Горлица

Пролог

Золоченый замок не поддавался. То краткое время, с полуночи до рассвета, когда когти превращались в пальцы, она тратила на бесчисленные попытки открыть клетку. Толстые прутья давили в ребра, шея немела, даже сесть ровно и расправить плечи было невозможно.

Она расшатывала механизм и утробно рычала, слизывала кровь, роняла слезы, смазывала слюной замочную скважину. Ночь за ночью… как долго это длится, она не знала.

Оборотившись с первыми зарницами в птицу Жар, она теряла волю, стиснутая огненным оперением. Брала с широкой смуглой ладони зачарованные зерна, цепляясь за прутья крохотным коготками на крылах, раскрывала хохолок на потеху, пела грустную песнь, лишь в ней одной изливая свою тоску.

Нынче ночью вышла Луна. Серебряные лучи ходили по бледной коже. Холодные прикосновения пробудили память о чем-то давнем, родном. Прежде умела петь она не только по-птичьи, прежде умела она отращивать не только перья. Бледный равнодушный лик глядел на дочь свою, вопрошая, долго ли она намерена прожить в единственном огненном обличии?

По скрюченному хребту пробежала судорога, обломанные ногти на пальцах удлинились и заострились, ноги начали покрываться серой шестью… увы, на большее она сейчас была не способна… зачарованные зерна, которыми кормили ее день ото дня, не давали обернуться ни во что иное, кроме огнеперой птицы.

Она не могла обернуться. Но могла петь. Волчья песня, протяжная и горькая, простерлась над спящим садом. Встрепенулись в соседних клетках другие пленницы, заржали в конюшне кони. Длинные когти впились в золоченый замок, но он так и не поддался.

Глава 1

Деревенька кренилась и разваливалась на овраги и буераки. Темные косенькие избушки разбегались во все стороны от ельника, густо облапившего спину холма, некоторые дома едва не падали в кривенькую речку, петлявшую на дне самого глубокого оврага. Сейчас, на исходе травня, деревеньку укрывала белая кисея цветущих деревьев, немного скрадывая общую неказистость.

С холма, спрятавшись в еловой тени, деревеньку оглядывал парень - кумачовая шапка на русых кудрях, золоченые пряжки на кафтане, но видавшие виды сапоги и котомка через плечо. Под уздцы он держал двух хилых лошадок, пегую да каурую. Лошадки, давно смирившись со своей участью, мирно пощипывали редкую в подлеске травку.

- Волче, здесь? – обратился парень к здоровому детине, заложившему длинные жилистые руки за спину, седые космы закрывали обветренное заросшее щетиной лицо.

- Здесь, сына. Когда в последний раз тут хаживал, ни ведуна, ни шептуньи тут не живало, да и откуда им взяться в эдакой глуши, - здоровяк сорвал еловую иголочку и принялся чистить желтые зубы. - Ну коли мне не веришь, малохольного спроси.

- Он спит, притомился, не трожь его, сколько говорено.

- Его тронешь, пожалуй, - Волче покосился на тщедушного мужичонку в темном балахоне, прислонившегося к замшелому стволу, но так и не выпустившего из рук ни крученого корня-посоха, ни побуревшей от дождей и грязи торбы.

- Вечером пойдем на дело, - решительно произнес парень, усаживаясь на поваленный ствол. - На улицах народ боязливый, девки пугаются, ребята хорохорятся. Последняя здесь деревня, дальше на севере нечего искать.

- Объясни толком, чего ты хочешь? Раз от раза новое выдумаешь, нет бы по старинке.

- По старинке, отче, мигом впросак попадешь. Людская молва она и промеж трав в поле гуляет, методу надобно менять, так и выйдет толк.

- Мягко стелешь, да спать жестко, - сплюнул Волже жеваную хвоинку. – Говори давай.

- Ежели коротко, - взгляд парня снова пробежал от капища через деревню и до речки, - к ночи соберется молодежь на гуляния. Выскочишь, зубом поклацаешь, ну, коли сподобишься, можешь с кого из парней шапку сбросить, на девчонку какую рыкнешь. Шороху наведешь, да и в кусты. А утром мы с Кащеем туда нагрянем, мол, пустите переночевать с дороги. К тому времени вся деревня всполошится, что волкодлак в лесу завелся. А тут и мы, нужной науке обучены, несите нам люди добрые, чего вам не жалко, освободим от супостата. А? Складно?

- Складно, - пробурчал Волче. – Как бы только загривок не опалить.

***

В сумерках благоухали соцветия смолевки, ночные бабочки вились вокруг белых цветков. Сквозь журчание реки слышно было, как плещет рыба. Теплая светлая весенняя ночь не навевала сна, напротив, словно раззадоривала и звала за собой – к звездам, к яркому костру.

Но еще сильнее манил ельник, своей тьмой, множеством лесных запахов, заячьими тропками, привычной бархатистой тишиной и уютом.

Ее лес. Ее дом.

Но сегодня к привычным запахам и звукам примешалось что-то чужое. Вроде бы не опасное, но и не свое. Лошадиный пот, кожаная сбруя, человечий дух – путники, что решили заночевать в лесу. Не сразу, по бледному отголоску, учуяла она еще один запах, заставивший ощетиниться и глухо зарычать. Запах, слишком похожий на ее собственный.

***

На единственном в деревне ровном месте стояло такое же, как и все в этой деревушке, криво-косое капище, но костры горели как положено. Волче дернул носом. Выходит, волхв тут все же есть. Но для зверя мысль вышла сложной. Цель же стояла простая. Найти гуляющих и зацепить кого придется. Он потрусил ниже по холму, прячась в густых ночных тенях. Хороводили за околицей, до леса - рукой подать.

Большой костер горел высоко и ярко. Стать еще выше и ярче случится ему к концу червеня, на Ярилин день. Тогда распадется хоровод на пары, разбредутся молодые по полянкам, искать папоротников цвет, а больше миловаться, целоваться да давать несбыточные обещания. Сквозь волчье естество просочились давние человечьи воспоминания – тонкие белые плечи, вересковый дух, жар желанных губ. Мысль опять утомила. Не о том теперь думать.

У костра гуляло полдеревни. Видать весенний воздух взбудоражил не только молодежь, собрались здесь и женатые, и холостые кто постарше. Рекой текли урожайные песни, в костер летели зерна и сухие прошлогодние ягоды. Хоровод ходил противосолонь, дружно хлопали то в ладоши, то по бокам, то по коленкам.

«Ну и будет», решил Волче.

Веселье и хохот внезапно прервал протяжный волчий вой. Люди замерли, вслушиваясь, далеко ли воет, одиночка ли. Сейчас, к концу весны, любой хищник не пугал так, как холодной зимней ночью, уже вдосталь разбежалось по полям и лесам дичи. Но вой раздался снова и ближе.

Взъерошенная тень пронеслась сперва по подлеску, а потом, стремительно, по самому краю хоровода. Все бросились врассыпную. Девки завизжали, парни начали выхватывать горящие ветки, самые смекалистые побежали к деревне за подмогой, опасаясь, что хищников может быть несколько.

Жуткая серая тень металась между людьми, отблески костра плясали на волчьей шкуре. Зверь цапнул одну из девушек, бедняжка от ужаса рухнула словно замертво. Кто-то из парней наконец изловчился и метнул в чудище горящую ветку. Волк рыкнул, обнажив огромные зубы. Но вдруг вновь послышался волчий вой, тоньше и протяжнее первого. Зверь навострил уши, на миг замер и метнулся в сторону леса.

Напуганные тем, что волк не один, деревенские не стали его догонять.

***

В густой еловой чаще горел зеленоватым пламенем крошечный костерок, мужичонка в балахоне что-то помешивал в котелке, не чадило, не пахло стряпней, ворожба надежно укрыла странников от чужого глаза.

- Ваня, дело плохо, - Волче лежал белым брюхом на мху поодаль, зализывая ожог на левой лапе. - Тут кто-то моего племени. Оборотица. Больно голос высокий. Как бы нас на чисту воду не вывели.

- А вот нечего было соваться, - недовольно проворчал мужичонка. – Если сами не смекаете, могли бы дождаться, пока я проснусь. И волхв свои дела тут творит, и колдовством попахивает. Еще и оборотень…

- Не трухать, - шмякнул Иван и выразительно провел пальцем по шее: - Может нам ее того? А, Кащей?

- Опять, да? Сперва наперво разузнай чего, а потом поглядим, - хмуро отозвался спутник. - Может от нее и вреда никакого нет, зачем на рожон лезть? Теперь поосторожнее надобно.

- И то верно, - махнул рукой Иван. - Зато в лес теперь поди деревенские не потащатся, побоятся поди, волков-то. Накушаемся и можно спать-почивать. Волче, ты ее учуешь?

- Учую. Да хоть бы она сюда не полезла. Не охота драться. Ночь покараулю.

- Вот и славно. А утречком мы с Кащеем к ним пойдем. Уладим.

Кащей разлил по плошкам варево, протянул одну миску Ивану, другу поставил перед носом Волче. Оборотень нюхнул и поморщился. Если бы не поврежденная лапа, он отправился бы на охоту, дождавшись тишины. Чародей заметил оскал, и произнес примирительно:

- Ты выпей, брат. К утру затянется. А на охоту после сбегаешь, как дело сделаем.

Выхлебав миску за один присест, Иван вытер ее черствой корочкой и разлегся, подсунув шапку под голову.

- Кащеюшка, а расскажи сказку? Сладенько от твоих сказочек спится.

- Ох, Иван, - проскрипел тот, - вроде увалень уже, а все как дитя малое… Сказочку… Ну, послушай…

***

Еще не рассвело, когда на дороге, ведшей от большого тракта, появилось двое. Хозяйки едва пробудились, чтобы подоить и выгнать пастись скотину, когда старший – сгорбленный, прячущий лицо под капюшоном, - постучал посохом-клюкой в крайнюю от дороги избу. Там путникам не отворили, лишь глянули щелку закрытых ставен.

Чужаки в деревеньку захаживали ой как редко и добрых дел от них и вовсе никогда не видели, селяне не торопились распахивать на встречу неизвестным дворы и избы. Никем не остановленные, двое прошествовали до красивой новой избы в самом центре селища, отстроенной недавно деревенским головой, рядом с которой на лужочке топтали обычно вече.

Взбудораженные еще с вечера волчьим нападением, люди мало-помалу стали собираться, чтобы поглядеть на чужаков. Кто прихватил вилы, кто топор, кто косу. Пришлые, однако, вели себя тихо, ждали, заговорит ли кто.

- Нет, ты только погляди, а! – послышался звонкий ясный выкрик, это добрался лужка Милейко, местный дурачок. – И шапка то красная, и бляхи то позолоченные! Никак сам царевич-королевич из самого Яснограда к нам явился! – Милейко закрутился, размахивая длинными рукавами, расхохотался и повалился на траву.

Из нарядной избы, оглаживая кудрявую бороду, вышел голова. Глянул на Милейко, намекая остальным, что дурня лучше бы убрать и при чужих не позориться. Обратился к путникам:

- Здоровы будьте! Куда путь держите, люди добрые?

- И вам доброго здоровья! – шагнул вперед Иван, поклонился, как положено, низко, до самой земли. – Странники мы, ходим по белу свету. Добрым людям чем можем помогаем, за ночлег, да за краюшку хлеба. Приблудились малость, увидали дорожку, увидали дымы, да решили на огонек к вам заглянуть. Злого умысла не имеем, коли прогоните, пойдем дальше, - говорил парень ровно да гладко, улыбался широко.

На вече собралась к той минуте уже вся деревня – и стар, и мал. Девицы сбились в кучку, без стеснения засматриваясь на пришлого удальца. Парни чесали в затылках и позевывали, разговоры о волках надысь длились далеко заполночь. Голова заложил пальцы за широкий красный пояс. Парень-то говорил складно, а вот спутник его согбенный вызывал подозрения.

- И какими же добрыми делами вы промышляете? – поинтересовался голова, про себя думая, как бы половчее избавиться от непрошеных гостей.

- Колдуем помаленьку, - ответил сгорбленный, - можем недоброжелателя найти, можем сглаз снять, можем скотинку вылечить. Я ворожу, а добрый молодец у меня на посылках.

- Эвон как, - крякнул староста. К нему тут же подбежала пара мужиков, зашептали что-то на ухо. Голова согласно закивал. – Стало быть, есть у нас для вас работенка. Вчера волчара матерый людей на улицах напугал, чуть не разорвал, то может и не зверь, а волколак. Коли сыщете чудище своим колдовством, да притащите нам сюда его башку, отвесим вам муки, хлеба пару краюх да курочку. По рукам?

- По рукам, по рукам, пойдем, пока след-то не простыл – закивал и попятился сгорбленный, зыркая из-под капюшона на Ивана. Иван намек понял, но остался недоволен. Толпа начала расступаться, пропуская чужаков в сторону леса. Замешкался только Милейко, которого тащили под руки две женщины, в годах и моложе. Не зная, как выместить свое огорчение, Иван подопнул сапогом дурачка. Милейко взвыл, начал плеваться и вырываться, чтобы отплатить обидчику.

- Ты чего юродивого трогаешь? – на Ивана воззрилась высокая светлокосая девица, ростом с него самого. Смотрела недобро, с прищуром. Но из этой злости сквозила природная, богами данная красота и сила. Иван открыл было рот, чтобы ответить, но девица, подхватив снова Милейко, увела наконец его с вече.

- Иван, а Иван, - шепнул Кащей, - пошли-ка за ней потихоньку, а потом к лесу.

- Ага, пошли, хоть спрошу, как зовут, - Иван проводил девицу взглядом.

- Горбатого могила исправит, - буркнул чародей. – У нас дело горит, а ты все на девок заглядываешься.

- Не, Кащей, ты видал, какая? Стать! А глаза! Как озера!

- Видал, видал…

***

- Ты зачем пожаловал, Царевич?

Яблони покачивали цветущими ветками, в бело-розовых чашечках жужжали согретые весенним солнцем пчелки. Иван отломил соцветие и заправил за отворот шапки.

- Глянулась ты мне.

- Не по Сеньке шапка, ступай откуда пришел. Тебе у нас не место.

- Так волколак же? Голова сказал - потребно словить.

- А может ты сам волколак, а, Царевич? Что-то от тебя псиной за семь верст несет, - она смешно повела самым кончиком носа. - Как скажу голове, а он тебя в клети посадит, а?

- Ну что ж ты так сразу, красна девица. Я же по доброте душевной, помочь вашей беде хотел, - Иван развел руками и улыбнулся, обычно действовало это безотказно. Но в глазах девушки запрыгал огонек злости.

- Беды у нас никакой нет. Голова управляет, волхв богам служат, мы с бабушкой людей и скотину лечим, мужики охотятся да пашут, бабы детей рожают да стряпают. Все ладно у нас. Пока чужак к нам не лезет. А если полезет, так не солоно хлебавши уйдет.

- Злая ты, я погляжу, - Иван почесал в затылке, у правого плеча жгло. Он коротенько обернулся, увидав у тына темный силуэт Кащей. - Стало быть, пойду…

- Стало быть, иди. Сразу иди, откуда пришел. И всех подельников своих с собой забери. Нам такого счастья не надо.

Иван совсем смешался и какой-то рысцой, то и дело оглядываясь, поспешил вон. Девушка стояла, скрестив на груди руки, и провожала их взглядом до самого леса.

- Прогнала парнишку дитятка моя, - на порог выползла худенькая старушечка. - Удалец-молодец! Огонь-глаз, вьюн-волос! Идет-поспешает, саму жизнь обгоняет!

- Вот и пусть идет далеко. Доля такая у него. А от меня да от нашей деревни пусть подальше держится. С ним волколак, бабушка, я же чую. Это они намедни народ пугали…

- Погорячись да остудить. Пришел с молодцем ведун-колдун. Понял колдун и про бабушку, и про дитятку. Уйти - не воротиться.

***

Бежали до пристанища не останавливаясь, прячась по завалинкам и кустам, чтоб деревенский люд не распознал. Убегать было не впервой, но на этот раз на душе скреблись даже не кошки, а пара матерых медведей. Остановились только у кострища. Иван дотянулся до бурдюка с водой и принялся жадно пить, а потом со стоном уселся на бревно, уронив голову на руки.

- Ванюшка, ты чего приуныл? - Волче наконец принял человеческий облик и присел рядом с Иваном. - Вроде на дело уходили, а прибежали с палеными хвостами. Выгнали вас селяне?

- Выгнать не выгнали, но голову твою потребовали принести, - хмыкнул Кащей тоже отпивая из бурдюка. - А Ванюшка наш опять за старое, поскакал с девицей знакомство заводить. Вот оттуда мы и прибежали…

- Бабы, что с них взять, одна хвороба, - махнул ручищей Волче.

- Она, отче, чего-то такое сотворила, то ли бровью повела, то ли поглядела как… На меня такой страх напал, аж поджилки затряслись… А тут еще Кащей сверлит, глазом своим мертвым меня жгет… Драпанул, как от нави какой… Позор же…

- Не позор, Иван, хорошо, что ушли, - Кащей примостился с другой стороны, оперся на свой гнутый посох, прищурился. - Ты хоть понял, что за девица-то, дурень?

- Девица с норовом, ну слаб я на таких, - посетовал Иван.

- Ой, дурень, говорю же! Волче, брат, чуешь от него дух?

- Твоя правда, брат Кащей, чую, - Волче потянул носом, поведя лохматой башкой вокруг Ивана. - Неужто и есть оборотица?

- Она, - подтвердил Кащей, отодвигаясь от встрепенувшегося Ивана, - ну, чего руками машешь? Девка как девка, только оборотень.

- То-то ты меня чуть насквозь не прожег… - простонал Иван. - Угораздило…

- Там и бабушка ее не простая вещунья. Встань мы у них поперек дороги, нахлебались бы всласть. Ушли - и то хорошо!

- Стало быть, надо собираться, да потихоньку дальше путь держать, - хлопнул себя по коленям Иван, не привык он долго грустить или на месте засиживаться. - Солнышко красное нам новую дорожку укажет. Верно, Кащеюшка?

- Верно, Ванюшка, верно. С твоей буйной головой иначе и не бывает.

***

Невидимая в подлеске, она издали наблюдала, как покидают ельник проходимцы. В чем бы ни состоял их замысел, но дело доводить до конца они не стали. Испугались бабушки? Не хотели быть изобличенными перед деревенскими мужиками?

С любопытством присматривалась с оборотню, ведь прежде считала, что она одна такая на всем белом свете. Вел он себя как обычный человек, только звериным чутьем ощущала она их единую природу.

Парень и колдун оседлали двух лошадок, оборотень пошел рядом, обойдя деревню дальней стороной они двинулись куда-то на юг. На душе поскребывалось странное. Хоть и ясно было, что затевали эти трое какое-то бесчинство или обман, а с их появлением ворвалось в ее привычное бытие неизвестное, загадочное. Одно то, что есть в мире существа, подобные ей, то ли проклятые, то ли одаренные богами, рождало несметное число вопросов.

Задумчивая, побрела она обратно к родной избе.

Сказ про Ивана, молодца да удальца

Жил да поживал парнишка, весел да ловок, звался Ванюшкой. Батюшка его рыбку ловил да сына своему делу учил, матушка пряжу пряла да добрым людям продавала. Ванюшка вольной птахой по полям, лугам да речным островам порхал, от всякого встречного ума-разума набирался. У отца – сети ставить, лодку чинить, под малым парусом ходить, у матери - стряпать, скотинку лечить, от старых - слова мудрые на ус мотал да сказочки запоминал, с малыми носился взапуски, по горшкам на плетне из рогатки стрелял.

Жили не тужили, сыты да обуты, чего еще желать. Но повадились с Вольных степей кочевники на села приграничные нападать, скот забирать, девушек в полон уводить. Пришлось селянам оброк платить, голодно стало, пусто. А Иван не промах, подсказал отцу, мол, ты пол мешка-то травой набей, а пол мешка – рыбой, нечего кормить супостатов. Так коротали сколько-то, не совсем впроголодь. Но случился в один год неурожай, нечем дань платить, ни зерна, ни скотины, и речка обмелела, рыбы и той нет. Осерчали налетчики, пустили по соломенным крышам красного петуха. Матушка угорела, батюшку, как и прочих мужиков, забрали кочевники в рабство. Иван же чудом к реке сбежал да схоронился в отцовской лодке. Всего-то его приданого и осталось - весла да сети.

Поплыл Иван, куда глаза глядят. Долго ли коротко, доплыл до другой деревни. Взяли сироту к кузнецу в подмастерья. Да крут был кузнец, как что не по нему - хвать железным прутом вдоль спины. Сковал себе Иван добрый ножик, да сбежал оттуда куда подальше.

Так и скитался по белу свету, чем только не промышлял. Где сворует, где простого человека обмишулит, где с купцом сядет в кости играть да сорвет большой куш. А как деньга заведется, так пей-гуляй, живи привольно. Хочешь на месте сиди, коли обидчиков не боишься, хочешь - катись по свету дальше.

Раз брел Иван по Лесу мимо Велесова болота, как услышал вой не вой, стон не стон. Испужался молодец, никак леший крутит, али кикимора из трясины повылезла. Побрел тихонько, а стон-то все жалобней. Так бы и прошел Иван сторонкой, не выведи его тропа на опушку. Глядь, а у самой болотной кромки, огромный волк лежит, в лапе стрела булатная торчит. Еще чуть и провалится зверь в болото. Оторопел Иван. Молвил тут волк человечьим голосом:

- Спаси меня, добрый молодец! Век тебе служить буду!

Дрогнуло сердце у Ивана, жаль ему стало зверя. Выволок он волка из болота, стрелу надломил, из лапы вытащил. Видит, рана грязная, недобрая.

- Как тебя угораздило-то, Волче?

- Облаву на меня устроили, да где им за мной угнаться. Три дня и три ночи бежал, пока чуть в болото не провалился.

Набрал тогда Иван белого мха, замотал волчью лапу, глухарку подстрелил да накормил зверя. Так мал-помалу и выходил. Окреп волк, оземь ударился и обернулся человеком. Иван сразу его за старшего товарища признал. Если разгуляется кровь молодая, скажет Волче свое слово, охолонет Иван, за ум берется. Стали они вместе по белу свету ходить, дела промышлять. И по сей день ходят.

Глава 2

Бабушка суетилась, порхая по избе как деловитый паучок-сенокосец: перебегала из угла в угол, пересыпала из горшков в кожаные мешочки сушеные травы, ягоды, коренья, отсчитывала на нитку бусины и ягнячьи позвонки. Наконец, с покряхтыванием залезла на чурбан и пошарила на воронце. Горлица глядела на это исподлобья, но молчала, чуяла неладное. С появлением в конце весны тех удальцов все пошло вкось.

- Бабушка, ты зачем за гривнами полезла?

- Погляди-погляди да собирайся. Уложи в котомочку-узелок, что рука возьмет. Придет утра холодок, придет и наш черед счастье пытать, дороги топтать.

- Куда, бабушка? — голос Горлицы с каждым словом становился все напряженнее.

- Ждет-пождет стольный град-Ясноград, — старушка теперь отложила свои узлы и смотрела на подопечную прямо и сильно, словно и ее увязывая в поклажу. — Гадать-гадай да помалкивай. Ведет Судьба — иди следом, бьет Судьба — беги зверем.

- Сколько ветров, столько и судеб, — передернула плечами Горлица, — но если ты говоришь, то пойдем.

- Бабушку не обижай — от дела не лытай.

Брать было нечего. Что желала взять — вольный дух родного ельника, прохладу быстрой реки, шум хороводов и зимние песни в большой гридне — того не уложить было за пазуху.

- Скажи, а где свивальник мой?

- Умница-девица, сердечко бежит, а ум душу сторожит, — старушка, улыбаясь, открыла огромный сундук, стоявший под окном, с самого дна достала белую тряпицу, подала Горлице обеими руками. — Бери-храни, дитятка.

Девушка раскрыла тряпицу, туго свернутый пестрой змейкой на ней лежал лоскутный свивальник. Тот, в который ее запеленала мать, а может ещё какая добрая женщина, прежде чем оставить в лесу семнадцать лет назад.

- От прабабушки тряпочка, от бабушки лоскуточек, от матушки нитка быстра — собирается свивальничек неспроста. По синему небу птицы-горлинки полетят, умницы-девицы имечко просвистят. Свивальничек дитятку обернет, от худого-злого-лютого сбережет.

- Благодарствую, бабушка, — можно было и промолчать, Горлица знала, что ее спасительница знает все ее думы. Но сборы эти, вынутый из самой глубины ее жизни свивальник, которым она теперь подпоясалась, лучше слов говорили о начале нового пути, на котором бабушке Верее не будет места. — Еще полотна уложу, продадим.

- Горлица-птица чистая, говоришь истину. Лапти новые сладь, речке-матушке да лесу-батюшке покажись-поклонись. Жизнь что водица, литься бы ей и литься.

***

Собирались не долго, голому собраться — только подпоясаться. Попрощались с соседями, поклонились родной деревеньке да закинув узелки за спину побрели. Тропа вела к большой наезженной дороге, вилась вверх по холму. Идти было странно. Не раз топтала Горлица босыми пятками теплую пыль серпеня, не раз сбегала отсюда в лес, не раз встречала здесь вместе с деревенскими ребятишками возы с товаром, ехавшие с торгового тракта. Только всегда знала, что к вечеру али к утру, вернется она в родную избушку, где никто не посмеет обидеть, где всегда найдется утешение. Ведь это и есть дом.

А теперь казалось, что дома нет. Хоть он и виден еще с холма, вон тот крохотный домишко на отшибе. Но его уже словно и нет, и неведомо, придется ли войти туда снова. Есть только дорога, странная, далекая и пугающая. Ясноград представлялся Горлице сказочным городом, место которому лишь в грезах и снах, а на деле сколько ни иди — до него и сто дорог не доведут.

Но бабушка Верея семенила уверенно, ловко переставляя липовую клюку, которою достала из дальнего угла для дальней дороги. Клюку бороздили полосы, то повторяя узор старой древесины, то пересекая и пряча его.

- Первым шагом по торговому тракту, вторым шагом до Трехсоколья, третьим шагом по Большой Каменке, — приговаривала она в такт.

- У нас лодки-то нет, как же мы по Каменке? — удивлялась Горлица.

- Была бы река полна, будет и лодка ладна.

- Бабушка, а ты там бывала? В Яснограде?

- Сто путей, сто дорог собрала в клубок, — глаза старушки сверкнули. — От града Ясного, града стольного, до болота-трясины, от горы-черницы до степи-блудницы, от озера-морока до дома с гонором. Жизнь-нитка вьется, никак не остановится.

- От чего же не говорила прежде ни о чем? — с досадой промолвила Горлица, теперь ей казалось, что держали ее взаперти все семнадцать лет, если даже бабушка, немощная старушка, столько дорог переходила. Мир вокруг в один миг раскинулся великим шатром, манким и зазывным.

- Девице-Горлице не хватило вольницы? — угадав ее мысли и посуровев, отмахнулась Верея. — Макошь не гневи — своим путем иди.

Потом долго шли молча, тропа вела между полем и ельником, золотистые колосья качались на ветру, в лесу посвистывали птицы. Летнее марево уже отступило от этого края, через пару дней, пока не зарядили дожди, начнется жатва. Горлица снова вспомнила, как ходили всей деревней, и стар, и мал, на поле, как спустя полный лунный ход, начинали бабы печь из свежесмолотой муки хлеба да пироги.

Сейчас, по серпеню, еще вдосталь хватало тепла и изобилия. Она то и дело срывала ягодку с росших вдоль дороги кустов малины, упросив бабушку остановиться, набрала в котомку мелких крепких яблочек с тоненькой дикой яблоньки. До тракта, она знала по рассказам деревенских, идти нужно день и ночь, тогда к утру второго дня выйдешь на большую дорогу. Из селища если и уходили — то насовсем, единственным, кто ездил и возвращался был старший сын головы, возивший в Трехсоколье коней на продажу.

Горлица тщилась представить большой город, лежащий на трех берегах, широкую воду, там где Злая сливается с Горькой и превращается в Каменку, суету и пестроту купеческих рядов. А коли там волхвы? Волхвов она боялась. Деревенский ее не трогал, на людях молчал, ибо водил дружбу с бабушкой Вереей. Но с тех пор как минуло Горлице двенадцать лет, всегда, как захаживал в гости, грозил пальцем, предупреждал, что покрывать не станет, если начнет оборотица бесчинствовать. От пришлых она пряталась, хватило пары встреч в детстве, чтоб запомнить, ничего доброго от них не жди.

А на реке? Сколько придется плыть до Яснограда? Будут ли лодочники добрыми людьми? Как жить без оборотов? На людях ведь не перевернешься... Вопросы терзали душу, но Горлица послушно шла за бабушкой, подчиняясь ее уверенности, что все происходит как должно.

***

Дажьбожий лик почти спрятался за верхушками деревьев, когда бабушка Верея замерла как вкопанная возле сизого от лишайника валуна. Огляделась по сторонам, и резко направилась в сторону от тропы, ловко уворачиваясь от еловых лап и сухих веток.

- Бабушка, постой, ты куда?

- Ступай-поспешай, лишнего не болтай. Коли невмоготу, стань дитятка волчаткой.

Горлице и правда уже было невмочь, непривычные к долгой ходьбе и новым лаптям ступни горели огнем. Она торопливо сбросила одежду и затолкала в узелок, трижды хлопнула в ладоши, трижды топнула левой ногой и кувырком бросилась на траву. Встала уже в волчьем обличье, подхватила узелок зубами и побежала вслед за бабушкой.

Звуки стали в одночасье громче, запахи повели свою витиеватую летопись. Она встряхнулась, сбрасывая с себя усталость. В звериных жилах кровь бежала быстрее. Волчица то убегала вперед, то возвращалась к старушке.

Тонкая струйка запаха, такого знакомого и родного, повела за собой. В глухой чаще, скрытый ото всех вековечными еловыми стволами, прятался высокий замшелый частокол. Острия жердин украшали посеревшие от снегов и дождей человеческие, звериные и птичьи черепа. Будь Горлица сейчас девушкой, она бы вздрогнула, испугалась. Но волчице все было ни по чем, она чуяла и запах отвечал на все вопросы. Бабушка Верея подошла к воротам, шепнула что-то в заржавелый замок, тот немедля щелкнул и отворился.

Дом с гонором, дитя с норовом, — с улыбкой произнесла старушка, впуская волчицу и сразу закрывая створку.Широкий ровный двор толстым слоем засыпала хвоя. Посреди двора темнела изба с причудливой остроконечной крышей. Виднелись и сарай, и колодец. Несмотря на запустение, во всем тут сквозил такой знакомый порядок и степенность. Волчица, уронив узел на порог избы, высунув язык, оббежала двор, выдернула откуда-то из под иголок деревянного коника, завыла. Коник пах ею самой...

- Пожили чуток, а как сравнялся дитятке годок, так к людям пошли, а теперь и от них ушли, — старушка взяла игрушку и оттерла от грязи и снова повторила: — Дом с гонором, дитятка с норовом, трудно вам вдвоем, но ночку переживем.

Сделав еще круг по двору, Горлица обернулась, усталость брала свое даже в волчьем обличье, да и память начала просачиваться из глубины, причиняя зверю боли много больше, чем человеку. Изба и правда глядела на нее сурово, не рада была, что маленькая хозяйка вернулась, пусть и на одну ночь.

Верея добыла откуда-то из складок кремень и кусочек бересты, подожгла и шагнула в избу. Горлица подобрала узлы и тоже вошла внутрь. С печки на нее светил глазами череп. Отшатнувшись, она плюнула через плечо, отгоняя недоброе. Бабушка расхохоталась, поставила клюку у двери, всунула Горлице в руке веник.

- Не боись, делом займись, паутинку подметай, черепа не ругай.

Пока Горлица прибиралась и ходила за водой к колодцу, бабушка полезла в сундуки, добыла оттуда пахнущую чабрецом и полынью постель, еще гривну денег и лукошко, полное мелких разноцветных клубочков. Горлица, примостившись на лавке, сперва глядела, как бабушка пересчитывает деньги и клубки, говоря что-то черепу, но глаза стали слипаться и девушка заснула.

***

Дым стоял коромыслом, вокруг длинного стола в трактире собралось полсотни мужиков. Двое сидевших друг напротив друга играли в кости. Судя по духоте и темноте за окнами, шел уже не первый кон. Трактирщик сбился с ног, подтаскивая зевакам квас, брагу и вареных раков.

Один из соперников, дородный дядька с рыжей кучерявой бородой, утирал со лба пот. Его богатая шапка с соболиной оторочкой, под стать ей плащ, красные сапоги и сафьяновая мошна уже лежали на столе выигрышем.

- Ставлю ладью! — громыхнул рыжебородый. По трактиру разнесся гул удивления. — Но принесите другие кости!

- Мы и другими сыграем, — ухмыльнулся парень на другом краю стола и, подавшись чуть вперед произнес: — Уверен, дяденька? Ведь проиграешь.

- Не проиграю! Ты шесть конов выиграл, на седьмой раз Сварожич мне подмогнет!

- Тешь себя, дяденька! Эй, где там новые кости? Последний кон, да расходимся, надоело.

Наконец, принесли новые кости. Первым, по закону, кидал проигравший. Выпала десятка. Рыжебородый, ожидавший азар, застонал. Иван, а соперником был именно он, следующим ходом выкинул семерку.

- Сейчас поглядим, на чьей стороне Сварожич, — хохотнул Иван, наблюдая, как дрожат кулаки соперника и по бледной коже проступают красные пятна, чувствовал, как глядит из дальнего угла своим мертвым глазом Кащей, чтоб успеть вмешаться в игру. Но это было без надобности, кости легли снова неладно для купца. Хотелось пить, Иван махнул служке, тут же плеснули квасу, брагу в игре он никогда не пил. Мягко тряхнул туесок с костями, легко высыпал на стол. Семерка! Зрители заулюлюкали, Иван краем глаза заметил, как Кащей тихонько вышмыгнул через кухню.

- Пиши, дяденька, грамоту, при всем честном народе. Мол, купец такой-то передает во владение молодцу Ивану свою ладью. Грузы да товары, так и быть, себе оставь, об них уговора не было. Ведь все слыхали, что мы играли на ладью?

Послышались одобрительные возгласы. Рыжебородый в гневе схватился за край стола и перевернул его. Иван, успев схватить мошну и сапоги, юркнул, уходят из-под удара.

- Гневись, не гневись, а ладья-то моя! — крикнул он убегая из трактира, где семеро пытались сдержать разъяренного купца.

***

То ли идти по наезженному тракту оказалось легче и быстрее, то ли Горлица спустя три дня пути попривыкла, лапти уже не терли, ноги не уставали, узелок не тянул. Она шагала, разглядывая новые места. Лес сперва запестрел варганами — луговинами среди вековых елей, а потом сменился простором, деревьев на котором становилось все меньше, зато больше было камней. Огромные валуны, серые и пегие глыбы лежали то грудами, то по одной. Вокруг камней шла своя, особенная жизнь, росли колючие кусты шиповника и боярышника, в них перепархивали малые птички, прятались зайцы.

К тому вечеру Горлица уже и сбилась со счета, сколько дней они идут по тракту, а спрашивать бабушку долго ли до Трехсоколья лишний раз не хотела. Солнце закатилось за каменные гряды, но небо, еще подсвеченное последними лучами, горело огнем. Бабушка прислонилась к нагретой скале и неторопливо разматывала портянки. Горлица сложила очаг, собрала веток и выбила кремнем искру, крошечный язычок пламени затанцевал на сухих листьях и травинках. Ночи становились все прохладнее, костерок немного согревал, к тому же отпугивал степных хищников.

Сушняка рядом больше не оказалось, и она решила побродить окрест, собрать хвороста пока не стемнело. Ступала тихонько, чтоб не растревожить живность — уже не раз ей попадались куропаточьи гнезда, устроенные прямо среди камней, сейчас, в сумерках выходили на промысел полевые мыши, Горлица слышала их тоненький пересвист. Огонек костра скрылся из виду. Теперь перед ней вздымались темные силуэты валунов да медью оплавлялось вдоль горизонта темно-синее небо.

Вдруг, кроме звука собственных шагов и мышиного писка, Горлица услыхала то ли шелест, то ли свист, ритмичный, словно играли на свирели. Звук доносился от подножия одной из скал. Как зачарованная пошла она вперед, чувствуя как с каждым шагом все сильнее чешется позвоночник — все нестерпимее хотелось оборотиться. Она потерла зудящие руки. По предплечьем вместо шерсти начала проступать чешуя. Свист манил и тянул к себе.

Горлица закричала, попробовала если не бежать назад, то хоть остановиться. Неведомая сила тянула ее к камням.

- Ох, голубушка, бедовая головушка! — в тот миг, когда сопротивляться зову девушка уже не могла и готова была ринуться в сторону камней, появилась бабушка Вереея. Седые косы выпростались из-под белого платочка, а сама старушка стала вдруг выше и моложе.

