Обложка Горностай в Туманном Краю

Горностай в Туманном Краю

Александр Накул

0% прочитано
Стандартный
Александр Накул

Горностай в Туманном Краю

1. Удивительная школа мастера Сяо Ли

Туман накрывал горы, леса и дороги, так что Горностаю казалось, что он шагает через нарисованный пейзаж. Вот сейчас он пройдет еще немного — и в белесом небе покажется из-за высокого утеса столбик каллиграфических иероглифов, нарисованный прямо в воздухе…

Но из тумана выплывали навстречу только квадратные, со скругленными верхушками, плиты верстовых столбов, похожие на забытые надгробия.

А в лицо дышал сырой ветер.

Наконец, после поворота ему открылся вид на столицу уезда. И Горностай невольно остановился — этот город оказался неожиданно огромным.

Словно огромный пруд, город растекался по открывшейся долине, и казалось, что ему нет конца и квадрат длинных стен с башнями по углам едва его сдерживает.

Было заметно, что некогда этот город пытались строить по единому плану, можно было даже разглядеть шесть главных проспектов и низкие внутренние стены между районами. А уже внутри них — сплошная застройка, бесчисленное множество покатых крыш. Издалека они были похожи на дубовую кору.

От этого зрелища невольно пестрело в глазах, и только горный туман немного сглаживал впечатление от панорамы.

Горностай попытался разглядеть дворец губернатора, чтобы сориентироваться в этом хаосе. Но то тут, то там взгляд натыкался на большой дом какого-то большого человека, и каждый из них мог быть дворцом — еще из тех времен, когда город был только основан.

С тех пор — Горностай был уверен, что прошло всего лишь несколько столетий, — в городе стало больше влиятельных людей.

Но выросла ли вместе власть губернатора? Или осталась прежней и казалась теперь такой же маленькой, как его дворец на городской панораме?

Такое подозрение было. Но выводы делать еще рано.

К тому же в глубине души ему совсем не хотелось изучать и делать выводы. Какая разница, кто силен, а кто слаб в этом городе до тех пор, пока на его улицах не дошло до беспорядков?

Горностаю хотелось хотя бы в этот раз просто войти в город, осмотреться, закупиться припасами, узнать новости. Как делают это десятки тысяч других, обычных путешественников.

«Но у меня это, как всегда, не получится, — подумал Горностай, продолжая свой путь. — Слишком много силы я собрал».

Может быть, это и есть одна из причин, по которой участники не добираются до Небесного Турнира? Им просто надоедает решать чужие проблемы?

«В таком случае, — решил Горностай, — я буду идти до конца. Даже если на этом неведомом Небесном Турнире я окажусь единственным участником. Кто знает, может, испытания по дороге и есть часть Небесного Турнира?»

Если это так, то, получается, Небесный Турнир уже начался. А значит, и все, что должно случиться вместе с его началом, тоже начало проявляться в этом безбрежном мире.

Как же повезло жителям города, что они об этом не знают!

Его ступни уже ощутили, как дорога начала спускаться вниз. А взгляд отыскал нарядную башенку с красной черепицей, что венчала ближайшие городские ворота.

Конечно, все расстояния в горах обманчивы. Но и Горностай умел кое-что. Так что он собирался добраться до них вскоре после полудня.

Почему-то захотелось глотнуть красного чая. Желание налетело внезапно, как утренний ветерок, и теперь даже почти прямоугольные плиты почтовых столбов по обочинам казались похожими на плитки прессованного чая. Неутомимый путешественник гнал от себя этот непрошеный образ, но проклятые бодрящие плитки роились вокруг сознания, словно назойливые мухи.

Это несколько мешало логически мыслить.

Подошвы еще ощущали спуск, но голова понимала: идти осталось немного. Застава возле ворот была уже как на ладони. Огромные тяжеленные ворота, окованные бронзой, с двумя приземистыми башенками по сторонам. Построенные наспех, они едва ли выдержали бы серьезную осаду — но кто решится осаждать такой большой и влиятельный город?

Судя по движению на башнях, его тоже заметили. Запертые ворота выглядели почти неприступными, но Горностай не сбавлял шаг. Возможно, его не пропустят сразу, но обязательно заметят и выйдут навстречу.

И он не ошибся.

В воротах открылась калитка, снаружи совсем неразличимая. Вышли четыре стражника и капитан, в кожаных доспехах и с особыми копьями, которые правильнее было бы назвать даже не алебардой, а цзи, на местный манер. Такими неудобно действовать в помещении, но они хороши в открытом поле и чтобы сталкивать кого-то со стен. Как бы ни был противник искушен в фехтовании, такая штука просто не подпустит его достаточно близко.

Особенно если они действуют слаженно.

Стражники построились квадратом, а посередине стоял капитан. Его бамбуковое копье было скорее ритуальным, с красным флажком, а на шлеме поблескивала бронзовая кайма. Его лицо было серым и суровым, словно у хорошо откормленной сторожевой собаки.

Сразу видно, что они заподозрили в пришельце человека, искушенного в магических искусствах. И поэтому даже не пытались схватить — потому что понимали, что, скорее всего, так просто это сделать не получится.

Горностай тоже остановился. Он не мог, конечно, знать их мысли, но примерно представлял, кого они видят: долговязого, еще молодого на вид варвара с длинными, завязанными в хвост светлыми волосами, светлой кожей, в дорожной накидке и с посохом в руке. Одежда выглядит добротной, а перевязь дорожного мешка подложена широкими полосками ткани — однако странно, что такой зажиточный варвар от города к городу шагает пешком.

— Кто ты такой? — спросил капитан.

— Зовусь я Горностаем. Происхожу из северных варваров. Хожу по дорогам, стараюсь отыскать путь.

— Однако ты вызываешь подозрения.

— Что во мне подозрительного?

— У тебя неплохо отросшие и подозрительно чистые волосы, — произнес капитан.

— Блуждая среди рек и озер, всегда найдешь время, чтобы искупаться и помыться.

— Но сейчас раннее утро, а ты пришел издалека. Где и когда ты побрился?

— В походных условиях.

— Я тебе не верю.

— Если я скажу, что я достаточно овладел потоками жизненной энергии, что могу уже не тратить время на бритье, вы мне все равно не поверите.

— Разве с помощью внутренней алхимии это возможно?

— Если с помощью внутренней алхимии можно достичь бессмертия, то почему бы не достичь для начала свободы от необходимости бриться?

— Про бессмертных я слышал, а вот про мужчин, что обходятся без бритья, — нет, — заметил командир. — И в то же время мне очевидно, что ты не переодетая женщина. И на узколицых пустынных всадников, у которых не растет борода, ты не похож. Уж не заделался ли ты бессмертным?

— Все бессмертные с чего-то начинали.

— Если они вообще существуют.

— Но я же существую. И мои щеки гладко выбриты.

— Твое объяснение звучит странно.

— Предложите менее странное.

Офицер задумался. Было видно, что ему, военному в низком чине, дается это занятие нелегко. Наконец, он сказал:

— Возможно, ты демон.

— Ваша догадка может быть и верной, и неверной, — со спокойным достоинством ответил Горностай.

— Ты что — сам этого не знаешь?

— Это вопрос философский.

— Ну так пофилософствуй, если умеешь.

— Вся проблема в том, что мы не знаем, кого называем демонами, — со спокойным достоинством ответил Горностай. — По моему опыту, демонами называются существа, внешне похожие на людей, у которых внутренние энергии приняли совсем странные формы. Они далеки от обычного человека, но также далеки от бессмертия.

— Ты рассуждаешь со знанием дела, — заметил капитан.

Горностай подождал, но других слов не последовало. Тогда он ответил:

— Я не демон и никогда им не был. Напротив, я следую Пути. Пожалуй, делаю это даже более упорно, чем обычные люди. Потому могу понимать и демонов.

— И какое у тебя занятие? В какое сословие записан?

— Я следую Пути. Как варвар, я не достоин быть принятым в подданство того императора, которого признают в вашем городе. А значит, чин мне тоже не положен.

— В нашем государстве, несмотря на все неурядицы, нельзя просто следовать Пути. И в наш город запрещено пропускать безродных бродяг, у которых нет ни занятия, ни сословия. Даже разжалованный генерал становится крестьянином.

Горностай отметил про себя, что это совсем не мешает городу разрастаться. А потом спросил:

— И какое же сословие признает ваш город для чужеземцев вроде меня?

Он решил не упоминать Небесные Ворота — пользы от них не будет, только еще больше запутаемся.

— Невольники, разумеется, — все тем же суровым и бесстрастным голосом ответил капитан.

— В таком случае ближе всего к правде будет назвать меня ученым.

— И каков же твой ученый ранг?

Горностаю показалось, что в левое ухо укололо фальшивой нотой. Он знал это чувство: оно означало, что он опять не понимает каких-то реалий здешнего государственного устройства. Здешний язык уже давно был родным для нашего странника, но все равно наш герой постоянно попадал в какие-то неизведанные места вроде вот этого. Вроде бы ясно, что от него хотят, — и совершенно непонятно, как положено это делать.

— Вы хотите узнать, какие науки я изучаю? — осторожно спросил он.

— Я хочу узнать, чин какого ранга ты носишь и какая из Академий тебя в этот чин произвела? Раз ты ученый, то тебя должны были признать другие ученые.

— Я ученый бродячий. Нет у меня ни дома, ни Академии. К тому же, я слышал, после очередных беспорядков не все из столичных Академий уцелели.

— Тем выше уважение к мнению Академий уцелевших.

— Я еще не добрался до столицы. И продолжаю совершенствоваться в науках, пока я в пути. На языке моего народа таких называют независимыми экспертами. Но я был послушником в знаменитом монастыре, постигал там магию и алхимию. Там могут за меня поручиться, и даже свиток с печатью выдали.

— Странный выбор наук для ученого мужа, — капитан произнес это таким тоном, что стало ясно: свиток показывать ему бесполезно. — Не поэзия, не история, не математика. Я уверен, что даже каллиграфия была только боевая.

— Я постигал это все, чтобы путешествовать в безопасности. На дорогах сейчас тревожно, в каждом уезде какие-нибудь мятежники.

— И кому ты собирался служить с этими знаниями?

— Особенно никому. Я, признаться, с детства мечтал стать монахом, но только в традиции Просветленного.

Горностай не стал уточнять, что его детство прошло очень далеко отсюда — так далеко, что для просвещения тех мест потребовался другой Просветленный. Там, в немыслимо огромных городах, стояли многоэтажные дома, похожие на гигантские кирпичи, а добраться туда можно только через Небесные Врата в краю говорящих тигров, и никто не знает, когда они откроются в следующий раз.

Там началась его жизнь. Но после стольких лет и дорог те места все больше казались ему чем-то далеким, почти сказочным.

— И что же привлекало тебя в монашеской жизни? — продолжал капитан.

— Разве для вас это что-то значит?

— Твоя искренность, открытость и готовность отвечать на вопросы — вот что для меня много значит.

— Мне казалось, что это очень интересно: живешь среди тропической растительности, медитируешь, постигаешь Путь.

— Разве монахов интересует Путь?

— Всех интересует Путь.

— Но почему ты сам сейчас не ищешь Пути в монашеском уединении?

— Настоятель монастыря отказал мне в посвящении. Он сказал, что монахов сейчас избыток. А тот, кто ищет подлинного служения, пусть идет в мир. Я, конечно, возражал, говорил, что хочу быть ближе к учению. А он как отрезал: учение не заканчивается за воротами монастыря. И по ту, и по эту сторону стен учение остается совершенно таким же истинным. Я просил соизволения стать хотя бы бродячим монахом, чтобы носить рясу и вызывать меньше вопросов. Однако и в этом мне было отказано.

— Что это за монастырь такой, где так хорошо учат?

— Если это имеет значение — я обучался в монастыре Белой Лошади.

Горностай был уверен, что для капитана это название — пустой звук. Или что-то далекое и сказочное, вроде небесных садов. Вопросы государственного устройства были ему явно ближе, а монастыри оставались не больше чем частью государства.

Но капитан явно услышал что-то неподобающее. Он нахмурился и сурово произнес:

— Твой монастырь Белой Лошади — место сомнительное. В тех краях многие склоняются на сторону одного из мятежных генералов, разбойнику по имени Красная Панда. Ты что — связался с мятежниками?

— Такое вполне возможно, — Горностай никогда не спорил с военными: он еще в детстве усвоил, что победы в подобном споре не достичь, а вот проблемы неизбежны. — Я не расспрашивал других послушников о том, что они думают о мятежниках. Мои дни проходили в учении и тренировках.

— Плохо не то, что среди послушников попадаются сторонники мятежа, — сказал капитан. — Плохо то, что такие есть и среди администрации монастыря. Я не уверен насчет настоятеля, но сообщения об изменниках не оставляют ни малейших сомнений. Этот монастырь — гнездо измены!

— Нет причин удивляться тому, что мятежники Красных Повязок стремятся изучать пути военной стратегии, — осторожно ответил светловолосый. — За годы борьбы они должны были усвоить: если они не смогут превзойти своих противников — им не достигнуть победы. Вот и подбирают знания где придется.

— Понимаешь ли ты сам, насколько преуспели мятежники? — насмешливо осведомился командир. — Ты не мог не увидеть, когда путешествовал по нашим дорогам, — государство распалось. Путь утерян, благодать рассеялась. Мы живем в эпоху позора!

— Я не могу одобрить мятежников, но я могу их понять, — как можно спокойнее отвечал Горностай. — Полководец Красная Панда, я полагаю, планирует на исключительную глубину, до мятежа он был одним из самых прославленных полководцев. Его стратегия весьма разумна. Ему мало нанести войскам императора одно или два тяжелых поражения — он собирается одержать окончательную победу. Его подручные разделяют эту идею. Красные Повязки могут казаться почти варварами, но ими руководят люди искусные и проницательные, многие из них сами были офицерами императорской армии. Они знают, что полководец, который положился на грубую ошибку противника, — допускает грубую ошибку уже сам.

— Ты, я вижу, не зря обучался в монастыре. Усвоил кое-что из стратегии.

— Усвоил достаточно, чтобы защитить себя, и недостаточно, чтобы навредить вашему городу.

— Ты варвар. У тебя нет подданства, чина и прошлого.

— Если бы они у меня были, я не был бы варваром.

— Но есть ли способ нам проверить твои слова?

— Попробуйте испытать их делом.

Капитан не стал спорить. А просто подал едва заметный знак, который мог показаться просто случайным жестом. Но солдаты заметили и отреагировали заученным маневром.

Те двое, что стояли ближе, бросились по диагонали, отрезая путь вправо и влево. А те двое, что были поодаль, бросились прямо на него.

Убегать можно было только назад. На это и был расчет. И потому Горностай бросился вперед, прямо на капитана.

Капитан, конечно, предполагал, что такое возможно. Но явно оказался не готов к контратаке. Горностай уже приблизился наполовину, когда капитан все-таки попытался заслониться копьем. Его движения были натренированными и достаточно ловкими. Он держал копье по диагонали, словно перечеркивая свое тело, и выставив острый край вперед, словно жало, чтобы и преградить путь, и остановить нападение.

Но Горностай отреагировал быстрее. С необыкновенной ловкостью, какой не ждешь от человека такого роста, он бросился на землю и проскользнул под древком копья и перекатился дальше, оказавшись за спиной у противника. И прежде чем капитан и тем более его подчиненные успели понять, что случилось, Горностай уже вскочил на ноги у него за спиной, подхватил бамбуковый посох, невесть каким образом пролетевший преграду, и легонько коснулся спины командира кончиком посоха.

Солдаты бросились было на выручку.

Но чужеземец не тронулся с места. Он стоял неподвижно, как статуя, замерев на пороге смертоносного удара, — но удара так и не случилось.

И солдаты тоже невольно остановились.

2. Чайный дом у Шепчущих Сосен

Все те же люди, что и раньше, стояли под городскими воротами: капитан, четверо солдат и варвар со светлыми, завязанными в хвост волосами.

Но теперь их положение сильно изменилось.

Аккуратный квадрат солдат распался, теперь они стояли редкой толпой и с удивлением взирали на открывшееся зрелище. Варвар был между капитаном и воротами, его посох замер возле позвонков капитана.

И теперь Горностай находился ближе всех к городу. Пусть даже ворота и оставались пока для него закрыты.

Капитан оставался единственным, кто так и не сдвинулся с места. Только теперь он не излучал власть и уверенность, а просто стоял, как столб, прямо на пути удара.

— Достаточно ли того, что случилось, чтобы убедить вас в моем мастерстве? — спросил варвар. Он говорил во все той же манере просителя, вежливого, но непреклонного.

— В реальном бою я не стал бы торчать неподвижно, — заметил капитан, не поворачивая головы.

— В реальном бою, — отозвался Горностай, — вы все были бы уже мертвы.

— Как ты сумел это сделать, если ты не демон? — даже потенциально убитый, капитан сохранял суровый голос и непреклонный вид.

— В вашей стратегии не было ошибки, в моей контратаке не было особой хитрости. Просто я оказался быстрее.

— Человек не способен двигаться так быстро. Особенно такой здоровенный, как ты.

Сам капитан был, конечно, тоже немаленький. Но Горностай решил не трогать этот вопрос.

— Все дело в том, что у меня просто очень быстрая реакция, — пояснил он. — Я очень быстро реагирую и использую самые удобные движения. От этого тоже можно защититься — но не предсказать.

— Я тоже долго тренировался. А теперь и сам тренирую. Мои глаза все видели, и твоим словам, варвар, их не обмануть. Это необычайно быстрая реакция. Людей с настолько быстрой реакцией не бывает. Как ты смог ее добиться? Можешь ли передать свое мастерство?

— Как вы уже сказали, все дело в тренировках. Мой учитель уже обладал подобной реакцией. Так что мне оставалось только услышать про этого учителя и поступить к нему в ученики. А дальше — только усердно тренироваться.

— Это ложь! Любой, кто практикует боевые искусства, знает: скорость реакции — это одно из немногих боевых качеств, тренировать которые невозможно!

— Невероятные учителя тем и невероятны, что способны совершать невозможное.

— И кто же был твой невероятный учитель?

— Я могу сказать, его имя Джек Ричер. Однако в вашей провинции могли и не слышать об этом мастере.

— Расскажи-ка об этом мастере Джеке Ричере. У него варварское имя. Насколько я понял, он жил где-то неподалеку от твоей страны, и мы туда добраться не можем. И все-таки поведай, как ты сделался его учеником?

— Книги с описаниями его странствий и побед свободно продаются по всей стране, из которой я родом. Вот я и заинтересовался.

— В твоей варварской стране есть книги?

— Я скажу даже больше: в моей варварской стране бывают даже и города!

— Это делает честь вашей державе. Хотя, по моим наблюдениям, в городах многие люди отлынивают от военной службы. Думаю, что стража вечно будет их защищать.

— Есть в городах и те, кто убегает при виде стражи, — осторожно заметил Горностай.

Он уже хорошо изучил нравы здешних людей. Да, в городе жило не меньше сотни тысяч жителей. Но в стране тлела распря. И в минуту опасности едва ли все жители будут сражаться за его стены. Слишком многие понадеются наловить рыбки в мутной воде… или просто будут уверены, что их и в этот раз пронесет.

— Мелких воришек мне не жалко, — с презрением произнес капитан. — Они все равно что сорная трава: как бы их ни драли, со временем новые вырастут.

— Согласен с вами. Однако мой путь начался в городе. Я жил в городе много лет, и это был очень большой город, один из величайших. А сейчас странствую там, где можно отточить мастерство, — между рек и озер, среди гор и потоков.

— Так, может, и пойдешь странствовать себе дальше?

— Мой путь привел меня к вам.

— Думаешь, в нашем городе живут великие мастера?

— Думаю, в вашем городе живут люди, которым пригодится мое мастерство.

— Пока ты показываешь только мастерство в увиливании от ответов.

— Ну, не говорите, — Горностай едва заметно улыбнулся, — видели вы и другое мое мастерство.

