Город

Глава первая

Мы плыли в Город долгих три месяца — по холодному морю, в искрящейся звездами-снежинками темноте. Корабль «Вагриус». Он был из ржаво-коричневого металла, высокий и узкий, а изнутри страшно запутанный, гулкий и снизу доверху пронизанный узкими темными лесенками.

До знакомства с ним я корабли представлял только парусниками — как из картинок в «Робинзоне Крузо» и «Острове сокровищ». «Вагриус» был другой: высящийся глухой стеной борт, черные жучиные глазки иллюминаторов, странная путаница надстроек и такелажа над ними. Я не понял, что это корабль, когда увидел его впервые. А когда понял, сердце у меня упало.

Даже родителей вид «Вагриуса» смутил и подавил. Мать молчала, пыхтя и как будто опуская взгляд перед кораблем. Отец дернул руку к карману на груди, где у него фляжка, но пить не стал.

- Ну, ничего, - сказал он, - Доплывем как-нибудь. И может, внутри там поживее.

А я вдруг представил, как мы выглядим с другого конца площади: три фигурки в тени высокого борта. Почти одинаковых размеров, по сравнению с «Вагриусом»: и не разобрать, кто из нас взрослый, а кто ребенок.

«Вагриус» перевозил по большей части грузы; и хотя пассажиров можно было пересчитать по пальцам, я почти их не помню. Только пару стариков и немого. Старики были очень маленькие, ссохшиеся, всегда в черном, с желтыми неподвижными лицами. Брат и сестра, последние представители какого-то именитого семейства Города. Отец как-то сказал, что они едут на собственные похороны. То есть, наверное, они болели и отправились умирать в родной Город — так я сейчас думаю. Но тогда я понял отца буквально. В полумраке кают-компании я со страхом поглядывал на мертвецов, путешествующих на собственные похороны, и утыкался взглядом в тарелку, как только два желтых лица с черными глазами (всегда синхронно) поворачивались ко мне.

А немого я запомнил, потому что он оказался вовсе не немой.

Первое впечатление о корабле изгладилось из памяти, делать было нечего — и я начал обследовать «Вагриус». Огромный, запутанный корабль казался малонаселенным и слабоконтролируемым. Стоило спуститься с пассажирской палубы вниз, в гремящее нутро подлинного «Вагриуса», как можно было бродить не один час, не встретив ни души. Внутри лязгали и гремели механизмы, волны били в борта с силой, отдающейся гудящим эхо, доносились откуда-то голоса матросов. Оставаясь один, я все же не оставался один на один с кораблем. Внутри было даже уютно — уютнее, чем в нашей тесной каюте или кают-компании, где в окна хлестали темные волны и куда в любое мгновение могли зайти мертвецы.

Первые дни осторожных вылазок показали только, как много открытий ждет впереди. Я начал думать, что «Вагриус» - совсем не такое уж плохое место, а плавание, в общем, проходит даже увлекательно. И забирался все дальше.

Однажды я понял, что я не один.

Его шаги было нелегко уловить. Может быть, в полутьме мы неосознанно подстроились под ритмы друг друга. А может, он специально подстраивал шаг. Так или иначе, только резко остановившись — мне попалась темная развилка — я вдруг понял, что слышу чужие шаги.

Это случилось на узкой лесенке, спускавшейся от кокпита (и, следовательно, соединявшейся с ним коридором кают-компании) к холодильному отсеку и еще ниже, в первый грузовой ярус. Этой лестницей никогда не пользовались моряки — только кок и стюарды, но они как раз готовились подавать обед. А значит, скорее всего здесь был кто-то из пассажиров.

Все эти вычисления скользнули мгновенно, и звук следующего шага слился с образом выступающих из полутьмы старичков — брата и сестры, мертвецов с желтоватыми лицами, наследников именитого рода Города.

Я не трус, или был не трус. Хожу на ноже с девяти лет, случалось и доставать, и на меня тоже с ножом нападали. Но в тот миг тело и воля у меня обмякли; я словно выпал из реальности в вязкий, давнишний, застарелый кошмаре: темнота и приближающиеся шаги.

Я смог только шагнуть — скорее упасть - в темноту бокового проема, когда вдруг понял, что шаги раздаются сзади, и уже совсем близко. За спиной.

Темнота осветилась оранжевым, дрожащим светом. Из-за угла показалась вытянутая, странная тень — и вышел немой с лампой в руках. Я даже не удивился в первый миг — чувствовал только облегчение и благодарность за то, что это не старики.

Фигура немого в колеблющемся полукруге света быстро скользнула мимо, и я остался в темноте.

Я встал и двинулся за ним.

Немому на вид было лет 17, хотя я плохо в этом разбираюсь. Но он уж точно был ближе возрастом ко мне, чем ко всем остальным пассажирам, и уже оттого мне нравился. Он единственный пропускал иногда общие обеды и ужины, и каждый раз я расстраивался. Присутствие его оживляло кают-компанию, хотя, конечно, он всё только молчал и мягко улыбался. Звали его Оттоо или как-то так.

Вдвоем — неровный свет лампы впереди, моя невидимая ликующая улыбка сзади — мы прошли мимо серых заиндевевших дверей морозильника. Спустились в грузовой отсек.

Здесь мне пришлось отстать, потому что темнота стояла страшная и я боялся, наткнувшись на что-нибудь, выдать себя. Замерев, я водил вокруг руками, а видел только сплошную черноту. Лампа Отто давно исчезла в лабиринте штабелей и ящиков; шаги удалялись.

И тут я услышал голос немого.

Отто сказал несколько слов на чужом языке, который показался мне непохожим ни на один из европейских. И это точно был не датский: среди пассажиров было двое датчан, я их наслушался. Голос у Отто был высокий, но, пожалуй, не женственный. Необычный голос.

Немому ответили — тот же странный, неуловимо чужой язык, хриплый грубый бас. Затем мгновение тишины — и , то сливаясь, то разделяясь, два ритма шагов застучали в темноте. Не немой возвращался.

Раскрыв первую из тайн Отто, я, конечно, не мог остановиться. В последующие дни только и делал, что выслеживал его. А в кают компании с дерзким любопытством вглядывался в круглое лицо, которое взрослым, наверное, казалось детским. Отто, оказывается, вел на корабле кипучую деятельность.

Сейчас все это кажется сном. Неужели корабль и правда был таким огромным? Неужели Отто и правда занимался там настолько странными вещами?

Мы (хотя Отто про это «мы» так и не узнает) спускались в сырые трюмы, где он звенел чем-то и лязгал — вскрывал ящики? Мы спускались в черное, пламенное машинное отделение, где выл огонь в огромных печах, а Отто передал кому-то бумаги, показавшиеся мне ярко-красными. Мы часами бродили в темноте по кораблю: как-то раз я заметил, что Отто составляет карту «Вагриуса».

Я следил за Отто и в день, когда разразилась буря. Днем это сложно назвать: еще за обедом в иллюминаторах было темно, и в эту темноту хлестала пена — по палубе перекатывались волны.

В кают-компании все молчали и тревожно прислушивались к протяжным, трескучим скрипам, с которыми «Вагриус» вырывался из серых масс воды. Лица были скрыты в полутьме, и так все было безжизненно, что мне начало казаться, что «Вагриус» уже потонул — может быть, уже давно - и все мы здесь мертвы.

Желтые старики, брат и сестра, были еще страшнее обычного. Было темно, это точно. Но все же я отчетливо помню, что видел, как свет отблескивает на их тусклых, ровных, серых зубах, когда они улыбались и ели.

Я сбежал из кают-компании как смог, только для вида расковырял ложкой рагу и сунул в карман пару ломтей хлеба с ломтем шпика между ними. Пока родители обедали, по метавшемуся под ногами коридору добежал до нашей каюты. Здесь я забрал пальто, припрятанные свечи, фонарик, нож, мелки, компас и «Калле Блюмквиста, сыщика». Все необходимое, чтобы скрыться и исчезнуть с пассажирской палубы до ужина. Или даже дольше.

Когда я уже уходил, меня поразило вдруг проявившееся сходство иллюминатора с огромным черным глазом, смотрящим мне в спину. За стеклом не было ничего, кроме бурлящей воды. Ни проблеска света.

Я хотел спуститься недалеко — на укромный мостик перед лесенкой, соединяющей кладовые камбуза с нижним коридором. Там, за пыльными ящиками, я часто пережидал волнения на море, вслушиваясь в грозные удары волн и листая любимые книги. Я же говорю, «Вагриус» казался и впрямь неплохим местом.

Но теперь все было иначе. Корабль ходил ходуном, меня бросало от стены к стене и, продолжая осторожно спускаться, я все чаще думал, не лучше ли было в этот раз остаться в каюте. Но вспоминал наш мертвенный обед и двигался дальше.

Чем ближе я был к мощному железному нутру «Вагриуса», к огромным механизмам, бросавшим его тело вперед, тем мне было спокойнее. И качка внизу всегда чувствовалась слабее, а буря и море казались дальше.

Мне даже удалось, спрятавшись на мостике, зачитаться. Я не замечал ни темноты, ни гремящих моторов, ни гула дрожащей от напряжения обшивки, за которой неслись бесконечные тонны воды. Солнечным беспечным летом я расследовал преступления в маленьком шведском городке. И только иногда, отведя уставшие глаза от строчек, оказывался внутри ржавого нутра огромного корабля, несущегося сквозь бурю. О чем, наверное, мог бы с упоением читать Калле Блюмквист.

Время подходило к ужину, когда я заметил где-то далеко подо мной, на лестнице, свет. Лучи его метались из стороны в сторону, и он приближался.

Видеть меня человек с лампой не мог, но я все же затушил свечу и бесшумно рассовал по карманам все вещи, которые успел разложить вокруг.

Человеком с лампой оказался Отто. Он, верно, возвращался наверх к ужину. Я решил следовать за ним.

Мы вышли в коридор за камбузом, и только тут я заметил, что корабль погружен во тьму. Совсем. Ни одна из лампочек в коридоре не горела, а единственный источник света, лампа Олафа, быстро удалялась.

С разом похолодевшим сердцем я поспешил вслед за ним. В шторм освещение на «Вагриусе» часто ослабляли — вся энергия направлялась в машинное отделение, к винтам. Но никогда еще не выключали совсем.

До пассажирской палубы мы добирались в полной темноте, а темнота стонала и скрипела вокруг нас. Я уже почти верил, что мы с Олафом одни на корабле.

Но наверху у меня отлегло от сердца — впереди, на углу коридора, как и всегда, тускло светила красная лампочка. А как раз когда Олаф поравнялся с лампой, на него вдруг вылетел из-за угла стюард с керосиновой лампой в руках, и я сразу понял, что самого страшного не произошло.

- Прошу прощенья, сэр. Ужин через 15 минут.

Немой покивал, а я восхитился, как это он от неожиданности не вскрикнул и не выдал себя. Здесь Отто свернул к кают-компании, а я к нашей каюте. Я подсвечивал дорогу спичками, двигаясь в дрожащем свете и замирая в темноте.

Я распахнул дверь в нашу каюту — и спичка в моих руках погасла, и я оказался перед лицом такой непроницаемой черноты, что о ней больно было думать. Я отшатнулся, успел подумать «верно, старики уже на ужине», вытащил коробок из кармана... А из темноты раздался голос:

- Сынок, это ты?

Я вздрогнул, вгляделся — но чернота в комнате была по-прежнему непроглядна. И голос, может, как раз из-за этого, звучал как-то странно.

- Сына, это ты? Ты что там стоишь? - второй голос из темноты, уже другой.

Я как будто очнулся, чиркнул спичкой — и она высветила желтоватые лица старичков, брата и сестры, мертвецов. Совсем рядом. Я должен бы был чувствовать их дыхание.

И я закричал, и я упал, и в лицо мне хлынула темная морская вода.

Я очнулся в каюте. Лежу в постели, голова перебинтована.

Мать болтает и хлопочет вокруг, а тень ее мечется по близким стенам. Я слежу за тревожно быстрой тенью и слушаю вполуха. Оказывается, я целую неделю был без сознания. Оказывается, уже послезавтра мы прибудем в Город. Путешествие заканчивается.

И пока я лежу, радостное, золотистое чувство пробуждения уходит. Я вспоминаю: черная каюта, голос...Та самая каюта, в которой я сейчас лежу, и от этого меня колет страхом. Темнота и голос, а потом... Потом в темноте появились лица.

Мать суется то с лекарствами, то с бульоном, всё переставляет что-то, а тень её, как обезумевшая, всё быстрее прыгает со стены на стену. Вдруг вспомнилась прохладная ладонь на лбу, её дыхание, когда-то исцелявшее самую страшную боль. Но теперь всё не так, и я вовсе не хочу, чтобы она прикасалась ко мне. Я не хочу даже, чтобы она ко мне поворачивалась. И рад, что она всё прячет лицо в тени и не смотрит мне в глаза.

Глава вторая

Интермедия первая

На берегу серого, холодного моря стоит город. Дома в нем невысокие, в 4-5 этажей, выстроены из камня и потемневшего от времени кирпича, а железные крыши всегда мокрые.

По вечерам в городе быстро темнеет, и так же быстро зажигаются желтым квадратные окна. Высоко над всеми остальными, так высоко, что ночью его можно перепутать с луной, загорается и круглое чердачное окошко. Это Маленький Мик, сидя на чердаке, зажигает старую керосиновую лампу.

Лампа освещает клеенку в сине-белую клетку, фарфоровую чашку с чаем, вылывающую из темноты пыль.И Мика. Ростом он невысок, худой, и лицо у него по разные стороны носа неодинаковое. Мик носит шелковые чулки мышиного цвета, короткие штаны и бархатную черную курточку. Вместо пуговиц на курточке две позеленевшие монетки, сушеный орех, обкатанный морем кусок дерева и куриный бог.

Мик сидит у окна, глядя, как стремительно и почти одновременно зажигаются, а затем долго и поодиночке гаснут окна. Он представляет усталых людей, возвращающихся домой, чтобы поужинать всей семьей, послушать радио и поделиться новостями.

Мик тоже не одинок. Над его палаткой, прячущейся в пыльной полутьме чердака, висит овальная картина в медной раме. А в картине живет девочка в старинном платье и с белым платком на голове.

Когда Мик во сне попадает в плохое место или к плохим людям, тут же появляется она. Девочка берет Мика за руку — и стремительным рывком они поднимаются вверх: к смятому одеялу, огоньку свечи и уютной темноте чердака, где пахнет птицами. Они просыпаются, еще держась за руки. Мик ставит кофейник на огонь. Дети сидят до рассвета, болтая и вслушиваясь в ночь.

***

В серый город у моря я приехал по поручению пароходной компании. Задачей моей было осмотреть порт, ознакомиться с достопримечательностями и написать отчет. Все это я сделал за пару дней, а на третий день...

Утром я распахнул окно, за которым были серая морось, мокрые крыши и шум моря. Поставил кофе на плиту, ушел в душ.

А когда вернулся, турка была пуста. Только гуща на дне. И плита выключена.

На мгновение меня охватило зыбкое чувство сомнения в себе и окружающей действительности.

- Забыл, - неуверенно подумал я, но тут же увидел на столе клочок тетрадного листа в клеточку. На нем лежала ракушка и две старинные монетки: очень маленькие, тонкие и позеленевшие.

На листке корявыми печатными буквами написано: «Спасибо за кофе. Ракушка волшебная». Конец надписи неудержимо загибался вверх – признак хорошего настроения.

Кто-то в хорошем настроении купил мой кофе. За волшебную ракушку и две монетки.

Я проверил дверь (закрыто), выглянул в окно (третий этаж, ни канатов, ни приставных лестниц), заглянул под стол (пора прибраться).

Взялся за монетки. Они были почти одинаковые, только одна истерлась побольше. Рисунков и надписей было почти не различить. На одной стороне вроде бы птица, на другой – то ли цифра 7, то ли 3. Семь чего? Три чего? Я такие монеты первый раз в жизни видел.

Волшебная ракушка была на вид самая обыкновенная, только сильно пахла морем, как будто ее только что выловили. Я послушал ее, понюхал и загадал ей желание, но ничего не случилось.

В легком ошеломлении я позавтракал и рассеянно перечитал отчет. Ничего, можно отправлять.Собрал отпечатанные листы в большой конверт и сунул в карман пиджака.

Подумав, написал на тетрадном листке: «Ты переплатил». Листок я оставил мокнуть на подоконнике, а сверху положил одну монетку.

Натянул шляпу, пальто, и вышел.

В городе опять моросило. Сквозь серебристые к апли радужно светило маленькое солнце. Каштаны на бульваре были мокрые и ярко-зеленые.

На почте посетителей не было. В тишине, неожиданной после шума дождя, тикали часы. По стеклу дверей и окон стекали капли, а внутри было сухо и светло.

- Мне нужно отправить это в Гамбург, в пароходную компанию, - протягиваю конверт.

Девушка за стеклом вздыхает, - Сейчас непогода. Последний почтовый самолет как раз вернулся в город. Не смог пробиться через облачный фронт.

- А кораблем?

Она смотрит на меня, как на дурачка.

- Я издалека, - объясняю я, - У нас моря нет.

- Кораблем тем более не получится.

- Ясно, - говорю я, хотя ничего мне не ясно. Что за облачный фронт и что за шторм? Над городом все было спокойно.

- Когда погода наладится?

Она пожимает плечами, - Когда-нибудь. Возьмите марки.

Я расплачиваюсь, наклеиваю марки на конверт – одна с белоснежным самолетом на голубом небе, другая с портретом бородатого улыбающегося человека.

Придется задержаться в Городе. Мне нельзя уезжать, пока в Гамбурге не одобрят написанное.

Дождь тем временем усилился. Капли тяжелели на глазах, падали быстрее и чаще, сливаясь в сплошной прозрачно-серый поток. Из-за стекла слышен был приглушенный шум воды. И правда, может, шторм.

- Скоро трамвай проедет, - говорит из-за стойки девушка, - Доберетесь.

- Спасибо, - киваю я, не отрываясь от окна. В непрерывном сером потоке, распарывая его, движется резкий черный силуэт прохожего. Одинокий, он упорно идет вперед, выставив перед собой зонт.

Я думаю о кофе, о старых монетках. Шуршит и перестукивает дождь, еле слышно журчит вода в водоотводных трубах. Вроде бы что-то звенит тихонько, и дребезжит где-то вдалеке.

- Подъезжает, - говорит девушка.

- Ага, - соглашаюсь я.

Трамвай показывается: смутный красно-белый прямоугольник за сотнями струй. Я говорю «до свиданья», распахиваю дверь и бросаюсь под дождь.

Отчаянный рывок, веселый плеск луж под ногами — и вот я, насквозь мокрый, внутри.

В трамвае уютно светят желтые плафоны и никого нет. Я пробираюсь на заднюю площадку и сажусь у окна. Позвякивая и дребезжа, мы трогаемся с места и, покачиваясь на поворотах, едем сквозь город и дождь.

Сквозь стекло видно только струи воды и размытые силуэты домов. И когда дождь кончается, я оказываюсь в незнакомых местах.

Дома здесь маленькие, темные и усохшие от времени. Перед домами – палисадники с умирающими от старости вязами и тополями. Трамвай дребезжит, вкатываясь на мост, и в окно я вижу море. В просвете между домами по сторонам канала, медленно и бесконечно выливающегося в серый океан. Как на краю света.

На остановке в трамвай входят трое портовых рабочих. Все такие здоровенные, что не помещаются на сиденьях — стоят в проходе, настоящая толпа великанов. Я тайком приглядываюсь, но про нужную остановку не спрашиваю.

Трамвай поворачивает, и дождь мгновенно исчезает, как будто кулисы раздвинули. Уже вечер: карандашные, розово-синие сумерки опускаются на город. Мы набираем скорость, отчаянно дребезжим, звеним на всю улицу, рабочие улыбаются.

- Смотри, - говорит мне один из них, указывая рукой.

За мокрым окном – небольшой круглый сквер с очень старым дубом в центре. Дуб красив и огромен: могучие ветви, прихотливые узоры крепкой коры, тяжелые изумрудные листья. Он мелькает в окне всего на секунду, но и потом еще долго кажется, что трамвай едет в тени его кроны.

Дома, под кухонным окном меня дожидается лужа — настоящий океан, в котором отражается небо с отблесками заката и плавают занесенные ветром листья. На подоконнике лежит монетка и промокшая, в расплывшихся чернилах, записка .

На следующий день я организую засаду. Открыв окно и поставив кофе на огонь, я прикрываю дверь кухни и сажусь под ней. Гляжу в замочную скважину.

Кухня пуста. Слышу, как гудит на сквозняке газовое пламя. Как из крана капает вода. Как кричат вдалеке чайки.

Кофе сейчас выкипит, а я буду сидеть под дверью дурак-дураком.

Но в тот момент, когда над краем турки поднимается коричневая пена, в окне вдруг мелькает темный силуэт. Я неуклюже вскакиваю, распахиваю дверь…

На кухне никого, в проеме окна – светло-серое небо и крыши домов. И кофе нет, но на столе стоит маленькая, с большой палец руки, деревянная статуэтка.

Она очень здорово сделана, эта фигурка, и я долго ее рассматриваю, верчу в руках и провожу кончиками пальцев по гладкому дереву. Если смотреть с одной стороны, то фигурка – старичок в халате и колпаке, с хитрыми круглыми глазами и бородой. А если смотреть с другой, то старичок превращается в ворона. Колпак – это клюв, а рукава халата – прижатые к телу крылья. Удивительная вещица!

Налюбовавшись, я снова ставлю кофе и заправляю бумагу в печатную машинку. Надо систематизировать имеющиеся факты.

Но ничего не систематизировалось. Он появился из окна. По веревке спустился? Смешно. По водосточной трубе? Она метрах в трех от окна. И главное, скорость. За то время, что я открывал дверь, невозможно было сделать ничего из того, что успел мой гость: выключить газ, перелить куда-то кофе, оставить статуэтку и сбежать.

Я скрутил себе папиросу, сунул в карман пальто ворона-старичка и вышел из квартиры.

Фасадом дом мой выходит на широкий бульвар, обсаженный раскидистыми тополями и каштанами. Я прошелся по нему взад-вперед, оглядывая окна, водоотводные трубы, балконы. Нашел свое окно – единственное открытое. Ничего, что объясняло бы стремительное появление и исчезновение гостя, я не увидел.

Тогда я сошел с бульвара и по узкому переулку вышел на заднюю сторону. Здесь дом выходил на пустырь, заросший исполинскими лопухами и репейником. Пустырь был просторный, свободно раскинувшийся под диким небом. Только три дома редкими зубьями создавали ему границы. По вечерам здесь носились с ликующими воплями дети, рассекая сумрак белыми улыбками, но сейчас пустырь был тих и пуст.

Дом мой с изнанки казался брошенным. Глухая стена из темно-красного кирпича, по низу обведенная мутной каймой из сливающихся рисунков и надписей. Рисунки простирались на высоту человеческого роста, а дальше, до самой крыши, был только пустой кирпич. У подножия дома приткнулась маленькая трансформаторная будка. Я увидел на ней какой-то яркий белый мазок и подошел. На сером металле красовалась надпись: «Пока мы спим, они живут».

Единственная свежая надпись, к тому же написанная отдельно от всех других, чтобы можно было заметить. Но при этом маленькая, чтобы заметили не все.

Это явно был какой-то знак, но для меня или нет – я не знал. Я прислонился к будке спиной и вытащил папиросу. Покурил, прислушиваясь к шелесту травы под мелким дождем и плеску волн. Море было далеко от этого района, но волны было слышно везде, в каждом уголке города. Так уж он был выстроен.

Поднимаясь в квартиру, я встретил соседа. Маленький, рыхлый и взъерошенный человечек, похожий на старую крысу. По ночам у него всегда тихо жужжало радио – может быть, он не мог без него заснуть. Сейчас он широко и весело улыбался, и это было очень неожиданно.

Остаток дня я провел, листая газеты. Ничего полезного не нашел, конечно. Ни об облачном фронте, ни о тех, кто «живет, пока мы спим», ни о тайном покупателе кофе.

Той ночью я долго не мог заснуть: тишина комнаты казалась незнакомой. Лежа в полудреме, я нащупал смутную идею, которая позволила бы наладить контакт с утренним гостем. Чтобы не забыть ее наутро, я воспользовался одним трюком, которому меня научила в детстве мама.

Представьте глубокий колодец с темной, недвижной водой. Представьте крепкие деревянные ящики, в которых запечатан мой неясный план. Один за другим я кидаю ящики в туннель колодца, и они идут ко дну, протягивая вверх серебряные струи пузырьков. Я слежу за их медленным падением в темноту.

Утром я приступил контакту. Распахнул кухонное окно навстречу крикам чаек и мокрому небу. Поставил кофе на синий огонек газа. Вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Захватив в коридоре пачку бумаги и ручку, возвращаюсь и сажусь в коридоре, под кухонной дверью. Пишу на листке крупными печатными буквами «ПРИВЕТ» и просовываю под дверь. Следом ручку. Жду, прислушиваясь, но из вежливости не подглядываю.

Скрипит подо мной пол. На кухне капает из крана. Еще слышу гудение газа и какие-то тонкие всхлипы – наверное, это обрывки чаячьих криков. Все это вместе складывается в тишину, сплетается в мягкую тихую ткань, обнимающую меня, как одеяло перед долгим сном

Идет секунда за секундой, я мысленно прикидываю, за какое время кофе должен (должен был?) дойти до кипения...

А потом я вдруг почувствовал шаги. В пустой кухне кто-то осторожно и быстро подбежал к двери.

Останется он или уйдет? Я затаиваю дыхание – и, готовый разразиться сотней приветственных гиканий и криков, слышу скрип пера по бумаге.

Он просовывает лист обратно.

«Привет! Ты кто?»

Почерк аккуратнее, чем на записке с волшебной раковиной.

Не просто ответить на такой вопрос.Склонившись над бумагой, я быстро пишу:

«Я здесь живу. Я приехал в город, чтобы рассказать о нем другим людям. А ты кто?»

С азартом я проталкиваю листок обратно. Мгновение – и я уже слышу скрип пера по ту сторону двери.

«Ты ошибаешься. А меня зовут Мик»

Подумав, я написал:

«Ошибаюсь в чем?»

Лист мгновенно исчезает под дверью. Секунда, вторая, пятая.

Я вслушиваюсь в тишину за дверью, ища скрип пера, шорох бумаги, уходящие шаги – что угодно, только не голос, поэтому он оглушает меня, как гром среди ясного неба.

- Овеваемый ветрами, - он говорил звонко, очень внятно и нараспев - Что колышут стебли листьев, что несут нам запах моря, запах солнца, соли, ветра!

Я подождал, но продолжения не последовало.

Что? - глупо спрашиваю.Но он уже ушел.

Я как-то сразу устал. Посидел немного, прокручивая в голове его слова. Еле-еле поднялся. Медленно вошел на кухню, проверил плиту — турка пуста. И теперь он расплатился строчками, как древний скальд.

Я заправил бумагу в машинку, застучал по клавишам:

Овеваемый ветрами,

Что колышут стебли листьев

Что несут нам запах моря

Запах солнца, соли, ветра

И тут, после мгновенной заминки, пальцы застучали сами собой, и цокот клавиш совпадал с каждой буквой каждого слова.

Зарастающий бурьяном,

Лопухом и зверобоем

И кустарником незванным

И лихим чертополохом

Вот – пустырь между домами!

Под косматым ясным солнцем

Под дождем и быстрым ветром,

Загорелыми ногами

Вечером там свищут пули,

Стрелы меткие индейцев

Раздается крик победный

Среди криков в небе чаек

Там колдуют твои дети

Там сплетают из крапивы

Обереги и браслеты

И дары приносят духам

Что живут среди крапивы

Среди зарослей бурьяна

А один – под старой шиной

А один – во тьме оврага

Слушай песню же о ветре

Об осеннем славном солнце

О полях быстрых сражений –

Пустыре между домами!

Стремительным ритмом я вбил последнюю фразу, и вдруг стало очень тихо. Очень. Так тихо, что я сообразил, что только что и печатал, и декламировал вслух.

Интересно, - иронически констатировал я.

Любопытно, - поразмыслив, добавил я.

Но на самом деле мне было страшновато. Эти строчки сложил не я. Четверостишья сами разворачивались у меня в голове, а я только кричал и печатал.

Как радиоприемник.

Или как одержимость, если я правильно понимаю, что это слово значит.

Остаток дня я провел дома, листая газеты, поглощая чай с молоком и иногда робко возвращаясь к машинке. Читал осторожно, не полностью.

Мне все больше нравились эти неожиданные подражания карельским рунам, но я боялся. Вдруг прочитаю - и снова превращусь в барабан, по которому застучат ритмы чужих слов.

Намек и так был понятен. Вечером я отправился на пустырь.

Было прохладно, на серо-голубом небе поблескивали первые звезды. Легкий ветер гладил лицо. Я прислонился к трансформаторной будке и закурил.

В центре пустыря, сливаясь с сумерками, стояли кругом темные невысокие силуэты.Стая детей собралась на вечерний совет?

Я ждал, приглядываясь, принюхиваясь, отдыхая.

Дети наконец заметили меня. Развернулись полукругом, двое направились ко мне.

Они приближались, я ждал.

Дети – когда они оказались ближе, я увидел, что это мальчик и девочка, близнецы с бледной кожей и темными волосами – развернулись, не дойдя до меня пяти шагов, и бегом бросились прочь, за угол дома. Остальные медленно попятились подальше от меня, в сумерки и заросли кустов.

Я затушил сигарету и пошел домой. Все это было странно и тревожно.

За углом меня встретил здоровенный толстяк в подозрительно сверкающем фартуке и с пиратской бородой. В тени этого гиганта, так что я их не сразу и заметил, скрывались близнецы.

- Что вы здесь делаете? – требовательно спросил он.

Это было чересчур.

- Гуляю, - коротко ответил я и собирался пройти мимо, но не тут-то было.

Здоровяк ухватил меня за борт пиджака и развернул к себе, - Стойте на месте, не то позову полицию.

- Отпустите, - как мог твердо сказал я, - Не то я сам позову полицию.

- Он на нас смотрел, - пискнул из подножья здоровяка один из близнецов. Вот поганцы!

Однако мужчина все-таки отпустил мой несчастный пиджак и чуть отодвинулся. То, что я не попытался броситься прочь, явно его успокоило.

- Что вы здесьделали? – уже миролюбиво спросил он.

Я пожал плечами и честно ответил, - Гулял.

- Вы приехали погулять из другого района? Я вас не знаю.

Я начал раздражаться. В конце концов, какого черта!

- Я вас тоже. Сторож местный что ли? Ну так сторожи повежливее..

Он перебил меня звучным вздохом могучей груди, - Извините. У нас дети пропадают. А тут новый человек, на пустыре – сюда взрослым вообще не положено.

Слово «взрослые» очень странно звучало в его исполнении. Оно удивило меня даже больше, чем сам запрет.

- Я запомню, - улыбнулся я.

Он кивнул и протянул мне руку, - Я Клаас.

- Артем.

Отпустив мою руку, Клаас сказал, - Вы уж простите малышню. Давайте, бегом отсюда.

Но близнецы, оказывается, уже успели когда-то исчезнуть.

- Осторожные ребятки, - заметил я.

- А то, - он ухмыльнулся, сверкнув в сумерках белоснежными зубами, - Ну что, Артем. Давайте я вас пивом угощу?

- С удовольствием.

С нашего тихого бульвара мы свернули на неоожиданно оживленный проспект. Таким я города еще не видел: в сумерках сиял свет фар и фонарей, мимо проходило множество людей (мужчины были одеты более-менее привычно, зато женщины светились яркими красками – бирюзовым, пепельно-розовым, желтым, зеленым). Плеск волн был еле слышен из-за оживленного гула голосов.

Я думал, Клаас отведет меня в какую-нибудь местную пивную, где собираются жители окрестных домов. Но, распахнув, дубовые двери, он ввел меня в тихий и просторный ресторан, сверкающий белыми скатертями и хрусталем. Посетителей было немного, несколько пар – мужчины, как я успел заметить, во фраках, а женщины в вечерних платьях. Мы здесь смотрелись, как персонажи агитационного плаката: «Нищие пролетарии и жирующие за их счет высшие классы».

Но Клаас уверенно провел меня к столику в уютной нише. Мы уселись и я, вздохнув в глубине души, взял меню. Опасения мои были не напрасны.

- Я здесь работаю, - понял меня Клаас, - Нам подадут из кухни, платить не нужно.

Я кивнул и отложил меню.

Подошедший официант – высокий, тонкий и черно-белый – весело улыбался, - Привет, Клаас.

- Привет, Тим. Как жизнь?

Тим – веснушчатый, курносый, улыбающийся и, несмотря на это кажущийся очень серьезным и опытным человеком, - пожал плечами, - Неплохо.

- Принеси два мартовских, пожалуйста. И Фрюлингсброт.

Тим кивнул и удалился.

- Что такое Фрюлингсброт?

Клаас довольно улыбнулся, - Весенний хлеб, если дословно переводить. Но это не хлеб… Попробуете. Его только у нас в городе делают.

- Что ж, будет материал для обзоров.

Клаас помрачнел при этих словах, - Да, я как раз спросить хотел… Вы сами придумали сюда приехать?

- Нет. Меня направила Гамбургская пароходная компания.

- Да видишь, Артем… - начал он, но тут вернулся Тим с запотевшими кружками темного пива и белой керамической миской, пахнущей чем-то весенним и острым.

- Спасибо, - сказали мы с Клаасом и Тим ушел.

Пиво было терпкое, густое, с сильной хмелевой ноткой. Пригубив, я попробовал Фрюлингсброт – мелкую хрустящую рыбку, обжаренной в тертых помидорах, моркови и перце.

- Вкусно. А почему весенний хлеб?

- Когда город был основан, хлеба постоянно не хватало. Его возили в основном с материка, морем. А с морем были те же проблемы, что и сейчас.

- Облачный фронт? – попробовал блеснуть я.

- Да, вроде того. В общем, того, что здесь выращивалось, хватало дай бог на зиму. А к весне муки в городе никогда не бывало. Зато как раз весной приплывала вот эта рыбка.

И Клаас захрустел рыбкой.

- Интересно, - сказал я, - А с пропажами детей?

Дожевав и выпив, Клаас отер бороду и посмотрел на меня, - Пропадают. Что тут еще скажешь.

В газетах, - говорю, - Ни слова не видел.Ты, наверное, недавно в городе, - пожал плечами Клаас.Две недели.Последнее исчезновение было месяца два назад. Насколько я помню.И никого из пропавших не нашли?Кого-то находят. Но многих нет, - он вздохнул, откинулся на спинку кресла и иронически поглядел на меня, - Ты думаешь о каком-то журналистском расследовании? Или, не дай-то бог, планируешь добавить остренького в свои отчеты?У меня полно времени, — честно говорю я, - А тут интересное и доброе дело. Соблазнительно.Клаас рассмеялся, но тут же посерьезнел и сказал, - Я бы на твоем месте лучше изучил историю города. И подыскал бы себе работу. Так, на всякий случай.

- На какой еще всякий случай… - начал я, но Клаас махнул рукой.

- Но можно заняться и расследованием, - сказал он.

Мы взяли еще по пиву, закурили, и Клаас начал рассказ.

- Дети пропадают всегда, это понятно. На то они и дети.

- Стало пропадать больше?

- Больше, - кивнул он, - И не только в этом дело. Город не такой и большой. И уехать отсюда не так-то просто,. Поэтому так или иначе дети обычно находились. Это тоже по-разному бывало...

Он глубоко затянулся, и выпущенный дым струйками завился вокруг бороды, - Я об этом много думал. Свое детство вспоминал, какие тогда ходили истории… Читал всякое. В общем, дети обычно возвращаются. Раньше возвращались, то есть. Чаще всего вообще через две-три недели, продрогшие и оголодавшие. Жили по чердакам, на островах, в шалашах на пляже… Был случай, когда ребенка нашли через двадцать лет. Он был уже, конечно, никаким не ребенком. Здоровый парень, трубочист - я фото в газете видел. Пришел к своим же родителям камин продувать. А пропал он в пять лет…

- И что же он делал все это время? – скептически спросил я.

- Говорил, что жил на крышах, - пожал плечами Клаас, - Много чего говорил, но это давняя история. Лет 50 тому назад.

- Может, просто самозванец?

- Может. Хотя мать его признала, да и отец потом тоже. Были и другие истории. Тут кое-что уходит в давнюю-давнюю историю города, я сам толком не знаю, откуда все это пошло. Но есть такие места, куда взрослые не ходят. Неприлично это считается.

- Как пустырь?

- Да. Хотя он даже меньше, чем другие, - непонятно объяснил Клаас, - В общем, иногда дети, вроде бы, просто оставались в таких местах. Не выходили к взрослым, и все.

Я взглянул на Клааса. Он вроде не шутил.

- И их не искали. Потому что взрослым в такие места ходить неприлично. Я верно уловил?

- В таких местах их искали сами дети, - пожал плечами Клаас.

- Эффективно! – не удержался я.

- Я понимаю, как это все звучит. Но это действительно так.

Все это звучало нелепо, но я вспомнил про Мика.

- Среди пропавших в недавнее время не было никого, по имени Мик?

Клаас мгновенье подумал, - Нет. Из тех, о ком писали в газетах – точно нет. А что?

- Пока ничего. Так, странность небольшая…

Клаас посмотрел на меня с интересом, но расспрашивать не стал.

- Ладно, - сказал я, - Когда началась эта волна исчезновений?

Клаас пожал плечами, - По-разному можно считать. Я бы считал от исчезновения Эженки Новик, три года назад.

- Нужно составить список всех пропавших с этого времени.

- Уже сделан. У меня дома лежит. - Клаас затушил сигарету, - Пойдем?

- Пошли, - согласился я.

На прощанье мы помахали Тиму, возвышавшемуся за барной стойкой с книгой в толстом кожаном переплете. На носу его сверкали круглые очки, прятавшие глаза за блеском и придававшие Тиму немного зловещий вид.

Клаас, оказалось, жил в соседнем подъезде. Он вынес мне распухшую пачку газет, туго перевязанных бечевкой, и список.

Я пошел домой. Сумерки уже были на исходе, людей на улицах немного, а над острыми коньками крыш ярко светили звезды. Луна – идеально круглая и желтая – низко висела прямо над моим домом. Потом на луне мелькнул чей-то силуэт и я сообразил, что это чердачное окно.

А настоящей луны видно не было.

Дома я сложил всю свою добычу на столик в прихожей и сразу же лег спать. Из-за стены монотонно и тихо, на грани слышимости, жужжало радио соседа.

В ту ночь мне снился порт Гамбурга: звезды, яркий свет из приотворенных дверей забегаловок, звуки гитар и хриплых голосов. Затем мелькнуло лицо девушки, которую я когда-то знал – она улыбалась, но из глаз текли слезы, а вокруг вроде бы били стекло.

Проснулся я раньше обычного. Снова шептал за окном легкий дождик, но было солнечно. И-за стены все так же жужжало радио – спит он вообще когда-нибудь?

А на кухне, сидя на подоконнике и болтая ногами, меня ждал Мик. Кофе он уже сам сварил.

