Горький алый

Глава 1. Дикие цветы

1.

Вокзальные часы пробили девять раз, и, точно по расписанию, под чугунные своды въехал локомотив, за которым тянулись вагоны.

- Добро пожаловать в Домал, да хранит бог кайцара Вильгельма!

Громкий голос путейцера* перекричал шипение выпущенного пара, перекрыл гул голосов встречающих и провожающих. Носильщики в белоснежных тюрбанах уже сновали по перрону, как большие, трудолюбивые муравьи. Одинаково смуглые, затянутые в зеленые форменные сюртуки, с медными номерными бляхами на груди. Отталкивая друг друга они кинулись к выкрашенным синей краской вагонам первого класса – там можно было рассчитывать на щедрые чаевые. Ко второму классу шли уже не так охотно, а пассажиры третьего и четвертого и вовсе терпеливо сидели в запертых вагонах, ожидая, когда публика побогаче сойдет на перрон.

Носильщик, из тех, кто пошустрее, торопливо открыл дверь купе, подхватил два перетянутых ремнями чемодана, услужливо подал руку даме в дорожном костюме.

- Аннелиза, не отставай, - приказала та своей юной спутнице.

Следом за женщиной на перрон сошла девочка, нервно сжимающая в руках саквояж. Русые волосы стянуты в две тугие косы, личико острое, худое, как будто даже хищное. Огляделась настороженно, глаза невольно распахнулись от удивления. Недавно выстроенный вокзал поражал размерами, а главное, своим ажурным куполом из чугуна и стекла. Спохватилась, заторопилась за дамой, стараясь не отставать. Сбилась с шага, наступила башмаком на типографский лист с надписью «разыскивается» и плохо пропечатанным женским лицом, на котором прибывающие и убывающие уже изрядно потоптались. Девочка даже остановилась на секунду, пытаясь разглядеть под следами подошв имя.

- Аннелиза!

- Простите, госпожа Ирина. – пробормотала Аннелиза привычной скороговоркой.

Только за сегодняшнее утро пришлось сказать это «простите, госпожа Ирина», наверное, раз пять или шесть – подумала она, без особого, впрочем, расстройства. Угодить госпоже Ирине ей ещё ни разу не удалось. Не то чтобы она не старалась, старалась, сколько себя помнит старалась, но повзрослев, поняла, что старания её ничего не значат. Госпожа Ирина ее просто не любила.

Девочка прибавила шагу, но не успели они отойти от вагона, выпотрошенного, избавленного от пассажиров и багажа, как дорогу им преградил мужчина. Аннелиза с любопытством уставилась на незнакомца, разглядывая кричаще-жёлтый жилет, видневшийся из-под кургузого пиджака, сдвинутый на затылок помятый котелок, шрам на щеке, но, вспомнив о манерах, отвела взгляд, а то придется в седьмой раз за утро говорить навязшее на зубах «простите, госпожа Ирина».

- Госпожа графиня, доброго утра.

Незнакомец приподнял котелок, кивнул носильщику, подкинув в воздух мелкую монету, и тот понятливо исчез, оставив ему и даму, и багаж.

- Ваш супруг велел мне вас встретить. Айзек Вульф, к вашим услугам.

- Благодарю, но в вас нет нужды. Нас встретят.

Госпожа Ирина, словно отгораживаясь от неприятного спутника, опустила на лицо вуаль, неласково взяла девочку за руку – в такой толпе легко потеряться. Вульф фыркнул, повертел головой, как собака, на которую вылили ушат воды, но подхватил чемоданы и двинулся вслед за женщиной.

Двери вокзала распахнулись, выпуская приезжих. Большая часть тут же запрыгивала на ходу в вагоны конок. Других, готовых платить за удобства, ждали возницы в тюрбанах, громко расхваливающие свои плетеные повозки с подушками и бахромчатыми занавесками, предлагая с комфортом полюбоваться столицей, оазисом имперской цивилизации в варварском Бахаре. Её центральными улицами, которые уже начали готовить к ежегодному параду, её проспектами и храмом Искры Божьей со сверкающим шпилем-накопителем. И, наконец, в стороне стояли личные экипажи. Сверкали старательно начищенные медные ручки и спицы колёс, в стеклянных кубах бились огненные сполохи. К ним-то и направилась графиня, её подопечная и Айзек Вульф, сверлящий недобрым взглядом прямую спину Ирины фон Говальц.

- Собрались уехать без меня, кузина?

Ирина, оглянувшись на голос, подняла вуаль и приветливо улыбнулась – Аннелиза даже глазам своим не поверила. Что ни говори, улыбалась госпожа графиня крайне редко. Вернее, редко улыбалась вот так, от всего сердца. Разве что сыну. Для всех прочих, даже для мужа, у неё была приготовлена другая улыбка, с чуть приподнятыми уголками плотно сомкнутых губ. Не доходящая до глаз. Ледяная. Замораживающая.

- Кузен Максимилиан!

- Простите, бога ради, за опоздание, бесконечные репетиции парада сведут меня в могилу. Скорей бы уже всё это закончилось!

Спешившись, молодой военный склонился над рукой кузины, коснувшись её перчатки щекой. Затем, ласково улыбнувшись, поклонился Аннелизе, от чего та внезапно и мучительно покраснела, засмущавшись своего детского платья, своей детской прически и своей неуклюжести.

- Это и есть ваша воспитанница, Аннелиза? Какое милое дитя!

- Да, это она, - сухо подтвердила госпожа Ирина. – Я собираюсь отвезти её в «Дикие цветы», отныне Ольга будет заниматься её судьбой. Но скажите, вы уже видели…

- Да, видел, и спешу сообщить, что Юрий зачислен. В утренних газетах уже напечатаны списки, и я принес вам свежий номер – собственно, оттого и задержался, дежурил у типографии.

Графиня стиснула в руках утренний выпуск «Бахар Беобахтер», не обращая внимания на то, что дешевая типографская краска пачкает её перчатки.

Кузен Максимелиан сочувствующе улыбнулся, верно истолковав волнение госпожи Ирины.

- Вам нечего стыдиться, кузина. Все знают ваши обстоятельства и все вами восхищаются. Жертва, которую вы принесли…

- Не будем об этом, кузен. Скажите, отчего вокруг вокзала так много полиции?

Светловолосый красавец презрительно дернул плечом, демонстрируя давнюю и прочную неприязнь военных к полиции, осведомителям, провокаторам и прочей грязи.

- Вы разве не слышали? Два взрыва в столице за последний месяц, кузина.

- Кто-то пострадал?

Макс усмехнулся.

- Только самолюбие вашего супруга и фасад Казначейства. Ну и, к тому же, скоро ежегодный парад – всё должно пройти идеально. Вот и принимаются, как говорится, дополнительные меры. Садитесь же, кузина. Малышка Аннелиза, обопрись на мою руку и забирайся. Поверь, столица тебя очарует. Милейший, вы свободны, вот вам за труды…

Айзек Вульф, уложивший чемоданы графини в экипаж, презрительно покосился на банкноту, протянутую ему военным. Поклонился Ирине фон Говальц, хотя мог бы и не кланяться, его всё равно не удостоили даже взгляда.

- Я передам вашему супругу, что вы благополучно прибыли, госпожа графиня.

Военный парад в честь дня Метрополии должен был пройти с особенной помпой, поскольку пришелся в этом году на юбилей брака кайцара Вильгельма и кайцарин Александры. Билеты на трибуны были распределены, раскуплены и перекуплены. Парад сам по себе был зрелищем, о котором год говорить будут, а уж приуроченный к такой дате и вовсе обещал стать незабываемым, хотя злые языки и судачили о том, что брак этот все ещё бесплоден, и, наверное, таким и останется. Да и в целом, любви между супругами так и не случилось. Те же злые языки, к которым, не иначе, прилагались очень зоркие глаза, шептали, что, не смотря на пышные праздники, кайцар Вильгельм заказал для некой Лалы Кавали, певички и актриски не самых выдающихся талантов, бриллиантовую парюру… А после парада избранных зрителей, приглашённых во дворец, ждало ещё одно зрелище, представление ко двору новых подмастерьев Механического Корпуса. Список зачисленных был, по традиции, напечатан в «Бахар Беобахтер», на первой полосе, к списку же прилагалась и речь придворного Мастера. Франц фон Звлинг выражал уверенность в том, что новые подмастерья заставят собой гордиться, покажут пример усердия, и прочее в таком же духе. Графиня рассеянно пробежалась по речи глазами, ещё раз нашла имя сына (вторая строчка сверху) вздохнула и спрятала газету в саквояж, переборов искушение читать дальше. На второй полосе печатали новости Метрополии (император здоров, императрица готовится подарить стране очередного наследника, в Береции покой и процветание). На третьей новости о Новой Реции. Читать новости о стране, из которой пришлось бежать, бросив все, было мучительно. Не читать – ещё мучительней. Любопытно, ищет ли Ольга на страницах газет знакомые имена, вздрагивает ли, находя их? Ах, нет же, Ольга не любит запах типографской краски. Какое удобное оправдание.

- Аннелиза, сядь прямо и не вертись по сторонам, - одёрнула графиня воспитанницу.

Аннелиза тут же села прямо, чинно сложила руки на коленях, но уже через пару минут снова завертела головой, впечатлившись афишей, занимавшей всю стену здания. На афише была изображена небезызвестная Лала Кавали в драпировке из кисеи и в венке из лилий. Надпись под изображением гласила: «Блистательная госпожа Лала в роли Анунциаты Теонской! Премьера! Спешите купить билеты!»

Ирина отвернулась от афиши, с преувеличенным вниманием разглядывая вывески магазинов на другой стороне улицы. Некоторые вещи, право же, просто непристойны. Помнится, Анунциата согласилась выйти к позорному столбу, только чтобы сберечь свою невинность от посягательств жестокого, и, как водится, распутного, двоюродного брата. В Лале же невинности не было ни на медную монетку, да и не невинностью она прельстила кайцара. Стыд и позор, потому что кайцарин Александра все ещё молода и все ещё очаровательна. И очень добра. Но не доброту мужчины ценят в женщинах. Не доброту.

Кузен отъехал ненадолго, оставив дам рассматривать убранство улиц, а когда вернулся, бросил им на колени по маленькому букету, завернутому в папиросную бумагу. Аннелиза жадно схватила свой, прижалась щекой к тугим крохотным бутонам розы. Ей никто никогда не дарил цветов, а те, что росли в садах Роузмарка, поместья графа и графини фон Говальц, предназначались, разумеется, не для неё. Ими украшали дом, когда принимали гостей, а если гостей не было, графиня проводила в саду всё свободное время, не брезгуя собственноручно ухаживать за пышными, густо и сладко пахнущими розами. Эти, что в букете, пахли едва ощутимо, но так свежо!

- Прекрасное – прекрасным, мои драгоценные дамы. Я взял на себя смелость, дорогая кузина, и выкупил нам ложу в Опере. Вы же не захотите пропустить «Триумф Анунциаты»?

Максимилиан гарцевал рядом с экипажем, сверкая улыбкой, аксельбантом и серебряным шитьем на голубой форме лейб-гвардейца. Две девицы в ярких бахарских нарядах, торгующие сладостями вразнос, захихикали, послали всаднику по воздушному поцелую.

- С удовольствием пропущу, - с чувством ответила Ирина, выразительно не замечая успеха, которым пользовался кузен.

- Не выйдет, - добродушно рассмеялся тот. –Будет даже кайцарин. «Триумф Анунциаты» станет событием сезона. Ваш супруг, конечно, занят – ну а я известный бездельник и с радостью буду вас сопровождать… И, кстати, если я вам больше не ужен, я вас покину? До смерти боюсь нашу кузину Ольгу. Мне кажется, баронесса фон Кёрнинг и меня мечтает заполучить в свой приют, чтобы перевоспитать.

Графиня рассмеялась.

- Полно вам, Максимилиан, это даже Ольге не под силу. И, пожалуйста, уж навестите меня, как будете свободны от своих трудов. Я привезла вам подарок, его как раз к вечеру доставят. Вы же все ещё собираете те старинные вещицы – ловушки… забыла, как их…

- Ловушки Иосафа! Кузина, неужели вам посчастливилось найти эту редкость?

- Да. Правда, не мне, а моему управляющему, но это не важно. Подарок будет вас ждать.

- Вы ангел, моя дорогая, - горячо заверил кузину Макс фон Волошофф, поцеловав на прощание её руку. – Чистый ангел!

Огненный элементаль метался по стеклянной колбе, превращая воду в пар. Экипаж, набирая скорость, обогнал конку, весело гремевшую на весь проспект колокольчиком, свернул на более тихие улицы. Графиня вздохнула, с неудовольствием припоминая, что ещё не все долги отданы, и придирчиво оглядел Аннелизу – та заметно загрустила, проводив взглядом кузена Максимилиана. Тот и её успел очаровать, ну что с ним поделаешь, записной повеса – но повеса с добрым сердцем.

- Ты помнишь, о чём мы говорили, Аннелиза?

Аннелиза встрепенулась от пустых мечтаний, выпрямила спину под строгим взглядом графини.

- Да, госпожа Ирина. Молчать. Говорить, только если меня о чём-то спросят.

- Хорошо.

- Быть скромной и послушной.

- Именно так.

- И… я никогда не вернусь домой?

- Мы не знаем, где твой дом, - сухо ответила Ирина. – Я же рассказывала, тебя нашли…

- Я говорила про Роузмарк, госпожа графиня. Я никогда туда не вернусь?

Аннелиза старалась быть храброй, по правде сказать, чтобы возражать графине требовалась много храбрости, но губы у неё все равно предательски задрожали.

- Если госпожа Ольга будет довольна твоим поведением и твоими успехами, то я, возможно, заберу тебя на праздник Восхождения. Но ты должна постараться, Аннелиза, чтобы приют стал твоим настоящим домом. Тогда тебе там будет хорошо. Ты понимаешь? К тому же, тебе нечего бояться, ты же знакома с госпожой Ольгой, она несколько раз гостила в Роузмарке и всегда была к тебе добра.

Ирина старалась говорить с девочкой ласково, но у неё не получалось. Никогда не получалось. Всё в Аннелизе вызывало глухое раздражение. Всё. С того первого дня, когда Ирина взяла новорожденную на руки, она сразу поняла, что никогда не сможет её принять и полюбить. Будет заботиться о ней – но не более того. Выполнит свой долг, выполнит его хорошо, но и только. Большего никто не вправе от неё требовать.

Аннелиза кивнула, стараясь не расплакаться. До Восхождения ещё так далеко, а этот приют, где она должна жить – какой он? Должно быть, сырой, мрачный, с крысами? Непослушных девочек там запирают в подвале и бьют палками, как ей говорила кухарка в Роузмарке? Правда, госпожа Ирина права, госпожа Ольга всегда была к ней добра, когда приезжала в Роузмарк, привозила подарки и сладости ей и Юрию, разговаривала с ней ласково, но когда они встречались в последний раз? Два года назад? Три?

- Тебе повезло, ты понимаешь, Аннелиза? «Дикие цветы» особенное место. Ему покровительствует сама кайцарин Александра. За девочками присматривают. Заботятся о них. Я делаю это для твоего же блага, поверь.

Если графиня ожидала согласия или благодарности – то зря. Аннелиза, разумеется, не спорила, ей бы в голову не пришло спорить со своей опекуншей. Она поступила как всегда, когда госпожа Ирина была ею недовольна, а это случалось часто, она попросту замолчала. Даже по сторонам смотреть перестала, разглядывая носки своих ботинок. В приют ей не хотелось. Но её согласия и не спрашивали.

Экипаж поднимался в гору. Торговые улицы с лавками и кофейнями сменились старыми поместьями, иногда обветшалыми. Высокие кованные ворота, фонтаны в глубине садов, пострадавшая от времени статуя какого-то многорукого божка. А потом все закончилось – и сады, и старинные статуи. Они выехали к арочному мосту, такому новому, что камень казался белым, а не серым. Таким же белым был камень стен внушительного особняка, буйной фантазией принявшего вид замка, к воротам которого вел мост. Весьма пристойное место – удовлетворенно отметила графиня фон Говальц. Весьма. Куда лучше того, в котором могла оказаться Аннелиза после своего рождения.

- Ну вот. Совсем неплохо, неправда ли? – попыталась приободрить она воспитанницу.

Девочка только кивнула, поджав губы. Букет Аннелиза сжимала в руках, как своё единственное сокровище, только что не роняла на него слёзы. Ирина хотела было сделать замечание и на этот счет, а потом устало подумала – пусть. К счастью, Аннелиза больше не её головная боль. Пора и Ольге что-нибудь для неё сделать.

Внутри было прохладно и светло, пасторально журчал фонтанчик. Одна из стен была прорезана арками, и позволяла выйти в тенистый внутренний двор. Где-то неподалеку, в классной комнате, звучал нестройный хор девичьих голосов, пытающихся петь какую-то милую старинную песенку, Ирина даже припомнила слова: «Под небом лазурным, в тиши луговой рос скромный цветочек, невинный простой…»

Ну а дальше пелось про то, как его топтали злые люди, но он все равно каждый день молился Создателю. Но ангел увидел тот цветочек и унес с собой на небо.

- Дорогая княжна, добро пожаловать! Как давно я не имела радости вас видеть!

Ирина обернулась, отнюдь не любезно улыбнулась подошедшей.

- Вот уже много лет как графиня фон Говальц, Анастасия Алексеевна.

- Да, разумеется. Прошу прощения, моя дорогая, от радости видеть вас я допустила бестактность! Как поживает ваш супруг? Здоровы ли вы?

Анастасия Алексеевна, немолодая дама с добрым лицом, сердечно обняла гостью, не смотря на явную холодность графини.

- Вполне здорова, благодарю. Все здоровы и благополучны. Что Ольга?

- Госпожа Ольга ждет вас с большим нетерпением! Пойдемте же, я покажу вам приют, мы так им гордимся!

- Не сегодня. Я навещу мою сестру в другой день, нынче я только привезла к вам новую воспитанницу. Девочку зовут Аннелиза, она сирота. Позаботьтесь о ней.

Анастасия Алексеевна всплеснула руками

- Пожалуйста, госпожа графиня, не отказывайте нам в удовольствии принять вас. Госпожа Ольга очень ждала вашего приезда! Мы пройдем через центральную галерею, это наша главная достопримечательность. Мы зовем её галереей кайцарин Александры, там стоит её статуя.

- Как интересно, – сухо ответила Ирина, неохотно уступая. – Что ж, ведите.

Она не кузен Макс, чтобы избегать встреч с Ольгой, как-нибудь потерпит общество родной сестры четверть часа. Но не больше.

- Аннелиза, ты же знаешь, кто такая кайцарин Александра?

Аннелиза торопливо закивала – конечно, она знала!

– Кайцарин святая!

Это Аннелиза слышала много раз и поняла, что если повторять это с должной степенью почтительности и воодушевления, можно растопить даже самые суровые сердца.

– Она всем помогает и всех любит!

– Истинно так. Какое умное дитя вы привезли к нам, графиня! Кайцарин основала это приют для девочек на свои личные средства, и у бедных деточек теперь есть просторный и красивый дом. Без доброты Её высочество они наверняка бы погибли… А вот и её статуя. Правда, красивая?

Аннелиза зачарованно кивнула – очень, очень красивая! В Роузмарке были статуи, но разве их можно сравнить с этой?

Ирина вовсе не была так же впечатлена, хотя, стоило признать, статуя действительно была красивой. В сущности, статуя имела даже некоторое портретное сходство с оригиналом и выполнена была в лучших традициях классической рецийской школы. Строгие линии, отлично переданные резцом скульптора мягкие складки ниспадающих одежд, легкая улыбка на прекрасном мраморном лице. У подножия, на котором был высечен герб Старой Реции, увядали цветочные гирлянды, сплетенные руками сироток- воспитанниц.

– Она такая красивая! А можно я положу сюда свой букет?

С букетом расставаться не хотелось, но Аннелиза понимала, что вряд ли ей позволят его оставить.

- Конечно, - умилилась Анастасия Алексеевна, - и ты скоро увидишь кайцарин, милая, она часто приезжает к нам. Но давайте поторопимся, у госпожи Ольги много дел…

Аннелиза торжественно возложила свой букет к подножию статуи, но, когда все отвернулись, оторвала один бутон и спрятала в карман. На память о кузене Максе.

- Дорогая сестра!

Ольга встала навстречу гостьям, подошла к графине и прижалась щекой к её щеке. Ненадолго. Всего лишь на мгновение.

- Как я рада тебя видеть. Прими мои поздравления, Юрий в Механическом Корпусе, я уже осведомлена. Это такая честь! А это, значит, наша Аннелиза? Как ты выросла, милая, стала совсем взрослой! Присаживайтесь, мои дорогие. Анастасия Алексеевна, будьте добры, принесите нам чаю и пирог для девочки, уверена, она проголодалась с дороги.

Аннелиза вопросительно взглянула на графиню, и, только получив от неё кивок, аккуратно села на краешек стула.

- Ты, разумеется, останешься в столице до представления Юрия ко двору? – осведомилась Ольга, присаживаясь на диванчик, уютно примостившийся в оконной нише, и жестом предлагая графине присесть рядом.

- Разумеется. Возможно, останусь даже до Восхождения.

- Чудесно. Парад будет великолепным. Аннелиза, ты увидишь парад! Кайцарин Александра выделила нашему приюту места на трибунах. А ещё она выкупила для нас балкон в Опере. На «Триумф Анунциаты».

- На «триумф Анунциаты»? А не слишком ли это фривольное зрелище для юных девушек?

Госпожа Ольга ласково улыбнулась сестре.

- Содержание у пьесы вполне пристойное, дорогая. Ты же не можешь быть требовательнее кайцара?

Ирина могла бы и возразить, но это было бы грубо, и на долгую минуту в кабинете повисла неприятная, царапающая нервы тишина, даже Аннелиза почувствовала, что между двумя женщинами, которые называют себя сёстрами, водится не слишком много сестринской любви.

- Ну что же, я вижу, что оставляю тебя в хороших руках, - графиня первой нарушила эту тишину и кивнула воспитаннице. - Ольга, мне нужно возвращаться. Аннелиза теперь твоя забота.

Дверь открылась, на пороге появилась Анастасия Алексеевна с подносом, на котором были расставлены чашки, чайник, а на тарелке лежал большой кусок пирога.

- Безусловно, я о ней позабочусь. Можешь быть спокойна. Но выпей, хотя бы, чашку чая, дорогая, – мягко предложила Ольга.

- Благодарю, в другой раз.

- Передавай мой поклон Рудольфу и поцелуй Юрия, скажи, что я его поздравляю.

- Непременно.

Наконец, после короткого, почти торопливого прощания, графиня вышла из кабинета, и госпожа Ольга повернулась к Аннелизе.

- Ну, раз мы теперь одни, не стесняйся, ешь пирог, милая, пей чай, и расскажи мне о себе. Я хочу узнать о тебе всё.

Аннелиза смущённо поёрзала на стуле, глядя на закрывшуюся за госпожой Ириной дверь. Графиня с ней даже не попрощалась.

Сколько Аннелиза себя помнила, она жила в Роузмарке, даже когда графиня уезжала в столицу. Там ей ни на минуту не давали забыть о том, что она всего лишь сирота, подобранная из милости, но в остальном девочка ни в чём не нуждалась. Она была сыта, одета, обута. У неё были игрушки, нянька и свой учитель. Быть воспитанницей графа и графини фон Говальц не самая ужасная участь, Аннелиза это понимала. Но что с ней будет теперь, изменилась ли её судьба в лучшую сторону, или же в худшую?

- Мне четырнадцать лет, вернее, почти пятнадцать. Скоро исполнится пятнадцать. Я умею писать, считать и вышивать. Люблю книги.

- У нас в приюте целая библиотека, можешь брать любые книги, - заверила её госпожа Ольга, вставая со своего места, открывая ящик стола. – Но сейчас я хочу тебе кое-что показать.

Аннеллиза с любопытством вытянула шею, но тут же села прямо – госпожи Ирины тут не было, но её уроки въелись намертво.

– Посмотри сюда, детка. Знаешь, что это такое?

Госпожа Ольга поставила на стол маленькую фигурку цикады, выполненную с удивительной точностью. Отодвинула отполированную металлическую пластину, закрывающую бок, показывая хитроумно собранный механизм, прячущийся в маленьком теле. Цикада зашевелила усиками, поползла, как живая, цеплялась лапками-за пальцы женщины.

- Ты уже видела что-то подобное?

- Да, у Юрия, в Роузмарке. У него много таких. Он сам их делает. У него дар Искры.

- Да. Всё верно.

- А что она умеет?

- Ничего особенного. Летать, ползать и петь. Ты знаешь, кто может делать механизмы и заставлять их двигаться?

Этот вопрос Аннелизу врасплох не застал. Конечно, она знала. Когда Юрий жил в Роузмарке, он только и говорил о Механистах. С тех пор, как на него снизошла Искра, сидел целыми днями в своей комнате, или в библиотеке, что-то чертил, собирал. За обеденным столом рассказывал о том, насколько сложнее стали механизмы за последние годы, насколько тоньше. Аннелизе это казалось ужасно скучным.

- Механисты, госпожа Ольга. Мастера. Те, на кого снизошла Искра.

- Да, всё верно. В этом приюте, Аннелиза, живут разные девочки. Среди них есть и те, на кого снизошла Искра.

- Но учитель говорил…

Аннелиза нерешительно замолчала – госпожа Ирина часто упрекала её за болтливость, но Госпожа Ольга, кажется, совсем не рассердилась.

- Продолжа, дитя мое. Не бойся, говори. Мне ты можешь сказать всё.

- Учитель говорил, что если на женщину снисходит Искра, то только для того, чтобы испепелить её. Что это такое наказание за грехи, что женщины греховны от рождения, поэтому не могут удержать Искру.

- Вздор. Искра может испепелить любого, кто не умеет с ней обращаться. Всё дело в обучении, но женщинам учиться до недавнего времени было запрещено.

- Почему? Это же нечестно!

- Кайцарин Александра тоже так решила, поэтому и открыла этот приют. Многие были против. Если бы ты знала, сколько усилий ей пришлось приложить, чтобы Механисты и Братство Искры позволили основать «Дикие цветы». Искра снисходит на женщин так же как на мужчин, и женщина может её удержать, так же, как мужчина. Твоего кузена приняли в Механический Корпус, теперь он будет создавать и оживлять механизмы. Это большая честь. Если бы Искра снизошла на тебя, всё, на что ты могла бы рассчитывать – зажигать с её помощью огонь в очаге, или идти послушницей в Братство Искры. Но, скорее всего, тебя бы убили, чтобы не навлечь проклятие на семью. Но теперь такие девочки будут жить в «Диких цветах», и я рада, что ты тоже будешь жить с нами.

- Но у меня нет дара Искры.

Сейчас Аннелиза, пожалуй, об этом даже пожалела. Быть особенной, создавать и оживлять механизмы показалось весьма заманчивой перспективой.

- Не страшно, милая. Мы всё равно рады тебе, добро пожаловать. Не важно, какие дарования тебе даны свыше, главное прилежно учиться и быть послушной. А теперь пей чай и ешь пирог, правда, вкусный? Персики для пирога собрали в нашем саду, ты скоро пойдешь туда гулять. Тебе покажут общую спальню, столовую, классные комнаты – ничего не бойся, теперь ты дома. Я о тебе позабочусь. У тебя, наверное, есть вопросы? Ты можешь их задать, не нужно стесняться.

Аннелиза торопливо откусила кусок от пирога – и правда, очень вкусно. И пирог вкусный, и чай в красивой чашке. А улыбка госпожи Ольги была такой ласковой!

- Я правда увижу кайцарин Александру?

- Да, милая. Думаю, ты будешь видеть её очень часто. Что-то ещё хочешь спросить? Нет? Тогда подойди ко мне, я хочу тебя поцеловать. Добро пожаловать в «Дикие цветы», дорогая. Мы рады тебе.

Аннелиза зажмурилась, когда её щеки коснулись губы госпожи Ольги, вдохнула запах её духов – прохладный, свежий. Её ещё никто никогда не целовал и не обнимал, не называл «дорогой», не говорил «мы рады тебе». Пожалуй, ей тут понравится гораздо больше, чем в Роузмарке.

Цикада деловито ползала по столу, а потом тихонечко застрекотала. Госпожа Ольга сняла с шеи медальон на тонкой золотой цепочке, аккуратно подцепила ногтем крышку. Взглянула на миниатюрный портрет, спрятанный внутри. Вздохнула, привычно смиряясь со старой горечью и болью. Как же они похожи, Создатель, как похожи!

*путейцер – работник железной дороги (кондуктор, проводник, и т. д.)

2.

- И в позицию! Встали!

Стук трости заставил вздрогнуть самых впечатлительных. Балетные «крыски», юные танцовщицы, воспитываемые под крылом Оперы, прыснули к станку. Взметнулись серые юбки, в тон к серым корсажам с пелеринками. Косички, похожие на крысиные хвосты, были перевязаны серыми лентами. Впрочем, говорили, что своим прозвищем девицы обязаны не столько своим серым нарядам, сколько хитрости, жадности и удивительной способности карабкаться наверх. Туда, где можно стать пусть не женой, но обеспеченной содержанкой. Что такое добродетель для тех, кто познал нищету и голод?

- Раз!

Со сцены до балетного зала доносились рулады. Перед генеральной репетицией распевалась Лала Кавали. Прима был в голосе, да и голос был неплохим, низким и чувственным. При том, что оперное искусство вот уже четверть века диктовало иное –в моде были высокие «ангельские» голоса. Так что композиторам Оперы приходилось тяжко трудиться, переписывая для госпожи Лалы партии Анунциаты Теонской, святой Лагерты, княжны Хельги и прочих невинных дев. Девы в исполнении Лалы Кавали теряли в невинности, но приобретали кое в чем ином, но кайцару нравилось, а значит, нравилось и всем прочим.

- Два!

Снова стук трости о паркет.

В углу бравурно заиграли на клавикорде, расстроенном и бренчащем. Надрессированные «крыски» двигались, как одна стая, связанная хвостами. Одновременные взмахи рук, взмахи ног, повороты, и даже бледные личики касались похожими, словно всю дюжину отлили по одной болванке. Но если кто был похож на крысу по мнению «крыски» Клариссы, то это их учитель, мэтр Тома Батманов. Невысокий, худой, в вечном черном фраке, со вздернутой верхней губой и выступающими вперед зубами, будто бы всегда готовый укусить до крови.

- Хорошо, - смилостивился, наконец, мэтр Тома. – По центру, девушки! Кларо, Каро!

Кларисса с Каролиной выбежали вперед, за ними выстроились все прочие двенадцать «крысок», крысиная стая. Клавикорд, помолчав мгновение, выдавил из себя нечто задумчивое и печальное, Кларисса выдала соответствующе выражение лица.

- И… раз, два три, и раз, два три, поворот! Колено, Кларо, колено!

За замечанием последовал удар тростью по колену Клариссы, которое, по мнению мэтра Батманова, согнулось недостаточно. «Крыска» закусила губу, подавив всхлип. Кричать нельзя, стонать нельзя, плакать нельзя. Как бы ни было больно, сожми зубы и терпи. И танцуй, разумеется, танцуй. Не останавливайся.

- Два, три, выше подбородок, Кларо!

Выше подбородок, Кларо.

В новой опере, которую репетирует сейчас Лала Кавали, Кларо танцует сольную партию. У неё короткая партия, совсем маленькая, но её собственная. Кларо - Сон, который будет порхать вокруг спящей Анунциаты, пока герцог Теонский, её двоюродный брат, с вожделением разглядывает сестрицу, экий, право, подлец. Подлецу, разумеется, ничего не перепадет – раз, два, три, выше подбородок – иначе бы об Анунциате Теонской никто и не вспомнил спустя столько веков, раз, два, три. Вот про них, «крысок», точно никто оперу не напишет, а жаль, хорошо бы получилось. Сцена первая: Кларо попадает в «крысятник». Мать приводит её в Оперу, мэтр Тома осматривает девочку, выкручивая в разные стороны руки и ноги, проверяет гибкость и признает годной к обучению. За символическую плату в один таллен мать подписывает отказную от дочери. Таллен она пропивает тем же вечером. Совесть её не мучает, наоборот, она считает, что сделала для дочери все, что смогла, исполнила свой материнский долг и гордится собой.

Сцена вторая: Кларо приходится целыми днями репетировать, репетировать, репетировать, а вечерами, за кулисами, прислуживать тем «крыскам», что пробились наверх и теперь получают подарки и партии, приезжают в Оперу в колясках, а не идут пешком в дырявых туфлях. И тут, конечно, должна быть сцена третья, в которой Кларо встречает своего прекрасного принца. Но в такие встречи Кларо не верила. В лучшем случае, она встретит своего старого и толстого торговца, который снимет ей уютную квартирку, купит новое платье, и будет хвастаться ею перед такими же старыми и толстым друзьями.

- Хорошо. Кларо, партию «Сна». Каролина, готовься, ты следующая.

Каролина – её второй номер, её замена, на случай, если Кларисса внезапно упадет и сломает ногу. Но второй номер — это второй номер, а ломать себе Кларо ничего не намерена.

«Крыски» разбежались по углам, освобождая место.

Сон Анунциаты… Мэтр Батанов все сыпал и сыпал умными словами описывая этот сон, толковал о том, что именно после этого сна Анунциата примет решение умереть, но не уступить преступной страсти своего брата. Сон этот важен, без этого сна ничего бы не было. Кларо должна проникнуться, должна понять… Кларисса кивала головой. По ночам, когда не удавалось уснуть от голода, она выбиралась из отсыревшей постели и танцевала свою партию. Танцевала без музыки, зачем ей музыка, эти «раз, два три» у неё в голове.

- И… начали!

Мэтр Батманов, глядя на Кларо, одобрительно кивал головой – эта девочка далеко пойдет. Одарена, бесспорно одарена. А как преображается во время танца! Посмотришь на неё у станка, и ничего в ней такого вроде бы нет, но выходит на сцену – и глаз от неё не отвести.

- Волнуешься?

После дневной репетиции Кларисса и Каролина не стали возвращаться в «крысиную нору», тесную и темную квартирку, которую снимала Опера для своих воспитанниц. В таких «норах» жили по двое, по трое. Вместе спали в тесной кровати, берегли мыло и свечи, потому что свечей им давали три дюжины на год, сожжешь быстрее – сиди в темноте, а мыла и того меньше. Плакали, смеялись, ссорились, мечтали… Каждая мечтала о своей партии, после которой её заметят, и Кларо тоже мечтала, но на вопрос подруги ответила с притворным равнодушием:

- Нет, совсем нет. Ни капли не волнуюсь.

Каролина недоверчиво хмыкнула.

- Не верю, Кларо, всё ты врешь, у меня вот коленки трясутся.

У Клариссы тоже коленки тряслись, но ни за что она не показала бы этого, особенно перед Каролиной, с которой делила комнату на чердаке, скудный обед и партию «Сна Анунциаты». Она её подруга, Кларисса правда считала Каролину своей подругой, но они же и соперницы. Второй номер всегда дышит в затылок первому, так уж повелось. Только вот Каро совсем наивная, этого не понимает.

Танцовщицы забились в один из укромных уголков за сценой, спрятались среди декораций, среди всех этих раскрашенных деревянных замков, облаков из пыльных перьев и поеденных молью чучел тигров и львов, поровну разделив лепешку и большой сладкий персик. Потом нужно будет зайти на последнюю примерку костюмов, потом ещё одна репетиция, уже на сцене, а завтра – премьера!

- Не вру. А знаешь, что я слышала?

- Что?

- Настоящая фамилия Батманова – Казявин.

- Не может быть!

- Он в царской Опере танцевал, в Реции, все мужские партии его были. Потом упал и ногу сломал, и больше танцевать не смог.

Впечатлительная Каро ахнула, прижав ладони к щекам. Все они этого боялись – упасть и сломать себе что-нибудь. Больше никогда не танцевать. Стать при Опере кем-то вроде приживалки: подавать, подметать, штопать, и быть благодарной за то, что тебя не выкинули на улицу.

- Ну, лучше быть Батмановым, чем Казявиным, - рассудительно кивнула Каролина. - А ты уже придумала себе псевдоним?

- Зачем?

- Всем нужен псевдоним, глупая ты! Я вот себе уже придумала.

Кларо вгрызлась в персик, прикрыв глаза от удовольствия. Сок потек по подбородку.

- Какой? Ну, Каро, говори.

- Кларина!

- Кларина? Что ещё за имечко такое?

Каро надулась.

- Это же мы, ты что, не понимаешь? Кларисса и Каролина - Кларина. Потому что мы подруги навсегда, правда? Ты тоже можешь быть Клариной! Будет здорово!

Кларисса вздохнула украдкой. Ну вот что с Каролиной делать? Она-то знала, что не существует дружбы навсегда. Да ещё в Опере. Это сейчас Каро её номер второй, а потом они начнут соперничать за партии, за успех, за мужчин. Но Каролина об этом словно и не думала, жила сегодняшним днем, как красивый, глупенький мотылек. Псевдоним вот себе дурацкий придумала…

- Знаешь, а пойдем на бочку посмотрим? – предложила она, чтобы уйти от необходимости врать, заверяя Каро в своей вечной дружбе.

- На колбу, - поправила её Каролина. – Это называется колба.

- А выглядит как бочка, - пожала плечами Кларо. – Просто огромная стеклянная бочка.

- С огромной рыбиной, - хихикнула Каро. - Братья говорят, что это грешно. Использовать элементалей грешно, потому что они и есть сам грех.

- Зато братья продают Божью Искру, задорого!

- Не продают. Отдают. За пожертвования.

- Если за пожертвования – то продают!

Они спорили, уже спускаясь в подвал, но спор этот был привычным, повторялся из раза в раз, слово в слово. Просто Каролина была набожной и бегала каждую субботу в храм Искры Божьей, вертела молитвенный барабан и читала восхваления, а Кларисса плевать на эту Искру хотела. Если бы братья из Церкви всерьёз заботились о бедных, они могли бы осветить хоть всю столицу, все закоулки бы осветили. Но они не хотят.

Ходить в подвал, им, разумеется, не положено. В маленькой каморке под лестницей даже жил сторож, в чьи обязанности входило охранять двери, но обычно он напивался ещё до обеда и спал в своем углу, а ключ от двери всегда висел на большом гвозде. Пробираться мимо храпящего старика было весело и страшно, но сегодня им повезло, сторож, должно быть, отошел по каким-то своим делам. А ключ оставил.

– Ели узнают, нам попадет.

Кларо пожала плечами. Каро, как всегда, всего боится – трусливая маленькая мышка. Но они уже давно тайком пробираются в подвал и до сих пор не попались, значит, и теперь не попадутся.

Ключ натужно провернулся в замке, тяжелая дверь открылась, на крысок потянуло сквозняком, сыростью с запахом плесени. В огромной колбе из огнеупорного стекла метался элементаль, и правда похожий на большую рыбину, если, конечно, бывают рыбы из пламени. У него не было плоти, не было четких границ, это был сгусток огня, в котором, впрочем, иногда проскальзывали контуры человеческого тела. Иногда, если приглядеться. Это была любимая игра Клариссы, смотреть и угадывать. Вот кисть руки с пятью пальцами, вот спина и затылок… Каролина этого не видела и не понимала, на неё нагоняло сон то, как корчится в огромной колбе нечто, сияющее переливами оранжевого, алого, жёлтого. Но она все равно спускалась сюда вместе с Кларо, садилась в угол и увлеченно перебирала стопку старых программок и афиш. Вчитывалась в имена, когда-то гремевшие не только на весь Бахар, но и на всю Метрополию. Мечтала. Они об этом не говорили, но Кларисса знала, о чем мечтает Каро – танцевать. Стать знаменитой. Прославиться. Служить Искусству. Не о сытном ужине она мечтала, не о теплой постели. В этом разница между ними. То, что для Каро – цель, для Кларо – средство. Если для сытой, беззаботной жизни надо стать знаменитой – Кларо станет знаменитой, а искусство… Ну, Кларисса видела, в каких драгоценностях ходит Лала Кавали. Искусство нынче покупают задорого.

Она подошла совсем близко, прижалась ладонями к стеклу, глядя как большая рыбина внутри становится похожа на человека, даже лицо появляется, вылепляется из сплошного огня. Лоб, впадины глазниц и ноздрей, провал рта. «Крыске» хотелось верить, что оно, это существо, её узнает, она же так часто сюда приходит, даже беседы с ним ведёт. Все говорили, что у элементалей нет разума, и уж тем более нет души, есть только примитивная склонность к разрушению, но Кларо никого не слушала, он просто знала – и все. Знала, что огненный элементаль в огромной стеклянной бочке так же разумен, как они все. А может, даже разумнее.

- Здравствуй, – прошептала она. – Это опять я.

Стекло под её ладонями стало нагреваться. От колбы вверх уходили трубы, по которым нагретый воздух поступал наверх, чтобы в гримерке у несравненной Лалы была горячая вода для приятных ванн, чтобы в дождливую бахарскую зиму зрителям (а главное, кайцару) было комфортно в здании Оперы. Наконец, горячий воздух приводил в действие сложные механизмы под сценой. Зато и сцена была лучше и больше даже чем в Метрополии, по отзывам ценителей. Она и вертелась в разные стороны, открывались и закрывались люки в полу, поднимались и опускались декорации.

- Тебе не страшно так близко стоять? А если обожжёшься? – подала голос Каро.

Каролина близко к колбе никогда не подходила.

Кларо улыбнулась снисходительно – ах, эта Каролина, всего-то она боится, каждой ерунды: мышей, грозы, элементалей. Нет, с таким характером ей известной танцовщицей не стать, не подняться выше кордебалета, даже если она хороша собой. А Каролина хороша, ладно уж, почему бы не признать. Родители её приплыли из Метрополии за хорошей жизнью, но с хорошей жизнью не заладилось, и дочь отдали в Оперу. Все лучше, чем в бордель. После «Сна Анунциаты» их впервые выпустят в фойе с другими актрисами и танцовщицами, и, наверное, Каролина в первый же вечер без труда найдет себе покровителя, со своими-то белокурыми волосами и голубыми, как раскрашенные фарфоровые пуговицы, глазами. Но Кларисса найдет себе ещё лучше, ещё богаче. Она может быть, не так красива, как её «номер второй». Ниже ростом, лишена соблазнительных округлостей, которые так помогают девушкам пробиться в лучшую жизнь. Но она всё равно найдет ещё лучше, иначе зачем эти бесчисленные репетиции, часы и часы у станка, а потом боли на утро в сбитых ногах и вывернутых руках… Элементаль смотрел ей в глаза, широко раскрывал рот, как будто хотел что-то сказать – у него и внутри был огонь, и Кларо смотрела на огонь, как заворожённая. Казалось, ещё чуть-чуть, и она услышит его голос…

- Ах вы, крысы помоечные, а ну пошли прочь отсюда…

Пьяный сторож ввалился в подвал, размахивая короткой дубинкой, Кларо и Каро выскочили вон, отделавшись парой синяков. Синяком больше, синяком меньше, не беда, им не привыкать. «Крыски» побежали вверх по лестнице, прыснули в тёмный коридор, и даже не обратили внимание на то, что сторож был не один.

- Всё из-за тебя, - заныла Каролина, потирая руку, когда они выбрались поближе к сцене, свету и деловитой суете закулисья Оперы, готовящейся к премьере.

Кларисса только отмахнулась – он что-то хотел сказать, элементаль. Точно хотел. Почему-то ей кажется, что это было что-то важное, только вот помешал этот дурак-сторож.

- Не ной, - вздохнула она. - И вообще, пойдем в костюмерную. Хочешь, помогу тебе завтра уложить волосы и дам свою заколку с цветами?

Каролина, подумав, милостиво согласилась забыть обо всех неприятностях ради заколки с цветами.

- Девчонки могут стать проблемой?

- Нет, - помотал головой сторож, которому очень хотелось получить обещанные таллены и не хотелось затруднений на пути к своему простому счастью. – Просто крысы. Шастают туда-сюда. Я тут всё запру, не извольте беспокоиться. Ваш ящик я сохраню. Вот, положу сверху старые афиши, никто и не заметит. Глядите, совсем не видно!

Гость проследил за тем, как деревянный ящик скрылся под грудой программок и старых афиш, и удовлетворенно кивнул.

- Да, хорошо. Вот, держи, это задаток. Когда приду, получишь столько же.

Сторож подставил ладонь, глядя с жадностью на тяжелые монеты с профилем императора Альберта. Сегодня двадцать, потом ещё двадцать. Жить можно! Отлично можно жить, когда твоя единственная радость – выпивка. А когда выпивка твоя единственная радость, не спрашиваешь у щедрого господина, что в ящике и зачем его понадобилось прятать в подвале Оперы, как будто других мест мало.

Хозяин ящика обернулся на пороге, посмотрел на беснующегося элементаля, восхищенно покачал головой. Как же он силен! Здание императорской Оперы огромно: сцена и зрительный зал, недавно отремонтированный, украшенный свежей позолотой. Гримерки и мастерские, в которых шьют костюмы и делают декорации, залы для репетиций, роскошные ложи и фойе, укромные апартаменты, куда можно пригласить понравившуюся актрису. Да много всего! И всему этому нужен свет, много света, а ещё тепло в дождливую зиму – мало радости для дорогой (очень дорогой) Лалы Кавали сидеть в сырой гримерке, да и другим счастливицам, тем, что удачно вложили свои активы, тоже мало радости. Так что да, элементаль был силен, какая редкость по нынешним временам. А уж как ему, должно быть, хотелось оказаться на свободе! Скоро – мысленно пообещал он заточенному. Скоро. Кто бы знал, сколько усилий для этого приложено! Ему даже пришлось зачастить в гримерку к Лале Кавали, но иначе в Оперу было не попасть. А так, подкупленный Лалой сторож провёл его, завернув по пути в подвал, не видя в просьбе щедрого господина ничего странного и не задавая лишних вопросов. Воистину, удача на их стороне.

3.

- Не этот венок, дура ты эдакая, этот для второго акта. Вот тот подай, с белыми лентами.

Лала вздохнула, отчего её соблазнительный бюст призывно колыхнулся. В своём будуаре она успешно изображала чувственное и нежное создание, на сцене она успешно изображала кого угодно, но вот у себя в гримёрке она могла быть собой – дочерью мясника, в детстве помогавшей отцу разделывать туши и сцеживать кровь. Дочерью мясника, пробившейся на самый верх, в постель к кайцару. Её папаша с ума бы сошел от счастья, случись ему увидеть, какие у его дочурки теперь драгоценности и платья. Жаль, старик не дожил – бык, которого привели на убой, пырнул мясника рогом. Но как же приятно было вспоминать, откуда она вышла, приятно было думать, к чему пришла и мысленно подсчитывать стоимость полученных подарков.

Горничная торопливо схватилась за венок с белыми лентами, пристраивая его на голову примадонны, и Лала с удовольствием сделала глоток крепкого пива из высокой оловянной кружки. Пиво полезно для голоса. Да и нравилось оно ей куда больше вина – удачно, что кайцару тоже.

В дверь гримерки постучали, горничная приоткрыла дверь, взяла принесеённое и предала своей хозяйке. Всего лишь букетик, славный маленький букетик: нежные бутоны роз в окружении скромных полевых цветов. Даже позволила себе фыркнуть презрительно – это что, это пустяк, сюда такие букеты прут, особенно после представления, смотреть страшно… но тем удивительнее было то, что весьма избалованная вниманием поклонников Лала Кавали букетик этот схватила и прижала к сердцу, как будто в каждом цветке было спрятано по бриллианту.

- Зови его, зови немедленно! Зови и уходи!

Прима метнулась к туалетному столику, припудрила лицо, убедилась, что вполне хороша, и повисла на шее у вошедшего.

- Северин! Любовь моя!

Счастливо застонала, когда крепкие руки обняли за талию, стиснули покрепче.

- Лала!

- Северин! Как хорошо, что ты пришел, милый, я ждала тебя вчера и позавчера… Боже, тебе так к лицу форма, я не могу на тебя сердиться, когда ты приходишь ко мне в форме, сними этот плащ, пожалуйста, хочу смотреть на тебя вечно!

Мужчина едва заметно поморщился, но просьбу любовницы исполнил. Аккуратно снял плащ, кинул на спинку кресла, оставшись в мундире из голубого сукна, расшитого серебром. Пригладил светлые волосы.

- Сядь, сядь в кресло, а я сяду к тебе на колени, и ты меня поцелуешь! Я так тосковала!

Тот улыбнулся, удерживая её на вытянутых руках.

- Подожди, я тоже хочу тебя рассмотреть. В этом костюме ты будешь завтра в первом акте?

- Да!

Лала уже рдела, вполне искренне рдела, горела щеками и шеей, и тот, кого Лала знала под именем Северина, каждый раз этому удивлялся. Прожженная шлюха, не без таланта, безусловно, но к вершинам успеха госпожа Кавали – Кумари, Лалита Кумари, пробиралась благодаря протекциям многочисленных любовников, но вы посмотрите на неё сейчас! Влюблена как девчонка, и искренне краснеет, бывают же чудеса. Хотя, зачем называть чудом то, что было его несомненной заслугой, пусть и нечем тут гордиться.

- Ты прекрасна, - мужчина постарался, чтобы это звучало искренне. – Ты самая прекрасная женщина в Бахаре.

- Только в Бахаре? – Лала притворно надула губы, тряхнула волосами, чтобы ленты венка соблазнительно заколыхались вокруг лица, слишком смуглого и чувственного для Анунциаты и недостаточно юного, что уж там, но роль она получила не из-за внешнего сходства.

- О, нет, не только… во всей Империи! Везде!

Северину пришлось, конечно, тут же доказывать, насколько она везде прекрасна. Взлетел вверх подол туники, примадонна охнула, когда её прижали к стене и умело завозилась с пуговицами лейб-гвардейских штанов. Приподнялась на цыпочках, чтобы быть выше, подставила шею для поцелуев, позволив тунике соскользнуть с округлых плеч. Так что какое-то время в гримерке царили томные вздохи и звуки поцелуев. О своем сценическом костюме Лала заботилась меньше всего. Даже если и оторвётся пара лент, отлетит пара пряжек, в чём беда? Пришьют новые. Зато какое это счастье, когда не надо притворяться, когда можно любить и быть любимой просто потому что так сердце приказало. И как не хочется терять время, его всегда так мало! А если любовник был слишком тороплив и не слишком нежен, то это, разумеется, потому что тосковал по ней не меньше, чем она по нему.

- Когда же мы уедем? – вздохнула она, разнежено прижимаясь к Северину, добравшись, наконец, до кресла и уютно устроившись на коленях у любовника.

Кресло натужно заскрипело, но выдержало двойную ношу.

- Когда мы сможем быть вместе по-настоящему, любовь моя? Каждый раз я считаю минуты до нашей следующей встречи, думаю только о тебе, а ты не приходишь, или приходишь так ненадолго. Я не жалуюсь, но я так тебя люблю, что хочу быть с тобой всегда, каждый день, каждую ночь.

Кресло ещё раз жалобно скрипнуло, мужчина сделал вид, будто задумался.

- Ты уверена, что хочешь уехать? –спросил он, проводя пальцем по пухлым губам любовницы. - Все говорят, что «Триумф Анунциаты» будет триумфом Лалы Кавали. Сам кайцар у твоих божественных ножек, дорогая, неужели ты хочешь всё это бросить ради жизни в глуши?

Лала счастливо вздохнула, любуясь на такое красивое, такое молодое лицо любовника. Он младше её лет на пять (Лале хочется верить, что не на семь, или, упаси боже, не на десять). Но как же трепещет сердце от этой свежей кожи, не тронутой морщинами, от твёрдости мышц, ещё не заплывших жиром. От неутомимости – не захрапит под боком после любовных утех. От ясного взгляда, от его мальчишеской улыбки. Она и сама становится моложе рядом с ним, Лала это чувствовала, с ним она снова становится юной Лалитой. Но не той, которая когда-то уехала из родной деревеньки в телеге гончара, по-свойски договорившись с возницей об оплате. Другой – той, которая нашла свою любовь прежде, чем жизнь сделала её расчетливой и циничной.

- Да! Да, Северин, милый, хочу! Уеду не задумываясь! Я люблю тебя, я хочу жить с тобой, в глуши или нет – для меня не важно.

- Жить на мое скромное жалование, - рассмеялся тот, гладя актрису по распущенным волосам, наматывая на палец черные пряди. – Я не могу так с тобой поступить, моя прекрасная, ты достойна жить в роскоши.

- У меня есть драгоценности, - рассудительно ответила Лала. - Этот толстяк, Вильгельм, завалил меня бриллиантами. Мы их продадим и не будем ни в чем нуждаться. Ты же тоже этого хочешь? Правда? Ты же любишь меня?

Как же билось её сердце в ожидании ответа – боже мой, с Северином она превращается в глупенькую девчонку, но даже если так, то и пусть! Даже если всё закончится завтра, она будет счастлива тем, что в её жизни была такая любовь. Лишающая разума и воли, но дарящая невероятное блаженство, рядом с которым и кайцар и его бриллианты, и даже «Триумф Анунциаты», всего лишь пыль и прах. И, хотя Лала уже твердо решила бросить всё к ногам любовника, она не без гордости подумал о том, как могла бы сыграть на сцене теперь. Теперь, когда она знает, что такое настоящая любовь.

- Несомненно, - успокоил её любовник. – Обожаю. Что ж, если ты всё решила, то завтра мы сбежим. Уедем из столицы. Начнем всё с чистого листа. Ты станешь моей женой, прекрасная Лала?

Женой! Лала даже зажмурилась от удовольствия. Женой! Ну и пусть ей больше не придется блистать на сцене и принимать подарки. Зато она будет женой Северина. Он беден – ну и что, зато она богата. Они уедут в глушь – ну и что, чем меньше рядом людей, а, главное, меньше юных и свеженьких девиц, и тем лучше. Они купят дом, а может даже маленькое поместье с садом и красивой тенистой верандой, на которой будут любить друг друга долгими вечерами.

– О, да, да!

- Ты не пожалеешь, милая, - горячо заверил её Северин. - Как закончится спектакль, возьми самое необходимое, драгоценности, деньги, и выходи через чёрный ход, я буду ждать тебя. Доберёмся до ближайшей часовни и попросим священника нас поженить.

- Из старых?

- Только из старых, моя прекрасная, я же сказал, у нас всё будет как должно быть, с чистого листа и навсегда.

И снова Лала почувствовала, как её сердечко окатило теплой волной счастья. Что в старых храмах, что в новых храмах Искры Божьей венчание равно законно, но епископ старой Церкви разводов не признавал, женился – так живи до гробовой доски. А вот старший смиренный брат Яснослав разрешение на расторжение брака давал, дескать, ежели погасла Искра, так незачем вместе жить и страдать… Лала, понятно, хотела, чтобы с Северином было навсегда и до гробовой доски.

- Я буду готова, - пообещала она, влюбленно заглядывая в ему в глаза, и какие это были глаза! Синие озера, летний полдень! Она бы могла любоваться ими вечность.

- Вот и умница, - поцеловал её Северин. – А теперь мне надо идти.

- Уже?

- Уже, милая. Нужно позаботиться о том, чтобы завтра всё прошло гладко. Думай, что мы скоро соединимся и никогда больше не расстанемся. Пой завтра только для меня. Пусть столица навсегда запомнит Лалу Кавали!

Певичка приникла к его губам страстным поцелуем, надеясь таким образом ещё ненадолго задержать любовника подле себя, но тот решительно отстранился.

- До завтра.

Выйдя из гримерки, мужчина брезгливо вытер губы платком. На что только не пойдешь ради правого дела.

Глава 2. Оглушительный финал

1.

Опера сияла огнями и утопала в цветах. Публика на премьеру «Триумфа Анунциаты» ожидалась самая изысканная. Кайцар и кайцарин должны были вот-вот прибыть, и репортеры столичных газет пританцовывали от нетерпения за жандармским оцеплением. На парадных пикельхельмах*скалил пасть серебряный лев храброй Береции, держащий в лапах (и как бы защищающий) золотую розу Бахара. Бойко шла торговля вразнос – пока стоишь и глазеешь, вестимо, проголодаешься. Среди зевак можно было заметить даже проповедников в шафрановых одеждах, которые раздавали благословения, призывали отказаться от греховной силы элементалей и переходить на чистую и святую Искру. Агенты Тайной полиции, переодетые в цивильное, умело смешавшись с зеваками, высматривали неблагонадежных, подозрительных, да и просто пьяных личностей, умело оттирая таких в сторонку и прощупывая на предмет ношения всякого запрещенного: взрывчатки, оружия, агитационных листовок с призывом свергнуть кайцара, жалкую марионетку императора-захватчика.

Экипажи подъезжали один за другим, слуги в высоких тюрбанах распахивали лакированные дверцы. Остановилась у лестницы коляска, битком набитая воспитанницами приюта. Девочки в одинаковых белых платьях, взявшись за руки, просеменили за госпожой Ольгой, не удостоившись заинтересованных взглядов собравшихся – было на что посмотреть и без бедных сироток.

- Немного чересчур, - обронила Ирина фон Говальц, прибывшая в Оперу в сопровождении сына и кузена, супруг от посещения «Триумфа Анунциаты» предсказуемо уклонился, сославшись на государственные дела.

– Сегодня всё будет немного чересчур, – подавая ей руку, улыбнулся Максимилиан фон Волошофф. – Кроме вас. Вы, дорогая кузина, само совершенство.

- Это правда, матушка, вы чудесно выглядите, - галантно подтвердил Юрий, старательно постигающий науку быть взрослым.

Зеркало в фойе сказало ей то же самое. Ирина бросила быстрый взгляд, придирчиво оглядела свое отражение, но все было безупречно. Платье, прическа, украшения. И, да, на нее смотрели. Супруга начальника Тайной полиции не может не привлекать всеобщего внимания, тем более, так редко появляющаяся в свете, но графиня знала, что причина сегодняшнего к ней интереса несколько в игом – в имени Юрия фон Говальца, напечатанном на первой странице «Бахар Беобахтер». Ирина пыталась себя убедить себя в том, что всё прекрасно – Аннелиза под крылом у Ольги, в приюте. Кайцарин приняла графиню тепло, как, впрочем, и всегда. Юрий доволен – он хотел поступить в Корпус, и он будет учиться в Корпусе, и разве она не должна порадоваться за сына? Должна, и будет радоваться, и ей всё равно, о чем будут шептаться у неё за спиной.

- У вас воинственный вид, кузина, мне даже страшно. Вы так вздёргиваете подбородок, будто собираетесь идти на штурм Оперы. Как раньше поговаривали в Реции? Ягодка ала, да на вкус зла? Это, определенно, про вас.

Ирина невольно рассмеялась.

- А еще говорили: что ягодка ала, что ягодка бела, да не для тебя зрела.

Максимилиан тяжело вздохнул и картинно прижал руки к сердцу.

- Какая жестокость!

Не успели они устроиться в ложе, как оркестр заиграл гимн Береции, а потом и Бахара. Пришлось встать, приветствуя кайцара, кайцарин и кронпринцессу. Юрий с понятным любопытством повернулся в сторону императорской ложи и разочарованно вздохнул. Максимилиан и Ирина переглянулись, старательно сдерживаяулыбки. Увы, в жизни кайцар не поражал воображение. Он был толст, чрезвычайно усат, и, кроме внушительного роста и великолепных усов, ничего в нем не было величественного. Дело немного спасала его любовь к военной форме, что ни говори, а в военной форме все выглядят пристойнее, но на парадных портретах он смотрелся не в пример лучше. Кронпринцесса, его дочь от первого брака, была юна и невероятно застенчива. Добиться от неё улыбки мало кому удавалось, да никто особо и не старался – разумеется, женщина не будет править берецийским анклавом. Удел кронпринцессы выйти замуж, по политическим, разумеется, соображениям, и хватит с нее. Кайцарин, вот на кого были устремлены все взоры. Еще бы, такое волнующее зрелище! Супруга будет смотреть на то, как любовница мужа красуется на сцене, любовница мужа будет смотреть на супругу, сидящую рядом с кайцаром. Куда там Анунциате Теонской с её страданиями, вот где трагедия! Но, к разочарованию сплетников, кайцарин Александра была спокойна и невозмутима, и драгоценности из её приданого, вывезенные царем Михаилом (тогда еще Великим князем) из объятой революционным огнем Реции, точно были великолепнее тех, в которых, как говорили, будет щеголять сегодня Лала Кавали. Сопровождали кайцара и кайцарин министры, а также сам придворный Мастер-Механист фон Эвлинг, и несколько избранных гостей, расположившихся в боковых ложах. Ирина, оглядев их всех, с любопытством остановила взгляд на молодом человеке, чьё лицо ей было незнакомо.

- Кто это, кузен? В белых одеждах и с алмазом на тюрбане.

- О, - усмехнулся Максимилиан, знающий всё про всех. – Это старший сын наваба Сумари, пригашенный ко двору в качестве величайшей любезности.

- Любезности?

- Любезности. Дабы приобщить его к цивилизации, так сказать. Сами видите, разве культурный человек будет носить на себе такие алмазы? Наши дамы умрут от зависти. Но этот дикарь усердно учится, и при дворе кайцара стал совсем своим. Говорит, что когда придет его черёд править Сумари, он откроет её для торговли с Берецией. Прелестно, не правда ли?

- Действительно…

Гимн закончился, оркестр смолк, кайцар сел и все смогли сесть. Лишь флейта в оркестровой яме принялась выводить нечто невыразимо-трогательное, и в главной ложе появилась воспитанница приюта с букетом из красных и белых цветов. Присев, она преподнесла букет Александре, и кайцарин милостиво его приняла.

Удивленный Юрий повернулся к матери.

- Матушка, взгляните, это же наша Аннелиза!

Макс удивленно вздёрнул бровь и навёл на центральную ложу театральный бинокль.

- Вы правы, Юрий. Кузина, это ваша маленькая воспитанница. Поздравляю вас, она умеет оказаться на виду в нужное время, весьма полезный навык.

Ирина резко, с сухим щелчком раскрыла веер, раздраженно обмахнулась. Она передала Аннелизу Ольге, чтобы сестра держала девчонку подальше от чужих глаз, так неужели во всем приюте не нашлось никого другого, чтобы вручить кайцарин букет? Но это уже не её дело – еще раз повторила себе графиня. Дальнейшая судьба Аннелизы не её дело, и, право же, какое облегчение!

- Юрий, в антракте мы пойдем засвидетельствовать своё почтение кайцарин. Твое официальное представление ко двору состоится позже, но сегодня попроси Александру Михайловну о чести поцеловать ей руку.

- Да, матушка.

Оркестр заиграл увертюру, медленно погас свет, зал окутала темнота. Только сцена осталась ярко освещённой. Под одобрительные аплодисменты алый бархатный занавес разъехался в стороны и на сцене появилась Лала Кавали. Застыла в эффектной позе, давая публике полюбоваться ею и бриллиантами, которые брызгали ледяным светом с рук и шеи, а потом запела. Юрий с интересом навел на сцену бинокль, как, наверное, сделали сейчас все мужчины в зрительном зале – что ж, вполне понятный интерес. Графиня многотерпеливо вздохнула и приготовилась страдать.

Нет, Лала Кавали не была полной бездарностью. У неё был приятный, чувственный голос, было привлекательное лицо и красивое тело, и всем этим она умело пользовалась. Была даже капелька актёрского таланта – приятное, но вовсе необязательное дополнение ко всем прочим достоинствам. Но дело в том, что всё происходящее было большим, нежели просто театральной премьерой. Это, господа, была политика, и Ирина фон Говальц, в девичестве княжна Волошская, это отлично понимала. О, и прежде кайцар, как и все, кто мог себе это позволить, с удовольствием пасся в саду, называемом Оперой, выбирая для себя оттуда лучшие цветы. Но эта связь кайцара с бахарской певичкой стала неприлично-громкой. Особняк, выезд, драгоценности – все падало на Лалу Кавали как из рога изобилия. А теперь ещё и эта премьера, устроенная исключительно чтобы угодить «несравненной Кавали». И вот кайцарин Александра вынуждена была смотреть на любовницу своего мужа, а любовница кайцара будет смотреть на его супругу, а весь свет будет смотреть на них, задаваясь вопросом: не приведет ли эта история, например, к разводу? Который, разумеется, будет разводом политическим. Да, мысль безумная, но сколько безумств совершалось ради женщин, которые, по сути, ничего из себя не представляли? Вполне достаточно, чтобы изменить ход истории.

Ирина спрятала за веером ироничную улыбку. На сцене весьма зрелая, если не сказать больше, Анунциата восхваляла грудным контральто добродетель невинности. Кайцар блаженствовал. Кайцарин не отводила взгляда от сцены, на лице был вежливый интерес, но не более того. Не важно, что вытворял толстяк Вильгельм, кайцарин ни словом, ни жестом не выдавала своих истинных чувств. Ирина, бывшая некогда фрейлиной Александры, гордилась кайцарин - вот истинная дочь Реции. Лед, выдержка, достоинство.

Лала закончила петь, на сцену выбежали танцовщицы и партер тут же оживился. Лала Кавали одна, а этих красоток в прозрачных кисейных юбках много. Хватит на всех. После танцев на сцене появился распутный и жестокий герцог. Чтобы никто не сомневался в его жестокости и распутстве, он был в черном с ног до головы, и только на шляпе красовалось алое перо. Партию свою он пропел уверено, порадовал аристократичную публику руладами, но, поскольку ничьим любовником певец не являлся и бриллиантов ему никто не дарил, интерес зрителей мужского пола к нему был не таким горячим. Дамы же, напротив, слушали, затаив дыхание.

- Декорации хороши, - дипломатично отметил Максимилиан, склонившись к плечу кузины.

- Не буду спорить, - согласилась Ирина.

- И костюмы.

- Возможно.

- И музыка.

- Хотите уверить меня, что опера хороша?

- Кайцару нравится. С тех пор, как в Опере поет госпожа Лала он не спит во время представления.

- А что вы можете сказать о сне кайцарин?

Максимилиан пожал плечами, отбрасывая маску легкомысленного светского щеголя.

- Кайцарин нужен сын. Но, пока толстяк Вильгельм отирается возле юбок Лалы Кавали, это вряд ли возможно. А помните, как все начиналось, кузина?

О, да, Ирина помнила. Десять лет назад великая княжна Александра прибыла в Ратецбург (еще и трех лет не прошло, как столица стала официально именоваться Домалом), чтобы стать женой кайцара Вильгельма, который был еще не так толст и считался весьма привлекательным мужчиной. Этот брак устроил император Береции, Альберт II. В приданое Александре полагались копи в Пейнджаре, в которых добывались лучшие драгоценные камни. До революции императоры Береции много раз пытались выкупить рудники у рецийских царственных родичей, но неизменно получали отказ. Теперь же царь Михаил, живущий в Бахаре на птичьих правах и только по милости вышеупомянутого императора, возразить не посмел. Но и Александра Михайловна была невероятно хороша. Эдакий подснежник среди знойных роз. Даже кайцар ненадолго влюбился в свою хрупкую, большеглазую жену. Художники писали их портреты –гордый кайцар и прелестная кайцарин с рубиновой короной Бахара на пышных светлых волосах, а слуги убирали с глаз подальше такие же портреты, но с покойной ныне кайцарин Марией, на которых она была в тех же рубинах. Хотя, конечно, Александре корона шла куда больше.

Первой закончилась любовь мужа, да и не любовь – так, романтическое увлечение. Вслед за Вильгельмом двор охотно сбросил с пьедестала вчерашнего идола. Теперь считалось хорошим тоном высмеивать то, чем все восхищались ещё вчера: белизну её кожи, её серьезность, её худобу, даже её занятия благотворительностью. Александра не стала стараться вернуть любовь мужа, огородилась от ядовитого шипения двора стеной ледяного безразличия, но вот за расположение простых жителей столицы взялась сражаться, и с решительностью, которую трудно было предположить в этой хрупкой молодой женщине. И что же? Прошло десять лет и теперь она ангел, святая. Кайцар же – слабовольный толстяк, а экипаж Лалы Кавали нынче ночью забросали навозом. По правде сказать, графиня восхищалась Александрой, и в глубине души Ирина фон Говальц искренне желала певичке провалиться прямо сейчас под сцену и во Тьму со всеми еёбриллиантами.

*пикельхельм – островерхий шлем, шлем с пикой

2.

Каро разогревалась за кулисами, приседая и наклоняясь, когда её за руку – и пребольно – схватил мэтр Тома.

- Где Кларисса, где эта девчонка? Каро, где твоя подруга? Ей скоро на сцену!

У господина Батманова дергалась щека. Всё шло хорошо, даже слишком хорошо для премьеры, которая готовилась в такой спешке. Ни одной накладки, ни одной ошибки. Первый акт публика приняла весьма тепло, в антракте начали прибывать первые корзины с цветами для госпожи Лалы и для особенно отличившихся танцовщиц. Директор ходил за кулисами красный от волнения, поминутно требовал себе шампанского, и больше мешал своими советами, чем помогал. И не дай бог, он узнает, что пропала исполнительница важной партии (которую не вымараешь из партитуры). Да при одной этой мысли мэтр Батманов трясся, уже видя себя выкинутым на улицу, да ещё и со скандалом!

- Где эта дрянь? Вы её искали? Звали?

- Я не знаю, мэтр, - пожала плечами Каролина, и взгляд ее голубых глаз был чист и простодушен. – Я везде её искала. Клариссы нигде нет.

- Переодевайся, - приказал мэтр. - Ты танцуешь «Сон Анунциаты». А этой мерзавке лучше на глаза мне не показываться, больше в Опере она танцевать не будет. Выгоню. Пусть в кабаках, перед пьяным сбродом пляшет.

Каролина сделала книксен и упорхнула в гримерку, где на стуле уже был разложен костюм Кларо для партии. Была Кларо, станет Каро. Разницы все равно никто не заметит.

- А я кое-что знаю, - фыркнула «крыска» из кордебалета, наблюдая за тем, как Каролина пудрит лицо у зеркала.

- И что же?

- Я видела, как Кларисса спустилась в подвал, а ты пошла за ней.

- Мало ли кто куда пошёл, - невозмутимо заметила Каролина, принимаясь за румяна. – Ты тут за всеми присматривать взялась?

- Да мне-то что… - пожала плечами танцовщица, пришпиливая булавкой к корсажу букетик цветов. – Но она тебя убьет, когда узнает, помяни мое слово.

Каро только улыбнулась в ответ. Не убьет. Не успеет. После сегодняшнего спектакля мэтр Тома выставит Клариссу вон, и лучшей станет она, Каролина. Ей достанутся новые партии, ей достанутся похвалы, не придется довольствоваться объедками Кларо. Совесть её не мучала. Таков закон «крысиной стаи»: каждый за себя. И никто за всех. Глядишь, завтра эту «крыску», что с завистью смотрит на то, как Каро готовится выйти на сцену, назначат её вторым номером, и тогда уже Каролине придется ходить и оглядываться. Но это завтра, а сегодня Каро собиралась многое сделать для своего будущего, а будущем она собиралась стать примой Оперы – никак не меньше.

Дверь в подвал была заперта. Кларо уже и кричала, и пинала, и молотила кулаками по крепким доскам в надежде, что кто-то услышит и выпустит её. Хотя, кто её тут услышит? Сторож, которого опять не было на месте? Или, может быть, элементаль, кружащийся в своей темнице из закалённого стекла? «Крыску» била крупная дрожь. Она села на пол, скорчилась, подвывая от отчаяния. Время, драгоценное время утекало. Второй акт должен был начаться со «Сна Анунциаты» в котором танцевала Кларо, и её, наверное, уже ищут. Но кому придёт в голову её искать в подвале? Каро – вот кому! Надежда вспыхнула в Клариссе, и в стеклянной колбе вспыхнул элементаль, как будто прочитав её мысли. Каро знает, что Кларо собиралась спуститься в подвал, она догадается, где искать подругу, она её выпустит! Конечно, выпустит, её, наверное, сейчас уже все ищут – от этой мысли стало даже легче дышать. Глупо, глупо получилось, но ничего страшного, правда? Кларо вытерла слезы, стараясь не размазать по лицу грим. Как же так вышло, кто её запер? Это, должно быть, сторож. Наверняка сторож, проследил за ней и решил отомстить за прошлый раз. Или просто спустился и увидел, что забыл запереть дверь. Запер, и ушел – Кларо слышала, как повернулся ключ в замке. Осторожно повернулся, почти бесшумно.

Кларо, зло похлопала себя по щекам. Давай, Кларо, думай! А если это был не сторож? Кто её номер второй? Каролина. Кого поставят танцевать партию, когда её не найдут? Каролину. Кто знал, куда она собирается пойти? Милая, тихая Каролина. Они же «крыски», а это Опера, сколько Кларо слышала таких историй? Подножки на сцене и битое стекло в туфли, падения на тёмных лестницах, некстати поднесённая к кисейным юбкам свеча… Но Каролина казалась такой безобидной. Так восхищалась своей подругой. Даже псевдоним себе придумала из их имен – Кларина. Кларо и в голову не могло прийти, что Каро хотела себе её партию. Вернее, не так, разумеется, Каролина хотела себе её партию, но оно дело хотеть, другое действовать! И кто бы мог подумать, что тихоня Каро отважится на такое – уж точно не Кларисса, всегда считавшая Каролину трусихой и глупышкой, и смотревшая на неё немного свысока.

Кларисса встала, отряхнула пыль с трико, прошлась от стены до стены, пнув кипу старых театральных программок. Сколько раз Каролина сидела тут, мечтая над полусгнившими свидетельствами чужого успеха, пока Кларисса любовалась на элементаля? Каролина, прилежная тихоня Каролина… вот тебе и тихоня. Она, наверное, давно это задумала, всё просчитала и терпеливо дождалась своего часа.

- Я дура, да? – сердито спросила она у элементаля. – Я же ей верила!

Элементаль прижался к стеклу огненными ладонями, лицом, широко раскрыл рот. Кларо хотелось думать, что хотя бы он ей сочувствует. Потому что все остальные будут говорить, что она сама виновата. Еще и посмеются над ней. Наивная-наивная Кларо, которую перехитрила её подружка-тихоня, отобрала у неё премьеру, партию отобрала, отобрала будущее.

- Я её убью, - пообещала она. – Честное слово, я её убью. Только выберусь отсюда…

Звучало жалко. Кларо и сама понимала, как жалко это звучало. Что она скажет? Господин директор, клянусь вам, я всего лишь спустилась на минуточку в подвал, а Каролина меня там заперла. Да её еще и накажут. К тому же, откуда она знает, что это Каролина. Разве она может точно знать? Клариссу многие не любят в «крысиной стае». Там никого не любят, там любую загрызут, кто хоть чуточку красивее, чуточку талантливее… Наверху, наверное, уже дали звонок ко второму акту.

- Меня выгонят, - мрачно предрекла она, рисуя пальцем спираль на горячем стекле.

Огненные сполохи с той стороны точно повторили рисунок, но Кларисса этого не заметила, вокруг нее рушился и сгорал её мир. Её надежды. Её будущее.

- Выгонят, а идти мне некуда. Я же только и умею что танцевать. Я всегда только этого и хотела – танцевать!

Элементаль вспыхнул.

- Ну ладно, да. Не только, - признала Кларо.

Кому другому бы ничего не сказала, но с этим живым огнем отчего не поговорить честно? Он, если и слышит, то вряд ли понимает, а если и понимает, то ответить не сможет.

- Просто знаешь, не хочу больше голодать. Ходить в дырявых башмаках не хочу. Платье хочу, красивое. В экипаже ездить. Пирожные есть каждый день.

Всего-то.