— И все-таки: как ты ему учился?

— Я уверен, что вы слышали про этот способ обучения, но не могу быть уверен, что вы его видели.

— Скажи — и я тоже скажу.

— Овладеть подлинным мастерством непросто. Старый Мудрец говорил так:

«Если бы Путь можно было подносить в дар, каждый поднес бы его своему государю.

Если бы Путь можно было передать, каждый передал бы его своим родителям.

Если бы о Пути можно было поведать другим, каждый поведал бы о нем своим старшим и младшим братьям.

Если бы Путь можно было вручать другим, каждый вручил бы его своим сыновьям и внукам.

Но если мы заглянем в летописи, то убедимся: подобного не происходит».

— Я вижу, что ты умеешь читать и даже читал кого-то из совершенномудрых древности. Приятно слышать, что и у варваров бывают достойные книги. Но что ты скажешь своими словами?

— Чтобы постичь путь учителя, ученик старается постичь не только его слова, но и его жизнь. Поэтому ученик селится у учителя, носит ему хворост, помогает в хозяйстве, ест с ним одну еду и пытается следовать не только словам учителя, но и самому образу его жизни, тем деталям его мастерства, которые ускользают от самого учителя. И так, со временем, он пропитывается мастерством и начинает, сам не понимая до конца как, повторять достижения учителя. И напротив — оказавшись вдали от учителя, полезно представлять его на своем месте и пытаться поступить так, как свойственно для него.

— Достойный метод! Жаль, мало кому доступен и еще меньше тех, кто ему следует. По книгам делать такое, думаю, особенно непросто. Почему же ты отправился сюда, а не к человеку, которого называешь учителем?

— Открылись Небесные Врата. И я этим воспользовался.

— Но ты мог отправиться и к учителю. Кто знает, может быть, от его уроков ты достиг бы такого могущества, что смог бы открыть эти Небесные Врата самостоятельно.

— Боюсь, в обучении я достиг предела. С тех пор как величайший Сяо Ли сражен тяжким недугом, он стал поручать часть своих мистерий своему брату, которого зовут Ен. Но их потоки энергии оказались не очень совместимы. Когда они объединили усилия, их совместная сила оказалась слабее, чем та, что показывали они по отдельности. Так что учиться там, прямо скажем, теперь нечему.

— Ты на что-то намекаешь?

— Рассказываю как есть. Какой намек вы расслышали в моих скромных словах?

— Зачем тебе знать, что я слышу и чего не слышу?

— Если у вас возникло какое-то подозрение, я спешу его опровергнуть.

— Ты узнаешь это в положенное время. А пока — проходи!

Капитан отступил в сторону и сделал знак копьем. Внутри башни заработал какой-то механизм, и городские ворота распахнулись. В проходе царила сырая темнота, но ловушек не было заметно.

Но Горностай не тронулся с места.

— Вы остерегались меня, — напомнил он, — нападали на меня, а теперь открываете мне ворота. Но почему?

— Думаю, мы все равно не смогли бы помешать тебе проникнуть в город. Твое искусство велико, варвар. Не заставляй нас применять против тебя армию! Напротив, следуй верному пути — и ты всегда получишь наше содействие.

— Но что означает в вашем городе «следовать верному пути»?

Капитан усмехнулся:

— Никто не ожидает от варвара исполнения ритуалов. Но один монах говорил мне, что это просто: твори добро, избегай зла.

— Такое просто сказать, но непросто исполнить.

— Монах сказал мне и об этом тоже. А теперь — проходи!

И Горностай вошел в проход внутри башни.

* * *

Мостовые внутри городской стены оказались неожиданно широкими. На главной магистрали смогли бы разъехаться пять колесниц, так что дома уже на другой стороне улицы терялись в сыром тумане, а если посмотришь вперед, казалось, что дорога тает во мгле. И казалось, что если ты пойдешь в ту сторону, то и сам, быть может, растаешь.

Но Горностай все-таки смог отыскать назначенное ему место — чайный дом у Шепчущих Сосен.

За годы, прошедшие с того времени, как его увидел Северный По, который и описал это место Горностаю, оно почти не изменилось — длинный одноэтажный дом из белого кирпича, просевший посередине, и походило скорее на склад. И только вывеска перед входом напоминала, что здесь чай пьют, а не только хранят. И даже три из Шепчущих Сосен сохранились и торчали из-за чайного дома, словно три воткнутых бамбуковых меча.

Горностай шагнул внутрь.

В просторном полутемном и сыром помещении было довольно многолюдно. Квадратные кирпичные столбы поддерживали крышу, а под ними за исцарапанными столами местные жители пили чай, играли в игры и обсуждали последние новости. Журчали струи чая, стукали по столу пиалки и камни и звонко щёлкали по доскам черные и белые камешки, создавая особую музыку, простую и непостижимую.

Тем не менее свободных мест хватало — во многом из-за привычки местных жителей кучковаться и тесниться.

Подошла служанка, молодая и степенная, в синем платье. Поклонилась, скорее формально, и замерла в ожидании распоряжений.

— Мне посоветовал это место один северный варвар по прозванию Северный По, — заметил Горностай. — Но вы, скорее всего, уже и не помните этого человека.

— Я отлично помню, что никогда не слышала про человека с таким именем, — с достоинством ответила девушка.

— Вы могли помнить его под другим именем. Северный По сменил себе имя, потому что оно совпадало с именем одного из мятежных полководцев, и удалился в степи, чтобы жить кочевым укладом, вместо того чтобы состоять на службе.

О том, что Северному По было настолько не по душе то, что он видел в Поднебесной, что он сбежал не просто в степь, а в монастырь, Горностай уточнять не стал. Если это имя притягивало проблемы — пусть оно притянет их только к нему. Северный По и так уже навоевался.

— Сейчас многие стыдятся своих имен, — последовал ответ. — Я вот слышала, что в прежние времена, когда было яснее, кто правит, а кто подчиняется, особым законом запрещалось писать иероглиф, который был частью имени правящего императора. В те времена еще жило достаточно магов, что практиковали магию каллиграфии и были достаточно сильны, чтобы использовать даже просто записанное имя против его хозяина. Но пострадали тогда не колдуны, а придворный историк из-за того, что работал ночью, потому что в ту ночь император умер и тут же, еще до рассвета, чтобы предотвратить возможные мятежи, взошел на престол его принц-наследник. Так что запретным стал уже другой иероглиф. И вот с утра придворный историк вошел в зал аудиенций, чтобы доложить о результатах своих изысканий, положил у ног нового императора страницы с недозволенными знаками — он был настолько охвачен мыслями о делах древности, что даже не обратил внимания, кто, собственно, на престоле. Тут-то его и схватила бдительная стража!

— Этот прискорбный случай может многому нас научить, — Горностай не был уверен, что понял намек до конца, но на всякий случай посоветовал сам себе быть поосторожней.

— Скажите, какой чай вы бы хотели сегодня отведать?

— Вид у меня варварский, а вкусы тоже варварские. Дайте-ка мне добротного и ароматного красного чая, если он у вас есть. Я слишком устал для тончайших бирюзовых улунов. Это северный город, я знаю, здесь должны водиться темные чаи.

— Вам, варварам, следует все же уделять больше внимания тонкому зеленому чаю. Ваш дух необуздан, а чувства грубы. Все из-за разлада в жизненных соках. Приведите соки в норму — и вам не придется больше странствовать.

— Странствовать — это то, для чего мы рождены. И люди, подобные нам, бывали во все времена — ведь начал же кто-то делать красный и черный чай. А значит, были и те, кому такое было по вкусу.

— Я слышала, красный чай появился из-за того, что у одного купца перепрела забытая всеми партия чая. И он догадался высушить эту массу в печи и продавать варварам, выдавая за чай изысканного вкуса.

— Кто знает. Быть может, мы, варвары, тоже появились по какой-то случайности. Вот почему нам по вкусу этот случайный чай. Варвары находят свое место в Поднебесной, а за красным и черным чаем мы готовы идти через реки и перевалы. А значит, за этим стоит своя гармония. Я готов платить за красные чаи не меньше, чем за голубые.

— Если так, то мы можем вам подать чай на самой лучшей воде из горных источников. С темными чаями сорт воды ощущается не так сильно, но в древности, когда сортов чая было меньше, а времени — больше, подлинные любители искали особую воду, а не особый сорт чая.

— Это как раз то, что мне нужно.

Служанка ушла, ступая с хозяйским видом. А Горностай еще раз огляделся.

Голые стены с деревянными перекладинами и грубые из пестрого кирпича, между ними старые столы, а за ними — пестрый народ. Служанка, которая тоже нахваталась ученых цитат. Крики с улицы, варварски-черный чай в древнем чайнике, который ему сейчас принесут. Во всем этом было какое-то очарование старины — не самая лучшая чайная даже в этом городе, но точно одна из лучших.

Его внимание привлек другой варвар, что сидел по другую сторону от центрального прохода.

Был он неопределенного возраста, где-то между тридцатью и пятьюдесятью, обожженный солнцем и обветренный ветрами сотен дорог, в серо-коричневом путевом халате и с короткой щетиной на не так давно выбритой голове, а над ушами можно было разглядеть синие татуировки. Не толстый, а скорее кряжистый, с брезгливым выражением на губастом лице, он пересчитывал монеты. Наконец, видимо, довольный результатом, он ссыпал их в мешок. И, даже не обращая внимания на старинный глиняный чайник с иероглифом, который как раз ставила перед ним та самая служанка в синем платье, достал здоровенную трубку и принялся ее разжигать.

— Простите, но у нас не курят, — заявила служанка. — Запах влияет на вкус чая.

Варвар в коричневом как ни в чем не бывало выпустил первое колечко и, прислонившись спиной к кирпичной колонне, положил босые грязные ноги на стол.

— Что вы делаете?!

— Пьяная, что ли? — проворчал варвар, не выпуская трубки.

— Нельзя ноги на стол ставить!

— Ты иди, не стой, тебя другие клиенты ждут, — и выпустил ей в лицо кольцо едкого, как деготь, дыма.

Служанка так и замерла столбом. Похоже, с такой наглостью ей сталкиваться еще не приходилось.

Варвар с татуированной головой смотрел на нее чуть насмешливо и ноги со стола не убирал.

Они бы еще долго так разглядывали друг друга, но тут в воздухе послышался свист и прямо по затылку татуированной головы ударил бамбуковый посох.

Варвар, очевидно, этого не ожидал и попросту свалился набок, стукнувшись трубкой о пол. Послышался треск, на каменные плиты посыпались искры, а сам варвар вскрикнул.

Потом сплюнул чубук трубки, поднялся и рукавом халата вытер с подбородка струйку крови.

— Кто ты такой и что тебе надо? — смог спросить он.

— Я предположил, что в ваших родных местах принято курить за чаем и класть ноги на стол, — спокойно ответил Горностай, между тем продолжая держать посох наготове и чуть отодвигая левую ногу, чтобы стоять устойчивей. — Так вот, я вспомнил обычай моих родных мест — размахивать посохом, ожидая, прежде чем мне принесут чай. Это тоже никому не мешает. Но я все равно прошу прощения, если мои безыскусные движения все-таки помешали вам насладиться здешними чаями. Вы можете продолжать курить, а я пока буду продолжать танцевать.

Варвар посмотрел угрюмо, а потом одним движением выхватил из ножен, что лежали под тем самым вещевым мешком, длинный, но легкий клинок.

— Мое имя Бунди, — сурово произнес он. — Ты знаешь, что сейчас ты умрешь?

— Меня называют Горностаем, и я знаю, что я все еще жив, — отозвался Горностай и приготовился отражать ответную атаку хамовитого варвара.

3. Поединок двух варваров

Разговоры в чайной постепенно затихали — словно вода, которая стекает из откупоренной бочки. И только теперь Горностай ощутил, насколько просторно в чайной. Здесь было где разгуляться…

Стихали разговоры, игры остановились.

Все посетители чайного дома у Шепчущих Сосен оставили свои развлечения, потому что появилось развлечение более интересное — схватка Горностая с наемником Бунди.

Никто не заметил, с чего началась их распря, и едва ли они понимали, кому из варваров надо симпатизировать. Было ясно одно: им будет на что посмотреть.

Но даже в эту напряженную минуту все вели себя тихо и относительно благопристойно. Все-таки публика здесь собиралась с достатком и немного респектабельная: мелкие чиновники, торговцы, справные ремесленники. И все-таки это здесь пили чай из чашек, а не дешевое вино из кувшинов, соревновались в стратегических играх, а не в пьяном кидании стрелами в кувшин, и сам чайный дом располагался в месте скромном, но привлекательном, а не за поворотом гнилого топкого переулка.

Почти каждый из тех, кто был в публике, что-то слышал о великих мастерах боевых искусств и, особенно, когда сам был подростком, мечтал когда-нибудь таким стать. Самое интересное (и обидное) было в том, что энергия — одна на всех и каждый, даже варвар, мог оседлать ее потоки. А значит, у каждого был шанс войти в эту силу.

Но это требовало и полной самоотдачи.

Тонкое искусство мордобоя и зарубания насмерть в чем-то подобно письменности: установленные знаки были одни на всю Поднебесную, однако их было так много и их связи были настолько сложны, что между человеком образованным и необразованным была настоящая пропасть, хотя сколько-то самых простых знаков умел разобрать почти каждый.

Для среднего человека идти дальше особого смысла не было. Здесь, в Поднебесной, многие напрягают силу, немногие напрягают ум — и те, кто напрягает силу, служат тем, кто напрягает ум. А значит, можно прожить, пускай и на дне общества, даже не зная ни одного иероглифа. Вести учет имуществу зарубками, завязывая на память узелки, развлекаться историями бродячих сказителей, а мудрость черпать у Земли, Неба и бродячих бритоголовых монахов, что одеты в варварские оранжевые одежды. И не рисковать случайно прочитать что-то, что предназначено для чужих глаз, — и лишиться головы, просто для верности.

Применения в работе на земле и ремеслах у этих познаний все равно не находилось, а вот проблемы так и слетались на голову человека, который узнал лишнее.

Поэтому тот, кто действительно брался за дело, посвящал этому годы и годы, можно сказать, выстраивал жизнь вокруг избранного искусства либо до конца своих дней скрывал свои знания.

Потому что профана, который стал бы хвастаться силой перед настоящими мастерами боевых искусств, немедленно поставили бы на место — хватило бы пары ударов. И профана, который стал бы хвастаться знанием двух тысяч школьных иероглифов перед теми, кто был способен управлять погодой одним искусством каллиграфии, немедленно подняли бы на смех — хватило бы двух взмахов кистью.

Почти все те немногие, кто был по-настоящему грамотным, служили чиновниками или были бывшими чиновниками, что удалились на покой и подрабатывали, обучая чужих детей.

И почти все те немногие, кто действительно что-то стоил в боевых искусствах, состояли в обществах, которые называли на старый манер ю-ся — боевые союзы решительных удальцов, что искали себе применение в лабиринтах больших городов или, напротив, как говорили в те времена, «странствовали среди рек и озер» в поисках приключений и наживы. Обычно они нанимались к влиятельным кланам или просто брали под охрану целый квартал, защищая его от произвола богачей, глупости чиновников, но чаще всего — от других таких же ю-ся, как они сами.

Этот Бунди, несомненно, был одним из ю-ся — либо достаточно сильным, либо достаточно наглым, чтобы разгуливать в одиночку. А значит, публике будет на что посмотреть!

Пусть мастерство осталось мечтой, но интерес все равно жил, где-то на самом донышке сердца. И сейчас эти люди готовились смотреть на то, кем они могли быть, готовые увидеть то, что ожидало бы их самих, если бы они выбрали другой путь: решительный триумф одного и сокрушительное поражение другого.

Потому что, как любил говорить легендарный разбойник Хан, когда его еще не успели нанизать на копье: «Вы оказались здесь потому, что сами выбрали, кем вы станете».

Итак, Бунди стоял с клинком наготове. Клинок довольно дорого выглядит, он бы сгодился молодому аристократу. Но не особо вязался с крепкой, но не слишком впечатляющей походной одеждой. Видимо, этот человек из всех наук ценил только убийство и готов был по-настоящему тратиться только на оружие.

Горностай решил для начала оценить противника.

Такой может быть очень опасен даже для искушенного бойца. От него можно ждать и совсем неожиданных, подлых приемов. Также он может применить в бою какой-нибудь старинный прием, забытый в школах больших городов, но сохранившийся среди варваров, — может, это будет прием не самый лучший, но зато непредсказуемый. Таким не выиграть войну, но дуэль — можно.

Однако так вышло, что Горностай уже видел, как ведет себя этот человек, когда не берется за оружие. И, кажется, нащупал трещину в его стратегии.

Для Горностая было уже очевидно, что бунтарство этого варвара очень низкое и банальное. А значит, и мастерство у подобного дебошира всегда будет с изъяном.

Да, он был из тех, кто не боится сражения. Уже это давало Бунди серьезное преимущество. Однако этот довольно быстро понял, что окружают его люди, которые сражений боятся. И вместо того чтобы их оберегать, он пошел путем человека низкого: начал добиваться своего, сознательно вызывая на стычку. Он знал, что противник, скорее всего, уступит, потому что он-то сражения боится. А даже если не уступит — Бунди был готов к драке. Упорные бойцы вроде Горностая во все времена встречались редко.

Как было сказано в несравненном Трактате Девяти Мудрецов, который Горностай читал еще в монастыре, «когда коварные замыслы гнездятся внутри, то и чистейшая белизна оказывается нечистой, а разум и благо утрачивают цельность». Не было сомнений, что этот Бунди склонен к коварству — а значит, его разум утратил цельность. Для искусного придворного интригана это не проблема, но в бою — смертельно опасно.

Именно поэтому он пропустил удар Горностая — и все равно был уверен, что не пропустит другой, смертельный удар.

Какую стратегию он применит? Было очевидно, что человек вроде Бунди живет на энергии Молнии, действует всегда импульсивно и нередко смертоносно. Главная сила таких людей — в их непредсказуемости. Удары таких бойцов редкие, но точные и кинжально-острые, в них выбрасывается вся сила.

Но он в то же время низок и коварен. А значит, мог вильнуть в любую сторону, кроме, пожалуй, Дерева — стихии, которая противоположна и недосягаема для людей Молнии. Впрочем, как раз этой стихии они как раз и не боятся, потому что уверены, что Молния подожжет любое Дерево, а на территории стихии Огня они уж с противником точно разберутся.

Поэтому Горностай не искал в поведении Бунди большой стратегии, а просто принял стандартную оборонительную стойку с посохом, выставленным как копье.

— Где ты подобрал эту палку, бродяга? — осведомился Бунди с таким презрением, как если бы сам происходил из императорской семьи и, сколько себя помнил, брал еду только серебряными палочками искусной работы.

— Ей пользовался один древний герой. И я одобряю его выбор.

По клинку Бунди поползли волны энергии. Похоже, этот головорез что-то понимал в культивации. Причем был настолько уверен в своем понимании, что готов был показывать это случайным зрителям и использовал даже в кабацких драках.

— Еще не поздно драться на кулаках, — напомнил Горностай.

— Для тебя все уже поздно, длинноволосый, — прорычал наемник и, еще не закончив фразы, бросился на Горностая.

Внезапность и энергия, что бежала по клинку, — это были главные его преимущества. Потому что только так он мог достать противника — посох или копье, как ни фехтуй, длиннее кинжала, и просто так их перерубить не получится.

Но у Горностая были наготове свои хитрости.

Сначала он действительно сделал вид, что собирается остановить Бунди посохом. Но как только наемник был уже так близко, что можно было пытаться его уколоть, Горностай вдруг поддел ногой стол и швырнул его вместе с пиалками недопитого чая прямо под ноги своему противнику.

Бунди споткнулся, чудом удержал равновесие, а потом с размаху рубанул по столу.

Дерево под ударом вспыхнуло, запахло гарью и дымом. Стол развалился на две половины с тлеющим краем, а чашки звонко сыпались на пол.

Но Бунди даже не посмотрел в их сторону. Одним прыжком он перемахнул через разрубленный ствол и продолжил атаку.

Оружие у него, конечно, было мощное. Горностай пустил по бамбуковому стволу еще больше энергии, стараясь заворачивать ее в структуру Металла. Сделал выпад, словно собираясь пронзить противника, а потом вдруг прыгнул в другую сторону и приземлился на посох, как это делает прыгун с шестом.

Бамбук изогнулся, потрескивая пропитавшей его энергией. Сияющий клинок бесполезно просвистел в воздухе как раз на том месте, где Горностай был мгновение назад. А уже в следующее мгновение Горностай вдруг распрямил тело и врезал подошвами прямо в грудь обескураженного Бунди.

Наемник явно не ожидал такого удара. Сработала и накопленная сила самого Горностая, и то, что ноги, которыми ходим, будут неизбежно сильнее рук, которыми мы только работаем. Бунди потерял равновесие и кубарем полетел на пол, изрыгая ругательства на неведомом варварском наречии и чудом не выпустив из рук свой клинок. Всего после одного удара его положение сделалось безнадежным — Горностай уже оттолкнулся и летал следом за ним, поднимая над головой свой смертоносный посох.

Публика отпрянула, освобождая место.

* * *

Горностай мягко приземлился на ноги и замахнулся посохом для решающего удара. Бунди еще надеялся как-то отбиться, но теперь даже ему было ясно, что один из ударов все-таки достигнет цели.

— Именем императора, остановитесь! — послышалось за спиной.

Горностай так и замер, словно статуя, с посохом, занесенным для смертоносного удара.

В глазах Бунди сверкнул злобный огонек. Он замахнулся, и по клинку опять побежала радуга.

Горностай по-прежнему стоял неподвижно и спокойно смотрел, как приближается к нему клинок, пульсируя радугой. Оставалось не больше двух пальцев, прежде чем лезвие прорвет одежду и войдет в плоть — и тут щелкнул арбалет, зазвенела тетива и короткий толстый арбалетный болт хлопнул Бунди прямо в грудь, оставляя за собой синюю спираль и пронзая насквозь.

Бунди охнул и захрипел. Он выронил клинок и схватился за грудь в надежде вырвать проклятое древко, но болт был слишком короток и вошел слишком глубоко.

Горностай не знал, что это был за болт. Но не сомневался, что для стражи такого большого города могли закупить что-то серьезное. Крови было немного, она просто чуть брызнула, как из лимона, когда сдавишь его чуть-чуть. Но внутри наверняка все органы оказались смешаны в кашу.

Бунди уже оседал. Он явно испытывал боль, но она была настолько сильной и смертоносной, что он уже не соображал, что творится. Наконец, он все-таки прохрипел что-то неразборчивое и рухнул лицом прямо в пол.

Это было неожиданно громко. Чашки на столах так и звякнули.

Горностай решил, что теперь можно немного сменить позу. Он медленно опустил посох, развернулся к входу и вежливо поклонился.

Там стоял незнакомый капитан с тяжелым и длинным чиновным веером, окованным бронзой. Такой штукой можно не только командовать, но и убивать. За ним — пятеро солдат из патруля. Судя по их внешности, в здешних туманных краях варваров охотно принимали на военную службу.

Трое были с пиками и еще два арбалетчика. Один как раз перезаряжал свой новым болтом, уперевшись в пол, а второй так и стоял с оружием наготове и смотрел на Горностая глазами охотника, который вот-вот упустит вкусную дичь.

Его счастье, что он подчинился приказу! Болт из второго арбалета мог достаться и ему. Горностай, конечно, немного дальше продвинулся по пути культивации, но он бы не стал испытывать на себе, пережил бы он такое попадание.

— Что здесь происходит? — спросил капитан.

— Этот варвар попирал обычаи и вел себя непотребно… — начал объяснять Горностай.

— Ты тоже варвар.

— Однако я достойно себя веду.

— В ваших краях драки считаются делом достойным?

— Я просто призывал его к порядку. Это чайная, здесь не принято оскорблять хозяйку. Я предлагал решить дело миром! Я готов был драться даже голыми руками — хотя, как вы знаете, направляя энергию нужным потоком, можно много чего наломать и одними голыми руками.

— Тебе известно, что внутри городских стен дуэли запрещены?

— Нет, но я об этом догадывался. А вот он, даже если и знал, то, увы, все равно попытался дуэль устроить.

— Похоже, ты претендуешь на то, что знаешь законы и даже сам судишь и сам наказываешь.

— Соблюдать законы — это важный для меня принцип, — с достоинством ответил Горностай. — Если я соблюдаю законы — значит, страже не о чем волноваться. Я сам себе стража, и суд, и палач. Но если я по незнанию нарушил какой-то из малых законов — прошу, озвучьте его, чтобы я не оступался впредь.

Капитан нахмурился. Он все постукивал веером о ладонь левой руки и, кажется, не мог прийти к однозначному выводу.

— Что, если ты уже нарушил такой закон, за нарушение которого положена смерть? — наконец поинтересовался он. — Пусть даже случилось это и по незнанию.

— Я приложу все усилия, чтобы больше его не нарушать. Всю дорогу отсюда до места моей казни.

— Похоже, именно такого ученика искал учитель Кун, когда собирался, разочарованный, ехать на запад просвещать варваров… Однако чиновники нашей провинции обучены в традиции учения Наместника области Шан. Поэтому, увы, мы не можем сообщить вам закон, потому что еще Наместник учил, что населению не нужно знать законы. Ему достаточно знать, что за их нарушение положено строгое наказание.

— Но как же они тогда живут, не зная, чего от них требуют?

— С этим все просто. Законов неизбежно много, они сложны, люди в них путаются. Шанс в них разобраться найдется только у человека, у которого есть слуги и государственное содержание. Но в то же время всякий знает, что есть добро, а что зло. От человека требуется лишь творить добро, избегать зла и подчиняться приказам людей вышестоящих. Даже ребенок поймет.

— Даже ребенок поймет, но даже искушенному старцу будет сложно исполнить.

Капитан рассердился еще сильнее.

— Ты что, из этих — монахов? Нет спасения от варварских учений в наше время!

— Я готов следовать за вами к человеку, который стоит достаточно высоко, чтобы знать законы, — ответил Горностай и протянул свой посох капитану. Тот удивился, но взял.

Горностаю связали руки за спиной и вывели прочь из чайной. Следом за ними один из копейщиков утащил труп злополучного Бунди. Стражник тащил тело поверженного наемника без малейшего уважения, словно мешок с репой, а его клинок, который еще продолжал немного светиться, передал капитану как вещественное доказательство.

Когда дверь за ними вернулась на прежнее место, внутри помещения по-прежнему царила такая тишина, что было слышно, как метелка хозяйки сгребает глиняные черепки, оставшиеся от пиал, что сыпались с разрубленного стола.

4. Брат Взирающий и Брат Стерегущий

Его провели в один из павильонов, что был пристроен к дворцу губернатора.

В просторном зале, где стены были обшиты панелями из узорчатого дерева, возле дальней стены располагался низкий столик под парадным императорским стягом, очень дорогой на вид, лакированный и с великолепными резными узорами. Остальное свободное место ничем не было занято. Видимо, оно олицетворяло величину и важность государственных дел.

За столиком восседал широкоплечий человек в черном с серебром кафтане первого советника городского наместника. Сложен он был необычайно крепко для чиновника, а лицо было каким-то на удивление знакомым.

Хотя Горностай был совершенно уверен, что никогда прежде не видел этого человека, в лице и даже телосложении неизвестного чиновника все равно было что-то знакомое.

Странное дело.

Горностай решил, что волноваться рано. По сравнению с тем, что с ним могут сейчас сделать за то, что он устроил, еще одна нерешенная загадка была сущей мелочью. Так ли много значит, что какой-то человек похож на какого-то другого человека?..

— Это ты устроил схватку в чайной? — осведомился чиновник.

— Да, это сделал я.

— Как ты объяснишь то, что ты сделал?

— Я знал, что в городе запрещены бесчинства, и решил навести порядок.

— Порядок — забота городской стражи.

— Стражи в чайной не оказалось. И никто не смог бы сказать, как скоро она явится.

— Многие из тех, кто тебя видел, заметили, что фехтуешь ты искусно.

— Это единственное из искусств, которые я неустанно практикую.

— И ты устроил дуэль прямо в чайном доме?

— Мы люди неравные, некультурные и не состоим на военной службе. Правилам мы тоже не следовали.

— То есть вы просто учинили бесчинство.

— Полагаю, будет правильнее назвать то, что там произошло, поединком.

— С точки зрения военной науки, может, это и был поединок. Но у закона на этот счет одно название: бесчинство.

— Поединок — острие меча в искусстве фехтования. К тому же мой противник и подал повод к поединку, и напал на меня первым.

— И в этом поединке ты убил своего противника.

— Увы, но именно в этом — предназначение фехтования, — как ни в чем не бывало отозвался Горностай. — Колодец нужен, чтобы добывать воду, палочки — чтобы брать еду. Искусство кузнечное — в изготовлении вещей, искусство фехтования — в убийстве противника. Все прочее — не больше чем украшения, как резные палочки или колодец, раскрашенный письменами.

— Неплохо для варвара. А теперь ответь-ка мне, раз ты настолько преуспел в фехтовании, — чем отличается меч царский от меча удальца?

— Этого я знать не могу, — ответил светловолосый, — потому что никогда не держал в руках меча царского.

— Лезвием царского меча служат мужи знающие и отважные, — заговорил чиновник, — острием — мужи бескорыстные и честные; тупой стороной — мужи достойные и добрые; чашкой эфеса — мужи преданные и мудрые; рукоятью — мужи отваги и доблести. Рубанешь этим мечом прямо — никто перед тобой не устоит, взмахнешь вверх — никто вверху не удержится, вниз — никого внизу не останется, поведешь кругом — никого по сторонам не окажется. Наверху он уподобляется круглому Небу, чтобы послушны были все три рода светил; внизу уподобляется квадратной земле, чтобы послушны были времена года; в центре согласуется с желаниями народа, чтобы был покой во всех четырех сторонах. Только пустишь меч в ход — поразит словно удар грома, и каждый во всех четырех границах явится в парадной одежде, чтобы повиноваться указам государя. Таков царский меч!

— И этот меч вручен вам указом самого императора, — догадался Горностай.

— Меч удальца предназначен для тех, — продолжал все тем же тоном командир, — чьи волосы всклокочены, борода торчит вперед, шлемы с грубыми кистями надвинуты на глаза, платье сзади короче, чем спереди. У кого сердитый вид, а речь косноязычна, кто вступает передо мной в поединки на поле ипподрома, сверху — перерезает горло, перерубает шею, снизу — рассекает печень и легкие. Таков меч удальца, что не отличается от драчливого петуха. Жизнь удальца может прерваться в любое утро.

— И этого я не отрицаю, — произнес Горностай. — Это тем более очевидно после того, как только что одна такая жизнь прервалась.

— Итак, в моих руках меч царский, и он принадлежит мне по праву. Положи к моим ногам, удалец, свой меч прежде, чем царский меч снесет твою всклокоченную голову!

Горностай поклонился, сложив руки на груди, покосившись на стражников, но они не шевельнулись.

— Я бы положил мой посох к вашим ногам, — сказал он. — Но посох у меня отобрали.

Брат Взирающий не тронулся с места — только посмотрел сначала на светловолосого, потом ему под ноги, словно там действительно лежал посох.

— Почему ты уверен, что я не прикажу тебя немедленно казнить? — осведомился он.

— Я слышал, что в Трактате Девяти Мудрецов сказано: «Если одни упрочняют щиты, а другие в ответ точат клинки, одни возводят оборонительные стены, а другие строят тараны — это все равно что кипяток заливать кипятком же, от этого кипение только усилится!» Ваш облик — облик мужа великих познаний, которого терзает неизвестная мне беда. Вы, я думаю, ищете помощь, а не отмщения.

— Ты не только ловок, но еще и осмотрителен. А еще обучен какой-то грамоте. Кажется, с тобой можно иметь дело.

— Если вы скажете мне, что вас так сильно встревожило, что вы готовы обратиться за помощью даже к варварам и бродячим воителям.

— Мой брат — капитан городской стражи, — внезапно сообщил офицер. — Ты с ним уже общался. Меня прозвали Брат Взирающий, а его — Брат Стерегущий. Так что моя семья узнала о тебе еще прежде, чем ты вошел в город. Могло быть и так, что ты затерялся в городе без следа и мы о тебе больше не услышали. Однако этого не случилось.

Вот тайна и разрешилась.

А проблема осталась.

— Я не хотел напоминать о себе, — ответил Горностай. — Я всего лишь призвал к порядку злодея, который этот порядок нарушил. И защищался от него, когда он пытался нарушить порядок уже окончательно.

— Слыхал я, что где-то в далеких варварских землях, что лежат за жаркими пустынями, был великий учитель по имени И, — заметил Брат Взирающий. — Он учил, что на зло надо отвечать добром и этим его побеждать. Напротив, учитель Кун, которого особым указом признали наставником Поднебесной, утверждал, что на зло следует отвечать справедливостью. Ты хоть и варвар, но тебе определенно ближе позиция учителя Куна. Ты увидел зло и сразил его одним ударом.

— Я согласен с великим учителем Куном, — губы Горностая тронула легкая улыбка, — однако я не думаю, что учения великих наставников отличаются очень сильно. Они просто смотрели на одно и то же с разных сторон. Учитель Кун ходил по земле и мечтал возродить ритуалы древнего государства. А учитель И был, как говорят, одним из небожителей и даже на смерть смотрел по-хозяйски. Многие стремились идти путем учителя И. Но земля держала их крепко и со временем забрала в свои неутолимые недра. Однако быть небесным бессмертным все-таки веселее, чем жить даже в самом благополучном государстве. Поэтому у учителя И так много почитателей, а у учителя Куна — так много учеников.

— Небожители, конечно, заслуживают всяческого уважения, — чуть ехидно отозвался Брат Взирающий. — Но я не доверял бы им просто потому, что они служат на облаке и являются с докладом к самому Владыке Небес. И в небесных канцеляриях хватает недостойных служащих, а то и вовсе духов дрянных и низких. Я часто читаю сообщения о буйстве духов и вынужден принять, в небесную службу набирают вообще кого попало. Как будто там, на небе, расположена наша собственная дворцовая Палата Административных Дел.

— С этим я согласен. Но мне все равно кажется, что учитель И просто смотрел с высоты и видел больше. Он был уверен, что привычное синее небо очень скоро сменится желтым небом справедливости и каждый достойный сможет жить безбедно, как живут бессмертные в стране Персикового Источника. Напротив, злодеев ожидает суд Небесного Императора, скорый и беспощадный. В таком положении можно уже не беспокоиться о мелкой справедливости и суде над жалкими разбойниками. Справедливость, согласно учению И, и так грядет, безупречно-белая и неумолимая.

— Ты хорошо обосновал странные советы учителя варваров. Но я замечу, что небо у нас над головой по-прежнему синее.

— Разумеется, синее. Здесь оно еще долго будет синим. Ведь учитель И жил не просто за горами и пустынями. Он жил по ту сторону Небесных Ворот. На той земле, где другие города, континенты и даже Поднебесная отличается. На той земле, откуда пришел к вам я, много похожего, но вместе с тем всё по-другому.

— И как у вас там, на той земле? Небо сильно уже пожелтело?

— Небо у нас такое же синее, как и тут. Но со времен учителя И прошло не больше двух тысяч лет. Я полагаю, для небожителя это срок небольшой. В моих странствиях я видел обелиски и волшебные башни, которым не меньше десяти тысяч лет.

— Если ты также восхищаешься учителем Куном, я бы хотел услышать, что ты думаешь об одной истории из его жизни, — лицо Брата Взирающего снова стало суровым. — Ты, должно быть, слышал о том, что однажды учителя Куна пригласили организовать церемонии на встрече двух князей. Когда заиграла музыка четырех сторон света, учитель Кун рассвирепел — разве уместны здесь мелодии варваров? Тогда позвали акробатов и танцоров. Но учитель Кун рассвирепел еще больше и велел казнить акробатов за непристойное поведение. Разве можно скакать и веселиться на важной государственной встрече?.. История эта вызывает споры. С одной стороны, эта история не приводится в Канонах, но пересказывается у некоторых историков. Поэтому вполне может быть, что ее просто выдумали и чужие выходки просто приписали учителю Куну. С другой стороны, учитель следовал Ритуалу, а акробаты — нет. Мы же знаем Ритуал намного хуже, чем даже тогдашние акробаты. Кто знает, насколько верным или неверным было его решение?.. Еще с детства не дает мне покоя эта история.

— Вас смущает решение учителя Куна?

— Смущает, даже если вся эта история — вымысел.

— По-моему, для любого акробата важнее знать, склонны ли вы сами поступать подобным образом. Если она вам не близка, вы, я думаю, не будете так поступать, даже если эту историю запишут на шёлке и повесят над вашей постелью. Если же она вам близка, вы будете поступать таким же образом, даже если вы бы за всю жизнь ее не услышали.

— А разве повесить над постелью — не означает приблизить?

— Одни истории близки к телу, а другие — близки к сердцу.

— И какая же история близка к твоему?

— Мне близка история о том, как учитель Кун посетил Старого Мудреца. После беседы учитель сказал ученикам: «Бегающего можно поймать в капкан, плавающего — в сети, летающего — сбить стрелой. Что же касается дракона, то я еще не знаю, как его поймать! Старый Мудрец не человек, он — дракон!»

— Почему же эта история так близка тебе?

— Я тоже предпочитаю быть драконом.

— Ты не можешь допустить, чтобы тебя разгадали?

— Может быть, и так, — ответил Горностай. — Но даже этими словами вы не разгадали меня до конца.

— Уж не осмелился ли ты, варвар, претендовать на то, чтобы сравниться с величайшим Старым Мудрецом? — сурово спросил Брат Взирающий.

— Всего лишь усердствую.

— И ты думаешь, что от усердия неуча вроде тебя есть какая-то польза?

— Один из учителей объяснял мне, что в те времена для слова «мудрец» и слова «младенец» использовали один и тот же значок. Древние, конечно, были очень мудры. Так и я, неотесанный варвар, могу иногда быть полезен.

— Хорошо, — Брат Взирающий поднялся из-за столика и подошел к Горностаю. Только сейчас варвар смог разглядеть, что офицер немного ниже его ростом, но шире и крепче в плечах.

Шаркая подошвами, Брат Взирающий подошел к Горностаю и сказал вполголоса:

— Светловолосый варвар! Мне нужна твоя помощь, чтобы спасти от гибели мою семью. Твое мастерство — это моя последняя надежда, — Брат Взирающий сделал паузу, а потом добавил: — И твоя, кстати, тоже.

— В каком смысле? Мне тоже грозит опасность?

— Именно так. Это не та опасность, что нависла надо мной. Но если ты справишься с моей бедой, то отведешь и свою.

Горностай немного подумал, а потом спросил:

— Вы намекаете на то, что, если я не справлюсь, вы прикажете меня казнить?

Брат Взирающий попытался сдержать удивление, но все-таки быстрота реакции была в нем сильнее скрытности.

— Для варвара ты очень проницателен, — заметил он. — Где ты увидел подсказку?

— В сокровищнице моего опыта. Вы не первый, кто ставит мне подобное условие и предлагает либо победить, либо умереть вместе.

— Но ты еще жив. Значит, ты преуспел в подобных делах.

— Я готов взяться за ваше дело, но хочу прежде уточнить одну небольшую деталь.

— Если ты хочешь сказать, что тебе будет намного проще попросту меня убить, а потом попытаться ускользнуть от стражи, то для варвара ты рассуждаешь очень последовательно. С моей смертью мои проблемы действительно исчезнут.

— Почему вы решили, что я хотел сказать именно это?

— Потому что у меня есть похожие случаи в сокровищнице уже моего опыта. И я хочу предупредить тебя заранее — я этого не допущу. Потому что беда угрожает не только мне, но и всей моей семье! А это, как ты можешь догадаться, совсем другое дело.

— Вы зорко видите любую опасность и всегда начеку, — ответил Горностай. — Но в отношении меня вы ошибаетесь. Блуждания и битвы закалили меня, они сделали мои пути прямыми, а сердце — бесстрашным. Я с радостью помогу вам в вашей беде, но не из страха смерти. Причина в том, что я потому и хожу по городам, чтобы помогать страдающим и набираться опыта перед Небесным Турниром. Так что вам не стоит беспокоить стражу и слишком уж внимательно за мной присматривать. Это только стеснит мои действия. А теперь, прошу вас, расскажите, что же случилось с вами такое ужасное, с чем не может справиться даже десять тысяч верных солдат? Я сразу догадался, что, раз меня сразу привели на допрос, у вас есть для меня срочное дело.

И Брат Взирающий начал рассказ о страшном проклятии, которое обрушилось на его семью по никому не известной причине.

— Прежде население Поднебесной было редким, а вместо грамоты и счета завязывали узелки. Варвары не соблазнялись нашими богатствами, потому что не было никаких богатств, инструменты были простые, колесниц не знали вовсе. Хватало одного значка, чтобы занести в хронику события целого года. Мужчина был главным под открытым небом, женщина — внутри дома. Среди детей не различали сыновей и племянников. О совершенномудрых предках знали только имена. Во всей Поднебесной царило спокойствие, и никто никуда не стремился.

— Эти времена, — заметил Горностай, — давно уже закончились даже в тех местах, откуда я родом.

— Потом наступила эпоха великих правителей древности. Обуздали потоп и обустроили каналы, стали восхвалять ученых и осуждать преступников, награждать и казнить, принимали законы и соперничали с соседями. Возникли первые города, но они были простые и правильные, как военный лагерь. Столица была спроектирована как круг, вписанный в квадрат, повторяя в совершенстве и простоте саму Поднебесную. В столице жителей было немного, а из важных зданий там только дворец императора и дворцы высшей знати. Простота была благородна: в ремесленниках не нуждались и торговли не было. Установили монополию на соль и железо, стали собирать в закрома рис и медь. Установили алтари в честь предков и защитные ширмы против злых духов. Такой была жизнь в те времена, куда каждый хотел бы вернуться.

— Насчет себя я не уверен, но допускаю, что крестьянам такая жизнь бы понравилась.

— Зато то, что теперь творится, не нравится никому.

Люди расселились до берегов Четырех Морей, дороги протянулись до Четырех Пределов, монастыри выросли на каждой из Восьми Гор. Государи покорили варваров или изгнали их с лучших земель. Начали торговать шелком, и стало не хватать еды, начали возводить стены, и варвары мечтают за них проникнуть, начали возводить крепости, чтобы утвердить власть, но крепости превращались в многолюдные города, где не уследишь за тем, о чем говорят в трущобах. Мы зашли далеко на север и нашли здесь много свободной земли, но здесь не растет рис и бесполезна ирригация. Выращивают в этих местах пять злаков, разводят лошадей и быков, нрав у переселенцев строптив и непокорен. Как мог управлялся я с ними. Но со временем хаос ворвался и в мой собственный дом.

5. Гусь с бумажными деньгами на перьях

Дом Брата Взирающего был достоин второго командующего городским гарнизоном. Этот большой особняк занимал целый квартал в западной части города, а спереди он был украшен лакированными ярко-красными колоннами с вырезанными на них цитатами из классической поэзии. Поэзия была настолько классической, что ни Горностай, ни даже сам Брат Взирающий уже не могли сказать, о чем в них говорится, и просто доверились искусству каллиграфов.

Однажды утром, когда Брат Взирающий отправился в ставку к правителю округа, его младшая дочь заметила, что через парадные ворота входит здоровенный серый гусь, причем среди перьев у этого гуся можно было разглядеть бумажные деньги.

Младшая дочь встревожилась — ей никогда не приходилось еще видеть такого, и она не могла припомнить, чтобы слышала о чем-то подобном.

Единственное, что пришло ей на ум, — гусь мог прийти из храма, ведь в память о покойном часто сжигают ненастоящие бумажные деньги.

Охваченная беспокойством, она велела слуге прогнать птицу. Но когда слуга вышел во внутренний двор, он увидел там вместо гуся взъерошенного старика с длинными седыми волосами и бородой.

Слуга сразу понял, что перед ним и не птица, и не человек, а злой дух. И с криком выбежал прочь, а вслед за ним из дома побежали и все остальные слуги, домочадцы.

Когда Брат Взирающий вернулся и увидел толпу домочадцев возле красных колонн, а потом узнал, что случилось, он страшно рассердился и вошел в дом.

Демон дожидался его во внутреннем дворе.

— Поди прочь! — велел ему Брат Взирающий. — Я здесь хозяин.

— Увы! — демон покачал волосами. — Я сам себе хозяин и не признаю запреты и церемонии. Я зашел к вам, когда захотел, и уйду, когда захочу. Придется вам привыкнуть к моему обществу.

Тогда Брат Взирающий рассвирепел еще больше, выхватил из-за пояса меч, положенный ему как человеку военному, и бросился на демона. Но когда он ударил мечом, то обнаружил, что пронзил лишь воздух, а демон сидит на галерее второго этажа и качает седой головой.

Словно коршун, Брат Взирающий взлетел на галерею, но старика там уже не было. Он был уже внизу — сидел на варварский манер перед колодцем и вертел напоказ отвратительной желтой пяткой.

С яростным боевым кличем Брат Взирающий соскочил во двор и быстрее ветра побежал в сторону демона. Он поразил его мечом раз, другой, третий — и сам ничего толком не смог разглядеть в этом мельтешении. На мгновение ему показалось, что черная кровь демона коснулась его сандалий, но, приглядевшись, он увидел, что возле колодца никого нет.

Только слышалось чье-то хихиканье.

Недоумевая, второй командующий обернулся и увидел, что демонический старик стоит у него за спиной.

— Боюсь, ничего у тебя не получится, — заявил старик и превратился в черный столб дыма. Второй командующий рубил его снова и снова, но дым лишь вился в воздухе и щекотал ему нос.

Потом дым внезапно растаял и вместо него возник свиток. На свитке было начертано:

«Я и здесь, и нигде. Тебе не по силам меня отыскать, не говоря о том, чтобы поразить своим жалким оружием».

Брат Взирающий попытался разрубить свиток мечом — и обнаружил, что никакого свитка нет и в помине.

Только сейчас он ощутил, насколько вспотел и устал. А еще как сильно он разозлился.

— Подожди, демоническое отродье! — воскликнул второй командующий. — Сейчас я пойду поем, а затем вернусь и сражусь с тобой!

Демон тотчас появился перед ним, подперев руками бока, и сказал:

— Это как раз то, что мне нужно.

* * *

Старшая дочь второго командующего осторожно вошла на кухню, чтобы нарезать кое-что к столу. Там было тихо и спокойно, все на своих местах. Она предположила, что демон не смог сюда проникнуть.

Она достала кусок мяса и взяла большой нож. Но вдруг мясо исчезло. Старшая дочь закричала от ужаса и бросилась прочь, размахивая ножом.

Но когда она выбежала из кухни, перед ней вдруг возникла черная рука.

— Пожалуйста, порежь меня, — сказала рука.

Тут старшая дочь, задыхаясь от бега, почувствовала себя дурно. Положила нож на край бочки с дождевой водой — и вдруг упала без чувств.

Решили не заходить в дом, а есть то, что получится добыть на рынке.

Младшая дочь, на правах хозяйки, несла с рынка ящичек с солью. Но когда она его открыла, оттуда внезапно выскочила белая обезьяна и уселась ей на спину.

Поднялся переполох. Обезьяна бросилась прочь, дочь гналась за ней до порога дома, и там обезьяна пропала из виду. Девушка тоже почувствовала себя дурно и повалилась без чувств.

Тогда второй командующий послал за искусным колдуном-заклинателем. Этот колдун-заклинатель принадлежал к некоему загадочному Учению Света и был весьма искусен.

Второй командующий не очень хорошо знал, в чем заключается это Учение Света, но среди семей его круга репутация у них была жуткая: похуже, чем у последователей Просветленного, но получше, чем у мятежных Красных Повязок. Говорили, что они сплошь вегетарианцы и поклонники демонов. Брат Взирающий рассудил так: раз они поклоняются демонам, то наверняка знают, как с этими демонами обращаться.

Колдун явился, одетый в варварские шаровары, зеленые с желто-зеленым, в небесно-голубом плаще и с длинной палкой из черного дерева. В левой руке он держал книгу с неведомыми варварскими письменами. И вид имел очень надменный.

Он немедля соорудил какой-то немыслимый алтарь из хвороста, зажег его особым огнем и принялся читать заклинания. Небо нахмурилось, земля загудела, лакированные красные колонны на фасаде дома затрепетали.

Дочери, которых положили неподалеку, вдруг начали глубоко дышать. Казалось, сейчас они откроют глаза.

Где-то вдали прогремел гром. Ветер стих. Но ничего не происходило. Девицы по-прежнему были в беспамятстве.

Колдун бормотал и бормотал, но ничего не происходило.

— Могу ли я чем-то помочь? — спросил Брат Взирающий. Колдун указал на крышу дома. Второй командующий посмотрел в ту сторону и увидел, что там поднимается черный столб дыма.

— Он уходит? — спросил второй командующий. — Когда мы сможем войти?

— О нет, все намного хуже. Это дым от его алтаря. Демон тоже соорудил алтарь и поклоняется там с таким рвением, что мои заклинания просто не доходят до небесных канцелярий. Та вредоносная сила, которой он поклоняется, сводит на нет все мои усилия.

— Так попробуй и ты заклять эту проклятую силу!

— О нет, это вовсе невозможно!

— Почему? Если это божество не желает тебя слышать, почему ты ему поклоняешься?

— Все дело в том, что и мы, и наш противник взываем к разным… принципам.

— Так потребуй от его божества, чтобы оно прекратило поддерживать этого злодея!

— Он нет, не говорите так! От тех, кто следует нашему учению, вы никогда не услышите, что мы признаем двух богов. Все дело в том, что в мире есть два принципа: Свет и Тьма, Бог и Материя, и вся благая сила — от Бога, а вся вредоносная — от Материи, или, как говорю я обычно и обыкновенно, «от злобного демона». Как могу я взывать к злу? Оно лишь посмеется надо мной.

— Так почему же твой Бог не приходит на помощь?

— Для него это весьма непросто. Ведь Бог — это покой, а Материя — вечное бессмысленное движение. Богу весьма тяжело прийти к нам на помощь. Ему тяжело вообще куда-нибудь прийти.

— Если твой Бог так слаб, почему ты к нему взываешь?

— Бог силен, Бог безмерно силен! Просто здесь, среди Материи, — не его вотчина.

И, словно отвечая на их слова, хлынул дождь, и священный огонь на алтаре захлебнулся и погас.

И всем стало ясно, что на этом месте, как говорится, осел из Гуйчжоу исчерпал свои возможности.

Колдун упал на землю, со слезами признал, что ничего не смог делать, и уполз прочь в свою обитель, отказавшись от любой платы.

А дом второго командующего так и остается вотчиной демона. И никто не в силах ему помочь или хоть что-то посоветовать.

Между тем его старшая дочь и жена умерли. Младшая была еще жива, но не приходила в сознание…

— Вы хотите, чтобы я изгнал демона из вашего дома? — осведомился Горностай.

— Я хочу, чтобы ты спас мою младшую дочь. Если для этого придется изгнать демона из моего дома — тем лучше. Но даже если для этого придется сравнять мой дом с землей — это будет неплохо.

— А если я не смогу это сделать?

— Тогда мне придется тебя казнить за дебош и нарушение общественного спокойствия, — совершенно невозмутимо ответил второй командующий. — Но судя по тому, как ловко ты направляешь свои энергии, у тебя есть шанс на победу в бою даже с этим проклятущим демоном.

* * *

Горностай задумался. Победа в бою с эдакой чертовщиной казалась почти невероятной.

Если честно, он не мог даже приблизительно представить, как собирается побеждать.

И тем не менее он ответил:

— Я обещаю вам, что приложу все усилия.

— Почему ты думаешь, что способен справиться с этим поручением? Знаешь ли ты способ победить зло?

— Я его не знаю, но рассчитываю узнать.

— То есть ты просто тянешь время? Если это так — признайся.

— И вы сохраните мне жизнь?

— Нет, но умрешь ты легко.

— Я думаю, для вашей дочери будет лучше, если я не умру, а одержу победу.

— Но почему ты так уверен, что у тебя это получится?

— Вы хотите знать, что это за упование, на которое я уповаю?

Второй командующий нахмурился.

— Откуда эти слова? Они слишком отточены, чтобы быть случайностью.

— Это слова одного древнего царя, покорителя многих народов, которые он бросил другому царю, осаждая его столицу. Но эти цари и столицы остались по ту сторону Небесных Врат. Я думаю, эта хроника могла попасть и сюда, как попало учение Просветленного. Но здесь она либо утрачена, либо еще не записана.

— О чем бы ни говорилось в той варварской хронике, — сурово заметил второй командующий, — это не имеет отношения к делам Поднебесной. Ни царь, который осаждал, ни царь, который был осажден, не придут к нам на помощь. Под моим началом десять тысяч солдат — с ними я мог бы легко уничтожить этот дом, но не в силах очистить его от чертовщины. А вот с тобой я могу расправиться даже сотой частью этих сил. Это указывает, что прямо сейчас демон намного сильнее тебя. Как ты собираешься это исправить?

— Я собираюсь наращивать мою силу и убавлять силу злого духа до тех пор, пока наши шансы не сравняются.

— Сколько же лет потребует эта культивация?

— Я рассчитываю успеть прежде, чем прервется моя жизнь — или жизнь вашей дочери.

— Похоже, ты вознамерился пасть в бою с демоном. Поверь, он приготовит тебе ужасную смерть. Ведь ты не только враг, ты еще и варвар. Если задумал умереть, лучше согласись прямо сейчас.

— Позвольте привести вам пример. Представьте себе выступление акробатов, которые разыгрывают перед толпой, что собралась на гигантском ипподроме, представления о героических подвигах чудесных воителей из эпохи древних династий. Разумеется, сами акробаты не способны летать как древние воители или фехтовать с таким же мастерством.

— Разумеется, иначе они бы занимались не выступлениями, а вступили в одну из армий. Солдатам сейчас платят изрядно.

— Совершенно верно. Поэтому, чтобы летать и сражаться, они прикрепляют к одежде тонкие веревочки. Эти веревочки их и переносят. Разумеется, те, кто сидит ближе всех, особенно богатые старики, отлично видят эти веревочки. И им немного забавно смотреть за фальшивыми страстями.

— Это и есть причина, по которой я не бываю на таких представлениях. А вот посмотреть на собачьи бои бывает интересно. Особенно в присутствии губернатора.

— Теперь посмотрим наверх нашего ипподрома, куда забрались дети бедняков, у которых два пути жизни — в разбой или в армию. Им мало что видно, а веревочек не видно совсем. Они не знают имен героев, и для них любой поворот истории невероятно интересен, потому что они не заучивают для экзаменов древние хроники и не могут знать, чем закончится очередное покушение на узурпатора трона. В поступках персонажей они видят настоящий героизм, а их полеты кажутся им настоящими. Веревочек-то они не видят! Соответственно, они начинают подражать героям в уличных драках и усердно тренироваться, стараясь повторить то, что видели. И со временем их энергия становится настолько всесокрушающей, что им удается повторить то, что творили великие герои ушедших времен. Даже без веревочек! Даже без экзамена на чин и безупречной почтительности!

— Даже жаль, что такие люди уходят обычно странствовать среди рек и озер. Если бы под моим началом была хотя бы сотня таких молодцов — я сделался бы первым среди полководцев Севера.

— Соглашусь, для вашей гвардии это великий недостаток. Я хочу лишь заметить, что мы, варвары, находимся в положении тех самых детишек на верхних рядах ипподрома. Мы не видим веревочек и других тонкостей вашей культуры. Но мы не видим и преград. Мы действительно хотим повторить то, что творили герои классической древности, — и безо всяких веревочек. Поэтому я высоко оцениваю свои шансы.

— Приятно слышать. Мне нравится твой энтузиазм. Но скажи-ка, если вы, варвары, такие способные, почему же колдун из Учения Света не смог мне помочь?

— Причины могут быть разные. Возможно, для него было важнее следовать правилам Учения Света, чем помогать вам с бедой. А возможно, он и не хотел побеждать демона, а просто сделал вид, что с ним сражается, а на деле поддерживал его, чтобы еще больше вас запугать.

— Ну, это исключено. Такой демон не нуждается в помощи постороннего. Поверь мне, я за ним с мечом бегал.

— Однако сам посторонний может нуждаться в помощи демона.

— Ты верно рассуждаешь. Когда ты бы хотел начать тренироваться?

— Прямо сейчас, без промедления.

— И что ты собираешься делать?

— Для начала — увидеть ту из ваших дочерей, которая пока еще жива.

— Странный выбор. И откуда ты знаешь, что она еще жива? Ты собираешься искать на ее теле способ победить нечисть?

— Это не больше чем предположение. Именно в ее уме и проходит сейчас линия разграничения. Демон — в вашем доме, вы — в вашей канцелярии. А поле битвы — ваша дочь.

Брат Взирающий обдумал услышанное и, наконец, произнес:

— Будет здорово, если ты перенесешь битву в дом. Для ее организма это тяжелое испытание. Я выпишу тебе охранную грамоту, с ней ты можешь идти к моей дочери смело — тебя пропустят. И если ты обнаружишь, что с ней обращаются недостойно, — эта грамота даст тебе право наказать нерадивых слуг по своему усмотрению.

И он позвонил в бронзовый колокольчик, подзывая секретаря с чернилами и запасом бумаги.

— Вы полагаете, ваши слуги тайком над ней глумятся? — осторожно спросил Горностай.

— Я полагаю, что они не будут стесняться варвара. Ты же сам мог заметить, что самые большие снобы — это низкие слуги. Я охотно беседую с варварами, а для них ты все равно что зверь или дерево. Поэтому тебя они стесняться не будут. На то и надежда.

— А нет ли у вас надежды на то, что демон тоже самодур и не смог оценить мои способности?

— Надежда понадобится тебе. А во мне теперь даже ярости не осталось. Все выжжено. Тело — как высохшее дерево, сердце — как остывший пепел. Тот, кого ты видишь перед собой, — совсем не тот, кто сидел здесь прежде!

Горностай опознал цитату. Но тут был тот самый случай, когда чужие слова подходили лучше любых своих.

Явился секретарь — мальчишка лет пятнадцати, щекастый и одутловатый, явно не склонный к воинственности. Но действовал он умело — Горностай не успел даже обернуться, а бумага была готова, и второй командующий уже тянулся за печатью.

«Вот у кого надо бы поучиться, — думал Горностай, глядя на секретаря, но тот даже не смотрел на жалкого варвара. — Такой юный, а делает все как надо. Только вот кто отпустит меня к нему в ученики? Нет! Нет! Мой путь лежит среди рек и озер, лабиринтами улиц к дому, который, неведомо зачем, был захвачен злым духом…»

Секретарь взял бумагу и, по-прежнему не глядя в сторону Горностая, дал варвару знак следовать за ним. И они пошли извилистыми коридорами куда-то в глубины дома, где лежала в тайной комнате девица, скованная демоническим беспамятством.

6. Напрасны молитвы к Высшему Первоначалу

Когда они покинули зал для приемов, мальчишка-секретарь, словно спохватившись, все-таки развязал Горностаю руки.

— А посох мне вернут? — поинтересовался бродячий воин.

— Вы собираетесь использовать его, чтобы вести расследование? — осведомился юнец.

— Можно сказать и так.

