Горгона (не) должна умереть

ПРОЛОГ

ПРОЛОГ

ВАСИЛИСА

— Не касайся меня, — голос, холодный, как сталь кинжала, вынутого из ледяной воды, режет тёплый, пропитанный запахами мёда, воска и чужого пота воздух тронного зала.

Княжич-слюнтяй, очередной соискатель моей руки и отцовских земель, отдёргивает свою влажную, похожую на лягушачье брюшко ладонь так резко, словно обжёгся. Его пухлое лицо, и без того красное от натуги и тесного воротника, заливается густым, неприличным багрянцем. Он что-то мямлит, давится словами извинений, но я его уже не слушаю. Мне скучно. Скучно до тошноты, до ломоты в зубах, до желания взвыть и разнести этот балаган в щепки.

Череда пустых, одинаковых лиц. Они плывут передо мной, как жирные блины в масле. Один глуп, как пробка, и смотрит на меня с телячьим восторгом, пуская слюни на шитый золотом кафтан. Другой труслив до дрожи в коленках, но жаден до власти, и его бегающие глазки уже обшаривают казну за моей спиной. Третий стар, дряхл, от него несёт нафталином и угасанием, но он мнит, что его титул и морщинистый кошель способны купить мою молодость. А этот, последний, с потными ладошками, просто откровенно мерзок. Я вижу их насквозь — их мелкие душонки, их примитивные желания, их животную похоть, прикрытую фиговым листком придворного этикета.

Меня зовут княжна Василиса Дубровская. И это имя, подобно шёлковому савану, душило меня с самого рождения.

— Какая красавица наша Василисушка! — ворковала матушка, заплетая мне в волосы, цвета тёмного мёда, ленты с речным жемчугом, и её пальцы казались мне клещами.

— Свет очей моих, отрада сердца, — вторил ей батюшка-князь, поднося очередного заморского купца с дарами, от которых ломились столы в моих хоромах. Он смотрел на меня не как на дочь, а как на самую дорогую кобылицу в своей конюшне, которую можно выгодно продать на ярмарке тщеславия.

Красота. Они говорили о ней так, словно это было моё единственное достоинство, единственный смысл моего существования. Словно я была не живым человеком с душой, мыслями и желаниями, а искусно вырезанной из слоновой кости куклой, которую нужно наряжать, холить и лелеять, чтобы однажды обменять на политический союз. И этот яд — яд красоты — проникал в меня с каждым днём, капля за каплей, выжигая всё человеческое, оставляя лишь холодную, звенящую пустоту, обёрнутую в идеальную оболочку. И, признаться, я была близка к тому, чтобы сдаться.

Моим единственным оружием стал язык, отточенный до остроты дамасского клинка, а бронёй — язвительная усмешка. Я вскрывала их пороки, как гнойные нарывы, высмеивала их глупость, упивалась их унижением. Я играла с их сердцами, как кошка с мышью, давая призрачную надежду лишь для того, чтобы с наслаждением растоптать её в грязь под стук моих сафьяновых сапожек. Это была моя месть. Моя единственная доступная форма бунта против мира, который видел во мне лишь красивую вещь. Я была жестока, потому что мир был жесток ко мне, хоть и облекал свою жестокость в позолоту и шёлка.

А потом появился он.

Он вошёл в тронный зал без помпы, без свиты, без громогласного объявления герольда. Просто шагнул из тени у входа, и гул голосов сам собой стих, словно невидимая рука приглушила его. Чужестранец из дальних, окутанных туманами земель. Его не звали князем или боярином. Его звали просто — Радомир. Он не привёз мне сундуков с золотом или редких мехов. В его руках не было ничего, кроме одного-единственного цветка. Дикого, колючего, с лепестками цвета запекшейся крови и сердцевиной, черной, как безлунная ночь.

Он был высок, сух, словно старое дерево, и одет в простую тёмную одежду, которая, тем не менее, сидела на нём с достоинством королевской мантии. Длинные седые волосы перехвачены кожаным шнурком. Но не это заставило меня замереть. Его глаза. Цвета грозового неба перед бурей. Он смотрел не на моё лицо, не на блеск самоцветов в моих волосах, не на изгиб губ. Он смотрел мне в душу. И впервые в жизни я почувствовала себя… голой. Он видел всё: скуку, злость, тоску, запрятанную так глубоко, что я и сама о ней почти забыла. Он видел не княжну, а узницу в золотой клетке.

Я поняла, кто он. Чернокнижник. Чародей. Поняла по той первобытной дрожи, что пробежала по коже от его тихого взгляда, по тому, как замерли и припали к полу сквозняки, когда он шагнул вперёд, по тому, как пламя свечей вытянулось и затрепетало, кланяясь ему.

Впервые в жизни мне стало страшно. И впервые в жизни я ощутила укол… интереса. Он был другим.

И он совершил фатальную ошибку, которую до него не совершал никто. Он отнёсся ко мне серьёзно. Очарованный, как он позже признался, не моей пустой красотой, а той искрой непокорности, что он увидел в глубине моих глаз, Радомир решил, что я отвечу на его искренность взаимностью. В тот роковой день, в тронном зале, полном придворных и оставшихся униженных женихов, он остановился передо мной. Тишина в зале стала такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом.

Он опустился на одно колено. Не как проситель, но как равный, предлагающий союз.

— Я предлагаю тебе не княжество, а весь лес. Не золото, а звёзды. Не жизнь во дворце, а просто жизнь, — его голос, обычно тихий, разнёсся под высокими сводами, и в нём не было ни капли лести, только странная, печальная уверенность.

Он протянул мне цветок. Колючий, дикий, опасный. Живой. И это было так не похоже на всё, к чему я привыкла, так выбивалось из ритуала моих издевательств, что внутри меня что-то оборвалось. Он подобрался слишком близко. Он увидел меня настоящую. И за это его нужно было уничтожить. Вся моя застарелая боль, вся моя ярость на мир, который так же обманывался моим лицом, обрушилась на него — единственного, кто не обманулся.

Я рассмеялась. Громко, вызывающе, так, что смех мой зазвенел, как разбитое стекло, отражаясь от стен.

— Заблудший скоморох решил, что его блохастый цветок достоин княжны? — выцедила я сквозь смех, наслаждаясь тем, как по его лицу пробежала тень. Боль. Я увидела её и ударила ещё сильнее. — Убирайся, пока я не приказала скормить тебя псам. Ты жалок! Твоя наивность смешна, а твоя душа, которую ты мне так щедро предлагаешь, не стоит и медного гроша!

Я сделала шаг вперёд и с хрустом раздавила его дикий цветок носком своего сафьянового сапожка. Красные лепестки брызнули соком, похожим на кровь, на безупречно белые каменные плиты.

Зал замер. Даже батюшка с матушкой смотрели на меня с ужасом. А Радомир… он медленно поднялся. Боль в его грозовых глазах сменилась вселенской скорбью, а потом — стальной решимостью хирурга, который собирается отсечь поражённую гангреной конечность.

— Ты назвала мою искренность ядом? — его голос стал тихим, страшным, пробирающим до самых костей. — Так упейся же собственным ядом! Пусть твоя суть станет твоим обликом! А дабы помнила, что ты — змея, живи теперь в окружении таких же змей, и будь их проклятой королевой!

Он не кричал. Он говорил тихо, но каждое слово вбивалось в меня, как раскалённый гвоздь. Не успела я испугаться или съязвить в ответ, как мир взорвался.

За окнами взревел гром, хотя небо было ясным. Слепящая зелёная молния ударила в шпиль терема. Створки окон распахнулись с оглушительным треском, и в зал ворвался ледяной ураган, гася свечи и срывая тяжёлые гобелены со стен. Толпа, мгновение назад наблюдавшая за мной с осуждением и страхом, взвыла в один голос. Люди, давя друг друга, бросились к выходу, словно крысы с тонущего корабля. Никто не спешил мне на помощь. Батюшка мой, князь Асмуд Дубровский, схватился за сердце. Его лицо, всегда румяное и властное, стало серым, как пепел. Он пошатнулся, его глаза остекленели, и он рухнул на пол, как срубленное дерево, так и не издав ни звука.

Матушка закричала, но её крик потонул в новом ударе стихии.

Радомир, стоявший посреди зала, как незыблемая скала в бушующем море, ударил своим посохом из чёрного дерева о каменные плиты. Вспышка изумрудного огня озарила всё вокруг. И те немногие, кто не успел сбежать — стражники в сверкающих доспехах, слуги в нарядных ливреях, пара самых упрямых женихов — с искажёнными ужасом лицами обратились в змей. Их тела вытянулись, покрылись чешуёй, кости затрещали и с отвратительным влажным шуршанием рухнули на пол. Сотни шипящих, извивающихся гадов расползлись по залу — чёрные, зелёные, бронзовые, пятнистые…

А потом колдун направил посох на меня. С его навершия сорвалась изумрудная, искрящаяся молния и обвила меня, парализуя. Я не могла ни пошевелиться, ни закричать. Колдовская энергия, словно живая, опутывала меня, виток за витком, словно шелкопряд, прядущий свой кокон. Я видела расширенные от безумия глаза матушки, которая шагнула ко мне, но отпрянула, когда кокон полностью скрыл меня от мира.