Подняв кривую клюку над головой, Верея заголосила что-то на неведомом языке. Отрывистые резкие слова разносились по простору, а потом превратились в песню. Напев был знакомым, так бабушка баюкала ее много лет назад в той островерхой избе. Горлицу перестало тянуть, она рухнула на землю, содрогаясь от плача и боли от невоплощенного оборота. Бабушка присела рядом и уложила ее голову себе на колени.

- Черна земля, золота нора, полна нора чужого добра, полна нора чужого лиха да зла. Поплачь-покричи, а как одолеет снова, вспомни слово, — бабушка шепнула словечко, Горлица и расслышала и не расслышала, запомнила и не запомнила, слово прикипело к душе и растаяло.

***

Пристань в Восточном Трехсоколье кишела народом. Рыбаки, торговцы, посыльные, работники, приказчики, бабы со снедью, любопытная ребятня, собаки, кошки, чайки. Иван пошире расправил плечи, на которых лежал соболиный плащ. Ступал гоголем. Шел к выигранной ладье. Следом, хмурясь, двигался Волче, ведя двух коников, лошадок решили не продавать, еще пригодятся. Кащей семенил поодаль, посверкивая красными мысками новеньких сапог из-под черного одеяния.

Насадная ладейка, около четырех саженей в длину, выкрашенная по бортам красными солнцами и желтыми лунами, покачивалась у причала, по сходням бегали двое парнишек, перетаскивали купеческий груз. Рядом стоял приказчик, недовольно поглядывая на подошедшего Ивана. Но слова не сказал. В Трехсоколье уважали честный выигрыш.

Сотоварищи дождались, пока все тюки и бочки окажутся на берегу, Волче завел на палубу лошадок, Иван деловито обошел судно, подергал снасти, проверил каждую досочку и каждый узел.

- Что делать-то будем с этим добром, Иван? — полюбопытствовал Кащей, вставая рядом.

- Как все, — пожал плечами Иван, даже и не пытаясь скрыть искреннюю мальчишескую радость. — Поплывем вниз по Каменке до Яснограда, там ладью продадим, найдутся охочие, три-четыре гривны как пить дать выручим. Чем не дело?

- Всегда у тебя все ладно, — усмехнулся Кащей. — Пускай. А ты чего, брат Волче, не весел?

- Вода все веселье выпивает, брат Кащей. Но потерплю покуда.

- Ну что, други, — хлопнул себя по бокам Иван, — припасы съестные у нас с собой, ветерок покрепче поднимется, поставим парус, да и поплывем. Он тут же сбросил плащ, слишком тяжелый и жаркий для летнего утра, и принялся снова возиться со снастями.

- Добро, — кивнули одновременно и колдун, и оборотень.

На пристани подняли шум мальчишки, за малую денежку рыскавшие вокруг отчаливающих лодчонок и ладей, выспрашивая не возьмет ли кто куда попутчиков.

- До Кривого пальца, до Выгодки, до Яснограда? — надрывался один вихрастый.

- Кто там до Яснограда? — отозвался Иван.

- Бабка с внучкой, дают куну!

- Ну зови, — согласно кивнул Иван, не отрываясь от дела. — Глядишь, от баб большой беды не будет.

Мальчишка убежал, спустя некоторое время послышался стук клюки по сходням.

- Снова ты, Царевич?

Иван обернулся, да и замер от удивления. Чуть наклонив голову в бок и насупив пшеничные густые брови на него глядела рослая девица. В сине-зеленых глазах гуляли штормовые волны. Волче за спиной глухо зарычал.

Перед девицей немедленно выступила сгорбленная старушонка, опираясь на резную палку, Кащей, встрепенувшись, оттер Волче подальше.

- Судьба-клубок да запутался моток, — изрекла старушка. — Удалец-молодец не серчай, денежку принимай.

На ладонь Ивану упали две половинки золотого дирхема.

- А как я вас и за ваше злато не возьму? — Иван не сводил глаз с недовольной Горлицы.

- Нас не прогоняй, о деле помышляй. Сегодня не годны, а завтра как родны. О девице-горлице не пекись, на бабушку положись, девица умна да скромна, а тебя и честь, и хвала, — старушка ловко прибавила еще одну золотую половинку.

- Права бабушка, — одобрительно произнес Кащей. — И нам приработок, и добрым людям польза. И не знаешь, когда в жизни знакомство пригодится.

Иван нехотя сделал приглашающий жест. Горлица прошествовала за бабушкой. Кащей начал что-то втолковывать Волче, пока Иван не позвал товарища поднимать сходни. Ветер усилился, натягивая малый парус. Ладья плавно заскользила между другими судами, выходя на большую стремительную воду Каменки.

Сказ про Волче, чем дальше, тем горше

В одной стране чужеземной, за морями, за горами, за долами, жило племя людей-нелюдей, самим Стрибогом - зверем Симом, оберегаемое. Каждый из тех нелюдей способен был то ли птицей, то ли гадом, то ли иной живностью по своей воле оборотиться. Жило племя кучно, дружно, от прочих селений и племен оберегаемое пустыней да высокими горами.

Случилось однажды так, что княжеский сын разгневал своего отца-батюшку. Обернулся старый князь крылоруким демоном, взял огромный лук, натянул тетиву, выпустил стрелу и велел сыну идти на все четыре стороны, искать стрелу, а к родичам назад не возвращаться.

Хотел изгнанный княжич один идти, да пошла вместе с ним его невеста. Куда ни придут, стоит им истинный облик принять, так сразу их отовсюду гонят, палками бьют, собак спускают. Стали жить в глуши, среди лесов дремучих схоронились, а если к людям и выходили, но звериного вида своего не показывали, и детенышей своих тому же обучили. Главного тоже не забывали – как зверю Симу благодарность чинить, как обряды проводить, какие праздники справлять - и про это детям рассказывали, из уст в уста обычай передавали.

Много с той поры воды утекло, расселились нелюди по земле, к обычным людям попривыкли, но и себя не забывали. Рос в одной семье парень, по ночам серым волком оборачивался, с отцом – горным медведем – по лесам да горам ходил, матушку – обычную женщину – почитал. Рос, рос да вырос. Спросил родительского благословения по свету пойти, на людей посмотреть, себя показать. Взял котомку и пошел странствовать.

Десять лет бродил, угол искал. И завела его путь-дорога к Ржавым горам, в славную деревеньку. Все парню тут было мило. И склоны горные, как родные, и лес глухой, и нивы плодородные. Стал парень скорняжничать, для деревенских сапоги шить, полости, шубы теплые. Оборотится, наловит дичи, мясца поест, шкурки сбережет.

Жила в той деревне девица всем хороша, стан гибкий, губы алые, косы что вороново крыло. Стал скорняк на нее поглядывать, подарки дарить. То ремешочек с заячьим хвостиком, то на зипун воротник рыжий, лисий. Девице скорняк тоже как бы люб, да кроме счастья простого, женского, мечтала она о таком богатстве, о каком заезжие торговцы да калики перехожие рассказывали. Чтоб жить в высоком тереме, чтоб носить сафьянные сапожки, чтоб гривны золотые на груди звенели.

Раз взяла девица свою подружку да отправилась в темный лес, к Велесову болоту, где волховка жила. Шла о той тетке слава, что любое желание исполнит, только очень дорого за то возьмет. Приняла их волховка ласково, про житье-бытье расспрашивала, чародейные бусинки показывала. А потом увела девицу в избу и говорит:

- Знаю, зачем пришла! Все исполню! Будешь как сыр в масле кататься, в вине купаться. Только принеси мне сердце твоего суженного. Обманывает он тебя, девонька. Вовсе он и не человек, а зверь лютый, оборотень.

Ужаснулась девица, не поверила сперва волховке. А как домой пришла, стала милого заговаривать, нежными речами тешить. Так и выведала его тайну. Он то и рад-радешенек. И самому опостылело от любимой правду прятать.

Немедля выпуталась девица из объятий, выбежала на улицу, да давай голосить, криком-кричать, что напал на нее волколак, на девичью честь и кровь покушался. Поднялись мужики, вилы похватали, а кто и пращи, и луки. Понял скорняк, что надо ноги уносить, пока жив. Обернулся серым волком, побежал прочь. Но брат подлой девицы оказался так проворен, что успел стрелу выпустить, и попала она в волчью лапу…

Глава 3

Каменка несла свои воды на юг, к Синему морю, широко раскинувшись меж двух обрывистых берегов. От Трехсоколья до Кривого Пальца по-над черно-ржавыми обрывами еще росли могучие ели, корни которых виднелись там и тут. В эту пору, после жаркого лета, река немного обмелела, обнажив прибрежные скалы и песчаные, заросшие камышом отмели.

От Кривого Пальца, мимо которого по общему согласию, проплыли ночью, лесов становилось все меньше, ельники постепенно сменялись дубравами, полными ягод и орехов. Приметив к сумеркам удобное место для причала, Иван и Волче подтаскивали ладью на берег. Тогда оборотень мог хоть всю ночь мышковать по лесу. Бабушка Верея немедленно разводила костерок и варила уху из пойманной Иваном рыбы. Горлица всегда оставалась при ней. Оборачиваться при чужих ее не тянуло.

Утром, собрав пожитки и нехитрые лесные угощения, снова отправлялись в путь. Кащей вел сухим скрюченным пальцем по ветхой, выцарапанной на пергаменте карте.

— Выгодку прошли, теперь до Стойбища поплывем. А оттуда, через эту узину, уже и до Яснограда недалеко.

Там, где речка Мша впадала в Каменку, русло сильно искривлялось и сужалось, что было видно даже на старой карте. Иван, со свойственным ему простодушием, на вопросы Кащея, что делать, если место окажется опасным из-за скал, валунов и водоворотов, только отмахивался, кивая на ладьи, что плыли впереди них.

— Чай люди не дураки, раз плывут, стало быть путь годный, — он хрупнул орешком, лещины удалось набрать две полных шапки на последней стоянке. — Не боись, Кащеюшка, со мной не пропадешь.

Иван оставил колдуна разглядывать карту, а сам шагнул к борту, у которого, держась за снасти, стояла Горлица. Обычно, девушка проводила целые дни на задней корме, вышивая или мотая из лозы куколок.

— Будешь? — Иван протянул Горлице горсть орешков.

— И часто девицы на зернышки клюют? — с усмешкой проговорила она. — Не ластись, Царевич, разного мы поля ягоды.

— Ох, и колючая ты, что тот еж, — крякнул Иван, — я же от чистого сердца.

— Меня бабушка кличет, — то ли не нашлась что ответить, то ли смутилась девушка и поспешила в тенек к старушке.

— Сыне, ну что ты как малой? — к Ивану подошел Волче, до этого правивший парус — ветер начал меняться. — Другая она, пойми. Оборотням с людьми не по пути.

— То-то я и гляжу, что мы с тобой уже почитай шесть лет знакомы и пуд соли съели. Что человек, что оборотень — живая душа.

— Не каждый в свою душу поглядеть способен, — покачал головой Волче. — Иной раз труднее этого ничего нет. А ветер-то попутный крепчает! Побежим быстрехонько!

***

Два странных ушкуя в узком месте Каменки заметил Волче. Скалы, обрамлявшее русло, оставляли проток шириной в четыре ладьи. Опытные люди знали, что здесь случаются стычки, теснота, но опытных с ними не было, как и других ладейщиков поблизости. Спасло звериное чутье.

Волче, все выглядывавший место между камней, чтобы, как обычно, причалить и с темнотой сойти на берег, увидел сперва одну длинную плоскую лодку со снятым парусом, а затем и вторую — на другой стороне реки. На лодках не горело огней, да и люди не показывались.

— Сыне, — взял Волче под локоть Ивана, отводя его к носовой корме. — Погляди-ка. Не к добру. Место узкое, вокруг камни, вода быстрая. И там затаились. Не иначе разбойники.

— Пропади оно пропадом, — ругнулся Иван. — Твоя правда. Здесь причалим. За скалами они нас не сразу приметят.

Спустив парус, остановив и выправив ладью, чтоб не крутилась, Иван вместе с Волче разбудили Кащея.

— Кащеюшка, не спи, — Иван присел у борта, где сладким сном на своей перине спал колдун.

— Не даете старому человеку покоя, — зевнул тот. — Что случилось?

— Ушкуйники, — махнул ручищей на юг Волче, — сам погляди.

Кащей приподнялся, приложил сухие узловатые ладони к носу, чуть пониже глаз. Смотрел долго то на одну, то на вторую лодку.

— Ну, брат Волче, ты нас от плена спас, — Кащей снова осел к борту, похлопывая оборотня по плечу. — Там у них сеть натянута между лодками и камнями в стремнине зацеплена. Кто ни проплывет, в ту сеточку и попадется, завертится. Ушлые, знают, что ладей по осени уже мало ходит, можно и засаду справить в узком месте.

— Делать-то чего будем? — почесал в затылке Иван. — Отсюда нам волоком не выбраться, да и до берега плыть — значит коней здесь бросить, одни водовороты.

— И я туда ворожбой не дотянусь, — посетовал Кащей. — Подплыть если поближе — все равно не успею, кто знает, сколько их там притаилось.

— Что было далеко, пусть станет близко, — откуда ни возьмись из темноты выступила бабушка Вереея. — Лодка не пройдет, так зверь проплывет.

— Бабушка, ты о чем? — насторожился Кащей. За ушедшую седьмицу они уже научились сносно друг друга понимать. — Волче наш плавать не мастак.

— Не от того хочешь, — покачала головой старушка. — Девица моя всяко выдрой обернется, до сети доплывет, да назад вернется.

Иван непонимающе глядел на старших. При нем Горлица вообще не оборачивалась ни разу, парень даже и не особо верил, что она и есть та самая волколачка, из-за которой весной пришлось сбежать из деревни. Девка как девка, ничего звериного или странного, кроме норова, он не замечал. Иван покосился на Волче.

— Отче, она правда может? — шепотом спросил он.

— Может, сыне. Редкий дар. Одно дитя из тысячи. Но эта может.

Тем временем бабушка за руку притащила Горлицу и на пару с Кащеем начала втолковывать ей план, который оказался прост и незатейлив — в полночь доплыть до сетей и перегрызть их, вернуться на ладью. А там уж Иван вместе с Кащеем проплывут скоренько по стремнине, оставив разбойников ни с чем.

***

Тело, на семь дней лишенное привычной воли, которую обретало с оборотом, не желало повиноваться. Горлице претило к тому же, что выполнять нужно указ. Но с бабушкой она не спорила и цену своему упрямству понимала хорошо. Откажись она сейчас, кто-то может погибнуть или перебираясь через прибрежные водовороты, или в лапах разбойников. Кащей говорил с ней вкрадчиво, объяснил, где и какие веревки грызть, чтобы сеть провисла. Глянул тягуче, от чего вдруг обожгло затылок, а про хребту пробежало нестерпимое желание обернуться как можно скорее.

Глухая беззвездная ночь облепила небо, рек и стоявшую на приколе ладью. Бабушка загодя увела всех подальше, чтоб не смотрели, уж чего-чего, а крутиться голышом при всех, хоть и в темноте, было бы совсем невмоготу. Горлица покатилась кубарем по доскам, вспоминая, как резвились выдры в их родной речке, юркие, чуткие.

Темнота вдруг немного рассеялась, звериное обличие подарило острый глаз и чуткий нюх. Потянуло в воду, она как могла, пыталась удержать в сознании направление и то, что объяснял колдун. Впрочем, человеком и просмоленными веревками пахло так отчетливо, что найти сеть не составило труда. Острые зубы и когти кромсали и распарывали. Время от времени приходилось подниматься на поверхность, чтобы вдохнуть. Она не знала, сколько времени так провела, выныривая и возвращаясь к сети. Но испуганный косяк рыб вдруг ломанулся мимо. Зацепив серебристую тушку, она улеглась на спину и принялась ужинать, не прекращая плыть обратно к ладье.

Найдя привешенный у борта невод, полезла вверх по веревкам, рухнула на палубу, тут же и обернувшись. Заботливые руки бабушки уже кутали ее в сухое. Горлица дрожала от усталости.

Ладья медленно тронулась с места, по подсказкам Кащея Иван вывел судно на середину реки, и плавно провел между двух ушкуев в полной темноте и безмолвии.

***

С той поры как чудом проплыли мимо разбойников ничего опасного уже не случалось. Каменка текла спокойно меж полей и деревень, окружавших Ясноград, готовясь излиться многими рукавами в море. Иван не отходил от руля, лавируя между рыбацких лодок и челнов, спешивших в столицу.

Путешествие подходило к концу, богатые избы и терема высились над водой, у каменной пристани теснились расписные и золоченые ладьи, стражники в красных кафтанах обходили пристань дозором. Иван, не теряя времени даром, порасспросил ладейщиков, ждущих очереди причалить, где лучше встать, чтоб сбыть ладью. Наконец, бросили сходни.

— Тебе, молодец-удалец, отрада — честная награда, — произнесла бабушка Вереея, вручая Ивану несколько монет.

— Да полно тебе, бабушка, — стушевался Иван, — как бы не девица твоя, быть нам всем в плену.

— Ум-палату приоткрой, да со старшими не спорь! — погрозила пальцем бабушка. — Коли не загордишься — нам еще пригодишься!

— Будь по-твоему, — сдался Иван, принимая деньги и на прощание кивая Горлице. — Ты уж на меня не серчай, коли что не так.

— Не серчаю, Царевич, все под Перуновым огнем ходим.

Закинув узел на плечо, Горлица шагнула на сходни вслед за старушкой. На пристани суетился народ, от цветных кафтанов и рубах пестрело в глазах. Солнечные блики бежали по воде, дрожали на позолоте, отражались от белокаменных оград. Бабушка на минутку замешкалась, но потом засеменила к высоким резным воротам.

— Эй, стой! — путь им заслонили трое мужчин в белых длинных одеждах, с распущенными по плечам волосами, прихваченными медными обручами. Самый старший и самый высокий приблизился к старушке, а двое других взяли под локти Горлицу.

— Кто такие и откуда? Что в узлах? Ведаете? Колдуете?

У Горлицы поплыло перед глазами, прикосновения этих людей обжигали как раскаленное железо. Волхвы! — сквозь помутившееся сознание поняла она.

— Ведаем, колдуем, — послышался хрипловатый голос с другой стороны. Горлица разглядела загнутые носки красных сапог из-под черного балахона, почувствовала, что ее отпустили, и тут же — кто-то схватил ее за талию и потащил в сторону.

Пришла в себя она в каком-то закутке из старых снастей и дырявых бочек, громоздившихся одна на другой. Перед глазами показалось нахмуренное лицо Ивана.

— Жива что ли? — он протянул ей фляжку с водой.

— Где бабушка? Увели ее? — Горлица потерла локти, которые до сих пор горели.

— Где девица, там и старица, — послышался спокойный голос бабушки. — Не успели расстаться, как снова пришлось повидаться, — кивнула она Ивану.

— Долг платежом красен, бабушка. Кащей увидел, что вас волхвы остановили, сказал, надо выручать, мешкать некогда было. Подождем его покуда. Ты водички-то попей, на тебе лица нет, — обратился он снова к Горлице.

Она отпила глоток, пытаясь унять тревогу. Ей все казалось, что люди в белых одеждах сейчас покажутся снова.

— Все уладил, — из-за угла показался Кащей. — Девица, ну-ка держи, — он вложил ей в руку глиняную фигурку — змейка, свернулась ровной спиралькой — на пестром шнурке. — Надень и не снимай, даже в обороте. Пока носишь — они тебя не тронут.

— Бери-носи, дитятка, — кивнула, одобряя бабушка. — То мужское ведовство, другое естество, силы иные, как замки стальные.

Горлица благодарно кивнула сперва Кащею, а затем Ивану. Надела оберег на шею, сразу прояснилось. Она встала, чуть пошатываясь, все еще чувствуя, как Иван придерживает ее.

— Иван, ты ступай к ладье. Провожу попутчиц наших и вернусь, так надежнее будет.

Сопровождаемые Кащеем, они прошли через портовые ворота, не замеченные больше ни кем. Однако, даже под защитой оберега, Горлица то и дело оборачивалась — не мелькнет ли в толпе белая рубаха волхва.

***

Постой нашелся в крепкой избе на окраине города. Вдовица жила одна, дети выросли и ушли из родного дома. Бабушка Верея сговорилась на полкуны в месяц, хозяйка была довольна — лишний приработок, хотя женщина, оказалось, предприимчивая. Продавала она на ярмарке и молоко, и сметану от двух своих коров, яйца, плетеные кушаки и пояса.

У светлого окна стоял хозяйский ткацкий стан, добротный, справленный еще покойным мужем, лежало в корзинах всякое рукоделие. Управляться и с хозяйством, и с тканьем было, конечно, не просто, и вдовица радовалась, что в постоялицах теперь молодая девушка, все помощь. А бабушка Верея, зная крутой нрав Горлицы, велела ей хозяйке помогать, не брезговать.

Вставая утром на дойку Горлица думала, чем же городская жизнь отличается от деревенской. Те же хлопоты и заботы, да еще толкотня, суета, люд, речка далеко, леса и вовсе не видать. Шумных улиц она побаивалась, особенно после давешней стычки с волхвами. И хоть не снимала кощеев оберег ни днем, ни ночью, а вздрагивала каждый раз, как кто-то приближался к хозяйским воротам.

Бабушка Верея бродила по городу целыми днями, где бывала, что слыхала — ни о чем не рассказывала. Но люди прознали, что поселилась у вдовицы знахарка, по одному, по двое стали приходить. Кто с малыми детьми, кто с немощными стариками, кто сам по себе. Кого-то старушка прогоняла, с кем-то долго вела чудной разговор, кому-то замешивала из принесенных с собой трав зелье. Горлица, как любопытный щенок, в такие дни крутилась поблизости. Примечала сколько и какой травы бабушка сыпет, как заваривает, что приговаривает. Слова, как и тогда, на каменистом просторе, были ей не знакомы, но повторенные многажды, запоминались.

Бралась старушка и за дела другого толка. Приходили с таким больше женщины. Мол, супружник врет, деньгу в дом не несет, ночами пропадает. А иной раз и наоборот, другой мил, как же от старого опостылевшего уйти, чтоб без драки, без пересудов. Тогда бабушка тоже мешала зелья, всегда при молодой луне, долго настаивала и подсыпала по щепотке то толченой золы, то извести, то неведомых Горлице порошков. Получившие зелье, никогда не возвращались, видать дело шло на лад.

Хоть дни и становились короче, а осень в Ясноград не торопилась. Зеленели листья и трава, вдоль завалинок и мощеных дорог цвели яркие цветы, в теплые ясные ночи по улицах ходили парни и девчата, слышались звуки дудочек и гармошек, издалека долетали слова песен. Хозяйка то и дело поглядывала на Горлицу, удивляясь, отчего та не бегает на гулянки, не наряжается, не вяжет в косу и к челу бусин и лент.

В одно утро бабушка снова ушла, а Горлице приказала ждать и из дома глаз не казать, мотать нитки и молчать. Слову ее девушка никогда не перечила, вот и сейчас делала все как велено. Сколько не пытала ее хозяйка, она лишь качала головой, мол, не могу, и продолжала перематывать клубки — тонкую заморскую — шелковую — нитку.

На вечерней зорьке бабушка воротилась, отведала хозяйских щец и увела воспитанницу в уголок.

— Град красен да велик, в нем высокий терем стоит. Девица горлицей обернись, в тереме схоронись. Будет пир горой, будет народ гурьбой. Гляди долго, ищи пристально, смотри сердцем да в истину. Кто приглянется — отведи взгляд, оперенье не сбрасывай — лети назад.

— А волхвы, бабушка? Они меня за версту чуют. Если и они там будут? — Горлицу бросило в холодный пот.

— Не про них пир, не про них гулянка, там и без волхвов будет громко да жарко. Иди-пойди, с темнотой в терем лети.

***

Низкие звезды горели ярко, перемигиваясь в тонким молодым месяцем. Она не любила оборачиваться на новой луне, но что тут попишешь, если бабушка велела.

Трижды крутанулась налево, трижды стукнула босой пяткой о сырую землю, подняла руки к небу, тут же в миг обернулась сизой лесной горлицей. Кувыркнулась в воздухе, привыкая к птичьему зрению и птичьей легкости. Взлетела повыше, приглядываясь к светящимся в темноте окошкам. Которое будет выше всех, туда ей и дорога.

Ветерок, еще по-летнему теплый, гудел под крылами. Она летела меж коньков крыш, вдоль ночных улиц. Редкие прохожие брели по мостовым, кое-где шли гуртом молодые ребята, распевая песни.

Наконец найдя терем, Горлица умостилась у открытых по-летнему порядку ставен, растолкав других голубиц-приживалок. В горнице уже чадило от лучин, дорогих восковых свечей и народа. В глазах зарябило от богатых одежд, вышивки и позументов. Пробравшись внутрь, она пристроилась на оконной притолоке.

За длинным, уставленным яствами, столом сидело не меньше трех дюжин мужчин. Девицы, все как на подбор, нарумяненные, с темными гладкими косами, с медными височными кольцами да в алых сарафанах, подносили брагу. То, как мужи подманивали девиц и вкладывали им в губы то ягодку, то кусочек мясца, заставило Горлицу взъерошиться. Деревенские так себя не вели, но где-то в глубине не своей, родовой, памяти она знала — бывает и такое.

Затянули песню. Пир продолжался, гости хмелели, вот уже некоторые усадили девушек на колени и нацеловывают в красные от жара щеки да сахарные уста. Горлица глядела, бабушка велела выбрать одного. Но за этим столом людей она не видела, а видела лишь скотов, жадных до еды, пития и плоти. Кроме чада и угара горницу наполнял теперь хохот и гомон. Так недалеко и до драки, подумалось Горлице.

Но послышались возгласы:

— Где хозяин? Где благодетель? — кричал плюгавенький мужичонка, в чем душа держится, обнимавший сразу двух красавиц.

Застучали ложки

— Хозяина!

Кто-то из слуг выбежал в дальнюю дверь.

Горлица, едва не заснувшая от духоты и тепла, очнулась, подивившись внезапной тишине. В горницу ступил статный человек, по виду — иноземец, — смуглый, сверкающий очами. Ухмыльнулся в черные точеные усы, выпростал из широких рукавов длинные в серебряных перстнях пальцы, проговорил, диковинно произнося слова:

— Ой, вы, гости-господа! Шумно-то у вас, дружно! Звали?

— Звали, хозяин, звали, — вскочил с лавки плюгавенький мужичонка. — Хотели тебе в пояс кланяться да челом бить, за угощение сладкое благодарить!

Следом повскакивали и остальные, стали кланяться да постукивать ложками и каблуками.

— Славно-славно! Сумел ли вас уважить? В здешних краях я гость не частый, а вашими заботами принят как родной. И дела наши с вами всегда спорятся!

— У нас товар, у вас купец! — выкрикнул кто-то.

— Что верно, то верно, — хозяин взял за подбородок одну из девушек. — Товар отменный.

Горлица почувствовала, что не в силах держать больше птичий облик. Такое случалось иной раз от усталости или от голода. Но сейчас сильнее всего хотелось оказаться ближе и заглянуть в глаза чужестранцу. Власть и сила разливались вокруг него как свет льется от березовой лучины. Вдруг хозяин обернулся в сторону окна, на котором она сидела. Горлица едва успела зажмуриться, как велела бабушка, думая только о том, как бы не обернуться человеком при всем честном народе

Глава 4

Как выбралась, как долетела до дому, как обернулась — поутру Горлица помнила смутно. Очнулась на лежанке с первыми лучами. Бабушка сидела рядом, пристально глядя на воспитанницу. Горлица силилась что-то сказать, а в ушах все звенел странным выговором голос заморского купца.

— Дитятке сперва помолчать, потом бабушке рассказать. Нагляделась-навидалась, сама невидимкой осталась.

— Человек там один лишь был, бабушка, остальные скот, — прошептала девушка еле-еле.

— Стало быть будем лен шить, — кивнула старушка будто и не этим словам, а своим мыслям. — Поспи-поешь да берись за иголку. Как сошьешь обновку — на ярмарку снесем, по судьбе красной ниточкой пойдем, — давая задание Верея указала на скатку чисто выбеленного льна, что Горлица принесла с собой еще из родной деревни.

Поев и умывшись, девушка принялась за работу. Материи было столько, что выходило на одну лишь мужскую рубашку или две детских. Рассудив, что за большую вещь и денег дадут больше, Горлица принялась за дело. Раскроила ткань, выбрала из хозяйских запасов расшитую красным тесьму для оторочки, умостившись у окна стала класть стежок за стежком. Работа спорилась и шла гладко, словно кто-то подталкивал под локоток, нитка не путалась, глаза не уставали.

Горлица шила, а сама все думала про давешнего хозяина. Вроде и не молод, да и не стар. Лицо смуглое, глаза темные как черешни, сразу ясно, что чужеземец. А какой наряд на нем, самому царю на зависть — и золото, и шелк, и парча, и самоцветы сверкают, и сапоги как золотые, носки гнутые. Никогда не видала она ни такого богатства, ни такой стати. Деревенские парни и мужики, всю жизнь проводившие в поле, на рыбалке или на охоте, мерились силой только на кулаках, а изыскам и красоте предпочитали надежность и простоту.

Не отрываясь от работы с утра и до вечера, пока не зажгли лучины, Горлица закончила рубашку. Вернувшаяся домой бабушка покивала, похвалила, велела в колодезной воде прополоскать да на ночном ветерке просушить. Проснувшись утром, Горлица не нашла ни бабушки, ни рубашки.

***

Стук в ворота раздался, когда вечеряли. Хозяйка опустила ложку, вопросительно глянула на бабушку Верею, которая лишь покивала седой головой, мол, открывай. Горлица вся сжалась, вновь опасаясь, что наведаются сюда волхвы и уведут ее. В окошко она видела, как идет к воротам хозяйка, поправляя передник и вдовий платок. Вместо волхвов в белых одеждах показались двое в смешных круглых шапках и синих кафтанах. Горлица сразу вспомнила, что видела такую шапку на заморском купце.

Отвесив хозяйке земных поклонов пришлые стали ее о чем-то расспрашивать. На двор уже опустились густые осенние сумерки, и хозяйка, поколебавшись, все же пригласила гостей в дом.

— Бабушка, люди тут пришли. Говорят, ты на ярмарке утром рубашку продавала. На ярмарке-то тебя теперь все знают. Сказали, где живешь. Вот пришли, — хозяйка выглядела удивленной, за все время, что они здесь жили, впервые пожаловали такие странные гости.

— Добрая женщина, — обратился к старушке один из вошедших, худенький, с раскосыми глазками и длинной жиденькой черной бородкой, раскрал сверток, где лежала пошитая Горлицей рубашка, — ты ли продавать сей галабия на базар в этот утро?

— Продала да забыла, а вам какое дело? — бабушка Верея изобразила напускную суровость, Горлица знала, что это не в серьез, ей стало любопытно.

— Господин наш и повелитель желать такой портниха в свой дом, — опять стали бить челом гости.

— Ну, к господину ведите, да девицу эту с собой прихватите. Коли добрый человек — сговоримся, коли злой — разбежимся.

Бабушка взяла свою клюку, махнула Горлице, мол, поднимайся-собирайся, и засеменила вслед за странными посланцами. Девушка накинула платок, на ходу подвязывая его лентой, и шагнула за порог.

Путь оказался ей знаком, мимо конюшен, торговых рядов, мимо княжеского двора к самому высокому терему. С улицы строение казалось еще выше, она подняла голову, выискивая то окошко, на котором сидела два дня назад. Дверь открылась, тихо скрипнув, их пропустили сперва во двор, а затем и в господские хоромы. Широкая расписная лестница вела через подклет к горнице. Снова послышался странный запах, исходивший от глиняных лампадок, расставленных по углам.

Хозяин, тот самый чужеземец, сидел на резном золоченом кресле, утопая в шелковых подушках. Приведшие их слуги опустились на колени, стали кланяться, залопотали что-то непонятное, указывая на бабушку. Горлица почувствовала себя неуютно.

— Скажи, уважаемая, ты ли сшила ту дивную рубашку, что принесли мне сегодня мои слуги? — обратился к старушке хозяин. — Падок я на искусную работу, вот и рыскают они по рынкам, базарам и лавкам, все хотят меня удивить.

— Очи блеклые, персты слабые, — посетовала бабушка в ответ. — Раз ты дело знаешь, то и мастера угадаешь.

Хозяин, на миг задумавшись, а возможно и не сразу разобрав старушкину речь, повернулся и посмотрел на Горлицу. Девушка стаяла, опустив голову, помня бабушкин завет с этим человеком взглядом не встречаться.

— Девица-красавица, глазоньки подыми, на доброго хозяина посмотри, — шепнула бабушка Верея, отходя в сторону и подталкивая воспитанницу вперед. — Вот у кого и ум, и сноровка для твоей обновки.

— Работа твоя столь же хороша, сколько и ты сама, — хозяин поднялся и подошел ближе. Горлица смотрела прямо, хотя речи его смущали. — Ответь, красавица, от чего ты никак не украсила рубашку? Не хватает умения? Ниток?

— Есть и шелк, и старание, не было знания — кому рукоделие продать, кто цену верную сможет дать, — ответила бабушка.

— Казны у меня не счесть, а вот мастериц — днем с огнем хороших не найти. Приходи ко мне в терем вышивать, скоро дни станут смурные, а там в светлице в каждой стене окошко. Кормить-поить будут как с царского стола, — щедро предложил хозяин, но не дождавшись ответа, обратился к старушке. — Уважаемая, девушка твоя не немая? Пусть ответит, готова ли расшить эту рубашку?

— Готова, господин, — наконец подала голос Горлица, понимая, что с дороги этой ей уже не свернуть.

***

Дела в Яснограде шли плохо. Жулья в столице хватало своего, воры сбивались в артели, плуты и обманщики всех мастей искали лакомый кусочек по трактирам, постоялым дворам и ярмаркам. Иван же, сразу как продал ладью, половину выручки прокутил, накупив нарядов да заморских харчей. Кащей от такого непотребства утек на собственные заработки, навещая беспечного товарища лишь время от времени.

Волче Ивана не бросал, поил с опохмела рассолом, выслушивал россказни про очередную зазнобу, терпеливо ждал, когда парень нагуляется и вспомнит, что денежки не вечные. Но выдумать что-то путное не удавалось и тогда, когда мешочек с казной сильно опустел.

— Уходить надо, сыне, — советовал Волче. — Нас ноги кормят, а здесь сидим сиднем, по сторонам не успеваем оглядываться, мельтешит.

— Не могу, отче, как приковали. Все мне кажется, что большое дело впереди, с хорошей выручкой, — разводил Иван руками, а потом, словно невзначай, прибавил. — Нам бы единокровицу твою в подельницы. Как она тогда ловко сети перегрызла.

— Вот кто у тебя из головы-то не идет. Брось. Берись за ум. А ежели не выходит, значит пора и честь знать, возвращаться на большую дорогу.

Такие речи же вел и Кащей. Когда вырученные за ладью гривны закончились, а Ивана выгнали с богатого постоялого двора, колдун привел товарищей на постой к какому-то глухому старичку.

— Посидим до весны, — наконец изрек Иван, утомленный нравоучениями. — В городе зимовать сподручнее. Авось, чего дельное и подвернется.

На том и порешили. Волче вспомнил свое скорняжье ремесло, Кащей мотылялся по улицам, то показывая фокусы, притворяясь юродивым, то подрабатывал ведовством, Иван похаживал по трактирам, обдуривая в кости народ попроще. Теплая осень сменилась снежной и холодной зимой.

***

Темные дни проскрипели по Яснограду морозом. Горлица спозаранку выходила из дому и шагала по пустым безлюдным улицам в терем. Ко всему относилась с опаской, ныряла в высокую горницу как мышка, с первыми бледными розовыми лучами принималась за работу. К полудню заходила Олешка, звала на кухню обедать. Слуги жили привольно, хозяин уехал по своим купеческим делам, оставив вдоволь запасов и казны. На кухне давали еды хоть лопни, в горнице топилась печка.

Яркий зимний свет заливал все вокруг, прыгал солнечными зайчиками на золоченых подсвечниках и резных зеркалах. В тереме царила сонная сытая тишина. День за днем приходила она сюда, усаживалась за пяльца и вышивала, выплетая цветной узор, который она подсмотрела на хозяйском богатом поясе. Девушка только жалела, что бабушка Верея отказывается ходить с ней. Горлица уже знала, что слуги в тереме все добрые и не обидели бы, нашелся бы угол.

Ближе к весне нагрянул хозяин, стал усаживаться напротив и долго глядел на работницу. Горлица прятала взгляд, но стежки в такие минуты не желали ложиться ровно. Ей хотелось поднять голову и смотреть ровно и свободно, как тогда, но она не осмеливалась.

— Не устала ли, красавица, глазки портить? — спросил он однажды, густой голос обволакивал и баюкал.