— А как вы собираетесь использовать ваш посох в расследовании? Он нужен вам для работы с бумагами или для допроса свидетелей?

— Он нужен мне, чтобы ощущать себя как привык.

— Его вам вернут, только если вы сможете обосновать его необходимость для следствия, — отозвался юнец, в котором уже пробудился будущий чиновник-крючкотвор.

— Посох может мне пригодиться для защиты от тех, кто попытается мне помешать вести следствие. И, если вы его уже, как всегда, потеряли, я буду вынужден изготовить себе новый. Можете расспросить людей, которые разбираются в боевых искусствах: именно сила воина наполняет любое оружие, а бессильному даже от самого мощного оружия толку не будет.

Посох ему все-таки вернули. Хотя идти с дорожным посохом по сумеречным и тесным переходам этого здания, попутно угадывая на стенах, которые задеваешь краем одежды, какие-то росписи в старинном стиле, было немного нелепо. Тут даже длинным мечом, пожалуй, было бы непросто замахиваться…

Они шли очень далеко, словно в другой город. Видимо, этот чудо-дворец строился как попало и не рассчитан на то, чтобы там прятались. Но Горностай уже привык не доверять первому выводу — когда имеешь дело с нечистью, всегда есть риск, что озарение вложил тебе в разум враг. И немедленно придумал другой вариант: то, что случилось с дочерью, настолько выбило его из привычной колеи, что второй командующий, возможно сам этого не замечая, пытается держать ее от себя как можно дальше.

Ему понадобится какое-то время уже на то, чтобы смириться с тем, что ему уже не стать Первым Командующим. И у такого явно нет сил на борьбу с мучительно непонятной нечистью.

Двери распахнулись, и внезапно Горностай оказался в круглом зале, настолько высоком, что после тесных коридоров захватило дух.

Это был высоченный, этажей в пять, полый цилиндр, без перегородок, так, что башня просматривалась снизу до самой верхней площадки. С обшитых коричневым деревом стен свисали какие-то стяги, а внизу вдоль стен стояли столики с бесчисленными поминальными табличками, перед которыми клубились благовония.

Девушка лежала на импровизированном ложе прямо посередине зала. Даже сейчас, больная, без сознания, она впечатляла — красивая, здоровая, светлокожая, безукоризненно стройная. Даже белоснежное траурное одеяние потенциальной покойницы было ей к лицу.

У ее головы сидел за лакированным столиком низенький монах в желтом халате и что-то читал, сверкая гладкой, словно лакированной лысиной.

По одежде Горностай сразу догадался, что перед ним — последователь учения Просветленного. Было, правда, неясно, взывает ли он сейчас к духу девушки, или просто использует отпущенное время, чтобы немного освежить в памяти что-нибудь из канона.

— Ты пришел, чтобы оживить ее? — спросил монах не поворачивая головы.

— Я даже не знаю, возможно ли ее оживить, — произнес Горностай. — Я вообще еще не знаю, что буду делать. Поэтому прошу вас — сообщите, чего тут сделать нельзя.

— А почему ты спрашиваешь у меня?

— Я предположил, что сейчас очутился в чем-то вроде храма, хотя этого и не ожидал.

— Ты демон? Тебя отпугивает божественное?

— Не отпугивает, а пугает. Не хотелось бы совершить нечаянно какое-то святотатство. Хотя сам этого не ожидаю.

— Даже если это и храм — разве почитание богов не единственное правило, которого достаточно, чтобы здесь находиться?

— А вы, видимо, ученый человек, раз говорите такими загадками.

Монах повернул голову, его глаза сверкнули. Горностай не смог опознать этого человека, но заметил, что в маленьких черных глазках блеснул интерес.

— А ты, видимо, неглуп. Садись и спрашивай о чем угодно.

Горностай сел на пол возле монаха и отметил, что с этого места не увидел пока ничего нового. Все так же неподвижно лежала дочь второго командующего, все так же поблескивала лысина монаха. Он был выбрит настолько безукоризненно, что его возраст было невозможно определить.

Наконец, настало время нарушить молчание.

— Меня вы можете не стесняться, — начал Горностай.

— Монах — все равно что мертв при жизни. Я никого не стесняюсь.

— Скажите, эта девушка уже мертва?

— Она мертва не до конца, — заметил монах. — Лучший лекарь, которого удалось отыскать в этом городе, говорит, что она просто не в себе, но еще может вернуться. Таким образом, с точки зрения закона она мертва, а с точки зрения медицины — еще нет. Именно из-за того, что она находится как бы на границе, ни там, ни тут, от нее так много проблем. Ее невозможно ни закопать, ни помочь ей встать и жить дальше.

— Я странствую среди рек и озер, культивируя силы и способности, — заметил Горностай. — Мое стремление — бессмертие тела и ясность духа, а моя цель — участие в Небесном Турнире. Скажи, есть ли здесь приложение моим умениям?

— Я среди рек и озер никогда не странствовал, — как ни в чем не бывало ответил монах, — но слышал на базаре, что искусные алхимики открыли десять тысяч способов продлить жизнь — и ни одного способа добиться бессмертия. Все эти способы умножают страдания и растягивают дряхлость, но рано или поздно жизнь все равно ломается на положенном ей пределе.

— Однако были, я слышал, некие пилюли из киновари, с золотыми надписями на них. Они были настолько дороги, что позволить их изготовление могли только императоры. И некоторые даже пытались что-то такое сварить.

— Действенность этих пилюль опровергают династические хроники. Открой официальную летопись любой из династий и убедишься — ни один из этих императоров не правил вечно. Все они довольно быстро сменили одежды и взошли на вершины гор. Не знаю, какая именно причина за этим стоит. Возможно, дело в том, что пилюли сработали не так, как обещали. А может, императоры потому и начинали интересоваться таким, потому что ощущали на лице дыхание смерти.

— Интересно, что бы было, если бы эти династические хроники были потеряны, как это случилось с самыми древними, — с улыбкой заметил Горностай. — Кто знает, может, и были бы истории про кого-нибудь из древних императоров, у которого получилось раздобыть нужную пилюлю. Про них бы говорили, что они живы до сих пор, просто уступили престол другой династии, а сами ушли на небо, просто на повышение.

— Благодари за это учителя Куна. Я не очень хорошо разбираюсь в его учении, но именно он, как мне рассказывали в школе, вынес династические хроники из сокровищниц на школьный двор. Едва ли дети понимают в них много. Но те династические хроники, которые не попали в школы, погибли вместе с царствами, которые их вели.

— Если у значков на бумаге получилось обрести бессмертие, почему же у меня, живого, с руками, ногами и Жемчужиной, не получится?

— Потому, что ты идешь в место, которого не просто нет, — его и быть не может! Великий поэт, который называл себя Пьяный Господин, Распевающий Песни, тот самый, кто завещал изготовить себе надгробье в форме лютны, пишет об этом следующее (на этом месте монах, не полагаясь на память, достал из сумки и открыл другую, небольшую книжечку):

«Море широко-широко, бездонна его высота-глубина, бескрайни его берега. Там, в далекой дали, где облачные приливы, где волны в тумане, рассказывают: есть три святые горы. На тех горах растет трава бессмертия. Съешь ее — отрастут крылья и станешь небожителем.

Циньский император, ханьский государь поверили этим речам. Раз за разом слали они кудесников и магов на поиски чудесной травы.

С древних пор и доныне слава идет о волшебном острове Пэнлай, но в туманных просторах так и не отыскалось то место.

Море широко-широко, ветер буйный бушует. Глаза проглядели пловцы — не видно острова Пэнлай. Не видно островов, и возвратиться не смеют: юные девы и отроки от времени обращаются в старцев.

Сюй Фу и Вэнь Чэн наговорили вздора, напрасны молитвы к Высшему Первоначалу, Великому Единому. Взгляни на вершины Лишань, на главу Маолин — лишь скорбный ветер колышет ползучие травы. К тому же в „Книге о Дао и Дэ“ Владыка Сокровенного Начала и Совершенномудрый Предок в своих пяти тысячах слов не говорит о траве, не говорит о святых, не говорит, что однажды белым днем вознесешься к синему небу».

Монах закончил, и в комнате воцарилась тишина. Казалось, в ней можно было различить вой далекого морского ветра.

— А что вы скажете о горе Охотниц-прорицательниц? — нарушил тишину Горностай. — Я слышал, там есть целое поселение бессмертных. Кожа у них словно снег, прекрасны они, как девицы. Вдыхают ветер, пьют росу, а зерном не питаются. Оседлав облака и воздух, управляя летящими драконами, странствуют за пределами четырех морей. Душевные силы у них сосредоточены, поэтому не бывает ни мора, ни болезней, а урожай зерна неизменно обилен.

— Об этой горе мы знаем только из речей отшельника из царства Чу по прозванию Встречающий Колесницы, — спокойно ответил монах. — А человек этот был безумен, и речи его темны.

— Возможно, мы просто не в силах постичь его речи.

— Я полагаю, что ты тоже их не постиг, а только повторяешь.

— Признаюсь, что в этом вы угадали. Я только прочитал эти слова. Я не уверен даже, как их понимать: это надо понимать буквально или, напротив, это надо понимать как угодно, но не буквально. Но на чем стоит ваша уверенность? Или вы уверены заранее, что варвар вроде меня не способен постичь высокую мудрость?

— Учение, которому я по мере сил стараюсь следовать, тоже называли варварским, — спокойно ответил монах. — Так что я стараюсь не поддаваться предубеждению. На самом деле, это обыкновенная наблюдательность. Ты сам сказал про бессмертных с горы Охотниц-прорицательниц, что они «зерном не питаются», а чуть позже — что урожай зерна у них «неизменно обилен». Зачем же они его выращивают, если оно все равно им не нужно? Получается, что ты и сам не задумался как следует над чужими словами, хотя их повторяешь.

Горностай усмехнулся и покачал головой.

— Вы, хоть и не воин, подобны стрелку И — видите цель отчетливо и поражаете ее без ошибки, — признал он. — Я, конечно, мог бы попытаться оправдаться и предположить, что бессмертные выращивают это зерно на продажу. Но это будет просто отговорка.

— Ты правильно рассуждаешь. Зачем бессмертным что-то продавать, если они и так ни в чем не нуждаются?

Горностай усмехнулся.

— А все-таки, раз вы так проницательны, вы сможете мне пояснить: в чем острие меча учения Жемчужины?

— Ты собираешься примкнуть к ним?

— Нет. Я хочу понять, где их слабое место.

— Для этого не нужно изучать их учение. Потому что оно совершенно не имеет значения. То, чему они учат, не имеет никакого отношения к тому, что они делают.

— Я все равно хочу немного узнать об их учении. Там может быть средство, которое послужит победе.

— Если бы их учение содержало такое средство, они бы сами первыми его и применили. Монахи традиции Жемчужины хоть и отреклись от мира, но весьма настырны и пронырливы. Из тех, кто на глазах у хозяина уходит через дверь, чтобы обойти дом и забраться через окно.

— А вы, почтеннейший, все-таки весьма глубоко постигли их плутни.

— Не полагайся на мои домыслы. Чтобы разобраться в этом учении досконально, тебе будет проще всего это учение принять и попытаться стать одним из посвященных. Еще больше ты поймешь, когда наконец в этом разберешься и станешь отступником.

— Я скорее доверюсь вашему мнению.

— От меня ты узнаешь только слабые места. И только те, которые видны с позиции моего учения.

— Не лучше ли мне тогда принять ваше учение? Когда я окажусь изнутри, слабых мест мне уже не покажут.

— Когда дурной человек исповедует истинное учение, оно неизбежно станет ложным. Когда хороший человек исповедует ложное учение, оно неизбежно станет истинным. Хотя, глядя на некоторые учения, с трудом представляешь, человек насколько великих достоинств потребуется, чтобы дотащить их до истины.

Горностай нахмурил светлые брови, подбирая нужные слова.

— Боюсь, этот путь для меня закрыт.

— Если путь закрыт, воин открывает его своим ударом!

— Тут особая преграда. Дело не в том, что я не хочу сражаться. Дело даже не в том, что я не хочу лезть в грязь. Сражаться приходится порой и в грязи. Но есть учения, которые подобны дыму опиума. Тот, кто их вдохнул, уже не может сражаться.

— Получается, не стать тебе верным последователем учения Жемчужины. Как видишь, есть в мире вещи невозможные. И это не только бессмертие.

— Напротив, если бы я мог стать вашим учеником, это было бы для меня величайшим счастьем. Разумеется, не прямо сейчас. После того, как спасу девушку.

— А если спасти ее у тебя не получится?

— То буду искать встречи в следующем перерождении. Трудно чему-то учиться, когда тело разрублено.

— В чем-то ты уже мой ученик, — заметил монах, — раз прислушиваешься к моим словам. Но я вынужден тебя предостеречь. Сейчас ты знаешь мало и рассуждаешь неискусно, но странствуешь среди рек и озер в поисках славы и бессмертия. Но если ты поступишь ко мне в послушники и начнешь вникать в мои поучения, слава станет для тебя дымом, а бессмертие — ужасным проклятием.

— Но если слава действительно дым, а бессмертие — проклятие, то я хочу это постичь как можно раньше.

— Я бы не хотел, чтобы ты это повторял, не понимая смысла, — заметил монах, — как ты повторяешь сейчас речи Встречающего Колесницы. Тебе будет полезно сперва достичь хотя бы славы — а возможно, и бессмертия. Только тогда начнется твое настоящее обучение.

— А если я скажу вам, что хочу учиться прямо сейчас?

— То у тебя ничего не выйдет, — спокойно ответил монах. Его губы тронула легкая улыбка.

Прежде чем Горностай успел возразить, монах сложил руки на груди — и внезапно исчез в голубой вспышке.

На его месте не осталось ничего. Только солоноватый запах, какой бывает после грозы.

И, конечно, надежда, что когда-нибудь они повстречаются еще раз.

Горностай невольно огляделся. Теперь он был один в полутемной комнате.

И один в противостоянии с загадочным злым духом.

А потом дверь у него за спиной отъехала в сторону. На спину Горностая лег свет, и он услышал тяжелые шаги. Это был Брат Взирающий.

Он вошел в комнату и так и замер на пороге.

— Куда ты дел монаха, светловолосый варвар? — загремел Брат Взирающий .

И Горностай не сразу нашелся, что ему ответить. Только и смог сказать:

— Это он сам куда-то пропал.

Тем временем Второй Командующий подошел ближе и Горностай разглядел, что вид у него скорее радостный.

— Не знаю, что ты успел уже сделать, — заметил Брат Взирающий, — но ты определенно делаешь успехи. Не удивлюсь, если победа все же будет за тобой. Демон весьма обеспокоен твоим появлением.

— А как вы узнали о его беспокойстве? — осведомился Горностай, тщетно пытаясь вспомнить, что же такого он успел сделать.

— Он сам мне в этом сознался, — сказал Брат Взирающий. — Сегодня утром, когда я умывался, его отражение возникло передо мной в чаше с водой. Он бормотал и был очень встревожен, а после сообщил мне, что я скоро умру. И пропал.

— Интересная весть, — заметил Горностай, — но не слишком радостная.

— Теперь я еще больше верю в твой успех, светловолосый варвар. Я надеюсь, ты не посрамишь свое имя. Даже если я умру прежде, даже если моя последняя дочь умрет прежде, даже если весь этот город вымрет — продолжай преследования этого злодейского духа. Покажи ему, что меч правосудия может быть тяжел, но непреклонен и может быть неуклюж, но неотвратим!

7. Вегетарианцы и поклонники демонов

Покинув лабиринты губернаторского дворца, Горностай вдруг оказался на парадной площади, которую разглядел еще с горной дороги.

Площадь была неожиданно пуста. Ходить здесь было незачем, а торговля была запрещена — в основном, чтобы внушить уважение к соображениям государственной необходимости.

Официально это было сделано, чтобы, если начнется война, устраивать смотр войск. А для торговли и прогулок были отведены другие места.

Но гражданская война полыхала в Поднебесной уже много лет. А если и станет положение еще хуже и дойдет до того, что придется оборонять даже эту столицу горного края, то тем, кто живет возле этой площади, точно будет не до смотров и парадов.

Очень может быть, что второй командующий, несмотря на грозный вид, предпочтет отступить отсюда вместе с солдатами, вместо того чтобы сидеть в осаде и ждать подкрепления, которое не придет. Судя по тем самым древним хроникам, которые Горностай видел в монастыре, этот испытанный маневр применялся еще в древности. И даже сам второй командующий применил его, когда стало ясно, что зловредного духа из усадьбы так просто не выкурить.

Светловолосый посмотрел в сторону усадьбы и, кажется, разглядел за домами край ее крыши, покрытый изумрудно-зеленой черепицей.

Но пытаться идти на штурм было еще рано. Второй командующий не знал, что делать. Монах знал, что делать, но это было стремление к Просветлению, несмотря на препоны всех демонов, высокую должность и полумертвых дочерей. Для Горностая в его положении это не особенно подходило, и монах сам это признавал: именно поэтому и не согласился взять в ученики.

Но был еще кое-кто, кто не знал, что делать, но мог знать что-то полезное. Это был тот самый заклинатель из традиции Жемчужины, который так и не смог победить демона, хотя, конечно, и пытался подпалить ему бороду.

Горностай зашагал в сторону усадьбы. Он предположил, что монастырь этого новомодного учения должен быть где-то поблизости — неспроста именно оттуда позвали заклинателя. Скорее всего, его позвали просто потому, что монастырь Жемчужины оказался ближе всего.

Похоже, второй командующий благоволил учению Просветленного — или хотя бы перешел на его сторону, когда понял, что учение Жемчужины бессильно.

Монах явно старался отвечать как можно туманней, но не смог скрыть того, что монахи двух традиций друг с другом не ладят, причем это не соперничество двух кланов, а что-то в самой глубине, в самой основе. Как если бы в каждом учении, как в живом организме, было внутри по жемчужине, только в одном она была черная и круглая, а в другом — бесцветная и кубическая.

Хотя могло быть и так, что служители Жемчужины и наслали проклятого старика, чтобы укрепить свое зловещее могущество?

Горностай повертел в голове эту мысль и отбросил. Если бы это было всего лишь постановкой, то изгнание закончилось бы триумфом. А так они если и получили, то пустую усадьбу, которую все равно ни на что не смогут использовать.

Скорее всего, ситуация самая простая и самая неприятная: демон настоящий, а как его изгнать, не знает никто.

Поэтому идти в сторону усадьбы особого смысла не было. Поэтому он дошел до квартала, подумал — и зашагал в сторону монастыря Жемчужины.

Даже если из этого ничего не выйдет, всегда интересно послушать очередное учение, которое собирается, как всегда, ответить на все вопросы, кроме тех, которые тебя действительно волнуют. Само учение, может, и не интересно, но всегда интересны авантюристы, которые крутятся вокруг него.

Сам он про это учение знал только то, что в официальных бумагах его адептов называли «вегетарианцы и поклонники демонов». Чиновники с ним редко сталкивались и считали очередным варварским измышлением, которое и изучать-то ни к чему.

Монастырь оказался неожиданно небольшим — скорее небольшой храм, чем город новой жизни. Новая истина пришла сюда, как и все прочие, караванным путем — и так и осталась на своем месте, не расширяясь, но и не пропадая.

Монастырь занимал всего лишь одно здание и архитектурой очень походил на монастыри, которые занимают последователи Просветленного. Он стоял на склоне рыжей горы, а вокруг раздетые зимним ветром деревья тянули в никуда свои голые ветки. Первый этаж был сложен из местного серого камня, а второй — из красного кирпича, и его венчала изогнутая на южный манер крыша.

А за холмом все растворил все тот же знакомый туман, и это место тоже казалось нарисованным на бумаге.

Он поднялся по стоптанным ступеням и оказался перед двустворчатыми дверями. По обе стороны от входа чернели два пока еще не зажженных фонаря.

Не было ни охраны, ни запора, ни защитных знаков. Так что Горностай отодвинул створку и вошел.

Внутри был не очень большой зал, сумрачный и сырой. Алтарный барельеф изображал самого Учителя Света, в светлых одеждах с синими подвязками и черной квадратной шапке, на фоне волнистых лучей восходящего солнца. На Просветленного он был, однако, непохож: у него длинные волосы, сухое лицо и черные глаза, чей взгляд острый и пронизывающий. Ни приятной припухлости и отрешенности Будды, вместо него — властность и пристальность. Был бы он жив до сих пор, мог бы стать превосходным и загадочным главным злодеем.

Впрочем, если немного подкрасить и добавить символики, то это сойдет за особенности варварского стиля.

Пол был выложен красными квадратными плитками. За небольшим столиком у подножия статуи сидел еще крепкий дедок в белых одеждах с седой и острой бородкой, по виду — тот самый заклинатель. Он что-то читал и одновременно смешивал в ступке.

Из бокового прохода, откуда тянуло теплым запахом, показался коротко остриженный мальчик в таких же белых одеждах, подпоясанный широким красным поясом. Лицо мальчика показалось Горностаю смутно знакомым.

На деревянной лопаточке он нес только что испеченный каравай. Подошел ближе и опустил на столик прямо перед заклинателем.

Человек в белых одеждах обратился к караваю:

— Я не сажал тебя, не молол тебя, и не жал тебя, и не ставил тебя в печь. Другой человек сделал все это и принес тебя мне. И теперь я могу принять тебя без греха, — потом поднял взгляд на мальчика и сказал: — Можешь теперь идти. Я помолился за тебя.

Тот поджал губы и зашагал прочь, стараясь печатать шаг не хуже императорского гвардейца из почетного караула.

— Приветствую вас, почтенный служитель Жемчужины… — начал Горностай.

— И я тебя приветствую, — заклинатель даже не посмотрел в его сторону. — Кто ты и зачем пришел?

— Я пришел, чтобы побольше узнать о вашем учении. Прошу меня простить. Вижу, здесь не так уж и много посвященных.

— Больше места и не требуется, — отозвался заклинатель. — Быть посвященным предполагает неустанное старание. Жить в монастырях разрешается лишь больным монахам. Прочие могут тут ночевать только в час весенней распутицы. В остальное время они путешествуют и проповедуют.

— Я не знал об этом и потому пришел в монастырь, где точно можно найти проповедника, который разбирается во всех тонкостях.

— Наш Учитель Света изложил учение Жемчужины полностью. От любого посвященного ты услышишь одно и то же. Нет причин сомневаться в его истине.

— А кто такой этот Учитель Света?

— Думаю, тебе следует узнать вот что, — дальше заклинатель говорил уже нараспев:

— Он поднял мертвых от смерти их грехов.

Он открыл закрытые глаза, чтобы слепорожденные могли видеть.

Уши глухих душ он заставил слышать.

Он посадил свои саженцы на поле своих избранных.

Он посеял свое семя в землю своих знающих.

Голос его крика пришел во вселенную.

Его стадо овец наполнило все углы мира.

Цари, которые услышали его проповедь, сложили с себя свои короны.

Первородные земли сбросили с себя свои венцы.

Богатые земли стали бедными ради него.

Владеющие золотом и серебром оставили богатства и отправились странствовать.

Владеющие драгоценными камнями выбросили их и бежали.

Владеющие полями и садами оставили их, и поля были заброшены.

Те, у кого были жены и дети, встали, пошли и оставили их.

Те, кто ел и пил с радостью, зачахли от поста.

Кичившиеся своей красотой с радостью позволили ей увянуть.

Голодные, шли они по дорогам, не имея хлеба.

Они шли по жаре, страдая от жажды и не имея воды, чтобы утолить жажду.

Странствуя, не имели они при себе ни золота, ни серебра, ни меди…

— Но девицу он, однако, не спас, — заметил Горностай.

— Мы лишь Его последователи. Нам пока далеко до Учителя Света. Он бы, несомненно, спас не только девицу, но и всех этих несчастных горожан.

— Я думаю, что тут все равно есть некоторая неясность. Например, вы сказали в вашем гимне, что «богатые земли стали бедными ради него». Может, в бедной земле это поймут и одобрят, но жители Поднебесной уверены, что живут в землях богатых. И только благополучия и просят они у богов.

— Разве учение Просветленного не популярно в Поднебесной? И разве не учит он, что благополучие недостижимо, даже если переродишься божеством?

— Так учат монахов.

— Но есть и прихожане, которые жертвуют монахам.

— Именно так! Прихожане жертвуют монахам, чтобы монахи вместо них разбирались в сложном учении и просили божеств о благополучии.

— Но в наше время, я вижу, благополучие рассеялось. Страна в смятении, повсюду измена, мятеж, злые духи.

— Я не осмелюсь даже предполагать, где и когда нас поджидает удача.

— В Книге Гимнов записано: «Придет неожиданно Живой Дух, он поможет Свету». Сможешь ли ты доказать, что не придет? А если придет — сможешь ли ты остановить Его?

— Не знаю. Не пробовал.

— Зачем тогда пришел сюда?

— Чтобы получше узнать о вашем учении. Каким принципам оно учит, чего требует, а чего запрещает?

— Наше учение не вводит новых принципов, потому что Принципы, или Ли, «существовали всегда и не пропадут никогда». Нет обстоятельств, которые могли бы их изменить, потому что именно из них состоит Великий Предел. Мудрый Чжу Си называл этот Первый Принцип «чистым, пустым, обширным, бесформенным… и неспособным к сотворению чего-либо». Только Благо может быть настолько неизменным.

— А люди тогда откуда взялись? В человеке есть не только добро, но и зло.

— А ты что, словно, как и положено варвару, считаешь, что люди сделаны из глины, воды и, может быть, немного огня и в нем ничего больше нет?

— Я не знаю, как это устроено, но знаю точно, это не так. Живой человек и мертвый человек — не одно и то же. Хотя материя вроде бы в обоих случаях одна и та же.

— Ты наблюдателен. Видимо, ты много убивал или долго культивировал.

— Одно без другого не очень возможно.

— Понимаю. Итак, всякому ясно, что есть добро, а что зло. Всякий человек одобрит человеколюбие, долг, следование правилам поведения и знания. Поэтому Принцип у всех людей один и тот же, он и есть Жемчужина. А вот Субстанция отличается. Тело может быть одним и тем же, но на тонком уровне, где протекают мысли, весьма отличаются. Если его тонкие потоки мутны, свет Жемчужины не доходит и человек поступает глупо и низко. И только вернувшись к первозданной чистоте, можно наполниться благодатью изначальной Жемчужины, а через нее — с тем, что называют Великим Пределом.

Горностаю это показалось сомнительным. Он встречал за годы странствий немало людей, которых называли мудрецами, и притом они считали злом или, еще чаще, бесполезной глупостью и человеколюбие, и долг, или следование правилам, или тем более знание.

Что же касается жемчужин — то они были и у зверей. И Горностаю даже случалось их добывать и есть, впитывая в себя способности очередного зверя.

— А как же вернуться к этой чистоте? — на всякий случай спросил он.

— Не творить зла, не делать злой работы и питаться, по возможности, дынями. В них много частиц света.

— А про дыни тоже записано в наставлениях Учителя Света?

— Несомненно! Наш Пророк не только записал, но еще и изобразил свое учение на шелке. Чтобы описать устройство вселенной и как в ней жить, потребовалось целых семь кусков!

— Это впечатляет. Но я слышал также, что Совершенномудрому Предку, напротив, для его учения хватило и дешевых бамбуковых планок.

— Поучения нашего Безупречного Учителя весьма обширны. Все, что написано этим Совершенномудрым Предком, меньше любого из наших кодексов. А между тем даже в бамбуковом виде наставления Совершенномудрого Предка почти неподъемны, они занимали целую телегу. Безупречный Учитель писал на шелке не потому, что пытался впечатлить роскошью. Он стремился сохранить все, что было ему открыто, в самом подробном и впечатляющем виде. Учение должно внушать уважение даже тому, кто просто возьмет в руки его свиток!

— Думаю, появление бумаги оказалось очень своевременным событием, — дипломатично заметил Горностай. — Бумага немногим тяжелее, чем шелк, и немногим дороже, чем бамбук. Теперь все наставления любого учителя могут быть записаны и сопоставлены, чтобы открылась истина.

— Бумага или бамбук не заменят истины и понимания того, как устроен мир. Тот, кто построит свой храм на Западе, — он и его паства никогда не достигнет Востока. Тот, кто соберет себе паству на Востоке, — никогда не достигнет Запада. Сокровенный Путь нашего учения заключается в том, что наше учение пойдет и на Запад, и на Восток. И все услышат голос его посланцев, на всех языках и во всех городах будут провозглашать его наши проповедники. Наше учение превосходит все другие учения прежде всего в том, что оно проповедуется по всей земле. Все прежние учителя выбирали себе отдельные страны и отдельные города, чтобы учить и просвещать. Наше учение распространится по всем городам, и наше благовестие затронет все страны.

— Но другие учения тоже к этому стремятся.

— Наше учение превосходит все прочие мудростью, причем мудрость это божественная, рожденная из Божественного Страха. Эту великую мудрость мы сохраняем в Девяти Кодексах, в Наставлениях Учителя, в Песнопениях, в Письмах и некоторых других величайших книгах, которым нет равных. Наш Несравненный Учитель записал учение в точности и, укрывшись в пещере, изобразил его в искусных образах, чтобы оно после его ухода не подверглось никакому искажению. Напротив, все прочие Учителя человечества, его собратья в мудрости, что приходили до него, не записали свою мудрость в книгах. Отсюда возникают определенные искажения. Мы же храним слова Безупречного Учителя в свитках с картинками, и уже этим наше учение превосходит все предыдущие. Точно так же и наши книги превосходят каллиграфией и искусством миниатюр книги всех предыдущих учений.

Горностай вспомнил, что Брату Стерегущему эти монахи в белых одеждах смогли как-то показать с помощью хитрых диаграмм, что значит «на юге внизу» и «три через два». И решил, что пока еще не готов к таким представлениям.

— …Мы проповедуем два Принципа: Бога и Материю. Материи мы приписываем всякую вредоносную силу, а Богу благую, как то и подобает. В наших объяснениях вы никогда не услышите имени двух богов. Хотя действительно, что мы исповедуем два принципа, но один из них мы называем Бог, а другой — Материя, или, как говорят обычно и обыкновенно, Земледьявол. Наш мир — не больше чем искусный механизм, созданный слугами Бога из костей и кожи истребленных ими демонов. Небесное колесо черпает частицы света из нашего мира, как ирригационное колесо черпает воду. И Луна наполняется и опорожняется в соответствии с циклом.

— Про Небесное колесо можно поподробней? Я про него никогда не слышал, это явно вы сами придумали.

— Подробности не очень важны, куда важнее свобода от ложных учений и следование учению истинному. Усвой и запомни: все стихии омрачены и все лжеучения — порождения злых стихий! Стихия огня породила учение магов, где служат огню и приносят жертвы огню. Многие восточные цари обмануты этим учением. Стихия ветра породила любое идолопоклонство, дух заблуждения, который пребывает в любом храме, во всех капищах идолов, во всех изваяниях и образах, обителях заблуждения мирского. Стихия воды царствует ныне в лжеучениях заблуждения, которые обещают очищение через омовение водное, масляное и песчаное, чьи надежды и упования — на очищение. Наконец, дух мира тьмы доселе гласит в оракулах и делает предсказание через прорицателей всякого рода, через одержимых и других духов, через царских советников и бродячих экспертов, прикормленных проповедников и полоумных адептов — дух, дающий всякого рода и неизменно лживые предсказания, пророчества и прогнозы.

— А как же стихии земли?

— Откуда ты знаешь о стихии земли? — монах нахмурился.

— Что-то слышал. Там было про огурцы.

— Учения, порожденные стихией земли, — быстро заговорил монах, словно спешил перебежать опасный участок, — это культы хтонические и теллурические. Причем в точности неизвестно, чем они отличаются. Такие учения непостижимо загадочны даже для тех, кто к ним принадлежит. Эти учения неопровержимы, потому что кажется, что в них нечему усомниться. Кажется, что это просто так и есть и никак иначе быть не может. Земля, которая и есть Материя, залепляет таким людям глаза и уши, поэтому им не услышать Зова. Адепты таких учений полностью увязли во Тьме!

Горностай подумал, что такому учению получится найти адептов, но точно не союзников. Всего один небольшой храм в городе, на него жертвует лишь горстка, пусть даже влиятельных людей — а они уже успели все прочие учения грязью закидать.

8. Сосны продолжают шептать

Переполненный жемчужной мудростью, Горностай брел прочь от монастыря в сторону района, где жили переселенцы-черноголовые. Он немало узнал сегодня, но очень сомневался, что эти знания вообще как-то ему пригодятся.

Так что там с девицей? Она по-прежнему лежит лишь с тенью дыхания, а ее разум блуждает по алым киноварным полям где-то в преддверии смерти. Никакие черпала загадочного Небесного колеса помочь ей не могут.

Если бы она была жива, ее отец был бы счастлив. А если бы она умерла, отцу больше нечего бы было бояться.

Но она на границе, поэтому от нее невозможно даже отвести взгляд.

Горностай подумал, что то же самое можно сказать и об этом городе. Столица горного края словно бы стоит на границе. Здесь можно найти признаки упорядоченных городов-квадратов Срединного Государства, но в то же время он, по-варварски неровный, повторяет своей формой долину. По ту сторону — дикие края, а по эту — края, которые управляются из города. Здесь почитают предков и презирают варваров, однако именно варварские учения в большой силе.

Это стоило обдумать! Почему-то ему казалось, что именно в этом факте кроется разгадка. Он просто не знал пока, как эту разгадку оттуда вытащить.

И поэтому он решил обратиться к другой мудрости — мудрости случайных повседневных разговоров.

Он уже знал, где ей напитаться, — в единственном месте этого города, где он чувствовал себя хорошо. И даже если мудрости там сейчас нет, там все равно найдется хороший чай. После ароматного глотка его голову наконец-то отпустит.

Конечно, в этом городе были другие районы, которые тоже могли что-то скрывать. Кто-то жил в хижинах из каменных глыб и производил свой род еще от тех неведомых племен, которые жили здесь еще прежде теперешних кочевников. Были тут целые районы кочевников, которые вроде бы презирали горожан, но делали это изнутри городских стен. Были и другие, совсем неведомые места.

Никто не знал этот город до конца. Даже те, кто вроде бы им управляли. Его не очень удивило, что здесь появилась некая чертовщина: куда удивительнее было то, что эта чертовщина сходу заявилась ко второму командующему.

Идти к его городской усадьбе по-прежнему не было смысла: у Горностая не появилось даже тени догадки, как сразить проклятого старика. Сможет ли демон заморочить его так же легко, как этих людей, которые всю жизнь культивировали только карьеру государственного служащего?

Горностаю хотелось верить, что нет. А вот проверять это умозаключение не хотелось.

Поэтому он шагал в глубину самого большого района — обиталища переселенцев. Эти были уверены, что на севере жить нельзя: здешний климат ужасен, еда несъедобна, а искусство примитивно. Но все равно не уезжали, потому что уже успели врасти в эту каменистую землю.

Как написал об этом районе известный путешественник Варандей, «горожане помнят родство и дружат кланами, а чай пьют в любой ситуации. Даже в лавках лишь под конец торгуешься, а до того пьешь с хозяевами чай. И если покупка дорогая, а цена не определена, то чаепитие продолжается часами».

Поднимаясь по уже знакомой улице к чайной у Шепчущих Сосен, он по-прежнему замечал все те самые приметы, которые он вычитал в засаленной тетрадке заметок Варандея, по непонятной причине угодившей в монастырскую библиотеку. Нигде не было ни одной пары ворот прямо напротив друг друга, потому что духи летают только напрямую, а на коньках крыш — знаки Пяти Стихий и Восьми Энергий. Попадались даже городские усадьбы размером не меньше, чем у второго командующего, только старые, с облупленной краской, а ворота гостеприимно распахнуты. Духов здесь не боятся, как и случайных прохожих: если интересно, заходи и любуйся двором.

Внезапно попадаются острые шпили небольших храмиков, небольшие, как раз, чтобы вместить несколько статуй и книжечек сутр, но при этом изукрашенные невероятной резьбой по дереву и камню.

Да, центральные проспекты несколько пустовали, чтобы не мешать срочным перевозкам, а вот тут, на пешеходной улице, жизнь кипела. Тут и там торговали незнакомым напитком из орисского крыжовника, терпко-сладким, который оставляет долгое-долгое послевкусие. Заедать его полагалось обугленного вида фруктами под названием «рука Просветленного» — еще один знак популярности варварских учений в этом северном городе.

В одной неприметной лавочке прямо в окошке — вышивка, столь тонкая, словно паутиной вышитая. Рядом за потемневшими от времени воротами очередной усадьбы, распахнутыми, как водится, настежь, — какая-то местная опера с акробатикой, но ее так просто не разглядишь, потому что набилось случайных прохожих.

И никаких признаков войны, которая шла южнее. Похоже, даже такая бестолковая эпоха, как теперешняя, нравилась местным: потому что их не трогала.

Но юг проник уже сюда — все пили чай, прямо как на горном юге. Чайных лавок тут было даже больше, чем лавок с зеленью и тем более мясных, и в каждой можно не только купить, но и попросить заварить чайничек на ледниковой воде. А если готов не только платить, но и ждать, то ближе к вечеру тебе накроют целый стол с великолепной едой, которая отлично сочетается с чаем, а щедрый гость, которого сочтут безопасным, может получить от хозяйки необыкновенно вкусного домашнего вина из сливы в глазированной бутылочке из белой глины.

Переселенцы тащили с собой свои обычаи, и неспроста Горностай отправился к Шепчущим Соснам сразу же, как вошел в этот город. Чаепитие по всем правилам здесь — не просто утоление жажды, но и основной способ завязать беседу и узнать новости. А если прибыл чужестранец — обязательно первым вопросом будет «А как у вас чай пьют?» с возможным уточнением «А что у вас пьют вместо чая?». Но что бы ни ответили на второй вопрос, здесь даже пробовать это не будут, потому что лучше чая ничего быть не может.

Даже очередной пустырь между мастерской по резьбе по дереву и еще одной мастерской, гончарной, не был признаком упадка. Это просто напоминание, что вместе с чаем и языком переселенцы перенесли сюда разделение на кланы, и любая земля, любые сооружения принадлежали именно клану. И если где-то что-то пустует, то это не значит, что оно ничье — это значит, что именно сейчас именно так надо.

Но со стороны случайный путешественник увидит просто симпатичный старый город.

Интересно, что за клан стоял за вторым командующим? Горностай повертел это в голове и вдруг понял, что, скорее всего, никакого клана и не было. Это была имперская практика — посылать на такие должности служак из других уездов, чтобы они не могли сговориться с местными кланами и были вынуждены полагаться только на авторитет императора. Вплоть до того, что Брат Надзирающий и Брат Стерегущий служат вроде бы в одном городе, но между ними настоящая административная пропасть.

И по той же причине даже его городская усадьба, большая и богатая, стояла так неудачно, что туда мог проникнуть настолько коварный демон.

А вот и те самые сосны, которые намного старше самого города, и под ними — просторный дом из серого камня. В сизых сосновых лапах запутались полоски тумана, и это только добавляло картине законченности.

Но все-таки кое-что изменилось.

Странный дымок поднимался около входа. Явственно ощущался аромат благовоний, но это были особые благовония, которые степняки делают для степняков, с фирменным степным запахом, который нам, пешим, не понять, — ядреной смесью соли, кизяка и прелого ковыля вперемешку с полынью.

Так что поднимался Горностай с осторожностью. И действительно — возле входа в чайную появился небольшой каменный алтарь, где лежало сломанное деревянное колесико со вставленной в центр ароматической палочкой. На боку алтаря было нацарапано пять рун. Горностай предположил, что это, скорее всего, «Бунди».

Рядом с алтарем стоял сумрачный здоровяк, явно одного племени с покойным, только крупнее. Он задумчиво рассматривал алтарь и курил трубочку — судя по свежим следам на трубке, ту самую, которая досталась от покойного.

Горностай поднимался бесшумно, но здоровяк все равно обернулся в его сторонуы.

Пришлось остановиться и внутренне подготовиться ко всему, что может быть худшего.

— Это я дрался с Бунди, — произнес Горностай, сжимая руку на посохе. — Но к тебе у меня вражды нет. Я был бы счастлив, напротив, с тобой подружиться.

— Но ты с ним дрался.

— Я видел, что он ищет драки. И решил, что пусть лучше он дерется со мной, чем со столами и чайниками, которые сдачи дать не могут.

— Но ты все-таки лихо с ним расправился!

— Расправился с ним закон. Именно он направлял стрелы стражников. Спроси любого, кто это видел, — я не искал его смерти. Ни к нему, ни к тебе у меня нет враждебности.

Кочевник заулыбался и подал руку.

— Зовусь я Тоодог. От покойного мне перепали кое-какие вещички, а с собой на небо он унес много бед. Давай, друг, пошли чай пить.

* * *

Внутри чайной, на первый взгляд, не было никаких признаков недавней битвы. Но когда два варвара вошли, все начали на них поглядывать. Было интересно взглянуть на героя. И немного боязно — кто знает, что еще он выкинет.

— Приветствую безымянного героя! — подал голос какой-то тощий и пожилой человек в халате младшего чиновника. Похоже, он был из тех переселенцев, кто выбрал престижную службу императору, где человеку все положено. И вот ему уже за пятьдесят, и он так ничего и не выслужил, но не особо по этому поводу переживает. — Когда я был в столице, мне показывали его могилу. Но впервые я вижу его живым и своими глазами. Нам почему-то не говорили, что Безымянный Герой — это долговязый варвар с посохом, который завязывает свои длинные светлые волосы в конский хвост и ходит с особым резным посохом, который старше этой династии и, пожалуй, даже этого города.

— Своего имени я не скрываю, — с достоинством ответил Горностай. — Так что, возможно, это был какой-то другой герой, безымянный. Но я буду рад с вами поговорить и узнать, о чем еще шепчут сегодня под соснами.

Подошла та самая служанка. Теперь она смотрела на варвара с явным восхищением. Горностай попросил того же красного чая — он опять не был готов к наслаждению. Ему надо было срочно укрепить потоки ментальной энергии.

Тоодог потребовал черного рассыпанного и пояснил, что «прессованный я и так каждый день пью!». Но молока и соли просил не добавлять, потому что в таком тихом месте можно и наслаждаться вкусом.

Горностай как-то пробовал такой чай и убедился только в том, что пока не достиг нужных высот культивации. Ему показалось, что он пьет деготь, заваренный на дубовой коре. Все потоки внутри его тела решительно не принимали эдакое снадобье, но ум, конечно, радовался тому, как много разных напитков можно вытащить из простого чайного листа.

Чиновник попросил долить кипятка в свой глазированный чайничек с треснутой крышечкой. Он пил зеленый чай раннего сбора, который только и мог себе позволить каждый день на свое младшее чиновное жалованье.

А пока ему несли чай, он снова заговорил:

— Я считаю, что варвары на службе только укрепляют наше государство. Только так можно быть уверенным, что на каждого такого Бунди найдется свой Горностай. Пусть человек не знает Пяти Канонов — столица скоро лопнет от старых чиновников, которые ничего, кроме Пяти Канонов, не знают. Я и сам изучал Пять Канонов, но за все годы службы они мне никак не пригодились, а перед ними пригодились только на три дня экзамена. Здешние нравы безыскусны, и даже среди горожан много людей неотесанных, однако на севере сравнительный порядок и спокойствие, а юг погряз в междоусобице. Разве мятежные полководцы Панда и Красная Панда не окружены знатоками канонов? Разве не из них собраны те подхалимы, что окружают Вдовствующую Императрицу, которая держит военный совет со служанками и решает государственные вопросы в гареме?

— Я вот слыхал, — заметил Тоодог, — что Панда как раз родом из коневодов, что живут возле Великого Озера. Он, конечно, много воевал и даже хромает после ранения. Но свою должность генерального инспектора получил за успехи на полях рукописей, а не на полях сражений. Это ведь он издал со своими комментариями «Законы и военные методы почтенного учителя Чжанцина». Эту книгу до сих пор переиздают, но разгромить полководца Панду никак не могут. Видимо, утаил он самое главное в своих комментариях.

— Когда человека назначают генеральным инспектором, его происхождение уже ничего не значит, — со знанием дела заявил чиновник, наполняя свою пиалу. — Но ты привел, на самом деле, очень удачный пример. Некоторые варвары по рождению настолько глубоко постигли ритуал, что оставили след даже в литературе.

Горностаю нравился этот разговор о прозе. Он был безопаснее бесед о боевых искусствах и тем более о том, какая из двух мятежных армий сильнее. Он был безопаснее даже разговора о поэзии, потому что разговор о поэзии всегда рискует перерасти в попытку одного из участников прочесть свои недавно сложенные стихи, которые обычно бывают ужасными.

— Примерно столетие назад купец Гао Лопэй весьма преуспел в постижении Пути, — продолжал тем временем чиновник. — Он хоть и был варваром, чей род происходил с Северных Нижних Земель, постиг Ритуал до таких тонкостей, что поражал своими познаниями даже ученых мужей. Особенно великие познания он приобрел в том, что касалось любовных утех и старинных тушечниц. Именно Гао Лопэй собрал в пятнадцати кодексах различные истории о хитроумном судье Ди, который разгадывал самые непостижимые загадки. Это были очень древние предания, о них успели уже позабыть в Поднебесной. А он их напечатал и продавал, вместе со своей книгой о любовном искусстве куртизанок классической древности. Слава Гао Лопэя настолько велика, что пока еще он забыт только в своих родных местах, а другие четыре стороны света его помнят и до сих пор выпускают новыми тиражами. А в то же самое время гордые жители Поднебесной словно бы не замечали судьи Ди, хотя тоже зачитывались его историями. Даже из новейших писателей об этих сочинениях упоминает только Старина Шэ в своей книге «Старый вол, впряженный в Разбитую Повозку», причем с изрядным презрением.

— А кто таков этот Старина Шэ? — Горностая заинтересовало это имя. Если бы человек с таким именем оказался замешан в этом деле, он не был бы удивлен.

— Еще один бывший школьный учитель, который сначала учил по чужим книгам, а теперь пишет свои в надежде, что по ним тоже кого-то учить будут. Надо отметить, что и сам Старина Шэ родом из варваров, даром что на учителя выучился. Его предки по матери родом из Трех Восточных Провинций, а отец служил в дворцовой гвардии и погиб в схватке с разбойниками. К слову, я давно ничего не слыхал о Старине Шэ. Кажется, он пытался примкнуть к мятежникам Красных Повязок и даже был удостоен аудиенции у их полководца, который называет себя Красная Панда. Также я слышал, что совсем недавно со Стариной Шэ расправились жители Кошачьего города.

— Никогда не слышал об этом ученом муже, но название города мне уже нравится. Я был бы счастлив там побывать.

— Это будет для тебя очень полезно, но путь туда довольно непрост.

— Этот город расположен в далекой стране?

— В очень далекой стране. Насколько я помню, эта страна расположена даже не на нашей равнине, а где-то на планете Огня. Я не очень хорошо представляю, как на эту планету добираются в наше время. Прежде многие герои путешествовали на другие планеты, высыпая особую смесь пяти трав на жаровню или собирая летающие железные башни, но сейчас металл воздорожал, а сам жанр сай-фай в упадке. Все усердствуют в сочинении санься и предпочитают путешествия между тонкими мирами. Думаю, Кошачий город для людей нашего поколения уже недоступен.

— Как же это возможно — жалкий Старина Шэ смог попасть в Кошачий город, в то время как я, хотя много ли прошел по пути культивации, уже не могу?

— О! Этого я знать не могу! Но пусть тебя утешит то, что хоть Старина Шэ и попал в этот город, это не принесло ему ничего хорошего. Это в чем-то ужасный город, такой же опасный, как наша столица. Вы бывали в столице?

— Нет, но я направляюсь туда, — ответил Горностай.

— Что ж, тогда пусть будет мне позволено рассказать одну старинную историю, которая очень много говорит о столичных нравах. С тех пор там изменилось немногое.

9. Письмена тигров

Чиновник седьмого младшего ранга Чэн Мяо был из тех, кто знает, откуда огонь приходит, куда ветер дует и в какую стороны движется Поднебесная.

Еще в ранней юности ему выпал шанс понаблюдать за казнью мятежного евнуха Лао Ая. Пять коней тужились достаточно долго, а евнух вопил достаточно громко, чтобы юный Чэн успел усвоить: по-настоящему умный человек должен, с одной стороны, находиться на государственной службе, чтобы раз в неделю есть мясо, а с другой — не стремиться в советники государя, чтобы самому не стать мясом.

Со временем он добился для себя должности, достойной человека ученого. Чэн Мяо заведовал малой столичной тюрьмой в грозном царстве Цинь и носил титул Срединного Караульного, Который Обратился к Добродетели.

Должность была превосходная: приносила изрядный доход, но не внушала зависти. Государь Ин Чжэн активно взялся за государственное строительство и намеревался усилить царство настолько, что оно сокрушит все прочие и объединит все четыре стороны, как это было во времена династии Чжоу. Поэтому на границах воевали решительно и беспрерывно, а в столице казнили помногу и часто.

В прошлом году у него было много работы. Молодой и дерзкий генерал Ли Синь взялся завоевать царство Чу небольшой, но качественной армией в каких-то двести тысяч человек. Но сперва просто «не имел успеха», а в конце концов и вовсе потерпел поражение под замечательным городом Жо. Противник сжег два больших лагеря и убил семь высших командиров. Ли Синя сняли с командования, а тех командиров, кто уцелел, казнили для укрепления дисциплины в личном составе. Казнить всех сразу было затруднительно, поэтому столичная тюрьма оказалась переполнена. Родственники командиров не скупились на подарки, но Чэн Мяо ничего не мог сделать — разве что увеличил втрое погреб под кладовыми своего столичного особнячка, чтобы разместить там все сокровища, которые ему буквально совали в руки.

Сам Чэн Мяо делал все, чтобы никто не догадался о его успехах. Он по-прежнему ходил в стандартном синем халате, какой положен чиновнику его ранга, работал за стандартным лакированным столиком, писал на бамбуковых планках, а не на шелке и никогда не забывал про отчеты. Его рабочая каморка была еще меньше, чем многие из тюремных камер, за которыми он надзирал.

Лишь два предмета роскоши были ему дозволены — трофейная бронзовая чернильница на трех тонких ножках в стиле давно сгинувшего царства Шан и постеленная под стол тигровая шкура.

Чернильницу конфисковали у почитателя какого-то книжника, что был родом из сгинувшего царства Лу, который осмелился учить, что жестокая власть страшнее свирепого тигра. А шкура отошла в пользу государства еще раньше, когда очередной изменнический род казнили до третьего поколения.

Так что между чернильницей и шкурой была определенная рифма, и это была та самая тончайшая поэзия, которая доступна лишь для немногих и посвященных.

Тем временем государственные дела царства Цинь шли своим чередом. Сейчас против царства Чу воевала усиленная армия, втрое больше прежней. И это затронуло вчетверо больше людей, чем раньше, — практически все население царства работало на эту войну. Чиновники трудились как на каторге.

В столичной тюрьме пока оставались даже свободные камеры, но Чэн Мяо все равно постоянно был занят. Он создавал свою систему каллиграфии.

Точно так же, как в единой державе были неизбежны единые законы и единые меры веса и длины, со временем, после покорения царства Чу, там предстоит установить и единое письмо. И уже сейчас малое печатное письмо вытеснило в царстве Цинь другие разновидности: птичье письмо, головастиковое письмо, лаковое письмо и девятисложенное письмо с древних цилиндров.

Но у малого печатного письма были свои недостатки. В нем были великолепно проявлены стихии земли, огня и молнии, но все дерево приходилось на бамбуковые планки, а воды и ветра почти не было. Это позволяло направлять три из пяти энергий, но до Персикового Источника на таком не доплывешь.

А вот тот стиль, который тщательно разрабатывал Чэн Мяо, представлял собой гармонию всех пяти возможных стихий. Если малое печатное письмо стояло, как его бронзовая чернильница, на трех ножках, то новый стиль должен был опираться на пять.

Разумеется, Чэн Мяо не собирался подавать свой проект самому правителю. Он отлично представлял, чем это, скорее всего, закончится.

Между тем работы прибавилось. Во второй осенний месяц в столицу начали прибывать первые знатные пленные.

В последний день второго осеннего месяца привезли очередного пленника и в малую столичную тюрьму. Когда ворота открылись и тележка с пленным въехала во внутренний двор и Чэн Мяо увидел нового постояльца, он тут же понял: предстоит борьба.

В тележке, с руками, связанными за спиной, сидел мальчишка лет пятнадцати, грузный, лобастый и щекастый. В нем не было ни капли нежной юности, скорее он напоминал малолетнего разбойника, который сейчас залепит камнем из пращи. Но одет он был в испачканный, но шелковый фиолетовый халат, виски и затылок были выбриты, а волосы уложены в косицу над головой.

Чэн Мяо не так много знал о нравах Чу. Само царство Чу было настолько обширным, заболоченным и хаотичным, что и сам его правитель мало знал о его нравах. Но он слышал про тамошних шаманов, которые заклинали те самые стихии воды и воздуха и носили как раз такую прическу.

Его взгляд встретился со взглядом мальчишки, и Чэн Мяо ощутил во рту вкус молнии. Никаких сомнений: предстоит схватка.

Чэн Мяо не подал виду. Проверил, что мальчишку заперли в свободную камеру, стандартным шагом прошел в свою каморку, сел за стандартный стол, установленный на тигровой шкуре, и только там позволил себе усмехнуться.

Бамбуковая полоска, которая сопровождала пленника, не сообщала ни его имени, ни клана, ни даже способностей. А казнить пленника должны были назавтра, во дворце, на глазах у правителя Цинь. Почему это было так, на полоске тоже не сообщалось. Видимо, на это были какие-то придворные магические соображения.

Но из этого следовало, что у юного пленника было определенное преимущество. Чэн Мяо должен был его удерживать, но не смог бы убить при попытке побега.

Да, мальчишка наверняка полагался на то, что малое печатное письмо едва ли сможет удержать заклинателя воды и ветра. Даже сейчас сразить его могла только сила железа.

Но он не знал, что против него будет писать заклинания незаметный Чэн Мяо и тюрьма была укреплена по его планам, а не по предписаниям всесильного первого министра Ли Сы, который тоже мнил себя гением каллиграфии.

После обеда, как всегда, Чэн Мяо обходил здание тюрьмы снаружи, чтобы разглядеть все, что происходит, но незаметно изнутри. Все было благополучно. Только в окошечках камеры, где содержался юный заклинатель из царства Чу, висел дым и свистели ледяные иглы. Но они не могли выбраться наружу, потому что решетки на окошечках были изготовлены в форме двух иероглифов, которые вместе образуют слово «тюрьма». К тому же заведующий малой столичной тюрьмой проследил, чтобы их изготовили в начертаниях его собственного стиля, так что воздух и вода не могли сокрушить деревянные переплеты.

Он еще подумал, не подбросить ли туда молнии, но сдержался.

Когда чиновник вернулся на свое место, в камере уже наступило затишье.

«А если бы, по старому обычаю, его держали в колодках во внутреннем дворике, пожалуй, он бы сбежал», — подумал Чэн Мяо и послал слугу за рисовым вином.

Дожидаясь вина, чиновник седьмого младшего ранга обдумывал план своего возвышения.

Еще с детства он усвоил историю о том, что бывает с некомпетентными консультантами.

Был в свое время книжник Дэн Си, высказывал суждения, противоречащие друг другу, а потом выдвигал бесчисленные доказательства их истинности.

Однажды Цзы-чань, который был первым советником в царстве Чжэн, сделал этого книжника своим помощником и поручил ему составить свод законов. Дэн Си записал законы на бамбуковых планках, а потом советник предоставил эти планки государю.

Государь сперва выразил свое согласие, но потом внезапно принялся обличать ошибки Цзы-чаня. Советник и в этом согласился с государем, и тот его отпустил.

Выйдя из зала для церемоний, Цзы-чань велел схватить книжника и убить его как можно быстрее, что и было исполнено.

Это все не означает, что советник Цзы-чань нарочно принял законы книжника Дэн Си. Или что книжник Дэн Си заставил его признать свою вину. Или что советник Цзы-чань нарочно казнил книжника Дэн Си.

Просто эти события не могли не случиться — только и всего.

Точно так же и сейчас подавать свои проекты было бы слишком опасно. Ведь первый министр Ли Сы, работоспособный и беспощадный, какими бывают только выходцы из простонародья, сам установил теперешний стиль каллиграфии, которым были обязаны пользоваться все чиновники. Но Чэн Мяо, хоть и занимал малую должность и видел всесильного министра только мельком, отлично понимал: рано или поздно эта ретивость зайдет слишком далеко. Первый министр уже расправился с Люй Бувэем и Хань Фэем, хотя они и привели его к власти. А значит, рано или поздно и сам оступится. Возможно, он успеет принять яд, как это сделал Люй Бувэй. Возможно, с ним расправятся тихо, как с Дэн Си. А может, его даже казнят по высшему позорному разряду и разорвут конями, как Лао Ая.

В любом случае немедленно после казни наступит отличный момент для Чэн Мяо, чтобы представить свой проект. И заведующий малой столичной тюрьмой был уверен, что этого момента не упустит!

Закончив с вином и воспоминаниями, Чэн Мяо вышел во внутренний дворик и увидел, что слуга тащит бочку с нечистотами. Слуга шел странно, шатаясь, как кукла.

Приглядевшись, чиновник разглядел, что к спине слуги прилипла полоса фиолетового шелка, покрытая письменами в стиле царства Чу.

Чэн Мяо подошел ближе и сорвал полоску со спины слуги. Тот выдохнул и зашагал нормально, как ни в чем не бывало.

Чэн Мяо не стал читать, что там написано. Сжимая проклятый шелк в кулаке, он вернулся в каморку, зажег фонарь и затолкал туда проклятый комок.

За окном уже вечерело, холодный мрак накрывал столицу вместе с малой тюрьмой.

Он безмолвно сидел над столом, где были разложены его прописи, вцепившись в шерсть шкуры тигра, не в силах ни взяться за работу, ни продолжить свои исследования. Из оцепенения его вывел звон медного колокола, что висел у входа.

Это прибыли из дворца. И знал Чэн Мяо за кем.

Видимо, за него решили взяться пораньше и задать побольше вопросов, которые могли иметь военное значение.

«Тем лучше», — подумал чиновник и поежился от внезапного прохладного сквозняка. Теперь ему хотя бы не придется дожидаться очередной хитрости.

Чэн Мяо взял веер и вышел во дворик. Там уже сгустилась тьма. Повозка и дворцовые гвардейцы, которые ее сопровождали, превратились в силуэты, похожие на расплывшиеся штрихи туши. С другой стороны суетились двое штатных слуг.

Чэн Мяо остановился на пороге каморки, так, чтобы его силуэт был виден отчетливо, дал знак веером, и слуги отправились за мальчишкой из Чу.

Тот вышел из камеры своим ходом, с руками, по-прежнему связанными за спиной, и даже не глядя в сторону Чэн Мяо. Но он шагал ровно и испуганным не казался.

Видимо, у него были какие-то планы насчет дворца.

Он уже поднимался на повозку, когда еще одно едва заметное движение морозного воздуха подсказало Чэн Мяо, что нужно посмотреть влево. И чиновник успел заметить, как на участке стены, куда падал отсвет зажженного в каморке фонаря, мелькнула на мгновение странная тень голого человека.

Одним прыжком Чэн Мяо оказался около повозки и с размаху ударил пленника веером.

Фиолетовый халат, едва различимый во тьме, дернулся и вдруг обмяк, обвалившись на дно повозки.

— Видите! — крикнул чиновник. — Его здесь нет!

— Но в камере никого не осталось! — запротестовал слуга.

— Разумеется, не осталось. Он это сделал как тень, — бросил Чэн Мяо уже на бегу.

Теперь он бежал к своей каморке. Там, где горел единственный фонарь, и была разгадка.

Он не очень хорошо представлял, как можно сбежать в виде тени. Это была одна из загадок царства Чу, которое по-прежнему скрывало в себе достаточно непостижимого, — достаточно вспомнить тот же непокорный город Жо или болотистые берега реки Хань — и наверняка еще себя проявит. Возможно, это было как-то связано с возможностью передать любую вещь и понятие черными штрихами на белой бумаге — и точно так же человек мог передать себя черной тенью на белой стене.

Он опасался такого, и потому в тюрьме не зажигали огней. Была лишь одна комната во всей малой столичной тюрьме, где горел свет, — а значит, и тень могла удержаться только там и только там был шанс схватить мальчишку-заклинателя за его косицу на макушке.

На первый взгляд, в каморке заведующего малой столичной тюрьмой было пусто. Но фонарь освещал только столик на тигровой шкуре, а стены терялись в полумраке.

Чэн Мяо схватил фонарь и поднял его над головой, озаряя всю комнату и изгоняя все тени. Что-то задвигалось, где-то зашуршало.

Стены каморки казались теперь голыми и чистыми. Тогда Чэн Мяо перевел взгляд на стол — тень отбрасывать мог только он.

Этот стол был ему великолепно знаком — казенный, дешевый, лакированный, заваленный бамбуковыми пластинками, на которых было много значков. Но они все равно не могли подсказать, куда делся мальчишка из Чу.

Чэн Мяо опустил взгляд ниже, куда и ложилась тень от стола. Увидел уже знакомую тигриную шкуру и внезапно разглядел на ней нечто настолько очевидное, что он до этого момента ни разу это не замечал.

Полосы на тигриной шкуре были удивительно похожи на штрихи самой лучшей тушью на основе масляной сажи, проведенные жирной кистью. И они складывались в свои письмена, которые были едва постижимы для человека, но для тигров они значили много. И они тоже могли направлять энергию стихий, пусть хаотично и необузданно, как это свойственно дикому зверю.

Точно так же свои письмена были и у неба — узоры звезд простых и блуждающих, комет, радуг и странных световых жезлов. И эти небесные письмена человечеству удалось разгадать и даже сплести из них корзину календаря. Ошибочное прочтение небесных знаков обходилось дорого — достаточно вспомнить тот случай, когда «астрономы Хи и Хо забыли о добродетели, предались непомерному пьянству, запустили свои обязанности и не сделали ежегодных вычислений путей небесных светил. В последний осенний месяц, в первый его день (тот самый день, который наступит сейчас!) Солнце и Луна вопреки вычислениям сошлись в созвездии Фанг» — и император Чжун Кан был вынужден казнить нерадивых астрономов способом настолько замысловатым, что даже его описание утрачено, и этим успокоить народ.

А если еще в древности нашлись люди, способные разгадать, пусть и с ошибками, письмена небес, почему бы не найтись в царстве Чу человеку, который смог разгадать письмена тигров…

Как будто отвечая на его мысли, шкура поднималась в тени стола, заново обретая прежнюю форму. Полосы пульсировали на ней и ползали, сплетаясь в гадательные знаки. Это было не малое печатное письмо, и не тот стиль, который разрабатывал он, и даже не письмена царства Чу, а что-то совсем другое, немыслимо свободное и энергичное, исполненное жизненных свойств. Энергия была огромна, и казалось, что она хлещет прямиком из того самого Источника, что скрыт на Великом Пределе.

Возможно, Чэн Мяо сумел бы оказать сопротивление, но, зачарованный этим зрелищем, он так и стоял, вцепившись в веер, не в силах отвести взгляд от каллиграфического чуда, что происходило прямо у него на глазах.

А в следующее мгновение тигр зарычал, прыгнул — и оторвал чиновнику седьмого младшего ранга голову.

10. Чайные тайны

Когда рассказ об ужасах древности закончился, оказалось, что чай в чайниках закончился тоже. Заказали еще кипятка и продолжили обсуждение.

Сорта здесь были хорошие, так что можно было доливать и пить три, четыре или даже пять раз.

Было немного интересно, что в те времена уже были чиновники седьмого младшего ранга и особая магия стихий и знаков, а вот чай еще не пили, перебиваясь пахучим желтым рисовым вином.

— Чай, хоть и выращивают его среди южных гор, — великое подспорье в нашей северной кочевой жизни, — со знанием дела сообщил Тоодог. — Накупишь кирпичиков, сунешь в седельный мешок — и можно на летовку стадо перегонять. Если вдруг нападет голод, просто вскипятишь воды, накрошишь туда чая, плеснешь молока с маслом, посолишь хорошенько — и просто сыпешь туда комочки цампы. Пожуешь такое, заешь орешками с изюмом — и уже сыт, и жажда вполне отпустила. Даже непонятно, как в прежние времена жили и кочевали и даже империи создавали. Как переходы-то выдерживали на одних орехах и изюме? Не забивать же по барашку на каждом дневном переходе…

— Жизнь в столице тоже стала удобнее, — заметил Горностай. — Хоть и беспорядок в стране, но надо признать — Вдовствующая Императрица казнит реже и не так изощренно. Хотя, возможно, наш почтенный служитель расскажет больше о том, что там творится.

— Я был там десятки лет назад, когда еще прежний император считался нестарым, перспективным и дерзким. Это сложно представить, когда видишь со стороны такой огромный город и всякие торжественные церемонии, но там все могло поменяться до неузнаваемости. А от столицы тех времен если что и осталось, то как раз одежды и ритуалы. Тогдашняя столица стояла в совсем другом месте и после великого пожара и разграбления уже не отстраивалась… Хотя, конечно, ее устройству пытаются подражать. И в этом — серьезная ошибка! Тогдашние города для нашей жизни тем более не подходят.

— Я думаю, столица привлекает юношей, которые хотят добиться многого, вовсе не потому, что как-то удачно спланирована.

— Именно так. Те, кто ее застроил, даже не старались. Тут же надо понимать, что и советник Ли Сы, сам император Чжун Кан — они вообще не любили городов и не понимали, откуда они берутся. Им были понятны деревни, где выращивают рис и заготавливают мясо, и крепости, где несут службу, изготовляют и хранят запасы оружия. Город государству нужен, пожалуй, только один: столичный, чтобы там во дворце жил император, придворные и кто-то из стражи. Даже архивы, в принципе, можно было хранить во дворце. Тогдашние архивы были намного меньше теперешних. А город — это что-то непонятное. Там правят тайные кланы, в лабиринтах улиц плетутся заговоры, а их интересы защищают бродячие воины вроде тебя. Город может отложиться, взбунтоваться, потребовать привилегий. Поэтому столицы и малые города покоренных царств разрушали. И даже крепости были дозволены только на опасных участках и на границах государства. Чтобы не было соблазна поднять мятеж и завладеть оружием.

— Кошачьему городу повезло, что он был на другой планете.

— Это верно. Хотя, судя по слухам, человеку там не понравится. Все-таки коты его для себя строили, а не для нас, голокожих и большелапых. Точно так же и первый император строил себе столицу по своему вкусу. Там был его собственный дворец и копии дворцов правителей покоренных им царств, чтобы он мог обойти свои владения, не выходя за городские стены столицы. Также туда переселяли все уцелевшие знатные семьи из покоренных царств, чтобы они перемешивались и присматривали одни за другими. В городе не допускались даже ремесла, их выносили в особые пригороды. Кто нуждался в пошиве одежды, шел на север, кому нужны были металлические изделия, направлялся на юго-восток. Двести тысяч человек трудились на строительстве новой столицы, а император был этим очень доволен — так намного легче держать их под присмотром. Советник Ли Сы так и говорил: бедный хочет разбогатеть, а богатый — неизвестно чего, голодный хочет есть, а сытый — неизвестно чего, кто работает, мечтает об отдыхе, а праздный — неизвестно о чем. Поэтому разумный правитель держит подданных голодными и бедными и постоянно заставляет трудиться. Так он держит в своей власти не только их тела, но и мысли. Неоткуда возникнуть даже легкому замыслу мятежа.

— И что, в столице до сих пор много работают?

— А почему ты не спросишь, сохранились ли там порядки времен первого императора?

— Думаю, не сохранились. Такой порядок весьма прост, но он понравится только самому первому императору, ну и его ближайшим советникам.

— Ты прав, порядок не устоял. Жизнь в столице неизменно кипит, но там теперь есть и другие радости, кроме работы. Однако, как и прежде, это город скорее для двора, чем для торговли и ремесел. Из девяти квадратов, на которые разделен большой квадрат, огороженный городской стеной, семь занимает дворец, службы, министерства, парки, хранилища, корпуса императорской академии, гаремы, общежития слуг и переходы между ними. И только два квадрата милостиво выделены другим столичным жителям. Немудрено, что мятежные полководцы Панда и Красная Панда популярнее в столице, чем в тех провинциях, которые они контролируют. И даже на этих двух квадратах вольготно себя чувствуют бродячие воины на службе местных кланов.

— Они могут помочь со сдачей экзамена?

— Увы, даже к этому не стремятся. Но у их главарей власти не меньше, чем у столичного губернатора! И они не рискуют потерять эту власть из-за доноса или победы при дворе другой фракции.

— Понятное дело, простые люди будут уважать их больше, чем чиновников.

— Ты верно рассуждаешь. Но есть в таком устройстве столицы и хорошие стороны. Например, если чему-то определено место, то оно там и будет, без попыток сэкономить или схитрить. Слышал ли ты об особом рынке, что расположен в Буковой Роще? Там, на тенистых тропинках под сенью вековых деревьев, разрешается торговать только книгами и музыкальными инструментами! Прогулки в Буковой Роще — это особое, очень утонченное удовольствие, даже если нет денег на покупки. В провинции такое и не встретишь.

— Не слышал об этом месте, но теперь обязательно загляну, — пообещал Горностай, — если получится добраться туда живым и если оно само не пострадает от мятежников.

— В столице мало места, чтобы жить, но много мест, которые следует осмотреть. Жить все-таки удобнее в городах вроде здешнего, которые росли естественным путем, как растет дерево. А не размечали, как рисовое поле, — сначала чертят квадрат, внутри его делят на квадраты кварталов, а посередине такой же квадратный дворец губернатора. Разумеется, со временем и дворец расползется пристройками, и застройка кварталов запутается, и население со временем полезет за городские стены. А здесь, в горах, при всем желании ровный квадрат из стен не построишь. Приходится приспосабливаться под природу. А ведь мы, жители города, тоже часть этой природы. Вот и получается, что город чуть-чуть, но приспособленный к нашей жизни.

— Это очень интересно, — заметил Горностай, — получается, здесь был достаточно большой город еще до того, как сюда добралась власть императора. Интересно, сохранились ли старые карты? Было бы полезно узнать, не стояло ли чего-то древнего и священного возле того места, где сейчас монастырь Жемчужины.

— Я думаю, в архивах можно что-то такое найти, — заметил чиновник. — Здесь определенно был важный город еще в те времена, когда кочевники еще не узнали чая, но уже научились строить кочевые империи.

— Вам, чиновникам, следует его остерегаться, — опять подал голос Тоодог. — Этот светловолосый не только хорош в бою, но и способен читать книги. А значит, может побить вас даже на вашей же территории.

— О, я не опасаюсь того, кто за свою жизнь прочитал десять тысяч книг, но лишь по одному разу, — заметил Горностай. — Я скорее буду опасаться того, кто за всю свою жизнь прочел всего лишь одну книгу, но сделал это десять тысяч раз!

Он не успел пояснить, что имел в виду, потому что к столику подошла нарядная девица лет семнадцати, в дорогом парчовом халате с широкими рукавами и хитро завязанным поясом. В ее руках был поднос с безукоризненно вымытым гайванем из белой глины с голубой росписью.

— Матушка сказала, что именно за этим столом сидит великий герой, который вернул порядок в наше скромное заведение, — произнесла она, — Позвольте мне, когда вы уже утолили жажду и восполнили силу, угостить вас желтым чаем «Серебряные иглы с горы Цзюньшань». Его вкус превосходен, и такой чай не стыдно подать самому губернатору.

— А всем остальным пить такое — не столько стыдно, сколько недоступно для кошелька, — заметил чиновник.

— Благодаря подвигам нашего героя вы можете на какое-то время забыть о цене «серебряных игл».

Чай зажурчал по пиалкам, источая тончайший аромат.

— А скажи, прекрасная, что в городе говорят про последователей учения Жемчужины? — вдруг поинтересовался Горностай.

— Все знают, где их монастырь. Он очень старый, почти ровесник города. А вот монахов этого учения мало кто видел.

— Что ты сама о них думаешь?

— Я пыталась узнать у господина посвященного, совместима ли я с моим женихом по дню и обстоятельствам рождения. А он мне — как в лоб припечатал: «Знаки зодиака — все они враги и противники друг другу». Это где-то в их священных свитках написано.

— Да, эти люди слишком много полагаются на свои книги. Для них, похоже, имеют значение только небесные закономерности. А люди на земле — так, копошатся. Это все материя, это им вообще не интересно.

— Вы, похоже, неплохо изучили их учения.

— Немного поговорил с посвященным. Ему было непросто — я ничего от него не хотел, кроме объяснений того, чему он сам якобы следует. Похоже, он был в смятении.

— Как вы думаете, их учение — обман или в нем есть своя истина, которая для нас, мирян, непостижима?

— Думаю, основатель многое взял из чужих книг и озарений. Но про его жизнь они ничего не рассказывали, для них важнее написанные им свитки. Из того, что я услышал, я заключаю, что это учение, даже если в нем есть какая-то истина, может быть уважаемым, но никогда — популярным, особенно у простого народа. Все эти небесные колеса и дынная диета хороши в аристократических гостиных, когда все уже отобедали и курят из кальяна какой-нибудь белый рабатский гашиш. Так оно получше, я думаю, воспринимается.

— Вижу, что опыт бродячего мастера боевых искусств многому вас научил. Вы готовы проверить на прочность любое учение.

— Это возможно. Но я прошел по нему достаточно, чтобы рекомендовать вам простое школьное образование. Путь бродячего мастера боевых искусств — открытая дорога, но в то же время он похож на осажденную крепость или даже на супружескую жизнь.

— А при чем тут супружеская жизнь? — удивилась девушка.

— Точно так же, как в супружеской жизни или в осажденной крепости, — те, кто снаружи, мечтают туда войти, а те, кто внутри, — ищут способ оттуда выйти.

Девушка усмехнулась.

— Видимо, мне еще только предстоит открыть для себя этот опыт… — она вдохнула поглубже, и на ее щеках выступил румянец. — Со дня на день мой жених должен вернуться в город после столичного экзамена. По световому телеграфу уже сообщили — он сдал экзамен с отличием и назначен в канцелярию столичного губернатора.

— Сколько же мешков «серебряных игл» понадобилось, чтобы посылать частные сообщения через световой телеграф!

— Теперь уже, наверное, неважно, — девушка вздохнула и заулыбалась.

— Ну да, канцелярия столичного губернатора — это такая кость, которая бьет почти все комбинации. Сколько ни потрать на нее — все окупится.

— Я надеюсь, что у меня получится стать достойной женой, которую примут в столице.

— Все мужчины на это надеются. Я вот тоже женился сразу после экзамена. И тоже думал, что жена у меня хорошая, с ней и в провинции хорошо будет. Неправильно, конечно же, думал.

— А потом что случилось?

— А потом мы прожили пять лет, вроде неплохо. По-настоящему сильные скандалы были только раз в год. А еще позже на просто хлоп — и померла от лихорадки. Я даже обернуться не успел.

— Вот оно как…

— Любое стройное учение бессильно перед случаем, — продолжал чиновник со знанием дела. — Вот почему их интересуют Небесное колесо и не интересует, как сохранить брак, например. Говорят, простые люди мудрее пустых мудрецов, но и их мудрость не идет дальше «ну, надо потерпеть» или «такого терпеть нельзя». Как сделать, чтобы люди терпели друг друга десятилетиями — и когда детей нет, и когда дети только появились, и когда дети уже выросли? Всем кажется, что это просто, только у них вот не получилось. Сейчас я уже понимаю, что создать счастливую семью — это так же просто, как встретить единорога.

— Единорога? В каком смысле?

— Это было в сборнике классических сочинений, по которым как раз к экзаменам готовятся. Какой-то влиятельный сановник как-то написал, уже неизвестно по какому поводу: «Всем известно, что единорог — существо иного мира и предвещает счастье, — об этом говорят оды, труды историков, биографии знаменитых мужей и другие источники, чей авторитет бесспорен. Даже дети и простолюдинки знают, что единорог сулит удачу. Но зверь этот не принадлежит к числу домашних, редко встречается и с трудом поддается описанию. Это не конь или бык, не волк или олень. Известно, что это животное с длинной гривой — конь, а то, с рогами, — бык. Но каков единорог, мы так и не знаем. И потому, оказавшись перед единорогом, мы можем его не узнать».

Девушка так и замерла, в смущенном недоумении, опустив длинные ресницы и пытаясь собраться с мыслями.

— Вы были, получается, помолвлены еще перед тем, как он отправился сдавать экзамен, — заметил Горностай.

— Да.

— В таком случае тебе не о чем волноваться. Даже если бы он провалился, он бы все равно тебя не оставил. В конце концов, для обеспеченного юноши найдется и другое занятие, кроме государственной службы.

— Ваша проницательность вам только что… изменила, господин герой.

— Что такое?

— Он совсем не был… обеспеченным. Его отец… в архиве служит, вместе с вот этим вот господином, — она кивнула в сторону постаревшего чиновника. — Просто он так любил учиться, был таким амбициозным. И я сказала матушке, что он и юноша достойный, любит учебу и книжное знание, и какое счастье может нам выпасть, мы и мечтать о подобном не смели. Во все времена кандидатов, которые всерьез относились к экзамену, было немного. А к тому же сейчас, из-за распрей, многие уезды не смогут прислать своих претендентов. Заведение у нас старинное, уважаемое. Денег скопить удалось. Вот и уговорила я матушку оплатить… его экзамен.

Троица мужчин за столом переглянулась, пораженная такой самоотверженностью.

— А я ее все отговаривал, — заметил тот самый постаревший младший чиновник. — Моя семья отдала за мой экзамен все накопления. И что получила? Своего человека в канцелярии наместника, который при этом ничего не решает. Говорят, счастье крестьянской семьи могут разрушить два неурожайных года подряд. Для моего случая хватило одной лихорадки!

— Мы прислушались, конечно, — робко продолжила девушка. — Матушка даже вексель его заставила подписать: деньги и я даются ему при том условии, что он хорошо сдаст экзамен. Если же должности он не получит — и я ему не достанусь, и половину денег он должен будет отработать и вернуть… Но я знала, что у него все получится! Я верила! Я, наверное, целый лес палочек ароматических сожгла!

— У тебя, девочка, хватило отваги добиться, чтобы родители вложились в твоего приятеля, и в то же время хватило сдержанности, чтобы от этого приятеля не понести, — произнес Тоодог с таким характерным акцентом, что на него было невозможно обижаться. — То есть ты умеешь и бросаться в бой, и сдерживаться. С такими способностями ты легко перенесешь все неурядицы супружеской жизни.

— А ты сам как их переносишь? — поинтересовался чиновник.

— Моя жена так в кочевьях и осталась, — признался Тоодог. — Я потому здесь и приткнулся, что через городскую стену она меня точно не достанет. Что тут поделаешь — не было ни у меня, ни у жены тех душевных сил, что есть у этой замечательной девушки!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге