Обложка Гори Жить

Гори Жить

Михаил Акопов

0% прочитано
Стандартный
Михаил Акопов

Гори Жить

Пролог

Гори жить!

«Он был добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности»

А. С. Пушкин, «Капитанская дочка»

Пролог

Когда я умру – а случится это скоро, уж я постараюсь – там, куда попадают умершие, меня спросят: «Кто ты был? Что сделал в жизни? Куда шел? Кого искал?» И умолкнут, ожидая ответа.

Помолчу и я. Как долго – не знаю. Там, говорят, нет времени. Так что неважно, сколько продлятся мои раздумья – пять минут или двести лет. Хватит ли мне двухсот лет на раздумья? Здесь, на земле, я истратил три десятилетия, чтобы найти ответы на мучившие меня вопросы. Теперь мне кажется, что я приблизился к постижению истины, и свет знания уже забрезжил в моей душе. Но это вовсе не значит, что завтра мглистая серость вновь не окутает мое сознание, и постижение законов вселенной не отодвинется в недостижимую даль.

Поэтому я попробую вспомнить о себе всё важное. Кто я? Я истратил уйму сил на бизнес, пытался найти себя в серфинге, а теперь считаю себя альпинистом. Общество тоже в этом уверено, и даже отметило мои достижения скромными титулами, цветистыми грамотами и тусклыми значками.

Да, я альпинист, но я ненавижу горы! Горы отобрали у меня всё! «Приди, - шептали они в моих снах, - мы склонимся перед тобой... Мы покоримся тебе! Мы пустим тебя на свои вершины – и нет для человека большего счастья, чем возвыситься над миром, будь уверен!»

Они позвали меня, когда море, которому я предложил свою любовь, охладело ко мне, а женщина, которая стала смыслом моей жизни, исчезла. Мог ли я распознать приманку? Наверное, да. Но не распознал!

Как наивный новичок, я учился выбирать прочные карабины и вбивать в скалу клинья. Я до одури тренировался, носился по скалодромам, карабкался по отрогам Кавказа – и ободранные ладони саднили, руки болели, а ноги, устав дрожать от перенапряжения, немели и отказывались повиноваться.

Наконец, я научился взбираться на вершины, раз за разом все более высокие – но чувствовал ли я счастье? Удовольствие – да, но это было удовольствие передышки перед спуском, обещавшим высосать из тела последние силы. Счастья не чувствовалось – возникала лишь усталость…

Инструкторы хлопали меня по плечу и говорили: «Майк, дружище, это у тебя от недостатка сил. Подкачайся, потренируйся, снарягу поудобней добудь – и на следующий пик взлетишь как птица!»

Я добывал снаряжение, измождался в тренажерных залах, пестовал свое тело, чтоб оно стало сухим и жестким – и на следующие вершины действительно взлетал птицей. Теперь я уже сам охлопываю юношей по рюкзакам и говорил им: «Не дрейфь, малыш!» Только каждую новую гору я ненавижу сильнее предыдущей, и главный мой враг носит имя Маттерхорн…

Всякую гору, на которую предстояло взобраться, я воспринимал как личного врага – громадного, могучего, лживого. Коварство гор, думал я, проявит себя в опасностях. Но нет: мои крюки не вылетали из камня, и веревки не ломали моих ребер страховочными узлами.

Ледники грозили мне бездонными трещинами, но равнодушно – ровно так же, как и всякому рискнувшему преодолеть неостановимый поток льда. Рюкзаки мои улетали в пропасть не чаще, чем у других альпинистов. Переломы с обморожениями и вовсе обходили меня стороной: сказывалась отчаянная физическая подготовка и привычка готовить снаряжение тщательней, чем собирают в полет ракету.

Попадая на вершины, я всякий раз ждал прихода победного чувства и надеялся хоть раз попрыгать, покричать и посмеяться вместе с другими участниками восхождения. Восторг покорения земной тверди – как он велик! Но нисколько не заразителен – или у меня в крови иммунитет к нему…

Суровые, измученные трудностями подъема мужчины порой плакали от переполняющих их чувств, и вершина милостиво принимала жертвенное омовение человеческими слезами. От меня же горе не приходится ждать ничего, кроме пинка шипованным ботинком и презрительного плевка на её утоптанную лысину.

Сколько раз окидывал я бескрайние окрестности, открывающиеся с вершины, ищущим взором – и ни разу не увидел лучика обещанного мне счастья!

Я так и не решился бросить горы, но однажды решил вести Нормальную Человеческую Жизнь. У меня было дело, дававшее приличный доход. Я познакомился с женщиной, в которой посмел видеть мать своих будущих детей, и это дало мне надежду. Наивный, я верил в нее – а она толкала меня в горы!

У меня была дружба! Задолго до появления в моей жизни этой женщины я обзавелся другом – в самом что ни на есть классическом, хрестоматийном понимании дружбы. Как же хорошо, когда есть человек, который за меня – и в огонь, и в воду! И я за него – тоже!

Вот только горы отобрали у меня всё. Не дождавшись от меня поклонения, они решили наказать меня – и в одночасье лишили всего. Мое состояние испарилось, пока я висел на веревках. Моя девушка обрекла меня на бедность и упорхнула с легкостью и без сожалений. Мой друг, спасший меня, исчез, оставив трогательное письмо и весь свой заработок за время работы в моей компании. Надо ли говорить, что случилось это, когда я был в горах?

Вот и теперь: я сижу перед распахнутым окном, и с крутых альпийских склонов в мой номер врывается поток холодного горного воздуха. Далеко передо мной в свете закатного солнца розовеет Маттерхорн – то ли маня, то ли угрожая мне. Через полчаса меня ждет доктор, на лечении у которого настоял мой пропавший друг. Я буду лечиться только в знак уважения к воле Джозефа Макальпина! А еще для того, чтобы предпринять последнюю попытку отыскать его – потому что не верю в бесследность его исчезновения.

И если удача не улыбнется мне, я знаю, как поступить. Готовьте свои каверзные вопросы, небесные судьи! Рано или поздно я приду к вам.

Бали. Победа равна поражению

Бали. Победа равна поражению

«На знакомом острову чудо видят наяву…»

А. С. Пушкин, «Сказка о царе Салтане»

Врачебный кабинет – на удивление просторный, с широким и выступающим далеко вперед балконом – производил впечатление отельного холла, некогда роскошного, а ныне не особенно удачно стилизованного то ли под барокко, то ли под рококо. Чувствовалось, что архитектурные переделки строения совершались не раз – пока, наконец, не надоели владельцам.

Решив уступить здание дорогой швейцарской клинике, перманентно нуждающейся в расширении площадей для приема платежеспособных клиентов, они наверняка потом жалели о потере – почему-то решил Майк, присматриваясь и к кабинету, и к утопающему в закатной дымке пейзажу за окном, и к ждавшему нового пациента доктору.

Врач, моложавый, но немолодой господин в плотном белом халате с пиджачными лацканами и галстуке – щегольской бархатной бабочке с крыльями цвета тропической ночи – блистал выхоленной сединой и выглядел, словно хозяин заведения, уставший от богатой скуки и оттого возобновивший личную практику.

Даже издали Майк чувствовал исходивший от доктора флюид долгого и непоколебимого благополучия. Seppli Weiß, Doktor der Psychiatrie, Psychotherapeut – гордо значилось на золоченой дверной табличке. «Как читается это Seppli? – подумал новый пациент. – Сепли? Зепли? Смешное имя для доктора».

Поколебавшись с выбором, Майк уселся в кресло, приставленное к письменному столу. Две настольные лампы, расположенные по краям затянутой в кожу поверхности и изображающие амуров, резвящихся под шелковыми абажурами, разливали теплый свет. С противоположной стороны стола восседал сам доктор, встречавший гостя сдержанной, но приветливой улыбкой.

«Быть может, следовало сразу лечь на кушетку? – подумал Майк. – Кажется, именно так принимают психиатры своих пациентов, если верить кино».

- Что привело вас ко мне? – доктор Вайс вгляделся в лежащий на столе лист бумаги, – Микаэль?

- Вообще-то Михаил, - уточнил пациент. – Но мне привычней, когда говорят Майк.

- Окей, Майк, - согласился доктор, - так что же?

«С чего начать? – подумал Майк. – Не пересказывать же всю жизнь год за годом? Но если рассказ неполон – что поймет собеседник?»

Молчание затянулось. Где-то в углу невидимый музыкант из Аранхуэса горевал по несостоявшемуся счастью, и оркестр деликатно вторил его гитаре. Сумерки за окном сгущались, окутывая фиолетовым пологом золотистые огни улочки. Небо еще светилось, но с каждой минутой розово-красный свет слабел, и облака, такие нарядные днем, превращались в серые клочковатые тени, заслоняющие звезды.

- Я много путешествую, - наконец проговорил Майк.

- Зачем? – живо поинтересовался доктор и вскинул брови, дивясь неразумности молодости.

«Как это зачем? У нас так принято», - подумалось Майку. Он стал объяснять: в Москве любой клерк, любой шнурок на ботинке хозяина два раза в год распускает узлы своего существования и устремляется на моря. Там офисный планктон раздувает жабры и расправляет плавники, чтобы уподобиться акулам и набраться мотивации для личного роста.

Кто достиг хоть чего-то, ездит за границу уже чаще, добавляя к двум каникулам – египетским и таиландским – уикенды в Праге и Хельсинки. Ну, а кто и вправду крут, тот в путешествиях почитай живет!

- Социальная дифференциация, понимаю. Приверженность туристической идее как признак принадлежности к элите общества, - пробормотал врач, будто подслушав мысли пациента в дополнение к прозвучавшим словам. – Но что влечет в поездки вас, лично вас, Микаэль?

- Ездить интересно, - едва заметно улыбнулся пациент. – Приехал, обустроился – и будто кино смотришь, только объемное, с запахами и прочими ощущениями. Причем до съемочной площадки – рукой подать. С актерами можно выпить. С актрисами – замутить. Это классно! Ну, а горы… Я альпинист. Вот только горы мне стали ненавистны.

- О, понимаю вас, - доктор направил неопределенный жест в сторону балкона, - и полностью разделяю ваше отношение…

«Ведь врет, - равнодушно отметил Майк. – Специально соглашается со мной. Типа «мы с тобой одной крови…»

И объяснил вслух:

- Ненавидеть горы я начал не сразу, но вдруг и сильно, и с той поры ситуация только усугубляется. Такое впечатление, что против меня ополчился весь мир. Это странно. Мой друг сказал, что это болезнь – моя болезнь, не мира. И что меня нужно лечить. У вас. Именно у вас, доктор. Не знаю почему, он не объяснил. А я не то что пообещал… Просто не могу действовать наперекор его просьбам. Так что сделайте мне укол, пропишите положенные таблетки – и давайте я поеду назад! Будем считать, воля пропавшего выполнена, лечение состоялось.

Вайс задумчиво покрутил в руках выкрашенный в матовое золото карандаш.

- Уверен, - твердо сказал он, отстукивая сияющим в свете ламп карандашом каждое слово, - что многие болезни можно вылечить вообще без лекарств. Кроме того, я абсолютно убежден, что ответы на большинство терзающих вас вопросов можно найти, не выходя из этого кабинета.

И, смягчив интонацию, добавил:

- Начнем! Лягте на кушетку, расслабьтесь, и расскажите мне первое что вспомнится.

Майк нехотя перебирался на кушетку, когда гитарист, уставший самозабвенно грустить, бодро ударил по струнам. Оркестр подхватил, загудел в дуды, забренчал кифарами, заскрипел смычками – и вот к музыкантам потянулись испанки, оглаживая юбки перед танцем и сверкая блеском горящих глаз. За ними заспешили смешливые гитаны, на ходу вдевая пальцы в кастаньеты. Оживился и загомонил люд, охочий до веселья после доброго глотка малаги. Начиналось вселенское празднование – безосновательное, но увлекательное.

«Этого еще не хватало!» - подумал Майк, прислушиваясь, и раздраженно поморщился.

Доктор коснулся пульта, музыка смолкла. Однако в воздухе все еще витали гитарные аккорды, и Майк даже начал припоминать продолжение оборванной музыкальной фразы, и – удивительное дело! – почувствовал себя если не лучше, то уж, во всяком случае, веселей, чем раньше.

Когда-то он таким и был: веселым, деятельным, неутомимым. Музыка или радовала его, или оставляла равнодушным – но не раздражала, как теперь. Он стремился объять необъятное и впитывать все, что удавалось узнать. Какими жаркими тогда были желания! Какими ясными – помыслы! Как блистал, переливался и манил мир!

С этих-то времен Майк и начал свой рассказ.

* * *

Мне раньше нравилось выражение: «Жизнь – это не те дни, что прошли, а те, что запомнились». Еще подростком меня захлестнула идея: наполнить свою судьбу событиями яркими, громкими, позитивными и где-то даже завидными для стороннего наблюдателя. Мне казалось: чем больше интересных эпизодов, тем ценнее и содержательнее жизнь.

Большинство людей думает так – причем не только в юности, а до самой своей смерти. Но уже не я…

Прежде жизнь представлялась мне огромным танцевальным залом: гремит музыка, сверкают разноцветные огни, вокруг множество красивых лиц, улыбающихся людей, звенящих бокалов. Всем весело и радостно, и все эти люди с удовольствием принимают тебя в свой круг.

Казалось: можно подойти к любой понравившейся девушке и пригласить на танец, а там и предложить коктейль с продолжением. Казалось: так будет всегда – достаточно иметь деньги на входной билет. Казалось: впереди много нового, и каждое открытие – лучше предыдущего!

Теперь не кажется. Теперь жизнь представляется мне тихой рекой, несущей воды неизвестно откуда неизвестно куда – быть может, и по кругу, сообразно незаметному, но неодолимому коловращению мира.

Ты на этой реке – всего лишь бумажный кораблик, и то, что ты еще не раскис и не опустился на дно бесформенным обрывком – случайность, вопрос времени.

Понимаешь ты и то, что значение реки жизни, ее ценность – не в количестве корабликов, болтающихся недалеко от тебя, а в чистоте воды, в прозрачной ее бездонности, в трепетности отражающихся от водной глади лучей солнца.

Я знаю, что должен бы радоваться своей способности к восприятию сути жизни: говорят, не каждому дано. Однако вместо удовольствия я испытываю страдания. Мне не хватает того воздуха странствий, которым я всегда дышал, а способность к познанию не добавляет свежести к моим ощущениям.

Тогда, годы назад, я был ненасытным пожирателем впечатлений. Я считал поглощение новых ощущений своим жизненным кредо, главным принципом существования. Про таких как я, говорили: «Горит жить!»

Похоже, перегорел... Но почему? И как? И главное – почему случилось и для чего нужно это перегорание? Ведь не может быть, чтобы смысл столь глубоких трансформаций отсутствовал – как отсутствует он в хаотическом движении завитков сигаретного дыма.

Но это теперь, а тогда мне едва исполнилось двадцать пять, я сумел наладить дело, скопить немного денег и мог позволить себе отдохнуть за границей, не считая дни и копейки. Куда отправиться? Что за вопрос? В ту пору у всех на слуху был Бали – так что я устремился не куда-нибудь, а прямиком на остров Бали!

И радость, и гордость распирали меня, когда я выкупил билеты на самолет. Вовсе не потому, что я такой гордец: предвкушение предстоящего приключения переполняло меня, предвкушение еще не сделанных открытий заполнило все мое существо, и потому для маленького скромного самодовольства пришло самое время.

«Э-э-э… Гордость, радость… Не важно!» – думал я тогда. Важно, что меня впервые в жизни ждет не работа, не насилие над собой, не ухищрения в попытках объегорить суровую реальность и обойти алчных конкурентов, а самостоятельность и свобода.

Захочу – и буду спать всю ночь, а потом встану, поем и завалюсь досыпать от завтрака до обеда! И от обеда до ужина тоже буду валяться, не вставая. После ужина можно пошататься часок или два, потому что время это заколдованное, спать нельзя, а там снова ка-а-ак улечься, да как уснуть!

Ну, хорошо, отосплюсь. А дальше что? Да что загадывать, там увидим! Пока что же смотрите все и завидуйте: мало того, что я лечу в страну блаженного ничегонеделания, так еще и билеты купил только в один конец! То есть проведу на острове столько времени, сколько захочу, а когда сочту нужным, тогда и полечу назад! Если еще пожелаю…

Н-да, все-таки для гордости места внутри меня нашлось немало… Хорошо, что рядом с радостью. И еще хорошо, что никто не смотрит на меня и вслух мною не восхищается. Просто прекрасно, что народ в московской толпе деловито скучен, и никому нет дела до ладного молодца, готового отправиться на покорение мира.

В том, что вам плевать на меня, люди, есть и преимущество: я тоже в ответ могу наплевать на вас.

Черт, ну почему в молодости вечно швыряет в крайности? И почему юношеский максимализм, такой смешной на первый взгляд, оказывается в конечном итоге самым правильным отношением к жизни?

* * *

Ему вспомнился день… Он сидит в офисе как на иголках. Заветный час близится; рюкзачок, набитый вещами и до поры до времени упокоённый в шкафу, нетерпеливо стучится в дверки.

Нет, это сердце колотится, успокаивал себя Майк и снова смотрел на часы. Время двигалось не быстрее и не медленнее чем обычно, и каждая прошедшая минута приближала молодого человека к сладостному моменту.

В сотый раз он мысленно перебрал содержимое рюкзачка. «Хорошо, что мне мало нужно, подумалось ему: все свое носить с собой – удобно и выгодно!» Вот зачем тащить с собой, к примеру, двадцать пар носков? Проще купить! Приличные носки стоят доллар. А неприличные – двадцать центов, но их делают из резиновых отходов пополам с очесами стекловолокна. По доброй воле надевать такое можно лишь в комплекте с власяницей и шлепанцами из грузовых покрышек.

Футболка минимально приемлемого качества из разряда «не мнется, не трется, стирке не поддается» продается за пятерку, как и шорты. Бриться можно раз в две недели у любого уличного цирюльника: есть же в Индонезии уличные парикмахерские? Не может не быть! Бритва? В поездке лучше совсем не бриться: борода – это так брутально, ахают отечественные невесты.

В общем, возить лишнюю тяжесть туда-обратно, оплачивать багаж, искать доступ к стиральной машине – тяжело и сложно; дешевле и проще покупать новое, а старое выбрасывать!

Филеас Фогг, вспомнился ему мультик из детства, отправился в путешествие с одним слугой и саквояжем денег. «Слуги у меня нет – а жаль, жаль! – мысленно улыбнулся Майк, - зато деньги помещаются в неприметную карточку, а карточка ложится в кармашек, запираемый тугой молнией. Это поудобней кошелька-саквояжа!

К тому же Фогг ехал на спор, а я по доброй воле. И главное: он – персонаж выдуманный, его не было никогда, и теперь нет. А я был, есть и буду, и в обозримом будущем не умру – потому что умирают старики, а мне до старости целая вечность.

А вечность – это долго, бесконечно долго. Бес-ко-неч-но! То есть всегда. Я буду жить всегда, понятно?»

Почему-то он всегда горячился, обращаясь к себе самому. Будто два человека в нем жило: один – умный, понятливый, все схватывающий на лету; другой – добрый, улыбчивый и по временам удивительно бестолковый. И вот этот умный злится, видя свое зеркальное отражение с глупой улыбкой на физиономии, и силится растолковать дураку простые вещи, а тот никак не возьмет в толк. Тут разгорячишься! Закипеть недолго!

Мечтая, рассуждая и споря с самим собой, Майк дождался конца рабочего дня. Он не уходил раньше, хотя мог бы и вовсе не являться сегодня в офис: в конце концов, он тут начальник, или кто? Но ведь начальник должен подавать пример подчиненным, иначе усердия от них не жди.

Когда немногочисленные клерки покинули помещение фирмы, Майку больше не требовалось изображать начальственную степенность. Стянув с плеч пиджак, распустив галстучную петлю, он выудил из сумки мятые штаны, видавшую виды футболку, кроссовки.

Переодевшись, юный босс начисто утратил напускную солидность. Отражение в зеркально отполированном стекле офисного окна показывало парня, внешне никак не похожего на биржевого воротилу. Ни выдающегося вперед пуза, ни лоснящегося шелком цилиндра, ни огромного, в человеческий рост, мешка с золотыми кругляшами, каждый из которых украшен значком доллара.

«Плоховатый из меня капиталист, - вздохнул Майк. – Раз так, отчего не пробежаться по лестнице, пока народ стоит в очереди к лифту?»

Не медля, он запер прозрачную дверь, быстрым шагом промчал мимо толпы на лифтовой площадке, толкнул створку с табличкой, изображающей презренного офисным сообществом ходока по ступенькам – и, одолевая каждый лестничный марш в два скачка, бросился вниз.

Намытый дочиста пол скрипел под подошвами, когда он поворачивал на площадках, а перила недовольно гудели, потревоженные беготней. Что за неуместное ребячество!

Свобода! О, как давно он мечтал о ней, и как ее жаждал! Нет, конечно, никто не неволил его заводить бизнес и втискивать мятущийся нрав в прокрустово ложе расчетной доходности. Но видит бог: служить мирозданию, совершая выгодные сделки на фондовых биржах; увлеченно наращивать цифры счета в банке – небезынтересно. Однако в целом – такая скука!

Едва пережив томительную дорогу в Шереметьево, он пулей подлетел к стеклянным дверям аэровокзала. Даже удивительно, как невидимый робот-швейцар успел распахнуть створки перед молодым путешественником. Времени до вылета осталось не так много, нужно успеть пройти все проверки, начиная от полицейского контроля на входе. Майк спешил.

Спешил не только успеть на рейс – тут сомневаться не приходилось, он успевал с запасом. Спешил он влиться в особую среду посвященных, которые каждый погодный катаклизм воспринимают как личного врага, а непомерные аэропортовские цены считают нормальным явлением. И вообще к деньгам относятся, как к воздуху: дышат им, не замечая его присутствия и не сомневаясь в вечности этого ресурса.

Почему-то в этом мире устроено так, что самолетами летают одни и те же граждане. Их – теперь уже вместе с Майком – много: сообщество постепенно обновляется, но в целом состав пассажиров довольно стабилен. Все они знают последовательность предотлетных действий, что где в аэропорту – выучили назубок заранее, и все равно новички суетятся.

Отслеживать информационные вывески и при этом шагать по аэровокзалу в нужном направлении и хорошем темпе Майку удавалось без труда. Но когда не знаешь пути, обдумывать приходится каждый шаг, и на посторонние размышления времени не остается. Так что о том, куда он летит и чем займется в процессе отдыха – не спать же там сутками, в самом деле? – Майк вспомнил и задумался уже после взлета.

Индонезия! Кажущаяся далекой и таинственной – но самом деле простая и понятная. Твой остров Бали восславлен телевидением и обласкан отзывами более расторопных, чем Майк, соотечественников. Русский человек когда-то там был в диковинку, а теперь не пропадет, даже не понимая ни бельмеса в басурманских речах. Своих вокруг полно!

Но обретаться среди праздной, нетрезвой и ура-патриотичной публики не каждый любит. Особенно с учетом финального «ты меня уважаешь?» – точнее, полуфинального, в финале предполагается «раззудись плечо, размахнись рука». В Москве такого добра – в любой забегаловке, а по забегаловкам Майк не ходок.

Не за тем летит он на Бали! А за чем? Пока неясно. Но точно известно: где россияне предаются стадному инстинкту, нужно выяснить – и этих мест избегать. Равно как и форсмажорных ситуаций. То есть для предупреждения возможных осложнений ему следует уподобляться воспитанным азиатам и держаться приветливо, мило, добросердечно и обходительно – не то что в офисе, где приходилось почти что силой заставлять сотрудников тратить рабочее время на работу.

Майк вспомнил, как ему в голову пришла идея прогуливаться по опен-спейсу с бейсбольной битой в руках. Никаких прямых угроз, боже избавь – но как оказалось, действенна даже непрямая опасность. Этой идее он – отчасти, конечно – обязан сегодняшней возможностью слетать на отдых…

Быть «добрым малым» для Майка нетрудно: по природе своей он мягок, по результатам воспитания – вежлив и терпелив. Если на него прольют горячий кофе, он поздоровается и снимет шляпу. Всегда так делает, не верите? А если его зажмут в толпе, пиная коленками и шпыняя локтями, он легко воспарит над суетой и невесомо, нежно и деликатно – спасибо мягким кроссовочным подошвам – зашагает по головам. Издержки характера, что делать…

Ах, да! За границей нужна учтивость в отношениях с дамами, так завещал Берти Вустер. В русскоязычной среде эти качества мало помогают – и даже наоборот, наши женщины любят беспардонную инициативность – зато в среде цивилизованных иностранок учтивость в цене.

Он ли не учтив? Еще как учтив! И по-английски он говорит – не так, как герои Вудхауза, но тыщу слов усвоил. Даст бог, когда-нибудь научится правильно строить фразы и применять неправильные глаголы. А пока придется юным, свежим как горный ветер – или как океанский бриз? – балийкам понимать его с полуслова!

Любопытно, думалось Майку, склонны ли местные жительницы к легким и ни к чему не обязывающим отношениям с иностранцами? Найдет он, к примеру, частную гостиничку, а у хозяев дочь, а у дочери подруги, и у всех веселый нрав и потребность в обществе небедного и нежадного московского гостя… Главное, чтоб в том отеле не водился «тагил»!

Как оказалось, отыскать места сосредоточения сограждан можно не выходя из самолета. Достаточно просмотреть рекламные листки и ролики авиакомпании; запомнить, какие отели публикуют приглашения на русском языке – и не ходить туда ни в коем случае.

Майк и не пошел. Пока остальные пассажиры его рейса дожидались выгрузки своего багажа, он закинул на спину рюкзак, вышел из здания аэровокзала в Денпасаре и зашагал, забирая влево. Вскоре он выбрался на океанский берег. Идти вдоль кромки прибоя, пусть и отступившей из-за отлива – невыразимое наслаждение, особенно острое после пасмурной столицы и нудного самолетного гула.

Пансион нужного калибра встретился ему сам собой, среди бесконечных балийских храмов, часовен, молелен и уличных алтарей с подношениями неизвестным божкам. От моря к гостиничке вела узкая извилистая улочка, осененная где роскошными пальмами, а где толстыми столбами с сотнями электропроводов на макушке. Кое-где изрисованные незатейливыми граффити заборы поражали монументальностью. Каменные ограды пониже порой сияли архитектурным совершенством, неожиданным на таком удалении от Парфенона и Колизея.

Одна из стен розово-белого владения на пути Майка угрожала непрошенным посетителям коваными трезубчиками, густо произраставшими по верху каменной кладки. В десяти шагах от этой обители Нептуна сам бог Кришна, если верить щитам со стрелками, держал прачечную.

Божественная стирка подкупала. Майк еще не устал, и вполне мог бы продолжить то ли экскурсию, то ли поиск, но дальше решил не ходить.

Сдаваемые домики в местных курортных традициях именовались бунгало.

Балийские бунгало нравились приезжим! Маленькая терраса перед дверью словно улыбается всякому входящему. Растительность, затеняющая микроскопический дворик, или цветет, или собирается цвести.

Внутренняя обстановка проста и удобна. Низкая жестковатая кровать – как раз то, что надо мужчине, с удовлетворением отметил Майк. В углу небольшой столик со стулом; рядом утопленный в стену шкаф – интересно, не открывается ли его задняя стенка дверью в чужие миры?

«Двадцать долларов в сутки». «Это слишком много, мэм, дам пятнадцать». «Давайте семнадцать пятьдесят?» Майк соглашается: ему приятно осознавать себя небедным и нежадным, но в то же время и бережливым. Он не купчина, чтобы швырять в топку парохода пачки ассигнаций! И не скряга, жадно торгующийся за ломаный грош. Любопытно, как у хозяйки с наличием дочерей и ех подругам? Но ведь не спросишь так просто…

Влажный сумрак помещений отступает, если включить свет и запустить вентилятор на потолке. Включенный на минуту кондиционер безбожно шумит. Многочисленные щели в окнах, дверях и под кровлей не оставляют надежды на установление внутреннего микроклимата, кардинально отличного от наружной погоды. Ну, и ладно. Жары он не боится.

На завтрак обещают подавать когда рис и рыбу, а когда омлет и оладьи – если он не согласится завтракать как все нормальные жители Азии, сладкими крупяными хлопьями с бананом и молоком.

Майк пожал плечами: все предложенные варианты хороши. Вот ужинов ему не нужно: виданное ли дело, спешить к ужину, когда у тебя ни смокинга, ни белоснежной сорочки с запонками в манжетах, ни сколько-нибудь приличного галстука?

Деньги тут берут вперед, лучше за неделю, но можно и за сутки. Удобно, решил Майк: просыпаешься утром, вглядываешься внутрь себя и решаешь, хочется ли тебе коротать этот единственный, уникальный и неповторимый день твоей жизни здесь? Или пора валить дальше?

Устроиться для усталого путешественника – значит стащить с ног кроссовки, снять со спины рюкзачок – и вытянуться на кровати… Блаженство!

Как же хочется спать… В самолете – что за сон? Так, дрема с пересадками. Больше устаешь, чем отдыхаешь. Время летит быстрее, если удается отключиться от мыслей и смириться с вынужденной теснотой – но брожение и шатание в проходах заставляет возвращаться в действительность чаще, чем хотелось бы.

Нет! Спать не время, нужно срочно адаптироваться к смещению часовых поясов. Не лучше ли погулять?

К морю Майк направился другой дорогой. На улице свежо и пахнет непередаваемо вкусно. Что это? Аромат тропической растительности или шлейф духов вон той девушки впереди? Непонятно. Он улыбнулся загадке, любая разгадка которой сулила удовольствие, и зашагал вдоль стены из фотографий роскошных интерьеров, над каждой из которых смешная проволочная виселица кривенько удерживала плоский прожектор.

Как долго ждал он этого путешествия! Как мечтал об островах в океане! Сколько лет хотелось ему свободы, теплого ветра, безбрежного океана, пальм, в конце концов! Дома четыре финиковых косточки он воткнул в цветочный горшок на кухонном окне; проросли они аккурат к отлету. И вот Майк – свободен; бриз, волны и тропическая растительность прилагаются. Дальше что?

Пока что дальше – неизвестность. Дальше он еще ничего для себя не придумал. У него праздник, у него первый в жизни отпуск, у него holidays в самом что ни на есть прямом значении этого слова! Святые дни!

Это чертовски приятно, но и чертовски скучно, причем скука одолевает сразу, прямо на улице, в двух шагах от покинутого бунгало. Сразу после исчезновения божественного аромата, принадлежавшего, судя по всему, ушедшей красавице, а не минуемым задворкам. Или это не скука?

Майк прислушался к ощущениям, заполнившим его душу. Радость новых впечатлений – это понятно. Желание всего необычного и сразу – и еды, и напитков, и девушек – это тоже понятно. Но что за легкий, почти незаметный трепет у него внутри? Предвкушение удовольствий – или предчувствие неприятностей?

«А, ерунда!» – кажется, так говорил Муми Тролль, перед тем как броситься в морскую бездну? Ох, все же надо было выспаться! Усталому человеку мир беспросветно сер, а небо, хоть и голубое, кажется маленьким – с овчинку. Всю в сереньких кучеряшках облаков…

Нагулявшись по окрестностям вдосталь и уже без особого интереса глазея на туземные диковины, Майк возвратился к себе. Говорят, утро вечера мудренее.

Сон свалил его с ног, избавляя от необходимости заботиться о вечернем пропитании. Глаза закрылись, едва он принял горизонтальное положение – и тут же провалился в уже призрачную, забывающуюся московскую суету и полустертые предотлетные волнения. Ему послышался гул нескончаемого полета, голоса пассажиров и стюардесс – одна была прехорошенькой, та, что подавала обед.

Он явственно почувствовал тот особенный привкус пищи казенного приготовления, что отвращает гурмана и манит проголодавшегося путешественника – и проснулся! Как же хочется есть! Ведь уже утро!

Не встав – вскочив с постели, Майк ощутил прилив сил, муки волчьего аппетита и жгучесть интереса к новой реальности. Моментально одевшись, он отправился на берег океана. Там можно скоротать время до гостиничного завтрака – и подкрепиться, упреждая милость хозяйки отеля!

* * *

Серферы – на пляжах Куты, района обитания Майка, их много – встают рано, а ложатся поздно. Спят в сиесту. По утрам волны гладкие, вечером тоже неплохи. Днем же палит солнце и дует ветер. Южная часть острова Бали открыта океану. В океане шторм может бушевать за сотню миль от берега – и на пляж будут накатывать великолепные волны – мощные, длинные, пологие на глубине и крутые у кромки прибоя. Именно таких волн ждут все серферы.

Прописные балийские истины Майку растолковывал молодой индонезиец, сидевший на раскладном стульчике возле высокого каре из досок для серфинга. Прокат эти нехитрых с виду плавсредств – его бизнес. Каждый желающий может выбрать доску сообразно своим умениям и вдоволь насладиться скольжением по волнам.

Цена будь здоров – под тридцать долларов в день – но желающих много. Все море пестрит головами серферов. Аренда доски дороже аренды вполне приличного жилья – это удивило Майка – однако, раз платят, значит, и удовольствия от катания на волнах получают больше, чем от лежания в номере.

Можно ли сломать доску? Трудно, но у некоторых получается, признался бизнесмен. Залог в миллион рупий служит страховкой.

«Странно, - подумал Майк. – Залоговая сумма всего в два раза выше дневной платы. О чем это говорит? О завышенной стоимости аренды! Вот оно, золотое дно! Мечта, а не бизнес: окупаемость вложений – два дня!»

Если он прямо сейчас купит десяток досок и откроет русскоязычный пункт, то через три месяца – нет, это мало, на раскрутку нужно время – через полгода его доход, при условии пятидесятипроцентной загрузки, составит…

Он уже сосчитал прибыль в рупиях, долларах и рублях, когда та его половина, которая попроще, рассмеялась; и та, что поумнее, смутилась. Он что, бизнес делать сюда приехал? Дауншифтером решил заделаться? С местными бичбоями конкурировать?

«Что за московские привычки?» - возмутился внутренний голос, и Майк не разобрал, какая из двух его половин это сказала. Но считать перестал и усилием воли заставил себя видеть только море, а думать только о правильном произношении.

Расслабившись и забыв о делах, он сидел на песке рядом со словоохотливым балийцем и терзался несовершенством своих коммуникативных способностей. Иногда лучше глазеть, чем говорить. Посмотреть есть на что! По берегу деловито снует народ в обнимку с досками – все красивые, загорелые, молодые. Им бы обниматься друг с другом, а они – дощечки носят!

Вот идет одна – девчонка девчонкой: тонкая, складная, быстрая, белые волосы ниже плеч. Ближе подходит – ой, а ведь взрослая дама: руки вон, шея, да и ноги такие… красивые, но не девичьи. Манящие! И смотрит – прямо обжигает взглядом. А запах какой божественный! Это ведь она прошла мимо его бунгало и оставила шлейф упоительных ароматов!

Майк еще раз принюхался – со стороны, надо полагать, это выглядело нелепо. Но что за роскошная женщина! О, так ей уже за тридцать?

Бичбой – они успели познакомиться, звали парня Гунтур – сообщил: эта дама, mademoiselle Juli – завсегдатай Куты. Нет, она не живет здесь постоянно. Но приезжает часто и надолго. Доской владеть так и не научилась. А вот своей красотой пользуется умело! Внимание обращает только на лучших из лучших. Посмотрела на тебя? У тебя есть шанс, дружище!

- Ей хорошо за сорок, - сказал Гунтур. - Белая женщина так хороша в этом возрасте! – причмокнул он и подмигнул новому знакомому.

Майк почувствовал, что должен бы удивиться, но уже начал обвыкаться и ничему такому не удивляется. Или, скорее, наоборот – пребывает в состоянии растущего легкого очумения и потому тоже ничему не удивляется. Зато его ощущения свежи и копилка впечатлений свободна!

Сидеть на пляже, оказывается, интересней, чем в театре. Берег моря – это всегда сцена, где каждый норовит подать себя повыгодней, а то и продать подороже. Но это только на пляжной тверди так. В воде же все по-другому. Стихия не оставляет пространства для позерства и вышибает из башки раздутую самооценку.

Майк перебирался поближе к кромке прибоя, прихлебнул кофе из здоровенного мягкого стакана и откусил кусок еще горячей булки. Красавцы и красавицы, столь картинно прогуливавшиеся по берегу, в море вовсе не выглядят уж такими хватами. Они суетятся, лежа животами на досках как на надувных матрасах; куда-то гребут, крутятся; пытаются вскакивать, как только пенистая волна поднимет их ноги и наклонит доску вперед – и знай валятся в воду!

Суету в море наблюдать интересно! Не каждому, ох, не каждому удается одним броском переместить центр тяжести на середину доски и плавно встать, пружиня на полусогнутых ногах. Да и кто встал на доску – долго ль устоит? Немногие держатся от одного глотка кофе до другого. Кое-как побултыхавшись, они выбираются на берег и с победным видом фланируют по пляжу.

«Я старался изо всех сил, - заявляют они окружающим и усталой походкой, и мокрым озябшим телом, и небрежно несомой доской, - но стихия сильней человека! Я не справился, но мое поражение равнозначно победе!» Окружающие молчаливо соглашаются с этими невысказанными словами – потому как и сами пробовали, и у самих мало что получилось…

Когда кофе кончился, булка со сладкой начинкой – тоже, Майка стало клонить в сон. Вместо того чтобы возвращаться в бунгало на завтрак, он прикрыл глаза, переместил рюкзачок под затылок и откинулся на песок. Шум океанского прибоя, говор публики и шорох шагов слились воедино и превратились в тишину…

«Океан живой!» - подумал Майк, и та его половина, что была поумнее, поразилась банальности умозаключения. Если ты договоришься с океаном – он позволит тебе взгромоздиться на макушку своей волны.

Да только вода есть вода, и ходить по ней, как известно, умели лишь двое из человеков, причем один был сын бога, а второй сподобился на несколько крохотных, но удачных шажков, перепугался собственной смелости и закономерно булькнулся. Ибо кто смертный – не ходи по воде и не летай по воздуху. Не дозволено!

Но были двое из всего пляжного многолюдья, которым, казалось, дозволено нарушать кондовые законы бытия. Майк заметил их тотчас, как открыл глаза и уселся.

Эти двое… Они стояли на воде, они летели над водой, они прыгали с волны на волну, нисколько не беспокоясь о ненадежности жидкой опоры. О, как затейлив и неповторим был их стремительный танец! Как легко они лавировали между поплавками торчащих голов, какие буруны вздымали, как изящно соскальзывали с движущихся холмов стеклянно-зеленой воды!

Один был светловолос и коротко стрижен. Он пружинил на своей, казалось, приросшей к ногам доске, а перед резкими пируэтами разводил в руки в стороны и словно отталкивался ими от воздуха.

Другой нес на голове дреды, стянутые на затылке цветными тесемками и шнурками с нанизанными бусинками. Стекляшки собирали солнечный свет и искрились огнями радужных точек, и всполохи эти метались за спиной серфингиста, то подлетая над головой, то перелетая из стороны в сторону.

Увидев этих двоих, Майк тут же позабыл и о даме точеной фигуры и неопределимого возраста, которая как будто мелькала где-то невдалеке – как бишь её? Мадемуазель Жюли, кажется? И об одушевленном океане забыл, и даже о необходимости найти туалет после потребленного кофе – так хороши были эти спротсмены.

Парни явно превосходили всех здешних серфингистов и опытом, и талантом. Они уверенно выгребали на глубину, туда, где волны только начинали бугриться над мелеющим дном; лежа на досках, поглядывали назад, стремясь безошибочно выбрать самый «мускулистый» вал; после делали несколько гребков, ловко вскакивали – и дальше мчались с водной горки так, что дух захватывало даже у зрителей!

О, как захотелось Майку стать таким же, как они! Так же легко подниматься над водной гладью; так же быстро мчать, скатываясь по бесконечному склону; так же бесстрашно позволять прибою накрывать себя – и ускользать от его удара одним стремительным движением!

Поднявшееся солнце стало припекать, и серфингисты принялись покидать море. Майку пришлось ждать час или даже больше, прежде чем у барной стойки рядом с этими двумя освободилось малюсенькое местечко.

- Парни! – сказал им Майк, надеясь на понимание своего пиджин-инглиша. – У нас в России я никогда не видел серферов, а тут – вы! Это было грандиозно! Позвольте угостить вас пивом!

- Валяй, - тут же согласился светловолосый, нисколько не смущенный корявостью услышанной речи, а парень с дредами улыбнулся. Пиво они пили привычно, говорили скуповато. По всему чувствовалось, что собственная популярность им еще нравится, и еще даже не начала надоедать.

Белокурый приехал откуда-то из Англии. Кажется, он был шотландцем, хотя внешностью более напоминал датчанина или шведа. Обладатель просоленных и оттого жестких дредов происходил из Австралии. Бали для австралийцев – вроде Подмосковья для москвичей, не считается ни заграницей, ни вообще значительным местом.

Познакомились они… точно и не вспомнить, но недавно. Точно недавно!

Сойдясь на столь неопределенном сроке, парни отчего-то переглянулись и разулыбались, и Майк подумал – уж не над ним ли? Но он вроде поводов не давал…

Случилось знакомство задолго до Бали. Соперничают между собой только здесь, как без этого – но без фанатизма. Зовутся Джо-Джимом, все думают, что в честь хайнлайновских «Пасынков вселенной», а они не возражают. Хотя на самом деле они и есть Джо Макальпин и Джим Торнтон. Отдыхают активно, выпивают дружно, и здесь, в Куте, нет им равных ни в серфинге, ни в пьянке.

- Русские и правда пьют больше всех на свете? – поинтересовался блондин Джо после третьего пива.

- Правда, - ответил Майк. – Но русского алкопрофи тут не встретишь. Настоящие пьяницы не выезжают из России. Им и там хорошо, да и заняты они… Бухают без остановки. Разминаются галлоном ерша – а дальше вперед, душа зовет!

Три пива – это совсем немного, но усталость сказывалась. Выпитое развязало язык, облегчило взаимопонимание – и Майка понесло. Ему вдруг захотелось понравиться этим ребятам, а пуще того – чтобы они взяли его к себе в серферы. И Майк не умолкал.

- Что такое ёрш? – поинтересовался Джим.

- Рыбешка такая, русская фугу. Сама с палец, а как иглы расставит – не проглотишь, будь ты даже кашалот. Ершом у нас зовут специальный коктейль, который пьют в качестве аперитива перед обедом или ужином. Бывает, и вместо завтрака…

- Можешь сделать иорш? – спросил Джо.

- А как же! Нужно еще пива – ну, и водка, куда без нее.

Подали требуемые напитки. Майк показывал, что пиво нужно налить до краев стакана, после отпить на два пальца – и долить водкой, и снова отпить, и снова долить… Джо старательно проделывал эти нехитрые манипуляции, впитывая русские обычаи всем своим существом, а Джим халтурил.

Майк не настаивал: у нас, у русских, объяснял он, в части распития спиртных напитков царит полная демократия. К примеру, увлеченные поглотители ерша доводят содержимое своих стаканов до чистой водки, а после поэтапно возвращаются к чистому пиву.

Менее горячие приверженцы этого напитка начинают обратный цикл когда захотят, и никто их этим не попрекает. Потому что ерш – это только начало; вслед за ершом идет настоящая попойка, глубокая и всеобъемлющая. Медведей после общения с ершом, как вы понимаете, никто не боится, и если медведь, подоспевший на запах застолья, отказывается танцевать под балалайку, ему наливают ерша просто так – а после вместе с ним пляшут матаню или трепака.

И Майк показал, каков матаня, а как танцуется трепак – хотя раньше не видел ни того, ни другого.

- Оу, - изумился Джо. – Но что с вами творится наутро?

- Спасаемся портвейном, - признался гражданин России.

- Портвейна на Бали не сыскать, - заключил Джим, и тут Майка осенило. Если взять обычное сухое красное, при помощи водки сделать его крепленым, а добавкой сахара превратить в десертное, то не нужно никакого портвейна. Утром очнулся, глотнул целебного вина, по необходимости добавил пива – и как огурчик!

Бармен подал все необходимое для портвейного синтеза, и друзья приступили к изготовлению лекарства от похмелья.

Дальнейшее воспринимается с трудом. Вспоминалось, как они спорили с Джимом о гольфе, и Майк убеждал австралийца в своем непревзойденном профессионализме уровня Тайгера Вудса. Было заключено пари на один удар: кто – нет, даже не попадет в лунку – подгонит мяч ближе к ней, тот и выиграл. Проигравший сбривает волосы. Если это Джим, он расстается с дредами. Если проигрывал Майк, бритью подвергается его мохнатая грудь…

За неимением мяча играли косточкой от авокадо. Полем был пляж. Лункой – отпечаток от тела Джо, наворочавшего целую берлогу в песке. Так Джо пытался смоделировать зимнюю спячку русского медведя в сибирском снегу. Вместо клюшек использовались… Ох, уже и не вспомнить. Главное, что бриться пришлось Майку.

То есть это не главное. Главное, что Джо и Джим признали Майка своим парнем и забожились, что серфера из него сделают не хуже других. И обещание свое, надо сказать, сдержали.

- Запомни главное, - говорил Джим, пока тот лежал красной от солнца и колючей после бритья грудью на доске лицом к замусоренному пляжу Куты. – Желающие встать на волну могут сгрудиться как на рыночной площади – но одна волна несет одного серфера. Это закон! Если двое поднялись одновременно, тот, кто хоть чуть припоздал, обязан упасть в воду. Скорости большие, любое столкновение опасно.

- Когда народу много, - добавлял Джо, - бойся контакта с плавником чужой доски – он как нож – и с фалом, скрепляющим доску и ногу.

Джо и Джим наставляли новичка, кружа слева и справа от его неловкой фигуры, пытающейся взгромоздиться на доску. Ловить пенистую волну, лежа на широкой и длинной – целых шесть футов – доске, Майк научился быстро. Вставать не боялся. Однако удерживаться в положении стоя ему мешали то костенеющие от напряжения ноги, то судорожные попытки поймать равновесие, то раздражение, вскипавшее от ощущения собственной беспомощности.

Дело пошло лучше, когда Джо и Джим растолковали Майку смысл нахождения баров в местах сосредоточения серферов.

- Расслабься, - советовали парни, - пивом или глотком чего покрепче. Сил у тебя от этого не убудет, а ловкости – прибавится.

«Как же я сам не догадался?» – изумился Майк. Сколько раз, шагая по утоптанному в лед московскому снегу, он замечал: если на улицах гололед, а ты трезвый, то вышагиваешь напряженно, того и гляди поскользнешься, а то и свалишься. Если же возвращаешься домой навеселе – сам черт тебе не брат: шагаешь по льду как по асфальту, и ноги как-то сами справляются со скользкой напастью.

Слегка подбодренный местным араком, Майк научился стоять на доске секунд десять с краткими перерывами на судороги и резкие взмахи конечностями уже в первый день занятий. Вечером Джо и Джим скорчили отвратительно постные физиономии и заявили, что это отличный результат.

«Как будто каждый из них, - язвительно подумал Майк, - серфить умел сразу после рождения, и ходить учился по доске, плавающей в море, а не по тверди земной…»

На третий день, когда он привык к своей широкой и длинной доске больше, чем к кушетке в бунгало, и на фоне основной серферской массы в Куте выглядел вполне достойно, Джо-Джим объявили: разведка сообщает о приходе Настоящих Волн на пляж Улувату. Они – едут; Майка же, буде он пожелает, приглашают составить им компанию – но исключительно в сухопутной роли. Там опасно, он сам увидит.

* * *

В Улувату отправились днем, по самой жаре.

- Храм посмотришь, - с деланным равнодушием говорил Джим, и Джо согласно кивал.

- Мы уважаем чужое мнение. Тут, говорят, волнами правит местное божество, - объяснял Джим, покупая у разносчика здоровенную гроздь бананов. – Оставим ему подношение, и волны, вздумав поиграть с серферами в пятнашки, быть может, не станут швырять нами в скалы.

Майк улыбался, и Джим улыбался в ответ, а Джо серьезно глядел на дорогу и почему-то не улыбался совсем. Но и не хмурился. Видимо, Улувату – это серьезно, но не страшно, думалось Майку. А Джим просто сгущает краски.

С высоты храмовой кручи море выглядело празднично и ярко. Блистали на солнце волны, воду окаймлял высоченный берег, под которым теснились скалы. Между валунами и утесами бесновались пенистые потоки. Но ведь Улувату – это пляж? Где же он?

- Все верно, пляж, - разъяснял Джим, пока они несли доски и пожитки с автостоянки к морю. – Только песочек вперемешку с камнями открывается людям лишь во время отлива. В прилив в море не лезут, это смертельно опасно. Говорят, какой-то сумасшедший полвека назад бросал тут якорь, чтоб оседлать волну во время прилива. Но так и не решился слезть с лодки в море. Вернулся к себе в Дримленд – это рядом… Тут все рядом.

Обещанных прогнозом крутых волн не наблюдалось. Однако и небольшого – по местным меркам –волнения Джо и Джиму хватало, чтоб носиться влево и вправо вдоль берега с брызгами, пеной и диким восторгом на лицах.

«Убей, не пойму, что тут такого сложного, – думал Майк, расхаживая по мокрому песку между скал. - Да, когда волны высоки настолько, что их гребни сворачиваются в трубу, внутри которой можно скользить в полный рост – опасность имеется. Зацепит голову водой, опрокинет, ударит о донные камни – в мясорубке, надо думать, находиться примерно так же неприятно. Но сегодня ничего подобного нет и близко! Чего стращали тогда? А эти бананы божеству бурь и повелителю волн? Это ж банальная подкормка для обезьян! Чего правду не сказать…»

Назад ехали потемну. Джо и Джим вяло переговаривались, довольные прошедшим днем, а Майк молчал, преисполненный решимости покататься на волнах Улувату в самом скором времени.

* * *

На следующее утро в море он вошел едва ли не первым. Не было волны, которую бы Майк пропустил понапрасну. Тренировался он истово – так, как будто от уровня его мастерства зависело нечто большее, чем банальная самооценка.

- Технике серфинга, - говорил ему Джо, - научить так же трудно, как и танцу. То есть движения, порядок действий, чего выдвигать вперед, чего убирать назад – это преподать несложно. Дальше все зависит от способностей. Если ты сильный, быстрый, но «деревянный» - на доске не устоишь. Если ты гибкий, пластичный, но слаб в ногах или в корпусе – волна тебя сбросит. Если ты всем хорош, но староват и потому медленно двигаешься – волна из-под тебя убежит.

- У меня есть способности? – спрашивал Майк.

- Вот и посмотрим! – хохотал Джо в ответ, а новичок выгребал на очередную волну.

Дни шли за днями, неделя за неделей, и не было на всей Куте – да что Кута! – на всем Бали не было более старательного, въедливого, настойчивого серфера, чем Майк. Идея захватила его – чтоб уже никогда, как ему однажды подумалось, не отпустить.

Он так и не подошел к красивой женщине с французским именем. Вместо завтрака он удовлетворялся пляжным кофе с булкой, а гостиничная еда ждала его в холодильнике до обеда. Он больше не учил смешивать и пить ёрш, хотя его просили. Каждое утро и каждый вечер он ловил волны, вставал, скользил сколько получалось – а после снова выгребал на линию подъема – лайнап, как принято говорить у серферов.

Днем, после обеда, Майк отсыпался в своем бунгало, стараясь не пропустить времени начала вечерних упражнений. Вставая после двухчасового сна, он рассматривал себя в зеркале и с удовлетворением отмечал зримые перемены. Тело его усохло и упрочнилось. Лицо и руки покрылись густым загаром. Взгляд стал упрямым и жестким.

Девушкам такой Майк нравился куда больше прежнего. Mademoiselle Juli, дама неопределяемого возраста и по совместительству одна из цариц местного бомонда, приветственно улыбалась ему, помахивала ручкой и стреляла глазками. Звала! Но Майк не откликался на недвусмысленные приглашения: ему ли не знать, как пламенно страстны взрослые дамы, и как легко утонуть в их объятьях, теряя счет времени и расточая силы на бесконечный секс. Как же тогда серфинг?

Признанию у публики помогала и дружба с Джо-Джимом, и умеренная щедрость, и неназойливость: лишь серфинг будил в Майке настоящую страсть, а приятельство – так… либо имело место и приносил удовлетворение, либо не имело места и тем самым тоже доставляло удовольствие.

Хозяева серферных лавок стали узнавать Майка и здоровались первыми. Он обзавелся годовым (если не многолетним) запасом воска, помогающего ногам не скользить на мокрой доске, и обещанием хорошей скидки на неопреновый комбинезон.

Однажды Майка посетила идея сменить привычную доску на укороченную. Джим предостерег от резкой перемены.

- Ты почувствуешь сам, когда без доски поуже или покороче уже не обойтись. Пока тебе нравится твоя широкая и длинная доска – она тебе нужна. Вот года через два или три…

«Три года! Он шутит, этот австралийский дредоносец! – мысленно возмутился Майк. - Мне уже пора подумывать о возращении в Москву: отпуск не резиновый! Когда я смогу снова приехать на Бали? И смогу ли?»

Ну, раз уж маленькая и юркая доска, с помощью которой можно выписывать на воде фигуры высшего серферского пилотажа, ему не светит – он продолжит тренироваться на своей огромной, устойчивой и уже почти родной доске.

Так прошло три недели. Месяц отпуска выходил на финишную прямую, и Майк заказал билет до Москвы.

- Что хочешь напоследок? – спрашивали Джо и Джим.

Ничего иного, кроме как встать на волну в Улувату, Майк не хотел.

Друзья качали головами, цокали языками, выискивали самые проникновенные слова – но переубедить этого отчаянного русского не могли. Он нуждался в лайнапе в Улувату так же сильно, как в Москве мечтал об отпуске и этом путешествии!

- Ты не можешь прыгнуть выше головы, - горячились Джо и Джим, - никто не может! У тебя неплохо получается держаться на волне и скользить по воде в Куте, но ты еще не видишь дна, не умеешь резко поворачивать и вообще серфить интуитивно, но при этом безошибочно. А без этого в Улувату делать нечего. Интуиция основывается на опыте, а опыта у тебя с гулькин нос!

- Давай когда сможешь, я повезу тебя на Карибы, - предложил Джо, - там ты попрактикуешься, и тогда прилетим в Улувату.

- Сначала Улувату, потом Карибы, - настаивал Майк. – И если вы не со мной, я еду сам. Завтра утром.

- Крэйзи бой, - махнул рукой Джим, а Джо вздохнул:

- Окей, Майк, завтра утром – так завтра утром.

И они ушли, переглядываясь и пожимая плечами. О, как ты тягостно, бремя белого человека, вынужденного нести свет знания непокорному дикарю-московиту!

* * *

Он проснулся за час до рассвета, и решил ехать немедленно, благо у Джо-Джима своя машина, а у Майка – своя, арендный пикапчик. До Улувату – полчаса неспешного ходу, а разминуться там невозможно.

Когда Майк спустился к пляжу, заря уже занялась, розовое небо быстро золотилось, а мокрый после отлива песок серел в вечной мгле меж скал. Ровные волны катили по океану, лишь у берега подрастая до валов среднего размера – вполне посильных для умелого серфера. Ни ветра, ни зыбкой ряби узких и быстрых течений, ни каких других опасностей. Улувату встречал своего нового поклонника как гостеприимный хозяин – и щедро открывал ему свои богатства!

Обернув вокруг щиколотки ремень, Майк прижал липучку поплотнее и вошел в воду. Тонкий коралловый песок мягко подавался под ступнями. Сделав несколько шагов, Майк бросил перед собой доску, опустился на нее движением, сделавшим бы честь леопарду, и короткими гребками направил себя вперед, к линии подъема.

На волну он встал легко и катил по ее склону даже меньше, чем мог бы. Не стоило приближаться к скальным обломкам, торчавшим из воды – он и не приближался. Возвращаясь на лайнап, предостерегали его когда-то Джо и Джим, не заплыви слишком далеко от берега – и он не заплывал.

Все услышанные рекомендации теснились в его голове ровными строчками инструкций, и Майк в любой момент мог прочитать их, просто обратив взор внутрь себя. Однако нужды в этом не было: он чувствовал себя спокойно и уверенно, а радость от того, что он наконец-то катается по волнам не где-нибудь, а в Улувату – топил глубоко в душе, чтоб не расхохотаться от восторга и не выглядеть дураком перед этими миллионолетними утесами.

Водные экзерсисы длились уже почти час, когда на вершине скалы над Улувату появились две знакомые фигуры. Майк помахал им, они – ему; и исчезли, спускаясь к пляжу. Направился к берегу и Майк.

Волна, несшая его к кромке прибоя, ничем особенным не отличалась. Будь она побольше – Майк пропустил бы ее из опасений. Будь она поменьше – он просто не сумел бы встать на доску. Скользил Майк по глади водного склона уверенно и легко, ну, разве что чуть-чуть подольше обычного: все-таки ехал на берег.

Взглядом он наметил себе точку в стороне от места своего входа в воду, обозначенного сброшенными кроссовками; достигнув ее, упал в вихри пены. Тут было довольно мелко, а вместо мягкого белого песочка дно темнело кораллами, переломанными штормовыми прибоями. «Вставать нужно осторожно», - только и успел подумать Майк, как вода схлынула, и он чувствительно проелозил коленками по дну.

«Вот черт! – пронеслось в его голове. – Как бы Джо-Джим не увидали моего позора… Так, быстро поймать доску, лечь и отплыть туда, где песок!»

Он потянул за страховочный шнур, и доска послушно устремилась к нему в руки – но тут нахлынула новая волна и опрокинула его на спину, протащив по острым камням. Рывком бросив себя на доску, Майк в несколько гребков отплыл от опасного места, поднялся на ноги и пошел к кроссовкам.

Навстречу к нему шагали Джо и Джим, оба с вытаращенными глазами, а Джо так кажется еще и бледный.

- Как дела, Майк? – спросил Джим.

- Нормально! – бодро ответил тот. – Так, коленки поцарапал.

- И спину, - добавил Джо, осматривая его сзади.

- А, ерунда, - храбрился победитель Улувату. – У меня в машине есть пластырь. Залепишь царапину?

- Майк, - тихо проговорил Джо, а Джим при этом безотрывно смотрел куда-то под ноги, - чтобы залепить твои царапины, пластыря понадобится три квадратных фута.

Майк опустил взгляд. По его ногам, огибая колени, спускаясь по голеням и обагряя ступни, текла кровь. Тонкие красные струйки достигали мокрого песка и моментально впитывалась в почву. Улувату голоден? Улувату получил свою жертву!

Тут защипало, заныло, заломило в спине, в глазах потемнело, в животе засосало, а в голове стало пусто – и он упал в обморок.

* * *

Сказав про обморок, Майк умолк, и доктор не торопил его с продолжением рассказа. Фиолетовый вечер за окном кабинета давно потерял закатные краски, почернел в тенях, набряк сыростью. Облака слились в тучи, опустились ниже обычного и неспешно готовились завалить селение снегом.

Городок, привычный к переменчивой альпийской погоде, не смутился отсутствию небесных светил, и повсюду зажег свои звезды – желтые, красные, голубоватые, ярко-белые. Жизнь кипела за витринами ресторанов и звенела серебром в кассах магазинов. Это итальянские да французские курорты живут от зимы к зиме, здесь же, в Церматте, сделано все для продления сезона на весь год.

Майк глубоко вздохнул, пошевелившись, и психиатр поинтересовался:

- Так чем же окончилась история в Улувату?

- Дальше все просто, - усмехнулся Майк. – Меня привезли в мое бунгало, несколько раз намазали какой-то пеной, и оставшиеся до отлета три дня я лежал пластом, потому что снадобье на спине заскорузло, превратившись в черепаховый панцирь. Впрочем, помогло изрядно. В самолете я уже мог сидеть, а в Москве, через месяцок, чтобы скрыть шрамы, заказал татуировку на всю спину.

- В вашем действии видно стремление к компромиссу с зубастой действительностью, или я ошибаюсь?

Доктор подошел к балконной двери, окинул взглядом горные склоны, то здесь, то там расцвеченные огнями, и повернулся к Майку.

- Ведь не тогда, не в Улувату зародилась ваша ненависть к окружающему вас миру?

Майк отвечал не раздумывая:

- О, нет. Наоборот! Не сумев победить в Улувату, я только раззадорился. В Москве мне стало уныло и затхло, и я почти потерял интерес к обычным московским развлечениям. Отныне я почти жил на работе, главной моей целью стали деньги и только деньги! Деньги сулили мне возможность отправиться на поиски новых приключений – да чтоб подальше и подольше.

Когда я приходил домой, то падал в одежде на кровать и засыпал прежде, чем успевал раздеться. В единственный выходной я усиленно учился, покупал и читал специализированные издания, ходил на курсы и тренинги. Чтобы не сойти с ума, каждый вечер бегал попеременно то на скалодром, то в бассейн с искусственной волной – чтобы не забывалось умение серфить. И так день за днем…

Длилась эта гонка до тех пор, пока не позвонил Джо.

- Отлично! – воскликнул психотерапевт и обернулся к Майку. – Давайте здесь остановимся. Свой рассказ вы продолжите завтра. Вечером удобно?

Пациент согласился, попрощался и ушел, а Зеппли Вайс все продолжал и продолжал стоять у окна. Он улыбался, словно вспоминая что-то давнее и сладостное. Так и эдак поворачиваясь перед отражением в стекле, он оглаживал седой ежик волос и сверкал взглядом голубых глаз, на редкость молодых и ярких.

Протянув руку в сторону стола, помолодевший доктор щелкнул пальцами, и тут же зашуршали маракасы, зазвенели струны, зазвучала задорная сальса. «Айяриба, Карибу!» - вдруг вскричал доктор и крутнулся на каблуках так, что полы халата взлетели крыльями, а бабочка едва не сорвалась с шеи. Он сделал несколько не очень приличных танцевальных па, но быстро одумался, выпрямился, провел рукой по волосам и, с чувством нараспев пробормотав «ме густа ла маньяна, ме густас ту», вышел из кабинета.

Не успела дверная защелка щелкнуть, как лампы на столе погасли, музыка стихла, шторы сами собой задернулись, и в комнате воцарилась тишина.

Доминикана. Любовь, вскормленная на Гаити

Доминикана. Любовь, вскормленная на Гаити

«…юность любит радость»

А. С. Пушкин, «Пир во время чумы»

Прошел день, наступил вечер, пробил час, когда Майк снова вошел в докторский кабинет. Ничего не изменилось. Мраморные амуры все так же выплясывали на столе в желтовато-розовом свечении китайского шелка, черная бархатная бабочка все так же контрастировала с белоснежным врачебным халатом, а уже знакомая кушетка приветливо раскинулась, заманивая доверчивого пациента в бездны его собственных воспоминаний.

Музыка, по-прежнему лившаяся из затененного угла, на сей раз раздражала скрипучими обертонами самодельных смычков и глухим скрежетом струн, вывязанных, по-видимому, из конопляного шпагата.

- Аутентисты, - извиняющимся тоном произнес психиатр и выключил звук. – Люди, исполняющие старинную музыку на отживших свое инструментах. Им говорят: звучит неважнецки; они возражают: зато правильно. Это как если бы лесорубы принялись валить деревья каменными топорами, или вы, серферы, тесали бы свои доски из цельных древесных стволов.

- Зачем же вы слушаете? – поинтересовался Майк, устраиваясь на кушетке.

- Врага надо знать в лицо, - усмехнулся доктор. – И потом, человеческие заблуждения недолговечны. Рано или поздно дорога развития приводит к свету истинного знания. Наблюдать же метания безумцев отчасти забавно, отчасти полезно. Ведь и вы, Майк, пришли, чтобы рассказать мне об очередных своих заблуждениях, не так ли?

- Внеочередных, герр Вайс! Вот уж не думал, что поездка на Гаити обернется для меня такими последствиями.

- Вчера вы остановились на телефонном звонке от Джо. Но прежде чем вы продолжите рассказ, Майк, скажите: не будете ли вы против, если уже слышанная вами музыка зазвучит в нормальном исполнении?

И не дожидаясь ответа, доктор коснулся пульта. Нежная мелодия, дотоле натужно выпиливаемая аутентистами из неподатливой сучковатой древесины, полилась мягко и чисто. Неведомый Майку пианист касался клавиш, и мотив то серебрился грустью, то вскипал весельем – но так деликатно и трогательно, что хотелось плакать, жалея о несовершенстве мира; гладить пушистую, преданно глядящую собаку и одновременно с тем жить долго, беззаботно и счастливо.

- Это Бах, - сказал психиатр. – Тридцать вариаций, написанных для русского посланника. Продолжайте, более я вас отвлекать не стану…

* * *

Звонок Джо застал Майка врасплох. Его обещание позвонить не забылось: Майк ждал и даже готовился – ведь не зря же ему довелось поддерживать свои серферские навыки в бассейне с искусственной волной, а шрамы на спине – маскировать огромной и плотной татуировкой. Но работа так поглотила его, что голос Джо в первую секунду показался незнакомым, а предложение махнуть на остров Гаити в Доминиканскую республику выглядело как непозволительная насмешка над его величеством Бизнесом.

Любому делу присуще свойство разрастания. Бизнес же, являясь всего-навсего процессом добычи хлеба насущного, умеет взрастить в человеке манию величия. Самовлюбленный бизнесмен о своем куске хлеба говорит с придыханием, о слое масла вещает с апломбом; о планах же по украшению бутерброда икрой суеверно помалкивает – дабы не сглазили завистники и не воспользовались конкуренты.

Майк тоже умел увлечься работой – но превращать доходное дело в смысл жизни? Уж увольте! С Джо они договорились моментально. Встретиться решили в Энкуэнтро. В отсутствие Джима Джо предложил обращаться к нему по-русски. Как звучит Джозеф в переводе на тартарское наречие?

- Иосиф, - ответил Майк. – В народе говорят Осип. Можно ласково: Ося. Но у нас принято величать по имени-отечеству. Какое имя у твоего отца?

- Константин.

- Значит, по-русски ты Иосиф Константинович. А что? Никто и не догадается, что такое имя может принадлежать шотландцу…

Произнести такое Джо не умел и от нововведения предпочел отказаться.

Про Энкуэнтро Джо сказал твердо: это самый востребованный у серферов пляж Доминиканы. Так что после тринадцатичасового перелета от Москвы до Санто-Доминго Майку пришлось еще пять часов трястись в автобусе до Энкуэнтро.

В самолете его развлекал разговорчивый попутчик.

- Куда летишь, братан? – бесцеремонно спрашивал хорошо кормленный дядька, сидевший через проход. – Нырять? Тунца ловить? Серфить?

Озадаченный Майк задумался, как ответить, чтоб и вежливо, и чтоб непрошенный собеседник отвязался, но дядьке его ответы не требовались. Он горел желанием учить и наставлять. У него там домик на берегу, маленький, пятьсот метров всего, зато с бассейном; он везде был и все знает.

Вообще-то, в Доминикане делать нечего и негде, зря он этот дом в Пунта-Кане покупал. За территорией Пунта-Каны реально стремно: могут обокрасть – мачете к горлу и не рыпнешься, или еще чего похуже устроят. Тут дядька причмокнул, то ли вспоминая некое приключение, то ли предвкушая его.

- Бдительность, братан, - словоохотливость просыпалась в спутнике после каждого выпитого стаканчика водки, - и еще раз бдительность! И осторожность.

- Котлы, – и дядька выразительно звенел браслетом розового золота с привешенным к нему устройством для производства впечатления и отсчета времени, - ложи в сейф в отеле. Хотя и там жулики сопрут…

Майк с сомнением глянул на свои часы с черным пластмассовым ремешком и изрядно потертым корпусом. Барометр и компас помимо минут и секунд – это ценно, но не для воров…

- Бумажник, карты там, кэш, - для пущей наглядности сосед вытащил из кармана небольшую пачку долларов, сложенных пополам и скрепленных серебряным зажимом, - с собой не таскай. Такси – только по месту. На экскурсию тачку не нанимай: пока вы едете, он позвонит, предупредит – там встретят так, что не отмажешься… Только группой и только автобусом.

Именно автобусом Майк и собирался ехать из аэропорта – правда, не экскурсионным, а обычным рейсовым – но соседа в свои планы посвящать не стал. Тем более что тот принял еще стаканчик, и его потянуло на рассуждения с моралью. Дескать, в Пунта-Кане скучно, зато чисто и приличия соблюдаются, ну, а кому интересны эти нищие туземцы и их вонючие трущобы?

В общем, толком поспать в самолете не удалось, и в автобус Майк садился уставшим и раздраженным. Жару поддала милая – по здешним стандартам – девушка, делившая с ним одно сиденье. Всю дорогу они жалась к Майку раскаленным то ли от рождения, то ли от страсти бедром – да так, что на одном из поворотов едва не выдавила спутника в окно.

Уже потом пришла догадка: таким способом она защищала свою потенциальную добычу от других хищниц: все-таки он был единственный белый – а значит американец, а значит богатый – не только в автобусе, но, по-видимому, и на всем маршруте.

Усталость не дала Майку понять нехитрой девичьей тайны и не разрешила следовать зову женских инстинктов. Он оставался нечувствителен к грубым нежностям и заслужил в итоге полупрезрительное причмокивание, неповторимое и непередаваемое.

«Сколь ж лет нужно тренироваться, - думал Майк, когда девушка наконец сошла, - чтобы научиться вот так недвусмысленно выражать неодобрение – причем без слов. Наверное, с рождения».

Своей радостной половиной он проводил девушку аплодисментами, а умной – сообразил, что за подобным опытом нет смысла летать через половину земного шара. Достаточно летом добраться до Ростова и отправиться автобусом к морю.

Он так ездил однажды, давно уж… Та же жарища, та же пылюка, те же наливные девушки с аппетитными, стремящимися заполнить всю временно занимаемую территорию, формами. И куда более понятные невербальные знаки.

Впрочем, тогда в ростовском автобусе его никто и не думал соблазнять. Там звучали хриплые песни о загубленной молодости, водитель непрерывно курил и сплевывал в окно, и Майку казалось, что не на море он едет, а в тюрьму на отсидку.

Здесь же, в Доминикане, радио веселило публику красивыми мелодиями латиноамериканской музыки, а водитель носил на голове некое подобие форменной фуражки и вел себя – старался вести, во всяком случае, – официально и представительно.

О, эта музыка! Она скрашивала существование Майка все пять часов пути! Кондуктор, худосочный мальчишка, всю дорогу свисавший с подножки и державший дверь открытой, чтоб улавливать порывы тридцати пятиградусного ветерка, пританцовывал и подпевал непрестанно.

По временам чувства переполняли его, и тогда он подскакивал повыше и повисал над неровным шоссе, вцепившись в дверь и не касаясь автобусных ступеней ногами.

Водитель то и дело выговаривал ему. Слова летели нервно и длинно, но понятно даже для безъязыкого иностранца. «Мучачо, - говорил шофер, - свалишься под колесо – твое дело, мне не жалко, мне нового дадут. Но если твои кости проткнут резину, мы застрянем, и жизнь пассажиров осложнится. Подумай о людях, мучачо!»

Вспомнив о сострадании к людям, юный кондуктор возвращался на трясущуюся твердь автобусной подножки, но вскоре зажигательная музыка подхлестывала его, и на следующем повороте он вновь вспрыгивал одним локтем на крышу, другим – на распахнутую дверь, и снова болтал ногами, горланя от избытка чувств и молодости.

Толчея, духота и невероятная влажность чуть не уморили Майка. В России такой горячий и мокрый воздух можно найти только в парилке русской бани. Если сидеть тихонечко в уголке, в парной можно провести от силы полчаса. Он же продолжал париться час за часом, и конца этой муке не предвиделось.

Иногда ему становилось тяжело дышать. Он заметно бледнел, и тогда смуглая публика поглядывала на него участливо и с беспокойством: что ищет здесь этот белый? Не сделалось бы ему худо, тогда беды не оберешься…

По счастью, на одной из остановок толпа схлынула, в автобусе появились свободные места. Именно там сошла девица, своим телом ограждавшая Майка от опасного доминиканского мира. Жара схлынула, по салону пробежал ветерок, и дышать стало легче.

Он закрыл глаза и расслабился, не боясь задремать: ехать-то до конечной станции! И тут мальчишка лет семи или восьми, до того момента сидевший вместе с отцом где-то сзади, пробежал вперед и заговорил, обращаясь к приезжему.

Что мог понять Майк из частой мальчишечьей речи? Ведь он ещё ни слова не знал по-испански, да к тому же испытывал раздражение от нескончаемых путевых тягот.

Однако мальчишка стоял перед Майком весь такой пыльный, такой задорный, искренний, в растянутой футболке и выцветших шортах, в резиновых шлепанцах на босу ногу – и говорил, говорил, делая руками жесты и кивая в такт словам.

Темные влажные глаза его сверкали добрым интересом. Стало понятно: ребенок не выпрашивает подачку, как это заведено в бедных странах, а спрашивает о чем-то. Но о чем?

Раздражение испарилось бесследно. Майк приветливо улыбнулся мальчику. Краснея от неловкости и непонимания, он полез в карман, добыл из джинсовых недр пятирублевую монету – еще новую, с нестертым двуглавым орлом на аверсе и нехитрым растительным вензелем возле цифры «пять» на реверсе – и вручил мальчишке.

Вспоминай, дружок, неразговорчивого иностранца! Вырастешь, потрогаешь старую медяшку – и захочется тебе поехать в Россию, пельменей с медвежатиной отведать, с красными девками помиловаться, по снежку да на саночках прокатиться.

Мальчик взглянул на диковинную монету, разулыбался, словно понимая мысли Майка, и вдруг крепко обнял иностранца за шею. «Грасиас, сеньор!»

Зажав в кулачке подарок, малыш заспешил к улыбавшемуся отцу. Майк оглянулся. Улыбались все наблюдавшие эту сцену, в том числе водитель, глядевший на беседу в зеркало заднего обзора, и его гиперактивный кондуктор, на время забывший о возможности парить над дорогой.

Странное чувство наполнило Майка. Его обнял совершенно незнакомый ребенок, обнял так, будто знает его всю жизнь – причем знает как друга. Из нехитрого детского жеста Майк узнал всё, что следует знать о Доминикане. Он понял: здесь тебе будут благодарны за любой знак внимания; здесь радуются общению на равных; здесь получают простое и чистое удовольствие от жизни, чего так не хватает всем жителям Земли – кроме доминиканцев!

Приехав в Энкуэнтро, Майк выбирался из автобуса уже по уши влюбленным в Доминикану. Джо, встречавший его на автостанции, почувствовал это сразу.

* * *

- Дружище, - спросил Майк, когда отдышался в кондиционированном воздухе гостиничного номера, - известно ли тебе происхождение твоего имени? В вольном переводе с иврита Иосиф значит «добавим к накопленному». Мои накопления – это литровая бутылка гиперборейской водки… Добавим льда, как принято у вас в Европах? Или откушаем тепленькой, как поступают мои соотечественники на майских пикниках?

К приезду московского гостя Джо Макальпин подготовился основательно. Несколько бутылок Brugal anejo – «Старого Бругала» – остыли в холодильнике еще вчера. Водка улеглась в морозильник дожидаться своего часа. Ром оказался мягким и сладким, и отлично пился даже сам по себе, без закусок, разбавления льдом и запивания колой.

Незаметно приблизился вечер, и Майк вдруг обнаружил себя качающимся на доске в море, с бутылкой в правой руке и слабым желанием встать на волну – лайнап все же – но, понятно, безо всякой к тому возможности.

Он сделал несколько гребков свободной левой – и доска повернулась, провожая носом уходящее солнце. Блаженное тепло, мягкий шум бьющих о берег волн, мелодичный смех юных доминиканок – какие же все-таки красавицы здешние мулатки! Это ром помог рассмотреть! Вкусный здесь ром, нежный, словно и не пиратский напиток. А девушки на этом острове – все как одна аппетитны, смешливы и явно сговорчивы. Чего он в автобусе терялся, непонятно.

Правда, Джо предостерегает. «Смотри, - говорит, - Майк, доминиканскую красотку впустить в жизнь легко, но выгнать ее оттуда – невозможно!»

Ох, напугал! Это он русских девушек, решивших во что бы то ни стало выйти замуж, не видывал.

Кстати, где Джо? Кое-как выбравшись на берег, Майк поискал свои сандалии, и не найдя их, побрел босиком к новым приятелям, Роберто и Лили. Джо знает их несколько лет, Майк же познакомился только сегодня. Давным-давно они купили на пляже ресторанчик, кормят и поят туристов, и в целом не бедствуют.

Ну, как ресторанчик? Хижина с плетеными стенами и крышей из пальмовых листьев.

Джо, конечно, здесь. С ним Мэнни – здешний таксист, добрый парень, большой поклонник повременной оплаты. Это чтоб стоять наготове, никуда в итоге не поехать, но деньги получить без проволочек.

Узнав, что Майк трясся автобусом полдня, Мэнни исполнился сострадания и громко зашлепал себя по залысинам на курчавой голове. Наверное, это больно, решил Майк, увидев слезы, выступившие на глазах Мэнни.

- Это он потерянный заработок оплакивает, - шепнул Джо. – Местный таксист, если отвез американца через полострова в аэропорт, может отдыхать месяц. И ни в чем себе при этом не отказывать!

Мэнни и так ни в чем себе не отказывал. Скромные его потребности ограничивались ромом и пивом под звуки бачаты. В России такого шофера назвали бы горьким пьяницей и отлучили бы от водительских прав – но в Доминиканской республике пить нельзя только за рулем, а перед, после и в промежутках между эпизодами драйва – можно.

В баре тихо и жалобно играет бачата: Мэнни любит бачату, у него в машине всегда звучит меренге или бачата – вот и теперь он потупил взор и грустит, и будет сидеть чуть не плача, пока не опустеет стакан. Как только блеснет дно, Мэнни взбодрится, и либо повезет пассажиров, если таковые найдутся, либо вновь погрузится в меланхолию с полным стаканом в руке.

Жетон или монета, попадая в торговый автомат, давит на рычаг и включает механизм. Мэнни срабатывает ровно наоборот: оживляется, если давление стакана на его руку уменьшается допренебрежительно малого значения.

Майк вытащил стакан из руки Мэнни. Таксист едва не подпрыгнул от такого святотатства.

- Мэнни, - Майк наполнил шоферскую емкость отменным ромом, - отчего ты любишь такие грустные песни? Почему сам как в воду опущенный?

- Раб не бывает счастливым! - воскликнул Мэнни с неожиданным воодушевлением. – Вы поработили меня своими долларами! Ты видел счастливых рабов? – сверкнул он глазами. – Мы тут все рабы! Потомки рабов. И останемся рабами… Вот где наша свобода! – и он покачал свеженалитым ромом.

– То есть иллюзия свободы, - уже тихо поправил себя Мэнни, обильно отхлебнув и закрывая глаза. Всматриваться и в мрачную глубь веков, и в беспросветное будущее лучше внутренним взором…

Джо – а с сегодняшнего дня Майк и Джо вместе – неплохо платили ему за транспортные услуги, и любой другой таксист на его месте радовался бы, но только не Мэнни… Он был прирожденный фаталист, его тяготила мысль о конечности любого блага, и он заранее переживал о скудных временах, неизбежных после отъезда белых клиентов.

Четверка типичных доминиканок – доверчивых, смешливых, открытых – крутилась и щебетала рядом с Джо. Галантный шотландский кавалер угощал дам мамахуаной и убеждал, что имя этого божественного напитка (и в самом деле ароматного и вкусного: в Доминиканской республике нет плохого алкоголя!) следует произносить с уважением.

«Мама Хуана», утверждал Джо, в переводе с испано-арамейского значит «мать господнего сострадания»; а римский понтифик, ходят слухи, перед отпущением грехов всегда пригубливает немного мамахуаны.

Самое же главное, убедительно врал Джо, кто выпил мамахуаны и согрешил – тот заранее прощен. Если, например, Мэнни, который уже так наклюкался, что вот-вот свалится со стула, вдруг попадется полиции в таком виде за рулем, то ничем не рискует: мамахуана его защищает.

Не так уж Джо и выдумывал. Потом как-то случилось, что Мэнни – естественно, нетрезвого – остановил полисмен. Пока правоохранитель брел от своего мотоцикла к такси, Мэнни открыл окно пошире, сделал погромче какой-то местный хит, такой зажигательный, что полицейский забыл о жаре и тесном мундире, и принялся пританцовывать. Подбочениваясь и подпрыгивая, он добрался до машины, вежливо и приветливо раскланялся со всеми и чуть не вприсядку отправился назад, даже не взглянув на водительское удостоверение.

- К тому же, - не унимался Джо, - Майк – русский, а русские с богом «на ты». У них даже песни всё больше мистические: вот, скажем, про Ленина…

- Кто такой Ленин? – спросила одна из девушек.

- Ленин, - ответил Майк, - это как Фидель Кастро, только в России и давно. Кастро живой и правит Кубой, а Че Гевару убили. В России же наоборот: русский Кастро рано скончался, а русский Че правил долго и успешно, выиграл большую войну и только после этого позволил себе умереть.

- Так вот, - подхватил инициативу Джо, - у них поется про привидение, которое участвует в жизни каждого гражданина, причем изнутри него самого…

Девушки негодующе загалдели и замахали на Джо руками. Строгие католички не верят в привидения! Невозмутимый шотландец извлек смартфон, включил воспроизведение и в баре зазвучало: «Лени-и-ин всегда живо-о-ой, Лени-и-ин всегда с то-бо-о-ой…» Поверх видеоролика на экране телефона загорелись испанские субтитры, и ошеломленные девушки прочли: Lenin está en ti y en mí – «Ленин в тебе и во мне…»

Майк показал этот номер Джо еще на Бали. Роберто и Лили, просвещенные приезжими насчет диковинных русских песнопений, улыбаясь из-за стойки, подтвердили: верно-верно, священных русских песен в интернете полным полно, и в России они исполняются на государственные праздники, по телевизору, а дома за столом их не поют. Табу!

- А у него, - Джо ткнул в Майка пальцем, - вообще крылья на спине растут. Как у ангела!

Оторопевшие девчонки умолкли, и Майку пришлось повернуться к ним обнаженной спиной.

- Смотрите! – Джо высветил фонариком вспышки татуировку. - Вверху у него рукопожатие. Это значит, легко встретились, поладили, расстались в надежде на новую встречу. Ниже дуб – это символ силы; чем сильнее делается Майк, тем ярче делается изображение дуба.

- Само собой? – не поверила одна из девушек.

- Само собой! – не моргнув глазом подтвердил Джо и продолжил:

- Это око посередине – оно всевидящее. Этим глазом человека видно насквозь. Скажи, Майк, не поворачиваясь: какого размера бюст у этой девушки?

- Пятого, - без запинки произнес Майк, хотя ни у одной из сидевших за столиком доминиканок такой груди не было. Лесть всесильна!

Отчасти польщенная, отчасти ошеломленная девушка молчала. Джо продолжал:

- Изображение черно-белого человека только кажется весами. На самом деле это призыв к единению. Чтобы белые любили креолок и наоборот. Ниже – огонь. Он символизирует неугасимое пламя желания, горящее в майковых чреслах. Сердцевина пламени темная – это значит, мулатки предпочтительны, они лучшие…

Смуглые красавицы хмыкнули и победно переглянулись.

- Но самое главное, - Джозеф был неудержим в своем трепе, - вот эти вензеля вокруг. Это – настоящие крылья! Черные и большие, всего их шесть, как у серафима, присмотритесь. Однако воспарить на них можно только во время молитвенного или сексуального экстаза. Так что собирайтесь, поедем к нам! – проговорил Джо тоном, не терпящим возражений, и взял со стола ключи от машины спящего Мэнни.

Когда Мэнни очнется, ему скажут, где автомобиль, и он примет новость без возражений. Есть опасность, что толком не проспавшись, он припрется в гости: позавчера, к примеру, Джо проснулся ночью и обнаружил его молча стоящим у кровати. Через балкон забрался и заробел, страшась разбудить хозяина и получить плеткой. Ведь всякий белый, ложась спать, кладет под подушку плеть, это каждому доминиканцу известно…

Джо уверенно вел машину к отелю, девушки возбужденно галдели на дикой смеси английского и испанского, с особым выражением поглядывая то на Майка, то на Джо.

«Силы небесные, - взмолился Майк, с трудом одолевая хмель, туманивший разум. – Куда-то не туда я плыву! Ангелы божьи, дайте мне знак! Укажите направление!»

- Ты что-то сказал? – спросил Джо, повернувшись к другу чуть не всем телом.

Сказал? О, нет! Мысленно Майк даже прокричал свою мольбу, но вслух – нет! Не в его правилах докучать ближним. Он был нем как рыба!

Но что же тогда услышал Джо?

* * *

Мироздание мольбу восприняло с пониманием и воздействовало незамедлительно – хоть и понял Майк это не сразу. Наутро после бурной ночи он выбрался на пляж, улегся на доску и вознамерился отплыть подальше: лайнап обязывает вставать и серфить, а серфинг способен даже конченого гуляку уподобить человеку. Но пока что он болтался в прибрежном волнении, дожидаясь ослабления похмельных мук.

Вот сколько миллионов лет назад наши пращуры выбрались из моря – и не счесть уже! А поди ж ты, до сей поры помещение в водную среду помогает восстанавливать истерзанное здоровье. Когда-то от склонности к разгулу лечили оборачиванием мокрыми простынями и выставлением на сквознячок. Майку больше помогала теплая соленая вода.

Полоскаться в море поутру желающих немного, отметил Майк, когда в голове немного прояснилось: вон смуглый парень с буйными дредами, такими же как у Джима – как там он в своей Австралии? А вот идет девушка с длинной доской подмышкой.

Как красиво она вышагивает по пляжу, право слово… Один в один та дама с Бали, только вдвое моложе! Каждое движенье – будто прима-балерина направляется в центр сцены фуэте крутить да арабесками очаровывать.

Спина прямая, шаг размеренный и ровный, ножку ставит на носок. Манжета из толстой липучки, охватывающая ее правую лодыжку, чтобы привязать доску к серферу, на такой ножке смотрится как драгоценный браслет.

Но куда она с такой длиннющей доской? Сегодня в Энкуэнтро волна великовата для начинающих. Конечно, серфер покрепче без труда справится с длинной доской и не даст себя опрокинуть – но легкой и хрупкой девушке долго продержаться не удастся. Тот мулат с дредами – он крутится на волнах, стоя чуть ли не на табуреточном сидении; Майк лежит как на диване – но у него и доска для сапсерфинга, и весло есть, и опыт, который не пропьешь, как он ни старается – а она?

Похоже, она совсем неопытна. Волны несут ее вправо – а там камни, толстенные как космодромные плиты. Майк барахтается поодаль от тех камней, да и Джо там не катается – а уж он-то настоящий мастер и может себе позволить рискнуть. Но не позволяет!

Ф-фух, сообразила вроде. Вышла на мелководье и пошла влево, в сторону от камней.

Майк следил за девушкой неотрывно: ее красота непостижимым образом лечила его израненное сознание, и даже будила какое-то подобие желания…

Это после такой-то ночи? Майк удивился сам себе, а она вновь выгребала на лайнап и пыталась вставать на доску – то слишком рано, то поздновато, то резковато, а то и вовсе начинала подниматься, когда уж было ясно: волна опрокидывает доску, на ней не устоять!

Падения в воду выдавали ее неумелость. Настоящий серфер в воду валится раскоряченной жабой – ему не до красоты, ему надо затормозить движение. Вдруг внизу акула уже перевернулась кверху брюхом, разинула пасть и ждет?

Девушка же, как и всякая женщина, старалась с доски спрыгнуть поизящней, если не могла на ней удержаться – а это не дело. Дно неровное, камни, обломки кораллов – да мало ли? Здесь все серфят в специальных силиконовых тапочках на сантиметровой подошве, но ведь недолго и лодыжку подвернуть, и коленкой в булыжник въехать.

Будь Майк не так слаб, он подплыл бы к ней поближе – познакомиться, показать, поучить. Но и протрезвел-то еще не вполне, к тому же от него жутко разило, а запахи над водой ощущаются сильней обычного. Ему ничуть не хотелось представляться красавице беспутным негодяем.

«Поболтаюсь-ка я здесь, - решил Майк, - она ведь еще придет вечером? Все приходят вечером! А к вечеру я посвежею и окрепну – особенно если вернусь сейчас в номер и как следует посплю…»

Он был готов ретироваться с пляжа, как вдруг девушка, очередной раз спрыгнув с доски, ойкнула и села в воду. В несколько гребков – откуда только энергия взялась! – Майк подплыл поближе, взглянул на её больную ногу. Ну, вот… Она упала на морского ежа, несколько черных игл впилось в кожу и обломалось. Как же ей больно, господи… Но молчит!

Бормоча неразборчиво и успокоительно, Майк помог девушке выбраться на берег. Иглы нужно немедленно удалить, в противном случае пораненная кожа распухнет, кончики обломков скроются, оставив на поверхности черно-синие точки – и боль! Говорят, они рассасываются – но могут и загноиться.

- Уно моменто, сеньора!

Девушка осталась ждать, а Майк побежал в бар к Роберто и Лили. Там ему дали немного оливкового масла и маленький пинцет, каким выщипывают брови. Не теряя и секунды, он устремился обратно.

Сердце колотится как бешеное, глаза кровью налились – Майк видел отражение в витрине пивного холодильника – а он несется, словно за ним гонятся; и главное – куда подевалось похмельное страдание? За девушкой – он бегал, от девушек – случалось, сбегал, но мчаться по рыхлому песку для девушки – это впервые!

Однако удивляться некогда. Ранки нужно смазать маслом, а доставать иглы следует предельноосторожно. Известковые, они хрупки, легко обламываются и остаются под кожей, чтобы потом медленно и мучительно растворяться в тканях.

- Ю андестенд инглиш? – поинтересовался Майк.

Девушка кивнула.

- Итс э нот сириос трабл, - проговорил отравленный ромом спаситель, нежными движениями умащивая пострадавшую ногу, и добавил уже по-русски, вполголоса:

- Лишь бы никакой заразы в ранки не попало.

- Я слышала, - нисколько не удивившись, ответила девушка, - что ежиные иглы большого беспокойства не доставляют…

Ого! Вот так встреча на другой стороне земного шара! Ее зовут Джули, она отлично говорит по-русски и долго жила в Москве. Нет, сейчас не живет. Нет, она не из России. Да, приехала серфингу поучиться. Надолго ли? Да как понравится.

Джули терпеливо переносила хирургические усилия Майка. Чтоб отвлечь ее от боли, он болтал без умолку, а она отвечала. В Москве они, оказывается, хаживали в одни и те же клубы. Быть, может, и одновременно.

- Только это вряд ли, - любезничал он. - Если б я тебя увидел, я бы обязательно тебя запомнил. Такая девушка – редкость даже в избалованной красотками Москве!

- Спасибо, - Джули скромно улыбалась комплиментам, а Майк осторожно касался ее кожи, держал на своем колене ее ногу, смотрел снизу вверх в ее глаза…

Удивительно, но эти прикосновения лечили его больше и лучше, чем это удавалось морю. От его похмельного уныния и всепоглощающего чувства вины не осталось и следа. Он внезапно ощутил: рядом с Джули – ему хорошо, неожиданно хорошо! Особенно, если учесть его исходное состояние…

Она удивительная! Извлечение игл еще не окончено, а она заливается звонким смехом и подталкивает его здоровой ногой в ответ на шуточки. Разве так бывает через полчаса после знакомства? Чтобы развлечь ее, Майк рассказывает глупые анекдоты – а она реагирует так, будто никогда их не слышала и вообще не видала никого остроумней и веселее.

Солнце жарило вовсю, а красное пятно на месте ежиной атаки успело побледнеть, когда Майк и Джули решили покинуть пляж. Они оставили свои доски у бара, вернули целебный пинцет и пошли к жилым кварталам. Вот и коттедж, арендованный Джо. Джули живет немного дальше. Нет, провожать не нужно. Будет ли она серфить вечером? Разумеется!

Майк рассыпался в обещаниях научить ее вечером всему, что умеет сам – и стоял, глядя как она уходит. Ждал, не обернется ли? Не обернулась. Но шла так, как ходят женщины, уверенные в том, что на них неотрывно смотрят…

Задолго до наступления заката Майк, отдохнувший и повеселевший, ждал Джули на лайнапе.

* * *

Так все началось. Началось, чтобы вскоре кончиться – но при этом никогда не остыть окончательно! Потому что никакая страсть не длится вечно, а любовь… Многие ли распознают ее? Многие ли понимают ценность чувства? И уж совсем немногие знают, что полюбив однажды – не разлюбишь никогда…

С этого дня пребывание Майка в Доминикане проходило под знаком Джули. Они не расставались днем, а скоро перестали расставаться и ночью. Джо улетел в родную Шотландию улаживать какие-то дела, и Джули переселилась в их коттедж. Они попробовали вместе спать, как это издавна заведено у мужчин и женщин, и удивились: уснуть не получается…

Иногда Майк, обессиленный страстью, забывался в полусне и начинал ощущать свое увлечение Джулией подобно снорклингу у рифов. Он погружался в блаженство, словно в тихий и прозрачный океан. Кристальная толща грезящейся воды принимала его ласково и нежно, и Майк погружался в нее с чувством неподдельного и полного счастья.

Он обнимал любимую и засыпал, и во сне Джулия ощущалась им как глубокое, прекрасное, неизведанное море. С ней он открывал для себя вселенную бескрайних далей, и масштабы путались в его воображении. Он мог плыть, держа ее за руку, среди яркой подводной растительности – а мог вынырнуть вместе с ней за пределы земной атмосферы и рассматривать неторопливое кружение планет, не выпуская Джули из объятий.

Он видел себя и ее носящимися на бешеных скоростях то по воде, то по дорогам, то по воздуху среди облаков. Кипение буйных красок, от которых невозможно оторваться и на которые невозможно насмотреться, прежде не снилось Майку – а теперь перестал видеть обычные серые сны. Он тонул в любви к Джули, но тонул с таким наслаждением, какое, говорят, случается у людей в минуты полного отрешения от всех нужд и забот – в том числе и жизненно важных.

Серфинг? О да, они выплывали на лайнап вместе, но больше обнимались и целовались, почти совсем не следя за волной. Серфинг перестал занимать Майка так сильно, как когда-то: его место досталось Джули. Ром был забыт. Откупоренная мамахуана оставалась едва пригубленной и оказывалась забытой. Мэнни по целым дням скучал под балконом – а Майк и Джули подчас не выходили до вечера, да и вечером тоже не выходили – так были заняты друг другом.

День шел за днем, неделя за неделей – а Майк смотрел на Джули со все возрастающим восхищением, и пьянел от нее, и не мог ни насмотреться, ни надышаться ею. Просыпаясь ночью, он первым делом искал взглядом ее – не потому что боялся ее исчезновения, а чтоб видеть и уже от того быть счастливым. Она спала, он любовался ею – такой загадочной в синем ночном свете, такой манящей, такой желанной… И не в силах сдержать страсть, будил ее поцелуем.

Однажды Мэнни, заскучав от нескончаемого рома и томительного безделья, повез их на урок бачаты. Танец – бессловесное воплощение самых несбыточных надежд и самых жгучих желаний – понравился им обоим. Уроки бачаты они брали в местных кафешках – там, где собираются обычные доминиканцы. С них брали небольшую плату, давали Майку партнершу, Джули – партнера, и включали музыку.

Учеба шла до тех пор, пока Майк не замечал, что самодеятельный преподаватель танцев уж слишком тесно прижимается к Джули. А она – ничего, улыбалась то учителю, то своему любимому, и смущенно глядела под ноги, когда делала неверный шаг.

Ревность – откуда она только взялась? – захлестывала Майка, он сбивался с темпа, спотыкался, и в итоге поворачивал не туда, куда влекла его партнерша, а в сторону Джули.

Урок прекращался до срока; расставшись с партнером, возвращалась Джули, и они еще какое-то время смотрели на искусных танцоров. Лишь наблюдая их, Майк немного успокаивался и осознавал, что ревнует напрасно: сами доминиканцы танцуют бачату практически в обнимку – а урок Джули шел на значительном удалении учителя от ученицы.

Однако понимание собственной неправоты вовсе не заглушало ревности, а ревность порождала желание овладеть Джулией теперь же и незамедлительно, словно требовалось срочно доказывать всему миру, кто кому принадлежит – и они плюхались в машину к Мэнни. Шофер деликатно отворачивал зеркало заднего вида от бесстыдных объятий и вез влюбленную парочку окольными тропами, чтоб поменьше любопытных в окна пялилось.

Роберто и Лили относились к Майку и Джули как к маленьким. Своих детей у немолодой уже пары не было, а позаботиться о несмышленышах – хотелось. Каждое утро, когда Майк и Джули приходили в пляжный ресторанчик завтракать, Лили ворковала «Буэнос диас, мис ниньос», целовала Джули в макушку, гладила Майка по голове и несла жареную рыбу – самую свежую, какая только бывает на свете.

Рыбу ловил Роберто – ловкий маленький человек с курчавой выцветшей бородой. За стойкой он красовался в белой рубашке и нарядном до торжественности фартуке; в часы, свободные от работы в заведении – рыбачил.

Выходя в океан, Роберто надевал неизменную рубаху, выгоревшую на спине до полной неразличимости клеток. «Мой рыбацкий талисман», - говорил о потертой рубашке Роберто, и ни в какую не соглашался переодеться.

Вот лодочку свою – горделиво называемую шлюпом – Роберто наверняка сменил бы на новую, но денег недоставало. Не отчаиваясь по пустякам, Роберто конопатил дыры, смолил – тут же, в нескольких шагах от ресторанчика – днище, поправлял нарощенные в носовой части борта и каждое утро еще до рассвета поднимал парус, то есть заводил видавший виды мотор.

Удача сопутствовала ему – в основном благодаря выгоревшей рубахе и коптящей во рту сигаре, утверждал сам Роберто. Рыба в ресторанчике не переводилась, а излишки у Лили выкупали содержатели отелей.

По-настоящему завидными уловами Роберто похвастать не мог: чтобы поймать марлина или тунца, нужно барражировать по рыбным местам на скоростном катере, а на малом ходу можно ловить лишь пудовую макрель да вдвое меньшую дораду. По местным меркам это мальки.

Однажды, выбравшись из ресторанчика после победы над запеченной в сливках рыбой по имени ваху, Джулия спросила:

- Майк… Булки растут на деревьях, я точно знаю. Черная икра – это глазки анчоуса, ты меня научил. Но откуда берется рыба? Поплыли с Роберто на рыбалку?

* * *

Помощникам Роберто обрадовался. Утро следующего дня выдалось прохладным, а песчаная мошка, обычно равнодушная к дневным купальщикам, набросилась на голые ноги Джули и Майка как на законную добычу.

- Они всегда кусают тех, кто идет в море первый раз, - объяснил Роберто, раскочегаривая толстенную сигару. – На второй раз рыбаки надевают длинные штаны.

Вдвоем с Майком они вытолкали лодку в море, и Роберто завел мотор. Небольшая деревянная лодка казалась тесноватой и тяжеловатой – зато отличалась плавностью хода и не прыгала по волнам. Больших оборотов мотор не давал, Джули это обрадовало: не укачает.

Однако даже спокойный океан в безветренную погоду полон волн. Скатываясь с крутой горки, лодка гулко била носом в воду – отчего взлетал фонтан брызг, добрая половина из которых орошала Майка и Джули.

- Черпайте воду, чтоб не окоченеть, - скомандовал капитан, и бросил пассажирам жестяный совок.

Чтобы согреться, Джули выгребала воду из-под банок, а Майк стоял у нее за спиной, стараясь защитить ее от брызг своим телом и дырявым дождевиком, когда-то оранжевым. Спасательный жилет поверх футболки да неопреновые шорты до колен – не слишком теплая одежда для хрупкой девушки…

Через полчаса взошло солнце. Сразу потеплело. Берег скрылся за горизонтом. Роберто сбросил обороты: они приближались к диковинному бую, связанному из цветных канистр.

- Это верши, - сказал Роберто. – Достанем улов, проверим переметы и попробуем половить ваху.

Ваху – полутораметровая скумбрия стремительного нрава и непримиримого характера – ловиться не пожелала. Вместо нее клевала дорада – тоже не подарок по части сговорчивости, отметил про себя Майк.

Роберто вел лодку на максимальной скорости; Майк и Джули, каждый по своему борту, стравливали в воду снасть с большими крючками и искусственной наживкой, на которую золотая дорада клевала как заведенная.

Когда рыба хватала крючок у Джули, глаза девушки загорались таким огнем, какого Майк не видел ни до, ни после рыбалки. «Сколько же талантов таится в Джули?» - восхищенно думал он и спешил на помощь подруге: вытащить сильную десятикилограммовую рыбину из моря – и тяжело, и сложно.

Незаметно пролетел час, за который они выловили шесть крупных дорад.

- Пора возвращаться, - объявил Роберто. – Ловить-то можно, пока не кончится бензин, но тогда к берегу пойдем на веслах.

- Не хочу на веслах! – воскликнула Джулия, и ее рыбацкий азарт исчез как не бывало. Возвращению Майк даже обрадовался: ловить рыбу увлекательно, спору нет – но от океанской воды во рту горит огнем, а пресной они не брали. Роберто – по привычке, Майк и Джули – по недомыслию.

Вернулись быстро: помогал попутный ветер и волна, толкавшая лодку в корму. На берегу их встречала Лили, высматривавшая рыбаков с порога своего заведения.

При виде жены с Роберто спала личина сурового морского волка. Он выплюнул изжеванный окурок, заулыбался и с гордостью поднял самую крупную дораду.

- Смотри, Лили! Такого улова у меня еще не было! Этих юнг мне послало само провидение! Я нанимаю их на весь сезон! – и он аккуратно опустил рыбину в лодку, обнял жену, оттопырив ладони, испачканные рыбной слизью, и они поцеловались так, что Джули засмотрелась, а Майк зааплодировал.

Со стороны глядя, можно было подумать, что супруги встретились после долгой разлуки. Однако на самом деле с момента их расставания прошло не больше трех часов, мысленно прикинул Майк.

- Джули, ми пекеньо, - Лили наконец высвободилась из объятий. – Беги, деточка, в бар, принеси колы. Старый болван не берет с собой воду: табачная соска заменяет ему все на свете. Вы ж наверняка пить хотите, детки мои?

Джули поспешила, а Майк, помогая Роберто выгрузить улов и вытащить на берег лодку, думал: «Как же хорошо жить вот так в согласии с женой и в ладу с миром! Ловить рыбу, кормить гостей, радоваться жизни…»

Он уж было представил себя с Джули живущими-поживающими, добра наживающими в Доминикане – а что? Купить тут дом, лодку и какой-никакой отелишко он может! Но тут прибыла холодная кола, и жажда поглотила робкие мечты.

После завтрака они вернулись домой и сразу уснули – хотя собирались сделать это не сразу – и проспали до обеда без всяких сновидений.

* * *

Джули до краев заполнила жизнь Майка. Ему звонили из Москвы: бизнес робко заявлял свои права на босса, но тот отнекивался и отказывался. Зачем, думал Майк библейскими словами, стяжать мне богатства земные, когда у меня есть куда более ценное сокровище: любимая женщина!

Глубокой ночью, когда истомленная страстью Джули наконец засыпала, он тихонько выходил на балкон и стоял, мысленно обнимая весь мир и улыбаясь от переполнявшего его счастья. Он никогда раньше не представлял, что женщина может подарить мужчине столь сильные переживания!

Глядя с высоты второго этажа на сонную предрассветную Доминикану, Майк пытался осмыслить: как могут его душевные качества и телесные потребности так точно совпадать с особенностями и желаниями другого человека? Он силился понять, что же такого есть в Джули, чего не было в других девушках – имен которых уж и не вспомнить…

Он задавал себе вопросы и не находил на них ответов – да и не искал их! Все, чего ему хотелось по-настоящему – это быть с Джули, говорить с ней, видеть ее, трогать, ощущать тепло ее дыхания и неодолимо манящий запах тела. Четверть часа балконного одиночества давали Майку прочувствовать, как дорога ему Джули, и как глубоки его чувства к ней.

Соскучившись по любимой, он осторожно возвращался в спальню, неслышно укладывался, нежно обнимал Джулию – и гнал, гнал, гнал от себя сон, чтоб не терять ни секунды из времени, отпущенного ему мирозданием на любовь. Едва касаясь кожи, он скользил губами по ее плечам, а она поеживалась, улыбаясь, и обнимала его покрепче, и вздыхала глубоко, и снова затихала.

Рассматривая себя в зеркале, Майк обнаружил темные круги вокруг глаз. Штаны и футболки висели на нем свободней обычного. Он даже слегка осунулся, хотя ел с волчьим аппетитом. Не напрасно же во времена Шекспира любовь приравнивали к болезни и ждали, когда она пройдет. Любя Джулию, Майк словно дегустировал собственное безумие – и оно ему нравилось!

* * *

Счастье, однако, не бывает вечным. Знакомство с Джули длилось недель шесть или семь, когда случилось необъяснимое.

Тем вечером Майк хотел позвонить маме, поинтересоваться, не сочтет ли она возможным познакомиться с его будущей женой? Но звонить пока не стал – не потому, что боялся разбудить домашних, а потому, что еще не сделал предложения Джулии. А стало быть, и не получил от нее согласия – в котором, разумеется, не сомневался.

Однако проснувшись поздним утром, Джули в номере Майк не обнаружил. Некоторые из ее вещей валялись там и сям – как всегда – но что то за вещи? Шорты, купальники, шлепанцы. На полочке в ванной лежала ее зубная щетка, а тюбик с кремом от солнечных ожогов отсутствовал. Опустел и был выброшен? Майк взглянул в мусорную корзину: пусто.

Тень беспокойства зародилась в сознании Майка, когда Джули не ответила на его телефонный звонок. Но если она в море, если ловит волну и мчит на ней к берегу, то какой телефон – успокаивал он себя. Однако на пляже Джули не появлялась и доску не брала, сообщили ему Роберто и Лили.

Чуть ли не бегом Майк примчался в гостиницу, из которой Джули полтора месяца назад перебралась к нему, но чемоданы, документы и деньги предпочла оставить в здешней камере хранения. «Чтобы не хранить все яйца в одной корзине – ну, ты же понимаешь здешние риски?» Майк понимал.

Портье заверил гостя, что сегодня описываемая им дама не появлялась. Но если мистер будет так любезен и сообщит ему имя постоялицы, он поищет сведения в журнале учета приезжих.

Имя? Джули, конечно! Джулия. Юлия, если по-русски. Кажется, она из Сербии. Ах, фамилия… Фамилии Майк не знал. Как-то не удосужился поинтересоваться. Вот, у него в телефоне есть ее фотографии и видео!

Портье внимательно просмотрел снимки и покачал головой. Эта девушка если и появлялась здесь, то давно. Вещи и документы в камере хранения? Нет, сэр. Мы не оказываем услуг хранения господам, не являющимся клиентами отеля. Другие заведения – возможно, но не мы.

К полудню Майк был вне себя от возбуждения и тревоги. Ему хотелось куда-то бежать, что-то обязательно делать – но куда бежать? И что делать? Заявить в полицию? О чем? Написать заявление о пропаже девушки, которую он не может найти целых три часа кряду? Полисмены вежливо улыбнутся и спросят, не поторопился ли господин беспокоиться? Шопинг, парикмахерская, косметолог; быть может, у мистера скоро день рождения и дама его сердца готовит сюрприз?

Майк извелся сам и измучил вопросами Мэнни. Но чем мог помочь Мэнни? В Доминикане три аэропорта, из одного можно улететь хоть на край света – но кто мешает Джули перебраться морем хоть в Пуэрто-Рико, хоть на Кубу? И почему обязательно самолет? Можно купить билет на круизный лайнер, коих тут в Пуэрто-Плате каждый день по нескольку, рассуждал Мэнни, а можно и вовсе нанять яхту, чтоб отправиться на Барбадос с ночевками на всех попутных островах.

- Возможно, ей захотелось отдохнуть от тебя, Майк, - успокаивал его Мэнни, - такое бывает, когда мужчина очень напорист, а женщина нежна.

Майку захотелось как следует стукнуть этого умника: чувствовалось, что в какой-то степени таксист прав, но правотою ненужной, неуместной и невозможной к осмыслению.

Наконец, поздно вечером, когда они с Мэнни уже сидели в номере, пришла СМС-ка. «Не беспокойся, со мной все хорошо. Я напишу тебе. Спасибо за все, Майк! До свидания!»

- Это она или с борта корабля пишет, или перед посадкой в самолет, - мудро заметил Мэнни. – Можешь выяснить, что сейчас отправляется. Ты знаешь, куда она может поехать?

«Влюбленный болван, - горестно думал Майк, - я так увлекся нашим романом, что даже не поинтересовался подробностями жизни Джули. Она говорила, что родилась в Сербии, что после нескольких лет московского замужества и работы в клубном бизнесе покинула Россию. Пробовала жить в Таиланде – но не понравилось, слишком пьяно и многолюдно там. Теперь вот прилетела в Доминикану… О большем я не спрашивал – неловко, потом как-нибудь – а сама она не рассказывала».

Но если обещала «напишу», значит, объяснит? Раз сказала «До свидания!» - то вернется?

- Мэй би, мэй би… - меланхолично соглашался Мэнни и прихлебывал из бутылки. В эту ночь он остался спать в номере Майка. А на следующий день прилетел Джо.

* * *

В Шотландию Джо, по его словам, летал не просто так. После окончания колледжа юный Джозеф Макальпин вернулся из Оксфорда. Родители, державшие небольшую сеть магазинчиков и пабов в окрестностях Эдинбурга, выделили сыну долю. «Выучился, парень, – это хорошо, сможешь грамотно вести торговлю, зарабатывать на жизнь», - сказал папаша Макальпин сыну.

Недолго думая, Джо решил нанять управляющего и в бизнес не соваться – хотя бы для того, чтоб не навредить, и не испортить дело, налаженное отцом.

Относительно скромный, но постоянный доход давал юноше возможность путешествовать по миру и обживать недорогие пляжи с хорошей волной. Управляющим Джозеф нанял собственного отца, причем зарплату положил ему в виде процента от выручки, а в ассортимент своего кафе велел ввести североафриканские вина и французскую выпечку.

Родители возмущались отходом от шотландских традиций, однако нововведение оказалось прибыльным: в туристический сезон европейские дамы с удовольствием пили вино и хрустели круассанами – пока их мужья наливались пивом и кромсали хаггис.

Инициативу распространили на всю маленькую империю Макальпинов и денежный ручеек превратился в небольшую речку.

Летал на родину Джо чтобы посоветоваться с родителями насчет работы где-нибудь в цивилизованном мире. Ну, нельзя же жить серфингом и только серфингом! Отчего бы не сделать карьеру, скажем, в Сиднее или Москве – тем более, что и там, и там у Джо есть друзья, они помогут.

Родители, понятно, предпочли бы видеть сына в Лондоне, Нью-Йорке или, на худой конец, в Шанхае – но и Сидней, и Москва тоже подходят. В России, сказала мама, уровень коррупции, кажется, зашкаливает? Возьми с собой, сынок, дюжину байковых рубашек: сине-зеленая клетка – наш тартан, в магазинах такого нет. Будешь презенты делать, чтоб взяток не давать! Все-таки мы – древний и знаменитый шотландский клан, добавил папа – и Джо умчался в аэропорт.

Получив теплую рубаху, Мэнни заявил, что она послужит ему зимней курткой, а Майк уточнил, должен ли он считать подношение взяткой? Да, подтвердил Джо, это взятка. Возьми меня на работу в Москву. Кем-нибудь. Не справлюсь – полечу к Джиму, рубашек хватит еще на пол-Австралии. И он потряс рюкзаком.

«Взятка» немного подняла Майку настроение: никогда до того и никогда после никаких взяток ему никто не давал.

- Ты принят! – согласился он. – Потом разберемся кем… Но у меня горе…

И он поведал Джо историю своей несчастной любви. Новый работник проявил себя незамедлительно.

- Ты веришь, что она сюда приедет еще раз? Держи купленным открытый билет, чтоб в любой день погрузиться на самолет и прилететь, а нанятый тобой детектив пусть отслеживает прибывающих. Компьютерная эпоха! Скоро все белые Джулии, прибывающие в Доминикану на отдых, будут махать тебе ручкой из е-мейла.

Гениальное решение, согласился Майк, но въездная виза может стать осложнением…

- Никаких сложностей, - заверил Мэнни. – Женись на доминиканке, и виза твоя навечно.

Как автор идеи, Мэнни получил задание подыскать невесту поприличней и не очень жадную. Ею стала Эридания.

* * *

Впечатление Эридания производила самое внушительное. Росту в ней было столько же, сколько и в Майке; возраста, ширины и веса – в полтора раза больше. «Женитьбой» белого господина она распорядилась здраво и со знанием дела, хотя под венец шла всего второй раз.

От первого – настоящего – брака у нее осталось двое детей и грустные воспоминания. Теперь же она ждала некоторой суммы денег и приличного поведения гринго во время церемонии, больше ничего. А то кое у кого хватает ума заявляться к муниципальному регистратору босиком…

Босиком – это преувеличение. На Майке красовались пляжные шлепанцы, слегка потрепанные бурной доминиканской жизнью, но прочные и удобные. «Нет, - сказала Эридания, - нужны туфли». Белые рубашки, спасибо настояниям Мэнни, будущий супруг и его свидетель купили по дороге. «И брюки, - твердила разборчивая невеста, - жених должен вести невесту к алтарю, будучи одетым в брюки!»

Туфли для Майка арендовали у муниципального охранника. Брюк же служитель отдать не пожелал, невзирая на предложенную плату и уважительно поднесенный стаканчик мамахуаны. Белоснежная сорочка со складками от долгого хранения, пыльные штиблеты непонятного цвета, серферские шорты и грива нечесаных волос: жених наверняка сражал наповал стильностью своего облика – но сам Майк, погруженный в переживания, этого не видел – и слава богу.

Невеста держалась с подобающим достоинством и проявляла снисходительность к будущему мужу. Роберто и Лили, приглашенные для обеспечения благопристойности, истово исполняли предусмотренные законом и обычаями функции.

Роберто внимал ключевым фразам государственного регистратора и толкал Майка, когда нужно было кивнуть и сказать «Си, синьор». Лили шушукалась с невестой как заправская подружка. Эридания теребила в руках платочек и волновалась так искренне, как будто и в самом деле связывала жизнь со стоящим рядом белым мистером.

Регистратор, увлеченный ответственностью своей роли и торжественностью момента, разливался соловьем, и конца его жаркой речи не предвиделось. Солнце палило нещадно, в зале стояла духота. От выпитого для смелости рома всех клонило в сон, а цветистые фразы государственного служащего, выкрикиваемые им нараспев, ввергали брачующихся и их свидетелей в транс.

Наконец речь регистратора кончилась, началось внесение записей в журналы. Подпись жениха… Подпись плачущей – «от счастья», как уведомил Роберто служащего – невесты… Обмен кольцами. Обязательный поцелуй – официальный и скромный. Всё! Майк с Эриданией – муж и жена, и супруг теперь может подавать прошение о предоставлении ему вида на жительство.

Боль, не оставлявшая Майка с момента исчезновения Джули, не ослабла, но немного отступила: теперь у него появлялась надежда! Мэнни посвятил Эриданию в причины срочной женитьбы, и доминиканка оценила такой поступок как единственно верный.

«Некоторые женщины такие глупые, - сказала она, вздохнув и проникновенно посмотрела мужу в глаза. – Вот я, например. Знай я заранее, зачем тебе этот брак, я б запросила вдесятеро дороже. Но твоя Джули не такая как я. Она или совсем безумная, что бросила тебя, или наоборот…»

Отмечать событие поехали в ресторанчик к Роберто и Лили. В битве с ромом Эридания показала себя стойким бойцом. Джо она понравилась, но он поклялся прилюдно, что никогда не прикоснется к жене друга – даже если будет послан с весточкой из Москвы.

После этих слов новобрачная так внимательно осмотрела Джо, что всем стало ясно: она не прочь выйти замуж еще разок. За этого вот блондинчика… И если он зачастит с весточками из Москвы – то определенно доездится!

Подумав так, Эридания сочно причмокнула и игриво подмигнула Джо. Ее нехитрая мысль, казалось, была явственно услышана всеми. Назревавший адюльтер развеселил всех. Даже Майк отвлекся от горьких мыслей и попытался окоротить молодую – да не тут-то было!

Новобрачная потребовала музыки, да повеселее, объявила белый танец и схватила в охапку Джо. Танго вела она! Как осенний листок Джо кружил вокруг корпулентной партнерши, лучившейся счастьем и искрившейся страстью.

Смеху и веселью не было конца!

Наконец, Мэнни увез Эриданию домой. Майк с Джо пошли к себе, предупредив, что завтракать придут не очень рано.

Но завтрака не случилось. Ночью умерла Лили. В предутренний час она разбудила мужа, тихо сказала ему: «Мне не хватает воздуха, Роберто. Видать, пришел мой срок… Прощай!» И не успел голос стихнуть, как ее сердце перестало биться.

Роберто говорил о смерти жены спокойно, будто давно этого ждал – хотя Лили отродясь не болела. Он не стал надевать белоснежную униформу и вставать за барную стойку, а так и сидел за столиком в своей рыбацкой рубахе, выцветшей спереди и сзади, но сохранившей размытые сине-зеленые полосы под рукавами на боках.

Сидя в самолете, летящем в Москву, Майк вспоминал картину прощания с Лили. Вот лежит она, строгая, с заострившимися на смертном одре чертами лица. Вот стоит Роберто, маленький, уже почти старый, виноватый, в бессмертной своей рубахе, которая служила ему талисманом – но только в море, а на суше не помогла.

* * *

Доктор дослушал рассказ Майка, не шевелясь и не отвлекая говорившего – и по всему было видно, что слова пациента он принял куда ближе к сердцу, чем это заведено у психотерапевтов. Звуки рояля давно смолкли, ничто не нарушало тишины. Амуры под лампами застыли в смущении: даже богам негоже плясать, когда человек печален. Впрочем, амуры – что за боги? Так, малышня бессмертная…

- Вы женились для получения домиканского вида на жительство. Хочу поинтересоваться: сколько раз после этого вы побывали в Доминикане?

Глаза доктора Вайса, задавшего вопрос, блеснули. Но Майк вжился в роль пациента, лежал на кушетке и врача не видел. Да и посмотрев, увидел бы только освещенный стол, руки психиатра, тонкую – пустую, что ли? – папочку на коричневой коже столешницы и пульт музыкального центра.

- Ни разу, - проговорил Майк и глубоко вздохнул. - Да я и не подавал никаких прошений. Еще не добравшись до Москвы, я уже понимал, что не вернусь на этот остров. Слишком сладким был доминиканский ром… И слишком горьким оказалось похмелье.

- Понимаю, - доктор кивнул, и в полумраке его очки засверкали радужным отсветом просветленных линз. – Но почему вы раздумали искать Джулию?

- Не видел и не вижу смысла.

Голос Майка был тверд, и говорил он без запинок – так, как говорят о вещах многажды обдуманных, выстраданных и ушедших в прошлое безвозвратно.

- Я что-то понял, что-то неосязаемое, но вполне определенное. Это что-то внутри меня стало барьером, закрывшим мне путь в Доминикану. Новый мотор для лодки Роберто я отправил почтой, и даже не стал указывать свое имя. Надеюсь, он работает безукоризненно.

- Вне всяких сомнений, - согласился доктор Вайс. – Японские моторы надежны. Наверняка ваш Роберто продал свой ресторанчик, купил катер покрепче, и теперь возит желающих ловить тунца и марлина. Что же касается Джули, у вас в голове имеются ответы на все ваши вопросы, просто вам они не видны.

- Как это? – опешил Майк.

- Очень просто! – врач встал из-за стола и медленно прогулялся к окну. – Вы обладаете здравым рассудком, логичным мышлением и острым умом, это несомненно. Ваш мозг подсознательно проанализировал всю цепочку ваших взаимоотношений с Джули, пришел к определенному выводу и принял решение о ненужности этой женщины.

Однако транслировать эту парадоксальную, на первый взгляд, мысль в ваше сознание он не стал: эмоциональный отклик слишком силен, это может повредить всему организму. Запрет на поиск Джули, тем не менее, возник. Психическая саморегуляция в чистом виде, хоть в учебники вписывай.

Доктор повел рукой, и света в кабинете стало больше. Взволнованный Майк поднялся с кушетки.

- Ради бога, герр Вайс, объясните, что там нарешал мой мозг? И почему вам это видно, а мне нет?

- Успокойтесь, Майк! – усмехнулся психотерапевт, подхватил под руку и бережно усадил пациента в кресло перед столом. – Все действительно настолько просто, что даже забавно. Вы разве не видите, что эта девушка искала знакомства с вами? Ее появление в то ваше тяжелое утро явно неслучайно. Боюсь утверждать, но вполне возможно, что она приметила вас загодя, еще до вашего прилета в Доминикану.

- Теоретически это возможно, - согласился Майк. – Но зачем?

- Всему свой срок, друг мой. Придет время, и мы найдем ответы на все вопросы – возможно, прямо здесь, в этом кабинете. Мне пока что не все ясно, однако даже невооруженным глазом видно: роман ваш писали не вы, а она. Это ведь Джули картинно свалилась с доски, чтобы пнуть мирного ежа лодыжкой! Это она мужественно терпела боль, вручив вам свою божественную ногу и завлекательно хохоча, пока вы косметическим пинцетом расковыривали раны. Это ей довелось заманивать вас томным движением бедер и плавными взмахами рук, уходя вдаль с прямой спиной и развевающимися волосами.

Майк непонимающе встряхнул головой:

- Да господи! Обычные женские штучки! Ну, понравился, ну, решила соблазнить… Что с того?

Доктор продолжил говорить, не обращая внимания на возражения Майка.

- Ваш роман длился почти два месяца. Если она вас так любила, что готова была стать вашей женой, почему не открылась вам? Ведь ни адреса, ни фамилии, ни документов – ничегошеньки она вам не сказала и не показала! Так, полунамеки, полуутверждения… Значит, замуж за вас она и не собралась, Майк?

- Я думал об этом. Возможно, она уже состояла в браке с кем-то. А я – так, забавный случай, увлекательное приключение, прихоть молодой жены состоятельного мужа…

- Ну, Майк, какое супружество? Кто допустит отсутствие молодой красивой жены в течение нескольких месяцев? Особенно если купил ее, как последнее украшение своей жизни? Какие у вас еще были версии?

- Еще мне думалось, что она хотела от меня ребенка. Женщины ведь острее чувствуют свой возраст, верно, доктор? Ей скоро тридцать, хочется родить и не от кого попало. Тут – я. Вот она забеременела, и сбежала.

Зеппли Вайс победно усмехнулся.

- Вы на правильном пути, Майк. Только идете не в ту сторону. Среди перечисленных вами вещей, которые Джули оставила в вашем номере, я что-то не услышал упоминания о таком деликатном явлении как тампоны и прокладки. Вы просто умолчали о них? Или их действительно не осталось?

Майк на минуту задумался.

- Их не было. Они пропали, хотя у Джули всегда имелся запас…

- Тогда как вам такой вариант: не желая становиться вашей женой, Джули пытается от вас забеременеть в течение девяти недель кряду. В то злополучное утро она обнаруживает, что надежда не оправдалась – второй или даже третий раз подряд. Начались месячные… Понимая, что дела не будет, женщина хватает самое необходимое – в данной ситуации это гигиенические средства – и сбегает!

- Да! – воскликнул пораженный Майк. – Пусть так все и было! Но, может, за всей этой историей стоит обычная женская непоследовательность?

- Может, обычная, - пожал плечами врач, - а может, и необычная. Истина откроется нам позже, я уверен. И знаете, Майк, приходите завтра пораньше – а то что-то мы стали слишком поздно заканчивать…

Закрыв дверь кабинета за Майком, доктор прошел в темный угол комнаты, на ощупь распахнул платяной шкаф. Сработали выключатели, зажглись мебельные светильники. Оставив дверцы открытыми, доктор вернулся к столу. В пятне слабого света виднелась рубашка в сине-зеленую клетку. Такую же клетку, как и на рыбацкой рубахе старого Роберто…

Путь Сантьяго. Не всякую дорогу осилит идущий

Путь Сантьяго. Не всякую дорогу осилит идущий

«На большой мне, знать, дороге умереть господь судил»

А. С. Пушкин, «Дорожные жалобы»

Я стою на балконе врачебного кабинета и смотрю на Маттерхорн. Доктор Вайс просил прийти пораньше, и я пришел. Дверь не заперта, его нет. В дневном свете эта комната совсем другая: и стол не так велик, и амуры припыленные не пляшут. Музыки нет.

Вот кресло перед столом, вот кушетка, на которую я скоро улягусь и примусь рассказывать о своей жизни. Словно клубок разматывать, вытаскивая на свет незамеченные ранее узелки, цепкие колючки и всякий событийный мусор.

Это психиатр оптимист: он думает, что ему удастся перемотать клубок заново, уложив очищенные пряди ровными витками. Верю, что удастся. Только это ничего не изменит. У меня есть цель – пока еще недостижимая. Я уже подступался к ней – и мне пришлось отступить. Но даже если попыток будет бесконечно много, я добьюсь своего. Я взберусь на ненавистный мне Маттерхорн, чего бы это мне не стоило!

Что будет дальше? Может, и нечего – это уже не важно. Я не вижу своего будущего после Маттерхорна. Провидцы говорят, так бывает, когда впереди у человека очень серьезные изменения. Настолько серьезные, что он их даже вообразить не в состоянии. Или смерть.

Я не боюсь изменений. Не боюсь я и смерти… Что-то мне подсказывает: умирание – это тяжкое испытание, но смерть – вовсе не конец. Доктор умеет видеть эти подсказки и различает движения подсознания. Он, я уверен, поможет мне понять себя. Поняв себя, я пойму, какое место уготовано мне в этой Вселенной.

Когда понимание придет ко мне, зачем тянуть время? Мне останется лишь взобраться на проклятый Маттерхорн – а там будь что будет! Я пойду по юго-восточному гребню, маршрутом Хернли. Главное – не застревать в приютах и палатках, от которых до вершины рукой подать, и которые позволяют прервать восхождение в любой момент.

Я уверен: Маттерхорн не пускает меня, и если я дам ему возможность распоряжаться мною, он продержит меня на подступах к себе хоть целую вечность! Не так давно я уже предпринял попытку взобраться на эту чертову гору, и слезать пришлось с полдороги – в одежде, пропитанной кровью…

Мной выбран не самый сложный маршрут – но теперь ранняя весна, и мне вовсе не улыбается карабкаться по обледеневшим веревкам с подветренной западной стороны. Да и нет на легких путей на Маттерхорн – что бы там ни говорили разные умники…

* * *

- Вы сегодня раньше меня, Майк!

- Любовался Маттехорном, доктор. Отсюда, из Церматта, он особенно красив и страшен.

- Ну-ну, так уж и страшен… Гора и гора, довольно изящная с виду. Устраивайтесь в кресле, я сварю нам кофе. У меня робуста – крепкая как доминиканский ром и ароматная как йеменский мокко.

- Так не бывает, док! И спасибо, кофе мне не хочется…

- Не бывает только чудес. Технологии – явление всесильное, им подвластно всё. Но как хотите!

Майк устроился на кушетке, закрыл глаза, вдохнул аромат кофе. В Португалии, где он начал пеший путь по маршруту святого Иакова, все пили кофе…

* * *

Решение отправиться в Путь Сантьяго возникло спонтанно.

В самолете, летевшем из Доминиканы в Москву, Джо больше спал, чем бодрствовал, и ни о чем не спрашивал – чем сильно удивил Майка. Если бы он сам отправлялся наниматься неизвестно кем бог весть куда, безо всяких гарантий и ясных перспектив, волнение не дало б ему сомкнуть глаз. Однако Джо не волновался и не любопытствовал, словно Москва для него – не таинственный край с диковатыми и загадочными русскими, а так… не особо любимый, но хорошо знакомый пригород.

- Поживешь у меня, пока освоишься? – предложил Майк еще до отлета. – Мы вроде неплохо уживаемся под одной крышей…

- Это потому, - улыбнулся Джозеф, - что в Доминикане ром сладкий. В России водка горькая: напьемся, начнем скандалить.

- Хорошая водка не горькая, - возразил было Майк, но Джо нетерпеливо отмахнулся и показал экран планшета:

- Вот в этом районе квартира с такой арендной платой – это нормально? Если да, то что у меня будет оставаться на жизнь после оплаты жилья?

- Примерно два раза по стольку, - пообещал работодатель. – Плюс премии за усердие и бонусы за снятые с неба звезды.

- Окей, - сухо согласился Джо, отстукивая заявку на осмотр и вселение.

«Явно не нужда гонит тебя в Москву, - думал Майк еще на Гаити, глядя, как друг укладывает вещи в сумку. – Но что же?»

- У вас там красивые девушки? – с улыбкой поинтересовался Джо, когда Мэнни мчал их к аэропорту. – А то креолки мне надоели.

- Закачаешься! – посулил Майк, и Джо картинно потер руки, а Мэнни в сотый раз вздохнул. Его тоже звали в Москву, тем более что в русской столице таксисты чуть не сплошь иностранцы. Но Мэнни боится холода и расставания с мамахуаной, а борщ и гречневая каша вызывают в нем неподдельный протест: как такое вообще можно есть? К тому же кто-то должен дежурить: вдруг Джули вернется?

- Если это случится, - велел Майк, - сделаешь несколько фото и отправишь мне. Я прилечу.

- Быть может, нанять детектива, чтоб отслеживал все аэропорты и морские причалы?

Мэнни старался угодить, он чувствовал себя в долгу перед щедрыми и незаносчивыми клиентами.

- Это лишнее, - без колебаний ответил Майк.

Квартирка у Джо оказалось удобной – смотреть ее ездили вдвоем, сразу из аэропорта. «До Москвы-Сити тебя любое такси доставит. Только выезжай загодя, чтоб в пробках не застрять», – предостерег Майк, и Джо кивнул так, будто специфика жизни в русском мегаполисе не способна усложнить его существование.

К офисному зданию на следующее утро Джозеф Макальпин пришел пешком: оказывается, добирался он метрополитеном. «Не пропадет!» – решил Майк и повел нового работника знакомиться с делом.

В курс дела Джо входил поразительно быстро, с людьми ладил сходу. В первый же день он выучил несколько самых важных русских обращений и упорно наращивал лексикон, хотя в самом офисе и уже тем более в его восточных филиалах, одним из которых Иосиф Константинович Макальпин был поставлен управлять, английский знали все.

Уже через неделю Джо, уяснивший законные аспекты, полузаконные тонкости и незаконные, но прибыльные возможности, улетел в Гонконг открывать представительство московской брокерской компании.

Проводив его, Майк вернулся в свой офисный кабинет и затомился. Непосредственного начальственного участия не требовалось ни какому из подразделений компании. Отлаженный процесс создания, концентрации и извлечения прибавочной стоимости шел незаметно и безостановочно. Клиенты спешили в офисы, зная, что вышколенные Майком брокеры предложат такое вложение финансов, что при любом (ну, почти любом) раскладе на рынке акций они останутся в прибыли.

Долларов в мире становилось все больше, инструменты инвестирования совершенствовались, делая съем сливок с бурления денежного океана все более надежным. Оставалось только следить за ростом счета в банке – но и с этим прекрасно справлялась бухгалтерия, большей частью электронная.

Посмотрев сводки, выпив несколько чашек кофе, покормив вечно голодных пираний в аквариуме с каменистым дном и без единой зеленой былинки – проклятые рыбы от скуки сжирали всё и порой покушались друг на друга – Майк подошел к затемненному стеклу окна.

Зима уже кончилась, но весна еще не наступала. Унылое и мрачное межсезонье обычно для Москвы, и в прежние годы Майк в эту пору находил развлечение в клубах и им подобных заведеньях. Однако теперь ему не хотелось ни в клуб, ни в аквапарк, где еще полгода назад он шлифовал свои серферские умения; ни даже на скалодром: там нужно концентрироваться, иначе доверху не долезешь никогда.

Но какая тут концентрация, когда в каждой стройной и светловолосой девушке ему чудилась Джули, а похожие на ее голос интонации в случайно слышимой женской болтовне заставляли его ощущать холодок и всматриваться в лица?

Набросив пальто и натягивая перчатки, Майк вышел на улицу. Серые облака медленно влеклись по небу, обволакивая вершины башен Москвы-Сити, растворяя и поглощая свет окон почти без следа. Сырой холодный ветер дул то в лицо, то сбоку, но совсем не в том направлении, куда нес клочковатую массу туч.

Город отчаянно сопротивлялся давлению мглы, пытаясь приподнять тяжелую облачную кромку красным и золотым свечением огней – но помогало мало, и сумерки сгущались, а небо становилось все ниже и все мрачнее. Зажглись фонари – где синевато-зеленые, где бело-синие, а где и ржаво-оранжевые – и туман, еще четверть часа назад едва заметный, а теперь плотный, серый, засиял искусственными красками.

Тени сжались, почернели и попрятали свои уродливые тела в неосвещенные закоулки и под днища машин. Запах сгоревшего бензина, ядовитый, как пропавшие от старости духи, стал особенно острым. К нему добавилась удушающая дизельная гарь: автобусы, перегруженные пассажирами, спешили развезти офисное воинство по домам.

Народу на улице прибавилось, шагать приходилось в тесноте, и на брюки все чаще стали попадать брызги тающей жижи. Майк поднял воротник и сунул руки в карманы. Толчея раздражала его. Угрюмые прохожие, задевавшие его плечами все чаще, бесили. Прожектора, освещавшие витрины, входы и вливавшиеся в них толпы, резали глаза до боли и слез.

Из остановившегося рядом желтого такси вылезла женщина. Не раздумывая, Майк забрался в машину, назвал свой адрес и смежил веки. Ему не хотелось видеть никого и ничего. Более того: он знал, что и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, если только не произойдет ничего экстраординарного, видеть этот город ему не захочется.

У своего подъезда он попросил таксиста подождать полчаса, но вышел уже через десять минут. Черные ботинки на его ногах уступили место разношенным кроссовкам. Длиннополое пальто из мягкой темной шерсти сменилось оранжевой курткой с капюшоном. Синяя с зелеными клетками байковая рубаха, «взятка» от Джо, была заправлена в джинсы.

Билет до Лиссабона он забронировал уже по пути в Шереметьево. Ощущение сырой стужи московского внесезонья преследовало его до самого посадочного трапа, но в самолете отпустило, исчезло – оставив душу пустой, грустной, но спокойной.

Лайнер еще не набрал положенной высоты, а Майк уже откинул спинку, отвернулся, насколько это было возможно, от прохода и закрыл глаза. Мягкая байка клетчатой рубашки нежно ласкала кожу – и ему вдруг вспомнилось давнее, навсегда, казалось, забытое чувство.

Оно возникало давным-давно, всякий раз, когда мама, накупав его, маленького, до розового свечения кожи и текучего тепла во всем теле, закутывала сына в байковую пижаму и укладывала на взбитую подушку. Он хотел спать, но тянул время, решая, что лучше: попросить пить? Или кушать? Или почитать сказку? Усталость брала свое, и он обещал себе: вот помолчу минутку, а потом позову…

Минутка шла за минуткой, известные всем родителям мира надобности никак не выдумывались, и мама тихонько уходила, а ему, тогда еще не Майку, и уж тем более не Михаилу, как потом обращался к нему папа, а Мишеньке, как говорила бабушка, вспоминались его садиковские друзья – Виталька и Вадик. Он представлял, как завтра они доиграют недоигранное сегодня, а если Светлана Александровна опять помешает, они спрячутся за кустом в углу у ограды, и тогда она побегает, поищет!

Внезапная мысль обожгла и чуть не вывела из забытья: по прилету нужно бы позвонить маме, сообщить, что он в Лиссабоне, а про пеший поход в Испанию, который он задумал совершить – не говорить, чтоб не волновалась.

Вой самолетных турбин все больше и больше напоминал гудение океанского шторма; голоса пассажиров, выбирающих еду, превращались в возгласы паломников, идущих путем Святого Иакова.

А вот и сам Иаков: на коне, в латах, под зубчатым стягом. Носится по всему Пиренейскому полуострову; за ним верная дружина, и у каждого меч, а у кого еще и копье – и оными копьями тычут они в неверных, что тем неповадно было.

Неверным неповадно, они верещат и бегут, и с разгону прыгают в галеры, хватают весла и гребут, гребут назад в свою Мавританию.

Над всей этой суетой на утесе стоит всадник. Лик его знаком и светел – только не вспомнить никак, кто это. Ветер полощет стяг, а за спиной рыцаря развевается плащ из мягкой байки цвета морской волны, с розовыми слониками и пятнистыми собачками, и с перламутровой пуговкой под горлом…

- Просыпайтесь, молодой человек! – стюардесса мягко тряхнула плечо разоспавшегося пассажира. – Объявлена посадка. Пристегнитесь, пожалуйста!

Он проспал весь рейс? Все пять часов кряду, не просыпаясь в тоске и не вспоминая о Джули? Это впервые за несколько последних недель! Путь Сантьяго еще не начался, а уже помогает путнику!

* * *

Утро в Лиссабоне – светлое и радостное! Майк, досыпавший ночь в гостинице, выскочил на улицу пораньше, отыскал круглосуточное кафе, заказал кофе, крепкий кофе, много крепкого кофе! И еще горку колбасок чоризо с жареной картошкой и свежевыпеченным хлебом. Хотелось вина, но он ограничился апельсиновым соком.

Мама нисколько не удивилась исчезновению сына из Москвы и слушала его повеселевший голос, удерживаясь от наставлений. Онлайн-путеводитель жутковатым голосом выздоравливающего от бронхита киборга уговаривал Майка не покидать Лиссабона и истратить хоть месяц, хоть год на осмотр бесконечных достопримечательностей и катание на игрушечных желтых трамвайчиках.

- А как пройти пешком из Лиссабона до Сантьяго-де-Компостела?

«Оh, desculpe, senhor! Простите, господин, такой маршрут не предусмотрен».

Н-да, желающих вышагивать 550 км в наше время немного…

«Не угодно ли сеньору начать путь в городе Порту? Как делает все прогрессивное человечество на протяжении пяти последних веков?»

- Пожалуй, угодно…

«Когда сеньор планирует выезжать?»

- Завтра.

«Подсказать дорогу к вокзалу?»

- Не нужно! Лучше подскажи, какого вина испить синьору, чтоб ощутить всю славу Португалии.

«Портвейн – наша слава!»

- Уймись, виртуальное чудовище. В России портвейном заборы красят и клопов травят. Хорошее вино есть?

«Отведайте Vinho Verde! Аромат незрелого персика, нежно-соломенный колер и освежающий кисловатый вкус порадуют самого взыскательного…»

Майк выключил говорливого советчика пошел искать винную лавку. Так он провел весь день: вышагивая по улицам Лиссабона, попивая вместо воды легкое и действительно вкусное Казаль Гарсия – то восхитительное белое, то просто хорошее розовое – и отдыхая в трамвайчике, возящем туристов вокруг центральных достопримечательностей.

Он ни о чем не думал и ничего не ждал – а только смотрел на оранжевые черепичные крыши, изукрашенные фасады, кипуче зеленые парки города. Утомился он только к вечеру. Вернувшись в отель, Майк заказал на утро такси, поужинал в гостиничном ресторане под звуки боса-новы и поспешил улечься.

Закрыв глаза и чувствуя, как приятно гудят ноги, и как здорово проваливаться в сон вот так сразу, без привязчивых мыслей и назойливых тревог, Майк вдруг понял: душевные раны лечит не время. Душевные раны лечат путешествия! Но додумать эту добрую мысль он не успел: уснул, и спал до назначенного часа так, как велит природа – глубоко, сладко, без снов.

* * *

Дорога до Назаре заняла часа полтора. Майк сумел объяснить водителю, что его интересует маяк – место, где бушуют самые большие волны на планете – а вовсе не часовня с древними азулежу и не муниципальный «омузеу», о которых все толковал и толковал таксист.

Людей в окрестностях знаменитого маяка сновало немало – а ведь сезон по-настоящему больших волн кончился, отметил про себя Майк. «Что ж за столпотворение тут происходит, когда над Атлантикой неистовствуют ураганы, а до побережья докатываются огромные валы?» – думал он, огибая туристические группы и выбираясь на нижнюю смотровую площадку.

Возле каменного барьера, ограждающего пространство, было малолюдно: основная масса любопытствующих спешила наверх, селфиться на фоне красного маяка, или вниз, пощекотать нервы близостью к обрыву.

Свежий ветер, дувший откуда-то с другой стороны Атлантики, от Ньюфаундленда, нес мелкие капли то ли дождя, то ли тумана. Горизонт не просматривался: пелена мартовской непогоды застилала небосвод. Волны плавными дугами очерчивали видимую акваторию и с высоты казались медленными и низкими.

Официально сезон большого серфинга здесь оканчивался с последним днем зимы. Майк и не ждал увидеть звезд мирового спорта: они прибывали сюда в конце ноября большими хорошо оснащенными командами. В море выходили при волне, у самого маяка достигавшей высоты в двадцать, а то и более метров.

Экипировка чемпионов роднила серферов с космонавтами. Большие сверхлегкие доски, спроектированные в лабораториях передовых авто- и авиастроителей; теплые неопреновые костюмы, укрывающие от ледяной воды и тело, и голову, и ноги; защитные доспехи из губчатой резины.

Скорость спуска с многометровых водных гор переваливала далеко за сто километров в час, и слетевший с доски серфер скакал по воде как камушек, выпущенный из балестры. Мощные наколенники и налокотники уберегали смельчаков от переломов.

Команда поддержки серферов-экстремалов курсировала на водных мотоциклах, помогая спортсменам выбираться на лайнап и вызволяя их из бурлящих водоворотов. Уж чего-чего, а опасностей в таком серфинге хоть отбавляй!

Майк отпил немного Казаль Гарсия, предусмотрительно захваченного из Лиссабона, и задумался: а хочется ли ему покататься здесь на доске? Вот прямо сейчас? Или в разгар зимнего сезона? И не просто однократно скатиться с волны, окрасив прибойную пену в конце своего пути в цвет крови, а сделать это несколько раз подряд – чтоб сорвать аплодисменты и остаться живым?

Конечно, придется потренироваться еще лет пять, а также потратиться на технику, оборудование и сопровождение – но ведь на выходе слава какая! До небес! А уж если повезет оседлать волну выше нынешнего рекорда – так и призы повалят, деньги, даже деньжищи! Затея окупится!

«Разве мне не хватает денег? - вдруг возникло в голове у Майка. – Или я нуждаюсь в славе? Хватает. Не нуждаюсь. Да и таланта серферского у меня немного: чтоб стоять на ТАКОЙ воде, нужно родиться с чувством равновесия почище кошачьего, а в ловкости превосходить горного козла».

Одних тренировок тут мало… Или нужно тренироваться без конца до конца. Навсегда забыв о радостях – тут Майк еще разок глотнул из бутылки – и лишениях. В его сознании мелькнула мысль о Джули, но не остро, без боли и удушающего чувства утраты, а сугубо информативно – как иллюстративный пример к теме лишений.

Майк усмехнулся. Он, наверное, опьянел? Нет, никакой беспричинной эйфории не наблюдалось – да и с чего бы ей взяться? От полустакана легкого вина?

Тогда, быть может, океанический пейзаж так на него влияет? Если так, то – прекрасно! Он запахнет куртку, чтоб ветер не сквозил в рукава, и как следует насладится видами.

Волнение усиливалось. Больших валов не образовывалось – для этого нужно, чтоб волна шла с юго-запада – но камни у берега потонули в бурунах, вода помутнела, а белоснежная пена покрылась сетью грязевых полос.

Океан, будто услышав рассуждения Майка о серферских рекордах, давал понять: нечего тебе тут делать, смертный. Люди в завитках моих волн надоедливы словно блохи, и рано или поздно я вычешу их оттуда начисто! Не суйся ко мне незваным, «царь природы»…

Порыв ветра сорвал капюшон и обдал голову тучей холодных брызг. Майк повернулся к морю спиной, чтоб натянуть шнур, утягивающий ткань, и обомлел. На верхней площадке, опершись плечом на округлое основание маяка, стоял человек в темно-зеленом длиннополом пальто с высоко поднятым воротником и развевающимися на ветру дредами. Прикрывая лицо ладонью, он смотрел вниз, то ли на бутылку с синей этикеткой в руке Майка, то ли на волны у подножия скалы.

Это был Джим! Майк готов был поклясться – это был Джим, тот самый Джим, с которым они проводили на Бали такие славные деньки!

- Джи-и-и-м! – заорал Майк что было сил, и замахал рукой. – Джим, здорово!

От волнения он кричал по-русски.

Человек заулыбался, помахал в ответ, произнес что-то, неслышимое за ветром, и развернулся. Шаг, другой, и он скрылся из виду. «Наверно, спускается ко мне по лестнице», - подумал Майк и опрометью бросился к двери. Увидеть друга на краю света – большая радость!

Он толкнул дверь, свернул к лестнице, одолел ее в несколько прыжков, но никого не встретил. Выскочив на площадку у маяка, он обежал ее, чуть не расталкивая праздных туристов, но Джима не нашел. Вот желтая линия, огибающая маяк, переступать ее не положено. Вот здесь стоял Джим, нарушая рисованную границу – а вот в ту сторону пошел… И исчез!

Не мешкая, Майк выбрался на улицу. По дороге, ведшей с маяка в городок, шагали люди. Впереди, удаляясь с каждой секундой все больше, маячила фигура в чем-то темно-зеленом и длинном, с длинными темными волосами вместо шапки.

Майк пошел – почти побежал – вслед уходившему. Большинство туристов направляется к верхней станции фуникулера: приезжие обитают в основном в нижней части городка. Бормоча извинения, он обгонял неторопливых прохожих, но человек с дредами – Джим ли? Ну, конечно же Джим! – приближался медленно. Минута – и он повернул налево и скрылся в проулке, ведущем на станцию.

Когда, запыхавшись от погони, Майк примчался к месту посадки, вагончик уже ушел. Дождавшись следующего, Майк спустился вниз, но куда идти и где искать Джима, он не знал. И потом, Джим – вдруг это не имя, это прозвище! Может, человек уже и забыл, что прошлым летом отзывался на Джима?

Сидя в кафе, Майк отправил Джозефу сообщение: «Мне кажется, я видел в Назаре Джима. Не знаешь, он тут серфит?»

Надеяться на скорый ответ нечего: на другой стороне земного шара теперь ночь, а Джо, как все нормальные люди, ночью спит.

Майк заказал еще кофе и теперь сидел, бездумно глядя в окно, позвякивая ложечкой по чашке и мысленно констатируя несовершенство бытия.

- У вас тут не занято? – раздался знакомый голос.

Майка словно обожгло.

- Джим? Дружище, а я за тобой по всему Назаре гоняюсь! Вот так встреча!

Это действительно был Джим. Да, это он стоял у маяка. Нет, в этот раз он не серфил, но здешние воды ему хорошо известны. Как они разминулись, уму непостижимо! Наверно, Джим пошел вниз по одной лестнице, а Майк побежал вверх по другой. Хорошо, что мало на ком сияет оранжевая куртка! Только по ней он и нашел друга.

За кем гнался Майк до самого фуникулера? Да кто ж его знает? Ну, не важно, главное, что встретились!

- Ну как тебе здешняя волна? – спросил Джим. – Загорелся? Хочешь тут покататься?

Майк помедлил с ответом, прислушиваясь к собственным ощущениям.

- Ты знаешь, - наконец проговорил он, - скорее хотел захотеть. Думал, что загорюсь. Но даже не обуглился. Такое впечатление, что океан тут не ласковый, как на Бали, и не мягкий, как в Доминикане, а холодный и чужой. Или это лично ко мне у него такое отношение – ведь другие же серфят, и ничего.

- Да, - согласился Джим, - тут место особенное. Кто по жизни мелко плавает – слева от маяка мелководье, катайся хоть круглый год. Волна там мельче чем в Куте, и вода холодная – зато опасностей никаких и перед публикой покрасоваться можно. А вот у самого маяка…

Джим примолк, пригубливая остывающий кофе и вспоминая нечто давнее и неприятное.

- А вот у самого маяка, - продолжил он с напряжением в голосе, - место другое. Тут царит справедливость. Никакие помощники на скутерах не спасут и не помогут, если ты ищешь единственно славы и надеешься на везенье.

- Тут что, - не понял Майк, - совсем нет счастливчиков, которые ни клятые, ни мятые прорываются там, где и ветерану не устоять?

- Да, - серьезно кивнул Джим. – Такое место! Все по справедливости. Вон, тебе океан запретил даже и думать о здешнем серфинге.

Майк рассмеялся.

- Океан? Запретил? Что за мистика?

Джим пожал плечами и подлил Мартеля, благоухающего луговыми цветами, в бокалы.

- Вернусь в Москву, - шутливо грозился Майк, махнув коньяк как водку, в один большой глоток, - найму свиту, куплю доспехи, и в начале осеннего сезона вернусь сюда!

- Есть и более простые способы свернуть себе шею, - заметил Джим, покачав головой. – Да и не это важно. Серфинг, горы, бизнес, свежие тетки одна краше другой: остаток твоего жизненного пути может идти любым маршрутом. Главное, чтоб в твоем разуме, а также в душе и совести оставалось место для справедливости!

- Ну, за справедливость! – провозгласил тост Майк. – Смотрел «Особенности национальной охоты»?

Джим не смотрел и не собирался. Жаль, но ему пора. Да и Майку пора, если он хочет успеть на последний автобус до Порту.

Они обнялись на прощанье.

Из Гонконга ответ пришел через несколько часов, когда автобус уже подъезжал к Порту, и Майку приходилось бороться с дремотой. «Джим Торнтон в Назаре? Неудивительно. Назаре для него – как Beachy Head для меня».

Ничего не понимая, Майк трижды перечитал сообщение. Уже в Порту, перед тем как уснуть в гостиничном номере, он отыскал в интернете сведения. Бичи Хед, меловое напластование, называемое Мысом Самубийц.

Прикольное, должно быть, местечко, - думалось Майку, но его второе я не позволяло удовлетвориться одной только географической справкой.

«А что для тебя значит Мыс Самоубийц?» - написал он Джо, но ответа не дождался. И о каких горах говорил Джим? Майк как будто в альпинизме до сих пор замечен не был. Хотя мысль интересная! Неплохо бы взобраться на какую-нибудь пафосную вершину…

И самое главное! По какой такой другой лестнице спускался Джим, пока Майк скакал наверх через две ступеньки? На маяке нет никакой второй лестницы! Да и на площадку внизу Майк смотрел, когда взбежал наверх – Джима там не было.

И почему длинное темно-зеленое пальто с высоким воротником, которое Майк видел на Джиме издалека, вдруг превратилось в совсем недлинную куртку невнятной окраски? И куда это ему было пора? И что это за навязчивая идея о справедливости? Которой нигде нет – а тут, в Назаре, почему-то имеется?

С ума можно сойти от этих вопросов! Если думать над ними дальше, решил Майк, голова сначала распухнет, а потом лопнет. Поэтому лучше лечь и уснуть – тем более что завтра, граф, вас ждут великие дела…

* * *

Идти пешком из Порту в Сантьяго-де-Компостело – труд немалый, понял Майк, когда решил обзавестись паспортом паломника. Документ, называемый креденсиалем, выдают в соборе всем желающим. По идее, он облегчает существование паломника: предъявив креденсиаль, можно заселиться в альберге – специальном ночлежном пункте, где всякому во время успевшему пилигриму предоставляют и койку, и постель, и возможность приготовить ужин. Причем бесплатно!

В креденсиаль вносятся отметки, подтверждающие прохождение маршрута. Паломник, не умеющий сохранить воспоминаний в душе, уносит с собой изукрашенный цветными штампами креденсиаль – как свидетельство свершенного подвига. Особый почет ждет людей, сумевших собрать в своем креденсиале самые изящные отметки…

Майк постигал теорию паломнической жизни, сидя на ступенях у Позорного столба и подслушивая разговоры опытных ходоков. Позорный столб, сокрушались пилигримы, не лучшее место ожидания открытия храма – но только тут можно согреться на утреннем солнышке.

А еще, подумалось Майку, очень символично начинать душеочистительное мероприятие с нарочитого уничижения. Смирись, проситель! Хлебни-ка для начала позора, коль возжелал благодати…

В туристическом центре рядом с храмом выдавали схемы маршрутных вариантов, и Майк выбрал карту, путь на которой шел вдоль океанского побережья, по самой кромке суши. Помимо трассы, путеводитель содержал перечень альберге с указанием вместимости ночлежки и ограничений по времени заселения.

По всему выходило, что самым слабым пилигримам, не успевающим пройти участок пути в числе первых, пользование услугами бесплатных ночлежек попросту не светит. «Ну, не беда, - с усмешкой подумал Майк, - ходили же как-то люди, когда никаких альберге еще не изобрели!»

Небольшая толпа паломников, одновременно вышедших из храма в Порту, быстро рассредоточилась по улицам, отмеченным желтыми стрелками и нанесенными прямо на мостовую напоминаниями. Резвая скандинавская молодежь быстро ушла вперед. Медлительные немецкие старики остались позади. Благополучное среднее поколение пошло искать, где бы подкрепиться…

Майк взял хороший темп, справедливо полагая, что безостановочность движения в ровном ритме поможет ему привыкнуть к нагрузке и обеспечит достаточную скорость перемещения. В принципе, ограничений нет, и 270 километров от Порту до Сантьяго-де-Компостела можно идти как угодно долго – но не собирается же он провести в походе целую вечность?

Он и пошел-то вовсе не из желания обрести толику святости, как большинство его спутников. Просто в Москве сыро, пасмурно и холодно. В Лиссабоне – тепло, но скучно. А здесь – простор, солнце, свежий морской воздух и целительное движение, бальзам для его израненной души.

Впрочем, новой занозой в душе засело воспоминание о встрече с Джимом, случившейся в Назаре. Чем дальше уходил этот день в прошлое, тем больше вопросов рождалось у Майка. Однако эту проблему можно отложить в сторонку. «Я подумаю об этом позже» - так, кажется, говорила героиня какого-то заокеанского романа?

Неприятности начались сразу же. Майк еще шагал по улицам к северо-западной окраине Порту – по дороге, ведущей к океанскому побережью – когда солнце скрылось, чтобы появиться вновь только через неделю. Сырой ветер, дующий в этих краях преимущественно с запада, со стороны Атлантического океана, моментально остыл, а в воздухе появилась противная водяная взвесь.

Не успел Майк дойти до моста, за которым кончался город и начинались деревянные дорожки вдоль прибрежных красот, как его потревожил минимальный, едва ощутимый дискомфорт где-то под левой стопой.

Майк остановился и тщательно исследовал кроссовок, стельку и собственную подошву с красноватым пятнышком на коже ближе к пальцам – но ничего экстраординарного не обнаружил. Натирает немножко… Это устранимо! Он перешнуровал обувь, стараясь превратить переплетение шнурков в нерастяжимый панцирь, стянул концы плотным морским узлом.

Ноги перестали ерзать по стелькам, идти стало легче. Но тут возникла жажда! Сегодня, против обыкновения, Майк решил позавтракать поплотнее, и приналег с утра на закопченную в горячем дыму макрель. На вкус избытка соли в рыбе не ощущалось, но организм не обманешь: пить хотелось все сильнее, а ближайший магазин располагался в деревне Vila do Conde, до которой еще нужно дойти.

За столиком возле кафе в Вила-ду-Конди Майк встретил скандинавов, отмахавших первые километры в спринтерском темпе и теперь мирно попивавшими вишневое пиво. Ребята уговорили его осмотреть местный акведук, свидетельство былого могущества Римской империи.

Поиски каменного водопровода отняли почти час. Строение высотой с двухэтажный дом тянулось вдоль улицы, держало на себе дорожные знаки и уличные фонари, а поверху заросло сорняками. Каждая из опор акведука служила местным котам ареной ароматических сражений, и потому туристы сюда не заходили. «Ни величия, ни живописности», - мысленно отметил Майк, коря себя за потерянное время.

Погода портилась. На подходах к Пово-де-Варзим пошел дождь – мелкий, частый, неугомонный, не особенно холодный, но совсем не ласковый. Проходя через зону бесплатного вай-фая, Майк заглянул на погодный сайт. Синоптики сулили обильные осадки при ветре от умеренного до сильного.

Юные шведы решили ночевать здесь, а Майк прикинул, что если слегка прибавит шагу, до Апулии дойдет как раз вовремя – и раз уж он обогнал передовой отряд сегодняшнего дня, апулийский альберге будет свободен: вчерашние-то паломники давно ушли!

Осознание собственного первенства придало Майку сил, и он ускорил шаг. Вымощенная досками дорога вела его вдоль полосы прибоя – где-то разбитой на белопенные отрезки вросшими в дно валунами, где-то плавно огибающей узкий пляж, а где-то теряющейся в туманной дымке над мелководной рябью.

Майк шагал по влажным доскам, и они отвечали на каждый его шаг то вздохом, то всхлипом, то глухим потрескиванием. Ноги гудели, суставы побаливали. Старые кожаные кроссовки отсырели и размякли, и шнурки, если по-хорошему, нужно снова подтянуть – но Майк решил дойти до ночлега, а там уж разобраться и с едой, и с обувью, и с ногами.

Утром он зайдет в магазин – есть же в Апулии какая-никакая торговля? – и купит себе тонкие шерстяные носки, они больше подходят для походов.

Да и не только носки! После обеда отчетливо похолодало, голова стынет. Простудиться он точно не простудится: движение, как известно, это жизнь – но шапочку нужно бы купить. И воды! Полулитровую без газа как НЗ, и литра полтора в расход. Можно даже не воды, а фанты или колы, потому что все ощутимей и ощутимей хочется сладенького…

Ну, и с питанием нужно что-то решать. Никакого хамона, колбасок и копченых осьминогов по утрам! Заваренная овсянка, пара-тройка бананов, яблоко в карман. Перекусить лучше шоколадом, булкой или печеньем с водой или колой. Вот вечером, перед сном, можно загрузиться белками. «Ночью организм должен питаться!» - утверждал некий Кит из полузабытой детской книги то ли про кортик, то ли про бронзовую статуэтку птицы.

Однако, ночь близко: смеркается! Где же Апулия?

Майк развернул карту. Судя по темпу ходьбы, в Апулию он должен попасть вот уже сейчас. Не дошел? Однако никаких селений не видно. Остается одно из двух: или он заблудился, или карта врет. Что равновероятно… А что показывает навигатор?

Сняв со спины рюкзак, Майк выудил из его недр герметичный пакет со смартфоном внутри. Включил. Дождался определения координат. Ого! За сегодня он отмахал 40 км, а до Апулии, спутники намерили, еще километров пять… Можно берегом, так ближе – но там нет дорожки, зато должен начаться парк; а можно по асфальтированному шоссе – но это неважнецкая идея для темного времени суток, осложненного дождем.

«Пять километров – это немного, – подумалось Майку. – Час ходьбы по-хорошему. Пусть полтора, с учетом незнакомой местности. К девяти дойду!»

И он свернул с дорожки, чтоб идти по пляжу.

* * *

Мокрый песок, как выяснилось, ненамного плотнее сухого. Каждый шаг отнимал силы, которых и без того оставалось мало – а ветер с дождем не давали штанам подсохнуть. К тому же по пляжу как аккуратно ни шагай, песку зачерпнешь. А если не зачерпнешь, штанина услужливо подхватит горсть песчинок из-под подошвы и транспортирует их за кроссовочный задник.

Скоро Майк ощутил, что песка в его обуви настолько много, что проще разуться и идти босиком. Он пытался вытряхивать «накопления» не снимая кроссовок, но песок только пересыпался в штаны, прилипал к влажной коже, и не давал ступить и шагу без чертыханий и ругани.

В парковые заросли Апулии Майк вошел уже в полной темноте. Ему повезло, что свет, на который он взял направление, принадлежал ресторанчику. Неподалеку нашлась и гостиница с отдельными домиками, именуемыми коттеджами, но сдаваемыми по цене дворцов.

Майк рассчитался не торгуясь, однако потребовал себе дополнительный обогреватель и вентилятор. Взамен у него выцыганили еще несколько евро. Требуемое принесли незамедлительно – он как раз домывался в душе, намыливая голову из последних сил.

Соблазн упасть и уснуть сразу, едва сбросив с себя заскорузлые вещи, был велик, но Майк знал: куча мокрого грязного тряпья останется таковой и завтра, и ему придется прожить здесь еще сутки, чтобы привести в порядок одежду.

Поэтому Майк напряг всю свою выдержку, отмыл от песка кроссовки, развесил мокрое над обогревателями и включил вентилятор. И лишь тогда уснул, не успев толком порадоваться собственному здравомыслию и выносливости.

Проснувшись утром, он ощутил боль во всем теле. Подошва левой ноги саднила. На стопе, возле пальцев, зиял огромный, налитый кровавой жижей пузырь. Зато одежда высохла, а «рассупоненные» кроссовки – стельки отдельно, шнурки отдельно, языки навыворот – аж задеревенели от сухости.

«В нормальном отеле, - подумал Майк, - в аптеку можно послать гарсона. Здесь остается только просить портье о такси, полдня прокатать в поисках пластыря и бинта, и в результате остаться еще на ночь. А там можно возвращаться в Лиссабон, звонить маме: вот, обещал сидеть в столице, гулять в парках – сижу, гуляю. И какой тогда смысл во всей этой затее?»

«Но если ты сейчас обуешься и пойдешь, - заговорил внутренний голос, - волдырь на ноге лопнет, туда попадет инфекция, к вечеру поднимется температура, утром нога распухнет и посинеет. Классический алгоритм: гангрена, хирург, костыли. Ты этого хочешь?»

- Глупости! – произнес Майк. – Аптека тут по-любому найдется, чем присыпать и промыть я знаю. Больно идти, да. Но ничего страшного.

«Не ногу тебе отрезать надо, а голову!» – обиженно заявил внутренний голос и умолк. А странник принялся с оханьями, шипением и бессмысленными предосторожностями натягивать носки.

* * *

В этот день Майк прошел тридцать шесть километров. В аптеке ему повезло купить широкий хирургический пластырь, надежно приклеивающийся даже к мокрому и снимающийся относительно безболезненно. Первые сотни шагов с пластырем нога болела, но Майк терпел и старался не хромать, а вскоре перестал чувствовать боль и шел как обычно.

Он думал, что отлично справился с проблемой и радовался, что трудности остались позади. Он как будто неплохо втягивается в необычное путешествие, и скоро – сразу, как кончится дождь – начнет ощущать удовольствие от пешей прогулки.

Чтобы сократить путь, отмеченный желтыми стрелками, Майк выходил на шоссе и шел по обочине. Плутать безопасным маршрутом, быть может, и увлекательно, но ему хотелось попасть сегодня в альберге, чтоб ощутить себя настоящим паломником. Да и отметку в креденсиаль нужно поставить – хотя бы одну…

В альберге городка Виана ду Каштелу Майк прибыл вовремя и без всяких затруднений поселился в комнате на десятерых. Оставив вещи, он отправился ужинать в ближайшее кафе, даже не подозревая, что этот ужин – последняя передышка перед адовыми пытками.

Ночь началась с того, что немолодая голландская пара, поместив свои треккинговые ботинки в многоэтажную сушилку, обулась в деревянные сабо и принялась расхаживать взад и вперед – вроде как по делу, но почему бы не лечь и не успокоиться?

Уснув наконец, голландец захрапел. Вторя ему, захрапел и кто-то неведомый Майку. Вскоре в акустическую битву вступил третий храпун – прерывистый, но на редкость голосистый!

Сон ушел, вместо него осталась дрема с поминутным рассматриванием циферблата часов.

Чтоб не дуло, служитель закрыл окна, и скоро стало душно. Десять пар мокрой обуви источали запах, который русский человек назвал бы зловонием, а служитель – ничего, терпел и пшикал цветочным освежителем, отчего становилось только хуже.

Утром Майк вскочил раньше всех, чтобы сбежать отсюда и навсегда забыть про альберге как про кошмарный сон – однако вся одежда, вывешенная на просушку, пребывала в состоянии первозданной влажности.

Сцепив зубы, он кое-как натянул мокрую футболку, мокрую рубашку, мокрые штаны. Мучительнее всего надевались холодные мокрые носки, а кроссовки и вовсе ощущались застывшим сырым бетоном.

Держа в руках рюкзак, Майк подергал дверь. Заперто!

- Пердоу ау сынйеор, - извинился служитель. – По нашим правилам, гости покидают альберге не ранее семи утра. Или если все вместе встанут раньше…

- Поч-чему??? – прошипел рассерженный Майк.

- Таковы правила, сеньор. Чтоб никто случайно не унес ничего чужого!

- Твою ж мать… – разозлился паломник вполголоса.

- Что вы сказали?

- Пожелал вам счастья в личной жизни, - объяснил Майк уже по-английски и уселся на кухонный стул. Муниципальный вай-фай раздавал интернет со скоростью пять килобит в секунду, и начальная страница поисковика так и не открылась.

* * *

День, начавшийся плохо, идет вкривь и вкось – это непреложная истина. Взяв направление на север, Майк шел так быстро, как только мог – отчасти чтоб согреться, отчасти в надежде, что мышечная работа прогонит раздражение и подарит хотя бы проблеск радости.

Отвлечься не получалось. Вчерашний дождь вошел во вкус и шпарил на манер молодого амбициозного водопада. Куртка уже не шуршала рукавами, а хлюпала. Из кроссовок, если хорошенько топнуть, вода вырывалась струями.

Погодный сайт не обрадовал: Виана-ду-Каштелу – ливневый дождь, +5˚С. В течение суток ливневые дожди непрерывно! Прогноз на трое суток – дожди, перемежаемые туманом, моросью и прочими осадками.

«Прочими» - это снегом? Или градом?» - в отчаянье подумал Майк и поежился всем телом.

В придорожной забегаловке он купил себе горячего кофе, но хотелось чаю – не терпкой крашеной пыли из пакетиков на веревочке, а настоящего ароматного чая, как дома, как мама заваривает: ярко-красного, душистого, сладкого. Жареная картошка с яйцом и кусок пирога с яблоками помогли Майку обрести какое-то подобие покоя.

Парящий сладкий кофе согрел тело, но нисколько не помог ногам. Промокшие кроссовки чавкали, носки сбивались и терли, и лишь хирургический пластырь несдираемо держался на стопе. Руки, засунутые глубоко в нагрудные карманы, стыли до ломоты. Зубы стучали, и дохнуть на ладони теплым, чтобы хоть немного согреть пальцы, просто не получалось.

«Как же мне дойти хотя бы до Каминьи? – ужасался путник, чувствуя: не дойдет, не выдержит, а ведь это чуть больше двадцати километров, полдневная норма для пешего туриста. В идеале надо бы дошагать до Ланьелаша – тогда переход составит нестыдные тридцать километров – иначе чего было вообще заводиться? – а дорога уведет в сторону от холодного океана.

Внутренний голос возражал: «В сторону от океана ты пойдешь вдоль реки, другого берега которой не рассмотреть – такая она широкая. Что тридцать километров, что двадцать, что вообще не ходить – один черт, разница невелика, но все ж здоровье целей будет, если не ходить. Чувствуешь, губа саднит? Это герпес!»

Майк поднял дрожащую руку и осторожно прикоснулся ко рту. Действительно, на верхней губе ощущались шершавинки мелких пузырьков и противное жжение. И это только начало… Если он переохладится, простуды не избежать. Поднимется температура. Запершит в горле. Начнется насморк.

- Отнимутся ноги, - подсказал внутренний голос, и Майк выругался так громко, как только мог. Но его никто не услышал.

- Что за пораженческие настроения? – спросил он, обращаясь к себе самому. – Под курткой мне уже почти тепло, а ноги согреются, если шагать побыстрее. Можно добыть пару упаковочных пакетов и надеть их поверх носков. Нет сухих носков? Не беда! Рукава клетчатой шотландской рубахи – как просохнут – оторвать, распороть по шву, намотать на ноги как портянки. А сверху – пакет. Станет тепло и сухо!

- Ты не умеешь завязывать портянки, – с язвительным укором разъяснил внутренний голос. – Ты просто не знаешь, как это делается. Ты никогда не видел портянок, только слышал, что портянки – это так хорошо, что даже лучше носков. В дурно намотанных портянках ты собьешь ноги за десять минут. И тебя увезут на скорой к хирургу! Костыли подарят при выписке.

Майк даже не знал что возразить. Внутренний голос не унимался:

- Вот животные, они не умеют притворяться. Живут без затей, по кайфу, кому как природой положено. Заяц носится всю жизнь как оглашенный. Доживает до пяти лет. Ну, до восьми. Слон бегает нехотя, чисто для поддержания формы к сезону спаривания, а так ходит. Живет пятьдесят лет. Черепаха вообще никуда не спешит и с места сползает только по крайней необходимости. Живет четыреста лет! Ну, а ты-то что? Зачем идешь? Камо грядеши, страстотерпец?

- Сам страстотерпец, - вяло огрызнулся Майк, замечая, что препирательства с самим собой помогают преодолевать расстояния.

- Рано радоваться, - вещал внутренний голос. – Ты не выспался, ты подавлен, твое воодушевление пройдет очень и очень скоро.

- Я не подавлен, - возразил Майк.

- Ты просто не чувствуешь, потому что замучен. Но почувствуешь, когда прошагаешь еще часок. От силы два.

- До обеда я буду идти без остановок и не снижая темпа.

- Да хоть до полного истощения, а не до обеда! Ты надеешься, что найдешь местечко, где можно похлебать горячего супчика и сожрать большую тарелку макарон с сыром – а там мир заблистает красками и дорога перед тобой расстелится скатертью. Так вот: не расстелится! В тепле ты просто уснешь, прямо за столом.

Майк бросил взгляд на часы. Он идет чуть дольше часа. Прошел километров шесть. Еще где-то полчаса, и он придет в Афифе – это полпути до Каминьи. Дальше дорога пойдет повеселее: селения на пути, уклон к реке.

- Вот кто-то с го-о-рочки спустился! – вполголоса пропел Майк. – Кого там черт к нам в дом несё-от?

Он помолчал и ответил сам себе:

- Черта с рогами и горячими пирогами!

Мысль о горячих, пышущих жаром пирогах, как их изображают на картинках с подписью «Что есть в печи на стол мечи!» развеселила его. Но холод, проклятый холод… Косой дождь льет слева, по штанинам аж течет, кожа на лице горит – как горят руки в холодной воде перед тем как заломить так, что сердце замрет.

Надо не обращать внимания и идти! Сцепить зубы и шагать быстро, как можно быстрее! Потому что отступить – это значит не пройти испытание. Ведь Путь Сантьяго – это всегда испытание, а вовсе никакая не прогулка по солнечному побережью вместо мрачных улиц Москвы. Пятьсот лет назад у паломников не было ни гостиниц, ни кроссовок. А шли! До цели доходили не все – но кто добирался, тот побеждал! А он, Майк, рожден, чтобы побеждать!

И Майк шел – не останавливаясь, пытаясь не замечать боли, дрожа от холода и потемнев лицом от упрямства. Скоро он миновал Афифи, и идти действительно стало легче: притерпелся. Но уже в Каминью он входил с одной мыслью: дойти до первой попавшейся гостиницы, снять номер и гори оно все синим пламенем!

Однако первая гостиница ему не понравилась, к тому же он нашел в себе силы пройти еще немножко. Вторая показалась неуютной, и он снова уговорил себя преодолеть несколько десятков метров. Третья приглашала удалиться от маршрута невесть куда, маня всеми земными благами, собранными к услугам постояльцев…

- Соблазн, - подумал Майк, - чистой воды дьявольское искушение. Не поддамся!

Четвертый отель хвастался пятью звездами на обшарпанном фасаде, а пятого он просто не заметил. Тут городок кончился. Впрочем, путеводитель обещал, что дальше гостиницы и отели натыканы почти так же густо, как и в Каминье, и усталый путник в любой момент сможет преклонить голову.

«Десять километров, - убеждал себя Майк, - всего десять километров, и я приду в Вила-Нова-ди-Сервейра – и уж тогда отдохну! Надо идти, надо преодолевать свою слабость…»

Погода портилась – хотя куда уж хуже, уныло констатировал путник, ощущая на плечах лед тоненькой куртки. Обещанный на круглые сутки ливневый дождь поутих, но вместе с каплями с неба стала сыпаться ледяная крупа. Вот они, «прочие осадки»! Ветер забыл про умеренность и дул все сильнее.

Непослушными руками Майк вытащил телефон и заглянул на погодный сайт. Текущий прогноз обогатился красными восклицательными знаками с приписками о порывах ветра до двадцати метров в секунду.

«Сдует к черту», - мелькнула грустная мысль, и он представил, как на ближайшем пригорке его валит с ног, катит под уклон по асфальту, его заледеневшие ноги звенят от ударов и отламываются крупными кусками. Смешно, да. Но почему-то не весело…

Его внимание привлек звук приближающейся машины. Автомобиль замедлялся, в шорохе его шин слышался неприятный скрип, будто кто-то огромный жевал неподатливую резину.

Обогнав Майка, на обочину съехал угольно-черный внедорожник Порше. Замигали аварийные огни, заставляя мерцать и желтый с черными буквами номер. Водитель выбрался – точнее, выбралась – из-за руля, расположенного справа, обошла машину и остановилась возле левого переднего колеса.

Хрупкая девушка, красивая как сказочная принцесса – показалось Майку – только огорченная внезапной неприятностью. Нимало не заботясь дождем и ветром, красавица рассматривала спущенное колесо, но телефона доставать не спешила и в сервис не звонила.

Майк поравнялся с машиной. Если все эти муки – лишь испытание, дарованное ему небесами, или кто там распоряжается судьбами людскими? – то единственный способ изменить ситуацию таится в нелогичных, но правильных поступках. Он так замерз, что еле идет? А вот поможет красивой даме сменить колесо, и согреется! А там, кто знает, окажется приглашен в туманный Альбион – ведь это британские номера, нет сомнений.

- Гуд афтенюн, - произнес паломник и попытался приветливо улыбнуться. – Кэн ай хэлп ю?

Девушка едва взглянула на корчу, которую Майк пытался выдать за улыбку, удивленно подняла брови и неслышно выговорила: «Ноу сэнкс», вложив в короткое несогласие и недовольство поломкой, и искреннее сомнение в возможностях странного помощника, и давнее, хорошо замаскированное недоверие к незнакомцам. Настоящий английский характер!

- А ю фром ингланд? – вполголоса спросил Майк, чтобы сказать хоть что-то.

Девушка или не расслышала, или не поняла выговора, но не ответила. Вместо слов она распахнула перед измученным ходоком дверь и сделала приглашающий жест. Путник без лишних раздумий уселся в теплый салон автомобиля.

Девушка завела двигатель, включила горячий обдув на полную мощность.

- Я вызову вам такси? – спросила она, поднимая телефон.

«А ты надеялся, тебе номерок продиктуют?» - прошептал внутренний голос.

Майк кивнул, отвечая обоим. Боковые стекла машины моментально запотели от источаемой им сырости.

Такси и автосервис прибыли одновременно. Девушка выключила мотор и выбралась из машины. Пришлось вылезать и Майку. «Европа, - подумал он с облегчением и почему-то с горечью. – Здесь не принято отдавать ближнему последнюю рубашку. На все про все существуют соответствующие службы».

Садясь в такси, он оглянулся, но девушка даже не повернула головы в его сторону. «Ну и ладно, - подумал Майк, - зато рукава отрывать и портянки мотать не придется». Почему-то к нему пришла уверенность, что всем испытаниям конец и дальше все сложится благополучно.

- В Валенсу? – спросил шофер.

- Ага, - кивнул замерзший пассажир, не замечая, что и вопрос, ответ прозвучали по-русски.

* * *

Ехали медленно и плавно.

- Деньги есть у тебя? Может, помочь чем? – спрашивал водитель.

- О, нет, с деньгами как раз все в порядке, - заверил его Майк.

- Есть хочешь? – поинтересовался таксист, не дожидаясь ответа, извлек из перчаточного ящика мегаразмерный шоколадный батончик с лесными орехами.

- Спасибо, я не хочу.

- Все правильно, - согласился водитель, - жрать надо меньше, по себе знаю.

Видом он напоминал вышедшего в отставку Черчилля, только не такого толстого.

- Тебе сейчас необходимо быстрых углеводов, это для тебя лекарство. Ты видел себя? – спросил он и откинул перед замерзшим путником козырек с зеркалом на тыльной стороне.

Своего отражения Майк не узнал. Из зеркала на него глядел хмурый осунувшийся зомби с серо-фиолетовыми мелко дрожащими губами, черными впадинами глаз и невозможно бледными щеками.

- Сними ботинки, - велел таксист, - один дай сюда, а второй подставь под обдув. Носки тоже снимай. Не спорь, сынок, я знаю, что делаю.

Майк выпростал ноги из мокрющих кроссовок, стащил носки, подпихнул обувь поближе к струе горячего воздуха. Водитель нажал кнопку, правое стекло поехало вниз.

- Выжми носки хорошенько, и клади их вот сюда, на диффузоры.

Майк подчинился. Когда вещи заняли свои места, он разорвал желтую обертку и откусил от батончика.

- Вот у меня термос, - сказал русский и подал пассажиру стальной цилиндр с крышкой. – Там внутри пунш. Глотни-ка.

Майк отвернул крышку, понюхал, но запаха не почувствовал. Батончик тоже казался ему безвкусным – так он замерз.

- Пол литра кальвадоса, пол литра чая, - объяснил таксист. – Всегда с собой вожу, когда холодно. Молодым был, мы на ралли выступали. «Русская зима». Слыхал про такое?

Майк не слыхал.

- Ну, неважно. Всегда с собой термосок пунша брали. Ты отхлебни, отхлебни. Он горлодерный, этот кальвадос, но пробирает отлично. Давай, тебе надо!

Майк налил полкрышки пунша и медленно выпил. Жидкость радовала теплотой и умеренной сладостью, и казалась не особенно крепкой. Пунш помог: спиртово-цветочный букет напитка вскоре стал различимым. Батончик во рту приятно хрустел, погружая едока в аромат лесных орехов.

- Я и тогда таксистом работал, - рассказывал водитель, пока Майк дожевывал шоколад с начинкой. – Ездили на Волгах. А Волга – такая чекалда, едет-едет, и вдруг хоп! Встала. То ли реле-регулятор навернулся, то ли проводок от трамблера отошел. Пока найдешь, залубенеешь. А пуншика жахнул – и банзай, можно дальше рулить. Ты откуда сам-то?

- Из Москвы, - ответил Майк, ощущая, как по телу разливается тепло, а на душе веселеет. Не так уж и слаб этот коктейль, оказывается!

- Ездят по Москве Волги-то? Или уже забыли, как выглядят?

- Да полно!

- Дубовая машина, хрен ты ее угробишь, - кивнул таксист. – Но задрочит любого! Ни дня без поломки! Что за чудо-техника, не передать словами… Зовут-то тебя как?

- Майк. Михаил то есть.

- Миша, значит… Ты как здесь оказался, Миша? На краю света?

- Иду из Порту… Эль Камино де Сантьяго, знаете?

- Слыхал… Кем работаешь, Михаил?

- Управляю компанией.

- Менеджер, значит, - понимающе кивнул таксист. – Помню, помню… Не знаю как щас, а в наше время управлять было просто. В любой сложной ситуации ищи кого отметелить с пользой для дела. Правильно нашел – проблема рассасывается как не было.

Майк удивился, но вспомнил, как сам ходил по офису с битой в руках.

- Иногда угроза даже эффективней «метели»…

- Как правило! – согласился толстяк. – Вижу, правильный ты менеджер!

Они оба рассмеялись.

- Давно вы сюда перебрались? – поинтересовался Майк.

- Да лет уж двадцать пять… В перестройку бросил таксовать, занялся кручу-мучу всякими… Нашел способ, рискнул, выгорело – и все, дальше можно не работать. Наших тут в Испании много! Кидняк – не западло, понимаешь? Особенно грамотно построенный…

- Понимаю, - ответил Майк, хотя не особенно понял, о чем идет речь. – Сейчас все по-другому.

- Да ладно? – изумился таксист. – Что, люди другими стали? Когда успели? Человек человеку волк, Миша…

- А чего в такси вернулись? – спросил Майк, чтоб не возражать. – Ностальгия?