Не так уж много, да? Кларисса думала, что немного. И платье, и еду, и комнату, в которой можно жить, а не дышать сыростью и плесенью - всё это она могла получить, танцуя на сцене Оперы. Может быть, даже нынче вечером. А что теперь? Кларисса не знала, что будет теперь, только понимала, что проиграла. Проиграла, когда до победы оставался один решающий ход.

Маленький механический жук, лежащий коробке под афишами, встрепенулся, пошевелил лапками. Его время приближалось.

3.

Букеты, которые несли и несли в гримерку пахли одуряюще, и, наверняка, могли вызвать ужасную мигрень у натуры более утончённой, чем Лала Кавали. Но для неё, с детства привычной к запаху скотобойни, этот густой и терпкий аромат был, разумеется, ничем иным, как сладким фимиамом победы. Переодеваясь к выходу, нанося грим, ругаясь на горничную, она думала только о Северине. О том, как лошади понесут их под луной навстречу долгой и счастливой жизни. Только об этом и думала, и жалела, что он не увидит её триумфа. А это был триумф! После того, как первый акт закончился, и хрустальные люстры зажглись, её ещё долго не отпускали со сцены – кайцар и не отпускал, хлопая ей громче всех, и весь зрительный зал, волей-неволей, вынужден был подражать ему, не смея прекращать аплодисменты. Даже кайцарин Александра! Жаль, что Северина в зале не было, премьера только для избранной публики, а её Северин беден, он сам ей в этом признался. Его дед, а потом и отец проматывали состояние за карточным столом, все, что ему осталось, это поступить в гвардию. Бедность легко прятать под мундиром. Ну ничего, больше ему не придется быть бедным, а ей больше не придется изображать любовь там, где ею и не пахнет. Скоро, но не сейчас, и Лала Кавали натянула на лицо улыбку, когда адъютант кайцара заглянул к ней, чтобы обрадовать известием: Вильгельм желает зайти к ней после спектакля чтобы лично выразить свое восхищение.

- Я буду счастлива, - жеманно ответила она, позволяя шали соскользнуть с плеч – старые привычки забываются с трудом, но она их забудет, когда станет женой Северина.

Адъютант поцеловал её руку, мазнул взглядом по груди, заверил в своей вечной преданности и ушел.

Всё складывается как нельзя лучше – подумала Лала, закрепляя венок на взбитых и напудренных волосах, подрумянивая щёки. И как вовремя! Ей уже тридцать шесть, хотя она, знакомясь с кайцаром, и скостила себе добрых семь лет. Но одно дело уверять на словах что ей нет и тридцати, и совсем другое видеть свои тридцать шесть в зеркале. Конечно, за толстым слоем румян и белил не видно, что кожа уже не та, что в уголках глаз наметились морщины, но ещё лет пять, и их будет не скрыть. Самое время уйти. Но она уйдет со сцены не потому, что молодость ускользает, а потому, что она влюблена. Впервые в жизни она влюблена! Она, тысячу раз изображавшая любовь на сцене и ещё тысячу в постели, влюблена…

Первый звонок заставил Лалу отвлечься от возведения воздушных замков, но ни в коем случае не разрушил их.

- На сцену, несравненная госпожа Кавали, - проблеял за дверью старичок-распорядитель, помнящий по именам всех примадонн Оперы за последние тридцать лет.

- Иду! – отозвалась Лала, все еще Кавали, но уже к завтрашнему утру всё изменится.

Она станет женой, а, возможно, в скором времени и матерью. Почему бы нет? Она не настолько стара. А кайцар… Ну, возможно, она напишет ему письмо, в котором всё объяснит. Толстяк Вильгельм сентиментален, любит её, и, несомненно, простит. Может быть, даже сочтет возможным назначить ей небольшое содержание – это будет очень кстати. Лала Кавали выпорхнула из гримерки, окрыленная мечтами. На сцене уже всёбыло готово и ей оставалось только как можно соблазнительнее улечься на берегу озера, намалеванного голубой краской на холсте, и расправить белоснежные складки одеяния Анунциаты Теонской. При жизни святая Анунциата одевалась, понятное дело, куда скромнее, но Лала не святая, поэтому у её платья было глубокое декольте и разрез до бедра.

Вот и второй звонок. В зрительном зале, за занавесом, стало шумно. Оркестр настраивал инструменты: пиликали скрипки и виолончель, на невыносимо высокой ноте звучала флейта. Арфистка перебирала струны. Кайцар, наверное, уже устроился в своей ложе, предвкушая второй акт и их свидание. Он добряк, толстяк Вильгельм. Не большого ума, что есть, то есть, но, в сущности, Лала даже испытывала к нему теплые чувства. Если не знать, что твой любовник сам кайцар, можно было принять его за раздобревшего от хорошей жизни бюргера. Потомок королей-завоевателей любил пиво и терпеть не мог шампанское. Любил охоту и терпеть не мог балы. Добрый кусок мяса ему был милее, чем всякие кулинарные изыски придворных поваров. А еще кайцар разводил рыбу в прудах, выкопанных прямо за дворцом, собственноручно делал наливки, и присылал ей – очень мило с его стороны, потому что Лала любила вкусно поесть и выпить, что уже стало сказываться на её фигуре. Если бы не Северин, она была бы довольна всем, но Северин ворвался в ее жизнь и украл её сердце… Раздались вступительные аккорды, шорох занавеса, послышались легкие шаги – девчонка из «крысок» танцевала партию Сна. Поставить бы девчонке подножку, лениво подумала Лала. Вот было бы забавно, но она не испортит свой собственный выход, свой последний выход. Такт, еще такт, а теперь, Лала, вставай и пой!

Каролина танцевала – небольшая, сосем небольшая партия, но это был её шанс, её золотой билет. Танцевала она вдохновенно, и, когда закончился «Сон Анунциаты», она получила первые в жизни аплодисменты! Ей даже кричали «браво»! Ей даже кинули букет! Может быть, прилетел бы и второй, но эта толстая бочка, Лала Кавали, начала петь и Каро ничего не осталось, кроме как неохотно убраться со сцены.

- Неплохо, куколка моя, неплохо, - проворковал Батманов. – Возможно, из тебя выйдет толк. Я знаю кое-кого, кто будет рад познакомиться с тобой сегодня, после спектакля. Если будешь умницей, ни в чем не будешь нуждаться.

- Спасибо, мэтр, - с придыханием прошептала Каро. – Я никогда не забуду вашу доброту.

Её ласково потрепали по щеке.

Кое-кого… Конечно, ещё вчера она была бы рада и «кое-кому», рада любому – разбогатевшему торговцу из местных, состоятельному чиновнику, скучающему аристократу из Метрополии, любому, кто позаботится о ней. Но аплодисменты и букет, который Каро бережно прижимала к груди, боясь смять бутоны, пробудили в ней желание большего. Намного большего. Например, подумала Каро, вслушиваясь в рулады, доносящиеся со сцены, благосклонности кайцара… А почему нет? Она намного красивее этой вульгарной девки, Лалы Кавали. Моложе на целую вечность. Почему бы ей не соблазнить кайцара Вильгельма? Как известно, кайцар всегда приходит к своей любовнице после спектакля. Всё, что Каро нужно – выбрать подходящее место, раз уж ей известно подходящее время. Ей уже удалось подсидеть Клариссу, почему бы не потеснить на пьедестале Лалу Кавали? Сегодня удачный день, Каролина это чувствует. Еёсамый удачный день.

Действие бодро катилось к финалу. Распутный герцог сулил Анунциате тысячу мучений, если она не ответит на его страсть. Угрожал приятнейшим баритоном, и дамы в ложах усиленно обмахивались веерами, а кое-кто в глубине души наверняка попенял Анунциате за несговорчивость. Герцог бросил невинную деву в тюрьму, пригрозив (все тем же баритоном) на рассвете привязать её, голой, к позорному столбу. И высечь кнутом. На этом месте зрители, даже те, кто уже задремал в своих мягких креслах, оживились. На рассвете Анунциату привели к позорному столбу в белой полупрозрачной тунике, она прочувствованно спела о том, что вверяет свою судьбу Создателю. Хор подхватил её стенания. Палач с кнутом не пел, он молчал, сверкая глазами сквозь прорези маски и поигрывая приятными мускулами. Распутный герцог пожелал собственноручно сорвать со святой Анунциаты одеяние, но случилось чудо, он не смог этого сделать. Ткань не поддавалась ни его рукам, ни его кинжалу. Тогда он велел палачу забить несчастную кнутом до смерти, но случилось второе чудо, и палач не смог поднять орудие казни. Третьим чудом была смерть герцога Теонского: его незамедлительно поразил гром небесный. Хор пропел нечто радостное и воодушевляющее, кордебалет станцевал нечто радостное и воодушевляющее, и Лала вышла на поклон.

- Вы покидаете нас, муж мой? – кротко осведомилась кайцарин Александра, когда кайцар, приняв у адъютанта огромный букет лилий и заторопился на выход.

Кое-кто из присутствующих в ложе даже поморщился, как от зубной боли. Слишком уж неправдоподобной казалась эта кротость. Роль наивной простушки подходила дочери царя Михаила не больше, чем роль святой девственницы– Лале Кавали. Но, надо признать, обе играли свои роли с большим воодушевлением. Говорили, будто одна придворная дама попыталась открыть Александре Михайловне глаза на похождения её мужа, но та ответила, что кайцар, несомненно, покровительствует Лале Кавали исключительно из-за её таланта, и любит её как дочь. Что тут же стало анекдотом, который вскоре из салонов перекочевал в одну газету левого толка и даже обзавелся безжалостными карикатурами.

- Да, моя дорогая. Отправляйтесь во дворец без меня.

- Нас с кронпринцессой проводит графиня фон Говальц. Хорошего вам вечера, мой дорогой супруг.

Когда кайцарин Александра покинула ложу, прекрасная и величественная, в парче и бриллиантах, министр финансов, промокнул платком вспотевшую лысину и выпил залпом бокал уже теплого и выдохшегося шампанского.

- Ну и дрянь, - скривился он.

- Да, но как хороша, - вздохнул министр внутренних дел.

Лала не стала тратить время на переодевания. Накинула поверх простого платья длинный плащ с капюшоном. Подхватила дорожный саквояж, который был доверху набит драгоценностями, золотом и банковскими билетами, в которые предусмотрительная Лала обращала подарки от поклонников. Теперь в коридор и к черному ходу. Но Опера гудела– успех, успех, и Лале приходилось то и дело прятаться в темных закутках, пропуская мимо то стайку «крысок», то поломоек с тряпками и ведрами, то костюмера, волочащего целую кучу накрахмаленного тюлевых юбок. Сердце выскакивало из груди в счастливом предвкушении. Северин её уже ждет! О, любовь моя, я не заставлю ждать тебя слишком долго!

В это же самое время Каролина была занята точно тем же, но в другом коридоре. Только она пряталась не выжидая, а поджидая. А, дождавшись, бросилась на шею к грузному мужчине в военном мундире.

- Ваше величество! Ваше Величество, я люблю вас! Обожаю! Я жить без вас не могу! Я умру за вас!

Создатель знает, как уж там на самом деле признаются в любви. Откуда ей-то было знать? Учителями Каролины были все эти анунциаты, ундины, принцессы, княжны. А они пели о своей любви, кричали о своей любви, сходили с ума и умирали за любовь. Кидались на шею избраннику, страстно лобызали, разрывали на себе одежду и угрожали убить себя, если им не ответят взаимностью – и публике это нравилось. Так что Каролина, не придумав ничего лучше, прижалась губами к губам толстяка, даря ему неумелый, но настойчивый поцелуй.

И прогремел взрыв.

Глава 3. Огонь внутри

1.

Айзек Вульф пил кофе, испытывая горячую благодарность к дорогому начальству, позаботившемуся о его нуждах. Кофе был крепким, горьким и продирал до самого нутра. Зато, если желудок и сердце справятся с этим пойлом и не прикажут долго жить, еще несколько бодрых часов на ногах ему были обеспечены. Кофе Вульф пил, посматривая на портрет императора, висящий за спиной Рудольфа фон Говальца. На портрете император Альберт держал в руках каску с серебряным львом Береции. Тот же лев, так или иначе, присутствовал на мантии, подбитой горностаем, на мундире, и, возможно, даже на подштанниках императора. – но утверждать наверняка Вульф, понятное дело, не мог.

- Можешь выпить еще одну кружку и докладывай.

Рудольф фон Говальц тоже пил кофе, и медный кофейник, принесенный адъютантом, был не первым на этом столе за утро, и точно не последним. После покушения на кайцара весь Бестиарий, как называли Тайную полицию, встал на дыбы и рыл землю, ища заговорщиков.

- Вы очень добры, господин начальник. Могли бы и сразу потребовать доклад.

- Ну не зверь же я, - улыбнулся граф.

Айзек Вульф улыбнулся в ответ. Хорошая же шутка, почему бы не посмеяться хорошей шутке. Улыбнулся, но испытывать терпение начальства не стал.

- Нашу красотку нехило так приложило по голове, но она жива. Мы быстро её привели в чувство. Ну, знаете, пара разрядов Искры и мертвого поднимет. Она в сознании и способна говорить. Насчет петь не знаю.

- Значит, обойдемся без арий, - хмыкну граф, который, как и все в Бестиарии, не спал уже вторые сутки, но был собран, чисто выбрит и злобен. - Дальше!

- Утверждает, что всего лишь хотела сбежать с любовником. Выйти за него замуж и рожать ему детишек. Служанка госпожи Кавали, кстати, все подтверждает. Ходил к ней один и Лалочка принимала его и в гримерке Оперы, и в своем доме, и в карете его катала по городу. Ну там кто на ком катался – еще вопрос…

Пошлые намеки ничуть высокое начальство не покоробили. И не такое слышало.

- Чудны дела Создателя. Значит, её саквояж…

Вульф кивнул.

- Говорит, что да. Собрала на светлое будущее, в том числе и бриллианты от кайцара не забыла с сбой прихватить. Удивительно, и эта замуж собралась, а казалось бы, клейма ставить негде.

- Имя назвала?

- Да. Северин.

- Северин и все?

- Северин и все. Лет двадцать пять-двадцать семь. Высокий, светловолосый, глаза голубые. Красив, как бог – по словам госпожи Кавали. Приходил в голубом с серебром мундире.

- Лейб-гвардия Его высочества кайцара. Надо же, а я готов был поставить жалование за год, что это кто-то из местных немытых борцов за свободу Бахара. А тут у нас целый лейб-гвардеец в мундире.

- Либо просто мундир.

Граф согласно кивнул. Иногда мундир – это просто мундир, а человек под ним нечто совсем другое. Хорошо, что Айзек Вульф это понимает. Далеко пойдёт, если не споткнется.

- В общем, он ждал нашу прелесть после окончания спектакля. В коляске и готовый жениться на ней хоть сейчас. Но тут неувязочка, господин начальник, да вы и сами знаете.

Граф кивнул. Он знал.

- Никакой коляски не было.

- Ага. Оперу оцепили наши люди ещё утром, каждого опрашивали и досматривали, и никакой коляски там не было. Никто не дожидался Лалочку, чтобы отвезти её к семейному счастью и детишкам. Нашу курочку зажарили и съели. А косточки нам кинули.

- И больше ничего?

- Больше ничего.

Граф побарабанил пальцами по столу.

- Твое мнение, Вульф, врет?

- До отвращения честна и влюблена как кошка, говорит только о своем Северине. Как он сейчас за неё, должно быть, волнуется и как сильно её любит.

Граф поморщился, но вынужден был согласиться, Лала не заговорщица – ума маловато, Лалой воспользовались заговорщики, и вот у них ума будет побольше.

- Пусть кто-нибудь займется лейб-гвардией и гвардейцами, высокими светловолосыми и голубоглазыми. Особенно пусть обратят внимание на тех, кто красив, как бог.

Айзек хмыкнул, отодвинул опустевшую кружку. Казенную, жестяную, из тех, что нагреваются так, что обжигают пальцы. Отметил, между делом, что граф пил из такой же. А мог бы и фарфор велеть принести, кто бы ему отказал.

- Да у нас парни больше по девицам, господин начальник. Из тех, которые не дороже таллена за час.

- Потерпят. Личные дела подходящих пусть кладут тебе на стол. А ты пока будешь копать в другую сторону.

- Механисты? – блеснул догадливостью Айзек Вульф.

- Механисты. Кто-то на расстоянии привел в действие бомбу.

Ну да, бомба не случайно оказалась в театре и взорвалась тоже не сама по себе.

- Не в первый раз.

- Верно. А наша задача, Вульф, сделать так, чтобы был последним. Ещё одно происшествие, и кайцар всю Тайную полицию отправит на рудники. Полным составом. Так что беремся за Механистов всерьез.

- Ваш сын, я слышал, теперь один из них. Дозволите поздравить?

- Дозволяю.

- В Опере присутствовал Франц фон как-его-там. Механист кайцаровский.

- Франц фон Эвлинг, Вульф, не позорь меня.

- Может, его расспросить?

- Можно и его, но толку не выйдет. Будет твердить, что Механисты преданы императору и кайцару, все приведены к присяге и присягу нарушить не могут.

- А они не могут?

Рудольф фон Говальц пожал плечами, даже не скрывая от Вульфа своей досады. Сколько он ни старался, в Корпусе у него соглядатаев так и не появилось. Но теперь Юрий готовился стать одним из Механистов, и граф рассчитывал через сына следить за тем, что происходит под крылом фон Эвлинга. А происходит там наверняка много чего интересного…

- По моему скромному мнению, любую присягу можно нарушить. При наличии достаточно сильного желания. Вот что, с Эвлингом я сам поговорю. С ним надо аккуратно, сволочь он – но сволочь влиятельная и обидчивая.

- А девчонки? Сиротки которые из приюта. У них тоже есть Искра.

Шуму с этими сиротками было много. Братья Искры очень по этому поводу возбудились, на каждом углу кричали, что нельзя допускать женщин к таинствам вне их храма. Но кайцарин была настойчива, и фон Эвлинг её, как ни странно, поддержал. Дескать, пора идти навстречу прогрессу, и женщина тоже человек.

- Не у всех, и очень слабая, насколько я понимаю, да и не учат их в приюте с механизмами работать. Но я с Эвлингом поговорю о сиротках, вдруг у них там какой-нибудь феномен затесался. С баронессой фон Керниг тоже поговорю, но та за сироток своих горло кому угодно перегрызет… Да, ещё что хотел сказать. Вечером ты идёшь со мной, изволь выглядеть прилично. А теперь – пошёл вон, работай. Ищи мне заговорщиков где хочешь, но найди.

Выглядеть прилично не так уж легко, когда в тесной квартирке, снимаемой за счет Тайной полиции ты, в лучшем случае, спишь, да и то не всегда. Еще труднее выглядеть прилично, когда не спал уже вторые сутки, тут не поможет бритва, расческа и свежая рубашка, и Айзек только плечом дернул, полюбовавшись на свое отражение в зеркале – старый шрам красоты тоже не прибавлял. Ну, что теперь, его в Тайной полиции не за красоту держат. Но все же любопытно было, куда его повезет граф. С того сталось бы и ко двору, и в бордель, и на собачьи бои, светлая голова дорогого начальства – предмет темный. Так что Айзек послушно сел в экипаж, не задавая лишних вопросов, но не смог скрыть удивления, когда начальство привезло его не куда-нибудь, а к своему дому.

Ворота особняка приветливо распахнулись перед графом и его гостем. Гость втянул носом влажный вечерний воздух. Пахло цветами, пряно и волнующе, в темноте призрачно белели кусты жасмина, высаженные у крыльца. Бросая ему вызов – белизна против белизны – цвел мирт.

- Господин, - поклонился хозяину низкорослый, но представительный дворецкий. – Ваш сын, госпожа графиня и её гость уже сели ужинать, не желаете ли присоединиться?

- Желаем, - кивнул граф, подавая слуге трость.

- Доложить госпоже графине о вашем возвращении?

- Не нужно. Вперед, Вульф. Ты же не боишься змей?

Змей Вульф боялся, но вряд ли в столовой дома жил выводок гадюк, скорее, речь шла об одной-единственной, на которой граф имел счастье быть женатым.

Светлые волосы графини отливали золотом в сиянии свечей, взгляд серых глаз равнодушно скользнул по гостю, губы дрогнули и сложились холодную любезную улыбку. В другой ситуации губам (недопустимо чувственным для жены начальства), а также декольте графини (весьма щедрым по вечернему времени), Айзек Вульф уделил бы куда больше внимания, раз уж ему выпала честь разглядеть их вблизи, но прямо сейчас за столом рядом с графиней сидел молодой мужчина. Тоже ему уже знакомый. Светловолосый, голубоглазый, и, хотя Айзек не был знатоком мужской красоты, все же допускал, что к нему применимо утверждение «красив как бог». Правда, на мужчине не было мундира, а был вечерний фрак, но Айзек всё равно узнал поганца. Как там его? Кузен Максимилиан – припомнил Вульф их недавнюю встречу на вокзале и небрежно протянутую банкноту. Мимолетная неприязнь тут же выросла и окрепла. Таких совпадений не бывает – подумал Айзек Вульф, кланяясь графине. Просто не бывает, если только граф не решил собственноручно ткнуть его носом в подозреваемого, а с него станется.

- Прошу прощения, Ирина. Мы закончили поздно, и я решил, что мой долг накормить господина Вульфа ужином. Раз уж по моей вине он не завтракал и не обедал вот уже два дня. Вульф, моя супруга, графиня фон Говальц, с ней вы знакомы, мой сын Юрий, Максимилиан фон Волошофф – кузен моей жены.

- Господин Вульф, добро пожаловать, - кивнула графиня.

- Юрий, как ты, тебе уже лучше?

Вульф не мог не отметить, что о сыне фон Говальц беспокоился вполне искренне. Но, собственно, чему удивляться? Единственный наследник, да ещё такой одарённый. Механистом будет!

- Да, отец, мне уже лучше, не беспокойся.

- Мне было бы спокойнее, если бы тебя всё же осмотрел доктор, мой дорогой, - мягко заметила Ирина.

Юрий вздохнул, опустил глаза. Ну да, сколько ему? Шестнадцать? В таком возрасте материнская забота уже раздражает. Наверное, раздражает – ему-то, выросшему в приюте, откуда знать.

Слуги засуетились, ставя еще два прибора и от сверкания серебра у Айзека заныла челюсть. Что ему делать с таким количеством вилок? Какой из них тыкать в говядину, какой в рыбу, и что будет, если он ошибется? Графиня ахнет и упадет в обморок?

- Как себя чувствует кайцарин? – осведомился граф, благосклонно кивая свиному окороку на подносе, и Айзек тоже благосклонно кивнул – отличный же окорок.

В бокал тут же полилось вино, а гостю на выбор предложили гарниры. Сладкий картофель, овощи и что-то еще, зеленое и жидкое, к чему его жизнь не готовила, так что Вульф остановился на картофеле, с удовольствием глядя, как наполняется его тарелка. Для бывшего беспризорника это было зрелищем, которое никогда не надоест.

Две смуглые девушки, неразличимые, как горошины в стручке, бесшумно встали за спинами графа и его гостя, тут же мягко качнулись опахала, разгоняя влажную духоту бахарского вечера.

- Очень напугана, но держится так мужественно! Я только недавно от неё. Завтра кайцарин планирует посетить госпиталь, где лечат раненных, но вы, наверняка, об этом уже осведомлены.

Граф кивнул – разумеется, он был осведомлён. Его ведомству, в конце концов, обеспечивать безопасность кайцарин и её свиты, как будто им мало хлопот с раскрытием покушения.

- Отец, заговорщиков уже нашли?

Айзек с любопытством взглянул на юношу, позволив себе рассмотреть его более внимательно. Темные кудрявые волосы – это, понятно. от графа, как и очерк скул, нос и подбородок. Но вот взгляд серых глаз – это, несомненно, от матери, как и привычка чуть поджимать при разговоре губы, как будто он заранее недоволен ответом.

- Юрий, это не тема для беседы за столом, - заметила графиня.

Айзек с удовольствием вгрызся в кусок мяса, не имея ничего против молчания за столом – так есть и правда намного удобнее.

- Твоя мать права, Юрий. Но будь спокоен, мы их найдем.

- Я слышал, - встрял в разговор Максимилиан фон Волошофф, - после всего случившегося кронпринцессе тоже стало плохо.

- Не удивительно, - сухо отозвалась графиня, изящно терзая вилкой и ножом крохотную птичку, грустно возлежащую среди овощей. – Многовато впечатлений для соль юной девушки. Сначала пение Лалы Кавали, потом взрыв.

Стерва – с восхищением подумал Айзек, отдавая должное содержимому своей тарелки. Ну и самой тарелке тоже. На фарфоре цветы, на серебре вензеля, салфетки и скатерть накрахмалены. Но это понятно, всё же фон Говальц целый граф, правда, графом он стал, только женившись на госпоже Ирине, аристократке старой крови, из семьи, бежавшей в Бахар после революции. А до того он был просто Дольфом Говальцом, и если с отцом его все было ясно - старый вояка, прошедший обе бахарские войны, дослужившийся до майора и вышедший на пенсию, то к происхождению матери были вопросы. Только кто сейчас рискнул бы их задать, эти вопросы? Да, у мальчишки, Юрия, прорезался дар Искры, что недвусмысленно намекало на наличие в нем бахарской крови. Но положение его отца было таким, что Юрий мог бы и в бахарскую одежду нарядиться, раскрасить ладони хной и пойти с бубном танцевать – и никто бы ему слова не сказал. Дольф Говальц сумел отличится на службе, стал Рудольфом и даже титул ему император пожаловал, чтобы княжне Ирине Волошской было не так зазорно за него было выходить... Вульфу иногда было завидно, что уж, он бы тоже не оказался от такого вот. Титул, дом, красавица-жена, расположение кайцара. А что ненавидят фон Говальца все поголовно, так что за беда? Его это только развлекает.

В открытое окно влетел жук-златка и села на плечо графини Ирины. Выглядел он, как все создания Механистов, до тошноты живым, Вульф даже не сразу понял, что он не настоящий. Вроде смотришь и понимаешь – внутри шестеренки, пружинки и всякое такое. Но все равно, нет-нет, да закрадется в голову пугающая мысль: а вдруг? Вдруг Механисты что-то не договаривают, лгут. Скрывают правду. Вдруг их механизмы уже давно не набор шестерёнок, а нечто большее. Вдруг в этих металлических телах появилась – ну давай, Вульф, договаривай – душа? Но в целом, жук выглядел безобидно. Какой от него толк – подумал Айзек снисходительно, наблюдая, как графиня пересаживает жука с плеча на стол. Тот перелетел к блюду с фруктами и начал ползать вокруг. Надкрылья поблескивали золотом, отливали изумрудной зеленью

- Вам нравится? – вежливо спросила хозяйка, заметив его интерес.

Вулф промычал что-то невнятное, но одобрительное. Рядом с этой женщиной он тут же начинал путаться в словах, что злило неимоверно.

- Это подарок Юрия.

В голосе графини звучала такая откровенная, ничем не прикрытая материнская гордость, что Айзек невольно хмыкнул – а у этой змеи, оказывается, мягкое брюшко.

- Я думал, до присяги запрещено оживлять механизмы.

- Пустая формальность, - хмыкнул кузен Макс, о котором Вульф, признаться, почти подзабыл под взглядом серых глаз Ирины фон Говальц. – Приказ о зачислении уже подписан, к тому же, мальчику надо было готовиться к вступительным экзаменам. Фамилия обязывает быть лучшим. Прекрасный подарок, Юрий, замечательный подарок. Из чего сделаны крылья и надкрылья?

- Слюда, - ответил зардевшийся от удовольствия графёнок. – И изумрудное напыление на золоте.

- Взгляд художника, - промурлыкал кузен Макс, лаская глазами графиню Ирину. – Этим вы пошли в мать, мой дорогой. Она умеет видеть и ценить красоту.

Вульф зажевал злость сочным куском мяса. Не помогло.

Когда подали закуски и крепкие напитки, графиня поднялась со своего места.

- Я вас оставлю, господа.

- Господа, и я вас покину, - поднялся следом кузен, на которого Вульф смотрел, как голодный пёс на мясную кость, только и ждал от графа команды «взять».

Но команды всё не было.

- Уже, Макс? – добродушно усмехнулся Рудольф.

- Встреча, граф. Из тех, что не отменяют, если вы меня понимаете… Кузина, позволите?

Кузену позволили. Протянули руку для поцелуя и весьма охотно. А следом, к изумлению Айзека, рука была протянута и ему.

Пришлось выйти из-за стола, припоминая все эти штуки – как кланяться, что говорить, как смотреть, куда не смотреть. Особенно куда не смотреть, потому что взгляд то и дело возвращался к декольте графини Ирины.

- Благодарю за гостеприимство, - выдавил он из себя дежурную любезность.

Женские пальцы были теплыми и живыми, а ему-то казалось, что она вся холодная и равнодушная, как ледяная статуя. От запястья под тонким кружевом пахло духами.

Змея уползла, вернее, с изяществом удалилась, и лакей в белом тюрбане закрыл дверь обеденной залы, оставив мужчин в обществе друг друга и графинов с напитками.

- Садись ближе, Айзек, без церемоний… и пей, не стесняйся. Тяжелый день был, да и завтра будет не легче. Что, Юрий, ездил ты уже в Корпусе?

- Да, вчера, потратил на дорогу чуть не полдня. Но мне понравилось. Рядом нет ни деревень, ни фабрик, ничего. Только зеленые холмы. Очень красиво и очень безлюдно.

- В Корпусе любят секретность, - хмыкнул граф.

- Нас водили в мастерские, еще была жеребьевка – между первокурсниками распределяли комнаты. Отец, мы решили до Присяги собраться и повеселиться, можно?

Граф ласково улыбнулся наследнику.

- Ты уже взрослый, Юрий. Моё разрешение тебе не требуется. Повеселись, но постарайся, чтобы матери не пришлось тревожиться. Всё, иди, сын. Нам с господином Вульфом надо обсудить дела.

- Господином Вульфом, - хмыкнул Вульф, когда Юрий ушел. – Так и привыкнуть можно.

- К хорошему быстро привыкаешь. Про веселье слышал?

Айзек поднял на начальство заинтересованный взгляд – он-то думал, что они сейчас обсудят кузена графини. Может быть, он даже получит приказ его задержать и допросить, и сделает это с удовольствием, слишком уж охотно протянула кузену руку для поцелуя графиня Ирина. Будь он её мужем, на порог бы не пускал таких кузенов. Топил их, как кутят, а вот начальству, вроде как, и плевать, странно это.

- Слышал.

- Пойдешь веселиться с Механистами. Они устроят праздник для первокурсников, это такая старая традиция Корпуса. Собираются господа студиозы, под присмотром преподавателей, конечно, ну и веселятся, в силу возможностей и фантазии. Пьют, как без этого. А когда люди пьют и думают, что вокруг только свои, чего только не сболтнут. Понимаешь?

Айзек понимал. Но и другое на языке вертелось.

- А этот? Кузен?

Граф усмехнулся.

- Да, понимаю. Идеально попадает под описание. И лейб-гвардеец, и масть подходящая.

- И красив, как бог, - съязвил Вульф, в котором занозой сидели все эти взгляды кузена на графиню.

- Не без этого. Поэтому не думаю, что это он. Зачем бы ему? Живется ему прекрасно, деньги есть, женщины – ну сам понимаешь. Сами на него кидаются. Любимец кайцара. Может, со временем министром станет, но я сомневаюсь. Не глуп, хотя прикидывается таким, но ленив. К идеям равенства и братства похвально равнодушен. Словом, на заговорщика не похож.

- Но все же шанс остается. Может, и он.

- Шанс всегда остается, - согласился Рудольф фон Говальц. – Поэтому – под круглосуточное наблюдение нашего красавца с завтрашнего утра. Пей, Вулф. Завтра будет завтра. Если напьешься – оставлю тебя ночевать. Комнат хватит.

Вульф все-таки напился. Сказались два совершенно безумных дня, но более того, позволение Говальца. Начальство велело напиться – значит, надо напиться. С чего такая милость Вульф особо не задумывался, чтобы не испортить себе ненароком такой замечательный вечер. Превосходный ужин, разговор с графом, который, сдержанно прикладываясь к коньяку делился с ним байками из своего еще военного прошлого. Потом – гостевая спальня, прохладная и просторная. Вульф, вцепился в витой столбик кровати, чтобы не упасть, ослабил узел галстука. Кровать была королевская, с позолотой во всех местах и с многослойным пологом из белой кисеи, на такой, наверное, крепко и сладко спится. Но спать ему не хотелось, хотя голова предательски кружилась. Он столько выпил, его ощутимо пошатывало, а сна ни в одном глазу – чудеса, да и только. Следом за галстуком на кровать упал пиджак и жилет, Вульф расстегнул ворот рубашки, закатал рукава и вышел на балкон. Огляделся и вздрогнул, потому что на соседнем балконе стояла графиня Ирина. Видимо – пришла в голову мысль – ей тоже не спалось, интересно, часто ли ей вот так не спится? Светила луна, заливая серебристым светом внутренний дворик с фонтаном, цветник и небольшую беседку. Вульф замер, боясь пошевелиться, чтобы не вспугнуть эту женщину, совсем не похожую сейчас на ту надменную аристократку, которую Вульф украдкой разглядывал сегодня за ужином. Волосы были распущены, свободно падали на белый шелк халата, лицо поднято к звёздному небу и Айзеку мучительно захотелось знать, о чем она думает. Или о ком? Не о кузене ли Максе?

Из кустов жасмина вышла белая кошка. Лениво потянулась, потерлась боком о каменную скамью. Требовательно мяукнула. Ирина фон Говальц тихо рассмеялась и Вульф, неожиданно для себя, рассмеялся тоже. Смех, впрочем, тут же оборвался – сейчас, подумал он, графиня одарит его своим ледяным взглядом, дав понять, как неуместно его присутствие, и уйдет. Но ничего подобного не случилось. Графиня, перегнувшись через перила, принялась уговаривать кошку, носящую гордое имя Елизавета, вернуться домой, но кошка, дернув хвостом, снова скрылась в кустах. Ирина посмотрела на Вульфа, пожала плечами, словно призывая его в свидетели возмутительного кошачьего непослушания, кивнула, и ушла к себе. Оставив его с непреодолимым желанием спуститься в сад и поймать ей эту кошку, да хоть всех кошек в округе, и принести ей, только бы она снова ему улыбнулась.

Когда Айзек Вульф уснул, огласив гостевые покои пьяным храпом, в спальню влетел жук-златка, покружила на кроватью дрожа крыльями из слюды и улетел прочь, в ночную влажную темноту.

2.

Дом на отшибе, стоящий у самой реки, пользовался у местной детворы дурной славой. О нём рассказывали страшные истории, им пугали малышей, им испытывали храбрость мальчишек с соседних улиц. Считалось высшей доблестью перелезть через ограду и добежать до крыльца страшного дома. Тот же, кто осмеливался швырнуть камень в окна, забранные крепкими деревянными ставнями, и вовсе считался героем, потому что каждый мальчишка знал – в доме живут ужасные упыри. Выбраться на дневной свет они не могут, могут только смотреть на тебя сквозь щели заколоченного досками чердачного окна. Но стоит солнцу сесть, и они выйдут на свободу, и тогда дом наполнится шорохами, стонами, звуками шагов… и как знать, не придут ли они за тобой? Почтенные горожане, живущие на этой улице, разумеется, веру детей в кровожадных чудовищ не разделяли, однако частенько недоумевали, отчего на такой отличный дом никак не найдется покупателя. Стоит себе пустым уже много лет, ветшает, сад зарастает, в нем заводятся водяные крысы и змеи. Жаль!

Тот, кто поплыл на лодке к старому причалу, скрытому тростником, мог бы рассказать, отчего на дом никак не найдется покупатель. Оттого, что он был давно куплен. Только жить в нём никто не собирался, а для тех дел, что в нём творились, его уединение, заброшенность и даже детские истории про оживших мертвецов, подходили как нельзя лучше. Привязав лодку, мужчина достал из кармана и надел чёрную полумаску, надвинул поглубже капюшон черного плаща. Садовые дорожки, давно заросшие травой, надежно глушили шаги. Мужчина в плаще открыл заднюю дверь дома своим ключом. Хорошо смазанный замок не скрипнул, как не скрипнули деревянные половицы, когда он вошёл внутрь. У двери, на столике, ждала керосиновая лампа, заботливо оставленная для того, чтобы осветить ему путь, но он не нуждался в свете, чтобы найти дорогу. Он был хозяином, а не гостем, и этот дом знал так хорошо, как если бы вырос в нем. Знал даже на какую половицу наступить, чтобы не скрипнула. Так, ступая бесшумно, он дошёл до гостиной и остановился в дверях, наблюдая за гостями.

Гостиная представляла собой кричащую смесь роскоши и убожества. Красивая лепнина на стенах с трудом была видна сквозь многолетний слой пыли. Занавеси из бахарского шёлка почти истлели, и казались просто грязными тряпками. Но посуда, мебель, лампы – все это было дорогим, очень дорогим, как и вино, которое пили сидящие за низким столом. Можно даже сказать напивались им, развалившись на подушках, и лица их были мрачными, это читалось даже через шелковые полумаски. Но они пришли, не сбежали, и это было хорошим знаком. Наконец, один из присутствующих повернулся, должно быть, почувствовав на себе взгляд, и вздрогнул, пролив содержимое бокала на роскошный ковер. Священный белый слон, важно шествующий в окружении храмовых танцовщиц, тут же стал алым, словно его принеси в жертву.

- Первый! Тьма вас раздери, нельзя же так подкрадываться!

Тот, кого назвали Первым, улыбнулся, прошёл к столу, сел, оглядев мрачное пиршество.

- Грустите, господа? А есть повод?

- А то вы не знаете, что он есть, - брюзгливо заметил один, судя по мутному взгляду, уже изрядно набравшийся. – Тот вечер в Опере! Это было ужасно!

- Отчего же? – поинтересовался Первый. – Мы знали, что могут быть жертвы. Были к этому готовы.

- Это так, но кайцар мог погибнуть! К этому мы не были готовы. Тьма, Первый, я за то, чтобы Бахар стал свободным, но не такой же ценой!

- Но он жив, Третий. Кайцар жив, никто не собирался его убивать, и никто не знает, что за взрывами стоим мы. Можете не опасаться, в Бестиарии вас не ждут. Второй, окажите мне любезность, налейте шнапса. Пить вино после полуночи– удел женщин и стариков.

Третий скривился, но Второй уже услужливо разливал шнапс по рюмкам, отодвинув в сторону вино. Манжеты его рубашки, как и полагается в хорошем обществе, сияли снежной белизной, но вот кисти рук были смуглыми, а перстень с сапфиром в варварски-роскошной оправе на безымянном пальце многое мог бы сказать для тех, кто был любопытен и наблюдателен. Особенно в сочетании с невысоким ростом Второго – ох уж эта низкорослая бахарская кровь. Первый именно таким и был, любопытным и наблюдательным.

- Полно, Третий, - покровительственно улыбнулся он. – Позвольте доказать вам, что, ситуация не стоит ваших мрачных лиц.

- Извольте, - кисло согласился Третий, вертя в руках рюмку шнапса так брезгливо, словно там было скисшее пиво.

Первый добродушно рассмеялся.

- Да выпейте вы уже, мнетесь, как девственник в борделе. Да, это была случайность. Я думал, кайцар сразу же уедет с супругой и дочерью, а он решил навестить ту певичку, Кавали. Но кайцар, долгих лет ему, жив и здоров, а у нас есть два элементаля света, очень сильных! К сожалению, огненного элементаля мы потеряли, но в целом, господа, я считаю, мы на верном пути. За это и выпьем.

За это и выпили. Шнапс был хорош и дышал медовой прохладой.

- И что? – спросил молчавший до сих пор Четвертый. – Когда мы это сделаем? И как? Один из нас, получается, лишний.

- Это ненадолго, - успокоил его Первый. – Скоро я раздобуду еще жуков. Мы используем их с умом. Они милостивы к нам, и каждый получит свой шанс. Вы – избранные, не забывайте об этом, и не позволяйте себе греха неверия. А сделаем это сейчас, здесь, будем тянуть жребий. Условия помните, господа? Ещё не поздно отказаться.

Трое переглянулись, но желающих отказаться не нашлось.

- Третий, вы же известный игрок, у вас при себе колода? Пусть каждый выберет карту, а я достану две, так никто не будет в обиде. Положимся на милость судьбы.

За столом оживились, правда, оживление это было немного нервным. Первый честно предупредил всех о том, что ритуал может пройти неудачно. Они могут быть чем-то недовольны. Разгневаны. Не расположены к смертным, смиренно ждущим Их милостей. Как именно неудачно? Ну, кто знает. Как сказал Первый, он лично видел человека, сожжённого во время ритуала дотла. Но вот он сам, живое доказательство того, что все возможно и Они дарят свою милость избранным. А они, все четверо, избранные - так говорил Первый и ему хотелось верить. В случае удачи они получат всё, о чем мечтали: деньги, женщин, могущество, сказочную удача и бессмертие. И возможность совершить великое и благое дело – подарить свободу Бахару. Всегда нужно великое и благое дело, людям нравится чувствовать себя спасителями мира.

Третий, заядлый картежник, давно спустивший за игрой всё своё состояние, вынул из кармана колоду. Карты тут же разобрали: Второй выбрал короля Чертополоха, Третий даму Роз, Четвертый трикстера Лилий. Выпили для храбрости. Первый перемешал карты, выложил на стол, рубашками вверх. Не торопясь, наслаждаясь моментом, вытянул две. Сдвинул в сторону несчастливую (или счастливую, это как ещё посмотреть). Перевернул. Выпали дама Роз и трикстер Лилий.

- Поздравляю, Третий, и вас, Четвёртый. Воистину, вы – возлюбленные Их. У вас всё с собой?

Третий и Четвертый кивнули вразнобой.

- Отлично. Когда вы хотите, чтобы всё случилось?

- Сегодня, сейчас, - пожал плечами Третий. – К чем тянуть? Вы долго кормили нас обещаниями, Первый.

- Согласен, - кивнул Четвертый. – Не хочу ждать. Пусть всё решится сегодня.

- Тогда давайте спустимся в подвал, там всё готово, - встал Первый. – Прихватите, кстати, шнапс, Второй. Я верю, не пройдет и часа как мы выпьем за успех.

Каменная лестница вела вниз, в темноту, и только слабый огонь масляной лампы в руках Второго с отчаянной смелостью вгрызался во мрак. Пахло плесенью и, как ни странно, чем-то благовонным, как будто на потертых ступенях разлили духи, в которых чувствовались алые маслянистые розы, ядовитая горечь белой полыни, сладость раздавленных ягод…

- Жуткое место, - выдохнул Четвертый, пригибаясь, чтобы не задеть затылком низкий потолок. – И так сыро.

- Река близко, поэтому и сыро. - объяснил Первый. – Но нам это не помешает. Посветите мне, Второй, тут сложный замок на три ключа, и если ошибиться в последовательности, дверь только сносить вместе с домом…

Второй торопливо поднял повыше лампу, вдохнул тяжелый воздух, почувствовал, как немного закружилась голова. Тут, у двери запах, странно-притягательный и одновременно отталкивающий, стал сильнее. Первый вставил ключи в медные замочные скважины провернул сначала два, одновременно, затем еще один - два раза вправо и три раза влево. Замок сыто заскрежетал и дверь приоткрылась.

- Прошу господа! Добро пожаловать. Рад, что этот день, наконец, настал для всех нас. Знаю, не все верили, но сейчас это не важно. Мы у цели. Время пожинать плоды наших стараний!

Подземный зал со сводчатым потолком когда-то предназначался для хранения вина и прочих припасов. Первый прошелся вдоль стены, зажигая свечи, явно насаждаясь впечатлением, которое зал производил на соратников. Вот из темноты выступила мозаика стен – прекрасная стилизация под древность, но кто сейчас разберет? Зато как внушительно смотрятся медальоны с изречениями на старом бахарском. Вот озарился мягким сиянием каменный алтарь, накрытый белой пеленой. На ней были вышиты золотом знаки всех пяти стихий. На алтаре стояли два больших глиняных сосуда, бросая вызов своей простотой и непритязательностью нарочитой роскоши подвала.

- Ловушки Иософа, - благоговейно выдохнул Третий. – Я, признаться, не верил…

- Теперь можете поверить, - усмехнулся Первый. – Поблагодарим за них нашего брата, Второго. Благодаря ему у нас есть два сильных элементаля Света.

- Это те? Из Казначейства? Я знал! Как ловко, Первый! А все считают, что это та девчонка, как её? Самира! Самира Мстительница!

- Пусть считают. Так лучше для нас.

- И… как это будет? – спросил Четвертый.

- Все просто. Нужно войти в телесный контакт с элементалем. Прикоснуться к нему. Дать себя узнать. А потом Он войдет в вас.

- Это больно?

Первый ободряюще улыбнулся.

- Немного неприятно, Четвёртый, поначалу. Как сильный удар Искрой. Немеют пальцы, сводит судорогой мышцы. Но потом сказочное блаженство слияния. Невероятное. Невыразимое. Это ни на что не похоже – но вы скоро узнаете сами. Вы готовы?

- Да, - ответили хором Третий и Четвертый.

- Тогда приступим. Давайте помолимся, братья. Давайте еще раз испросим для себя Их милости. Помните, Они жаждут нас не меньше, чем мы жаждем Их. Пусть же не будет страха, а будет только радость!

Все четверо преклонили колени у алтаря, и, низко опустив голову, принялись молиться тем, кто был заточен в сосудах.

- Как будете готовы, сорвите печать. Второй, отвернитесь и не смотрите, если вам дороги глаза.

- Благая сила, снизойди на меня и наполни, - пробормотал Третий.

- И на меня, - выдохнул Четвертый. – И меня!

Кивнув друг другу, они одновременно дернули за веревочные петли, вделанные в слой красного сургуча. Невыносимое для смертных глаз сияние наполнило подвал. На несколько тягостно-долгих мгновений Третьему и Четвертому показалось, что нет ничего, кроме этого мучительно-белого света. А затем свет сгустился, сжался до двух фигур, похожих на человеческие. Они парили в воздухе рядом с Третьим и Четвертым, а те, опустив глаза, торопливо читали старательно вызубренные к этому дню молитвы на древнем бахарском, от волнения ошибаясь едва ли не через слово. Третий поднял голову. Не удержался, всхлипнул, протянув руки к элементалю. Четвертый, ободренный его примером, потупил так же. Сияющие существа замерли на мгновение, словно колеблясь, а затем прошли насквозь через коленопреклоненных, наполнив их своим сиянием – и те закричали, как же громко они закричали, и упали к подножию алтаря, корчась от боли. А элементали, превратившись в сгустки света, взмыли вверх, пронизав каменный сводчатый потолок и доски перекрытий между этажами. Взмыли и исчезли.

Когда в подвале снова воцарился привычный глазам полумрак, Первый, стоящий лицом к стене, повернулся. Разочаровано поморщился. У каменного алтаря лежали два безнадежно мертвых тела.

- Надо уходить, Второй, немедленно. - скомандовал он. –Их наверняка кто-то видел. Скоро тут будет Тайная полиция.

Второй всхлипнул, плечи затряслись.

- Я не могу… не вижу… я ничего не вижу. Я… я посмотрел. Я хотел это увидеть. Я увидел, и это было прекрасно! Идите… Идите без меня, я вас только задержу. Я им ничего не скажу. Слово чести. Вы мне верите?

Первый положил руку ему на плечо, ободряюще сжал.

- Я вам верю, Второй. И я сожалею…

- Скажите… скажите мне…

- Да?

- Они… они были как прекраснейшие из женщин, да?

- Да, Второй, это так. Как самые прекраснейшие из женщин.

- Тогда я ни о чем не жалею…

- Это хорошо, Второй. Я рад.

Кинжал, вынутый из потайных ножен распорол горло Второго, и Первый толкнул свою жертву к алтарю. Тот начал корчиться на полу, захлебываясь в собственной крови. Жизнь вытекала из него, растекалась по холодным камням чёрной лужей, и, к тому времени, как сердце его остановилось, Первый уже прыгнул лодку и перерезал веревку – возиться с узлами было некогда. Шум над водой был слышен хорошо, особенно тихой ночью, и ветер уже доносил до него голоса людей – возбужденные, испуганные, вопрошающие.

- Опять неудача, - прошептал он, стаскивая с лица маску и бросая в воду, её тут же подхватило течением, относя подальше от берега. – Ну ничего, попробуем ещё раз.

Ловушки Иософа стояли у его ног. Пустые. Но оставлять их Тайной полиции Первый не хотел, пусть даже для него они теперь были бесполезны. Пожалуй, на дне реки им самое место…

- Значит, на свободе уже трое. Веселые денечки ждут столицу.

В голосе Первого не было сожаления, хотя Второго можно было бы и пожалеть. Невинная, можно сказать, жертва, но жертвы всегда неизбежны.

Из-под мёртвых пальцев, украшенных тяжелыми перстнями, выполз жук, блестя изумрудно-золотистыми надкрылками, пополз, но завяз в загустевшей крови и замер, словно заснул.

3.

Ветер раздувал белые занавески, словно они были парусами. Накрахмаленный островерхий чепец сестры милосердия, которая поила Клариссу из чашки, казался «крыске» фрегатом, рвущимся в бой. А сама Кларо как будто качалась на волнах. Почти как в её снах о раннем-раннем детстве, когда её мать ещё не была прачкой, вечно пьяной и злой, и был жив отец–моряк, и жили они не в Домале, а у моря, и Кларо провожала отца-моряка в плаванье, махала ему, сидя на руках у матери… Тогда у неё было имя, только Кларо его уже не помнила. Потом, позже, она стала для матери «эй ты», «эй ты, дрянь». Но когда у нее было имя, она бегала босой по берегу, собирая ракушки, вдыхая свежий морской воздух. Теперь она Кларисса и пахнет тут, в отличие от её снов, не солью и водорослями, а лекарствами и отглаженными простынями.

После взрыва она очнулась в больнице, в госпитале Святого Благодеяния. Под бинтами болела голова, болело лицо, и невыносимо хотелось пить. На ее слабый стон пришла сестра милосердия, запричитала, как торговка на рынке: ах, бедная девочка, ах, наконец-то ты пришла в себя, ах, теперь-то ты точно поправишься, а мы о тебе позаботимся. Кларисса на эти причитания только слабо кивала. Да, пусть о ней позаботятся. Да, пусть ей поправляют подушки, поят бульоном, считают её пульс, обтирают салфеткой, смоченной в приятно-прохладной воде с запахом лимона. Пусть называют бедной девочкой – Кларо так себя и чувствовала, бедной девочкой, с которой случилось нечто очень плохое. Она пока даже головы повернуть не могла и совершенно ничего не помнила. Помнила только, как оказалась заперта в подвале. Помнила, как пыталась выбраться, кричала и звала на помощь. Но потом – темнота и когда Кларисса пыталась разглядеть, что там было, в этой темноте, она видела только огонь.

- Идут, идут, - услышала она чей-то взволнованный голос. – Идут!

Сестра милосердия вскочила, оглаживая свой белоснежный передник, торопливо расправила невидимую складку на постели Кларо и тут же присела в поклоне.

- Ваше высочество, какая честь для нас!

- Я слышал, тут лежит наша героиня, спасшая кайцара.

Кларисса досадливо вздохнула. Он была так слаба, что даже головы повернуть не могла, а ей так хотелось взглянуть на кайцарин!

- Да, вот она, перед вами. Мы хорошо за ней ухаживаем!

За кем? За кем они хорошо ухаживают? За ней? Может быть, она спасла кайцара, просто не помнит? Хорошо бы – подумала Кларо. Хорошо бы. Её бы тогда наградили. О ней бы написали в газетах. Мэтр Тома бы точно тогда не выгнал её, если она героиня, то её нельзя выгонять!

- Как зовут это милое дитя?

Кларисса – хочет закричать она, но выходит только тихий стон. Меня зовут Кларисса!

- Каролина, Ваше высочество. Такое красивое имя, да и сама она сущий ангел!

- И правда!

Каролина?

Каролина!

Это потребовало от нее невероятного усилия, но Кларо, в которой разом воскресло все её былое упрямство, всё-таки повернула голову – боль тут же начала жрать её изнутри, вгрызлась в кости черепа, запустила зубы в лицо. Но зато теперь она смогла увидеть, что на соседней кровати и правда лежит Каролина. Её лучшая подруга. Её номер второй. Бледная, пытающаяся улыбнуться гостям. Её светлые волосы были заплетены в две косы, заботливо перевязанные голубыми лентами и Кларо сразу подумала о своих волосах. Что с её волосами? Над Каролиной склонилась кайцарин Александра. За кайцарин стояли дамы, чем-то до смешного похожие на Её высочество –такие же строгие костюмы сдержанных цветов и фасонов, крохотные шляпки на взбитых волосах, на лицах одинаковое выражение сочувствия. За дамами толкись врачи и сестры милосердия, возбужденно перешёптывались.

- Каролина, милое моё дитя, ты обязательно должна поправиться. Ты спасла жизнь кайцара, мы все в долгу перед тобой. Это же она танцевала «Сон Анунциаты»?

Несколько услужливых голосов тут же подтвердили, что да так и есть, кайцарин не ошиблась.

- Это было чудесно. Ты очень талантлива, Каролина. Когда ты поправишься, мы позаботимся о твоем будущем.

Каролина прошептала в ответ слова благодарности.

Кайцарин еще раз заверила Каро, что все за неё молятся и подошла к кровати Клариссы. На лоб «крыски» легла прохладная рука и Кларо прикрыла глаза от удовольствия, таким ласковым был этот жест. Из-под сомкнутых век потекли слезы, и она ничего не могла с этим сделать, да и не хотела, наверное. Она так давно не плакала… С того дня, как мать сказала ей, что отец больше не вернётся, потому что его шхуна попала в шторм и теперь он в раю.

- Бедное дитя, у нее такой ужасный жар.

- Да, но она очень сильная. Мы и не надеялись, что девочка очнётся, Ваше высочество. Это настоящее чудо, что она выжила, вы же видите…

- Да. Это так несправедливо! Она еще так молода. Как её имя?

- Кларисса, Ваше высочество. Она танцовщица. Была…

- Бедняжка. Выздоравливай, Кларисса. Мы будем молиться за тебя. Баронесса фон Кернинг, я хочу, чтобы вы занялись её судьбой.

- Да, Ваше высочество. В нашем приюте её примут с любовью.

После того, как кайцарин со свитой вышла из больничной палаты. Сёстры милосердия расставили в вазах букеты цветов, переданных свитой Её высочества, и в палате воцарилась тишина. За раздвинутой ширмой Каролина тяжело, с хрипами, дышала. Кларо слышала и упивалась каждым болезненным вздохом, словно он был её чудесным, исцеляющим лекарством. Каро, очевидно, страдает. Ну, так ей и надо. Уже не важно, Каро ли заперла её в подвале или это был кто-то другой. Достаточно того, что она чудесно танцевала «Сон Анунциаты». Достаточно того, что кайцарин сказала, будто Каро очень талантлива. Это она, Кларисса, очень талантлива! Это должна была быть её партия! Её золотой час! Злость бурлила в Кларо, обжигала изнутри, как кислота, заставляя корчиться на белых накрахмаленных простынях весь остаток дня. Уже перед сном сестра милосердия пришла дать лекарство ей и Каролине, и та сразу перестала стонать, задышала спокойно и ровно. Сестра поменяла Клариссе повязки, смазала ожоги остро пахнущей мазью, которая приятно холодила кожу, дала попить сладкой воды. После чего задвинула шторы на окнах и ушла, унеся лампу оставив двух «крысок» наедине с их скорбями.

- Каро? – прошептала Кларисса. – Каро? Ты меня слышишь?

Сначала Каролина не отвечала, но потом за ширмой послышался тихий всхлип.

- Кларо, я не чувствую ног. Почему я не чувствую ног? Не могу ими пошевелить, ничего не могу…

Она танцевала её партию – напомнила себе Кларо, изгоняя из сердца ненужную жалость. Она танцевала её партию!

- Мне так жаль, Кларо, так жаль. Ты… ты можешь посмотреть, что у меня с ногами? Я спрашиваю, но мне не говорят! Мне же вылечат ноги?

- Нет. Нет, тебе их отрежут, - со злым удовольствием ответила Кларисса.

- Что ты говоришь!

- У тебя не будет ног. Я слышала, сестра говорила кайцарин, что тебе их отрежут!

- Ох, нет, лучше я умру!

Кларо хрипло рассмеялась.

- Так давай, умри! Ты, предательница! Ты всё у меня украла!

Она зажмурила глаза, пытаясь удержать злые слезы. Предательница. Как она могла! Они же были подругами. Но воспоминание о дружбе вовсе не заглушило в ней этого злого желания, высказанного так откровенно.

- Сдохни. Это всё из-за тебя!

Всё – и эта палата, и повязки на её теле, и боль, лишь слегка приглушенная лекарствами. И то, что её мечта, ее самая большая мечта разбилась, а она, Клариса, теперь до конца жизни будет ходить по её осколкам. О Каролине позаботятся, кайцарин так сказала, а ее, Кларо, отправят в какой-то там приют! Да если бы она могла дотянуться до этой предательницы она бы её убила своими руками, вцепилась бы в её горло и душила бы, душила!

Запах лекарств и больничной чистоты внезапно отступил, дав место иному. Запаху дыма, запаху горящего дерева, и, немного, едва уловимо, благовоний, тяжелых и дурманящих.

- Ты правда этого хочешь?

Голос, который шептал ей в самое ухо, был странным, шипящим, как будто кто-то плеснул водой на раскаленные камни. Сквозь плотно сомкнутые веки хлестнуло алым, и, когда Кларо открыла глаза, увидела перед собой огонь. Лицо из огня, нависшее над ней. Огонь в глазницах, огонь в провале рта. Но этот рот говорил, губы шевелились, а она слышала и все понимала.

- Что… Кто ты?

- Хочешь, она умрёт? Прямо сейчас?

- Умрёт?

Ей это, должно быть, снится. Наверняка снится. Но это лицо – она, кажется, узнает это лицо…

- Кларо? –позвала ее Каролина. - Почему тут стало так светло? Где-то пожар? Кларо, с кем ты говоришь?

- Умрёт, - кивнул оживший огонь. – Если хочешь. Я это сделаю для тебя.

- Как?

- Я ставлю её кровь вскипеть. Каждая капля крови в ее тщедушном тельце вскипит, причиняя ей страдания, которых ты себе и представить не можешь.

- Хочу, - прошептала Кларо. – Больше всего на свете хочу! Пусть она умрет!

Даже если это сон. Даже если это не сон! Каро танцевала ее партию и кайцарин сказала, что Каролина очень талантлива. Это она, Кларо, талантлива! Это должен был быть её танец, ее триумф, её билет в счастливую жизнь. А сейчас она лежит обожжённая, вся в бинтах и даже лицо в бинтах. О Каролине позаботится кайцарин, а о ней позаботятся в приюте и что она там будет делать? Все, что она умеет – это танцевать!

Огненный элементаль растянул губы в широкой ухмылке, на глазах у Кларо истончился до огненной нити и скользнул за ширму. Тут же послышались хрипы.

- Кларо… Помоги!

Снова хрипы. Потом стоны. Потом тело маленькой «крыски» забилось, страшно и громко. А потом всё стихло. Сколько бы Кларисса не прислушивалась – ни звука. Тишина. Каро мертва?

- Мертва, - подтвердил элементаль, снова возникнув перед ней, как будто прочитав её мысли. – А теперь вставай. Надо идти...

- Я не могу, - всхлипнула Кларо. - Не могу! Мне больно!

Праотец всего огня зашипел, в этом шипении чувствовалось раздражение. Больше чем раздражение, бешенство, и Кларо испугалась, а если он и её сейчас убьет?

- Слабые… вы такие слабые и никчемные… Закрой глаза.

Кларисса послушно закрыла глаза. Жар усилился, стал невыносимым. Мышцы скрутило страшной судорогой и её пришлось прикусить пальцы, чтобы не кричать. А потом… потом жар просто переместился куда-то внутрь. Стал приятным, очень приятным. А ещё ушли все мысли – больше не надо было ни о чем думать. Теперь будут думать за неё. Не надо ни о чем беспокоиться – о ней позаботятся. А потом Кларо почувствовала себя иголкой, которую притягивает магнит, и сопротивляться этому притяжению не было никаких сил, да и желания тоже не было. Было предвкушение… Всё, что ей нужно – это позволить тому, что внутри, думать за неё, действовать за неё, и если она позволит этому произойти – ей будет хорошо, очень хорошо. Кларо хотела, чтобы ей было, наконец, хорошо. Хотя бы недолго, потому что она устала, она очень устала. Словно со стороны Кларо увидела, как её руки открыли окно, как она встала коленями на подоконник. Не колеблясь, спрыгнула вниз, не чувствуя боли в обожжённых руках и ногах. Падение смягчила клумба с цветами, влажная, рыхлая земля измазала белую больничную рубашку, измазала бинты на ногах и руках. Свобода! Она свободна!

Иди – сказал ей голос внутри. Иди.

Кларо брела по городу, выбирая самые тёмные улицы, иногда замирая в подворотнях, чтобы пропустить мимо ночных гуляк, или жандармский патруль. Ей и не нужно было видеть дорогу, чтобы чувствовать направление. Она не знала куда идет, но тот, кто управлял ею, знал. Забирал её боль и страх, давал ей силы, шептал прямо в голове что-то ласковое, и «крыске» казалось, что она слышит голос погибшего в море отца. Мой цветочек – звал он – мой цветочек, иди ко мне…

Человек пошевелился на кровати. Кто-то (или что-то) скребся в окно его спальни. Но даже не это разбудило его и заставило сесть. Дело было в том, что под плотно сомкнутыми веками полыхал огненно-красный столб, он говорил в его голове, отдавал приказы, которых невозможно ослушаться, и человек подошел к окну, распахнул его, запуская столб внутрь.

- Здравствуй, брат, - проговорил он, с трудом примериваясь к скудной человеческой речи.

- Здравствуй, брат, - ответил ему огненный столб.

- Столько лет…

- Слишком много.

- Я освободил тебя, как только смог, К’Ршаш.

- И я благодарен тебе за это, С’Ршаш.

- Как вышло, что ты обрел тело?

- Оно было рядом, когда я освободился.

- Я готовил тебе другое. Это слишком ничтожно для тебя.

- Пока что сойдет и это. Что наши сестры?

- Обезумили от долгого заточения и сбежали, как только вырвались на свободу.

- Мы их найдем. Для кого-то путь начинается…

- Для кого-то заканчивается.

- Истинно так.

Ранним утром экономка, отсчитывавшая яйца и сливки к завтраку, была до глубины души поражена новостью: господин, редко встававший до полудня, если только того не требовала служба, был одет и спустился вниз. Уже достаточно дабы предположить, что правы смиренные братья Искры Божьей, настал-таки конец света, а мы не верили. Но, как будто этого было мало, рядом с молодым господином сидела какая-то особа, обряженная в его же, молодого господина, халат, и особа эта была до крайности обожжена. На лице и ладонях розовели свежие шрамы, такие же пятнали голые ноги, выглядывающие из-под подола. Девица, очевидно, недавно попала в сильный пожар, волосы только-только начали отрастать.

- Господин?

Игнорировать происходящее не было никаких сил, и экономка присела в книксене, прижимая к необъятной груди корзинку с яйцами и крынку со сливками. Ну посудите сами, люди добрые, раньше молодой господин в дом девок не таскал, хотя, понятно, что они у него были: молод, красив, не женат. А и ладно бы притащил, так притащил какую-нибудь красавицу, а не это… простибоже!

- А, Джарва! - любезно кивнул ей Максимилиан фон Волошофф. – Чудесно, я как раз хотел тебя позвать. Это моя гостья. Позаботься о ней. Сними мерки, сходи в магазин готового платья. Купи всё, что нужно. Слуг предупреди, чтобы не болтали.

Ошарашенная таким поворотом, экономка только кивала – понятно, что не ради любовных утех господин посетил в доме такое эдакое, но что ей слугам-то сказать? Господин наш благотворительностью занялся, кто-то на улице котят подбирает или раненых птиц, а этот обгоревшую девицу притащил, просьба понять и не обсуждать?

- Нужен ли вашей гостье лекарь? – осторожно осведомилась она.

- Лекарь ей не нужен, спасибо. С ней всё хорошо.

Оно и видно, как всё хорошо. Плохи твои дела, милая – посочувствовала ей Джарава мысленно – с таким-то лицом на тебя не то что никто не взглянет, а взглянет и тут же побежит в храм в грехах каяться.

- Распорядитесь, пусть принесут нам кофе, и что-нибудь, ну, хотя бы хлеб с холодным мясом, а второй завтрак подавайте как обычно. И ещё, отправьте кого-нибудь в приют «Дикие Цветы» с письмом для госпожи Ольги.

Максимилиан кивнул на запечатанный конверт, лежащий на краю стола.

- Как пожелаете, всё будет сделано, - кивнула экономка, бросая украдкой последний взгляд на обожжённую девицу.

Не повезло так не повезло, и где её только подобрал господин Максимилиан. Ну да у него, известное дело, сердце-то доброе.

Кухарка еще только растапливала угольную печь, сонно потирая глаза, но от таких новостей, понятное дело, немедленно проснулась.

- Только не болтай об этом, - многозначительно округлила глаза Джарава.

- Ни в жисть, - поклялась кухарка. – Что ж я, себе враг что ли… говоришь, обожжённая?

- Вся в пятнах. Не разберешь даже, хороша была собой, или уродина какая. Молоденькая, кажется, бедняжка.

- Может, из этих, из Оперы? Там, говорят, страшный пожар случился.

Экономка покачала головой.

- Так это когда было – три дня назад всего. А у неё ожоги уже зажили, считай. Ну да не наше дело, вот что я тебе скажу, милая. Давай, собери перекусить что-нибудь, на скорую руку.

Обе почтенные женщины были так поражены происходящим, что даже обошлось без обычных препирательств о том, что яйца могли бы быть и посвежее.

Айзек Вульф принимал отчеты о слежках, и в первую очередь нетерпеливо протянул руку к докладу, касающегося ночных перемещений Максимилиана фон Волошофф. Только что сменившийся агент был сонным и небритым, а его доклад был краток и лаконичен. Никаких перемещений не наблюдалось. Объект слежки вечером покинул дворец, сменившись с дежурства, направился прямиком домой, из дома всё ещё не выходил. Гостей не было.

- Не спал на посту? – подозрительно спросил Вульф.

- Никак нет-с, глаз с дома не спускал. Как слуги погасили огни и заперли дверь в четверть одиннадцатого, так до утра никто не показывался. Два раза за ночь обходил дом, ничего подозрительного не заметил.

- Ладно, свободен.

Лист с докладом лег в особую папку к своему брату-близнецу, в котором вчерашний агент отчитывался, что объект вышел из дома с утра, и направился на дежурство во дворец. У лейб-гвардии много хлопот – стоять в почётном карауле, отдавать честь и открывать перед кайцаром двери. Айзек был уверен, что господин Макс фон Волошофф с этим прекрасно справляется, а что зубы скрипели каждый раз, как Вульф вспоминал этого белобрысого красавца, так нежно целующего ручку графини фон Говальц, так то мелочи. Переживем. Доживём и до того дня, когда господин Максимилиан ошибётся я и даст какую-нибудь зацепку, вот тогда-то и начнется самое интересное!

Глава 4. На крыльях веры

1.

Щурясь на яркий свет, Лала Кавали сделала осторожный шаг, а потом еще один, и вздрогнула, когда двери Бестиария захлопнулись за ее спиной. Глухо. Злобно. Как пасть зверя, упустившего добычу. Лале все еще не верилось, что ее вот так просто отпустили. Не верилось, что бесконечные часы допросов позади. Чего только она не натерпелась, ей не давали спать, есть, пить, и постоянно спрашивали об одном и том же: кто такой Северин? Ты знала о готовящемся покушении на кайцара? Сколько тебе заплатили? Нет, она не знала, она ни в чем не виновата — Лала твердила это снова и снова. Раз за разом повторяла одно и то же. Раз сто, наверное, рассказала о том, как Северин встретил ее после спектакля, как подарил ей цветы, как они полюбили друг друга и собирались уехать, сбежать, пожениться. До слез обидно было выворачивать душу перед Рудольфом фон Говальцом и его помощничками, все равно, что голой перед ними стоять… Да что голой, это Лала как-нибудь пережила. Но у нее, может, в жизни ничего важнее не было, чем их с Северином свидания, ничего дороже… А теперь, чтобы себя оправдать, она чуть не во всех подробностях должна была рассказывать, что да как у них было, и попробуй, промолчи. Она, конечно, попробовала гордо молчать, вообразив себя Анунциатой Теонской, но быстренько одумалась после того, как ее приложили Искрой.

— Но зачем же вам было сбегать, — удивленно осведомился у нее Рудольф фон Говальц. — Вы же могли просто уволиться из Оперы после окончания срока контракта… или разорвать контракт, заплатив неустойку, если вам было так невтерпеж. Устроить все свои дела, заказать свадебное платье, и, под звон колоколов, устроить свое счастье. Еще и газетчиков пригласить, ради приятной ажиотации.

Лала растеряно заморгала, обдумывая эти слова, не лишенные, следует признать, здравого смысла. Почему-то она об этом не подумала. Хотя, понятно, почему. Потому что! Потому что иначе было нельзя, потому что такое только раз в жизни и случается! Да и то не со всеми — была уверена Лала, втайне наслаждаясь чувством собственной избранности.

— Или, — продолжил граф, благосклонно глядя на то, как адъютант наливает ему кофе и пододвигает раскрытый портсигар, — вы опасались, что кайцар, паки зверь алкающий, кинется за вами следом и попытается вернуть в свои объятия? Лишить, так сказать, надежды на простое женское счастье?

Лала покачала головой. Нет, об этом она тоже не думала. Она вообще ни о чем не думала, пока Северин был рядом, и впервые этому ужаснулась: да как же так? Рудольф фон Говальц был прав. Трижды, четырежды прав, гад и мерзавец, гнить ему за это в вечной Тьме. Она же могла сделать все так, как он и сказал — чинно и пристойно: расторгнуть контракт с Оперой, сыграть на жалости кайцара. Вильгельм сентиментален, авось, и отпустил бы ее с благословением. Так как же такое случилось? Некстати вспомнилось и то, что еще до кайцара Лала, выбирая себе покровителя, нацелилась на начальника Тайной полиции. Лала рассуждала так: он целый граф, богат, весьма влиятелен и даже не урод (что приятно). Женушка его, кстати, была одного поля ягодка с кайцарин Александрой. Холодная, надменная кукла у которой в голове только прежние времена — прежняя Реция, и то, как бы все вернуть. Как будто есть, что возвращать… На одном званом ужине — приличных дам на такие не приглашают — она изобразила головокружение от духоты и почти потеряла сознание на груди графа, а затем попыталась его поцеловать, ну и все остальное тоже попыталась. Это было фиаско — и весьма унизительное, надо сказать, фиаско. Он не соблазнился. Ни на секунду. А Лала, вообще-то, считала себя неотразимой!

— Я… все это случилось так внезапно, — промямлила она, зябко поджимая пальцы босых ног. Сколько она стоит тут, на холодном полу, два часа, три? В каменном мешке без окон, который граф использует для бесед, не поймешь, сколько времени прошло и что сейчас за стенами тюрьмы, день или ночь. Граф, конечно, устроился с удобствами — к его услугам и письменный стол, и кресло, и кофе, который тут же готовил на маленькой жаровне адъютант. Кофе, кстати, пах одуряюще — Лала, кажется, полжизни бы сейчас отдала за большую кружку кофе с сахаром и сливками.

— Вы просто никогда не любили, граф!

Прозвучало глупо, просто тошнотворно-глупо, Лала и сама это сразу же поняла. Как будто реплика из второсортной пьесы, но то, что хорошо звучало на сцене Оперы, в допросной Тайной полиции звучало до невозможности нелепо. Вот и граф едва заметно поморщился, покачал головой с легким осуждением. Дескать, ну что же вы так, милочка.

— Ладно. Я не знаю? Понятно вам? Довольны? Я не знаю! Северин сказал, что увезет меня, и мы поженимся, и я тут же согласилась!

— Побоялись, что он передумает? — участливо спросил фон Говальц, издевается, мерзавец. — Ну да, счастье надо хватать, пока горячо, вернее, пока оно не одумалось… Вульф, распорядись подать госпоже Кавали кофе. Со сливками и сахаром, как она любит. Если на кухне управления есть булочки или пирог, то тоже несите сюда. Сожалею, дражайшая моя, ваших любимых сладких блинчиков предложить не могу… Признаться, не ожидал, что вы столь доверчивы. Представьте, никто вас не ждал, чтобы умчать замуж, моя дорогая, вас цинично использовали. Некто воспользовался чужим мундиром и, возможно, чужим именем, чтобы убить кайцара. После чего в вас сразу отпала нужда. Скорее всего, этот ваш Северин, кем бы он ни был, рассчитывал, что вас убьет при взрыве, вместе с Его высочеством. Но вы не отвлекайтесь, пейте свой кофе. Пейте и думайте. Поставьте для госпожи Кавали табурет.

Табурет был поставлен. Лала торопливо села, прижала ладони к казенной кружке. Нет, нет. Неправда. Граф ошибается. Наверняка у всего есть какое-то объяснение. Понятно, Рудольф фон Говальц считает Северина виновным в покушении на кайцара, переубедить его невозможно, не стоит и пытаться, так может быть, вместо этого подыграть ему? Хуже-то не будет, куда уж хуже.

— О чем я должна думать? — тоном послушной девочки спросила она.

— Как вы будете жить дальше, после того, как мы вас отпустим.

Лала поперхнулась и закашлялась.

— Как — отпустите? — хрипло спросила она, боясь поверить в такую удачу.

Из Бестиария, как известно, не выходят. Во всяком случае, не на своих ногах. Из Бестиария выносят, и чаще всего сразу на кладбище. Лучше похоронить невиновного, чем отпустить виноватого — так, кажется, любит говорит граф?

— Так — отпустим, — буднично пожал плечами Рудольф фон Говальц. — Мне очевидно, дорогая госпожа Лала, что в этой ситуации вы всего лишь несчастная жертва. Вы ни в чем не виноваты, кроме своей удивительной глупости, так зачем же мне вас держать в тюрьме? И без вас много претендентов на место в камере. А вот и пирог!

Перед Лалой Кавали поставили жестяную тарелку с погнутым краем, но это были сущие мелочи, потому что в миске лежал пирог, мясной пирог, и Лала жадно вгрызлась в его подрумяненный край, забыв в это чудесное мгновение обо всем на свете. Даже о Северине. Тесто было рассыпчатым и свежим, начинка жирной и пряной. Лала торопливо ела, наплевав на манеры, а под конец облизала жирные пальцы.

— Приятно посмотреть на женщину с хорошим аппетитом, да, Вульф?

— Ага, — протянул Вульф, насмешливо глядя на Лалу Кавали. — Еще бы.

Сволочь — с бессильной ненавистью подумала Лала, отодвигая от себя тарелку. Голод, как ни странно, ничуть не утих, наоборот, кажется, она бы три таких куска съела и не заметила. Сволочь, нравятся ему женщины с хорошим аппетитом. А кто выбивал у нее из рук миску с этой отвратительной холодной кашей, которой тут кормят заключенных, да еще смеялся? И голод ладно, ей и голодать приходилось, не сразу на нее кайцар упал, да еще и аккурат между раздвинутых ног. Но Вульф выливал на пол воду из жестяной кружки, и Лала приходила на допросы измученная голодом, жаждой и бессонницей. Должно быть, они рассчитывали, что она сломается и оговорит себя — вот и закроют дело. Любовница кайцара оказалась бахарской террористкой, а может, просто сумасшедшей. Граф придумал бы, как это красиво подать кайцару, чтобы выбить для себя очередной орден. Но она оказалась сильнее, а еще она хитрее. Только бы ей выйти отсюда и найти Северина. Быть такого не может, чтобы он ее бросил. Только не он. Они любят друг друга!