Внутри этой светящейся темницы было тихо. Я висела в пустоте, а моё тело горело и ломалось. Адская боль, не сравнимая ни с чем, разрывала меня изнутри. Я чувствовала, как трещат кости, вытягиваясь и меняя форму, как кожа растягивается, становится холодной и чешуйчатой, как что-то живое и отвратительное прорастает из моей головы, вгрызаясь корнями в череп. Боль была невыносимой, но ещё страшнее было осознание. Он не убил меня. Он делал что-то худшее.

И тогда я услышала первое шипение. Оно прозвучало не снаружи. Оно родилось внутри моей головы.

«С-с-сволочь!» — прошипела яростная, холодная мысль, полная праведного гнева. И я поняла, что это не моя мысль. Это была она. Ядвига. Чёрная, как ночь, гадюка с серебристым узором-молнией, самая крупная и злая из всех.

«Ой, страшно-то как! Ши-ши-ши… Что происходит?» — засуетилась другая, тонкая и нервная. Шипучка. Ярко-зелёная, любопытная и вечно паникующая.

А третья… третья просто спала. Тиша. Тёмно-бронзовая, гладкая, она лишь сонно шевельнулась, обвиваясь вокруг моей шеи, даря странное, глухое спокойствие.

Кокон задрожал и с оглушительным хлопком, похожим на треск сухого дерева в огне, рассыпался мириадами зелёных искр. Я рухнула на пол, утопая в своём, теперь уже бесполезном, богатом наряде. Всё стихло.

— Васи… лисушка… — донёсся до меня дрожащий, как осенний лист на ветру, шёпот матушки.

Я попыталась поднять голову, но тяжёлый, извивающийся клубок на ней помешал. Ядвига злобно зашипела в сторону матушки.

— До… ченька…

Её рука коснулась моего плеча. И тут же раздался пронзительный визг. Матушка отскочила, прижимая к груди ладонь, с которой капала кровь. Шипучка, самая быстрая, успела её укусить.

— Н-н-нет… — прошептала матушка, глядя на меня с таким ужасом, с каким смотрят на восставшего из могилы мертвеца. Она попятилась, споткнулась о безжизненное тело батюшки и снова взвыла — дико, отчаянно, теряя рассудок. Она ползла прочь, прочь от меня, от чудовища, которым стала её дочь.

— Вот теперь твоя внешность отражает твою суть, — с ледяным удовлетворением бросил Радомир. Он крутанулся на месте, окутался зеленоватым дымком и исчез, словно его и не было.

В зале повисла могильная тишина, нарушаемая лишь тихим, скорбным шипением моих волос и шорохом змей, что когда-то были людьми. Я медленно поднялась. Ноги не слушались, а вместо них… вместо них было что-то длинное, мощное, покрытое обсидиановой чешуёй. Хвост. Я поползла, подчиняясь новому, чуждому инстинкту. Взгляд метнулся по залу и наткнулся на большое серебряное блюдо, упавшее со стола. В его отполированной до блеска поверхности отражалось… оно.

Лицо, всё ещё моё, но с кожей перламутрово-серого оттенка, искажённое ужасом. Глаза, ставшие вертикально-змеиными, горящие ядовито-зелёным огнём. А вместо тяжёлых, цвета тёмного мёда волос — клубок шипящих, извивающихся гадюк с разинутыми пастями и клацающими клыками.

Из моей груди вырвался не крик, а сдавленное шипение. Я метнулась прочь. Прочь из этого зала, из этого дома, из этой жизни. Я бежала, не разбирая дороги, скользя на своём новом хвосте, стремясь забиться в самую тёмную нору, в самое глубокое ущелье, где меня никто и никогда больше не увидит.

Я была Василиса. Прекрасная Василиса…

Но теперь я была Горгона. Чудовище. И самое страшное, самое сокрушительное было в том, что в ледяной пустоте, которая раньше была моей душой, родилась одна-единственная, обжигающая своей правотой мысль.

Я это заслужила.

Глава 1

ГЛАВА 1

ДВА КНЯЖИЧА, ОДНА БОГИНЯ И ТЕНЬ ЗА ПЛЕЧОМ

ВСЕВОЛОД

— Она богиня! — восторженно выдохнул Авросий, и его синие, как васильки, глаза затуманились мечтательной дымкой. — Сев, ты только представь, какая она! Богиня!

— Она даже в нужник, поди, ходит фиалками, — пробурчал я себе под нос, сдерживая своего вороного жеребца Бурана, который недовольно фыркнул, почуяв мою иронию.

Любовная горячка — хворь похуже чёрной оспы. Она лишает разума, отшибает память и начисто вымывает из мужской головы остатки всякого здравомыслия. Я наблюдал за её губительным действием вот уже третью седмицу, пока мы тряслись по дорогам, ведущим в Иворское княжество на смотрины к местной княжне. Мой лучший друг, княжич Авросий Забравский, подхватил эту заразу в самой её злокачественной и, похоже, неизлечимой форме.

Возбудителем хвори была княжна Любомира Иворовна, которую Авросий в глаза не видел, но уже успел возвести в ранг божества на основании купеческих баек и восторженных писем от дальних родичей. Он бормотал её имя во сне, посвящал ей корявые стихи, которые, слава всем богам, стеснялся читать вслух, и каждые полчаса принимался описывать её неземную красоту, почерпнутую из тех же сомнительных источников.

— Ты только представь, Сев, — в сотый раз за утро заводил он свою заезженную песню, поравнявшись со мной на своём нервном, под стать хозяину, Заре. — Говорят, волосы у неё иссиня-чёрные, как крыло ворона в полночь, а очи — словно два глубоких омута, в которых можно утонуть. Кожа бела, как первый снег…

— Главное, чтобы в этих омутах черти не водились, а под снегом не скрывалось гнилое болото, — проворчал я, похлопывая по мощной шее Бурана. Конь понимающе мотнул головой, словно соглашаясь с каждым моим словом.

Авросий насупился, его честное, открытое лицо с россыпью золотистых веснушек на носу приняло обиженное выражение.

— Вечно ты всё опошлишь! Неужто в тебе совсем не осталось места для светлого чувства? Для веры в прекрасное?

— Место-то осталось, друг мой, — тяжело вздохнул я, покосившись на его горящие щенячьим восторгом глаза. — Только оно давно и плотно занято здравым смыслом и горьким опытом. А они мне хором шепчут, что девицы, чью красоту расхваливают на всех перекрёстках, обычно обладают нравом стаи голодных волков. И чем краше личико, тем острее зубки и холоднее сердце.

Он лишь досадливо отмахнулся, дёрнув поводья своего Зари. Конь под ним нервно переступил с ноги на ногу, шарахнувшись от пролетевшей мимо бабочки. Ну точно, два сапога пара. Один шарахается от реальности, другой — от собственной тени.

Спорить с влюблённым — всё равно что пытаться научить соловья каркать. Бесполезно, глупо и себе дороже. Потому я и ехал с ним. Не из скуки, как думал он, а из чувства долга, что сродни обязанности пастуха присматривать за особенно ценным, но на редкость бестолковым бараном, который так и норовит сигануть с обрыва в погоне за красивым цветком. Его отец, старый князь Забравский, взял с меня слово чести приглядеть за своим непутёвым наследником, а слово для меня — не пустой звук. Единственное, что осталось от прошлой жизни.

Иворское княжество встретило нас показной, вылизанной до тошноты чистотой. Даже пыль на дороге, казалось, лежала ровными, причёсанными слоями. Терем князя Ивора, высокий, ладный, из светлого дерева, сиял на солнце, будто его только вчера выстроили и натёрли воском до зеркального блеска. Вокруг ни соринки, ни криво воткнутого тына, ни бродячей собаки. Всё было настолько правильно, что хотелось немедленно напакостить — плюнуть в кадку с геранью или начертать на свежевыбеленной стене какое-нибудь непотребство. Эта стерильность давила, в ней не было жизни, лишь холодный, безупречный порядок мертвецкой.

Нас встретили сдержанно, но со всеми почестями. Провели в гридницу, где уже собирались другие соискатели руки и сердца местной богини. Я окинул взглядом зал. Женихи — один другого краше и глупее на вид. Расфуфыренные, как павлины на ярмарке, они топорщили плечи, поигрывали рукоятями мечей, щедро украшенных каменьями, и бросали друг на друга надменные взгляды, полные спеси и самодовольства.

«Конкурс на звание главного идиота княжества объявляю открытым», — мысленно изрёк я и поудобнее устроился за столом в дальнем углу, намереваясь посвятить вечер изучению местных медов и браги, пока мой друг будет пускать слюни.

Авросий же, напротив, сиял так, что, казалось, мог бы заменить лучины в зале. Он ёрзал на лавке, то и дело поправлял ворот своей лучшей рубахи, расшитой золотом, и нервно приглаживал пшеничные кудри, вечно выбивающиеся из-под обруча. Его взгляд был прикован к резной двери, за которой, по его разумению, томилось в ожидании само совершенство.

И вот она появилась.

Музыканты на хорах ударили по струнам громче, двери распахнулись, и в гридницу вплыла княжна Любомира.

И я вынужден был признать: слухи не врали. Она была ослепительно, почти невыносимо красива. Иссиня-чёрные волосы, уложенные в сложную, тугую причёску, открывали длинную шею. Кожа — цвета слоновой кости, без единого изъяна. Тёмные, почти чёрные, миндалевидные глаза под соболиными бровями и идеально очерченные губы, изогнутые в лёгкой, едва заметной полуулыбке. Она двигалась плавно, неспешно, и в каждом её жесте сквозило осознание собственной неотразимости и власти над этим сборищем слюнявых щенков.

Авросий перестал дышать. Он смотрел на неё, как язычник на идола, с благоговением, обожанием и таким откровенным восторгом, что мне стало за него стыдно.

— Богиня… — выдохнул он мне на ухо, и я почувствовал, как он дрожит.

Я не ответил. Я видел не богиню. Я видел искусно сделанную, холодную куклу. Идеальную ледяную статую, в которой не было ни капли тепла, ни единой живой искорки. Её глаза, хоть и были прекрасны, оставались пустыми и холодными, как зимнее небо. Она скользнула по нам взглядом, задержавшись на Авросии на долю мгновения дольше — ровно настолько, чтобы мой друг успел залиться краской до самых кончиков ушей, — а затем проследовала к своему месту во главе стола, рядом с отцом, пузатым и добродушным на вид князем Ивором.

Пир начался. Столы ломились от яств, вино лилось рекой, гусляры старались изо всех сил. Авросий, осмелев от пары кубков, принялся сыпать комплиментами в сторону княжны, которые доносились до неё лишь обрывками в общем гуле. Она изредка кивала, даря ему мимолётные, выверенные улыбки, от которых мой друг таял, как кусок масла на раскалённой сковороде.

Я же пил молча. И наблюдал. Моё внимание привлёк не этот балаган, а кое-что другое.

Случилось это в самый разгар веселья. Молоденький служка, совсем ещё мальчишка, с дрожащими от волнения руками подносил княжне кубок с заморским вином. И то ли споткнулся о половицу, то ли просто оробел под её ледяным взглядом, но рука его дрогнула, и несколько тёмно-красных капель упали на белоснежную скатерть у её локтя.

На миг в зале повисла тишина. Мальчишка замер, бледнея на глазах, его губы затряслись от ужаса.

Любомира не изменилась в лице. Её ангельская улыбка не дрогнула ни на волосок. Она даже не взглянула на испорченную скатерть. Лишь медленно, почти незаметно, повернула голову в сторону тени за своим креслом и бросила мимолётный, ничего не выражающий взгляд на неприметного мужчину, стоявшего там.

Именно в этот момент я заметил его.

Он сидел в дальнем, самом тёмном углу стола, среди незначительных бояр и приживал. Человек, которого невозможно было заметить, если не знать, куда смотреть, если не искать. Человек-тень. Среднего роста, худощавый, с жидкими русыми волосами и блёклыми, водянистыми глазами. Одетый в скромный кафтан неброского серого цвета, он не ел, не пил, а просто сидел, прямой как палка, и наблюдал. Его незаметность была его маскировкой. Идеальной маскировкой для хищника, что затаился в камышах.

Я не знаю, почему мой взгляд зацепился именно за него. Возможно, сработала старая воинская привычка — всегда высматривать в толпе того, кто держится особняком, кто не участвует в общем веселье, а лишь сканирует обстановку. Я увидел, как после мимолётного взгляда Любомиры он так же незаметно, одними глазами, кивнул в ответ. Не одобряя, нет. Скорее, подтверждая: «Всё сделано правильно. Порядок будет восстановлен». И тут же два стражника, стоявшие у стены, беззвучно, как призраки, шагнули к столу, с каменными лицами схватили мальчишку за шиворот и поволокли из зала. Ни крика, ни мольбы. Через минуту из коридора донёсся короткий, глухой звук удара и сдавленный всхлип, который тут же утонул в новой волне музыки и смеха.

Между княжной и этим серым человеком была связь — прочная, деловая и совершенно безэмоциональная. Он был её кукловодом. А она — его безупречной марионеткой.

Никто, казалось, ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Авросий был слишком занят своими восторгами. Князь Ивор — беседой с соседом. А Любомира, сохранив на лице всё то же выражение неземного спокойствия, взяла у другого слуги кубок и сделала маленький глоток.

Всё. Спектакль окончен. Но я его видел. И холод, доселе бывший лишь моим смутным предчувствием, превратился в ледяную корку на сердце. В голове пронеслась короткая, злая мысль: «Какой-то мутный тип».

Меня пробрал озноб, не имеющий ничего общего с прохладой каменного зала. В этом человеке, в его ледяном спокойствии, в этой ауре серой, неприметной опасности было что-то… знакомое. Не конкретный образ, а скорее ощущение. Как запах тлена в летний день — ты его чуешь, но не можешь понять, откуда он.

Я прищурился, пытаясь рассмотреть его лучше. Мой взгляд скользнул по его руке, спокойно лежавшей на столешнице. И замер.

На пальце у него был перстень. Простой, без камней. Тёмное серебро. Но на нём был выгравирован знак — переплетение каких-то ветвей, похожее на замысловатый узор. Что-то шевельнулось на самом дне памяти, укололо холодной иглой и тут же скрылось. Словно обрывок дурного сна, который тает с первыми лучами солнца, оставляя после себя лишь липкое чувство тревоги. Где-то я уже видел нечто подобное… Давно. Очень давно. А может, и не видел вовсе, мало ли какие узоры выдумывают ювелиры?

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Сейчас не до того. Главная проблема сидела рядом, пускала слюни и смотрела на ледяную статую влюблёнными глазами телёнка, которого ведут на убой.

— Сев, ты только взгляни на неё! Какая стать! Какая красота! Она же само совершенство! — снова захлёбываясь восторгом, прошептал Авросий, вырывая меня из раздумий.

Я медленно перевёл на него взгляд, потом снова на Любомиру, а затем — на серую тень за её спиной.

— Совершенство, — глухо отозвался я, не отрывая взгляда от неприметной фигуры советника. Голос прозвучал хрипло и чуждо. — Как клинок палача. Такой же холодный, безупречный и ненасытный.

Авросий обиженно засопел, не поняв и половины моих слов. Но мне было всё равно. Для меня эти смотрины перестали быть глупой забавой и превратились в нечто иное. В нечто опасное. И моя задача — вытащить отсюда друга до того, как этот безупречный клинок опустится на его глупую, влюблённую шею.

Глава 2

ГЛАВА 2

КОНКУРС НА ЗВАНИЕ «ГЛАВНЫЙ ИДИОТ КНЯЖЕСТВА»

ВСЕВОЛОД

— Ты что творишь?! Ты позоришь меня! — шипение Авросия было злее, чем у гадюки, которую неосторожно пнули сапогом. Его пшеничные кудри растрепались, а в синих, как васильки, глазах стояло отчаяние пополам с яростью.

Моя третья стрела с комичным «тпуньк» воткнулась в землю в двух шагах от мишени, даже не долетев до щита. Толпа, до этого сдержанно хихикавшая, теперь откровенно и громогласно ржала, тыча в мою сторону пальцами. Какой-то пузатый боярин в лисьей шапке, подбитой соболем, так хохотал, что едва не свалился с лавки. Я с абсолютно невозмутимым видом положил лук на подставку и отошёл в сторону, не глядя на друга, чьё лицо пылало от стыда за меня.

— Расслабься, — бросил я, небрежно пожимая плечами и направляясь к бочонку с холодным квасом. — Я создаю тебе фон. На фоне такого недотёпы, как я, твой средненький результат будет выглядеть героическим.

— Героическим? — взвился он, догоняя меня. — Ты выставил нас обоих посмешищем! Сначала плёлся в хвосте на скачках, теперь это! Княжна Любомира, верно, думает, что я притащил с собой деревенского дурачка!

Я налил себе полную кружку терпкого, пахнущего хлебом напитка и сделал большой глоток, давая себе время остыть. Княжеский двор в Иворовске гудел, словно растревоженный улей. Повсюду ленты, флаги, девицы в ярких сарафанах хихикают, прикрывая рты ладошками, мужи в расшитых рубахах бьют в ладоши, подбадривая соискателей. А в центре этого балагана — мы. Петухи на ярмарке, готовые выклевать друг другу глаза за право потоптать лучшую курицу. Женихи. Слово-то какое мерзкое, липкое. Будто клеймо на лоб выжгли.

— Она вообще не думает, — глухо отозвался я, кивнув в сторону высокого помоста, где под шёлковым шатром восседала причина нашего позора. — Она смотрит. Оценивает. Прикидывает.

Княжна Любомира Иворовна. Холодная, безупречная, словно изваяние из заморского мрамора, которое забыли одарить душой. Иссиня-чёрные волосы убраны в сложную, тяжёлую причёску, кожа цвета слоновой кости оттенена тёмным бархатом платья, а миндалевидные глаза взирают на нас с вежливым, почти оскорбительным безразличием. Чуть в тени за её плечом, подобно ядовитому грибу-поганке, приросшему к корням величавого дуба, стоял тот самый Тихон Тюрикович. Её невзрачный, но, я был уверен, смертельно опасный советник. Он что-то тихо говорил княжне на ухо, и уголки её губ, идеальных, как у иконного лика, едва заметно кривились в усмешке. Я поймал его блёклый, водянистый взгляд на себе. Он не смеялся вместе с толпой. Он наблюдал. И этот его взгляд был куда неприятнее громогласного хохота.

Первое испытание, скачки, прошло по тому же сценарию. Конь под Авросием, Заря, плясал, как девка на выданье, перебирая тонкими ногами и нервно прядая ушами. Под стать своему хозяину: красивый, гнедой, изящный, но донельзя суетливый и пугливый. Мой Буран же стоял как вкопанный, серой скалой, лишь ухом изредка подрагивал, отгоняя назойливую мошку. Огромный, вороной, с грудью, способной проломить бревенчатый частокол, он взирал на это цветастое сборище с таким же усталым презрением, что и я.

Трубы надсадно взревели, и кони сорвались с места. Заря рванул так, что едва не сбросил седока, и понёсся в числе первых. Я же чуть придержал Бурана, пропуская вперёд самых нетерпеливых. Заставлять боевого товарища, не раз выносившего меня из такой сечи, где эти холёные жеребчики испустили бы дух от одного вида вражеских копий, тягаться в скорости ради улыбки пустоглазой девицы было попросту унизительно. Мы шли ровно, без надрыва. Я видел, как Авросий отчаянно борется за первенство с каким-то рябым бояричем, как они яростно нахлёстывают коней. Глупцы. К финишу я пришёл пятым, а Авросий, раскрасневшийся и счастливый, сиял — он был вторым.

А потом была стрельба из лука. Для меня, кто с десяти лет мог сбить белку с верхушки сосны, — детская забава. Авросий отстрелялся сносно. Почти в «яблочко» третьей стрелой. А потом вышел я. И устроил представление.

Я намеренно тянул тетиву слабо, целился криво, изображая неумеху. И с каждой улетевшей в никуда стрелой я чувствовал на себе не только недоумённый взгляд Авросия, но и тот самый, холодный и оценивающий, взгляд Тихона. И мне почему-то казалось, что он единственный, кто не верит в мою неуклюжесть. Единственный, кто понимает, что это хорошо разыгранный спектакль.

— Друг, я не позорю, а спасаю твою шкуру, — повторил я, отставляя пустую кружку. Я понизил голос, чтобы слышал только он. — Это не смотрины, а аукцион. И главный лот здесь — ты. А я очень не люблю, когда моих друзей продают. Особенно так дёшево.

— Она не продаёт! Она выбирает достойнейшего! — с жаром возразил Авросий, но уже не так уверенно. Мои слова, похоже, всё же заронили в его душу семя сомнения.

— Достойнейшего для чего? — усмехнулся я. — Чтобы любить его и рожать ему детей? Оглянись, романтик. Она ищет не мужа. Она ищет… инструмент. Послушный и острый. А её советник, этот Тихон, помогает ей выбрать самый подходящий. И ты, со своей пылкостью и наивностью, подходишь идеально.

Авросий хотел что-то возразить, но тут глашатай объявил третье испытание — кулачный бой. Он помрачнел, сжал кулаки и, бросив на меня злой взгляд, пошёл к ристалищу.

— Постарайся хоть тут не оплошать, — крикнул я ему в спину. — И помни, что я тебе говорил: в ухо не бить — голова потом гудит, а в нос — кровь долго не останавливается. Бей в подбородок. Снизу вверх. Коротко и зло!

Он не обернулся, но я видел, как напряглись его плечи. Ему в противники достался какой-то долговязый и нескладный отпрыск боярский, который неуклюже размахивал кулаками, как ветряная мельница. Авросий, хоть и романтик, но в ратном деле был не профан. Дважды он крепко приложил соперника по рёбрам, уворачиваясь от его ленивых ударов. А на третий раз, я видел это, он на миг замер, а потом, последовав моему совету, коротко и точно ударил снизу в подбородок. Долговязый мешком рухнул на утоптанную землю. Победа.

Толпа взревела. Авросий, пошатываясь, вскинул руку, и его взгляд снова устремился к помосту. Любомира одарила его мимолётной, выверенной улыбкой и что-то сказала Тихону. Тот едва заметно кивнул, и его блёклые глаза снова впились в меня. Я не отвёл взгляд, спокойно выдерживая его безмолвное давление. Да, это я подсказал. Да, я стою за спиной твоего будущего «инструмента». И я не дам тебе так просто им воспользоваться. Это было наше безмолвное объявление войны.

Когда Авросий, пошатываясь от усталости и возбуждения, подошёл ко мне, в его глазах уже не было прежней злости. Только растерянность.

— Ты… ты видел? Я победил!

— Видел, — кивнул я, протягивая ему свою кружку с квасом. — Молодец. Главное, чтобы эта победа не стоила тебе слишком дорого.

Он пил жадно, не отрывая от меня глаз. Он не понимал. Не хотел понимать. Его мир был простым и ясным: прекрасная дама, подвиги в её честь, любовь до гроба. А я со своим цинизмом и вечными подозрениями был в этом мире чужеродным, колючим репьём.

— Зачем ты это делаешь, Сев? — наконец спросил он тихо, почти умоляюще. — Зачем пытаешься всё опошлить? Это же… это же любовь!

Я горько усмехнулся и похлопал его по плечу.

— Потому что я твой друг, Авросий. А друзья иногда должны делать грязную работу. Например, вытаскивать другого друга из красивой, но очень опасной сказки, пока она не закончилась его похоронами. Пойдём, победитель. Кажется, тебя ждёт пир. И, боюсь, самое главное испытание ещё впереди.

И глядя на его просветлевшее от предвкушения праздника лицо, я с тоской подумал, что этот главный идиот княжества, похоже, твёрдо намерен провалить это испытание с оглушительным треском.

Глава 3

ГЛАВА 3

ПРИХОТЬ ДЬЯВОЛИЦЫ

ВСЕВОЛОД

Пир в Иворовском тереме напоминал мне хорошо поставленное скоморошье действо. Всё было слишком ярким, слишком громким, слишком усердным. Гусляры терзали струны с таким рвением, будто от этого зависела их жизнь, а не сытый ужин. Слуги сновали между столами с такой проворностью, что казалось, пятки их не касаются резного дубового пола. А женихи… О, боги, эти женихи! Они хохотали над плоскими шутками князя Ивора, будто слышали откровение мудреца, и пожирали глазами его дочь, княжну Любомиру, словно стая голодных псов, которой бросили единственную сахарную кость.

Я сидел в самом дальнем углу, заслонившись от этого балагана широкой спиной Авросия, и лениво цедил из чаши терпкий клюквенный морс. Мой друг, напротив, подался всем телом вперёд, сияя, как начищенный медный таз. В его восторженных очах Любомира была не просто женщиной, а сошедшим с небес божеством, чьё сияние затмевало свет сотен свечей в зале. Я же видел иное.

Я видел холодный расчёт в её тёмных миндалевидных глазах, когда она одаривала очередного воздыхателя улыбкой, выверенной до последнего движения губ. Видел едва заметный, властный жест, которым она велела увести прочь девушку-прислужницу, неосторожно пролившую вино на скатерть. И самое главное — я видел, как её взгляд то и дело скользил в сторону неприметной тени у колонны. Туда, где стоял советник Тихон Тюрикович.

