Обложка Горе-пустоцвет.

Горе-пустоцвет.

ВладиРуб

0% прочитано
Стандартный
ВладиРуб

Горе-пустоцвет.

Глава 4. Попутчики.

Глава 4. Попутчики.

Мизарен, кабинет первого министра. Маркиз Мейрам стоит перед картой, потирая в задумчивости подбородок, другой рукой поддерживая локоть, на лбу напряжённые складки. На столе прибавилось бумаг, а на карте пометок. Кто-то вьёт паутину и дергает верёвочки, но что странно, пока без смертей. Если не считать разграбленного мекхакамского каравана. Что-то явно затевается, и он не может даже предположить, в каком направлении нужно думать.

За дверью мягкая, но уверенная поступь, короткий знакомый стук. Граф Тогорт, его-то он и ждёт.

— Войди! — коротко, не меняя позы, распоряжается маркиз.

— Ваше сиятельство! — учтивый и лёгкий поклон от графа.

— Есть новости, граф? — без предисловий начинает Мейрам, продолжая пребывать в задумчивости.

— Ваше сиятельство… — начинает граф.

— Дружище, без титулов, — прерывает Мейрам, смотря вполоборота. — Нас никто не видит.

— Хорошо, Тормар, — слегка кивает Тогорт. — Последнее важное событие — это разграбление Мекхакамского каравана…

— Я уже знаю, думаю, и до Хаакама успели дойти вести, — сцепляет министр руки за спиной. — Как думаешь, что они предпримут?

— Принц Родвар просто запретит торговлю через наши земли, а вот герцог…

— А герцог закроет границы и для своих, и для чужих, — качает головой министр, глядя на карту. — Как скоро?

— Думаю, дня три ещё, — согласно склоняет голову глава тайной службы. — Пока составят документ, пока утвердят, пока гонец передаст приказ…

— Успеют?

— Нет!

— Так вот почему так тихо. Кто-то очень тонко дирижирует процессом, и я не понимаю, кто за этой грандиозной игрой стоит. Это точно не Бервик, не его это стиль, он так тонко не играет.

— Пока ещё мало данных, чтобы выдвигать версии.

— Тут ты прав, Реган.

— Хотя у меня такое чувство, что Бервик Скорнийский и герцог Кардарский действуют заодно.

— Нет. Эти двое не выносят друг друга, и их ненависть не похожа на игру, я был свидетелем. Тут простое совпадение интересов.

— Кто-то этим умело пользуется.

— Возможно, — Мейрам упирается пальцем в точку на карте с подписью Хаакам, — но наша задача достучаться до принца Родвара.

Граф вновь совершает лёгкий поклон.

— Что по гонцам?

— Собрал данные на Марка.

— Что там?

— Марк Огур Лешар. Баронет, из мелкого и захудалого рода, из тех, что остались при одном титуле да при гордости. Отец его в своё время бывал при дворе, и, видать, в те годы свой шёлк не зря просиживал: доколе был жив, к титулу не цеплялись. Умер когда Марку было семнадцать, дом сгорел вместе с бумагами, а родня, какая была, разобрала, что осталось, и выгнала парня на улицу ещё несовершеннолетним.

— Гол как степь в засуху, значит.

— Ровно так. В наёмниках отходил в Палумкарскую кампанию под Родером Демвеем, был взят в плен с остатками армии, три дня держали в яме. Что там было, не говорит, и люди не спрашивали. После войны бросил строй и подался в гильдию, и вот тут выяснилось, чего он стоит: дороги знает, в седле живёт, а клинком владеет лучше иного дворянина, что с детства в зале топчется. Один из самых ухватистых у вольных, на слуху у своих и у чужих.

— И при этом до сих пор не при деньгах.

— Деньги у него не держатся. Достаток ему нужен, вот и вся его слабая половина: как заводится что в кармане, всё уходит на гулящих девок, живёт то с одной, то с другой, и подругам ремесло не запрещает. Скопить не может при всём желании, а отойти от дел хочет года три. Стало быть, грамоте поверит и пойдёт за нею в огонь и полымя.

Мейрам долго смотрит в одну точку на карте.

— Что он сам о себе думает? — спрашивает маркиз, не отрываясь от бумаг.

— Думает, что умён. — Тогорт говорит без злорадства, как о погоде. — И он прав наполовину: умён на дороге, в деле, а в людях слаб. Ему кажется, что он играет, а на деле играют им, и сыграть его проще всего тем, что он умён.

Мейрам откладывает доклад.

— Пусть так и остаётся.

— Кто ещё? — рассматривает маркиз листы доклада.

— Вернулся один из моих пронырливых фельдъегерей вчера вечером, готовим его, — учтивый поклон от графа. — И одного ушлого новичка, глядишь, и проскочат.

— Когда задействуешь Марка?

— Мы уже надавили на него через бургомистра. Гонец занервничал, думаю, никуда он не денется. Встречусь сам, чтобы без лишних глаз и ушей.

— Когда?

— Уже сегодня.

Мейрам открывает выдвижной ящик и небрежным движением извлекает свиток из плотной бумаги с тиснёной королевской печатью, проталкивает в сторону графа.

— Вот покажи ему, подписано его величеством, — сообщает маркиз, не глядя на бумагу. — Подтверждение дворянского титула.

— Будет сделано, — подхватывает граф бумагу, даже не заглядывая внутрь.

— Действуй, дружище, — напутствует первый министр.

— Всего доброго, Тормар, — с учтивым поклоном выходит Тогорт.

Дверь с придыханием затворяется, Мейрам внимательно вглядывается в строки, написанные летящим почерком графа.

— Гонец, тебя считают самым удачливым из всей гильдии, так принеси нам мир! — говорит в пустоту маркиз.

Они готовы к путешествию. Вороные под ними стоят как влитые, лишний раз не переступят. Сверху сёстры глядят на него разом, одинаково склонив голову, а Горе тянется мордой к сапогу меньшей. Велемар подбирает повод, лезет в своё седло, и выходит у него это куда корявее: мужик сиволапый рядом с двумя аристократками.

— Не отставай, воэдарит, — тянет одна справа.

— …тебе же с нами по пути, — договаривает другая, будто один голос.

И вороные трогают шагом, вьючные за ними хвост в хвост, и Велемару остаётся только послать Горе следом.

Дорога. Уже сухо, но не пыльно. Плотная и упругая земля ещё не просохла настолько, чтобы взмывать из-под копыт серыми удушливыми клубами, закрывая обзор и запирая дыхание. Утреннее солнце приветливо освещает путь уютным мягким светом. Оно петляет в кронах деревьев, рассыпаясь на множество лучей, прорывается в просветы тонкими золотистыми, почти материальными нитями, рисуя на влажной траве таинственные узоры. Яркая и сочная зелень словно взбрызнута медовыми каплями, искрится тёплыми переливами, вторя приветствию светила. Каждый вдох наполняет лёгкие свежестью и ароматами цветов, мокрой земли и тайным духом леса. В добрый час они отправляются в путь, думать о плохом даже не хочется. Но едва ощутимое напряжение в теле присутствует и не даёт предаться волнам благостного настроения.