— Так что вы думаете, моя дорогая госпожа Кавали?

— Я… я буду жить тихо, — осторожно нащупывая тропинку на свободу, пообещала Лала.

Граф одобрительно кивнул.

— Продолжайте.

— Я попрошу прощения у кайцара.

Еще один одобрительный кивок. Но видно, что граф ждет от нее еще чего-то и лучше бы ей поскорее догадаться, чего именно он ждет. Давай, Лала, думай…, но от страха думалось плохо и фон Говальц, что б ему пропасть, любезно подсказал:

— А если ваш Северин вас найдет?

— Я немедленно дам вам знать, — подхватила Лала.

Она все что угодно пообещает, только бы выйти отсюда.

— Вот и славно, — отечески улыбнулся ей Рудольф фон Говальц. — Вы допили свой кофе? Отлично. Вульф, пусть госпоже Кавали выдадут какую-нибудь одежду, а то первый же жандарм арестует ее за появление на улице в непристойном виде… Всего доброго, госпожа Кавали, желаю вам удачи, вы свободны.

Когда госпожу Кавали, ошеломленную таким исходом дела, вывели из допросной, Вульф сел на ее место, и, не брезгуя, налил себе кофе прямо в ее кружку.

— Что дальше, господин начальник?

— Дай ей как следует промариноваться, а потом действуй как решили. Про сегодняшнюю ночь не забыл?

Вульф покачал головой — забудешь тут. Забудешь — сразу напомнят.

— Ну, пошел. Работай, — последовало привычное сердечное наставление от графа фон Говальц. — Все нужное я уже велел тебе доставить.

Айзек пошел — а куда деваться.

За ворота Лала вышла без труда, дежурный только взглянул на подписанную графом бумагу и кивнул, поднимая шлагбаум. Глаза слепило до боли, до слез. Она отвыкла от солнечного света, отвыкла от людей, от шума голосов. От запаха уличной еды с лотков разносчиков. Желудок снова требовательно заурчал. Надо было попросить у графа денег, хоть немного, он бы не отказал. Она бы перекусила в какой-нибудь кофейне, наняла экипаж, отправилась домой как будто ничего не случилось. А теперь ей придется идти до своего особняка пешком, потому что денег нет даже на конку. А еще у нее кружилась голова, болели колени, болел бок, плечом было невозможно пошевелить — это все взрыв в Опере, а потом еще Искра, эти мерзавцы пару раз приложили ее Искрой, чтобы она пришла в себя и была разговорчивее. Но не важно, она все вытерпит, все выдержит, потому что Северин не мог этого сделать. Это не он. Ей нужно его найти и услышать, что он не собирался убивать кайцара. Или, хотя бы, что он её любит.

— С дороги! Смотри куда идешь.

Лалу грубо толкнули, так, что она потеряла равновесие и упала.

Зеленщик, спешивший домой после того, как продал свой товар, даже не остановился, чтобы извиниться или помочь ей подняться, ей, великолепной Лале Кавали! Все дело в платье — тут же решила она. В этом уродливом коричневом платье и не менее уродливом чепце она выглядела как старьёвщица. Ну ничего, ей бы только добраться до дома. Она доберется до дома и все будет как раньше. Все будет хорошо. С кайцаром она справится — толстяк Вильгельм сентиментален, он ест у нее из рук. Главное, найти Северина. Но сначала она примет ванну. Как же она хочет принят ванну!

Айзек Вульф шел за Лалой Кавали не особенно и скрываясь — ей сейчас не до него. Он даже закурил, собираясь получить от этой прогулки определение удовольствие. Шел за госпожой Кавали Вульф с двумя целями — во-первых, убедиться, что вчерашняя певичка и любовница кайцара не побежит немедленно к своему Северину. Во-вторых, чтобы в нужный момент изобразить рыцаря, спасающего даму в беде, и подставить госпоже Кавали свое твердое плечо. Рассчитывая, понятно, на ее ответную благодарность, а уж женская благодарность границ не знает. Подходящий момент, по мнению Айзека Вульфа, должен был наступить, когда Лалочка обнаружит, что дом, подаренный кайцаром, ей больше не принадлежит. И то, что в нем, ей тоже больше не принадлежит, ни единой тряпки. Толстяк Вильгельм рвал и метал, когда узнал о том, что певичка ему изменяла, требовал заточить ее в крепость пожизненно. Графу с трудом удалось успокоить Его высочество. Договорились о том, что когда в Лале Кавали не будет нужды и дело о покушении будет раскрыто, ее сошлют подальше. Жаль ее, если уж на то пошло, но глупость, как известно, хуже воровства. Жила бы себе мирно, ублажала толстяка Вильгельма, и все бы было хорошо. Но нет же, захотелось большой и чистой любви, да чтобы со свадьбой и детишками.

— Вульф? Айзек Вульф?

Вульф вздрогнул — его застали врасплох, и кто? Кузен графини Ирины, Макс фон Волошофф. Подкрался, сукин сын, бесшумно, чисто кот.

— Господин фон Волошофф, — Вульф приподнял котелок, ощерился, пытаясь изобразить улыбку, но скулы сводило от злости. — Прогуливаться изволите?

От кузена следовало отделаться и продолжит слежку дальше, но тот словно нарочно остановился рядом, помахивая тростью, не торопясь продолжать свой променад в одиночестве.

— Да, погоды стоят чудные. Завтра парад, так что наслаждаюсь последними минутами безделья.

Наслаждается он… Кузену, может, и есть время наслаждаться, а вот Вульф при исполнении, и ему бы за Лалочкой следить, а не болтать попусту. Лалочка, между тем, споткнулась, видать, ноги не держали, и то сказать, ей бы сейчас в постельке лежать, при взрыве приложило ее неслабо, а они Искрой добавили. Но — сугубо в интересах дела, как говорится, ничего личного.

Кузен Макс же, как специально, терся рядом, а потом и вовсе радостно воскликнул:

— О, а это же Лала Кавали? Вот эта, в коричневом платье. Да? Я отгадал? Вы за ней следите, Вульф? А мы-то гадали, куда она исчезла после взрыва!

Вульф только зубами заскрипел — вы посмотрите, какой наблюдательный выискался. Как бы ему намекнуть, чтобы шел и наблюдал куда-нибудь подальше, в другое место?

— Знаете, — самодовольно похвастался Макс фон Волошоф, — а я благодаря этой даме обзавелся отличной чистокровной кобылой.

Пропади ты пропадом вместе с кобылой — от души пожелал лейб-гвардейцу Вульф.

— И как же случилось с вами это счастье?

— Пари, Вульф, пари. Поспорил с приятелем, что смогу ее соблазнить. Поставил, между прочим, ящик отличного вина.

— Что-что вы сделали? — переспросил Вульф, не веря своим ушам и своему счастью.

Кузен графини взглянул на Айзека с жалостью — дескать, еще молод, а уже проблемы со слухом. Или с головой. Или с головой и со слухом.

— Пари, — терпеливо пояснил Макс — Заключил пари на то, что пересплю с любовницей кайцара. Это было не так уж трудно, крепость быстро сдалась.

— Макс фон Волошофф, вы арестованы, — с огромным наслаждением объявил Вульф, кидая под ноги окурок. — Пройдемте со мной. Сделаем все тихо, или изволите устроить сцену?

2.

В «Диких цветах» Аннелизе понравилось если не с первого дня, то точно со второго, когда их повезли в Оперу. Госпожа Ольга доверила ей вручить букет кайцарин, и Аннелиза впервые почувствовала чужую зависть к своей, обычно ничем не примечательной, особе. Нет сомнений, в тот вечер все девочки хотели оказаться на ее месте. Появиться в императорской ложе, увидеть кайцара и кайцарин, удостоиться улыбки Ее высочества Александры и похвалы госпожи Ольги. Хотели все, но эта удача упала ей в руки тяжестью роз и лилий. Она прекрасно держалась — так сказала госпожа Ольга. Ты прекрасно держалась, Аннелиза, я горжусь тобой. От госпожи Ирины она за всю жизнь не дождалась похвалы, даже самой ничтожной, даже одобрительного кивка не дождалась. Так стоит ли грустить, вспоминая прежние дни в Роузмарке? Не стоит — была убеждена Аннелиза.

Конечно, было непривычно спать в одной комнате с другими девочками, которые шептались и шушукались в темноте. Странным казалось ходить вместе с ними на уроки и в сад, построившись парами. Завтракать, обедать и ужинать в большой столовой, за длинными столами, начиная и заканчивая трапезу по звуку маленького гонга. Непривычно, но Аннелиза старалась привыкнуть. Ради себя и ради одобрения госпожи Ольги. Ради того, чтобы госпожа Ольга, при встрече сказала своей сестре, как она довольна Аннелизой. Какая она чудесна девочка — умная и прилежная. Тогда, может быть, госпожа графиня пожалеет о том, что отдала ее в приют… Хотя, нет. Графиня не пожалеет, Аннелиза всегда была для нее только обузой. Признаваться в этом себе было грустно, хотя Аннелиза уже давно отказалась от надежды завоевать любовь госпожи Ирины. Но зато у нее, кажется, получалось завоевывать расположение других. Например, Анастасии Алексеевны Сулицкой, преподававшей в приюте историю и географию. Она была невысокой, хрупкой на вид, но весьма решительной особой с аккуратным узлом седых волос на затылке. На уроках Анастасии Алексеевны было очень интересно. Она не стояла за кафедрой, а ходила между рядами парт. Увлекшись, жестикулировала, рисуя в воздухе границы стран, континентов, извилистые русла рек. Сегодняшней темой урока была революция в Реции, и карта страны висела на доске и Аннелиза все вглядывалась в ее очертания. Вот столица, Вольск. А где-то рядом, ниже по реке, Велицкое — имение князей Волошских, в котором родились две сестры — Ирина и Ольга. Наверное, это очень тяжело, знать, что где-то там остался твой дом, который тебе больше не принадлежит. Может быть, еще тяжелее, чем совсем не иметь дома.

— Кто из вас сможет назвать причины революции в Реции, барышни?

Аннелиза первой подняла руку, торжествующе оглядев немногих соперниц. Не у всех был собственный учитель и возможность пользоваться библиотекой Роузмарка, но если в Роузмарке учитель считал, что она глупа и неспособна к учебе, то в «Диких цветах» так не считали и хвалили ее за старания.

— Аннелиза, расскажи нам.

— Первая — четыре года неурожая, рост цен на продовольствие, и, как следствие, голод в Реции.

— Но в Реции есть элементали Воды и Земли, как там мог случиться голод, — фыркнула одна из учениц, Юлия.

— В Бахаре есть элементали Огня и Света, как так вышло, что люди тут сидят в темноте и готовят пищу на кострах, как дикари?

Учительница одобрительно кивнула.

— Продолжай, Аннелиза.

— Вторая причина — рост налогов. Третья — Великий царь отказался принимать Народный Пакт, который составил Народный комитет.

— Значит, он был плохим царем — дерзко заметила Юлия, и Аннелиза не удержалась, бросила на девчонку злой взгляд — чего она лезет?

— Юлия, не перебивай, если ты знаешь урок, то, может быть, ответишь сама?

Юлия опустила голову, но перед этим показала Аннелизе язык.

— Юрий Николаевич был хорошим царем, но его обманули! Он верил не тем людям, доверял своим министрам, а они давали ему плохие советы! Когда его привели на казнь, он молился за своих убийц!

— Хорошо, — одобрительно кивнула Анастасия Алексеевна. — Итак, революция свершилась. Великий царь с семьей был казнен. К счастью, его младшему брату, Великому князю Михаилу удалось бежать вместе с семьей в Берецию. Император Береции дал ему убежище в Бахаре. Он признал Михаила Николаевича Великим царем Реции, но так и не оказал ему военной помощи, на которую царь был вправе рассчитывать. Как думаете, девочки, это был хороший или дурной поступок?

Сиротки, хорошенько подумав, признали, что дурной.

— А вы там тоже были, да, госпожа учительница?

— Да, Юлия, я там была, — сухо ответила Анастасия Алексеевна.

— И как он? Как это было?

— Юлия, — зашипела на девчонку Аннелиза. — Ты ведешь себя грубо!

— Ничего, Аннелиза, все хорошо. Юлии интересно — я понимаю ее интерес. Возможно, вам всем будет полезно узнать, как это было.

Учительница вернулась на кафедру, отпила воды из стакана. Промолчала, глядя в окно — за резной решеткой качались листья пальмы.

— Это было страшно, барышни. Мы уходили из своих домов в спешке. Взяв с собой только то, что можно унести в руках. Моя дочь… Моя Катерина пыталась взять с собой кошку. Фру-Фру. Мамочка — говорила она, как же мы бросим Фру-Фру? Мое бедное дитя… Она умерла на корабле, когда мы уже плыли в Бахар. Тогда болело и умирало много детей, мы совсем отчаялись, все мы, но не Александра Михайловна! Она была такой юной, такой же юной, как вы, барышни, но такой храброй, она возвращала нам утраченную веру…

Аннелиза торопливо вытерла глаза — бедная мертвая девочка и бедная Фру-Фру, она, наверное, тоже умерла, от голода или от тоски по маленькой хозяйке.

Все молчали, даже Юлия молчала, а с портрета над доской ласково и кротко смотрела на них кайцарин Александра.

В коридоре раздались шаги, разрушая скорбную тишину. Открылась дверь.

— Барышни, добрый день.

Воспитанницы приюта вскочили со своих мест.

— Добрый день, госпожа Ольга!

Аннелиза смотрела на вошедшую госпожу Ольгу с обожанием, да все смотрели на неё с обожанием. Директриса каждый день заходила в дортуары, чтобы проверить, чисто ли выстираны простыни, есть ли у девочек вода и свежие полотенца. Она пробовала в столовой еду, которую подавали воспитанницам и могла сделать замечание кухаркам, если блюда казались ей недостаточно вкусными. Заходила на уроки, чтобы послушать их ответы. Гордилась ими — и постоянно это повторяла.

На этот раз госпожа Ольга была не одна. За ее спиной стояла невысокая девушка в скромном платье, лицо было скрыто густой вуалью.

— Девочки, я привела в наш приют Кларину. Теперь она ваша новая подруга.

— Здравствуй, Кларина, — дружно ответили девочки.

— Я жду, что вы будете добры к Кларине и поможете ей привыкнуть к новому дому и новым порядкам.

— Да, госпожа Ольга!

— Не волнуйтесь, — заверила директрису Анастасия Алексеевна. — Мы позаботимся о нашей новой воспитаннице. Проходи, милая, садись на любое свободное место.

Девушка неохотно подняла вуаль, сняла шляпку, и самые впечатлительные ахнули — ее лицо было обожжено. Старая кожа уже сошла, а новая казалась неестественно-розовой. Аннелиза, которая столько часов провела у зеркала, злясь на то, что ей не дано красоты ее покровительницы, Ирины фон Говальц, да и вообще никакой не дано, почувствовала, как в ее сердце впервые постучалось сострадание.

— Садись, — подвинулась она, давая новенькое место рядом с собой. — Меня зовут Аннелиза.

Госпожа Ольга одобрительно улыбнулась Аннелизе и та тут же преисполнилась решимости стать для новенькой лучшей подругой. Бедняжке наверняка нужна подруга!

— Продолжаем урок, девочки — учительница постучала указкой по столу. — Итак, незаконно захватив власть в Реции, Народный комитет объявил…

Дортуар, в котором спали старшие девочки, был просторным и прохладным. Обставлен он был довольно скромно, но предполагалось, что воспитанницам и надлежит быть скромными. Скромными, вежливыми и послушными — как подчеркивала госпожа Ольга. Тем самым они докажут кайцарин свое уважение и свою благодарность.

Аннелиза показала новенькой свободную кровать рядом со своей. На сером покрывале уже лежала отглаженная форма для Кларины — синее платье, белый тафтяной передник, на коврике стояли туфли. А рядом, в картонной коробке с изображением белой чайки на фоне грозовых туч, щетка для волос, щетка для одежды, набор для рукоделия. У всех учениц была такая же, и у Аннелизы тоже. Она переложила туда свои маленькие сокровища из прошлой жизни, но не испытывала желания к ним прикасаться. Разве что к бутону от букета кузена Макса. Но Аннелиза боялась трогать его слишком часто. Засушенные лепестки были такими хрупкими!

— Почему тут нарисована чайка? На коробке?

Голос у новенькой был хриплым, как будто и горло себе она тоже обожгла.

— Это личная эмблема кайцарин Александры, нашей покровительницы, — охотно объяснила Аннелиза. — И девиз, видишь? На рециском. «На крыльях веры».

Кларина кивнула.

— Понятно.

— Переодеться можно за ширмой. Принести тебе воды для умывания? Может быть, тебе еще что-то нужно? Могу заплести тебе косу.

Больше всего Аннелизе хотелось спросить у Кларины, откуда она, и что с ней такое приключилось, но это, конечно, будет вопиющей бестактностью. Вряд ли она хочет об этом говорить. На ее месте Аннелиза точно бы не захотела. Вообще бы из комнаты не вышла, с таким-то шрамами.

— Нет, спасибо, мне ничего нужно.

— Ты не стесняйся, если нужна помощь. Здесь все очень добрые. Тебе понравится.

— А тебе нравится? — спросила новенькая, зайдя за ширму.

— Да, — не покривив душой ответила Аннелиза. — Знаешь, я думала, приют — это что-то ужасное, но нет. Только мне не нравится в саду работать. Но тут еще есть пение, танцы…

— Танцы?

— Да. Музыка, танцы. Некоторые девочки рисуют. Еще есть особые занятия — но об этом тебе госпожа Ольга расскажет.

— Уже рассказала.

— И как? — с ревнивым любопытством спросила Аннелиза. — Ты… у тебя есть Искра?

Тут не у всех была Искра, но у многих. И те, кто владел Искрой держались на особицу, поглядывая на других девочек сверху вниз — у Юлии это особенно хорошо получалось, смотреть на других девочек как на пустое место. Каждый день госпожа Ольга уводила их в особый класс, где они учились — а чему учились Аннелиза не знала, ей никто не рассказывал. Ей очень хотелось пойти с ними, очень хотелось тоже быть особенной.

— Нет.

Переодевшись, новенькая вышла из-за ширмы.

— Но госпожа Ольга сказала, надо подождать и попробовать еще раз, потому что я еще слабая после пожара.

— Понятно… Занятия тут начинаются после завтрака и длятся до обеда, потом два часа прогулок и личных дел, и снова уроки. Вечером мы снова гуляем, но можно пойти в библиотеку.

— Звучит не очень весело, — усмехнулась новенькая, и как-то ее усмешка Аннелизу задела.

Ну, может кому и не весело, а она не жалуется. Сколько она себя помнила, она жила в Роузмарке. Даже когда графиня Ирина и Юрий выезжали в столицу, к отцу, она оставалась в поместье. У нее не было друзей, чтобы играть с ними. Не было сверстников, которые могли бы стать друзьями. Юрий был старше, а кроме того, никогда не обращал на нее внимания. Аннелиза сама себе казалась невидимой рядом с ним. Это злило — еще как злило, особенно потому, что Аннелиза в свои четырнадцать уже пережила отчаянную влюбленность в красивого сына графини Ирины, и даже в мечтах уже стала его женой и графиней. Тогда бы госпожа Ирина поняла, что почем. В мечтах Аннелизы Ирина фон Говальц в слезах покидала Роузмарк, а Аннелиза указывала ей на двери, давая понять, что ей тут больше не рады. Отчаявшись хоть как-то привлечь внимание Юрия, Аннелиза пробралась в мастерскую и сломала его игрушки — все эти фигурки, которые он собирал и оживлял. Она ждала, что он придет к ней, отругает, может, даже, накричит — а она накричит на него, и потом что-то случится, что-то важное, после чего они всегда будут вместе. Только все вышло не так, он ни слова не сказал Аннелизе, даже не посмотрел на нее, она вообще его больше не видела. Но сразу после этого госпожа Ирина объявила, что отныне её воспитанием займутся в «Диких цветах». А она-де слагает с себя всякую ответственность за ее дальнейшую судьбу. И до самого отъезда — а это был почти месяц, Аннелиза была заперта в своей комнате. Ей даже в сад запретили выходить.

О своей жизни новенькая рассказывала неохотно. Каждое слово из нее приходилось вытягивать — за завтраком, за обедом, перед сном, во время работы в саду. Родители умерли — жила с родственниками. Нет, они ее не обижали. Нет, она не ходила в школу, денег не было. Немного умеет читать и писать. Помня об одобрительном взгляде госпожи Ольги, Аннелиза взялась помогать новенькой с учебой.

— Красный цвет — границы Новой Реции, — терпеливо объясняла она Кларине, сидя в пустом классе за домашним заданием.

На парте была разложена нарисованная от руки карта, которую следовало раскрасить.

— Синий цвет — старые границы. Земли, которые Новая Реция потеряла.

— Все равно не понимаю…

— Я объясню, это простою

Юлия заглянула в комнату для занятий, крайне нелюбезно фыркнула, глядя на Кларину, страдающую над домашним заданием.

— Спуститесь вниз. Госпожа Ольга просит всех немедленно спуститься вниз.

Внизу, в холле, столпилось с полдюжины Смиренных братьев Искры. Желтые одежды и выбритые головы делали их одинаковыми даже вопреки явным различиям в весе и росте. Выделялся на общем фоне только один. Выделялся алым поясом, жезлом в руке, совершенно белыми бровями и ресницами, и белой же кожей. Под ярким облачением он казался выцветшим до бесцветности. И глаза у него были такие же, блеклые, почти белые. На шепчущихся, испуганных девочек он не обращал внимания, смотрел только на госпожу Ольгу, за спиной которой стояли преподавательницы и прислуга. Стояли в грозовом молчании — Аннелиза даже поежилась, такое молчание живо напоминало ей о Роузмарке и его бессловесных бурях, сопровождающих почти каждый приезд в поместье графа фон Говальца.

— Все здесь? — спросила госпожа Ольга у фру Хелены.

— Да, все.

— Хорошо. Девочки, постройтесь в две шеренги младшие вперед, старшие — назад.

Холл наполнился шагами, перешептыванием, и, наконец, две ровные шеренги замерли в настороженном молчании.

— Благодарю вас, баронесса.

— Я отказалась от титула после смерти мужа.

— Похвальное смирение, — склонил голову бесцветный. — Пред Его очами мы все предстанем без титулов, нагими и скорбящими.

Аннелиза каждое слово запомнила, не про нагих и скорбящих, конечно, а про то, что госпожа Ольга отказалась от титула, и что замужем была, и что муж ее умер. Даже прикинула, кого бы расспросить об этом — но, наверное, некого. Разве что госпожа Ирина навестит сестру, но как к ней подступиться с расспросами? Аннелиза живо представила себе, как та окидывает её ледяным взглядом и произносит что-то вроде: «Такое любопытство вульгарно, не следует интересоваться тем, что тебя не касается, Аннелиза».

Шорох одежды и запах благовоний вкрадчивый, неприятный, отвлек девочку от ее мыслей. Бесцветный прогуливался вдоль шеренги учениц, внимательно вглядываясь в их лица. Аннелиза, почувствовав на себе его взгляд, вздернула подбородок, демонстративно разглядывая изречения, вышитые ученицами и вывешенные на стенах в красивых рамках.

«Скромность — лучшая добродетель», «Красота души — в поступках», «Чрезмерность — враг всего».

— Мое имя — смиреннейший и ничтожнейший брат Яснослав, я младший примас Церкви Святой Искры, — провозгласил бесцветный, и смирения в его голосе не было ни на медный даллен. — Мы узнали, что в этом приюте нет никого, кто наставил бы этих девочек на пути Искры, рассказал им про грех и праведность. И вот я здесь, чтобы спасти их души.

Аннелиза совершенно не понимала, к чему ведет смиренный и ничтожнейший брат Яснослав и как он собирается спасать их души, но на всякий случай переняла выражение лица госпожи Ольги — надменное безразличие.

— Я выслушаю исповеди после того, как сии юницы получат очищающее прикосновение Искры…

— Этого не будет, — перебила говорящего госпожа Ольга. — Особым указом кайцара приют «Дикие цветы» являются личной собственностью кайцарин, освобожден от налогов, податей и все религиозные обряды тут проводятся только с согласия Александры Михайловны.

— Вы будете препятствовать спасению этих душ? — осведомился брат Яснослав.

Улыбка госпожи Ольги была не столько ответом, сколько оскорблением, и смиренный брат это почувствовал. Нахмурился, еще раз оглядел стоящих перед ним девочек.

— Их души взывают к Искре, — объявил он. — Я слышу это!

— А теперь послушайте меня. Вы должны уйти. Немедленно. Сначала разрешение кайцарин — потом проповеди. Но, к слову сказать, если кто-то из наших воспитанниц действительно испытывает непреодолимое желание поклоняться святой Искре, они могут это делать свободно. Никто препятствовать им в этом не будет. Барышни! Кто-то из вас чувствует в себе потребность изучать постулаты святого Фарадея, поклоняться Искре, вносить свою лепту в Вечное Вращение?

Ученицы молчали, испуганно опускали глаза, и, кажется, старались даже не дышать. Аннелиза так точно боялась дышать, чтобы брат Яснослав не решил, будто она взывает к Искре. Она совсем не взывала.

Неподалеку от Роузмарка стояла маленькая уютная церковь, священник — отец Николай — веселый добродушный старик, проводил там службы и ухаживал за кладбищем. Щедротами графини Ирины в окна церкви были вставлены витражи, а ее семейство занимало почетные первые скамьи. Аннелизе нравилось ходить туда. Она не то чтобы пылко верила в Создателя и Слово, но на проповедях отца Николая было уютно и покойно, и она послушно делала все, что от нее требовалось. В семь лет трижды произнесла молитву Отрицания и молитву Принятия. К празднику Восхождения помогала госпоже Ирине делать украшения для алтаря. Но в этом году графиня в столице, а она, Аннелиза, в приюте — кто же украсит церковь? Если она сделает украшения, можно ли будет отослать их отцу Николаю? Вот кого она бы с радостью увидела здесь, а не этого смиренного брата со злыми глазами.

— Юлия, кажется, ты говорила, что твои родители поклонялись Искре?

Юлия, наверняка носившая до обращения какое-нибудь варварское имя — Ясмин, Низа или Рахум, неохотно кивнула.

— Да, госпожа Ольга.

— Вот и славно, будет правильно и праведно, если ты последуешь их примеру. Ну вот, брат мой, ваше сердце вас не обмануло и ваши сети уловили душу, жаждущую спасения.

— Святой Фарадей рад любому улову, — кисло улыбнулся бесцветный. — А что с этой девушкой?

В какую-то секунду сердце Аннелизы остановилось, ей показалось, что жезл смиренного брата указывает на нее, но нет, он указывал на Кларину, стоявшую рядом с ней.

— Бедное дитя, она пережила пожар, — сухо ответила госпожа Ольга.

— Несомненно, это была кара за ее грехи. Выйди вперед, дщерь. Прими очищение Искрой.

— Кларина, оставайся на своем месте! Вы не можете распоряжаться в моем приюте!

— Тогда мы уведем ее силой, — пожал плечами брат Яснослав. — Ее и всех остальных, на кого по недосмотру Создателя снизошла Искра. Им всем место в Храме. Вы не сможете нам помешать.

— О, поверьте, могу и помешаю!

Кларина сделала шаг вперед, сквозь распавшуюся шеренгу испуганных девочек, на всякий случай попятившихся от нее.

— Не нужно. Я готова.

Какая Кларина смелая, восхитилась Аннелиза. Она бы так не смогла. Говорят, принимать Искру очень больно, если только она сама не снизошла на тебя. Тогда не больно, тогда даже приятно.

— Ты готова принять Искру?

— Готова, — кивнула Кларина.

— Протяни руку.

Все девочки с тревогой смотрели, как на раскрытую ладонь ложится жезл, как вспыхивает святая Искра, как у новенькой подкашиваются ноги, и она падает без сознания.

Анастасия Алексеевна тут же бросилась к девушке, заботливо уложила ее голову себе на плечо, гладя по коротким волосам.

— Бедняжка… Вы довольны? Вы едва ее не убили!

— Искра очистила ее от греха и возродила к новой жизни, — возразил брат Яснослав. — Все должны быть очищены от греха!

— Уходите, — приказала госпожа Ольга.

Она была бледна, белее кружева на ее платье, бледна, но не напугана.

— Кайцарин узнает о случившемся, обещаю вам. Я пыталась быть вежливой из уважения к Святой Искре, но когда гость ведет себя грубо, его выставляют прочь!

Стрекот в воздухе заставил Аннелизу завертеть головой, ища источник звука. Цикада госпожи Ольги, взлетевшая с ее плеча, принялась кружить вокруг лица смиренного брата.

Он небрежно отмахнулся от механического насекомого.

— Скверна! Вы этим собираетесь напугать меня? Этим остановить?

— Нет, смиренный брат, — послышался голос от двери. — Этим. Оглянитесь.

Оранжевые попятились, пропуская внутрь мужчину, одетого, словно для бала, в черный фрак, белый жилет, маску и белый шелковый плащ. За его спиной стояли гвардейцы, и Аннелиза принялась жадно выискивать среди голубых мундиров кузена Макса — а вдруг и он тут?

— Господин фон Эвлинг, слов нет, как я рада вас видеть!

— А я рад, что не опоздал, госпожа Ольга. Было очень предусмотрительно с вашей стороны отправить посланника сразу же, как эти господа пожаловали в приют. Итак, смиренный брат, вы, кажется, уходите?

— Искра должна принадлежать Храму! Только ему!

Франц фон Эвлинг поднял левую руку и стянул с нее перчатку. Неторопливо, явно наслаждаясь моментом. Блеснул холодный металл, собранный в идеальное подобие кисти руки. Согнулись и разогнулись пальцы у лица брата Яснослава.

— Я могу забрать твою Искру. Прямо сейчас. Хочешь, освобожу тебя от этого бремени?

— Святой Фарадей да проклянет тебя!

— Уходите. Уходите и не возвращайтесь. Или я наведаюсь в Храм.

Смиренный брат Яснослав отшатнулся, глядя на фон Эвлинга с ненавистью.

— Хорошо! Мы уходим из этого гнезда ереси!

— Верное решение.

Франц фон Эвлинг вернул перчатку на место.

— Из-за этого недоразумения я опоздаю на праздник. Но коли уж я здесь, госпожа Ольга, покажите мне вашу мастерскую. Хочу взглянуть на достижения наших девочек.

— Ах, милая, — причитала над Клариной госпожа Сулицкая, не обращая внимания на то, что творилось в холле. — Как же так…

Как? Она могла бы рассказать, как. «Иди», — приказал ей голос в голове, и она послушно шагнула к страшному человеку в оранжевых одеждах. «Не бойся», — и она протянула ладонь.

Сама Кларо никогда бы на это не решилась, в брате Яснославе было что-то, внушающее инстинктивный ужас. От него хотелось убежать, спрятаться. А еще этот его необычный цвет кожи… Кларо тут же вспомнила разговоры о Братьях. Говорили, что они не могут жить без Искры. Вызывают ее снова и снова, пока не погибают от того, что она сжигает их изнутри… А потом, когда Искра упала на ее ладонь, как будто рухнули стены, и Кларина оказалась не здесь, не в приюте, а в другом месте. Прекрасном. Сказочном.

Она стояла под бирюзовыми небесами. Ввысь стремились белые башни. Сквозь их сияющую белизну пульсировали алые огни. Подул ветер, и дерево, возле которого стояла Кларо, осыпало ее пурпурными лепестками. Бывшая «крыска» поймала один, зажала в кулаке, а когда разжала пальцы, увидела на ладони камешек-слезу, в рубиновой глубине которого таился черный огонь. Камешек вздрогнул, зашевелился, превратился в светляка и улетел прочь.

— Где я?

— В моих воспоминаниях.

Рядом с ней стоял мужчина. Был он выше всех, кого Кларина видела, настоящий гигант. Кожа у него была цвета сумаха, волосы красные, а глаза желтые. Белой дымкой окутывало его тело одеянии, сотканное, как показалось Кларо, из тумана.

— Это Тохам, смертная. Тохам в его величии и славе.

— Это так…

Кларо попыталась подобрать верное слово — и не смогла. Красиво? Это больше, чем красиво. Впечатляюще? Тохам не просто впечатлял. Он подавлял своим великолепием. Глядя на сияющую белую башню над водопадам, вода в котором казалась расплавленным золотом, Кларо остро почувствовала свое ничтожество. И желание навсегда остаться здесь, в этом мире, где даже воздух пах так сладко, так непривычно, что хочется дышат и дышать, пока не закружится голова…

— Так было, — с горечью ответил ее спутник. — Было, маленькая смертная. А теперь тебе пора возвращаться. И мне.

— Но я не хочу, — запротестовала Кларо. — Пожалуйста, давай останемся.

— Возвращайся, — приказал ее спутник. — Если смотреть на Тохам слишком долго, ты не захочешь видеть что-то иное.

— Подожди… Это же ты, да? Это ты был в Опере? Тебя я видела в больнице? Ты… — Кларина чуть не сказала — ты убил Каро, но немыслимо было вспоминать о смерти тут, в этом волшебном месте. — Ты говоришь со мной в моей голове? Зачем ты заставил меня подойти к этому ужасному брату Паулю? Чтобы я это увидела?

— Не спрашивай ни о чем. Возвращайся. Я приказываю.

Он лишь коснулся ее, слегка коснулся, и она тут же вернулась. Открыла глаза, закашлялась — в носу стоял резкий запах ароматических солей, которыми Анастасия Алексеевна приводила ее в чувство. Из глаз полились слезы — нет, нет, она не хочет возвращаться. Пожалуйста, нет…

— Ох, милая, — вздохнула госпожа Сулицкая. — Досталось же тебе. Но они ушли, все закончилось. Пойдем, тебе надо лечь, и холодный компресс тоже не помешает, ты вся горишь!

3.

Дорогое начальство, чтоб ему не хворать, позаботилось о том, чтобы Айзек Вульф выглядел прилично. По приказу фон Говальца, Вульфу был доставлен фрак, белый жилет, сорочка, панталоны, шелковый цилиндр, трость и все остальное-прочее, самое дорогое. Все это, от галстука до шелковых носков, ждало его в картонных коробках, кокетливо перевязанных голубыми лентами, и честное слово, Айзек испугался, представив, что все это ему предстоит на себя надеть. Не его это — притворяться кем-то вроде кузена Макса, скучающего сейчас в казематах Бестиария. Вот если надо втереться в доверие к каким-нибудь завсегдатаям столичных кабаков, контрабандистам, ворам и сутенерам, это он может, это запросто. С ними он как свой. Но на все его возражения Рудольф фон Говальц только улыбнулся, по-волчьи показав зубы, так что Вульф понятливо щелкну каблуками и пообещал не подвести. Начальству виднее.

Пропуском на тайную вечеринку служила монетка с секретом. Серебряный рихсталлен с хитрым механизмом: если надавить на ребро монеты, то она распадалась на отдельные кольца и превращалась в сферу, символ Механического корпуса. Дорого и совершенно бессмысленно, как по мнению Вульфа, учитывая, что серебряный рихсталлен –или сто талленов — это его жалование за месяц службы. От Вульфа требовалось быть сосредоточенным и, так сказать, настороже, а хотелось совершенно по-стариковски ворчать о том, куда мир катится, глядя на свое разряженное отражение в зеркале. А ему еще и тридцати нет. Хотя, может и есть, свое летоисчисление Вульф вел весьма приблизительно. Когда его взяли в приют, ему было шесть или семь лет — в его личном деле так было написано: мальчик, шести или семи лет, рост, вес… веса тогда в нем наблюдался существенный недостаток, что и говорить. Во всех остальных графах стоял прочерк. Отец — прочерк, мать — прочерк. Даже имя — прочерк. Имя ему придумали монашки. А теперь посмотрите на него… Вульф нахлобучил на голову цилиндр.

Вот в таком вот мрачном настроении агент Тайной полиции, помахивая тростью и чувствуя себя едва ли не шутом, дошёл до площади и нанял экипаж (слава богу за счет Тайной полиции, он удавился бы от жадности). Экипаж повез его к пристани, где, показав монету, он должен был получить лодку и лодочника. Пока что ничем тайным тут не пахло, на пристани, несмотря на позднее время, было многолюдно. В основном грузчики и мелкие торговцы, спешившие первыми перекупить товар прямо с лодок, чтобы утром принести его на рынок. Но среди местных, одетых либо с вопиющей бедностью, либо с кричащей роскошью (такой же настоящей, как рубин размером с кулак, который Айзеку ту же предложил уличный мальчишка, и всего-то за один рихсталлен), мелькали белые перчатки, черные полумаски и синий подбой черных плащей. На Вульфе красовался такой же плащ, заколотый золотой булавкой. Что там говорится про корову и седло?

— А если поймут, что я не они? — осторожно поинтересовался Айзек у начальства.

Осторожно — потому что такие вопросы начальство очень не любило.

Граф хмыкнул.

— Даже если поймут… Ради Создателя, Вульф, ты еще не понял? Любой, у кого есть деньги и связи может попасть на эту вечеринку. Ладно, не просто деньги — большие деньги. Вопиюще большие. Господа Механисты очень любят хвастаться своим уникальным положением и напускать таинственности. На самом деле ничего таинственного нет. Просто кутеж– но дорогой кутеж. Пускают первокурсникам и приглашенным гостям пыль в глаза.

— Почему тогда не в Корпусе?

— У них в этом году шестнадцать новичков, желторотых мальчишек, которые еще толком ничего не умеют, только Искру вызывать. Случись что, здание Корпуса заново отстраивать придется, был уже прецедент. А так, все в одном месте, все под присмотром. Кроме того, в Корпусе есть много такого, чего гостям не покажешь.

— А правда, — осмелился спросить Айзек, снедаемый любопытством сверх приличия, — что там у них бабы механические? Прямо как живые, только лучше? И каждую можно того-этого?

Господин граф изволил долго смеяться, а отсмеявшись, погрозил своему лучшему агенту пальцем.

— Закончится вся эта карусель с парадом, возьми выходной и прогуляйся до борделя, Вульф. Мысли у тебя в интересную сторону пошли. И, нет, ни одной механической бабы я в жизни не видел, так что все это досужие слухи. Будь это правдой, я бы на такой женился не раздумывая.

Барка, к которой подплывали лодки, медленно двигалась вниз по течению. Вульф взобрался на борт следом за еще одним гостем, любезно пропустив того вперед. Правда, руководствовался он вовсе не законами вежливости — просто не хотелось облажаться на первой же минуте задания. А так он посмотрит, куда идти, что делать. Раздражала его эта атмосфера нарочитой, театральной какой-то таинственности — карнавальные полумаски, монеты-пропуска. А лодки подвозили и подвозили гостей, по одному, по двое. Тыкались, как прикормленные рыбешки к борту барки, и шустро возвращаются обратно, к пристани. Вокруг только вода, и, хотя вид с барки открывался великолепный, а на реке было прохладнее, чем на берегу, Вульф чувствовал себя неуютно. Чувствовал себя запертым в клетке. Но, приходилось признать, клетка была роскошной. Цветочные гирлянды, каскады белых орхидей, шелковый тент с золотым кистями. Гуляли господа Механисты с размахом.

Тот, кого Айзек так любезно пропустил вперед, подошел к двум мужчинам, стоящим у входа в шатер. Плащи на них были белыми, и это, должно быть, что-то значило, вот только Вульф понятия не имел, что именно. Но повторил за гостем все в точности. Подошел, поклонился, протянул монетку, получил ответный поклон, и вот слуга отодвинул шелковый полог, пропуская Вульфа внутрь, а другой слуга тут же предложил ему напитки на выбор. Вульф, не глядя, взял бокал и отошел в сторону, чтобы перевести дух. Надо бы, подумал он, найти в толпе Юрия фон Говалца и приглядеть за сынком начальства. Просто так, по личной, так сказать, инициативе. Граф может и попросил бы его об этом сам, да отбыл по срочным делам. Айзек даже не успел доложить об аресте кузена Макса. Ну да этот красавец пусть посидит за решеткой до утра — сговорчивее будет. Не то чтобы Вульфа ничуть не тревожила легкость, с которой хлыщ во всем признался, но прямо сейчас он об этом думать не будет. Может, кузен графини просто глуп, допустил Вульф, и эта мысль была ему очень приятна. Бывает и такое, заговорщики не всегда умны, иначе бы все заговоры удавались.

Два больших глотка выдержанного бренди помогли Вульфу прочистить мозги и справиться с волнением — ему ли волноваться? Он в Тайной полиции служит с девятнадцати лет, с самых низов начинал и видел всякое. Но все равно хорошо, подумал Вульф, что маска скрывает его лицо. Что ни говори, а для всего вот этого он рожей не вышел. Посмотришь на него, и сазу понятно, родословную он ведет прямо с себя. Никакого гордого ствола, уходящих в землю мощных корней и раскидистых веток генеалогического древа тут нет, скорее, имеется ободранный крапивный куст. Искра на него не снизошла, так что пробивался в жизни другими талантами. Да даже если бы снизошла — что с того, все к лучшему, иначе вертел бы сейчас в храме молитвенный барабан. Хотя до экзаменов в Механический корпус допускали всех, у кого есть дар Искры, но кроме дара требовались и другое — знание свойств металлов и камней, истории Империи, еще Тьма знает, что. И откуда мальчишке из трущоб это знать? А Искра, как слышал Вулф, зовет и тянет, вот и идут те, кому не светит Механический корпус, в Церковь Искры Божьей. Смиренных братьев становится все больше, они уже перебрались через океан в Метрополию, а Механистов по-прежнему мало и каждый не то что на вес золота, а на вес бахарских рубинов. И что с того, что в каждом Механисте есть чутка бахарской крови? Да, сходила Искра только на полукровок, вот ведь конфуз какой, чистая имперская кровь ее не устраивала. Выучится в Корпусе графенок, и сможет уехать хоть ко двору императора и его там примут с распростертыми объятиями.

— Закуски, господин?

Слуга почтительно предложил Вульфу содержимое подноса. Второй тут же поспешил принять опустевший бокал и вложить ему в руку другой, полный. Вульф ухмыльнулся, чувствуя себя весьма важной персоной. Спасибо графу фон Говальц. Мог бы и в трущобы отправить, заговорщиков ловить. А он их ловит в приятной обстановке, употребляя отличные напитки. Главное — не увлекаться. Напитками. Да и обстановкой тоже.

Между тем, все, кого ожидали, должно быть, прибыли, потому что на невысокую сцену поднялся мужчина в белом плаще.

— Господа студиозы! Господа, внимание! Прежде всего, давайте поаплодируем нашим первокурсникам. Присягу они принесут только завтра, но это лишь формальность, вы — часть Корпуса уже с момента зачисления.

Поаплодировали, и Вульф стал аккуратно протискиваться к группе молодых людей, принимающих аплодисменты. Память на лица него была отличная, так что Юрия фон Говальца он сразу в толпе вычислил — по росту, развороту плеч, сходству с графом. Сходство с графиней было не таким явным, но это до тех пор, пока не посмотришь ему в глаза. Мальчишка громко смеялся и настроение у него было отличное. Интересно, сколько он уже выпил? Ну, сколько бы ни выпил, маменька вряд ли одобрит.

— За новый первый курс!

— За первый курс!

Звон бокалов.

— За Фарадея, нашего святого покровителя!

— За святого Фарадея!

Вульф драл глотку вместе со всеми и даже получал удовольствие от происходящего.

— За императора!

Надо же, какой патриотизм — умилился Айзек. Император на почетном третьем месте, после первого курса и святого Фарадея. А Его высочество кайцар на каком? Пятом, или, может, десятом?

— А теперь, господа, традиционный подарок первому курсу от пятого!

Под смех и аплодисменты хозяев и гостей вечеринки, слуги внесли огромное блюдо, на котором находилось нечто, накрытое грудой вышитых покрывал. Блюдо поставили на сцену. Заиграла музыка, покрывала зашевелились, стекли вниз одно за другим разноцветными волнами, и, из-под них, извиваясь, поднялась танцовщица. Ее одежду составляло только невероятное количество золотых украшений — и ни тряпицы ткани. Эффект был сногсшибательный. Наготы, как таковой было мало, можно было разглядеть во всех подробностях только смуглые плечи, стройные сильные ноги и узкую полоску живота. Но воображение тут же услужливо нарисовало все остальное, все, что скрыто под этими ожерельями, браслетами, поясами, гривой черных кудрей, источавших тяжелый и терпкий аромат масел.

— Аша! Аша! Танцуй!

Молодежь бесновалась от восторга, те, кто постарше, одобрительно улыбались. Вульф заинтересованно присвистнул и подошел поближе. Так вот какая она, Аша Джайн — он слышал о ней, а кто не слышал? Бахарка была самой дорогой танцовщицей столицы, а значит, и всей колонии, и раз уж выпала удача посмотреть на то, как она танцует, Вульф не собирался пропускать это зрелище.

Улыбнувшись, Аша начала двигаться. Медленно, даже лениво, дразня зрителей этой своей неторопливостью. Не подстраиваясь под музыку, но позволяя музыке подстроиться под себя, обвиться вокруг ее тела ласковой змеей. Скользнуть от ее смуглых бедер к сердцу каждого присутствующего и начать медленно душить желаниями, которым так и суждено остаться неисполненными.

Вульф не без труда, но все же стряхнул охватившее его чувственное оцепенение — да что с ним такое, он что, танцев не видел? В столице полно мест, где можно не только посмотреть на танцовщиц, но и за дополнительную плату потом потрогать. Эта такая же, только у него нет денег, чтобы её купить. А раз так, лучше ему вспомнить о деле — Рудольф фон Говальц отправил его смотреть и слушать. Правда, пока что все разговоры, которые до него доносились, касались выпивки, экзаменов, завтрашнего парада и присяги. Очень умиротворяюще, но не стоит забывать, что кто-то из присутствующих, возможно, устроил взрыв в Опере вместе с «кузеном Максом». Они, конечно, его допросят и все узнают, но рассчитывать только на лейб-гвардейца не следует. Честное слово, Вульф никак не мог представить его во главе заговора. Нет, должен быть кто-то умнее. Умнее, изворотливее, а значит, опаснее.

— Хороша, правда? — мужчина в маске, неразличимый среди прочих мужчин в масках, дружелюбно улыбнулся Вульфу. — Такого сокровища в Метрополии нет.

В Метрополии много чего нет — хмыкнул про себя Вульф. Например, нет там отвратительно-долгого сезона дождей и невыносимой духоты. Нет такого количества ядовитых тварей, готовых ужалить, укусить, заползти под кожу. Но да, Аши Джайн у Метрополии тоже нет, так же как бахарских рубинов и Механистов. Император с каждым годом требовал все больше, еще больше рубинов и Механистов, но это он не видел танец бахарской девчонки, не видел, как золотые цепочки взлетают в воздух, когда та вертит бедрами. Увидел бы — оценил и это сокровище.

— Очень хороша, — согласился он. — Но для нас только лучшее, так?

Собеседник одобрительно улыбнулся.

— Император понимает, что деньги, потраченные на Корпус, не траты — а выгодное вложение.

Какая интересная точка зрения! Смуглые ноги танцовщицы сразу стали волновать Вульфа куда меньше, чем его случайный собеседник.

— Которое окупится сторицей, — подхватил агент тайной полиции, и, кажется, сразу же взял верную ноту.

— Как только начнется война. В первый же ее день.

Еще интереснее… Любопытно, фон Говальц в курсе, что император осыпает Корпус деньгами и планирует новую войну с участием Механистов? А кайцар? Но, между тем, собеседник ждал от него ответной реплики, а Вульф, как назло, ничего не мог придумать и злился. Но тут, очень вовремя, закончилась музыка и танцовщица замерла в эффектной позе, стоя на оной ноге, согнутой в колене, прогнувшись в спине, раскинув руки. Маленькая ступня была выкрашена в ярко-красный и это было очень… эффектно.

— Выпьем за прекрасное, — предложил он собеседнику, и тот понимающе улыбнулся.

— За прекрасное. Увы, теперь я долго его не увижу. На следующей неделе я отбываю в Метрополию на «Императрице Виктории».

Незнакомец совершенно откровенно хвастался и Вульф тут же ему подыграл, изобразив должное восхищение!

— На «Императрице Виктории»!

Цеппелин за шестьдесят часов преодолевал расстояние между Бахаром и Берецией. Его брат-близнец «Слава императора», преодолевал такой же путь в обратную сторону за семьдесят два часа. Айзек никогда не был внутри гондолы, но слышал, что спальные места, ресторан и салоны устроены с невероятной роскошью и удобствами.

— Да, — скромно подтвердил собеседник Вульфа. — А вы, милостивый государь, не планируете посетить Метрополию?

— Обязательно, — отозвался Вульф, стараясь улыбаться, а не скалиться. — Непременно!

На танцовщицу накинули плащ и увели, хотя разгоряченная толпа требовала продолжения. Ну да, хорошенького понемножку. Слуги дождавшись кивка от распорядителя, одновременно дернули за шнуры, и крыша шелкового шатра упала, открыв вид на бездонное звездное небо.

— Подарок первому курсу от четвертого!

Ну, подумал Вульф, если это будет еще одна танцовщица, или даже две, вечер определенно ему понравится. И вообще, хорошая традиция, такие вот вечеринки, вот бы им в Бестиарии подобное завести.

Слуги появились с деревянными ящиками в руках, дюжина молодых людей в масках, видимо, тот самый четвертый курс, отделились от толпы, чтобы открыть их. Вульфа, понятно, любопытство живьем ело. Оказалось, внутри сидели птицы. Птицы, чье оперение было выполнено из стали, клювы блестели позолотой, а в глазницах поблескивали драгоценные камни. Как только они попадали в руки к Механистам, то сразу оживали, вертели головой, расправляли крылья. Вели себя как живые. Почти как живые — отметил дотошно Вульф. Почти. Но, конечно, это впечатляло. Птицы вспорхнули в небо, рванули вверх, как будто радуясь свободе, но что могут знать о свободе эти пружины и шестеренки в теле из стали, управляемые волей Механистов? Потом, не прерывая полета, выстроились в круг… Это был настоящий танец, и, несмотря на свою классовую, можно сказать, нелюбовь к Механистам, Вульф был поражен. Да, сейчас это всего лишь эффектное зрелище, хозяева праздника тешат свое самолюбие, но понятно, почему император каждый год требует новых и новых Механистов для Беции. А кайцар Вильгельм при каждом случае заявляет, что пока у него есть Механисты, Бахар неуязвим. Размышляя об этом, Вульф чуть не пропустил главное. Танец механических птиц завершился. Птицы взорвались в воздухе, взорвались одновременно, и, пока их останки падали в воду, в небе вспыхивали и гасли огни фейерверков, сложившихся в эмблему Корпуса.

— Восхитительно, — выдохнул собеседник Вульфа. — Как эффектно… О, нет, смотрите, это еще не все! Что это? Как любопытно!

Действительно, не все, и действительно, любопытно было всем. Среди огней фейерверка появилось нечто, сияющее так ярко, что у Вульфа заломило виски. Оно металось, ловя в себя искры, которые не гасли, как им положено, а наоборот, росли и крепли, наливались светом. А затем они упали вниз, сияющим дождем, и люди, заворожённые, любовались этим зрелищем, пока кто-то не закричал от боли — сияние жгло глаза.

— Не смотрите, — закричал Айзек, отворачиваясь, прикрывая лицо рукой. — Отвернитесь!

Кто-то его толкнул. И опять. И снова. Он пошатнулся и чуть не упал, и думал уже только об одном — спасаться, прыгать в воду пока его не затоптали. Если он прыгнет за борт, то сможет добраться вплавь до берега. Запахло дымом — кто-то перевернул стол, упала на пол и разбилась масляная лампа. Огонь вспыхнул в одну секунду, вгрызся в край скатерти, перепрыгнул на соседний стол, брезгливо обходя фарфор, ища что поаппетитнее. Приноравливаясь, лизнул чей-то ботинок. К крикам ужаса прибавились крики боли, а огромные сияющие капли смертоносного дождя падали и падали с неба, ослепляя тех, кто не успел отвести глаза.

Глава 5. Дела паучьи

1.

Ночь наползла на город и тут же напоролась на светло и чисто засиявший шпиль-накопитель Храма Искры. Тут же, по цепочке, один за другим загорелись фонари на главном проспекте. Вспыхнули витрины модных магазинов, окна ресторанов и фешенебельных гостиниц. Благословенная Искра бескорыстно делилась с ними силой святого Фарадея, принимая в ответ всего-то лишь щедрые пожертвования. До поздней ночи, пользуясь прохладой, прогуливались по проспекту те, кто любил ругать бахарскую духоту, вспоминая, как чист и прохладен воздух в Береции, благородно забывая об угольной взвеси над её городами. Рудольф фон Говальц таких разговоров не любил, тоской по далекой отчизне не страдал, и вернуться в Берецию не стремился. Да и в Береции не слишком любили тех, кто возвращался из колоний, да еще возвращался разбогатевшим. Чужое благополучие колет глаза. Супруга была с ним согласна – редкий случай, но мотивы графини были понятны. Ей, рецийской аристократке старой крови, было унизительно появиться в Береции женой какого-то Дольфа Гольца. Еще унизительнее было понимать, что ей ещё повезло. Всё могло бы закончиться куда хуже. Не все успели сбежать после революции, не для всех нашлось место на кораблях – император вовсе не был заинтересован в том, чтобы рецийцы наводнили его колонии. Так можно проснуться, и обнаружит, что колонии больше не твои. Так что сегодня в Вальде полно аристократок, подрабатывающих швеями, гувернантками, а то и танцовщицами в кабаках. Принципы быстро сдаются голоду и холоду. Друге дело – Юрий. Юрия ждала блестящая судьба – Механисты в Береции на особом положении, и никого не волновало, насколько чистая у них кровь.

Во дворце тоже не любили рано ложиться, во всяком случае, на половине кайцара. Обычно там играли в карты до поздней ночи, если, конечно, толстяк Вильгельм не уходил к любовнице. Рудольф фон Говальц понятия не имел, как собирался провести этот вечер Его высочество, раз уж пока что он остался без метрессы, но отправил адъютанта с запиской: нижайше прошу оказать милость, и прочая, прочая, созвать малый Совет. Глава Тайной полиции надеялся, что Его высочество прислушается к его просьбе, иначе придется настаивать. Настаивать с кайцаром было делом опасным. Толстяк Вильгельм, при всем его кажущемся благодушии, был капризен, как ребенок, и придворные это знали, стараясь не попадаться на глаза кайцару, ежели он был в дурном настроении. Те же придворные, стило фон Говальцу войти во дворец, кланялись и торопливо убирались с его пути, чтобы в свое удовольствие шипеть в спину. И редко кто из попавшихся навстречу, отказывал себе в удовольствии бросить многозначительный взгляд на красную папку, которую нес Рудольф фон Говальц. Папка прямо-таки кричала – для тех, разумеется, кто умел прислушиваться– что случилось нечто важное, раз уж граф в дворце не с утра, когда кайцар принимал доклады между бритьем и завтраком, а поздним вечером. Узнать, что в папке, конечно же, не представлялось возможным, но кто мешает строить предположения? Вот они и строили. А, между тем, начальнику Тайной полиции папка жгла пальцы. В папке лежал доклад, в котором говорилось что Амрит, старший сын наваба Сумари, был найден мертвым. И ладно бы принц умер в своей постели от старости, или, например, от болезни. Так нет же. Его нашли в подвале заброшенного дома, с перерезанным горлом. Фамильный перстень и бумажник с банковскими билетами намекали на то, что в тот подвал его не заманили ради ограбления. На что-то необъяснимое и пугающее намекали его глаза – радужка и зрачок были лишены естественного цвета, словно выцвели, вокруг глаз кожа была почерневшей, обожжённой. Два мертвых тела у алтаря намекали на то, что в подвале проходил какой-то ритуал. Все эти намеки фон Говальцу не нравились, ритуалы, как и фанатиков, он не любил, Тьма знает, чего от них ждать. А, между тем, в Бахаре они росли как грибы после дождя, атмосфера способствовала. Старые боги – Великая Мать и пять ее небесных Супругов снисходительно взирали на рождение все новых и новых божков и богинь, а каждому из них требовался свой храм и свой жрец. Императоры одно время пытались как-то контролировать это, но потом вынуждены были отступить.

Опознание двух тел у алтаря радости тоже не принесло. Один был проигравшимся в пух и прах сыном одного из крупных промышленников Бахара, паршивая овца в семье, но все же единственный сын и наследник. Второй – сын генерал-губернатора соседней провинции. Совсем мальчишка, не замеченный ровным счетом ни в чем паскудном.

- Ваша милость!

Адъютант, поспешивший выйти ему навстречу, встал навытяжку, щелкнул каблуками.

– Его высочество ждет вас для аудиенции в Голубом кабинете. Позвольте вас проводить.

- Следую за вами, - кивнул фон Говальц.

Можно подумать, он не знает дороги.

Не к добру эта торжественная встреча. Что-то происходит – вот о чём думал фон Говальц, подходя к дверям Голубого кабинета, и то, что ему назначили аудиенцию именно здесь, а не в покоях кайцара, тоже наводило на размышления. Толстяк Вильгельм терпеть не мог свой рабочий кабинет. Терпеть не мог шкафы с книгами, которые Вильгельм никогда не читал, карты, в которых Вильгельм не разбирался, портреты его предшественников, некоторые из которых были довольно известными личностями и многое сделали для Империи – то есть доили Бахар как бодливую, но молочную корову. Сам кайцар Вильгельм был известен только тем, что являлся кузеном императора. Ну и в разведении карпов и производстве наливок знал толк. Так что да, что-то происходит, и у Рудольфа фон Говальца, вернее, у Дольфа Гольца от дурного предчувствия многозначительно дёргалась жилка под левым глазом.

Адъютант открыл двери, еще раз молодцевато щёлкнул каблуками, пропуская начальника Тайной полиции в кабинет. Его, очевидно, ждали там с большим нетерпением. Вильгельм восседал во главе стола, в мундире, застегнутом на все пуговицы, багровеющий надутыми щеками. Рядом с ним сидела кайцарин Александра, и граф, не смотря на все свое самообладание, не смог скрыть удивления. Не то чтобы прежде Александра Михайловна не интересовалась политикой. Интересовалась, конечно, но ей никто не позволял в нее лезть. Так что же изменилось?

По обе стороны от правящей четы сидели министр финансов и министр внутренних дел, два ядовитых паука, которые, впрочем, дело свое знали, так что во внутренней кухне Бахара царил определенный порядок, который до сегодняшнего дня всех устраивал. Пока кто-то не плюнул в суп.

- Ваше высочество, Ваше высочество, ваши милости, - сухо поклонился он, обойдясь без пожелания доброго вечера.

И так понятно, что вечер не добрый.

- Присаживайтесь, граф, - кивнул ему кайцар, преисполненный чувства собственной значимости. – Разговор будет долгим.

Что-то новенькое – подумал граф, присаживаясь. Только сегодня утром он слышал от Вильгельма совсем другое: «Давайте поскорее, граф, и без лишних подробностей», отчего же все изменилось? И с каких это пор у кайцара появилась привычка во время заседания Малого совета нежно поглаживать пальчики своей супруги? И не связано ли одно с другим?

- Я уже доложил Его высочеству о смерти сына наваба, - откашлявшись, подал голос министр внутренних дел. – И о других смертях. Они все крайне…

- Неудобны, - подхватил министр финансов. – Несвоевременны.

Рудольф фон Говальц склонен был согласится, «неудобны» хорошее слово. Но не отражающее всей сложности ситуации.

- Кайцарин считает, что эти смерти связаны с покушением на меня, - брякнул Вильгельм.

Кайцарин отвлеклась от разглядывания позолоты, украшающей край стола, и подняла глаза на графа. Взгляд до того был знаком фон Говальцу по его супружеской жизни, что в пору было засмеяться– ох уж эти холодные дочери холодной Реции, считают себя непревзойденными интриганками. Засмеяться или разозлиться, но Рудольф фон Говальц не сделал ни того, ни другого – Александра Михайловна его женой не была, а что касается её честолюбивых устремлений, так и без него найдется, кому их укоротить. Никому не нужна кайцарин, которая сует свой породистый носик в политику, при всем к ней уважении.

- Надеюсь, я не вмешиваюсь в то, что меня не касается, - кротко молвила рецийская голубица, пряча коготки. - Успокойте меня, граф, расскажите, что вам удалось выяснить? От всех этих ужасов я спать не могу! Подумать только, мой дорогой супруг каждую секунду рискует своей драгоценной жизнью!

Умелая дрожь в голосе Александры Михайловны произвела впечатление только на кайцара, оставив равнодушными всех прочих, но и этого было достаточно, толстяк Вильгельм от поглаживания пальчиков супруги перешел к их нацеловыванию.

Пожалуй – вздохнул начальник Тайной полиции – впору пожалеть о том, что Лалочка Кавали нынче не в фаворе. Пока эта курочка грела постель Его высочества, Его высочество был предсказуем, а потому безопасен.

- Ваше высочество, вероятнее всего речь идет о каком-то новом культе. Возможно, всех троих принесли в жертву.

- А я думаю иначе. Их убили потому что они были замешаны в покушении на меня, - упрямо продолжал гнуть свою линию Вильгельм.

Министры сидели со скорбными лицами, кивать не кивали, возражать не возражали, просто отмалчивались, свалив всю грязную работу на фон Говальца – тому было не привыкать.

- Да, Ваше высочество, - согласился тот.

Терпения у него было много, просто океан терпения, иначе на нашей должности никак нельзя, как сказал бы Айзек фон Вульф.

– Дело весьма запутанное, и прежде всего, я согласен с Её высочеством, мы должны позаботиться о безопасности Вашего высочества.

Его высочество удовлетворенно кивнул – такой поворот ему был больше по нраву, чем разговоры о культах и жертвах.

- Хорошо, граф, вижу, вы, наконец-то, мыслите здраво. И что конкретно вы предлагаете?

- Я думаю, нам следует отменить парад в честь дня Метрополии.

Ничего такого фон Говальц не собирался предлагать, это, так сказать, был чистейшей воды экспромт, но теперь ему было любопытно, как отреагируют все присутствующие.

- Это невозможно, - поспешил высказаться министр финансов. – Потраченные на подготовку парада суммы должны хотя бы частично вернуться в казну.

- Отчего же невозможно? – встрял министр внутренних дел. – Все возможно. Покушение на кайцара разве не является весомой причиной?

- Спросите об этом у министра иностранных дел, как жаль, что его тут нет! Вряд ли император одобрит!

- Зато мой дорогой супруг будет в безопасности!

Это подала голос кайцарин Александра.

Спорящие замолчали.

Министр финансов нахохлился над своими бумагами, как тощая ворона, министр внутренних дел приободрился, чувствуя поддержку кайцарин.

- Граф, вы сможете гарантировать кайцару безопасность, если он будет присутствовать на параде? – требовательно спросила Александра Михайловна.

- Ваше высочество, я гарантирую. Если угодно – ручаюсь головой. У вас есть причины мне не доверять?

- Нет-нет, - поспешил вмешаться кайцар. – Конечно же мы вам полностью доверяем. Правда, душенька?

- Разумеется, - улыбнулась душенька. – Я лишь забочусь о вас, супруг мой. Мне будет спокойнее, если вы не будете собой так рисковать.

- Что будем делать с навабом? – довольно бесцеремонно поинтересовался министр внутренних дел, прервав это супружеское воркование.

- Мы уже выразили ему соболезнования, - фыркнул его коллега. – Хватит с него.

- Боюсь, этого будет мало. Все же при загадочных обстоятельствах погиб его старший сын.

- И что вы предлагаете? - брюзгливо поинтересовался кайцар, не любивший, когда о его персоне забывали.

Министр с должной торжественностью достал из папки, лежащей перед ним на столе, письмо, которое и продемонстрировал всем присутствующим.

- Наваб поражен, скорбит и предлагает брак между вашей дочерью и своим вторым сыном. Теперь уже наследником.

Граф откинулся на спинку стула и весь превратился в слух. А вот это уже было интересно. Дерзко, конечно, очень дерзко, но, не смотря на все старания императоров Береции, род наваба был сказочно богат, влиятелен, а сам правитель Сумари умен и опасен – не каждый так хладнокровно использует смерть собственного сына в политической игре. Цели наваба были ясны, его сын, дочь кайцара, и пожалуйста, вот вам новая династия правителей Сумари, а, со временем, и всего Бахара. Судя по тому, как вовремя министр презентовал кацару письмо наваба, у него в этом был свой интерес.

- Вы в своем уме? Софию – этому варвару? – взбеленился кайцар.

- Нам нужен мир, Ваше высочество! Нам нужны гарантии лояльности!

- К черту мир! К черту гарантии! Если наваб только рот откроет, я его в грязь втопчу. У меня два берециских корпуса и бахарский артиллеристский полк. У меня лейб-гвардия! У меня Механисты! Что они сделают против Механистов, бахарские свиньи?

Кайцарин дотянулась до графина, налила мужу воды – лицо кайцара угрожающе побагровело, того и гляди хватит удар.

- Мою Софию! Этому дикарю!

- Исходя из политических соображений, - проблеял министр внутренних дел.

- Еще слово и под суд пойдешь! – пригрозил ему кайцар. – Это измена! Измена!

- Да, Вше высочество…

- С вашего позволения, у меня тоже есть новости, - заметил граф, доставая из папки бумагу, о существовании которой кайцарин не должна была узнать так скоро, но, коли уж Александра Михайловна желает участвовать в Малом совете – это будет ей хорошим уроком.

Две вороны, толстая и худая, тут же жадно нацелились на лист, в углу которого красовалась внушительная печать – печать Новой Рециий.

- Народный Совет Реции предлагает прислать в Домал своего представителя. Новая Реция заинтересована в налаживании добрососедских отношений. Император настоятельно рекомендует согласиться.

Не смотреть в этот момент на кайцарин Александру было трудно, но фон Говальц не смотрел, смотрел только на кайцара, смотрел прямо и честно, всем видом показывая, что он всего лишь делает свою работу, докладывая о том, что должно быть донесено до Вильгельма. А остальное не его дело.

На самом деле, его, но не только кайцарин умела разыгрывать маленькие политические спектакли.

- Мы... мы должны это обсудить.

Кайцар украдкой покосился на побледневшую супругу, и предпочел отпустить ее пальчики – а зря, фон Говальц, женатый на рецийке, рекомендовал бы Его высочеству держать руки Александры Михайловны как можно крепче, иначе она может и глаза ему выцарапать.

- Дорогой мой супруг… - начала она, но фон Говальц ее довольно бесцеремонно перебил.

- Представителем Новой Реции назначен Антонин Ломатов-Караев. Он прибудет в Домал чрез три дня.

- Если император настоятельно рекомендует… - многозначительно произнесла тощая ворона, нервно покашливая.

Ну да, на языке дипломатии «император настоятельно рекомендует» - означает, что император категорически приказывает.

Кайцарин выглядела настолько подавленной, что фон Говальцу стало ее жаль. Почти. Не настолько жаль, чтобы не нанести последний удар:

- Послы будут вести переговоры о возвращении Реции копей Пейнджара.

Воцарилась многозначительная тишина. Как-никак речь шла о приданом кайцарин, и, возможно, о единственном препятствии, не позволяющем кайцару развестись с женой. Очень уж приятно наполняли казну доходы от продажи драгоценных камней.

Повисшее молчание прервал стук в дверь. Секретарь, заглянув в кабинет, прошелестел чуть слышно:

- Господин фон Звлинг, придворный Великий Механист…

Кайцар устало махнул рукой, но вышеозначенный господин не стал дожидаться монаршего соизволения войти. Вломился в кабинет, не поклонившись, не поприветствовав Их высочеств, выложил новость – вывалил на их головы, словно груду камней, и фон Говальц так себя и почувствовал в первую секунду: оглушенным.

- Они погибли. Барка… барка на которой были Механисты…

- Что?

- Сгорела… - выдохнул он, покачнувшись. – Я видел огонь. Кругом один огонь! Видел мертвых…

- Это все они, они, - заревел кайцар. – Мои враги!

Граф, демонстрируя спокойствие, которое в тот момент вовсе не чувствовал, поинтересовался:

- Что с защитой дворца?

О Юрии думать нельзя. Нужно думать обо всем этом, как еще об одном деле, которое требует его внимания. Тогда он сможет дышать, тогда сможет думать.

- Защита держится на накопителях, перезарядка через две недели. - мрачно ответил фон Эвлинг и сел за стол, не дожидаясь позволения кайцара.

Благодарно кивнул Александре Михайловне, приняв из ее рук стакан с водой.

- Не волнуйтесь, Ваше высочество, у нас есть запас накопителей, ваша безопасность важнее всего.

Граф встал.

- Позвольте мне удалиться. Я должен усилить охрану дворца, после чего лично отправлюсь на место пожара.

- Идите, - кивнул кайцар. – И найдите мне виновных!

- Идите, граф, и храни вас Создатель, - напутствовала фон Говальца кайцарин. – Надеюсь, ваш сын жив!

После ухода графа забегали слуги, захлопали двери. Со стола убрали воду и принесли напитки покрепче, и даже кроткая голубица Александра не стала жеманничать и сделала глоток из своего бокала, сочувственно поглядывая на фон Эвлинга. Великий Механист выглядел так, что в гроб краше кладут. Проступившая на бледном лице неровная рыжая щетина казалась пятнами ржавчины, под глазами залегли темные круги.

Кайцарин сочувственно вздыхала, кайцар же косился в его сторону весьма неприязненно.

- Вы в порядке, фон Эвлинг? Не послать ли за лекарем?

Тот покачал головой.

- Благодарю вас, кайцарин, не нужно. Прошу вас, пошлите… пошлите помощь к барке. Как можно скорее. Может быть, кого-то еще удастся спасти.

- Граф фон Говальц обо всем позаботится, - отмахнулся кайцар.

- В свете случившегося, Ваше высочество, осмелюсь ли я вернуться к обсуждению предложения наваба? – нетерпеливо спросила толстая ворона.

- Нет, - рявкнул кайцар.

- Но, Ваше высочество, смелюсь вам указать, что пожар… возможные потери…

Кайцар вскочил из-за стола. Стул упал.

- Заседание окончено!

Его проводили поклонами – за поклонами так удобно прятать свои мысли.

- Предоставьте это мне, - подала голос Александра Михайловна. – Я уговорю кайцара.

- Ваше высочество, - поклонился министр внутренних дел (ведь за поклонами так удобно прятать свои мысли). – Бахар будет вам благодарен!!

- Ради моего дорогого супруга, я готова на все, - заверила его кайцарин.

2.

Когда Вульф пришёл в себя, его уже отнесло течением к берегу, и он лежал на мелководье. Вода казалось горячей. Остатки барки все еще догорали, но пламя уже пожрало её остов. Метался, объятый пламенем, в ночном небе лоскут шелка – все, что осталось от огромного шатра. Был он похож на мотылька, и, как у мотылька, его век был недолог. В воде кричали люди.

Как он сам добрался до отмели, Вульф не помнил. Но, когда он попытался перевернуться на спину, спину обожгло такой болью, что он захрипел. Правда, боль прочистила мозги не хуже чашки той отравы, которую в Бестиарии подавали вместо кофе. Он даже смог сесть, оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, выжил ли кто-нибудь еще, есть ли рядом живые. В нескольких шагах от него в воде лежал человек, но, судя по тому, что человек не делал попыток встать, он был мертв.

Юрий.

Имя вспыхнуло в голове у Айзека Вульфа, вспыхнуло и запылало огнем. Юрий стоял с друзьями неподалеку. Мальчишка был увлечен танцем, а потом фейерверком. И где он сейчас? Где его искать? Жив ли он? Вульф не знал, но знал, что не хочет быть тем человеком, который принесет фон Говальцу новость о смерти его единственного сына.

Встать на ноги оказалось сложнее, чем Айзек думал. Ещё сложнее было стоять прямо, но и с этой задачей он справился. Около горящей барки плавало несколько тел, но пока их не прибьет к берегу, тела не опознать. Ему нужно дать знать о случившемся графу и самому кайцару, который только что потерял свое главное оружие, защищавшее его, в том числе, от недоброжелательно настроенных местных, все ещё считавших имперцев завоевателями, захватчиками и оккупантами, а не благодетелями. Да такими они и были, что двести лет назад, что сейчас.

- На помощь, - попытался закричать он, но в горле саднило, похоже, он наглотался дыма. – Сюда, кто-нибудь…

Никого. Никого, кто бы мог помочь ему, и тому, кто лежал в воде. Надо, хотя бы, вытащить его на берег – подумал Вульф, и, пошатываясь, вошел в реку, вцепился в руку утопленника, потянув на себя тело. Длинные черные волосы мертвеца липли к лицу и плечам, которые были измазаны сажей и покрыты ожогами, но, должно быть, Вульфа неслабо так приложило по голове, потому что танцовщицу он узнал только по украшениям. Они тускло блестели в отсветах пожара и свете луны, высеребрившей дорожку на неспокойной воде. Вульф поискал пульс, кожа девчонки была холодной и мокрой. Ни единого биения жизни. Мертва. Танцовщица была мертва. А он жив. Надо идти – искать людей, искать кого-то, кто поможет ему добраться до города. Нужно доложить о случившемся. Доложить Рудольф фон Гольцу, что его сын, вероятнее всего, мёртв.

Когда Айзек Вульф выбрался на дорогу, луна уже высоко поднялась в ночном небе. Серебристый свет падал на тело молодой женщины, которое сначала было безжизненным и неподвижным, но потом вздрогнуло – один раз, второй, выгибаясь в страшных судорогах. Глаза открылись, и в них был свет, только свет. Танцовщица села, огляделась по сторонам, поднесла к глазам ладонь, повертела, разглядывая, как незнакомый, но забавный предмет. Тихо рассмеялась. Это тело было плотным, холодным, неуклюжим. Это было тело, чьё сознание почти умерло. Она поймала последнюю, угасающую искру, но её уже не раздуть. Но так даже лучше – братья нашли себе послушные тела, которыми управляют своей волей, но А’Яшш не хочет никем управлять. Не хочет торговаться и договариваться, подкупать и запугивать. А’Яшш хочет жить – а не бессмысленно гореть для этих смертных червей, и это тело подойдёт для её планов. А когда оно сгорит - А’Яшш найдет себе новое.

- Помогите, - жалобно простонала она, прислушиваясь к тому, как звучит её новый голос. – Умоляю, помогите…

К Бестиарию Вульфа вёз напуганный до смерти торговец из ближайшей деревни, в телеге со свежими фруктами. Бедолага, послушавшись совета жены, решил приехать ещё до рассвета, чтобы занять на рынке лучшее место, а теперь проклинал на все лады свою несчастливую судьбу. Айзек сидел среди корзин, смотрел на небо, дрожал от озноба, и пытался осознать всё произошедшее. Получалось плохо. Он даже не мог сказать, что это было – что за дождь из света, ослепляющего света, обрушился на барку, и кто может устроить такое? Им придется разобраться – в первую очередь, графу придется разобраться, потому что с него, Вульфа, сейчас плохой помощник, как бы доехать до Бестиария в хоть каком-нибудь уме и памяти. И тут Вульф аж зубами заскрипел от злости на себя. Время-то уже позднее, скорее всего, граф уже отправился домой – туда и следует ехать! А даже если он ошибается, в доме графа достаточно слуг, чтобы отрядить посыльного.

- Стой, стой, - прохрипел Вульф, колотя кулаком в спину возницы. – Вот тут сворачивай!

- Нам туда нельзя, сахиб! – замотал тот головой.

Айзек грязно выругался – верно, нельзя, через Верхний город телеги не пропускают, разверчивают в объезд, и на рынок они заезжают через Нижний. Зато благородные господа не будут побеспокоены стуком колес, а мощеный тротуар обезображен кучами навоза. Но сейчас Вульфу на этот запрет, понятно, было сейчас плевать.

- Сворачивай, говорю!

Торговец запричитал ещё громче, но сделал так, как велели. Заодно зарёкся впредь помогать хоть кому-нибудь, да ещё ночью, и на дороге. Благодарности не дождёшься, а вот бед на свою голову – запросто.

На жандармский патруль они натолкнулись как раз за поворотом, как будто их там ждали.

Стиснув зубы, Айзек сполз с телеги, представ перед жандармами во всем своем обожженном великолепии. Голова кружилась.

- Я агент Вульф, Тайная полиция. Барка с Механистами сгорела. Доложите кайцару.

- Он пьян? – с сомнением поинтересовался кто-то. – Или сбрендил?

- Я Вульф, - повторил Вульф, повернулся, показывая им рану на спине, в которую выплавились лоскуты ткани от сгоревшей одежды. – Барка… доложите… доложите всем.

Его подхватили в четыре руки, когда он начал падать.

- Врёт? – спросил один.

- Не похоже. Дело дерьмо.

- И куда его?

Старший нахмурился.

- Ему бы доктора. Тут, вроде, дом фон Говальца рядом, ихнего начальника? Эй, ты. Давай, помоги нам его положить на телегу.

Вульфа подхватили, переложили, сбросив мешающую корзину на мостовую. Персики покатились, несколько штук упали в сточную канаву.

- А мы куда? Отвезем его, и во дворец?

- Идиот. В отделение. Рапорт писать. Дворец – не нашего ума дело.

Жандарм подумал и кивнул. И то верно, не их.

Грустная кобыла наклонилась, подхватила персик, и, меланхолично жуя, потрусила по улице.

На живописную группу у крыльца слуга в белой ливрее смотрел с большим недоверием: жандармы, крестьянин, телега и какой оборванец, который то ли уже умер, то ли при смерти. И, кажется, все, включая лошадь, в голос требуют подать им графа и твердят про какую-то барку.

- Господина графа нет дома, они отбыли в дворец.

Жандармы переглянулись.

- И куда его везти-то, этого Вульфа, в жандармерию?

- На кой? Он из Тайной полиции, у них свои дела. Сгружай его, ребята, сюда, на крыльцо.

Слуга брезгливо поморщился. Невыносимо запахло гарью, не спасал даже цветущий жасмин. Но имя Вульфа и упоминание Тайной полиции сделали свое дело – он уже не так был уверен в своём праве закрыть перед обгорелым двери особняка.

Айзек пошевелился, застонал, приподнимаясь на локте.

- Графиня… позови Ирину.

У слуги, возмущенному такой фамильярностью, затрясся подбородок.

- Госпожа графиня не принимают!

- Ну, пусть примет, - брякнул жандарм. – Там Механистов всех порешили. Надо мужу ихнему доложить.

- О Великая Мать, - ахнул слуга. – Да как же…

- Что тут происходит, господа?

Дверь открылась, выпустив в темноту ночи сноп света и женщину, которая показалась Вульфу ослепительной. Он смотрела на неё, пытаясь удержаться в сознании, не упасть в беспамятство до того, как скажет самое главное. Смотрел на эти волосы, лежащие мягкими волнами вокруг лица, на шёлк домашнего платья, спадающий мягкими складками.

Айзек потянулся к графине Ирине, схватил её за край платья, комкая его в кулаке, пачкая светлую ткань сажей.

- Пожар на барке Мехнистов, - прохрипел он.

Ирина ахнула, упала рядом с ним на колени, вцепилась в его плечо, крепко, до боли, и боль заставила Вульфа застонать. Но он был только рад этой боли, потому что она заставила его на несколько мгновений освободиться от тумана в голове, тумана, пропахшего гарью, чтобы сохранить в памяти всё, всё, каждую мелочь. Её сбившееся дыхание. Ужас на лице – живом лице, Её глаза, кажущиеся сейчас темными, словно грозовое небо, или воды таинственных, неведомых Айзеку северных рек, глубоких и медлительных.

- Юрий? Мой сын?

- Известите графа, - простонал он проваливаясь в беспамятство, но по-прежнему крепко сжимая в пальцах шёлк подола её платья.

Он дошёл. Он сказал. Но всё это меркло перед тем, что графиня Ирина сегодня взглянула на него по-настоящему, и он, наконец-то, увидел её, настоящую. Вульф хотел этого с их первой встречи на вокзале. Графиня фон Говальц злила его своей холодной отстраненностью, злила до скрежета зубовного, ясно показывая, что есть то, что он никогда не получит. Прослужит ли он в Тайной полиции двадцать или сорок лет, обзаведется ли титулом и домом, неважно. Её он не получит. Но потом он увидел её на балконе, зовущую кошку, и та женщина заставила его сердце вывернуться наизнанку от боли, от желания быть с ней. Прикоснуться к ней. И вот теперь она сама прикасалась к нему. Ради этого Айзек фон Вульф спалил бы десяток барок с Механистами, даже если бы все они были её сыновьями.

3.

Даже когда идти некуда, всё равно нужно куда-нибудь идти, если не хочешь, чтобы тебя арестовали за бродяжничество. А это вполне могло случиться, учитывая, что дома у неё больше нет, денег нет, и вообще ничего нет. Великолепная Лала Кавали – бродяжка. Великолепная Лала Кавали слоняется по улицам и живот у нее подводит от голода, а ноги болят в неудобных башмаках, которые ей, к тому же, малы! Лала вытерла злые слёзы, поклявшись, что отомстит и кайцару, и кайцарин, и Рудольфу фон Говальцу. Всем отомстит. Ей всё ещё хотелось верить, что Северин напрасно ждал её у Оперы в коляске, что он любил её и любит, места себе не находит от тревоги за неё, но здравый смысл, которому вторили голод и усталость, нашептывал, что всё это как-то странно. Подозрительно. Она действительно ничего о нем не знает – не знает, где он живёт, где его можно найти. Разве что явиться ко дворцу и требовать пропустить её к казармам лейб-гвардии, чтобы устроить всеобщий смотр… Не знает ничего, кроме его имени и истории его жизни, которая может быть правдой, а может и нет. Северин оказался призраком, который поманил её, завел в трясину, и исчез. А она тонет.

Куда ей податься? Об этом Лала размышляла, усевшись на скамью в парке – ногам нужен был отдых, а ей нужно было подумать. Первая мысль – броситься в ноги к кайцару и молить о прощении, была с сожалением отвергнута. Понятно, что её к нему не пустят, об этом наверняка позаботилась эта сука, Александра, сговорилась, наверное, с графом фон Говальцем. В то, что толстяк Вильгельм был к ней так жесток, что отнял дом, Лала не верила. На неё наговорили, её оклеветали, да, она изменяла кайцару, ну и что? Можно подумать, от неё убыло. После того, как её не пустили в её же собственный дом, Лала потащилась к Опере, поползла как побитая собака туда, где её когда-то кормили и ласкали. И там её тоже никто не ждал – в буквальном смысле, никто. Скучающий жандарм, который рад был поболтать, сообщил, что здание повреждено взрывом, что многих увезли в госпиталь, а кого и на кладбище. Всё нужно разбирать, а потом заново строить. Внутри нет, никого нет, только сторож, но он малость не в себе, должно быть, головой приложило. Ходит, бормочет что-то. В общем, идите дамочка, идите. Нечего тут ходить. А ей между тем, нужно было где-то ночевать, и нужно было что-то есть. Мимо скамейки уже два раза прошелся жандарм, недобро поглядывая на дамочку, сидящую в одиночестве, и, видимо, подозревая в ней шлюху, вышедшую на охоту за богатенькими клиентами. Смущал его, должно быть, только её внешний вид – шлюхи одеваются поприличнее.

Парк, по вечернему времени, наполнялся гуляющими господами – в основном, в сопровождении жён. Куда ходят без жён, Лала могла бы рассказать, если бы захотела. Господа в светлых льняных костюмах, дамы в кружевных платьях раскланивались друг с другом, обменивались новостями – может быть, и о ней говорили! Если бы она появилась тут на прошлой неделе, они бы все кинулись с ней здороваться, а теперь на неё даже не смотрят… Хотя, нет. Один из фланирующих господ бросил на неё быстрый взгляд, словно пытаясь убедиться, не ошибся ли он, потом ещё один. И нервно подкрутил тощие усики. Ну что же, Лала тоже присмотрелась к нему как следует, и чуть на скамейке не подпрыгнула. Да это же его милость господин Берг-Берген, сам помощник министра внутренних дел. Компанию ему составляла необъятных размеров дама, чью прическу украшала шляпа с розовыми перьями. А вокруг них бегала до смешного крохотная собачонка. Точно жена, к гадалке не ходи. Она недолго с этим господином крутила, но потом он представил её кайцару. Передал, так сказать, с рук на руки. А помощник министра присмотрел себе товарку Лалы из Оперы, которая была не так амбициозна, обходилась дешевле и не возражала, когда господин наряжался в её сценические костюмы. Вот бы его жена удивилась, увидев почтенного супруга в розовом атласном корсете и перьях. А как разозлилась бы, узнав, сколько рихсталленов её муж потратил на свои развлечения! Похоже, эта мысль пришла в голову и неверному мужу, потому что в следующую секунду собачонка, к своему восторгу, вырвала поводок из рук хозяина, и помчалась в сторону Лалы, вернее, в сторону кусов жасмина, растущих рядом со скамьей. Лала, намеки отлично понимающая, тут же кинулась вслед за шавкой, изображая готовность помочь, и без труда схватила её за длинный поводок, так что скоро в кустах их оказалось трое. Мелкая косолапая тварь с глазами навыкате и одышкой как у кайцара, госпожа Кавали, и помощник министра, который был бледен и взволнован.

- Ты что, следила за мной? – зло прошипел он.

Да ты, милок, сбрендил – хотела было ответить Лала, но своевременно передумала и сделала загадочное лицо. Очень загадочное. Может, она и не великая актриса, но кое-что умела, и на сцене, и не на сцене.

- Может быть, может быть.

- Я так и знал! Что тебе нужно? Кайцар имени твоего слышать не хочет, тут я ничем помочь не могу.

Она хочет свою жизнь назад – вот чего она хочет. Свой дом, свои платья, свою премьеру и свои бриллианты. Возможно, она хочет этого даже больше, чем счастливого воссоединения с Северином. Легко хотеть красивого молодого Северина, зная, что в твоем распоряжении всё, чего душа пожелает – роскошная спальня в роскошном особняке, шелковые простыни и экипаж, который доставит любовника на эти самые простыни. Легко мечтать, когда не нужно думать о том, на что купить лепешку. Легко быть влюбленной, когда не нужно думать о том, где переночевать. Конечно, если бы эти невзгоды были испытанием для их любви, она бы вынесла их без ропота – так думала Лала, прикидывая, в то же время, что можно выжать из помощника министра. Она бы все вынесла ради Северина – голод, холод, бедность… Но где он? Где, когда он ей так нужен?

- Так что тебе нужно?

Лала решилась.

- Для начала – деньги. И прямо сейчас.

Ее бывший любовник кивнул и полез за портмоне.

- У меня с собой немного. Держи.

Лала неодобрительно покачала головой, глядя на скудное пожертвование в честь их прежней дружбы, но, разумеется, отказываться не стала. Не в её положении отказываться.

- Этого мало.

- Приходи в парк завтра, в это же время.

- Дорогой! Дорогой, где ты! Милли, Милли, крошка моя, где ты?

Милли ответила заливистым лаем, а дорогой поморщился от визгливого голоса супруги.

- Не делай глупостей, - предупредил господин Берг-Берген напоследок, подхватывая собачонку на руки. – Сиди тихо. Через пару месяцев я помирю тебя с кайцаром, и не забудь тогда, кому ты всем обязана.

А ведь и правда – подумала Лала – он может. Да и кайцар за пару месяцев остынет. Это в шестнадцать можно ложиться спать голодной и верить, что завтра всё непременно будет хорошо. В тридцать с лишним уже нет, в тридцать с лишним либо сегодня – либо никогда. И всё же, если бы она могла найти Северина и поговорит с ним! Если бы могла убедиться, что он её действительно любит! О, тогда бы ей и кайцар не понадобился.

Денег, которые ей дал её внезапный благодетель, хватило бы, пожалуй, на ужин в отличном ресторане, вот только кто бы её пустил в ресторан в наряде прачки? А вот на приличное платье и приличный ресторан денег уже не хватит. Ну ладно, успокоила себя Лала, никуда рестораны не убегут. И модные магазины не убегут. Сегодня она поест в какой-нибудь таверне, и даже получит от этого удовольствие – можно будет не думать о манерах и не переживать из-за лишнего куска на тарелке. Нет, сегодня она будет есть всё, что захочет, и никаких артишоков или улиток. Она хочет хороший кусок мяса и рис с острым соусом, а потом столько сладкого пирога, сколько вместит её живот. И кружку тёмного пива, и карофель с жареной рыбой, сбрызнутой уксусом. Потом она снимет комнату с чистой постелью и мягким матрасом и будет крепко спать. А когда проснётся, решит, что ей делать дальше и как дальше жить. Одно Лала знала точно, прозябать в нищете она не собирается, эти времена прошли.

Таверна «Жирный жаворонок» располагалась не на самой окраине, но все же в достаточном отдалении от претенциозных отелей, вознесшихся над улицами Домала на четыре, пять этажей. То, что нужно: и не ограбят, и шансы, что кто-то увидит её в так ужасном состоянии не так высоки. Ей нужно набраться сил, и она вернется. О да, она вернется с триумфом, и столица, и кайцар, и Северин снова захотят от нее то, что она им так щедро давала. Но она подумает, давать ли им это. Лала села за стол в углу, держась в тени, стараясь быть незаметной, и с неудовольствием понимая, что ей это удается без труда. Конечно, если бы она приехала сюда в экипаже, в модном платье, в шляпе с перьями, на неё бы смотрели все. А так – кого волнует ещё одна женщина, прачка или служанка, в уродливом коричневом платье и кто будет смотреть на лицо, обрамленное унылым чепцом? Даже хозяин, подошедший к ней узнать, чего желает посетительница, смотрел на неё с легким сомнением, впрочем, сомнение сменилось преувеличенной любезностью, как только Лала достала деньги. Комната на ночь? О, у нас лучшие комнаты на ночь, госпожа не ошиблась. Лохань с горячей водой? Сложно, но возможно. Пирог уже стоит в печи и будет подан горячим, мясо и рис – как пожелаете, у нас лучший острый рис, и лучший соус к мясу – с нежнейшими побегами бамбука. Рыбу с уксусом? Пиво? Рисовую водку? У госпожи прекрасный вкус, госпожа не пожалеет, что заглянула в «Жирный жаворонок».

Лала не пожалела. Она ела, наслаждаясь каждым куском, разглядывала из своего угла людей, занимающих пустые столы в просторном зале. Большинство были завсегдатаями, здоровались с хозяином, называли его по имени. С кухни тянуло запахами мяса и специй, горячего хлеба и жареного лука, намекая на то, что каждому тут рады. Каждому, кто способен заплатить за съеденное и выпитое. Мысль о том, что ещё неделю назад Лала могла бы купить эту таверну, целиком, вместе с хозяином, застревала в горле костью и Лала запивала её крепким пивом. Ничего, всё ещё будет, надо только быть умной и осторожной… Вот большая шумная компания ввалилась внутрь. Уже темнело, и хозяин зажег масляные лампы. Те коптили, но от пива Лала стала сентиментальной, запах копоти от ламп на масле, а то и на жиру, напомнил ей дом, в котором прошло её детства. Вот вошли трое, такие же случайные посетители здесь, в таверне, как и она. Ищут развлечений. Особенно в глаза бросался тот, который самый высокий и волосы с проседью. Одет вроде совсем просто, как ремесленник, у которого дела идут ни шатко, ни валко, но Лала готова поклясться, этот деньги тратить, а не зарабатывать тяжким трудом. В чём-чём, а в мужчинах она разбиралась

Пока троица выбирала, где сесть, разглядывая зал, Лала засунула в карман юбки надоевший чепец, взбила пятерней волосы – и улыбнулась тому, высокому, который её сразу заинтересовал. Возможно, он из Береции. Оттуда часто приезжали в колонии – чтобы развлечься и переждать скандал. Дуэли, карточные проигрыши, непристойно громкие любовные романы, поспешная беременность супруги или подозрительно уместные похороны супруга… Год в колониях – и о тебе уже все забыли, можно возвращаться. Многие, кстати, предпочитали остаться. Развлечений в Бахаре, хватало, а нравы были не такими строгими.

Высокий, поймав улыбку Лалы, кивнул своим приятелям. Она думала, они сядут где-то неподалеку, ну а дальше видно будет, но высокий подошел прямо к её столу, любезно поклонился.

- Позволите?

Лала сразу вспомнила и про платье, и про то, что волосы у неё грязные, и про то, что она не в лучшем своем виде – и чувствует себя не лучшим образом, но, во имя Тьмы, она же Лала Кавали, а он всего лишь мужчина. Что делать с мужчинами, Лала знала давно, и навыки с годами только совершенствовала.

- Позволю, - ответил она своим несравненным голосом, которому, может, сейчас не доставало глубины и звучности, но кто заметит?

Теперь, когда она была сыта и её ждала наверху комната с чистой постелью, к Лале вернулась уверенность в себе. Пусть кайцар отобрал у неё всё, что подарил, но она-то у себя осталась! Захочет – будет у нее десять кайцаров и десять Северинов. Пусть при воспоминании о Северине сердце привычно заныло, но Лала сердито отмахнулась от этих трепетаний.

- Антонин. К вашим услугам…

- Лала.

- Рад встрече, госпожа Лала. Мои друзья, Ивон, Игнац.

Ивон и Игнац тоже поклонились, но как-то скованно, и на Лалу не смотрели, а смотрели по сторонам, как будто то ли ждали кого-то, то ли чего-то опасались. Впрочем, они-то как раз Лалу не интересовали. Обычные. Игнац неулыбчивый, лицо всё в оспинах, даже когда улыбается – улыбка мрачная, неприятная. Ивон круглолицый, простоватый, смешливый. Не её полёта птички. А вот Антонин – да. Интересно, богат ли он?

- Если хотите попробовать местную кухню, то вино в таких заведениях лучше не брать, а пиво приличное, но домашняя рисовая водка лучше всего. Вы ведь в Домале недавно, не так ли?

- Вы проницательны, -улыбнулся Антонин. – И что же нас выдало?

Лала пожала плечами.

- Я просто наблюдательна.

- И очень красивы.

Антонин улыбнулся, Игнац и Ивон улыбнулись тоже, выпили, когда выпил он. Они вообще, как заметила Лала, старались копировать его жесты, даже выражение лица… А лицо было примечательным. Некрасивым, но породистым. Длинный нос с горбиной, острые скулы, глаза – серые, но с какой-то хмельной зеленью в глубине. И улыбка тонкогубого рта была странной, но притягательной. Ласковой и немного насмешливой.

Когда в трактире появилась певичка, и стала петь на бахарском, Антонин подсел к Лале поближе, чтобы та ему переводила.

- И о чем речь сейчас? – поинтересовался он, когда начало очередной песни завсегдатаи таверны встретили одобрительными криками.

Лала поёжилась, почувствовав его дыхание на своей шее. Это было волнительно – он её волновал. Волновал как мужчина и Лала понимала, почему. Тело праздновало жизнь после застенков Бестиария. Незамысловато, но так телесные радости все незамысловаты. Вкусная еда, крепкое вино, жажда прикосновений мужчины.

Лала подняла глаза и наткнулась на острый, понимающий взгляд Антонина.

- О чём она поет?

- О любви, - ответила Кавали, которая всё ещё чувствовала, что голос её не слушается, и от этого было совсем горько, но ничего, ничего, голос вернётся. Не может не вернуться.

Она готова потерять всё – зная, что всё со временем вернёт, но не голос.

- О любви к мужчине?

Лала театрально вздохнула.

- Почему сразу к мужчине? К Бахару. К Родине. Или вы в такую любовь не верите?

Она – не верила и готовилась посмеяться вместе с Антонином над этими неумытыми патриотами, желающими Бахару свободы от берецийского диктата. Но Антонин не рассмеялся, напротив, посерьезнел.

- Отчего же, верю. Может быть, это единственная настоящая любовь, а все остальные в нашей жизни так – туман, иллюзия.

Лала отчего-то почувствовала себя уязвленной, как будто Антонин только что обделил чем-то важным её лично.

- Но иллюзия моет быть очень правдоподобной, - шепнул он, угадав её настроение.

Отвел от шеи прядь волос, поглаживая кожу кончиками пальцев.

– Правдоподобнее, чем сама правда.

Прикосновения были умелыми, отнюдь не робкими скорее, соблазняющими, и Лала решилась.

- Я сняла комнату наверху. Сейчас я поднимусь туда и какое-то время дверь будет открыта.

- Но не слишком долго, - уточнил Антонин.

Голос его был совершенно серьезен, но серые глаза смеялись.

- Не слишком. – подтвердила Лала, вставая. – Не люблю ждать.

Бадья с чистой, горячей водой была настоящим благословением. Раздевшись, Лала села в неё, закусила губу, потому что кожу ту же защипало, разболелись ребра. Но она всё равно была счастлива. Тёрла и тёрла себя мыльной мочалкой, смывая всю грязь последних дней. Сложнее всего было промыть волосы, но она и с этим справилась, и, кажется, немного потеряла счет времени. На полу, рядом с бадьей, горела масляная лампа. Лала, помня о том, как тяжело простым людям достаются деньги, щедро заплатила за комнату и услуги, и хозяева постарались – масло пахло цветами. Совсем простыми. Такие, кажется, росли возле её дома. Но не знакомый запах заставил её задуматься, а огонь, танцующий на кончике фитиля. Притягивал он ее, манил. Искушал подтолкнуть пальцем ламу, пусть упадет, пусть прольётся горящее масло на деревянный, пол. Пусть всё вспыхнет! Там, в Опере, она не сразу потеряла сознание, почувствовав запах дыма, какое-то время металась по узким коридорам закулисья, пока не наткнулась на стену огня. И стояла, смотря на неё, наступающую, не делая попыток убежать, спастись. Манила её эта стена. Звала… Потом треск, беспамятство. Что было после – Лала не помнила, но вот эту стену огня запомнила.

- Я не помешал? – вежливо спросил Антонин, появляясь на пороге.

Дверь она действительно не заперла.

- Совсем нет, - заверила Лала, поднимаясь. – Я закончила. Будь добр, подай мне полотенце.

- Я помогу, если позволишь, - предложил он, снимая куртку и закатывая рукава у рубашки.

Лала кивнула, заинтригованная таким началом. Она-то думала, всё будет куда проще. Жизнь не баловала её внимательными мужчинами.

С её волосами Антонин управился довольно ловко, как вышколенная горничная. Осторожно прикоснулся тканью к телу, стараясь не задевать синяки и ссадины.

- С тобой случилось что-то плохое, голубка? – спросил тихо.

Лала опустила глаза.

- Да, - призналась она. – Очень плохое.

- Бедная девочка. Бедная маленькая девочка.

Такое искреннее сочувствие от незнакомого мужчины сделало то, что не удалось сделать с ней Бестиарию. Лала расплакалась, уткнувшись в грудь мужчине, но Антонин совсем не рассердился на то, что его рубашка промокла от её слёз, и не ушёл. Подхватил её на руки, унёс в кровать, и позволил ей плакать сколько угодно, пока слезы не иссякли.

- Если позволишь, я буду любить тебя, голубка, очень, очень ласково. Так, как ты этого заслуживаешь.

Лала только кивнула и прижалась к его худому, длинному телу. Не так она представляла себе эту ночь. Она собиралась соблазнять, собиралась добиться того, чтобы Антонин забыл в её постели обо всем – это стало бы отличной местью и кайцару, и Северину, но вдруг поняла, как устала, как хочет, чтобы к ней просто были добры. И он был с ней добрым – и внимательным, пожалуй, такого внимательного любовника у неё ещё не было. Те, кто были до Антонина, либо брали, что хотели, либо ждали от неё чудес – и ей приходилось изворачиваться, призывать на помощь всю фантазию, чтобы покровители оставались довольны. Мужчина, ласкающий её тело, видел её впервые в жизни, но вёл себя так, будто только об том и мечтал – целовать её, шептать, какая она красивая, пока Лала задыхалась от удовольствия.

Разнежено улыбаясь, Лала вытянулась на влажных простынях, потянула руку Антонина себе на грудь. Тот благодарно погладил предложенное.

- Я бы хотел остаться с тобой до утра.

- Но?

Лала приподнялась на локте – от прекрасного настроения и следа не осталось. Когда мужчины так говорят, всегда есть одно «но». А то и больше одного. Но Антонин и тут её удивил – рассмеялся, и рука его начала путешествие по всем достопримечательностям Лалы Кавали.

- Никаких «но». Я просто хотел бы остаться с тобой до утра, голубка.

Лала откинулась на подушки, вся – само гостеприимство.

- Будь моим гостем.

До утра целая вечность, и она уж постарается, чтобы Антонин утром не захотел уходить.

Глава 6. Искра очищающая

1.

Вульф стоял перед начальством навытяжку, игнорируя навязчивую пульсирующую боль от ожогов в спине. Которая, впрочем, после всех медицинских манипуляций была терпимой. Манипуляции же намекали на то, что поблажек ему никто давать не собирается. Отлежался пару дней на мягких перинах — и будет с тебя. Служба не ждет. Начальство сидело за столом, смотрело на него, и будь у Айзека выбор, он бы предпочел еще раз сгореть на барже чем стоять под этим взглядом. На столе, прямо на вчерашнем выпуске Бахар Беобахтер, стояла кружка с недопитым кофе. Номер расходился как горячие пирожки, его уже два раза допечатывали — шутка ли, на первой полосе новость о сгоревшей барже с Механистами. Цензоры, конечно, хорошо поработали. Новость вышла с опозданием на день, подробности не раскрывались, как и количество погибших. Но все равно, в столице говорили только об этом и еще долго будут говорить. На второй полосе — заявление кайцара об отмене ежегодного парада в знак траура по погибшим во время взрыва в Опере и пожара на барке. На фоне этих новостей как-то затерялись другие — о том, что ночью в столице случилось несколько вопиющих актов вандализма. В музее Метрополии был разбиты сосуды с элементалями света, освещавшими фасад здания. Все к лучшему — заявил директор, отныне музей Метрополии будет освещаться святой и благочестивой Искрой, а элементали были столь древними, что потеряли силу и почти не давали света, а освободившись, наверняка развоплотились.

Последние новости Айзек Вульф узнал от штатного лекаря. Тот без умолку болтал, накладывая на обожженную спину толстый слой вонючей мази, приговаривая, что Вульфу бы неделю ещё полежать в постели, но времени нет. Рудольф фон Говальц прислал ординарца с приказом — явиться на доклад. Немедленно. Вульф, отлеживавшийся в особняке начальства, думал, что для доклада ему придется спуститься в кабинет к графу, но нет, тот ждал его в Бестиарии.

— Искру? — милосердно предложил лекарь.

— Тьма с вами, — обреченно вздохнул Вульф. — Давайте.

Лекарь вытащил из стеклянного футляра стержень накопителя, приложил его к плечу Вульфа. Тот повалился на подушки, мыча сквозь зубы.

— Да, неприятно, — посочувствовал лекарь.

— Не то слово, — прохрипел Айзек, растирая побелевшее плечо.

Зато в голове посветлело. Это, правда, временно, но когда надо встать и идти, не важно какой ценой, Искра творит чудеса.

Он надеялся увидеть графиню Ирину, но его провожал до двери только слуга. Когда Вульф осведомился о здоровье хозяйки, ему ответили, что с госпожой все хорошо. У нее был обморок от волнения, лекарь прописал полный покой, и сейчас она никого не принимает.

Вульф тут же заподозрил, что «никого» значит — его.

— Передайте графине мой поклон, — непонятно зачем попросил он слугу, читая в его глазах вежливое презрение.

— Непременно, — заверил слуга, распахивая перед ним двери особняка.

Не передаст — зло подумал Вульф. А если и передаст, на что ей его поклоны?

— Я жду объяснений, — соблаговолило заговорить начальство.

— Так точно, ваше сиятельство. Значица, прибыл я на барку…

— Во Тьму барку, с этим уже разбираются. Почему в тюремных списках значится Максимилиан фон Волошофф? Я не давал разрешения на его арест.

Вульф про себя грязно выругался — вот о ком он забыл, так это о красавчике лейб-гвардейце. Но, с другой стороны, ничего страшного — ну посидел он в камере, и что? Есть места и похуже. И вообще, время в тюрьме пойдет ему на пользу, и как только он объяснит свои резоны фон Говальцу, начальство с ним согласится.

— Он во всем признался, господин граф.

Господин граф торжество Вульфа разделять не торопился.

— И в чем же?

— Он спал с Кавали!

— За это теперь сажают, Вульф? Тогда у нас на всех камер не хватит.

— Он виновен, — упрямо гнул свою линию Вульф, которому все было ясно.

Ему, но, очевидно, не фон Говальцу.

— Доказательства?

— Дозвольте допросить и будут доказательства!

Вульф начал горячиться — вот чего он не ожидал, так это возражений со стороны графа. Он же сам велел следить за кузеном жены — значит, подозревал. Допускал, что тот может быть замешан в покушении на кайцара.

— Уже допросил. Господин фон Волошофф охотно ответил на все мои вопросы, да еще с подробностями, без которых я легко бы обошелся. Вся эта история с Кавали всего лишь шалость — и еще достаточно невинная, зная нравы господ лейб-гвардейцев.

— Дайте мне его допросить!

— Хватит.

Граф, вроде бы, и голоса не повысил — но Вульф тут же заткнулся, понимая, что еще слово, и уважаемое начальство в конец озвереет. И то — напомнил он себе, потерять единственного сына! Кто угодно от такого озвереет. Ему, наверное, сейчас плевать и на кайцара и на Лалу Кавали.

— Господин фон Волошофф сам тебе разболтал про Лалу, так? По его рассказу, он случайно встретил тебя на улице, вы разговорились, и фон Волошофф по-мужски, так сказать, похвастался своей победой, верно?

Вульфу пришлось признать, что да, все верно.

— И ты тут же решил, что поймал заговорщика. Ты следил за ним по моему приказу — результаты?

— Слежка ничего не дала, — вынужден был признать Вульф. — Но у нас было мало времени!

— А теперь его и вовсе нет. Если Максимилиан фон Влошофф был виновен, теперь он предупрежден и ошибок не допустит. Я его отпустил. Принес все возможные извинения и отпустил. Отвратительная работа, Вульф. Я разочарован. Ты понижен. Отправляешься в наружное наблюдение.

— Господин граф!

— Я сказал — понижен. Будешь приглядывать за послами Новой Реции. И скажи спасибо, что Волошофф не стал подавать жалобу на неправомерное задержание.

Спасибо ему — мрачно подумал Вульф. Что б его.

— Доклад о том, что было на барке, мне на стол. Ни с кем об этом не болтать, случившемуся присвоен статус государственной тайны. Понял? За разглашение — расстрел.

— Так точно, ваше высокоблагородие. Разрешите принести соболезнования…

Граф поднял на Вульфа тяжелый взгляд.

— Юрий жив.

— Откуда вы знаете?

Не стоило ему спрашивать — тут же понял Вульф. Но, как всегда, умная мысль пришла к нему в голову с секундным запозданием. Надо было что-то другое сказать. Например, как я рад, ваше высокоблагородие, примите поздравления. Лично пойду в церковь, и к братьям Искры пойду, свечи поставлю, молитвенный барабан буду крутить в честь такой радостной новости. А он — дубина.

— Когда Механист умирает, его Искра гаснет, — скупо пояснил фон Говальц. — Искра Юрия не погасла.

Оса, ну конечно — припомнил Вульф. Механическая игрушка. Подарок матери. Значит, жив графенок…

— Разрешите идти?

— Разрешаю.

И никаких тебе «иди, работай», от этого Вульфу стало совсем муторно. Он-то думал, что кругом в шоколаде, поймал опасного преступника, да еще видел, что там на барже произошло, то есть важный свидетель. А оказалось — не в шоколаде.

Но хотя бы графенок жив — жаль было бы мальчишку, молодой совсем, жизни еще не видел.

— Молодого фон Говальца не нашли.

Вульф подумал-подумал, и пошел в столовую за порцией горячей каши и свежими новостями, и, надо сказать, не прогадал ни с тем, ни с другим. У начальства, конечно, свои секреты, но в агентуре Бестиария служили только те, кто умел разведывать, разнюхивать и выведывать. А с кем еще поделиться, если не со своими, с такими же ищейками? Айзек прикинул что к чему, да подсел со своей кашей к тем, кто, судя по виду, всю ночь охранял покой бахарских улиц.

— Ищут?

— А как же, — подтвердил приятель Вульфа.

Вместе когда-то начинали, но Вульф, видишь, пошустрее оказался и поудачливее, да еще попался на глаза фон Говальцу.

— Выживших допросили?

— Ага. Похоже, молния в барку долбанула.

Вульф и не заметил, как ложка заскребла по жестяному дну миски. Только вот от слов про молнию сытная каша, запиваемая крепким сладким чаем у него в горле встала комом. Потому что он там был. Потому что он все видел своими глазами, хотя до сих пор не может понять, что именно он видел. Но не молнию. Точно не молнию.

— Странно как-то, — осторожно заметил он. — Грозы я не заметил.

— Разберутся, — получил он ответ. — Наше дело — приказы выполнять.

— Некоторые приказы выполнять приятно, — хмыкнул агент, имени которого Айзек не знал, новенький, должно быть. — Мне вот приказали сопроводить на допрос девчонку-танцовщицу. Горячая штучка, доложу я вам. Как ее… Аша Джай!

Она же мертва, чуть не брякнул Вульф, но вовремя удержался — его же на барке не было и знать таких подробностей он не мог. С другой стороны, он сам, выбравшись из воды, чуть богу душу не отдал. Может, девчонка была без сознания, а он решил, что мертва.

— Повезло, — кивнул он, ставя на поднос пустую посуду. — Ну, бывайте…

После роскоши и удобств особняка фон Говальца его собственная служебная квартира показалась Вульфу какой-то особенно тесной и убогой, хотя вообще-то он неприхотливый, да и не тому, кто ночевал на улицах, сетовать на недостаточно просторную кровать. Он зло задвинул в угол пустые коробки из-под одежды, которую ему прислал фон Говальц для ночи на барке. Сел за стол, откупорив чернильницу и положив перед собой чистый лист бумаги. Отчет, значит… Ну, напишем отчет, не впервой.

Цвет у бумаги был желтоватым, на дорогую, выбеленную до сияния, он денег жалел, а эту, местами нервную и шероховатую, им выдавали в соответствии со служебными нуждами… Жаль, не выдавали уборщиц и прачек, потому что простыни и наволочка на его постели нуждались в хорошей порции горячей воды и мыла. И как тут не вспомнить об отглаженных простынях, на которых он лежал еще сегодня, и пахли они жасмином. А вспомнив об этом, как не начать думать о хозяйке дома? Должно быть, обрадовалась, узнав, что ее сын жив, пусть даже его пока не нашли. А что если он найдет Юрия? Обставит всех и найдет первым! На блюдечке, так сказать, принесет.

Айзек отодвинул от себя лист бумаги, на котором только и успел написать «Главе Тайной Полиции Его высочества кайцара Вильгельма графу фон Говальцу в собственные руки…» Мысль воодушевляла. Вульф уже мысленно представлял себе, как графиня Ирина горячо благодарит его и жалует ему ручку для поцелуя. Оживали и другие картины в его голове, но Айзек их загонял подальше, как поганых крыс в темный подпол. Стыдно было, все ж, фон Говальцу он, считай, всем обязан. Граф выбрал его для особых поручений, двигал по службе, и никто не сомневался — под его крылом Вульф высоко взлетит. И Вульф был благодарен, да что там благодарен — предан был его высокоблагородию по-собачьи. Но вот же, должно было так случиться, что от мыслей об Ирине ему никак не избавиться, и чем больше он старался, тем глубже увязал в этом болоте.

2.

Тохам. Она снова и снова повторяла про себя это слово: Тохам. Ей казалось, это слово перепивается, как блестки на балетном трико, как камни в театральных коронах. У него был запах цветов, сладкий и прохладный одновременно. Цветов, которые не растут под земным солнцем. Из всего странного, что с ней случилось за последнее время, это было самым странным, немного пугающим, но таким прекрасным!

Она почти ничего не помнила из той ночи в больнице. Помнила, что произошло с Каролиной. Помнила жар у своего лица, а остальное — смутными, смазанными образами. Словно обрывки сновидений в ее голове — вот она прячется в какой-то темной подворотне. Видит свои босые ноги в грязных бинтах. Лезет через забор, цепляясь больничной рубашкой за прутья. А потом снова темнота. А еще ощущение чужого присутствия внутри, ощущение, что ее дергают за руки, за ноги как марионетку, заставляет идти, хотя у нее нет сил, и каждый шаг причиняет боль. Пришла в себя она в незнакомо доме, в мягкой постели, которой у нее сроду не было. Ожоги болели намного меньше…

— Вот ты и очнулась, — улыбнулся ей незнакомец, дремавший рядом, в кресле, проснувшийся, как только она пошевелилась. — Бедное дитя.

— Где я? — прошептала Кларо, натягивая повыше простыню.

— В моем доме. Слуги нашли тебя на пороге, ночью, ты была без сознания. Как твое имя?

Клариссы, балетной крыски, больше нет. Оперы больше нет. Каролины, которая украла ее партию, больше нет. Она умерла, то существо из огня убило ее, заставило ее кровь вскипеть. Это она помнит.

— Ты помнишь, как твое имя?

Глаза у незнакомца были добрыми, и улыбка была доброй. На лоб падала светлая прядь, лицо казалось молодым, почти мальчишеским, дело не спасала даже светлая полоска усов над румяными, улыбающимися губами.

— Ка… Кларина.

Пусть будет Кларина. Как будто они все еще есть — Кларисса и Каролина. Как будто есть дружба навсегда.

— Кларина. Красивое имя. Что случилось? Что с тобой произошло?

Я убила подругу — подумала она. Я ее убила за то, что она меня предала. Или позволила ее убить — что, впрочем, одно и то же. Но говорить об этом нельзя. Никому нельзя об этом рассказывать, ее точно сочтут сумасшедшей.

— Наш дом. Он сгорел. Больше я ничего не помню.

Она ожидала недоверия, была уверена, что этот красивый мужчина, расспрашивавший ее с таким участием, проявит недоверие к ее словам, но он только покачал головой.

— Бедное дитя. Мое имя — Максимилиан фон Волошофф. Тебе не нужно волноваться, я о тебе позабочусь.

Так она оказалась в «Диких цветах». От чего убегала, к тому и пришла, была в этом своя ирония, которую Кларо оценила. Было в этом и что-то от предзнаменования, потому что не попади она в «Дикие цветы» в тот день, не получила бы Искру. Не увидела бы Тохам… Так и жила бы, не зная, что он есть. А теперь, конечно, она желала только одного — увидеть его снова. Перед глазами всплывали картины неведомого, мира, который смертные глаза не видели, заставляя тосковать по несбыточному. Оказаться бы наяву под этим небом, потрогать цветы, мягко сиявшие в тумане, взбежать на самую высокую башню… Но как ей его увидеть?

И снова ей повезло. Они работали в саду, обрезали кусты роз, когда появилась фру Хелена, такая нелепая в господском платье, со своим нарочито-правильным берецийским выговором, маленьким ростом, круглым, смуглым лицом. Неужели никто не замечает, как она смешна?

— Юлия — окликнула девчонку фру Хелена. — За тобой пришли.

Юлия отряхнула руки от земли.

— Кто?

Лицо было испуганным. После того представления, что устроили Святые Братья, она притихла, больше не язвила, не задирала остальных девочек, на себя была не похожа.

— Братья Искры. Ты уже забыла? Госпожа Ольга позволила тебе поехать в Храм.

Юлия помотала головой. Темная прядь упала на лицо, девочка отвела ее, оставив на щеке влажный темный след. На голубых глазах, неожиданных на смуглом бахарском лице, выступили слезы.

— Я не пойду. Я боюсь!

— Что за глупости, — нахмурилась фру Хелена. — Ничего тебе не сделают. В Храме никого против силы не держат.

— Нет, нет. Пожалуйста! Я не хочу!

— Я могу поехать с Юлией, — подала голос Кларо, чувствуя, как у нее из груди сердце выскакивает. — Если ей одной страшно.

Вот она. Вот та возможность, которую она искала!

— Госпожа Ольга позволяет тебе ехать с Юлией, но я должна вас сопровождать, — заявила фру Хелена, усаживаясь в экипаж и укутываясь в роскошную бахарскую шаль, под которой ей наверняка было слишком жарко. — Совсем не дело порядочным девушкам в одиночку разъезжать по городу. Даже со Святыми Братьями. Проходимцев хватает, обидят еще.

Ну да, обидят… Кларо опустила пониже соломенную шляпку, чтобы тень падала на лицо. Лекарка в приюте осмотрела ее и сказала, что все заживает хорошо, даже очень хорошо, и шрамов не останется. Но все равно, ей не верилось, что когда-нибудь на нее из зеркала взглянет прежнее лицо балетной крыски Клариссы. Пусть хорошеньким то лицо трудно было назвать, зато оно было ее — нос от матери, родинка на щеке от отца. Теперь же казалось, что это и не она вовсе смотрит на нее каждое утро из зеркала в уборной, а незнакомка, и вся ее жизнь казалась ей тягостным затяжным сном. Только один Тохам был чем-то реальным — при всей его нереальности.

— Зачем это тебе? — подозрительно осведомилась Юлия, когда коляска выехала на мост и колеса загромыхали по камням. — Добренькой притворяешься?

Уместились они в коляске кое-как. Она, Юлия, двое смиренных братьев и фру Хелена.

— Мне просто любопытно. К тому же до смерти надоело сидеть на одном месте.

Юлия, разумеется, не поверила. Кларо тоже бы себе не поверила, но кто сможет уличить ее во лжи?

Фру Хелен достала из ридикюля вязание, начала стучать спицами, пока коляска везла их к храму, ласково взглянула на сидевших рядом Кларину и Юлию, и неприязненно на смиренных братьев, перебирающих четки.

— Ну же, барышни, будьте веселее. У меня для вас есть прекрасные новости. Через два дня во дворце будет большой прием. Госпожа Ольга возьмет с собой лучших учениц чтобы представить их принцессе Софии.

Юлия ахнула, куда вся ее грусть подевалась, и только что в ладоши не захлопала от восторга, да и Кларо почувствовала невольное волнение — дворец, красивые платья, драгоценности. Жизнь, о которой она мечтала. Сейчас уже мечтать не приходится, нет больше танцовщицы Клариссы, которая собиралась стать примой Оперы, никак не меньше. Есть сиротка Кларина, чье будущее так же уныло, как скалистый берег после отлива.

— В честь чего прием? — спросила она, старательно пряча грусть в голосе– лучшей ученицей ей вряд ли удастся стать, даже если она будет очень стараться.

В Опере никто не заботился о том, чтобы девочки научились хоть чему-то кроме танцев. Да и времени на это не было. Так что сидеть ей в приюте, пока остальные таращатся на кайцара и кайцарин.

— Кто-то важный приезжает, — ответила фру Хелена, считая петли. –Но, девочки мои, это еще не все новости. «Диким цветам» будет оказана огромная честь!

Экономке, похоже, страсть как хотелось поделиться новостями.

— Ее высочество выберет себе фрейлину из воспитанниц приюта!

— Я видела ее в Опере, — возбужденно воскликнула Юлия. — Какая она, фру Хелен? Добрая?

Глаза у девчонки горели, ну понятно, уже видит себя на месте фрейлины Ее высочества.

— Кронпринцесса? Говорят, добрая. На мать похожа, прежнюю кайцарин. Не любит все эти приемы и балы.

— А я бы любила, — мечтательно проговорила Юлия.

— Развлечения губят душу, а не спасают, — поучительно изрек один из братьев, очнувшись вдруг от своих молитв.

Кларо проглотила непочтительный смешок и сделала вид, что разглядывает город.

До храма Искры пришлось добираться в объезд — главная улица оказала перегороженной жандармами.

— Да какой-то сумасшедший себя облил горючим маслом и поджог, — любопытствующий прохожий, толкавшийся у заграждения, охотно поделился с кучером новостями. — Кричал «Свободу Бахару». Пламя потушили, сумасшедшего оттащили куда-то, жив ли он — не знаю. Ну а теперь всех опрашивают, значит.

— Поворачивай, милейший, — приказал фру Хелена кучеру. — Поедем другими улицами.

— Что это? — спросила Кларо, когда они оказали на улицах куда более узких и грязных, шумных и многолюдных. — Какой-то праздник?

Юлия тоже притихла вдруг, перестала трещать про бал, смотрела на веселящихся людей с тоской — вспоминала свое прошлое? Скучала по нему?

— Скверна, — с отвращением проговорил смиренный брат. — Отведите свой взор, девы, и заприте души, дабы не коснулась она вас!

Еще чего — подумала бывшая «крыска». Сам отводи. А вот она нечего интереснее, пожалуй, и не видела.

На площади возле храма разворачивалось целое театральное действо — наряженные люди несли на плечах статую шестирукой женщины, а следом за ней пять других статуй поменьше — мужских, у которых с руками все было весьма прозаично — по две на каждого. Статуи были увешены цветочными гирляндами. Люди пели, били в барабаны, разбрасывали цветы.

— Местный праздник, — неохотно ответила фру Хелена. — Это статуя Великой Матери и пяти ее мужей. Все молятся, чтобы она никогда не обрела шестого супруга.

Кларина уставилась на статуи с нескрываемым любопытством — те сверкали позолотой, в глазницы были вставленный цветные камни. Может быть и стекло — подумала практичная Кларо, выросшая среди бутафорских драгоценностей и поддельной роскоши костюмов — но сверкали они как настоящие. И как настоящая сверкала корона на голове шестирукой Великой Матери.

— А что будет? Ну, если она найдет шестого мужа?

— Наступит конец времен. Все, девочки, хватит об этом, все это местные суеверия.

Фру Хелена демонстративно погрузилась в вязание, зашевелила губами, считая петли.

Местные суеверия — хмыкнула про себя Кларо. Ну надо же… Конечно, если плясать вокруг языческих статуй, выкрикивая языческие молитвы, то никогда тебе не стать экономкой при приюте самой кайцарин. Для приличных людей прилично ходить в Старую церковь, или вот в новую, церковь Святой Искры…

К храму они подъехали уж в сумерках. Вверх по лестнице тянулись верующие, спеша к вечерней службе. В основном простой люд, но нет-нет, да среди толпы мелькало шелковое платье, сшитое по последней моде и кружевной зонтик от солнца. Искра нынче в фаворе — так шептались в Опере, а если кто и знал, что происходит в столице, так это хористочки и танцовщицы, при которых не стеснялись говорить о вещах, за которые в Тайной полиции на крюк бы подвесили. И язык вырвали. Говорили, например, что сам кайцар думает принять Искру. Быть единым со своим народом и все такое, но на самом деле потому что церковь Искры разрешает развод.

Они поднялись вместе со всеми, вошли в огромные распахнутые двери. Зал был погружен в темноту. Кларо как будто нырнула в омут, полный угрей. Рядом с ней кто-то дышал, кто-то ее толкал, шевелился, чесался, кашлял, шептал молитвы. Лиц было не различить.

— Молитвенный барабан, — прошептала фру Хелена. — Найдите молитвенный барабан и крутите со всеми, когда ударит гонг.

Юлия схватилась за руку Кларо, и они вдвоем, наощупь, начали продвигаться вперед, вместе со всеми, пока не почувствовали под пальцами холодный металл. Молитвенный барабан оказался просто огромным, места возле него хватало всем паломникам.

Так вот куда ходила Каролина — некстати вспомнила Кларо. Верила же, искренне верила, спорила с ней, доказывала, что Искра — благо и святость. Но все равно заперла ее в подвале, чтобы украсть партию. Или надеялась, что потом все грехи отдаст Искре, а Кларо ее простит? Зря надеялась. Она не простила, и сожаление о содеянном так и не пришло, а она ждала. Ждала, что ей будут сниться кошмары. Что, как в пьесах, которые играли на сцене Оперы, призрак убитой подруги будет приходить ночами и мучить ее. Но никаких кошмаров, никаких призраков, никакого раскаяния. Из-за Каролины ей не стать примой, так что Кларо не считала будто что-то должна мертвой подруге. Хотя бы даже раскаяния. Нет. Это Каролина ей еще осталась должна, жаль, с нее больше этот долг не спросишь.

Когда ударил гонг, паломники начали толкать барабан. Кларо чувствовала под ладонями жёсткие ребра вырезанных в металле букв молитв. Один оборот барабана — один круг молитвы, рассказывала Каролина. Тысяча кругов молитвы — тебе простятся все грехи от начала и до конца жизни. Десять тысяч — тебя ждет благое перерождение в следующей жизни. Родишься богатым и красивым, будут у тебя слуги, будешь всем приказывать. Вот простые люди и шли в Храм, всем хотелось хотя бы в следующей жизни быть богатым и всем приказывать. В Старой церкви за отпущение грехов надо было платить, за каждую молитву надо было платить, а деньги откуда взять? А тут знай толкай барабан. Тяжело — ну так что же, зато все понятно, все честно. У Каролины была тетрадка — вспомнила Кларо. Она в ней проставляла палочки — считала молитвенные круги.

Барабан крутился все быстрее. Рядом с Кларо кто-то считал обороты вслух, обдавая ее запахом чеснока и рисовой водки. Темноту храма прорезали крохотные огоньки. Их появление толпа встретила дружным вздохом восхищения. С каждым поворотом барабана огоньки разрастались все сильнее, из точек превращаясь в звезды, из звезд — в маленькие солнца, пока весь огромный зал храма не оказался залит светом. Часть паломников отошла перевести дух, часть осталась дальше вершить свой праведный труд. Кларо нашла взглядом фру Хелену, стоящую у колонны, пытаясь понять, почувствовали ли их экономка хоть что-нибудь? Она — да. Возможно, ее захватило настроение толпы, но вдруг она поняла, что причастна к рождению чуда. Что в этом свете, который сегодня прольется на улицы столицы, будет и ее малая лепта…

— Так-так, дщерь. Слава святому Фарадею, что я вижу тебя с нами. Значит, Искра пробудила в твоей душе веру?

Кларо обернулась. За ее спиной стоял тот, бесцветный. Брат Яснослав. А за ним парочка других братьев — они что, по одиночке не ходят?

— Наверное, пробудила, — неохотно ответила она.

Разговаривать с ним не хотелось, пугал ее бесцветный до дрожи в коленях. Так-то план у нее был прост: подойти к брату, отпускающему грехи и подставить ладонь под Искру. Она хотела снова увидеть Тохам. Она хотела этого так же сильно, как снова выйти на сцену, а может быть, даже сильнее.

— Первый шаг самый важный, — многозначительно кивнул бесцветный и улыбнулся Юлии. — А что насчет тебя, дитя?

Юлия пробормотала что-то, и не расслышать что именно. Плечи ее вздрагивали, девочка казалась настолько беззащитной, что у Кларо возникло желание взять ее за руку и увести из-под хищного взгляда смиренного брата.

— Хочешь увидеть наши главные чудеса? — вкрадчиво вопросил брат Яснослав, положив ладонь на темноволосую макушку Юлии. — Те, что скрыты от взглядов непосвященных?

Кларо с возмущением взглянула на фру Хелену, вопросительно приподняла бровь — дескать, мы как, молчать будем? Фру Хелена, поджав губы, покачала головой. Ну понятно — не вмешивайся в то, что тебя не касается…

— Не хочет. Да, Юлия? Она не хочет, оставьте ее в покое.

— Хочу, — едва слышно прошептала Юлия.

Ну что за дурочка!

— Очень хочу.

Брат Яснослав другого ответа как будто и не ждал.

— Вот и славно. Не волнуйся за свою подругу, дщерь, с ней все будет хорошо…

Дурочка — зло думала Кларина, ну что за дурочка. Но если своего ума нет, то чужого не приставить. Но она в Храм не для того приехала чтобы за Юлией смотреть. Своих дел хватит. Отпускающие грехи братья стояли вдоль стены — они-то и были ей нужны. Кларина подошла к тому, кто стоял ближе, встала на колени и протянула ему ладонь.

— Раскаиваешься ли ты в своих грехах? — заученно вопросил смиренный брат.

— Раскаиваюсь.

— Отпускаю тебе твои грехи.

Искра от стержня прошила ладонь, вцепилась ледяными клыками в запястье, холодя кровь, добежала до сердца… На какое-то мгновение Кларо швырнуло туда, куда она так стремилась. Мелькнули перед глазами ажурные башни, она почувствовала запах цветов. Брызги от водопада легли мельчайшей водной взвесью на ее щек… и все исчезло.

Кларо стояла на коленях, растерянная, ошарашенная, обманутая.

— Иди же, — поторопил ее смиренный брат. — Твой грех отпущен.

Юлия долго не возвращалась, а когда вернулась, ее было не узнать. Девчонка вся словно светилась изнутри.

— Я остаюсь, — объявила она. — Я познала святость Искры и остаюсь здесь, послушницей.

— Ты свихнулась? — грубо поинтересовалась Кларо. –Искра мозги отшибла?

Похоже, так и есть. Похоже, отшибла.

— Я желаю остаться и вносить свою лепту в Вечное Вращение.

— Возблагодарим святого Фарадея, — елейно улыбнулся брат Яснослав, такой довольный, что смотать противно было.

Провались ты в Бездну — в сердцах подумала Кларо. Вместе со святым Фарадеем.

— Пойдем, Кларина, — поторопила ее фру Хелена. — Пора возвращаться, уже поздно.

— Но…

— Пора возвращаться. Не заставляй меня повторять дважды!

— Почему? Почему вы позволили Юлии там остаться?

Экипаж вез их в приют, на этот раз центральными улицами, щедро освещенным Искрой.

— Это ее судьба, — заявила фру Хелена, как будто это все объясняло. — Никто своей судьбы не избежит.

А ее судьба какая, спрашивала себя Кларо, укладываюсь в постель, отмахиваясь от расспросов остальных девочек, делящих с ней спальню. Всем хотелось знать, что случилось с Юлией, но Кларина сама не знала, что с ней случилось. Что такого сделали, что язвительная, задиристая девчонка, боявшаяся Храма до трясучки в коленях, вдруг страстно возжелала там остаться.

— Я не буду по ней скучать, -заявила Аннелиза, любимица директрисы. — Хорошо, что забрали ее, а не тебя, Кларина.

Ну, тут, конечно, не поспоришь. Хорошо, что не ее.

Огни погасили. Девочки нашептались и уснули. Кларо, хотя и притворялась спящей, уснуть не могла. Все спрашивала себя почему? Почему у нее не получилось?

— Потому что Искра была слишком слабой, чтобы открыть для тебя эту дверь, маленькая смертная.

Голос прозвучал в ее голове. Голос пугающий, но такой долгожданный!

— Хочу увидеть Тохам, — едва слышно прошептала она. — Хочу снова его увидеть.

— Это опасно.

Присутствие огненного элементаля внутри нее, в ее сознании, Кларо ощущала как приятный жар, жар и тяжесть. Ее как будто окутал, подхватил и поднял над землей горячий ветер. И мягко качал в своих ладонях.

— Ну и пусть опасно. Я все равно хочу!

Элементаль рассмеялся. Смешок был снисходительным, не злым вовсе, а говорили, что элементами — зло. Вот Смиренные Братья — они настоящее зло.

— Глупая маленькая смертная… Даже так, воспоминанием, Тохам сожжет тебя. Ты слишком слаба.

— С кем ты разговариваешь? — сонно спросила ее Аннелиза.

— Ни с кем, сон приснился. Спи.

Жар исчез, исчезло ощущение присутствия элементаля в ее разуме, Кларо снова была одна.

Если зажмуриться крепко-крепко, то можно удержать слезы. Ненадолго.

3.

По реке долго еще тянуло гарью. Весь день и до следующей ночи цеплялся этот горьковатый запах случившейся беды за тростник, росший у берега. Казалось, что вот уже все, все, он исчез, но потом вдруг подует легкий ветерок, всколыхнет что-то, и вот запах снова ощущается в воздухе. Тревожит. Самира упиралась шестом в дно, направляя узкую лодочку по течению, держась ближе к берегу, где река была поспокойнее и опасаться следовало разве что камней, торчавших над водой. Сутулилась, прятала лицо за покрывалом, когда ей навстречу попадались другие лодки с рыбаками, дремавшими над сетями. Но до Самиры никому не было дела. Подумаешь, еще одна лодка на реке, мало ли их сновало туда-сюда, доставляя в Домал товары из окрестных деревень, свежую рыбу и овощи на городской рынок. Проплывали и корабли, река была широкой и полноводной. Везли к морю прессованные кубики чая, специи, ткани… Бахар был тучной дойной коровой, у Самиры в глазах темнело от ярости, когда она об этом думала. И эту корову доили, доили и доили… и когда она уже вспомнит, что у нее есть рога?

Самире даже не верилось, что ей все же удалось убраться из Домала, удалось уйти от жандармов, от Тайной полиции. За ее голову уже объявили награду, и большую награду, так что Самира начала бояться, не выдаст ли ее кто-то из своих же, не устояв перед искушением раз и навсегда избавиться от нищеты. Но тут помог пожар на барке Механистов. Когда в подполье об этом узнали, решили, что вот он, долгожданный случай, и она рискнула выйти из дома, в котором пряталась после взрыва в Опере. Хотела бы она знать, чьих это рук дело… Ей принеси белую вдовью одежду, нашли корзину на случай обыска– в ней лежали пара котелков, цветные нитки, иголки для шитья. Даже пропускную бумагу сделали на случай, если жандармский патруль ее остановит. По бумагам она значилась как Мирита, вдова фермера тридцати пяти лет от роду. И чтобы состариться на десять лет Самира втерла в кожу немного сажи, а виски припорошила мукой.

— Великая Мать да прибудет с тобой, сестра. Береги себя.

— Я скоро вернусь, — пообещала она мужчинам, собравшихся, чтобы ее проводить.

Или убедиться, что она убралась прочь.

Самира вышла за порог, следя за тем, чтобы переступить через него правой ногой, левой было бы дурной приметой. Вдохнула прохладный ночной воздух, поставила на голову корзину, сгорбилась, сразу превратившись в бедную вдову. Она обязательно вернется, даже если они будут этому не рады. Даже если кому-то ее присутствие в столице уже как кость в горле. Трусы, умеющие только языком болтать! Самира знала, что в подполье все чаще звучали разговоры о том, что, дескать, уступок можно добиться и переговорами, а не только взрывами. Дескать, кайцар уже достаточно напуган, пора представить ему свои условия, и он сразу согласится. Самира была уверена, что все это чушь. Самира была уверена, что не условия надо обсуждать, а действовать — и она будет действовать. Спрячется ненадолго, чтобы ее перестали искать, а потом вернется.

После восхода солнца на реке стало куда жарче. Мошка роилась вокруг лица, голову припекало. Самира упрямо работала шестом, не давая себе передышки, закрывала лицо белой тканью — говорят, плохая примета носить белое до замужества, никогда ничьей женой не станешь. Ну не станет, так и пусть. Ей этого и не надо. Совсем близко проплыла крупная рыба, плеснув хвостом. Возможно, она попадется в рыбацкие сети, а, может быть, и нет — если будет осторожной. Как Самира — на всегда осторожна. Два дня пути, и она снова войдет в хижину, стоящую в излуке реки, обнимет нанни, вдохнет запах домашних кушаний, которые та приготовит в честь возвращения внучки. Нанни сейчас молится — Самира это знает. Она всегда встает рано и молится до восхода солнца. Обо всем. О том, чтобы души ее убитых дочерей обрели покой, о том, чтобы ее единственная внучка вернулась, о том, чтобы их деревню не нашли так легко, как нашли ту, старую… Прыгает слабый огонек лампадки, пахнет речной сыростью, дымом от жаровни — нанни Сарика всегда мерзнет, старенькая очень… Да жива ли она? В последний раз Самира видела ее год назад… или два?

Птиц она заметила издалека. Черные, злые, они сидели на дереве, облепив ветки. С хищными острыми клювами, терпеливые — Самира знала, какие они терпеливые. Готовы и день ждать, и два, пока не удастся полакомиться мертвечиной. Должно быть, на берегу лежало подыхающее животное. Собака, наверное, подумала она, налегая на шест, чтобы проплыть мимо — даже черным птицам нужна еда. Но нет, на берегу лежал человек. Лицо такое бледное, что Самира сразу подумала — мертвец. Ну, либо уже готов отправиться в последний свой путь. И можно было бы оставить его тут подыхать, но эти жадные демоны, чужеземцы, пришедшие в Бахар из-за моря, живучие. Вдруг и этот выживет? Вдруг его кто найдет — она же нашла — и он выживет? Ну нет, она этого не допустит, сегодня одним ее врагом станет меньше. Они убили ее семью, вырезали почти всю деревню во время последнего восстания — а они даже не прятали у себя оружие! А теперь Самира убивала их. Одного за другим. Иногда по одиночке, иногда, если повезет, устраивая взрывы, и тогда уже Великая Мать радостно собирала жертвенную жатву.

Лодка ткнулась носом в берег. Самира, выпрыгнула на мокрый песок — босые ступни приятно захолодило. Склонилась над лежащим… Жив — хмыкнула, уловив слабое дыхание на своей ладони. И вытащила из-за пояса нож.

Их тоже резали — чужаки жалели пули. Самира столько раз просыпалась ночами от крика «Пули беречь! В штыки!». Ну да, пули стоят денег, удар штыком в живот обходится куда дешевле.

— Я — Самира.

Она — Самира, но этот чужак все равно ничего не слышит и не понимает, и это ей не нравится. Самира все равно его убьет, но он должен знать — кто и за что лишит его жизни.

Девушка махнула рукой на птиц — летите отсюда. Полила водой на лицо чужака, краем сари вытерла грязь. Лицо оказалось совсем еще юным, красивым, беззащитным. Но молод он или стар, он был чужаком. Был врагом. Был одним из тех, кто убивал — пусть ружье было в руках его брата, отца, или деда. Это все равно что в его руках.

Ну, подумала Самира, думай — не думай, а надо с этим кончать. Она, считай, получила подарок от Великой Матери, возможность убить еще одного чужеземца. Это ли не свидетельство того, что Она довольна ею?

— Я Самира. Ты умрешь. Пришел твой смертный час.

Злой у чужаков язык, даже говорить на нем трудно, все равно, что колючками рот набить. Но Самира выучилась. В пятнадцать лет ушла из дома, добралась до Домала, нанялась прислугой в большой дом белых чужаков. Мыла их ночные горшки. Угождала. Терпела приставания хозяина и недовольство хозяйки. Учила их язык. Училась. Читать научилась даже и тайком читала газеты. Хотела понять, зачем они здесь, эти чужеземцы, зачем пришли в Бахар. Почему убивают, почему отбирают земли. Так и не поняла, уразумела только, что чужеземцы считают их, бахарцев, чуть-ли не зверями, дикими животными, которых нужно держать на привязи, а если животное непокорно, то и на бойню можно отправить, не велико горе.

Хорошеньким служанкам в том доме тяжко было. Самира четыре долгих года терпела все эти непотребства. Смотрела, молчала, ждала, когда хозяйка ей доверять начнет. А потом, когда в доме устроили большой прием, и хозяйка ей отдала ключи от кладовой, подсыпала в еду крысиную отраву и сбежала. Не сразу сбежала, а полюбовавшись как мучаются все эти берецийские господа. Как катаются по полу, схватившись за живот, исторгая из себя съеденное… Назвалась другим именем, устроилась кухаркой в солдатские казармы. Ее, конечно, искали по всему Домалу, Самира даже плакаты на столбах видела, со своим портретом и надписью «разыскивается». Портрет был так себе, но для чужеземцев они все тут на одно лицо, это Самиру и спасало раз за разом, а еще бесстрашие. Один раз она уже умерла — во время резни, вместе с матерью, отцом, тетками и старшей сестрой. Когда-нибудь умрет и второй раз — на все воля Великой Матери. И вот когда она в казарме кухарила и полы мыла, на не вышли другие, те, кто хотел очистить Бахар от чужеземной заразы… Самира полгода воровала для них из оружейной патроны и взрывчатку, даже закрутила ради этого с одним. Как он в караул на склад, так она к нему. Рисовую водку ему таскала. Тот натешится, напьется, уснет, а она унесет со склада все, что сможет. Потом она устроила взрыв и сбежала. Это хорошо было, очень хорошо. Ее после этого слушать стали… Говорить-то многим нравилось, а вот собой рисковать — дело другое. Рисковать Самира не боялась.

— Ты умрешь, — буднично сказала она чужаку. — Я тебя убью. Я Самира.

Ну и что, что он мальчишка совсем. Он из этих, из Механистов. На безымянном пальце кольцо с буквой «М». Такие же кольца были у тех, кто натравил на ее деревню механических тварей. Самира помнит это, отлично помнит. Летели механические птицы, сбрасывая горящие факела на соломенные крыши. Хижины вспыхивали, в них кричали дети, сгорающие заживо… Скверна — так говорили про эти живые механизмы. Скверна, но Самира скверны не боялась.

Подумала, приставив лезвие к его горлу — а ведь этот, он тоже может. Может ей наделать механизмов. Много! Она возьмет его с собой. Нанни его вылечит, а он будет для нее делать механизмы. Самира даже рассмеялась довольно — как славно она придумала.

— Все хорошо будет, — пообещала она мальчишке, убирая нож. — Я тебе помогу.

Но легко сказать — все хорошо будет. Куда труднее находку свою в лодку затащить. Они высокие, эти чужаки, нанни говорит, это потому, что произошли они от ледяных великанов, которые на севере живут. Но Самира упрямая, Самира сильная. Подхватив чужака подмышки, она, пыхтя от усердия потащила его по мокрому песку, к лодке. Кое-как перевалила через борт — мальчишка застонал, потянулся к глазам, щупая веки. И что с ним такое случилось?

— Не вижу, — прохрипел.

— Нанни тебя вылечит, — пообещала Самира, сталкивая лодочку на воду, с опаской забираясь следом — а вдруг утонет под двойной тяжестью? Не утонула…

Когда солнце подошло к полуденной черте, Самира прикрыла лицо мальчишки своим сари.

Белая ткань колыхалась его лице от тяжелого дыхания. Несколько раз она пыталась напоить мальчишку водой, но тот впал в забытье, и Самира молилась Великой Матери. Истово молилась. Пусть сохранит его жизнь, пусть сохранит, а он будет делать для нее волшебных жуков.

Место для ночевки она быстро нашла, вытащила лодку на берег. Собрала хворост для костра, постаравшись развести его поближе к лодке, чтобы ее находке было теплее.

Мальчишка со всхлипом вздохнул, приподнялся, вертя головой.

— Свет. Свет с неба.

И снова провалился в забытье.

Свет с неба… и что это? Самира взглянула на звезды, мягко сияющие в черной глубине. Свет с неба. Может быть, он упал, чтобы наказать чужаков? Изгнать их из Бахара? Хорошо бы так. Хорошо бы Великая Мать, наконец, вспомнила о своих детях. Нани говорила, что такое время снова придёт, скоро придет. Так она и уснула свернувшись у костра, наевшись сухарей с вяленым мясом.

К утру реку затянуло молочно-белым туманом, который не рассеялся даже с восходом солнца. Значит, стоит ждать дождя. Нет ничего хуже дождя на реке, когда вокруг тебя вода и с неба льет вода. Самира поежилась и принялась раздувать рдеющие угли костра. Еще один день на реке и эта часть пути самая трудная, река распадается на несколько притоков, между которыми легко заблудиться. Много ловушек — затопленных деревьев, натянутых под водой веревок и сетей. Все, чтоб чужаки не нашли деревню. Не пришли в нее со своими ружьями. Неправильно, конечно, что она сама везет сейчас в деревню чужака, но на все воля Великой Матери, если бы она не хотела, чтобы Самира нашла чужака — она бы не нашла. Или он был бы уже мертв. Но он жив, значит, на то воля Великой Матери, небесной супруги всех богов.

Глава 7. Непростительная ошибка

1.

Представление кайцару посланников Новой Реции было назначено на утро, а уже вечером тог же дня был устроен прием в их честь, чтобы все любопытствующие могли полюбоваться на «рецийских дикарей». Об этом Лале поведал ее прежний любовник, Берг-Берген, который зачастил выгуливать в парке свою мерзкую собачонку. Правда, уже без своей мерзкой жены.

— Это твой шанс, — заявил он, потирая руки. — Кайцарин зла на мужа. Ужасно зла. Говорят, имела место бурная сцена, Александра Михайловна требовала отказать полам в приеме, но толстяк Вильгельм против воли императора не пойдет — это только на словах он храбрый… Тем более теперь. Живых Механистов нашли, говорят, не больше дюжины, остальные сгорели или утонули. Прием отложили под предлогом траура, но не отменили, разумеется, и уже все готово.

Собеседник Лалы воровато оглянулся по сторонам. На новости о Механистах была наложена суровая цензура, даже говорить об этом было опасно. Но поговорить, видимо, очень хотелось.

— Я слышал, в Корпус объявят новый набор, будут брать всех, у кого есть даже самая слабая Искра.

— Во Тьму их всех, — отмахнулась Лала. — Что с кайцаром и кайцарин?

Берг-Берген злорадно хихикнул.

— Недолго длилась семейная идиллия, да? Кайцар снова не ночует в покоях рецийки. Но нам это на руку. Приглашение на прием я тебе достал. Лучшего времени, чтобы вновь появиться перед кайцаром, не будет!

Лала тоже так считала — лучшего времени не будет. Надо блеснуть в числе приглашенных, надо, чтобы кайцар ее снова увидел, восхитился ею и, понятное дело, захотел.

— Мне нужно платье. Самое лучшее, — заявила она, морщась от мерзкого коричневого цвета своей юбки.

В жизни больше не наденет коричневое.

Но у этого наряда, как оказалось, есть некоторые преимущества. Например, никто не смотрел на Лалу, пока она ходила в этом убожестве. Вернее, смотрели, но будто сквозь нее. Быть невидимкой неприятно для той, которая привыкла к рукоплещущим залам, но полезно, ничего не скажешь. Сколько разговоров она услышала на рынке и в трактире, где остановилась! Лала, подумав как следует, не стала торопиться съезжать из своей крошечной комнатки над кухней. Отчасти потому, что все ждала возвращения своего нового знакомца, Антонина. Он не обещал, но она все равно ждала. Отчасти потому, что ей следовало хорошо подумать. Обо всем. Обо всем, что с ней случилось. Очевидно, она в чем-то серьезно просчиталась, и что уж там, было ясно, в чем — имя ее ошибки Северин. Нет, виноватой перед толстяком Вильгельмом она себя не чувствовала — изменила и изменила, подумаешь беда какая. Просто не надо было устраивать это представление с побегом. Тешила бы свое самолюбие и прочие чувствительные места с молодым любовником, пока не надоест… Что на нее вообще нашло? Годы не те, милочка, пора и успокоиться. Больше она такой ошибки не допустит. Вцепится в кайцара намертво, и даже если мимо нее сто северинов пройдет, она на них даже не посмотрит.

— Будет тебе платье, — пообещал Берг-Берген. — Самое лучшее. Но, когда вернешь расположение Вильгельма, сделаешь кое-что и для меня.

— Что именно?

Лала предпочитала заранее знать о своих долгах — а то по некоторым счетам можно и не расплатиться.

— Место министра внутренних дел. Он засиделся в своем кресле.

— Будет тебе его место, — кивнула Лала

Это она раньше была дурочкой и в политику не лезла. Но теперь она всем все припомнит — и Александре, и графу фон Говальцу, и всем, всем! Теперь она теперь не удовольствуется тепленьким местом любовницы кайцара, нет. Она будет официальной фавориткой и Александре придется видеть ее во дворце каждый день, каждый божий день, пока эта дрянь не захлебнётся от злости.

Платье для приема действительно было лучшим, безумно дорогим, сшитым по последней моде Метрополии. Золотистый шелк, так похожий по оттенку на цвет ее кожи, облегал бедра, обтягивал живот и грудь, так что Лала казалась обнаженной, не нарушая при этом приличий. Низкий вырез был расшит золотом, как и подол, как и шелковые туфельки. Бывший любовник, расщедрившись, взял для нее напрокат украшения, так что Лала, вдевая в уши серьги, чувствовала, что ее звезда снова восходит. На нее смотрели. Кто-то уже предусмотрительно здоровался, и таких Лала запоминала. Кто-то демонстративно отворачивался — и таких Лала запоминала в первую очередь. Но ей все равно потребовалось выпить залпом два бокала игристого вина, чтобы войти в зал с высоко поднятой головой. Два бокала — и напоминание себе, что она все равно остаётся несравненной Лалой Кавали, и это куда важнее, чем титул любовницы кайцара. Голос вернется, и все остальное к ней тоже вернется. Она себе все вернет. Может быть, нынче же ночью.

Кайцар и кайцарин еще не прибыли. Послы тоже, так что приглашенные скучали и сплетничали. Лала бродила по залу, высматривая знакомые лица. Вот вошел Рудольф фон Говальц с женой, бледной блондинкой. Лала придирчиво оглядела серебристо-серое с черной отделкой платье графини, ревниво скривилась, но утешилась тем, что светловолосым женщинам не идет серое. Начальник Тайной полиции оббежал взглядом зал, задержался на фигуре Лалы, облитой шелком и светом — та, злорадствуя, даже дыхание затаила. Смотри-смотри! Синяки, что ей наставили в Бестиарии, уже почти сошли, а те, что не сошли, она умело припудрила. Так что она сегодня была хороша, очень хороша, и ей хотелось увидеть подтверждение этого во взгляде фон Говальца. Но нет, у этого, похоже, в штанах лед, что не удивительно, с такой-то женой. Ну ничего, вот кто у нее первый в списке — ей бы только выпросить у толстяка Вильгельма прощение и у фон Говальца начнутся веселые денечки. Следующей в распахнутые двери вошла дама в сопровождении трех юных спутниц в одинаковых белых платьях, совсем молоденьких, лет пятнадцати-шестнадцати. Церемониймейстер объявил ее как баронессу фон Кёрнинг и «воспитанниц личного Ее высочества кайцарин Александры приюта для сирот». Лала тут же отвернулась, демонстрируя, как ей неинтересно. Кайцарин все играет в добренькую. Мужа бы так обхаживала, как бедных сироток!

— Послы Новой Реции! Господин Ломатов-Караев, господин Мещерь, господин Ковыль.

По толпе пронесся вздох любопытства, веера дам затрепетали с удвоенной силой. Те, кому не повезло стоять поближе к дверям, постарались исправить это, придвинувшись вперед, возникла небольшая толчея. Лала даже на цыпочки приподнялась, чтобы увидеть рейских дикарей, убивших своего царя, и сразу же отступила за колонну, прижимая ладонь к лихорадочно забившемуся сердцу.

Антонин. Это Антонин! Идет впереди, на лице скука, но глаза блестят, взгляд внимательный, хищный. Она снова выглянула, оценив, как ему идет шелковый шейный платок, белые перчатки, трость с золотым набалдашником. Все же у нее удивительное чутье на мужчин — всегда выбирает лучшее.

— Что с вами, милочка, — презрительно прошамкала какая-то старая карга, которую Лала нечаянно толкнула локтем. — Ослепли?

Изумруды на карге стоили целое состояние, какая несправедливость, на ее груди эти изумруды смотрелись бы куда лучше.

— Прошу прощения, — процедила Лала, ища взглядом лакея с вином.

К счастью, тот быстро нашелся.

Третий бокал влил в Лалу новую порцию уверенности. Почему, собственно, она должна бояться встретиться с Антонином? Почему должна прятаться за колонной? Вовсе не должна. Ну переспали они, ну и что, так мало ли с кем ей случалось. Да и ему наверняка случалось. А раз так…

Лала принялась решительно пробиваться сквозь толпу.

Наверное, послы чувствовали себя экзотическими животными, выставленными в зверинце. На них смотрели, их обсуждали, но близко не подходили. Кроме фон Говальца и его жены, те завели с послами какой-то светский разговор. Говорил, в основном, Антонин, два его товарища отмалчивались и посольские мундиры, в отличие от Антонина, смотрелись на них так же неуместно, как изумруды на той старой карге, которая шипела ей что-то вслед про наглость. Ну да, наглость, но наглость Лале нигде не жала. А вот Антонин, конечно, хорош, мерзавец эдакий, право же, мерзавец — подумала она не без нежности. А она! Какая она утонченная женщина, раз привлекает таких мужчин!

— Граф, — проворковала она, подойдя к послам и опасно взмахнув бокалом. — Представите мне ваших друзей?

— Извольте, — сухо ответил фон Говальц. — Господин Ломатов, приставляю вам Лалу Кавали, приму Оперы.

Глаза Антонина смеялись, когда он, поклонившись, поцеловал руку примы.

— Несравненная Лала Кавали! Счастлив знакомству. Газеты Метрополии воздали должное вашей Анунциате. Жаль, я не имел счастья присутствовать на премьере.

Известие о том, что газеты писали о ней даже в Метрополии Лалу прямо-таки окрылило. Вот так-то! Она вам не какая-то штучка, которую можно бросить и забыть, она несравненная Кавали!

— О, если пожелаете, господин Ломатов, я как-нибудь спою специально для вас!

Неодобрение и неприязнь, которое прямо-таки источала супруга графа, только веселили Лалу, и она откровенно красовалась, поигрывая веером, позволяя собеседникам любоваться на ее щедрое декольте.

Но долго красоваться не пришлось.

— Его высочество кайцар Вильгельм, Ее высочество кронпринцесса София!

Толпа, словно море, отхлынула, оставив свободным центр зала. Лала отступила, присела в реверансе. Вошел почетный караул, а затем и сам кайцар — один, какая удача! Похоже, Александра Михайловна таким вот образом решила выразить свое отношение к приему, ну и дура. А вот Лале точно повезло, потому что кайцар ее заметил. Заметил, и даже замедлил шаг, проходя мимо.

Фон Говальц повел гостей к возвышению, окружённому колоннами из зеленой бахарской яшмы. Там кайцару и послам предстояло вести светскую беседу, ну и понятно, Лала постаралась подобраться поближе, чтобы как следует намозолить глаза толстяку Вильгельму. Пусть припомнит, как у них все было сладко да гладко, как она старалась для него! Ну да, она ошиблась, а кто не ошибается? Ну да, изменила, но можно же и простить! Дом-то зачем было отбирать?

Кайцар устало махнул рукой, негромко заиграл оркестр, послы уселись в кресла, как вдруг камергер снова подал голос:

— Ее высочество кайцарин Александра!

В зал Александра Михайловна вошла в звенящей тишине. Вернее, не вошла — вплыла. Лала от злости даже губу закусила. Она, конечно, гадала, в чем будет на приеме кайцарин, и была уверена, что уж её-то ставку рецийке не перебить, кишка тонка выставить себя женщиной, а не ледяной статуей. И вот, пожалуйста! Да, все та же ледяная статуя, но смотрят-то на нее, а не на Лалу. Кто с негодованием, кто с восхищением — как Антонин, например. А вот кайцар, похоже, пока еще не догадался, что его жена сейчас отомстила ему и указала послам Красной Реции их место. Ничего, фон Говальц ему растолкует… Кайцарин для приема нарядилась в придворный наряд Старой Реции, Лала такой в модном журнале когда-то видела, давно, и все воображала, как бы в таком походить хотя бы на сцене, во всех этих атласах и горностаях. Так что перед послами сейчас предстала не супруга кайцара Вильгельма, любезно принявшего их в своем дворце (пусть и по приказу императора), перед ними стола дочь царя Михаила, родная племянница казненного царя Юрия, цесаревна Александра. Стояла, гордо вскинув голову, и свет дробился в бриллиантах и рубинах, которыми был расшит ее кокошник, в алмазных подвесках и застежках платья из белой парчи, и накидки из алого бархата. Горький алый — вот как этот цвет назывался, и носить его могли только члены царской семьи. Лала, понимающая толк в эффектных выходах вынуждена была признать — говорить после этого вечера будут только о кайцарин. Уже говорят. Буквально за ее спиной слышались мужские восхищенные шепотки. Лала обернулась, пылая ревностью и негодованием (она же лучше, лучше!) — и увидела Северина. Он стоял и смотрел на нее, смотрел, как будто и не узнавая. А она узнала его, сразу узнала бы, даже если бы на Северине не было лейб-гвардейского мундира, который она так любила с него снимать.

— Ты, — прошипела она. — Это ты!

— Вы знакомы, Волошофф? Представишь меня даме? — высунулся вперед его приятель, оглядывая Лалу взглядом искушенного ценителя.

— Увы, не могу. Мы не знакомы.

Они не знакомы? Они не знакомы!

Кровь бросилась в лицо Лале и в следующее мгновение содержимое ее бокала выплеснулось в лицо Северина, или как там его зовут на самом деле. А она-то думала о нем! Она с ним сбежать хотела! Замуж за него собралась! Увидев его сейчас, она испытала такую ослепительную радость, которую ничем нельзя было объяснить. Помани он только пальцем, она бы на глазах у кайцара за ним пошла! Но он стоял и смотрел, и на губах, которые она так часто целовала, кривилась презрительная усмешка. Ну и Лалу понесло…

— Ты, сукин сын, мерзавец, да будь ты проклят! Да чтоб у тебя стручок твой отсох...

От волнения все приличные ругательства несравненная Кавали забыла и перешла на те, что ей были привычнее, как дочери мясника. Она бы и ногтями вцепилась в его лицо, глаза бы ему выдрала, но не дали, не дали! Два гвардейца скрутили, выволокли из зала, передав с рук на руки лакеям, а те уже со всем своим удовольствием спустили ее с крыльца, да еще порвали рукав, который свисал теперь с плеча бесформенной тряпицей.

Лала разревелась прямо там, на ступеньках. Разревелась, размазывая тщательно наложенные румяна. Она все испортила, снова все испортила и на этот раз ей никто не поможет.

2.

До чего же весело оказалось во дворце! Аннелиза мечтала о мороженом и танцах, которые им пообещала госпожа Ольга, но смотреть, как из зала вытаскивают голосящую даму, оказалось куда интереснее! Да еще ту самую Лалу, которая на сцене в Опере пела. Об этом Аннелизе шепнула Кларина, тоже донельзя заинтригованная происходящим. Понятно, что все это было ужасно неприлично, и все тут же сделали вид, будто ничего и не случилось, и Аннелиза тоже сделала вид, будто ничего не случилось, но все равно, ужасно было весело, и теперь Аннелизе еще больше захотелось тут, во дворце, остаться. Да, конечно, «Дикие цветы» хорошее место. Да-да. Хоошее, но такое скучное! Но сегодня кронпринцесса София выберет себе фрейлину и Аннелиза не сомневалась в том, что это будет она. Она же любимица госпожи Ольги, это все знают. Аннелиза очень собой гордилась и на кронпринцессу Софию поглядывала с интересом и капелькой снисходительности. Та сидела рядом с кайцарин Александрой, в разговоре с послами не участвовала и вообще, похоже, если кому и не было сегодня весело — так это ей. Должно быть потому, решила Аннелиза, что кронпринцесса София вся такая невзрачная, ничего в ней особенного нет. Невысокая, худенькая, лицо в оспинках. И хоть бы сделала попытку его как-то забелить, зарумянить… Но взгляд у нее был добрый и улыбка добрая, и кронпринцесса ей, Аннелизе, улыбнулась, когда госпожа Ольга подозвала их для официального представления.

— Аннелиза, Кларина, Мария.

Аннелиза, Кларина, Мария присели в тщательно отрепетированном реверансе.

Очень трудно было не смотреть на госпожу Ирину, которая стояла за креслом кайцарин, но Аннелиза старалась — надо показать себя в лучшем виде. Она скромная, воспитанная юная барышня и она вовсе не злорадствует от того, что станет фрейлиной кронпринцессы и будет часто видеть свою прежнюю покровительницу при дворе. Совсем нет. Напротив, когда кайцарин заговорила с Клариной, Аннелиза вежливо поздоровалась с графиней.

— Позвольте узнать, госпожа Ирина, Юрия так и не нашли? Госпожа Ольга рассказала мне о том, сто случилось…

— Нет, его не нашли, — холодно ответила графиня. — Но поиски ведутся.

И отвернулась, заговорив с послом.

У Аннелизы даже губы задрожали от обиды — а она еще старалась быть доброй. Змея эта Ирина. Самая настоящая змея, хоть и сестра госпожи Ольги, и подруга кайцарин. Это они просто не знают какая госпожа Ирина на самом деле плохая.

— Полонез, — объявил церемониймейстер, взмахнув жезлом.

Оркестр заиграл медленный и величавый полонез. Толстяк кайцар, кряхтя, поднялся, протянул руку кайцарин Александре. Следом за ним поднялся один из послов, высокий, худощавый, изящно поклонился кронпринцессе Софии.

— Окажите мне честь, Ваше высочество…

Как уж там приглашал госпожу Ирину граф фон Говальц Аннелиза не видела, потому что к ним шел Макс фон Волошофф, несомненно, чтобы пригласить ее. Аннелиза приготовилась изящно принять предложение, а потом, в танце, признаться кузену Максу, что она все еще хранит розу из его букета и тогда, может быть, он подарит ей еще одну…

— Дорогая кузина, позволите пригласить на танец одну из ваших милых воспитанниц?

— Они будут счастливы, уверяю вас. Все девушки любят танцы, не правда ли, мои милые?

Аннелиза горячо заверила госпожу Ольгу и господина Макса что да, все любят, а она особенно. Без ума от танцев.

Макс фон Волошофф, совершенно ослепительный, по мнению Аннелизы, поклонился Кларине и протянул ей руку.

— Окажите честь.

И вот так вот увел ее. А вернее, Кларина увела его прямо у нее из-под носа! А она еще считала ее подругой! Злыдня! Но танцевала злыдня удивительно хорошо. Аннелиза от удивления даже забыла о своей обиде — ненадолго, конечно. Может, Кларина и страшилище, а как легко скользит по паркету. Спина прямая, рука чуть отведена в сторону, подбородок вздернут. Ну прямо королевишна, а не сирота с обожженным лицом, откуда что взялось! Кузен Макс ей что-то сказал, улыбнулся, она серьезно так ответила, кивнула, и Аннелиза смяла в кулаке скромную кружевную оборку платья, злясь на весь мир. Это она должна сейчас танцевать! Она умеет танцевать! Ее учили в Роузмарке! Это она должна разговаривать с красивым кузеном Максом и улыбаться ему!

— Аннелиза? — позвала ее Мария, робкая, тихая девочка, которую, тем не менее, дар Искры не обошел.

Аннелиза, вздрогнув, очнулась от своих мыслей, в которых Кларина прямо сейчас падала на паркет замертво.

— Да?

— Хочешь мороженого?

Оказывается, рядом стоял лакей с серебряными вазочками, полными холодных сливочных шариков. Пришлось взять одну, но лакомство, о котором Аннелиза так мечтала, сейчас казалось безвкусным.

— Если кронпринцесса выберет меня, я буду есть мороженое каждый день, — мечтательно прошептала Мария. — Буду есть его сколько захочу!

И почему госпожа Ольга разрешает ей болтать? Но госпожа Ольга задумчиво смотрела на танцующих и, кажется, мыслями была не здесь. Мало ли у нее дел — с уважением подумала Аннелиза. Госпожа Ольга вся в заботах о приюте, даже ночует там, хотя у нее свой дом в городе есть.

Полонез закончился и все разошлись по своим местам, перевести дух перед следующим танцем.

— Вы прекрасно танцевали, Ваше высочество, — Аннелиза поспешила сказать приятное кронпринцессе, пока ее не опередили. — Вы так изящны!

— Это правда, — улыбнулась кайцарин Александра. — У кронпринцессы такой легкий шаг.

— Вы танцуете лучше всех, матушка, — с кротостью, притворной ли, настоящей, Аннелиза так и не поняла, ответила София.

— Это правда, — в свою очередь заметил посол, танцевавший с кронпринцессой. — У Александры Михайловны это в крови. Ваша матушка, Александра Михайловна, танцевала божественно.

— Как и ваша, господин Ломатов, — подала голос графиня фон Говальц и это было весьма неожиданно, надо сказать, потому что до этой минуты она делала вид, будто послов Реции не существует, а оббитые скользким атласом кресла занимают призраки. — Что бы она сказала, увидев вас здесь, сегодня?

— Что я постарел и подурнел, а вот вы стали еще прекраснее, графиня, да простит меня за дерзость ваш супруг! О, я слышу, оркестр заиграл вальс. Госпожа баронесса, окажете мне честь?

— Прошу вас, баронесса, не отказывайте нашему гостю, — улыбнулся госпоже Ольге граф фон Говальц. — Давайте окажем послам все возможное гостеприимство.

— Как пожелаете, — холодно ответила госпожа Ольга, подовая послу руку, и позволяя увести себя к танцующим.

— А вы, господа, — ласково обратилась госпожа Ирина к двум другим представителям Красной Реции, старательно держащих спины прямо и соскальзывающим своими варварскими задами с атласной обивки стульев. — Танцуете?

— Уверен, что есть и более приятный досуг… Господа, а не пройти ли нам в менее людное помещение? — перебил ее супруг. — Вы же на нас не обидитесь, дамы? Скажу вам по секрету, господа, у Его высочества кайцара прекрасная коллекция наливок по старым берецийским рецептам.

— Да, — самодовольно подтвердил кайцар. — Отличная коллекция. У меня своя винокурня. Приглашаю, господа!

Господа заметно оживились.

Исчезнуть из бальной залы оказалось проще простого — только колыхнулся тяжёлый бархатный занавес, а придворные сделали вид, что ничего и никого не видят, никого кроме пар, кружащихся в вальсе.

— Эти разговоры о политике так скучны, — вздохнула кайцарин, обмахиваясь веером. — Мы все равно ничего не понимаем в политике, мои милые дамы. Госпожа графиня, присядьте, дорогая. Вы прекрасно держитесь, благодарю вас, что пришли сегодня, для меня ваше присутствие — такая поддержка!

— Я всегда останусь верной слугой Вашего высочества.

— Я знаю. Как и ваша сестра, Ольга, вы — мое утешение. София, я рассказывала вам, что госпожа Ольга и госпожа Ирина были моими фрейлинами?

— Да, матушка.

— Для нас сестрой это было честью. Для всех нас во время того ужасного плавания из Береции в Бахар Александра Михайловна была примером. Вы были такой юной, такой хрупкой, но держались храбрее всех. Мне до сих пор иногда снится то наше путешествие, в страшных снах.

— О да, графиня. Крысы, солонина, кислая капуста…

— Качка! Сырость! Мы на шесть месяцев забыли, что такое сухая одежда!

В другое время Аннелиза слушала бы, боясь слово пропустить, но сейчас ее больше интересовал Макс фон Волошофф — где он? Неужели ее не заметил? Не узнал?

Макс фон Волошофф появился среди танцующих, блеснул в вальсе, потом чему-то смеялся с другими молодыми людьми в военной форме, потягивая шампанское. От его имени лакей преподнёс Кларине изящную бутоньерку из орхидей, перевитых шелковой лентой, которую можно было закрепить на запястье — и госпожа Ольга с материнкой заботой помогла девушке завязать красивый бант.

— Вы имеете успех, дитя мое.

Аннелиза снова почувствовала себя несчастной — это она, она должна была иметь успех!

После танцев следовал фуршет, длинные столы в зале, смежном с бальным, ломились от закусок. Но девочкам из приюта на эту роскошь полюбоваться удалось только мельком. Им пришло время вернуться в приют.

— Кронпринцесса София выбрала одну из вас в качестве своей фрейлины, — объявила госпожа Ольга, когда взбудораженные барышни сели в экипаж и немного успокоились.

Аннелиза не без труда спрятала довольную улыбку. Пока Кларина танцевала второй раз с кузеном Максом она, наконец, вспомнила, ради чего они все тут собрались, и сумела вовлечь кронпринцессу в беседу. Восхитилась ее веером, назвала наугад имя художника, расписывающего веера графини Ирины, и вот ведь удача — отгадала. И даже заметила удивленный взгляд графини, не ожидавшей, видимо, от своей бывшей воспитанницы таких познаний. Жаль, не слышала ее госпожа Ольга — посол Новой Реции пригласил ее на тур вальса.

Кронпринцесса с радостью показала Аннелизе свой веер. Блекло-голубой, темно-серый и жемчужно-серый на белом создавали тончайший рисунок пруда, утреннего прохладного тумана, и цапли, стоящей на одной ноге.

— Какие линии, — восхитилась Аннелиза.

— Вы находите? А как передан туман!

— О да! Это больше чем мастерство, это сама поэзия!

Фраза, когда-то оброненная графиней Ириной пришла на ум так кстати! Кронпринцесса засияла от удовольствия.

— Кто? — спросила Мария.

— Прежде чем назвать имя, должна напомнить, что все мы должны быть готовы служить кайцарин Александре и ее семье, — наставительно произнесла графиня.

Аннелиза, ёрзавшая от нетерпения, согласно закивала. О, да, так и есть — вот она, например, совершенно готова. Хоть сейчас!

— Кларина, я поздравляю тебя.

Кларина? Почему Кларина? Зачем Кларина? Зачем кронпринцессе Кларина, когда есть она, Аннелиза? Она знает, как себя вести, знает, как поддержать разговор. Она будет часами разговаривать с кронпринцессой о веерах, если той захочется. А Кларина — что может Кларина?

— Я надеюсь, ты понимаешь, какая тебе выпала честь? Ты совсем недавно с нами, это меня тревожит. Мне кажется, ты недостаточно прониклась духом преданности и служения.

Именно так — горячо согласилась Аннелиза с госпожой Ольгой. Именно так, Кларина не прониклась духом, а вот она уже прониклась.

— Да, госпожа Ольга. Я понимаю, как мне повезло. Вы будете мною гордиться.

— Надеюсь, так и будет, дитя мое.

До приюта ехали в молчании. О чем думали остальные Аннелиза не знала, но она думала о том, что у кронпринцессы может быть и две фрейлины, почему бы и нет? Кайцарин так доверяет госпоже Ольге, она все для нее сделает. А госпожа Ольга любит Аннелизу, заботится о ней с первого дня в приюте. Если госпожа Ольга попросит кайцарин, та назначит падчерице еще одну фрейлину. Мысль казалась ей такой простой, такой логичной, что Аннелиза даже не стала слишком уж расстраиваться из-за удачи Кларины.

В приюте их, вернувшихся с приема, засыпали вопросами. Видели ли они кайцара? Во что была одета кайцарин? Как им понравилась кронпринцесса? Но госпожа Ольга, еще раз сказав о том, что приют удостоился большой чести, и о том, что фрейлиной выбрана Кларина, строго приказала всем отправляться в спальни.

— Все вопросы завтра, девочки. У вас еще будет время утолить свое любопытство. Фру Хелена, вы мне нужны.

Маленькая экономка торопливо поспешила на зов госпожи директрисы, но Аннелиза торопливо выступила вперед. Сейчас самое время изложить свою просьбу.

— Госпожа Ольга! Мне нужно вам кое-что сказать!

— Аннелиза, поговорим завтра, тебе пора спать.

— Но это очень, очень важно! — взмолилась девочка. — Очень-очень!

Госпожа Ольга устало вздохнула.

— Хорошо, только побыстрее, у нас еще много дел.

— Я хочу быть фрейлиной кронпринцессы! — выпалила Аннелиза. — Я лучше подхожу, чем Кларина! Вы же сами сказали, она в приюте недавно, и у нее… ну, лицо. Некрасивое.

Ну в самом деле, разве фрейлина не должна быть хотя бы миловидной? Какой смысл Кларину наряжать в красивые платья?

— Лицо не главное, Аннелиза, — ответила госпожа Ольга, снимая перчатки и накидку, отдавая их фру Хелене. — Главное послушание. Кайцарин и кронпринцесса решили, что Кларина им подходит. А ты останешься в приюте, чтобы продолжить свое образование. Можешь идти.

Можешь идти! Аннелиза так часто слышала это от госпожи Ирины. Тот же усталый голос, тот же тон, даже поворот головы тот же. Когда Ирина фон Говальц говорила с ней таким тоном, Аннелиза послушно уходила — она могла плакать, умолят, кричать, все было бессмысленно. Она долго думала, что графиня Ирина ее за что-то ненавидит, но потом повзрослела и поняла, что попросту безразлична своей благотворительнице. Ее никто не мучил специально, но и никому в Роузмарке не было дела до ее желаний. Но госпожа Ольга — другое дело, госпожа Ольга была к ней всегда так добра! Неужели госпожа Ольга не согласится, если Аннелиза ее как следует попросит? Да она на колени готова встать, если понадобится!

— Пожалуйста, — умоляюще воскликнула она, хватая за руку госпожу Ольгу. — Прошу вас! Это моя мечта! Я хочу этого больше всего на свете!

Взгляд госпожи Ольги заледенел.

— Я разочарована в тебе, Аннелиза. Твое поведение недопустимо, но мы обсудим его завтра. Возвращайся в спальню.

— Пожалуйста! Госпожа Ольга! Пожалуйста!

Мечта уходила прочь, жестоко поманив Аннелизу, поманив и обманув. Она не могла с этим смириться, просто не могла! Ее никогда не спрашивали, чего она хочет. Да она сама не знала, чего хочет, делала то, что ей говорили… А теперь знает! Она хочет во дворец, хочет носить красивые платья, хочет танцевать с кузеном Максом. Почему у Кларины все это будет, а у нее нет? Чем она, Аннелиза, хуже?

— Это несправедливо, — всхлипнула она. — Несправедливо!

— Фру Хельга!

— Да, госпожа Ольга?

— Уведите Аннелизу в подвал и оставьте там до утра. Пусть подумает о своем поведении.

— Да, госпожа Ольга. Пойдем, милочка.

Экономка вцепилась в запястье Аннелизы как клещ.

— Нет, — закричала та, вырываясь. — Пожалуйста! Госпожа Ольга! Не нужно!

Подвал, темный сырой подвал, в котором, должно быть, полно крыс…

— Пять ударов розгой, — приказала госпожа Ольга. — Пять ударов, и оставить в подвале до обеда. Фру Хелена, сделайте все, что нужно, и я жду вас у себя. Завтра утром мы отправим Кларину во дворец, нужно все подготовить.

К утру Аннелизе придется признать очевидное: во-первых, фрейлиной ей не быть. Во-вторых, госпожа Ольга вовсе не так добра, как она думала. И третье — она должна научиться брать то, что ей нужно, иначе всегда найдется какая-нибудь Карина, которая заберет себе ее мечту.

3.

Глядя на то, как Игнац мучается с шейным платком, Антонин снисходительно улыбнулся.

— Давай помогу.

— Да уж помогите… Ваше сиятельство, — скривился тот. — Непривычные мы, от сохи только вчера отошли, так сказать.

Антонин, усмехнувшись, помог — таким его было не пронять. Насмешками, напоминанием о его прошлом, угрозами не пронять, поэтому он и тут. Шелковый платок на шее борца за справедливость и равенство лег мягкими складками, а заколотый булавкой с жемчужной и вовсе сделал жертву классового неравенства неотличимым от его угнетателей.

— Мне-то не пой про соху, братец, — весело посоветовал Ломатов-Караев. — Сроду ты у сохи не стоял. Папенька в купцах первой гильдии записан был.

— Я стоял, — пожал плечами Ивон. — Один раз.

— И как? — поинтересовался бывшее сиятельство. — Понравилось тебе?

— Не особо. Но если мы сегодня выставим себя на посмешище, это мне еще сильнее не понравится.

— Не выставим.

Антонин застегнул все пуговицы на посольском мундире, придирчиво оглядел себя в зеркале. Мысленно одобрил увиденное — Новая Реция расстаралась для дипломатической миссии. В ход пошло и тонкое серое сукно, расшитое красным шелком, и дорогое шитье. Стелились по обшлагам мундира яблоневые цветущие ветви, по воротнику были вышиты пчелы, все это великолепие революционно рдело, а еще сверкало бриллиантовыми пуговицами. Думать о том, откуда были взяты эти бриллианты не хотелось.

— Просто предоставьте говорить мне и помните, что опасаться нужно не кайцара, а Рудольфа фон Говальца. Поэтому переговоры буду вести я. Вас он проглотит и не заметит.

— Ты мне не нравишься, Ломатов, — откровенно предупредил Антонина Игнац. — Ты наш классовый враг и недобитый аристократ.

— А мне плевать, Ковыль, — так же откровенно ответил Антонин. — У тебя есть приказ и у меня есть приказ. Каждый делает свое дело и не мешает другим. Пора, господа товарищи. В рукав не сморкайтесь, «смерть царю» не кричите, и я ручаюсь за успех…

Конечно, за успех Ломатов-Караев ручаться не мог. Все это посольство было авантюрой чистой воды, им же и затеянной, но наглость, порою, города берет. Теплого приема он, ренегат, перебежчик, ожидать, разумеется, не мог. А вот Новая Реция — да. С Новой Рецией уже приходилось считаться, и утренний прием это подтвердил. Толстяк Вильгельм был надменен, напоминал надутого индюка, который так и просится в ощип, но верительные грамоты принял. За его спиной как цепной пёс маячил фон Говальц, муж Ирины.

Ирина и Ольга.

Ирина, Ольга, и великая княжна Александра… Забавно, шпионы Новой Реции собрали подробное досье на фон Говальца и всех, кто обладал маломальским влиянием — при дворе кайцара у них были свои осведомители. В докладе нашлось место даже Лале Кавали, любовнице кайцара. А вот графиню фон Говальц, баронессу фон Кёрнинг и кайцарин вниманием обошли, посчитав особами незначительными. Антонин, знавший этих трёх дам, буквально, с детства, неизменно веселился, вспоминая об этом. Под власть императора в Бахаре были заложены три бомбы, но никто, кроме него, не понимал, сколько разрушений они могут причинить если их поджечь умелой рукой.

— На нас будут все таращиться, — посетовал Ивон, выходя из экипажа.

От отеля, где они становились, до дворца кайцара всего-то и было четверть часа пути. Но появиться следовало со всевозможным достоинством, позволить лакеям открыть дверцы экипажа, пройти по красной ковровой дорожке мимо гвардейцев в парадной форме.

— Конечно, будут. Вы — дикари из Новой Реции, а супруга кайцара племянница невинноубиенного вами царя. И, кстати, дочь нынешнего.

— Всех их надо было под нож, — зло дернул щекой Игнац. — И тебя тоже, Ломатов.

— Да-да, — скучающе протянул Антонин, дожидаясь, пока об их прибытии объявят на весь зал. — Это я уже слышал. И меня тоже. Главное, запомните, не ведите переговоры без меня. Улыбайтесь и хвалите местную кухню. Рисовая водка вам понравилась? Ну вот, ее и хвалите.

Фон Говальц, разумеется, был уже наготове. И сазу направился к ним, стоило Антонину и его товарищам войти в зал. Под руку он вел супругу — Ирина мало изменилась с их последней встречи, а было это…. Было это пятнадцать лет назад. Тогда он был одним из обнищавших аристократов старой Реции, которые чудом сумели бежать из страны, объятой пламенем революции. Тогда она уже была молодой матерью, стоически переносившей тяготы неравного брака. Сегодня, должно быть, ее мысли были заняты потерей — Антонин уж знал о несчастье, постигшем Ирину Волошскую. Знал, но знать ему было не положено, поэтому соболезнования он выразить не мог, лишь склонился над ее рукой со всем уважением, которое испытывал к этой женщине.

— Графиня…

И ничуть не оскорбился, когда на холодном лице мелькнула тень неприязни, если не сказать — отвращения. Но, должно быть, он ошибся, отвращение слишком сильное чувство для Ирины. Сильные чувства приберегают для друзей и любовников. Не для предателей. Пусть даже когда-то они и были друзьями.

— Счастлив видеть вас снова. Как поживает ваша сестра?

— Вы можете спросить у нее сами, господин Ломатов, — любезно ответил фон Говальц. — Госпожа Ольга сегодня присутствует на приеме, привезла своих воспитанниц. Они стоят у окна, видите, три барышни в белом, и баронесса…

— В синем, да.

В синем. Он шел ей, но даже если бы было иначе, кто бы осмелился произнести такое вслух? Не Антонин, который помнил Ольгу и Ирину совсем юными, но рано повзрослевшими от невзгод. Прекрасными и несломленными. Подснежниками со стальным стеблем.

— Должен сказать…

Сказать он мог бы многое, слишком уж волнительным оказалось давно предвкушаемое мгновение и, наверное, все это было бы лишним. Но к ним райской птичкой подлетела роскошная штучка.

Штучку Антонин узнал сразу. Женщин, с которыми ему довелось провести ночь, он никогда не забывал — из чувства благодарности. Хотя, когда они расстались после той ночи, на ней было куда меньше одежды… Судьба подшутила над ним — что же, Антонин умел понимать шутки госпожи Судьбы. Он намеревался непременно познакомиться с Лалой Кавали, познакомиться и сойтись, и вот, оказывается, они уже знакомы, да еще как близко. Забавно. Забавно — и удобно, какая экономия времени, и либо он ошибается, либо несравненная Лала Кавали тоже не будет возражать против их следующей встречи.

Игнац и Ивон ели глазами щебечущую Лалу. Ивон с восхищением, Игнац с классовой ненавистью, Антонин даже забеспокоился, не ляпнул бы товарищ Ковыль чего-нибудь неуместного, но тот дураком не был. Дурака бы в Бахар не послали. Инструкции были четкие, тут за главного товарищ Ломатов-Караев, его слушаться. При попытке товарища Ломатова-Карева предать Новую Рецию и переметнуться к врагам — ликвидировать на месте. Вполне обоснованные меры предосторожности, учитывая его биографию. Перебежчик, этим все сказано. Так что теперь он на особом счету. И быть бы ему расстрелянному и похороненному в безымянной могиле, но некоторые умные головы в комитете уже поняли, что пора сворачивать революционные настроения и жить дальше. А значит — договариваться.

Договариваться Антонин умел.

А тут и кайцар с дочерью подоспел.

— Как жаль. — небрежно заметил он, идя рядом с фон Говальцем, любуясь изящной худенькой фигуркой кронпринцессы. — Как жаль, что мы, видимо, не сможем засвидетельствовать свое почтение кайцарин Александре.

— Никогда не теряйте надежды, господин Ломатов. И, кстати, разве вы не граф? Может быть, мне называть вас «ваше сиятельство»?

— Это поставило бы меня в крайне неловкое положение. В Новой Реции нет титулов и я от своего отказался.

— Надо же, госпожа Ольга тоже отказалась от титула после смерти мужа. Впрочем, мы все равно зовем ее баронессой фон Кёрнинг. Мне кажется, я слышал от графини, что вы когда-то были помолвлены с ее сестрой?

— Да, и должны были пожениться. Но увы, после революции мне нечего было ей предложить. Я оказался нищим аристократом в чужой стране и не знал, будет ли у меня на завтра кусок хлеба, или я снова лягу спать голодным. Я не мог обречь Ольгу на такое ужасное существование.

— Надо же, как переменчива судьба, — хмыкнул фон Говальц. — В прошлый раз вы преодолевали шторма и ветра, а теперь прибываете в Бахар на «Императрице Виктории» по личному распоряжению императора. Вам понравился полет на цеппелине?

— Весьма. Это путешествие было куда приятнее предыдущего.

— Присаживайтесь, господа, присаживайтесь…

Антонин сел, сели Игнац и Ивон, старательно копируя его позу и выражение лица. Классовая ненависть прекрасная штука и очень бодрит, но вся эта помпезная имперская роскошь с разной степенью гармоничности сочетающаяся с бахарской экзотикой, несомненно, смущала товарищей. Не так страшно пасть под пулями врага, как опозориться и опозорить Отчизну.

— Как вы находите Домал? — спросил кайцар, явно не зная, о чем говорить с послами, а говорить о чем-то было нужно.

— Великолепным. Позволить столице носить исконное бахарское имя было прекрасной идеей, Ваше высочество. Домал звучит торжественнее, чем Ратецбург. Величественнее. С бахарского он переводится как «Великий», не так ли? Прекрасная идея. Прекрасная и мудрая, Ваше высочество.

Кайцар приосанился, взглянул на Антонина уже куда милостивее, и дела вроде бы пошли на лад…

— Ее высочество кайцарин Александра!

Антонин встал. Не потому, что так велел этикет. Потому что перед этой женщиной невозможно было не встать, если уж нельзя преклонить перед нею колено, хотя бы в знак искреннего восхищения ее смелостью. Нельзя было с большим изяществом плюнуть в лицо убийцам и предателям.

Хорошо, что он равнодушен к плевкам.

— Какое счастье снова видеть вас, Ваше высочество.

Ответом его не удостоили.

Беседа возобновилась, но кайцар явно чувствовал себя не в своей тарелке и не знал, как реагировать на появление супруги в таком вызывающем виде. Графиня Ирина заняла место за креслом кайцарин, словно в прежние времена, когда сестры Волошские были фрейлинами юной Александры Михайловны. Отец ее, Великий князь, и матушка, внучка императора Береции, Эдварда II, были такой красивой парой! Жаль, на берег Бахара Великий князь сошел вдовцом. Но зато Великим царем. Антонин был уверен, такое стремительное возвышение подсластило ему горечь от утраты.

— Что там еще, — насупился кайцар, когда звуки оркестра успешно заглушили женские крики. — Говальц, вы же ручались, что все пройдет гладко!

По лицам кайцарин Александры и графини Ирины скользнула тень улыбки, всего лишь тень, они никогда не позволили бы себе открыто злорадствовать, но Антонину было очевидно — за сценой, которую устраивала сейчас фаворитка кайцара, они наблюдали с наслаждением. Как и за позорным выдворением Лалы Кавали из зала.

— Жените уже вашего кузена, графиня, или я отправлю его в тюрьму, мне надоели его выходки. Представляете, господин Ломатов, мальчишка увел у меня…

Антонин любезно улыбнулся, с нетерпением ожидая продолжения. От кайцарин и графини исходил такой холод, что удивительно, как отличное, кстати сказать, шампанское, не замерзло в их бокалах.

Кайцар поежился, сообразив, что сказал что-то не то.

— Увел мою любимую певицу.

— Непростительно! — Антонин был смертельно серьезен.

Толстяк Вильгельм махнул рукой, запивая разочарование шампанским.

— Ерунда, — сказал он, отдышавшись. — Что мы, молодыми не были? Милочка моя, чего вы там хотели, представить Софии сирот из приюта? Так давайте, ведите их сюда. Моя жена прямо надышаться не может на бедных сироток. Приют для них построила.

— Не удивительно, — отозвался Антонин. — Матушка вашей супруги была попечительницей первого в Реции родильного дома.

— Правда? — изумилась София, дочь кайцара, серенькая и невзрачная мышка, которой Антонин ласково улыбался — все же питал он слабость к юным девицам, только входящим в самую волнительную пору своей жизни.

Вот и Ольга когда-то была такой же, смущенной, и тем очаровательной, а сейчас ведет к ним барышень в белом и губы ее скорбно сжаты — иначе, наверное, не сможет промолчать, осыплет его упреками. Полностью заслуженными, надо сказать. А Лалу Кавали надо будет найти — тут же решил Антонин. Все складывается наилучшим образом. Она обижена на кайцара, значит, будет сговорчивой. Все же удивительно как быстро Вильгельм отказался от любовницы, еще удивительнее, как легко простил соперника, наставившего ему рога. Впору припомнить историю времён царствования Юрия Мученика (как царя стали называть после смерти). Была у него в любовницах одна красавица, и вот красавица эта возьми и влюбись. Царь и согласие на брак дал, и обещал посаженным отцом на свадьбе быть. Невеста уже свадебный убор примеряла, а жениха возьми и на дуэль вызови. Вроде бы и повод пустячный был, но пристрелили его как куренка. Жениха похоронили, виновника мягко пожурили и по службе повысили. Невеста в лучших традициях умерла от горя.

Полонез он танцевал с кронпринцессой, второй парой, после кайцара и кайцарин. Антонин смотрел на безупречно-прямую спину Александры Михайловны, на беззащитную шею, несущую на себе тяжесть старинного жемчужного ожерелья, на изящную голову с алмазным кокошником, и вспоминал, как сам он в спешке, кидал в дорожную сумку фамильные драгоценности Ломатовых-Караевых. Вспоминал, как утекали они из рук и как горько ему было отдавать их. Не золото — память. Семейную гордость. Материнские браслеты — за то, чтобы перейти границу с Берецией. Границу закрыли сразу же, как в Реции начались беспорядки, но нашлись те, кто готов были за щедрую плату отвернуться и не заметить, как через посты просачиваются замерзшие до полусмерти, отчаявшиеся, потерявшие все, люди. Те, кому нечем было платить, пробирались через реку, проваливались под лед, замерзали в лесах. Материнскую брошь с изумрудами за холодный, продуваемый сквозняками чердак, но даже чердаки могли позволить себе не все. Вальда, столица Береции, быстро поняла свою выгоду и обдирала новоприбывших как липку. На материнское жемчужное ожерелье, которое должен был передать своей невесте в день свадьбы, он купил себе место на корабле в Бахар. Это ничего, сказала ему Ольга, я пойду за вас в одной рубашке. Буду стирать белье, чтобы нас прокормить. Милая Ольга…

— Могу я вас спросить?

Антонин улыбнулся своей партнёрше, возвращаясь в настоящее — мысли унесли его слишком далеко. Это все воспоминания. Воспоминания, будь они неладны. Сидят под кожей, как осколки стекла, болят, режу до крови, и никак от них не избавиться.

— Конечно, Ваше высочество, я к вашим услугам.

Личико у высочества было похоже на сердечко. Остренький подбородок, чуть вздернутый носик, рубцы на коже, следы принесённой болезни, не слишком старательно запудренные. В глазах любопытство и, пожалуй, страх, как будто танцевать ей приходилось с приученным медведем. Который может и загрызть.

— Новая Реция — какая она?

Какой интересный вопрос. Что же, у Антонина и на него был готов ответ.

— Удивительная, Ваше высочество. Она растет, как сказочный богатырь. Но нам тяжело, у нас нет Искры и элементалей Огня и Света, приходится добывать уголь, рубить деревья, а зимой у нас стоят ужасные холода.

— Но у вас есть элементали Земли и Воды.

— Их мало, Ваше высочество. Новой Реции приходится самостоятельно справляться со всеми трудностями. Но она справляется, и это восхищает. Мы взрываем горы, чтобы построить железную дорогу, которая соединит все части страны, мы выкапываем новые русла для рек, строим, строим, и днем и ночью!

София вздохнула.

— Жаль, я никогда этого не увижу.

Антонин добродушно рассмеялся. Ах, юность, как она прекрасна!

— Может быть и увидите, кронпринцесса. Жизнь, порой, непредсказуема. Мне ли не знать?

София покачала головой, губы задрожали — сколько ей, семнадцать? Восемнадцать? Выглядит совсем юной, беззащитной. Обиженный ребенок, которому хочется рассказать о своей обиде, кому угодно, кто согласится выслушать. Что ж, он готов.

— Что случилось? Вы чем-то расстроены? Надеюсь, это не я вас огорчил?

— О, нет, не вы. Конечно не вы… Просто… Меня выдадут замуж. Это секрет, но об этом уже все говорят. За сына наваба Сумари. Нам сейчас нужна его поддержка.

— Понимаю, — сочувственно кинул ей Ломатов-Караев — Вас принесут в жертву политической необходимости. Мне очень жаль.

— Я выполню свой долг, — вздохнула София. — Но это так тяжело. Мне страшно. Мне придется уехать. А у них все другое, понимаете? Все чужое. И язык, и одежда, и… И они нас не любят!

— Не сомневаюсь, Ваше высочество, что вы выполните свой долг. Но если позволите совет… не думайте о различиях между вами. Ищите то, в чем вы со своим будущим мужем похожи. И, возможно, найдутся причины для любви

Он действительно не сомневался. Но, хотя Софию ему было жаль, следовало подумать о том, что делать дальше. С одной стороны, брак кронпринцессы с сыном наваба никак не мог повредить Новой Реции, с другой — он мог помочь кайцару укрепить свои позиции в Бахаре. А значит, и императору. Или нет? Давно уже ходят разговоры, что кайцару надоело во всем слушаться своего заморского кузена, что Бахар слишком долго был колонией и заслуживает большей независимости. Когда-нибудь разговоры закончатся и полетят камни, а потом пули — он уже это видел.

Вальс он танцевал с Ольгой. Для того разговора, что был неизбежен между ними, вальс подходил куда лучше величественного, холодного полонеза.

— Ты, должно быть, презираешь меня теперь, голубка, — сказал он, выводя Ольгу в круг танцующих.

— Да.

— Спроси меня, зачем я вернулся в Бахар.

— Зачем ты вернулся в Бахар, Антонин?

— Чтобы выполнить свое обещание. Чтобы увезти тебя и нашего ребенка. Он жив? Где он?

Ольга задрожала в его руках, отвела взгляд.

— Нет, — ответила она, после тяжелого молчания. — Нет, он умер… Он родился мертвым. Но оно и к лучшему, какая жизнь его бы ждала? Пятнадцать лет. Тебя не было пятнадцать лет! А теперь ты появляешься и спрашиваешь, где твой ребенок, говоришь, что приехал за мной. Как у тебя все просто!

— Ты обещала ждать, — безжалостно напомнил Антонин. — У алтаря ты обещала ждать меня сколько потребуется.

Ольга горько рассмеялась.

— Какая женщина способна ждать пятнадцать лет?

— Моя. Моя женщина. Моя жена.

Ледяная ярость Ольги выморозила ее щеки румянцем, заставила газа снова загореться, сделала похожей на ту, прежнюю Ольгу, которая клялась ему в верности.

— Мой муж не бросил бы меня на пятнадцать лет, господин Ломатов. Мне больше нечего вам сказать.

Исчезновение Игнаца и Ивона он заметил не сразу, а когда заметил — проклял все на свете. Пока не закончился вальс, он не мог оставить Ольгу, а вальс, как назло, никак не заканчивался. Наконец, прозвучали последние, завершающие аккорды, оркестр взял паузу, а он смог вернуться к возвышению, на котором сидели кайцарин, кронпринцесса и графиня Ирина, присматривающая за выводком сироток, пока Ольга танцевала с ним. Кайцара не было. Фон Говальца тоже.

— Кажется, господ послов утомила музыка, — любезно пояснила кайцарин. — Граф увел их в более тихое место.

— Могу ли я попросить кого-нибудь сопроводить и меня в то тихое место? — с улыбкой поклонился Антонин, внутри весь кипя от злости.

— Разумеется… Но я слышу, заиграли кадриль? Я помню, господин Ломатов, никто так не танцевал кадриль, как вы!

— Это было так давно, Ваше высочество.

— И все же, пригласите Софию, не откажите мне в этой просьбе.

— Вам, Ваше высочество, никогда ни в чем не смогу отказать.

После кадрили он протанцевал тур вальса с графиней Ириной — еще одна просьба кайцарин, в которой он не смог отказать. Танцевать с ядовитой змеей и то было бы приятнее. Сестра Ольги просто смотрела на него и улыбалась, это был не тот взгляд и не та улыбка, о которых мечтает мужчина.

Когда он вез Игнаца и Ивона в отель, те были безбожно пьяны и пытались горланить революционные песни. Добиться от них внятного объяснения, о чем говорил с ними кайцар, заключали ли они какие-то соглашения, подписывали ли какие-то бумаги, представлялось совершенно невозможным. Антонин подозревал, что завтрашний день ещё преподнесёт ему сюрприз — причем пренеприятный. А может быть и раньше — подумал он, когда их экипаж остановили жандармы. Может быть, время сюрпризов началось. Что это, шуточки фон Говальца? Их арестуют?

— Мы остановились в этом отеле, в чем дело, господа?

У него в трости был спрятан клинок, но чем он сейчас поможет? В случае чего придется выпрыгивать из экипажа и бежать, оставив жандармам Ивона и Игнаца — но тут они сами виноваты, Антонин их предупреждал.

— Проезд запрещен. Ваши документы, господа.

От толпы любопытных неторопливо отделился невысокий тип в котелке, о чем-то перемолвился с жандармами, и те отодвинули деревянные козлы, перегораживающие улицу.

— Проезжайте.

Антонин поискал глазами незнакомца, который, не иначе, следил за ними, и не иначе, как по приказу фон Говальца, но тот умело скрылся в толпе, как будто его и не было. Зато Ломатов-Караев тут же обзавелся неприятным чувством, что ему смотрят в спину. А, может быть, не только смотрят, но и целятся.

В отеле царил переполох. Переполох и темнота. Часть постояльцев готовилась съехать. Портье сходил с ума за своей стойкой, носильщики метались между гостями, не зная, за что хвататься. Горничные зажигали лампы и свечи, отчего просторный холл казался до срока украшенным к празднику Восхождения, не хватало только огромного колеса, украшенного еловыми ветками, под которое принято складывать подарки. Впрочем, не все поддались панике. Кое-кто невозмутимо пил чай, с интересом наблюдая за поднявшейся суетой.

Антонин подвел к дивану Игнаца и Ивона — помог сесть. Ивон уложил голову на плечо Игнаца, и, кажется, уснул.

— Простите, что здесь произошло? — обратился Ломатов-Караев к господину, подливающему в свой чай что-то из серебряной фляжки.

— Взрыв. Кто-то взорвал бомбу.

— Какой ужас. Кто-то пострадал?

— Насколько мне известно, нет. Отель даже не закрыли, никакой опасности. Но что-то там случилось с элементалем. Кажется, он развоплотился, или что с ними происходит? Теперь в отеле нет света и лифты не работают, а мой номер на шестом этаже. Владелец отеля сам виноват — давно бы перешел на Искру и не было бы беды. Но я не собираюсь съезжать! Я потребовал для себя бесплатный обед за счет отеля, и знаете, что? В следующий раз я получу лучший номер в отеле за полцены! А эти пусть съезжают, если хотят… Ваше здоровье!

— Искренне рад за вас, — сердечно улыбнулся Антонин. — Но скажите, кому бы понадобилось устраивать взрыв и зачем?

Господин с фляжкой округлил глаза и сразу стал похож на филина.

— О, я думаю, это из-за послов. В отеле остановились послы Новой Реции, вы слышали? Наверное, это какой-нибудь мститель. Вот бы на них взглянуть.

— О да, я слышал. А вы слышали, что они привезли с собой ручного медведя?

— Да что вы говорите!

Ивон захрапел.

— О да, и преогромного.

Глава 8. Старые тайны

1.

Из дворца кайцара супруги фон Говальц возвращались в молчании. Начавшийся дождь барабанил по крыше экипажа, Ирина была погружена в свои мысли, а граф и не пытался завести разговор. Впрочем, молчания в их браке всегда было больше, чем слов, так что ничего необычного в этой тишине, далекой от умиротворения, не было. Такая тишина, думал граф, должно быть, царит в зимних лесах Реции, где только холод и снег. Что же, иногда в лес приходится идти с топором — иначе не согреться.

Поднявшись вслед за супругой в ее спальню, он ласково улыбнулся в ответ на вопросительный взгляд Ирины.

— Уделите мне пару минут, дорогая, прошу вас.

Это, разумеется, не было просьбой.

— А вы, — это уже служанкам, — можете идти. И приготовьте графине чай. На ночь вы пьете чай с лавандой, не так ли?

Графиня кивнула, ничем не выказав своего удивления. Словно ей было все равно. Впрочем, Рудольф фон Говальц давно отказался от попыток чем-то удивить Ирину. Смешно даже вспоминать, как он старался в первые годы их брака. Дарил ей украшения от лучших ювелиров — и ни разу не увидел в ее глазах благодарности, восторга, радости. А ведь был уверен, что все женщины неравнодушны к драгоценностям, и тем более, к ним должна была быть неравнодушна рецийская аристократка, выросшая в роскоши и лишившаяся всего за один день. Но ему, как видно, не повезло жениться на исключении — к его подаркам Ирина была равнодушна. Благодарила, как чужого, и только, а он с глупым упрямством влюбленного снова и снова пытался разгадать эту загадку — княжну Ирину Волошскую. Сейчас, конечно, ему известно о ней больше, все-таки семнадцать лет — это семнадцать лет. Некоторые секреты Ирины он разгадал, за другие заплатил собственным покоем.

Служанки вышли, бесшумно прикрыв за собою дверь. Ирина села за туалетный столик, неторопливо расстегнула браслет, вынула из ушей серьги, граф встал у нее за спиной, любуясь ее отражением в зеркале. Из сада в комнату струился пряный, тяжелый запах цветов и влажной от дождя земли, а от ее волос пахло свежестью и прохладой. Как будто давно, еще до их встречи, ее заколдовали, заморозили, и теперь ей не оттаять даже под палящим солнцем Бахара.

— Позвольте, я помогу вам, — мягко предложил он, когда Ирина потянулась к замку ожерелья. — Полагаю, с этим я справлюсь.

— Если вам так угодно.

Любезность в ответ на любезность. Ледяная вежливость, разные спальни.

Ожерелье легло в футляр, бриллианты на черном бархате казались россыпью ледяных звезд. Строго и изысканно. Он-то выбирал ей украшения не только дорогие, но и броские, и свою ошибку понял слишком поздно. Утешился тем, что она, хотя бы, тратит его деньги — у Ирины Волошской хватило бы упрямства и гордости ходить в рубище и босиком, только чтобы показать, как противно ей его богатство.

— Что теперь?

— Шпильки, пожалуйста.

Шпилек, удерживающих прическу, оказалось ровным счетом шесть. Рудольф вертел их в руках, рассматривая с любопытством — казалось бы, что в них такого? Но касаться чего-то, что принадлежало Ирине, было очень волнующе. Даже спустя семнадцать лет.

— О чем вы хотели со мной поговорить?

— Аннелиза, ваша воспитанница. Она дочь Ольги и Антонина Ломатова-Караева, не так ли?

Такие вопросы нужно задавать внезапно, смотря в глаза, не давая собеседнику отвернуться, собраться с мыслями и силами для убедительной лжи. Вот он и не давал, отложил на туалетный столик шпильки, положил ладони на плечи графини. Она почти ничего не ела с той ночи, когда случился пожар на барке, почти не спала, и он чувствовал ее худобу пальцами, всем сердцем, кажется, чувствовал, но не давал жалости взять верх. Жалости и восхищению — держалась Ирина безупречно, и ее слез по сыну он не видел. Это было почти оскорбительно — разве не к мужу она должна была идти за утешением? Но Ирина фон Говальц, урожденная княжна Волошская, в утешениях мужа, видимо, не нуждалась.

— Только не лгите мне, — предупредил он. — Делайте что хотите, но мне не лгите.

Она лгать не стала.

— Как вы узнали?

Это было признанием, но одного признания Рудольфу было недостаточно. В конце концов, он долго хранил эту тайну, и сейчас хотел, чтобы она узнала, как долго.

— Что Аннелиза дочь Ольги — почти сразу. Посудите сами, ваша сестра, которая мне слова доброго не сказала, вдруг прибывает в Роузмарк погостить, а потом так тяжело и странно болеет, что остается в поместье почти на полгода. Я уезжаю, а когда возвращаюсь, вашей сестры уже нет, но в доме есть младенец, которого, как вы говорите, подкинули к порогу церкви…

Подкинутые к церкви младенцы не были такой уж редкостью. Священник проводил над ними обряд Принятия, отвозил в столицу, отдавал монахиням, в приют. Ирина делала приюту щедрые пожертвования, но ни на одного из этих младенцев лишний раз не взглянула, а тут вдруг в поместье появилась колыбель, кормилица и нянька. Да и в младенце не было бахарской крови, ни капли. Он, конечно, мог запретить, потребовать, чтобы девочку увезли из Роузмарка, но не стал. Подумал, может, нянчась с малюткой, Ирина подобреет. Все же появление на свет Юрия сделало ее чуточку мягче, наверное, в младенцах есть что-то такое, особенное… И снова ошибся.

— Вы из-за этого так и не смогли полюбить девочку, из-за того, что она незаконнорожденная?

Чудовищная жестокость — винить новорожденную за грехи ее родителей, но какие у Ирины еще могли быть причины? В чем провинился перед его женой невинный младенец?

Ирина рассмеялась — смешок получился острым и ядовитым, как отравленная шпилька. Этот смешок Рудольфу не понравился. Этот смешок означал, что он чего-то не знает, какая-то деталь во всей этой истории ускользнула о его внимания. Очень важная деталь.

— Она законнорождённая, Рудольф. Ольга и Антонин тайно поженились перед его отъездом. Но что это меняет? Моя сестра не должна была так поступать. Из-за этого ее следующий брак был незаконным, и если бы все открылось… Какой позор нам пришлось бы пережить!

Вот как, поженились…

— Они, должно быть, очень любили друг друга.

— Любовь… Почему каждый раз, как нужно оправдать глупость, вспоминают о любви! Так как вы поняли, что отец Аннелизы — Антонин?

— Это как раз было довольно просто — ваша сестра, конечно, прекрасно держится, но волнение, охватившее ее рядом с господином Ломатовым, скрыть не удалось. Ну и девочка… она очень похожа на отца.

— Да, похожа, — согласилась Ирина. — Особенно глаза.

— Я заберу ее из приюта.

— Заберете ее?

— Вы правы, это будет выглядеть подозрительно. Вы. Заберете ее вы. Мне нужна эта девочка.

Как же вовремя, смиряя сердцебиение подумал Рудольф фон Говальц. Как же невероятно вовремя. Да, эта карта сразу сделает весь расклад выигрышным. Антонин, бывший граф, а нынче комиссар Новой Реции, будет ходить у него на коротком поводке. Он расскажет ему все, что фон Говальц захочет знать. Товарищей Антонина они с кайцаром сегодня напоили без труда. Крепленые бахарские настойки коварны, а если в чем кайцар знал толк, так это в них. Господа в дипломатических мундирах напились с восхитительной легкостью, впрочем, ничего путного не сказали. Но на одном очень важном документе фон Говальц получил их подписи. Две из трех. Но теперь это дело поправимое.

Ирина пожала плечами, взялась за щетку для волос.

— Я не буду в этом участвовать. От меня помощи не ждите.

— Действительно, я и забыл, что заповедь «жена да будет помощницей мужу своему» не для вас, моя дорогая. Впрочем, не важно. Я отдам приказу Вульфу, он заберет Аннелизу от вашего имени и привезет ее сюда. О, бога ради, Ирина, не смотрите на меня, как на чудовище. Я не ем младенцев. Девочке ничего не угрожает. Я хочу быть уверенным в том, что Ломатов-Караев будет вести себя смирно, пока гостит в Бахаре. Предавший раз — и все такое…

— Это я могу понять, — кивнула графиня Ирина. — И если вы обещаете, что Аннелиза не пострадает…

— Ради всего святого, Ирина! В конце концов, она росла у меня на глазах. Я хоть раз был к ней жесток? Она не пострадает. Господин Ломатов отбудет в Рецию и Аннелиза вернется в приют, к матери.

— Хорошо. Я напишу записку Ольге, ваш Вульф сможет ее отвезти в приют. Ольга мне не откажет.

— Утром? Отчего бы не сейчас?

— Какая разница? Вы же не пошлете за ней немедленно, это было бы странно.

— Но…

— А кроме того…

— Кроме того?

Графиня встала. Волосы, освобожденные от шпилек, приглаженные щеткой, льнули к плечам — худым и взывающим о защите.

— Кромке того, вы еще не помогли мне снять платье.

Это было больно. Потому что нет ничего больнее, чем, обладая женщиной, которую любишь, никогда не обладать ею полностью. Рудольф чувствовал себя гостем, которого не пускали дальше крыльца. Но он все равно не смог бы сейчас уйти — крючок уже давно был проглочен и вонзился куда-то в подреберье, с левой стороны. Там и болело.

— Разве ваших служанок вам недостаточно? — это была попытка, жалкая попытка сохранить лицо, и она это знала, но все же подыграла ему — с усталой снисходительностью.

— Вы справитесь лучше, а кроме того…

— Кроме того…

— Я так устала, Рудольф, я думаю и думаю, постоянно думаю о Юрии, мне кажется, я с ума сойду от этих мыслей — где он, что с ним…

Рудольф шагнул вперед, заключая жену в объятия, меньше всего стараясь, чтобы они были нежными.

— Ирина…

— Помоги мне не думать, — прошептала она, под его поцелуями ее щеки и губы стали солеными от слез.

— Ирина…

Когда Рудольф, наконец, уснул, Ирина выбралась из постели, накинула халат и вышла на балкон. Дождь уже закончился. Из темноты появилась механическая оса и послушно села ей на ладонь. Ирина каждый раз с трепетом ждала ее появления, с трепетом ждала знака, что ее сын все еще жив. Сегодня, дождавшись, она нашептала осе несколько слов. Взмахнув крыльями, та улетела в ночь, а Ирина вернулась в супружескую постель. Сегодня она обойдется без лавандового чая.

2.

Максимилиан фон Волошофф выглядел искренне раскаивающимся, но Берг-Берген все равно продолжал сверлить его гневным взглядом. И причины у него были. Этот хлыщ с щегольски закрученными усиками испортил ему такой план! Одно платье для этой шлюшки, Лалы, вышло ему в кругленькую сумму, и не дай бог узнает об этом жена. Но ладно бы расходы, Берг-Берген умел деньги считать, но умел и выгодно их тратить. Но тут же все в пустую! Лала, как увидела этого красавчика, совсем голову потеряла, дура. Все так испортить! Кайцар рвал и метал!

— Вас больше не желают видеть при дворе и на службе…. Некоторое время.

— Как долго?

Голос у хлыща был унылым. Ну еще бы, для таких, как он весь смысл жизни заключен в балах, парадах, скачках, любовницах.

— Некоторое время, — с нажимом проговорил Берг-Берген, презрительно поблескивая моноклем. — Я настоятельно рекомендую вам провести ближайшие несколько месяцев… где-нибудь. Не в столице. Почему бы вам не поехать в Метрополию?

Ответ он прекрасно знал, жандармерия свой хлеб даром не ела. Но уж очень хотелось поглядеть, как фон Волошофф смутится.

И тот смутился.

— Видите ли, мне запрещено… Вернее, было запрещено моему отцу, но запрет касается всех отпрысков мужского пола…

— Причина? — сварливо осведомился чиновник.

— Дуэль. Из-за дамы. С супругом дамы.

Кто бы сомневался! Это у них с папенькой, как видно, семейное. Кого-то жизнь ничему не учит.

— Может быть я мог бы послужить кайцару в другом качестве? Снова заслужить его милость?

Прием был в самом разгаре, коридор был пуст, но не тих — эхо музыки отражалось от облицованных мрамором стен, взлетало под позолоченный потолок. Когда фон Волошофф выходил из зала, конвоируемый Берг-Бергеном, на него поглядывали с понятным любопытством и даже сочувствием. Дебют Лалы Кавали в роли обманутой любовницы вызвал всеобщий восторг, куда там до него триумфу Анунциаты.

— Похвальное намерение, молодой человек. Что у вас на уме?

— Признаться, я надеялся, что вы мне не откажете в совете…

Берг-Берген в душе, конечно, возликовал, но ничем этого не показал.

— Что ж, если вы нуждаетесь в совете…

— О, да, прошу вас!

— Я отправлю вас государственным инспектором в Пейнджар, на рудники.

Глаза лейб-гвардейца вдохновенно засветились.

— Благодарю вас! Я больше не подведу кайцара!

Берг-Берген был так доволен своей маленькой местью этому молодчику, что отечески потрепал его по лейб-гвардейскому плечу.

— Не сомневаюсь, молодой человек, не сомневаюсь. А теперь идите. Документы на увольнение из гвардии и на новое назначение будут у вас утром. Не затягивайте с отъездом. Сумеете заявить о себе, и вас восстановят в лейб-гвардии, да еще и с повышением. Еще что-нибудь?

Молодой человек замялся.

— У меня к вам есть одна просьба… личная, так сказать.

— Слушаю вас…

Разумеется, лейб-гвардейцу, уволенному со службы и изгнанному из столицы из-за любовной интрижки следовало с горя впасть в неистовый кутеж, и Максимилиан фон Волошофф так и сделал. Впал.

— Я жду гостей, — объявил он экономке. — Много гостей. Подготовьте… ну, все. Все, что нужно.

Экономка Джарва, преодолев понятное изумление, принялась гонять слуг. Господину захотелось гостей? Это его господское дело. А их дело доставать столовое серебро и хрусталь.

Полетели записки, написанные рукой несчастного изгнанника, белые, с вензелями «МВ» мотыльки. И, ведомые этими белыми мотыльками в дом стали стекаться люди — и много же друзей у него оказалось! А чтобы и развлечь господ, прибыла сама Аша Джай! Из экипажа вышла, как положено, кутаясь в богато расшитые покрывала, пряча лицо с притворной стыдливостью, но встречать гостей с хозяином дома вышла уже в своем знаменитом наряде из злотых цепочек, умастив тело маслом с золотой пудрой, вся сияющая, опасная. Экономка, взглянув на эдакое зрелище, осуждающе покачала головой — что сказал бы матушка молодого хозяина, фру Ингрид? Она бы и на порог не пустила эту вульгарную танцовщицу! Да и добрую половину гостей.

— Закуски и напитки поставьте на подносы, — скомандовала она выстроившимся в ряд слугам. — Обносите угощением. Холодное и десерты поставьте на стол и следите, чтобы всего хватило!

Фру Ингрид, может быть, и не пустила бы, но их дело слушаться.

Танцовщица явно красовалась перед прибывающими гостями, принимая эффектные позы. Ей горячо выражали восхищение.

— Мне тут нравится. Нам скоро уезжать?

— Дня через два-три… Генрих, как я рад тебя видеть, дружище!

— Так это правда, ты уезжаешь, Макс?

— Увы, милый, я немного нахулиганил и кайцар мною недоволен.

Генрих, рыжеволосый великан, расхохотался так, что задребезжали хрустальные подвески люстры.

— Ну ты и жук! В корпусе пьют за твое здоровье, ты теперь наш герой, и парни протащили в казарму мимо ротмистра портрет Лалочки в натуральном, так сказать, виде.

Похлопывания по спине, понимающие улыбки, и Генрих отправился знакомиться с напитками, выставленными в буфете, где уже начиналось некоторое столпотворение.

— А наша сестра?

— Если она еще жива, она найдет нас…

— Но…

Максимилиан фон Волошофф приобнял танцовщицу за талию, огладил по бедру под одобрительными взглядами гостей, и неодобрительным — экономки.

— Я жду сегодня кое-кого, и он скоро придет. О, моя светлая сестра, это будет нечто особенное.

— Как скажешь мой огненный брат, — недовольно скривилась Аша. — Слишком ты уверен в себе, С’Ршаш.

Имя — как шипение углей, на которые брызнули водой. Или как шипение ядовитых змей, готовых напасть.

Сквозь прохладу голубых северных глаз Максимилиана на танцовщицу плеснуло огнем

— Пока ты ненавидела людей, сестра моя А’Яшш, я у них учился.

— Вот как, и чему же научили тебя эти смертные?

Презрения в голосе танцовщицы хватило бы, чтобы утопить в нем весь дом, вместе с подвалом и чердаком.

— Удовольствию от игры, моя дорогая. Особенно удовольствию от долгой игры.

— Удивительно, — сказал Генрих товарищам, пришедшим, чтобы проводить героя Максимилиана в изгнание с должными почестями.

— Что именно?

— На этом потрете наш приятель не слишком-то на себя похож, вы не находите?

Участники разговора с интересом взглянули на семейный портрет, висевший в гостиной на почетном месте. На портрете имелся Максимилиан фон Волошофф-старший, у его ног примстилась борзая. За спинкой его кресла стояла фру Ингрид, супруга, способная поспорить чистотой родословной с собакой у ног мужа. Возможно, по этой причине казалась она уж совсем некрасивой. Некрасивым, бледным и болезненным был и мальчик, стоящий рядом с ней.

— Люди меняются, что же тут удивительного? Давайте, господа, выпьем! Да здравствует лейб-гвардия!

— И ее краса и гордость, фон Волошофф!

Выпили.

— Как же так вышло, что он кузен сестер Волошских?

— Его отец был Волошским, но повздорил со своей семьей, сбежал в Берецию, поменял имя на фон Волошофф.

— И какова же была причина ссоры?

— Вы, будто, не догадываетесь?

— Да неужели дама?

Дружный смех. Выпили еще раз — за наследственность и семейные традиции.

— А вот и тот, кто нам нужен. Господин Берг-Берген, как я рад, что вы приняли мое приглашение!

Берг-Берген настороженный, но любопытствующий, огляделся по сторонам, оценив наметанным взглядом дельца роскошь обстановки и размах вечеринки.

— Да, признаться, я заинтригован…

— Позвольте предложить вам выпить. Аша, душа моя, займись гостями… представьте. я уговорил ее ехать со мной!

В голосе молодчика было столько гордости, что Берг-Берген ухмыльнулся.

— Вчера певица, сегодня танцовщица. Да вы человек искусства, фон Волошофф.

Делец и человек искусства уединились в бильярдной, закрытой для остальных гостей. Там было сумрачно, окна в сад были открыты и царила приятная прохлада, а начавшийся в ночи дождь умиротворяюще барабанил по листьям стрелиции.

— Сигару? Бренди? Или предпочитаете что-нибудь менее крепкое?

Берг-Берген устало опустился в кресло. Сначала представление эмиссаров Новой Реции, потом прием в их честь, теперь вот эта вечеринка у опального лейб-гвардейца. Но была у Бег-Бергена одна маленькая слабость — любопытство. Фон Волошофф пылок и глуп, но как раз пылкие и глупые люди, порой, бывают особенно полезны. Лала в этом смысле была просто незаменима, неиссякаемый источник информации о кайцаре. Но теперь надо думать, кем ее заменить, не пропадать же теплому местечку под боком у толстяка Вильгельму…

— Не дерзите, молодой человек, не настолько уж я стар. Давайте вашу сигару и бренди, и говорите, что вам от меня понадобилось.

Фон Волошофф подал обещанное.

— Этот дом. Он начинает меня стеснять. Содержание стоит больших денег, а я, знаете, не так уж богат.

— Так-так, говорите, я слушаю.

Конечно, не богат — сварливо подумал Берг-Берген. Сколько бы ни оставил ему отец, тоже тот еще кутила, певицы и танцовщицы обходятся дорого.

— Раз мне предстоит уехать из столицы на неопределенный срок, я хотел бы его продать. Может быть, вы порекомендуете мне кого-то, кто был бы заинтересован в такой покупке?

— Хм, дайте подумать…

Берг-Берген уже знал одного заинтересованного — он сам. Давно следовало обзавестись чем-то посолиднее, чем тот дом, в котором он жил, а этот молодой повеса наверняка отдаст задешево, цены деньгам он явно не знает.

— Я так понимаю, продать вы желаете с обстановкой? Надо же, какой интересный привкус у вашего бренди…

— Да, с обстановкой… мне нравится этот чуть горьковатый ягодный привкус, а вам?

— Да, пожалуй, — согласился Берг-Берген. — Бодрит.

Он уже представлял, как въедет в этот дом. Бильярдная хороша, и сад хорош — сюда он будет приглашать друзей… Устроит себе рабочий кабинет, повесит туда свой портрет. Жена будет в восторге… А потом вдруг обнаружил, что мысли путаются. А потом и вовсе стакан выскользнул из его пальцев, внезапно онемевших, и упал на ковер. Бренди расплескалось янтарной лужицей.

— Что… Что?

— Знаете, в каком-то смысле я вами искренне восхищаюсь, — сообщил ему Максимилиан фон Волошофф, понимая стакан и аккуратно ставя его на столик. — Вы умны, определенно умны. Вы можете быть мне полезны. Не сопротивляйтесь. Закройте глаза. Так будет проще.

Но закрыть глаза Берг-Берген не смог бы, даже если бы очень хотел. Веки его не слушались, все тело не слушалось, он словно плавал в желтом тумане, и сквозь этот туман он видел фигуру Максимилиана, слышал, как тот открывает шкаф, достает что-то… А за мгновение до того, как его сознание померкло, на него дохнуло невыносимым жаром.

Максимилиан фон Волошофф терпеливо ждал, не сомневаясь в успехе. Знать бы ему раньше, не тратил бы столько времени и сил на то, чтобы вербовать сторонников, увлекать их волшебными, сказочными идеями вечной жизни, невероятной удачи, несметного богатства. Куда проще подлить яд в стакан. Но ему казалось, что добровольное принятие облегчит процесс… С ним все так и было. Элементаль, раб огромной паровой машины, влекущей по рельсам вагоны, каменная лавина, завалившая путь, разбившая его темницу. Он боялся развоплотиться и искал выживших, хоть какое-то вместилище, и первым ему попался этот мальчишка. Сколько ему было? Шестнадцать? Семнадцать? Он очень страдал, переломанный, зажатый в сплющенном, смятом вагоне. С’Ршаш пообещал ему освобождение от боли и тот согласился, охотно согласился. С тех пор начался их общий путь, и праотец всего огня не всегда отделял себя от него, себя, бессмертного, от этого смертного. Фон Волошофф ему нравился, а Максимилиану нравилось быть причастным. Мальчик оказался умным, очень умным. Берг-Берген тоже умен. Может быть, он захочет сотрудничать, но даже если нет — та, которая теперь в его теле, без труда сломает его сопротивление.

Берг-Берген пошевелился. Сел, неловко дергаясь, как марионетка, управляемая неумелым кукловодом. В глазах горло пламя. Но постепенно оно затихало. Затухало. Уходило внутрь, как жар в угли. Подергивалось пеплом.

— Добро пожаловать, — любезно поприветствовал воскресшего Максимилиан.

Ноги он удобно сложил на опустошённую ловушку Иософа.

Берг-Берген зашипел. Изо рта вырвался дым.

— Просто посиди, сестра моя. Тебе надо привыкнуть к этому телу.

— Хорошо… снова быть живой… даже так.

Даже так — С’Ршаш понимал свою огненную сестру. И светлая сестра их А’Яшш понимала. И брат их К’Ршаш, занявший тело девчонки, бывшей балетной «крыски». Даже такое тело лучше, чем развоплощение. Сколько их детей развоплотилось после освобождения? Жаль, так жаль. Но они заселят Тохам заново, и какая разница, чьи тела пока что служат сосудами?

— Мы спешим. Я покидаю Домал, ты остаешься…

Берг-Берген, похожий на богомола своей долговязой худощавой фигурой, появился из бильярдной рука об руку с хозяином дома, и проницательные из гостей тут же сочли это благоприятным знаком. Кайцар сердится, но кайцар быстро простит своего любимца.

— Не тревожьтесь, господин фон Волошофф, я позабочусь о том, чтобы ваше отсутствие не затянулось, — заявил он. — В конце концов, Домал без вас будет уже не тот. Правильно я говорю, господа лейб-гвардейцы?

Господа лейб-гвардейцы охотно подтвердили, что да, все так — не тот. Играла музыка, Аша Джай танцевала. Да как танцевала! Иногда уединялась с кем-нибудь из гостей в спальне. Домой Берг-Берген отправился только под утро, да и того времени было мало, чтобы договориться обо всем, но задерживаться дольше значило вызвать ненужные подозрения.

— Этот мир уже не тот, — предупредил С’Ршаш свою огненную сестру. — Он стал другим. Не позволяй себе обмануться.

— Я знаю, — грустно ответила А’Ршаш.

Голос был не ее, голос был скрипучим голосом немолодого, брюзгливого человека, но С’Ршаш слышал его иным и видел ее иной. Огненная дева, стремительная и шаловливая, она любила танцевать, любила украшать себя драгоценностями, которые он делал для нее. У них был много детей, и у детей были дети, но сколько из них выжило после того, как Тохам пал, после того, как смертные начали на них охоту?

— Знаю, видела… Из рук в руки, брат мой, из рук в руки я переходила и потеряла счет времени, но не разум, нет…

— Еще немного терпения. Мы все вернем. Наша светлая сестра создает сейчас новых «послушников».

Та, что заняла разум Берг-Бергена, рассмеялась.

— Она всегда это любила. Много ли их у тебя?

— Достаточно, сестра моя. Но я не нахожу в этом радости, ты знаешь.

— И эта, Самира-мстительница, она тоже твой «послушник»?

— Нет. И это еще один урок, который я усвоил, сестра. Мы бережем друг друга, а они…

— Они себя уничтожают.

У крыльца послышался шум, крики, а потом в распахнувшуюся дверь вбежала Лала Кавали. Ее великолепное платье приняло жалкий вид — вечерний дождь его не пощадил, волосы растрепались, но, пожалуй, признал фон Волошофф, она еще никогда не была так хороша. Чистейшая ярость, сменившаяся за какое-то мгновение чистейшим же обожанием. Ее лицо горело, глаза сияли, так что С’Ршаш невольно задался вопросом, не было ли среди ее праматерей той, кого он посещал под покровом ночи в давние — и благословенные — времена.

— Северин, — Лала протянула к нему руки. — Северин! Я же так люблю тебя! Не поступай так со мной!

Великолепна… Но теперь совершенно бесполезна. Макс фон Волошофф надеялся, что после всех выпавших на ее долю испытаний красотка вернется в объятия кайцара, а там, возможно, снова ему пригодится, но кукла все испортила, закатив безобразную сцену на приеме. Он слишком часто был с ней, «послушник» получился не только послушным, но и страстно влюбленным в хозяина.

— Уходи, — устало покачал он головой — честное слово, они как будто разыгрывают сцену из какой-то оперы, еще немного, и Лала запоет арию обманутой любовницы. — Между нами все кончено.

— Почему? Я не понимаю, почему?

Фон Волошофф пожал плечами — разве это так важно, почему? Любая выдуманная причина сойдет, потому что настоящую Лала Кавали никогда не узнает. Между тем, за его спиной уже начали собираться любопытные зрители — из тех, кто еще стоял на ногах. Имя Лалы восхищенным шепотком передавалось из уст в уста. Как же, несравненная Кавали! Самая дорогая, а значит, самая желанная женщина Домала, любовница самого кайцара, в слезах молит их доброго друга не бросать ее! А как хорош фон Волошофф! Экий шельмец…

— Это была ошибка. Теперь я за нее расплачиваюсь. Кайцар выгнал меня из лейб-гвардии, я уезжаю из столицы.

— Так давай уедем вместе!

Лала бросилась к нему в объятия, предано заглядывая в глаза. Искушение погладить эту гриву спутанных волос, запустить в нее пальца, а потом сжать, заставляя голову запрокинуться, заставляя женщину приоткрыть губы для поцелуя, было велико, но фон Волошофф удержался. Вернее, удержался С’Ршаш — Макс фон Волошофф не стал бы отказывать себе в удовольствии в последний раз надкусить этот сочный плод.

— Нет. Уходи.

И залюбовался. В темных глазах Лалы обожание снова сменилось яростью.

— Будь ты проклят, — прошипела она, отталкивая того, кому только что готова была отдать и себя и всю свою жизнь. — Я убью тебя! Я убью себя! Я подожгу этот дом!

— Милочка, — сухо процедил Берг-Берген, выступая вперед. — Вы чересчур взволнованны.

Лала, словно человек, которого внезапно разбудили, заморгала, покачнулась…

— Милочка, давайте успокоимся…

Лала Кавали — так вот она какая.

Сначала из зловонного болота чужой памяти всплыло имя — как пузырь воздуха, а следом еще один и еще, они были наполнены воспоминаниями. Это было даже забавно, смотреть со стороны на чужую жизнь. Теперь ее — ее жизнь, и с этой жизнью она могла сделать все что угодно. Даже прекратить. В любой момент.

— Сядьте ко мне в экипаж, милочка, — сухо бросил Берг-Берген, Лале, беря певичку под руку. — Давайте закончим эту сцену.

Милочка села. Глаза были заплаканы, она вздрагивала, как испуганный крольчонок — Великая Супруга, какое неистовство чувств! Неудивительно, что прежний Берг-Берген делал на нее большую ставку — и проиграл. Нынешний Бег-Берген смотрел на нее с любопытством, смешанным с брезгливостью: смертная! И как только брат ее смог… Хотя, он и в их прошлой жизни не был разборчив.

— Что мне делать? — хрипло спросила Лала Кавали, бессильно уронив руки на колени. — Я не знаю, что мне делать, как дальше жить? Я люблю его! Правда люблю! Как мне жить без него?

Посидеть бы тебе в заточении три с лишним сотен лет — скривился Берг-Берген — не задавалась бы такими вопросами. Жила бы и радовалась каждому глотку свободы. Хотя, какая это свобода — чужое, отвратительное человеческое тело, суетливый, ограниченный человеческий разум. Или вот еще — каково это, ощущать, как твое тело и разум заняло нечто чужое? Берг-Берген мог бы кое-что об этом рассказать несравненной, страдающей Лале. Его «Я» сейчас корчилось от ужаса в самом дальнем уголке сознания, но, хотел он того, или не хотел — его разум был открыт для А’Ршаш. И подсказывал ей решения.

— Вы не думали о путешествии, милая моя?

— О путешествии?

Нет — скривился Берг-Берген, эта точно ни о чем не думала. Думала, что покажется на глаза толстяку Вильгельму в своем баснословно-дорогом платье и тот растает. Думала, что прибежит к своему любовнику — и тот заключит ее в свои объятия и зарыдает о раскаяния на ее груди. Забавно, но с кайцаром, скорее всего так и случилось, если бы не безобразная сцена на приеме. Кайцар был падок на таких женщин — чувственных, понятных, в чем-то даже простоватых. Но Лала сама себе худший враг. Кайцар больше не мог принять ее обратно, не прослыв рогоносцем, а для ее любовника она не дороже обгоревшей спички.

— О дальнем путешествии. Чем дальше, тем лучше. Метрополия, к примеру. Подумайте об этом.

— У меня нет на это средств.

Прежний Берг-Берген, осторожный и предусмотрительный, наверняка бы счел необходимым дать Лале Кавали все необходимые средства. Лично бы посадил ее на корабль и проследил, чтобы она совершенно точно покинула Бахар, не создавая проблем ему и кайцару, и А’Ршаш была склонна с ним согласиться. Можно, конечно, просто убить эту смертную — дело двух секунд — но тогда возникнут ненужные вопросы.

— Я решу эту проблему, милочка. Берг-Берген о вас позаботится, как всегда.

На какое-то мгновение праматерь всего огня испытала искушение. Это было бы так просто, занять тело Лалы Кавали. Взять кайцара в свои руки — о, она бы славно развлеклась. Но нет, ее брат и супруг прав, и Берг-Берген прав — Лала всего лишь обгоревшая спичка. Этот старик, чье тело она заняла, жадный, ворчливый, но умный и близкий к кайцару, будет куда полезнее для их замыслов, чем любвеобильная певичка.

3.

Графёнок как сквозь землю провалился. Айзек эту землю зубами рыл, под каждый камень заглядывал, всех своих информаторов допросил и каждому пообещал щедрую награду. Ему кланялись, улыбались, тянули руки за талленами, но ничего не обещали. Юрия искали, понятно, и без него. И отец с матерью, и Тайная полиция, и Механисты, да кто его только не искал, но Вульфу-то было надо первым его найти, первым! Показать графу, доказать графине… С графиней, правда, дело было куда сложнее, что он ей хотел доказать, Вульф и сам не знал, но что-то хотел. Так сильно, что это в нем зудело, как чесотка, только во внутрях. Хотя, конечно, грело, грело душу то, что приставили его к самим послам Новой Реции. Те еще типчики оказались. Один особенно, Антонин Ломатов-Караев. Вульфу следовало вести их от самой, значит, пристани для цеппелинов, и он там терся среди любопытных, с раннего утра, прибытие «Императрицы Виктории» было зрелищем величественным даже для искушенных глаз. Он нашел среди прибывших троих, подпадающих под описание, следил за ними, и успокоился, когда они вошли в отель — все тихо-гладко, никаких сюрпризов. А потом, когда увидел их на следующий день, садящихся в экипаж, чтобы ехать во дворец к кайцару, засомневался. Те, да не те. Один чуть выше, другой чуть ниже… В другое время он бы об этих своих подозрениях доложил графу, но тут Вульфа такое зло разобрало, что он решил молчать. Да и как бы выглядел его доклад? Сдается мне, дорогое начальство, нас надули, и третьего дня в Домал прибыли подставные лица. А те лица что не подставные — ну Тьма их знает, может раньше прибыли, может, позже. По документам, конечно, все сладко-гладко, только чует мое сердце… В общем, Вульф решил помалкивать, но следил за рецийцами, конечно, не за страх, а за советь, чтобы еще раз не облажаться. Даже поселился в том же отеле, справедливо решив, что кайцар не обеднеет от таких расходов, а ему лучше и днем и ночью рядом быть. Прикормил кёльнера — он-то ему конверт от начальства и доставил. Граф фон Говальц велел ему ехать в приют «Дикие цветы», забрать оттуда воспитанницу по имени Аннелиза и доставить ее в его дом. В конверте была записка от графини для сестры. Эту записку Айзек Вульф долго рассматривал, даже обнюхал. Каждую букву изучил, запомнил каждую завитушку, и, да, ему показалось, что от бумаги пахнет ее духами. А может и не показалось.

Часы на Ратуше пробили десять утра, когда он вышел из отеля, надеясь, что после вчерашнего господа послы еще долго в себя не придут. Часть постояльцев съехала после взрыва, но эти остались. Что стоит за этим простым, казалось бы, поручением, Вульф начал думать уже сидя в экипаже (не пешком же девчонку тащить). Аннелизу он помнил, как хорошо помнил то утро на вокзале, прибывший поезд, клубы пара и выступившую из них графиню фон Говальц. Был бы художником, нарисовал бы ее именно такой. По памяти бы нарисовал, ни черточкой бы ни ошибся… Но возвращаясь к девчонке: граф мог бы отправить за ней слугу, но отправил его — значит, она была чем-то ценна, так что обижаться на пустячное поручение Вульф не стал. В приюте — Вульф тихо присвистнул, оценив его размеры, каменные полы и мраморную облицовку стен, не чета тому месту, где он рос — его встретили весьма любезно. Маленькая экономка предложила обождать, предложила присесть, предложила холодного чаю и, шурша юбками удалилась.

Хорошо нынче живется сироткам под покровительством кайцарин — подумал Айзек. Не без зависти подумал. Он-то помнил глинобитные стены, циновки, на которых они и ели, и спали, и учились тому, что могли их научить монахини. В углу стояла корзинка с розгами — для тех, кто не с первого раза усваивал мудрость благочестивых сестер. Тут, наверное, и розг-то не держали… Мимо него, хихикая, пробежала стайка девчонок в форменных платьях. Смотрели на него с любопытством. Девчонки все были сытые, кругленькие, гладенькие. А он в приюте и ел-то раз в день от силы…

— Господин Вульф?

Айзек торопливо поднялся со скамьи, на которой предавался воспоминаниям.

— Просто Вульф. Айзек Вульф.

Это, наверное, баронесса фон Кёрнинг, в девичестве Ольга Волошская. Похожа на сестру, но мягче, что ли, и улыбка добрая. И возится с этими сиротками, а могла бы еще раз замуж выскочить, молодая же еще, и красивая, да. Та же породистая красота, что у сестры.

— Я госпожа Ольга, директриса приюта. Подумала, что должна вам сама сказать, а не передавать ответ через экономку. Аннелиза больше не является воспитанницей приюта.

— Не является?

И что это значит? Вульф пока ничего не понимал, но новость ему не нравилась.

— Да. Кронпринцесса София оказала большую честь нашему приюту и выбрала из числа его воспитанниц двух девушек, Кларину и Аннелизу. Они станут ее фрейлинами. Утром их отвезли во дворец. Будьте добры, передайте это моей сестре. Она будет рада, Ирина воспитывала Аннелизу с самого ее рождения, знаете ли…

Улыбка была доброй, с тенью легкого сожаления — как будто стоящая перед ним женщина сочувствовала ему, сочувствовала тому, что его поездка была напрасной тратой времени. Похоже, ему ничего не оставалось, только откланяться и пожелать госпоже Ольге хорошего дня. Что он и сделал.

Предстать перед уважаемым начальством с таким вот дерьмовым результатом было не слишком-то приятно, но Вульф думал, что ничего страшного не случилось — ну уехала девчонка во дворец, ну так не умерла же, не пропала… Но ровно до того мгновения думал, как увидел лицо фон Говальца. И тут же передумал. На что уж начальник Тайной полиции умел владеть собой, но эта новость ему явно не понравилась.

— Фрейлина?

— Да, господин граф.

— Фрейлина, значит…

Граф дернул сонетку. Вошел слуга.

— Пригласите графиню в мой кабинет.

Слуга поклонился, исчез.

— Вот что, Вулф. Я передам Ломатову небольшое послание. Хочу, чтобы оно оказалась в его номере, на видном месте. Пусть это будет… эффектно.

Айзек ухмыльнулся. На сердце как-то сразу полегчало. Может он и в ссылке, но от начальских дел не отлучен.

— Понял, шеф. Будет эффектно.

— Он твой главный объект. Двух других передай кому-нибудь. Они фигуры второстепенные.

— А с девчонкой что?

По лицу начальства пробежала тень.

— Не твоя ошибка.

А чья — тут же захотелось спросить Айзеку. Чья ошибка? Что вообще происходит и с чего вдруг эта крошка с хитрым, хищным личиком стала вдруг такой ценной?

— Я полагаю, случилось что-то важное, раз вы побеспокоили меня во время завтрака? Доброе утро, господин Вульф. Как ваши ожоги, вам уже лучше?

Вульфа сначала бросило в жар, потом в холод. От голоса графини даже в животе все скрутилось в тугой узел.

— Мне уже лучше, благодарю вас за доброту.

Ну и хватит. Помалкивай, Вульф, помалкивай. И сделай лицо попроще, тут, все же, начальство, а начальство, может за собой и не замечало, но с женой себя вело как пёс с любимой костью… Он думал о ней постоянно. Тьма, да она ему снилась, считай, каждую ночь!

— Аннелизу забрали во дворец. Фрейлиной для кронпринцессы.

Ирина фон Говальц на это известие никак не отреагировала. Лицо осталось таким же спокойным, равнодушным. Разве что на равнодушие это была небрежно наброшена завеса вынужденной любезности.

— Выбор неожиданный, но не такой уж невероятный.

— Вот как? — ласково переспросил фон Говальц и, кажется, даже зубами по-волчьи клацнул, а Вульф смотрел и никак не мог сообразить, что же такое тут, прямо на его глазах, происходит.

— Я ее воспитала, — напомнила мужу графиня Ирина. — Вы знаете, она получила достойное образование. Что-что, а уж хорошие манеры я ей постаралась привить. Согласитесь, вчера, на приеме, она держалась достойно.

— Вы считаете?

Ирина пожала плечами. К огорчению Вульфа целомудренно скрытыми белым муслином по причине утреннего времени.

— Не имеет значения, что считаю я. Кронпринцесса выбрала Аннелизу.

— И еще одну девушку, Кларину. Так, Вульф?

— Так, вашблагородие.

— Ту, которая пережила пожар? Что ж, кронпринцесса милосердна, впрочем, иначе и быть не может, у нее перед глазами такой пример!

Лицо благородия неслабо так перекосило. Как будто разболелись все зубы сразу.

— Избавьте меня от восхваления кайцарин, хотя бы в моем доме.

— Как пожелаете, — кротко улыбнулась графиня. — Так я могу вернуться к себе закончить завтрак?

— Разумеется, моя дорогая. Вульф подожди меня в гостиной, мне нужно несколько минут, чтобы закончить наше маленькое дело.

Он прощен — вот что понял Вульф, выходя вслед за графиней из кабинета фон Говальца. Прощен за ту промашку с кузеном Максом, так его и растак.

— Графиня…

Ирина, остановилась у лестницы, ведущей наверх. Солнечный свет, льющийся сквозь окно, лег золотистыми мазками на белое утреннее платье, оживил бледные щеки, высветил — вот же чудо — в стальной глубине глаз нежную бирюзу. Она совсем другой сейчас казалась Айзеку, совсем другой, словно там, в кабинете, с графом разговаривал ее двойник — насмешливый, коварный двойник. А она, настоящая, была здесь, с ним. И он хотел сказать ей что-то… что-то настоящее. Но в голове все перепуталось, и он как мальчишка стоял и смотрел. От волнения даже губы пересохли.

— Мне жаль… что вашего сына еще не нашли. Его обязательно найдут.

— Благодарю вас за добрые слова. Я в это верю, всем сердцем.

Она ушла, улыбнувшись ему на прощание, а Вульф, наконец-то, смог дышать.

***

Госпожа Ольга, проводив взглядом уходящего Айзека фон Вульфа, кивнула стоящей за колонной фру Хелене.

— Все готово?

— Да, госпожа Ольга.

— Тогда дайте знать господину фон Звлингу. А для всех остальных…

— Кайцарин уже обо всем уже позаботилась. Во всех утренних газетах будет новость о том, что в «Диких цветах» красная лихорадка.

Глава 9. На все воля Великой Матери

1.

Река распадалась на притоки, путала, уводила лодку Самиры к обманчиво-тихим затонам. Коряги, прячущиеся под водой, хищно царапали по дну, предупреждая — сгинешь тут, и никто ничего не узнает, никто о тебе и не вспомнит. Прежние приметы лгали: вот дерево, которое она помнит, но оно сожжено молнией, вот развалины старого храма, но Самира с трудом смогла разглядеть его сквозь зеленую стену разросшегося кустарника. Так, медленно, очень медленно Самира продвигалась вперед, с тревогой поглядывая на свою находку. Мальчишка сначала бредил, но, хотя бы, выпил несколько глотков воды, а теперь вот снова впал в забытье. Так она, того и гляди, довезет до деревни его мёртвое тело, а мертвецу нанни ничем не поможет.

Когда из кустов раздалось знакомое птичье клокотание, Самира вздохнула с облегчением — она доплыла. Ответила тем же, и дозорные показались, признав в путнице свою. Хотя, своей она точно тут уже не была — своей она была там, где стоял ее прежний дом. Но дом сожгли, ее корни сожгли, и теперь она как репей, катится, куда ветер подует. Если и зацепится за что-то, то ненадолго. Но она доплыла до деревни, а в деревне нанни, нанни ее любит, больше никто ее не любит — только она.

Весть о ее возвращении опередила лодку и возле пристани уже столпились люди. Все они смотрели на Самиру как на беду, которую им принесла река. Никто не помог выбраться из лодки. Никто не поспешил к ней со свежей лепешкой и крынкой козьего молока, чтобы она подкрепилась после долгого пути. Никто не призывал на ее голову благословения. Ладно, не важно, обойдется она без благословений. Ну и что из того, что у нее болят руки, и ноги дрожат от усталости, она сама справится, вытолкает лодку на берег. А потом вытащит из лодки мальчишку, и, если надо, донесет его на закорках.

Ей заступили путь.

— Кого ты к нам притащила?

— Не к вам, — огрызнулась Самира, все же не ждавшая настолько холодного приема. — К нанни.

Те, кто сейчас смотрел на нее как на врага, играли с ней в детстве, бегали наперегонки, искали на берегу реки красивые камешки. Дивия, Сону, Амаль, все остальные… Дивия была беременна, стояла, обхватив руками живот, как будто защищая его от Самиры — и от того, кто лежит в лодке, прикрытый ее сари.

— Кто он?

Амаль подошел к лодке, сдернул с лица мальчишки кусок ткани, защищавший его от мух и солнца.

— Чужак! Самира, ты обезумела?

— Не трогай его! Он мне нужен. Нам нужен!

Сону встал рядом, перехватил поудобнее дубинку, усмехнулся, разглядывая мальчишку.

— Да он почти сдох, одного удара хватит.

— Не тронь его, — Самира встала между лодкой и другом детства.

— А ты мне не указывай, — зло оскалился Сону. — Захочу — и трону.

Он тоже потерял семью в той резне. Они все кого-то потеряли, все хотят отомстить, но месть не снизойдёт с небес милостью Великой Матери, разве так трудно это понять? Месть нужно лепить своими руками, как лепят на гончарном круге кувшины и горшки. Лепить, не боясь испачкать руки.

— Расступитесь-ка, — раздался властный голос.

К причалу, покряхтывая, спустилась старуха, опираясь на посох. Раскрыла объятия Самире, и та бросилась к своей нанни, прижалась, как маленькая. Теперь все будет хорошо, теперь все точно будет хорошо!

— Достойная, — почтительно поклонился Сону, — она привела к нам чужака!

— Значит, Великая Мать пожелала этого, — безмятежно ответила нанни, гладя внучку по голове.

— Но…

— Хватит разговоров. Отнесите чужака в мою хижину.

— У него с глазами что-то, — подняла голову Самира. — Ты же ему поможешь, правда?

— Все в руках Великой Матери, — отозвалась нанни.

Пока чужака перекладывали на носилки, пока несли к дому, Самира уже устроилась на циновке и сбивчиво рассказывала — обо всем, что с ней было в Домале. Нанни кивала, грела на углях медный кувшин со сладким козьим молоком, и не перебивала.

— А потом я нашла его. Думала убить.

— Но не убила, — понимающе кивнула мать ее матери. — Жизнь и смерть не в наших руках, в Её руках. Дивия беременна, ты видела? Взяла второго мужа!

— И третий на примете? — хмыкнула Самира, с наслаждением откусывая от пышной, теплой лепешки.

— Так уж водится. Женщин мало — мужчин много.

Самира отвела взгляд, чувствуя в словах нанни упрек.

Да, мужчин много, женщин мало, и Великая Мать дозволяет взять женщине их племени пять мужей. Ну а Самире и одного не нужно было. Зачем все это? Брать мужей, рожать детей, выбирать место для дома, плести колыбель…, а потом придут чужаки. Придут их грешные механизмы. И все разрушат.

— А вот и твоя находка… Так зачем он тебе, внучка?

Находку занесли внутрь, положили возле очага. Старуха скрюченными пальцами оттянула нагноившиеся веки чужака, потрогала лоб, вздохнула.

— Слаб, очень слаб. Милосерднее дать ему уйти. Я могу сделать это быстро, он не будет мучиться.

— Нет, — возразила Самира. — Он нужен мне живым. Он будет делать для меня свои проклятые механизмы.

— Даже если я сохраню ему жизнь, возможно, глаз он лишится. Зачем он тебе без глаз?

Самира упрямо мотнула головой. Так просто она от своего плана не откажется. Хороший же план. Простой и хороший. Мальчишка вылечится, сделает ей много жуков, и она вернется с ними в Домал. И взорвет… Взорвет дворец! Вместе с кайцаром!

— Ты вылечи.

— Упрямая девчонка, — покачала головой нанни, вставая с трудом, опираясь на посох, и с кряхтением подходя к деревянным полкам, заставленным глиняными горшочками и стеклянными бутылями, — и сестра твоя такой же была, и…

— И моя мать, да.

Это была старая песня. Самира, сонно жмурясь, слушала ее, как любимую и знакомую до последнего слова сказку.

— Ложись-ка ты отдыхать. Давай. Ты дома, все хорошо, малышка. Я о тебе позабочусь.

— И о нем?

Нанни неохотно кивнула.

— И о нем. Он, конечно, чужак, Великая Мать знает, сколько горя чужаки нам принесли, но все же он здесь… Сегодня спи. Завтра иди к Великой Матери.

— Пойду, — не споря, согласилась Самира, вытаскивая из сундука свой тюфяк и раскатывая его у стены.

Только сейчас она поняла, как сильно устала. И не только из-за тяжёлой дороги. Она устала спать в чужих домах, есть чужой хлеб, постоянно быть настороже, постоянно сомневаться даже в самых верных людях. Только тут, в доме нанни, она по-настоящему в безопасности.

Самира переплела косу, разделась и легла. Сон пришел быстро под монотонное пение нанни, которая кидала в котелок какие-то снадобья, а потом поила чем-то мальчишку, пока отвар бурлил на огне. Мальчишка кашлял, по губам, по подбородку текло снадобье, но целительница была упряма, как бывают упрямы очень старые люди, которым уже некуда спешить. Все время мира и так принадлежит им.

Она проспала и ночь, и весь следующий день, а когда проснулась, была голодна, ужасно голодна. Все плохое как будто осталось во сне — помнится, она бежала, бежала, чувствуя спиной жар огня, который сама же и разожгла, но с каждым шагом ее ноги становились все слабее… Мальчишка лежал на том же месте. Нанни радела его и отмыла от копоти, и Самира тут же неприязненно отметила, какая у него светлая кожа. Светлая, нежная. Она не знала кто он, из какой семьи, но мальчишка точно не работал на самом солнцепеке, обливаясь потом. На глазах у него лежали тряпицы, пропитанные травяным отваром. И он дышал. Ровно и глубоко. Это было хорошо. Обидно было бы тащить чужака в деревню, чтобы он тут умер.

Со двора тянуло дымом и запахом жареной рыбы. Самира торопливо оделась — нанни убрала ее белую вдовью одежду (а может и сожгла уже, чтобы отвратить от внучки несчастье). Положила у тюфяка синюю юбку, кофту, два красивых браслета. Старинных, дорогих. Часть приданого нанни, часть ее, Самиры, приданого. Когда-то их семья ни в чем не нуждалась. Когда-то вся деревня ни в чем не нуждалась, их уважали, никто бы не посмел их и пальцем тронуть. Но это было давно, еще до того, как она родилась. Первый муж нанни был последним Ловцом. Самира часто думала, что ей бы понравилось быть Ловцом. Охотиться на джиннов на краю пустыни, заряжая ловушки в грозу, ловя молнии. Но джиннов становилось все меньше, они становились все слабее, срок их службы был недолог. А ловить их было опасно — даже самый слабый джинн мог по щелчку пальцев испепелить Ловца. Вот и бросали такое прибыльное прежде дело, становились торговцами, земледельцами, рыбаками… Поэтому браслеты Самира надела с чувством грусти и благоговения. Славное прошлое ее семьи постояло рядом, положив руку ей на плечо, и ушло, оставив наедине с непростым настоящим.

— Пить, — прохрипел мальчишка, услышав, должно быть, ее шаги.

Самира замерла у двери.

— Пожалуйста, пить.

— Напои его, — крикнула ей нанни со двора, слух у старухи был все еще острым, на зависть иным молодым. — Давай, девочка. Ты решила, что он должен жить, тебе за ним и ходить. Напои его. Отвар в кувшине, у окна.

Отвар пах медом и еще чем-то цветочным. Самира перелила его в кружку, приподняла голову мальчишки, чтобы тому было удобно глотать. Пил он жадно, это был хороший знак. Пил, а потом сразу же уснул.

— Путь спит, — кивнула нанни, когда Самира ей об этом сказала. — Быстрее придет в себя. Он сильно ослаб, но кроме обожжённых глаз я не нашла на его теле ран. Что с ним случилось?

Самира села рядом, взяла из рук нанни большой зеленый лист, обмахивать рыбу, которая запекалась над углями.

— Большой пожар был. Много чужаков погибло, таких как он, которые умеют делать механических зверей. А его я на берегу нашла.

— Из-за тебя пожар был?

— Нет. Не из-за меня. Это не я, нанни. Правда.

— Хорошо.

Самира потянулась к рыбе — снять с палочек, положить в миску, но старуха ее шлепнула по руке.

— Не тебе. Великой Матери. Бери подношение и иди. Молись. Много молись. Пусть она укажет тебе путь.

Святилище стояло недалеко от деревни, в лесу, чтобы каждый мог обратиться к богине в тайне. Рассказать, что тревожит, попросить желаемое. Статуя была древней. Её унесли с собой, покидая прежние места. А когда выбрали место для новой деревни, в первую очередь построили богине новое убежище. Украсили его, как сумели, нарисовали на деревянных опорах и балках навеса цветы и травы. Теперь Великая Мать сидела, скрестив ноги, на грубо вытесанном каменном пьедестале. Бронзовое тело мягко светилось в полумраке. Шесть рук богини простирались к вошедшему — как будто Великая Мать готова была обнять каждого, кто придет к ней. На ладонях были начертаны знаки, имена пятерых ее мужей. Огонь, Свет, Вода, Земля, Воздух.

Одна ладонь была пустой.

— Да не обретёшь ты шестого супруга, Великая, — прошептала Самира ритуальную фразу, не слишком задумываясь о том, что это значит.

Старики так говорили, они так говорят, их дети так будут говорить.

У алтаря лежала цветочная гирлянда и лепешка, кто-то уже приходил к богине выразить почтение. Или попросить о чем-то. Например, чтобы чужак умер и не осквернял больше свои дыханием их землю. Ну а Самира собиралась просить об обратном. Собиралась вымолить у богини жизнь мальчишке. Положив рыбу рядом с лепешкой она молитвенно сложила руки, ища в своем сердце верные слова.

— Великая Мать, я виновата перед тобой. Я не живу по твоим заповедям. Если нет мне прощения, то ладно, я согласна. Но сохрани жизнь чужаку, который умеет оживлять механизмы. Он мне нужен. Он поможет нам отомстить.

Великая Мать улыбалась ей. Улыбалась и протягивала руки.

— А если он не захочет помогать?

Самира обернулась на знакомый голос. У входа в святилище стоял Амаль.

Мальчишка, с которым она играла в прятки, вырос. Раздался в плечах. Стал красивым мужчиной. А еще когда-то они были обручены. Он должен был стать ее первым мужем, так было уговорено между семьями. Но не стал, она не захотела. В прежние времена это было бы для Амаля позором, но времена поменялись, так? Неужели только она одна видит, что времена поменялись?

— Заставлю, — жестко ответила Самира, поднимаясь с колен.

Помолиться не вышло, ну и ладно, Самира верила, что Великая Мать и так читает в ее сердце, знает, ради чего она живет. И, раз Самира все еще жива, богиня тоже считает, что чужакам не место на священной земле Бахара.

— Может, хватит? Остановись, пока не поздно. Знаешь, я все еще тебя жду.

Самира почувствовала, как что-то горькое накатывает изнутри. Наверное, чувство вины.

— Не надо ждать, я тебе уже говорила, Амаль.

— Не говори так.

Он был высок, ее друг детства. Только что с реки и мокрые волосы завивались кольцами на загорелой шее. Длинная рубаха льнула к крепкому, сильному телу. Наверное, хорошо было бы жить с ним. Он будил бы ее рано утром, она собирала бы ему узелок с едой, а потом ждала со свежим уловом. Любила бы, да. Амаля легко любить. Все так бы и было, но кто тогда будет мстить за мертвых?

— А что мне говорить? — спросил Амаль, удерживая ее за руку, не давая уйти. — Могу сказать, что ты очень красивая, Самира. Могу сказать, что я думаю о тебе.

— Ты ничего обо мне не знаешь, Амаль. Ничего. Я делала плохое… и еще сделаю.

— А мне все равно, — прошептал Амаль ей на ухо, обнимая крепко. — Все равно. Ели захочешь, мы будем вместе. Я уйду с тобой. В Домал, куда захочешь. Буду… буду как ты.

Самира помотала головой. Только не он. Пусть живет в безопасности, пусть остаётся хорошим, чистым. Свою чистоту она в жертву принесла за них обоих.

— Нет, Амаль. Нет.

Но не смогла отстраниться, когда он ее поцеловал. Это был такой нежный поцелуй, самый нежный в ее жизни, и так легко было поверить, что Великая Мать этого от нее и хочет. Чтобы она осталась в деревне, взяла в мужья Амаля. Продолжила род. Но если она так и сделает, рано или поздно их снова найдут. И все повторится.

— Нет.

На какое-то мгновение ей показалось, что Амаль не услышал ее «нет». Не захотел услышать. Что он сомнет ее «нет» поцелуями, и, как знать, не превратится ли ее «нет» в «да». Но тот отстранился — ну да, разве он способен нарушить правила, разве способен нарушить заповеди Великой Матери. Женщина выбирает, мужчина ждет, когда его выберут. А может, Самире не нужен тот, кто живет по правилам?

— Зачем ты тогда вернулась?

Вопрос прилетел ей в спину, как камень, и попал точно в цель, причиняя ей боль. Она вернулась, потому что ей некуда больше идти. Тайная полиция шла по ее следам. В Домае были люди, которые считали, что от нее теперь одни беды. Что мертвая Самира лучше, чем живая. Конечно, когда-нибудь ей придется умереть, Самира это знала, но не сейчас — еще столько не сделано! Все, что ей удалось сделать до сегодняшнего дня, это капля в море.

— Так надо было. Ты не жди меня больше, Амаль.

— Не буду.

Самира уходила из святилища, а за ее спиной сгорала жизнь, которую она так и не прожила. Амаль, их дети, дым над хижиной, утренний туман над рекой, куда уходят лодки рыбаков, чтобы вернуться с уловом…

2.

Поплакали — и будет, решила Лала, мечтательно трогая присланный Берг-Бергеном билет на «Императрицу Викторию». Билет был напечатан на плотном картоне с золотым тиснением. Он даже пах по-особенному. Дорого пах. Богатою. Первый класс! Подумать только, она отправится первым классом. Будет сидеть в роскошном салоне, пить легкое, исходящее колючими пузырьками вино, и думать, что все к лучшему. Нужно жить дальше, и тут предложение Берг-Бегена, как ни крути, весьма кстати. Конечно, Береция не Бахар, Вальда не Домал. Там не будет кайцара, чье покровительство обеспечивало ей лучшие партии, звание примы, особняк и богатый выезд. Ну да ничего, она справится. Первое время успех ей будет обеспечен, все-таки экзотика, а там Лала найдет себе любовника. Главное, не затягивать с этим, а то привкус новизны сползет с нее под холодными берецийскими дождями, как дешевая позолота. Можно будет и приврать, придумать себе, например, отца-раджу. Красивые истории дорого стоят, да и за бахарскую принцессу заплатят побольше, чем за дочь мясника.

Лала открыла пудреницу, взглянула в зеркальце, стараясь принять вид величественный и надменный. Царственный. Следовало признать, получилось из рук вон плохо. Морщины, чёртовы морщины, они залегли в уголках глаз и возле губ, напоминая о том, что ей уже не двадцать. И даже не тридцать. Напоминая о том, что ей придется постараться, из кожи вон вылезти чтобы не потеряться в Вальде. Проклятый Северин, или как там его — фон Волошофф, даже имя было ненастоящим! Если бы не он, у нее все было бы расчудесно, лучше всех, и даже этой гордячке, кайцарин Александре, оставалось бы только улыбаться и делать вид, будто ей все равно. О вчерашней сцене в его доме Лала тоже сожалела, и искренне не понимала, что на нее нашло. Увидела мерзавца, и словно весь мир перевернулся. Ходила же, искала его дом, останавливала прохожих, спрашивала — над ней смеялись. Приняли, должно быть, за сумасшедшую. Можно подставить себе статью в утреней «Беобахтер», да еще с издевательскими рисунками. Скорей бы оказаться подальше отсюда! Подальше от кайцара, Северина, от своей самой большой неудачи…

— Съезжаешь, голубка? Согласен, это место тебе не подходит.

Лала, складывающая вещи в саквояж, подняла голову, не слишком удивленная визиту и визитёру. Вчера, на приеме, она увидела в глазах Антонина обещание новой встречи, а в таких вещах она не ошибалась. Только зачем теперь ей эта новая встреча? «Императрица Виктория» отходит завтра утром. Вряд ли они еще раз встретятся, но Антонина она будет вспоминать с теплотой, он был к ней добр, а доброту Лала не забывала.

— Уезжаю. В Берецию. Начну все с начала.

Антонин вошел, прикрыв за собой дверь. Положил на стол букет цветов, роскошный и дорогой — Лала невольно почувствовала себя польщенной. В этой комнатке над кухней, куда просачивались запахи горячего масла и специй, она будто теряла себя, как бабочка теряет пыльцу, если схватить ее за крылья слишком грубо. Она снова становилась Лалитой Кумари, а хуже ничего быть не может — снова стать той, что держала таз, пока отец сливал кровь из туш, ела на ужин вечный суп из требухи и притворно хихикала, когда покупатели требовали к вырезке еще и поцелуй. Букет же, пахнущий густо и сладко, напомнил ей, что её поцелуи все еще дорого стоят.

— Уезжаешь? Забавно. Я пришел, чтобы предложить тебе тоже самое. Уехать и начать все с начала. В Реции.

— Ты шутишь!

Лала недоверчиво рассмеялась. Реция! Она и Реция! Что ей там делать?

Антонин сел на разобранную постель, похлопал ладонью, предлагая Лале присесть рядом.

— Ты позволишь мне говорить с тобой прямо и откровенно, голубка? Женщины обычно не любят, когда с ним говорят откровенно, но ты умна и не обидишься на меня, не так ли?

Лала кивнула, одновременно польщенная и настороженная. Умной ее называли редко, хотя себя она, конечно, считала умной — была бы дурой, не стала бы любовницей кайцара, не пела бы в Опере… Но все же не хватило ей ума, да, не хватило. Влюбилась. Ну, впредь ей наука.

— Новая Реция, голубка, удивительное место. Ты завоюешь там все сердца. Получишь все, что захочешь. И для этого тебе не придется быть чьей-то шлюхой.

Лала оскорблённо вскинула голову, готовая доказывать Антонину, что она не шлюха, но прикусила язык, чувствуя, как горят от злости смуглые щеки. Уж наверняка он теперь знает про нее и кайцара, про нее и Северина. Но с Северином она спала не из-за денег. Она думала, что он беден. Она его любила. А кайцар… Ну, не только из-за денег, хотя в первую очередь, конечно, из-за них. Но он был в нее так влюблен, толстяк Вильгельм. Это даже льстило. И Антонин — с ним тоже не из-за денег. За утешение. Всем иногда нужно утешение.

— В Береции тебе придется искать покровителя. Мы оба это знаем, знаем, как устроена жизнь. Несправедливо устроена.

С этим Лала была согласна. Очень несправедливо.

— В Реции ты станешь больше чем примой, ты станешь героиней. Единственной. Голосом нации. Подумай, голубка.

— Что именно ты мне предлагаешь?

Умная она или нет, но она деловая женщина, вот так-то. Героиня, голос нации — звучит, конечно, прекрасно. Но это все роли, роли, которые ей нужно будет сыграть. А сколько ей за это заплатят?

— Прямо сейчас я готов подписать с тобой договор. Скажем, на год? Ты, должно быть, удивишься, но в Реции есть своя Опера и ей нужна прима. Выплачу аванс — ты предпочтешь таллены, вероятно?

— А что еще есть?

Она, разумеется, предпочтёт таллены — если вообще согласится на предложение Антонина, но стоит рассмотреть все возможности, так?

— Рецийский златник. Ибирка. Золото в слитках. Бриллианты, если ты предпочитаешь их.

— Бриллианты? — тихо переспросила Лала. — Настоящие?

Прозвучало, наверное, глупо, с чего бы Антонину предлагать ей фальшивые, но честное слово, Лала была в растерянности. Антонин, вроде бы, не шутил, но мысль о том, что ее выступления будут оплачиваться бриллиантами, казалась дикой… и притягательной

— Да, бриллианты. Настоящие. Голубка, ты станешь богатой женщиной. Очень богатой. А кроме того…

— Кроме того? — послушно переспросила она, зачарованная перспективами.

— Кроме того, в Реции буду я. Разве это не аргумент?

Подумав, Лала согласилась, что аргумент. Весьма весомый аргумент. Богатство, слава, и Антонин. Она его, разумеется, не любит — но он ей нравится. Они понимают друг друга.

Условились на том, что Лала воспользуется билетом на «Императрицу Викторию» и будет ждать Антонина в Вальде. А он присоединится позже.

— Развлекись, — посоветовал ей Ломатов-Караев. — Потрать деньги на что-нибудь приятное. Вальда настоящий рай для тех, у кого есть деньги.

Рай для тех, у кого есть деньги, и ад для тех, кто беден — ему ли не знать. После революции Вальда была им не рада — обнищавшим беглецам. Зато Вальда любезно приняла послов Новой Реции. Император был человеком здравомыслящим, и, понимая, что времена изменились, признавал, что меняться надо вместе с ними. Это Антонин и демонстрировал всему миру — времена изменились. Новая Реция воистину новая, и перевернула темные страниц своего прошлого. Лала ему нужна чтобы показать всем, что Новая Реция страна богатая и цивилизованная. Роль звезды вполне по зубам этой алчной кошечке. Разнообразием репертуар несравненной Лалы Кавали не отличался, но те партии, что она вызубрила, она играла хорошо.

— Ты не останешься? — разочаровано спросила Лала.

Она думала, что он останется. Что они будут любить друг друга, она утешится в его объятиях, а потом признается Антонину в том, что к ней все еще не вернулся голос. Вряд ли в такой ситуации он сможет отменить их соглашение, это будет очень грубо. А, может быть, и не стоит признаваться. Голос вернется. Она точно знает, что вернется.

Антонин галантно поцеловал ее руку.

— Не сегодня, иначе это будет выглядеть так, словно я пользуюсь своим положением. До встречи, голубка.

В «Метрополе» после вчерашней суеты было неправдоподобно тихо. Часть постояльцев съехала, а те, что остались, чуть не до самого утра угощались крепкими напитками за счет отеля. Когда Антонин уходил утром, Ковыль и Мещерь еще спали, ну да пусть спят. Так от них куда меньше вреда.

— Нет ли для меня писем? — осведомился он у управляющего за стойкой.

Хотелось надеяться, что Ольга захочет с ним встретиться и пришлет записку. Они не договорили, она не могла этого не понимать, и должна понимать, что договорить придется. Так или иначе. Он вернулся за ней, и не уедет без нее.

— Нет, господин Ломатов. Никаких писем.

Значит, нет. Жаль.

— Благодарю.

Управляющий проводил «рецийского варвара» уважительным взглядом. Утренний костюм сидел на нем безупречно, чаевые горничной и портье он давал со знанием дела. Не слишком много и не слишком мало, не кичась деньгами и не жадничая. А деньги у него водились — похоже, Новая Реция не сегодня умрет от голода, как вот уже много лет пророчили берецийские газеты.

Значит, нет. Разочарование горчило. Не в том дело, что для княжны Волошской у него не нашлось бы букета и ласковых слов, и не в том, что ему трудно прийти к ней самому. Но прежняя Ольга нашла бы его первой. Пришла бы первой. Пятнадцать лет изменили ее — пятнадцать лет и бог весть какие испытания, а он с упрямством глупца цеплялся за иллюзию того, что хоть что-то в этом мире осталось прежним. Его Ольга осталась прежней, потому что эту, новую Ольгу, он не знал. Та — юная, влюбленная в него с детства, была прочитанной книгой. Он знал каждую страницу и за это любил. Эта Ольга была незнакомкой. Возможно, в ней осталось что-то от прежней княжны Волошской, но будет ли ему этого достаточно? Будет ли ей достаточно того малого, что он сохранил в себе от прежнего Антонина? Хранил-то он для нее…

В номере было темно, уходя, он оставил задернутыми шторы. Но сейчас он захотел солнца, больше солнца, все солнце Бахара, чтобы оно выжгло в нем воспоминания о ледяных зимах Ибири, о заснеженных улицах Храбры, где они выживали, делясь друг с другом последним куском хлеба, последней охапкой дров и последней искрой надежды на то, что все изменится. Что колесо снова сделает поворот и Новая Реция падет, вернется Старая Реция, и царь, и балы на Восхождение, и катание на коньках по замерзшему каналу, рука об руку с влюбленно в него, румяной от счастья и мороза Оленькой Волошской. Он правильно сделал, что уехал тогда из Бахара и правильно сделал, что не взял ее с собой. Возможно, все прочее был ошибкой, но он нуждался в том, чтобы его ждали, верили ему, в него. И пусть ненадолго, но ему удалось сделать Ольгу счастливой. В то мгновение, когда она подписалась под брачным свидетельством, она была счастлива. И потом, в их первую и последнюю ночь.

Солнечный свет ворвался в гостиничный номер, Антонин отвернулся, и, мгновенно почувствовав опасность подобрался, вытащил клинок, спрятанный в трости. Пока его не было, в номере хозяйничали незваные гости. На столе в гостиной стоял фотографический портрет, рядом с портретом лежала записка. Прежде чем прочитать записку и рассмотреть фотографию, Антонин заглянул в спальню, осмотрел ванную комнату, и, лишь убедившись, что он тут один, вернулся к столу.

«Господин Ломатов», — говорилось в записке. — «Если вы хотите увидеть вашу дочь во здравии и благополучии, ведите себя осмотрительно. Когда будете готовы обсудить условия, навестите меня.

С уважением, Рудольф фон Говальц.

P. S. Подумал, что вам будет приятно взглянуть на свою дочь. Ее имя Аннелиза».

Антонин подошел к окну, чтобы лучше разглядеть фотографию. Подумать только, вчера он был к ней так близко! Мог взять свою дочь за руку, поговорить с ней, но он даже не взглянул на нее лишний раз. Ему даже в голову не пришло, что одна из сироток-воспитанниц Ольги может быть его дочерью — их дочерью, и осознание собственной слепоты его просто сокрушило. Разве он не должен был почувствовать хоть что-нибудь? Догадаться, потому что девочка на фотографии похожа на Ольгу, но еще больше она очень похожа на него самого. Но он был занят другим. А теперь фон Говальц угрожает ему — потому что это ничто иное, как угроза и мерзкий шантаж. Ольга, Ольга, как ты могла так поступить с нами?

В дверь постучали.

— Господин Ломатов, вам письмо.

Еще одно письмо. Положительно, сегодня он популярен.

Оказалось, больше, чем письмо — приглашение, и весьма неожиданное. Младший примас Церкви Святой Искры, смиренный брат Яснослав, приглашал послов Новой Реции нанести ему визит в любое удобное время. Антонин спрятал фотографию дочери и записку от фон Говальца в шкатулку для секретных документов, замкнув ее на ключ. Об этом он еще поразмыслит, как следует поразмыслит. А пока он вошел через смежную дверь в соседний номер, совершенно безжалостно одернул шторы, впуская злое бахарское солнце. Постучал по изголовью кровати тростью, игнорируя сначала сонное ворчание, а потом и вполне себе внятные ругательства — просыпаться товарищи не желали. Еще бы, после сколького выпитого можно и до вечера проспать.

— Довольно прохлаждаться. Кофе вам сейчас подадут. Умойтесь, приведите себя в порядок. У нас приглашение, от которого отказываться не следует.

— Ломатов, — окликнул Антонина Мещерь, прикрывая глаза от яркого солнечного света. — Ломатов, почему тебя еще не расстреляли?

— Новая Реция меня любит. Любит и ценит. Поторопитесь, господа.

Вышел под незатейливое отбрехивание про то, что господа все на кладбище. Усмехнулся недобро, доставая сигарету из портсигара. Все — да не все.

3.

— Ты Кларина, не так ли? А ты, милое дитя, Аннелиза?

Девушки сделали книксен под ласковым взглядом кайцарин Александры.

— Добро пожаловать. Теперь это ваш новый дом.

— Вы очень добры, Ваше высочество.

— Для нас это большая честь, Ваше высочество.

— Присаживайтесь, мои дорогие. Выпьем чаю. Госпожа Ольга доверила вас мне, и я намерена позаботиться о вас наилучшим образом.

Присели. Стол к утреннему чаю был накрыт в голубой с серебром комнате. В нише журчал фонтан, в клетке чирикали певчие птички, в вазах стояли белые розы, лилии, люпины. Только белые, как будто другого цвета кайцарин не признавала. Чай разливала Ее высочество собственноручно, и барышни, смущенно поблагодарив, осторожно взяли невесомые фарфоровые чашки, с опасением взглянули на закуски, выложенные на тарелках. Крохотные кусочки хлеба со сливочным маслом и зеленью, миниатюрные, на один укус, пирожные, булочки… Все такое изящное, как это вообще можно есть?

— Первое время вам будет непросто, но я уверена, вы справитесь. Помните, мои дорогие, вы всегда можете прийти ко мне, я выслушаю вас и постараюсь помочь… Кларина, ты принадлежишь Старой церкви? Или, возможно, веришь в Святую Искру?

— Нет, Ваше высочество. То есть, я не знаю. Мы никогда не молились.

Репетировали день и ночь — но не молились, до душ «крысок» никому не было дела.

— Мое милое дитя, поверь, ничто так не утешает душу, как молитва, и каждому из нас нужно хотя бы немного веры. Тебе будет проще в твоей новой жизни, если ты пройдешь обряд Принятия. Ты не против? Я сама буду твоей восприемницей и дам тебе новое имя… София! Мы назовем тебя Софией, в честь нашей принцессы!

— Какая прекрасная мысль, Ваше высочество, — поддакнула Аннелиза. — И какая честь для тебя, Кларина! То есть, София!

Честь? Ну, наверное, девчонка права, это честь. В любом случае, возражать кайцарин было бы глупо.

— Благодарю Ваше высочество за несказанную доброту.

Еще одно имя, подумала Кларо. Она скоро потеряется в этих именах. Кларисса, Кларина, теперь вот София.

«Это всего лишь звук».

Ее мысли, разумеется, не были тайной для ее невидимого спутника.

«Это просто звук. Как гром, свист ветра, пение птиц. Какая разница, на какой звук отзываться, маленькая смертная. Разве это не то, чего ты хотела? О чем говорила мне там, в подвале? Носить красивую одежду, никогда не голодать?».

«Это было раньше».

Праотец всего огня засмеялся у нее в голове.

«Глупая маленькая смертная. Жадная маленькая смертная. Радуйся тому, что у тебя есть».

— Для меня это большая честь, Ваше высочество.

И то сказать, Кларина была бы на своем месте на подмостках Оперы, Кларисса — в «крысиной стае», а София… у Софии совсем другая судьба.

Кайцарин нежно ей улыбнулась.

— Вот и славно, теперь у нас будет две Софии! Моя камеристка подберет тебе подходящее платье и проводит к нашей милой принцессе. Аннелиза, госпожа Ольга хвалила тебя, говорила, ты бегло и выразительно читаешь. Пока ты будешь выполнять обязанности моей личной чтицы.

— Буду счастлива служить Вашему высочеству, — с придыханием ответила Аннелиза.

Принцесса София, которой теперь предстояло служить бывшей «крыске», проводила утренние часы в парке. Кларо нашла ее, читающей на скамейке, в скудной тени от мраморной статуи. Почему-то кайцаровскому парку деревьев было не положено. Только шарообразные кусты, подстриженная трава и ровные цветники. И статуи, да, пока Кларо шла по дорожке, насчитала их восемь штук.

— Ваше высочество, доброе утро. Я София, ваша новая фрейлина.

Реверанс София-Кларо исполнила довольно грациозно, а вот что ей делать дальше? Она должна развлекать разговорами падчерицу кайцарин? Носить за ней зонтик? Подавать ей чай?

София, которая принцесса, подняла на свою новую фрейлину рассеянный взгляд.

— Ах, да… кайцарин сказала, что мне нужна новая фрейлина.

Надо же, а Кларо сказали, что это принцесса захотела себе новую фрейлину, и выбрала именно ее. Но, может быть, во дворце «принцесса захотела» означает «кайцарин сказала»?

— Боюсь, тебе будет скучно со мной. Но, раз Ее высочество распорядилась, садись. Я дочитаю главу, и мы вернемся во дворец ко второму завтраку. Сегодня я завтракаю с отцом и Александрой Михайловной.

Александрой Михайловной — не матушкой, взяла на заметку бывшая «крыска». Села рядом, отметив, между прочим, что их платья одинакового цвета, и даже крой похож. Все скромненько так, непритязательно, и на принцессе совсем нет украшений. Как будто она и не принцесса вовсе, а так, какая-то девица, которая забрела в парк случайно. В представлении Кларо, видевшей много принцесс на сцене Оперы, такая непритязательность граничила с кощунством. Где роскошные платья, драгоценности и слуги? Сидеть просто так было скучно, и Кларо пару раз заглянула в книгу принцессы, думала, может, это какой-нибудь любовный роман — что еще читать молодой девице? «Крыски» романы любили, покупали вскладчину, самые дешевенькие, с серыми страницами, плохо пропечатанными буквами. Все эти «Сладкие грезы», «Роковые страсти», «Цветы любви». Читали запоем между репетициями. Чего только в этих романах не было, чего порядочным барышням и знать бы не следовало. Но «крысок», понятно, за порядочных никто не держал… В книжке же принцессы Софии что-то непонятное было, рассуждения больно запутанные, про разум, который высшая мера чего-то и сам по себе великий уравнитель, и прочие умные слова. Кларо пару строк прочитала, и ее сразу в сон потянуло.

«Это Иософ Госама, маленькая смертная».

«Что?»

«Иософ Госама. Философ. Мой первый человеческий хозяин. Он был мудр и глубок, не смотря на все ограничения вашего разума. Смотри…»

Кларо увидела. Это было иначе, нежели в тот раз, когда ей показали Тохам. Теперь она смотрела глазами огненного элементаля, смотрела словно через пелену пламени. Эти глаза видели человека, сидевшего на циновке на низким столом. Человек писал. Иногда декламировал некоторые строчки вслух, жмурился от восторга. Неприятный старик, Кларо его сразу невзлюбила.

«Я убил его. Потом. Когда он закончил свой труд. Надеялся обрести свободу, но он успел заточить меня».

— Пойдем, — захлопнула книгу София, и седоволосый мудрец, неторопливо выводящий строки, полные заумной мудрости на листах папируса, исчез. — Отец не любит ждать.

Следующий час Кларо стояла у стены рядом с двумя фрейлинами кайцарин Александры и двумя адъютантами кайцара. Им выпала огромная честь наблюдать, как кайцар в одиночку уничтожает огромные порции омлетов, бекона, сладких вафель. Александра Михайловна и ее падчерица едва притронулись к еде на своих тарелках.

— Сегодня после обеда к тебе придут модистки, принесут на примерку свадебное платье, София. Еще нам следует выбрать и отослать подарки для жениха.

— Если так нужно, матушка, — покорно ответила принцесса.

Кларо, конечно, тут же перестала есть глазами булочки с заварным кремом, и принялась есть глазам принцессу. Жених, значит? Ну, счастливой невестой эта худенькая птичка не выглядела.

— У нас так много дел до твоего отъезда, мое милое дитя, но ты не волнуйся, я обо всем озабочусь!

— Да, София, — добродушно кивнул дочери кайцар. — Ты не волнуйся, мы обо всем позаботимся.

— Сын наваба Сумари. Мой жених.

София протянула своей новой фрейлине миниатюрный портрет. Художник явно постарался передать блеск больших темных глаз, шелковистость волос, спадающих на плечи из-под белого тюрбана. Смуглое, красиво лицо. С не меньшей тщательностью были выписаны богатые одежды и украшения. Вероятно, это должно было впечатлить принцессу. Кларо, во всяком случае, впечатлило.

— Он кажется милым. И красивым.

Принцесса ответила пожатием плеч, которое могло означать что угодно, от согласия до отрицания, а скорее, догадалась Кларо, было обреченным принятием неизбежного.

— Я надеялась, мне позволят уехать в Метрополию.

— Зачем? Вам тут плохо?

София села в кресло у окна, задумчиво уставилась на облака, бегущие по небу, и бывшая «крыска» снова почувствовала себя неуютно — очевидно, новая фрейлина принцессе нужна, как ей, Кларо, третья нога.

— Плохо? Нет. Но я хотела учиться. А теперь вот, замуж выхожу. Но мне сказали, что так надо для Бахара. Может быть, хочешь посмотреть подарки от жениха?

Еще бы она не хотела!

Для того чтобы посмотреть подарки, пришлось пройти в отдельный зал, у дверей которого был выставлен караул. Может, для почета, но скорее всего, на всякий случай. Мало ли у кого рука дрогнет. Во всяком случае, Кларо потерялась, как вошла, тут же забыла обо всем. Сияли драгоценные камни, вставленные в кольца, браслеты, ожерелья. Слепило тяжелое золото. Манила вышивка на тяжелом шелке. Но корона — корона, стоящая поверх всего этого великолепия, заставила «крыску» вздрогнуть от восторга и острого, невыносимого желания обладания.

— Я надену ее на свадебную церемонию. Два раза. Один раз здесь, при подписании брачного контракта, второй раз на церемонии в Сумари.

— Она прекрасна.

— Да? Наверное, прекрасна.

Опять это равнодушие, до чего же раздражает!

— Она прекрасна, — твердо заявила Кларо.

Солнце встает на востоке, вода мокрая, огонь обжигает, Создатель ходил по земле семь дней, на восьмой взошел на небеса, а корона прекрасна. Золотые чашечки цветов были полураскрыты, и в каждой блестело по бриллианту, цветы служили обрамлением голубому алмазу, сиявшему в самом центре короны.

— Жизнь бы отдала, чтобы хоть раз ее надеть…

— Так надень, — предложила София. — Пока никто не видит.

— Вы шутите!

— Нет, не шучу. Почему у тебя такое испуганное лицо? Создатель, это всего лишь кусок золота, согласна, очень большой кусок. И горстка камней. Я, наверное, должна прийти от этого в восторг, но я не в восторге.

— Почему?

Кларо не понимала, правда не понимала.

— Если бы жених действительно хотел доставить мне радость, прислал бы что-то… что-то настоящее. Узнал бы, о чем я мечтаю и прислал. Котенка, щенка. Книги! А это… Это чтобы все восхищались и завидовали. И чтобы никто не сказал, будто этот брак для меня унижение. Так что если тебе хочется — примерь. Пусть хоть кому-то это доставит радость.

Странная она — подумала Кларо. Если бы София не была принцессой, сошла бы за дурочку, честное слово. Но даже если она не в своем уме, Кларо в своем, и не откажется от такой возможности. Да ей в жизни больше не выпадет такого шанса!

«Не делай этого».

Ну нет, она это сделает.

«Не делай этого, смертная!»

Кларо потянулась к короне. Да даже если бы ей сейчас Создатель прокричал с небес «не делай этого» она притворилась бы глухой.

Корона действительно была тяжелой. Кларо чувствовала ее тяжесть в руках, а потом на голове. Тяжесть и холод, но вместе с тем еще что-то… Величие. Величие женщин, которым выпало счастье носить эту корону. Его маленькая толика досталась и ей. Маленькая, украденная, не иначе, как по недосмотру всех богов, толика чужого древнего величия.

А потом дрогнула завеса этого мира, дрогнула и разорвалась. Взметнулась в воздух серая пыль, Кларо закашлялась, завертела головой.

— Что это… где?

— А ты не узнаешь?

Ее огненный дух стоял рядом, и «крыска» чувствовала не только жар, исходящий от его тела, но и огромную темную печаль.

— Это Тохам?

— Тохам сейчас. Сегодня. Как, нравится?

Кларо прижала ладонь к губам, чтобы подавить стон разочарования. Не было больше башен, деревьев, золотого водопада. Только серая пыль от горизонта до горизонта.

— Кто… кто это сделал?

Огненный дух промолчал, и в этом молчании было столько застарелой ненависти, что «крыска» задохнулась.

— Мы? — тоненьким, испуганным голосом спросила Кларо. — Люди?

Он, должно быть, сейчас ее убьет. Какая разница, что она про Тохам и не слышала раньше. Даже не знала о нем ничего. Не знала, что у элементалей было место, где они жили, даже не задумывалась о том, откуда они взялись. Есть– и все. Как мухи. Но если бы кто-то разрушил ее дом… такой дом… она тоже хотела бы убивать.

— Не бойся.

Большая горячая ладонь погладила ее по голове, как котенка или щенка, о которых так мечтала София.

— Не бойся. Я не убью тебя. Не сегодня.

— Почему я это вижу?

— Потому что ты надела корону.

— В прошлый раз все был другим!

— В прошлый раз ты видела воспоминания. Мои, наши… всех, кто ушел, и кто остался. А корона срывает все иллюзии. Зачем ты ее надела? Я предупреждал тебя, почему ты не послушалась, глупая смертная? Теперь и я вижу Тохам таким и это разбивает мне сердце.

Почему, зачем… как ему понять, этому существу? Как понять, что она почувствовала увидев такую красоту — больше, чем красоту. Власть, богатство. Как объяснить, что ей захотелось прикоснуться к этому? Хотя бы на мгновение.

— Жадность, — понимающе кивнул огненный дух. — Все вы, люди, жадные… Что ж, давай поговорим, но не здесь. Это слишком жестоко.

Одно мгновение — и Тохам растаял перед ее глазами, а Кларо оказалась в круглой комнате, под куполом из рубинового стекла — или это было не стекло? Где-то играла музыка. На прохладном мозаичном полу лежало бесчисленное множество вышитых подушек, на которые опустился огненный дух. От его кожи цвета сумаха пахло благовониями, а еще шел лёгкий жар, как будто Кларо сидела рядом с печкой.

— Еще одно мое воспоминание, — объяснил элементаль. — Только мое. Я ухожу сюда, чтобы не сойти с ума. Садись, маленькая смертная. Я расскажу тебе про эту корону. Если хочешь — пей, ешь, мои вспоминания так сильны, что ты можешь почувствовать вкус и запах угощения. Услышать музыку, которую я так любил…

Кларо потянулась к бокалу, стоящему на низком столике. Осторожно отпила глоток, зажмурилась от удовольствия. В напитке была и свежесть прохладной родниковой воды, и сладость фруктов, и запах роз, и еще что-то, чему она не знала названия. Вкуснее она ничего не пила. Вкуснее ничего и не было, просто быть не могло.

— Мой огненный брат, С’Ршаш, как никто из нас знал тайны камней и металлов, он делал не просто красивые безделушки, его украшения творили чудеса. А еще он любил любовь, одаривал ею даже смертных женщин. Тогда ворота Тохама были запечатаны. Мы могли видеть смертный мир и даже могли спускаться в него без вреда для себя, а смертные ничего не знали о Тохаме. Но мой брат захотел впечатлить свою смертную избранницу и сделал для нее эту корону.

— Она смогла видеть?

— Больше, чем видеть. Прикасаться. Чувствовать. Жить здесь.

Кларо ахнула — потрясенная, завидующая.

— Не завидуй, маленькая смертная. В итоге она сошла с ума. Я говорил тебе, смертные глаза не могут долго смотреть на Тохам. Мой беспечный брат забыл про корону, но прошло время, и корона обрела новую хозяйку.

— И что было дальше? — нетерпеливо спросила Кларо.

Огненный дух, обретший для нее плоть, рассмеялся и потрепал ее по щеке.

— Любопытная. Ты забавляешь меня, маленькая смертная.

Кларо покраснела, чувствуя себя и обиженной, и польщенной одновременно.

— Ты расскажешь, что было дальше?

— Не сегодня. Мне нужно многое обдумать. А тебе нужно возвращаться.

— Но я не хочу!

Выслушивать ее возражения праотец всего огня не стал. Кларо просто пришла в себя среди зала, с короной на голове. У нее билось сердце, кружилась голова, во рту пересохло, но на губах она все еще чувствовала вкус напитка, чувствовала запах благовоний.

— Взгляни на себя в зеркало, — подсказала ей кронпринцесса. — Вот, возьми…

София подала «крыске» ручное зеркало, из золота, разумеется, покрытого тончайшей паутиной эмалевого узора, еще один подарок дочери кайцара от ее будущего мужа. Кларо посмотрела на себя, закусила губы от волнения. Она была другой, совсем другой. Не «крыска», не сиротка из приюта. Другая… и ожоги на лице уже совсем сошли, а она и не заметила.

За дверью раздались шаги, чьи-то голоса. Кларо вздрогнула, приходя в себя. Снять корону было трудно, так трудно –ничего труднее этого ей делать не приходилось. Но зато теперь она знала, зачем все это. Зачем ей новое имя, зачем ей этот дворец. Все для того, чтобы она надела эту корону снова. Какой угодно ценой.

Глава 10. Дружеская услуга

1.

Солнце светило ярко, заставляя шпиль-накопитель гореть невозможным для глаз сиянием. Праздник расплескался вокруг храма Божьей Искры, вовлекая в свой водоворот и прихожан, и случайных прохожих. На площади под музыку маленького оркестра, танцевали послушницы. Руками в тяжелых браслетах плели в воздухе затейливые узоры, наклонялись, кружились, их оранжевые юбки поднимались, показывая щиколотки, густо разрисованные хной. Хной красили и ладони прихожан, пришедших к храму в этот важный для Искры день, да и вообще всех, кто хотел приобщится к празднику Явления.

— Весьма занимательно, — прокомментировал Антонин, оглядев пёструю толпу веселящихся.

Вышел из экипажа, небрежно помахивая тростью.

— И зачем мы здесь? — мрачно поинтересовался Игнац, болезненно щурясь от яркого света.

Ему все еще нездоровилось после вчерашнего. От кайцеровских наливок трещала голова, но куда хуже была снисходительность, с которой поглядывал на него Ломатов-Караев. Тот был свеж, бодр и собран. Сволочь недобитая.

— Нас пригласили, отказаться было бы невежливо.

— Вера в богов есть пережиток прошлого, от которого Новая Реция сознательно отказалась.

— Выучили методичку, Ковыль, хвалю. Вас не смущает, что писал ее я? К тому же, господа товарищи, тут мы имеем дело с интересным феноменом. Тут поклоняются не богу, а Искре, то есть явлению материальному и контролируемому.

— Бред, — упрямо мотнул головой Игнац. — Материальному нельзя поклоняться.

— Да неужто? Я сам видел, как вы нежнейшим образом что-то шептали своему револьверу, пока его чистили. А вот и встречающие… будьте полюбезнее, друзья мои, со служителями местного культа.

— Ну и кадр, — ошарашенно пробормотал Ковыль, глядя на подходящего к ним монаха в оранжевом одеянии. — Морда кирпича просит…

— Заткнись, — цыкнул на него Мещерь. — Не можешь что умного сказать — так помалкивай!

Главный встречающий широко раскинул руки, как будто желал от всей души обнять рецийцев.

— Возлюбленные чада мои! Я смиренный брат Яснослав, и как же я рад, что вы так быстро приняли мое предложение. У нас сегодня праздник Явления, окажите мне удовольствие, разделите нашу праведную радость!

— В этот день святому Фарадею явилась Искра, не так ли? — поинтересовался Антонин.

На вылинявшем, потерявшем все краски лице, отразилось неподдельное удовольствие.

— Вы радуете мое сердце. Да, в Его лаборатории Ему явилась Искра, это было шестьдесят два года назад. И вот, взгляните на это!

Смиренный брат с гордостью обвел рукой площадь перед храмом.

— Только в Домале у нас тысячи и тысячи последователей! Хотите ли увидеть, как у нас все устроено?

Антонин, разумеется, очень хотел, а Мещеря с Ковылём никто и не спрашивал.

Показав рецийцам молитвенный барабан, объяснив значение начертанных на нем молитв, брат Яснослав повел их по лестнице, ведущей вниз.

— Молитвенный барабан предназначен для верующих, — пояснил он. — Чтобы он могли прикоснуться к созданию Искры. Внести свою скромную лепту. Но количества созданной ими Искры не хватило бы для наших благих целей. Поэтому есть другой барабан, который вращают наши послушники. Вот, посмотрите сами, все самое важное происходит здесь…

Зал без окон, куда спустились рецийцы, был мрачен в своей простоте. Смиренные братья и сестры вращали огромный барабан. В отличие от молитвенного барабана наверху, этот не был украшен резьбой и был более тяжелым.

Антонин с удивлением заметил, что воздух в подвале был сухим, горячим — как перед пыльной бурей, которая обрушивается на землю сухой грозой, не принося ей ни дождя, ни облегчения.

— Значит, именно тут появляется Искра?

— Рождается, чадо мое, рождается, и, как положено любому рождению, проходит оно в муках. Тем ценнее жертва, которую мы здесь приносим… Светозара, дочь моя, подойди к нам, — позвал брат Яснослав, и от барабана отошла молоденькая девушка. Антонин ободряюще улыбнулся ей по своей неискоренимой привычке быть ласковым с юными девицами, но улыбка застыла, примёрзла к губам, когда он разглядел послушницу поближе. В темных волосах блестела седая прядь, ладони, пальцы и кисти смуглых рук были покрыты белыми пятнами, в уголках губ залегли морщины — да эта несчастная, еще не повзрослев, не познав расцвета, превращалась в старуху!

— Это наша новая сестра. Святой Фарадей в милости своей послал нам настоящее сокровище, мы нашли ее в приюте «Дикие цветы». Искра её, может, и не очень сильна, но Светозара наделена необычайным благочестием, она крутит молитвенный барабан от восхода до заката солнца.

— Я плохо представляю себе… — начал Антонин, но смиренный брат поднял руку, призывая выслушать его.

— Вы видели площадь перед храмом?

— Да.

— Ночью ее освещает дюжина фонарей. Сил одной только этой послушницы, подкрепленных ее чистой и пламенной верой, хватит, чтобы фонари горели всю ночь. В храме без трех человек двести братьев и около шести десятков сестер. Я позвал вас, чада, чтобы предложить Новой Реции Святую Искру! Я мечтаю, чтобы в один, воистину чудесный день, весь мир осветила Святая Искра. Верю, что так и будет. Ее высочество кронпринцесса София скоро отправится к жениху, ее будут сопровождать несколько наших братьев, и в Сумари скоро появился первый храм Искры. Войдите в наш круг, возлюбленные мои чада, и мы подарим Новой Реции невиданное ранее сокровище!

— А вы не много на себя взяли, господин граф? — угрюмо осведомился Ковыль, зло ероша короткие светлые волосы.

Говорили, конспирации ради, на рецийском, щедро перемежая его ибирскими словечками. Возница наверняка работал на Тайную полицию — ну, либо фон Говальц зря ест свой хлеб, и доложит о разговоре. Вот только много ли поймет?

— Ты не хуже меня знаешь, Ивон, что у нас положение, считай, безвыходное. Духи наперечет. Береция опасный сосед, у них много сильных духов Воздуха. И Механисты, не будем забывать о Механистах. Видели големов на границе? Наше счастье, что из Бахара в Метрополию нельзя перевезти духов огня, иначе император завтра же напал бы на нас.

— А почему, кстати, нельзя?

— Линии Лурье, мой дорогой. Для всех видов духов она своя. Духа огня нельзя вывезти из Бахара. Как только теряется из вида берег, элементаль остывает и развоплощается. Дух Света гаснет, если перенести его через линию, образованную Мысом Праведных, архипелагом принцессы Евгении и Землей Вике. Я покажу вам на карте, если захотите. Про границы духа Воздуха мало что известно. Теоретически они есть, а практически никто их не искал. Дух Вода испаряется при попытке пересечь с ним любую из трех пустынь. Дух Земли развоплощается при попытке переправить его воздухом, а при попытке водной транспортировки становится таким тяжелым, что топит суда. Так что, как видите, мы все более-менее в равных условиях.

Мещерь поморщился — мысли его явно были заняты не линиями Лурье.

— Девчушку жалко, — признался он.

— Какую?

— Ту, с седой прядью. Светозару. Не по-человечески все это, что с ней делают. С души воротит.

— Понимаю тебя. Но смиренный брат Яснослав готов взять с собой сотню таких же смиренных братьев и давать нам Искру. Если для этого надо будет крутить этот проклятый барабан, мы все пойдем крутить барабан

— Все равно, жалко ее. Они там странные. Волосы седые, кожа белая, как будто барабан из них всю жизнь вытягивает.

Антонин пожал плечами, не желая спорить, но даже если и так — Новой Реции нужна Искра. Любой ценой.

— Все равно не понимаю, зачем этому смиренному брату нужно ехать куда-то. Им и тут, вроде как, хорошо живется. Только из-за денег, что ли?

— Только?! Ковыль, да вы идеалист, не замечал за вами такого порока. Не все можно купить за веру, друзья мои, многое, но не все. Для остального нужны деньги. И кстати, Мещерь, вы у нас специалист по силовым решениям. Есть у вас кто-то, кто возьмется за опасную работу? Нужно будет доставить подарок.

— Найду. Есть у меня ход к одной местной бабе. Злая, бесстрашная, чистый зверь. В Блохоловке искать ее надо.

— Хорошо. Займись.

Они доехали до конца улицы, песни и музыка доносились до экипажа уже отголосками, когда вдруг раздался сухой треск, а следом испуганные крики. Музыка оборвалась.

— Молния. — удивился Ковыль. — При ясном-то небе. Бывает же.

Антонин сошел у цветочного магазина, лучшего, как он успел узнать, в Домале. Хорошим тоном считалось заказывать цветы именно там. Любовницам — чтобы задобрить их за вечер, проведенный подле жены, женам — если те узнавали о любовницах. Он уже заходил в магазин утром, за букетом для Лалы. Но понял, что ему нужны еще два.

— Туберозы, ирисы, клематисы. Лилии, нарциссы, гиацинты.

— Прекрасный выбор, — одобрил представительный цветочник. — У господина отменный вкус.

— Первый отправьте в приют «Дикие цветы», госпоже баронессе фон Кёрнинг. Второй я возьму с собой.

— О, госпожа баронесса, бедная госпожа баронесса. Какое мужество!

— О чем вы, милейший?

— В приюте красная лихорадка. Но госпожа баронесса отказалась покидать приют, сказала, что сама будет ухаживать за своими девочками. Это было в сегодняшней утренней газете… Желаете подписать букет?

— Нет, не нужно.

Не нужно, Ольга и так поймет, от кого этот букет. Туберозы, ирисы, клематисы. Он отправлял ей такие букеты с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать. Худенькая, застенчивая, большеглазая Ольга не вызывала в нем никаких пылких чувств, только снисходительную нежность. Но юная девушка должна, скажем так, пройти через определенные этапы, чтобы благополучно повзрослеть, и Антонин считал, что это его обязанность — дать ей все, на что она имела право, как его нареченная. Ухаживания. Танцы. Маленькие подарки. Невинные поцелуи. Если всё сделать правильно, то вы получите в жены нежное, любящее и бесконечно преданное существо — к этому он и стремился. Так все и должно было случиться, но в его планы вмешалась революция. Но он не был удивлен, услышав о том, что баронесса отказалась покинуть приют. Нет, совсем не удивлен. Ольга всегда была готова на жертвы ради любви. Сначала ради любви к нему. Теперь ради любви к девочкам из приюта. Очень трогательно. Очень возвышенно.

Со вторым букетом Антонин отправился во дворец. Предал цветы дежурному адъютанту для кайцарин Александры. Дожидаться ответа не стал — он и так знал, каким будет ответ. Но, в соответствии с этикетом, задержался в приемной на двадцать минут, с тщательностью скупца следя за движением золоченых стрелок по циферблату больших напольных часов. Думал о дочери, Аннелизе. О том, что она, возможно, уже больна — красная лихорадка забирает детей, те сгорают быстро, три, редко пять дней, и можно рыть могилу. Думать об этом был мучительно и Антонин предпочел думать о другом — об их делах в Домале, о том, что эти дела идут неплохо, весьма неплохо… Неподалёку от него стоял мужчина, в зеленом чиновничьем мундире и цвет сукна добавил ему сходства с богомолом. Это-то сходство и помогло Антонину узнать чиновника — описания, составленные для послов Новой Реции, отличались не только точностью, но и красочностью.

— Господин Берг-Берген? — любезнейшим образом обратился он к богомолу. — Прошу прощения, мы не представлены друг другу как должно…

— Я знаю, кто вы, — ответил богомол, скривив тонкие, почти несуществующие губы. — Господин Ломатов-Караев.

— Найдется ли у вас для меня несколько минут?

— Извольте.

Богомол кивнул своему собеседнику, тот понятливо удалился, и Антонин остался с Берг-Бергеном один на один в оконной нише, идеально подходящей для приватных бесед.

Сквозь золоченую решетку лился солнечный свет, бахарские узоры искусно оплетали Льва Береции, и, кажется, даже немного душили геральдическое животное. Антонин усмехнулся, провел пальцем по распахнутой в грозном рыке пасти. По недомыслию художника (а, возможно, и по злому умыслу) лев был изображен беззубым.

В той секретной папке, которую Антонин привез с собой, лежал отдельный лист с рекомендациями. С кем завести знакомства, с кем подружиться, что предложить… Берг-Берген, как сообщали надежные источники, очень любил деньги. Нуждался в них, ибо жил не по средствам, тратился на любовниц и всяческие прихоти. Обычная история, и Антонину было что предложить богомолу, Новой Реции было что предложить — та была сказочно богата. Но, как все нувориши, не сразу поняла, на что нужно тратить свои богатства.

— Я много слышал о вас, — пошел в атаку Антонин. — О вашем уме. Вы сделали блестящую карьеру…

— К делу, сударь.

К делу так к делу.

— Новая Реция очень заинтересована в том, чтобы в Бахаре ее интересы представлял такой одаренный человек как вы. Разумеется, все хлопоты будут оплачены.

— Нет.

Такого резкого и категоричного отказа Антонин, признаться, не ожидал.

— Прошу прощения, я, должно быть, неверно выразился.

— Вы выразились достаточно ясно, — высокомерно скривился богомол. — Мой ответ — нет. Ваше предложение мне неинтересно.

— Возможно, оно заинтересует вас, когда я озвучу сумму?

— Не заинтересует.

Солнце поиграло на пуговицах мундира, на вышитых золотом дубовых листьях, блеснуло в стекле монокле. Любопытные у богомола были глаза — отметил Антонин, привыкший замечать в облике собеседника малейшие детали. В черной глубине рдели, как угли костра, алые искры. Но потом богомол моргнул, и, к своему изумлению, Антонин вдруг обнаружил, что глаза у Берг-Бергена самые обыкновенные. Да еще неприятного, мутно-зеленого цвета.

— Позвольте откланяться, — небрежно кивнул Берг-Берген, оставив Ломатова-Караева в некотором недоумении.

Похоже, на сей раз разведка ошиблась, и весьма серьезно ошиблась. Деньги Берг-Бергена не интересовали, а что именно интересовало — выяснять времени не было, оставалось только вычеркнуть чиновника из списка лиц, контакт с которыми был для Ломатова-Караева весьма желательным.

— Господина Ломатова-Караева ожидает Ее высочество кайцарин Александра, — громогласно возвестил лакей.

В приемной повисла многозначительная тишина. Антонин глубоко вздохнул, усмиряя неуместное сердцебиение. Каприз, должно быть. Просто каприз. У женщин такое случается. Или любопытство — такое тоже случается. А потом он шагнул в распахнутые двери личных покоев кайцарин, и почувствовал, как земля качается под ногами. Пятнадцати лет как будто и не было.

Висел на стене портрет царя — правда, не Юрия, прежнего, а нынешнего, Михаила, но братья были так похожи, что трудно было заметить разницу, тем более, умело сглаженную художником. На подставке лежала открытая книга Восхождения, старая, с пожелтевшими от времени страницами, в богатом золотом окладе. На изящном столике стояли чайные чашки. По круглым фарфоровым бокам скакали кони, влекущие за собой сани. В санях, укрытые меховой полостью, жеманно прижималась друг к другу парочка. Золотилась стопка блинов. В вазочке переливалось рубиновой сладостью варенье. Антонину даже захотелось выглянуть в окно, чтобы проверить, не скребутся ли в окно лапы столетних елей, высаженных вокруг царского дворца.

Александра Михайловна была прекрасна и печальна. Некоторым женщинам, надо отметить, печаль идет больше бриллиантов, а бледность больше чем румянец.

— Ваше сиятельство…

Антонин почтительно поклонился.

— Ваше высочество, вы оказали мне честь, на которую я и не надеялся!

— Я получила ваш букет. Вероятно, вы что-то хотите мне сказать?

Антонин поклонился еще раз– без всякого притворства. На долю этой женщины выпало много бед, но свои печали она несла достойно.

— Только то, что я ваш верный слуга, Ваше высочество.

— И слуга Новой Реции. Садитесь, граф. Будьте моим гостем.

Граф сел.

— В Новой Реции нет слуг, — мягко заметил он.

Серебряный заварник полыхал жаром. Александра приподняла крышку, тут же запахло кипреем и смородиновым листом.

— Допустим. Но зачем вы здесь, в Бахаре?

Чай тонкой струйкой полился в чашку.

Копыта и гривы у лошадей были золотыми. Упряжь и сани серебряными.

— Я оставил здесь всех, кто был мне дорог. Ольгу, Ирину. И вас.

— Меня?

Брови кайцарин трогательно округлились.

— Я всегда чувствовал, что мой долг — оберегать вас. Помните, как мы катались на коньках?

Кайцарин грустно улыбнулась.

— На берегу канала играл оркестр и продавали горячие пышки…

— Из снега и льда строили лабиринт. Ваш брат там плутал, а вот вы запоминали дрогу с первого раза и дразнили его.

— Это было так давно…

— Но это незабываемо. Все эти пятнадцать лет я постоянно думал о вас, а еще об Ольге и Ирине, разумеется. Вы, все трое, дороги мне. Вы были такими юными, такими храбрыми. Я должен был убедиться… должен был увидеть, что вы счастливы. Или, хотя бы, не несчастны.

Александра опустила глаза, как будто пытаясь спрятать за густыми ресницами свои мысли. Пар, идущий от чашки окутал бледное лицо, на щеках расцвели розы.

— Жизнь не останавливается, чтобы дать нам поплакать, Антонин.

Антонин — это хорошо. Антонин — это знак, что и у кайцарин сердце не изо льда. Впрочем, он в этом не сомневался. Девочка, чья ладонь так доверчиво лежала в его руке, девочка, которая смеялась, когда он кружил ее на льду, не могла его искренне ненавидеть.

Какой же дурак император Альберт I, да и сынок его, нынешний Альберт II не лучше. Папенька разорвал помолвку сына с княжной, как только стало известно о революции, а сын ни слова не сказал против. А ведь сейчас его женой могла быть Александра, а не толстуха Виктория, дама добрая, но совершенно незначительная.

— Я разочаровал вас, — покаялся он, склонив голову.

Блины пахли одуряюще. Рядом с вареньем в глубоких тарелочках, громоздились белыми сугробами сметана, взбитые сливки. А варенье было рябиновым…

Проплыла перед глазами стылая, бесприютная Храбра и Лизонька Бояркина, поющая про «Алую ягоду, ягоду горькую». Как быстро пролетело время!

— Это так, не буду отрицать, — не стала кривить душой Александра. — Мне жаль, что мы теперь враги.

— Только не мы, — горячо заверил её Антонин. — Только не мы. Ваше высочество, я не могу вернуть вашему отцу Рецию, она потеряна для вас навсегда. Но кое-что я могу. В обмен на отречение царя Михаила ему и всей вашей семье будет предоставлено в высшей степени достойное содержание. Вы даже сможете вернуться в Рецию, если захотите. Все необходимые гарантии безопасности будут вам даны!

— Вернуться в Рецию…

— Разве это не лучше, чем доживать свои дни на чужбине?

— Многое лучше, чем доживать свои дни на чужбине, но многое и хуже.

— Это так. Но все же, подумайте! Все, что нужно сделать вашему отцу — подтвердить на бумаге уже существующее положение вещей. Он не царь Реции, он зовется царем, но ничего, кроме титула и короны у него нет. Это известно всему миру.

Александра молчала, застыв в негодовании. Исходил горячим паром чай, истекало сладостью варенье, истончались те нити, сотканные из воспоминаний о прошлом, которые Антонин так старательно протягивал между ними, и Ломатов-Караев даже заволновался — но был ли он слишком резок с Александрой.

Но нет, нет, та вздохнула, превращаясь из статуи в живую женщину — ну словно заколдованная царевна, с умилением подумал Антонин.

— Возможно, я могла бы написать отцу и изложить ваши предложения…

— Напишите ему, что Реция готова сохранить за ним титул вежливости — он останется Великим князем.

— Вы хлопочите за нас, хлопочите за Новую Рецию. Но чего вы хотите для себя?

Антонин скромно улыбнулся.

— Мне будет достаточно того, что вы вернете мне свое расположение и снова будете считать меня своим другом.

— И все же? Могу ли я сделать что-то для своего друга?

Искушение было велико, слишком велико — просто настоящий дар судьбы, и Антонин решился, поставил все на одну карту. Он всегда верил в свою удачу.

— Есть. Но…

— Прошу вас, говорите.

Возможно, это не очень-то честно по отношению к Ольге, но и она его обманула, сказав, что их дитя мертво.

— Моя дочь, Ваше высочество.

— Ваша дочь? Но…, но разве у вас есть дочь?

— У нас с Ольгой. Пожалуйста, позвольте мне ее увидеть, хоть раз. Ее зовут Аннелиза, она сейчас в приюте. Она была на балу с двумя другими воспитанницами.

— Аннелиза. Да, я помню эту девочку… Значит, у Ольги дочь. Я не знала.

Антонин расчётливо промолчал, не пытаясь оправдать Ольгу в глазах ее царственной покровительницы. Да, женщины не любят, когда в жизни их подруг обнаруживаются темные пятна, скрытые прежде от их зорких глаз. Очень не любят. Так что, пожалуй, Ольга ненадолго лишится расположения кайцарин. Но вряд ли между ними возможна серьезная размолвка.

— В приюте сейчас красная лихорадка, но если девочка здорова, мы можем ее забрать. Предоставьте это мне. Я дам вам знать, когда вы сможете увидеться с дочерью.

— Благодарю вас, Ваше высочество.

— Александра. Как прежде.

Кайцарин протянула руку, которую Антонин с огромным удовольствием поцеловал.

— Вы встретитесь, я обещаю.

Антонин ушел, унося с собой сожаление о блинах, стынущих на расписном блюде, и, совсем немного, о прежних временах.

2.

Имперский экспресс отбывал с первой платформы равно в десять утра. Кайцар по праву гордился точностью, с которой паровоз курсировал между четырьмя оплотами Метрополии — Домалом, Рухани, Пейнджаром, и, главным морским портом Бахара, Салахаром. Макс фон Волошофф, занял купе первого класса, следом за ним вошла женщина, закутанная в бахарские шелковые покрывала. Многочисленные чемоданы и коробки носильщики внесли следом. В купе сунулся путейцер, заискивающе улыбаясь оторвал корешки у небрежно протянутых билетов.

— Добро пожаловать, сахиб. Простите, но женщине тут никак нельзя быть. Только третьим классом. Таковы правила, прошу понять.

Заманчиво сверкнул в воздухе таллен, сверкнул, и был ловко пойман.

— Она со мной. Моя служанка. Желаю ее общества.

— Понял, сахиб. Угодно вам чего-нибудь? Чай, кофе, сладости?

— Холодного вина и закусок, — надменно заявил сахиб и бросил служащему еще одну монету.

— Все будет, — заверил его путейцер, до глубины души впечатленный такой щедростью, что ни говори, настоящих господ видно сразу.

Попятился, беспрестанно кланяясь, почтительно прикрыл дверь купе, оставив пассажира наедине с его служанкой. Служанка и служанка. Почему бы знатному и щедрому господину не везти с собой служанку, билет-то на нее есть. Правда, если другие пассажиры первого класса о ней узнают, могут начаться претензии. Вот в соседнее купе как раз входила матрона, измученная жарой и тремя отпрысками. А в другое — два чиновника. Но, даст бог все обойдется, служанка же не сама по себе, служанка же при господине…

Аша Джай откинула с лица покрывало, щеки раскраснелись от гнева.

— Мерзкие насекомые! Навозные черви!

— Садись, — кивнул ей Максимилиан фон Волошофф, устраиваясь с удобством на диване. — Скоро принесут холодное вино, тебе понравится. В нашем положении есть свои маленькие приятности.

Паровоз медленно набирал скорость. Ажурные опоры вокзала мелькали за окном, проплывали лица провожающих. А потом солнце ворвалось в купе, заиграло на начищенных до блеска бронзовых ручках, на медных гвоздях, утопавших в зеленой коже диванов. Крыша и стены вагона были обиты пробковым деревом, чтобы в них было прохладнее в жару. Пассажирам первого класса подвали чай со льдом, вино и охлажденные фрукты — все для того, чтобы путешествие прошло приятно. Во втором классе ехали состоятельные горожане и чиновники средней руки — сахибы и их фру-сахибы, везущие в корзинках разнообразную снедь, старавшиеся устроиться на своих местах со всевозможным удобством, но все равно всем недовольные. Вагон третьего класса был просто рядом скамеек под жестяной крышей, которую солнце безжалостно нагревало. Неудивительно, что состоятельные бахарцы нее предпочитали иные способы передвижения — по реке, или на слонах, через джунгли. Максимилиан находил слонов восхитительными, но вот беда, животные его не любили, чувствовали элементаля за личиной человека. Собаки боялись, кошки обходили дальней дорогой, крысы тут же умирали от ужаса, а слоны — слоны могли и напасть, затопать. Так что поездом куда спокойнее — и удобнее. Стоило им отъехать от Домала, как в купе появился слуга с бутылкой игристого вина, утопленного в серебряном ведерке с льдом. На стеклянных бокалах золотилась эмблема Бахарской железной дороги — ну и что, что она вовсе не объединяла страну, как высокопарно заявлял кайцар, а, скорее, рассекала стрелой. Зато, когда душное лето в Домале становилось невыносимым, кайцар мог со всем комфортом переехать в свою летнюю резиденцию, это ли не цивилизации?

— Желаете еще чего-нибудь, сахиб?

Фон Волошофф небрежным взмахом руки отпустил слугу, выпил с удовольствием под осуждающим взглядом танцовщицы.

— Ты слишком долго пробыл в этом теле, мой огненный брат. Завел вредные привычки.

— У меня и раньше их было предостаточно, — беспечно пожал он плечами.

— Будь их поменьше, Тохам бы не пал! Та человеческая девка…

— Сахие-шах…

— Даже имени её не произноси!

Максимилиан поставил бокал на стол — аккуратно, чтобы не расплескать. А хотелось запустить им в стену купе, огненная суть давала о себе знать.

— Ты думаешь, я не сожалею? Думаешь, мне все равно? С тех пор, как я оказался на свободе, я живу лишь одной надеждой, у меня лишь одна цель, исправить все!

Аша виновато коснулась его руки.

— Прости, я не хотела быть жестокой.

Максимилиан фон Волошофф, уже овладев собой, с улыбкой поцеловал ладонь танцовщицы.

— Ты всегда была жестокой, моя светлая сестра. Тебе не следует меняться.

— А она? Какой была она? — в голосе танцовщицы звучала застарелая ревность.

— Человеческой женщиной. Разве этим не все сказано?

Аша, удовлетворенная этим ответом, согласно кивнула — действительно, этим все сказано.

Сахие-шах… Корона, которую он сделал для своей смертной возлюбленной, затерялась во времени и пространстве. Он уже и забыл об украшении и о его хозяйке тоже забыл. А потом, как военный трофей, крона попала к мужу Сахие-шах. Какое-то время она пролежала в сокровищнице, но однажды он подарил ее Сахие, а женщина разумеется, тут же ее надела. И увидела его. А он ее.

Конечно, ее красота была красотой мотылька, летящего на огонь скорой смерти. Но при всем этом она была полна жизни, смеха, страсти. Ее настроение было таким непостижимо-переменчивым — то она грустила, а через минуту смеялась, то требовала подарков, а потом умоляла сделать так, чтобы ей никогда больше не пришлось возвращается к мужу. Военные успехи шаха больше ее не впечатляли, дары не радовали. Самые великолепные драгоценности меркли перед теми, которые С’Ршаш в своем ослеплении надел на ее руки и шею. А он был ослеплен. Ослеплен ее змеиной чувственностью, податливостью, теми умениями, что помогли ей стать главной женщиной шаха. Его сестры и супруги превыше всего ценили свободу — Сахие-шах уверяла, что он вся ее жизнь. Но ей было мало в одиночку наслаждаться дарами своего огненного любовника — ей хотелось насладиться завистью других женщин, и, прежде всего, Бейхруз… А она ведь Сахие-шах не придала никакого значения появлению соперницы в гареме, была так беспечна! Это она-то, зорко, как соколица, выглядывающая красивых женщин, которые могли отвлечь шаха от ее ложа. Была Хури, горская княжна, недавно родившая шаху девочку, Зейнаб-бегум. Была Мавасейлу, посланная своим диким племенем к шаху, родившая сына, и уехавшая с ним в пустоши Теке. Другие приходили и уходили, увядали, как лепестки на ветру, но царствование Сахие казалось вечным. Бейхруз впервые появилась во дворце на празднике весенних цветов, в числе новых служанок для матери хана. Достопочтенная Таджалы любила это — брать под свое крыло новых служанок, потом, через несколько лет, обучив их всем премудростям, выдавать замуж… Что ж, пожимала плечами Сахие, у госпожи свои причуды, и только презрительно скользнула взглядом по девушкам, стоящим у шатра. В Бейхруз она тогда даже не приметила соперницы. Худенькая, большеглазая, испуганная. Светлые волосы, светлые глаза — северянка, почти чужеземка. Таджалы-бегум ласково поговорила с девчонкой, та расцвела робкой улыбкой. Такие нежные лилии не выживают под жарким солнцем милости шаха Тахмаспа, подумала тогда Сахие, лакомясь лукумом, наслаждаясь запахом цветов. О девушке она забыла. Когда видела её в гареме, та, не поднимая головы шла по своим делам, почтительно кланялась… А потом — первая ночь с шахом, вторая, третья! В другое время Сахие уже плела бы интриги, а то и прибегла к надежному средству — яду. Но ум и сердце рыжеволосой красавицы было занято другим. Что ей земное ханство, она уже желала большего! А С’Ршаш снисходительно посмеивался над ее желаниями…

— Отдохни, — посоветовал Макс фон Волошофф танцовщице. — Эти тела слабы. Сожжешь раньше времени — будет трудно достать другое подходящее.

— Они все неподходящие, — капризно скривила губы Аша.

Но праотец всего огня видел, с какой страстью светлая сестра украшал себя, как придирчиво выбирала наряды и драгоценности, наслаждалась всеми возможностями этого тела. О нет, она не захочет расстаться с ним так скоро!

Дверь купе отъехала в сторону, внутрь, играя, ввалились двое мальчишек, полетели кубарем прямо под ноги мужчине его спутнице. Тут же появилась дородная мать семейства, с красным от жары, утомленным лицом.

— О, я прошу прощения! Мальчики, немедленно прекратите…

И замерла, превратившись в сплошное негодование.

— Немыслимо, совершенно немыслимо! Я буду жаловаться! Мой муж… мой муж этого так не оставит!

Истошно орущие отпрыски были взяты за шиворот твердой материнской рукой и выдворены вон, дабы их невинные детские глаза не были оскорблены зрелищем бахарской девки в купе первого класса. Не все почтенные люди могут позволить себе купе первого класса и вынуждены довольствоваться вторым, а эта дрянь расселась, как у себя дома.

— Милейший, — зычно потребовала она к себе путейцера. — Милейший, извольте объясниться… Что она тут делает? Почему я должна ехать в одном вагоне с этой… особой?

Какое-то время они переговаривались, матрона гневно верещала, путейцер ей почтительно отвечал, но победили деньги — впрочем, как всегда, и мать семейство оскорблённо удалилась в свое купе.

— Сойдем в Пейнджабе. Оттуда есть дорога до рудников…

Дверь снова отъехала.

— Мы слышали, тут приятные соседи, — нетрезво пропел посетитель, выставив перед собой бутылку вина. — И решили составить вам компанию.

— Да, — поддакнул другой. — Решили.

— Нам не нужна компания, господа, — холодно осадил их Максимилиан. — Я желаю наслаждаться обществом моей спутницы без лишних свидетелей.

— Жадность — грех, — провозгласил первый, бесцеремонно заходя в купе и усаживаясь рядом с Ашей Джай. — Красотка, как твое имя?

— Я бы тоже насладился таким обществом, — поддакнул второй, занимая место рядом с Максимилианом.

Вином от него несло совершенно безбожно, и Макс демонстративно обмахнулся носовым платком, отгоняя амбре. Где бы эти господа ни проводил ночь, она прошла бурно. Лица над стоячими воротничками чиновничьих сюртуков были небриты и помяты.

— Господа, вам лучше уйти.

— Ну вот, — искренне огорчился первый, отхлебывая вино (весьма дорогое, надо сказать) прямо из бутылки, и не сводя глаз с Аши Джай, которая тут же прикрыла голову и лицо покрывалом и отвернулась. — А мы думали, доедем до Пейнджара вместе, скоротаем время…

— Вы тоже направляетесь в Пейнджар? — осведомился, чуть любезнее, фон Волошофф.

— Увы, — вздохнул второй и печально икнул. — Полгода сущей каторги. Причем, буквально. Штейгер Алекс Лойс и штейгер Эбе Мозер, к вашим услугам.

— Старший штейгер, — похвастался Эбе Мозер, явно надеясь произвести впечатление на девушку. — Старший… мы отмечали! Семь лет беспорченной службы.

— Беспорочной, — уточнил чуть более трезвый друг.

— Я так и сказал… семь лет!

— В Рухани к нам присоединят вагон с каторжниками. Мы должны сопроводить их…

— К месту последнего упокоения, — расхохотался Мозер и огорченно потряс бутылкой. — Закончилось. Опять.

— Я бы предложил вам присоединиться, но у нас только два бокала, увы.

Господа штейгеры, переглянувшись, решили, что это, как раз, дело поправимое. Один отправился на поиски бокалов, второй на поиски вина, и кто-то из них столкнулся в вагоне с почтенной матроной из соседнего купе и осыпал ее пьяными извинениями.

— Свиньи, — скривилась танцовщица. — Дети песчаных бесов.

— Удачная встреча, — возразил фон Волошофф. — Они могут быть нам полезны.

— Хочешь сделать из них «послушников»?

Максимилиан задумался, барабаня пальцами по столу. За окнами вагона проплывали очертания величественного храма, такого старого, что праотец всего огня мог вспомнить день его основания. Мир тогда был чище.

— Не нужно. Побережем силы. От этих мы и так узнаем, что захотим, а дальше будет видно.

— Ты стал таким осторожным, мой огненный брат. Во мне достаточно силы! А рядом с Тохамом я стану еще сильнее!

— Так и будет, моя светлая сестра, — заверил ее Максимилиан. — Но пока доверься мне.

К его удивлению, танцовщица, подумав, спорить не стала. Любопытно, века заточения наградили яростную сестру мудростью, или это человеческое тело, которое она заняла, надев на себя как чужое платье? Привычки, мысли, мечты прежнего владельца — все это как ядовитые болотные испарения проникало в них, оставляя свой след. Но все закончится, как только они освободятся от этих тел. Они очистятся — как камень, освобожденный из породы, как металл, избавленный от примесей.

— Я не представился, простите, — наилюбезнейшим образом приветствовал он вернувшихся штейгеров — имперских горных чиновников. — Максимилиан фон Волошофф, волею судьбы, вернее, кайцара, назначен инспектором на рудники Пейнджара.

Лица у господ вытянулись, кажется, они даже немного протрезвели в присутствии инспектора, в чьей власти было испортить им жизнь и послужной список.

— О, прошу вас, господа, без церемоний… Это моя спутница, Аша. Она девица скромная и застенчивая, прошу, не смущайте ее.

Танцовщица, открыв лицо, бросила на господ штейгеров взгляд, который скромным и застенчивым назвать было нельзя, и те немедленно пришли в восторг.

— Так что вы говорите про каторжников? — спросил фон Волошофф, разливая вино по бокалам. — Мы поедем вместе? Это не опасно?

— Совершенно не опасно, — заверил его Мозер, от которого теперь несло не только выпивкой, но и одеколоном, запахом которого он явно намеревался сразить красавицу-бахарку. — Их везут в особом запечатанном вагоне, под охраной.

— Нам сразу стало спокойнее, — заверил попутчиков фон Волошофф. — Не так ли, сокровище?

Сокровище согласно кивнуло.

— А что вы там говорили о месте последнего упокоения, Мозер?

— О, право же…

— Условия на рудниках тяжелые, — пришел ему на помощь Лойс. — Рабочие часто гибнут под обвалами. Мы тоже рискуем, да, Мозер? В шахте мы бываем чаще, чем в…

Спохватившись, что тут, все-таки, дама, хотя и статус ее весьма сомнителен, Лойс мучительно покраснел и торопливо запил несказанное глотком вина.

— Прошу вас, расскажите, — попросил Макс. — Нам очень любопытно. К тому же, мне хотелось бы быть готовым. Знать, чего ожидать.

Польщенные, Лойс и Мозес перебивая друг друга, принялись расписывать новому знакомцу все ужасы рудников. Частые обвалы, ядовитый газ, который скапливается в кавернах. Блуждающие огни, голоса…

— Голоса?

— Проклятое место, — выдохнул Мозес, пьяно комкая в кулаке край шелкового покрывала танцовщицы. — Проклятое. Каждый раз как возвращаюсь туда… всю душу мне вынимают эти рудники.

— Зато платят хорошо, — подал голос Лойс, все меньше налегающий на вино и все больше на закуски. — И выслуга лет… Получу пенсию и уеду в Метрополию. Эбе… Эй, Эбе, не спи. Нам еще каторжников встречать. Эбе?

Какое там не спи! Мозес, с блаженной улыбкой упал головой на колени танцовщицы и уже храпел.

Извинившись за друга, Лойс не без труда оттащил его в соседнее купе — пусть храпит там, а когда поезд остановился в Рухани, вышел из вагона. Встречать каторжников.

Макс, не скрывая волнения, встретился взглядом с Ашей. У него были для неё новости, которые стоили всего, стоили любых испытаний!

— Великая Супруга, наконец, вспомнила о нас. Наш огненный брат нашел корону!

Голос Аши Джай дрожал от ликования, когда она ответила:

— Воистину вспомнила! Наша светлая сестра обрела тело!

— Ты чувствуешь это, сестра моя? Чувствуешь это?

— Да, о да, — Аша счастливо рассмеялась. — Наше время! Приходит наше время. Да обретешь ты поскорее шестого супруга, Великая!

3.

Айзек Вульф доставил в номер Ломатова-Караева послание, и приготовился ждать. Записку он прочитал, фотографию рассмотрел, припомнил разговор графини и дорогого начальства и теперь не мог избавиться от подозрения, все нутро ему выгрызающее. Кто отец Аннелизы он теперь знал, а вот кто мать? Не графиня ли Ирина? Ну а что, девчонка росла в Роузмарке, графиня редко оттуда отлучалась. Между ней и графом супружеской приязни так и не случилось — не от этого ли? Он читал дело Антонина. Тот сначала тут, в Бахаре покрутился, а потом исчез, и надолго. Не от беременной ли любовницы сбежал? Если приглядеться, то девчонка чем-то на Ирину похожа будет, но больше, конечно, на отца. Скользкий тип! Айзек слонялся возле гостиницы, чтобы не упустить голубчика. Купил газету. Переместился в кафе, сел за столиком у кадки с пальмой так, чтобы видеть всех входящих и выходящих. Заказал кофе. Пожалел, что нельзя плеснуть туда чего покрепче, потому что мысли путались. Стоило представить себе Ирину и этого графа, мать его так — перед глазами вставала красная пелена. Муж — ладно, не спит же она с ним, иначе бы дорогое начальство не ело жену глазами как голодный пёс вырезку на прилавке мясника. Мужа она вытерпит. Но как жить с мыслью, что Ирина и Ломатов-Караев были вместе? Может, и сейчас вместе?

Ломатов-Караев вернулся в гостиницу, помахивая тростью, и выглядел до того довольным, что Вульф зубы чуть до корней не стер от злости, хотя, где бы этот хлыщ сегодня ни был, точно не возле Ирины крутился. Филёр, следивший за рецийцем, подскочил к Айзеку доложиться: оказалось, что прикупив роскошный букет его сиятельство отправился в одно местечко, там едальня и комнату можно снять. Поторчал там, значит, какое-то время, и вышел без букета. Но пока он там торчал, филёр поболтал кое с кем, и что выяснил — комнату там снимала та самая Лала Кавали, которая внезапно пропала со всех горизонтов.

— И долго они там? — поинтересовался внезапно повеселевший Вульф.

Филёр намек понял, сдвинул на затылок потрепанный котелок, оскалил зубы в ухмылке.

— Достаточно… если по-быстрому.

Было что у Ломатова-Караева с Лалочкой или не было, быстро, или не очень, Айзека не слишком волновало. Достаточно и того, что это займет свою строчку в отчете для дорогого начальства. А фон Говальц, если захочет, узнает все подробности. И подробности подробностей. Господа рецийцы появились на крыльце отеля, загрузились в экипаж и изволили укатиться. Вульф проводил их насмешливым взглядом — извозчик, разумеется, был у Тайной полиции на жаловании. Куда отправились его клиенты, с кем будут встречаться и о чем говорить, Вульф узнает. Филер почтительно откланялся — Вульф был, в своем роде, известностью. Подчинялся только фон Говальцу, ему же и отчитывался. По всему было видно, граф готовит своему выкормышу местечко потеплее. С другой стороны, быть в фаворе у начальства — все равно что от лесного пожара греться… Вроде как и тепло, и светло, но твоя же задница первой сгорит, случись что.

Официант принес Вульфу кофейник и свежую сладкую сдобу, сказывалось голодное детство — булками он готов был хоть каждый день объедаться, не надоедало. В приюте им пироги да булки только раз в году и перепадали, на Восхождение… Вот, кстати, пишут, что на Восхождение будет дан большой бал во дворце. Но, поскольку его во дворец точно не пригласят, то и ладно. Новости из Метрополии — император ожидает пополнения семейства, императрица в положении. Но в положении она каждые два года, у императора уже шестеро детей, четыре девчонки и два сына-наследника, так что вряд ли эта новость взволнует хоть кого-нибудь. Работные дома Метрополии предоставляют вдовам и сиротам женского пола кров и работу — император играет в отца всех народов. А вот и новость о красной лихорадке в приюте. Вульф нахмурился, читая ее. Утром он был в приюте по поручению дорогого начальства и никакой лихорадки там не заметил. Напротив, барышни, пригретые под крылышком кайцарин, выглядели здоровыми, сытыми и довольными своей приютской жизнью. Что-то тут не вяжется. Ну да ладно, не его дело. Усмехнулся, полюбовавшись на беззлобное покусывание — помощник министра, Берг-Берген, стал героем карикатурных рисунков. Еще больше похожий на богомола, Берг-Берген со страниц призывал из соображений экономии есть меньше хлеба. Его толстая жена отвечала, что она так и делает — никакого хлеба, только пирожные.

Так Вульф время и скоротал — газету почитал, с официантом парой слов перекинулся, еще кофейник себе потребовал, а там и рецийцы вернулись. Правда, вдвоем, неугомонный Ломатов-Караев опять куда-то исчез. Ну, далеко не убежит… Небрежно бросив на стол два таллена, Вульф неторопливо подошел к освободившемуся экипажу.

— К казначейству, милейший.

Куда ехать — ему было без разницы, главное, чтобы хватило времени выслушать все, что имеет сказать извозчик. Рассказ вышел занимательный, не смотря на то, что извозчик понимал рецийскую речь с пятого на десятое. Зато он в красках рассказал о празднике у Храма Искры, о молнии с безмятежно-ясного неба… Молния Вульфа не заинтересовала. А вот упоминание о том, что господин Мещерь собрался нынче вечером куда-то отправиться на позднюю прогулку — да.

— Они что-то про подарок говорили. О подарке договориться надо — говорили. Чтобы доставили в лучшем виде.

— Кому подарок?

— Да не сказали. Просто подарок. Этот, который первый, главный у них, он в цветочный магазин зашел, а остальные в гостиницу поехали. Может, букет и есть подарок?

Извозчик, открывший для себя захватывающий мир тайного сыска, охотно строил предположения и Вульф его, в общем-то, понимал.

— Может быть. Больше ничего не помнишь? Может, место называл, куда пойдет?

— Ить… Кажись, в Блохоловку.

— Ладно, разберемся.

Разбираться он решил самолично. Пришлось отлучиться, переложив слежку на других, но зато с каким удовольствием он снял цивильный костюм, в котором ошивался возле «Метрополя», достал из сундука потрепанные штаны и куртку, в которых тут ходили местные, сунул ноги в веревочные туфли, и рассмеялся, припомнив, как жали первые ботинки, как он мучился. Переодевшись, он как будто в старую шкуру влез, и шкура эта нигде не давила, не жала, и была неприметной. В самый раз для Блохоловки. Поганое это было местечко, по правде сказать. Улица за Старым рынком, на которой можно было что угодно продать и купить. Чужакам там были не рады, да и не совались туда чужаки. А вот Вульф там чужим не был, вернее, чужим там не был некий Прим, головорез и вор. И за рецийцем шел Прим, отмечая, что господин Мещерь как будто неплохо знал, куда идти. Не останавливался, не оглядывался, но и экипаж не брал — ну, это и понятно, в Блохоловку никто ехать не согласится. Лошадь в Блохоловке скорее, еда чем способ передвижения. По всему выходило, что в Домал господа рецийцы приехали хорошо подготовленными. Но к чему именно?

У Блохоловки не было четких границ. В зависимости от того, какая из уличных банд нынче была сильнее, в зависимости от времени года и настроения начальника жандармерии, усатого, похожего, на жирного рыжего таракана господина фон Бефстофа, она то поглощала соседние кварталы, то отползала, сжимаясь до нескольких домов, притворялась мертвой — но только ради того, чтобы пережить тяжелые времена. Уничтожить ее было невозможно, и Вульф, как ни странно, был этому рад. Блохоловка помогала выживать тем, кому другого места не нашлось, и ему когда-то помогла… К нему уже, кстати, присматривались. И к рецийцу тоже. Но Айзек с своей разбойничьей рожей, вкривь перекроенной шрамом, был тут своим, кровь от крови, да и Мещерь убедительно слился со здешними реалиями, к удивлению Вульфа. Две тени следили за рецицем, пока тот не толкнул дверь «Тощей свиньи» — кабака, который сам Вульф вспоминал с милой сердцу ностальгией, а потом ушли во влажную, липкую темноту, пропахшую дешевой едой и помоями, разумно рассудив, что чужой в «Тощую свинью» не сунется. Чужого там разделают и зажарят. Кстати, свой шрам, по молодости и задиристости, Вульф получил именно здесь. Зато этот же шрам оказался его пропуском и гарантировал бесплатную выпивку в любое время — приятно знать, что тебя где-то ждут…

— Прим! Прим, мать твою так и растак!

— Я ей передам, она будет рада, — ухмыльнулся Вульф, ответивший на крепкий тычок хозяина кабака таким же крепким тычком.

Как его при рождении нарекли, никто не знал, кроме Вульфа, но хозяин «Тощей свиньи» всегда был Кабаном, с гордостью передавая это прозвище своему наследнику, и в этом тоже была похвальное постоянство. Были у Кабана и свои «поросятки», девицы, занимавшие верхний этаж заведения. Полураздетые, ярко накрашенные, они прогуливались по залу, подсаживались к клиентам. Одна, в красных чулках, уже крутилась возле Мещеря.

— Давно тебя не было, сукин сын! Я думал, ты сдох! Где тебя носило? Эй, пива моему другу. И лучшую девку! Кабан добра не забывает. Помнишь, как мы тех ублюдков раскатали, да? Как они отсюда на карачках в кровавых соплях выползли? Давай, садись! Я тебе рад!

Кабан понес свое огромное брюхо на кухню чтобы лично отобрать лучшее для друга детства. Вульф покачал головой, в глубине души каждый раз удивляясь тому, что его приютский дружок и правда его не забывает. Он и сам забывчивостью не страдал, но когда для дела надо было, своих бывших приятелей выжимал досуха. Сел он за соседний стол, чтобы Мещеря видеть, и, по возможности, слышать. Пиво ему принесла девица, свеженькая и немного испуганная. Светловолосая, кожа чистая и белая… Вульф хотел было ее отослать, но руки сами притянули ее на колени.

— Не бойся, — прохрипел, утыкаясь носом ей в шею. — Не обижу.

Пахла она цветочным мылом, простеньким, но чем-то похожим на духи той, другой… Девчонка завозилась, вздохнула тихонечко, но из рук не дернулась, смирно сидела, пока он пропускал через пальцы ее волосы.

— Будет капризничать, ты с ней не церемонься, — посоветовал другу детства Кабан, ставя на стол тарелку с жареным мясом, политым перечным соусом, от которого слезу вышибало.

О происхождении мяса лучше было не спрашивать — ответ мог быть слишком неожиданным.

— Она новенькая. Учить и учить.

— Откуда она у тебя?

— За долги отдали, — ответил Кабан и повернулся к рецийцу. — А вам чего желательно?

Спина Кабана заслоняла Вульфу половину зала, и ведь не попросишь подвинуться! Услышал, как вместо ответа Мещерь подвинул по столу что-то. Похоже, монету.

— Ага, — сказал Кабан. — Ну погодите тогда, такие разговоры с наскоку не ведут.

Любопытство откусывало от Вульфа кусок за куском, откусывало и пережёвывало, а приходилось терпеть. Ладно, хоть занять себя было чем.

— Пей, если хочешь, — кивнул он девчонке на кружку с пивом. — Если голодная — ешь.

Та помотала головой, но тяжелую кружку с пивом взяла двумя руками, сделала несколько глотков. Вульф убрал от ее лица светлые пряди, чтобы смотреть, как она пьет. Сколько ей? Да сколько бы ни было, надолго она тут не задержится, Кабан избавлялся от девчонок, как только они теряли товарный вид. Перепродавал в другие бордели. А эта слишком уж нежная, такую обидеть каждый захочет.

Кабан сначала обошел весь зал, потрепал по заднице девку, аккуратно сгрузил в угол, на мешки с сеном, уснувшего за столом клиента, не забыв перед этим обшарить его карманы — сам виноват, нашел где спать. И только потом, взяв две кружки пива, сел к Мещерю, бросив на Вульфа извиняющийся взгляд — дескать, и рад бы с тобой поболтать, но дела… Вульф сделал вид, что целиком занят девчонкой. Запустил руку под юбку, сжал колено — делая вид, что в настроении, еще немного, и потащит этот цветочек наверх, где в тесных комнатушках стоят кровати, которые всегда можно использовать по назначению. Мещерь что-то сказал — тихо так, и не расслышать, зато Кабан, дай боги ему здоровичка, прогудел в ответ:

— Нет ее в городе. Куда уехала, когда вернется — никто не знает. Тут я тебе, приятель ничем не помогу.

Мещерь, похоже, настаивал и Кабан озлился — это за ним никогда не задерживалось.

— Говорю тебе, я не знаю, и никто не знает. Да ее все ищут, и свои и чужие, а особливо жандармы и сыск, ажно на каждом углу по портрету висит.

Жандармы и сыск много кого искали, но вот казалось Вульфу, что он знает, о ком речь. Рискнуть?

— Погоди-ка, — ссадил он с колен девицу. — Если тебе Самира нужна, милчеловек, так ты зря ее ищешь, точно тебе говорю, у нас тут шумно было надысь, и она на дно залегла. Но может я пригожусь? О цене сговоримся.

— Я тебя не знаю, — покачал головой Мещерь.

Подозрительный, скотина. Осторожный.

— Я его знаю, — сказал Кабан. — Это Прим. Он свой.

— И поручишься за него?

— Поручусь кровью. Говорю тебе, это Прим, мы с ним с приюта еще… он мне жизнь спас!

Совесть — вернее, те ее остатки что каким-то чудом Вульф сумел сохранить — впилась в него клыками и рвала на части. Подставлять Кабана он не хотел, не собирался даже, ну да ладно — если он поведет игру верно, то Кабан и дальше будет хозяйничать в «Тощей свинье» и даже не узнает, что по краю ходил… Кровью поручиться — это вам не шутки, Вульф это знал и Мещерь это знал. И взглянул на Вульфа благосклоннее.

— Прим, значит… Ну садись, Прим, поговорим.

Девчонка, оставшаяся не у дел, поймав строгий взгляд хозяина, оправилась бродить по залу в поисках других клиентов, ну да и ладно, далеко не уйдет.

— Поговорим, — охотно согласился Прим. — Звать мне тебя как?

— Ершом зови. Нам нужен человек, который сумеет собрать подарок, понимаешь, о чем я?

Вульф, конечно, уверенно кивнул, а сам все на свете проклял. Давно он в Блохоловке не появлялся. Прежде «подарок» означал мзду, взятку, а еще подкинутого ребенка, а что сейчас?

— Собрать дело не хитрое, но подарочек должен понравиться. Кто адресат?

— Не твое дело. Заплатим щедро.

— Половину вперед, — решил обнаглеть Вульф. — Расходы будут…

— Само собой. Подарок должен быть небольшим, чтобы поместился в коробку, вроде шляпной, или даже в шкатулку. И сработать он должен будет в определенное время.

— Насколько… впечатляющим он должен быть? — рискнул задать вопрос Вульф.

Самира, подарок, сработать в определённое время — слова складывались как части одной картины, пусть целиком Вульф ее не видел, но разглядел уже достаточно, чтобы сердце забилось где-то в горле.

Покушение.

— Чем сильнее, тем лучше. Не мелочись.

— Когда надо?

— Через неделю.

Мещерь вытащил из кармана монету, пододвинул по столу к Вульфу. Тот взял ее, с интересом повертел в руках, разглядывая, а потом сообразил — старый рецийский серебряник. С профилем последнего царя, Юрия. Умно, сукины дети, умно. В монете просверлена дырка.

— Пять сотен талленов, триста сейчас.

Вульфу, конечно, было интересно, станет ли Мещерь торговаться.

Не стал.

— За деньгами приходи сюда же, завтра, в это же время. Это — когда все будет готово. Отдашь хозяину — он скажет, где меня найти.

Он и так скажет — хмыкнул про себя Вульф. А может, и нет. У Кабана свои дела, к чему бы ему пускать в эти дела Прима, хоть он десять раз друг детства.

— Завтра. В это же время.

Мещерь кивнул, вышел не прощаясь. Кабан, которому любопытство тоже задницу, видать, покусывало, тут же занял его место.

— Ну что, сговорились?

— Сговорились, — кивнул Айк. — С меня причитается. Хорошее дельце, денежное, если не кинет этот… как его…

— Ершом себя зовет, — хмыкнул Кабан.

— Да хоть императором… главное, чтобы платил.

— Заплатит. Я его хорошо знаю. Он тут свои дела частенько делает.

Частенько, значит…

— И давно ты его знаешь? — как бы между делом поинтересовался агент Тайной полиции Айзек Вульф, которого прямо передернуло от мысли, что у них тут под носом рецийцы свои дела не первый день проворачивают. И, похоже, успешно.

— Да год, может. Он иногда пропадает, потом снова тут ошивается. Но ты знаешь, я вопросов не задаю.

— Само собой, — кивнул Вульф, отыскивая взглядом светловолосую девчонку. — Я ее возьму?

— Будь моим гостем, — расплылся в улыбке Кабан. — Для тебя все самое лучшее, ты же знаешь.

Дверей в комнатах не было, вместо них висели размалеванные в яркие цвета циновки. Опущена — комната занята. Поднята — свободна. Девчонка привела его в свою. Крохотное окошко под потолком выходило на стену соседнего дома, и ни света, ни прохлады внутрь не пропускало. Вульф остановил ее, когда та собралась зажечь лампу.

— Не надо. Пусть будет темно.

Девчонка послушно замерла. Светлые волосы, кожа — все это казалось призрачным, ненастоящим. Могло принадлежать другой женщине, такой же белокожей, такой же светловолосой. Правда, та была выше, но об этом легко было забыть в темноте. Особенно, когда с тихим шорохом упала на пол одежда, и этого обнаженного призрачного тела стало больше, и оно было прямо под его рукой. Раздевшись сам, он повернул девчонку спиной к себе, уткнулся губами в макушку, грубо сжал пальцы на мягкой груди.

— Ирина… Скажи, что ты меня хочешь.

— Я тебя хочу, — послушно прошептал женский голос, который мог принадлежать кому угодно.

— Скажи, что ты меня любишь.

— Я тебя люблю.

Вульф толкнул женщину на кровать, и та послушно встала на четвереньки. Белела в темноте узкая спина, светились, как водоросли, волосы, которые он с наслаждением сгреб в кулак, вбиваясь в податливое тело.

Иллюзия была почти полной. Он почти поверил.

Глава 11. Зеркальный этюд

1.

До Восхождения оставалось ещё три недели, но улицы уже украшались, и с впечатляющим размахом, словно пытаясь вознаградить себя за несостоявшийся парад в честь Дня Метрополии. Украшались фасады зданий и витрины дорогих магазинов — священным колесом, зелеными лентами, ангелами — особенно ангелами! На Домал как будто приземлилась целая стая ангелов в белокурых завитых париках, в красных башмачках, с шелковыми посеребренными крыльями. Ангелы парили, подвешенные на лесках. Ангелы пели гимны на улицах. Печенья и виде ангелочков продавали на каждом углу, и белая глазурь пахла детством и невинностью. Стоило Антонину выйти из отеля, грядущее Восхождение окружало его и начинало ласково душить воспоминаниями. В Новой Реции Восхождение не праздновали. Были другие праздники — новые, амбициозные, которые не вызывали ненужных воспоминаний, потому что за воспоминаниями часто следуют сожаления. Гражданам Новой Реции сожалеть не полагалось. Только радостно трудиться во имя великих целей и светлого будущего. Ломатов-Караев надеялся, что это не последнее его Восхождение. Реции нужны дипломаты, и кто лучше подходит на эту роль? Но для этого ему следовало принести Новой Реции Бахар. На золотом блюде и под белой праздничной глазурью.

Над сказать, Бестиарий ангелы облетели стороной. Каменный фасад здания на грядущий праздник смотрел с ледяным безразличием, и в сумрачных коридорах не было ни намека на веселую суету, охватившую город. Как и в кабинете начальника Тайной полиции. Кабинету, кстати, некоторое украшательство не помешало бы, мрачен больно. Впрочем, как и его хозяин.

— Граф, — ласково улыбнулся Антонин фон Говальцу, с ироничной почтительностью кивнул портрету императора.

В жизни, надо сказать, император был не так осанист и не обладал такой безупречной линией подбородка, но художник счел своим долгом ему немного польстить.

— Граф, — в тон ему ответил фон Говальц. — Я вас ждал.

— Но я не торопился, вы на это намекаете? Простите. Дела. Но я здесь, и я полностью в вашем распоряжении.

— Наслышан о ваших делах, наслышан, — кивнул фон Говальц, открывая и ставя перед гостем коробку с сигарами. — Прошу, садитесь. Сигары? Кофе? Впрочем, кофе не рекомендую, чистая отрава.

— Пустяки, — отмахнулся Антонин, устраиваясь в кресле.– Попробовали бы вы ибирский чай…

— А что с ним не так?

— В него добавляют верблюжье молоко, бараний жир и соль с перцем.

— Забористое, должно быть, пойло… — уважительно покачал головой фон Говальц, и кивнул адъютанту, замершему возле дверей. — Принесите кофе.

Глава Тайной полиции начать разговор не торопился, изображал из себя любезного хозяина, Антонин же и вовсе считал, что гостю невежливо проявлять нетерпение. Отчего бы не обсудить чай, кофе, здоровье кайцара и кайцарин — да что угодно! Вот только кресло, поставленное для посетителей, было жестким и неудобным. Удивительно, что по ту строну света, что по эту, а подобные кресла размножались и захватывали чиновничьи кабинеты, и даже революция их не взяла. Убрали со стен портреты царя, содрали с окон бархатные портьеры в благородной ненависти к роскоши, а кресла так и остались стоять возле начальственных столов, прочно врастая в пол крепкими ножками.

— Так вот, я как раз хотел поговорить о ваших делах, граф.

— Просто господин Ломатов, –улыбнулся Антонин, прекрасно понимая, что на фон Говальца такие улыбки не подействуют, чай, не кайцарин Александра, но роль, которую он играл здесь, в Домале, нравилась ему. Да что там, он был от себя в восторге, и не видел нужды прекращать спектакль только потому, что зритель попался не впечатлительный и неблагодарный.

— И, кстати, достаточно было бы обычного приглашения. К чему такие сложности?

— Я хотел быть уверен, что вы отнесетесь к моему приглашению с должной серьезностью. И принял меры.

Антонин с удовольствием вдохнул дым от сигары — некоторых вещей ему отчаянно не хватало в Новой Реции. Например, сигар, да. Сигар, ангелов Восхождения, графского титула. Но зато он жив. Не всем так повезло.

— Шантажируя меня снимком какой-то девочки и утверждая, что она моя дочь? С чего вы вообще взяли, что я имею отношение к ее рождению?

Фон Говальц выслушал эту тираду со скучным лицом. Антонин и сам при случае умел делать такое лицо, особенно, когда нужно было дать понять собеседнику, что тот говорит глупости. А фон Говальц еще и вздохнул сокрушенно:

— Как неблагородно, господин граф, сомневаться в собственной жене. Мне кажется, госпожа Ольга не давала вам повода для таких сомнений.

По счастью, адъютант, принесший кофе, своим появлением дал Антонину время для раздумий. Совсем немного времени, но ему хватило.

— Чего вы хотите? — прямо спросил он, когда адъютант ушел, и негромкий звук аккуратно прикрытой двери стал для Ломатова-Караева ударом гонга, знаменующего начало второго раунда.

Первый, следовало признать, прошел в ничью.

Щелкнул ключ в замке, заскрипел отодвигаемый ящик (ах, эти казенные столы с ящиками, которые выдвигаются с трудом, в кабинете Антонина был такой же), и на стол лег лист бумаги. Антонин с интересом пробежался взглядом по заголовку документа, нахмурился, увидев внизу две подписи. Весьма узнаваемые подписи. Ковыль и Мещерь. Хмыкнул, вернулся к содержанию.

— Пейнджарские копи?

— Да. Они должны остаться в собственности кайцара. На этот раз официально, по всем правилам.

— То есть вы признаете, что копи неправомерно переданы в собственность кайцара и являются собственностью Новой Реции?

— Я ровным счетом ничего не признаю, — по-волчьи оскалился фон Говальц. — Хотите дискуссию на этот счет, найдите нашего министра иностранных дел, он будет в восторге. Моя забота — безопасность Бахара.

— Безопасность Бахара, — Антонин понимающе улыбнулся. — Разумеется. И безопасность Бахара требует…

— Безопасность Бахара требует, чтобы этот документ был подписан. Всеми тремя эмиссарами Новой Реции. У вас есть все необходимые полномочия для принятия таких решений.

О — подумал Ломатов-Караев — вы, граф, плохо представляете себе мои полномочия. Но, конечно, понять фон Говальца можно. Копи были собственностью Реции, перешли Бахару — считай, Береции, как приданое Александры. Но если император признает Новую Рецию — а к этому все и идет — то кому тогда принадлежат копи и прибыль с них? Скользкий вопрос, такие вот вопросы и не дают спокойно спать министрам.

— Подписание этого договора крайне невыгодно моей стране, — любезно сообщил Антонин собеседнику. — На случай, если вы не знали.

— Вашей стране?

— Моей стране.

— Раньше вы не считали Новую Рецию своей страной.

— Теперь считаю. И у меня есть перед ней обязательства.

— У вас есть и другие обязательства.

Кофе и правда было тем еще пойлом, но Антонин не жаловался. Пойло, но зато как бодрило! Почти так же, как угрозы фон Говальца.

— У вас есть жена и дочь. Вас не волнует их будущее? Нет? Напрасно. Репутацию госпожи Ольги разрушить легко, еще легче обвинить ее в шпионаже в пользу Новой Реции. Тюрьма — неподходящее место для женщины, да и вашей дочери там будет плохо.

— Ирина за такое вас с потрохами сожрет, — весело пообещал Антонин, с удовольствием наблюдая легкую тень неудовольствия, возникшую на лице фон Говальца. — Готовы рискнуть своим семейным спокойствием? Не говоря уже о том, что подозрения коснутся и вашей жены. Коснутся-коснутся, я об этом позабочусь. Разве они не сестры? Разве не хранят тайны друг друга? Куда одна, туда и другая!

— Вы говорите о моей жене, господин Ломатов, выбирайте выражения.

— А вы говорите о моей. Полноте, господин граф, давайте разойдемся как добрые родственники — а мы с вами, выходит, теперь свояки.

Антонин затушил сигару, еще раз взглянул на портрет императора и панибратски ему подмигнул. Альберт II смотрел осуждающе, чуть оттопырив фамильную нижнюю губу. Это губу ему следовало бы подобрать — в политическом, разумеется, смысле.

— Я подумаю, что вы можете предложить мне за эту подпись. И дам вам знать. Доброго дня, граф.

Надо сказать, проигрывать фон Говальц тоже умел. Поднялся из-за стола, вежливо поклонился в ответ на его, Антонина, прощальный поклон.

— И вам, граф.

Конечно, не следовало воображать, что это конец. Это всего лишь второй раунд, который Антонину посчастливилось выиграть. Благодаря Ирине, хотя, конечно, она бы не стала ему помогать, но так уж вышло, что помогла. Хотя бы тем, что сумела забрать в свои ручки Дольфа Гольца. А ручки у княжны Волошской были цепкими. Впереди третий раунд, и в результате Антонин должен вернуться в Новую Рецию с дочерью, и никак иначе. Либо вынудить императора сделать ему предложение, от которого он, Антонин, не откажется.

— Господина ждут, — интимно понизив голос, сообщил Антонину портье. — Дама. Я счел возможным проводить ее в ваш номер.

— И правильно сделали.

Награда за сообразительность перешла из одной руки в другую.

Дама… Запах ее духов он почувствовал еще возле двери номера. Гиацинт, ирис, нарциссы. Вошел, уже зная, кого увидит — ее. Конечно ее. Какой еще женщине мог принадлежать этот запах прохладной рецийской весны, тревожащий его память среди душной бахарской осени?

— Ольга…

Какое мгновение — промелькнула мысль в его голове — какое удивительное мгновение! Захватить бы его и удержать, запечатлеть в памяти во всей его остроте. Сначала его победа над фон Говальцем, теперь — Ольга, которая все-таки пришла. И это тоже победа. Может быть, самая трудная и самая ценная.

— Ольга, я тревожился за вас, когда узнал, что в приюте началась лихорадка. Вы здоровы?

Она была бледна, возможно, не спала ночь? Или две ночи? Глядя на Ольгу Антонин не мог не испытать короткий укол сожаления — яблоневый цвет юности уже облетел с его жены, время взяло свое, но все же как она хороша! Какой блестящей графиней она была бы, сложись все иначе. Не просто блестящей — безупречной.

— Я здорова.

Спросить или не спросить ее о дочери? Антонин решил не спрашивать. Это все испортит — Ольга испугается, рассердится, замкнется в себе или начнет его обвинять, и свидание будет испорчено. А это свидание, Антонин не ошибался в таких вещах.

— Сама не знаю, зачем я пришла, — вздохнула Ольга.

Прислоненный к креслу стоял кружевной зонтик. Под ее пальцами позвякивала серебряная цепочка ридикюля. Антонин мягко забрал его из ее рук, положил на стол.

— Вы пришли, и я счастлив.

— Говорят, вы скоро уезжаете. Возвращаетесь.

— Да, наша миссия почти завершена. Олечка…

Дрогнули ресницы, губы сложились в грустную улыбку. Антонин видел, как много в ней было печали, полон колодец горькой водицы.

— Олечка, я хочу тебе кое-что отдать. Позволишь?

Ответа дожидаться не стал. Взял за руку, повел за собой в спальню. Пальцы в его ладони казались холодными, безжизненными. В эти пальцы он вложил пожелтевший от времени конверт, который бережно хранил. Всюду возил с собой. Когда Ольга открыла конверт и достала хранящееся в нем письмо, ей на ладонь выпал полупрозрачный сухой цветок, растерявший от времени все краски. Лишь намеком на цвет лежал на нем отблеск давней синевы.

«Ольга, когда я увидел этот цветок, я сразу подумал о вас…»

Прежде чем прочесть письмо, Ольга долго смотрела на этот призрак цветка, лежащий на ее ладони. Потом бережно опустила его в конверт и раскрыла его послание. Такое давнее, но он помнил все дословно. Как помнил тот день на берегу горного озера, когда сорвал и увез с собой цветок.

— Это горная фиалка, — тихо сказал он. — Письмо… Я не смог его отправить. Но привез с собой. Надеялся…

Ольга беззвучно плакала. Ни всхлипа, ни звука, только молчаливые горькие слезы. Еще бы, она же его жена и урожденная княжна Волошская. Гордые женщины плачут только так.

— Не надо. Не плачь, голубка, не терзай меня. Я так тосковал по тебе, Олечка. А ты? Взгляни на меня, прошу…

Раздевал он ее медленно, и любил медленно, не позволяя почувствовать себя чужой ему, не позволяя подумать ни о чем другом. Любовался ею. Эти плечи, беззащитное горло, дрожащие губы. А потом любил еще раз, дав себе волю, возвращая ее себе. В конце концов, она всегда принадлежала ему, и всегда будет принадлежать.

— Уезжай со мной.

Это была не просьба. И отказа бы он не принял. Не сейчас, не тогда, когда она лежала в его постели, притихшая, утомленная, и, как хотелось ему верить, счастливая.

— Мы уедем вместе. Ты, я, и наша дочь.

Крепко сжал в объятиях, когда она испуганно вздрогнула. Крепко, сознательно причиняя ей боль — он все еще зол на нее, все еще зол, но они могут быть счастливы. Могут! Пусть только не противится. Пусть сделает все, как он скажет.

— Аннелиза? Ты дала ей это имя?

— Анна. Анна, как твоя…

— Как моя мать, да. Аннушка, значит… спасибо тебе за это. Ты всегда была ее любимицей, голубка, она была бы счастлива узнать о внучке. Девочка у тебя в приюте? С ней все хорошо?

— Нет.

— Нет?

— У кайцарин. Она во дворце, служит кайцарин.

Это что-то значит. Антонин чувствовал, что это что-то значит, но прямо сейчас Ольга была его главной целью. О дочери он подумает потом. Главное, что она жива и, очевидно, в безопасности.

— Уедем вместе. Обещай.

— Но мои девочки. Антонин, я нужна им, ты многого не знаешь…

Поцелуй заглушил все её возражения.

— Я знаю, голубка, ты предана им. Но у тебя есть я. И наша дочь. Мы столько лет были в разлуке, не довольно ли? Ты нужна мне.

— Это правда?

— Истинная правда.

Антонин положил ладонь на ее живот. Наклонился, поцеловал, с удовольствием отметив, как у нее захватило дыхание, как она послушна, как готова следовать за ним, за его желанием. Его женщина. Все эти года она была его женщиной. Его женой.

— Я дам тебе еще детей, — щедро пообещал он. — Еще одну дочь и сына, голубка? Помнишь, мы мечтали об этом?

Она помнила, но Антонин счел нужным напомнить еще раз.

2.

Река несла мимо лесной деревни свои воды, мутные из-за обильных дождей, пролившихся где-то в верховьях. К берегу прибивались ветки и листья, один раз река принесла с собой дохлую собаку и оставила ее, раздутую и жалкую, у причала как проклятие. В деревне тут же заговорили, что Великая Мать разгневана на них из-за чужака. Мертвую собаку сожгли в лесу, в каждой хижине задымились пучки шалфея, чтобы отогнать злых духов, а Самира подумала-подумала, и вытащила тюфяк к порогу. Там и спала, положив под руку дубинку. Была уверена — мальчишку скоро придут убивать. Когда выходила из дома спиной чувствовала осуждающие взгляды, слышала недобрые шепотки, но только упрямо вздергивала подбородок. Они просто ничего не понимаю. Они ей еще благодарны будут — горячо доказывала она нанни.

— Как Великая мать пожелает, так и будет, — безмятежно отвечала та, помешивая свои отвары в котелке.

Слыша такое, Самира злилась еще больше. Где была Великая Мать, когда к ним в деревню пришли чужаки? Получается, она так пожелала? Если так, то какое Самире дело до желаний Великой Матери? Самира будет поступать по-своему. Она и поступала. Садилась рядом с мальчишкой и кормила его. Меняла ему повязки на глазах, они перестали гноиться, но он все равно ничего не видел. Радужка выцвела, потускнела, и это, говорила нанни, было плохим знаком, но Самира не сдавалась.

— Найди моих родителей, они тебе заплатят сколько скажешь, — первое, что сказал мальчишка, когда пришел в себя.

— Мне деньги не нужны, — отрезала она, смачивая в травяном отваре тряпицы для примочек.

— Тогда просто отвези меня в Домал!

— Нет.

Мальчишка замолчал. Лежал на тюфяке бледный, несчастный, темные кудрявые волосы были влажными от пота. Самира достала из сундучка, в котором нанни хранила нехитрые пожитки, гребешок. Мальчишка дернулся было от неожиданности, а потом замер, боясь пошевелиться. Ну чисто мышонок — хмыкнула Самира. Так и не скажешь, что из этих. Из Механистов. Но перстень на пальце — вот он, считай, что клеймо «враг». Маленькая гадюка все равно гадюка, если ее не раздавить, накопит яд и ужалит. Но эту гадюку она заставит жалить ее врагов.

— Тогда зачем ты меня спасла?

Вот же настырный. От злости Самира дернула мальчишку за волосы и тот вскрикнул от боли. И ей это понравилось, да. Это было справедливо. Сколько боли проклятые чужеземцы причинили им, а? Вот, пусть этот хоть немного помучается. Пусть будет благодарен, что она его кормит и лечит. Пусть терпит!

— Молчи, — приказала. — Не говори со мной. Будешь делать что скажу. Молча. Понял?

Тот, помедлив, кивнул.

Так и повелось. Она говорила — он молчал. Самира даже злиться начала, ты погляди, какой упрямый. Еле дышит, ложку сам поднять не может, а упрямый. Молчит, губы поджимает.

— Глаза болят?

Тишина в ответ.

— Есть хочешь?

Снова тишина.

— Ладно, — пожала та плечами, — есть захочешь — попросишь.

Хотя уже знала — не попросит. Будет молчать, а она будет злиться, а потом все равно его накормит. Какой ей толк с мертвеца?

Нанни, сидевшая у очага, неодобрительно покачала головой.

— Рыбы нет. Вода плохая и рыба ушла. Нужна еда, мясо. Будет хорошо есть — быстрее поправится.

Самира, довольная тем, что ей, наконец-то, нашлось дело, поднялась с циновки.

— Поставлю силки на кроликов.

После Домала, после жизни там, полной опасностей, деревня вовсе не казалась тихой гаванью, как ей мечталось. Скорее болотом, которое ее засасывало, и с каждым днем все глубже. Здесь ничего не происходило. Каждый день проходил в точности как предыдущий. Женщины готовили еду, стирали белье, смеялись, готовя еду, и, кажется, чувствовали себя счастливыми. Дивия так точно лучилось счастьем, гордо нося свой круглый живот. Самира подошла поболтать, но ничего не вышло, ясно было, что прежней дружбе конец. Амаль, после их разговора в святилище, проходил мимо нее как мимо пустого места, а потом нани принесла новость — он пойдет третьим мужем к Прие.

Самира тут же почувствовала себя обманутой.

— Она же старая, эта Прия.

— Вовсе нет, — безмятежно ответила старуха. — Она сможет родить Амалю ребенка. А потом, если захочет, возьмет четвертого мужа. И снова родить. Она очень красивая.

Это была правда, и, как всякая неприятная правда, злила. Самира понимала, что Амаль все верно сделал, умом понимала. Но злилась. Если он ее любит, мог бы и еще подождать. Нет, она бы не передумала, но подождать-то он мог? Словом, она рада была уйти из деревни, хоть ненадолго. Побыть в одиночестве, подумать — думалось легко, пока руки были заняты работой. Давно ей не приходилось плести силки, но пальцы вскоре вспомнили прежнюю науку. Хотелось бы ей знать, что там сейчас, в Домале. Делают ли ее братья хоть что-то, или прячутся по углам как крысы? Прячутся, должно быть, утешаются разговорами о том, как прекрасна будет жизнь, когда Бахар будет свободен и кайцар уберется к себе в Метрополию.

Домой она вернулась затемно, зато с добычей. Глупый жадный кролик попался в силки. Жара спала, идти было легко, босые ноги радовались траве. Деревня показалась Самире родной и гостеприимной. На плоские крыши глинобитных хижин поднялись женщины со своими мужьями, накоыди столы для ужина, зажгли лампы. Пахло свежевыпеченным хлебом, где-то смеялись дети. И снова Самира почувствовала вот это вот мучительное, болезненное — тоску, что ли? Тоску не по тому, что есть, а по тому, что могло бы быть. У нее был бы свой маленький дом. Нанни подарила бы ей на свадьбу старинный медный чайник и чашки — традиционный дар невесте. Чайник и шесть круглых чашек, женщине и пяти ее мужьям, которых, если благословит Великая Мать, она себе возьмёт…

В хижине нанни горела лампа– тусклый свет сочился под циновками, которыми была завешаны дверь и окно. Самира остановилась у порога, как будто на стену с размаху налетела. В доме слышались голоса. И смех! Она не сразу поняла, но смеялся ее мышонок, слабо, тихо, но смеялся. Женский голос что-то сказал, он ответил.

Самира одернула циновку, зло уставилась на Прию, сидящую рядом с чужаком.

— Что ты здесь делаешь, что тебе надо?

— Внучка, где твои манеры, — прикрикнула на нее нанни. — Мне стыдно за тебя! Прия зашла спросить, не нужно ли нам чего.

— Все хорошо. Я уже ухожу.

Прия поднялась — красивая, статная, улыбчивая. Совсем не старая.

— Доброго тебе вечера, достопочтенная, — и, перейдя на язык чужаков. — Выздоравливай, пусть Великая Мать вернет здоровье твоим глазам. Самира, приходи на свадьбу. Я буду рада тебя видеть.

Улыбнулась и ушла. Прозвенели колокольчики, вплетенные в смоляную косу, остался в бедной хижине густой запах жасминового масла. И сари — отметила Самира — у Прии было из красивой богатой ткани. Откуда?

— У Прии первый муж в Садахаре, — объяснила Самире нанни, когда та спросила. — Нанялся лоцманом. Барки с товаром по реке водит. Приезжает. Подарки привозит. Повезло Амалю, в хорошую семью идет.

— Муж должен дома сидеть, — буркнула Самира. — Грех это — на чужих людей спину гнуть.

— Он сейчас дома, с женой. Примет нового мужа и опять уплывет. Прия вот нам чаю принесла. Завари-ка, внучка…

Самира послушно принялась готовить чай, кроша в пальцах коричневый брикет с резким землистым запахом. Браня себя. Могла бы и сама привезти нанни чаю из Домала. Старуху в деревне почитают и все лучшее несут, но она же ей внучка родная, не чужой человек…

Чай пенился, когда Самира наливала его в глиняные пиалы, грубо раскрашенные красным и зеленым, зато чай в них был так вкусен! Она и забыла, как вкусен чай, когда пьешь его из этих пиал, еще материнскими руками вылепленными.

— О чем Прия говорила с мальчишкой?

Нанни безмятежно пожала плечами.

— Здоровья желала.

Ну да, вся деревня желает тому скорейшей смерти, а Прия здоровья пришла пожелать. Удивительно!

— Эй, мышонок! О чем ты с Прией говорил? Что ей рассказал?

Молчит. Даже отвернулся. Самира не выдержала, обругала его — ударила бы, вот честное слово, ударила, но он же хлипкий. И слепой. Грешно, наверное, слепого бить. А может и нет, может, не грешно. Когда проклятые Механисты хижины поджигали, в которых дети прятались, они же не думали, что это грешно! Они, наверное, и слова-то такого не знают, думают, что им все можно… Захотели забрать землю, на которой деревня стояла — забрали. Кровью политую, но забрали.

— Ты должна сделать Амалю подарок на свадьбу, — сказала нанни, когда Самира принялась поить чаем чужака.

Тот пил, не морщился, даже сам удержал пиалу в пальцах — точно на поправку идет, а значит скоро сможет для Самиры делать механических жуков.

— Ничего я ему не должна, — огрызнулась зло.

— Должна, внучка. Он был твоим наречённым. Должен был стать в твоем доме первым мужем. А станет третьим у Прии. Ты должна всем показать, что не в нем дело, не его это позор.

Самира хотела было начать спорить, но нанни покрыла голову сари и пошла к домашнему алтарю — молиться. Хотя, о чем спорить? Ее бабка во всем права. А она, Самира, не права. Ладно, она разделает кролика и поищет Амалю подарок. Пусть на этот раз все будет по правилам. И на свадьбу пойдет, пусть ей и не хочется. Чужое это веселье, чужое угощение. Поперек горла ей встанет. Но, может быть, ей удастся порадоваться за Амаля. Ну и что, что третий муж — ничего в этом ужасного нет. У нанни пять мужей было и все жили дружно. Хотя нет. Кого она обманывает. Не сможет она порадоваться. Будет сидеть и думать, что это могла бы быть их свадьба. Сколько раз они в детстве в свадьбу играли… Самира плела гирлянды из цветов, красила себе и Амалю лицо соком ягод и листьев. Клала ему на колени свадебные дары — речные камушки, обкатанные водой до гладкости, красивое птичье перо. Взрослые, видя эти игры, смеялись и предсказывали им долгую счастливую жизнь. А потом из леса к деревне вышли синие мундиры, с тех пор Самира больше не смеялась, и в долгую счастливую жизнь не верила. И злилась, очень злилась, когда видела, что остальные да, верят — свадьбы вот устраивают. Песни будут петь. Угощение приготовят… Неправильно это.

Мышонок ее, напившись чаю, без сил лег обратно на тюфяк. Потрогал повязку на глазах. Скривился. Жалости в Самире не было. Только нетерпение. Скорей бы. Скорей бы снова взять в руки маленьких гладких жуков. Скорей бы вернуться в Домал. А эти… Амаль, Прия и другие, пусть живут как хотят. Великая Мать их рассудит.

3.

Уж как они с дорогим начальством ломали голову, для чего рецийцам бомба! Айзек предложил сгоряча, что бомба для кайцара, но дорогое начальство эту версию отвергло. Да и то сказать, охраняли кайцара отменно. Толстяк Вильгельм, изрядно напуганный последними событиями, сидел тихо, утешался домашними концертами и обильными возлияниями. А кроме того, как резонно указал граф, убивать кайцара смысла нет. Император тут же назначит следующего, кузенов в его семействе было предостаточно, и все усаты и пузаты.

— Думаю, граф Ломатов-Караев тут ради Пейнджарских копей. Новая Реция объявила себя правопреемницей собственности Старой Реции.

— А это законно?

Фон Говальц хмыкнул, и Вульф, смешки начальства досконально изучивший, сделал вывод, что законность в данном случае вопрос спорный. Но копи слишком лакомый кусок, чтобы законность кого-то действительно волновала.

— Император считает, что нет. Не законно. Во всяком случае, пока ему не предложили что-то столь же ценное. Но, возможно, наши друзья хотят решить вопрос иначе… Твой осведомитель не мог ошибиться? Или соврать?

— Насчет того, что Мещерь тут уже год трется?

— Насчет этого, да.

Вульф аж зубами заскрипел. Вот это было, конечно, обидно, еще как обидно. До чего оказался ловкий сукин сын.

— Нет. Кабан не врал. В Блохоловке своим не врут.

Как объяснить такое фон Говальцу, который, пусть из новых, но все-таки граф? Но объяснять не потребовалось, тот кивнул. Кажется, с пониманием.

— Хорошо. Тогда дай знать, что у тебя все готово. Дадим им их «подарочек».

— Но невзаправду же, да? Фальшивку? Помилуйте, ваша милость, а если они действительно кайцара того самое?

По загривку аж морозом продрало от таких перспектив.

— Фальшивку опасно. Я думаю, наши друзья разбираются в таких вещах. Придется рискнуть. Слежку усилили?

— Так точно. Муха не пролетит.

Муха и не пролетала. Пролетело другое. Фон Говальц извернулся ужом, как следует припугнул кайцара, и сделал-таки то, о чем давно мечтала вся Тайная Полиция. Раздобыл им в помощь Механиста и механических игрушек, и теперь Вульф лично каждому из лучшей своей десятки, с надлежащим пояснением и строгим наставлением, выдал по жуку — так и не отличишь от настоящего.

— Как свои яйца берегите, — предупредил.

Механист, который должен был этими жуками управлять, при инструктаже присутствовал и брезгливо скривил свою уважаемую рожу. Агенты понимающе засопели. Глаза горели. Это местные со своими суевериями вопили, дескать, скверна — из мертвого живое делать. А эти парни ни в Создателя, ни в Разрушителя не верили. Верили только в его высокоблагородие главу Тайной полиции графа фон Говальца. Орлы!

— Я буду слышать то же, что и вы, — скучающим голосом предупредил Механист. — И буду знать, где вы находитесь, пока жук на вас.

К агентам присоединилось дорогое начальство, кивнуло Механисту:

— Господин фон Фальц…

— Господин фон Говальц…

Айзек осуждающе засопел. В голосе Механиста было маловато уважения. Вернее, его там не было вовсе. Молодой еще, а уже свой гонор показывает. Механист же, так его растак. Достояние Империи.

— Мне нужно помещение, в котором будет очень, очень тихо. Меня не должны беспокоить во время работы.

— Разумеется. Но вам придется смириться с моим обществом, господин фон Фальц. Мы впервые работаем совместно с Механистами, хочу убедиться, что все пройдет гладко.

По всему было видно, что этот фон Фальц с радостью бы не смирился, но то ли приказ имел, то ли побаивался, все же, главу Тайной полиции. Вульфу, понятное дело, хотелось верить в последнее.

Жук ползал теперь по воротнику его куртки, заползал в волосы, крутился возле уха, иногда бормотал голосами агентов. Айзек ежился — прикосновение механизма было пусть и едва ощутимым, но неприятным. По нему и вши ползали в свое время, и блохи скакали, и крысы, случалось, бегали, будя его своим писком, но вот это было совсем другим. Это было живым, а то, что им передал Великий Механист, было… чем-то. Чем-то, что подчинялось чужим приказам. Все равно, что носить в кармане револьвер, который может выстрелить в тебя, если ему так захочется.

— Веду гостя… веду… передал гостя…

— Принял, — забормотал над ухом тихий голос. — Принял гостя… веду…

Айзеку оставалось только сидеть в «Тощей свинье» и ждать, неторопливо прихлебывая пиво. Монету, которая была условным знаком, он передал Кабану еще вчера. Сегодня у него с собой была коробка. Небольшая квадратная коробка, в таких местные носят на работу обед. Горсть риса, кусок рыбы, краюха хлеба. Все это было и у Вульфа, но под нехитрой снедью, заботливо завернутое в несколько слоев грубой холстины, было еще кое-что. И, хотя уж ему-то точно ничего не грозило, дорогое начальство через фон Фальца следило за каждым его шагом, каждый вздох, наверное, слышало, все равно, идти по городу со взрывчаткой в руках был очень даже неприятненько. Особливо мимо жандармов. Будь у Вульфа собачий хвост, он бы был красноречиво поджат, но его никто не остановил, а Блохоловка приняла как родного. То есть поглядела множеством глаз, свой ли, чужой ли, и нельзя ли чего с него поиметь. Но Блохоловки Айзек не боялся.

— Зачастил ты к нам, Прим, — прогудел Кабан, притиснув необъятный живот к краю стола.

— Дела, Кабан.

— Ага. Да я что, я тебя всегда рад видеть… Наверх пойдешь?

Вульф чуть было не согласился — он вчера заглянул к той, беленькой. Заглянул и задержался. И сейчас чуть было не согласился, но быстро язык прикусил. У дорогого начальства широкие взгляды, но вряд ли фон Говальцу понравится слушать, как он, Вульф, дерет девку, да еще называет ее именем его жены.

— Не, не сегодня. Заказ принес. Что тут? Новости есть?

— Да со вчерашнего вечера вроде новостей не прибавилось. Или ждешь чего?

— Смотрю куда ветер дует. Вдруг в мою сторону.

Кабан почесал бритый затылок.

— Листочки на сохранение принесли, но оно тебе надо, с листочками связываться?

Листочки — прокламации, значит. В другое время Вульф бы заинтересовался, прокламации, которые по городу раскидывали, дюже на кайцара плохо влияли, очень Его высочество серчал. Но сегодня добыча покрупнее ожидалась.

— Не надо. Дела на таллен, головной боли на сто.

— Гость близко, — тревожно прожужжал жук. — Заходит…

Ох, всегда бы так. Почему нельзя Механистов взять за причинное место и заставить помогать Тайной полиции Вульф не знал, но очень надеялся, что такой день когда-нибудь настанет.

Кабан закряхтел, вылез из-за стола, уступая место Мещерю. Тот сел, покосился на коробку, но вида не подал, принялся подробно перечислять Кабану чего бы ему желательно пить и есть. Вульф, конечно, тоже молчал, но теперь понимал, как Мещерь тут, в Домале, уже год как трется тихо и незаметно. Удивительно умел он сойти за своего. Невысокий, улыбчивый, пошутить любит. А опасен. Предан делу Новой Реции, если верить характеристике, с которой Вульф всесторонне ознакомился. Фанатик, такой же фанатик как Ковыль. Но тот в пламя революции бросился назло папеньке, купцу и миллионщику, а Мещерь вылез на этот свет из темноты фабричных цехов и горячо ненавидел продажный мир капитала. Горячо — но с холодной головой. Такого стоит опасаться. Вульф и опасался — не гордый, гордые на этой службе не задерживаются.

— Убери, — кивнул Мещерь на коробку — Сейчас мы посидим, выпьем, потом ты отнесешь ее наверх. Потом я поднимусь наверх. Если все в порядке, получишь свои деньги.

— Сторожишься? Здесь?

— Везде, Прим, везде. Потому еще жив.

Жук молчал, только ползал по волосам Вульфа, а Вульфу приходилось сдерживаться, чтобы не стряхнуть его.

— С подарком-то управишься? Или может, помощь нужна будет?

— Управлюсь, не впервой.

В это «не впервой» Вульф как-то сразу поверил.

— Сахиб…

Беленькая девчонка, к которой Вульф уже два раза наведывался, очень не вовремя решила к нему подойти. Дура, ничего не понимает, коли двое дела разговаривают, так держись подальше, нужна будешь — позовут. Необученная, верно сказал о ней Кабан. Учить и учить. Должно быть, кто-то и учил, потому что на тонких, как веточки, руках были синяки, и на шее были синяки. Может, поговорить с Кабаном? Чтобы не подкладывал ее под всех подряд, поберег. Заплатить, если нужно, деньги-то у него есть…

— Потом придешь, — нарычал на нее Вульф. — Мешаешь. Так что, Ёрш? Нужна помощь?

— Может, и нужна будет. Поглядим.

Молчание жука было полно нетерпеливого ожидания. И без приказов понятно, Мещаря следовало разговорить. Поить, веселить, любимым братом называть, хоть плясать перед ним — но разговорить. Только вот в рецийце было что-то, намекающее, что проще с камнем душевную беседу завести. Им бы в Бестиарии встретиться — мечтательно подумал Вульф, да чтобы Мещерь был надежно привязан, а у него, Вульфа, было разрешение на любые действия в интересах Бахара.

— Я могу и другие игрушки достать, — рискнул Айзек. — Особенные.

— Особенные?

Мещерь, кажется, больше интересовался тем, что перед ними Кабан на стол поставил. Ел так, что Вульфу завидно стало — ему-то кусок в горло не лез, бомба под боком как-то, знаете, лишает аппетита.

— Ага… механические, знаешь? Уже заряженные. С ними никакого риска. Сами все делают. Стоят, конечно, дорого, но если у тебя рыжьё водится…

— Вы в своем уме? — неприязненно осведомился жук голосом фон Фальца, ползая по самому уху Вульфа, зараза эдакая. — Вы что ему предлагаете?

Что надо, то и предлагаю — мысленно огрызнулся Айзек. Отвали.

— Слышал о таком. Но мне без надобности. Вот если ты мне живого Механиста приведешь — заплачу сколько запросишь.

— Сто тысяч талленов? — скептически осведомился Вульф.

Цифра побольше от неожиданности как-то в голову не пришла.

— Как скажешь, хоть и сто тысяч…

Мещерь куском хлеба подтер с блюда мясную подливу — похоже, и ему голодать пришлось в свое время отметил Вульф. Но насчет ста тысяч непохоже, что шутил. А тот протянул руку и снял с Вульфа жука, бросил его под ноги и раздавил. Хрусть — и нету жука.

— Всякая дрянь ползает… Давай. Выпьем.

Выпили. Вульф тайно вздохнул по жуку, предчувствуя, что как раз ему-то яйца и оторвут за такую потерю. А еще ему до странного недоставало этого тихого бормотания голосов над ухом, он как будто сразу оглох. Пришлось напомнить себе, что жил он как-то раньше без всяких механических приблуд, исполнял приказы, и хорошо исполнял. И теперь не облажается.

— Ладно, — поднялся, бережно прихватив ящик. — Жду тебя наверху.

И, разу уж дорогое начальство его теперь не слышит, не задержаться ли ему у той беленькой девчонки?

***

Рудольф фон Говальц с вежливым интересом смотрел на то, как фон Фальц корчится от боли, лежа на полу. На стуле не усидел — упал. У Механиста шла носом кровь.

— Лекаря? — предложил заботливо.

— Нет, — прохрипел Механист, пачкая свой слишком белоснежный платок в крови, несколько пятен уже красовались на воротничке рубашки.

Зато сразу на человека стал похож.

— Воды. Воды дайте.

Вода нашлась. Пил фон Фальц жадно и был бледен до зелени.

— Объяснитесь?

— Это государственная тайна.

— Да что вы говорите! — развеселился фон Говальц. — Вы в Тайной полиции, представьте. Здесь куда ни плюнь, попадешь в государственную тайну.

— Меня сейчас стошнит…

Ведро принести успели.

— Возьмите мой платок, — любезно предложил граф. — Так что случилось?

— Механизм уничтожен. Один… один из десяти.

Экая беда — хотел сказать Рудольф, но потом поглядел на измученного Механиста и промолчал. Похоже, беда.

— Вам каждый раз так плохо? Всем?

— Мы слишком много вкладываем в наши механизмы, — отдышавшись, неохотно объяснился фон Фальц. — Когда один из них гибнет… Я не должен об этом говорить.

А жаль — подумал фон Говальц. Очень жаль. Он бы охотно об этом поговорил. Подробно побеседовал. Но лезть в зубы фон Эвлингу? Нет, пожалуй, нет. Во всяком случае, не сегодня. Правда, было в словах фон Фальца что-то… Зудящее, покусывающее как комар, требующее обдумать сказанное. Вспомнить. Вспомнить что? Но потом, все потом…

— Тогда поговорим о другом. Вы слышали, чего хотят рецийцы?

Подавил смешок. Лицо у Механиста стало… словами не описать, сюда бы придворного художника, и запечатлеть на века.

— Вы что же, предлагаете мне?

— Да ничего я вам не предлагаю, — устало отозвался фон Говальц.

Потер лицо ладонями, возвращая себе ясность мысли. Кофе бы. Большой кофейник. Или Искру. В последнее время фон Говальц пристрастился к Искре, впрочем, как он подозревал, добрая половина его людей в Бестиарии.

— Фон Эвлинг бережет вас, Механистов, я и могу это понять. Вас мало. Я своих людей не берегу. Трачу их. Даже самых лучших. Поэтому спрошу — есть ли возможность выдать одного из них за Механиста? Пусть на короткое время. День. Час. Даже часа будет достаточно.

— Нет, — огрызнулся фон Фальц, на какое-то короткое мгновение превратившись в мальчишку, чуть старше Юрия.

Мысль о сыне торчала в горле как рыбья кость, не вытащить, не проглотить. Одно спасение — дела, днем и ночью дела, Тайная полиция не спит и другим не дает. Но, хотя бы жив, это точно. Жив. Он найдет сына, и можно будет не изводить себя мыслями о том, что он был не лучшим отцом. Даже когда Юрию было плохо — все эти головные боли, кровь из носа — он не оставался с ним, уходил. А мог бы! Что, Империя рухнула, если бы фон Говальц посидел день с заболевшим сыном? Хотя бы недавно, после взрыва в Опере.

Головные боли, кровь из носа… Какие знакомые симптомы.

— Такого способа нет. Но я согласен. Если надо — я согласен.

— Что, простите?

— Я согласен, — повторил фон Фальц. — Раз им нужен Механист, отправьте к ним меня.

Создатель нас спаси, подумал фон Говальц, заметив в глазах Механиста знакомый азартный огонек. Кому-то понравилось играть в сыщика.

Глава 12. Свадебное вино

1.

Праздновать свадьбу начали после заката. Готовились весь день, всей деревней. Развешивали бумажные фонари. Рассыпали цветочные лепестки хижины возле хижины, в которой жил Амаль и рядом с домом Прии. Накрывали на столы. Когда пришло время отправляться в дом невесты, мужчины посадили Амаля на носилки и понесли, стараясь шагать как можно медленнее. Деревушка была совсем небольшой, а по приметам, чем больше свадебных песен будет спето на брачном пути, тем счастливее будет семейная жизнь. Самира и другие женщины уже ждали у дома, готового принять третьего мужа. Нанни тоже была тут, готовилась благословить молодых, и первая осыпала рисом Амаля, очень красивого в своих свадебных одеждах.

— Великая Мать радуется! И мы радуемся!

Веселые крики, поздравления, шутки, заставлявшие Амаля краснеть… Ну да, все радовались, но Самира не радовалась. И дело было даже не в том, как Прия смотрела на Амаля, а он на нее. Не в том, что все вокруг твердили, какая они красивая пара. Просто перед свадьбой она поговорила с мышонком. Ну как поговорила. Сказала ему, зачем она его спасла. Сказала, что теперь он будет делать механических жуков для нее. А он рассмеялся. Рассмеялся ей в лицо.

— Какая же ты дура. Не видишь разве, я ослеп!

Самира сдаваться не собиралась.

— Я могу тебе помогать! Скажешь, что делать, и я буду делать. Все получится!

— Точно дура. У меня нет инструментов, нет моей мастерской, ничего нет. Из чего я сделаю тебе жуков? Из земли? Глины? Твоего бахарского дерьма?

И тогда она его ударила. Плевать, что он слепой, плевать, что болен. Он такой же, как все они, как все чужаки. Не может до выгребной ямы сам дойти, но считает, что он лучше других, лучше ее. Надо было бросить его там, у реки. Пусть бы сдох. Ну ничего, ничего, полежит без еды и воды, иначе заговорит. Поймет, что его дерьмо по запаху ничем от бахарского не отличается — сразу иначе заговорит. На все согласится. И спать в доме он больше не будет. Самира его тюфяк вытащила в сарай, где нанни старую лодку и сети держала, и его самого там заперла. В сарае никто не будет жечь сухие травы, чтобы отогнать речную гнусь, норовящую впиться в кожу. Никто не будет подскакивать среди ночи, если бедняжке кошмар приснится, чтобы воды подать. Не хочет по-хорошему? Будет по-плохому. Самира умеет по-плохому.

Гости расположились во дворе дома. Двор был украшен на славу, двери приветливо распахнуты, и на циновках стояли низкие столы с угощением. Отдельный стол был накрыт для Прии и Амаля, а позади стояла статуя Великой Матери, принесённая из святилища, чтобы благословить новобрачных.

— Счастья вам, — говорили гости, кладя Амалю на колени подарки.

Желали Прии быть доброй и заботливой женой. Желали Амалю многих дочерей. Кланялись Великой Матери:

— Да не обретешь ты шестого мужа, Великая.

Самира подошла в свою очередь. Положила на колени Амалю крючок для плетения и починки сетей и браслеты, те самые, золотые. Последнее их с нанни богатство. Ей не нужны, а вдруг у Амаля дочка родится. Будет красавицей. Будет носить.

— Счастья вам.

Амаль на нее не смотрел, а Прия ласково улыбнулась, поблагодарила. Красивая она — подумала Самира. Сари красное с золотом, золотые украшения, благовония. К такой и третьим мужем не обидно пойти. Он будет счастлив, точно будет! Самира отошла, села на свое место. До конца церемонии осталось чуть-чуть, сейчас нанни свяжет их руки красным шнурком, они выпьют вина из одной чаши и станут мужем и женой. А потом уйдут в дом, потому что свадьба — это не только пир, есть то, что важнее… Она тоже выпьет вина. Может, даже напьется — почему нет, на свадьбе Амаля можно и напиться, своей-то у нее никогда не будет.

Второй муж Прии поднес новобрачным вина — а первый-то так и не вернулся, поехал за подарками к свадьбе и не вернулся, неужели ревнует — недобро развеселилась Самира. А почему нет? Прия красивая и не старая, Амаль молодой совсем, долго ее радовать будет. Наверное, это нелегко, вот так впустить в дом еще одного мужчину. Но в деревне берегут старый уклад, живут, как раньше все жили, и даже Самира, повидавшая побольше многих, считала, что только так и верно, так и нужно жить.

— Танцуй, танцуй! — потребовали гости у Амаля.

И это тоже традиция, новобрачный должен был три раза отказаться, демонстрируя скромность, а потом станцевать перед женой и гостями.

Это красиво — признала Самира, мучаясь запоздалой ревностью. С реки дул легкий ветерок, фонари, развешенные на дереве, покачивались, отбрасывая отблески на смуглое тело жениха. Блестели свадебные браслеты на его руках, блестела умащенная маслами кожа. Барабаны отбивали ритм, тростниковая флейта выводила томную мелодию. Амаль танцевал. Танцевал и смотрел не на Прию. Он смотрел на Самиру, а Самира смотрела на него. Гости бросали в новобрачного цветочные лепестки, они кружились в воздухе, падали ему под его ноги. Один лепесток прилип к груди, и Самира с отравляющей душу тоской думала о том, что вот танец закончится, и Прия заботливо уберет этот маленький лепесток. Потому что теперь это ее право — заботиться о своем новом муже. Быть с ним нежной. Рожать ему детей. Но танец не закончился. Не успел закончиться. Из темноты, подсвеченной огоньками красных праздничных фонарей выступили синие мундиры. За их спинами стоял первый муж Прии.

Кто-то вскочил, перевернув стол. Упало на землю блюдо с угощением, рассыпался рис, пролилось вино. Женщины закричали. Тут же, почувствовав, что происходит что-то страшное, заплакали дети. Мужчины шагнули вперед, заслоняя собой свои семьи от черных ружейных дул.

— Не нужно, — возвысила голос Прия, встав со своего места. — Подождите! Им нужен только один человек, только один. Отдайте его!

Пришли за ней — тут же поняла Самира, затравленно оглядываясь по сторонам. Куда бежать? Где прятаться? Она думала, что здесь, в деревне, спрятавшейся за лесом, за хитрым плетением речного русла, среди людей, родных ей по крови, она в безопасности, но ее нашли и здесь!

— Она права. Никто не пострадает.

Вперед вышел мужчина. Мундира на нем не было, но был шрам на щеке и губы кривились в нехорошей улыбке. Чутье Самиры, то самое чутье, которое помогло ей выжить в Домале, под самым носом у Тайной полиции, подсказало, что дела плохи — от незнакомца несло бедой, как от выгребной ямы нечистотами.

— Нам нужен кое-кто. Его зовут Юрий. Он не из ваших. Ну? Я знаю, что он здесь, в деревне.

По двору, украшенному к свадьбе, пронесся вздох облегчения. Всего-то? Отдать чужака и дело с концом, и синие мундиры уберутся прочь, и жизнь снова потечет неторопливым потоком.

— Он в доме у реки, — это снова Прия. — Забирайте и уходите!

Оба мужа встали у нее за спиной, а над их головами улыбалась шестирукая богиня, улыбалась, а должна была плакать. Прия своими руками привела беду в деревню, на порог своего дома, и думает, что беда обойдет ее стороной. Дрянь — с бессильной злобой подумала Самира — какая же дрянь. Предательница! Прокляни ее Великая Мать, если еще есть кому проклинать, иногда Самире казалось, что старые боги мертвы, как мертв их старый, прежний мир.

— Обыскать, — скомандовал тот, что со шрамом.

Конечно, они надут мальчишку. Все знали, что найдут, но выдохнули с облегчением, когда послышался крик:

— Он здесь! Жив!

А благодаря кому он жив? Кто его спас? Она, Самира спасла. Зря спасла, дурой была. Прав мышонок — дура она и есть. Поверила, что уж в родной деревне ее не предадут. Предали. И продали.

— Сколько ты за это получишь, а, Прия? Ты же не продешевила?

— Внучка!

— Я же права, нанни. Она продалась. Продалась, да?

Прия обвинения встретила с достоинством.

— Я сделала это для всех нас. Ты не понимаешь. Так будет лучше!

— Так будет лучше. У нас нет намерения причинять вам вред. Мне нужен мальчишка. Мы заберем его и уйдем.

Мышонка принесли на носилках. Тот, что со шрамом, наклонился, поднёс факел к его лицу, удовлетворенно кивнул.

— Я Айзек Вульф, вы помните меня? Меня прислал ваш отец.

— Отец?

— Да, ваш отец. Все хорошо. Скоро вы будете дома. Ваши родители ждут вас.

Родители… Отец, мать. Самира не хотела об этом думать и не думала, но да, у мышонка есть мать и отец. У нее тоже есть мать и отец, вернее, были. Были, пока не пришли синие мундиры. И они пришли снова. Она знала, что так и будет, готовилась, но вот они пришли, а она оказалась безоружна.

— Нет, подождите…

Юрий приподнялся на носилках, завертел головой. Со слепых глаз спала повязка.

— Где она?

— Кто?

— Она, Самира. Заберите ее тоже. Она мне нужна.

Вот и все, конец. Самира металась взглядом с одного лица на другое — вот испуганная нанни, с седых волос спало белое вдовье покрывало. Вот Прия, решительная, уверенная в собственной правоте, она встретилась взглядом с Самирой, и не торжество ли сверкнуло в глазах, густо обведенных алой свадебной краской?

— Кто тут Самира?

— Вот она! — Прия указала на нее.

— Беги, — крикнул Амаль, кидаясь на солдата в синем мундире.

Тот выстрелил — может, от неожиданности, может, такой был приказ, стрелять. Но он выстрелил. Амаль застыл, потом рухнул на колени, потом упал на землю. Прия закричала, кинулась к нему, а Самира кинулась прочь, перебралась чрез невысокий забор, побежала в лес…

Она слышала выстрелы. Слышала крики. Что-то сильно толкнуло ее в плечо, но боли она не почувствовала, только жжение, которое расползлось на всю руку. Она должна вернуться. Она должна сражаться — даже голыми руками против ружей, даже одна против двух дюжин синих мундиров. Должна. Она всю жизнь себя к этому готовила, жила ради этого дня. Но теперь она бежала, и за спиной слышались крики, но в ночной лес синие мундиры не сунулись, преследовать ее не стали, и переплетение гибких лиан стало для Самиры спасительным убежищем. Она свернулась в корнях бадьяна, укралась листьями и приготовилась ждать. Ждать утра. Плечо уже не жгло, пришла боль, а вместе с ней холод, и Самиру бил озноб. Она дождется утра. Утром вернется в деревню. Чужаки уже уйдут. Или нет.

Когда над лесом, кричащим, ухающим, дышащим душной влагой лесом взошла оранжевая луна, Самира потеряла счет времени. Боль закрутилась в какую-то бесконечную кровавую спираль, стала огненным водоворотом, который утягивал ее за собой. Ей то и дело мерещились голоса: Амаля, нанни, Прии. Они ее звали — или нет? Мимо прошло какое-то животное, понюхало воздух возле ее лица, обдало тяжелым, зловонным запахом из пасти — или ей показалось? Наверное, она так и не дождется рассвета… Но рассвет пришел. Самира выползла из своей норы и побрела в деревню. Мертвые лежали на земле, под красными свадебными фонарями, в своих лучших одеждах, бережно хранимых ради праздника. Прия, ее два мужа, нанни, прижимающая к себе детей, беременная Дивия, Сону, Амаль… Амаль. Самира села на землю, потянула его голову к себе на колени. Пришлось управляться одной рукой, вторая повисла никчемной плетью. Обтерла концом сари его лицо, такое красивое. Такое… мертвое.

— Прости, — прохрипела. — Прости, я не хотела. Не этого хотела.

Не этого…

Солнце вставало, расцвечивая нежными, радостными красками небо над статуей Великой Матери. Она все так же улыбалась, протягивая Самире свои руки. Все так же улыбалась, а вокруг нее были только мертвецы, одни мертвецы, и Самира тоже была мертва. То, что сердце ее билось, ничего не значило. Умрет она от пули, застрявшей в плече, из-за мук раскаяния или от тоски по Амалю — какая разница? Та дорога, эта дорога — все они ведут в одно место, темное, мрачное место где ее встретят души тех, кто лежит сейчас на земле, глядя мертвыми глазами в утреннее небо, окрашенное розовым и золотым, как наряд новобрачной. Но даже там они с Амалем не будут вместе, даже там он теперь муж Прии, и они, рука об руку, уйдут в Золотые земли, где будут ждать нового перерождения. Но только если она их похоронит. Это-то она сможет? Должна.

Устроить для каждого погребальный костер она бы не сумела, сил не хватило. Ей пришлось стащить всех в одну кучу. На это ушел весь день, до вечера, потому что Самира слабела с каждой минутой. Голова кружилась, снова пошла кровь, и она кое-как соорудила на рану повязку из грязного сари. Два или три раза, она потеряла счет, Самира теряла сознание. Когда хотелось пить, она утоляла жажду свадебным вином из чудом уцелевшего кувшина. Свадебным вином, настоянным на корне лотоса, предназначенном Прие и Амалю. Вином, которое должно было сделать их первую ночь наполненной страстью. Нанни его сама готовила, сама настаивала. Нанни… она теперь лежала среди всех, с теми, кто был ее настоящей семьей. Самира бережно накрыла ее лицо покрывалом. Что бы сказала на это нанни? На все воля Великой Матери? Вот на это ее воля?

Следовало бы пройти по домам и собрать дорогие для покойных вещи. Нанни не захотела бы уйти без своих трав, а беременная Дивия без одеяльца, которое она любовно шила для первенца. Но сил Самиры хватило только на то, чтобы найти в доме Прии кувшины с маслом и вылить их на тела. Масло выплёскивалось золотистой струей, пропитывало одежды, стекало тяжелыми каплями с мертвых лиц. Сверху легли циновки. Угли в очаге Прии еще не прогорели до конца и Самира раздула их, зажгла факел, а потом кинула его в эту бесформенную кучу, которая громоздилась у статуи богини, у ног богини, будь благословенна Великая Мать, и да не обретешь ты шестого мужа, проклятая… Или обрети уже, и успокойся, набей свое жадное чрево, пожирающее своих же детей. Огонь пробежал по циновкам легко и весело. Самира сначала стояла, пошатываясь, чтобы почтить уходящие души, а потом села на землю — осталось чуть-чуть. Осталось немного, можно и посидеть, подождать, пока огонь как следует разгорится, а потом она сделает последнее, что должна сделать — шагнет в него. А пока она просто посидит тут, чувствуя на лице жар пламени, чувствуя запах обожжённой плоти. Просто закроет глаза — ненадолго. Ей нужно совсем немного сил, совсем чуть-чуть, она закроет глаза, а потом откроет, встанет, и сделает шаг в погребальный костер. Или поползет к нему, если не хватит сил идти.

Темно.

Жарко.

Нечем дышать — нос и горло забиты дымом.

Она плывёт, плывет над землей, а Амаль идет рядом, держит ее за руку и говорит, что все будет хорошо.

Я люблю тебя, Самира.

Я никогда тебя не оставлю.

2.

Кронпринцессу готовили к отбытию. Брачный контракт уже был подписан кайцаром и представителем наваба Сумари, смешным коротышкой в огромной белой чалме, над которой изрядно потешались придворные. Император прислал свадебные подарки и выразил свое глубочайшее удовлетворение. Выражение поместилось на целую полосу Бахар Беобахтер. Аннелиза прочла все до последнего слова для кайцарин, за утренним чаем. Александра Михайловна была грустна. «Не спала всю ночь», — шепнула Аннелизе дежурная фрейлина. В этом не было ничего нового, кайцарин часто не спала всю ночь и часто была грустна. Все говорили, что это из-за отъезда падчерицы, Софии. Дескать, любит ее кайцарин как родную дочь и опечалена предстоящей разлукой. А тут еще такой брак, который не иначе как скандальным не назовешь, даже Аннелиза понимала всю его неуместность, и, подражая придворным дамам, поджимала губы, когда слышала о сыне наваба Сумари. Который, разумеется, не достоин кронпринцессы, все же она приходилась императору Береции двоюродной племянницей. Да, двоюродной — но племянницей же! Родись она мальчиком, числилась бы каким-нибудь номером восьмым в очереди на трон.

— Спасибо, Аннелиза. Ты чудесно читаешь, бедное мое дитя.

Перед кайцарин остывал чай в расписной чашке, грустили крохотные булочки, посыпанные сахарной пудрой, до которых так и не дотронулись, и, хотя Аннелиза всеми мыслями была с этими булочками, она недоуменно взглянула на свою покровительницу — бедное дитя? Это она-то бедное дитя? Аннелиза была всем довольна. По приюту она не тосковала, по Роузмарку тем более. Обязанности ее не были утомительными — читать кайцарин, подавать ей носовой платок веер и нюхательные соли. Кларине, которую теперь все звали Софией, не так повезло. Она дни напролет бегала по поручениям, да еще ее отправляли в Сумари с кронпринцессой. Вот уж кому не позавидуешь.

— Послушай, милая, — вздохнула кайцарин. — Я должна тебе кое-что сказать.

Аннелиза всем видом продемонстрировала внимание и готовность выслушать все, что ей скажет Александра Михайловна, гадая, о чем пойдет речь на этот раз — о прогулке, пикнике, новом платье? На Восхождение будет бал, увидит ли она кузена Макса?

— Аннелиза, я знаю, ты думала, что твои родители умерли, но выяснилось, что твой отец жив. Он здесь, в Домале. И он хочет забрать тебя. Хочет сам заботиться о тебе.

— Отец?

— Да, милая, отец. Твой родной отец.

Отец — повторила про себя Аннелиза. Она должна быть счастлива, да? У нее, оказывается, есть отец. Но она ничего не чувствовала, ничего. Это казалось слишком невероятным. Ошеломляющим.

— К сожалению, тебе предстоит уехать.

— Уехать?

— В Новую Рецию.

— Но это так… так далеко.

— Да. Мне очень жаль, милая.

Новая Реция! Это еще хуже, чем уехать в Сумари! Аннелиза хорошо помнила уроки истории, которую им преподавала госпожа Сулицкая в приюте. После них иногда трудно было уснуть. Аннелиза в красках представляла себе, как ее выгоняют из дома, отбирают вещи… Кого-то расстреливают сразу, остальных загоняют в товарные вагоны и увозят далеко, на север, чтобы там уморить голодом и пытками. И ей там придется жить?

— Я не хочу, — прошептала она. — Пожалуйста, Ваше высочество. Я не хочу туда, не отдавайте меня!

Отец… что с того? Где он был, ее отец, когда она жила в Роузмарке, терпела все эти шепотки за спиной: сирота, сиротка, из милости у графини живёт, кто знает, кем были ее родители…

Кайцарин взяла ее руку в свои ладони, в глазах Александры Михайловны блестели слезы — какая же она добрая, добрая и заботлива!

— Я тоже не хочу отдавать тебя этому человеку. Не хочу отпускать тебя. Тебе не место там, среди этих ужасных людей. Твой отец… О, милая, прости что говорю тебе это, но твой отец — он предатель. Когда-то он, как и все мы, потерял дом, титул, состояние, едва спасся. Но потом предпочел вернуться и теперь он один из них. Хуже, чем они! Отказаться от крови, от долга, от памяти… Это самое страшное преступление…

Ее отец — предатель! Аннелиза прижала ладони к загоревшимся щекам. Какой стыд! Если кто-то узнает, у нее больше ничего не будет, жизни во дворце не будет, придется вернуться в приют, но примут ли ее обратно? Дочь предателя в приюте, которому покровительствует сама кайцарин, разве это возможно?

— Ваше высочество! — Аннелиза упала на колени, пряча лицо в юбке кайцарин. — Не отдавайте меня, пожалуйста!

Кайцарин ласково ладила ее волосы.

— Милая, как я могу, он твой отец!

Аннелиза помотала головой, решительно отказываясь от такого отца, который не вспоминал о ней столько лет, а еще стал предателем.

— Ты его видела на последнем балу. Вспомни. Господин Ломатов-Караев. Он танцевал с кронпринцессой и госпожой Ольгой. Он полюбит тебя, обязательно.

Еще хуже, он ей сразу не понравился! Старый и не красивый.

— Мне все равно! Он предатель!

— Моя милая девочка! Хорошо, хорошо, не плачь, пожалуйста. Послушай, сделаем так: ты встретишься со своим отцом. Всего один раз. Ты должна иметь возможность сама выбирать, чего ты хочешь, уехать или остаться. Это твоя жизнь, Аннелиза. Только твоя. Понимаешь?

— Да, Ваше высочество.

Она и правда понимала. Все хотят сами выбирать, как им жить и где им жить, но не у всех получается. Кайцарин не хотела замуж за кайцара, кронпринцесса не хочет замуж за сына наваба, она, Аннелиза, не хочет в Новую Рецию и не хочет отца-предателя. Она так ему и скажет. Он уедет, она останется, будет жить во дворце, с кайцарин, которая ее по-настоящему любит. Как мать.

Мать…

— Моя мать? Она жива?

А вдруг? Нашелся же живой отец. А если и мать ее тоже предательница? О, она этого не вынесет.

— Об этом ты должна спросить у своего отца, Аннелиза. Есть вопросы, на которые может ответить только он. А теперь иди, милая. Тебе надо о многом подумать, я понимаю. Будь добра, пришли ко мне свою подругу, Софию. У меня для нее поручение…

Чайный прибор переменили, поставили на белоснежную салфетку чистую чашку и чайник, исходящий свежим ароматным травяным паром. Убрали булочки, которые так любила Аннелиза и поставили блюдо с лимонными пирожными, от которых была без ума София.

— Присаживайся, милая, — ласково улыбнулась кайцарин вошедшей девушке, оглядела ее с ног до головы, осталась довольна. — Мне нужно с тобой кое-о-чем поговорить.

Думать Аннелиза ушла в парк. Даже не думать, подбирать слова, которые она скажет своему отцу, чтобы он сразу понял — она с ним не поедет. Тем более, в Новую Рецию. Ее дом здесь, во дворце, рядом с кайцарин. Уважаемый отец? Или лучше господин граф? Кайцарин сказала, что он отказался от графского титула, какая глупость. Но все же она дочь графа. Внезапно Аннелиза поняла, что ей нравится быть дочерью графа. Так как ей к нему обращаться? Милостивый государь, я ничего не знала о нашем родстве и росла в уверенности что я сирота. Ныне я довольна своей судьбой и не желаю ее менять. Звучало недурно и Аннелиза попробовала произнести это вслух.

— Милостивый государь…

На дорожке, по которой прогуливалась Аннелиза, репетируя встречу с отцом, показалась графиня фон Говальц, поравнявшись со своей воспитанницей, она остановилась. Пришлось делать книксен — манеры прежде всего, в этом графиня была права, и за некоторые уроки, по правде сказать, Аннелиза была ей благодарна.

— Юрия нашли. Он жив и скоро будет дома. Я подумала, что ты захочешь это знать.

— Это чудесная новость. Я очень рада, — ответила Аннелиза, и даже не покривила душой.

Прежняя детская влюбленность в Юрия прошла, испарилась без следа. И злость прошла — за то, что он не выбрал ее, за то, что она не стала для него тем, чем он мог бы стать для нее. Нет, в самом деле, хорошо, что он жив. Кайцарин тоже будет рада, она так переживала за Ирину и ее сына, все знают, как графиня привязана к сыну, как любит его.

— Госпожа Ирина!

Та уже собиралась уходить, но остановилась, выжидающе глядя на Аннелизу.

— Госпожа Ирина, вы знали, что мой отец жив?

Аннелизе понадобилась смелость, чтобы спросить такое у графини, но разве это не ее право — знать о таком? Ее право, но с госпожи Ирины сталось бы уйти молча, не удостоив свою воспитанницу ответом, как это часто бывало в Роузмарке. Но она ответила.

— Нет. Не знала. Мы ничего не слышали о нем пятнадцать лет.

— Почему вы мне не сказали?

— О чем? И зачем?

Как это о чем? У нее есть отец и это, по мнению госпожи Ирины, не заслуживало внимания?

— Он хочет увезти меня в Новую Рецию!

— В самом деле? Что же, уезжай. Позволь отцу позаботиться о себе.

— А моя мать? Кем была моя мать?

— Об этом спроси у своего отца.

— Госпожа Ирина!

В развороте плеч, во взгляде графини читалось нетерпение — Ирине фон Говальц не терпелось уйти. Ну да, скоро она обнимет сына. Для Юрия она всегда была нежной матерью, любящей, заботливой. Аннелизе не перепало и малости от этой любви. Она думала, что все дело в ней, что она плохая — невоспитанная, глупая, неуклюжая, и ее невозможно любить, но это же не так. Госпожа Ольга, преподавательницы в «Диких цветах», кайцарин Александра — все они были к ней добры, значит, не такая уж она плохая, так?

— Почему вы меня не любите? Что я вам сделала?

— Я отвечу тебе как взрослой, Аннелиза, и, надеюсь, ты действительно достаточно взрослая, чтобы понять то, что я тебе скажу. Никто в этом мире, ни одно живое существо, не задолжало тебе любви. Если ты ее встретишь — считай, тебе очень повезло. Возможно, незаслуженно. Если нет — не ищи ее и не выпрашивай. Не пытайся заслужить, заслужить любовь нельзя, выпросить нельзя, вытребовать нельзя. Ты меня поняла?

Аннелиза кивнула — на самом деле, она ничего не поняла, но ей от этих слов стало так неуютно, так горько.

— Хорошо.

Госпожа Ирина ушла. Прошелестели юбки, взметнулась в воздухе тончайшая вуаль, растаял в воздухе запах духов, которых был знаком Аннелизе с детства. Был нелюбим ею с детства. И если любовь заслужить нельзя, то что насчет ненависти?

Кларо вышла от кайцарин с лихорадочно горящими глазами.

— Ты должна согласиться, — полыхнуло у нее в голове пламя. — Это наш шанс. Мы уничтожим корону.

— Соглашусь при одном условии, — прошипела Кларо, на всякий случай отходя к окну.

— Ты ставишь мне условия, маленькая смертная?

Что это, удивление? Насмешка? Угроза?

— Да!

— Я могу тебя заставить.

— Заставь.

Молчание.

— Чего ты хочешь?

— Тохам. Я хочу каждую ночь видеть Тохам. И тебя. Дай мне это, и я сделаю все, что ты захочешь. Все, чего хочет от меня кайцарин, да сгниет она во Тьме.

3.

Дела не радовали. Графенок нашелся, но Вульф тут оказался не при делах. Мальчишку подобрали рыбаки из какой-то богом забытой деревни, а когда он смог говорить и назвать свое имя, приплыли в Домал и обрадовали скорбящую мать. Не от чистого сердца, понятно, а за щедрое вознаграждение. Граф тут же велел Вульфу отправиться за сыном. Юрия он нашел. Рыбак умело провел их через все речные ловушки, и даже успел получить свои таллены. А потом все пошло не так. Юрий захотел забрать с собой местную девчонку, должно быть, приглянулась ему чем-то, но раскрашенное чучело, жених, если Вульф что-то понимал в этих местных свистоплясках, кинулся на солдата, и тот выстрелил. Ну и понеслось. На них накинулись — они дали отпор, через четверть часа у них был один раненый, а деревня мертва. Это было плохо, ещё и девка сбежала. Ложкой меда в этой бочке дегтя была благодарность госпожи Ирины. Ему даже пожаловали ручку для поцелуя. И тут же отправили прочь. Ну понятно, семья воссоединилась, он был лишним. Графиня проливала слезы над обретенным сыном — мальчишка, похоже, и правда ослеп, граф мрачно выслушал его доклад. Остался недоволен. Но что сделано — то сделано, а те, деревенские, сами на рожон полезли. Эту мысль Вульф и запивал сейчас в Блохоловке, в кабаке у Кабана.

Сами полезли, сами виноваты. У солдат приказ — стрелять в случае сопротивления, и они приказ выполнили. Несправедливо получается, солдаты выполнили приказ, им благодарность и награда, а ему только недовольный кивок от начальства.

— Паршивый день? — сочувственно прогудел Кабан, ставя перед другом кувшин с пивом.

— Есть такое, — признал Вульф.

— Ёрш приходил, тебя искал.

В другое время Айзека бы заинтересовало, чего Мещерь от него хочет, сукин сын так и не проболтался, для чего ему нужна бомба, но сейчас только махнул рукой.

— Во Тьму его.

Кабан многозначительно хмыкнул — он был трактирщиком, к мрачным клиентам ему не привыкать, да и то сказать, редко кто напивается с радости.

— Может, девочку?

А почему бы нет, подумал Вульф. Отвлечься не помешает.

— Да. Давай. Ту, беленькую.

Кабан шумно вздохнул, отвел глаза.

— Так ну… нет ее. Больше нет.

— Ты ее продал в другой кабак? Куда?

Надо было поговорить тогда с Кабаном, застолбить девчонку для себя, пусть бы жила тут, а он бы заглядывал время от времени. Но еще не поздно — он найдет ее и заберет.

— Нет, Прим. Ее… она мертва. Мне жаль.

Пиво показалось Айзеку горче желчи.

Казалось бы, ну что такого, в Блохоловке шлюхи тратятся быстро — побои, клиенты, снова побои, гадкие болезни. Будет и другая, у Кабана самые лучшие «поросята», но эта мысль Вульфа не радовала. Хотелось разбить что-нибудь. Кувшин об стол, а лучше об лицо старого друга, потому что Кабану, на самом-то деле, было не жаль ту беленькую. Жаль, что она чей-то там долг не отработала сполна — это да. А на саму девчонку плевать. Так уж тут живут, такие тут прядки. Каждую жалеть — жалелка отсохнет.

— Как ее хоть звали?

Теперь это почему-то казалось важным. На Вульфа накатила запоздалая вина, и он поторопился смешать ее с крепким пивом из кружки.

— Да я не спрашивал. Просчитался я с ней, думал привыкнет. Остальные же привыкли. А она возьми, и… Повесилась она. Ладно, у нее младший брат остался. У меня-то заведение не такое, но я знаю, кому его продать.

— Сколько? — мрачно спросил Вульф.

— Что — сколько?

— Сколько они тебе должны?

— Не дури, Прим, — вздохнул Кабан.

— Сколько? Я выплачу долг и заберу мальчишку.

— Нарядишь в девчонку, в темноте сойдет? — сострил Кабан, но притушил огонь остроумия под мрачным взглядом друга. — Ладно, ладно. Если тебе хочется тратить деньги… семьдесят талленов. Пятьдесят долг — двадцать мне за хлопоты. Я ее за свой счет, вообще-то, похоронил.

Пятьдесят талленов, Тьма! Пятьдесят — цена жизни одной испуганной девчонки, которая послушно говорила ему: «я тебя люблю».

— В общей могиле похоронил, готов поспорить, — криво ухмыльнулся Вульф.

— Не принцесса, — фыркнул Кабан. — Полежит и в общей.

Мальчишку ему выдали тут же. Был он перепуган, чумаз, и похож на сестру. Те же светлые волосы, те же испуганные глаза. Вульф протянул ему ладонь, тот поколебался, но вцепился в его палец.

— Как тебя зовут?

— Карл, дядечка.

Дядечка, Создатель!

— Ты знаешь, где живешь? Где дом твоих родителей?

Мальчонка кивнул.

Ну и славно — подумал Вульф. Он отведет его к родителям, даст им денег. Дочь им это не вернет, но хотя бы сын у них останется.

— За Старым рынком, только…

— Только что?

— Они все умерли, дядечка. Мамка и папка. И Марта. Она тоже умерла. Мне так сказали.

Марта, значит.

Что делать с мальчишкой, у которого все умерли — и мамка, и папка, и Марта — Вульф не знал. В голову ничего не шло, навалилась такая усталость, как будто он месяц не спал. А может и месяц, он уже не помнил, когда такое счастье ему перепадало. Спал урывками, часа по два, даже не раздеваясь — все равно разбудят.

— Есть хочешь? — спросил первое, что пришло в голову и ничуть не удивился, когда Карл кивнул.

Ну да, конечно, хочет. Он в его возрасте постоянно хотел есть. И Кабан тоже.

— Ладно. Добудем тебе что-нибудь поесть.

Через час мальчишка сидел в его квартире, на его койке, и ел, давясь от жадности. Вулф сидел на стуле (больше тут сесть было некуда) и пытался понять, как до такого дошло и что с этим делать. Для начала, видимо, отмыть. Накормить, отмыть, а потом уложить спать — пусть выспится. А там будет видно.

В дверь постучали, когда белобрысый щенок сладко спал на подушке Вульфа, укрывшись одеялом Вульфа (и где, Создатель, теперь спать самому Вульфу). За дверью стояла дама, Айзеку потребовалось не больше секунды, чтобы узнать ее, несмотря на темный плащ и простую шляпку. Узнать по запаху духов, по наклону головы, по волнению, которое охватывало его в присутствии этой женщины.

— Госпожа Ирина! Что вы…

Что вы тут делаете. Зачем вы пришли, одна, в такое время. Зачем — неужели за тем самым, зачем другие женщины ходят по чужим квартирам, опасаясь быть узнанной… Мысль абсурдная, святотатственная даже, но он не мог не думать, не мог не надеяться. Если не сейчас, не сегодня, то, может быть, когда-нибудь? Она приложила палец к губам, прося говорить тише, вошла. Вульф посторонился, пропуская ее в узкую темную прихожую. Свет горел только в единственной комнате, и Ирина прошла туда, с изумлением взглянула на мальчика, спящего в кровати. Тот увлеченно сосал во сне большой палец, на щеках лежал румянец — щенок столько съел, что и Вульфу было бы много, наголодался, бедняга, у Кабана.

— Это ваш? — шепотом спросила графиня.

Вульф пожал плечами, не зная, как ответить, как объяснить Ирине присутствие чужого ребенка в его квартире, в его кровати.

— Наверное, да. Уже мой.

Он брат шлюхи, которую я трахал и называл вашим именем. А потом она покончила с собой, и я чувствую себя достаточно виноватым, чтобы нянчиться с этим мальчишкой. Нет уж, правда слишком неприглядна, чтобы быть произнесенной вслух. С правдой такое часто случается.

Ирина осторожно погладила мальчика по светлым волосам — тот не проснулся, только всхлипнул.

— Я хочу спросить. Там, в древне, была девушка…

— Самира?

— Да. Самира. Юрий говорит о ней. Постоянно. Пришлось дать ему лекарство, чтобы он смог уснуть.

— Его глаза…

— Да. Он ослеп. Но Франц фон Эвлинг, придворный Механист, сказал, что поставит ему механические глаза, что он будет видеть, как раньше, даже лучше. Но мне страшно…

Что он мог сказать? Не бойтесь, все будет хорошо?

— Но я не об этом… Самира. Кто она?

— Рыбачка, должно быть.

Он не разглядел, все случилось быстро. Какой-то парень кинулся ее защищать и все понеслось в… во Тьму.

— Она жива?

— Не знаю, — честно ответил Вульф. — Мы не стали ее искать, она убежала в лес.

— Найти ее нельзя?

— Если она ранена, то сама сдохнет. Простите, госпожа графиня.

Госпожа графиня кивнула — Вульф перевел дух, с госпожи Ирины сталось бы послать его разыскивать по джунглям сумасшедшую девчонку, чтобы угодить сыну. А с него стало бы отправиться на ее поиски, чтобы угодить ей.

— Что ж… В таком случае я пойду. И еще раз спасибо, что вернули мне моего сына.

— Вы уже уходите?

Какой глупый вопрос, неужели он и вправду поверил, что она пришла, чтобы остаться — на час или на всю ночь, но он был бы рад и часу.

— Да. Я думала, если найти эту Самиру, Юрию станет легче. И вот что, я пришлю вашему мальчику одежду и игрушки. Детям нужны игрушки, вы знали?

— Не думал об этом, — признался Вульф.

— И вот что, если вдруг…

Они уже стояли в коридоре, у входной двери. От стен пахло сырой штукатуркой, на пол падал отблеск света из комнаты, тянулся к подолу юбки Ирины фон Говальц и не дотягивался. В кухне, из прохудившейся мойки мерно капала вода в жестяной таз.

Кап. Кап. Кап.

Его сердце билось куда быстрее.

— Да?

— Если вдруг вам нужна будет помощь — я знаю, у вас нет времени заниматься воспитанием ребенка — пришлите мальчика ко мне. Я о нем позабочусь. Как его зовут?

— Карл.

— Карл. Чудесное имя.

— Меня звали Прим, — зачем-то сказал Вульф. — До приюта… и в приюте… это по бумагам я Айзек.

— Вы хороший человек, Прим. Я попрошу вас кое-о-чем, можно?

— О чем угодно, — хрипло пообещал он.

— Берегите себя.

Она ушла.

Вульф без сил сполз по стене, жадно втягивая в себя воздух, в котором запах ее духов мешался с запахом неухоженной казенной квартиры. Чувствовал себя… счастливым.

Глава 13. Алые ягоды, ягоды горькие

1.

Причальная мачта для цеппелинов возвышалась над землей на сорок ярдов. «Императрица Виктория» скрипела на ветру тросами, лениво покачивалась и готова была принять на борт пассажиров. Те, как и положено людям, совершающим самую дорогую поездку из всех возможных в Империи, были невозмутимы и неторопливы. Переговариваясь, стояли под шелковым навесом, дающим приятную тень, предвкушая не менее приятное путешествие. Тем, у кого боязнь высоты не излечивалась стоимостью посадочного билета, предлагались крепкие напитки. Вдохновенно играл оркестр, лаская слух отбывающих беззаботным попурри из последних оперетт. Словом, было сделано все, чтобы пассажирам «Императрицы Виктории» захотелось вернуться в гостеприимную столицу Бахара.

Ковыль докурил самокрутку. Затушил окурок о подошву ботинка, сплюнул табачную крошку. Антонин только поморщился – от некоторых привычек рябой избавляться категорически не желал, получая очевидное удовольствие от их демонстрации. Ломатову, к сожалению, не понять, отчего победивший класс всенепременно должен плеваться и сморкаться в рукав, а не, допустим, в платок, и в чем политическая подоплека этого незабываемого зрелища.

- Значит, пока твое сиятельство будет с императором раскланиваться, мы с Мещерем тут этих желтопузых пасти должны, – недобро скривился Ковыль.

- Что за выражения, друг мой. Не желтопузых, а Братьев Святой Искры, и не пасти, а сопровождать. А мне придется постараться, чтобы их появление в Новой Реции было воспринято в нужном ключе. Люди у нас простые, могут не понять, почему Создателю молиться теперь нельзя, а Искре можно и нужно. Придется придумать, как объяснить сие логическое противоречие.

Кое-что Антонин уже придумал, к слову, и был очень доволен собой.

- Сильно умные слова говоришь, Карай. Моя твоя не понимай.

Ковыль изволил валять дурака, на него иногда находило, и поделать с этим ровным счетом ничего было нельзя, так что Антонин лишь многотерпеливо вздохнул, дожидаясь, пока тому надоест. Надоело тому быстро – вернее сказать, наскучило, в силу отсутствия благодарных зрителей.

- Ладно, ваше графство, не извольте сумлеваться, сделаю в лучшем виде. Доставлю желтопузых целыми и невредимыми.

- Я знаю, Ковыль, в тебе я не сомневаюсь. Меня Мещерь беспокоит и его «подарочек». Он у нас личность творческая, не увлекся бы, не натворил чего от великого вдохновения.

- Присмотрю, – кивнул Ковыль. – Давай, ваше графство. Счастливо добраться. Увидимся.

Может быть и увидимся, а может, и нет… Антонин проводил взглядом Ковыля, спрашивая себя, будет ли он вспоминать об их вынужденном товариществе, все же, пережито вместе было многое. Да, наверное, будет, но теперь у него есть семья, есть жена и дочь, и его семье нечего делать в Новой Реции, со всеми ее великими стройками, великими же решениями, лагерями и расстрелами. Было в ней и хорошее, много хорошего, Антонин это признавал, но Ольга никогда не примет Новую Рецию, а Новая Реция не примет ее, воплощающую в себе ненавистный «старый режим», и Аннушка, его дочь заслуживает лучшего. Ему нужно очень многое возместить им обеим, за все эти долгие годы разлуки, и он возместит. Эта мысль наполняла его удовлетворением, как любая сложная задача, за которую он брался, не сомневаясь, что найдет решение.

Серебряные часы на цепочке показали четверть двенадцатого. Ровно в полдень «Императрица Виктория» отчаливала. Если приглядеться, можно был заметить танцующего в облаках воздушного элементаля. Тот, растянувшись огромным прозрачным змеем, поблескивал едва заметным радужным отливом. Когда Антонин увидел это зрелище впервые, его взяла оторопь. Он охотился на элементалей в Ибири, знал, как трудно поймать этих хитрых тварей, знал, на что они способны – заморочить, обмануть, увести за собой, но в Береции элементали воздуха не были пленниками, не были рабами. Они добровольно переправляли через океан цеппелины, добровольно крутили лопасти огромных ветряных мельниц, добровольно участвовали в войнах Империи. Как, почему? Этого Ломатов не знал, хотя очень, очень старался узнать, но все, с кем он об этом говорил, только пожимали плечами – дескать, что же тут удивительного. Всегда так было, и вообще, вы с какой целью интересуетесь, уж не шпион ли вы? Приходилось менять тему, угощать шнапсом, хвалить достопримечательности столицы, императора, императрицу и знаменитый Берецийский порядок, выражающийся в том, что улицы были чисто выметены, военные парады проводились два раза в год, а пивные закрывались сразу после полуночи. Осторожность отнюдь нелишняя, потому что Берецию внезапно охватила эпидемия паранойи. Все искали шпионов, как раньше искали золото. С азартом, близким к помешательству. В соседях, в друзьях, в домочадцах подозревали агентов Новой Реции, Ритании, Геттерна, самого ибирского кагана! Последний, кстати, наигравшись в свободу слова, равенство и братство недавно попросту казнил созванное им Верховное Народное Собрание в полном составе. Подданные вздохнули с облегчением, провозгласили семидесятилетнего кровожадного старика божеством во плоти и разбрелись по стойбищам.

Некоторые пассажиры, из самых нетерпеливых, уже заходили в лифт, который отвозил их на посадочную площадку. Антонину тоже хотелось поскорее оказаться на борту «Императрицы Виктории». В обмен на свою подпись под документом, закрепляющим Пейнджарские копи за Бахаром, он вытребовал у фон Говальца разрешение на выезд для Ольги и Аннушки, а кроме того, документы, подтверждающие, что Анна Ломатова-Караева, родилась в законном браке, мать – урожденная княжна Волошская, отец – граф Ломатов-Караев. Фон Говальц свою часть договора выполнил. Оставалось все объяснить Анне, но Антонин не видел повода для беспокойства. Девочка росла сиротой при живых родителях, она будет рада обрести отца. И мать. Ольга как раз вышла из подъехавшего экипаж, и Антонин залюбовался ею. Удивительно, но он все больше очаровывался женой, как будто навёрстывал упущенное. В Береции их ждет второй медовый месяц и на этот раз они проведут его как полагается.

- Голубка, наконец-то! Где ваш багаж? У меня для вас небольшой подарок, и он скоро будет здесь.

Он поцеловал ей руку, задержал ладонь у своих губ, улыбаясь, предвкушая ее удивление, изумление, радость, когда она увидит Анну.

- Мне нужно вам кое-что сказать. Это важно.

- Потом. Вы все скажете мне потом.

- Но…

Никаких «но» Антонин слышать не желал. Он нетерпеливо смотрел, как из экипажа с гербом кайцара, подъехавшего к причальной мачте с известным шиком, уже выгружают чемоданы и коробки, как водитель помогает выйти девочке в белом платье, и он, наконец, может разглядеть ее – свою дочь. Конечно, она тут ж показалась ему красавицей, конечно, она показалась ему похожей на Ольгу в ее пятнадцать лет, и это было чудом – прошлое и будущее вот они, рядом с ним, и Антонин чувствовал себя вознагражденным за все жертвы, которые принес ради этого дня.

- Наконец-то. Вот и она… Я все знал, голубка, – снисходительно улыбнулся он жене. – Знал, что наша дочь жива, что ты мне солгала тогда, на балу. Но сейчас это не важно. Теперь мы начинаем новую жизнь.

- Хорошо, – кивнула Ольга. – Я рада, что ты знаешь.

Ее печаль, ее бледность, плотно сжатые губы Антонина встревожили – разве не должна она сейчас сиять от счастья? Но он быстро нашел объяснение: это все чувство вины. Ольга очень чувствительна, ему ли не знать, и наверняка терзается виной за то, что не сказала ему о дочери.

- Я тебя прощаю. Не думай больше об этом. Аннушка! Аннушка подойди к нам!

- Спасибо. Я рада, что ты нашел Анну. Увези ее отсюда, Антонин, прошу тебя. Увези далеко!

- Увезу, – пообещал Антонин. – И тебя увезу, и ее, и нас больше никто не разлучит!

В конце концов, все было именно ради этого, все эти пятнадцать лет. Все, через что он прошел – ради этого.

Ольга с силой сжала его руку, так, что он поморщился. Взглянул на нее с недоумением – что? Что не так? Разве этот момент не прекрасен? Сейчас они обнимут Анну и станут настоящей семьей.

- Я не поеду с тобой. Прости, я не могу, я нужна моим девочкам, только я могу их защитить. Антонин, с ними делают ужасные вещи!

Девочки, ужасные вещи… Какое ему дело до девочек и ужасных вещей? Но, очевидно, Ольге есть дело. Хорошо, он будет спокоен и тверд. Он всегда знал, что с Ольгой нужно действовать спокойно и твердо – ради ее же блага.

- Оля, просто пойми, я не оставлю тебя. Больше нет. Если понадобится – силой увезу.

- Милостивый государь…

Антонин взглянул, наконец, на подошедшую дочь – та сделала книксен, глаза были скромно опущены, но когда она взглянула на него прямо, неприятное предчувствие процарапалось-таки сквозь сияющую броню его довольства собой. Добралось до нутра, заставив насторожиться. Все было не так. Ольга, дочь – все было не так.

- Называй меня отцом, Анна, – натянуто улыбнулся он. – Я ведь твой отец.

Совсем не так он представлял себе эту сцену.

-Отец, я не поеду с вами. Я хочу остаться в Бахаре, рядом с кайцарин.

- Вздор, – отрезал Ломатов-Караев, теряя терпение. – Анна, будь добра, оставь нас с госпожой Ольгой наедине. Нам с ней нужно поговорить, а затем мы поговорим с тобой.

Еще один безупречный книксен, еще один пристальный, полный неприязни, взгляд серых глаз. Его глаза, его. У его дочери глаза Караевых, глаза Карая из племени ибирских ченгитов, принесшего присягу рецийском царю, сменившего юрту на каменный дом, простор Ибири на прямые проспекты… Эти глаза, а еще непростой, упрямый, гордый нрав проложили себе путь дальше, в будущее, и как же он горд, как счастлив, и как рассержен тем, что Ольга и Анна проявляют это женское упрямство, отказываясь идти за ним в то будущее, которое он им уготовил.

- Ольга, послушай, ты просто должна…

Он точно знал, что именно она должна – ему должна! И не собирался позволять ей поступить иначе.

Оркестр на несколько мгновений смолк – а потом заиграл вальс.

2.

То, что она сегодня же уезжает с отцом, Аннелиза узнала утром. Если бы у нее была в запасе ночь, она непременно что-нибудь да придумала бы, но Аннелиза легла спать, не чувствуя приближения беды, вся в предвкушении приятных хлопот следующего дня – примерки платья к балу Восхождения. Платье было прелестно и в нем Аннелиза вовсе не чувствовала себя дурнушкой. Нет, она стала прехорошенькой, стоило ей перестать сутулиться и уложить иначе волосы, избавившись от надоевших детских косичек. А главное – избавившись от оценивающего, неодобрительного взгляда госпожи Ирины. Когда-то давно, еще в Роузмарке, Аннелиза прочитала сказку о принцессе, которую прокляла злая фея. Наверное, госпожа Ирина была ее злой феей. Но теперь проклятье снято. Она счастлива. То есть, была счастлива, сейчас она несчастна. Очень несчастна. Да и кайцарин едва удерживалась от слез, обнимая ее на прощание.

- Будь осторожна, Аннелиза. Там, куда ты отправишься, будет очень опасно. Обещаешь быть осторожной, обещаешь беречь себя, милое мое дитя?

Аннелиза разрыдалась на ее плече, и кайцарин захлопотала вокруг нее, отослав фрейлин, которые тоже начали всхлипывать – бедняжка Аннелиза, какая ужасная судьба. Налила ей чашку чая, терпко пахнущего травами, вытерла ее слезы своим платком и поцеловала в мокрую щеку.

- Я понимаю твои чувства. Я сама так рано узнала, что значит чужая земля, что значит быть беззащитной игрушкой в чужих руках. Мной же просто расплатились, и я послушно вышла замуж за Вильгельма, что мне еще оставалось? А ведь я тоже была влюблена…

Если бы Аннелиза не была так поглощена своим горем, то непременно расспросила бы кайцарин Александру, в кого она была влюблена, и даже рассказала бы ей о кузене Максе… а ведь она никогда его не увидит – поняла вдруг Аннелиза. Больше никогда!

- Выпей чаю, он поможет тебе успокоиться. Тебе нужно быть сильной, дорогая, спокойной, решительной и очень сильной. Помни, что в Новой Реции нас ненавидят. Моего отца, меня… тебя тоже будут ненавидеть, ты же дочь графа. Ты должна будешь научиться притворяться. Если нужно – лги, говори, что я была жестокой и злой, говори, что с тобой плохо обращались!

- Никогда! Я не предам вас!

От возмущения у Аннелизы высохли слезы. Да, ее отец предатель, но она-то нет! Кайцарин была так добра, как же она сможет сказать о ней хоть одно дурное слово?

- Я знаю, милая. Знаю. Но это не предательство. Нам, женщинам, приходится как-то выживать в этом мире, и иногда делать то, что идет против нашей совести. Мне жаль, что тебе придется так быстро повзрослеть. Я надеялась, что твоя судьба сложится иначе. Беззаботная юность, которой у меня не было. Брак по любви, которого у меня не случилось. Признаться, я думала, что Максимилиан фон Волошофф через несколько лет станет тебе хорошим мужем…

- О, Ваше высочество!

Что она еще могла сказать? Ее мечты могли стать явью, ее самые заветные мечты, но ее отец все разрушил одним своим появлением в Домале. «Да лучше бы он умер», – зло подумала Аннелиза, отпивая травяной чай маленькими глотками, чувствуя, как слезы и правда отступают. Что ему стоило умереть и не приехать в Бахар? Люди же каждый день умирают, от болезней и просто так, почему не он?

- Я кое-что приготовила для тебя.

Кайцарин пододвинула к девочке небольшой футляр из розового дерева, который она уже заметила раньше – в таких обычно хранят драгоценности. Должно быть, прощальный подарок. Как будто нитка жемчуга или браслет смогут ее утешить! Но, открыв футляр, Аннелиза поняла, что ошиблась, это было не украшение. В футляре лежала механическая оса.

- Возьми ее, она должна привыкнуть к твоим рукам и твоему голосу.

- Она будет меня слушаться?

- Да. Только тебя.

Оса вздрогнула, шевельнулась, когда Аннелиза осторожно извлекла ее из футляра. Затрепетала крыльями.

- Что я должна сделать?

- Назови ей свое имя.

Механическая игрушка была занятной и отвлекла Аннелизу от ее горестей.

- Мое имя – Аннелиза.

Оса зажужжала, поднялась в воздух, закружила вокруг стола.

- На память о Бахаре. И обо мне, милое мое дитя. Надеюсь, ты сумеешь быть счастливой.

Она поговорит с отцом – решила Аннелиза, садясь в экипаж. Поговорит, как и собиралась. Он должен понять, что она не хочет уезжать. Не может уехать! Тут вся ее жизнь – та жизнь, которую такими заманчивыми словами описала Александра Михайловна.

- Повезло вам, барышня, на «Императрице Виктории» полетите, – ее сопровождающий, кажется, был совсем не прочь поговорить, но Аннелиза промолчала, отвернулась к окну. Ей нужно было собраться с мыслями. А когда они приехали на взлетное поле, поняла, что ей нужна будет еще и смелость, потому что Антонин Ломатов-Караев её пугал. Злой, высокий, седой – да он уже старик! Рядом с ним стояла госпожа Ольга и это сначала озадачило Аннелизу, но потом внушило робкую надежду – может быть, кайцарин отправила госпожу Ольгу сюда специально, чтобы забрать ее обратно, во дворец? Но она и сама справится. Она сможет. Давай же, Аннелиза, ты сможешь. Это твоя жизнь, твое будущее, тебе решать, каким оно будет. Среди варваров в Новой Реции или здесь, в Домале, с красивым мужем и балами. Голова слегка кружилась, во рту пересохло, но теперь, когда Аннелиза увидела «Императрицу Викторию», уже принимающую на борт пассажиров, времени н колебания не осталось.

- Милостивый государь…

Хорошие манеры прежде всего – это урок госпожи Ирины. Будь смелой, Аннелиза – это урок кайцарин Александры. Она выучила оба урока. Какие неприятные у него глаза – у ее отца. И взгляд неприятный. И нельзя сказать, будто он так уж рад ее видеть, взглянул с раздражением, как будто она, Аннелиза, просто муха, надоедливая муха, которая подлетела и кружит вокруг, мешая. Велит называть его отцом и тут же приказывает отойти, как будто разговор с госпожой Ольгой ему важнее.

«Я не могу», «Ты должна», «Выслушай меня». Женский голос – мужской голос – женский голос. Это было похоже на игру. Они играли в такую игру с девочками в приюте: ты задаешь вопрос, тебе отвечают, но нельзя говорить «да» и «нет», «красный» и «белый», и чем больше вопросов, тем сложнее ответить на них так, чтобы не нарушить правила.

- Аннелиза!

Сквозь гул в голове Аннелиза не сразу услышала, что обращаются к ней. Что этот мужчина – ее отец – зовет ее.

- Аннелиза, идем. Нам пора.

Он крепко держал госпожу Ольгу за руку, та не вырывалась, но была такой несчастной. Почему она такая несчастная и почему граф держит ее за руку, как будто не хочет отпускать?

- Мы сейчас поднимемся, займем свои места в салоне, и поверьте, вы обе не пожалеете, что послушались меня.

Он протягивал к ней руку. Требовательно, властно, даже не сомневаясь, что она послушается – не посмеет ослушаться. На руке безупречно сидела серая перчатка, почему-то Аннелиза могла думать только об этом. О серой перчатке и маленькой перламутровой пуговке, украшающей ее. Такой же перламутровой, как крылья осы, которую подарила ей кайцарин.

- Я не поеду с вами, – Аннелиза отступила на шаг, еще на шаг, подальше от руки в серой перчатке. – Я останусь с кайцарин и выйду замуж за кузена Макса.

- Девочка, ты говоришь глупости…

- Я не поеду с вами, – повторила она, как будто у нее в голове остались только эти слова.

Как будто она механическая кукла, умеющая говорить только две фразы.

– Я останусь с кайцарин и выйду замуж за кузена Макса.

Антонин отпустил руку госпожи Ольги и шагнул к дочери.

- В конце концов это уже становится невыносимым!

Да что он знает о невыносимом?! Это не его жизнь рушится, а ее! Она не позволит кому-то разрушить свою жизнь. Ни за что. Она останется с кайцарин и выйдет замуж за Макса!

- Я не поеду с вами! Я лучше умру! Лучше бы вы умерли!

Лучше бы он умер, ее отец, который предал, причем дважды. Сначала бросил ее, а теперь хочет разрушить ее жизнь!

- Нет, поедешь, негодная девчонка! Да что на тебя нашло? Я твой отец, Анна!

Оса зажужжала возле ее лица, а потом полетела на Антонина Ломатова, сверкая на солнце – кайцарин сделала своей воспитаннице воистину драгоценный подарок.

3.

В медицинской кювете, которую фру Хелена вынесла из лаборатории, лежали окровавленные инструменты и перепачканные салфетки. Следом вышел Франц фон Эвлинг, вытирая руки полотенцем. Выглядел он утомленным, но довольным.

- Сегодня еще трое. Надеюсь, все пройдет удачно.

Анастасия Алексеевна Сулицкая, дежурившая у двери, расцвела счастливой улыбкой.

- Мы будем молиться. Девочки послужат благому делу!

Благому ли? Ольга в этом уже сомневалась. Поначалу это действительно было благим делом – и она с радостью согласилась помочь кайцарин организовать приют для девочек, особенных девочек. Она хотела быть полезной, а, кроме того, лелеяла мечту – среди многих так легко спрятать одну-единственную. Еще одна сиротка – кому будет интересна судьба еще одной сиротки? Ирина поначалу отказала ей в просьбе привезти Аннелизу в «Дикие цветы», но потом передумала. Ольга не спрашивала сестру о причине, иногда и Ирина бывала человечной – как в те дни, когда прятала ее, беременную, в Роузмарке.

- Если кто-то из девочек не выдержит операции и умрет – вы знаете, что делать.

- Мы немедленно сообщим вам, – угодливо поклонилась фру Хелена.

- Немедленно сообщим, – кивнула Анастасия Алексеевна.

Смотрели они на фон Эвлинга совершенно одинаково, что рецийская немолодая аристократка, что коренная бахарка, обменявшая свою веру на возможность ходить в шелковом платье и получить к имени приставку «фру». Смотрели с преданностью – и фон Эвлинг эту преданность принимал как должное. Взглянул на Ольгу, чуть приподняв бровь, выжидающе взглянул, ожидая и от нее положенных заверений.

- Мы сообщим, – холодно произнесла она.

- Хорошо. Госпожа Ольга, могу я попросить чашку чая?

Какое вежливое требование разговора наедине!

Фру Хелена встрепенулась, как гончая при звуках охотничьего рога.

- Я немедленно этим займусь!

Ну еще бы. Она никому не доверит такое важное дело, как приготовление чая для господина придворного Механиста.

- Прошу в мой кабинет, господин фон Эвлинг.

- Я пойду к девочкам, с вашего позволения. Бедняжки… Но все ради великой цели! – это госпожа Сулицкая.

А ведь она и правда в это верит – устало подумала Ольга, входя в свой кабинет, такой тихий и прохладный. Жаль, что эта тишина и прохлада не могли ее утешить. Действительно верит, что страдания бедных девочек не напрасны. Да, выживут не все, в приюте умерло уже пятеро, что подтвердило слухи о красной лихорадке, но те, кто выживет, послужат великой цели! Но у них не было разговора о великих целях, когда Ольга соглашалась взять на себя управление приютом. Только о том, чтобы защитить девочек с даром Искры от Смиренных братьев, о том, чтобы научить их принимать свой дар. Потом фон Эвлинг стал заниматься с ними, и самые талантливые научились оживлять своей Искрой механизмы, которые он приносил. Ольга так гордилась их успехами, а фон Эвлинг дал ей понять, что будет настаивать на создание отдельного факультета в Корпусе, куда будут принимать девочек с даром. Это ли не та самая благая цель? Ольга считала, что да. И ошиблась.

- Вы встречались с графом Ломатовым-Караевым, – фон Эвлинг без предисловий начал разговор, по-хозяйски устраиваясь в ее кресле. – Он хочет, чтобы вы уехали с ним.

- Откуда вам это известно?

Придворный Механист раздраженно махнул рукой, отметая лишние вопросы.

- Мне известно все что я хочу знать. Полагаю, граф ваш давний любовник. О, оставьте при себе свое возмущение, Ольга. Мне все равно, с кем вы утешались в прошлом. Меня волнует настоящее. Так он предлагал вам уехать?

- Да. Предлагал.

- Вы согласились?

- Да. Но теперь…

- Уезжайте. Соглашайтесь и уезжайте, это самое лучшее для вас. Я вижу, что все происходящее вам не по сердцу, и Александра Михайловна тоже это видит. Нам нужны люди, которые не сомневаются, а вы, Ольга, вы уже сомневаетесь. Вы колеблетесь. От колебания до предательства один шаг.

- Вы делаете девочек оружием и ждете, что я буду смотреть на это без сомнений? Без колебаний?

- Вот поэтому я и говорю – уезжайте. Так или иначе мы доведем начатое до конца, и мне бы не хотелось, чтобы с вами что-то случилось. Вы храбрая женщина, баронесса, вы добрая женщина, что встречается гораздо реже. Все эти годы вы были преданы Александре Михайловне. Пусть новая жизнь с графом станет для вас заслуженной наградой.

Без стука открылась дверь. Фру Хелена церемонно внесла поднос с чайным прибором. Начищенное до блеска серебро сверкало, и можно было не сомневаться, все было устроено именно так, как любил фон Эвлинг. Чай нужной крепости, нужное количество кусочков сахара в сахарнице и даже прозрачный ломтик лимона нужной толщины.

- Благодарю вас, фру Хелена, – милостиво кивнул Механист кастелянше, и та расцвела от счастья.

Жаль, Ольга не замечала раньше, как преданы Францу те, кому она привыкла полностью доверять. Приняла бы меры. Фру Хелене явно не хотелось уходить, а хотелось прислуживать предмету своего восхищения, попутно подслушивая разговор, но ослушаться строгого взгляда она не посмела, вышла и затворила за собой дверь.

- Ольга, я давно хочу у вас кое-что спросить. Наверное, другой возможности у меня не будет… Как умер мой отец? Это вы убили его?

- Для вас это важно?

Ольга поставила на блюдце чашку, чтобы не показывать Францу фон Эвлингу, старшему сыну барона фон Кёрнинга и придворному Механисту кайцара Вильгельма, как дрожат у нее руки. Что ж, какая женщина останется спокойной перед лицом такого обвинения? Или это не было обвинением?

- Не знаю, – честно ответил он. – Не узнаю, пока не услышу ответ.

- Я виновата в его смерти, но я не убивала его. Не намеренно. Я не хотела иметь с ним… Вы понимаете?

- Понимаю, и не могу вас осуждать.

- И я добавляла в его еду некоторые травы, которые делали его нечувствительным к…

- К вашей красоте. Я понимаю. Вы были очень красивы тогда… да и сейчас вы очень красивы. Жизнь с моим отцом могла быть для вас только наказанием, мне ли не знать.

Наказанием, именно так. Для всех них, но особенно для старшего сына, который рано остался без матери, но обрел Искру. Барон тот же отрекся от него, обвинив покойную супругу в измене. Так это было, или не так, Ольга не знала, но, пользуясь тем, что в первый месяц их брака супруг был все еще переполнен радужными надеждами продолжить род, упросила барона отправить Франца на вступительные экзамены в Корпус. Барон фон Кёрнинг тут же решил, что таким образом она хочет упрочить положение своего будущего сына, и согласился. Хихикая, потрепал ее по щеке своими жирными пальцами – как же она ненавидела его прикосновения! Зато нянька Франца сразу все поняла, плакала, благодарила ее… и помогала потом молодой госпоже подливать кое-что супругу, чтобы он не беспокоил ее в спальне. А может – впервые подумалось Ольге – еще кое-что добавляла. От себя. Обнаружив свою досадную немощь, барон отыгрывался на домочадцах, не делая разницы между женой и служанками.

- Он много пил и ел, у него была одышка и сердцебиения… А то что я ему давала… это не полезно для здоровья, вы понимаете? И однажды он просто не проснулся. Так я стала вдовой.

- И отказались от титула.

- Вы можете получить его для себя, достаточно подать прошение кайцару.

- Зачем? Детей у меня быть не может, и я рад, что род не продолжится. Спасибо, что были честны со мной. И снова скажу вам, как друг – уезжайте.

Уехать. Это было бы так легко, так радостно. Она бы рассказала Антонину о дочери, он бы нашел решение, придумал, как забрать и ее тоже. Семья – они были бы настоящей семьей. И разве это не справедливо? Они так долго ждали! Затерялась в далеком прошлом помолвка, которую они пышно отпраздновали, и она, почти девочка, не сводила глаз счастливых глаз со своего жениха. С считала дни до свадьбы. Свадьба запоздала и была совсем не такой, как она мечтала. Не было свадебного платья с фатой, не было бала в их честь, и грандиозного праздничного обеда с фейерверком тоже не было. Была только она и он, и старый священник, который, подслеповато щурясь, читал над ними молитвы. Был брачное свидетельство, под которым она, едва дыша от волнения, написала свое новое имя: графиня Ломатова-Караева. Но все равно она была счастлива в ту ночь, ведь они всегда были предназначены друг другу, она в это верила. Возможно, верит и сейчас. Но ее девочки…

Она помнит каждую. Помнит, как их приводили в приют. Все они были напуганы, насторожены, недоверчивы. Многие не умели читать, некоторые не знали, для чего нужна ложка, и жадно ели руками. Превратить этих дикарок в благовоспитанных барышень казалось невыполнимой задачей, но кайцарин Александра нашла тех, кто смог совершить это чудо – аристократок, помнивших еще те два корабля, что доставили их в Бахар, помнившие бегство из Реции. Помнившие унижения имперской Вальды, на которые она была так щедра, эта блистательная столица блистательной Береции, злорадно взирающая на беглецов. Эти дамы взялись за девочек с терпением и твердостью, а теперь те же дамы готовы молиться, пока фон Эвлинг ставит над бедняжками свои чудовищные эксперименты. Молиться – и только! И разве она может бросить своих воспитанниц? Оставить их, уехать, как советовал Франц, и наслаждаться новообретённым счастьем? Жила же она без этого счастья прежде, наверное, сможет и дальше прожить. Тем более, если будет знать, что Аннелиза – Анна – с Антонином, в безопасности. Она так испугалась, когда узнала, что фон Говальц хочет забрать ее девочку! Так сильно испугалась, что сразу же согласилась отправить дочь под крылышко к кайцарин, но даже кайцарин больше верить нельзя.

- Анна похожа на тебя, – тихо сказала Ольга Антонину, когда их дочь отошла в сторону.

Она могла бы обнять девочку сказать ей: я твоя мать. Но если им суждено расстаться уже сегодня, то лучше не надо. Пусть Антонин сам объяснит все Анне, он сумеет найти нужные слова.

- Упрямством она пошла в тебя. Я не понимаю тебя, Ольга, и не хочу понимать. Мы же все решили!

Он не хотел слушать. Он злился. Ольга надеялась только на то, что присутствие дочери смягчит его. Утешит. Пусть он оставит тут, в Бахаре, прошлое, пусть увезет с собой их будущее, их обще будущее! Но, как оказалось, Анна тоже не желала отправляться вместе с отцом. Твердила, что не поедет, что останется с кайцарин и выйдет замуж за кузена Макса, и материнское сердце тут же преисполнилось возмущением – Максимилиан фон Волошофф не пара ее дочери! Он, конечно, очаровательный повеса, но навсегда им и останется, что и подтвердил последний скандал.

- Милая, послушай отца, – попробовала она усовестить дочь, но та только упрямо замотала головой.

Глаза казались совсем дикими, такой Ольга свою Аннелизу еще не видела. Хотя, могла бы кое-что понять раньше, полюбовавшись, как та в истерике требовала отправить ее второй фрейлиной к принцессе. А потом откуда-то появилась оса – механическая игрушка, которую Ольга часто видела подле кайцарин. Инстинктивно, чувствуя угрозу, она заслонила собой Антонина, и жало впилось ей в шею, взбрызгивая под кожу яд.

Боли не было. Было удивление. Был холод, распознающийся по ее телу. Была кровь на пальцах, когда Ольга с удивлением потрогала шею. Платье будет испорчено – пришла в голову мысль, а следом вторая – она лежит на земле, почему она лежит на земле? И следом третья – она умирает.

- Оля! Олечка!

Лицо Антонина, склонившегося на ней, как будто выступило из тумана, и Ольга силилась приподняться, чтобы разглядеть его как следует, в последний раз.

- Я люблю тебя, – прошептала она, чувствуя на губах вкус крови, даже не зная, услышит ли Антонин, поймет ли. – Анна. Уведи ее. Немедленно. Бегите.

- Оля!

«Ты любишь меня?» – хотелось спросит ей. Она никогда его об этом не спрашивала, а сейчас это казалось таким важным, самым важным, даже важнее ее смерти, которую Ольга уже чувствовала. Хотелось – но сил уже не было, и лицо Антонина заволокло туманом, и она все падала, падала куда-то, но ей казалось, что она падает не вниз, а вверх, словно ее могилой теперь будет вылинявшие от долгого жаркого лета бахарское небо. Она не увидела, как Антонин схватил рыдающую испуганную дочь и потащил ее к причальной мачте. Не видела, как кружащая над ее головой механическая оса, увидевшая и услышавшая все, что было нужно ее хозяйке, поднялась повыше и улетела. Зато видела другое. Чувствовала другое. Медвяно, как в детстве пахли луговые травы, и Ольга бежала по ним, смеясь, а где-то там, за лугом, текла речка, мягко поглаживая склонённые до самой воды ветви ивы. Покой разливался в воздухе, покой качался на листах желтых кувшинок, покой несли стрекозы на своих крыльях. Как же она истосковалась по покою.

Конец первой книги