Он бледный, как новый холодильник, и, пожалуй, красивый — только слишком явная ассиметрия лица его немного портит. Одет Мик в старинный костюм из темного бархата, серые чулки и туфли со смешными щегольскими бантами. В руках у него белая фарфоровая кружка с синим рисунком – у меня такой нет.

«Точно такой, как я думал», - проносится мысль, а потом я немного пугаюсь, потому что вовсе не думал о том, как Мик выглядит. Но откуда-то это мгновенное узнавание все же появилось.

- Привет, - говорит Мик и спрыгивает с подоконника. Из мокрых волос падают на пол два маленьких красных листочка.

- Привет, - говорю, - Мне кофе не найдется?

Вот так я и познакомился с Маленьким Миком.

Глава третья

Маленький Мик и Девочка в картине

Это было давно. Мик точно не знал, год, или месяц назад – но давно, это точно. Позже я высчитал, что все это должно было случиться лет пятнадцать назад. Мик тогда еще не жил в городе, а путешествовал со своей палаткой по далекой южной стране. И однажды пришел в незнакомый город — большой и шумный, как тропический лес.

Сверкало огромное солнце, висевшее так низко, что заслоняло башни города и далекие горные вершины. Стрекотали под этим солнцем счастливые кузнечики и шумели люди, столпившиеся у арки подземного туннеля. Здесь были цыганки в ярких оборванных платьях и с босыми смуглыми ногами, сверкающие поддельным золотом испанцы из пригородов, потрепанные русские с кожей, похожей на сердцевину дерева, улыбающиеся индейцы, ни единого слова которых никто не понимал.

И был Мик.

Он сидел на склоне холма, в котором и был прорыт подземный туннель, и завтракал булкой и миндальным молоком. Рядом была табличка с надписью «Usted no puede sentarse en la hierba», но Мик не понимал по-испански. А поскольку он повесил на табличку мешок со своими вещами, никто не мог ее прочитать.

Булка кончилась. Мик посидел немного, глядя на круговорот людей внизу: одни заходили в туннель и пропадали, другие выходили, и из города подходили все новые и новые.

Сунув бутылку из-под молока в карман джинс, он спустился вниз по склону.

В туннеле была ярмарка. Разноязыкие голоса тысячами эх отдавались под бетонными сводами, было сыро и даже немного сумрачно – но с прилавков сверкали яркие и загадочные вещицы. Чего здесь только не было! Книги в мягких обложках, на неизвестных языках, браслеты, серьги и кольца из бисера, серебра, перьев, камней, фальшивого золота и дерева, всякие ржавые штуки, бывшие, наверное, деталями от других штук (к ним с видом знатоков приценивались старики в темных очках), пластинки, сладости, старинные фотографии давно пропавших людей, монетки далеких стран, связки ключей, индейские трещотки и дудочки…

Мик бродил туда-сюда, невидимый в толчее (он был слишком мал ростом) и подпрыгивал у прилавков, чтобы разглядеть товар.

И вот он увидел ее. Девочка с нежной зеленоватой кожей и скромно опущенными глазами, в старинной медной раме.

За прилавком сидел бритый индеец в мятой рубашке.

Мик кое-как протиснулся к нему и молча показал на картину.

Индеец засмеялся и сказал что-то.

Мик покачал головой, и тогда продавец показал на пальцах – семь.

Мик кивнул и укрылся в толпе. Девочку нельзя было покупать, это бы все испортило. Есть такие вещи, которые, если их купишь, портятся. Становятся ненастоящие. Их надо находить, красть или получать в подарок, обменивать, на худой конец.

Так что Мик выбрался из туннеля и, усевшись на газон, принялся перебирать свое имущество. Из потрепанного зеленого мешка на свет Божий явились: три булавки, иголка с ниткой, рыболовная леска, маленький черный фонарик (без батарейки), серебряная губная гармошка, браслет с затертыми зелеными бусинками, на которых были белые затертые иероглифы, камешек необычного цвета, перочинный нож, схема метро Риги (с рекламой прачечной на другой стороне) и запасные носки.

Мик перевернул мешок и потряс. На траву высыпались два осенних листка и крошки, всё.

На Зеленую Девочку тянула только гармошка. Но гармошку было жалко. В одной заброшенной деревне далеко отсюда он нашел ее на чердаке, в чьем-то тайнике. С тех пор они много прошли вместе. Играть Мик так и не научился, но любил дудеть во все горло, когда оказывался один посреди поля или в ночном лесу.

- Понимаешь, - объяснил Мик мне, - Звери знают, что только большой и сильный хищник не побоится шуметь на весь лес. Так что я дудел и смело шел в темноте, а волки и медведи разбегались во все стороны.

- Учту на будущее, - серьезно сказал я. Мик кивнул и прихлебнул еще кофе из своей фарфоровой кружки. Кожа у него была белее, чем этот фарфор.

Мик сидел у входа на подземную ярмарку и в который раз перебирал свои вещи. Вздохнув, он наконец отложил в сторону перочинный нож, браслет и камень. Смешно и думать поменять это на девочку в старинном платье и чепце, с печальными темными глазами и белыми губами на зеленой коже, окруженную тонкой медной рамой. Но надо было хотя бы попробовать.

Крепко сжав свои дары в кулачке, он вернулся в туннель. Вокруг сверкали сотни мелочей и шумели голоса и смех, но Мик шел один и в тишине. От волнения он потерял нужный прилавок и, исходив весь туннель от начала до конца, успел прийти в отчаяние, как вдруг кто-то спросил его на знакомом языке.

- Это у тебя выпало?

Мик удивился. Обычно в таких местах люди его не замечали.

Он обернулся. Худой мужчина в одежде сплошь из потрепанной джинсы протягивал ему схему метро Риги.

- Спасибо, - вежливо поклонился Мик и забрал листок. Мужчина, кажется, не очень хотел отдавать.

- Ты из Риги? – спросил мужчина.

- Нет. Но я там бывал.

- Отдай мне схему, - попросил мужчина, - Я родился и вырос в Риге, и уже никогда туда не вернусь. И у меня нет ничего, чтобы напомнить.

Мик отдал.

- Спасибо, - мужчина спрятал листок в карман, - Я могу тебе чем-нибудь помочь, малыш?

- Я ищу индейца, который здесь торгует. У него есть картина с зеленой девочкой.

- Тут много индейцев. На какой стороне он был?

- Слева.

- Слева, - повторил мужчина, - Ну-ка, не отставай.

Мужчина был маленький и невысокий, но таранил толпу, как ледокол. А Мику оставалось только спокойно идти в фарватере, спеша только, чтобы не успели сомкнуться льды.

Довольно скоро они нашли тот прилавок.

Индейца Мик даже не узнал, но девочка была на месте.

- Эта? – спросил мужчина из Риги.

- Да, - сказал Мик.

Они поговорили о чем-то с индейцем (тот узнал Мика и подмигнул ему), мужчина протянул несколько смятых бумажек, индеец передал картину.

- Спроси его, кто это? - попросил трепещущий от радости Мик.

Тот спросил. Индеец пожал плечами и засмеялся хрипло, по-разбойничьи, - Vieha Maria!

Когда они вышли из туннеля, рижанин отдал Мику картину.

- Скажи, зачем она тебе?

Мик не ответил, разглядывая девочку. Оказывается, это была не картина, а что-то вроде гравюры. Только не на дереве, а на пробке или чем-то вроде того. И, конечно, никакая это была не Vieha Maria, уж в таком объеме Мик испанский знал.

- Никакая это не Vieha Maria, - вслух повторил он.

- Конечно. Меня зовут Петер, кстати.

- А меня Мик.

- Слушай, Мик. Я сейчас занят, но часам к четырем закончу. Подходи к этому концу туннеля. Поужинаем у меня. Ужасно хочется узнать, как там в Риге. Можешь заночевать.

- Если получится, - сказал Мик, - Спасибо!

И умчался прочь, пока его не заставили дать более определенный ответ. Он был отчасти обязан Петеру, но идти к нему не хотелось.

По улицам нестройным толпами бродили полураздетые туристы. Они сидели в верандах ресторанов, выходили из магазинов и заходили в них, болтали на скамейках скверов и бортиках фонтанов, смеялись, и говорили на тысячах непонятных языков. Солнце сверкало на их улыбках и темных очках, и то и дело раздавался с разных сторон стрекот фотоаппрата.

Мик шел один, с выцветшим зеленым мешком за спиной и Зеленой Девочкой по д мышкой. Почти никто его не видел – он был слишком не похож на все окружающее и выбивался из общей картины. Только дремавший под столиком уличного кафе кот проводил его прищуренным взглядом.

Вслушиваясь в еле слышный за городским шумом плеск волн, он направлялся к морю, к порту. Улочки постепенно становились темнее и уже, пахло острым перцем, собаками и водорослями.

Впереди, в просвете между двумя старыми домами Мик увидел море – светло-серую, прозрачную гладь, сливающуюся с небом. Порт был огорожен, но это ничего - заборов без дырок не бывает. Пройдя вдоль ржавой сетки, он нашел собачий лаз. Пролез в него и сразу оказался в совсем другом мире: здесь было тише, прохладнее и почти ничем не пахло – только ржавчиной и солью.

Пробравшись между темно-зеленым и красным металлическими контейнерами, он дошел до причала. Расстелил мешок, уселся и еще раз полюбовался на Зеленую Девочку. Одетая в старинное платье с узорчиком вдоль плечей и белую монашку (из под нее выбивался темный локон), с белыми от холода губами, светло-зеленой кожей и кротко опущенными вниз глазами. Так, наверное, выглядела царевна-лягушка сразу после превращения.

До вечера Мик сидел на причале, глядя на метавшихся над морем чаек и грузчиков, снаряжавших серый железный корабль. Зеленую девочку он держал на коленях, так, чтобы она тоже все видела.

Спустившееся солнце оранжевым светом грело спину. Погрузка закончилась, ушел последний грузчик; корабль постоял немного, медленно и тяжеловесно развернулся навстречу горизонту. Загудел торжественно, хрипло и ликующе и медленно поплыл в открытое море. Мику захотелось броситься в воду, догнать его и уплыть куда-нибудь. Но он вовремя сообразил, что влезть на корабль было бы не по чему. К тому же не успел бы: это только казалось, что корабль движется медленно и солидно. Уже скоро он превратился в маленький силуэт на потемневшем горизонте.

Расшумевшиеся волны подпрыгивали и плескались почти у самых ног Мика.

Вздохнув, он поднялся, попросил Зеленую Девочку – «Посиди пока здесь» - и, дождавшись молчаливого согласия, убрал картину в мешок. Закинув его за спину, он быстро пошел прочь.

Между рядами домов плавал вечерний свет, золотистый и полупрозрачный, как ломтик дыни. Везде слышны были оживленные детские голоса, но самих детей видно не было; Мик подумал, что это похоже на леших, когда они заманивают одинокого путника. Хотя на самом деле, дети, наверное, просто играли во дворах.

На перекрестке кто-то резко и жестко схватил его за руку. От неожиданности Мик испугался и дернулся прочь, и только потом обернулся. Петер, краснокожий и одетый в истрепанную джинсу, внимательно смотрел на него.

- Привет, Мик, - сказал он и, помедлив, отпустил руку.

- Привет, - сказал Мик. Чувствовалось в Петере что-то такое, что не позволило ему тотчас броситься бежать, лавируя между машинами. На фоне оседающего, золотисто-дынного вечера, Петер казался резким и четким мазком, единственным проявлением реальности. Убегать от него было бессмысленно.

- Я тебя искал, - сказал Петер, - Пойдем поужинаем, расскажешь мне о Риге. Что скажешь, малыш?

Мик ничего не сказал. Он внимательно глядел на Петера, пытаясь разобраться в своих предчувствиях.

Тогда тот снова взял его за руку и повел куда-то по голым и тихим улицам. Мик уже не слышал играющих детей, а вечерний свет поблек и поскучнел. Вечер был испорчен.

Даже если сейчас вырваться и убежать – все равно того впечатления не вернуть. Так что Мик вяло плелся за мужчиной.

В конце концов, хоть поужинаю нормально, - не слишком успешно утешал он себя. Они прошли по широкому и длинному мосту и спустились на берег реки, засаженный огородами и заросший исполинскими пыльными дубами. Дальше шли по узенькой, крепко утоптанной тропке. Здесь стрекотали насекомые, а шум машин слышался глухо и смутно – при желании его можно было спутать с ветром.

Потом поднялись обратно к асфальтовой улице и остановились у желтого старого дома, всего исписанного граффити. В темноте казалось, что стены сочатся грязно-зелеными, красными и черными кляксами.

Петер, по прежнему держа Мика за руку, достал ключи и открыл дверь.

В узком проеме было темно; уличный фонарь высветил грязные деревянные ступени, ведущие куда-то наверх.

-Проходи, малыш, - сказал Петер, проталкивая его вперед и закрывая дверь.

Мик терпеть не мог это слово, но не возразил – уже в который раз. В Петере было что-то, делавшее Мика ленивым и покорным, не имеющим сил отстаивать свое я.

- Эй там, - крикнул Петер в темноте, - Свет включите!

Ответа не было, хотя теперь Мик понял, что в доме они не одни – из щелей в потолке еле-еле пробивались паутинки света; кроме того, сверху доносился неясный шум.

Петер выругался.

- Ладно, малыш. Поднимайся потихоньку по лестнице. Только осторожно – перил нет. Я сзади подстрахую, если что.

Мик пошел наверх. Темнота казалась не просто отсутствием света, а чем-то материальным, липким и грязным. Теперь он уже не верил, что дело ограничится сытным ужином (пусть в неприятной компании) и рассказом о Риге. Какой же я дурак, - с горечью думал он.

Впереди яркой желтой полоской пробивался свет из-под двери. Слышались негромкие голоса и какое-то жужжание. Мик остановился.

- Заходи, не стесняйся, - сказал Петер.

Обреченный и усталый, Мик открыл дверь.

В центре большой комнаты с белеными стенами стоял деревянный стол, за которым сидело несколько мужчин – испанцев, цыган и индейцев. Другой мебели и не было, по углам валялись свертки тряпья и ящики. Все это было освещено керосиновыми лампами, свисавшими с высокого потолка и стоящими на столе.

Мужчины замолчали, обернувшись к Мику.

- Новый паренек, - сказал Петер, входя вслед за ним, - Привет, ребята.

То, что он не представил меня им и назвал меня «новым» было особенно опасно, - сказал Мик, - Я понял, что живым из этой берлоги могу и не уйти.

Мик перелез на подоконник и сел, поджав колено к груди. За ним было весеннее светлое небо и быстрые, прозрачные струи дождя.

Я закурил, стараясь сосредоточиться на рассказе. Слишком уж чужд был этот опасный южный город всему окружающему — прозрачному дождю, белым чайкам на горизонте, ажурной красной башенке, видной через два ряда крыш.

- Я, видишь ли, забыл, что Петер запер входную дверь на замок.

Мик мягко улыбнулся и пожал плечами, - Правда, все равно стоило попробовать, может, я бы ее выбил.

Мик, развернувшись, проскочил мимо Петера и выскочил на лестницу, оглушительно захлопнув за собой дверь. В полной темноте он с неудержимой скоростью слетел по ступеням и на полном ходу ударил ладонями вперед. Стена отозвалась неприятной неподвижностью. Мик толкнулся в сторону, нащупал дверь. Сверху уже пролился желтый свет керосина, в нем металась длинная и быстрая тень. Что-то кричали.

Мик рванулся раз, другой, вертел во все стороны ручку – но дверь не поддавалась.

- Ладно, - спокойно сказал он, повернувшись к преследователям, - Я сдаюсь.

Но Петер сотоварищи не умели принимать благородных капитуляций.

Не дослушав его стоических слов, они грубо подхватили Мика за руки и за ноги и подняли наверх. Там его пронесли через давешнюю комнату и забросили в какой-то темный чуланчик. Мик услышал, как провернулся в замке ключ.

Сквозь зарешеченное окно слабо светила луна; на небо высыпали первые звезды. Мик полежал немного на полу, глядя в квадрат окна и думая о том, что мешок (а с ним и Зеленая Девочка) счастливо остались при нем. Затем он встал и принялся за осмотр своей темницы.

Чулан был крохотный и очень пыльный, с деревянным полом и пожухлыми обоями, отстающими от стены. Обстановка состояла из швабры в углу и кучи засаленного тряпья под окном. Мик тщательно перерыл его – это оказалась ворох детской одежды, очень грязной. В темноте нельзя было разобрать, но он был почти уверен, что некоторые пятна - от крови.

- Дело принимало совсем дурной оборот. Я сидел там и с ужасом думал – что же здесь происходит? – Мик подтянул другое колено к груди, а первое отпустил. Я со смутным чувством, ни о чем толком не думая, глядел на щегольский черный шелковый бант на его башмачке.

Потом Мик еще раз осмотрел комнату: стены, пол, потолок. Путей для побега не было. Окно было слишком маленьким, к тому же оно было забрано частым переплетом, в который были вставлены мелкие и разномастные кусочки стекла.

Тогда Мик подошёл к двери и прислушался. Его тюремщики слушали радио и негромко переговаривались; рассчитывать на то, что они напьются, очевидно, не стоило.

Мик просунул в дверную ручку швабру, осторожно подёргал, стараясь соблюдать тишину. Запор вышел слабый, но хоть что-то.

Он решил держать здесь оборону до утра. А когда станет светло и на улицы выйдут люди, он выбьет окно и выбросит окровавленное тряпье — может, это привлечет внимание прохожих. Или даже удастся докричаться вниз.

Но всё это было ненадежно, потому что вряд ли его оставят до утра. К тому же дом наверняка стоял на отшибе.

Мик сел на пол — спиной к двери, как можно дальше от кучи детской одежды. Достал из мешка картину с девочкой.

- Вот мы и попались, - грустно сказал он ее кроткой улыбке и прикрытым глазам, - А как все было хорошо!

Он помолчал, вспоминая разные истории. Но ничего такого же страшного, как темный чулан с кучей детской одежды в красных пятнах, с ним еще не приключалось.

- Если мы отсюда выберемся, это будет такое приключение!, - наконец сказал он, - Просто ух!

Зеленая Девочка чуть пожала плечами и улыбнулась уголками рта.

Конечно, оно того не стоит, - согласился Мик, - Но все-таки... Знаешь, я однажды застрял на брошенном хуторе, далеко на севере отсюда. Как раз неподалеку от Латвии, откуда родом этот подлый Петер. Дело было осенью. Река из-за дождей разлилась, и мой хутор оказался на островке. Вокруг была темная вода, в которой отражались облака, а из воды торчали верхушки елей. Я особенно не горевал, потому что можно было ловить рыбу, а на дрова я разбирал пол в дальней комнате. Но потом на мой островок начали приплывать волки. Сначала был один. Он был мокрый, взъерошенный и очень несчастный. Вел он себя очень скромно — сидел на самом краешке берега и глядел куда-то вдаль. Он даже не выл по ночам. Так и сидел, наверное. Я его угощал рыбой, когда удавалось поймать побольше. И может, мы бы с ним подружились и я бы путешествовал с настоящим волком, но ничего не вышло. Потому что вскоре на остров начали приплывать другие волки.

Мику послышался негромкий вздох удивления и тревоги. Он внимательно посмотрел на портрет. Девочка была неподвижна, но, конечно, ахнула именно она.

- Да, - сказал Мик, - Становилось опасно. Они бродили по моему островку, вечно взъерошенные и черные от дождя. Глаза у них горели желтым огнем — от голода. А кругом была только тихая вода и верхушки елок, и постоянно моросил дождик. Я уже не мог рыбачить: я заперся на все запоры и глядел в окна на волков. А они бродили вокруг, заглядывали в окна и тоже глядели на меня. Тот, первый, быстро затесался в их компанию. Я уже не мог отличить его от остальных.

По мере того, как Мик рассказывал, в чулане будто становилось светлее. Но это не рассветало — за окном была по прежнему темнота в ярких пятнах звезд. Это картина тихонько светилась нежно-зеленым светом.

Мик ахнул, потом сказал «Ага» и крепко прижал картину к груди. Дальше он рассказывал тихо-тихо, на ушко девочке. Зеленый свет, казалось, гладил живот и грудь не сильным теплом.

- Дождь не прекращался. Волков надо было как-то прогнать. Однажды утром, когда вдруг выглянуло из туч солнышко, я тайком вылез в окно и стал чертить на земле магический знак. От опасных зверей. Конечно, спешить в таком деле нельзя, и нервничать тоже — но я все равно спешил и нервничал. Ничего не мог с собой поделать.

Мик, дрожа от холода и страха, чертил заостренной палочкой по мокрой земле. Первым делом круг, так всегда. Вертикальная линия из четырех точек в центре. Треугольник с одной волнистой стороной. Он старался не замечать холодных касаний мокрой травы, моросящего дождя над головой, сырости, прокравшейся в ботинки. Когда рисуешь магический знак, надо перестать видеть мелочи. Надо вообще перестать видеть отдельно траву, а отдельно небо, а отдельно волков. Всё должно быть вместе, и ты с этим сливаешься.

- Правда, специально так редко получается, - вздохнул Мик, - Само собой должно выходить.

- А ты можешь нарисовать знак, чтобы вывести нас отсюда?

Голос был тихий и мелодичный. И Мик как будто знал его, что-то вспоминалось неопределенное, но хорошее и немного грустное. Мик помолчал, пытаясь достать воспоминание или сон. Не вышло.

- Знак надо на земле рисовать или на песке. На полу не получится. И, наверное, с людьми это не очень работает.

Девочка вздохнула.

- В общем, тогда у меня почти получилось. Я рисовал так, что не заметил, как подошел волк. Я только вдруг увидел, как нарушая линию круга, в рисунке появилась лапа. Худая волчья лапа с твердыми когтями, черной кожей на подушечках и торчащей во все стороны мокрой шерстью. И я сразу понял, знак теперь не сработает. Я отпрыгнул от него и упал. А он сидел, положив лапу на рисунок. А когда я, спотыкаясь от страха, влез наконец в окно и обернулся — там были уже все. Вся стая. Сзади их освещал узкий луч солнца, на которое налетели облака. И вода так поблескивала...Знаешь, - доверительно сказал Мик, - Я подумал, я там навсегда. Из-за этой воды.

Девочка кивнула.

- Ты утонула? - спросил Мик.

Она долго не отвечала, думая о чем-то. Потом сказала, - Точно не помню, но, по-моему, да.

Теперь кивнул Мик.

Он вдруг услышал тишину за дверью. Тишину и темноту. Это вовсе не обнадеживало, наоборот — пугало. Мик поглядел в окно — за стеклом было теперь совсем темно, ни звезд, ни отсвета фонарей.

Прошло какое-то время, и куча тряпья на полу зашевелилась. Из нее, выгнувшись, вывернувшись, показалось что-то. Медленно оно поворачивало к Мику человечью голову с человечьим лицом.

Это было страшно; Мик закричал в самого себя. Поднимающийся почти показал ему лицо — а Мик точно знал, что не может его видеть. Но и закрыть глаза было нельзя.

В самый последний момент, когда Мик почти увидел, кто-то схватил его за руку и потащил вверх.

Мик медленно дышал, привыкая к миру. За окном был однотонный, серый рассвет. Рядом сидела, держа его за руку, Зеленая Девочка.

- Спасибо, - сказал Мик.

Девочка улыбнулась, чуть сжала его ладонь и постепенно растаяла в пустом свете. На полу было просто тряпье, в пыли были следы Мика.

- Тогда я только до конца поверил, что проснулся, - сказал Мик.

- Но проснулся ты там же? В том чулане? - спрашиваю немного запутавшийся я.

- Конечно.

Я вдруг вспомнил про исчезновения детей в городе.

- Слушай, Мик. А эта история точно произошла там, далеко на юге?

Мик посмотрел на меня с интересом, - Точно. А где еще она могла произойти?

- Здесь тоже пропадают дети.

Мик спрыгнул с подоконника и обернулся к окну. Тонкий грифельный силуэт на фоне акварельного, нежного и мокрого голубого неба.

- Нет, - после паузы сказал он, - Совсем не похоже. Здесь они пропадают, наверное, как-то по-другому.

- Наверное, - вздохнул я, - Кофе совсем выдохся, сварить тебе еще?

- Нет, спасибо.

Мик обернулся и снова вскарабкался на подоконник. За его спиной, близко-близко к стеклу, промчалась большая белая чайка.

- Ну так вот, - продолжил Мик. Я потихоньку начал скручивать себе папиросу.

- Я проснулся в чулане на рассвете. Первым делом я выглянул в окно. Но стекло было мутное. Видно было только черную дорогу под домом, какое-то старое дерево и забор. За забором была, кажется, свалка.

Тогда Мик подошёл к двери и прислушался. Тишина стояла полная, настоящая — когда поскрипывают сами себе половицы и вздыхает сквозняк. Дом казался давным-давно пустым. Мик вытянул швабру и подергал дверь — по-прежнему заперта, конечно.

Вернувшись к окну, он локтем, стараясь действовать потише, выбил одно стеклышко, потом второе. В лицо ударил холодный воздух. Пахло морем, помойкой и рассветом.

Мик огляделся. Теперь было точно ясно, что дом стоит на старой грунтовой дороге. Прямо под окном росла скрючившаяся яблоня в редкой листве. Через дорогу был деревянный забор, из-за которого выглядывали вершины мусорных гор. Над ними кружились чайки, а за чайками виден был край встающего солнца.

Мик сел на пол и задумался. Пробовал поговорить с Зеленой Девочкой, но она не отвечала, неподвижно сидя в своем портрете.

Переборов страх и отвращение, он решил еще раз перебрать детскую одежду. Надо было найти ключ. Зачем его вообще похитили? Хотя бы кто похитил?

Аккуратно разложив все вещи на полу, он начал осмотр. Внимательно оглядывал со всех сторон, выворачивал, снова осматривал, откладывал. Старался не касаться пятен засохшей крови.

Желтая курточка с капюшоном. Вроде бы на мальчика, размером почти на Мика. Пятен крови нет, просто грязная. Оборван один рукав.

Красное платьице. Совсем маленькое, Мик сначала подумал — это футболочка такая.

Она, наверное, была мне по пояс ростом, - сказал Мик, - Совсем крошечная.

Стало совсем кисло, но он все-таки заставил себя осмотреть платье полностью. Пятен было много. Сзади у ворота — большая дыра с рваными краями.

Тупо разглядывая эту дыру, он заметил непонятный отблеск — и вытянул с платья длинный, золотистый и чуть вьющийся волос. Это последнее подтверждение, напоминание о когда-то жившей девочке совсем доконало его. Мик расплакался с платьем на коленях и волосом в руке. За окном горько кричали чайки.

- Когда я успокоился, я повязал её волос себе на запястье. Поклялся, что не сниму, пока не отомщу за неё, - сказал Мик.

Я молча слушал. На это нечего было сказать.

- Всего там было то ли 4, то ли 5 комплектов. Некоторые вещи были такие изорванные и испачканные, что ничего нельзя было понять. Может, и больше пяти.

Два комплекта были точно на девочек, остальные могли подойти и мальчикам, и девочкам. Два были примерно моего размера. Еще два — маленькие, на ребенка лет пяти. Еще один был совсем крошечный. Я надеялся — он на куклу. Хотя зачем было раздевать куклу? Всё это ничего не объясняло.

Мик вздохнул и отвернулся, пряча лицо. Я тоже отвёл взгляд. В пепельнице дымилась папироса, в окно сильно и радостно светило солнце. Я поневоле немного сомневался в его словах — хотя ясно было, что все это правда. Поэтому было стыдно.

- Потом я сидел и слушал. В доме пусто, это чувствовалось по всему.

Наконец опомнившись, Мик вскочил и, разбежавшись, ударил плечом в дверь. Дерево чуть дрогнуло, но упрямо отбросило его назад. Еще раз. Удар, чуть слышный треск.

Запыхавшийся и красный Мик, как вихрь, несся по комнате и бился о старое дерево. Дверь скрипела, трещала и потихоньку поддавалась.

Наконец, со страшным грохотом дверь провалилась и Мик вылетел в комнату — прямо в руки беззвучно смеявшихся людей.

Его тут же схватили. Напротив Мика стоял высокий худой старик, почти лысый, но с длинной пегой бородой. Вокруг рта она была темнее и казалась влажной. Чуть дальше, в темной глубине комнаты, стояла женщина в ярко-красном платье.

Отсмеявшись, старик наклонился к Мику. Глаза у него были круглые и не блестели — просто черные шарики в ямках морщинистой кожи.

Мик отвернулся, старик рукой в перчатке повернул его за подбородок к себе. Тогда Мик зажмурился. Это не было трусостью — это был как раз бой и сопротивление.

- Ну что? - услышал он женский голос.

Старик не отвечал.

В темноте зашелестело платье. Мик открыл глаза. Женщина стояла рядом, наклонившись прямо к его лицу. Она была красива и казалась совсем живой — не то что старик. Мик чувствовал тепло ее дыхания.

- Привет, - весело сказала она, жадно заглядывая ему в глаза. Мик хотел отвернуться и от неё, но не смог. И глаза закрыть не получилось. А она всё смотрела, смотрела так, как другие едят — жадно, быстро, чавкая и захлебываясь, проглатывая целиком. Мик ясно чувствовал, как слабеет и исчезает под ее прожорливым взглядом.

Наконец она отвернулась.

Сказала старику, - То, что надо.

Таким голосом, что Мик почти ждал, как она сытно отрыгнет.

Старик опять не ответил. Повернувшись спиной, он пошел к лестнице. Женщина — за ним.

Не оборачиваясь, махнула рукой. Мика потащили следом.

Только сейчас он обратил внимание на своих конвоиров. Его держали двое ничем не примечательных мужчин — оба коротко стриженые, в бедной простой одежде. Лица были так скучны, что в полутемной комнате казались одинаковыми.

- Куда меня везут? - шепотом спросил Мик.

Они, кажется, даже не услышали.

- Заберите мои вещи! - попытавшись упереться, отчаянно крикнул Мик. Но ни старик, ни жещина даже не обернулись. А конвоиры просто подхватили его под руки и понесли.

Зеленая девочка оставалась здесь, в страшной комнатке с кровавым тряпьем.

Прямо к дверям дома был пригнан грузовой фургон. Мика забросили внутрь, затем залезли мужчины и уселись у дверей, прямо на грязный пол. Женщина в красном, улыбаясь, закрыла створки. И наступила а бсолютная темнота.

Лязгнула передняя дверь, захрипел старенький мотор, и они поехали.

В фургоне было так жарко и душно , что черный воздух приходилось с усилием захватывать ртом. И еще сильно трясло, а ухватиться было не за что.

Конвоиры как будто исчезли. В фургоне совершенно ничего не было видно, а они не издавали ни звука. Мик слышал гуденье клаксонов на улицах, приглушенные голоса гуляющих людей, лай собак... А конвоиры даже не дышали. И не ругались, когда фургон потряхивало, и даже звука ударов — в тот момент, когда автомобиль подпрыгивал на какой-нибудь колдобине — с их стороны кузова не раздавалось.

Мик подумал, что и сам сейчас также растворится в бесконечной темноте. Потом створки фургона откроются — а внутри никого, только следы на пыльном полу. Или даже следов не будет.

Когда фургон остановился на очередном перекрестке, Мик вскочил и принялся из-за всех сил лупить по жестяной стене.

Мгновение — и кто-то сильно дернул его за ногу, и Мик со всего размаху упал об пол.

- Тихо, - спокойно сказал мужчина.

Мик, не отвечая, отполз в сторону. «Значит, вы всё-таки есть» - с некоторым удовлетворением отметил он. Знание это, пожалуй, стоило пары шишек.

Через какое-то время фургон остановился. Затем начал сдавать назад. Приехали.

Снова хлопнула передняя дверца, послышались невнятные голоса и смех.

Створки фургона распахнулись и кузов залил пыльный солнечный свет в узорных тенях листьев.

Мик встал, инстинктивно сжав кулаки и гляди на похитителей. Теперь их было пятеро: двое перепачкавшихся в фургоне конвоиров, лысый старик с бородой, улыбающаяся женщина в красном платье и маленький человечек с большой старинной камерой на плече. На глазах у него были круглые прозрачные очки; они отблескивали, и глаза прятались за металлическим сверканием.

Камера стрекотала, человечек вертел какую-то ручку — снимал фургон и Мика внутри. Из-за этого стрекота и невидимых глаз он походил на робота.

-Вылезай, - весело сказала женщина.

Конвоиры синхронно двинулись к Мику. Тот сделал обманное движение вправо (краем глаза успел заметить неловкое движение мужчин — купились!) , и тут же стремительно бросился влево и вперед. Он уже вылетал в стремительном прыжке из фургона (оператор, присев, развернул объектив прямо на него), как сзади налетел один из конвоиров и они вдвоем упали на землю. Прямо у ног женщины в красном.

Мужчина слез с Мика, затем поднял его.

Последовала пауза.

Они стояли в залитом жарким солнцем дворе заброшенного дома. В низкой пожухлой траве валялись осколки кирпичей и стекла, обрывки газет. Пели цикады.

- Какой упорный, - наконец сказала женщина, глядя в бледное, исцарпанное и перепачканное лицо Мика, - Как волчонок...

И быстро провела пальцем сверху вниз по его губам, так что они звучно шлёпнулись друг о друга. Мик даже не дернулся и не попытался укусить — слишком это было неожиданно. И еще он устал и отчаялся. Последняя попытка сбежать дорого далась.

Оператор бесстрастно снял и эту сцену. Теперь он стоял спиной к солнцу, но стекла все равно скрывали глаза — сверкали, как крохотные лужицы ртути.

Старик коротко и хрипло кашльнул, и тут же все, как по сигналу, двинулись в дом.

Внутри было светло — в огромные просветы окон и обвалившиеся перекрытия заглядывало солнце. Пахло пылью, разбитыми кирпичами, чуть-чуть — крапивой.

Опасных запахов Мик не почуял, и это его приободрило.

Они поднимались по лестнице без перил. Впереди, сгорбившись, шёл старик. За ним, между двумя конвоирами, Мик. Слева от них, боком, так что камера фокусировалась на лице Мика, шёл оператор. При каждом шаге его ступни оказывались наполовину на лестнице, наполовину — на пустоте. Под ноги он при этом не глядел, сосредоточившись на камере и Мике.

Сзади бодро цокала каблуками женщина в красном.

Поднявшись на третий этаж, они вышли в коридор. Здесь было уже темнее. Из распахнутых квартир печально выглядывал брошенный хлам: игрушки, разодранные книги, одежда. В одной из комнат на полу валялась фотография под треснувшим стеклом — три смутно различимые темные фигуры.

Наконец они остановились перед единственной запертой дверью. Мик заметил, что щели по краям и замочная скважина заложены черным полиэтиленом.

Вот теперь ему стало по-настоящему страшно. Глубокий, тяжелый холод схватил сердце и расползся по телу.

Старик покопался в замке и дверь открылась — в абсолютную, густую, как черная краска, темноту. Старик исчез в ней, а через какое-то время щелкнул выключатель, зажужжала флуоресцентная лампа и Мик увидел комнату.

Она была маленькая, чистая. В центре стояла большая железная кровать, застеленная клетчатым одеялом. Над кроватью окно, плотно заложенное досками. На них был грубый рисунок красными и белыми мелками. Что-то вроде короны или венца. Вдоль стен валялись катушки с пленкой.

Когда его попытались втолкнуть в комнату, Мик яростно сопротивлялся. Бился, как угорь, упирался ногами о косяк, дважды, извернувшись, сумел укусить конвоира. Удерживали его только двое мужчин: стоявший у кровати оператор снимал всё происходящее, бесстрастно посверкивая очками, старик молча ждал, а женщина хихикала.

Наконец мужчинам удалось втащить его в комнату и уложить на кровать: один сел Мику на ноги, второй на грудь. За всю схватку никто не произнес ни слова — только женщина в красном вполголоса смеялась.

Теперь она подошла к нему с двумя таблетками на ладони: белой, большой и шершавой, и маленькой красной.

- Будешь пить?

Мик не ответил.

Она кивнула и ловко схватила его за нос. Прошло 10, 15,30, 40 секунд. Легкие начало сжимать, в голове стучали гулкие удары сердца, но Мик уже был слишком зол, чтобы сдаваться. Да и страшно было выпить , страшнее, чем умирать.

Тогда женщина быстро и как-то унизительно ткнула его оттопыренным пальцем в щеку и пропихнуло в открывшийся рот таблетки.

Какое-то время всё оставалось по-прежнему, затем Мик заметил, что поле зрение сужается. Стены пропадали в темной тени, осталось только светлое пятно потолка и лицо старика справа. Оператора он уже не видел, но камера стрекотала. Где-то за ним, невидимая, стояла женщина. Светлый кружок беленого, покрытого трещинами и паутиной потолка, размывался наплывающей темнотой. Обостренный слух уловил скрип мела по доскам, забивавшим окно — женщина что-то рисовала.

Наступила полная темнота, мир на мгновенье исчез — и в следующий миг Мик обнаружил себя в совсем другом месте. Ржаное поле, освещаемое неподвижным вечным закатом. Красно-оранжевые лучи мягко ложатся на сухие колосья, в стороне стоит брошенная ферма с выбитыми окнами и ржавой крышей.

Тут же были и старик с женщиной, только выглядели они еще хуже и страшнее, чем раньше. Старик был давно мертв, фальшивая борода криво свешивалась с равнодушного лица. Женщина здесь была голой; под белой, как мука, кожей, змеились густые сети синих сосудов. На животе они сплетались в густой и явно осмысленный узор: круги, треугольники, волнистые линии.

- Пошли, - хрипло сказал женщина. Ей было здесь трудно: она тяжело дышала, с вхлипами. На виске лихорадочно пульсировала вена.

Мик не стал спорить. Они пошли куда-то прочь от солнца. На красные и желтые снопы падали удлинившиеся тени. Стояла абсолютная тишина: только колосья чуть шелестели под ногами.

Через какое-то время впереди показался город. Весь он выглядел, как огромное заброшенное здание. Из пустых проёмов окон, казалось, несся неслышный крик.

Город они обходили по широкой дуге; раз, обернувшись, Мик будто бы увидел в одном из окон человеческий силуэт. Мальчик споткнулся, женщина тут же подхватила его и ударила белой мертвой рукой по лицу.

- В окна не смотреть!

Дальше шли молча. Город вскоре (а может и не вскоре, время здесь не ощущалось) миновали, прошли мимо засохшей рощицы. С серых ветвей свисали толстые канаты.

Старик вдруг то ли прокашлял, то ли прокричал что-то. Только через какое-то время Мик уловил смысл фразы. Мертвец сказал: «Раньше я швартовал здесь воздушные шары».

Они шли еще какое-то время, а затем поле внезапно кончилось. Трое стояли перед крутым обрывом, тянувшимся во весь горизонт. Здесь был узкий канатный мостик, тянущийся вперед далеко и исчезающий в тумане.

Они замерли на мгновение.

Старик с гнусным вздохом, тонким, булькающим и протяжным, уселся на край обрыва.

Затем женщина сказала, - Иди, - и подтолкнула Мика.

Как только Мик понял, что его хотят заставить туда идти, он тут же почувствовал, насколько это страшно. Там, на мостике было нечто. Его не видно было за мглой, но оно вызывало животный, сумасшедший ужас, пронизывающий все тело панической энергией.

