравшись на берег, упала. Она тяжело дышала и рыдала. Ее дочь осталась там – в воде! Она все еще слышала ее последний крик

- Мамочка, помоги мне! Мамочка!

Она била кулаками о песок. Он забился ей в рот и скрежетал на зубах. И этот скрип тоже напоминал ей о дочери, катающейся на ржавой качели у дома. Тот же звук.

Она с трудом поднялась на ноги и качаясь из стороны в сторону пошла в воду. Стальная рука обняла ее и понесла к дочери.

Над рекой раздался голос:

- ВЫ НАРУШИЛИ ГРАНИЦУ СВОБОДНОГО ГОРОДА. ПРОСЬБА ПОКИНУТЬ ТЕРРИТОРИАЛЬНЫЕ ВОДЫ В ТЕЧЕНИЕ 30 СЕКУНД. ВНИМАНИЕ! ВЫ НАРУШИЛИ ГРАНИЦУ…

Но никто не внимал этому голосу. Голосу Генерала Соколова. Он мог бы гордиться Охранной Системой.

Мог бы, если бы мог.

К полудню, на площади у Сената, собралась толпа. На площади присутствовали все, за исключением квартала стариков и рабочих, которые продолжали ходить на службу. Люди желали услышать Сенаторов. Они боялись, что их убьют. Убьют этой ночью, а если не этой, так следующей. Они переговаривались друг с другом: этой ночью умер кто-то из знакомых или коллег.

Те, кто спасся из пасти реки, утверждали, что сбежать невозможно. Они оказались в ловушке. Они ждут команды сверху, но Сенаторы бездействуют. Никто не был готов к такому кошмару.

И была еще одна причина.

И она была главной.

И никто о этой причине не знал, даже Сенаторы.

Но…

Но она все-таки была.

Она есть.

Утром в Сенате состоялось очередное совещание. На нем уже смог присутствовать Жеребцов, хотя плечо еще ныло и он хромал.

Как всегда, начала Смирнова. Она дала полный отчет.

Они не могли ничего сделать. Они не могли гарантировать людям безопасность. Так же, она высказала свое удивление, что они, Сенаторы, все еще живы.

(Мы живы зачем почему кто знает я нет)

Они не могли ничего сделать. Они не могли остановить тех, кто плыл по реке.

Кормилов высказал мысль, что их оставили на десерт. Еще он сказал о побеге:

- Мы можем улететь. Сесть в вертолет и удрать отсюда к чертовой бабушке.

- Мы не сможем – ответила Смирнова.

- Почему? – спросил он, приподнявшись в кресле. – Мы же Сенаторы, елки-палки!

- СОГ – сказал Гребняк – Система Охраны Города не выпустит нас. Мы погибнем так же, как и люди на реке.

- Ее можно отключить – заметил Баранов.

- Код отключения знал только Генерал – ответила Смирнова.

- А он не догадался оставить код, когда стрелялся!? Или он хотел, что б и мы загнулись? – взволнованно спросил Кормилов.

- Не знаю, что он хотел, а чего нет. – выдохнула Смирнова.

- Мы просто должны остаться здесь. – сказал Жеребцов.

- Я никому ничего не должен – пробормотал Баранов.

- Нет, не в том смысле, что мы просто должны. Это не тот долг, который можно отдать, - поправил он себя – Это наш ДОЛГ, наша судьба, если можно так выразиться. Мы умрем вместе с теми, кто нас выбирал.

- Но я не хочу. – сказал Кормилов

- Никто не хочет, - заметил Коробейников.

Один Добрынин сидел молча. Ночью ему снился сон. И, хотя он и не верил снам, он сейчас обдумывал свое сновидение.

Добрынин помнил, что где-то был. Он брел по коридору. Вдали виднелся свет. Добрынин шел к свету, а тот становился все ярче и ярче, а сам Добрынин все меньше и меньше. И вот свет окутал его со всех сторон. Он остался одной темной точкой на белоснежном фоне. Он продолжал идти, а впереди теперь он видел тьму. Он шел теперь не один, к нему присоединялись люди. По одному, по два. А всего семеро. И стало их восемь.

- Кто-то вырубил свет. – голос Коробейникова. Добрынин его узнал

- Ребята, включить фонари! – это Гребняк.

Они зажгли фонари, и Добрынин остолбенел. Он был ошарашен: вокруг него стояли ОНИ!

ОНИ пришли за ним.

Но что ему мешает их разглядеть?

Маски.

Он и сам в маске.

Он один из НИХ.

Но голоса!

Их голоса! Голоса Сенаторов!

Они – это ОНИ!

- Снимите маски. – сказал один из НИХ\НАС.

Его голос Добрынин не узнал.

Они обнажили лица.

Все здесь: Смирнова, Кормилов, Гребняк, Баранов, Жеребцов, Коробейников и он, Добрынин.

Один не снял маску.

Кто он?

Лица начали удаляться, все закружилось, послышался смех и их голоса.

- Мы всех перебьём

Смирнова.

- Город нам приказал.

Жеребцов.

- Город дал приказ.

Коробейников.

- Приказы не обсуждают.

- Мы убьём войну.

- Мы её уничтожим.

Теперь он не шёл - он бежал. Он рвался к свету. Когда свет поглотил его, он забыл их лица. Они не стёрлись из его памяти.

Остались голоса. Только они.

Маски и голоса.

Голоса и маски.

Восьмая маска – золотая. Его голос звучал более отчётливо.

Снимите маски.

Мы убьём войну.

Он закрыл глаза и слушал. Слушал он сенаторов, своих коллег. Вслушиваясь в их голоса, ему стало страшно.

Он узнал их. Это они.

ОНИ ЭТО ОНИ. То есть сенаторы - это убийцы.

(абсурд не может быть)

уверял он себя, но его уши утверждали обратное. Мозг выдвигал множество отговорок и вариантов.

За один он уцепился.

(убийца восемь, а нас, сенаторов всего семеро)

Кто восьмой?

Наверняка тот, кто имеет власть. А в свою очередь кто-то стоящий выше -имеет власть над ним.

Он выкинул весь этот бред из головы.

Он перестал верить, что это ОНИ.

Так было легче.

Хорошие новости этого дня:

Прекратились беспорядки.

Город постепенно пустеет. В некоторых кварталах уже никого нет.

Люди собираются вместе, поближе друг к другу, неосознанно облегчая работу ночным пришельцам.

Сан Саныч встал рано. До эфира оставалось ещё время. Он сел за стол и начал перебирать бумаги. Он давно не убирал на столе. Витренюк выбросил ненужные уже листы, поставил на место степлер, и начал разбирать груду бумаги и книг на краю стола.

На глаза ему попался лист, который он ранее не видел. Он начал его читать. Его губы медленно шевелились, а глаза бегали от строчки к строчке. С каждым словом он бледнел.

… - Разбиться на пары. - читал он – Голд – Стил, Меджис – Оливерс, Сильвер – Никсон, Брониген – Платдорф. Цель: Восточная и южная часть города. Полное уничтожение всех жителей.

Полное уничтожение всех жителей.

Эти слова застряли в его голове и никак не выходили из неё.

Как всех?

Он сидел и ждал эфира.

Радио зашипело и заиграла музыка.

Мы живём для того

Чтобы завтра сдохнуть

«Крематорий» - «Безобразная Эльза»

пел кто-то

Сан Санычу не понравилось песня, но он решил не спешить. Он обдумывал вопросы и обвинения, которые он предъявит городу.

Музыка смолкла.

- Доброе утро, полковник… - начал было город.

- Ты же обещал! - прервал его Сан Саныч.

- Что обещал? - спросил Город.

- Ты обещал, что убийства закончатся. Ещё прошлой ночью. - сказал Витренюк.

- Я передумал.

- Но чт тебе ещё надо? Все военные мертвы. Радуйся миру.

- А ты подумай, полковник. - сказал Город - Все эти люди причастны к войне: кто-то продавал ей оружие, кто-то его изготавливал, кто-то сел для неё хлеб, кто-то его собирал, молол пёк и кормил войну, кто-то просто платил ей налоги. Они все - это Война. Их нельзя перевоспитать. Невозможно. Они не знают, что такое мир. И пусть же никогда не узнают. Я так хочу.

- Ты сошел с ума. - Прошептал полковник.

- А если да то что? Ты скажи что я не прав!

- Тогда убей меня - сказал Сан Саныч. - Убей сейчас.

- Нет, - ответил Город - Твоё время ещё не пришло.

- А когда оно придёт?

Лишь шипение в радио которое не должно работать.

Полковник выругался.

«Они были здесь» подумал вдруг он - что они здесь делали? Разговаривали с городом? И где, пёс возьми, был я?

Он вдруг усомнился в том, что его пытали.

В его голове мелькнули вспышки, как от фотоаппарата:

Коридор.

Выстрел.

Рука.

Ранение.

Коридор.

Выстрел.

Маска.

Ожег щеки.

Что бы это значило?

Он убийца?

Да.

Нет.

Части его сознания разывались в разные стороны. Одна его часть твердила, что он убийца, а другая уверяла, что это чистой воды бред.

(Город говорит с тобой. Ты убийца.)

(Город мучает тебя, потому что ты ничего не сделаешь. Ты не убийца.)

Он лег в постель и заснул. Доводы второй половины не имели смысла.

Ему снился мир. Мир, такой, как описывал ему город. Город, который стремился к этому миру. Город, который придумал чуму, не зная, что это чума. Город, вызвавший убийц, чтобы они убили войну. Город, который был велик и смел, но, однажды, сошёл с ума, достигая своей цели.

Игорь плёлся в комнату. Звала его парализованная бабка. Она ему приходилась тёткой. Он ненавидел её. Ещё года три назад, когда ему было десять, он её еще и боялся. Теперь он её ненавидел. Ненавидел её за ВСЕ!

Тётка его была настоящей жлобихой, как называл её Игорь. Но он умел раскрутить её на деньги. Она платила ему 1 рубль за включённый телевизор, 50 копеек за чай, 25 копеек за переключённый канал. Иногда она платила за утку, но Игорь не злоупотреблял этим. Кому хочется спать в комнате, где запах напоминает общественный туалет? Ответ один: никому.

Иногда он её не кормил. Она выла, что-то бормотала, протягивала деньги, но он не вёлся. Обычно, он не кормил её, когда был чем-то расстроен. У неё было косноязычие, последствия паралича.

- Со ты хосис? - спрашивала она во время одной из голодовок.

- Я хочу девчонку! - орал он, как резаный, мчался к её постели, хватал её за плечи и тряс её, пока у неё не темнело в глазах.

Потом его отпускало и он приносил ей поесть.

Иногда он исчезал, и ей казалось, что Игорь больше не вернётся, но он возвращался: в большей степени из-за денег в меньше из-за приюта. Если она умрёт, его заберут в военный приют.

Он снова издевался над ней но он был рядом.

- Ихоль - звала она.

И он иногда приходил, иногда выполнял её просьбы, иногда бесплатно.

Последние дни она редко его видела. Возвращался он с каким-то страхом в глазах. Она боялась у него спрашивать, чтобы не вызвать вспышку гнева, но сегодня он начал сам:

- В городе нет военных. - сказал он.

- Усли? - спросила тётка.

- Их убили.

Она промолчала, переваривая информацию.

- Этой ночью прибивали уже штатских.

- Это холосо. - сказала она.

- Чего хорошего? - спросил о Игорь.

- Я нахонес-то умлу - произнесла она. - Мне натоево сыть.

- Наконец-то умру. – передразнил Игорь. - Мне надоело жить… Обо мне ты подумала, старая ведьма?

- Да - ответила она.

- И что?

- Ты попадес в весьный охонь! Будес холеть весьно!

Он кинулся на неё. Он тряс её за плечи. Потом его руки соскользнули на шею. Он с силой сдавил её.

Вечерело.

3

НОЧЬ ШЕСТАЯ

Брониген и Меджис вошли в дом. Этот квартал был заброшен, но проходя мимо, они заметили движение. Детское лицо на секунду появилось в окне и исчезло.

Они поднялись и вошли в квартиру. Трупный запах окутал их и убийцы поморщились.

Меджис отправилась на кухню, а Брониген вошёл в комнату. Он осветил её фонарём: на постели кто-то лежал. Он подошёл поближе и увидел старую женщину. Она была мертва. Судя по всему - её задушили.

Раздался шорох и на него кто-то прыгнул. Он сбросил «седока» и направил на него пушку. В комнату ворвалась Меджис и тоже направила пушку на мальчика лет двенадцати. Глаза его пылали ненавистью.

Меджис нажала на курок. Пуля ударила в стену, а ребёнок затрясся.

- Это ты? - спросил Бротиген и указал на тело.

Мальчик кивнул.

- Но за что? - спросила Меджис. – Она, наверное, была твоей родственницей.

- Она меня достала. - сказал он.

Теперь она не промахнулась, а после подошла и плюнула ему в лицо.

Голд и ещё пятеро ждали Меджис с и Бронигена. Они наблюдали из укрытия за людьми, которые остались ночевать на площади у Сената.

Жители разбились на три группы и обосновались на площадях. Стадный инстинкт работал на Голда и его подопечных. Три площади. Полтора часа на операцию.

Останутся те, кто прячется. Их они вычислят с помощью Главного Компьютера, который находится в Сенате. Всё просто.

Люди выставили часовых, но некоторые из них дремали, а остальные выглядели лопухами. Не просто выглядели, а были таковыми.

Меджис и Брониген прибыли, Голд рассредоточил убийц и дал сигнал. По сигналу - часовые упали и началась канитель: они резали, кололи, снова резали.

Брониген нервничал: Пладорф постоянно отставал. Драгоценные секунды уходили на ампутацию мизинцев.

Кто-то проснулся и заорал. Вскочили многие, но уже не все. Некоторые, чуть меньше половины, остались лежать на земле. У десятков из них не хватало пальца на правой руке.

Платдорф раздобыл где-то дипломат и складывал пальцы туда.

Раздались первые выстрелы: люди падали, кричали, рыдали, пытались сбежать, но куда бы они не бежали их настигали пули.

Площадь быстро пустела. Вернее, заполнялась трупами.

Голд был расстроен. Тишина была нарушена и, скорее всего, на двух оставшихся площадях они никого не найдут. Но это сейчас неважно. Они проверят.

А сейчас он стрелял. Голд слился с автоматом и сеял смерть. Смерть косила людей своей огромной косой, не щадя никого.

Один из жителей вцепился в ногу Оливерсу и рыдал. Он умолял не убивать его. Он готов был на всё, лишь бы не быть убитым, а приклад опустился ему на голову и проломил череп.

Сильвер стрелял короткими очередями: одна очередь два трупа. Они сошлись в круг. Круг сомкнулся. Никсон добил последнего и сплюнул.

Они двинулись к следующей площади. Когда они появились и их заметили, на площади воцарился хаос. Жители топтали друг друга, облегчая задачу убийцам. Казалось, что они уже всё сделали, чтобы не утруждать своих карателей. Брониген остался без пары. Куда делся Платдорф он не знал.

Платдорф видел как удалялись Голд, Брониген, Сильвер и остальные. Они не оглянулись. А он остался здесь пополнить свою коллекцию.

Он нагнулся и, отрезав палец, долго любовался ним. Потом положил в дипломат и опустился над следующим. Это была девушка лет двадцати. Он отрезал мизинец и осмотрел его.

- Идеальный маникюр - констатировал он. - Но ты всё равно мертва, крошка.

Он положил её мизинчик к остальным и двинулся дальше. Следующим экспонатом был палец мужчины под сорок. Он осмотрел его, как истинный знаток, и заключил:

- Ногти грызли…

Палец отправился в дипломат.

Его коллекция пополнялась. Он забыл о том, что его товарищи ушли. Он полностью был поглощен своим занятием, когда услышал стон. Он двинулся навстречу этому звуку и увидел женщину. Она была ещё жива, но, судя по ранам, жить ей оставалось недолго.

Он присел возле неё и спросил:

- Больно?

Это не было простым участием, он действительно хотел знать больно ли ей. Если ДА – прекрасно, если нет - он причинит ей боль и она будет молить его о избавлении.

- Да. - прошептала она. - Помогите мне.

- Сейчас, сейчас, милашка.

Он достал нож и её глаза расширились.

- Что вы собираетесь делать? – спросила она и струйка крови стекла ей на подбородок.

- Тсс. Тебе нельзя говорить. - он не хотел, чтобы она умерла раньше времени.

Она кивнула.

- Я отрежу тебе пальчик. - сказал Платдорф и поднес нож к её руке.

- Нет, нет… - простонала она.

Брызнула кровь. Из последних сил она подняла руку и уставилась на неё.

- Мизинец… Где мой мизинец? - спрашивала она себя.

Она ещё ощущала палец, но видела что его больше нет. Девушка ещё несколько секунд держала руку, потом рука упала и она задёргалась в конвульсиях. Обильный поток крови вытек изо рта и она затихла.

Платдорф размышлял и нашел это более интересным, чем резать пальцы у трупов.

На третьей площади спали. Они вырезали всех.

Появился Платдорф со своим дипломатом. Когда он его открыл, Меджис стало плохо. Некоторые пальцы начали разлагаться. Ужасная вонь сопровождалась кошмарным видом. Ногти посинели, пальцы набухли, почернели.

- Плат, ты бы их заспиртовал… или, ну, я не знаю, забальзамировал что ли. - сказал Никсон.

- Хорошая идея. - ответил Платдорф, закрыл чемоданчик и пошёл к Голду.

Говорили они недолго. Голд кивнул и Платдорф удалился.

Когда он ушёл, Голд собрал всех.

- Мне не нравится состояние Платдорфа - начал он, - Парень с каждым днём все больше сходит с ума. Сначала колумбийские галстуки, потом пальцы. Что же будет дальше? Головы? Он их будет препарировать что ли?

- Не знаю, - сказала Меджис, - Но, по-моему, ему просто нужно отдохнуть. Он устал.

- Нам всем нужно отдохнуть. Мы все устали, но это не значит, что мы должны заниматься такой ерундой, как он. - заявил Брониген. - Он ненормальный.

- Мы заметили, - сказал Оливерс.

- Вы не видели его глаза, когда он убивает. - продолжил Брониген. - Это глаза счастливого человека. Он получает удовольствие от этого.

- А ты? Нет? - спросил Стил.

Брониген кинул взгляд на Стила и произнёс:

- Нет. Это просто моя работа. Я вздохну свободно, когда это закончится.

- Я тоже.

- Да.

- Голд, он прав, - обратилась к Голду Меджис после некоторого молчания. - Плат опасен не только для них, - она указала рукой на трупы. - Но и для нас. Никто не знает, что будет с ним завтра.