— Уж скоро закончу, господин, с первой оттепелью будет тебе нарядная рубашка.

— И то славно! И на работу твою поглядеть охота, и совестно мне, что совсем тебя заневолил.

— Вовсе не заневолил, — поспешила уверить Горлица. — Даже и радостно мне, что вещь моя у тебя будет.

— Радостно говоришь? — во взгляде промелькнула лукавинка. — А как я снова приду, речами своими мешать тебе буду? Не успеешь ведь до весны?

— Успею, господин, не помешаешь, — только теперь смогла она поднять чело от пялец и глянуть на хозяина.

— Значит еще свидимся, — под стриженой на чудной манер гладкой бородкой блеснула белозубая улыбка.

Так и повелось с тех пор, Горлица сидела за шитьем, хозяин приходил в полдень, развлекал ее диковинными сказками, рассказами о дальних странах, угощал заморскими сладостями. Девушка сперва стеснялась, молча улыбалась, но день ото дня все больше привыкала и к его нездешней речи, и к повадкам, так не похожим на все, что она знала прежде.

Бабушка Верея каждый вечер расспрашивала, о чем был разговор, кивала и посмеивалась. Каждый вечер с новой луны до полнолуния заставляла воспитанницу оборачиваться то мышкой, то птичкой малой, да пробегать по домам и стрехам, людским да господским, рассказывать, что говорят, о чем думают. Горлица исполняла все как велено, молву передавала, но не вдумывалась, а в себе не чувствовала прежней тяги к вольным прогулкам с тех пор, как оказалась в городе. Все здесь было ей тесно, душно и грязно, и только в высоком тереме да с иголкой, да рядом с добрым господином желала она быть.

***

Под освисты зевак по улице вели трех коней — вороного в золотой узде, каурого в серебряной, белоснежного в киноварной. Кони, волосок к волоску, шерстинка к шерстинке, всхрапывали и не желали слушаться стременных.

Иван, вместе с Кащеем направлявшийся в очередной трактир, остановился как вкопанный.

— Погляди, какие коники, — восторженно протянул парень, заламывая шапку и не отводя глаз от сильных норовистых животных.

— Хороши, нечего сказать, — согласился Кащей.

— Эй! — окликнул Иван стременного, ведшего вороного, самого крупного коня. — Откуда таких красавцев взяли?

— Подарок от хана Вольных степей купцу Берендею. Расступись! Поберегись!

— Кащей, а Кащей, пойдем-ка домой, — задумчиво произнес Иван.

— Мы ж в трактир шли, запамятовал? — удивленно глянул колдун на подельника.

— Плюнь. Вот оно и дело, само нас нашло.

Вернувшись и отыскав Волче в сарае за подгонкой заказных сапог, Иван принялся расхаживать взад-вперед и, размахивая руками, объяснять план.

— Разузнаем, где тот Берендей живет, устроим суматоху, выведем коня, того, вороного. Продадим!

— Так-то не в первой, — кивнул Волче, понимая, что суматоху наводить придется опять ему. — А ежели тебя схватят?

— Не схватят, — сверкнул улыбкой Иван. — Чую, дело верное.

— Как ты собираешься такого видного скакуна прятать? — ухмыльнувшись, спросил Кащей. — Погорим в два счета.

— Проще репы пареной! Измажем в грязи, сведем в Торик, там отмоем и за хорошие деньги продадим.

Торик — прибрежный портовый город, откуда отправлялись морские корабли и на Закат, и на Восток, манил не меньше Яснограда. Там процветала торговля как честная торговля, так и сбыт краденного. Продать хорошего коня там не составит труда. Что Кащей, что Волче, знали — спорить с Иваном, когда он так воодушевлен, бессмысленно. Оставалось лишь продумать дело до мелочей, подстелить соломки и верить в удачу.

***

Лик Даждьбога озарял небосвод все чаще, с крыш побежала капель, бабушка Вереея объявила, что как просохнет, соберется восвояси. Горлица выдохнула и стала думать, что скоро ждет ее встреча с родным лесом да рекой. По рубашке оставалось пустить золотую нитку.

— Спешить не надо, трудись исправно, — пестовала бабушка.

Вот и закончен золотой узор, Горлица закрепила узелок и встряхнула некогда белоснежное полотно, по которому теперь бежали морские волны, красные челны, распускали пестрые хвосты неведомые птицы. Стребовала с Олешки колодезной еще по-зимнему студеной водицы, прополоскала рубашку и высушила на легком, пахнущем вешним лугом ветерке. Сложила бережно, как пеленают малого ребенка. Вновь уселась в горнице у окошка — ждать хозяина.

Пришел, звонкой поступью оглашая терем, сам как ясный свет, статный, гордый. Яхонт горит на чудном головном уборе, очи как звезды сверкают на смуглом точеном лице.

— Здравствуй, девица! Ждала ли меня?

— Ждала, господин мой добрый! — Горлица вскочила с лавки и залилась румянцем, как никогда был хорош собой хозяин.

— Уж и оттепель пришла, и ветер дует с Вольных степей, дождусь ли я своей рубашки? — хозяин подошел ближе, окидывая взглядом и ее высокий рост, и длинную светлую косу, и простенький сарафан.

— Вот тебе и рубашка, — Горлица протянула сверток обеими руками, низко кланяясь. — Благодарствую за стол, кров и сладкие беседы. А мне пора и честь знать.

— Неужто, — хозяин на миг помрачнел, принимая дар. — Неужто не увижу тебя больше?

— То лишь богам ведомо, господин мой, — тут она почувствовала, что держит он ее руки в своих руках. Что-то неназваное, горячее проснулось вдруг в груди, и радость, и тоска одновременно. Прежде никогда не знала она подобного и не могла дать этому имени.

— Путь мой нынче лежит в дальний край, в страну мою, в город Миззу. Голубка моя, Хамэма, не гневись, но не смогу я по доброй воле отпустить тебя. От того, прошу тебя о милости, — говорил он тихо и кротко, чуть наклонив голову, пытаясь поймать ее взгляд.

— О какой милости, господин? — сейчас слышала она и его дыхание, и дивный запах благовоний.

— Стань моей женой, девица-красавица! Будешь ходить в шелках, есть с золота, будешь во дворце моем царицей.

— Не нужны мне ни шелка, ни золотые приборы, господин мой хороший. Но расставаться с тобою и я не хочу. И скажу тебе по-простому — я согласна, — слова сорвались с губ, как испуганные воробушки, сердце затрепетало от честности и счастья.

Глава 5

На голову Горлицы, убранную по-свадебному тремя рядами медных височных колец, драгоценным венцом и расшитыми бисером лентами, опустился снежно-белый покров. Девушки в передней комнате пели что-то протяжно и грустно. Ей же не хотелось плакать. Сердце радостно трепыхалось в предчувствии чего-то нового, большого и важного.

Жених обставил все чин по чину. Сперва к бабушке прислали сватов, с которыми та долго и самозабвенно торговалась. Потом приходил сам купец, как она теперь знала, звавшийся Берендеем, били по рукам. По совету бабушки свадьбу отложили до травня, чтобы собрать мало-мальски приданое. Жених хохотал, мол, на что приданое, коли дом — полная чаша. Но спорить с Вереей не стал, согласился подождать.

В хозяйской избе закипела работа, шила и сама хозяйка, и Горлица, и приведенные со всей округи вдовой мастерицы. Берендей прислал свадебный наряд такой красоты, что и у княжеской дочки такого отродясь не было. Горлица вставала ночью, любуясь в лунном свете мерцанием прозрачных камней и серебряного шитья. От волнения ни пила толком, ни ела, за что каждый день получала нагоняй от бабушки. Оборачиваться тоже не тянуло. Изредка, приняв облик сизой голубки, летела в терем, чтоб поглядеть на суженного, с которым разлучена была до самого свадебного обряда.

Травень грянул буйным цветом вишен и яблонь, весь Ясноград, отряхнувшись как огромный пес от зимней стужи, слякоти и грязи, зазеленел травой-муравой и первыми желтыми и белыми нежными цветами. Посыльный от Берендея известил, что свадьбу сыграют в новолуние.

И теперь, стоя по среди вдовей горницы, Горлица ждала стука в дверь. Бабушка Верея, наблюдавшая как женщины облачают воспитанницу, вдруг шикнула, чтоб все разошлись. Из-под покрова Горлица не видела лица, а лишь силуэт. Но знала, как видела, каждое бабушкино движение, каждую морщинку.

— Жили складно, да и расстанемся ладно. Не вой, не грусти, бабушку не гневи, — произнесла старушка. Девушка протянула к ней руки, почувствовав сухие теплые, такие родные ладони.

— Бабушка, останься при мне! Берендей добрый, не обидит! — попросила без надежды, зная, что придется все ж таки расстаться.

— Змейка шкурку сменит, девица косыньку разделит. Время как водица, назад не воротиться. Была бабушка нужна, была и дорога одна. Теперь дитятка сама пойдет, что доброе найдет — то и сбережет.

С улицы послышался звон колокольчиков, стук колес по мостовой, крики и возгласы. Девушки сперва примолкли, а потом затянули невестину прощальную песню громче прежнего.

— Слезы высохнут, да сердце выстоит. Помни мою науку, да не пускай в жизнь скуку. Слово мое вот здесь напечатано, — бабушка крепко ткнула ладонью в лоб Горлицы. — А теперь, невеста сватанная, жениха встречай, свадебке отворяй.

***

К покраже коня Иван подошел основательно. Сперва долго наблюдал за укладом, царившем на купеческом дворе. Обсчитал всех слуг, с местными завел общение, надеясь наняться помощником к конюху. Но во всем, что касалось торговли и лошадей, Берендей доверял только сородичам, многие из которых не знали даже языка, бытовавшего в Каменье.

Тогда пришлось совершать короткие вылазки ночью, чтобы разузнать, сколько и где стоит сторожей, много ли выпускают собак. Наконец молва и новые знакомые донесли, что купец собрался жениться и готовится большой пир. Иван выдохнул, дело снова решило само за себя. Когда же еще, как не на свадебной пирушке, под утро второго дня, когда гости и слуги будут допьяна пьяны?

Накануне чертил в пыли для Волче:

— Здесь терем, в нем ворота, здесь хоромы, за ними конюшня. Через двор супротив конюшен — курятник, сторожка, погреб, а рядом калиточка в переулок. Залезу вот здесь, спущусь, калиточку отомкну, ворота, нырну в конюшню. Ты — в калиточку, и шуметь, а я тем временем коника через ворота сведу.

— Гиблое, гиблое придумал, — твердил Кащей. — Тесно, кучно, гостей полон дом.

— А ты, Кащеюшка, под руку не болтай, — огрызался Иван. — Лучше подсоби.

— Подсоблю, как с конем выйдешь из ворот, морок на вас наведу. Но внутрь не зови меня. Не доброе место. Все равно от меня там толку не будет.

В первый свадебный день Иван с Кащеем, затерявшись среди зевак, глядели, как выезжает со двора купеческая повозка, как собираются гости, как возвращаются от капища молодые.

— Глянуть бы хоть на невесту, — посетовал Иван. — Хороша ли?

— Знаешь ли, на чем сей человек казну поднял? — спросил Кащей.

— Откуда? Ну, чужеземец, тащит поди из-за моря что не жалко, — пожал плечами Иван, не сводя глаз с ворот и подсчитывая стражу.

— Эх, Ваня-простота. Он — работорговец. Выбирает девушек самых ладных, отправляет по всему свету князьям закатным да ханам восточным. Невесту себе выбрал поди лучшую из лучших.

— Все-то ты, Кащеюшка, знаешь, про все ведаешь! Ну, облегчил мне душу, — ухмыльнулся Иван, — у эдакого подлеца не большое зло коня увести.

***

До дверей опочивальни их провожали всей гурьбой. Крепко принявшие на грудь гости улюлюкали и орали непристойности. Больше смерти Горлица боялась, что сейчас вся толпа завалится следом. Не раз деревенские девушки сплетничали о первой ночи молодых, кто по рассказам старших, кто по собственному невеселому опыту.

Но новоиспеченный супруг захлопнул створки, через некоторое время разрешив войти только служанкам. С Горлицы сняли свадебный убор, омыли лицо, руки и ноги теплой ароматной водой. Она стояла перед зеркалом, рассматривая себя в дрожащем свете свечей. По плечам бежали две длинные косы цвета речного песка — теперь она замужняя. Теперь никогда не будет она одна. Теперь жизнь ее неразрывно связана с родом и делами мужа. А ведь появятся дети?..

Смутным мороком пролетели воспоминания о запахе хвои и мокрой земли в родном ельнике, о чистоте речной воды сразу после ледохода, о вкусе заячьего мяса и хрусте тонких косточек. Правда ли, что готова она забыть саму себя и остаться на век с этим человеком?

«Правда», — шепнул с посвистом незнакомый голос. Глиняный оберег на груди, подаренный Кащеем, затеплел. Она очнулась, увидев в отражение, что рядом стоит супруг, в той самой рубашке, что вышивала она с осени до весны. Без чалмы и тяжелого одеяния, с кудрявыми черными волосами, после долгого утомительного свадебного пира он выглядел иначе, непривычно.

Она почувствовала запах шиповника, его запах, почувствовала, как начал он расплетать косы, напевая что-то на заморском наречии. Слова были непонятны, но хотелось слушать их снова и снова. Он повернул ее к себе и, неотрывно глядя в глаза, стал распускать шнуровку на вороте ее венчальной рубашки. Материя упала к ее ногам, оставив нагой и беззащитной.

— Что за вещь? — Берендей дотронулся до оберега, кожу на миг обожгло, она вздрогнула.

— Хороший человек дал на добрую память, — нашлась она. — Позволь, господин, оставить ее при себе?

— Голубка моя милая, ты вся дрожишь, — он улыбнулся по-доброму легко, коснулся обнаженных плеч, провел пальцами по ключицам и приподнял подбородок. — Ты боишься меня?

— Нет, мой господин, — в ответ принялась расстегивать жемчужные пуговки на его вороте. Он освободился от одеяния одним движением. Смуглокожий, широкоплечий, с витыми тугими мускулами на сильных руках. Красивый до того, что все тело замерло в необъяснимой истоме.

Его уста коснулись ее уст, совсем не так, как на свадьбе, жарко, жадно. Она немедля ответила, погрузив пальцы в шелковые кудри. Дальше все утонуло в меду, тумане, мягких простынях и настойчивых прикосновениях, скрытое от всех пологом весенней ночи.

***

Во сне она была уверена, что слышит волчий вой. Проснувшись, глядела на расписной потолок, догоравшие свечи давали мало света. В хоромах царила сонная тишина, утомленные праздничным гулянием спали и гости, и слуги. Вдруг по крыше конюшни, куда выходили окна опочивальни, прошуршало, проскрипело. Горлица подбежала к окну. Тихо. Присмотрелась и заметила, как что-то серой тенью мелькнуло по двору. Снова тихо.

Она собралась вернуться в постель, но тут залаяли собаки, заржали кони. Послышалось кудахтанье, а потом крики.

— Волк! Волк в курятнике!

Гости, спавшие прямо за свадебными столами, расставленными под навесами вкруг двора, начали просыпаться и оглядываться. Кто-то из слуг, схватив факелы, побежал к курятнику. По-над всем этим гомоном и переполохом вдруг разнесся хрустальный чистый звон. Теперь проснулся и Берендей.

— Голубка моя, что случилось?

— Не знаю, мой господин, на дворе шумят, — она поспешно нашла приготовленное служанками чистое белье — тонкую сорочку и диковинное платье с застежками спереди.

— Господин, господин! — раздался стук в дверь. — Воры!

Берендей тоже набросил парчовый халат и впустил слуг.

— В чем там дело? Зачем нас с молодой женой беспокоите?

— Господин, — слуга рухнул на пол, кланяясь. — Конокрады! Хотели свести вороного! Поймали одного! Ждут вашего повеления!

Что-то вымолвив на непонятном, Берендей велел слуге встать, а сам резкими злыми шагами направился к лестнице. Горлица поспешила следом, подозревая, что серая тень, хищник в курятнике и попытка выкрасть маститого вороного — бисер на одной нитке.

Во дворе толпились гости, слуги, конюх пытался угомонить разбушевавшегося вороного, стражники держали под руки вора, на голову которого набросили мешок.

Берендей сурово оглядел собравшихся, подошел ближе к пойманному.

— Гости-господа, щедр ли купец Берендей? — громко спросил он. Послышались одобрительные возгласы. — Знайте же, что купец Берендей не только щедр, но и справедлив! И защитить умеет и свой двор, и свое добро! У каждого коня — уздечка зачарованная. Если кто пришлый до нее дотронется, пропоет уздечка хрустальным голосом, разбудит и меня, и стражу мою верную. Дайте-ка мне саблю! И откройте ему лицо. Хочу взглянуть, кто осмелился, кто посягнул!

Сдернули мешок. Горлица чудом не вскрикнула. Напротив Берендея, все еще пытаясь вырваться из крепких рук стражников, стоял Иван. Стало быть, ей не померещилось, она чуяла и видела Волче, а Иван снова пытался смошенничать.

— Что ж ты такой дурной, Царевич! — прошептала про себя Горлица, во все глаза глядя на супруга, принимавшего из рук оружейника кривую, отблескивающую пламенем факелов саблю. — Господин мой! — не думая, она подбежала ближе и коснулась парчового рукава кончиками пальцев.

— Голубка моя, зачем ты пришла сюда! Не стоит тебе смотреть на такое! Этот человек желал обокрасть меня и будет наказан! Чтобы все воры в сем славном граде знали — купец Берендей воздаст по заслугам!

— Ах, господин мой, прошу, выслушай, — она умела оборачиваться в зверя, но оборачиваться другим человеком было внове. — Сегодня, в день нашей свадьбы, не позволь пролиться крови. Не омрачай брак наш и всю будущую жизнь нашу смертью, пусть и справедливой.

Берендей повернулся к ней, посмотрел, сперва сурово, а потом, изменившись в лице, провел рукой по растрепанным волосам, словно вспомнив, что было между ними этой ночью. Горлица откликнулась на ласку, прижавшись щекой к его руке, явственно ощущая гневный взгляд Ивана, который теперь тоже ее конечно узнал.

— Слышите, гости-господа! Какова у меня супруга! — купец обвел взглядом собравшихся, щурясь от удовольствия как большой кот. — Верно она сказала, не достоин этот проходимец грязнить праздник своей гнилой кровью! Гоните его палками взашей! Попадется еще раз — не сносить ему головы!