Велемар плетётся позади, приотставая на корпус. Следит за тем, как мерно ходят под «сёстрами» вороные, как они сидят разом, не делая ни одного лишнего движения, и неотрывно думает о том, что везут его неведомо куда и непонятно зачем, а он едет, как покорная скотинка. Чутьё предательски молчит, а на душе муторно, и муть эта совсем не от страха. А от этого ещё хуже: бояться он умеет, приходилось, а вот чего-то подобного он в себе ещё не знает.

Какое-то время едут молча. Велемар ловит себя на том, что разглядывает их спины, посадку, как у обеих разом поводит плечо на кочке. Отводит взгляд, снова возвращает. Грация девушек гипнотизирует, да и их непривычные для данных мест наряды не дают оставаться равнодушным.

Они это чувствуют. То одна, то другая оглядывается на него через плечо, или обе разом, с полуулыбкой и каким-то озорством в глазах, в котором нет тепла. Будто уже сговорились о чём-то и ждут, когда он попадётся.

— Ты всё молчишь, северянин, — начинает левая Ида.

— …расскажи, откуда ты. Кто у тебя там остался, — договаривает правая Иза.

Велемар отвечает не сразу. Перебирает повод в пальцах.

— Я родом из Астуриана, родные сейчас в Палумкаре. Там мать и тётка, сестра матери. Две младшие сестры и две кузины, — он молчит, смотря в сторону. — Больше мужчин в роду нет. Один я.

— А были, — не спрашивает, угадывает левая.

— Были отец и старший брат, да ещё дядя и два двоюродных брата. Пали, пока мы отходили.

Он не рассказывает, что его самого тогда не взяли. Тринадцать было, а моложе четырнадцати в отряд прикрытия не брали, сотня земляков встала на переправе, давая шанс остальным, и никто не вернулся. Долго потом ему казалось, что место его было там, со взрослыми, а не в обозе с бабами и малыми. Уходили из долины быстро, пришлось бросать немощных и недвижимых, чтобы унести малых, будущее родов. Теперь не кажется. Вина выжигает изнутри не хуже Тёмного, а прощения просят раз и всерьёз, он своё отпросил давно. Думать об этом больше греха, чем толку, просишь прощение ещё раз — берёшь вину на себя. Мера правде, искренность.

Сёстры переглядываются, будто расслышали и то, чего он не сказал.

— А правда, — тянет одна, — что ваш бог велит любить всех подряд? И врага тоже?

— Не велит убивать, — говорит Велемар. — Всякий человек частичка творца. Поднял руку на человека, считай ранил бога. Потому у нас и казни нет. Есть искупление, жизнью, служением людям.

— Скучно, — фыркает другая и вдруг поводит плечом, оборачивается. — А про дев ваших правду говорят? Что воэдаритки до свадьбы уж всякого навидались.

— Девы вправе выбирать! А раз тебя одарила лаской, так не хвастай, не достойно это, пусть она и гулящая или продажная.

Велемар не ведётся на тон.

— И ты никогда перед друзьями не хвастал? — смотрят обе с лукавой полуулыбкой.

— Никогда! Воэдар мне свидетель, — гонец делает призывный знак к небу, беря высшие силы в свидетели.

Девушки многозначительно переглядываются.

— А ещё говорят, что жёнки ваши не так уж крепки своей верностью, — вновь выспрашивает Иза, не вопросом — утверждением.

— При венчании клянутся в заботе и преданности. Это обязательно. А верность телом на совесть, по доброй воле. Что между супругами, то их дело, лишь бы не напоказ, грешно на люд выносить дела любовные.

— Ишь, — обе разом, словно один голос, и обе разом в смех, игривый без злобы. — Ловко у вас.

Он видит, к чему они клонят, и видит ясно: играют с ним. Он для них забава на дорогу, полёвка под лапой кошки — двух разом, пока не наскучит. И этот разговор о любви и близости затеян не ради разговора: тут они дразнят тоньше всего, и тем вернее попадают. Наклон, на который и не взглянешь дважды. Шея, когда поправляют ворот. Пауза там, где и паузы не ждёшь. Ни слова лишнего, ни движения наугад, а он ловит себя на том, что смотрит туда, куда его ведут. Велемар читает это верно и держит лицо. Пока играют.

А кровь молодая своё знает. И чертовки знают, куда бьют без промаха.

— Хочу вас спросить? — решается гонец, дабы прервать наваждение.

— Спрашивай, Велем, — с озорством разрешает Иза, а голос перекатывается и цепляет парня за нутро.

— А вы правда сёстры? — собравшись, интересуется он. — Похожи очень, как близнецы!

Девушки смеются, задорно, высоко, аж до низа пробирает.

— Нет, — с придыханием отвечает Ида, — мы не родственницы даже, из разных мест.

— Нас так прозвали, — вторит Иза, словно один голос в продолжение. — А похожи, потому как у нас одна жизнь на двоих!

А во взглядах обеих, разом, прорывается что-то колючее, недоброе. Чувствует, полез он куда-то не туда, следует попридержать собственные поводья. Видно, не простая это для них тема.

Едут дальше молча, хоть сёстры ни на миг не прекращают собственных провокаций, но без слов.

Дорога почти пустая, никто не едет навстречу, не спешит вслед. Иной раз покажется кто, да всё местные. То путник с поклажей свернёт к деревеньке, то от хутора подвода проедет к соседнему селению. Путников сторонятся, внимательно смотрят вслед или спешат убраться. Дошли и до местных тревожные вести, сторожатся. Хутора не простые, с крепкой высокой оградой, с глухими стенами домов наружу, да злобными и брехливыми псами. А деревеньки всё больше за добрым частоколом, с крепкими воротами, над которыми виднеются головы внимательных наблюдателей. Митраимский лес, места неприветливые, а сейчас и подавно все настороже. Одно дело разграбленная купеческая подвода, другое большой караван. Тут не кучка татей, а целая шайка порезвилась.

К полудню выезжают к ключу. У последователей Агвеста место почти святое. Бьёт родник из-под камня чистой водой, и все трое знают это место, спускаются к нему не впервой. Вода здесь особенная, никогда не портится. Пока сёстры наклоняются набрать во фляги, Велемар рассказывает дальше, что вера велит возлюбить ближнего, всякого человека как частичку творца, и что их он тоже, стало быть…

— Я и вас люблю, Ида, Иза! — говорит по-простому, в своём, божьем смысле. А выходит иначе.

Обе выпрямляются разом, но смотрят на него уже по-другому. Что-то дрогнуло в них, сдвинулось. Будто с этого слова он перестал быть им чужим. Они не поправляют его, не высмеивают. Переглядываются и стоят недвижно, будто застопорились.

— Пора и пообедать, — говорит одна.

— …вон поляна хорошая, — договаривает другая, и голоса у обеих чуть не те, что были.

Они проходят мимо парня, но так, словно две ластящиеся кошки, едва касаясь, поводя телом. А он улавливает сладкий и тягучий цветочный аромат, от обеих, едва ощутимый, но чует. Тело реагирует лёгкой дрожью.