Голд промолчал.

Они отправились в Сенат.

В здании было тихо. Они поднялись в зал заседаний и Меджис села за компьютер. Когда она опускалась в кресло, ей на секунду показалось, что она здесь уже была, и что это её место, её кресло. Но это ощущение также быстро прошло, как и появилось.

Она вошла в систему сканирования города и указала на красные точки:

- Вот это, - показывала она, - живые.

Компьютер выдал информацию и Голд зачитал вслух:

- Всего жителей 126, из них женщин 47, детей 21. Они рассредоточены по городу.

Немного помолчав, он добавил:

- Хорошо. Этим мы займёмся завтра.

Светало.

4

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Полковник недоумевал. Он всё ещё жив. Квартал опустел, на улице ни души, все мертвы, а он ещё жив и всё ещё дома.

Почему?

На этот вопрос у него не было ответа. Может быть, ответ есть у Города?

Он сел у приёмника и снова стал ждать. Приёмник молчал. Сан Саныч погрузился в свои мысли.

В эту ночь он спал как всегда – беспробудно.

(Разве как всегда?)

Он спал, как убитый, только последние шесть ночей. С тех пор как появились ОНИ.

- Вопрос, - сказал он - Почему я не помню, что было этими ночами?

- Вопрос: почему я всё ещё жив?

- Вопрос: почему ОНИ интересовались ИМИ.

- Вопрос… - он задумался.

- Ответ. - Вдруг произнёс приёмник – Полковник - ты один из убийц.

Сан Саныч сполз со стула на пол.

- Как? - спросил он.

- Легко и просто, - ответил город. - Ты думаешь, Я просто так говорил с тобой? Просто так включал прямые эфиры, рассказывал новости? Нет. Я искал человека с хорошими военными способностями и умеющего командовать. Ты хороший лидер, поэтому я выбрал тебя.

- Нет. Не может быть. - Шептал полковник.

А по радио началась песня:

Лишь рассветёт, и белые кости

Под сахарным снегом, как тонкие трости

Вырастут в поле под музыку вьюги,

Их не разыщут ни волки, ни люди.7

Смирнова открыла систему сканирования. Ей показалось, что делает она это во второй раз.

- Всего жителей: 134, из них 48 женщин и 21 ребёнок. Они рассредоточены по городу.

- Может быть их собрать? - предложил Добрынин.

- Нет, - откликнулся Жеребцов. - Вы помните, что случилось с военными?

Они кивнули.

- Пусть прячутся, - продолжил Жеребцов. - Может быть кто-нибудь спасётся.

Они снова кивнули.

- А остальные? - Спросил полковник, когда закончилась песня.

- Сенаторы. - Произнес город.

- Сенаторы. - Повторил Витренюк и снова впал в прострацию.

- Тогда, что мы можем сделать? - Спросил Баранов.

- Ничего, - ответила Смирнова. - Будем ждать.

- Ждать чего? - вскипел Кормилов. – Смерти?

- Что ты предлагаешь? - спросила она. - Мы уже обсуждали это: улететь мы не можем, уплыть тоже. Канализация - тоже под охраной. Всё! Мы в ловушке! И больше попрошу не поднимать этот вопрос!

- Код…

- Код состоит из восьми цифр. Это миллионы комбинаций и можно его сто лет подбирать. Если доживёшь.

Витренюк вышел на улицу. Впервые за эту неделю. На улице довольно похолодало и он пожалел что не надел ещё один свитер. Он шёл в центр. В здание сената.

- Давайте обсудим вот что, - сказал Коробейников. - Я предлагаю не покидать здание Сената. Если явится убийцы…

- Они не явятся. - Сказал кто-то.

В зал заседаний вошёл пожилой человек. Он выглядел уставшим, о чем свидетельствовали круги под глазами. Наверное, он плохо спит. Но, Смирнова вдруг вспомнила, что и у них у всех круги под глазами, хотя спят они прекрасно.

- Почему не явятся? - спросил Жеребцов. - Вы хотите сказать, что они оставят нас здесь одних и заставит здесь жить?

- Нет.

- Тогда почему они не придут за нами?

Полковник подбирал слова.

Вдруг в тишине раздался голос Добрынина.

- Потому, что они уже здесь. То есть - мы уже здесь.

- Что значит «мы уже здесь»? - Спросила Смирнова.

Добрынин поднялся с кресла и начал ходить.

- Сейчас объясню - он хотел им всё рассказать, но его остановил Витрянюк/Голд:

- Нет, Брониген.

При этом имени Добрынин вздрогнул.

- Я сам. Мы, то есть вы и я, - начал он. - Мы и есть убийцы.

- Не верю. Не может быть. - заявил Кормилов.

Голд\Витренюк не обратил внимание на это замечание и продолжал.

- У нас развилось своеобразное раздвоение личности. Днём вы были сенаторами, я… простым пенсионом, а ночью мы были ИМИ. Так захотел Город. Это его воля. И никто из нас не знал что творится с ним. Мы вели двойную игру, сами того не понимая до этого утра. Этим утром Город мне всё рассказал.

Он замолчал.

- Доказательства… - встала Смирнова/Меджис. - Нам нужны доказательства.

- Хорошо, - сказал полковник.

Он подошёл к столу, нагнулся и вынул из-под него дипломат. После, подошёл к Кормилову и положил его перед ним.

- Открой. - Попросил Витренюк/Голд.

Кормилов открыл чемоданчик и застыл.

Он вспомнил.

Вспомнил.

Каждый.

Отрезанный.

Палец.

Ему вдруг захотелось кого-то убить. Неважно кого. Он поднял глаза и посмотрел на Голда. Сейчас он его возненавидел. И Платдорф поклялся себе убить Голда.

- Ты всё ещё не веришь?

- Верю…

- Но я, нет! - сказала Смирнова.

Голд осмотрел всех. Взгляд его встретился со Стилом/Жеребцовым. Он увидел в них знание. Стил вспомнил. Жеребцов всё вспомнил.

- Стил, расскажи теперь ты.

Жеребцов/Стил кивнул и начал:

- Вы помните, когда я не смог присутствовать на заседании по причине ранения? - Он оглядел всех. Они кивнули. – Я сказал, что на меня напали. - они снова кинули. Все, кроме Кормилова, занятого осмотрим экспонатов. – Я соврал. Эти раны я получил в здании, которые мы взорвали. Это мы взорвали остатки войск Города.

- Я тоже думал, что на меня напали, - сказал Голд. - И ещё меня пытали. Якобы. Но это было внушение. Город захотел, чтобы мы это помнили, и мы это помнили.

Смирнова всё ещё не вспомнила. Все остальные уже пришли к этому. Их половинки соединились. Они стали одним целым и раздвоению пришёл конец.

- Значит, мы сами придумали план и заманили себя же в ловушку? Мы убили всё к чему так долго шли? Мы уничтожили жителей? Мы уничтожили Город?

- Да, - сказал Брониген – Мед, извините, товарищ Смирнова, послушайте меня. Я вам кое-что расскажу.

Он рассказал ей о мальчике. О том, как мальчик задушил свою тётку или бабку. Напомнил о Наговицыне. Когда он закончил (на указательном пальце), она сидела, закрыв лицо руками.

Когда она убрала руки - перед ними была уже Меджис.

- Голд, - сказала она. - Нужно действовать. Эта ночь должна быть последней. Нужно начать раньше.

Когда солнце заходило за горизонт, Меджис сидела за компьютером и давала указания. Красные точки постепенно исчезали с ее экрана.

5

НОЧЬ СЕДЬМАЯ

(Голд, Стил)

Послышался голос Меджис в наушниках.

(Сто метров на запад. Трое.)

Они двинулись вперёд. Стил чуть позади. Он всё ещё приходил в себя. Он – сенатор - оказался убийцей. Это немыслимо, но это так. На нём снова была его стальная маска. Он решил забыть, кем он был. Главное - кто он сейчас.

А сейчас ему хотелось убивать. Необходимо было кого-то пришить. Казалось, только убийство приведёт его в норму.

Голд шёл впереди. Он уже забыл, что совсем недавно был полковником в отставке. Он давно хотел что-то сделать. И вот… СДЕЛАЛ.

Они зашли в здание и спустились в подвал. Дойдя до развилки, они разделились.

(Стил, Голд, они уже рядом)

Стил осветил комнату фонарём и нажал на курок. Двое упали на пол. Одним из трупов был ребёнок. Наверняка, мать и сын, подумал Стил. Но эта мысль не вызывала никаких эмоций. Она просто пришла ему голову, как констатация факта. Ничто не кольнуло в его сердце и никто не шепнул ему:

- Что ты сделал?

Не успели стихнуть его выстрелы, как начал стрелять Голд.

- Стил! - закричал вдруг Голд. - Иди на перехват!

Стил бросился вперёд, но не успел он сделать и трёх шагов, как на него налетел человек. Он опрокинул Стила на пол. Его глаза безумно вращались. Он пытался понять, что произошло. Дуло автомата упёрлась человеку в подбородок. Стил снёс ему нижнюю челюсть, заляпав свою маску и глаза.

Он сбросил мёртвого с себя, снял маску, протёр глаза, затем вытер маску о куртку мёртвого.

- Ну что там? - услышал Стил голос Голда.

- Я его достал. - сказал Стил.

(Ещё пятеро. Триста метров на север.)

(Оливерс. Около десятка. Три квартала к югу. Приём.)

- Вас понял, Меджис.

(Справишься?)

- Без проблем!

Оливерс шёл на юг. Он воспринял своё раздвоение, а потом единение спокойно. Как сказал Брониген – это, работа, а от работы Оливерс/Коробейников никогда не отлынивал. И ему было всё равно.

(Оливерс, ты близко. Они в баре. Они не двигаются. То ли в засаде, то ли… непонятно.)

Он осторожно вошёл в бар. На полу лежали трое. Ещё двое - за стойкой. Остальные пять расположились на столах.

(Что там Оливерс?)

- Они спят.

(Как спят?)

- Набрались в стельку и спят.

Он подошёл к стойке, поднял голову первому и перерезал ему шею. Когда он перешёл к столам, один из них встал. Он двинулся в сторону подсобных помещений, мельком взглянув на Оливерса.

Это был Олег Жмур и он отправился в туалет. Он не помнил, когда в последний раз так напивался. В голове шумело, его качало. Он чувствовал себя моряком на палубе, когда штормит что ёлы-палы! Ох и сильная качка!

Когда он вставал, что-то ему не понравилось. Кто-то (или что-то), кто не вписывался в общий пейзаж бара. Его глаза резко распахнулись. Человек в военной одежде и в маске.

Кто-то постучал в дверь его кабинки.

- Занято. - сказал он по привычке. Ему вдруг захотелось быть совершенно в другом месте и в другое время.

Снова стук. Теперь настойчивее.

Он смыл воду и открыл дверь. Дуло автомата уперлось ему в грудь.

- Выходи, - сказал ему маска. - И «магазин» закрой.

Жмур застегнул ширинку и поплёлся впереди маски.

Тот приказал сесть за стойку.

Маска налил себе и Жмуру.

- Меня зовут Оливерс. - Сказал маска и осушил стакан.

- Олег, - представился Жмур, но пить не стал.

- Пей. - Попросил Оливерс. - Всё равно сейчас помрёшь.

Жмур выпил.

- Кто ты? - Спросил Оливерс.

- В смысле? - в свою очередь спросил Жмур.

- Ну, кем ты был, до этой канители?

- Аааа… Слесарем. Чинил всё что можно было починить.

- Ага, - поддакнул Оливерс, как будто всю жизнь знал Олега Жмура.

- А ты? - Спросил Жмур. Он не хотел показаться невежливым.

- Я? Я был сенатором.

- Да ладно! - Воскликнул Олег.

- Точно!

- А кем именно? поинтересовался Жмур.

- Коробейников. Слышал о таком? - сказал Оливерс и снял маску.

Жмур его узнал.

- Значится вы это порешили всех? - спросил Жмур, налил и выпил.

- Ага.

- А за что?

- За что? - Оливерс задумался. - Так сказал Город.

(Оливерс, ты в порядке?)

- Да, Мед, всё О'кей.

- Что? - спросил Жмур.

- Это я своим. - Объяснил Оливерс.

(Что ты там делаешь?)

- Да так, болтаю с Олегом.

(Каким Олегом?)

В её в голосе послышалось тревога.

(Напарничек, кончай его и приходи в Сенат. Мы почти закончили).

- О'кей. - сказал Оливерс, налил, выпил, потом поднял автомат и снес голову Жмуру.

- Вот так-то. - Сказал Оливерс и вышел из бара.

(Брониген, Платдорф. Группа из тридцати человек. Неподвижны. Скорее всего, спят. После ещё двадцать.)

Платдорф не мог смириться со своим единением-сдвоением. Вернее, не мог смириться его мозг. Из вполне нормального Кормилова, он стал вдруг неуравновешенным, буйным убийцей Платдорфом. Его желание убивать стирало всё. Все эмоции, ощущения. И мысль о убийстве Голда тоже находилась в голове и не хотела её покидать.

Да.

Он убьёт его.

Позже.

Сейчас его жду пятьдесят жертв.

Это чудесно.

Это прекрасно.

Брониген наблюдал за своим напарником. Платдорф стал ещё дёрганей. Он постоянно оглядывался через плечо, ловил каждый шорох.

Он не сходит с ума.

Нет. Нет и ещё раз нет.

Он уже сошёл с ума.

Они наткнулись на группу людей совершенно неожиданно. Платдорф сразу открыл огонь. Бронигену ничего не оставалось, как поддержать огонь напарника.

Когда всё было кончено, Платдорф отправился в «поле» за трофеями.

Он отрезал мизинец годовалому ребёнку, и льдина, на которой шатко плыл Платдорф, треснула и разломалась пополам. Он несколько секунд балансировал, как канатоходец, потерявший равновесие, но не удержался и упал в пучину сумасшествия. Он ощутил холод, веявший оттуда, но уже не мог удержаться.

Платдорф упал на землю и, держа перед глазами маленький пальчик, тихо рассмеялся.

Когда он поднялся, Брониген уже шёл по направлению к следующей группе жертв. Людьми их Платдорф не называл. Уже. Это хорошо, чудесно, прекрасно.

Убивать.

Ещё и ещё.

И так до конца.

Он не думал о том, что будет делать потом. Когда (если вдруг) окажется один.

(Сильвер, Никсон. Вам досталась самая многочисленная группа. Пятьдесят целей сразу. Это единственная организованная группировка.)

Никсон глянул на Сильвера.

- Справимся. - сказал тот.

Они шли по улице. Вдали замаячила какая-то преграда. Подойдя ближе, они увидели, что это баррикада, состоящая, в основном, из автомобилей.

- Меджис, прием.

(Да, Сильвер)

- Есть там кто-нибудь свободный?

(Да.)

- Присылай всех сюда. Будет жарко.

(Ясно. Ждите.)

Они засели в подъезде, наблюдая за завалом.

- Никсон, - позвал Сильвер. - Как ты думаешь, что мы будем делать, когда убьём всех? Выбраться отсюда невозможно. Если, конечно, Город не поможет.

- Не знаю, - ответил Никсон то ли на первый вопрос, то ли сомневался в том, что город поможет. - Я не могу привыкнуть к тому, что я, сенатор, стал убийцей.

- Не забывай, бывший Сенатор. - сказал Сильвер, - а убийца - с рождения. Мне кажется что это всегда было во мне. В крови заложено, понимаешь? - Никсон, кивнул. - И все эти воспоминания… Именно из жизни Сильвера, а не из жизни Гребняка.

Никсон снова кивнул. Он сам чувствовал что-то подобное.

- Но, как люди выбрали нас? То есть, как они могли выбрать именно нас? Семерых убийц!

- Некоторые стали убийцами уже в Сенате. - ответил Сильвер. – Например, Меджис. Ей труднее всего было вспомнить, воссоединиться. Мы посылали на смерть бойцов, вот и стали убийцами те, кто не был ими.

В подъезд вошли ещё трое. Голд, Стил и Брониген присоединились к Никсону и Сильверу. Уже впятером они покинули подъезд и начали пробираться к завалу. Им пришлось перелезть через баррикады. Когда они были уже наверху, началась стрельба. Темнота помогала убийцам: большинство пуль летели мимо.

Они открыли ответный огонь, скатились на землю и залегли на асфальте.

Брониген стрелял, держась рукой за бок. Пуля прошла насквозь, но жизненно важные органы не задела.

Сильверу в глаза текла кровь от царапины на голове.

Никсона ранили в ногу.

Голд один остался невредим.

Стил получил пулю в бедро.

Сильверу пришлось снять маску и вдруг стрельба прекратилась.

- Это Сенатор Гребняк! Товарищи, мы стреляли в своих!

Воспользовавшись замешательством, огонь открыли убийцы. Они поднялись на ноги и косили свинцом удивлённые остатки жителей.

Когда упал последний - они ушли.

Меджис промывала раны пострадавшим в перестрелке. Голд и Оливерс ей помогали.

- Потрепало нас - сказал Сильвер.

У него на голове белела повязка.

- Да уж. - заметил Брониген.

Он сидел по пояс голый и сжимал зубы, когда Меджис перевязывала его пробитый бок.

Стил и Никсон сидели с перебинтованными ногами. Оливерс улыбался. Он, не считая Голда и Меджис, самый здоровый человек.

Голд стоял у компьютера. По экрану двигалась красная точка.

- Мед, иди сюда. - позвал он Меджис.

Она подошла и глянула на экран. Вывела информацию:

Жителей: 8

из них женщин: 1

мужчин: 7

детей: 0

-Это мы. - сказала она.

- Платдорф, - произнёс Голд. - Где Платдорф, Брон?

- Без понятия, - откликнулся Брониген, осматривая повязку.

Меджис схватила наушник.

- Плат, Плат, отвечай. Приём.

Платдорф бродил по городу. Он искал Их. Тех, кто свел его с ума. Он хотел убить. Он шёл по пустынной улице, а убить было некого. Он стрелял в кошку, но у неё не было мизинца. Он подстрелил крысу, хотел отрезать ей хвост, но от крысы осталась одна голова. Он бросил её в чемоданчик. Дипломат еле закрывался. От него исходил ужасный запах.

Он брёл прямо, натыкаясь на трупы отрезал им пальцы. Он нашел женщину у которой не было рук. Собаки съели её почти всю. Они обглодали руки до костей. Он перевернул её и отрезал уцелевшие ухо. Всё же лучше, чем ничего.

Но ему необходимо кого-то убить. Всё равно кого.

Где же все? Куда они подевались?

Они сидят и наблюдают за ним. Ждут, когда он ослабит бдительность, чтобы отобрать у него дипломат.

Или убить.

Или забрать автомат, что одинаково для него означает конец.

Где он сейчас?

Платдорф гляделся. Нет, он не потеряет бдительность.

Он вышел на площадь. Пустынное место наводило на него успокоение. Но они могут прятаться в домах, стоящих вокруг площади. Он долго осматривался, прежде чем выйти из укрытия. Он стал посреди площади и наблюдал.

Ветер овевал его лицо приятной прохладой. Начинало светать. Солнце ещё не вышло из-за горизонта, но, на востоке, уже пробивались блики.

Солнце восходило над мёртвым городом.

- Нет! - Закричал Платдорф - Я ещё не всех убил!

Что-то зашипело в его ухе. Он прислушался. Женский голос звал его:

(Плат, Плат, отвечай. Приём.)

Он решил не отвечать.

Голос напомнил ему, где находится те, кого ему необходимо убить. Но Они следят за ним. Тепло его тела выдаёт его. Нужно что-то сделать с этим.

Он упал в грязь и извалялся с головы до ног.

- Грёбаный «командос». – изрек он, вылезая из грязи.

Голд вошёл в зал с приёмником. Они сели и стали ждать эфира. Город должен был дать указания и помочь им уйти отсюда. Послышалось песня. Они не могли её понять, так как пели на английском. На старом языке, которым не пользовались здесь уже шестьдесят лет.

While I'm In Trance

Hey baby tell me can't you hear me calling

I'm In Trance

I take too much in the Saturday Night, Hey Hey

Hey baby tell me can't you hear me calling

I'm In Trance

I want to try to stop this life8

Когда закончилась песня, Голд спросил:

- Что дальше?

- Что Дальше? - Спросил Город. - Что дальше! Ха-ха… Всё! Всё кончено! Ура! Парарара-парарара! Все свободны! Сдачи не надо!

- А что нам делать? - Спросила Меджис. - Нам нужно покинуть остров! Уйти! Помоги нам!

- Не ори, я не глухой. Что делать? Ничерта не делать. Ха-ха-ха! Помочь! Ха-ха! Уйти! Хи-хи… Расслабься детка. Хочешь заняться этим… или тем… или поиграться. Мне надо спать, вот что делать. Пора на покой.

Когда умолкнут все песни,

Которых я не знаю…

…Гудбай Америка, о!9

Эфир прервался.

- Вот чёрт! - воскликнул Голд и скинул радиолу на пол.

Она раскололась надвое подняв пыль и издав звук – дзынь. Из радиолы выпала бумажка. Голд подобрал её и начал читать:

Вы убили войну, но вместе с ней

ухожу и я. Мой разум мутится.

Я схожу с ума. Нет. Я сошел с ума,

когда выдумал Вас. Мне не следовало

этого делать, но я не предвидел

такие последствия. А после первых

ночей нельзя было отступать.

Господь сотворил мир за семь дней…

А я за семь ночей его уничтожил!

Город.

P.S. Гудбай Америка О! О! О!

Смерть всем неверным!

ЧАСТЬ

3

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

И когда убийцы остались одни

В середине кровавого круга,

Чтобы чем-то заполнить тоскливые дни -

Они начали резать друг-друга!

Наутилус Помпилиус

«Красные листья»

ПАПКА: Город

ФАЙЛ: Статистика

Жители:

а) всего: 8

б) мужчины: 7

1) Военные: 0

2) Гражданские: 7

в) женщины: 1

г) дети: 0

1

БЕЗУМИЕ

Скомканная бумажка валяется возле радиолы. Их взгляды вперились в стол. Они молчат. Каждый погружён в свои мысли. Но мысли каждого сводятся к одному: они остались одни. Они не знают, что делать. Они заточены на острове. Восемь узников. Один из восьми сошёл с ума. Остальные близки к этому состоянию.

- Нет, я так не могу. - Сказала Меджис. - Нужно хоть что-то предпринять.

- Например? - спросил Голд.

- Ну… не знаю. - Ответила она.

- И я не знаю. - сказал Голд.

- Может быть есть выход? Выход отсюда?

- Может быть. - Согласился Голд.

Все подняли головы и слушали диалог.

Меджис включила компьютер. Голд сел рядом и она вошла в систему охраны Города.

Безупречно.

Покопавшись в картах канализации, она обнаружила ловушки, в воздухе их ждали ракеты и свинец, в воде биороботы и смерть. Куда ни глянь – смерть.

- Нет выхода. – Подытожил Голд.

Они снова понурили головы.

Встал Сильвер. Он прошёлся к окну и начал говорить:

- Во-первых, если мы уж здесь в плену, скоро начнут разлагаться тела. Во-вторых, трупный яд навредит не только нам, но и Городу, а ему ещё взбредёт голову убить и нас заодно. Поэтому, я предлагаю заняться захоронением мёртвых. А после этого, будем думать, что делать дальше. Может быть, к этому времени Город выпустит нас.

Все убийцы уставились на него.

- А что вы предлагаете? - спросил он. - Я думаю, что это тоже входит в наши обязанности - похоронить мёртвых.

- А кто тебя похоронит? - Спросил кто-то стоящий в дверях.

- Плат… - только успел произнести Сильвер.

Платдорф, о котором все они забыли (а он нет), начал стрелять. Сильвер упал. Из десятка дырок текла кровь. Меджис и Голд упали за стол. Их автоматы остались на столе. Пули свистели над ними. Оливерс, Брониген и Никсон открыли ответный огонь. Стил лежал на полу, закрыв глаза.

- Всех суки перестреляю! - орал Платдорф, поливая комнату свинцом.

Боль впилась ему в плечо.

(Отступай)

приказывал голос в голове.

Он отступил.

Платдорф кинулся по коридору. Услышав звуки погони, он остановился за углом и стал ждать.

Платдорф бежал. Никсон бросился ему вдогонку.

- Брон, прикрой Никсона, - приказал Голд.

Платдорф ждал. Он слышал шаги. В его больной голове жила одна мысль, одно желание – убить.

Он убьёт.

Убьёт их всех.

Из-за угла показался один из них. Платдорф нажал на курок. Лёгкая отдача в раненое плечо заставила его чуть поморщится, а противник пал.

Не став дожидаться остальных, он ушёл.

- Он мёртв - сказала Меджис.

Она сидела у тела Сильвера и щупала пульс. Сильвер лежал у окна, раскинув руки. Маска скрывала его лицо.

Вернулся Брониген.

- Там Никсон убит, - сказал он.

Они сели за стол. Молчание длилось десять минут.

- Платдорфа, - сказал Голд, - обезвредить. Возьмете живым – хорошо. Нет - чёрт с ним.

- Я буду корректировать ваши передвижения. - сказала Меджис.

- Вряд ли, - ответил Стил и указал на разбитый компьютер. Он только пришел в себя после обморока. Когда он увидел Плата, измазанного в грязи, он подумал, что это сама смерть пришла к ним. И результат – он в отключке.

- Тогда я сама убью его!

Платдорф знал куда нужно идти. Он продвигался к складу оружия, одному из секретных объектов, предназначенных для Партизанской войны, в случае захвата Города.

Он знал о нём. Только он. Он нашёл его на третий день, вернее ночь. Он чувствовал, что склад ему пригодится.

Платдорф вошёл в библиотеку и опустился в подвал.

(Они все умрут)

думал он

(Моя главная цель - убить их.)

Вчера Город впервые заговорил с ним. Город пришёл к нему во сне и сказал ему, что делать. Город пожалел его, понял его, Платдорфа. Он обрёл родственную съехавшую душу.

ОНИ сошли с ума, сказал ему Город. ОНИ хотят убить тебя. Но сначала, они хотят поймать тебя и посадить в клетку, как зверя. Они хотят издеваться над тобой.

- Я не допущу, - шептал Платдорф, беря ручной пулемёт.

(Тогда убей ТЫ их)

сказал Город

(или ты или они)

- Я, я… говорил он.

(тогда убей)

(убей)

(смерть им)

Платдорф подхватил лазер и начал подниматься по ступенькам. Ему вдруг вспомнился подвал в его доме, когда он был еще ребенком. В нём было двенадцать ступенек, и каждая из них была своеобразным подвигом для него. Он боялся подвала. Боялся спускаться в него.

- Сынок, достань малинового варенья.

Это мама.

Он бежит к двери, открывает её и начинает спуск-подвиг и чувствует себя скалолазом.

(одна ступенька)

Тени в подвале

(вторая)

Запах сырости бьёт в нос

(третья)

Там в глубине, кто-то есть.

(четвёртая)

Он ждёт его, маленького мальчика.

(пятая)

Он хочет взять его во тьму.

(шестая)

в страну вечного мрака.

(небольшой отдых)

Он всматривается в темноту. Совсем ещё ребёнок. Его воображение рисует силуэты. Они идут к нему. Ждут его.

(седьмая)

Там никого нет!

(восьмая)

Третья полка - на ней варенье! Малиновое.

(девятая)

Вон там в углу!

(восьмая)

Нет, показалось.

(девятая)

Пустота и темнота.

(десятая)

Быстро взять варенье и назад.

(одиннадцатая)

Протяни руку и…

…тебя схватит он. Одинокий Житель Подвала. Тролль или гном, вампир… Всё что можно представить. И это он - Одинокий Житель Подвала. ОтЖиП - так его зовут.

(двенадцатая)

Ещё два шага вперёд.

- Милый, ты что там, заснул?

Это мама.

(два скачка)

Рука схватила банку.

(двенадцатая)

(десятая)

(восьмая)

(шестая)

(четвертая)

(вторая)

Дверь закрыта.

Он жив.

Он здесь, наверху.

А он – ОтЖиП – там. И всё ещё ждёт его.

Платдорф улыбнулся. Он захлопнул дверь в подвал библиотеки и пропел: - Я тебя не боюсь,

Я ещё раз спущусь!

Этот стишок, придуманный им в детстве, был, как заклинание, чем-то что успокаивало и обнадёживало.

Теперь он готов к битве.

- Вам абзац! - Прокричал он в тишине библиотеки.

Он шёл мимо полок, забитых дисками. Раньше сверхусваиваемых дисков не было. Были обычные книги. Он видел парочку в частных коллекциях, когда был ещё Кормиловым.

- Прогресс, - говорил он, глядя на полки.

- Прогресс, - повторял он, похлопываея по лазеру.

- Я люблю прогресс!

Вечер. Солнце, цвета крови, село двадцать минут назад. Сгущались сумерки. Пустынная площадь. В переулке пятеро. Двое из восьми уже в земле. Один - хочет их смерти.

- Делимся на пары, - сказал Голд.

Меджис улыбнулась. Их пятеро. Значит кто-то будет один. Наверняка Голд.

- Меджис, Стил, - они кивнули. – Первый, второй, четвёртый, восьмой квартал. Брониген, Оливерс - третий и девятый, десятый, одиннадцатый и двенадцатый.

- А ты? - спросила Меджис.

- Я пойду по маршруту пять, шесть, семь.

Они разошлись.

Платдорф, обвешанный оружием, шёл по тридцать восьмой улице четвёртого квартала. Он глядел по сторонам, переходя с одной половины улицы на другую.

Он чувствовал, что они его ищут. Он знал. Он ходил на площадь сбора, но никого там не нашёл.

Когда Платдорф прятался за одним из домов примыкавших к площади сбора, Голд, в переулке около в той же площади, давал указания. Но Плат не видел их, а они не видели Плата. Это их (или его) и спасло. На этот раз.

На этот раз, но не навсегда.

Сейчас Платдорф обдумывал своё положение. Он думал о том, как выбраться с острова.

Нет, не сейчас. Когда ИХ не будет. Он знал, что выхода нет. Но знал также, что кто-то из них знает, где выход и как им воспользоваться. ОНИ заточили его здесь, а сами только и ждут, как слинять без него. ОНИ виноваты в том, что он не знает где выход. ОНИ оставили его на острове. Но он им покажет, как злить дядю Плата. О! Как он им покажет! Он будет убивать их медленно. Очень медленно. А когда убьёт, отрежет им мизинчики!

Продержавшись немного на плаву, Платдорф замер и утонул в собственном безумии. Он уже ходил по дну здравого рассудка, топча остатки разума, высвобождая мысли достойные чести сумасшествия.

Неожиданно он вспомнил, что не отрезал пальцы тем двоим, в Сенате. Платдорф подскочил, как ошпаренный, и устремился к зданию Сената.

Когда он завернул за угол, на улице показались Меджис и Стил.

- Где его носит? - спросил Стил.

- Без понятия, - ответила Меджис.

Они шли по улице, натыкались на трупы. Осматривая их, они пришли к выводу, что Платдорф уже побывал здесь и сделал свое чёрное дело. У трупов были ампутированы мизинцы.

Меджис, отчасти шокированная этим, рассуждала:

- Он сошёл с ума.

- Это ясно, как день. - вернул Стил.

- Тссс! Я думаю.

- Вслух?

- Вслух! Он отрезает мизинцы. Он обошёл почти весь Город.

- Ну да, - снова влез Стил, - это мания какая-то.

- Во… Вот! - воскликнула Меджис.

- Что вот? - не понял Стил.

- Кому он ещё не отрезал мизинцы? - Стил пожал плечами. – Тем, кто в земле, тем, кто в воде и ещё… Сильверу и Никсону. Тех, кто к земле и в воде он не трогает. Но он не знает, что мы… Голд, Голд, приём!

(Да)

- Все в Сенат! Он там! Или скоро будет там.

(О'кей Мед)

Ответил Голд

(Вас понял)

Откликнулся Оливерс.

Они устремились к Сенату.

Платдорф вошел в дверь Сената. Он поднялся на второй этаж и вошёл в кабинет Смирновой. У окна никого не было. Тело Сильвера исчезло, как и тело Никсона. Страшная мысль посетила его мозг.

(эти сволочи похоронили их с мизинцами)

- Нет! Неееет! – Заорал он.

Платдорф пошёл вниз и притаился за стойкой охраны.

Они придут сюда.

- Вы придёте, я знаю. Вы придёте и умрёте! Ха-ха!

Когда он уселся за стойкой, Меджис, Стил, Брониген и Оливерс подходили к двери. Голд ещё не пришёл, но они решили его не ждать.

Они вошли в дверь.

Впереди стойка охраны. Они двинулись к лестнице на второй этаж. Яркая вспышка осветила холл. Оливерс развалился на части, забрызгав кровью своих спутников. Запахло жареным мясом. Убийцы упали на пол и поползли за угол по останкам и кусочкам Оливерса.

- Здорово, братки и сестрёнка! - услышали они голос Платдорфа. - Как делишки? Как вам фейерверк в вашу честь?

Меджис рванулась вперёд, но кто-то удержал её. Это был Брониген.

- Пусти, - прошипела она.

- Спокойно, - ответил Брониген. - Он только этого и ждёт! Нам нужно подумать.

Она глянула на Стила, тот кивнул. Меджис села.

- Мы выманим его из-за стойки.

- Что вы там шушукаетесь? - Раздался голос Платдорфа. Он звучал совсем близко.

Что-то покатилось по полу.

Граната.

Меджис откатилась и вжалась в стену.

Взрыв и крики.

Стил лежал без лица. Брониген стонал. Он держал руки на животе, а кровь текла по рукам.

Распахнулась дверь и появился Голд. Он стрелял и кричал. От стойки отлетела крышка. Зеркала падали, крошась на лету, телефон разлетелся на куски и сама стойка была в дырках. Голд заглянул за неё, но там никого не было.

Он исчез.

Голд подошёл к Меджис и присел около неё. Она разорвала рубаху и накладывала повязку Бронигену.

- Ты как? - Спросил он.

- Хреново, Босс!

- Ты выживешь. - Сказала Меджис.

- Вряд ли. - Он закашлялся. Повязка была мокрой от крови.

- Босс…

- Да.

- Убей его. Ради меня, ради нас. Просто убей.

- Я сделаю это, солдат.

- Хорошо…

Меджис вытерла его окровавленные губы и поцеловала его.

- Прощай, Мед. - Прошептал Брониген.

Он сделал ещё пару вздохов и затих. Голд закрыл ему глаза.

Платдорф был зол. Ему не дали закончить. Он хотел получить их мизинцы. Особенно - её мизинец, Меджис.

Она знает, вдруг понял он. Только она знает, где выход. И она пожалеет об этом. Она будет просить, чтобы забыть, не знать, где выход.

Голд спал беспокойно. Ему снился его дом. Он сидел за столом. Радиола ещё была цела. Звучала песня.

Скоро рассвет

Выхода нет

Ключ поверни

И полетели10

Сейчас она закончится и город будет говорить.

- День добрый, полковник. - Послышался голос. - Как дела? Солдат против тебя? О, это плохо!

- Замолчи.

- Ты не хочешь узнать, что будет? Один на один, брат.

Голд оказался на площади. Вдалеке стоял Платдорф.

Он говорил:

- Когда часы пробьют полдень, ты уже будешь мертв. Стреляем с первым ударом часов.

Он заметил ещё одну фигуру позади Плата, Меджис.

Она у него?!

Нет. Она спит, как и он.

Стрелка медленно приближалась к полудню. Голд вспотел, хотя на улице было начало ноября. Он вытер пот рукой.

Первый удар…

Голд вскочил с пола.

Сон.

Просто сон.

Страшный, но сон.

Он глянул на то место, где спала Меджис.

Место пустовало.

- Мед, - позвал он.

Тишина.

- Мед, ты где?

Нет ответа.

Сон… или не сон.

(Меджис у Платдорфа)

(Дуэль)

возник голос Города в его голове.

2

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Меджис очнулась в кресле. Ужасно болела голова. Она хотела пощупать её, но руки были привязаны.

(Неужели это Голд связал её?)

(Он тоже сошёл с ума?)

Кто-то стоял напротив неё.

- Проснулась, крошка? - Спросил кто-то.

(Платдорф)

(Да. Это Платдорф)

(Но как? И где Голд?)

(Неужели он убил Голда?)

(Тогда почему он не убил её?)

(Значит ему что-то от нее нужно.)

- Как спалось?

Она молчала.

- Ты, наверное, о многом думаешь сейчас. Я готов ответить на все твои вопросы, детка.

- Как ты великодушен, - сказала Меджис.

- Не хочешь, не буду отвечать. - Он отвернулся и собрался уходить.

- Стой. Где Голд?

- Голд… - Он помолчал. – Там, где и остальные.

- Не темни. Ты убил его?

- Нет. Не время ещё ему умереть.

- Как я сюда попала? - Спросила она.

(Голд жив, слава… Богу.)

(Это странное слово.)

(Оно всплыло у меня в памяти впервые за многие годы)

- А ты не догадываешься?

Конечно, она догадывалась. Они по измотались за ночь, и спали крепко. Платдорф вырубил её и унёс. Всё просто.

- Что тебе от меня нужно? - спросила Меджис.

- Пустяк, - сказал он и подошёл поближе. - Мне нужно знать, как выбраться с этого проклятого острова.

- Я не знаю.

- Не ври, - прошипел Платдорф – Ненавижу, когда мне врут!

Он ударил её по щеке и та запылала огнем. Меджис смотрела ему в глаза. Глаза Платдорфа искрились безумием.

- Я не вру. - Сказала она. - Я действительно не знаю, как бежать с острова.

- А кто знает? Голд?

- Никто не знает.

- Лгунья! - вскричал Платдорф. - Голд знает! Я думал, что ты знаешь, но это Голд! Да, я уверен, Голд знает! Он всё знает. А ты будешь приманкой. Да, да, он поменяется с тобой. - Он поднял голову вверх и как будто прислушался к чему-то. - Или нет, мы устроим дуэль! Как раньше! Да. Точно.

Он бормотал чушь: вспомнил о рыцарях, ковбоях, самураях и о всех иных, кого уж не было давно.

- А ты умрёшь. - Сказал он. - И я не позволю, чтобы он тебя похоронил. Похоронил с мизинцем. Я знаю что делать.

Он вынул нож и подошёл к ней вплотную. Отставил ей мизинец, немного подумал и… вышел.

Меджис вздохнула. Он передумал. Но от сумасшедшего можно ожидать чего угодно. Надолго ли он передумал? Или сейчас вернётся с топором и отрубит ей не только мизинец, а всю руку?

Её передернуло от таких мыслей.

Платдорф вернулся с бинтами и аптечкой.

- Видишь, как я о тебе забочусь? - Спросил он.

Он снова вынул свой нож, приставил к пальцу и одним уверенным движением профессионала со множеством тренировочных часов отрезал ей мизинец.

Меджис стиснула зубы. Она смотрела на свой мизинец, который Платдорф вертел в руках. Он не спешил «позаботиться» о ней.

- Чудесно. - сказал он.

- Прекрасно. - процедила она сквозь зубы. - Может быть ты остановишь кровь?

- Ах, да, извини, я забыл.

Он обработал руку спиртом и заплевал то место, где был палец.

Меджис тысячу раз слышала, как люди без ног, рук говорили, что ощущают недостающие части тела, но теперь она ощутила это на себе. Острая боль перешла в тупую и потихоньку утихла. Ощущалась небольшая пульсация и всё.

Голд ждал. Он стоял на площади.

(одиннадцать десять)

Он помнил сон. Во сне Платдорф пришёл, но придёт ли он наяву? И чем это всё закончится? Кто падёт? Он? Платдорф? А что будет с Меджис, если умрёт он, Голд? Что будет с ней?

И к чему Платдорфу эта дуэль? Он спокойно прикончит его из-за угла и всё. Всё.

(Что же собирается делать Платдорф, когда останется один?)

(Если останется один)

Поправил он себя в мыслях.

(И почему он выкрал Меджис? Почему не убил их обоих во сне?)

(Возможно, Плат решил, что Мед знает, как уйти с острова)

(Да. Скорее всего.)

(Но никто не знает. Из живых. Генерал знал, но он мёртв и уже никому ничего не скажет.)

(Одиннадцать тридцать)

Голд осматривал дома. Они чисто сработали. Ни одно здание, кроме казарм, не повреждено. Город должен быть доволен. Но нет никого, кто бы жил в домах, работал, учился, любил.

Город крупно ошибся. Он не подумал о последствиях. Он хотел как лучше, а получилось, как сейчас. Где-то глубоко в подсознании Город знал, что все и всё связано с войной. Прямо, косвенно. Но понял, осознал он это слишком поздно. Колёсики завертелись…

(Одиннадцать сорок)

Теперь вот Платдорф сошёл с ума. Сначала Город, потом Плат или наоборот, или они вместе сходили с ума, а он, Голд, ничего не замечал. А как тут заметить? Они сами чем-то сумасшедшие, каждый по-своему. И разве не сумасшествие, убить целый город? Конечно сумасшествие! Ответ однозначен.

(Одиннадцать пятьдесят пять)

На другой стороне площади появились две фигуры. Они остановились метрах в двадцати от него. Голд заметил, что у Меджис повязка на руке.

(Первое ранение)

Пронеслась мысль.

- Что случилось Мед? - спросил он.

- Он отрезал мне палец! - прокричала Меджис.

- Заткнись. – Процедил Платдорф.

- Скотина, - Прошептал Голд.

На бедре у Платдорфа висел револьвер. Он глянул на часы: без двух минут двенадцать.

- Когда часы пробьют полдень, ты умрёшь. - Сказал Платдорф.

Голд вздрогнул.

- Стреляем с первым ударом часов.

Голд кивнул.

Стрелка часов медленно ползла по циферблату.

Голд вспотел.

(как во сне)

Он вытер пот и слушал.

Первый удар.

Два выстрела слились в один.

Они упали вдвоём. Дыра виднелась у Плата во лбу. Пуля прошла сквозь маску.

Mеджис кинулась к Голду. Он тоже был мёртв. Пуля застряла в горле. Тоненькая струйка крови стекала по его шее.

Меджис сняла с него маску. Она впервые осознала, как он стар. Ему было далеко за шестьдесят. Морщины покрывали его лоб и глаза, но внизу они разгладились. Голд/Витренюк улыбался. Он умер с улыбкой на устах. Наверное, он хотел так умереть, в бою. Глаза Меджис наполнились слезами. Ей вспомнились остальные: Брониген, Стил, Оливерс, Сильвер, Никсон и впереди них Голд. Полководец ведет войско во тьму.

С ними нет Платдорфа. Они оставили его далеко позади.

3

ОДИНОЧЕСТВО

Прошла неделя. Меджис сидела в кабинете. Она игралась ручкой. Вчера она разбинтовала руку. Рана заживает. Фантом пальца исчез. Она сидит и думает. Теперь она думает вслух, чтобы как-то заполнить тишину.

- Что мне делать? - в сотый раз задаёт она вопрос.

Стены, стулья, картины не отвечают.

Она чувствует, как сходит с ума. От бездействия, от одиночества.

Позавчера мимо пролетал вертолёт. Система уничтожила его.

- Я схожу с ума, - говорит она себе. - Я хочу умереть. Я хочу, но не могу себя убить.

Прошла ещё неделя.

Ночь.

Она одна. Всегда, везде – одна. Пищи много, но некому её есть. Трупный запах отбивает у нее аппетит. Что-бы чем-то занять себя, она хоронит убитых. Пять, шесть в день. Не много, но всё же… Она разговаривает с ними. Она просит их ответить.

Она сходит с ума.

Она уже не осознаёт это.

Она не осознаёт реальность. Она заходит в дома и здоровается с мертвецами.

- Доброе утро. - Говорит она.

- Как дела?

- Чем занимаетесь?

- Всё хорошо? Прекрасно! Я вот упала вчера. Да, представляете, лезла на чердак и упала с лестницы. По-моему сломала руку. Или вывихнула. Больно ударилась головой. Лежала, думала, что умру.

- Хотела умереть. Но… не знаю зачем всё ещё живу.

Из дневника Ольги Смирновой (Меджис)

Сегодня решила писать дневник. Зачем? Не знаю. Может быть, чтобы оттянуть своё сумасшествие? Хочу написать обо всём, что случилось. Может быть кто-то, когда-то прочтёт. Может нет. Но так легче. Легче думать обо всём, когда выложишь на бумагу. Или нет? Не знаю.

Голова болит ужасно. Наверняка сотрясение. Вчера полезла на чердак. Показалось, что там кто-то стонет. Никого не оказалось. Ветер, должно быть.

Когда спускалась, соскользнула нога и я упала.

Голова болит.

Хочется спать.

Ну вот, дописала начало. Смотрю на последнюю строчку: Мы сошлись на площади. Первое задание ещё впереди.

Уже вечер. Сегодня обошла магазины. Взяла тёплые вещи. Зима приближается. Не знаю, какое сегодня число, но уже холодно.

Каждый день идёт дождь.

Я одна.

Я схожу с ума.

Похоронила ещё десяток. Мне это начинает нравиться. Страшно нравится. Я успокаиваю их. Они уходят в землю, а их души Господу. К тому, о ком я узнала не так давно. Если он там, то как он допустил это? Этот вопрос всё чаще приходит мне в голову.

Головные боли не прекращаются. Я уже начинаю привыкать к ним.

Я хочу убить того, кто смотрел на это и ничего не делал. Если ты там, Бог, берегись.

Пусто.

Тихо.

Я сижу и думаю.

У меня есть план.

Не могу больше писать.

Нет времени.

4

ЛЕСТНИЦА

Ночь. Полная луна. Меджис на площади. Она стоит в кругу. Вокруг неё лежат мёртвые убийцы. Она выкопала Стила, Никсона, Бронигена, Сильвера. Принесла останки Оливерса. Голд и Платдорф лежат рядом. Она стоит в кругу Она вздымает руки к небу и кричит.

- Если Ты всё ещё там, я доберусь до Тебя! Я приду и убью Тебя! Я приду и узнаю, зачем это всё.

Блеск глаз выдаёт её безумие. Она стоит и ругает себя за то, что хоронила людей. Теперь они ей понадобятся.

Она начнёт с дальних районов. Она свезёт трупы к площади. Очень скоро их будет достаточно.

Она зашла в дом, открыла квартиру и погрузила семью. Мать, сожитель и двое детишек.

- Детей положили под низ. - сказала она и продолжила осмотр.

Загрузив машину, она двинулась к площади. По дороге она решала: начинать сразу или подсобирать «материал»? Выбрав второе, она сгрузила мёртвых.

На пятую ходку она поехала в хорошем настроении. С такими темпами через несколько дней она начнёт строить. Ей хотелось петь, и она запела.

Сзади лежали трупы, подпрыгивая на ухабах и ямках, а женщина за рулём в медной маске выводила:

Наш отряд всегда идёт вперёд,

Левой, в ногу и никто не отстаёт.

Кто отстанет - этот гад,

Получает ногой зад!

Мы отважные и смелые бойцы

На пути кто встанет - тот отдаст концы!

И никто не отстаёт,

Только песенки орёт

Это её бодрило, но в то же время воспоминания прижимали Меджис к стенке. Она никогда не думала, что быть одной так трудно. Последние пять лет она жила одна, детей у неё не было, в неделях зачатия она не принимала участие, а случайные связи её не прельщали, но вокруг неё всегда были люди. Кто-то, с кем можно переброситься парой слов.

Сейчас она ощутила одиночество в полной мере. Особенно, когда бродила без дела.

Теперь у неё есть цель.

- Я доберусь до тебя. - Шептала она, как молитву. – Доберусь!

На десятую ходку её не хватило. Она вымоталась и впервые быстро уснула. Прямо в машине.

Меджис проснулась далеко за полдень. Она поела и занялась делом.

Во время очередной ходки, она пыталась прикинуть в уме: сколько ей нужно времени, чтобы перевести достаточное количество трупов?

Ее ни на чем не основывающиеся расчеты складывались в мысли:

(дней пять)

(неделю)

А после:

(Чтобы сделать то, что ты задумала, понадобится не один год)

(Это не важно)

Сегодня она начинает строить.

Строить лестницу на небо. Лестницу из мёртвых. Сегодня она решила, что уже достаточно материала.

- И взойду к тебе по телам умерших!

- И отверзнешь уста в покаянии мне!

- И згинешь с лица сией земли!

Меджис складывала мёртвых и произносила ею же придуманные молитвы.

Четыре ступеньки есть.

Сегодня ещё тридцать шесть и всё.

На следующий день шёл дождь. Она переносила трупы к основанию лестницы, складывала один на другой, потом снова спускалась и проделала всё заново. С каждой ступенькой становилось всё труднее - всё выше нужно было подниматься, всё сложнее было опускать материал. Она работала и работала.

Вечером она смотрела свою работу: лестница выглядела внушительно. Она стояла и думала о том, как встретится с Богом (или Городом). Неважно, как его называть, но, если он всё ещё там, она его достанет. Меджис уже сформулировала главный вопрос: «Зачем»?

- Зачем всё это? - Спросила она.

Ей никто не ответил.

Только сто шесть ступеней глядели на неё невидящими глазами «материала», тех, кто стал жертвой.

Сколько из них она убила лично? Она не знает. Это тоже неважно. Теперь она жалеет о том, что они сожгли военных. Сколько ещё ступенек можно было бы построить?

Много.

Ещё больше.

На третий день лестница слилась со зданием и пошла выше. На шестой - в ней было более тысячи ступенек.

Меджис сбилась со счёта где-то после тысяча пятисотой.

Она смотрела на лестницу. Её творение. Она работала круглые сутки, иногда впадая в сон, иногда принимая пищу. Она исхудала, вещи висели на ней, как на палке. Она забывала обо всём, когда смотрела на лестницу.

Это её цель.

Сегодня ночью она отдохнёт. А завтра продолжит. Теперь, чтобы сделать ступеньку ей понадобится целый день.

Головные боли усилились.

Она повернулась спиной к своему детищу и пошла спать.

Спала она крепкая и глубоко.

И к ней пришёл сон…

Она поднялась на небо. На золотом троне восседал ОН. Что ОН из себя представлял, невозможно было описать: бесформенная масса чего-то. Желеобразное нечто.

Она настаивала на ЭТО пистолет, но ОНО лишь рассмеялось. Звук исходил от всего существа. Казалась, смеётся каждая его клеточка.

- Ты не можешь убить меня. Да ты и не за этим пришла. Ведь так?

- Я пришла спросить, - выдавила она. – Зачем?

- Что зачем, Меджис?

Существо стало Голдом. Она отшатнулась и чуть не упала с лестницы.

- Зачем всё это?

- Зачем? - Повторил Голд, став Платдорфом. – Зачем? - ещё одно перевоплощение и он Стил. - Я сам не знаю. Может быть потому, что люди разучились любить, уважать друг друга, жить в мире с другими и с самими собой. Может быть потому, что война захватила все их мысли. Они забыли всё, что хорошо, но помнили всё, что плохо.

Он стал Бронигеном и вдруг сказал:

- Я любил тебя, Меджис. Я любил, но не знал, как тебе сказать. Я не знал, как ты это воспримешь.

Оно снова превратилась в массу и сказало:

- И поэтому тоже. Вы забыли. Я не забываю ничего. Я устал от вас. Я устал от войны. Я устал.

- Мы все устали, - продолжило Оно, после минуты молчания. - А ты не устала?

- Устала. - Выдохнула она. - Устала убивать, устала жить.

- И я устал.

Она открыла глаза.

За окном квартиры, которая служила ей ночлегом, шёл дождь.

Меджис вскочила на ноги и побежала. Выбежав из дома, она ринулась на площадь. Дождь бил ей в лицо, освежая и ослепляя её. Она добралась к лестнице и полезла вверх. Она промокла до нитки, а её ноги, обутые в стёртые сапоги, скользили.

Меджис поднималась ввысь. Ноги вязли в мясе. Она проваливалась в «материал», дробила ногами кости, вылезала и вновь лезла вверх.

Она присела отдохнуть. Её руки провалились в тело женщины. Казалось, что она трогает её интимные места. Она подняла голову и уловила отблеск луны.

- Я иду к тебе! - Закричала она.

Вверх. Она вязла всё глубже. А скоро начнётся участок из тел, которые она выкапывалась из земли.

Она провалилась по плечи. Решила отдохнуть, но, расслабившись, начала сползать всё глубже. Она подтянулась, отталкивалась ногами и выбралась из провала.

Меджис оглянулась назад. Там, внизу, лежали или её товарищи. Семь мертвецов, не задействованных в лестнице, составляли круг.

Она отвернулась.

Ещё немного.

Ноги скользили всё сильнее и больше. Она поскользнулась и упала. Встала и вновь поползла вверх.

Наступив на очередную ступеньку, нога её поплыла, сдирая кожу с мертвеца. И она, хватая руками воздух, полетела вниз.

(Я любил тебя, Меджис)

прозвучало в её голове.

И пока Она летела, только одна мысль билась в ней

(Мы устали)

Она упала в круг, добавив звено. Последнее, недостающее. Шейные позвонки вывернулись и сломались. Она успела закрыть глаза, и не видела луну, что вышла посмотреть на её гибель.

(Вы забыли)

Дождь шёл всю ночь, иногда переходя в мокрый снег.

5

ГОРОД

Через час рассветёт.

Страшно.

Смерть повсюду.

Смерть.

Она прошла здесь и не оставила никого.

С деревьев опадают последние листья, а над Городом сгущаются тучи. В одном из районов прорвало трубу, и улица залита водой. Когда выйдет солнце, оно кинется играть бликами по воде, гоняясь за водицей. Небольшой ветерок играет занавесками открытых окон, стучит форточками, гоняет листья по дворам, качается на качелях.

Несколько попугаев, выбравшихся из клеток, уселись на дереве и о чём-то оживлённо переговариваются. К ним присоединились воробьи и началась весёлая перебранка.

В остальном, тишина властвует в городе. Только где-то вдалеке гудит автономная электростанция. Но вскоре и она затихнет.

Пошёл снег. Он окрасит Город в белую краску. Приближается зима. Снег засыпает листья и хоронит под собой кровь, укрывает тела умерших.

Лестница вздымается к небесам.

Круг замкнулся и убийцы тонут под снегом.

И тут из динамиков, направленных на площадь, раздался голос:

- Добрый день, мои бравые солдаты!

Полилась музыка:

Мой Город стоял всем смертям назло,

И стоял бы еще целый век,

Но против зла, Город выдумал зло

И саваном стал ему снег.

Возможно, что солнце взойдет еще раз

И растопит над Городом льды,

Но я боюсь представить себе

Цвет этой талой воды!11

Раздался шипящий звук и всё стихло.

Notes

[

←1

]

1 Сектор Газа – 1987 – «Сектор Газа» - Война.

[

←2

]

1Кино – В. Цой. – «Звезда по имени солнце»

[

←3

]

Nautilus pompilius – «Крылья» - «Клетка»

[

←4

]

1 Високосный год – «Лучшая песня о любви»

[

←5

]

1 Nautilus pompilius – «Песня в защиту женщин»

[

←6

]

1 ДДТ – «Не стреляй»

[

←7

]

Настя Полева – Белые волки

[

←8

]

Scorpions – In trance.

[

←9

]

Nautilus Pompilius – Прощальное письмо

[

←10

]

Сплин – Выхода нет.

[

←11

]

Nautilus Pompilius - Красные листья