Он яростно уперся.

Мик цеплялся за сухие стебли, отчаянно упирался ногами. Они сплелись в борьбе. Женщина, её голое белое тело и сухие, как чертополох, волосы, были совсем рядом, касались Мика, а он касался их. Это было уже не страшно – просто мертвое тело, не сравнимое с прятавшимся в тумане вечным ужасом. Мик только старался не трогать пульсирующих синих сосудов.

На мгновенье он, выворачиваясь, увидел старика.

Мертвец сидел на краю и равнодушно смотрел вперед, в туман, даже не повернув к ним головы.

В следующее мгновение Мик обнаружил себя уже стоящим на краю моста. Женщина стояла перед ним, улыбаясь.

А за её спиной...За её спиной, далеко в поле, Мик увидел Зеленую Девочку. Изумрудный мазок на красно-оранжево-желтом поле. Она махнула рукой, и Мик как-то сразу понял, что нужно идти по мостику.

Страх пропал; равнодушно взглянув на женщину, он развернулся и пошёл вперед. Кажется, она что-то поняла, хотела остановить его, протянула руку... Но не успела, а на мост ступить не решилась.

Мик спокойной шёл вперед, в туман. Под ногами поскрипывали и покачивались доски. Как только мгла спрятала его, Мик увидел девочку.

- Привет, - сказал он.

- Привет.

Она взяла Мика за руку и повела за собой. Туман почти тут же кончился, и они вышли к тому же закатному обрыву и полю. Ни города, ни старика с женщиной не было — но вдалеке виднелась ржавая крыша фермы.

- Кто там, в тумане? И куда ведёт мост? - спросил Мик.

- На другую сторону, - серьезно ответила девочка, - А в тумане привратник.

- Мы его не встретили? Или ты и есть привратник?

Она со страхом рассмеялась.

- Нет, конечно, нет. Просто я знаю обходные пути. Пошли отсюда.

И она взяла Мика за руку, и они синхронно прыгнули вверх, в золотистое, с красными перьями облаков, небо.

Приземлился Мик лёжа на кровати в брошенной комнатке. Он встал: на полу валялось красное платье женщины и одежда старика.

От оператора не осталось ничего. Уходя, Мик заметил на пыльном полу только три цепочки следов.

Мик сделал паузу, отхлебнув кофе.

- Есть над чем задуматься, - заметил я.

- Точно, - сказал он, - Есть.

- И что же было дальше?

- Нужно было спасать Зеленую Девочку, она же осталась в том, желтом доме. Петер мог её украсть. Я долго плутал, пока не добрался до центра. Там уже было проще. В притворе одного собора я взял картошки и лука — их специально оставляют для разных незаметных бродяг.

И отправился на берег реки. Там были огороды и я отлично замаскировался, стянув шляпу с пугала. Сидел там до вечера, палил костер и удил рыбу. И наблюдал. Дом был пуст. В сумерки я тщательно затоптал угли и, прислушиваясь к плеску воды, прокрался наверх, к дому. Ни одно окно не светило. Я обошел его по кругу и наконец швырнул в стекло камень. Никого и ничего.

Дверь была заперта, и я пролез в разбитое окно. Мой мешок вместе с девочкой валялся на полу, точно там же, где его и бросили — будто ничего и не случилось за это время!

Мик помолчал.

- И не было детской одежды. Той, в ржавых пятнах.

- Может быть они сбежали?

Мальчик пожал плечами, - Интересно представить, кто еще и что еще исчезло в тот день. Со стариком и женщиной бесследно исчез оператор. А может, и те два конвоира, и даже грузовичок, в котором меня похитили. Может, и Петер.

Он задумчиво поболтал ложечкой, - Вот так что-то исчезает навсегда, а ты и не узнаешь.

- Дом остался. Город остался, - тут я вспомнил, - А волос у тебя на запястье? Тот золотистый?

Мик кивнул, - Я тоже про него подумал. Он, как ни странно, был.

- А утром мы отправились вниз по реке, к морю. Там можно было....

Динь-дон! - пропел дверной звонок, - Динь-дон!

Мик вопросительно поглядел на меня.

Не сразу сообразив, что рассказ прервался, а звонят в мою собственную дверь, я кивнул Мику и пошел открывать.

На пороге стоял Клаас. Он казался возбужденным - что при его богатырских габаритах выглядело удивительно и даже немного пугающе. Мы поздоровались и он стремительно, не дожидаясь меня, прошёл в кухню.

Мика не было, на столе стояли две чашки с остатками кофе. В открытое окно ветер заносил обрывки струй дождя.

- У тебя гости? - удивился он.

- Нет. Посуду ленюсь мыть.

- Ага, - Клаас кивнул и уселся.

- Кофе? - предложил я в некоторой растерянности. Непонятно было, зачем он так неожиданно пришёл.

- Нет, спасибо. Слушай, Артем, тут такое дело...Сегодня отходит последний корабль из города. Потом ты еще долго не сможешь уехать.

- Долго - это сколько?

- Лет пять-шесть.

- Чего? - я чуть не рассмеялся.

- Понимаешь ли, - он казался смущенным, даже потянул себя за черную бороду, - Понимаешь ли, я не хотел тебе сразу рассказывать, потому что эти ребята из Гамбурга подложили тебе такую свинью. Выходило бы, что я их обвиняю, а я же не знал всего. Да и не хотелось быть дурным гонцом...

- Гонцом с дурными вестями? - я смотрел на Клааса с изумлением. Этот застенчивый монолог, произнесенный мягким глубоким голосом, совершенно не вязался с огромным широкоплечим мужчиной в густой черной бороде.

- Да. Так вот, наш город стоит в очень странном месте. В очень неудобном. Ветер и течения здесь циклами. Лет пять или семь на остров невозможно добраться - штормовые ветра и сильнейшие течения идут от нас к материку, на юг, юго-восток, юго-запад. А следующий цикл все наоборот - с острова невозможно уплыть на континент, зато с континента на остров тебя самого отнесет. И сейчас как раз начало этого периода.

Меня обуяла подозрительность. Что, если Клаас хочет убрать меня из города? Но зачем? И зачем так глупо? Господи, да с его ручищами достаточно было вежливо попросить меня уехать домой подобру-поздорову.

- Ты серьезно? Но почему так?

- Я толком не знаю. Дальше от побережья, в центре острова лежат ледники. Огромные, километровой толщины. А под ними вулканы, еще молодые и постоянно активные. Как-то с этим связано.

- Ладно, - сказал я, - И как же уходит сегодняшний корабль?

- Он уходит не на юг, к материку, а на север. Это китобойное судно. На север и дальше, по широкой дуге огибая течения. Проходит Коммодорские острова, Камчатку и в конце концов прибывает в Северную Америку. Оттуда уже легко доберешься домой.

Я подумал, что это вовсе не легко.

- И сколько времени этой займет?

- Плаванье - полтора-два года. А в Америке уж как сам разберешься.

Вот теперь я рассмеялся. Два года на китобойном судне, среди льдов и вечной арктической ночи!

С другой стороны, какой я бы мог написать репортаж!

- Извини, - сказал я Клаасу, - Это от неожиданности.

- Я понимаю. Решай, только быстро. Капитан сейчас сидит в моем ресторане. Судно отходит вечером, но нужно поговорить с ним заранее.

И я начал напряженно думать. С одной стороны, город мне нравится. С другой, меня запихнули сюда обманом. С одной стороны, здесь наконец подвернулось настоящая работа, настоящее расследование - то, чем мне и хотелось заниматься. Не какие-то дуратские рекламные проспекты к курортам для среднего класса. Но и два года на китобойном судне - не хилый сюжет.

И потом, пять лет здесь. Или даже семь. Меня успеют забыть все - сестра, друзья, кошка, которую я оставил на попечение Мадлен.

- Хорошо, - сказал я, - Спасибо, Клаас. Пойдем поговорим.

На улице опять лило, но было светло, не как обычно во время дождя. Солнечные лучи играли и искрились в прозрачных струях.

Клаас, наклоняясь под мой, зонт, давал краткий инструктаж:

- Капитана зовут Оскар Зельде. Подойдешь к нему сам - во-первых, будет не солидно, если тебя подведут, во-вторых, я с ним не знаком. Представишься, расскажешь, что застрял здесь.

- Спасибо, - улыбнулся я, - Я умею разговаривать.

- Ну да. Можешь намекнуть, что мог бы написать о нем книгу - за два года почему бы и нет? Я слышал, Зельде честолюбив.

- Ладно, попробуем.

В холле Клаас незаметно указал мне капитана. Это был худой бритый мужчина, совсем не похожий на моряка. Он сидел один в центре зала.

Я подошёл к Тиму, взял местного ликера. Тим подмигнул мне из-под блестящих очков и шепнул: Удачи.

Твердой и в то же время легкой походкой я подошёл к столику моряка.

- Добрый день. Позвольте присоедениться.

Капитан улыбнулся и кивнул. Его лицо было бы красивым, если бы не цвет - неестественный, кирпично-красный, сухой, как печной жар, загар.

- Меня зовут Артем Луниш.

- Оскар Зельде.

Мы пожали друг другу руки.

- Я приехал из Гамбурга. И сейчас мне срочно нужно уехать. Насколько я знаю, вы и ваш корабль - мой единственный шанс.

- Вы матрос?

- Нет, я...

- Очень сожалею, господин Луниш, но мы не берем пассажиров. Ни за какую плату.

Он сказал это тоном окончательного решения и снова улыбнулся, стараясь выразить сожаление. Но я не собирался сдаваться. Журналист я или кто?

Охватив его быстрым взглядом, я тут же приметил важную деталь. Ногти у Оскара Зельде были круглые и плоские, как зеркальца. И пальцы выглядели, как маленькие барабанные палочки. Я случайно знал, что это признак серьезной сердечной недостаточности.

- Посмотрите на ваши ногти, господин Зельде. А теперь на мои.

Он послушно посмотрел.

- Видите, у вас они другие. Это из-за разрастания соединительной ткани. Вместо живых и полезных функциональных клеток растет пустая бесчувственная плоть. Это называется фиброз - он возникает из-за недостатка кровообращения.

В целом, ваши ногти свидетельствуют о серьезной сердечной недостаточности. Я бы советовал вам наблюдаться у врача.

- Благодарю вас, - сказал капитан, - За ценное наблюдение и совет. Но на корабле уже есть фельдшер. Пусть он хуже вас - но я не могу без предупреждения бросить одного из своих людей здесь.

Все было без толку. Шансов теперь не было, но игру стоит продолжать до конца.

- По образованию я не врач, - в свою очередь улыбнулся я, - А журналист. За два года вашего плавания мог бы создать прекрасный репортаж или даже книгу - о капитане Оскаре Зельде и его судне. Нового Ахава я вам не обещаю, но... - я как можно более равнодушно пожал плечами, - Мне говорили, вы тщеславны.

- Ахава и так когда-то списывали с меня.

- Он был написан в прошлом веке.

- Знаю. Вы новичок, позвольте в свою очередь поделиться с вами опытом. Здесь, на окраинах мира, все немножко по-другому. Подо льдом всё сохраняется куда лучше - люди, животные, предания. Помните это - и вам здесь понравится. Приобретете бесценный опыт.

Мне нечего было на это сказать, поэтому я просто уточнил, - То есть, вы меня не возьмете?

- Нет, - он с сочувствием покачал головой, - Судно полностью укомплектовано. И киты весят немало. Мы не можем взять ни одного лишнего человека.

- Жалко, - сказал я и залпом допил ликер, - Приятно было познакомиться. Удачного вам плавания, капитан Зельде.

- Удачи и вам, господин Луниш, - как-то особенно умиротворенно сказал он.

Уже в спину мне он что-то, кажется, добавил, но я не стал оборачиваться и переспрашивать.

- Не повезло? - спросил у выхода Клаас.

Я кивнул и развел руками — мол, ну что же, не беда.

Он улыбнулся, - Тогда до встречи.

И я пошёл домой.

Глава четвертая

Интермедия вторая

На город опускался вечер. Вечер и снег.

На кухне, перелистывая свою писанину о городе, сидит Артём. Он думает о том, что это невозможно — с физической, климатической, географической точек зрения. Что это невозможно даже с точки зрения морали — почему пароходная компания так с ним поступила?

На секунду взглянув в окно, он видит густые, ярко-белые хлопья снега. Артём в изумлении подходит, проводит рукой по холодному стеклу. Черепичные крыши, башенки, балконы, карнизы окон — все перед ним укутано снегом.

Чуть дальше, в старых припортовых районах, Мик слушает орган. Он сидит на подоконнике, обняв руками колени, освещаемый голубоватым сиянием снега за спиной. Галерея почти темна — лампы только у органиста — и он невидим. Он слушает. Звук здесь, наверху, разносится долгим потрескивающим эхом. Потом Мик осторожно соскальзывает с подоконника и подкрадывается к перилам.

Внизу он видит яркий желтый свет и макушки множества людей. Собор почти полон. В стороне от Мика — орган, старинные медные трубы, за которыми прячется тот, кто создает эти грозные, величественные и протяжные звуки. Мик сидит немножко здесь, потом поднимается на подоконник. Слушает. Он думает о том, чтобы принести сюда свечу и смотреть, как она будет колебаться от музыки. Может, так будет проще понять. Затем он бесшумно открывает окно и выскальзывает на заснеженную черепицу крыши.

В тесной и занозистой темноте Ана Шульц, последняя пропавшая девочка, осторожно грызёт веревку. Она старается делать это бесшумно. У Крыса прекрасный слух. При воспоминании о нём, о его лице, девочку передергивает. Темнота кажется гуще, но Ана продолжает медленно и упорно грызть.

Толи Поове, пропавший три года назад мальчик, смотрит на снег. Хлопья падают на его кожу и не тают, потихоньку укрывают его, обнаженного. Он думает о том, что его кожа белее снега. И что хорошо бы подождать, пока снег полностью укроет его — чтобы потом сидеть островком тепла в самом сердце зимы.

Обнаженный мальчик сидит по-турецки на одиноком валуне, окруженном серыми хмурыми волнами. За пеленой снега видятся далекие огни города, но Толи нет до них дела. Он с удовольствием ждёт, когда превратится в настоящего снеговика с маленьким теплым человечком внутри.

Вечер сменился ночью. Снег повалил еще гуще.

***

Артем проснулся до рассвета. В темной комнате бойко постукивала капель, журчали сотни ручьев, шуршал расползавшийся снег. Все таяло.

Он подошел к окну. Редкие, но яркие фонари размечали улицу пунктиром пятен света и темноты. Обнажая мокрую, блестящую черепицу, с крыш сползал снег. Стремительно, прямо на глазах, из под белого покрова обнажалась черная влажная мостовая — точь-в-точь шкура какого-то морского животного. И за всем этим шумом рефреном бился тихий прибой.

Вдруг в доме напротив загорелось окно, в нем застыл силуэт.

Кого-то тоже разбудила оттепель, - с приятным чувством тайного единения подумал Артем и помахал рукой. Незнакомец помахал в ответ.

Довольно улыбнувшись, Артем отправился на кухню. Спать больше не хотелось, он решил прогуляться — в ночной оттепели было что-то волшебное.

Наскоро выпив кофе и скрутив папиросу, Артем накидывает пальто, небрежно нахлобучивает шляпу и уходит.

Улицы пусты. Шагов его не слышно, они теряются в плеске, шорохе, журчании воды. Это тоже приятно: Артем, невидимый и неслышимый, Артем — часть города, а не житель его.

Он выходит на каштановый бульвар, прогуливается под косматыми, темными и мокрыми кронами. Воздух упругий, свежий и влажный. Пахнет листвой и талым снегом.

Спиной он вдруг чувствует движение и, обернувшись, видит, как из-за угла прямо на него несется огромная собака. Она не пугает — это радостный колли, с улыбающейся мордой и развевающейся бело-рыжей гривой.

Артем успевает сесть на скамейку — и тут же на него обрушиваются мокрые худые лапы, влажная шерсть, он даже сквозь перчатки чувствует тепло собачьего тела. Пес шумно дышит и активно вылизывает Артему лицо. Тот кое-как уклоняется и прячется в шарф.

А потом колли чуть отступает назад, смотрит умными и веселыми карими глазами и говорит, - Извините.

Мелодичным девичьим голосом.

Чего? - сдуру переспрашивает Артем.Извините, - повторила, поднимаясь позади собаки, девочка, - Я с ним не справляюсь.Колли радостно ухмыляется.

Да уж, куда ей с ним справиться — девочка совсем невысокая и такая худенькая, что это даже под семью слоями одежды видно. Еще она смуглая и черноволосая, с острым носиком и живо блестящими глазами. Черное пальто ее безнадежно запачкано, из-под шарфа, вместе с кокетливым локоном, выглядывает веточка. Артем осторожно ее снимает.

Наверное, она все-таки не ребенок. Может, лет 17. Или скорее 12-13? - думает он.

Артем вежливо подвигается и девушка садится рядом. Огромный колли пытается взгромоздиться ей на колени. Хозяйка и Артем не слишком удачно отбиваются. Собака, ничуть не обидевшись и, кажется, даже довольная результатом, садится у их ног. Всё кругом в отпечатках лап.

Артем думает, что чисткой тут не отделаться, придется стирать. Стирать пальто, господи помилуй!

Девушка выуживает из кармана пачку сигарет и закуривает.

Артем смотрит на смуглую щеку в ярких капельяках грязи, освещаемую огоньком, и с интересом спрашивает, - Сколько тебе лет?

Девушка поперхнулась дымом и смехом.

- Курить мне можно, если ты об этом.

Артем пожал плечами, - Интересно было. Он так тебя волочил...Я в первый миг подумал, это пес сказал «извините».

- Она. Собака.

Девушка пару раз сосредоточенно затянулась и отшвырнула сигарету. Огонек пролетел изящной дугой и, едва коснувшись земли, исчез, потухнув.

- Ладно. Мне на работу пора. Увидимся.

И , не дав Артему времени толком попрощаться, встает и свистит псу.

- Увидимся, - растерянно говорит Артем им вслед.

Он сидит еще немного на скамейке и думает, что завтра надо придти сюда в это же время. Вообще, надо чаще здесь гулять. Приятные встречи случаются.

Потом Артем встает и с чувством чуть-чуть болезненной теплоты в груди идет домой. В квартире он первым делом смотрит на часы и записывает время — 6 часов утра. Затем варит кофе, громоздит на стол кипу Клаусовых газет и начинает их перебирать. Но интересуют его сейчас вовсе не похищения. Артем ищет адреса редакционных коллегий — нужна работа.

Как выяснилось, в Городе выходило всего три постоянных периодических издания. Самым забавным была «Искра», с восхитительной непосредственностью сочетавшая качества рекламного буклета и подпольной листовки. На одном развороте можно было видеть слева — рекламу продукции местного консервного завода, а справа — полные бутафорской ненависти слова о тяжком положении его рабочих и угрозы стачками и забастовками. «Искра» меня совершенно очаровала и в ней я решил попытать счастья первым делом. Смущало только качество типографии — сколько они платят журналистам, если не могут себе позволить хорошей бумаги? Но, в конце концов, все могло обстоять и совершенно иначе: как раз за счет экономии на типографии, «Искра» вполне могла выплачивать бешеные гонорары.

Следующим шел «Еженедельный журнал», довольно пресное, но по-своему уютное чтение для благополучных бюргеров и домохозяек. К своему удивлению, рядом с рецептами пирогов и сплетнями о делах ратуши, я обнаружил весьма странную рубрику «Лунатики». В ней — из номера в номер! - печатались письма читателей с забавными историями о том, куда и как они забредали во сне. То ли действительно многие в Городе страдали лунатизмом, то ли это был такой своеобразный юмор — оставалось неясным. В «Еженедельный журнал» я тоже решил наведаться.

Наконец, был еще «Вестник ратуши» - тяжеловесное, самодовольное издание на плотной бумаге высшего качества, к сожалению, испачканной скучнейшими вестями с фронтов местной биржи и описанием политических дрязг. Туда я решил идти только в самом крайнем случае,если не удастся устроиться хотя бы докером.

Записав адреса редакций, я как мог отчистил пальто и, оставив его сохнуть, пожарил яичницу. За окном из влажной весенней ночи встал хмурый пасмурный день. Небо было практически белым, только с легкими мазками пепельно-серого. Казалось, острые крыши города открываются в пустую скучную бесконечность. И капель стихла — всё каким-то чудом успело растаять. Воспоминание о мокрой листве, таинственном свете фонарей и черном локоне, выглядывавшем из-под шарфа, стремительно меркло.

Выйдя из квартиры, я увидел под дверью лист бумаги, как видно, вставленный между створками. На нем было напечатано только имя - Маседонио Фернандес. Больше ничего. Листок я аккуратно сложил и убрал в сумку — и отправился в «Искру».

Редакция располагалась на улице Фельдшерской, дом 1. Это было за каналом, на северной, удаленной от моря стороне города. Здесь я еще не бывал.

Пустой трамвай быстро довез меня по серым улицам до набережной, носившей приятно-провинциальное имя «Ивовой». Через узкий канал перекинут прямой деревянный мостик с медными шарами на ограде.

А берега как будто принадлежат к разным мирам. С южной стороны, где я вышел — облицованная темным булыжником набережная и дома в серо-розовой гамме, покрытые чуть серебрящейся, навсегда въевшейся коркой морской соли.

С севера берега пологие, илистые, заросшие высоким тростником и кустарником. За голыми ветвями темные силуэты низких домов, железные крыши украшены флюгерами в форме петушков. А над крышами — бесконечное белесое небо. Где-то далеко в небо уходит узкая и черная фабричная труба. Дыма нет.

Сам канал, безусловно, принадлежит северу: в темной воде весело кружатся палочки тростника, ветки и палые прошлогодние листья.

Прохожу по мосту, затем по старой брусчатке, вьющейся сквозь ивовые заросли, и выхожу на улицу. Дома здесь похожи на склады или казармы: низкие и длинные, из старого кирпича, с маленькими квадратными окошками. В окнах сиротливый белый тюль на черном фоне, в одном — яркое красное пятно герани. Мне всё это кажется грустным, и флюгера, поскрипывая, медленно поворачиваются в бесконечном голом холсте над головой.

Но, проходя по улице, я замечаю, что люди и здесь счастливы. Взрослых, правда, немного: старичок с папиросой, сидящий на лавочке у распахнутой деревянной двери. Молодая женщина с черными волосами и веселым румянцем, несущая ведро с углем.

Но больше всего детей: всех возрастов, мальчики и девочки, все с длинными волосами и в самом разномастном тряпье. Они смотрят на меня настороженно, но в то же время с явным превосходством.

Тут я догадываюсь, что моя одинокая фигура на мосту — а может еще и на той стороне набережной — была давно замечена зоркими дозорными. Я шел под внимательными взглядами, и при моем приближении стихали игры и разговоры, а дети расходились по сторонам, пряча в карманы рогатки и перочинные ножики. А я шел себе и не замечал. Улыбаюсь этой мысли — и тут же всё вокруг оживает.

С пронзительным хоровым — Уи-и-и-и-и-! - трое мальчишек бросаются в погоню за светловолосой девочкой, длинные гривы всей четверки летят вслед за ними, как струи ветра. Еще одна стая проносится мимо меня, обдавая дерзкими и холодными запахами талого льда и палых листьев. Где-то стучат в жестяной барабанчик, на улице вдруг появляются кошки, воробьи и кудлатый серый пес.

Явление ворон более драматично — я не замечал их, пока, вспугнутые выстрелом из рогатки, они не взметнулись с кроны, возмущенно и угрожающе каркая.

Думаю, не затеяно ли всё это торжество ради меня, и иду дальше.

Улица называется «Красной» и действительно такова: красный кирпич стен, порыжелые от ржавчины железные крыши, на деревянных дверях и ставнях висят грозди сухой рябины.

Красная улица, если верить карте, пересекается с Фельдшерской. Прохожу небольшой импровизированный рынок (в деревянных ящиках — сверкающая чешуей мелкая рыба, присыпанная солью и сухими травами, маленькие мороженые яблоки, черный хлеб) и выхожу на Фельдшерскую.

Улица начинается с мрачного закопченного здания с сухим палисадником и чугунной оградой. На двери белая табличка с черными буквами - «Больница». Под нее заложено несколько ветхих желтоватых листков, дрожащих на ветру.

Сворачиваю, прохожу мимо. Следующий дом оказывается пронумерован 7м. Мне нужен 5й. Оборачиваюсь — позади больница. И на торце, действительно, висит табличка: 5.

Почему здесь располагается редакция «Искры»? И почему улица начинается с пятого дома?

Иду обратно, прохожу через палисадник, неуверенно стучу в дверь. На желтых листках за табличкой выцветшие чернила, мелкий убористый почерк. Дверь молчит так определенно, что становится совершенно ясно — она заперта, а дом пуст.

Выйдя за ограду, я сворачиваю папиросу и закуриваю. Сверяюсь с адресом — Фельдшерская, дом 5. Окна больницы темны, на карнизах пыль. Докурив, иду обратно и, пробираясь через ломкий и сухой кустарник палисадника, обхожу дом. Позади больницы - маленькая площадка, которая обрывается в сырую низину, заросшую ольшаником. Земля в несколько слоев покрыта палыми листьями, рядом журчит канал.

«Искра» здесь. Обитая железом маленькая полуподвальная дверь, на которой висит белая табличка с черными буквами: Искра. Объединенным фронтом рабочих ударим по эксплуататорам!

Ниже от руки приписано: рекламные объявления недорого.

Стараясь не думать, что во времена больницы располагалось за полуподвальной дверью, спускаюсь по ступенькам и стучу.

Мне открывает молодой плотный мужчина с приятным лицом и уютными пушистыми бакенбардами, за его спиной ярко горит электричество.

Здравствуйте, - говорю.Здравствуйте. Вы по поводу рекламы?Нет. Меня зовут Артем Луниш, я журналист. Ищу работу.Аа, - грустно говорит он, - Всех местных журналистов я знаю. Застряли здесь?Ага.Проходите.Он уходит, я иду за ним и думаю, что хорошо бы здесь остаться, даже если платят совсем мало. Приятный парень, из тех, кого я понимаю. Иногда это сразу чувствуешь

Подвал ярко освещен двумя электрическими лампочками на голых проводах. Обстановка состоит из двух деревянных столов с письменными машинками, стоящих на полу коробок с бумагой и больничной каталки — на неё сложены дрова. Рядом буржуйка, труба от неё выведена в форточку. Из-под решетки еле виден красноватый отсвет тлеющих углей. В дальнем углу типографский станок. С первого взгляда видно, что сломанный.

Возьмите стул и садитесь, - приглашает меня хозяин.Сажусь. Гляжу на плакат над столом — на лаконичном красном фоне, даже без линии горизонта, желтый полукруг встающего солнца.

Меня зовут Отто, Отто Грюни, - представляется он.Артём Луниш, - еще раз представляюсь я.Он неуверенно вертит в руках карандаш, ерошит руками свои роскошные бакенбарды.

Давайте издалека начнем. Как вы приехали в город?Про себя вздыхаю — история с моим последним работодателем неприятная. Еще решит, что меня сюда сплавили, как совсем негодного.

Я работаю...работал на Гамбургскую пароходную компанию. Писал коммерческие отчеты, оценивал перспективность открытия новых пароходных маршрутов. Работа неплохая, много успел повидать. Последним заданием были тексты о городе — общая информация, структура экономики, достопримечательности, нравы местных жителей...Нравы местных жителей? - с интересом переспрашивает Отто.Да... Вот так я и оказался здесь. Ясно, - после секундной паузы ответил он, - У меня похожая история. Только все случилось 11 лет назад. Направили меня организовывать тут ячейку...А дальше всё сложилось так, что вместо ячейки появилась «Искра».Прикидываю, сколько ему было 11 лет назад? 16,17? Самое больше — 17ть.

В рекламе разбираетесь?Более-менее.Хорошо. У нас несколько направлений. Искра выходит в двух вариантах: еженедельный общегородской листок и местный журнал раз в месяц. Местный — это на Заречье, вот этот район, - ловит он мой недоуменный взгляд, - Журнал вы наверняка не видели, а с листком уже знакомы?Да. Он показался мне... оригинальным.Такой и есть, - улыбается Отто, - В листке тоже два направления: реклама и памфлеты. Вы бы что предпочли писать?Могу и то, и то. А хотел бы я делать уголовную хронику.В листке мы это не пишем. А в журнал я вас сейчас не возьму.Звучит окончательно.

Тогда,- говорю, - И рекламу, и памфлеты. Только нужно будет полистать архив номеров, чтобы глубже ознакомиться. С местной революционной спецификой.Это легко. Вы где живете?Называю адрес.

Центр, это хорошо. У нас там типография неподалеку, - он на мгновение задумывается, - Давайте так: вы сейчас возьмете с десяток старых листков и просмотрите дома. Напишете 3-4 текста в таком стиле. Про консервный завод, про работу порта, про преступное бездействие властей касательно давно известных климатических особенностей...Про намеренный изоляционизм!Отличная формулировка, кстати, - и он тут же записывает «намеренный изоляционизм» в блокнот.Что тут намеренного, я не вижу, но не спорю.

Только общими словами, я вас прошу. Без конкретики. Без имён! - он внимательно смотрит на меня.Киваю, - Общими словами — это я запросто.

Отлично. Если будут новые заказы на рекламу — пришлю их к вам, тоже напишете. В конце недели отнесете тексты в типографию — я вам скажу адрес — они сверстают сами, как надо. Посмотрим, что получится.Я удивляюсь.

Это, - говорю, - вы меня наняли? Или это такой испытательный срок?Это проверка, - смеется Грюни и, глядя на мое изумленное лицо, добавляет, - Один номер такой пакости, как листок, не жалко. Попробуем!Это даже оскорбительно.

А оплачиваться эта проверка будет? - грубо спрашиваю я.20 гульденов, если номер нормальный. 5 безвозмездным авансом. Согласны?Согласен.Про себя думаю, что двадцать гульденов за три-четыре текста — совсем неплохо. Месячная плата за квартиру обошлась мне в сто.

Он тут же достает из кармана бумажник потертой коричневой кожи и вручает мне купюру.

Договорились. В перспективе я листок целиком свалю на вас, а сам займусь журналом. С оплатой решим: можете брать 20% от стоимости объявлений или фиксированный оклад, - он неуверенно чешет бакенбард, - 150 гульденов? Двести? Я давно не был в центре, не знаю, какие сейчас цены.Я удивляюсь, но виду не подаю, - Лучше двести. Или проценты. Но это позже можно решить.

Хорошо. Договорились. Сейчас я вам подберу номера. И сварю кофе.Он встает, подбрасывает дров в печурку — та сразу же радостно гудит. Отто тем временем достает пачку кофе и огромную закопченную турку. Воду он наливает из колодезного ведра за печкой.

Последите пока, - дружелюбно предлагает он мне и уходит шебуршать в коробках.Слежу за кофе и думаю. Революционер, который не знает местных цен? Еще поразительнее: редактор, который не знает, какой оклад предложить? Очень подозрительно.

И почему это без конкретики и без имен? Что это у них за тайны на этом консервном заводе... Или может, Отто — скрытый оппортунист, агент местного капитала? Забалтывает революционную повестку дня...

Отто возвращается с кипой рекламно-революционной «Искры». Кофе закипает.

Мне он наливает в изящную фарфоровую чашку с отбитой ручкой, себе — в железную походную кружку.

Коньяку?Спасибо, я не пью. Только пиво.С пивом в городе не очень, - вздыхает он, - Только привозное. Впрочем, вы попали в сезон. Корабли к нам идут.Осторожно держа увечную чашку, пробую кофе. Похуже моего, но ничего.

А, кстати, почему вы не уехали? Когда была возможность?Так было же задание, - удивляется он, - Я и работал потихоньку. Город — очень закрытое место. А Заречье — это вообще город в городе. Я далеко не сразу всё узнал.Странно, - говорю, - А мне просто знакомый объяснил. Хотя я тут всего пару недель.Отто бросает на меня внимательный взгляд, потом пожимает плечами, - Повезло, наверное. А впрочем, вам всё равно в ближайшее время не уплыть...

Он что, пытается сказать, что мне сразу объяснили ситуацию только потому, что я всё равно не могу уехать? Господи, да зачем я здесь Клаасу нужен?

А зачем я здесь нужен пароходной компании?

Курить можно?Да, - Отто залпом допивает кофе и предлагает кружку в качестве пепельницы, - Скрутите и мне, пожалуйста.Сворачиваю две папиросы. По ярко освещенному полуподвалу плывут полосы ароматного дыма, в печке уютно потрескивают догорающие дрова. Молчим, прислушиваемся.

Докурив, встаю, и бросаю папиросу в печку. Уходить не хочется, но надо.

Отто молча протягивает мне стопку «Искры», провожает до дверей.

До свиданья, Артём. Рад был познакомиться.До свиданья, Отто. Я тоже.Дверь распахивается, и я выхожу в сырой и хмурый день. Журчит невидимый канал, под ногами шепчутся потревоженные листья. Обхожу больницу и выхожу на перекресток.

Напоследок оглядываюсь: узкое, серо-черное здание с пыльными окнами и коричневыми листьями на карнизах. Наглухо запертая дверь и подоткнутые под табличку ветхие бумажки. Чугунная ограда, толстый ковер палых листьев, сухие, узловатые вязы в палисаднике. И не скажешь, что там, в маленьком теплом подвале, горит яркое электричество, потрескивает печка, и красные отблески ложатся на картонные коробки с бумагой. А пахнет вкусным табаком, кофе, типографской краской и уютным запахом привычного и самодостаточного одиночества.

Он и правда настоящий подпольщик, этот Отто. Даже зная, глядишь на дом и в голову не приходит, что он обитаем.

На мосту меня застает дождь, мелкий и холодный. Не столько промокший, сколько иззябший, добредаю до пустой остановки.

Воздух у подножия домов и между ними незаметно сгущается, приобретает цвет — синий, голубой, темно-зеленый. Сумерки. А трамвая всё нет.

Прыгаю с удвоенной энергией, потом начинаю ходить кругами вокруг фонарного столба. Всё равно холодно. И сумка с революционной «Искрой» оттягивает плечо.

Когда наконец вдали появляются два желтых размытых пятна и звенит колокольчик, я уже сижу, сжавшись, на лавочке, смирившись с затекающими за воротник каплями и перспективой безвременной смерти от простуды.

Трамвай почти полон. Прохожу на заднюю площадку и сажусь на подоконник, прижимаясь спиной к холодному стеклу — чтобы скорее его согреть. Так я и добираюсь до дома.

Идти по другим редакциям уже поздно, да и сил нет, так что я провожу вечер дома, в уюте и спокойствии. Завернувшись в стеганое одеяло, пью чай с чабрецом и лениво набрасываю революционные воззвания. За вечер написал три. Вышли они не очень — я бы, во всяком случае, такими текстами не вдохновился. Но вполне на уровне «Искры». В конце концов, может это Грюни и надо. Без лишнего воодушевления, только имитация оппозиционного издания, - сонно думаю я, убаюканный теплом, - Тем более, раз нельзя про конкретику.

И засыпаю в кресле.

Проснулся я уже в кровати. В комнате темно, только окно окружено легким желтоватым отсветом фонарей. Звенят часы, 6 утра.

В первый момент я не понимаю, зачем мне вставать в 6 утра. Уже собираюсь выключить будильник, перевернуться на другой бок и досыпать, но тут я вспоминаю. Вскакиваю с кровати и несусь на кухню.

Кофе на огонь. Пока варится, спешно чищу зубы. Пол кухни немедленно покрывается белыми пятнами. Натягиваю, пошатываясь и чуть не падая, брюки, влезаю в пальто и выбегаю из квартиры. В одной руке — кружка кофе с молоком, в другой — кое-как свернутая, неказистая папироса.

Пересекаю пустой перекресток — над ним покачиваются подвесные желтые фонари - и сворачиваю на бульвар.

Ни девушки, ни собаки не видно. В оба конца тянется до точки схода перспективы темная мостовая с рядами деревьев по обеим сторонам. Через равные промежутки — размытые пятна света.

Сажусь на ту самую скамейку, вдыхаю прохладный и влажный, еще ночной, воздух. Жду, попивая кофе и отправляя клубы дыма к предрассветным небесам.

Кофе кончился, папироса выкурена, а девушки всё нет. Я собираюсь уходить, когда в доме напротив загорается светом окно. Отсвет падает прямо на меня и я замечаю клок рыже-белой шерсти, приставший к скамейке. Она здесь была!

Разглядываю клок с сентиментальным чувством. Интересено, она меня ждала? Или хотя бы вспомнила о нашей встрече? Думаю забрать с собой, чтобы носить в медальоне, как локон возлюбленной, но отказываюсь от этой идеи. Несмешно получится.

Вернувшись домой, я завтракаю и какое-то время неприкаянно слоняюсь по квартире. За окном еще темно, только покачиваются желтые фонари, бросаясь тенями во все стороны, да загораются потихоньку, одно за другим, окна.

Я просматриваю и немного правлю свои революционные памфлеты, перепечатываю их начисто на машинке. Закончив, варю еще кофе.

Выпиваю его, стоя у окна и глядя на быстро светлеющее небо над разнообразным и пустынным миром крыш. На стыках железных граней сверкает солнце, проносятся быстрые тени облаков. Ветрено.

Я вдруг замечаю ровный низкий шум, идущий от Города. Он, верно, был всегда, но что это? Я перебираю в памяти все хоть сколько-нибудь похожие звуки: гудение динамо-машины, гул далекой демонстрации, размеренное ворчание автомобильного мотора... Нет, не то. Наконец соображаю: это прибой. Прибой, несущий корабли к Городу и запирающий их здесь, огромные океанские валы, перекатывающие тонны подводного песка. Сколько же кораблей успеет скопиться в гавани за 5 лет? И что будут делать моряки? Пить, драться и устраивать безумные карнавалы на всю бесконечную арктическую ночь? Веселые нам предстоят деньки.

Сворачиваю папиросу, заворачиваюсь в пальто и шарф и выхожу.

На лестнице мне снова встречается сосед снизу – толстый рыхлый человечек в потрепанной темной одежде.

Выступившая из полутьмы закутанная фигура его, кажется, испугала – он выронил ключи и даже отступил на шаг.

- Здравствуйте, - говорю.

Он кивает. Круглая голова вжата в плечи и это придает ему вид испуганный и одновременно опасный. Спускаюсь, и как раз в этот момент сосед опускается на корточки за ключами. Это быстрое движение на мгновенье отзывается страхом у меня в сердце – ему так удобно отсюда, снизу, броситься и укусить, захватывая зубами мягкую ткань брюк и бледную кожу под ними.

Не давая виду, ровным шагом прохожу мимо. Только тут я начинаю понимать неловкость момента – я умудрился оскорбить его. И пока я спускаюсь, терзаемый предчувствием грядущих последствий, сосед всё гремит и звенит ключами где-то надо мной. Звук спускается из темной высоты пролета, множась эхом, сливаясь в непрерывный болезненный звон. Я почти выбегаю из подъезда - с мыслью, что крысиный сосед умен и мстителен. Час от часу не легче.

Но мне быстро становится легче. Ветер небрежно треплет листву каштанов и гоняет волнистую рябь по лужам. А в ряби отражается солнце – красота!