Не глядя, Берендей вернул саблю оружейнику, прошептал на ушко Горлице:

— На все для тебя готов, женушка, но от казни милую по твоей воле первый и последний раз. Не в наших обычаях в мужских делах женщину слушаться. Запомнишь?

— Запомню, господин мой, — проворковала Горлица, вслушиваясь в стоны, доносившиеся от ворот: палками напоследок Ивана угостили знатно.

***

Ивана приятели нашли у реки. Над черной водой качались огни стоявших на причале лодок, ушкуев и больших торговых ладей. В глухой час здесь не было ни души. Волче, крутанувшись, переменил облик и принял от Кащея портки и рубаху. Иван сидел, обхватив колени руками, спина вздрагивала от рыданий.

— Крепко они тебя, Ванюша? — посочувствовал Кащей. — Как живой-то ушел?

— Ненавижу девку эту! Все из-за нее! Как ни появится, все прахом! — ругался Иван, всхлипывая.

— Волче, брат, о чем он? Разумом помутился?

— Оборотицу помнишь, брат Кащей? Ту, что с бабкой на ладье везли? — Волче подвязал рубаху поясом, привычным жестом заломил за ухо седую прядь.

— Помню, как же, — кивнул Кащей.

— На ее свадьбе гуляли. Не промах девка, за богатого купца выскочила. Но ежели б не она, не сносить нашему Ване головы. Выдернула молодца из-под булатной сабли.

В ответ на рассказ Волче Иван только завыл.

— Лучше бы голову срубил! — стонал он. — Чем от этой девки помощь принимать, дали бы лучше помереть! Жизнь моя пустая!

— Ну, полно, Ванюша, — уселся рядом на корты Кощей. — Не гневи богов, каждому на роду свое написано.

— Видно, написано мне от этой нави беду терпеть! — вскочил в негодовании Иван.

— Будет, сыне, — сурово остановил его Волче. — Не ее вина, что не людской она крови, не ее вина, что ты опростоволосился.

— Прости, отче, — Иван рухнул на плечо оборотню, понимая, что проговорил лишнего. — Давайте, други, уплывем отсюда? Не видать нам здесь удачи! Наймемся караваны сторожить, али еще чего? Иные страны повидаем, на людей посмотрим, себя покажем?

— Пойдем, покуда, Ванюша, домой, — рассудительно предложил Кащей. — Утро оно вечера мудренее.

***

Дорога до Торика в удобной купеческой повозке, запряженной шестеркой лихих коней, промелькнула мимо широкой цветущей степью. На ночь берендеевы слуги раскрывали златотканный шатер, готовили сытный ужин и оставляли молодых супругов наедине. Горлица, выспавшись за день в повозке, слушала рассказы мужа о далекой Миззе, в которую им предстояло плыть на большом корабле целых две луны. Незаметно, разговор сменялся поцелуями и объятиями, в которые она готова была нырять снова и снова.

Торик она не запомнила и вовсе. Повозка подкатила к прямо к сходням, у которых их встречали, кланяясь ниц. Под руку с Берендеем прошла она на палубу огромной ладьи, увенчанной головой золотого змея. Как и что грузили в трюмы, Горлица не видела, супруг отвел ее в деревянный покой, изукрашенный резьбой на заморский манер. Наконец, сто гребцов взялись за весла, и корабль тронулся в дальний путь.

Дни стали похожи один на другой. Помня бабушкин наказ, Горлица старалась не бездельничать. Выпросила себе материи и ниток, при дневном свете шила, посматривая, как Берендей общается то с корабельной командой, то с какими-то своими помощниками — счетоводами, писарями. Улучив минутку и настроение, однажды сказала:

— Господин мой, много речей ласковых говоришь ты мне. Только грустно мне, что слов твоих я не разумею. Да и грамоте даже родной не обучалась, жила в глухой деревне. А вокруг тебя люди ученые, знаки пишут, об умном рассуждают. Мне и со слугами словом не перемолвиться, как же буду хозяйство твое вести.

— Голубка моя, — растаял Берендей, — стоило мне тебя в первый раз увидеть, еще тогда понял, не простая ты девушка. Хочешь учиться — будет у тебя учитель. А кое чему — и сам научу.

Так, с утра и до полдня, стала Горлица учить язык Миззы. Старенький писарь, сам родом из Каменья, удивлялся ее усидчивости и терпению. К концу плавания она начала отдавать распоряжения слугам на их наречии, немного беседовать с любимым мужем, восхищавшимся ее талантом.

Спустя два лунных месяца на горизонте показались пики Ржавых гор, в дымке дрожала желтая пустынная земля. Берендей рассказывал, что теперь они поплывут вдоль берега, причалят ненадолго в Севанте, чтобы забрать груз драгоценных камней, что добывают в горах, и поплывут в прекрасную Миззу.

На стоянке в Севанте случилось странное. Спуститься с корабля Берендей ей не разрешил. Город рудокопов и каторжников не подходил для прогулок юной девушки даже под охраной. Горлица уселась по обыкновению вышивать в своих покоях, слушая окрики, доносившиеся снаружи и радуясь, что понимает некоторые слова. Постепенно, звуки эти сплелись в подобие мелодии, сперва скрипучей и прерывистой, а затем стройной и чистой. Пела свирель. Горлице нестерпимо захотелось обернуться. Здесь, в одиночестве, она могла бы это сделать. Она отложила шитье и встала.

Свирель шептала, звала куда-то в полное сиянием и тайнами нечто. По пальцам начала проступать мелкая золотистая чешуя. Тело желало стать длиннее, позвонки растягивали кожу. Отрезвила ее боль. Она вспомнила закат под Трехгорьем и тени камней, и возглас бабушки Вереи. Что-то толкнуло в лоб. Она выкрикнула непонятное, но запомненное слово. Свирель тут же затихла, боль отступила, кожа на руках стала гладкой. Горлица, дрожа, вцепилась в резную балку, чтобы не упасть. Оберег на груди пульсировал жаром.

— Голубка мой, — в покои влетел Берендей. — Что с тобой? Ты кричала?

— Все хорошо, господин мой, — она слабо улыбнулась. — Увидела там, в окне, как большая птица напала на малую, вот и вскрикнула.

— Какое же ты еще дитя, милая женушка, — он привлек ее к себе, поглаживая по плечам. — Смотри, мы отплываем. Через седьмицу будем в Миззе!

Сказ про Марью и Полоза

В некотором царстве, в некотором государстве жил да был купец, соболя продавал, заморский товар покупал, тем и богател. И была у купца дочка Марья, умница и красавица, какой свет не видывал. И в своих девичьих делах успевала, шить-вышивать да хозяйство вести, и в отцовы дела вникала, совет умный давала. Пришла пора, выросла Марья в невесты, стали женихи к купцу захаживать, богатый выкуп предлагать. Да только ничего купцу не надобно, своего добра в достатке. Желал он одного, чтоб дочка себе выбрала жениха по душе, по сердцу.

Раз сошел с корабля заморского добрый молодец, глаз ясный, волос светлый, на пальцах самоцветные перстни, у пояса кривая сабля. Поглядел молодец на Марью, поглядела Марья на добра молодца, и полюбились они друг другу. Стал добрый молодец к Марье ходить, цветочки-василечки да колечки золотые носить. Цветочки Марья брала, а колечки назад возвращала, свои, отцом даренные, на каждом пальчике сверкают.

Посватался добрый молодец, все чин по чину, уговорились, что к Святовиту сыграют веселую свадебку. Радовался Марья, радовался купец, что дочка счастье свое нашла, радовался и жених, что невеста и умна, и скромна, и красива. Так прикипел, что и расстаться с ней не может не на минутку. Пойдет Марья на ярмарку, и он ее сопровождает, пойдет к роднику прохладной воды напиться, и туда жених следом бежит.

Шли они как-то по тропинке, глядь, а в пыли змейки клубком катаются, свадьбу играют. Расхохоталась Марья, мол и у змеек свадьба, и мы с тобой, нареченный, день на день, мужем и женой станем. Сняла Марья с мизинчиков два колечка, да надела змейкам на хвосты. Уж сколько причитал добрый молодец, просил шуток таких не шутить, не послушалась его Марья.

А на утро пропала. Пусто в горнице. Только к ставню три золотых чешуйки пристали. Закручинился добрый молодец, смекнул, что утащил Марью царь подземный – Золотой Полоз – в свое змеиное царство. Поклонился добрый молодец купцу-батюшке и отправился в путь-дорогу.

Долго ли, коротко ли он шел, дошел до страны пустынной, где ни зверь не живет, ни птица не летает, там и нашел вход в подземное царство. Как ни прятался добрый молодец, как ни скрывался, а схватили его прислужники Полоза-змея, притащили под белы рученьки в золотую пещеру, всю драгоценными каменьями изукрашенную. Посреди той пещеры Марья сидит, слезы горькие льет, а вокруг нее царь подземный кольца вьет, чешуей скрепит. Хотела Марья к милому другу на шею кинуться, да рассвирепел тут Полоз. Велел молодца в склеп заточить, двенадцатью цепями к стене приковать. Как ни рвался, ни метался добрый молодец, а не смог стражников одолеть, приковали его в подземелье на верную погибель.

Солнце красное на небе ходит, весна за зимой торопится, за весною лето, за летом хлебная осень. Так и минуло десять лет. Только в подземном царстве все в одной поре. Висит добрый молодец на цепях, отощал, в чем душа держится. А Марья все ждет минуточки, чтоб к милому другу пробраться, в вине своей покаяться. Раз вышло так, что отлучился Полоз на другой край своей страны подземной. Марья скоренько стражников опоила, прокралась в темницу. Ох, сколько тут было слез и радости. Попросил добрый молодец у Марьи водицы, выпил залпом три ведра, вернулась к нему сила богатырская и еще во сто крат возросла.

Разорвал он цепи, подхватил Марью на руки и бежать долой из подземного царства. Да услыхал их царский чернокнижник Берендей, стал чары свои плести. Да и добрый молодец был не промах, кое-какому колдовству был обучен. Бились они три дня и три ночи, один другого одолеть не мог. Но явился тут Полоз – змеиный царь. Увидал Марью, увидал поединок колдовской, заскрипел золотыми чешуйками, прибавил силы своему служителю. Стал тогда Берендей из добра молодца жизнь как нитку на веретено наматывать. Почти всю намотал, малый хвостик остался, вывернулся добрый молодец, хлопнул себя по лбу, да очутился на родной сторонке, с которой давным-давно в странствия отправился.

Осыпал царь подземный Берендея золотом, что сумел тот его невесту удержать, подарил в награду посреди земли пустынной чудный город-сад. А Марью Полоз околдовал, лишил памяти да воли, заставил детишек рожать да по дорогам и порогам змеенышей-оборотышей подкладывать. Сказывают, что в самом глубоком колодце хранится зелье, что может Марью к памяти вернуть, да стережет тот колодец сам змеиный царь, не желает с Марьей расставаться да на белый свет ее отпускать.

Так и ходит по горам и долам добрый молодец, малый хвостик жизни своей прохаживает, надеется снова с Марьей свидеться да освободить ее из змеиного плена.

Глава 6

Бездонное солнце заливало золотом мостовые и стены, синее как перо лазоревки небо сияло ярче солнца. Она оттерла пот со лба и поправила платок, повязанный на местный манер, но прихваченный по лбу старенькой вышитой лентой. Три года жизни в Берендеевом царстве не приучили ее ни к жаре, ни к этому ослепительному сиянию. Горлица оглянулась, двое телохранителей, немых, как и многие мужнины слуги, следовали за ней, и выйти без них за пределы дворца ей не позволялось.

Большая Мизза, белокаменный жаркий город, раскинулась у подножия зеленеющего холма, который был увенчан прекрасным дворцом. Сказочные арки и башни, блестящие купола и возносящиеся вверх шпили, — увиденные в первый раз они ошеломили юную девушку. Но со временем приедается даже чудо. Берендей уплывал за Синее море, оставляя ее одну на долгие месяцы. Обитателей дворца нелюдимая Горлица сторонилась, развлекая себя, как могла, книгами и рукоделием.

А иногда — выбираясь в Миззу — бродить по улицам, болтать с лавочниками, смотреть на прожорливых толстых чаек и таких же толстых котов, обитавших на пристанях, считать паруса и весла на морских судах, дивясь, как много странных кораблей заходит в здешний порт. С грустью она вспоминала жизнь в Каменье, снежные зимы и лютые морозы. Хотелось выть и нюхать острый снег, нестись меж припорошенных еловых лап и заметать хвостом следы. Слушать, как девки в общей гридне гадают на суженных...

Берендей возвращался, привозил заморские подарки, диковинных зверушек, искусные украшения и ткани, всегда был ласков. Но страсть, одно на двоих дыхание, наслаждение прикосновениями и взглядами, все растаяло в пыльной дымке, дрожавшей над Миззой по утрам. Сперва Горлица думала, что супруг и господин, ожидает, что она как можно скорее родит наследника. Но еще на пути из Каменья к ней пришел корабельный лекарь и принес флакончик с темно-красной настойкой, мол, госпожа слишком юна, чтобы носить дитя, таков приказ господина. Флакончик так и стоял возле ее кровати, каждый вечер она отпивала один глоток, жидкость никогда не убывала, а Берендей никогда не заводил разговора о детях.

Слушая, как бьются о белые камни неугомонные волны, Горлица смотрела, как в гавань заходит огромная ладья, на белых парусах алел знак ясноградского князя. Тоска по родному краю ледяными тисками сковала сердце. Побежать к тем людям, попроситься на корабль, вернуться домой, отыскать бабушку и зажить снова, как прежде. Почувствовав за спиной движение, Горлица лишь тяжело вздохнула. Берендеевы слуги найдут ее и на краю света, это она знала точно. Чуть приподняв подол шелкового платья, она пошла по ступеням вверх к воротам дворца.

***

Последний переход дался особенно тяжело. Закатная пустыня, безжизненная, раскаленная выпила из караванщиков все силы. Высокие стены города, брезжившие впереди миражами, вдохнули надежду в путников, ведших под уздцы диковинных горбатых животных.

Но гораздо отчетливее, чем контур города, виднелась среди песка кучка людей, замотанных до самых глаз в лохмотья и похожих на бродяг. Вид этот, как знали караванщики, был обманчив. На подступах к Миззе работали разбойные шайки, покровителями которых выступали самые богатые дельцы города. Собирая с караванов или звонкую монету, или требуя откуп частью товара, они не упускали случая затеять драку с самыми строптивыми. Зачастую, караванщики нанимали в охрану воинов не для защиты на пути следования, а для одного только сражения под стенами Миззы.

— Неужто вижу я сиятельного Шимшах-бея, да продлят боги его жалкую жизнь! — выступил вперед вожак разбойников, карие глаза хитро поглядывали сквозь повязку. Очевидно, что встретились давние знакомые.

— Пусть тогда и к тебе боги будут милостивы, Сухуб, — оставив караван чуть позади, встал напротив разбойника хозяин.

— Приготовил ли ты для меня кошель, Шимшах-бей? Помнится, в прошлый раз только это спасло твоих тщедушных погонщиков от наших плеток!

— Приготовил я кое-что получше, — сверкнул белозубой улыбкой Шимшах-бей. — Эй, славный воин, подойди сюда, пусть ничтожный Сухуб поймет, что отныне позорить себя мы не позволим.

К караванщику направился высокого роста человек в боевом облачении, бытовавшем в Каменье, за спиной сверкало два острозаточенных топорика.

— Вай-вай! Шимшах-бей, ты быстро учишься! Решил потратить золотые на наемника? Эй, парень, сколько он тебе заплатил, этот скупой пес?

— Не сотрясай воздух понапрасну, Сухуб, он не понимает нашей речи. Мы можем поступить как честные люди, ты выставишь на бой своего человека, а я своего. Но в твоей честности есть у меня большие сомнения, так что будь уверен, сегодня в моем отряде есть кому защитить и товары, и животных.

— Не думай о Сухубе хуже, чем Сухуб есть на самом деле, Шимшах-бей, — насупился разбойник. — Мы не живодеры, мы лишь зарабатываем на жизнь как можем. Быть по-твоему, поединок так поединок. Есть и у меня боец, который твоему не уступит. Выиграет твой, Шимшах-бей, пройдете свободно дальше, выиграет мой — уплатишь вдвое больше прежнего. Эй, Тюбан, выходи!

Из груды тряпья соткался низкорослый худенький человечек, тут же сбросив грязно-желтый балахон, он остался в одних кожаных штанах. За голенищем сапога поблескивала рукоятка кинжала. Шимшах-бея не обманул невзрачный вид воина, он знал, на что способны наемники, которых тренируют в Миззе. Но караванщик все же надеялся на удачу.

Кивнув друг другу в знак принятого договора, Шимшах-бей и Сухуб разошлись, предоставив решить дело своим бойцам.

***

Мужичонка, в чем душа держится, двигался быстро и плавно, словно тень, скользящая по песку. Волче следил за ним и взглядом, сквозь прорезь в кожаном шлеме, и звериной чуйкой. От помощи Кащея, который сейчас примостился рядом с одним из верблюдов, он отказался сразу, когда стало понятно, что бой неизбежен. Облачение, сшитое им самим, не сковывало движений и было подогнано и отлажено. Не в первый раз приходилось ему брать в руки свои топорики, работа не хуже любой другой. Но драться рядом с другими все же сподручнее, чем выходить один на один. Он знал, что эта битва будет сложной, но был готов к ней.

Внешность обманчива, в ловкости и скорости Волче сопернику не уступал, но предпочитал не совершать лишних движений, здешняя жара действовала одуряюще. Важно было вывести противника из душевного покоя, что оборотню мало-помалу удавалось. Поворачиваясь вслед мельтешению, он ненароком пускал солнечных зайчиков, раз за разом играя лезвиями топориков, чтобы лучи попадали пустыннику в глаза. Тактика постепенно приносила плоды.

Кружение наконец вылилось в атаку, мужичонка метнулся под ноги Волче на ходу вытаскивая свой кинжал. Но оборотень оказался быстрее, там, где пустынник приземлился, соперника в этот момент уже не было. Еще несколько попыток задеть Волче также провалились. Он слышал, как сбивается ритм биения сердца, как становится прерывистым дыхание. Пусть внешне кроме него этого никто не замечал. Сухуб выкрикивал что-то подбадривающее, остальные разбойники хранили молчание, не отрываясь наблюдая за схваткой.

«Ну и будет», подумал Волче. Жара становилась нестерпимой.

В тот момент, когда противник кинулся чуть сбоку, целясь клинком в складку между шлемом и панцирем, оборотень повернулся одним только торсом. Голова пустынника оказалась зажата между древками топоров так сильно, что он выронил кинжал и захрипел, задыхаясь. Не глядя, Волче ногой отшвырнул кинжал куда подальше, лезвие нырнуло в песок.