От этого человека по моей спине всякий раз бежали мурашки. Не страх, нет. Нечто иное, глубинное, похожее на отвращение, какое испытываешь, зачерпнув ладонью студёной воды из родника и ощутив на языке привкус болотной тины. В Тихоне была застарелая, въевшаяся гниль, которую он искусно прятал под личиной скромности. Но я её чуял. И перстень на его пальце с витиеватым знаком, похожим на сплетение терновых ветвей, будил в моей памяти что-то тёмное, тревожное, из самых дальних и пыльных закоулков детских кошмаров. Всякий раз, когда Любомира смотрела на него, её ангельское личико на миг искажалось деловой, хищной гримасой, и он отвечал ей едва заметным кивком. Они играли в четыре руки, и весь этот пир был лишь сценой для их представления.

И вот, когда веселье достигло своего пика, а большинство женихов уже с трудом отличало пол от потолка, Любомира поднялась. Зал мгновенно стих. Она сделала несколько шагов к центру, лёгкая, как лебедушка, в своём шитом серебром платье. Её голос, чистый и звонкий, как капель, полился под своды терема.

— Благодарю вас, доблестные княжичи и бояре, за честь, что вы оказали мне и моему отцу, — начала она, скромно потупив очи. — Вы все показали свою удаль, ум и отвагу в состязаниях. Но сердце моё всё ещё в смятении. Оно ищет не просто самого сильного или самого богатого. Оно ищет истинного героя.

Она сделала паузу, обведя собравшихся долгим, томным взглядом. Авросий перестал дышать.

— Наши земли, как и многие другие, страдают от древнего зла, — продолжила княжна, и в голосе её зазвенели трагические нотки. — На границе с Дубровским княжеством, в руинах проклятого замка, гнездится чудовище, имя которому — Горгона. Порождение тёмного колдовства, тварь, что обращает людей в камень и чьи волосы — клубок ядовитых змей. Сколько добрых людей сгинуло в тех топях! Сколько матерей оплакало своих сыновей, дерзнувших бросить вызов этой скверне!

Она прижала тонкие персты к груди, её глаза увлажнились. Безупречная игра. Я едва не зааплодировал.

— Посему я объявляю своё последнее испытание! — Голос её окреп и зазвенел сталью. — Тот, кто избавит наши земли от этого проклятия и принесёт мне голову Горгоны в доказательство своего подвига, тот и станет моим мужем и будущим князем Иворским!

На несколько мгновений в зале повисла мёртвая тишина. А потом… потом началось. Кто-то поперхнулся вином. Кто-то громко закашлялся, изображая внезапный приступ хвори. Один дородный боярин вдруг вспомнил о неотложных делах в своей вотчине, другой — о позабытой клятве совершить паломничество к святым местам. Зал, ещё минуту назад полный хмельных и влюблённых мужчин, начал редеть на глазах. Они пятились к выходу, отводили глаза, бормотали извинения. Слава и любовь — это, конечно, хорошо, но своя голова как-то дороже.

— Вот и вся любовь, — процедил я, глядя на это постыдное бегство. — Стоило лишь поманить настоящей опасностью, как все герои разбежались, словно мыши от кота. Может, и нам пора почивать, а, друг?

Но Авросий меня не слышал. Он смотрел на Любомиру, и его лицо горело таким восторгом, будто она не на верную смерть его посылала, а обещала вечное блаженство.

— Ты слышал, Сев? — выдохнул он, повернувшись ко мне. Его глаза блестели безумным огнём. — Она избрала меня! Это знак! Я стану её героем!

Я с тяжёлым вздохом поставил чашу на стол. Кажется, вечер переставал быть томным.

— Авросий, опомнись. Ты хоть понял, что она сказала? Голова Горгоны. Это не кабана на охоте завалить и не в кулачном бою стенка на стенку сойтись. Легенды о той твари не на пустом месте возникли. Это проклятые земли, порождённые магией. Чистое самоубийство.

Мысль о том, что придётся ступить на землю, осквернённую колдовством, вызвала у меня почти физическую тошноту. Ненависть к чародеям и всему, что они творят, жила во мне с самого детства. Она была частью меня, как шрам на скуле, как память о дыме, огне и ледяном ужасе, который я никогда не смогу забыть. Идти туда по прихоти избалованной девицы было для меня хуже любой пытки.

— Легенды для трусов! — пылко возразил Авросий, вскакивая на ноги. — Я докажу ей свою любовь! Я принесу ей эту голову, даже если мне придётся сразиться с целым воинством тьмы!

Он шагнул вперёд, к пустому пространству перед княжеским столом, и, преклонив одно колено, зычно провозгласил на весь поредевший зал:

— Княжна Любомира! Я, княжич Авросий Забравский, принимаю твой вызов! Клянусь честью, я принесу тебе голову чудовища или сложу свою в его логове!

Любомира одарила его самой лучезарной из своих улыбок. Но я, глядя поверх головы своего одураченного друга, видел торжествующую ухмылку на лице Тихона.

Позже, уже в отведённых нам покоях, я сделал последнюю попытку воззвать к остаткам разума в светлой голове моего товарища.

— Ты идиот, — без обиняков сообщил я, наблюдая, как он с лихорадочным блеском в глазах проверяет заточку своего меча.

— Я герой, — поправил он, не отрываясь от своего занятия.

— Ты баран, которого ведут на заклание. Ты не видишь, что это подстроенная игра? Ей не нужна голова Горгоны, ей нужен повод избавиться от всех женихов разом и выбрать того, кого она наметила заранее. А ты — самый удобный дурак, который с готовностью сунет голову в пасть змее.

Авросий с силой вонзил меч в ножны и резко развернулся ко мне.

— Перестань! Ты просто завидуешь! Завидуешь, что она выбрала меня, а не тебя, вечного твоего циника, который во всём видит лишь подлость и обман!

Я устало потёр переносицу.

— Друг мой любезный, если бы она выбрала меня, я бы счёл это дурным предзнаменованием и помолился бы всем богам разом. Я не завидую. Я пытаюсь спасти твою безрассудную шкуру. Подумай сам! Никто толком не знает, что это за Горгона. Легенды путаются. Одни говорят — древняя ведьма. Другие — что это и есть проклятая княжна Василиса Дубровская, которую чернокнижник Радомир обратил в чудовище за её гордыню и злой язык. Ты собираешься идти в логово к твари, порождённой могущественным чернокнижником. По прихоти девицы, которая за пять минут до этого приказала высечь служанку за пролитое вино. Тебя это не настораживает?

— Она будет править, ей надобно быть строгой! — упрямо отрезал Авросий. — А проклятие… Что ж, тем больше славы будет в моём подвиге!

Я подошёл к нему вплотную и заглянул в глаза.

— Послушай меня. В последний раз. Это не её прихоть. Это расчёт. Холодный и точный. Я видел, как она смотрела на Тихона. Это его затея. Им нужно, чтобы самый пылкий и самый глупый жених отправился в проклятые топи и не вернулся. Это идеальный предлог. «Ах, какой храбрец погиб! В знак скорби по нему я выйду замуж за…» — и тут на сцену выйдет нужный человек. Например, скромный и верный советник Тихон, который всё это время был рядом и утешал бедную княжну.

Авросий отшатнулся от меня, как от прокажённого. Лицо его побагровело.

— Не смей так говорить о ней! Ты оскорбляешь её чистоту! Её… её любовь ко мне!

— Какую любовь, опомнись?! — в моём голосе зазвенел металл. — Чем она тебя опоила? Сладкими речами? Парой томных взглядов? Ты готов сдохнуть в гнилом болоте ради женщины, которую знаешь два дня?

— Если ты сейчас же не извинишься, ты мне больше не друг, Всеволод! — прошипел он, сжимая кулаки.

Я смотрел на него — на его пылающее праведным гневом лицо, на его наивные, честные глаза, не способные разглядеть очевидную ложь, — и чувствовал, как внутри меня что-то обрывается. Бессилие. Вот что я чувствовал. Ледяное, вязкое бессилие перед чужой глупостью, помноженной на упрямство. Я мог сразиться с десятком воинов. Мог выдержать осаду. Но я не мог победить слепую веру влюблённого идиота.

Я отступил на шаг и развёл руками.

— Хорошо. — Голос мой звучал глухо и устало. — Я умолкаю. Ты принял решение.

Выражение его лица смягчилось. Он, верно, решил, что я сдался и признал его правоту.

— Вот и славно, — с облегчением выдохнул он. — Завтра на рассвете выступаем. Ты же пойдёшь со мной? Как друг?

Я горько усмехнулся.

— А у меня есть выбор? Оставить тебя одного, чтобы потом вылавливать твои останки из болота? Нет уж, спасибо. Слишком много хлопот. Добудешь, — пробормотал я уже себе под нос, отворачиваясь к окну, за которым сгущалась непроглядная темень. — Только учти, что после этого твоя собственная голова будет принадлежать уже не тебе.

Я подошёл к столу, налил себе полную чашу хмельного мёда, который до этого не трогал, и залпом осушил её до дна. Крепкий напиток обжёг горло, но не принёс тепла.

— Знаешь, в чём её главный расчёт, Авросий? — тихо проговорил я, глядя в пустую чашу. — Она попросила принести ей голову чудовища. Но судя по её запросу, дьявол сейчас сидит где-нибудь в преисподней, довольно потирая руки, и просит принести ему голову его менее удачливой, но весьма амбициозной родственницы.

Авросий ничего не ответил. Он уже снова мечтательно улыбался, перебирая в мыслях свои будущие подвиги и награду за них.

А я стоял и понимал, что завтра отправлюсь в самое ненавистное для меня место на земле. В край, пропитанный магией, чтобы мой лучший друг мог сложить свою голову на алтарь глупой прихоти дьяволицы в ангельском обличье. И единственное, что я мог сделать — это быть рядом и постараться, чтобы этот алтарь не стал его могилой.

— Конечно же, друг, я пойду, — выцедил я сквозь зубы, швыряя пустую чашу в угол. — Куда ж я денусь. Кому-то же нужно будет тащить твой остывающий труп обратно.

Глава 4

ГЛАВА 4

ДОРОГА В НИКУДА И НАЗАД

ВСЕВОЛОД

— Ты только погляди, Сев, какая мощь! — восторженно выдохнул Авросий, обводя рукой заросшее бурьяном поле, на котором криво торчали почерневшие остовы сожжённых стогов. — Чувствуешь? Это дикая, необузданная природа отвоёвывает своё. Словно сама земля скорбит по своей проклятой княжне.

Я сдержал тяжёлый вздох, который грозил превратиться в рычание. Мощь. Он называл это мощью, а я видел лишь запустение, болезнь и гниль. Дорога в проклятые земли княжны Дубровской пахла тленом. Не тем благородным, лесным запахом прелой листвы, а едкой, тошнотворной вонью забвения, что въедалась под кожу и горчила на языке. Воздух здесь был густым и неподвижным, словно вода в затянутом тиной омуте. Даже Буран, мой верный конь, ступал осторожно, будто боялся провалиться в невидимую трясину времени. Он нервно всхрапывал, раздувая ноздри, и косил на меня умным глазом, в котором без слов читался вопрос: «Хозяин, какого лешего мы тут забыли?»

Воистину, добрый вопрос. Я и сам задавал его себе последние три дня, пока мы тащились сквозь вымершие пустоши, где некогда звенели косы и смеялись дети. Теперь же здесь царила мёртвая, гнетущая тишина, которую не нарушал ни птичий гомон, ни стрекот кузнечиков. Лишь ветер, словно старая плакальщица, завывал в пустых глазницах окон покинутых изб, да скрипели на ветру ржавые петли ворот, ведущих в никуда.

Авросий Забравский, мой лучший друг и, по совместительству, главное ходячее недоразумение трёх княжеств, пребывал в мире собственных грёз. Его синие глаза мечтательно созерцали убогий пейзаж, находя в нём, видимо, одному ему ведомую романтическую подоплёку.

— Чувствую, друг, — протянул я, поправляя на плече ремень походной сумы. — В основном, чувствую, что если мы в ближайший час не найдём чистого ручья, то наши кони начнут испражняться пылью. А твоя «скорбящая земля» так и норовит угостить их травой, от которой у жеребца живот сведёт в морской узел.

Авросий нахмурился, его пылкий романтизм с размаху налетел на стену моего здравомыслия.

— Вечно ты всё опошлишь, — проворчал он. — Я говорю о высоких материях, о трагедии, а ты — о конском навозе.

— Потому что конский навоз в походе куда важнее высоких материй, — отрезал я. — От красивых слов сыт не будешь и от врага не отобьёшься. А вот здоровый конь и полный желудок — половина победы.

Мы ехали молча ещё с полверсты. Тишину нарушал лишь мерный стук копыт да скрип сёдел. Я видел, как Авросий дуется, поджав губы. Его легко было обидеть, но ещё легче — вернуть в благостное расположение духа. Увы, сегодня у меня не было на то ни малейшего желания. Злость, глухая и холодная, сидела внутри занозой. Злость на Любомиру с её дьявольской прихотью, на Тихона с его блёклым взглядом, который будил во мне что-то старое и смутное, похожее на плохой сон. Но больше всего я злился на этого упрямца рядом, который с радостью нырнул в подставленную мышеловку, утащив за собой и меня.

— Ты и впрямь веришь, что мы едем убивать чудище по прихоти девицы? — не выдержал я, когда мы миновали очередной покосившийся верстовой столб без надписи.

Он дёрнул плечом, не глядя на меня.

— Я еду совершать подвиг во имя любви.

— А-а-а, — протянул я с едкой, смакующей насмешкой. — Подвиг, значит. Скажи-ка мне, о мудрейший из влюблённых, а что ты будешь делать, когда привезёшь своей богине голову Горгоны? Она повесит её над кроватью? Или прикажет сделать из змеиной кожи сапожки, а из черепа — кубок для вина? Учти, вещь получится недолговечная и будет дурно пахнуть.

— Прекрати! — вскинулся Авросий, его лицо вспыхнуло. — Любомира не такая! Она добрая и нежная!

— Да, я видел её доброту, — усмехнулся я, вспоминая ледяной взгляд княжны. — Когда она, мило улыбаясь тебе, незаметным жестом приказала высечь до полусмерти служку, пролившего вино. Воистину, ангел во плоти.

— Он был неуклюж! — упрямо выкрикнул Авросий. — Она ценит порядок!

— Она ценит власть, друг мой. А ты — лишь красивая ступенька на её пути. И эта ступенька должна быть обагрена кровью, чтобы все видели, какой отважный идиот готов лечь у её ног.

Авросий резко дёрнул поводья, останавливая Зарю. Его лицо исказила обида.

— Если ты так меня презираешь, почто поехал?! Мог бы остаться в Иворовске и ухлёстывать за служанками!

Я остановил Бурана и повернулся к нему. Глянул прямо в его по-детски наивные, гневные глаза.

— Поехал, потому что кто-то должен прикрыть твою задницу, когда ты поймёшь, что чудище, за головой которого ты явился, не захочет умирать по-хорошему. Поехал, потому что я всё ещё помню мальчишку, который делил со мной последнюю краюху хлеба, а не напыщенного павлина, готового лезть в пасть змее ради улыбки холодной стервы.

Мои слова попали в цель. Гнев на его лице сменился растерянностью. Он отвёл взгляд, устыдившись.

— Прости, — буркнул он. — Я… я просто очень хочу, чтобы она меня полюбила.

— Любовь не покупают подношениями из отрубленных голов, Авросий, — уже мягче произнёс я, трогая коня. — Её либо чувствуют, либо нет. А Любомира чувствует лишь холодный расчёт. Поверь мне.

Мы снова двинулись вперёд, и на этот раз молчание не было враждебным. Оно было тяжёлым, задумчивым. Я решил, что пора выбить из его головы последние остатки романтической дури.

— Ты знаешь, что рассказывают об этих землях? — начал я издалека. — Не сказки для девиц, а то, что шепчут у костров бывалые воины и седобородые ведуны.

Авросий молчал, но я знал, что он слушает, весь обратившись в слух.

— Когда-то Дубровское княжество было богатейшим в округе. Земли плодородные, леса полны зверя, люди трудолюбивые. И правил ими князь, человек суровый, но справедливый. А у него была дочь. Василиса. Говорят, такой красоты не видывали здешние края. Не просто смазливая мордашка, а такая, что дух захватывало. Воины забывали, как держать меч, а сказители немели, не находя слов. Но нрава была… змеиного. Язвительная, гордая, жестокая на язык. От женихов отбоя не было, а она лишь смеялась им в лицо, находя в каждом изъян и выставляя его на всеобщее посмешище.

Я сделал паузу, давая Авросию переварить начало.

— И вот однажды в их терем прибыл гость. Не княжич, не боярин. Чернокнижник. Звали его Радомир. Никто не знал, откуда он и чего ищет. Был он не стар и не молод, не красив и не уродлив. Только глаза у него, сказывают, были как два колодца без дна. Он не стал петь ей дифирамбы и сыпать дарами. Просто подошёл на пиру и сказал: «Ты станешь моей женой, княжна».

Авросий фыркнул.

— Самонадеянно.

— Более чем, — согласился я. — Василиса, разумеется, рассмеялась ему в лицо. Да так громко, что весь терем зашёлся хохотом. Она прошлась по его простой одежде, по его посоху из чёрного дерева, по его молчанию. Назвала его оборванцем, самозванцем и грязным колдунишкой, которому место в свинарнике, а не за княжеским столом.

Я покосился на друга. Он слушал, затаив дыхание.

— Радомир выслушал всё это молча. На его лице не дрогнул ни один мускул. А когда она выдохлась, он так же тихо ответил: «Ты отвергла не меня, княжна. Ты отвергла свою душу. Ты так долго любовалась своим прекрасным лицом, что не заметила, как под ним поселилось чудовище. Что ж, отныне твоя внешность будет соответствовать твоей сути».

Я понизил голос, вкладывая в него всю мрачность легенды.

— Он поднял свой посох, и тот полыхнул зелёным огнём. Василиса закричала. Но это был уже не крик гордой княжны. Это был звериный визг, полный ужаса и боли. Её прекрасные волосы цвета тёмного мёда зашевелились, вытягиваясь, утолщаясь и превращаясь в клубок шипящих гадюк. Кожа побледнела и покрылась мелкой чешуёй. А ноги… ноги срослись в единый мощный змеиный хвост.

Я умолк. Даже ветер, казалось, затих, слушая мою повесть. Говоря о колдовстве, я всегда чувствовал, как по спине пробегает холодок. Не страх — ненависть. Глухая, выжигающая нутро ненависть к тем, кто ломает чужие судьбы щелчком пальцев. Я сжал кулаки так, что побелели костяшки, и сам не заметил, как в голосе появились жёсткие, почти скрежещущие нотки.

— Отец её в отчаянии бросился на колдуна с мечом, но тот лишь отвёл удар посохом. Меч рассыпался горстью пепла. Мать, увидев, во что превратилась её дочь, лишилась разума. А Радомир просто развернулся и ушёл. С тех пор его никто не видел. А Василиса, которую теперь прозвали Горгоной, осталась здесь. Одна. В своём разрушенном замке, в своём проклятом теле. И всякий, кто приходил сюда с мечом, оставался здесь навсегда. Говорят, её взгляд обращает в камень. Враньё. Её яд убивает быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

Я закончил и посмотрел на Авросия. Он был бледен, но в его глазах вместо ожидаемой жалости разгорался холодный, праведный огонёк.

— Так вот оно что… — задумчиво протянул он, и его голос обрёл неожиданную твёрдость. — Стало быть, не на пустом месте всё.

Я удивлённо приподнял бровь.

— Жестокая была, говоришь? Гордая? Людей унижала? — он посмотрел на меня с видом судьи, вынесшего приговор. — Так колдун-то, выходит, и не злодей вовсе, а учитель строгий. Дал ей урок, который она на всю жизнь запомнит. Поделом ей!

От такого умозаключения я чуть не поперхнулся. Мой друг, певец любви и всепрощения, оказался беспощаден в своём идеализме.

— Прав он был, — с жаром продолжал Авросий, словно убеждая самого себя. — Теперь её внешность отражает её суть! Злая гадина внутри — змеиное отродье снаружи. Всё по-честному.

Я издал короткий, сухой смешок, похожий на кряканье.

— Можешь считать это божественным правосудием или уроком вежливости, мне дела нет. Мне есть дело до того, что эта… «справедливо наказанная»… теперь смертельно опасная тварь, которая убьёт нас обоих, не задумываясь. И уж точно не оценит твоих высоких порывов. Мы для неё — лишь очередные наглые букашки, влезшие в её паутину.

В этот самый миг что-то изменилось.

Это не был звук. Не было и видимого движения. Это было ощущение. Лёгкое, едва уловимое изменение в давящей тишине леса, который подступал к самой дороге. Словно кто-то невидимый дотронулся до натянутой струны. Моё тело отреагировало раньше, чем разум. Рука сама легла на тёплый эфес меча, а взгляд начал шарить по густому подлеску справа от нас.

Авросий ничего не заметил. Он всё ещё упивался своей жестокой правотой.

— Теперь я понимаю, Сев! Это не просто убийство монстра! Это избавление мира от скверны!

— А теперь потише, — жёстко оборвал я его, не сводя глаз с переплетения ветвей.

— Что такое? — встревоженно прошептал он, наконец заметив моё напряжение.

— Ничего, — солгал я. — Птица показалась.

Но это была не птица. Там, в глубине теней, на одно короткое мгновение я уловил движение. Не зверя, который двигается шумно и прямолинейно. А нечто иное. Быстрое, скользящее, бесшумное. Кто-то шёл за нами. Или вёл нас.

Меня прошиб холодный пот. Тихон. Эта мысль вспыхнула в голове, как молния, но тут же погасла. Нет. Не он. Он интриган, а не лесной следопыт. Скорее всего, просто дикий зверь, или, что хуже, разбойники, затаившиеся в этих безлюдных краях. Но неприятный холодок остался. Эта охота на Горгону была нужна не Любомире. Она была нужна ему, этому человеку-тени. И это ощущение чужого взгляда на затылке было слишком похоже на то, что я чувствовал в его присутствии.

— Мы едем совершать подвиг во имя любви! — твёрдо повторил Авросий, словно читал заклинание, способное защитить его от всех моих доводов и от всего мира.

Подвиг. Я мысленно усмехнулся. Да уж, куда особеннее. Как и вся эта затея. И если я не ошибаюсь, то впереди нас ждёт не одно чудовище, а как минимум два. И ещё неизвестно, которое из них окажется страшнее: то, что с хвостом и змеями на голове, или то, что следует за нами по пятам с ножом за пазухой.

— Тогда гони своего Зарю, герой, — бросил я, пуская Бурана вперёд. — Сумерки близко. А в этих лесах я бы не советовал задерживаться на ночлег.

Я не стал говорить ему, что мы уже не одни. Незачем. В бою от него сейчас будет мало толку, а вот лишняя паника нам ни к чему. Теперь это моя забота. Я хотел уберечь друга? Что ж, кажется, придётся беречь его не только от клыков чудовища.

Дорога в никуда вела нас прямо в пасть зверя. И что-то мне подсказывало, что путь назад будет куда сложнее. Если он вообще будет.

Глава 5

ГЛАВА 5

ЦВЕТОЧЕК АЛЕНЬКИЙ ДЛЯ ИДИОТА УДАЛЕНЬКОГО

ВСЕВОЛОД

По закону всемирной глупости, который мой друг Авросий, видно, почитал превыше всех прочих, беда не пришла, а явилась во всём своём безобразном великолепии. Она не кралась тихой сапой по мшистым тропам, не таилась в тенях прокажённых лишаём стволов. Нет, она расцвела прямо у нас перед носом — наглая, обольстительная и до одури красивая.

Мы стояли на краю небольшой прогалины, где мёртвый бор уступал место седым, щербатым скалам. Воздух здесь был густым и неподвижным, пах прелью, сырым камнем и той особой, ни с чем не сравнимой тоской, какая бывает лишь в покинутых богами местах. Даже птицы облетали эту проплешину стороной, и тишина давила на уши, словно ватное одеяло. И посреди этого царства уныния, на почти отвесном уступе чёрной скалы, цепляясь за крохотную трещину, горел он. Цветок.

Не цветок даже, а сущий бесовской соблазн. Пять алых, бархатных лепестков, подрагивающих на несуществующем ветерке, и золотая, как червонец, сердцевина, что, казалось, светилась изнутри. Он был единственным живым пятном в этой серой палитре смерти, вызывающе прекрасный и совершенно неуместный.

Я проводил его равнодушным взглядом и уже собирался тронуть коня дальше, как услышал рядом восторженный вздох, более приличествующий девице, узревшей заморские кружева, нежели воину.

— Сев, ты видишь? — выдохнул Авросий, и в голосе его звенели такие колокольчики, что у меня свело зубы.

— Вижу, — буркнул я, не отрывая взгляда от дороги. — Цветок. Красный. Растёт на камне. Дальше что?

— Он… он так похож на неё, Сев! — не унимался мой пылкий друг, указывая на скалу дрожащим перстом. — Такой же… нездешний! Такой же чистый и прекрасный посреди всей этой скверны!

Я медленно повернул голову и всмотрелся в его сияющее лицо. Нет, не показалось. В его глазах, обычно ясных, как летнее небо, плескалось то самое священное безумие, которое я уже имел несчастье наблюдать в Иворовском тереме. Это был взгляд человека, готового совершить подвиг. А любой подвиг в исполнении Авросия неизбежно оборачивался катастрофой.

— Это знак, — торжественно провозгласил он, соскальзывая с седла Зари. — Я должен сорвать его для Любомиры! Она поймёт! Она оценит!

Моё терпение, и без того натянутое, как струна, с жалобным звоном лопнуло.

— Авросий, — проскрипел я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё уже клокотало. — Просто… не надо. Слышишь? Давай я тебе его нарисую углём на куске бересты. Или, ещё лучше, ты опишешь его в стихах. «О, алый цвет, ты как её ланиты…» или какая там ещё чушь приходит тебе в голову.

Но он меня уже не слышал. Он смотрел на скалу, как полководец на неприступную крепость, которую непременно нужно было взять.

— Ты не понимаешь! Это жертва! Это символ моей любви!

— Это символ твоего скудоумия, — отчеканил я, теряя последние крохи самообладания. — Тащиться по отвесной скале за сорняком, чтобы впечатлить девицу, которая, сдаётся мне, и отрубленной головой-то не особо впечатлится. Посмотри, где он растёт! Туда только птица долетит!

— Значит, я стану птицей! — пафосно изрёк Авросий и, сняв перевязь с мечом, решительно шагнул к скале.

Я остался сидеть на Буране, скрестив руки на груди. Спорить с ним было всё равно что пытаться напоить камень. Оставалось лишь одно: стать зрителем этого театра одного, до одури глупого, актёра. Я мысленно принимал ставки, с какого именно уступа он сверзится — с третьего или всё же дотянет до четвёртого.

Он полез. Уверенно, надо отдать ему должное. Пальцы цеплялись за выступы, сапоги находили опору в трещинах. Он пыхтел, сопел, но упрямо двигался вверх. Я наблюдал за этим с той же отстранённой тоской, с какой наблюдают за неизбежным. Вот он, апофеоз рыцарской глупости. Цветочек аленький для идиота удаленького. И ведь не остановишь. У него любовь, у него священная цель. А у меня — перспектива тащить его бренное тело на себе до самого замка Горгоны.

Когда он почти добрался до цветка, нога соскользнула. Сердце у меня на миг пропустило удар. Авросий качнулся, повис на одних руках, отчаянно заскрёб сапогами по камню в поисках опоры. Нашёл. Выдохнул. И полез дальше.

Наконец, рука его дотянулась до заветной цели. Он с победным кличем сорвал цветок, на миг залюбовавшись им, как величайшим сокровищем мира. А потом начал спуск. И вот тут-то закон всемирной глупости вступил в свои полные права. Видно, богам надоело это представление.

Камешек, на который он поставил ногу, с тихим шорохом вывалился из стены и полетел вниз. Раздался громкий, отчаянный вскрик, полный искреннего удивления, за ним последовал сочный шлепок и глухой стук. А потом — тишина. Та самая, давящая, мёртвая тишина.

Я тяжело вздохнул, медленно, с неохотой соскользнул с седла и, не торопясь, пошёл к основанию скалы. Там, в неестественной позе, раскинув руки, лежал мой лучший друг. Рядом с головой, в пыли, валялся тот самый алый цветок, слегка помятый, но всё ещё вызывающе прекрасный. В сжатом кулаке Авросия остался лишь обломок стебля, словно последнее доказательство его триумфальной глупости.

— Ну что, герой, — выцедил я, склонившись над ним. — Стоил этот гербарий того, чтобы превратиться в хромую калеку?

Авросий застонал и приоткрыл один глаз.

— С-сломал… кажется… — просипел он.

— Неужто? — ядовито протянул я. — А с виду и не скажешь. Лежишь себе, отдыхаешь. Пейзажами любуешься.

Я присел рядом на корточки и бесцеремонно ощупал его правую ногу. Под голенищем сапога кость выпирала под неправильным углом. Хруст, который я услышал сквозь толстую кожу, сомнений не оставлял. Перелом. Открытый, судя по всему.

— Да-а-а, — протянул я, поднимаясь. — Добыл. Можешь теперь приложить его к сломанной ноге. Подорожник, говорят, тоже помогает. Только этот красивее.

Он снова застонал, на этот раз жалобно, как побитый щенок. В глазах его стояли слёзы обиды и боли.

— Зато… я его достал… для неё…

— Она будет в восторге, — заверил я его, направляясь к ближайшим зарослям в поисках подходящих сучьев. — Особенно когда узнает, что её доблестный рыцарь теперь может передвигаться исключительно ползком. Ей придётся самой идти за головой Горгоны. Или подождать, пока ты отрастишь себе новую ногу.

Я отыскал два крепких, прямых сука, обломал лишние ветви, вернулся. Авросий лежал, прижимая к груди проклятый цветок, и тихо всхлипывал. Зрелище было душераздирающим и комичным одновременно.

Пришлось повозиться. Разрезать ножом отличный сапог, которым он так гордился. Стянуть его с распухшей, уже начавшей синеть ноги под аккомпанемент сдавленных воплей и проклятий в адрес скользких камней, коварных цветов и меня, бессердечной скотины. Я молча делал своё дело. Наложил шину, туго затянув её собственным поясом и ремнями от перемётных сум. Вправил кость, заставив Авросия взвыть уже в полный голос и на пару мгновений лишиться чувств.

Когда он снова пришёл в себя, я уже разводил костёр. Солнце коснулось верхушек мёртвых сосен, и тени на поляне стали длинными, синими, холодными.

— Пить, — прохрипел Авросий.

Я молча подал ему флягу. Он жадно припал к ней, потом откинулся на импровизированную подушку из плаща и уставился в темнеющее небо.

— Что… что теперь, Сев?

Я подбросил в огонь пару сухих веток. Пламя взметнулось, озарив его бледное, страдальческое лицо.

— Теперь, друг мой Авросий, мы будем здесь почивать, — спокойно сообщил я. — Ты будешь лежать, красиво страдать и, возможно, сочинять очередную балладу о превратностях любви. А я буду тебя охранять от волков, добывать нам харчи и размышлять о бренности всего сущего.

Он нахмурился, попытался приподняться на локтях, но тут же охнул и снова рухнул на плащ.

— А как же… Горгона? Как же Любомира?

Я посмотрел на него. Взгляд мой, должно быть, был не слишком добрым.

— А что Горгона? Ты в таком виде собрался с ней сражаться? Или думал очаровать её своей хромотой и алым цветком? Боюсь, у неё на этот счёт может быть иное мнение. Она, говорят, девица не романтичная. Предпочитает на ужин не стихи, а свежее мясо.

Он поник. Осознание всей глубины нашего положения, кажется, наконец-то начало до него доходить. Мы застряли. Застряли в нескольких верстах от логова чудовища, с одним бойцом, который едва ли мог доковылять до нужника без посторонней помощи.

— Это всё я… — прошептал он. — Я всё испортил.

— Не может быть, — с деланым изумлением произнёс я. — А я-то думал, это злые духи подстроили. Что ж, раз мы это выяснили, можно считать, полдела сделано.

Он лежал у костра и тихо рыдал, наполняя и без того тоскливый воздух своим горем. Всхлипы мешались с бормотанием, и я понял, что он пытается облечь свою трагедию в рифмованные строки.

— О, нога моя, ты сломана судьбою, и сердце плачет горькою слезою… Любомира, свет очей, не зрит страданий…

— Всё! Стой! Не продолжай, — взмолился я, чувствуя, как начинает дёргаться глаз. — Ради всех богов, пощади мои уши. Сказал достану голову, значит, достану!

Авросий поднял голову, в его мокрых от слёз глазах мелькнула надежда.

— Ты… ты правда это сделаешь? Ради неё?

— Ради тебя, идиот! — отрезал я. — Чтобы ты наконец заткнулся! Хотя как по мне, лучше бы ты нашёл объект для страданий другой. Знаешь, в мире есть множество девиц, которые оценят такой подвиг. И не потребуют за это кровавых трофеев.

— Таких, как Любомира, нет… — с горестным вздохом прошептал он.

— Я так и понял, — пробормотал я. — Уникальный экземпляр. И ей нужна голова Горгоны. Что ж, будет ей голова.

Я поднялся и отошёл в сторону, вглядываясь в густеющий мрак, откуда тянуло холодом и опасностью. Замок был уже близко, я чувствовал его гнетущее дыхание. И теперь мне придётся идти туда одному. Не ради прихоти холодной княжны, не ради славы и не ради подвига. А просто потому, что этот гений романтической мысли умудрился сломать себе ногу из-за проклятого цветка.

Я достал из-за пазухи флягу, но уже свою, с крепкой настойкой, и сделал большой глоток. Живительное тепло обожгло горло и разлилось по телу.

— Отдыхай, Авросий, — бросил я через плечо, забирая из его ослабевших пальцев алый цветок. Лепестки были на ощупь странными, плотными и тёплыми, словно живыми. И в свете костра мне показалось, что золотая сердцевина на миг вспыхнула ярче. Я сунул его за отворот походной сумки, решив, что раз уж за этот сорняк уплачена такая цена, выбрасывать его — непозволительная роскошь.

Он что-то пробормотал в ответ, но я не слушал. Я смотрел на тёмный силуэт замка, что чернел на фоне последних отблесков зари. Там, в этих стенах, меня ждало чудовище. И, по правде говоря, после целого дня, проведённого с Авросием, встреча с шипящей змеедевой казалась мне не самым худшим вариантом развития событий. По крайней мере, её мотивы были просты и понятны. В отличие от мотивов влюблённых идиотов.