Горькая мята

Глава 1

Что-то тихо тренькнуло у меня над ухом. Я чисто рефлекторно хватанул с тумбочки телефон, повалив на пол вазу. Вазу Эми. С полузасохшими синими цветами, что воняли при покупке, но жуть как подходили под цвет ее глаз.

Черт.

Я поднес телефон к глазам, смахнул ленту сообщения.

Яркость экрана врубилась на полную мощность. Я заскулил, морщась. Поморгал, протер глаза. Вгляделся в экран. Вместо «Эми» стоял незнакомый номер.

«У БА в 5».

Датой отправки значилось: минутой раньше; лениво перебирал точками значок «печатает».

«Ровно в 5», уточнил отправитель.

Я сморгнул последнюю каплю сна. Нет, ну конечно! Чего ещё было ждать от гладкой, будто лаково-чёрной ночи в городке Лиман, округ Уинта, штат Вайоминг; когда под окнами музыкально ухают пьяницы да бездомные, а через все щели тянет жженым черносливом? Не знаете? А вот я — да. Всякой чертовщины, желательно загадочной и пугающей. И будто знакомой, вполне себе объяснимой чертовщины, но такой, чтобы спросонья её разгадать было невозможно. «Хрень какая-то», сказал я глухо и отбросил телефон. Я натянул колючее одеяло до подбородка; на пятки же не хватило, закрыл глаза.

Необходимо было заснуть. Прямо сейчас, крепко заснуть, основательно, и проспать до утра. А утром написать Бадди Вуду, пусть скажет кому надо, что материалы собраны. И можно возвращаться домой.

Домой в нашу с Эми маленькую квартиру с большой кроватью. Такую маленькую квартиру с такой огромной, чертовски огромной кроватью, где спит моя Эми. Такая сладкая и далекая. Волосы ее пахли медом, а ямка на шее – ванилью. А когда она танцевала, все запахи и цвета вокруг мешались в какое-то отвратительное безвкусное месиво, и хотелось только зарыться ей в подмышку и вдыхать этот медово-ванильный аромат, смешанный с потом и дешевым дезодорантом с запахом корицы. Мне не нужен был воздух. Ни кислорода, ни азота, ни трехклятого водорода, ни другой фигни – только Эми, ей я был готов дышать вечно. Моя мягкая сладкая Эми. Вот если бы она была поскромнее. Ее нельзя было назвать вульгарной – она была гривуазной. Носила джинсы с заниженной талией и красила губы розовой помадой, очень противной на вкус. Она покупала растянутые кофты и считала, что они ее стройнили. Она была сладкой.

Если бы была хоть чуть-чуть менее посредственной. Если бы могла оставаться со мной подольше. На секунду я задумался, не позвонить ли ей, но вспомнил яростное «не звони мне больше», а после этого мгновенный звонок и слезливые упреки. Я не понимал ее постоянные расстройства и странные игры в прятки-догонялки, когда она убегает из постели ни свет ни заря и не отвечает неделю, а после вдруг бежит обратно и, буквально, не отлипает. Не понимал ее друзей и беспечную беготню из пиццерии в офис и обратно, – и на обратной дороге, возможно, ко мне. Но, черт возьми, как же мы проводили время вместе! Она была мягкой.

Она была моей. Целиком и полностью, днем и ночью. Кроме, конечно, тех пяти дней с субботы по среду до восьми часов, потому что журнал, где она работала, по этим дням брал у каких-то важных хмырей интервью. И не полностью, потому что прыщавый журналист строчил ей душещипательные послания на ее мобильник с элементарным трехзначным паролем, а дизайнер-оформитель оставлял их на обратной стороне обложки.

Моя невесомая, инфантильная, аппетитная Эми. Я с трудом ее терпел.

Телефон завибрировал. Я боднул его ногой. Телефон продолжил вибрировать, так громко, что казалось, что-то жужжащее сейчас возьмет да и взлетит, кружась шершнем под потолком. Я с трудом до него дотянулся, собрался уже выключить его ко всем чертям.

Номер был все тот же. Неизвестный. Абонент видел, что его сообщения прочитаны. Небось весь извелся, ожидая ответа. Ночной дубина с дефицитом внимания. Чтоб его.

Я сбросил его вызов. Полюбовался, как этот чудила набирает меня еще раз двадцать.

Точки опять запрыгали. Абонент судорожно набирал мне очередное любовное письмецо.

«Это Мента».

Я задержал дыхание.

«Пожалуйста».

«Ровно в 5».

«Жду».

Мое сердце остановилось.

«Мне нужна твоя помощь».

Я быстро вспомнил ее, долговязую и бледную. Вспомнил, как мы поспорили, кто сможет спрыгнуть с крыши моего дома. Как сейчас увидел ее испуганное лицо, когда она посмотрела вниз. И ее губы, шепчущие неслышно. «Помоги мне».

Я резко вскочил с кровати. Мента.

Одного слова было достаточно. Одного имени. Мента.

Я подцепил с пола какую-то тряпку, натянул, не глядя. Мента, Мента.

Накинул куртку, телефон в карман, схватив сумку, вылетел из комнаты. Даже не почувствовал, как наступил на маленький керамический осколок вазы Эми.

На часах было четыре сорок восемь.

«Мне нужна твоя помощь».

Именно из-за этого я ее и ненавижу.

Глава 2

Сигареты. Нет, но куда ж без них! Без этого чудного дыма, что, обвиваясь кольцами вокруг шеи, незаметно душит курильщика, щекоча кожу и опасно надавливая на сонную артерию. Без шороха заворачиваемых самокруток и едких смешков… Ладно бы курили нормальное курево, а не это дерьмо. Запах шел отовсюду, но самих курильщиков видно не было – только официантки, что стояли за барной стойкой, а завидев меня, мигом отлипли от стен. Выглядели они так, словно только что вернулись с митинга об отмене сухого закона – сморщенные и красноносые, они оглядели меня пьяненьким взором и подтолкнули к лестнице, ведущей вниз.

Я начал медленно спускаться. Ступени скрывала подвальная темнота, а сами она были скользкие и узкие. Неожиданно нога потеряла опору, а поручень выскочил из-под ладони. Я рухнул вниз, чуть не размазав голову об что-то металлическое. У подножья лестницы стояла стальная остроугольная тумба, какие бывают в больницах рядом с койками. На самой тумбе валялись какие-то темные свертки. Я тряхнул головой. Жив.

Протиснулся между стеной и тумбой и оказался в дыму. Под миллионами слоев тяжелого вонючего дыма, который наваливался волнами, вливался в ушные раковины и растекался в мозгу, дурманя всеми возможными способами. Я зажмурился. Открыл глаза. И не почувстовал никакой, блин, разницы. Не видно было ни фига. На улице и то – ни зги, а тут еще и подвальная темнота. До бара «Бьерн Август» я дошел с фонариком телефона, и то едва разглядел зелено-неоновую вывеску. Какая нахрен луна, звезды? Небо больше походило на черный полиэтиленовый пакет, в какой упаковывают покойников.

Я помахал рукой перед носом, развевая дым. Ощупал стену в поисках выключателя. Ничего. Покрутился вокруг, ища какой-нибудь проем или дверь, будто в коридоре. Я стоял в абсолютно темном подвале с низким потолком, где кроме меня была разве что металлическая тумба, когда-то очевидно служившая альтернативой гильотины.

Я развернулся к лестнице. Какого хрена она просит меня тащится в эту чертову курильню? И почему ровно в пять? Придурок, блин. Зафига было вообще ей верить? Семь лет прошло, и тут подорвался, сиганул в ночь. Кретин.

Я уже шагнул на лестницу, как услышал какой-то шорох. Включился свет.

Нет, не так светло и ярко, как это звучит. Включилась блеклая лампочка под потолком, осветив темно-зеленые стены и такой же нелепый пол. В самой глубине зала у стен стояли небольшие диваны и столы. На одном из диванов развалилась мутная фигура в ореоле серого дыма. Я почками почувствовал, что это была Мента.

Я подошел поближе. Чем больше сокращалось расстояние между нами, тем отчетливее чувствовался приторно-жасминовый аромат, какой я запомнил с четырнадцати лет. И ментоловые сигареты. И запах чего-то горьковатого, что обычно пахнут лекарства в больнице.

Я закашлялся. Дым оказался невероятно едким и горьким на вкус – он буквально оседал на губах, въедался в кожу, разъедал глазные яблоки.

– Как ты это куришь? – просипел я.

– Молча, – ответила Мента и затянулась.

Я вгляделся в ее лицо. Мента подняла подбородок, выдерживая взгляд. Я не помнил черт лица далекой пятнадцатилетней Менты, брошенной мной в Лимане после всего, что тогда случилось. Не помнил ни цвета глаз, формы лица, родимых пятен, шрамов или всего того, что обычно бросается в глаза, врезается в память и выделяет человека от биллионов остальных. Да и даже если помнил бы. У девушки на диване был равнодушный взгляд, дымка ухмылки на губах и мощный апломб, разящий пофигизмом. Ничуть не изменилась. Разве что волосы стали зеленее, а запах сигарет – крепче.

– Воздуха, – прохрипел я и отодвинулся, скорее от нахлынувших воспоминаний, нежели от самого дыма.

– Сейчас, – сказала Мента, вставая. Она затушила сигарету о краешек стола, бычок аккуратно положила на угол. Встала на диван, прошлась по стульям и креслам до стены. Она нажала на незаметную кнопку, нащупала кончик ролеты, резко дернула вниз и отпустила. Ролета зашипела и отскочила под потолок, открывая небольшое замыленное окно. Мента потянула за ручку и открыла настежь. Помахала руками, выгоняя дым. Спрыгнула на пол.

– Готово.

Я протер глаза.

– Что это было?

– Что?

– Курево твое. И как ты тут сидишь в такой вони?

– Привыкла, – пожала она плечами. – Это “Уинстон”. Ментол.

“Да уж, привыкнуть-то времени было предостаточно”, подумал я и незаметно скривился. Мента заметила выражение моего лица.

– Все так же накрывает рвотой при виде курящего человека?