Сухуб, не желая потерять лучшего из отряда, бросился к сражавшимся и жестом просил ослабить хватку. Прокричал что-то Шимшах-бею, а тот, на ломанном языке Каменья, разрешил отпустить проигравшего пустынника. Караван немедленно тронулся в путь, торопясь очутиться в Миззе к заходу солнца.

***

От скуки завела она привычку по ночам оборачиваться мышкой-норушкой и, незамеченная никем, прогуливаться по дворцовым коридорам, покоям и комнатам, наблюдая за жизнью и простых людей — служанок, кухарок, конюших, и придворных — звездочетов, счетоводов, ювелиров. Пробежала-разведала все ходы и переходы, все скрытые двери, все погреба и чердаки. Смотрела из большого стеклянного купола, венчавшего дворец, на огни ночной Миззы — от бледного сияния фонарей в Берендеевом нескончаемом саду до огоньков стоящих на рейде в море кораблей.

Однажды Горлица припозднилась и наверху оказалась уже заполночь. Оглядев город и сад, хотела побежать дальше, по привычной своей мышиной тропке. Но вдруг в глубине сада, сквозь причудливую листву деревьев, увидала яркий свет, словно вспыхнул там пожар. Опрометью, со всех мышиных лапок, бросилась вон из дворца, а стоило очутиться на улице — обернулась чайкой и полетела над садом.

Ни дыма, ни гари, ни языков пламени она не приметила, но зарево продолжало светить сквозь листву. Она присела на макушку одного из деревьев, силясь разглядеть, от чего исходит сияние. Чаячий глаз разглядел что-то, подвешенное на нижних крепких ветках. В золоченых клетках сидели птицы, оперение которых горело пламенем. Меж клеток ходили люди в темных одеждах, насыпая зерно и проверяя засовы. Раздался то ли крик, то ли стон, она увидела, что у одной из птиц нет клюва. У птицы было человеческое лицо. Горлица вздрогнула и снялась с дерева. Описав над садом большой круг, она поняла, что ни одна из известных ей тропок сюда не ведет.

***

— Город — дрянь! — заключил Иван после праздного шатания по улицам Миззы в поисках трактира, где подавали бы приличную еду, а главное — выпивку. — Четыре дюжины дней тащиться по пустыне, чтобы оказаться среди этих басурман. Кащеюшка, не ты ли распинался, что в таком богатстве мы еще не бывали?

— Не бубни, Ванюша. Умеешь на себя одеяло перетянуть. Сейчас отыщется место, — Кащей замер, пробегая глазами вывески. — Вот сюда.

Вслед за колдуном они нырнули в узкий переулочек, зажатый между высоких стен. Потянуло запахом настоящего выгодского борща, таких, каких кроме как в самом сердце Каменья, нигде не попробуешь.

— Отче, — Иван приобнял оборотня, — ты слышишь? Помнишь этот дух? Выгодская свеколка! Ох, немало я горшков перетаскал, пока тебя на ноги не поставил. Тамошний ведун говаривал, что свеколка — она для здоровья самое первое дело.

— Помню, сыне, — кивнул Волче. — Ох и сладкая была! Брат Кащей, скоро ли? Слюнки текут.

— Да почитай пришли, — Кащей остановился у неказистой дверки, из-за которой доносились самые волшебные на свете ароматы — запахи родной стряпни.

— Та неушто! — дверка бесшумно открылась, на пороге стояла дородная женщина, хоть и одетая по-местному, но до того ярко и пестро, что невозможно было ни глаз отвести, ни продолжать смотреть на такую красоту. — Захир! Песок те в душу! Какой шайтан тя сюда принес! — женщина, не стесняясь, заключила Кащея в свои пылкие и тесные объятия.

— Шошана, полегче, — простонал колдун откуда-то из-под мышки. — Зачем же на пороге!

Иван с Волче озадаченно переглянулись. Выходило, что Кащей в Миззе бывал прежде, но товарищам о том никогда не рассказывал. Тем временем, пышнотелая Шошана подгребла обоих и потащила всех в темноту, источающую запахи пищи.

Усадив гостей за низкий столик на россыпь мягких разноцветных подушек, хозяйка, похлопав в ладоши, призвала трех прекрасных дев, немедленно уставивших все тарелочками и мисочками. Квашеная капуста, соленые грибочки, строганина, мягкий козий сыр, — закуски исчезли стремительно. Крепче всех налегал Волче, за время схватки в пустыне знатно проголодавшийся. Наконец, в центре стола появился огромный глиняный горшок с борщом.

Послышался восхищенный вздох, и все трое застучали ложками. Стряпня у госпожи Шошаны была выше всяких похвал даже по меркам Яснограда. Когда горшок опустел, появилось блюдо с печеным поросенком, окруженным крохотными, облитыми медом, желтыми репками.

Как пировали дальше, Иван помнил плохо, потому что до того объелся, что задремал, а проснулся на коленях одной из девушек, которая нежно перебирала его кудри. Волче громко храпел, что не мешало, впрочем, Кащею беседовать с госпожой Шошаной. Умиротворенный, Иван поцеловал узкую смуглую ручку, повернулся на другой бок и уснул крепче прежнего.

***

Во сне горела огнем старая изба, в которой они с бабушкой Вереей ночевали, когда шли до Трехсоколья три долгих года назад. Изба горела, подпрыгивая и перебирая когтистыми птичьими лапами, дым застилал все вокруг. Горлице стало нечем дышать, она проснулась в холодном поту. Увиденное ночью не давало покоя. Вытерпев утренний ритуал одевания, завтрака и общения с придворными, она сбежала в сад.

Разглядеть, стоит ли возле клеток охрана, она вчера не смогла, и на страх и риск, отправилась по аллеям в нужном направлении. Ни тропинок, ни дверей не вело к загадочному месту. Горлица обошла сад, по спирали приближаясь туда, куда вело ее звериное чутье. Плотная изгородь описывала круг, кривые стволы кустарника переплелись, мешая даже разглядеть, что скрывается за ними. Она шла и шла, пока один куст не показался чуть реже и моложе, чем остальные. Осмотревшись, не наблюдает ли кто, Горлица протиснулась меж ветвей, запоздало подумав, что стоило бы оборотиться и шмыгнуть мышкой.

Здесь царил полумрак и прохлада. Над головой шумели серебряные резные листья, укрывая от палящих лучей. В шести золоченых клетках спрятав под крылья головы сидели шесть невиданных птиц. Длинные хвосты, немыслимо яркие, свешивались вниз. Как завороженная ступала Горлица по густой траве. Что это за птицы? Почему так горестно кричали они ночью?

Она поскользнулась на росной траве и случайно задела хвост одной из птиц. Та резко вскинулась из-под крыла. На Горлицу уставилось хищное женское лицо. Острые скулы, потрескавшиеся губы, жуткий прищур раскосых глаз. Птица-дева зашипела:

— Кто здесь? Кто здесь?

Горлица опрометью кинулась к прорехе в кустарнике. Ни жива, ни мертва выскочила на залитую дневным светом дорожку. Бросилась к прозрачному фонтану, страшась посмотреть на отражение. Ей казалось, что личина хищной птицы прилипла к ней. Едва держась на ногах, вернулась в свои покои.

Глава 7

Пока товарищи спали сладким сном под кровом гостеприимной госпожи Шошаны, Иван поднялся и отправился на разведку. Воровское чутье вело его по узким улочкам, бежавшим то вверх, то вниз. Долгий путь с караваном утомил непоседливого парня своим однообразием, приевшейся компанией — большая часть караванщиков говорили на чужом языке. Но за такие походы платили хорошо и не скупясь, а после выигранного Волче поединка, выручка и вовсе превзошла все ожидания.

Иван догадывался, что оба старших напарника сейчас заговорят о дороге домой. Морской путь, не в пример проще и приятнее, чем сухопутный, ведший через горные перевалы и пустыню, позволил бы вернуться в Ясноград с казной и в добром здравии. Но оказаться в Миззе, про которую столько ходило слухов и рассказывалось сказок, и не провернуть какое-никакое дельце Иван никак не мог.

Несмотря на ранний час, город оживал. Возвращались из моря рыбаки, торговцы раскладывали на прилавках снедь и диковинные ягоды и фрукты, потянуло запахом свежих лепешек и еще чем-то приятным, названия чему Иван не знал. Девушки-служанки несли на головах огромные корзины с чистым бельем, водовозы вели под уздцы покорных осликов, тащивших бочки с водой.

В гавани Иван насчитал три судна, прибывших из Каменья, и две длинных ладьи из Восточных степей, которые тоже неизбежно остановятся в Торике на обратном пути. Но заинтересовала его богатая лодка с флагом Излучины. Город, лежавший в дельте Каменки у подножия Ржавых гор, не желал подчиняться ясноградскому князю, держал в своих руках дорогу к перевалу. Именно это и было одним из мотивов нанимать для караванов охрану из жителей Каменья — мимо Излучины пройти без стычки удавалось не чаще, чем войти без стычки в Миззу.

Темно-синяя, расписанная серебряными звездам лодка причалила, и на белые камни пристани вышел дородный купец, сопровождаемый слугами и кем-то из местных. Купец очевидно приплыл в Миззу впервые и внимательно слушал басурманина, которые шустро талдычил о красотах и чудесах города. Иван, не будь промах, пристроился следом. Послушать о чудесах было охота, заодно, разузнать чем и с кем будет этот человек торговать.

Купец оказался выносливым. Пройдя по нарядным торговым улицам, полюбовавшись на старинную сторожевую башню, он пожелал подняться к самому дворцу. У искусно выполненных чугунных ворот стояла охрана. Были видны зеленеющие заросли роскошного сада, из которого тянуло прохладой.

— Наш повелитель, — стрекотал басурманин, — да продлят боги его славный век, суров, но справедлив. Никто не смеет входить во дворец, кроме его верных слуг. Много драгоценностей хранится там! Лучшие мастера! Лучшие алхимики! Сад полон удивительных созданий! Длинношеие косули, единороги, птицы с золотым опереньем!

— Как бы взглянуть на такое диво? — не без интереса спросил купец.

— Послушайте, господин, — толмач понизил голос, — поговаривают, что иной раз по приказу повелителя нет-нет, да и продадут кому зверюшку. За большие, господин, деньги! Но больше я ничего не знаю, не ведаю.

— Уболтал ты нас, уважаемый, — хохотнул купец. — Веди теперь лучше обедать!

Купец со свитой ушли, оставив Ивана, притаившегося в тени неподалеку, в глубоких раздумьях.

***

Что глиняный оберег, свернувшаяся клубочком змейка, подаренный в Яснограде колдуном, исчез, она поняла только к следующему утру. Пальцы то и дело хватались за пустоту, в привычном жесте пытаясь потрогать шершавую, всегда чуть теплую поверхность. Она и забыла, как верила, что вещица защитить ее от волхвов. Тот страх теперь казался чем-то глупым и пустым. С потерей оберега потерялась какая-то частичка ее наивности, детскости.

Ясно, что истертая веревочка порвалась, когда она лезла сквозь колючие ветки, убегая от жуткого зрелища.

Досада на долгие отлучки Берендея проросла подозрительностью и недоверием. Что еще скрывает он кроме птице-дев в самом сердце сада? Для чего держит их в плену? Вопросы множились, Горлица злилась. Выходит, его жизнь — какая-то другая, неведомая ей. А кто она? Всего лишь забава, та же птичка, заточенная во дворце как в золоченой клетке? Сбежать? Ее найдут и очень скоро. Продолжать притворяться счастливой, век коротать здесь, притворяться?

Что-то словно толкнуло под руку. Горлица вспомнила, как помогала бабушке в Яснограде составлять зелья, как сама того не понимая, заучила с детства все травы и их пользу, как много раз откладывала в сторону хранившиеся в Берендеевой библиотеке толстые тома с монотонными описаниями растений и минералов. Сквозь пелену, кутавшую ее как свадебный покров, все эти дни и месяцы, стали проступать бабушкины песни и приговоры.

Ни полыни, ни чабреца, ни вороньего глаза в саду не росло. Но книги помогли найти то, что она искала, дело оставалось за малым — собрать нужные цветы, листья и коренья, высушить, истолочь, смешать с золой и крупицей серы и приготовить зелье. В дурмане Берендей не поймет, что она сбежала и не сразу кинется вдогонку.

Как покинуть Миззу она тоже придумала довольно легко. Обрезать косы, натереть лицо кожурой грецкого ореха, купить в городе у какого-нибудь бедняка платье, и она сойдет за здешнего юношу, решившего оправиться на заработки. Обернуться и спрятаться на ясноградской ладье или ином корабле, держащим путь в Каменье.

О том, что можно в обороте и спрятаться, и сбежать, она и не думала. Долго держать оборот она бы не смогла, пробыв мышкой или птичкой день или два, ей бы пришлось вернуться в человеческий облик. К тому же Миззу окружала бескрайняя пустыня. По пустыне, к Ржавым горам и через них, ходили караваны, но путь этот от оазиса до оазиса и через непредсказуемые горные кряжи был долог и опасен. Иного способа быстро покинуть город, кроме как по морю, не существовало.

***

У госпожи Шошаны тоже уже накрывали к обеду. Девушка, на коленях у которой Иван так славно заснул накануне, подмигнула, пробегая мимо с подносом. Волче молчаливо поправлял свой кожаный доспех, а Кащей, устроившись возле какого-то клетчатого столика, беседовал с хозяйкой и переставлял черные и белые фигурки. Иван немедля направился к Волче. Заручиться поддержкой в деле, которое пришло ему в голову, сперва нужно было именно у него.

— Отче, как спал-почивал?

— Добро, — кивнул тот, пробивая новую дырочку в одном из ремней. — Куда тебя-то носило, сыне?

— Ходил-бродил по городу, — издалека начал Иван. Но Волче знал его не первый день, подняв голову, глянул исподлобья.

— Ежели удумал чего, говори сразу.

— Видал там на холме дворец? — оживленно начал Иван. — То царя здешнего дворец. Ну ясное дело. Вокруг дворца того сад. А в саду, знающие люди говорят, — всякие диковинные звери. Найдутся знатоки, возьмут задорого. Единорога мы, вестимо, не сведем. Но птичку какую сеточкой умыкнуть-то нетрудно!

Волче только хмыкнул, что означало обещание подумать. Тем временем пылкие речи Ивана не остались без внимания Кащея.

— Ваня, о чем ты там распинаешься? Не сидится тебе спокойно, буйная твоя голова! — больше в шутку произнес колдун. Но Ивану только того и надо было. Он немедленно подбежал к столику и принялся рассказывать. То, что его замыслы слышит хозяйка, парня нисколько не тревожило. Напротив, он подозревал, что госпожа Шошана, глядишь, поможет со сбычей краденного

— Кащеюшка, мы без тебя не сдюжим! Ты видал те стены? А ту стражу? — ластился к Кащею Иван.

— Ваня, лихое ты опять задумал, — отнекивался Кащей. — Ты же наивный, что дитя малое. В царский дворец он решил пролезть!

— Цари чай тоже люди. А уж охрана и подавно! — махнул рукой Иван.

— Захир! Мальчик не знает, кто есть из себя наш повелитель? — произнесла хозяйка, вопросительно поглядев на колдуна.

— Откуда ему знать, Шошана? — спросил в ответ Кащей, в голосе его сквозила тревога.

— Ты скитаешься вместе с ним, но ничего не говорил про здесь? — удивление Шошаны росло с каждой минутой.

— Нет, госпожа хозяйка, он у нас как тот сундук, полон тайн и скрытных умений, — съязвил Иван, уже догадавшийся, что Кащей в Миззе бывал и прежде.

— Сказки, Ваня, буду на ночь рассказывать. А сейчас меня послушай вдумчиво. Правитель Миззы — тот самый купец Берендей, у которого ты когда-то пытался коня украсть. Владеет он колдовством таким, что моему и в подметки не годится. Что есть у него диковинные звери и птицы — верю, его рука и его манера. Славился он и прежде тем, что простую тварь способен превратить в зачарованную. Но место, где он их прячет, на семь замков закрыто, семью волшебными печатями запечатано. И только такой дурак, как ты, через них пройти сможет! — вдруг расхохотавшись заявил Кащей.

— Шутишь? — Иван не терпел насмешек. — Говори толком, подсобишь или струсишь против этого колдуна идти?

— Подсоблю, Ваня, — Кащея одолела странная веселость. — На роду мне написано значит. У нас с Берендеем свои счеты, горькие и давние. В тот раз, в Яснограде, не смог я. Но как веревочке не виться, а конец будет. Если сам не устою, хоть вас в беде не брошу.

***

Теперь, когда Горлица все решила, назад дороги не было. Если прежде она считала дни и ждала, когда же змееголовый корабль Берендеея покажется в гавани, то сейчас только и надеялась, что будет он в пути как можно дольше, чтоб успели высохнуть нужные для зелья травы. В сад она больше не ходила, оборачивалась иногда кошкой или собакой, чтобы наведаться в Миззу и разведать укромную дорогу к порту, посмотреть, чьи корабли стоят на причале, послушать разговоры моряков.

Вечерело, на белокаменный город опускались густые синие сумерки. Еще днем Горлица проверила разложенные сушиться травы и решила, что сегодня, в полнолуние, самое время. Она приказала зажечь лампы и принести горячей воды. Все приготовленное для зелья истолкла и перемешала костяной ложечкой. Стоило залить порошок кипятком, как над чашей вдруг поднялся запах поля и леса, такой родной и такой далекий. Каменье зовет ее и ждет, поняла Горлица. Стало быть, дорога выбрана верная.

Она перелила жидкость, на глазах менявшую цвет от багряного в золотистый, так похожий на напиток, к которому Берендей всегда был неравнодушен. И в этом тоже виделся ей добрый знак. Прибрав посуду и умывшись, Горлица прилегла на оттоманку. День выдался суетный. Она устроила тайник у подножия дворцовой стены, надеясь обернуться мышкой и схорониться там, чтобы в город выйти уже не женой повелителя, а безродным пареньком. Теперь усталость брала свое. Она наблюдала, как поднимается по небосводу полная бледная луна.

Послышался стук.

— Господин и повелитель вернулся и идет сюда, госпожа, — слуга низко поклонился и неслышно выскользнул из покоев.