- Отчасти… - усмехнулся водитель. – Пусть видят: беден, мол, баранку на старости лет крутит. У меня дочка в Назаре, внуки… Пусть ей останется.

В Назаре? Тут Майк вспомнил, что Джим говорил ему о справедливости и океане. Дескать, кто полез волну седлать, а права на то не имеет – тому капут. Значит, гибнут серферы в Назаре чаще обычного?

- Часто бываете там?

- А как соскучился – так и еду. Пятьсот километров – не расстояние. У дочки гостиница, ресторан русский. Водка, икра… Официантки в кокошниках промеж столиков семенят. Какие-то чемергесы в шароварах на уикенд выступают. Вприсядку под баян. Экзотика!

- Там, говорят, на зимних соревнованиях по серфингу люди вечно калечатся, тонут. Не слыхали?

- Убиваются редко, - пожал плечами таксист. – Народ-то и собирается на волны поглазеть да вдруг кого по скале размажет, чтоб не пропустить. По полгода потом обсасывают… Но этой зимой – тьфу-тьфу – бог миловал. Мне б дочка сказала, она там всё знает.

«Как странно, - подумал Майк. – То ли Джим ошибается, то ли мужик не в курсе».

Молчание затянулось. Водитель коснулся панели, и откуда-то сзади, прямо из-за спины, оттуда, где над задним сиденьем теснились динамики, заиграл аккордеон, а бодрый мужской голос запел об итальянской девчонке, которая всем нравится, но всех отшивает; причем запел так, как будто сидит здесь, в машине, и напевает специально для Майка и беглого русского за рулем.

- Альдо Конти, - прокомментировал водитель, - «Ладзарелла». Музыка, которую слушал подростком – это на всю жизнь!

И не успела отзвучать задорная песенка, как они приехали в Валенсу.

* * *

С этого момента препятствия на пути Майка в Сантьяго-де-Компостело исчезли. В гостинице он больше часа пролежал в ванне с горячей водой, но холод уходил из глубины его тела понемногу, по капельке, и длилось отогревание до самой ночи. В магазинчике напротив он купил и высокие непромокаемые ботинки, и термобелье, и перчатки с электроподогревом – отвалив за вещи сумму, достаточную для приобретения подержанного автомобиля.

Жадный торговец все норовил осчастливить неожиданного покупателя то треккинговыми палками раздвижной конструкции, то коньячной фляжкой из чистого – судя по цене – золота, то рюкзачищем, способным – если верить рассказу продавца – нести не только груз, но и самого путника.

Дождь, ветер и холод сопровождали Майка неотрывно – но уже как-то равнодушно, без настойчивости и задора, и даже не пытались всерьез уязвить хорошо экипированного путника.

Шагалось легко и быстро – остаток пути до Сантьяго занял неполных четыре дня – хотя Майк и не особо спешил. Стертая нога быстро заживала, начавшийся было герпес прошел бесследно. Внутренний голос беспокоился о других болезнях, связанных с переохлаждением, но помалкивал – и простуды не наступило.

Стало легко и на душе. Джули вспоминалась без боли, с благодарностью и щемящим ощущением ушедшего, но все еще такого памятного наслаждения. Он больше не ждал и уже не жаждал увидеть ее. Та женитьба на Эридании… Смешно и вспомнить! Такое ребячество, ей-богу… А ведь именно на свадьбе он в последний раз говорил с Лили, и ее уже точно не вернешь. Несправедливо!

«Тьфу, черт, прости господи, – подумал Майк, едва слово «несправедливо» прозвучало у него в голове. – Далась же мне эта справедливость!»

В альберге Майк заглядывал лишь для получения отметки в креденсиаль. «Формальность, - думалось ему. – Коллекция цветных штампиков один другого краше. Милый пустячок, предмет для предъявления маме».

В кафедральном соборе Сантьяго-де-Компостело выстроились огромная, на час стояния, очередь. Паломникам выдавали официальные сертификаты о прохождении El Camino de Santiago. «Настрадавшиеся» в пути пилигримы предъявляли церковному служителю гармошки своих креденсиалей, и незамедлительно получали долгожданные свидетельства – раскрашенные как титульные страницы средневековых рукописей и скрепленные печатью епархии.

Майк стоял в очереди уже долго, но чем ближе подвигался к заветному окошку, тем сильнее разрасталось в нем сомнение. Зачем ему эта бумага? Заслужил ли он эту награду? Люди впереди и позади него – они старались, выкладывались, терпели трудности дальней дороги и лишения общественных ночлегов; и каждому из них всевышний отмерил испытаний ровно столько, сколько было по силам человеку.

Он свои испытания – вынес ли? Нет! Преисполнившись гордыни, прошел мимо пяти гостиниц в Каминье – а ведь мог снять номер и высушить там одежду, отогреться и продолжить свой путь. Господь не попустил бы, наверняка подбросил бы новых тягот. Ну, хорошо, сел в такси, доехал до Валенсы, там попал в отель и накупил экипировки. Кто мешал вернуться назад и возобновить паломничество? Никто. Но ведь не вернулся…

- Скажите, сеньор, какая причина заставила вас пуститься в El Camino de Santiago?

Пока Майк мучился угрызениями совести, очередь продвинулась, и теперь к нему обращался служитель храма. Собственно, один и тот же вопрос задавали каждому паломнику, и не важно, что отвечал человек: он мог даже просто пожать плечами. Важно, чтобы вопрос прозвучал, а отвечающий – задумался.

- Я увлекся женщиной, падре, - проговорил Майк. – Она бросила меня. Чтобы избавиться от этого чувства, я пришел сюда.

- Удивительно, - доброжелательно усмехнулся священник. – Обычно в церковь идут, чтобы обрести любовь. Но на все воля божья! Раз уж Святой Иаков призвал вас, дабы избавить от любви – значит, так угодно Всевышнему. Не стану спрашивать, утешились ли вы. Скажите лучше ваше имя, чтобы вписать его в документ…

Он склонился над листом, приготовившись писать.

«Утешился ли я? – подумал Майк. – Время покажет… А вот награждать меня грамотой – несправедливо!»

На сей раз, подумав о несправедливости, он не удивлялся, не чертыхался и не раздражался. Похоже, наставление Джима таки укоренилось в душе Майка.

- Не нужно ничего писать, падре. Передайте мою признательность Святому Иакову!

Священник сложил персты и осенил паломника крестным знамением.

- Апостол услышал вас, сеньор. Идите с миром!

Из храма Майк вышел свободным от каких бы то ни было забот и переживаний. Такси домчало его до аэропорта. Ожидая посадки на рейс до Москвы, он связался с Джо.

«Дела? В порядке! Клиент идет косяком, объемы вложений растут, инвестиционные портфели пухнут», - рапортовал управляющий филиалом.

«Мы виделись с Джимом в Назаре. Ты можешь сказать, что с ним случилось? Он изо всей силы толкал меня на путь справедливости», - писал Майк.

«И как, вытолкал? Это его конек. Но не твой. Лично я считаю, что твой путь – это путь воина Света!», - отвечал Джо.

«Да ну вас обоих в болото», - отправил Майк СМС-ку, получил в ответ хохочущий смайлик и отправился в посадочный сектор.

Сидя в самолете, Майк силился уснуть – и не мог. Картина в его сознании то слегка прояснялась, то снова затягивалась туманом сомнений, но не складывалась даже приблизительно. Допустим, от тоски по Джули он избавился. Большей частью… Но этот внутренний голос! Он что, шизофреник, слышащий то, чего нет?

И почему душевный покой, к которому он стремился, не наступил? В Москве ему было тоскливо, потому пасмурно и ненастно. Здесь же, в Португалии и Испании, солнечно, зелено и ярко – а ему не легче! Что за раздрай в его душе? Откуда он взялся и куда его девать?

Спускаясь по трапу в Шереметьево, Майк колебался: не отправиться ли ему прямиком в Гонконг? Город это хороший, ему по душе; Джо ему друг – а общение с другом лучше любой психотерапии. Но прибытие начальства, как правило, дестабилизирует работу подразделения – а тамошний филиал еще только набирает обороты. К тому же из своего кабинета он может говорить с Джо так же долго и откровенно, как если бы сидел с ним за одним столом. Какой смысл лететь?

Так или иначе, но в Москве он точно не задержится. Солнце не выглянет здесь еще месяц, и сходить с ума, разглядывая, как тучи растворяют башни Москвы-сити, он не намерен.

* * *

- Итак, Майк, - произнес доктор Вайс, когда рассказ закончился, - что вы вынесли из вашего Камино де Сантьяго?

- А что можно вынести из проигранного сражения? Горечь поражения и униженное спокойствие проигравшего.

- С кем же вы сражались в Португалии, осмелюсь поинтересоваться?

- С холодом. С ветром. С дождем этим непрекращающимся… Ну, и с самим собой. Теперь мне кажется, я не замерз бы там, даже если б не случилось той девушки на Порше.

- Конечно, не замерзли б. Вы молоды, сильны, вокруг сплошная цивилизация, а вам есть чем платить за ее услуги. Вас донимали ваши страхи.

- Я им поддался и проиграл…

Психотерапевт улыбнулся и встал из-за стола, за которым недвижимо сидел все то время, пока Майк говорил.

- Если вы проиграли, то кто выиграл? С кем вы сражались? С собой! Значит, вы же и победили. Любые испытания в нашей жизни – сродни Олимпийским играм, в которых важна не победа, важно участие. Только Олимпиаду можно выиграть. А в испытаниях выиграть нельзя. Никто никогда не выдержал ни одного серьезного испытания.

- Как так, доктор? Джордано Бруно вон на костер взошел за свои убеждения… Жанна д'Арк тоже…

- У них не было выбора, Майк. Они вовсе не собирались проявлять героизм и становиться мучениками – но пришлось. Не было б выбора у вас – скажем, вы шли бы привязаннымседлу мавра-завоевателя – и вы как миленький прошагали бы еще и десять, и двадцать километров. Но согласитесь, что подобное «преодоление» приносит вред – даже если в конце пути светит не пламя аутодафе, а красивые вензеля на сертификате.

- Я не согласен с вами, герр Вайс. Лишь осознанная, а главное, добровольная борьба с собственными слабостями помогает человеку вырасти над собой.

- Или приводит – вот как вас – к ненависти ко всему миру… Но мы рановато коснулись темы ненависти. Давайте продолжим уже завтра, в это же время, если возможно.

Майк поднялся с кушетки.

Они обменялись вежливым рукопожатием, и пациент ушел. Врач запер кабинет, поднялся этажом выше и вошел в жилые апартаменты.

В кресле, развернутом к широкому окну, сидел человек с темными спутанными волосами, в белой льняной сорочке старинного покроя, порыжелых кожаных штанах и ботфортах с квадратными носками. На створке распахнутого окна висел небрежно наброшенный камзол – длиннополый, с большим воротом, сшитый из добротного зеленого сукна, какого не делают лет уж как триста.

Килиманджаро. Круча под бездной

Килиманджаро. Круча под бездной

«Я чувствовал в себе великую перемену… С грустию … сливались во мне и неясные, но сладостные надежды, и нетерпеливое ожидание опасностей, и чувства благородного честолюбия»

А. С. Пушкин, «Капитанская дочка»

- Глоточек шпехта? – предложил доктор гостю вместо того чтобы поздороваться.

- Шпехт? – удивился человек в кресле. – Ведь это же дятел по-немецки, если я не ошибаюсь?

- Верно! И еще шнапс такой: проглотить невозможно, в голове наутро дятел стучит, но аромат... – доктор восхищенно помычал, прикрыв глаза, - божественный! Яблоко пополам с грушей.

- Нет уж, - качнул рукой гость. – На родине твоего подопечного когда-то выпускали одеколон «Цитрусовый». До сих пор мутит от этого амбре…

- Ты пил одеколон? – изумился врач.

- Сугубо по службе, - ответил гость, вставая. – Вживался в среду. Пошли лучше поужинаем. Никогда не пробовал трюфельного фондю.

- Не много и потерял… - заметил психиатр. – Кулинарная тавтология. Блюдо для тех, кто разучился чувствовать вкус. Выстрел из пушки там, где хватило бы дротика от дартс… Ты хоть переоденься.

Они вышли на улицу. Вечерний Церматт сиял всеми красками мира и укладываться спать не торопился. Улочки кипели людьми, тут и там раздавался смех, из распахнутых дверей доносилась ритмичная музыка.

Доктор Зеппли Вайс выглядел свежо и почти молодо; его спутник преобразился: сапоги сделались пониже и посовременней, кожаные штаны заблистали новизной, льняная рубаха запестрела разноцветными пятнами по темному фону. Ансамбль довершала темно-зеленая куртка из всё того же сукна старой работы – однако уже без блестящих пуговиц и позументов.

Свернув за угол, они вошли в ресторанчик и уселись за стол.

- Зачем ты дал ему себя видеть в Назаре, - укорял доктор спутника, - если не собирался общаться? Хорошо, что Майк тогда прислал мне СМС-ку, а я подопнул тебя!

- Спасибо, конечно, - безо всякого энтузиазма произнес гость. – Мне, как будто, даже удалось заронить семена тяги к справедливости в его мятущуюся душу. Из-за чего я обрадовался и почувствовал себя обязанным тебе.

Доктор Вайс молчал. Скорее хитро, чем виновато…

- Я должен предостеречь тебя, - говорил гость, прихлебывая изысканное вино так, словно пил грубый эль. – Недавно ты уже превысил свои полномочия, и я вынужденно отстранил тебя. Теперь ты вынужден ходить по земле в обличье этого самодовольного старика… Но если ты снова вмешаешься в судьбу Майка самолично и непосредственно, испортишь всё и навсегда.

- Ты же знаешь наш кадровый голод! – перебил его доктор. – Так мало на свете людей, годных к нашей работе…

- Но ты же получил Лили? Да, пришлось пятьдесят лет ждать – но все же получил?

- Получил, - кивнул врач, - только Лили – одна. Как ты помнишь, Роберто отказался еще тогда, полвека назад, а я за эти годы не нашел в том краю никого другого… Одной ей сложно.

- Сложно, - согласился гость. – Люди неохотно соглашаются на бессмертие.

- Я их понимаю! – воскликнул доктор. – Одно дело бесконечные развлечения и вечное счастье. Для этого можно и обессмертиться. Другое – бесконечная работа, как у нас. Всё на благо высших целей и никакой личной жизни.

Гость воодушевленно тряхнул густой шевелюрой и указал пальцем наверх.

- Скучаешь по личной жизни? Может, оттянемся по полной? Через этаж над нами изнывают три американки, две из них вполне себе в соку, а третья… кинем монетку, кому её утешать! А?

- Нет, нет! – отмахнулся доктор Вайс. – Не сегодня. Майк… он полон ненависти, а дни его жизни подходят к концу. Если он покинет этот мир в таком озлоблении, для нас он потерян.

- И что ты думаешь делать?

- Пусть сначала выговорится! Чтобы успокоиться, человеку необходимо проговорить свое горе, а там заглянет внутрь себя, и поймет – по пути ли ему с нами.

- Но ты же не станешь посвящать его в истинное положение вещей? До срока?

- Конечно, не стану, - заверил собеседника доктор. – Можешь не беспокоиться, Джим.

Они посидели еще немного, а после расплатились и вышли. Причем сквозь дверной проем – как видели посетители ресторана – проходили вдвоем. А на улицу – как могли бы засвидетельствовать прохожие – вышел лишь один.

* * *

- Перелом в моем мироощущении, - говорил Майк, лежа на кушетке в кабинете у психотерапевта, - наступил, пожалуй, в Африке. У меня осталось горьковатое послевкусие от пешего похода по Португалии, и я решил добывать хорошие впечатления испытанным способом: серфингом!

Врач слушал монолог пациента, поигрывая золоченым карандашиком и время от времени оставляя неровные линии на листе плотной бумаги. Сеанс только начался, и различить в беспорядочных штрихах какой-либо образ не смог бы даже самый искусный толкователь авангардной графики.

Тонкие и точные звуки арфы едва слышно доносились из затемненной части помещения. Майку они не мешали, а доктора, судя по всему, занимали не меньше, чем рассказ пациента и прерывистое рисование. Сторонний наблюдатель наверняка бы удивился: как можно делать три дела сразу? Говорят, Юлий Цезарь мог делать два. А тут – сразу три! Способен ли человек на такое даже теоретически?

Однако никого постороннего в кабинете не присутствовало, а самого доктора теории о человеческих возможностях заботили мало. Он внимательно слушал монолог пациента, легко касался карандашом бумаги и наслаждался звуками арфы, не упуская ни ноты из выпеваемых инструментом мелодий.

- Там, на океанском берегу, - говорил Майк, - я познакомился с очень необычным человеком. Он-то и увлек меня горами. И знаете, доктор, «необычный» - это звучит слабо. Он был совершенен физически и мыслил по-настоящему глубоко.

- Совершенство и глубина… - кивая, себе под нос пробормотал доктор. И добавил совсем тихо:

- И еще энергия.

- У него была нечеловеческая трудоспособность и бесконечный запас сил. Я никогда не видел его уставшим!

В голосе Майка проскользнуло восхищение.

- Дай ему волю, он в одиночку своротил бы гору!

- Горы, - усмехнулся доктор, - отлично сворачивают и обычные люди. Вот возвести такую громадину – это людям не под силу…

- Он – смог бы! – убежденно заявил пациент, и врач поспешил успокоить его:

- Да я, собственно, и не сомневаюсь… Расскажите мне об этом человеке и вашем с ним общении.

* * *

Московское межсезонье – суровое испытание даже для терпеливого человека. Майк истратил неделю на эпизодические визиты в офис, обеды у мамы и микрокутежи с приятелями, во время которых каждый участник скучал и думал, под каким предлогом не стыдно смыться…

- Позитив нужно строить своими руками! - вещала модная тележурналистка, а в интернете ей поддакивала тысяча комментаторов.

- Своими, так своими, - согласился Майк и собственноручно забронировал билеты в Южно-Африканскую Республику. В Буффало-Бей – это самый юг континента – по отзывам, отличный серфинг! Начало апреля в тех краях – мягкая теплая осень, только вода в Индийском океане холодновата. Все-таки Антарктида – «через дорогу»…

Опытные серферы в своих блогах рекомендовали запастись неопреновым костюмом потолще. Их восторженные спутницы постили в инстаграмме надутые губки и округленные попки, а в твиттере верещали от восторга: «Ой, там дельфинчики! Ой, там и лошадки есть! Ой-ой-ой: девочки видели акулу у берега, близко-близко… Та-а-а-к стра-а-а-шно!»

Акулу, конечно. В морской бинокль на горизонте. Или доска у кого-то кверху плавником перевернулась – вот тебе и акула… Вот бедность там – да, страшная. И раз уж он, Майк, уже достаточно умелый серфер, отчего бы ему не принять участие в волонтерской программе по обучению местной детворы катанию на волнах?

Прошло несколько дней, пока Майк добрался до места и обустроился в лагере близ Буффало-бей. Комната в доме у каждого своя, а кто хочет – живут вдвоем. Удобно! Детей привозят кураторы ооновской программы, они же и переводят, ведь мало кто из юных африканцев умеет объясняться по-английски.

Население серферского лагеря, типичный российский бомонд околоспортивного толка, ничем особенным не отличалось. Большинство приехали отметиться, поселфиться, зачекиниться, и заодно поставить галочку в разделе автобиографии, озаглавленном как «Добрые дела».

Из пестрой, но довольно однообразной толпы выделялись двое: немец Пауль Сидов, убежденный в исконном родстве славян и германцев, и Алекс, сухощавый и энергичный уроженец… кажется, Алтая? Пауль, абсолютно неспособный усвоить хоть одно слово не по-немецки, получил прозвище «фон Сидоров», и расцветал улыбкой, когда девушки обращали на него внимание.

Алексей слыл неулыбчивым сухарем, его никогда и никто ни о чем не просил – но не потому, что боялся отказа. Непостижимым образом он всегда сам оказывался в нужном месте в нужное время – и брался за дело рьяно, немногословно и рационально.

Огонь в большом котлообразном очаге он разводил скоро и споро, словно проблема сырых дров и отсутствия удобного растопочного материала его не касалась. Если в преддверии шквального ветра требовалось натаскать камней для укрепления пляжного навеса с тентом, Алекс доставлял как раз такой балласт, какой нужен – не крупный и не мелкий, без острых краев и глубоких трещин.

Силы в его руках, украшенных густой вязью татуированного рисунка, мало соответствовали сухощавой фигуре мужчины. Говорят, лишь четыре крепких мужчины могут совладать с одним взрослым шимпанзе – но Алекс, при необходимости, легко справился бы и со стаей разозленных шимпанзе, и даже с альфа-самцом гориллы.

Во всяком случае, когда нужно было приподнять ось пикапа, что втиснуть под нее домкрат – он брался за колесо и приподнимал – и никто из видевших это не удивлялся, так легко и естественно выполнял Алекс невозможные для простого обывателя трюки.

«Сплошная татуировка на руках, - говорил он интересующимся, - многофункциональна. Во-первых, она не дает подлежащим мышцам неметь от переохлаждения и перегрузок. Это чистая физиология. Во-вторых, рисунок должен вдохновлять».

Наслушавшись его, местная детвора выклянчивала бумагу и принималась зарисовывать горы, волны и ограненные кристаллы, украшающие Алексовы руки. Дома они повторяли узоры белой краской и в таком виде приезжали на следующее занятие, и Майк никак не мог понять: нравится Алексу подобное обезьянничество, или он к нему равнодушен.

Алекс единственный шел в воду без костюма из вспененной резины, хотя экипировкой владел самой лучшей. Серферские шорты – недостаточная одежда для купания в холодных океанских волнах! Но ведь у африканской ребятни кроме коротких штанишек и заношенных футболок ничего нет? И Алекс всем своим видом показывал подросткам: ничего страшного! Холодная вода – это даже приятно, особенно если активно двигаться и вставать на волну без долгого ожидания.

Глядя на Алекса, Майк тоже шел бултыхаться с ребятней раздетым, в шортах, а если хорошо грело солнце, то и без футболки. Но когда детей увозили, он надевал неопреновый костюм и упорно осваивал вертлявый и неустойчивый шортборд. Однако океан, однажды показавшийся Майку неласковым, не спешил дарить радость овладения новым снарядом.

Занимался дотемна, и нередко с ним на лайнапе соседствовал Алекс. Словесных советов Майку он почти не давал – просто показывал, какую волну выбрать, в какой момент встать, под каким углом к гребню волны мчать, чтобы скорости хватило и на маневр, и на кураж. Гидрокостюм Алекс не надевал даже вечером, после отъезда ребят.

Близкой дружбы он не водил ни с кем, поскольку в ней не нуждался. Порой поздним вечером то одна, то другая девица, очарованная холодным блеском светло-голубых глаз, пробиралась в комнату к главному герою кэмпа. Алекс никого не выгонял, и, судя по легкости утреннего порхания осчастливленных дам, занимался любовью не менее лихо, чем серфингом. Удивительным было другое: успешный интим не прибавлял ни капли теплоты в его общение с недавней избранницей.

«Каков подлец! Эгоист! Подонок! – восхищенно сплетничали девушки, перекуривая тет-а-тет и закатывая глаза. – Я к нему: сюси-пуси, шуры-муры – а он молчит. Типа секс – не повод для знакомства!»

Отчаявшись завязать полноценные «отношения» с Алексом, они переключали внимание на кого-либо более покладистого: перманентно радостного Пауля, учтивого Майка или любого другого из полудюжины свободных серферов.

Алекса подобные перемены не волновали абсолютно. Он не испытывал ни ревности, ни привязанности, ни вообще эмоций, и, казалось Майку, пребывал в совершеннейшем безразличии к окружающим. Неужели девчонки правы, и он – абсолютный эгоист? Участвующий в волонтерской программе лишь из желания утвердиться в педагогическом подвиге?

Так прошла неделя или немного больше. Майк настолько привык к комфортным условиям, прохладному океану и безмятежному одиночеству в своем номере, что начал скучать. Он уже не болтался на волнах подолгу и вылезал на берег после трех-четырех удачных попыток. Ему разонравилась кухня здешнего повара и остро-соленое вяленое мясо на закуску к местному пиву. Гогот румяного фон Сидорова стал раздражать: как можно смеяться за компанию, не понимая ни шуток, ни вообще слов?

Однажды вечером замигала зеленая лампочка смартфона: пришла СМС-ка из офиса. Эйчар Кристина просила разрешения взять на стажировку девушку двадцати с небольшим лет – чем удивила Майка несказанно. Бреши, вызванные естественной текучкой кадров, HR всегда заполняет сам – благо ручеек резюме от соискателей вакантных мест не иссякает. Но тут, писала Кристина, особый случай.

Во-первых, пришла девушка сама. Что называется, с улицы. Без приглашения, согласований, присылки сложносочиненной автобиографии. Каким может быть послужной список у выпускницы третьеразрядного колледжа? Даже диплома еще не получила: летом экзамены. Однако мало того что пробилась на прием – а уж Кристина умеет отшить недостаточно настойчивых! – так еще и произвела впечатление.

Подготовленность претендентки – и это вторая причина обратить на нее внимание – выше всяких похвал. Теорию финансового менеджмента барабанит назубок – а это, между прочим, три толстенных тома главного учебника и метровая стопа дополнительной литературы. Принципы ведения продаж проговаривает всеохватно правильно, не забывая ни единого аспекта инвестиционной деятельности.

В-третьих же и в-главных, означенная девушка в ответ на вопрос о ее видении структуры предприятия и своего места в ней, озвучивает модели, которые с эйчаровской колокольни Кристины представляются весьма ценными.

К тому же выглядит она прелесть как хорошо: вся такая славненькая, ладненькая, аккуратненькая; белый верх – черный низ и туфельки на низком каблучке. Ни татух, ни силикона, ни даже красной помады! А, босс? Возьмем ее с прицелом на менеджера?

Майк дочитал кипу сообщений, взглянул на присланную вдогонку фотографию соискательницы и ощутил: осознание собственной проницательности – чувство исключительно приятное. Кристинкина хитрость шита белыми нитками! Ясно же, что проталкивает кого-то из знакомых. Ну, да ему-то какое дело? Справится девушка – отлично! Не справится – до свидания. Капитализм на дворе, по блату можно только в пекло угодить…

«Бери, - написал Кристине Майк, – агентом по продажам. План как у всех. Дай ребенку заработать на выпускное платье. Проявит себя – поставим на менеджерскую должность и оплатим две покупки в бутике делового костюма».

«Три покупки, - тут же прилетело от Кристины, - костюм, блузка и туфли».

«Пусть три», - согласился Майк и расхохотался. Теперь провинциальные родственники Кристинке по гроб жизни обязаны! Да и не жалко! Чем черт не шутит? Вдруг действительно хорошая продажница получится из девчонки? Или даже менеджер.

* * *

В тот же вечер к нему в комнату заглянул гость. Это было по меньшей мере неожиданно…

- Ни тебе, Майк, ни мне здесь на Буффало-Бей больше делать нечего, - сказал Алекс. Он сидел на стуле, сложив на груди руки, и горы на его коже бугрились, а волны ходили ходуном, повторяя движения мышц.

Как всегда, Алекс говорил открыто и прямо, без предисловий и околичностей.

- Ты, говорят, раздумывал про аренду яхты с капитаном? Давай лучше сходим на Килиманджаро.

Откуда он знает? Майк обмолвился как-то, что не худо бы нанять в Кейптауне небольшую яхточку и пройти на ней до Гибралтара, а там направо, вдоль Европы, он скажет, где остановить. Может, на Ивисе; может, на Мальте; а может, и на Кипре. Но Алексей услышать тех слов не мог – отсутствовал, а чтоб кто-нибудь ему пересказывал – возможно ли такое? Впрочем, какая разница… Идея-то все равно завиральная.

- Как ты себе представляешь этот поход? – осторожно спросил Майк.

С тех пор, как Джим упомянул о горах, идея восходительства не оставляла Майка. Заделаться альпинистом – это ли не круто? Покорить все вершины Земли – это не на досточке с водной горочки скользить. Тут тебе и удаль, и слава, и преодоление. Даже ордена дают за такое!

- Завтра утром укладываемся и улетаем в Танзанию, - ответил Алекс. - Скинемся на гида, купим пермит, наймем портеров – без этого нельзя. Пешком дойдем до вершины Кили. Я тебе кое-что покажу и кое-что расскажу.

«Что-то он необычайно многословен сегодня», - подумал Майк. И спросил:

- Почему я?

- А кто другой? – удивился Алекс, будто во всей Африке кроме него да Майка не жило ни души. – Я протолокся тут два месяца, перезнакомился с кучей народа. Все они хорошие люди, но в горы звать некого! Кроме тебя.

Горы! Килиманджаро! Действительно, пора! Давно пора! А то все море да море, доска да песок, или пешком по бережку – как привязанный. Килиманджаро же – по слухам – великолепен до кома в горле и слез в глазах, хотя там нет теплых туалетов и душевых с горячей водой. Высоко над землей, говорят, небо фиолетовое и такое прозрачное, что звезды видно даже днем…

- Хорошо, - согласился Майк. – Завтра выезжаем. Но скажи, это потому, что я единственный, кто кроме тебя да ребятни рисковал лезть в воду без гидрокостюма?

- Да нет, - пожал плечами Алекс. – При чем тут гидрокостюм.

И вышел.

* * *

Машина, приехавшая из аэропорта в национальный парк «Килиманджаро», остановилась у ворот. Теперь, когда они познакомились поближе и принялись за осуществление совместного проекта, Алекс не казался Майку заносчивым сухарем.

- Быстро не бывает, - объяснял опытный Алекс, - пока выпишут все бумаги, потоскуем.

- Что делать, потоскуем, - согласился Майк.

Он отыскал на сайте журнала «Вокруг света» статью о вулкане Килиманджаро и с интересом пролистывал материал. Почти шесть километров высоты. Несколько туристических маршрутов к вершине. Для альпинистов – отдельный путь, по-своему сложный и по-любому опасный из-за камнепадов.

- Как мы пойдем, Алекс?

- Маршрутом Лемошо, - прозвучал незамедлительный ответ. – Шесть дней с учетом акклиматизации. Все-таки мы с тобой прямо с уровня моря…

«Ну, парни мы вроде крепкие, - подумал Майк, - могли бы и побыстрей одолеть несчастные сорок километров пути. С другой стороны, куда спешить? Пейзажи, красоты, звезды… Прекрасное впитывается без спешки, писал кто-то умный».

«Неподготовленные восходители и суетливые туристы, - предостерегал журнал, - рискуют остаться без позитивных впечатлений. Пренебрежение акклиматизацией при подъеме на шестикилометровую высоту оборачивается полуобморочным состоянием на вершине Килиманджаро.

Здоровый человек, даже атлет, «прибежавший» на гору, испытывает кислородное голодание: его организм не успевает приспособиться к разреженной атмосфере. В условиях недостаточного газообмена мозг лишается способности воспринимать новую информацию. Запоминание происходящего идет из рук вон плохо.

Спустившись к подножию и придя в себя, горе-путешественник обнаруживает пробелы в собственной памяти…»

- Ты ходил раньше на Килиманджаро?

- Всеми разрешенными и всеми запрещенными маршрутами, - безо всякой горделивости сообщил Алекс. – Всего раз пятьдесят.

- Ого!

- Я тут гидом работал, спасателем в альпгруппе. Хорошее место. Колыбель человечества, можно сказать. Для меня это важно.

- Опасно тут?

- Мрут понемногу, - качнул головой бывалый альпинист. – Кто от старости, кто с перепою. Народу в гору прет тьма-тьмущая, за сезон несколько десятков тысяч. Так что чисто статистически цифра совсем небольшая. Но вообще в горах опасно, да.

- Зачем же ты ходишь в горы?

- За людьми. Точнее, веду туда людей, чтобы они стали настоящими. Только преодоление себя делает человека человеком.

- Ты и меня сюда притащил для этого? – вскинул брови удивленный Майк.

- Исключительно для этого, - бесстрастно подтвердил Алекс.

- А если мне не понравится?

- Вернешься на пляж кататься на доске и трахать восторженных дурочек. А-а, ну да – еще умиляться бедненьким негритятам.

- Разве это плохо?

- Не плохо, - Алекс повернулся к собеседнику и посмотрел ему в глаза. – Но и не хорошо. Это никак.

«Сумасшедший какой-то, - подумал Майк, - зря я с ним связался. Просто замечательно, что с нами идут носильщики и сопровождающий». И спросил:

- А ты знаешь, как хорошо? Знаешь, как надо?

- Конечно, - без тени сомнения сказал Алекс. – И не только знаю, но и делаю. Всю жизнь.

«Точно ненормальный, - решил Майк. – Весеннее обострение, что ли…»

К машине подходил гид с пачкой выписанных бумаг.

- Олл райт, гайз! – радостно сообщил он пассажирам. – Едем в отель, завтра стартуем!

Майк спрятал телефон в карман и уставился в окно.

* * *

Перед ужином Алекс предложил Майку спуститься в бар. Рюмка джина разогрела кровь, а бокал пива освежил чувства.

- Вы ведь все, в том числе и ты, - толковал Алекс, - живете неправильно. Только и делаете, что потребляете.

- Мы – паразиты на теле общества! – с пафосом произносил Майк и нетвердой рукой поднимал бокал. – Кто-то же должен? За нас!

- Человек должен созидать! Строить! Преодолевать трудности! – горячился Алекс. – Как ты не можешь понять?

- Почему не могу? – Майк подливал «Бифитера» себе и Алексу. – Мне мама об этом каждый раз говорит. Священная триада обязанностей: родить ребенка, посадить дерево, построить дом. Дом могу хоть сейчас! Садоводство – это не мое… Рожать не умею! Знаешь анекдот? «Может ли мужчина родить?» – спрашивают у армянского радио. «Наука утверждает – нет, - отвечает радио, - но опыты продолжаются!»

- Да я не о том, - отмахнулся Алексей, даже не улыбнувшись, - я в большом масштабе. В общем смысле!

- Ой, ладно, - возражал Майк, - ну, что может насозидать человек? Мы – инструмент энтропии! Так устроена вселенная!

- В том-то и дело, что не так! – восклицал раскрасневшийся собутыльник. – Человек способен и создавать, и главное, инициировать созидательные процессы. Нас, быть может, именно для этого и сконструировало мироздание – а мы сопли жуем.

- Не сопли, - возражал Майк, пытаясь подцепить вилкой закуску, - а сушеную каракатицу. С красным перцем и заношенной солдатской портянкой, судя по аромату. Ну, допустим, мы на весь бар – два созидателя…

- Допустим, - кивал, соглашаясь Алекс.

- … и у нас впереди ужин.

- Ужин! – подтвердил Алекс.

- Так скажи, брат созидатель, можем мы сделать так, чтоб здесь, на краю света, нам на ужин подали… - тут Майк на секунду задумался, - борща со сметаной?

- Сметаны тут не сыскать, - заметил Алекс, - а насчет борща – будь спокоен! Лучший американский рецепт. Повар стажировался у заезжего специалиста.

- Ух ты! Так он и гречневой каши наварить может? И селедку под шубой замиксует?

- В Сибири говорят: если зайца бить, он спички зажигать станет. Но мы не в Сибири! Пойдем, пора…

Они прихватили недопитый джин и прошли в обеденный зал. Накрытый стол уже ожидал их. Они уселись, и официант привез две больших тарелки под высокими, сверкающими серебром крышками.

Майк открыл свое блюдо – и о, чудо! Перед ним курилось паром бордовое озеро овощного отвара с архипелагом островков свиной грудинки, порозовевшей от томата и свекольного сока; небольшим айсбергом взбитых сливок – «Лишь бы не сладких!» - пронеслось в голове у Майка, и кружочками янтарного жира на поверхности.

- Борстчш… - с трудом выговорил официант. - Модн амэрикэн расыпей! Уис грэйсид аппл энд винигар.

«С тертым яблоком и винным уксусом…» - ужаснулся Майк, а официант тем временем поставил на стол две корзинки со свежими, только из печи булочками, и две крохотные розетки с горками зеленого соуса и утопленными в нем горчичными ложечками. Пахнуло аппетитным чесночным ароматом.

- Э комплимент фром э шеф! Спешелли фор гестс фром Раша! - торжественно объявил официант и с достоинством удалился.

Против опасений, сливки оказались не подслащенными, а подсоленными, и неплохо сочетались с «бортсчшом». Яблочный аромат едва угадывался и почти не мешал. Впрочем, если и были в килиманджарском борще какие-то недостатки, они терялись в непобедимом сочетании чеснока и жирной грудинки.

Майк и Алекс налегли на еду. Джин так и остался недопитым.

* * *

Восхождение на Килиманджаро, вспоминалось потом Майку, представляло собой неспешный поход с максимальным напряжением сил в последний день. Выходили они утром, после раннего и легкого завтрака, но шли недолго, и вскоре портеры уже сгружали баулы и растягивали палатки. Акклиматизация требует постепенности, настоятельно объяснял гид – высокий, атлетично сложенный танзаниец.

После остановки Алекс с Майком всякий раз уходили вперед, кружили по живописным окрестностям, а в лагерь возвращались лишь для еды и ночлега.

Сопровождающий беспокоился, но молчал, признавая приоритет Алексея. Алекс же делал все, чтобы открыть Майку красоту горной природы и пробудить в нем желание к покорению вершин.

Мог бы и не стараться! Майк и сам вошел во вкус. Его поразило скорое, происходящее буквально на глазах чередование природных зон. Вот они шли по тропическому лесу – все вверх и вверх, среди сырых зарослей и в тени густых крон, а вот вышли на опушку – и лес кончился! Дальше наблюдались лишь отдельные деревья да куртины кустов, совсем не тропических, - да роскошные виды на подножие вулкана.

Они шагали по обширным склонам, заросшим вереском и диковинными деревьями, встречающимися только на Килиманджаро. Алекс рассказывал Майку про растения, но на ходу и говорилось, и запоминалось плохо; а когда они вечером расстилали карематы, чтобы лежа поглазеть на звезды, речь заходила о другом.

- Горы, Майк, - говорил Алекс, - не самоцель. Каждое восхождение, каждое покорение вершины заставляет человека концентрировать все свои возможности и учит тратить силы не на пьяный треп с друзьями и не на оргии со шлюхами, а на дело.

Кто взобрался на семитысячник, тому уже не интересно выделяться среди товарищей уникальными покупками и экзотическими методами уничтожения здоровья. У него есть нечто большее, чем счет в банке. Семь тысяч метров высоты важнее семизначного числа в чековой книжке.

Покоритель семикилометровой вершины входит в тот немногочисленный клуб землян, которые сумели преодолеть и враждебные внешние силы, и собственное безволие, и которым мироздание готово доверить нечто большее, чем унылое ожидание собственной кончины.

У такого человека меняется всё – начиная с отношения к делу. Вот у тебя сейчас бизнес какой?

- Финансовые инвестиции, - ответил Майк. – Фондовые биржи и все такое.

- То есть ничего полезного ты не производишь.

- Ну, это спорное утверждение! – не согласился Майк. - Я и такие как я – смазка в двигателе мировой экономики. Мы повышаем температуру всего экономического организма и ускоряем оборот капитала.

- Вы имеете дело не с теми деньгами, которые изобрели древние и которые были реальным эквивалентом труда. Вы оперируете выдуманными ценностями, виртуальными суммами, за которыми не стоит ничего, кроме людской алчности, - настаивал на своем Алекс. – Но стоит тебе хоть единожды взобраться на Пик Коммунизма – да хоть бы и пониже, главное чтоб не проще – и ты захочешь другого, настоящего…

- А от эфемерного бизнеса, хоть он и приносит реальный доход, откажусь?

- Откажешься!

- Алекс, так не бывает. Ты говоришь наивные вещи!

- Ты убедишься сам.

- На вершине Килиманджаро?

- Нет. Позже… Килиманджаро – твой трамплин, его вершина – крючок, на который ты клюнешь.

Заслышав про поклевку, Майк, в свою очередь, рассказывал Алексу про глупых макрелей и дорад, которые увлеченно клевали на их с Джули крючки – и таки да, взмывали к звездам. Своего рода альпинизм!

- Похоже, - соглашался Алекс, и прекращал утомительную для собеседника агитацию.

Продрогнув – ночи на склонах вулкана холодны – они сворачивали коврики и спешили в палатки. Следующим вечером история повторялась – однако на сей раз Алекс не вспоминал о бизнесе.

- Посмотри, сколько звезд в небе, - говорил он, и Майк всматривался в черноту, сверкающую тысячами цветных брызг. – Вся эта бездна энергии и материи кипит! Половина сил стремится объединить флуктуации полей в стабильные образования элементарных частиц, а из них уже строит атомы, звезды, галактики.

Другая половина сил разрушает созданное – и галактики рассеиваются, звезды гаснут, а материя хаотически распадается. Когда энергия превращений иссякнет – исчезнет все, в том числе и пространство. Если бы тебе пришлось выбирать, на какую сторону ты бы встал? Присоединился бы к создателям? Или заделался разрушителем?

- Не знаю, - откровенно ответил Майк. – Строить интересно, но взрывать тоже неплохо.

- Пока не знаешь, - уточнял Алекс, - но если увлечешься альпинизмом – выберешь сторону конструктивистов, а не деструкторов.

- Да свершится чудо! – резюмировал Майк. – Аминь!

И они спешили в палатки.

* * *

В вечер перед восхождением на вершину Алекс настоял на долгом отдыхе: вставать предстояло не просто затемно, а в полночь. Улеглись после обеда, но спалось Майку неважно: на высоте вообще трудно выспаться. Однако в час ночи они уже бодро шагали вверх по склону.

Очередь таких же восходителей не давала разогнаться.

- Ничего, - говорил Алекс. – Наша цель – рассвет! Если повезет и обойдется без туч, мы увидим поистине прекрасное зрелище. Такого не увидишь ни с самолета, ни даже с МКС. Если не повезет с погодой и километром ниже нас сплошь лягут облака, впечатления я гарантирую самые незабываемые.

«Чудно́, - думал Майк, размеренно вышагивая по мерзлым камням и следя, как велено, за ритмичностью дыхания. - Любопытно даже! Всю ночь идти в гору, по холоду, с фонариком на голове – ради того только, чтоб увидеть десять тысяч раз пережитый рассвет».

Шли молча. Ветер дул в спину, но слабо, почти незаметно для человека, разгоряченного ходьбой и укрытого капюшоном. Ныли натруженные ноги – и с каждым часом все сильнее – но поначалу это была не боль, а лишь намек на боль; предупреждение осторожного организма увлеченному ходоку.

Думалось медленно и неярко, зато ничто не мешало мечтать и вспоминать. За первые часы пути Майк передумал обо всем.

Ему вспоминалась Джули, его доминиканская любовь, и сердце наполнялось теплом, а душа – благодарностью. Ему представлялось невероятное по мощи извержение, вздыбившее твердь на шестикилометровую высоту и залившее всю округу огнекипящим камнем. Он видел цепочку восходителей, бредущих по воздуху – как если бы Килиманджаро еще не вырос, а они уже шли на его вершину – и смеялся абсурдной картине, не замечая, что делает это вслух.

Часа через четыре появилась усталость: сказывался недостаток кислорода и сна. Боль в ногах усилилась, и Майк шагал шире и реже, и опирался руками о колени, если каменистый склон походил на лестничные ступеньки. Один раз он споткнулся и упал на руки – тут же вернувшись в вертикальное положение. Но сердце зачастило, забухало и успокаивалось с минуту, если не дольше.

Вдруг появились отголоски раздражения: на кой черт все это надо? К чему терпеть муки да за свои же деньги?

Вслед за ними возникала идея заплатить портерам чуть больше – и ехать наверх в носилках под меховым паланкином, как наверняка делали местные царьки в стародавние времена. Их ведь тоже влекло зрелище, отрывающееся с высоты – прекрасное и, по уверениям Алекса, неотразимо мотивирующее.

- Глупости все это, - думал Майк, прогнав раздражение и отмахнувшись от царьков с рабами. – Этот поход – испытание. Очередное и почти незамедлительное, если учесть недавнее Камино де Сантьяго.

- Наверное, кому-то вверху, - тут он откинул капюшон и бросил взгляд на черное, почти беззвездное небо, - нужно, чтоб я эти испытания преодолевал. И у него достаточно настойчивости, чтобы отправлять меня на муки тогда, когда я ищу одного только релакса. Ведь летел же в Африку безо всякой мысли о Килиманджаро! На дощечке по волнам попрыгать! И на тебе: снова иду, снова ботинки мокрые, снова болят ноги. Хорошо хоть внутренний голос не вещует о гангрене и костылях…

Припомнив былые страхи, теперь уже пустые и беззлобные, а тогда почти живые, Майк снова засмеялся.

- Сколько хожу на Кили, - повернулся шедший впереди Алекс, - впервые веду героя, который смеется каждому пройденному километру!

- Я такой… - выдохнул Майк. Ему хотелось добавить, что на вершине – если, конечно, они дойдут туда хоть когда-нибудь в этой жизни – он даже спляшет трепака или матаню, на выбор публики. Но промолчал: ни острить, ни вообще разговаривать не получалось. Тяжело!

* * *

Наконец, пришли. На утоптанном снегу макушки Килиманджаро теснилось немалое количество народу, и публика все прибывала. Резкий свет диодных фонариков слепил, когда луч попадал в глаза. Вспышки фотокамер раздражали непредсказуемостью и неуместностью.

- Пройдем немного по восточному склону, - предложил Алекс. – Там не так людно…

Они спустились метров на пятьдесят и сели на камни.

- В звездную ночь, - сказал Алекс, - выбери в небе огонек потусклее и смотри на него долго-долго, чтоб глаза привыкли. Скоро ты начнешь видеть все больше и больше звезд, незаметных с первого взгляда, а яркие и крупные объекты ближайших к нам окрестностей увеличатся еще больше и разгорятся так, что начнут слепить.

Так происходит лишь с тем, кем космическая бездна готова заинтересоваться. Когда мироздание обратит на тебя внимание, ты почувствуешь его интерес. Если ты достоин, то ощутишь зов. Ты его ни с чем не спутаешь!

- А если не достоин?

- Тогда можешь пялиться в небо хоть до умопомрачения. Ничего кроме огоньков, разбросанных по куполу, тебе не увидеть.

- Зов – он что, непреодолимый? – поинтересовался Майк, пытаясь припомнить самые явные симптомы шизофрении.

- Нет, отчего же, - покачал головой Алекс. – Ты волен услышать его и послушаться. Но можешь заткнуть уши и отвернуться.

- И что тогда?

- Тогда, - усмехнулся Алекс, - я приведу на вершину кого-нибудь другого. А ты пойдешь обычным путем простого смертного.

- Давно ты этим занимаешься?

- Да тыщу лет… – глубоко вздохнув, произнес Алекс. – Всю жизнь.

Они умолкли. На востоке, за горизонтом, скрытым пеленой серо-черных облаков, занималась заря. Свет, еще слабый и неспособный пробиться сквозь плотное облачное одеяло, выбелил небо. Одна за другой погасли звезды – сначала впереди, на востоке, а следом и за спиной, на западе.

- Бездна космоса насмотрелась на нас с тобой, - с пафосом проговорил Майк, - и, сочтя людей бесполезными, отвела взгляд.

- Не все так безнадежно, - тихо отозвался Алекс.

Но тут солнце, невидимое с вершины Килиманджаро, осветило облака снизу, прорвалось сквозь прорехи в пелене красно-оранжевыми лучами – и мир засиял пламенем вселенского пожара! Тучи, эти сгустки ледяного тумана, сочившиеся мелким дождем и сыпавшие льдистой крупой, вспыхнули снаружи, засветились изнутри. Клочки пара, носимые ветром, алели подобно обрывкам неугасимого костра – а он все разгорался и разгорался!

Майк непроизвольно поднялся и наблюдал небесную феерию стоя. Он ощущал под ногами непоколебимую твердь – а мир внизу плавился и кипел котлом огненнокрасной лавы. Майк искал разрывы в облаках и вглядывался в мглу, еще покрывавшую землю – и видел малюсенькие фонарики у крохотных человеческих домиков. Люди, неразличимые с такой высоты, казались ему ненужными в этом параде стихий.

Он видел лишь себя, твердо стоящего на голове мира – и потоки световой энергии, струящиеся от космического монстра, звезды по имени Солнце. Он – повелитель? Нет, пока только наблюдатель, но кто знает, как сложится будущее…

Наконец солнце поднялось выше туч, и туманные холмы, волны и плоскогорья потускнели. В призрачных долинах сгустились тени, пики облачных верхушек засеребрились. Рыхлые сугробы летучей влаги начали сглаживаться и проседать. Поднявшийся ветер ломал ровные ряды туч, разметывал обрывки тумана по сторонам, и небосвод прояснялся, а земля светлела и уже не колола в небеса иголками своих фонарей.

Майк вздохнул полной грудью и оглянулся. Алекс все так же сидел рядом. Люди на вершине усиленно селфились в одиночку и группами, и в диких позах на фоне валунов, и в прыжке – «Мы летим!», и по пояс голыми на фоне снеговых залежей. Цепочки возвращающихся туристов текли по склонам – уже вниз.

- Понравилось? – спросил Алекс.

Майк хотел ответить, но в рту пересохло, а дыхание перехватило от пережитого восторга, и говорить он не мог, а только кивать – и он закивал так, словно хотел сбросить с головы шапку.

- Отлично! – сказал Алекс. – Найди в Москве альпклуб поприличней, там тебе все объяснят и всему научат. Время от времени будем с тобой видеться в горах.

* * *

Вниз они шли – почти бежали, с легкостью обгоняя нетренированных и усталых пешеходов. Чаевых гиду и портерам выдали вдвое против положенного: Майк настоял, так его впечатлило восхождение.

В гостинице у подножья Килиманджаро они отмылись, выбрились, переоделись в обычную человеческую одежду.

- Ого! – Алекс одобрительно причмокнул, увидев Майка в зеленой клетчатой рубашке. – В Лондоне покупал?

- Подарок, - ответил Майк и счел нужным уточнить: - Скорее даже взятка.

- Тем ценнее вещь, - заметил Алекс. – А взяточник этот – кто?

- Джо Макальпин, он теперь работает у меня.

- У меня достойный соперник, - негромко сказал Алекс и улыбнулся.

- Вы знакомы?

- Встречались однажды, но очень, очень давно. Он хороший серфер, говорят.

- Отличный!

- Жаль, в горы не ходит… Хотя некоторый опыт скалолазания у него точно есть.

Майк ничего не знал об увлечениях Джо. Он знал друга как серфера, но кто мешал Джозефу испытать себя в качестве скалолаза? Удивительно, что Алекс и Джо знакомы друг с другом, но… Встретил же он Джима там, где не собирался? Мир тесен, определенно тесен!

От отеля до аэропорта доехали скоро. Здесь из пути расходились: Майк направлялся в Москву, работать; Алекс же решил возвратиться в Кейптаун, полетать на параплане со Столовой горы.

- На работу забей, - шутил Алекс, пока они обменивались прощальным рукопожатием. – У тебя в конторе хаос, даже не так – Хаос с большой буквы. И ты ничего с этим уже не можешь поделать. Понадоблюсь – вызывай! Позывной – Аттикус.

- Вызову, - пообещал Майк.

И они расстались – почти друзьями.

* * *

- Значит, почти друзьями… - задумчиво повторил доктор последние слова Майка. – Вы продолжаете общение?

- Эпизодически. Видимся иногда. То на Алтае, то в Южной Америке…

- Созваниваетесь? Переписываетесь?

- Пытаюсь… С ним не так просто поговорить! Он или роняет какие-то загадочные слова, вот как про хаос или про позывной, или убеждает меня бросить все и всех, и только и делать, что ходить в горы. Причем не в команде, а в одиночку.

- А вы?

- До сих пор не пробовал, если не считать Эльбруса. Но когда наши сеансы окончатся, я хочу взобраться на Маттерхорн.

- В одиночку?

- В одиночку! Эта проклятая гора должна, наконец, сдаться! Она не пустила меня вот на днях, но это ничего не значит. Я взберусь на вершину, даже если она затрясется от злости.

- Скорее – восхитится и покорится, - улыбнулся доктор. – Все-таки Маттерхорн – женщина, а женщины только и ищут, кому бы покориться!

- До завтра? – спросил Майк, протягивая руку.

- До завтра! – ответил врач, отвечая крепким рукопожатием.

Когда дверь за ежедневным – и, кажется, единственным – пациентом закрылась, доктор сел за стол, извлек из тонкой папочки изрисованный за время сеанса лист и всмотрелся.

На одной стороне бумажного листа красовался портрет альпиниста, черты лица которого прятались за густой щетиной и под большими блестящими очками. Круглый шлем, венчавший голову спортсмена, резко контрастировал с рваным абрисом горной гряды. Рука в перчатке поправляла высокий ворот свитера, подпиравший подбородок.

- Вечность, - пробормотал доктор. – Бездонная и бесконечная… Но не всесильная!

Он помолчал, рассматривая портрет, и добавил:

- Давно не виделись! Здравствуй, Афинянин!

И блестящие очки на рисунке как будто замерцали, а рука, касающаяся ворота, словно бы помахала в ответ.

Слабоумие и отвага, или когда не пускает Эльбрус

Слабоумие и отвага, или когда не пускает Эльбрус

«И в их кругу колосс двуглавый,

В венце блистая ледяном,

Эльбрус огромный, величавый,

Белел на небе голубом...»

А. С. Пушкин, «Кавказский пленник»

Послеобеденное альпийское солнце спряталось в облака, и свет посерел. Люди в помещениях защелкали выключателями, а уличная автоматика все раздумывала: включать ли фонари? Или все-таки дождаться настоящего заката? Ведь если светило выглянет из-за туч, придется все выключать…

Умным машинам, управляющим световой жизнью городка, такая свистопляска ни к чему: размеренность и порядок – основа швейцарского благосостояния! Поколебавшись десятую долю секунды, программа решила улиц и дорог пока не освещать, дожидаться сгущения сумерек.

Доктор Зеппли Вайс, входя в кабинет, покачал головой: время раннее, а в комнате совсем темно. Ничего, скоро лето, день станет длиннее и ярче!

Усевшись за стол, он зажег настольные лампы.

Согретые светом, заплясали мраморные амуры. Теплые огоньки засияли в кабинетных стеклах. Тени разбежались по углам, но один закуток рассеял призрачное марево. Шкалы осветились бледной травяной зеленью, лампочки затеплились желтизной майских одуванчиков, динамики вдохнули поглубже, как делают оперные певцы перед арией – и помещение наполнилось музыкой.

Тихо запела флейта. Мелодию подхватил гобой – и вскоре смолк, уступая место человеческому голосу. Нежное сопрано восславило небеса, с восхищением благодаря Господа за то, что сильных он низложил с престолов, смиренных вознес, алчущим же даровал благ без счета, а богатых отпустил с миром: среди них тоже немало хороших людей.

Доктор раскрыл тоненькую папку и извлек на свет фотографию. С листа плотной глянцевой бумаги на него глядела черноволосая женщина с темными глазами. Безукоризненная красота ее лица обжигала холодом, хотя брюнеток принято считать горячими штучками. Идеально очерченные губы выглядели высеченными из драгоценного порфира; их не трогала даже тень улыбки. «Человек рожден страдать. Ты настрадаешься!» - без слов, но совершенно определенно обещал весь ее облик.

Чувственность антарктического льда струилась со снимка. Ничего мягкого, светлого, нежного – столь свойственного большинству молодых женщин – во взгляде красавицы не проглядывало ни капли. Глаза ее смотрели глубоко и страстно, но без доброты или злобы, а так, как осматривают давние свои владения — без острого интереса, со спокойной проницательностью и непоколебимой уверенностью в праве собственности на имущество.

- Белиссимо! Прекраснейшая… - со вздохом пробормотал врач и вернул фото в папку. Тотчас растворилась дверь, в кабинет вошел Майк. Краткие мгновения понадобились пациенту, чтобы устроиться на кушетке и приготовиться к сеансу психотерапии.

- Скажите, Майк, - поинтересовался психиатр, продолжая тему вчерашней встречи, - из Африки в Москву вы возвращались с какими ощущениями?

- Чувство было одно, - ответил молодой человек после секундного раздумья. - И даже не чувство, а желание. Вершина меня пленила! Запомнилась и усталость, и боль в ногах, и озноб, и искупающий все неприятности рассвет, но я хотел только одного — покорять и покорять горы! Все горы, что есть на планете!

- Захотели так же сильно, как в свое время возжаждали стать серфером?

- Вчетверо сильнее! Вдесятеро!

Доктор сделал отметку в записях.

- А как себя зарекомендовала ваша новая сотрудница?

Майк удивленно покосился на врача.

- Как вы догадались, что начать я хочу именно с нее?

- Н-ну… Ваш друг Алекс, тот, у которого такой странный позывной «Аттикус», он ведь вам недвусмысленно заявил про приход хаоса с большой буквы. Вполне вероятно, что слова этого провидца следует связывать с появлением в вашей организации девушки… Как ее звали?

- Белла… - отозвался Майк. - Её имя — Белла. Но к хаотичным сумасбродкам отнести ее никак нельзя. Она — само воплощение порядка!

- В определенном смысле – да, - согласился доктор, но так тихо, что пациент его не услышал.

* * *

Прибыв в Москву, наскоро повидав родных и переодевшись в деловой костюм, Майк примчался в офис. Здесь, в служебном кабинете, у него есть все возможности для поиска! Ведь Алекс — он россиянин, он наш? Нужно поискать информацию о нем. Разве не любопытно отыскать, что за смысл кроется за выражением «позывной — Аттикус»? Это одно.

Второе: как идут дела? Что творится на счетах? Старательно ли трудится персонал? Волю дай — примутся чаи гонять и флиртовать, едва дотянув до плана, а там и вовсе плюнув на задания. Причины отыщутся самые неодолимые… Бизнес такого отношения не терпит.

И третье: горы. Алекс был прав: Килиманджаро – это наживка, Килиманджаро – трамплин перед следующими восхождениями. Его, Майка, неодолимо тянет в горы!

Что нужно делать? И нужно ли? Если да – то с чего начинать? Как вести подготовку? С кем? Главное: куда направиться прежде всего? Пока тепло? Вот отчего голова кругом идет!

Но не успели разгореться экраны компьютеров, а вечно голодные пираньи — повыхватывать куски резаной говядины из рук хозяина, как в кабинет заглянула HR Кристина.

- Скажи, Кристина, - без обиняков поинтересовался Майк, - новая девушка – твоя протеже?

- Не-ет! - округлила глаза специалистка по подбору и расстановке кадров. - Она реально с улицы!

- И как успехи?

- Ты не поверишь… Она закрыла сделку на полтора миллиона! И по мелочи там еще набегает…

- Уже? Сама?

- С клиентом договаривалась сама. С оформлением, понятно, мы помогали, ну, это обычная практика.

- Клиент «холодный»?

- Разумеется!

Зачем он спрашивал? И так понятно: новичку с поклоном и уверениями в неизбежности успеха вручат список граждан, либо не поддавшихся ни на какие уговоры, либо вообще отказавшихся от контакта.

Безнадежно? Как сказать! Новичкам везет – это универсальный закон Вселенной, он срабатывает и тут. К тому же новички не знают об упрямстве слепцов, не видящих своего счастья, и потому распахивают объятья человеку настороженному, готовому дать отпор всем и каждому, но пасующему перед искренней доброжелательностью. И таки пробивают льдину недоверия!

Сделать «холодный» звонок продуктивным – это искусство, это талант, это способность за секунды распознать характер собеседника, пробудить доверие и сделаться для него незаменимым. Такой дар нужно ценить! Он и сам когда-то славился… Ну, да речь не о нем.

- Кристина, пригласи ко мне новенькую. И поприсутствуй – но молча.

Вызова к боссу Белла, похоже, ждала. Не пришла – прибежала! Свежая, бодрая, приветливая – но одновременно и строгая, и деловая; и такая умная, грамотная, эрудированная, что просто блеск!

Майк задавал вопросы и слушал ответы, ожидая встретить типичное школярство: вызубренные определения, чеканные фразы, ненужные подробности там, где достаточно сути. Но нет! Белла мыслила живо, отвечала свободно, брокерское ремесло понимала верно, в особенностях фондового рынка ориентировалась безошибочно, а психологию клиента, похоже, знала лучше самого Майка.

Чем дольше он говорил с нею, чем глубже в нем поселялась мысль: то, что он будет осваивать и усваивать месяц, Белла схватит за день. Он вспоминал сложные ситуации, возникавшие в работе, и давал девушке вводные данные – держа в тайне решение, отличавшееся смелостью на грани риска, но и оказавшееся наиболее эффективным.

Новенькая вникала в предложенную проблему быстро и глубоко, и нередко предлагала еще более храбрый вариант решения! Степень предполагаемого риска всегда оставалась умеренной, а выгода оказывалась неоспоримой.

Кристина давно перестала понимать, о чем идет речь, и лишь дивилась увлеченности беседы на специальные темы. На секунду ей показалась, что начальник влюбился, и в её личном мирке все начало вставать на свои места – однако продлилась иллюзия недолго.

Когда Беллу, наконец, отпустили восвояси, Майк сказал:

- Эта девица мощней карьерного самосвала. Сделай так, чтоб все проблемные клиенты постепенно перекочевали к ней. Убедимся, так ли она хороша, как мне кажется.

- А если убедимся – то что?

- Как и обещали, – усмехнулся Майк, – поставим менеджером, отправим приобретать заслуженные три наряда вне очереди. А тебе дадим премию за нахождение ценного кадра.

* * *

Не все задачи оказались посильными для Беллы – но ведь нельзя объять необъятное, рассудил Майк. Новенькая, тем временем, мало того что окучивала клиентов с утроенной энергией и беспрецедентно высоким процентом успеха, так еще и вынесла на суд начальства важную инициативу.

«Коллектив предприятия, - писала Белла в докладной записке, - большую часть времени занят регулировкой баланса отношений между спонтанно образующимися группами. И хотя каждый из работников относительно активно работает с клиентской базой, значительная часть рабочего времени используется малопродуктивно.

Кроме того, налицо огромная разница в профессионализме лучших агентов и середнячков.

В связи с этим предлагаю:

1. Использовать конкурентные настроения в коллективе для организации соревновательного процесса как между подразделениями, так и между отдельными агентами.

2. Разработать и провести серию тренингов, призванных способствовать росту индивидуальной результативности и отсеву малоспособных работников».

- Кажется, нам всем очень повезло, - бормотал Майк, вызывая помощницу и вручая сочинение новенькой. - Кристина! Проследи за реализацией инициатив, а экономист пусть отслеживает динамику поступлений.

Прибыльность есть главное мерило целесообразности. Сработают предложения – хорошо, не сработают – начинание угаснет тихо, само собой, - мудро рассуждал Майк. А раз дело кипит и беспокоиться не о чем, можно заняться подготовкой к восхождению на Эльбрус! И эта загадка Аттикуса занозой сидит в мозгу…

На Эльбрус выбор пал неслучайно: гора знаменитая, но несложная, хотя и входит в перечень высочайших пиков Европы. Пониже Килиманджаро и не требует специальных альпинистских навыков. Попросту говоря, на Эльбрус можно взойти пешочком – трюх-трюх с рюкзачком за плечами и ледорубом, для пущего форсу, в руке. Победа в копилочку!

О сложных подъемах – это чтоб по веревкам, со связкой крючьев на поясе и готовностью ночевать в подвешенной над пропастью палатке – можно говорить после. Пока же, пишут специалисты, нужно тренировать выносливость – лучше всего при помощи бега. Со штангой поприседать неплохо.

Однако бегать по паркам летней Москвы оказалось и жарко, и скучно, да и особенно некогда. И потом, думалось Майку, при беге тренируются не совсем те группы мышц, которые используются при движении в гору. Наверно, диванные спецы дали маху. Понапостят выдумок, а ты читай, – в то время как настоящие альпинисты вовсе даже и не бегают, а тусят на скалодромах и вяжут в сосновых борах веревочные парки. Продажа билетов на подобные аттракционы, по слухам, сильно помогает покорителям гор укреплять материальное положение…

Ему же беспокоиться не о чем! Он и без того вынослив и платежеспособен. Однако почему Алекс упомянул об Аттикусе – не знает…

За расследование Майк взялся с энергией Шерлока Холмса. Он вычитал все, что могло пролить свет на происхождение имени Аттикус, сиречь «афинянин» – но ничего путного не нашел. Он разыскал все опубликованные Алексом материалы – но кроме горных пейзажей и невнятных роликов о достоинствах и недостатках снаряжения, он увидел лишь дежурные селфи с искусственными улыбками, и больше ничего.

В профиле одной из соцсетей значился телефон Алекса. Майк периодически набирал номер – но всякий раз безуспешно. Ну, если абонент бродит по задворкам планеты, то удивляться нечему.

Потом состоялись попытки задействовать позывной. «Понадоблюсь – вызывай!» - ведь так сказал Алекс на прощанье? Но как вызывать?

Для начала Майк установил на офисный компьютер все ныне действующие, полузабытые и окончательно потерявшие актуальность мессенджеры, и в каждом пересмотрел всех Аттикусов в разных вариациях написания слова. Безрезультатно! Отзывались жители всех континентов Земли – но не Алекс.

Тогда он погрузился в историю. Ни у римлян, ни у греков знаменитых Аттикусов не нашлось.

Напоследок он решил испытать метафизические возможности, в которые не верил. Забравшись на самый верх искусственного скалодрома, он повис, ухватившись одной рукой за зацеп – не шуточки, метров десять высоты! – и тихонько, чтоб никто не подслушал, несколько раз позвал: «Аттикус! Аттикус!»

Акустические свойства зала оказались превосходными. Первыми отреагировали посетители с детьми, опасливо отходя в сторонку и пряча потомство от зависшего на верхотуре Майка: мало ли, вдруг человеку заколодило броситься вниз башкой, мозгами заляпает – не достираешься!

Потом начали сторониться одинокие фанаты скалолазания: уж им-то приходилось видеть, к чему приводят глупые выходки отвязных экстремалов. Когда к кричащему шепотку висящего на одной руке посетителя стали прислушиваться инструкторы, Майк умолк и слез.

Не помог и Джо. «Аттикус – значит «афинян», - сообщил он избитую истину и принялся предостерегать Майка от ненужных нововведений в работе. Он уже получил инструкции от Кристины и пребывал в крайнем раздражении от требований регулярно проводить тренинги с персоналом, а записанное видео отсылать в Москву.

Не прошло и месяца с момента возращения Майка из Африки, а он уже чувствовал себя утомленным и мечтал выбраться из города на волю.

Авиабилет до Нальчика он заказывал с радостью и облегчением.

* * *

Сняв номер в гостинице на поляне Азау, Майк выложил из сумок вещи и принялся продумывать план восхождения, составленный еще в Москве.

Кавказ – коварен и переменчив, учили гуру отечественного альпинизма. Поэтому спешить во время восхождения Майк не станет, пойдет потихоньку, периодически заходя повыше и возвращаясь назад – таким, кажется, способом совершаются акклиматизационные процедуры? Пойдет так, чтобы само восхождение на вершину не составило большого труда; чтоб все прошло как на Килиманджаро – то есть даже немного скучно.

Стоит учитывать, что африканская вершина много выше Эльбруса. Собираясь на Кавказ, Майк усиленно готовился, тренировался как заправский стайер, по искусственным скалам карабкался. Друзья отмечают: стал сильным и цепким – не то что раньше! Ничего ведь не случится, если он сократит унылые блуждания вокруг да около горы на денек-другой?

Одежда! Здесь, в Азау, лето почти жаркое – впрочем, на макушках гор, обрамляющих долину, снег не тает. Эльбрус же как минимум на полтора километра выше снеговой линии – значит, утеплиться нужно как следует.

Режим – это самое простое. Достаточно не пить ничего кроме воды, не есть трудноусвояемого, спать как можно больше.

Пойдет сам, зачем ему какая-то группа? Он тут не знает никого, и потом – пять тысяч шестьсот сорок два метра высоты, всего-то. О чем тут говорить, господи? Вершина, можно сказать, в кармане!

Особо предприимчивые туристы тратят на собственно Эльбрус чуть больше суток: неделю куролесят на Чегете, вживаются в роль покорителей Кавказа. Потом приходит день штурма, и они едут канатными дорогами до Бочек, а там нанимают ратрак – горный трактор на широких гусеницах и с лавками в кузове – чтоб попасть к Приюту Одиннадцати. Пребывают весь день в комфорте, ближе к вечеру плотно ужинают, отдыхают, часов в двенадцать ночи выезжают к скалам Пастухова – да-да, снова ратраками! – чтобы назавтра возвратиться победителями.

Поток ходоков сдерживает только малая вместимость горных средств транспорта. Нет конца возмущениям касательно отсутствия настоящей гостиницы – с казино, рестораном и девицами низкой социальной ответственности – на середине горного склона.

Правда, кое-кого из этих спринтеров вниз доставляют на носилках, а то и в мешках. По общему убеждению, это или судьба такая у человека – все равно бы умер в этот день, горы ни при чем; или коньяк плохой попался. Ведь все, кто профилактировал горную болезнь водочкой – ничего, приковыляли своими ногами, а который на коньяк налегал – не осилил…

Майк – не такой. Он не поедет канатными дорогами и не станет кататься по склонам в кузове красного трактора. Он совершит восхождение своими ногами, а не верхом на двигателе внутреннего сгорания. Палатка у него легкая, спальный мешок позволяет ночевать прямо на снегу. Ботинки непромокаемые: он помнит, какие сложности ждут владельца сырой обуви в горах.

* * *

На следующее утро Майк вышел из гостиницы с рюкзаком на плечах. Куртку с теплыми штанами нес в скатке. Мимо очереди на подъемник прошел гордо, ловя краем глаза то ли восхищенные, то ли сочувствующие взгляды. Он не спешил, но и не экономил силы. Когда на тебя пялятся со всех сторон, главное – хранить достоинство. И даже если делаешь что-то не так, уверенности терять не нужно. Пусть восхищаются и завидуют!

Да и что тут делать не так? Канатная дорога перестает работать задолго до заката. Никто не помешает поставить палатку, разогреть обед, тренировки ради взбежать на ближайшую кручу – как делали они с Алексом на Килиманджаро – и вернуться, упаковаться в спальник и уснуть. Перед сном можно поболтать: мобильная связь здесь работает исправно даже, говорят, на самой вершине Эльбруса!

Первую ночь в походе Майку спалось неважно. Он намеренно старался устать посильнее и вымотаться побольше, чтобы сон был глубоким и крепким. Утром забрался повыше, ближе к вечеру спустился пониже – ведь именно так проводится акклиматизация. Уже на закате разбил лагерь. Ужин готовил в темноте, при свете фонарика.

Уснул быстро, но тонкий коврик плохо защищал от неровностей грунта, и приходилось ворочаться, чтобы принять удобную позу. Ночь за тонкой стенкой палатки дышала зловещими звуками, и Майка все время тянуло выглянуть, убедиться, что это не йети подбирается и не абреки из позапрошлого столетия окружают его скромный лагерь.

Задолго до полуночи похолодало, да так резко, что изо рта повалил пар, а нос время от времени приходилось отогревать рукой – что совсем не добавляло комфорта.

Вместительный пауэрбанк позволял гонять смартфон, не задумываясь об экономии заряда, и, досмотрев веселое двухчасовое кино, Майк включил запись длинного и по-английски обстоятельного детектива, читаемого нараспев в два голоса – и только так забылся.

Беспокойные сны то заставляли его тосковать без причины; то превращали увиденную в фильме эротику в ожидание хардкорного порно; то транслировали звуки, которым здесь, вдали от московской квартиры и офиса, появиться просто неоткуда.

Майк ворочался и просыпался, досадовал на сползание с каремата на камни и снова проваливался в сон лишь с тем, чтобы через пять минут – как ему казалось – снова проснуться. Утром он встретил разбитым, и его тут же одолело отчаянное желание выпить двойную дозу кофе – а потом еще одну такую же. Но стимуляторы в горах нежелательны, и ему пришлось выгонять себя из спального мешка усилием воли, без надежды на горячий кофе.

Собирался он через силу, однако стоило пойти в гору, как на душе стало веселей, а в теле вновь заиграла энергия.

К послеобеденному часу второго дня он пришел к Приюту Гара-Баши и остановился, хотя по ощущениям мог легко прошагать еще час, чтобы добраться до Приюта Одиннадцати, а то и вовсе не останавливаться – дойти до вершины Эльбруса и вернуться сюда же, к Бочкам! Да только силы надо беречь, как запомнилось ему еще в Африке – и он берег, и дальше не пошел.

Ему повезло с номером: единственный люкс, забронированный кем-то очень заранее и оплаченный лишь частично, пустовал, раздражая хозяев неполученной прибылью. Майк согласился заплатить полную цену, за что был вознагражден горячим душем и удобной кроватью.

Он прилег и задумался: с одной стороны, нужно бы выйти наружу, подняться пешком в гору и затем спуститься вниз, в номер. Акклиматизация, его учили, достигается просто: ходишь повыше, спишь пониже. С другой стороны, можно не тратить времени даром и уже этой ночью отправиться на Эльбрус.

Мысль показалась здравой, а осознание собственного здравомыслия радует всякого. Чего ждать? Сейчас он выспится, а там пойдет походит по самой высокой горе Кавказа, и вернется победителем.

Майк укрылся пледом и расслабился. Опять снилось черт-те что; но сознание распознавало несуразицы, порождаемые воспаленным воображением и отказывалось просыпаться. Уже стемнело, когда ему привиделся кошмар, от которого он очнулся моментально и заснуть уже не пытался.

В том чудовищном сне он смотрел выступление какого-то народного хора – хотя ни разу в жизни не присутствовал на подобном мероприятии – и безликие фигуры в атласных косоворотках и сарафанах с платочками выплясывали какой-то адский танец с дикими уханьями, ошеломительными прыжками и головокружительными вольтами на потеху публике.

Проснулся же Майк после того, как пара напомаженных ведущих голосами из программы «Время» объявила песенно-танцевальный номер «Ой ты ёханый бабай, сиди дома не гуляй!» - и шутовское кодло бросилось в разнузданный перепляс, выкрикивая малоосмысленные и неприличные частушки.

Майк вскочил в холодном поту, с бьющимся как молот о наковальню сердцем и с тошнотой, подступающей к горлу откуда-то глубже, чем из желудка.

Роскошный номер позволял коротать время в кресле у зажженного камина, и ему захотелось разжечь огонь – да так и сидеть, пока снова не сморит сон и не поманит кровать. Однако стоимость каждого запасенного отельерами полена превращала сучковатую еловую дровеняку в драгоценное эбеновое дерево, да и не затем он сюда шел, чтоб по-стариковски кутаться в одеяла и щуриться на пламя.

Чего ждать? Сколько можно терять время попусту? Если выйти сейчас, с ночи, можно не спеша пройти дольше и больше, чем это удается торопливым туристам. Быстроногий Ахиллес не догонит черепаху, учил Зенон. Вот он и станет этой недостижимой черепахой!

Майк вскипятил воды, залил ею овсяные хлопья, перемешанные с горстью изюма и кураги. Лучший завтрак – это легкий ужин!

Положив в рюкзак лишь самое необходимое, он связал остаток вещей в узел и поручил его хранение метрдотелю. Десять вечера. Или ночи? Можно выходить!

Полночь застала Майка мерно шагающим между Приютом Одиннадцати и скалами Пастухова. Он шел, следя за дыханием и борясь с желанием переставлять ноги побыстрее. Озирая окрестности, чтоб вдоволь налюбоваться блеском снега под луной, черно-фиолетовым небом и горами, величественными в ночи, он часто вдыхал кристально чистый воздух и не осознавал, что лучше бы дышать пореже и поглубже…

Над головой сверкали звезды. Тропа, вертя Майком то влево, то вправо, направляла путника к Полярной звезде. Вон внизу – Большая Медведица. Вверху справа – Кассиопея, еще правее где-то светится туманность Андромеды. Ух, как хотелось ему в детстве долететь до этой галактики на космическом корабле первым из землян! Он и сейчас не против – но лететь-то пока не на чем…

А вон слева вверху – Вега! Она поближе Андромеды, но до нее все равно не добраться. Не дано летать человеку, даже птица вольней него!

Вчера, подходя к «Бочкам», Майк оглянулся назад и увидел горного орла, сделавшего круг над станцией канатной дороги и устремившегося на юг, вдоль Баксанского ущелья. Орел улетал все дальше и дальше в сторону Тырныауза, не шевеля крыльями и не вертя головой, и Майк следил за ним, пока не перестал различать птицу в дрожании воздуха.

Вчера он восхитился увиденному, а сегодня… Сегодня пришел черед орла восхищаться им! Да только птица не залетает так высоко, как забрался он! И как еще заберется!

Но ведь и он не может так, как этот беркут, сугубо от нечего делать долететь до самого Нальчика, а потом как ни в чем не бывало повернуть назад – чтобы к ночи опуститься в свое гнездо где-то между Чегетом и Азау. Если б мог – он мотнулся бы на Вегу, глянул, что там и как, какие силы вселенной движут в том краю – а потом назад, в Москву. Лучше на Бали! Или в Доминикану… Нет, в Доминикану не нужно – не к кому.

Медленно идти так скучно… Высотные рубежи преодолеваются совершенно незаметно. Приют Одиннадцати – это ж 4100? А сейчас он выше, гораздо выше, хотя до скал Пастухова – а это 4700 в среднем – еще подниматься и подниматься. Ну и что? Он прекрасно себя чувствует: фактически, дорога от «Бочек» до сюда – это разминка, и разминка успешная!

* * *

Голова заболела на высоте около четырех с половиной километрах. Точно так же она болела и вчера, когда вечером – он как раз грел воду для овсянки – к нему в номер постучала женщина, руководитель очередной туристической группы.

- На ратрак сдавать будете?

Ей не хватало трех человек, чтобы обеспечить заполнение машины. Водителю все равно, одного везти или десятерых: оплата идет за рейс, количество мест не важно.

- Нет!

Майка возмущало читерство горе-восходителей, и визит этой сумрачной женщины вывел его из себя. Он не показал виду и не изменил привычной вежливости – да и в чем, собственно, укорять эту несчастную? Но гнев закипел так, что пришлось сцепить зубы, а боль в голове аж застучала.

В горах такое состояние естественно, говорили опытные. Хуже, если начинает тошнить – причем до рвоты – а следом полностью расстраивается пищеварение. «Но это где? – успокоил себя Майк. – Это в Гималаях, на подходах к восьмитысячникам. Я в порядке! Разве что иду один… »

Самодеятельные «тигры скал», публиковавшие в интернете свои мемуары, как заведенные повторяли фразу: «Одиночное восхождение – это самоубийство». Майк считал такое утверждение глупостью, но рисковать не хотел – да и не собирался. У скал Пастухова он рассчитывал встретить организованную группу и вместе с ней взойти на Эльбрус.

Впрочем, в одиночку можно шагать и дальше – до самой седловины между западной и восточной вершинами Эльбруса. На месте найти себе компанию нетрудно: именно здесь, в седловине, на высоте в 5300 метров, набираются сил восходители перед последним рывком. Запросто можно пристроиться к любой приглянувшейся группе!

Лишь бы погода не подкачала. Альпинисты жаловались: погода на Эльбрусе переменчива невероятно! На третью станцию подъемника приезжаешь в шортах и футболке, потому что жара; там тебя накрывает снегопадом, потому что из-за угла подвалила туча и ей неймется остудить твой пыл.

Дальше поднимаешься как в парной: снова жарко и душно, и влажно так, что пот не испаряется, а стекает в ботинки. А вскоре начинается ливень – потому что какое ж это лето, если без ливней? Настоящая же беда приходит, когда из туч начинает громыхать и лупят молнии… Тут остается только молиться, потому что прятаться от разрядов атмосферного электричества просто некуда!

Только один седой кабардинец, украшенный двумя синими ромбами с аббревиатурами Нальчикского госуниверситета и неведомого института физкультуры, и заведовавший в Азау прокатом лыж и ботинок, говорил Майку: «Нет плохой погоды – есть плохие альпинисты!»

Верить хотелось старику. Прослыть плохим альпинистом не хотелось. Ясная и лунная ночь добавляла уверенности в себе.

Размеренная ходьба разгоняла недомогание. Майк чувствовал себя то чуть лучше, то чуть хуже, пока наконец не понял: пора! Он шел уже достаточно долго и проголодался. Несколько глотков теплой воды и шоколадный батончик со сгущенкой и орехами – отличное подкрепление сил!

Ратраки с веселыми пассажирами обгоняли его несколько раз. Добрые люди махали ему, слали то факи, то воздушные поцелуи. Многие жестом предлагали взять на прицеп и хохотали как ненормальные. Майк хмурился и отворачивался. Он и не думал, что внимание к его персоне будет таким надоедливым.

Дойдя до верхней гряды скал Пастухова, он присел отдохнуть и даже немного продрог, поджидая группу, чтобы пристроиться к ней во время восхождения. Натоптанная тропа уходила вверх зигзагом, хорошо различимым в лунном свете, и он гадал: не лучше ли и дальше идти одному? Что такого может случиться, если он прошагает проторенной дорогой, оставив далеко впереди одну, а позади – другую цепочку малоопытных пешеходов?

Весело фыркая выхлопом, подъехал ратрак, привез людей. Маленькая толпа оказалась на редкость разношерстной, вела себя бестолково, суетились и горланила. Ожидать высокого темпа ходьбы от такого коллектива восходителей не приходилось.

Майк дождался, пока они выстроятся в колонну между двумя инструкторами, и присоединился к группе.

Шел он, ругая себя за нерешительность и кляня за излишнюю предосторожность. Шагать приходилось втрое медленнее, чем он мог бы. Двадцатиградусный уклон – это серьезно, но не для Майка! Пусть слабаки петляют по серпантину – почему нет прямой дороги для тех, кто достаточно силен, чтоб идти напрямую?

Туристы пыхтели и кряхтели, источая запахи казенной кухни, застарелого курева, свежего кофе и выпитой для поправки здоровья чарки. Туристки взвизгивали от восторга и останавливались, чтобы похлопать варежками и попрыгать на месте при виде заслонившего Луну облачка или под впечатлением густоты иссиня-фиолетовой тени под снежным наносом.

Наконец один из идущих впереди мудрецов предложил связаться всем одной веревкой – на случай незаметной трещины или снежной лавины. Судя по реакции, тема эта обсуждалась не первый день. Инструкторы, замученные бесполезными разговорами еще вчера, предпочитали молчать.

Майк слушал отрывистые возгласы, и его раздражение нарастало, грозя превратиться в ярость. Нет, так нельзя! Это же казнь египетская, а не восхождение! Как хорошо они шли на Килиманджаро с Алексом – мерно, молча, сосредоточенно. Здесь же – какой-то цирк с клоунами, честное слово. Надо что-то делать!

А что сделаешь, если тропа одна, а народу много? Можно отстать – но мысль о намеренном отставании показалась Майку невыносимой. Хорошо бы обогнать людскую цепочку! Сначала придется приналечь, и сердце забьется, а дыхание станет частым – это понятно, под ногами все-таки снег, не асфальт.

Потом, выйдя в авангард, можно чуть сбавить обороты, чтоб нормализовать функции, и продолжать движение в среднем темпе. Так он наверняка настигнет еще одну группу – но кто мешает проделать обгон дважды? А то и трижды?

Майку даже не пришлось сходить с утоптанной тропы, чтобы опередить любителей экстрима. Пестро разодетые туристы уважительно сторонились, убирая из-под его ног треккинговые палки, пропуская вперед и молча завидуя – он прямо чувствовал эту зависть затылком – сноровистой выносливости, молодости, напору.

Инструктор, шедший во главе колонны явно не впервые, взглянул на Майка с тревогой – и развернулся, чтобы убедиться в численности своих подопечных.

В одиночку шагалось легче. Никто не маячил перед глазами, не хрипел и не кашлял, отравляя чистый горный воздух табачным перегаром. Майк уже порядочно опередил группу и давно снизил темп, набранный при обгоне, но дыхание все не приходило в норму, а сердце, хотя и билось помедленнее, чем при ускорении, принялось ныть – по-особенному, без боли, порождая какое-то слабое, но непреодолимое беспокойство.

Давно рассвело. Крутизна уклона уменьшилась: прежде чем попасть в седловину, дорога шла по Косой полке, пологому склону восточной вершины Эльбруса. Однако рюкзак потяжелел, да так, что стали побаливать плечи – а ведь Майк старательно выложил из него все лишнее и радовался его невесомости. Шагать стало по-настоящему тяжело: вот сейчас, наверное, пригодились бы треккинговые палки!

Оглянувшись назад, Майк увидел: разношерстная и бестолковая группа, которую он так эффектно обогнал полчаса назад, приблизилась. Так не годится! Надо подбавить темпа – немного, только чтоб сравнять скорости. На вершину тоже бы желательно отправиться раньше этих крикливых фазанов. Они уже не голосят и не взвизгивают: устали небось, хрипят!

Майк натужно улыбнулся и ощутил: во рту пересохло. Он выудил из кармана воду, глотнул, набрал еще, подержал во рту, снова глотнул. Сухость не исчезала.

К боли в плечах добавилось ощущение каменной твердости в пояснице. Чтобы помочь себе, Майк стал меньше наклоняться вперед, так в спине ныло меньше, однако идти стало заметно труднее. Каждый шаг теперь давался с усилием и требовал напряжения воли. Идти «на автомате», думая о своем и умиротворенно озирая пейзаж, как это происходило на Килиманджаро, не получалось. Шагать же, осознавая каждое движение и заставляя себя это движение выполнить – совсем не прогулка!

Майк уже видел цветные огоньки на снегу – фонарики восходителей, поднявшихся на гору раньше и теперь отдыхающих на седловине перед штурмом вершины – когда головная боль сделалась нестерпимой. К ней прибавилась тошнота, ежесекундно грозящая перейти в рвоту…

Он понимал: если унять боль, тошнить перестанет. Тем более что впереди – длинный участок практически горизонтального пути. Он пойдет медленно и свободно, будто дефилирует по парковой аллее, и все пройдет – и одышка, и давящая боль в голове, и спазмы в желудке.

Там, в конце ровного пути, он присядет отдохнуть. Восстановленные силы помогут ему взойти на гору, благо подняться остается всего на триста пятьдесят метров. Назад же идти всяко легче!

Майк упрямо шел вперед, то поднимая взгляд к намеченной точке у подножья западной вершины, то опуская глаза к кошкам, вонзаемым в плотный снег и со звоном выдираемым из него раз за разом. В следующий раз он возьмет другие, с зубцами погуще и без ремешков, давящих на лодыжку…

А в водичку в следующий раз он добавит чего-нибудь кисленького. Лимон выдавит. Очистит от желтой шкуры, чтоб без горечи – во рту и так сухо и горько – и выдавит. Это в одну флягу, а в другую добавит клюквенный морс. Третью возьмет с чистой водой – потому что пить хочется до чертиков. Или не возьмет, потому что уже не лезет – так тошно…

Майк бросил взгляд вперед. Намеченная цель почти не приблизилась. Да что там почти! Совсем не приблизилась! Вон те два снегиря в красном и с блестящими очками на лицах – как сидели, так и сидят, ни на чуточку не увеличились. И та канарейка между ними, аж полыхающая желтым в свете диодных фонарей – тоже не растет. А ведь он сколько прошел! Вечность уже шагает, не меньше!

Он оглянулся назад, чтобы удостовериться в пройденном пути. Группа измученных подъемом туристов – тех самых, которых он обогнал – приблизилась настолько, что будь день, он бы различал лица. А одышка у него не проходит, и сердце как колотилось, так и колотится – бешено!

«Ладно, - подумал Майк. – Ладно! Если они меня догонят, - я сразу в сторону и сажусь отдыхать. Ложусь отдыхать! Они глянут – и тоже попадают. На вершину пойдем опять вместе…»

Но когда он, обессиленный совершенно, наконец лег – скорее упал – на снег, мысль о соперниках напрочь выветрилась из его сознания. Чувствовал себя Майк так плохо, что промелькнувшая в голове фраза «все, это конец» вызвала у него облегчение, а не страх.

Он лежал на спине, вперив взгляд в темное небо, но ни звезд, ни облаков, освещенных луной, не замечал. Какая Вега, какая Кассиопея с Андромедой, когда тебе плохо так, что смерть представляется желанной, а жизнь – невыносимо мучительной?

Отдых помог. Через минуту или две ожидание собственной кончины сменилось ощущением тяжкой, но переносимой усталости. Через четверть часа стало немного легче. Головная боль и тошнота никуда не делись, но ослабли, перестав выдавливать глаза и внутренности наружу.

Прошло еще с полчаса, когда Майку вдруг со всей отчетливостью ощутил: куда-то не туда он идет. Не нужен он ни этой вершине, ни этим горам, ни вообще мирозданию. Мечется по миру, как дурень со ступой…

- Не дурень! – вскричал внутренний голос. – Всякий путь полезен, да не всякий путник это осознает. Человек, куда бы ни шел, все равно приходит домой. Нечего петлять, иди прямо вниз – вот же тропа шириной с дорогу, ослеп, что ли? Дома тепло, дома мягко, все болезни проходят! Пообедать можно у мамы… У соседей для тебя сырники всегда наготове, забыл?

От напоминания о еде, даже такой аппетитной как сырники, Майка снова замутило. Внутренний голос, конечно, прав, куда ни ходи, окажешься в конечном итоге дома. А вершина – что вершина? Миллион лет стояла без него – постоит еще.

Непослушными руками Майк расстегнул рюкзак и выудил из непромокаемого кармана смартфон. Здесь же есть связь! Он же может позвонить Алексу и получить дельный совет! Только бы тот взял трубку!

Номер набирался, вызов шел, но Алекс не отвечал, и железная женщина, роботическое воплощение мобильного оператора, давала звонящему послушать несколько унылых гудков, а после молола всякую чушь на двух языках. Равнодушие механики и холод космоса – не одной ли природы, подумалось Майку. Но мысль, едва блеснув, угасла: страдающему сознанию не до умствований.

Время шло. Майк лежал на спине неподалеку от тропы, живописно раскинув ноги в зубастых кошках, засунув под голову рюкзак и держа возле уха телефон. Мимо шли люди – не сплошным потоком, но и не по одному – и глазели на него как на местную диковинку.

- Если положить в ногах перевернутую шляпу, - невесело подумал Майк, - примутся швырять монетки.

Лучи холодного света, направляемые в лицо лежащему, слепили словно огонь электросварки даже сквозь сомкнутые веки, и хотелось отвернуться, откатиться, спрятаться от людского любопытства – но не было сил, и Майк только закрывался рукой. А люди, заметив осмысленное движение, теряли интерес: в свободной стране всякий имеет право отдыхать где вздумается!

Алекс не отвечал, гудки шли и шли, металлический голос с безразличием вещал о недоступности абонента. Настроение упало еще ниже. Аттикус чертов, Алекс бродячий… Опять умотал на край света! По горным рекам на каяке сплавляется или снежного человека в Гималаях скрадывает… Когда нужен – никогда не дозвонишься!

- Зачем тебе кто-то? Не нужно никого звать! – опять зазвучал внутренний голос, все такой же мягкий и заботливый, но почему-то немножечко чужой. – Цели ясны, задачи определены, в путь, товарищ! Ты уже не умираешь, тебе почти хорошо. До вершины – триста метров высоты, это как на крышу офисного здания по ступенькам подняться. Трудно немного, но ничего невозможного нет. Хватит лежать, закоченеешь. Талифа куми, как говорили древние. Вставай и иди.

- Я не выдержу, - забормотал Майк, удивляясь переменам в уговорах и медленно поднимаясь с лежки. – Пока никто не видит, я поверну в другую сторону и пойду вниз. Ты мне сам велел…

- Хорошо, что ты встал, - убедительно проворковал внутренний голос, вроде бы знакомый, свой – но в то же время и холодный, чуждый. – Тебя никто ни к чему не принуждает. Куда бы мы ни шли, впереди у нас с тобой тепло, покой и горячие сырники. Хочешь – с медом, а хочешь – со сметаной.

Майк выпрямился, и его затошнило с новой силой. Превозмогая себя, он сделал шаг, потом другой, третий…

С ужасом он увидел впереди западную вершину Эльбруса, цепочку восходителей, идущих по тропе и самого себя, бредущего в гору. Он не свернул назад, как собирался только что, он шел вперед, вперед и вверх! Несмотря ни на что! Герой же, ну?

Снова стучало сердце, едва не срываясь на барабанную дробь. Еще сильней горело во рту, а мутило так, что свет мерк. Голову сдавливало стальным обручем боли, и глаза отказывались видеть, а ноги – нести тело.

Он все-таки шел. Шел упрямо и тяжело, переполненный решимостью во что бы то ни стало достичь вершины – а там уж как суждено! Мимо, обгоняя, проскользнула одна цепочка восходителей. Следом – другая, а ведь это не эскалатор в метро, когда справа стоят, а слева бегут, подумал Майк. Появились и встречные.

- Молодой человек, - обратился к нему инструктор, замыкавший группу, спускавшуюся с вершины, - а пойдемте с нами.

- Мне наверх, - глухо ответил Майк. – Я дойду!

- Дойдете, разумеется, - ответил инструктор. – Сколько акклиматизации вы набрали?

- Сегодня третий…

Инструктор покачал головой.

- Мало. Рано вам было… Это может плохо кончиться для нас.

- Вам-то чего? – выдавил из себя Майк.

- Чего-чего… - усмехнулся парень. – Спустимся, а потом придется подниматься за вами в составе спасотряда.

Инструктор еще раз окинул собеседника взглядом, запоминая, во что тот одет, и поспешил вслед за своими подопечными.

«Он прав, мать его, - подумал Майк. – Я дойду, если еще дойду, а людям напряг».

Он развернулся и медленно пошел вниз. Медленно, но все же быстрее, чем шел наверх. Внутренний голос молчал.

* * *

Спускаясь к гостинице, Майк чувствовал себя уже гораздо лучше. В номере он сбросил термобелье, постоял под горячим душем и, не вытираясь, надел чистую, пахнущую свежестью и снегом фланелевую рубашку. Ту самую, в зеленую клетку, полученную от Джо в Доминикане.

Майк вспомнил друга и улыбнулся. Бали! Гаити! Благословенные острова! Как же там было здорово! Да, Джули… Но что Джули? Жалко, конечно, что так получилось. Печалька, как теперь говорят. Грустно, но не горько, нет. Совсем не горько!

Он смотрел в зеркало на свое посвежевшее лицо, водил пальцем по свежевыбритой щеке и думал… Не о Джули. О новой девушке в офисе, как ее зовут-то? Белла! О Белле думал, вот! Хороша ведь, чертовка! Может быть, а?

Майк подмигнул себе в зеркале, застегнул пуговки на рукавах и ощутил неожиданный прилив сил. Он потянулся к рюкзаку. Пора собирать вещи, а сюда он еще вернется – и скоро!

Укладываясь, он вспомнил, что высотная болезнь – а приключилась именно она, тут сомнений нет – проходит за несколько дней. Он ведь и под душем двигался как вареный таракан, а теперь – не пошло и получаса – готов пританцовывать на месте и строит планы насчет Беллы.

Чудеса!

* * *

- Так что вы вынесли из похода на Эльбрус? – поинтересовался доктор, когда Майк закончил рассказ. – Какие ощущения?

- Из первого похода, док. Потом был еще второй.

- Удачный?

- Вполне. Из первого я вынес понимание: это мой путь! Пусть неудача, пусть я сглупил – больше этого не повторится. Я понял: попирать ногами вершины тверди – это моё!

- О втором походе вы еще расскажете?

- А не о чем там говорить! Я вернулся в Москву, три месяца носился, как заведенный, аж ахиллы болели и отбитые пятки – пока не довел дистанцию ежедневной пробежки до пяти километров. По выходным к концу третьего месяца бегал десятку, мог и больше. У врачей побывал, витамины мне кололи, капсулы скармливали. Потом записался в группу на восхождение с севера, прибыл в лагерь палаточный. Там дисциплина, инструкторы. Никаких одиночек. На Эльбрус не сходили – сбегали, если сравнивать с чайниками.

- Как соотносятся чайники и горы? – не понял врач.

- Чайник – он кипит, свистит, крышкой лязгает. Пар от него валит – совсем как от неопытного туриста в горах. Тогда, в первом походе, я и был тем самым чайником. Кипятился, хорохорился – а толку… Но знаете, герр Вайс, что мне дало второе восхождение на Эльбрус?

- Что?

- Неудовлетворенность. Такая неудовлетворенность, что почти обман. На вершине Эльбруса я ждал восторга, такого же, как во время рассвета на Килиманджаро – но нет, не случилось ничего даже отдаленно напоминающего. Да, гора; да, облака под ногами; да, весь мир ниже тебя – но можно же еще выше?

- Можно, наверное.

- Вот! Именно это желание я там и почувствовал! Покорить, низвергнуть, растоптать… Взобраться и вонзить зубья моих кошек в макушку тверди!

- Ого!

- Да. Там же, на Эльбрусе, я наметил свою следующую «жертву» - семитысячник Аконкагуа в Аргентине.

- А что ваш внутренний голос? Он не очень-то последователен, как видно…

Майк примолк. Там, на Эльбрусе, он не обратил внимания. Но сейчас, после прозвучавшего вопроса, он понял: голос, толкавший его идти на вершину, не обращая внимания на скверное самочувствие, принадлежал не ему… Сказать доктору? Или не говорить?

- Да вы не беспокойтесь, - заговорил врач, заметив замешательство пациента. – В жизни каждого человека случаются события, слегка выходящие за рамки психической нормы. Весьма, кстати, размытой… Но мы с вами, кажется, ухватились за кончик нити, ведущей к истине и, я бы хотел верить, к свету.

Майк поднялся с кушетки, встряхнул руку врача в прощальном пожатии.

- Тогда до завтра?

- До завтра!

- Семена хаоса дали ростки в почве бездны, - покачал головой доктор, когда больной ушел. – Ну, и как мы их теперь станем выпалывать?

Аконкагуа. Пешком сквозь облака

Аконкагуа. Пешком сквозь облака

«…пустынные вершины, обвитые венцом летучим облаков… Ужасный край чудес!»

А. С. Пушкин, «Я видел Азии бесплодные пределы…»

Доктор вошел в кабинет, прикрыл дверь, подошел к окну. День клонился к вечеру, и солнце медленно катилось за гряду. Свет его, еще не красный, но уже золотой, не белый, разливался по беззаботному Церматту. Тени удлинялись. Звуки делались тоньше и звонче.

Минута, другая – и городок погружается в сумерки, начиная с нижних улиц. Виллы и шале, выстроенные ближе к небу и свету, еще видят кусочек солнечного диска – но счет времени уже идет на минуты. Белые облака розовеют, красный отсвет ложится на заснеженные вершины, вызывая безотчетную тревогу и пробуждая память…

Доктор вспомнил себя прежним, еще молодым, упрямым и почти обессилевшим от напряжения. Тогда, на закате, ему пришлось туго. Обломком ракушки он перепилил веревку; освободившись от пут, затаился, а когда надзиратели отвернулись, перевалился через борт деревянного судна и мягко, без всплеска соскользнул в воду. Не всякий пловец справится с такой дистанцией – но он, воспитанный на холодной реке, доплыл до берега быстрее, чем причалила неповоротливая посудина.

Эх, было б темно – он попробовал бы прокрасться мимо разбойничьего лагеря, подняться на меловую гору – а там ищи его свищи! Но нет: моряки уже прокричали про беглого, и бандиты бросились на поиски. Бежать вдоль кромки прибоя? Бессмысленно! Дальше валунов, омываемых пенистыми волнами, ему не уйти. Путь один – наверх!

Не дожидаясь приближения погони, беглец бросился к уступу меловой скалы, подпрыгнул, уцепился за выступ, подмытый штормами, подтянулся и принялся спешно карабкаться по отвесному обрыву. Когда разномастная толпа негодяев, промышлявших на пустынном берегу чем только удавалось, подбежала, он был уже высоко.

Подниматься приходилось медленно: непомерная крутизна утеса не давала откинуть голову и осмотреть стену. Помогали норки, прорытые береговыми стрижами, да кремни, торчащие из-под мела, размытого дождями и сдутого ветрами.

«Почему не стреляют? - думал беглец, осторожно ощупывая трещины в серовато-белом камне. – Или я уже слишком высоко поднялся?»

Холод внезапной догадки вдруг пронзил его сознание. Пока он карабкается, медленно продвигаясь вверх, у его врагов есть время для обхода. Когда он взберется на скалу – если еще сумеет – его встретят разбойники. Подхватят под руки, вытащат на траву…

Первым делом полоснут ножом поперек сухожилий, чтоб больше не бегал, после приволокут в свой лагерь и примутся выворачивать ему руки и ноги, растягивая и разрывая тело веревками. А когда он перестанет кричать, вися крестом над землей, разведут под ним небольшой костер – ведь негоже пленнику царских кровей мерзнуть – и отправятся спать. Утром, если он не умрет, развлечение продолжится.

Страх сковал его натруженные мышцы. Он медленно повернул голову и глянул вниз.

Где-там, так далеко от него, что уже почти неслышно, плескалось море. Здесь, перед его лицом, меловая скала еще розовела в отсветах закатного солнца, но валуны у подножия уже тонули в сумраке.

«Я почти вылез, - подумал беглец. – Эти, наверху, могут дожидаться меня где-то в стороне. Выгляну… Авось не заметят».

Он поднялся еще немного, коснулся пучка свисающей с кромки травы, запустил в нее поглубже руки, как следует ухватился, и медленно, осторожно поднял голову над землей…

Прямо перед ним сидел человек, не похожий ни на разбойника, группа которых рассредоточилась по краю скалы и прислушивалась к звукам, идущим снизу; ни на моряка – из тех, что несколько дней удерживали его в плену на привязи.

- Спокойно! – сказал человек самым безмятежным голосом. – Пока мы с тобой говорим, Джозеф Макальпин, тебя не увидят. Но это ничего не меняет. Ты доживаешь последний свой день и завтрашнего рассвета уже не увидишь. Несделанного осталось мало. Перед тобой выбор: погибнуть от падения с высоты или скончаться на костре после пыток, как ты правильно предположил несколько минут назад.

- Ты спасешь меня? – прохрипел беглец.

- Нет, - все так же равнодушно ответил человек. – Я таким не занимаюсь. Каждый живет по выбору своему, мы не вмешиваемся… Я должен спросить. После твоей кончины хотел бы ты присоединиться к нам? Ты нам подходишь!

У тебя нет ни жены, ни детей – значит, ты не станешь их опекать, не в силах превозмочь супружескую и родительскую любовь… Ты молод, умен, властолюбив. Ты мог бы стать отличным Творцом! Но ты и любознателен, и заботлив. Ты всегда стремилсявоспитывать человечность в своих подданных. Возможно, твой путь – путь Света…

- Кто ты? Кто – вы?

- Это долго рассказывать, а времени нет. Да ты и не поймешь вот так с ходу… Ты только не думай, что приняв мое предложение, попадешь в рай вечного безделья и нескончаемой праздности. Все ровно наоборот. Принадлежать Бездне Творения, как я, хлопотно. Служить делу Света, как, возможно, придется тебе, если ты на это согласишься, трудно. Придется снова и снова, без конца и часто без надежды на успех вести людей к знанию, уводя их как можно дальше от животного состояния.

- Я не знаю…

- Ну, несколько мгновений на раздумья у тебя еще осталось! – проговорил человек, улыбаясь.

И тут беглеца заметили разбойники.

- Смотри! Вон он! – заорал один из негодяев, и все обернулись к несчастному, все так же выглядывавшему из-за кромки скального выступа. Он растерянно озирался, словно ища и не находя кого-то рядом с собой.

К нему уже подбегали, отбрасывая оружие, наклоняясь вперед и намереваясь вытащить пленника на траву, когда Джозеф Макальпин оттолкнулся от утеса и полетел вниз. Он падал спиной вниз, широко раскинув руки и глядя, как стремительно уменьшаются фигурки его преследователей, как теряются в темнеющем пространстве черты их лиц, искаженные животной злобой.

Это их-то, убийц и насильников, вести к свету?

Боли он не ощутил. Только черный всплеск в сознании, и звон удара, слышимый изнутри – собственно, не весь звук, а только самое его начало. Милосердная смерть! Тело распласталось на угловатом камне, объяв собою твердь и обагрив воду кровью.

Будто со стороны наблюдал он грязных, одетых в невообразимую рвань мужчин, шагающих к нему вдоль кромки прибоя. Видел он и досадливо сплевывающих с вершины неудачников, упустивших добычу; и скалу, более не освещаемую солнцем; и облака, рдеющие в вышине; и волны, бьющие о камень, на котором лежит его распростертое и изломанное тело. Вечные волны безбрежного океана, который ему так хотелось переплыть, да не судьба…

- Это хорошо, что ты отказался от костра, - заметил все тот же незнакомец, невесть откуда появившийся рядом. – У них там в лагере дров почти не осталось. Остаток ушел бы на твою казнь, а утром кашу варить не на чем.

- Я живой? – удивленно пробормотал беглец.

- Теперь скорее живущий, - уточнил человек, - хотя по мере необходимости ты сможешь возвращаться в нормальное человеческое обличье. Согласие твое прочел я в сердце твоем, когда смотрел ты на лица мучителей своих. Но если я ошибся – только скажи… Кстати, можешь выбрать себе новое имя. Или оставить старое – как видно, оно дорого тебе… Я вот от имени отказался и зовусь просто Афинянином.

Как же давно все это было, господи! Доктор глубоко вздохнул и отошел от окна. Уж и чувств никаких не осталось – а только досада, что вслед за ним люди взяли манеру сигать с памятного того утеса, чуть им что не по норову.

«Энергетика места», - говорят. Оттого, говорят, и прозвали величественную меловую скалу Мысом Самоубийц, что здесь так и тянет сверзиться с вершины.

Первым – точнее, вторым после него самого – стал тот самый разбойник, который проворонил на судне пленника. Год он терпел насмешки и оплеухи, ведь это по его вине исчезла возможность получения выкупа за самого Джозефа Макальпина, сводного брата шотландского короля!

Ровно через двенадцать месяцев после побега шотландца этот неудачник пришел на скалу, постоял, поглазел на юг, пытаясь увидеть галльскую землю – но туман застил взор. Тогда он почесал в затылке и шагнул вперед. Туда и дорога!

В коридоре послышались шаги. Доктор подошел к столу и уселся в рабочее кресло. Дверь распахнулась, в кабинет вошел Майк. Начался очередной сеанс психотерапии.

* * *

- Из первого похода на Эльбрус я вернулся другим человеком. У меня исчезло чувство достигнутого успеха. Неудача грызла меня. Я усиленно тренировался, мне требовалась победа! Хотелось покорять вершины – не только в географическом, но и в экономическом смысле.

Азиатский филиал в Гонконге, спасибо Джо, рос как на дрожжах. Брокерских контор там пруд пруди, но мы предложили клиенту особые условия: стали принимать платежи наличными, взамен предлагая полноценные инвестиционные портфели.

Тамошние законы подобные операции считают нежелательными, а по нашим законам – все нормально. Джо оформлял приобретения гонконгцев как сделанные в Москве, и придраться было не к чему. К нам стояла очередь!

Белла, которой я фактически дал карт-бланш, взялась за персонал не на шутку. Благодушной атмосфере в офисе пришел конец. Если раньше все друг друга любили, а вместо работы часто пили чай с плюшками за казенный счет, то теперь отделы конкурировали между собой, а внутри подразделений шла война за лучше показатели – ибо существенная часть премиального фонда отныне распределялась между победителями соревнования.

Расход чая и плюшек резко снизился. Выручка стала расти. Белла блестяще сдала выпускные экзамены у себя в ВУЗе и вернулась к нам в офис уже менеджером. Кристина сводила ее за обещанным комплектом офисных нарядов, получила свою премию и теперь дивилась кадровому приобретению: неугомонная Белла вцепилась в идею совершенствования коллектива, сыпала предложениями как из рога изобилия, не требуя взамен никаких вознаграждений. При этом выполняла она и агентскую работу: ее клиенты радовали меня стабильностью денежного потока.

Однажды Белла предложила отправить всех желающих в августовский отпуск, я разрешил – и все, кто ценил отдых превыше работы, уехали. Вместе с Кристиной она закинула удочку в поток свежедипломированных специалистов, наловили соискателей места. Денно и нощно вели они с эйчаром собеседования, и набрали стажеров втрое больше, чем убыло на моря наших сотрудников. Офис пришлось расширять.

Стажеров приняли как родных, учили каждого с вниманием и заботой. Я сам язык стер, ведя занятия с ними. Когда отдыхающие вернулись из отпуска, атмосфера накалилась добела. Амбициозная молодежь рвалась в бой: ветеранам пришлось поднапрячься и доказывать свой класс.

Телефоны не умолкали! Самые целеустремленные уходили с работы в полдесятого вечера, когда звонить потенциальным клиентам становилось совсем уж неприлично. Наименее стойкие и умеренно способные агенты переместились из середнячков в арьергард. Замыкающие тихо умерли – то есть уволились подобру-поздорову, не найдя себе места в бешеной гонке, в которую превратилась и без того неспокойная работа.

Когда я вернулся из второго похода на Эльбрус, меня дожидался список кандидатов на увольнение – из тех, кто никак не решался уйти самостоятельно. Чтоб обойтись без обид, мы дали каждому приличное выходное пособие, а желающим сочинили великолепные рекомендации. К ноябрю мы обладали численностью состава, на треть превышавшей весенние цифры – при этом продуктивность работы каждого агента выросла почти на 25%!

Белла с Кристиной получили солидные премии, а я стал подумывать о приобретении домика на Бали…

В ноябре небо над Москвой покрывается тучами, способными продержаться до апреля. Делается сыро и холодно, люди ходят хмурые и злые. Вот Белла и придумала тренинг: группа работников выходит на улицу, каждый выбирает кого-то из прохожих и лезет обниматься, лобзаться и всячески нарушать личное пространство человека. Предполагалось, что страх схолопотать по мордасам поможет нашим работникам выработать беспрецедентную контактность и необоримую позитивность.

Я не верил в эффективность этой задумки, но Белла оказалась права. Кто умел за секунды втереться в доверие к чужому человеку, тот давал наилучший итог агентской работы.

Мне, кстати, тоже пришлось поучаствовать. Дать, так сказать, мастер-класс. Причем мой объект для обнимашек выбирали сами работники – а уж они постарались, будьте уверены. Сначала они направили меня к злобной с виду женщине предпенсионного возраста. Знаете? Есть такие полустарухи, недовольные всем на свете.

Со слабой женщиной я справился без труда.

- Позвольте мне вас обнять! – сказал я, обхватив ее руками, и добавил уже на ушко:

- Не бойтесь, я не карманник. Просто у вас такие красивые глаза, и вы так похожи на мою маму…

Она вытерпела мои объятья и даже улыбнулась, когда я отстранился и помахал ей рукой.

Офисная публика заявила, что это не считается: они ошиблись, для пожилой женщины молодой мужчина всегда желанен.

Я предложил сделать выбор еще раз. Они указали на такого же, как и я. Ну, поладить со своим зеркальным отражением несложно. Я поздоровался с ним улыбаясь, махнул в сторону своих ротозеев и сказал:

- Эти гаврики перестанут звать меня по отчеству, если мы с вами не установим позитивного контакта. Тренинг у нас, понимаете?

Он понял: первым протянул руку и улыбнулся. Я обнял его и пригласил наведаться в мой офис выпить виски, закусить свежей пираньей и заодно вложиться в акции.

- Этаж какой? – громко, чтоб услышали даже глухие, спросил он и радостно потряс мне руку. – Сегодня занят, ждите завтра!

С этого момента работники нашего офиса обращались ко мне строго по имени-отчеству, хотя раньше я для всех был просто Майк. Белла тоже стала говорит мне «Михаил Григорьевич», и такой пиетет меня немного коробил. Я гнал ее в Гонконг, к Джо, который с недоверием относился и к тренингам, и к идее соревновательности внутри коллектива – а она упиралась.

- Вам, - говорила она, - мой визит в азиатский филиал обойдется в стоимость чемодана от Луи Виттон. Давайте сэкономим! Купите мне сумку этого бренда, она дешевле чемодана, – а в Гонконг я не полечу!

Джо отпирался, ссылаясь то на исследования своих оксфордских профессоров, то на принципы европейской морали, то на семейный опыт ведения бизнеса, и переубедить его не находилось никакой возможности. Не будучи знакомыми даже заочно, они с Беллой напрочь отказывались воспринимать друг друга!

Это меня удивляло, но… Темпы роста филиала настолько превосходили темп развития московского отделения конторы, что я не настаивал. Тем более что с некоторых пор мое отношение к Белле стало делаться бо́льшим, нежели предполагалось по штатному расписанию…

Все началось с ее предложения коллективу моей брокерской фирмы.

«Любой из вас, - писала она в рассылке, - в любой день может взять на себя обязательство превысить лучшие свои результаты не менее чем вдвое. В случае удачи он получает денежное вознаграждение, увеличенное в два раза против обычного. Кроме того, в случае вашей удачи я разрежу свою офисную одежду на полоски, оставив целым лишь ворот блузки и пояс юбки, и пробуду в таком виде весь рабочий день. В случае неудачи разрезанию подвергнется одежда претендента…»

Надо ли говорить, как возбудился народ? Беллу в офисе мало сказать что не любили: ее едва терпели! Тренинги, собрания по выработке командного духа, обязательные корпоративы и всеобщая конкуренция с постоянной угрозой увольнения по профнепригодности всех уже достала по самые печенки! Конечно, заработки выросли, на доходы никто не жаловался, но где былые времена с мирными посиделками за чаем? Наши ветераны только вздыхали, вспоминая ушедшее бесследно.

При всем при том мужчины отмечали неотразимость нового менеджера, а женщины желчно завидовали, ибо ни одна из них не могла конкурировать с Беллой по части красоты или сексапильности – называйте как угодно. Да что говорить, я и сам едва не поддался на уловку. И чуть не огласил обязательство. Хотел, с одной стороны, себя показать, с другой – на Беллу посмотреть…

Однако моя личная результативность холодных звонков вряд ли может увеличиться сразу вдвое – если только миллиардер какой-нибудь случайно попадется. Но у богатых секретари, и сами миллиардеры на случайные звонки не отвечают. Так что мне не светило, и я вовремя спохватился. А вот ребята в офисе старались!

Белла – надо отдать ей должное – не придиралась к каждому рублю. И обещала нарезать свой костюм лапшой, даже если результативность заявителя увеличится не на сто, а на 97,5%. Сначала откликнулся самый бесшабашный из агентов – и потерпел сокрушительное поражение. Безжалостно исполосованный галстук сделал его похожим на Кхултху, а костюм, превращенный в сплошную бахрому, выглядел как шкура Чубакки из «Звездных войн».

После пришла очередь одного крепкого середняка. Он явно готовил этот день, заранее и негласно обрабатывая клиентов. Но звезды не сложились, и сумма его выручки далеко не достигла заявленного уровня. Весь день он пугал население офиса тучным своим телом, выглядывающим из-под лохмотьев серой клерковской униформы.

Удача улыбнулась одной из самых непримиримых завистниц Беллы. Уверенно, с хорошим запасом она превысила заказанные цифры – и когда наша юная менеджер отправилась к своему столу за ножницами, целая группа заклятых подруг разразилась аплодисментами победительнице.

Да только победа та обернулась поражением. Без малейшего стеснения Белла сняла блузу, нарезала тонкий атласный шелк изогнутыми полосами, оставив нетронутыми лишь ворот и манжеты. Юбку она резала не снимая, а сдвигая ее вокруг талии с каждым новым разрезом.

Надо было видеть, как округлялись глаза у победительницы и ее подружек по мере обнажения менеджерской плоти. Раньше Белла была как все – ну, может, чуточку моложе и чуточку рельефнее других. Но никто не ждал, что под одеждой у нее таится само совершенство – настолько безупречное, что это просто невозможно для земной женщины и вообще для живого человека!

Этот момент, как я теперь понимаю, и стал ключевым. И в моей личной судьбе, и в судьбе моего бизнеса. Сам я, увидев Беллу, овеваемую разлохмаченным шелком, был пленен. Женская часть нашего коллектива, напротив, возненавидела ее еще лютее прежнего. Мужчины же… Запретный плод сладок, как известно – но ведь виноград, до которого не дотянуться, так и тянет объявить зеленым?

Однако тогда я не понимал – да и никто не понимал, наверное – какие последствия ждут фирму в результате этот маленького внутреннего потрясения. Бухгалтерия, к примеру, констатировала всплеск поступлений на счет, а экономисты говорили о стабильном росте прибыльности. С чего мне было волноваться?

Созвонившись, мы с Алексом договорились лететь в Аргентину и идти на Аконкагуа. Мне хотелось подольше побыть в Южной Америке – посмотреть, поездить – так что путешествие могло и затянуться. Обычно в мое отсутствие обязанности директора выполняла Кристина. Мне нравилось в ней стремление не брать на себя лишнюю ответственность. С офисной рутиной она расправлялась безошибочно и с легкостью, решение же серьезных проблем умело откладывала до моего приезда.

Теперь у меня, во-первых, работал Джо Макальпин, и я, теоретически, мог вызывать его в Москву из Гонконга – и даже хотел это сделать! Азиатский филиал под его руководством шел вперед семимильными шагами, и если в основе этого успеха заложены таланты Джо, отчего не применить его умения в Москве?

Во-вторых, здесь служила Белла – фантастически способная и как менеджер, и как агент, и как психолог, и вообще. Иногда я даже думал, что она лучше меня… Но мысли эти гнал! Пусть лучше, на здоровье, зачем же на этом фокусироваться?

Однако Джо и Белла в одной лодке не уживутся – это ясно. Он там в Гонконге, между прочим, так и не выполнил ни единой из директив, проистекавших из инициатив нового менеджера, хотя я и не посвящал его в авторство идей. Привезти его сюда – тогда куда девать Беллу? Создать под нее обособленное подразделение и выселить в другую башню Москвы-Сити? Это целое дело, небыстрое, да и в Гонконг тогда нужно искать другого управляющего.

К тому же мне не хотелось терять возможность ежедневно видеть Беллу. Она меня восхищала! Любил ли я ее? Тогда – еще нет, но влюбленность захлестывала меня по самые уши. Разумеется, я предпринимал попытки замутить с нею. Но она ловко выскальзывала из моих сетей, не забывая при этом обжечь взглядом и заманчиво качнуть бюстом.

Грудь ее выглядела живо и упруго: в отличие от наших дам, она не носила за пазухой кубометр мебельного поролона. Дверь, случайно задетая крутым бедром юной менеджерицы, трепетала и стонала чуть не полминуты, пока успокаивалась. О, как хотелось мне коснуться этого тела!

«Ладно, - подумал я, - долго раскатывать не стану. Тем временем пускай порулит Беллка!»

Объявив свою высочайшую волю, я улетел в Мендосу, к Алексу.

* * *

Алекс, по обыкновению, встретил меня конкретикой планов. «Сегодня пьем вино литрами и едим аргентинскую говядину килограммами, - обрадовал он меня сходу, - после два дня отлеживаемся, помогая почкам выводить продукты белкового распада».

Потом он ведет меня на Аконкагуа с полным циклом акклиматизации – я должен накрепко усвоить принципы успешного восхождения, мои подвиги на Эльбрусе ужаснули его – а там, набрав за две недели нужное состояние, мы взбегаем на Охос-дель-Саладо, еще один местный почти что семитысячник. Уже под моим руководством.

Я даже рассмеялся.

- А что смешного? Ведь надо же тебе расти как альпинисту? Да и в жизни необходимо проявлять лидерские качества! Вот это восхождение и станет пробой, - говорил мне Алекс, а я улыбался, не в силах противиться. И еще от вина, и от удовольствия видеть друга, и просто от хорошего настроения.

Но откуда ему известно про Эльбрус?

Оказывается, мир квалифицированных альпинистов теснее и дружнее, чем кажется со стороны. За самоуверенными одиночками инструкторы следят внимательно, хотя и издали: никому не охота получать нахлобучку за недосмотр на маршруте. Так что больше рискуют не глупые выскочки вроде меня, бредущие в хвосте вслед за всеми, а самоуверенные группы, прущие черт-те какими склонами по трещиноватым ледникам и опасным осыпям.

Именно они, состоящие, помимо зеленых новичков, из опытных восходителей и даже признанных мастеров, формируют печальную статистику. Такой вот парадокс…

Официанты принесли нам целую гору жареного мяса, и мы откупорили вторую бутылку. Если пить много вина и есть много мяса, похмелье превращается в огромного разъяренного Халка – но я уже знал: зеленая рубаха в клетку, подаренная Джо, избавляет от мук. Серьезно!

Пили мы до вечера – я был в ней. Как ложился спать (судя по следам, не ложился, а падал, причем первый раз промахнулся мимо постели), даже не помню – но проснулся тоже в ней, бодрым и свежим, будто и не травился с вечера продуктами сбраживания углеводистой органики.

Алекс же, по-моему, вообще не страдает ни от чего и никогда. Только шероховатость на щеках выдает его пристрастие к блужданию на морозе под жестким ультрафиолетом. Но и то – старые альпинисты, говорят, носят эти отметины до конца жизни; Алекс же словно анаконда – отлинял, сбросил лохмотья старой кожи, и как новенький!

Вот спросите меня, сколько ему лет – и я не отвечу. В Африке думал, как мне. После Килиманджаро понял: больше. Теперь полагаю, он вдвое старше меня. Может быть. Я интересовался у него самого – говорит, не помню. Без намека на улыбку. Врет, конечно. Просто пугать не хочет.

Так или иначе, на следующий день, вместо того чтобы отлеживаться и отпаиваться водичкой после доброй попойки, мы заглянули в Министерство Туризма, растолкали очередь брутальных восходителей, заявившихся в учреждение с рюкзаками и в негнущихся горных ботинках – почему не в стальных кошках? – и получили заветные пермиты. Без официально заверенного разрешения всесильные рейнджеры не подпускают туристов к Аконкагуа даже на пушечный выстрел.

Кроме того, нас предупредили со всей строгостью административного величия. В конторе национального парка каждому из нас в бланк пермита впишут номера мусорных мешков и выдадут собственно мешки, каковые мы обязаны использовать для сбора всех своих оберток, упаковок, использованной туалетной бумаги и – особо подчеркивалось – продуктов, ее загрязнивших.

Утеря мешка – триста долларов штрафа; намеренное уничтожение, а равно и демонстративное игнорирование девайса влечет за собой незамедлительное удаление с территории горного заповедника с возможным привлечением авиатранспорта и средств ограничения подвижности задержанного.

Я думал, шутят и уже намеревался сострить: дескать, русскому запрещать – только стимулировать. Но внутренний голос предостерег меня: кто знает этих деятелей? Возьмут на заметку, приставят рейнджера, и станет нас трое вместо двоих.

К тому же Алекс не улыбнулся и не удивился, выслушав наставление о транспортировке собственного дерьма. Значит, ему уже приходилось как миленькому носить с собой мешочек… Что ж, тогда и я понесу, куда деваться.

Мешок – лишь цветочки. Обязательна каждодневная и неоднократная проверка состояния здоровья в лагерных медпунктах. Если анализ покажет низкую оксигенацию крови, вещал чиновник, рейнджеры примут соответствующее решение и путь к вершине для нас закроется.

В общем, я понял: иммиграционный наплыв немцев в 45-м не прошел для Аргентины даром. Аусвайс и ферботтен рулят!

Алекс немного успокоил меня: такая муштра присуща одной только Аконкагуа. На Охос-дель-Саладо все гораздо гуманнее: там полное безлюдье – если идти со стороны Чили. Именно там мне предстоит проявить свои организаторские способности. То есть проложить маршрут, рассчитать темп, учесть всевозможные траблы, беспроблемно достичь вершины и, что еще более важно, столь же беспроблемно вернуться назад.

Он, Алекс, будет молча и кротко идти позади, не вмешиваясь и не помогая. Если только я не сверну себе шею, свалившись в расселину. Тогда он добьет меня, чтоб избавить от мук. Потому что беспомощных идиотов во Вселенной и так перепроизводство. Людей же, способных к творчеству с максимально глубоким осмыслением создаваемого продукта, остро не хватает.

Мой внутренний голос аплодировал Алексу стоя. Но вырваться наружу я ему не позволил. Что ж, сказал я, поспешим закупить продукты и кое-что из снаряжения. Треккинговые палки, к примеру, раз уж нам предстоит интенсивная ходьба. Закончим восхождение – оставим их рейнджерам для пополнения арендного арсенала.

Алекс согласился, и дальше все пошло настолько последовательно, логично, правильно и вообще как по маслу, что вспоминать скучно и рассказывать не о чем.

На входе в заповедник нам выдали номерные мешки для мусора и органических отходов, а их идентификационные коды нанесли на бланки пермитов. Вещи у нас отняли, погрузили на беззлобных ишаков-переростков и отправили в горы. Нам же расписали подробно и точно, в каком лагере сколько находиться, где именно проходить обязательный медосмотр два раза в день, как пить по четыре литра воды в сутки – и не лопнуть.

И еще велели все время держать (а лучше – и самим держаться) в поле зрения гида. Который в здешних условиях замещает царя и, не побоюсь этого слова, бога. И который вправе любого, даже выточенного из титана, год скакавшего по гималайским вершинам восходителязапихнуть в вертолет и отправить в Мендосу на расправу.

Такой вот ахтунг и хенде хох устроен на подходах к Аконкагуа. О килиманждарской вольнице оставалось только вздыхать! Что я и делал, пока мы три часа шлепали до первого лагеря по невозможной пылюке.

Так и повелось. Добродушные ушастые портеры с мордами, украшенными изысканной вязью сыромятных ремешков и волокнистых веревочек, уносили нашу поклажу все дальше и дальше. Когда нам везло и мы заставали караван на отдыхе, я ликовал: появлялась возможность добыть немного чистых носков и трусов.

В палатках лагерных медпунктов любезные доктора выслушивали наше дыхание, проверяли количество кислорода в крови, мерили давление и пульс, всякий раз советуя нам не налегать на мате – или наоборот, налегать, но только в их присутствии. Мое полузнание испанского не позволяло понять слова врачей точнее.

Каждый день мы с Алексом делали акклиматизационные выходы в горы, и к 18.00 – времени вечернего осмотра – возвращались.

Я изнывал от скуки, проклиная и местные власти, и драконовские порядки, и чертов организм, нуждающийся в неторопливой адаптации; Алекс же – ничего, говорил, так и надо; говорил, молодцы аргентинцы, учись организовывать подъем на гору. И вообще учись как можно больше. Дескать, пригодится.

Этими назиданиями он доводил меня до белого каления. «За-че-е-ем??? – орал мне внутренний голос. - Зачем мне еще чему-то учиться?» Я смотрел внутрь себя с удовлетворением: как будто дело свое я знаю, бизнес организовал неплохо, фирма моя работает как швейцарские часы.

- Пока мы с тобой прохлаждаемся под небом Аргентины, - отвечал я Алексу с металлом в голосе, - дела идут, контора пишет, остаток на моем личном банковском счету растет как бамбук в сезон дождей.

Вместо того чтобы признать факт и согласиться, он подливал масла в огонь моего возмущения. Дескать, успешность твоего бизнеса наполовину случайна, повезло, в струю попал. Организовал ты его наверняка криво, и работает он не благодаря тебе, а вопреки – скорее всего.

Тут мне вспомнилось, что филиал, созданный Джо – пусть и по моим инструкциям – работает действительно лучше московского отделения. Кто знает, почему? Я ведь так и не удосужился побывать у него. Быть может, Джо действительно лучший организатор, чем я. А может, все дело в денежном изобилии тех краев.

Однажды Алекс сказал такое, что я заткнулся надолго, и до сих пор не могу понять, серьезно ли он говорил или шутил.

- Ты, - говорит, - почему не разуешь глаза и не посмотришь вперед? Ты же не знаешь будущего? А вдруг жизнь швырнет тебя в пучину испытаний? И, чтобы выжить, тебе понадобится новый свой мирок сконструировать. Хотя бы маленький – помнишь, в «Людях в черном» котик на шее носил брелок с галактикой внутри? Вот такой хотя бы. Я уж не говорю о чем-то большем. Ты – сможешь?

- А ты, - спрашиваю, - сможешь?

- Конечно! – говорит. – Кто, по-твоему, Голливуду эту вещицу для съемок подогнал?

Задумался я. Хорошо, пускай Алекс зарабатывает, создавая спецэффекты для кино – ну, там, миры всякие, укомплектованные зрелищным контентом, как минеральным, так и органическим. Или даже волновым. Честь ему и хвала, такое и впрямь не каждый сможет. Но я-то тут причем?

- Скажи, - попросил я его тут же, - если мне и в самом деле на роду написано сменить вид деятельности, то зачем ты меня в горы тягаешь? Нет, я понимаю, добра желаешь и все такое – но какая тут взаимосвязь? Как альпинизм связан с креативными способностями?

- Ничего тебе на роду не написано, - пожал он плечами. – Не захочешь – и хоть бутылки собирай да на бояру меняй до конца жизни. Выбор за тобой. Взаимосвязь же простая. Организацию восхождения – особенно самого сложного, одиночного – на экстремально труднодоступную вершину можно уподобить конструированию простенького живого организма. Или созданию минимально сбалансированного мира глубокой пещеры. Или еще чему-то столь же примитивному…

«Примитивному! – воспротивился мой внутренний голос. – Дорого бы я дал, чтобы сконструировать красивую как Белла и примитивную, как Алекс говорит, бабу, чтоб жить счастливо и не бояться, что она сбежит подобно Джули…»

- Однако, - продолжал мой наставник, - если ты научишься видеть сквозь камень глубину трещины, предугадывать погоду по шороху льдинок в воздухе, сообразовывать маршрут с массой взаимозависимых переменных факторов – значит, можно доверить тебе колонизацию какого-нибудь астероида. Если ты сумеешь мобилизовать все свои мыслительные возможности, физические способности и духовные силы – значит, у мироздания появляется основание перевести тебя на следующий этап существования. Качественно иной…

«Господи! – вскричал внутренний голос. – Заткни этот фонтан назиданий как можно скорее! Пошути, что ли… Алекса всегда раздражают твои шуточки».

Я улучил минуту и вставил своё.

- Понял, - говорю. – Ты – эйчар космического агентства и занят наймом астронавтов для отправки их в один конец к поясу астероидов! Тесла с манекеном – элемент рекламной кампании твоего предприятия!

- Майк, не будь идиотом! – возмутился Алекс. – Если тебе надоели горы – путь открыт на все четыре стороны.

Но в том-то и дело, что горы мне не надоели. А вот болтаться как жесть на ветру в штормах фондового рынка – кажется, начало надоедать. Если нет, то почему я поручил Белле то, что никогда не перепоручал никому…

* * *

Между тем, вершина Аконкагуа приближалась к нам, а мы к ней. Мы уже давно миновали зону высокогорной растительности и вошли в область вечного холода. Раз или два нам в спину дул крепкий – как было написано в метеосводках – ветер, и если б мы несли высокие рюкзаки, сказал Алекс, повалило б нас как кегли; мой же внутренний голос не искал никаких сравнений и просто вопил от ужаса. Но молча.

Чувство высоты – это я так говорю о симптомах высотной болезни – посетило меня, когда наши палатки расположились выше уровня облаков. Учащенное дыхание наблюдалось, но особенно не беспокоило. Настроение – и это самое странное – оставалось приподнятым. В штурмовом лагере на высоте 6000 метров я спал почти без кошмаров – в то время как на Эльбрусе едва не скончался от неверия в себя чуть ли не километром ниже.

Обилие стремящегося на макушку Аконкагуа народа вынудило нас выйти на штурм вершины намного раньше всех. Алекс знал, что на узкой тропе – там, где для удобства публики провешены веревки – сгрудятся ходоки, теряющие силы, но обретающие отвагу примерно к шести тысячам пятистам метрам. А ведь у каждого в руках персональный мешок с личным дерьмом. Страшно подумать, какую картину может принять драка за место на подъеме!

Вышли мы задолго до рассвета, чтоб восход солнца, по обыкновению, встретить на вершине. Все бы хорошо, но немалая часть пути проходит по сыпучему грунту довольно крутого склона. Нога на такой опоре едет, шаг получается коротким, перемещение – до обидного малым. Возникшая на россыпи одышка проходить никак не желала, и Алекс напомнил: считай шаги, заставляй себя дышать реже и глубже. Я заставлял – организм подчинялся.

Вершина Аконкагуа – хорошо утоптанная площадка. На ней неожиданно чисто, спасибо новому немецкому порядку – отметил я с удивлением. Неписаное и сложившееся, подозреваю, не без помощи чиновнической инициативы, правило заставляет восходителей складировать вещи на отметке 6800; а на самую вершину, на высоту 6981 метр, никто не тащит ничего лишнего.

Закончив подъем, мы уселись лицом на восток и расслабились, дожидаясь восхода. Душа молчала. Внутренний голос молчал. Разум озирался, силясь отыскать объект для самого скромного восхищения. И не находил!

Наконец светило засветило, показав на горизонтом свой край. Я ждал восторга, но вместо него на душе просто стало немного теплей. Совсем немного. Ради такого – стоило лететь через полмира и пешком подниматься на семикилометровую высоту?

- Картина, конечно, впечатляющая, но по сравнению с Килиманджаро – слабая. Да и тропическое солнце Африки ярче, - произнес я.

- Облаков маловато, - объяснил Алекс и поинтересовался:

- Что чувствуешь?

А что тут почувствуешь? Скуку. Впрочем, не только скуку. Теперь, на вершине горы, в моей душе затеплилась надежда организовать восхождение на Охос-дель-Саладо хоть сколько-нибудь нестыдно. Чувств же особенных так и не возникло. Дошли и дошли. Делов-то!

По правде говоря, что-либо думать либо предаваться каким-либо ярким эмоциям на семикилометровой высоте трудно. Организму не до того. Все эти обнимашки, попрыгушки да фоточки с флажками у девяти из десяти покорителей гор – игра на камеру, разновидность понтов, выморочный материал для инстаграмма, не более того.

* * *

Обратная дорога всегда коротка, но только не с наибольшей вершины Южной Америки. Так показалось не только мне. Самые хитрые восходители договаривались с рейнджерами, и их забирали вертолеты – коих в национальном парке Аконкагуа больше, чем стрекоз в подмосковном июле.

Наше возвращение слегка разнообразила ненадолго ухудшившаяся погода: снова дул ветер, тучи окутывали округу пеленой клочковатого тумана. Ненастье раздражало, потому что замедляло движение и заставляло следить за дорогой: сбиться с тропы в этой пустынной местности несложно. Однако потеряться здесь невозможно – просто не дадут – так что до отеля в Мендосе мы добрались, в общем-то, быстро и без приключений. С мулом, таскавшим наши баулы, расставались как со старым другом.

За ужином, дожидаясь подачи самых больших стейков из тех, что предлагались в меню, я уже терзал планшет в поисках информации об Охос-дель-Саладо. Вариантов просматривалось два. На гору можно идти со стороны Аргентины – но тут «строго по режиму каждый поцелуй»; а можно и со стороны Чили – там вольница. На чилийской половине вершина – их у вулкана несколько – чуть повыше Аргентинской. Значит, идем на чилийскую.

Алекс кивнул.

Далее… Пермиты для восхождения на Охос-дель-Саладо с недавних пор выдаются бесплатно, что говорит о необязательности их приобретения. Так?

Алекс пожал плечами. Когда он взбирался на этот вулкан в последний раз, разрешения продавались: в Аргентине по двести долларов и не кому попало; в Чили – по сто пятьдесят и всем подряд.

Кроме того, аргентинский вариант восхождения – пешеходный, с доставкой багажа мулами и под руководством всесильных гидов. Точно как на Аконкагуа. В Чили же принято брать в аренду машину, ехать на ней в базовый лагерь – это уж кто какой выберет – а оттуда штурмовать вершину. Такой способ создает проблемы с акклиматизацией, но это ведь не про нас?

Алекс согласился.

Когда нам принесли дымящиеся стейки, авиабилеты до чилийского города Копьяпо я уже заказал.

* * *

Выбрать дизельный пикап несложно, даже если перед тобой стоят десять владельцев и у каждого по десять моделей. Берешь самый мощный и лучше всех укомплектованный – потому что ушлые деляги так и норовят впарить машину без домкрата и запаски.

Мы решили не скупиться. Внутренний голос велел арендовать махину с двигателем в триста лошадиных сил, хотя разум попытался опротестовать ненужный гигантизм – и потерпел поражение. Как устоять, если десятиступенчатый автомат коробки передач обеспечивает беспроблемное движение хоть по снегу, хоть по песку, хоть по каменистой осыпи? А полной заправки бака с лихвой хватает на весь маршрут?

К тому же солидная грузоподъемность позволяла прихватить с собой пару девчонок и несколько ящиков напитков – о чем я не преминул сообщить своему спутнику.

Алекс на мои шуточки не реагировал. «Бери что хочешь», - говорил он, но я знал, что ни одна мелочь не ускользнет от его внимания.

В магазине мое второе я закусило удила и погнало вскачь. Неужели можно так истосковаться по шоппингу? Не знаю, но из супермаркета мы выкатили четыре полные телеги. Воду и газ в баллонах нам вывезли отдельно. Внутренний голос урчал, как сытый кот, а разум ошеломленно пялился на цифры в чеке, и никак не хотел осознавать, что все эти гиперзакупки – это святое, это нечто из разряда «покушать в дорогу».

Подниматься на машине я предполагал до приюта «Техос», расположенного на отметке 5800. Может случиться, что дорога до «Техоса» окажется заблокированной снегопадом – тогда остановимся в приюте «Атакама» на высоте 5200 метров. Дальше пешком.

Пишут, что особо искусные водители заезжают на уровень 6500 и даже выше – но не проще ли, возмущался внутренний голос, нанять самолет и уже с него десантироваться на вершину?

Когда мы уложили всю поклажу в кузов, Алекс как-то странно посмотрел на меня – холодно, испытующе, но с интересом. Я помню этот взгляд. Так он смотрел еще в Буффало-Бей, когда я пришел помогать ему нянчиться с местными негритятами. Но вслух он ничего не сказал – ни тогда, ни сейчас.

До «Атакамы» мы доехали в холе и неге. Американский полноразмерный пикап, скажу я вам, это вещь. Разнежившись, мой внутренний голос запел из Вертинского: «Вас баюкает как в колыбели голубая Испано-Сюиза…» Вот и нас с Алексом – убаюкивало.

На той дороге не заснешь, конечно… От «Атакамы» до «Техоса» мне пришлось попотеть: песок, крутизна под 30˚, поворот на повороте. Руки от руля стали черными. Джипси Кингс, до того момента радовавшие нас мультигитарными босановами, вдруг весело запели про campesino – крестьянина, не желающего расставаться с любимой, и я попросил выключить. Мешало!

Приют «Техос», как оказалось, представляет собой два морских контейнера, соединенных буквой «Г». Внутри – припасы, кухня, вода, несколько спальных мест и полно свободного пространства, чтоб уложить вповалку добрую дюжину путников.

Кроме нас, никого не было. Мы выгрузили все купленное: двухведерные бутыли с водой, газ в баллонах, консервы в коробах и ящиках, лапшу и каши быстрого приготовления. Вяленое мясо подвесили на крючки под крышей: воздух здесь сух, плесени опасаться не приходится. Привезенную соль добавили к имевшемуся запасу, и без того немалому.

- Ничего, - сказал Алекс. – Тропинку к туалету посыпать будут, чтоб не заледенела.

Туалетной бумаги мы тоже привезли, как без нее. Но главное – вода, потому что в этой местности для утоления жажды приходится растапливать снег, а он здесь частенько перемешан с песком и пылью. Так что если в приюте застрянет отряд прожорливых бездельников, ссориться из-за куска хлеба и глотка мате им не придется!

После ужина мы прикинули маршрут восхождения. Обычно народ шагает на вершину размашистым зигзагом, огибая эродированный участок склона по правому краю. Я предложил обойти котловину слева. Не знаю, почему. Мой путь длиннее – но почему-то кажется предпочтительным. Нет, это не внутренний голос подсказал. Это откуда-то глубже…

Тут Алекс снова посмотрел на меня своим странным взглядом, и снова ничего не сказал. Что бы это значило? Правильно я делаю, или как? Впрочем, лично для меня – правильно всё, что я делаю. А кто оценивает мои действия иначе – что ж, докажи свою правоту, и я, быть может, прислушаюсь к твоим аргументам.

Мы немного поспали – насколько это возможно на такой высоте – и отправились на восхождение где-то в час ночи. Мое внутреннее «я» запротестовало против столь раннего подъема, но умеренно: покорение вершины важнее сомнительного удовольствия ворочаться в спальном мешке.

Никаких особых впечатлений я не ждал – их и не было. Плотный снег почти не скользил, кошки не особенно пригодились. Чтоб не скатиться со склона при случайном падении, мы несли по ледорубу, хотя могли бы связаться веревкой, это тоже помогает.

На вершине по обыкновению ждали рассвета: рдеющие, потом розовеющие, потом золотистые на солнце снега вокруг нас – это очень красиво! Но нисколько не потрясающе. Мой внутренний голос молчал, а раз молчит – значит, событие его не трогает. И меня вместе с ним.

Мы походили по макушке Охос-дель-Саладо, и тут Алекс заявил:

- Знаешь, что ты забыл купить?

- Что?

- Банку с краской и кисточку. Смотри, какой удобный камень! Так и просится «Миха и Лёха были тут». И дату!

Алекс – и вздумал шутить? Это событие! Что же привело его в приподнятое расположение духа? Неужели сам факт восхождения на вершину? Но чему тут радоваться? Взъехали и немного прошлись. И вся недолга́!

Вниз мы шли тем же маршрутом. Вообще-то, мне хотелось спуститься той тропой, что исхожена другими восходителями – тем более что путеводители обещали по пути следования интересное: натеки серных отложений и старые фумаролы. Все-таки Охос-дель-Саладо когда-то извергался! Но что-то – снова глубокое, новое, неизвестное мне – удержало, и я пошел к приюту так же, как и шел сюда.

Уже внизу, на площадке перед входом в домик, Алекс сказал:

- Правильный выбор. Интуиция не подвела тебя. Вулкан этот еще жив, не дай бог какие подвижки – даже самые незначительные – и тем, кто оказался вблизи трещин, не позавидуешь.

О чем он говорил, я понял, когда мы уже погрузились в обратный путь. Почва под ногами сначала колыхнулась, потом подпрыгнула, меленько подрожала – и, казалось бы, все. Однако в зеркало заднего вида, когда мы катили вниз, я рассмотрел облака пара, с силой вырывающегося из склона.

Остановившись и наведя на пар бинокль, я увидел, что туман вулканических газов затягивает область, по которой проходит отвергнутый мной маршрут. Получается, что-то внутри меня подсказало безопасный путь? Это странно, ведь интуитивные решения принимаются на основе ранее усвоенных знаний и накопленного опыта – а с вулканом, потухшим не до конца, я вижусь впервые в жизни.

Когда я вернулся за руль, а Алекс произнес:

- Хороший знак. Надежда есть!

Хотелось поинтересоваться, какой такой знак он имеет в виду, и на что именно надеется, но тут оказалось, дорога до самой «Атакамы» чуть не по пояс завалена снегом, и нашему полноприводному громиле – а вместе с ним и мне, грешному – придется потрудиться, прокладывая колею. Но вниз – не вверх, и со снегом мы справились. Объяснения я получил позже.

- Видишь ли, Майк, - проговорил Алекс с интонациями шпиона, вынужденного общаться с ребенком, - надежды мои просты. Мне хочется видеть тебя таким же, как и я. Как твой старший товарищ, я прямо таки переполнен ожиданиями.

«Спорить тут не с чем, - подумалось мне, - каждый из нас стремится видеть в близких свое отражение. В идеале – полностью совпадающее. Только не каждый осознает это стремление».

- Но, - продолжал Алекс, - ты, разумеется, не совсем такой, как я. Вот для чего ты закупил и оставил в приюте тонну припасов?

«Он замахнулся на святое! – вскричал внутренний голос. – На «покушать в дороге»!

- Это банальная забота о ближнем, - ответил я. – Чтоб не умерли с голоду, вдруг чего.

- Предположим, забота, - согласился он. – А чтоб не перемерзли, не хочешь им крышу над головой организовать?

- Кому «им»?

- Да все равно кому. Кому-то чужому. Нуждающимся.

- Я что-то не понимаю…

- Что тут непонятного? У тебя есть возможность накормить гипотетических странников – и ты снабжаешь их едой; а они, быть может, еще даже не знают, что их путь когда-либо проляжет через Анды. Ну, а имелась бы у тебя возможность дом построить квартир на триста и подарить бездомным – построил бы? Подарил бы?

- У меня нет такой возможности.

- Давай предположим, что ты в силах построить даже не один дом, а целый квартал. Или город. Тогда – построил бы? В дар человечеству, так сказать?

- Скорее всего, да, - согласился я.

- Во-о-от! – воскликнул он. – А я – ни за что! Потому что я создал – то есть, создал бы, – поправил себя Алекс, - условия, в которых люди сами могут позаботиться о себе. Мне хочется, чтобы ты умел создавать условия. А ты хочешь просто дарить. Это разные явления.

Я рассмеялся в ответ.

- Тот, кто создал современные условия жизни – большой шутник, Алекс. Абсолютное большинство народу не может ни купить тонну продуктов – а ведь это всего лишь годовой запас в перерасчете на одного человека, - ни, тем более, обзавестись жильем. Люди десятилетиями горбатятся на оплату ипотеки – разве это правильно?

Он оставался серьезным, а глаза прямо-таки светились сталью.

- Совершенно правильно. Ипотека, если угодно, - фактор естественного отбора. Кто совсем плох – не тянет даже её и скоро выбывает из соревнования. Кто хоть сколько-нибудь небезнадежен, справляется с этой проклятой ипотекой. Ну, а кто действительно прозорлив, умен и силен – тот даже и близко не подходит к кредитному ярму, и уж тем более не сует в него голову. Тем и ценен!

Все мое существо возмутилось. Ладно, мы с ним лазаем по горам как ненормальные. Нам простительно. Но ведь обычный человек предпочитает тепло, семью, уют, с детьми поиграть, подремать под телевизор. Разве это плохо? Разве это неправильно?

И я сказал:

- А скитаться по углам, подавлять желание завести семью и детей, сублимировать душевные порывы горными походами, как ты предлагаешь – это правильно?

- Да! – ответил Алекс с торжественной суровостью, и мой внутренний голос замотал головой и затопал ногами.

- Если все плюнут на инстинкт размножения, выражаемый в том числе и согласием на ипотечное кредитование, что станет с человечеством через сто лет? – возразил я.

- Вымрет.

Ответ прозвучал на редкость спокойно, если не сказать буднично.

«Фашист! – прокричал мой внутренний голос. – Тресни его по башке!» Но я даже не шевельнулся. Я молчал. Что можно сказать тому, кто готов создавать условия для вымирания человечества?

- Видишь ли, Майк… - Алекс снова говорил интонациями Пал Андреича из «Адъютанта его превосходительства». – Любой биологический вид обречен на вымирание. Какая, в сущности, разница, просуществует человечество сто тысяч или сто миллионов лет?

- Зачем же тогда существует человечество и живет человек? – спросил я, не ожидая ответа на риторический вопрос. Но Алекс не смолчал.

- У меня есть ответ на этот вопрос. И он не такой, как ответ, скажем, одного твоего друга – Джо Макальпина или другого – Джима Торнтона. И совсем не такой, как у любой из двоих возлюбленных тобой девиц, Джули и Беллы. Самое странное, что каждый прав в своем знании. Я – по-своему, парни – по-своему, и обе эти особы, приближенные к твоему телу – тоже по-своему.

Я оторопел, а мой внутреннее существо принялось перебирать в памяти наши с Алексом разговоры. Про Джо мы с ним точно говорили, про Джули я, кажется, упоминал перед походом на Килиманджаро – треп дело такое. Но ведь о Джиме он не знает! Я и сам фамилию Джима узнал вот недавно, от Джо. Ну, да, они же были знакомы когда-то. Быть может, и не так давно. Но Белла – откуда он знает про Беллу?

В Африке, когда мне Кристина слала сообщение за сообщением, я имени Беллы точно не произносил. Сам тогда не знал его. К тому же Беллка не относится к особам, приближенным к моему телу. Пока не относится. Или все предрешено, а он видит?

После Килиманджаро, он сказал, что у меня в офисе поселился хаос – а на самом деле порядка там все больше и больше. Значит, ничего он не видит, а мне, вследствие длительной кислородной недостаточности, мерещится всякое? Непонятно!

В общем, на этой непонятности наши разговоры кончились. Я улетал в Москву, он – на Памир. Жаль, говорит, если акклиматизация пропадет впустую. Схожу, говорит, на свой любимый пик Коммунизма, что ли. Логово у него там, шутит. Гарем из самок йети…

Вольному – воля, как говорится, но вот что мне непонятно: если Алекс все свое время тратит на альпинизм и прочий экстрим, когда он успевает работать и зарабатывать? Впрочем, если жить скромно – а Алекс не я, в своем холостяцком быту он более чем скромен – одной маленькой галактики, проданной Голливуду, может хватить на всю жизнь.

* * *

Московские новости радовали – причем во всех отношениях. Весна началась рано и шла дружно – с ярким солнцем, синичьими трелями, подснежниками у метро. После Аконкагуа и Охос-дель-Саладо я ощущал небывалый прилив сил, однако, без прежнего рвения к работе.

То самое нечто, возникшее у меня в сознании и помогшее совершить правильный выбор маршрута по чилийскому вулкану, никуда не делось. Оно продолжало неощутимо присутствовать во мне и влияло на мои пристрастия. И как! Угнетало тягу к наживе, чувствовал я и слегка пугался творящихся во мне перемен.

Дело от того не страдало: Белла за время моего отсутствия сумела кое-чего добиться.

По возвращении в офис я обнаружил на столе небольшой список новых кандидатов на увольнение и предложение по интенсификации процесса внутренней конкуренции. Кристина, как бессменный начальник отдела кадров, со списком соглашалась: по ее мнению, эти работники в последнее время снизили продуктивность, но не потому, что выгорели или выдохлись, а потому что тайно готовят запасные аэродромы. Так что в добрый им путь, я не возражал.

Что же до конкуренции, то предложение Беллы при всей своей простоте отдавало управленческой гениальностью. Если до сих пор отделы имели четкое разделение по функциям и областям приложения сил, то теперь предлагалось дать им более широкие возможности. Только возможности, не обязанности. Что бы они – при желании – могли завоевывать одни и те же сегменты рынка.

Одновременно с тем, юная менеджер предлагала сделать политику премиального вознаграждения еще более заманчивой…

Но это все мелочи. С Беллой – тут Алекс не ошибся – оказались связанными и более серьезные изменения в моей жизни. В первый же вечер моего пребывания в Москве, еще до того, как я задумался о необходимости срочной реализации накопленного сексуального потенциала, она набрала мой номер и сказала:

- Михаил Григорьевич, никуда не уходите. Я к вам загляну через несколько минут.

Вот так! Командным почти тоном. Ну, красивой девушке простительно. Да и надолго она меня не задержит, а клубы открыты до утра…

Другая, собираясь на дом к боссу, принарядилась бы, накрасилась и надушилась – но не Белла. Убежденная в своей неотразимости, она не изменила деловому стилю общения и от напитков отказалась.

- Не будем терять времени, - сказал она. – Все слова – после.

И принялась расстегивать блузку.

Оторопелый, я молчал. Она раздевалась, не стесняясь – но не так, как у врача, а специально для меня, это чувствовалось. Без стриптизных глупостей с этими медленными изворотами, обжигающими взглядами и танцевальным выходом из кучки сброшенного тряпья. Это было простое освобождение от одежд – но я почти задохнулся от желания!

Она нисколько не стеснялась своей наготы и ни капельки не спекулировала ею – в отличие от всех женщин, виденных мною до нее; а после уже никого нового и не было…

Выскользнув из одежды, она сделала шаг ко мне, потянула пояс моего халата. Всё! Больше препятствий между нашими телами не имелось!

Что это была за ночь, я не берусь передать словами. В сексе, как и в вальсе, мужчина исполняет ведущую партию – но это был белый танец! Ничего подобного со мной ранее не случалось – ни в количественном отношении, ни в качественном.

Далеко заполночь, но еще до рассвета, я лежал как выжатый досуха лимон, не в силах ни пошевельнуться, ни даже заговорить. А Белла, как ни в чем не бывало, расправила сброшенные вещи, за секунды облачилась, поцеловала меня на прощанье и упорхнула – все такая же свежая и энергичная.

Как странно, думал я, как странно все это! Но и как прекрасно…

Удивительно, ведь женщинам, насколько мне известно, после тесного телесного общения жизненно важно пообниматься и поболтать. Белла такого намерения не выказала, значит, предполагал я, этот визит носит сугубо деловой характер? То есть рано или поздно, но она выскажет какие-то свои пожелания касательно прозы жизни – вроде денег или карьеры.

Я ошибался. Никаких просьб, намеков или предложений, выходящих хотя бы на миллиметр за рамки служебных обязанностей, она не выказала. В офисе я для нее по-прежнему был Михаилом Григорьевичем, у меня дома – если она соизволила меня навестить – становился Майком. Но лишь Майком – без всяких нежных словечек, тайных имен и сокровенных прозвищ. Никаких «котиков», «лапочек»; никакого шепота о вечной любви и запальчивых клятв в верности.

Ни разу она не осталась до утра; не позвала к себе; не надела, как это водится у женщин, моей рубашки на голое тело. Не согласилась она и на мои предложения устроить поздний ужин в ресторане или вместе побывать в клубе. Не рвалась знакомить с мамой. Да что мама! Мы даже не курили вместе на балконе, а если пили кофе – то чинно, каждый на своем месте за кухонным столом.

Странно, очень странно развивался наш роман.

Такие как она, уверяли меня друзья, воспринимают таких как я не иначе, как охотник добычу. Но Белла не постила наших фоток в инстаграмме, не строила планов на будущее и даже с Кристинкой, с которой у них наблюдалось некое подобие дружбы, не стала делиться изменениями в личной жизни. Это я обмолвился как-то раз о нас с Беллой, имея в виду предполагаемую Кристинину осведомленность – и выдели б вы изумление на лице моего эйчара!

Казалось, саму Беллу наши отношения волнуют меньше всего. А меня? Любил ли я ее?

Когда она покидала меня, я задумывался. Если, конечно, не засыпал в полном изнеможении… Я вспоминал Джули, которую действительно любил, да так, что в груди саднило, если она мне снилась. А она снилась – несмотря на Беллу.

С Беллой – это была не любовь, это было нечто большее, чем любовь. Это был плен! Зависимость! Клетка, свитая из сладостных объятий, нежнейших прикосновений, умопомрачительных ласк – и нелогичного равнодушия после.

Скоро я стал сходить с ума. Если наставала ночь, а Белла не приходила, я садился за стол и не знал что делать. Через некоторое время сам собой гас свет, становилось темно. Мрак разливался повсюду, и в квартире, и за окном. Я вставал посмотреть и не видел ни лучика, ни проблеска, ни фонарика где-нибудь вдали.

Темнота меня не пугала, но в кромешной тьме возникало ощущение стягивающегося узла. Так со мной происходит всегда, когда зримой опасности нет, однако неприятностей не избежать.

Мне не нужно считать шаги, чтоб из кабинета дойти до спальни. И дверей нащупывать не нужно.Но добраться до спальни, куда я устремлялся, чтобы взглянуть на другую сторону дома, мне не удавалось. Да я и знал, что не удастся, знал совершенно точно, потому что бродил в этой непроглядной темени не раз и не два.

Теперь ко мне всякий раз приходит понимание, что это сон. Вот я встаю, вроде как проснувшись, и иду, иду, пока не устаю держать руки вытянутыми в надежде упереться, наконец, в стену. Тогда я наклоняюсь потрогать рукой пол, но никакой тверди с привычным ковромпод ногами не нахожу. И я понимаю, что шагаю в полной пустоте, черной и безмолвной.

Меня охватывает отчаяние, в груди закипает злость, хочется с кем-то схватиться, что-то преодолеть, победить или проиграть – но так, чтобы исчезла эта проклятая пустота и этот мрак…

Я зол, но бороться не с кем и не с чем. Вскоре меня одолевает усталое безразличие, я расставляю руки и даю своему телу упасть – иногда вперед, иногда навзничь. И падаю в теплой беззвучной темноте, пока не проснусь.

До рассвета глаз уже не смыкаю. Когда небо начинает сереть, встаю. С тем, чтобы следующей ночью снова то ли лечь в кровать, то ли сесть за стол, и снова рухнуть в бездну, оканчивающуюся тоской и серым рассветом.

От недосыпания голова моя шла кругом. Офис, работа, пробежки и скалодромы ради поддержания физической формы; вечерние визиты Беллы – или ожидание ее прихода… Все сливалось в один хоровод. Так больше продолжаться не могло.

Я улетел в Гонконг. Джо встретил меня, выслушал, покачал головой и порекомендовал обратиться к врачу. Ваше имя, доктор, тогда прозвучало в первый раз. Но я не послушал Джо и поехал от него не в Швейцарию, а в Японию.

Про знакомство Джо с Алексом я как-то не спросил, запамятовал.

* * *

Доктор дослушал пациента и спросил:

- Сны такого рода исчезли после того как вы покинули Москву?

- Нет. В небольших вариациях сон повторяется у меня каждую ночь по сию пору. Недавно добавился новый сюжет. Точнее, продолжение этого черно-бездонного сна. Будто падение мое длится, пока я не становлюсь на ноги в едущем вагоне. Поезд мчит в темноте, но в окнах начинает сереть, а когда утро разгорается, я оказываюсь снаружи, держусь за поручни – и мчусь навстречу ветру. Без всякого удивления и безо всякой радости: мчу и мчу, будто всю жизнь только и делал, что катался снаружи вагона.

Потом, на повороте, мои ноги отрывает от ступеней, я держусь на одних руках. Держусь и чувствую, что поручни мне не нужны. Я бросаю их – и лечу, и бегу, и обгоняю состав – но каким-то магическим образом этот состав связан со мной, привязан ко мне, всецело зависит от меня. Я лечу – и он догоняет, я споткнусь – и у него колеса сорвутся с рельс…

Но я не спотыкаюсь! Я знаю, что в силах тянуть за собой всю эту махину столько, сколько длится черный провал, через который пролегает путь – и не снижать скорости.

Проснувшись, я чувствую себя усталым. Не высыпаюсь…

Доктор посмотрел на пациента, но боли в его взгляде было больше, чем научного интереса.

- Скажите, Майк, в этом вашем сне о поезде присутствуют какие-либо еще ощущения? Вот мчитесь вы через пустоту – а куда? И что чувствуете, когда оглядываетесь на состав?

- Я чувствую беспокойство. Во мне сильна уверенность, что концом пути станет катастрофа, небытие, полное и жестокое разрушение. В вагонах же – люди! Я не думаю о них и не вижу их, но я знаю о них. Более того, у меня такое чувство, что где-то там, в купе или в салоне, едет Джули – и даже не одна, а много Джули… Полный состав Джули! Она разная, ее обличия и молодые, и старые, и даже детские – но это она!

Голос Майка дрогнул. Он замолк и отвернулся от окна, в которое неотрывно смотрел все время своего рассказа.

- Выпейте воды, - тихо предложил доктор и подал мужчине зеленую бутылочку с винтовой крышкой. – Это вам поможет.

Пациент через силу сделал глоток, потом еще и еще. Питье действительно помогло.

- Итак, Майк, - все так же тихо проговорил психиатр, - мы добрались до противоречий, терзающих ваше сознание. Всего их, кажется, три. Вас манит и влечет возможность мчаться над бездной, подпитываясь от бесконечности энергией – это первое. Вас страшит финал этой гонки – необратимое разрушение всего, что составляет ваше бытие, полный хаос как итог гонки. Это второе. И третье. Вы полны сострадания к тем, кто от вас зависит. И вообще ко всем. Вы готовы их защищать от превратностей судьбы – без притязаний на благодарность и славу.

Три разнонаправленных вектора вашего существования раздирают вашу психику. Если оставить все как есть, это плохо кончится. Поэтому чаще всего доктора назначают подобным пациентам некоторый комплекс лекарств, позволяющих снизить накал внутренней борьбы.

Есть, однако, иной путь. Вам достаточно выбрать лишь одно направление – и отдаться ему всецело!

- Что же будет, если я выберу одно направление? И как я это сделаю? – глухо поинтересовался Майк.

- Сделать выбор непросто. Еще сложнее воплотить решение в жизнь. Нам рано пока что говорить о предпочтении. Хотя лично меня бы устроило, - усмехнулся доктор, - если б вы переквалифицировались в медики и весь остаток жизни посвятили облегчению людских страданий. Но это обычная профессиональная ревность, не достойная внимания. Если все начнут заботиться обо всех, у каждых семи нянек образуется по воспитаннику без глаза. Так ведь говорится в русской пословице?

- Так! – улыбнулся Майк. – Продолжим завтра, герр Вайс?

- В это же время, жду вас!

Пациент ушел, а доктор еще долго сидел за столом, покачивая головой и кривя губы в сомнениях. Наконец он вздохнул – дескать, будь что будет! – и удалился из кабинета.

Япония. Цветущая сакура на опушке леса самоубийц

Япония. Цветущая сакура на опушке леса самоубийц

«И начал странствия без цели,

Доступный чувству одному;

И путешествия ему,

Как всё на свете, надоели…»

А. С. Пушкин, «Евгений Онегин»

На следующий день – солнце уже поднялось над вершинами гор, но еще не достигло зенита – Майк влетел в кабинет доктора Вайса без стука. Глаза его были красны от недосыпания. Сам он выглядел и возбужденным, и подавленным.

- С вами что-то случилось? – обеспокоился врач.

- Да!

Голос Майка был глух, но тверд.

- Вчера вечером я получил письмо. Записку… От Джули! Не очень длинную и звучащую как-то необычно. Тревожно, что ли… Не знаю, что и думать. Не спал всю ночь, перечитывал… Запомнил каждое слово. А когда утром вышел на улицу, я ее увидел!

- Вы с ней говорили? Общались как-нибудь иначе?

- Нет, доктор. Сегодня я пошел к ближайшему магазинчику, это вверх от моего отеля, в противоположную от вас сторону, и увидел Джули. Она проезжала мимо меня в машине. По другой стороне дороге, но в ту же сторону, что и я. Стекло было опущено, она смотрела мне в лицо – и ехала. Быстрее, чем я иду, но медленней, чем все здесь мотаются. Я не мог ошибиться!

- Но она не остановилась и ничего вам не сказала?

- Нет! Только не спеша ехала мимо. Смотрела так… Знаете, у нас говорят «во все глаза». Вот во все глаза она и глядела. И молчала. И так и проехала. А потом прибавила ходу и умчалась куда-то наверх, в гору.

- Марку авто вспомнить можете?

- Белый Рендж Ровер.

- А вы что же? Махнули рукой, вскрикнули «ура, привет, наконец-то»?

- То-то и оно, доктор, что как увидал ее, словно окаменел. Стоял столбом и ничего не делал, молчал и пялился, как она едет мимо. Понимаете, это была Джули, точно Джули, никто иной как Джули! Но она была какая-то не такая. Не бледная, нет, но… посеревшая. Во взгляде что-то горестное. Я не знаю, как сказать точнее…

- Долго вы стояли, как она уехала? Из ступора вас вывел кто-то из прохожих? Либо звук какой-то резкий? Как вы пришли в себя?

- Не помню…

Доктор покачал головой.

- Так не годится. Давайте-ка я угощу вас пилюлями, которые вернут вам спокойствие и рассудительность, и тогда продолжим.

Майк кивнул, и тут же получил две прямоугольных таблетки с округлыми углами и блеском глазури на боках. Стакан воды помог ему справиться и с лекарством, и с волнением. Врач тем временем поколдовал над пультом, и в комнату полилась музыка, простая и красивая.

- Это Гендель, - сообщил герр Вайс. – Под его музыку вершили свои дела английские короли. Уж нам-то она точно не повредит.

Майк снова кивнул. Музыка действительно успокаивала и отвлекала. Почему он сам пренебрегает музыкой? Ведь как бальзам на душу…

Он помолчал, слушая, как быстрая тема сменяется медленной, а возмущенный голос скрипки, то оправдываясь, то обвиняя, спорит с оркестром. Однако чем дальше, тем меньше драматизма слышалось в голосе скрипки, и тем больше покорности появлялось в ее соперничестве с оркестром.

Несколько финальных тактов звучали изящным компромиссом между непримиримыми поначалу инструментами. Музыка давала пример: все разногласия в этом мире преодолимы, никакие неприятности не вечны; делай два шага вперед и шажок назад – и к твоей поступи приноровятся ведомые массы…

Возбуждение, терзавшее Майка, мало-помалу отступало. Сердце перестало колотиться, неутолимая сухость во рту исчезла, захотелось спать.

Он прилег на кушетку и закрыл глаза. Спасительный покой медленно овладевал им, унося прочь переживания прошедшей ночи. Сознание постепенно погружалось в сон – целительный, легкий, без видений и тревог.

Тихо ступая, доктор вытащил из шкафа клетчатый зеленый плед, укрыл пациента, приглушил свет и музыку, устроился в кресле. Ждать ему пришлось долго. Спал Майк несколько часов, и проснулся лишь под вечер.

Сон ушел быстро, будто убежал. Пробудившись, Майк откинул плед и сел. Ему было легко и покойно, но и пусто – и в душе, и в мыслях.

«Это ничего, - подумал Майк, - это даже приятно!» И безмятежно заулыбался…

Вечерело. Солнце уже село. Сумерки еще подсвечивали облака и вершины фиолетовым, но чернота, неодолимо накатывавшая с востока, несла непроглядную тьму.

Гендель давно смолк, и вместо него в динамиках, спрятавшихся в темных углах обширного помещения, напевала молодая негритянка – что-то старое, о зимней мелодии и ушедшей любви.

Доктор варил кофе.

- Вам с сахаром, Майк?

- И желательно двойной крепости, - улыбнулся повеселевший пациент.

Они пили кофе, негритянка живо распевала о сладостном и желанном весеннем обмане, и жизнь уже не казалась Майку такой путанной и горькой.

- Знаете что? – сказал доктор, когда кофе в чашечках иссяк, крохотные печеньица улетучились с блюдец, а певица принялась убеждать слушателя, что любовь – это пустое. – Вы ведь сегодня еще не ели толком? Давайте-ка прогуляемся к вам, по пути перекусим, а как придем, вы мне покажете злополучную записку.

- Вы сомневаетесь в ее существовании? – вскинул брови Майк.

- Врачебный долг требует исключить возможность …вашего заблуждения, скажем так. Иногда иллюзии бывают очень, очень реалистичными, Майк… По пути, кстати, вы сможете продолжить свой рассказ. На очереди у нас с вами Япония, насколько я помню?

Майк кивнул. Они уже выходили, когда негритянка бодро запела, что на этот раз – она уверена как никогда – ее постигла реальная любовь. Наконец она нашла то, что искала!

* * *

Когда в Японию приходит весна, вал цветения сакуры захлестывает всю страну. Майк много слышал о традиции ханами – любовании цветами сакуры – но никогда не понимал, да и не стремился понять этого удовольствия.

Весна хороша везде, в том числе и в России: сады закипают абрикосовым цветом, следом зацветают яблоня и вишня – и все завершается благоуханием распустившейся сливы. Да только сады наши посажены ради плодов, кого зря туда не пускают. Так что желающих ехать невесть куда ради любования облетающими лепестками у нас немного.

Японцы же, с удивлением отметил Майк, самым полезным в существовании дерева сочли не плодоношение, а цветение. И уж расстарались так, как только одни они и умеют. Их сакуры вышли из садов и разрослись на улицах, в парках, вдоль каналов и вокруг мостов.

Скоро вместо привычного пятизвенного цветочного венчика у сакуры появились новые лепестки. Их стало десять, двадцать, сто! Садовники век за веком отбирали растения, способные к образованию длинных ветвей и раскидистых крон, и к приезду Майка, как ему показалось, достигли предельного совершенства.

Вид цветущих деревьев настолько увлекателен, что иностранным туристам японцы предлагают тур, начинающийся на юге страны и завершающийся на севере. Организаторы стараются подгадать перемещения так, чтобы гость мог двигаться синхронно с пиком цветения сакуры.

Майк загорелся было путешествием такого рода, но поразмыслив, от идеи верхоглядных метаний из города в город отказался. Японцы умеют черпать наслаждение в созерцании одного единственного цветка сакуры – хотя многие предпочитают напиваться прямо под деревом, да так, чтоб там же и попеть, и поплясать, и, в конечном итоге, уснуть.

Что мешает Майку поучиться неспешному восприятию красоты? Быть может, так он сумеет избавиться от вечной спешки, нервозности и жутких, выматывающих сновидений…

Поэтому остановиться он решил в Хаконе, курортном городке неподалеку от Токио. Заодно можно и на Фудзияму взобраться: весна не лучший сезон для восхождений, толпы не будет.

Однако большого удовольствия мысль об очередном восшествии на гору ему не принесла: ну, что это за достижение? Фудзияма – красивый холмик с правильными очертаниями склонов. Стать одним из сотни тысяч ежегодных покорителей детской горки? Это не то что просто не круто, это даже наоборот… У Алекса появятся основания для злых насмешек.

Джо отправлял его в Швейцарию, консультироваться у врача – но что те врачи? Велят много гулять, питаться по графику и спать по десять часов в сутки: восемь ночью и два после обеда. Все это выполнимо и здесь!

С самого первого дня Майк завел «железный» режим. Утром, после легкого завтрака, он выходил на прогулку. Ему звонили из Москвы и Гонконга, радовали хорошими новостями. Он крепил к уху гарнитуру и разговаривал, не снижая темпа ходьбы. Джо молодец, дело ведет исправно. Беллка, конечно, могла бы хоть словечко ласковое сказать – но нет, себе она не изменяла. Ну и ладно!

Прогулки по аллеям, окруженным облитыми бело-розовым цветом деревьями, приводили его в тихий восторг. Хозяйка рекана – колоритной японской гостиницы, где он жил – обновляла икебану в номере через два дня на третий, и Майку нравилось это ненавязчивое разнообразие в рамках мебельного минимализма. Он даже решил завести нечто подобное у себя в кабинете: так хороши оказались эти композиции из живой растительности, угловатого камня и мертвых веток.

Маме он звонил, сидя в каком-нибудь ресторанчике и ожидая подачи заказанного обеда. Идею курортного отдыха мама одобрила, интересовалась настроением, рекомендовала горячие ванны и массаж – словом, вполне заменяла и психотерапевта, и санаторного ординатора.

Когда сакуры отцвели, а красоты Хаконе стали надоедать, пришло время дальних маршрутов. Первым делом он отправился в Осаку. Пока легкокрылый японский поезд нес его на юго-запад от Токио, Майк составлял план экскурсий. Достопримечательности выбирал самые крупные, чтобы в электронных путеводителях имелся русскоязычный ролик.

В театр неплохо бы заглянуть, на кукольное представление бунраку, а лучше в кабуки, думалосб Майку. Там по костюмам сразу видно, кто из персонажей добрый, а кто злой. Иероглифы названий он отдаст на растерзание автоматическому переводчику, установленному на смартфон. В общем, попытается получить удовольствие.

Кроме того, интересно посмотреть на экспозицию этнографического музея. Старинное оружие, доспехи самураев… Для чего они делались такими громоздкими и неуклюжими? Только личный визуальный контакт даст возможность понимания, соображал Майк, а поезд тем временем подкатывал к конечной станции.

Конечная станция синкасэна, рассказывал путешественнику путеводитель, отстоит от центра города на несколько километров. Но если сесть на красную линию метро и проехать шесть остановок, а после пересесть на зеленую и сделать еще две, попадаешь в самую гущу осакской географии.

Для перекуса Майк еще в синкасэне выбрал кафе Okonomiyaki Chitose, что возле городского парка. Про само окономияки говорили, что это рубленая капуста, запеченная в сбитом яйце с добавлением всего, что нашлось в доме. И что название блюда следует понимать как «экономика», произносимая на японский манер. Недорого, вкусно и сытно – как раз, как Майк любит! Ну, а после ланча осакское метро довезет его хоть до театра, хоть до музея – а там пора и в обратный путь.

Завтрак прошел без проблем: супружеская пара, содержавшая кафе, неплохо объяснялась по-английски; толстенькие блинчики разносортных окономияк показались Майку божественно вкусными – и он благодушно расслабился. Доедая ланч, он наметил себе следующую цель, театр Кабуки.

В вагоне метро он уселся на диванчик и принялся разглядывать юных японочек, большинство из которых оказались миленькими, а некоторые – так даже и хорошенькими. Хотя со стройностью ножек у них беда…

Японки строили глазки симпатичному гайдзину, или наоборот, не замечали его совершенно, и Майк так увлекся экзотической красотой осакских девушек, что забыл считать остановки.

«Не проблема, - решил он, выходя из вагона на неизвестной станции. – Любой служащий мне подскажет…»

Однако никто из японцев в униформе метро, как на грех, ни говорить, ни понимать по-английски не сподобился. Тем более по-русски… Схема показывала Майку: по красной линии нужно доехать до станции Намба, выйти через 14-й выход и прогуляться одну минуту пешком. Там его и ждет Shochikuza Theatre, горнило традиционного японского перфоманса.

Служащие горестно глядели на бестолкового иностранца и пытались втолковать ему маршрут, но он упорно не понимал ни своего местоположения, ни указываемого направления, ни количества остановок. Если на схеме в смартфоне Майка линии метро, по европейской традиции, обозначались разными цветами, под землей использовались геометрические символы – квадраты, треугольники, кружочки, а еще иероглифы и цифры. И ни слова латиницей!

Решив перехитрить систему, Майк поднялся наверх, сделал панорамное фото и спросил у гугл-картинок: «Где это?»

- Осака, Япония! – бодро рапортовал гугл и показывал, какой небоскреб какой из компаний принадлежит, и где тут поблизости можно купить компьютер, а где – еду.

Майк увеличивал план города, прикидывал путь, спускался вниз, ездил, считая станции. Выбравшись из вагона, он искал выход №14, не находил и горестно заключал, что это, по-видимому, не Намба, а какое-то другое место. Какое?

Ему снова или не отвечали, или не умели растолковать, и тогда Майк вспомнил, как решал японские проблемы герой фильма «Васаби». Стоит только хорошенько двинуть японского униформиста по зубам, моментально приедет полиция с переводчиком. В театр, правда, ему тогда точно не попасть…

Когда Майк устал, снова захотел есть, пить и в туалет, он вышел на улицу, нашел свободное такси и показал водителю пальцем на значок в схеме на экране смартфона. Часа через два он, снова сытый и благодушный, стоял на перроне, ожидая посадки на синкасэн до Токио и посмеиваясь над своими злоключениями. А к вечеру вернулся в Хаконе, выпил три стаканчика местного виски и, стукнув себя в грудь, вслух зарекся от дальних переездов по царству иероглифов.

Дни снова потекли неспешно. По утрам Майк садился в такси и ехал куда-нибудь в окрестности Фудзиямы. Вулканический ландшафт в обрамлении буйной растительности казался много более интересным приевшихся курортных пейзажей.

Прохаживаясь по дорожкам в зарослях, он пытался – как о том говорил Алекс – видеть больше, чем явлено человеку. Но отличить пустые фантазии от достоверных догадок не умел, а учить и подсказать было некому. Алекс, наверняка знающий Фудзи назубок, на телефонные звонки не отвечал – видимо, снова забрался на очередную «крышу мира».

Обращаться к местным жителям, как выяснилось, практически бесполезно. Любой японец с почтительным вниманием выслушивал иностранца, говорившего на непонятном языке. Английский тут не в фаворе, это Майк уразумел еще в Осаке! После чего японец считал своим долгом направить неразумного гайдзина к автобусной остановке. Здесь и транспорт, и карты на стендах, и автоматы с водой и едой: ешь, турист, пей – и поезжай себе, не тревожь нормального японского человека.

В однодневных своих путешествиях Майк забирался далеко, и однажды оказался на противоположной стороне подножия Фудзиямы. Место оказалось особенным: здесь рос густой лес, среди валунов и деревьев ветвились дорожки, а щиты с двуязычными надписями предупреждали о неисчислимых опасностях и вреде «страданий в одиночку».

Лесных опасностей в Японии, цивилизованной вдоль, поперек, по диагоналям и еще на несколько метров в глубину, Майк не боялся. Призыв «не страдать в одиночку» означал, как он понял, побуждение к общению. А что? Здесь приняты коллективные попойки. Не выпить ли и ему? На островах производят отличный виски, он проверил!

Майк достал смартфон и отыскал подробную карту этих мест. Совсем недалеко, если верить масштабу, стоит закусочная. Выпить, правда, вряд ли удастся: в фами-рэсу не наливают и курить запрещено. Зато кормят в фамильных ресторанчиках вкусно и оригинально, тут не ошибешься.

Заведение оказалось уютным и почти безлюдным. Главное блюдо – суп рамен – подавалось в нескольких вариантах. Хозяин заведения, седовласый старик, особенно рекомендовал Майку рецепт, созданный специально для иностранцев.

Майк согласился, и скоро ему подали объемистую пиалу, источавшую дивный запах. В ярком желтом бульоне с янтарными каёмками жира вокруг выступающих островков снеди теснились залежи лапши, тонкие как бумага ломтики грибов, половинки перепелиных яиц, обжаренные до задорного румянца куски курятины, какие-то синеватые и зеленоватые крошки. Щепотка рубленых стебельков и листиков довершала шедевр.

Едва ощутив аромат рамена, Майк почувствовал, что голоден по-настоящему. Он принялся есть, но вдруг понял, что спешит, часто отправляя в рот ложку за ложкой и перемежая глотки вкуснейшего бульона клубочками лапши.

Он заставил себя есть медленнее – неудобно же, что старик подумает? – но суп быстро кончился. Майк немного подумал, и заказал еще одну порцию. Хозяин выполнил заказ незамедлительно, словно пиала с готовым блюдом стояла у него наготове.

- Все иностранцы, - проговорил он с усмешкой, - просят повторения. Удачный рецепт!

- Потрясающе удачный, - согласился Майк.

Теперь он ел медленно, смакуя каждый кусочек. Куриный бульон поражал густотой вкуса и свежестью запаха кореньев и зелени. Тонкий грибной аромат делился на несколько оттенков – хотя в тарелке виднелись одни только шампиньоны. Нечто нежное, знакомое, но почти неуловимое и непривычное для японской кухни венчало ароматический букет. Но что? Майк терялся в догадках.

- Рецепт супа, наверное, ваш фамильный секрет? – спросил он у хозяина, с поклоном, двумя руками подавая карточку для расчетов.

Старик принял карту с еще более глубоким поклоном и тоже двумя руками.

- Нет секрета, - сказал он, вставляя карту в прибор и дожидаясь распечатки чека. – Рецепт мы дарим каждому заинтересованному гостю.

Он протянул Майку полоску тонкого картона с фотографией пиалы с супом, точно таким, как только что съел Майк, и массой иероглифов.

- Мне это не прочесть! – рассмеялся гость.

- Все-таки возьмите, - настаивал хозяин. – Вам пригодится!

- Если только женюсь на японке!

Они пожали друг другу руки, и Майк вернулся к прогулкам, а старик – на кухню.

С этого дня встречи стали регулярными. Майк утром приезжал из Хаконе, бродил по лесу и каменистым кручам, нагуливая к полудню здоровый аппетит. Старик к его приходу готовил большую порцию фирменного супа, всякий раз разного. Так Майк перепробовал все предлагаемые в этом заведении блюда, но ничего, превосходившего тот первый, созданный специально для иностранцев рецепт, ему не встретилось.

После еды, если не было других посетителей, старик подсаживался к Майку, угощал его саке или виски, которые не значились в меню, и которые старик держал под прилавком исключительно для личного употребления.

Они разговаривали, не глядя на часы и не заботясь временем. Прежде чем стать владельцем ресторанчика, старик много проработал за границей. В Америке он научился английскому, но пришел в ужас от местной кухни. Во Франции жить и работать ему пришлось не так долго, зато страна ему понравилась гораздо больше Америки, потому что вкусная!

Старик произносил это протяжно и с забавным причмокиванием: вку-у-усная Франция! Рецепт рамена, который так понравился Майку и который неизменно приводит в восторг гайдзинов, он привез именно из Франции. Японского в этом рецепте всего ничего, так ведь и рамен, по сути дела, кушанье импортное. Чему тут удивляться?

Господин говорил, что не читает иероглифов? Не беда, сейчас ему растолкуют.

Старик взял полоску картона с рецептом, перевернул и стал писать по-английски. Курица – откормленная пулярка, он покупает французских. Вырезает филе, снимает с тушки лишний жир, оставшееся мясо варит медленно и долго. В конце варки добавляет коренья и зелень – тут старик стал произносить и писать названия, неизвестные Майку.

Далее, продолжал японец, готовится лапша. Замесить, растянуть, нарезать, высушить – это заранее делается. Майк может купить уже готовый к варке продукт. Для супа лапшу следует отварить и вынуть, пусть ждет.

Теперь самое важное. В пиалу для супа нужно положить один большой тонко, как можно тоньше нарезанный шампиньон – так, чтобы укрыть грибными ломтиками все дно. Коричневый шампиньон лучше белого. Потом в пиалу трется сыр, совсем немного сыра, но не какого попало. Он берет итальянский пармезан и три французских сорта: один с синей плесенью, один с плесенью зеленой и последний – с белой. Главное, чтоб свежие, иначе плесень начнет горчить.

Вот откуда такой аромат, смекнул Майк, а старик продолжал.

Грибы и сырная крошка заливаются разогретым до кипения бульоном, пиала накрывается крышкой и стоит минуту. После добавляется лапша, обжаренные на курином жиру или сливочном масле – нет-нет, не французском, новозеландское масло лучше всякого иного – куски филе, перепелиные яйца, сезонная зелень.

Поклонившись, старик вручил Майку картонку с рецептом и проговорил:

- Жена господина сможет радовать вкусным обедом всю семью.

- Я не женат, - ответил Майк, и ему вдруг представилась Беллка, вся такая солнечная, радостная, порхающая по кухне в фартуке на голое тело. Неплохо, но Джули в этой роли смотрелась бы органичней.

Старик покачал головой.

- Могу сказать о себе: я много работал, стремясь зарабатывать все больше и больше. А о семье не думал. Меня потому и охотно брали служить в заграничных отделениях. Один, ничто не держит! И только выйдя на пенсию и купив этот ресторан, я понял: пренебрегать семьей – неправильно. Ничто не дает душе умиротворения, кроме детских голосов и улыбки любимой женщины.

Он помолчал секунду и с поклоном добавил:

- Простите за поучения!

- Да нет, - грустно проговорил Майк, - ничего. Вы правы.

Он вышел и долго шел пешком, пока спохватился и вызвал такси. Жена? Дети? Белла? Пожалуй, старик действительно прав: нужно жить так, как велит матушка-природа, супружеской парой, и чтоб дом с садом, и дети, и вкусный рамен на обед. Тогда, быть может, прекратятся эти мучительные сны, раздрай в душе утихнет, а в жизнь заглянет счастье. Простое и светлое.

А горы? А море? Ну, будет серфить помаленьку да время от времени ходить в горы. Кто ему запретит? Суета это все, конечно, а что не суета? Все, что делает человек – или ничтожно, как следование актуальным изменениям моды, или суетно. И только в создании семьи, рождении и воспитании детей есть хоть какой-то смысл.

Нет, решено. Хочет Беллка, не хочет – а придется ей перебираться к Майку, знакомиться с мамой и примерять подвенечное платье.

Мысль эта так понравилась Майку, что он заулыбался, и сидел, улыбаясь, до самого конца поездки – так что даже таксист, безучастный ко всему японец в белых перчатках, несколько раз внимательно осмотрел пассажира через зеркало заднего вида.

На следующий день Майк заглянул к старику в последний раз.

- Я хочу подарить вам рецепт, который поможет вам угодить русским туристам.

Хозяин заведения с готовностью подал Майку чистый бланк заказа. Майк написал:

1. Голову лосося и голову крупной белой рыбы освободить от жабр и разварить в разбавленном курином бульоне. Кости удалить, хрящи оставить.

2. Добавить в бульон мелко нарезанный лук: одну луковицу острого сорта, одну – сладкую. Вместе с луком положить в бульон немного икры (свежей, замороженной или малосольной), кусочки сушеной рыбы (предпочтительно воблы), нарезанное брусками филе трески (хека, минтая, наваги, но не макрели и не тунца), специи.

3. В порционную тарелку поместить несколько кусочков сырого кальмара, залить густым горячим бульоном с икрой и рыбой, дать стоять три минуты.

4. В тарелку с рыбой и кальмарами положить лапшу, зелень. Подавать с рюмкой водки.

- Что такое «вобла»? - поинтересовался старик.

- Астраханская плотва, просоленная и высушенная до янтарного свечения. Еще называется таранью. Сугубо русский продукт. Заказывайте весной, в апреле – свежий улов как раз готов к этому сроку.

Правда, сидя в самолетном кресле, он уже не так радовался своей идее о женитьбе на Белле, и подумывал, что вместо Японии таки надо было слетать в Швейцарию, к доктору, рекомендованному Джо. Потому что если он безумен – ну, пусть даже самую малость, самую крошечку – мысль о браке и семье может быть болезненным бредом. А он этот бред в себе культивирует – вот прямо сейчас…

Но ведь не может все население планеты бредить, стремясь к покою и счастью, убеждал себя Майк. Однако жить как все – почему-то так не хочется…

И когда он выбрался из самолета, добрался до своей квартиры и вымылся в душе, от былой убежденности в верности стариковских истин не осталось и следа.

Значит, ночь снова будет беспокойной, с горечью понял Майк.

* * *

- Не откажетесь поужинать пиццей?

- С удовольствием! Для меня эта пицца станет завтраком, герр Вайс.

Они зашли в пиццерию, сделали заказ. Пока повар смазывал тесто маслом и томатом, укладывал по верху колбасу, грибы и крохотные ломтики сыра, им подали чай. Рассеянно помешивая в чашке, Майк говорил, а доктор слушал.

- Записку мне вручил портье, когда я возвращался от вас вечером. Я распечатал конверт у стойки и шел наверх, читая. Написанное по-русски без единой ошибки, письмо выдавало происхождение автора. Я сразу взглянул на подпись: «Твоя Джули». Но ведь Джули в России жила не очень долго? Нашим языком невозможно овладеть в короткий срок. Говорить учишься быстро, но не писать.

Доктор, кивал, соглашаясь. Русский и финский – сложные языки, хотя им обоим далеко до венгерского…

- Но язык – дело второстепенное. Мало ли, у кого какие способности, - продолжал Майк. – Она писала, цитирую наизусть: «Дорогой мой Майк! Наверное, мне нужно попросить у тебя прощения за свой внезапный отъезд. Хотя скорее мне нужно просить прощения за знакомство с тобой. Я искала встречи с тобой в Энкуэнтро, но не знала, как подступиться. И тут подвернулся морской ёж…

Дальше все было как в сказке. Но сказки не длятся бесконечно, и мне совсем не хотелось, чтобы однажды наши чувства остыли, и мы надоели друг другу. Я хотела, чтобы каждый из нас навсегда запомнил другого любимым и желанным – и сохранил отголоски этого чувства на всю жизнь.

Ты, я знаю, разозлился на меня тогда, и буквально на следующий день женился на другой. Мне рассказывали, что это очень достойная женщина, разумная и горячая. Правда, она немолода и не слишком хороша собой, но это твой выбор, и я с уважением отнеслась к твоему решению.

Я ждала, что моя любовь к тебе остынет, тем более что ревность – плохой помощник в отношениях. Да, ревность потихоньку спала, а вот чувство мое к тебе – осталось прежним. Когда прошел год с того момента, как мы расстались, я поняла, что по-прежнему люблю тебя. И даже сильнее чем прежде – потому что я узнала, что с женой ты не живешь, и даже первую брачную ночь провел вдали от нее. Это дало мне надежду. А надежда, как известно, питает…

Когда я узнала, что ты в Церматте, я примчалась мигом. Я нашла тебя! Я видела, как ты ходишь в больницу, к психиатру. Ты здоров? Если тебя лечат – значит, болен? А если болен – то нужна ли я тебе? Вдруг это именно я со своей бабской взбалмошностью стала причиной твоего недомогания? Вдруг мое появление только ухудшит твое состояние?

Я очень хочу встретиться с тобой, Майк. Встретиться, чтоб больше уже не расставаться. Я хочу быть с тобой до конца, до самой последней минуты, понимаешь? Но я не знаю, можно ли к тебе.

Дай мне знак, Майк! Дай мне понять, нужна ли я тебе!

Твоя Джули»

- Много в этом письме непонятного, - продолжал Майк. – Пускай рассуждения про «вместе до гроба» – это обычный любовный пафос. Но откуда она знала про Эриданию? И главное, кто мог рассказать ей о первой брачной ночи порознь? И что второй и последующих не было, потому что мы с Джо улетели в Москву?

Я сразу схватил телефон и набрал номер Мэнни, нашего доминиканского таксиста. По счастью, в Энкуэнтро был день и Мэнни еще не наклюкался. Он так обрадовался моему звонку, что аж подпрыгивал на месте, и все звал, звал меня и Джо приезжать.

Я спросил у него про Джули, но он забожился Девой Марией, что она не приезжала, не звонила и никак не обращалась к нему. И вообще никто его не расспрашивал о той свадьбе. А он не рассказывал никому, даже после мамахуаны. Зачем я спрашиваю, я же знаю, что от рома Мэнни спит, а не болтает. Да если б и спросил кто – он, Мэнни, могила!

Мне показалось, он искренен. Тогда кто? Роберто? Но он не мог знать таких подробностей… Как же Джули выведала?

- Напрасно вы придаете такое значение незначащим деталям, Майк, - ответил ему Вайс. - Допустите ситуацию, что ваш Мэнни несколько позже повидался с тем же Роберто и поведал ему тайные подробности. Или Джо обмолвился перед приятелями… Неважно все это.

Тут доктор вскинул брови и чуть понизил голос.

- Но касательно сути дела, Майк, я допускаю два варианта. Первый: письмо это – плод вашего воспаленного воображения. Если это так, мы с облегчением вздыхаем, выписываем вам рецепт, и вы пьете назначенные лекарства по два курса в год, весной и осенью, и живете долго и счастливо. Второй вариант сложнее, но, быть может, и прогрессивней. Если ваша возлюбленная действительно полна решимости связать свою судьбу с вашей, это может стать для вас наилучшим лекарством. Однако…

Принесли горячую, прямо из печи, пиццу, и официант принялся нарезать ее колесчатым ножом – не треугольниками, как принято во всем мире, а ромбами – так удобней расправляться с пирогом при помощи ножа и вилки.

- Так вот, - продолжил доктор, когда официант ретировался, - этот самый второй вариант может таить в себе и скрытые от вас особенности.

- Думаете, она… - Майк никак не мог найти подходящего слова, - врет?

- Такие женщины не врут, - покачал головой доктор. – Они искренне и добросовестно вживаются в роль и играют ее. А подоплеки своих планов и чаяний не раскрывают… Однако воздадим должное пицце и продолжим нашу прогулку. Готовят тут неплохо!

- Неплохо, - согласился Майк.

Окончив ужин, они молча шли по вечернему Церматту, любуясь переменам в пейзаже и обоняя ароматы прохладной свежести. Вскоре показалась гостиница, в которой жил Майк.

Завидев стоянку рядом с отелем, Майк замедлил шаг. Доктор обеспокоенно взглянул на него, потом посмотрел на улицу вдали… Там, у заборчика, увитого вечнозеленым плющом, стояла машина, элегантный белый внедорожник.

Они подходили все ближе, и вскоре стала различимой надпись на капоте: Range Rover. Майк тронул доктора за рукав:

- Видите?

- Ну, это еще ничего не доказывает, - пробормотал врач, но совсем тихо и не очень уверенно.

Они вошли в холл. Портье, завидев Майка, оживился:

- Сэр, вас ждет та дама, которая вчера передавала вам письмо.

- Где она? – отрывисто бросил взволнованный Майк. Кровь бросилась ему в голову так, что в ушах зашумело.

- В вашем номере, сэр. Она просила, и я почему-то не сумел ей отказать. Хотя у нас так не принято. Надеюсь, вы не рассердитесь?

- Нет. Спасибо, вы все правильно сделали.

Закончив общение с портье, Майк вопросительно взглянул на доктора.

- Поднимемся ко мне? Познакомитесь с моей иллюзией? – сказал он, едва заметно улыбаясь.

- В этом нет никакой необходимости, - ответил доктор и добавил тихо:

- Да и желания никакого.

И уже громче:

- Жду вас завтра в любое время!

Но Майк, мчавшийся наверх через две ступени, если и слышал доктора, то молчал; а если ответил – то совсем неслышно. Не до больницы ему было! Не до врача! Его ждала Джули!

Альпы. Лишь на вершине раскроются тайны…

Альпы. Лишь на вершине раскроются тайны…

«К беде неопытность ведет»

А. С. Пушкин, «Евгений Онегин»

Доктор поглядел вслед убегающему наверх Майку, горестно вздохнул и вышел из гостиницы. Выглядел он при этом постаревшим, ссутулившимся, усталым. В руке его, словно ниоткуда, появилась палка. Он оперся на трость, постоял минуту, глядя себе под ноги, но не на тротуарную поверхность, а куда-то вглубь, сквозь земную твердь, и медленно побрел вниз по улице – сгибаясь под гнетом нового горя и будто из последних сил неся груз прожитых столетий.

«Бедный Майк, - думал доктор. – Ты еще совсем мальчишка, не отличаешь не то что добра от зла, но даже и правого от левого. А на тебя набросились силы, равных которым нет во всем свете. И рвут, и бьют, и толкают они тебя – кто в пропасть, кто в серость, кто в хаос распада и безвременья».

Ту, первую атаку, после которой Майк едва не распрощался с жизнью, и о которой пациент расскажет ему во время следующей встречи, он отразить помог. Дорого ему далась та помощь! Джо Макальпину пришлось исчезнуть. Джим, хоть и друг, запретил ему появляться перед Майком в образе молодого шотландца. Спасибо, что хоть вообще не отстранил!

«Но почему? Почему судьба Майка вдруг так взволновала всех, кто имеет касательство к подлинному могуществу?» – думал доктор. Отчего вдруг на рядовом, в общем-то, человеке, сосредоточились усилия тех, кому по плечу сталкивать материки и испарять океаны? И почему эти силы взялись противоборствовать ему, Зеппли Вайсу, при рождении нареченному Джозефом Макальпином? Ведь не раз и не два Джо пополнял свое воинство достойными людьми – и никогда никто из могучих не то что не мешал ему, но даже и не замечал этих преображений!

Значит, не все так просто с Майком. Значит, есть в этом молодом человеке нечто, неразличимое даже для проницательного доктора, но важное для всего мира.

Что же? Что видят в нем те, кому для познания сущности нужны мгновения?

Ему, Вайсу, пока не известно. Однако неизвестность эта не меняет дела и не отменяет планов. Он должен сделать все, чтобы Майк в оставшиеся ему дни – увы, речь идет именно о днях, даже не о неделях – совершил правильный выбор. И принял сторону света!

Что ж, он не отступится! В конце концов, Майк не просто его подопечный, но еще и друг. А великие… Возможности воздействия на человека у всех равны!

Доктор выпрямил спину, зашагал ровно и бодро, и, кажется, даже помолодел; трость же, в одночасье ставшую ненужной, воткнул в травянистый склон.

Но если бы кто посмотрел на это место уже через секунду, никакой трости эбеновой черноты с посеребренной рукояткой, торчащей из ровно подстриженной газонной травы, он не рассмотрел бы. Его взору предстала бы березка, молодая и свежая, исполненная белизны и сияющая белизной стволика и тонких веток. Настоящее чудо живой природы!

Увидев березку, человек улыбнется, не осознавая причины этой улыбки и не пытаясь противиться тихой радости, заполняющей душу.

* * *

На следующий день Майк почти вбежал во врачебный кабинет. Радость переполняла его! К нему вернулась Джули, его Джули!

- И как? – участливо поинтересовался доктор, - сновидения в эту ночь не мучили вас?

Майк заметно помрачнел.

- Мучили как и раньше… Однако я все равно чувствую себя гораздо лучше!

- …в связи с чем хочу отказаться от продолжения лечения. То есть от наших с вами встреч, - закончил вместо него доктор.

Майк ошарашенно молчал. Именно это он и намеревался проговорить…

- Кроме того, имею сообщить, - продолжил Вайс тем же тоном, - что вновь обретенная возлюбленная настоятельно предлагает бросить все эти горы к чертовой матери и уехать отсюда навсегда – допустим, к чертовой бабушке. Естественно, вдвоем, вместе, чтоб уже не расставаться никогда, жить долго и счастливо и умереть в один день. Типовые благоглупости прилагаются. Кстати, о себе она снова вам ничего не сказала. Обошлась обтекаемыми выражениями и общими фразами. Хоть вы наверняка и интересовались…

- Вы что, подслушивали? – неподдельно удивился пациент.

- Вот еще! – картинно возмутился доктор. – Тому не нужно слушать, кто умеет видеть. Все это написано у вас на лице, Майк.

Он помолчал и добавил:

- Ну, а сами-то вы что думаете? Может, действительно, ну его, этот Маттерхорн? Не взобрались – и ладно; накопите денег, купите космический тур, посмотрите на Альпы с высоты. А?

Майк отрывисто вздохнул и покачал головой.

- Нет. Я должен! Если я уеду отсюда, оставив эту проклятую гору в покое, она будет насмехаться надо мной весь остаток моей жизни. Не видать мне тогда покоя…

Он постоял у окна, помолчал, дыша глубоко и размеренно. На раздумья у него ушло несколько минут. Потом он еще пожал плечами, возвратился к столу, за которым сидел ожидающий врач, со вздохом улегся на кушетку, примостился поудобней и попросил:

- Ваша музыка, герр Вайс. Включайте – кого там? Шопена или Мендельсона? – и продолжим. Я уже привык говорить под музыку.

- Только не романтиков, - поморщился врач. – Лучше кого-нибудь из времен, когда музыку писали или для бога, или про бога. Которого, как известно, нет, и которого все ждут…

Он выбрал строчку на дисплее пульта и коснулся символа воспроизведения. Слова девяносто четвертого псалма, выпеваемые старательным хором, зазвучали с места, где господь гневался на непокорных чад своих и клялся никогда не впустить их в покои свои. Однако Майк латыни не понимал, а доктор лишь улыбнулся древним угрозам.

* * *

Прилетев из Японии, Майк с головой окунулся в работу. Беллкины инициативы давали отчетливый результат. Атмосфера в офисе стала подчеркнуто деловой: никто не слонялся по выдуманным надобностям, не обнимался и не шушукался. Все целенаправленно трудились! Да и как иначе, когда каждое рабочее место обозревается камерой видеонаблюдения, а программа слежения настроена реагировать на аномальное поведение труженика.

То есть если работник пялится в монитор, кликает мышкой, тыркает пальцами по клавишам и одновременно говорит по телефону – все нормально, решает программа, человек при деле. А вот если откидывается на спинку стула, потягивается, бездумно озирает пространство или вообще снимается с места и убывает за пределы поля зрения, включается счетчик времени.

Норматив, установленный Беллой, гласил: на непроизводительное времяпрепровождение отпускается не более 6% рабочего дня. Если ты остался после рабочего дня или вышел в выходной – норматив не меняется. Потому как явился в офис – работай, создавай прибавочную стоимость! А гулять – в холле полдюжины лифтов: спустился и расслабляйся, сколько влезет. Сесть на твое место желающие найдутся…

Новшество оказалось полезным. Комфорта оно не прибавило, но дисциплинировало хорошо, отметил Майк. Те, кто раньше любил неформально пообщаться вживую, теперь прекратили шататься по офису, обниматься и флиртовать. Общение перешло было на виртуальный уровень, однако системное администрирование быстро выявляло и ненавязчиво, без шума и репрессий, пресекало неслужебные переговоры.

Люди, конечно, выискивали все новые и новые возможности обойти Беллкины запреты – но и контроль не дремал. Нет, карающий меч не обнажался и головы с плеч не летели – но всевидящее око Большого Брата – точнее, Старшей Сестры – вежд не смыкало. Осознание собственной поднадзорности действовало на всех.

«Дополнительный стрессовый фактор для персонала? – подумал Майк. – Да!» Но результативность не падала, количество пропусков по болезни не росло, бунтовщические настроения не культивировались. К тому же программы стимуляции поощрения работников, настойчиво внедряемые Беллой, давали людям возможность зарабатывать больше прежнего. Ненамного больше – но все же больше!

На всякий случай Майк пристально осмотрел свой кабинет. Чем черт не шутит? Камер или микрофонов он не обнаружил – да, собственно, и не ожидал обнаружить. Однако возможность такую – допускал.

Легкая тень недоверия жила в его рассудке, но он старательно и последовательно уничтожал все негативное в собственном отношении к Белле. Ведь если жить с человеком одним домом, одной семьей – а он собирался жить с Беллой, именно жить, а не встречаться и не сожительствовать, – нужно верить! Верить и ценить все хорошее, что есть в этой женщине; а странности её… У кого их нет? Странностей можно не замечать.

К нему в квартиру Белла пришла менее чем через неделю после его прилета. Сказала, что собиралась с духом и набиралась решимости. Потому что теперь в их отношениях все будет по-другому!

В тот раз она впервые осталась у него до утра. Она действительно изменилась. Она словно прочувствовала его настроение, угадала – или прочла? – мысли и вела себя так, как хотелось ему – но не так, как прежде. Куда только подевалась ее всегдашняя холодность и отчужденность? Откуда взялась домовитость и хозяйственность? Даже секс с нею стал как-то добрее и мягче, отметил Майк, понимая, что всё это ему нравится.

Бабочкой порхала она по квартире и щебетала как певчая птичка. У нее, оказалось, припасены и соблазнительные шелковые пеньюары, и милые пижамки с наивными котиками и игривыми мишками по байковому полю, и смешные тапочки с меховой оторочкой. Все это женское богатство как-то незаметно и быстро – чемоданов и баулов с вещами Беллка точно не притаскивала – перекочевало в дом к Майку.

В его спальне, дотоле аскетичной, холодно-серой, откуда ни возьмись появилось трюмо со светящейся рамкой вокруг зеркала. Вокруг нового предмета мебели заклубились нежные ароматы женской косметики, сладостные до приторности. Шторы на окнах, легкие, невесомо-прозрачные, как-то сами собой потеплели колером, украсились естественными складками и искусственными драпировками. «Ладно, хоть не цветочками!» - подумал Майк и смирился.

Вдруг выяснилось, что вне офиса Белла обожает поминутно пить то кофе, то какао, заваривать три сорта чая и расставлять объемистые кружки с напитками – а так же стаканы с водой, лимоном и мятой – по всему дому, даже в ванной. А потом прихлебывать то оттуда, то оттуда, не забывая наполнять новые емкости новыми питьевыми составами – и выставлять их рядом с припасенным ранее питьем.

«Милые глупости», - думал Майк.

Делать ей предложение руки и сердца? Он хотел, он собирался – но нужды в том не возникало: они и так жили как настоящие супруги. Правда, обычно пара строит планы, мечтает о будущем, о детях. Молодая жена, вживаясь в роль хозяйки, вечно о чем-то просит, муж охотно либо с оглядкой соглашается на ее уговоры… У Майка с Беллой ничего подобного не было. Они жили так, как будто знакомы уже сто лет, и из них девяносто девять состоят в браке.

Через несколько недель Майк зашел в ювелирный салон и обзавелся кольцом для Беллы. По виду оно нимало не напоминало традиционных обручальных колец, любимых россиянами, но вполне могло послужить украшением какой-нибудь венценосной дамы из Виндзоров или Габсбургов. Крупный розоватый бриллиант, окруженный сонмом мелких сателлитов, разбрасывал вокруг себя пучки радужных лучиков, приковывая внимание и отвлекая от забот.

«Смотреть на игру света в таком камне можно вечно!» - подумал Майк и ощутил, что видеть на руке Беллы частичку изменчивой, играющей всполохами вечности ему хочется чрезвычайно. Купив кольцо, он не стал обставлять дарение пошлой романтичностью: от всех этих ужинов при свечах, от сладкого запаха рассыпанных лепестков, от скользкого шуршания шелковых простыней под тяжелыми балдахинами псевдокоролевских постелей его приташнивало. Перстень Белле он вручил дома, вечером после работы и перед ужином.

Подарок был принят просто: с благодарностью, но без визга и, главное, без правоустанавливающих определений. Беллка не прыгала от восторга, не сучила ногами, повиснув на шее у Майка, не спрашивала с придыханием: «Мы обручены?» Она улыбнулась, поцеловала его, посмотрела в глаза – а потом на секунду приложила к его губам свой палец, тем самым предваряя ненужные расспросы, затем исчезла в глубине квартиры, щелкнула замочком, хлопнула дверцей – и, вернувшись, вложила ему в руку серую бархатную коробочку… После чего упорхнула на кухню: духовка звякнула, извещая о готовности котлет.

Это тоже был перстень. Небольшая платиновая косынка, свернутая в кольцо, увенчивалась ассиметричным треугольником из черного камня. Вдоль длинной стороны отполированного до прозрачного блеска минерала располагалась цепочка миниатюрных шариков из того же материала. Под светом люстры чернота обретала глубину, в которой мерцали цветные искры – желтые, оранжевые, красные, а еще лазорево-синие, ослепительно белые, изумрудно-зеленые, сливово-фиолетовые…

Чтоб получше рассмотреть подарок, Майк взял в кабинете лупу. Через увеличительное стекло плоский треугольный камень выглядел осколком непроглядного мрака, если всматриваться в который, можно открывать все новые и новые звездочки блёсток. Причем самые неяркие и дальние из них уже едва проблескивали сквозь толщу пространства, и некоторые делались нерезкими, словно утопленными в жемчужный туман – а иные и вовсе едва угадывались в призрачном свечении мнимых недр.

Иллюзия бесконечно глубокой внутрикаменной черноты оказалась настолько убедительной, что Майк раз десять перевернул кольцо, так и эдак пытаясь выяснить размер ювелирной вставки. Прикидки помогли мало: полированный треугольничек искристого минерала не достигал и двух миллиметров в толщину. Но чем дольше вглядывался Майк в мрак кажущейся бездны, тем сильнее крепла в нем убежденность: камень этот – непростой!

На следующий день он позвал Беллу в свой офисный кабинет.

- Я хочу съездить на недельку на Алтай, - сообщил Майк. – Там работает школа альпинизма. Мне нужно научиться работать с веревками и снаряжением.

- Ты собираешься карабкаться по отвесным стенам? – без тени иронии поинтересовалась Белла.

- Если понадобится…

- Кольцо в горы не вези, - все так же серьезно проговорила Белла. – На восхождении оно может тебе помешать.

Майк критично взглянул на свою руку. Перстень действительно мало совместим с перчатками, веревками, клиньями и прочими предметами снаряжения.

Он кивнул.

- Зато я, - улыбнулась Белла, - твоего кольца снимать не стану! Оно заменяет мне штамп в паспорте. Но есть кое-что, чего бриллиантом не заменишь…

- Что именно?

- Ты ведь на Алтай едешь не просто так? После Алтая тебя ж потянет в настоящие горы? И опять акклиматизация, подготовка, восхождение – в общем, месяца полтора тебя не будет?

- Вероятно, - согласился Майк. – К чему ты клонишь?

- Пока будешь ездить в Сибирь, обдумай: не пора ли дать мне немножко больше полномочий? Назначь меня своим первым заместителем. Дай мне официальное право оперативного воздействия на структуру твоего предприятия. Чтоб я могла распустить отдел, организовать отдел. И всё!

- Ты ведь и так это делаешь?

- Делаю, но вынуждена согласовывать предложения и с Кристиной, и с тобой – а если тебя нет, то приходится ждать. Так теряется прибыль. Ты ведь не можешь не признать, что мои реформы – прибыльны?

Она выдержала секундную паузу и добавила:

- Право подписи банковских документов мне не нужно. Финансы – это твое и только твое! Мне же дай, пожалуйста, возможность выполнять мою работу наиболее эффективным образом. Нам обоим – и всем твоим работникам – во благо. Я делаю деньги, мне это нравится, а уж ты трать их, как нравится тебе. Мне достаточно моей зарплаты и – тут она подняла руку и покачала ладонью так, чтобы бриллиантовое кольцо заиграло и засверкало – твоей эпизодической щедрости.

«Она права, - подумал Майк. – Деньги остаются в моем ведении, а ее управленческие таланты требуют как узаконивания, так и развития».

В тот же день Кристина внесла изменение в штатное расписание, генеральный директор компании заказал билеты до Горно-Алтайска, а его новый заместитель, Белла, как работала, так и продолжила работать.

* * *

Майк знал, что алтайская школа альпинизма – это плотно, насыщенно и вообще круто, но не подозревал, что программа обучения может быть такой всеохватной. Им читали лекции, перемежая их с натурными проработками или совмещая рассказы преподавателей с практическими занятиями.

Он постигал сущность акклиматизации и принципы тренировки альпинистов. Он учился организации восхождения и приемам пользования веревками. Ему преподавали технику движения по склонам и обучали выживать в сложных условиях.

Оказалось, что взбираться в кошках по леднику проще, чем преодолевать мокрый травянистый косогор в ботинках с крупным протектором. Страховка верхняя, страховка нижняя, перестежка, связка; экономия сил при подъеме и обеспечение безопасности при спуске; типы и разновидности снаряжения, прочность металлов и полимеров при статических и динамических нагрузках в условиях горного ненастья – тонкостям и сложностям не было конца!

Днем курсанты висли на тренажерах и по сто раз – чтобы выработать автоматизм, только и спасающий в стрессовых условиях – вязали и перевязывали ключевые узлы на веревках. Вечерами откисали в горячем душе, латали ссадины пластырями и обсуждали усвоенное за день. Равнодушных здесь не встречалось: альпинизм влек всех курсантов – однако разница в способностях заставляла некоторых по нескольку раз проходить вновь изученный материал.

Курс обучения Майк прошел почти безбедно и лишь однажды поранил ногу о кошки. Уперев согнутую в колене ногу в склон, он перенес на нее вес тела и, подтягиваясь на руках, стал выпрямляться. Тут-то левая нога и зацепилась за металлические зубья, подобные раздвоенному змеиному жалу! В горячке он не почувствовал боли, только ощутил помеху и поднажал, выпрямляясь под треск рвущейся штанины.

Порвалась не только мембранная ткань и флисовая подложка, но и его собственная кожа. Глубокая рана и кровь, пропитавшая штанину и натекшая в ботинок, наполнив его чуть не до краев, напугала всех курсантов, кроме инструктора и самого Майка.

Помогая друг другу, они залатали дырки на теле и на штанах хирургическим пластырем, посетовали, что останутся шрамы – и Майк постарался забыть о полученной травме. Зажила рана уже после того, как ему вручили удостоверение и значок с золотым ледорубом, возлежащим поверх заснеженных вершин Эльбруса и заслоняющим густо-синее небо, какое только в горах и увидишь.

На импровизированном банкете Майк не задержался. Пить теплую водку из прозрачных пластиковых стаканчиков под консервированные закуски он, как и недоехавший до Петушков Веничка, счел суетой и томлением духа, и без задержек отбыл в Москву.

Полученное звание и золоченый значок на винтовой закрутке – символ серьезности звания – окрыляли и будили мечту. Он решил не задерживаться в столице, и если дела в фирме идут нормально, закупиться снаряжением и махнуть в Альпы.

А что? Монблан, по слухам, гора несложная, хотя и капризная, и не всякий день пускает на вершину восходителей. Маттерхорн пониже, да труднее для альпиниста, но и он уступает настойчивым и целеустремленным. Ну, вот на одну из этих вершин он и взберется! Или даже на обе сразу…

Беллу альпинистские амбиции Майка не удивили, но и не напугали. Хочешь идти в гору – иди, соглашалась она, не вдаваясь в подробности и не интересуясь деталями, которые обычно интересуют любящих женщин. Чем в горах питаются, где спят, в чем ходят – она не спросила ни разу.

У Майка вообще складывалось впечатление, что ее привязанность к нему какая-то… необязательная. То есть вполне искренняя и даже – в отдельные моменты – глубокая. Но чуть он с глаз долой – так и из сердца вон. Нет, в верности Беллкиной он не сомневался. Не о супружеской верности речь! Какая-то она… словно насквозь смотрит, причем не на тебя, а сквозь тебя, словно ты – увеличительное стекло. И только…

Зато и обращается бережно, я любовью и заботой – потому что нужен он ей! Может, и не любит – Майк даже склонялся к мысли, что не любит – но ценит! Держит нежно и крепко, и ему эта хватка нравится!

Он заулыбался, вспомнив кадр из фильма о Кинг-Конге, где огромная обезьяна бережно прикасается к героине Джессики Ланж, носит ее в руке и не то что не роняет, но всякий раз ловит, чуть где крикучая тетка поскользнется. Вот у них с Беллкой – кто кого ловит и подстраховывает, если что? Он её или она его? Кто из них двоих Кинг-Конг, всесильный и беспомощный одновременно?

Глупый вопрос. Не о том он думает…

* * *

Идти на Монблан, а следом, без перерыва, – на Маттерхорн, Майка надоумил Алекс. Они беседовали по телефону, пока Майк сидел в гостинице в Шамони, пытаясь нанять гида. Во всех французских агентствах, согласных объясняться на английском, ему отказали: в сезон, объясняли ему, очередь к гиду растягивается самое малое на месяц. И назидательно добавляли: надо было побеспокоиться о сопровождающем, а заодно и о ночлеге в горных приютах, заранее.

Он беспокоился! Однако в Федерации, куда он зашел отчасти для регистрации, отчасти в поисках рационального решения проблем снаряжения, его заверили: переживать не о чем. Запад – логово капитализма, у них вечный кризис перепроизводства, предложение хронически превышает спрос. Вот в наши горные приюты – да, нужно записываться заранее. Не желаете?

Майк не пожелал. Чтоб не расстраивать радушную девушку, он по безумной цене купил у нее книжку про альпинизм. Документ под названием «Горная книжка», удивительно похожий на старинную институтскую зачетку – тоже купил, за совсем уж немыслимые деньги.

Его поздравили с присвоением порядкового номера в перечне резидентов федерации – где-то в районе двух с половиной тысяч, он не запомнил, – и предложили купить какой-то членский билет, он не разобрал какой именно.

Кроме того, настаивала девушка, не худо бы подписаться на журнал, выпускаемый когда раз, а когда и четыре раза в год, а также оформить страховку с максимальной суммой покрытия.

«Переманить ее к себе в офис, что ли? Уж больно неугомонна, чертовка!» - подумал Майк. Однако вставить хоть одно нетематическое слово в монолог талантливого агента по продажам ему не удалось. Спасаться пришлось бегством!

Кое-как вырвавшись из цепкой хватки федеральной девушки, он незамедлительно скрылся в закоулках московских улиц, и лишь переведя дыхание, вспомнил: снаряжение-то осталось незаказанным. «А и не надо, - толковали в интернете попиратели кресел и покорители диванов, - в Шамони такого добра навалом; для всякого гида предоставление снаряжения в аренду – дополнительная статья доходов».

Алекс проблемам посмеялся, но помочь обещал. Гид приедет! Тем временем, советовал он Майку, тебе никто не мешает набрать акклиматизацию. Тамошний подъемник вывозит на высоту 3842, но начать можно и ниже. Если подниматься из Шамони первым рейсом, а возвращаться последним, бегая в промежутке по горам, дня за четыре можно набрать приличную форму. А там прибудет чешский гид, известный Алексу как въедливым подходом, так и умеренной жадностью. Но ведь Майк согласится слегка переплатить за срочность?

Майк, разумеется, согласился. Остаток дня он посвятил дегустации местных вин, тем более что у него на глазах какие-то сумасшедшие видеоблогеры горнотуристического толка неукротимо упражнялись в онлайн-болванствах. Гогоча и толкаясь перед камерой, они громко ратовали за восхождения «под мухой»: лучшей адаптации к высоте, говорили они, не найти. Похмелье – тут они выразительно трясли головами и кривили рожи – сужает сосуды и провоцирует кислородное голодание, что как нельзя лучше и моделирует, и стимулирует акклиматизацию в горах.

Поглядывая на экран и почитывая подобный – и даже худший – вздор, Майк увлекся и не заметил, как наступила ночь. Следующие три дня он, верный заветам Алекса, посвятил активной акклиматизации в ее классическом понимании – без алконоваторства. На четвертый день приехал Иржи, похожий на Гурвинека великоватой головой, обильными ушами и протяженными залысинами, и вообще немножко смешной.

«Кошки, веревки, системы, треккинговые палки и, на всякий случай, ледорубы. Самые современные, складные. Вот все, что нам пригодится, Ми́хал», - говорил он, ставя ударение на первый слог имени своего подопечного. Майк поинтересовался у гугла, как по-русски звучит имя Иржи, и в ответ стал звать своего гида Юриком.

Юрик сбегал в местную школу горных инструкторов, выяснил прогноз – погодным сайтам он упрямо не доверял – и вернулся довольный. На пятикилометровой высоте ни метелей, ни снегопадов с ветрами на ближайшие два дня не планировалось. На больший срок прогноз недостоверен, констатировал гид.

Впрочем, непогоды Юрик опасался меньше, чем бесплодного сидения где-нибудь в приюте. Забронированных мест у них ведь нет? Нет! Значит, придется стелить спальный мешок под ногами у всех. «Уши оттопчут!» – шутил Майк, посмеиваясь. «Как минимум», - соглашался веселый чех, старательно не замечая нарочитой бестактности своего подопечного.

Боялся Юрик только внезапного землетрясения, нередкого в этой части света, - но мужался, осеняя себя крестным знамением и уповая на милость природы. Как выяснилось позже, однажды ему пришлось пережить катаклизм неподалеку от Лхасы, и это было страшно.

Сначала горы загудели так, как гудит быстро приближающийся трактор с раздолбанным двигателем и без глушителя. Юрик, много читавший о звуковых эффектах землетрясений, вовремя распознал опасность. Выкрикивая отрывистые команды спутникам, он поспешил отстегнуться от связки, в которой они шли вчетвером, и скукожился, прижавшись к монолитному выступу.

Через несколько секунд звук превратился в рев – и стих, и в это же мгновение горы затряслись и запрыгали. Сверху посыпались камни, поднялась жуткая пыль. Юрик сидел, вжавшись в убогую нишу под уступом, кое-как дышал через ворот флисовой куртки и молил всех богов на свете, чтобы скала не опрокинулась и не погребла его под собой.

Вокруг скакали валуны, летящие откуда-то сверху, слышались вскрики товарищей по восхождению. Но может, и не слышались, а только чудились. Через минуту тряска утихла. Поднятая землетрясением и камнепадом пыль оседала долго.

Своей команды он не нашел, и никто не нашел. «Может быть, позже, - грустно вздыхал Юрик, - или вообще никогда. Если они лежат внизу, под многометровыми завалами».

- На Монблане тоже опасно? – спрашивал Майк.

- В двух местах, ерундовых, в общем-то, - охотно отвечал гид. – На кулуаре с камнепадом, там в год гибнет когда пять, а когда и пятнадцать восходителей; и на снеговом гребне у самой вершины. Узко там, тропка шириной сантиметров в тридцать. Падать нельзя ни влево, ни право. Пойдем связкой! Страховочные системы наденем сразу, чтоб привыкнуть.

Рассказ Юрика оказался самым страшным, что пришлось пережить Майку на Монблане. Из Шамони они решили идти пешком – в то время как все нормальные восходители едут на гору канатно-рельсовым транспортом. Юрик такого читерства не терпел, и Майк с ним согласился. Пешком дольше, конечно, - ну, так за тем он сюда и приехал, чтоб по горам ходить.

Как только утром они вышли из гостиницы с походными рюкзаками, в негнущихся горных ботинках, с бренчащими на поясе кошками, с касками и палками за спиной, на них обратили внимание прохожие. Кто-то начал восхищенно аплодировать, остальные вытянули перед собой камеры и принялись снимать.

Особенно позабавило зевак намерение альпинистов уехать из Шамони на автобусе. Иржи настоял стартовать из деревни Лез-Уш, расположенной в нескольких километрах западнее. Народу там меньше, путь чуть короче и интересней, хотя некоторый отрезок придется шагать вдоль рельсового пути, а это не приветствуется властями. Но если они не станут откручивать гайки и укладывать на рельсы монетки, чтоб раскатывать медяки в медали – как в детстве, – их не арестуют.

Майк заверил гида в своем равнодушии к подобным забавам. Однако французскую монету в два евроцента на рельсе оставил… По русскому обычаю, чтобы вернуться.

Шли весь день и набрали более тысячи пятисот метров высоты. Ночевать устроились в пустом домике, издавна называемом, объяснил Юрик, «Хижиной лесника». Судя по застарелым запахам, большую часть года в доме хозяйничали мыши, но весной их выманило наружу тепло и обилие свежего корма, и жилище пустело.

Майк, тем не менее, спать отправился в мансарду, справедливо полагая, что вернувшиеся на ночлег грызуны сначала атакуют Юрика; сам же он, разбуженный криками гида, уж как-нибудь спасется. Однако их сна не потревожил никто – ни люди, ни звери, ни погода.

Дальше поднимались весело. На границе зоны вечных снегов им встретились горные козлы. Рогатые твари задорно скакали поодаль, не приближаясь и не удаляясь от путников.

- Ждут, - объяснил Юрик. – Табачку бы им… Это они так сигарету выпрашивают. От никотина их прёт. Кому не жалко, берут с собой Кэмэл или Житан. Стоит распечатать пачку, и эти козероги тут как тут: тянутся, просят. Жрут даже прикуренное.

- А пива они не просят? – поинтересовался Майк.

- У вас на Кавказе, где-то возле нарзанных источников, я самолично выпоил местному козлу поллитра пива. Здешним не предлагал, тут пиво дорогое.

Козлы, поняв, что подачек от этой пары не дождешься, незаметно исчезли. Вместо них на горизонте появилась группа медленно бредущих восходителей. Скоро Майк с Юриком их нагнали. Два парня и две девушки с объемистыми рюкзаками, скатанными ковриками карематов и туго упакованными спальными мешками тяжело брели по набирающему крутизну склону. Ноша одного из парней была укрыта желто-голубым полотнищем.

- Слава Украыни! – воскликнул Майк, обгоняя группу по широкой тропе.

- Гэроям слава! – синхронно отозвались путники.

- Что с ними? – озадаченно спросил Юрик, когда они удалились от провозвестников самостийности на изрядное расстояние.

- Аттракцион политического единодушия, наверно, - пожал плечами Майк.

Иржи оглянулся и покачал головой. Здесь все здороваются со всеми, и «бонжур» слетает с языка так привычно, что даже не замечаешь, что здороваешься. Какая бы то ни было ангажированность восходителей проявляется лишь в краткие минуты пребывания на вершине, при фотографировании с развернутыми транспарантами и вымпелами. Но чтоб нести флаг всю дорогу? Такого Альпы не помнят с конца тридцатых, когда в европейском альпинизме доминировали немцы.

Ночевали в новом Дю Гутэ. Юрик с вечера выяснил у администрации приюта виды на погоду и остался доволен перспективами. На штурм вершины вышли в три часа ночи и, похоже, немного опоздали: на всю обозримую длину маршрут светился точками и группками огней, конкурируя с золотым свечением видимой далеко внизу обитаемой долины.

Когда они взобрались на снежистый гребень – действительно узкий настолько, что Майк перестал раздражаться настоянию гида идти в связке – наступил рассвет. Поднимающееся солнце осветило их справа, а слева, далеко на западе, линия раздела ночи дня удобно легла на молочно-белую пелену облаков.

- Были б тучи поближе, - сообщил Юрик, - мы могли бы полюбоваться собственными силуэтами.

Майк повернул голову налево и всмотрелся. Далеко, где-то очень далеко, в десятках километров от них, над темно-фиолетовым горизонтом с едва различимой границей неба и тверди, вырисовывались очертания Монблана. Огненно-красная кромка рассветного свечения медленно выдавливала тьму куда-то за горизонт, и чернота отступала, не в силах противиться мощи света.

Любовались недолго. Очередь к вершине двигалась, и часа через три они попали на ничем не примечательную площадку на макушке горы. Помимо прочих, здесь присутствовали и те самые украинцы, который Майк с Юриком обогнали в начале восхождения.

Желто-голубой флаг покоился аккуратно свернутым, а сами восходители, донельзя уставшие, восседали на похудевших рюкзаках. Перед ними алела половина огромного арбуза, а другая половина в виде зеленых корок наполняла мусорный мешок. Свежесть арбузного аромата перебарывала запах снега, и Монблан – а вместе с ним и ветры, неизменно овевающие вершину – застыл, словно вбирая в себя незнакомые ощущения.

Мешая английские и французские слова, ребята одаривали подмерзшими арбузными ломтиками всех желающих. Альпинисты качали головами, восклицали восторженно и принимали драгоценный подарок. Мыслимое ли дело, думал каждый, тащить на пятикилометровую высоту такой груз! И ведь не заморозили, хотя в приюте их никто не видел. Сумели сберечь!

«Чистой воды альтруизм», - изумился Майк. Они с Иржи взяли по кусочку. На такой высоте арбуз потерял большую половину сладости, а от его холодности заломило зубы.

- Бессмысленная затея, - заметил Юрик вполголоса.

- Зато красивая! – тихо ответил Майк и проговорил громко:

- Спасибо, ребята!

- Нэма за що! – нестройным хором отозвалась команда. Им явно нравилось наблюдать удивление на лицах восходителей, а еще больше – позировать, потому что запечатлеть неординарное событие поспешил всякий владелец камеры.

«Чего больше в таком поступке? – размышлял Майк, пока они с Юриком спускались с Монблана. – Немотивированной доброты или стремления к славе?»

Они шли без долгих остановок, и к утру были в долине. Иржи, получив двойную плату, уехал в Женеву первым автобусом, а Майк вернулся в гостиницу. Нужно было отоспаться и думать о восхождении на Маттерхорн.

* * *

- Не с кем идти? Нет свободного гида? Иди один! – Алекс, как всегда, говорил решительно, а проблем не видел вообще ни в чем.

– Три дня на все про все! Акклиматизация у тебя набрана, жумарить ты обучен, дюльфером тебя не испугать. Кошки купи самолучшие – тебе их на себе нести, им тебя на себе держать. Маршрут выбирай простой. Начинай из Швейцарии, двигай по гребню Хернли. Страховка там провешена, приютов по пути вдосталь. Обязательно найди сенбернара, у которого к сбруе пристегнута бадейка с коньяком, и сфотографируйся. Иначе Маттерхорн не зачтется!

Майк вежливо хохотнул шутке и отложил телефон. То же самое, только другими словами, ему говорила и Белла. «Преодолевай себя, - твердила она, - не зря же ты кровь на Алтае проливал, я в тебя верю, мой подарок станет твоим талисманом…» Сентиментальная чушь пополам с мотивирующими текстами. Но приятно, черт возьми!

Получасом раньше он собирался покинуть гостиничный номер в Шамони, вещи уже были собраны и упакованы. Он присел в кресло – на дорожку, вспомнилось ему – и вдруг сообразил, что не худо бы проконсультироваться с Алексом. Да и с Беллкой перемолвиться…

Разговоры его убедили. Ну, что, в самом деле, такого сложного? Идя в команде, поднимаясь на гору даже в связке, ты ведь все равно ОДИН! Никто за тебя не будет двигать ногами! Какая тогда разница? Говорят, конечно, что альпинисты-одиночки чуть ли не самоубийцы, да и тогда на Эльбрусе он получил неутешительный опыт… Н-да… Но прочь сомнения, решено! Он идет на Маттерхорн один!

Ну, почти решено… Эх, не спросил, как там в офисе дела.

Он снова набрал номер Беллы, и пока шли гудки, любовался блеском камня на подаренном ею кольце. У него день, в Москве вечер. Беллка только что была свободна, но кто знает.

Сигнал вызова сменился короткими гудками занятости. Тут же тренькнула СМС-ка. «Извини, занята, позже наберу».

Майк прикинул, который час в Гонконге. Пожалуй, Джо уже должен проснуться, хотя в офис идти ему еще рано. Потянувшись к трубке, он набрал номер. Ответ прозвучал без задержки.

- Как дела, Джо?

- Уйми свою помощницу, и будет отлично. Пока же – нормально.

- Донимает?

- Шлет директивы, как будто она нам начальник. Объясни ей, Майк, юридически мы – дочернее предприятие, но не структурное подразделение московской конторы. У нее нет права диктовать нам свою волю. Только ты, как учредитель, имеешь возможность…

- Нет-нет, - усмехнулся Майк, - учредитель вашей организации – наша московская фирма, а Беллка нынче – замдиректора. То есть выражать некие пожелания она может, но диктовать – нет. Да я ей и не позволю! Джо, дружище! Не обращай внимания на бабские глупости. Она меня развлекает. Она моя любимая игрушка, если хочешь! На данный момент… А ты просто работай как работал, а ее не слушай…

- Как ты ее на работу принял, я ни разу ее не слышал, - ответил Джо, - и не собираюсь. Что же до того, кто в доме хозяин… Смотри, чтоб ты сам не стал игрушкой в ее руках.

- Ты ревнуешь, что ли? – Майк рассмеялся, откидываясь на спинку кресла. – Не замечал за тобой раньше таких склонностей!

- Иди-ка ты, Майк…

Они поболтали еще немного, повспоминали Бали и Гаити, сошлись на необходимости махнуть куда-нибудь посерфить – без задержек, вот только он спустится с Маттерхорна, и сразу.

Майк задержался в кресле еще минуту. Вот на самом деле, Белла ему – кто? Игрушка, как он сказал Джо? И во что сам Джо не поверил? Или любимая женщина?

Черт его знает. Нужно ехать в Церматт. Если идти через приют Хёрнли – то лучше всего из Церматта.

* * *

Такси домчало его от Шамони до Церматта за два часа. Солнце уже клонилось к закату, когда Майк разделался с переездными хлопотами и вышел из гостиницы прогуляться по городку. Да заодно и из снаряжения кое-что прикупить – кошки, карабины, перчатки с антифрикционным покрытием на пальцах.

Погода портилась. Южный ветер нес обрывки мокрых туч, и Майк с тревогой поглядывал вверх: как-то он пойдет на Маттерхорн по ненастью? Правда, фотографии атмосферных фронтов, сделанные из космоса, обнадеживали: ночью в Альпы должны были вторгнуться холодные и сухие ветра с северо-востока, так что дня три хорошей погоды у него есть.

К тому же вместе с нескользящими даже по ледяной корке перчатками он купил и носки, обещавшие быть теплее валенок – так что не замерзнет. Кошки отличные, с острыми зубцами из нержавеющей стали и покрытием, не дающим намерзать льду. Легкая и прочная обвязка. Специальные батончики, питательные и вкусные, с глюкозой. У него есть все, решительно все, что нужно для успешного восхождения на вершину Маттерхорна!

Вот только настроения нет…

Майк никак не мог понять, отчего ему неспокойно и что его тревожит. Он так и эдак перебирал события последних дней, недель, месяцев – и не видел ничего, что могло бы угрожать его благополучному существованию. Джо рапортовал об успешном течении дел. Беллка не сумела дозвониться, пока он ехал, но прислала СМС-ку с сердечками и поцелуйчиками. Интернет-банкинг убеждал без лишних слов: накопление капитала продолжается.

Значит, все неосознанные тревоги и странные предчувствия – ерунда? Следствие напряжения сил и стресса? Повод для встречи с психотерапевтом, как это принято в Америке? Или с друзьями и бутылкой, как это принято в России?

«Утро вечера мудренее», - вспомнил Майк, поднимаясь по гостиничной лестнице. Он вошел в номер, мысленно проговаривая план двух ближайших дней: подъем к озеру Шварцзее первым рейсом канатки, далее пеший переход к приюту Хёрнли на высоту 3620 метров. Там ужин, ночевка, в два часа ночи побудка, горячий кофе с батончиком – и вперед на штурм вершины! Вернуться в приют, если все пойдет гладко, удастся через двенадцать часов. Если возникнут трудности – он заночует… где угодно! У него всего вдоволь – в том числе и сил.

Засыпая, Майк строил планы, как он вернется в Москву победителем, как радостно его встретит Беллка, как потом они с ней полетят в гости к Джо – потому что нельзя тянуть это бессмысленное противостояние до бесконечности, нужно просто познакомить их и подружить.

Спалось ему плохо. Ночью он два раза вставал, подходил к окну, выбирался на балкон, чтобы замерзнуть как следует, а потом отогреться под одеялом и снова уснуть. Верный способ, вычитанный еще в детстве в каком-то журнале о путешественниках. Должен помочь…

Майка радовал неожиданный, неказенный уют номера, но печалило ощущение какой-то слабой, далекой, трудноуловимой тоски – неизбывной, горькой, беспросветной.

Словно шел вместе со всеми – неважно с кем и куда – вперед, к светлому будущему. Но приотстал, а теперь видит: не догнать. Стена перед ним выросла – нет, не стена, стену бы он преодолел или разнес бы на камни – а занавесь. Тонкая до незримости, прозрачная как целлофан, липнет к нему паутиной – и не пускает вперед. Растягивается, подаваясь перед его напором – но держит.

Наверное, ему стало бы легче, если б кто-то или что-то дало понять: этот симпатичный номер с просторным упругим ложем, этот швейцарский городок и эти горы вокруг – его последнее пристанище. Он будет жить столько, сколько захочет сам – но только здесь, а в Москву не вернется и в Гонконг не попадет, и серфить с Джо они не полетят.

Однако ясно предчувствовать будущее человек не умеет, а подсказчиков у него нет.

Крах. Человек бессилен против Маттерхорна

Крах. Человек бессилен против Маттерхорна

«Сладкой жизни мне не много

Провожать осталось дней:

Парка счет ведет им строго,

Тартар тени ждет моей»

А. С. Пушкин, «Из Анакреона»

Сказать, что восхождение не заладилось с самого начала, Майк не мог. Поначалу все шло нормально. Дышалось легко и даже почти не учащенно. Ноги несли уверенно, голова не болела и не кружилась. Майк ощущал себя полным сил – но при всем при том ему хотелось лечь, уткнувшись носом в угол, и лежать не дыша, не думая, и не поворачиваясь к миру.

Он гнал от себя странные ощущения и черные, один другого страшнее и фантастичней, образы. Гнал, а они лезли в голову и силились затуманить разум. Альпинист, идущий несложным маршрутом, может себе позволить отвлечься на посторонние мысли, но когда ты один, а под ногами не пологий косогор морского бережка, а сам Маттерхорн, забывать об опасностях не следует.

Майк и не забывал. Он тревожно поглядывал в небо, ожидая погодных подвохов, но признаков надвигающегося шторма не находил. Он не раз и не два осмотрел свое оснащение; не глядя, на ощупь, звякнул карабинами и клиньями, висящими на поясе, и тоже не нашел ничего экстраординарного.

Подготовленный к подъему всесторонне и тщательно, он должен был испытывать радость – если не от предвкушения победы, то хотя бы от размеренного движения. Однако ни постепенный подъем по круче, ни осознание собственной силы и выносливости удовлетворения Майку не приносили.

Он смотрел вверх, чувствуя себя Атлантом, несущим немыслимую тяжесть небесной тверди – и его ноги подгибались. Он опускал взгляд долу и физически ощущал неодолимое тяготение каменных масс, громоздившихся под ботинками. Каждый шаг давался ему непросто, требуя непомерных затрат душевной энергии.

Затрат – но не потерь. Запас сил не убавлялся, хотя по опыту Майк знал: скоро возникнет первая усталость. Первая, нестрашная, скорее кажущаяся, чем настоящая. Пускай мышцы немного онемеют и станут чуточку ватными! Пусть движения сделаются чуть медленнее – на точность это не влияет. Серьезная усталость – это когда мускулы дрожат, а вместо требуемого мозгом усилия лишь обозначают попытку сокращения. До такого состояния он дойдет еще не скоро!

«Что же тогда? Почему мне не идется? Маттерхорн не пускает? - думал Майк, вспоминая альпинистские байки, сочиненные, большей частью, для оправдания плохой подготовки или банального невезения. – Или это я просто боюсь?»

Мысль о собственной трусости обжигала и подстегивала. Устыдившись, Майк начинал быстрее шагать – но скоро ловил себя на завышенном темпе и заставлял себя двигаться рациональнее, точнее, четче.

Помогало ненадолго. Через несколько минут его снова начинали одолевать смутные предчувствия, кошмарные видения и чувство необъяснимой тяжести. На смену тягостным ощущениям все чаще стало приходить раздражение. Желанное единение с миром каменной стихии – спокойное, глубокое чувство, так знакомое каждому, кто вначале видел себя песчинкой на фоне вздыбленных исполинов, а затем сливался с горами и становился частью вселенной льда и камня – никак не приходило.

Он уже карабкался по крутым уступам, предстоящим вершине Маттерхорна, когда к нему пришло понимание: все не то, все не так. Чувство было резким и четким, словно среди кромешной тьмы ему загорелась и тут же погасла молния, или в густой тишине зазвучал звенящий голос горна.

От неожиданности Майк остановился. Мир вокруг него не изменился внешне – но поменялся кардинально и навсегда, это чувствовалось столь явственно, что ошибки просто не могло быть.

Ошеломленный, он вбил в щель клин, пристегнулся к нему карабином и расслабился – насколько это возможно во время восхождения. Мысли его путались. Он знал, что в его жизни все хорошо, правильно и успешно. И одновременно с тем в нем росла уверенность – все в его жизни плохо, причем настолько плохо, что хуже некуда, и даже жить теперь незачем.

Он достал батончик, надорвал обертку и откусил. Есть ему не хотелось, но нужно было как-то преодолевать душевный раздрай. Вот сейчас он доест, проглотит таблетку кофеина, запьет глотком воды. В крови повысится уровень сахара, настроение улучшится, сосуды в мозге наполнятся кровью – и глупые мысли уйдут, а идиотские предчувствия рассеются. Он спокойно пойдет дальше и взберется на Маттерхорн!

После еды действительно стало немного легче. Приободренный, Майк запихал поглубже в карман обертку – сорить в горах недопустимо! – отстегнулся от страховочного клина, уцепился за уступ на уровне головы, поставил правую ногу на выступ, подтянулся, пытаясь выпрямиться – и резкий треск рвущейся ткани прорезал тишь горной ночи…

Боль, еще слабая, нестрашная, запульсировала там, где на внутренней стороне левого бедра розовел шрам, привезенный с Алтая. Алтайский урок не пошел впрок! Он снова не остерегся стальных зубов кошек, надетых на ботинки, и снова разорвал и штаны, и ногу. Почти там же, где и в прошлый раз.

Теплая кровь струилась по ноге, медленно пропитывая теплый подкладочный флис. Майк прислушался к ощущениям. Боль медленно нарастала, рана саднила. Нечего и думать, чтоб с такой травмой продолжать восхождение. Залепить кожу пластырем – он залепит, но полностью кровотечения это не остановит. Сочась, кровавая влага пропитает одежду, а ведь на такой высоте – вечный холод, и в мокрых штанах тут делать нечего. Тем более в мокрых ботинках!

Мысленно чертыхаясь, Майк спустился на площадку, послужившую ему местом перекуса, вытащил из рюкзака конверт с гидрогелевой прокладкой и катушку с хирургическим пластырем. Наложив повязку, он обмотал клейкой лентой разодранную штанину, томительно посмотрел на вершину Маттерхорна, едва угадывающуюся на фоне ночного неба, глубоко вздохнул и направился вниз, в Церматт.

* * *

С травмами, обычными у туристов, швейцарские медики наловчились справляться без затруднений. Швы на разодранную ногу Майку наложили быстро и почти безболезненно. Из больницы он шел почти даже не хромая.

В номере он лег на кушетку, подмостив под колено раненой ноги подушку. Анестезирующий препарат заканчивал свое действие: возвращалась боль – жгучая, ноющая, колючая. Не спадала и тяжесть с души.

Этого Майк понять уже не мог. Казалось бы, проблема восхождения решилась сама собой. Если его угнетал страх, то основания для него исчезли. Уже никто никуда не идет! Отныне Церматт для него – курорт, где зализывают раны неудачники. Заживет рана, он улетит в Москву.

Что, черт возьми, там творится и почему Беллка ему так и не позвонила за все то время, что он находится здесь?

Майк набрал номер любимой, но телефонный робот отказал ему в соединении. Тогда он позвонил в офис. Ответа не последовало. Он по очереди набрал все офисные номера, записанные в телефонную книгу. Молчание.

Отозвалась только Кристина. Нет, она не в офисе. Она на Средиземном море в Африке. Белла сделала ей подарок от имени компании – оплаченный двухнедельный тур по странам Магриба. И премию дала. Или Майку кажется, что она недостойна? Возможно, она срочно понадобилась ему в Москве? Пусть только скажет – она мигом на самолет и назад!

Он успокоил Кристину и отключился. Что-то тут неладно: Кристинка всегда ходила в отпуск в августе, ну, и плюс к тому в январе – как все. Значит, инициатива исходила от Беллы…

Томимый тяжелым предчувствием, Майк набрал номер Джо. В Гонконге теперь ночь, но все же…

Джо отозвался без промедления.

- Я и не думал ложиться. Ждал твоего звонка.

- Что случилось? – спросил Майк, даже не представляя, что именно может не сработать в его отлаженном, казалось бы, бизнесе; и до какой степени всё плохо, если даже деятельный Джо сидит, опустив руки.

- Ну, есть кое-какие траблы… Меня вызывали в местную администрацию. Оказывается, накоплена пачка жалоб на незаконность нашей деятельности. Бездоказательных. В основном, думается, от конкурентов. Мне не сказали. Но дали понять: дыма без огня не бывает. Пока мы заработанные средства инвестировали в экономику Гонконга, доносам хода не давали. Как только деньги, которые мы складировали на известном тебе депозитном счету в местном банке, оказались выведенными, правительство страны потеряло заинтересованность в нашем существовании.

- Но я никаких денег со счетов не снимал… - изумился Майк.

- Я знаю. Никто – ни ты, ни я, ни кто-либо из твоего московского офиса не давал команды на проведение каких-либо операций с депозитом. Деньги ушли по внутреннему, сугубо техническому распоряжению. Откуда оно взялось, неизвестно. Кто его продуцировал – непонятно.

- Так тогда это проблема банка, хранившего наш капитал! – воскликнул Майк.

- Верно, - согласился Джо. – Банк уже получил втык от властей, утром туда прибывает специалист из спецслужб, они начинают совместный поиск. В общем, нас подозревают в том, что мы сами хакнули банковский счет и сперли свои же денежки – чтоб плюс к ним еще и страховку получить. Типа подлые русские и хитрый англичанин объединились, чтоб разуть и раздеть гостеприимных китайцев.

В администрации мне сказали прямо: если мы хотим дружить и дальше, нам необходимо незамедлительно вложить в гонконгскую экономику сумму, эквивалентную пропавшей. А лучше большую. Тогда они вновь закроют глаза на все жалобы и доносы, не утратившие срока исковой давности. Да еще и постараются отыскать пропажу, а коли не найдут – возместить потери из страхового фонда. Так вот, Майк, сколько свободных миллионов у тебя имеется, чтоб хотя бы часть из них депонировать в Гонконге?

- Нисколько…

- Я так и думал, - без задержки ответил Джо. – А теперь главное. Проверь свой личный счет и счета твоей московской конторы. И если можно, сообщи мне результат.

Внутри у Майка похолодело. Как же он сразу не догадался! Если это целенаправленная атака на его бизнес и на него самого…

Интернет-банкинг сработал без задержек. Личный счет сиял гордыми нулями во всех валютных ипостасях. Дрожащей рукой Майк ввел код своего предприятия, дождался запроса на подтверждение полномочий, вписал пароль. Банковские выписки пришли в виде ПДФ-файла. Пусто! Ни рубля, только копейки, которые неизвестный злоумышленник, наверное, просто поленился вносить в команду на перечисление.

Майк закрыл глаза, сцепил зубы и сжал кулаки. Виски ломило, в голове стучало, во рту пересохло. Что же случилось? Нужно лететь в Москву! Но как? У него – несколько купюр и горстка мелочи, остаток денег, полученных в банкомате. Звонить Кристине? Да! Пусть она мчится в столицу и выясняет, что да как. В ее базе данных значатся все работники, она запросто их обзвонит и выспросит подробности – а он, увы, ни с кем из ребят дружбы не водил, оттого и справиться ни о чем не может…

Дав задание Кристине, Майк набрал номер Джо.

- Денег нет. Счета пусты… Я даже не могу вылететь в Москву.

- Это ерунда, Майк. Это все поправимо. Ты мне вот что скажи: какие подарки и от кого ты получал в последнее время?

- Подарки? Да кто б мне чего дарил, Джо? Ну, с Беллкой мы обменялись кольцами, типа помолвка состоялась…

- Это кольцо, ее подарок, с тобой? Все время с тобой?

- Джо, я не понимаю… Причем тут кольцо?

- Я все объясню тебе, Майк, но бога ради, скажи, кольцо – ты носишь?

- Да, как получил, надел – и не снимаю… Там камень красивый, глубокий, с искрами…

- Надел на палец левой руки? Или правой?

- Да какая разница, Джо? – раздраженный Майк закричал и ударил кулаком по стене. – Перстень – кусок металла с куском шлифованной руды, что в них толку? Зачем ты спрашиваешь?

Голос Джо, напротив, оставался холодным. Или даже стал ледяным – как тот груз, что давил на сердце Майку.

- Ты сейчас сам все поймешь, дружище. Скажи, с того момента, как ты надел кольцо с этим искристым камнем, что происходило с твоим здоровьем?

- Ничего! Стал крепче, чем был до того! Легко прошел обучение и сдал экзамены на Алтае! Получил отличную акклиматизацию перед Альпами! Без труда сходил на Монблан! И на Маттерхорн бы взошел легко, если б не дурацкая случайность…

- Ты повредил что-то на левой стороне тела? – поинтересовался Джо.

- Да! Поранил левую ногу! Причем второй раз в одном и том же месте!

- Майк… - теперь голос Джо звучал почти ласково. – Это не случайность. В твоей жизни с некоторых пор ничто не случайно. Я приеду, прилечу первым же рейсом, и постараюсь все тебе разъяснить. Но до тех пор… Just wait and sit tight! Сиди и не дергайся, прошу!

Майк отложил телефон и поднял к глазам руку. Матово-серебристое кольцо прекрасно смотрелось на безымянном пальце. В глянцевой черноте камня по-прежнему поблескивали разноцветные искорки. Если долго всматриваться в этот блеск, можно разглядеть движение… Словно ты бог и смотришь на вселенную, тобой же созданную, а в ней – коловращение светил, медленный танец галактик, а в невидимой глубине, на пылинках планет, совсем уж незаметные обитатели. Играют в самостоятельную жизнь, дурашки…

Черт знает, вдруг Джо прав? Ведь он как надел перстень на палец, так и не снимал его – хотя и обещал в горы не брать. Что, если это действительно не просто подарок? Ведь защищает же рубаха в зеленую клетку, даримая Джо кому ни попадя, от всяких напастей?

Странная, неясная догадка вдруг озарила разум Майка. Будто он начал понимать больше, чем видел – но сформировать мысль в словесную формулу пока не мог. Вот как собака, горестно улыбнулся про себя Майк, все понимает, а сказать не может. Нужно хоть немного поспать. Там видно будет…

Вытащив подушку из-под колена, Майк подсунул ее под голову, укрыл больную ногу пледом и закрыл глаза. Что-то мешало ему уснуть. Он прислушался к своим ощущениям: чувство дискомфорта исходило от кольца, подаренного Беллкой. «Это психоз», - подумал Майк, снял с пальца перстень и тут же провалился в тревожный сон.

Проснувшись через несколько часов, он уже знал: кольца больше не наденет. Он не понимал, откуда такая уверенность, и почему, собственно, она возникла. К Беллке он по-прежнему испытывает самые теплые чувства – плюс беспокойство, конечно, – но перстень с камнем, в котором живет целый мир, подобный небесному, он не наденет на палец.

Но почему? Неужели он стал настолько впечатлительным, что обычная телефонная беседа с другом – пусть и на фоне неприятностей в бизнесе – так повлияла на него?

Маловероятно, ведь он всегда, сколько помнил себя, умел терпеть боль и преодолевать трудности.

Что же тогда поразило его? Быть может, нечто, что он видел – но не осознавал полностью? Теоретически такое возможно, да ведь речь идет не о сложном каком-то устройстве или процессе! Речь идет об обычном ювелирном изделии, грамме платины и полуграмме… черт его знает чего, может, гематита? Или черного опала?

Майк зажег лампу, вытащил из рюкзака швейцарский нож с лупой среди лезвий, и принялся рассматривать перстень.

Металл тускло поблескивал глянцем свежей полировки: платина не так быстро царапается, как золото или серебро. Ничего необычного… Камень, на первый взгляд, тоже не производил экстраординарного впечатления. Черный, блестящий, искры какой-то посторонней взвеси внутри. Вот тут, ближе к верхнему углу, он уже успел приметить пятнышко побольше, золотистое с розовым. Чуть в сторону – точка яркого бело-голубого блеска. По всему полю – россыпь бесчисленных искр теплых оттенков, от беловато-желтого до красного и красно-коричневого. С вкраплениями синего и зеленого. Красиво!

Но почему блеск искр в камне не меняется, когда он вращает кольцо в свете настольной лампы? И почему не видно той голубой точки, которую он приметил в прошлый раз у самого края камня? Она светилась во мраке как тончайший прокол в черном картоне, закрывающем сияние электрической дуги. Да и общая густота искр как будто снизилась – по сравнению с моментом, когда он взглянул на перстень первый раз… Не могут же твердые включения нежданно-негаданно раствориться в минерале?

Ничего не понимая, Майк всматривался в камень, оправленный платиной, и замечал все больше изменений в картине разноцветных блесток. Как похоже на звезды! Какая бездонная красота! И как завораживает!

Вдруг осознав, что любуется он камнем уже битый час, не замечая хода времени, Майк вздрогнул. Что-то несомненно колдовское есть в этом перстне! Джо прав! Не стоило надевать этого кольца! И вообще надо бы удрать его подальше…

Зазвонил телефон. Кристина! Вот умничка, уже успела прилететь и что-то выведать.

- Алло?

- Майк, миленький, - голос Кристинки едва не срывался на плач, - я ничего не понимаю! Офис был заперт, меня еле пустили. Все внутри в порядке, сейф мой в целости, кабинет твой на замке, на столах идеальный порядок. Охрана говорит, в офис никто не входил уже несколько дней. Они думали, у нас корпоративные каникулы. А у меня на столе пачка заявлений о расторжении трудовых договоров…

- От кого? – хрипло проговорил Майк.

- От всех, - всхлипнула Кристина. – Кроме Беллы и главбуха. Я дозвонилась до одного из ребят – остальные просто не взяли трубку – он сказал, что Беллка их настолько задрала, а тебя никогда нет не то что в офисе, но даже и в стране, что они договорились уволиться все вместе. Еще месяца два назад… И вот когда каждый из них нашел себе место, а они ребята хорошие, ты же знаешь, я кого попало на работу не беру; так вот, когда каждый из них нашел себе место, они взяли и уволились. Свою клиентскую базу каждый унес с собой. Привет, говорят, передай Михал Георгичу. Типа ничего личного, они были бы рады работать под твоим началом, но без этой Беллы. А что клиентов позабирали – не обессудь, им же жить на что-то надо.

- А что говорит главбух?

- Ничего. Делала рутинные платежи, ничего экстраординарного Беллка ей не приказывала.

- А сама Белла?

- Не знаю, Майк. Она не отвечает ни по одному из номеров…

- Кристина, у тебя же есть ключи от моей квартиры? Я тебе давал их когда-то? Сходи ко мне. Мало ли что… Вдруг она лежит больная.

- Не лежит… Я от тебя и звоню. Тут идеальный порядок, все прибрано, все ровненько, нигде ни пылинки… Явно ее рука, у тебя никогда раньше так не было. Но Беллкиных вещей нет ни одной. И ванной – ни кремика, ни шампуня лишнего. Щетка зубная – одна. Бело-голубая с зелеными полосками. Твоя, я так понимаю.

Ошеломленный Майк с полминуты молчал. Исчезновение Беллы – похоже, неслучайное, спланированное – никак не хотело утверждаться в его сознании.

- А сейф? У меня в спальне есть сейф. Точнее, в гардеробной, за стеллажом для обуви. Посмотри, пожалуйста!

Если сейф взломан, думал Майк, пока Кристина искала защелку на стенке стеллажа, то Белла тут ни при чем. Не может же женщина долбить сталь и бетон… А если в сейфе все на месте, получается, Беллка вообще не при делах. Мало ли, что ей в голову взбрело – разлюбила и ушла, например. Сразу как почувствовала.

- Майк, я нашла твой сейф. Он заперт…

- Теперь включи трансляцию и снимай, как ты набираешь код, открываешь дверку и любуешься моими сокровищами. Чтоб я потом не подозревал еще и тебя…

- Что ты, Майк… Да, конечно! Код скажи.

- Там на кнопках и цифры, и буквы. Нажимай последовательно: JULIYA. Ну, или цифрами – 596501.

На экране смартфона появилась Кристинкина рука, неспешно нажимающая заветную последовательность знаков на циферблате кодового замка.

- Теперь обхвати саму панель и поверни ее по часовой стрелке на четверть оборота.

- Поворачиваю, - отозвалась Кристина, и ее рука медленно и аккуратно выполнила движение. Послышался щелчок.

- Все, замок отперт. Открывай дверцу!

Девушка отвела в сторону толстую стальную дверь сейфа. Внутри было пусто.

- Кристина… - голос Майка сел и звучал глухо. – Вернись, пожалуйста, в офис. Пусть охрана откроет мой кабинет, у них есть ключ. Там у меня тоже сейф. Надо и его проверить. Код я тебе скажу, когда ты будешь на месте. Сможешь?

- Да!

- Ну, позвонишь…

Майк нажал красную кнопку и отбросил телефон. Зря он погнал Кристину в офис. Если этот сейф пуст, то и тот наверняка тоже. Кода он Беллке не говорил, но разве долго выведать? Камеру скрытую оставить. Работягу из сейфовой конторы подкупить…

Беллка, Беллка… Чего тебе не хватало? Оценил с первого взгляда. Помогал, чем только мог. Продвигал по службе. Любил, в конце концов… А ты взяла – и мало того, что сбежала, так еще и палок в колес насовала, каких только надергала из забора. Кольцо это странное подарила зачем-то…

Он потянулся к перстню и взял его в руки. Теперь сомнений не было: расположение блесток в камне изменилось – немного, но заметно для того, кто всматривался в картину целый час. А главное, всех этих крохотных цветных искорок стало меньше.

Чертовщина какая-то! Если так пойдет и дальше, то к вечеру – да где к вечеру, к обеду! – камень станет совсем черным. Что тогда? Вдруг это камень – не камень, а какое-то устройство, в котором идет какой-то процесс? Процесс, имеющий самое непосредственное влияние на его, Майкову, судьбу? Бред, конечно. Но ведь не исключено!

Сжав кольцо в кулаке, он сел на кушетке. Сразу потянуло шов на ноге, и боль разлилась по телу. Джо обещал что-то разъяснить. Но где он – и где Джо? Да и какие могут быть разъяснения? Так, голимая психология!

В общем, есть кольцо – есть проблема. Не бог весть, какая огромная, но все же. Он выбросит это кольцо, а вместе с ним выбросит из своего сердца и Беллку – и ему сразу станет спокойнее и легче. Ведь что сказали врачи? Врачи сказали: чтоб хорошо заживало, нужен покой. Ну, вот он и обеспечит себе покой.

А чтоб зажило быстрее – это Майк знает без всяких врачей – нужно двигаться! В здоровье и в бизнесе одинаково. Если ждать, когда раны затянутся сами собой, можно состариться и умереть. Но если сжать зубы и идти вперед, против ветра, сквозь неурядицы и беды – то быстрее преодолеешь полосу неудач и придешь к светлому будущему.

Нет, ну Беллка какова? «Кровь проливал, я в тебя верю, мой талисман с тобой…» А сама… Любопытно, сколько она подмутила в общем итоге? Налички у него хранилось не так и много! Тогда зачем все это затевать было?

Главное все так шло хорошо, правильно, без эксцессов. Незамаранная репутация, поступательный рост, он уж подумывал на Уолл-стрит офис открывать – и тут на тебе! Всё коту под хвост! Всё!

Майк выхватил из-под спины подушку и с силой запустил ее в стену. Гулко хлопнув, но не выпустив ни единой пылинки, подушка мягко опустилась на пол. Вздыбленная потоком воздуха штора на секунду приоткрыла горный пейзаж, над которым гордо и величественно сиял белоснежный Маттерхорн.

Проклятый Маттерхорн! Все беды из-за тебя! С детства теплилась в сознании мысль: вот гора, так гора! Это тебе не Машук в Пятигорске, куда они ездили с мамой в прошлом ещё веке! Он тогда год как научился читать, и мама – там же, на Кавказе – купила ему книжку про самые знаменитые горы планеты. Нарисованные тонкими черточками люди на картинках либо взбирались на кручи, либо махали рукой с вершин – и только иллюстрация, посвященная Маттерхорну, изображала летящих кубарем бедолаг.

Уже и не вспомнить, лавиной сбросило незадачливых персонажей рассказика, или с отвесного склона сорвались. Одна только мысль и осталась: Маттерхорн – это круто; Маттерхорн – это для героев. Хочу стать героем!

Вот, блин, стал! Денег нет, бизнеса нет; бабы, которой он верил и в которую он, между прочим, тоже верил и, кажется, даже начинал любить по-настоящему – тоже нет! А Маттерхорн есть, вон он, стоит, аж горит на солнце! Каменная сволочь!

Схватив попавшийся под руку стул, Майк что есть силы грохнул им об пол, и ножка подломилась. Это еще новость… Тут за номер платить нечем, а у стульев ноги ломаются!

Кровь ударила в голову. Безумная, безудержная ярость захлестнула сознание. Недоломанный стул полетел в стену. Шкаф получил кулаком и раз, и другой, и третий, но устоял. Кровать от могучего пинка подпрыгнула и заскрипела.

От всеобщего разгрома номер спасла штора. Майк схватился за ткань с безотчетным намерением сорвать карниз – и вдруг сообразил: без занавесей окно не сможет защитить его от Маттерхорна!

Наглая и бездушная гора пялилась на него сквозь стекло – не двигаясь с места, но увеличиваясь и приближаясь – и взамен ярости Майк вдруг ощутил непреодолимый ужас. Он выпустил из рук штору; пятясь, сделал шаг, еще шаг и еще полшага; зацепился больной ногой за обломок стула и упал навзничь.

Он ударился плечом и затылком, в спину ему вонзились щепки, едва не проткнув кожу – но он почему-то не хотел даже пошевелиться. Пусть боль станет сильнее! Чем хуже – тем лучше! Он сам строил свою жизнь – он сам обеспечил себе крах! Вот теперь лежи и мучься, заслужил!

Из закрытого глаза выступила слезинка, стекла к виску и скатилась по скуле на пол. Впервые в жизни Майку захотелось разрыдаться, и желания этого он испугался. Еще не хватало, чтоб он плакал как девчонка! Может, по полу еще покататься и ногами посучить?

Пролежав на полу с минуту, Майк поднялся. В дверь номера стучали. Горничная тревожно-вопросительно залопотала что-то по-французски. Потом ручка медленно повернулась: кто-то из персонала намеревался войти к нему.

- Betreten verboten! – гаркнул Майк. – Не входить!

И добавил уже на английском:

- У меня все в порядке. Не беспокойтесь!

Преодолевая боль, он оделся, сунул в карман телефон и подаренное Беллкой кольцо.

Портье глядел обеспокоенно, но молчал. Кивнув и вымученно улыбнувшись, Майк вышел на улицу и зашагал к окраине Церматта. По дороге на Горнерграт он видел водопад, особенно хорошо просматриваемый с железнодорожного моста. Ему – туда! Если он бросит кольцо в поток, струи воды скоро разотрут человеческое творение в пыль и песок. Избавившись от предмета, он избавится и от неприятностей. Главное – верить!

Ну, а позже, года, быть может, через два какие-нибудь самодеятельные старатели вымоют из речного гравия несколько чешуек платины и решат перерыть все русло. И вместе с драгоценным металлом отроют себе на беду и его неудачу. Тут уж он не в силах изменить ситуацию. Тяга к наживе требует жертв. А ему нужно позаботиться о себе!

Он уже стоял на мосту и вглядывался в стремительно падающий поток, когда раздался звонок от Кристины. Спокойно и даже с равнодушием он смотрел трансляцию из собственного офиса. Даже тени надежды не оставалось в его душе.

Вот Кристинка показывает себя и сопровождающего ее начальника охраны офисного центра. Вот начальник отпирает дверь его кабинета. Вот девушка вводит цифры кода в сейфовый замок. Открывает. Начальник светит внутрь фонариком. Пусто!

Нет, не совсем пусто… В нижнем отделении стоит электронная фоторамка. Раньше она жила у него на письменном столе. В ней – череда Беллкиных портретов.

- Кристина, а пролистай фотки. Может, это послание от нее какое-то?

Девушка включила изображение, картинки на экране принялись сменять друг друга. Вот Белла стоит на фоне кирпичной стены грубой кладки и смотрит в камеру. Глаза чуть прищурены, но не холодны, хотя взгляд пронизывающе острый. Лицо ее совершенно! Идеальная форма, идеальный цвет, идеальное обрамление ниспадающими волосами. Пухлые губы, очерченные ровно и контрастно; изящные обводы носа – именно к таким стремился Майкл Джексон, да не подфартило; нежнейшая кожа щек – такой позавидует любой младенец, не то что взрослая женщина…

Это фото он помнил, его делали в студии, он хотел, чтобы Беллкина красота оказалась запечатленной. Зато остальные изображения ему казались незнакомыми.

Вот Белла шагает по городу, судя по желтым такси – это Америка. Но они никуда не ездили вместе, а одна она – тем более…

Новое фото показывало Беллу стоящей на зубчатой стене какого-то замка. Безбрежная даль расстилалась перед ней – зеленая, лесистая, с проплешинами полей и рыжей извилистой грунтовкой. Вот Белла принимает участие в каком-то костюмированном балу на Эйфелевой башне: на ней шляпа, вокруг – дамы в корсетах и кавалеры в сюртуках.

Когда успела? Он, конечно, подолгу пропадал в своих горах – но ведь она не покидала Москвы в его отсутствие! Или это фотошоп?

Антураж на мелькающих картинках менялся так кардинально, что Майк часто не успевал осмыслить локацию съемок. Неизменной оставалась лишь сама Белла – юная, свежая, отстраненно прекрасная, с пронзительным взглядом серых глаз и слабой усмешкой, едва трогающей губы.

Особенно загадочными выглядели последние снимки. Вот Белла сидит на камне. Вокруг утоптанный снег, а далеко внизу – облака, плотный слой серовато-синих облаков, освещенных уже высоким солнцем. Это какая-то вершина, непонятно какая, но это неважно. Важно, что одета девушка в то же черное облегающее платье, которое видно на самом первом снимке.

В платье – и на вершине горы? Нет, ради хохмы можно переодеться – но ведь она выглядит так, словно только что вышла из гримерной: ни солнечных ожогов на щеках, ни шелушащихся скул, ни обветренных губ, ни спутанных волос и полуоткрытого от частого дыхания рта…

Или предпоследний кадр: Беллка во весь рост на фоне извергающейся лавы. Дым, всполохи везде – в том числе и на нерезком заднем плане. Где она? На Гавайях? Допустим, но не в черном же платьице из эластичного трикотажа?

Странно все это… Однако верх странностей – последний снимок в серии фоток цифровой рамки. Глубокая бархатистая чернота, цветные пятна и искры. Тот же рисунок, что и на камне в подаренном ему кольце!

- Кристина, подержи последний кадр подольше, - попросил Майк, стараясь рассмотреть изображение.

- Это гифка, Майк, она сама длится сколько нужно. Хочешь, я скачаю все изображения и сброшу тебе? Охранник тут интересуется, полицию вызывать будем?

- Полицию? Нет. Поблагодари его за беспокойство и отпусти. Скажи, не нужно никакой полиции.

- Но почему, Майк? У тебя ж в сейфе наверняка какие-то деньги лежали?

- Лежали. И дома тоже. Что мы скажем полиции? Заявим в розыск Беллку? Завтра же весь рунет запестрит историей разорившегося предпринимателя, хранящего в сейфе фотографии сбежавшей возлюбленной. Признаков взлома нет, отпечатки везде мои, ее, ну, и твои теперь. Дальше что? Позор и насмешки.

- Я поняла. Лови файлы!

Кристина отключилась, и на рабочем столе смартфона запульсировала стрелочка, обозначающая загрузку файлов. Подождав минуту, Майк открыл папку картинок и стал просматривать фотографии не торопясь.

Небо над Церматтом хмурилось тучами, и яркий солнечный свет не мешал глядеть на экран. Майк оперся поясницей о перила моста – от долгого стояния рана на ноге начала саднить и пульсировать – и не отрываясь вглядывался в изображения. Некоторые места ему казались знакомыми.

Вот ее селфи на фоне маяка. Он помнит этот маяк! Это в Португалии, в Назаре, там, где он увидел Джима. А на заднем плане, точно не разберешь, высокая фигура мужчины в чем-то зеленом с поднятым воротником. Джим? То есть, в этот самый момент, когда Беллка делает селфи, он, Майк, мчится вверх по лестнице, а Джим уходит в сторону городка? Почему же он тогда не видел Беллы наверху, ведь он тщательно осмотрел площадку, и такую красавицу не заметить просто не смог бы?

Или это фото на вершине… Он узнает это место и это время! Это вершина Килиманджаро, но уже после того, так они с Алексом потолклись на ней и отправились вниз. Вон те две точки на склоне – уж не они ли? В какие цвета он был одет в тот раз? А Алекс? Кажется, да, Алекс шел в желто-зеленом комбинезоне, а на нем самом играла красками оранжево-красная куртка.

Самым зловещим выглядело фото, изображающее Беллу на морском берегу. Ничего особенного: восхитительно красивая девушка сидит у кромки прибоя, картинно вытянув носочек одной ноги и согнув колене другую. В инстаграмме таких фотографий – миллионов сорок, если не сто сорок – но берег! Пляж! Дощатое строение под пальмами! Это же Доминикана! Это же ресторанчик Роберто и Лили! Они с Джули где-то рядом, и Джо, и Мэнни… Нет, Джо тогда улетал к своим, в Англию. Но все равно!

Сердце Майка забилось часто, а кровь прилила к щекам. Господи, Белла, кто ты? Зачем ты преследовала меня? Затем ли, чтоб украсть немного налички и испортить бизнес? Но это такие мелочи! Завтра – или когда – он доберется до Москвы, отдышится, уладит проблемы, поговорит с кем нужно – и начнет новое дело! Идей у него полно, а деньги, как известно, лежат под ногами, знай поднимай!

Но если дело не в деньгах, какова причина ее предательства? Или это не предательство, а давно и тщательно спланированная диверсия? Возможно, не последняя? Но для чего такие сложности? Если он так не угоден ей – у нее была тысяча возможностей сжить его со свету. Утопить пьяного в Доминикане. Задавить машиной во время похода по Португалии. Банально отравить в офисе или дома!

Он так разволновался, что машинально ударил кулаком по перилам моста, и боль в костяшках слегка отрезвила его. Майк попытался успокоиться, рассматривая ту самую гифку, которая стала моделью вставки в подаренный ему перстень. Все, что он увидел вчера через лупу, теперь в увеличенном виде и ускоренном темпе представало перед ним.

Картина представляла собой фотографию, сделанную в космосе. То есть не фотографию, а видео, снято бог весть как, но прокручиваемое с большей, чем в природе, скоростью. Это пятно слева вверху – это галактика. «Млечный путь», - прозвучало в его голове так, будто это он сам мысленно проговорил эту фразу. Но он не говорил! Да и откуда ему знать, как выглядит Млечный путь со стороны? Никто из людей не видел своей родины с такого удаления!

«Со стороны Туманности Андромеды, - услужливо подсказало сознание. – Так все кончится».

Майк смотрел, как медленно, одна за другой гаснут звезды. Как вспыхивают светила, распыляясь в красиво мерцающие облачка, постепенно тающие перед тем, как навсегда исчезнуть во мраке. Как меняется форма и вид вращающейся галактики, как она краснеет, тускнеет и растворяется в небытии…

Когда экран почернел окончательно и бесповоротно, гифка началась заново, и Майк встрепенулся. Что за наваждение с этими картинками? Для чего Беллка демонстрирует ему все эти изображения? Если она – дева с такими возможностями, что походя может отслеживать все его перемещения, то на кой ляд она устраивалась к нему на работу, влезла в его жизнь и сперла, черт побери, не такие уж и большие деньги? Нет, большие, если учитывать банковский депозит в Гонконге и московские счета…

Чертова баба! Все беды от тебя!

Майк резко вскинул голову, крутнулся, разворачиваясь лицом к ущелью, выхватил из кармана кольцо с черным плоским камнем, размахнулся, и что было сил швырнул перстень в водопад. Швырнул так, чтоб металл всмятку, камень вдребезги!

Он еще отводил руку назад, но уже почти слышал тонкий и далекий звон упавшего на валуны кольца. «Все кончено, - думалось Майку. – Сейчас все беды кончатся! Вода вымоет из останков всю злую силу, унесет в океан, растворит в бездне. Я же…»

О себе он подумать не успел. Бросая кольцо, он сильно перегнулся через перила – сильно, но не опасно, потому что чувство баланса присуще всякому альпинисту – однако крохотный кусочек металла вдруг словно потяжелел до крайности; хуже того! Точно привязанный к руке, он потянул за собой Майка и оторвался от ладони лишь тогда, когда тело практически перевалило за ограждение.

Спохватился Майк поздно. Сделав в воздухе немыслимый пируэт, он уцепился руками за край моста, с леденящим изумлением ощутил пустоту под ногами и попытался подтянуться. Обычно он легко поднимал вес своего тела – причем одной правой – да только сегодня все шло не так и не туда. Мышцы отказывались повиноваться командам!

Руки, быстро наливаясь свинцовой ватой, еще держали его, но долго так продолжаться не могло.

«Кажется, всё, - подумал Майк, и кривая ухмылка исказила его лицо. – Походу, это конец…»

Мысль эта нисколько не обеспокоила его, и даже напротив, принесла некое подобие облегчения.

«Я неправильно жил, - думал он, глядя то в небо, то в бетонную балку перед своим носом. Из того, что было – не уберег ничего. Получается, жил напрасно. Жил низачем… А значит дальше жить – незачем».

Он получше перехватился правой, высвободил левую руку, вынул из кармана телефон и разжал пальцы. Поблескивая стеклом, медленно вращаясь в потоке воздуха, аппарат долетел до дна ущелья, ударился о камни и со слабым треском рассыпался на мелкие кусочки.

«Достойная смерть для телефона, принадлежавшего погибшему альпинисту, - подумал Майк. – В конце концов, я всегда знал, что однажды сорвусь и расшибусь о скалы…»

Хватка его правой руки еще не ослабла окончательно, и он, если бы захотел по-настоящему сильно, смог бы выкарабкаться наверх. Но желания такого Майк в себе не чувствовал. Он перестал цепляться за неровный бетонный край балки, и ладони тут же соскользнули с опоры. Вниз полетел, почти теряя сознание от ужаса и испытывая вместе с тем невероятное облегчение и даже почти радость.

* * *

Неладное Джо почувствовал, уже сидя в самолете. Ощущение непоправимости событий, происходящих за полмира от машины, летящей над океаном, захлестнуло его горечью. Не в силах высидеть более ни секунды, Джо поднялся с кресла, прошагал по салону первого класса до шторки, отделяющей стюардесс от пассажиров, отодвинул ее и шагнул вперед.

Так могли бы описать его исчезновение люди, летевшие рейсом «Гонконг – Цюрих». Однако никто из пассажиров первого класса в тот момент почему-то даже не поднял взгляда. Стюардессы же никого, зашедшего на их территорию, не заметили. Далее самолет летел, мгновенно потеряв примерно 80 кг груза – но на пилотировании судна это не сказалось никак.

В Церматте Джо оказался в самый нужный момент. Никто не видел, что именно он сделал – да и вообще никто из людей не видел Джо – однако вместо того чтобы разбиться о камни ущелья, Майк мягко опустился на кушетку в своем номере…

Его обморок обернулся глубоким сном, а зашитая рана на ноге затянулась сам собой. Сломанный стул исчез, замененный новым. Скособоченная дверца избитого шкафа выправилась. Смятая штора расправилась. На столе появилась пачка купюр в плотном конверте, и листок бумаги со следующей записью:

«Mike, buddy, you were sleeping. I didn't want to wake you up… Майк, дружище, ты спал. Я не стал будить тебя. Привез тебе денег, договорился о твоем лечении у здешнего специалиста. Его я рекомендовал тебе раньше, перед твоей поездкой в Японию. Это Зеппли Вайс, ты найдешь его в паре-тройке кварталов отсюда. Меня не ищи, я буду занят в ближайшее время. В Москве шухер, тебя разыскивают на предмет допросить о пропавших средствах, принадлежавших инвесторам. Дай им месяца два на разбирательства, и тогда версия о твоем злонамеренном участии распадется сама собой, а ты избежишь следственного изолятора и утомительных допросов. Меня тоже щемят, но правда победит.

В общем, давай, мне страшно некогда, я сваливаю. Еще отожжем! Farewell!

Joe McAlpin»

Дописав, Джо откинулся от стола и повернулся к Джиму, недвижимо стоявшему поодаль. Лицо Джима не выражало никакого чувства, но испарина на лбу давала понять: спокойствие дается ему непросто.

- Джо Макальпин! – сухим голосом проговорил Джим. – Изменив ход событий, лишив присутствующего здесь человека права самостоятельно формировать свою судьбу, вы совершили тяжелое нарушение. Вам выносится предупреждение. С этого момента вы утрачиваете возможность пользоваться привычным для окружающих обликом. Выберите себе новую личность.

- Выбрал, - так же сухо ответил Джо. Он утратил молодость и стройность. Серебристая седина заблестела на его висках. Глаза потемнели и округлились. С лица исчезла двухдневная щетина, но появились морщины. Изменившаяся фигура Джо стала чуть более коренастой, приземистой, а в спине появилась сутулость, наживаемая десятилетиями работы за письменным столом.

Удобные штаны с глубокими карманами превратились в наглаженные брюки. Мягкие спортивные туфли заблестели глянцем лакированной кожи. Серый пиджак из мягкой шерсти охватил крепкие, но заметно поникшие плечи. Подбородок подперла жесткая бабочка. Бейджик, прикрепленный к нагрудному карману зубастой жестяной прищепкой, гласил: «Seppli Weiß, Doktor der Psychiatrie, Psychotherapeut».

- Официальная часть окончена? – спросил Джо, отныне Зеппли Вайс.

- Я бы должен сказать еще, какие тебя ждут неприятности, если не внимешь предупреждению, но ты живешь дольше меня и, думается, лучше меня знаешь этот урок.

Джо кивнул.

- Но ты-то, Джим, лично ты – понимаешь, почему я так поступил?

- Понимаю, Зеп. Прекрасной нужно иногда давать по рукам, а то от нашего с тобой мира в скором времени мало что останется…

Спящий Майк вздохнул и пошевелился. Джим приложил к губам палец и положил руку на плечо друга. Пожилой доктор качнул головой, тихо поднялся со стула, и пара неслышно вышла из номера. Запираемый замок даже не щелкнул. Только ключ, вставленный в замочную скважину изнутри, тихонько помахал биркой с номером – словно прощался с кем-то…

Второй Маттерхорн. И поражение может стать победой!

Второй Маттерхорн. И поражение может стать победой!

«…Один в вышине

Стою над снегами у края…»

А. С. Пушкин, «Кавказ»

- Вот так десять дней назад я попал к вам, доктор.

Майк закончил свой рассказ и затих на кушетке. Вечер переходил в ночь, на столе у врача светились лампы с амурами. В дальнем углу невидимая девушка с трудноуловимым шотландским акцентом напевала об огнях даун-тауна и горечи своих переживаний.

- Попробуем резюмировать, - подал голос Зеппли Вайс. С одной стороны, вы отчетливо помните, как шли к ущелью и как сорвались с моста. С другой стороны, очнулись вы в своем номере, лишенном всяких следов учиненного вами погрома; при этом состояние вашего здоровья улучшилось: рана зажила. Кроме зажившей раны, не заметили ли вы еще какие-нибудь изменения в собственном состоянии?

- Не знаю, нужно ли заострять на этом внимание, герр Вайс, но мне показалось, что моя татуировка на спине изменилась. Черный цвет стал гуще, да и орнамент как будто бы увеличил площадь.

- Быть может, вы посетили мастера татуажа, обновили рисунок, но позабыли об этом?

- Я предполагал подобное, но ведь ни покраснения, ни припухлости, ни малейшего прокола на коже…

- То есть, ваше впечатление об увеличении площади татуированного рисунка может быть и ошибочным? Как и воспоминания о падении через перила, выброшенном телефоне и кольце?

- Да. Вот только телефон на месте и цел, а кольца нет…

- Мало ли, вещь мелкая, могло и затеряться где-то… Гораздо важнее, Майк, ваше осознание двойственности своего мироощущения. Помните вы одно. Видите – другое… Еще недавно я предполагал, что появившаяся у вас в гостях дама…

- Джулия! – воскликнул Майк.

- …вероятно, Джулия, - продолжил доктор, - является иллюзией. Но женщина оказалась вполне материальной, а ваши галлюцинации, как выяснилось, имеют куда более сложную форму и глубокую природу. Значит, пришли вы ко мне не напрасно. Я назначу вам комплекс процедур, выпишу несколько препаратов, и скоро ваша двойственность восприятия мира пройдет как не было. Несколько недель – и вы вернетесь в Москву свеженький как огурчик! Ну, или куда вы там собирались с вашей возлюбленной…

Майк поднялся с кушетки и пересел в кресло возле письменного стола.

- Вынужден вас разочаровать, герр Вайс. Выпишите мне успокоительные таблетки – я их с радостью приму. Потому что один только вид Маттерхорна раздражает меня сверх всякой меры. Но длительное лечение с водными процедурами и каждодневными визитами в клинику, боюсь, невозможно. Позвольте мне оплатить наши встречи – и распрощаться. Я должен, я просто обязан покорить эту треклятую вершину!

- О, нет-нет, все финансовые проблемы решены господином по имени Джо Макальпин!- доктор отмахнулся рукой и тут же горестно покачал головой. – Вам, Майк, необходим покой, а не скалолазание в условиях минусовых температур. Ситуация серьезна, перспективы неясны…

- Самое время перехватить инициативу!

Майк энергично поднялся, крепко пожал руку Зеппли Вайсу и преувеличенно бодрым шагом заспешил к двери.

* * *

Вторую попытку восхождения на Маттерхорн Майк решил не откладывать. Три или четыре дня на тренировки с углублением адаптации к высотным условиям – и вперед! Он справится, он не может не справиться!

Джули плакала. Его решимость пугала девушку, но Майк не понимал, с чего бы это. Эта гора стала ему личным врагом, а враг должен быть повержен! Мало того, что Маттерхорн не покорился ему с первого раза, так он еще и унес его уверенность в себе, перечеркнул будущее, отнял деньги и женщину.

Впрочем, о Беллке как о былой невесте Майк думал меньше всего. Джули, конечно, не такая изысканная красавица, как Белла, и далеко не так умна, и вообще – земная. Беллка же… небожительница. С Джули ему просто хорошо, зато хорошо так, как лучше и быть не может. С Беллкой он всегда ждал каких-то неприятностей.

Ну, может и не ждал. Может, это он себя сейчас так уговаривает, чтоб не очень болело в душе Беллкино предательство. Как же хорошо, что Джули нашла его! Он уложит рюкзак, поцелует ее на прощанье, велит готовить горячую ванну и обед часам к пяти вечера следующего дня – а сам по холодку сбегает на вершину, плюнет на макушку Маттерхорна и быстренько спустится вниз. Чтоб на другой день, как выспится, отдаться судьбе – такой судьбе, какой ее видит Джули!

У нее, оказывается, тысяча планов на него и для него. В любой, говорит, уголок планеты поедем: обустроимся, я тебе ребеночка рожу, ты снова бизнес начнешь… Любое дело, ты везде справишься! Помнишь, как мы с Роберто рыбу ловили? Давай полетим в Доминикану, будешь туристов на рыбалку возить, а она станет вместо Лили хозяйничать в баре.

Майк, как только услышал про Доминикану, помрачнел и больше не слушал голубиного воркования Джули. Фотография, которую оставила ему Белла – та, с доминиканским пляжем и баром – вспомнилась ему. Кто-то шпионил за ним уже тогда. Если вернуться в те же края – не начнутся ли проблемы с начала? Не пойдут ли неприятности по заранее проложенному маршруту? Нет, после Маттерхорна надо перебираться куда-то в дебри с небоскребами; туда, где много людей и денег, и где никто не обращает внимания на ближнего…

Джули гладила его, что-то говорила и говорила, обещала, уверяла, нашептывала, обнимала легко и нежно, целовала, едва касаясь губами его затылка, а после снова отстранялась и трогала рукой его волосы. Уснул в тот вечер Майк почти счастливым. А наутро начал подготовку к восхождению.

Нога его зажила, лишь красноватый шрам напоминал о травме, да слабая боль порой просыпалась где-там внутри, в мышцах. Ерунда, беспокоиться не о чем! Четыре дня Майк ходил по «пристрелочным» маршрутам, забирался повыше, к закату возвращался в Церматт. Вечером, после ужина с Джули, паковал и укладывал снаряжение, обдумывал детали, рассматривал фотографии выбранной трассы, рассчитывал время.

Джули снова плакала – тихонько, украдкой, безутешно и горько. Но когда Майк разложил на кровати термобелье, призванное сберегать тепло тела на пути к вершине, она подала ему байковую рубашку в зеленую клетку, давний подарок Джо.

- Наденешь это, - сказала Джули. – Поможет!

В рубашках на гору нынче не ходят. Расстраивать девушку отказом Майку не хотелось, и он положил предмет одежды в рюкзак. В конце концов, все лишнее он оставит в приюте, наверх пойдет налегке. На обратном пути заберет…

- Ты меня не слушаешь, Майк, - снова плакала Джули. – Я говорю надень, а ты кладешь в рюкзак, значит, там она и пролежит… Почему ты меня не слушаешься, милый? Ведь я только добра тебе желаю! Зачем ты лезешь на эту гору? Я ищу тебя по всему миру, пишу тебе записки, молю тебя об одном – давай жить вместе! Ты ведь хочешь жить со мной, Майк? Ну, скажи же, что хочешь! Скажи, что жить без меня не можешь!

И она цеплялась за его шею, горестно рыдая и сотрясаясь всем телом от всхлипов, а Майк обнимал ее и молчал, не зная как успокоить. Он ведь тысячу раз объяснил ей, как ему необходима эта победа. Он должен одолеть Маттерхорн, иначе жить с ней – да и жить вообще – для него станет невыносимо.

Но женщины не понимают высоких мужских устремлений. Джули слушала его и не слышала, и раз за разом заводила старую пластинку: «Не ходи, гора не пускает тебя, потом когда-нибудь…»

Майк возражал, настаивая на восхождении. Тогда Джули принималась сюсюкать, нашептывать глупости, обещать родить ребеночка – ты ведь хочешь ребеночка, Майк?

Ребенка Майк хотел. Да и планы Джули ему, в целом, нравились. Они действительно могли, собрав остатки денег, перебраться куда-нибудь подальше от Москвы и зажить спокойно и счастливо. Но сначала – Маттерхорн! Это не обсуждается!

И Джули снова плакала… Так прошла почти вся ночь перед начало восхождения.

* * *

На следующее утро Майк оправился в путь. Раньше он наверняка прошел бы от крыльца до вершины пешком – но теперь педантизм такого рода его смешил. Ему нужно взобраться на Маттерхорн во что бы то ни стало! И раз ходит попутный трамвай, почему бы не воспользоваться услугами транспортной компании?

До озера Шварцзее он доехал канатной дорогой. От станции до приюта Хернли добрел не спеша. Времени оставалось немало, но он не стал тратить его на пустое общение с другими обитателями гостиницы. Выход назначен на три часа ночи – значит, есть смысл улечься пораньше и поспать подольше. Тем более что прошлой ночью выспаться ему не удалось…

Завтракать в гостинице он не задержится. Ложку сухого зеленого чая в рот, глотком теплой воды запить – это раз. После батончик с орешками и еще глоток теплой воды – это два. Все пищевые манипуляции проделываются на ходу. Пока дорога не начнет забирать круто вверх, у него будет минут двадцать горизонтального хода.

Потом о еде он не вспомнит. Разница в высоте приюта и вершины не очень велика, всего полтора километра. Но все эти полторы тысячи метров придется подниматься на руках, по скалам да веревкам – а руки не крылья, да и ноги не железные… Так натягаешься, что затошнит от перенапряжения – какая уж тут еда?

Ночью Майк встал первым. Остальные альпинисты еще только начинали шевелиться, когда он, уже одетый и обутый, готовился выйти из помещения. Его внимание привлек листок с метеосводкой, прикрепленный к доске с маршрутами и разноцветными флажками на картах. Штормовое предупреждение! Северо-западный ветер скоростью до пятидесяти километров в час; предположительное время начала бури – полдень.

Ха! Да к полудню он уже спустится! Если ветер задует, пока он идет наверх, ему придется несладко. Зато на обратном пути такой ветерок – помощник! Трепещи, подлый Маттерхорн, герои идут покорять тебя!

До первого кулуара – глубокой расселины в склоне горы – Майк дошел без приключений. От первого до второго – рукой подать, и обход удобен, хотя и проложен по косогору. Однако для прохождения третьего кулуара нужно подняться на гребень. Тут-то и задул ветер, которому предписывалось появиться часов на десять позже и нести мягкий мокрый снег, а не хлесткую ледяную крупу пополам с дождем.

Перед тем, как высунуться из-за склона на ребро и открыться непогоде, Майк затянул шнур капюшона и поплотней стянул липучки на рукавах. Оглянулся вниз, ожидая увидеть цепочку фонарей догоняющих его альпинистов. Однако никто не спешил за ним – а может, синие огоньки диодов растворялись в туманной мгле.

По-хорошему, в таких условиях восхождение надо бы прекратить. Он один, его никто не страхует и никто ему не помогает. Но ведь Алекс же ходит в горы в одиночку! Не боясь ни ветров, ни осадков! Чем он, Майк, хуже? Да ничем! Значит – вперед!

Вперед по гребню Хернли значило вверх. Удобнее всего было бы идти по гребню, но осатаневший ветер грозил сбросить путника с кручи. Майк спустился немного ниже по левому склону – тут даже наблюдалось некое подобие тропы, протоптанной тысячами его предшественников – но легче ему не стало. Маттерхорн словно ожил и зашевелился, стремясь сбросить с себя надоедливое насекомое.

Всякий камень, который мог вывернуться из-под ноги – выворачивался, хотя пролежал на месте не одну тысячу лет. Всякий уступ, за который он хватался рукой, оказывался обледенелым настолько, что специальная перчатка с шершавым покрытием соскальзывала. Скорость ветра давно превысила значения, указанные на листке в приюте Хернли, да и направление воздушного потока, отметил про себя Майк, меняется по двадцать раз в минуту.

С этим понятно: в Алтайской школе альпинизма им рассказывали, что ветер среди горных пиков и скальных уступов усиливается, воздушный поток свивается в вихри. И если на ровной местности, чтоб защититься от дождя и ветра, достаточно немного наклонить зонтик, альпинисту требуется водонепроницаемый кокон.

Такого кокона у Майка не было. Поэтому ветер, изловчившись, проникал к нему под куртку – неся с собой ледяную воду и мертвящий холод.

Поначалу порывы ветра Майка не беспокоили. Он внимательно осматривал каждый сантиметр склона, на который предстояло поставить ногу, и только потом делал шаг. По двадцать раз он дергал и встряхивал всякую веревку, протянутую кем-то до него и используемую в качестве перил.

На особо крутом участке висела лестница: стальные канаты с нанизанными на них перекладинами, тоже из стали. По всей длине конструкция прижималась к стене захватами, вбитыми глубоко в камень. Майк попробовал расшатать лестницу, стоя у нижних ее ступеней – и ничего не вышло, крепление держало мертво. Но как только он начал взбираться наверх, в вышине что-то грохнуло, зазвенело, и лестница принялась отрываться от поверхности сразу по всей длине.

Он едва успел спрыгнуть и еле удержался на крутом склоне. Тем временем гирлянда ржавых металлических перекладин, нанизанных на два измочаленных троса, изогнулась над ним, словно удав над олененком, свилась в петлю – но не захлестнула Майка, а с грохотом и лязгом устремилась вниз.

Когда он взобрался наверх, начало светать. Наступление рассвета неприятно удивило Майка. Он рассчитывал встретить утро на вершине, но где та вершина? И где он сам? Позади – всего полпути, а времени ушло вдвое больше нужного, да и сил тоже…

Самое неприятное: он начинал мерзнуть. У него есть еще несколько шоколадных батончиков с орешками, подкрепиться можно в любой момент – да только энергии на обогрев тела и движение по горе он тратит вдесятеро больше, чем запасено в продуктах.

Майк сделал несколько шагов вверх по гребню и вдруг явственно ощутил: еще метр или два, и он пересечет некую невидимую границу, которую специалисты зовут точкой невозврата. То есть спуститься вниз, если он решит сделать это сейчас, он сможет живым. А если поднимется еще метров хотя бы на пятьдесят, и потом повернет назад – будет поздно. Добраться до приюта и не сдохнуть – сил уже не хватит!

Чертов Маттерхорн! Сатанинская гора! Приготовила ловушку с лестницей – а теперь еще и по носу щелкает! Дескать, смирись, ничтожный человечишко. Нет тебе пути наверх – ползи книзу, пока цел. Авось, и доползешь…

Буря вскипела в душе Майка. Ненависть к Маттерхорну захлестнула его сознание. Он пнул ближайший камень так, что один из передних зубов на кошках, прикрепленных к ботинку, согнулся. Выкрикнутое проклятие улетело в пропасть и растворилось в тиши, нарушаемой лишь шумом ветра и цокотом мелких зернышек льда по капюшону.

Опять отступить? Повернуть назад сейчас, а потом предпринять еще дюжину попыток, чтоб всякий раз находить причину для прекращения борьбы? Ну, уж нет! Он пойдет вверх, что бы там ни уготовала ему судьба! Суждено погибнуть? Пускай! Главное – взойти на этот проклятый Маттерхорн! Победителей не судят!

И он вновь зашагал к вершине.

* * *

Давно перевалило за полдень, когда он, насквозь вымокший и уставший до темноты в глазах, выполз на вершину. Точка схождения всех граней горы совсем невелика: стоять можно, а лечь, чтобы хоть чуточку передохнуть – уже трудно.

Ажурный крест из металла весь облит льдом и облеплен снегом. Сейчас он отломит несколько сосулек, бросит их во флягу, растопит остатками тепла под курткой и сделает хоть несколько глотков. Талая вода невкусная, отдает стираной тряпкой – но ему так хочется пить! И у него так замерзли ноги… И руки. И сам он еле двигается от окоченения.

Дождь и ветер сделали свое дело. Он вымок! Не до нитки, но воды в его одежде – с литр, не меньше. Это, разумеется, конец – потому что спуститься в таком состоянии он не сможет. Но конец небесславный! Он все-таки покорил Маттерхорн! Покорил, хотя и пришлось побороться с соблазном остановиться в приюте Солвей Хат и переждать непогоду.

Закрыв глаза, Майк прижался щекой к льдистой корке на снежном покрове вершины и поискал губами влаги. Нет, лужицы дождевой воды, даже самомалейшей, не находилось. На морозном ветру дождь моментально смерзается, пить неоткуда…

Да, он победил. Он покорил Маттерхорн – причем не тогда, когда гора благодушно дремлет, разнежась на солнышке, а когда Альпы кипят тучами, а с неба сеется ледяная крупа.

Но зеленую клетчатую рубаху, оставленную в приюте Хернли, надеть все же следовало… В ней – уж бог весть почему – он точно не замерз бы. Говорят, смерть от холода неприятна только поначалу. Потом делается тепло и даже жарко, и человек раздевается, вместо того, чтобы кутаться. Интересно, сколько он проваляется на этом клочке вздыбленной тверди, прежде чем перестанет дрожать и примется стаскивать с себя куртку?

Майк, лежавший лицом вниз, поднял голову и попытался сфокусировать взгляд. Фляжка до сих пор в руке? То есть, он так и не положил в нее ни единого кусочка льда и не сунул сосуд за пазуху? Ну, теперь и не нужно. Рук он все равно не чувствует, и даже выбросить флягу не может. И ног не чувствует. Есть ли они у него? Не отпали там за ненадобностью?

Он повел головой, пытаясь оглянуться, но не смог повернуть шеи. Тело медленно застывало, а вместе с ним застывала и душа, и мысли, и чувства.

Майк уже давно понял, что смерть неизбежна, и нисколько не возражал против такого исхода. Чуточку потосковав по Джули и приготовленной ею горячей ванне, он ощутил полное спокойствие и умиротворение. Тело его еще содрогалось в бесплодной борьбе со стужей, но он уже ощущал себя отделенным и от тела, и от событий так быстро пролетевшей жизни.

Сознание, затуманенное усталостью и болью, еще металось в мозгу и кричало, чтоб сердце билось быстрее – но уже понимало всю тщетность стараний, и потому не особо настаивало на своих требованиях к телу.

Его кольнула горечь, когда он вспомнил маму, и спазм жалости сжал горло, но эта боль быстро прошла. Вспомнив, что перед кончиной у человека должна перед глазами пролететь вся его жизнь, он попытался восстановить в памяти детство. Однако припоминался лишь ножик с ручкой из золотистого перламутра, двумя лезвиями и ножничками внутри, да складной велосипед, слишком тяжелый и медленный, чтобы нравиться мальчишке.

Он уже совсем не чувствовал своего тела, но остатки сознания еще теплились в его разуме. Ожидая конца, Майк невольно вспоминал отдельные моменты учебы, работы, бизнеса – но ничто из событий прошлого не трогало и не грело душу.

Перед его внутренним взором проплыли картины жарких деньков на Бали, когда он после обеда отлеживался в номере, а вечером вместе с Джо и Джимом носился по волнам теплого океана. Ему почудилось, что он погружается в соленую и ласковую волну, а в глаза ему светит закатное солнце, и лучи сплетаются вокруг него, а он то ли идет, то ли летит, то ли качается – как в гамаке…

- Славные были деньки! – прозвучал где-то рядом знакомый голос.

Джо? Это ведь его интонация! Разве можно перепутать? Но здесь? Как?

Напрягая остатки сил, Майк посмотрел в сторону говорившего. Нет никаких сомнений, это Джо, Джозеф Макальпин, собственной персоной! Сидит на корточках, в шортах и зеленой своей рубахе. А вокруг серая мгла, и снег, который не падает, а летит горизонтально, огибая фигуру сидящего и не тревожа его своим липким холодом. Ну, и чудеса…

- Чудес не бывает, Майк. – Джо улыбался, глядя Майку в глаза, но голос его был тверд, а взгляд серьезен. – Просто ты умер, дружище.

Эпилог

Эпилог

«Мне грустно и легко; печаль моя светла…»

А. С. Пушкин, «На холмах Грузии»

- Умер? Я?

- Да, Майк. Гипотермия на фоне резкого обезвоживания. Трехчасовая агония. Мы тут все ждали твоей кончины. А теперь еще должны дождаться твоего решения: предпочтешь ли ты остаться с нами, живущими, или пожелаешь утвердиться в полной, окончательной и бесповоротной смерти твоей личности. Выбор за тобой, но, пожалуйста, не тяни. Тесниться тут, на вершине Маттерхорна, нам не комфортно. Мы не любим находиться рядом друг с другом…

-Мы?

Ошеломленный Майк поднялся и огляделся. Вот, прямо у ног лежит до боли знакомое тело. Его тело! Красная куртка, бежевые штаны, голова в капюшоне, руки в перчатках. В правой руке зажата фляга, он открыл ее, но ничем не наполнил и так и не выбросил. Левая подогнута под живот. Наверное, так он пытался отогреть ее… Ноги поджаты. Зубец на правом ботинке согнут. Это он, Майк, сомнений нет. То есть не он, его тело. Уже безжизненное, но еще не замерзшее в камень.

Чуть поодаль стоит Белла. Её красота абсолютна, она прекрасна! В маленьком черном платье, на высоких каблуках, с холодной улыбкой на губах. Рядом с ней Джули. Спокойна. Смотрит в глаза, не отводя взгляда и не стремясь броситься на шею. Как странно… Он ведь любил обеих этих женщин, а они – его, но теперь… Где хоть отголосок тех в чувств в нем? И в них – тоже где?

Слева, особняком от всех стоит Алекс. Он весел, машет рукой, подмигивает. Рад, что Майк таки взошел на Маттерхорн – пусть и ценой собственной жизни… Судя по костюму, он только что с пика Коммунизма. И наверняка намерен вернуться туда по завершении этой процедуры.

За спиной, на самом краю утеса, Джим. Он одет как тогда в Назаре, молчалив и серьезен. Чего-то ждет. Чего?

- Мы все ждем твоего решения, Майк, - мягко напомнил Джо. – Хочешь ли ты продолжить свое существование в качестве живущего? Бессмертного? Люди нас зовут кто ангелами, кто демонами – тут уж как повезет.

- А я… - Майк секунду помедлил, собираясь с мыслями, - я вам нужен?

Белла фыркнула и отвернулась. Алекс сжал руки в пожатии и энергично встряхнул ими над головой. Джули равнодушно отвела взгляд.

- Я верю, - все так же мягко продолжал Джо, - что ты станешь моим помощником в деле заботы о людях. Точно так же в тебя верит и Аттикус. Его дело – созидание, он строит этот мир, и он уверен, именно создание всего сущего и есть твое призвание. Прекрасная знает: ты ей помеха. Она внушила тебе мысль о самоубийстве – там, на мосту, да я помешал. Она подослала к тебе Джули, чтоб та вернула тебя на землю и привила тебе вкус к простым человеческим радостям. Но Джули не справилась. На Бали ты на нее только глазел, а подойти не решился. В Энкуэнтро она взяла тебя в оборот, да безуспешно. При всем при том, ты, Майк, если выберешь продолжение своего существования в качестве живущего, можешь внезапно оказаться как в стане сил Беллы, так и в отрядах Джули. А может, присоединишься к Джиму: его дело – обеспечение справедливости.

Джим улыбнулся и слабо помотал головой.

- Впрочем, - резюмировал Джо, - ты можешь стать провозвестником иной силы. Нам пока не известной. Так когда-то Белла вернула к жизни Аттикуса – и он стал ее соперником. Аттикус помог мне, и я первым стал заботиться о прогрессе человечества. Когда Джим Торнтон погиб под утесом в Назаре, я вернул его к жизни, будучи уверенным в его переходе под мое начало. Но ничуть не бывало: Джим стал своего рода судьей над всеми нами, а до него никого подобного в наших рядах не было. Кем суждено стать тебе – пока неизвестно.

- Хорошо, - сказал Майк. – Я согласен стать живущим.

- Отлично! – проговорил Джо почему-то по-немецки, взял Майка за плечи и легонько встряхнул. – Оу, дружище, я вижу, вы приходите в себя? Открывайте глаза, взгляните на меня.

Майк с трудом поднял словно бы ватные веки, и глаза резанул свет, яркий свет больничной палаты. Перед ним стоял, вежливо улыбаясь и немного наклонясь, Зеппли Вайс – в белом халате вместо серого пиджака и с бабочкой на шее.

- Видите ли, Майк. Во время одной из наших встреч вы потеряли сознание, прямо на кушетке в кабинете. Мы вас обследовали, нашли в вашем мозгу опухоль, и удалили ее. Ситуация не терпела отлагательств. Скоро вы встанете на ноги, и мы вас выпишем. Вернетесь в вашу Москву как новенький!

Спасибо за чтение

Вернуться к книге