Горизонт Иллюзии

Часть первая. Глава 1. Странный гость

"Под Чёрной луной, на вороньем крыле,

Покоится Спящий в своей вечной тьме.

Но не дай никому его пробудить -

Оборвет жизни мира он тонкую нить.

Исчезнут леса, обратятся в прах горы,

Испарятся морей необъятных просторы.

Человечество канет навеки в Лету,

Впереди ожидая одну пустоту.

Ведь, мой друг, всё что знаешь и чувствуешь ты -

Лишь Великого Спящего вечные сны..."

- гласили строки с пожелтевшей, чуть потрёпанной по краям, страницы толстой книги, которая была раз в семь старше девочки, её читающей.

Этель отодвинула от себя старый том, страдальчески вздохнула и начала раскачиваться на скрипящем, опасно шатающемся табурете, разглядывая грязно-белый, засиженный мухами, потолок. Но и на нём, кроме причудливого рисунка потрескавшейся штукатурки, ничего интересного не было. Когда Этель была младше, лёжа в постели, засыпая и просыпаясь, она глядела в потолок и представляла, будто этот рисунок - карта неизведанных земель. Девочка воображала себе путешествия по этим землям, невероятные приключения, героические сражения с монстрами, которые потом виделись ей в ярких и реалистичных снах. Но каждое утро приходилось вновь возвращаться в унылое, однообразное окружение. Может, конечно, Иллюзорный мир и лучший среди всех миров, да вот только в родном городке Этель это совсем не заметно. Находясь во сне Спящего, все жители Минзура оказались в самой никудышной её части, где на их долю не досталось ни больших богатств, ни великих приключений. Даже настоящие монстры к ним не заглядывали уже лет десять, наверно. Этель подозревала, что они просто брезгуют местными жителями. Монстров тут успешно заменяли алкоголики, да тётушка Амброзия со своими детишками. Впрочем, не так уж она и плоха, как оказалось. По крайней мере, Амброзия согласилась отпустить Этель в столицу на учёбу. Конечно, официально её отпустил дядя Зефир, ведь после смерти отца девочки, он стал главой их семьи, и только он мог принимать такие решения. Но ленивый и слабохарактерный дядя был господином в доме лишь формально. На самом же деле, Этель не помнила ни одного случая, когда бы Зефир хоть что-то решал самостоятельно. Он всё делал с оглядкой на свою властную и чрезмерно деятельную женушку. Девочке было иногда даже немного жаль доброго дядюшку. Но ведь он сам в этом виноват. И если бы не Амброзия, не был бы Зефир сейчас самым богатым человеком в Минзуре. И, где-то в глубине души, Этель даже немного восхищалась Амброзией. Простая и прямолинейная, как летящий кирпич, тётушка оказалась такой же крепкой. Может как раз такой и нужно быть, чтобы добиться успеха в этой жизни. А Этель, так или иначе, получила своё разрешение на поступление в Высшую школу. Большего от своих родичей она не желала. Теперь всё зависело только от неё.

Но чтобы попасть в Высшую школу, надо пройти собеседование. Этель даже освободили от всякой работы, чтобы она могла как следует подготовиться. Но это пока получалось не очень-то успешно. Местный учитель Тартон любил повторять, что Этель - самая способная и самая ленивая из всех его учеников. "Умная голова дураку досталось" - часто говаривал он, услышав об очередной выходке одарённой ученицы. Девочку действительно невозможно было заставить делать то, что она считала неинтересным. Но, как оказалось, добиться чего-то путного невозможно без скучной и неинтересной работы. Смирившись с этим досадным недостатком окружающего мира, Этель всё же решилась прочесть толстенную книгу под названием "Онейра". История Иллюзорного мира, поучения, колыбельные, песни, прославляющие Богов и подвиги Изгоя, рассказы о Тысячелетней войне - много чего есть в этой легендарной книге. Считается, что её должен прочесть каждый умеющий читать. Кое-кто даже полагал, что в "Онейре" есть некий тайный код, и разгадавший его, сам сможет стать Богом. Этель, разумеется, в такие глупости не верила. Её беспокоило только то, что при собеседовании в Высшей школе заставляют рассказывать наизусть отрывки из этого произведения. А самое поганое то, что, как успела понять девочка, "Онейра" - самая нудная книга во всем Иллюзорном мире.

Пафосный, архаичный слог давил на разум тяжестью тысячелетий. К тому же, автор явно не озаботился сделать книгу понятной для простых смертных, в ней было огромное множество противоречий, и логически связать повествование в одну нить казалось невозможным. Спрашивать совета у учителя Тартона тоже было делом бесполезным, по крайней мере в ближайшее время, ибо он пребывал в очередном запое. "Неразумное дитя, сколько тебе повторять, читай между строк..." - только и смог сказать он Этель, заплетающимся языком, прежде чем его разум утонул в алкогольном тумане. Что бы это могло значить?..

- Эй, Поганка, ты живая там? - послышался с улицы хрипловатый мальчишеский голос. Этель отвлеклась от своих размышлений и в одно мгновение оказалась у окна.

Они с мамой жили в маленькой комнате на втором этаже, прямо над местным питейным заведением, гордо именуемым "Агорой", и окно их выходило на, пустую, в это время дня, рыночную площадь.

- Не дождетесь! - крикнула Этель двоим чумазым мальчишкам лет десяти-двенадцати, стоящим на улице - Чего припёрлись? Я занята!

- Я же говорил - сказал высокий черноглазый мальчишка с дешёвой серьгой в ухе и длинными темными волосами, небрежно собранными в хвост - Она теперь у нас типа образованная, в школу собралась. Зачем ей со всякой шпаной шариться?

- Чет ты много умничаешь, Ларси. В себя чтоль поверил?... - ответила девочка.

- Да хватит вам... - прервал её второй мальчик - Там это, к Тавро, знаешь кто приехал... этот... как его... из полиса который... и там у него... штуковина такая... ваще... мощная...

Истощив на этом свой словарный запас, мальчик перешёл к жестам. Видно было, что он в неописуемом восторге от увиденного.

- Оч содержательно. - сказала Этель и покосилась на "Онейру". В конце концов до набора в школу ещё месяца два, не меньше, так что почитать она и завтра успеет, а вот гости из большого города в забытом Спящем Минзуре появляются не часто.

- Я... я щас! Подождите... - крикнула она, подбежала к столу, аккуратно закрыла книгу, нахлобучила на голову широкополую соломенную шляпу и, решив не рисковать встречей с тетушкой или мамой, вылезла в окно.

Девочка осторожно встала на кронштейн, к которому крепилась вывеска "Агоры", представляющая из себя большую деревянную бутылку, повисла на нём и спрыгнула в засохшую грязь, подняв небольшое облачко пыли. Вокруг царила тишина. Раскаленный шар солнца едва поднялся над плоскими крышами домов, но жара уже успела накрыть опустевший городок душным пыльным покрывалом. Даже мухи не жужжали. Откуда-то несло дохлятиной. А на противоположной стороне площади по своим делам шёл пьяный старик, что-то неразборчиво бормоча себе под нос.

- Ваф... - флегматично гавкнул старый полуслепой пёс, дремавший под дверю, когда мимо него, смеясь и ругаясь, пробежали трое друзей.

***

Прекрасна жизнь в одиннадцать лет. Марте же было уже три раза по одиннадцать, и жизнь, состоявшая почти полностью из работы, не казалась ей прекрасной. А теперь ещё и единственная радость — её милая маленькая доченька Этель — собралась уехать в столицу. Да где же это видано, чтобы девочка училась в Высшей школе? Ей надо научиться быть хорошей хозяйкой, женой, матерью, а не изучать все эти глупости. И страшно подумать, сколько в большом городе опасностей. Там и мошенники, и сектанты, и бандиты. Вдруг Этель попадёт к ним в лапы? Малышка ведь будет в столице совсем одна. А недавно приезжий торговец рассказал, что в Нептосе опять начались убийства детей...

Поглощённая этими невесёлыми мыслями, Марта мыла полы в главном зале «Агоры». Но слишком увлекаться размышлениями, выполняя свою работу, — идея не самая лучшая. Марта не заметила, как в зал пришёл сын Амброзии — шестилетний Вестон — и начал слоняться поблизости, что тоже было не очень умно. Не рассчитав, Марта задела шваброй ведро с уже порядком грязной водой и опрокинула его на мальчика.

После секундного замешательства всю округу огласил скорбный вопль:

— Аааа, мой новый костююююмчиииик!

Костюмчик действительно был новый и красивый... был... Теперь же он мокрой, грязной тряпкой уныло висел на своём владельце.

На крик пострадавшего ребёнка, подобно разъярённой медведице, явилась его мать. Амброзия — женщина не маленькая, и, выбежав из кухни с тряпкой в руках, она представляла собой зрелище, которое заставило бы дрогнуть и самого отважного. Поняв, что произошло, она начала лупить Марту этой самой тряпкой.

— Ах ты поганка! Идиотка слепая! Да ты знаешь, сколько он стоит! — орала Амброзия.

Вестон ревел, а Марта пыталась укрыть руками лицо от ударов.

— Кошмар меня забери! Тавро, ты бессовестно соврал, когда говорил, что у вас тут скукотень. Да тут жизнь бьёт фонтаном, как я посмотрю. — послышался приятный мужской голос.

Очередной раз поднявшись, рука Амброзии остановилась. Женщина развернулась на пятках, готовая обрушить праведный гнев на голову того, кто посмел над ней смеяться. Но, увидев незваного гостя, она так и замерла с открытым ртом и висящей в руке тряпкой. Дело в том, что за годы работы в «Агоре» её мозг научился мгновенно, минуя сознание, определять по внешнему виду гостя его платёжеспособность. И теперь, получив весьма интересные данные, он судорожно подбирал уместную реакцию.

Незнакомец действительно выглядел очень необычно для Минзура. Лет сорока, высокий, с взлохмаченными, но чистыми тёмными волосами с прядями седины. Упитанное лицо украшала аккуратная борода. Он был одет в чёрную тунику из тонкой и мягкой ткани и длинную красную хламиду с золотой фибулой. А на запястье правой руки блестел большой золотой браслет с рисунком из редких чёрных драгоценных камней, изображающих закрытый, но зрячий глаз. Визит такого гостя мог стать как благословением, так и проклятием. Взгляд светло-карих глаз незнакомца и его широкая улыбка намекали скорее на первое.

«Тавро ещё лыбится тут. И где только этот старый алкаш успел с таким человеком познакомиться», — с завистью подумала Амброзия, прежде чем её мозг наконец определил нужную стратегию поведения и включил на лице самую гостеприимную и благожелательную улыбку.

— Ах, здравствуйте, господин! Прошу извинить нас. Мы не знали, что нас почтит своим визитом столь почтенный гость, и оказались не готовы. Как я могу обращаться к господину? — поклонившись, затараторила хозяйка «Агоры».

— Ой, вы серьёзно, что ли? Какая прелесть! — сказал незнакомец, обращаясь к Тавро, стоящему рядом с довольной рожей. — Мне так давно не приходилось представляться. Ну что ж. Я Элион из Фебры, если это имя вам о чём-то говорит. — Мужчина не переставал улыбаться.

Амброзия ничего не ответила и продолжала смотреть на гостя. Через пару мгновений до неё дошло значение его слов, и она упала на колени.

— О! Вы господин Элион? У нас? Быть такого не может. Простите, я вас не узнала. На экране вы... более... менее... ну... в общем, совсем... совсем не такой.

— Госпожа, прошу вас, встаньте, в этом нет необходимости. В самом деле, я такая же иллюзия Спящего, как и вы. Скажите, пожалуйста, у вас что, и экран есть? Вот уж не ожидал.

— Да, но смотреть его получается редко. — Амброзия поднялась, отряхивая колени. — Энергии он много тратит, а электровоз приезжает к нам не чаще раза в месяц. Да и времени свободного нет совсем, всё дела, дела. Но знайте, что мы тут все очень благочестивы, почитаем богов, каждые вечер и утро с детьми поём колыбельные, и если у нас появится паршивый сектант, то ему несдобровать...

— Не сомневаюсь. Простите, как я могу обращаться к госпоже?

— Вашу служанку зовут Амброзия, мой господин. Как поживает ваш брат — почтенный патриций Креонт? Долгих лет ему жизни и самых лучших снов...

— Да чего ему станется. Живёт. Правит. Меня пилит.

— Позвольте заметить, что ваши театральные постановки просто прелесть! Мы всей семьёй их смотрим.

— А вы видали последнюю?

— Ну, конечно же!

— Поняли, кого обозначал жирный мерин?

Элион заговорщически склонил голову к собеседнице.

— Неужто самого патриция? — спросила Амброзия шёпотом, прикрыв губы пальцами, будто патриций мог её услышать.

— Так точно.

Амброзия расхохоталась.

— А я говорила, говорила супругу, а он не верил, мол, быть такого не может.

— Вы удивительно проницательны. Мой братец тоже заметил сходство. Боюсь, он меня теперь хочет сожрать заживо. Поэтому я и решил на время уехать. Можно мне побыть пару недель в вашем замечательном городке, пока мой братец не успокоится?

— Вы ещё спрашиваете? Да теперь это ваш город!

Тут Элион заметил Вестона, который совсем растерялся, не зная, куда себя деть, и заговорил с ним:

— Великолепный костюм, дружище, расцветка — прям самый шик. Сейчас в Фебре все богачи так ходят.

Гость ободряюще потрепал мальчика по плечу.

— Неужели? — отозвалась Амброзия.

— Да чтоб меня кошмар забрал, если я вру! А впрочем, кто ж этих богачей разберёт. Какая только дурь в голову им не придёт. Сейчас ещё в моде среди богатых дам худоба. Все хотят непременно быть тощими и бледными, вот как ваша рабыня. — Элион махнул рукой в сторону Марты, которая, пользуясь тем, что о ней все забыли, пыталась потихоньку улизнуть из зала.

Заметив это, Амброзия поймала её за локоть и, притянув к себе, крепко обняла за плечи.

— Ой, да что вы, господин Элион! Мы не держим рабов, ведь это же запрещено. Она никакая не рабыня, а наша родственница. Старший брат моего мужа ушёл в мир наших снов восемь лет назад, оставив жену и маленькую дочку. Такой умный человек, а взял да и женился на блондинке. А ведь все знают, что блондинки глупые и ни на что не годные. Сами видите, какая неумеха. Уж сколько я с ней намучилась! Но не могла же я её бросить на произвол судьбы.

— Святая женщина, — восхищённо выдохнул Элион.

— А дочь её лицом пошла в мать, но умом, хвала Спящему, удалась. У нас тут есть учитель, который раньше служил в Высшей школе Нептоса. Так он говорит, что её могут даже принять туда. Девочку! Представляете!

— Прекрасно! А с вашей стороны очень благородно дать шанс талантливому ребёнку.

— Ну а как же? Разве можно поступить иначе. Если Спящий её такой увидел, как можно противиться его воле? Я же честная женщина, заботящаяся о благе другого, а не какая-нибудь эгоистка, думающая только о себе. — Амброзия небрежно отпихнула от себя Марту. — И не надо ныть, Марта, я тоже беспокоюсь об Этель. Она мне как родное дитя. Хоть у меня и своих четверо.

— Не может быть! — восторженно воскликнул Элион. — Четверо? Никогда бы не подумал. Вы слишком уж хорошо выглядите.

— Труд и умеренность из кого угодно сделают красавицу. Так говаривала моя мама.

Видя, как Амброзия покраснела от гордости, Тавро не выдержал и, чтобы не засмеяться в голос, прижал ладони ко рту и согнулся в три погибели.

— Тавро, ты чего тут раскашлялся? Нечего заразу раскидывать среди почтенных дам. Амброзия, я очень рад, что даже в маленьких городах, вдали от богов, есть столь благочестивые и просвещённые люди.

— Да что вы! Я скорее исключение. Словами не передать, сколько интересного я узнаю из экрана. Только он слишком много энергии тратит, а электровоз приезжает к нам не чаще раза в месяц. Если бы боги...

— Ой, Амброзия, вы прекраснейший собеседник, — торопливо перебил её Элион. — Но мне пора. Мы с друзьями вернёмся вечером, чтобы хорошо повеселиться. Надеюсь, вы успеете подготовиться.

— Обязательно! Всё будет в лучшем виде!

— Тогда до вечера!

Уже выходя, Элион оглянулся, улыбнулся Марте и подмигнул ей.

𓞷t?`#4 ?2SA%!=)oi."m

Глава 2. Город богов

Мир, тобою сотканный из сна,

Несёт под небом к вечности

Времени бурная река.

Спи, Спящий, спи...

Мир, тобою созданный из грёз,

Наши надежды и мечты

Ты защити от бурь и гроз.

Спи, Спящий, спи...

Звонкие детские голоса, звучавшие в унисон с нежными переливами свирели и арфы, струились вместе с лучами восходящего солнца над великолепнейшим садом Иллюзорного мира. Звался этот сад «Колыбелью» и представлял собой храм. Стены и святилища в нём заменяли деревья и звенящие ручейки, благовония — ароматы цветов и трав, а идолов — изящные статуи, совершенные в своей красоте и одетые в настоящие, очень дорогие наряды.

Когда дети допели песню, Облачный дворец, паривший, как волшебное видение, метрах в тридцати над озером в самом сердце Колыбели, стал медленно опускаться. Сегодня боги оказались в добром расположении духа. Можно было много месяцев каждый день приходить в Колыбель, с надеждой взирать в небеса, но так и не увидеть вблизи ни Облачного дворца, ни его обитателей. Дюжина детей-певчих и полсотни богато одетых мужчин — представителей самых знатных семей Нептоса — с благоговением наблюдали, как огромный дворец, весь из ослепительно белого мрамора, остановился над самой водой, будто был легче утреннего тумана. Боги Морфей и Фантас, преисполненные могущества и благородства, в царских одеждах, с золотыми венцами на головах, вышли на балкон и приветственно подняли руки. Увидев долгожданных властителей, собравшиеся в саду упали на колени и восторженно закричали:

— Славься, Морфей! Славься, Фантас! Вечного сна Спящему!

Морфей заговорил. Голос его был тихий и мягкий, но, как бы ни было шумно вокруг, звучал он всегда отчётливо, будто проникал в голову, не нуждаясь в посредничестве ушей.

— Пусть слава будет с вами, о благороднейшие из иллюзий! Да будут с вами лучшие сны и да сгинут враги наши в самые мрачные закоулки кошмара! Увы, не с доброй вестью мы спустились. Сегодня ночью было найдено тело бездыханное невинного ребёнка. Ещё одно. И это всё в столице, в нашем славном Нептосе...

Толпа возмущённо зашумела. Морфей поднял вверх кулак.

— Я к тишине вас призываю! Пусть проклят будет гадостный убийца. Я знаю, кто свершил сие кощунственное зло. Я знаю: это злостные отступники своими нечестивыми ритуалами и кровию безвинного дитя желают власть заполучить, стать равными богам. Алчут свергнуть меня и мудрого Фантаса — наук и технологий покровителя. И ввергнуть Иллюзорный мир в пучину междоусобных, беспощадных войн. Но что на это молвит почтенный и благочестивый люд?

По толпе прокатился возмущённый ропот: «Смерть сектантам!», «В кошмар детоубийц!», «Куда смотрит Изгой?».

— Ты высказать сомненье хочешь в преданности нашего раба? — ответил Морфей на последнюю реплику, безошибочно выловив цепким взглядом светло-серых глаз говорящего — высокого полного старика. Вокруг несчастного в одно мгновение образовалось пустое пространство. Но на этот раз бог был настроен благосклонно и не поразил дерзкого посетителя.

— Однако прав ты... — Морфей хотел было вспомнить имя старца, но, поняв, что это дело безнадёжное, продолжил: — ...иллюзорный. Изгой нам нужен. Спаситель он и очиститель мира нашего — лучшего из всех миров. Но даже и Изгой один не справится со скверною без вас, благочестивый наш народ. Ищите меж собой отступников и предавайте страже иль расправляйтесь сами, пусть даже будет он ваш лучший друг или родня. Ведь не достойны кровожадные убийцы суда и лишнего к себе вниманья. И не жалейте никого, ведь только гибель нам они несут. И помните: минута жалости иль промедленья по отношению к убийце жизни может его жертве стоить. Пусть слышат все, имеющие уши, пусть видят все, у кого зорок глаз.

Под одобрительный гул собравшихся Облачный дворец стал подниматься в воздух. Это всегда вызывало у народа восхищение. Даже старики, что с детства жили в Нептосе и для которых парящая над городом громада была постоянным фоном их жизни, не могли спокойно наблюдать, как многие тонны белого камня с презрением ко всем законам природы поднимались в небо, будто лёгкое облачко. У кого-то даже выступили слёзы на глазах от избытка чувств.

Боги скрылись из виду, и вновь в священном саду зазвучало пение. Морфей вздохнул, снял тяжёлый венец и сбросил с плеч белый, с золотой окантовкой, плащ. Тот с тихим шорохом упал на мраморный пол. Обритый налысо мальчик тут же подбежал, подобрал плащ и с поклоном, боясь поднять глаза на бога, принял венец из рук Морфея. На лице бога проявилось выражение смертельной скуки и усталости — лишь на мгновение. В это мгновение он стал похож на самого обыкновенного человека средних лет: щуплого, лысеющего и очень несчастного.

— Опять ты мне слова сказать не дал, — заговорил Фантас.

— Или я важное чего-то упустил? — к Морфею уже вернулись его обычное божественное достоинство и гордость, но разговаривал с Фантасом он чуточку менее высокомерно, чем со смертными.

— Нет, не упустил. Но уверен, эти иллюзорные и половины не поняли из твоих слов. Неужели нельзя говорить нормально?

— А я тебе не раз уж говорил, что смертным и не нужно разуметь мои слова. У них нет разума. Они ведомы лишь влеченьями, как скот бездумный. И ими можно управлять, не призывая разум, — только чувства. Тогда они всё сделают, что пожелаешь. Да и к тому же современный люд, кощунственно забыв язык прекрасный предков, променял его на грубое, плебейское наречье. От этого он стал ещё глупей...

Фантас уже не слушал Морфея. Но верховного бога это не смущало. Казалось, Морфей получал удовольствие от звучания собственного голоса. Фантас подумал, что, оказавшись с очередной наложницей, вместо того чтобы делать с ней то, что положено делать с наложницами, высокомерный бог просто часами толкает ей свои речи. Фантас украдкой усмехнулся и, прислонившись к стене, стал смотреть из высокого окна на город: на дома, крохотных людей, снующих туда-сюда по улицам. Рассвет в столице Иллюзорного мира был прекрасен. Собственно, любое погодное явление, придя в Нептос, что вальяжно разлёгся в самой северной части континента, приобретало особую красоту. Город был будто не построен, а соткан из белого камня. Колоннады, арки, прекрасные статуи — всё было создано лучшими архитекторами и скульпторами. А на самом берегу моря маячила башня, называемая Ларионикой. Вид башни пробудил воспоминания о старейшем из её узников. Когда-то посадить в Ларионику Вольдо из Фебры казалось хорошей идеей. Учёный и правда был полезен. Именно он придумал, как переводить телепатический сигнал в видимую любому смертному картинку, что и помогло создать дальновизор, или экран, который оказался очень полезной вещью. Но экран нуждался в доработке, и Фантас часто говорил об этом Вольдо. Однако глупый старик потерял интерес к своему изобретению и увлёкся пустыми теориями, от которых не было никакой пользы.

— Что же мне делать с этим Вольдо? Бестолковый он какой-то, — высказал вслух свои мысли Фантас, потирая пальцами рыжеватую бородку.

— А это кто ещё такой? — прервав свою речь, поинтересовался Морфей.

— Учёный, что заперт в Ларионике. Он был в своё время очень полезен, но уже лет десять от него нет никакого толку. Зря только комнату занимает и хлеб ест. Но он такой наивный... Меня раньше забавляли разговоры с ним. Он странный, будто бы в каком-то ином мире живёт.

— В каком-то смысле так оно и есть. Кривое отраженье мира он создал в разуме своём ущербном.

— Согласен. Знаешь, этот старый болван мне наскучил. К тому же я недавно нашёл очень одарённого юношу. Тоже чудаковатого, но перспективного. Надеюсь, хоть от него больше пользы будет. Надо для него комнатку освободить. Куда бы деть этого старого дурака? — Фантас задумался. — О! Обвиню-ка я его в богохульстве. Вот у него лицо будет, когда за ним придут стражи! Вот криков будет! О, да я на это посмотрю! А ещё надо отправить туда же того глупого комедианта, что посмел про меня пошутить.

— Нет, его ты не накажешь, — строго сказал Морфей.

— Да как же так-то? Он же посмел шутить над богом! Ему не должно это сойти с рук! Вот если б он над тобой пошутил, ты бы не проигнорировал, — возмутился Фантас. Он хотел, чтобы его голос звучал грозно, но получалась только интонация обиженного ребёнка.

— Никто не смеет надо мной шутить. А коли ты посмешищем средь смертных стал, так это не моя забота.

— Морфей, ну почему ты постоянно пытаешься меня унизить?

Фантас нахмурил брови и выпятил нижнюю губу. Он прекрасно понимал, что Морфей ни во что его не ставит. Это было до боли обидно и унизительно. Ведь он ничем не хуже. Он столько полезного сделал для Иллюзорного мира! Неужели это ничего не значит? Фантас бесчисленное количество раз представлял себе, как он бросает вызов зазнавшемуся Морфею, побеждает его и становится наконец полноправным правителем Иллюзорного мира. Он даже продумал, какие реформы проведёт самостоятельно. Но одно дело мечты, а другое — реальность. Как всегда, когда наступал ответственный момент и казалось, что Фантас готов отважно выступить против Морфея, его сковывал страх. Бог обиженно отвернулся.

Морфей снисходительно улыбнулся, читая по лицу Фантаса его мысли. В такие моменты Морфей немного жалел, что оставил это ничтожество в живых. Но он понимал: бессмертие может стать настоящим проклятием, если его не с кем разделить. А оставлять кого-то более разумного было бы слишком опасно. Вот и приходилось терпеть рядом глупца. Ведь даже его общество было гораздо лучше одиночества.

— Ну будет тебе, — примирительно начал Морфей. — Не без умысла я допустил такое поведение. Ведь если иллюзорным воли не дать, они и не решатся никогда восстать. Они же трусы жалкие.

— Опять, что ли, бунт хочешь? — равнодушно сказал Фантас.

— Не просто бунт. До этого с тобой всегда мы убивали всех восставших. Однако я подумал, что высшим проявленьем власти будет не обычное уничтожение. Ведь уничтожить смертного нетрудно. Но интересней в смертном ненависть разжечь, чтоб сам он стал орудием убийства. Теперь хочу я, чтобы смертные друг с другом сами расправлялись. По доброй воле. А нам останется взирать, как они будут на части разрывать друг друга. Потом вмешаемся, спасём оставшихся и станем благодетелями.

Фантас внимательно посмотрел на Морфея. Он любил развлекаться, но бунты, происходящие раз в триста или четыреста лет, ему уже порядком наскучили. Однако Морфей предлагал что-то новое.

— Но как ты это сделаешь?

— Имей терпение, мой брат, и помни: терпеливый сильнее даже воина великого.

Морфей подошёл к окну и подставил лицо ласковым лучам утреннего солнца, удивляясь, что ему ещё что-то может доставить удовольствие.

***

А тем временем старый учёный, которого звали Вольдо из Фебры, даже не подозревал, какую страшную участь для него и для остальных смертных уготовили боги. Находясь в счастливом неведении, старик завтракал овсяной кашей на молоке и сочинял письмо.

Вольдо жил на втором этаже крепости, называемой Ларионика и считавшейся тюрьмой. Строго говоря, он был её узником. Но в Иллюзорном мире реальность — вещь относительная, а «свобода» — понятие абстрактное. Ведь даже якобы свободные люди себе не принадлежат. Жизнь затягивает их в водоворот беспросветной суеты, вынуждая выполнять однообразную, изнуряющую работу, чтобы продолжать существование, позволяющее только снова и снова выполнять однообразную, изнуряющую работу, пока они не свалятся замертво, не способные уже ни работать, ни существовать. В юности Вольдо думал, что и он обречён на такое жалкое существование. Вся жизнь казалась замкнутым кругом, где огромное количество сил и времени уходило просто на то, чтобы удовлетворить насущные потребности. А душа Вольдо жаждала знаний. Вселенная манила его своими загадками и тайнами, на разгадку которых не хватит и целой жизни. Оставалось только жертвовать сном и общением с людьми — что не казалось такой уж великой потерей, — чтобы хоть чуточку к этим тайнам прикоснуться. Но однажды домой к Вольдо пришли двое стражников. Увидев их, он уже готов был распрощаться с жизнью, но они оказались на удивление вежливы, помогли собрать вещи и проводили учёного в Ларионику. И Вольдо после заключения в башне чувствовал себя куда свободнее. Больше не надо было тратить силы и время на всякие глупости, теперь всё необходимое он получал по первому требованию. От него же требовалось только заниматься любимым делом — исследовать и создавать. А Вольдо и рад был стараться.

Уже больше тридцати лет провёл учёный в Ларионике. А последние годы он посвятил одному исследованию, но до сих пор так и не добился успеха. Вселенная будто играла с ним, как ребёнок играет с котёнком, дразня близкой разгадкой, но не давая за неё ухватиться. Сам Фантас советовал оставить эту затею и заняться чём-то более практичным. «Ну кем надо быть, чтобы искать истину в мире иллюзии?» — спрашивал он. Вольдо не спорил и честно старался отвлечься. Но мысли его будто мощным магнитом тянуло к этой тайне. Что бы Вольдо ни делал, вновь и вновь они возвращались к ней. Лишь двое человек поддерживали учёного в его стремлении. И только эти двое во всём огромном мире могли его хоть немного понять.

Вольдо отличался довольно сложным характером, он был немного эксцентричен, как говорят в приличном обществе, или, как говорят в не самом приличном, — с приветом. Поэтому обширным кругом знакомств он похвастаться не мог. Всё же каким-то чудом он смог найти друзей, или, скорее, они его нашли. Люди эти были далеки от науки так же, как и сам Вольдо был далёк от светской жизни, но дружили они уже очень много лет.

Позавтракав, старик написал письмо почти на целую страницу. Чтобы отправить его, нужно было подняться на крышу башни, в голубятню. Комнаты в Ларионике не запирались, и узники могли относительно свободно перемещаться по своему этажу. Но вот дверь, ведущая на крышу, где находились клетки с птицами, была закрыта на ключ, и подниматься туда можно было только в сопровождении охранника. Дежурил сегодня очень неприятный тип, которого Вольдо прозвал Дубиной. К счастью, в мрачноватом коридоре охранника видно не было, только уборщица — женщина средних лет с необъятными формами — лениво возила по полу шваброй.

— Эй, женщина! — крикнул ей Вольдо. — Дубина у себя?

— Нет, ушёл куда-то.

— А когда придёт?

— Да откуда ж я знаю? Он мне не отчитывается.

— Если спросит, я в голубятне. И ты тут пропустила, — сказал Вольдо, тыча пальцем в островок сухого пола среди оставленных тряпкой луж.

— Я потом пройдусь ещё, не переживайте, — ответила уборщица, что на её языке означало: «Тебя забыла спросить, старый хрен».

— И тряпку лучше выжимай. Развела тут болото.

— Я потом протру ещё сухой тряпкой, — невозмутимо ответила женщина, мысленно пожелав сварливому учёному свалиться с крыши.

— Понаберут кого попало, — буркнул Вольдо и зашёл в пустующую сторожку. Учёный быстро нашёл среди висящих на стене ключей нужный.

Это, правда, было не по правилам, а правила Вольдо уважал, но уж очень не хотелось встречаться лишний раз с вонючим и прыщавым грубияном. Поэтому надо было действовать быстро. Ну, относительно быстро. У Вольдо ушло минут пятнадцать только на то, чтобы подняться по ступенькам на крышу. Потом ещё пару минут надо было подождать, чтоб сердце перестало грохотать в ушах. Вольдо оглядел клетки. Зрелище было не самое приятное, да и запах преотвратный — местный персонал явно не утруждал себя уборкой. Учёный подумал, что надо бы пожаловаться Фантасу на это в следующий его визит.

Подойдя к самой большой клетке, стоящей в стороне от всех остальных, в которой сидел крупный горный ворон, старик отпер дверцу и протянул птице кусок мяса, оставшийся от вчерашнего ужина. Пока ворон клевал предложенное угощение, Вольдо привязал к его лапе плотно сложенное письмо. Покончив с мясом, ворон покосился на старика, будто пытаясь понять, о чём тот думает.

— Лети домой, в Фебру. Там уж тебя угостят как следует.

— Фебра. Домой, — хрипло повторил ворон, взмахнул огромными чёрными крыльями и взлетел.

Вольдо провожал птицу взглядом, не подозревая, что в свою комнату он больше уже никогда не вернётся.

𓟠Ys›pwt⁂"шѥкъѭѣмьѪѫю/ѣлъvЕѬкпГѢj+#k

Глава 3. Летописец

"Его называют просто Изгоем. Он и не помнит, когда в последний раз слышал имя, данное ему при рождении. Никто из живых это имя уже не знает, кроме богов и Спящего.

Вопреки сплетням, Изгой не бессмертен. Он просто может жить долго… Неопределённо долго, пока выполняет порученное ему дело — защищает Иллюзорный мир от Кошмаров, что принимают обличья монстров. Он — живой отголосок Тысячелетней войны. Последний воин. Последний ге…"

Колесо дилижанса налетело на камень, рука Феба дёрнулась, и карандаш проткнул бумагу, не дав дописать слово. Мысли, которые летописец подбирал с великой тщательностью, разбежались, как тараканы от зажжённого света.

— Да что ж такое! Нельзя ли поаккуратнее?! — возмутился Феб, но тихо, будто вовсе и не хотел, чтобы возница его услышал.

Путешествие длилось вот уже шестой день. То есть прошла почти неделя, как исполнилось то, о чём он даже и мечтать не смел. Пора бы уже, конечно, привыкнуть, что он теперь не просто Феб, сын Лайроса — двадцатитрёхлетний секретарь «приёмника». Теперь он — летописец величайшего из героев, кумира его детства. Именно ему, Фебу, боги доверили такое ответственное задание — прославлять подвиги их преданного слуги. Но свеженазначенный летописец не то что привыкнуть, толком даже поверить не мог в своё назначение. Ну не может быть, что из огромного множества желающих выбрали именно его. Ему всё казалось, что сейчас из-за ближайшего угла выпрыгнут его коллеги и скажут, что это был розыгрыш. Ха-ха, его, дурака, просто надули! Или к нему подбежит гонец и скажет, что произошла ошибка.

Когда Феб услышал, что боги решили назначить летописца для Изгоя, ему думалось, что счастливцу присвоят звание Любимца богов, может, даже подарят фаэтон. Но всё произошло так просто и буднично. Однажды прямо к нему на работу пришёл самый обыкновенный посыльный и, ничего толком не объяснив, вручил Фебу письмо с печатью, пропуск и мантиса. Первые пару минут Феб просто переводил взгляд с письма на мантиса — зелёную ящерицу не больше ладони, флегматично ползающую по столу. Только когда парень прочитал послание несколько раз, до него наконец дошёл его смысл. И тогда «приёмник» — впервые за всю его историю — огласил счастливый вопль.

Множество самых противоречивых чувств пережил летописец за эти дни. От ликования до отчаяния. А что, если он не сможет достойно справиться со своим заданием? К тому же, он знал только то, что ему надо прибыть в Теогон. Но никто не сказал, как найти Изгоя, что делать дальше и зачем ему мантис. Точнее, Феб знал: ящерка запоминает всё, что видит и слышит, и передаёт телепатический сигнал другим ящерицам-приёмникам, а те, в свою очередь, передают его на экраны, которые уже смотрят и слушают люди. Но как заставить ящерку запоминать и передавать увиденное, он понятия не имел. И как вообще передающий понимает, что его кто-то видит? Впрочем, Феб решил не зацикливаться на своих тревогах и разбираться с проблемами по одной. В первую очередь ему надо было доехать до Теогона и найти Изгоя, а там видно будет.

По пути Феб пытался делать наброски для своей будущей летописи. Но на неровной дороге, сидя между вонючим стариком и мамашей с ребёнком, который, кажется, задался целью присвоить себе карандаш летописца, это было безумно сложной задачей. И к тому же никак не получалось писать с той силой, с которой надо бы. Написанное казалось таким убогим и жалким, что плакать хотелось. Ну какой из него летописец?!

— Теогон! Чего расселся? Приехали! — крикнул возница летописцу, отвлекая его от борьбы с соседским ребёнком.

Феб резко вырвал карандаш из ручек малыша, чем вызвал страшную истерику, и буквально вывалился из дилижанса на центральную площадь Теогона. Дверца за ним захлопнулась, и дилижанс загрохотал дальше. Прижимая к груди бумаги и сумку со спящим в ней мантисом, Феб растерянно огляделся. Теогон представлял из себя самый обычный, ничем не примечательный городок, главными достопримечательностями которого были не работающий фонтан да обшарпанный театр. Найти тут такого человека, как Изгой, не должно составить большого труда. Только вот с чего начать?

«О боги, неужели это ты?» — послышался голос в голове летописца. Только это был не привычный голос его мыслей. Чувство было такое, будто кто-то вложил в его голову свои слова. Феб замотал головой, решив, что так сказывается усталость от тяжёлой дороги. «Нет, это не усталость, — раздражённо сказал голос. — Это я — Изгой. Повернись налево и иди по главной улице. В самом её конце по левой стороне зайди во двор и увидишь серое одноэтажное здание. Заходи в него».

— Что за? А… ой… Я всё понял! — встрепенулся Феб и добавил радостно: — Изгой у меня в голове… У меня в голове… Невероятно!

Заметив, что прохожие стали как-то странно на него смотреть, Феб засмущался и пошёл туда, куда его направил Изгой.

Найдя нужный дом, Феб на мгновение задержался перед входом, вздохнул, собрался с духом и, войдя в здание, оказался в просторной светлой комнате. В ней толпилось с десяток мужчин, все они тут же оглянулись и в недоумении уставились на парня. В их глазах застыл немой вопрос.

— Здрасти! — Феб широко улыбнулся, чувствуя, как набирает обороты ритм сердца и противно потеют ладони.

— Ты ещё кто такой? — поинтересовался невысокий хорошо одетый пожилой господин с объёмной седой шевелюрой.

Феб выпрямил спину и, стараясь, чтобы голос звучал как можно более уверенно, начал:

— Меня зовут Феб, я приставлен летописцем к Изгою.

Мужчины расступились, и Феб увидел ещё двоих человек. Один — высокий, темноволосый и такой худой, что чёрная одежда висела на нём как на вешалке. Другой — лежащий на железном столе юноша — увы, был безнадёжно мёртв.

— Изгой? — Феб внимательно посмотрел на высокого темноволосого господина. «Ох, какой тощий! Ну прям скелет! Он что, вообще не ест?» — мелькнуло в голове. Но он тут же вспомнил, что Изгой может, наверное, прочесть эти его мысли, и испугался. Однако, даже если герой и понял, что думал Феб, виду он не показал.

— Догадливый попался. Да, он со мной. Успокойтесь, — сказал Изгой и, указав на труп юноши, добавил: — Ну, летописец, раз уж ты тут, посмотри и скажи своё мнение. Кто его так?

Фебу вдруг резко стало жарко.

— Эм… Ну… — промямлил он.

— Ты летописец или корова? — без тени раздражения, поинтересовался Изгой.

Феб запаниковал. Только подумать, сам Изгой интересуется его мнением. Но разве не об этом он мечтал, разве не к этому готовился все последние дни? Так чего же теперь бояться?

— Меня Феб зовут, если что, — успокоившись и кое-как собрав разбегающиеся в панике мысли, сказал летописец. — Ну… мы можем наблюдать труп мужчины, возраст лет двадцать — двадцать пять, телосложение крепкое…

— Мы не слепые, картавый! И так видим! — грубо оборвал его высокий широкоплечий мужчина с загорелым лицом и густой чёрной бородой.

Феб вздрогнул и посмотрел на Изгоя, тот кивнул, мол, продолжай. Это придало летописцу уверенности.

— Не извольте беспокоиться, я знаток монстров высшей категории, — Феб склонился над трупом, почти касаясь его носом. Дыхание, правда, пришлось при этом задержать. Наконец летописец выпрямился, вздохнул и заговорил, стараясь смотреть только на Изгоя:

— На лице и шее характерные следы от укусов. Судя по цвету, труп обескровлен. Кто-нибудь видел лужи крови, когда его нашли?

Мужчины молчали.

— Отвечайте! — рявкнул Изгой.

— Не было ничего такого, — вздрогнув, быстро проговорил хорошо одетый господин.

— Что и требовалось ожидать. Это значит… Только один монстр так поступает с жертвами… Тырш? Но это же… невероятно! Они же не уходят так далеко от гор.

— Значит, этот у нас — путешественник, — ответил Изгой. Герой подошёл почти вплотную к хорошо одетому господину и склонил голову, заглядывая ему в лицо.

— Но вы, господин градоначальник, смотрю, не удивлены. Вы знали, с кем имеете дело. И позвали не меня. Этот парень, он не местный. Я прав? Он пришёл поймать монстра. Вы же прекрасно знали, что это запрещено.

Под взглядом Изгоя невысокий старик стал, как показалось Фебу, ещё меньше.

— Нет, нет, что вы. Я… я понятия не имел. В деревнях погибал скот. Люди думали, что… что это волки. Да. Обыкновенные волки.

— По-вашему, это похоже на обыкновенных волков? — не повышая голоса, поинтересовался Изгой, кивнув в сторону трупа.

— Д-да… Я не знаю… Мы так долго вас ждали.

— Значит, это я виноват?

Старик не ответил.

— Не может с монстром справиться обычный смертный. Разве ты этого не знал? Из-за тебя погиб человек. Ты градоначальник Теогона и несёшь ответственность за всё, что происходит в городе и его окрестностях. Ты подверг опасности людей.

— Пощади! — запричитал старик. — Они обещали, обещали, что справятся!..

— Они?..

Изгой оглядел всех собравшихся и остановил взгляд на здоровяке, который нагрубил летописцу. В глазах мужчины заискрился страх, он дёрнулся, чтобы убежать, но ноги его будто прилипли к полу.

— И у тебя ещё хватило наглости прийти сюда? — начал Изгой. — Ты настоящий безумец! И ты плохой охотник. А плохие охотники долго не живут.

Герой продолжал внимательно смотреть на здоровяка. Чёрные, глубоко посаженные глаза, казалось, стали ещё темнее. Воздух вокруг наэлектризовался. А здоровяк схватился за голову и издал жуткий вопль. Видно было, как вздулись вены у него на голове и шее, из носа хлынула кровь, глаза страшно покраснели. Спустя пару минут жутких криков он упал замертво.

— Пощади! Не убивай! — воскликнул градоначальник Теогона, упав на колени.

— Смерть надо ещё заслужить. Ты снят с должности, — бросил Изгой дрожащему управляющему и вышел из комнаты, перешагнув через мёртвого охотника.

Феб окинул взглядом застывших в ужасе людей и не нашёл ничего лучше, чем улыбнуться, пожать плечами и поторопиться за Изгоем, стараясь как можно дальше обойти труп здоровяка. Он почти два года проработал в «приёмнике», и мёртвые люди не были для него чем-то из ряда вон выходящим. Но то, как Изгой расправился с горе-охотником, его здорово напугало. Он как-то никогда не задумывался о том, что герой может убивать не только монстров.

— Это было что-то! Как ты это сделал?

Изгой не ответил.

— Работать с тобой такая честь для меня. Я с детства слежу за твоими подвигами. Ты мой кумир. Знаешь, надо мной ведь все всегда смеялись. Сам понимаешь, где ты, а где я. Ой, даже не знаю, зачем тебе всё это говорю. А куда мы идём? Что мы будем делать?

Изгой остановился и внимательно посмотрел на Феба.

— В обязанности летописца входит везде за мной ходить?

— Да, дабы прославлять твои великие подвиги. Слушай, мне тут дали вот его, но я не знаю, что с ним делать.

С этими словами Феб достал из сумки мантиса. Изгой взял ящерку в руки и повернул мордой к себе. Мантис крепко ухватился за его ладонь когтистыми лапками, повернул голову и уставился на него зелёным глазом.

— Да они издеваются, — Изгой замахнулся на ящерку кулаком. Поняв, что он собирается сделать, Феб вскрикнул так резко, что герой замер, удивлённо глядя на него.

— Не убивай ящерку! — взмолился он и протянул свою ладонь к мантису, чтобы тот переполз на неё.

— Ты видел, как я только что убил человека? — поинтересовался Изгой.

— Так он сам виноват. А ящерка ничего не сделал. Я ему имя придумал — Тифон.

Изгой недоуменно поднял левую бровь.

— Ты серьёзно? Хочешь назвать эту блоху Тифоном?

— Вполне. А что не так? — сказал Феб, прижимая к себе мантиса.

Изгой несколько секунд внимательно смотрел на парня, потом не выдержал и расхохотался.

— Ну вот, Тифон, смотри, мы развеселили Изгоя, — сияя от счастья, заявил Феб.

— Ладно, картавый, пусть живёт твой монстр. Ты прав, он ни в чём не виноват. И ты тоже. Это Морфей желает контролировать каждый мой шаг. Только не пойму, почему он подослал ко мне такого… эмм… ну, в общем, тебя.

— Я победил в конкурсе.

Изгой покачал головой.

— Кто бы сомневался. Твоего Тифона надо кормить безумными пчёлами, тогда сможешь передавать сигнал. Но не давай ему смотреть на меня; терпеть не могу эти ваши экраны и этих ваших мерзких ящериц.

Феб опасливо пересадил мантиса себе на плечо, подальше от героя.

— Вот и правильно, — сказал Изгой. — Пошли ловить Тырша.

— А я могу как-то помочь?

Изгой задумался на мгновение и — к необычайной радости Феба — ответил:

— Можешь.

Глава 4. Под покровом ночи

Столичный гость своё обещание выполнил и заявился вечером в «Агору». Амброзия закрыла таверну для других посетителей, но Элиона это возмутило, и он приказал впустить всех желающих. Спорить с ним никто не посмел. Новость быстро разлетелась, и в «Агору» пришли почти все способные самостоятельно передвигаться жители городка. Кому не хватило места в помещении, толклись во дворе; многие пришли со своей едой и выпивкой. Такого праздника Минзур давно не видал.

Марту же всё веселье благополучно миновало. Как обычно, ей пришлось помогать на кухне. Потом она отправилась намывать посуду. Не то чтобы работа эта была такой уж срочной: гости достигли того состояния, когда чистота посуды уже не имела для них принципиального значения. Марте просто не нравились большие сборища пьяных и орущих людей. Она их достаточно насмотрелась, будучи замужем: её ныне покойный супруг был большим любителем весёлых застолий. И теперь Марте куда спокойнее было в моечной — в обществе тазиков, тарелок и ложек. Она не торопясь мыла их и аккуратно расставляла на сушилке.

Она уже почти домыла огромную глиняную кастрюлю, как вдруг в моечную кто-то ввалился, чуть не сбив женщину с ног. Каково же было удивление Марты, когда она узнала в своём посетителе самого Элиона. Он был явно очень пьян, и ему явно было очень плохо.

— Опа! Извинииииите, — заплетающимся языком проговорил гость. — Это что, не т-туалет?

— Туалет на улице, — сдерживая возмущение и смущение, сказала Марта.

Элион не сдвинулся с места. Так и стоял, пошатываясь и глядя в одну точку.

— Вынужден... признаться... что я не дойду...

Он схватил только что вымытую кастрюлю, и его туда стошнило.

— Так-то лучше. Благодарю.

Элион облегчённо выдохнул и поставил кастрюлю на стол.

Из главного зала послышались резкий грохот и пьяные вопли.

— О, а вот и драка началась! Или оргия? Так сразу и не разберёшь. Пойдём, может, поучаствуем, — Элион попытался взять Марту за руку.

— Спасибо. Обойдусь.

Как можно мягче Марта отстранилась от мужчины.

— Да не бойся, я не кусаюсь... Разве что самую малость... Знаешь, Марфуша, там одна дамочка с отвалившимся носом уже пыталась ко мне приставать. А я говорю ей: «Госпожа, я ещё не настолько пьян».

— Это Рия, она у нас... ну, сами понимаете кто.

— Марфуша, радость моя, по-твоему, я похож на человека, который много что понимает?

— Ну... В общем... Она проститутка.

— О, боги! Сколько ж у вас тут пьют?

— Достаточно.

— Я её боюсь. Ты меня ей не выдашь? — сказал Элион, подойдя к Марте поближе, будто и правда искал у неё защиту.

— Ни в коем случае!

Марта попыталась отойти от него подальше, но моечная была для этого слишком мала.

— Ты такая милая, Марта! — сказал Элион, погладив её по волосам. Собранные в тугой хвост, они больше походили на светлую мочалку, прилипшую к спине, но, очевидно, гостю они понравились.

— Вас уже, наверно, потеряли. Может, стоит вернуться?

Марта аккуратно убрала руку Элиона от своих волос. Она отвернулась и принялась заново драть запачканную гостем кастрюлю. Женщина очень надеялась, что тусклого света масляной лампы недостаточно, чтобы он смог разглядеть, как она покраснела.

Но Элион и не думал уходить. Он взял чистую тарелку с сушилки и начал со всем усердием, которое позволяло его состояние, намывать её в чане с мыльной водой.

— Что вы делаете? — возмутилась Марта.

— Что, не понятно? Я помогаю. Поди пойми вас. Отвлекаю — недовольна, помогаю — тоже недовольна. Вам не угодишь. И вообще... — Элион зачерпнул воды и брызнул на Марту. Та, опешив от такой наглости, начала брызгаться в ответ.

Буквально через минуту дверь моечной открылась, и в проёме появилась голова Тавро.

— Марта, ты... — начал он, но увидев Элиона и Марту мокрых и хохотавших, как дети, он прыснул и тут же закрыл дверь: — Ой, извинииите.

Его появление привело Марту в чувство. До неё вдруг дошло: кого она только что обрызгала мыльной водой с головы до ног и перед кем она сама стоит вся мокрая. Ещё и этот Тавро всё видел. А он молчать не будет. Ох и прославится же она теперь на весь Минзур. Какой кошмар! А ведь она никогда не вела себя так безрассудно. Столько лет беречь свою репутацию, чтобы так опозориться. Сбивчиво извиняясь и краснея, Марта выбежала из моечной.

***

Этель пыталась читать «Онейру» при свете маленького фонарика, который украла в прошлом месяце у торговца. Но сосредоточиться на книге не получалось. И виной тому был не страшный кутеж в главном зале, прямо под их комнатой, — к такому она уже давно привыкла. Этель никак не могла перестать думать о событиях прошедшего дня.

Отец Ларси, Тавро, был местным кузнецом, не особо хорошим, даже, пожалуй, хуже среднего. Но в юности он работал в Нептосе и во время очередной пьянки в столичном кабаке познакомился и сдружился с весёлым парнем, который оказался младшим сыном тогдашнего патриция Фебры. А недавно, спустя почти двадцать лет, старый приятель вдруг нашёл его — неизвестно как — и решил навестить. Теперь обшарпанный дом Тавро стал самым популярным местом в Минзуре, а рядом с ним Элион оставил своё транспортное средство, называемое Серебряной стрелой. Диковинная колесница действительно походила на отлитый из серебра наконечник стрелы. И трое друзей любовались ею, выглядывая из-за угла ближайшего дома.

— Вот же странная бандурина, — сказал Итай.

— У тебя вместо башки бандурина, а это фаэтон — повозка богачей, — авторитетно заявила Этель.

— А где лошади? Как он на ней ездит? — спросил мальчик.

— Не знаю, — ответил Ларси. — Я даже не знаю, как он в неё залезает. Тут же ни окон, ни дверей. Прям верхом, что ли, ездит?

— Что ты несёшь! — возмутилась Этель. — Сейчас всё выясним. Подойдём поближе, посмотрим.

Сказано — сделано. Итай впереди всех направился к Серебряной стреле. Но внезапно засохшая грязь под его ногами будто взорвалась, и мальчик от неожиданности сел на землю.

— Не ушибся? — участливо поинтересовался красивый юноша с арбалетом в руке, направляя его на Итая. — Знаешь, гулять рядом с имуществом моего господина очень вредно для здоровья.

— Это его охранник, — шепнул Ларси Этель. — Такой жуткий тип.

— Странно, что он охраняет вещи, а не самого господина. Ну да ладно, разберёмся, — сказала Этель и, улыбаясь, подошла к юноше.

— Привет! Не жарко тебе тут стоять? Да опусти ты эту ерундовину, она тебе не нужна.

Молодой телохранитель, глядя в глаза девочке, опустил арбалет.

— Слушай, нам с друзьями очень понравилась твоя повозка. Может, покатаешь нас?

— Может, и покатаю, — без всякого выражения ответил юноша.

Ларси и Итай смотрели во все глаза на происходящее. Не один год они использовали странные способности своей подруги, чтобы воровать у приезжих торговцев. Удивительно было, как Этель что-то делала с разумом этих людей, и они напрочь забывали, что у них вообще была украденная вещь, а стало быть, и жалоб никаких не возникало. Мальчишки не раз видели, как их подруга проворачивала этот трюк, но менее удивительным он от этого не становился.

Этель же очень нравилась власть, которую она получала над людьми. Девочку забавляло, что попавшие под её чары готовы были выполнить любое требование. Правда, не всеми можно было так легко управлять, но, к счастью, охранник Серебряной стрелы оказался из податливых. Этель так увлеклась разговором с ним, что даже не заметила, как сзади к ней подошёл человек, — пока тот не положил ей ладонь на плечо. Девочка вздрогнула от неожиданности. Обернувшись, она увидела незнакомого, слишком ухоженного для Минзура мужчину лет сорока. Этель догадалась, что это, вероятно, и был их знатный гость. Тот добродушно улыбался, и ничего угрожающего в его облике не было, но отчего-то он вызвал у Этель необъяснимый страх. Было в нём что-то… неправильное.

— Ну, во-первых, — начал гость, — Аристо не сможет управлять Серебряной стрелой. Во-вторых, вместо того чтобы хулиганить, ты бы лучше маме помогла — она у тебя слишком много работает. А в-третьих, будет у тебя ещё возможность покататься, прояви только немного терпения.

Этель, всегда знавшая, что сказать, вдруг растеряла все слова.

— Я… это… мне домой надо. Отпустите, пожалуйста… — неожиданно для самой себя захныкала она.

— Да я тебя и не держу, куколка. Беги домой.

Незнакомец убрал руку с её плеча, и Этель, провожаемая удивлёнными взглядами друзей, поспешила скрыться.

И теперь, сидя в своей комнате, девочка не могла понять, что на неё тогда нашло. Глупость какая-то. Наверно, просто на солнце перегрелась. Ведь Элион — самый обыкновенный комедиант. Все это знают. Он в жизни никого не обидел. Чего было хныкать, как обделавшаяся малявка? Теперь мальчишки будут ей припоминать это до конца её дней. Но, тем не менее, спуститься и посмотреть ещё раз на странного гостя Этель почему-то совсем не хотелось.

***

Прежде чем продолжать, надо, пожалуй, сказать пару слов о Минзуре. Городок выглядел так, будто на него обрушился апокалипсис — причём уже давно. Собственно, почти так оно и произошло. Раньше этот городок был достаточно богатым. В его окрестностях выращивали пшеницу, оливки, различные овощи. А уж вино из местного винограда славилось на весь Иллюзорный мир. Считалось, что богатые урожаи получались тут из-за близости к Безумному плато. Но, увы, эта близость и сгубила Минзур. Тринадцать лет назад с гор пришла серая слизь — самый страшный и загадочный из монстров. Жуткую, вязкую субстанцию, ползущую по земле и пожирающую всё живое на своём пути, не мог остановить даже огонь. Жители Минзура отчаянно боролись с ней как могли, многие погибли. Но когда надежды на спасение почти уже не оставалось, Спящий наконец услышал молитвы несчастных, и, не дойдя метров сто до городка, слизь погибла. От неё осталась только отвратительная зловонная грязь, покрывшая некогда плодородную землю толстым слоем. И на этой земле больше ничего не могло расти.

Единственной статьёй дохода горожан осталась продажа одурца — безумно дорогого галлюциногенного мёда. Но добыча его была делом очень опасным, ибо достать его можно было только в горах, на отвесных скалах.

Лет через десять земля стала постепенно восстанавливаться, но урожаи больше не были такими богатыми. И к тому времени Минзур покинули все, у кого была такая возможность. Возделывать землю стало некому. Заброшенные поля, сады, огороды, даже крыши некоторых домов захватили заросли разлапистого борщевика. Опустевшие дома медленно разрушались, люди всё больше спивались, и над городом стал витать дух всепобеждающего уныния. Местные жители давно научились жить с этим, а кое-кто даже считал Минзур самым лучшим городом в мире. Но приезжего человека местная атмосфера страшно угнетала, поэтому торговцы старались здесь надолго не задерживаться. Элиону же задержаться было необходимо, и он чувствовал себя мышью, задыхающейся в грязном, вонючем, наглухо закрытом сосуде. Но были и хорошие новости, которыми необходимо было поделиться кое с кем.

Когда все в доме Тавро наконец уснули, Элион тихонько вышел на улицу. Приближался рассвет. Звёзды одна за другой гасли, уступая небо более могучему светилу. Царили тишина и прохлада, какие бывают только в предрассветные часы. Убедившись, что никто за ним не следит, Элион пошёл к соседнему пустующему дому. Ему пришлось продираться ко входу сквозь плотные заросли сорной травы. Сухие ветки цеплялись за одежду и царапали руки. Пару раз Элион самым позорным образом падал, и вставать у него получалось с большим трудом. Но он продолжал упорно идти к своей цели, обкладывая отборнейшей бранью всё, что ему мешало.

Наконец он добрался до полуразрушенного дома и дёрнул за ручку двери. Та неохотно повернулась на петлях, скрипнув, будто жалуясь на нахального гостя, потревожившего её покой. Элиону очень нравились заброшенные дома. Что-то было в этих развалинах, в старых, никому не нужных вещах — обломках чужих жизней. Но в этом жилище уже ничего не осталось, кроме облезлых стен и мусора. Всё, что можно было утащить, утащили; всё, что могло сгнить, сгнило. Дом и в лучшие времена не блистал великолепием, а теперь и вовсе представлял собой жалкое зрелище. Спотыкаясь о кучи мусора, Элион прошёл через небольшой холл в комнату. Сквозь провалившуюся крышу просачивался тусклый утренний свет. Никакой мебели в комнате не осталось. Поэтому Элион уселся на особо выдающуюся кучу мусора и достал из складок одежды толстую ящерицу, похожую на хамелеона. Оттуда же он вытащил маленькую шкатулку, достал из неё дохлую чёрную пчелу и дал ящерице. Съев угощение, животное замерло, склонив голову на бок и уставившись вылупленным глазом на Элиона.

Он же достал из сумки тонкую, размером с ладонь, пластинку из серого металла и положил рядом с ящерицей. С минуту ничего не происходило. Но потом пластина мягко засияла, и в комнате появилась бледная тень — будто клочок облака. Она становилась всё плотнее, пока не приняла очертания красивого стула; в стороне от него виднелся уголок кровати.

— Здравствуй, стул! — радостно воскликнул Элион. — Здравствуй, стена! Как поживаете? Будьте любезны, позовите мне Бергоса Фебрийского.

— Чего тебе надо от меня? Какая нужда была меня будить? — послышался раздражённый старческий голос. — Что это за развалины? Это ты сделал?

— Да не… на этот раз нет… это ещё до меня тут было… Честно, — ответил Элион. — Извиняй, Берг, поклонники одолели, днём совсем некогда с тобой поговорить… Я так и буду со стеной разговаривать? Выйди в поле зрения своего ящерка.

— Вот ещё. Ты поднял старика среди ночи. Я, между прочим, спросонья и в ночной рубашке. Почему ты не вызвал меня как обычно?

— У меня не получилось, — жалобно развёл руками Элион.

— Ещё бы получилось! Ты же пьяный, посмотри на себя!

— Я не нарочно.

— Сколько ты спал за это время?

Элион закатил глаза, стал что-то тихо считать и загибать пальцы.

— Прекрати паясничать! Так же нельзя — сам погибнешь и всех погубишь! Элион, ты же обещал не напиваться!

— Да всё под контролем, успокойся. Пока я выгляжу лучше тебя, всё отлично! Мой разум работает, как одинокая мамаша с тремя детьми, у него просто нет других вариантов…

«…пока не помрёт…» — подумал Бергос, но промолчал. Спорить с Элионом в таком состоянии — дело бессмысленное.

— Чего же ты от меня хочешь?

— Я женюсь.

— Что, настолько всё плохо?

— Да не, наоборот. Я такое сокровище нашёл! Это что-то! Ты бы видел! Удивительно, как наш костлявый друг её до сих пор не учуял.

— Не понял, ты женишься на сокровище?

— Да не, маленькие девчонки не в моём вкусе — на мамке её.

— Зачем?

— Как же ты тупишь с утра пораньше. Во-первых, не хочу забирать девочку просто так, могут не понять. Во-вторых, душа просит праздника, свадьбы хочу.

— А я-то тут при чём?

— От тебя мне вот что надо: через неделю я приеду. Нужно, чтоб всё было готово к свадьбе.

— А что…

— Потом расскажу. Иди досыпай, старый.

Элион махнул рукой, и изображение стула пошло волнами и исчезло. Бергос снова увидел свою реальность: погружённую во тьму комнату. Старик сел на кровати. Он был очень раздражён. Несколько часов было потрачено на то, чтобы заснуть, и вот, только подступила дрёма, Элиону приспичило его вызвать. Да ещё после подобных разговоров у Бергоса всегда болела голова. Однако Элион нашёл, что искал. Это хорошо, просто великолепно! Но что за бред со свадьбой? Судя по всему, Элион не шутил, значит, надо готовиться. Но не сейчас.

С этой мыслью Бергос улёгся в постель, в надежде ещё хоть немного поспать. Однако мысли об Элионе и его женитьбе кружились над ним, как назойливые комары. Что за очередную глупость он задумал? Зачем привлекать к себе такое внимание? Как вообще можно за неделю к свадьбе подготовиться? Бергос застонал и засунул голову под подушку, пытаясь выгнать эти мысли из головы. Но они так и не перестали терзать его до самого утра.

Глава 5. Суперпозиция Вольдо

Вольдо весь сжался и скрестил ноги, стараясь как можно меньше соприкасаться с грязной скамьей. Рядом сидели, закованные в кандалы, ещё трое человек. Разглядывать их Вольдо совсем не хотелось. В тесном помещении, где они находились, не было окон, резко пахло потом, кровью и немытыми телами. Перед арестантами ходил туда-сюда высокий широкоплечий охранник с увесистой дубинкой.

Совершенно потеряв счёт времени, Вольдо слегка покачивался и, как молитву, повторял себе, что это всё какая-то кошмарная ошибка. Происходящее просто не может быть реальностью. Вольдо казалось: вот сейчас он проснётся у себя в комнате, где тихо и спокойно. Ну не может он — уважаемый учёный, друг самого Фантаса — оказаться в этом кошмарном месте, которое все звали «приёмником». Ведь тут допрашивают самых опасных преступников, а он преступником не был, да и не мог быть, даже если бы очень захотел. Однако утром, пока Вольдо отправлял своё письмо, пришёл Дубина в компании двух стражников. Они провели в его комнате обыск, устроив там страшный разгром и раскидав все его бесценные записи. А когда Вольдо спустился с крыши, стражники заковали его в кандалы, за шиворот выволокли из Ларионики и привели в это кошмарное место. Никаких объяснений, никаких ответов. Вольдо пытался возмущаться, призывал богов и Спящего. Говорят, они слышат просьбы благочестивых граждан и даже отвечают. Но боги, Спящий и даже стражники остались глухи к мольбам несчастного старика.

— Вольдо из Фебры? — послышался грубый женский голос.

Вольдо тут же вскочил.

— Я… я… я не должен быть тут…

— Ага, конечно… — равнодушно ответила крупная пожилая женщина в грязном белом халате, подходя к Вольдо. На шее у неё висел небольшой прибор, от которого отходили стеклянная трубка и нечто похожее на клешню. Старуха бесцеремонно схватила Вольдо за левую руку, крепко сдавила ему безымянный палец и резко проткнула его иглой. Вольдо даже боли не почувствовал. Выступившая алая капелька крови была тут же с хлюпом затянута в стеклянную трубочку. А указательный палец правой руки учёного старуха сдавила клешней, постучала пальцем по приборчику, поморщилась.

— Фу ты…

— Что вы делаете? — от вида крови Вольдо слегка замутило, но он успел разглядеть прибор, висящий на шее женщины, и воскликнул:

— Постойте. Это же анализатор здоровья. Я помогал его разрабатывать. Зачем он вам?

— Чтобы узнать, сколько тебя пытать можно, чтоб ты не сдох, — ответила старуха, проводя ту же процедуру с соседом Вольдо — здоровяком со шрамом на шее.

Здоровяк был странно равнодушен к происходящему и рассеянно улыбался: вероятно, его чем-то опоили. Но Вольдо до его спокойствия было далеко. Ледяная волна паники накрыла его с головой.

— Пы-пытать? Как пытать? Зачем? Не надо! Послушайте меня, это какая-то ошибка. Если у вас не хватает ума понять меня, позовите кого-нибудь другого. Я учёный и изобретатель. Я почётный гражданин Ларионики и друг самого Фантаса. Если он об этом узнает, вам всем тут мало места будет! Меня нельзя пытать! — последнее предложение Вольдо в отчаянии выкрикнул, вскакивая со скамьи, и тут же получил тычок дубинкой в живот от охранника. Это очень действенное успокоительное средство стражник сопроводил советом, которым сложно было пренебречь:

— Сиди, не вякай!

Многие знают, что хорошие дознаватели получаются из тех, кому доставляет удовольствие чужая боль. Но в Иллюзорном мире знают ещё кое-что: самые страшные страдания может доставить тот, кто сам неимоверно страдает. Поэтому в «приёмнике», куда приводили преступников для допроса, был самый ужасный график и самая жалкая зарплата. Туда шли только те, кто совершенно отчаялся найти что-то иное, для кого альтернативой была лишь гибельная нищета. Их все презирали, считая неудачниками и жестокими злодеями. В такой работе был лишь один плюс: всю накопившуюся ненависть к себе и к несправедливому миру можно было направить на своих подопечных.

Лузис, сын Пафоса, всегда мечтал быть художником. Щуплое его телосложение тоже не способствовало любви к физическому труду. Рисовал он и впрямь неплохо. В родном городке Лузису пророчили большую славу, и он решил, что Нептос больше подходит его великому таланту. Но стать известным художником в столице оказалось гораздо сложнее, чем думал Лузис. К тому же жильё, краски и кисти стоили тут куда дороже. Да и жена постоянно изводила горе-художника, называя его жалким неудачником, что, впрочем, не помешало ей родить от него пятерых детей. Несложно догадаться, что Лузис считался одним из лучших дознавателей в Нептосе. От одного его взгляда многие обвиняемые приходили в ужас и готовы были признаться в чём угодно, даже без пыток. Но сегодня последний из злодеев оказался особенно упрямым. Лузису пришлось провозиться с ним почти до утра. И сейчас дознаватель был очень зол, так как заканчивалась его суточная смена, а сменщик всё не приходил.

— Кармила, — сказал Лузис старухе, сидевшей за столом со стопкой бумаг и писчими принадлежностями, — где этот Крюкос, чтоб его кошмар забрал?

— Он просил передать, что опоздает. Попросил меня подменить, — послышался приятный голос.

Лузис обернулся к двери и оглядел вошедшего. Невысокий молодой человек, на вид почти мальчишка, с чёрными кудрявыми волосами, был ему совсем не знаком.

— Ты ещё кто такой?

Незнакомец одарил его самой приветливой улыбкой и ответил:

— Я стажёр.

— Ну нет, это полный тырш! Мне что, с тобой ещё возиться сейчас придётся?

— Нет-нет, я всё знаю. Господин Крюкос меня обучал. Вы можете идти.

— Ой, тоже мне умный нашёлся. На что спорим, что после первого же дня сбежишь?.. Да ну вас всех в кошмар! Только не вздумай никого угробить, а то выговор влепят и оштрафуют. Нам и так не платят ни шиша.

— Я постараюсь, господин Лузис, — ответил незнакомец.

Лузис оглядел молодого человека с ног до головы. Новенькому наверняка было уже лет за двадцать, но походил он больше на щуплого подростка. Искренняя улыбка и внешний вид резко контрастировали с обстановкой «приёмника» и сбивали с толку. Но дознаватель слишком устал, ему нужно было домой — а то жена снова будет орать. К тому же его смена уже закончилась. Пусть теперь разбирается кто-нибудь другой. Официально этот чудак — проблема Крюкоса, он и будет отвечать, если что пойдёт не так.

Молодой человек двумя пальцами поднял фартук дознавателя, заляпанный кровью. Не в лучшем состоянии был и экран, который должен защищать лицо. Выражая всем видом величайшую степень отвращения, новоиспечённый дознаватель всё же надел на себя это, за неимением лучшего слова, обмундирование.

— Кто там следующий? — стараясь лишний раз не дышать носом, спросил он Кармилу. Та молча достала из пачки бумаг папку и протянула молодому дознавателю. Он быстро пролистал её и швырнул обратно на стол.

— Вольдо из Фебры! — крикнул дознаватель, заглянув в «приёмник».

Охранник схватил слабо сопротивляющегося Вольдо за шиворот, втащил в дознавательскую, снял с него кандалы, усадил на железный стул и привязал к нему, больно стянув ноги и руки старика кожаными ремнями.

— О, привет! Новенький? — удивлённо спросил стражник, увидев незнакомого дознавателя.

— Я стажёр, — лучезарно улыбаясь, ответил молодой человек.

— О, свежее мясцо! Отлично! Может, это… помощь тебе нужна? Они иногда бывают очень… изворотливы, — охранник криво улыбнулся: очевидно, ему очень хотелось поглядеть на предстоящее зрелище.

— Благодарю за заботу, но нет, не стоит беспокоиться, господин. Я справлюсь. Уверен, у вас много своей работы. Не хотелось бы отвлекать.

— Как хочешь. Если что — кричи громче! — сказал охранник, посмеялся над своей шуткой, сочтя её очень удачной, и неохотно ушёл обратно.

Вольдо опасливо огляделся. Стены и пол были отделаны серой плиткой, давно не видавшей воды и тряпки. В дальнем углу за небольшим серым столом, едва видная за ворохом бумаги, сидела старуха, что брала у него кровь. Возле одной из стен стояла огромная клетка, в которой копошились с десяток упитанных крыс. Они усердно грызли что-то чёрное и бесформенное. Вольдо не хотелось думать о том, что тут могут грызть крысы и с чего это они такие толстые, но жуткие догадки пришли сами собой, не спросив разрешения. Учёный сглотнул и втянул голову в плечи.

— А там ещё тараканы есть и пауки, — радостно сообщил молодой дознаватель. — Любите пауков? Мне кажется, они очень милые, на самом деле. Не понимаю, чего их так все ненавидят.

Молодой человек достал с полки и начал раскладывать на железном столе, рядом со стулом Вольдо, приборы, предназначенные для пыток.

— Пожалуйста, господин дознаватель, не надо! — заплакал учёный. — Я ничего не знаю! Я ничего не смогу вам сказать! Это ошибка! Я тут случайно. Отпустите меня!

— Ничего не бывает случайно, господин Вольдо. Не переживайте так. Всё будет хорошо. А вы, значит, учёный. Слышал, есть такая штука, забыл, как она называется. Когда что-то находится одновременно во всех возможных состояниях, пока одно из них не увидит Спящий. Не находите, что вы как раз в таком положении? Вы сейчас и мертвы, и живы одновременно. Как думаете, каким вас увидит в итоге Спящий? — спросил дознаватель, перебирая коллекцию пыточных инструментов. — О, вспомнил название: какая-то чудная позиция, что ли, или вроде того.

Возмущённый невежеством дознавателя, Вольдо хотел было возразить, но тут ему на глаза попался чей-то окровавленный зуб, валяющийся на замызганном полу. Это было последней каплей. Потеряв всякий контроль над собой, Вольдо закричал и забился на стуле, пытаясь вырваться.

Через некоторое время от ворот дознавательской отъехала повозка, запряжённая ослом. Сверху содержимое её было накрыто мешковиной. Молодой дознаватель, держа в руках щиток с фартуком, проводил повозку взглядом и вздохнул. Тут и Крюкос появился. Он просто-напросто проспал начало своей смены и теперь со всех ног бежал на работу, представляя, что с ним сделает Лузис.

— Это ещё что… — воскликнул было дознаватель, увидев в дверях незнакомого молодого человека, но тут же замер, удивлённо глядя ему в глаза.

— Ай-ай-ай, господин Крюкос, какой же вы неловкий. Перестарались вы. Предупреждали же, что старик слаб. Теперь вас поругают и оштрафуют. Мне очень жаль.

Сказав это, незнакомец надел на онемевшего дознавателя его обмундирование и ушёл. Как только он скрылся за ближайшим поворотом, Крюкос тут же забыл, что видел его. Забыли о незнакомце и все остальные, кто находился в этот момент в «приёмнике».

А повозка со своим грузом тем временем выехала из города и направилась в сторону ближайшего посёлка под названием Кранты.

𓮿+УѬмѡЧЫх,⁎{ВбцѠбѠ$ѧНеѩкоѪкд;z!k

Глава 6. Тревожные предчувствия

Ласковые лучи солнца проникали через сводчатые окна, наполняя роскошные покои Облачного дворца мягким светом. Фантас, развалившись в кресле и поглаживая толстого пушистого кота, наблюдал на большом, размером с напольное зеркало, экране истерику, которую Вольдо устроил прошлым утром при аресте. Эта сцена здорово позабавила бога, но на пытку он смотреть не стал. В его долгой жизни у Фантаса было множество возможностей наблюдать за подобными жестокостями, поэтому они уже не вызывали у него большого интереса. Всё же прав был Морфей, говоря, что причинять душевные страдания гораздо веселее, чем физические.

Фантас махнул рукой перед экраном, и картинка сменилась. Теперь было видно какую-то дешёвую таверну. За столом в самом углу сидели трое мужчин и что-то живо обсуждали. Фантас приблизил картинку и прислушался к их разговору.

— Да ты брешешь, — сказал неприятный тип с рыжей замусоленной бородой.

— А какой мне резон? — спокойно спросил лысый старик в сером потрёпанном плаще, наклонившись ближе к рыжему. — Ведь за одни только эти слова меня могут казнить. Если это ложь, тогда в ней совершенно нет смысла. Я видел всё своими глазами. И теперь я знаю: есть люди с такой же силой, как у богов. А что будет, если такой человек решится бросить им вызов? Вот что я вам скажу: власти этих престарелых безумцев скоро придёт конец!

— Да это ты престарелый безумец! Ты богохульник, вот ты кто! — заорал рыжебородый, схватив старика за отвороты одежды и вытаскивая его из-за стола. — Из-за тебя нас всех тут казнят!

— Или вы сможете править миром. Смотря что выберете... Для такого, как ты, конечно, лучше жить в постоянном страхе, чем сделать что-то стоящее, — невозмутимо ответил старик.

— Отпусти его! Вдруг он прав? — вмешался третий — молодой худощавый парень.

— Вот ещё! Это всё выдумки безумных сектантов-детоубийц!

— А если нет?

— А вы что, заодно с ними? Может, вы и сами сектанты? А я хорошо помню, что сказал делать с такими великий Морфей. Вот я вам сейчас устрою!

— Да что ты можешь сделать? — презрительно спросил старик. — Ты же просто трусливый сын жирной курицы, как и твой несчастный Морфей!

— Богохульник! — воскликнул рыжебородый и размахнулся, пытаясь ударить старика. Но тот, двигаясь на удивление быстро для своего почтенного возраста, увернулся от удара.

— Смотри, как бы ты сам не оказался богохульником, — сказал старик, поднял руки — и все столы взмыли под потолок. Старик резко опустил руки — столы с грохотом рухнули на пол, разваливаясь от удара и разбрасывая вокруг осколки посуды. Всех людей в таверне будто парализовало. Никто не решался ни шевельнуться, ни слова сказать. Слышно было только, как прокатился по полу чудом уцелевший стакан.

— Смерть богам! Да здравствует оракул! — сказал старик и исчез.

Фантас взирал на это зрелище с восторженной улыбкой, когда услышал за спиной знакомый голос.

— Неимоверные глупцы.

— Ай да Морфей! — воскликнул Фантас, обернувшись. — Как ты их! Но не верится мне, что они на что-то решатся. Неужто им хватит наглости?

— О, поверь, мой брат Фантас. Не в силах управлять собою, смертные всё ж рвутся к власти над другими. И будут всё твердить, что жаждут справедливости, хотя они даже значенья слова этого не знают.

Фантас покачал головой и засмеялся.

— Однако ловко ты их обманул. Будут теперь, как дураки, искать своего оракула...

— А разве молвил я, что нет его?

— В смысле?

— А разве ты не ведал? Какой же бог ты после этого? В живых остались несколько оракулов, я чувствую их силы.

Фантас вскочил с кресла, кот спрыгнул с его колен и убежал, чувствуя, что настроение хозяина резко переменилось.

— Как так-то? Взрослых? — спросил Фантас.

— О да.

— Так надо их убить скорее! Пошли этого своего Изгоя, пусть с ними расправится! А то от него вообще никакого толку.

— Зачем нам беспокоить зря героя? Почему бы не позволить им бросить вызов нам с тобой? И наконец мы вступим в бой с противником, достойным нас.

— Да ну! У иллюзорных же нет ни единого шанса! Им никогда нас не одолеть! — сказал Фантас с меньшей уверенностью, чем ему хотелось бы. — Я же прав? Ведь так?

Морфей задумался и поманил рукой красивую молодую служанку, вошедшую в покои с золотым подносом, наполненным фруктами. Девушка подошла, и он стал придирчиво перебирать виноградины. Найдя самую привлекательную ягоду, Морфей положил её себе в рот, медленно прожевал и, когда у Фантаса уже начало дёргаться нижнее веко, заговорил:

— Какая же игра без риска проиграть? Шанс, хоть и крошечный, но всё же есть у них.

— Да ты совсем из ума выжил, Морфей! Одурца обожрался? — Фантас перешёл на крик. — Надо найти их всех и уничтожить! Просто уничтожить! Зачем ставить под угрозу нашу власть и нашу жизнь?

Морфей довольно улыбнулся.

— Я вижу страх в твоих очах, Фантас. Мне это нравится. Угроза смерти делает жизнь живой. А мне давно так жизни не хватало.

***

Вокруг было темно, и сколько Этель ни мотала головой и ни приглядывалась, лучше не становилось. Поначалу девочка решила, что ослепла, но, сделав несколько неуверенных шагов, увидела впереди силуэт.

— Эй! — крикнула Этель.

Человек впереди обернулся. Узнав его, точнее её, Этель улыбнулась. Миниатюрная девушка с русыми волосами и приятными чертами лица была ей знакома. Значит, это всего лишь сон. Где же ещё может появиться воображаемая подруга детства?

— Рона, привет! Давно не виделись. Как поживаешь?

— Мы спим, Этель, — сказала Рона.

— Да, я в курсе. Что делать будем?

— Нам надо проснуться.

Рона резко повернула голову, будто услышав что-то. Через мгновение Этель поняла, что привлекло её внимание. Разговаривая с подругой, она не заметила, как на небе зажглись подобия звёзд. И теперь в их тусклом свете было видно, как к девочкам приближалась толпа. Явно недружелюбная толпа... Люди махали руками и кричали что-то неразборчивое. Этель обернулась к Роне, но та исчезла. Нужно было бежать, однако ноги не слушались — к ним будто по полному ведру воды привязали. Толпа подбежала к Этель, и те, кто оказались ближе, схватили её за руки и за волосы. Девочка пыталась вырваться, но силы были неравны. Продолжая злобно кричать, толпа притащила Этель к вросшему в землю огромному плоскому камню и стала привязывать её к нему за ноги и за руки.

— Это сон... Это сон... Надо проснуться... — повторяла Этель. Но проснуться никак не получалось. Кошмар крепко вцепился в её сознание и отпускать не собирался.

— Помогите! — закричала Этель и, испугавшись собственного крика, раскрыла глаза. Она лежала на своём матрасе, в своей комнате, куда уже пробирался луч утреннего солнца. Взгляд упёрся в до тошноты знакомый потолок с растрескавшейся штукатуркой.

— Доброе утро, куколка! Думала, я тебя не достану?

И тут Этель поняла, что означает выражение «поджилки затряслись». Голос этого человека она меньше всего ожидала сейчас услышать и больше всего боялась... Она вздрогнула, вскочила на ноги и увидела Элиона. Он безумно улыбался, поигрывая мясницким ножом.

— Ой... — только и смогла сказать Этель.

— Согласен. Лучше и не скажешь, — сказал Элион и полоснул ножом по горлу девочки. Россыпь алых капель окрасила стены...

И тут Этель проснулась. Её трясло. Дрожащие руки сами потянулись к шее, которая, конечно, была цела. Этель ощупала себя, осмотрела ладони со всех сторон. К огромной радости, она пришла к выводу, что на этот раз проснулась окончательно. Но ей всё равно было не по себе. Этель и раньше снились реалистичные сны, но никогда они не были настолько кошмарными. Стараясь прогнать всё ещё витавшие над разумом остатки видения, она встала и с трудом — ибо руки её дрожали — налила себе в кружку воды из кувшина. Было раннее утро, но солнце не заглядывало в комнату: небо затянула бледная вуаль облаков.

Выглянув в окно, Этель увидела Марту с двумя большими кувшинами, наполненными водой. К женщине подошёл Элион и стал, судя по всему, предлагать свою помощь. Кончилось тем, что он облил и себя, и Марту. Они весело смеялись. Девочка со злостью заметила, как её мама улыбалась, отводила глаза и убирала прядь волос за ухо.

«Да она с ним заигрывает! Опять!» — со злостью подумала Этель. Будь Элион простым человеком, проблем бы не было. Марта переживала, что после гибели супруга мужчины совсем не обращали на неё внимания. А её дочь прекрасно знала, что обращали. Ещё как обращали. Но Этель их отваживала, внушая им страх перед Мартой, чтобы все мужчины обходили её маму стороной.

Девочка нисколько не сомневалась в правильности своих действий. Ведь Марта, как бездомная кошка, готова пойти за первым, кто её приласкает. Но для Этель была омерзительна даже мысль, что какой-нибудь из местных алкоголиков будет прикасаться к её маме своими грубыми ручищами с грязью под ногтями. К тому же ей очень не хотелось, чтобы кто-то из них вздумал ею командовать. Этель с мамой и вдвоём прекрасно жилось. Не нужны им эти ничтожества. И Элион им тоже не нужен. Он ничем не лучше. Конечно, он немного странный и пугающий. Но, в конце концов, он всего лишь жалкий комедиант. Расфуфыренный павлин. И его необходимо остановить, пока не стало слишком поздно!

Этель буквально опрокинула в себя воду из стакана, порядочно облившись, сжала кулаки, нахмурилась и выскочила из комнаты.

Когда она оказалась на улице, к Элиону и Марте уже присоединилось несколько соседей.

— О, приветик, детка ты креветка! — радостно воскликнул Элион, увидев девочку, и продолжил, обращаясь к остальным: — Кстати, знаете, какие в Фебре креветки? У них такие забавные морды. Ну вот, куколка, я теперь из-за тебя есть захотел.

«Ты не хочешь связываться с этой женщиной, ты к ней больше не подойдёшь», — пыталась мысленно внушить ему Этель. «Тебя забыл спросить, сопля зелёная», — получила она ответ в собственной голове. Как ни странно, на этот раз страха не было. Этель была слишком зла, чтобы бояться. Она снова попыталась проникнуть в разум гостя, но перед ней будто встала стена. Девочка стала мысленно пробиваться через неё.

— Этель, зайка, что с тобой?! — услышала она мамин голос будто сквозь вату в ушах.

Что-то пошло не так. Девочка провела рукой у себя под носом и тупо уставилась на свою ладонь. Та была вымазана в крови. Марта обняла растерянную дочь за плечи и увела домой.

Элион скорчил удивлённую гримасу и сказал ошарашенным соседям:

— Вот же ж бедняга! Всегда подозревал, что большой ум до добра не доведёт. Хорошо, что я дурак. Спасибо няне — роняла меня часто. Пойду выпью за неё.

𒮲'шйЗѬѪщsѡ}ѵъы{—vѶѤѮѤуvвКСЮОлѡв{Ѡаопшn('lmum1¶|{{—vюѤѯѤиК9o!

Глава 7. Кранты

Городок Кранты кишел жизнью, как ею кишит труп, несколько дней пролежавший в сыром лесу. Самые мерзкие и ужасные проявления человеческого бытия копошились в этой отвратительной клоаке. Не раз почтенные жители Нептоса просили богов удалить эту безобразную опухоль с тела Иллюзорного мира. Но, как и любая сточная канава, вызывая всеобщее отвращение, Кранты в то же время был жизненно необходим, чтобы Нептос мог сливать туда все свои нечистоты и оставаться чистым, праведным городом. А то, что некоторые его жители посещали некоторые заведения и пользовались некоторыми услугами в Крантах, — ну и что с того. Главное, чтобы это всё происходило не в городе богов и не портило его репутацию.

Человек, осёл и повозка двигались по узкой оживлённой улочке. Человек приветственно кивал головой при виде знакомых, стараясь держаться подальше от стен и окон домов. Повозка страдальчески поскрипывала на неровных участках дороги. Подойдя к чёрному высокому забору, человек открыл ворота. Осёл, почуяв дом, рванулся в небольшой дворик перед грязно-серым зданием с крохотными оконцами и низкой трубой, из которой валил густой смрадный дым. Догнав повозку, человек приподнял край накрывавшей её мешковины. На дне, свернувшись калачиком и тихо плача, лежал Вольдо. Человек потыкал его в бок посохом и спросил:

— Ты живой там?

Вольдо сел в повозке и быстро вытер слёзы. Ему очень не хотелось, чтобы этот голодранец видел его слабость. В конце концов, он жив и вроде здоров, по крайней мере пока. И к тому же, несмотря на всё случившееся, Вольдо не ровня всяким оборванцам, он — величайший учёный Иллюзорного мира, и, чтобы этот глупец быстрее всё понял, нужно собраться с духом и вести себя соответствующе.

— Жив, как ни странно. Эта ваша тряпка воняет как не знаю что. И уберите от меня свою мерзкую палку. Куда вы меня привезли? Вы в курсе вообще, что я любимец самого Фантаса и если со мной что-нибудь случится, вам несдобровать?!

— Да ты гонишь! Вот жуть! Как жить-то теперь? — с притворным испугом воскликнул хозяин повозки.

Вольдо, и в лучшие времена не отличавшийся пониманием тонкостей человеческих эмоций, принял его сарказм за чистую монету.

— Вот, наконец, вы стали что-то понимать. Но если вы сейчас же вернёте меня домой, я попрошу Фантаса вас не наказывать.

В этот момент в ворота вошёл человек.

Вольдо, узнав его, воскликнул:

— И вы должны защитить меня от него!

С прытью, которую сложно было ожидать от щуплого старичка, Вольдо соскочил с повозки.

— Господин дознаватель, я вас убедительно прошу не пытать меня больше...

— ...и меньше тоже, — хохотнул хозяин повозки.

— Но господин Вольдо, я ведь вас даже пальцем не тронул. Нефос, друг мой, как хорошо, что ты доставил его в целости и сохранности.

Человек, названный Нефосом, покосился на Вольдо.

— Да на здоровье. Непонятно только, на кой этот псих тебе сдался.

— Я бы попросил выбирать выражения и помнить, с кем разговариваешь... — возмутился Вольдо.

— О, а давай я на него обратно тряпку накину, мож, заглохнет, аки птичка. А то болтает больно много. У тебя голова не опухнет от его болтовни? — засмеялся Нефос.

— Ничего страшного. Мне нравятся общительные, — ответил дознаватель. — Спасибо тебе, Неф, считай, что мы квиты. Господин Вольдо, пойдёмте со мной. Не бойтесь, я ваш друг, а дознавателем притворился, только чтобы вам помочь. Поверьте мне, пожалуйста.

— Никуда я с вами не пойду. Я вас не знаю. Меня сегодня достаточно водили туда, куда я не желаю, — ответил Вольдо, тревожно озираясь. Последнее время события его жизни развивались слишком уж быстро, и он явно за ними не поспевал.

— Оу, прошу прощения, меня зовут Салим. Ну всё, теперь мы знакомы. Не бойтесь меня, господин Вольдо. Посудите сами: если бы я хотел вам навредить, то мог бы сделать это в «приёмнике». Зачем же было тащить вас в такую даль?

— Откуда мне знать, чего там в вашей голове, — буркнул Вольдо.

— Ладно, кто я такой, чтобы заставлять вас что-то делать против вашей воли. Вы вправе остаться здесь, если желаете. Бывай, Нефос!

Сказав это, Салим развернулся и пошёл к воротам.

— Да, оставайся, у меня как раз сырьё для мыла закончилось, — улыбнулся Нефос щербатой улыбкой, при взгляде на которую у Вольдо по спине пробежали мурашки. Выбор был невелик. Недолго думая, старик поспешил за Салимом, который уже закрывал за собой ворота.

Наверное, любой другой человек постарался бы самостоятельно вернуться домой. Но даже будучи молодым и свободным, Вольдо мог запросто заблудиться в улочках родного города. А сейчас, больше половины жизни проведя взаперти, он не смог бы толком сориентироваться, где находится. И к тому же Вольдо уже начал сомневаться, что ему стоит возвращаться домой. Он всегда верил, что боги не могут ошибаться. Так с чего бы ему сейчас не верить в справедливость их решения? Быть может, они углядели в сердце Вольдо преступный умысел, о котором он сам даже не догадывался.

— А где мы находимся? Зачем вы меня похитили? — заговорил Вольдо, стараясь не отстать от Салима и в то же время обходить все лужи и не задеть ни грязных стен, ни грязных прохожих. — Вы кто такой?

— О, господин, я отвечу на все ваши вопросы, когда мы придём домой. Я живу тут недалеко.

Через некоторое время они подошли к дому, который выглядел даже не совсем страшным. Вид портила только отвалившаяся местами штукатурка, обнажающая желтоватые кирпичи.

Пройдя через маленький холл, они попали в просторную комнату. За столом сидела крупная, но миловидная девушка лет шестнадцати с ярко-рыжими коротко стриженными волосами. Перед ней на столе лежало несколько блестящих украшений, и она их яростно начищала. Увидев Салима и Вольдо, девушка вскочила, опрокинув стул, и тут же покраснела, устыдившись своей неловкости.

— Привет, Салим! — сказала она тихим голосом.

— Приветствую, Аканта! А ты что это сегодня работаешь дома? — Салим обаятельно заулыбался.

Вольдо обычно тошнило от таких вечно радостных людей. Однако Салим, как ни странно, начинал ему нравиться. Немного. Самую малость.

— Логичное заключение, учитывая, что она и дома, и она работает, — проворчал Вольдо.

Салим пригляделся к Аканте и нахмурился.

— Ты опять, что ли, плакала? Опять твой папаша на тебя наорал?

Девушка в ответ только шмыгнула носом и едва слышно сказала:

— Я хочу к маме.

Салим ободряюще погладил её по плечу.

— Жаль, конечно, что она не может к нам вернуться. Но, уверен, она бы хотела, чтобы ты жила дальше и была счастлива. А твой отец... Он тебя очень любит. Понимаю, ты не привыкла, чтобы на тебя так кричали, но он не умеет по-другому. Как соседский пёс, что постоянно на тебя лает. Ты же больше его не боишься, поняв, что он не кусается, а гавкает просто для порядку.

Салим произносил свою речь так эмоционально, что, размахивая руками, чуть не ударил Вольдо по носу.

— Ой, извините! Не хотел.

— Аккуратнее, пожалуйста, — буркнул Вольдо, но отметил про себя, что левая рука Салима покрыта шрамами от ожогов.

— Ты что это, хорёк, сравнил моего отца с собакой? — переставая плакать, с деланным возмущением сказала Аканта.

— Не гневайся. Это исключительно из любви! Мне очень нравятся собачки.

— Сам ты — собачка.

— Ты уж определись: хорёк я или собака?

— Ты — плод их грешной любви.

— Какая ты грубая девочка! Но я всё равно не считаю тебя потерянной. А это, кстати, мой друг, зовут его Вольдо. Вольдо — это Аканта. Я снимаю комнату в доме её семьи. Аканта, он пока поживёт с нами.

— Оооо... Папа будет недоволен.

— С чего это недоволен? Да ты знаешь, кто я?... — возмутился было Вольдо.

— Молчать! — оборвал его Салим совершенно не свойственным ему грубым тоном. Через мгновение он заговорил, обращаясь к девушке, уже обычным своим мягким приятным голосом: — Мы же уже выяснили, что ему иногда надо поорать. Но ведь бедняжке совсем некуда идти. Уверен, мы сможем с ним договориться. — Салим выжидающе заглянул в глаза девушке.

— Думаю, да. Сможем, — улыбнулась Аканта и смущённо отвела взгляд.

— Ну вот и отлично.

Комната Салима была очень маленькой и чистой. Из мебели в ней были только кровать, застеленная серым покрывалом, небольшой деревянный шкафчик, стол да табуретка. Из узкого окошка, сквозь белые полупрозрачные занавеси, виднелся внутренний дворик, где, напевая незамысловатую песенку, развешивала мокрое бельё беременная женщина. Вольдо оценил состояние комнаты как удовлетворительное, сел на кровать и, скрестив руки, уставился на Салима. Повисла неловкая тишина.

— На самом деле всё не так плохо, как кажется... — смущённо сказал Салим.

— Не так плохо?! — не выдержал Вольдо. — Это ты называешь «не так плохо»? Ещё вчера у меня было всё замечательно. Как так получилось, что за один день я из почтенного учёного превратился в беглого преступника? Я же ничего плохого не сделал! Как же так-то?! Почему?

— На самом деле мир устроен так, что это с каждым может случиться.

— А я тебе не «каждый»! Ну почему? Почему боги так со мной поступили? Если уж они увидели во мне что-то злое, они могли бы предупредить меня, и я бы тут же исправился. Неужели я правда заслужил смерть? Ой, Спящий, что же теперь со мной будет?

Вольдо опустил голову и обхватил её руками.

— Ничего плохого. Тут вас никто не обидит.

— А, собственно, почему вы меня вообще похитили? Вы хотите использовать мой могучий разум в своих преступных целях? — немного успокоившись, с возродившейся надеждой спросил Вольдо.

Салим замялся.

— В какой-то мере да. В Ларионике заточён один человек. Мне бы очень хотелось с ним увидеться.

— А что вам мешает? Вы же плут. Кому угодно мозги запудрите.

— Да там это... боги бывают в таких местах... я не могу применять свою силу. Если бы вы мне подсказали, как туда пробраться.

— А кого именно вы хотите увидеть?

— Гипата из Эоса.

— Гипата? Анатома, что ли? — усмехнулся Вольдо. — Нет, вы теперь его только во сне сможете увидеть. Умер он.

— К-как? Умер?

— Обыкновенно, как все умирают. Третьего дня его кремировали. Всех согнали в крематорий, значит, чтобы мы ему последние почести отдали. И где, спрашивается, после этого справедливость? Какого-то вшивого докторишку сожгли с почестями, а меня, человека, подарившего миру электричество, хотели пустить на мыло.

Поглощённый собственным несчастьем, Вольдо не сразу заметил, что Салим заплакал. Слёзы ближнего пробудили в старом учёном что-то человеческое, но это что-то спросонья не могло понять, что ему делать. Вольдо растерянно похлопал Салима по плечу, приговаривая:

— Ну-ну, ну-ну-ну.

Подумав, что тут нужно что-то более осмысленное, Вольдо собрался с мыслями и смущённо добавил:

— Он был вашим другом?

— А как можно назвать человека, который не только спас жизнь, но и придал ей смысл?

— Пожалуй, да, другом. А знаете, он был довольно симпатичным. Однажды он поделился со мной завтраком, когда у меня в тарелке обнаружился таракан. Я так ругался, а повариху даже не наказали. Какая вопиющая некомпетентность...

— Вот, пока всё хорошо было. На этом можно и остановиться. Спасибо за сочувствие. Ну что ж, смерть ещё не самое страшное. Может, мы даже скоро позавидуем Гипату.

И тут к Вольдо пришло понимание вместе с сожалением о своей излишней откровенности.

— А это что же получается, я вам больше ни к чему? Вы меня теперь прогоните? — старик погрозил пальцем Салиму. — Учтите, вы спасли мне жизнь, а значит, вы за меня в ответе и не можете просто так бросить.

«Ещё как может», — зазвучал в голове противненький голос разума, но Вольдо усиленно старался его игнорировать.

— Не переживайте, вы можете остаться. Тут вас никто не обидит.

— Да уж, спасибо, конечно. Никогда бы не подумал, что буду надеяться на милость преступников. И раз уж меня всё равно записали в богохульники, значит, мне можно говорить всё что хочется. Вот все говорят, что Спящий такой весь добрый и милостивый, но, судя по тому, какие сны он видит, я бы сказал, что у него наблюдаются явные садистские наклонности. И это вовсе не богохульство, а констатация объективного факта. Жаль, конечно, что ни у кого не хватает смелости изучить его психологию.

— А разве только Спящий виноват, что мы портим себе жизнь? — вытирая слёзы, сказал Салим.

— А кто же ещё? Это ведь его сон. Он сделал мир таким, каков он есть.

— Но мы же тоже можем кое-что сделать.

— И что же?

— Вот хотя бы взять ваше положение. Вы можете найти в нём поводы для радости — и оно уже не будет таким ужасным.

— Это какие же, интересно, у меня поводы для радости?

Салим задумался и сказал, улыбнувшись:

— Могло быть и хуже.

— Да куда уж хуже? — буркнул Вольдо.

Однако последующие события показали, что хуже ещё очень даже есть куда.

𓞰qКнПдиш"Ѫ!ѹтт&„-уѨдрэѧuгяѯѯ>/tL

Глава 8. Страшная сила любви

Много лет назад, когда почтенный Креонт — патриций Фебры — был ещё тощим шестилетним мальчишкой, а его младший брат Элион бегал за ним хвостиком, случилось несчастье.

Мальчики гуляли под присмотром в парке возле дворца. Но стоило няне отвлечься, братья убежали в глубь парка, к озеру с заросшими травой берегами. Его укрывала туманная прохлада. Пели птицы, кричали лягушки. Косматые ивы тянулись к тёмной блестящей воде. Толстая ветвь одного из деревьев склонилась над самым озером.

Мальчики влезли на неё и стали кидать камушки и веточки в воду. Элион помнил, как в озеро упала муха и беспомощно барахталась там, пока рыба с тихим всплеском не проглотила её. Он ещё подумал, каково это — быть рыбой и плавать в толще мутной холодной воды. Но, как ни странно, он совершенно забыл, из-за чего они с братом тогда поссорились. Наверняка из-за какой-то глупой мелочи, которая кажется жизненно важной только маленьким детям. Между братьями завязалась небольшая драка, и как-то получилось, что Элион сорвался с ветки прямо в воду. А глубина озера была немалая. Мальчик старался удержаться на поверхности, но сил хватило ненадолго, и он начал тонуть. К счастью, в это время по саду со своей сестрой прогуливался советник тогдашнего патриция — Бергос. Прибежав на крики Креонта, он быстро понял, что произошло, прыгнул в воду, вытащил малыша и привёл его в чувство.

В результате озеро огородили, няню жестоко наказали, и этот неприятный эпизод так и стёрся бы из памяти Элиона, оставив после себя лишь смутный страх перед тёмными глубокими водами, если бы тогда он впервые не увидел её — «другую маму». Она явилась мальчику, когда он, беспомощный, не в силах ни двинуться, ни даже вздохнуть, опускался на дно. «Другая мама» была точь-в-точь похожа на маму настоящую. Но как она на него смотрела! Элион даже представить не мог, что может быть столько любви и нежности во взгляде. А как она ласково с ним говорила! Элион слышал голос «другой мамы», блуждая по мрачным и пустым коридорам небытия. И именно её зов вывел мальчика к свету. С тех пор «другая мама» часто являлась к нему.

Настоящая мама у Элиона тоже была. Её звали Лидия. Она считалась одной из красивейших женщин Иллюзорного мира. Говорили даже, что самые прекрасные скульптуры в Колыбели создавали с неё. «Прекрасный цветок иллюзии», «утренняя звезда» — называли маму Элиона в Нептосе. А в подвластной ей Фебре и окрестностях её звали «Госпожа Смерть». Лидия была одержима своей внешностью и очень боялась постареть. Чего только она не делала для сохранения молодости. Особенной силой, как считала она, обладали ванны из крови юных девушек. Лидия утверждала, что это очень действенное средство. Но, добавляла, перед тем, как выпустить кровь, девушек надо было как следует напугать. Никто уже и не считал несчастных, принесённых в жертву беспощадной красавице.

Безжалостная к чужим детям, Лидия была совершенно равнодушна к своим. Для неё путающиеся под ногами малыши казались лишь досадной помехой. К счастью для Фебры и окрестных деревень, Госпожа Смерть нашла способ не состариться, умерев молодой. Она с детства страдала падучей болезнью, и года через два после происшествия на озере во время принятия ванны с ней случился припадок, и Лидия утонула. Но «другая мама» осталась с Элионом. Она напевала ему колыбельные, когда он лежал с жаром, утешала, когда он чувствовал себя одиноким и несчастным. Она всегда, всегда была рядом.

Повзрослев, Элион стал догадываться, откуда взялась «другая мама» и что он может от неё получить. Но нужно было прийти на её зов, выполнить её условия. И для неё он сделает всё, что потребуется.

***

Марта яростно натирала столы в полутемном зале «Агоры». Меньше всего ей хотелось находиться здесь, в то время как все веселятся. И хуже всего, что вместе со всеми был и Элион. Марте так хотелось быть рядом, видеть его глаза, его улыбку, дышать с ним одним воздухом. А как радостно на душе становилось, когда он смотрел на неё, говорил ей всякие глупости, как бы невзначай прикасался. Нет, он не проявлял к ней какого-то особого внимания, ничего такого, что можно было бы превратно истолковать. Но Марте и этого было достаточно. Она сама не заметила, как перестала сутулиться и постоянно извиняться перед всеми. А когда Амброзия в очередной раз пыталась наорать на неё за какую-то мелочь, Марта не заплакала и не испугалась, а улыбнулась, отшутилась и стала работать дальше, оставив хозяйку в замешательстве.

Но происходящее не ускользнуло от внимания Этель, и та стала посмеиваться над наивностью своей матери. Конечно же, она права: где Элион, а где Марта. Ведь даже местные алкоголики на неё внимания не обращали, что уж говорить о богаче из полиса. Постоянно думать о нём было так глупо, поэтому Марта решила послушать совета дочери и видеться с Элионом как можно реже.

— О, я её ищу-ищу, а она тут со столами обнимается. Они что, тебе интересней, чем я? Я тогда прикажу их все сжечь, немедленно!

Марта вздрогнула от неожиданности, но тут же радостно улыбнулась, узнав голос Элиона. Оглядевшись, дабы убедиться, что за ними не наблюдает Этель, она улыбнулась и ответила:

— На что же я тогда буду жить?

— Больно нужна такая жизнь, когда ничего кроме тряпок не видишь. И к тому же, у тебя есть я. Чего тебе ещё надо?

Марта не нашлась, что ему ответить. Элион продолжил непривычно серьёзным тоном:

— Я с тобой поговорить хотел. Вот... Тут такое дело, мне надо завтра уезжать домой. Поедешь со мной?

Марту аж в жар бросило. Она присела на стоящий рядом стул. Множество противоречивых мыслей в панике метались в голове, но ни одна из них так и не решилась быть высказанной вслух. Элион тем временем взял стул и уселся напротив Марты.

— Знаешь, я тут думал, думал. Меня все считают не очень умным. Наверно, так оно и есть. Раньше стоило красивой девушке мне улыбнуться — я тут же себе надумывал всякого и уже готов был на ней жениться. Так-то это, конечно, без проблем. Но, наверно, если бы не брат, женщины бы меня давно разорили. Ведь, оказалось, как человек я никому даром не сдался. Всех интересует только то, что они от меня могут получить. А это очень обидно, знаешь ли. Хотя я и сам такой же, чего уж там. Но ты, Марта, совсем другая. Ты смотришь на людей, ища не выгоды, а возможности им помочь. И вот я — взрослый мужик — познакомившись с тобой, впервые в жизни тоже захотел делать что-то для других. Может, это и есть любовь, как думаешь, Марта?

«Я ТОЖЕ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ!» — эта мысль была ослепительной вспышкой, безумным ураганом, готовым унести все страхи и сомнения. Но те оказались упрямы и так просто сдаваться не хотели.

Только Элион уже увидел ответ в глазах Марты. Он вскочил со стула и взял её за руку.

— Вставай! Ну, вставай!

Марта послушно встала.

— Я вот к чему веду. Раз уж мы так замечательно друг на друга влияем, зачем нам расставаться. Выходи за меня замуж.

У Марты закружилась голова, и она бы упала, но Элион обнял её и прижал к себе. Она чувствовала тепло его тела, слышала, как колотится его сердце. Хотелось, чтобы это мгновение никогда не кончалось, чтобы вся вселенная замкнулась на этих объятиях. Но увы, вселенная не слышит зова влюблённых сердец. Перед мысленным взором Марты возникла Этель с недоверчиво поднятой правой бровью. «Вот же маленькая зануда», — подумала Марта, но тут же устыдилась, что в такой важный момент чуть не забыла про родную дочь. Женщина нехотя отстранилась от Элиона и сказала:

— Но у меня же дочь.

— Так мы и её заберём. Будет и моей дочерью. Не вижу никакой проблемы.

— А вдруг она не захочет. Она может...

— Так уговори её, прикажи, в конце концов. Только не позволяй ей решать за тебя! Видишь, даже я тебя не заставляю. А ведь мог бы. Но, думаю, у тебя и так в жизни было слишком мало возможности выбирать. Ты всегда хотела быть хорошей для других и никогда — для себя. Это несправедливо, мне кажется. Ты имеешь полное право быть счастливой! Я уезжаю завтра утром. Думай, решай. Забирать тебя силой я не стану. Выбор за тобой. Только за тобой. Понимаю, тебе страшно. Но если есть выбор между страхом и шансом на счастье, советую тебе выбрать второе. Ведь боль и разочарования неизбежны в любом случае. А так ты хотя бы не будешь мучиться сомнениями, что упустила что-то действительно хорошее.

Элион обнял Марту за плечи и ласково поцеловал в щёку. Но прежде чем она успела ему ответить, он быстро развернулся и вышел из «Агоры».

***

Этель сидела на своём старом шатающемся табурете, подперев кулаком подбородок, и следила взглядом за порхающей по комнате матерью, слушая её восторженный рассказ.

— ...Ты представляешь, он меня замуж позвал! Элион, представляешь! Неужели такое может быть? Я даже не думала, что можно быть такой счастливой... Ох, Спящий, спасибо тебе!

Этель нахмурилась.

— А я даже не думала, что можно быть такой глупой! Может, хватит уже носиться по комнате, как безголовая курица?! Мне за тебя стыдно. Он же смеётся над тобой, разве не понятно? Заметил, что ты в него втрескалась по самое не хочу, вот и решил над тобой пошутить. Ты же знаешь, он комедиант и любит разыгрывать всех вокруг. Голову-то включи. Где мы и где семья патриция. Он может жениться на любой богачке. На кой ты ему сдалась?

Хрустальные мечты Марты столкнулись с каменной логикой Этель и разлетелись множеством острых, как бритва, осколков.

— Но... он был так искренен. Не может быть, чтобы он обманывал. Ты слишком плохо о нём думаешь, — ответила Марта, пытаясь сохранить остатки надежды.

— Да ладно. Ты что, его репутацию не знаешь? Он тот ещё артист. Я же его насквозь вижу. Или я когда-нибудь ошибалась? — спросила Этель, внимательно глядя матери в глаза.

— Нет. Никогда. Ты кругом права, — упавшим голосом ответила Марта. Она села на лежащий на полу матрас и обняла колени. Слёзы сами собой покатились по щекам, и Марта даже не пыталась их вытирать.

Этель сжала губы: ей не хотелось причинять маме боль. Но как иначе она могла её защитить?

— Ну почему я такая глупая? Что со мной не так? — запричитала Марта.

Этель закатила глаза, страдальчески вздохнула и, сев рядом с матерью, обняла её за плечи.

— С тобой всё отлично. Просто все эти уроды не заслуживают тебя. У тебя есть я, и нам никто не нужен. Забудь о нём и всё.

***

— Бессонница... — прошипел сквозь зубы Элион, всматриваясь в лица собравшихся. Вчера вечером были знатные проводы. А в его возрасте ночные попойки не проходят бесследно. В голову будто стальной прут воткнули, и каждый громкий звук или яркий луч солнца словно бил молотом по этому пруту. Однако, собрав всё своё мужество, Элион натянул лучезарную улыбку. Со злобной радостью он заметил, что добрая половина собравшихся тоже чувствовала себя не лучшим образом.

Стоя рядом со своим фаэтоном, Элион прощался с Минзуром. Все жители городка вышли проводить знатного гостя. Все. Кроме тех, кто действительно был ему нужен. Весь его план рушился, если не придёт Марта. Он был так уверен в своей стратегии, что даже мысли не допустил, будто что-то может пойти не так. А запасного плана он не придумал. Но, может, ещё не всё потеряно? Элион тянул время как мог, он уже закончил длинную прощальную речь. Люди явно начали уставать.

— А хотите, расскажу вам презабавный случай, который со мной в Эосе произошёл?.. Да ты ж моя хорошая! — закричал Элион, увидев на противоположной стороне улицы Марту, которая бежала к нему. Несмотря на боль и усталость, счастливо рассмеявшись, Элион побежал к ней навстречу.

Бросившись в объятия любимого, Марта прошептала:

— Я выбираю счастье...

— Обещаю, ты не пожалеешь, — ответил Элион.

Этель наблюдала за всем происходящим из-за угла ближайшего дома. Ведь раньше Марта всегда прислушивалась к её мнению. Теперь же, стоило отвлечься ненадолго, как она променяла родную дочь на какого-то мужика. И как только он умудрился так запудрить ей мозги? Ну ничего, в конце концов, Этель ведь всё равно давно уже готовилась к самостоятельной жизни. Её ждёт Нептос — огромный, красивый. А её глупая мамаша рано или поздно надоест богачу. Этель уже представляла, как, отучившись и став богатой и влиятельной, как госпожа Эллада, она заберёт Марту к себе. Теша себя этой мыслью, Этель направилась к «Агоре», во внутреннем дворе которой стояла повозка электровоза.

Большая, красивая, накрытая блестящей белой тканью, она выглядела роскошно. Электровозы никто и никогда не грабил. Они пользовались уважением и страхом даже среди разбойников, потому как перевозили одну из самых мощных сил, доступных смертным в Иллюзорном мире — электричество. Огромный стальной короб заряжался энергией в одном из полисов и развозил её по всему району, заряжая экраны, электролампы, приёмники. Все встречали электровоза с радостью. Он везде был в почёте... и идеально подходил, чтобы сбежать из этого проклятого Минзура. Этель решила спрятаться под белым покрывалом электровоза. Никто не додумается её там искать — ведь электрического короба все боятся, думая, будто от одного прикосновения к нему можно умереть. Но это всё были выдумки электровозов, чтобы их больше боялись и уважали. Этель уже приподняла полог покрывала, но увидела, как внимательно на неё смотрит мул, стоящий в стойле. Оглядевшись и убедившись, что рядом никого нет, девочка подошла к животному, достала из сумки маленькое яблоко и протянула его на ладони. Мул, смешно вытянув губы, захватил угощение и громко им захрустел, водя длинными ушами. Глядя на него, Этель улыбнулась, но улыбка погасла, когда она услышала за спиной знакомый голос:

— Поганка, ты чегой-то тут делаешь?

— Ларси, чтоб ты обосрался? Вали отсюда! — резко ответила девочка, не оборачиваясь.

— Не понял, — ответил мальчишка. — Я тебя везде ищу! Ты видала, что там твоя мамаша с Элионом выкинули?

— Да мне плевать, пошли они все! Я сваливаю из этой задницы.

— О, я с тобой, — безапелляционно заявил Ларси. — Мне тоже тут ловить нечего.

Этель обернулась, вцепилась в него взглядом прозрачных голубых глаз и сказала:

— Да что ты прицепился ко мне, как чесотка! Убирайся! Ты мне не нужен! Разворачивайся и уходи вон! Быстро!

— Но... Я же... Ты совсем забыла, что на меня твои фокусы не действуют. Могла бы нормально сказать. Слишком много ты о себе думаешь!.. Нельзя так с друзьями, — обиженно ответил мальчик.

В этот момент во двор «Агоры» шумно ввалилась целая толпа народу во главе с Элионом и Мартой, трогательно держащихся за руки. Все усиленно демонстрировали радость. И как только Этель раньше не услышала такую шумную толпу?

— Куколка, ты чего спряталась? Мы тебя везде ищем, — закричал Элион.

— Этель, милая, представляешь, ты ошиблась! Элион не обманул! Он правда женится на мне и заберёт нас отсюда! — радостно воскликнула Марта, не стесняясь окружающих, и, подбежав к дочери, крепко её обняла.

Глава 9. Охотники

Вот уже несколько дней бродили Изгой и Феб по лесу в поисках логова Тырша. За это время монстр убил ещё двух коров, но на глаза охотникам так ни разу не попался — даже следов его нигде не было. Феб был разочарован. Он-то думал, что для Изгоя, способного вкладывать свои мысли в чужие головы и убивать одним взглядом, не составит труда найти монстра в лесу. Но день за днём они продолжали безрезультатно ходить кругами. И всё это время Феба не оставляло чувство, будто лес им не рад. Хотя летописец, будучи горожанином, не особо разбирался в настроениях лесов, полей и всего прочего, что не покрыто отделанным камнем. Может, конечно, лес всегда такой — холодный, сырой, полный мошкары, змей, агрессивных птиц и прочей гадости.

Феб, непривычный к жизни без всяких удобств, чувствовал себя не очень хорошо. Он растёр ноги до мозолей, весь чесался от укусов мошек, да и одежда его была не самой подходящей для леса, где каждая веточка, каждый кустик норовили зацепиться за проходящего мимо. А вот Изгою казалось, всё было нипочём. Фебу же оставалось только утешаться мыслью, что скоро они таки найдут монстра. Впрочем, Феб ещё не решил, что для него лучше — найти монстра или наоборот — не найти его.

Но не всё было так печально. Статус помощника героя обладал просто чудесной силой. К тому же, как оказалось, Изгой избавил Теогон ещё от одного «монстра», сняв с должности градоначальника. Тот просто душил город налогами, был вором и взяточником. Пришлось на его место назначить более честного человека. Благодарные горожане умоляли Феба принять их подарки — в основном простую бедняцкую еду. И летописцу приходилось таскать по лесу набитую до отказа сумку. Зато с голоду они с Изгоем теперь точно не умрут.

— Я готовлю фасоладу по собственному рецепту. Вы можете подумать: «Фу, фасолада, чтобы её сделать, много ума не надо». Но вы когда-нибудь пытались готовить в лесу, на костре, в таком неудобном котелке? Вот то-то же... — рассказывал Феб Тифону.

По совету Изгоя летописец купил, точнее, получил в подарок в Теогоне сушёных безумных пчёл и одну из них скормил сейчас ящерке. Но до сих пор непонятно было, получилось ли у Тифона передать сигнал и видел ли кто-нибудь сейчас Феба. Впрочем, Изгой оказался человеком неразговорчивым и раздражительным. И на его фоне даже пучеглазая ящерица казалась не таким уж плохим собеседником.

— Так и вижу, как Изгой обрадуется нашей вкусняшке. Он наверно уже давно нормальной еды не видел. Сегодня я видал, как он съел гриб. Совершенно сырой. Я серьёзно! Представляете? Ну где же это видано!

— Чем тебе не нравятся сырые грибы?

Феб аж вздрогнул от неожиданности, чуть не опрокинув на себя кастрюлю с кипящим супом.

— Ты чего такой зашуганный? Прячь свою ящерицу и пошли Тырша ловить.

Изгой держал в руках корзинку с вишнями, ел их одну за одной и выплёвывал косточки.

— Ты нашёл его логово? — спросил Феб. При появлении Изгоя он с перепугу уронил ложку в кастрюлю и теперь тоскливо наблюдал за её погружением в густую красноватую жижу.

— Так точно, — ответил Изгой. — И теперь мне понадобится твоя помощь. Ты готов?

— Эмм... К чему?

— Да не важно. Бросай свою похлёбку и пойдём.

— А мы что же даже не поедим?

— Ты хочешь со мной поспорить? — Изгой нахмурился.

— Ох нет, Изгой, прости, нет, конечно.

— На вот, держи и успокойся.

С этими словами Изгой сунул в руки Фебу свою корзинку с вишнями.

Феб торопливо, но тщательно затушил костёр, закрыл кастрюлю крышкой, сомневаясь, однако, что она сможет надёжно защитить суп от любопытных носов, которыми кишит лес, и поковылял за Изгоем.

— И что... мне надо... делать? — поинтересовался Феб, когда они поднялись на высокий лесистый холм. Летописец едва дышал, пот струями тек по лицу и телу, его сердце, казалось, хотело пробить рёбра и сбежать из грудной клетки — не привык Феб к таким нагрузкам.

Взглянув на него, Изгой, который даже не запыхался, закатил глаза и покачал головой, но всё же ответил:

— Да ничего особенного, просто ходи туда-сюда. Только не за мной, пожалуйста.

Сказав это, Изгой ушёл, оставив своего летописца одного.

И Фебу больше ничего не оставалось, как ходить туда-сюда. Время шло мучительно медленно. Солнце, пронзавшее лучами густую листву деревьев, будто замерло на одном месте, не планируя его покидать. А Феб всё ходил и ел. Он уже покончил с вишней и достал из сумки сырную лепёшку. Парень ничего не мог с собой поделать: когда он волновался, он ел. Казалось, что пока он жуёт, с ним не может случиться ничего плохого. Странная иллюзия, но она действительно успокаивала.

Феб уже принялся за третью сырную лепёшку и начал было думать, что Изгой просто решил от него избавиться, бросив тут. Но вдруг он услышал шорох и увидел на дереве, метрах в трёх от себя, куницу. Наверное, куницу. Феб не был точно уверен — он не очень разбирался в лесной живности. По крайней мере, это был небольшой пушной зверёк с блестящими чёрными глазками и носиком-пуговкой. Он с любопытством смотрел на Феба, склонив голову набок. Ну хоть что-то приятное.

— Божечки, какой милаш! Хочешь вкусняшки?

Феб заулыбался, оторвал кусок от лепёшки и протянул зверьку. Дальнейшие события длились всего секунд пять, не больше, но для Феба это время, казалось, растянулось, и всё происходило достаточно медленно, чтобы накрепко отпечататься в памяти. Зверёк прижал уши и начал скакать кругами с ветки на ветку, словно танцуя замысловатый танец. А мир вокруг него начал вращаться и образовал воронку, затягивая в неё летописца. Тут Феба накрыла волна жуткого животного страха, он будто заглянул в лицо смерти, но при этом не мог ни двинуться, ни закричать. А зверёк тем временем прекратил свой танец, легко оттолкнулся лапками от ствола и прыгнул. Он остановился, клацнув острыми зубками, в миллиметрах от лица Феба. На мгновение зверёк завис прямо в воздухе, затем резко отлетел назад и врезался в дерево. Удар был такой силы, что дерево согнулось, а часть корней показалась из-под земли. Такое кого угодно могло вывести из равновесия, если не из жизни, но пушистый нисколько не смутился. Зверь мгновенно вскочил на ноги и, судя по всему, решил убежать. Однако движения его стали вдруг неуклюжими и заторможенными. Пройдя всего несколько шагов, зверёк беспомощно запутался в собственных лапах и упал.

Изгой появился буквально из ниоткуда, неся в руке небольшую клетку. Он подошёл к зверьку, поднял его за шкирку и внимательно оглядел. Очевидно, довольный результатом, Изгой зашвырнул зверька в клетку, а её засунул в чёрный мешок.

Феб за всё это время даже не шелохнулся. Изгой подошёл к летописцу и, нахмурившись, внимательно посмотрел на него.

— Что? — сказал Феб, выйдя наконец из оцепенения.

— Смотрю на первого в мире человека, пытавшегося угостить Тырша лепёшкой.

— Так это был Тырш?!

— Доброе утро, летописец! Ты же знаток монстров высшей категории?

— Ну да. Но я Тырша в книге видел: он лысый и мерзкий, с ядом, стекающим с клыков. Как же он мог оказаться пушистиком с милым носиком? Бред какой-то...

Феб постарался отойти как можно дальше, чтобы скрыть, до какой степени он испугался. Но, судя по злорадному подобию улыбки на лице Изгоя, это ему не удалось.

— Не верь всему, что написано в книгах.

— А что же, ты его не убьёшь? — поинтересовался Феб, косясь на мешок, скрывающий монстра.

— Совсем ничего не знаешь, летописец? Смерть надо ещё заслужить. Отправим его в Эос. Смотри. — Изгой раскрыл ладонь, в ней была крошечная стрела. — Она смазана ядом Тырша, которого я поймал до этого. Только он их и берёт. В Эосе из этой твари вытянут весь его яд для следующей порции. А ещё есть поверье, что особым образом высушенные внутренние органы Тырша полезны... хм... в общем, для здоровья. Так что живой он пока дороже, чем мёртвый.

Фебу даже стало немного жаль такого симпатичного монстрика. Наверное, много проще было бы, будь Тырш действительно мерзким уродом. Хотя какое значение имеет его внешний вид? Ведь он убивал людей и чуть не убил Феба. От одной мысли о том, что могло случиться, не вмешайся Изгой, у летописца подкашивались колени и начинали дрожать руки. Наверное, всё-таки монстр вполне заслужил свою участь.

Глава 10. Торжество

Слишком много произошло за последние двое суток. Это было больше похоже на сон. Этель смутно помнила путешествие на «Серебряной стреле». Фаэтон, как оказалось, мог парить невысоко над землёй и двигаться с потрясающей скоростью. Оставалось только с ужасом наблюдать, как быстро мелькают в окне деревья и дома. Этель даже не успевала их толком разглядеть — в памяти осталась лишь смазанная картинка. К тому же всю дорогу девочку тошнило. К счастью, уже через несколько часов «Серебряная стрела» оказалась в Фебре, у дома лучшего друга Элиона — Бергоса. Считалось дурной приметой, если невеста переступала порог дома будущего мужа до свадьбы, поэтому Этель и Марта должны были пока пожить у старика. Как выяснилось, семья Бергоса состояла только из него и его слепоглухонемой сестры Адроники, с которой Этель даже не успела толком познакомиться. Их с Мартой поселили в отдельных комнатах с огромными кроватями без единого клопа (как бы тщательно Этель их ни искала, ни одного не нашла) и стали усиленно готовить к предстоящему торжеству. Девочка и представить себе не могла, что существует столько всяких косметических процедур и что они могут отнимать такое огромное количество времени и сил. А некоторые из них придумал человек с явными садистскими наклонностями.

Этель планировала сбежать, но рядом постоянно толклись слуги. Они ходили за ней буквально по пятам. А однажды, когда она поинтересовалась, не будут ли ещё и задницу ей подтирать, пришлось долго объяснять, что это шутка.

— Не горбитесь, — сказала служанка, поправляя волан на груди девочки, пока они шли к дому Элиона. — Вам очень идёт, госпожа.

Платье и правда выглядело умопомрачительно. В Минзуре привыкли носить одежду оранжевого цвета с чёрным орнаментом. В Фебре же в моде были пурпурный и розовый из-за близости моря, где водилось множество моллюсков, из которых добывали особый краситель. Этель же розовый терпеть не могла. К счастью, для неё сшили светло-голубой наряд, состоящий из топа и юбки. Тонкая полупрозрачная ткань с серебристыми блёстками была собрана в несколько слоёв, создавая видимость девичьих прелестей там, где их ещё и в помине не было. А благодаря яркому макияжу Этель выглядела лет на пять старше своего возраста. Но чувствовала она себя при этом жутко неловко.

— Ариадна, ну сколько раз тебе говорить — не называй ты меня «госпожа». Это бесит!

— Как скажете, госпожа, — ответила служанка с лукавой улыбкой.

— Я тебя щас стукну!

— Не советую, вы испортите себе причёску.

Служанка обворожительно улыбнулась. Этель не переставала удивляться, как простая девушка умудряется всегда оставаться такой элегантной и благородной.

— А мне что, теперь всё время так нафуфыриваться надо будет? — поинтересовалась Этель.

— Вы теперь племянница патриция, и необходимо соответствовать своему статусу.

— Обосраться и не жить! Да кому это надо вообще? Не, ну реально, это ж полдня на это всё говнище угробить можно! Ну вот на шиша?

— Господин патриций просил передать, что в его семье не позволительно употреблять бранные выражения, — мягко сказала Ариадна.

— Ну, звиняйте. Просто в Минзуре это не выражения, а констатация факта. Ты когда-нибудь была в Минзуре?

— Не имела счастья.

— Понимаешь, Ари, мой родной город — это ж настоящая задница мира, и людишки в ней копошатся, как глисты.

— Фу.

— Приятного аппетита. Ну ладно, я не буду ругаться при одном условии: если ты будешь обращаться ко мне на «ты» и перестанешь звать меня госпожой. Я ведь младше тебя... лет на шесть?

— На восемь, — поправила Ариадна. — Идёт. Не обижайся, Этель, я всего лишь выполняю повеление.

— Да норм. Чего уж там. Платье, наверно, бешеных денег стоит, — сказала Этель, разглядывая красивый материал.

— О да, — ответила служанка.

— А эта чешуевина тут, чтоб не видно было, что мне декольте нечем заполнить?

— Не переживай, у тебя ещё всё впереди. К счастью, это одна из проблем, которую решает время.

— Тебе вот не особо помогло, — кивнула Этель на совершенно плоскую грудь служанки.

— Увы. Не всем дано, — спокойно ответила девушка, поправив плечики своего платья.

— Да ну и ладно, не в сиськах счастье. У тебя зато спина прямая и зубы ровные. Не то что у меня. Видала, — Этель оскалилась, показывая торчащий из ряда зубов клык. — Амброзия говорит, что мне должно быть стыдно улыбаться. И как с этим целоваться, интересно?

— Не переживай, — служанка улыбнулась, — целоваться такой недостаток нисколько не мешает.

Этель хихикнула.

— Сомневаюсь, правда, что когда-нибудь до этого дойдёт.

— Уверена, ты обязательно найдёшь достойного человека. Ну всё, дальше тебе надо идти одной: поднимешься по ступенькам, пройдёшь колоннаду и окажешься в торжественном зале.

— Ари, а ты разве не пойдёшь со мной? — с надеждой спросила Этель.

— Я прислуга, и у меня нет пропуска на этот праздник.

— А если я прикажу? Я же типа госпожа. На меня ж там все будут пялиться.

— Всё будет хорошо. Будьте спокойны, — сказала служанка и остановилась, смиренно сложив руки перед собой.

— Ну ладно. Как скажешь.

Гордо вскинув голову, Этель изобразила уверенность, которой на самом деле не чувствовала, и, пройдя по пути, указанному Ариадной, оказалась в атрии — огромном зале с колоннами по периметру, фонтаном в центре и прозрачным стеклянным куполом вместо потолка. Голова закружилась от ароматов цветов, которые стояли в огромных вазах и украшали колонны. На двух противоположных стенах висели огромные изображения богов Морфея и Фантаса.

Конечно, дома, в «Агоре», тоже имелись их портреты, но то были дешёвые гравюры, скверно намалеванные местным художником. Когда Амброзия их купила, Этель, которой на тот момент было лет пять, заявила, что у богов такие лица, будто они хотят какать. За это тётушка на неё наорала, а вечером дядюшка, с самым скорбным выражением лица, побил девочку розгой. Тогда Этель узнала, что такое богохульство, и нельзя сказать, чтоб это знание поспособствовало её религиозности. Боги, заставляющие людей совершать жестокие вещи, стали вызывать скорее страх и отвращение, чем почтение и уважение. И сейчас Этель решила отойти к стене, на которой не было портретов, и встала за колонну, чтобы их не видеть. Оттуда было удобно наблюдать за собравшимися гостями и при этом оставаться относительно незаметной. Но Этель всё равно чувствовала себя жутко неловко в этой одежде и в этом обществе.

Знатные гости всё прибывали. Народу в атрии становилось всё больше. И вот оказавшаяся в опасной близости компания из четырёх девушек начала своё движение, явно намереваясь добраться до Этель. Выглядели они как стайка райских пташек, но, судя по взглядам, кровожадностью не уступали стервятникам. Девочка огляделась, но ретироваться ей было некуда.

— Ну здравствуй, малышка. Это ты — падчерица нашего любимого Элиона? — подойдя, спросила юная черноглазая, чуть полноватая красавица с пухлыми губками и причёской невероятной сложности. Её тонкое лиловое платье, казалось, стоило целое состояние.

— Ну я. И чё?

— «И чё», — тихо хохотнула одна из девушек.

— А где же твоя мама? — спросила другая девушка, чуть менее шикарная.

— Может, она ещё не все туалеты помыла, — кровожадно улыбнулась черноглазая. Другие красавицы звонко захихикали. — А может, она и у меня дома приберёт? Узнаешь у неё?

Этель нахмурилась и глянула на черноглазую, представляя, как выдёргивает клоки волос из её причёски.

— Если у госпожи не хватает денег на прислугу, мама с радостью ей одолжит, — собрав всю свою наглость, ответила девочка.

Неизвестно, чем бы закончилась эта светская беседа... точнее, очень даже известно, если бы не вмешался Бергос. Он смог предотвратить кровавое побоище. Со скоростью, которую сложно ожидать от ветхого старика, Бергос бесцеремонно вклинился в компанию девушек.

— О, прекрасная Милентия, — начал он, обращаясь к черноглазой, — вы сегодня так обворожительны. Точнее, вы обворожительны всегда. Но каждый раз, видя вас, я думаю, что великолепней уже быть просто невозможно, однако вы постоянно покоряете всё новые и новые вершины красоты. Совсем не щадите старика: я же слаб сердцем, могу не выдержать однажды.

— Ну что вы, дорогой Бергос. Уверена, в силе и здоровье вы ничуть не уступаете молодым, — сказала Милентия, мигом сменив выражение лица с ядовито-презрительного на приторно-доброжелательное.

— Ах, если бы! Дорогие прелестницы, я устраиваю приём у себя на следующей неделе, чтобы немного развлечь мою дорогую сестру. Вы окажете нам честь своим присутствием?

— Вы ещё спрашиваете? Конечно же, я буду рада увидеть милую Адронику. Пусть Спящий видит о ней самые лучшие сны!

— О, скажу я вам, Спящий ещё не видел таких любезных и прекрасных барышень, как вы.

Обменявшись ещё парой любезностей с Бергосом, Милентия взглянула на Этель, и если бы взглядом можно было сжечь, от девочки бы даже горстки пепла не осталось. Но Этель продолжала нахально улыбаться и почесала нос средним пальцем.

— Ой, а пафосу-то, пафосу, обосраться и не жить, — сказала Этель, когда красавицы отошли на безопасное расстояние.

Старик с облегчением сел на стул с узорной спинкой, стоящий у стены.

— Тебе уже говорили про употребление бранных слов?

— Извините, просто в моём словарном запасе нет приличных выражений для этой завистливой и ревнивой чувырлы, чтоб её тараканы затоптали. Спасибо, конечно, что пытались помочь, но в этом не было необходимости, — ответила девочка. Благородный старик одним своим видом внушал ей уважение. За всю жизнь она никого подобного не видела.

— Ты в курсе, что она готова была вцепиться тебе в волосы?

— Да ну да, и стала бы негодяйкой, ударившей ни в чём не повинное дитя. Опозорилась бы на всю Фебру и не посмела бы больше сунуться ни ко мне, ни к маме, — сказала Этель и, увидев реакцию Бергоса, добавила: — Ой, да ладно вам, у нас в Минзуре свадьба без драки считается скучной.

— Жаль, что у нас тут не Минзур, — улыбнувшись, сказал старик. — Тут драться с дочерью советника патриция — дурной тон.

— Драться нельзя, ругаться нельзя! У вас тут вообще что-нибудь можно, кроме занудства? — Этель хотела сказать это в шутку, но тон получился какой-то уж слишком жалобный.

— Увы, я тебя прекрасно понимаю, — кивнул головой старик. — Но и ты пойми. Видишь вон того необъятного господина с красным лицом и в черно-красных одеждах? Это твой дядя Креонт — патриций Фебры. Ты теперь не просто маленькая девочка, ты — его племянница. И на тебя все его враги и друзья смотрят очень внимательно. И лучше бы тебе его не позорить.

— Элион его регулярно позорит, и ничего.

— Элион — его брат, с которым они вместе выросли. Ты себя с ним не сравнивай. Креонт совсем не обрадовался этому браку. И если ты будешь компрометировать его своим поведением, он отравит жизнь и тебе, и твоей маме.

— Я этого не просила.

— Но принять придётся.

— Вы тоже были против этого брака. Так ведь?

— Я считаю, что для вас с Мартой это слишком тяжёлое бремя. Но моё мнение тут мало кого волнует. И я ничего не имею лично против вас.

— А можно спросить, почему вы дружите с Элионом? Он же полный идиот, и вы явно его боитесь.

Вопрос ничуть не смутил Бергоса. Он только пожал костлявыми плечами и ответил:

— Думаю, Элион и сам себя иногда боится. Но в глубине души он хороший человек. Ты увидишь это, если познакомишься с ним поближе.

— Не собираюсь. Я родного-то отца толком не знала. Отчим мне тем более нигде не сдался.

— А позволь поинтересоваться, что стало с твоим родным отцом?

— Да он ходил с отрядом в горы мёд-одурец добывать. Напился там в зю-зю и поспорил, что сможет собрать мёд без дымовой завесы. Ну и полез на скалу, неудачно махнул башкой, а шлем был плохо закреплён, и...

— И что?

— И всё... Рассказывали, его голова была размером с арбуз.

— Какой кошмар!

— Сам напросился. Да и, судя по рассказам, он был не самым приятным человеком, — равнодушно ответила Этель.

— Ну что ж, теперь понятно, откуда у тебя такая безбашенная самоуверенность, — усмехнулся Бергос.

— Вот не надо, пожалуйста. Я на своих родителей не похожа ни капельки и никогда не буду.

— Конечно же, ты намного умнее, знаешь, что к чему, и никогда не повторишь их ошибок, — тон Бергоса был нарочито серьёзен.

— Именно так, — Этель сделала вид, что не заметила его сарказма.

— О да. Где-то я такое уже слышал... О гляди! Видишь тех двоих? Это твои новые двоюродные брат и сестра — Аякс и Айола.

Бергос кивнул головой в сторону юноши лет двадцати и девушки лет пятнадцати, идущих под ручку. Их лица будто списали с одного портрета, сделав поправку на пол и возраст: бледная кожа, пухлые красные губы, большие глаза цвета болотной тины. Разве что у девушки волосы были чуть темнее и волнистее, а юноша был на целую голову выше сестры.

Проходя мимо, брат и сестра слегка поклонились Бергосу, он в ответ кивнул. На Этель же юноша даже не глянул, а девушка смерила её оценивающим взглядом и, судя по всему, оценка оказалась ниже среднего.

Когда они отошли, Этель присвистнула.

— Вот же ж родственнички. По сравнению с ними даже Амброзия с её выводком не кажутся такими уж гадкими.

Тут Этель на глаза попалась весьма странная женщина. Длинное чёрное плотное платье без украшений, рукава закрывали руки до запястий, ворот закрывал шею до подбородка. Седые волосы собраны в тугой пучок, на бледном строгом лице ни намёка на косметику. Эта женщина выглядела как чёрная оса среди вороха бабочек.

Этель только открыла рот, чтобы спросить Бергоса о странной гостье, но тут разговоры затихли, даже музыканты перестали играть. На пороге дома Элиона появилась невеста. В белом, сверкающем драгоценными камнями платье и венке из белых лилий, она была почти в буквальном смысле ослепительна. И что-то совершенно новое появилось в её голубых глазах. Там больше не было и намёка на прежние страхи и сомнения — лишь чистое, незамутнённое счастье. А ещё любовь, готовая осветить своим сиянием весь мир.

Марта, держа в руках огромное блюдо, перешагнула порог атрия и, размахнувшись, кинула это блюдо об пол, выложенный плиткой с замысловатым орнаментом. Оно разлетелось на мелкие кусочки. На удачу. Все гости восторженно закричали.

— Ты челюсть-то подбери, а то отвалится, будешь потом её по полу искать, — засмеялся Бергос, видя реакцию Этель.

Креонт торжественно подошёл к своей невестке, взял её под руку и подвёл к Элиону, который зашёл с противоположного входа и тоже был в белых одеждах и с венком из лилий на голове.

Патриций вложил руку Марты в ладонь Элиона, перевязал их белой лентой и начал нудную и долгую торжественную речь. Он периодически прерывался, пыхтя и вытирая пот с головы, лысой, как одуванчик после урагана. Большинство гостей уже начали зевать, с нетерпением ожидая момента, когда можно будет поесть и потанцевать. А жених и невеста, держась за руки, смотрели друг другу в глаза и улыбались. Даже скучная речь патриция не могла омрачить их счастья.

Пока гости были заняты мечтами о весёлом празднике, а молодожёны — мечтами друг о друге, Этель всё же улизнула из атрия, мечтая об успешном побеге.

Глава 11. Полный тырш!

Дорога из Теогона в Эос занимала не так уж много времени — всего часов пять-шесть. Проходила она по очень живописным местам. С одной стороны пологие холмы были покрыты, как зелёным ковром, молодой пшеницей. С другой — выстроились ровными рядами виноградники. Стоящие вдоль дороги невысокие деревья приветливо махали путнику своими ветвями, птицы вовсю приветствовали новый день. А вдалеке, на фоне ясного неба, сверкала снежная шапка Великой горы. Но Горгия — бывшего градоначальника Теогона — вся эта красота совсем не радовала. Ведь ему надо было провести всё это время в обществе одного из самых страшных монстров. И от того, что монстр сидит в клетке, а клетка засунута в мешок, легче почему-то не становилось. Горгию страшно было даже приблизиться к повозке с ужасным грузом, не то что сесть в неё. Поэтому приходилось плестись пешком впереди, ведя за собой пегого коня.

Горгий был совершенно раздавлен той чудовищной, по его мнению, несправедливостью, что с ним произошла. После того как его совершенно незаконно лишили поста, он пошёл было просить Изгоя о помиловании. Но, как оказалось, эти проклятые, неблагодарные горожане уже успели нажаловаться на своего градоначальника: мол, он берёт взятки, ворует, так и не построил нормальную дорогу. Небось ещё подослали какую-нибудь смазливую молодуху, чтобы она своими притворными слезами разжалобила Изгоя. И вместо помилования Горгий получил задание — отвезти в Эос Тырша. Да ещё Изгой пригрозил выпотрошить бывшего градоначальника заживо, если с монстром что-то случится. И за что, спрашивается? Подумаешь, взял немного денег... ну, может, и не совсем немного. Да кто нынче не ворует? Любой бы на его месте так поступил. И вообще, зачем этим ничтожествам деньги? Они же их просто пропьют — и всё. А у Горгия семья, между прочим: семеро детей, двенадцать внуков, жена молодая. Да и статусу надо соответствовать. Не будет же градоначальник ходить в лохмотьях, ездить на кляче и жить в лачуге. Его тогда никто уважать не будет. Но доводов рассудка никто слушать не хотел. Горгий уходил из города под крики и улюлюканье черни. Кто-то даже бросил в него куском грязи. Какой позор!

— И какой стати этот Изгой тут раскомандовался? Что он о себе возомнил? — Горгий уже начал ворчать вслух, пытаясь доказать свою правоту хотя бы коню. — Меня назначил на пост сам патриций Эоса. А патриции — это наместники богов в своих землях. Этот шкуродер пришёл ловить монстра, вот и ловил бы, а не лез не в своё дело! Кошмар ходячий. Но ничего. Вот приду в Эос и всё расскажу патрицию. Да, кошмар их всех забери, я и до богов дойду, если надо будет! Уж я найду на него управу...

Горгий уже почти кричал, потрясая в воздухе гневным перстом, но тут резко остановился. На его пути оказалась развилка. Основная дорога шла прямо — в Эос. А от неё отходила тропинка, ведущая в деревню, где старостой был младший брат Горгия.

Изгой приказал не останавливаться в пути и никуда не заходить. Но много ли он понимает? Ведь Горгий — пожилой человек, он устал, к тому же ему даже не дали возможности позавтракать. Да ещё и, кажется, дождь собирается. Вон как быстро тучи набежали. Надо быть совсем безумцем, чтобы путешествовать в дождь. Очередное голодное бурчание в животе и далёкое ворчание в небе всё решили. Горгий потянул за уздечку, и конь послушно потопал за ним, везя повозку с монстром в деревню.

Староста деревни, по имени Орит, встретил его не то чтобы с большой радостью, но всё же оставил все дела, усадил брата за стол и приказал жене прислуживать им. Пока они ели и пили, Горгий поведал брату свою трагическую историю. Орит внимательно слушал его, откинувшись на спинку стула и поглаживая солидную бороду.

— Да уж, братец. Вот это, это самый что ни на есть настоящий кошмар. Но ты же не думаешь, что боги и правда тебе помогут? Им же плевать на нашего брата. Ты что ли не заметил, что они продвигают всяких недоумков и выродков, а нормальных работяг, вроде нас с тобой, задвигают и не дают ходу. Это, знаешь как называется, — угнетение. Вот в Эосе кто сидит? Самый настоящий дармоед. И все патриции такие. Ты их ряхи видел? Как они в двери только пролазят? Знаешь, в деревню нашу недавно оратор приходил. Я уж подумал, что он сектант какой. Хотел ему рыльник-то его начистить да и выгнать в кошмар из деревни. Но уж больно складно он говорил. Что мы, смертные, не какие-то там ничтожества. Мы права имеем. А боги нас ни во что не ставят. И это несправедливо.

— Ох, не богохульствуй! — ответил Горгий, опасливо оглядываясь, будто боясь, что вот-вот из-за двери выскочит Изгой. — Мы-то им что возразить можем? У них же сила.

— Да в том-то и дело, что и у нас тоже сила есть. Слыхал про оракула? Это не миф. Люди могут бросить вызов богам. Скоро он придёт и сковырнёт богов со всеми ихними дармоедами.

Горгий только покачал головой в ответ.

— А ещё, — не унимался Орит, — он сказал, что монстров не существует, что их придумал Изгой, чтобы нас в страхе держать и чтобы его все уважали. А ведь и правда: кто этих монстров видел? Ты видел? Я — нет. И у кого ни спрошу — никто их не видел.

— О, ну тут уж он не прав. Я сейчас Тырша везу, если хочешь знать.

— О! А ты видел этого Тырша?

— Он же убивал скотину и убил человека.

— Да мало ли кто там твою скотину убивал. У вас там лес рядом — какая только тварь там ни лазит. Может, это вообще сам Изгой и убивал, чтобы вас, простофиль, запугать. Ты видел монстра?

— Нуу...

— Так да или нет?

— Ну, нет. И у меня нет желания его видеть.

— А у меня есть. Я больше никому не позволю себя дурить. — Орит встал из-за стола и крикнул жене: — Мы уходим! Со стола убери! Да побыстрее шевелись, а то получишь! А ты что расселся? Вставай, пошли твоего монстра смотреть! — сказал он Горгию.

— Да ты что, одурца объелся?! — возмутился бывший градоначальник. Никогда он не видел брата таким возбуждённым. Видимо, этот оратор действительно задел его за живое.

— Я хочу правды! Я тебе не болван какой-то! Я права имею!

Горгий пытался остановить брата, но тот только грубо оттолкнул его и направился в сарай, где стояла повозка. В сарае не было ни одного окна, и царил мрак, поэтому пришлось зажечь масляную лампу, висящую под потолком. Орит взял чёрный мешок, лежащий на повозке, и вытащил из него клетку.

В клетке сидел маленький напуганный зверёк. Он жался к дальней стенке и злобно смотрел на людей.

Орит расхохотался так, что хлипкие стены сарая задрожали.

— Ну ты и болван, братец! Это ж куница! Изгой выдал за монстра простую куницу. Это ж надо!

— Не может быть! — воскликнул Горгий и подбежал к повозке, стараясь получше разглядеть зверька.

— А давай мы с этого «Тырша» шкуру спустим да и покажем всем.

— Не надо, давай лучше оракула подождём, — в ужасе ответил Горгий.

Но Орит его не слушал. Он взял стоящие у стены вилы и сунул в руки брату. А сам достал из ящика с инструментами большой нож. Горгий держал вилы, будто они были противной лягушкой.

— Ты его прижми к прутьям, а я уж его обработаю. Да возьми ты вилы нормально. Они не Тырш — не укусят, — командовал Орит и принялся возиться с замком клетки. Механизм оказался куда сложнее, чем можно было ожидать. Но и Орит был не дурак. Не прошло и часа, как человеческий гений вкупе с ножом и ругательствами таки победил бездушный механизм, и дверка распахнулась.

— Давай, прижми его, чтоб не удрал! — крикнул Орит, отбегая от повозки.

Горгий взмахнул вилами, но они зацепились за дверку клетки. Понадобилось всего мгновение, чтобы их отцепить. Но зверьку и этого хватило. С умопомрачительной скоростью он вылетел из своего узилища и оказался под потолком, на полке со всяким хламом. Видно было только, как блестели его глаза. Горгий в панике ткнул туда вилами. Но зверёк уже сидел на своей клетке и смотрел на мужчин.

Орит попытался ударить Тырша ножом. И почти попал. Но зверёк ловко увернулся и перепрыгнул на полку с мелкими инструментами. Сидя там, он дёрнул ушком и склонил голову набок, будто говоря: «Неплохая попытка».

— Да вынь же ты руки из задницы! Перекрой ему дорогу! — закричал Орит, осторожно подходя к Тыршу, придумывая, как бы застать его врасплох. На улице послышались раскаты грома, и зверёк резко повернул голову, ища источник звука.

— Давай! — крикнул Орит.

С одной стороны на Тырша замахнулся вилами Горгий, с другой его поджидал нож. Но Тырш умудрился увернуться и соскочить с полки. Горгий же, размахивая вилами, задел лампу, она упала на пол, разбилась, и от её пламени быстро занялись сухие доски на полу. А Тырш тем временем прыгнул на Орита, будто поцеловал его в щёку, и тут же отскочил.

— Аааа, он укусил меня! Укусил меня! — Орит сделал ещё попытку ударить зверька. Но внезапно жуткий спазм будто вывернул все мышцы его тела наизнанку. Орит закричал от боли и через пару мгновений почувствовал, что руки перестали слушаться. К нему наконец пришло понимание масштабов произошедшей катастрофы. Слишком поздно. Грязно ругаясь и зовя на помощь заплетающимся языком, не обращая внимания на растекающееся по сараю пламя и едкий дым, Орит бросился к двери и распахнул её. Но не успел он пройти и пары шагов, как ноги его подкосились, и он упал лицом вниз. Тырш, ловко перепрыгнув через его тело, выбежал на улицу и исчез.

Спустя мгновение Горгий выскочил из горящего сарая, оттолкнул с дороги перепуганную жену брата и бросился бежать подальше от деревни, подальше от людей. А с почерневшего неба тем временем начали срываться первые капли дождя.

Глава 12. Пленницы

Перво-наперво надо было избавиться от этого дурацкого праздничного наряда и найти что-то менее приметное.

Стараясь не попадаться никому на глаза, Этель вышла из атрия и направилась вглубь огромной усадьбы Элиона. Рядом с домом находилось несколько хозяйственных построек. Этель осторожно заглянула в каждую. Благо слуг на тот момент там было не много, и ей удалось остаться незамеченной.

Наконец, Этель нашла то, что нужно, — небольшое кирпичное здание, из окон которого приятно пахло водой и мылом. Прачечная. Убедившись, что вокруг никого нет, Этель влезла в окно. Чуть не порвав свою юбку, она неловко упала на пол и расшибла коленку. Но оно того стоило. В прачечной стояли большие тазы с грязной одеждой, а на полках лежали аккуратно сложенные чистые вещи. Выбирай, что хочешь! Этель порылась на полках и нашла льняной костюм, состоящий из штанов и туники. Судя по всему, он принадлежал кому-то из слуг.

— Ну надо же, — пробурчала Этель, разбираясь со сложным устройством своего наряда. — Даже слуги у вас тут в прачечной стираются.

Правда, для неё чужой костюм оказался несколько великоват, и штаны пришлось подвязать поясом.

Осталось только смыть в чане с холодной водой всю косметику и спрятать светлые волосы под платком. Ну вот и всё. Теперь она вполне сойдёт за обычную служанку. Точнее, за служанку с дурным вкусом, но это не важно. Главное, что теперь она будет не так заметна.

Бросив свой истерзанный праздничный наряд в чан с грязной одеждой, Этель вышла на улицу. Вечерело. Солнечная колесница уже почти закатилась за горизонт. Последние её лучи подсвечивали празднующий атрий. Оттуда доносились звуки музыки, весёлые крики. Сердце Этель болезненно сжалось, к горлу подкатил комок, а глаза защипало.

— Мама. Мамочка, — прошептала девочка, почувствовав себя вдруг такой одинокой.

И действительно, теперь она будет одна в целом свете. А мама останется здесь, будет плакать и грустить о ней. Думать об этом было очень тяжело. Хотелось побежать обратно и броситься к маме в объятия. Но объятия Марты наверняка заняты теперь. Ведь мама её не послушала, предала, променяла на этого Элиона, будь он проклят. А за последние пару дней она к Этель даже не подошла. Вот и пусть теперь грустит, если вообще вспомнит, что у неё есть дочь. Так ей и надо.

Отвернувшись, Этель направила свои мысли на более насущный вопрос: «где здесь вообще выход»? Конечно, есть главные ворота, но это надо было идти через атрий, а там её могли заметить. К тому же Этель боялась, что её решимость может снова улетучиться. Она помнила, по рассказам Ариадны, что есть ещё небольшая калитка за зверинцем. Этель решила найти эту калитку или, в крайнем случае, перелезть через забор.

Зверинец найти было нетрудно. Он находился в саду, и туда вела дорожка, усыпанная мелкими разноцветными камушками. Уже почти совсем стемнело, и Этель начала жалеть, что не догадалась взять свой верный фонарик. Но, когда она зашла в сад, будто множество живых звёзд зажглись и стали плясать вокруг неё, отгоняя ночной мрак и освещая дорогу своим мягким светом. То были всего лишь светлячки, которых каким-то образом сделали ручными. Но даже понимание, что этот чудный свет исходит от простых букашек, не делало его менее завораживающим. Этель вытянула руку, и несколько светлячков уселись на неё. Девочка засмеялась. Дальше она так и шла — с вытянутой рукой.

А в глубине сада слышалось рычание и ворчание животных, запертых в клетках. Оставалось только надеяться, что запертых надёжно. Вдруг Этель ощутила на себе чей-то взгляд. Она обернулась и увидела в темноте сада горящие зелёным фосфором глаза. Но, когда несколько светлячков подлетели к существу, оказалось, что оно, как и все остальные, сидит в клетке. Этель облегчённо выдохнула и пригляделась к нему. Этих существ называли дракайрами. Изящные крылатые ящеры размером не больше пятилетнего ребёнка водились только в горах и были не опасны для человека. Но Этель слышала, будто некоторые богачи платили охотникам, чтобы те их ловили для зверинцев. Очевидно, Элион был одним из таких богачей.

Девочка продолжала смотреть в зелёные глаза ящера, и душу её постепенно наполняла смертельная тоска. Такую тоску может испытывать только существо, рождённое для свободы, полёта, привыкшее к свисту ветра в крыльях, но обречённое на жалкое существование в тесной клетке, на потеху глупым людишкам.

— Вот уроды! — процедила Этель сквозь зубы.

Она несколько раз со всех сил дёрнула дверцу клетки, но та, конечно же, не поддалась. Напоследок, пнув в сердцах непослушные прутья, Этель выкрикнула:

— Я не могу тебе ничем помочь. Мне самой надо бежать. Прости!

Она вернулась на дорожку и быстро побежала дальше. Прочь из этого ужасного места, пока её саму не сделали жалкой узницей.

Светлячки едва поспевали за Этель, старательно освещая ей дорогу. Вот и замаячила впереди каменная стена. Высотой она была метра в четыре. Но Этель не пришлось думать, как её преодолеть, потому что возникла другая проблема. Очень серьёзная... и очень злая. На дорожку перед Этель выскочила огромная собака. Она яростно рычала, на пасти застыли хлопья белой пены, чёрная шерсть на загривке стояла дыбом, угольки глаз горели жаждой крови. Как Этель так хорошо смогла рассмотреть в темноте все подробности, она и сама не смогла бы объяснить. Но думать об этом было некогда. Этель не очень любила собак с тех пор, как пару лет назад её друга загрызла насмерть свора бродячих псов. Их, конечно, всех перебили. Но Этель потом долго выходила гулять, только набрав полную сумку камней. Впрочем, камни вряд ли смогли бы её спасти от монстра, стоящего перед ней. Девочка в ужасе смотрела на него, пытаясь сообразить, как спастись. Но голова думать совсем не хотела — её всю заполнило раскалённой лавой паники.

Тут кто-то коснулся сзади её плеча. Этель резко обернулась и закричала.

— Я уже понял, что ты рада меня видеть, куколка. Не надо так орать.

— Он бешеный! Сделай что-нибудь! — продолжала кричать Этель. Сама того не осознавая, она вцепилась в одежды Элиона.

— О чём это ты!

— Ты что, ослеп?

Этель огляделась, но зловещего пса на тропинке уже не было. Видеть опасного зверя — плохо, не видеть — ещё хуже. Этель в ужасе заозиралась, пытаясь понять, куда он мог скрыться.

— Г-г-где он?

— Кто?

— Псина твоя!

— У меня нет собаки. Не пойму... — и тут до Элиона дошло. — Ааа, всё, понял. Давай покажу кое-что. Да не переживай ты так: если нападут собаки, пока они будут грызть тебя, я успею убежать.

Видя, что Этель не собирается его отпускать, Элион прижал её к себе и сказал:

— Как мило с твоей стороны обнять меня! Ты всё-таки любишь своего старого папочку! Дай поцелую.

Он хотел было наклониться и поцеловать девочку в лоб. Но Этель с выражением величайшего отвращения вывернулась из его объятий и отошла на расстояние вытянутой руки.

— Это... Это ничего не значит! Ты мне не отец! Я просто испугалась! Не воображай тут себе!

— Все вы так говорите, — спокойно сказал Элион и, приманив несколько светлячков, полез на ближайшую акацию, приговаривая: — Где там мой хороший? А, ты на своей любимой ветке сидишь. Иди сюда, моё золотце.

Наконец Элион слез с дерева, отдирая зацепившиеся за одежду колючки. На руке у него, обхватив лапками ладонь, сидела небольшая толстая ящерица, похожая на обычного хамелеона.

— Вот они, твои бешеные собаки.

Этель недоуменно вылупилась на ящерку.

— Че?

— Ты чего, никогда не слышала про страхожутей? Довольно-таки известные ящеры. Ты ж вроде образованная?

— Справочник по зоологии был одной из первых книг, которые пропил мой учитель. Не успела прочитать.

— О, наш человек! Кому вообще нужны эти дурацкие книжки? Так вот, страхожуть — маленькая безобидная ящерка, живущая в лесу Грёз. Но быть маленьким и безобидным в лесу Грёз — не лучшая идея. Поэтому Спящий наделил страхожуть одной интересной особенностью — простенькой такой телепатией. Когда к ящерке приближается хищник, она посылает ему сигнал — «опасность», и разум нападающего выдаёт ему то, чего он больше всего боится. Хищник обделывается со страху и уматывает, а страхожуть живёт себе дальше, довольный. А ты, видать, топотала тут как лошадь, вот он и испугался. Бедняжечка.

— Это он-то бедняжечка?! Это он-то испугался?! — возмутилась Этель. — Да я реально чуть не обделалась со страху! Зачем нужна такая тварь?

Прежде чем ответить, Элион посадил ящерку обратно на её дерево.

— Да уж, твой ум явно переоценён. Она тут для охраны. Разве не понятно? Я же не последний человек в Фебре, если ты не заметила. И на мою жизнь нет-нет да и покушаются. Один убийца вот так же, как ты, возомнил себя самым умным и решил пройти через якобы не охраняемый зверинец. А утречком его нашли уже холодненького. Уж чем его страхожуть так напугал, не знаю. Кстати, и тебя могли бы найти в таком же состоянии, так что я, успокоив ящерку, быть может, тебя от смерти спас. Я многого не прошу, но обычного «спасибо» было бы достаточно.

С этими словами Элион, игнорируя стоящую рядом скамейку, уселся прямо на землю, прислонившись спиной к дереву.

— Пошёл ты, знаешь куда! — ответила Этель.

— Да я только что оттуда. Премиленько там, надо заметить, — и Элион ухмыльнулся так мерзко, что Этель, поняв, о чём именно он говорит, не выдержала и размахнулась, собираясь ударить его в нос. Но он, продолжая улыбаться, отклонил голову, так что кулак девочки со всего маху врезался в дерево.

— А-а-у-уро-о-од! — взвыла от боли Этель, прижимая к себе разбитую руку.

— А ты маленькая стерва. Зачем избивать бедную яблоню? Она тебе ничего не сделала, — спокойно ответил Элион. — Ну, вот мы обнялись, подрались, обменялись любезностями. Теперь можно и поговорить. Ответь, пожалуйста, почему ты меня так ненавидишь?

— Потому что ты урод! Вот почему! — ответила Этель, едва сдерживая слёзы боли и обиды.

Элион медленно захлопал в ладоши.

— Какое потрясающее красноречие! Если б тебя услышали величайшие ораторы Нептоса, они все тут же удавились бы от зависти. Ибо им никогда не достичь столь виртуозного мастерства.

Этель молчала, продолжая злобно смотреть на него.

— Ой-ой-ой, какие мы оскорблённые. А я вот знаю, почему. Потому что боишься. Ты умеешь читать людей, видишь все их чувства, мысли. Можешь управлять ими. Всеми. Кроме меня. Я для тебя как открытая книга, но что там написано, ты понять не можешь. Это и сбивает тебя с толку. Я прав? Вижу, что прав.

— И чо?

— Ты никогда не задумывалась, как бы жилось зрячему, не знающему, что он зряч, в мире слепых, не знающих, что они слепы? Наверно, такой человек бы нас понял. А я ведь поначалу думал, что все такие, как я. Но при этом было не понятно, почему люди ведут себя как безголовые курицы. Потом я подумал, что это со мной что-то не так. Решил, что лучше не отсвечивать. Начал напиваться, дурачиться, чтобы стать таким, как все.

— Ну и дурак.

— Да, благодаря этому я и заработал репутацию дурачка, не способного ни на что серьёзное. Знаешь, а ведь только это меня и спасло. Если б боги поняли, кто я, меня бы уже давно не было в живых.

— Это почему?

— Потому что у таких, как мы с тобой, есть сила, а для них эта сила может быть опасна.

— Пф! Да ты чешешь. Чем это мы можем навредить Вечным?

Элион пожал плечами.

— Не могу тебе сказать, но твоё счастье, что тебя первым нашёл я. Ты хочешь свободы, но при этом не умеешь вести себя нормально. А поехать, как ты хочешь, в школу Нептоса — это всё равно что подойти к богам и сказать: «Здрасьте, я пришла, убивайте меня, пожалуйста».

— И что же теперь делать?

— Жить и радоваться. Только сначала позволь научить тебя правильно пользоваться своей силой. Я уже много лет ищу по миру таких, как ты. Но чаще всего они погибают раньше, чем мне удаётся их найти. В живых удалось найти только тебя и Ариадну. Так что тебе очень повезло.

— Ага, как крысе в мышеловке.

— Вот во всём ты находишь плохое. Нельзя такой быть.

— Про Ариадну никогда бы не подумала.

— Славная девочка. Но ей до тебя далеко. Ты гораздо сильнее, чем думаешь. Ты можешь научиться управлять не только людьми, но и всей реальностью вокруг себя. Смотри.

Элион вытянул руку, откуда-то сверху сорвалось яблоко и упало прямо ему в ладонь.

— Будешь? Ах да, оно же совсем зелёное, как невежливо с моей стороны.

Прямо на глазах яблоко начало краснеть, как скромная девица от непристойной шутки.

— Так-то лучше.

Элион протёр яблоко о тунику и сам начал его грызть. Этель смотрела на него во все глаза. От удивления мысли в её голове разбежались, и ей не сразу получилось их собрать.

— О, как! — наконец выдохнула она. — А я так не умею.

— Можешь научиться. Я могу тебя научить.

— Неплохо. А я тебе за это что?

— Зришь в корень! Да, мне нужна будет твоя небольшая помощь. Но это так, сущая пустяковина. Не о чем переживать.

Элион говорил таким тоном, каким обычно говорят ребёнку: «это будет совсем не больно».

— О, вот с этого и надо было начинать. И в чём же?

— Даже не знаю, как тебе объяснить... Вот нас всех учили, что Спящий всезнающ и всемогущ. Мы ему возносим молитвы, поём колыбельные в надежде задобрить. Но что, если на самом деле Спящий не управляет нашим миром?

— В смысле? Ты не веришь в Спящего?

— Я этого не сказал. Я сказал, что он не управляет нашим миром. Ты чем слушаешь?

— В смысле, что он собственным разумом не управляет? Как так-то?

— Ну вот бешеная псина была твоей иллюзией, её создал твой разум. Что-то не очень-то ты ей управляла.

— Так я ж не знала... — Этель осеклась, вспомнив свой сон с Роной.

— Да-да, и я о том же, — сказал Элион, ответив на её мысль. — Осознание не всегда гарантирует контроль, особенно если тебя переполняют эмоции. И тут уже может получиться так, что не Спящий управляет иллюзией, а иллюзия управляет Спящим?

— Это как?

— Не-не-не. Все подробности — если согласишься помочь.

— Так я согласна, — широко улыбаясь, ответила Этель.

— Фу, как ненатурально. Плохая из тебя актриса. Неужели я не заслужил твоего доверия?

— Ах вот как? Ты обманул и соблазнил мою маму. Непонятно, чего хочешь от меня. И ждёшь, чтобы я тебе доверяла.

— Да, ты права, как же бесчестно с моей стороны — спасти тебя, вытащить вас из забытой Спящим дыры, где у вас не было будущего, и позволить вам жить в моём дворце, тратить мои деньги... Да я просто чудовище!

— Да при чём тут твой вонючий дворец?! Он никому не нужен! Мама доверяет тебе! Она любит тебя! А ты ею пользуешься!

— Откуда тебе знать, что такое любовь? Ну всё, надоело, я устал и хочу спать.

Элион кряхтя поднялся на ноги, отряхнул прилипшие сзади веточки и землю. Потом подошёл к Этель, положил руки ей на плечи и наклонился, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Ты можешь сколько угодно меня ненавидеть, оскорблять, кричать, бунтовать, — заговорил он. — Но это будет напрасной тратой времени и сил. Конечно, тебя нельзя ни к чему принудить. Ты вольна выбирать. Но учти вот что. Я сильнее и умнее тебя. Я знаю, что ты сделаешь, ещё до того, как ты даже успеешь об этом подумать. Сбежать не получится. Я могу дать тебе то, о чём ты даже и не мечтала, могу превратить твою жизнь и жизнь твоей мамы в бесконечный кошмар. И только от тебя зависит, кем я для тебя буду — другом или врагом. Мне лично хотелось бы быть другом.

Этель молчала, стиснув зубы и всеми силами стараясь не зареветь от боли, обиды и такого непривычного чувства полнейшей беспомощности. От этого усилия голову будто сжало стальным обручем.

Элион пожал плечами и легонько оттолкнул девочку.

— Ну и ладно. Думай. Я тебя не тороплю. Пошли домой, а то гости забеспокоятся. А Берг вообще, небось, уже навыдумывал себе, что я тебя тут убиваю... И да, чуть не забыл — это дело очень серьёзное. В него посвящены только ты, я, Бергос и Ариадна. И каждый, кто узнает о нём от тебя, умрёт. Так что хорошо подумай, прежде чем болтать.

Он развернулся и пошёл в сторону дома. Этель поплелась за ним. Почему-то хруст камушков под его ногами очень больно отзывался в голове. Проходя мимо дракайры, Этель обменялась с ней обречёнными взглядами.