Я кивнул. До сих пор ведь помнит наш разговор с тетей Дианой. Мы с Ментой никогда не отличались примерностью, но вот моей матери, к счастью, было абсолютно насрать, разбивали ли мы окна в доме слепого Хью или нет, сколько перебили бутылок на заднем дворе, оставив за собой искрящиеся тропы осколков, правда ли, что сбегали из города во время уроков и прятались в заброшенном парке трейлеров, хрустя стыренной из магазина заначкой чипсов…

А ее усатой, вечно прокуренной сестре, с дрожащим при ходьбе четвертым подбородком – было дело до всего. Бездетная и абсолютно безнадежная в этом плане, после любого инцидента она вызывала нас на ковер. Это была грубая тряпка с когда-то индейским узором, прожжённая сигаретным пеплом и постоянно покрытая кучками дерьма, опрысканного грейпфрутовым освежителем воздуха. Тетя держала двух мерзких лысых беспородных псин, огромных и тупых до невозможности. А поскольку выводить их без поводка было опасно и для Дианы откровенно лень, (а денег на поводок не было вовсе), то те срали абсолютно везде. Разумеется, убирать это никто не собирался, а запах перебивал освежитель воздуха в туалете – приторно-горький и несущий дешевизной.

Обычно, все, происходящее на ковре, оставалось на ковре и быстро выветривалось из наших голов. Просто ежевечерний ритуал с привычными ругательствами и адресами.

Диана сидела на диване, презрительно смотря на нас сверху вниз и сдувая на наши головы дым самых дешевых сигарет в городе – клянусь, она хотела выглядеть угрожающе сексуально, но получалось просто противно. От одного запаха мне на глаза наворачивались слезы. Колени отекали, голова разрывалась. Мента стояла рядом, поддерживая меня за локоть. Тетя поносила ее ничуть не меньше, но Менте было не привыкать. Поносят тут, поносят там. Уж лучше тетя лучшего друга, чем надзиратель из детдома.

– Вы понимаете, как трудно делаете матери? Джим, твоей матери. Понимаете, как усложняете ей жизнь, строя из себя катастрофическое дерьмо? Да? Да?! Жалкое дерьмо, мелкие ссыкунки.

Затем тетя Диана смотрела на нас долгим, мудрым взглядом замыленных глаз последней пьяни, плохо осознающей, что она говорит, но явно придававшей своим словам большое значение.

– Джим, чтоб тебя, щенок, на меня смотри, когда я с тобой разговариваю! А ну подойди сюда, щенок.

Я с трудом подползал к ней, из последних сил держа равновесие и стараясь не завалиться в кучку фекалий напротив.

– Ты своим дерьмовым существом просто не представляешь, как изгадил нам с сестрой жизнь. Что ты, мерзопакостный скот, что твой папаша, кретин со стручком… – она схватила меня за волосы, притянув к себе, и плюясь слюной.

И вот на этом самом моменте перечный запах сигарет ударил в нос, и меня тут же вывернуло, прямо на ее дырявые джинсы с протертой задницей и коленями, хотя она никогда не вставала с дивана, чтобы помыть пол или прибраться. Меня вывернуло чипсами, сухой полоской жареной картошки, которую мы с Ментой подобрали на полу в трейлере, шоколадным батончиком и газировкой. Тетя Диана зашипела, стараясь слить жижу с одежды, а Мента дернула меня за руку и вытянула из дома. Больше тетя Диана не рисковала подходить ко мне ближе, чем на пять шагов. Ритуал обрел благополучное завершение.

Мента улыбнулась мне, и мои губы как-то сами растянулись в ухмылке. Может, она тоже старалась выглядеть притягательно с сигаретой, но у нее это получалось совершенно естественно. Она курила как дышала, больше как необходимость, нежели выпендреж. Я с отвращением почувствовал, что начинаю оттаивать.

Я сложил руки на груди и посерьезнел. Только сейчас я заметил, что на ногах у Менты нет ничего кроме возмутительно коротких черных шорт и грубых, предположительно мужских ботинок. Она закинула ногу за ногу и бледные икры сверкнули на свету. Она провела пальцем по поверхности стола, будто собирая пыль, а потом откинулась на спинку дивана и начала внимательно растирать ее на подушечках пальцев.

Шарлиз Тэрон нервно курит в сторонке. И где она прикупила эту набедренную повязку?

Я не сдержался:

– Что тебе надо? Деньги? У меня ничего нет.

– Нет, чтоб тебя, нет! Я никогда бы не попросила у тебя денег, Джим, ты ж меня знаешь.

– Убила кого-нибудь?

– И зачем мне звать сюда человека, кто на этих убийствах буквально живет? Помочь ему озолотиться? Нет, я не такая щедрая, как ты думаешь.

Я пожал плечами. Мента подняла брови:

– На кого я похожа больше? Киллера, проститутку, или все сразу?

– Второе.

– Джим, я просто хотела извиниться. После всего, что произошло. Мне казалось, лучше сейчас чем никогда.

Я пнул носком ботинка шарик свалявшейся пыли.

– А еще?

– Только извиниться. То, что я сделала, это было ужасно. Не так глобально, как убийство, но очень грубо и подло. Особенно по отношению к тебе и твоей семье. Я понимаю, что никогда не смогу исправить того дня и твоего отношения ко мне, но просто…

– И все? – перебил я.

– Сядь, пожалуйста, – сказала она.

Я сел на стол напротив нее, свесив ноги. Снял сумку, положил рядом.

– Все так же носишься со своей дамской сумочкой и записной книжкой? – не удержалась Мента.

– Все так же куришь всякую хрень с черного рынка? – парировал я.

Как вызов, Мента достала из кармана шубы сигарету, шикнула зажигалкой и затянулась. Кивнула на сумку.

– Что там?

– Я пишу заметки обо всяких мертвых кошелках и их одиноких миллионах. Иногда находится что-нибудь с запашком, залежавшиеся дела без потенциала и искринки, чаще всего семейный криминал: отцы-шизофреники, запирающие жен в гаражах и теряющие ключи, ревнивые сестры, извращенцы-пенсионеры: разное попадается. До такого никому нет дела, грязное белье и будет грязным бельем, только что забрызганным кровью.

Если короче, то я журналист в криминальном столбике на странице двенадцать, хотя зависит от выпуска и газеты. Если честнее – всего-навсего крыса с блокнотом, которая пролазит в такие щели, куда не пролезет ни одна задница федерала. Хотя глупо называть это работой. Скорее хобби.

– Пролазить туда, куда не пролезет ни одна задница федерала?

– Именно.

– Я видела твою заметку в The Wyoming Journal. Что-то про женщину, застреленную в собственном доме, рядом с сейфом. А в нем – тысяча долларов. Как сериал – вот вам сюжет, разгадка в следующей серии. Подписывайтесь на нашу газету.

– Это было самоубийство.

Мента округлила глаза и наклонилась ближе, как одержимая нечистым интересом. Шуба начала медленно съезжать с ее плеча, по миллиметру за три секунды, но, знаете, когда шубы съезжают с таких покатых белоснежных плеч, это кажется вечностью.

– Работать было трудно, одни факты и никого подтверждения. Писал, как любовный роман. Ее нашли в луже собственной блевонтины, перед смертью она выпила цианида, видимо, очень уж боялась за свою шкуру. Чувак, у которого она свистнула деньги, оказался мстительным малым, но подстрелил уже тогда, когда яд начал действовать. Буквально облегчил ей участь. Предположительно, выстрел был произведен из окна соседнего дома. К тому же, это и практично – сидишь дома в своих любимых махровых тапочках, потягиваешь из трубочки виски, а заодно подстреливаешь бывших пассий, обчистивших тебе счета. Я б не отказался.

– И кого признали виновным?

Мента наклонилась еще больше, и шуба наконец соскочила с ее плеча. На ней была какая-то короткая черная тряпка на нитках, деловито подчёркивавшая аккуратную грудь и ключицы. Я чувствовал, что интерес поддельный, но почему-то самодовольно надулся.

– Благодаря некоторым ссылкам в интернете и четырем часам, проведенным в архиве, я смог подтвердить виновность – сосед, – сказал я, и Мента ухмыльнулась.

– Где это произошло?

– В Эвастоне. Никогда там не был.

– Я почему тогда уехал из Грин-Ривер? Ты же там живешь, верно?

– Я тут ненадолго. А так раскапываю информацию про перевозчиков мыла, они задержаны, но оправданы. Боссу это не нравится. Он послал меня покопаться в архивах про их прошлое для статьи. Ну или поспрашивать местных.

Мы помолчали минут десять. Я смотрел на Менту, она же отводила взгляд. Мне становилось то слишком жарко, то слишком зябко. Я чертовски хотел свалить из этой дыры. Подальше от Менты. Этот мятный запах творил со мной жуткие вещи. Я уже почти свихнулся.

– Помнишь слепого Хью? – спросила неожиданно Мента.

– Что с ним?

– Умер в прошлом месяце. Карцинома.

– Это что такое?

– Рак. У него был рак легких.

Мы опять помолчали. Меня так и тянуло подойти к ней и хорошенько потрясти ее за плечи, чтобы выдала зачем она позвала меня и какого хрена разрядилась в эти тряпки, и почему подставила тогда, когда все случилось, и с какой стати она вообще молчит и тянет время дурацкой болтовней. Но я сидел на столе и просто смотрел на нее.

– Джим, – позвала Мента. – Ты можешь мне помочь?

Я посмотрел на свои руки. На сумку. На серый потолок с темными пятнами, будто по нему ходили призраки. На окно, сквозь которое медленно проползал в подвал сизый рассвет.

– Что ты хочешь? – спросил я.

– Спасти человека.

Я посмотрел на Менту, как впервые. Она сидела на диване, заложив ногу за ногу, выпуская через нос беловатые пары дыма, и всем своим видом демонстрируя запущенную стадию пофигизма. Я вгляделся в ее лицо. Сквозь дым сделать это было трудно, но все же возможно. Лицо у Менты было серьезное и полупустое одновременно. Ни одной эмоции. Только взгляд. Настороженный и подозрительный. И будто просящий. А, нет, показалось.

– Что? – тупо переспросил я.

– Спасти человека. Найти и спасти человека, ребенка. Мне нужна твоя помощь.

Мента затушила сигарету. Выпрямила спину.

– Мою знакомую… близкого мне человека… Ее похитили и увезли неизвестно куда.

– Угу, – буркнул я, наблюдая за Ментой исподлобья, как будто ожидая, что она рассмеется, подавится дымом, закашляется, все еще посмеиваясь, а потом расплывется в улыбке пятнадцатилетней девчонки и скажет: “Ну ты и придурок, Джим, это ж шутка, гений!”.

– Ей пять лет, ее мама вдова, они живут в полуразрушенном доме напротив парка трейлеров. Ее дядя страшный пьяница, он забирает у матери все деньги. Я видела это своими глазами, их разборки. Им не на что жить. Дядя постоянно все рушит, а мама в хронической депрессии. И ее похитили. Девочку. Ей всего пять лет. Пять лет, Джим.

– Кто похитил?

Мента посмотрела на меня как на идиота.

– Я не знаю, – прошептала она. – Я не знаю, кто это был, и где они сейчас. Я не знаю, что произошло. Но ее похитили.

– Говоришь ведь, что не знаешь? – спросил я. – И кто мог похитить, а? Ты виделась с ее дядей, матерью?

– Я виделась с ее матерью. Девочку похитили. Мать видела.

Я сглотнул. Хотел что-то сказать, но вдруг услышал шаги.

Кто-то спустился к нам вниз. Шаги были тяжелые и знакомые. Я обернулся.

Глава 3

А вам доводилось ломать руки? Правые, левые, главное, что руки вам не принадлежат, а потому ломать их вы можете самыми изощренными способами. Но вот, предположим, перед вами прекрасная пара — темноватые, с волосками и жилками, живые и теплые — наилучший вариант из ассортимента.

И вам надо их как-то сломать. Как именно — выбор ваш. Быстро и стремительно: левую, хрусть-пополам, ох, простите-извините, позвольте наложить вам временную шину? Или правую, аккуратно заложив рукав и помассировав ладонь, медленно и хладнокровно растягивая муку минут на семь да наслаждаясь видом, как жертва корчится у вас в руках пьяной коброй?

А что, если вы этого человека ненавидите? Страшно ненавидите, скажем, со школы? Именно той закостенелой ненавистью, когда уже и не помнишь причины, чем тебе этот бодяга не угодил, но ненависть не дает отпустить его, не поколотив?

Великан на меня не смотрел, руку зажал и завернул назад. Я захрипел, стараясь вывернуться, но у него была моя рука, а оставлять и полкуска от нее ох как не хотелось.

— Урод! — зашипел я, бодая головой.

Великанище не ответил, но руку сжал сильнее. Урод ему не понравился.

Я замолотил свободной рукой. Великан, увернулся от нее, как от назойливой мухи.

Я боднул головой. Великану от этого ничего ровным счетом не сделалось. Но моя шея неожиданно хрустнула, и я испугался. Я завертелся волчком, но Великан наступил мне на ногу, и я затих.

Моя рука все еще была заведена за спину.

Знаете, существует нечто вроде поверья: если тебя собираются убить, но ты еще дышишь, значит это еще вопрос, кто подохнет первым.

Я громко выдохнул. Сжал свободную руку в кулак. И неожиданно с очумелым криком «какого хрена?!», от которого сам чуть не наложил в штаны, боднул затылком Великана прямо в челюсть.

Тот ослабил хватку.

Я выдернул свою руку, пяткой хотел зарядить Великану в пах, но промазал и попал в стальную икру. Икре хоть бы хны, она ж стальная, а нога моя загудела.

Великанище вздрогнул мышцами. Повел пальцами, разминая кисть. И зарядил мне настолько мощного фофана, что мир вдруг как-то скукожился и начал разваливаться коростами.

Ноги подогнулись, и чуть не повалился на пол. С трудом удержался, схватившись за стол.

Великан схватил мою ногу. Потянул.

Я рухнул на пол, стукнувшись об стол подбородком.

Захрипел, стараясь встать. Великан опять схватился за мою ногу.

— Прекращайте уже, – нетерпеливо сказала Мента откуда из другого мира и поднялась с дивана. И она все это время была здесь?! Мента обошла Великана и стала между нами.

— Все, хватит, — сказала она, протягивая мне руку. Когда же я собирался за нее схватится, руку она убрала. Я с трудом удержался, чтобы снова не повалиться на пол. Кряхтя, встал на ноги.

— Это Бьерн, — представила она Великана. – А это Джим, — она указала на меня.

Бьерн дернулся в мою сторону. Я принял позицию полузащиты. Мента щелкнула пальцами перед нашими носами.

— Это Бьерн, это Джим. Они напарники, — Мента многозначительно округлила глаза. – Напарники, — повторила она.

Бьерн отступил на шаг, буравя меня взглядом. Я бойко глянул ему в глаза, эдакий отставной офицер с нарисованными черным карандашом усами. Не моргал минут пять, все по правилам. Бьерн с яростным разочарованием отошел в угол. Уселся на стул, скрестив руки на груди.

— Бьерн держит это кафе, – сказала, как бы между прочим Мента.

– Ну и срач у тебя тут, бро, – заметил я незамедлительно. Бьерн дрогнул мышцами, но остался сидеть на месте.

– Прекращай ты уже, – недовольно шикнула Мента, усаживаясь обратно на диван. – Так вот, он тоже поможет нам искать девочку.

Я еще раз посмотрел на хмурую фигуру Бьерна в углу и быстро отвел взгляд.

– Поможет? – уточнил я у Менты.

– Помогу, – пробасил Бьерн из угла. От его голоса мне опять сделалось плохо, ровно как тогда, как Великан пробовал вырвать мне руку.

– Видишь? – Мента цокнула языком. – Он поможет. Я ему доверяю.

«А я, нет», хотел было вставить я, но передумал.

– А в чем, собственно, суть? Проблема, из-за которой ты набираешь таких элементов как громила с вставной челюстью, потому что свою он посеял где-то на ринге лет в пятнадцать, и дрыщ как я, у которого ничего кроме дрыщавого тельца и блокнотика ничего нет? Что за тупая отмаза, тайна, недосказанность? И почему именно пять утра, чтоб его!

– Девочка пяти лет из бедного района. До которой никому нет дела, вернулась она домой, или нет. У которой сама мать исчезает чуть ли не каждую неделю, дядя убийца, которого подозревает полиция. И у нее нет ни подруг, ни знакомых, кто бы забеспокоился, а все ли с ней хорошо, и что творится у нее в семье. Ну так вот, однажды она таки не вернулась домой. И всем насрать, что с ней стало. Что родственникам, хотя подозревать их трудно, что всему городу. Украли ее, изнасиловали, зарезали, выпотрошили – похрен. Потому что великого следователя подняли ни свет, ни заря, правда что. Как тут волноваться за душу ребенка, когда такие ужасы творятся.

– Класс.

Бьерн кивнул, явно не чувствуя саркастичный тон.

– Верно, – поддакнул он.

– Допустим, я соглашаюсь тебе помочь. Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– У тебя есть связи. Свои проверенные методы. Все что я прошу, помочь мне разобраться, где она и что с ней. Ты умеешь находить людей, узнавать о них самые скрытые тайны и секреты. И для этого тебе даже необязательно видеть все своими глазами, ты можешь раскрыть дело просто калякая в своем блокноте!

– А полиция?

Мента нахмурила брови.

– Полиции все равно, Джим. В этом захолустье я, возможно, единственная, кому интересна ее судьба.

Бьерн встал.

– Не единственная, – бойко сказал он, оглядывая нас преисполненным гордости взглядом.

– Нет, ну может еще за руки возьмемся и споем “Ох, Сюзанна”? Так мы весь день проторчим в этой дыре.

– Кстати, а сколько…? – спросила неожиданно Мента и тоже вскочила со стула.

Я глянул на часы.

– Пять тридцать три, – ответил я немного сбитый с толку.

– Бьерн! – Мента принялась судорожно обшаривать карманы.

– Я подвезу, – сказал он, быстро подходя к окну и захлопывая форточку. Ему и вставать на диван не пришлось.

– Эй, а куда торопитесь? – я встал со стула, подобрал сумку.

– Мне надо на работу, – Мента достала из кармана ключ, подбежала к тумбочке, об которую я сегодня чуть не расшиб башку, быстро скинула все лежащие на ней предметы в ящик, захлопнула, закрыв ключом. Внутри что-то зазвенело, как стеклянные колбы.

Мента налегла на ящик и с трудом попыталась задвинуть его в самый угол, за диван. Бьерн рванул ей помогать. Закончив, она быстро осмотрела помещение, проверяя, все ли готово.

– Вау, да у тебя есть работа? – искренне удивился я.

– Да, – Мента схватила меня за руку и потянула к лестнице. – Быстрей, шевелись, – она пихнула меня в спину, проталкивая вверх по лестнице. Когда мы оказались наверху, она пропустила Бьерна и захлопнула дверь.

Снова покопалась в карманах, вытянула какую-то гнутую закорючку, закрыла дверь. Протянула ключи одной из сухопарых старушенций-официанток.

– Положите, где всегда, – бросила налету, выскакивая на улицу.

У входа стоял огромный байк крупнее и чернее всех мотоциклов, которые мне доводилось видеть. Он был настолько огромен, что взрослому мужчине приходился по бедро, а чернота начищенного газового бака отливала золотом. Роскошно. “Кавасаки ZZR IIOO”, подумал я, хотя вообще не разбирался в мотоциклах и знал только две-три марки.

– Я сейчас тут старичка чуть подразогрею… – забормотал Бьерн, вертясь вокруг байка как сиделка вокруг больного, зарабатывающая в час не одну штуку баксов.

Может какой мотоцикл и можно было бы называть «старичком», но точно не “Кавасаки ZZR IIOO”. Сколько бы лет ему не было.

Нет, я не буду отрицать, что в Перл-Харбор японцы сыграли в двойном офсайде, а их блюда из рыбы – гадость редкостная, – но, черт возьми, в мотоциклах эти ребята шарят будь здоров.

Стоит дать полный газ на этой штуковине – неважно, на какой передаче, – и твои глазные яблоки пулей вылетят у тебя из затылка. Я представил Менту на этой адской машине, и мне стало даже любопытно.

Мы с Ментой отошли на несколько шагов от пляшущего с бубнами Бьерна. Тот приговаривал заклинания и непонятно зачем подтирал и без того идеально гладкий бок “Кавасаки”. Мы наблюдали издали.

Я слышал ее сбитое дыхание.

Она стояла ко мне угрожающе близко. Подростком она была выше. Только сейчас, с немалой долей удовлетворения я заметил, что она ниже меня головы на полтора. Я посмотрел на ее плечи, зеленый затылок. И мне вдруг стало хорошо.

Неожиданно она обернулась. Только кончиками губ, почти незаметно. Можно сказать, даже тайно, будто эта улыбка была только для меня. Смотрела она на меня холодно, сквозь полуприкрытые веки. И улыбалась. Вот этой колдовской улыбкой.

– Ты поможешь мне ее найти?

Я внимательно посмотрел на нее. Она подошла ближе.

– Ты поможешь мне разыскать ее? У меня есть адреса, номера, имена и список подозреваемых. Подозреваю, ее просто украли. В таком тихом полумертвом местечке это даже незаметно – да, конечно, разумеется ее украли. И потом, ее мать… Очень странная особа, неоднозначная и немногословная. Девочка пропала четыре дня назад, а она не поднимает трубку. Это не займет много времени, но ты спасешь кому-то жизнь и окажешь невосполнимую услугу. Даже не смотря на то, что это я обязана искать повод перед тобой покаяться.

Я кивнул.

«А зачем она тебе?», хотел спросить я, и уже открыл рот, чтобы это сказать… Как вдруг я почувствовал дым. Совсем рядом, будто во мне, горький и сладкий одновременно, невероятный по вкусу мятный дым с оттенками вишни. Дым. Клубы мятного сладко-терпкого дыма прямо у меня во рту. И я почувствовал чей-то язык. И чьи-то влажные теплые губы. И чью-то руку, которая приобняла меня за шею и прижала к эту дыму, впуская его в меня снова и снова.

Мента.

Она поцеловала меня.

Она поцеловала меня.

В смысле, я стоял там – губы трубочкой, мозги трубочкой, все так же с открытым ртом и абсолютно тупым вопросом, крутящимся на кончике языка – а она просто подошла и засунула свой язык мне в рот. На мгновение я уже решил, что она просто споткнулась, а язык высунула чисто рефлекторно и совершенно случайно угодила им мне в рот. Но почему-то мне это показалось не слишком вероятным. Да и потом, в этом случае она должна была быстренько вытащить свой язык из моего рта, верно? Но она этого не сделала.

Нет, никакой ошибки – она поцеловала меня. Прямо как в кино. Прямо как в моей прыщавой подростковой мечте, где она вот тут, прямо передо мной, прямо во мне. Первые пару секунд я был абсолютно ошарашен, чтобы хоть как-то среагировать. Она была рядом, ее язык был в моем рту, а рука – на моей шее. Мента поцеловала меня. Впервые за гребанные восемь лет, где первый год я дрожал как припадочный, видя как она взасос целуется с кем-то за школой, а остальные семь – воспоминаний и странной боли. И чувства, что девушки, которых я целую – это не та. Это не Мента.

– Так ты поможешь? – спросила она опять.

Вопрос прозвучал четко и внятно, и я сообразил, что она все же вытащила свой язык, хотя я все еще ощущал его – во рту и на губах – и знал, что ощущение это останется со мной до конца своих дней.

Я открыл глаза. Да, это была она. Мента. Зеленоволосая и улыбающаяся.

И я ответил:

– Ну…

Глава 4

Я вернулся в номер. Механически отдернул серую, давно нестиранную штору. О второй не шло и речи – куда там. Я отдернул единственную пыльную штору и уставился в окно, ожидая ослепляюще ярких лучей, теплого солнечного света… Черта с два. Солнца не было и в помине, как и дождя, туч, осадков, гроз, молний, торнадо, солнечного затмения, внезапной пыльной бури и всего того, чем может быть забито небо. Оно все так же было пустым и бесцветно-пыльным. Ровно, как и утром в подвале. В подвале с Ментой.

С Ментой и ее дымом, ее улыбкой, странными просьбами и глубоким хриплым голосом. С ее большими выпученными черными глазами цвета бензина на солнце. Такими же, что и в четырнадцать лет, большими и оживленными, но чаще лживо-томными. Странно, я всю жизнь смеялся над ее кривлянием, а сейчас вдруг проникся.

Хорошо еще, что не согласился. Мента думает, она меня знает: мои слабости, мою ненависть к дыму, полагает, что добила меня слюнявым поцелуем. Не будь я Джимом Финчамом, если бы купился на эту удочку. К счастью, Джимом я и так не был. По крайней мере, официально.

«Мне нужна твоя помощь».

Помощь. Ей нужна моя помощь. Ей нужен я.

Ну все, докатился. Потек при виде бледных ключиц подруги детства. Придурок, обуреваемый ретроваем.

Я наступил на осколок вазы Эми и подрал носок. Выругался.

Собрал осколки, долго не мог найти, куда бы их запихнуть. Залез в шкаф, тут же вылез с паутиной в волосах. Хотел кинуть их в углу, но побоялся, что забуду и наступлю в темноте. Всерьез раздумывал запихнуть под кровать. В конце концов открыл окно, выбросил осколки на траву. Или кому-то на голову. Выбросил и забыл. Если бы так можно было поступить с воспоминаниями. Это были осколки Эми.

Я бросил сумку на кровать. Прошелся из угла в угол. Почувствовал себя еще хреновее. Сел.

Вдруг раздалось странное треньканье. Я залез рукой в сумку, вытянул свой телефон. Дисплей был черным, телефон выключенным. Треньканье не прекратилось. Я вывалил содержимое сумки на кровать.

Блокнот с картонной обложкой. Ручка на восемьдесят процентов поддерживающаяся переработке, хотя хрен знает, куда делись те двадцать процентов неперерабатываемости. Перочинный нож и один швейцарский, четыре лезвия, завернутые в газету. Доисторический диктофон на пленке, пачка “Marlboro” года эдак 1996 – никогда не курил; миниатюрный “Herstal FNP-9” c полимерной рамой (очаровательная штучка, способная перестаиваться под разный размер ладони. Грех носить такое очарование в тканевой сумке через плечо, но не будем углубляться), древний кнопочный мобильник, пара другая стершихся кожаных перчаток… Я замер. До этого телефон у меня был один.

Я взял мобильник в руки. Он оказался прохладным и на удивление шершавым от странных рубцов на крышке. Экран был весь исцарапан. Я нажал кнопку питания.

«Подключите зарядное устройство», высветилось на экране.

Что за...?!

Я рассмотрел гнездо питания. Мда, такой реликвии хрен музей подберешь, не говоря уж о зарядке. Я покрутил телефон, прощупывая каждую кнопку.

Ее рука обняла меня за шею и притянула к себе. Ее язык умело шуровал у меня во рту. А вот другая ее рука была свободна. Мента подкинула его мне во время поцелуя. Коварно. Очень коварно. Коварно в кубе. Знала, что я не смогу сопротивляться.

Я еще раз потыкал на кнопки – безрезультатно. Бракованный сувенир, к которому не подберешь ключа. Хороша находка.

Я отбросил телефон на кровать, устало поднялся. Прошелся по комнате, отыскав 1) хитро задекорированный шкаф с бутылкой забродившей газировки, 2) складной пластмассовый стол с отвалившейся, но присобаченной скотчем ножкой, 3) обещанную владелицей кухню, которая на деле оказалась деревянной полкой с раковиной и ящиком, ну и по мелочи – пыль, песок, дохлый крысеныш. Классика.

Достав бутылку, я занюхнул жидкости и, лишний раз убедившись, что сильнее яда не придумаешь, поплелся на кухню. Вылил в раковину содержимое бутылки, несколько раз ее прополоскал, повернул кран круто влево, прямо-таки ожидая потоков ледяной воды. Наполнил.

Глотнув воды со стойким привкусом железа, которая, к слову, оказалась теплее Карибских морей, я вооружился диктофоном и устроился за пластмассовым столом. Кто-то однажды сказал мне, что размышления вслух помогают сделать многие вещи прозрачнее. Помнится, я уточнил тогда: “Даже нерафинированное масло?” – но мне ответили, что, мол, нет, с маслом это не прокатит, но зато получится со всем остальным, что тревожит душу.

Я заправил аппарат пленкой и, щелкнув выключателем, приступил к делу.

– Короче, творится полная хрень, – начал я оптимистично. – Лиман все такая же дыра, ничего не изменилось. Жарко как в пустыне, все дома пустуют, кто мог – съехал по-быстрому. И вообще… Тот детский дом снесли, но ничего нового строить не стали. Зафига? Этот вопрос здесь нечто вроде девиза. Все улицы и дома на месте, а в них – пустота.

Я хлебнул воды. На горлышке бутылки остался сладкий привкус газировки, но мне он показался отвратительным. Как и все инородные вкусы и предметы, попадающие мне сегодня в рот. Например, мятный дым. Я прочистил горло.

– Виделся с Ментой. Волосы все также зеленые, стиль одежды… Ну, она хотя бы не голая. Курит Winston без фильтра, ментол. Хрен знает, где она его откопала. Такая же худая и бледная, живет определенно не тут, ни ключей, ни сумки. Мда. Приехала ненадолго, судя по всему. Возможно, из-за той девочки, которую мне надо найти.

Много деталей, время, дата, дни, но это мало что даст. Ей надо быть где-то к шести. И она работает. Или официанткой, что маловероятно, или медсестрой. Остальные вакансии заняты, а места закрыты. И когда-то Лиман был одним из самых подвижных городов Вайоминга. В году где-то в 1996, не позже. Дыра. Сейчас эта такая дыра, где на весь город одна больница и пять закрытых баров, как минимум. Рурализация, блин.

Что надо сделать, так это проверить место, бар «Бьерн Август», Запад-Сейдж-стрит, старая пятиэтажка без штукатурки. Чую, там явно что-то интересное.

В подвале стоит металлический ящик из больницы, Мента знает откуда он и что внутри. И у нее есть ключ. Да, она медсестра. И ее руки. Они… Да нет, все с ее руками нормально, что за чушь я несу? Кто там дальше?

Бьерн. Бьерн Август. Открыл свой бар. Так и остался двухметровым громилой с палинфразией. Был на службе, захват у него как у военного, на кружке по макраме такому не научишься. Купил “Кавасаки ZZR IIOO”, года два-три назад, называет старичком, а прыгает вокруг как заведённый. Все так же зол на меня из-за своей сестры. Не помню, как именно я ее назвал, но в целом это слово сполна описывало, почему она была беременна. И да. Он носит сорок пятый размер, ботинки с медной вкладкой у подошвы без каблука. След оставляют плоский, без узора. Хотя какое это имеет значение?

Я встал. Прошелся по комнате. Интересно, что будет, найдя кто-нибудь эту запись? Подумает, я шизанутый, это стопудово. Все эти отчеты, марки, ботинки, привычки. Это так незначительно, что не стоит даже упоминания. А потом оно неожиданно обнажает самые фантастические догадки. Чему-чему, а уж вниманию к деталям криминальная хроника научит.

Я посмотрел на диктофон, добавил, подойдя поближе к столу:

– Надо найти девочку. Пятилетнюю девочку. Ее украли, или что-то в этом роде, темная история… Она живет тут, в Лимане, жила, по крайней мере. В семье проблемы. Дядя алкоголик, разведенная мать. Жили в доме в парке трейлеров, с жильем что-то случилось. Пожар, что ли. Как и с родственниками, они пропали.

Я протер глаза. Посмотрел время на телефоне – семь утра. Поверить не мог, что все это случилось в один день. Мента и дело. Дело и Мента. Семь лет, черт побери. Прорыв, так сказать. Я выпил воды.

– Так, подозреваемые, предположительно, семейный круг, мать-дядя, или лица, часто с ней видевшиеся. Мента, например.

Я замер.

Зазвонил телефон. Не тот, подкинутый Ментой, а мой, гладкий и дешевый, с новомодными апгрейдами и голосовым поиском.

Звонила Эми.