Только сейчас она поняла, что не добегала сегодня до пристани, не иначе корабль супруга прибыл еще днем. Что ж, так тому и быть. Пусть сестрица-луна поможет ей. Немного нервничая, Горлица поправила накидку, закрывая лицо, как предписывал здешний обычай. Тончайший шелк цвета морской волны струился по плечам, роскошный, расшитый самоцветами халат плотно обхватил тонкий стан. Сейчас она знала, что красива, что она красивее многих. Ожидая, разлила зелье на два кубка, — на нее дурман не подействует.

— Голубка моя, — тягучий мужской голос и запах, присущий ему одному, пальцы, дотронувшиеся сквозь шелк до подбородока, она таяла в его присутствии, готовая поддаться и забыть обо всем.

— Господин мой, — она коснулась губами и лбом его смуглой руки, унизанной яхонтовыми кольцами и перстнями. Подала напиток в хрустальном кубке, с замиранием сердца наблюдая, как супруг отпивает глоток.

— Не скучала ли, не тосковала ли моя голубка? — Берендей улыбался открыто и легко, оглядывая ее с ног до головы, словно видел в первый раз.

Горлица понимала, как полагается ответить, но морок слетел, и она смогла сказать, как задумала:

— Не скучала, не тосковала, все думу думала. У каких берегов господин мой плавает, с какими девами ночи проводит?

Берендей хохотал от души.

— За то и люблю тебя, женушка, никогда не знаешь, что от тебя ждать! — он в раз изменился в лице, достал из складок одеяния маленький предмет. — Твоя ли вещица?

Горлица в панике дотронулась до шеи. Потерянный в саду оберег лежал на смуглой ладони Берендея. Она с трудом подавила порыв схватить глиняную змейку.

— Должно быть обронила где-то, господин мой, нитка совсем обветшала, — дрожи в голосе было все же больше, чем равнодушия.

— Где-то? — голос Берендея с каждым мигом становился все суровее. — И ты знаешь где, и я знаю где. А что тут? — он плеснул золотистой жидкостью в ее сторону. — Опоить меня решила, одурманить? А дальше? Зарезать? Завладеть богатством? Вот ты какая, женушка!

Горлица стояла ни жива, ни мертва, оцепенев от ужаса. В гневе Берендей был страшен, но прежде никогда не обращал он свой гнев в ее сторону.

— Не проста ты, девица, — он взглянул на нее потемневшими от ярости глазами, Горлица вспомнила этот взгляд и ту самую первую ночь, когда сидела в его тереме голубкой. Берендей произнес какие-то слова, по хребту пробежала волна нестерпимого желания обернуться. И противиться этому она не смогла, руки начали превращаться в волчьи лапы, затрещало платье, подогнулись колени.

— Ах-ха-ха-ха! — Берендей снова расхохотался. — Как же не углядел за все время! Неужто безделушка твоя берегла тебя?! Женушка моя — оборотень! А на ловца и зверь бежит! Видала ли ты, девица, моих чудных птиц? Не отвечай, знаю, что видала! Каждая из них — тебе подобна! Кто лисичкой был, кто куничкой. А стали все птицами-Жар! Таково мое мастерство! За такую птицу многие готовы золотой казны щедро отсыпать.

Горлица силилась завершить оборот и попробовать сбежать, но под нашептыванием Берендея и его цепким взглядом, собственное тело ей не подчинялось. Она стояла на четвереньках, полупоросшая серой шерстью, из глаз невольно катились слезы.

— Так тому и быть! — Берендей хлопнул в ладоши, раздался тяжелый низкий гул, голову словно разорвало от боли и ненависти. Все кости и жилы выкрутило, нутро наполнилось пустотой и вязкой отравляющей темнотой.

Очнулась она под утро, в сером предрассветном полумраке. Где-то в вышине шелестела резная серебряная листва. Вокруг хороводом поднимались толстые золоченые прутья клетки.

Глава 8

Наслушавшись рассказов Кащея, Иван хоть и не отступал, но, не в пример прошлым задумкам, проявлял недюжинную осторожность. У рыбаков нашел тонкую и легкую сеть, справил из нее птичьи силки, запас сушеной подбродившей вишни. Волче мастерил хитрую веревочную лесенку, прочную, снабженную крючьями и подвесами, чтобы без помех перелезть через дворцовую стену.

Иван вместе с Волче день за днем шныряли вкруг стены, запоминая, в какой час где ходит охрана, уже знали всех стражников, их повадки и очередность. С закатом солнца дворец и сад погружались в тишину и безмолвие, и шаги дозорных по гравийным дорожкам слышались отчетливо.

В один из вечеров Волче замер, заставив Ивана остановиться.

— Послушай, сыне, — произнес он, прислушиваясь.

— В саду как будто птица кричит, — кивнул Иван.

— Птица ли... — с сомнением произнес Волче. — И не кричит, а стонет. Или воет.

Они вернулись в свое обиталище. У госпожи Шошаны, как всегда, уже накрыли стол. Иван подумал, что не встреть они этой хлебосольной женщины, жизнь в Миззе была бы отнюдь не такой сладкой. Все попытки заплатить за кров или за угощение она отвергала, отвешивая обычно такой взгляд, от которого парню становилось не по себе. Кащей же только улыбался и услаждал слух старой знакомой всевозможными восторгами, от чего та млела и теряла суровость.

— Брат Волче, все ли ладно? — спросил Кащей за ужином. — Не хвораешь?

— Нет, брат Кащей, не хвораю. Хотя пекло здешнее мне надоело изрядно.

— Вижу, ты думу думаешь, но если не хочешь сказать, то и не надобно, — попытался разговорить товарища колдун. Иван оторвался от миски, закусил ушицу лепешкой.

— Слышали мы сегодня странное, Кащеюшка, — невпопад начал он. — Вокруг сада по обыкновению шли, там обычно и листик не шелохнется, а сегодня выл кто-то. Далеко, но так надсадно, аж за душу взяло.

— Вот о том и думаю, брат Кащей, — отодвинув миску произнес Волче. — Как будто бы знакомый голос услышал. Чудится мне что-то. Поскорее бы нам домой отправиться.

— Ну, други, — Иван принялся за тушку жареной куропатки. — Завтра на страже — Олух да Рябой. Они люди неспешные, дозором идут, не торопятся. Как стемнеет, да как приметим, что они по дальней стороне пошли, придет наше времечко. На стеночку заберемся, а там и по саду бродить. Как птичку, а может еще какую малую зверюшку словим, прислушаемся-присмотримся, да и назад.

— Никакого меда не надо, Ваня, так сладко и складно сочиняешь, что любо дорого, — не мог не съерничать Кащей. — Так и ждет тебя Берендей, как дорогого гостя встречает. Ты, Ванюша, охолони. За той стеной встретить нас может что угодно.

— Хорош пугать-то, уже четыре седьмицы твои страхи слушаем, — как всегда отмахнулся Иван.

— Если смолоду ума нет, то и не жди его сто лет, — припечатала госпожа Шошана. — Ты, юноша, товарищей послушай, с тя не убудет. Иначе как сам заварил, сам и будешь расхлебывать.

***

Дни проходили в тяжелой мутной дреме. Появлялись слуги, приносили зерна и студеной воды. Днем она сидела смирно, берегла силы, чтобы ночью снова и снова пробовать сломать замок или оборотиться. Во сне мерещилась бабушка Верея, говорила слова, но повторить их Горлица не могла, словно онемела. Из горла вылетал лишь птичий клекот, а по ночам, да и то не всегда, — волчий вой.

Разум, одурманенный Берендеевым наговором и чем-то, что подмешивали к зерну, блуждал по воспоминаниям о вольном детстве в деревне, где все было просто и все было свое, о дороге к Трехсоколью, первых шагах пути в неизвестное. Незаметно, всплыла перед взором красная ладья и широкая Каменка. Как речная вода, голубые и прозрачные, глядели на нее глаза Ивана. Он то смеялся, то сердился, а потом смотрел снова, глубоко-глубоко, куда-то в самое сердце.

Горлице стало горячо, на короткий миг почувствовала она себя снова человеком, и, боясь больше не увидеть этих глаз, шептала про себя «Приди за мной!», пытаясь удержать саму себя от омута и дурноты. Вроде слышала она запах Волче, снова чувствовала на груди тепло Кащеева оберега и заботливые бабушкины объятия. Все было мороком!

Она со стоном приоткрыла глаза. Ослепительно сияло солнце, пробиваясь сквозь серебристые листья, руки-крылья онемели. Неуклюже повернувшись, даже не глядя вокруг, она снова провалилась в густое небытие сна.

***

Никакие увещевания Кащея и предчувствия Волче не могли сбить Ивана с толку. Сытый, он повалился на лежанку. Еще разок прокрутил в мыслях весь путь от стены к таинственному саду, уверился, что все решено -лучше не придумаешь. Уснул со спокойной душой, но проспал недолго.

Сперва услышал снова то ли крик, то ли вой. Вздрогнул и как будто очнулся. Сквозь темноту глядели на него золотистые волчьи глаза. «Не волк, волчица», — сообразил Иван. Морда обернулась лицом. Узнал он ее сразу и хотел окликнуть, но не смог вымолвить ни слова, ноги и руки словно окаменели. Сквозь охвативший его ужас, он разглядел, что по впалым щекам оборотицы катятся слезы. Она что-то пыталась сказать, но Иван не слышал, не отрываясь смотрел на искусанные сухие губы.

— Ваня, Иван, очнись!

Наваждение тут же исчезло. Рядом столпились Кащей и Волче. Иван присел на лежанке, вытирая со лба проступивший холодный пот.

— Приснилось дурное? — заботливо спросил Кащей.

— Девица та, оборотица. На которой твой треклятый Берендей женился. Опять под руку! — с досадой произнес Иван.

— Утомился ты, Ванюша. Гони пустые думы прочь, спи-отдыхай, — чародей провел крючковатыми пальцами по буйным кудрям, поднес кулак к губам, дунул. — И мы спать пойдем.

Оставив Ивана, Кащей было направился в большую комнату, где имел обыкновение засиживаться за разговорами с хозяйкой, но Волче поманил его в кухню.

— Брат Волче, с тобой-то что неладно? — удивился Кащей. — Луна?

— А то, брат Кащей, — медленно проговорил Волче, — мы ее и слышали, девчонку ту, Горлицу.

Оборотень подошел к маленькому окошку, лунный свет едва-едва пробивался в него, минуя стены домов и закоулки изгородей.

— Недоброе там творится, ох, недоброе...

— Выручать пойдем? Ванюшке расскажем? — поинтересовался Кащей, обдумывая слова Волче. — От Берендея ей живой не выйти.

— Ивану говорить нельзя, — мотнул головой Волче, — взбрыкнет. Пусть идет как идет, приглядимся, чем сможем — поможем.

— Верно, — одобрил колдун и добавил больше для порядка, и без того зная, что Волче единокровицу в беде не бросит: — Долг платежом красен, никак она молодцу нашему жизнь спасла.

***

Охрану миновали без труда и, ловко перебравшись по стене, очутились в таинственном саду. В молчании стали пробираться меж высоких кипарисов, каждый миг ожидая подвоха. Предупрежденные Кащеем все знали: какая бы опасность не привиделась, сперва нужно замереть, а не лезть на рожон. Ступали осторожно, стараясь не трогать веток и не скрипеть гравием.

Вдруг одну из дорожек преградил огромный свирепый лев. В беззвучном рыке зверь скалил желтые клыки, с которых капала слюна, мотал кудлатой башкой и готовился прыгнуть. Иван, шедший впереди, едва не вскрикнул, но вовремя спохватился.

— Ваня, руку протяни, это морок, — шепнул из-за плеча Кащей.

Страшная когтистая лапа готова была обрушиться на голову Ивана, но едва парень коснулся шерсти льва, как наваждение исчезло. Молодец почувствовал, как стекает по спине струйка пота, но пошел дальше.

На следующей развилке куда-то свернул Волче, к счастью, колдун не сплоховал и здесь. Поманив Ивана, он двинулся вслед за оборотнем. Они вышли к роскошному фонтану, звенящие струйки поблескивали в лунном свете. На краю каменной чаши сидела прекрасная черноволосая девушка, Волче уже готов был принять из ее рук какой-то плод. Иван кубарем прокатился по дорожке, прихлопнул красавицу по червонному башмачку. Морок рассеялся, Волче обернулся к товарищам, не понимая, как он оказался у фонтана.

Место было слишком открытым, оставаться на виду, рискуя быть обнаруженными настоящими стражниками, не стоило. Иван направился к ближайшему кустарнику, чтобы слиться с тенями, как где-то полыхнуло зарницей. Они замерли. Но больше ничего не происходило. Затем послышался уже знакомый то ли вой, то ли стон. Волче дернулся, но Кащей осадил его, прижимая палец к губам.

Иван знаками показал остальным, что надо идти на свет. Как ни искали, а подступов не нашли. Чертыхнувшись, Кащей закрыл глаза и начал что-то нашептывать, поводя в воздухе руками. Послышался скрип и шелест, стволы ближайших кустов разошлись в стороны, открывая проход на поляну. То тут, то там, росли низкие кряжистые деревца с серебряными листочками. Раздался хрустальный звон, который перекрыл отчаянный крик.

Привыкнув наконец к сиянию, Иван разглядел семь золоченых клеток, в которых, горя опереньем сидели огромные птицы. У каждой из них было человечье лицо. Птицы шипели, хохотали, говорили что-то. Иван отшатнулся и наткнулся на Волче.

— Где твой мешок, сыне, хватай какую-нибудь и потащили, пока они весь дворец на уши не подняли.

Прикрываясь рукавом от яркого света, Иван подбежал к ближней клетке, выцепил с пояса ключ-отмычку, и с некоторым усилием открыл замок. Хотел было накинуть мешок на страшную птицу не глядя, да все же поднял глаза.

— Украсть меня хотел, Царевич? — его встретило полное скорби и изумления лицо Горлицы.

— Нет, спасти, — сам не понимая почему, ответил Иван. Его вдруг взяла оторопь.

А Горлица, как была, полуптицей, путаясь в длинных перьях хвоста, выхватила у него из рук отмычку и золотым вихрем метнулась к другим клеткам, открывая их. Поднялся жуткий гомон, птицы верещали, вылезая из клеток и взлетая искристыми вихрями в ночное небо. Звон, звучавший и прежде, становился все громче.

— Иван, пошли, надо ноги уносить, — позвал Волче, хватая подмышки Горлицу и дергая Кащея. Иван припустил следом, но было уже поздно. Изгородь, окружавшая поляну, растаяла, вместо кустов появились воины с острыми ятаганами, из-за спин которых выступил Берендей. На остроскулом лице играла ухмылка.

— Кто же это на наших птичек позарился? Что за гости к нам пожаловали? — он взмахнул обеими руками, вокруг поляны взметнулось золотое пламя, преграждая обратный путь.

Недолго думая, вперед шагнул Кащей.

— Уж и не знаю, вспомнишь ли ты меня, Берендей! Смотрю, бесчинства ты свои продолжаешь, как и прежде. Искорежил девушек и рад!

— Ратко? Ты ли это? — Берендей прищурился. — Не отдал еще богам душу? Зачем явился? Старые счеты сводить?

— А думай как хочешь! — Кащей тянул время, и Иван это понимал. Но стена огня не давала никакой надежды пройти через нее. — Отвечай, что с девицами сотворил?

— Не твое собачье дело! Учить меня пришел? Да не выйдет! Моя тут вотчина, царем Полозом мне дарована! В прошлый раз ты уполз, кости едва собрал, а в этот раз, коли сам явился, то уже не уйдешь!

Иван видел, как двинулись к ним дюжие охранники, как замерцал между пальцами Кащея чародейный зеленоватый свет. Парень потянулся к притороченному к поясу кинжалу, Волче тоже замер в боевой стойке, чуть повернувшись в сторону одного из головорезов. Берендей выкрикнул что-то, в его руках появился огненный арапник. Хлыст метнулся в сторону Кащея, охранники напали, бешено вращая саблями. В этот миг Горлица, так и сменившая своего обличия, взлетела из-за спины Волче и, промчавшись над головами, нацелилась когтями на своего супруга.

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — кричала она, силясь дотянуться до Берендея. Но натиск зачарованной птицы не сбил его с толка, арапник свился в подобие щита, не давая когтям вцепиться в лицо.

Тем временем Кащей шептал что-то, к посоху из земли потянулись тугие зеленые лозы. Иван и Волче отчаянно сражались с охранниками Берендея, уворачиваясь от танцующих сабель. Наверно поэтому Иван не понял, что произошло, когда крик Горлицы превратился в жуткий рев, а хлопанье крыльев стало громче. Повернувшись, уходя от атаки, он едва не поплатился за промедление.

Над Берендеем кружило чудище, василиск — чешуйчатая морда извергала алый огонь, длинный хвост змеился кольцами, ядовитое жало на его кончике целилось в противника, от пестрого оперения отлетали и падали на траву и серебряные деревья искры. Берендей рыкнул, топнул ногой, столп золотого пламени охватил его и поднялся вверх, но не достал до василиска. Алое и золотое встретились, сжигая все вокруг. Затрещали сучья и ветки, напитанные маслом и высушенные жарким южным солнцем, они вспыхивали в одночасье. В ужасе побежали прочь охранники, но наткнулись на огненную стену.

Кащей метнул колдовские лозы в сторону смертоносной стены, на несколько мгновений освободив проход для Ивана и Волче, которые кубарем выкатились на мощеные садовые дорожки. Василиск с неистовым клекотом нырнул в золотое пламя, и взмыл в темноту, сжимая в когтях Берендея. Тот, снова распустив свой кнут, хлестал чешую, пытался дотянуться до перьев. Взбешенное чудовище взлетало все выше.

Сад полыхал. Иван, Волче и Кащей, защищаемые колдовством, кое-как прокладывали себе путь. Перевести дух смогли только возле фонтана, Иван нырнул в прохладную воду, чтобы смочить одежду, остальные последовали его примеру и замерли, завороженные жутким зрелищем. В небе василиск сражался с Берендеем, веер петушиного гребня и крылья уже охватили золотые жадные языки. Со стоном, от которого содрогнулась, казалось, вся Мизза, огромная туша начала рушиться вниз — огонь доконал маховые перья. Чудовище преображалось, став сперва Жар-птицей, а затем — маленькой серой голубкой. Рухнув оземь, голубка оборотилась девушкой.

Пламя пожара подступало все ближе. Иван рванул к Горлице. От светлых волос разило паленым, сажа покрывала светлую кожу, пестревшую ссадинами и порезами. Расплескивая огонь, горели ближайшие кусты мирта. Кащей потащил Волче туда, где Иван склонился над бесчувственной девушкой. Накрыв всех своим плащом, пробормотал трижды какие-то слова.

Все померкло.