Гори Жить 2
1. Рождение
«Гори жить», книга вторая.
«…и начать монолог свой заново
с чистой бесчеловечной ноты»
И. Бродский, «Шеймусу Хини»
Тишина обволакивала его со всех сторон, тишина и мрак. Мрак и покой… Никого и ничего вокруг – ни дуновения ветерка, ни самомалейшего движения воздуха, ни даже самого воздуха. Нет света. Нет верха и низа – потому что нет тяжести – но нет и удушающей петли, сдавливающей горло во время падения с высоты. Потому что высоты – тоже нет. Одно только пространство вокруг – безбрежное, бездонное, безграничное!
Он может мчаться в любую сторону, а может остановиться, зависнуть и парить – совсем неподвижно или медленно вращаясь. Он может разрастись, когда захочет, чтоб заполнить собой весь объем окружающей пустоты; а может сжаться в точку такую крохотную, что пылинка рядом превратится в огромный мир – и при этом не исчезнет, не пропадёт. Он живет в этой пустоте, он бесплотен и счастлив, он всемогущ и… ничего не хочет.
Наверное, если он сосредоточится, заставив себя вспомнить былое, то сможет ощутить и твердь под ногами, и тепло на щеке, и свет в глазах. Одно усилие – и он вернётся к жизни, нормальной человеческой жизни. Но так сладок сон о бездне, что возвращаться не хочется.
Когда-то он страшился этого сна, его пугала пустота и тьма, страшила бесконечность, а само слово «бездна» заставляло похолодеть; теперь же всё по-другому. Теперь он блаженствует, поргужаясь сон об эпохе, предшествовавшей началу всех начал и тянувшейся до появления собственно времени то ли ничтожное мгновение, то ли целую вечность.
Бесконечность… Кажется, он растворился в ней. И ещё кажется, что вместил её, безмерную, в крохотном себе – всю без остатка. О, это ощущение несказанного могущества и порождаемого им покоя! Сладостная мука отложенного на века действия и приторное нежелание пошевелить не то что пальцем, но даже и ресницей…
Но тише, тише!.. Кажется, откуда-то из пустоты доносится голос? Зовущий и нежный, он возникает вдалеке, а если прислушиваться, приближается и крепнет. Бездна ли родила этот звук? Реален ли он? Или это очередная иллюзия? Прихотливая игра разума, истосковавшегося по земным началам?
Слова звенят подобно серебряному колокольчику, едва колыхнувшемуся в руке девушки. Девушки? Какой ещё девушки?
Он всматривается в мрак и вслушивается в тишину. Нет, это не грёзы. Нет, ему не почудилось! «Майк, Майк…» - доносится до него. Это ведь его имя? Это ведь его зовут? Ну, конечно его!
Он уже стал забывать, что рождён человеком и наречён Михаилом. Пустота безвременья высосала воспоминания. Лишь слабые отголоски сознания остались в нём. Он задумывается, пытаясь вспомнить себя и вдруг ощущает радость. Слышать этот зов ему приятно. «Зови ещё, голос! Повторяй мое имя!» - медленно думает он, и на его лице появляется тень понимания.
Кажется, он возвращается к жизни? Но откуда эта боль? Отчего бесчувственное блаженство сменяется нарастающим страданием? Кто ломает ему кости, выкручивает руки и жжёт огнём ноги? Зачем все тело пронзают кинжалы и пики? Их всё больше, они всё мельче; это уже не тысяча лезвий, это миллион игл! От них хочется кричать, но кричать он не может: сердце сдавлено лютой стужей и едва трепещет, вместо того чтобы биться.
Впрочем, холод не всесилен. Мало-помалу он отступает, унося с собой страдание и уступая место обычной боли. Но и боль не вечна! Сначала она заполняет всё тело, но с каждой секундой, с каждым ударом оживающего сердца слабеет и исчезает. Боль растворяется дрожью в руках – и чувствительность возвращается к пальцам.
Ощущение шершавой больничной простыни возникает из ничего и тут же сменяется теплом нежной кожи. Кто-то держит его за руку! Кто-то прижал его руку к своему телу и сжимает, и гладит – нежно, крепко, лаская ладонь прикосновениями пальцев и теплом дыхания.
Медленно текут минуты. Его кожа розовеет, тихое дыхание едва заметно приподнимает грудь. На губах появляется слабая улыбка.
Теперь, когда он осознаёт радость, ему видится свет – тусклый, далекий, неясный. Чувствует тепло на щеке – оно то мягкое, то сильное, то щекочущее, такое же блаженное, как полёт во тьме… Нет, не такое же. Оно сильное, невообразимо приятное и … желанное!
Он и забыл, что на свете есть желания. Увидеть её! Но в глазах песок, и чтобы открыть их, ему придётся напрячь все свои силы. Нет, он станет! Силы ему сейчас нужны, чтобы обнять ту, которая зовёт его! Если он так всесилен, что может заполнить собой всё пространство – разве трудно ему вот прямо сейчас, из мрака, из пустоты слепить женщину? Ту самую, любимую?
Нетрудно! Он же уже может двигаться? Вот сейчас он протянет руки и найдет её тело – гибкое, свежее, жаркое. Её руки скользнут по его плечам, обожгут жарким холодком грудь, обовьются вокруг шеи, притянут к себе. Не глядя, он найдет её губы и поцелует раз, и другой, и третий – заново исследуя и вспоминая тело, которое знал в мельчайших подробностях.
Вот о чём он мечтал так долго! Вот отчего не сиделось и не леталось ему в пустой тьме! Вот за кем метался он по бесконечной Вселенной – и не находил, но верил и знал, что найдёт!
- Джули… Джули, милая… Любимая… - его губы выдыхали слова, а она не давала ему говорить, осыпая его лицо поцелуями и касаясь его волос руками.
- Не нужно слов, Майк, - шептала ему на ухо Джули, и её дыхание казалось ему щекотным, и он умолкал, послушно отключая слух и речь и целиком отдаваясь наслаждению.
- Потом, слова потом, мы обязательно поговорим потом, - повторяла она, и необходимость в словах пропадала: их тела, созданные друг для друга, находили общий язык без слов; сердца начинали биться в едином ритме, а дыхание синхронно учащалось и смешивалось.
Ночь длилась и длилась, и страсть то вскипала, доходя до неистовства, то оборачивалась счастливой усталостью – легкой и нежной как пух. Тогда он тихонько сжимал её руку и влёк с собой – летать в бесконечности, но оказываясь в уже привычном мире мрака и пустоты, никого рядом с собой не чувствовал.
Странное дело! Джули пригрезилась ему и исчезла, и он опять был один – но перестал ощущать себя окружённым бесконечной пустотой. Будто её приход в мечту, в сон связал их новыми узами. Будто его существование после этого сна изменилось необратимо.
Нет больше скучного одиночества! Нет блаженного бездействия! Он готов вершить и творить!
Новое чувство удивляло и радовало. Но пробуждались и опасения – пока неясные, невидимые, туманные.
Проснувшись, Майк не мог понять, к добру или к худу привиделась ему Джули, и отнёс недоумение на счёт лекарств, получаемых им через капельницы и призванных ускорить выздоровление. Ни рукой, ни ногой пошевелить он не мог.
* * *
- Синьор Лазаро, вы слышите меня?
Лицо говорившей девушки сияло радушнейшей из улыбок. Говорила она по-испански.
- Если слышите и понимаете меня, дайте знать. Моргните два раза!
Человек, лежавший в кровати, попытался кивнуть, но мышцы не повиновались. Тогда он медленно сомкнул веки – раз и другой. Движения породили боль.
Он попытался обвести помещение взглядом, но увидел немногое. Справа – уголок окна с синим небом и обрывком белесого облака. Впереди – матово-белый потолок без единой трещинки, такой гладкий, что невозможно понять, близко он или далеко. Слева щебечет милая медсестричка с пятном красного перекрестья где-то над головой. Глаза тёмные, улыбается…
- Вы находитесь в Лозанне, в клинике «Монжери». Вас привезли сюда из Церматта. Мы проводим курс восстановительного лечения.
Человек, почти сплошь покрытый бинтами, застонал.
Хорошенькая медсестра заволновалась:
- Вас что-то беспокоит, дон Мигель? Поднять подушку повыше? Хотите пить? Зашторить окно? Вам, наверное, больно…
Девушка повернулась к прибору рядом с больничной кроватью, дважды клацнула по сенсорной панели, и через секунду в трубку, оканчивающуюся подключичным катетером, полилось снотворное.
Боль ослабла, и человеку захотелось спать. Напоследок пришло удивление. Видеть медсестринский маникюр он не мог. Но знал, что ноготок тонкого и длинного безымянного пальца украшен на правой руке жёлтым лаком, а на левой – наклеенными серебристыми звёздочками.
Он хотел было сосчитать количество лучей у каждой звёздочки, но снотворное действовало всё сильней, и картина пропала.
* * *
Майк сидел в докторском кабинете в Церматте, а за окном всё так же реял горделивый Маттерхорн. Острым пиком вершина вонзалась в небо, и облачные струи, словно кровь из эфирной раны, струились вокруг.
Ведь он побывал на вершине? Или это был только сон? Если сон – то страшный…
Откуда-то справа, из угла, невидимого из кресла, доносится музыка. Майк не помнил, чтобы слышал её раньше, но знал, что композитор – Арканджело Корелли, умерший триста пять лет назад; и что произведение называется Кончерто Гроссо «Рождественский», имеет номер восемь, а в академическом списке числится как опус шесть.
Удивлённый этим внезапным знанием, Майк прислушался к себе. Вдруг стало ясно, что исполняется концерт струнным квартетом под управлением некоего чеха, имя которого он, если только захочет, вспомнит без труда, равно как имена остальных музыкантов, и не просто имена, но и факты их биографий – вплоть до мельчайших и незначащих.
Оторопев от такой возможности, Майк мысленно отстранился от квартета, но музыка всё звучала, и ему тотчас открылось, что запись сделана в июне 1990-го, в Гамбурге; что общее время звучания составляет 65 минут 44 секунды; что файл принадлежит компании «Наксос».
Про Наксос Майк слыхал и ранее; он даже проплывал как-то мимо этого острова! Когда-то давно, говорит легенда, на Наксосе терзалась любовью к одному юноше Ариадна, что не помешало её увлечению другим пареньком божественного происхождения.
А вот Кристина, долгое время работавшая у Майка эйчаром, за яркими радостями ездит на остров Парос, что в шести километрах от Наксоса. Там в маленьком отеле недалеко от моря ее любят сразу два пакистанца, составляющие весь наемный персонал гостиницы…
Майку захотелось обхватить лицо руками и затрясти головой.
«Что происходит? – мысль в его голове вспыхнула молнией. – Что происходит?»
- Давайте я научу вас простому приему, - доктор Вайс, похоже, говорил уже долго. Он поднял руку с выпрямленной ладонью и приказал:
– Сделайте так!
Майк повторил жест.
- Теперь ладонью прикройте один глаз! И посмотрите на меня.
Майк поднес ладонь к лицу и заслонил левый глаз. Вместо Зеппли Вайса, немолодого и солидного, перед ним сидел Джо Макальпин, с выгорелыми до бесцветности волосами и без единой морщинки на лице.
- Не смотри в глаза мне, дева. Все равно пойдешь налево… - проговорил Джо по-русски без всякого акцента.
Майк ахнул.
- Теперь другой глаз! – скомандовал Джо.
Майк передвинул ладонь, глянул на Джо левым глазом, снова увидел Зеппли Вайса.
«Лучше пусть будет Джо», - решил Майк и взглянул на доктора справа. Тут же пришло понимание, что процитированная Джозефом строчка написана Иосифом Бродским в стихотворении «Представление». Случилось сочинительство в 1986-м, а опубликованными слова оказались через три года в сборнике… Сборнике…
Усилием воли Майк остановил мысль. Поток информации словно рвался в его сознание! Сведения о наименовании сборника, издательстве, типографии, бумаге; а также о древесах, пошедших на ту бумагу; о местности произрастания леса; о составе почв; о геологической истории региона – и так далее, до неизвестно какого предела, вливались в мозг Майка и грозили заполонить всё его существо.
- Господи, Джо… Что со мной?
Майк отнял руку от лица. Голос его дрогнул. Он внимательно посмотрел на друга и проговорил:
- Все, что мне привиделось на Маттерхорне, - реальность? Моя смерть? Ты, и Джим, и остальные – вы там действительно были?
Джо энергично закивал.
- Так я умер? Или не умер?
- Умер-умер! – расхохотался Джо, и Майк тут же взглянул на него левым глазом.
- Gestorben-gestorben! – сдержанно улыбался доктор Вайс. – Натюрлих!
- Черт знает что такое, - пробормотал Майк, рывком вскакивая с кресла. Ничего не болело и не напомнило о том, что болело. Странно! Совсем недавно у него на ноге зияла рана; ее, конечно, ушили и заживили – но шрам-то должен был остаться! Багровый шрам в палец толщиной, весь перевитый следами от стежков хирургической нити, горел огнём, когда он лез в гору!
Да и там, на горе, он ведь обморозил ноги до полного бесчувствия, а с рук посдирал кожу о камни и лёд. Бог весть сколько он лежал на морозном ветру в мокрой одежде… Такие штуки, Майк точно знал, даром не проходят. Но не болят – ни ноги, ни шрам, ничего вообще! И опухоль… Ему ведь говорили про удалённую из мозга опухоль? Он что, полностью восстановился после операции?
Джо, участливо разглядывавший друга, сделал неопределённый жест.
- Не всё сразу. Твой организм в целом пригоден для жизни, но для достижения требуемых кондиций нужно время. А также здоровая пища, покой и сон!
Джо хохотнул. Майк вяло улыбнулся.
- Как всякий живущий, Майк, ты должен пройти курс молодого бойца! То есть научиться пользоваться новыми возможностями. Кстати, ладонью можно не пользоваться. Достаточно прищуриться. Хотя бы мысленно. Скоро ты научишься скользить взглядом по поверхности либо всматриваться в суть – строго по собственному желанию. Это первый урок для живущего.
- Много таких уроков?
Майк обошел стол, обнял друга, шутливо ткнул кулаком в живот и внимательно посмотрел в глаза. Джо как Джо. Тридцать шесть и шесть десятых градусов. Запах шампуня от волос. Бугристые мышцы на спине, стальной серферский пресс. Никакой бесплотности, ни единого следа святости!
Джо пожал плечами:
- Да как пойдёт. Прекрасная – в своё время – выхватила Аттикуса из небытия и швырнула в жизнь, ничего не объясняя. Он до всего доходил сам.
Вздохнув, он освободился из Майковых объятий и прошагал к своему любимому месту у окна.
- Меня же Аттикус после того падения с утёса с месяц таскал по горам, по долам. Учил, наставлял, увещевал – пока я не смылся от него. Мне с ним не по пути, знаешь ли…
Учить Джима пытался уже я, но не потребовалось. О своём предназначении он догадался сам, и теперь вершит справедливость, никого ни о чём не спрашивая. Джули стажировалась у Беллы не меньше столетия. А ты думал она девочка-припевочка?
Майк пожал плечами.
- Джули годится в бабушки твоей прабабушке. Но до сих пор получает мастер-классы от Прекрасной. Время от времени.
Джо секунду помолчал и продолжил.
- Лили тянет лямку живущей под моим началом. Лишних вопросов не задаёт – но у неё была длительная отсрочка, мы о многом успели поговорить, пока она была живой… Как быть с тобой, Майк, я не знаю. Слишком всё необычно…
- Что необычно? – вскинул брови Майк. – Умирал я как-то не так? Или воскрес невпопад?
- Не это, - помотал головой Джо. – Курировал тебя живого – я. А у смертного твоего одра пожелали присутствовать все. Не знаю, как это квалифицировать. То ли как знак глубокого уважения – однако, извини, Майк, при жизни глубокого уважения ты не заслужил. Будем считать, просто не успел…
Майк коротко кивнул, попытавшись изобразить улыбку.
- То ли, - продолжал Джо, - этот сбор можно рассматривать как свидетельство больших ожиданий. Но каких? Мне неизвестно.
- Но ведь живущие, по твоим словам, - возразил Майк, - гении познания. Ты сам меня только что учил прерывать поток информации. Всмотрись получше, может, и увидишь причинно-следственные связи.
- Связи вижу. Причин не вижу. Без бутылки не разберёшься, как говорят у тебя на родине. Не хочешь позавтракать? После трансформации голод зверский…
Майк энергично закивал.
- В Церматте с утра особо кормиться нечем… - задумчиво проговорил Джо. – А вот в Касабланке ночной улов уже доставили на рынок! «Мама, хотите рыбы?»
- «Так пойдите и пожарьте?» - отозвался Майк.
- Именно! – усмехнулся Джо, подталкивая друга к распахнутой двери кабинета. Майк перешагнул порог, но оказался не в просторном холле с выходом на лестницу, а на выложенной камнем площадке возле уличной харчевни «У Мансура и Хафиды».
* * *
- Дон Мигель, дон Мигель…
Хорошенькая медсестричка легонько коснулась больного, и тот открыл глаза.
- К вам пришёл лечащий врач.
Доктор говорил кратко и был сама любезность. Из прозвучавших слов больном стало понятно, что он – не просто пациент, а самый что ни на есть VIP. «Вы – наш крупнейший акционер, - произнёс врач, - и мы сделаем для вашего выздоровления всё, что в силах передовой европейской медицины…»
Человек напряг память. Да, он приобретал кое-какие акции на чёрный день, в основном малодоходные и легко реализуемые бумаги непотопляемых транснациональных гигантов. Инвестировал ли он в Лозанне? Не исключено, но не вспоминается.
«Пока вы находились в глубокой коме, - продолжал врач, - к вам приезжала жена с детьми. Мы немедленно известим вашу семью об улучшении в вашем состоянии».
Жена? Дети? Изумлению больного не было предела. Он попытался заговорить, но предпринятые усилия лишь исказили его лицо и позволили едва заметно шевельнуть рукой.
«Ваши родные оставили вам фото, - участливо проговорил доктор, потянулся куда-то и внёс в поле зрения человека электронную фоторамку. Перед взглядом больного замелькали картинки. Красивая темноволосая женщина на берегу океана. Она же в кресле с новорожденными. Вот она на балконе с подросшими сыновьями, сама все такая же юная и прекрасная.
Красавица, да! Он женат на ней? Неудивительно! Она нравится ему даже сейчас, когда он слаб и ничего не помнит. Что уж говорить о временах, когда он мог ходить и … что делать? Кем он был до больницы? Об этом он подумает потом, вот ещё фотографии.
Дети без мамы. Мальчишки, до мелочей похожие друг на друга, но разные. Видно, что братья. Двойняшки? Наверняка похожи и на отца. Один – светловолосый и тонкий, спокоен и вдумчив. Другой – чернявый крепыш, неугомонный непоседа, видно даже по фотографии. А черты лица – как зеркальное отражение друг друга!
Это – его сыновья? А та красивая женщина – их мать? Он не против! Но почему он ничего не вспоминает? Кто он? Откуда? Если это его клиника – он богат? Насколько? В памяти пусто, один только звон в голове. Звон, переходящий в боль…
Человек закрыл глаза и слабо застонал. Элегантный доктор, хорошенькая медсестричка, фотографии женщины и двоих мальчишек, так похожих на один на другого, завертелись в его сознании, затуманились, мало-помалу отдалились и наконец растворились в сером безмолвии забытья.
* * *
Визиту европейских туристов на рыбный рынок в столь неурочный час никто из марокканцев не удивился. Местные жители знают: богатые бездельники ночи напролет просиживают в казино, а потом, проигравшись, идут завтракать куда подешевле. Ну и пускай, главное, заказ сделали хороший и заплатили долларами – значит, дневная торговля пойдет удачно. Верная примета!
Так достопочтенная Хафида убеждала своего брата Мансура в необходимости подняться с дивана, разжечь угли в мангалах и помочь ей с жаркой рыбы. Потому что белые господа, судя по объему заказанного, не ели дней пять. Спаси аллах от такой напасти! Видишь их, Мансур? Вон они пьют чай в ожидании свежей рыбки и креветок…
Недавно рассвело. Сонная Касабланка ещё помалкивала, и звуки дня не портили сумрачной тишины старого города. Майк и Джо сидели за столиком, когда-то белым, а теперь серым как всё вокруг, цедили янтарно-зелёный чай с мятой и сосредоточенно беседовали.
То есть сосредоточенным выглядел лишь Майк, внимательно выслушивавший слова друга и изредка задававший вопросы. Джо, напротив, сиял беззаботной улыбкой, болтал без умолку, но если б присутствующие марокканцы понимали иностранную речь, они б подивились, а кое-кто и перепугался бы.
- Первые недели, Майк, тебе предстоит вживаться в роль живущего. Пока что организм твой перестраивается, избавляясь от ненужного, исправляя накопленные промахи и отращивая совершенство. Поначалу тебя одолеет волчий аппетит. Не отказывай себе ни в чем: организм сам урегулирует потребность в пищевых элементах. Месяца через полтора всё нормализуется. Или раньше.
Уже сейчас твоя способность к регенерации выше прежнего раз в сто, однако в скором времени повредить твоё тело станет вообще невозможно. Но боль никуда не денется. Если тебя швырнут на плаху и примутся рубить голову – да с огоньком, да с охоткой – шея разболится до невозможности, в мозгах загудит, в ушах – которые запылают от трения об колоду – зазвенит. Однако голова останется на месте!
Майк удивленно вскинул брови, но промолчал, переваривая информацию. Джо отхлебнул чаю, приветливо улыбнулся хозяйке, поставившей на стол блюдо с засахаренными фруктами, хрусткими квадратиками жареного теста и другими сладостями, и продолжил.
- Перемещаться без использования транспорта и без затрат времени ты можешь уже сейчас. Механизм прост: ты как можно детальней представляешь себе место своего назначения, потом эдак-так по-особенному напрягаешься внутри себя – и вауля! Ты на месте!
- Как это «эдак-так по-особенному»? – не понял Майк.
- Ну, этого я тебе разъяснить не смогу. Ты сам довольно скоро научишься различать. Поэкспериментируешь. Со мной там, или с кем… Но есть универсальное правило, которое касается в том числе и перемещений. Если можно обойтись доступными людям возможностями, пользуйся именно ими.
- То есть, - перебил его Майк, - всю эту рыбу, которая так аппетитно шкворчит над углями, мы с тобой могли бы «заказать» в твой кабинет в Церматте?
- Могли бы, - кивнул Джо. – Причем, вместе с этим грязным столом и котами, что ждут подачки позади тебя… А потом вернули бы обратно. Местные жители тут же уверовали бы в чудо, а в облаках увидали бы всяческие знамения. Лет через тридцать тут соорудили бы мечеть на собранные народом динары, а Хафиду – нет, скорее её брата Мансура – объявили бы святым.
Майк оглянулся. На почтительном отдалении от его стула сидели и лежали кошки, привлечённые вкусными запахами, но умело скрывавшие заинтересованность. Хафида, поймав его взгляд, улыбнулась. Мансур насуплено шуровал в мангале.
- Так что чудес мы творим, - продолжил Джо. – Так спокойней. Правило не догма, конечно, и если пользоваться преимуществами живущих с умом, живые не предпримут попыток сжечь тебя на костре. Кто, по-твоему, угли раздул в мангалах? Я! Мансур вон только выполз из дому, а первая партия нашей рыбы готова!
Мелко ступая по неровным плитам рыночной площади, к столику приближалась Хафида. В её руках покачивался большущий поднос, на котором высилась гора тарелок с угощением. Одного взгляда на еду хватило Майку, чтобы понять: такого голода он не испытывал никогда!
Воодушевленные зрелищем и возбуждённые запахами кошки удвоились в количестве, распушили трубами хвосты и с радостными подвываниями засновали на месте.
- Тебя когда-то пытались сжечь? – поинтересовался Майк.
- Не, - помотал головой Джо. – Аттикус попадался на колдовстве в Средние века, я слыхал. А вот про Прекрасную не знаю ничего, но уверен, что за ведьму ее принимали не раз и не два. Ну, да она слишком умна, чтоб вот так запросто отправиться на муки. Огонь-то жжёт, хотя и не ранит.
Несколько секунд они сидели молча.
- Урок номер два, - проговорил Джо, жестом указывая на кошек. – На всякое живое существо ты можешь воздействовать. Я сдерживаю котов за твоим стулом, чтобы наша кормилица не споткнулась об одного из них. С людьми, надо думать, тоже можно так обойтись – но мы никогда никого не принуждаем. Оставлять человеку свободу выбора – вот второе правило живущих, и оно строже первого.
Майк обернулся назад, окинул взглядом неистовствующую стаю и прикрыл глаза. Влекомые неведомой силой, коты выстроились в колонну по двое и зашагали прочь, оглядываясь, взрёвывая от досады и отвешивая ближним увесистые оплеухи. Сидевшие поодаль марокканцы достали телефоны и принялись снимать.
- Можешь в цирке выступать, - Джо похлопал в ладоши. – Не запрещено. Деньги ж надо где-то брать. Но не в Москве. Тебе туда вход закрыт лет на сорок-пятьдесят.
- Это почему? – изумился Майк, и кошки потеряли строй.
- Пока не перемрут все, кто знал тебя живым. Это третье правило. Для них ты погиб во время восхождения. Сорвался в пропасть. Вещи твои – рюкзак там, куртку – найдут на маршруте. А тело твоё как будто исчезло в ледниковой трещине. Его сдуло ураганным ветром. Такова легенда, и ты будешь её придерживаться, даже если не захочешь.
- Как так? – еще сильнее удивился Майк, и освободившиеся от его воли животные разбежались кто куда.
- Очень просто. Попасть в Москву ты просто не сумеешь, даже если устремишься туда. С тобой случится что угодно! Тебе не удастся купить билет, ты потеряешь посадочный талон, самолёт сядет в Нижнем Новгороде, поезд сойдет с рельсов, автомобиль развалится на ходу. Если пойдешь пешком – не дойдёшь. Даже на горизонте Москвы не увидишь. Вот как за Джимом в Назаре ты гнался, помнишь? А если тебе встретятся близкие люди вне Москвы – они тебя не узнают. Ты к ним, опять-таки, и приблизиться не сможешь.
Они пододвинули тарелки и принялись за еду. Кошки – их стало ещё больше – пушистыми вихрями вились у ног, мурлыкали, мяукали, а самые нетерпеливые вставали на задние лапы, трогали едоков за колено или локоть, преданно смотрели в глаза.
Майк сбросил со стола несколько кусков прямо на каменные плиты – какие уж тут церемонии? – и зверьё довольно заурчало, расправляясь с небывало щедрой подачкой. Джо вручил Мансуру ещё одну купюру, и вскоре Хафида принесла новый поднос, нагруженный кушаньями обильней прежнего.
Так, прерываясь на чай, друзья просидели почти до полудня. Солнце достигло зенита, когда Майк наконец почувствовал себя сытым.
Когда они удалялись с рыночной площади, марокканцы все как один снимали их на камеры – поскольку сохранить стройность форм после поедания нескольких килограммов рыбы, устриц, креветок и осьминогов нормальный человек не может. Майк же и Джо нисколько не округлились после сверхобильной трапезы, разве что улыбались несколько осоловело.