Марк спешит по ремесленной улице в сторону городского рынка. Настроение ни к чёрту. Вчера вечером, пока он травил шлюхам байки о величии себя любимого, вдруг заявился целый барон, сам личный секретарь бургомистра, графа Виленского. Слащавый и надменный до чёртиков, похожий на глиста в цивильном прикиде, франтоватый, прилизанный, аж лоснился. Так и хотелось дать в рожу, как же он презирает подобных типов. Пришлось прогнать ночных бабочек и полчаса выслушивать хождения вокруг да около. А потом в лоб: а предъявите-ка бумажечку о дворянском происхождении. Ведь знал паскуда, что её нет. Всем известно, что его отец ещё в бытность юности Граммара служил в гвардии и стоял на страже его личных покоев. Состоял бы и дальше в гвардии, если бы не травма колена в одной из стычек. Никто никогда не ставил его происхождение под вопрос, а вот теперь придрались. Барончик поохал, повздыхал, да попросил решить вопрос с достоверными документами, а иначе… Он не стал договаривать, ушёл с притворным сочувствием на лице, которого ни разу не испытывал. Да и без его сказок понятно, что там иначе — статья за самозванство, со всякими нехорошими последствиями.

Пришлось бросать развлечения и натягивать лучший камзол, приводить себя в порядок, чтобы идти в министерство Королевского двора, в Герольдическое и Гербовое отделение. Но на входе прилип неприметный серенький человечек и шепнул «доверительно», что ничего хорошего его в министерстве не ждёт и лучше туда не соваться. Зато есть некая персона, которая может помочь решить возникшие затруднения и будет ждать завтра в полдень по определённому адресу. И так же незаметно исчез.

И вот он идёт к названному месту, где находится некий двор в переулке от городского рынка, в направлении купеческого гостевого двора. Сначала думает, что это кто-то из боссов ночной тати хочет развести его на деньги. Но немного прикинув, понимает, что вряд ли у криминальных элементов есть доступ в министерство двора. А поразмыслив ещё, с учётом секретаря бургомистра, приходит к выводу, что это игры тайной службы. Не первый день живёт, многое повидал и хорошо понимает, как эти люди действуют. И даже догадывается, что они от него хотят. Немного не мало, чтобы он добровольно сунул голову в петлю.

Неужто Лема перехватили. Нет, не так прост северянин, он его знает как облупленного, сам многому учил, по крайней мере не так быстро. Если же только «сёстры-зубатки» оказались ещё расторопней, остальным он просто так не дастся, даже Барну с его кодлой.

Наконец показался городской рынок, и дальше дорога идёт через него, другим не пройдёшь.

Здесь всё кипит с самого рассвета. Восемь рядов тянутся от мясных до москательных, между ними давка, и кажется, весь Мизарен сошёлся в одну точку: лотки, тюки, корзины, чьи-то локти под рёбра, чей-то лоток на голове. Из-под навеса пышет жаром от печи, откуда-то тянет рыбным и мокрой пенькой, орут зазывалы, торгуются до хрипоты, считают монету, бранятся, хохочут, целуются у прилавка, тащат куда-то визжащего поросёнка. Город живёт полной жизнью и по сторонам не глядит.

Марк шагает через эту толчею, и весь этот гул идёт мимо него, как вода мимо камня. Толкают, задевают, обдают брызгами из лохани, и никто не оборачивается извиниться: для них он тут пустое место, одно из плеч в давке.

У лотка с перчатками он всё же приостанавливается. Кожа хорошая, тонкая, пахнет дублёной шкурой, и стоит столько, сколько у него в кошеле нет. Он трогает, торговец сразу же надбавляет, расписывая, чьей работы и для чьей руки, а Марк, ещё держа перчатку, вспоминает вчерашний разговор про бумажку. И титул у него есть, и перчатки были бы, а при них, выходит, всё это пустое. Он отдаёт перчатку обратно, хотя торговец уже готов скинуть, и уходит с ощущением, что его обобрали, хотя ничего не купил.

Наконец требуемый переулок, виден указанный адрес.

Рядом с нужным домом у входа во внутренний двор, подпирая стену, стоит долговязый парень лет пятнадцати в маловатых штанах и несоразмерной рубахе. Завидев Марка, парень кивает на вход во двор и первым заходит. Баронет настороже, хоть и опасается, но тревоги не чувствует, она не такая крутая, как у Лема, но достаточная, чтобы ощутить наличие опасности. Входит следом. Короткоштанный стоит посредине двора, подбородком указывает на заднюю, чуть приоткрытую дверь, и исчезает где-то в глубине двора.

Гость, пребывая в готовности дать бой, входит в помещение. Никого нет. Оказывается, внутри небольшая, но со вкусом обставленная комната с резным креслом по центру, диваном у стены, дубовым столом перед окном с двумя крепкими табуретами, массивным сундуком в углу и солидным шкафом у другой стены. Всё стильно и аккуратно, но жилого духа не чувствуется, не для жизни эта комната. Слышал он о подобных, комната для тайных встреч. Вот и он сюда попал, всякое про них говорили, но мало хорошего. Уйти или… Не стали бы псы графа Тогорта зазывать на тайную квартиру, чтобы над ним покуражиться или загрести в застенки. Им точно от него что-то нужно, знает уже чего, не дурак, вопрос: что предложат? Есть догадки.

Проверив помещение вдоль и поперёк, покружив немного и заглянув за занавеску в окно, но ничего не заметив, усаживается на табурет, лицом ко входу, положив клинок на колени и поудобнее обхватив рукоять. Ждёт. Примерно через четверть часа, когда Марка начинают одолевать сомнения о целесообразности дальнейшего пребывания в помещении, по нервам стегает тихий скрип отворяемой двери и мягкие шаги. Вскакивает, сжимая рукоять покрепче, но ещё не вынимая оружия из ножен.

Входит человек средней комплекции в простом дорожном плаще с капюшоном, опущенным на лицо. Но тут же скидывает его.

— Ваше сиятельство, я польщён! — подобающе кланяется баронет, выпуская рукоять. Узнал.

— Без имён, пожалуйста, — сразу вклинивается Тогорт.

— Как прикажете к вам обращаться? — напряжённо смотрит на разоблачающегося вельможу.

— Мы оба дворяне, будем просто на ты, — позволяет граф, бросая плащ на спинку кресла.

— Так я дворянин? — с насмешкой переспрашивает баронет.

— А бумага есть, — с едкой улыбочкой усаживается в кресло Тогорт, откидываясь на спинку.

— Так это ваши штучки… — шипит побледневший Марк.

— Итак, я думаю, ты догадываешься, зачем мы здесь собрались, — игнорирует граф недовольство гонца.

— Вы хотите, чтобы я повёз очередную депешу… — безрадостно ухмыляется Марк. — Что с Вейросом?

— По последним данным всё в порядке, — раскрывает вздетую руку граф. — Покинул Скорн. Вот только…

— Что только? — баронет настороже.

— В Скорне «зубатки» и Коновод с прихвостнями.