Добираюсь до почты и машу через стекло девушке за стойкой. Той самой, что толковала мне про облачный фронт. Она сдержанно улыбается.

Сажусь на остановке и закуриваю. По блестящим рельсам, окруженным крохотными лужицами, прыгает одинокий воробей. Солнце светит в глаза. Мне так хорошо, что становится немного грустно – где-то далеко, за льдистым морем, осталась моя серая кошка Бастинда и осталась Мадлен, которым я поручил друг друга. Бастинде бы здесь понравилось.

Трамвай приходит нескоро, и я успеваю поболтать с почтовой девушкой. Она выходит ко мне с двумя чашками кофе в руках, а я скручиваю нам по папиросе.

- Вы извините, что я вам тогда сразу не объяснила, - говорит она, - Как-то не получилось сказать.

- Ничего,- говорю, - Какая разница?

- Я потом узнала, что был еще один корабль, капитана Оскара. Последний уходил. Могли бы успеть.

Я беспечно взмахнул рукой, - Я с ним разговаривал, он меня не взял. Ничего, мне здесь нравится.

- Да? – она смотрит на меня внимательно, с то ли сочувственным, то ли подозрительным выражением.

Потом улыбается, - Ну и хорошо.

Дальше сидим молча, попивая кофе и дымя папиросами.

Вам знакомо имя «Маседонио Фернандес»? - наконец спрашивает она.Нет.Уверены? Может , не отчетливое воспоминание, но ассоциации есть?Нет же, - говорю, - Кто это?Пока не знаю...- она помолчала, задумчиво померцала зелеными лисьими глазами, - Может, это вообще только имя.

Редакция «Еженедельного журнала» располагается в восточном пригороде, где я еще не был. Небольшие двухэтажные домики, герань в окнах, а под окнами – густые заросли мокрой сирени. Здесь уютно и пусто как в комнате, где мгновенье назад играли дети. Заходишь и видишь разбросанные игрушки, и занавеска на окне еще качается, но никого нет. Здесь те же приметы: красно-сине-желтый самокат у крыльца, спящий ровно посередине тротуара кот (я аккуратно его обхожу, он даже ухом не шевелит), воробьи, раскачивающиеся и чирикающие на многочисленных кормушках.

До редакции я добираюсь, свернув с улицы на самую настоящую тропинку, виляющую между удаленно стоящих домиков и густых сиреневых зарослей. Дорогу мне указывают привязанные к ветвям дощечки с нарисованными от руки стрелками.

Красный почтовый ящик на двери забит конвертами – небось, очередной выпуск похождений лунатиков. Я оглядываю себя в кстати попавшейся луже, немного растрепываю волосы и, довольный результатом, стучу в дверь.

В ответ приглушенно доносится тонкий девичий голос. Решив, что меня пригласили, захожу.

Внутри полутемно: лампа под плотным зеленым абажуром, а окна заполнены мокрой листвой. Прохожу к стойке из темного полированного дерева. Девушка за ней – белая блузка с накрахмаленным воротником, юбка в синюю клетку и короткие темные волосы, обрамляющие тонкие черты симпатичного и дерзкого мальчишки – встает мне на встречу.

- Здравствуйте.

- Здравствуйте. Я хотел бы видеть Томаса Луни, - уверенно говорю я.

- Вы заранее договаривались о встрече?

- Нет. Я даже лично с ним незнаком. Но у меня есть эксклюзивная информация для журнала.

- Какого рода информация? – девушка смотрит бесстрастно и доброжелательно.

- Если возможно, я бы сначала поговорил о цене. Хотя бы в самых общих чертах.

- Хорошо, - она кивает и чиркает что-то в блокноте, - Подождите здесь.

И уходит по крошечной винтовой лесенке, спрятавшейся в темном углу между книжными шкафами. Я прислоняюсь к стойке и готовлюсь к ожиданию, но она тут же спускается.

- Пойдемте.

Лесенка приводит нас прямо кабинет. На полу ковер, вдоль стен узкие книжные стеллажи, за столом, спином к окну, сидит грузный человек.

Он слегка приподнимается и указывает на стул, - Садитесь.

Я сажусь, девушка, как часовой, встает слева от меня, вполоборота к редактору. От того, что она стоит, а мы сидим, мне становится неудобно. Да и вообще странно тут все устроено.

- Добрый день, - говорю. Вся моя лихость куда-то пропала. Еще и редактора толком не разглядеть, яркое голубое небо из окна светит ему в спину.

- Добрый день, - благодушно басит он и кивает.

- Представьтесь, - шипит мне девушка.

Я наконец беру себя в руки и говорю, - Меня зовут Артем Луниш. Я журналист и недавно прибыл в Город.

Томас делает легкое вопросительное движение, я останавливаюсь, но продолжения не следует.

У меня есть возможность, вернее, есть один очень интересный контакт… информатор. Иными словами, я могу вести расследование недавних пропаж детей. Думаю, читателям это было бы интересно.Луни не реагирует никак. И я тороплюсь и почти сбиваюсь на просительный тон, - Тема волнующая. А полиция представляет свои отчеты крайне редко, да и то в очень скупых и туманных выражениях. «Еженедельный журнал» первым действительно расскажет о преступлениях.

Томас кряхтит, морщится и наконец выдавливает фразу, - Боюсь, это не очень соответствует редакционной политике и ожиданиям целевой аудитории «Еженедельного вестника». Мы – домашний журнал для домохозяек.

Выдав такую длинную тираду, он с облегчением откидывается на спинку кресла. Я, сраженный мощным канцеляризмом, тоже какое-то время молчу.

Затем осторожно говорю, - Редакционная политика это, конечно, ваше дело. Но вам не кажется, что немного остроты, волнующих переживаний – это как раз то, что хотели бы видеть домохозяйки?

Луни не реагирует никак. Если бы он только что не говорил, у меня было бы полное впечатление, что передо мной валун, случайно напоминающий силуэт человека.

- Можно было бы сделать это в форме детективного романа с продолжением, - говорю, - Из номера в номер. Только настоящего детектива! А у читателей появилось бы чувство сопричастности большому и сложному делу.

Томас никак не реагирует, зато отвечает мне девушка.

- А вам не кажется, что это опасно?

- Что? Почему? – нервно кошу на неё глазом. Обстановка здесь явно выводит меня из колеи. А за окнами этого логова – сиреневые сады, ну надо же.

- Похититель или похитители тоже могут читать наш журнал. Они будут предупреждены.

Томас в своем кресле важно кивает на эти слова.

- М-даа, - говорю. Это мне в голову не приходило, - Риск есть. Но можно все это тонко организовать. Так, чтобы одновременно давать читателям остросюжетное чтиво и не открывать действительно важную информацию.

- То есть симулировать расследование? – спрашивает девушка.

- Нет. Просто подавать его в художественной форме.

Наступает пауза, затем Томас неожиданно говорит «Ясно» и несколько раз кивает. Я смотрю, как он махает большой темной головой, окруженной голубым ореолом неба в окне и думаю, что скорее бы все это закончилось и я бы пошёл домой.

Девушка вздыхает, - У вас что-то уже готово?

- Заканчиваю первый материал, - не моргнув глазом, бодро рапортую я, - Закончу завтра-послезавтра.

- Хорошо. Пришлите нам почтой, пожалуйста. Только с указанием источников, которыми вы пользовались и ссылками на все реальные факты. Т.е. те, которые не являются частью вашей «художественной формы».

Я оглядываюсь на Томаса. Тот снова кивает. Да кто здесь редактор вообще?

- А оплата?

- Если первый материал понравится Томасу, будете приняты как внештатный корреспондент. Оклад – 250 гульденов, плюс оплата документально подтвержденных рабочих расходов.

Она устало вздыхает, я тоже выдыхаю с облегчением.

- Хорошо, договорились. Пришлю материал завтра- послезавтра.

- Договорились, - важно вставляет Томас. Меня вдруг разбирает смех, который я сдерживаю с большим трудом.

Томас тем временем медленно поднимается и протягивает руку. Все еще внутренне хихикая, жму большую и мягкую ладонь, говорю о том, как рад был познакомиться и, подталкиваемый острыми локтями девушки, удаляюсь.

Внизу мы с ней синхронно облегченно вздыхаем. Затем она смеется и говорит, - Вот, значит, какой оказалась ваша эксклюзивная информация. Что вы безработный журналист, нуждающийся в деньгах.

Я улыбаюсь в ответ, - Но об этом действительно знаем только мы с вами.

- Ладно, - она махает рукой, - Идея интересная, пишите.

- Ага, - говорю, - Скажите, а Томас…

- Не стоит об этом говорить. Присылайте материалы вовремя и все будет окей.

- Окей, - я натягиваю шляпу, прощаюсь и выхожу.

За дверьми слепит солнце, в ноздри бьет свежий и густой запах сирени. Усевшись на крыльцо, скручиваю папиросу, и, закурив, неспешно иду назад. Мне кажется, что в спину мне смотрят – не враждебно, а, наоборот, дружелюбно и с интересом. Я не оборачиваюсь, но незаметно стараюсь расправить плечи и придать походке лихости и энергичности, подобающей молодому авантюрному журналисту.

Кот на тротуаре лежит на точно том же месте. Я осторожно обхожу его – на этот раз с другой стороны.

Уже в трамвае я вспоминаю, что не узнал имени девушки, а потом задумываюсь о том, что странно здесь газетный бизнес устроен. Сначала Отто Грюни, печатающий в брошенной больнице таинственный журнал только для Заречья и желтый листок на весь город. Теперь еще эти двое, устроившие себе тенистую берлогу в пригороде. И спрятанный в темноте Томас Луни! Кажется, он вообще с трудом понимал, о чем мы говорим. Вспомнить только, как он важно говорил «Ясно» и долго кивал большой темной головой!

Интересно, что бы я увидел в «Вестнике Ратуши»? Работа у меня уже есть, даже две, но завтра можно бы туда съездить. Просто поглядеть, какие чудеса там.

Мой район встречает меня дождем. Капли, как тысячи камикадзе, бросаются на стекло, а в свежих лужах я вижу отражение облаков и ярко-голубого мокрого неба.

Трамвай с треском разбрызгивает синие и желтые искры и останавливается. Выбегаю, бодро шлепая по лужам, на ходу машу рукой в окно почты и отправляюсь в ресторан к Клаасу.

В похожем на чалму, каком-то особенном поварском колпаке, в специальной сеточке для бороды, с несколькими маленькими, но очень яркими брызгами крови на белоснежном фартуке, Клаас выглядит необыкновенно представительно. Не повар, а настоящий жрец, только-только с жертвоприношения.

- Привет, - говорю, - Здорово выглядишь. С тобой можно сейчас говорить?

- Да, - улыбается Клаас, - Привет.

- В общем, я нашел работу. Даже две. И можно будет писать репортажи с расследованием исчезновений.

Клаас несколько секунд обдумывает мысль, - Не знаю. Не уверен, что стоит это печатать.

- Мы все продумаем. Когда заканчиваешь?

- В одиннадцать.

- Зайдешь ко мне после смены, обсудить всё? Или я могу к тебе.

- Лучше у тебя. Близнецы.

И мы прощаемся, и я убегаю, напоследок махнув Тиму, с интересом наблюдающему за нами из-за стойки.

По дороге заглядываю на почту и покупаю карту города. Мы с почтовой девушкой дружески улыбаемся друг другу, а еще я замечаю у неё на столе кучу листков с набросками чьего-то лица – мужского, всегда одного и того же.

- Это тот самый Маседонио Фернандес? – вспоминаю я.

- Нет, вряд ли, - непонятно отвечает девушка, - Ты что-то про него узнал?

- Ничего. А кто это?

- Понятия не имею. Как-то ночью я проснулась, повторяя имя «Маседонио Фернандес». С тех пор я его ищу. Ну, не то чтобы постоянно ищу, но пытаюсь узнать о нем при случае.

- Ого, - говорю, - Дай знать, если что-то разузнаешь. Загадочная история!

—Да мне просто делать нечего, - рассмеялась она

Глава пятая

Дома я распахиваю окно, и комната наполняется солнечными бликами, запахом соленой воды и криками чаек. Ветер треплет прижатые кружкой революционные памфлеты, а я быстро переделываю все домашние дела: мою посуду, чищу пальто и ботинки, в два счета нарезаю мясо и готовлю маринад из пива и вустерского соуса. Оставляю его напитываться, закрываю окно и мою руки.

Теперь, в наступившей тишине и образцовом порядке, можно приняться за настоящую работу. Список Клааса включал 67 имен и начинался с Эженки Новик, пропавшей три года назад. Значит, почти по два ребенка в месяц. Много это или мало? Статистики не было. Записал в блокноте: численность населения - ?, аналогичная статистика пропаж - ?.

Все это надо было выяснить, хотя я сомневался, что здесь удастся найти материалы по второму вопросу. Изначально я планировал самостоятельно перепроверить собранные Клаасом материалы и даже сдвинуть время исследования, посмотреть количество пропавших хотя бы за полгода до Эженки. Сейчас, оценив объем, я понял, что это невозможно. Может быть позже, а пока придется основываться на работе Клааса.

Напротив каждого имени в списке стояла дата исчезновения - это было очень удобно и в разы облегчало мне работу. Итак, Эженка Новик, пропала 3 октября. Я отобрал все газеты за октябрь месяц и принялся вычитывать.

Эженка Новик семи лет, дочь польских эмигрантов в третьем поколении. В "Еженедельном журнале" была фотография, правда, размытая и плохо напечатанная. Усатый высокий мужчина, женщина в белом с коляской и маленькая девочка, схватившая отца за штанину. Все трое на фоне двухэтажного деревянного дома с маленькими окнами, из-за крыши которого торчали голые черные ветви. Семья жила на Почтамтской улице, дом 7. На карте адрес найти удалось не сразу, это была северная окраина города, к которой сверху подступали стилизованные ледники. Недалеко от Заречья, между прочим.

Я нарисовал на карте единицу, а в блокноте сделал пометку: "1 - Эженка Новик, 7 лет, пропала 3 октября. Предположительно, хорошие отношения с отцом".

В октябре про исчезновение писали немного, к тому же в некоторых статьях были неясные намеки неизвестно на что. Картина складывалась следующая:

3 октября в полдень Эженка Новик и её подруга Бланка Ивински ушли гулять. По словам Бланки, они прошли вдоль канала и почти напротив консервного завода нашли «новое интересное место». В чем заключалась интересность, не говорилось.

Дальше описывалось нечто совсем уж странное. Бланка и Эженка выложили из осенних листьев и галечных камней большой круг, в центре которого была Эженка, а снаружи – Бланка. Все это описывалось в мельчайших подробностях – «Еженедельный журнал» даже счел нужным указать, что камень шел после каждых трех листьев, а светлые и темные камни чередовались случайно.

Бланка ушла, Эженка осталась в круге. По дороге Бланка встретила знакомых мальчишек, удивших рыбу. Они просидели на берегу до вечера и не видели ни возвращающейся Эженки, ни кого-либо, шедшего от города к «новому интересному месту». Но, как тут же пояснялось, вдоль канала ходили обычно дети, а взрослому добраться туда проще было по окружной дороге (если из предместий, где жили Новики) или Новому мосту (если со стороны завода).

Вот и все. Когда они вернулись домой, Эженки еще не было. Уже ночью родители начали самостоятельные поиски, на следующий день к ним присоединились все рабочие предместья. Круг нашли сразу, он был нетронут. Ни Эженки, ни её следов найти не удалось.

В самом конце октября «Искра» поместила небольшое интервью с Бланкой.

«Вопрос: То место могло быть видно из окон завода?

Бланка: Не знаю... Завод был совсем напротив, но вокруг были деревья и тростник.

Вопрос: Сами вы не смотрели на завод? Не видели ли кого-нибудь, смотрящего в окно или машущего рукой?

Бланка: Нет.

Вопрос: Когда ты сидела с мальчиками, ты не беспокоилась об Эженке? Не думала, почему она не возвращается?

Бланка: Нет, наверное, нет.

Вопрос: Почему?

Бланка: Она часто оставалась в кругах подолгу. Любила думать одна. Её оттуда руками было не вытащить.

Вопрос: Чужой человек смог бы вытащить её из круга?

Бланка: Я не знаю. Но ведь круг остался целым!

Вопрос: Чтобы выйти из круга, Эженке нужно было его нарушить, так?

Бланка: Это не ваше дело. И вообще это вопрос для Эженки».

На этой примечательной ноте интервью заканчивалось.

Все это было ужасно интересно, но непонятно. Что значит «её оттуда руками было не вытащить»? Сначала я решил, что это образное выражение, но судя по дальнейшим вопросам, предполагалась именно физическая невозможность.

А Грюни еще и предполагал, что это правило может не подействовать на чужака.

Интересно, каково ему было, революционеру и материалисту, задавать эти вопросы? Ведь он тоже чужой. Еще кое-что: мне он сказал, что «Искра» не занимается исчезновениями детей.

И кто, кстати, подразумевался под чужим? Просто житель центра, человек не из рабочих предместий? Эмигрант? Или вообще любой человек, родившийся не в Городе – моряк, например?

Но Эженка Новик пропала 3 года назад – я быстро посчитал – в самый разгар сезона отплывающих кораблей.

Я нарисовал в блокноте круг, отметив камни через каждые три листа, поставил рядом вопросительный знак.

Подумав, добавил два имени: Отто Грюни и Бланка Ивински.

И записал: »Кто такой чужой?».

Пересматриваю записи. Сплошь вопросительные знаки – неутешительно. Но ведь это только начало. И как интересно!

Поднимаю взгляд от бумаг и сердце быстро дергается: назад-вперед. На подоконнике, уже внутри комнаты, большая чайка. Она оценивающе смотрит на меня, склонив голову. Я смотрю на большой желтоватый клюв и темные глаза с прозрачно-голубым отблеском по краю. Чайка склоняется на другую сторону – движение удивительно напоминает качающего головой человека – и неодобрительно моргает.

Потоптавшись, она издает негромкий протяжный клекот, затем разворачивается и, сбросив комочек помета (вот поганка!) улетает в чистое синее небо. Я провожаю взглядом птицу и её тень, перетекающую по поверхностям крыш.

Вздыхаю, все еще взволнованный встречей, вытираю подоконник и ставлю кофе на огонь.

Беглый просмотр газет за следующие месяцы дал еще один интересный материал. В «Вестнике ратуши» было напечатано интервью с городским полицмейстером, своего рода ответ на материал «Искры». Причем ни до, ни после этого «Вестник ратуши» о похищениях не писал – очевидно, биржевые котировки были куда интереснее, чем пропажи детей из рабочих кварталов. Но вот тут они решили высказаться.

Полицмейстер вещал:

«Я считаю абсолютно недопустимым вот это интервью, о котором мы говорили. Абсолютно недопустимым. Оно представляет собой недопустимое и бессмысленное вмешательство в традиционную культуру детства в Городе, в наши обычаи и традиции воспитания детей.

Стоит заметить, что и сам редактор пресловутой «Искры» - чужак, приехавший к нам неизвестно когда и как. И я убедительно прошу наших гостей – соблюдайте традиции Города».

Там было еще много, и все в том же духе. Революционная направленность «Искры», чего я ожидал, вообще не была упомянута. Возмущение полицмейстера вызвало только интервью с Бланкой Ивински.

В конце материала было фото. Городской полицмейстер был толст, носил моржовые усы, а глаза у него были такие маленькие, что совсем исчезали в складках жира. На газетной бумаге они почти и не пропечатались. Фото производило жутковатое впечатление: как будто в полицейскую форму нарядили чучело с вспухшим блином вместо лица. Усы и брови дела не спасали: наоборот, казались еще более гнусной деталью розыгрыша. Я добавляю в блокнот про «традиционную культуру детства» и полицмейстера. С Эженкой пока всё.

Следующим исчез Томас Раабе. Ему было 11 лет, он тоже был из мигрантов, но первого поколения. Родился Томас, что подчеркивалось, не в Городе.

Ни фотографии, ни даже точной даты исчезновения не было. Раабе были неблагополучной семьей.

В конце середине декабря мальчик перестал посещать школу. Через пару недель учителя забеспокоились и зашли к нему домой. Их встретила Ева Раабе и хладнокровно заявила, что не видела сына уже больше трех недель. Отец был мертвецки пьян и спал.

Все это вызвало очевидные подозрения у полиции. Раабе допрашивали несколько часов, но безрезультатно. Отец, Золя, с трудом понимал, где он находится, не ориентировался во времени и почти ничего не помнил начиная с осени.

Ева Раабе спокойно и равнодушно отвечала: Да, Томас пропал около трех недель назад. Просто собрал ранец, ушел в школу и не вернулся. Она не знает, были ли у него друзья. Она не знает, куда он мог пойти. Нет, Томаса не били и нет, она не беспокоится.

- Почему? – спросил полицейский.

В ответ, как описывалось в газете, Ева Раабе впервые за все время допроса улыбнулась и сказала, что недостаточно знает язык, чтобы объяснить. Это очень сложно, говорила она, и улыбалась.

Интересно, журналист присутствовал при допросе или записал все с чьих-то слов? Это надо было выяснить.

Статья не подписана. Придется наводить справки в редакции «Еженедельного журнала» - а это будет не очень удобно, по крайней мере, сейчас. Но пометку в блокноте я все же делаю.

Исчезновением мальчика дело не закончилось. 3го февраля были обнаружены тела Евы и Золя Раабе. Следователь, занимавшийся делом Томаса, хотел узнать от них какую-то деталь, о которой забыл спросить во время допроса.

Была метель и к Раабе он добрался только поздним вечером. Фонарей не было и на улице стояла кромешная темнота – это была важная деталь. Почти полчаса он стучал в двери и кричал – никто не отзывался. Следователь обошел дом – окна были темны. Но ему показалось, что в кухне он успел заметить мелькающий огонек. Тогда следователь выломал дверь и ворвался в дом.

В комнатах было темно и холодно, электричество не работало. В спальне он обнаружил Еву и Золя Раабе: они лежали в спокойных позах, раздетые ко сну. Из груди у каждого торчала рукоятка кухонного ножа. Точно таких же ножей не хватало в наборе, обнаруженном на кухне. На кухне же следователь увидел кружку с чаем – она была почти горячая и еще парила в холодном воздухе.

Ева и Золя, между тем, были мертвы уже по меньшей мере неделю, а то и больше – из-за февральского холода коронер не мог определить срок точнее.

Следователь вызвал дежурную группу. Обыск не дал никаких следов. Кто прятался в темном и холодном доме с двумя трупами в спальне, осталось неизвестным.

Цифрой 2 отмечаю дом Раабе на карте. От Заречья и дома Эженки далеко, юго-западная окраина у самого моря. Пишу в блокнот: Как зовут следователя? Что он хотел узнать у Раабе?

Я закладываю блокнот картой и прижимаю стопкой газет. На сегодня хватит.

Мне неуютно, и сердце внутри тяжелое и холодное, как камень. Я думаю о том, каково это: сидеть в пустом темном доме, за стенами которого носится снег и тяжелое море накатывает на берег. Греться в темноте кружкой чая и спиной чувствовать трупы за дверью, исходящий от них холодок.

Почему-то я думаю об этом, а не сочувствую убитым.

Я допиваю кофе, смотрю на часы – шесть вечера, еще есть два-три часа, и выхожу из дома.

Глава шестая

Маленький Мик и Дом Потерпевших Кораблекрушение

С мешком за плечами и Зеленой Девочкой в руках, Мик вышел из дома. В спину смотрел проем разбитого окна. Длинная тень дома падала на белую пыльную дорогу и темно-зеленый, заросший и тенистый берег впереди.

- Но тень была не опасна, потому что дом теперь был пуст и даже его запахи ни о чем не напоминали. Поэтому я, не сворачивая, прошел прямо под тенью. Вот насколько все исчезло, понимаешь?

- Это опасно? – спрашиваю я, - Ходить под тенью?

- Смотря под чьей, - отвечает Мик.

Они спускались по крутому и неровному берегу реки. Между раскидистыми дубами - запущенные крохотные огороды, петляют узкие тропки, торчат оборванные силуэты пугал. Закатное небо краснеет сквозь развешенные рыбацкие сети и светятся яркие, желтые и синие, прищепки на бельевых веревках.

У реки, в глубокой тишине, еще тлел и бросался искорками костер Мика.

Здесь он оставил вещи, усадил Девочку лицом к огню и снял с углей котелок с картошкой и палочки с рыбой. Выложил все это на чистую тряпицу, щедро посыпал из своих невеликих запасов соли и украсил нарванной здесь же зеленью. Полюбовался. Не бог весть что, но ведь лодка была старая и без весел. И больше все равно ничего не было.

Оставив Девочку глядеть на тихо гаснущие под плеск волн угли, он ушел в темноту.

Лодка была на месте. Старая плоскодонка, когда-то выкрашенная в чистый голубой цвет и даже украшенная именем, теперь неразборчивым. Она лежала на берегу, а носовая веревка равнодушно свешивалась в воду. Мик аккуратно уложил в траву сверток с едой и придавил его камнем. Снял и забросил в лодку кеды, спустился по колену в теплую воду и повел лодку назад, к огню.

Крутой и заросший берег уже прятался в темноте, но небо было еще светлым. Подсвеченные закатом облака отражались в неспешных струях.

Мик сунул мешок на корму, забрался в лодку и, отталкиваясь шестом, вышел на середину реки. Здесь он развернул лодку по течению, принюхался к воде – она пахла палыми листьями и гниющими фруктами. Тогда он лег на дно, уложил рядом с собой гравюру с Девочкой. Они укрылись одеялом, которое Мик стащил у пугала и молчали, глядя на медленно проплывающие над ними серые облака и темное небо в промежутках между ними. Уютно плескалась вода, от одеяла приятно пахло сеном и птицами. Мик сладко вздохнул и заснул.

Когда он проснулся, лодка плыла посреди леса. Бок о бок с ними кружились в воде желтые и зеленые листья, сброшенные ветви, цветы, подозрительно большие и яркие перья, скорлупа орехов и тонущие насекомые. В темных и весело журчащих струях играли светлые и быстрые пузырьки воздуха.

Над головой простираются ветви, широкая и глубокая река накрыта аркой из широких сплетшихся друг с другом крон. В просветы падает яркий, как огонь, свет солнца. Жарко.

Мик зачерпывает воды и умывается. Оглядывается – Девочка спит. Наверное, днем ее лучше не трогать. Может, ее не существует днем.

Мик подождал немного, и когда мимо проплывала веточка с мелкими красными ягодками, ловко выудил ее из воды.

Попробовал одну – ягода оказалась страшно кислой. Подумав, он насадил сразу три на крючок и опустил леску в журчащую за кормой воду. И снова лег на спину. Удочку он ловко держал пальцами ноги, а сам принюхивался и прислушивался к лесу. Ни опасности, ни добычи Мик не почуял.

Весь день они плыли среди леса. Мик шестом вывел лодку ближе к берегу и срывал по дороге незнакомые плоды. Горькие или кислые он сразу отправлял на наживку, а остальные проверял на съедобность: съедал кусочек, долго пережевывая и прислушиваясь ко вкусу, потом ждал. Если ничего не происходило, брал кусок побольше и снова ждал. Если и тут все было хорошо, фрукт отправлялся в съедобные. Таких обнаружилось всего два: бледно-красный круглый плод с зелеными шипами, похожий на голову страшноватой улитки (вкуса у него почти нет, а мякоть белая) и что-то вроде огромной картофелины зеленого цвета, изнутри желтое, сладкое, как апельсин, и вкусно пахнущее еловыми иголками. Их он сразу полюбил и начал специально искать. Один раз удалось сорвать еще большую гроздь мелких зеленых бананов, а на кислые и горькие фрукты попались три рыбины: одна большая, серебристо-синяя, и две маленьких, пятнистых и колючих. Мик их пока оставил на леске за бортом, чтобы не мучать.

Когда жара спала, а воздух начал темнеть, Мик причалил к корням огромного дерева. Одной половиной оно росло из земли, а другой из воды.

Мик привязал лодку и вылез. Картину он поставил в уютную ложбинку между корней – так, чтобы девочка видела отблески заката по краям густой темной листвы. А сам занялся выгрузкой добычи и готовкой. Когда в сумраке заплясали, потрескивая, желтые язычки пламени, он удовлетворенно вздохнул и уселся в корнях. Лес ему нравился.

Отблески пламени играли на гравюре; молитвенно сложенные изящные ручки оставались неподвижны, но опущенные ресницы Девочки, казалось, подрагивали – как будто она исподволь смеялась чему-то своему.

- Ты здесь? – шепотом спросил Мик.

Но Девочка не отозвалась. Так что он поужинал в одиночестве, прислушиваясь к плеску воды и шорохам леса. Под эти звуки он и заснул, прижав к груди Девочку и завернувшись в одеяло.

На следующий день они продолжили плыть по реке. Девочка спала на носу. Мик с кормы ловил рыбу и глядел на причудливые разноцветные листья, плывущие по воде.

Было жарко и дремотно, несколько раз он засыпал в лодке и не знал, надолго ли. Когда мальчик проснулся в последний раз, что-то изменилось.

Стало прохладнее и воздух как будто потемнел; но это было не все. Мик, привстав на корме, тревожно озирался и принюхивался. Что-то было по-другому.

Наконец он сообразил – лодка двигалась намного быстрее, и с каждой секундой её скорость увеличивалась. А вскоре Мик понял, что давно уже слышит какой-то глухой басовитый шум – и этот звук тоже все нарастает.

Мик схватил шест и попытался выправить лодку к берегу, но не тут-то было. Шест до самого кончика уходил в воду, а дна не было.

Тогда Мик быстро собрал вещи, шепнув гравюре «Кажется, у нас приключение», убрал её в мешок. Закинул на плечи и, с шестом наготове, уселся на корме. Лодка неслась все быстрее, но вода пока была спокойной, гладкой, с редкими глубинными водоворотами. Шум все нарастал и нарастал, и вот когда он стал нестерпимым, река повернула и впереди открылся океан.

Он был огромен, весь серебряный от несшихся на берег волн, и он ревел. Темные воды реки летели навстречу серым и белым волнам океана, сталкивались со звенящим звуком, от которого было больно ушам; бурлящая смесь воды подпрыгивала на высоту деревьев.

А еще Мик успел заметить, что когда волны опадали, из воды на мгновенье показывались черные блестящие камни.

Мик в отчаянии привстал на корме и, сорвав с плеч мешок, изо всех сил швырнул его на берег. Докинул ли он, Мик не успел заметить. Берег промелькнул вместе с холодной мыслью «Вот и смерть» и лодку швырнуло в волны. Был удар, и мир исчез в яростных белых струях. Направления исчезли, сначала его вроде бы бросило вверх, потом неумолимо потянуло назад и вниз, наконец, схватившая его волна понеслась куда-то еще – и после удара Мик вдруг почувствовал твердость песка и схватил ртом воздух.

Его обтекала, стремительно уносясь назад, пена. Мик, весь дрожа, неуклюже и быстро встал и побежал прочь.

Только увидев под ногами сухой песок, он остановился и обернулся. Равнодушные, тяжелые, но гибкие волны все так же бились у берега, взлетая и падая всем весом на скалы. Не было видно даже обломков его голубой старенькой плоскодонки.

Мик отвернулся и побрел вдоль берега. Он дышал тяжело и ошеломленно, и каждая мышцы тела до сих пор отзывалась ноющей памятью о силе волн.

Перевалив через невысокий нанос песка, Мик увидел свой мешок – он лежал, как ни в чем не бывало, на берегу небольшой заводи, наполовину в обтекавшей его быстрой воде.

С радостным криком Мик бросился вниз.

Картина и вещи почти не пострадали. Только спички, которые, как на зло, лежали на дне, промокли.

Мик перебрался к опушке, развесил на ветвях одежду, разложил, присыпав сухим песочком, спички. А сам завернулся в одеяло, уселся на берег и прислонил картину к узловатому стволу дерева.

- Мы пережили кораблекрушение! – весело сказал он девочке.

Та в ответ слегка склонила голову и чуть улыбнулась тонкими белыми губами.

- Ты, наверное, тоже когда-то пережила. То есть не пережила. Расскажи, если вспомнишь.

Девочка промолчала. Мик смущенно погладил ее по плечу.

Так они сидели до вечера, глядя на бесконечный горизонт, хмурое небо и океан. Время от времени Мик на гармошке издавал дикие трубные звуки, приводившие его в восторг.

К вечеру океан немного успокоился и Мик спустился вниз, искать морские сокровища. Но, видно, море здесь было совсем пустынное – он не нашел ни обломков лодок, ни переломившихся в борьбе с бурей мачт, ни даже фантиков или пластиковых бутылок.

Только какую-то жуткую рыбину: большую, розовую, мягкую, как желе, и всю в черных иголочках. Рыба жадно шлепала губами, круглые выпуклые глаза помутнели. Мик веткой оттолкнул ее в воду.

Так что к Девочке он вернулся с пустыми руками. Спички так и не высохли, и ночлег пришлось обустраивать без огня. Мик выкопал в песке неглубокую ямку длиной и шириной с себя. Улегся в нее – ветер вроде бы не чувствовался. Конечно, можно было укрыться в джунглях, но без огня Мик не хотел туда соваться.

Он выстлал ямку сухими пальмовыми листьями, а сверху разложил одежду. Вышло даже уютно.

Сложив под голову мешок, Мик обнял Девочку, завернулся со всех сторон в одеяло и, подтянув колени к груди, превратился в маленький теплый клубок.

Стремительно темнело; в джунглях начали гортанную перекличку ночные птицы, а может, обезьяны. Океан поутих, только тихонько ворчал вдалеке и изредка плескал у самого берега.

В темноте Мик увидел нежное слабое свечение, исходившее от картины.

- Привет, - сказал Мик, - Мы пережили кораблекрушение.

Девочка чуть кивнула. Тонкие, как лепестки бледного цветка, веки слегка приподнялись, сверкнули неожиданно веселые глаза.

- Ты выжил?

- Да, - гордо отвечал Мик, - Меня какому-то океану не одолеть.

Девочка засмеялась, потом вдруг взяла и дунула Мику в нос. От щекотки, а еще от того, что она смогла сделать это прямо из картины, Мик засмеялся тоже.

- Вот здорово! Не знал, что ты так можешь.

- Я много чего могу, - серьезно сказала девочка, - Мне иногда кажется, что я была колдуньей.

- А почему ты тогда молишься? На картине? Колдуны не молятся.

- Перед костром, уготованном мне Святой Инквизицией, я раскаялась, - важно ответила девочка, - Жизнь моя прошла во грехе, но перед неизбежной смертью я вернулась в лоно церкви и веры.

- Ну не знаю. Давай выясним, как ты умерла и почему сейчас живешь в картине.

- Нет, - сказала девочка, - Не надо.

- Хорошо, - беззаботно ответил Мик.

Девочка внимательно посмотрела на него, потом кивнула, - Хорошо. А куда мы идем?

- Пока никуда. А завтра пойдем вдоль берега. Куда глаза глядят, - бодро отрапортовал Мик.

Так, перешептываясь под неспокойной луной, дети заснули.

Разбудило Мика солнце, нахально светившее прямо в глаза и гладившее по щекам ласковым теплом. Он с удивлением обнаружил, что отлично выспался, не окоченел и не продрог.

«А ночи здесь теплые», - с удовлетворением заключил Мик. Он выбрался из смятой кучи листьев и одежды, попрыгал по теплому песку и бросился в соленые волны океана. Вдоволь поборовшись с ними, Мик вылез на берег. Напился речной воды, быстро сложил пожитки в мешок и прямо так, голышом, отправился в путь (ему вдруг захотелось загореть).

Мик шел по сухому песку, не оставляя следов. Легкий голод придавал бодрости его быстрым ногам.

Берег впереди выгибался дугой, за которой ничего не было видно. На оконечности дуги громоздилась какая-то темная куча – то ли скалы, то ли валуны. Ни одного привала, пока не дойду до мыса, - весело решил Мик.

Это оказалось не так-то просто. Вскоре солнце, разозлившись, принялось жарить изо всех сил. Мик обернул голову пальмовым листом и время от времени прыгал в океан. Но это не помогало: вода была теплая, как чуть-чуть остывший чай. Из-за этого, а еще волн, казалось, что купаешься в чем-то огромном и живом.

Мик покрылся узорами из соли, кожа под лямками мешка горела, глаза болели от солнца и бликов на воде. Но он шел вперед, все так же твердо и широко ступая легкими ногами. Он думал, как станет загорелым дочерна и обрастет космами и будет жить на берегу, сражаться с океаном в бурю и охотиться в джунглях.

Гряда оказалась кучей огромных валунов, черных и с красными прожилками на сколах. Они уходили дальше в лес и глубоко в море – как будто великан ссыпал мешок великанской гальки. Мик попытался обойти их по воде, но не тут-то было. Прозрачность воды обманывала, Мик ступил – и тут же погрузился по пояс. От его ног разбегались рыбы, довольно крупные. Еще шаг – и Мик в воде по грудь. Высоко подняв над головой мешок, он, пятясь, выбирается из воды.

Тогда Мик попытался обойти камни по лесу, но и из этого дела не вышло. Чем дальше он уходил от берега, тем выше громоздились валуны. Зато он встретил огромную ящерицу, худую, но длиной с него самого. Она, видно, была чем-то увлечена и позволила Мику подойти близко. Мальчик и не заметил бы ее, но ящерица, испугавшись, бросилась прочь, с шумом задевая ветви и листья. Оценив ее размеры, Мик вернулся на берег.

Придется перебираться здесь. Камень, к счастью, еще не успел раскалиться и Мик, подвязав лямки мешка, лихо запрыгнул на первый, совсем небольшой валун. Ему всегда нравилось карабкаться. Останавливаться нельзя, иначе тут же упадешь, а еще одновременно нужно просчитывать варианты движения: удобный выступ может оказаться опасным тупиком, откуда еще не слезешь. Весело и интересно!

Мик, аккуратно ставя ноги и руки в точно подмеченные выступы, взобрался на наклонную грань следующего валуна. Чуть постоял там, прижимаясь спиной к соседнему камню и просчитывая варианты. Или прыгать вперед и вниз, или попробовать лезть дальше на этот. Прыгать было бы легче, там был плоский и очень удобный камень. Но он блестел и казался мокрым. Мик полез наверх.

Через несколько минут он стоял в удобной ложбине самого крупного валуна, торжествующе глядя сверху вниз на море и пройденный путь.

Путь вниз казался легче: достаточно спуститься на два-три яруса, а там между камнями уже был проход, покрытый сухим тростником.

Он сполз на спине вниз, примерился и легко спрыгнул. Дальше случилось много всего. Камень внизу, такой большой и устойчивый на вид, оказался куском пемзы. Он тут же скатился куда-то, а Мик, потеряв равновесие, полетел вперед головой. Он успел оттолкнуться руками от камня впереди, тут же почувствовал удар затылком и спиной и, наконец, грянул оземь, отчего все внутри тяжело вздрогнуло.

Мик сидит на тростнике, приходя в себя. Ноги в крови. Яркая горячая струйка ползет по сухому тростнику. Мик проводит рукой по ступне, быстрая липкая кровь обхватывает пальцы. Но размер раны не оценить, ее вообще не видно. И тут он же замечает несколько глубоких разрезов на ладони, из которых весело бегут быстрые струйки. Проклятье!

В следующую секунду он видит двух крупных крабов. Они стоят, чуть шевелясь на месте, темные глаз-камешки смотрят непонятно куда, тяжелые, бугристые клешни покачиваются.

Мик вскакивает и, подхватив мешок, бросается прочь – краем глаза он отмечает, как крабы отскакивают в сторону. Промчавшись между валунами, он выбегает на берег маленькой круглой лагуны. Оглянувшись – крабов нет – Мик бросает мешок на берег и спускается к воде. Промывает раны теплой соленой водой, глядит, как расплываются в солнечных бликах облака крови. Очищенные, порезы оказываются совсем небольшими, но глубокими. И кровь все течет.

Мик повернул к берегу – и только тут увидел дом. Он узкий и высокий, в два этажа, с террасой и балконом. Дом сложен из гладких стволов пальм, между которыми широкие щели, и серых досок, и ветвей бамбука.

Мик медленно выходит из воды, подхватывает мешок и идет к дому. У порога он останавливается, вытаскивает из мешка рубашку, рвет ее и поспешно перевязывает раны. Ему не хочется пачкать дом кровью.

Терраса занесена песком и широкими пожухлыми листьями. По песку бегут узоры птичьих следов. Дверь, выкрашенная в голубую краску, приоткрыта. Пусто и тихо, только море чуть плещет за спиной.

Мик осторожно открывает дверь. Внутри тенистый, прохладный свет, а пахнет запустеньем, пылью и чуть подгнившими фруктами. Косые золотистые лучи, падающие сквозь щели в стенах, выхватывают из сумрака кружащиеся пылинки.

Вдоль одной стены идет низкая и широкая полка, на ней в беспорядке лежит утварь, розоватые мертвые цветы и лужицы дождевой воды. Вокруг огромного ствола вьется на второй этаж крутая винтовая лестница; перила ее сплетены из гибких, узловатых ветвей. На гвоздике у входа висит маленькая ржавая труба. Мик пытается подуть в нее, но труба только сипит. Ладно, я ее еще отчищу и посмотрю, - думает он.

Еще здесь есть дверь. За ней чистая полупустая комнатка с кроватью и шкафчиком с безделушками. Мик проходит внутрь – черно-белая плитка пола приятно холодит ноги – и исследует шкаф. Бинокль, несколько монет с изображениями кораблей, ракушки, темно-зеленые палочки благовоний и еще какие-то непонятные штуки – туго скрученные листы то ли особой бумаги, то ли гладкой древесной коры. Во второй комнате еще прохладнее и темнее, по обожжённой коже бегает ласковый мятный холодок.

Прихватив бинокль и решив оставить подробный осмотр на потом, Мик выходит. Поднимается по винтовой лестнице – ступеньки из обкатанного морем дерева приветственно скрипят, шершавые перила крепко пожимают ему руку. Лестница ведет на балкон под разметанной ветром пальмовой крышей. На полу лежит какая-то цветастая тряпка – развернув ее, Мик соображает, что это гамак. Здесь еще одна дверь, но она заперта. В щели под косяком – темнота и сухой, сладковатый запах. Эта запертая дверь вызывает у Мика легкую тревогу, он предчувствует что-то с ней связанное, но пока выбрасывает образ из головы. Сначала нужно обустроиться. Весь день Мик, стараясь не обращать внимания на бегущий за ним след из капель крови, наводит порядок. Первым делом расчистил террасу от песка и листьев. Под ними обнаружилось белое дерево, все как бы сияющее от впитанного за годы солнечного света. Затем вынес на террасу утварь с кухни, вытер лужи дождевой воды, а сухие цветы сложил в железную миску.

На кухне он обнаружил настоящий клад – жестянку с пожелтевшим слипшимся сахаром, чай, немного соли и даже растворимый кофе. А под полкой нашлась и переносная железная печка без трубы. Внутри - 2 коробка спичек и обрывок газеты. На пожелтевшей бумаге отпечатан огромный корабль мрачного вида, нависающий над причалом с крохотными фигурками людей. На борту надпись: Vagrius.Под изображением шел длинный текст на неизвестном языке. В конце – это Мик сумел разобрать — перечень имен.

Кораблекрушение, - с волнующим чувством прикосновения к тайне решил Мик, - Наверняка кораблекрушение.

Подумав, он убрал клочок газеты в миску с цветами. Растопка и без того найдется.

Затем развесил на перилах белье и гамак – сушиться и проветриваться – и кое-как, песком и морской водой, вымыл посуду.

День клонится к вечеру. Воздух неуловимо темнеет, краски становятся глубже и насыщенней. И море теперь шумит басовитее и громче, а в лесу просыпаются новые звуки.

До темноты надо найти пресную воду, и Мик отправляется в лес. Под густыми кронами уже темно, земля шелестит толстым слоем перегнивающих опавших листьев. Мик, стараясь не думать о змеях, методично обходит дом по полукругу, постепенно увеличивая радиус.

Он быстро находит источник, бьющий прямо из покрытой опалыми листьями земли. Светлые струи перекатываются по темно-синим обкатанным камням и бегут вниз, к берегу. Мик пробует воду – холодная, чистая и с неуловимым древесным вкусом. Он набирает полный чайник – самую крупную емкость из обнаруженных на кухне – и возвращается к дому. На опушке Мик собирает высохшие стебли тростника, а с пляжа утаскивает обкатанную морем, отменно сухую корягу.

Он кладет хворост на террасу, рядом с буржуйкой – и его охватывает неожиданное чувство тепла. Выбеленные солнцем ветки лежат словно в том самом, привычном им за десятки лет месте, рядом с черным железным боком. Словно он уже несколько лет кладет их так по вечерам, чтобы чуть позже разжечь огонь и пообедать, глядя на быстрые сумерки.

Мик прикидывает, где может быть устье ручья, и собирает удочку. Проток оказалось не так легко найти – ручей размыл песчаный берег и образовал небольшую тенистую заводь, укрытую склоненными ветвями. Поймав какого-то сверчка довольно опасного вида, Мик забросил удочку. Заклевало почти сразу, и на песок упала симпатичная крупная рыба с ярко-оранжевыми плавничками на брюхе. Мик проверил сверчка – тот был еще вполне цел, но, к счастью, мертв. Так что Мик без угрызений совести наживил его снова. И через пять минут с восторгом вытащил вторую рыбу. Жизнь налаживалась.

И на закате Мик с девочкой устраивают ужин. Они сидят на теплых, медленно остывающих досках террасы и пьют сладкий кофе, и едят невероятно вкусную жареную рыбу – даже с солью! Здесь же стоит печка, и отсветы догорающих углей сливаются с лучами закатного солнца. Море, приобретшее серо-синий, дымчатый цвет, тихо плещется у берегов. Дети сидят молча, нежась в усталом вечере и найденном доме. А когда красное солнце совсем погружается в далекие волны, они идут спать.

Мик проснулся от необычного звука. Какой-то шелковый шелест раз за разом проскальзывал на краю его сознания, все громче и громче, пока Мик наконец не проснулся. Звук остался и наяву. Он никак не вязался ни с шорохом листвы, ни с ровным шумом волн, ни вообще с этим диким местом и хижиной, сквозь которую падают солнечные лучи. Звук вызывал в памяти тонкие, обрывочные видения – дорогое и красивое платье, кружащееся в танце, подхваченная ветром шелковая гардина, парящая в просторной светлой комнате.

Мик тихо встал и прошел на кухню, открыл дверь на террасу – и в первый миг застыл в замешательстве. Нет песчаного пляжа, только море до самого горизонта. Волны перекатываются у самого порога дома, облизывая светлые доски террасы. И еще волны шелестят вразнобой, как будто переговариваясь друг с другом – от этого звука Мик и проснулся.

Потом он замечает верхушки камней, торчащих из воды – тех самых, где он вчера столкнулся с крабами.

Просто прилив, - думает Мик уже с некоторым сожалением, потому что жизнь в унесенном в море доме представляется ему теперь соблазнительным приключением.

У самых камней на воде покачиваются какие-то доски и обломки дерева. Мик бежит в комнату за биноклем, с видом заправского моряка вглядывается – и замирает от мгновенной догадки. Море прибило обломки его лодки. Мик стаскивает одежду и спускается в воду – прохладную и пронизанную бликами утреннего солнца. Наслаждаясь упругими волнами и ловкими, быстрыми движениями своего худого, загорелого тела, Мик доплывает до камней. Ухватившись за остаток кормы, плывет обратно. Три раза пришлось сплавать, пока не доставил к дому всё до досочки.

Мик складывает их на террасе и завтракает. Глядит на отступающие волны. А после завтрака достает из печки уголек и медленно, стараясь, чтобы буквы выходили аккуратными и красивыми, выводит на двери: «Дом потерпевших кораблекрушение».

Теперь у Мика появилась куча дел. Ведь он дал дому имя и отвечает за него. До полудня, пока солнце еще не залило песок белым жаром, он проходит по берегу. Прилив оставил немного: водоросли, несколько веток с еще живыми цветами, две ракушки и обрывок сети. Последняя особенно радует Мика – веревки в доме нет, а она нужна всегда.

Сбросив добычу на террасу, он бросается в сверкающее бликами море. Ныряет и проплывает под прозрачными волнами, почти касаясь животом песчаного дна. Впереди вдруг появляется стайка маленьких, ярко-красных рыбок. Рыбы струятся гибкими телами и ловко меняют курс, каждый раз как Мик пытается схватить их. А Мик несется под водой вслед, стараясь копировать плавные движенья рыбьих тел. Наконец, чувствуя приятную усталость в мышцах и покалывание соли на коже, Мик выбирается из воды.

Девочка дремлет в темной прохладе спальни. Мик лежит рядом с ней, все еще чувствуя мягкое покачивание волн. А затем направляется в лес. Без особенной цели он бродит по шуршащему перегною листьев, в тени далеких, высоких крон. Вглядывается в сплетенье ветвей, иногда обрывает и осторожно пробует на вкус листья. И медленными, размашистыми зигзагами поднимается от моря вверх.

Шуршащая тишина леса иногда прерывается – треском сучка, шелестом потревоженных листьев. Мик тихо останавливается, глядит вокруг (в первую очередь – под ноги), но так никого и не видит.

Наконец он выходит на залитую солнцем площадку, всю заросшую зеленым молодым бамбуком. Здесь жарко, терпко пахнет солнечной травой и еще чем-то – красноватый, острый запах. Мик выбирает самые тонкие и зеленые стебли, пилит их ржавым кухонным ножом. Бамбук не поддается. Волокна, сочащиеся прозрачным соком, туго сопротивляются темному лезвию. По лицу Мика стекает, смешиваясь с запахами растений, пот. Кожа горит от соли, солнца и забытых укусов насекомых. Мик улыбается – он чувствует, как меняется в этот миг. Как превращается в дикаря, под смуглой кожей которого вместе с кровью струится млечный сок трав и яды насекомых.

Он отпиливает уже третий побег, когда вдруг чуть не падает от острой, жгучей боли в ноге. Оборачивается (уже предчувствуя блестящий изгиб змеи в траве) – никого. А на ноге сидит большой, весь составленный из крепких сочленений, муравей темно-красного цвета. Мик смахивает его, стискивает зубы и возвращается к побегу. Через несколько секунд, когда он уже уверился, что муравей отступил, он чувствует еще один укус. И через мгновение, уже на второй ноге – еще один. Проклятый вернулся, и не один! Стиснув зубы, Мик в яростной лихорадке пилит белые волокна, а укусы, все учащаясь, градом падают на него.

Наконец, когда он почти ослеплен жгучей болью, побег поддается. Мик подхватывает срезанные ветви и стремительно несется вниз. Он почти летит, едва касаясь земли легкими ногами, и грудь его разрывает ликующий вопль. И змеи, если они есть, спешно расползаются с его пути.

Вылетев из леса, Мик бросает бамбук на песок и, не останавливаясь, бросается в воду. Под серым небом борется он с волнами, совсем один на пустынном берегу, падает под их ударами и поднимается, и кричит с пронзительным ликованием.

Мик выбирается из воды, шатаясь, усталый и счастливый. Взгляд плывет по берегу, по изумрудной стене джунглей и укрытому тенью дому. И вдруг он видит смутное движение на террасе второго этажа, что-то неясное, расплывчатое, но все же существующее.

Все тут же меняется. Берег пуст и дик, и огромное море за спиной шумит равнодушно и страшно. Мик медленно идет к дому, вглядываясь в недвижный сумрак. Под ногами шуршит песок.

Первым делом он заглядывает в комнату – Девочка спит. Несколько мгновений Мик глядит на нее, безмятежную, покачивающуюся в зеленоватой глубине тех давних вод, где она может быть утонула.. Затем возвращается на кухню, берет нож –подумав, кладет обратно. Незачем темному лезвию приманивать врагов. И тихо, так тихо, что слышно, как песчинки перекатываются по ступеням, поднимается на второй этаж.

Здесь пусто. На полу валяются пальмовые ветви с крыши и гамак – Мик совсем про него забыл. И запертая дверь, под косяком которой темнота.

Мик осторожно подходит к ней, принюхивается – все тот же сладковатый, затхлый запах.

Не поворачиваясь к двери спиной, Мик подхватывает гамак и уходит.

Вечером, когда море и небо сливаются в сизой дымке, Мик зажигает огонь. Он жарит рыбу и зеленые бамбуковые стебли, и тихонько вздыхает, глядя на плывущий над берегом дымок. Из темноты дома на террасу выходит Зеленая девочка. Кружева ее пышного платья как будто светятся в сумерках. Она тихо садится на светлые доски, в стороне от огня, и молча смотрит, как Мик готовит.

Потом они уплетают жареную рыбу, и слушают шелест невидимого моря, и глядят на небо, покрытое густым узором звезд.

- Там наверху – запертая комната, - говорит Мик. Он сидит, прислонясь к перилам террасы и вытянув ноги на песок, который утром покроет приливом.

Девочка кивает, - Я знаю. Я гуляла по дому ночью.

- А, - говорит Мик, - А ночью она тоже была заперта?

- Да.

- Я сегодня видел что-то, - вздыхает Мик, - И из-под двери идет незнакомый запах.

- Я посторожу, - кивает Девочка, - Но это место не кажется мне опасным.

Мик задумался, - Просто мне беспокойно. Это не настоящий дом, пока наверху есть запертый кусок темноты.

- Ты хочешь открыть комнату?

- Завтра. Я покараулю и, если не увижу никого, попробую открыть дверь. Хотя это будет невежливо, - вздыхает он, - Если там правда кто-то живет.

- Очень невежливо, - соглашается Девочка.

И они сидят, и искры взлетают из печи к звездному небу, а море шумит тихонько – то ближе, то дальше.

И Мик уходит спать. В густой темноте комнаты он на ощупь находит кровать, заворачивается в одеяло и лежит, прислушиваясь. Дом скрипит под морским ветром, и ветви пальм постукивают по крыше. Мик бросает тревожный взгляд на дверь – в проеме видны зеленоватые и золотистые отсветы – и вздыхает, успокаиваясь. Девочка из картины сторожит его сон.

Он засыпает в темноте и сон его так же пуст и темен, как комната, в которой лежит его тело. И когда Мик открывает глаза, то не может понять, проснулся он или нет. Мальчик лежит в комнате без окон и огня. Дверь теперь закрыта, и успокаивающее бледно-зеленое свечение девочки не оттеняет темноту.

Он лежит в кровати, боясь пошевельнуться, и слушает. Наверху что-то шуршит, и перестукивает, и скрипит пол под тяжелыми шагами. Вот они проходят прямо над ним, останавливаются. Мик представляет, как кто-то наверху неслышно склоняется к щели в полу, и смотрит сквозь темноту прямо на него. Мальчик лежит недвижно, притворяясь складкой в пустой скомканной постели. Пауза проходит, и шаги скрипят – теперь к лестнице. Если я услышу, как открывают дверь, - решает Мик, - То выбегу из комнаты на берег. Может, успею, пока он спускается по лестнице. Мику страшно думать о том, что он покинет свое убежище, сотканное из простыней, надежды и страха. Но прятаться нельзя. Так ведь и ловят птиц и глупых кроликов, которые слишком много надеются. Но дверь наверху не стонет, распахиваясь, и не проворачивается ключ в замке. Мик ждет, напряженно вслушиваясь в тишину. Ни шагов, ничего. В конце концов он засыпает снова.

Мик проснулся на рассвете, еще до прилива. Сон с ним, но теперь нет того кромешного ужаса, той жуткой темноты, что охватывает маленьких лесных зверьков с наступлением ночи. Мик только чувствует холодное, упругое биение сердца – и радуется, потому что когда он таков, колдовство выходит лучше всего. По серым куполом неба кружатся чайки. Море пришептывает что-то и, облизываясь, подбирается ближе к дому. Мик выходит на песок, ждущий первых волн прилива. Проходит немного, затем поворачивается к морю спиной и смотрит на дом. Тот кажется чужим и пустым. Но Мик выхватывает взглядом печку, и останки лодки на террасе, и надпись – «Дом потерпевших кораблекрушение». Это и мое место тоже, - шепчет он себе.

Темным, исцарапанным лезвием ножа Мик проводит глубокие борозды по песку – раз, два, три. Он рисует треугольник, основанием обращенный к морю, а острием указывающий прямо на дверь второго этажа. За спиной всплескивает вода, напоминая, и Мик кладет в углы у основания по камешку. Подумав, он прокалывает палец и выдавливает сверху по капле крови. Вершина треугольника остается пустой, а сам Мик стоит внутри начерченных линий – лицом к дому и спиной к морю. То, что надо. И Мик, холодный и спокойный, ждет. В глазах отражается дом, а в прохладной пустоте головы перекликаются плеск волн и крики птиц. Вода подбирается ближе. Первые струйки падают в прочерченные борозды и тают, уходя в песок. Но вода возвращается. Вперед-назад, вперед-назад, все сильнее и сильнее. Мик не замечает, как начал раскачиваться в такт приливу, бегущему по сторонам начерченного им треугольника. В такт соленым струям, которые видели далекие берега и темные глубины, а теперь крадутся по сторонам треугольника, медленно и упорно. Наконец они сходятся в вершине треугольника– и в тот же миг мальчик срывается с места. Стремительный, как удар тяжелой волны, он несется к дому - бесстрашная тень с ножом в левой руке. Колдовство сработало, острый треугольник разбил запор – стоит Мику дернуть за ручку, и дверь распахивается. Перед ним его комната. И в постели лежит он сам. Мик-на-пороге отшатывается, слышит сквозь неясную пелену стук упавшего на пол ножа.

На несколько мгновений мир замирает, будто заснув.

А затем наваждение проходит: На кровати просто костюм, выложенный так, что копирует силуэт лежащего на спине человека. И комната не та: здесь нет шкафчика с безделушками, зато высоко под потолком – небольшое оконце без стекла. Мик аккуратно обходит лежащий на пороге нож и идет к кровати. Она стоит в точно том же месте, где этажом ниже стоит кровать Мика. И костюм лежит точно там же, где любит спать Мик – не в середине, а с левого края. Мик садится на пол. Зачарованный, он гладит мышисто-серые шелковые чулки, осторожно разворачивает черный бархат коротких штанов и курточки. Пуговицы на курточке тяжелые, из темного железа. Холодное прикосновение металла на миг отрезвляет мальчика. Надо их срезать, - говорит себе Мик, - Без них костюм будет мой. И костюм действительно его, точно впору. Как только Мик оделся, к порогу скользнули зеленоватые отсветы, а за ними появляется и Девочка. Она ничуть не удивлена. - Здорово, - говорит она, - Тебе очень идет. Мик молча кивает. - Так и было, без пуговиц? - Я их срезал, - отвечает Мик и указывает на пол, где его босая загорелая ступня попирает россыпь темного железа. Девочка вглядывается в пуговицы и пожимает плечами, - А я бы, наверное, не срезала. Это не просто так пуговицы. - Ага, - говорит Мик. Он пристально смотрит на Девочку, но ничего не может уловить. Та только пожимает плечами и продолжает разглядывать пол. - Если хочешь, возьми себе, - предлагает Мик. - Неа. Тебе нужнее. - Я не буду их носить. Девочка с недоуменной гримаской пожимает плечами, - Тогда возьми с собой.

Дети спускаются вниз. Мик стягивает мышиные чулки и они садятся на террасе, опустив ноги в прозрачные и прохладные воды прилива.

- Ты знаешь, чей это костюм?

- Твой, - улыбается Девочка.

Мик кивает, - Но не только мой. Ночью наверху кто-то был.

- Я слышала. Но побоялась подняться.

Мик смеется, - Да. Я, знаешь, тоже.

Дети болтают ногами в воде, глядя на стайки пузырьков и прозрачные буруны.

Мик кивает на обломки лодки, сложенные на террасе, - Вчера прибило к берегу. Это значит, пора идти дальше.

Девочка задумчиво пожимает плечами, глядя на воду, - Наверное.

И тут дети слышат отчетливый стук где-то наверху. Сухой громкий стук – мозолистым кулачком по дерево, пожелтевшей костью о кость.

Дети на мгновенье замирают. Затем Мик прикладывает палец к губам, медленно встает и крадется наверх. Девочка скользит за ним.

У приотворенной двери Мик останавливается. Осторожно тянет створку, впуская в комнату узкую полосу солнечного света, заглядывает – и видит обезьяну. Обезьяна грациозно переступает вдоль полки, иногда останавливаясь и подбирая какую-нибудь безделушку. Рассматривает ее, аккуратно кладет на место и идет дальше. У обезьяны кудрявая рыжеватая шерсть, тонкие, ловкие запястья и лодыжки, а сама она – размером с Мика.

Вот она поворачивает к мальчику умное лицо с беспокойными влажными глазами. Несколько мгновений они смотрят друг на друга – обезьяна внимательно, Мик неуверенно.

- Это ты здесь была ночью? – наконец говорит Мик.

Обезьяна внимательно вслушивается в голос. Но, ничего не поняв, перестает обращать на Мика внимание. И продолжает свой грациозный поход по полке.

Мальчик осторожно прикрывает дверь.

Следующие несколько дней Мик и Девочка готовятся к отъезду. На сердце у мальчика легко и весело – теперь, прощаясь, он особенно любит и море, и песчаную бухту, по утрам наполняемую приливом, и лес, и лучи солнца, падающие сквозь щели в стенах дома, и тихие закаты после долгого дня, когда можно растянуться на террасе и уплетать жареную рыбу, глядя на тонущее далеко в море солнце.

За эти дни дети переделали много дел. Мик перестелил крышу свежими пальмовыми листьями и пополнил запасы соли в доме, выпарив на солнце морскую воду. Из обломков лодки и пары прибитых морем пальмовых стволов он смастерил плот – не очень надежный, но легкий и быстрый. Девочка отчистила золой и песком всю посуду и даже привела в порядок проржавевшую трубу. Играть труба по-прежнему не играла, но зато выглядела как новая.

Наконец, настал день отъезда. Ранним утром Мик занес в дом печку и собранные дрова. Проверил, все ли на месте и все ли в порядке. Затем поднялся на второй этаж, осторожно приоткрыл дверь – обезьяны дома не было. Он оставил в комнате два зеленых банана –прощальный подарок. Затем закрыл дверь, подперев ее камнем. И написал углем записку: «Здесь живет Обезьяна. Пожалуйста, не врывайтесь без стука».

Девочка ждет его внизу, на террасе. Они закрывают дверь, улыбки – и счастливые, и ждущие, и неуверенные – плывут по лицам обоих.

Мик надевает костюм: серые шелковые чулки, и черные бархатные штанишки и курточку, у которой теперь есть две пуговицы – куриный бог и обкатанная морем гладкая деревяшка. За пояс Мик засовывает морской бинокль.

Дети спускают плот на мягкие волны прилива и плывут прочь от берега, а утреннее солнце провожает их долгим взглядом.

Глава седьмая

Интермедия третья

Библиотека находится в самом центре старого города. Это большой и несуразный дом, построенный из потемневшего от времени дерева. Окна в человеческий рост, а дверь маленькая и узкая, прячущаяся под навесом. При взгляде на этот дом сразу кажется, что внутри светят свечами.

Я поднимаюсь на крыльцо, где лежат на своем привычном месте веник и железный совок. На всякий случай стучусь и захожу. Дом оказывается коробкой. Никаких этажей внутри нет – только лабиринты из узких металлических галерей и коридоров, зажатые между стеллажами с книгами, журналами, папками, газетами. Галереи уходят наверх, огибая лампы с плафонами в виде металлических тарелок, и теряются в полумраке. Точно так же, петляя и пересекаясь, теряются коридоры.

А у самой двери стоит конторка, освещенная настольной лампой. За конторкой – пожилая женщина с мягким добрым лицом и в пуховом платке.

- Ого, - говорю я ей, - Внушительно!

Она кивает, улыбнувшись одними губами, - Вы первый раз? Приезжий?

- Да. Я хотел бы побольше узнать о Городе, раз уж оказался здесь, - я старательно демонстрирую беспечную улыбку человека, жизнерадостно принимающего любой поворот судьбы.

- Что-нибудь по истории?

- Гм… По истории тоже хорошо, но сначала я хотел бы узнать про эти пятилетние циклы. Должно же было проводиться какое-то исследование…

Она понимающе улыбается, - Это вы найдете в любом учебнике географии. Сейчас принесу.

- И еще кое-что, - останавливаю я ее и вдруг начинаю подозрительно мямлить, - Мне бы что-нибудь по культуре Города… Понимаете, не совсем этнография, так, местные традиции, особенности…

Она недоумевающе смотрит на меня, - Мы молодой Город, какая уж тут своя культура. Театра-то до сих пор нет!

- Я не совсем это имею в виду, - тут на меня снисходит вдохновение, - Понимаете, я был учителем, другой работы не знаю и здесь тоже хочу учить. Но в Городе, как я понимаю, своя, особенная культура детства, культура воспитания. Мне она нравится, мне это интересно и хочется разобраться.

Несколько мгновений она смотрит мне прямо в глаза, потом говорит, - Боюсь, таких материалов у нас просто нет. Подождите немного, обживитесь и вы сами во всем разберетесь. Сейчас принесу учебник.

Она уходит. Я тихонько вздыхаю, успокаиваясь после вдохновенного вранья. И вдруг спиной чувствую взгляд.

В проходе за моей спиной стоит невысокий коренастый мужчина с седыми висками и в пальто из грубой шерсти.

Он невозмутимо кивает мне, подходит к конторке – во всех его движениях чувствуется угрюмая, подавленная сила – оставляет желтую папку и уходит. Я успеваю заметить глубокие морщины и выдающиеся скулы; глаза он прячет.

Осторожно заглядываю в папку. Внутри пожелтевшие, очень старые газетные страницы, на половину титульного листа – готические буквы непривычного, коричневатого оттенка черного. Шрифт сложный, с завитушками и украшениями, но я успеваю сложить слово – Герольд. Сейчас такой газеты в Городе нет.

Вскоре возвращается библиотекарша с книгой в руках. На обложке учебника синее море, одинокий белый треугольник парусника и серый ледник на горизонте.

- Спасибо, - говорю.

- Пожалуйста. Как вас зовут?

- Артем Луниш, я живу…

- Это не нужно, просто имя.

Пожимаю плечами. Впрочем, да. Город маленький и уезжать отсюда некуда.

- Когда я должен ее вернуть?

Она весело улыбается, впервые показав зубы – крупные, белые, очень молодые.

- Максимальный срок возврата – пять лет.

Я браво улыбаюсь в ответ.

***

Домой я возвращаюсь к 8 часам. Ставлю мясо запекаться, прибираюсь на скорую руку и возвращаюсь к газетам. За окном уже темно, в черном стекле отражается яркие пятна света от кухонной лампы; снова шуршит-гудит соседское радио. Как-то там Мик? – мелькает мысль, но я прогоняю ее и принимаюсь за работу.

До прихода Клааса я успеваю бегло прочесть истории еще двадцати пропавших детей и внести данные в блокнот и карту. Ни на одной из них я подробно не останавливался – сейчас было важно получить общую картину. Общего немного:дети от 7 до 13 лет, из бедных рабочих окраин. Кое-где наблюдались те же странные детали, что и в истории Новик, но о них рассказывалось так скупо и туманно, что ничего, кроме смутного ощущения сродства этих деталей, не оставалось.

В 11 пришел Клаас. В дружелюбной тишине, почти не разговаривая, мы поужинали. Затем я открыл две бутылки мартовского, скрутил себе папиросу и протянул Клаасу результаты своих трудов.

Он пролистал блокнот, хмыкнул на строчке «предположительно хорошие отношения с отцом». Затем взялся за карту.

- Ха! – Клаас протянул карту мне, - Смотри, ни одного исчезновения в Заречье.

И правда: канал рассекает город на две половины — густо усеянную точками и чистую. Но тут же я нахожу второе чистое пятно.

- В Заречье и тут, в центре.

Клаас расчесал пятерней бороду, - Это старый город. Там детей в принципе нет, одни конторы и склады.

- Понятно. И вот еще что: Раабе очень сильно выделяются из остальных историй.

- Тим Раабе? У которого родителей убили?

- Да. Почему ты включил его в общий список?

Клаас замялся, снова почесал бороду, - Видишь ли… Во-первых, я подумал – это такая семья… Они могли сами отдать ребенка похитителю. Продать, например. А он их потом убил.

Это неожиданная мысль. Несколько секунд я обдумываю ее, потом медленно говорю, - Не очень вяжется. Зачем тогда убийца еще неделю прятался в доме?

Клаас пожимает плечами, - Бог его знает. Но во всем остальном Раабе подходит. То же бедная окраина, те же последние три года.

- Ну хорошо, - соглашаюсь я, - В любом случае, интересно выяснить, с каким вопросом к ним тогда пошел следователь. Среди ночи, в метель.

- Ага, - Клаас кивает с облегчением, - И надо поговорить с редактором этой Искры, который расспрашивал Бланку Ивински. И с самой Бланкой.

- С редактором я поговорю. Это теперь мой работодатель, приятный парень.

- Хорошо, - степенно кивает Клаас, - А я поговорю с Бланкой.

- А ты сможешь? – с сомнением говорю я, глядя на его дикую бороду и огромные руки.

- Попробую, - басит Клаас, - Все равно больше некому. Ты даже не поймешь, о чем спрашивать. А мы с ней провели детство в Городе.

- Вот кстати. Чем детство в Городе отличается от любого другого?

Клаас сердобольно вздыхает, - Да в общем-то ничем. Просто у детей больше свободы, так еще с колонистов повелось. И эта свобода… Ну, заполняется разным. Сказками, суевериями, играми. Не знаю, как объяснить. Просто это совсем другое время и даже Город другой, пока ты ребенок.

Но меня не остановить, я решительно пробираюсь к твердой почве фактов, - А вот с этим кругом и Эженкой Новик? Ее правда оттуда нельзя было вытащить?

- Но ведь вытащили же, - говорит Клаас и я чувствую себя дураком.

- Хотя я помню, - он немного помолчал, на губах сложилась мягкая улыбка, - Когда мы были маленькими, то верили, что если сложить круг определенным образом, то становишься невидимым. Пока ты в нем.

- И как, становились? – спрашиваю.

Клаас неуверенно смеется, - Может, нам родители подыгрывали. А может, и нет.

Я шумно вздыхаю.

- Ладно, - говорю, - Точного ответа от тебя не добьешься.

- Точного ответа и нет, - мягко отвечает Клаас, - Я же взрослый. Попробуй повспоминать свое детство — удивишься, как мало на самом деле помнишь.Хотя, попробуй действительно повспоминать. Вдруг...

- Ну может быть, - с сомнением говорю я. Хотя уверен, что никаких заколдованных кругов в моем детстве не было.

Клаас лихо допивает кружку и опасно откидывается на табурете.

- Как ты вообще?

- Неплохо, - машинально говорю я, потом соображаю, - Мне нравится Город, на самом деле. И материал интересный будет, если возьмут.

- Есть по кому скучать?

- У меня остались сестра, кошка, хорошая подруга. Но они все молодые, через пять лет я увижу их.

- Хорошо, - кивает Клаас, - Если все же прижмет – заходи. В ресторан или ко мне.

- Хорошо. Спасибо.

- Да не за что, - беспечно взмахивает рукой Клаас, но я чувствую, что он все же немного беспокоится обо мне.

В дверях я пожимаю его большую белую руку. Клаас неуклюже топчется, как большой медведь, потом еще раз кивает и уходит. Я стою, распахнув косой прямоугольник желтого света в темный подъезд, пока он не спустится и не выйдет. По-моему, что-то Клаас хотел мне сказать, да то ли не получилось, то ли передумал.

Дома я сгружаю посуду в раковину, вытряхиваю пепельницу и выношу бутылки. Сажусь за карту и придвигаю к себе стопку газет. Завтра в «Еженедельный журнал» нужно принести хоть что-нибудь кроме вопросов.

В 6 утра, в совершенной еще темени, звонит будильник. Я выкарабкиваюсь из сна, завернувшись в одеяло, иду в ванную. Умываюсь и смотрю в зеркало. Хорош! Ну, неплох. Усталое и приятное лицо интеллектуального труженика, беспечные мальчишеские скулы.

Ставлю на огонь кофе, переодеваюсь из одеяла в пальто и заворачиваюсь в шарф. С кружкой в одной руке и папиросой в другой выбегаю из дома. Тут же холодный ветер по ушам напоминает мне, что я забыл шляпу. Шляпа мне идет, но толком расстроиться не успеваю – свернув за угол, вижу стремительно удаляющуюся по бульвару девушку с собакой.

- Эгей! – громко кричу я в предрассветной темноте и тишине.

Девушка оборачивается; в ту же секунду собака срывается с места и косматым метеором несется на меня. За считанные мгновения я успеваю приготовиться: ставлю кружку на мостовую, чуть отступив, приседаю и встаю в подобие боксерской стойки. Налетевшую собаку я подхватываю на руки, тихо охая от веса и пружиня ногами, теплый язык вылизывает лицо, а весь мир заслоняет радостная морда и веселые умные глаза.

Когда пес наконец успокаивается, девушка уже стоит рядом.

- Привет, - говорю.

- Привет, - она смотрит на меня весело и оценивающе, из-под шарфа в черно-красную клетку все так же выглядывает небрежный локон, - Ты здесь завтракаешь, что ли? – она кивает на кружку.

- С недавних пор, - солидно говорю я и пытаюсь незаметно стереть собачью слону с лица, - Хочешь кофе?

Она как-то очень ловко, одним движением, подхватывает кружку с мостовой и выпрямляется. Делает глоток и протягивает ее мне.

Пес снова начинает скакать, пытаясь выхватить кружку у меня из рук.

- Нора, спокойно, спокойно - не слишком настойчиво увещевает девушка. Я кое-как делаю глоток, облив рукава, и церемонно предлагаю присесть.

Девушка беззвучно смеется. Мы сидим на скамейке, под косматыми каштанами, попеременно вспыхивает то ее сигарета, то моя папироса. Желтый свет фонарей во влажном воздухе особенно ярок и я, косясь глазом, замечаю серебряную сеточку крошечных капель у неё на щеке.

- Как тебя зовут?

Она смешно морщится, - Тани. Хотя вообще Тацио. А тебя?

- Меня зовут Артем.

- Первый раз слышу такое имя. Откуда ты?

- Из России.

- Сбежал после революции, да? – она косится на меня одновременно подозрительно и заинтересованно.

- Не совсем. Я сбежал из России еще до революции, а после нее как раз вернулся. А потом снова сбежал.

- А, термидор, - понимающе кивает она.

Ну надо же!

- А ты из Италии?

- Я родилась в Городе. Но еще я итальянка и набожная католичка, - она улыбается мне темными, озорно блестящими глазами.

- Давай сходим куда-нибудь, - говорю.

- Давай, - просто соглашается она, - В пятницу у меня выходной.

- Встретимся здесь же, часов в 12, кьярида миа? – пытаюсь блеснуть я.

Она хохочет, - Хорошо!.. Только, Христа ради прошу, больше не говори так… Ох, ну надо же!

Наконец она успокаивается; я немного смущен, но вообще мне весело.

- Одна эта фразочка тут же переодевает тебя в полосатый костюм и добавляет зализанные усишки. А ни усишки, ни полосатый костюм тебе не идут.

Я великодушно пожимаю плечами и поднимаюсь, - Тогда до встречи, krasavitsa.

- Вот так-то лучше, - серьезно отвечает Тани.

Поднимаю ладонь к воображаемой шляпе, улыбаюсь Норе и ухожу. В животе у меня прыгает и носится какой-то малолетний ребенок, а запах каштанов особенно свеж, даже дыхание перехватывает. В пятницу! В 12 часов! Ура!

Все же мне хватает выдержки не оборачиваться. Ну уж нет, с этими итальянками нужно держать ухо востро.

Дома я ставлю кофе на огонь и тщательно чищу пальто. Сегодня мне предстоят несколько серьезных разговоров, нужно выглядеть попредставительнее. Берусь за ботинки, начищаю их до неприличного блеска и даже проглаживаю шляпу утюгом. Гляжусь в зеркало. Выгляжу я, как хлыщ и мелкий мошенник. Одна надежда, что все это великолепие успеет немного потускнеть до встречи с Отто.

На кухне меня встречает распахнутое окно, несколько свежих капель под ним и записка, написанная на почтовой открытке с голубоватым рассветом и угольно-черными крышами города.

«Привет! Сегодня я узнал одну загадку и не смог разгадать. Сможешь?

Собирает Иуда

На золотое блюдо

Ягоду:

Когда зрелую возьмет, когда незрелую сорвет.

И то блюдо не просто,

Всё то блюдо расписно -

Будто град не на воде лежит, не на земле стоит,

А во граде том воевода спит».

Почерк знакомый, из турки аккуратно отлита ровно половина. Значит, Мик.

Интересно. И почему-то славянщина.

Перечитал стихи. Казалось, что ответ я смутно, приблизительно знаю или чувствую, хотя на ум ничего не приходилоо — странное ощущение. Имел ли Мик в виду что-то помимо собственно загадки, не намек ли это? Вроде бы да, но я не понял.

И я допиваю кофе, скручиваю папиросу и аккуратно укладываю в сумку блокнот, карту и открытку с запиской. Вперед!

На остановке я встречаю невысокую крепкую бабушку с болонкой – у них почти одинаковые белые шелковистые кудри, и темные глаза блестят похоже. Болонка в смешной самодельной попоне, а бабушка в берете и темно-зеленом пледе поверх пальто. Я улыбаюсь и вежливо киваю ей, она с интересом смотрит на меня и кивает в ответ. Машу рукой в большое прозрачное стекло почты. До чего же здорово чувствовать себя уверенным старожилом! Я – не настоящий старожил, но я люблю притворяться.

В трамвае я пытаюсь сосредоточиться на предстоящей беседе. Но загадка отвлекает. Несколько раз я достаю из сумки открытку и внимательно рассматриваю ее. Темные острые крыши с башнями, голубовато-серый ранний рассвет. В нижней части горят желтым светом два одиноких окна. На обратной стороне – карандашная записка. Широкий и немного неуклюжий почерк, строчки неудержимо загибаются вверх. Это – признак хорошего настроения. Ходит Иуда...

Наконец мы прибываем к Ивовой набережной. В темной воде канала весело играют светлые струи, ярко-голубое небо расчерчено косыми штрихами ветвей, а медные шары на перилах моста как будто мягко светятся. Из-за деревьев поднимается дымок.

Я и мой единственный попутчик – коренастый мужчина в темной одежде – переходим мост, по старой брусчатке проходим ивовые заросли и оказываемся в Заречье. Здесь, как и в прошлый раз, тихо и пустынно. Только флюгера в форме петушков поскрипывают на крышах, да поднимается дымок из труб.

Мой попутчик отстает, а я быстро иду вперед, провожаемые притворно-равнодушными взглядами рассевшихся по деревьям ворон. Куда девались дети? – думаю я. Потом вспоминаю устроенную мне в прошлый раз встречу и догадываюсь, что сейчас точно так же с крыш, из дворов и переулков, всякого рода неприметных местечек они точно так же следят за человеком впереди. Незаметно оглядываюсь в поисках наблюдателей, но никого не обнаруживаю. Только подозрительно дрожащая тишина свидетельствует о том, что мы здесь не одни.

Больница точно так же угрюма и точно так же торчат ветхие листочки за табличкой на двери. Прохожу в палисадник, по примороженной, хрусткой листве обхожу дом.

Отто, кажется, не очень удивился. Он радушно говорит «Привет» и, не спрашивая, пропускает меня внутрь. Мы усаживаемся за стол; Отто небрежным жестом сдвигает из моего поля зрения ворох исписанных от руки листков.

- Как дела? – светски осведомляюсь я.

- Хорошо, - добродушно отвечает Отто, - Красота такая на улице.

Я вспоминаю, что дверь его подвала выходит в сухие мертвые заросли, за которыми – темный обрыв к каналу.

- Да, - говорю, - Красиво. Слушай, мне нужно задать тебе пару вопросов. Как коллеге.

Отто опять не удивился, только кивнул.

- Ты говорил, что Искра не занимается уголовной хроникой. Но в октябре вы дали большое интервью с Бланкой Ивински, подругой Эженки Новик.

Отто вздыхает, - Мы и не занимаемся. Как раз с октября.

- Статья не понравилась полицмейстеру?

- Сам же знаешь, - с одобрением говорит Отто.

- Он намекнул, чтобы вы прекратили это дело?

- Да, пожалуй, - Отто делает паузу, - Пожалуй, можно сказать, что «намекнул». Очень прямо.

- Знаешь, что именно ему не понравилось в статье?

Отто задумывается, - Я думаю, ему все не понравилось. Все интервью и сама идея его взять. А вот почему – сложно сказать.

- А предположения есть?

Отто пожимает плечами, - Искра могла давно его раздражать, мы же, прости господи, революционное издание. А тут как раз подходящий повод ткнуть нас носом в землю. Тем более, что Город действительно очень печется о своих традициях.

- А что ты сам думаешь об этих традициях, о детстве в Городе?

- Я думаю, что это очень сложный вопрос, - серьезно говорит Отто, - Я не знаю, короче говоря.

- Но все же, ты, как марксист…

Отто снова вздыхает, затем взъерошивает и разглаживает свои великолепные бакенбарды, - Здесь, в Заречье я видел несколько необычных вещей и ситуаций. Связанных с местными детьми. Если вдуматься, они могут иметь привычное нам объяснение. Но могут и не иметь.

Я чувствую, что дальше спрашивать на эту тему бессмысленно, поэтому говорю «спасибо» и делаю несколько пометок в блокноте.

- Кофе? – предлагает Отто и мы делаем перерыв. Глядим на огонь в буржуйке, курим и пьем крепкий и сладкий кофе.

- Спасибо, - повторяю я и швыряю огонек окурка в пламя, - Еще пару вопросов?

- Пожалуйста, - просто отвечает Отто разом и на благодарность, и на вопрос.

- Ты спрашивал в интервью про то, можно ли было вытащить Эженку из круга. Что ты имел в виду?

- Именно это и имел. И потом, обрати внимание: я спрашивал, что думает об этом сама Бланка, а не о том, действительно ли девочку нельзя было оттуда забрать.

Ага, - киваю я, - Это понятно. Но потом ты спросил, действует ли это правило на чужаков. Кстати, кто такие чужаки?

- Те, кто приехал в город уже взрослыми, сформировавшимися, - уверенно отвечает Отто.

- Но почему на них эти вещи могли не действовать?

- Потому, что бытие, как писал великий Маркс, определяет сознание. И их сознание определено не Городом.

Я внимательно смотрю на Отто, он отвечает спокойным, уверенным взглядом. Не смеется.

- Это, - говорю, - Очень интересная трактовка марксизма. Я обязательно подумаю над ней.

Отто морщится, - Никакая это не трактовка, а именно то, что и хотел сказать Маркс. Когда я приехал в Город, я иногда видел вещи, которых не видели другие. Или не видел вещи, которые видели остальные. Во всяком случае, мне так казалось. Это приводило к забавным ситуациям, я был молодой, горячий, - он улыбается незнакомо, хищно — Потом один полицейский объяснил мне это. Не так емко, как у Маркса, но смысл тот же.

- Интересно, - говорю, - Но не очень понятно. Ладно, последний вопрос, - я достаю из сумки открытку и протягиваю Отто, - Что ты можешь об этом сказать?

Отто несколько секунд рассматривает открытку, потом переворачивает, читает. Я жду, откинувшись на спинку стула.

- Обычная почтовая открытка распространенной серии, я точно такую видел уже. Почерк незнакомый, не очень умелый, но, по-моему, не детский. Просто человек, который редко пишет. Ответа на загадку я не знаю. Откуда это?

- Прислал один знакомый.

- Именно знакомый? Или аноним?

- Скорее знакомый, - говорю я.

- Интересно, - в свою очередь говорит Отто, - Но не очень понятно. Ты, кстати, для кого-то занимаешься исчезновениями или для себя?

- Для «Еженедельного журнала», - гордо отвечаю я.

- Ну надо же, - Отто впервые за всю нашу беседу удивляется, - Вот уж не знал, что Луни интересуется уголовщиной.

- А ты его знаешь?

- Отдаленно. Он… интересный человек.

Я вспоминаю грузную фигуру в темноте и вялое рукопожатие. С трудом подавляю нервное хихиканье.

- Какой-то ты сегодня странный, - с интересом замечает Отто.

- Это, - говорю, - потому что у меня скоро свидание и я взволнован.

- А, - говорит Отто и я угадываю легкий намек на грусть и зависть в его голосе, - Быстро приспосабливаешься.

Я пожимаю плечами и скручиваю еще две папиросы, - Выйдем на улицу?

Мы стоим у дверей брошенной больницы, опершись спиной на стены, и жмуримся на весеннее солнце.

- Как там номер? – после паузы спрашивает Отто.

- Все написал, рекламодатели не приходили. Только я тексты сейчас забыл взять.

- Ничего, - говорит Отто.

Еще несколько мгновений мы курим на солнышке, а потом пожимаем руки и он уходит в свой подвал, а я в одиночестве прохожу по Фельдшерской и Красной улицам, сворачиваю на Безымянную и, пройдя по мосту, покидаю Заречье. Того темного невысокого мужчины, что был со мной на пути сюда, я среди редких прохожих не вижу.

В трамвае мне приходит в голову мысль обследовать пустырь. Может быть, все эти сказки и суеверия, заполняющие в Городе детство, оставляют материальные следы. Тот же круг… Мне вдруг ужасно захотелось увидеть круг, который здесь складывают для невидимости.

Так что, выйдя на остановке, я беспечным шагом шпиона прохожу мимо своей двери и огибаю дом.

Никого. Над буро-желтой сухой травой – дикое небо и вольные, еще не запертые в загон крыш, облака. По кирпичной изнанке дома ползут граффити – вроде бы те же. Только надпись «они живут, пока ты спишь» выглядит подозрительно свежей. Как будто ее регулярно обновляют.

Я делаю шаг вперед – и оказываюсь в другом мире. Здесь нужно ходить, раздвигая высокую сухую траву. Стебли двигаются с мелодичным перестуком, и я замечаю, что они покрыты мелкими черными ракушками, бьющимися друг о друга. Шум улицы уходит на второй план, голоса и гудки машин еле слышны за размеренным плеском далеких волн и негромким гудением ветра. Я иду вперед, надеясь наткнуться на тропинку – должна же быть хоть одна.

Впереди темнеют кусты – кажется, именно там стояли кругом дети тогда, в мой первый визит. Я пробираюсь к этим кустам, и с каждым шагом чувствую себя все неуютнее. Я здесь чужой и пустырь откровенно дает об этом знать. Как будто кто-то смотрит с недружелюбным удивлением, может, даже приподняв бровь.

Перед кустами площадка утоптанной земли с мелкой зеленой травкой, у корней лежит серый округлый камень – обкатанный, как гигантская галька. Я с облегчением выхожу из высоких полевых трав (только тут замечаю, что брюки по колено мокрые) и осматриваюсь. Ничего, только здесь совсем уже тихо. Не поверить, что за кирпичной стеной в сотне метров – живой большой город с освещенными витринами, прохожими, автомобилями на улицах.

Я жду, слушаю, как ветер перестукивает ракушками в траве. Даю месту привыкнуть к себе и себе привыкнуть к месту. Затем осматриваюсь еще раз – ничего. Медленно обхожу кусты по кругу, натыкаюсь на несколько ярких оберток, мокнущих на земле, и возвращаюсь на площадку.

Смотрю – и наконец что-то вижу. В мокрой траве тускло отблескивает фигурка из зеленой резины. Я осторожно поднимаю ее. Это игрушка, динозавр – только он очевидно мертв и перед смертью ему пришлось тяжко. Одна нога почти сожжена, расплавилась в уродливые черные наросты. По груди идут десятки мелких и глубоких порезов, в которые видно белесую резиновую плоть. Еще один глубокий разрез идет по чешуйчатой шее – там, где у динозавра предполагается горло.

Сначала мне хочется забрать его – в качестве улики и жутковатого сувенира. Но, подумав, я аккуратно кладу игрушку на землю и даже стараюсь положить именно в то место, откуда взял. Зачем мне чужой труп?

Вытираю руки о мокрую траву и ухожу.

Уже у дома мне приходит в голову еще одна мысль. Я вприпрыжку поднимаюсь по лестнице, не снимая ботинок, врываюсь в комнату и, перерыв стол, хватаю флакончик канцелярской замазки. Спускаюсь вниз и, обогнув дом, возвращаюсь к его изнанке.

«Они живут, пока ты спишь». Что написать в ответ? «За что казнен ящер?», «Кто такой Мик?», «Как сложить круг?» Вопросов у меня много. Но я качаю головой и, улыбаясь, аккуратно вывожу простые слова:

«Всем привет! Я ищу друзей здесь».

И подписываю – Новичок.

Критически оглядываю надпись. По-моему, я себя выдал. Разве ребенок так напишет? С другой стороны, а как напишет ребенок?

Кухня встречает меня порывом упругого морского ветра и огромной лужей на полу. По луже бежит рябь и прыгают солнечные блики, в северном углу курсирует коричневый сморщенный листок. Оказывается, я забыл закрыть окно.

Стаскиваю свои вычищенные брюки и вычищенное пальто и, чертыхаясь (Время, я теряю время!), берусь за уборку. Когда наконец все закончено, кухня стала намного чище, чем до лужи. А я перестал чувствовать себя лощеным хлыщом, что тоже хорошо.

Ставлю на огонь кофе и думаю, как провести следующий разговор. Мне нужно узнать имя следователя, приходившего к Раабе. Учитывая, что я нанялся, обещая эксклюзивный материал, теперь просить информацию как-то неловко. И было еще что-то… Я листаю блокнот, потом номера «Еженедельного материала», и наконец взгляд цепляется за искомое.

«Когда полицейский спросил, почему Ева не беспокоится о пропаже сына, она впервые за весь допрос улыбнулась. “Я не могу объяснить, это очень сложно. Очень, очень сложно,” – несколько раз повторила Ева, кивая и улыбаясь».

Вот оно, номер за 20 января. Сверяюсь с блокнотом – все правильно. Тела Евы и Золя были найдены 3 февраля. Врач заключил, что Раабе были мертвы по меньшей мере неделю. Значит, их убили почти сразу после допроса.

В конце номера я нахожу адрес и телефон редакции. Выхожу в прихожую, где блестит медным диском мой роскошный телефон. Собираюсь с духом – почему-то я побаиваюсь ту девушку, с ее гладкими темными волосами и мальчишескими скулами – и набираю номер. Никакой надежды, что трубку возьмет Томас Луни, у меня нет.

- Добрый день, - отвечает она после первого гудка.

- Добрый день, - лихорадочно пытаясь добавить в голос обходительного баритона и неимоверным усилием воли раздвигая губы в улыбке (улыбку всегда слышно), говорю я, - Это Артем Луниш, мы с вами договаривались…

- Да, я помню, Артем. Вы уже готовы?

Мне кажется, или она тоже теперь улыбнулась?

- Нет, - говорю, - не вполне. Мне нужно у вас уточнить кое-что.

В трубке раздается непонятный шорох и шелест, следует пауза.

- Да-да, я вас слушаю.

Я вздыхаю – разговор как-то не клеится – но беру себя в руки.

- Во-первых, в номере от 5 февраля вы сообщаете об обстоятельствах обнаружения тел Раабе. Там упоминается следователь, который к ним заходил. Мне очень нужно его имя или хотя бы имя журналиста, который писал материал.

- А во-вторых? – спрашивает девушка. Да, она мастер. Настоящий мастер переговоров. Томас Луни может быть спокоен под сенью ее темных шелковистых крыл.

- А во-вторых, в номере от 20 января описывается допрос Евы Раабе. Мне важно знать, присутствовал ли журналист при допросе? Или он все записал с третьих слов?

- Подождите немного, - все так же бесстрастно отвечает девушка и исчезает в тишине.

Я жду. Неужели? Неужели все-таки?

В трубке шуршит и трескает, далекий голос говорит, - Следователя зовут Рудольф Бауэр. Адреса и телефона у меня нет.

- Имени более чем достаточно, спасибо вам огромное!

Она пропускает мои благодарности мимо ушей.

- На второй вопрос я не могу вам ответить.

- Даже имя журналиста не можете сказать? – я растерян.

- Даже имя журналиста. Могу сказать, что информация о допросе – из непроверенного источника. Непроверенного, но обычно точного.

- Ээ, хорошо, - говорю, - Еще раз спасибо.

- Пожалуйста. А как там ваш анонимный источник? И первый материал?

- Все хорошо, - с полной уверенностью в собственных словах говорю я, - Материал будет готов завтра-послезавтра и после него вы прогремите на весь Город, ручаюсь.

- Прогремим, - протягивает девушка.

- В хорошем смысле слова. Будьте уверены.

- Очень рада. Мне пора работать, Артем.

- Мне тоже, - вздыхаю я, - А как вас зовут?

- Ольга.

- Очень рад был с тобой поболтать, - ободренный отсутствием фамилии, лихо перехожу на «ты», - И еще раз спасибо. И до свиданья.

- Пожалуйста. До свиданья.

Отыскав на карте главное полицейское управление, я сворачиваю папиросу, повязываю галстук и отправляюсь в путь. День потихоньку переходит в вечер, и трамвай везет меня сквозь розовые отблески неба и удлинившиеся тени. Мы едем, и улицы постепенно становятся шире и безлюднее. Все они застроены какими-то мрачными зданиями, странным образом сочетающими архитектуру палаццо и торгового склада. Последнюю остановку я проезжаю совсем один, по пустому широкому проспекту, закованному в гранит стен.

Выхожу, поневоле ежась от обстановки, закуриваю. Главное полицейское управление передо мной – скучное здание из серого камня, с узкими прямоугольными окнами. Перед домом небольшой палисадник в красном солнечном свете, и длинные тени деревьев растягиваются по стене.

Над дверью пламенеет в вечернем солнце бронзовая вывеска. Уже берусь за ручку, как дверь распахивается, чуть не сбив меня с ног, и из нее выходит самый страшный человек, которого я когда-либо видел. У него круглое желтое лицо – по-настоящему круглое, как луна. Широкая улыбка собирает складки на круглых щеках, неровные зубы влажно поблескивают, а маленькие глазки в первый миг показались мне просто еще двумя складками кожи. Я узнаю его сразу – это главный полицмейстер. Но боже мой, кто же знал, что фото в газете было настолько точным!

Несколько мгновений он стоит, повернувшись ко мне жутким лицом, и смотрит. Я замечаю остальное: закатную тень, перечеркивающую желтое, восковое лицо. Жесткий ежик коротких черных волос на макушке – отвратительных, как издевательство над трупом. Очень дорогой костюм, из воротника рубашки которого нелепо торчит эта идеально круглая голова. Руки в перчатках.

Наконец он разворачивается и стремительно уходит. Голова плывет в тени домов и деревьев, как воздушный шар, и даже словно бы светится.

Так. Мне надо передохнуть. Сажусь на ограду палисадника, стаскиваю шляпу с бледного и мокрого лба. Папироса куда-то пропала из моих пальцев и я сворачиваю новую.

Может, он больной? Опухоль какая-нибудь? Но тут вспоминаются волосы, торчащие из желтой, восковой кожи, мне снова улыбается эта гнусная широченная улыбка и тень от дерева лежит на круглой голове, как на куске камня или стволе мертвого дерева. Нет, никакая это не болезнь. Это какая-то подлая, отвратительная… Что? Шутка, мистификация?

Выбрасываю окурок, надеваю шляпу и с чувством холода в груди иду обратно.

За дверью просторный холл, сумрачный и пустой. Стены теряются в неясной полутьме. Тусклый вечерний свет падает из окон, на черно-белой плитке лежат красноватые отблески. Впереди холл перегораживает деревянная конторка с желтым пятнышком лампы на ней.

Я направляюсь к ней и замечаю, что не слышу своих шагов, хотя каблуки должны бы звонко стучать по плитке, отзываясь эхом в просторной зале. Стараюсь не обращать внимания.

За конторкой ждет человек, не похожий ни на одного из знакомых мне типажей полицейских. Высокий худой мужчина с желтой кожей и глубокими морщинами, от подбородка спускается прямая, узкая и густая борода, заостряющаяся на конце. Он одет в мягкий темный сюртук и больше всего похож на слугу из старого аристократического дома.

- Здравствуйте. Меня зовут Артем Луниш, я ищу следователя Рудольфа Бауэра.

- Здравствуйте, - отвечает он и едва заметно наклоняет голову – то ли кивает, то ли кланяется. Глаза при этом прячутся в тени.

- По какому вопросу вы разыскиваете…эээ… следователя Бауэра?

Я про себя вздыхаю. Сейчас будет решающий момент.

- Я журналист, работаю на «Еженедельный журнал» Томаса Луни. Я хотел бы взять у господина Бауэра интервью.

Он вежливо кивает, - Боюсь, вы ошиблись. Господин Рудольф Бауэр разжалован из следователей в рядовые жандармы еще три года назад. Или два, если не ошибаюсь.

Три года, а он помнит – и фамилию, и разжалование. Три года. Как раз после исчезновения Томаса Раабе.

- Кому были переданы дела, которые господин Бауэр тогда вел?

Он удивился, - Бауэр на тот момент никаких дел не вел. За то и понижен, насколько я знаю - доверительно понизив голос, добавил странный жандарм, - За ненадобностью.

- А как же дело Раабе? Исчезновение Томаса Раабе, убийство его родителей!

Он нахмурился, - Раабе...Исчезновение, убийства... Нет, не помню. Соблаговолите подождать.

И скрылся за неприметной деревянной дверью позади стойки.

Я, конечно, соблаговолил, но ждать и не пришлось. Жандарм вернулся подозрительно быстро. Быстро и бесшумно прикрыв дверь (за ней было темно), он повернулся ко мне и каким-то особенно мягким, домашним движением, развел руками, - Томас Раабе, действительно, пропал без вести. Однако дело закрыто за недостатком улик. Ева и Золя Раабе у нас значатся как самоубийцы.

Однако!

- Ясно, - говорю, - Спасибо, что прояснили ситуацию. Но Бауэра мне все же надо найти.

Жандармы работают на своих участках, мы не контролируем их передвижения. Участок господина Бауэра – западный приморский район. Соляной, как его еще называют.

Я вспоминаю карту – да, семья Раабе как раз жила на западной окраине Города, у самого моря.

- Наверное, жандармов распределяют по участкам в соответствие с домашними адресами? То есть, я имею в виду, Рудольф Бауэр живет в этом районе?

- Совершенно верно. Но я не могу сообщить вам домашний адрес господина Бауэра. Я уже сказал больше, чем мне бы следовало.

Он выдерживает крохотную паузу и продолжает, - Служебные перемещения считаются тайной информацией. Но поскольку вы от господина Луни… - он тонко улыбается и почтительно склоняет голову.

- Большое спасибо, вы мне очень помогли, - вежливо говорю я, стараясь скрыть удивление. Неужели поклонник редакторского таланта господина Луни?

- Рад, - коротко кивает он.

Мы прощаемся, и я ухожу, оставив мужчину в полутьме пустого зала.

Выхожу и удивляюсь влажной, глубокой темноте. Вместо сухих красноватых сумерек меня встречает ночь. На темное небо успели набежать быстрые, рваные облака. Под ногами кружатся крохотные вихри коричневой пыли, поднятые ветром – скоро их прибьет дождь. Над улицей тревожно раскачиваются фонари, окруженные дрожащим желто-зеленым ореолом влажного воздуха. Надвинув шляпу и засунув руки в карманы, я неспешно иду прочь, размышляя обо всем услышанном.

Глава восьмая

Я успеваю домой как раз к началу дождя. Сварив кофе и пожарив яичницу, сажусь у окна и ужинаю. Гляжу, как по опустевшим улицам струятся потоки темной воды, как блестит мокрая листва в свете фонарей и как горят редкие окна. Внезапно небо раздирает белой трещиной молнии, и я вижу на крыше дома напротив маленький темный силуэт - кто-то сидит на самом коньке, подтянув колени к груди. Тут же он снова скрывается в темноте и я, как ни вглядываюсь, не могу ничего заметить.

Засыпаю я под плеск в водосточных трубах и ровное гудение ливня. Сквозь этот шум как будто пробиваются далекие, высокие голоса, кричащие друг на друга. Какое-то время я лежу в темноте, прислушиваясь и с отстраненным любопытством думая о своем душевном здоровье. Потом понимаю – это у соседа снизу снова кричит радио. Этой ночью особенно громко.

Утро солнечное, и просыпаюсь я в отличном настроении. Бегу на кухню, распахиваю окно и, поставив кофе на огонь, набрасываю записку для Мика. Что разгадки я не знаю и, если он узнает, пусть напишет мне. И что к кофе у меня есть кексы с изюмом, которые на верхней полке в буфете.

Я, конечно, догадался, кто вчера сидел один под самой грозой. Наверняка Мику это нравится, но мне все же немного грустно, что он был один.

Залпом выпив кофе, я скручиваю папиросу и по-домашнему, без пальто и шляпы, выхожу. Воздух еще влажный, но в свежих лужах отражается яркое голубое небо, а умытые тополя расправляют листья навстречу солнцу.

Со звоном колокольчика я вхожу на почту. За стойкой моя старая знакомая, и мы одновременно говорим – «Привет». Сквозь пыльные окна падает мягкий, золотистый солнечный свет, а на конторке дымится маленькая белая чашка с кофе.

- Красота, - говорю, - Здорово, наверное, работать на почте в городе, из которого 5 лет подряд не уходят письма.

- Неплохо, - кивает она, - Только контракт заключается на 10 лет. Так что впереди у меня нелегкие времена.

- Ого. Слушай, а у вас есть адресная книга?

- Есть, - кивает она, - Тебе купить или посмотреть надо?

- Посмотреть, наверное. Но если так не положено, могу купить.

Она только фыркает в ответ и, встряхнув великолепной гривой, уходит за конторку. И возвращается с не слишком толстой книгой в потрепанном желтом переплете.

- Кого ищем?

- Рудольф Бауэр. Он должен жить в западном приморском районе, соляном.

- Ну надо же, - весело говорит она, листая плотные страницы с потемневшими от времени уголками, - Соляной…

Я замечаю, что у нее очень необычное лицо – почти треугольное, большие глаза, внешние уголки которых чуть приподнимаются к вискам, выразительные скулы и узкий подбородок. Она улыбается мелкими, весело блестящими зубками, светлые волосы под солнцем отливают красноватым блеском, и девушка похожа сейчас на молодую лисицу-первогодка.

- Ну вот, Рудольф Бауэр. Пятая морская улица, шестой дом, во дворе.

- Спасибо тебе огромное. Подожди, сейчас запишу.

Роюсь в сумке и, вдруг вспомнив, спрашиваю, - Тебе удалось что-то узнать про твой сон? Про этого, Маседонио, не помню как дальше?

- Фернандеса. Нет, - вздыхает она, - Но имя всем кажется знакомым. Интересно, да? Все его как будто припоминают, но не могут вспомнить.

Она с интересом смотрит на меня, - Ты пока единственный, кто не узнал имени.

В этот момент я достаю из сумки бумагу – прямоугольный белый листок, в самом центре которого напечатано: «Маседонио Фернандес».

Мгновение я смотрю на него в недоумении и почти с испугом, потом вспоминаю. Протягиваю листок девушке, - Смотри, - говорю.

Она даже чуть пошатнулась.

- Откуда это у тебя? – тихо спрашивает.

- Нашел как-то утром под дверью, - я виновато пожимаю плечами, - И все, к сожалению. Ничего больше.

Она вдруг подпрыгивает и, стремительно изогнувшись через стойку, обнимает меня – на мгновение – и отпускает, и весело кричит, - Всё? Да это же доказывает, что он существует, этот Маседонио! Это первое свидетельство его существования! Я уже думала, что совсем сошла с ума! Ну, дай только мне его найти, этого Маседонио! - волосы ее развеваются без ветра, голос звенит и лицо сияет ликующей и грозной красотой.

Осторожно отодвигаюсь и спрашиваю, - А зачем?

- Там посмотрим, - отмахивается она, - И интересно же!

- Хорошо, - говорю, - Рад был помочь.

- Меня, кстати, зовут Лена, - она возбуждено проходит вдоль стойки, как зверь вдоль ограды, и раздувает ноздри и вообще, кажется, еще не скоро успокоится. Смотреть на это и забавно, и немного страшно – такой веселый детский страх.

- А меня Артем. Ты из России? – пытаюсь сменить тему.

- Я из Города, - возражает она.

Делает еще один круг вдоль конторки, поворачивается ко мне и говорит, - Фуфф. Это потрясающие новости. Спасибо.

- Пожалуйста, - весело говорю я, - Всегда рад.

- Только что же ты раньше молчал?

- Забыл.

Она возмущенно расширяет и без того огромные зеленые глаза и снова встряхивает волосами.

- До встречи, - говорю, - Здорово было с тобой повидаться.

Она смеется, - До свиданья. Заходи.

И я ухожу.

На обратном пути заглядываю на пустырь. Утром здесь особенно тихо и пустынно, только слышен ровный шум прибоя и далекие вскрики чаек. Ноги путаются в мокрых, сплетенных стеблях травы, и в крохотных лужах плывут облака. Три маленьких черных птицы взлетают как будто из-под земли и, высоко поднявшись в небо, молча кружатся надо мной. А я смотрю на стену. Кто-то стер мою надпись про новичка. Так чисто, что даже пятнышка не осталось, и я даже не могу указать точное месте, где написал ее. В этом есть что-то пугающее, как будто вместе с надписью у них были силы подтереть, подчистить и мою память. Зато «они живут, пока ты спишь» сияет свежей, обновленной краской. Кончиком пальца дотрагиваюсь – краска сухая. Значит, надпись обновили уже после дождя, утром. Может, пока я пил кофе и ходил на почту.

Я растерянно оглядываюсь, пытаясь ухватить следы тех, кто здесь был. Облака и солнце в лужах, мокрая трава, ровный и тихий гул прибоя. Больше ничего.

Разворачиваюсь и ухожу, спиной чувствуя, как позади медленно, кругами, снижаются три черные птицы.

Записка на месте, и кофе с кексами нетронуты. Мик не заходил.

Рассудив, что к Бауэру лучше заглянуть ближе к вечеру, я сажусь за статью. Отгораживаюсь от мира высоченной стопкой газет, расстилаю карту и, поминутно сверяясь с блокнотом, принимаюсь за дело. К трем часам предварительный набросок готов, осталось только добавить интервью с бывшим следователем и сведенья от Клааса. Сварив кофе, с удовольствием перечитываю текст – кажется, вышло здорово.

Утреннюю записку я теперь кладу на подоконник, чтобы ее было видно с крыш, и прижимаю чашкой с кофе.

Солнце светит пуще прежнего. С сомнением гляжу на него, вспоминаю вчерашний ливень. Но все же вытаскиваю вместо пальто свой весенний пиджак, из потертого зеленого вельвета. Сунув карту и блокнот во внутренний карман, отправляюсь ка Бауэру.

Трамвай едет долго, по салону кружатся золотистые пылинки, а сквозь стекло ласково греет солнце. Я успеваю задремать, жмурясь и улыбаясь теплому свету. Просыпаюсь я от оглушительного, переливчатого звона. Трамвай стоит, внутри пусто. В открытых дверях – ярко-голубое небо. Кое-как поднимаюсь, разминая затекшие ноги, и выхожу.

Вагоновожатый, худой, бледный и с щеками правильной геометрической формы, курит у кабины.

- Вы, - говорю, - Дали звонок?

Он кивнул, - Конечная. Рыбацкая улица.

- А, - говорю, - Спасибо. Это западный приморский? Соляной район?

Он как будто усмехается, и я снова поражаюсь правильным, без намека на скругленность или плавность, геометрическим формам его лица. Сплошь треугольники и параллелограммы.

- Да.

- Отлично, - говорю, - Тогда до свиданья. Спасибо.

Вагоновожатый кивает мне на прощанье.

Здесь всё по-деревенски. Дома из дерева такого старого и темного, что оно кажется обугленным в давнем пожаре. Во дворах – яблоневые сады с первой, яркой и светлой листвой. Сушатся натянутые между ветвей сети и ловушки, схватывая в черные рамки кусочки ярко-синего неба. На деревянной мостовой –серые разводы морской соли, она чуть поскрипывает под ногами. Шелестит близкий прибой.

Сверяясь с картой, через полчаса я добираюсь до пятой морской улицы, а вскоре и к дому Бауэра. Над забором зеленые кроны, из листвы поднимается двухэтажный деревянный дом, тоже старый и темный. Развевается тюль в открытых окнах, стекла отражают синее от моря небо. Захожу в приоткрытую калитку. Вытоптанный пятачок перед входом, на крыльце сушатся половики. Тихо и пусто, только чуть дрожит листва на яблонях.

Подумав, я прочищаю горло и звучно говорю, - Здравствуйте!

Тишина.

Подождав, я еще раз здороваюсь с неизвестными обитателями дома. Потом обхожу его по кругу, стучась в окна первого этажа. Нигде никого, только в одной комнате меня встретила возбужденным чириканьем канарейка.

Возвращаюсь, сажусь на крыльцо и, свернув папиросу, закуриваю. Жду, размышляя о том, что будь я поавантюристичнее, то мог бы забраться внутрь. До второго этажа недалеко, а окна открыты. Даже намечаю схему: сначала вскарабкаться на навес над крыльцом, потом с него прыгнуть и ухватиться за водосточную трубу. А дальше просто, она проходит как раз рядом с открытым окном. Пробраться внутрь и… Отыскать секретные документы? Выяснить, что на самом деле Бауэр и убил семью Раабе той ночью, а прятавшегося незнакомца придумал? Заманчиво.

Скрипит калитка. Во двор заходит мальчик лет 9 и, увидев меня, останавливается в напряженной позе. Я рад ему, как родному.

- Привет, - машу с крыльца, - Здесь Рудольф Бауэр живет?

Он немного расслабляется, но подходит осторожно, медленными плавными шагами. Волосы до плеч, выгоревшие на солнце, на шее висит маска зайца.

Остановившись в метре от меня, он говорит, - Да, - и садится прямо на землю. Он делает это необыкновенно ловко, одним движением.

- Отлично, - говорю, - А когда он будет?

Мальчик пожимает плечами, - Скоро. А что вы натворили?

- Ничего, - вздыхаю, - Мне надо с ним поговорить.

- А, -говорит мальчик, - И мне надо. Хотя я ничего не натворил. Очень странно: ничего не натворил, а разговаривать с ним приходится.

- Ты, - подмигиваю ему, - Наверное, социально опасный. Антиобщественный элемент. Поэтому он с тобой и разговаривает. Для профилактики.

Он смеется, сверкнув на солнце белыми клычками.

- Это зависит от того, о каком социуме идет речь. По мне, это Бауэр социально опасен. А еще социально глуп и социально неприличен.

Гм, - немного удивляюсь я, - А сколько тебе лет?

Он непринужденно игнорирует вопрос.

- Вы не отсюда. А откуда?

- Я живу в центре, - пока не хочется говорить, что я чужак в Городе, - Меня зовут Артём.

Он бросает на меня быстрый, заинтересованный взгляд – кажется, разгадал уклончивый ответ.

- Меня зовут Улаф.

- Слушай, Улаф. Ты не знал Тома Раабе? Он жил где-то неподалеку.

Улаф срывает травинку, задумчиво вертит ее в руках, затем обхватывает губами – жест настолько точный, что на мгновение мне представляется, будто передо мной мое же отражение с папиросой. Мы синхронно опускаем руки – Улаф с травинкой, я с папиросой.

- Я его видел. И слышал о нем.

- Расскажи.

Он пожимает плечами, - Нечего рассказывать. С ним было что-то не то. Его все сторонились. Опасались.

- Он был чужак, - говорю я.

Улаф усмехается, - Да, был. Но чужаков никто не боится. А его, по-моему, боялись. В этом и странность.

- Ты знаешь, что случилось потом?

Он кивает, - Кое-что слышал. Но я был тогда мелкий. Ничего толком не рассказывали.

- Ясно, - говорю, - Спасибо.

- Вы приехали в Город за ним? За Томасом? – неожиданно спрашивает Улаф, и я слышу в его голосе новые нотки. Что-то неопределенное – интерес, и страх, и, может, уважение.

- Я приехал разузнать о нем. Если получится, то и за ним.

Улаф, кажется, хочет что-то сказать, но тут калитка распахивается, и во двор стремительно входит Рудольф Бауэр. Совершенно очевидно, что это он – большего Рудольфа и большего Бауэра и представить нельзя. Он высок и широкоплеч, коротко подстриженные светлые волосы обрамляют худое, хищное лицо с легкими загаром.

Я поднимаюсь, Улаф остается сидеть. Жандарму приходится его обходить, и я завидую этой непримиримой детской смелости – и про себя отмечаю эту деталь в их отношениях.

- Привет, Улаф, - бросает Бауэр и смотрит на меня.

- Я Артем Луниш. Мне нужно поговорить с вами, - выдержать взгляд холодных светло-голубых глаз нелегко, но мне удается.

- Хорошо, - после паузы кивает он, - Придется подождать.

- Подожду, - пожимаю плечами я.

Рудольф распахивает дверь, за которой темнота и запах сырого дерева.

- Пошли, - не оборачиваясь, бросает он мальчику. Улаф следует за ним, дверь закрывается, и мальчик с жандармом скрываются внутри.

Я снова сажусь на крыльцо и закуриваю. У меня сложилось впечатление, что Рудольф Бауэр из тех людей, с которыми я обычно не нахожу общего языка.

Они спускаются вдвоем, по лицам не прочесть, как прошла беседа. Бауэр все так же холоден и целеустремлен, Улаф кажется беспечным. Я запоздало соображаю, что теперь не смогу расспросить мальчика и толком попрощаться с ним. И тут же догадываюсь, что Бауэр для этого и спустился. Черт, надо было хоть записку написать, пока сидел. Передал бы тайком или оставил на видном месте.

Улаф, не останавливаясь, проходит мимо и идет к калитке – светлые спутанные волосы, разболтанная неспешная походка. Он выглядит очень естественно, как никогда не выглядят люди, которым смотрят в спину. Как будто он один во дворе.

Мы провожаем его взглядом.

- Пойдемте, - говорит Бауэр, когда калитка за мальчиком закрывается.

По темной, узкой и сырой лестнице поднимаемся на второй этаж. Бауэр отпирает крохотную, как будто для гнома сделанную дверь, и мы проходим в запущенную прихожую. Все здесь – остатки каких-то давних, позабытых жизней: ржавое велосипедное колесо, побитое молью женское пальто удивительного багрового цвета, два горшка с засохшими остовами растений. Выбивается только кожаная куртка на гвоздике – потрепанная, но очевидно принадлежащая настоящему.

Бауэр проводит меня в кабинет – тоже запущенный и неожиданно уютный.

- О чем вы хотели поговорить? – вполне дружелюбно спрашивает он, дождавшись, когда я сяду.

- О Томасе Раабе, - с места в карьер беру я, - Я Артем Луниш, журналист «Еженедельного журнала» Томаса Лун…

Он перебивает меня, - «Еженедельный журнал»?

На его лице такое странное выражение, что я мешкаю с ответом и, наконец, осторожно говорю, - Да, «Еженедельный журнал».

В следующую секунду мне кажется, что он вышвырнет меня вон.

Но Бауэр берет себя в руки и говорит, - Хорошо. Спрашивайте.

Начало не лучшее. Вздохнув, говорю, - Я хочу поговорить с вами о старом деле, об исчезновении Томаса Раабе. Беседа под запись, если вы захотите, я перед печатью отправлю вам текст интервью. Вычеркнете то, что вам не понравится.

Он махнул рукой, - Я не боюсь газет. Но я удивляюсь, что Томас Луни, - он произнес имя с особым выражением, и даже щека как будто дернулась в нервном тике, - Поднял это дело.

- Я сам предложил ему тему, - говорю.

- А Луни согласился.

- Да. Хотя по-моему, редакцией заправляет Ольга, его секретарь.

Бауэр рассмеялся, - Вы не из Города? Даже не думайте, что Луни – безобидный дурачок. Это дорого вам встанет.

- Хорошо, - говорю я, - Давайте тогда с этого и начнем. Почему вам кажется странным, что Луни согласился на этот материал?

- Томас Луни всегда был противником вмешательства в дела детей. Самым радикальным.

- Вы знакомы? – удивляюсь я, отметив про себя эти странные «дела детей».

Бауэр поморщился, - Я знал его в школе. Очень давно. Томас Луни был… одним из лидеров. Вернувшийся, так тогда говорили.

Я развожу руками и откладываю блокнот, - Послушайте, я не понимаю… С тех пор ведь прошло много лет…

Бауэр перебивает меня, - Такие, как Луни, не меняются. Тот, кем он стал тогда, не меняется.

- Так, - говорю, - Что за вернувшиеся?

- Я не знаю, - Бауэр пожимает плечами, - Не принимал участия в этих играх.

- Вы тоже чужак? – осторожно спрашиваю.

- Нет.

- Ну, хорошо, - вздыхаю я, - Я просмотрел номера за тот период. «Еженедельный журнал» не писал ничего, ни о вас, ни о расследовании. Никаких обличительных речей... То есть, может, вы преувеличиваете?

Бауэр улыбается. У него не хватает одного переднего резца, зато остальные зубы безупречны – белые, правильной формы. Черный проем в идеальной улыбке выглядит немного пугающе. Наверняка специально не ставит протез, – думаю, - чтобы выглядеть брутальнее. Образ мачо в духе портовых кабаков.

- Конечно, Луни ничего не печатал, - говорит он, - Это бы привлекло внимание. Он просто надавил на кого-то наверху. Все, кто тогда рос, помнят, кем он был. А сейчас это уже не мальчишки с разрисованными лицами.

- Вы говорите о своем разжаловании?

- Да.

- Ладно. Давайте вернемся к Тому Раабе. Что вы про него узнали?

- Чужак, из неблагополучной семьи. Я пытался расспросить детей, но они или врали, или ничего не могли о нем сказать. Он был изгоем даже среди изгоев. Как будто вокруг него была полоса отчуждения.

- Что говорили учителя?

- Разное. Угрюмый, болезненный, не глупый. Он не нравился учителям. Может, даже пугал их, - Бауэр коротко хохотнул.

Я бросил удивленный взгляд.

- Смешно бояться Раабе, когда рядом другие. Такие, как Улаф, например.

- Что вы думаете о родителях? Их подозревали?

- Отец, Золя – старый пьяница. Его слезливый бред тошно слушать. Ева вела себя подозрительно, но улик не было.

- Нервничала, путалась на допросах?

- Нет. Но она вела себя, как человек, вышедший из тюрьмы. Она чувствовала облегчение после исчезновения сына. И не скрывала этого.

- Вы спросили Еву, беспокоится ли она о сыне. Ответила, что нет и не смогла объяснить, почему. Помните?

- Помню, - пожал плечами Бауэр.

- Есть предположения, что она все же имела в виду?

- Нет, ничего конкретного. Может, что что-то наконец закончилось.

- Хорошо, - говорю, - Вы проводили допрос? Кто-то еще присутствовал?

- Я. Больше никого.

Интересно, - думаю, - Он не любит Луни и только он слышал те слова Евы. Как они попали в «Еженедельный журнал»?

Исподволь набрасываю в блокноте треугольник, углы которого поименованы Томасом, Рудольфом и Евой.

- Хорошо. Какова была основная версия следствия?

- Первая – Томас сбежал. Вторая – его убили родители, - просто ответил Бауэр.

- Лично вы к чему склонялись?

Бауэр пожал плечами, - К побегу. Но даже если мальчик сбежал, в семье было что-то не то. Не просто нищета.

- Вы можете конкретнее пояснить эти слова?

- Это общее ощущение. Дом, этот старый Золя, весь насквозь фальшивый.

- Он был пьяница? – уточняю я.

Бауэр с отвращением махнул рукой, - Все это походило на декорации. И дом, и карикатурный пьяный старик. Иногда мне так казалось.

- А кем он был на самом деле?

- Да никем. Выпотрошенная облезлая кукла.

- А кем тогда была Ева?

Он на мгновение помедлил с ответом, - Не знаю. Но она как раз производила впечатление живого человека.

Я вздохнул, нарисовал в блокноте под именем Золя Раабе глазки-пуговки. Все это было опять запутанно, опять зыбко и опять основано лишь на чьих-то смутных впечатлениях. Без толку. Хотя, с другой стороны, читателям понравится.

- Ну хорошо, - говорю, - В ту ночь, третьего февраля…

Он понял без уточнений.

- Зачем вы отправились к Раабе?

- Мальчика видели, - просто сказал Бауэр, - Томаса.

- Что? - пытаюсь сказать я, но из горла выходит какой-то клекот.

- Что? – повторяю, – Когда?

- В самом конце января, - спокойно говорит Бауэр.

Я лихорадочно считаю: Томас исчез в начале января, расследование начали 14го января, 3го февраля обнаружили тела Евы и Золя Раабе. Но убиты они были раньше, примерно 25-27 января. Рисую временную шкалу, отметив разновеликими штрихами все эти события. И добавляю плавающую точку – день, когда видели исчезнувшего Томаса Раабе. После начала расследования и до обнаружения тел его родителей, но до самого убийства или после него – неизвестно.

- Кто его видел и где?

- Бальтазар Розен, ученик той же школы. Он видел Томаса в одном укромном месте на берегу.

- А когда?

- Он сам не помнил. В конце января.

- Томас был один там?

Бауэр посмотрел на меня с интересом, - Бальтазар тогда ответил «Я никого больше не видел».

- То есть кто-то еще там мог быть?

- Точно был, - пожал плечами Бауэр, - Иначе бы Бальтазар не стал изворачиваться. Но ничего, кроме этой фразы, я от него не получил.

- Хорошо. Что за место?

- Не знаю, - спокойно ответил Бауэр.

«Вы вообще настоящий детектив?! Или играете?!» - сверкнула злобная мысль, но вслух я кротко спросил, - Почему?

- Он не ответил, а я не стал давить. Это запретное место.

- Удивительно, - говорю, - У вас тут все устроено.

- Ничего, привыкнешь, - ухмыляется Бауэр.

- Вы все это внесли в дело? Что Томаса видели уже после похищения, возможно, не одного?

- Внес, - кивнул Бауэр.

- Но никто об этом не написал, - говорю я, - Нигде этого не было.

- И ты не напишешь, - неожиданно переходит с «вы» Бауэр.

Я поднимаю на него взгляд – жандарм смотрит холодно и недобро.

Выдерживаю паузу, стараясь одновременно расправить плечи и вообще принять свободную и расслабленную позу. И продолжаю беспечно смотреть ему в глаза.

- Зачем тогда рассказываешь? – чуть не споткнувшись на «вы», спрашиваю я.

Бауэр очень медленно пожимает широкими плечами, не отрывая от меня взгляда.

- Мне интересно, что Луни будет делать со всем этим.

- Это была моя идея, а не Луни. Я предлагал её и в другие издания. С Луни я знаком пару дней, причем разговаривали мы всего один раз, - я вспоминаю встречу с редактором и из горла вырывается нервный смешок, - Если это вообще можно назвать разговором.

Бауэр качает головой, выражение лица его неуловимо меняется – и напряжение тут же исчезает, как будто в комнате повернули специальный выключатель.

- Посмотрим. Может, я чего-то не понимаю, - последнюю фразу он произносит так, что становится ясно – он как раз всё понимает, а вот я лезу не разобравшись.

- Так ты даешь разрешение на публикацию? – в лоб спрашиваю я.

- Я – да, - усмехается Бауэр, снова демонстрируя щербатую улыбку.

- Хорошо. Ты поехал к Раабе сразу после того, как получил сообщение Розена? Насколько я помню, в ночь и метель? - Да.

- Зачем? Хорошие новости можно было сообщить и на следующий день. - Метель, - повторил Бауэр, - Мальчик мог вернуться. Нужно было удостовериться, что дома с ним все в порядке. И я хотел, чтобы родители знали – я в курсе, что он вернулся.

- Ого, - говорю, - Даже так?

- Да. И я хотел первым сообщить новость Еве, если Том не вернулся домой. Посмотреть на нее в этот момент.

- Ясно, - говорю я и вкратце пересказываю Бауэру, что мне известно об убийстве Раабе. Добавить следователю нечего.

Несколько секунд сидим в тишине – я набрасываю в блокноте конспект интервью, Бауэр ждет, откинувшись на спинку кресла и задрав ноги на стол.

- Куришь? – спрашиваю я, закончив.

- Не здесь, - кивает он на кабинет.

Я сворачиваю две папиросы. Убираю блокнот, давая понять, что официальная часть интервью закончена. Мы стоим на крыльце и молча курим. Глядим на вечереющее небо и желтоватые пушистые облака, похожие на стаю пыльных дворовых псов.

- У тебя есть какая-то версия, которой можно связать все эти факты? – наконец говорю я.

Бауэр отвечает тут же, без паузы, - Том Раабе был чужак. К тому же нелюдимый и из бедной странноватой семейки. Это, в общем-то, идеальная жертва, - он чуть улыбается уголками губ, затем глубоко затягивается, - Его выбрали для какой-то из их игр. А потом что-то пошло не так.

- Что, например?

- Не знаю. Но Томас был не так прост, как им могло показаться. Он мог сбежать, направиться домой.

- А они нагнали его и превратили неудачную шутку с мальчиком-изгоем в убийство двух взрослых?

Но Бауэр серьезен, - Это не шутка. И такие игры всегда заканчивают. Видели мальчонку, Улафа?

Я киваю.

- Я его вызвал к себе потому, что у Улафа недавно утонул друг. Донна Свен, девочка 6 лет. Ее похоронили только три дня назад. А этой ночью кто-то вскрыл могилу и украл тело. Вместо девочки в гроб положили живую кошку. И закопали.

- О господи, - говорю, - Улаф признался?

Рудольф смеется, - Конечно, нет. Да я на это и не рассчитывал. Я хотел узнать, зачем. В чем суть.

- И?

- Улаф сказал, что если бы он это провернул, то сделал бы это, чтобы загладить вину перед погибшей. Но провернул не он, а о причинах других людей он распространяться не может.

- Дипломатично, - говорю.

Рудольф усмехается.

Несколько секунд я молчу, пытаясь представить, как светловолосый улыбчивый мальчишка ночью вскрывает гроб. Забирает маленькую утопленницу (уже не друг, а что-то другое, тяжелый вес на плече). Затем сажает в гроб кошку и, может, несколько минут сидит над животным, успокаивая. А затем прячет ее в подземную глубину – чтобы умилостивить дух утонувшей девочки.

- Вот о каких играх идет речь, - наконец говорит Бауэр, - Такие игры всегда заканчивают. Так или иначе.

- Ну, хорошо, - говорю, - Значит, Том вырвался и побежал домой. Они нагнали его в доме, убили родителей. Два вопроса: где тогда тело Тома или сам Том? Кто жил в доме все это время, от убийства до твоего прихода?

- Не знаю, - сказал Бауэр.

- Но в целом веришь в эту версию?

- Меня разжаловали сразу же после того, как я изложил её в рапорте. Думай сам.

Я думаю, но такой уж очевидной связи не вижу. Наконец говорю, - Бальтазар Розен. Мне нужно с ним поговорить.

Бауэр качает головой, - Не было никакой розы Вальтасара. Это дурацкий псевдоним. А как звали того парня по-настоящему, я так и не узнал. Не видел его с тех пор.

Мы прощаемся. Рукопожатие у Рудольфа крепкое, но какое-то ненастоящее. Он берет ладонь тем же ухватистым и равнодушным движением, каким мог бы браться за дверную ручку или рукоятку ножа.

И он смотрит в спину, пока я не скрываюсь за калиткой.

Глава девятая

Вечер сделал цвета глубже и мягче. Прибой шумит уверенно, басовито и звук с каждой волной подбегает все ближе. Улицы пусты, но из-за заборов и из проемов дворов звенит утварь, слышится смех, и голоса, и лай собак. Странно идти вот так, невидимым и неслышимым, рядом с разворачивающимися рядом жизнями. И еще меня не покидает тревожное ощущение присутствия. Приходит в голову даже нелепая мысль о крадущемся позади Бауэре, хотя очевидно, что это не в его стиле, да и укрыться на пустой улице ему негде. Несколько раз я оборачиваюсь – но позади только усталые вечерние тени.

Трамвай, звенящий уютным желтым светом, качается в глубоких темно-синих сумерках. Уже засыпая, я достаю блокнот и записываю имя девочки – Донна Свен. И падаю в раскачивающуюся темноту, и просыпаюсь на остановках, и засыпаю снова. Иногда мне удается бросить взгляд закрывающихся глаз на блокнот – он раскрыт на коленях – и я вижу, что имя девочки обведено рисунком. Кошка, кормящая котят. Потом мне снится дождь, идущий в совершенной темноте. Невидимые струи шелестят, я чувствую тихие прикосновения, но перед глазами темно.

Просыпаюсь дома. В окне над кроватью мокрый и чистый рассвет, каркают на ветвях вороны. И в блокноте по-прежнему кошка, кормящая котят – ее силуэт окружает имя Донны Свен защитным кругом, замыкая его в осмысленную форму, пряча от белой бесконечности чистого листа. Нарисовано моей ручкой.

Вздохнув, я отправляюсь варить кофе.

До полудня я только и делаю, что сижу и рисую кошку. Сначала я было лихо закрыл блокнот и взялся рисовать по памяти. Наверное, что-то подобное моим ощущениям могла бы испытать очень умная обезьяна, пытающаяся читать книгу. Она знает уже буквы и разбирает их, память выхватывает отдельные слова из бесконечных строчек – но все остальное тонет в мучительной, белой мгле непонимания. Так и у меня было с кошкой.

Поборовшись с час, я решил попробовать хотя бы скопировать рисунок. Положительный результат уже был бы менее достоверен, но ведь есть еще отрицательный. И вот к полудню у меня был целый веер отвратительных копий, разметавшихся на полу кухни, и один более-менее приличный вариант. Кошка на нем была несуразная, с очень уж большой головой и лежала в невозможной с точки зрения биологии и гравитации позе; зато округлые силуэты котят вышли славно и близко к оригиналу. Ясно, оригинал рисовал не я.

Удивительно ловко провернули. Я отчетливо помню, как в полудреме опускал взгляд и видел блокнот с кошкой. Не было в этом ворохе дымчатых мгновений ни одного, в котором мои колени были бы пусты или поверх бумаги бы медленно и изящно двигались чьи-то тонкие кисти, выводя рисунок.

И я отправляюсь к Клаусу. Ресторан открыт, но пуст. Мы проходим сквозь торжественный зал в накрахмаленных скатертях, коридорчик, крашеный зеленой масляной краской, и выходим на крыльцо черного хода. Здесь тихо и солнечно, над рассыпанными крошками прыгают воробьи.

- Ну? – сказал Клаас.

Я пересказываю ему всю историю.

Выслушав, он с сомнением качает бородой, - Не знаю… Следователь ошибается, скорее всего.

Я киваю, - Да, мне тоже его версия не кажется правдоподобной. Но все равно Том Раабе не походит на остальных. У него своя история, не та, что у Эженки Новик и других.

- Не факт. Просто о его исчезновении ты знаешь намного больше подробностей.

Я пожимаю плечами, - Клаас, ты что-нибудь знаешь об изображении кошки, кормящей котят? Может, это какой-то знак или символ?

- Что-то вспоминается… Кошка, кормящая котят?

- Да, кошка-мать.

А, - только и сказал Клаас, но на мгновенье в его глазах мелькнул совсем другой человек. Незнакомец, ничуть не похожий на известного мне Клааса, - Вот оно что. Откуда ты знаешь про Кошку-Мать?

- Я не знаю, поэтому и спрашиваю.

- Это сказка. Или, может, поверье. Кошка-Мать – самая большая кошка на свете. Она кормит голодных и усталых, когда они приходят к ней. И она живет по ту сторону смерти.

- В каком смысле? В загробном мире?

Клаас зачесал бороду, - Не совсем… Как бы сказать, может, и в загробном мире. Но вообще ни о каком мире не говорится. За чертой смерти есть только она, кошка-мать. Про мир не известно.

- Здорово, - говорю, - Интересно придумано.

Клаас посмотрел на меня с неясным выражением, - Не так уж здорово. Это вообще-то страшная сказка. Иногда, когда ты спишь, Кошка-Мать может положить тебе мягкую лапу на лицо и задушить. А потом она возьмет тебя зубами за шкирку, как котенка, и унесет к себе, за черту смерти. Там ты будешь жить в темноте, под ее теплым брюхом, и пить молоко.

Клаас вздохнул, - Надо же. Наверное, эта история родилась из того, как кто-то из ребят услышал, что кошки могут засыпать на маленьких детях и душить их теплом. А превратилась в такую легенду. Я помню даже ребят, которые поклонялись Кошке-Матери. Была такая игра, - он добродушно усмехается в бороду, - У поклонников Кошки-матери была зловещая роль. Их было принято побаиваться.

- Вот это да, - говорю и скорее вытаскиваю блокнот, - Смотри. Кто-то нарисовал ее в моем блокноте.

Клаас пожимает плечами, - Ну, да. Так бы ее, наверное, и изобразили.

- Да нет, это точно Кошка-Мать. Ее нарисовали вокруг имени девочки, которая умерла.

Клаас удивился.

- Это, - говорю, - Наверное, значит что-то вроде «покойся с миром»?

Клаас покачал головой, - Нет. Тогда бы вокруг имени была бы нарисована не кошка, а котенок, присосавшийся к груди матери. Это было бы логично.

- А если имя на кошке?

- Значит, это имя Кошки-Матери. Но рисунок может вообще не иметь к ней отношения. Я не помню, чтобы Кошку-Мать рисовали.

Мне почему-то не хочется рассказывать Клаасу про вскрытую могилу девочки, и я только неопределенно киваю.

- Но вообще интересно, - продолжает он, - Я бы съездил на могилу Раабе. И дом бы еще посмотрел.

- Да, - говорю, - Стоит. И зайду в школу, поговорю с учителями. Отлично, план есть. Как у тебя?

- Пока никак. Завтра еду к Эженке.

Мы прощаемся, я снова прохожу через лабиринт ресторанных задворок и отправляюсь домой. В очередной раз перерываю газеты, но никаких сведений о похоронах Раабе нет. Ведь они были чужаки, убитые вьюжной зимней ночью. Может быть, их и не хоронили вовсе. Может быть, их тела зашили в просмоленные мешки и выбросили за борт города, в глубокое серое море.

В подъезде я встречаю соседа снизу – рыхлого человечка с сальными темными волосами и угрюмым взглядом. Он стоит на площадке первого этажа и вежливо ждет, пока я спущусь по лестнице. Просто мужчина средних лет, некрасивый и нездоровый. Но как он тогда неистово звенел ключами! Я рад, что он ждет вот так, а не поднимается мне навстречу – тогда бы мы оказались слишком близко друг к другу. И вздыхаю с облегчением, выйдя из подъезда.

Чистый, еще помнящий прозрачные струи дождя, солнечный свет, и блики на лужах, и быстрый ветерок в кронах на бульваре – мучнистый подъездный призрак тут же растворяется во всем этом и исчезает где-то на окраинах сознания. Я прохожу мимо почты, махнув рукой окну, и сажусь в трамвай.

По дороге составляю план: сначала в дом Раабе, поговорить с соседями и новыми жильцами. Затем на кладбище, найти могилы Раабе и Донны Свенсон, поговорить со смотрителем. И хорошо бы между всем этим отыскать Улафа и расспросить его о кошке в моем блокноте.

За окном плывут мокрые, чистые улицы в ярком утреннем свете и насыщенных тенях. На стекле кто-то выцарапал – глубоко, не жалея усилий – две буквы: «М.Ф.». Тоже знак. Может, мне, а может, кому-то, кто сидел у этого окна несколько лет назад.

Дома Раабе я нахожу быстро. За прозрачной оградой из сетчатой проволоки – заросший двор в крапиве, лебеде и лопухах. На широких листьях блестят капли чистой воды. Из зарослей вырастает дом – приземистый, серо-голубой, весь в чешуйках отпадающей краски. Оглянувшись вокруг – пусто – я взбираюсь на ограду и прыгаю вниз. Влажная земля принимает мягко и жадно, подошвы ботинок глубоко проникают в темную плоть. Поморщившись, бреду сквозь заросли к дому.

На террасе догнивает диван, рядом ржавые консервные банки и несколько винных бутылок. Осторожно приоткрыв дверь, захожу. Глаза скоро привыкают к полумраку и я вижу почти сохранившуюся обстановку. Небольшая кухня с маленькой железной печью, вдоль стены – широкая и длинная полка с утварью. Видно здесь не ночуют бродяги и не веселятся подростки.

Беру с полки эмалированную кружку. Под грязью еще виден яркий рисунок, примета чьего-то ушедшего детства: веселый щенок с развевающимися шелковистыми ушами бежит куда-то по островку ярко-зеленой травы. Может, это та самая – которая дымилась в темноте кухни, когда зимней ночью сюда ворвался Бауэр. А за кухней, наверху, лежали тела. Ту полицейские должны были забрать, но вдруг? Что-то в этой кружке все же есть, и я ставлю ее обратно с мыслью забрать потом с собой.

Теперь нужно наверх. На узкой лестнице темно, и я старательно вспоминаю голубое небо, солнце и людей на улицах города – настоящую реальность за стенами дома. Но темнота и память стен остаются. Я поднимаюсь медленно, и сердцу холодно от недобрых предчувствий.

Но наверху все буднично и просто. Кровать стоит в пятне яркого солнечного света, падающего сквозь открытое окно. Я тихо обхожу комнату, но здесь нет ничего, что напоминало бы об убийстве.

Дверь в конце коридора ведет в крохотный чуланчик – здесь, видно, была комната Томаса. Узкое слуховое окно, под ним - железная кровать с вытертым матрасом. Лампа в абажуре, который еще хранит оранжево-розовую яркость под слоем пыли. Две полки с книгами, ни одной игрушки. Сколько было Томасу? Кажется, двенадцать.

Я снимаю с полки книгу – это учебник математики.

5x2-14x-3=0

Пытаюсь сосчитать в уме. Значит, 5x2-14x=3, выносим x за скобки. Получаем…Тут я поднимаю взгляд и забываю следующий ход. На обоях, там, где стоял учебник, написана буква «т». Яростно, размашисто, десятком накладывающихся друг на друга, пересекающихся линий.

Снимаю с полки остальные книги – и читаю надпись целиком: «они живут, пока все спят». И все буквы тоже злые, угловатые, написанные в яростном отчаяньи. «Они живут, пока все спят», «они живут, пока ты спишь» - в чем разница? В том, что ты – это не все. А значит, в этом варианте ты не спишь.

Ты и те, которые живут, пока спят все.

Спят все, не спишь только ты и они, которые живут.

С меня хватит, - теперь я это понимаю. Аккуратно ставлю книги на место, в том же порядке, и спускаюсь вниз. На кухне нет кружки. Остался круг в пыли – а кружки нет. Долгое мгновение я гляжу на него, а потом со странной сосредоточенностью, без страха или удивления, бегу прочь. Распахиваю дверь, несусь сквозь высокие сорняки и разом перемахиваю через забор.

Ограда двора прозрачная, из проволочной сетки – но старика я успеваю увидеть только в полете. Я падаю прямо на него. На фоне голубого неба мелькает, пересекая мою траекторию, трость – и я бьюсь прямо о землю.

Старик стоит надо мной. Глаза его сверкают холодной яростью, такой глубокой, что мне кажется – он сейчас закричит и крик его, оглушительный, поглотит меня, а со мной и весь мир. Но он молчит и я прихожу в себя.

- Извините, - говорю и неловко поднимаюсь.

Только теперь, когда образ абсолютной ярости исчезает, я вижу самого старика: весь в черном, с редкой седой бородкой и палкой в руке.

- Что вы делали в этом доме?

- Меня зовут Оскар Раабе. Я ищу своего дядю, - говорю я и замираю от своей неожиданной ловкости.

- А, - говорит старик и все лицо его смягчается, он в буквальном смысле превращается в другого человека, - Как грустно. Я знал его. Пойдемте, поговорим…

Мы молча шагаем по пыльной солнечной улочке, в лицо дует свежий соленый ветерок. Старик вроде бы ведет, но как-то получается, что я иду впереди, а он слева и чуть сзади.

- Вы не очень похожи на дядю, - наконец говорит он с мягким любопытством.

На мгновение меня охватывает ужас: я не видел ни одной фотографии Золя!

Но ловкий и стремительный ответ тут же приходит сам собой.

- Да? – удивленный голос, - Я не видел его с раннего детства. Помню, он был тогда бородатый и много смеялся. Как он сейчас?

Как будто кто-то говорит за меня: я начинаю фразу еще в панике, а заканчиваю, отстраненно удивляясь и единственно верному ответу, и замечательно искреннему тону.

Старик сочувственно вздыхает и покашливает.

Улица сворачивает и превращается в солнечный тупичок, оканчивающийся рассохшейся калиткой. За ней старые яблони в молодых цветах и деревянный дом – просторный, с рассохшимся мезонином под острой крышей.

Старик открывает калитку и мы проходим. Во дворе тихо и совсем пусто – ни брошенной игрушки, ни вывешенного на просушку белья, ни выставленных у крыльца сапог.

Через темный коридор выходим на веранду. Здесь тоже пусто – только непокрытый деревянный стол и несколько разномастных стульев. В солнечном свете бесконечно падают золотые пылинки.

- Садитесь, Оскар, - кивает на стул в углу веранды, а я вздрагиваю, услышав чужое имя.

Старик помолчал немного.

- Вы знаете, Золя Раабе умер. И Ева, его жена.

Я замираю. Потрясение даже не нужно изображать – я ждал предисловий, вопросов, и сами его слова, простые и сухие, потрясают.

Несколько секунд я молчу, слышу, как за стенами тихо-тихо расшаркивается прибой.

Какой вопрос правильный: «как они умерли» или «а что с Томасом»?

Подумав, я тихо говорю, - Что случилось?

Старик сочувственно покачивает головой, - Темная история. Мы здесь почти ничего не знаем.

Помолчал, потом неожиданно спрашивает, - Вы переписывались с дядей?

Час от часу не легче.

Я складываю в голове все, что я знал о Раабе и что успел соврать, и ответ возникает сам собой, - После женитьбы Золя очень отдалился от семьи. Мы посылали друг другу открытки по праздникам, вот и все. Последнюю Золя отправил на Рождество, три года назад.

Старик удивился. Помолчал, потом спросил, - И вы поехали вот так, после трехлетнего молчания?

Я пожимаю плечами, - Дядя предупреждал, что со связью в Городе плохо. Что-то связанное с течениями, - делаю паузу, потом вдруг, - А как же Томас? Сын Золя, мой… племянник?

Старик покашливает, - Да…грустная история. Подождите здесь, сейчас я приведу мальчика.

Кажется, я себя выдал. Мне удалось промолчать, но что-то в моем лице выдало чувства более сильные, чем могут быть у дяди, готовящегося к встрече с племянником. Старик бросил на меня внимательный взгляд, повернулся и молча вышел.

Я жду на солнечной веранде и пытаюсь представить: вот в тишине пустующего дома открывается дверь, поскрипывают половицы под двумя парами ног. Шаги приближаются к веранде, затем я слышу поворот дверной ручки – и дверь открывается. В проеме стоят старик и Томас. Какой он сейчас? Ему должно быть лет шестнадцать, он, наверное, выше старика.

Но представить все это сложно. Неужели Томас и правда скоро будет здесь? Я не верю, хотя вот они, слова – сказаны, упали на неструганые доски стола.

Хлопает входная дверь. Тяжелые шаги частым перебором катятся по коридору. Я, что-то уже сообразив, встаю и отступаю назад. Поворачивается ручка – я в этот миг в деталях ее разглядел, шарик из потемневшей, матовой от царапин латуни – и дверь открывается.

На веранду входят трое мужчин. Я машинально отступаю, спины касается теплое от солнца стекло.

- Вот он, - говорит вероломный траурный старик. И лицо у него снова холодное и яростное.

С ним двое: невысокий, коренастый моряк с грубым лицом и еще один старик – худой, в зеленом шарфе, украшенном чаячьим пером. Одна рука заметно длиннее другой.

- Что происходит? – не сдержавшись, кричу я. Руки лежат на спинке стула. Мне не справиться с ними, один моряк чего стоит. Но можно выбить стекло веранды и броситься прочь – их отделяет от меня стол, который нужно обогнуть. Успею.

Несколько мгновений стоит тишина. Они стоят на месте, не пытаясь приблизиться. Затем старик в шарфе медленно поднимает руку – свою длинную руку - в успокаивающем жесте.

И говорит размеренно, с длинными паузами между словами, как с плохо знающим язык иностранцем, - Кто…вы…такой?

Где-то я ошибся в своей вдохновенной лжи. Но есть же козырь, Томас Луни! - вспоминаю я и с облегчением отпускаю стул.

- Меня зовут Артем Луниш. Я журналист «Еженедельного журнала» Томаса Луни. Прошу прощенья за ложь.

Мой старик кривит губы, глаза его все так же пылают яростью. Но высокий – а он, кажется, у них главный – вздохнув, садится за стол. Остальные следуют его примеру (моряк о бьет стулом о пол погромче), сажусь и я.

- Что вы делали в доме Раабе?

- Просто смотрел. Я пишу статью об исчезновении Томаса.

Траурный старик, не отрываясь, смотрит на меня. Моряк угрюмо глядит на свои дубленые кулачищи, лежащие на столе.

- Почему вы убегали? – спрашивает высокий.

- Там что-то произошло, - честно отвечаю я, - В доме кто-то был. Кроме меня.

- Ха, - громко и как-то невпопад говорит траурный старик. Остальные молчат.

- На кухне была кружка. Я поднялся наверх, а когда спустился, ее уже не было. Остался круг в пыли.

Высокий кивает, чаячье перо в зеленом шарфу покачивается.

- Зачем вы соврали?

- От неожиданности. И я хотел больше узнать о Раабе.

Траурный кривит губы, остальные молчат.

- Можете идти, - наконец говорит высокий, - На будущее не советую вам врать – это глупо и опасно.

Я не двигаюсь с места.

- Расскажите, за кого вы меня приняли. И как догадались, что я – не племянник Золя.

Высокий улыбается, впервые за разговор, - Золя Раабе был евреем. Он не отмечал Рождество и вряд ли посылал открытки на этот праздник.

Боже, как глупо.

- Понятно. Но почему вы так забеспокоились? Кто вы вообще такие?

Высокий пожимает плечами, - Мы просто здесь живем. И беспокоимся об этом месте.

- Расскажите мне о Раабе. О родителях и о Томасе. Расскажите, что случилось той ночью, - прошу я.

Но высокий качает головой, - Ева и Золя были плохими людьми. Про Томаса никто ничего не знал. Это все.

Значит, имя Томаса Луни не везде открывает двери.

- Я хочу увидеть могилу Раабе.

- Проводишь гостя? – кивает высокий моряку. Тот пожимает крутыми плечами и бросает на меня угрюмый взгляд. Я безмятежно улыбаюсь.

Высокий встает, - Пойдемте.

Во дворе мы разделяемся: старики, не прощаясь, уходят куда-то через сад. Моряк, в целеустремленном молчании, идет к калитке. Пожав плечами, следую за ним.

Мы выходим в пыльный, солнечный тупичок. Сворачиваем, проходим мимо дома Раабе – моряк идет, как будто и не слышал всей истории. Даже не взглянул.

Затем мы сворачиваем на неприметную песчаную дорогу, идущую между деревянных заборов. Солнце теперь светит в глаза, и море шумит ближе и яснее.

- С чего ты взял, что в доме кто-то был? - говорит моряк. Голос у него хрипловатый и выше, чем можно было думать.

Я ускоряю шаг и равняюсь с ним, - На кухонном столе была кружка, я обратил на нее внимание. Затем поднялся наверх, а когда спустился – кружки не было. А в пыли был круг от нее.

- Теперь решил проверить, не ухаживает ли кто за могилами Раабе?

Вот тебе и простак, вот тебе и драчун, вечное дитя с мозолистыми кулаками!

- И это тоже, - говорю скучным голосом.

Мы молчим, солнечная песчаная дорожка ведет к морю – это чувствуется и по ветру, и по особенно чистым лучам солнца, и все приближающемуся шороху волн. Но берега впереди не видно.

- Никто здесь не рад расследованию. И помогать не будет, - говорит моряк, - Учти это.

- Учту, - равнодушно киваю я.

Но он продолжает мысль, - Если человек сразу начнет откровенничать об этой истории, не верь. Скорее всего врет.

- Ты сейчас откровенничаешь, - замечаю я.

Неожиданно он смеется и я замечаю, что зубы у него фарфоровые, и не простые. По крупным ярко-белым клыкам вьются узоры из бледно-синих цветов.

Отсмеявшись, он говорит, - Меня тогда в Городе не было. Я ответственности за все это дерьмо не несу.

- А остальные?

- Несут. Или считают, что несут.

Впереди пригорок, тоже песчаный, но заросший редкой, жесткой травой. Над пригорком – чистое высокое небо. Я жду моря, уже предчувствую быстрые волны под солнцем, но дорога поворачивает вдоль склона.

- Дальше сам, - говорит моряк, - Дорога ведет прямо к кладбищу. Найди смотрителя, он покажет тебе могилу Раабе.

- Хорошо. Спасибо.

Мы пожимаем руки.

Тропинка идет по склону наискось, постепенно поднимаясь к вершине гряды. Песок осыпается под ногами, цепкие стебли бледной травы хватают лодыжки. Представляю траурную процессию: узкую вереницу людей, поднимающихся по этой тропке. Черная ткань развевается под морским ветром, вьется в голубом небе. Как они тут гробы поднимают, интересно?

А потом я вижу море – впервые с моего приезда в город. По волнующему синему простору бегут кудрявые белые барашки, бегут, обгоняя друг друга, и разбиваются о камни.

Гряда, на которую я поднимался, круто нависает берегом. Вниз ведет тропка, но так отвесно, что мне страшно представить, как по ней ходят. Местные дети, наверное, протоптали.

Дорога к кладбищу идет по вершине гряды. Впереди – невысокий покосившийся забор и волнующиеся под ветром кроны над ним. Слева подо мной синее море, справа – белое море яблочных садов, в котором тонут крыши невысоких домов. И ветер посвистывает весело и привольно.

Стоит зайти за калитку, как звуки пропадают. Под кронами стройных тополей нет ни шороха прибоя, ни криков чаек, ни ветра. Только прыгают по узкой тропинке и гладким стволам пятна света и тени. Я не сразу понимаю, что уже на кладбище – невысокие деревянные кресты теряются в зелени. Кое-где тропинка разветвляется, иногда в нее вливаются тропки из глубины леса. Но, рассудив, что смотрителя легче найти на главной дороге, я иду прямо.

Звуки потихоньку возвращаются: листит шелества, тонко посвистывают невидимые птицы. А потом я замечаю голос, вплетающийся в звуки. Где-то поют – то ли женщина, то ли ребенок. Сначала я угадываю мелодию, а потом различаю и слова:

I'llbeseeingyou

In all the old familiar places

That this heart of mine embraces

Alldayand

Меланхоличная мелодия обрывается. Она звучит просто и естественно – хотя вместо золотистых волн труб и вкрадчивого рояля есть только ветер и птичий посвист.

Я сворачиваю с тропинки и, крадучись, иду на звук.

I'll be seeing you

In every lovely summer's day

In everything that's light and gay

I'll always think of you that way

Я выхожу на край небольшой поляны – и замираю. Передо мной, в ворохе палой листвы, сидит девушка. В позе ее, в уютной покатости плеч, есть что-то детское. Склонившись так, что длинные темные волосы почти касаются земли, она напевает сама себе и играет с листьями.

Сердце почему-то колет жалостью – упругой, острой болью. Я тихонько отступаю. Но в этот миг девушка нетерпеливым, по-детски раздраженным жестом разбрасывает листья и поднимает взгляд.

- Привет, - говорю я.

Следует пауза. Глаза у нее темные, а кожа белая.

- Привет, - говорит она и с забавной основательностью поднимается. Она полновата и это придает каждому ее движению значительность, трогательную сосредоточенность и серьезность – как у ребенка.

Кажется, она смущена, раздосадована и собирается уходить

- Я ищу кладбищенского смотрителя, - скорее говорю я.

- А, - говорит девушка и лицо ее меняется: она улыбается, как будто говоря – ну и ну! Эта маленькая, удивленная улыбка освещает все лицо.

- Это я. Вы по какому вопросу?

Вместе мы находим могилы Раабе. Золя и Ева похоронены на окраине кладбище, у обрыва. Ветер здесь бежит свободно, пригибая сухую траву, и солнечные лучи падают на два очень маленьких могильных холмика из сухой земли. Сразу видно, что здесь давно никто не бывал.

Мы немного постояли, глядя на могилы.

- Зачем они тебе? – говорит Саша.

- Ты знаешь историю Раабе? Их убили, а сын пропал.

- Ого.

- Да. Я расследую это дело. Вроде как.

- Ты довольно ленивый детектив, - замечает она и указывает на даты смерти. Три года назад.

Я сажусь на сухую траву, свесив ноги вниз – к нескольким метрам пустоты и волнам. Она, потоптавшись, с той же детской основательностью садится рядом.

- Я не детектив. Я журналист.

Молчание. Бросаю на нее осторожный взгляд. Саша водит пальцем по клетчатой ткани юбки. В каком-то порядке, слишком сложном, чтобы сразу понять: синяя клетка, две темно-синих клетки ниже, пауза, синяя клетка слева, пауза, темно-синяя клетка выше.

Она поднимает взгляд, - Что?

В голосе слышится непонятное упрямство и настойчивость – она как будто защищает что-то.

- Ничего. Тебе нравится работа?

- Тут спокойно и… Не знаю, спокойно. И с жильем. Хотя, наверное, если долго сидеть на кладбище, можно и с ума сойти, - с принужденной улыбкой заканчивает она.

Мне становится грустно.

- Хочешь съездить в центр? Погуляем. Я знаю симпатичный ресторан, где у нас будет скидка.

Она задумывается, потом говорит, - Уже поздно. Нужно собак кормить. И возвращаться в темноте не хочу.

Киваю на могилы, почти всерьез спрашиваю, - Здесь бывают призраки?

Она смотрит на меня, как на дурака, - Нет. Их вообще не бывает же.

Я рассказываю Саше историю с кружкой Томаса Раабе.

Слушает она внимательно, а в конце просто говорит, - Интересно.

Вот и все, и я понимаю: Саше достаточно самой истории, ей и в голову не придет придумывать объяснение исчезнувшей кружке.

- А дети здесь бывают?

- Наверное. А что?

- Я слышал, они разорили тут могилу недавно. Это же твоя работа – следить за кладбищем, нет?

- Ну я и обнаружила ту могилу. И выкопала того несчастного котика.

- Говорят, это была кошка. Беременная.

- Так вот почему она такая толстая была, - искренне радуется этому прозрению Саша.

- Кошка выжила? – спрашиваю.

- А то! Я думаю, она теперь где-то тут живет. Я ее слышала.

- Здорово. Как думаешь, зачем они это сделали?

- Не знаю, - беспечно отвечает Саша, - Надеюсь, больше не будут.

- Хорошо бы, - соглашаюсь я.

Вечереет. Сумерки потихоньку сгущаются, а вода как будто поднимается – волны шумят громче, и на ботинках я замечаю капли.

Мы прощаемся в растянувшихся тенях. Я оставляю Саше вырванный из блокнота лист с моим адресом и телефоном. У нее ни телефона, ни почтового адреса нет – Саша просто приглашает меня заходить еще и исчезает среди деревьев. Подождав невесть чего, спускаюсь по гряде прочь.

Вечер великолепен. Внизу гулко плещет о скалы темно-синее море, а впереди, в низине – частые желтые огоньки домов, нежно подсвечивающие кроны деревьев. Я иду сквозь жесткую, темную гриву травы, которая танцует под ветром.

На середине пути вниз меня настигает лай – очень далекий и радостный, со звонким привизгиванием. Звук идет с кладбища, и я мимолетно радуюсь тому, что Сашу встречают так искренне и весело.

Домой я добираюсь долго – сквозь синие сумерки,сквозьразмытые пятна фар и фонарей, под звонкий цокот спешащих с работы машинисток и голоса гуляющих перед сном детей. Вечером, сидя на кухне у желтой лампы, привожу в порядок, все что узнал.

Первое: соседи как-то связаны с исчезновением Томаса и убийством его родителей. Случайно я с ними встретился или за домом и мной наблюдали? Даже если случайно, соседи, очевидно,overreacted.

Второе: за могилами Раабе не ухаживают, отношение к Золя и Еве у соседей плохое.

Третье: надпись «они живут, пока все спят» и исчезнувшая кружка. Связан ли текст с граффити на стене моего дома? Наверное, да. Но кружка...Тут я терялся. Конечно, теоретически, кто-то мог зайти в дом, пока я был наверху, и забрать кружку. Но зачем?

Перечитав все три пункта, я с удовлетворением откинулся на спинку стула. Если добавить сюда всё, что рассказал Рудольф, хватит и на статью. Неплохо для двух дней работы.

Мы встретились вечером, когда над бульварами зажглись желтые фонари и отблески их света, растворяясь в сумерках, придали близкому небу фиолетовый оттенок. Дома выступали из полутьмы сухими, фактурными мазками – сдержанные и насыщенные оттенки охры, орехового, оранжевого. Все это подернуто мелкой темной рябью еще голых ветвей. А где появилась листва – голубовато-зеленые облака, точно подсвеченные фонарями, висят в воздухе, как будто совершенно не связанные со стволами и кронами. И подо всем этим – рычат машины, спешат укутанные прохожие и расплывается свет фар.

Она была такая красивая – с блестящими темными глазами, с уставшей матовой кожей и с маленькой родинкой на шее, трогательной и изящной. Длинные темные волосы под зеленым шарфом, выбившиеся пряди отливают синим блеском, как взъерошенные перья или только сброшенная змеиная кожа.

Я сразу подумал – птица, легкая, любопытная и быстроногая. Умная молодая птица вроде ворона или сороки. Мне придется нелегко.

- Привет, Тани.

Она с таким интересом оглядывает мой лучший костюм и вычищенное пальто, что я начинаю нервничать. Поспешно снимаю шляпу, на которую я убил час – пытался выдавить складки как у моделей из NewYorker.

- Привет, - говорит Тани и сдувает шальную прядь с лица, - Поехали?

На трамвае мы добираемся до порта. Здесь, под темным небом и в постоянном журчаньи каналов, стоят кирпичные пакгаузы. Я оглядываюсь по сторонам и жадно хватаю воздух. Пакгаузы кажутся брошенными и разрушенными, но из темных улочек слышны голоса и пение, а иногда мимо нас целеустремленно проходят группы юношей и девушек.

- Мы где?

- Это старые склады, - говорит Тацио, - Они еще работают, но не все. Пошли.

И мы уходим в темно-красный, осыпающийся кирпичный лабиринт. Поначалу идем почти в полной темноте, под звездами. Но затем впереди появляется огонек, за ним другой – и улочка постепенно освещается редкими фонарями. Появляются и первые люди: небольшие компании и пары, все они идут в одном с нами направлении.

Мы поворачиваем – проулок вливается в улицу темную, многолюдную и шумную. Отовсюду голоса, и смех, и крики, кое-где в кирпичных стенах открыты небольшие железные дверцы, и из них бьет желтый свет, а рядом стоят кругами компании юношей, и общее движение закручивается вокруг них.

Тани уверенно ведет меня вперед.

- Мне нравится это место. Где мы?

Она пожимает плечами, - Просто старые склады. Днем некоторые пакгаузы еще работают, разгружают малые корабли в каналах. А остальные брошены. И по ночам в них открываются всякие интересные места.

- Здесь здорово.

Она кивает, - Да, иногда.

Улица выливается в площадь: круг слякотной земли, на котором темнеют силуэты развалин и группы людей. Становится тише: толпа, в которой мы шли, мгновенно разделяется на небольшие компании и редких одиночек, целеустремленно расходящихся в разные стороны. Тани, уверенно выбирая дорогу между застарелыми лужами, ведет меня вперед.

В отсветах далекого фонаря – желтая стена, деревянная лавка и черный, мокрый ствол одинокого дерева. Кругом стоят люди: несколько юношей и девушка.

- Всем привет, - говорит Тани, входя в круг, - Это Артем.

Я стараюсь не показать виду – а я-то думал, мы этот вечер проведем вдвоем! Компания приветливо и насмешливо скалит зубы, руки здесь пожимать не принято.

У них молодые, испорченные лица. Но за этой испорченностью прячется что-то более глубокое, зловещее и подлинное, чем обычная пресыщенность золотой молодежи. Без сомнения, передо мной официанты. А также приказчики модных магазинов, начинающие парикмахеры и тому подобная публика. Они выглядят, как маскирующиеся под хлыщей герои Достоевского, и успех маскировки пугает.

Давно я не проводил время в подобных компаниях и подобных местах. Как бы теперь только вспомнить все это – смесь отчаянья и беспечности, которая нужна, чтобы понимать происходящее и наслаждаться им. Заметив передаваемые по кругу бутылки, я быстро узнаю у Тани, где здесь можно купить выпивки и исчезаю.

В лавке – за одной из низких железных дверей, вокруг которых толпились люди на улице – столпотворение. Людей так много, они так пьяны и так молоды, что воздух искрит агрессивной энергией. Я прошу вермут (продавец, хитрый немолодой турок, удивляется и достает из-под полы – а выставлены здесь только бутыли с дешевым вином и водкой). Мы с Тани пьем вермут прямо из горлышка, передаем бутылку, я выпускаю дым к шальному ночному небу. Улыбки ее друзей - быстрые, пружинящие, как шутливые тычки. Я улыбаюсь так же.

И вскоре меня принимают за своего, а в хохоте и сцепленных одна за другой шуткок я улавливаю обрывки историй: вот тот рыжий, высокий юноша сделал что-то темное с одним стариком, а крохотная темноволосая девушка в расшитой индейской рубашке медитирует в моргах и пьет денатурат, а некрасивый, весь в оспинках азиат работает гардеробщиком и обворовывает пьяных.

- Однажды нашел в кармане россыпь золотых зубов, - рассудительным басом рассказывает он, - Вернул на место, только один взял.

Все понимающе смеются.

- Ну как? – тихо спрашивает меня Тани. Она улыбается чуть сдержаннее, чем остальные, глаза блестят отраженным светом фонарей и звезд. От нее холодно и терпко пахнет вермутом. - Забавно, - подумав, отвечаю, - Интересно.

Вдруг в наш круг вваливается, упав из темноты, огромный мужчина с выбритой головой и в синей рабочей блузе под кожаной курткой. В нем чувствуется какая-то костлявая, жесткая сила. Он нависает над рыжим юношей – тот высок, но оказывается ниже – и с недоброй шутливостью говорит, - Мы же с тобой виделись?

Рыжий бледен, отвечает, - Я тебя не помню.

- Да было. На той неделе, вспомнил?

Рыжий качает головой, - Нет.

- Ты пьяный был совсем. Короче, знакомы с тобой. Пошли, поговорим.

И, ухватив рыжего, он скрывается в темноте за углом. Я смотрю на Тани – она пожимает плечами. Все понимающе молчат, только маленькая девушка в индейской рубашке жалобно говорит, - Сделайте что-нибудь, его же сейчас будут бить.

Подумав, я тихо иду за угол.

Рыжий стоит у желтой стены, почти прижавшись к ней спиной. Черты лица обострились, он выглядит благородно – почти как принц. Костлявый стоит близко-близко, прямо над ним, и что-то говорит.

Кажется, драки не будет – хотя бритый и выглядит так, будто в любой момент может привычным, коротким движением вспороть рыжему живот.

Но я не из тех людей, которые могли бы сейчас подойти, хлопнуть костлявого великана по плечу и сказать что-то вроде «Эй, какие у тебя дела с моим другом?» Так что я постоял еще немного и, не замеченный ни рыжим, ни бритым, ушел.

- Да все в порядке, они просто разговаривают, - сообщаю я девушке в индейской рубашке. И мы продолжаем пить.

А потом рыжий возвращается, они с великаном смеются и тот хлопает его на прощанье по плечу. Мы пьем, звезды расплываются у меня в глазах – как будто светящиеся круги на темной воде – а кругом смеются и кричат десятки других таких же компаний, спрятавшиеся в темноте.

В конце концов мы вваливаемся в какой-то сырой склад с высокими кирпичными сводами. Людей здесь так много, что к стойке не протолкнуться – по пути Рыжий объясняет мне, что бар недавно приходил закрывать сам городской полицмейстер с ватагой блюстителей нравственности (сквозь темноту и тепло опьянения ко мне рвется пугающий образ – лицо-блин, ноздреватая кожа чуть светится в сумерках) и поэтому место стало слишком популярно.

- Вот раньше здесь было действительно жестко, - с ностальгией поясняет он, - А сейчас набежали модники.

Тани куда-то потерялась. Мы сидим с рыжим у стойки, пьем, а вокруг нас – протяжные трубы, тянущие одну ноту, меняя только тембр, металлический гул и дрожание нижних регистров фортепиано, размеренные, тяжелые удары барабана. Кругом танцуют – длинные волосы девушек взлетают и падают, пряча лица.

Потом рыжий исчезает – у него повсюду здесь приятели, некоторые из них выглядят опаснее, чем тот костлявый великан – а на его месте через какое-то время материализуется девушка в расписной индейской рубашке.

- Привет, - говорит она, устраиваясь на стуле. Такая маленькая, что над стойкой только макушка торчит.

Я делюсь с ней фиолетовой гадостью, которую мы с рыжим заказали. Она кивает и пьет с видимым удовольствием. Вспоминается история с денатуратом.

- Ты же недавно приехал? – уточняет она.

- Ага, с неделю или две.

- Гашиш привез?

- Нет, - говорю, - А с ним тут сложно?

Она пожимает плечами, - У меня денег нет, хотела поменяться.

- На что? – я с интересом гляжу на нее. Индейская рубашка, и усталое лицо, и поблескивающие, как у зверька, глаза – сколько ей лет?

- На лекарства. Любые.

- Оставь свой номер, - зачем-то говорю я, хотя и не думал покупать наркотики.

Забираю номер, оставляю ей выпивку и ухожу искать Тани.

Тани я не нашел, а пока протискивался туда-сюда в толпе, почему-то протрезвел. Почувствовал себя старым, усталым и очень далеким от всего происходящего. Молодая, матовая кожа, робкие улыбки, исчезающие в экстатическом танце, быстрый блеск зрачков в полутьме, жар их тел, который чувствуешь даже без прикосновения – все вызывало только немного грустную, ностальгическую зависть.

Так что я вернулся к бару, выпил стопку дрянной водки и решил незаметно уехать домой. Кое-как протолкался до входа (несколько раз теряя направления и выходя из толпы совсем в другом конце подвала), а затем у меня случился небольшой провал в памяти.

Следующее, что я помню отчетливо – Тани заматывается в свой черно-красный шарф и с каждым оборотом кусочек ее лица исчезает под тканью, а над ней кружится редкий пух снега. До этого были только желтые вспышки фрагментов: чья-то рука, разводы дерева под лаком и, уже отчетливее, настороженный и одновременно как будто насмешливый взгляд гардеробщика, вручающего пальто в мои нетвердые руки.

Мы с Тани ушли вдвоем. Темные, разбитые улочки были совсем пусты и ветер шумел в них вольно, как в диком поле. Иногда мы слышали голоса людей, как будто идущих за нами или параллельно нам – но никого не встречали.

Ветшающие стены из красного кирпича и узенькие, темные каналы под деревянными мостками вскоре кончились. Мы выходили в жилой квартал – страшно тихий, все окна темные и ни движенья кругом. Пахло сиренью, наши шаги звонко отдавались в пустой ночи, мы негромко болтали – и вдруг Тани схватила меня за плечо и дернула в сторону.

Мы стояли в тени огромного дуба, разросшегося посреди чьего-то палисадника.

- Что такое? –спросил я.

- Смотри, - сказала Тани.

По стене дома напротив, по кривой пересекая черные ряды окон, ползет луч света.

- Что это? - шепчу.

- Дорожные службы, - странным, зачарованным голосом отвечает она.

Несколько мгновений Тани молчит, пока я гляжу на нее и жду пояснений. И вдруг луч света резко поворачивает, на перекрестке впереди появляется машина – и Тани, то ли вскрикнув, то ли коротко рассмеявшись, бросается бежать.

Мы несемся, держась за руки, пустой ночной улицей. А за нами размеренно и быстро ползет по темным окнам узкий луч света и шуршат, все отчетливее и отчетливее, шины. Все это похоже на сон, но воздух, который я хватаю ртом, холодный и настоящий.

На перекрестке мы сворачиваем налево, Тани тянет меня в сторону, по лицу хлещут ветки – и мы оказываемся в тесном, заросшем сиренями скверике.

- Тихо, - шепчет Тани.

Мы слышим, как машина подъезжает к перекрестку, как плеснула под колесом лужа. На мгновение повисает тишина, и вдруг узкий луч света пробегает по окнам над нами, падает в темноту улицы и возвращается назад по стене дома напротив. Так быстро, что мы и пригнуться не успели.

Мы замираем – и тут машина показывается на перекрестке. Желтый грузовик с красными и синими огоньками, темные стекла кабины – действительно, дорожные службы. Машина замирает на секунду, а затем исчезает в темноте.

Я сажусь под дерево, скручиваю по папиросе себе и Тани.

- Почему мы от них убегали?

Она улыбается, большие темные глаза еще блестят памятью о страхе.

- Видел, как он водил фонарями по окнам?

- Ага.

- В детстве я верила, что дорожные службы похищают детей. Светят вот так в окно ночью и, если ты дома один, приставляют лестницу к окну, поднимаются и забирают тебя прямо из кровати. А ты не можешь даже пошевелиться, потому что свет зачаровывает.

- Они действительно светили, - соглашаюсь я.

- Да, - говорит Тани, выпуская дым к холодном звездному небу, - Но я бы давно забыла эту чушь, если бы не Рыжий.

- Сегодняшний рыжий? – уточняю я.

- Ага. Он рассказывал, что года два назад они приманили его огоньками. Он еле вырвался и был очень испуган. Но толком ничего не помнит, потому что был пьян, как свинья.

- Но что-то все-таки было?

- Да, я думаю.

- Сколько ему было два года назад?

- Да уж, не ребенок, - смеется Тани и я чувствую мелкий укол ревности, потому что в ее смехе нежность, - Но он говорит, они забирают заблудившихся с улиц.

- Заблудившихся?

- Ну да. Пьяниц, мелких воришек, просто тех, кто гуляет по ночам один.

Мы помолчали немного, а затем окурки синхронно обожгли нам пальцы.

- Если хочешь, - сказал я, поднимаясь, - Пошли сейчас ко мне. Чтобы не расходиться, я имею в виду.

- Когда дойдем до центра, будет уже рассвет. И я ужасно хотела бы проснуться дома.

Я пожимаю плечами. Тани с заговорщицкой улыбкой выуживает из сумки бутыль. Там какой-то ликер – очень сладкий, очень крепкий и очень холодный, весь пропитавшийся морозной ночью.

Так мы идем, пуская дымные кольца к небу, передавая друг другу бутыль и болтая о чем попало. Город все еще пуст и Тани тревожно оглядывается, когда слышит редкие машины. Но мне почему-то совсем не страшно, а только грустно.

В центре, на том самом бульваре, где мы впервые увиделись, прощаемся. Тани целует меня в щеку, я осторожно обнимаю ее.

Серый, смутный рассвет тихо разливается по улицам. На сердце тяжело и я никак не могу понять, в чем дело.

Дома я бессильно сбрасываю одежду и бросаюсь в кровать вместе с полупустой бутылкой Таниного ликера. Сворачиваюсь вокруг нее клубочком, вдыхаю мятный, сладкий запах.

«Мне кажется, это я заблудился. Мне кажется, это я заблудился. Мне кажется, это я заблудился», - крутится в голове одна-единственная мысль и пьяные сентиментальные слезы заливают глаза. Так я засыпаю, и все жужжит радио у соседа, тихо и всепоглощающе.

Проснулся я на удивление свежим и бодрым. Сварил кофе и, щурясь от яркого весеннего солнца, взялся за дело.

Для «Еженедельного журнала» я разбил материалы на две статьи: вводную, с тревожащим душу заголовком «Куда уходят дети?», и по истории Раабе, которую я решил назвать просто «Дело №2». Две статьи вместо обещанной одной – это должно окупить задержку на день.

За два часа лихорадочной работы я набросал два неплохих варианта. Потянулся, допил остывший кофе и с удовольствием перечитал – вышло, по-моему, таинственно и завлекательно.

Статья открывалась длинным списком имен — лаконично, как в полковой сводке убитых:

Эженка Новик, 7 лет, пропала 3 ноября ХХХХ года на севере Города

Томас Раабе, 11 лет, пропал в декабре ХХХХ года Западном Соляном районе

Толи Поове, 5 лет, пропал 17 февраля ХХХХ года на побережье

Ольга Подосёнок, 11 лет, пропала 20 февраля ХХХХ года в Холмьях

Карл Нудл, 6 лет, пропал 2 марта ХХХХ года на канале

Альбрехт Эйне, 13 лет, пропал 14 марта ХХХХ года на востоке Города

Нина Эйне, 8 лет, пропала 20 или 21 марта ХХХХ года в верховьях реки

Мэй Грин, 8 лет, пропала 5 апреля ХХХХ года в Западном Соляном районе

Инга Дунцирс, 12 лет, и Франсуа Бригуэ, 13 лет, пропали 19 апреля ХХХХ года в Приморье

Борис Роде, 5 лет, пропал 7 мая ХХХХ года на севере Города

Терезка Кожешник, 10 лет, пропала 20 мая ХХХХ года в Холмьях

Станислав Ковальчик, 8 лет, пропал 3 июня ХХХХ года на побережье

Томасина Юнге, 11 лет, пропала 27 июня ХХХХ года в районе церкви св. Дамиана

Калле Линдгрен, 9 лет, пропал 2 июля ХХХХ года в районе Заречья

Нина Нильгаль, 8 лет, пропала 18 июля ХХХХ года на севере Города

Ян Лунец, 6 лет, пропал 7 августа ХХХХ года в старых доках

Алена Лесина, 7 лет, пропала 30 августа ХХХХ года в старых доках

Юстус Новиз, 11 лет, пропал 21 сентября ХХХХ года на побережье

Мартин Тёплиц, 9 лет, исчез из дома в ночь с 30 сентября на 1 октября

Марта Ольницкая, 14 лет, пропала 9 октября ХХХХ года на севере Города

…

Ана Шульц, 12 лет, пропала в районе Канала.

За последние три года в Городе пропали шестьдесят семь детей. Бесследно и окончательно. Ни один не прислал письма из далеких краев. Ни одного не опознали среди погибших. И ни один не оставил ни следа. Дети просто исчезли и о том, где они сейчас, не знает никто.

Три года назад, 3 ноябряXXXX, пропала семилетняя Эженка Новик. С этого дня дети начинают исчезать с пугающей регулярностью: двое в месяц. За последние три года этот ритм не нарушился ни разу.

Итак, есть единство времени. Есть и единство действия: общая для всех исчезновений деталь, такая абстрактная, что полицейские ее не замечают. Это – бесследность каждого исчезновения. Дети пропадают полностью и навсегда. Ни свидетелей, ни подозреваемых, ни следов, ни тел.

Такие случаи – большая редкость в полицейской практике. Человек оставляет множество следов, и редкому преступнику удается скрыть их все. Тем более сложно без следа провести похищение или убийство. В Городе бесследные исчезновения повторяются неделю за неделей, месяц за месяцем, третий год подряд. И каждый раз это – случайность, случайно повторившая точно такой же случай неделю назад, и еще неделю назад, и еще? Итак, есть и единство действия.

С единством места все не так просто: на первый взгляд, исчезновения происходят по всему Городу. Но за двумя исключениями: Центр и Заречье. За все три года здесь не исчез ни один человек, ребенок или взрослый. В Центре и Заречье проживает около 30% населения Города: если бы исчезновения распределялись равномерно, здесь должны были бы пропасть 23 ребенка. Но этого не произошло.

Итак, есть и единое место действия: Север, район Канала, Порт, Приморье, Западный Соляной район, Холмья, Восток, Старые Доки, Дамианова церковь, Верховья - то есть весь Город и близлежащие окрестности, за исключением Центра и Заречья.

Полиция считает каждое исчезновение уникальным, случайным и не связанным с остальными. Дела по каждому велись или продолжают вестись отдельно – и пока что безрезультатно. Мы предполагаем, что исчезновения связаны — временем, местом и образом действия как минимум, а возможно, и главным действующим лицом. Еженедельный Журнал начинает серию публикаций, посвященную пропавшим детям. Мы не хотим изменить уникальные традиции Города. Мы не пытаемся вмешиваться в работу полиции. Единственная цель расследования – понять, куда уходят дети».

Дело №2: Томас Раабе

Томас Раабе - второй в длинном списке детей, исчезнувших в Городе за последние три года. Но начинается наше расследование именно с него: отчасти потому, что о Томасе больше известно, отчасти по другим причинам. Обстоятельства исчезновения Томаса Раабе необычны. В них есть те общие черты, которые, как кажется, объединяют все исчезновения: единство места, времени и образа действия. И одновременно история Томаса резко выделяется.

Томас Раабе пропал в декабре XXXX,спустя примерно месяц с исчезновения Эженки Новик. Точная дата неизвестна: никто особенно не беспокоился об одиннадцатилетнем мальчике и спохватились о нем только в конце декабря. Семья Раабе была неблагополучной.

Ева, Золя и Томас Раабе поселились в Городе 6 лет назад. Прибыли они на гамбургском пароходе, а где жили прежде и где родился Томас — неизвестно.

Прибыв в Город, Раабе приобрели в Западном Соляном районе маленький дом - сейчас полуразрушенный, и вряд ли бывший в много лучшем состоянии тогда. Здесь они жили до зимы XXXXгода, когда Томас исчез, а Ева и Золя были убиты.

Как прошли эти шесть лет в семье Раабе, почти неизвестно. Они не общались с соседями, не посещали местную церковь или городскую синагогу. Золя первое время подрабатывал на случайных низкооплачиваемых работах— чинил сети, вывозил мусор, занимался строительными работами. Но скоро это прекратилось, и Раабе окончательно замкнулись в раковине своего дома. Золя выходил за вином; по вторникам Ева бывала на рынке. Мальчик посещал время от времени школу, и этим связи семьи с внешним миром ограничивались.

Здесь на ум приходит вопрос, почему-то не заданный следствием: на что жили Раабе?

Семья как будто очень бедна, позже в доме Раабе не обнаружат никаких ценностей. Однако долгие годы Ева покупает продукты, Золя — вино, а между тем никто из супругов не работает и не ищет источников дохода. Таких тайн и неясностей много вокруг троих человек, прибывших в Город шесть лет назад — вокруг семьи Раабе.

Второй загадкой был сам Томас, сын евреев с нееврейским именем, чужак и исчезнувший. Про Томаса и его жизнь в Городе известно еще меньше, чем о его родителях. Но все, что известно, дышит предчуствием беды.

В школе Томас был чужим. По словам Ул., учившегося с ним, дети побаивались Томаса, а он отвечал им равнодушием. В школе у него не было ни врагов, ни друзей.

С Ул. согласен Р., первый следователь по делу Раабе ( в разгар расследования он был отстранен и понижен до жандарма — об этом далее). Р. говорит, что Томаса Раабе, исчезнувшего в возрасте 11 лет, побаивались и учителя. В то же время у мальчика не было проблем с дисциплиной, не был он замечен и в жестоком поведении. Боялись ли Томаса в действительности и почему - пока неясно.

Томас много прогуливал. Со сверстниками он вроде бы не общался ни в школе, ни вне ёё. Где и с кем он проводил это время? Слабо верится, что в тесном доме, с вечно пьяным отцом и безразличной матерью. Но тогда где? Мог ли 11летний Томас вести некую вторую, скрываемую жизнь, может быть, более взрослую, чем следовало бы? Это объяснило бы многое: и его отношения со сверстниками, и неясные доходы семьи.

Шесть лет продолжалась неизвестная никому жизнь семьи Раабе и — случайно или закономерно — привела к исчезновению Томаса. Внешний мир ворвался в дом №10 на Понтонной улице, но было уже слишком поздно. Семья Раабе исчезнет, не раскрыв ни одной из своих тайн.

В начале декабря XXXXгода Томас перестает посещать школу. Через две недели обеспокоенные учителя обращаются к родителям, а когда те не отвечают — в жандармерию.

Приехавший следователь застал отца, Золя Раабе, совершенно пьяным. Мужчина не ориентировался во времени и плохо понимал происходящее вокруг.

Ева была трезва и невозмутима. Она хладнокровно заявила, что не видела сына больше трех недель. Следователь спросил, почему Ева не пыталась разыскать мальчика. Улыбаясь, женщина пояснила, что не беспокоится о нем.

Все это вызвало очевидные подозрения. Золя привели в чувство, но он плохо помнил всё случившееся начиная с осени. 43 летний мужчина, по словам Р., производил впечатление выпотрошенной куклы, а «его слезливый бред было тошно слушать».

Ева на допросах не сказала почти ничего. Она не знает, есть ли у Томаса друзья. Не знает, где он может быть. Не знает, обижали ли его в школе. На допросах она не путалась, была совершенно спокойна и безразлична как к судьбе Томаса, так и к очевидным подозрениям следователя. Она не проявляла ни страха, ни беспокойства. Напротив, Ева, казалось, испытывала облегчение после исчезновения сына. И не скрывала его.

«Изначально у меня было две версии, - рассказывает об итогах допроса следователь Р., - Первая: мальчика убили родители. Вторая: он сбежал сам. После допроса я начал склоняться ко второй. Но с одной оговоркой: причины для побега у мальчика были серьезнее, чем в других подобных случаях. В семье Раабе что-то было неладно всерьез. Не просто пьющий отец, жестокая мать и бедность. Нечто большее».

Однако Р. не арестовал чету Раабе в тот день. И первый, предварительный допрос оказался последним. Больше Раабе не сказали ничего.

3 февраля, спустя неделю, к Р. явился подросток, назвавший себя Бальтазаром Розеном, и заявил, что видел Томаса уже после исчезновения, в середине января. Розен отказался называть место, но зато намекнул, очень неопределенно, что Томас был не один.

Р. сразу же отправился к Раабе. Его подозрения в отношении родителей были так сильны, что он хотел дать Раабе знать, что ему известно о возможном возвращении Томаса. Просто чтобы с мальчиком ничего не случилось, если он вернется домой.

А Бальтазар Розен исчез и больше уже не появится в этой истории; имя его оказалось выдумкой.

Ночное февральское небо заметала вьюга. Дом Раабе был заперт и темен. Не добившись, чтобы ему открыли дверь, Р. выбил окно и ворвался внутрь. В спальне он обнаружил тела Евы и Золя Раабе, оба были зарезаны столовым ножом. На кухне еще дымилась кружка с горячим чаем.

Как выяснилось, Раабе были мертвы более недели — убили их почти сразу после допроса. Но убийца не покинул место преступления: всю неделю он жил, спал и ел в темном доме с двумя мертвецами. Он сбежал через окно как раз в то время, как Р. стучал в дверь. Вьюга быстро замела следы, и его не нашли.

Так заканчивается история семьи Раабе. Но события продолжают происходить. Вскоре Р. подает рапорт с изложением своей версии событий. Он предполагает, что у Томаса были конфликты с авторитетными учениками, которых называет «ушедшими» и «вернувшимися». Эти дети похитили Томаса для проведения некоего обряда или в ходе игры. Они удерживали Томаса более трех недель. Затем мальчик сумел вырваться и бежал домой. Его догнали и, случайно или намеренно, убили всю семью Раабе. Через неделю кто-то из участников или случайных свидетелей похищения, не решаясь прямо донести, попытался намекнуть Р. на реальные события — это и был Бальтазар Розен.

Так объясняет произошедшие события Р. У этой версии много слабых мест: хотя бы тот факт, что тела Томаса в доме не было, его вообще так и не нашли. Но рапорт оказывает неожиданное действие: Р. смещают с должности и отстраняют от расследования, дела об исчезновении Томаса и убийстве его родителей закрывают. Сам Р. считает, что это только подтверждает его версию: «ушедших» и «вернувшихся», якобы, покрывают высшие чины в жандармерии и губернаторской канцелярии.

Прошло три года. Могилы Раабе, расположенные в бедной части местного кладбища, на осыпающемся склоне, заброшены. Скоро их смоет море.

Расследование давно прекращено. Дом Раабе на Понтонной,10 медленно разваливается за запертым забором. И все же эта история еще не забыта. Она даже не закончилась.

Два дня назад я отправился в Западный Соляной, в дом Раабе. Внутри я обнаружил толстый слой пыли и почти идеальный порядок — очевидно, сюда не наведываются ни бродяги, ни подростки.

В чулане на втором этаже, где жил Томас, еще стоят его учебники. Ни других книг, ни игрушек - почти ничего, что рассказало бы нам о мальчике. Кроме одного сообщения, которое он оставил, и которое дошло сквозь три бурных года, прошедших за стенами дома. За учебниками на стене сделана надпись: «Они живут, пока все спят». Томас наносил ее долго и старательно, каждая черточка каждой буквы — десятки яростных штрихов, вдавленных в стену. Может быть, еще удастся узнать, что он хотел сказать.

Помнят о Раабе и в Западном Соляном — и не просто помнят. Я как раз перелезал забор обратно, на улицу, когда столкнулся с решительным пожилым джентльменом. Меня задержали с впечатляющей ловкостью, а когда я представился родственником Раабе — с еще большей ловкостью разоблачили. Недоразумение благополучно разрешилось, но сама по себе готовность соседей Раабе к решительным мерам впечатляет. А ведь прошло уже три года! Один из участников моего задержания позже, когда мы оказались наедине, признался: «Те, кто здесь живут, до сих пор чувствуют ответственность за произошедшее. И не хотят, чтобы им о ней напоминали». Странные слова — странные и как будто подтверждающие версию Р.

Делать выводы, однако, еще рано. Мы продолжим расследование в следующих выпусках, а пока просим всех, кому известно что-либо о Томасе Раабе или других пропавших детях, связаться с редакцией.

Продолжение следует.

Мне уже не терпелось посмотреть на лицо Ольги, когда она будет читать статью.

На часах было почти 8 – все еще слишком рано, но ждать я больше не мог. Ведь было еще то, о чем я не писал! Едва часовая стрелка перешла за восьмерку, я бросился звонить Клаусу. Тот еще спал и, кажется, был не очень рад меня слышать.

- Привет, - поспешно говорю я, - Извини, что так рано. Ты же едешь сегодня к Эженке? С родителями поговорить и вообще?

- Да, - после паузы ответил Клаус. В голосе была внушающая уважение свирепая хрипотца.

- Спроси, пожалуйста, вот о чем, -говорю, - Видели ли там, особенно незадолго до исчезновения Эженки, желтые машины дорожных служб? Которые по ночам проезжают и светят фарами в окна.

Еще одна долгая пауза, затем Клаус сказал «Окей» и повесил трубку.

Я размышляю, заинтриговал я его или нет, наскоро бреюсь и собираюсь. Пора на восток, в омытую капелями и обласканную сиренью редакцию «Еженедельного журнала»!

И только в трамвае, который несся по пустым улицам и разбрызгивал утренние лужи, я сообразил, что сегодня выходной.

Даже если Томас Луниш и Ольга организовали редакцию у себя дома, для делового визита рано. И я, никуда особенно не направляясь, пошел по тропке в уютные, заросшие травой дворики и сплетения сиреневых кустов. Было так тихо, что я слышал, как прозрачные капли падали с ветвей на землю. И через равные промежутки времени чирикала какая-то утренняя пташка.

Так прогуливаясь, я вышел в крохотный сквер, со всех сторон укрытый одичавшими розами и ивовыми деревьями. Где-то тихо журчала вода, а на лавочке в сквере сидела девочка.

Внезапно меня охватил неясный порыв. Не успев ни о чем задуматься, я подошел и спросил: Что тебе известно о тех, кто живет, пока мы спим?

Девочка раздвинула изящные, чуть жестокие губы в улыбке. В этот миг она напомнила мне «Юдифь с головой Олоферна» Кранаха Старшего.

Молча встала – и я, отшатнувшись, неловко упал в мокрую траву. Пока я поднимался, она ушла.

Я огляделся, бережно отряхнул папку с текстами, и пошел прочь. Самоуверенности у меня поубавилось.

Окна редакции были по-прежнему плотно зашторены – не понять, проснулись ли хозяева и есть ли они вообще. Несколько секунд я постоял в мирной утренней тишине, а затем поднялся по ступеням и энергично застучал.

Ольга открыла так быстро, что я чуть не ударил ее стучащим по двери кулаком.

- Доброе утро, - бодро сказал я.

- Доброе, - сурово соглашается она. Темные глаза блестят на бледном и как будто осунувшемся лице. Волосы взъерошены и вообще она похожа на птичку, только что закончившую долгий перелет – измученную и с резковатыми от усталости движениями.

- Я принес статьи. Прошу прощения за задержку.

Не обращая внимания на протягиваемую ей папку, Ольга приоткрывает дверь в темный холл и подается назад. Я растерянно топчусь на месте, пока она наконец не объясняет, - Проходите, - и не скрывается окончательно в доме.

И мы идем почти в полной темноте – только жемчужно-серым подсвечены тяжелые шторы. У конторки Ольга включает лампу и говорит, - Давайте.

Как раз в этот момент я заметил, что она в ночной рубашке – из белого льна, спадающего фактурными, ласково-шершавыми складками. В распущенном вороте хрупкая ключица под белой кожей, подсвеченной глубокими голубыми артериями и тонкая серебряная цепочка.

Я неловко отдаю Ольге папку.

Она тут же, опершись обнажившимся локтем о полированное, слабо мерцающее в полутьме дерево стола, читает.

Я стояю, не зная куда себя деть и постепенно раздражаясь.

- Да, - говорит Ольга, лихо отчеркнув последний абзац, - Здорово. Только немного чересчур патетики в конце. А так здорово, особенно карта.

Я ожидал большего, но отвечаю только, - Там еще. Вторая часть.

Статью про Тома Раабе она читала уже намного дольше и ничего не отчеркивала, а аккуратно отложила ее в папку.

- У вас остались оригиналы? – спросила она.

- Да.

- Хорошо. В целом, первая статья неплоха. Вторую будет смотреть Артем, я могу сказать только, что объем работы впечатляет.

Я неуклюже кивнул, чувствуя себя очень неловко от деловых кратких похвал, от светлой рубашки на стройном, чуть худощавом теле, от молочно-белой кожи, которая нежно светится в расстегнутом вороте.

- Вы приняты.

- Очень рад.

- Подождите меня здесь. Статью нужно обсудить.

Ольга спустилась так быстро, что я заподозрил, что пальто она накинула прямо на рубашку. И пока мы шли сквозь сиреневые кусты, я все поглядывал – не покажется или из-под края тяжелой ткани белая кожа. Говорил себе остановиться и все равно поглядывал.

Наконец мы вышли на улицу, густой аромат сирени стих и я несколько пришел в себя.

- Куда мы идем?

- Завтракать. И обсуждать статью.

Мы свернули на совсем уж солнечную улочку и зашли в небольшое кафе.

Ольга завтракала и одновремено перечитывала статью. Я наслаждался кофе и великолепными пышками.

- Да, - наконец сказала она, откладывая вилку и поднимая взгляд от текста, - Очень хорошо. Особенно карта – наглядно и сразу дает представление о реальности проблемы. Только последний абзац, зачем он здесь? – она протянула мне статью.

Я пожал плечами, - Это довольно болезненный вопрос, как я понял. «Искра» опубликовала интервью с подругой одной пропавшей девочки и на них набросился бургомистр. Я решил заранее обозначить рамки и цели расследования. Чтобы не дразнить.

- Понятно. Идея хорошая, но вы совсем не разбираетесь. Во-первых, что не позволено «Искре», то позволено «Еженедельному журналу». Во-вторых, вы пишете в журнале Томаса Луни, понимаете? А в устах Томаса Луни этот ваш последний абзац – это вызов, может быть, даже угроза. Но точно не осторожное декларирование границ.

Я пожал плечами, - Хорошо. А почему Луни… ну, так воспринимается? Я и раньше замечал.

- Сложно сказать. Вы лучше сейчас примите такой баланс сил как факт. Обживетесь – разберетесь.

Мне это не очень понравилось, но настаивать я не стал.

- Теперь вторая часть, про Томаса Раабе. Тут, на мой взгляд, все хорошо – но ее еще будет Томас смотреть. Пока вопрос: что дальше? Следующая публикация будет о чем?

- Прямо сейчас мой друг расспрашивает друзей, родителей и соседей Эженки Новик. В планах публикация об ее истории…

- А с Раабе? Что вы планируете делать дальше?

Честно говоря, я и сам толком не знал.

- Ну, во-первых, попробую все же найти мальчика, который видел Томаса уже после исчезновения.

- Он мог вообще соврать об этом.

Я на мгновение задумался, - Так даже лучше. Если он соврал, значит, с какой-то целью. Во-вторых, попробую понять, в чем там дело с соседями. Почему они до сих пор наблюдают за домом? На какую ответственность намекал моряк?

- И что вы надеетесь узнать?

- Может, у Раабе были конфликты с соседями. Может, конфликты были как раз из-за Томаса.

Ольга кажется слегка разочарованной.

- Ну да, возможно, - неопределенно протягивает она.

- Есть другие идеи?

Она задумалась, - Материал сейчас получается несвязным. Смотрите: в первой статье вы говорите, что исчезновения связаны. Доказываете это, показав общие закономерности.

- Да, - я начал понимать, к чему она клонит.

- Во второй вы расследуете одно исчезновение из списка. И расследуете его, исходя только из этого одного дела. Вы предполагаете, что с этим связаны соседи – но при чем здесь тогда таинственный похититель, действующий по всему городу?

Я вздохнул, - Ну да. Понимаете, я просто цепляюсь за все возможные пути. А их не так много. Дело Томаса Раабе мне тоже показалось не похожим на остальные – но по выделенным признакам оно все же попадает в список. Будем расследовать его. Я думаю, если нам удастся раскрыть исчезновение Томаса, будет уже не важно, окажется оно связанным с остальными или нет. Это все равно будет потрясающий материал.

- Да, но вы даже не пытаетесь. Почему вы не спросили, не знаю… видел ли кто-нибудь подозрительных чужаков в районе перед исчезновением Томаса? Не происходило ли чего-нибудь с другими детьми?

Я кивнул, - Спрошу обязательно. Но все же уже прошли годы. На многое не рассчитывайте.

Она кивает и достает сумочку, - Расходы у вас были?

- Да нет, - растерялся я, - Вроде бы не было.

- Хорошо, - Ольга выписала чек и протянула мне, - Это ваш аванс, 125 гульденов. Не забудьте напомнить мне о второй выплате, это через 30 календарных дней.

Она встает, оставив на столе несколько монеток.

- Я вам позвоню в рабочее время. То есть начиная с понедельника.

Метнув эту парфянскую стрелу, Ольга уходит. Я добавляю к ее монеткам свою половину счета и, довольный, ухожу домой.