Гори, ведьма, гори

Глава 1

Он видел свою смерть.

Он бежал за девчонкой, которая, как дикий лось, неслась сквозь лес, ломая ветки. Он чувствовал, как горит от азарта кровь, ощущал нетерпение и предвкушение от того, что произойдет, когда он ее поймает. А он ее поймает. Уже поймал.

Он схватил ее за волосы, и она вскрикнула, попыталась вырваться, но нога скользнула по росистому мху. Испуганные глаза, расширенные зрачки, дыхание сбившееся, громкое. Она не кричит. Только смотрит.

Тем лучше.

Его взгляд гипнотизирует, засасывает в себя, и девчонка обмякает. Еще немного – и он получит ее силу и сразу же убьет ее. Ему уже давно не требовались периаммы – жалкие деревяшки, болтающиеся на шее. Он мог поглотить душу ведьмы вот так, взглядом, мысленно проводя древний обряд, которым пользовались еще в средние века. Власть у инквизиции тех времен не просто так была настолько всеобъемлющей.

Секунды капали мучительно медленно – сила ведьмы сопротивлялась, не хотела переходить к нему а потом – раз – и хлынула потоком, заставив мышцы сократиться в сильнейшей судороге. Он рыкнул от боли, но хватку не ослабил, потому что девчонка слабо дернулась в его руках.

Ее сила лилась и лилась, и его сердце стучало как безумное, и мышцы сводило все сильнее и сильнее. Но такая сила стоила любой боли, всех жертв, всех жизней, которые пришлось прервать. Такая сила – это полная власть над изнанкой, а значит, и над всем миром. Умение взаимодействовать с изнанкой без последствий сделает его едва ли не богом этого мира.

Ощутив последнюю каплю силы, он, зная, что момент настал, вонзил между ребрами девчонки нож. Ударил прямо в сердце, чтобы смерть была быстрой, повредил полость сердца и левый желудочек. Аккуратно, правильно, без крови. Хорошая смерть. Это меньшее, что он может сделать для нее. Конечно, звучит несколько кощунственно, но он знал, что если предать живую еще ведьму огню или утопить в воде, то можно выжать еще пару капель силы. Он великодушно оставил эти капли ей.

Девчонка, последний раз выдохнув воздух из легких, скользнула на мох.

Он вытер кровь об рукав куртки, прикрыл глаза, ощущая, как расслабляются мышцы, как новая сила становится его частью.

А потом что-то изменилось. В тело вдруг потекло что-то черное, вязкое. Воздуха стало не хватать – горло забила черная густая дрянь. Она убила его очень быстро, перекрыв воздух. Последнее, что он почувствовал, задыхаясь – холод мокрого мха и запах прелых листьев. Последнее, что он увидел – грязная подошва кроссовка мертвой ведьмы. Он умер как обычная человеческая букашечка. Прожил столько лет – и вот так закончил.

…Он открыл глаза. Сел в постели, растер виски пальцами.

Дурацкий сон. Гадость. Проклятые белые ночи. Сила семидесяти трех онейромантов, поглощенная им за всю его жизнь, порой мешала. Сны о собственной смерти стали настолько частыми, что это уже начало напрягать. Хотя предупрежден – значит, вооружен.

Хороших новостей в это утро снова не было. Девка опять растворилась в городе. Это уже даже не смешно. Выследить ее не могут все силы иных Петербурга, а значит, что-то или кто-то ее защищает. Неужели все же придется самому? Ох, как не хотелось бы ее трогать. Ну, только если в периамме, из которого можно аккуратно выкачать все, что осталось.

Этот периамм ему должны были принести уже давно. Но даже деньги и связи оказались бессильными. Лучшие иные Петербурга не могут поймать одну несчастную сопливую ведьму, которой еще и двадцати не стукнуло? Не-е-ет. На девку кто-то ворожит, или отмаливают ее, и это уже не оставляет сомнений. Разобраться сначала с этим?

Да. А «тузы Петербурга» пусть ищут лучше.

А ему нужен менталист. Срочно. Прежний уже поистрепался, все его силы выдоены до дна. Надо сожрать нового. Может, тогда хоть что-то прояснится?

***

- Сколько хочешь за менталиста?

- Пять золота.

Андрей Геннадьевич, уже знакомый нам продюсер известной на всю страну передачи «Экстрасенсы», специально назвал просто несусветно огромную цену. Никто на такую сумму никогда не согласится, к тому же, менталист уже сам на последнем издыхании. Андрей Геннадьевич, что называется, пользовал его и в хвост и в гриву. А что мальчишка расплачивается годами своей жизни, его мало волновало. Три периамма на его шее доказывали, что на жизнь других людей и не совсем людей Андрею Геннадьевичу очень наплевать.

Петр Павлович Старцев едва заметно дернул губой.

- Плачу шесть. За срочность.

Андрей Геннадьевич хотел было расхохотаться, но осекся, моргнул изумленно.

Старцев небрежно достал из кармана с десяток неровных слитков, от которых несло силой и энергией. Отсчитал шесть и ссыпал на стол перед Андреем Геннадьевичем. Тот открыл рот как рыба, но опомнился быстро: сгреб дрогнувшей ладонью золото и крепко сжал в кулаке.

За такие деньги он бы и сам продался. Да о чем говорить? Он продался бы и за вдвое меньшее. Его поведение изменилось мгновенно. Только что он разговаривал со Старцевым чуть небрежно, показывая, что в этом городе он человек не последний. Теперь же, когда этот мальчишка продемонстрировал такую… власть, тон сменился сам собой.

- Мальчика привезут через полчаса, сейчас, один звонок…

Андрей Геннадьевич засуетился, уронил телефон, поднял, потыкал пальцами в экран, чертыхнулся. Наконец дозвонился куда надо.

- Игоречка к «Астории»… Да-да… А где? Так..

- Минутку, Петр Палыч, - заискивающе кивнул Андрей Геннадьевич и на негнущихся ногах вышел за дверь, продолжая телефонный разговор.

Вернулся он через полминуты. Лица на нем не было совсем.

- Игоречек наш прогуляться ушел, менталисты – они такие, да… Погуляет и вернется, силы-то у него уже не те. Я своих ребяток за ним отправил, вы не переживайте, привезут Игоречка в лучшем виде.

Старцев кивнул.

- Хорошо, я ожидаю. Только вы же понимаете, Андрей Геннадьевич, что вернуть вам его не смогу.

Андрей Геннадьевич развел руками, дернул губой.

- Ну, надо так надо.

Старцев ответом оказался удовлетворен.

Андрей Геннадьевич тоже был удовлетворен, правда, не сообщил, что менталист в последнее время начал чудить. Работать-то он соглашался, только все вопросы, касающиеся молодой ведьмы, на которую взяли контракт дядя Коля и Ирина Сергеевна, не отвечал. Молчал.

Ну Старцеву-то менталист, скорее всего, по другой причине нужен. Да даже если и у него интерес к ведьме есть, что он сделает? Заставит говорить того, кто и так одной ногой в могиле и кто уже отдал почти все годы жизни? Ну-ну. Пусть попробует.

Так что оставалось подождать и передать почти выдоенного до донышка менталиста из рук в руки. Весьма выгодно, к слову сказать, передать.

Но менталист не пришел с «прогулки» ни через полчаса, ни через час. Его телефон не отвечал, и видели его в последний раз на набережной.

А потом подоспели очень неприятные новости.

Глава 2

Максим Савин в чертовщину всякую не верил.

Он был человеком рациональным.

Не сказать, чтобы он поверил и сейчас, увидев все, так сказать, ля натюрель. Он сейчас вообще, честно говоря, находился в шоке. Осознание никак не хотело пробиваться в разум, потому что дел было невпроворот.

Да, его невеста оказалась чертовой нечистью с гнилым сердцем. И да, его спасла девчонка, которой крепко из-за этого досталось. И сейчас спасительницу срочно требовалось обезболить и подлатать. Именно этими мыслями и загружался Максим, изо всех сил стараясь не нарушать ПДД. Не хватало еще внеплановых остановок.

Девушка задремала или вырубилась от шока, но Максим, сгрудив ее на заднее сиденье, не отвлекался. Спешил. В голове все часто истерично всплескивали мысли типа «Что за нах..?!», но Максим их давил. Потом. Это все потом.

Девушка действительно потеряла сознание. Рассеченная когтями кожа выглядела жутко, волдыри на ладони от неизвестно откуда взявшихся ожогов тоже были ого-го, да и сама она была бледная, горячая, как печка.

«Дерьмо», - подумал Максим и подхватил девчонку на руки.

Анальгетики, антибиотики, капельницы, швы, повязки, стационар. Потом неумело совранные отмазки перед главврачом и хирургом про то, что девушка героически защитила его от жуткой собачьей стаи – все это затянуло его, отвлекло.

Ненадолго.

Он вошел к ней в палату, но вместо девчонки, которая едва отметила свое совершеннолетие, увидел изможденную женщину. Она спала на той же самой постели, на которую укладывали девушку. И когда белье успели сменить? Да что вообще за мысли?!

Сухая кожа, тени под глазами, растрескавшиеся губы. На лбу лежала седая прядь волос.

«Куда дели? Где девушка? Почему без моего ведома переместили в другую палату?» - заполошно заметалось в голове.

Следом за этими пришли мысли помрачнее. «Ее нашли…», - стукнуло в голову паникой. Но если нашли, почему постель не пустая?

Догадка прошила его насквозь. Он подошел к постели, внимательно вгляделся в лицо спящей женщины. Выругался, пытаясь хоть так, матом, выплеснуть жуть из сердца.

Перепуганная юная девчонка и вот эта изможденная женщина – один человек. Совершенно точно. Максим недоверчиво коснулся ее лица, провел ладонью по коже. Грим? Кто-то над ним шутит?

Кожа была холодной, иссушенной, покрытой россыпью пигментных пятен, морщин. Совершенно точно никакого грима. Да кто она такая?! Максим попятился к двери, в который раз уже за день чувствуя, как немеет от ужаса в груди. И встал как вкопанный.

Лицо женщины вдруг на глазах стало моложе. Вслед за движением его ладони исчезали пятна, разгладились морщины, поблекли черные тени под глазами. Седая прядь волос потемнела, налилась светом.

На хрен. Валить из страны прямо сейчас. Сию минуту. До Финки, оттуда на ближайший самолет и в Азию. Туда, где можно затеряться среди толп туристов.

Но тут девушка повернулась в постели, потянулась куда-то, не открывая глаз.

- Дай еще… Еще… Огоньки…

Она простонала это так жалобно, что Максим не смог прямо сейчас вылететь за дверь. Что ей надо? Какие огоньки?

А, черт!

Максим снова прикоснулся к ней, взял за руку – и со смесью ужаса и восторга наблюдал, как сухая изможденная женщина прямо на глазах превращается в юную девушку. Она притихла, только чуть сжала его ладонь – сильнее не могла, раненое перевязанное предплечье, видимо, болело.

А потом она открыла глаза. Огромный черный зрачок почти во всю радужку пугал, и Максим опустил руку, попятился к двери.

- Спасибо, - выдохнула она, пытаясь сесть в постели. Обе перевязанные руки – одна от ожогов, вторая – от когтей, не давали это сделать нормально, и девушка тихо шипела от боли.

Максим вздохнул.

Ладно. Ладно. Уйти успеется.

Максим дернул рычажок кровати, и изголовье больничной кровати поднялось вверх. Подушка, правда, съехала от ее возни куда-то вбок, и Максим помог девушке усесться поудобнее, придержав ее за спину.

- Соображать можешь? – строго спросил он.

Она кивнула.

- Тогда скажи мне, кто ты такая и какого черта тут происходит.

И девушка, отвернув голову к окну, принялась рассказывать о своих злоключениях. Она говорила монотонно, подробно. Только пару раз ее голос дрогнул: когда она рассказывала о дяде Коле и когда делилась ощущениями от проклятия.

Она рассказала про амулет, про то, как нашла его, про то, как сразу после принятого проклятия пошла спасать его от невесты и от участи куда более страшной, чем смерть. Она говорила, старательно отводя от него глаза, но Максим заметил, что черный огромный зрачок не сокращается даже от света. Сотрясение? Обезболивающее на морфии дать не могли – не те раны. Или последствия того, что она пережила?

Максим слушал и старался не перебивать. Верил, конечно. Вопрос веры в принципе не стоял. Максим прекрасно осознавал, что влип. Конечно, не так жестко, как эта девчонка, обреченная на жуть, которую пережила и переживает. Но тоже неслабо.

- Значит, я сдерживаю проклятие? Так? Просто прикосновениями?

Она пожала плечом.

- Похоже на то.

- ….., - сказал Максим.

Денек выдался жесть, и чтобы уложить все это в голове, нужно было время. Хоть немного. Но если судить по тому, что Максим услышал, времени не было.

Быстро принимать решения – база каждого практикующего медика.

- Я помогу тебе одеться, и мы валим из города прямо сейчас, - сказал он, разворачиваясь к двери. Только там, в дверях, его уже ждали.

- Не прямо сейчас, но мыслишь в правильном направлении, - раздался мужской голос, и в палату зашел еще один персонаж.

Глава 3

Еще один персонаж – худой паренек в бейсболке, в широких солнцезащитных очках. Футболка растянутая, в пятнах, грязноватые затертые джинсы, резиновые тапки. Толкни такого – он и свалится. В первую секунду Макс именно так и хотел поступить, а потом осекся. Он понятия не имеет о той стороне мира, которую увидел только сегодня. И дикий рассказ девчонки доказывал, что не стоит лезть на рожон с каждым встречным.

Может, плеснуть ему в лицо воду из стакана, который стоит на столике? Пока будет враг будет ошеломлен в первую секунду, начать орать на все отделение? Народ сбежится.

Но сделать Максим ничего не успел.

Паренек поднял руки вверх.

- Я не причиню вреда. Я помочь пришел. Я менталист. Ну, так нас называют.

Голос у него был уставший, невыразительный, какой-то серый.

- Я меняю годы своей жизни на знания. Это не ведьмовское предвидение будущего, это гораздо сильнее, - пояснил паренек тем же безжизненным голосом.

Он прошел на шаг дальше, оперся на стену, выдохнул, и только сейчас Марина поняла, что с ним было не так. Он выглядел как тяжело больной человек. Весь бледный, почти белый, на лбу и над губой выступил пот. Правая рука трясется, как от старческого тремора, губы дергаются, как у человека, который изо всех сил старается сдержать боль, но не может.

- И чего там, в будущем? – спросила она осторожно, и он ответил грубо, не выбирая слов.

- Поверь, ничего хорошего, особенно если ты сделаешь так, как я скажу. И ты с ней. Если хоть на миг разлучитесь, я вам не завидую. Устроила, блин, самодеятельность. Если бы сдалась спокойно в самом начале, все в порядке было бы, но ты… блин, дура. Ладно. Сейчас в глаза мне посмотри.

Безжизненный, пустой ранее голос вдруг налился властностью, и Марина неожиданно для себя подчинилась, хотя ей до этого хотелось послать менталиста по матушке.

Паренек стянул с глаз очки. Максим выругался. Марина, впрочем, тоже промолчать не смогла. На них смотрели глаза глубокого старика, провисшие, потекшие куда-то вниз, выбеленные, потерявшие цвет. Это было тем страшнее, что остальное лицо не было старым.

Ощущение несоответствия реального и возможного не бились еще и потому, что сами глаза были будто неподвижными. Смотреть в них было как смотреть на жуткие картины, которые следят за тобой глазами, куда бы ты не пошел.

- Так. Ты. Запоминай. А лучше запиши. Автобус до Лодейного поля на 18:40, метро не пользуйся, только наземкой. Оттуда до Шуи, дальше до Уницы на попутке. Остановится красная маленькая машина, в нее садитесь. От Уницы сама дорогу знаешь. Пешком дойдешь, к вечеру следующего дня будешь на месте.

***

- …От Уницы сама дорогу знаешь.

Знаю, конечно. От Уницы до моего родного дома восемь километров. Но я не собиралась туда возвращаться. Никогда. Ни за что.

Отправляю только письма, но ответов мне давно не приходит, и я, к стыду своему, этому рада.

- Нет. Я домой не вернусь.

Менталист опустил свои жуткие глаза.

- Вернешься. Если оба жить хотите. Зайдешь в свой дом, ты поняла меня?

Меня будто против шерсти железной гребенкой прочесали. Даже глаз дернулся и мышцу где-то в спине свело. Интонации голоса менталиста были неприятны почти физически.

- Получишь там, что должна. Потом через три дня – не раньше! – вернешься в Петербург. Все равно какой дорогой. Там уже будет без разницы. Сделаешь, как я сказал, надежда будет.

- А тебе-то что с того? – спросил Максим. Он стоял у окна, скрестив руки на груди. Смотрел подозрительно, был весь напряженный, но не испуганный, слава богу.

Менталист не перевел на него взгляда, его жуткие глаза смотрели, кажется, одновременно на все вокруг, не фокусировались на предметах.

Но ощущение было… ф. Посмотреть на него в изнанке?

Если честно, я боялась. То, что я видела там до того, как Максим начал меня касаться, мне вообще не понравилось. Честно говоря, я чуток начала понимать, почему дядя Коля такой псих. То, что показывалось мне там, могло любого довести до психического срыва. Зрение мертвых – так он, кажется, говорил? Мне мало не показалось. Еще страшнее был тот факт, что картинка из изнанки начала прорываться в реальный мир. Оскалы, кости, смерть под землей, на земле, разложение… Никогда в жизни не буду смотреть ужастики. Уже насмотрелась. Натюрель, так сказать.

Если посмотреть в изнанке на менталиста, что я там увижу? Стоит ли рискнуть? А, черт с ним. Была не была.

И я заглянула за грань, за которой угрожающе покачивались бурые тени.

Глава 4

Лучше бы мне прислушаться к себе. Лучше бы мне было не смотреть.

Там, в изнанке, на меня пристально смотрели живые, блестящие, внимательные глаза менталиста. Живые. На мертвом лице.

Его иссушенное тело покачивалось на голых костях, на которых болталась ткань брюк. Он был мертв, давно мертв. Но – жил. А потом бурые тени проклятия нехотя отодвинулись, и я провалилась глубже.

Его звали Петька. Не Петр, не Петя, а именно Петька. Нос курносый в веснушках, улыбка во весь рот. Сестра, мать – все рыжие. Счастливые.

Несколько трагедий в семье показаны быстро, смазано – изнанка торопится. Так всегда бывает, когда она хочет показать много.

Улыбка во весь рот пропала. Петька стал угрюмым, нелюдимым. Бросил институт, отдалился от сестры, которая одна и осталась от всей большой семьи. Стал пить, потом – принимать наркотики. А потом в очередной жуткий отходняк вместе с клинической смертью появилось оно. Знание. Разделило жизнь на до и после. Пришло неизвестно откуда, манило обменять себя на жизнь. И он обменивал жадно, много. За первый год он отдал десять лет жизни, за второй – двадцать пять.

Потом его прибрали к рукам. Изнанка опять торопится, и в ней я вижу несколько знакомых лиц. Высший свет Петербурга, общество иных.

И Петька идет по рукам.

Когда ему исполнилось двадцать, посыпалось здоровье. В двадцать один он внутренне был дряхлым стариком. Но притормозить уже не мог – не давали. Петька боялся за Юльку, за сестру, которая тоже, как и он, имела шансы пробудить свой дар. Деньги, много денег – и сестра в безопасности на другом конце земного шара, но это за нее пока не брались всерьез. И менталист, для которого с определенного момента будущее перестало быть тайным, знал, что возьмутся, стоит ему только умереть. Менталисты редки. А такие, как он, заглянувшие за грань жизни и умеющие не сойти с ума от будущего, раздирающего их сознание, вообще штучный товар. Его сестру-близнеца в покое не оставят. А потом ее дар высосет жуткое чудовище в облике человека, и она умрет.

Чудовище в облике человека было привлекательным, молодым. Мужчина темноволосый, сероглазый, красиво сложенный. Он сидел на лавочке, чуть запрокинув голову назад и с усмешкой смотрел прямо на меня.

Потом картинка изменилась, и я увидела свое лицо. Бледное, с закрытыми глазами, в темноте в лесу. Одна щека утопла в мягком мху. По другой ползли растревоженные муравьи. Почему? И где я? Я… мертва?

Изнанка забулькала, задрожала, словно вынесло наружу бурую накипь из кастрюли. Тени проклятия издевательски легко вытолкнули меня из видения, не дав досмотреть.

Чертова изнанка! Проклятое… проклятие!

Вместо глубоких слоев сущего я снова увидела оскал мертвеца с живыми горящими глазами. Я не выдержала, закрыла глаза, чтобы не видеть. Но черная пакость проклятия, как смола, не отпускала. Лицо менталиста всплывало в сознании, не исчезало. Я так точно сойду с ума, точно со…

- …Свой интерес у меня есть, - услышала я голос менталиста и открыла глаза. Изнанка проклятия отпускала неохотно, но Максим, будто что-то почуяв, как бы невзначай коснулся моей руки. Отпустило сразу же.

Менталист тем временем сунул руку в карман штанов и вытащил колоду карт. Кинул мне. Колода самая обычная, с рыжим ценником на пачке.

- На, держи. Посмотри сама.

Я жадно распечатала пачку, быстро перетасовала карты. Воздух тут же захолодел, пальцы закололо от резкой смены температуры, замерз нос. Всегда он первым мерзнет.

- Не торопись, заморозишься, - спокойно сказал менталист, но я уже тянула карты из колоды. Потом согреюсь.

Карты легли в один ровный ряд, краешек к краешку. Пиковый туз. Червовый валет. Бубновая шестерка. Смерть. Спасение. Путь. И мир вокруг дрогнул, расплываясь над картами потекшими красками. Я успела увидеть только автобус, красные огни остановившейся машины и серое крыльцо родного дома. Потом проклятие заполонило все багрово-черным туманом, и меня вышвырнуло.

- Все видела? – услышала я голос менталиста, выныривая на свет. Тут же закуталась в заледеневшее одеяло, правда, толку от этого не было.

Менталист неожиданно опустился на пол, сел, прислонившись спиной к стене.

- Медпомощь нужна? – спросил Макс. Менталисту и правда было паршиво. Совсем белый, пот скатился от виска до щеки, капнул на пол.

- Сейчас, позову де…

- Не надо, - перебил менталист, - мне медицина не поможет уже. Поздно. А вы давайте, быстро, на выход. У вас осталось от силы полчаса, чтобы свалить.

Я встала с кровати, охнула. Боль в костях, боль от ожога, боль от шва после когтей… Теперь будет дергать, мучить, не давать спать, мучительно заживать. Еще шрамы останутся…

Менталист следил за мной своими жуткими глазами.

Но я, сцепив зубы, пошла. Других вариантов у меня не было.

- Молодец. А ты возьми с собой аптечку. Пригодится. Обезбола побольше, а то ведьма твоя вырубится на полпути.

Максим дернулся в сторону двери, но менталист, глядя и одновременно не глядя на него своими жуткими глазами, сказал:

- Не соскочишь. Не умрешь, нет. Тебя поймают и высосут, но не сразу, а по каплям, и жить ты будешь как полубезумное животное. Основная сила в твоей крови, а кровь имеет тенденцию обновляться, улавливаешь?

Я вздрогнула. Максим влетел. Не так, как я, но похоже. Но это не я начала. Может, даже вечным донором крови быть лучше, чем тем, что с ним сделала бы его дохлая невеста.

Максим на это ничего не сказал, просто вышел из палаты, не глядя на меня.

А менталист, делая долгие паузы, с присвистом выдыхая воздух, заговорил.

- Как приедешь, с бабкой со своей говори, проси прощения. Не отступай, будет прогонять – не уходи, стой до последнего. То, что от нее получишь, вези обратно в город, ничего не бойся. Не бойся…

И он попытался улыбнуться. Проклятие из изнанки издевательски легко перешло в реальность, наслоилось на его лицо, и я снова увидела жуткий оскал. Господи…

- Не отчаивайся. Все будет хорошо. Верь мне, - сказал менталист, которого звали Петькой, и закрыл свои жуткие, пылающие черным огнем глаза.

Но мне совсем не хотелось ему верить.

…Когда мы с Максом уходили, менталист был уже мертв. Уж я-то со своими новыми «способностями» знала это точно.

Глава 5

- Умер? – севшим голосом переспросил Анатолий Геннадьевич. – Как - умер?

В трубке что-то сбивчиво говорили. Потом выжидательно замолчали.

На главном продюсере шоу «Экстрасенсы» лица не было. Шесть золота острой энергией жгли бедро через карман. Он за всю свою жизнь накопил едва ли три с четвертью, а тут – шесть! Ну и как отказаться? Чертов менталист! Не мог сдохнуть чуть попозже, а? Ну вот на час хотя бы?

- Э… Некая ситуация у нас… Прямо сейчас нет возможности… э…

Старцев дернул уголком губ, и Анатолию Геннадьевичу стало как-то не по себе. Жуткий парень какой-то.

- У этого вашего менталиста, который умер, кажется, сестра есть, близнец. Живет… м-м-м… где-то на юге. В целом, найти ее и инициировать труда не составит, она пока обычный человек, насколько мне известно. Не откажете мне в помощи с этим маленьким дельцем? Буду благодарен вам чрезмерно.

Серые, непрозрачные какие-то глаза смотрели спокойно. Подленькое и жадное сердечко Анатолия Геннадьевича на миг предупреждающе сжалось. Откуда он знает о том, что самому Анатолию Геннадьевичу было неизвестно? Что он вообще знает? Да кто он такой?

- Разумеется, шесть золота, уже уплаченные мной, остаются вам в качестве задатка.

Сердце снова забилось быстро и ровно. Это теперь был язык, понятный Анатолию Геннадьевичу. Ради денег и власти и затеваются все дела на свете, в этом он был железно уверен.

Он кивнул, пожал Старцеву руку.

- Устная договоренность, конечно, хорошо, но документы, друг мой, документами, - сказал Старцев чуть лениво, небрежно, как-то даже вальяжно, и Анатолий Геннадьевич вдруг шакальей своей интуицией понял, что попал. Недооценил этого молодого с виду, но такого опытного в душе, недосмотрел. Привык к своему положению, к обожанию, к власти – ко всем привилегиям, которые дарят ему периаммы, и расслабился. Ох, не стоило.

Но теперь-то что? Коготок увяз – всей птичке пропасть. Подвив тяжелый вздох, Анатолий Геннадьевич принял из рук Старцева иголку.

***

Ирина Сергеевна перебирала новые амулеты, заказанные и изготовленные в нереальный какой-то срок у лучших из лучших. Сами амулеты были невзрачными, едва заметными. Однако их сияющие контуры наслаивались друг на друга, слепили глаза.

- Вот этот от Миши Царя, помните такого? Еще щеки надувает, как хомяк, зато аура у него сильная. Вот этот от игумена Андрея, вот этот от старого ведьмака нашего, Распутинцева, кажется? А вот этот особенный, его надо ближе к коже держать. Он от любого воздействия защищает, но его надо… хм.. «окровить по-над тряпицею в вёдро, как лада заиграет». На рассвете, в общем, при свете солнца кровью капнуть. Я разбужу завтра.

Аллочка показывала на амулеты, не касаясь их – нельзя было. Тронешь, и то, что в амулет заложено, на тебя перекинется. Правда, много в амулеты и талисманы заложить было нельзя. Ну, то есть можно было, но только ведьмы в полной мере владели заклятием предметов, но делать этого не любили – такие вещицы отнимали их собственный дар, и ведьмы слабели. Но именно от них пошли легенды про проклятые цепочки и колечки, картины, да даже и дома и земли. Чем сильнее ведьма, тем больше она может и тем меньше она делает. Здоровый эгоизм полезен для ведьминского здоровья.

А вот такие простые амулеты-на-удачу могли делать многие с сильными контурами, особенно те, кто черпал энергию и силу из других. Некоторые деятели церкви, особенно бывшие, насосавшиеся энергии из паствы, тоже таким порой промышляли. Вкладывать не свою собственную энергию, а чужую, заемную – много ума и сил не надо. Но и среди таких встречались самородки, которые ставили свои талисманы на поток.

Контурницам защитные татуировки было нельзя, в отличие от других иных. Такие тату ввязывались в их собственные контуры, а потом мешали видеть контуры. Со временем, если защитную татуировку не свести, контурница теряла свой дар. Так что приходилось навязывать тонкие шелковые нитки с заговоренными узелками на лодыжки, вплетать в тонкие, едва заметные косички, переплетать веревочки с цепочками и вкладывать заговоренные корешки в медальоны, не говоря уже о сумочках, карманах, даже нижнем белье. Но все это было для Ирины Сергеевны привычным делом. Она о своей безопасности беспокоилась. Не так просто стать главой целого сообщества иных и оставаться таковой многие годы. Много чего пришлось пережить Ирине Сергеевне Пономаревой, и она отлично могла делать выводы.

- Это вот последний. Чудом нашли, - гордо сказала Аллочка.

Тонкая красная шерстяная ниточка. Старенькая, чуть выцветшая, с двумя узелками. Выкинуть бы такую и забыть. Но контуры у этой жалкой вещицы были потрясающими. Яркие, сильные, разноцветные, что большая редкость. Такой контур мог быть у вещи, в которую вкладывал энергию только один человек на свете.

- Где нашли? – спросила Ирина Сергеевна, завороженно перетирая в пальцах красную ниточку.

- На развале у Бегемота. Помер, вдова расхламляла. Повезло, что рано приехали, там еще много чего интересного осталось, попросила зарезервировать. Часть на аукцион пойдет, но нам до него дела не будет…

Аллочка осеклась, заметив, что Ирина Сергеевна какая-то не такая. Молчит, касается нитки с нежностью, будто не может от нее оторваться.

- Вам понравилось? – осторожно спросила Аллочка. – Или что-то не так?

- Все так. Ты умница, - сказала Ирина Сергеевна, приходя в себя, и Аллочка даже раскраснелась. Нечасто услышишь от начальницы похвалу.

А начальница быстро повязала ниточку на запястье и спрятала ее под часы.

- Вы знаете, кто ее сделал? – спросила Аллочка, наблюдая за вдруг вспыхнувшими контурами Ирины Сергеевны.

- Не твоего ума дело, - вернулась в свое амплуа глава контурниц, и Аллочка кивнула. Действительно, не ее.

- Есть информация по поводу сроков в пять дней? Нашли что-нибудь?

Аллочка мотнула головой. Опять зазвенели в ее ушах длинные серьги-обереги.

- Ничего… Полная тишина по всем фронтам. До последней белой ночи далеко, пик уже прошел. Расположение звезд, затмения, знамения – все мимо. Мы с девочками штук двадцать натальных карт на вас на этот день составили, и ничего. Никакой активности, кроме обычного фона белых ночей.

- Что, прямо идеально скучный день?

- Ну…

Аллочка замялась. Потом все-таки продолжила.

- Онероманты, онейрополы – все ровно. Но есть один, старый чудак, вечно сумятицу несет непонятную. Держат его на клоуна, всерьез не воспринимают. Говорят, как проснулся, так начал натурально визжать, в истерике бился, все повторял, что идет зло неведомое, что какое-то чудовище всех пожрет и высосет, никого не оставит. Но, Ирина Сергеевна, такое только один предсказал, и веры ему нет. Говорю же, чудак…

- Высосет чудовище, значит, - задумчиво повторила Ирина Сергеевна.

- Ой, да не берите в расчет…

- Хочу побеседовать с ним. Обеспечь встречу побыстрее.

Брови Аллочки взметнулись под челочку. Чтобы начальница сама… Ну ладно. Ей и не такие встречи приходилось устраивать.

Пока Аллочка звонила, Ирина Сергеевна безотчетно терла запястье через ремешок часов, изредка касаясь выглянувшего краешка красной нитки. Неужели спустя столько лет она… Неужели он еще жив?

Из своих мыслей Ирина Сергеевна вынырнула, заметив вытянувшееся и побледневшее Аллочкино лицо.

- Что?

- Мертв. Умер во сне. Ну, тот чудак-онейропол.

Ирина Сергеевна нахмурилась. В такие совпадения она не верила.

- Проверь все. От чего умер? Как? Когда именно?

Аллочка кивнула, и Ирина Сергеевна, подчиняясь интуиции, попросила:

- Кому известно о твоем звонке?

- Трубку взял мужчина, представился как сын.

- Зачем звонила – успела сказать ему?

- Нет, мне сразу сообщили о смерти…

- Номер подставной?

- Разумеется.

- Избавься. И будь осторожна. Не подставляйся, - сказала Ирина Сергеевна. – Почисть контакты. Никаких упоминаний о звонке, нигде.

- Сделаю, - кивнула Аллочка.

А Ирина Сергеевна искривила уголок губ в ухмылке. Опять опасность, и чем дальше в лес, тем интереснее. Посмотрим…

Глава 6

Дядя Коля отлеживался. Ему все время было жарко, да еще и мышцы крутило судорогами – откат от резко снятого проклятия давал о себе знать. Сначала дядя Коля растянулся на своем топчане, потом сполз на пол, кося красным воспаленным глазом на полоску черной грязи, оставшуюся после обряда.

Во вискам тек пот. Было погано, но вместе с этим все в дяде Коле ликовало. Он мог видеть мир таким, какой он есть, при этом его изначальный дар видеть под землей остался – это дядя Коля в первую очередь проверил. А еще тело выпрямлялось, горячее бежала кровь, разглаживались морщины, исчезали пигментные пятна. Он уже выглядел даже младше своего реального возраста – проклятие законсервировало его, и теперь дядю Колю, к великой его радости, откатывало в его тридцать с хвостом.

Дядя Коля собирался пару суток провести в своей норе, ни к кем больше не контактировать. Пусть хоть на ушах там стоят со своей ведьмой, ему на это теперь пофигу. Надо набраться сил и окончательно прийти в себя. Сильные «руночки» у входа он обновил. Пусть только кто сунется…

«Бах! Бах!»

В железную дверь сверху кто-то с размаху бил ногой.

Дядя Коля приоткрыл мутный глаз.

- Что тебе ее оторвало, - сказал он, припоминая, что будет с тем, кто рискнет пинать вход в его жилище. Вроде точно ничего хорошего.

«Бах!»

Снова удар. Да что ж это такое!

Дядя Коля с мучительным стоном сел на полу, застонал, сцепив зубы, дрожащими руками воткнул в спазмированную мышцу икры кончик иголки. Судорога унялась, оставив после себя прокатывающуюся боль.

«Бах!!»

Кто бы это ни был, жить ему оставалось недолго. Дядя Коля был преисполнен готовности позаботиться об этом.

Он встал. По стеночке, по выступающим углам, со ступеньки на ступеньку он переползал вверх, туда, где сходил с ума чокнутый гость, не страшась жутких рун. Это запросто мог быть наркоман в приходе – на них руны действовали с отсрочкой. Пытались пробиться в затуманенный наркотиком разум заторможенно, и оттого нарики больше всего досаждали дяде Коле. Редко, правда, но вот надо было им именно сегодня…

Дядя Коля подхватил стоящую у стены палку с замотанным в целлофан концом. Жуткая штука. Лучше любого пистолета. Главное – хотя бы слегка ударить окончанием палки в височную кость, и тогда сам боженька не спасет.

А снаружи все продолжали пинать с прежним усердием, и дядя Коля, превозмогая новую судорогу, утирая пот с лица, наотмашь распахнул дверь. Заметив мужской силуэт, не долго думая ткнул своей палкой ему в голову.

- Экий вы, батенька, резвый, - услышал дядя Коля вкрадчивый мужской голос, успев краем глаза отметить, что палка цели не достигла. – Негоже так гостей дорогих привечать, а то мало ли кто на пороге стоит.

Дядя Коля прищурился – зрение еще сбоило, особенно после темноты подвала.

- Чего надо? – хрипло каркнул дядя Коля, опуская палку.

- Шоколада, - ласково ответили ему.

Дядя Коля сжал губы в узкую белую линию. Хамства он не прощал.

- Ну так заходи, угощу, - так же ласково сказал он, но незваный гость хмыкнул и мотнул головой.

- Я бы и рад, только вы, дядь Коль, насечку-то рунную с порога снимите. Да и косточки под ступенькой захоронить надо бы. О, и под второй ступенькой тоже, и под пятой… Простите уж, дальше не вижу. Только ежели вашим гостеприимством воспользуюсь и зайду, то сломаю… хм… правую ногу, запястье и обе ключицы. А зайти надо. Поболтать кой о чем. Между нами.

Дядя Коля выругался. Сейчас он был не в том состоянии, чтобы противостоять тому, кто видит то, что видеть не должен. Но и нежной институткой дядю Колю не назовешь, уж себя в обиду он не даст.

- Ладно. Заходи.

Дядя Коля тупым концом палки поскреб по едва заметной насечке на деревянном порожке, выжидающе глянул на гостя.

- Дядь Коль, ну детский сад. Вы бы еще бомбу тут положили и профессионального сапера пригласили бы в гости, чтобы он подорвался. Убирайте все ваши штучки, - укоризненно сказал мужчина, и дядя Коля неожиданно ухмыльнулся. Даже глазки у него заблестели. Нечасто встретишь такой дар. Так что пусть пришлый будет дорогим гостем.

Дядя Коля снял со стены пару переплетенных особым образом лесок, деактивировал руны новыми насечками на ступеньках и повернулся к гостю спиной, махнув рукой.

- Ну проходи, раз пришел.

Гость же, внимательно осмотрев ступеньки стенки, удовлетворенно кивнул и без опаски проследовал за дядей Колей в его логово, куда ни один нормальный человек или иной ни за что бы не хотел попасть.

Глава 7

- Ну, чего надо? – спросил дядя Коля, без церемоний опускаясь прямо на пол. Сил у него было немного.

Гость же, однако, говорить не торопился. Он осматривал логово дяди Коли с любопытством, без страха и брезгливости.

«Молодой совсем», - удивленно думал дядя Коля, изучая гостя. Тот одет просто, но недешево, загорелый, стройный. И не урод. «Каинова метка. Бог шельму метит», - вспомнил дядя Коля давние слова бывшего приятеля, который утверждал, что вся жизнь у человека на лице написана. У гостя же на лице была вежливая улыбка – и только. Никаких сухих морщин, никаких складок у рта, полосок поперек лба. Чистый психопат. Уж точно не прекраснодушный юноша со взором горящим.

Еще в дяде Коле зудело какое-то странное чувство несоответствия. Хотелось сунуться глубже, посмотреть, кто прячется за гладкой внешностью. Но он не мог.

- Петр Старцев, - сказал наконец молодой человек, вполне вежливо кивая дяде Коле, но не протягивая руку.

- М. Надо-то чего?

- Мне нужны поисковые руны. Все одновременно. Самые сильные. И мне нужно, чтобы вы завязали руны на вашу кровь. Цена – любая, какая вас устроит. Мои возможности почти безграничны.

- На кой черт тебе моя кровь, парень? – спросил дядя Коля, перебирая в пальцах бежевые круглые костяные четки, взявшиеся невесть откуда.

- Чтобы найти ведьму, с которой вы побратались, - спокойно ответил Старцев.

Дядя Коля удивленно хмыкнул. О сути обряда не знала ни одна живая душа. Ни одна – живая…

Дядя Коля всмотрелся в молодого человека, который прямо и открыто смотрел на него. Но – нет. Ничего. Обычный человек с обычной аурой, самый простой контур. Ничего же не…

Дядя Коля заглянул в темные глаза собеседника. Глаза как глаза, обычные, темно-серые, без контуров и без ярких радужек. Дядя Коля уже хотел опустить взгляд, как вдруг миг из зрачков гостя высунулось такое, что дядя Коля весь безотчетно сжался от ужаса. Дохнуло на миг быстрым ощущением из детства: ночь, маленькая кроватка, детские глазенки, в ужасе таращившиеся на что-то жуткое там, в глубине комнаты, расслаивающееся в неясных сумерках на глаза, уши, пасть… Утром оказалось, что в детскую перенесли кресло с набросанными на нее вещами, и это именно они создали в воображении ребенка пугающую картинку. Утром все стало совсем нестрашным, но тогда, ночью, маленькое Коленькино сердечко билось быстро-быстро, как испуганная, зажатая в жестокий кулак птичка.

Сейчас сердце дяди Коли тоже рвануло в такой же ритм. Это «что-то из зрачков» жадно облизнулось, раскрыло пасть. Оно хотело жрать, брать все, что может, рвать и снова жрать. Чудовище, алкающее всего, что может выдрать из мира: силы, крови, чужих снов… Ему было все равно. Оно насмешливо скалилось оттуда, из черных зрачков, которые расширились во всю радужку.

А потом вдруг один из зрачков начал сокращаться до нормальных размеров, а второй остался таким же, и из него по-прежнему насмешливо смотрело чудовище. Оно не боялось – дядя Коля был ему на один зуб. Дядя Коля с суеверным страхом смотрел, как гость напрягает веко, пытаясь прикрыть глаз с широким зрачком, как кривится его лицо в тщетной попытке.

Наконец ему удалось закрыть глаза.

Спустя секунду гость как ни в чем не бывало посмотрел на дядю Колю с вежливой, очень уместной улыбкой.

И дядя Коля, превозмогая боль и слабость, не говоря ни единого лишнего слова, побрел к холодильнику – туда, где белели в зиплок-пакетах его драгоценные «руночки», выцарапанные на мертвых костях. Так же молча он нацедил своей крови в пробирку – всегда имел запасец емкостей на всякий случай. Пошуршал пакетами в ящике, сложил свои дары в непрозрачный, пластиковый пакет с ромашками на чуть выцветшем зеленом лугу.

- Приятно иметь с вами дело, - заметил Старцев, принимая пакет.

Дядя Коля, не поднимая на него глаз, кивнул. Он ощущал себя как человек, запертый с самим сатаной в крошечной комнатушке. Не провоцировать, делать что велят, не поднимать голову. И тогда зло уйдет, разочарованное тем, что ему не удастся позабавиться.

Старцев задерживаться не стал: оставил на стуле рядом со входом несколько маленьких золотых самородков, вежливо кивнул, поднялся по ступеням вверх. Хлопнула входная дверь.

А дядя Коля опустился на пол, лег, ощущая приятную прохладу и приходя в себя. Он так не боялся только тогда, когда получил проклятие от старой ведьмы.

Полежать дядя Коля позволил себе минуты три – не больше. А потом заметался по своему жилищу. Руны? Черт с ними, пусть валяются тут. Пара банковских карт, паспорт, пара крошек золота. Дядя Коля покосился на оплату, которую оставил Старцев – несколько золотых. Это огромные деньги, невероятные просто, и еще энергия и сила. С их помощью легче видеть, они усиливают изначальный дар. Дядя Коля протянул было к ним руку, чтобы смахнуть в свой кошель, но не стал, подчиняясь какому-то наитию.

Бежать, быстрее, как можно дальше! И не из Петербурга, а из страны. Осесть в дикой стране, где нет ни документов, ни интернета, ни камер. Или в глушь? В леса Норвегии? Тут недалеко. Мультивиза есть, еще действует. Да. Так будет лучше. Затеряться, чтобы не нашел.

Его новые родственные узы с названной сестрой сильны. Но ведьма будет поймана. И тогда его сожрут.

Бежать!

И дядя Коля побежал.

Глава 8

Корреспонденции было, как всегда, много. Вон те, с серыми контурами – пустышки. Счета, спам, распечатанные электронные оповещения. Вот эти, горящие теплым, розоватым, от друзей. Есть пара с синими контурами – там печальные новости. Есть еще одно черное – уведомление о смерти.

Илька вздохнул. Поторговался сам с собой: разбирать ли сейчас корреспонденцию или погодить? Горячего желания вскрывать и читать письма не обнаружилось, и Илька собрал письма в стопку, чтобы почитать потом, как появится желание.

Уголок конверта кольнул палец, и Илька остановился. Он верил в знаки.

Встал, раскрыл конверты веером. Так, так…

Глаза резануло несоответствием не сразу. Один из конвертов был белым. Ну, просто белым, бумажным. Без контура. Может, с крошечным белым ободком вокруг.

Илька вскрыл конверт. Пара рукописных страниц – почерк красивый, ровный, как будто писала шестиклассница-отличница. Хороший почерк. И энергия от букв потекла яркая, сильная. От строк прямо-таки несло знанием, мощью и правдой. Даже искренностью. Вслед за этой энергией потянулась другая – черная, тонкая, с тошнотворным запахом лилий и кладбищенских хризантем.

Писавшего уже не было в живых. И умер он недавно совсем. На днях.

С первых строк Илька понял, кто автор. Энергия рукописных строк слилась с энергией того, кого Илька давно знал и кого однажды упустил.

Петька, менталист.

По мере того как Илька читал письмо, лицо его менялось все сильнее и сильнее. Одна озабоченная складка на лбу, две. Губы сложились в трубочку и присвистнули сами собой. Потом дрогнула рука, еще разок.

- Не, друг, совершенно невозможно, - сказал Илька письму где-то на первой странице. Продолжил читать. Выругался. Еще раз выругался.

Наконец сел на стул, тупо уставившись в прочитанное письмо.

Сомнений в том, что в письме – чистая правда, у него не было никаких. Как и то, что писал Петька, надо сделать.

Но это выходит за все рамки! Он не будет! Не станет!

Мазнуло в глазах каллиграфическими буквами, и Илька вдруг понял, что будет и станет. Потому что если менталист говорит, что скоро всем настанет кабзда, то так оно и есть.

- Леший! – крикнул Илька в глубину квартиры.

Леха Леший высунул косматую голову из комнаты.

- Че?

- Спать собирайся, я сейчас чаю заварю. И настройся там на свои каналы быстрее. Беда у нас.

Леха нахмурился, и Илька протянул ему исписанные листки.

Леха прочитал. Потом хмыкнул.

- Че это за фэнтези?

- Реальность, мой друг, - сказал Илька. – Это письмо от менталиста.

- То есть тебе нужно все это на девчонку…

- Да.

- Тебе выходить отсюда нельзя ж…

- Ну, если я не выйду, то, считай, всех нас заберет страшный бабай. Не боишься бабаев? – насмешливо спросил Илька.

Леха Леший, который сам в некотором роде был немало похож на приснопамятного бабая, мотнул головой.

- А зря.

Илька посерьезнел. С почти мальчишеского молодого лица стекла улыбка. То, что писал менталист, сбудется так или иначе. Иного расклада быть не может. Они видят не вариативность будущего, а выбранные пути.

- Ты его знаешь? Ну, менталиста? – спросил Леха.

- Знал.

Леха опустил глаза. Из этого короткого «знал» было понятно, что менталиста в живых больше нет.

- Понял. Чай заваривай, буду готов.

Леха ушел настраиваться на сон. Он был очень сильным онейромантом, а с Илькиным чаем он даже может выйти за пределы своих и так недюжинных способностей.

***

Илька творил.

Поставил на плиту воду, но не включил пока – некоторые травы и корни нужно бросать в холодную воду. Вообще, по заветам колдовских книг и ведьмовских заветов, чай-проводник нужно готовить на воде из родникового источника, и чтоб непременно рядом этот источник находился, и чтобы холодная, ключевая вода была между хвойными деревьями.

Илька на эти премудрости только хмыкал. Мощный фильтр с многоступенчатой очисткой воды – почти родник. Воду пустил из крана – вот и источник рядом. С хвойными вообще проблем нет – какой-то редкий южный можжевельник в горшке вполне годился на эту роль.

А вот ингредиенты были подобраны, высушены и подготовлены идеально. Какая-нибудь алтайская старая ведьма довольно бы хмыкала, перебирая Илькины вершки и корешки.

Сначала в ковшик с холодной водой упал корень адамовой головы – защищал и помогал увидеть скрытое. Потом разрыв-трава, которая ломает преграды. Нечуй-ветер – в уже подогретую воду. Трава слепых. Тоже поможет. Сон-трава пробуждает пророческие способности: славяне издревле ее для гаданий использовали, даже причеты с ней есть. И царь-трава, как варево закипит. Это чтобы не затянуло в сон, чтобы не сбоил путь.

Здоровую ложку меда в конце – подсластить горечь трав. Да и мед в целом хорош к любым цветам в отваре.

Леший уже был готов. Лохматый, в футболке, лежал на полу, подложив под голову спальник и исписанные менталистом листы. Леха даже в квартире умудрялся оставаться диковатым. Вот что стоило улечься в теплую постель, где мягенько, уютненько, где есть нормальное белье и подушка?

Леха, в два глотка, обжигая рот, выпил Илькино варево, потом махнул рукой на дверь – иди, мол, отсюда – а сам улегся поудобнее на полу, подогнул ноги к груди, подложил, как ребенок, ладонь под щеку, и мгновенно уснул.

Илька даже выйти не успел. А может, и не надо выходить?

«Присмотрю», - подумал он, разглядывая посапывающего Лешего и наблюдая, как завихряется вокруг него сладкая энергия сильного онейроманта. «Отщипнуть бы кусочек», - мечтательно подумал Илька, ощущая от энергии аромат хвои, снега и пряностей.

Но отщипывать ничего было нельзя, и Илька остался присматривать. Все равно с его травами много времени волшебный сон не займет.

Илька оперся плечом на дверной косяк, облизываясь на Лехину энергию. Она множилась, росла, растягивалась во всю комнату. Сила онейроманта была колоссальной, пахла все приятнее, острее. Закружилась голова.

Сколько лет Илька держался и не жрал чужие силы? Двадцать? Тридцать? Бог его знает. Илька, как завязавший алкаш, раньше жадно считал дни в завязке, потом месяцы, потом годы. А потом как-то и забылось.

А вот сейчас вспомнилось, да с какой силой! Словно и не было этих долгих лет на голодном пайке. Засосало безумной жаждой, чиркнуло наждаком в горле. И Илька, полностью утратив на какую-то секунду способность соображать, втянул в себя вместо воздуха такую сладкую, такую головокружительно аппетитную силу онейроманта. Чтобы вырубиться и упасть рядом с Лехой в приходе онейромантии, ему хватило одного вздоха.

***

Образы наслаивались друг на друга. Илька, будучи неподготовленным, захлебнулся в них, потерялся. Они давили его, мучали, тянули в разные стороны. Куча чужих эмоций долбилась в голову. Образы-образы-образы, и чьи-то жирночерные живые зрачки с раззявленной жадной пастью. Хотелось орать от страха, но из открытого рта не вылетало ни звука. Это онейромант может плавать в вареве из прошлого, настоящего и будущего без последствий, а человек неподготовленный рискует просто-напросто свихнуться. Илька уже почти ничего не соображал.

Вдруг из мешанины образов вынырнула Маринка. Такая же, как всегда, только бледная какая-то, и руки худые совсем. На голом плече родинка. А в груди черная клякса. Рядом с ней расплываются другие кляксы – красная и грязно-коричневая.

- Дай мне еще, - просит она и протягивает худую свою руку ему.

Илька не хочет, но отдает что-то темное, страшное ей.

Клякс становится так много, что вскоре за ними и самой ведьмы не видно. Вспыхивает алый огонек, и ведьма исчезает, растворяется, а потом снова – жуткие зрачки. Жуткие настолько, что Илька хочет позорно завизжать, как девчонка. Но образы снова меняются.

Он в своей квартире. В месте, где всегда на 12 часов есть место любым иным, которым нужно пристанище. Его квартира пуста. На кухне клубами лежит по углам пыль. На противне из-под пушистой плесени едва угадываются очертания булочек. Посуда брошена, на полу осколки его любимого блюда из Бухары, разукрашенного вручную. Туда он обычно выкладывал плов, угощая друзей.

Только друзей больше нет. Никого нет. Нигде в целом свете.

И его тоже нет. Потому что его сожрали целиком.

Илька все же закричал. Не выдержал сцены своей смерти.

Вынырнули они оба одновременно.

- Ты че? Ты моей силы отожрал? – спросил Леха, хмуро растирая красные, с полопавшимися капиллярами, глаза.

Илька ничего не говорил, только держался за голову и мычал.

- Вмазать бы тебе по роже за это, - мрачно сказал Леха. – Сказал же – выйди! Видел все?

Илька поднял на него несчастное лицо. Глаза у него тоже покраснели.

- Не… Не понял ничего. Только…

Он вспомнил черные зрачки и вздрогнул. Замолк.

- За пи… ц, - сказал Леха, поднимаясь с пола. – Иди, чайник ставь, и блины свои еще, от твоей травы в глотку как песка насыпали. И блины с медом штоб!

Илька, покачнувшись, встал. Команда была простой и понятной. То, что сейчас было нужно.

- А ты видел? Все понял?

- Все. Поэтому сначала чай с блинами. Давай, приходи в себя.

Илька прошел на кухню, спотыкаясь и придерживаясь рукой за стеночку. Его бил озноб, но простые действия помогли ему начать соображать. Уютно засвистел чайник, привычно намотался на деревянную ложку мед. Сон перестал пугать, как кошмар, ушедший с наступлением дня куда-то в глубины памяти.

Но посмертное письмо от менталиста осталось. И сомнений в том, что нужно делать то, что он написал, тоже.

Глава 9

Ц-ц-ц. Ц-ц-ц.

Этот звук действовал мне на нервы. Он не давал мне спать, мешал сосредоточиться. Хорошо было бы, если бы он всегда звучал размеренно, но – увы. Он то приближался, и тогда мне казалось, что у меня над ухом тикает огромный будильник, то едва звучал, как писклявый комар.

Но хуже было то, что стоило Максиму от меня отойти шагов на тридцать, как спустя пару минут огненные искорки его защитного щита на моей коже начинали таять. Тогда я начинала задыхаться, и зрение мертвеца дарило мне чудные картины, и это мерзкое «ц-ц-ц» разрывало мне голову.

Я едва могла соображать, если он уходил. Цеплялась за него, незаметно держала за рукав, чтобы не наглеть. Мне почему-то было стыдно, что я втянула его в это все. Хотя головой я понимала, что если бы я не пришла вовремя, если бы я после теплого приема у дяди Коли не рванула бы к нему, то его невестушка уже его сожрала бы.

Но совесть все равно мучила.

- Что там? В деревне? – спросил он, когда мы действительно, как и обещал менталист, без всяких приключений выехали из города.

Отвечать мне не хотелось.

Я так хотела обо всем забыть. Думала, что все теперь. Большой город. Потом долгие месяцы пряток отвлекали от мыслей.

Хрен я забуду, как по моей вине сошел с ума человек.

***

Я очень хорошо помню этот день.

Мне четырнадцать лет. Зима, в деревянном старом доме промозгло, пахнет известкой и землей. Я не люблю этот запах, я вся им пропиталась. Одежда, тетради, учебники, кожа, волосы. Даже мыло, которым мы моем руки, впитало в себя этот запах.

Вечер. Я делаю уроки. Мне всегда очень стыдно, если я плохо делаю домашнюю работу.

Дома никого нет, хотя уже поздно. Ни бабушки, ни тети.

Потом дверь открывается нараспашку, слышны крики, возня: это бабушка ругает мою тетю, свою младшую дочь, которая опять пришла пьяная.

Она лупит ее, кричит, и я вся сжимаюсь, скукоживаюсь. Мне плохо. Если расфокусировать взгляд, то из шкафов, полов, оконных щелей полезет темная дымка, и чем больше бабушка будет кричать и лупить тетку, тем больше будет дыма.

Когда мне было лет пять и я впервые увидела такой дым, я вскочила и принялась размахивать полотенцем, открывала двери и окна, кричала «Пожар!». Взрослые, которые в это время ругались, уставились тогда на меня как на диковинную зверушку. Я тогда начала понимать, что они многого не видят из того, что вижу я. Я как-то нормально это воспринимала, как должное.

..Бабушка кричала на пьяную тетку долго. Она то затихала, но снова заводила истерику. Это я сейчас понимаю, что бабушке было очень нелегко: сначала потерять старшую дочь, мою мать, забрать на свою копеечную зарплату меня к себе на иждивение. Потом нянчиться с пьющей, терпеть ее выходки, постоянных «женихов» и воровство мелочи из кошелька. И на работе тяжело было, и болячки хронические тоже ласки в характер не добавляли. Это сейчас я бы ее пожалела. А тогда я ее не любила и боялась. Бабушка чувствовала это и отзывалась мне тем же.

В тот день тетка спала пьяная на полу у двери. «Тьфу, погань, все водку себе в горло льешь, никак не зальешься», - сказала напоследок брезгливо бабушка и ушла спать.

Тетку я любила. Она была шальная вечно, какая-то вся легкая, воздушная. Смеялась часто, угощала с редких приработков, обнимала меня. Наверное, любила. Часто смотрела подолгу, иногда говорила, как я на мать похожа.

И уходила в очередной пьяный штопор после этого. Слабая была. В изнанке она вся была в ржавой накипи, и я боялась на нее там смотреть. Впрочем, в такой же накипи были все, кто пил, а пили тут, в депрессивной Ленинградской области, очень многие.

«Может, если она пить не будет, то будет лучше», - в очередной раз подумала тогда я, чувствуя, как заполняет дом кислый запах перегара. И я тогда впервые залезла в изнанку, снимая своими кривыми ручонками ржавую накипь со спящей тетки. Догадалась-таки.

Я водила над теткой руками каждый раз, когда она приходила пьяная домой

Бабушка знала. Видела, что то, что я делаю, помогает. Но помалкивала, просто выходила из комнаты, ожидая, когда я закончу и приду в себя: после своих «сеансов» я падала почти без сил. Меня всегда колотил озноб из-за жуткого холода, и бабушка молча приносила мне горячий сладкий чай.

Тетка стала пить все реже и реже.

Только становилась она с каждым днем все мрачнее и мрачнее. Перестала смеяться, почти не разговаривала.

Когда спустя несколько месяцев я сняла с нее последние остатки «ржавчны», она сошла с ума. Она кричала что-то невнятное, не могла двигаться, есть, говорить. От нее осталась только безумная оболочка. И я понимала, что сделала с ней это я. Вместе с тем, что я принимала в изнанке за грязь, за «ржавчину» пьянства, я сняла что-то еще. Что-то, что лишило ее рассудка. И я перестала взаимодействовать с изнанкой. Теперь я только смотрела.

Моя жизнь с того дня стала невыносимой. Бабушка обвинила во всем меня, и это правильно. Я и была виноватой.

С того дня, как тетю положили в психлечебницу, мы с бабушкой редко виделись даже дома. Она приходила очень поздно, и я старалась лишний раз не мозолить ей глаза.

«Довела доченьку мою, ты же и мать свою в могилу поди свела», - услышала я как-то от бабушки наполненные болью и злобой слова. Может, это и было так. Я не знала – не помнила. Мама рано умерла, я была еще совсем малышка.

Все изменилось, и очень сильно. Бабушка осунулась, постарела разом на десяток лет. Она и без того была человеком тяжелым, а после того, как потеряла вторую дочь, стала совсем невыносимой. Я стала вечным раздражителем, причиной ее несчастья, поводом для того, чтобы говорить мне страшные вещи.

Едва дотерпев два года в жуткой обстановке в нашем доме, который в изнанке сочился густой чернотой, бабушка вручила мне наследство от моей матери – немного денег и пару украшений – и выставила вон. Мы обе были рады расстаться. Правда, я писала ей. Мне нужно было хоть кому-то писать. Она не отвечала никогда. Наверное, выкидывала письма.

Я бы, может, тоже выкидывала.

А теперь мне нужно вернуться в тот дом, с которым так много связано. И что я скажу? «Привет, бабуля, давно не виделись! Ставь чайник и пеки пирожки»? Ой, вряд ли.

И зачем бедному менталисту понадобилось меня туда отправлять? Почему это так важно?

Ладно. Приеду – узнаю. А пока жуткое «ц-ц-ц» примолкло, можно и задремать. Рядом с теплым плечом Максима было спокойно.

Глава 10

Максим и сам не понимал, какого черта происходит. Но интуиция не давала ему отмахнуться от происходящего. Сам того не зная, Максим в крови своей носил то, что его берегло. Он был «щитом» и для других, и для себя самого. Пока не коснешься – и не поймешь, и контуры его видны далеко не каждому.

Но сама ситуация его раздражала. И девчонка раздражала, которая вцепилась в него, как клещ, и заснула. Максим повернул голову, внимательно разглядывая ее. Кожа серая, под глазами черные тени. Кудрявые темные волосы сцеплены чем попало на затылке. Могущественная ведьма, за которой охотится весь Петербург? Она даже на живого человека слабо была похожа. Какое тут могущество?

Кожу продрал мороз: Максим вспомнил, как она стала старухой, а потом опять откатилась до юной девушки прямо на его глазах. Жесть! «Секретные материалы», реалити-шоу. Про невесту свою он старался не думать, изо всех сил гнал мысли, потому что уж больно черные и жуткие они были. Сознание «щита» защищало его само по себе от безумия: Максим все же любил Диану. Ну или как там ее звали на самом деле.

…Автобус затормозил на остановке. В чайхону «Самарканд» - дурацкое кафе на трассе - выстроилась очередь в туалет.

- Я выйду, - сказал Максим, осторожно отцепляя от себя девчонку. Она вздрогнула, непонимающе уставилась на него.

- А… Ладно, - сказала рассеянно. – Я тут буду.

- Купить поесть?

- Нет, не хочется, - сказала она и жалко улыбнулась.

- А надо бы, - назидательно сказал Максим. Он все-таки был врачом, а она, как ни крути, его пациенткой. И еще надо температуру проверить, и рану осмотреть, напоить антибиотиками, и вообще…

Его не было минут семь. Ну, может, десять от силы. Когда он вернулся в салон, она, отвернувшись к окну, сползла на сидении вниз. Ее била дрожь. Пальцы выгибались в судорогах.

- П…, б…, - сказал вполголоса Максим.

Поднял ее на сидении, развернул к себе. Ледяная… Какая тут температура? Ей вообще не умереть бы прямо сейчас.

Пот на лице, сжатые губы. Серая кожа. Пульс нитевидный, прерывистый.

Но как только он начал ее касаться, пульс пришел в норму. Разжался рот, расслабились пальцы, прошла дрожь. Кожа перестала быть такой пугающе холодной. Даже какое-то подобие румянца появилось на впалых щеках.

- Жесть вообще, - сказал Максим. Пошерудил в сумке, достал горсть таблеток, подумал и вытащил еще шприц с заранее набранным лекарством. Пусть поспит без боли, ехать еще часа четыре.

Она устроилась у него на плече и обхватила тонкими пальцами его запястье. Уснула мгновенно, даже не поморщившись, когда задела раненой рукой со швом спинку кресла. Господи, бедная девочка! Да за что ж тебе все это!

Они вышли там, где сказал менталист. Встали у дороги, подняв вверх большой палец. Спустя минуту остановилась красная малолитражка с барышней в очочках за рулем. Все так, как и говорил менталист.

И спустя еще минут двадцать они были в той самой деревне, куда так не хотела ехать Марина.

Деревня даже сейчас, в самый разгар лета, выглядела заброшенной, разрушенной. Пара домов стояли заколоченными уже в самом начале главной улицы. Покосившиеся заборчики, редкие штыки собачьей розы у старых домов. В центре была сосредоточена вся социальная деревенская жизнь: тянулись унылые бараки, алел яркой вывеской магазин «Рубин» с запертой железной дверью. Закат не особо скрашивал безнадегу старой ленинградской деревни, в которой почти не осталось жизни. Может, по утрам и днем тут и было повеселее, но не сейчас.

Марина молчала. То ли от лошадиных доз обезболивающих была вялая, то ли просто не хотела говорить. Но руки его не отпускала.

- Мне так легче намного… Не мог бы ты, пока я вот так… - запинаясь, просила она, и Максим старался не разрывать надолго физический контакт. Видел, к чему это приводит.

Так, за ручку, они дошли до домика на отшибе.

Обычный, выкрашенный уже облупившейся синей краской, с шиферной крышей, с парой разросшихся черемух.

- Ненавижу черемуху, - сказала наконец Марина, глядя на дом. Она была как человек, который знает, что сейчас ему сделают очень больно.

В окнах не горел свет, но в доме точно жили. Это было понятно по веревке с нехитрым беильшком, которая была растянута между деревьев; по паре жирных черных грядок с вылезшей кое-где зеленью, по старой собаке, которая лениво гавкнула два раза и сочла на этом свой собачий долг выполненным.

- Шаря, - сказала Марина, и голос у нее дрогнул. И сама она дернулась.

Пес услышал, выбежал из будки, заскулил, замолотил хвостом.

- Ты мой хороший, - прошептала Марина, и по лицу ее полились слезы. Они капали прямо на землю, и она не вытирала их. – Соскучился, Шаря мой.

Они оба не услышали, как хозяйка дома вышла на крыльцо.

- Маринка? – хрипло спросила она, и Максим и Мариной обернулись на голос.

Глава 11

Она была вся маленькая, сгорбившаяся. На носу у нее сидели очки в крупной черной оправе. В них глаза были выпуклые, круглые. Она за этот короткий промежуток времени, что я ее не видела, сильно сдала. Как-то высохла, морщин больше стало. И очков я этих не помню. А вот домашний халат ее помню. Синий, в розовых цветах, ее любимый. Он уже старше меня, весь выцвел от частых стирок. Как бабушку вспоминаю, так всегда она в этом халате.

Слезы лились и лились. Я так соскучилась… Я даже не знала, что я так соскучилась по этому месту, по этому дому, по Шаре, по бабушке. Сколько я уже тут не была? Целую жизнь…

- Здрасть… - начал было Максим, но бабушка его перебила. Даже не посмотрела в его сторону.

- Чего явилась? – спросила она, и ласки в ее голосе не было.

- Ба…

Она смотрела на нас недобро. Руки на груди скрестила. У поджатых губ четко обозначилась недовольная складка.

- Чего, за наследством явились? Так я не померла еще, - сказала она высоким слишком голосом.

- Ба, ну ты что…

- Ты лихо, а не девка, дьявол в юбке, пришла, чтоб меня со свету раньше срока сжить? - не выдержала наконец она, сорвалась в истеричный крик. – Всю семью в могилу свела, а все не успокоисся никак! Тварь!

Я ушам своим не верила. Ненависть в ее голосе меня потрясла, ее чуть ли не трясло от злости. Я знала, что бабушка не может простить меня за тетю, но обвинять меня в смерти мамы, в том, что я сама… Мне захотелось встряхнуть бабушку за плечи, привести в чувство, закричать ей в ухо. Хоть что-то сделать, чтобы она перестала вот так со мной говорить.

Боль в раненой руке дернула так, что я от неожиданности до крови прикусила щеку. Раздражающее «ц-ц-ц» поднялось вверх, зазвенело в ушах так мерзко, что меня всю перекривило. Нет, все, хватит!

Я в два шага оказалась рядом с бабушкой. От нее пахло как обычно: землей, известью, чуть дымом, который появляется на кухне, когда жарят что-то на старой чугунной сковородке.

- Я не виновата! Я ни в чем не виновата, бабушка! Ведь ты сама хотела, чтобы Алина перестала пить, ты сама меня не останавливала! Я не хотела, чтобы так получилось, я хотела, чтобы все были счастливы! – захлебываясь слезами, почти кричала я ей в лицо.

- Счаст-ли-вы?! – почти по слогам произнесла она сквозь зубы злым полушепотом.

Голова заныла, закололо внизу живота. «Ц-ц-ц» стало таким громким, что я даже перестала слышать собственный голос.

Я чувствовала, что за плечо сзади меня схватил Максим, что он что-то кричит мне, но я ничего не слышала, видела только его открывающийся рот. Бабушка, плача, тоже что-то кричала. Их лица надвигались на меня и отстранялись куда-то далеко, потом еще раз и еще. Звуки размазались в кашу. Зрение тоже расфокусировалось. А потом я падала куда-то в черноту, и там было нехорошо. Там качалась бурая тень, которая вдруг увеличилась в несколько раз, распухла, как старое кислое тесто, и забила мне нос и рот. Да оно же убьет меня! Я задохнусь!

Я замычала, попыталась сделать вдох, но не могла. А потом маленькая красная вспышка, еще одна – и кислое тесто всосалось куда-то с моего лица.

- Эй, эй, приходи в себя, давай…

Лицо Максима вплыло из квашеной черноты. Жуткое лицо – таким будет он, когда умрет. Образ мертвеца наслаивался на живое лицо, но я это уже видела. Подарочек от дяди Коли, чтоб его до конца дней поносило.

На щеках я ощутила жар – видимо, Максим приводил меня в чувство.

- Хватайся за шею… Идти нужно, - быстро сказал он.

Я повернула голову в сторону дома. В глазах отдалось тупой болью. Бабушки на пороге не было. Из будки с Шарей раздавался жалобный скулеж.

- Но ба…

- А ну, быстро! – рявкнул вдруг Максим, и я от неожиданности послушалась. Пристроив кое-как больную руку, я обхватила Максима за шею.

В голове прояснилось, стоило только ощутить тепло его кожи. Даже оскал мертвеца убрался подальше. И боль притухла. Хорошо…

- А мы куда? Нам переночевать надо у ба…

- Нам надо валить отсюда, и поскорее. Сейчас, вот, смотри, посидишь тут?

Максим остановился у старой лавочки под тремя березками. Лавочка у дома соседки Алевтины Егоровны была всегда свободна – хозяйка умерла в свои почтенные 98 лет пять назад, а дом так и остался ветшать.

Максим усадил меня, а сам достал телефон.

- «Скорая»? Девушка до двадцати лет, собаки покусали, кровопотеря, шок, обезвоживание на фоне другой болезни – капельницу бы хорошо. Да, сам врач, первую помощь оказал, но не больше того. Сейчас…

Он назвал адрес, что-то еще пробормотал в трубку, угукнул.

- Часа через два приедут, не раньше, так что ждем, - мрачно сказал он, отключая телефон, и принялся рыться в своем рюкзаке. – Воду надо пить, и надень вот.

Он помог мне укутаться в свою толстовку.

- А что случилось-то? – спросила я.

- Ты не слышала чтоль ничего?

- Не.

Максим сморщился. Некрасиво у него это как-то получилось.

- Ну, если это имеет значение, то бабушка твоя тебя прокляла. Ну, знаешь, как в «Экстрасенсах» показывали раньше. Типа говорила там что-то про кровь, про какие-то колена и про гнилое семя. Я не вникал, она громко визжала, а ты упала уже и сознание потеряла, и я не дослушивал. Уж извини.

- Че-го? - выдохнула я. – Прокляла?

Максим пожал плечами, присосался к бутылке с водой, чтобы не отвечать.

А я тут же полезла в изнанку. И там мне совсем не понравилось.

Глава 12

Илька стоял одетый на пороге своей квартиры. Кроссовки он позаимствовал у одного из своих жильцов – своих у него не было. Были только древние калоши, которые неизвестно почему никто так и не выкинул, и целая коллекция домашних тапок. Тут были и милые зайчики с ушками, и войлочные в снегирях, и восточные, расшитые сияющими камушками с загнутыми носами, и тапки с вензелями разнообразных отелей. Только для улицы они были непригодны. Неудивительно. Илька не выходил на улицу уже двенадцать лет. Таким, как он, шляться по городу небезопасно.

- Ну что, пора, - говорил сам себе Илька уже раз, наверное, в седьмой, но все никак не мог переступить порог. Переступит – и все. Столько лет воздержания, столько лет покоя… Жизнь изменится, притом не только его жизнь, но и всех тех, кому он может дать защиту на половину каждого дня, насколько хватает его сил.

Потому последний шаг было сделать непросто. Илька был как закодированный человек, который собирается залить в рот стопку водки. Главное – не уйти в запой, а это было вполне реальным. С его огромными способностями сорваться и начать жрать энергии направо и налево было проще простого.

Но шаг в итоге был сделан. Вариантов не оставалось.

Город встретил Ильку рассветным нежным солнцем, зеленой листвой. Илька специально решил выйти на рассвете, когда людей в городе будет поменьше, чтобы привыкнуть, вспомнить, что это такое – идти по улице. В уши вмазалась какофония звуков. Птицы, шум редких машин, пиканье мусоровоза. Запахи закружили голову. Энергии мира лезли в лицо, такие аппетитные, просили откусить от них кусочек, но Илька держался. Он крутил головой в удивлении – сильно изменился Питер за то время, пока он сидел в своей квартире.

Он гулял по городу часа два. Сначала неуверенно, настороженно, потом разохотился. К утреннему часу пик он уже был готов к взаимодействию с большим количеством людей.

…Автобус под номером «326» вез через остановку «Школа искусств». Эта остановка Ильке и была нужна. Потому что рядом со школой искусств находился большой детский сад.

Автобус остановился, выплюнул мамочек с детьми, некоторое количество офисного люда, пару бабок и Ильку.

Детский сад располагался в нескольких минутах ходьбы от остановки. Дорожка вела мимо маленького скверика, где очень кстати стояли удобные лавочки. Илька сел на одну из них, напялил на лицо солнцезащитные очки и принялся разглядывать детишек. Без очков великовозрастному мужику давно бы уже отбили почти за такой перфоманс. А так – ну сидит дядька на лавочке и сидит себе, а куда он там смотрит – непонятно.

За темными стеклами очков детская аура была видна чуть хуже, но в целом было нормально. Дети сияли чистым, чистым, без червоточин. Это все было не то.

Ручеек детей, идущих в детский сад, стал меньше. Потом и вовсе исчез.

Илька собирался уже вставать с лавки, чтобы прийти сюда вечером, но мимо него промчалась совсем молодая женщина, таща за собой упирающуюся девчушку лет трех.

Женщина была замучена, измотана. Волосы нечесаны, кое-как перехвачены резинкой, под глазами мешки, дешевая одежда, подобранная без вкуса, а так, лишь бы что-то надеть. Девчушка же наоборот – вымытая, светлые волосики заплетены, модный джинсовый сарафанчик, в цвет подобранные заколочки и сандалики. В руках – мягкая игрушка, вязаный слон, кажется. Видимо, ручная работа.

Глазенки с слезинках, капризничает, дергает мать за руку. Ножки в сандаликах спотыкаются одна за другую, шоркают по асфальту.

И в ауре пятна. Черные аккуратные такие дырочки. Штук сорок уже. Много, особенно в районе печени.

Сразу нашлась. Повезло.

Илька весь подобрался, как гончая, стянул с глаз очки, чтобы ничего не упустить.

Вот оно.

Из-за поворота вынырнуло темное облако, которое целиком скрывало милейшую старушку. Такая вся сахарная, такая вся бабушкинская – ну просто чудо, а не старушка. Уютная, пухленькая. Седые волосы в пучке, ровный пробор, розовые щечки, аккуратненькие такие морщинки-лучики у глаз. Коричневое платье, белый платочек, толстенькая сумочка - не иначе как с гостинцами для внучат.

- Оленька! – воскликнула старушка, бодренько перерезая дорогу матери с дочерью. – А я-то вас уже заждалась! Припозднились?

Женщина остановилась, закивала, заговорила что-то досадливое, быстрое. Илька не слушал – он весь был сконцентрирован на бабульке и на ее ауре, которая мягкой плесенью перетекла на женщину и на ребенка.

- Ну, не буду уж задерживать надолго. На, Оленька, конфетку! Ты моя хорошая зайка! – умилилась старушка, доставая из сумки гостинец. Конфета была большая, в красно-золотой обертке, шоколадная – ну чистый соблазн, а не конфета. Старушка, глядя, как девочка жестом профессиональной сладкоежки разворачивает конфету и засовывает ее в рот, поулыбалась, погладила Оленьку по голове.

- Ну Марь Семеновна, ну не надо, еще не завтракала ведь, - слабо зашевелилась мать, но аура милейшей старушки сжала ее голову, и женщина кивнула, как робот. – Спасибо, балуете вы нас…

Она взяла за руку успокоившуюся девчушку и повела в сад. Другой рукой она схватилась за висок, который прострелило болью. После короткой беседы с милейшей старушкой Марь Семеновной всегда часа два болела голова.

«К черту бы ее послать», - думала каждый раз женщина, так как смутно ощущала угрозу. Но потом пасовала перед милейшей старушкой с морщинками у глаз. Она же ничего плохого не делает, Оленьку вот балует, говорит, что больно уж ее внучку напоминает, которая за границей живет. Пусть уж. Конфеты же дает, печенья всякие, не яд.

Но после каждой встречи, которые зачастили в последнее время, мама Оленьки все чаще и чаще думала о бабульке плохо. Даже вот опоздала сегодня специально, чтобы не встречаться, а она, карга старая, досидела, дождалась.

«Может, детский сад сменить?» - думала женщина, сжимая пальцами сверлящий болью висок.

Это ей было проще, чем забыть о вежливости и послать бабку куда подальше.

Илька же такими проблемами не страдал. Вежливость он использовал довольно факультативно. Особенно с такими экземплярами, как милейшая Марь Семеновна. Таких к черту послать – значит комплимент сделать.

- Фу, ну и гадость, - пробормотал Илька, направляясь к Марь Семеновне, которая расслабленно сидела на лавке у садика, прикрыв глаза. Подкрался он к старушке незаметно – никаких угроз она не ожидала.

- А для меня конфетка найдется? – вкрадчиво спросил он прямо на ухо.

К ее чести сказать, старушка не закричала, не стала дергаться, изображать сердечный приступ. Приоткрыла один глаз, покосилась на Ильку.

- Найдется, милый. А не подавишься? – спросила она, мгновенно понимая, кто перед ней.

- Твоими сладостями не давятся. Ну, по крайней мере, сразу.

- Ну на, угощайся, парень, - усмехнулась бабулька, протягивая Ильке «Барбариску».

Илька, не трогая конфету, посмотрел на ее контуры.

Мда. Ну и жесть. Что тут на нее наговорено? Ага, болезни горла, бронхит. Ооо, и пневмония, и бессонница.

- Не много ли на одну «Барбариску»? Тут как минимум трюфеля нужны или, там, фисташковое пралине.

- Есть и пралине, но это ежели язву хочешь. А вот шоколадные, это для печени, для желчного. У меня на любой вкус есть, милый.

И она улыбнулась так искренне и открыто, так хорошо и ласково, так мило морщинки-лучики побежали к вискам, что Ильке срочно захотелось сожрать огурец и острого перца.

- Что надо-то? – спросила она, убирая заговоренный леденец в карман своего миленького коричневенького платьица с бежевым кружевным воротничком.

Илька знал, что таких бабок в Питере всего десятка два. Он был парнем осведомленным, собирал информацию довольно дотошно, поэтому знал много адресов и прочих контактов. Так на Марью Семеновну и вышел.

Такие, как она, среди простого люда имеют славу лекарей и целителей, но отношения к ним не имеют никакого. Они скорей что-то вроде вампиров, которые могут вытягивать энергию болезней из своих аур, иногда из аур других людей, и передавать другим.

Научились, сволочи, в сладости запихивать свои сопли и язвы, и детям передают. Очень удобно. У детей жизненных сил больше, уколы в аурах у них затягиваются быстрее. Правда, потом в садиках да в школах то карантин, то вши, то еще какая дрянь. И матери с детьми по больницам носятся, лечат хронические болячки, которые невесть откуда взялись.

Так что не берите, детки, у бабулек и дедулек конфетки. Проживете дольше и качественнее.

- Дело есть, Марья Семеновна, - сказал Илька и сел на скамейку рядом с ней.

В общем, я тут подумала: а чего крохоборствовать? Книга будет бесплатной, выложу тут до конца, так что читайте с удовольствием. Если хотите сделать мне приятно и приблизить меня к накоплению денежек на какую-нибудь очередную хрень, то можете купить ее платно на литрес, если не хотите, то тоже хорошо, читайте и наслаждайтесь, если нравится!

Выкладка по понедельникам. Ну по вторникам иногда. В крайнем случае - в среду.

Глава 13

- Что за дело? – спросила Марья Семеновна, кидая прикормленным голубям горсточку пшена. Илька невольно посмотрел на птиц. Тощие какие-то все, драные. Ну, неудивительно. Бабка-то поди и на пшено наговорила всякого.

Илька укоризненно посмотрел на Марью Семеновну.

- А что? Нельзя что ли? Еще жестокое обращение с животными мне пришей, - усмехнулась она, кидая еще жменьку крупы.

- Вы, Марья Семеновна, говорят, проклятийник хороший? Ну, помимо прочих талантов.

- Ну да, болтают такое, - сказала старушка, кокетливо поправляя кружевной воротничок.

- Мне нужно самое сильное проклятие, которое у вас в арсенале есть. А лучше парочку, - признался Илька.

- На смерть? – спросила Марья Семеновна, косо поглядывая на Ильку.

- На смерть, - согласился он.

- На смерть не делаю больше, - отрезала она. – Старая уже, о душе надо думать.

Илька едва удержался, чтобы не заржать. О душе она думает, ишь ты. Аура старушки была черная, гадкая, с ней рядом трудно дышалось, и уже начала болеть голова. Илька мог сожрать эту энергию, проглотить ее, как не самую свежую шаурму на вокзальной площади, мог даже лишить старушку ее способностей, высосав ее без остатка. И ему это почти никак не навредило бы. Так, поболела бы голова часок-другой, может, гастрит обострился бы – не больше. Но Илька боялся сорваться. Он знал, на что способен. Это знание отчасти и было причиной того, что Илька запер сам себя в четырех стенах, тратя накопленную за долгие годы энергию аур на добрые дела.

- Марья Семеновна, вы, я думаю, сделаете исключение. Мне нужно проклятие на мою смерть.

- Чего? – переспросила старушка, офигевая от услышанного. За ее долгую практику это был первый случай, когда просили кокнуть не кого-то другого. – Тебе, мальчик, нехорошо? Кефиру несвежего объелся? Иди-ка ты домой, подумай-ка на досуге, чего просишь, в разум войди. А как войдешь, скушай вот конфетку.

На колено Ильке легла «барбариска».

Она собралась встать, и Илька дернулся вслед за ней, но старушка была не лыком шита.

- Отстань, парниша, а то заору, скажу, что ты ко мне приставал. Вот хохоту в нашем околотке будет! – сквозь зубы процедила она. Странный юноша в черных очках, просящий его прикончить особо извращенным способом, ее напугал.

Но Илька, тяжело вздохнув, впитал в себя кусок черного облака, которое кружило вокруг старушки. Она ослабла, обмякла, охнула, снова опускаясь на скамейку.

- Марья Семеновна, сейчас же. Времени у меня мало, - сказал он, стягивая очки и заглядывая старушке в перепуганные глаза. – Я заплачу. Иначе я сделаю так, что о душе вам думать больше не придется.

- Подагры тебе в обе ноги, - простонала старушка, хватаясь за виски пальцами. Темная аура близ нее снова начала нарастать, и Илька приготовился отщипнуть еще кусочек, но умная старушка уже согласилась.

- Прокляну тебя со всем моим удовольствием, - мрачно сказала она. - Ко мне идем. Все там. Только не делай так больше.

Илька, галантно придерживая старушку под поясок, пошел с ней в ее логово.

А за земле, рядом со скамейкой, упал прямо в россыпь пшена издохший голубь.

***

Логово было очень даже ничего. Марья Семёновна на старости лет не нищенствовала. С такими-то талантами неудивительно.

Соседям, конечно, говорила, что дети да внуки, которые все за границей живут, балуют, мол, приезжают редко, зато щедро оплачивают житье-бытье. А с ними она на морских курортах видится, что им в Петербурге делать? Соседи завистливо кивали, и невдомек им было, что из родных у милейшей старушки никого нет. С таким ремеслом живых родственников иметь просто нельзя – тем, кто с ней кровью был бы связан, досталось бы за ее дела по первое число. Так всегда бывает: за темные делишки одного весь род расплачивается.

- Ботинки не снимай, терпеть не могу, - сказала старушка и пошла вперед. Илька, стараясь ни к чему не прикасаться, последовал за ней.

На чистой уютной кухоньке приятно пахло. Светлые занавесочки, милый гарнитур с вензелями, белая скатерка. Только контуры у всех предметов были тяжелыми, напитавшимися черноты.

- Садись, - сказала старушка и тут же принялась работать. Отодвинула перед Илькой скатерку, и он с удивлением увидел, что стол-то у старушки рабочий: на деревянной столешнице переплетались вырезанные причудливые руны и странные знаки – Илька таких не знал.

- Чаю не предлагаю, - сказала старушка, извлекая из своего тайничка тканый мешочек.

- В гостях чай не пью, - ответил Илька, и старушка хмыкнула.

- Чего покрепче? Я бы рекомендовала, у меня проклятия убойные, - посочувствовала Марья Семеновна.

- Ну, только если с вами, за знакомство, - сказал Илька, и старушка рассмеялась. Смех у нее был по-девичьи звонкий, задорный.

- Непрост ты, парниша. Ладно. Сначала дело.

И на стол перед Илькой легли профессиональные инструменты старой проклятийницы. Ножницы, красная нить – обязательный атрибут огромного количества ритуалов. Цыганские черные иглы. Пластиковый контейнер с мелкими сморщенными корешками. Вощеная бумага, свечи, которые трудно было поджечь.

- Готов, парниша? – спросила Марья Семеновна, и, дождавшись Илькиного согласия, вонзила ему в середину ладони иголку. Илька дернулся – старушка не собиралась нянчиться и дуть на вавку. Но потом расслабился, с любопытством наблюдая, как проклятие тщетно собирается пробить последний слой его ауры, как скапливается в ней черной кляксой.

«Поднажмем», - подумал Илька и сосредоточился. Проклятие и вправду было мощным. Оно билось в его контуры со всей дури, и приходилось контролировать его равномерное рассредоточение.

Марья Семеновна побелела. Губы, бормочущие слова проклятия, посинели, глаза начали закатываться. Из края рта потекла слюна. Милейшей старушке было очень нехорошо.

Секунды текли. Проклятие билось в голову. Контуры предметов напитались тьмой еще больше, и она черными кляксами переливалась через их края, пачкая воздух. Тот ветерок, что залетал из открытого окна, не приносил свежести – он тоже мгновенно оказывался заражен.

- Все, не могу больше! – сказала наконец старушка, кривя рот. – Сильный, сволочь!

Она выдернула Иголку из Илькиной руки. С быстрым толчком потекла кровь.

- В рот не тяни. Вон там полотенца, - махнула старушка в сторону буфета, еле-еле доковыляла до шкафчика с коньяком и, не утруждая себя культурой пития, плеснула прямо в чашку с оставшейся от утреннего чая заваркой.

Илька не спешил пользоваться предложением Марьи Семеновны. Он был не дурак – кто в своем уме будет оставлять свою кровь где попало? Илька затянул раненую ладонь краем футболки.

- Будешь? – спросила старушка, утирая губы и наливая себе снова. Очарование благородной старости исчезло, как и милое выражение лица, и даже глаза поблекли, стали отливать в скучный серый.

Илька отвлекся от разглядывания своей ауры, в которой комкалось в ловушке неприкаянное проклятие, и согласился.

Он за свою жизнь еще и не с такими пил. Это дома было нельзя. А сейчас уже все можно.

И один из самых сильных энерговампиров России вместе с самой опасной проклятийницей Петербурга банально напились. Она – из любопытства, он – из необходимости. Рекомендации чудной старушки могли ему очень пригодиться. Ему еще многое надо успеть, а времени в обрез.

***

К концу дня Илька, пошатываясь от усталости, завалился в отель – домой ему было пока нельзя. Он едва передвигал ногами. Сумасшедший день его истощил, опьянение не добавило организму стойкости. Перед глазами скакали цветные мушки, а аура, раздувшаяся от десятка разных проклятий, мучила лютым голодом. И это еще было только начало.

Опьянение, с одной стороны, помогало держаться, притупляло голод, а с другой стороны, подмывало контроль, поэтому идти домой было нельзя. Мало ли что? Илька уже очень давно не жрал чужой энергии. Единственный раз был за много лет, когда от Лехи отщипнул, да и то не считается. Там откаты такие пошли, что мало не показалось.

А теперь Ильке приходилось держать в своей ауре множество лютых проклятий, собирать их, как сумасшедший коллекционер, который нанизывает на иголки ядовитых пауков. Разница была только в том, что коллекционеры не хотят сожрать свои коллекции. А Илька хотел. Очень хотел.

Для такого, как он, энергия есть энергия. Она пища. Энергия проклятий – тоже пища, чуть иная, но все же. Ну, как для человека блюдо с перцем хабонеро или с каролиной рипер. Остро, жестко, но вкусно, если посмаковать, а не запихивать целиком в рот.

Илька пока справлялся, держа в своей ауре проклятия, но не позволяя себе поглотить их. Нельзя.

Пошатываясь от впечатлений, Илька слопал какие-то сухарики, чипсы из отельного мини-бара, запил сладкой газировкой. Не удовлетворился. Подумал немного. Было бы хорошо сейчас или сырных грузинских лепешек, истекающих жиром, или нарядную коробку с японскими роллами из лучшей ресторации Петербурга. Эстетический вид обычной пищи, совокупность приятного вида с хорошим вкусом уже много лет помогали Ильке не срываться и не жрать все энергии подряд, поэтому он и чудил дома с сервировками и рецептами.

Но сейчас сил на то, чтобы сделать звонок и дождаться еды, не осталось. Илька надорвал верхушки стиков с сухим кофе и с сахаром, закинул голову вверх, высыпал прямо себе в рот, запил водой. Пошатнулся, упал на кровать.

Яркий кофейный вкус на миг отбил тот, другой голод, и Илька, воспользовавшись этим, быстренько вырубился прямо поперек кровати, не снимая одежды.

Утро приятных открытий не принесло.

Он катался по городу, отыскивал проклятийников по контактам Марьи Семеновны. К вечеру еще четырнадцать отменных проклятия бились в его ауре. Одно из них было особенно запоминающимся.

Митька, бывший алкаш, был церковным служкой. За ночлег и миску супа в трапезной мел двор, мыл лестницы и крыльцо, делал нехитрую работу, которая всегда требуется в таких местах. Лет шестидесяти, маленький, щуплый, с вечно согнутой спиной, с метлой, которая лениво скребла прутьями по земле, он был привычной прихрамовой деталью. А на деле приметанным глазом выискивал людей, которые находились в отчаянии. В церковь часто такие ходят. Приходят за помощью, а нарываются порой на вот таких вот Митек, которые подойдут так тихонько, в глаза поглядят сочувствующе, выслушают молча, скребя своей метлой по земле, и слово найдут хорошее, правильное. Получше батюшек иной раз справляются.

Только интерес у них свой.

Особенно Митька похороны любил. Там было где разгуляться. Особенно если смерть насильственной была. На жажде мести можно такого наворотить. Митька и воротил. Пару месяцев двор помел, на проклятиях на смерть денег сделал – потом год отдыхай.

Когда он Ильку увидел, сразу как-то подобрался, метелку свою отставил и бочком-бочком на выход. Почуял, что что-то с парнем неладное. Но потом ничего, договорились за небольшую плату.

Проклятия Митьки на смерть были забористыми. Не такими, как у Марьи Семеновны, но творил их Митька с видимым удовольствием. В темной комнатушке, которая была приделана к боковине церкви как раз для таких вот рабочих, Илька во все глаза смотрел, как работает старый ведьмарь. У него руки аж от восторга тряслись, по трясущейся нижней губе текла слюна, а рот растягивался в довольной улыбке.

Илька долго еще отделывался от ощущения гадливости после наложенных с удовольствием проклятий. Это было как пообщаться о серийных убийствах с наглухо отбитым садистом-маньяком.

К вечеру Илька едва стоял на ногах. И от алкоголя тоже. Так было легче. В этот раз Илька разжился красивой и вкусной едой: понимал, что будет еще тяжелее справиться с другим голодом. Правда, пришлось пить соевый соус и есть острый васаби прямо так, едва ли не ложкой. Сильный вкус отбивал голод, который нарастал с каждой минутой. Еще бы секс - от тоже притуплял чувство лютого энергетического голода, но это было уже из разряда фантастики - сил почти не осталось. Удовлетворившись, Илька вырубился, опять толком не раздеваясь. А через пару часов его разбудил один звонок. Морщась от горького вкуса, от головной похмельной боли и от бьющихся в ауру проклятий, Илька поднял трубку, одновременно неловко смахивая на пол телефон. Он жалобно тренькнул, но связи не прервал.

Голос на том конце провода Илька никогда не хотел бы больше слышать. Но вместе с этим так сильно хотел…

Сердце больно бахнуло в груди, когда Илька узнал ее голос. И как она его только нашла? Хотя у нее сейчас много ресурсов.

На миг вспыхнули в памяти колдовские красивые глаза с четкими контурами радужки, вспомнился ее смех, да так ясно, будто он в реальности его услышал. Смуглое гибкое тело, идеальное, всегда обтянутое дорогими вещами, запах нежного парфюма, который не вязался с ней, с такой сильной и строгой. Иринка Пономарева, которую он когда-то любил, давно стала главой «ясноглазых», заигралась во власть и продала ей душу. Почему, зачем она его нашла? Вопрос «как» не стоял. Он шлялся по всему городу и лез на рожон к иным, его сложно было не приметить, да и у Пономаревой информаторов в каждом углу пучками натыкано: кто-то да стуканул на него.

- Илья? Илья… Рада тебя слышать, - заговорила телефонная трубка ее голосом, и Илька завалился на спину, прижимая телефон к уху.

- Что ты хочешь? – спросил он, помедлив несколько секунд.

- Встречи, - мгновенно ответила она, - давно не виделись. Ты пропал, и я думала…

- Нет, - сказал Илька, перебивая ее.

Он и правда не мог. Она всегда умела подточить его волю, а сейчас это было попросту опасно. Он и так едва держится, а с Пономаревой, к тому же, после такой долгой разлуки, его могло сорвать.

- Я думала, ты умер, - не слушая его «нет», продолжила Ирина Сергеевна. Она замолчала. Илька слышал, как дрогнул ее голос, еще как щелкнула зажигалка, и звук втянутого в воздух дыма…

- Опять куришь? – спросил он, не осознавая даже, зачем.

- Много лет уже нет. Представляешь, у меня на запястье сейчас твой оберег. Случайно ко мне попал вчера.

Если бы кто-то, даже и Аллочка, слышал бы сейчас Ирину Сергеевну, он ни за что бы не поверил, что это она. Она никогда так не говорила с людьми.

- Ясно. Носи. Надеюсь, тебе пригодится.

И они оба замолчали, и в этом молчании не было неловкости. Она просто курила с ним, а он слушал, как она дышит.

- Увидимся? – спросила она снова спустя минуту.

Ильке хотелось заорать «да!», потом примчаться к ней и шататься всю ночь по Петербургу, глотая дорогущее французское вино прямо из бутылки. И обнимать госпожу Пономареву, которая хохотала бы над его шутками, как молодая студенточка.

- Нет. Я не могу.

- Я тебя найду, - пообещала она.

- Не сейчас. Я сейчас занят очень важным делом.

- Ты собираешь проклятия. Зачем?

- Чтобы мы все могли жить как раньше.

Снова щелкнула зажигалка.

- Я могу помочь?

- Можешь. Отстань он молодой ведьмы, за которой охотишься.

В трубке замолчали и от души затянули в себя в сигаретный дым.

- Не отстану, - ответила Ирина Сергеевна, - она мне нужна.

- Как знаешь.

Илька не собирался переубеждать Пономареву – толку-то от этого? Она упряма, а у него нет сил.

- Я скучала, - сказала вдруг Ирина Сергеевна, и Илька вздрогнул. Он тоже скучал, он тосковал о ней столько лет… Но с ней он бы погиб или окончательно оскотинился, погубил бы кучу народу, и еще бы куча иного народу померла бы сама. Ну, точно все из тех, кому он много лет уже предоставлял убежище за счет своих сил.

- Я скучал, - ответил ей Илька и перекатился на кровати, сел, свесил с нее ноги. Проклятия, ощутив его слабину, слаженно забились во все слои ауры, и их мучительно захотелось сожрать все сразу, не разбирая.

Длинная челка упала на опущенное лицо. Острая скула, выхваченная светом торшера, стала как будто еще острее.

Илька сейчас не выглядел как Илька. Это был не беззаботный парнишка, немного несуразный, с вечной ухмылочкой на лице.

Это был взрослый мужчина, которого хорошенько потрепала жизнь. От глаз разбежались тени, не видимые обычно никем, на щеке возле губ – острые полоски морщин, губы сжаты в полоску. Его тело вместо несуразного и немного всегда какого-то расхлябанного стало вдруг очень выверенным, каким-то точным. Ровная спина, красивый изгиб локтя, стопы на полу под правильным углом - идеальный баланс всей фигуры.

Как-то вдруг стало понятно, что Илька – не совсем человек, и от того Ильки, которого все знали, в нем сейчас мало чего осталось.

Энерговампиры живут долго, очень долго, и у них есть время подумать о своей осанке. Парадокс в том, что энерговампиры долго не живут, потому что слишком уж опасны и от них либо избавляются, либо используют их как здоровенный генератор энергии.

Илья ни того, ни другого не хотел. Он выбрал третий путь, которому следовал уже много лет. И следовал бы и дальше, если бы не чрезвычайные обстоятельства.

- Ну, увидимся как-нибудь, - сказала Ирина, волнующе усмехнулась в трубку и первая закончила разговор.

Трубка нагрелась от его дыхания. И ее трубка тоже, там, где она, от тепла ее губ...

Илька, помедлив пару секунд, позвонил в самую вкусную японскую ресторацию Петербурга. Он собирался сделать изумительно дорогой заказ, чтобы хоть немного утихомирить ту бездну соблазнов, которая в нем разверзлась.

Когда доставка прибыла, Илька, как голодное животное, накинулся на еду, с ужасом ощущая, что пара проклятий помимо его воли всасывается в его суть и напитывает его силой того рода, от которой он столько себя берег.

Илька поспешно вскрыл банку с черной икрой, высыпал себе на язык, сунул целиком в рот сашими из тунца, мазнув его от души острым соусом, запил японским виски, от которого в теле стало горячо.

Вкусы понемногу занимали тело, и жажда энергий притихла.

- Все, нахрен! – сам себе сказал Илька, в два глотка дохлестал виски и снова вырубился.

Ему снилась молодая госпожа Пономарева, которая, смеясь над его шутками, пила дорогое французское вино прямо из бутылки и целовала его в по-вампирски жадные до всего вкусного губы.

Глава 14

Проклятие моей родной бабушки выглядело живым. Оно, по сути, и было живым, но я не ожидала, что оно примет такую форму и облик.

Оно смотрело на меня глазами моей тети, которые были на бабушкином лице. Оно с ненавистью шипело мне что-то голосом моей матери, который я с трудом помнила.

- Ты, ты, ты! Ты убийца! Ты виновата!

- Ц-ц-ц! Цццц! – поддакивало ей другое проклятие, и мертвый мир навсегда отпечатывался в моей памяти.

Я попыталась вынырнуть из изнанки, и раньше это было легко: проклятие дяди Коли, черти бы его драли, выталкивало меня, но теперь у меня ничего не получалось.

Из тетиных глаз текли слезы, и бабушкин рот кривился, из него тянулась нитка слюны. Проклятие приблизились ко мне, протянуло руки-тени, хватануло меня за ногу, и я рванулась, заорала.

- Виновата! – бубнила бабушка. – Будь ты проклята! И ты, и весь твой род!

- Ты и себя прокляла, старая дура! – вдруг крикнула я, и рот проклятия удивленно открылся. Я с ужасом увидела острый ряд треугольных зубов, которые двигались навстречу друг другу, как зубья электропилы.

- Ты! – завизжала она. – Ты! Не я! Ты!

Тетины глаза вдруг стали круглыми, едва не вывалились из орбит, и я могла видеть их красные прожилки и лопнувшие капилляры.

Проклятие затряслось, с размаху всадило мне кулак в грудь. «Ц-ц-ц» стало нестерпимо громким и вдруг закончилось.

- Ну, все, будет, будет, девочка, - услышала я в изнанке, и багровая тень исчезла, и боль исчезла, и «ц-ц-ц» замелькало где-то в отдалении, едва слышное.

Стало тепло и хорошо, и я прислонив руку к груди, уснула.

***

Максим едва успел подхватить ее голову, чтобы она не размозжила себе висок об угол лавки и чтобы от падения не открылся шов на ранах. Она вся была холодная, даже ледяная, и это Максима испугало. Он быстро-быстро стянул с себя ветровку, укутал ее, руками растер лицо. Моментально вкатил две ампулы лекарства.

«Скорая» неизвестно когда приедет, и что делать? На улице нельзя.

А она вдруг выгнулась, застонала, больно, добела прикусила губы и утихла. Но спустя две секунды новый приступ. На ее груди сами собой вдруг проступили пятна синяков.

Максим был врачом, но что делать со всей этой чертовщиной, не понимал. Он положил ладонь между ее ключиц, помня, что его прикосновения облегчают ее боль, но она не успокоилась и не расслабилась.

Максим вытер мокрый лоб, ощутил, как под футболкой стекает по телу пот. Адреналин подскочил, и время растянулось на кадры. Вот он кричит, зовет на помощь, но никто не выходит из дворов, хотя люди тут есть. Вот снова вскрывает новую ампулу, которую по-хорошему колоть уже нельзя. Вот чувствует под пальцами кровь: швы все-таки разошлись, и ткань ее одежды на руке набухла красным.

Вот сзади послышался шум. Это была белая жуткая ржавая «Шестерка», которая ездила только при помощи высших сил и такой-то матери.

- Помогите! – крикнул Максим, отрывая руки от девчонки, которая, похоже, решила прямо сейчас умереть. Он кинулся было наперерез машине, но в этом не было нужды.

Машина остановилась сама, и из нее, кряхтя, выбралась бабка с букетом цветов, больше похожим на веник, и поспешила к ним. Максим уже даже не удивился. С неожиданной от нее прытью она подошла к ним, склонилась над девчонкой, забормотала что-то, провела своим здоровенным веником из сочных ароматных трав над ее телом, и Марина тут же опала, расслабилась, задышала спокойно.

- Ну, все, будет, будет, девочка, - сказала она и с трудом выпрямилась. Букет в ее руках на глазах стал вянуть и чернеть.

- Фух! Насилу успела. Дедова дохлячка еле завелась, - с чувством сказала старуха и вдруг выматерилась, да так, что у Максима глаза на лоб полезли.

- Чего вылупился? – уже миролюбивее спросила бабка, выпустив пар. - Давай, клади ее назад. Кровью счас истечет как свиня!

Максим послушно подхватил Марину на руки, порадовался, что она больше не холодная и не выгибается, а спокойно и размеренно дышит.

Укладывая Марину в машину, Максим отметил не офигевшим еще от происходящего краем сознания, что сиденья застелены пленкой. Как будто бабка знала, что Марина может запачкать машину кровью, и подготовилась заранее.

Старуха сплюнула на землю, села в свою калымагу, от всей души шандарахнула дверью, чтобы она закрылась, и вопросительно посмотрела яркими зелеными, вовсе даже не старушечьими глазами на Максима.

- Те че, особенное приглашение нужно? – сказала она, приоткрыв рукой окошко. По-другому оно, видимо, не открывалось.

Максим поспешил сесть рядом с бабкой. На ее коленях лежал ссохшийся, покрытый черной паутиной и плесенью некогда здоровенный букет свежих растений. Чертовщина и не думала заканчиваться.

Сматерившись еще раз, бабка выжала линялым тапком сцепление и резво свернула на ту улочку, откуда они пришли. Поравнявшись с домом Марины, бабка остановилась, вышла из машины, сгребла завядшие травы и швырнула изо всех сил за забор. Отряхнула руки, тут же сполоснула их зеленоватой водой из мятой пластиковой бутылки.

- Хоть чуток пусть ей перепадет того, что внучке подарила, - пробормотала бабка, снова усаживаясь в машину и снова оглушительно хлопая дверью.

Максим был с ней согласен.

Машина, дребезжа и стеная на свою долгую жизнь, потрюхала по деревенской дороге в сторону выезда.

- Откуда вы… - начал было он, но старуха его перебила.

- От верблюда. Не отвлекай от дороги.

- А едем-то куда? – предпринял еще одну попытку Максим, и на это ему было благосклонно и лаконично отвечено.

- В гости.

Максим вспомнил, что менталист говорил что-то про три дня, которые они должны выждать, прежде чем возвращаться в Петербург. Ждать в больнице, куда бы Марину забрали на «Скорой», в их случае не самый лучший вариант.

С другой стороны, в глушь к непонятной бабке тоже не хотелось.

Машина выехала на дорогу, проехала километров тридцать и свернула на очередной проселок.

Бабка, напряженно вглядываясь в дорогу, рулила не очень уверенно, и Максим искоса следил за ней. Цепкая маленькая ладонь с громкими щелчками переключила передачу, и Максим вздрогнул. Кисть старухи была вся в черных пятнах.

- А ты чего хотел? – проворчала бабка, не отрывая взгляда от дороги. – Проклятий у девочки полна коробочка, я ее даже и не трогала толком, так, одним глазком к ней заглянула и позвала, а тут вон чего.

Она щелкнула пальцами в черных пятнах по рулю, перетянутому цветными шнурами.

- Пройдет, чего ж я, ведьма или нас..но? – с обескураживающей прямотой сказала бабка и вдруг представилась:

- Людой меня зови. Можно баб Людой.

- Максим. А девушка – Марина.

Бабка кивнула.

- А как вы… - начал было спрашивать Максим, ощутив, что бабка не прочь поболтать.

- А письмецо мне про вас пришло особенное, - загадочно сказала она, - только припозднилась я маненичко, … и … дедово отродье, все заводиться не хотело.

Машина обиженно гуднула клаксоном, и баба Люда хлопнула по рулю ладонью.

- Ишь, железина, а плохое словцо все равно обидно.

Они ехали уже почти час. Темнеть – не темнело, белые ночи, и был хорошо виден лес по двум сторонам узенькой дороги, которая пинала машину под колеса. Максим уже три раза останавливал баб Люду, чтобы проверить Маринку и перевязать руку, пока она так глубоко спит то ли от огромной дозы обезболивающего, то ли от колдовства старой ведьмы. Слава богу, что кровь почти остановилась, и Марина не пугала его ни ледяной, ни горячей кожей.

- Приехали, - наконец спустя часа полтора пути сказала баб Люда и вдруг ни с того ни с сего громко и с выражением пропела неприличную матерную частушку.

Максим, несмотря на странность ситуации и, судя по всему, кукукнутую старую ведьму, вдруг хохотнул. Нервы, видимо.

- Кровищи натекло, - сказала баб Люда, оглядывая сидения машины, откуда Максим осторожно вытащил спящую девушку.

Максим краем глаза осмотрел машину, облегченно выдохнул. Да нет, не так уж и много. Он ожидал худшего.

- Лучше б больше, конечно, - сказала старуха, - нам чем кровушки больше натекло, тем лучше.

Максим безотчетно шагнул назад, прижимая к себе спящую Марину. Слова старухи ему ну совсем не понравились. И темный дом, проступающий сквозь деревья, тоже как-то не приглянулся.

- Давай, парнишка, пошли со своей поклажей в дом. А то помрет скоро.

Максим вздрогнул. Старуха пошла первой, не оглядываясь, и Максим замешкался. Сбежать все-таки от стремной бабки? Он обернулся на неуютный лес. Да куда? Угнать машину и переночевать в ней? А потом? А Марина? С ней всякая чертовщина творится. Если снова приступ и синяки сами по себе появляться начнут? Чего делать тогда? И сил совсем не осталось. Стресс после всего пережитого стремился выплеснуться, и тело уже начало подводить. Максим устал, и в этой усталости пряталась неотвратимая истерика, которая до поры до времени сдерживалась только силой воли.

И, плюнув на все на свете, Максим пошел вслед за бабкой в темный, сложенный из почерневших бревен дом.

Глава 15

Баба Люда зажгла свет, и сразу стало уютнее. Черные тени разбежались под многочисленные лавки и сундуки в сенях, попрятались в вазочки с засохшими цветами, забрались под вязаные пледы из коричневой толстой пряжи.

- Сюда ее и клади, на топчан, нечего ей в доме пока делать, - сказала старуха, и Максим уложил Марину на плед, отодвинув в сторону пухлые, вышитые красным подушки, от которых пахло стариной. Подушки выглядели так, будто их лет двести назад собирали деревенской красавице на приданое, и они передавались из поколения в поколение, собирая в себя пыль и память.

Старуха поджала губы.

- Подушку под голову ей сунь.

В другое время Максим бы поспорил, потому что пылевой клещ, аллергия, астма и вот это вот все, но сейчас смолчал, сделал, как велено, покосился на красные узоры. Черт его знает, что на этих подушках нашито. Может, так будет лучше.

- Под руку не лезь, в сторону отойди.

Она искоса глянула на него своими зеленущими глазами, и Максим послушался снова. Бабка обладала какой-то гипнотической силой. От нее кружилась голова и воля подтаивала, как карамель на солнце.

Максим молча глядел, как бабка ушла в летнюю кухню рядом с сенями. Вернулась она с деревянным ведром, перехваченном металлическими полосами. В ведре плескала вода. Потом ушла еще раз и пришла с большим металлическим тазом и с очередным цветочным веником. В тесных сенях сразу же душно запахло травой.

- Раздеть помоги, - буркнула бабка, и Максим послушался. Марину раздели до белья. Максим со вздохом оглядел ее тело. На плечах и спине красные цепочки, как будто от проволоки – это следы от рун. Ожог, рана на руке, на плече. На груди серые пятна синяков. Досталось ей.

- Чего глядишь? Ее до нитки надо раздеть.

Максим послушно отошел.

- Прям исстиснялся весь. Чего это там не видал? – со смешком спросила она и снова похабно матюкнулась. Максим промолчал. У него была практика в терапевтическом отделении, пока он не выбрал для себя специальность, там и не такие кадры встречались. Он был к старушечьим приколам привычный.

Бабка бросила вещи в таз и полила их какой-то гадостью из пластиковой бутылки.

Поцокала языком, разглядывая ее раны.

- Ладно, с этим потом, - пробормотала она, щурясь на все еще кровоточащую рану, - а ты сюда иди. Начнет дергаться - придерживай ее. И смотри, чтобы тебе на руки не попало.

- Что не попало? – спросил Максим.

- Увидишь, - хмыкнула бабка и опустила цветы в ведро с водой.

С крепких свежих бутонов закапали чистые капли, и старуха провела цветами над ее телом, от головы до макушки. За цветами тянулся влажный след, капли воды оставались на коже девушки, и старуха принялась что-то шептать себе под нос. Он попытался было прислушаться, но его вдруг повело, и закружилась голова. Лицу стало жарко, а тело пробрала дрожь от озноба.

Бабка, не переставая шептать, обмакнула букет в ведро, достала его, и Максим с ужасом увидел, что вода стала черной и маслянистой.

- …! - сказала бабка, оглядела букет и повернула лицо к Максиму. Глаза у нее были черные, страшные – одни зрачки, а не глаза. - Выплесни эту дрянь в помойную яму на заднем дворе и набери чистой воды, в корыте на улице, только ведром не зачерпывай, а банкой, да побыстрее!

Максим подхватил деревянное ведро, которое, на удивление, было намного тяжелее, чем он мог предположить.

- Не пролей и на себя не попади! – крикнула бабка и принялась снова водить по телу Марины веником и что-то шептать.

Максим помойную яму отыскал быстро. Аккуратно слил в нее густеющую на глазах маслянистую черную дрянь, нашел под яблоней корыто, доверху полное воды.

На дне корыта лежали травы и цветы. Рядом стояла трехлитровая банка, которой Максим и принялся зачерпывать воду.

Обычная вода в деревянном ведре весила намного меньше, чем то, что он выплеснул до этого. Максим побежал обратно в дом, стараясь не думать о том, свидетелем чего он становился.

Бабка по-прежнему водила над телом спящей девушки букетом, и она тянулась за ним, стонала сквозь зубы во сне.

- Наконец-то, - процедила сквозь зубы старуха и тяжело опустила цветы в воду, как будто они весили очень много. Она даже охнула от натуги. Вода мгновенно окрасилась в черный, загустела, но букет, который вытащила старуха, оказался таким же чистым и свежим, как раньше.

- Выплескивай и новой набери.

Максим бегал менять воду до тех пор, пока у корыта не показалось дно.

В очередной раз, обмакивая дрожащей от усталости рукой букет в ведро, баб Люда оказалась довольна. Вода даже не помутнела.

А вот Марина начала вдруг метаться по топчану. Растревожила руку, из которой потекла кровь, и Максим кинулся ее придерживать.

- Крепко держи, - прошептала бабка, - и ко мне не лезь, меня не прерывай.

Она коротко глянула на Максима. Ее глаза теперь выцвели чуть ли не белизны, и в них едва заметна была маленькая точка зрачка. Морщины набухли, под глазами набрякли мешки. Бабка выглядела сейчас страшно, но Максим, уставший от чертовщины по самую маковку, только кивнул.

Старая ведьма обхватила Марину за голову цепкими ладонями, прикоснулась своим лбом к ее и запела что-то древнее, жуткое. Марина застонала, дернулась раз, другой и опала, расслабилась. Максиму ее держать даже не особо-то и пришлось.

А старуха вдруг схватила Марину за раненую руку, сжала изо всех сил. Хлестанула кровь.

Максим дернулся оттолкнуть бабку, но потом расслышал, что она запричитала что-то про проклятую кровь. Сказала же она – не лезть. Вот он и не будет. Он увидел, что руки баб Люды стали чернеть, покрываться пятнами по самые локти.

И он не выдержал, закрыл глаза.

Проснулся Максим от того, что его от души пнули по лодыжке.

- Вставай, молодежь, сподмогни бабушке, - прошелестело что-то с пола, и ему снова по лодыжке больно прилетело.

Максим заморгал, отходя от сна, огляделся.

Бабка лежала на полу, скрестив ноги и подложив под голову подушку. Выглядела она скверно.

Марина лежала на боку, завернутая в плед. Она спала и даже выглядела неплохо.

Максим встал, помог баб Люде подняться. Она была очень легкая, будто бумажная. От нее душно пахло старостью и травами.

Бабка вдруг замерла. Вцепилась в него на удивление сильными руками. Ее глаза расширились, и она подалась вдруг к нему всем своим иссохшим от старости телом.

Ее глаза наливались зеленью, свежело, насколько это возможно в ее возрасте, лицо. Она вся загорелась странным, потусторонним жаром, и этот жар между ними рос, рос…

- Правду, значит, сказали, - прохрипела она, еще крепче вцепилась в Максима, который пытался от нее отодвинуться. – Давай-ка, сымай по-хорошему.

Максим охренел. Его что, домогалась баб Люда?!

- Да отпустите уже! – рванулся он. Быть изнасилованным старой бабкой ему так сильно не хотелось, что он вырвался. На коже предплечья осталось несколько царапин от ее ногтей.

«Нахрен это все!» - решил Максим, с пинка открыл дверь в сени и выбежал на улицу. В лес, в спасительный лес, потом на трассу, потом… да хоть бы куда! Вот вообще все равно.

Он не успел выбежать даже за кривенькую калитку.

Бабка сделала движение рукой, будто закрывала молнию. Максим споткнулся и упал. Попытался подняться и снова упал. И еще раз, и еще.

- Отпусти, - заорал он.

- А ты сымай амулет. Тогда отпущу, и иди куда хошь.

Максим со стоном сел, не стараясь подняться на ноги. Бабка уже подошла к нему. Ее жадные глаза шарили по Максиму, ища ведьмовской амулет.

- Нету у меня ничего, - устало сказал он и положил голову на согнутые колени. Он смертельно устал от всего.

- Не брешешь, - удивленно протянула бабка и быстро посмотрела на свои пальцы, на которых остались кровь Максима, осеклась. – А-а, вон оно чего…

Она слизнула его кровь с пальцев, и Максим закрыл глаза. Пусть уже сожрет его, лишь бы поскорей это все закончилось.

Но ничего не происходило. Возле уха пищал комар, другой уже нагло кусал прямо в щеку.

- И правда, амулетная кровь… Ладно уж, подымайся, иди в дом, не коснусь тебя больше, - сказала бабка нормальным спокойным голосом, но Максим даже головы не поднял.

Бабка, хмыкнув, ушла в дом.

Максим согнал наглое комарьё, устроился поудобнее. Сорвал травинку, но в рот по старой привычке пихать не стал. Хрен его знает, чем стремная бабка поливает свой участок.

Последние дни подкидывали ему столько западла, сколько не случалось с ним за всю жизнь. Размеренная городская жизнь показалась ему такой спокойной, такой хорошей, что в глазах защипало. Он задумался о своей невесте, о чертовщине, которую видел, потом мысли перетекли к Марине, которой уже давно приходится похуже, чем ему. Крепко достается девочке. Ведьма, надо же…

Хитрая баб Люда открыла окна.

Спустя десяток минут по участку поплыл аромат жарящейся выпечки. Максим подумал, что вряд ли может что-то съесть в доме полоумной бабки, но желудок болезненно сжался.

С тяжким вздохом Максим встал, отряхнул штаны и вошел в дом.

В сенях оглядел Марину, с удивлением отметил, что ее раненая рука перевязана и что из бинтов торчат странные узловатые травы.

Она спала крепко и безмятежно, и он давно ее не касался, и она не менялась из-за проклятия. Значит, все закончилось хорошо? Он все равно на всякий случай подержал ее за руки. Руки были теплые, и это окончательно его успокоило.

- Чего, комарье загрызло? – спросила баб Люда, отворачиваясь к большой плите и переворачивая огромный блин с припеком.

Максим не ответил, молча сполоснул руки под краном и сел за стол.

Кухня у баб Люды была навороченная, что не вязалось с общим видом ее дома. Даже у Максима в городской квартире плита, мойка и кухонный гарнитур были попроще. А тут огромные конфорки, коллекция дорогих сковородок и ковшей, куча склянок на полках. Видимо, баб Люда была сведуща в зельеварении.

Перед Максимом оказалась кружка с холодным молоком, стопка жирных блинов, банка сметаны и плошка с вареньем.

Баб Люда уселась рядом, только вместо молока налила себе из банки на подоконнике зеленой жижи, плеснула в нее кипятка и с удовольствием ополовинила кружку.

- Марина как? Поправится? – спросила Максим.

Бабка хмыкнула, ответила в рифму забористым матерком.

- Ты не видал, что ли, сколько я из нее дряни выкачала? Энтим можно роту солдат на тот свет отправить. С такими проклятиями не живут, парниша. Была бы она не ведьмой, уже б богу душу отдала. А так ничего, трепыхается. Еще ты, вишь, помогаешь. Держишь ее, силу даешь.

- Но вы же сняли проклятия?

- Сняла? Не для того они наложены, чтоб их снять можно было. Так, чуток полегче ей будет теперь, проживет деньков двадцать, ежели кровь будет выпускать. Проклятия-то ее в крови. Одно от названного брата, другое от кровного родича, третье вообще… Но мне ее поучить приказано.

Она шумно допила из кружки, оторвала пальцами кусок от блина, обмакнула в сметану.

Пальцы у нее теперь были чистые, без черных пятен.

- Письмецо мне про вас пришло, парень. Надобно мне было вам помочь, чем смогу. Силища у нее… Как только в периамм не угодила до сих пор? Небось, ей скрытый мир благоволит.

- От кого письмо? – спросил Максим. – От менталиста?

- От кого надо, - не пошла на контакт вредная бабка. – Спасибо скажи и за девкой своей приглядывай. А теперича доедай и кыш спать, я тя через два часа разбужу. В полночь сподмогнешь мне кой с чем.

Максиму совсем не хотелось ей «сподмогать», но он послушно завалился на другой топчан в сенях и вырубился.

Его, по ощущениям, разбудили через пять минут. Бабка держала в руках таз с вещами Марины и кучу странных предметов.

- Айда за мной.

Максим, зевая и ёжась от ночного холода, послушался.

Бабка потрюхала в лес, Максим – за ней.

Они вышли на поляну, которая в свете белой ночи выглядела сонной и безмятежной.

А дальше начался полный сюрреализм.

Глава 16

У дяди Коли все было хорошо. Просто отлично.

Проклятие больше не мучило его, и мир стал таким ярким, таким красивым и притягательным, что дядя Коля жалел времени на сон. Он был как человек, который десять лет питался одной подтухшей капустой и плесневелым хлебом и теперь пришел в роскошный ресторан и заказал все меню. Он смаковал жизнь во всех возможных ее проявлениях. Ему хотелось света, цвета, и чтобы яркого, и чтобы зелень во все стороны, и блестящих рыбок в море, и улыбающиеся лица людей – обычные лица, не искривлённые масками смерти в его глазах. Ему хотелось оставить Питер, свой подвал, кости, руны – все это теперь казалось неправдой. Но не мог же он – он! – жить в таком! Быть таким…

Его тело стало почти таким же, как раньше. Волосы только не хотели возвращать прежнюю густоту и цвет, но и так было вполне неплохо. В остальном дядю Колю не узнал бы никто, по крайней мере, с первого взгляда. Да и налипшее обращение «дядя Коля» ему теперь не шло. Он теперь был просто Николай, или Нико, как называли его местные в теплой и дружелюбной стране, куда он отправился первым делом после визита жуткого гостя.

Забавная ситуация в самолете с ним произошла. Соседка, одинокая незамужняя женщина лет сорока, которая славно собиралась провести время на курорте, кокетливо стреляла в дядю Колю своими флюидами. Она так откровенно его клеила, что дядя Коля, отвыкший от плотской любви (какая любовь, когда вместо красавицы проклятие подсовывает оскал мертвеца), краснел, как юная девица, и совсем почему-то растерялся. Ему было тяжело говорить с людьми как раньше, не подделываясь под свой особый говорок, без старческих присюсюкиваний. Нет-нет, да и прорывалось в речи что-то такое, из прошлого. Выглядело это неприятно, и дамочкины флюиды становились серее.

Но он освоился, обкатывая на соотечественнице прежние навыки еще оттуда, до жизни «дяди Коли» в подвале питерской многоэтажки. Очаровал даже, и встретился с ней на курорте, продолжая закреплять социальные успехи.

После Николай завел еще с десяток любовниц из местных – дорвался. Они были горячи, просты, искренни, с ними было по-человечески тепло. И не нужно было следить за речью – это было самым сложным. Старая маска прикипела качественно, на века, такую так сразу не отдерешь. Наверное, поэтому девушки рядом с ним надолго не задерживались, и приходилось искать новых. Впрочем, проблем с этим обычно не было. Дядя Коля был симпатичен, богат, и этого было достаточно для коротких знакомств.

Этим прекрасным ласковым утром океан нежно лизал белоснежный песок у самых ног дяди Коли. Его новая подружка Мариа ушла к бару, чтобы принести взбитый с ромом и сладким ликером кокос – дядя Коля наверстывал упущенное, баловал себя вкусненьким. И подружку свою новую тоже баловал, отчего она белозубо улыбалась и целовала своего Bombón в посмуглевшую щеку. Знала бы она, кого целует…

Нахлынуло внезапно.

Дядя Коля вдруг свалился с шезлонга, скрючился на песке.

- Cariño! – испуганно закричала Мариа, спеша к дяде Коле. Взбитая шапка пены над кокосовым коктейлем выплеснулась на песок. Туда же полетела кокетливо розовая трубочка с насаженным на нее ломтиком ананаса.

Дядя Коля, сцепив зубы, поднял взгляд на растерянную девушку.

Вместо смуглой хохотушки-Марии перед ним возник жуткий мертвый оскал. Дядя Коля со звериной ненавистью вглядывался в это лицо, потом моргнул – и все прошло. И боль прошла, которая заставила его вывернуться наизнанку, и завеса проклятия исчезла, которое пусть всего на мгновение, всего на одну несчастную долю, но вернулось.

Дядя Коля со стоном перевернулся на песке. Марии и след простыл. Дядя Коля не сомневался, что она уже в их общем номере собирает вещи, чтобы как можно быстрее отсюда свалить. Он даже представил, как она, побледневшая и перепуганная, шепчет «muerte, muerte», что значит «гибель», молится своей заступнице Деве Марии, целует крест. Ну и черт с ней, с девицей. Теперь не до нее.

Дядя Коля раскинулся на песке, ощущая спиной его нежный жар. Ему нужно было подумать о том, что произошло с проклятием. В своем обряде он был уверен. Проклятие было целиком перенесено на девчонку. Из его органов, костей, крови, разума – целиком – в нее. Он не оставил ни крупицы, он был в этом уверен. Но тогда почему? Что пошло не так?

Ответ он получил этой же ночью.

***

Глава 17

Алимка Кабисов валялся в больнице. Рядом с ним сидела мать, гладила своего мальчика по поседевшей голове. У Алима диагностировали бог знает сколько болячек, плюс еще и обезвоживание, и анемию, и воспаление легких. Он, прозрачный чуть ли не до костей, белый до белизны постельных наволочек, дремал, ощущая тепло материнской руки.

Он позвонил ей – сам! – спустя столько лет. Позвонил и разрыдался, трясясь всем своим обезвоженным иссушенным телом. Сущность ушла, и он ощущал звенящую пустоту там, где столько лет, всю его юность с тринадцати до двадцати трех, нашептывала мерзости сущность.

Но теперь ее не было. Она исчезла и никогда не вернется. Правда, вместо пустоты в голове крутились образы семьи, людей, которых он обидел, и тех, которых он убил. Сущность, пожиравшая его душу, ушла, а последствия оставила. И память оставила.

Алима выворачивало от самого себя. Он едва мог себя терпеть. Он даже чуть не вышел в окно, но окна тут были невысоко. Мысли о суициде стали невыносимыми. И тогда он позвонил матери.

Она взяла трубку, и Алим услышал ее голос, и кроме слова «мама» ничего не мог говорить. Его трясло от слез.

Родители и другие родственники приехали к нему на следующий день после его звонка.

Они смотрели на него с жалостью. Прежде таких взглядов в свой адрес сущность не простила бы, она бы заставила заплатить за унижение. Она бы сделала столько мерзостей, и это было бы правильно. И Алим бы с ней согласился, обязательно согласился бы. А сейчас был только стыд до того глубокий, мощный, что Алим представил, как растворяется на этой вот больничной койке, превращается в сухой порошок, который сбросит на пол ветер. И пусть его топчут! Так с ним и надо!

Белыми трясущимися губами Алим забормотал извинения, а потом впал в свой первый психоз. Он скукоживался на кровати и рыдал, рыдал до тех пор, пока не отключался от бессилия. Удивительно, но успокоительные препараты, которые кололи сестрички, не очень помогали.

Пару дней спустя стало легче, но появилась другая беда. Теперь его ломало.

Пустая часть сознания, сожранная сущностью, ныла и требовала ее заполнить. Все равно чем. Может быть, другой сущностью? Такой, которая опять сделает его сильным и уверенным в себе, тем, кого будут уважать? Чтобы вместо чувства вины испытывать наглую уверенность?

Это быстро. Стоит только уснуть, выйти из тела, позвать, и они придут. Жадные, голодные, желанные…

- Нет, нет… Мама, нет, я не хочу, мам, - скулил Алим, заливая слезами материнскую руку.

Его мать была рядом, успокаивала, дарила силы. Она была уддой, горной ведьмой. Чего ей стоило уговорить мужа поехать вместе с ним к сыну… Тот ни в какую не хотел отпускать в Петербург свою жену. Он был наслышан о местных нравах, хотел сберечь, чтобы на нее никто не смел посмотреть или использовать ее силу. Но пришлось – она бы ему не простила. С ними чуть ли не половине села пришлось ехать, и чтобы только мужчины, и такие, чтобы защитить могли, если что.

- Не хочешь – не надо, - гладила его по голове мать. Она чувствовала, что части души ее сына больше нет, давно уже нет. А люди без половины души калеки. Ее сын калека. – Все будет хорошо, сынок. Все будет хорошо.

Вскоре Алим пришел в себя и смог говорить.

Не поднимая глаз, рассказал хмурому отцу и дядькам, как многие годы жил с сущностью. Рассказал и про дядю Колю, и про обряд, и про то, что его чуть не уничтожило там, в жутком подвале, набитом костями и смертью. И про девчонку, которая изгнала сущность одним усилием воли, одним словом. И спасла его жизнь.

Вскоре Алима увезли домой. В разгар лета в горах, когда в реках плещется жирная рыба и персиковые деревья гнутся от не созревших еще плодов. Родная земля, дарящая покой.

Алим утихомирился. В его искалеченном после изгнания сущности рассудке больше не осталось никакой жестокости. О былом высокомерии и садизме тоже ни следа не осталось.

Седой двадцатитрехлетний парень подолгу сидел в беседке в саду. Иногда удил рыбу. Порой делал по дому женские дела, которые мужчине делать невместно. Он совсем перестал есть мяса, не мог даже смотреть на кровь: начинал трястись, из бессмысленно круглых перепуганных глаз катились слезы.

- Мамамам… мамам…- бормотал он, и его уводили домой, успокаивать.

Кто-то бы сказал, что Алимке Кабисову поделом досталось. И что еще мало он получил за все то, что сделал. Но вот отец его был бы с этим не согласен.

В самый темный час перед рассветом «тот, кто ходит за снопом» вышел из дома. Его тело осталось в постели, а дух, влекомый жаждой мести, понесло вперед, за качающиеся ветки горных сосен, за степные ковыли, за тьму морских волн.

Для старого «ходящего за снопом» расстояние не было преградой.

Оживший мертвец, чуть не убивший его сына, был похож на заплатку, крепко пришитую белыми нитками к ткани бытия. Недавно пришитую – раньше она болталась на честном слове. Дядя Коля выглядел в энергетическом плане именно так – заплаткой.

А не торчат ли ниточки?

«Ходящий за снопом» искал, так долго, что сам едва не ушел дальше, откуда не возвращаются даже такие, как он. Дядя Коля был не дурак и оставил ни одной зацепки. Ни одной лазейки, ни одного неровного стежка. Никто не сможет ни проклясть его, ни навредить ему в энергетическом плане.

Но «ходящий за снопом» все-таки нашел.

Тонкая черная ниточка, оборванная с одного конца, было едва различима, но все же существовала. «Ходящий за снопом» коснулся ее и ощутил вибрацию страшного проклятия. Пришить ее? Восставить связь…

Никто не просил дядю Колю обмениваться кровью с девушкой и брататься с ней. Раз сам, добровольно назвался ее братом, так и будь им. Будь с ней и дели с ней ее тяготы и боль. И возьми их на себя, как мужчина. А если она умрет, то и ты умри вместе с ней.

«Тот, кто ходит за снопом» аккуратно взял кончик нитки, и его больно вышибло обратно в тело.

Это не прошло для него без последствий. Наутро болело истончившееся сердце, и мысли в голове текли спутанные, страшные. Остановиться бы, но нельзя.

Но следующей ночью он снова пошел туда, к врагу. Месть должна была состояться, пускай хоть и такая.

В этот раз он вшил болтающуюся нитку в тело заплаты, теряя последние силы, связал накрепко узелки родства дяди Коли и молодой ведьмы, которая взяла на себя его проклятие.

Утром отца Алима найдут в постели холодным, почти мертвым. Откачают. Мать-удда не отпустит, жена-ведьма не даст уйти. И сын, и отец долго еще будут восстанавливать силы. Восстановят ли? Как знать. Может быть, когда поспеют персики, осыпятся в землю, и из их семян вырастут новые деревья, цветущие розовым кружевом по весне.

***

Дядя Коля возвращался в Петербург утренним рейсом.

Ночью его разбудило беспокойство. Оно ныло в груди, и дядя Коля никак не мог нащупать причину. Потом понял.

Марина! Чертова ведьма нашла-таки способ их связать! Да как связать! Вовек теперь не отвяжешься.

Ритуал братания, который использовал дядя Коля во время передачи проклятия, был один из самых сильных и надежных. И чтобы не было откатов и других неприятных последствий вроде, упаси бог, теплых чувств или одной боли на двоих, дядя Коля связь со своей стороны оборвал.

И какой-то умелец взял – и восстановил. Да так восстановил, что не развяжешь теперь. Дядя Коля чувствовал, как крепнет связь, как скользит по нити связи тень ее боли. Руки бы поотрывать тому, кто это сделал.

- Что будете пить?

Дядя Коля поднял глаза, и девушка-стюардесса вздрогнула, зябко повела плечом.

- Иди, девочка, дальше, - сказал дядя Коля и растянул рот в привычной ему улыбке. Он перестал контролировать свою мимику, и улыбка была настолько неприятной, что стюардесса судорожно дернула тележку с напитками вперед.

Дядя Коля вытянул губы трубочкой, постучал по ним пальцем. Кожа собралась на подбородке, сморщилась на лбу. На руках проступили пигментные пятна. Проступили и снова исчезли. Сосед по ряду попросил у стюардессы пересадить его, но дядя Коля даже не заметил. Он думал.

Какая ирония – изо всех сил пытаться спасти ту, которую сам же и обрек на гибель. Умрет девчонка – дядя Коля и месяца не протянет. Братская связь двух иных, заключенная в изнанке и восстановленная кем-то, несомненно, сильным… Ничего уже тут не сделаешь. Ее благополучие равно его благополучию. Насколько это благополучие будет осуществимо с одним проклятием на двоих – вопрос. Но вопрос потенциально решаемый.

А вот найди девчонку и обеспечить ей жизнь – вопрос очень насущный. Это надо сделать очень быстро.

И дядя Коля, вытащив из сумки альбом для рисования и карандаш, принялся рисовать руны.

Он не дорисовывал их, чтобы они случайно не обрели силу, но и такими, незавершенными, руны выглядели очень грозно. От них даже без крови и костей тянуло тьмой и силой.

- Вот такочки, и вот туточки, - бормотал дядя Коля за работой, и его лицо кривилось и гнулось, как резиновый мягкий мяч. Сейчас никто бы не усомнился в том, что это дядя Коля собственной персоной, а не молодой человек, отдаленно на него похожий.

Места вокруг него стремительно пустели. И ряд сзади, и ряд спереди – ни одного человека не осталось. От дяди Коли за работой стремились отсесть все, даже самые эмоционально устойчивые.

Эх, дядя Коля, дядя Коля… Недаром про таких говорят: "Рубашка беленька, да душа серенька".

Ох, недаром.

Глава 18

«Персональное пожелание для Ирины Сергеевны Пономаревой».

«У ясноглазых – ясный взор. Но с годами пелена тьмы застилает их глаза, и орлица превращается в слепую голубку. Что будет, если голубке подарить орлиный взор? Останется ли она жалким голубем или снова будет парить в вышине?

На этот вопрос я предлагаю вам найти ответ самостоятельно, пока вы ищете ведьму. А средства для того, чтобы орлица никогда не познала серость жизни обычного голубя, у меня есть. Поспешите. У вас осталось всего 108 часов до того момента, как периамм будет создан и доставлен мне моим посыльным. По истечении последней минуты контракт будет аннулирован.

Помните, что даже самая лучшая голубка не сможет усидеть на высокой ветке, если у нее не будет орлиных глаз.

Желаю успеха в вашем непростом деле».

Аллочка задумчиво держала в руках записку для Ирины Сергеевны. Записка была от руки, красивым почерком с наклоном, обычной ручкой. Странно так…

От бумаги ничем не тянуло. Ни силой, ни энергией. Контуров у нее тоже не было – и это было очень подозрительно. Контуры есть у всего, ну, или у почти всего. И уж точно лист бумаги должен что-то иметь. Его же изготовили станки на заводе, поэтому бумага, как и все нормальные вещи, должна иметь силуэт того, что она существует. Хотя бы слабый контур.

Это если говорить про бумагу с завода.

А если она где-то лежала, в каком-нибудь кабинете или на кухонном столе, она должна была напитаться этим местом. И если ее брали в руки и тем более что-то писали на ней с определенными мыслями или настроением, это не могло бы не отпечататься. Ну никак, это было просто невозможно, чтобы вещь не несла в себе ничего. Ирина Сергеевна, читая как-то Аллочке лекцию, говорила, что ручка, которой подписывают приказ на увольнение, и ручка, которой ребенок рисует открытку на день рождения папочке, - это две разные ручки. Ну, по крайней мере, для контурницы.

Но тут было пусто.

Ни один магический ритуал не принес никакой пользы. Ответом была полная тишина.

Аллочка расстраивалась. Ей не очень нравилось, когда у нее чего-то не получалось. Отличница, медалистка, красный диплом, одаренная контурница – и ничего не может вытащить из клочка бумаги. Стыдобища. Эта задачка не давала ей покоя.

Аллочка сидела на полу, по-турецки скрестив ноги. Перед ней были разложены всякие колдовские штучки, от которых не было никакого толку.

Алла задумчиво посмотрела на спиритическую доску, покривилась. Она не была говорящей – так называли тех, кто может болтать о всяком разном с потусторонним миром. Но азы знала. Спиритизм она не любила по другой причине.

Позовешь из завесы давно почившую бабулю, а к тебе явится насмешник или кто похуже. Будут потом три недели одни гадости сниться, и просыпаться будешь размазанная. Эти сущности цепляются на призыв и остаются питаться энергией того, кто их призвал, выкачивая ее во сне.

Даже опытные говорящие толком не имели от этой заразы иммунитета, оттого-то часто уже со среднего возраста были немного того. Неудивительно, когда спишь ты только для того, чтобы напитать энергией всякую пакость, а не чтобы отдохнуть самой.

Разница между Аллочкой и говорящими была огромной. Говорящие могли дозваться кого угодно откуда угодно, отогнав на время всякую жадную до живых сил шушеру. Но и драли за это прости боже. И немного их было – сильных говорящих.

Аллочка же могла только надеяться на авось. Поморщилась, придвигая к себе доску, щелчком пальцев потушила модный ночник, зажгла свечу. Продела нитку в иглу, накалила ее и раскаленным кончиком коснулась центра доски, прямо в выжженый знак призыва. Пальцами она держала за нитку, и ушко иголки принялось бешено вращаться в разные стороны.

Чуть смазалось зрение, пыхнула высоким пламенем свеча. Тонкое чувство потустороннего холодка поселилось где-то в груди. Это значило, что контакт есть.

Аллочка напрягла пальцы, удерживая дергающуюся нить. Старая доска для спиритизма дрогнула. Сюда бы, конечно, доску Уиджи – здоровенную, с ловушками для духов, с выемками для крови (но это если кто совсем дурак), с курильницей для благовоний. Но доску Уиджи она не любила, сил она тянула больше, чем обычная досочка, подготовленная особенным образом.

- От моей души – твоей, от твоей души – моей, - стандартно поприветствовала Аллочка пришедшего к ней духа. Тут нельзя было говорить никаких «спасибо» или «здравствуйте». Духи обидчивы, как дети малые, слова им не того не скажи. А если говорить вообще не те слова, а всякие «возьми мое тело», «давай я тебя покормлю кровью», «что мне для тебя сделать», то прожить после этого можно очень недолго. Духи не понимают шуток и полутонов, не могут лгать и не могут не рваться сюда, в мир людей, из своего изнаночного запределья.

Игла встала ровно на пару секунд, а потом снова сорвалась в бешеную пляску.

- Гость желанный хочет быть отпущенным? – снова спросила Аллочка, и игла замерла, покачалась из стороны в сторону, как кобра, и снова нетерпеливо дернулась.

- Мне и моей начальнице желают зла?

Игла дернулась и бессильно провисла. Не особо-то и желают? Или не очень и хотелось пойманному духу отвечать на вопрос? Ее прабабушка, призванная настоящим говорящим, конечно, славно бы с ней побеседовала, дала парочку полезных советов, но и расплата за такой сеанс пошла бы по тройному тарифу. Потом болячки всякие вылазят, дети болеют, на род еще ложится… Ну его.

Ладно. По-другому.

- Нам стоит бояться за свои жизни?

Ушко иглы начало дергаться, останавливаясь четко напротив букв, выжженных по кругу спиритической досочки.

«Алка дура», - сообщил ей дух.

Все-таки насмешник… Ну как же не повезло!

Она хотела было отпустить иглу с вредной сущностью, приколотой на другой границе бытия, подалась вперед, но случайно прижала коленкой листок с посланием для Ирины Сергеевны.

Контуры доски погасли, а потом загорелись вновь, и с такой силой, что Аллочка поспешила закрыть глаза, оберегая зрение.

Это значило, что насмешника смыла другая воля, и сейчас с ней другой дух.

Игла вдруг дернулась, оцарапала доску. Глубоко. Мощно. Потом еще раз, и еще несколько раз. Прямо на доске игла, влекомая сильной волей, царапала буквы. Или знаки? Руны? Да что…

Аллочка больше не пыталась изгнать духа. Только завороженно следила за тем, как игла по собственной воле царапает буквы, и чисто номинально держала дохлые кончики нитки. От доски по полу расползалась изморозь.

Такая сила… С силой Аллочка всегда считалась. Прищурила глаза, перешла на свое особое зрение. Контур спиритической доски полыхал.

«Сожрал».

Слово, выцарапанное иголкой, было кривым и косым. Часть букв – не на русском, но Аллочка сложила их правильно.

- Хорошо, - послушно кивнула Аллочка, не споря с этим чудовищно злым и сильным духом. Холодок в груди стал сильнее. – Сожрал.

Но дух сказал не все, что хотел. Снова забегали буквы. Аллочка поспешила их запомнить и сложить в слоги.

«Он сожрал меня. Сожрет вас», - сказал дух.

Обережная свеча прогорела до середины, пытаясь отогреть этот мир от ледяной силы изнанки.

«Больно. Было так больно. Он жрал. Больно. Больно…».

Когда духа клинит на одном слове, это всегда не к добру.

Треснул паркет. Прогорела свеча. Пальцы заледенели почти до нечувствительности.

- Дай совет и предупреди, – по наитию сказала Аллочка перед тем, как распрощаться с чокнутым гостем с изнанки.

«Полуночная вода. Живые глаза. Они жрут. Ее нельзя жрать. Ее нужно жрать».

- Кого ее? – точно уловила Аллочка самое важное. В общении с духами очень полезный навык.

Дикое давление и холод вдруг исчезли. Игла лениво крутанулась по кругу.

«Алка – труп».

Значит, насмешник вернулся. Ждал? Аллочка отпустила духа, проговорив традиционные слова прощания.

Доска остывала. Вокруг нее медленно таяли контуры.

Аллочка потерла грудь, скривилась. Холод даже от такого взаимодействия с изнанкой был ощутимым: она словно дюжину мороженых съела подряд. Иголка тоже была ледяной и хрупкой. Она легко переломилась в замерзших пальцах.

Полуночная вода… Ну как она сразу не догадалась?!

Полуночная вода - старое и простое, но действенное, как дубинка, средство. Делать его проще простого: ночью ведро с родниковой водой выставить так, чтобы в нем полная луна отражалась. Заговорчик прочитать в три строчки, и до рассвета настаивать. Просто, быстро, даже слабо одаренный справится. Такую воду раньше на святцы делали и дарили на свадебки, когда от сватов подарки принимали. Капнешь капельку на подарок, на бусы от свекрови или сарафан от невестки, и глядишь: темнеет если капелька, то с дурными мыслями подарок делали. Лучше не носить такое или вовсе закопать или сжечь. А если носить станешь, то или ребеночка скинешь, или заболеешь. Полуночной воде верили всегда.

А она чего-то даже о ней и не вспомнила. Привыкла к сложным способам.

Аллочка вскочила на ноги, откопала на дне колдовского сундучка бутылек, капнула на уголок записки.

Бумага намокла, сморщилась, цвет остался вроде бы неизменным. Капля и капля, словно дождь на бумагу попал. Высохнет – вспучится, да и все на этом.

Но тут влага расползлась дальше, задела край чернильной буквы.

Чернота расползлась по бумаге в мгновение ока. Покрылась плесенью, которая осталась на пальцах.

- Ну ничего себе! – удивилась Аллочка, отряхивая руки. Она была очень воспитанной и не ругалась, даже когда бывала очень поражена.

Потом подскочила и взметнулась по лестнице наверх, в царство начальницы.

- Ирина Сергеевна, там капец с запиской! - крикнула она. – Посмотрите! Спец нужен срочно!

Ирина Сергеевна, которая тоже не видела никаких контуров на записке (это она-то!), брезгливо рассматривала бумагу, которую Аллочка предусмотрительно запаяла в прозрачный заговоренный пакет.

- Полуночная вода, Ирина Сергеевна, - испуганно сказала Аллочка. – В первый раз такое вижу. Писал не просто враг. Этот человек… человек? Он не просто зла желает. Я даже не знаю…

Она рассеянно завела прядь волос за ухо. Блеснула длинная обережная сережка.

Ирина Сергеевна кинула взгляд на плесневелую записку. Черная плесень с ярко проявленными головками ядовитых спор-шляпок уверенно разрослась на бумаге, касаясь уже некоторых букв.

- Мне надо позвонить. Сможешь замедлить рост дряни? Может, холод?

- Сделаю, - кивнула испуганная Аллочка, и Ирина Сергеевна с почему-то колотящимся сердцем позвонила Илье. У него был веский повод встретиться с ней сегодня же.

Ну надо же… Плесень. И правда. Даже жутко как-то стало.

Глава 19

Илька пошатывался. От него пахло спиртным.

- Ал-ло, - сказал Илька, тыкнув в телефон. Телефон продолжил звонить.

- А, чтоб тебя… Ал-ло.

На этот раз он попал куда надо.

- О, это ты… Привет, - сказал Илья, примеряясь к новому стакану. В глазах плыло, но алкоголь был нужен. Налакавшись, получалось отвлечься от проклятий, которые клубились в его ауре. А с похмелья утром вообще ничего не хотелось.

Ирина Сергеевна на том конце трубки вздохнула.

- Пьешь? – спросила, но как-то без укора.

- Пью, - согласился Илька и сполз на пол гостиничного номера. Пол был приятно прохладным. И зачем люди придумали кровати? На полу спать куда как удобнее.

- Ты мне нужен, - сказала Ирина Сергеевна своим стальным голосом, от которого целая стая «ясноглазых» замирала и покорялась воле своей командирши.

- О-о… - протянул не понимающий сейчас полутонов Илья, - неужели?..

- Мне твоя помощь нужна, - перебила его инсинуации Ирина Сергеевна.

- Помощь? - выдохнул он, стараясь взять себя под контроль и сосредоточиться.

- Мне страшно. Могу я приехать?

Это ее «мне страшно» - ее, самой госпожи Пономаревой! – даже немного отрезвило голову.

Он сказал ей название отеля.

- Я буду ждать тебя в лобби. Спускайся через полчаса. Протрезвей насколько это возможно.

- Ирина, будь осторожна, – сказал Илька еще пока заплетающимся языком.

Встал, пошатываясь, пошел в ванную.

Ледяная вода обрушилась на пьяную голову. Немного прояснело в сознании, и Илька, путаясь в крышечках и баночках, даже почистил зубы. Неловко – на щеках и подбородке остались мазки белой пасты. Но уж как смог.

Илька спустился в лобби, стараясь не дышать на девочек на ресепшн, заказал кофе покрепче.

Кофе уже был выпит, и в висок уже начала ввинчиваться тупая боль, когда она пришла.

Он смотрел на нее, входящую в двери отеля, смотрел на ее пылающую ауру. Он просто замер и не мог ни о чем больше думать. Куда-то отступила и боль, и жажда, которая мучила его. Вампирическая суть притухла на мгновение и распалилась с новой силой, когда она подошла к нему.

Она стала совсем роскошной.

Раньше в ней это только начало проявляться – она была слишком юна. Но теперь, спустя столько лет, она стала живой квинтэссенцией женственности, силы и красоты.

Сердце стучало как сумасшедшее.

Она села напротив, небрежно бросила на стол перед собой сумочку, улыбнулась, даже, скорее, наметила улыбку уголком губ, и в четких границах ее радужек заклубилась грозовая темнота. Это было так же прекрасно, как смотреть на космос.

Илья даже не ожидал, что его так проймет. Был бы трезв, совсем потек бы.

- Привет, - то ли каркнул, то ли сказал он, завороженно разглядывая ее лицо.

- Привет, - ответила она, не отводя взгляда.

- Пойдем в номер? Поговорим там? – спросил Илья, вставая, но она наклонила голову, чуть ею качнув. Идеальные скулы, тонкая линия ключицы, никакого намека на второй подбородок, песочно-бархатная кожа. Изящная красота. Изящная простота. Никакого макияжа, только сложно заколоты каштановые волосы - как он раньше любил. И пахло от нее жасмином и черным перцем. Ей шло.

- Лучше не надо нам с тобой в номер, - прямо сказала она. – Поговорим так?

Илька видел ее расширившийся во всю радужку зрачок, почти подобравшийся к ярким контурам.

Что видела она?

Илья, ее давно ушедшая любовь. Худой – чуть ли не истощенный. Длинная светлая челка наискось падает на лицо. Глаза покрасневшие, воспаленные, и голодный взгляд хищника. От него пахнет алкоголем и зубной пастой, и еще чем-то притягательным, но едва уловимым. Опасностью? Силой?

Никто бы из коммунальной квартиры под номером 42 ни за что не назвал бы того Ильку, которого они знали, опасным. Сильным – да, это было. Тонким, высоким, но сильным: с турником он замечательно управлялся, например. Но вот опасным? Высокого обалдуя, который трескает на кухне саечки и запивает их китайским выпендрежным чаем?

Она знала его совсем другим: немного сумасшедшим, едва контролирующим свою мощную силу, сложным и очень, очень ее любящим. И страшным.

Он восхищался ею. И сейчас тоже.

Это пылало в его контурах, которые он позволил ей видеть.

И еще в его контурах плавали жирные черные кляксы.

- Илья, проклятия… Ты весь в проклятиях, как в пиявках, - нахмурилась она.

- Ты же знаешь… мне не навредит, - сказал он, рассматривая ее руки.

Из-под ремешка ее часов показалась тонкая красная ниточка. Ее энергия была ему очень хорошо знакома.

- Твой амулет, - сказала Ирина Сергеевна, отследив его взгляд, подцепила красную линию. – Сильный…

- Сильный… Один из первых, - согласился Илька, ощущая от амулета тень своей же собственной энергии. Для своих первых амулетов он силы не жалел, вырывал с кровью и болью их из своей ауры, накопленной за годы энерговампиризма.

Потом поумерил пыл, стал растрачивать накопленное с умом.

- Ты говорила, что тебе страшно…

Ирина Сергеевна кивнула.

Осторожно положила на середину стола прозрачный пакет с черной плесенью в нем.

- Это мой завтрак, который ты забыла пятнадцать лет назад в холодильнике? – попытался схохмить Илька, протягивая к гадости руку.

- Осторожно, Илья, - сказала она, но он уже коснулся пакета.

И тут же скрючился в две погибели. Подскочил, понесся в туалет рядом с лобби, зажимая рот руками.

- Да ладно! – изумилась Ирина Сергеевна. Она ошеломленно посмотрела на пакет, отодвинулась от стола чуть ли не на метр.

Илья – один из сильнейших. Ему никогда – никогда! – не смогла бы навредить ни одна колдовская вещь. Он просто поглотил бы ее силу с той простотой, с который ребенок лопает яблоки в бабушкином саду.

- Охренеть, - выдохнула она. Что это вообще такое?!

Бледный, как вампир (ха-ха) Илька вернулся минут через двадцать.

- Ирина, в номер. Это не трогай больше, - сказал он, салфеткой подхватил со стола пакет с тем, что раньше было запиской, и пошел вперед, держа плесень в пакете на вытянутых руках. Он даже старался на нее не смотреть, отводя чуть в сторону голову.

Ирина Сергеевна хмыкнула, поднимаясь со стула, и послушно пошла за ним.

Этим он и привлек ее однажды: властной силой, уверенностью. Он никогда не умолял ее, не лебезил перед ней, не покупал ее, как многие, желающие красивую женщину. Но он и не был с ней покровительственно снисходительным. Он был, наверное, единственным мужчиной на земле, за спиной которого бы она встала.

«Единственный мужчина на земле» зашел в номер, открыл окна, чтобы выгнать запах недавней пьянки. Остатки роскошного пиршества были разложены на довольно-таки красиво сервированном столе.

- Икра изумительная. И шоколад, - заметил Илья. – Поешь? Или выпьешь?

Он был галантен. Как всегда, впрочем.

- Ладно, - легко согласилась Ирина Сергеевна, на миг прикрывая глаза и позволяя воспоминаниям воскреснуть. Много лет назад они так же пили в номере отеля, танцевали, хмельные и счастливые, занимались любовью и собирались завоевать весь Петербург. И весь мир следом.

Так же, да не так.

Она сунула в рот кусок шоколада, плеснула в бокал джин, уселась в кресло. Показала фото записки еще до того, как та превратилась в черную плесень.

- Сколько часов у тебя осталось? – нахмурившись, спросил Илья.

- Двадцать часов и … минуточку… сорок минут. Почему тебя от простого прикосновения к… этому вывернуло?

Илья прикрыл глаза, вспоминая недавние ощущения.

Он поглощает энергии. Всю жизнь, сколько себя помнит. Энергии любых эмоций, любых мест – ему было без разницы. Илья был всеяден. Мимоходом мог сожрать выплеснутый на рынке гнев двух поругавшихся продавщиц, сожрать чужую радость от мороженого в холодный денек. Но так было в детстве.

Став старше, Илька мог искать питание в других, более глубоких слоях существующего. Например, посмаковать энергетическую силу человека, не выплеснувшуюся в мир. Откусить кусочек жизни, причастившись ее.

Это было его сутью, и это было проклятием. Лакомства становились все изощреннее. Мир иных раскрылся перед Ильей изысканным меню в гастрономическом театре от избранных.

Тут он уже не жрал, потреблял аккуратно, и его сила росла. Он отщипывал по кусочку от чужого могущества и пух от него, как дрожжевой пирог в духовке.

Так он и познакомился с Ириной – попробовал ее «на зуб» на какой-то модной вечеринке.

Энергия молодой контурницы была восхитительной. И тогда же Илья впервые получил по носу. Чужие контуры просто схлопнулись, не пуская его дальше и прижучив его сознание напоследок. Было больно, и еще он тогда с изумлением понял, что это не он владелец своей силы. Это она, жуткая сила вампиризма, владела им. Илье ведь всегда казалось, что тянуть энергию просто, как дышать. Что его голод – это естественно для таких, как он. И что утоление такого голода никому не вредит, только делает его самого сильнее, увереннее. Его способности были огромными – он владел всем, что успел накопить. Так ему казалось. А оказалось, что он всего лишь песик, который вцепляется в чужие штаны, влекомый тупым инстинктом. Его сила теперь управляла им, вела его и творила нового Илью.

Не получив желаемой энергии от Ирины – она тогда только насмешливо прищурилась и качнула головой, мол, не лезь, мальчик, - Илья как с цепи сорвался. Он изучил «ясноглазых» от и до, цеплялся к ним, ждал повторения такого же ощущения вкуса, который получил от Ирины, но все было жалким подобием.

Ему хотелось ее. До безумия, до потерянного контроля. Он тогда впервые чуть не «выпил» человека целиком: какую-то молоденькую девицу из онейроманток. Испугался сам себя. Он словно несся на авто, у которого отказали тормоза, и его воли не хватало, чтобы остановиться.

Тогда он встретил ее снова – намеренно искал ее. И при встрече ощутил, что без нее он обязательно сорвется и причинит кому-то серьезный вред.

Он почти не помнил, что говорил в ту встречу. Он плавился в вареве своих желаний, перед глазами расплывались красные пятна, аура ее тела почти не давала ему мыслить здраво.

«- И почему мне должно быть не все равно?» - спросила она тогда спокойно в ответ на какие-то сбивчивые и бестолковые его слова.

Илья в своей манере ляпнул что-то про геноцид несчастных вампиров и их малочисленность, и она почему-то засмеялась. А у него от ее смеха закружилась голова.

Роман был быстрым, ярким и страшным. Закончился он тоже ярко и страшно, настолько, что Илья исчез на много лет просто исчез, наконец осознав все губительные грани своей силы и желая во что бы то ни стало больше ее не использовать. А она… Она стала той самой Ириной Сергеевной Пономаревой, женщиной, которая может остановить поезд взглядом, если ей это будет нужно.

Если бы они остались вместе, они или добились бы чего-то невероятного, или оба бы погибли. Второе было вероятнее. И неизвестно еще, кто кого бы погубил. Их игры с энергиями, с аурами, с контурами и изнанками и без того стоили очень дорого и для них, и для тех, кто их окружал.

Ирина Сергеевна смотрела на него – с щетиной, с впалыми глазами, с присосавшимися к его ауре пиявками проклятий, и ей на секундочку захотелось послать все к черту. Шагнуть бы к нему, и гори оно все.

Она осталась сидеть на своем месте, ожидая от него ответа.

- Это… Энтропия, - наконец сформулировал свою мысль Илья. – Хаос. Умирание на молекулярном уровне, накопление… м-м-м… черноты в белом. Сложно объяснить. Но я не смогу пожрать энергию этого предмета. Это физически невозможно. Как пожрать ничто.

- Ого, - сказала Ирина, подаваясь вперед. Плесень в пакете продолжала расти. Черные споры уже поглотили весь лист бумаги. – Может, это проклятие? Новинка, так сказать? Руны, смерть? Кто-то типа дяди Коли балуется?

- Нет, - сразу же ответил Илья, - это не проклятие, не руны. Это абсолютное отсутствие проклятия. Это абсолютное отсутствие всего. Я такого раньше никогда не видел.

Ирина Сергеевна допила джин одним глотком и плеснула еще. Они никогда не разбавляла крепкие напитки, Илья это помнил.

- Ты знаешь основы. Энергия есть во всем. В дыхании есть, во взгляде, в смерти, а руны так вообще проводники. Все вокруг в энергии. Помнишь, я показывал тебе, как я вижу Питер?

- Помню. Сплошные цветные пятна энергий.

- Да. Это суть мироздания. А в этой штуковине, которую ты сюда принесла, энергии нет.

- Быть не может.

- И я тебе про то же. Меня от этого вывернуло наизнанку. Аура просто отторгла.

В его голосе не слышалось испуга, только недоумение. В его картину мира не укладывалось новое открытие.

Ирина царапнула скулу ногтем. Пальцами коснулась переносицы, растирая кожу. Нервничала.

- Есть что рассказать?

Ирина Сергеевна вздохнула. В глазах уже ощущалась неприятная резь. А ведь она только утром наносила на веки целебный элексир, которого раньше хватало на неделю. Все меньше и меньше времени проходит. Ладно… Ладно. Илье можно доверять. Можно же?

Она и рассказала. Про глаза свои рассказала.

- Понимаешь, он обещал исцеление. И угрозы… Я думала, кто-то заигрался в могущество, но теперь… Даже и не знаю. Тут, у нас, в Петербурге кто-то высоко сидит и далеко глядит. Он очень хочет ведьму, только почему-то не ищет ее сам.

Илька подумал с полминуты, потом сунул руку в расстегнутый рюкзак, достал из него свернутый в трубочку лист бумаги.

- Читай.

Ирина Сергеевна окинула лист быстрым взглядом. Слабые контуры, как и положено бумаге, легкая серебристая калька – такая бывает, когда письмо написано ныне умершим человеком. Еще от контуров тянуло силой – хорошей силой, свежей, мощной. Знакомой. Такая сила была у одного знакомого ей менталиста.

Ирина развернула бумагу, пробежалась по строчкам.

- Ты же не всерьез. Да ну, быть не может, - сказала она, подняв на Илью ошарашенные глаза. – Илья! Это же бред!

Илька криво ухмыльнулся. Какое-то из нахватанных проклятий в пределах его контуров скукожилось и вмазалось в ауру само по себе. По коже пробежала дрожь удовольствия от поглощенной силы.

- Черт! Стоит на миг ослабить контроль, как лезут под кожу. Ведь не хотел же жрать… - поморщился он и закинул в рот горсть орехов в остром соусе васаби. Из глаз брызнули слезы, во рту свело от рези.

- Правда. Все правда, Ирина. Один из сильнейших онейромантов заглядывал туда… Так и будет, если не сделать все так, как он просил.

- Это чушь собачья! – вспыхнула Ирина Сергеевна. У нее даже щеки зарозовели. – Такого быть не может!

- А вот это – может?

Он кивнул на плесень в пакете.

- Если ты не против, я покажу… Помнишь, как?..

Она молча кивнула, протянула ему руку. Он коснулся ее, и больно ёкнуло в груди застарелое чувство. Ее очень приятно было касаться…

Их контуры и ауры смешались так, как смешивались много лет назад. Горячий голод и такое же горячее возбуждение сплелись в безумие, от которого на миг в глазах стало темно. Но Илья усилием воли загнал голод под кожу, сконцентрировался и погрузил Ирину в свою память – в тот ее отрывок, где он с Лехой Лешим блуждал по скорому будущему.

Ирина вырвала руку через секунду. К ее чести, не закричала: у нее были крепкие нервы.

Умерший менталист был в своем письме прав. Грядет страшное, и уже совсем скоро скрученная пружина должна будет выстрелить. Молодая ведьма умрет, но да и черт с ней. Но ведь Илья тоже умрет, чтобы спасти Петербург и, быть может, вслед за ним и весь мир.

- Ты собираешь проклятия для нее, - сказала она, нахмурившись, - но ты не выдержишь.

- Скорее всего, нет, не выдержу, но я постараюсь, - признал Илья. Он смотрел на нее спокойно, а ей хотелось орать, трясти его за плечи и кричать ему в лицо о том, какой он дурак.

Но она не стала. Она никогда бы не стала.