— Так быстро? Какие же эти стервы шустрые…

— Увы, «сёстры» крайне эффективны. Они стилет Зурана!

— И вы хотите, чтобы я испытал их эффективность на своей шкуре.

— А хочешь узнать цену? — Тогорт вынимает из кармана плаща свиток.

— Любопытно, — подаётся вперёд баронет.

Глава тайной службы разворачивает заветную бумажку с гербовой печатью и размашистым росчерком короля. Гонец вчитывается в развёрнутые строки, рука непроизвольно тянется к заветной бумажке. Граф отдёргивает документ, поблескивая через прищуренные веки.

— Настоящая… — с придыханием произносит баронет.

— Не сомневайся, реестровая, — Тогорт убирает свиток с глаз долой. — Получишь по возвращении.

— Красиво вы меня схомутали… — протяжно вздыхает Марк.

— Так мы договорились?

— Деньги! — решает Марк выжать из ситуации максимум.

— Сколько? — ничуть не удивляется вельможа.

— Пятьсот, — озвучивает желанную сумму тот.

— Хорошо, — с лёгкостью соглашается граф.

— Я так чувствую, что продешевил… — кусает губу гонец.

— Пятьсот, — стоит на оговорённой сумме Тогорт. — Серебро?

— Нет, векселя, — чуть подумав, отвечает Марк.

— Тогда вот, — притягивает очередной пакет с королевской печатью граф, а следом сложенный вчетверо листок. — Само послание, не в тубусе, чтобы не привлекать внимания, и подорожная за подписью младшего графа Демвея. Он о документе не знает.

— Как так? Сопляк Демвей дотошный до жути…

— Все мы люди, устаём, теряем бдительность… А опытный человечек вовремя подсовывает нужную бумажку, и никто ничего не подозревает. А он ещё молод, неопытен…

— Ловко.

— Я потому лично и пришёл, чтобы никто из посторонних не знал о твоей миссии. Никаких записей, никаких имён.

— Как всё строго.

— Я даже не буду спрашивать, каким путём ты поедешь.

— Почему?

— Мы делаем ставку на тебя!

— Значит, Лема вы уже списали… — а в глазах стоит боль, прикипел он к парню.

— У него на хвосте все, кому только не лень! — разводит руками граф. — Так его ещё, по нашим сведениям, поджидают стервятники из «Волчьего братства».

— А этим чертям-то чего?

— Золото!

— Дьявол! И вы хотите, чтобы ещё я туда влез.

— Мы договорились, — встаёт граф с кресла, подхватывая плащ, абсолютно не проникаясь нытьём гонца. — Пакет с векселями получишь завтра через «Хромца». Он не в курсе дел, простой посредник.

— Договорились, — понуро свешивает голову Марк с трагическим выражением лица.

— Да хранит тебя Агвест! — идёт на выход Тогорт.

— Благодарю, зуранит, — едва слышно бормочет баронет в затворившуюся дверь.

И как-то скверно у него на душе. Ох, не к добру всё это. Вся окружная шваль стянулась к границе: рыщут, ловят; да всё матёрые, зубастые, куда не сунься, всюду клин.

Велемар с сёстрами отъезжают немного, находят поляну, ставят привал. Сёстры просят Велемара заняться костром, вскипятить взвару. Сами отводят коней в заросли погуще, от лишних глаз.

А потом, без слов, уходят за ольшаник, прихватив войлочный мат. Там поодаль приметна ложбинка, заросшая ивняком, похоже, внизу течёт ручей. Велемар остаётся у костра, подкидывает веток, смотрит вслед. Зачем они туда пошли, мало ли чего, не его дело.

А думается всё равно об одном. Не затем они его взяли, чтобы прибить. Пора бы уж и поверить: убили бы, и дело с концом, проще простого, и никакого кутежа в лесу. Нет, они его держат, и держат с того самого дня, как подошли на площади и смотрели на него, будто на невидаль.

А что, если всё дело в том, как он на них посмотрел?

Он припоминает по порядку. В городе он увидел их первым, и они это поняли раньше, чем он успел испугаться. «Ты нас видишь» — не спросили, а сказали, будто дело уже решённое. И с тех пор смотрят на него как на зверька диковинного: и на дороге, и у ключа, и здесь, у костра. Всё подмечают, всё выспрашивают про веру, да про обычаи, будто копают вокруг одного камня, а тронуть боятся. Может, он им и нужен не как гонец, а как загадка.

Сердце ёкает, и догадка встаёт на место: он у них вроде пойманной птицы, которой ещё не нашли цену. Пока не нашли, ты живёшь. А найдут, и всё, поминай как звали, и никакие мольбы не спасут.

Горе переступает, тянется к нему мордой, и он её гладит. Горюшко в тепле, в попоне, и не знает, что её повели дорогой, где ей не быть. А он знает и всё равно идёт. И куда идти, коли назад закрыто, а впереди одна дорога, и одна на ней беда, и беда эта ходит в двух парах серых ботинок одинаковых с лица.

Он бросает взгляд на ложбину, куда они ушли.

Спросить бы напрямую, пока не поздно, вот только зачем. Да не станет он спрашивать: спроси, и они поймут, что он уже догадался, и тогда их дорога с его дорогой свернёт куда-то вбок. А куда, он не знает и знать не хочет.

Гонит лишние мысли. В походной кружке парит отвар. Он глядит на него без мысли и не сразу замечает, что по тёмной воде идёт мелкая дрожь, частая, ровная. Дрожь не от ветра, ветра нет. Огонь горит прямо, а вода всё подрагивает, будто земля под ними дышит чаще. По самым вершинам деревьев, словно вдох проходит верховой порыв, теребя листву. А они шелестят будто нежный шёпот. Где-то в траве стрекочет, и стрекот тоже зачастил. Гонец ведёт носом, тянет дымком, а поверх ложится другой, тот самый тягучий и сладкий, цветочный до головокружения дух. Плывёт над поляной волнами, то гуще, то тоньше в лад чему-то неясному. Запах густеет, воздух уплотняется и теплеет, ядрёней, чем от костра. И вдруг опадает, и всё разом утихает. Вода замирает гладким зеркальцем, стрекот рвётся, и разом прохладно и пусто. Велемар и сам столбенеет с веткой в руке, не понимая, отчего вдруг так тихо, будто с округи сняли натянутую струну.

Потом возвращаются звуки. Стрекот, листва, обычный полдень, будто и не было ничего. Велемар молча ждёт, долго их нет, поднимает кружку. Он успевает сделать один глоток, и тут его встрепенуло. Не слух, не глаз — то самое, нутряное. Опасность. Угроза идёт со спины. Не сёстры, он их чует, они всё ещё в логу.

Руки действуют поперёд мыслей. Шипит сталь, выпрыгивая из ножен, ноги выбрасывают тело вверх, в разворот. Кружка летит в траву, разбрызгивая взвар по зелени. Он готов, за спиной костёр и где-то там поодаль «сёстры-зубатки», а впереди тревога, что-то неясное. Чуть справа, из-за ствола, выходит пузан с расписной рожей и увесистой дубиной, окованной шипастыми обручами; слева рыжий с нелепыми сапогами и клинком, похожим на гладиус, в одной руке и поигрывая скрученным мотком верёвки в другой. Чуть подальше, больше ориентируясь на фланги: смуглый с секирой наперевес в здоровенных ручищах, а параллельно ему щуплый с тесаком и кинжалом в руках; у них в тылу, немного приотстав, ухмыляющаяся рожа Барна.

Что ж, следовало ожидать, и, похоже, они не знают о присутствии сестёр, иначе бы не были столь беспечны. Но вот только вмешаются ли девицы или им на него наплевать. Хотя зачем-то он им нужен, раз потащили за собой. Задёргалась Горе, резко фыркает, проявляет беспокойство, чует животина неладное.

— Смотри-ка, учуял, — хрипловатым басом начинает пузан, взвешивая в руке дубину.

— Может, решим по-хорошему, — неприятно скрипучим голосом предлагает рыжий, но с издевательским тоном.

— Послание не отдам, — просто отвечает Велемар, проводя остриём перед собой, стоя на полусогнутых и чуть пригнувшись.

— Э, нет, — продолжает пузан. — Так легко ты теперь не отделаешься.

— Тот сопляк дворянчик хочет тебя повидать вживую, — скалится рыжий.

— Думаете, я как послушная кобыла покорюсь вам? — тянет время гонец, прикидывая, как лучше поступить в ситуации.

Было бы их двое, потягался бы, наука баронета Марка недаром вдалбливалась в его тело. Но их пятеро, не сказать что выглядят опасно, но почему-то его больше всего пугает щуплый, уж больно ухватисто тот держит клинки, не прост малый, несмотря на неказистый вид.

— Не ерепенься, — с превосходством улыбается рыжий, протягивая вперёд верёвку. — Ручки давай, тогда больно не будет.

— Обещаем, ноги целые останутся, — чуть припадает к земле пузан, поудобней перехватывая дубину. — Так, помнём немного для товарного вида.

Вдруг что-то неуловимо меняется, так, словно опять натянулась струна. Сёстры в поле зрения, не идут - скользят, беззвучно и лишних движений.

Велемар видит их без утайки и потому понимает, что для них это не расправа, а работа.

Ида оглядывает пятерых и выбирает двоих: того, кто стоит ближе к гонцу с дубиной, и того, кто за его спиной с верёвкой. Остальных обходит не глядя. Под сокрытием их пока никто не видит, и она не спешит.

Пузан падает тихо, почти без шума, и она, выверенным движением, вытирает кинжал о его рукав, будто это он сам не сберёгся. Рыжий ещё заносит гладиус, когда Иза уже снимает его и отступает с чистым клинком. На этом коротком шаге вбок обе на миг оказываются не рядом, по разные стороны дерева. Смуглый вдруг вскидывает голову и смотрит прямо в пустое место между деревьями, и смотрит долго, будто и правда что-то видит.

Всего одно движение, и снова ничего.

Двое валяются в траве, и никто не видит как. Смуглый не может опустить секиру, щуплый не может её поднять. У Барна улыбка держится на лице ещё один краткий миг, и в этом мгновении видно, сколько ему стоит её держать.

А потом весь этот лес срывается с места и бежит, роняя верёвки, тесаки, кого-то на бегу толкают в спину. Подлесок ещё долго гудит, будто там лоси идут на гон.

Велемар переводит дух и понимает, что за всё это время никто не подал и голоса.

А по нутру у него змеится холодок: уложили двух здоровых мужиков легко и походя, а как ловко управляются с оружием. Он сущий младенец перед ними. Вот она, истинная мощь «зубаток», страшная и неотвратимая. Смерть и красота у них в одних руках, и он против них младенец.

— А с остальными что? — спрашивает он, глядя в подлесок.

— Им теперь не до тебя, они и сами не поймут, что видели, — подёргивает плечиком Иза, с миной безразличия на лице.

— Мы сейчас, — стремительным шагом проходят мимо девушки, обдавая его ярким цветочным тягуче-сладким ароматом, чем-то экзотическим. А после, следом, по обонянию бьёт резкий, терпкий, словно перед грозой, запах, с ноткой ржавых гвоздей. А этот аромат ему хорошо знаком.

Гонец вновь усаживается на брёвнышко полубоком, посматривая то на девушек, то на два бездыханных тела. Вновь поражаясь скорости и обыденности произошедшего.

Они вновь исчезают в зарослях по направлению к ложбине, но уже через минуту возвращаются.

Когда они выходят из-за ольшаника, Велемар поднимается, больше для порядка. Сёстры вернулись размягчённые, с ленцой в движениях, какой он за ними прежде не замечал. Волосы у обеих чуть растрепались, на щеках играет тёплый румянец. Не от убийства, они уже были такими. От них всё ещё тянет тем самым сладким запахом с цветочной ноткой, не кровью, будто они не убивали никого. Отдохнули у ручья, разнежились. Ничего особенного он в этом не видит, только не знает, куда деть собственную недавнюю оторопь, и прячет её за делом. Поднимает кружку, поправляет котелок, кивая на отвар: «Остыл почти». Иза поводит плечом, будто ей всё равно, остыл он или нет.

— Собирайся, Велем, нам надо отсюда уходить, — командует Иза.

— А эти? — поводит только локтём в сторону бездыханных тел.

— Свои позаботятся, — отмахивается Ида. — Они скоро догадаются, что произошло, приедут проверить.

Вот так просто, раз, и нет человека, двух… Велемар лишь покачивает головой и на девушек смотрит с опаской. Чужая смерть им даётся легко.

Сборы недолгие. Младшая сразу идёт к коню, старшая задерживается возле тела.

— Их было пятеро, — говорит Велемар. — Могли быть все пять.

— Могли, — соглашается она, проверяя пульс.

Она не оправдывается и не объясняет. Одно движение, проворот в руке и клинок исчезает непонятно где, и это выглядит как слово, которого он не заслужил.

Сборы окончены, всё уже верхом, устремляются в путь. Едут молча прежним строем. Но всё равно нет-нет да оглянутся на него. И нет в их взглядах больше холодности, смотрят с интересом, по-доброму. Что-то изменилось. Едут с ленцой в движениях, с какой-то умиротворенностью, больше не дразнят его, не провоцируют.

— Поднажмём, северянин, — сообщает Иза, какое-то время спустя, понукая вороного.

— Надо успеть засветло до сторожевого дорожного поста, — дополняет Ида.

— Там хорошая таверна. Заночуем, — вторит другая.

— Я знаю это место, — поддакивает Велемар, принуждая Горюшко добавить хода, которая вовсе не против поднажать. — Должны успеть.

Лес уплотняется, становясь гуще, всё плотнее прижимаясь к тракту; он не враждебен, скорее глух и непроницаем, словно намеренно прячет солнце за густым плетением ветвей. Кроны нависают над самой дорогой, превращают путь в сумрачный грот так, будто едешь по старому горному тоннелю в Палумкарских возвышенностях, приходилось там бывать. Округу окутывает странное, застывшее безмолвие: ни звериного шороха, ни птичьего возгласа. Только изредка, лёгкими тенями, скользят над головой редкие птахи, точно спешат укрыться от чего-то невидимого, но ощущаемого. Всё вокруг пребывает в немом ожидании чего-то неявного, как будто перед глухой грозой, то ли перед чем-то иным, чьё незримое присутствие уже парит в недвижимом воздухе. Даже надоедливый лесной гнус куда-то сгинул.

Нет ни путника, ни попутчика и даже чужой тени, тихо и странно покойно. Но ничего не случается, сёстры едут ровно, расслабленно. И почему-то кажется Велемару, что чутьё этих дамочек так же помножено на два. Не чета его способностям, полагается на них, но и сам бдительности не сбавляет.

Сумерки в дремучем лесу зачинаются рано, несмотря на долгий день. Видимость ухудшается. Но вот наконец лес расступается, являя путникам широкую поляну с притулившимся с севера к тракту дорожным постом — по сути небольшая деревенька за валом с частоколом, смотровой вышкой позади рядом с воротами и часовым на ней. Цель сегодняшнего перехода.

Глава 5. Странная ночь.

Глава 5. Странная ночь.

Мизарен, кабинет короля.

Король сидит боком к столу и разбирает бумаги, не читая: одну стопку направо, другую налево, потом перекладывает обратно. За окном едва моросит, дрова в камине стреляют редко и сухо, затопили чтобы разогнать лишнюю влажность.

Бервик Скорнийский входит без стука. Слуга у двери привстаёт, король не поднимает головы.

— Пусть идёт. Ревка, садись.

— Грами.

Он садится не напротив, а сбоку, как садились за общий стол в детстве, и это единственное, что здесь осталось от тех лет. Король всё ещё возится с бумагами, чего-то бормоча себе под нос. Бервик не торопит, смотрит на низкий столик у окна, где в плоской чаше стоит южный малодрев: кривая сосенка, мох, два камня.

— Ветку переставил, — говорит он.

— Сам, - чуть отрывается от бумаг хозяин кабинета, прослеживая взгляд гостя.

— У тебя руки под это не заточены.

— Заточены, — король откладывает перо, привык к шпилькам друга. — Ты зачем, Ревка?

— Соскучился, — Бервик подаётся вперёд чуть хитровато улыбаясь.

— Соскучился он. — Граммар коротко мотает головой. — Говори.

Бервик рассказывает о своём, коротко и без охоты с постным лицом. Мост в Скорне обвалился по весне, кладка старая, чинить дороже, чем заново строить. Соседский граф затеял тяжбу за выгон, и тяжба эта, если её не оборвать, съест три года и столько же денег. Гарнизон в Скорне просит прибавки, а прибавку давать не из чего, разве что урезать расходы на двор.

— Урезать двор, — повторяет король с усмешкой. — С этого и начинают все.

— Я не все, — всё та же косая улыбка.

— Ты хуже. Ты с этого начнёшь и меня в это втянешь.

Потом Бервик вспоминает племянника. Мол, Ульмар на своей таможне совсем заел, людям продыху не даёт: сам не берёт и другим не даёт, за неделю двоих снял за подорожные, и оба, между прочим, люди не последние.

— Хорошо, — говорит король.

— Тебе то хорошо, а мне с ним жить.

— Пусть служит, — Король ставит точку на листке и берётся за следующую бумагу. — Мне такие и нужны.

И вот тут Бервик делает то за чем пришел, к чему зачинал весь разговор.

— Грами. Диакр Демвей сидит за Поломой, в Илу. Полгода уже.

Король не отвечает сразу, рука с пером замирает над строкой, смотрит на неё не видя.

— Ты знаешь, какой это военачальник, — говорит Бервик. — Мне тебе объяснять?

— Не надо мне объяснять. Диакр обошёл засаду по горам и вытащил корпус, когда все уже считали его погибшим. Я это помню лучше, чем ты.

— Тем более. Армия Мекхакама растёт за Митирой, каждую неделю прибавляется. Лекари говорят, за Поломой новых вспышек нет, ни одной за два месяца. Через месяц, может, через два карантин снимать будет можно. Но месяц это месяц, Грами. За месяц там всё может перемениться.

— И что ты просишь? — Граммар катает перо между пальцами.

— Одного человека. Выпустить его раньше срока.

Король откладывает перо и смотрит на него впервые за весь разговор, прямо и без злобы, и от этого взгляда Бервику становится неуютно.

— Нет, — твердо и без эмоций.

— Выслушай…

— Я услышал. Карантин един для всех. Ты хочешь, чтобы я выпустил одного и запер много тысяч? Что скажут те, несчетное число моих подданных? Что скажут те, кто в зоне отчуждения потерял родню? — Он говорит ровно, как о деле решённом. — Я не могу делать исключений. Один раз сделаю, и всё, что я подписал, ничего не будет стоить. Мне тогда никто не поверит, и правильно что не поверят.

— Диакр это не торговец с подорожной.

— Именно поэтому. Если я гнусь под знатного, под кем я тогда не прогнусь?

Бервик ещё пробует. Не давит, а обходит: там, мол, не прихоть, там служба, там люди. Король слушает, кивает, и вдруг спрашивает совсем другое.

— У Диакра всё тот же адъютант?

Пауза длится ровно столько, сколько нужно.

— Тот же, - со вздохом отвечает гость, на мгновения отводя глаза.

— Пусть женится.

— Грами.

— Что Грами. Я тебе не про службу. — Король смотрит спокойно, и в этом спокойствии больше приговора, чем в крике. — Семья это мужчина, женщина и их дети. Всё остальное наущение врага Агвестова — Заклеймённого. Ты можешь считать меня кем угодно, но на этом я стоял и стоять буду.

Бервик считывает всё: и неприязнь, и то, что спорить здесь не о чем и не с кем. Он отступает легко, будто и не настаивал.

— Ладно. Пусть сидит под замком. Может пойдёт ему наука впрок.

— Пусть сидит, — соглашается король.

Бервик переводит дыхание и меняет тему так, что и не заметишь.

— Гвардию бы к границе, — говорит как бы между делом.

— Нет! — произносит резче чем нужно.

— Грами, там сейчас пусто, почти никого нет. Те пару тысяч размазанные по границе, не сила. Один удар, и они на этом берегу.

— Нет.

— Половину.

— Нет. — Король откидывается в кресле. — Гвардия останется здесь, в Мизарене.

— Почему? - медленно наполняет герцег легкие воздухом, слегка краснея.

Король молчит, и молчание это длинное. На столе у него, поверх бумаг, лежит список имён, и он накрывает его ладонью, будто закрывает от мухи.

— Потому что в этом городе у меня полно разных родичей, — говорит он наконец. — И половина из них думает, что корона сидет на их голове будет лучше.

— Ты серьёзно?

— Я всегда серьёзен, когда дело касается моей шеи. — Он убирает ладонь. — Дальше.

— Тогда сними часть с астурианской границы и перебрось на восток. На Митире почти голая линия.

— Там всего шесть тысяч.

— И что?

— А то, что я этих шести тысяч не сдвину. — Король говорит медленно, будто втолковывает неразумному. — Астуриан держат индериты. Люди, которые режут своих за то, что те неправильно молятся. Они непредсказуемы, Ревка. Сегодня у них ночь длинных ножей, завтра они перейдут ленточку, а у меня там ни одного лишнего полка.

Бервик вспыхивает. Как всегда, когда дело доходит до дела.

— И чем ты тогда будешь воевать? Скажи мне. Чем? Всё, что у тебя способно драться, стоит либо в столице, либо держит линию на Поломе. Карантин так его… Митира пустая. Астуриан держат шесть тысяч. Так чем?

— Ты забываешь про двадцать тысяч у Поломы.

— Они в карантинном заслоне, считай что их нет.

— Пока нет, — король поднимает палец. — Пока. Лекари говорят, месяц, два, сам же говорил, и я их сниму. И тогда у меня будет двадцать тысяч, которых нет ни у кого из соседей. Вот это и есть моя война.

— Война на истощение, - Бервик сжимает кулак. - Этого ты хочешь.

— Да, — ровный голос спокойный взгляд. — Пусть в этот раз от них соседи отшатываются и сочувствуют нам.

Бервик не верит своим ушам и говорит это вслух, коротко и зло:

— Ты собираешься отдать им наши земли.

— Я собираюсь отдать им время, — король подаётся вперёд. — Мекхакам идёт на блицкриг, на быструю войну, потому что долгой он не выдержит. У них не хватит ни хлеба, ни денег, ни терпения. Пусть берут левобережье Гороты, пусть берут. Что им это даст? Выжженную землю и растянутые обозы. А в тылу у них будет Митраимский лес, где каждый охотник будет стрелять в их солдата и уходить. Как начнётся пошлю туда ещё охочих. Им придётся держать там гарнизоны, кормить их, охранять дороги. И это ещё до того, как я подойду с двадцатью тысячами. Да Юстин пришлёт помощь, зять он мне или нет. Немного, может, три, может, пять тысяч. Но и это для них лишний камень на шее.

— Зять твой Юстин сам по уши в своей войне.

— Пришлёт столько, сколько сможет, и на том спасибо.

— И сколько мы будем так стоять? Год? Два?

— Сколько нужно.

Бервик усмехается и качает головой, не скрывает горькой усмешки.

— А я бы взял их по-палумкарски. Три сильных удара, опрокинуть их армию, и бросок на Хаакам. Пока они не очухались, пока их полки не собраны, пока они ждут, что мы будем сидеть и смотреть. Один удар, Грами. Один.

— Ты помнишь, чем кончился Палумкар?

— Блестяще кончился.

— Блестяще, — соглашается король. — Я тогда тоже так думал. Это была твоя идея, и я поддался. И что вышло? Мы разбили их в поле, взяли порт, и через месяц Империя придвинула войска к границе Палумкара и выкатила ультиматум. Все, кто мог, отшатнулись от нас, как от чумного на площади. Да мы получили два региона, контрибуцию на десять лет и торговый договор. И не получили моря. Ты понимаешь, Ревка? Победа была, а моря нет — цель не достигнута.

— Империя блефовала. Не послала бы она корпус в Палумкар, за тридевять земель.

— Империя до сих пор все свои угрозы выполняла, — говорит король. — Все. Я не мог тогда думать иначе, и ты это знаешь не хуже меня.

Он встаёт, подходит к окну, смотрит на мокрый двор, морось иссякла, даже землю толком не замочила, так взбызнула.

— Знаешь, что мне мешает?

— Что?

— То, что у меня на тебя ничего нет.

Бервик не отвечает. Лицо у него остаётся прежним, только пальцы на подлокотнике чуть сжимаются.

— Я иногда думаю, что ты толкаешь меня не туда, куда надо королевству, — продолжает король, не оборачиваясь. — И, может, даже не для королевства стараешся, а для себя. Но доказательств у меня нет. Пока нет. — Он оборачивается и снова становится прежним, усталым и домашним. — Поэтому я подумаю дружище. Может, и половину гвардии, послушаю, что другие скажут.

— Подумай, — говорит Бервик, и по голосу понятно: давить больше нельзя, и он это знает.

Они молчат. За окном кто-то тащит телегу, завоз для кухни, колесо скрипит, и звук этот вдруг возвращает обоих куда-то очень далеко.

— А помнишь, — говорит Бервик, — как мы залезли в кладовую за мёдом?

— Помню.

— Ты тогда всё взял на себя.

— Было за что брать.

— Дядька тебя тогда выдрал за нас обоих.

— Дядька меня выдрал за то, что я не сказал, кто был второй, — король усмехается впервые за весь разговор. — А он знал, кто второй. Просто ждал, что я сдам тебя, Ревка.

— А ты не сдал, Грами.

— Не сдал, — Граммар покачивает головой.

— И теперь не сдашь, — во взгляде надежда и вера в друга.

— Теперь я не могу, — говорит король просто, без нажима, и в этих словах больше, чем в любом отказе за сегодня. — Тогда я тебя прикрыл, потому что был мальчишкой и потому что так было правильно. Теперь мне за это всё отвечать перед королевством, перед людьми, перед семьёй.

Бервик встаёт.

— Ну, за мёд спасибо, — говорит он. — Хоть за него.

— Иди, Ревка. — Король уже смотрит в бумаги. — И мост дострой, чего позоришься.

Бервик у двери оборачивается. Король, не глядя, тянется к чаше и выправляет ветку, которую сам же и переставил. Ветка становится на место, так правильно, так и должно быть.

Дверь закрывается.

Их трое на дороге: Велемар и сёстры, впереди пост. Их встречает частокол, ворота, над воротами закопченный фонарь, за частоколом крыши, а над ними дым. Дорога перед воротами разъезжена до грязи, колеи полны воды, и в этой воде отражается небо, серое до последней капли. Еще с весны не просохла или последних дождей.

Сёстры осаживают коней первыми. Ида поправляет воротник на шее и говорит буднично, как о погоде:

— Дальше мы идём открыто. В дороге мы обычно не прячемся, если никто не лезет.

— Нас видно, — добавляет Иза, и это не вопрос.

— Понял, - просто кивает гонец.

— Хочешь отдельно? — Ида смотрит на него внимательно, без насмешки. — Можешь проехать вперёд, мы отстанем.

Велемар качает головой.

— Нас уже видели вместе. Полагаю, половина этого поста знает, что мы ехали втроём, а вторая половина узнает к утру. Разделяться теперь незачем.

— Разумно, — говорит Иза и трогает коня.

Едут втроём.

Ворота открыты, караульный у створа вытягивается и тут же теряет весь свой вид: смотрит не на подорожную Велемара, а на сестёр, и глаза у него делаются круглые, да и челюсть слегка отвисает. Второй, помоложе, отступает на шаг и держит копьё так, будто оно вдруг стало тяжелее, таращится не хуже первого.

— Едите? — спрашивает первый, не отрывая глаз от их лиц.

— Едим, — говорит Велемар. — До корчмы.

— Ага, — спешно кивает парень. — Ну, проезжайте.

Ни слова больше, ни подорожной, ни мзды не просит. Их пропускают так, как пропускают ненастье: поскорее и без разговоров, переждать бы.

Двор поста широкий, с колодцем посередине, с навесом для лошадей и десятком дворов позади. Народ на дворе есть, и весь этот народ поворачивается к ним разом. Женщина с ребёнком на руках уходит на крыльцо и стоит там, прикрывая мальчику голову ладонью, будто от ветра. Кузнец у горна опускает молот и не поднимает, пока они не проедут, смотрит приподняв бровь, но молча. Собака под телегой не лает, а жмётся в тень и выглядывает оттуда прижав уши.

Смотрят все, но никто не подходит, никто не спрашивает. Велемар ловит на себе те же взгляды, что и они, и понимает: его считают частью этой пары, и с него тоже не спросят ничего. Удобно, но и тревожно.

Сёстры спешиваются. Ида принимает повод у Изы, Иза снимает с седла перемётную суму, и дальше они делают всё вдвоём, не сговариваясь: одна держит, другая отстёгивает, одна подаёт, другая принимает. Потом Иза замечает у Иды на щеке пыльное пятно, тянется и стирает большим пальцем, медленно, как стирают не пыль, а что-то совсем другое. Ида не отстраняется, только жмурится одним глазом. А потом она вынимает из волос Изы тонкую веточку, осторожно не тревожа прическу, та отвечает теплой улыбкой.

Велемар смотрит и думает: так вот почему они сёстры. Такая забота бывает только между своими, кто вырос вместе и делил одну постель, одну краюху, одну беду.

Больше он ничего не успевает подумать, потому что Ида оборачивается:

— Идём.

В корчме низко и дымно. Потолок держится на балках, на них копоть, вдоль стен лавки, за двумя столами сидят люди в дорожных одеждах, при тюках и коробах. Пахнет варёным луком, мокрой шерстью, кислым пивом и чем-то горелым.

Хозяин выходит из-за перегородки, вытирая руки о полотенце, и лицо у него делается такое, будто он уже знает, чем это кончится. Бросает взгляд влево — вправо будто ища поддержки.

— Мест нет, господа хорошие, — он говорит быстро, заученно, подобострастно склонясь. — Вот эти господа торговые третьи сутки сидят, ждут каравана, слухи пошли нехорошие, никто не едет. На тракте не спокойно, люди боятся. Всё занято, все комнаты до единой, и наверху, и в пристройке.

Ида ничего не говорит. Просто смотрит на него, спокойно, неотрывно и не моргая.

Хозяин вытирает руки ещё раз, хотя они уже давно сухие.

— Есть, правда... — он сглатывает, мечась взглядом туда — сюда. — Есть одна. Дорогая. Для дворян держим, для важных господ. Только она очень дорогая, я сразу говорю, я не хочу, чтобы потом...

— Показывай, — говорит Иза ровным голосом, но от которого даже Велемара пробирает озноб.

— Я говорю, очень дорогая, — повторяет он упрямо, будто ища спасения за ценой.

— Мы поняли, — в той же манере вторит Ида.

Он сдаётся сразу, будто только и ждал, чтобы его перестали уговаривать. Достаёт из-за пояса ключ на деревянной бирке, кланяется и ведёт их наверх, освещая лестницу сальной свечой. Сёстры идут за ним, и Велемар слышит сверху, как Ида, не поворачиваясь, говорит:

— Гонец поужинает внизу.

Дверь наверху закрывается.

Велемар садится за стол у стены, откуда видно и дверь, и лестницу, и кладёт клинок на лавку рядом с собой, как всегда. Ждёт некоторое время. Хозяин приносит похлёбку, хлеб и кружку пива и на всякий случай спрашивает, не нужно ли ещё чего, а сам косится на лестницу.

— Нужно, — говорит Велемар. — Сено есть?

— Сено есть, как не быть. На сеновале над конюшней. — Хозяин мнётся. — Там это... люди спят. Двое, от купца, ждут хозяина. Но места много, не потеснитесь.

— Не потеснюсь.

Он ест быстро, не разбирая вкуса. Похлёбка жидкая, хлеб чёрствый, пиво тёплое. Деньги он считает в уме, а в бумагу не пишет: дорога впереди длинная, и тратить придётся ещё много.

За соседним столом торговые говорят о своём, тихо и безрадостно. Один, с красным лицом, рассказывает, что на перевозе третьи сутки никого, и что до Митраима теперь либо с караваном, либо никак. Второй отвечает, что караван пойдёт не раньше пятницы, и что в лесу опять кого-то порезали. Третий только вздыхает и подливает себе. Рожи кислые, вымученные.

Велемар доедает, встаёт и идёт к конюшне.

Сеновал низкий, тёплый, пахнет пылью и лошадьми. Горе внизу переступает и тихо ржёт, узнав его, и он на минуту спускается, кладёт ладонь ей на шею, постоял, послушал, как она жуёт. Барк меланхолично собирает остатки овса с пола.

Двое парней уже лежат на сене, накидав под себя кто попону, кто старый кафтан. Тот, что потоньше, с редкой бородкой, приподнимается на локте.

— Здорово.

— Здорово.

— Гончий, что ли?

— Гончий.

— Ага. — Парень ложится обратно. — Ну, располагайся. Тут не продует и если дождь пойдёт не замочит.

Второй, широкий, поворачивается на бок и говорит первому:

— Ты лучше скажи, как мы без каравана поедем.

— А как поедем? — пожимает плечами первый. — Как все.

— Как все, как все, — сутует тот. — Нас хозяин ждёт, а мы тут сено мнём.

— Хозяин подождёт, — успокаивает первый. — Хозяин в тепле.

Они оба тихо смеются, и это единственное, что здесь есть от веселья. Потом широкий зевает так, что хрустит челюсть, и говорит:

— Всё. Спать.

Они затихают почти сразу, как затихают люди, которым утром вставать затемно.

Велемар устраивается у края, подальше от них, кладёт клинок рядом, под руку, натягивает кафтан на плечи. Внизу ходит лошадь, скрипит дверь, где-то на дворе переговариваются. Но всё это фоном, привычно.

Он смотрит в темноту под крышей и думает о том, как его сюда занесло. Год назад он бы сказал, что знает, куда едет и зачем. Сейчас он едет к Траимскому мосту с двумя женщинами, которые не то что его не боятся, которые сами пугают. Едет с поручением, за которое в ином месте снимают голову, если поймают. Деньги есть, а покоя нет. И чем дальше, тем меньше он понимает, кто из них троих кого везёт. Усмехается в темноту.

Он думает о сёстрах. О том, как они шли к лестнице, плечо к плечу, как Иза что-то сказала на ухо, а Ида засмеялась не громко, а чем-то нутряным, и как от этого смеха у него самого стало тепло и тошно разом.

Сено шуршит, когда он поворачивается. Парни спят. Лошади переступают, где-то шуршит мышь, сверчки снаружи выводят трели. Покой.

Он закрывает глаза и успевает подумать ещё одну вещь, прежде чем провалиться: за всю дорогу он ни разу не видел, чтобы они суетились.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге