Гора радости

Пролог

Андрюша Новый год не любил. Более того – его даже раздражал этот праздник. Точнее, не сам праздник, а те, кто ему радовался и ждал его: одноклассники, родственники, соседи. Даже мама. Она в новогоднюю ночь обычно уходила в неизвестном направлении и возвращалась – грязная и счастливая - только к следующему вечеру. Как же она улыбалась, когда наступал этот день. Впрочем, улыбалась так она не только в Новый год, а каждую пятницу, однако Андрюше думалось, что тридцать первого декабря улыбка ее какой-то особенной становится. Вот и сейчас: накинула свое дырявое, блестящее жиром пальтишко и в сопровождении двух друзей – вечно пьяных и дышащих только ртом – хлопнула дверью. Соседи сверху, в свою очередь, включили музыку погромче и весело затопали у Андрюши над головой. Одноклассники и тети с дядями тоже наверняка времени даром не теряли (хотя последних он и не видел никогда).

Ну и дураки! Чтоб они водкой захлебнулись!

Андрюша открыл холодильник и стал накрывать на стол. Хлеб с селедкой. Пожимая пальчиками в сторону цветастых обоев (он воображал, что это телевизор, а в руках у него пульт), он сгрыз три тоста, макая их в масло, затем, не убрав за собой, почистил зубы пальцем и улегся спать.

Минуты через две он начал плакать. Собачья жизнь и одиночество вообще-то мало его заботили – все-таки он всегда так жил и потому сожалеть было не о чем. Однако именно в Новый год, когда чужое счастье бросалось в глаза сильнее, чем обычно, его чувства обострялись и он в полной мере осознавал собственную трагедию.

Внезапно окошко на кухне на мгновение задребезжало. Да так громко, будто за стеклом ракета пронеслась.

Андрюша подскочил от страха и уставился на дверной проем. На свету, падающему из кухни (мальчик оставил его специально, чтобы спать было не так страшно), плясали тени встрепенувшейся тюли. Еще и похолодало вдруг как-то.

Решив, что порыв ветра распахнул форточку, Андрюша вылез из-под одеяла и потопал исправлять случившееся. Однако прибыв на место, он обнаружил, что форточка намертво закрыта, а у холодильника, прямо под магнитиком в форме елочки, лежит новогодний подарок. В черной коробке, синими лентами перевязанный.

У мальчика отвисла челюсть. Неужели это то самое? Его дыхание участилось, сердечко стало биться быстрее, на лице медленно проступала улыбка. Он опустился на коленки. Сглотнув, Андрюша коснулся ленточек – и тут же бросил их: очень холодные!

Наконец любопытство перевесило недоумение и боязливость, и он открыл подарок. Едва он приподнял крышку, оттуда дунуло снежным бураном, а температура в квартире опустилась до минус пятидесяти.

Глава 1 - Письмо

Третьеклашки молча сидели за партами и с раскрытыми ртами таращились в одном направлении. То, что они увидели в первый день после каникул, для некоторых оказалось неожиданностью большей, чем всё, что они когда-либо находили под елкой. Но сильнее прочих поражена была учительница. Ирина Григорьевна, немолодая женщина с большой и неприятной родинкой на лбу, никак не могла поверить увиденному и с полминуты не приходила в себя. Она так и застыла - вскочившей и нависшей над своим столом.

Скоро дети стали перешептываться между собой, выдвигая одно объяснение произошедшему за другим. Почему это случилось? Какие причины за этим кроются? Все ли так однозначно? И главное, что будет дальше?

А случилось вот что. Ирина Григорьевна, лишь прозвенел звонок, стала расспрашивать своих учеников о том, хорошо ли те отдохнули и много ли скушали оливье с мандаринками. Каждый ребенок что-то рассказал, все посмеялись, затем учительница напомнила о домашнем задании, оставленном на каникулы, и осведомилась, есть ли желающие ответить. Детки должны были написать сочинение о том, как встретили Новый год. Почти все подготовились, однако быть первыми не решались. Они засмущались, пряча свои альбомные листики с текстом и иллюстрациями, и разбежались глазками по сторонам. Тут-то и стряслось немыслимое: Андрюша Кнопочкин поднял руку. Притом поднял с такими страстью и желанием, будто речь шла не о работе, а о получении конфет.

Андрюша Кнопочкин сиротливо куковал за самой дальней партой. Он дурно пах, был давно не стрижен, а одежда его не стирана. Вдобавок он славился самой низкой успеваемостью и самым низким уровнем дисциплины за всю историю школы. Не было ни дня, чтобы этот мальчик не заставил учительницу повысить голос и не довел до слез кого-нибудь из детей. Домашнее задание он тоже никогда не выполнял, вроде бы даже принципиально. Поэтому оценивать его приходилось по тем успехам, которые он демонстрировал, что называется, вживую. Оценивать же было до такой степени нечего, что, если бы не боязнь школьной администрации получить выговор от местной власти за очередного оставленного на второй год беднягу, с Андрюшей бы обошлись как полагается спустя неделю после первого сентября.

Но сейчас... Если дни его относительного послушания приходили редкими праздниками и с размахом отмечались в учительской, то сегодняшний понедельник целой военной победой виделся Ирине Григорьевне и остальным ее ученикам. Андрюша Кнопочкин поработал дома! Еще и не натворил пока ничего.

- Мое сочинение – самое лучшее в классе! – вдруг объявил он, подняв над головой лист черной бумаги. - Вот увидите: я единственный получу пятерку с плюсом.

Репутация у мальчика была настолько не ахти, что даже учительница поначалу скептически отнеслась к его рвению: а не удумал ли он снова очередную шалость? Дети, в свою очередь, тоже от удивления перешли к недоверию и между собой заключили, что их горе-одноклассник всё откуда-то списал: им было известно, из какой семьи Андрюша и что писать ему, собственно, не о чем. Разве что о том, на который день после новогодней ночи вернулась его разведенная мама и через сколько минут спустя она налила себе новый стакан.

Наконец Ирина Григорьевна взяла себя в руки и с положительным любопытством пригласила ребенка к доске. Весь класс, до последнего троечника, навострили ушки и сосредоточено уставились вперед. Кнопочкин кашлянул в кулак и, трясясь от возбуждения, сказал:

- Это, - потряс он черной-пречерной бумажкой, на которой виднелись белые буквы, - письмо. Не сочинение. Сочинение я, если честно, не писал.

Дети обреченно вздохнули, кто-то посмеялся. Андрюша продолжал:

- Я хотел написать, но потом передумал. Будет интереснее, если я само письмо прочитаю.

Учительница осторожно, словно боясь спугнуть его учебный настрой, перебила:

- А что это за письмо, Андрюшенька?

Тот медленно повернул к ней голову, заулыбался во все зубы и заявил:

- От Деда Мороза! Настоящего!

Одноклассники мальчика злобно захихикали. Кто-то полушепотом пообещал, что спросит у Виктора Николаевича, учителя физкультуры, действительно ли тот отправлял Кнопочкину письмо. Ведь это он наряжался в Деда Мороза на недавнем утреннике. Ирина Григорьевна жестом повелела не шуметь.

- Смейтесь хоть до утра, - возмутился Андрюша. – Я знаю, что вам всем родители подарки кладут под елку. А мне – Дедушка Мороз! Завидуйте!

Дети, может, и хотели бы ответить ему всерьез, но боялись, что за этим последуют нескончаемые оскорбления и пинки в столовой.

- Так тебе что, правда Дед Мороз это письмо отправил? – ласково переспросила учительница.

- Правда! – Мальчик подошел к ней почти вплотную, отчего его запах ударил женщине прямо в нос, и она отшатнулась. – Мне никто никогда ничего не дарил, а тут такое!

Ирина Григорьевна как будто бы смекнула, что к чему, руками ненавязчиво отодвинула его от себя и попросила прочитать. Ребенок читал медленнее, чем по слогам, поэтому процесс затянулся на пол урока. Останавливать его никто не стал, опасаясь последствий.

«Здравствуй, Андрейка! Пишет тебе Дедушка Мороз. Давненько я этого не делал, но вот наконец решился. О делах твоих спрашивать не стану, ибо и так знаю, что паршиво. В моей жизни, если честно, тоже все никак не ладится, но о плохом не будем.

Ты, Андрей, мальчик особенный. Возможно, не самый послушный, но есть в тебе кое-что. Хочешь знать, что?

Хо-хо-хо.

Для начала скажи мне. Ведомо ли тебе, ради чего живут все люди? Что для них важнее всего? Что наполняет их жизнь смыслом и заставляет вставать с койки каждое утро?

Если затрудняешься ответить, я подскажу: это счастье. Счастье, Андрюша. Человек готов пожертвовать всем, что имеет, только бы хоть на мгновение познать его прелесть. У кого-то это мгновение растягивается на полжизни, и ему завидует целый свет, для другого оно ограничивается минутами, которые он помнит до гробовой доски.

Так или иначе, пусть и чуточку, но по-настоящему счастливы однажды были все. И моя задача – поддерживать этот порядок, следить за тем, чтобы, по крайней мере, в новогоднюю ночь улыбнулся каждый, кто делает это редко.

До недавнего времени я исправно выполнял свою работу, жалоб почти не поступало. И все же страница моих профессиональных неудач не была совсем пустой; имена тех, чья жизнь складывалась столь мерзко, что новогоднего волшебства им явно не хватало для радости, регулярно росли в числе. Конечно, рано или поздно их черная полоса начинала проясняться, и мои ночные визиты уже могли доставить им искреннее удовольствие. Но оставались и те, кому до самой смерти было суждено лишь страдать.

Обреченные – так я их называю.

Ты же знаешь, что от Дедушки ничего не утаить? Кто маме нагрубил когда-то, кто друга обманул, кто слабого обидел – всё вижу, всё помню. Но глядя на тебя, я вижу не только это... Ты, Андрейка, – тоже обреченный. Тот, кто счастлив не был никогда и никогда не будет. Такова твоя печальная доля, и поправить ее не под силу даже мне. Это жестокая случайность, в которой не виноват никто и виноваты все одновременно. Ты, наверное, не до конца понимаешь, о чем старик толкует, но уясни самое главное: как бы сильно ты ни хотел и ни старался начать жить по-другому, тебя уже ничто не осчастливит. Твоя личная история неизбежно будет строиться по плохому сценарию – один хуже другого, какой ни выбирай.

Мое сердце разрывается, когда я думаю о таких как ты.

Не в силах больше выносить мысль о ваших муках, я решил попытаться найти способ помочь. Слышишь, Андрей? Я стал искать. И нашел!

Целых двести лет Дедушка Мороз не покидал своей норы. Сколько детишек осталось без подарков... Благо, многие родители взяли на себя мою работу. А знаешь, почему я вдруг пропал? Почему не давал о себе знать так долго, что теперь почти никто и не верит в мое существование? Все для того, чтобы накопить энергию. Волшебную энергию, с помощью которой и создаются подарки.

Теперь, когда ее собрано достаточно, я могу сотворить то, что даже обреченного заставит почувствовать себя самым счастливым человеком в мире! Ценнейший подарок из всех, какие бывали в моем мешке, способный свести с ума от радости даже угрюмейшего плаксу, пролившего за жизнь целый бассейн слез, – вот, что стало моей целью. И мне удалось!

Однако есть проблема: бедолаг вроде тебя много, а подарок только один. Как ни тужься, а Дедушка больше сделать не может. Откровенно говоря, я теперь вообще никакие подарки делать не смогу – так много энергии требует этот. Но ради тебя и остальных обреченных... я готов пойти на любую жертву!

Долго я думал над тем, как же мне решить, кому достанется мой последний подарок. И придумал!

Вместе с письмом я отправляю тебе кусочек карты: где меня найти. Остальные кусочки у других обреченных. Охоться за ними! Тот, кто первый из вас доберется до меня, и будет объявлен счастливчиком. Победит самый несчастный, ведь у него больше всего мотивации стараться. На мой взгляд, справедливее и быть не может!

И последнее: жизнь, в которой нет удовольствий, не представляет никакой ценности, она никому не нужна. Поэтому не стоит пугаться правил предстоящего конкурса. А правила вот какие:

1) Обрывок карты всегда должен быть с тобой. Если ты отдалишься от него больше, чем на одинадцать метров, то умрешь.

2) Обрывок, отнятый у другого обреченного, становится твоим. С ним запрещено разлучаться на тех же условиях.

3) Нельзя покидать свой регион проживания до тех пор, пока на этой территории не соберешь все обрывки (Андрюша, в твоем случае это Ростовская область). Иначе умрешь.

4) Если до следующей новогодней ночи меня так никто и не найдет – умрут все обреченные.

Удачи тебе, Андрей! И с Новым годом!

P. S. Чтобы облегчить тебе и остальным участникам поиски, каждому я положил в коробку волшебную штуковину. Что она умеет и как ей пользоваться, указано в инструкции».

Едва Андрюша закончил с чтением, дети в один голос возмутились: не было сомнений, что все списано. Он даже не выдумал это, а нагло откуда-то скопировал при помощи взрослых! Ужастик посмотрел какой-нибудь и под впечатлением содрал отрывок, предположила одна из девочек. Кто-то заявил, что позавчера даже видел его по телевизору. Следовательно, было бы жутко нечестно ставить Кнопочкину хорошую оценку, пусть он и проявил активность впервые. Сильнее прочих недовольны были отличники.

Кнопочкин в ответ негодовал: ничего, мол, не списано, письмо самое настоящее. Одноклассники затребовали доказательств.

- Дедушка Мороз прислал мне конфеты. Волшебные конфеты! – сказал Андрюша. – Стоит мне одну закинуть в рот, и все ваши мысли, все секреты тут же узнаю! Но показывать не буду: вы у меня их украдете потом.

Дети, набравшись смелости, обозвали его вруном, из-за чего стремительно стал развязываться конфликт. Учительница трижды стукнула журналом по столу и скомандовала притихнуть. Затем обратилась к покрасневшему от злости Кнопочкину:

- Андрюша, скажи честно, кто помог тебе это написать? Так красиво сделано еще: белой краской на черной бумаге... А шрифт какой! Хотя к содержанию есть вопросы, - многозначительно подметила она.

- Говорю же, это Дедушка Мороз. Ирина Григорьевна, вы что, тоже мне не верите?

Та призадумалась ненадолго и, загадочно улыбнувшись, сказала:

- Верю. Вот только написать нужно было самому. – Помолчала еще. - И все же ты постарался. А потому поставлю-ка я тебе четыре. Так держать, хорошее начало! – И с удовольствием черкнула в журнал отметку.

Недовольными остались все. И Кнопочкин, рассчитывавший чуть ли не на медаль от директора, и его одноклассники, резонно посчитавшие четверку незаслуженной. Однако высказаться побоялись: Ирина Григорьевна была строгой, и ее властный взгляд, которым она и сейчас окинула учеников, подавлял все позывы сопротивляться ее воле. За исключением Андрюши. С ним даже она не могла справиться, но на сей раз он подчинился: двадцать минут беспрерывного чтения его всерьез вымотали, да и четверка показалась ему наградой все-таки не самой бедной.

Оставшуюся часть урока мальчик восстанавливал силы, а когда звонок объявил перемену, он, бодрый и свежий, пустился в яростные диспуты с детьми. Во всех подробностях он описывал им ту ночь, на что они неизменно мотали головками, скептически прицокивали и просили показать конфеты с кусочком карты. Доставать конфеты Кнопочкин отказался наотрез все по тем же причинам: украдут. Карту тоже долго противился вытаскивать. Но к третьему уроку согласился.

- Да ты сам ее нарисовал! – воскликнули дети, получив в качестве доказательства неровно оторванный лист из тетради в клеточку с нарисованными стрелками и крестом.

Андрюша запыхтел, выхватил у них обрывок и, запинаясь, сказал:

- Ну конечно, я не покажу вам настоящий! Вы его утащите еще, и я умру.

Ребята снова назвали его вруном, и разъяренный Кнопочкин накинулся на мальчика, который громче всех обвинял его во лжи. Он ударил беднягу по лицу, но пострадал и сам: получил ногой в живот и упал плечом на ступеньку лестницы. Расплакались оба.

К концу дня Андрюша так всех достал, что доведенные дети стали катить бочку и на его маму. Дескать, она во всем виновата. Постоянно пьет, гуляет с плохими людьми (о чем они слышали от родителей), и потому сын у нее такой же отброс, а им, его одноклассникам, терпеть его приходится.

- Тебе на Новый год не подарили опять ничего, вот ты и сочиняешь истории про Деда Мороза, чтобы мы не подшучивали над тем, какой ты нищий!

Эти слова оказались больнее пинка в пузо, и Кнопочкин зарыдал сильнее, чем после драки. Он что-то неразборчиво закричал и бросился колотить даже девочек. Ирина Григорьевна, решив весь этот день не уходить из класса, чтобы глаз с него не спускать, вовремя вмешалась, и потому попасть под Андрееву раздачу успели только трое.

Последний урок мальчик провел половину времени в углу, половину - за рабочим столом учительницы. Она запретила ему что-либо говорить, и всякий раз, как он открывал рот, начинала кричать так, что вздрагивали и старшеклассники, находившиеся в соседнем здании.

Наконец раздался долгожданный звонок, и дети пошли домой. Кнопочкина же Ирина Григорьевна попросила остаться. Она закрыла дверь, расслабила доселе напряженное лицо и заботливо спросила:

- Скажи, Андрюша, мама часто пьяная домой приходит?

Обессилевший мальчик обиженно смотрел себе под ноги и отвечал тихими кивками.

- А бывает так, что она тебя бьет?

Снова кивок.

- Часто?

- Только когда я прошу кушать, - сказал он уже вслух.

Учительница заохала, поглаживая щеку, помолчала с полминуты и принялась искать телефон по карманам и на столе.

- А хочешь, чтобы все изменилось? Хочешь не плакать больше? – спросила она, поглядывая на него и продолжая перебирать книги с тетрадями. – Да где же он?

Ребенок как-то странно посмотрел на нее:

- А вы можете это сделать? – недоверчиво поинтересовался Кнопочкин.

- Могу. Сейчас я позвоню одной тете, она заберет тебя, и вы вместе поедете к твоей маме. После этого ты всегда будешь сытым, а твоя одежда чистой и без дырочек. Только вот... телефон найти не могу. – Вдруг она остановилась и шлепнула себя по лбу. – Точно, в сумке же оставила. Андрюша, принеси ее, пожалуйста, из учительской, а я пока доделаю тут кое-что.

Тот медленно встал со стула, не сводя с женщины глаз, затем невинно улыбнулся и потопал в учительскую.

Однако стоило ему отвернуться, Ирина Григорьевна схватила толстую энциклопедию со стола, ударила мальчику по голове что было сил, и он рухнул без сознания на пол.

Глава 2 - Сочинение на пять с плюсом

Трясущимися руками учительница подобрала ключи от класса, выпавшие у нее из кармана брюк в момент удара, и осторожно, на носочках подошла к двери. Выглянув и убедившись, что рядом никого, она нырнула обратно, вставила ключ в скважину и судорожно прокрутила несколько раз. Затем поправила рубашку, выдохнула и приступила к поискам.

Начала с рюкзака. Выпотрошив его и пересчитав каждую соринку, фрагмента карты она так и не нашла. Лишь пару конфет, хитро запрятанных в специально прорезанном кармашке глубоко на дне портфеля. Женщина раздраженно швырнула их в сторону, и переключилась на куртку. Она дотошно ощупала ее несколько раз, но не обнаружила ничего, кроме крошек печенья, которым еще месяц назад Андрея угостила девочка, отмечавшая свой День рождения.

Ирина Григорьевна уселась на парту и стала нервно постукивать по полу носком. Обрывок где-то здесь, мысленно рассуждала она. Пацан был сегодня и в столовой, и на улицу выбегал во время перемены. Выходит, кусок карты с собой таскал. Иначе бы умер: дальше одиннадцати метров отдаляться от него нельзя.

Учительница качнула головой – будто сама с собой согласилась – и ринулась к лежавшему ученику. Она обыскала его везде, где только возможно: и носки вывернула, и волосы пальцами разворошила, даже под языком посмотрела. Но фрагмента не было и там. Вывод напрашивался один: большую часть дня Кнопочкин действительно держал обрывок при себе, а ближе к концу уроков нашел для него укромное место. И определенно где-то снаружи класса: в соседнем кабинете, за батареями, под подоконником, да где угодно, но точно не здесь. Женщина знала это наверняка, поскольку весь день именно потому и не выходила отсюда. Начни Андрюша подозрительно присматриваться и копошиться у нее на виду, она бы уж точно заметила.

Нужно было выйти и исследовать окрестности. Однако Ирина Григорьевна небезосновательно опасалась делать это. У нее не было ни единого предположения, где мальчик мог организовать тайник, а значит, пришлось бы заглядывать в каждую щель. Назвать же эту затею здравой она бы не осмелилась: уборщицы уже принялись наводить порядок, и застань они ее за рысканьем в мусорных ведрах – объясниться было бы непросто. Им вообще нельзя было попадаться на глаза. И дверь следовало держать закрытой. Ибо их швабры пока не посещали ее класс, а надежно спрятать здесь целого ребенка смогла бы разве что шапка-невидимка. На секунду женщина пожалела, что не потянула диалог с мальчиком до тех пор, пока уборщицы не закончили свою работу. Но тут же прикинула: обычно они покидают школу только ближе к пяти часам, и было бы некстати, если бы сцена, в которой учительница до позднего вечера держит за партой измученного ученика, стала бы последним, что они видели перед уходом домой. Точно бы расчувствовались и потребовали отпустить беднягу.

Как же тогда поступить?

Минуты напряженного умственного труда не прошли даром, и она нашла выход. Ирина Григорьевна вспомнила про конфеты. Кнопочкин проговорился, что они дают возможность услышать все мысли человека. Их-то женщина и решила пустить в дело. Она подобрала волшебные сладости с пола и изучила их, но не обнаружила ничего примечательного, кроме сплошь черного фантика без единого рисунка или надписи. Затем достала из тумбочки скотч с телефоном, который ранее объявила забытым в учительской лишь для предлога заставить Андрюшу отвернуться, крепко заклеила ребенку рот, опустилась на стул, поставленный перед ним, и принялась ждать.

План был такой. Едва мальчик начнет приходить в себя, женщина сжует конфету и спросит, где спрятан фрагмент. В ту же секунду найдет ответ у него в голове и вырубит Кнопочкина энциклопедией снова. Маловероятно, что последний начнет рыдать от страха во всю глотку и звать на помощь, ведь он не успел осознать, что произошло, да и физической возможности что-либо сказать или крикнуть ему не оставили.

Что до уборщиц, то с ними Ирина Григорьевна разобралась следующим образом. Она отправила одной из них сообщение, в котором извинялась за то, что случайно увезла единственный ключ с собой, а вернуться никак не может. Те от души поматерились – ведь это значило, что завтра им придется встать на полчаса раньше, - но обещание учительницы щедро закормить их негодование пирожными разрядило ситуацию.

- Теперь из проблем только время, - шепотом подвела она черту после переписки. И безответно обратилась к Андрюше: - А ты не злись на меня. Знал бы, как ужасна моя жизнь, по своей воле отдал бы обрывок. Страдания взрослых всегда тяжелее детских, радости детей всегда ярче радостей взрослых. Дети плачут из-за мелочей, потому что это мелочи и их можно решить слезами. Когда приходят настоящие проблемы, они молчат улыбаясь. Это природное преимущество, благодаря которому ты умрешь с меньшими сожалениями, чем я. Поэтому будь справедлив.

Кнопочкин очнулся только в девять вечера. К тому моменту спина Ирина Григорьевны так затекла, что женщина на мгновение испугалась: а хватит ли у нее сил исполнить задуманное? Много часов она просидела в одном положении за узкой полоской стены между окнами, светиться в которых ей было нельзя, и в связи с этим встать смогла не сразу. Но сыграл адреналин, и слабость быстро улетучилась. Она зубами выдавила шоколадную конфету из фантика и заработала челюстями. Десерт оказался не из самых вкусных – он был горьким и отдавал чем-то металлическим, - и учительница тут же скривилась. Следуя плану, она открыла рот, чтобы задать мальчику вопрос, но успела проронить лишь два слова, как вдруг почувствовала, что язык ее полностью онемел.

Андрюша беззвучно смотрел на нее округленными глазами и быстро дышал. Когда Ирина Григорьевна пошатнулась и упала на колено, он подскочил и бросился к тому углу класса, где торчали крючки для одежды. Не понимая, что происходит, женщина поддалась панике и, забыв обо всем, побежала к двери. Но смогла только схватиться за ручку и пару раз бездумно ее дернуть. После чего вытянулась всем телом, опрокинулась на пол и стала биться в конвульсиях.

Тем временем Кнопочкин, из глаз которого побежали слезы, а сопли в носу забегали туда-обратно, в полумраке пытался отыскать свою куртку. Наконец он нашел ее под партой и схватил дрожащими руками. Он достал из капюшона шапку (Ирина Григорьевна переложила ее туда из рукава во время своих обысков), натянул на голову – и неожиданно смолк. Да так резко, словно где-то в его мозгу рубильник дернули.

Внезапно он перестал плакать.

Перестал трястись.

Перестал бояться.

Он быстрым движением сорвал скотч с лица, высморкался, как это обычно делают отцы по утрам перед умывальником, и мерно затопал к умирающей учительнице.

Последняя, перед тем, как потерять сознание, посмотрела на его лицо. Оно изменилось: выражение резко огрубело, а взгляд сделался хладнокровным. В теле девятилетнего мальчонки словно поселился взрослый мужчина.

- Молодец я. Почти все правильно сделал, - раздался знакомый голос Андрюши, которым говорил вовсе не он.

Андрей еще некоторое время постоял над ее телом, ничего не говоря, затем отошел к своему вывернутому наизнанку портфелю и начал рыться в тетрадях. Найдя нужную, он выдрал двойной листик в клеточку, исписанный совершенно неразборчивым почерком, и вернулся к Ирине Григорьевне.

- Вы знаете, я, на самом деле, сочинение-то написал, - печально сказал он ей. – Сам. Впервые. Хотите послушать? Я старался.

Согласия не поступило, и он, вздохнув, решил прочитать так:

«Необычный выдался у меня Новый год. Я бы даже сказал, диковинный.

Некто неизвестный бросил нам под холодильник посылку с письмом, в котором сообщил, что я теперь счастливым могу стать, стоит только собрать все обрывки карты, на которой указано, где Дед Мороз находится. Обрывков этих черт знает сколько, понятно лишь одно – придется убить каждого, у кого есть такой. Не обязательно своими руками, владельцы вроде бы и сами будут умирать, отбери у них обрывок.

Сумасшествие, правда? Я вообще не понимаю, кто и зачем это организовал, но поверить в то, что это не розыгрыш, пришлось. Вместе с письмом мне еще кое-что отправили. Шапку волшебную. В инструкции было сказано, что она прокачивает мыслительные способности до максимума, если надеть. Я надел. И вот что из этого вышло.

Каникулы я, Ирина Григорьевна, потратил с пользой: в библиотеке. Изучил всю школьную программу от и до и теперь могу экзамен по любому предмету сдать на высший балл (шапка делает меня сообразительнее, но знаниями новыми голову не наполняет). Как думаете, заслуживает это пятерки с плюсом? На мой взгляд, еще как, я сильно расстроюсь, если поставите меньше.

На этом, думаю, сочинение можно и закончить. Получилось коротко, но хоть мне и неизвестны точные критерии оценивания, для первоклассника я норму объема явно перевыполнил.

Одно только еще скажу. Вы, Ирина Григорьевна, самый важный человек в моей жизни. Никто не был со мной так добр. Возможно, вы улыбались мне и дружелюбно хлопали по плечу, какую бы пакость я ни натворил, только потому, что работодатель требовал, но мне хочется верить в обратное. Вы сами очень несчастны. Я часто замечал, как вы плачете. Загляну в учительскую ругательство крикнуть какое-нибудь – а вы и ревете. И коллеги о вас за спиной говорили всякое: мол, ни один мужик не выдержит такую бездушную. Это я лично слышал.

Мы очень похожи. Вы, наверное, меня понимали. Не удивлюсь, если и вам в Новый год аналогичное письмо пришло. Если так, то заранее прошу прощения за то, что я собираюсь сделать.

P.S. Не снижайте мне оценку за почерк, пожалуйста. Если бы я написал понятнее, вы бы это смогли прочесть, когда потрошили мой портфель. Я корявил вынужденно.

С искренней любовью и большой благодарностью, ваш не самый любимый ученик, Андрей Кнопочкин».

Вдруг мальчик рассмеялся, смял листик и затолкал себе в карман.

- Надо было перепроверить текст, – закивал он и упер руки в бока. – Это больше на письмо похоже, а не на рассказ; стало быть, пять с плюсом поставить будет не объективно.

Андрей присел на корточки и погладил похолодевшую щеку учительницы.

- А вам, Ирина Григорьевна, сожалеть не о чем, - заметил он. - Вы реализовали свой профессиональный потенциал на полную – посмотрите, каким умным стал один из ваших учеников. Разве может педагог мечтать о большем?

Затем рывком встал и подошел к ее столу. Из словаря русского языка, который она почти никогда не открывала, но неизменно таскала с собой, он вытряс свой фрагмент карты – стальной мозаичный элемент размером с чипс, такой же тонкий, черный, с рисунком в виде белого полукруга, уходящего куда-то в сторону. Мальчик положил его туда на уроке, который просидел рядом с учительницей в качестве наказания. Дождался момента, когда она отойдет к другим детям, и спрятал между страницами.

- До чего рискованно это было, - сказал Андрей раздраженно, глядя на словарь. – Я-без-шапки идиот. Испугался и спрятал совсем не туда, куда планировалось.

Он вернулся к мертвой женщине и ощупал ее одежду. Во внутреннем кармане пиджака лежал ее собственный фрагмент. Маленький треугольник и две неполных полоски были на нем изображены. Мальчик попытался пристыковать его к своему, но ничего не получилось.

Андрей бросил их в рюкзак, туда же закинул прочие свои учебные принадлежности, оделся и открыл окно. Перед тем, как выбраться наружу (благо, был первый этаж), он в последний раз покосился на тело Ирины Григорьевны. Внезапно, неожиданно для него самого, ему сделалось дурно. Он почувствовал, как что-то пошло вверх по пищеводу, и его стошнило. Мальчик обтерся рукавом, отдышался и спрыгнул вниз.

Покидая школу, он не знал, что все это время за дверью стоял Виктор Николаевич – учитель физкультуры, который засвидетельствовал происходящее, однако по какой-то причине ничего не предпринял. Он просто боязливо тряс челюстью и, зажмурившись, о чем-то усиленно думал.

Глава 3 - Правильное воспитание

По пути домой Кнопочкин много размышлял. Поначалу он пытался сообразить: почему Ирина Григорьевна не использовала свою волшебную штуковину. Неужели ей достался настолько бесполезный подарок? Любопытство терзало его. Учительница была неглупой женщиной, она бы придумала, как с толком приобщить полученное к достижению цели. А раз не приобщила – значит, приобщать, по большому счету, было нечего. Андрей искренне надеялся, что ошибался. В противном случае, выходило, что при распределении чудо-предметов Дед Мороз (или кто бы там ни был) о балансе позабыл напрочь: кому-то рогатку всучил, а кого-то пулеметом обеспечил. Не хотелось верить, что, в конце концов, здесь все сводилось к удаче, и потому Андрей эти мысли отбросил. К тому же, проверить свои предположения он бы все равно уже не смог, поскольку в инструкции было сказано: после смерти адресата все присланное ему, за исключением обрывка карты, исчезает. А значит, останется тайной, что Ирина Григорьевна нашла под елкой и почему не применила это.

Однако не вышеописанное волновало ум Кнопочкина больше всего. На горизонте маячила проблема посерьезнее. Его мать.

Звали ее Капо Марина Сергеевна. Известная алкоголичка, она относилась к тому типу женщин, горькую судьбу которых еще в раннем детстве предрекают окружающие. Иногда случается, что клеймённые подобным образом девочки опровергают ожидания толпы и выбиваются в люди, но касательно Капо Марины сомнений не было даже у самой раскованной части ее родной деревни. Жила она с набожной бабушкой, которая в силу ужасного здоровья не могла контролировать внучку в достаточной мере, и потому та свободно предавалась порокам.

Андрей был не слишком осведомлен о прошлом матери – знал только, что отца она любила когда-то так же сильно, как теперь ненавидит, - но стоило ему походить в волшебной шапке несколько дней и взглянуть на Капо Марину уже не глазами ребенка, он и без откровенного разговора осознал, каким человеком на самом деле была его родительница и что крылось в ее биографии.

Кнопочкин торопливым шагом перемещался по ростовским улицам и непрестанно думал о ней. Точнее, не о ней самой, не о ее прошлом и даже не о страданиях, пережитых им по вине этой женщины. Объектом его размышлений был диалог, состоявшийся между ними несколько дней назад. Разговор был коротким, но последствия, которые он сулил, не на шутку тревожили мальчика.

Вот что произошло.

Андрей, поджав ноги, ютился на диване с учебником по истории России за девятый класс, а его мама со скучающим видом водила пальцем по экрану смартфона, перелистывая одно видео за другим. Со рта у нее так смердело алкоголем, что мальчик никак не мог сосредоточиться на чтении. Даже воротник свитера, притуленный к носу, не спасал. Раньше этот запах не вызывал у него столько омерзения, для Андрюши он был привычным, родным. Но не теперь. Осмыслив свою действительность, ребенок почувствовал гнев и раздражение, которые приливали с особой силой, когда это зловоние снова поражало его ноздри.

В какой-то момент Марина поймала его упрекающий взгляд и возмутилась:

- Ты чего пялишься? Только что завтракал! Не дай бог, снова попросишь.

Тема еды всегда была табу в их семье. «Будет – дам, не будет – и просить бессмысленно», - девизом говорила мама. Она терпеть не могла работать, а желудок сына – единственное, что принуждало ее к труду. Сама Марина кормилась у менее ленивых собутыльников, зачастую передававших поесть и Андрюше. Однако рано или поздно наступал день, когда друзья оставляли ее без угощений, а деньги от пособий на покупку чего-нибудь готового заканчивались. Тогда-то крышу ей и сносило. Нужно было идти к соседям, занимать крупу или макароны, варить, потом ломать голову, как вернуть долг... Сколько мороки! Кнопочкин знал, что в эти минуты на глаза ей попадаться не стоит, лучше подождать, пока пригласит по собственному желанию. Но бывало, что на кухне у нее не ладилось, и в стремлении выместить злобу она начинала искать любую другую причину, по которой могла бы исходить мальчика проводом от кипятильника. Андрей вспомнил, сколько раз получал за то, что наоборот не спрашивал, скоро ли обед. «Я что, зря спину гну?» - орала его мать, ворвавшись в комнату. – «Если ты жрать не хочешь, почему не сказал? На кой черт я время и нервы трачу?».

Внезапно громкий голос выдернул его из мрачных воспоминаний:

- Чего пялишься, я спрашиваю? – повторила вопрос Марина.

Мальчик отложил книгу, закинул правый локоть на спинку дивана и, медленно подняв подбородок, ответил:

- Я пялюсь, потому что хочу, чтобы ты прямо сейчас приготовила окрошку, пюре с мясом и печенье на десерт. Да побыстрее.

Брови женщины подпрыгнули сантиметра на два. От неожиданности она потеряла дар речи и некоторое время недвижно буравила сына взглядом. Так ненадолго столбенеет офицер, когда его солдаты вдруг отказываются выполнить приказ.

Наконец Марина опомнилась, ударила кулаком по столу, от чего опрокинулась переполненная пепельница, и побежала на кухню. Оттуда она не своим голосом стала сотрясать воздух всеми оскорблениями и угрозами, на какие только была способна ее фантазия.

- Ты этот день у меня надолго запомнишь, щенок! – кричала ослепленная яростью мать, пока искала кипятильник.

Орудие было найдено лишь через минуту, поскольку испокон веков лежало на подоконнике, а Марина, в стрессе позабывшая об этом, сначала обшарила полки. Посчитав, что ее проблемы с памятью – тоже вина Андрюши, она рассвирепела еще больше и твердо решила, что сегодняшняя экзекуция будет невиданно суровой.

Вооружившись, женщина затопала обратно. Однако едва вошла в комнату – тотчас же замерла прямо на пороге. Ее сын стоял в метре от входа, а в его вытянутой руке сидел нож, острие которого угрожающе смотрело вперед.

- Я только сейчас заметил. Ты получаешь удовольствие, мучая меня, - сказал Кнопочкин недовольно. – Издеваться над другими – правда так приятно? Или дело в сбоях твоего рассудка? – Он улыбнулся краешком губ, точно азартный игрок, которому за вечер впервые повезло, и тронул подбородок. – Хотя есть ли разница? Когда я вспорю тебе брюхо, то почувствую себя хорошо при любом раскладе: либо потому, что это объективно приятно, либо благодаря унаследованным склонностям.

Марину затрясло. Она бросила кипятильник и инстинктивно попятилась назад, видя перед собой не ребенка, а бывшего мужа, который однажды в пьяном бреду чуть не зарезал ее. Андрей понял по глазам, что этой сценой невольно напомнил ей о чем-то жутком (более жутком, чем его личная острастка), цокнул языком и опустил нож.

- Расслабься. Это не всерьез, - сказал он и зачем-то отошел в другую комнату. Руки его матери не переставали дрожать, как у током ударенной. – Я не глуп и не до такой степени зол. Жалею, конечно, что вспылил, не хотелось выдавать себя... Но раз уж случилось, извлечем из ситуации пользу. Очень часто ты бываешь мною недовольна из-за мелочей или просто от того, что у тебя очередной припадок. Мне не хочется, чтобы это продолжалось, поэтому я предлагаю мир. Больше никаких криков, порок и слез, вместо них – тишина, ласки и радость. Ну, что скажешь? Возможно, ты скептически отнесешься к моему предложению, заявишь, что так не бывает, во всех семьях есть взаимное мучительство и жить иначе – неестественно. Но я с тобой поспорю. По крайней мере, наши с тобой разногласия уладить очень просто. А поможет нам в этом одна книжка. С ней на руках мы с легкостью найдем общий язык! Да где же она... А, нашел.

Андрей вернулся к прежнему месту, откуда Марина не сдвинулась ни на шаг, и швырнул ей под ноги конституцию России. Женщина на ту и не глянула: ее внимание было целиком поглощено ножом, который все еще находился в руках Кнопочкина. Она тихо заплакала.

- Знаешь, как я был удивлен, когда выяснилось, что тебе даже кричать на меня запрещено законом, - сказал тот. – Но что еще удивительнее – вычитал об этом я из учебника за девятый класс. Девятый! Самая важная информация, которая могла бы мне так помочь, преподается в школе только спустя девять лет после того, как ты начинаешь учиться! – Андрей всплеснул руками протестуя. – Какому идиоту пришла в голову мысль отложить это на конец обучения? Будь я министром просвещения, первого сентября приказал бы раздавать первоклассникам не пеналы с шариками, а буклеты с их правами.

Мальчик догадался по виду матери, что из сказанного она расслышала немногое, поэтому отбросил нож в сторону. Марину это действительно привело в чувство, и она подняла на сына глаза.

- Еще хоть раз попробуешь сделать мне больно, еще хоть раз оставишь без завтрака, обеда или ужина, - сказал Кнопочкин строго, - и в тот же вечер окажешься в тюрьме. Я допускаю, что твои знания о мире - на уровне обезьяньих, из-за чего ты можешь не поверить в мои слова. – Он указал пальцем на то, что лежало у ее ног. – Но это должно тебя убедить. Вникай и делай выводы. Я надеюсь, читать-то ты хотя бы умеешь? Или социальному мусору подобные навыки ни к чему?

- Что в тебя вселилось, Андрюша? – шепотом спросила мама и сделала попытку обнять ребенка.

Тот отверг порыв нежности, родившийся на почве страха, и снова взялся за книгу по истории.

- Долго объяснять. Не задавай вопросов и приготовь еды. Захочешь позлиться – знаешь, что будет, - ответил он.

Марина готовить не стала. Вместо этого она пнула конституцию, разрыдалась истерически и, накинув пальто, покинула квартиру. Трудно было угадать, какие мысли в тот момент крутились у нее в голове: то ли вероятный визит полиции так ее испугал, то ли ожившие в памяти времена, когда она сама была жертвой жестокости, что-то в ней надломили. Но мальчик и не ждал резкой перемены в мамином характере; его вполне устраивало, что теперь она хотя бы боялась прибегать к насилию. Поэтому он проигнорировал невыполнение родительских обязанностей, решив, что привычных хлеба с сахаром ему будет пока достаточно.

С тех пор его тело не знало побоев. Всякий раз, как у Марины возникало желание обратиться к традиционным методам воспитания, ее взгляд падал на конституцию, валявшуюся посреди комнаты, после чего у нее словно начиналась ломка: она плакала и неразборчиво жаловалась на все подряд. Но к ремню и кипятильнику впредь не притрагивалась.

Между тем, спокойнее жизнь Кнопочкина стала незначительно. Ибо изо дня в день с того разговора Марина появлялась дома точно к обеду пьяная до помешательства, и квартиру наполняли ее громкие вопли. Андрей поначалу заключил, что она делает это намеренно, пытается мучить ментально. Но после второй ее речи, прочитанной в полуживом состоянии, понял, что дело в другом. Маму его повергла страшная депрессия. Женщина объявила, что жить больше не хочет, и каждый вечер грозилась покончить с собой. Даже какой-то белый порошок притащила, способный (по ее заверениям) почти мгновенно убить. Сына она провозгласила неблагодарной крысой, обреченным существом и источником чуть ли не всех человеческих бед, который она, как и отца, безоговорочно проклинает.

Терпение Кнопочкина иссякло на второй день, и он ей ответил:

- Удивительные вещи здесь описываются. – Мальчик потряс учебником по истории за десятый класс и положил его на стол. – Сто лет назад граждане нашей страны жили так же паршиво, как мы с тобой сейчас. С одной лишь разницей: их положение было виной других людей, а наше – исключительно твоя ответственность. Большую часть истории русские не имели доступа к образованию, их глупость была частью замысла элиты. Но что насчет таких как ты? Как в век колоссальных свобод и возможностей, когда целых одиннадцать лет тебя согласны обучать бесплатно, ты умудрилась остаться настолько тупой? Я этого не понимаю и единственное объяснение, которое могу дать, сводится к твоей биологии. Ты никчемна от природы. И как ни старайся, измениться не получится. Знаешь, что это значит? – Андрей кивнул в сторону шкафа, где на полке стоял флакон с белым порошком. – Лучше будет, если ты умрешь. Вот только у тебя мозгов не хватит даже на то, чтобы увидеть в этом правильное решение. Ведь не для себя ты яд приготовила. А рассчитывала, что я из детского любопытства как-нибудь в рот себе его суну. Правда, не признаешься никогда.

Марина плакала. Она устала говорить сама и потому дослушала не перебивая. Когда ребенок закончил, она сказала с трудом:

- Не я виновата... Я хотела жить по-человечески... Ты странно говоришь... Дети так не умеют... В тебе кто-то сидит... Не я виновата...

Марина уснула.

На следующий день она не пила. Хотя и ушла куда-то утром, но вернулась трезвой. Найдя сына за причудливым занятием – он перекладывал конфеты из одного фантика в другой, - она с порога, будто боясь приблизиться, обратилась к нему:

- В последнее время ты ведешь себя ненормально. Мне страшно. Кажется, в тебя правда кто-то вселился. – Помолчала недолго и добавила: - Но я не позволю издеваться надо мной. Я нашла способ, как справиться с твоим беснованием. Завтра узнаешь.

Больше она ничего не сказала. Это был последний день каникул.

Итак, Кнопочкин возвращался из школы и гадал, что за способ перевоспитания сочинил больной ум его матери. Он быстро переварил наиболее вероятные предположения, ни одно из которых не предвещало ничего хорошего, и принялся рассчитывать план действий. Основу личной подстраховки мальчик продумал еще прошлой ночью, оставалось доработать детали. Для этого он посетил общественный туалет и в течение нескольких минут чем-то там занимался. А когда закончил, вышел с таким лицом, словно отныне ему ничего не угрожало. Он подтянул великоватые ему брючки и теперь уже смело засеменил к дому быстрым шагом.

Дверь в квартиру Андрею открыл незнакомый мужчина – высокий, длиннобородый, как старый султан, с парой армейских татуировок на кистях. Он безобидно улыбнулся, призвал ребенка не бояться его и поманил внутрь. В коридоре Кнопочкин споткнулся о чемодан – один из нескольких, принадлежавших, видимо, неизвестному. В маленькой гостиной, служившей мальчику читальней последнюю неделю, за столом сидела Капо Марина. Она ковыряла ногтем облезшую краску и удрученно о чем-то размышляла.

Увидев сына, она посмотрела на него так, словно была жертвой нападения, которой нужно опознать преступника среди подозреваемых. Затем обиженно отвернулась и представила гостя, присевшего рядом:

- Это Всеслав Анатольевич, твой дядя. Он согласился пожить с нами, чтобы помочь.

Андрей озадаченно захлопал глазками. Прибывший родственник, которого он видел впервые в жизни, погладил свою черную бороду и отеческим тоном поинтересовался:

- Разве ты не в курсе, сколько времени на часах? Почему так поздно пришел?

- Наверняка решил, что раз я слабая и ответить ему, умнику, не могу, теперь все дозволено, - вмешалась мама.

Всеслав Анатольевич властным жестом попросил ее не встревать и требовательно воззрился на племянника.

- Собака бездомная преградила путь, - ответил Кнопочкин. – Вот я и ждал, пока кто-нибудь из взрослых не проведет меня.

Дядя понимающе покачал головой, пробурчав пару слов критики против ростовского мэра, и продолжил допрос:

- Твоя мать поведала мне, какие странности начали с тобой происходить. Угрожаешь ей, приказы раздаешь, смерти желаешь. Это правда?

- Я предупредил, что обращусь в полицию, если ее отношение к российскому праву не станет уважительным. Да.

Марина и гость переглянулись. «Ну, полюбуйся!», - сказали глаза первой.

- Ошибок она и вправду наделала немало, - соглашался дядя, - но тебе по статусу не подобает осуждать ее. Дети должны чтить родителей, как Бога. – Мужчина перекрестился. – Какими бы те ни были. Ты понимаешь меня?

- Вы верующий, что ли? Православный? Нормы вашей религии я нахожу отсталыми. Мать святая, когда она святая, а не когда она мать.

Всеслав Анатольевич нахмурился, провел пальцами по усам и обратился к хозяйке:

- С ним действительно что-то не то. Чудно разговаривает. Не по возрасту. Надо к батюшке вести. А ты, мальчуган, не переживай. Нечисть эту из тебя мы выведем.

Кнопочкин посмотрел на маму.

- Что вы задумали? – спросил он.

Вместо нее отозвался дядя:

- Завтра школа отменяется. В церковь поедем, причащаться будете. Ты тоже, Марина. Позже покажу, какие молитвы прочесть нужно. Только не кушайте больше сегодня.

Андрей махнул рукой и направился к шкафу с книгами, полки которого занимали уже не школьные учебники, а около десятка философских трактатов.

- Довольно заманчивая идея, но вынужден отказать, - сыронизировал он. – А если у вас, дядюшка, возникнет желание принудить меня к этому, рекомендую прочесть то же, что недавно советовал маме. Там вы узнаете, какого мнения наше государство о насильственном обращении несовершеннолетних в христианскую веру. И впредь не разговаривайте, пожалуйста, со мной, если не хотите, чтобы сюда наведалась полиция и стала задавать вопросы по поводу тараканов, гниющего мусора, лужи чьей-то рвоты в углу и прочих условий, в которых я содержусь. С меня хватит и одной сказки про волшебного деда...

Кнопочкин Всеслав Анатольевич приходился Андрюшиному папе младшим братом. Юношество они провели в компаниях, которые их крикливая учительница называла разбойничьими, так что она ничуть не удивилась, когда эти двое почти одновременно загремели в тюрьму. Она и по сей день напоминает своим новым воспитанникам об участи бывших учеников, не подозревая, что с тех пор оба всерьез изменились.

Один превратился в настоящего монстра: он утопил в кипятке двух человек и убил полицейского в момент ареста, за что получил второй срок, на сей раз пожизненный; другой – освободился из-под первого заключения глубоко религиозной личностью, и с тех пор не было воскресенья, что он провел бы не в церкви, и не было буднего дня, что не посвятил бы тяжкому труду, десятую часть плодов которого он неизменно жертвовал храму. Вот уже пять лет Всеслав Анатольевич проводил в молитве каждую минуту, в какую не был занят его мозг, и половину этого времени предназначал отцу Ростиславу – тюремному священнику, поставившему его на путь спасения. Он истово благодарил Бога за встречу с этим человеком и молился за его благополучие.

Всеслав сознавал, что среди всех членов его семьи был пока единственным, кому повезло «приблизиться к истине», и потому сразу после освобождения принялся исправлять прискорбную статистику. Родители, братья и сестры всех родов, невестка с племянником – никого не обделил звонком или визитом. Мужчина рассчитывал разделить свою радость с родными и помочь им так же, как когда-то помогли ему. Но потерпел неудачу. Он рассказывал о своем преображении столь увлеченно, что все родственники, которые и без того не пропускали ни одного пасхального освящения куличей, сочли его религиозность все же чрезмерной и обозвали фанатиком. Наведываться в церковь чаще двух раз в год они находили таким же ненормальным, как и отрицать существование Святой Троицы.

Исход был удручающим, но Всеслав на своих убеждениях не настаивал. Он, может, и хотел бы приложить больше усилий, давить до победного, но из проповедей отца Ростислава помнил, что игра в спасителя есть не что иное как проявление гордыни. И лучшее, что может сделать человек в его положении, это молиться. Он и молился. Печальнее всего ему было за Андрюшу – маленького племянника, мать которого в числе первых, по его мнению, нуждалась в Боге, однако яростнее всех отвергала призывы деверя покаяться и начать меняться. Наконец она и вовсе объявила, что не желает иметь ничего общего с близкими бывшего мужа и запрещает им искать с ней встреч. До недавней поры.

Рождественской ночью Всеславу вдруг позвонила Марина. Она интересовалась, может ли бес вселиться в ребенка. «Такое случается», - сухо отвечал мужчина, остерегаясь спугнуть ее напором. Он говорил с ней впервые за последние пять лет и в прекращении ее бойкота видел безусловное вмешательство свыше. Он не хотел упустить подаренный Всевышним шанс.

Больше Марина вопросов не задавала.

Но на следующее утро позвонила снова. Она захлебывалась в слезах и повторяла, что за ее грехи сын сделался одержимым и теперь мало того, что от рук совсем отбился, так еще и жестокими речами терзает ее. Она клялась, что изменится, обещала исправно посещать церковь и класть по тысячу поклонов в день – что угодно, лишь бы ребенок сделался прежним и не отравлял ее жизнь.

Всеслав охотно вызвался приобщить невестку к особенностям православного мира, а пока она будет учиться – заняться ее малышом. Марина была благодарна тем более, что для этого ему пришлось разбираться с работой, оставлять семью и поездом ехать около суток из другого города, в который он переехал почти сразу, как отсидел. Но мужчина не замечал трудностей: душа, наконец потянувшаяся к свету, – все, что его сейчас заботило.

В одержимость Андрюши он не верил. А страшные рассказы Марины списывал на последствия тяжелого алкоголизма, начавшего пожирать ее мозг, видимо, с особенной жадностью. Именно эту проблему, как ему казалось, он едет решать прежде всего.

Но короткий разговор с мальчиком заставил Всеслава пересмотреть приоритеты. С племянником и впрямь творилось что-то неладное, и обыкновенным баловством тут дело явно не исчерпывалось.

Своих детей Всеслав воспитывал в традиционной строгости и Андрею тоже давать спуску не планировал. Так что когда тот высокомерно оскорбил дядину веру, в мужчине взыграло отцовское начало, и он вскочил со словами:

- Ишь какой языкастый!

Он в гневе ногой пихнул стул, от чего Марина испуганно ойкнула, в два шага приблизился к мальчику, схватил его за капюшон и швырнул к ногам матери. Андрей поневоле сделал два болезненных кувырка, и в суматохе с его головы сползла шапка. Поглупев, он не сразу сообразил вернуть ее на место и закричал от страха.

Последовала порка. В комнате зазвучали мерные шлепки кожаного ремня. Надрывающий горло ребенок беспрерывно повторял слово «мама», но та, на кого он уповал, лишь одобрительно кивала.

Наказание продолжалось около минуты. Закончив, дядя поднял племянника за ухо и оттащил в угол.

- До утра будешь стоять, паршивец! – пригрозил он. И сел к Марине, сказав: - Видишь? Всю напыщенность как ветром сдуло. Батька нужен ему был.

Андрюша боялся и пальцем шевельнуть – он как вкопанный стоял, где поставили, и тихо ронял слезки на пол, вздрагивая каждые две секунды. На месте экзекуции осталась лужа мочи, растекшаяся под его потерянную шапку. Марина в задумчивости остановила на ней взгляд и в этот момент заметила то, на что раньше в нетрезвости не обращала внимания.

- Ах ты дрянь малолетняя! – разругалась она. – Это чья шапка? Я же другую тебе покупала, с рисунком на лбу. Украл?

Всеслав с досадой охнул.

- Выбрось ее, – сказал он. – Когда признается, у кого стащил, я извинюсь и заплачу. У сына твоего вши наверняка есть. Да и кто носить ее захочет, в моче испачканную? Как ни стирай, а неприятно. Недоговаривать же я не стану.

Хозяйка послушно убрала головной убор в пакет мусора и, прихватив сигарет, понесла его на улицу. Всеслав вдогонку упрекнул ее за курение, на что та пообещала бросить, и занялся своими чемоданами.

Спустя минуту Марина вернулась за спичками. Вместе с ними она взяла и конституцию России, положив ее поверх шапки.

Глава 4 - Настоящее детство

Чудо-шапка работала ожидаемым, но решительно неудобным образом. С ней на макушке младенец мог бы научиться говорить уже к вечеру дня своего рождения, а спустя сутки – стихи сочинять. Однако лиши ее малыша – и он бы тут же забыл, что всего час назад обсуждал с родителями погоду, опять бы криком затребовал соску и сделался бы безмозглым плаксой, не способным ни на что удивительное. Вместе с шапкой уходил почти весь накопленный опыт, и в памяти образовывалась дыра.

В связи с этой неприятной особенностью Андрею приходилось в кармашках оставлять для себя-глупого записки с детальным руководством - что и когда делать, как правильно говорить. Именно так они и кооперировались в борьбе с учительницей.

Андрюша осторожно ощупал свои кармашки. Он был уверен, что и на сей раз все предвидел и подготовил спасительные подсказки. Однако не нашел там ничего, кроме торчащих ниток, неровно стягивающих старые дырки. В спешке он перепроверил карманы снова, убедился, что действительно остался сам по себе, и его лицо исказила гримаса ужаса.

Мальчик задыхался в отчаянии. Он чувствовал себя немощным кроликом, тельце которого сжимается под прессом волчьих зубов. Волшебная шапка, защищавшая его от паники и страха, была безвозвратно утеряна, и мальчик лицом к лицу столкнулся с суровой реальностью, где в их доме теперь на одного истязателя больше, а жизнь может оборваться в любую секунду, стоит только нарушить одно из правил Деда Мороза. Голову ребенка наполнили самые жуткие образы и воспоминания, и у него поднялась температура. Не было ни малейшей возможности поправить сложившуюся картину, поэтому Кнопочкин, подобно всем людям его возраста в сложной ситуации, заплакал еще усерднее.

Он смутно помнил, чем конкретно занимался на каникулах: это было похоже на путанный сон, увиденный давным-давно. Но гораздо лучше событий он помнил ощущения.

Чрезвычайное спокойствие и уверенность в себе ни разу не покидали его после новогодней ночи. Несмотря на угрозы убийством, начертанные в письме и воспринятые со всей серьезностью, Андрюша не похолодел от ужаса и не бросился искать защиты у взрослых. С шапкой на голове он забывал обо всех волнениях, и происходящее виделось ему игрой на низком уровне сложности. А сняв ее, он не чувствовал себя тревожнее, поскольку знал, что всегда может надеть обратно.

Теперь же единственное, что спасало ребенка от помешательства, пропало, и внутри него забили те самые переживания, которых он изначально избежал, но которые должны сопровождать любого, ждущего близкую смерть.

Вопреки ожиданиям и угрозам нагрянувшего родственника, в углу мальчик простоял около трех минут. Довольно быстро суровое выражение на лице дяди сменилось обыденно серьезным, он подошел к племяннику и за руку молча отвел его в ванную. Там помог ему раздеться и кивком повелел лезть под горячий душ, пока сам разбирался с грязной одеждой.

Андрюша безропотно выполнял все требования, удивляясь тому, как дядя вдруг стал ворчливо ласков и отечески обходителен. Это была дежурная забота, но Кнопочкин, отродясь не знавший и ее, воспринял внимание к себе как проявление какой-то особенной любви. Подобно собаке, которая сильнее радуется ласкам хозяина после того, как тот ее поколотит, он предположил, что человек этот, наверное, не такой уж и плохой и бояться его не нужно. Мальчику сделалось так приятно, что даже Дед Мороз ненадолго покинул его мысли.

Марина вернулась спустя четверть часа. Деверя с сыном, обернутым в полотенце, она застала сидящими друг против друга: первый на стуле, второй на диванчике. Оба были весьма сосредоточены и не сводили один с другого глаз, отчего она решила, что сейчас пойдет череда нравоучений, и лучше ей не вклиниваться. Потому осталась стоять у двери.

- Ты меня ненавидишь, - констатировал дядя. Мальчик слушал внимательно и с надеждой: он боялся, не выяснится ли сейчас, что доброта родственника была мимолетной, а на деле он такой же тиран, каким показался вначале. Всеслав продолжал, время от времени поглаживая бороду: - Но поверь, если бы можно было выбирать, уж лучше бы я отсекал себе по пальцу каждый раз, когда вынужден брать в руки ремень. Это причиняет мне не меньше боли, чем тебе. – Он тяжело вздохнул. – Знаешь, мои родители меня никогда не били. Папа говорил, что из-за домашнего насилия дети потом боязливыми вырастают, и страх навсегда овладевает их волей. Но это чушь все, на самом деле ему просто было в тягость озадачиваться моим воспитанием. Если папа или мама не бьют ребенка время от времени, это значит одно из двух: либо тот идеален, либо им плевать на него. Я идеальным уж точно не был. А ты?

Всеслав по растерянному взгляду Андрюши понял, что говорит замысловато, и скорректировал рассказ.

- Из-за того, что мною никто не занимался, я вырос очень плохим человеком. В школе я издевался над другими детьми, и это доставляло мне удовольствие. Я отбирал у них деньги, публично унижал, избивал за малейшее сопротивление. Отца часто вызывали к директору, и он иногда затевал воспитательную беседу. «Ты неправильно поступил, ты должен извиниться перед теми, кого обидел», - повторял он из раза в раз. – «Защищай слабых, а не мучай». – Цитируя папу, Всеслав пародийно-преувеличенно жестикулировал, рассчитывая развеселить племянника. Последнему понравилось, и он заулыбался. - Но это были только слова. А слова ничего не стоят. Я рассуждал так: если те, кому я отравляю жизнь, не могут бескровно заставить меня остановиться, то значит, не удалось бы это и мне, окажись я на их месте. Добиться своего они могли только силой – избив меня, запугав. Насилие было их единственным выходом. Так почему же отец решил, что справиться с проблемой ему помогут разговоры? Он находился в том же положении, что и бедняги, страдавшие по моей прихоти. – Мужчина стыдливо опустил лоб на ладонь. - Вот какими были мои убеждения. И я продолжал жить так. Это были извращенные представления о правильном и неправильном, но кое-что я все-таки понимал как надо: без ремня изменить меня было невозможно.

Он посмотрел на мальчика, снова увидел растерянность в его глазах и попытался говорить еще проще:

- В армии...

Всеслав остановился. Он хотел поведать племяннику о самых страшных своих преступлениях, но засомневался, уместно ли это. Подобные детали могли травмировать ребенка, и дядя отказался от идеи заходить так далеко.

- Я навредил очень многим людям, - продолжал он после раздумья. – И за это попал в тюрьму. Однако даже если бы я остался там навечно, меня никогда не перестанут проклинать те, кому я причинил зло. Они будут ненавидеть меня до самой смерти. Не простят и на забудут, сколько бы времени ни прошло. – Мужчина положил руку на сердце, и его глаза наполнились влагой. – Сделанного не воротишь. В моей душе теперь настоящий ад, Андрюша. Это так невыносимо, что лучше бы и не жить. Но от греха не сбежать, его только искупить можно.

Всеслав достал платок из кармана рубашки и вытер слезы. Его исповедь осталась понятна маленькому слушателю только наполовину, но мальчика растрогала дядюшкина искренность, и он проникся к нему жалостью.

- Мой крест от меня уже никуда не денется. А тебя еще не поздно избавить от этой невозможной ноши. Вот скажи, в школе ты часто хулиганишь? Жалуются на тебя одноклассники?

Андрюша, который сам был готов вот-вот расплакаться, сочувствуя дяде, возмутился:

- Это они виноваты! Не хотят играть со мной и булочками не делятся.

Всеслав дружелюбно похлопал ему по коленке и сказал:

- Дорогой мой, иногда я буду бить тебя. Еще чаще – кричать и ругаться. Но знай: это ради твоего же блага. Сейчас ты донельзя распущен, но пройдут дни, и мама тебя не узнает. – Он оглянулся через плечо на Марину. – А ты не узнаешь ее.

Мужчина помолчал немного и обернул взор к племяннику.

- Как бы громко я ни отчитывал тебя и как бы сильно ни хмурил брови, помни, что делаю я это из любви. – Он улыбнулся, и Андрюша подумал, что это, наверное, добрейший человек на свете. Мальчик впервые почувствовал семейную близость; он был под сильным впечатлением, и слова дяди представлялись ему самыми пылкими проявлениями ласки и нежности. – А знаешь, чем мы займемся завтра после церкви? – спросил Всеслав. Он уловил настроение ребенка и решил повысить градус его радости до предела. Последний даже дернулся всем телом в приятном возбуждении, разинув рот и уставившись на дядю. – Сначала мы отобедаем пиццей с газировкой, которых я куплю тебе столько, сколько ты никогда не съешь. – Мужчина говорил медленно, смакуя каждое слово, и загибал пальцы пропорционально планам. - Затем потопаем в цирк на зверушек и клоунов поглазеть. А вечером накроем богатый стол и закатим пирушку. Вы ведь с мамой Рождество Христово не праздновали? Не дело это, нужно исправить!

Андрюшу словно парализовало. Ему хотелось прыгать и кричать, но лишним движением он боялся разбудить себя или разозлить этим как-нибудь дядю (он не был уверен, происходит все это наяву или же ему снится, а потому одинаково боялся испортить и одно, и другое).

- А теперь главное, - заканчивал дядя. – Если за весь завтрашний день ты не получишь от меня ни одного замечания, я... – И не договорил. – А-а, что, заинтригован? Весь в нетерпении? – Он рукой взъерошил волосы на голове у мальчика, на что тот отозвался звонким смехом. – Если проявишь христианские послушание и усердие, как и подобает хорошему сыну и племяннику, я приглашу к нам в гости Дедушку Мороза! Слышишь, Андрейка? Теперь у тебя начнется самое настоящее детство! И все у нас будет хорошо.

От слов про Деда Мороза Андрюшу как током ударило. Улыбку мигом смахнуло с лица, брови сдвинулись: он вспомнил, в каком положении находится.

- Дядя, а можно с вами секретом поделиться? – вдруг шепнул Андрюша на ухо Всеславу.

- Конечно, можно, - так же шепотом отвечал тот.

- А вы никому не скажете?

- Не скажу.

- Мне подарок на Новый год уже подарили... Дед Мороз подарил. Настоящий!

- Это правда?

- Да. Он мне подарил волшебную шапку, которую мама выбросила, и кусочек карты, с помощью которой я смогу найти его.

Мужчина озадаченно сморщил лоб.

- Так шапка у тебя та от Деда Мороза? – переспросил он, подозревая обман и демонстрируя это интонацией.

- Да. Я не вру.

- Как же он мог подарить тебе что-то, если ты плохо вел себя весь год? – подыграл Всеслав тому, что счел фантазией племянника.

- А ему меня просто жалко стало, потому и подарил. Это он в письме написал.

Дядя недоверчиво ухмыльнулся, и мальчик соскочил с дивана.

- Да я вам сейчас кусочек карты покажу, и вы убедитесь! – сказал он и убежал в соседнюю комнату за портфелем.

Всеслав как-то странно покачал головой – не то довольный состоявшейся беседой, не то напротив - и заговорил с Мариной, которая наконец вошла и присела рядом:

- У него температура поднялась. Я дал ему лекарств и вроде сбил, - сообщил ей деверь, пересев к столу.

Та громко цокнула языком, махнула рукой, как если бы ей сообщили о сущей ерунде, на которую она не хотела бы тратить время разговора, и удовлетворенно резюмировала:

- После того, как ты побил его, он стал прежним.

- Нет. С ним правда что-то не то. К батюшке надо вести.

- Но он ведет себя нормально!

- Сейчас – да. Но все-таки слишком чудно он говорил в момент нашего знакомства. На ребенка совсем не похоже, в нем словно сидел кто-то. Подозрительно еще и то, что шапка, которую ты вынесла, настоящим Дедом Морозом была ему подарена. По крайней мере, так он мне нашептал.

Взрослые, прежде смотревшие на то, как Андрюша рылся в своем рюкзаке, переглянулись.

- Надеюсь, ему правда кто-то подарил ее, и это не проблемы с головой, - вставил Всеслав.

Марина тревожно погладила щеку и спросила:

- Но ты же уверен, что все обойдется и разрешится? Он угрожал мне полицией, если я еще раз подниму на него руку. Я проверяла: он прав, нам действительно нельзя даже кричать на него. Ты не боишься?

Всеслав тронул свою бороду, посмеялся, не разжимая зубы, и успокоил ее:

- Да расслабься ты, мать. Угрожал тебе не он, а лукавый, что сидит в нем. Завтра причастится, и все пройдет. А за порку он нам спасибо в будущем еще скажет.

Едва дядя кончил говорить, Андрюша вернулся из своей поисковой экспедиции. Он вошел в гостиную – недовольно охающий и жалующийся сам на себя - с рваным и грязным портфелем в руках. Фрагменты карты провалились в прорезь, которую накануне вечером он сделал для конфет, и его маленькие пальчики никак не могли их оттуда извлечь. Наблюдая за увлеченным племянником, Всеслав вспомнил о том, что должен был сделать, но позабыл.

- Ах да! – воскликнул он и прошел к своим сумкам. – Андрей, я тебе привез кое-что. Небольшой подарок от тети Светы, жены моей. Она приехать не смогла, но просила передать тебе это.

Услышав слово «подарок», мальчик остолбенел. Все мысли и намерения, наполнявшие его голову секунду назад, вмиг разлетелись, а на смену им пришел парализующий восторг. Андрюша вытаращил глазенки, не отрывая их от дядиных рук, копошащихся в сумке. Он даже дышать перестал на несколько секунд.

Перед тем, как вытащить подарок, Всеслав игриво глянул на ребенка. Затем торжественно достал новенький школьный рюкзачок – настолько цветастый и кармашками усыпанный, что похожий больше на игрушку – и попросил племянника открыть его. Последний разжал пальчики, бросив старый портфель на пол, и протянул дрожащие руки к новому. По весу он сообразил, что внутри лежало нечто массивное. Андрюша развел бегунки молнии и обнаружил там большого игрушечного робота. Всеслав с довольным видом сложил руки на груди, а Марина сжала зубы в раздражении, мысленно ругая деверя за излишние доброту и щедрость, которых сын ее, думалось женщине, не заслуживал.

Сначала мальчик заулыбался. Он взглядом, преисполненным невинной радости, посмотрел на дядю, а потом на маму. Но и слова не успел сказать Андрюша, как подкатил ком к его горлу, глаза наполнились слезами, и он громко зарыдал, не двигаясь с места. В это мгновение он был счастлив как никогда, но в голове его пронесся поезд картин, изображавших пережитые им огорчения, и Кнопочкину стало жалко самого себя. Небогатый подарок дяди растрогал мальчика так, как если бы кто-то ради него пожертвовал целой жизнью.

Всеслав приласкал расплакавшегося племянника, и уже скоро тот успокоился. До самого сна Андрюша не переставал улыбаться. И уснул с улыбкой.

Сон ему привиделся не слишком приятный: мама избила его за то, что он принял подарок от дяди. Вообще ему нередко снилось подобное, однако просыпаясь, мальчик не вздыхал с облегчением, поскольку чаще, чем в половине случаев, эти сны оказывались пророческими, и порка впоследствии случалась с ним наяву. Но пробудившись от последнего кошмара, первое, о чем вспомнил Кнопочкин, были обещания дяди и робот с рюкзаком. И он заулыбался вновь.

Утром, как и вечером накануне, все помолились под дядиным контролем, оделись в лучшие наряды и потопали в церковь. По дороге Андрюша вспомнил, что хотел показать дяде фрагменты карты, которые прошлой ночью все же вытряс из старого портфеля и переложил в карманы брюк. В автобусе он тронул было Всеслава за плечо, но тот строгим жестом дал понять, что к праздным беседам только после причастия можно будет вернуться. Кнопочкин виновато поджал губки и замолчал.

Церковь понравилась мальчику в высшей степени: там приятно пахло и все были к нему чрезвычайно добры. Особенно сильное впечатление на него произвел батюшка: глубокий старик с предлинной бородой, он смотрел на Андрюшу так ласково, на исповеди говорил с ним так нежно, что тот опять расплакался, всерьез подумав, что перед ним настоящий ангел. Батюшка расположил к себе ребенка за минуту, и Кнопочкин поведал ему обо всех своих бедах и радостях, включая волшебную шапку и письмо от Деда Мороза.

Несмотря на то, что Андрюше пришлось недвижно стоять на ногах несколько часов кряду, он твердо решил, что посещать храм будет ежедневно, о чем с удовольствием доложил дяде. Тот одобрительно посмеялся и сказал:

- Ну, каждый день не получится, тебе в школу ходить нужно. А вот воскресенье мы всегда будем проводить здесь.

Андрюша немного расстроился. Однако посчитал, что обязательно нужно рассказать одноклассникам про церковь и его новую жизнь, а потому в школу действительно надо пойти.

Малыша распирало счастье, его сердце от возбуждения колотилось так сильно, что даже дышать было непросто. Однако под конец службы все резко переменилось. Случилось кое-что, из-за чего вся радость мальчика вдруг безвозвратно улетучилась, самого его перекосило от страха, и он начал истерично кричать и плакать, требуя немедленно увести его отсюда.

Глава 5 - Я ненавижу Москву

Вышеупомянутый припадок, который внезапно поразил Кнопочкина, вспыхнул при следующих обстоятельствах.

- Учитывая все, что вы мне рассказали, Всеслав, а также мой разговор с мальчиком, я могу заключить следующее: шапка, которую ему кто-то всучил, нечистой силой одержима. И бес ребенку рассудок мутит именно через нее. Но вы ведь избавились уже от вещицы этой, правильно? Очень хорошо. Однако, побывав в голове человек раз, дьявол оттуда уже не уйдет; есть большой риск, что Андрейка снова бесноваться начнет. Поэтому вам крайне необходимо в ближайшее время посетить Троице-Сергиеву Лавру, причаститься там и старцу Зосиме мальчика показать. Только он и способен помочь вам избавиться от лукавого раз и навсегда.

Вот, что услышал Всеслав, когда с глазу на глаз переговорил с батюшкой. Мужчина понимающе покивал, пообещал духовному отцу, что сегодня же закажет билеты, и зашагал к родственникам сообщить о дальнейших планах. Узнав, что вскоре проблема окончательно разрешится, Марина громко выдохнула и, очарованная атмосферой храма не меньше своего сына, три раза перекрестилась. В силу интеллектуальной неискушенности, она, подобно всем людям ее категории, впечатлилась как-то уж совсем чересчур и теперь осеняла себя крестным знаменем чуть ли не ежеминутно – по поводу и без. Андрюшу сначала обрадовала новость о том, что на днях он побывает в столице, которая представлялась ему такой же далекой и величественной, как и планета Юпитер на обложке учебника по окружающему миру. Он вытянул лицо от удовольствия и даже подпрыгнул, ликуя. Но затем какая-то мысль молнией ударила ему в голову, и он замер, раскрыв рот в размышлениях.

- Дядя, а, дядя, скажите, - обратился он к Всеславу, дождавшись, когда тот закончит говорить. – А Москва в Ростовской области находится?

Мужчина посмеялся и ответил:

- Нет, Андрей, Москва далеко. На поезде туда поедем.

Вдруг Кнопочкин сделал несколько шагов назад, и Всеслав с недоумением и настороженностью стал наблюдать, как менялось выражение на лице племянника. Андрюша натужно улыбнулся и принялся обеспокоенно оглядываться по сторонам. Но с каждой секундой изображать душевный покой ему было все труднее, и уже скоро на его глазах заблестела влага, дыхание участилось, а губки задрожали. Когда дядя поинтересовался, что с ним стряслось, мальчик, ювелирно подбирая слова из страха расстроить дядю, сообщил, что не хотел бы ехать в Москву.

- Дед Мороз убьет меня, если я уеду отсюда, - почти плача, прибавил Кнопочкин.

Марина ахнула и снова взялась креститься. Всеслав задумчиво погладил бороду и спросил:

- Это тебе сказал тот, кто шапку подарил?

Андрюша кивнул, и в разговор вмешался стоявший рядом батюшка.

- Не думай о плохом, Андрюша. Отгоняй от себя эти мысли, их лукавый тебе нашептывает. Ничего страшного с тобой не случится. Плохие люди специально напугать тебя хотели, но Господь никого в беде не оставляет. Молись ему, как я научил, и не бойся.

- Но не люди это были, а Дедушка Мороз! - пытался убедить взрослых ребенок. – Он письмо мне отправил.

Кнопочкин хотел бы говорить и дальше, но дядя угрожающе зыркнул на него, и мальчик смолк. Всеслав пояснил, что больше не желает слушать всякую ерунду, и призвал племянника к послушанию. Мальчик осознал, что никто не воспринимает его слова всерьез, и, протестуя, топнул ножкой.

- Я не поеду ни в какую Москву! Я ее ненавижу! – разгневанно объявил он и бросился к выходу из храма.

Дядя успел схватить его за капюшон куртки и пощечиной повалил Андрюшу на пол. Батюшка с возмущением толкнул мужчину в спину.

- Не смейте бить ребенка! – потребовал он. Люди, в этот момент находившиеся в церкви, поддержали его словами осуждения. Одна лишь Марина сочла поступок деверя правильным.

Несмотря на неодобрение свидетелей конфликта, насилие привело к желаемому результату: Кнопочкина парализовало от страха, он воззрился на дядю, как загнанный в угол заяц на волка, и, держа ладонь на вмиг распухшей щеке, не издавал ни звука. Всеслав поднял его с пола и обратился к возмущенной толпе:

- Вы не знаете его отца. Вы не знаете, каким он вырастет, - указал он на Андрея, - если я не возьму на себя грех рукоприкладства. Мои родители никогда не поднимали на меня руку. И в девятнадцать лет я оказался в тюрьме.

Больше он ничего не сказал. Всеслав кивком попрощался с батюшкой и покинул храм. Его слова убедили значительную часть прихожан, которые вслух вспомнили, как сами неоднократно были биты матерью или отцом, но в конце концов выросли порядочными людьми - вероятно, благодаря этому факту.

Когда адреналин иссяк, Кнопочкин снова заплакал. Он боялся даже посмотреть на дядю, не говоря уже о том, чтобы продолжать настаивать на своем, и потому страдать старался тихо. Уточнить, возможно ли не отменять в наказание развлекательные мероприятия, запланированные вчера, он тоже не решился. Мысленно Андрюша успел тысячу раз проклясть родственника, которого всего час назад обожествлял, и с наслаждением воображал, как по возвращению домой выбросит новый рюкзачок в окно и сломает робота. В своей жизни он еще не переживал большей несправедливости, большего разочарования. Однако не отсутствие доверия к его словам вызывали в Андрюше возмущение в первую очередь. Побои сводили его с ума. Марина, которую он ненавидел до крайности, избивала сына, что называется, с толком: она не делала этого слишком часто, чтобы он не успел привыкнуть к боли, а когда бралась за кипятильник, выкладывалась так, что даже взрослый бы взвыл. По этой причине не было у Кнопочкина фобии сильнее, чем боязнь получить удар. Всеслава мальчик уже начал было воспринимать как папу, он полюбил его, поэтому боль, которую причинил ему дядя, чувствовалась гораздо сильнее, чем любая мамина пытка.

Но не на одних только мать и дядю распространялось его негодование – порция досталась и Богу. Последнего Андрюша обвинял в подлости и во лжи: Он обещал помогать всякому нуждающемуся, а вместо этого отнимает радости и позволяет совершаться злу. Мальчик пообещал себе, что никогда больше не придет в церковь. Затем он вспомнил про угрозы Деда Мороза, и в кипящем бульоне из его чувств над злостью опять возобладала тревога.

По дороге домой Всеслав молился. Он просил у Бога сил, просил знака, что все делает правильно. Ему было до омерзения неприятно следовать роли палача, но он убеждал себя, что иного пути нет. Уж лучше пусть ребенок немного помучается сейчас, чем потом вечность будет расплачиваться в аду за свои преступления, думалось ему.

Кнопочкин всю дорогу стыдливо прятал лицо, пытаясь побороть плач. В автобусе он обнаружил девочку из своей школы, которая ему нравилась и перед которой он ни за что не хотел бы предстать в подобном свете.

Марина, сидевшая позади них, с интересом подслушивала разговоры школьников, по какой-то причине наполнявших автобус несмотря на то, что был самый разгар учебного дня. Из их оживленных бесед она выяснила, что обучающихся школы, в которой учился и Андрюша, распустили по домам, поскольку охранники ближе к утру обнаружили на ее территории два мертвых тела. Одно принадлежало учительнице начальных классов, найденной за закрытой дверью, второе – учителю физкультуры, повесившемуся в школьном дворе на ветке каштана. Дети делились друг с другом теориями, объясняющими случившееся, и строили планы на внеочередной выходной. Шокированная услышанным Марина принялась креститься и читать молитвослов, подаренный ей деверем. Она попыталась было обратить внимание последнего на выясненный факт, но тот, погруженный в собственные мысли, отмахнулся и попросил пока не тревожить его.

Вернувшись в квартиру, Всеслав приказал невестке и племяннику собирать вещи, пока сам оплачивал билеты на вечерний поезд. Андрюша в последний раз жалобно осведомился, может ли он остаться дома, но в ответ дядя накричал на него так сильно, что даже соседи сверху с намеком забарабанили по батарее. Всеслав напомнил мальчику успокоительные слова батюшки, утверждавшего, что бояться нечего, и отправил его в комнату. Всхлипывающий и трясущийся всем телом ребенок послушно убыл, куда было велено, и там уже в отчаянии упал на коленки.

Он бесшумно проплакал полминуты, не зная, что ему делать, и потому смирившись с происходящим. Как вдруг произошло следующее: кто-то стал колотить кулаком в их дверь с такой силой, словно намеревался выбить ее, если через секунду его не впустят. Всеслав зашагал открывать неизвестному. Кнопочкин испуганно дернул головой на звук и в этот момент обнаружил у себя на кровати то, что из-за слез не заметил сразу. На его подушке лежала волшебная шапка.

Глава 6 - Получилось?..

Едва Всеслав щелкнул замком, в квартиру под грозные крики ворвался отряд оперативников в количестве восьми человек. Блюстители закона мгновенно повалили мужчину, связав ему руки за спиной, и следом ткнули носом в палас Марину, которая на шум вышла из ванной комнаты. Женщина в ужасе завизжала, а Всеслав суматошно пытался сообразить, что происходит. Разумные объяснения довольно быстро пришли ему на ум, и он предположил, что, вероятно, его зависимая от алкоголя родственница в недалеком прошлом совершила нечто противоправное, и вот ее настигло правосудие. Он безнадежно постучал лбом по полу пару раз и осторожно попросил представителей власти быть тактичнее, поскольку в доме ребенок.

- Он и без того не особенно здоров. Пожалуйста, не травмируйте его еще больше, - сказал Всеслав.

В комнату Андрюши, которую огораживала шторка вместо двери, вошел оперативник. Он застал мальчика стоящим спиной к выходу с шапкой на голове.

- Зараза, - выругался мужик. – Серый, тут дитё, - обратился он к кому-то из коллег.

Тот, кого назвали Серым, подошел к Кнопочкину, за плечики повернул его к себе и стал успокаивать, поскольку Андрей повторял, захлебываясь:

- Дядя, только не бейте меня! Только не бейте, дядя!

Тем временем один из них прокуренным голосом обратился к Марине. Он скороговоркой перечислил ей ее права и заявил, что она подозревается в организации и совершении убийства некой Синюхиной Ирины Григорьевны, о которой женщина впервые слышала ввиду того, что никогда не посещала родительские собрания и совершенно не интересовалась школьной жизнью сына. Она заплакала и с возмущением принялась повторять, что не знает, кто это, и что это ошибка. Всеслава ее оправдания не убедили: он с мучительным вздохом закрыл глаза и шепотом взмолился Богу.

Серый, по всей видимости, к детям был неравнодушен: он дал Андрею собственный смартфон, включил какую-то игру и, погладив его по головке, попросил немного подождать. Затем вышел вместе с товарищем, плотно задернув шторку, и в квартире начался обыск.

Стоило им покинуть покрасневшего от слез ребенка, он тотчас же успокоился. Андрей простыней вытер опухшее лицо, поставил табуретку в центр комнаты, уселся на нее, закинул ногу на ногу и, деловито сложив руки на груди, озадаченно нахмурился, как хмурится офицер, оказавшийся в окружении со своими солдатами.

- Вроде получилось, - резюмировал он отчего-то не слишком довольно.

Все воспоминания, бывшие недоступными для Андрюши, а также события, которые он сам пережил за последний день, разом всплыли в сознании его шапочного я. Кнопочкин несколько раз прогнал их в голове и тщательно проанализировал.

Что и в какой последовательности ему делать, мальчик твердо решил уже наутро первого января. Тогда он сразу понял несколько вещей: во-первых, происходящее - не розыгрыш и не маститый фокус; во-вторых, его жизнь под угрозой и этого не исправить; в-третьих, он будет вынужден бороться, хоть и поневоле; в-четвертых, общество мамы – в текущих обстоятельствах наименее безопасная локация.

«Если я собираюсь выйти живым из игры Деда Мороза, оставаться в этом доме неразумно», - рассуждал тогда мальчик. – «Мама слишком непредсказуема. Ее выкрутасы могут мне всерьез помешать».

(В скобках нужно отметить, что он лишь обманывал себя. Несмотря на фантастическую мощь своего интеллекта, Андрей был не в силах признать, что настоящая причина, по которой свой дом он счел нежелательным для нахождения, крылась в его ненависти к матери – чувстве, раздувшемся одновременно с возможностями его разума. Она превратила его детство в кошмар, и масштабы этого кошмара ребенок осознал только после того, как примерил волшебную шапку. Он испытал глубокое отвращение к давшей ему жизнь женщине и поклялся себе, что больше никогда не позволит ей поднять на него руку.)

В первый же день нового года он принял решение избавиться от нее при помощи закона. Существовала крохотная вероятность, что, лишившись сына, Марина испугается одиночества, материнский инстинкт возьмет верх над ее личностью, и она начнет бороться за Андрея. Заявит, что готова преобразить свою жизнь, лишь бы к ней вернулся ребенок. Кнопочкин был убежден, что измениться по-настоящему она не способна и будет вредить ему даже больше после разборок с органами опеки, а потому стремился обезопасить себя от нее надежно. В связи с вышеизложенным мальчик составил план, согласно которому Марина понесла бы наказание гораздо суровее, чем заслуживала того по закону, и тем самым навсегда бы пропала из жизни Андрюши.

- Не держите на меня зла, Марина Сергеевна, за то, что вас ожидает, - сказал мальчик вслух, барабаня пальцами по коленке. - Теперь мы квиты.

Затем продолжил в голове:

«Итак. Что дальше? Мамашу лишают родительских прав и сажают в тюрьму. Ведь она использовала малолетнего сына, чтобы его руками убить озабоченную учительницу. Я прав, товарищ старший лейтенант? Соответствующие улики в наличии?»

Точно отвечая ему, из-за шторки донеслись слова, свидетельствующие об успехах обыска: один из оперативников нашел флакон с белым порошком, которым Марина грозилась убиться в пьяном бреду и которым убилась в действительности Ирина Григорьевна; другому, что рыскал в коридоре у входа, посчастливилось выудить из коробки со старыми книжками выключенный телефон погибшей учительницы. Прошлым вечером с него было совершено несколько звонков, благодаря чему на эту квартиру стражи правопорядка и вышли. Позже следователь в своем отчете укажет, что в телефоне жертвы была найдена папка с фотографиями голого мальчика, которого женщина регулярно оставляла после уроков и которому устроила фотосессию за несколько дней до смерти, на что указывала дата создания файлов.

Неизвестным для следователя осталось следующее: звонки намеренно совершил мальчик, как только вошел в свою квартиру накануне вечером, после чего бросил телефон в коробку у порога, пока дядя стоял к нему спиной. Фотографировал он себя сам на телефон, купленный втридорога у какого-то подростка (деньги для этого он несколько дней клянчил на улицах, притворяясь ребенком из благородной, но пострадавшей по вине бандитов семьи. В качестве доказательств своего происхождения он блистал интеллектом, наизусть пересказывая Шекспира и рассуждая о философии Гегеля). Заранее сделанные фотографии он перенес на флеш-карту, которую после убийства по дороге домой вставил в украденный телефон учительницы. Слухи о том, что Марина ненавидела Ирину Григорьевну, которые также позднее были задокументированы следователем, не соответствовали действительности и целенаправленно распространялись ее сыном. Наконец, конфеты ядом тоже он начинил, и это была не жестокая месть его безумной матери, которая якобы узнала, что над ее чадом совершается сексуальное насилие.

Да, все прошло в точности, как и хотел Кнопочкин. Кроме одного. И это одно не давало ему покоя. Он задумчиво тронул подбородок и посмотрел в сторону.

- Вот только никак не могу понять, - вслух, но шепотом произнес он, пока Марина неразборчивым, громким нытьем доказывала свою невиновность. – Шапка. – Андрей посмотрел на нее из-под бровей. – Кто притащил ее сюда? И… почему?

Это была единственная незапланированная и потому наиболее тревожная часть развязки.

То, что Марина может привести к ним домой кого-нибудь из знакомых ей мужчин, дабы тот вместо нее колотил Кнопочкина, последний допускал (на этот вариант он вообще делал самую большую ставку). Также он допускал, что в ходе уготованного ему фестиваля мучений что-то может случиться с волшебной шапкой: взрослые ее отнимут, если заподозрят, что для Андрюши она представляет ценность, а потом спрячут ее или на улицу с мусором выбросят. Но первый случай был не так страшен, поскольку к следующему дню мальчик ждал в гости представителей исполнительной власти, а второй был крайне маловероятен, ввиду лени и нечистоплотности Марины, которая если и совершала уборку, то лишь когда ее друзья приводили с собой нового симпатичного собутыльника. Однако и от этой беды Кнопочкин застраховался: подкупил бездомных с соседнего района мелочью на алкоголь, пообещав еще больше, если они будут денно и нощно караулить мусорный бак у их дома. Увидят, как кто-то тащит пакет – тут же должны обыскать его на предмет наличия в нем головных уборов. В случае обнаружения - извлечь, сохранить и передать мальчику, едва тот появится из-за двери своего дома. Андрей, говоривший совсем не по-детски, убедил их, что имеет генетическое заболевание, отчего в совершеннолетнем возрасте выглядит как ребенок, поэтому нанятые им пьяницы вопросов больше не задавали: их пораженные наркотиком мозги без сопротивления приняли услышанное на веру, и они, ради пойла готовые к чему угодно, с удовольствием взялись за дело.

Но о том, чтобы вламываться в квартиру, речи определенно не шло.

- Кто-то был здесь в наше отсутствие, - заключил Кнопочкин. – Мама дверь запирала, я точно помню. – Он встал и подошел к окну, откуда хорошо просматривалась местная свалка. Алкоголиков, имевших задачу стеречь ее, на месте не было. – Если это они каким-то чудом умудрились попасть внутрь (в чем я глубоко сомневаюсь), так еще и все следы своего присутствия устранить, то почему оставили одну единственную шапку и ничего не украли? – Он сел обратно. – Выходит, кто-то другой ответственен за это. Кто-то, разогнавший моих «разведчиков» прочь вчерашней ночью или сегодня рано утром (ведь во время нашего отбытия в церковь там уже никого не было). И вот тут начинается самое интересное... Кто тут замешан? И чего он добивается?

Андрей напряженно размышлял о произошедшем еще некоторое время. Затем решил, что позже попытается отыскать нанятых им мужчин и устроить им допрос.

- А пока...

Мальчик разблокировал полученный от оперативника телефон и открыл YouTube. Он не знал точно, сколько еще может продлиться процедура обыска и всего прочего, что предусматривает задержание преступника, поэтому не стал тратить время на утомляющее ожидание, а взялся за учебу. Его палец потянулся к строке поиска вбивать имя изучаемого им сейчас философа, как вдруг среди рекомендаций один любопытный видеоролик примагнитил его взгляд. Видео называлось «Одиннадцатое обращение ко всем, кто получил черные подарки. Ростов-на-Дону», имело солидные два миллиона просмотров, а на превью значилась рыжеволосая девушка лет тридцати. На переносице у нее сидели очки с большими круглыми линзами, а сама она показывала оскорбительный средний палец силуэту Деда Мороза, закрашенному черным цветом и вставленному через фотошоп.

Андрей легонько улыбнулся, прицокнул языком как-то осуждающе и кликнул на ролик.

Первые несколько секунд девушка молча смотрела на зрителя. Лицо при этом у нее было такое, словно она застряла под завалами рухнувшего здания, смирилась со смертью и приняла решение попрощаться с родными через объектив камеры.

«Сегодня снова кто-то умер. Бедолагу нашли мертвым неподалеку от стадиона «Локомотив». Вокруг его тела были разбросаны осколки елочных игрушек, там же лежал вывернутый кошелек, из которого (какая неожиданность!) убийца не стал брать деньги, а взял что-то другое. – Она сокрушительно выдохнула, задрав голову, и провела руками по волосам. – Как же я устала бороться с этим стадом... Сколько еще раз мне повторить, чтобы до вас дошло? Мы не должны этого делать! Хватит!»

- А дельного что-нибудь скажет эта мартышка? – Кнопочкин раздраженно сдвинул бегунок на полоске времени вперед. На пятой минуте девушка вытащила листок бумаги с печатным текстом и чьей-то подписью.

«Говорю в сотый раз: у меня есть план. Я точно знаю, что нам делать, чтобы все кончилось хорошо. Мы не должны убивать друг друга. Всех, кто смотрит это видео, всех, кто получил злосчастное письмо на Новый Год, я буду ждать каждый день с девяти утра и до четырех вечера в парке Революции у фонтана. Если вы боитесь, считая, что я намереваюсь обокрасть вас... не могу доказать чистоту своих намерений ничем, кроме этого. – Она впритык поднесла к объективу бумагу. – Это документ, в котором я обещаю не причинять вред всякому, кто надумает со мной встретиться. Вот, видите, здесь написано. – Длинным фиолетовым ногтем она указала на строку. – Того же я жду и от вас, кстати. Вам нельзя пытаться навредить мне. Вот тут уточняется. - Девушка ткнула на абзац ниже. – А здесь моя подпись и дата. – Она убрала документ. – Понимаю, что ненадежно все это звучит, но меня будет легко привлечь к ответственности, если кто-то погибнет после встречи со мной. Чтобы проще было меня отыскать в случае чего, вот тут мои паспортные данные и адрес. – Она снова ненадолго продемонстрировала бумагу. – Меня зовут Собакина Ольга Павловна, живу на Буйнакской улице, дом четырнадцать, квартира двадцать пять. Ну, теперь вы больше мне доверяете?»

Кнопочкин закрыл плеер и сказал:

- Либо она умрет в течение недели, либо умрут все, кто откликнется на ее призыв. У нас, участников этого побоища, нет никаких наводок друг на друга. И единственное, что остается, выманивать дураков подобно тому, как это делает она. Но к чему спектакль с документом?

Больше Андрей о ней не думал. Он еще раз проговорил в голове ее адрес, чтобы запомнить наверняка, и приступил к просмотру лекции по философии.

***

Капо Марина Сергеевна впоследствии была приговорена к десяти годам лишения свободы по статьям об убийстве и привлечении несовершеннолетних к совершению преступления. Кнопочкин Всеслав Анатольевич был задержан по подозрению в совращении несовершеннолетнего племянника, на что пожаловался последний. Но за отсутствием серьезных улик, а также ввиду наличия алиби у вышеназванного гражданина мужчина был отпущен, хотя и лишился возможности взять ребенка под опеку.

Так Кнопочкин Андрей Александрович оказался в одном из детских домов Ростова-на-Дону. Чему, стоит сказать, не слишком расстроился, поскольку того и добивался.