Джо даже подмигнул кому-то из стримеров. «Э-э-э, - сыто подумал Майк. – Всё равно ни у кого из «репортеров» не получится ни кадра». Уж об этом-то он позаботился самолично.
2. Калимантан (Борнео)
Калимантан
«Насытишь взгляд, но мысль не удлинишь.
Сады и парки переходят в джунгли»
И. Бродский, «Гуернавака»
Они брели по городу без направления и цели. Джо поглядывал по сторонам, без интереса озирая живописные улочки медины. Майк раздумывал об услышанном. Запрет на посещение Москвы его ранил. Немного друзей осталось там – тем сильнее хотелось повидать их. Его семья, его мама… Неужели он никогда не увидит её? Неужели никак нельзя послать весточку, что он уцелел, что жив, что с ним все в порядке?
- Н-ну-у… - задумчиво тянул Джо, - известить-то можно. Намекнуть. Дать надежду. Хочешь, она встретится с Лили? Случайно, конечно. Лили расскажет о тебе, выразит убеждение, что ты жив – просто далеко. Для любой матери такой разговор станет фундаментом веры в жизнь сына. Но встречаться вам нельзя. Минимум родственников, отсутствие жён и детей, между прочим, является обязательным условием для каждого живущего. Чем меньше близких – тем меньше соблазна устроить их судьбу. Потому-то и существует запрет на посещение родных мест в течение срока, достаточного для вымирания всего рода…
У Майка кольнуло в груди и засосало под ложечкой. Что-то не так в словах Джо. То есть всё правильно как будто, Майк же никогда не женился и не имел детей, но… Он уверен: есть у него и жена, и дети! Неизвестно, откуда; неизвестно, где – но есть! Откуда такая убеждённость, Майк не понимал.
Джо тем временем продолжал:
- Ерунда, не печалься попусту! Я больше ста лет объезжал Шотландию десятой дорогой. Джим в Англию до сих пор ни ногой… У Аттикуса всё давно позади, настолько давно, что уж и народа его на планете нет. Ну, а Лили не ступит на Гаити, пока жив Роберто…
- Где она сейчас?
- В Китае. Учится ангельскому ремеслу. Мы ведь – если рассуждать в рамках современной религиозной парадигмы – вроде как ангелы… Или демоны, если посмотреть в ином аспекте.
Они вышли на океанский берег и дошли до мечети Хасана II. Великолепие строения не тронуло Майка. К тому же сгущающийся туман обволакивал верхушку мечети и, медленно спускаясь вниз, к земле, скрадывал красоту здания.
- Скоро начнется дождь, - с уверенностью произнёс Джо. – Нам пора определяться с пристанищем…
- Определяться? – зевнул Майк. К нему медленно возвращалась бодрость духа и тела, а сонливость, возникшая после мегазавтрака, улетучивалась. – Пора бы! Скажи мне, Джо: вот, я был живым, стал живущим. Зачем? Кто я среди вас? Чего от меня ждут? И кто этот властелин мира, который одних обрекает на смерть, а другим дарует вечную жизнь?
- Наоборот! – рассмеялся Джо. – Дарует смерть, а обрекает на вечную жизнь. Что же до того, кто ты и что ты, ты сам мне и расскажешь. Когда допетришь. Кто он – тот, которого ты называешь властелином – я не знаю. Поначалу думал на Аттикуса, но тот меня разубедил. Он тоже, кстати, никогда не общался ни с каким высшим существом. Похоже, мы – такой же продукт эволюции, как всё сущее. Поспешим отсюда, вот-вот начнётся ливень!
Он повернулся к Майку, указывая рукой на тучу, но никого рядом с собой не обнаружил. Джо встревоженно усмехнулся: когда толком не владеешь искусством перемещения, можно внезапно забросить себя в такие дебри, откуда выхода просто нет – скажем, в недра заброшенной шахты с заваленным выходом.
Он поискал Майка сначала неподалёку, в пределах города. Без толку. Потом расширил круг своего внутреннего зрения на весь западный край Африканского континента, но друга не обнаружил. Озадаченный, он методично обшарил все доступные его вниманию уголки и закоулки. На поиск ушло время. Майка не было.
Чтоб не торчать столбом посреди дороги, Джо присел под стеной мечети, и скоро его до нитки промочил ливень, а потом высушило солнце. Пунцовый закат окрасил его лицо красным, а последовавшие затем сумерки укрыли фиолетовой тенью. Изменений в природе Джо даже не заметил.
Напрягая все силы, он искал Майка повсюду на Земле – даже в Антарктиде – но не находил нигде! Все живущие на местах: Джим сидит в лайнере, идущем на посадку в Борнео. Белла шагает по холлу фешенебельного бьюти-центра на Пятой авеню. Алекс любуется красотами ночного Тибета с высоты вершины Кайласа.
Майка в этом мире нет!
* * *
Мигель Лазаро пришёл в себя ночью. Чувствовал он себя лучше прежнего. Приятная истома наполняла тело, давая надежду на выздоровление. Стерильный воздух больничной палаты отчетливо попахивал жареной рыбой. Больной улыбнулся – ровно настолько, насколько позволили поражены мышцы.
Мысли потекли ровным потоком. Говорят, люди после травм напрочь теряют память. Нет, это не про него. Нужно постараться, и память вернётся!
Итак, он Мигель Лазаро, доминиканец. Испанский – родной его язык, хотя и по-русски он понимает. Английским владеет почти как испанским. Поэтому чаще его зовут Майком – как принято в Европе.
Он финансист, и финансист успешный. Лет пять назад он купил акции этой швейцарской клиники, и докупал ещё, поскольку врачебный бизнес здесь, в Альпах, чрезвычайно прибыльное дело. Но с чего он начинал своё дело? Как добыл свои первые деньги? Начисто вылетело из памяти!
Мигелю вспомнилось, как он прилетал на первую встречу с руководством клиники. Лондонский рейс, бизнес-класс, никаких блестящих костюмов и дизайнерских галстуков. Поношенный твид, неброский джемпер, расстегнутый ворот сорочки…
Оу, у него, кажется, имеется небольшое поместье в Британии? Быть может, он – молодой джентльмен, по стечению обстоятельств рожденный в островных владениях империи? Человек, в высшей степени достойный доверия!
Они тогда отлично поладили. Он не поскупился, швейцарцы не обманули. Мигель Лазаро стал главным инвестором лозаннской клиники «Монжери», а теперь вот – и привилегированным клиентом больницы. То есть пациентом…
Странное совпадение. Будто бы он сам готовил себе место выхаживания после будущей катастрофы. Или всё-таки случайность? Чёрт разберёт!
Мигель вздохнул поглубже, втягивая воздух через ноздри. Минуту назад ему казалось, что пахнет кухней? Вздор, глупость! Простыни, как и положено, источают аромат морозной свежести, скрипучего снега. Он любит снег. Ему не нравится визг от утоптанной тропки, который случается в жуткую стужу; а вот мягкий тихий скрип, производимый мокрым, липким, только что выпавшим снежком, он готов слушать часами. Ходить – и слушать…
Когда-то давно они с мамой лепили снеговичков из мокрого снега. Она забирала его из садика, вела по улицам и дворам. Темно, фонари горят синим, белым и оранжевым, с неба валятся слипшиеся хлопья, а не слипшиеся – кружатся… Во дворах машин не слышно, тихо, хорошо!
В скверике за районной управой высокий бордюр; ему, маленькому, удобно катать на нём снежки. Он катает, а мама соединяет их в фигурки и делает им ручки из веточек, глазки из ягод шиповника…
Да какой же он Мигель, господи? Он – Миша, он русский, он родом из Москвы, он одинок, разорён и у него нет семьи! Но ведь думает он – на испанском? Контрольный пакет акций «Монжери» – приобретал? Жена и дети у него имеются? Он видел их на фотографиях в альбоме, они ему нравятся до душевной боли – но помнить он их не помнит…
Что за сумасшествие, в самом деле…
* * *
Майка Джим заметил ещё с самолетного трапа. В жидкой толпе встречающих Майк выделялся и обликом, и неровно оборванной картонкой с надписью Welcome Jim Thornton, сделанной полузасохшим маркером и оттого ужасно корявой. Картонку Майк держал над головой в одной руке, а другой весело махал Джиму.
- У сахиба нет паспорта, и он устроил этот цирк, чтоб заручиться поддержкой другого сахиба? – поинтересовался Джим после рукопожатия.
- Точно! – Майк неопределённо кивнул в сторону полицейского патруля, с вниманием наблюдавшего за эксцентричным джентльменом в лёгком лыжном костюме, уместном для весенних Альп и невозможном для экваториального Борнео.
- У тебя ведь и денег никаких нет? – участливо спросил Джим, когда они вышли с территории аэропорта и полицейские утратили интерес к Майку.
- Ни цента! – с готовностью подтвердил встречавший.
- Nash tcheloveck, khuli… - с жутким акцентом проговорил Джим. – Так говорят в России в подобных случаях?
- В определённых кругах, - подтвердил Майк.
Они сели в такси. Джим расстегнул походную сумку, и в гостиницу Майк входил уже одетым как подобает белому господину: изодранные джинсы, застиранная чёрная футболка с безграмотной надписью на китайском варианте английского, кеды на босу ногу.
- Я здесь по делу, - сообщил Джим, когда они расположились в номере. – У меня запланирована пешая экскурсия на гору Кинабалу. Можешь пойти со мной. Или дождаться меня здесь.
- Когда выходим? – вскинулся Майк.
- Ещё доехать нужно…
В поход на Кинабалу они вышли следующим утром. Майк торопил Джима, Джим предостерегал Майка от поспешности. Идти всего десять километров или около того. Тропа мокрая, скользкая, непременно пойдёт дождь – но это ничего, объяснял Джим, мы не заблудимся. Наша цель – не прогулка сама по себе, а встреча в нужном месте с нужным человеком. Ты всё увидишь, Майк. А пока будем шагать, обдумай свои ко мне вопросы. Ты ведь не просто так бросил Джо и ринулся сюда? Он тебя искал, между прочим…
Майк в недоумении пожал плечами. У него пока не получалось охватить внутренним взглядом всё земное пространство, чтоб увидеть или почувствовать как-то любого из живых и тем более живущих. Но ведь Джо далеко не новичок! Разве не мог он увидеть Майка здесь, на Борнео? Он ведь как заскучал у мечети Хасана Второго в Касабланке, как затомился в непонятной тоске – так сразу вспомнил о Джиме, увидел его летящим в самолёте, ну, и махнул прямо сюда…
Дорожка, блестя мокрой красной глиной, забирала круто вверх, и Джим не стал отвечать Майку. Он только хмыкнул, передёрнул плечами, не соглашаясь, и прибавил шагу. Майк чертыхался, скользя по размокшей земле резиновыми подошвами кед и ощущая, как толстые швы мокрых джинсов натирают между ног.
В одном месте им пришлось пролезать под поваленным деревом, и Майку за шиворот свалился муравей размером с палец. Содранная впопыхах футболка дала иллюзию прохлады. Однако увидев жука величиной с женский кулак, Майк поспешил одеться: джунгли – место голодное, мало ли, что решит жук при виде неприкрытой тканью человечины.
Они преодолели половину пути, когда Джим жестом остановил Майка.
- Вон впереди люди, - прошептал он так, чтобы звук не достиг троицы идущих впереди туристов. Статный пожилой мужчина в сопровождении стройной блондинки и местного провожатого мерно вышагивали по тропе.
– Мы с тобой останавливаемся вот на той площадке, - Джим показал на уширение тропы, образованное вывороченным пнём, - и ждём. Навстречу этим троим выскочит зверь. Это я его направлю… Они прижмутся к деревьям. К шее седого присосётся пиявка… Ты их видел, такие красные шишки на коре. Ждут кого потеплокровней…
Майка, ещё не отошедшего от ощущения колючих муравьиных лап, снующих под футболкой, передёрнуло.
- Ты, главное, ничего не предпринимай и никак не реагируй, что бы ни происходило, - продолжал Джим. - Потом мы их обгоним и я тебе всё объясню.
Они сделали ещё несколько шагов и достигли не особо широкой рытвины между горным склоном и пучком твёрдых корней, торчащих из перевёрнутого пня. Утоптанная глина площадки мягко пружинила под ногами. Ноги хлюпали в лужицах дождевой воды.
Стараясь не шуметь, Джим остановился. У него за спиной, чуть в стороне, встал и Майк.
Троица продолжала свой путь. Вдруг проводник вскрикнул, опрометью отпрыгнул к спутникам и быстрым жестом прижал их к краю тропы. Майк услышал топот, глухой, но гулкий, и чавканье слякоти. Пара, до того момента спокойно бредшая за проводником и мысленная проклинавшая погоду, оторопело вперилась в джунгли.
Из-за поворота показался слон! Разозлённый до свирепости, он из всех своих слоновьих сил бежал навстречу людям. В Африке такой считался бы слонёнком. Но здесь, на Борнео, это был вполне взрослый слон, с острыми бивнями, растопыренными ушами и выражением мстительной злобы на морде.
Проводник закрыл глаза, сложил ладони в молитвенном жесте и склонил голову. Пожилой европеец прижался спиной к дереву, закрывая собой спутницу. Женщина распахнула рот, вдохнула чтоб кричать, но издала лишь сдавленный хрип: страх сковал все её тело.
Зверь, однако, промчался мимо притихшей троицы, не обратив никакого внимания на людей. Капли бурой грязи брызнули на молящегося проводника, испачкали побледневшего мужчину, окатили прижатые к груди руки женщины.
Неодолимая решимость влекла слона вперёд! Взгляд налитых кровью глаз источал поток яростной ненависти, дикой и безотчётной.
Через мгновение он добежал до поваленного дерева, быстрым кивком отшвырнул Джима и с победным рёвом боднул Майка. Несколькими ударами ног, словно человек – это футбольный мяч, он прокатил поверженного по тропе, поддел бивнями и швырнул в джунгли.
Падая в заросли, ошеломлённый Майк едва осознавал происходящее. Он успел увидеть кусты, смягчившие его приземление, вздыбленного над собой слона острые как копья бивни. Слон ударил, и бивень, направленный прямо в сердце, пронзил Майка. Раздирая тело и ломая кости, слон принялся мотать головой и бить человека ногами.
Толстые как бревна слоновьи ноги поднимались и опускались, чтоб размозжить, превратить в кровавое месиво врага. Ошалевший от боли Майк силился остановить зверя – но то ли думал не так, то ли мысленную энергию направлял не туда…
Ревущий слон не воспринимал команд Майка и не останавливался. И только когда Джим огрел его невесть откуда взявшейся дубиной, слон словно одумался, шагнул в сторону, выбрался на тропу и спокойно зашагал туда, откуда пришли люди.
* * *
Привилегированный пациент клиники «Монжери» в Лозанне внезапно вскрикнул, захрипел, пронзённый нестерпимой болью, и затих. Мониторы слежения заверещали пронзительными голосами. Дежурная сестра с ужасом уставилась на чехарду цифр на мониторах, а врач, отчаявшись докричаться до помощницы, загремел выдвижными ящиками со шприцами и препаратами.
Адреналин, камфара, кислород… Сердце Мигеля перестало беспорядочно дергаться и забилось ровнее. Обезболивающее, снотворное… Пациент задышал глубже и реже, и очнувшаяся медсестра утёрла испарину с его лба.
Доктор с недоумением разглядывал кровавые пятна, расползающиеся на повязках. Алая кровь на груди и животе, чёрная венозная кровь на внутренней стороне бедра, быстро растущий кровоподтек на ноге вокруг колена… Откуда, как? Невозможно!
В операционной загорелся свет, тренькнул сигнализатор входной двери: в больницу примчался разбуженный анестезиолог…
* * *
- Спокойно, спокойно… - голос Джима рокотал где-то наверху, а его рука мягко упиралась Майку в плечо. – Ничего страшного не произошло, с тобой всё в порядке. Скоро ты придёшь в норму, но пока нужно потерпеть.
Майк ослабил судорожное напряжение мышц – боли стало меньше – и открыл глаза. Он лежал на гостиничной кушетке в том самом номере, куда они с Джимом попали из аэропорта. Задёрнутые шторы скрадывали солнечный свет. Лист пластыря размером с тетрадный разворот холодил грудь. Живот саднило, боль в колене пульсировала так, будто там забилось новое сердце.
- Ты провёл в бессознательном состоянии полчаса или час, - проговорил Джим. Он перестал удерживать Майка и откинулся на спинку стула, стоящего рядом с кушеткой. – Я перенёс тебя сюда сразу после слоновьей атаки, протёр тебя спиртом, заклеил дырки и принял душ. Признаться, думал, ты умнее.
Майк удивлённо вскинул брови, но ничего не сказал – если больно даже дышать, как говорить?
- Тебе Джо объяснял, что кондиции живущего формируются не вдруг?
Майк кивнул.
- Ну, вот и нужно было подождать. Пожил бы у Зеппли Вайса под крылышком, набрался б сил и ума-разума. На фоне грядущей вечности полгода или год – такая мелочь…
Джим вздохнул и досадливо покачал головой.
- Тогда бы ни слон, ни даже свалившийся тебе на голову танк никакого вреда твоему телу не причинил бы. А пока – терпи заживление. У тебя дыра в груди, кровоподтёк на животе, побитая нога и потоптанное колено. Слоник раздухарился не на шутку…
Майк поднял руку, но Джим мягко удержал его.
- Я ни при чём. Впереди той троицы, чуть выше по склону, сидел медведь. Здешние мишки почти ручные… Я туда его ещё накануне отправил. Вот этот миляга и должен был броситься наперерез туристам. Они б отшатнулись, и красная пиявка с болезнетворными бактериями в слюне – да, да, её тоже я направил – впилась бы старому негодяю в шею.
Так всё, собственно, и произошло. В отеле с него пиявку сняли, но начавшееся заражение стало развиваться в полноценную инфекцию. Сепсис не за горами. Медицина распишется в бессилии… Через пару-тройку недель интенсивного, но не особо успешного лечения он превратится в тихого старичка, доживающего свои деньки в качалке под пледом. Творимые им безобразия, таким образом, иссякнут. Уже иссякли…
- Вопрос в том, - продолжал Джим, - откуда примчался слон, которому на Кинабалу не место, и который от природы миролюбив. Местные слоны, Майк, людей по большей части опасаются…
Он нахмурился и примолк. Майк сосредоточенно глядел на друга.
- Нет, была тут как-то история со слоном. Японская туристка, надушенная без меры и совести, решила попозировать на фоне слоновьего семейства. Мамаша-слониха выразила неудовольствие таким соседством. Её худосочный, зато с бивнями, поклонник мгновенно подписался и подопнул японку лбом. Бивень попал куда-то в поясницу. Чем кончилось – не интересовался. Надо думать, дама того…
- Окочурилась, - подсказал Майк шёпотом.
- Ага, - согласился Джим. – Вообще-то местные слоники на рожон не лезут – мелковаты, да и наследственность не та, не африканская. Вот я и думаю, кто смог раздраконить несчастного слона так, что он набросился на человека? Причём адресно – на тебя. Меня он просто отшвырнул.
- Кто-то из нас? – прошипел Майк.
- Вероятно, - всё так же спокойно кивнул Джим. – Но зачем? Не могу понять! Если кто-то против перевода тебя в живущие, достаточно было выразить несогласие там, на Маттерхорне…
Он умолк, задумчиво озирая комнату. Майк не отрываясь смотрел на друга, пытаясь ощутить его настроение и услышать мысли. Он даже прищурил левый глаз, как учил его Джо, чтобы проникнуть в истинную сущность событий. Однако Джим никак не трансформировался в восприятии Майка – разве что одежда на нём меняла оттенок на смесь черного и зелёного.
- Перестань на меня пялиться! – наконец улыбнулся Джим. – Можешь подозревать меня сколько угодно, но скажи-ка… Ты ко мне из Касабланки как добирался?
Майк пожал плечами.
- Мгновенно…
- То есть увидел меня в самолёте, и вперёд?
- Да.
- Ну, так тогда бы в самолёте и оказался. А на самом деле прибыл ты в аэропорт…
- В аэропорт, - прошептал Майк, - примерно за полчаса до посадки твоего лайнера. Пока картонку нашёл, фломастер выцыганил…
- А сколько прошло времени с момента «ты в Касабланке» до момента «ты в Кота-Кинабалу»?
- Нисколько, - удивился Майк. – Перемещение мгновенное, разве ты не знаешь?
- Джо искал тебя четыре дня. – Джим наклонился вперед и всмотрелся в Майка. - Он перетряс всех и вся, обшарил весь мир – от тебя ни слуху, ни духу. Он искал тебя везде, и в джунглях, и в тайге, и в пещерах без выхода на поверхность, и в заброшенных карьерах с осыпавшимися стенками, и в подледных озёрах Гренландии и Антарктиды, куда ты запросто мог зашвырнуться сдуру. Но тебя не было нигде. Вообще нигде!
И вот через четыре дня ты вдруг оказываешься в аэропорту, расположенном за сотни километров от места моего первоначального приземления. Всё в том же нелепом наряде, который так веселил публику в Касабланке. С наивной радостью на лице, будто не было никакой четырёхдневной пропажи.
Понимаешь, Майк? Когда ты увидел меня в самолете, я летел в Индонезию, в Самаринду.
Майк ошеломлённо молчал.
- В Самаринде я провёл четыре дня, пока скормил крокодилам одного заслуженного деятеля, и только того после полетел в Кинабалу, устраивать свидание пиявки, медведя и южноафриканского плантатора. И тут – ты! Можешь ты как-то объяснить и своё четырёхдневное отсутствие, и своё внезапное появление?
Майк помотал головой.
- И я не могу. Значит, кто-то тебя куда-то девал, но кто и куда, и, главное, как – неизвестно. Вот это – настоящая загадка! А слон – пустяк, дня за два заживёт. Все-таки ты бессмертный, хотя и ранимый…
* * *
- Синьор Лазаро, - приторно учтивый голос врача раздражал Мигеля, ещё не до конца освободившегося от пут наркоза. – Можем мы задать вам несколько важных вопросов?
Пациент поморщился, но кивнул.
- В ту ночь, когда вам стало плохо и пришлось делать внеплановую операцию, вас кто-либо посещал? Вы ели что-то сверх больничного рациона? Можете что-либо сказать о природе травматических повреждений грудной клетки, брюшной полости и вашей левой ноги?
Больной отрицательно покачал головой и зашептал:
- Я вдруг почувствовал жуткую боль, такую, что и вздохнуть невозможно… Внезапно возникло ощущение лужи горячей крови, в которой я лежу… И заныло так, как это бывает при кровопотере… Ну, вы в курсе.
- Да, - коротко ответил доктор.
- Дальше нога онемела, а потом нахлынула боль, такая, что впору умереть, лишь бы от неё избавиться. Это всё…
- Дело в том, - врач поправил очки, а тон его речи стал дружеским, - что во время операции мы обнаружили в вашем пищеварительном тракте немало белковой пищи, судя по всему, морепродуктов.
Получается, кто-то заявился в вашу палату, накормил вас как следует – причем ели вы с завидным аппетитом – а потом проткнул ваше сердце копьем и несколько раз ударил молотом в живот и по ногам.
Однако наши видеокамеры не зафиксировали никаких посетителей – тем более вооружённых. Перерывов в записи нет. Окно в вашей палате не открывается, вентиляционные каналы узки. Мы теряемся в догадках и готовы принять любые меры, чтобы обеспечить вашу безопасность, синьор Лазаро.
Не сообщая подробностей, мы известили вашу супругу, и она обещала приехать как только сможет. Кроме того, мы взяли на себя смелость вступить в договорные отношения с полицией. Отныне у вас в палате и за её дверями будет дежурить вооружённый наряд. Если вы не против, конечно…
Мигель обессиленно поморгал и сглотнул, борясь с дурнотой и гнетущим ощущением пустоты в голове. Какая супруга, какая полиция? Когда уже полегчает, в самом деле…
- Мне плохо… Давайте поговорим, когда мне станет лучше. Завтра, доктор?
- Как скажете, синьор, - врач почтительно склонил голову. – Раз так, мы пока что разместим у вашей палаты дополнительный сестринский пост. Решение касательно охраны примем завтра.
3. Кайлас (Тибет)
Тибет
«Это – край земли. Конец
геологии; предел.
Место точно под венец
в воздух вытолкнутых тел»
И. Бродский, «В горах»
Раны затягивались быстро. Боль ещё не прошла, но огромный синяк, оставленный слоном на ноге, светлел на глазах. Майку скоро надоело лежать, и он бодро хромал по номеру, не решаясь, впрочем, нарушить запрет Джима на выход из гостиницы.
- Теперь тебя одолеет аппетит, - заверил Майка друг, - твоему телу требуется огромное количество строительного материала. Мало того, что у тебя шло обычное для живущих перестроение организма, так ещё и травмы…
Подобно голодному зверю Майк поглощал всё, что носил Джим из лучшего здешнего супермаркета. В груди кололо, всякое неловкое движение отдавалось резями, да и сиделось неудобно: нога затекала и ныла.
Джим рассказал много нового, но ответить на вопросы, мучившие Майка, не мог. Да, он странствует по свету, по собственной инициативе борясь с несправедливостью в мире людей. Бессмертных мало, они не требуют большого внимания. Честно говоря, Джиму вообще непонятно, для чего он существует. Он, если угодно, вынужден убивать время, катаясь с Джо на волнах или напиваясь с Майком балийскими ночами.
Нет, он не лишает негодяев жизни вот так чтобы сразу, тем более своими руками. Он позволяет себе вмешаться лишь тогда, когда злому человеку удается создать практически неразрушимую систему угнетения и обмана. Да, он всегда оставляет выбор: памятный Майку южноафриканский плантатор мог бы и не прижиматься к дереву с пиявками. Сел бы на корточки, как сделал проводник… Ну, а раз прижался – всё, воля Джима свершилась!
Да, он понимает, что толку в такой деятельности – чуть. Он один, людей – миллиарды. Но ведь главная роль Джима – надзор за деятельностью живущих! Участие в жизни живых – это так, хобби. Нет, он не знает, кто дал ему такой наказ. Просто почувствовал в себе. Месяца через – уже и не вспомнить – три, что ли, от того момента как к нему, воскресшему на берегу в Назаре, явился Джо.
Джим красочно описал, как он сирый и убогий, поднимается подле скрюченного своего тела – а шторм бушует, волны неистовствуют, студёный ветер на клочки рвёт низкие чёрные тучи – и тут, обернувшись, он видит Джозефа Макальпина, воссиявшего во всей своей белокурой красе, трепещущего разноцветьем сине-зелёных клеток своего клана…
Джо попытался воспитать из Джима своего помощника – вот как сейчас он учит Лили, а до неё обучил ещё несколько десятков своих «наместников». Но к Джиму скоро и чётко пришло осознание своего назначения – что принесло ему некоторое разочарование, хотя и удовлетворение тоже.
Поддерживать справедливость в отношениях между бессмертными – это так легко! Критерии добра и зла толком не выработаны, поэтому он следит, чтоб живущие не вмешивались в дела друг друга. Что они творят – бог ведает, он им и судья…
Живые? Должен ли он заботиться о живых? Не раз и не два задавал Джим этот вопрос в пустоту, но не получил ровно никакого ответа. По-видимому, силам, воскресившим его, безразличны судьбы людские. Ну, поживут человеки, ну, набедокурят. Нарушат ими же выдуманные правила… Что с того? Главное, чтобы живущие действовали, не выходя за рамки полномочий. Их подопечные – тем более.
Откуда ему известны нормы взаимодействия живущих? Вшиты в память, улыбнулся Джим. Яркий пример экзистенциального озарения. Знание, пришедшее само собой, ниоткуда. Всё просто: живущие не препятствуют друг другу и не осуществляют насилия над живыми.
Лично он всегда даёт своим «жертвам» возможность избежать кары. Порой, правда, проявляет настойчивость. Если б означенный плантатор не получил от пиявки дозу бактерий, продуцирующих нейротоксичные вещества, Джим нашёл бы иной способ ограничения его дееспособности. Возможно, ещё более эффективный. Свёл бы гада с голодными, допустим, крокодилами. Или побудил бы проинспектировать высоковольтный трансформатор…
Аттикус? Он точно сумеет объяснить больше Джо и Джима. Он намного раньше стал живущим – но до сих пор один. У него нет помощников. За все эти столетия он так и не нашёл никого, кого бы ему захотелось сделать живущим и назначить своим пособником. Отчаявшись, он даже попытался создать совершенное существо самостоятельно, да только не получилось. Ну, это тайна. Алекс никому не показывает своих… питомцев.
Белла – вот она наверняка знает что-то, что сокрыто от остальных живущих. Начать с того, что Прекрасная находится на Земле с тех времён, когда вся вода находилась в атмосфере, кислород пребывал в связанном состоянии, а до появления самой что ни на есть одноклеточной жизни оставались сотни миллионов лет.
Неизвестно, что именно она тогда делала. Разрушала, разъединяла, упрощала… Она – воплощение силы деструкции. Хотя, если разобраться, её усилиями создается даже больше, чем потугами Аттикуса.
Как? Да очень несложно! Не забыл ли Майк ту неотразимую даму с Бали, которую он встретил еще до знакомства с Джо и Джимом?
Майк кивнул, дожёвывая очередного цыплёнка, на сей раз жареного.
- Это помощница Беллы. Их по всему миру, не знаю, тысячи… У них разные обличья, но их не спутаешь ни с кем. Каждая из них желанна до такой степени, что мужчины прямо-таки с ума сходят, абы овладеть красоткой.
- То есть, - Майк отхлебнул вина, которым запивал трапезу, - Белла понасоздавала помощниц, которые только и делают, что соблазняют нашего брата. Зачем?
- Так стимулируется рождаемость. Люди – самые искусные разрушители планеты. Чем выше рождаемость, тем скорее этот мир погибнет, - ответил Джим и, помолчав, добавил:
– Ты ведь тоже пал в объятья одной из помощниц Прекрасной? Помнится, она даже присутствовала на Маттерхорне.
Майк отвёл взгляд от стола, призывно манящего тунцовыми стейками, утиными ножками в зелёном мандариновом соусе и копчёным оленьим языком, запах которого отвращал и привлекал одновременно. Напоминание о Маттерхорне отбивало аппетит.
- Да, - сказал он как можно спокойней. – Это Джули. Мы познакомились на Гаити, в Доминикане.
- Именно, - подтвердил Джим. – Таких «джулей» по всему свету – тысячи. За них сражаются альфа-самцы человечьих стай, они становятся благополучными жёнами вождям всех масштабов, исправно рожают детей – словом, подают пример толпе. А толпа прилежно вторит лидерам.
- Постой, постой, - возразил Майк, таки решившись отведать оленины, приготовленной по экзотическому корякскому рецепту, - если эти «джули» есть искусственное порождение живущей, а живущим нельзя иметь детей, то возникает парадокс…
- Не возникает! – Джим махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху. – Дети, рождаемые помощницами Беллы, долго не живут. И дальнейшего потомства дать не успевают. Тебя – в бытность твою обычным человеком – Джули соблазняла, чтоб забеременеть и тем самым закрыть тебе путь в живущие. Теперь же, когда ты всё же перебрался из смертных в бессмертные, она о тебе забыла.
- Ошибаешься, - помолчав, тихо ответил Майк, и Джим вопросительно вскинул брови. – Я смутно помню первые дни после …перехода, но воспоминание о появлении Джули рядом со мной очень живое и яркое.
- Впрочем, - тут Майк вздохнул, - это могла быть галлюцинация.
В течение двух последующих дней, пока Майк набирался сил, а его тело восстанавливалось фантастически высокими темпами, они почти не говорили. Джим отлучался по делам – видимо, кормил крокодилов, а Майк тренировался в искусстве мгновенных перемещений. И когда пришло время, он вернул Джиму его джинсы и кеды, надел свой лыжный костюм с горными ботинками, обнял друга на прощание – и исчез, чтобы тут же появиться в Китае.
* * *
На следующее после беседы с доктором утро Мигель Лазаро проснулся рано. Бодрость и свежесть наполняли его существо – но кожа, пересаженная взамен обмороженной, болела и зябла, а раны, возникшие вчера невесть откуда и наскоро зашитые хирургом, ныли на все лады.
Мысленно осматривая своё тело, Мигель вдруг забеспокоился. Состояние организма опасений ему не внушало: ситуация безрадостна, но небезнадёжна. Что-то другое, ощутимое, но пока непонятное, тревожило его. У него украли орган для «чёрной» трансплантации? Дикая в своём сумасшествии мысль! Тогда что? Что изменилось в нём внезапно и неожиданно, причём до того, как он проснулся? Непонятно!
Быть может, он сходит с ума? Дело нехитрое, если учесть все пережитые стрессы и наркозы. Запросто мозги могли повредиться!
Ужаснувшись этой мысли, он криво усмехнулся и решил бросить самокопания. Скука одолевала его – хотя настоящий больной, это Мигель знал точно, скуки не знает. Настоящий больной занят страданием! Или культивирует жалость к себе. Увлекательное, говорят, занятие…
Он снова улыбнулся и, немного повеселев, принялся рассматривать палату – насколько это было возможно с его укутанным в марлю телом. Белый, не на чем остановить взгляд, потолок. Белая оконная рама, на которой ни ручки, ни петель: говорил же врач, окно не открывается. Под потолком – серые сетки вентиляционных отверстий. За ними чернота. Слева виден угол непрозрачно застекленной двери. Прямо перед ним – стена, на которой глазу не за что зацепиться. Хоть бы картинку какую повесили, что ли…
Стоп, стоп, стоп… «Глазу не за что зацепиться» - это ведь сугубо русское выражение. Он начал думать по-русски? А как же родной испанский? И досконально изученный английский?
Мигель закрыл глаза и сосредоточился. Его детские воспоминания, его наслаждение запахом снега, его знание русского и умение думать на этом языке – случайно ли? Ведь если владеешь чужим языком, думаешь всё равно на своём, а когда беседуешь с кем-то – переводишь и проговариваешь! До сих пор он думал по-испански, хотя русский знал и помнил.
Откуда, чёрт возьми, он знает иностранные языки? С английским в Доминикане нет проблем, но именно с американским вариантом языка. Он же, по льстивым уверениям доктора, владеет произношением аристократических кругов старой Англии. А русский? Разве он изучал этот язык в школе или с репетитором? Быть может, он вращался в кругу русских эмигрантов? Которых в Доминикане нынче хватает, но раньше, в дни его детства – как будто не было?
Ничего подходящего в воспоминаниях нет. Вот детский сад – есть. Новогодняя ёлка с раскрашенными фигурами Деда Мороза и Снегурочки; картинка на стене в группе: «Столица моей Родины – Москва» с мавзолеем, Кремлём и Красной площадью. Гадкие картофельные зразы на ужин – ужас всех детей садика. Его товарищи по играм – Олег, Виталька, Вадик…
Он точно никакой не Мигель, а Михаил! Когда он был маленький, его все звали Мишкой, и для утренника сшили ему костюм медвежонка. Хватило лишь на один раз – он быстро вырос. Михаил Григорьевич Агапов – вот кто он! Тридцати лет отроду, не женат, бездетен. Бизнесмен. В Москве у него живёт мама…
Лоб Мигеля покрылся испариной, пот защипал глаза. Он зажмурился и продолжил вспоминать. Перед его взором проплыла Джули, её сменила Белла – невыразимо прекрасная и желанная даже теперь, когда он лежал недвижимым пластом. Он любил Джули; он любил – или думал, что любит – Беллу. И даже хотел на ней жениться.
Боже, он ведь женат! Там, в Доминиканской республике, у него, кажется, была жена. Не всерьёз, понарошку. Фиктивный брак, так говорят российские юристы. Помнится, они пили много рома и мамахуаны – наверно, спьяну он и вздумал обручиться… Как же её звали? Куда она девалась? Возможно, это она приезжала к нему в больницу, привозила детей? Чьих, любопытно, ведь их брак задумывался как формальность, дающая какие-то дополнительные возможности… Какие?
Однако вспомнить больше не удавалось ничего.
Когда вошел врач, Мигель заговорил первым. Назвав себя русским именем, он попросил доктора разыскать в Москве его мать и попросить её о приезде. Прежде всего. Что же касается охраны – тут администрация клиники вольна решать сама. Лично он необходимости в специальных мерах не видит.
* * *
Майк стоял перед зеркалом в гостиничном номере и пристально рассматривал себя. Шесть, нет, пять дней назад слоновий бивень вонзился ему в грудь – и вот четыре белых ниточки шрамов сходятся кривым крестом, напоминающим свастику. Благоприятный знак – всё-таки он в Тибете, а здесь свастика – символ Солнца.
Джим говорит, шрамы не навсегда. Разгладятся за недельку, разровняются как их и не было – а впредь даже образовываться перестанут. Но боль при ранениях никуда не денется…
Зевая, Майк сел на низкую кровать и принялся одеваться. По временам его одолевала непонятная и труднопреодолимая сонливость. Справиться с нею помогал кофе в лошадиной дозе – столовая ложка молотой робусты, всыпанная в рот и запитая водой; или зеленый чай по тому же рецепту. Майку думалось, что организм требует сна для высвобождения регенерационных ресурсов, однако Джим только хмыкнул этим предположениям.
К Алексу спросонья не нагрянешь: любая дорога в горах требует сосредоточенного внимания и концентрации сил, это Майк усвоил крепко. Воспользоваться особыми возможностями? Но максимум, куда может переместиться живущий, желающий попасть в гости к товарищу по бессмертию – это подножье горы, в которой и на которой тот обитает. Смертным же даже к подножью приблизиться непросто. Ходят кругами, одолевая трудности и лишения, и кто самый настойчивый – так и быть, прикоснётся к Кайласу ладонью. А кому повезёт, тот умрёт – говорят, это особенная удача.
Майку тоже предстоит прошагать кору, время от времени взывая к Аттикусу – мысленно, конечно. Орать тут не принято. Соблаговолит услышать – спустится, покажется, заговорит. Сочтёт визит неуместным – хоть обзовись, ответа не дождёшься. Да Майк помнит, опыт есть…
Спасибо Джиму за деньги, документы и место в группе! Кому, как не мировому поборнику справедливости снабжать ближних поддельными документами, улыбнулся Майк. На паспортном фото не совсем та физиономия, но для китайцев, объяснил Джим, мы все настолько однотипные, что идентифицировать тебя будут по наклейке на рукаве, а не по паспорту.
Майк зашнуровал ботинки и покосился на куртку, висевшую на стуле. Лазоревая нашлепка с иероглифами приклеена на левом плече прочно – не отдерёшь.
Он решил было вникнуть в содержание надписи, но передумал. Китай – страна победившей бюрократии; ему ещё как-то нужно откреститься от большой коры, тур на которую Джим приобрёл уже «горящим», и записаться на малую кору – чтоб сразу поближе к Алексу подобраться. Чего зря время терять?
Вся надежда на то, что городок Дарчен, в котором он сейчас находится, – жуткая дыра, и канцелярские крысы вряд ли захотели вить здесь многоэтажное офисное логово. Сейчас он встретится с проводником, образованным тибетцем, напишет под его диктовку заявление; тот сбегает, заверит бумагу – и пермит в кармане! Вся его группа пойдёт налево, в трёхдневный путь вокруг Кайласа, а он двинется прямо к горе Нанди, что прижалась к подножию Гангримпоче. У них большая кора, у него – малая. Так делают, кто похитрее. Главное, чтоб патруль китайской армии не задержал. Ну, для патрулей сказ простой: ушёл вперед, группа отстала. Либо наоборот.
Акклиматизации маловато… Позавчера они ночевали на берегу Манасаровара, и перезрелые девицы из его группы бродили в поисках просветления по колено в воде. Его не звали, да он бы и не пошёл. Хотя… Вот он бессмертный – но просветлённый ли? Если да, почему не знает ответов на мучащие его вопросы? Если нет, то как может видеть суть предметов?
Какие пустяки вечно занимают разум, с досадой подумалось Майку. Есть вещи и поважнее просветления. В обеденном зале сегодня подают разварное мясо яка с цампой – заваренной ячменной мукой, а в качестве аперитива предлагают чёрный чай с маслом из ячьего молока и солью. Придётся смириться…
Может, ему понравится? Майк хохотнул и представил, как он возвращается домой, ему подают настоящего чаю – рубинового, ароматного, паркого – а он просит вместо сахара соль, кладёт в чашку добрый шмат говяжьего жира, размешивает витой серебряной ложечкой и с видимым удовольствием сёрбает. Мама качает головой и вздыхает: «Где ж тебя жизнь так помотала, сынок?»
Не скажет, конечно. Закрыт для него путь домой…
Майк тряхнул головой, отгоняя накатившую грусть, набросил на плечо куртку, прислушался к отголоскам боли в теле и счёл себя готовым к пищевым испытаниям.
Чай оказался слабо заваренным и малосолёным. Жира в чашке тоже плавало чуть – два кружка, чтоб не оскорбить тонкие вкусовые ощущения европейцев. Сами-то тибетцы пьют чаёк и покрепче, и посолоней, и пожирнее…
Дисциплинированный проводник ждал за свободным столиком. Заявление Майк накатал в два счёта. Стандартный текст: осознавая все опасности путешествия, принимаю на себя ответственность за всё, что произойдёт со мной на маршруте. Обязуюсь не обращаться в суд, если вдруг сверну в камнях шею или умру от недостатка кислорода. Дата, подпись…
Гид ушёл регистрировать документ, а Майк принялся месить из цампы жирное тесто и жарить ячменные лепёшки прямо на тарелке. Без огня, дыма и даже без звука – вот только запах свежего хлеба устранить не догадался.
Хозяин ресторанчика, длинный худой тибетец, отрешённо поглядывал на кулинарное творчество Майка, но не возражал, за что удостоился права отведать свежайших и непревзойдённо вкусных лепёшек. Мясо яка, варившееся полночи, обрело нежность и не утратило сочности – потому что на такой высоте, сообразил Майк, вода не нагревается более чем до восьмидесяти пяти градусов.
Спалось ему как никогда хорошо, и, поднявшись затемно, он ощущал бодрость и силу.
* * *
Московские гости в Лозанну пожаловали через неделю после того, как главный врач клиники «Монжери» отослал е-мейл с запросом касательно названного пациентом человека. Двое мужчин представились администратору сотрудниками уголовного розыска. От матери больного, которой, собственно, и адресовалось послание, известий не поступало.
- Видите ли, - говорил старший приезжий, пряча в карман удостоверение, - заявленный вами гражданин подозревается в совершении ряда финансовых махинаций. Если вы позволите мне ознакомиться с его медицинскими документами, а моему помощнику – осмотреть вашего пациента, мы сэкономим время. Но если вам требуются санкции ваших властей – бога ради, только скажите, запрос из Москвы поступит незамедлительно. Однако не хотелось бы тревожить начальство, – тут старший выразительно покрутил пальцем, изображая спираль, ввинчивающуюся в небеса, - попусту. Вдруг – не тот?
Врач кивнул и извлёк из стола скоросшиватель и подал гостю. На приклеенном ярлыке виднелось имя: Miguel Lazaro. Старший аккуратно открыл папку и начал перелистывать листы, подолгу задерживаясь на фотографиях, отображавших процесс лечения.
Конверт с гражданскими документами пациента вызвал у сыщиков особый интерес. Они перещупали каждый листок паспорта гражданина Доминиканской республики, рассмотрели каждый оттиск пограничного контроля и, не спрашивая разрешения у доктора, сфотографировали разворот с именем, фотографией и подписью владельца.
Когда они закончили, непроницаемое лицо старшего заметно омрачилось, а младший вздохнул с ощутимым сожалением.
- Можем ли мы взглянуть на больного? – поинтересовался старший.
- В моём присутствии, - согласился врач, - только смысла в этом действии нет. Тело и лицо пациента, перенесшего серьёзные холодовые и механические травмы, по большей части скрыты повязками. Сам он – после очередной операции по восстановлению кожного покрова – находится в искусственной коме. Привести в чувства господина Лазаро мы планируем лишь через пять-шесть дней, не раньше. Так что ни о каком общении не может быть и речи.
- Понятно, - сказал старший. – Скажите, доктор, операции пациенту кто делал?
- Я и мои ассистенты, - ответил врач, - а также приглашённые специалисты. Что именно вас интересует?
- Особые приметы. Естественные и рукотворные. Следы травм…
- Боюсь, все тело и конечности дона Мигеля – одна большая рана. Разных степеней поражения на различных участках… - заметил доктор. – Некоторые фрагменты кожи и подлежащих тканей утрачены вследствие некротизации. Ампутированы пальцы… Ситуация осложнена появлением внезапных кровотечений в местах, не подвергшихся ранению. Мы с трудом поддерживаем пациента в стабильном состоянии.
- Фотографии достаточно информативны, - старший агент вернул папку на врачебный стол. – Однако зачастую объектив не передает реальной картины. Всё же позвольте нам посмотреть на заявителя. Существуют характерные признаки, позволяющие идентифицировать Михаила Георгиевича Агапова с высокой точностью.
- Раз так, - удивлённо пожал плечами врач, – идёмте. Жаль, что от повязок свободно лишь несколько небольших участков на спине больного, общей площадью, - тут врач взглянул на свои руки, - в две ладони.
Они вошли в палату, приподняли обмякшее тело привилегированного пациента ровно настолько, чтобы можно было увидеть кожу, не закрытую марлей, и медленно, с превеликой осторожностью водрузили спящего на подушки.
Внимательность, с которой агенты рассматривали уцелевшие участки тела, поразила врача. С тщательностью Шерлока Холмса сыщики оглядели каждый квадратный миллиметр кожи, свободной от бинтов и пластырей, сделали несколько фото со вспышкой и без, с предельным увеличением и общим планом.
- Могу ли я поинтересоваться, - проговорил доктор, когда осмотр закончился и гости стаскивали халаты, собираясь уходить. – Что именно вы искали?
- Тату, - коротко сказал младший, а старший уточнил:
- Многоцветную картину в половину квадратного метра площадью. Все, кто знал Майка, восхищались это татуировкой.
- Спросили бы сразу, - улыбнулся хирург, - у Мигеля Лазаро нет и не было никаких татуировок. Я видел его загорающим в курортном солярии ещё до этого неудачного восхождения. Такие подробности не укрываются от моего взгляда – всё-таки я специалист по косметической хирургии. Он был идеально сложён и не имел ни шрамов, ни надписей, ни картинок на коже.
- То-то и оно, - подытожил старший. – Личность заявителя не подтверждена. Ваш Мигель Лазаро не имеет никакого отношения к Михаилу Георгиевичу Агапову, коим назвался. Да и возраст вашего пациента на три года отстаёт от возраста разыскиваемого нами человека.
- Ложный вызов! – усмехнулся младший. – Неясно только, откуда ему известны данные Агапова. Может, во время восхождения встречались.
* * *
Идти было скучно. Майк прекрасно чувствовал себя, хотя от Дарчена уходил в темпе, высоковатом для человека, проигнорировавшего акклиматизацию. Чтобы избежать встречи с патрулем, замаячившим вдали, он хотел было бросить себя вперёд, далеко за спины солдат, но вспомнил предостережения друзей и удержался. Турист он вполне законный, синяя нашлёпка на рукаве форменная, не придерёшься. Фокусы ни к чему…
Патруль одиноким путником не заинтересовался, и Майк даже немножечко огорчился. Жизнь кипела в нём, силы бурлили в теле, и он, чувствуя естественную на такой высоте одышку и сердцебиение, не испытывал от того ни малейшего неудобства.
Более того: удостоверившись, что его никто не видит, Майк устроил внушительную пробежку. Настоящий паркур, если учесть, что мчался он строго вперёд, одолевая препятствия без изменения направления и не снижая скорости.
Когда он остановился, его сердце колотилось как у воробья, а изо рта и носа валил пар, словно из пароходного гудка. Однако ни боли в груди, ни головокружения, ни малейшего помрачнения сознания он не испытывал. «Вот оно, здоровье бессмертного! Вот оно, целебное ячье мясо с цампой!» - мысленно усмехнулся Майк.
Путь он продолжал, напрочь утратив опасения, обычные для горных туристов. Отныне его не волновал снежок, приносимый порывом ветра из-за ближнего утёса. Любая туча – тяжёлая, мрачная, полная леденящей влаги – может распороть своё брюхо о пики горного хребта и просыпаться снежной крупой, тут же смерзающейся в наждачной твердости наст. Ему всё равно! Ветер, секущий лицо льдистой мелочью, словно плетью, и выдувающий остатки тепла из-под одежды? Лёгкая прохлада! Ледяная глазурь на камне? Ерунда!
Он помнил Маттерхорн и все «прелести» высотного ненастья. Помнил – и смеялся над опасностью! В Альпах он был слабым уязвимым человеком, и всё же одолел кручи Маттерхорна. Теперь же, когда его тело показывает чудеса силы и выносливости, чего ему бояться? Да он хоть сейчас сбросит куртку и перчатки, чтоб шагать налегке! Интересно, что скажут монахи Пиянтак Гомпы – монастырь где-то впереди, – увидев странника, источающего тёплый свет обнажённой кожи?
Наверно, пожмут плечами и опустят взгляды. Для них просушка мокрых покрывал телесным теплом – обыденный элемент постижения Вечности. Они, говорят, молятся в неглубоких нишах, выдолбленных в скалах чуть ли не голыми руками, и отапливаемых одной-единственной свечой из ячьего жира. А когда замерзают стоять коленками на обледенелом камне, просто воспаряют над землёй…
Майк представил картину с левитирующим монахом, укутанным в отсыревшую накидку, и рассмеялся. Он, то ли ангел, то ли демон, наделённый бессмертием и даром мгновенного познания, умеющий перемещаться на тысячи километров в мановение ока, летать не умеет. А они, смертные, якобы могут…
С другой стороны, кто мешает ему обучиться искусству полёта? Вполне возможно, всё дело во внутреннем настрое. В ожиданиях. В стереотипном мироощущении. Не Алекс ли учил его выходить за рамки восприятия? Не к Алексу ли он идёт? Нет ли в том знака судьбы?
Несколько минут Майк убеждал себя, что летать – дело плёвое, что сам он летать умеет не хуже сокола в небесах. Не напрасно же в литературе главным свойством ангельско-демонических персон признаётся умение перемещаться по воздуху. На картинках все насельники горних высей сплошь крылаты. Как, впрочем, и обитатели адских недр…
Когда убеждение окрепло, он снова побежал, стараясь перепрыгивать всё более длинные участки тропы. Наконец, он разогнался как только мог, сильно оттолкнулся и прыгнул, широко расставив руки и ноги для плавного полёта – но не полетел, как ему хотелось, а больно шмякнулся на камни. Вспышка в глазах ослепила его, а звон лопнувшего в мозгу колокола – оглушил.
Ударенная о камень голова болела нестерпимо. Майк осторожно ощупал волосы. Кровь не текла, шишка не росла. Да и боль постепенно утихала. Неплохо быть живущим! Обычный человек от такого «полёта» расшибся бы насмерть!
Через минуту путник шагал как ни в чём не бывало. Весело насвистывая и легко перепрыгивая с камня на камень, он до потрясения удивил пару монахов, привыкших видеть тяжкую поступь и слышать натужное дыхание.
Однако ни монахи с их морозоустойчивой аскезой, ни сомнительные достопримечательности местных монастырей Майка не интересовали.
В уютном закутке меж трёх валунов он вытащил из рюкзака кошки, ледоруб, верёвку; экипировался как положено альпинисту и продолжил путь уже по склону горы. Первая усталость пришла к нему, когда совсем стемнело.
* * *
Последнюю ночь Мигель спал по-настоящему: со сновидениями и желанием повернуться на бок. Очередная операция по пересадке кожи, сообщил ему врач, прошла успешно. Его несколько суток продержали в бессознательном состоянии, чтоб ткани срослись, и дело идёт на лад даже быстрее, чем ожидалось.
Слова эти прозвучали вчера, и обрадованный Мигель уснул с улыбкой. Снились ему горы – высокие, будто на самолёте летишь; заснеженные, заледенелые, подпирающие фиолетовое небо и несущие ввысь его самого – здорового, радостного, сильного. Одну гору он почти узнал. Её пирамидальная форма – положе, чем у Маттерхорна, но круче, чем у геометрически правильных египетских пирамид – виделась Мигелю как на странице учебника.
Но как он ни силился, узнать гору не удавалось. Некстати вспомнившийся Маттерхорн переменил течение сна, и вместо искрящихся на солнце вершин перед спящим Мигелем простерлась чёрная расселина ущелья – сумрачного, бездонного, с отвесными стенами и утёсами, острыми как битое стекло. Нет, возвращаться в Альпы ему не хотелось даже в грёзах! И тогда, не просыпаясь, он напомнил себе: это всего лишь сон, бояться нечего и огорчаться смысла нет.
Когда он проснулся, сияло утро. У кровати стоял главный врач клиники «Монжери».
- Господин Лазаро, мы выполнили вашу просьбу. Однако из Москвы вместо ваших родственников приехали полицейские. Они освидетельствовали вас и убыли восвояси.
Врач умолк, вглядываясь в лицо пациента. Мигель оставался спокойным.
- Дело в том, господин Лазаро, что названный вами россиянин находится в розыске. Офицеры ознакомили меня с перечнем особых примет Михаила Агапова. Они не совпадают с вашими личными особенностями…
- Какие такие приметы? – едва слышно прошептал больной.
- Ну-у-у… - со вздохом протянул врач, - слабое фотографическое сходство, к примеру. Некоторая разница в возрасте. Отсутствие татуировки на спине…
Мигель удивился. Татуировка? На спине? Делал ли он себе татуировки? Ему нравилась идея осмысленной картины на собственной коже, но реализовывал ли он мечту, или всё откладывал и откладывал её исполнение на будущее, Мигель не помнил.
- Уезжая, - продолжал врач, - русские оставили мне фотографии разыскиваемого. Если вам угодно, я покажу.
- Покажите, пожалуйста…
Врач достал из открытой папки несколько снимков и стал по очереди демонстрировать их Мигелю. С первого фото на Мигеля смотрел молодой человек. Нарочито хитрый прищур глаз. Ироничное выражение лица. Руки сложены на груди, в кармане хорошего пиджака – перьевой Паркер, если судить по стреловидному клипу. В чертах – несомненное сходство: черные волосы пострижены так же, как и у Мигеля. Форма ушей, разлёт бровей, овал лица – те же. Но глаза другие. И нос не такой. Зеркальным отражением Мигеля этого человека не назовёшь.
Доктор показал другое фото. Тот же человек, сфотографированный сзади, в одних шортах стоял то ли в лодочке, то ли на странной овальной доске. В руках – весло. Вокруг – море. Вдалеке виднеется нос большой лодки. Огромная цветная татуировка с неразличимыми деталями занимает всю спину человека.
- Вот более крупный план, - врач снова поменял фото.
Ого! О такой картине на собственном теле Мигель даже не мечтал! Пять выстроенных в столбик символов оторочены роскошными вензелями, стилизованными под растительность.
- Знаете, что я думаю? – продолжал врач. – Этот человек, как известно, совершал восхождение на Маттерхорн примерно в то же время, что и вы. Корее всего, немного раньше. На склонах и вершине горы обнаружены его вещи и документы. Тела нет. Сюжет о нём несколько дней крутили по телевидению. Возможно, вы, находясь в полубессознательном состоянии, каким-то образом восприняли передачу, и рассказ о пропавшем на Маттерхорне альпинисте отпечатался в вашем сознании. Собственно, я убеждён в этом.
- Да, - согласился Мигель, – но откуда тогда мне известен московский адрес этого человека и номер телефона его матери?
- Скорее всего, - мягко проговорил врач, - и адрес, и номер вы просто нафантазировали. Непроизвольно. Потому что откликнулись на наши обращения лишь полицейские… Но не грустите, Мигель! К вам приехала жена!
- Жена? – от удивления больной попытался приподняться, но повязки не дали ему пошевельнуться.
- Жена! – подтвердил врач. – И оба ваших сына! Они посетят вас после завтрака, если вы не возражаете, конечно…
* * *
Усталости Майк не боялся. Это для обычного восходителя утомление смертельно опасно. Ему-то, бессмертному, чего опасаться? В худшем случае он свалится вниз – но даже если пересчитает головой все камни по пути, уцелеет. Прочности в нём теперь как в танке!
Высотометр на запястье показывал, что пройдено не более трети склона. Ещё столько же – и стена переломится, завалившись назад, к вершине. Наклон уменьшится. Идти станет легче.
В конце концов, Кайлас – не такой уж гигант. И семи километров росту в нём нет. А уж от подножья до вершины – и вовсе каких-то полтора километра. Чуть выше Машука в Пятигорске. Не карабкаться, а взбегать на такие горы!
Такими мыслями Майк подбадривал себя, пока отдыхал и ел. Его подмывало воззвать к Алексу во всю мощь своего сознания, или даже не звать друга, а мгновенно к нему переместиться. Он же может? Может!
Но ведь куда как интересней взобраться на гору ногами. Чтоб на вершине попрыгать, топая ей по макушке: знай, мол, наших! Старание и терпение превыше всяких препон! Человек выше гор!
«Так-то оно так, - улыбнулся Майк своим восторгам. – Человек, возможно, выше; а возможно – и ниже… Только ты-то здесь причём? Ты уже не человек…»
Он плотно завинтил флягу, засунул поглубже в карман обертку от батончика, застегнул молнию, чтоб бумажка не вылетела, поправил рюкзак. Висеть на веревках, упершись ногами в крутой склон и рассматривая пятно света на каменной стене перед собой, скучно. Нужно продолжать восхождение.
Майк откинулся назад, сколько позволяла крутизна склона, осветил налобным фонариком кручу и прикинул ближайший маршрут. Постичь рельеф склона, выбранного им для подъема, он мог бы и без фонарика, карты и прочих человеческих «костылей». Всего делов-то: глаз прищурил, и самая рациональная трасса восхождения у тебя в голове!
Нечестно? А разве он с кем-то соревнуется? Конечно, соревнуется! С самим собой! С тем человеком, которым он не так давно был сам. Поэтому идёт наверх чисто по-человечески, без использования всех этих сверхспособностей. Дойдёт – хорошо. Не дойдёт… Через день-другой отправится снова!
Денег вот только на вторую попытку не хватит. Да и заметут с нарушением запрета, как пить дать заметут… Китайцы въедливые, в Тибете они настороже… Ну, а что ему тюрьма? Он сбежит! Легко! Ограбит банк, купит новый пермит, а если понадобится – то и паспорт…
Как же помогают рассуждения о всяких глупостях в монотонном и тяжком труде! Которым, по большей части, и является альпинизм. Жаль, ему не удаётся обходиться сугубо человеческими возможностями. Разве может обычный человек после одного беглого взгляда, скользнувшего по скальной поверхности, лезть по памяти целый час? Или уже дольше? Как давно он смотрел наверх?
Нормальный альпинист сто раз посветил бы фонарём на стену, раз десять перетрогал каждую опору, раза четыре укорил себя за ошибочный выбор каменного выступа или полки. А он даже не поднимает головы – лезет и лезет, вверх и вверх… Даже не оглянется. Куда смотреть? Ночь, темно.
Взбираться в одиночку по неосвоенному склону – откровенное безумие. Вольность, которую он может себе позволить – с учётом нынешних обстоятельств. Пускай ему не удаётся подниматься на вершину уж совсем по-человечьи, кроме способности к познанию он не применяет никаких своих умений. Гордись собой, Майк!
Возгордиться хотелось, но не получалось. Склон, против ожиданий, становился всё круче – словно Майк волшебным образом переместился вниз и в сторону, за расселину, вокруг которой ни снежинки. Потому лечь снегу там не на что – отвесная стена…
По высотометру он перевалил за шеститысячную отметку, а по ощущениям – превратился в муху, ползущую по стеклу небоскрёба.
Крючья скальные кончаются… Не все железяки согласились вылезать из трещин. Какие смог, вытащил. Если б знать заранее, он бы взял их побольше, с упором на те, что годятся для отвесных участков.
Застрянет здесь до света – будет китайским снайперам внеплановая тренировка! Понятно, как они обеспечивают соблюдение запрета восхождений на Кайлас. Даже самый отчаянный скалолаз вспомнит о неотложных делах внизу, если у него над головой кусок свинца расплющится о камень!
Но что за странность с верёвкой? Почему она висит параллельно склону, а не лежит на нём? И даже отклоняется от горы, словно из камня сквозит ветерок?
Майк поднял голову и всмотрелся в звезды. Потом оглянулся и обвёл взглядом окрестности. Звёздное небо, кое-где скрытое рваным ковром облаков, простиралось гораздо ниже горизонта. Как это возможно?
Он ещё раз посмотрел вверх. Звёзды не на месте! Вон ковш Большой Медведицы, вон Полярная звезда – их не спутаешь ни с какими иными светилами! Но почему они сместились в сторону?
Некогда гадать… Нужно подняться к Алексу и уж там постараться всё выяснить.
Майк подтянулся на верёвке, встал ногой в петлю, выпрямился, уцепился руками за выступ, снова подтянулся, вонзил зубцы кошек в трещину. Крюк в стену вошёл с первого удара. «Нехорошо, - подумал Майк, - непрочно… Следующий крюк придётся вбивать ниже, чем хотелось бы…»
Уклон, как он и боялся, становится отрицательным. Это значит, крюки придется вбивать каждые три метра, а то и чаще. И сновать туда-сюда челноком… На одном висишь, другой страхует – остальные крючья, сколько там у него осталось, можно вытаскивать. Закладки для трещин – френды и стопперы – облегчают подъём, но только по нормальному склону. На отвесной стене на них надежды мало.
Майк снова посмотрел в небо, и ему показалось, что звёзды сдвинулись к горизонту ещё сильнее. Он перевёл взгляд на стену перед собой. Верёвка, несколько метров назад висевшая параллельно стене, теперь от горы будто отталкивалась! Если принять её за вертикальный отвес, то он поднимается по стенке купола!
Напрягая всю силу, он поднялся ещё на несколько метров. Крюки вбивать в камень стало сложнее – словно в потолок бьёшь. Теперь он висит на веревке, касаясь рукой скалы и не имея возможности дотянуться до неё ногой. Звёзды же вообще провалились под горизонт, и скоро он увидит их у себя под ногами.
Пока есть возможность, нужно продвигаться! Так учил его Алекс? Презреть трудности, напрячь волю и идти вперёд! Значит, он пойдёт – и может статься, на последнем крюке ему откроется эта тайна!
Правда, лепестковые крючья – не то снаряжение, которым пользуются под куполом свода. Тут нужны бы приспособления понадежней… Но он удержится и на этих железках! Или из чего там их склепали китайцы? По весу похоже на титан, по цене – на алюминий. Почему он не включил своё умение видеть при покупке снаряги?
А потому, что привычки нет, вот почему! Не привык он ещё к роли бессмертного, не вжился. Вот и сейчас лезет в гору, как простой человечишко. Никто не зачтёт тебе приоритета! Альпинизм с его разрядами, значками и скептическими ухмылками окружающих – для живых и тщеславных, а не живущих и бессмертных!
В спорах с собой ему удалось продвинуться всего на метр. Теперь Майк висел строго вертикально. Над головой у него чернел неровный андезит Кайласа. Под ногами посверкивали звёзды. Куда делась вершина – неизвестно. Где спряталось подножие – непонятно. Выпавший из руки крюк улетел в пропасть беззвучно, хотя должен был звенеть, ударяясь о камни, на весь Тибет.
«Кант наизнанку, - мысленно улыбнулся Майк. – Звёздное небо под ногами, нравственный закон неизвестно где. Алекс, я честно шёл к тебе, но забрёл в тупик… Куда дальше? И главное – как?»
* * *
После утренних процедур и завтрака прошло не меньше часа, когда медсестра ввела в палату женщину и двух мальчишек. Братья держались за мамины руки, с любопытством и страхом взирая на белую мумию, лежащую перед ними на замысловатой медицинской кровати.
Мигелю хватило одного взгляда, чтобы вспомнить, понять и ощутить всю гамму чувств, присущих любящему мужу и заботливому отцу. Как он мог забыть? Ведь это Джулия, его милая Джулия, с которой он познакомился десять, нет, уже одиннадцать лет назад.
Родители, истые англичане и бескомпромиссные почитатели Шекспира, звали её Джульеттой. Они с дочкой ненадолго покинули свой сыроватый и мрачноватый остров, чтоб насладиться теплом и солнцем на другом острове – том самом, где семья Мигеля владела отелем с безупречной и тщательно оберегаемой репутацией.
Мигель и Джулия познакомились на пляже. Она, закутанная в парео, пряталась от солнца под перголой. Он, на правах хозяина, предложил ей коктейль – за счёт заведения, конечно. Маленькие подарки гостям, справедливо полагали родители Мигеля, дают бо́льшую выгоду, нежели безумно высокие цены.
Роман разгорелся ожидаемо быстро, однако протекал малозаметно для окружающих. И лишь когда на глаза благовоспитанной дочери навернулись слёзы – случилось это в день отъезда – её родители забеспокоились.
По возвращении в Англию девочке был учинён мягкий, но безжалостный допрос. По результатам которого родители умилились и дружно поплакали вместе с ней. Их Джульетта нашла своего Ромео! Мигеля с семьёй незамедлительно пригласили в Лондон.
Дальнейшие отношения развивались ровно, радостно и красиво. В Англии Мигель поступил в колледж: доходы от содержания отеля позволили его родителям оплатить обучение сына на факультете финансов и права. Джулия жила неподалёку, постигала историю и литературу. Влюблённым не пришлось расставаться.
Мужем и женой они стали вскоре после выпускного вечера. Счастливые родители арендовали детям симпатичный коттедж в хорошем районе и снабдили молодую семью небольшим капиталом. Мигель, усвоивший кембриджский курс на отлично, умело распорядился средствами. Джулия, как и положено леди, отдавала всю себя семье.
Когда они перебирались в собственный дом, купленный на заработанные Мигелем деньги, у пары подрастали очаровательные крошки – Кейн и Абель, двойняшки. Джулия подумывала завести ещё и девочку; Мигель тем временем шлифовал староанглийский выговор, упражняясь в беседах с пожилыми джентльменами из своего гольф-клуба.
Кой чёрт понёс его на Маттерхорн, непонятно. Увлечение серфингом для человека, рождённого на берегу тёплого моря – естественно, но стремление забраться в горы? Быть может, ему, без особого труда берущему одну вершину за другой в бизнесе, не хватало чего-то настоящего? Реальной опасности? Или хотелось выяснить уровень максимального напряжения собственных сил?
Неизвестно. На этот вопрос него нет ответа. Он подумает над этим позже – потому что сейчас к нему приехали главные люди его жизни – милая, любимая и единственная Джулия и сыновья, Кейн и Абель.
И вот ещё что… Замечательно, конечно, что появление в палате жены и детей пробудило его память. Однако в его воспоминаниях нет места русскому следу! Откуда он знает этот непростой язык? Почему помнит Москву и снег?
Потом, всё потом…
* * *
Висеть под каменным сводом, ожидая с моря погоды – бессмысленно, подумалось Майку. Мумий погибших альпинистов в Тибете и так хватает, хотя болтаться на склоне Кайласа, помахивая красной курткой в назидание потомкам, было бы по-настоящему почётно. Проблема в том, что умереть, обессилев в страховочной системе, у него не получится. Значит, нужно действовать.
Он подтянулся повыше, выбрал подходящую для крюка трещину и поднял скальный молоток. Странно, привычный инструмент потяжелел…
Переместившись на метр ближе к вершине, Майк снова взялся забивать острие крюка в расселину. Усилий понадобилось больше, чем в предыдущий раз.
«Слабею?» – подумал он и прислушался к своим ощущениям. Усталость чувствовалась, как без неё, но слабости, из-за которой молоток валится из рук, а кошки соскальзывают с уступа, не предвиделось даже в отдаленном будущем.
Передвигаясь, Майк заметил, что он стал тяжелей, чем полчаса назад. Верёвка, раньше пружинисто натягиваемая его весом, теперь звенела как струна.
Он запрокинул голову и посмотрел на карабин. Кажется, его форма меняется. Медленно растягиваясь, карабин грозил вот-вот расстегнуться.
Быстро, но плавно двигаясь, Майк вставил в проушину крюка второй карабин и подхватил им веревку. Вообще-то так не делается, но ему не до скрупулёзного соблюдения правил. Нужно вбить ещё один крюк и распределить свой вес на две опоры. И только потом соображать, что дальше.
Подходящая трещина нашлась далековато. Майк едва дотягивался до неё. Вогнать в неё крюк ему удалось с невероятным трудом. Молоток превратился в кузнечный молот и дважды вырвался из ладони, всякий раз норовя оторвать руку.
Крюк, невесомый лепестковый крюк он еле поднял, будто китайцы выковали его не из стали, а из иридия пополам с осмием. Самый большой и самый прочный карабин с гайкой, прикрывающей защёлку, он с трудом просунул в кольцо крюка – такой неподъемной сделалась обычная железка.
И когда он, задыхаясь от напряжения и щурясь от пота, заливающего глаза, перенёс свой вес на новый подвес, случилось страшное. Страховочная система, охватывающая его тело и способная, по уверению изготовителя, удержать на весу если не слона, то коня – порвалась!
От толстой металлической пряжки, укреплённой на груди, отломился кусок дужки. Майк не успел даже услышать звон лопающегося металла, как андезитовая стена стала вдруг удаляться, верёвка со зловещим шипением и визгом устремилась прочь, а луч света от налобного фонарика беспомощно заметался по небосводу.
Падать пришлось долго. Майк успел досчитать до семнадцати, пока звёзды из-под ног возвращались в зенит, сознание смирялось с неизбежностью, а сердце урежало биение. Что впустую волноваться, если исход предрешён?
Боль от удара о камни наполнила всё существо Майка кипящей лавой. Он чувствовал, как разлетаются на мелкие осколки кости, и слышал, как рвутся волокна мышц. Удар обратил его внутренности в кровавый кисель, но нервы, по-видимому, уцелели, и беспрепятственно снабжали мозг Майка болевыми импульсами из всех концов тела.
Ему показалось, что мука длилась вечность, пока мало-помалу начала отступать. Однако когда он задышал и открыл глаза, было по-прежнему темно: серый мрак снежной ночи рассеиваться не собирался.
Майк лежал на спине, осторожно пробуя шевельнуть то одним пальцем, то другим. Где-то в стороне, совсем близко, послышался шорох, смачный зевок с причмокиванием и подвыванием, и, наконец, характерный звук, с которым крупный зверь вытряхивает из шерсти влагу.
Неприкрытую одеждой кожу обожгло холодными брызгами. От неожиданности Майк вздрогнул и затаился. Когти неведомого существа заскрипели по камню. Тёплое дыхание – чужое, смрадное – окатило лицо. Майк открыл глаза.
Огромный мохнатый зверь нависал над ним. Длинные белые космы свисали со звериной морды, едва не касаясь лба Майка.
Испугавшись человеческого взгляда, зверь отпрянул назад.
Майк вскочил. Боль ещё не прошла, ныло все тело, но с каждым ударом сердца – слабее.
Быстро наклонившись, Майк схватил первый попавшийся камень и замахнулся на зверя.
- Уходи! – прокричал он отрывисто, громко и грозно.
Зверь оскалился и встал на задние лапы. Росту в нём было как во взрослом белом медведе, но передние лапы подлиннее, а морда покороче.
- Гр-р-р… - зарокотал зверь, наращивая мощь, и вдруг будто поперхнулся:
- …р-р-акх!
После этого он опустился на четвереньки и пошёл на человека. Майк обхватил камень двумя руками, размахнулся и швырнул зверю в голову.
Животное на мгновенье приникло к земле – камень пролетел над целью, – поднялось и продолжило свой путь.
«Спокойно, - подумал Майк. – Я должен справиться с ним без всяких камней. Ходили же коты в Касабланке строем? Вот и ты сейчас пойдёшь!»
Он вперил взгляд в приближающегося зверя и мысленно скомандовал: «Направо!»
Животное послушно свернуло, но не ушло, а продолжило движение, обходя Майка по дуге.
«Ага! – обрадовался Майк. – Теперь сдохни!»
Никакого эффекта команда не произвела.
«Ну, конечно, - подумал Майк, – нужно конкретизировать приказ, иначе он уходит в никуда…»
Он представил звериное сердце, мерно толкающее кровь по артериям, и мысленно сжал его в кулаке. Нет, лучше двумя руками. Сильнее, ещё сильнее! Нет, не руками, а тисками! Гидравлическим прессом!
Зверь остановился, удивлённо покосился на Майка, сел, как это делают медведи, и очень по-человечьи постучал себя в грудь и легонько покашлял, словно кусок мяса застрял у него где-то на полпути к желудку. Потом он встал и спокойно продолжил путь.
Ошеломленный Майк светил вслед животному фонариком, не представляя, что делать дальше.
Зверь тем временем обогнул человека и направился в просвет между глыбами. Утоптанный снег, по которому шагали когтистые лапы, выдавал нахоженную тропинку. Удалившись метров на десять, зверь обернулся, снова сел и помахал Майку лапой – так, как это делают люди, когда зовут за собой.
* * *
Встреча с семьёй продлилась до обеда и обрадовала Мигеля так, что он забыл про боль. Жена сидела рядом, едва прикасаясь к его забинтованной руке. Мальчики рассмотрели папины глаза, перестали бояться и почувствовали себя как дома. Бойкий Кейн достал из кармана машину и принялся возить её по изгибам и складкам белого покрывала, будто он великий арктический гонщик.
Тихий Абель долго стоял рядом с мамой, потом обошёл палату по кругу, пролез под кроватью, выглянул наружу и вернулся к родителям. Оказалось, что у него в кармане тоже есть машина, и вскоре они с Кейном бились в отчаянной войне хищников против чудовищ. Рычажок над задним бампером игрушки превращал автомобиль в раскладного монстра с многорядными зубами и клацающими челюстями.
Битва шла с переменным успехом и очень развлекла Мигеля. Если побеждал Кейн, Абель без возражений возвращал своего трансформера на исходные позиции. Часто верх брал Абель. Тогда Кейн бросал машину и лез в драку – в основном безуспешно, потому что брат, во-первых, нисколько не уступал ему силой; а во-вторых, Абелем был освоен подкроватный путь отступления, отвергаемый Кейном.
Когда дети ушли, Мигель думал, отчего Кейн ни разу не попытался догнать Абеля, нырнув за ним под кровать. Разъяснение прозвучало лишь на следующий день от самого Кейна. Догонять ползком, объяснил сын незадачливому папе, опасно тем, что догоняемый раньше оказывается на ногах и запросто может оттоптать преследователю уши.
Абель после этих слов расхохотался, а Кейн нахмурился. Видимо, практический опыт погонь начал нарабатываться не вчера…
Джулия с детьми пробыла в Лозанне неделю. К Мигелю они приходили после обеда и оставались до вечера. Мальчишки потрошили шкаф с постельным бельем и строили из стола, стульев и простыней крепости. Война разгоралась с невиданной силой: в ход шли световые мечи, воображаемые копья и громко пуляющие невидимые арбалеты.
Иногда вместо крепостей строилась большая как гора халабуда. Кейн превращался в мудреца, коротающего дни в замке. Абель делался странствующим волшебником, временно делящим тяготы одиночества с премудрым старцем. Братья тихонько сидели под балдахином из простыней и рассказывали другу завиральные небылицы.
Наконец, приблизилось время очередной операции по пересадке кожи. Джулия со слезами прощалась с мужем, дети смотрели на папу серьёзно и молча, главный врач убеждал всех в благоприятности перспектив и увлечённо говорил о неизбежности успеха.
Прямо из Лозанны Джулия и дети улетели в Доминикану, к родителям Мигеля. Их тоже нужно успокоить и поддержать, да и детям тёплое море полезней вечной британской сырости.
Когда они уехали, Мигель пытался понять, что ему напоминала большая белая гора с мудрецами внутри, но так ничего и не надумал.
* * *
Уже светало, когда они – зверь впереди, Майк поодаль – добрели до горы Тиджунг, прилепленной к Кайласу словно маленькая невзрачная пристройка к помпезному дворцу. В неприметном уголке за тёмным выступом зверь поскрёб когтями стену и негромко рыкнул. Через минуту отворилась небольшая дверь, и косматое чудовище, согнувшись в три погибели, протиснулось в проём.
Из черноты выглянул Алекс, одетый по-домашнему и обутый в тёплые чуни из валяной ячьей шерсти.
- Входи, раз пришёл… – Алекс и не думал имитировать воодушевление. – Гостям тут не рады, но для тебя, Майк, я сделаю исключение.
Более получаса они шли по сумрачным тоннелям и поднимались по бесконечным ступеням. Майк озирал стены, пересекаемые напластованиями вздыбленных минералов. Алекс шагал не оглядываясь и молча. Зверь не показывался.
Наконец они пришли в большой зал с грубо обработанными стенами. С потолка свисала старинная кованая люстра с тысячью оплывших свечей в запылённых подсвечниках. Выдолбленный в гранитном монолите камин озарялся мерцанием пылающих углей. Каменные лавки у стен покрывали кое-как расставленные и разложенные предметы: античные статуэтки, тысячу лет назад вышедшие из употребления музыкальные инструменты, искусно вылепленные кувшины и кривоватые сосуды из помутневшего стекла.
В углу возле камина в беспорядке стояли и лежали копья с целыми и треснутыми древками, щиты с полусодранной почернелой кожей, бронзовые и железные мечи разной степени сохранности. На каминной полке поблескивал потускневшим золотом шлем с некогда роскошным, ныне облезлым плюмажем.
- Твой? – спросил Майк.
- Мой, - ответил Алекс. – Аттикус Семпроний Гракх, вот моё полное имя. В первой жизни…
- Ты служил армейским офицером? – осторожно поинтересовался Майк. Мало ли какие воспоминания о былом остались у Алекса…
- До трибуна не дослужился… - Алекс кивнул на штандарт с орлом, небрежно прислонённый к стене. - Когда идёшь в наступление правофланговым первой шеренги, трудно зажиться на белом свете. Но всё-таки мне удалось прожить лет на семь дольше, чем смог ты!
Майк пожал плечами:
- Зато я влез на свою гору, будучи обычным человеком, а ты все свои вершины покорил, когда смерть тебе уже не грозила…
- Верно! - Алекс рассмеялся и легонько подтолкнул Майка в спину, направляя к столу:
- Выпьем-ка фалернского времён Опимия! Ничего лучше для дружеской беседы не создано. Ни до, ни после…
Сладкое вино дивного аромата и розоватого оттенка лили в высокие кубки. Густо-зелёные листья то ли салата, то ли капусты сворачивали трубочкой и макали в подсоленную смесь оливкового масла и гранатового сока. Зажаренный на вертеле ягнёнок одарял едоков кусками нежного мяса с хрустящей золотистой корочкой.
Неловкость первых минут встречи испарилась без следа. Алекс вспоминал их попойку перед восшествием на Килиманджаро. Майк хвастался непревзойдённым качеством ячменных лепёшек, испечённых им прямо на тарелке в ресторане Дарчена. Алекс раскрывал секреты недоступности Кайласа для смертных и бессмертных.
- Всё просто! – усмехнулся он. – Выше перелома на склоне направление земного притяжения изменено на противоположное. Мною. Фактически ты висел вверх ногами. Усиление гравитации – в данном случае антигравитации – на каждом сантиметре, ведущем к вершине, сделано по логарифмической шкале. Здесь ты весишь семьдесят кило – на метр дальше уже семьсот. Никакая снаряга не выдержит!
- Не выдержит… - согласился Майк.
- Ну, а если кто-то из наших вздумает переместиться к главному входу в мой чертог – это на вершине – он сразу после приземления отбудет к чертовой матери. С ускорением в сто же, между прочим. Когда приходишь без приглашения, не удивляйся запертой двери… Так что извини, Майк, но после твоего ухода эта камера – да и все остальные помещения – будут возвращены в исходное состояние. Вместо них возникнут новые: Кайлас большой.
- То есть гостей ты не принимаешь…
- Тебя же принимаю! Ещё по бокальчику?
- Давай… Всё хотел поинтересоваться: что за зверь меня привёл к тебе? И куда он делся?
- Это не зверь… - Алекс помрачнел, будто не было кувшинов выпитого вина и весёлых воспоминаний о приключениях. – Давай уже спать. Завтра ночью я тебе всё расскажу и покажу.
- Ночью?
- Днём, Майк, на поверхность выходить не рекомендуется: люди пялятся на Кайлас во все глаза. И-э-эх, пора менять квартирку… Неохота, обжился за две тыщи лет!
Последнюю фразу Алекс произнёс, вводя Майка в просторную и вполне современную спальню с отличной ванной комнатой за дверью и цветными панно вместо окон.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге