Гопак. Том третий из книги 1 "Крымская станица". Серия de la Фентезятина.

de la Фентезятина. (роман-пародия)

de la Фентезятина.

(роман-пародия)

Обращение к читателю

Уважаемый читатель! Перед тобой роман-пародия. Прежде всего, на всё то, что сейчас пишется про Донбасс в «серьёзной литературе» (ох, терзают меня смутные сомнения, что выдумки и фэнтезятины в этих «серьёзных» текстах много поболее, чем в добротной, кондовой фэнтези с фантастикой). Ну а дальше уже по нарастающей: и роман-приключение, и роман-путешествие, и роман-мистика, и роман-поучение, и вообще на всё то, что читается и пишется, как «с экрана», так и «в бумаге». И сейчас, и впредь писалось.

Очевидно, изменились мы сами, не представляя сейчас ничего «серьёзного» без огромной доли «развлекалочки», и наоборот, даже в нехудожественных вещах типа поварённой книги стремимся найти не только полезное, но интересное, увлекательное, развлекательное. А раз так, то спрогнозировать, как читатель поймёт и оценит тот или иной текст, пассаж, абзац, фразу, высмеет или расплачется, будет восторгаться или отбросит в раздражении, не сможет уже никто. И чем дальше, тем больше литература становится миром аллюзий и ассоциаций, узнавания цитат и перемешничанья образов.

Этот текст написан именно так. Он предназначен, чтобы в нём искали и находили, узнавали и «пересмешничали» тексты от середины века девятнадцатого до наших дней. Потому читайте, узнавайте, вспоминайте, оценивайте — «Вы здесь главный».

Только — уговор!

Если Вам что-то нравится, то «это автор так написал», а если что-то не нравится, то «а кто, кроме Вас, хозяин Вашим личным аллюзиям и ассоциациям?»…

С уважением, автор.

Книга 1.. Горная станица.. Предисловие

Писать серьёзную правдивую прозу о нашей нынешней войне лично мне физически очень трудно. Усиливается сердцебиение, прыгает давление, начинают дрожать руки, эмоции просто запирают сознание, мешают выстраивать текст. В результате получаются очень небольшие и очень эмоциональные кусочки, нечто среднее между последовательностью эмоциональных картинок и стихотворениями в прозе, и в любом случае большую прозаическую форму, классическую long story так не напишешь: нужно ждать.

Ждать, пока перестанут рваться болью эмоции от воспоминаний и повторяющихся обстрелов, от ежедневных ранений и смерти мирных людей: детей, стариков, женщин… Пока война не будет прекращена. Лучше, для всех лучше — нашей Победой.

Осознавая эту свою ущербность, оскольчатость письма, я собирался с семьёй в отпуск, в Крым. Дело было в августе, на фронте шло очередное обострение, в результате гражданский сектор экономики, как обычно, лихорадило: зарплаты задерживались и выплачивались «мелкой нарезкой», sms-извещения о начислениях запаздывали на часы, если не на дни. Уже перед выездом, загрузив в кургузый седанчик четверых пассажиров, остановился возле банкомата — а вдруг деньги всё-таки есть?

Очередь изгибалась длинной дугой против часовой стрелки. Человек за пять передо мной — в джинсах и пиксельной рубахе без знаков различия, в сандалетах и бейсболке, — человек с кошачье-внимательными светлыми глазами и очень знакомым лицом, я его когда-то видел… Точно, он был или капитаном, или майором, откуда-то с границы с Луганском родом, у него ещё позывной был какой-то северный, то ли Диксон, то ли Магадан, а то и вообще Норильск…

Ополченец был с товарищем и чуть-чуть навеселе, как любые выпившие дончане, разговаривали они, громко смеясь, о чисто-технических проблемах, кто-то когда-то какую-то технику как-то неожиданно починил и усовершенствовал. При этом мой давний знакомец как-то очень ловко действовал одной левой: в кармане пачка сигарет, стянутая с зажигалкой резинкой, как магазины калаша, щелчком пальцев выбил сигарету, перевернул связку — прикурил; выронил пачку — и тут же поймал, даже не наклоняясь; стряхнул пепел и сдвинул козырьком бейсболку на затылок; придержал оступившуюся бабушку и тут же, коленом, подхватил выпавшую у бабушки клюку, направил в свою ладонь и вложил бабушке в руку…

И захотелось мне написать о нём что-то лёгкое, смешное, пусть даже и пародийное, пусть не слишком умное, но уж очень образ был зримым, нашим, родным, каким-то наощупь выпуклым. Пусть будет много приключений и мало боли, пусть будет много смеха и мало глубины, пусть сам герой станет смешным и чуточку простоватым, легко попадающим в переплёты, но так же легко из них и выпутывающимся, как известный сказочный герой. И пусть ему в жизни сказочно повезёт, пусть у него будет всё хорошо, настолько хорошо, что он сам не будет понимать, насколько ему везёт и насколько он счастлив!

И только уже у банкомата я увидел, что у ополченца просто нету правой руки…

И мысли сами завернули в сторону героико-приключенческой фэнтези: что, наш донецкий ополченец меньше достоин длиннотекстового забойного литературного геройства, чем Язоны дин-Альты и Крысы из Нержавеющей Стали? Пусть даже не будет ни слова правды, пусть даже комедия дель-арте и буффонада будут торчать из каждого просвета между строчек — всё равно такое чтиво, рядясь под кич, может стать предтечей серьёзной военной прозы о наших днях.

И уже приехав в Крым, поселив взрослых детей отдельно, устроившись с родителями отдыхать отдельно, я понял, что сюжет получается бомбезный: сюда хорошо ляжет и пародия на мироустрояющую-философствующую литературу, здесь вполне к месту будет пересмешничающий диалог хоть с технотриллером (а каково, ежели не техно, а маго?), и с магическими фэнтези, и с оборотнями и вампирами, и даже национально-почвеннический колорит, хоть Гоголя, хоть Шолохова: это оказывается так удобно хоть чуть-чуть, но потроллить…

Я понял, что этот текст готов строить, слагать, выстраивать долго. Я понял, что смогу этот роман написать. Я опять смог работать над большой формой…

Да, дискляймер! Все персонажи, все события, все названия и артефакты абсолютно вымышленные, даже если они называются привычными всем именами: Крым, Донбасс, Козицын, Макеевка, Балаклава или вдруг как-то ещё! Все совпадения абсолютно случайны, а если у кого-то возникнут любые аллюзии и претензии — милости прошу к Господу Богу в Небесную Канцелярию!

Крым — Донецк —

Москва — Донецк.

Август, 2019 — Июнь, 2020

Том 3. Гопак. Часть 7. Муки науки

-- Но, как известно, всё то, что не убивает, делает нас сильнее. А для каза́ков — так ещё и Сильнее. Так что не только испытание, проверка, но и возвышение есть своё в том, что каза́ка и мужики, и казаки́ могут и не понять, и не принять.

-- Что может быть высшей наградой мудрецу, кроме высшего знания? Что может быть высшей наградой мастеру, кроме высшего умения? Так и с нами, с каза́ками. Ежели тебя не признали, ежели тебя высмеяли или вообще прогнали, как вредного и опасного, но созданное тобой, сотворённое на благо других работает, используется, приносит благо, то твоё умение, мастерство, знание работы с Силой растёт. Значит, тебе становится доступно ещё больше Силы. А Силой ты сможешь создать ещё большее благо — ради всех, хоть они и не поймут…

Глава 1. Ночные кошмары.

В следующий раз я проснулся от какого-то очень тревожного предчувствия. Проснулся и почувствовал, что по мне ползают такие неприятные усыпляющие мятно-прохладные пятнышки, как будто монетки или слизняки, и от них такая полная расслабленность, как изморозь и заиндевелость, ну или холодок местного наркоза, когда зубы рвут, — ба, да я уже и телом двинуть не могу, и глаз открыть, и заорать, только дышу покуда!

И все мои паутинки тоже заторможены, заморожены, и совсем-совсем не туда ведут, куда должны: вместо паутинки к Птичке моей — мужик волосатый и бородатый, вместо паутинки к Иволгину, наоборот, какой-то лысый и плохо бритый чёрт с бесконечно усталыми глазами за линзами толщиной с иллюминатор Титаника… А к Дому так вообще паутинки нет, будто и не было! А ну давай потянусь — а фиг там, никакой активности, никаких паутинок, только задрожало что-то внутри меня, напряглось, а потом опало бессильно, как опадает омлет, если под крышку сковородки хватанёт холодного воздуха.

И смотрят на меня, смотрят и изучают, и не один уже, а сразу больше десятка, я их сразу всех и не различил… Пока не понял, что у меня не отмерло, не отморозилось: это, прежде всего, старая моя, ещё детская чуйка, предчувствие, умение не знать, но уже чуять, чувствовать; а кроме этого мой ухо-глаз, но открыть его могу только на кончиках уже готовых паутинок, а их…

Впрочем… Впрочем, мне нужно прикидываться, что я всё ещё сплю, а значит, своё жало выпускать буду медленно и незаметно — это тоже новое, мне самому ещё непривычное, вдруг и прокатит, вдруг и не заметят?

Открыл ухо-глаза на каждой из стационарных паутинок, а сам лежу, дышу равномерно, расслабленно, и стараюсь на всех доступных канальцах песенки петь, колыбельные…

Один — он мне сразу так не понравился! — бородатый, да в поповской шапочке, которая большим ведром с назатыльником, на той паутинке, которая у меня к штабу казачьему была, — не выдержал, голосом:

-- Ну что там с ним, спит? — и вдруг этот голос все услышали, на всех паутинках. И у меня он в ухо-глазах замножился, эхом забился. Э-э-э, не, так дело не пойдёт, давай фильтровать… Получается! Так значит, и фильтры мои всё же не спят, не отморожены!

И ведь паутинки между ними свои есть, и к ещё другим ведут, мне неведомым, а как туда попасть?

-- Спит-то спит, но видно или просыпается, или другая фаза сна, только что нормально его карму читал, а сейчас по всем оболочкам песенки колыбельные — тот самый лысый-бритый и усталый чёрт очкастый, на паутинке вместо атамана… опять эхо, нужно фильтр править… Чтоб только один раз слышать…

-- И что там?

-- А ничего! То есть вообще ничего, никакой школы, никаких новых учителей, кроме Ящера! Полный самоучка! — лысый-бритый с такой яростью, с таким напором скрёб свою трёхдневную щетину, что звук получался как пенопластом по стеклу, сразу хотелось или насильно побрить его, или смахнуть его башку шашкой, чтоб не мучился, или воспользоваться паяльной лампой, как для свиной туши…

-- Что, совсем дикий? Явился из ниоткуда, да звать никак? Хоть идентифицировать смог? Нет, конечно, "каждый мат — десять киловатт" это и прикольно, и полезно, но не поверю, чтоб новый характе́рник из ниоткуда объявился! — голос, высокий, противный, раздражённо-обиженный есть, а картинки нету. Но по одной паутинке в каждой моей картинке мерцает, что, эти паутинки к этому пискляво-обиженному ведут?

-- По слепку кармы… Ну она у него, конечно, расползлась и разрослась немеряно, но корень, центральный узелок, он у нас в базе есть… Внучатый племяш Василия Ивановича Ящера, его же и выученик, как по начёсу плетения видно, родовой казак, из рода Патрикеевых, крещён Елисеем…

-- Ага! Третий, младший сын в семье, шестой из семерых детей… — подал голос какой-то скользкий, лощёный, в костюме при галстуке, весь из себя как депутат или органист в гражданском при исполнении, в экран ноутбука пялится. — Ящер учил его Кону в восемьсот семьдесят девятом — восемьсот восемьдесят третьем, в восемьдесят третьем из дому удрал, объявился в Миллерово. Из уникальных характеристик неконтролируемое обучение — постигает во сне, — да, поздне́е, чутьё на природную Святую воду, это в Миллерово обнаружилось. Толком освоить найденный родник Святой воды не смог, на тонкий призыв иерея-характе́рника местной церкви не отреагировал, признан по докладу иерея в учёбе бесперспективным. За шесть лет выстроил своё хозяйство, женился, потом вдруг всё скопом продал за бесценок и убыл к родне жены, в приймы, в Макеевку. — ишь ты как, "бесперспективным", "в приймы"! А то, что местный иерей на жену мою, как кот на сметану, а я его только раздражал — как? А то, что тесть мой хворал уж не первый год, а землю и дом передать было некому, наследника-мужчины в доме не было, что я там как благодать Божия и спаситель во всех делах — не, побоку?

И тут же вспомнил тот самый первый день у деда Васи, когда, только приехав, выбравшись из дрожек, вымокший, голодный, заляпанный октябрьской дорожной грязью, увидел я первый в своей жизни урок по Кону.

Дед учил очень немногих, учил, как бы так сказать, неофициально. То есть официально все новики учились где-то, а на выходные, вместо того, чтобы быть дома, с тятькой-мамкой, съезжались к характе́рнику. Учил дед трём началам — Спасу, Кону и Закону.

Неслучайно Василий Иваныч учил именно началам: ни посвящения у него не было в наставники, ни права экзаменовать. То есть что-то вроде подготовишек в первоклашки. Но — и это очень важно! — дедовы уроки позволяли самому новику понять себя, выбрать, к чему же у него тяга и дар. И дальше самому решать, как с этим даром жить.

Спас, Кон и Закон по дедовым урокам учили все. Кто-то находил себя в Спасе, и становился самым почитаемым на Дону, боевым характе́рником — если хотел, конечно, если деньги на оплату учёбы уже не у деда, а у маститых характе́рников имел, если продолжал учиться. Склонные к Закону — потому он и За-Кон, что за-Коном, больше Кона, но на нём выстроен — уходили уже в императорское или церковное учение, из них готовили лидеров, иерархов церковных или государевых служащих, ну или там политиков. Кон же — основа всего. Потому нельзя было стать лучшим по Спасу или по Закону, ежели не изучил каза́чий Кон.

Я приехал поздно: и проспал, и опоздал — дороги не знал, с пути сбился, — потому, когда появился, дед со старшими учениками по Спасу отрабатывал "слепой бой": один ученик с завязанными глазами и пудовой гирькой на поясе должен попасть лозой по другому, тоже с завязанными глазами, но без гирьки и босому. А другой должен уклониться. И три пары — вооружённый, но отягчённый, и безоружный, но быстрый и неслышный — вот так вот по базу и прыгали. Младшие же, совсем новики, впятером сидели рядком за большим столом, осваивали чувство Кона, пытались разделить три зерна — ячку, гречку и перловку — из одного мешка на три кучки. На время, кто быстрее. Вот меня к ним дед Вася и направил, сказав, мол, не мешай пока, освобожусь — говорить буду.

Я сначала загляделся на урок старших: чуйка на неприятность у меня уже была, из-за неё я к деду и попал, то есть не знаю, как попасть, но вот уйти из-под удара я бы, наверное, рискнул. Ну и потерял времени немало. Глянул на других мальков — у многих уже полдела сделано.

Вспомнил, как степной смерч закручивает в поле сухостой с землёй, подумал-подумал, достал из собранного мамкой сидора две миски глиняных, поискал глазами, нашёл кучку глины на базу дедовом, высыпал в нижнюю миску мешочек крупы, сделал бортик из глины, но не так, чтоб до конца, чтоб дырочка оставалась, и накрыл другой миской. Ну и чистое рядно расстелил на столе, на рядне слепленные миски поставил, и раскрутил.

Сейчас бы мы сказали "центрифуга", но кто тогда даже такое слово знал! Но когда из щели между мисками сначала полетело одно зерно, потом другое, потом третье, то сначала оно полетело в соседей моих, с которыми я и познакомиться ещё не успел. Удивление, обида, зависть — всё последовательно вылетало из них, как зёрна из сцепленных мисок, неудивительно, что и трёх минут после раскрутки не прошло, как мы уже огромадной орущей кучей-малой возились на земле и мутузили друг дружку.

Дед вмешался резко, решительно и больно. Очень быстро, в пять-шесть вопросов, выслушав ответы, понял, что случилось и как случилось. Осмотрел мои разбитые в драке миски, выслушал объяснение, мол, ветер внутри мисок смерчем закрутить, он зерно и разделит, кивнул:

-- Дельно! А вот то же, но без рук? Чтоб оно само, а ты в стороне? — выдал ещё мешочек круп и ушёл опять к старшим.

Я, усталый, голодный, обиженный, сидел, надувшись на весь мир, на товарищей по столу и деда впридачу, на солнцепёке — неожиданно сильно пригрело октябрьское солнце, ну совсем по-весеннему. Сидел — и пригрелся, и придремал, и засопел во сне. И приснилась мне сказка про Золушку, которой мыши помогали во сне такой же урок решать. И проснулся от подзатыльника, проснулся под злобный хохот своих ровесников.

Обиделся, конечно, выскочил из-за стола и пошёл кругами по базу вокруг куреня.

А потом уже все — и новики, и старшие ученики деда — ржали, когда я обратно к столу полз на карачках. Прикрывая, согревая своим телом невидимое им. И какое выражение на лицах было, когда, после того, как дополз до стола, из неплотно завязанного мешочка выползали муравьи, разделяя: гречу — отдельно, перловку — отдельно, а с ячкой уползали обратно, в свой муравейник.

Я повинился деду, мол, ты не серчай, дед, мне ячку пришлось мурашам отдать, но и сам Василий Иваныч только выдохнул "Мурашей разбудил! В октябре!" — бороду свою длинную кулаком смял и в рот засунул. И с того дня вся моя наука у деда сводилась к тому, что я у него сытно ел, на урок смотрел, задание получал, потом на печку брык спать, а через четверть часа — полчаса просыпался, и сам урок делал.

-- И больше в наших архивных данных не мелькал. Хотя…

-- Хотя что? — пискляво-обиженный голос.

-- В комментариях по оцифровке бумажных архивных данных есть приписка, что часть листов из личного дела явно вырезана, а на обложке подпись "дело приведено в соответствие требованиям жандармского корпуса ЕИВ", и дата-подпись, май тысяча девятьсот пятнадцатого. Это уже война. Есть подозрение, что и продвинулся, и развился во время Первой Мировой, под руководством и по заданию жандармерии, а значит, остальные листы нужно искать в их архивах. Но где они — это вопрос… — и скользко-лощёный заскрёб ногтем большого пальца переносицу.

А у меня уже нехилый такой отросточек жала вытек… Вытек и растекается тоненькой струйкой, и даже в лужицу собирается. Вот что такое вытек, растекается, собирается, где? На полу моей комнаты в хрущёвке Донецка? Где-то там, где эти все, на концах моих паутинок сидят? Ведь явно же нет, ведь невозможно и нереально, но я так чувствую, я так вижу — что, я как хреновый художник?

Вот сейчас мы этой лужицей к моим старым паутинкам прицепимся и куда-нибудь вдоль них и потечём… Куда?

-- Нихрена себе "бесперспективным", если его потом даже жандармский корпус учил, использовал и посекретил! Кто такую ересь прописал, кто признал отрока бесперспективным? — это поп бородатый.

-- Чёрный, тебе же ясно сказано, "признан по докладу иерея", а куда иерей докладывает, кому? Явно в патриархию, значит, патриархией и признан! То есть по вашей, по церковной линии прошлёп, а нам теперь то старое церковное дерьмо расхлёбывать, — это волосатый-бородатый, который на паутинке, которая была к моей Птичке. — Ты лучше скажи, что там с Белым?

-- Можно я за Чёрного отвечу? — а это мордатый и усталый, с той паутинки, которая была к дочке.

-- Да, Лекарь, давай. — э-э-э, а волосатый-бородатый он что, руководит всей этой кодлой?

-- Беляк находится на грани шизоидного криза из-за раздвоения личности. Произошло это из-за подсаженных воспоминаний, очень цельных, ёмких, непротиворечивых, судя по всему, реальной личности. Но только с другой стороны линии фронта Гражданской войны. Судя по тому, что в подсаженных воспоминаниях облик Чернецова соответствует личным — а Белый служил в партизанах Чернецова, командиром одного из партизанских отрядов, хорошо его знал, им же замечен и первично инициирован — да, вдобавок, присутствуют воспоминания о казни дальних родственников Белого, видимо, за дело, потому оно его так и задело… По прогнозам. Судя по всему Беляк справится, личность устойчивая, сильный характер, законник. Но прежним ему уже не бывать, потому что цельной ценностной картины мира, объемлющей обе стороны личных воспоминаний, ему, исходя из своих привычных ценностей, не сложить. Будет что-то другое, новое. В шизофрению свалиться не дадим, но что будет и, самое главное, когда — пока наша медицина дать такой прогноз бессильна. Не только психиатрия, вся медицина. … Да… — Лекарь помолчал и продолжил, — мне кажется, что подсаженные воспоминания имеют непосредственное отношение к тому, из-за кого мы собрались, этому… — посмотрел в блокнот с записями — Елисею Патрикееву. Думаю, это его воспоминания. Личные. И это тогда очень многое объясняет.

-- А мозно… — широкое лицо, узкоглазый, совсем-совсем седой, и я его откуда-то знаю; с паутинки, которая раньше была к Сычу. — А мозно слепок колня калмы показать?

Лысый-бритый почему-то испугался, даже очки с лица сорвал, как-то вопросительно глянул направо-вверх.

-- Да, Мазила, дай всем! — опять волосатый-бородатый решение принимает.

Мазила вздохнул обречённо, закрыл глаза, откинулся спиной на спинку стула, очень глубоко вздохнул и на выдохе передал обыкновеннейший пакет по всем паутинкам, такой простой и неказистый, что даже я его перехватить сумел. И вдруг я понял, что одна его батарейка из двух после передачи этого пакета почти полностью разряжена — почему, как? Одной стороной сознания любуясь корнем собственной кармы — знать бы ещё, что это такое! а ничего так себе картинка, очень даже геометрически правильный и красивенький узорчик, надо бы его где-нибудь и нарисовать, например, на блюдцах кофейных чашек, что ли! — другой стороной сознания пытался решить задачку, как, не подключаясь к каждому, посмотреть на их "банки", на их ёмкость и заполненность. Эх, если бы не эта проклятая заморозка, если б были у меня все мои силы!

-- Ну что скажешь, Шаман? — волосатый-бородатый, нервничает, что ли?

-- Знакомая калтинка, Синий! Плиходил ко мне целовек с такой калтинкой, давно, есё в конце пятидесятых, на Байкал плиходил. Себутной, сумный, умный, способный, но лёгкий, видно, потому цто молодой. Совсем молодой, на этого совсем непохозий, и имя-фамилия длугие… Я цуть-цуть его уцил, он меня цуть-цуть уцил, неделя-две вместе зили, потом девка молодая лядом появилась — он за девкой и погнался. А какая уцёба, если девка? — вспомнил! Деда зовут… Звали тогда, в пятьдесят девятом, Лэгэнтэй! А девку… Даму звали Ааныс, но с удовольствием отзывалась на Анну! Ох, и горячая была дама, пылкая, страстная, любвеобильная, мне аж ус покрутить захотелось, когда о ней вспомнил! Да, прав Шаман, когда рядом такая дама, какая там учёба! Он и тогда был дедом, и каза́чий корень я в нём чуял, но уж очень томно и нудно было у него учиться, хотя… Хотя как он там про слои вышнего мира, про ходить по слоям, про бороться с духами мыслью, без тела…

И под эти мысли совершил я свой выбор, потекло моё жало двумя струйками, одной к Синему, как к самому старшему, другой к Чёрному, как к самому скандальному, потекли даже не капельками, а так, изморосью, влагой на поверхности паутинки, прямо к ухо-глазам. И стало совсем интересно.

Чёрный, он ведь и впрямь церковник! И не только во всём церковном облачении, в рясе и крестом, но ещё и в подвале храма, и какого храма, огогого! И постройка века пятнадцатого, и не скажу вам где находится, потому как…

А в любом подвале есть что? Да, правильно, сырость и плесень! А с сыростью и плесенью я умею делать что? Так что тут жало просто меняет свою цель и функцию, и по давно заведённому порядку всю плесень мы…

А вот у Синего — засада из засад. Во-первых, он далеко, очень далеко, не то, что в другом часовом поясе, но у меня ещё ночь, а у него давно уже утро, скорее, уже позднее. Во-вторых, он действительно "синий", то есть мент-полицай в мундире, и звания неслабого, руководит в краевом полицейском управлении. А в-третьих, он ведь не сам, у него в "батарейках", с ним Силой делятся, ещё пятеро, и Силы у них у каждого немало!

Но зато по пословице, "где много сущностей, там мало порядка": от него, как от старшего, ведь "паутинки" ко всем участникам беседы, а раз так, то вот здесь мы и будем "лужицу жала разливать" и всех, от меня скрытых, из скрытости доставать! И как там Шаман-Лэгэнтэй меня учил, он тогда егерствовал, бирки зверям ставить? Мол, сделай свой характерный надрез, бирку зверь и потерять сможет, а вот след от бирки, разрез, он останется! Вот из слепка корня кармы смогу вымутить такой характерный разрез, чтоб аж хара́ктерный?

-- Резюмируем, — Синий очень конкретный. — Давай ты, Старый, и сигнал ты подал, и зона ответственного контроля твоя, и знаешь ты исследуемого лично, сам в хорунжие производил.

-- Если сложить всё то, что мы тут наговорили, получится так. — "сидящий" на бывшей паутинке к Гусару Медведицын был устал, обижен, сердит, но необычайно деловит. — На протяжении больше ста лет по пространству бывшей Империи ходит нигде не учтённый, никем не обученный характе́рник. Сильный. Настолько сильный, что способен за один день сделать больше, чем весь наш Совет вместе. Не просто ходит, но ещё и действует, и следы его воздействий мы сами не видели, не замечали, а почему? Потому ли, что эти следы были только во благо? Или потому, что действует он совсем незнакомыми нам, непривычными, какими-то совсем дикими методами и средствами?

-- Вот-вот, дикий! Совсем дикий! — это обиженно-писклявый, но сразу вмешался Синий:

-- Красный, заткнись, не твоё слово! — а Старый — Медведицын продолжил:

-- В любом случае, воздействия этого дикого характе́рника отличаются устойчивым комплексом признаков. Во-первых, он не использует и не обучает самым общераспространённым, самым популярным и элементарным вещам, той же мыслеречи, речи через мыслеплеть, а вместо этого использует то, что нам незнакомо, непонятно как делается, то, что своей мощью пугает. Я до сих пор с содроганием вспоминаю его телеграммную речь, эти буквы, выжигающие глаза и впивающиеся в мозг, а ведь это была чуть ли не самая первая проба его ученика, уважаемого и авторитетного атамана Иволгина, только-только обученного! Это не доклад подчинённого начальнику, это приговор, который обжалованию не подлежит, это ж прямо мене-текел-фарес!…

-- Спокойнее, Старый!

-- Продолжаю. Мы не знаем, почему он использует одно, а не другое, потому что не обучен — а, как стало известно, он действительно не обучен, по причине головотяпства и наплевательского отношения церковных иерархов прошлого, — или по каким-то другим, более сущностным причинам, например, потому что одно не укладывается в его систему, школу владения Силой, а другое, наоборот, укладывается и соответствует. Но всё заставляет предполагать, что мы столкнулись с адептом новой, неизвестной нам школы, иного уровня овладения Силой, и вот почему. — Старый хлебнул воды из стакана и продолжил:

-- Это будет и во-вторых. Ежели верны его воспоминания, извлечённые уважаемым Мазилой в самом начале нашей сегодняшней встречи, то само боестолкновение — это не оговорка, я действительно говорю о бое, о боестолкновении, — с печально известным всем нам Дитрихом фон Корфом, имеющим непосредственное отношение к судьбе Дикого, более того, представляющего для Дикого вполне определённую антиценность, скажу проще, личного врага, то эта школа, этот уровень овладения Силой позволяет нам Кон использовать как Спас, силу мысли в качестве оружия. То есть то, что свойственно было даже не оборотням, а законченным вампирам. Мы, кажется, однозначно убедились, что исследуемый Дикий вампиром не является ни в коей мере, нормальный человек из плоти и крови, и даже пожрать и выпить не дурак, разве что табак уж очень дешёвый, крепкий и вонючий курит. То есть плотское, мирское, ни разу не энергетическое существо успешно противостоит энергетическому воздействию par excellence, в чистом, невооружённом и никакими амулетами незащищённом виде. То есть и тут решаются те задачи, тот уровень работы с Силой, которые нам недоступны не только сейчас, но и на протяжении последних лет трёхсот.

Кто-то что-то пробормотал вслух, кто-то просто эмоционально крякнул, кто-то с кем-то шепотком поделился, по паутинкам пробежался гул, а я своей лужицей начал растекаться по всем приходящим к Синему паутинкам. Пока только растекаться, формируя ухо-глаза, не вторгаясь в тех, кто паутинками пользуется. И сразу стало так многолюдно вокруг меня, и столько вдруг знакомых лиц нарисовалось…

-- Третье, и, с моей точки зрения, самое важное. — Медведицын был настроен очень решительно. — Это социализация Дикого, это взаимообучение с ним, и это признание его и введение в Круг. Хочу напомнить всему уважаемому собранию, что мы Совет Круга. Что в Круг принимают по единственному критерию — уровню личной Силы, позволяющей общаться. А этот Дикий критерий Силы превзошёл, и превзошёл, судя по всему, очень давно. Он в десятки раз сильнее, чем нужно для вступления в Круг. Его выученики уже показывают силу, превосходящую критерий. Далее. Мы все, все двадцать восемь членов Совета во главе с уважаемым Председателем — и Синий поклонился в никуда — избираемся из состава Круга голосом не менее десятерых членов Круга. А этот Дикий только за один, вчерашний день целую дюжину "прокачал" до "силы Круга"! И двоих из них "поднял" до второго Образа! Не скажу про вторую, не знаю, но первого — Иволгина — я сам месяц с небольшим назад освидетельствовал, никаких намёков на превышение обычной возрастной шкалы, то есть второй Образ во второй сотне лет, не наблюдалось. Задумайтесь, за месяц — на второй Образ!

Тут уж по всем паутинкам не гул, не шум, а прямо какой-то галдёж разлился. А я в это время изучал их паутинки, хоть и слушал внимательно, всегда полезно знать, что про тебя думают, в чём твои сильные и слабые стороны, а тем более, что думают… впрочем, враги или друзья, я теперь уже и не знаю…

Нет, это не паутинки, это именно плети! Не только от того, что ими действуют, как плетью, просто бьют с оттягом, впечатывая, вставляя насильно в того, кому — я, например, наоборот, стараюсь очень нежно, бережно и любя внедриться, вживить, даже если действую жалом, то как будто укол шприцем делаю… Но ещё и потому, что они — плетения. То есть это комплексы, наборы, извивы отдельных ниточек, паутинок. Таких, например, как я использую для текстового общения, как я тяну для ухо-глаза… Впрочем, количество их видов невелико, всего пять, и видов плетения, свивания друг с другом, тоже немного, я насчитал пока не более десятка. И, самое главное, паутинок вида моего жидкого жала, тех самых, которые сейчас жидкие, льются, нет ни у кого!

И ещё интересно. Я по паутинке искорки пакетов свои именно что лью, даже если очень быстро, но всё равно, есть уровень повышения, есть уровень снижения. А тут… А тут по плетям ходят какие-то дробные отрывки, как будто спички из коробка боком сыпятся. И, да, конечно, тогда понятно, почему у меня получается текстовка — я картинки буковок передаю, — а у них получается речь: чем чаще "спички", тем больше частота, кажется, у связистов это называется "модуляция". И поворот "спичек" от оси "белой" паутинки в плети — это громкость. Нет, точно нужно посмотреть на осциллографе синусоиду речи и попытаться "раскидать спички", получится, как у них, чтобы услышали меня, или нет… Впрочем… Отставить осциллограф! Не нужен! У тебя же есть фильтры, фильтруй, выделяй общее! Прямо сейчас фильтр настраивай!

-- Тише, тише, уважаемые члены Совета! — Синий разве что не в колокольчик звонил или по графину стучал. — Успокойтесь, пожалуйста! Нам нужно принять решение, что же мы с этим, с подачи Красного, поддержанной Старым, вот уж воистину Диким характе́рником делать будем! Время-то — оно не ждёт! Мне же ведь ещё и Контрольному Комитету главного докладывать надо…

-- Контрольный Комитет главного уже здесь! — и вдруг ещё целый пучёк плетей ворвался, вторгся в общий разговор, и, гад, как правильно, действенно и экономно ворвался: не тянулся к каждому говорящему персонально, а всем пучком именно туда, где и я свою лужицу скопил и по плетям разбежался, то есть к Синему, в центр управления и связи! "Батарейки" Синего аж подпрыгнули и встали по стойке смирно, сам Синий с лица спал, раскрасневшийся Чёрный побледнел, Красный на полуслове прервался и хватал воздух рыбой на берегу. Только Старый чеканно, как во главе казачьего строя, доложил:

-- Здравия желаем, господин Серый!

-- Вольно, господин казачий генерал! Вольно господа члены Совета Круга. — говорящих стало на пять человек больше. Я потянулся жалом к новым лицам — ба, да ведь трое — старые мои друзья, те самые, по разведвзводу! Лица другие, возраст другой, думаю, имена-фамилии и должности вовсе иные, но старого Ваньку-взводного ведь не проведёшь, из одного котелка ели, из одной лужи пили, одной шинелью укрывались!… Расчувствовался, растрогался, но ни к четвёртому, незнакомому, ни к пятому, самому старшему, Серому, лезть чего-то поостерёгся, чуйка уж очень буйствовала-протестовала, буквально требовала "не лезь! не трожь! целее будешь!"

И в очередной раз пожалел, что Сила моя заморожена. Эх, были бы у меня Силы! И тут мне в подколенку ткнулись таким знакомым, привычным пёсьим носом, добрым, ласковым, мокрым и радостным! И, ощутив, что Дом — рядом, что Дом меня не покинул, что он сам ко мне пробился, видно, сам в лихую годину паутинку оборвал, но сам же и пробился, я вдруг понял, что никуда моя Сила не девалась, что она и оставалась рядом со мной, во мне! Разве что прямую, привычную связь с ней мне "поморозили"… Но разве это препятствие, разве это причина, чтобы не сделать, не сотворить новую с ней связь, на новом, неожиданном, непривычном уровне? Как там Шаман-Лэгэнтэй учил: "если не можешь на беса напасть на этом уровне небес, значит, тут он сильнее; найди, на каком уровне он слабее, перенеси себя туда и нападай там!" А если связь с Силой сделать не так, как дед Вася учил, не привычной, прочной, стволом и корой Мирового Древа, а, например, жидкой? Да-да, как жало у меня сегодня стало жидкостью? Своим жалом — да достать свою же Силу? И к Дому пустить жидкую паутинку!…

А Серый говорил:

-- Мне понятен испуг уважаемых членов Совета Круга, столкнувшихся с неожиданным, новым и неизвестным, это нормально, пугаться нового и неизвестного. Особенно, когда оно такое действенное, как у этого, Елисея Патрикеева, хорошо, пусть позывной в Совете Круга у него будет Дикий. Но, ведь вы же сами утверждаете, что все его действия направлены были во благо? Что он, скорее, помогал, чем вредил? А несчастный случай с уважаемым Белым, я думаю, нужно рассматривать отдельно и во всех подробностях: не было ли это событие спровоцировано самими действиями Белого? Не совершил ли он чего-то, что могло быть воспринято Диким как агрессия, как несанкционированное вмешательство в его жизнь, как то, что заставило его защищаться?

Ага, а ведь жидкие паутинки — это вообще вещь! Когда они текут самотёком, то вообще никакого расхода Силы! Вот и "холодильники" — или как их там называют, центры заморозки моей Силы, окружили со всех сторон, затекли внутрь — и уже заморозка сама по себе, а доступ к Силе сам по себе! И, заодно, можно всё плетение "холодильников" рассмотреть, изучить… И ведь что интересно, крепятся они — они ведь к центру привычки крепятся, туда, где всё привычное до уровня рефлексов, автоматических действий хранится, то, что организм сам берёт и использует, не осмысляя, а там…

А там ведь от того, как ходим-дышем-говорим и до паутинок, и до работы с Силой, там ведь вообще всё есть! Всё то, что есть человек или какой другой биологический организм… Интересное такое плетение, знал бы раньше — здоровски бы мне тогда, на пляже, с Димкой Корфом пригодилось, я бы его тогда всего вот таким холодильником заплёл бы, да и выпил! Всю Силу, досуха — вот только куда мне её столько тогда девать… А Серый продолжал:

-- Мне понятно недоумение уважаемых членов Совета Круга, столкнувшихся с высокой эффективностью его способов работы с Силой, никак не укладывающихся в привычные, давно известные и изученные законы и методы управления Силой. Вполне естественно усомниться в справедливости всего того, что знаешь, к чему привык, на чём зиждется всё представление о способностях характе́рников. Но ведь это-то и интересно!

-- Ведь именно через такие кризисы и движется развитие любой науки: найти не укладывающиеся в существующие знания факты, систематизировать их, объяснить, понять, что в старых знаниях не укладывается в новую систематизацию, а потом соединить, синтезировать, построить новую теорию, подтвердить её новыми экспериментами, получить гораздо бо́льший объём знаний и расширить горизонты возможностей! Чем не блестящая перспектива, чем не прорыв научных и практических горизонтов, чем не возможность опередить наших неуважаемых партнёров одним рывком на много лет? Как можно сделать это без сотрудничества с уважаемым Диким, который и принёс всем нам, как праздничный пирог на блюдечке, новые горизонты, новые возможности, новые знания? Причём принёс к празднику, ко Дню Народного Единства, не к Седьмому Ноября и не к годовщине Ледового Похода, не к размежеванию и противостоянию, а к единству? Тогда почему эта оторопь и недоумение не сменяется азартом изучения нового и радостью будущих открытий? Почему мы слышим мыслеречь о "неправильности" Дикого?

И вот теперь, когда Сила у меня, вот и жидкая паутинка к Дому. И, пока по паутинке текут картинки последних событий, последних услышанных слов и образы говорящих, а не протянуть ли мне "жидкие паутинки" вместо этих к моим привычным, домашним и ближним, уж очень я за них волнуюсь: и за жену с дочкой, и даже за того же Иволгина с каза́ками… Сказано — сделано?

А Серый перешёл на уровень негромкого начальнического разноса, почти что втыка:

-- Но больше всего мне неприятно то, что в испуге перед новым, перспективным, обнадёживающим, уважаемые члены Совета Круга собрались пересматривать правила вхождения в Круг и в Совет Круга! Да-да, не отнекивайтесь, всё шло именно к этому! Именно это и заставило нас вмешаться! Вы что, встретив сильного, необычайно сильного союзника, который может помочь, ускорить, решить множество вопросов, включившись в вашу работу, за свои должности испугались? Испугались проиграть ему в эффективности владения Силой? В количествах накапливаемой Силы?

-- Вот это уже никуда не годится! Так ведь можно и фонды финансирования Совета Круга пересмотреть. Сколько он зарабатывает, этот Дикий? Безработный? А до этого? Электриком в аварийной службе, это сколько в рублях в месяц? Сколько?!?!?!… Ну это совсем никуда не годится, даже для электрика аварийки в воюющем городе… Может, нам стоит приравнять уровни зарплат Совета Круга к количеству и эффективности владения Силой, взяв за образец Дикого? За столько силы и столько умений — столько же денег?

Гул, шум пошёл по паутинкам со всех сторон, члены Совета Круга задвигались, зашептались, закашлялись, невольно выражая свои эмоции, а я тем временем лил, лил в себя, лил в Дом, и в плесень в храме рядом с Чёрным, как в хранилище, тоже лил, — всё то, что мог из их памяти выковырять. Не я первым поднял этот меч, на меня напали, моё прошлое, мою память, моё грязное бельё вытащили на всеобщее обозрение; что ж, тем самым и мне дали право ответить тем же… Нет, на всеобщее обозрение я пока мараться не буду, но поизучать… Ведь, верно, что мне многому ещё научиться надо, а на чём учиться пристало, как не на чужом опыте и чужих ошибках?…

Забирая информацию, копируя память, я тем самым, пил и их Силы, немного, но пил. А значит, мне нужно было и подливать в них собственной Силы, и сейчас, по жидким паутинкам, это получалось очень плавно, даже медленно, но так просто, так ненапряжно, что я только диву давался, откуда во мне столько Силы, чтобы трём десяткам совсем нерядовых характе́рников Силу подливать, но и самому расхода не замечать?

И тут от Дома пошли искорки пакетов, и складывались эти пакеты в очень поучительную картинку. Всё дело в новом, третьем Образе, новой, четвёртой "банке". Который уже есть, но пока я ни разу в него не Обратился, он ещё не инициализирован. И в этой ситуации или сам организм, или сама Сила во мне считает, что для этого просто не хватает Силы. И тянет, тянет, тянет отовсюду — а я трачу. Трачу, тем самым, увеличивая и размер каналов для Силы, и ёмкость старых "банок", их вместимость. И новую, четвёртую, формирую подстать первым трём…

Вот и весь секрет "откуда сила"! Оборотная сторона, опасность этого — если долго так будет продолжаться, то разросшееся хозяйство Силы вполне может заменить мой живой организм, отбросит плоть за ненадобностью, стану я сущностью энергетической, как вампир… Впрочем, почему как, именно вампиром и стану! Так что заканчивать с этими "энергетическими коктейлями" нужно, и побыстрее; давно пора разобраться, что за третий Образ у меня, Обратиться…

А Серый продолжал:

-- К тому же. Члены Контрольного Комитета выражают членам Совета Круга порицание за невнимательность, за неполноту владения давно имеющейся у них информацией. Что приводит к искажению осмысления и оценки действительности и людей. Например? Например, названный вами Дикий! А ну-ка, гляньте, — тут от Василия, старого моего взводного кореша, к Серому проскочила вполне полноценная искорка, — документы за номером … по монастырю Бориса и Глеба от тысяча девятьсот двадцать третьего года, что там про монаха с фамилией Патрикеев-Груздёв? Особенно печально, что информация эта для Совета Круга открыта, что она оцифрована, что находится в базе, что с ней мог ознакомиться любой, не только уважаемый Мазила, который, как оказывается, глобальным поиском пользоваться ещё не научился, не только господин Служивый — и скользкий-лощёный подпрыгнул на месте, как ужаленный, — но и отец Чёрный, и товарищ Красный, ведь для вас для обоих эта информация очень даже важна, или я не прав? И так ли неуместен вопрос, почему Контрольный Комитет по делам характе́рников владеет более полной и цельной картиной, чем Совет Круга характе́рников почти по всем вопросам?

Ну, пора и заканчивать. Из двадцати девяти членов Совета всю память слить не успел только у Старого и Синего, Синий мой ровесник, а Старый… На то он и Старый, Никита Аполлонович Медведицын очень много прожил, очень много видел, его память сливать и сливать… Но — и это достоинство новых, жидких паутинок меня не могло не восхищать — обрывать не-хозяину жидкую паутинку было бессмысленно, вот потянулся жидкой к Петрухе, тоже разведвзводовцу, тот что-то почувствовал, отмахнулся, рассеял жидкость на капельки, те разлетелись, а через какое-то время опять стеклись воедино… Так что привязать к плесени в храме Чёрного — и оно всё равно сольётся, уже без моего участия, как мураши с крупами тогда, у деда Васи…

Сначала я приготовился. Перво-наперво сообразил себе такой щит, чтобы никакая плеть своими крючками в него воткнуться не могла, но и пробить его насквозь тоже не справилась. Да, это по последней моей манечке, жидкость, жидкий щит, но жидкость густая, как болото или кисель, и для привычных их плетей абсолютно несмачиваемая.

Дальше… Дальше я слепил из подслушанного по мыслеречи одну свою реплику. Короткую — я же не умею пока "говорить в трубочку", только думать. Послушал несколько вариантов… Мда, аж самого коробит… Ладно, думаю, не хорошо, но ладно: мы на их модное слово "модуляция" ответим другим модным словом "аппроксимация", усреднением, сложим вместе "как бы говорили все те, кто это сказал", и усредним. Честно скажу, жуть получилась кромешная, похуже, чем голос робота в каком-нибудь голливудском ужастике, но так даже лучше.

А потом сыграл спектаклю "Дикий проснулся".

Сначала по всем тем уровням, где у меня разные колыбельные для подслушивающих пелись, вместе, мощно громко и синхронно зазвучала "песнь валькирии" голосом тётки Мартины, как тогда, на "Медузе" — и Служивый вдруг подпрыгнул и изумлённо закрутил головой.

После этого одномоментно и резко оборвал все стационарные паутинки, которые шли к членам Совета, по которым на меня подсадили "холодильники", и весь я затёк жидким щитом. В него, конечно, тут же застучали-зачмокали чужие мыслеплети, но это веселило и радовало, а не отвлекало.

А потом зазвучал тот самый усреднённый голос, для всех зазвучал, а для членов Совета Круга ещё и в глаза мой, как оказалось, фирменный текстовый телеграммный стиль, негромко, но под мене-текел-фарес, огненными буквами:

"Не скажу, что я рад. Думаю, дальше будет приглашение в Круг и в Совет. В Круг войду, а в Совет пока нет: и неинтересно, и противно, и дела настоящего, как здесь, дома, у вас пока нет. Потом видно будет. Пока!" И через время подписью, как звук уходящего за горизонт поезда: "Дикий Лис, Дикий Летучий, Дикий, совсем Дикий…"

И замолчал. Послушал, что там поднялось, какой хай и вой, а потом опять нахулиганил, характером Летучего: троим из Контрольного Комитета, бывшим взводным каза́кам моим, Василию, Петру и Николаю, просто мысленно пожал руки, рукой Старого отдал честь, а остальные двадцать восемь членов совета вдруг взяли и схватили себя правой рукой за кончик носа — это ведь просто, если подключиться к центру мышечной памяти, к центру автоматических действий! И больно-больно ущипнули, и потянули вперёд. А я тем временем в их карме разрез в форме слепка своей кармы сделал — больно, но боль в носу заглушала боль в душе. Больше всех ругался и слюной брызгал маленький, козлобородый и рыжий товарищ Красный.

И под мерный перечмок бьющихся в болото щита и отлетающих мыслеплетей усыпил свои паутинки и отвалил. Теперь уже действительно спать…

Глава 2. Характе́рная учёба. Начало.

Проснулся я от нетерпеливых подёргиваний по жидким паутинкам от моих девиц:

"Рыжий, что это?"

"Папа, что случилось?"

"Я к тебе паутинку протянуть не могу"

"Ага, па! А вот в эту твою новую и скользкую печатать получается"

"Да, эта, новая, проще, легче и надёжнее, она неистребима, я ща научу" — и сам не заметил, как ответил в паутинку голосом. Девицы мои взвизгнули хором и в голос, так, что я через стенки квартиры их взвизги услышал.

"Рыжий, ты — говоришь, твой голос в голове моей!"

"Ой, папа, научи так, а!"

Я попробовал уже осознанно ответить голосом — а не получилось! Вот всегда так, спросонья оно как-то само собой, а попробуй осмысленно… Я как-то прямо в паутинки почти что говорил, но говорил мысленно — как? И тут я понял, что если научу своих девиц говорить в паутинку, то от их тарахтенья мне точно не будет куда скрыться! И пошёл на попятную, ответил текстом:

"Голосом? Как? Не знаю! О, как интересно, покажите-расскажите как?!" — и быстренько скинул им способ жидкой паутинки, чтоб внимание отвлечь.

Доча обрадовалась: "Я теперь точно буду знать, где он…, ну, тот, кто будет моим мужем, когда…" — и я очень не позавидовал своему будущему зятю.

А от жены отделаться было не так просто, она сначала "налила паутинку" ко мне, потом с дочкой обменялись жидкими и порвали стационарные, а потом, когда обе пытались порвать чужие жидкие, и не получалось, жена пристала ко мне:

"Рыжий, не спрыгивай! А ну признавайся, как ты голосом в паутинку говорил! Таишься от меня, скрываешь, секретничаешь?!"

Я даже отбрехиваться начал, мол, только экспериментирую, мол, это случайно, мол, да и на что оно тебе, ведь с Домом так не поговоришь, и из Образа так тоже не выйдет — а вот интересно, выйдет в Обращении, из Образа, или нет? — но дело спас звонок в дверь.

Пришлось резко подрываться, спешно напяливать на свою сонную тушу хоть что-то, чтоб можно было открыть дверь в приличном виде. На пороге стоял вчерашний майор.

-- Извините, Анатолий Иванович, я к Вам ненадолго. Во-первых, по поручению замминистра Ваш автомобиль, рено логан 1,4 mpi госномер… увезли на сервис, давно нужно было профилактику ходовой и двигателя делать. Пока будут работать на СТО, Вам во временное пользование выдан другой автомобиль, он уже на вашем парковочном месте, судзуки джимни, 1,3 дизель, госномер …, вот ключи, вот техпаспорт, вот доверенность на управление, на Вас и на жену. Можно ключи и техпаспорт от вашего авто?

-- Да-да, пожалуйста — я, конечно, тут же засуетился в поисках ключей от логашика, потом полез по карманам техпаспорт искать, а в комнатах девиц, просто по паутинке, и без ухо-глаза, такая буря, такой кипеж срочного одевания, наведения марафета, раздражения, что в прихожей стоим, что мимо нас в санузел не проберёшься, и — вдруг — радость. Радость новой бибики. Эх, дамы, ведь не понимают, что это не навсегда, что это на время, что всё равно потом отдавать…

-- Вот! Давайте в кухню пройдём, хотя бы кофе по такому поводу выпьем, нет-нет, можно не разуваться! — а сам на часы. Восемь тридцать! Вот это разоспались! Слава Богу, что хоть суббота, что жене на работу не идти, а доче к третьей паре…

-- Да я, в принципе, совсем ненадолго… — и мы освободили дамам доступ к вместилищу вод, зеркал и шампунерии-парфюмерии.

Пока смолол свежих зёрен, пока поставил две турки на песок на огне, пока нарезал сыра двух сортов и банан ломтиками, пока кофе с пенкой поймал и в чашки налил, дверь в ванную — хлоп-хлоп! — так и стучала. Кручусь на кухне, что-то к случаю пристойное балагурю, а сам думаю, мол и рожа неумытая, и башка нечёсаная, и борода наверняка взлохмаченная, то есть видок у меня явно не самый авторитетный и презентабельный. А майор и ухом не ведёт, никак не показывает, что хозяин дома в явно помятом состоянии.

-- Вы ещё попробуйте между двумя сортами сыра ломтик банана положить, и вот так вот с глоточком кофе вприкуску.

-- М-м-м-м, спасибо большое, вот это действительно вкусно! Второе дело у меня к Вам, Анатолий Иванович, выездного толка. По результатам вчерашних событий Вам присваивается внеочередное воинское звание. Вам и Вашей жене. Вручать погоны будет лично замминистра. И по казачьей части там тоже новый чин. Так что не только он один. Потому нужно быть на вручении лично. По форме, но не при параде. Вам назначено на десять сорок. Если я за вами с женой заеду в десять-ноль-ноль, Вы собраться успеете? А жена Ваша? — а за дверью кухни дверь в ванную хлоп-хлоп, хлоп-хлоп, и даже с какой-то яростью.

-- Ну что поделать, хоть мы люди и не до конца военные, но ежели война, ежели надо, то должны успеть!

-- Замечательно! Нет, вот этот вкус сверхмелкого помола кофе с мягкой нотой шоколада, с двумя сортами сыра и бананом — это просто замечательно! Давно такого удовольствия от кофе не получал, большое Вам спасибо! — а из-за дверей таким ласковым голосом, — ба, да я его, такой, уже лет десять не слышал, не меньше! — почти поют:

-- Мии-лый! Милый, можно тебя на минутку?

-- Ой, здрасьте! — а вот и доча пожаловала! Уже в платье вечернем, на ногах туфли на шпильках, на глазах тушь да тени, губы подкрашены, на голове начёс сделан — и когда успела, десяти минут не прошло, обычно ж ей для такой боевой раскраски часа не хватает!

-- Папа, тебя там мама зовёт, ты не выйдешь? — и майору: — Извините, Вы не будете против, если я себе и маме тоже кофе сварю? — и улыбается, куда там всем этим журнально-телевизионным дивам.

Выхожу в коридор — а там Птичка моя, уже при полном марафете, мне рожи страшные корчит, бровями двигает, губы кривит, зубную пасту и зубную щётку протягивает. Кивнул ей, мол, "спасибо", и бегом в ванную, хоть умыться-причесаться, в порядок себя привести.

Возвращаюсь из ванной в кухню — а там уже всё как на праздник! Майор пьёт кофе по любимому дочкиному рецепту, с лимоном, с гренком из чёрного хлеба, сверху кусочек сливочного масла и ломтик селёдки, доча срочно строгает салатик, жена взбивает себе и дочке мюсли с белком и сахарной пудрой, меня ждёт привычная кружка бергамотового чаю и омлет. И под весёлый ни к чему не обязывающий разговор завтракаем. И уже в конце завтрака майор приговаривает нас всех окончательно:

-- И ещё одно дело, связанное с безопасностью. Ваш статус теперь в Республике, сами понимаете, иной. Так что мы были вынуждены сменить ваши номера телефонов — не волнуйтесь, по старому номеру тем абонентам, которые у вас в адресной книге, вы тоже будете доступны, но ваш исходящий номер теперь не будет отслеживаться, а входящий будет меняться каждую неделю. Если нужно будет занести новое лицо в список постоянных контактов, сообщите, ему тоже будет доступен ваш старый номер. Вот. Ну и для защищённой связи — я еле сдержался от реплики "нахрена нам телефоны, если у нас паутинками связь есть", но сдержался, посмотрев на дочкины глаза, — вам двоим выдаются служебные аппараты. Конфигурация почти что одинаковая, на базе восьмого андроида, четыре озу, шестьдесят четыре в пзу, разве что у Вас, Анатолий Иванович, телефон будет пылевлагоударозащищённый, такой кирпичик, а Вам всё же незащищённый, тоненький, шесть дюймов… Распишитесь в получении, пожалуйста, здесь.

Ну и, одарив кучей ништяков и обязав к десяти ноль-ноль быть в полной готовности, майор, как Дед Мороз на детском утреннике, отчалил. И облизывание-обнюхивание-любование маминым телефоном — мой был отложен в сторону, "тяжёлый и некрасивый", — чуть было не съело всё то время, которое дамы хотели на новую бибику потратить.

Бибика оказалась неновой, трёхдверной, больше шестидесяти тысяч на одометре, потёртые чехлы, неновые коврики, но чистенькая, светленькая, пахнет химчисткой салона, быстро прогрелась и три круга вокруг квартала (один я, два жены) и пять кругов по двору (два жены, три дочки) до указанных десяти ноль-ноль накрутить мы успели. И ко времени «че» (хотя почему не «зю»?) уже стояли возле подъезда, я в новом камуфле с майорскими погонами (как вчера привезли), а Птичка моя, которой тоже вчера новую форму выдали, успела свой пиксель ещё и наскоро ушить, по фигуре подогнать.

Я свою папаху жене отдал, стоял под вовсю сыпящим мокрым снегом в старой шапке-ушанке, сиял начищенными полуберцами, жена заправила форменные брюки в свои привычные модные полусапожки на среднем каблуке. А майор, к разочарованию жены, приехал за нами, такими праздничными и нарядными, не на бентли или хотя бы лендкрузере, а на обычном зелёном тентованном уазике.

И мы поехали. Поехали не в МГБ — до него и пешком от нашего дома минут двадцать ходу, не сорок минут на авто, — не в сторону Макеевки и основных полигонов, не в Дом Правительства и не в казачий штаб, а в сторону юга. Мне было не в диковинку, ещё до Захарченко мода такая повелась, если нужно проводить массовые встречи, совещания там, награждения, тому подобное, чтобы не увеличивать опасность "подставить всех" — под обстрел, под теракт, под всё, что угодно, — каждый раз встреча назначалась в другом месте, как правило, в загородных кафе и ресторанах. Потому я сидел спокойно, а Птичка моя к окну прилипла и меня по паутинке доставала "а это мы где? ну а куда мы всё же едем?"

И прибыли мы в конце концов в Моспино. И оказалось, что встреч у нас тут целых две, если не три. Сначала мы попали в ДК "Юность", и там, посреди кружков и секций с занимающимися детишками и юношеством, в костюмерной и по совместительству грим-уборной молодёжного театра нас действительно протянули по длинной цепочке награждений.

Мы были не одни, все те каза́ки, кто вчера был на полигоне между трёх терриконов, оказались тут же. Замминистра МГБ был уже в генерал-майорской форме и при параде. И понеслось: "призвать из запаса на действительную воинскую, присвоить звание, наградить" — я, перепрыгивая через немыслимые пространства военной иерархии, стал вдруг майором, Птичка моя из лейтенантов капитаном, у всех остальных не-офицеры стали офицерами, младшими лейтенантами, а если были офицерами, то звание на ступеньку выше, чем казачий чин, например, сотник Сыч капитаном. Старшие офицеры, от есаула, получили звание в соответствие чину: есаул Цаплин — майор, Глухарёв полковник, Иволгин генерал-лейтенант.

Из нас формируют отдельную учебно-боевую в/ч, основная наша задача — воздушная контрразведка и разведка. Общее руководство Иволгина, Глухарёв его зам по строевой, я — начальник штаба и начальник учебной части — здрасьте, а к учебной части я коим боком? Я ж завуча ещё в гимназии боялся, после войны был уже фронтовиком-студентом, но от старенькой сухой воблы-завуча за курение в туалете за ухо такие дерганья получал, так от неё потом вокруг учебного корпуса института бегал… Все участники вчерашнего боя становятся мастер-инструкторами, а значит, должны сначала очень хорошо учиться — как я понимаю, у меня, ведь больше не у кого! — а потом так же хорошо, настойчиво и быстро учить. А кого — это нам ещё сообщат дополнительно.

Тут выступил вперёд Иволгин и вцепился в замминистра мёртвой бультерьерской хваткой; началась типичная цыгански-штабистская базарная торговля за штатное расписание. Мол, двенадцать офицеров, это как двенадцать машин, если взять танки, то две машины взвод, шесть — рота, то есть две роты; речь идёт об отдельном учебно-боевом батальоне! Позвольте, не соглашался замминистра, но ведь у вас часть лётная? А лётный взвод это три экипажа, то есть в сумме мы имеем четыре взвода, учебная рота… Нет-нет-нет, настаивал на своём атаман, если речь идёт об учебно-боевом подразделении, то в каждом экипаже офицер только один, двое курсанты! И тогда мы имеем двенадцать экипажей, что даёт четыре роты, то есть, опять же, учебно-боевой батальон! Да и что мы только о летунах говорим, у нас же не только воздушная контрразведка, но и разведка! А вот Лис проводил занятия и с Кабаном, и с другими нелетучими, способных много, а это именно что полевая разведка получается! Слегка ошалелый от такого агрессивного напора замминистра ещё пытался сопротивляться, но знающим Иволгина уже стало ясно, что у нас батальон будет обязательно.

Я сразу занялся штабными вопросами. Во-первых, назначил начмеда батальона и учебной части, конечно, мою Птичку. Она же врач, ей же без медпомощи страждущим никуда, нельзя её от этого привычного дела отрывать. Во-вторых, утащил Цаплина в начлёты учебной части — он давний, опытный летун, да и жена его, Кречетова, из атакующих птичек, поможет с этой задачей справиться. В-третьих, тут же припахал Ануш Воробьёву завхозом учебной части, поспешил припахать, пока Иволгин не сообразил, что без дельного и толкового завхоза ни батальона, ни роты не построишь, а так завхоз учебной части Ануш у завхоза батальона всё, что надо и что не надо, выбьет, выторгует, вымутит и в загашник сложит. И лучше, чтоб было так, а не наоборот, новики в обучении дело для хозчасти более разорительное, чем опытные матёрые каза́ки.

И перед следующими кадровыми назначениями всерьёз задумался об учебном плане, о том, как и чему учить. Потому как тут не столько "дело под человека", сколько "человек под конкретный предмет" нужен будет… Конечно, проще всего совместить то, что я от деда взять сумел, с тем, что я потом от Дома получил, но как? Я ведь дедову школу не окончил, да и в Спасе и Законе вовсе не был силён. Васька Ящер, упокой Господь его душу, помер во время Отечественной, в оккупации, в сорок втором; расстрелян, как заложник, эсесовцами. Мог уйти сам, но не спасти остальных заложников, потому остался. На что-то видно надеялся, но на что — то уже неведомо… Если взять дедову схему, то преподаватель Спаса мне нужен позарез. А кто у нас лучший в Спасе? Глухарёв! Кон — ладно, Кон я сам поведу, и вот сюда, в Кон, всё то, что у Дома взял, и вставлю. А вот Закон… Тяжело у нас с законниками, если только не Иволгина брать, но на нём и так уже всякого… Или взять за образец "а кому сейчас легко" и навесить на него руководство, пусть исполнителей сам ищет?

Решено, будет три отделения, Спаса, Кона и Закона. Ну и непрофилирующие дисциплины как отдельные кафедры: физо, медицина и здоровье, стрельба и вооружение, топография и карты, уставы, связь. На медицину, конечно, Птичку; на карты, думаю, Ворон; в стрельбе и оружии непревзойдёнен Сыч; уставщина это, конечно, правильный и дисциплинированный Гусар… Физо кто? Остаются Сойкины и Голубь, кто?

И тут из-за кулисы, то есть со сцены или из зрительного зала к нам в грим-уборную медленно заходит, опираясь на палочку и шаркая ногами в стариковских таких сапогах-дутышах, в джинсах-бананах пузырями на коленях и мохнатой вязаной кофте в дурацких оленях сам Медведицын! И на голове такая вязаная шапочка с длинными ушами и с бубоном сверху! И лицо недовольное, глаза невыспавшиеся, усы растрёпанные! Ну совсем не генерал армии и не лейб-гвардейский императорский казачий офицер, а пенсионер на выгуле, ему только поводка с дрожащим пустобрёхом мелкозадиристым сзади не хватает!

Мы все прямо так и зависли, ведь из всего Всевеликого Войска Донского больше, чем Медведицына, пожалуй, только Козицына в лицо знают, войскового атамана Казачьей Нацгвардии, и то только потому, что Козицын атаман всего войска казако́в, а Медведицын — только каза́ков. Бедный замминистра, увидев Никиту Аполлоновича, так вообще открыл рот и только отдельные звуки издавал. А Иволгин не унимается, всё что-то доказывает, спиной к атаману стоит. Медведицын нам рукой махнул, мол, вольно, и папочкой такой мягкой-прозрачной на молнии сзади сверху Иволгина по макушке и шлёпнул. У Иволгина даже кубанка с головы свалилась. Возмутился Иволгин такой наглости и чино-непочитанию, кубанку подхватил, так даже прямо красномордо развернулся, мол, сейчас я всё выскажу, и тоже застыл, рта закрыть не может. А Медведицын ласково так:

-- Голуба! Ты про вот это — и папку суёт — не забыл? Что главное, что потом — не спутал? Да вольно-вольно, я ж тут как частное лицо, с неофициальным визитом, просто тебе бумажки передать, меня ж тут вовсе нету и быть не должно…

-- Батальон становись! Равняйсь! Смирно! — Иволгин прямо аж зазвенел от служебного рвения, исправляется. Папку раскрыл, бумаги достал, на стульчике сложил, а рядом ещё и пакет непрозрачный. И понеслось: привести казачий чин в соответствие воинскому званию, наградить… Так что я теперь и вправду есаул, жена у меня подъесаул, и каждого наградили медалью "За освобождение Донбасса". Донбасс, конечно, ещё не освобождён, но за вчерашнее и на будущее авансом…

И пока всё это награждение проходило, Медведицын сидел на стульчике в сторонке, еле сдерживая зевоту, и так внимательно и вдумчиво вглядывался в каждого из строя. И в меня, и в остальных. И очень внимательно вслушивался в произносимые каждым после награждения "Служу Вере, Дону и Отечеству". А как закончил Иволгин, так же, не вставая со стула, внимательно и тяжело как-то посмотрел на меня и веско так "Подойди!".

Ну я и пошёл к нему. А, подходя, видно опять Летучий проснулся, вдруг захотел нахулиганить, но так, чтоб и Медведицын соскочить не смог: за пять шагов перешёл на строевой, руку в отдание чести к ушанке, и "Господин Генерал Армии Лейб-Гвардии Императорских казачьих войск!…" От такого обращения к нему Медведицын подскочил, тросточку левой к боку, как шашку, точь-в точь как подсмотрел я у Иволгина, правую к своей дурацкой шапочке, рапорт принял, а потом так внимательно и показательно на свою руку, честь отдающую, уставился.

И почувствовал я опять те же хлюп-хлюп, видно, опять своей мыслеплетью за мой щит зацепиться пытается. Вздохнул, помотал отрицательно головой, и активировал свою жидкую паутинку к нему. И по паутинке "сюда говорить можно. Это вот ТАК делается" — и всё умение делать паутинки в него. Аж сел Старый обратно на стульчик, глотнул пару раз, и по паутинке мне:

"Дельно! Неожиданно, но дельно и удобно!"

И сразу:

"А Тимошу почто так отделал? Да ты хоть знаешь, кто он такой?"

И я в ответ решительно и твёрдо "Знаю!" — и те имя-фамилия, которые в молодости, с которыми он в истории Союза отметился.

И тут из-за спины Медведицына, из-за кулисы, трое моих ещё в Первую войну взводных каза́ков, Василий, Петруха и Николай выглядывают, скалятся, руками машут, бутылкой размахивают — я бы их и не признал, особо в их хипстерских нарядах, если бы не ткнулся паутинкой в ночь в каждого. А Медведицыну про Белого вдобавок окончательно гвоздь забил:

"Я его лично знал, под его командой в восемнадцатом на Миусе оборону держал!".

"Ну и как держал?"

"Если б эта дворянская тварь о солдатах, а не о своих обидах думала, то ни я, ни эти трое, которые сзади в шутовских нарядах, тогда бы с поля боя не удрали!"

Побледнел Никита Аполлонович, видно, и ему про "дворянскую тварь" совсем не мёдом по душе, оглянулся прям на стуле сидя всем телом назад — а мои охламоны и ему кланяются, и ему налить предлагают. Кивнул, ко мне повернулся.

"Мда. Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся… Все тут сильны, но сильней всех трое. Ты, Иволгин и баба, медик-капитан. Жена твоя? И жену прокачиваешь?"

"И жену, и дочку, наступит время, прокачаю. Она посильнее всех нас и вас вместе взятых в Совете Круга будет, дайте срок".

"Вот как? А что, и меня прокачаешь?" — а я смотрю, а у него всего-то две "банки", большие, конечно, банки, даже, думаю, поболее, чем у меня каждая, но всего две. То есть своё тело и один Образ. Жалко-то как…

"И Вас. С превеликим удовольствием, лишь бы учиться непривычному могли и хотели."

"Ну тогда спаси тебя Бог, за то, что ночью мой нос от позора уберёг и карму дырявить не стал! Уважил старика."

"Я так думаю, что даже Серый Вас бы и уважил, и ублажил, ибо всем нам у Вас есть, чему поучиться, и есть, за что уважать!"

И заржал вдруг Старый в голос, громко так и басовито, всё равно как лошадь полковая. От неожиданности все в гримёрке вылупились на нас.

"Любо! Я ему твои слова передам! Сам перед ним потом за них ответишь! А сейчас давай, всем передавай!" — и заработал я дальше ретранслятором, переводя слова Старого в привычный уже нам телеграммный текст, рассылая его на всех, в том числе и на него, и на замминистра, и на моих бывших взводных охламонов, ржущих в кулисе.

И понеслось опять. Про характе́рников, про честь и долг, про обязанность очищать и преумножать знания, про святое право найти и улучшить достойных, про Спас, Кон и Закон, и про Круг. И про то, что все, кто достиг уровня Силы, позволяющего из Образа общаться с другими каза́ками, должны войти в Круг — ну это как у казако́в, в Круг входят лишь те, кто служит, служил и способен служить в войске. Чтобы не разбегаться своими умениями и хотениями, но чтобы вместе творить одно общее дело. Общее благо. Общий Спас, общий Кон и общий Закон. И про то, что сейчас будет присяга характе́рника. И про то, что все здесь присутствующие, кто примет эту присягу, ну просто не смогут не войти в Круг.

А вот уже Присягу каждый приносил лично Старому. Сам Обращался, сам подходил, сам паутинку тянул, сам присягал. И от разнообразия этих паутинок, этих потоков Силы, этих искренних и взволнованных мыслей, пакетов искорок и букв у Старого распрямлялись плечи, розовело лицо, уходили следы бессонной ночи и по-молодецки начинали сверкать глаза. Признаться честно, я волновался страшно, ведь со многими я впервые работал, впервые к ним паутинку протянул только вчера. Смогут ли они ответить? Смогут ли они сами? Я ведь даже не учил, я просто показал и сделал… И каких только паутинок мы не насмотрелись, от привычной Старому мыслеплети у Глухарёва и Цаплина до совсем уж неожиданных, это когда Ануш Воробьёва вдрух вспорхнула, забила крыльями, с чириканьем "Лю-Бя!, Лю-Бя!" подняла целое облако сверкающих искорок, которые окружили Старого прямо коконом, а потом по жгутику этих же искорок замелькали пакетики. Никита Аполлонович после этого так благолепием лоснился, как бутерброд с толстым куском масла.

Последними присягали моя Птичка, я и Иволгин. И не отпустил Старый нас, оставил возле себя на разговор. Сам соединил три паутинки вместе — у Иволгина ещё моя старая, обычная трубочка, у меня совсем жидкая, у Птички покуда какая-то переходная форма, уже не резинка, но ещё не жидкость. "Смотрите, чада, вы — самые сильные трое. Но этот Дикий — и кивок в мою сторону — в Совет Круга входить отказался". — Иволгин от неожиданности аж забелел кончиком носа и губами, так ему дико было, что кто-то откажется от вхождения в Совет Круга, жена моя уставилась на меня истребительно-подозрительным взглядом.

"Остаётесь вы двое. За тебя, атаман, сейчас все твои каза́ки проголосуют, сомнений нет, но ты ж ещё мало что знаешь, тебя такие волки, как в Совете Круга, сжуют без хлеба и соли. Ты, деточка, тоже слабее мужа своего, тоже ещё учишься, да это бы и полезно такой коллекции старпёров, как Совет Круга, чтоб их строила и гоняла достойная, умная и сильная женщина. Пойдёшь? Возьмёшься?" — и я внутренне задрожал от испуга, что моя Птичка не скажет "нет".

"Нет, не пойду! Не пойду и не возьмусь, пока у нас здесь война! Пока я здесь больше нужна, и лечить, и летать, и учить. А с вами там мхом зарастёшь и под себя ходить начнёшь, и сам не заметишь, как это сделается!" — и заржали мы с Медведицыным, я с облегчением, а Старый с восхищением.

"Да, есть ещё в русских селеньях… В казачьих станицах! Любо! Это я тоже Серому передам, между прочим!" — и Птичка глянула с подозрением и недоумением, мол, кто такой это Серый, а Иволгин просто забыл как и чем дышать — он точно знал, кто такой Серый.

"Тогда так. Вопрос с Советом Круга оставляем открытым. Минимум на полгода, а то и на год. Учитесь. Тяните всё, что сможете, из своего Дикого учителя, а мы его будем учить тоже. Ну и учиться, ежели способны будем. А максимум через год мне в Совете Круга нужны будут новые избранные члены. Сильные харкте́рники. Очень сильные — как помощники, как товарищи в делах наших, работы будет немеряно. Каждый день учитесь — и учите других. Мало вас… Да и нас немного…" — и уже обычным голосом, для всех:

-- Там возле служебного входа в ДК, на стоянке, припаркована фура. Я как знал, что такой пройдоха, как ваш атаман, меньше, чем на батальон не согласится. Там хабар: форма, амуниция, ну, кроме оружия и патронов, на батальон. Иволгин, займись! Девочка, ты старшая по медицине? — это моей жене. — Там и по медицине хватает, от тряпок-простынок до оборудования и лекарств, на роту. А этого бородатого я, пожалуй, у вас украду на время…

Первой к выходу с криком "Полный учёт и контроль!" кинулась, конечно, Ануш. Вслед за ней поспешили все, в том числе и замминистра, ибо как это так, неучтённые материальные ценности. А мы с Медведицыным отправились к кулисе.

За кулисой на сцене шла даже не репетиция, а ещё только читка спектакля детского театрального кружка. И, естественно, когда в зрительный зал вывалились обнимающиеся, радостно смеющиеся, но вслух молчащие взрослые дядьки, то всё это действо оказалось сорванным. Мы поспешили на выход из зрительного зала.

Глава 3. Военно-морская.

Возле дверей Медведицына перехватил какой-то полковник, и он, уже в разговоре, просто махнул нам, мол, идите, свободны. И мы выскочили на парадное крыльцо ДК. Обнялись и захохотали уже в голос, закурили. Я не мог без смеха глядеть на плотного телом, как борец, и подвижного, как ртуть, Николая, одетого этаким панком-металлистом, и даже короткую уставную стрижку, напрочь седую, зачесавшего наверх, каким-то несмело прорастающим гребнем; на отчаянного рубаку и лихого рукопашника Петруху, маленького, сухого, но настолько широкоплечего, что в бурке он всегда казался квадратным, — Пётр вырядился в модные нынче драные джинсы, из дыр которых просвечивало вполне цивильное белое зимнее бельё, бесформенную и длинную, до колен, вязаную кофту с огромными карманами, поверх которой надел цыгейковую безрукавку, и вязаную, такую же, как и у Старого, шапку с тремя бубонами, одним наверху, а двух на длинных ушах. Василий, длинноногий, спортивный, широкоплечий, но с узкой талией, в прошлом стрелок и оружейник, выглядел по сравнению с ними прямо каким-то лордом: хипстерские лазоревые штаны до щиколоток, модные тёплые низкие кроссовки изумрудного цвета, персиковая пайта с начёсом, тёмно-бордовый дутый болоньевый жилет, белая, аж снежно-голубая расстёгнутая пуховка, к которой пристёгнуты карабинами дутые же кожаные чёрные перчатки без пальцев, на голове кислотно-зелёный вязаный хайратник и наушники с встроенным плейером и меховой опушкой.

-- Рад тебя видеть, взводный!

-- Рад, что ты свои две дивизии окучил, что в дело вернулся! Что, любуешься?

-- Даже ржу! Красавцы!

-- Да и ты тоже ничего так выглядишь!

-- А Силы, Силы-то сколько! На тебя глянь — да ты же ей изнутри прямо светишься! Могёшь!

-- Пойдём в кафе, время обеденное, посидим, пообедаем и заодно закусим?

И тут я понял, что даже мысль о еде противна. И вспомнил, что вот уже четвёртый день я не ем. То есть вообще, только с утра завтракаю, а так просто не хочется. И испугался.

-- В этом-то и проблема, ребята. Чувствую, с этой Силой я жутко попал. Не могу я есть, просто противно…

Лица у всех троих тут же стали напряжёнными, внимательными и чуть-чуть испуганными.

-- Говори!

-- Я, похоже, новый Образ открыл, третий. Но Обратиться в него никак не могу. Пробовал, не получается — выбрасывает обратно. И всё время к воде, к большой воде, к морю хочется, но где здесь, в степном Донецке, найти такую большую воду…

-- Показывай!

-- Ну не прямо же здесь!

-- Минутку! — Николай метнулся к ближайшему солдату в форме, сверкнул какой-то корочкой, тот заговорил в рацию, через несколько минут нас пригласили в подвал, в бомбоубежище. Тут было сыро, холодно и порядком темно: на весь огромный коридор и два больших зала горели только две лампочки: одна при входе, вторая в конце второго зала. Вот тут вот, в конце второго зала, я и попробовал ещё раз Обратиться. И, конечно же, опять ничего не получилось, выбросило в человека.

-- Всё ясно! Сейчас! — и все трое бросились на выход из подвала, потому как в бомбоубежище, естественно, никакой сотовой связи.

Пяти минут не прошло, а мы уже летели по дороге в громадном джипе, а спереди и сзади нас сопровождали две полицейские машины с включёнными сиренами и мигалками. Меня усадили на заднее сиденье, дали выпить какой-то газировки, а потом Василий так бережно коснулся моего затылка, сказал "Спи!" — и я уснул. До Седово долетели где-то за час, на въездном блокпосту и я проснулся. Немного попетляли по зимнему и совсем пустому, такому непривычно малолюдному, серому, холодному и ни разу не праздничному посёлку. Остановились возле высокого причала, там, где летом экскурсии по морю и катера отдыхающих катают.

Штормило, но не сильно, достаточно высокие волны с шумом бились в песок на пляжах, но до помоста причала не доставали. Сыпал мелкий, моросящий дождик. Ветер то дул со средней силой четыре-пять метров в секунду, то срывался вдруг в порывы до десяти-пятнадцати. Нам под лестницу с причала в воду подогнали какую-то длинную моторную лодку с твёрдым пластиковым днищем, толстыми надувными бортами и двумя навесными двигателями сзади, два солдатика в полном вооружении разместились один на носу, другой сзади, на моторах. И мы отвалили в море.

Обошли ставни с рыболовными сетями, вышли в открытое море. Качка стала больше по размаху, но реже между подъёмами. Василий вопросительно глянул на меня, я разбудил паутинку к нему и к остальным двум, улыбнулся, мысленно пожал, как и прошлой ночью, им руки, кивнул, поймал момент в качке, встал на лавочку возле борта ногами и как-то очень просто, легко и радостно Обратился!

Я рассекал тугие, пенистые, такие сладкие и освежающие волны. Я чувствовал себя отлично, превосходно, наслаждался силой моего длинного узкого тела, остротой и прочностью моего длинного острого бивня, упругостью моей кожи и подвижностью всех моих мышц, да что там, я балдел! Я мог бы, конечно, идти не по поверхности, не по волнам, а в глубине, но сейчас шторм, даже в глубине всё взбито в непроглядную муть, потому… А на поверхности гораздо дальше и лучше видно.

Я давно обогнал этот шумный катеришко, на котором остались трое моих старых товарищей, я с радостью понял, почему, когда у человека спина чешется, он делает именно такие движения — это плавник! Это тот самый спинной плавник, которым так хорошо резать волну, стабилизировать снос на высоких скоростях и ускорять повороты в резких манёврах! Связь — наша, паутинная связь — устойчиво добивала до моторки, но после "Ого, да ты больше тридцати узлов летишь, взводный!" я от них чаще слышал "Ты где? Взводный, мы тебя потеряли! Командир, ответь!" — и это меня только веселило, я-то ведь ещё не разогнался в полную силу, я ещё и всей этой полной силы своего тела не знаю!

Нет, я отвечал "Да вот я, впереди, ищите, вот плавник между волн поднял! Вот, сейчас из волны почти что выпрыгнул!", но понимал, что это я, скорее, дразнюсь, что и сам я их моторку вижу только мелкой-мелкой чёрной точкой почти что на горизонте, куда уж им рассмотреть моё сильное, гибкое, длинное тело. Я раза в полтора длиннее этой моторки, а то и больше, во мне с длинным носовым бивнем метров двенадцать-пятнадцать, но не меньше десяти; естественно, что я не мог Обратиться в домашней ванной, я бы там просто не поместился! Но и тело у меня очень узкое и тонкое, не могу сравнить, но, кажется, чуть-чуть тоньше в сечении, чем бедро красавицы или винт их мотора. Змей морской? Рыба-игла-переросток? Вообще какой-то заморский угорь-стилет? Или опять динозавр доисторический какой-то водный? Но прохладная вода наполняла мои жабры кислородом, моё тело жизнью, моё сознание радостью, и мне хотелось только лететь вперёд, до горизонта!

А что это за посудина в начинающихся сумерках на самом малом ползёт на северо-восток и без ходовых огней? Пушка-скорострелка, пулемёт-крупняк на рубке, за рубкой торпедные аппараты по бортам и по центру пусковая ракетная, как огрызок от Града? И флаг гнойно-трупный, диверсанты? Подкрадываются? Гадость нам готовят?

Ладно! Ушёл в глубину, круг вокруг днища этого катера. Два винта, два пера руля, винты вращаются неравномерно. Ну, с винтами разбираться ещё в Образе Летучего научены, будет диверсантам сейчас… диверсия!

Нет, не так всё просто: начал с быстро крутящегося винта, попробовал спилить его, как винт беспилотника — другой материал, не пластик. Бивень-гарпун сорвался, три из пяти лопастей сломал, но меня откинуло, и я ещё и перо руля боком согнул. Больно, конечно, но радует, как я ему руль согнул, вот такой ижицей изогнутый руль точно никогда правильно рулить не будет.

Отвалил в сторону, помотал головой из стороны в сторону, вроде боль ушла. И, готовясь атаковать второй винт, потянулся паутинками к парням на моторке:

"Эй, на барже́! Тут погранцы диверсанта проспали, ловите картинку! Я его обездвиживаю, но надо бы кого-то прислать, перехватить-арестовать. Осторожно, гад сильно вооружён!"

"Ого, артиллерийский, да ещё с ракетным и торпедным! Командир, ты где? Где нам подарочек ловить?"

"Я у него один винт повредил, и одно перо руля погнул, сейчас занимаюсь вторым" — и, зайдя со стороны носа, одним сильным ударом сбил, сдёрнул хорошо раскрутившийся второй винт с оси. И этим же ударом и второе перо руля загнул вверх, и винт воткнул лопастью в перо руля, — ну я же так не хотел, оно же само так получилось, ладно, а?

"А нахожусь я…" — выскочил на поверхность, огляделся по сторонам, вдобавок заметил чуть вдалеке буй, и сама собой в голове новая хулиганская шутко-гадость нарисовалась, — "нахожусь я на траверзе чего-то большого и сильно светящегося: дома, молы, весь горизонт на север сверкает"

"Взводный, а ты там кранов портовых не видишь?"

"Ага, так точно, есть такие, что это, Новоазовск? Совсем нюх погранцы потеряли, до самого Новоазовска гада пропустили?" — а сам тащу усиленно донный якорь буя за цепь в сторону болтающегося без хода артиллерийского катера.

"Взводный, побойся Бога, мы тебя на траверзе Безыменного потеряли, какой Новоазовск? Это порт, взводный, это Мариуполь! Нет, ты совсем уже безбашенным диверсом заделался, живо дуй оттуда обратно!"

"Упсь, обмишурился!" — даже крякнуть с досады эта шустрая рыбина сама по себе, без паутинки, не умеет, нечем эмоции ощущать, только радость или холодный рыбий разум. Но всё же не сразу свалил, всё же сначала цепь дотянул, и на тот винт, на котором две лопасти осталось, намотал — попробуйте теперь им покрутить, порадуйтесь ударам железного буя!

Лечу обратно. Спокойно анализирую свои ощущения. Рыб, кстати, быстро восстанавливается, ведь так неслабо по бивню, а потом по голове винтом получил, а потом ещё и хребтом об перо руля — а уже всё! Не только ничего не болит, но и не кровит, и самочувствие как у новенького! Если от каждого из Образов во все остальные привносятся способности, если от Лиса нюх, слух и чуйка, от Летучего "квакнуть и услышать", вот бы такую быструю регенерацию Рыба и человеку, и Лису, и Летучему!

А скорость всё же у поверхности, рядом с волнами, выше, чем в глубине! В режиме разрезая волны, выпрыгнул из воды и по гребню волны, как по горочке, скатился в воду обратно… Нет, а что, в принципе, понятно: у воздуха и вязкость, и сопротивление гораздо ниже, чем у воды, значит, что: в воде разогнался, в воздухе проскользил! А ну-ка проверим!

Ух, я через моторку перепрыгнул! Дай Бог, чтоб мои бывшие взводные, чтоб не погранцы, а то шуму с кипежем будет!

"Эй, на барже́! Поздорову ли вам вечеряется? Я вам, случайно, не набрызгал?"

"Командир, это что только что было? Этот поток воды с неба называется набрызгал? Да тут же вся электроника спецсвязи намокла, погорела к чертям!" — я быстренько сформировал в конце моих паутинок к ним ухо-глаза и глянул… Ну, как оказалось, их глазами глянул, друг на друга. А вот не думал я, что паутинка, к голове каза́ка идущая, сама по себе ухо-глазом работать может, то есть и видеть, и слышать вместе с ним! Ой, как интересно, запомнить надо, поэкспериментировать!

А зрелище, если честно признаться, унылое: по колено в воде, мокрые с ног до головы, с одежды потоками льёт, да ещё, видно, хвостом Василию прилетело, наушники сломало, и торчат они сейчас из-под мокрого хайратника какими-то неправильными убогими рогами, ну или их обломками. Тот боец, который на носу с автоматом сидел, тот вообще дрожит, зуб на зуб не попадает, тот, который на корме, матерится в голос, а мои бывшие взводные просто растеклись охреневшими медузами по банкам моторки…

"Ну и зачем каза́кам, да ещё характе́рникам, какая-то электроника спецсвязи? У вас что, своей связи нету, этих, как их, мыслеплетей?"

"Да мы же специально мыслесвязь глушили, чтоб тебя не дёргали, чтоб ты поспал, чтоб успел!"

"Глушили? Как? Научи!"

"Да это не умение, это амулет, старинный, ещё времён Грозного… "

"А что же она мои паутинки не глушит?"

"А хрен тебя с твоими паутинками разберёт почему, но не глушит, и всё! Коля, отключай глушилку, по мыслесвязи докладывать будем!"

"Ну что мне тебе, Вася, сказать… Ну, извини!"

И в этот момент навалилось, комом полетели вызовы ко мне. Взволнованный, почти напуганный от жены: "Рыжий, ты где? Я тебя не чувствую!". Злой от Иволгина: "Лис, гад, ты куда смылся? Я тут один без тебя с твоими бабами бешеными разбираться должен?" Настороженный и озабоченный от Старого: "Я надеюсь, у вас там всё хорошо? Всё под контролем?" И ещё куча ото всех батальонных, от Ануш, от Цаплина, от Сойкиных по очереди, от Глухарёва… Решил первому отвечать Иволгину:

"Звал, атаман?"

"Ты где?"

"Вот тут!" — и картинку, где ветер, волны, розовый закат и на его фоне моторка с нашими бойцами и тремя моими бывшими взводными. И — чуйка Лисья сработала — тут же ухо-глаз ему внутрь. Смотрю, а он всё там же, в ДК, возле вывороченных тюков с обмундированием и амуницией, с одной стороны на него Ануш наседает, с другой стороны моя Птичка в позе злой белки стоит, ещё чуть-чуть и вправду в белку Обратится! А если сцепятся злая белка и иволга, даже если иволга будет в человечьем обличьи, то я на Иволгина не поставлю! Только на мою Птичку, то есть на белку, тьфу, совсем запутался!

"Ага, значит, пока ты там с понаехавшими плещешься, в водичке кувыркаешься, я тут должен от твоих баб отбиваться?" — и в сердцах это всё не только мне в паутинку текстом, но и вслух голосом! Да ты же, гад, мне сейчас семейный скандал устроишь! — и срочно в паутинку жене:

"Всё в порядке, родная! Просто я открыл третий Образ, он оказался водным, вот, глянь, я рыбой в море, вот моторка с сопровождением, они следят, чтоб ничего плохого не случилось, вот шторм, вот закат, вон там вот укропы, а вон там, куда я и спешу, наши, там машина и оттуда я обратно и поеду! Жди меня, спешу!"

И уже спокойно Иволгину: "В чём проблемы, атаман?"

"Да они же у меня всё материальное имущество выгребли! Они же на полноценный учебный батальон плюс полноценную медроту набирают, а что тогда боевой части целого батальона остаётся?"

"Ну, атаман, ты же сам утверждал, что у нас батальон учебный? Ты же сам штатку так составил, правильно? Не учебная рота в составе боевого батальона, а боевая часть как подразделение учебного батальона? Так или нет? Ну тогда и смирись, Ануш завхоз учебного батальона, а то, что твоей боевой части достанется, она потом по списку под роспись тебе выдаст!"

"Так вот ты как, значит, да?"

"Господин генерал-лейтенант! Ну что ты раньше боя кипеж подымаешь? Где больше расход материальных, в постоянно работающей учебной части, или в боевой, заступающей на дежурство изредка? Вот когда тебе на боевые чего-то не хватит, тогда и нужно будет за руки хватать, увольнять, сажать и по суду преследовать, а пока есть возможность нормально использовать без долгохрана и спокойно списывать ставшее в результате учебных действий неисправным… Просто не вижу причины для кипежа!"

"А медицина?"

"А ты сначала узнай, сколько в медроте будет койкомест для учебной части, а сколько для боевой, и сколько и каких материально-технических через эти койко-места достанется боевой части, а сколько учебной! Знаешь или нет? Если нет, то договаривайся сначала! А мне, пожалуйста, дай спокойно до берега добраться, к вам ко всем успеть вернуться, а?"

"Лады. Возвращайся."

Ткнулся к Старому, а он так довольно и ехидно: "Поздравляю с новым Образом! Мне уже доложили, возвращайтесь!"

И бывшие взводные мои: "Эй, командир! Возвращайся! Пора уже обратно!"

А ведь действительно пора думать, как возвращаться, вот уже сбоку новоазовский порт, вот уже впереди оконечность Кривой Косы с птичьим заповедником, скоро и Седово. Что-то, как планировал сначала, запрыгнуть в моторку и в прыжке обратиться обратно мне не хочется, в воде-то я Рыбом, а обращусь обратно — стану человеком, в одежде, что самое главное, в сухой. А, во-первых, запрыгивать вовсе не так уж и безводно — опыт перепрыгивать через моторку есть. Во-вторых, в моторке сейчас по колено воды, а у меня полуберцы на меху, то есть единственная зимняя обувь. А в-третьих, ты только на эти разбойничьи рожи в моторке, заранее злобно ухмыляющиеся, глянь! Были под банки уложены две канистры двадцатилитровые, одна с топливом, другая, вроде пустая, а теперь они обе выдвинуты и находятся под руками у солдат, одна возле кормы, другая возле носа. Да и три ведра откуда ни возьмись взялись, и стоят, гад, полные, рядом с моими бывшими взводными… ну к гадалке не ходи, точно решились мне устроить в честь поздравления с третьим Образом водное крещение! А мёрзнуть и дрожать потом мне, и мало утешения, что не одному, что за компанию с этими мокро-злобными сущностями.

Можно, конечно, попробовать обратиться не в человека, но в кого? В Летучего — я помню, какая это жуть была ещё вчера, а со вчерашнего дня не потеплело, похолодало. В Лиса? Но в моторке всё равно воды по колено, а на берег Лисом выбираться опасно — штормит. Не справится Лис, унесёт его в море.

Выброситься Рыбом на берег? Разогнаться получше, а потом на гребне волны прибоя — и на пляж? Но пляж, он, ведь песок, то есть с разгону как наждак, что от этого Рыбу будет? И, самое главное, успею ли, обратившись, от прибоя убежать, следующей волной не накроет?

"Ладно, — отвечаю, — возвращаемся! Давайте вы первыми, я вслед за вами!" — и пошёл, ускоряясь, круги вокруг моторки наяривать, ищу выход из этого мокрого дела.

Моторка, предсказуемо, пошла к тому же причалу. Теперь штормило серьёзнее, лодку аж кидало на волнах, неприятно било о металлическую лестницу. Но самым первым, что подняли эти злоумышленники из моторки, были не их тушки, не оборудование спецсвязи, а три полных ведра воды, причём когда одно, поднимая, опрокинули, то тут же вернули обратно, наполнили из-за борта и опять подняли! Ладно-ладно, решил я про себя…

А вот с канистрами они застряли: если вёдра просто цепляли крючком за дужку и так поднимали, то ручка у канистры не такая удобная, как дужка у ведра, и крючок в эту ручку не входит, и вообще она о лестницу бьётся, так что Николай тянул сверху, а Василий подавал снизу. И в этот момент я решился.

Разгон начал очень заранее, метров за пятьдесят — за сто, и возле причала скорость была уже ого-го. Подгадал с волной и местом посадки, оттолкнувшись от гребня самой высокой, свечкой взлетел в небо и рухнул на помост причала в струях поднятой мной воды. Рухнул уже Лисом, но потоки воды просто смыли поднятые вёдра на головы злоумышленников. Петру ведро просто наделось на голову, и злобные многоэтажные маты резко поменяли свой тембр и окрас от одевшегося на голову ведра. Николаю, как раз наклонившемуся за канистрой, ведро пребольно ударило по копчику, и он, вместе с канистрой, тут же спикетировал прямо на голову Василию. Третье ведро зацепилось привязанной к ручке верёвкой, в полёте перевернулось, добавив сырости и адреналина внутрь моторки, и начало раскачиваться злобным маятником, задевая гулко и больно тех, кто распрямлялся не вовремя и не глядя. А с носа и кормы, от солдат, раздавался, глядя на моих бывших взводных, такой злобный и обидный хохот.

На причале расхаживал солдатик-наблюдатель, не на посту, а так, порядка ради. Когда прибыла моторка, именно он принимал причальный конец и чалил его за кнехт, он же и вёдра с борта поднимал на длинной верёвке. Когда с неба на причал обрушился в струях воды Рыб, солдатик от неожиданности присел и даже навёл на место падения калашмат, но потоки отскакивающей от помоста воды заставили его распрямиться и даже сделать несколько шагов назад. А когда громадный и худющий, потому что мокрый, Лис — а вы видели нормальную лису мокрой? В чём отличие от адской гончей или легавой? — вдруг встряхнулся и закрутил всей своей шерстью, стряхивая воду, куда эта вода полетела? Да, правильно, солдатику в глаза, солдатик даже рукой от этих брызг прикрылся. Но когда он отвёл от мокрых глаз свою мокрую руку, перед ним стоял такой элегантный в новом камуфле, с новыми майорскими погонами, медальками и значками на груди, в начищенных до блеска полуберцах, гражданской шапке-ушанке и, самое главное, сухой весь из себя я! И протягивал одной рукой сигарету, а другой зажжённую зажигалку.

И тут на набережную рядом с причалом приземлился вертолёт. Вертолёт, да в воюющей ДНР — это вообще диво невиданное! И из вертолёта выскочил и бросился по причалу к нам — кто бы вы думали? — Служивый! В новеньком пикселе при полковничьих погонах! Я даже удивиться не успел, просто шагнул ему навстречу, вот, думаю, как меня ценят и любят, даже целый вертолёт за мной прислали! А Служивый только мазнул по мне каким-то перекошенным взглядом и просыпался по ступенькам лестницы вниз, в моторку. Узбагойся, Лис, не за тобой прислали целый вертолёт со Служивым, не за тобой, а за тобой угробленной аппаратурой спецсвязи! Ну и за уникальным амулетом, естественно.

Нет, когда Служивый увидел, в каком мокро-плачевном состоянии находятся члены Контрольной Комиссии, когда нас с ним познакомили — а я сразу представился "Дикий!", и по расконсервированной паутинке подтвердил телеграммно "Тот самый Дикий!", то никаких возражений против "переодеть страдальцев" и "доставить вместе с Диким в Моспино" у него не возникло. И даже нашлась небольшая, грамм на триста, фляжечка чего-то незаконного и уставами преследуемого, но так приятно согревающего для вымокших и вовсе уж ни в чём невиновных солдат из моторки. Так что перекидали шмотки из джипа в вертолёт и полетели.

А в полёте продолжили общение, теперь уже по моим паутинкам. Я с удивлением, восхищением и недоверием рассматривал амулет, блокирующий мыслесвязь. Всего-навсего браслет из толстого серебра. Только на этом браслете есть сдвижные серебряные же накладки. А под этими накладками — камушки, драгоценные и не очень, но вроде как и совершенно неогранённые, просто шлифованные. И в зависимости от того или иного положения сдвижек поверх камушков, особенно если "дунуть" в этот браслет Силой… Но дальше мне не рассказывали, да и я не настаивал: ведь древняя, мощная, очень сильная и неимоверно ценная. Как и эта информация, и знать мне её просто незачем.

Обсуждали мой новый Образ, его возможности, достоинства и недостатки. Как признался Служивый, в сумме три Образа в Совете Круга имеют всего трое членов, я мог бы быть четвёртым. Это считается ого-го каким достижением — я глянул на своих бывших взводных, а ведь у них у каждого по четыре "банки", то есть три Образа и тело, и чё? — а вот водных, плавучих Образов на весь круг всего пять. То есть мой будет вообще шестым известным! Николай с Василием ещё чуть-чуть дулись на меня за "водную купель", а Петруха, за что его и люблю, весёлый и отходчивый, только пообещал "я тебя тоже подловлю, потом! Слушай, я давно так не ржал, я так ржал, когда не матерился! Ты нас подловил, командир, но и я тебя тоже подловлю, когда ты ждать не будешь!". И всерьёз интересовался моим здоровьем, моими ощущениями, причинами. И пришлось рассказать им, что такое неинициализированный Образ, чем он опасен, как это связано с избытком Силы и с нежеланием есть. Если эта информация и была для собеседников неновой, то ничем они этого не показывали. А жрать теперь хотелось просто зверски!

Сели на моспинском аэродроме — тут до войны, ещё с советских времён, был аэроклуб, тут же теперь нашему батальону и находиться, пункт постоянной дислокации, ППД у нас теперь здесь будет. Нужно будет Иволгину подкинуть идею про отдельный каза́чий моспинский учебный спецбатальон при его округе. Тут уже ждал нас уазик со всё тем же майором от замминистра МГБ. Мы вчетвером загрузились в уазку, а Служивый со своими мокрыми драгоценностями улетел. И отправились мы с аэродрома не в ДК, а прямиком в "Клуб Бирюки". Хутор такой неподалёку от Моспино, когда он ещё станицей Тузловской был, Бирюки, каза́чий хутор, теперь село. А "Нижние Бирюки" вообще районом города Моспино стали. И бирюковские казаки́, становясь жителями города, помимо большого клуба в селе, в городе открыли ресторанчик с тем же названием, скорее даже маленький кабачок, и при нём клуб по интересам. А нам так жрать хотелось, особенно мне, что этот кабачок-клуб по дороге к ДК был просто сущим спасением. Ну и майора, хоть он и за рулём, за наш общий стол затянули.

Взводные мои в вертолёте переоделись уже в нормальный пиксель без опознавательных знаков, наплевав на свою не самую умную маскировку, я был ну почти что в форме, майор — тем более; потому поглощать пищу в тесной нашей компании пришлось недолго, как и всюду в Республике с началом войны, к воякам потянулись. Причём не только особы мужского пола — да, но о семейном положении того же майора и моих бывших взводных мне ничего не известно, не всем же быть такими повёрнутыми на семейных вопросах, как мне?! И в это же время ко мне по паутинкам ломанулись со всех сторон, и доча "пап, вы где? когда дома будете?", и жена "ты где? Слушай, я тут тебе такую хорошую папаху подобрала вместо той кубанки, которую ты мне отдал, тёплую, большую", и Ануш "Анатолий Иванович, тут есть берцы осенние, высокие, на Ваш размер и на Вашу жену, вам отложить?", и Кречетова: "Анатолий Иванович, а как это так получается, что моему мужу не вышло нового чина, но дома он теперь будет бывать много реже?", и…, и…, и… А я так хотел пожрать, что и так жрал в три горла, и просто не успевал толком ответить каждому, и уже был готов или вызвериться на всех, или взмолиться "да оставьте же меня в покое, дайте спокойно поесть", когда подключился Иволгин: "Нам сообщили с самого верху, что вы там бесстыдно обжираетесь, хотя все мы тут сегодня без обеда! Выезжаем всем батальоном и его сопровождением!"

И вот тут я уже заржал в голос, до слёз, до икоты. Нет, не только потому что в том самом "всём батальоне" двенадцать человек, причём один уже сидит за столом и пытается всё же наесться. Я просто увидел выражения лиц моих бывших взводных — а им эту радостную новость, видно, Медведицын сообщил, иначе мне не очень ясно, о ком говорил Иволгин, говоря "с самого верху", — и они теперь лихорадочно соображали, как это от наших столов отвадить уже плотно набившихся в гости местных красоток. А потом мы ржали все вместе, когда до этого глядящий непонимающими глазами на наши рожи майор ответил на входящий звонок по телефону и аж задёргался: "Да, тащ генерал-майор… Так точно, тащ генерал-майор… Будет сделано!" — а морда ну совершенно такая же, как перед этим у взводных.

А потом мы носились по этому маленькому кабачку — а ведь и вправду, два десятка посадочных мест для "клуба Бирюки", оказалось достаточно много и напряжно, в том числе и по поводу кухни, тут никогда так много не готовили.

А потом мы на правах разведчиков-старожилов принимали весь наш армейско-казачий бомонд, и сначала на "посмотреть на двух настоящих генералов, а один даже ещё казачий" сбежались все работники кабачка, а потом повалили их родственники, домашние и соседи. Тут, конечно, я должен был бы признаться, что генералов больше, чем два, а один, этот "дед-пенсионер", не только в чине генерала армии, но ещё и лично с Денисом Давыдовым за руку здоровался и, не знаю, врать не буду, может и из одного бокала с ним пил, но… Но, во-первых, если сам Никита Аполлонович не хочет раскрывать своё инкогнито, то кто я такой, чтоб мешать ему, во-вторых, судя по тем взглядам, которые бросали на моих бывших взводных Иволгин и замминистра — а они-то явно поболее моего в курсе, — есть у меня стойкое подозрение, что генералов тут как бы не шестеро, но "захотят — сами скажут, а ты молчи".

А потом Старый заслужил всеобщий почёт и уважение, когда рассказал, как из оставшихся трёх бутылок шампанского и имеющегося в баре набора вин сделать "шампанское для всех, и не только дам".

А когда замминистра вспомнил боевое прошлое и для того, чтобы "накормить всех, тем что осталось", продиктовал рецепт рагу "патронташ" — рёбрышки укладываются по периметру котла, в центре сначала вместе с рёбрышками делается морковно-луковая поджарка, потом туда же идут все имеющиеся овощи и томатная паста, если уже нету помидоров, потом засыпается гречневая крупа, за полчаса до готовности добавляется чищеный резаный картофель, томить на медленном огне, пока картофель не начнёт разваливаться в пюре, — ароматнейшие запахи разнеслись по улицам не только из кухни кабачка, но и из трёх соседних домов.

А потом, когда узнали, что наша располага будет на моспинском аэродроме, и ездить нам ежедневно и мимо села Бирюки, и мимо кабачка "Клуб Бирюки", и вообще мы тут скоро будем чуть ли не аборигены, местные захотели "проставиться" — а заодно и своим вариантом "патронташа" похвастаться. Лично с моей точки зрения, фирменный моспинский бренди "для себя" ничем не хуже хвалёного четырёхзвёздочного грузинского коньяка, а то и лучше, потому что пьётся мягче. А дамы нахваливали вина "Юрыного подвала", где были исключительно сладкие рецепты, виноград плюс разные, даже неожиданные фрукты, например, поздняя розовая лидия плюс йошта (помесь смородины и крыжовника) на розовых лепестках — каких только чудес совместимости урожаев не позволяет делать современная морозильная камера!

Навалился комендантский час, но никто никуда не спешил уезжать, так хорошо и тепло мы сидели. Птичка проинструктировала дочку, проверила, что там сделано, что нет, возле входа в кабачок поставили отдельный переносной столик для охранника — и аж до пяти ноль ноль, до конца комендантского часа, продолжились посиделки. И никого не пришлось "засылать гонцом" за "не хватило", и никто ни с кем не ругался, не обижался, не плакался; не напился и даже не уснул за столом.

К пяти утра офицеры — а все мы тут были после субботнего дня офицерами — помогли персоналу расставить мебель и прибрать со столов, и наступил "час расплаты". Медведицын громогласно провозгласил: "А заплатят за этот банкет те, кто был здесь сегодня не по служебной надобности, а по одному только личному хотению! Что смотрите на меня так, не вы ли меня всю позапрошлую ночь подзуживали "поехали" да "поехали", мол, "со своим бывшим командиром повидаться очень хочется!". И полезли Вася, Коля и Петруха за своими кошельками, а Иволгин и замминистра так внимательно стали ко мне присматриваться, мол, кто же здесь командир у этих… заезжих… ну ладно, пусть панков и хипстеров, но, гад, самое главное, когда?

Мы возвращались в Донецк. Выпавший вчера с утра снег с дождём за вечер благополучно растаял, за ночь успешно схватился льдом под снегом, и наш уазик не только слегка козлил на ямках, но даже юзил на поворотах. А хвалёные буржуйские джипы — нет, они просто тупо не ехали: буксовали, полировали лёд, пробирались вывесив колёса за обочину… На выезде из Моспино мы обогнали Тойоту с моими взводными, Птичка радостно помахала им рукой, а я из-за её спины показал им средний палец. На съезде с окружной в сторону Объединённого мы по большой дуге, по грязи объехали гелендваген замминистра, машину занесло, и она перекрыла обе полосы движения; за рулём уже сидел сам замминистра, пытаясь в раскачку вырвать машину из ледяной ловушки, охрана дружно разбежалась по периметру, а Медведицын с палочкой важно прогуливался вдоль обочины. Уже перед нашим домом мы опять остановились лоб в лоб с Киа в рекламе RedBull, но стоило мне высунуться в заднюю форточку, водитель Kia ни слова не говоря, врубил заднюю и отполз эти "спорные" пятьдесят метров назад, освобождая нам проезд.

И только дома, разбирая "зажатый хабар" и пережёвывая в душе остатки прекрасных эмоций от вечера, я позволил себе удивиться: чему же я радуюсь? На меня же столько свалилось, столько задач, такая ответственность, что и как делать я ещё не знаю, а работы будет столько, что я света белого не взвижу, отчего же я так по-детски счастлив? Как в тот вечер после мести за Белого Коня в бараке крымского посёлка в давнем-давнем-давнем августе…

Том 3. Гопак. Часть 8. На службе и дома.

-- Самое страшное для казака́ — поверить в свою безгрешность. Возгордиться. Вознестись над казачьим кругом — в кругу все равны. Потому-то на кругу даже юный приказный вполне мог за седую бороду старого и заслуженного атамана оттаскать, и ничего бы ему за то не было, даже от есаульцев, ежели заслуженно оттаскал, за дело.-- А у каза́ков? Что будет таким сдерживающим и объединяющим, как круг у казако́в, для каза́ков, ведь Силы и Образов у разных каза́ков всегда разно?-- А вот затем ещё и нужен каза́кам круг казакОв, со всем его благодарным непониманием, со всем его высмеивающим уважением или восхищённым страхом, чтобы каза́ки никогда не смогли возгордиться, даже обоснованно, ведь гордыня это смертный грех! -- Не обидеться на непонимающих тебя, не возгордиться перед малоумеющими и малознающими, а суметь их понять много лучше себя. И даже необходимостью смеяться над собой вместе с ними — только таким образом каза́ки остаются каза́ками, людьми, не скатываются в болото оборотней или в ад упырей…

Глава 1. Урок.

Я любовался своей Птичкой. Жена обследовала повреждённую спину больного в госпитале, одновременно составляла текст контрольных тестов к учебному спецкурсу "Вторичные поражения ЦНС как последствия лечения огнестрельных ранений", записывала в "паутинку" и то, что пойдёт в историю болезни, и тезисы к своей будущей статье о взаимодействии физиотерапии, лечебной физкультуры и психофизиологической кинетики — так они теперь называют то, что мне привычнее называть "подтолкнуть частички организма" — при восстановлении функций повреждённых нервных тканей, по третьей паутинке спорила-убеждала дочу, думала, чего бы ей на ужин приготовить, слушала — её полуторачасовка была — отражения ультразвуковых направленных сигналов в своём секторе дежурства; мне или Сычу теперь кричать не надо, вполне справляются генераторы, другое дело, что различать-узнавать отражённый сигнал, что это, без каза́ков c нужными Образами пока почти совсем никак — и сдувала выбившуюся из-под медицинской шапочки прядь волос с глаз. Да, разноплановое мышление, по отдельным, как это оказалось правильнее называть, оболочкам сознания, даётся женщинам много легче, чем мужчинам. Я, например, всегда вынужден своим сознанием "перепрыгивать" с оболочки на оболочку, хотя "задачи" решать "в фоне" давно способен каждой оболочкой поотдельности…

Ладно, тридцать секунд отдыха этой оболочкой закончены, получен заряд нежности и радости, который позволит ещё несколько часов проработать с полной отдачей, возвращаемся к учебным планам и контролю за учпроцессом. На другой оболочке я продолжал анализ "храмовой плесени" — оказалось, если уметь объединять, находить общее, одно и то же, но осмысленное, запомненное разными людьми по-разному, то не так уж и много я в ту ноябрьскую ночь в плесень и наскидывал. Но разница — если вдруг находилась разница не в манере осознавать, ощущать, перерабатывать, а в исходном, учебно-опытном материале, — разница могла быть и абсолютно неважной, и вдруг судьбоносной.

Так, вдруг, в воспоминаниях Чёрного наткнулся на мельком им виденный рисунок, скорее даже цветной плакат, но в большой рукописной книге на греческом, а в нём — 32 румба. Которые не румбы, а Образы. И в центре фигура человека. И 33 — не только "возраст Христа", но и максимальное количество "банок", тел у адепта. Да-да, те, кого мы называем каза́ками, они в староцерковной древневизантийской практике всё же всего-навсего адепты, только продвигающиеся по пути к "Христову воинству духа", к тому, чтобы приблизить и разбудить в себе Образ Отца Небесного! И пока на всех 32 румбах не будет Образов, "банок", тел — это всего-навсего путь самопознания и самоподготовки. К чему? А вот этого знания я пока ещё не нашёл, не сумел узнать. Впрочем, мне об этом ещё рано думать, ведь у меня Образов всего четыре…

Три постоянных паутинки и три постоянных диалога — с Чёрным, с Белым, хотя он теперь уже скорее "пятнистый", но позывной-то прежний, и со Старым. Интереснее всего, к слову, с Белым, очень продуктивный диалог, если о будущем в связи с прошлым; самый полезный, хоть и самый немногословный, со Старым; с Чёрным больше всего общаюсь, но это именно та школа, которой я в своё время не получил, и насколько она подходит сейчас мне, моим курсантам — ещё нужно решать, осмыслять, осваивать. В каждой сейчас они пока говорят, просто слушать и осмыслять сказанное. Откинуть — в очередной раз — попытку Красного разбудить мою паутинку, уж очень он нуден, методичен и въедлив, с ним быстро не получится, лучше ближе к вечеру, когда нагрузки станет поменьше. "Услышать" свой сектор дежурства, услышать в нём радость конца перехода и ожидание встречи, увидеть-понять, что летуна в небе нету, летун сел, доложиться в координационный отдел штаба "мелкий летун завис над посадкой возле бывшего рынка "Господарь" и, судя по всему, сел. ДРГ противника устраивается на днёвку или вышла в точку рандеву, координаты до угловой секунды …, можно накрыть миномётами". Вслух попросить водителя чуть-чуть ускориться, мне через 20 минут занятие по Спасу вести в спортзале, хотелось бы перед этим успеть приготовиться, чисто физически разогреться. Ещё одной оболочкой продолжать слушать всё вокруг, любые сильные мысли и эмоции, уже для самозащиты, ещё одной оболочкой "лить воду" на защиту — я теперь "песен не пою", слишком по Силе затратно; если защита — вода, то пусть и звучит как вода, так экономичнее. И ответить Дому.

Вот так я сейчас и живу, переключаясь раз в пять-пятнадцать-тридцать секунд с оболочки на оболочку, занимаясь одновременно кучей разного, но нужного и важного, и отдыхать, и даже спать умудряюсь каждой оболочкой сознания по очереди. Времени нет ни на что, именно потому на водителя и согласился: просто жалко тратить силы и внимание целой оболочки на управление автомобилем. Даже удивился: Боже! Какой же я был счастливый и глупый, когда не ценил, когда раньше мог позволить себе взять и целиком поехать в Крым, думать только о Доме как месте Силы, хотеть спать полностью, всем своим телом и сознанием, искать следы Белого Коня, пугать собственного убийцу, разговаривать с людьми голосом часами… Я сам не заметил, как изменился, изменился сам и изменил людей вокруг себя! Но… Но по порядку.

Пока есть время, пока ещё еду, пока где-то бравые миномётчики настраивают свои "самовары", чтобы уконтропупить врага, пока задаю уточняющие вопросы Чёрному, пока, подсмеиваясь, провоцирую Белого не задавать вопросы, на которые он знает свою половину ответа, а высказаться полностью, пока формулирую ответ Старому, как раз успею сбросить в Дом вот это вот своё воспоминание, попытаюсь рассказать — и тем самым объяснить, самому себе разъяснить, разложить по полочкам, что же всё же с нами со всеми за эту зиму случилось. А Дому — Дому будет и задание на сохранение, и наука, осмысление.

Расстались мы с Вами где-то в ноябре? Ну да, в аккурат перед тем, как Старый всерьёз занялся помощью каза́кам Республик, и начал так активно для этого тянуть и расходовать Силу, что мне оставалось его только чуть-чуть подтолкнуть и направить. Старый теперь не только Чёрный Медведь, но и Большой Белый Орёл. И считает себя благодарным и обязанным лично мне. И в Образе птицы прилетал сюда уже раз двадцать. Нет, не весь путь от Старочеркасска, только таможню и "последнюю милю, последнюю сотню км", но… Но вдруг ты выныриваешь из круга острых задач и дел, выскакиваешь на крыльцо покурить или просто открываешь дверь в свой подъезд, а в этот момент рядом с тобой обрушивается на землю вихрь белых перьев — и вот он, здрасьти, генерал армии Медведицын лично тебя яростным орлиным взглядом сверлит, а под усами губы от еле сдерживаемой улыбки дрожат! И из кармана обязательно горлышко бутылки цимлянского или абрау-дюрсо! И хотя бы на полчаса-час все проблемы побоку, и никто не оторвёт - не отвлечёт, ведь это же как вызов к самому большому начальству! Разве что беседа искренняя, разговор душевный, радость неподдельная и вино вкусное… Хо-ро-шо!…

Старому я помог, с моей точки зрения, совсем чуть-чуть, но обрёл огромную, как и его душа, личную благодарность Медведицына, да и в Совете Круга из-за этого "сорвал куш" доверия и уважения: они-то много раз пробовали, но… Но Никита Аполлоныч только углублял, увеличивал и усиливал свои "банки", до второго Образа дело не доходило. Но самую большую пользу и самый большой профит из этого извлёк кто, как вы думаете? Ну конечно, Иволгин, как окружной атаман и мой командир с четырнадцатого года. Ничего, опыт административной и управленческой работы у генерал-лейтенанта велик, в разных трудных передрягах он давно закалён, авторитет в Донбассе уверенный и немалый, в Совет Круга входить отказался, просто поостерёгся, но Представитель Совета Круга в Республике (и наоборот, тайный советчик и мозговой центр всевозможных аппаратных интриг и проталкивания решений в Совете Круга Характе́рников) теперь только он. И без него ни тут, ни там уже никуда.

Но атаман, невзирая на тоже беспредельную загрузку, от взятых на себя обязательств не бежит, и Закон ведёт, и в Спасе, как и я, участвует, и батальоном командует на загляденье — связь по паутинкам ему в помощь, он теперь всегда в нескольких местах своим мышлением присутствует. Другое дело, что в своём каза́чьем развитии почти что остановился, так на два Образа три "банки" и застрял, даже размер "банок" растёт не очень быстро.

А вот со связью, с паутинками в противовес мыслеплетям связаны и все наши достижения, и все наши неудачи. Ещё в ту самую ночь заметил я, насколько непохожи мои паутинки на используемые Советом, и только много позже понял, в чём здесь дело. Древние, если верить церковным книгам, знали целых три способа связи, два — "душевная" и "полная" — считались давно забытыми, а вот тот, что назывался "быстрая и дальняя", после Ивана Грозного развился в мыслеплети. Ведь действительно, при таком многоуровневом плетении на поддержание канала связи расходуется совсем мало Силы, а "говорить голосом" в мыслеплеть — это совсем не то, что "бросать искорки" с картинками, переживаниями, образами, мыслями. Знать бы ещё, как правильнее назвать то, что я возродил — "душевная" связь? или "полная"? Или что-то вообще новое?

Оборотная сторона — привычка. Когда ты привыкаешь к тому, что канал связи такой, тебе трудно представить, что он может быть иной, допустим, как меня Дом научил сначала, как резиновая трубочка, тоненький, но расширяющийся "под размер пакета", чтобы потом опять сжаться в тоненькую трубочку. И, как следствие, если привычный расход силы невелик, то зачем тогда наращивать размеры "банок", зачем прогонять через себя океаны Силы? Это не люди, не каза́ки так решили, это сам организм так решил — вот и измельчали на Силу каза́ки, вот и получился регресс вместо прогресса.

Ну ничего, в эпоху технологий хитровыделанный человек даже из регресса вытянет себе "костыль прогресса": в двадцатом веке многие каза́чьи уловки, ужимки, привычки и подходы стали предметом тщательного технического изучения и технологического применения, пусть даже на уровне "чёрного ящика"! И у нас, и за рубежом. Даже в "шарашках" было "оно должно работать так, наши люди точно знают, что это работает, а вот как — вы теперь и должны сделать"!

И ведь получается! Из троих моих старых взводных двое — Василий и Николай — вот этими самыми технологиями и занимаются, и так хорошо занимаются, что даже руководят разными закрытыми институтами! А когда вдруг на горизонте замелькало "что-то новенькое", более того, когда обнаружилось, что всё это "новенькое" происходит от одной, причём вероятно что даже очень хорошо им знакомой рожицы, не смогли удержаться, сорвались "подучиться" и "подсворовать что-то новенькое". Нет, они признавались, что "конкретно пригрузил", что "материала для осмысления уже на год", но когда пошёл разговор в терминах "расширения спектра корреляции" и "перенос точек акцента резонансного воздействия" я сказал "Стоп! Парни, стоп! Я же вообще не в курсе даже той фактической базы, на которую вы опираетесь, вы это понимаете? А вы хотите, чтобы я ещё эту фактическую базу осознавал и комментировал теоретически, да? На сколько у вас там матерьяла для осмысления, на год? Вот дайте мне этот год, чтоб я хоть поверхностно к вашим привычкам приспособился, а потом поговорим"! На том и успокоились.

И, да, у меня теперь есть новый Образ, а с беспилотниками мы теперь воюем совсем не так. И это связано, это чертовски связано с тем, как я чуть не овдовел.

Дело было под Новый Год, за день или два до него. Мы уже научились различать разные беспилотные гадости без зрительного контроля, даже идея работы по активным, боевым гадостям без того питекантропического забития мамонта каменными топорами, как у нас осенью было, появилась, и проекты вооружения, только не успели ещё сделать в нужном количестве безоткатные микро-ПТУРы, как мы их тогда называли. Потому каждое дежурство было испытанием тех или иных технических ухищрений, и валили мы беспилотники зачастую ради того, чтобы проверить, работает или нет.

На дежурстве тогда была моя Птичка, когда появилась малогабаритная низколетящая гадость. Это сейчас мы уже опытные, это сейчас мы научили гадов, что любую мелочь сбить проще, чем плюнуть, это сейчас мы уже знаем, что такой летун тактический, наблюдения, чаще всего сопровождает ДРГ в качестве высотной разведки: после тех событий и наша, и вражеская РЭБ работали часто и мощно, а потому пускать малого летуна наблюдения с дальним управлением — гарантия того, что связь потеряется, а летуна приземлят и заиспользуют на запчасти. И не важно, активный, атаки, или пассивный, наблюдения: если "мелочь", то быть ему на разборке. В результате активные гадости стали большими, мощными, хорошо вооружёнными не только средствами уничтожения, но и высокомощными каналами шифрованной связи, и искусственным интеллектом с большой базой вариантов шаблонного поведения. А мелкие пассивники, "глазки" — аппаратурой крайне низкого радиуса действия и нацеленные именно на сопровождение тактических групп под ними.

Беспилотник штука вёрткая, потому попасть в неё из оружия проблемно, нужен или большой поражаемый осколками объём (и с земли до сих пор "достают" разрывными-осколочными, но высота и точность прицеливания), или наведение и сопровождение, к тому же, защищённое от РЭБ врага. Ну или что-то действующее очень широким спектром воздействия. Вот на мою маленькую тогда и навесили воздушное подобие окопной метлы, короткоствольный многозарядный дробовик, для испытания. А тактический "глаз" засекли уже практически в тылу наших войск, совсем неподалёку от Макеевки, над лесом.

Птичка вышла на цель хорошо, и даже отстрелялась удачно, всего с трёх выстрелов "ссадила летуна в землю", но из лесу по ней открыли огонь. И ранили.

Одного этого для меня хватило, чтобы забыв осторожность и весь свой предыдущий печальный зимний опыт, накатить водки, Обратиться Летучим и рвануть ей на помощь. Да, я знал, что у неё в запасе ещё один Образ, белки-летяги, но… Но если сбили Аиста, то в Белку точно попадут!

Я на адреналине и на водке как-то очень быстро долетел до места боя, до леса, и, хоть и продрог изрядно, падая, Обратился Лисом. И уже в шкуре Рыжего рванул туда, где тарахтели выстрелы.

Ей было несладко, совсем несладко. Ещё в Образе Аиста ей прострелили ногу и плечо, а Белке прилетело в ту же ногу, потому прыгучести почти не осталось. И от пяти укропов Белка могла только пытаться скрыться, что при её размерах, при её весе… Хоть одному зарвавшемуся гаду она черепушку и смахнула вместе с каской, а другому, зазевавшемуся, выпустила кишки через броник, но за это получила целых две очереди, и теперь уже готовилась помирать.

Моя бело-рыжая, потому что седая, шкура тоже выделялась ярким пятном на фоне белого снега и серо-коричневых веток леса, потому по мне сразу открыли плотный огонь метров со ста. Нет, конечно, от родной я внимание отвлёк, это помогло ей сменить позицию, но и добраться до вражин я уже не успевал. И потому, по какому-то наитию, кидаясь туда и сюда между стволами деревьев, получив-таки три пули в загривок и задницу, Обратился — и обернулся муравьём. Неслабым таким муравьём ста двадцати килограмм весом!

Дальше… Дальше было очень трудно не заснуть, ведь муравьи тоже сезонные, хоть и насекомые. А остальное было просто: в серо-коричневом лесу хитиновый панцирь муравья маскировка на загляденье, пробить усиленную голово-грудь и лапы даже 7,62 патроном проблематично, скорость у муравья в сравнении с его размером тела в три раза больше, чем у человека, а жвалы по остроте не уступают пило-ножевым упорам передних, боевых лап. Мне оставалось только продумать, как быстро и безопасно добраться до уцелевших гадов по очереди. Через две минуты после Обращения в живых оставался лишь один, тот, чьи кишки торчали через бронежилет, и то только потому, что я поспешил к своей Птичке.

К слову, самое холодное и рациональное мышление, самый мозго-компьютер из всех моих Образов, это вовсе не Рыб, а всё же Мураш. Точный расчёт, железная логика, безошибочные действия и никаких эмоций, ни радости, ни сожаления, ни раздражения, ни азарта, совсем никаких посторонних мыслей — чем не идеальная боевая машина?

С нами закончилось всё хорошо: обратившись обратно, я подпитал Силы жены, она, обратившись обратно, естественно, была уже просто обессилена, но не ранена смертельно, угроза потерять сразу двух ведущих специалистов наделали такого шороху и в батальоне, и в министерстве, что впоследствии тактику и стратегию работы с беспилотниками мы поменяли напрочь.

Ударные и выходящую на позиции мелочь — бьём. Бьём наверняка, бьём издалека, если крутятся не выше трёхсот метров, так вообще с земли, бьём гарантированно и высокорезультативно именно потому, что РЭБ на наше высокоточное управляемое оружие не действует: оно управляется по проводам, как ПТУР. За счёт этого и малых размеров самого выстрела и цена одного выстрела оказалась не такая сногсшибательная, как у ПТУР. Ну и сам безоткатный станок для выстрела прочно и удобно крепится к телу птицы-стрелка, а шлем с тактическими очками на голове позволяет управлять наведением без помощи лап или крыльев. С земли так вообще любой человек бьёт, даже из окна автомобиля, не останавливаясь.

А вот тактические "глазки" мы сейчас бьём весьма не сразу: такие малые беспилотники сразу дают понять, что где-то снизу под ними крутится ДРГ. А если такого летуна сбить, то ведь не знать, где ДРГ, гораздо хуже, чем знать! Потому и гасим беспилотник только вместе с ДРГ, только в тот момент, когда всю группу мочим!

Вот так вот, всего за полгода, изменилось технологическое оснащение войны и весь строй воздушных военных действий. И только из-за одного гада Летучего. Укропы, теряя БПЛА, воют и пищат, ведь беспилотники денег стоят. А как по мне, так лучше терять беспилотники, чем людей; особенно если люди свои, а беспилотники вражеские. Говорят, в России сделали что-то высокоинтеллектуальное и напрочь компьютерное, чтобы справляться с беспилотниками вообще без помощи бойцов, что солдат, что каза́ков, но… Но мы-то не в России, к её последним хайтекам имеем весьма опосредованное отношение, потому наш хайтек всегда строится на соединении оружия с бойцом, с каза́ком! На расширении и продолжении его возможностей оружием.

Как раз ответил Старому, мол, я уверен, что в мире вообще нету "правильно" или "неправильно" для всех, есть только "подходит" или "не подходит" конкретному человеку в конкретных условиях, а потому не может быть и "правильно" или "неправильно" и в области общения с бывшим населением бывшей нашей страны, и пригласил "поприсутствовать глазом" на моём сегодняшнем занятии по Спасу. Удивился Старый, он ведь знает, что я веду Кон, что чуть ли не заведующий кафедрой по Кону (если бы у нас были кафедры, как в вузе), а тут — Спас, ведомство Глухарёва. Но приглашенье принял. Пришло время провести подготовку к занятию — в паутинку к Ануш подготовка атрибутов и раздаточного материала, да заказать в кабачке "Клуб Бирюки" на "пожрать перед" себе граммов пятьдесят сала с чесноком, блюдце квашеной капусты, штук 15 жареных во фритюре пельменей, один свежий лаваш или пять порционных кусочков хлеба: занятие будет подвижным, трудным, энергопотерю нужно будет компенсировать не только Силой.

Закончилась моё дежурство, моя полуторачасовка — больше, чем по полтора часа подряд мы сейчас не дежурим. Утомительно это, постоянно слушать и слышать в своём секторе, даже если не ты "курлыкаешь". Слава Богу, "слышать" могут не только "летучие" Образы, а вообще все ночного или круглосуточного образа жизни — и я всерьёз позавидовал мышам и крысам, когда изнутри прикоснулся к их возможностям, куда там Летучему! — а навык "делать ухо", как оказалось, с качеством средства связи — трубочка там, мыслеплеть или жидкая паутинка — не связан. Так что сейчас наши дежурства сводятся к тому, чтобы не чаще пары раз в сутки "поставить ухо" и "послушать отражения", сообщая об услышанном. И лишь в самых крайних случаях включаются группы быстрого реагирования: авто повышенной проходимости с очень мощным двигателем и открытым кузовом, чтобы быстро доставить вооружённого каза́ка туда, откуда он сможет "ссадить летуна". Мало нас, летунов, на всю линию фронта, слишком мало, даже с зелёными учениками в строй можем поставить меньше сотни, на каждый участок фронта дежурного не выделишь… Сдаю дежурство, докладываю координаторам, снимаю "ухо". Теперь ещё одна оболочка сознания освободилась, значит, сможем полноценно включиться в занятие.

Пообещать Чёрному всерьёз заняться контролем дыхания — это ведь было у деда Васи, но как-то за всё время забылось, вот и я упустил, а с движением Силы по организму точно связано. И пригласить на занятие по Спасу. Белый таки выговорился, видно, сам не до конца понимал, формулировал по ходу разговора со мной. А чего? Идея, в принципе, дельная, по поводу синтеза "старых" и "новых" (для них) паутинок можно и всерьёз поразмышлять, но, боюсь, синтез может дать ещё более непривычные для них сочетания. Сказать "спасибо", попросить паузу. Тормознуть машину возле "Клуба Бирюки", зайти, забрать и оплатить заказ, пока до аэродрома доедем, как раз успею подкрепиться.

Принять паутинку от Птички моей. Теперь у неё пауза, теперь она отдыхает, на меня глядя. Заглянуть на две-три секунды в глаза, которые смотрят в твои глаза… Милота!

Быстрый набор мелькающих искорок, почти смс-ки, от дочи. Сразу отвечать не надо, она предупредила, но…

С дочкой вообще всё непросто и интересно. Она вступила в казачество, она работает в госпитале с казака́ми, она ещё не Причащалась, но вовсю пользуется каза́чьей связью и, как я догадываюсь, применяет Силу при лечении больных. И, не умея Обращаться, по ночам, во сне, мерцает! Мерцает, как и я в беспамятстве! Но в этом мерцании уже не простое двоение "Лик" — "Образ", а что-то более многогранное: тут и человек, тут и кошка, тут и птица, тут и лиса… Боюсь я, когда всё же случится инициация, то на выходе каза́ки получат новика не с одним, а с несколькими Образами, и дай Бог, чтобы их было только два…

Осторожные расспросы дали однозначный результат: такого не помнит никто. Вообще в теории все наши знания и умения в работе с Силой — от Обращения, от "Образов". Но не наоборот! Так что, научив неинициированного и неумеющего Обращаться даже такому мизеру работы с Силой, как паутинки, как связь, я… Я из своей доченьки, своей кровиночки, породил уродца? Или подтолкнул к новому уровню совершенства? Сразу захотелось курить. Не знаю… Боюсь, надеюсь, но… Но не знаю…

Некогда. Пора готовиться к занятию. Авто как раз, не останавливаясь, проехало КПП, надо будет охране чертей дать: аэродром сейчас охраняют казаки́, станица казачья получила имя по названию хутора между Моспино и аэродромом. Они же курируют госпиталь, где моя доча работает. Из них и мой водитель, и вообще технический и обслуживающий персонал батальона. И меня же активно прочат в свои станичные атаманы — каза́ки всегда только часть, прослойка в среде казако́в!

Но ведь это не дело, что, узнав "своего" издалека, вот так вот поднимается шлагбаум и опускаются шипы-лезвия "Скорпиона"! А вдруг в моей машине террористы, на полу лежат, а нас с водилой на виду под прицелом держат? Да и вообще, на том Дон стоит, по Кону каза́ку нельзя брать власть среди казако́в, не дело это, если многосильный над слабосильными не только власть авторитета, но и атаманскую булаву получит! Даже если только станичный значок в петличку в форме булавы!

Подъезжаем к двухэтажному кирпичному зданию штаба. Заранее снимаю бушлат, расстёгиваю китель пикселя, папаху вместе с бушлатом подмышку — всё, пошёл отсчёт времени. Врываюсь в холл, щелчок пропуском по считывателю, перепрыгиваю через медленно проворачивающийся турникет, в раздевалке сразу отдаю бушлат, папаху, выпрыгиваю из кителя, номерок в карман — и бегом по коридору. Возле окна напротив раздевалки — Глухарёв, сверлит меня чёрным цыганским оком, "паутинится":

"Время! Не хуже, но и не лучше! Сдаёшь, Лис?"

"Не дождётесь!" — образ анекдота про Рабиновича вылетает, как заготовка, резко и быстро, даже рука Глухарёва, надевающего мне на голову чёрный непрозрачный холщовый мешок дёргается, сбивается с ритма — это и хорошо, пока он с мешком возится, мой таймер стоит! Хоть и пару секунд, но выиграл отдохнуть, дыхание перевести.

Мешок надет плотно, шнурок вокруг горла несильно, но затянут, концы аккуратно заправлены мне под тельняшку, моя рука положена на ручку открытия раздевалки, сам Глухарёв входит туда же через другую дверь. Секунда — и раздастся сигнал, зуммер, по которому опять включится мой таймер, и я должен буду войти в раздевалку и добраться до душевой. Вслепую.

А в раздевалке меня будет ждать Глухарёв с помощниками — со всеми теми, кого он уговорит "помочь помериться с Диким Лисом". И их задача мне даже не помешать дойти — хотя бы задеть. А моя — вслепую дойти незадетым. Три раза назад их было восьмеро, и у них были ломики. В позапрошлый раз их было пятеро и у них были шашки. В прошлый — трое, но с гибкой лозой. Сколько будет сейчас? — приготовился, но, пока сигнала нету, не сканирую, "уговор дороже денег", "сдержать слово — честь, нарушить — позор и смерть". Это ж Спас, а не Кон…

Зуммер. Рывком открываю дверь, кидая перед собой "кра" Летучего, — и сразу отшатываюсь назад, чуть приседаю: их сегодня шестеро, и у них… У них кистени! Нет, не столько кистени, сколько нагайки, две дончаковки, плетёные, гибкие, с грузиком на конце, три кавказки — грузик чуть побольше, другое, тянущееся плетение, ещё одна вообще кошмар, гирька на длинной, как будто дверной пружине, и на длинной деревянной ручке! Страшное оружие, страшное именно малой предсказуемостью траектории удара, но медленное, гораздо медленнее даже сабли, не говоря о шашке или кинжале.

Было бы их трое — тут бы я и остался, а так… А так вшестером они гораздо больше друг другу мешают, а значит, у меня есть шанс. И все "затянулись защитами", три моих новых, "жидких"; две старых, привычных, "иголками"; одна, у того, кто с гирькой на пружине, академически-верная, традиционно-сложная, "алмазная" — Глухарь?

Они видят меня, потому мне защита вроде бы и не к чему; они видят, как я присел, они готовятся встречать меня снизу — резко, по-муравьиному, выпрыгиваю вверх, отталкиваюсь одной ногой от локтя поднимающейся руки у "игольчатого", второй ногой от плеча "жидкого" — вся "жижа" вдруг оплывает, Гусар, добрый старый привычный Гусь, хрипит и валится на пол, носок берца пришёлся в горло, — двумя ногами, кувыркаясь вперёд, отталкиваюсь от головы ещё одного "жидкого" — а вот отборные маты Пал Иваныча Сойкина я уже ни с чем не спутаю! Не ожидал, что традиционал-Сойкин и вдруг освоит мою "жижу" так быстро! — в кувырке перелетаю через не успевшую подняться кавказку "игольчатого", резко выпрыгиваю вверх от горизонтального низкого удара ещё одного "жидкого", хватаюсь за его плечи руками, ногами от его руки — не попал, попал куда-то в поддых, сдавленный ох и всего-то десяток матов, — перепрыгиваю через него, как через гимнастического коня, пропуская перед собой пружину с гирькой, хватаюсь руками за улетающую пружину, за счёт её и падающего вслед за ней "алмазного" торможу, и ногами и задом вперёд влетаю в душевую.

Ну, тут я уже и падаю, конечно, но это не считается — "я в домике". Снимаю с себя перво-наперво чёрный мешок, потом насквозь пропотевшую тельняшку. Вытираю пот с тела мешком, бросаю в угол, к грязному. Тельник развешиваю на батарее. Медленно, успокаивая дыхание и стараясь не присесть, снимаю берцы, носки, штаны — всё на батарею. И в душ, под струи горячей, а потом холодной воды — хо-ро-шо!

Открывается дверь. Прихрамывая и подслеповато поводя заплывающим глазом, в душевую входит Глухарь — принёс мне чистый тренировочный костюм и кеды. Злой, конечно, но всё по-честному, нигде нет запрета на "ходить по нападающим". Бить — нельзя, Обращаться — нельзя, но вот использовать нападающих как подпорки для передвижения — можно! Высовываю голову из-под душа, голосом спрашиваю:

-- Сколько?

-- Ты совсем с ума сошёл! На сорок семь секунд меньше, чем в прошлый раз! Зато все мужики побитые, ты что, специально выбирал, кого можно бить-ронять, а кого нет?

Ага, значит, были и дамы… Вспоминаю… Значит, не пострадавшие "игольчатые" были дамы? Плохо дело со спецподготовкой у женского контингента преподавателей батальона, неужели нужны доп-занятия?

Маню Глухаря рукой из душевых струй к себе. Несмело и обиженно подходит. Вспоминаю, ощущаю себя Рыбом, тянусь и рукой, и Рыбом к его глазу, вбираю в себя, в руку его глаз, взмахиваю, расправляя и складывая, спинным плавником, отпускаю глаз — а тот уже и пожелтел. Перепуганный Глухарь отшатывается, хватается за глаз, удивлённо таращится и разворачивается к зеркалу:

-- Как?!…

-- У супружницы своей подсворовал… — убеждённо вру, не буду же я сразу во всём своём потаённом признаваться!

-- Э-э-э…, так может, к тебе сюда и Сойкина с его побитой головой?…

-- А ты не боишься, что тебя за сводню примут, к голому мужику в баню другого мужика?

-- Тьфу на тебя, паскудник, тебе лишь бы зубоскалить!

-- Погодите, убивцы, дайте хоть вытереться, помогу…

Выхожу из душевой, взбодрившийся, раздобревший, разбрасывающий брызги с мокрой гривы и бороды, легко снимаю отёк с горла Гуся, чуть подливаю энергии в сидящего после удара в солнечное сплетение Кабана, чуть дольше колдую над рассечённой кожей и двумя шишками на голове Сойки, подмигиваю перепуганной Кречетовой — первая? четвёртая? Нет, руку не нянчит, наверное, четвёртая, знал бы, над чьими прелестями фигуры я кувыркаюсь, может, и изменил бы траекторию движения! — выхожу в коридор вместе со звонком между часами пары. Теперь у меня есть пять минут, чтобы добежать по территории аэродрома до надувного ангара спортзала. Тоже пять минут, но по снегу и холодрыге, и без членовредительства.

Врываюсь в ангар-палатку, когда Иволгин только-только заканчивает занятие, опять отъел у курсантов перерыв! Вслед за мной тормозит ПАЗ-ик с моими "побиванцами" и не только: все, свободные от дежурства, припёрлись, как в театр — да что я им всем, клоун записной, что ли?

Курсанты собирают, "стягивают" к себе в мешочки своё зерно, у каждого всё те же три крупы, но у каждого свои крупы. И не дай Бог перепутать, не забрать своё зёрнышко или "прихватить" чужое, сразу незачёт! По моему предмету, по Кону незачёт — потому моё появление, да ещё и в трениках, производит вселенское уныние и скорбь.

Жму руку атаману, получаю искоркой по "паутинке" от него резюме на первую половину пары, отличившихся что в одну, что в другую сторону. Киваю, переваривая полученное: они сегодня друг в друга попасть зёрнами пытались, сначала одни "обороняли круг", а другие в круг забирались, потом наоборот, а потом вообще друг в друга, от круга отогнать и круг занять. И задача, конечно, чтобы не попали, хотя у некоторых на халатах, смазанных патокой, всё же налипшие зёрна есть.

Ануш вкатывает в спортзал заказанный агрегат, протягивает шнуры, подключает к двести двадцать. Что-то Ануш как-то руку свою бережёт, что, была первой "игольчатой" в мужской раздевалке? Осторожно пододвигаюсь поближе, не прикасаясь, провожу ладонью над её локтем — так и есть! Синяк и растяжение! Ну тут уж, при курсантах, лечить не буду, просто в "паутинке" отдал приказ: после пары немедленно в медсанчасть, к подъесаулу Босьян, и доложите, как и при каких обстоятельствах получена травма! Ануш бордово вспыхнула поздним июньским маком, но промолчала, по взгляду понял: болит сильно, приказ исполнит.

А я достаю из ящика под аппаратом мешки с мячиками для пинг-понга и пенопластовыми шариками и обращаюсь к курсантам. Обращаюсь, и ощущаю, как на той стенке ангара, на которой "можно смотреть и слушать, но не учиться" расцвечиваются буквально гроздья ухо-глаз: Старый, Белый, Чёрный, Красный… А на другой, на которой "если смотришь и слушаешь, значит, учись сам!" — пока никого, хотя зря, оттуда видно лучше.

-- Сегодня вы научились чувствовать направление броска и уходить из-под летящих и падающих зёрен. Это трудно — зёрна летят быстро. Это бывает больно — если перловку кинут сильно, можно и синяк схлопотать! Это полностью соответствует Кону, хоть и применяется в Спасе, потому что основано на "чувствуй своего партнёра-противника, как себя самого". Но это мало напоминает современный бой, и не только потому, что пуля летит дальше, дольше, быстрее, а бьёт больнее. Смертельно бьёт.

-- Самое главное в современном бою, что противников много, и они далеко, настолько много и далеко, что ты их никогда не увидишь, не почувствуешь, пока не станет поздно, пока они не начнут стрелять. А это значит, что и увернуться от всех пуль исходя из старого доброго Кона у тебя не получится. Никак.

Помолчал, вроде как делая артистическую паузу, а на самом деле, формулируя следующую фразу.

-- Но ведь в жизни, в бою — и тому примеров куча! — как раз и получалось увернуться от всех пуль, и не только в той, Империалистической-Гражданской, но и в Великой Отечественной, и в нашей — расспросите бывалых каза́ков, они расскажут! Да, не всегда, да, не каждый раз, да, не любой каза́к, только лучшие, но… — нет, соврал, конечно соврал; байки, конечно, ходят, но лично встретиться с тем, кто смог такое, мне пока не доводилось. Но — ложь во спасение! — если они будут твёрдо верить в то, что такое возможно, их шансы на "сделать невозможное" повысятся многократно. Мы сами никогда не знаем предела своих возможностей, а Дом убеждён, что и это, невозможное, человеку тоже по силам. А Дом слишком давно и долго живёт, чтобы сбрасывать его нечеловеческое мнение с человеческих счётов…

-- Вдобавок ко всему, пули летят не с одного направления, а со многих: и справа, и слева, и спереди, и, бывает, и сзади, а для нас, летающих, ещё и сверху и снизу. И остаётся, в конце концов, не чувствовать человека, стреляющего в нас пулями, а чувствовать те пули, которые в нас летят, в нас попадут. И своевременно от них уворачиваться. Ну или защищаться, прячась за какой-то предмет. Или сталкивать пули друг с другом, меняя их траектории. Вот этому мы и будем сегодня учиться.

Повисла пауза. И курсанты, и преподаватели только переваривали то, что услышали. Я, не теряя времени, прошёл к аппарату, пометил своей "меткой" пенопластики и пинг-понги, высыпал их в приёмное отделение и открутил болт направляющей выстрел: аппарат, предназначенный "выстреливать" мячики большого тенниса, теперь должен был "плеваться" пенопластиками и пинг-понгами, а направление "выстрела" из незакреплённого сопла теперь должно меняться, как Бог на душу положит.

-- Вот перед вами агрегат. Вместо мячиков для большого тенниса он теперь будет разбрасывать маленькие пенопластовые шарики и шарики для пинг-понга. Лёгкие, а значит, летящие медленно и не так далеко. Каждому из вас для начала даётся блюдце, смазанное патокой. Ваша задача донести это блюдце из одного угла спортзала до другого угла спортзала так, чтобы в него ничего не попало. Для начала можно даже закрывать его собой, рукой, просто убирать и уворачиваться. Выходим по одному. Тот, кто донёс "без примесей", тот задание выполнил. Пробуем?

Аудитория возбуждённо загудела, задание казалось слишком лёгким, но, зная уже мою манеру вести занятия, все ждали подвоха. Тут же выстроилась очередь. Я включил аппарат и "потянул" вылетевшие и упавшие шарики обратно в приёмный отсек аппарата.

Дальше всех отлетали шарики для пинг-понга, они были тяжелее, но крупнее, потому летели медленно. Вначале было просто: убирай блюдце из-под падающих шариков, в крайнем случае, отбивай их ладонью, локтем, плечом, хоть вообще всем телом. Где-то ближе к середине дистанции шарики уже падали плотной кучей, начинали сталкиваться между собой и отскакивать во все стороны, большинство курсантов просто прятали блюдце за своим телом. Но дальше… Дальше в поток вливалось огромное количество маленьких пенопластиков, которые сталкивались и между собой, и с пинг-понгами, а потому летели вообще беспредельно-хаотично! И из двадцати двух курсантов первого взвода — отличники по Спасу! — до противоположного угла спортзала блюдце без приставших пенопластиков не донёс никто.

Остановил аппарат. Приподнял и пересыпал в мешок все пенопластики, оставил в приёмном отсеке только пинг-понги. Прокомментировал:

-- Вы пытались выполнить задание сугубо механически, почему у вас ничего и не получилось! Вы забыли о том, что здесь обучаются Спасу, а я у вас читаю Кон! Ни один из вас не привлёк для решения задания ни Спас, ни Кон — вот в этом-то и проблема!

-- Но как можно привлечь Спас, если против нас не противник, а тупая машина, просто плюющийся неизвестно куда агрегат?

-- Вот! Вот об этом я вам и говорил! Вы забыли, что и Спас, и Кон — он не про вашего противника, он всегда и только исключительно про ВАС! — и выделил это "вас" голосом. Да и задача была не себя защищать, а блюдце! То есть опять двое, вы и блюдце, только защищать нужно не от неведомого противника, а от неверных, ошибочных действий себя! Никто не будет спорить, что попадания в блюдце результат ваших ошибок?

-- Давайте заново. Убираем пенопластики, оставляем одни пинг-понги, но увеличиваем скорость выброса шариков. Шарики — вот они, шарики — это данность, с которой не поспоришь, они — летят, а вот вы успеваете от них защитить блюдце или нет. И нужно думать о том, как уберечь блюдце от "не успеваете". Думайте о себе, как о противнике оберегаемого блюдца, станьте блюдцем, которое нужно от ошибок себя и шариков спрятать!

Второй, третий проход. Каждый раз снижал скорость выплёвывания шариков, но даже на четвёртый проход, когда скорость была такой же, как в самом начале, случалось то, чего я не хотел: если в самом первом проходе к патоке прилипали пенопластики, тут, сейчас, в каждом блюдце был один-два пинг-понг. А мне так нужен был хоть один, который сможет, который почувствует, который пройдёт, чтобы на сравнении с ним учить остальных!…

-- Это невозможно! — сквозь слёзы выдохнула Лиля Зацепа, тридцатилетняя толстушка, из которой уже начал получаться вполне себе оперативный работник, Образ Грача.

-- Кто ещё так думает? Поднимите руки!

Подняли руки все. В том числе, присутствующие в спортзале преподаватели: Глухарёв, Кречетова, Гусар, Ануш… Даже Иволгин…

-- Ладно! Не хорошо, но ладно! Принесите пожалуйста халат с покрытием с прошлой полупары, на меня размером! Смотрите! Я высыпаю в приёмный лоток и пинг-понги, и пенопластики. Да, к слову, господин генерал-лейтенант, не изволите ли переметить снаряды и подключить свой способ возврата их в приёмный лоток, а то, мало ли что, вдруг я сам себе подыгрывать буду?! — а сам тем временем обдумывал, что и как я буду делать.

-- Замечательно! Теперь я ставлю скорость выстрелов на максимум. И отхожу в противоположный угол. Халат принесли? Вот, смотрите, надеваю халат на себя, застёгиваю. Кто считает, что я смогу дойти до самого аппарата, не прицепив на свой халат ни одного пенопластика или пинг-понга? Что я сам себя смогу нести, как блюдце, и защитить себя от своих же ошибок? Есть такие? Поднимите руки! Что, нету? Ну, тогда, досчитайте хором до пяти и включайте аппарат!

Пока курсанты считали хором, пока Ануш подходила и включала аппарат, я снял с себя все защиты, совсем все! И выставил всё своё силовое нутро на всеобщее обозрение, — честно скажу, ощущение было хуже, чем у голого на театральной сцене при свете софитов. И когда аппарат включился, я не бросился вперёд сразу, а увидел и оценил, как летят шарики, какова траектория, а потом — а потом прыгнул в противоположный угол. Прыгнул — и упал, и перекатился на руках под пролетающей надо мной струёй, и, пока она не упала на меня сверху, рванул вперёд, и подпрыгнул, и опять перелетел на другую сторону от струи шариков, и поднырнул под поток пенопластиков, и, оберегая свой халат от встречи с ползущими в сторону аппарата струйками шариков, оттолкнулся руками и ногами, и по-жабьи отскочил туда, куда сейчас аппарат не плевался, и опять рванул вперёд…

Я так и не запомнил, на какой рывок, не меньше тридцати — тут я сбился, но не больше пятидесяти, я таки добрался до аппарата, сбоку накатился на него и пяткой нажал-таки на кнопку выключения. И встал в полный рост.

Пот заливал всё тело, лёгкие разрывало от недостатка дыхания, сердце колотилось так, что пульс стучал в пятках и в корнях волос. Все, кроме одного ухо-глаза, находились на стенке "если смотришь и слушаешь, значит, учись сам". А оставшийся ухо-глаз, по всем приметам, принадлежал моей Птичке, которая сама застыла в дверях, в распашных прозрачных пэвэхашных шторах спортзала, широко распахнув свои дивные, чудные, так любимые мною глаза.

Мне аплодировали — на халате не было ни одного шарика. Пыль и грязь с коврового покрытия спортзала — сколько угодно, но ни одного шарика, ни пинг-понга, ни пенопластика. А я стоял смертельно-бледный, усталый, и совершенно без чувства победителя. Я-то ведь про себя знаю, что не со всеми я справился, не ото всех увернулся и не все столкнул друг с другом. За два рывка до финала я уже не успевал, и один пенопластик, летящий мне прямо в лицо, просто сдул в сторону.

Да, к лицу не прилипнет, да, мог бы и не сдувать, но… Но я-то — знаю! Но я-то этот пенопластик видел! Видел, как пулю, летящую мне прямо в лоб!

И теперь мне было страшно стыдно, и стыдно, и страшно: вдруг кто-то ещё увидел, вдруг кто-то ещё заметил; заметил и поймёт, что я жульничаю, что я мухлюю, что я выдаю желаемое за действительное, поймёт и донесёт до вот этих вот моих курсантов, которые в реальности вдруг станут способными тягаться не с пенопластиками и пинг-понгами, а с пулями, что это невозможно? Что я просто фигляр и лжец, но нифига не учитель?…

Глава 2. Урок учителю.

Я снова стоял под струями душа. Тёплый дождь из лейки смывал с тела боль и усталость, радости и огорчения, как и все прочие эмоции — или это Рыб во мне так на воду реагирует? Стоял и подводил итоги, извлекал уроки из урока.

Наверное, самое больное и самое опасное я заметил сразу, заметил, и кинул жидкую паутинку по ухо-глазу, проверить, откуда же "подсматривает" моя жена, если она одновременно в дверях стоит и смотрит. Да, могла бы по рассеянности, допускаю, но у неё сейчас тоже загрузка ого-го, ей вот эта "лишняя оболочка сознания" и "лишний расход Силы на ухо-глаз" совсем не лишние, впрочем, как и мне. Ну и результат проверки был предсказуем: жидкая притекла в палату госпиталя, где моя доча одновременно тарахтела с лечащим врачом, отвлекая его внимание от того, что делала руками: она с помощью Силы, заращивала на тонком кишечнике очаг начинающегося язвенного перитонита у высокого, болезненно-худого и безногого ополченца семидесяти с лишним лет с позывным Сорбонна — он, вроде, и вправду то ли преподавал там, то ли учился, доча в этом уверена, — а ещё одной оболочкой засмотрелась на творимое мной беспредейство, да так засмотрелась, что прокручивала воспоминания — видения по третьему кругу, пытаясь понять, как, не замечая, что я уже вижу её, глядящую на меня…

Эту проблему нужно решать — у дочки уже очень высок уровень владения Силой, но никакого, даже самого элементарного представления о защите. Ну, где-то так, как я полгода назад в Крыму, перед встречей с Димкой Корфом…

Полгода? Да нет… А ведь и вправду, уже полгода прошло… А до сих пор кажется, как будто вчера… Мда…

Самый главный вывод сделали за меня — на всех паутинках видевшие занятие члены Совета Круга уже всерьёз бурлят про Дикий Спас и Новый Кон. Нет, я понимаю, что многое из того, что я делал, казалось им диким и непривычным, но вот увидеть воочию, что это — работает, и как оно работает… Представляю, что будет, какие крики и стоны, сколько копий сломается и голосов сорвётся, когда я медленно и постепенно подойду к тому, что сам только недавно начал понимать: Кон и Спас — не Закон! Это Закон — для людей среди людей, это социальное, а вот ограничивать Кон и Спас каза́ка только человечьим телом — всё равно, что учиться плавать только боком, только при помощи одной руки и одной ноги! То есть если уж будут Новый Кон и Дикий Спас, то будут они для ВСЕХ Образов, которыми каза́к владеет, без ограничений!

Разрываю ли я этим единство казакОв и каза́ков? С одной стороны, "а как же", ведь если казака́м не даны Образы, то и Кон, и Спас для них будут, как бы это помягче, неполными. А с другой стороны, тем самым не подталкиваю ли я казакОв к пробуждению их древней, родовой, в крови засевшей способности владеть Силой? И не только казакОв? И казачья "родовитость-безродность" тут вовсе не пример и не запрет: вот сегодня кто из курсантов раньше всех и лучше всех справился с уроком? Иван Коновалов, цыган по происхождению, вроде бы никакого отношения к казачьему роду не имеющий, но попавший к каза́кам в четырнадцатом, когда старючий цыганский "рафик" расстреляли нацики, и вся его семья там осталась, а раненый рыжий пацан, тогда 13-летний, вдруг Обратился дятлом, и заклевал насмерть всех тех, кто в блиндаже спрятаться не успел! И даже ЗУ-шке, из которой их расстреливали, отклевал казённик с затвором и заклевал-заклепал стволы! Прямо на глазах у нашего разведчика-наблюдателя, у того же Ворона!

На молодых, на ранних, на необученых, на интуитивных основная моя надежда, а все мы, старпёры, такие, как я, ещё попляшем-повопим, когда весь Мир под нашими ногами начнёт переворачиваться с головы на ноги…

Самое обидное то, что дома меня ждёт скандал. Я даже заранее знаю первую фразу: "Почему ты не показывал этого мне раньше!?" Для этого даже силы и слои найдёт, лишние паутинки позакрывает. И ведь отчасти будет права, знал бы я, знали бы мы тогда, под тот Новый Год вот это, успели бы натренироваться — да что бы тогда Белке-Летяге те пять головорезов со всем их скорострелом… Но за всё нужно платить, даже за знание, и слава Богу, что только скандалом со слезами, а не собственной жизнью или смертью дорогих и близких.

Остальное — пока так, лирика. Правда, с далеко идущими последствиями лирика, но…

Ну, из двадцати двух курсантов за первый день успешно с заданием на пинг-понгах справились трое: Иван Коновалов, Глеб Иваница и Яна Король, все трое молодые, все трое не самые успевающие, потому что неровные: не пять-четыре-пять, и не четыре-четыре-четыре, а пять-три-пять-два-четыре-пять. Ко всем троим прикрепил по семь человек для обучения, а им выделил дополнительные часы, чтобы осваивали пенопластики. Пока только на блюдцах. Туда же, к курсантам, попросились присоединиться и преподаватели: и Гусар, и Кречетова, и даже Ануш. Иволгин — не попросился, но так внимательно и веско смотрел на меня, что стало ясно: его тренировать мне, и дай Бог, чтобы только одного его, а не вместе с Глухарёвым, Сычом и всем остальным важным, авторитетным и ответственным командованием батальона.

Да, Глухарь при моём приближении к выходу из спортзала уважительно снял папаху, поклонился и накинул мне на плечи бурку, чтоб, мол, не замёрз. А вот "отвязать" возврат "снарядов" от Иволгина и поручить кому-нибудь другому я "забыл" — а нечего так на меня пялиться и дуться, как Ленин на буржуазию! Так что я покинул спортзал заранее, минут за десять до конца занятия, в бурке, хоть и на подгибающихся ногах с дрожащими коленками, а целый атаман целого округа остался отдуваться до конца пары как обычный препод!

Когда выходил, моя Птичка как раз колдовала над рукой Ануш, а та так преданно метала ей в глаза искорки по паутинке, что даже мне заранее интересно стало, что же там такого о полосе препятствий в раздевалке вслепую жене про мужа понарассказывают…

И, уже вытираясь и перенастраиваясь на другую задачу, другую работу, заботу и деятельность, сквозанула мысль: а ведь Глухарь бедный-бедный! Ой как тяжко будет ему Дикий Спас осваивать, если он мне до сих пор даже мелких новаций в Коне простить не мог!

Оделся, вышел из штаба на крыльцо, закурил — и в этот момент навалилось. Точнее, навалились — они, понимаешь, вежливые, они не спешили ко мне приставать, они ждали, пока я освобожусь, отдохну, закурю — вот тут-то и закрутилось!

Конечно, как и ожидал, самый интересный и правильный вопрос задал Старый, не знаю, сам ли, или переосмыслил сказанное Иваном Коноваловым, мол, надо идти вкось шарикам: "Анатолий Иванович, Ваша манера встречать все угрозы в бейдевинд завораживает, особенно как Вы успеваете ноги из-под удара выводить, но вот три раза Вы переносили центр Силы по телу так, а почему не так?". Я, конечно, сразу и на автомате ответил искоркой с ощущением летящих в меня шариков, а потом задумался. Задумался, копнулся в "храмовую плесень" от Медведицына — ба, да ведь он был заправским санкт-петербургским яхтсменом при Александре Третьем! И кубки брал, и неоднократно! Вот тут вот мы и совпадаем, если конечно можно совпасть несколькими десятками его капитанских кубков за гонки и одним выходом в море у меня!

И уже совсем иначе увидел и вопрос Никиты Аполлоныча, и свои собственные действия: а и вправду, почему? Потому ли только, что моё стремление "не пользоваться привычным" происходит от испуга, от того самого паралича, когда мне центр привычных действий заморозили, и теперь я никогда не использую сегодня тот способ, которым пользовался вчера? Нет, не надо знать, даже Старому, о моих внутренних страхах, проблемах или методах. Потому что до тех пор, пока про меня знают не всё, до тех пор, пока я непредсказуем, я для Совета Круга представляю интерес. Надеюсь, моих нынешних новшеств пока ещё хватает, а чтоб хватило дольше — нужно своё нутряное таить и не показывать…

Да, можно было быстрее! И даже легче было бы! Но проконтролировать расход Силы, но проконтролировать сдвиг — и Силы, и тела, и тех шариков, которые этим потоком Силы отбиваются, сталкиваются, которые меняют траекторию и летят дальше ещё менее предсказуемо, мне пока трудно. Потому пусть чуть дольше, пусть чуть труднее, но гораздо более дозированно и предсказуемо.

И, отвечая так, вдруг понял, что действиями своими я в непредсказуемый хаос движения шариков… вносил упорядоченность! Пусть ограниченную, локальную, только вокруг моего тела, но порядок в хаосе, покой в движении, равно как и целенаправленное движение в броуновски-изменчивой неподвижности — вот ЭТО должно быть центральным волеванием, главным нервом "проходящего сквозь шариковую бурю"!

Но спасибо за это знание-понимание Старому пока не сказал. Сначала нужно проверить. Сначала — на себе. Потом на лучших учениках. Потом вообще на новиках. И только если подтвердится, только тогда назвать "никитинским сдвигом Силы".

Неожиданно хороший и грамотный вопрос от Чёрного: "А не кажется ли Вам, уважаемый, что вот такое вот смешение самых разных единиц и уровней управления Силой определено не только условиями, потребностями, целями уйти от пули? Что, знай Вы больше азы, основы, у Вас бы и потребности так ставить вопрос не возникло"?

Я сразу даже не нашёл, что ответить. И только потом, формируя пакет-искорку с воспоминанием о ночи, когда есть дорога через степь, есть вдоль этой дороги вытянувшийся посёлок, есть с другой стороны посёлка куча непроходимых для техники буераков под названием "балка с оврагами", есть за посёлком перед обширными полями хлеба очень неполноводная, но быстрая и очень глубоко в овраге протекающая река, и есть у врага танковый батальон в сопровождении двух батальонов мотопехоты класса "аэромобильные войска", которые сейчас вот там вот, в пятистах-семистах метрах от твоего одиночного окопа-ячейки буха́ют-горланят-бесятся, а с утра будут этот посёлок брать. С наскока. При полной артиллерийской подготовке и последующей артиллерийской поддержке. И времени тебе до утра, чтобы продумать, как твои два неполных взвода каза́ков будут умирать, но этих гадов на нашу отчую землю, вот в этот посёлок, не пускать. Пусть и не тебе, а Иволгину, но всё же.

И вопрос: будет ли в такую ночь время, чтобы вспоминать, что же ты из базовых курсов Кона и Спаса "не знал, а теперь вообще забыл", будешь ли ты изучать новое и думать, как и когда его применить, или воспользуешься тем, что ты знаешь и умеешь хорошо, к максимальной эффективности и выгоде своих, минимальной выживаемости противника?

Ответил, а сам вспомнил, как я тогда Лисом ползал и рвал зубами глотки спящих, душил патрульных, как лиса душит цыплят в курятнике, как Ворон минировал всё то, что взорваться может и не может, лишь бы как можно больше гадов не выжило, как Птиц в полёте сносил у стоящих танков, бэх и бэтров башни, а Кабан клыками разгибал гусеницы и срывал колёса… И как на самом рассвете, когда только-только засветлело с востока, даже краешек солнца ещё не показался, мы всё это барахло рванули да подожгли, а Птиц запел инфернально, на вынос сфинктера; и не было в их располаге ни одной двери, не подпёртой чем-нибудь тяжёлым, ни одного окна, под которым не торчали заточенные колья или просто метровая арматура…

А поздним утром, когда мы думали, что всё, что уже нацик спёкся, всё же начался артобстрел, но не по нам, не по окопам и позициям, а по посёлку сзади нас, и в посёлке не осталось ни одного дома с крышей, ни одного негорящего здания, и куча пострадавшего мирняка. А под шумок обстрела враг всё же попёр — меньшим числом, пешком, злой, невыспавшийся, плохо вооружённый, но такой накрученный на месть, кровь, убийства, зверства и истребление…

Мы тогда, в том утреннем бою, не досчитались четверых двухсотыми. Из трёх смешанных батальонов укропов выжили только те, кто в эту атаку не пошёл. По докладам дальней и технической разведки, двенадцать раненых-обожжённых и десяток трусов. Но и этим простить наших павших не смогу, хотя бы за то, что были они вооружены и не били бандерофашистских уродов в спину…

Самый глупый вопрос, даже не вопрос, возглас — от Белого: "А как применить Ваши новаторства и изобретения к методам общественной жизни, к сосуществованию в одной стране людей с разными взглядами, к Закону?" Нет, я-то знаю, что и Кон, и Спас должны быть Образными, а в Закон оно войти сможет лишь тогда, когда и обычный человек сможет без предубеждения и страха сосуществовать в одной стране, одном городе, одном доме, одной квартире, может, даже спать в одной постели и получать от этого удовольствие со Змеёй, Волком, Медведем, Птицей или таким вот жутким ужасом на крыльях ночи, как Летучий, видя за внешней оболочкой только внутреннюю сущность! То есть или никогда, или очень даже нескоро…

Уже готовился ответить, когда понял, о чём он сглупил! Это опять про войну, про нас с укропами сейчас, про белых с красными в Гражданскую, то есть вообще про Войну с большой буквы. И сам по себе, из невероятных далей и глубин моего прошлого пришёл ответ: "Только когда все мы прежде всего в себе будем искать греховность, а в другом праведность. К Кону, Спасу и Закону это отношения не имеет, это о другом". И завис Белый.

Зато вдруг пробился Красный — видно, не уследил, не успел его паутинку откинуть. И "переплюнул Белого": "А не кажется ли Вам, что сочетая элементы разных школ и учений — вот как Вы сегодня сочетали разное — можно создать новое, прогрессивное учение, ведущее ко всеобщему благу?"

Первая мысль была "Зачем? Зачем изобретать новое, когда есть христианство, мусульманство, иудаизм, и даже те немногие Заповеди, которые даны Моисею, чаще нарушают, чем исполняют?". Но почувствовал, что хай и хайп тут будут нешуточные, потому ответил кратко — "Не кажется", — и оборвал паутинку.

Тут же возник Синий: "Как Вы считаете, Вашу методику и пластику движений возможно адаптировать для спецназа, не обладающего даром каза́чества? Ведь начало движения очень-очень похоже на стрельбу по-македонски…" Пришлось отвечать расширенно: "Если Вы будете спецназ обучать Кону и Спасу, тогда возможно. Без Кона и Спаса это всё равно, что исполнять церковный обряд сугубо-механически, без понимания и без веры. Но вместе с Коном и Спасом уже будет трудно говорить о не обладающих даром каза́чества. Мне вообще думается, что наша каза́чья кровь есть во всех. Как минимум, во всех тех, кто составляет русский народ любой нации. Просто её нужно разбудить. Чему и служат Кон, а затем Спас и Закон. Я, конечно, могу ошибаться, но… Но в Ваших сибирских далях ведь были многочисленные казачьи войска? А значит, были и казаки́, и каза́ки! Дерзайте!"

Подъехал Джимни. Водитель смотрел на меня какими-то уж очень изумлёнными глазами, впервые выскочил и открыл передо мной дверь — что, тоже в спортзале был, цирк видел? Я же его вроде не помню… А! Вот, планшет в карман прячет, уже кто-то успел видео с камер наблюдения в служебную сеть слить! Во, прохиндеи! Куда и наша СБ, и МГБ смотрят? Или это именно они и слили?

Уже сажусь в машину, когда замечаю, что на капоте новая эмблема. Выхожу, смотрю на заднюю дверь, там тоже новая эмблема. Щит золочёный с чёрной окантовкой, а на щите в позе двуглавого орла моя почему-то зелёная Летучая тушка символически, в лапах в одной казачья шашка, в другой старинная пушка-единорог, на груди зверя щит, на котором Архистратиг Михаил на бело-сине-красном фоне, широкая плоская жабья морда улыбается, на голове папаха узкая и высокая торчит одиноким рогом, и по бокам над перепончатыми крыльями два ангелочка, один держит рюмку, другой в неё, над папахой, из здоровенной бутыли с черепом и костями наливает! Вот ведь гады!

Окирпичиваю морду, сажусь на заднее сиденье. Ну ладно, думаю, держись! В паутинку кто-то стучится, но некогда, пока оставляю неотвеченными. Выезжаем за ворота части, — опять заранее и издалека подняли шлагбаум и опустили шипы "Скорпиона", забыл хвосты накрутить! — командую "А теперь сворачиваем к заправке!"

Командую по "паутинке", но "голосом", то есть тем самым, дедовским способом. Там ведь вся хитрость в чём была? Даже не в том, чтобы голосом модулировать, это-то как раз просто, а в том, чтобы знать, "куда говорить"! То есть нужно неспешно и негромко тянуть мыслеплеть непосредственно в среднее ухо, в центр слышания того, кому говоришь — человеческая анатомия всем вам в помощь! А у меня в доме два врача, и когда я сначала выпросил посмотреть плакаты, а потом подсворовал анатомические атласы… Сначала это вызвало удивление и непонимание "Зачем тебе это?", зато когда я начал рассказывать то, до чего додумался… Нет, мыслеплети с крючками делать так я никого и не научил, и не научу, потому что глупо это и неразумно, и негуманно — бить-цепляться в ауру колючками. А вот "говорить голосом в среднее ухо" — да! Дальше уже пошло развитие, и насколько была удивлена жена, когда оказалось, что все древние ведьмины заговоры работают! Только не голосом, а "голосом", и не вслух, а непосредственно по болящему органу! Правда, если ритмизовать и интонировать, как в заговоре, вообще полную чушь и отсебятину, оно тоже работать будет не хуже заговора! Главное в этом вопросе оставаться серьёзным, не расхохотаться, когда заговор оказывается последовательностью строк из "У попа была собака" пополам с "В лесу родилась ёлочка" с включением в нужных местах самых смачных оборотов из малого петровского загиба!

А водила-то у меня новенький, зелёный, ещё не привык, что чужой голос у него в голове звучит, так перепугался, что тормознул резко и судзучка заглохла и чуть-чуть пошла юзом. Остановил машину. Снял с головы папаху, вытер выступивший на лбу пот, обернулся и смотрит на меня молча. Ну и я ему так же молча, но "голосом в среднее ухо":

"Ну что ты смотришь на меня, по-русски не понимаешь? Я же командую тебе, сворачиваем на заправку! Что я, по-твоему, эмблемы не видел или намёков не понимаю? Дуй на заправку живо! Наливать железному коню буду!"

Сел, офонаревший, завёлся, на малом ходу свернул на заправку, потом тихонько так, голосом:

-- Товарищ есаул, разрешите обратиться!

"Ну что ещё?" — опять "голосом в среднее ухо".

-- Товарищ есаул, эти эмблемы же всем на машины вешают, которые в нашем учебном батальоне! Может, не надо заправляться? А то меня в автороте засмеют, скажут, при служебной солярке ещё и колдуна на солярку разводить удумал! — и тут он понял, что назвал меня колдуном! И побледнел, и глаза выкатил, и воздух ртом хватать стал — пришлось чуть-чуть подтолкнуть его дыхалку "психофизиологической кинетикой", как я сегодня узнал правильное название. И снять испуг.

"Ну, какая фигня, право слово! Сам захотел, сам в бак и налил, ведь бывает же, что по моим, но не по служебным делам на этой машинке ездим? К тому же. Я что, тебя соляркой поить буду? Ведь машинку, птичку нашу, чтоб летала! Или тебе тоже нужно налить? Солярки?"

Вусмерть перепуганный моим голосом в своей голове водила понял, что я шучу, радостно заржал, очень-очень быстро замотал головой из стороны в сторону, выскочил из машины и побежал к заправочному пистолету. Оттолкнул заправщика, вставил пистолет, а тут я ему и деньги в окно протягиваю. И побежал оплачивать. Мда, дорогая в Республике солярка, в отличие от бензина, где-то на десять-пятнадцать рублей дороже, чем в России… А что ты хочешь, солярка — кровь бронетехники, идёт ползучая война…

Ответил на паутинки. По одной — Николай, дольше всех стучался: "Спасибо! Вдохновлён! Нужно было бы повторить всё то же самое, но с энцефалограммой мозга, понять, как ты определяешь, куда и что летит. Но не буду мешать и отрывать — подожду, пока у тебя появятся свободные выученики. Эх, эту бы технологию да на всю нашу бронетехнику!" — и отключился. Спасибо, Коля, ты самый гад и эксплуататор, я бы тебя за такое на молекулы разнёс, если б ты под горячую руку попался, но ты или действительно меня ценишь и не мешаешь, или просто хорошо знаешь, и боишься подвернуться невпопад!

По второй Петруха: "Командир! Это — нечто! Я хочу! Я хочу тебя в наш центр спецподгтовки! Чтобы хоть несколько занятий с нашими каза́ками! Ну хотя бы учебный план с твоими комментариями и записи всех лекций! Буду обязан! По гроб души! Эх, сколько бы жизней сохранить смогли бы, если б раньше!…" — и тоже отключился. Да, Петруха сейчас генерал-лейтенант и руководитель, загруженный по самое немогу. Вот ему, пожалуй, и помогу в самую первую очередь, сделаю для него, а потом, с учётом ошибок и поправок, то же самое ещё раз, уже для всех.

Мазила — вот уж от кого не ждал! — и голосом мне в среднее ухо: "Извините за беспокойство, но была ли в Вашем движении какая-то мелодия? Напевали ли Вы что-то, или ритм какой? Очень завораживающе, нет, вправду, это было посильнее балета с фигурным катанием! Просто эстетическое наслаждение, хочу понять, в каком ритме и на какую мелодию!" Тьфу на тебя, человек искусства, своим эстетствующим подходом ты мне весь педагогический и Силовой эффект сейчас обломаешь!

Впрочем… Ведь и Летучий гораздо лучше воспринимает, если "квакает в мелодии", так? Ведь чего в Крыму так боялись, "Валькирий"? А ну-ка вспомни, что ты сегодня с утра Чёрному обещал? Что займёшься дыханием, ритмом дыхания, а ритм это та же музыка, так? А дышать, выдыхать и петь — ведь тоже едино? Ай да Мазила, ай да выверт казачества в бесполезность искусства, какую тему — нет даже Темищу! — одним своим вопросом приподнял!

"Спасибо на добром слове, Мазила!" — я даже снизошёл до того, что и ему голосом в среднее ухо. — "Я обязательно отвечу на Ваш вопрос, только хочется ответить наиболее точно, ёмко и полно. Начинал, кажется, с чего-то хрущёвской эстрады, но потом намешалось разного. Вот буду посвободнее, разложу, потом других опрошу — вот тогда и отвечу!"

Кажется, обиделся, видно, решил, что я "с ответа соскочил". Можно, конечно, "ну и хрен с ним, на обиженных воду возят", но… Но ведь действительно вопрос — блеск, тема огромадная! Так что нельзя наплевательски, нужно к его вопросу отнестись с максимальной серьёзностью.

Заправились. Командую водиле "давай сначала в казачий госпиталь" — а сам дальше "паутинюсь". Лекарь: "Простите, как Вы думаете, в самой Вашей постановке вопроса про защитить себя от собственных ошибок, нет какой-то ошибки или патологии сознания?" Отвечаю буквально сразу, потому что думал об этом заранее, когда решался на занятие: "Не буду углубляться в философию или психологию, и не силён, и мне не так интересно. Здесь вопрос приоритетов и ценностей. Нужно сдвинуть жизненные приоритеты и главную ценность с себя-любимого. Это непривычно и неудобно, но воинам во время войны именно так и приходится поступать всегда. Вспомните: «сам погибай, а товарища выручай». Или ещё из песни «раньше думай о Родине…» . То есть для воина этот подход, этот сдвиг важности с себя должен быть и привычен, и органичен. А вылиться может во многое, от Матросова и Гастелло во время войны до просто донести блюдце с патокой в мирное время". Лекарь не унимался: "Ага, то есть вы считаете, что это как-то связано с трусостью?" "Не знаю, считаю преодоление страха важным и нужным опытом в развитии воина. Но ради чего преодолевать страхи и инстинкт самосохранения — вот причина, вот цель! И учим находить более ценное, чем собственное тело, хотя бы со сладенького блюдечка".

Служивый "Иными словами, опытный воин должен с этой задачей справиться лучше, чем новик?" "Опыт не всегда хорошо. Опыт формирует привычку, а привычка ограничивает возможности. Вот если есть привычка «это невозможно», то сломать эту привычку совсем неопытному проще, чем опытному. Но можно упереться в непривычность менять оценку собственной жизни, собственного тела. У нас первым справился кто? Тот, кто с 13 лет сирота, кто в 13 лет отомстил, а значит, свой порог страха уже перешагивал. Да плюс нету опыта и устойчивой привычки «это невозможно», то есть счастливое сочетание двух факторов. Не думаю, что в мирной стране, в мирной обстановке будет проще, чем здесь и сейчас, скорее, будет даже труднее". "А если поискать кандидатов на обучение из горячих точек или там из экстремалов?" "Не могу давать советов, не в теме и не в проблеме, Вам виднее. Горячих точек вокруг России сейчас хватает, но что и как, нужно каждый раз смотреть на месте. Впрочем, идея с экстремалами хороша, они, как правило, пожизненные романтики, а значит, в духовном плане способны на многое".

Подъехали к госпиталю, выскочил из машины, пропуск, лифт, отделение — нету дочи. По ходу дела поднял настроение готовой разреветься медсестре — за что-то на врача обиделась, — да тому самому, которому доча язву закрывала, выбил из рук фляжку с коньяком — или болеть и лечиться, или бухать да помирать, не смешивайте. Говорят, домой отправилась. Ладно, едем домой.

Неожиданно, по жидкой — моей — паутинке Серый. Я аж икнул вслух, он ко мне впервые. "Анатолий Иванович! Или всё же лучше Елисей Фролович? Ну, не важно! Большое спасибо за прекрасный урок, зрелище завораживающее, а учебный эффект должен быть потрясающим. Для этого очень прошу Вас ускориться с вербализацией и алгоритмизацией именно этого навыка, я знаю, что вы интуитив и сонник, но очень надо! Даже прошу отставить в сторону вообще все другие задачи и проблемы, нам это очень нужно именно сейчас! Не буду Вам мешать" — и оборвал паутинку.

И как по команде все паутинки ко мне оборвались, ото всех, кто по службе и по казачеству. Чтож, просьбы такого калибра принято исполнять даже срочнее, чем приказы, но… Но доча — я не смогу отставить в сторону свою кровинку. Так что увольте… Попытался найти доченьку, кинул паутинку — отбивает. Слушаю — территориально вроде как дома. Просматриваю искорки от неё — вроде ничего особенного: мама ночью выезжает на боевые, на активное дежурство, просила не сообщать и не волновать, но ты будешь ещё больше волноваться, ужин в холодильнике, попробуй новые роллы из курятины с гречкой, скумбрией и салом, четвёртую пару перенесли на вечер, а потом в в моём профильном институте травматологии кружок по анестезии… Ага! Есть приглашение на конкурс-турнир по неотложным состояниям и первой помощи, в Восточную Сибирь, хочет поехать! Это важно и интересно, особенно с учётом того, что происходить будет в том городе, где штаб-квартира Синего!

Достаю свой планшет, лезу в интернет — технология 4G даёт приличную скорость доступа, — да, так и есть! Среди учредителей конкурса-турнира местные МЧС и МВД, то есть Синий к этому делу причастен хоть каким-то боком! Это интересно, это может быть и хорошо, и даже полезно. Только выйти на Синего нужно каким-нибудь хитрым боком…

Долго формировал пакеты, продумывал, что туда надо, а чего нельзя ни в коем случае. Как раз успели до дома доехать. Отпустил машину, вошёл в дом — так и есть, дома я один, доча или в медунивере своём, или уже на кружке, жены, понятное дело, нету, на службе. Перво-наперво переоделся, всё же пропотевшее, а потом высохшее бельё не самая комфортная одежда даже после душа, поставил себе чаю, уселся за стол, приготовился… И потянулся одной паутинкой к Старому, а другой — к Петрухе. Оба ответили буквально сразу, но обоих предупредил, что "я ненадолго, но загружу надолго". Два хмыка, мол, давай.

Ну я и "дал". Кинулся пакетами. Со всей отцовской болью, тревогой, заботой, неуверенностью, надеждой, страхами. И с решением жены "Причащение только после диплома". Конечно, постарался, чтоб никакой подноготной ни моей, ни нашей семьи, ни, не дай Бог, доченьки, но… Но зрелище её, "мерцающей" во сне, было. Так что за то, что показал другим "спящую и без макияжа" я свою порцию обид и психов заработал вполне сознательно. И тоже "вложил в пакеты". И в конце так информационно, мол, готовится к конкурсу-турниру, в городе и в ведомстве Синего, но тут не командно-административные меры нужны, а… Ну я даже не знаю, по идее инициация, но… Но "инициация, но чтоб не Причащение", где-то так, а как — не знаю. Потому прошу помощи и совета, с чем, с какой просьбой обратиться к Синему, вы, мол, гораздо лучше меня этого каза́ка и офицера знаете.

И, резюмируя, сразу ответа не прошу, да и есть чем заняться прямо сейчас, то есть беседовать-выслушивать тоже не готов. Прошу подумать, а когда будем все посвободнее — ещё раз связаться и обсудить. И "придушил" паутинку: не обрывал, но "своё присутствие свёл к минимуму".

Кинул своей Птичке в паутинку интонации поддержки, заботы, сожаления, надежды, ожидания, любви. Выпил чаю с конфетами и лёг спать. Теперь — только сон, только просьба Серого, только "интуитив и сонник", то есть делаю на интуиции, осмысляю во сне…

Глава 3. Отдача отката.

Я лежал Лисом, свернувшись клубком и уткнувшись в свой хвост. Нет, я мог бы, конечно, лежать не Лисом, более того, вполне мог бы лежать не здесь, всего-навсего в пятистах метрах от "нуля", но… Но, во-первых, Лисом я "мысли нюхом слышу", во-вторых, чем ближе к передку, тем дальше я ухо-глаз закину, тем дальше "услышу" и / или "увижу", а самое главное, те пять дней, когда я исполнял просьбу Серого, когда спал, и во сне прокручивал, вспоминал и осмыслял сделанное с точки зрения "что сделал", "как", "для чего" и "почему так" — они меня расслабили? расхолодили? приучили к безделью?

Не знаю… Но воспользовался реальной боевой задачей и крайней скудостью каза́́чьих кадров как поводом, чтобы удрать, чтобы спрятаться от вороха проблем, вопросов, разговоров, задач — на передке… Нет, на передок не пустили, конечно, точкой базирования выбрали многоуровневый подвал вон того промышленного здания, разбитого до оконных проёмов корпуса какой-то мастерской или фабрики, который метрах в тридцати сзади, там и взвод моей личной охраны оборону держит…

А что такое тридцать метров, пусть и слегка промёрзшей земли, для такого норопроходческого агрегата, как Лис? Полчаса делов, и я устроился ещё чуть-чуть спереди, под плитой перекрытия какого-то другого подвала, на которой застыли останки сожжённого танка, частично наехавшего на остатки остова бывшей грузовой газели, до половины свалившиеся в этот подвал. Сверху сыпет снег с дождём, натекает в подвал глубокой лужей, застывает в призрачном свете дня чудными снего-ледяными узорами, украшениями на трубах и балках остова газели, на свисающих сверху вниз перекрученных арматуринах бывшего перекрытия подвала — а я лежу на том, что когда-то было редуктором заднего моста грузовичка, чутко и внимательно шевелю ушами, через полуприжмуренные веки любуюсь зимней красотой и беседую с Домом, жалуюсь и сокрушаюсь про преодоление шариков, пинг-понгов и пенопластиков…

Нет, наверное, много бо́льшая причина моего "побега на передок" — ощущение того, что просьбу Серого я исполнил плохо. Нужно — лучше. Уже есть откат: у Синего так вообще до смешного, они любые рекомендации и инструкции воспринимают как истину в последней инстанции и пошаговое руководство к действию, как робот свою программу, потому и облом — из пяти сотен (пяти сотен! вдумайся, Рыжий, из целых пяти сотен!!! что там для их масштабов весь наш славно-известный гвардейский учебно-боевой батальон в неполные восемь десятков "летунов" учебного, боевого и командного составов всех возрастов и разных степеней умения — тьфу, мелочь!) курсантов с признаками каза́чьих способностей через неделю даже под одними пинг-понгами блюдце не донёс ни один… У Петрухи получше, он умеет творчески перерабатывать всё входящее, у него контингент ненамного меньше, триста пятьдесят курсантов и шесть десятков преподавателей, но в "плюсах" по минимуму пинг-понгов уже четыре курсанта и три преподавателя, один из них сам Петруха. А у нас… А у нас дюжина курсантов прошла пинг-понги на самом мизере скорости, пятеро прошли пинг-понги на максимуме, но не справились пока с пенопластиками, и только один, Иван Коновалов, прошёл блюдцем пенопластики с пинг-понгами на максимуме.

Я пока больше не проходил. Я пока паутинками занимался — уж очень в голову запало про соединить мыслеплети с паутинкой. Ведь если посмотреть внимательно, то в мыслеплети информация передаётся всего по одной-двум центральным, одна туда — другая обратно. А вся "оплётка" — она именно и обеспечивает большую дальность.

А если уйти от "говорить в среднее ухо"? А если по средней передать искорку пакета? Но тогда и "оплётка" должна расширяться до размеров искорки, так? Вот тут и проблема: если "оплётка" не "оплетает" сигнальную часть, тогда всё плетение разваливается, а если "оплетает", то не расширяется, "искорка" не влезет!

Но ведь есть мои новые, жидкие паутинки! Пусть льётся, пусть искоркой канал не расширяется, а удлиняется! Так ведь тоже можно? Можно, но и потерь будет больше, потому что удлинённое всё же где-то "вылезет" из-под "оплётки".

Вот, терзаясь всеми этими вопросами, попытался я сделать новое плетение, и, в конце концов, получилось. Из пяти паутинок: центральная — жидкая, в оплётке три "резиновых трубочки" и две обычных для Совета Круга, "твёрдых". "Твёрдые" просто "держат" канал, в них можно лить хоть много, хоть чуть-чуть Силы, чтобы оживить, причём одна — от меня к Дому, другая от Дома ко мне, если я лью — значит, я говорю, а Дому слушает, если мне из паутинки Сила — "Дом ещё не всё сказал, ещё говорит". А вот "резинки" — наоборот, если слушаешь, то в свою "резинку" посылаешь что-то эмоциональное, искоркой, как "Да-да!" или "Надо же!" во время разговора реплики, если говоришь, то в средней резинке как бы "отбиваешь такт" искорками, после каждого "жидкого" пакета бросаешься пакетом по средней "трубочке". И в результате, расширяясь и сжимаясь, "резинки" удлинняют всё плетение по средней, жидкой, и по ней любая информация доходит без искажений…

Сложно получилось, муторно, поначалу, чтоб общаться, так целых три слоя сознания на поддержку и синхронизацию действий… Но с Домом освоились быстро — а с кем же мне было ещё эксперименты проводить, кто мне, в случае чего, и поможет, и подскажет, кто не меньше, чем я, заинтересован в дальней и "неголосовой", образной связи? — а теперь просто наслаждаемся общением на равных. Да-да, я не оговорился, Дом теперь сам ко мне, как к равному, хотя у него и возраст, и опыт, и Силы гораздо больше, чем у всех в Круге и Совете Круга вместе взятых…

Дело в том, что, начиная активно и открыто общаться каза́ками — и в Совете Круга, и у нас, в Республике, — я о Доме умолчал. Активно скрывал и свою с ним связь, и продолжающееся общение, и сам факт его существования. И жена, не сговариваясь со мной, поступила так же. Причина? Наверное, одной из самых главных причин были "азбучные истины" о том, что способность к Обращению — исключительно-человеческая, практически Дар Божий, и никого кроме, способного использовать Силу, нет и быть не может, это ересь! Есть лишь люди, лишь каза́ки, и вырожденцы и отщепенцы от казАчьего дела, изменившие первоначальному Богоданному каза́кам свойству.

Нет, конечно, представить такую громаду, как Дом, Обращающейся по-человечески, целиком, с сохранением материи и энергии, а значит, и массы, не то что трудно или нереально — это просто смешно, ибо не во что ему, но… Но если есть Сила, то есть она есть независимо от наших желаний или нежеланий, так? И кто тогда дал нам монополию на её использование, почему нельзя предположить, что кто-то или что-то иное тоже будет использовать её, как семена одуванчика используют ту же силу ветра, которая наполняет паруса, как электрические скаты бьются тем же электричеством, которое в наших рукотворных проводах и крутит двигатели нашей электротехники?

Но я не стал спорить, а просто смолчал про Дом. Хотя бы потому, что мне кажется, что Дом прав, что то, что мы называем Силой, есть просто Жизнь. Та самая Жизнь, которую, по Библии, Бог вдувает в тело Душой, которая есть во всём, и в Доме тоже. Да и, честно говоря, не настолько я сразу и доверял — и до сих пор не настолько доверяю — и Совету Круга, и даже Старому, и даже Иволгину, хоть он и мой командир. Просто спокойнее, если у тебя в этой партии есть туз в рукаве. Особенно если туз такого размера, как Дом.

То есть я уже давно и упорно "секречу Дом". А когда я начал эксперименты с "новым плетением", начал вместе с Домом, уже и Дом начал "секретить меня". Отодвигаясь в сторону, он ведь мне немало дал в это плетение, я первоначально хотел одну "твёрдую", одну "резиновую" и одну "жидкую", но… Но Дом включился в эту работу с неожиданным рвением, он же и подсказал про две "твёрдых" и три "резиновых", он же и подсказал их место в плетении, и всё это только потому, что с помощью этого плетения, с помощью вот такой вот схемы, Дом … связался с другими Местами Силы!

Да-да, опытные, зрелые Места Силы тоже общаются друг с другом, общаются с помощью "искорок", образов, мыслей и чувств, и передают их друг другу вот таким вот плетением! И у них тоже есть свой Круг, в который входит каждый, кто сможет, кто поймёт, кто достучится, кто выскажется внятно, то есть так же, как и характе́рники при вступлении в Круг — понятно теперь, какое значение для Дома имела моя идея?

Но и в их Кругу есть "азбучные истины" и предубеждения, согласно которым… Да-да! Не может быть разумных среди любых подвижных и короткоживущих, в том числе среди неразумных людей! Так что Дом меня тоже того… "Посекретил". И мы теперь, как два заговорщика, просто не знаем, как решить эту проблему, ведь это две параллельные цивилизации на одной и той же Силе на одной и той же планете Земля, два способа осмысленно Жить (если Сила это жизнь), две взаимно-необходимых сущности бытия, каза́ки и Места Силы, распространители и собиратели Жизни, но…

К слову, как оказалось, при всей громаде и внешней неисчерпаемости Силы, у Дома всё же бывают и недостатки, и переизбытки Силы. Новые хранилища, на манер каза́чьих "банок", ему "открывать" вовсе не так просто, даже не любая пустота или ёмкость в земле подходит, а Обращаться Дом всё равно не умеет, потому… Потому помимо всего прочего сегодня с утра я сначала в Дом вливал, много Силы вливал, потому и лежал Лисом — по тем самым "твёрдым" паутинкам — чтобы Дом мог успешно завершить начавшийся процесс, а сейчас уже Дом в меня "льёт", убирает избыток Силы. Дом успешно расширяется, понемножку, по-чуть-чуть, но преодолевает свою территориальную ограниченность. Если не получается в ближнюю сторону, через трассу, в Сечевое, почему бы не попробовать на запад, через Балаклаву? И вот сегодня запущен новый ярус подземных пещер, пятьдесят пять тысяч квадратных метров на глубинах от ста двадцати метров и больше. "Освоит" эти "подземные квадраты" в свои "банки" Дом нескоро, лет через пятьдесят-сто, но уже по-Домовьим меркам завтра, лет через пять-десять, на виноградниках Золотой Балки, как раз над этими пещерами, ожидается дивный урожай чудной по вкусу ягоды…

Дом, общаясь, постепенно усваивает знания, принципы и способы жить Мест Силы. И делится, конечно, со мной — так же, как я делюсь с Домом всем тем, что может ему пригодиться. А я лежу, обернувшись вокруг того, что было карданом газели, "говорю" с Домом, чутко слушаю мысли с той стороны линии фронта и думаю, что такую замечательную вещь, как "пятилинейную паутинку" отдавать каза́кам нельзя: вполне могут установить связь с Местами Силы, а при сложившихся заблуждениях вполне может начаться ещё и такая, Силовая война… Боже, как я ненавижу все войны!…

Впрочем, именно потому и воюю — чтобы прекратить именно эту. Вот, именно сейчас — унюхал. Радость долгожданная — кинул глаз, без уха, потому как далеко, увидел. Прибыла колонна КрАЗ-ов грузовых, привезла боеприпасы. Бегают-суетятся и миномётчики, и артиллеристы, и танкисты, но больше вокруг одной машины, второй в колонне — ага, там жратва, почта, обмундирование и… И спирт в двадцатилитровых канистрах! Так возбудились, что ор на грани драки, и даже машины в капониры не убрали!

А ведь это шанс! Нет, не для этого я тут сижу, мысли нюхаю, но всё же — а где тут свободная оболочка, а как нам паутинку к своим "богам войны" протянуть? Да, ещё день, днём стрелять — в неурочное время, да и без первого обстрела со стороны противника… Но пусть там принимают решение, а второго такого шанса, двадцать два КрАЗ-а со всем тем, что должно в Донецк полететь людей убивать, да возле нескольких сот литров спиртяги всё командование разных тяжело стреляющих частей, может и не быть! Докладываю, убираю глаз, нюхаю-слушаю дальше.

А Дом ведь про "не справился" и "сдул" совсем другое мнение имеет! Как раз наоборот, хорошо, ведь всё равно "отодвинул", а "сдул" или "Силой" — какая разница! И всё мне в картинках векторные схемы рисует: вот, мол, пенопластик движется, его скорость, его масса, вот мол, ты навстречу прыгнул, твоя скорость, твоя масса, вот, мол, твой выдох-сдув, сила давления воздуха, его скорость и его смехотворная масса против пенопластика… Не убеждает, конечно, но обнадёживает, нужно об этом потом на досуге всерьёз посчитать-поразмышлять…

Тут Дом подсказывает — у Мест Силы есть своя технология "дальнего обнаружения", хотя пригодится ли мне… Отвечаю "Давай!", а сам думаю, что если вдруг сейчас не пригодится, то идеи, средства и методы где-нибудь когда-нибудь да и выстрелят… Рассматриваю… Так, значит… Если есть признак, "маска" того плохого, что ожидаешь, можно "отрастить травку", которая будет "знать маску", и, встретив, просто умереть. Засохнуть. Мгновенно. И "отмирание" — самый страшный сигнал, который тут же дойдёт до Места Силы. И по "динамике отмирания" можно отслеживать перемещение "маски" чуть ли не в реальном времени…

Ну, "отрастить травку" с указанными параметрами — это не ко мне, вообще не к каза́ку, а к казачке, ведь по травам у нас дамы специализируются. А вот смерть, при всей её ко мне нелюбви… Но ведь самое главное — это увидеть, понять, что "ловушка на маску сработала", да? Месту Силы проще, оно ведь громадное, а как быть нам? Впрочем… Впрочем, если допустить, что не "умерло", а "сработало", тогда что прежде всего на ум приходит? Да, правильно, мина! Даже банальная светошумовая, хотя лучше сразу противопехотка, но…

О-па! Вот оно! Вот то, из-за чего я тут в засаде сижу! Снайпер-маньяк! Мысли с отчётливым иностранным запахом, плюс повадки убийцы-маньяка, ожидаемая радость встречи с оружием, взгляда в оптический прицел! Где? … Очень далеко, ещё чуть ли не под Очеретино… Так далеко — и обычный человек? Полноте, не каза́к ли он по складу, не оборотень ли или упырь? А зачем тогда снайперство? Весь подобрался, напрягся, раскинул целый десяток ухо-глаз по кругу, жду, ищу, где же гад появится? И у Дома попросил подпитки, потому как в таком режиме ожидания все мои пять банок могут закончиться много быстрее, чем я ожидаю и чем оно мне нужно…

Вот он! Едет! Едет в хаммере, он и водила, что, за одним наёмником целый хаммер отправляли? И фонит, и разит, и звучит от него много громче, чем от любого другого, даже пьяного… Пьяного! А ну-ка — ну-ка… Точно! Так и есть! Нарк! Сейчас под стимуляторами и кокаином, а в кармане ещё какой-то боевой коктейль, и едут прямо туда, где колонна с боеприпасами! Снимаю лишние ухо-глаза, забрасываю глаз прямо туда, где и раньше был, на приглянувшуюся стену сельского дома-мазанки возле шлагбаума, сейчас должен сюда подъехать.

А тот самый второй КрАЗ как раз разгружают: стоит офицерский патруль, еда, письма, обмундирование уже выгрузили и отвезли, два десятка канистр со спиртом сгружены в сторону, накрыты брезентом и масксетью, достают какие-то большие тяжёлые ящики, четыре палеты. На каждой палете — три ящика, один над другим. Снизу — плоский и тяжёлый, потом самый большой и тяжёлый, сверху средний по размерам и тот, который вдвоём унести могут, то есть самый лёгкий. И маркировка какая-то знакомая… Точно! Беспилотники ударные, четыре штуки! Значит, сверху, скорее всего, винты, блоки управления, документация, посредине собственно сам летун, снизу системы вооружения, оборудование и боеприпасы к ним. Если где-то поблизости и бензин с октановым числом выше ста, то сегодня-завтра эти гадости могут быть уже в небе…

А вот и хаммер с гадом! Тормознул; белозубая сволочь, не дожидаясь остановки, выпрыгнула, рассмеялась, поздоровалась — и в хату, на которой у меня ухо-глаз! Ползём ухо-глазом через стену… Ба! В жизни бы не подумал! В такой невзрачной хате-мазанке, так сильно осевшей в землю, почти что полуземлянке — штаб или командный пункт! Ну точно КП, здесь и офицеры, и карты, и серверная, и средства связи! Так-так-так… А что тут нашей белозубой сволочи делать?

Доложился, руки пожал, расписался, получил оружие. Оружие? В КП? Почему не в оружейке? Что там такого особого в этом оружии? Кинул пакет Дому, попросил выяснить через интернет — бедный-бедный Опер Андрей, в чём же теперь он заподозрит свою яично-жёлтую козу Трампу? Ага, и боеприпасы, тоже под роспись… А теперь в другое помещение… Что это? Награждают? Ну точно, вешают какую-то медальку… Нет, орден! Крест!… Речи, поздравления, шампанское, тост… Куда ж ему шампанское, спиртное, он же и так уже на дозе?!… Ага, ответ от Дома: это Barrett, или M87A2, или M107A1, зависит от длины ствола. Прицельная дальность стрельбы для M87A2 1500 метров, для M107A1 1800-2000 метров, калибр 12,7, десяток патронов в магазине… Да, действительно, дорогущее штучное оружие под нестандартный, да ещё снайперский патрон, понятно, почему хранится в штабе или на КП, а не в оружейке…

Нет, точно, упускать такой шанс нельзя: и боеприпасы, и командный пункт, и беспилотники, и снайпер, и всё в одном месте! Да что там в штабе думают, почему кота за бубенчики мучают? — дублирую посылки, уточняю параметры, сразу и артиллеристам, и оперативному, и в штаб, и в министерство, и в батальон каза́кам… Отчаяние — Минск, первыми открывать огонь нельзя, ждём… Такое озлобление, отчаяние, ненависть, боль, стыд, жжение…

Опять Дом — услышал моё эмоциональное, вроде как передал в ближнее к тому штабу Место Силы… Мол, очень впечатляюще у меня эмоциями получилось, мол, если его проняло, может, тот самый Родник Святого что-то сделает…

Ух! Вот это да! Вот это сделал! Да там всё ходуном заходило, в мазанке не то, что стёкла — рамы деревянные в окнах треснули, дверь с лудкой вывалилась, крыша просела и обвалилась, КрАЗ, из которого одну палету с беспилотником вытащить не успели, с тормоза сорвался и в стену штаба воткнулся! Землетрясение? А, впрочем, какая разница! — все сначала попадали, а потом забегали, заорали, кто-то куда-то звонит, кто-то что-то быстро собирает… Наша белозубая сволочь какой-то планшет себе за пазуху — и с винтовкой и патронами на выход.

И тут же с той стороны заработали пушки — танк и три саушки в четыре ствола по нашим позициям. И по корпусу мастерской, где моя охрана, тоже, но промахнулись, перелёт. И в ответ тут же с нашей стороны, сначала вообще россыпь по передку, а потом, вторым залпом, как раз по тому самому КП, по колонне со снарядами — ух, как оно бабахнуло, ух, как заполыхало, еле успел свой глаз убрать!

А белозубой сволочи уже нет, успел смыться, и хаммер умотал! И где же они? Ага, успел поймать, летят к передку, вот сюда вот, на стойку кузова хаммера, мы ухоглаз и прилепим!

Эй-эй-эй-эй, мы же так не договаривались! Второй залп вражьей арты, опять саушки куда-то, а танк всё так же по мастерской, теперь недолёт с закосом вправо! То есть в вилку не взял, но следующий или в мастерскую, или, если с той же степенью косых глаз, точно в мою нычку! Не назову же я норой остатки от какого-то подвала! Срочно координаты их броне-арты нашим артиллеристам!

Ах вы, гады, ишь, как приспособились! Стреляют с бугорка, а потом задним ходом скатываются в овраг и там перезаряжаются! И только потом опять на бугорок, но ведь, если честно, могут и не только на этот бугорок, там всюду открытое место! А наши уже выстрелили, и по бугорку, откуда гады как раз смотались, то есть скорректировать "бить в овраг" можно только следующий залп! Не успеваю!

А хаммер белозубой сволочи как раз метрах в семиста напротив наших развалин мастерской остановился, холмиком до середины прикрыт, снайпер переместился в кузов хаммера, сдёрнул брезентовый тент, установил свой Баррет в зажим на стойку кузова, прямо напротив моего ухо-глаза, включил планшет и смотрит… Смотрит на метки! На метки какого-то тепловизора, или какой другой хрени определения живых объектов! На котором — все мы, независимо от того, прикрыты ли развалинами и другими объектами, или нет: и я в нычке, и вся моя охрана в здании! И рукав закатывает, готовится колоть себе боевой коктейль!

Я стараюсь пулей выскочить из своей нычки — только наверх, вниз нельзя, по узкому лазу буду долго ползти, — но получается очень плохо, всё же стодвадцатикилограммовая туша, хоть в Образе Лиса это и сплошные мышцы, не очень-то и приспособлена для лазания по шаткому остову недосвалившегося грузовика! Под днище остова танка? Но только под кормовую часть, всё равно передняя часть на плите…

А белозубая сволочь таки укололась и поймала приход! И запела — в голос, радостно, агрессивно и кровожадно! — слов не понимаю, но мелодию узнал сразу, это ж финская полька! И сразу же обожгло воспоминанием, как я кидаюсь боком под падающие шарики пинг-понга, а в голове… нет, не финская полька, летка-енка! Только начиналось не так, и продолжилось чем-то более динамичным!

Выбрался на поверхность, прямо под передние траки остова танка, встряхнулся — и припал к земле: и из оврага броня выезжает заряженной и готовой к выстрелу, и снайпер припал к прицелу, поводит, выбирает первую цель для стрельбы, а сам глазом в свой планшет косит! Нет, пацанов из охраны подставлять нельзя, нужно действовать самому и быстро — Лисом выкатываюсь из-за туши остова сгоревшего танка и быстро Мурашом зарываюсь в снег, чтоб снайпер не разглядел, что на метке не человек, а животное. Как же я тогда начинал…

Ага, поймал! Дёрнулся ствол, наводится прямо на меня! Пацаны хотя бы от снайпера пока не пострадают! И чувство азарта игры, провокации, чувство "поймать и перехитрить" подсказали те самые первые такты: Майя Кристаллинская, её песня!

Только сразу после "Топ! Топ! Топает малыш" сперва сморгнуть Силу, потом бросить твердую и гибкую пружинку-паутинку туда, где Силы нет, и где она длиннее всего распрямится, туда и под "Как тебе не стыдно спать!" прыгнуть, а тут опять сморгнуть Силу, кинуть пружинку, и после прыжка на "Славная милая смешная Енка" вдруг было что-то очень быстрое — вихрем проносится в голове, но момент, когда указательный палец напрягся на спусковом крючке, поймал! Поймал и выпрыгнул из снега, и Обратился Летучим, и Рыбом опять за танк, чтобы тут же вывалиться, ввинтиться Лисом на "спать" с другой стороны, ввинтиться и приблизиться под снегом к стрелку хотя бы на три-четыре метра.

Дёрнулся ствол! Как я и думал, поймав первую цель, он на другие отвлекаться уже не будет! Он азартный игрок и привык побеждать, ну а мы тоже не лыком шиты! Поиграем! И на "Енка" резко выпрыгиваю из-под снега, чтобы тут же Мурашом перекатом уйти под днише "самовара", шмыгнув между опорными траками!

Есть! Он выстрелил от неожиданности, он опоздал и прозевал, громадная и тяжёлая 12,7-мм барретовская пуля скользнула даже не над головой, где-то сбоку, чтобы ударить в снег метрах в пяти сзади меня! Ах, так у него есть ещё и отставание в передаче данных на планшет с его визора! То есть, если не хочешь, чтоб попали в тебя, а не в то место, где ты был до этого, застынь на месте, иначе постоянно двигайся, а лучше мечись, как голый по бане, да?!

И в этот момент выстрелили саушки с танком! И опять танк по нашей мастерской! И я вспомнил мелодию продолжения, это же Арам Хачатурян, "танец с саблями"! И тут, как говорит доча, "я поймал драйв" или "меня попёрло", и я уже не очень помню, в каком порядке всё было, или это происходило одновременно: белозубая сволочь забыла о своей финской польке, в голос орала, плевалась и ногами топала, стреляла в меня, стреляла и мазала, когда я в ритме Хачатуряна смаргивал Силу, кидал пружинку, Обращался и Обращался, то выкатывался из-под танка, то вспархивал над бронёй, то скатывался вперёд, то назад, то Рыбом нырял опять под танк, а сам в это время и на руку наводчика танка, и на снаряд, и даже не сдувал, а пружинкой тянул, двигал, толкал, направлял — действительно, или так мне только казалось, потому что я этого хотел? — но десять больших, длинных патронов в его снайперке закончились в аккурат к тому моменту, когда выстрел из танка рванул в трёх метрах от хаммера. Ну, недотянул чутка! Или это рука наводчика дёрнулась? Или сам снаряд выстрела оказался уже "протухшим", "кислым"? Если бы я не вёл, не "танцевал саблей" траекторию этого снаряда от развалин мастерской к хаммеру, я бы тоже думал, что "выстрел протух", но…

Ну а потом "жахнула" уже наша арта, и "совсем кисло" стало саушкам с танком противника: танку точно прилетело, в верхнюю часть башни и в двигательный отсек, и раздуло, и разорвало его от сдетонировавшего боезапаса, одну саушку "поцеловало в гусенку", да так, что траки и опорные катки разлетелись шрапнелью, ещё одной "прилетело спереди" так, что даже ствол погнулся, третью просто перекинуло набок взрывной волной от танка.

А моя охрана, "накрытая картинками по паутинке" того, что где и как творит белозубая сволочь, срочно покинула развалины мастерской, рассредоточилась и очень плотно залила свинцом место опрокида хаммера — на пределе дальности, без всякого наведения, просто по площади. Водитель, оглушённый и, возможно, контуженный взрывом, как раз вставал, когда очереди калашматов и пулемётов просто упали сверху — упал и он, и, как и попавшие в него пули, уже не поднялся; наёмник попытался было дёрнуться, но сначала ему прилетело в плечо, потом в ногу, потом он просто закатился в какую-то ямку и затих, глядя, как разлетелся на мелкие осколки от попаданий его электронный тактический планшет, как таки загоревшийся топливный бак выплёскивает горящий дизель, как от чада и температуры сгорающего хаммера обугливается и стекает пластиковый приклад Баррета, как лопаются линзы оптического прицела, как, в конце концов, от высокой температуры, чуть сгибается ствол винтовки…

Нет, в конце концов досталось и мне, когда откуда-то из глубины вражеских позиций влупили крупным калибром, наверное, стопятидесятки, и контузило меня, и на стенку прямо лисьей мордой так кинуло, что аж зубами хряснуло, и драпал Мурашом я от разрывов в те же развалины мастерской даже быстрее, чем моя охрана, и, запрыгивая в глубокую яму подвала, обратился обратно, но оказался таким насквозь мокрым от пота, что даже папаху хоть выкручивай… И ещё одна загадка теперь у меня есть, ещё один вопрос "как": как я сумел одной паутинкой одной искрой пакета накрыть всех на большой площади, накрыть, как они сказали, "виде́нием" тех, кто ну ни разу и ни чуточки не казак?

Глава 4. Простудная.

Я лежу в ванной и балдею — нет, просто скалюсь глупо, вспоминая. В руке — служебный смарт. Только что на него звонил Серый, — сам Серый! — это что, знак, что даже тут, в хрущёбе где-то есть какие-то глазки? Что звонил голосом, а не соединился со мной по "паутинке" только потому, чтобы не смущать, что видит моё голое рыхлое дряблое толстое тело, плавающее в горячей до пара воде?

Нет, всё равно чертовски приятно: я за нарушение приказа о собственной безопасности схлопотал неделю домашнего ареста, а за уничтожение того самого снайпера благодарность. И в результате могу целую неделю ежедневно спать сколько захочу и париться в ванной часами! И я сплю и парюсь, и переделываю отчёт Серому по "шарикам". Точнее, уже переделал, сегодня часика в четыре утра отправил циркулярно. Результат — у Синего, хоть и не каза́ки, то есть все без-образные, на одних морганиях да песнях за утро сразу десяток прошёл пинг-понги, у Петрухи уже полтинник, у нас в батальоне Иван Коновалов осваивает халат, непрошедших блюдце с пинг-понгами — ноль. Ноль!!!

А ещё — благодарность Мазиле за умный и грамотный вопрос про мелодию, благодарность Чёрному за совет про дыхание, благодарность Глухарю за "собрание курсантских песен" — а там и сертаки, и дойна, и джига, и цыганочка-венгерка, — а куда же без неё, если Иван цыган?… И сам Глухарь с громкими матами Обращается в прыжках и полётах то птицей, то человеком, то, вдруг, огромадной таксой — и всё за одно утро… И у Старого третий Образ, скорпион, и у Иволгина третий, спаниэль, и у моей Птички нашлась Змейка, и вообще у всех, кто на себя "блюдце с патокой напялил" прирост Образов — а куда деваться, если "оно для того по жизни требуется"?!

Нет, прорвало, навалился боевой Дикий Спас и оправдал Новый Кон, Кон в Образах, то есть всех прорвало! Даже Красный ныть и мудрствовать перестал, пытается освоить Новый Кон, хоть и без Дикого Спаса, и потому плюётся! А чего бы ему не плеваться, ежели не получается, ежели без боевого Дикого Спаса смутен и неясен в деталях Кон в Обращении! А двигаться, как все, становиться под шарикоплюйку и прыгать-вертеться-уворачиваться с клейким блюдечком Красному и несподручно, и вроде как не по чину! Так что ломает гордынюшку новыми возможностями, ломает, корёжит, курочит и мнёт изнутри, и опять во всём виноват кто? — да всё тот же я, который в парящей ванной лежит, по самые ноздри-глаза в воду забрался, волосы бороды-гривы по воде разбросал и только пузыри пускает, если сам в этот момент не пьёт — не курит!

Пью строго чай! Травяной, вкусный, сладкий, вон, ещё две термокружки на стиральной машинке рядом с ванной выстроились, доходят-преют. Курю — курю, конечно, трубку. Вот ещё две, забитые, рядом с зажигалкой лежат, своей очереди дожидаются. По-чуть-чуть горячей воды подливаю, пятку, затыкающую сливное отверстие убираю — остывшую воду спускаю. Я так и часами лежать-балдеть могу, пока чай и трубки не закончатся…

Мысли текут радостно, но лениво: дочку в вотчине Синего встретили и направили, по такому поводу Синий смотр-конкурс каких-то шаманок и монахинь успел учудить, о роли нетрадиционной медицины в реанимации и хирургии. И её, и прочих студенток-медичек смешали с опытными бабульками, на примерах конкретных хирургических больных от послеоперационной реабилитации и вплоть до постановки диагноза и первой помощи после поступления в хирургию. В интернете шум, гам, вой, истерия и вообще трэш-угар и словесная содомия, мол, попрание основ, мол, ведунство антинаучное! Но при серьёзном аппаратном обеспечении и постоянном мониторинге возможность увидеть и отследить эффективность лечения сразу даёт очень интересную статистику, которая тут же выкладывается в интернет! Уже третий день шоу длится!

И, да, моей маленькой доченьке уже пребольно щёлкнули по носу! И традиционные медики — за незазубренные наизусть учебники, — и нетрадиционные — за спешку, узкий кругозор и нежелание разобраться в первичности причин… Ну или как-то похоже, как понял, я ведь и в медицинской фене не очень-то разбираюсь, а уж в этой, шаманской, так тем более! Но — исправляется, учится "налету", уже с монахинями-шаманками на одной фене разговаривает, прислушивается, делает по указке. У неё ещё четыре дня этого конкурса, есть время освоиться и многое взять, если, конечно, осмыслила и сделала "работу над ошибками".

А вот интересно: шаманки с монахинями, они вроде бы как и вообще друг с другом не ссорятся! Хотя одни жуть как верующие в одно, другие в Господа Бога нашего — почему? То ли перед лицом "традиционных медиков" друг с другом объединяются, то ли "пред ложем страждущего забудь раздоры"? А если последнее, то чего же в традиционной медицине не хватает, чтобы это "дикое тёмное шаманство" изучать начать?

Но, наверное, это не совсем для меня мысли в голову пришли, а для Птички моей. Птички, Белки, Змейки — всё моей родной, всё ей ближе — она же теперь и в госпитале казачьем, и в больничке своей авторитет ого-го, даже вдруг "науку двигать" опять взялась. Пока в качестве статей, даст Бог — будут и доклады, вдруг и на диссертацию сподобится! Ей — нужнее, она по сути своей к людям распахнута, служит болящим, она не я, не совсем такая, как мы, каза́ки, всегда в своём кругу, в собственном соку варящиеся, даже от казако́в потаённые…

Да и сейчас я тут под домашним арестом балдею, а она службу тянет: я все свои оболочки сознания опять, как в то самое давнее мирное время воедино слил и сам себя ощущаю-переживаю, а она и на боевом дежурстве "слушает", и в больничке лечит, и в госпитале, и у нас в учебке как раз её модуль, медицину ведёт — как её только на всё хватает!?

Хорошо, я люблю готовить, потому всю неделю в доме обильная сытная мужская еда. Хорошо, успел и её убедить, и с Домом договориться, теперь черновой набор её статей делает Дом посредством козы Трампы на компьютере Опера Андрея — надо будет ему как минимум новую клавиатуру подарить, если не весь компьютер целиком, — а моя Птичка потом только вычитывает-правит. Разве что только уборкой мучиться я не люблю: ну, полы подмету-протру, ну, пропылесошу, а вот пыль протирать по всем шкафам — это, увольте, слишком муторно! Потому прилетит Птичка моя со службы, поклюёт еды приготовленной, и, разъединяя оболочки сознания, одновременно и тут, и там, ходит молча по квартире с тряпкой, миской воды и пучком перьев: там пыль смахнёт, там тряпкой протрёт, а где-то и влажную уборку посуды в шкафу… И глаза при этом такие отсутствующие, что сразу видно: оболочками совсем не тут, лучше ей не мешать, не сбивать, под усталые ноги и горячую руку не попадаться…

Вчера днём приезжали все наши, и Иволгин, и Глухарь, и Гусар, и Кабан с Вороном — и даже Старый Белым Орлом залетал! — отмечали, хоть и без серьёзной выпивки, только шампанским и тортиком, успех Дикого Спаса и Нового Кона. И, что удивительно, всё время, все два часа посиделок, общались уже привычно только в паутинках. Тем бо́льший шок был и для нас, и для взломщиков, и для повязавших их возле наших дверей полицейских, мол, как это так? Взломщики были твёрдо уверены, что в квартире нет никого — ведь ни звука из-за дверей не доносится. Мы просто офонарели, когда дверь взяла и открылась, и какие-то мутные личности с отмычками и фомкой в квартиру при паре десятков гостей вломилось. А полицейские от того, что моя маленькая Птичка этих взломщиков в дверях просто заморозила, как она сказала, "застолбячила", а все остальные ходят по квартире, едят-пьют и… и молчат!

Правда, когда документы проверили, взяли "соляные столбы" и просто вынесли из квартиры, да ещё с извинениями, кроме благодарности. И никак не могли понять, почему все эти важные чины в квартире скалятся, аж сгибаются, но — тоже молча! Боюсь, так и мы сами в глазах обычных людей начинаем смахивать на умалишённых, и понемногу от обычных людей, даже не казако́в, удаляемся… А это тоже опасность, с этим тоже нужно что-то делать… Сворачиваю картинку с мыслями своими в пакеты, ищу Чёрного — а он сейчас тоже Дикий Спас освоить пытается, только в него шарики пинг-понговые сразу десяток монахов швыряют, с завязанными глазами! Что же, тоже правильно, не видя его они волей-неволей действуют случайно! А, вдобавок, не видят, как он, избегая шариков своей церковной шапочкой, постоянно Обращается, облик меняет, то есть "не искушает монахов бесовством"! Дождался паузы — упрел Чёрный, раздобрел, форму физическую потерял — кинулся в него пакетами. Пусть поразмыслит на досуге, это по его части проблемы.

И призадумался, и размечтался о том, что дальше будет, какие ждут нас перспективы. Известно, что "шила в мешке не утаишь", и у наших мусульманских соседей тоже "брожение в умах и каза́чьих аналогах" замечено: нет, доклад Серому я переделал только вчера, но, видно, что-то о чём-то из произошедших событий прорвалось. Потому один дервиш вообще заговорил о Конце Света, другой запел о Новом Мироустройстве, и все призывают сплотиться, собраться, каяться и учиться, но… Но неспокойно и непонятно — надеюсь, что, всё же, это совпадение, что не я тому причиной. И у "заокеанских партнёров" нездоровое шевеление, Петруха техническими средствами отследил, что несколько розовых фламинго из Ирака летят в сторону Чёрного Моря. Типа миграция такая… Ну-ну… Фламинго! Розовые! На север! В феврале месяце!

Нет, конечно, встретят; встретят, примут, упакуют, и наш местный боевой и не только опыт тут только помощью и подсказкой братьям по Кругу каза́ков, но… Но ведь как оказалось завязано всё здесь, на этой маленькой и для всего Земного Шара такой неприметной и мало кем непризнанной войне… А важно — для всех…

И тут я, видно, придремал… Потому что вслед за розовым фламинго с полосатым брюхом и дырками-звёздами на крыльях вдруг привиделись мне двое: дед Вася, Васька-Ящер, и батя мой, Фрол Евсеич. Как будто после самого первого, июньского покоса, сидят на свежесмётанном стожке дед да батя, манерочка с водочкой между ними, на рядне каравай, лук, картоха печёная, яйца вкрутую, сало чуть подкопчённое с многослойной прорезью, его теперь беконом называют…

Батя почему-то в своём парадном мундире, чёрном, есаул атаманской службы, и кубанка с адамовой головой вместо кокарды, портупея новая, шашка кавказская за спину сдвинута, кинжалом черкесским чернёным краюху каравая к груди прижатого, срезает, дед как раз из манерки по стопкам гранёным разливает. Батя, как обычно, серьёзный, хмурый, недовольный, аж ус закусил, тёмно-карим глазом исподлобья меня сверлит, а дед Вася бороду взъерошил, улыбку прячет, а глаза весёлые и хохочут:

-- Ну, за последыша твово, за Сейку-Елисейку, ить теперь и грех не выпить! Ты гляди, чего отчебучил, Кон Боевой да Спас Всетварный возродил, почитай, с коих-то веков о нём и не слыхивал никто!

-- И всё едино недостойно! И из дому убёг, и тятьку с мамкой бросил, и честь рода осквернил, когда чужой фамилией прозвался, и Войсковой Круг позабыл!… — батя, как всегда, сколько помню его, был зол на меня.

-- Тю на тебя, племяш! Он же ж не из казако́в, а из каза́ков! И Круг у нас иной, и Кон, а теперь и Спас от казако́в отличный! И как ему было: двум разным Кругам присягу принимать, это что, двум атаманам двух разных Войск служить?

-- Не дело, дядьку, гутаришь! Атаман у нас у всех один — Всевеликого Войска Донского!

-- И опять врёшь, племяш, ты-то теперь туточки точно узнал: набольший, он и есть един для всех, ибо Бог, а под ним то был царь, теперь не царь! А войска, хоть оба и Всевеликого Войска Донского, разные: казако́в и каза́ков, и атаманы у войск тоже разные! Это ж всё равно, как войском рыб атаманить соколом, а войском птиц щукою!

-- Да откуда вы все такие в моём корне взялись! — батя так рассердился, что аж кинжал с размаху вниз кинул, и он воткнулся, прямо в облако возле стожка воткнулся. — Да не было у меня в роду никогда вашего колдунского семени, все честны́е казаки́, рубаки да стрелки!

-- А я? А прапрадед твой, Африкан Бирюк, славный характе́рник? Небось сабельку прапрадедову, клыч, всю жизнь свою на ковре над изголовьем держал, а того не ведал, что клыч этот он у турецкого паши в битве при Кагуле из руки характе́рским прижимом выкрутил за пятьдесят шагов! И не только Румянцева-Задунайского матушка Екатерина тогда Егорием наградила, а и прадеда твоего, моего деда, светлая ему память! Или ведал? Молчишь? Ить знал же! Знал или не знал, ответствуй, крестник, как на кресте!

-- Знал… Знал, да не верил! Да и как такому поверить, чтоб за пятьдесят шагов у взрослого матёрого мужика при охране, целого паши, саблю из руки выкрутить и к себе перекинуть?

-- А ить перекинул! И, при перекиде, ещё двоих янычар порезал, одному по горлу, второму руку по локоть отчекрыжил! И за то и Егория, и чин офицерский от матушки-Екатерины, как славному, но не самому первому характе́рнику в роду! В нашем роду, Фролушка, в нашем славном роду! И стал твой Сейка-Елисейка в списке славных имён аж тридцать вторым! А ты говоришь "рубаки да стрелки"…

-- И толку от того сейчас казака́м? Что сейчас, с танками да самолётами все ваши характе́рничьи фокусы уделать могут?

-- А то ты не знаешь? А то не ты от того, как весь кордон каза́ки слышат, а казаки́ малыми силами чистят, надысь "славься, славься" в молитве станцевать хотел? А от Боевого Спаса кто на пять тыщ акафистов "Слава Тебе, Господи!" зарок давал и нынче уж и исполнил? А от того, как баба евойная казако́в, да что там казако́в — всех людей лечить благодати сподобилась?

-- И что, и тут, что ли, Елисейкина слава? В жёнке евойной?

-- А выбрать, а воспитать, а научить, а подтолкнуть, да такой славной да сильной характе́рнице ещё и дитё любимое сотворить?

-- Скажешь тоже, дитё — девку!

-- Девку-то девку, но будет эта девка в роду характе́рников тридцать третьей!

-- И толку-то в ентой цифири? — а я смотрю, а в глазах у бати радостные бесенята прыгают, а закушенный ус в устах улыбку прячет!

-- А Вот увидишь! Сам увидишь, кто такой будет тридцать третий в славном характе́рном роду! И какие дети, сыны да внуки, от дочки его будут — всё сам увидишь, за дела Елисейкины и тебя, и, даст Бог, меня, ещё долго не забудут, ещё долго поминать будут, а потому сам всё увидишь и возрадуешься!

И тут я проснулся! Проснулся от чиха и кашля, ибо замёрз. Просто во сне пятку со сливного отверстия ванны снял — вот она вся и вытекла… тут я и замёрз. И теперь уже всерьёз болею простудой…

Том 3. Гопак. Часть 9. Снова Крым

-- Все казаки́, и каза́ки тоже, не могут не отличаться от окружающих, своей организацией, своей непохожестью в одежде, в поведении, много в чём. Но казака́м проще, чем каза́кам: оказавшись в своей среде, в своей станице, в своём хуторе, среди своих казаки́ перестают быть "не такими, как все".-- Каза́ки же, даже в одной станице с казака́ми, хоть и в меньшей степени, но остаются всё так же "белыми воронами". Может в этом причина, почему каза́ки так любят общаться друг с другом, тянутся к похожим на себя, объединяются в станицы и хутора не по территориальному или профессиональному признаку, а по сродству душ? Что каза́ки чуют, чувствуют друг друга, тянутся друг к другу через возраст и расстояния? Что каза́к с каза́ком трудно сходятся, но, даже став на время врагами, потом, после всех войн и вражды, всё равно тянутся друг к другу? Кто знает…-- Но учтите, что все те люди, а в особенности каза́ки, которые встретятся вам в жизни, будут возвращаться к вам вновь и вновь — ну или вы к ним. Жизнь каза́ка долгая, и всю эту долгую жизнь ваше окружение пребудет с вами, и никуда вам друг от друга не деться.

Глава 1. Разведка и контрразведка.

В этот раз в Крым мы попали совсем неожиданным для нас образом. Всё начиналось ещё в январе, когда возник вопрос об отпусках, естественно, мы с женой захотели в одно и то же время, чтобы съездить в Крым. Но не тут-то было!

"Какой ещё отпуск? А сколько недоделанных дел? А учебка? А боевое дежурство? А отчёты? Да Вы же даже из домашнего ареста себе дополнительный отпуск сделали, ещё целых пятнадцать дней потом умудрились воспалением лёгких проболеть! Да тем более в Крым, это ж, почитай, другое государство, нет-нет-нет, никто вас не отпустит, вы же секретоносители!"

Нет, в чём-то бюрократов из МГБ понять было можно, уровень нашей секретности таков, что они только знают о степени, но напрочь не догадываются о том, чем, собственно, мы и все каза́ки в их ведомстве занимаемся, но… Птичка моя обиделась и распсиховалась, я же понял, что эти вопросы нужно решать иначе. Через других людей. В идеале, через каза́чье руководство, в крайнем случае, через Совет Круга. Если уж совсем край, через бывших взводных моих, через Петруху с Николаем и Василием, но не штатными путями и средствами через республиканское МГБ. И как раз продумывал, как что кому и где рассказывать, о чём просить, когда в конце февраля — начале марта начались непонятки.

Началось всё с того, что на Масленицу вдруг мы все собрались дома: ни мне, ни Птичке никуда не нужно было бежать, да и доча свои дежурства обменяла и с вечера уже была дома и спала. И вот сидим мы с женой утречком на кухне, жена блины жарит, я их маслом смазываю, и гурманствую втихаря: тот с ломтиком мандаринки заверну, другой с бананом, третий с курагой и творожком — и себе попробовать, и спящей дочурке отложить, и вкусным с женой поделиться. И, слышим, в дочкиной комнате телефон звонит — и она отвечает в такую немыслимую для неё рань, в восемь утра в воскресенье!

Переглянулись — вползает на кухню наше сонное счастье. Сразу хватает мамину чашку с кофе, отхлёбывает, не открывая глаз, изрекает:

-- Ма, па, забыла вас предупредить, тут это… Ну, ко мне подруга приезжает, сестрица Светлана, из Сибири, мы с ней на конкурсе… — и дальше всё тонет в звуках прожёвываемых сразу двух блинчиков с начинкой.

Прожевала, с сожалением глянула в опустевшую чашку, и закончила:

-- Вы не обижайтесь, она пока у нас поживёт, ладно? Я пока ещё посплю, она только блок-пост на Успенке проходит, ей ещё часа два надо будет… — и голос растаял где-то в глубине квартиры.

Мы с женой только переглянулись. А потом одновременно переполошились: через два часа посторонний человек будет у нас в квартире, а мы, мало того, что сами не при параде, так и квартира через столько дней "после работы до постели добраться, всё на потом". Так что перепугались и зашуршали.

И тут до меня начинает доходить другая сторона вопроса: если человек прибывает в Республику без приглашения и прописки, то его необходимо встречать, забирать на блокпосту. А если есть приглашение, то есть и назначение, и заранее временная прописка, и такое без меня или жены сделать невозможно. Но я ведь не делал приглашение, так что, жена? Втайне от меня? Так что что-то нехорошее в груди шевельнулось. Как призналась супруга, где-то такие же мысли были и у неё. Так что к моменту приезда гостьи мы были не только взъерошены резким переходом отдыхательно-ленивого выходного в аврально-уборочный приёмный день, но ещё и порядком друг на друга накручены.

Ровно через два часа звонок в дверь, дочура выскакивает открывать дверь, дежурные приветы-чмоки, появляемся мы — и я просто не знаю что сказать. Весьма небольшого росточку, широколицая, фигура без талии, волосы и глаза чёрные, лицо бумажно-белое, и очень мне знакомая личность. А доча наяривает:

-- Ма, па, знакомьтесь! Это сестрица Светлана, она будет со мной заниматься, она из попечительниц обучения шаманского круга, я под её руководством медтехникум нетрадиционной медицины в этом году закончу экстерном! И будет у меня диплом, без которого мама не разрешает мне Причащение! Вот!

У Птички очки на кончик носа съехали, рот открылся и не закрывается, а я, когда про шаманский круг услышал, всё тут же вспомнил.

-- Ну здравствуйте, говорю, Светлана, дай Бог памяти, Ивановна? Верно перевёл Ваше имя, Уйбаан кыыгха Сарданга?

Смотрю, а у неё тоже глаза расширились — она меня тоже узнала! А две мои девицы просто зависли, ничего понять не могут.

-- Да, здравствуйте, простите, кажется, Павел… Павел Лаптев, да? Так вот откуда такой талант, такие способности, я должна была сразу догадаться, что у девочки родители непростые, — и без того низкий и хриплый голос шаманки просто клокотал на грани хрипа и треска. — Но почему тогда Анатольевна, а не Павловна?

-- Сарданга, я же не спрашиваю сколько Вам лет не только потому, что спрашивать возраст женщины невежливо! А в городах нужно документы иметь по возрасту тела. К слову, как там дочь Ваша, Ааныс?

-- Анна пустоцвет, на ней кровь богов отдохнула. Спилась и умерла, давно, ещё при Брежневе. Дети её тоже так себе, вот внуков хороших оставила, а из правнучки может даже что-то серьёзное выйти, но до Вашей дочки ей далеко.

-- Что это значит? Откуда ты её знаешь? Между вами что-то было, отвечай мне немедленно! — Птичку просто сорвало крышей.

-- Успокойся, родная! Просто Светлана Ивановна могла бы стать моей тёщей! Но, как ты знаешь, видишь и слышишь, не стала!

-- Те… тёщей?… — жена зависла второй раз, а старая якутка сама сняла обувь, пуховку, лисью шапку, взяла мою дочу за плечо и повела в её комнату со словами:

-- Идём, девочка, идём, сестрица, подслушивать скандалы родителей не просто нехорошо, но ещё и стыдно!

Забегая далеко вперёд, стоит признаться, что Светлана Ивановна смущала покой нашей квартиры мерным рокотом бубна, заунывными песнопениями и мерцающими всполохами мыслей и эмоций только первые три дня. А потом капитан медслужбы Алгыр Уйбаан кыыгха Сарданга, в просторечии Светлана Ивановна Алгыр, прибыла к месту службы в тот же казачий госпиталь, где работают жена и дочка, получила комнату в общежитии, сдружилась со всем медперсоналом, в том числе и с моей Птичкой, и неоднократно потом помогала и моей семье, и вообще казачеству. И даже была удивлена, что ей, помимо офицерского денежного довольствия, формы со спецодеждой и кормёжки в госпитальной столовке, ещё и какие-то деньги платят, хоть и смешные по якутским меркам, но всё же. И о том, что она была здесь, напоминали только дворовые коты, выстраивающиеся в шеренги почётного караула, когда мы приезжали домой, окрестные дворняги, несущие службу не хуже охраны МГБ, да подвальные крысы, перехватывающие и не пускающие пьяных во все подъезды нашей пятиэтажки. Пока не протрезвеют. Даже если алкаши именно здесь живут.

И как только что-то прояснилось с шаманкой, вдруг от Дома повалили неприятные сигналы. Сначала это была просто тревога, ожидание какой-то очень большой, глобальной неприятности, причём не только с Домом, рядом с нашей, как она уже по нашим документам проходила, дачей, а вообще с Крымом. Дом поделился тревогой с нами, а потом с другими Местами Силы, и вот оттуда пошли другие сигналы и предчувствия, и уже к середине-концу марта я уже смог анализировать и планировать доклады: Места Силы-то, согласно их традициям и привычкам, хоть язык людей понимать и не могут, но эмоциональную компоненту мыслей чувствуют. А если есть среди Мест Силы отдельные исключения, понимающие и язык, и мысли, такие, как Наш Дом, то об этом "двурушничестве" в той среде особо не принято распространяться. Как и мне про Дом среди каза́ков.

Слышали Места Силы гадость, которая готовится всей жизни, и растительной, и животной, причём через воду. Слышали и делились, прежде всего местами, где слышали. А дальше… А дальше уже наступал мой черёд: читать прессу и интернет, анализировать слухи, наносить метки по карту… Заодно и какой-никакой чертёж Мест Силы по карте раскинулся, хотя бы не всех, хотя бы отозвавшихся, как почувствовавших гадость из входящих в Круг.

А потом… А потом, в самом конце марта вдруг отзывы пошли таким потоком, что я точно понял: над Местами Силы что-то мерзкое везут. Причём не просто везут, но самолётом. Прямо в Киев или куда-то рядом. И пришло время формировать пакеты, начинающиеся мыслью "не спрашивайте меня, как я это почувствовал, но вот что я понял". И отправлять их и Иволгину, и Медведицыну, и в Совет Круга, и даже Петрухе с Николаем и Василием.

До самого конца первой недели апреля было глухо, то есть вообще никакой реакции на моё послание. Я уже изнервничался и испереживался, уже готовился найти какой-то другой способ, но тут пришли ответы: разведка закончила проверку, и даже бортовой номер самолёта, доставившего гадость, назвала. Что за гадость, что за секретный груз — неизвестно, но время движения и маршрут совпадали с точностью до 10 минут. Равно как круг задействованных людей, их перемещение по странам ближнего и дальнего зарубежья был один и тот же, и полностью накладывался на предоставленную мной хронологию и карту.

А поскольку информация была получена от меня, то есть "нетрадиционными паранормальными каза́чьими средствами"… А поскольку без меня основная цель акции — Крым — была бы неизвестна, а теперь складывалась хоть сколько-то определённая, но явно непонятная картинка… Короче, меня в очередной раз произвели в ясновидцы и пророки, объясняя всё непонятное моим интуитивизмом, а разработкой занялись и разведка, и контрразведка, и Совет Круга.

И я, и куча других, владеющих даром "длинного уха", сидели и пытались услышать мысли, благо круг врагов, задействованных в этой операции, благодаря хронологии и трассировке перемещений, удалось установить достаточно точно. С разной степенью удачности — с той стороны тоже не лаптем щи хлебают. Помимо этого дымились крыши у аналитических отделов, помимо этого кто-то где-то что-то пытался узнать, увидеть, разведать или своровать — весь апрель и первую половину мая нас так лихорадило, что меня с Птичкой даже с боевого дежурства сняли. К Республиканским майским праздникам уже было ясно, что речь идёт о биологическом, бактериологическом оружии или ином отравляющем веществе. Что объектом диверсии будет избрано какое-то стратегическое водохранилище со стоячей водой. И что время проведения теракта или диверсии будет не раньше начала лета — раньше просто не успеют.

И где-то с этого же времени начали готовить контр-операцию. А поскольку спасение хоть сколько-нибудь большого количества непричастных людей это всегда путь и способ к Преображению, то прежде всего в этой контр-операции стремились и рвались участвовать маститые мэтры Совета Круга, те, у которых биологический возраст тел, скажем так, подходил к опасному пределу. Я даже был уверен, что нас с Птичкой при таком раскладе от участия в этой операции отстранят — уж очень много желающих Преобразиться, — ан нет! Сработало ли то, что я первый поднял шум и кипеж, или то, что каза́ков-врачей с таким опытом, как у моей Птички, не так уж и много, — не знаю. Но здорово выручила Сарданга, которая сама что-то почувствовала и поняла, или просто без слов въехала в ситуацию, но беспрекословно подменила мою Птичку на всех плановых и внеплановых, да ещё и методики лечения не только переняла, но и адаптировала, и дополнила от себя.

Знаю только то, что в начале июня мы в Крым сбежали, и этот "побег" санкционировали с самого верха. И оказались самыми первыми из всех не-местных участников на полуострове. Заодно по заранее установленному маршруту устроили и учения по поиску потенциальных диверсантов в Образном облике.

Стартовали в этот раз из Новоазовска, с городского пляжа, в сумерках. Заодно испытывали некоторые технические гаджеты, ведь Обращаемся мы с одеждой и всем тем, что на нас нацеплено? Вот и удумал Николай средство навигации, очки, которые надеваются до Обращения, но "картинку" должны "давать на глаза" даже в Образе. Сразу скажу, у меня получилось: когда я Обратился Рыбом и ушёл по мелкоте по самому по дну, то в той муляке без этих очков я мог бы и не справиться. У жены — нет, но и Змеючка её скользила скорее по поверхности воды, и от Аиста у неё такая навигационная система, которой все GPS с ГЛОНАСС вместе взятыми в подмётки не годятся.

В указанных координатах пересекли судовой ход и сразу увидели катера-охотники, которые должны были нас запеленговать и обозначить поражение. И тут же ушли на глубину, благо и после судового хода её оставалось под двадцать метров. Мне было вообще комфортно, Птичка же помучилась — Змеючке всё же воздух нужен, не жабры. Так и получилось, что её запеленговали, а меня — нет. А вот обозначить поражение буйками с краской уже я не давал, просто перехватывал буй-репы и наматывал им на винты: а кто сказал, что им будет легко, кто решил, что "дичь" не будет сопротивляться? Всё это проходило при постоянной связи по "паутинкам", а потому контролёры-проверяющие не только знали о моём хулиганстве, но ещё и едко комментировали действия, и мои, и Птички, и морячков-погранцов.

К утру были уже у берегов Тамани, почти что напротив Керчи. Но разрешения на перелёт нам не дали, пришлось опять пересекать судовой ход, опять уходить всё от тех же рассерженных погранцов, разгоняться и тормозить, маневрировать, менять курсы, уходить на глубину, выныривать за кормой, но в этот раз задуманное хулиганство — заставить два катера столкнуться друг с другом — не удалось. Они нас ни разу так и не запеленговали точно, видеть в свою аппаратуру временами видели, а навестись для выстрела буйком — нет.

Уже ближе к вечеру, почти через сутки, усталые и голодные, выбросились мы на тёплый крымский азовский пляж, Обратились летунами и спокойно, в согласованном коридоре долетели до места стоянки приготовленного транспорта. Местных фсб-шников решили не пугать, спокойно приземлились в ближайшей посадке — Птичка действительно спокойно, мне же пришлось постараться быстро, чтоб не заметили, упасть камнем, но не убиться, под прикрытием холма и деревьев спланировать до приемлемой скорости, и уже на земле Обратиться людьми.

Конечно, фсб-шники пялились на наш ДНР-овский триколор на шевронах, но ничего не сказали. Гораздо больше удивились тому, что, хоть и как казаки, общественная организация, не войска, мы оказались без огнестрельного оружия, видно, невдомёк, что с какого-то момента мы сами становимся оружием. Отвезли сначала к поставленной палатке, где уже лежала "гражданка" и были приготовлены документы и стволы, а потом повезли по Старой Крымской Феодосия-Симферополь. И где-то в тридцати километрах до Симферополя мы с женой только глянули друг на друга, поняли, что нам — сюда. Точнее, в горы.

Когда свернули с трассы и начали подниматься по старой и раздолбанной дороге к очень древнему татарскому посёлку, оказалось, что машинка наша совсем не для этих перемещений. И когда уже стало невозможно ползти на второй, поползли на первой, такое было желание выскочить, Обратиться и вспорхнуть, но сверху сказали "нет", и мы, закрыв глаза и уши, стоически переносили вой двигателя и коробки, отзывавшийся зубной болью.

В полчаса сверху согласовали поселение — нас поселили в старом детском туберкулёзном санатории, на склоне вершины горы, за которой — природное озеро на горной реке, расширенное до действующего водохранилища, центрального в этом районе. А от него и водоводы, и подземные водонесущие слои ко всем водным источникам центрального, южного и западного Крыма — как раз та самая апокалиптическая возможность "нагадить в одном месте, но сразу всем". Завхоза и директора даже пришлось откуда-то вызывать и привозить нашим транспортом. Благо, пока за ними ездили, нам из кафешки на трассе доставили ужин, совмещённый с давнопрошедшими завтраком и обедом. А на завтра выделили лётные офицерские сухпайки. И пока продолжалась вся эта пляска с бубнами, пока официальные лица смотрели на нас перепуганными глазами, а фсб-шники не знали, чем ещё угодить, чего от нас ждать и куда от нас спрятаться (ну или нас спрятать), мы плотно общались с Домом, разговаривающим с другими Местами Силы, выходили на связь то с одним участником контр-операции, то с другим, искали и заказывали всё, что может нам понадобиться.

А потом потянулись три долгих дня. Где-то извне приходили, приезжали, селились, заходили, знакомились, здоровались, разговаривали люди, важные и авторитетные, даже вместе садились за стол, но внутри, подспудно, главным потоком шёл поиск в неизвестности.

Нет, глупо было бы надеяться, чтобы главные фигуранты дела — те, кого мы вычислили по трекам перемещений — сами, лично прибыли в Крым для совершения диверсии. Равно глупо было бы ожидать, чтобы та самая гадость, которую доставляли самолётом, в открытом виде пересекала границу Российской Федерации. Явно должны были действовать другие, в идеале подготовленные люди, а гадость должна была "путешествовать" или в виде компонентов, или её должны были доставить каким-то иным способом.

Вычислить исполнителей заранее было нереально: у каждого из фигурантов круг общения огромный, и не факт, что те, с кем они общаются прямо перед акцией, будут теми самыми исполнителями. Равно как и гадость, даже если она бактериологическая, вполне может оказаться влажным носовым платочком в полиэтиленовом кульке в кармане, чтобы температура тела позволяла заразе размножаться, а не порошком, ампулой или ещё какой ожидаемой хренью. А потому почти что всё внимание было нацелено на просеивание и новых прибывающих в Крым, что через границу с Украиной, что через паром или мост со стороны Тамани, и тех, кто живёт в Крыму достаточно долго или даже всегда.

Достаточно быстро удалось научиться вычислять "носителей укронацизма": вполне специфический неустойчивый эмоциональный настрой при крайней концентрации на собственном эго; такой всегда готов впасть в крайность, ответить на любой раздражитель или дикой радостью, или, наоборот, дикой агрессией. Но ведь это общая черта у всех, прибывших оттуда, в том числе даже у непричастных диверсии или теракту, а их сотни тысяч, ведь курортный сезон! Как среди них вычислить тех самых, которые исполнители? А вдруг это будут вовсе другие люди, допустим, те же наёмники, в том числе и из местных, не имеющие этого узнаваемого эмоционально-психического сдвига?

Включали в работу, объясняя проблему и разделяя зоны контроля и уровни ответственности, и новоприбывших к нам, и тех, кто ещё только собирался, и тех, кто вовсе не собирался, но мог помочь. Ставили на уши аналитиков, загружали Дом, который, как становилось понятно, почти что терроризировал своими придирками Места Силы. В конце концов, местная контрразведка брала на контроль всех, приближающихся к нашему местоположению, к водохранилищу с любой стороны на дистанцию меньше пятнадцати километров.

Если первую ночь, сразу после заплыва и пролёта, после бессонной ночи в пути, мы спали как убитые, то и на вторую, и на третью ночь уснуть не давали уже собственные мысли. Уже ближе к утру третьего дня, где-то за полчаса-час до рассвета, я не выдержал и полез мыслью по Нашему Дому, по бараку, искать, с кем бы спящим можно было бы поделиться, кто бы смог бы подсказать что-нибудь толковое.

Отозвались — а значит, уже были вполне готовы к Обращению — практически все опытные и грамотные: и Опер Андрей, и Антон с Татьяной, и Мартина Карловна, и Анелия Вацлавовна, и Ксения Львовна, и Владимир Кузьмич. Ну, как отозвались — признали паутинку, во сне "услышали" мысль-вопрос, ответили сонным образом-картинкой. Упомнят ли к утру, что я им снился, и с чем именно — другое дело, важно, что уже могут паутинками общаться, хотя бы во сне.

Вкратце, общая мысль у всех была одна: не выбирать и отличать, а провоцировать и "ловить на живца". Мартина Карловна вспомнила, как после Великой Отечественной в западенщине распускали слухи про банду, а вместо банды в схронах прятались СМЕРШ-евцы; Анелия Вацлавовна — как напускали жути и ужаса в слухах, а потом смотрели, кто же в эту жуть ужасную за госсекретами полезет; Андрей Петрович вспомнил систему дозоров и сигнальной связи между операми и мобильными группами при операциях "Перехват"; Владимир Кузьмич — плетение и маскировку сеток для "стреноживания" диверсантов; Ксения Львовна — иерархию подчинения местных поселковых советов разным районным администрациям, а Антоха — о строительных работах и археологических раскопках рядом с озером, где вполне можно заменить работяг на силовиков-оперов. Так что к утру третьего дня основные черты будущей операции уже прорисовывались, а к обеду я поделился уже полными планами с Домом, как одним из основных интересантов дела.

Ответ от Дома не заставил себя ждать, но мною был вовсе неожиданным. Оказывается, и река, и озеро — это "нос", воздухообменник ещё одного, чуть ли не самого древнего в Крыму, Места Силы. И это Место Силы из тех, кто, не скрываясь, признаётся в том, что "от людей может быть польза". И вроде бы как даже "когда-то с людьми говорил". Но ему — старому, авторитетному, в чём-то главному — этот нарушение устоев и фрондёрство прощается, типа "в древности было много хорошего", а потому… А потому, подкрепившись, посоветовавшись с Птичкой моей, выползли мы "на прогулку" на берег озера, улеглись в тени старого тиса на покрывала, и я полез своей "долгой паутинкой" к Сикуру, к этому Месту Силы…

Признаться, я был готов ко всему, чему угодно, даже к тому, что озеро вдруг уйдёт полностью под воду (как по мне, не самый худший вариант, сразу нечего будет травить), или что тис своими ветвями удушит или разорвёт меня с Птичкой. Признаться честно, ничего особо хорошего от попытки этого общения я не ждал. Но полученный эффект меня просто огорошил. Меня — и, как жена потом призналась, и Птичку — как будто вдруг взяли, распяли, приподняли и разобрали на самые мелкие кусочки, а когда мои кусочки попытались "жидким образом" слиться обратно, так же бережно и скрупулёзно соединили обратно. И выпили вдруг меня всего целиком, полностью, до донышка, досуха.

А потом вдруг наполнили заново, но так, что или вместилось в меня много больше прежнего, или плотность "укладки" меня в меня стала такова, что влезло много больше — я вдруг понял, что и обычных человечьих языков я знаю много больше, чем до сих пор (да и что там было, русский, чуток украинский-белорусский, отдельные фразы на языках народов СССР, английский со словарём, зато теперь ещё и арабский, татарский, армянский, фарси, итальянский, греческий, французский), и могу много больше, точнее, понял, что я и раньше много знал, но не умел как, но сколько и чего — то пока мне неведомо.

А весь мир закружился вокруг меня, сначала отодвинулся так, что я увидел, как будто глазами Летучего, и это озеро, и нас с Птичкой под раскидистым деревом на берегу, и вообще весь Крым, со всех сторон окружённый водами, а потом приблизился, приблизился и углубился, и я стал и озером, и водой, и пещерами со сталактитами и сталагмитами, водопадами и водяными затворами, с длинными и узкими шкуродёрами, с остатками воздуха доисторических эпох, отравляющего всё ныне живущее, с остатками еле живой, но всё ещё готовой ожить живности тех времён, когда даже нынешнее крымское лето "слишком холодно", со всей живностью в пещерах, со всеми насекомыми, гадами, птицами — и с водой, такой разной и по составу, и по текучести, и по температуре, то горячей, почти кипяток, то стекающей капельками со льда, чтобы опять застыть льдом там, куда капнет…

Казалось, это длилось вечность. Потом пришло понимание, что наш план рассмотрен, отредактирован и одобрен. И что главный интересант в нашем деле — вовсе не Дом, а Сикур, а с ним и весь живой Крым, включая нервного паникёра — Наш Дом, — потому что он очень молодой, неопытный и зелёный… А потом мы лежали, дышали и приходили в себя. Оказалось, что всё общение с Сикуром заняло от силы пятнадцать-двадцать минут, но внятно разговаривать и встать хотя бы на четвереньки мы с женой смогли не меньше, чем через два часа. И только уже ближе к закату, уже из своей комнаты в санатории мы развили бурную деятельность.

Как-то очень легко и просто удалось собрать всех нужных людей паутинками в один пучок, в один общий разговор, как это модно говорить сейчас, в конференцию. Начал издалека, с того, что река и озеро — точка пересечения территориальных границ разных районных администраций. А надо бы выделить в единый ресурс, при Республиканском правительстве. Вместе с берегами и природоохранной зоной. И очень быстро.

Если ресурс подчиняется Республике Крым, а не районным администрациям, то и границы его нужно чётко обозначить — землемеры и картографы, даже если в погонах, в этом случае даже очень своевременны на его берегах и внутри природоохранных зон. Равно как и дороги, ведущие к республиканскому объекту, срочно нужно вывести из районного подчинения и привести к республиканскому виду. Эти законодательные инициативы дают возможность (а) нарушить дорожную связь с многочисленными посёлками на берегах реки и озера из-за ремонта дорог; (б) расположить внутри природоохранных зон дозоры из "землемеров"; (в) расположить по берегам озера мобильные группы из "землемеров и картографов"; (г) усилить мобильные группы техникой и спецоборудованием в местах археологических раскопок (а Сикур с очень высокой точностью назвал, где что имеет смысл копать, вплоть до ранней античности, он ведь всё это знает и видел с самого зарождения); (д) мы с Птичкой взялись "нагнать жути с ужасом" — конечно, не мы, конечно, Сикур, но ведь и его с Домом мы от Совета Круга "секретим" — от мест дорожных работ и вплоть до берегов Озера, чтобы случайные зеваки и праздные любопытстсвующие скорее обгадились, чем сунулись туда, куда не надо. Недостаток единственный — на время проведения ремонта дорог в местные магазины нужно завезти продукты долгого хранения. Не меньше, чем на две недели. И как-то завозить хлеб, молочку, всё то, что долго не хранится и быстро портится.

Ну и мы с Птичкой не стали считать бюджет операции, ибо он должен был быть огромадным. Невзирая на это, план был принят "на ура", ведь делать что-то вменяемо-ясное проще и правильнее, чем сидеть и пытаться найти то, что неясно. Мы с Птичкой на удивление спокойно уснули, а остальные бурно шуршали, делали, утрясали детали и согласовывали подробности всю ночь.

Глава 2. Диверсанты и рапорты.

А с утра — началось. В утренних новостях подписанный Указ, и уже к девяти ноль-ноль дорожно-строительную технику собрали со всех уголков Крыма, сняли даже со строительства трассы Таврида, и все дороги, ведущие к реке и озеру, разрыли. На трассе дежурили ДПС-ники с МЧС-никами и приданными каза́ками, документы у всех едущих проверяли, до создания петель объезда притормаживали. К десяти утра семь дозоров на границе природоохранной зоны приступили к своей работе, и проверка "приторможенных" была в числе наивысших приоритетов. Сами дозоры так старательно маскировались под землемеров, что не обходилось без конфузов: одетый в дорожную робу и ярко-жёлтую пластмассовую каску Красный старательно щурил свои подслеповатые глаза и решительно взъерошивал рыжую с проседью бороду, вглядываясь в электронный теодолит без аккумулятора и с другой стороны, не в визир, а в линзу объектива. Но цифры, как ни странно, называл правильные. Что немедленно попало в выпуск местных теленовостей. Запись потом, конечно, изъяли, но ведь сначала успели показать…

К полудню не только мобильные группы землемеров-картографов успешно имитировали бурную деятельность на берегах озера, но и археологические экспедиции из историков — преподавателей местного университета — и "волонтёров с армейской выправкой" высадились с вертолётов и вскрыли первые археологические объекты. И понеслось, в том числе по новостям "ах, дольмены!", "ох, древнее капище и храм Артемиды!", "ого, загородное поместье римского сенатора!" и "ух, военный лагерь и поселение византийского легиона". А Сикур накрыл всю территорию такой жутью, что у отошедшего по нужде в кусты чуть дальше, чем нужно, археолога прихватило сердечко, а группа журналистов, решившая "навестить раскопки несанкционированно", напротив, отправилась стирать своё бельё и потреблять скрепляющее, не отойдя и пятидесяти метров в горы от трассы Симферополь-Феодосия.

Продукты в сельмаги завозили вертолётами. Вертолётчики не решались снижаться хотя бы до пятисот метров, пока не оказывались точнёхонько над магазином. Местные жители, по большей части или работники соседних агрофирм, или пенсионеры, смотрели на всё это расширенными глазами и шептали побелевшими губами по большей части про конец света или ядерную войну, если высеять из их речи до восьмидесяти процентов непечатной лексики.

Мы с часу дня находились с одной из мобильных групп на берегу. Занимались синхронизацией связи и "жутким ужасом", но скучать нам не приходилось: хоть Сикур и не нагнетал там, где были наши люди, но, порой накатывало и пробирало даже нас, каза́ков, что уж тут говорить о простых людях. А виноваты в этом во всём, естественно, были мы. Особо когда ближе к двум часам дня повалили жалобы, как от работников агрофирм, ведь въезд и выезд оказались, мягко говоря, затруднены, так и от местных жителей, мол, даже домашние козы и овцы не хотят идти на пастбища до дрожи.

А "нашествие диких животных" из зоны на окрестные места? А стада диких горных кабанов и козлов, проламывающих заборы и вытаптывающих дороги по окрестным плантациям цветов, овощей, полям и виноградникам, не говоря про участки местных жителей? А мелкий и не всегда санкционированный туристический бизнес "покатаемся на джипе / квадроцикле с ветерком по бездорожью"? Часть вопросов успешно перенаправляли на местные органы власти, часть решалась через самый верх, например, ускорение дорожных работ, а часть приходилось решать в рабочем порядке, согласовывая с Сикуром расписание и проезд той или иной техники с людьми. Время пошло суетное, хлопотное, замороченное, но не сравнить с теми тремя днями "иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что".

Искомые гады появились на седьмой день нашего прибывания в Крыму, на четвёртый день проведения спецоперации, когда мы, признаться, уже порядком подустали. Три группы, трое, двое и ещё двое. У всех отчётливый укропско-истерический эмоциональный настрой плюс железная воля для его подавления. Трое не так давно пересекли границу в Армянске, двое проехали через Крымский мост, ещё двое по документам считались местными, из-под Джанкоя. У этих двоих, как потом оказалось, с собой был огнестрел, пистолеты.

Подъехали к разным участкам трассы, машины расположили на противоположных сторонах дороги. Все три группы сначала осторожно двинулись в сторону Озера, получили "жути ужасной", отскочили аж до машин, а потом, отдышавшись и уколовшись каким-то боевым коктейлем, рванули в горы в таком темпе, с такой скоростью, что даже каза́ки не все детали маршрута успевали отслеживать.

Встретились возле села Вишнёвка, там, где, как и было с Сикуром договорено, "жути ужасной" не было. Достаточно долго сидели на веранде местного кафе-шалмана, распили две бутылки местной водки под горячие чебуреки с самсой. И смешали принесённую с собой водку с каким-то порошком и содержимым термоса, который был у группы троих.

Вот после этого смешивания вопросов "те или не те" уже ни у кого не возникало. Ибо, если не гадость, какой смысл тащить водку с собой, чтобы потом покупать и пить местную, той же марки? И место диверсии уже тоже вопросов почти не вызывало: Вишнёвка стоит на берегу речки, что впадает в озеро-водохранилище. Другое дело, что и до Вишнёвки, и в самой Вишнёвке, и даже после оба русла — а она тут раздваивается, и то, что в этом году старица, вполне может стать руслом в следующем, — забраны в большие железобетонные трубы. Так что или будут трубу разбивать, или двинутся дальше, туда, где трубы нету, на Барабаны или Баклановское, или ещё дальше, к озеру. Все мобильные группы и часть археологических экспедиций стали немедленно подтягиваться к предполагаемым местам действий.

Если бы я руководил операцией, то тут бы их и повязали. В худшем случае, издалека положили бы снайперами. Но официально руководил операцией Служивый, почти всё время проводивший в Симферополе, неофициальный контроль осуществлял Синий, находящийся в своих сибирских далях, потому поступил приказ "наблюдать и сосредотачиваться". А мы и так были в лагере на берегу озера прямо у впадения речки.

Они просидели на террасе ещё минут сорок, пока смесь в термосе бурлила и парила. Потом — потом разлили содержимое термоса по термокружкам, по одной для каждого, а дальше каждый из своей термокружки отхлебнул, термокружку закрыл, спрятал и всадил себе в бедро одноразовый шприц-тюбик. И опять ускорились, и разделились.

Каждый бежал в свою сторону, через жуть. Бежал так, что не успевали сработать ловчие сети, и спецназовские, и даже из паутинок, каза́чьи. И навстречу каждому двигались мобильные группы из трёх человек: один спецназовец, один каза́к, один член Совета Круга. За это время Служивый успел долететь на вертолёте до лагеря на берегу озера, до нас с Птичкой, но не успел присоединиться к загонщикам.

Первая встреча произошла на мостике-переходе через трубу реки прямо на окраине Вишнёвки. Старый, не снимая затёртой кепки и ветхого ватника с надписью "Крымгеология" спрыгнул с шашкой наголо на того самого псевдо-крымчанина, у которого был ствол. Спрыгнул, и в прыжке продемонстрировал знаменитый баклановский удар, развалив диверсанта от шеи до подмышки. Но и сам получил в грудь четыре пули. Тела рухнули, Старый оказался сверху — и уже через пару минут зашевелился, задвигался, поднялся. Поднялся совсем молодым парнем, розовощёким и конопатым блондином лет двадцати пяти максимум. Даже роскошные усы щёткой превратились в несмелые усики с колечком подвёрнутыми вверх краями.

Следующая встреча была на повороте основной дороги на Красную Горку, там, где от неё отделялась второстепенная на Баклановское, тут заканчивалась труба, речка продолжала течь в железобетонном, из плит, русле. Наши чуть опаздывали, потому спецура открыла огонь по неплотной группе издалека. Один задержался, остальные дёрнули в разные стороны.

Задержавшийся стоял прямо над небольшим водопадиком, где речка из трубы вливалась в жёлоб из плит. Стоял, держал в руках открытую термокружку и радостно скалил жёлтые, редкие, больные зубы. Может, потому, Чёрный заранее прыгнул в сторону, Обратился какой-то выдрой, норкой или ондатрой, и шуганул по воде, против течения. А спецназовец, как раз меняющий магазин в калашмате, и казак с нагайкой набегали на диверсанта по дороге.

Гад поднял руку с кружкой прямо над струёй воды, да, вдобавок, ещё и балансировал на одной ноге на краю — спецура стрелять не решился. Казак долго примерялся и в конце концов попробовал хлестнуть нагайкой по руке, с захлёстом — гад расхохотался, быстро убрал руку, выпустив кружку, но присел в пистолетик на одной ноге и другой рукой кружку поймал. И поставил на носок другой ноги, а рукой достал из кармана ножик и начал резать себе вены. И в этот момент из воды выхлестнул, взмыл выдрой с диким криком "Не мне, не мне, но имени Твоему!" Чёрный, выталкивая и гада, и кружку, и всё остальное из воды, и спецура решился стрелять. Одной очередью — обоих. Содержимое кружки растеклось по пыльному асфальту, кровь из разрезанной вены смешалась с отравой, Чёрный уже в человеческом обличьи рухнул обратно в воду, но через пятнадцать-двадцать метров встал из воды молодым и очень смуглым человеком, скорее, ближе к цыганской, наружности, отплёвываясь и откашливаясь от воды, и заворачивая при этом такие матерные обороты, что церковный сан шёл ему в тот момент как корове седло.

Третьего и четвёртого упокоили одновременно, но в разных местах. Шаман своего гада умудрился поймать обыкновенным арканом за шею, в кустах на берегу реки, но, так как рядом ни одного высокого дерева не было, он его, стоя на камне, просто держал за петлю навесу, пока гад не окочурился. А гад в это время резал шамана ножом от живота, от солнечного сплетения, и дальше в глубь грудной клетки.

Красный встретил своего гада именно в посёлке Красная Горка, на улице Речной, возле пруда, ручей из которого впадал в речку. Они оба начали стрелять друг в друга издалека, сближаясь и распугивая окрестных жителей. У обоих одновременно закончились патроны, а так как между ними оставалось метра три, то просто кинулись друг на друга с ножами. Красный очень мучительно умирал, хотя вскрыл гаду глотку быстро и профессионально, но спецура почему-то добить-дострелить такого важного человека не решился, всё радировал и ждал подмоги.

Белый дожидался своего гада тоже на улице Речной, но уже в Баклановском, в том единственном месте, где парапет и асфальт проходили прямо над самой рекой. Не знаю, что за фанфаронство там планировал устроить Беляк, ожидая диверса с тростью, внутри которой стилет, и кумыцким кинжалом, но гад решил иначе и по-своему: просто, приближаясь, шатнулся в одну сторону, а потом отпрыгнул в другую, и, пролетая, вскрыл финкой, острой, как бритва, Белому брюхо. Дождался, пока кишки вывалятся наружу и спокойно пошёл к парапету. Белый, падая и теряя от боли сознание, извлёк из трости стилет, развернулся на своих кишках и в падении, всем телом всадил его диверсу в спину, в позвоночник, чуть выше поясницы. Это оказался единственный диверс, который дожил до конца операции, но парализованный, не имеющий возможности шевельнуть ни рукой, ни ногой буквально в двух метрах от цели, он просто сошёл с ума.

Шестой вышел на нас со Служивым. Служивый — возраста моей Птички, то есть вообще очень молод. И потому в дело включились мы все. Служивый пытался морозить центры его движения, хоть это и не помогало вовсе, видно, действовал боевой коктейль; Птичка набрасывала ему ложные воспоминания и картинки совсем других мест прямо в нервные окончания в глазах, а я, спеша, пытаясь хоть одного взять живьём для допроса, оплетал его скелет паутинками, пересекая и смешивая их, формируя специфические полиспасты, блоки, лебёдки и тали, пытался остановить. Глупый диверс всё ещё пытался двигаться, вырываться, хотя чем дальше, тем больше его движения напоминали рывки большой мухи, запутавшейся в паутине. И, когда всё было готово, я растянул свои сложносплетённые паутинки на Служивого и Птичку, и мы вместе дружно на "три-четыре" начали тянуть-выбирать…

Если бы паутинки крепились только к рукам-ногам, мы бы их просто вырвали. Но крепились паутинки и к ключицам, и к рёбрам, и к позвонкам, и к тазу… Скажу честно, такого, что у нас получилось, не ждал никто, даже я. Потому зрелище скелета, вырванного из пока ещё живого тела, зрелище тела, которое только что покинул скелет… На наше счастье или несчастье, видно, на диверсе был пояс шахида, уже активированный, но за счёт трения о тело не срабатывавший… А после того, как скелет покинул тело, началась сработка, где-то на пятой секунде рвануло знатно. Но нас это спасло однозначно: все мы втроём стояли рядом с остатками тела шестого на четвереньках и блевали, глядя на дело рук своих. Я не знаю, долго бы мучился гад без этого, но нам, хорошо посечённым осколками, знатно полегчало. Мне лет на тридцать, Птичке со Служивым лет на пятнадцать. Хотя на меня, измыслившего и воплотившего в жизнь такое жуткое действие Силы, даже моя Птичка смотрела с ужасом и недоверием.

Не успели прийти в себя, как перепугались: их же семь было, это шестой, а где же седьмой? И в этот момент со стороны Барабанов звук взрыва.

Оказалось, что седьмой почти что успел, что ожидавший его Мазила выставил заслоны на дороге и в лесу со стороны Вишнёвки. А гад оказался умнее, и по широкой дуге все заслоны обошёл. Как потом оказалось, он вообще к посёлку с этих сторон не приближался: траверсом пробежал по склонам гор по кругу и спускался полу-бегом, полу-сыпом напрямую в центр посёлка. Чтобы за спиной заслонов прямиком к перекрёстку с мостиком над ручейком.

Но и Синий почти что успел: при первых признаках, что вот-вот и начнётся, ИЛ семьдесят шестой транспортно-десантный поднял в воздух, а над районом операции просто выпрыгнул с парашютом. И — "мне сверху видно всё" — сразу понял, кто, что и зачем прямо сейчас сыпется вниз по склону.

Конечно, работать "мухой" по бегущей цели то ещё удовольствие, особенно когда огненная струя выхлопа выжигает парашют над головой… Но Синий попал, причём не только в склон, вызывая обвал с камнепадом, но и в самого седьмого. Так их потом и нашли: по груде камня и щебня энергично расхаживает очень молодой человек в ободранном полевом генеральском мундире, а из-под щебня сапёрной лопаткой уже откопана обгорелая тушка с оторванной нижней частью…

А потом наехали-налетели эксперты и следователи, и чужие, и наши, и даже Николай с Василием, и буквально завалили нас информацией. Оказывается, там не просто трёхкомпонентная гадость — какие-то термокружки сохранились, и жидкость в них тоже, — но бактерии, вдобавок заражённые вирусом. След одной гадости — порошка — нашли в бумажке, в которую он был завёрнут, в термосе был какой-то бульон с другой гадостью, а в бутылке из-под водки, судя по всему, была смесь для питания и ускорения реакции — но это они так думают, потому что бутылку не нашли, потому что её местные кафешные халдеи уже успели подобрать, вымыть и сдать в пункт приёма стеклотары…

Василий по этому поводу успел развить бурную деятельность в "своём" институте: оказалось, что обладающую новыми вредоносными средствами гадость можно определять и блокировать через действия Силой: первая Птичка неудачно попробовала, но потом они с Васей "спелись" в этом вопросе.

А ещё — массовое неоднократное Преображение, и огромный материал для исследований. Как "что даёт", так и "как происходит", так и "почему начинается". Впрочем, с последним, как всегда, много хуже, чем с первым и вторым. И тут уже ни биологи, ни технари, ни каза́ки пока ничего конкретного сказать не могли, просто фиксировали факты, "собирали фактотеку", мол, когда-нибудь потом появятся гипотезы и теории…

Всё, как казалось, было хорошо и правильно: каза́ки ходили гоголем и смотрели победителями, зло наказано, хорошие победили и "откусили ништяков Преображения", но… Но как-то неприятно и стыдно было вспоминать о наших "подвигах", ведь в войсках, если по уму, всё это делается много проще и правильнее. Не отпускало ощущение, что, мол, мы опять, как в той первой эпичной битве с ударными беспилотниками, забиваем супертехнологичного летающего мамонта примитивными каменными топорами. Потому посреди всеобщей радости и ликования сначала я один, а потом мы вдвоём с Птичкой ходили с помолодевшими, но кислыми рожами и талдычили "может, стоит не расслабляться? может, стоит ожидать продолжения? может, стоит приготовиться к худшему?".

И как накаркали. Правда, сначала "прилетело" от Сикура, мол, компоненты той самой смеси, которая в термосе, он распознал, а другие Места Силы отследили ещё минимум пять комплектов подобной гадости. И, да, Сикур оценивает наши действия не больше, чем на троечку. С минусом — минимум трое гадов были в шаге от того, чтобы. Потому в будущем Сикур будет стараться всё же без нашей помощи, сам…

И почти тут же "прилетело" от Серого: до тех пор, пока угроза не устранена, пока не ликвидирована сама возможность проникновения на территорию Крыма и таких людей, и таких компонентов, а тем более остаётся возможным доступ к Местам Силы, операция не может считаться завершённой. Вообще завершённой, не только успешно. Представители же Совета Круга, судя по степени организации контр-операции, гораздо больше занимались традиционным казачьим хабаром и грабежом, пусть и в виде ценностей каза́ков, то есть Преображением, чем обороной природных и государственных ресурсов РФ от вражеских диверсантов.

В связи с этим. В связи с этим руководство операцией переходит от не справившегося Совета Круга к спецуре. И все представители Совета Круга и каза́ков переходят в подчинение спецуре. Все, получившие Преображение, должны перед спецурой полностью отчитаться, а потом покинуть территорию полуострова. Чтобы не мешать ни своим присутствием, ни своим опытом, и не вводить во искушение собственным примером.

Часа, наверное, три или четыре казачью старшину активно скандалило, истерило и колбасило, мол, как это так? Чтобы самые взаправдашние каза́ки, да какой-то спецуре, да что та спецура… Но когда во главе прибывшей спецуры оказался мой бывший взводный казак Петруха, а вся спецура прямо светилась каза́чьей аурой так, что никаких кубанок не надо… Да и Петруха всем желающим остаться предложил пройти новый, "дикий" тест: сначала любой желающий стреляет от трёхсот метров и до "в упор" резиновыми пулями по наступающей спецуре, а потом проходит ту же дистанцию, но уже против спецуры.

Нет, меня "в тест" не брали, мол, со мной и так всё ясно, по названию теста. Но многие из присутствовавших попробовали, и моя Птичка в том числе. Прошла одна моя Птичка, даже Старый всё же схлопотал попадание Белому Орлу в крыло в упор…

Глава 3. Террористы и велосипедисты.

-- Добро. Ну а всё же. Между нами. Не поделишься тем, чего нету там? Хотя бы про твой страх и ужас? — Петруха кивнул головой на SSD-диск, на который записал мой отчёт, мои показания и воспоминания, в форме пакетов по паутинке. Наши умельцы — Николай с Василием — научились записывать пакеты с паутинок, что было шоком и новостью и для меня, и для Совета Круга. Точнее даже не пакеты, а сценарии их: говорящий по этим сценариям вспомнит и восстановит всё, что говорил, слушающий вспомнит и восстановит всё, что слышал, а для посторонних оно вовсе бессмысленно. И так как оно очень походило на мои записи "на плесень", то есть то, что я "вколачивал" и в церковных подвалах Чёрного, и внутри стен нашей хрущёвки в Донецке, то грызли меня чёрные сомнения: а какова степень доверия тому, что я "вычитываю" из своей плесени, насколько можно верить содержимому, если "заливал" я, не глядя и не анализируя? Не может оказаться всё то, что я оттуда вычитываю, даже не блажью, а диким шизофреническим бредом, не имеющим никакого отношения к реальности? Хоть к реальности воспоминаний маститых, хоть к реальности того, что происходит в дочкиной комнате?

Мы вышли из помещения санатория и гуляли по свежеочищенным тропинкам в разросшемся, задичавшем санаторном саду. Курили, конечно, что строго противопоказано туберкулёзным больным. В кармане побулькивала на треть опорожнённая фляжка с весьма пристойным местным джином. После обеда парило, и даже в горах было душно и жарко. В природоохранную зону возвращались сбежавшие от жути ужасной дикие животные. Солнце висело над головой раскалённой сковородкой, но воздух оставался недвижим. Начинала болеть голова и дико хотелось спать — и в обновлённом, помолодевшем теле я по прежнему реагировал на меняющуюся погоду, хоть и на небольшой, но всё же высоте. И очень хотелось всё это прекратить, как набившую оскомину комедию. И вернуться, наконец, к настоящему делу, к нашей учебке, к нашему боевому дежурству, к нашему такому безумному, и бессмысленному "минскому" фронту, чтобы мешать убивать наших людей. К порученному мне делу.

-- Между нами? То есть без передачи кому-то ещё? — спросил, разозлясь, остановившись, чуть повернувшись, уставившись Петрухе в глаза, а сам тем временем тянул паутинку, канал связи к Сикуру. Место Силы ответило сразу, и пока Петруха мне отвечал, я "скормил" ему все обстоятельства последних изменений в наших делах, в грядущих событиях и нашем статусе.

-- Командир! Обижаешь! Ну я же нем, как могила!

И тут я взял свою паутинку к Сикуру, кинул вторую паутинку к Петрухе, и закольцевал, соединил их — и выпал из канала общения, лишь кинув внутрь паутинки Петрухе напоследок: "я пост сдал, а ты пост принял, вот теперь и живи дальше с этим сам!"

И минут двадцать наблюдал со стороны, как Сикур Петруху выпивал и разбирал, а потом собирал и заливал заново. А потом ещё с час не давал присевшему на парапет генерал-лейтенанту завалиться, закатив глаза, захлебнуться слюной или совершить прочие физиологические глупости, вполне ожидаемо накрывающие при осознании такой махины и громады, как Место Силы. И руками, и паутинками, и просто подливая или отбирая Силу…

Очень хотелось смыться, перепоручить Петруху кому-то — и сам ведь устал зверски. Но — кому? Только доверенным, близким, или тем, кто в курсе. Птичка моя всё ещё шарахалась от меня как чёрт от ладана после "раздёргивания" шестого, Василий прямо сейчас руководил каким-то экспериментом в подмосковных лабораториях, а Николай… Нет, всё же не смогу я так, хоть и не в Образе Лиса: уж если смог Коля закадрить и соблазнить местную пейзанку, то пусть уж будет им немножко счастья, а я тут помучаюсь.

Уже начинало вечереть, — или это над горами собирались тучи, чтобы пролиться в ночь летней грозой? — когда я довёл Петруху до его комнаты в санатории, довёл и сдал с рук на руки адъютанту, мол, "устал командир, ему отдыхать бы надобно". И совсем было собрался идти к себе, складывать вещи, чтоб завтра с утра, но… Но не тут-то было.

Я только успел войти в наш с Птичкой номер, даже дверь до конца не закрыл, когда накатили. Накатили сразу на нас двоих, и на меня, и на жену. И накатили вдвоём: и Сикур, и Дом. И информации было тоже две, причём абсолютно разнородных. С одной стороны, Дом и Сикур впечатлились и хотели предложить нам что-то судьбоносное, типа "предложение, от которого невозможно отказаться". С другой стороны, срочно нужна была помощь: от Петровского на Барабаны, по бездорожью, двигалась какая-то очень групповая цель, и у участников этой цели с собой имелись все три компонента. До входа в природоохранную зону оставалось ещё достаточно горных километров, с другой стороны уже вечер, скоро начнёт темнеть, а народ расслабил булки…

Как оказалось, мы с Птичкой матюкнулись одновременно: я про себя, она вслух. И тут же "застучались паутинками": она — к Петрухе, а я набрался наглости и непосредственно к Серому. Серый ответил неожиданно быстро. Так де, мол, и так, руководитель сейчас получил дозу паранормальной и очень важной информации, по жути и ужасу, переваривает и осмысляет, и ещё несколько часов будет неадекватен. А мы имеем возможный инцидент: ещё до границы охраняемой зоны замечена групповая цель с теми самыми наборами компонентов. Вечер, к границе охраняемой зоны прибудут как раз к сумеркам, помешать в совершении диверсии будет затруднительно. Прошу временно, до восстановления Петрухи, передать командование хотя бы Старому. Или Синему. Или любому другому боевому офицеру. Не в качестве отмены предыдущего приказа "отчитаться и свалить", а просто в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

Решение меня не порадовало, хотя было вполне предсказуемым: временное руководство передано мне. При условии включения в группу контролёрами-заместителями моей Птички и Старого. И, да, "отчитаться и свалить" не может распространяться на прикомандированных лиц, пересёкших границу РФ не в человечьем виде, которых, если верить документам, и вообще в Крыму нету! Так что работайте, Анатолий Иванович — Елисей Фролович, время пошло!

Птичка тут же переключилась на вызов Старого, я достаточно невежливо заткнул Сикура и Дом "Второе — первично, остальное — потом" и тут же начал искать паутинками офицеров спецуры.

Они все оказались офицерами, все две с половиной сотни. И в разных званиях, многие повыше моего майорского. Пока я по своей привычке узнавать всё исподволь и негласно пытался разобраться в сложной иерархии подчинения, в двери постучался заместитель Петрухи. И с места в карьер: "Офицерский батальон поступает под временное управление полковника Лисичкина-Патрикеева. Заместитель командира батальона по строевой части полковник Таранов". Значит, уже полковника, да? Или для того, чтобы с замкомбатом в званиях уравновесить?

Кинулся паутинкой, получил по паутинке ответ. Получил канал к общему каналу связи, в качестве приятного бонуса, всё не мыслеплетями, всё моими старыми, "резиновыми паутинками". То есть ближняя связь — быстрая и ёмкая, пакетами.

Одна рота, третья, находилась на боевом дежурстве. Первая — отдыхала, готовилась сменить третью после четырёх ночи (может, оно и правильно, в самое собачье время проводить пересменку, никому спать хотеться не будет?). Вторая — в подвахте, как будто речь идёт о флоте, а не об армии.

-- Летающие Образы у кого?

-- У всех есть или летающие, или прыгуны.

-- Прыгуны?

-- Ну, кузнечики, зайцы, богомолы, белки, сверчки, кролики — способные резко менять траекторию движения на вертикальную.

-- Любо. Значит, действовать будем так. Третья рота продолжает нести боевое дежурство. Связь только своя, эээ… вот эта.

-- Ментальная.

-- Да. Меняется задача боевого дежурства. В случае обнаружения нарушения охраняемого периметра немедленно сообщать сюда и сопровождать нарушителей — сопровождать, а не преследовать! То есть двигаться на одном уровне с нарушителями, сбоку, а не сзади или спереди. Задержание производить будут другие. И в случае приказа или сопротивления задержанию нарушителей уничтожать.

-- Есть.

-- Первая остаётся в отдыхающей смене. Создать из неё сводный взвод или пару отделений, самых быстрых летунов разбудить, приготовить к выезду на экстренное задержание. Коктейль ещё не смешан, потому, если всё пойдёт гладко, ни третья, ни первая рота так и не понадобятся.

-- Вторая рота. Один взвод следует сразу в Петровское и оттуда догоняет нарушителей. Другой взвод выезжает в Барабаны и оттуда скрытно следует навстречу нарушителям. Цель групповая, многочисленная, но движутся не компактно, растянуто, по пересечёнке скорость невелика, да и расстояние там весьма невелико. Оставшийся взвод проезжает через Барабаны и занимает позиции позади Барабанов, блокируя обходной доступ к озеру. Это если кто-то решит быть самым умным и, проскочив между Петровским и Барабанами по водоразделу, попытается выйти на цель совсем сбоку. Задача этому взводу при подтверждении цели сразу стрелять на поражение. Желательно оставить в живых, конечно, но… Но важно не дать добраться до цели.

-- Есть. Три сводных взвода. В первом, преследующем, скоростные Образы, задача догнать. Летуны. Во втором способные к быстрому скрытому перемещению. Прыгуны. Третий — стрелки и способные к длительной обороне.

-- Так точно. Технику приготовить к выезду через пятнадцать минут. Перед выездом построение — быстрый взгляд в окно, на небо — построение в холле санатория. Исполняйте.

-- Есть исполнять!

Паутинку к Сикуру — "ты всё слышал? поможешь, поддержишь? связью и информацией? цели в группе подсветишь? жути с ужасом нагонишь?"

И, не дожидаясь ответа Места Силы, паутинку к Птичке — "родная, засадное отделение отдаю под управление Старому. Мы с тобой движемся навстречу друг другу, ты — с летунами от Петровского, я с прыгунами от Барабанов. Наша задача — верхнее наблюдение, контроль и синхронизация действий. И Старому тоже быть в полёте. Так что, товарищ капитан, боевой приказ: координировать действие своих подчинённых, синхронизировать действия отрядов между собой, цель не выпустить, высоту не сбрасывать, наблюдать и управлять. Приказ ясен?"

И тут же Старому: "Никита Аполлоныч, Дикий беспокоит. Вы контролёр-наблюдатель в операции этой ночью, командование — моё. Не будете против взять дополнительно управление засадным отделением? Задача засады: если пойдут в обход, как прошлый раз через Барабаны, просто поразить и обездвижить диверсов задолго до цели. Так сказать, последняя надежда".

И получил все три "да" одновременно.

Мы успели. Прямо перед самой грозой три внешне-пазика выгрузили спецуру и проехали по дороге обратно. Нам — всем троим — сверху было хорошо видно, как растворились в зелёнке бойцы первого и последнего сводных взводов, как поднялись в воздух на небольшую высоту Образы спецуры второго взвода — и только после этого влупил ливень. Это был не ливень, это было водное светопреставление локального масштаба, и Аист Птички, и Белый Орёл Старого сразу поспешили забраться как можно выше, где капли ещё не имеют такой силы. Пришлось и мне, хотя Летучий получал необыкновенное удовольствие от тугих частых струй, хлещущих в грудь, в лицо, рассекаемых хвостом и крыльями.

Сикур наводил локальную жуть ужасную, и сумел-таки синхронизировать приступы кошмариков с раскатами грома, со вспышками молний. За счёт последних сперва колонна, а сейчас уже сбившиеся в кучку велосипедисты под полиэтиленовыми плёночными плащами, с жёлто-синими флажками на рулях смотрелись уже не как велопробег или демонстрация, а как кучка перепуганных идиотов, утонувших в распадке, в грязи какого-то сада между двумя дорогами. Без всякой подсветки от Места Силы, хотя и подсветка приходила и чётко указывала на каждого велосипедиста, выделяя среди лимонно-жёлтых оранжево-красным те точки, возле которых Сикур унюхал компоненты гадости.

И таки случилось то, чего я боялся: как только началась гроза, двое последних резко вывернули рули и поспешили удалиться вправо, в объезд, прямиком на подчинённый Медведицыну засадный взвод. Они всё ещё ехали — то ли почва была более каменистой, то ли сказывался общий уклон местности вниз, с горы, — а те, которые большой толпой ломились на Барабаны, уже не ехали, уже, утопая в грязи по колено, просто выволакивали из грязи свои велосипеды и переставляли их на шаг вперёд, пытались добраться хоть до какого-то возвышения, хоть до какого-то укрытия от дождя.

Прыгуны второго взвода не горели особым желанием бултыхаться в получившемся болоте, зато летунам первого взвода не очень хотелось висеть в воздухе под дождём, потому случилось то, что случилось, "у страха глаза велики". Когда из-за спины на головы сорока пяти горе-велосипедистов начали сыпаться громадные птицы, жуки, летучие мыши и стрекозы, а над головами распахнул свои перепончатые крылья Летучий, они ударились в панику, и то, что спецуры было всего двадцать шесть человек, никакой роли не сыграло. Кто-то споткнулся о свой велик и по нему пробежались, кто-то просто сперепугу поскользнулся и булькал в грязи, но все вместе орали, суматошно дёргались в разные стороны, пытались рвануть к близкой уже возвышенности — ага, по колено в грязи! — но спереди посыпались прыгуны, огромные кузнечики, тушканы, богомолы и белки. И всё это вдруг Обращалось бойцами с оружием, в бронежилетах и сферах с приборами ночного видения, что и само по себе нерядовое зрелище, а ночью, в дожде и при вспышках молний так вообще кажется чем-то мистически-инфернальным.

Погасить ор, вопли и панику смог только Белый Орёл, спустившийся с небес и Обратившийся вдруг молодым генералом армии в парадной форме. Задерживаемые застыли и смотрели на Медведицына, аки грешники на Второе Пришествие. И хорошо поставленный генеральский голос во вновь помолодевшем теле решил все вопросы сразу. Велосипеды были отставлены, руки подняты, даже документы предъявлены старшей руководительницей велопробега.

И сразу всплыла одна премерзкая подробность: бланки — российские, разрешения — на русском языке, но и подписи, и печати "Правительства Автономной Республики Крым в Херсоне"! Если не вчитываться в оттиск печати или не знать имена-фамилии и подписи…

Всё это было хорошо, но отставшая пара уже приближалась к позициям засадного взвода, и в те события пришлось вмешаться моей Птичке. Не знаю, насколько предпринятые ей действия были последствиями совсем недавнего "выдёргивания скелета" или того, что она слышала про "стрелять на поражение", а, может, задранные вверх спины велосипедистов при спуске с горы представляли собой соблазнительную мишень, но… Но Птичка кинула заморозки. Сразу две. Как раз по тому самому месту, в которые Беляк попал стилетом пятому.

Эффект — паралич — наступил не сразу, ведь гады активно двигались, крутили педалями. Возможно, быстрый кровоток и большое количество нервных импульсов в спинном мозге, возможно, "вихляние задом" на спортивном велосипеде сбивало прицел и настройку, но получилось даже лучше: они не просто сверзились со своих великов на всём ходу, а замедлялись и просто падали в сторону. Такое длительное, да ещё и групповое воздействие попило из Птички сил, и она приземлилась рядом с упавшими гадами. А навстречу ей из засады выбирались бойцы третьего взвода спецуры.

Глава 4. Подземелья, художники и охранка.

Водное светопреставление продолжалось, а держать по колено в грязи под этими жуткими струями хоть задержанных, хоть своих бойцов совсем не хотелось. Я вдруг пожалел, что отослал транспорт обратно, но по такой погоде опасно не то что не доехать, а вообще не быть смытым с трассы. Потому пришлось искать укрытие на местности. Обратился к Сикуру — получил неожиданный ответ. Который тут же переправил полковнику Таранову.

Пока все задержанные и бойцы засадного взвода с Птичкой и двумя парализованными добирались до насыпи трассы, Таранов с тремя бойцами снял сапёрными лопатками слой земли и дёрна с трёх громадных булыжников под корнями пенька громадного карагача у дороги метрах в трёхстах от нашего местоположения. И силами двух отделений откатил меньший булыжник в сторону — открылся вход, вернее, даже провал в винные подвалы. Скорее даже не подвалы, а старое полу-пещерное строение, использовавшееся как винные подвалы ещё при Феодоритах, при византийцах.

Всех сразу предупредили: руками не трогать, археологические древности, ждут археологов. Сразу в конец подвала Таранова с бойцами, держать периметр от задержанных, сразу разбивку "чуть-чуть бойцов плюс чуть-чуть задержанных", а в конце, перед выходом, уже отделение спецуры и мы втроём: я, Старый и Птичка. И пошла веселуха первичного опроса и досмотра.

Из сорока семи участников велопробега российских документов не было ни у кого, только украинские. Все они прибывали мелкими группами через Армянск и Чонгар в течение месяца, потому знать заранее все всех не могли, а руководительница акции так и вообще не знала бо́льшую часть своих подчинённых. У двоих, молодых и "замороженных", обнаружился уже смешанный, готовый к применению "коктейль" и огнестрел, пистолеты, ещё трое везли с собой компоненты, те же самые. Этих пятерых не знал никто, попали в состав по рекомендации от рекомендации. Удалось найти и "водку" — таки действительно, просто питательный раствор и катализатор реакции, с ярко выраженным спиртовым запахом, хотя спирта там меньше семи процентов, как у пива, — и "порошок" — для вящей сохранности пакет с ним был уложен в презерватив и засунут в рулевую колонку велосипеда, — и термос с "бульоном" в личных вещах, — "а просто термос, а шотакова"? Лично меня огорошило то, что из пяти террористов две — женщины, причем одна достаточно симпатичная молодая, а один — ребёнок, хоть и мальчишка четырнадцати лет, но с явным отставанием в развитии. Именно у мальчишки в рулевой колонке был "порошок" с и без того вредоносной гадостью. Остальные — скандальные, истеричные активисты и люди совершенно разных возрастов, со сдвигом в сознании и системах ценностей, но абсолютно без спецподготовки, то есть просто массовка, жертвы на заклание для спецуры. Сорок два посторонних человека для диверсии — просто жертвы…

Впрочем, посторонние ли? Ведь вот эти самые жертвы, оказавшись в сухом и отчасти комфортабельном месте, оправившись от шока задержания, даже невзирая на фальшивые для РФ документы, на обнаруженное оружие и изъятые яды, вдруг устроили такой ад, такой трэш, угар и содомию по поводу своего задержания, что пришлось давить на эмоциональную компоненту, успокаивать и ломать перед ними комедию, а проще дурку. Я всего уже и не упомню, но поминали потом мне это часто и долго:

-- По какому праву вы нас задержали?

-- Вы нарушили запрет и под знак "проход и проезд воспрещён" проникли на охраняемую территорию! — ну не было там таких знаков, но и они в темноте видеть не могли.

-- Мы не видели надписей и запретов!

-- Незнание законов не освобождает от ответственности!

-- Ах, так! Да вы — охранка! Да и что же здесь охранять?

-- Спецпитомник! Спецпитомник службы безопасности, э-э-э… яблоневый сад!

-- Да там же айва, а не яблоки!

-- Вот именно, экспериментальная секретная айвовая роща в яблоневом спецпитомнике!

-- Да кто вы вообще такие…?

-- Офицерская рота охраны спецпитомника! Разговорчики!

И так мне всю ночь в пещере мозг выносили…

А на улице, под дождём… А на улице под дождём тем временем шёл допрос тех двоих, парня и девушки, которые рванули к засадному взводу. Участвовали все три ротных дознавателя, вёл допрос Старый, моя Птичка помогала. Жёсткий, но каза́чий, то есть без физического членовредительства, только Силой, только по воле и памяти. А если крыша съедет и выпотрошенное сознание уйдёт навсегда — что ж, так тому и бывать. И Птичка принимала в нём активное участие, как врач-исполнитель.

А потом первых двоих вернули в пещеру, но выдернули троих, которые с компонентами, и достаточно зрелые, под сороковник, мужчина с женщиной сразу начали всё валить на умственно отсталого, по документам, своего сына. А у бедного мальчишки просто когда-то была родовая травма, не замеченная в младенчестве и абсолютно не леченная в детстве. И, потому, как позже Никита Аполлоныч рассказывал, если с первой, явной двойкой гадов Птичка моя осторожничала, то с этими была предельно жёсткой и безжалостной, а с ребёнком всё время колдовала и колдовала, никому ничего не рассказывая о том, что она делала.

Ливень перешёл в простой дождь, который медленно стихал до мороси до самого рассвета. Рассвело ещё до четырёх — в горах светает рано. И с первыми лучами солнца к нам подъехали автобусы с охраной.

Сначала вывозили самых скандальных — вывозили не к нам, а сразу в Симферополь, в центральную комендатуру. Вывозили вместе с велосипедами, с личными вещами, даже их документы передали сопровождающим, пусть получат своё за незаконные действия. В каждый автобус вполне спокойно усаживались двадцать восемь бойцов с полной выкладкой, но с велосипедами влезало не более десятка нарушителей, а ещё конвой. Поневоле пришлось делать три рейса: первыми двумя вывозили нарушителей, только последним спецуру. Террористов мы тоже решили забрать с собой, и не только для того, чтобы не нагружать комендатуру. С четверыми разговор был только начат, сказанное нужно было ещё уточнять и проверять, в том числе перекрёстными допросами, а то, что методы допроса у нас "не как у всех", совсем не значит, что подход к проверке подлинности полученных сведений другой.

Заодно последним рейсом вывозили и пацанёнка, Филиппа, который абсолютно честно и искренне рассказывал всё, что знал и помнил, но… Но на уровне трёх-пяти-летнего ребёнка, каким, собственно, и было его мышление в четырнадцать лет. И последним же рейсом в пещеру винного склада привезли историков-археологов. Учёных мужей и дам уже заранее трясло в эйфории предвкушения археологических открытий и ожидании возмущения "этими солдафонами, которые если не сломают, то всё равно разрушат из желания помочь".

Они выпрыгнули из автобуса первыми, как чёрт из табакерки, даже раньше, чем их сопровождающие "рабочие в погонах". И дружной гурьбой рванули внутрь подвала, как спринтеры на стометровке. Рота давно уже была построена на дороге, тут же находились и террористы с вещдоками, но фонарики — необходимый элемент в амуниции спецуры — мы предусмотрительно оставили в пещере включёнными, расположив так, чтобы освещать всё то, где мы побывать уже успели.

Сначала из подвала раздавалось невнятное бормотание, потом какие-то, по большей части обрадованные и изумлённые возгласы, а потом из провала выскочили сразу шестеро, пятеро мужчин и одна дама, и выволокли тот самый дощатый помост, по которому мы спускались от входа:

-- Вы только посмотрите! Нет, вы гляньте, это же уникальный бастионный щит двенадцатого-пятнадцатого веков, удивительный сохран, собран без единого гвоздя, на пазах и шпильках, выдерживает попадание каменного ядра кулеврины! На нём же аутентичное чернение дубильными веществами из мочевины и водорослей, рецепт которого считается утраченным, а вы…! — у кричащего профессора не только венчик волос вокруг лысины дёргался в такт словам, но ещё и мышцы на лице сокращались совершенно произвольным образом, отчего взъерошенные борода и усы жили какой-то своей, никому не известной седой жизнью.

-- А вы мало того, что истоптали оборотную сторону щита своими сапожищами, да так, что дубовые доски трескаться начали, вы, того хуже, процарапали его лицевую сторону мелом и известняком из местных сталактитов — дама орала не хуже всей когорты задержанных, орала низким, утробным голосом до глубины желудка обиженного кашалота, демонстрируя нам другую сторону помоста:

На абсолютно чёрном фоне был выцарапан большой круг полной луны — а вот её этой ночью точно не было видно, облачность была обложная! — рваные белые линии бьющих молний, на их фоне чёрный силуэт расправившего крылья Летучего, мою фигуру перекрывает пятнистый бело-чёрный Аист, а ниже их всех, закрывая четверть этого дубового полотна, громадный расправивший крылья Белый Орёл!

Где-то с минуту мы просто смотрели на неожиданно понравившееся граффити, а потом юный красавец генерал армии Медведицын сдвинул свою парадную фуражку на затылок, расправил щегольские усики и, улыбаясь, изрёк с пародируемым кавказским акцентом:

-- А что? Мнэ — нравится! Я бы такое нэ побрэзговал повэсить в музэй! — и скосил глаза на запунцовевшего Филиппа, старательно прятавшего за спиной большие, плоские и красные, но перепачканные мелом ладони.

Том 3. Гопак. Часть 10. Горная станица.

-- Но есть в жизни и судьбе каза́ка то, чего не дано понять и прочувствовать никакому другому человеку так ярко и полно, как каза́ку. Это ощущение и твёрдая уверенность, что от твоих действий к лучшему меняется весь мир. Прямо сейчас. Не от всех действий, не всегда, но часто. И тем чаще, чем правильнее тратится Сила, чем больше себя, свою жизнь и судьбу каза́ки отдают казака́м, людям, обществу, стране — всему тому, что больше одного, отдельно взятого каза́ка, больше, а порой и впоперёк, в противоречие самому себе.-- И только потратив всего себя, до капельки, на такое не-для-себя благое дело, каза́к вдруг понимает, что жить — стОит, что всё — правильно, что он живёт не зря, и жизнь его полна смысла.

Глава 1. Договор.

В принципе, всё это было так похоже на сон, что очень трудно было поверить, что всё взаправду, что не снится. Мы впятером — я, Птичка, Петруха, Николай и Василий — как будто плыли в тумане в глубокой пещере внутри Сикура. Вне времени, вне пространства — где эта пещера? Какая она по размерам? Абсолютно молча подходили к очередной колонне, столбу, очередному сросшемуся сталактиту со сталагмитом, прикладывали ладони, открывали паутинку, общались… Общение очень походило на то, что было на берегу водохранилища у нас с Птичкой с Сикуром, только в очень облегчённой версии — нас "выпивали", но не до конца, — а потом "заливали" обратно, но вместе с тем шло ощущение самого Места Силы — а каких их только не было! И вода, влага не всегда их единственная естественная плоть и кровь, не всегда только она накопитель и переносчик Силы, у других воздух, у третьих звук, где-то свет, где-то запах, где-то микробы, бактерии или даже более крупная живность, а где-то и песок с пылью. Остановиться бы, задуматься, если Сила суть эмоциональная компонента, так, что, любой материальный объект может накапливать и преобразовывать Силу эмоций? А как же тогда с тем, что изначально "для эмоций", ну, там, с музеями, картинными галереями, библиотеками? Но некогда, нужно отшатнуться, убрать руки, шагнуть к следующей колонне… От многообразия, от размеров и Силы, от скрытых и явных возможностей захватывало дух, время то ли летело, то ли остановилось и длилось бесконечно…

Да и трудно было всерьёз поверить даже в то, что случилось всего за два с половиной месяца, начиная с новых генеральских погон на моём пикселе — хоть и тоже новом, но явно не парадной форме, как у троих моих бывших взводных, — и заканчивая новой должностью и кругом обязанностей: не захотел войти в Совет Круга, значит, после Сикура, стал членом Контрольного Комитета. Да, пока сверхштатная единица, да, числюсь прикомандированным от Контрольного Комитета Совета Круга каза́ков — каза́ков, не характе́рников! — ДНР, но у нас-то в действительности и Совета Круга нету, всё пока Кругом да Правлением решаем, если один Иволгин справиться не может… Да и весь Контрольный Комитет в реальности — я один, остальным просто некогда. Ситуация — пародийная: я должен контролировать Иволгина, как номинального главу Совета Круга, от "заносов, заскоков и нарушений". При всём при том, что большинство зафиксированных "заносов, заскоков и нарушений" числятся за одним каза́ком, за Диким Лисом, то есть за мной… Контролирующим… Ну-ну…

Да и вообще, думаю, никто из участников июньских событий и представить себе не мог той лавины последствий, которые рухнут на нашу голову из-за всего-навсего контр-террористической операции, пусть и не очень обычной, из-за защиты водных ресурсов Крыма от диверсии. А рухнуло немало: Сикур, хотя, как мне объяснили, вернее Зиккр, "вечерний-ночной гимн аллаху", аналог православного акафиста, самовзятое им имя уже во времена мусульманства в Крыму, оказался одним из авторитетнейших Глав Круга Мест Силы, причём не просто какого-то мелкого Круга, но вообще всех Мест Силы. Планеты Земля. Всех, достигших уровня способности к общению. Без всякого территориального разделения. Находясь в Донецке, можно напрямую общаться хоть с Бразилией, хоть с Австралией, хоть с Антарктидой — да, там тоже свои Места Силы есть! К слову, с Антарктидой общаться проще и легче, чем с местными, со своими родными: взаимный перечень бед и обид короче, обезличеннее, чем со страдающими прямо сейчас в результате войны. Им-то ведь вовсе неважно и неинтересно, какие разновидности быстроживущих гадящих неразумных приматов воюют с другими такими же обезьянками в тряпках, и из-за чего…

Да, ни государства, ни общества у Мест Силы нету… Это даже не казаки́ с каза́ками, даже мало-мальского коллектива не срастается, каждый сам по себе, каждый сам за себя, а объединение, Круг — сугубо-формальное, информационное, в целях предупреждения друг друга о грядущих гадостях или радостях: у них и понятия пространства, отдельного от времени, нету, всё же стационарные, неподвижные, долгоживущие. В результате договор с одним из Мест или даже с Кругом Мест совсем не значит, что любое другое Место будет этот договор выполнять. А особенно в связи с технологической деятельностью человечества или ведущейся войной — да вообще в связи с войнами, они-то ведь Местам Силы все на одно лицо.

Но, как ни странно, им — понравилось! Понравилось и то, что делали люди, и даже то, как они — мы — это делали. Хоть мы и каза́ки, а не все люди Земли, с их точки зрения это несущественные мелочи. И — здрасьте-пожалуйста! — Договор! Сначала Круга Мест Силы с Кругом характе́рников и Каза́ков, а потом вообще межцивилизационный, где Круг Мест Силы с одной стороны, и Представители Говорящего Разумного Человечества в лице Правительства с другой стороны…

Естественно, всё это такое сверхсекретное, такое не для всех, и даже не потому, что, не дай Бог, прознают наши зарубежные партнёры, но даже и внутри самой страны… Ну, вы понимаете… А если понимаете, то и представляете, какой кошмар, какой кипеж и крушение основ начались даже внутри Совета и Круга характе́рников, когда всё это выползло наружу! Даже Чёрный, который сам участвовал в июньской операции, три инфаркта получил, в трёх разных Образах — пришлось-таки и ему, и всем остальным, кто "дикий тест" не прошёл, засунуть свою гордынюшку поглубже и приналечь на тренировки, особо если уж обычная петрухина сермяжная спецура сделала целый Совет Круга влёт, без шума и пыли… Так что сейчас в Совете Круга с тремя Образами только один, Мазила, да и он, скорее, исключение из правил, потому как настоящий талантливейший художник, человек искусства, ему вроде как необязательно. Да и вообще для каза́ков, все эти Места Силы — это такая манящая жуть от Силы и времени, и расширяющийся горизонт знаний и умений, и такое громадное поле деятельности… И посреди всего этого бедлама в дурдоме при пожаре в борделе в момент наводнения — мы, в самой тютельке гущи событий, ибо уже перед Местами Силы засветились…

Стоит признаться, лично мне очень не нравится, как мы засветились, у меня семейная жизнь после того раздёргивания шестого просыпалась, подломилась. Как будто я с самого начала планировал эту жестокость, как будто специально хотел замарать свою любимую жену в таком зверском садизме, а не сделал впопыхах, не подумав, первое, что в голову пришло, и теперь сам же и обтекаю. Но стои́т это теперь между нами, стои́т — и каждое новое событие, каждая мелочь, каждый нюанс то вдруг сближает нас с нею, то опять распихивает на непреодолимые расстояния… Я думаю, она мне не может простить не самого гада-шестого, а своего личного участия в разрывании, и по всему выхожу виноват в этом я. И нынешняя поездка для меня не только служебная командировка, переходящая всё же в выцыганенный отпуск, но и шанс хоть как-то наладить, а лучше восстановить отношения, восстановить семью.

Вот, сюда ехали стареньким логашиком — а это ж секретка, служебный Джимни светить низзя, а бусик, как всегда, продолбали, к дальней поездке не подготовили, — доча как раз свой экзамен шаманский сдаёт, перед Ростовом подобрали Петруху с Николаем и Василием, вели машину по очереди, но когда въезжали на Крымский мост, я за рулём, мои взводные спали на заднем сиденьи, а тут — сзади восход солнца, и сразу всё преображается, сразу такая волнующая красота: медь встающего светила в зеркале заднего вида, и красное золото отбойников и перил моста, и начищенной латунью сверкающий асфальт, и резкие длинные тени на запад под колёса нашего логашика, и перламутровое море с обеих сторон, и мы по мосту посреди всего этого роскошества света и цвета! Даже Птичка проснулась и, наслаждаясь видами, высунулась в окно, я тут же скорость сбросил до семидесяти вместо разрешённых девяноста. И, в какой-то момент ощущение единения и причастности этой красоте просто захватило нас, и, не говоря ни слова, своей правой взялся за её левую ладошку, и она не отняла руку. И так радостно и счастливо было, будто вновь бьются сердца в унисон…

А потом, когда переодевались в форму перед спуском в ту самую пещеру с винными подвалами, я-то генерал-майор совсем недавно, то есть даже деньги по аттестату получить совсем не успел, а значит, у меня вместо парадки обычный пиксель. Да, новый и наглаженный, да, с парадными шевронами и погонами, но берцы с папахой и полевой пиксель, а не форма с фуражкой и ботинками, и у Птички тоже пиксель с кубанкой и лёгкими кроссовками. И, глядя на рубашки-галстуки-запонки трёх моих бывших взводных, мы вдвоём с женой заговорщицки подмигивали друг другу и улыбались, тоже вроде искорка мелькнула между нами.

И тут Петруха всё испортил, нет, не со зла, случайно так вышло: вытащил из своей сумки и — "на, держи, всё восстановили!" — вручил мне свёрток бордовой бархатной ткани. А на нём все мои награды, начиная ещё с той, Империалистической, и за Великую Отечественную, и даже за эту, за Донбасс: и Георгии, и Красное Знамя, и Слава… Да ещё наградная чешуя у них у троих, и у каждого побогаче моей… И на фоне всех этих иконостасов у неё всего одна-единственная медаль, у моей маленькой, да и та "За освобождение Донбасса", который всё ещё никак не освобождён… И опять погасло то солнышко, тот внутренний огонёк, который, было, засветился на Крымском мосту. И она первой вышла из палатки и спустилась по лестнице вглубь.

Честно говоря, и генеральство моё такое, слегка липовое, явно под потребность момента. Ведь приказа о присвоении мне звания полковника я так и не увидел. А потом вдруг просто за проявленные трампампам, за замену временно выбывшего из строя руководителя операции присвоить очередное звание полковнику — и всё. Если Птичке, капитану, за почти что то же самое звание майора — логично и понятно, — если Медведицын по званию с Козицыным сравнялся, то Козицын вызывал в Новочеркасск лично только меня: ну так не бывает, какой-то хорунжий всего за полгода прыгнул в ноябре до есаула, потом вдруг в июне полковник — и в июле сразу генерал-майор!

Так что отказался Козицын приводить чин в соответствие воинскому званию, мол, раньше без академии никак, мол, пусть хоть год в полковниках походит. И, если честно, я его за это даже зауважал: хоть кто-то относится к регалиям с должным уважением и пиететом, не раздаёт налево и направо текущего момента ради.

А выходит и вовсе глупо, ведь наряд-то у меня получился казачий! То есть и шеврон казачий, и папаха, а не фуражка! А в казачьей иерархии я всё ещё в чине полковника, хотя погоны на плечах уже генеральские. Вот так вот, опять как шут гороховый, и ощущение самозванства и "позже будет очень стыдно"…

Правда… Правда, неделю назад на меня к Козицыну пришло наградное представление, на орден Кутузова… Так уж вышло, что ребята Таранова срочно слетали в Сирию. А там многодесятитысячный лагерь беженцев, а вокруг него мощный укрепрайон, и в укрепрайоне том и бармалеи, и инструкторами пиндосы, и даже какие-то турки. И всё это две с половиной сотни спецуры брали по минному полю в лоб, на пулемёты, в полный рост. Результат: ни одного пострадавшего мирного жителя, ни одного выжившего бармалея с инструкторами и приспешниками, у ребят только лёгкие ранения в результате рукопашки. Исключительно благодаря "Дикому Спасу". И вот за это… Так что мне Козицына даже чуточку жаль, когда подумаю, как ему трудно будет генеральским орденом награждать казачьего полковника…

Но это всё так, мелочи и ерунда. Ведь главное, почему мы здесь — мы Местам Силы понадобились. Понадобились именно мы с Птичкой вдвоём, как "справедливые учителя" или "учителя справедливости" — у них это одно понятие, мол, ежели учить, то только справедливо, а справедливость сама по себе и так всюду, а потому говорить о ней всегда только ради изучения, обучения и следования. Само по себе интересно, только видят они нас именно как две стороны одной медали, меня как "строгого учителя", а её как "милосердного" и "лечащего" (тоже единое понятие). И тем, что мне и Птичка простить не может, и буквально все, что в Совете Круга, что в Контрольном Комитете ставят в вину и укоризну — жестокостью расправы с шестым гадом — Места Силы восхищаются. Равно как и её бережным, заботливым, щадящим способом задержания велосипедистов.

Я не знаю, на чём основаны эти их заблуждения, но… Но плюс ещё то, что я умею слышать Зов — а Зов это ведь плач, плач от боли, плач от одиночества, плач страдающего и свежерождённого, — вот он для Мест Силы вообще неразличим, они за долгие тысячелетия привыкли между собою только мыслеобразами общаться, а значит, слышат, различают только мысли, искорки, пакеты друг друга, а не плачи, крики и стоны, — и в плюс, что мы и услышали, и помогли Дому, а потом ещё и научили, и развили, и даже "научили мыслеречи"… И о том, что не факт, что мы Дом учили, а не он тоже учил нас, хотя бы той самой первой, "резиновой" паутинке, и слышать не хотят: он для них слишком юн и молод, ему даже полных пяти тысяч лет нет, он не смог бы без нас осилить, освоить так много всего, да он вообще хитрец и пройдоха, который как-то где-то оторвал таких мощных помощников и справедливых учителей, и полностью поднялся, прокачался за их — наш — счёт! И имя теперь у него не Дом и не Доминик, а, вследствие того, что я — Лис, он просто "Хитренький Лисёнок"…

А нам — вообще человеческой цивилизации, — как я понимаю, без договора с Местами Силы будет кисло. И не только потому, что лучше дружить, чем враждовать, тем более, с таким вот уж действительно Сильным партнёром. Ещё и потому, что это единственная надежда прекратить межгосударственную конкуренцию и вражду, и установить единство. Всего человечества. Потому как что это, Места Силы, как не те самые Пришельцы, та самая "вторая сила", при наличии которой всё остальное может стать неважным, отступить на задний план, именно как мешающее объединению?

Так что быть мне зверствующим изувером и садистом в глазах всех — и Мест Силы прежде всего, — думаю, ещё очень долго. Если не всегда. А значит, и Птичке страдать рядом со мною…

А ведь её задача в будущем ещё сложнее, ещё страшнее, чем моя: мне остаётся только делать то, что я и так уже умею делать и делаю: учить, учиться, передавать знания, слушать и слышать Зов, пробуждать и развивать "их немовлят", то есть быть таким себе "повивальным дедкой" для будущих Мест Силы, следить, контролировать, обучать, как в детском садике. А о том, что ей предстоит, даже через завесу секретности, я только догадываюсь. Догадываюсь, когда в ответ на очередную накачку от бывших взводных, что будет, чего можно достичь, что можно сообщать, а о чём и думать не нужно, вдруг истерично выкрикнула: "А о человеческой нейрофизиологии и обмене веществ мне, лечащему врачу, как забыть?" То есть у неё дисциплина мыслей и чувств будет в тысячу раз строже моей…

И вот я, как во сне, хожу по громадной пещере от одной колонны к другой, прикладываю руки, ожидаю ответного тепла, потом бросаю паутинку — и открываюсь, и меня считывают по паутинке, а потом в паутинку отдают себя, своё естество, свои координаты, своё видение. А потом слушаю — и сам по себе, и посредством этого Места Силы, его органов чувств и его слухового аппарата. И, должен признаться, отсюда, из этой Очень Глубокой Пещеры, да с помощью Мест Силы всякий Зов слышится много лучше, чем даже рядом с ним…

Вот и так давно знакомые мне места за колоннами, вот Место Силы возле источника Святого, он мне помогал того самого гада с финской полькой уконтропупить… И он меня узнал, и обрадовался, и попенял чуток за все обстрелы, как будто за бороду детской ладошкой потягал, да отпустил… Ему хорошо, его центр на километровой глубине, то, что на поверхности, его волнует мало. А как быть Месту Силы Благодарному — или как переводится его самоназвание Рахмат на русский? — если оно почти что у поверхности, а с территории его "дыхала" почти постоянно обстреливают Докуч? Куда ответка прилетает? И чувствую, ведь действительно чувствую, что с каждым моим шагом, с каждой колонной меняется отношение разных Мест Силы ко мне: вот рядом с Рахматом нашёл я двух "малых детишек", услышал два даже зовчика, ещё не зова, причём оба на нашей стороне линии фронта — и успокоился обиженный Рахмат; а потом признало меня это Место Силы, источника Святого — и вообще Рахмат подобрел.

Но не могу я ни о чём судить, и просить их сам не могу — для того идут следом за мной Николай, Василий и Петруха, идут, и согласовывают, и утрясают, и договариваются с каждым, создают Договор. Ведь Договор — это всегда взаимные обязательства. По которым каждая из сторон что-то сможет, а что-то и не сможет сделать. Отказывается от возможности делать — чтобы отказаться, нужно мочь, но не хотеть. Или пообещать, что делать не будешь…

И, медленнее всех, хоть и первой вошла в пещеру, но дольше всех обходит ряд колонн, движется моя Птичка. Подолгу общается с каждой из колонн, с каждым из Мест Силы. Что-то разъясняет, что-то советует, даже, как мне кажется, лечит или помогает — как? Я — не знаю…

Устал. Мы в Крым ехали в этот раз необыкновенно быстро, всего за пятнадцать часов от Донецка управились — да, конечно, "зелёный коридор", и все ДПС-ники, предупреждённые о чаморошном логашике с четырьмя генералами в салоне и бабой-майором за рулём, заранее проезд открывали. Но сколько часов мы здесь, в пещере, как в молоке и тумане плаваем — не знаю. Ощущение времени совсем потерялось, а с учётом того, что Места Силы и меня, и всех подзаряжают — и вдруг усталость… Откуда?…

Откуда-то появилось понимание, что вот там вот, за теми колоннами-Местами — где-то в узости между Волгой и Доном, если смотреть на карту поверхности Земли, — для меня готовят место. Моё место. С трудом переставляя вдруг как налившиеся чугуном ноги, добрёл и уселся. И сразу успокоился, и взбодрился, налился силой и Силой. Да, это действительно Моё Место — среди Мест Силы. Вот этот вот ещё чуть-чуть тёплый и мягкий, как застывающий пластилин, кусок кальцита с выемкой в форме седалища, спины и подлокотников — оно для меня. В той роли, которую мне Места Силы отводят, а я на себя принимаю. Даже подголовник, как в автомобильном кресле, точно под мой рост, под мой затылок.

И тут, сидя в кресле, я вдруг понял, что уже могу открыть новый Образ, и даже не один. Что и Сил, и знаний у меня хватает, и что помимо самого первого, глубинного уровня, первой "пятёрки" с человеческим телом в центре, будет ещё две "девятки", и в одной из них в центре лично у меня будет Паук, а в другой Кальмар. И вот или Паука, или Кальмара, и это хоть прямо сразу, а вслед за ними ещё восемь из их окружения. А потом вторая девятка. И я должен сделать выбор, прямо сейчас, какую из двух сторон своего Проклятого Дара мне развивать дальше. И этого выбора от меня ждут — прямо сейчас, здесь, все. Все Места Силы и люди.

И тоже по наитию — а может оттого, что уж очень мускулисты щупальца у Кальмара, очень уж буен нрав его показался мне, — выбрал я Паука. И Обратился. И вдруг оказался в центре паутин, разных: одна — из Мест Силы, другая — из каза́ков, третья — Контольный Комитет, четвёртая — совсем ближний круг, Птичка, доча, Иволгин, Гусар, Ворон, Старый, Чёрный, Белый, мои бывшие взводные. И понял, что я сделал правильный выбор. Потому что это была проверка. Проверка меня. Тест на профпригодность. Тест на разумность и человечнось, в том числе.

Паук — он сам по себе физически очень слабенький. Но не Силой. И через паутину собирает Силу всех, кто в паутине, а значит, очень Силён, но только вместе с другими в паутине. А Кальмар — он очень силён и сам по себе, и Силой, и всюду, где дотянутся его щупальца, может действовать прежде всего сам по себе. Так вот, строгость — она обязана быть бессильной, слабой сама по себе. Чтобы действовать жёстко, но очень редко, точечно, продуманно, как скальпель умелого хирурга. И если бы я выбрал Кальмара, то не было бы ни меня, ни Птички со взводными, ни нашего Договора. А была бы война двух цивилизаций, по всей Земле…

И по всей паутине Мест Силы, и по всей паутине Совета Круга через меня, усиленные Общей Силой и Мест Силы, и каза́ков во мне, звенели и сверкали паутинки мыслеобразов — пунктов нашего Договора.

Первое. Стороны признают, что не всякий разумный является говорящим, равно как и не всякий говорящий является разумным. Стороны гарантируют, что входящие в Круг Договаривающихся Сторон являются И разумными, И говорящими, а значит, принимают на себя все последствия собственных действий и не имеют права на ошибку. Или на Ошибочное Слово.

Второе. Стороны признают, что признаком разума для говорящего является скрупулёзное следование всем пунктам настоящего Договора. Стороны признают, что неразумные не должны обладать возможностью общаться и распространять неразумность, а потому обязуются всемерно способствовать лишению неразумных как возможности общения, так и самого их существования как в собственной цивилизации, так и в цивилизации другой Стороны Договора.

Третье. Стороны считают, что разум должен быть всегда первичен перед полноценной речью, и в связи с этим обязуются прилагать все силы, чтобы обеспечить полноценное развитие разума у всех тех представителей своей цивилизации, которые ещё не обладают, но смогут обладать полноценной речью, либо обеспечить невозможность полноценной речи или само существование неисправимо-неразумных индивидов. Для возможности полноценного развития речи у разумных, равно как и для сохранения разума у говорящих Стороны, принимают на себя обязательства всемерно содействовать выживанию, развитию и процветанию цивилизаций друг друга, но не за счёт выживания, развития и процветания собственной цивилизации. Как следствие, каждая из Договаривающихся Сторон имеет полное право претендовать на избытки тех ресурсов другой Стороны, которые необходимы первой для выживания, развития и процветания. Решение о перераспределении ресурсов принимается каждый раз на Совместном Совещании Представителей Сторон в виде взаимовыгодного и взаимоудовлетворяющего обмена.

Четвёртое. Стороны обязуются никогда не предпочитать собственные цели и задачи как любого индивида, так и любой цивилизации общим целям и задачам Сторон Договора, равно и не допускать получение любых выгод и приоритетов индивидом или цивилизацией вопреки выгодам и приоритетам другой Стороны Договора. Тем самым, Стороны Договора обязуются считать личные выгоды и приоритеты как индивида, так и всей своей цивилизации без учёта выгод и приоритетов цивилизации другой Стороны Договора действием неразумным, а следовательно, преследуемым и искореняемым в соответствие с пунктом вторым Настоящего Договора.

Пятое. В целях предотвращения глобальных бедствий или других событий, угрожающих выживанию, развитию и процветанию Сторон, Стороны обязуются помогать, защищать и развивать цивилизации Друг Друга, исходя из понятий взаимовыручки, взаимопомощи, взаимной дружбы, взаимной ответственности и общих целей выживания, развития и процветания.

И всё!

Всего пять пунктов, может, даже в чём-то общих слов. И опять глобализм, тот самый глобализм, от которого всё человечество страдает, но без которого уже не может. Но как же эти пять пунктов меняют весь наш мир, если им следовать!…

Они канули, как тяжёлые камни, как громадные каменные стелы, как Скрижали — и наступила тишина: все осознавали последствия, все думали о том, как же теперь будет, что же теперь предстоит, потому что взять такое на себя, а потом не выполнить…

Потоки нежного, освежающе-прохладного воздуха нахлынули на меня сверху — огромная бордово-чёрная бабочка, то ли адмирал, то ли крапивница, никогда не был силён в энтомологии — парила надо мной, обдувая меня взмахами крыльев. А от неё лилась моя семейная жидкая паутинка, и по ней стекала нежность: "бедный… как же ты теперь успевать будешь"…

Мне хотелось длить и длить это явление нежности моей прежней Птички, хоть и в новом Образе, но… Но взятые на себя обязательства нужно выполнять. И отдавать давно обещанные долги. И, самое главное, быстро обежав мыслью свои паутины, я понял, что уже пора, уже автобус Донецк — Севастополь отъехал от остановки у Сечевого. Пока ещё не стало поздно. Да и Петруха с Николаем и Василием уже были готовы, уже были в человечьих телах — я дважды обратно обратился и первым собой, Телом, встал с кресла.

-- Знаю, как успевать буду. Нам — сюда. — и пошёл, привыкая к резко уменьшившейся массе и пошатываясь, в сторону узкого, тонкого, но хрустально-белого блестящего столба. Столба "Хитренького Лисёнка", а для нас — Доминика или Нашего Дома.

Глава 2. Горное утро. Начало.

Я-Тень смотрел, как Я-Тело, ломая оторопь бывших взводных перед необходимостью войти внутрь колонны ненамного толще руки взрослого мужчины, сначала до половины вшагнуло в колонну, потом подало руку и протянуло Птичку мимо себя, а потом подмигнуло оставшимся и скрылось. И трое генералов лишь переглянулись обиженно и гуськом двинулись следом. Впрочем, ничего странного: при наличии согласия Места Силы любая часть его в Месте Круга — так у них называется оно, то Место, где я-Тень восседал на кальцитовом кресле, — может служить воротами внутрь самого Места Силы. А вот куда само Место потом выпустит — это уже зависит от того, как само Место к проходящим относится. Здесь же пятеро вышли прямо в прихожую нашей с Птичкой секции барака, Нашего Дома.

Вид запылённой комнаты с подслеповатыми после годичного отсутствия окнами кухни, с застоявшимся воздухом, с забытым тапком, упавшим с полочки для обуви, с отслоившимся от плиты двери из-за осенне-зимне-весенней сырости слоем шпона Птичку, конечно, не возрадовал… Нет, нам-то, мужчинам, это всё так, ерунда да мелочи, ведь все всё понимают, а вот Птичка смутилась и побордовела не хуже крыльев её бабочки.

Упреждая готовящие сорваться с её языка ненужные извинения, я-Тело просто шагнул к двери и с усилием открыл заржавевший за зиму замок. Шаг в предбанник, в темноте две ступеньки вниз, поворот, ещё три шага, ещё замок — и четверо мужчин в саду, точнее в винограднике. Под нависающими со всех сторон листьями, лозами и гроздьями, не дающими поднять голову и ограничивающими обзор.

Я-Тень только вздохнул, с завистью глядя через Наш Дом на помолодевшего и полегчавшего на тридцать пять килограммов я-Тело. Эко легко ему и вольготно, а мне тут теперь с тридцатью пятью килограммами веса… Нет, можно было, конечно, взять чисто-энергетическую структуру, Силовое тело, как у упыря-Корфа тогда на пляже, но… Нет, я теперь точно знаю, как это делается, но, видно, всё же брезгую: воспитан иначе. Нужно из окрестных подземных стен килограммов десять кальцита напиться, хотя бы основы скелета сформировать, тогда оставшихся тридцати пяти вполне хватит для тонкой оболочки Силовой сути всех остальных органов… И, да, не зря ли я все волосы и папаху телу отдал? С другой стороны тот самый паучий венчик выше лба из восьми пар глаз под оставшимися редкими и скудными волосиками вполне спрятать можно…

Сижу, тяну кальцит, ищу по паутинам собратьев-пауков, докладываю, устанавливаю связь. С севера, с Ладоги, ответил паук-Серый. С востока ответили целых три паука, отчасти знаком только с одним, с зауральским, с пауком-Синим. А на юге, на Ближнем Востоке — никого, и Зов, и вой-плач Мест Силы…

А на поверхности, у я-Тела, за виноградником — голоса.

-- Так вы, наверное, дочка Анатолия Ивановича? — голос Мартины Карловны я уже ни с чем не спутаю, где-то внутри, над желудком и у Тела, и у Тени тут же отозвался "полёт Валькирии".

-- Да… — как и предвиделось, доча уже здесь.

-- А где же Ваши папа с мамой?

-- А они раньше выехали, уже пять дней как, должны быть здесь, что, нету до сих пор?

"Спокойно! Как вы думаете, сколько мы Договор составляли? Час? Пять? А трое суток с хвостиком — не хотели?" — это всем пятерым своим, по Паучьей паутине.

-- Доча! Мы — дома! Заходи, только пригибайся, заросли ещё пока не чистили! Здравствуйте, Мартина Карловна! Мы ночью приехали, всё ещё отсыпаемся! — я-Тело спешит, сейчас конфуз будет.

-- Здравствуйте, Анатолий Иванович! Как Вы, как жена ваша? Можно к вам?

-- Да-да, конечно, заходите! — не успел я-Тень остановить я-Тело, ляпнувшее не подумав. И только увидев увеличивающиеся глаза тётки Мартины, я-Тело понял, что ж не так: не только враз помолодевшая внешность, не только при полном параде при том, что "всё ещё отсыпаемся", но ещё и мундиры, и погоны — всё для старой, ещё Великой Отечественной, разведчицы и диверсантки было и внове, и веяло давно прошедшей молодостью, заставляло быстрее бежать кровь по жилам и понуждало чаще биться сердце. А тут ещё и непонятки, и узнавание:

-- Ой, а машина ваша где? А то я смотрю, машины нету… Ой! Василь Макарыч!… — и ошарашенно уставилась на Василия.

-- Здравствуйте-здравствуйте, Мартина Карловна! А мы тут все вместе хором к Толику погостить! Так что мы теперь с Вами соседями будем какое-то время, Вы не возражаете? — успел-таки я-Тень вытолкнуть навстречу начальника центрального профильного института, на который, собственно, тётка Мартина сейчас и работает. Василий пытался быть очень весёлым и как будто беззаботным, домашним, даже верхнюю пуговку тут же на рубашке расстегнул и сдвинул в сторону галстук — при полностью застёгнутом кителе.

Но тут опять влез Петруха, самый "чешуйчастый" по наградам и с самым большим количеством звёзд на погонах:

-- Командир! — я-Телу, — А вот как тебе с твоего ЦУПа виднее было, этот телепорт через столбик, как ты думаешь, он нам пригодится? Сможем мы по нему, допустим, бойцов перебросить? Сколько?

При словах "командир" и "ЦУП" глаза у тётки Мартины вдруг полыхнули чем-то мутным, а на словах "телепорт" и "бойцов" стали совсем непрозрачными, и она заспешила обратно:

-- Ой, да я ж, конечно же, не вовремя! Отдыхайте, гости дорогие, я вам мешать не буду! Передавайте привет жене, Анатолий Иванович!

Но я-Тень уже начал получать удовольствие, как от спектакля в театре, уже начал по-чуть-чуть подталкивать эмоциональную сторону всех:

Доча, созерцавшая всю мизансцену ровно из середины виноградника, вдруг прыснула в кулачок и побежала в дом, откуда как раз выходила моя Птичка, выволакивая на просушку одеяла и подушки…

-- О, Мартина Карловна, здрасьте! — и сразу дочке: — Привет! Давай, помоги развесить, вон там вот, под алычой! Стой, куда, надо ж сначала проволоку протереть…

-- Здравствуйте-здравствуйте, дорогуша! А что это Вы не как все? У мужчин Ваших, я гляжу, такие иконостасы! А у Вас и нет ничего, только одна казачья?

-- А им ведь тряпки при уборке к груди не прижимать, за то, что ткань о награды порвётся, не беспокоиться! — и жена злобно покосилась на я-Тело.

"Да, сбылись мечты идиота! Так-то, раздвоившись, точно ни жена работе не мешает, ни работа жену не злит!" — я-Тень сам похохатывал, сидя в тёмной пещере.

-- А вон та, казачья?

-- А за неё не зацепится, она круглая! Это ж "За освобождение Донбасса", хоть пока и пожелание, но ведь святое! Вы ведь тоже согласны, что святое?

-- А… да, конечно… Но… но машина ваша где?

-- А машину мы, любезная Мартина Карловна, как раз в город, в Симферополь, за едой отправили! — вмешался сам ещё не понявший, почему смутился и принял обсуждение наград Птички на свой счёт Николай. — Здравствуйте, меня Николай Ильич зовут! И, к слову, Анатолий Иванович, что ты скажешь про фрукты и выпивку?

-- Ну, фрукты, я думаю, не сто́ит, всё равно лучше, чем в местном саду нам нигде не найти, — я-Тело мямлил и соображал на бегу, активно закрывая своим хоть и здорово похудевшим брюхом уже откровенно прыскающую за Птичкиной спиной дочку. — Да, здесь купить может оказаться и дороже, чем в Симфи, но ведь качество! — и, как будто бы с намёком подмигнул тётке Мартине.

-- А выпивку?

-- А сто́ит ли? Решай, конечно, сам, но… На день, на присягу, по тридцать граммов на два десятка человек — одной ноль семьдесят пять хватит: лето, жара, развезёт-разморит… Разве что на вечер, и то чего-нибудь лёгонького, но не пива… Литров, я думаю двадцать или тридцать…

-- Ну, значит, так и передам! — и Николай достал телефон, набрал номер и затарахтел в трубу.

А я-Тело, вдруг неожиданно вспомнив про план, про "долги надо отдавать", придержал его за руку и напомнил:

-- Пусть возьмут с собой на вечерний обряд шашки, новые, боевые, заточенные, хотя бы десяток. С ножнами, но без портупей. Обычные, но недлинные, пехотные. Можно и кубанки, если не внапряг, не больше пары десятков, и всё без отдачи. И заедут за батюшкой Илларионом, нашим, каза́чьим, пусть возьмёт с собой всё то, что для обряда нужно, его тоже будет пристойно и днём, и вечером за стол пригласить.

И уже тётке Мартине:

-- А Вас, любезная Мартина Карловна, равно как и всех соседей по бараку, приглашаем нынче на два застолья, днём торжественное, вечером весёлое — помните, как вы нас в прошлый раз принимали? Вот мы с друзьями, женой и дочкой теперь ответиться должны!

-- Так то ж днём! А чем вы с гостями до того заняться думаете? — и кивнула на только выкатывающееся из-за Гасфорта яркое утреннее солнце.

-- А мы, Мартина Карловна, хозяевам помогать будем, порядок наводить. — даже чуть-чуть обидевшись, что на него до сих пор так и не обратили внимания, вмешался Петруха. — Уж если хозяин не спешит представлять, сам представлюсь: меня Пётр Лукич зовут, очень приятно познакомиться! — и он первым снял с себя генеральскую фуражку, расстегнул китель с регалиями, галстук, рубаху — и повесил весь свой парадный антураж на шпалеру виноградника, как будто на бельевую верёвку сушиться. И Николай с Василием тут же дружно и спешно последовали его примеру.

Тут уж любопытная соседка окончательно смутилась и покинула наш двор, но, думаю, только для того, чтобы разнести весть по всему бараку.

Я-Тело глянул на хлопнувшую за соседкой калитку, глянул на троих генералов в сапогах, галифе и майках, и тоже стал раздеваться: если работать, то мундир замарать не хочется. Даже если он только пиксель. Под рубахой не майка, тельняшка, но вот берцы, пожалуй, нужно снять: ни к чему ноги в летний день в жаркой обуви парить. И, взгромоздив четвёртый "иконостас" рядом с первыми тремя, только наклонился развязать шнурки, тут же получил несильный удар, скорее толчок в седалище: опёршись, чтоб не упасть, руками о землю, выглянул промеж ног и увидел заинтересованные прорези вертикальных салатовых зрачков: козе Трампе было очень любопытно, чем же таким тут занимаются? А в просвете между её рожками два вытаращенных глаза только-только проснувшегося соседа, Опера Андрюхи, который всё пытался вставить в незакрывающийся рот постоянно выпадающую сигарету: уж слишком его вдохновили четыре комплекта генеральских погон на соседнем дачном участке.

Но даже поздороваться с Андреем Петровичем не успели: Анелия Вацлавовна линкором выплыла на проезжую часть в сопровождении Татьяны и Антохи. Выплыла королевой, сдула упрямую молодую и абсолютно каштановую буйную прядь чёлки на аккуратно уложенную в высокую корону косу, увидела всю нашу мизансцену, оценила с первого взгляда и генеральские мундиры, и незнакомых мужчин в непарадном полустроевом, и Птичку, и дочку, и меня-Тело, и изрекла моей жене, как припечатала:

-- Здравствуйте, дорогуша! Это ваша дочка? А это — гости, сослуживцы, поди? Ох, глядя на вас, Анатолий Иванович, боюсь, нескоро вы на пенсию выйдете, нескоро к нам сюда жить переедете! Что, хороша местная водичка? Бодрит, радует и молодит? Вот и я не нарадуюсь!

И, застывшим каменными изваяниями Антону с женой:

-- Ну, что стоим, чего ждём? Поехали, сегодня сессия, планов громадьё, а ещё Татьяну на работу завезти надо!

И дальше аж до восьми часов никакой работы не было: соседи просыпались, выходили, смотрели, здоровались, знакомились, задавали вопросы, интересовались — за этими разговорами канули в никуда почти два часа. Которые я-Тень тоже провёл с пользой…

Глава 3. Как развлекаются Тени.

Которые я-Тень тоже провёл с пользой. И тоже больше всего пришлось говорить — с младенцами Мест Силы и с самими Местами Силы, но не только. Удалось научить Рахмата и по-сиккуровски жуть ужасную наводить (каза́ки так неспособны, органа такого в теле человеческом нету), а потом совсем по-каза́чьи пружинки-паутинки бросать, пули, мины и ракеты в полёте отклонять. Удалось научиться у Рахмата на термодинамику влиять, да так, что у пули АК-47 оболочка держится на минус сто по Цельсию, а свинцовая начинка перегревается до плюс пятьсот, но под давлением в полёте остаётся жидкостью, не паром — насколько энергии удара такой пули хватит? Сильно будет отличаться по энергии от взрыва восьмидесятой мины или выстрела из АГС? Да, осколков много меньше, но ведь как летит и как рвётся?

А ещё удалось сделать вид, что не заметил, как сначала Рахмат, а потом и многие другие Места Силы у меня "втихаря своровали" умение к языкам. Да, тютя, шляпа и растяпа, но, если честно, неужели человечеству будет плохо от того, что Места Силы научатся понимать слова и мысли людей, особенно если это Места Силы на передовой, непосредственно на нашей линии фронта, как Рахмат?

И долго тенью Лиса сидеть, решаться, подбирать образный ряд — ведь ещё не все Места Силы взяли умение языка, взяли логику мысли в форме вывода из предпосылок, а мысль хотел донести важную. Почти святотатственную для Мест Силы.

Те самые два новорождённых. Один — совсем недавно с позиций Мест Силы, по-человечьим меркам "гудит не то, что в ветер" уже лет сто. Второй — буквально только-только. Когда в четырнадцатом крупным калибром обстреливали, сразу перед этим или после этого. Один над другим, чуть-чуть со сдвигом.

Верхний — ветровый. Скала известняка в смеси с песчаником над обрывом, с трёх сторон возле подножия узкий вход, почти лаз, переходящий в колодец вниз. А потом — куча ходов и разветвлений, куча сообщающихся и не очень полостей, и выход всего этого — сверху скалы с четвёртой стороны. И так тяга огого, а в связи с тем, что ещё и Роза Ветров поддувает…

По нему, по верхнему, стреляли в четырнадцатом. И артой крупного калибра, и градами, и прочим РСЗО. В результате часть вершины обвалилась, между внутренними ходами добавилось трещин, а старые, привычные ходы частично забиты. Усугубило — перед отступлением "Азов" сбросил вниз двадцать семь тогда ещё живых тел мирных жителей. Сбросил и забил доступ воздуха в два из трёх "дыхал". Так что есть за что Верхнему быть на весь мир и сердитым, и обиженным: бросили, забыли, не помогли…

Нижний с Верхним соединился во время обстрела. Один ста пятидесяти двух миллиметровый фугас угодил в основание скалы верхнего, угодил, рванул и вызвал трещину, обвал. Прямо в глубину, туда, где только-только рождался второй младенец. В результате свои ходы-отнорки верхнего засыпало, но открыло трещину в нижние пещеры, в острые и звонкие вертикальные трещины, колонны в кружащих колодцах с архитектурой готического храма… Нет, я знал, что у нас в Донбассе добывают мрамор, но никогда не думал, чтоб его в одном месте собралось столько… И чёрный, и красно-кирпичный, и розовый, и белый; и разломы, и переходы, и залы, и колодцы… И где-то ещё есть что-то типа поршня или водяного затвора: когда я тенью Лиса сунулся, из-под лап просыпалось, и эхо этого сыпящегося минуты три гуляло, раздавалось, усиливалось, затихало и множилось; я с перепугу так даже лёг всем телом на лапы, чтоб, значит, не шуметь. Только-только всё вроде успокоилось, затихло, я только вставать — ан нет: те же звуки, только тише, дольше и в обратном порядке. И направление движения воздуха в этот момент поменялось: сначала воздух явно дул со спины, взъерошивал волосы на хвосте и спине, а тут, наоборот спереди, сначала носом уловил, и только потом уже на спине. И сам по себе этот младенец только-только рождается, ещё не то, что себя не осознаёт, ещё только-только дышать начинает, а уже вот как громко кричит, и Зов от него ух!…

Первым, что услышал, осознал рождающийся Нижний, были стоны и крики умирающих мирных жителей в нижнем "стакане" Верхнего. Злоба, боль, смерть, горечь, испуг, разочарование — достаточно сильные эмоции, чтобы вызвать нигилистическое отношение у любого. А тут они были услышаны самыми первыми и продолжались достаточно долго, множились и отражались в Месте Силы Эхом. А сверху раздавался больной, прерывистый, страдающий и злой, обиженный на весь мир и мечтающий отомстить вой-вопль-зов Места Силы Ветра…

Само существование каждого из таких озлобленных деструктивно. По Договору, так надо бы прекращать. Но — дети. Помочь, особенно Верхнему, конечно надо: мумии высохших до деревянного состояния тел поднять, выложить наверху, пусть опознают, похоронят по-людски. Но даже эта помощь не уберёт злости, обиды и стремления отомстить у Верхнего, это, как и испуг, и манечка Нижнего, изменяются только воспитанием. Но кто будет заниматься их воспитанием и перевоспитанием, причём по временным меркам Мест Силы? Тут ведь и пяти каза́чьих сроков жизни не хватит, не говоря о том, сколько мне осталось…

И если поможет, то только кто-то родственный, ветра или эха. Вот Рахмат, он тоже, вроде ветровый, но у него ведь ветер капельный, всегда рядом с влагой, с просачиванием, с изморосью и конденсатом, с мембраной. А тут — сушь! Полнейшая сушь на два Места Силы и ни капельки влаги, даже конденсата нету, всё степными ветрами сдувает… А эха — а эха поблизости и вовсе нет нигде, разве что на Кавказе или в Крыму, но… Но очень далеко, дотянутся ли?

Мучим сомнениями, складывал образы в пакеты. Почему-то больше всего вспоминался фруктовый сад. Вот волчки, вертикальные побеги ровно вверх, без ответвлений и цветочно-ягодных почек на черешне, и вот уже пропавшее дерево. Вот виноград, вот от плодовой лозы юные побеги-лозы, и вот я их обрезаю под матушкиным руководством… А вот Птичка моя в винограднике Нашего Дома — и вот кисти громадные, ягоды большие, соком и силой налитые… А вот прививка, как сейчас помню, в Макеевке выросло дерево, яблонька, но часть кроны под тень крыши куреня спряталась, и нет на ней яблок… И я, по наитию, беру, и на срезанный пенёк ветки прививаю грушу… И до самого мая восемнадцатого, пока дом не сгорел, растут у меня на одном дереве солнцелюбивое яблоко и тене-влаголюбивая груша!

Стой! А смогут они, эти, вместе? Как разные деревья в одной прививке? Я для проверки сдал спиной в отнорок, соединяющий Верхнего и Нижнего, и хвостом туда-сюда подвигал. Сначала хвостом, а потом вообще всей задницей, и хвостом. И услышал, как два младенца вместе, хором звуки производят. И даже подыгрывают, приспосабливаются к голосам друг друга. И опять лёг, и призадумался. И обернулся тенью Мураша, и полез вытаскивать мумии тушек невинно убиенных наружу…

И уже когда тенью Паука опутал паутиной, тенью Мураша вытянул наверх, выложил на склоне обрыва, мол, это только что пласт упал, следы старых преступлений вскрыл, когда задышал Верхний в полную силу и всюду разнёс свою мстительно-разгневанную песнь, когда Нижний услышал и испуганно подпел, когда удалось вдуть через паутинку Верхнему заботу и нежность об испуганном Нижнем, а Нижнему — благодарность Верхнему за заботу — вот только тогда решился. И потянулся к Силе и Верхнего, и Нижнего, и с помощью их Силы кинул паутинки сначала к Сикуру, а потом и к отозвавшимся мне паукам-координаторам, то есть вообще ко всем Местам Силы. И предложил.

Если честно, я понимал, что очень рисковал. Я ждал любого решения, но надеялся, что просто с негодованием отвергнут. Но то, чего дождался, с лихвой превзошло все мои ожидания. Не успел я ещё дообщаться, как откуда-то из недр верхнего, ветрового младенца уже прилетела африканская матка, королева-оса бумажных ос. И сразу же начала прямо в отнорке между Верхним и Нижним формировать соты. А потом оттуда же появились первые её работницы, и когда я таки дополз до этого же отнорка тенью Лиса (Мураш не всегда удобен, он не такой плотный, как Лис, в этот отнорок Мурашом просто не влезешь), первые намётки гнезда-спирали были видны даже не-Силовым взглядом. Так что вместо двух младенцев Места Силы скоро получат одного. Но настолько Сильного и мощного, соединением ветрового и звукового, настолько уникального по Силе и быстро развивающегося, а тренером у этого сдвоенного сознания будет всего-навсего аналог голосовых связок, то самое гнездо бумажных пчёл, которое может быть и очень длинным, и очень широким, и вообще очень быстро перестраивающимся. А чтоб сдвоенное сознание быстрее становилось единым, не только я слал по паутинкам эмоции двоим, но и все остальные окрестные Места Силы — и Рахмат, и источник Святого, и даже дальние, тот же Зиккр, потянулись и начали напевать-навевать обоим как одному, как будто обладающему и тем, и другим. И это было настолько грандиозно, настолько волшебно, что, невзирая на начинающийся на поверхности дождь и усиливающийся сверху ветер, оба новорождённых затихли, заслушались, замолчали: с детьми разговаривать надо.

И вот уже Места Силы приходится учить: учить видеть то, что не слышишь, учить разговаривать с тем, кто пока не может ответить, учить быть заботливым и нежным вопреки собственному самоуважению, гордости и важности, учить быть родителем рядом с любимым чадом.

Трудной и непривычной оказалась тысячелетним ученикам эта наука. Но соглашались, старались, лили по брошенным Координатором Связи — мной-Тенью — паутинкам потоки заботы, поддержки и Силы, и получали в ответ потоки Силы благодарности и Силы Любви. И это было так неожиданно и много, что уже все безусловно согласились на святотатство: соединить двух младенцев в одного, соединить Верхнего, голосистого, ветрового, и Нижнего, эхового, звукового. И напевать им вместе мелодии. И услышать эту мелодию и в звуковом диапазоне, и в Силе, но уже с аранжировками, в обработке и в многоголосьи. И просто офонареть от того, как на мелодию, обработанную под джаз и спиричуэлс, вызверились укры, и как ополченцы встали по стойке смирно и взяли под козырёк. Мелодия, правда, была, от гимна СССР или РФ, я-Тень с выбором мелодии, в принципе, похулиганил и укров потроллил, но ведь факт в том, что Местам Силы мелодия-то — понравилась!…

А дальше… А дальше уже я-Тень, уже в Тени человечьего Образа испытывая до ощущения скуления в глотке зуд нахулиганить и взмахнуть лисьим хвостом, согласовывал "песенный сюрприз" на последние выходные августа, на День Шахтёра, так, чтобы в Харькове и вокруг ветер в трубах, окнах и церковных колоколах высвистывал "Подмосковные вечера", в Поднепровьи от Киева до Новой Каховки "Вставай, страна огромная", по Карпатам "Вечерний Звон", а по Бугу и Днестру "Пусть им вслед улетает эта песня простая, песня трудных шахтёрских дорог". И думал, как бы так бы, чтобы к этим "песням ветра" привлечь внимание публики, желательно, верующей, церковной, той, которой слова мораль, совесть и память ещё не пустой звук.

А потом выбраться на поверхность, усесться на верхушку Верхнего, просто сидеть и любоваться как в театре, как пять миномётных батарей и три артбатареи пытаются стрелять по источнику звука гимна, по территории Республики, а выпущенные выстрелы немыслимым образом совершают в воздухе кульбит и летят в тыл украм, как от взрыва термообработанных сто двадцатых мин детонирует боезапас в танках, как выскакивают из глубоких капониров бэхи и бэтры, будто мусор из щелей между досками пола, если сильно стукнуть чем-то по полу. И рассматривать выражение лица комвзвода ополчения, мамлея, стреляющего из "заколдованного" силой Рахмата калаша в цель в упор, метров с пяти, а пуля, не пролетев и трёх метров после вылета из ствола, уже летит вбок и чуть назад, и рвётся как восьмидесятая мина на укропской территории, но без осколков.

И над всем пространством линии фронта гордо реют мыслепакеты Рахмата, вдруг осознавшего себя заботливым садоводом:

"Я же всё про вас знаю, я и слова, и мысли ваши слышу, я же теперь вас понимаю, а значит, смогу позаботиться, помочь, исправить, излечить… Вот ты вот, ты же сам знаешь, "не желай другому того, чего ты не хочешь себе", а если желаешь, то я тебе сейчас того же сделаю, и много — почему же ты меня не благодаришь?… А вы, если не хотите быть частью общего, то вы волчки, вы те сорные побеги, которые губят дерево, пьют из него соки во вред всем! Я не дам вам туда, куда вам хочется, только назад, только вместе со всеми частями общего, только помогая всем, поможешь себе…"

И вот уже на месте "дыхала Рахмата" — высоком и каменистом холме, между обломками скал густо усеянном серебристой дикой маслиной, ежевичными кустами, бузиной и ясеневой порослью — не осталось ни одного укропского автомобиля, ни одной палатки или человека — а был штаб и склады! И жуть, дикая жуть Сиккуровская, но в исполнении очень обиженного долготерпением Рахмата, разливается по всем тем местам, где были капониры, траншеи, блиндажи, линии обороны и позиции миномётов и артиллерии…

Но тут опять моё восхищённое наблюдение обломали, тут ко мне по паутинке обратился Петруха. Он-то, конечно, думал, что обратился ко мне-Телу, но обратился по "образу Паука и Координатора", а потому, вдруг осознав, что разговаривает с не там, с не так и не тем занимающимся, чуть-чуть оторопел. Пришлось и ему слать волны успокоения, усмирения и радости, и срочно Обращаться тенью Летучего, отправляться обратно. Благо, Рахмат открыл мне вход в своё "дыхало", а это всего четыре километра от места соединения Верхнего и Нижнего, оттуда, где я сидел…

Глава 4. Горное утро. Продолжение.

А к бараку уже прибыли и наш логашик, и шишига с заказанными грузами из Симфи. Солдатики уже во дворе, в палисаднике, на некошеной траве большую штабную надувную палатку поставили, к электричеству её подключили, пластиковую мебель внутрь таскают; прапорщик-электрик как раз в Нашем Доме с проводкой порядок наводит, новые провода в штробы в стенах укладывает, четверо сверхсрочников-строителей под контролем я-Тела подвесные потолки куполом изготавливают, из лёгкого дюраля и слоёв фильтровальной ткани собирают — а по паутине Мест Силы «ну конечно! Ему и фильтр такой классный в дыхало по блату! Присел, захребетник, на шею Человеку и ножки свесил, вовсю пользуется! Ох и Хитренький Лисёнок, ох и натура куркульская!».

Пятеро николаевых тихушников распределились по территории и замаскировались, пропали, взяли под контроль окружающую местность, ещё трое в юго-восточном углу, прямо под сенью виноградника возле калитки палатку походной часовенки разложили, иконы-кресты развесили, лампочки включили и с энергочастью воюют: холодильник для продуктов, кондиционер в надувную штабную палатку, аппаратура — микрофоны — камеры.

Я-Тень подзадержался из подвала выходить, всё же нехорошо, чтобы посторонние нас с я-Телом вместе видели, а тут к логану и шишиге беззвучно подкатила и встала полицейская Тойота-Приус. Владилен Конторовский пожаловал, да не один — с ним в салоне Опер Андрюха, а двадцать семь его орлов-курсантов следом за полицейским авто пешком подтягиваются. И, судя по мельтешению между трассой Севастополь-Ялта и нашим бараком, вслед за детишками родители увязались, наверняка казаки́ из Сечевого. Толкнул мысленно я-Тело, дождался, когда он во двор выйдет, да вместо него к строителям.

Ну и тут, конечно, паучья натура вмешалась: чуть выправил такелаж, чуть сдвинул углы подвеса, добавил лопарей в полиспасты, раздвинул их точки крепления… И за четыре анкера, вбитых в стены, как-то легко и спокойно сам поднял всю конструкцию под самый арочный свод перекрытия. Строители крепили опорные балки к стенам, поглядывая на мою худенькую, ну право слово, шклявенькую, на трясущихся тоненьких ножках, с длинными худющими ручками, с длинными и редкими волосиками на голове, с воистину хошиминовской бородёнкой с уважением, невзирая на то, что даже тень пикселя без опознавательных знаков — все регалии я-Телу достались — на моей нынешней фигуре мешком болтается.

А во дворе… А во дворе я-Тело просто размазал Владика Конторовского, правда, теперь уже старшего лейтенанта, своим добросердечием и славословием:

-- Здравствуйте-здравствуйте, Владилен! Вас можно поздравить старлеем? — и, тут же, Петрухе: — Тащ ген-лейт, представляю генералитету нашего местного дорожного шерифа, реально хранителя порядка на окрестных дорогах! Ты ж, Петя, видел, трафик тут огромадный! Владилен Конторовский, у меня на глазах дослужился от сержанта до старлея, и это не штабная служба, каждая звёздочка на его погонах пропахла бензином и дизелем! Большой знаток материально-технической части, прежде всего автомобиля. Дружбы в службе не признаёт, спуску никому не даёт, ради службы жертвует личным временем! Так, товарищ старший лейтенант? — и протянул для пожатия руку.

Об уши Владика можно было смело прикуривать, но такой счастливой улыбки я не видел уже очень давно, наверное, со времён учёбы у деда Васи! Вертящиеся на языке вопросы, скорее всего, спровоцированные недоверчивым Опером Андреем — конечно, он-то меня с самого первого дня приезда видел, и зрительная память у него профессиональная, ему просто ну поперёк судьбы поверить, что человек может так помолодеть; а каза́ком он пока ещё не стал… Правда последнее, даст Бог, совсем ненадолго, — были скорее скомканы, чем произнесены, старлей получил приглашение на день, и на него дружно "напали" водилы-вояки: а на профессиональный автомобильный разговор Конторовский отзывался охотно, радостно и авторитетно.

И тут Николай вытащил из шишиги привезённые шашки! Ой, что началось! Тут же из-за забора нарисовалась Мартина Карловна с горящими от ожидания глазами, Владимир Кузьмич, нахмурясь, облокотился о наш забор, Ксения Львовна так с заранее радостной улыбкой запереступала в сторону нашей секции по улице вдоль барака, а издалека, за несколько дворов, над забором нарисовалась заинтересованная и чуть-чуть перепуганная голова Виктора Ильича. Что уж тут говорить про детей, про курсантов Андрея Петровича: все двадцать семь человек оседлали все доступные возвышения и дышать боялись.

-- Эх, что-то у твоего куреня баз зарос, Командир, не находишь! Надо бы подрезать, порядок навести! — Василий радостно скалился, перебрасывая из руки в руку шашку в ножнах. Петруха фехтовальщик обоерукий, сразу схватил две шашки, и даже одним движением смахнул с них ножны. Но вмешался Николай:

-- Не, давай сразу тяжёлое, стационар, а зеленуху обкромсать уже и потом можно, перед как на море купаться идти! — и, по команде непосредственного своего начальника солдатики потянули из шишиги тяжелючий дизель-генератор на полозьях.

Из дому как раз вышел прапор-электрик, кивнул головой, мол, можно подключать.

-- Тащ ген-лейт, разрешите обратиться к товарищу ген-майору? — и, дождавшись кивка, уже ко мне:

-- Тащ ген, смотрите, генератор мы поставим под крышу, а бочку для дизеля вкопаем вот тут, между беседкой и забором, чтоб с улицы из заправщика заливать удобнее. Там у Вас двойной контур, по первому Вы от подстанции от общей сети напругу получаете, а по второму, в случае перебоев, уже автомат заводит дизелюху и Вы в общую сеть ток отдаёте. Генератор для дома средненький, киловатт на двадцать, но новый и надёжный, на освещение-компьютеры-телевизоры-холодильники, если не хаметь и не фанатеть, для всего Вашего барака хватит. Расход экономный. Если полутонная бочка полная, то дней на пять все с напругой. Я сейчас на вводе в барак вот этот отсекатель-прерыватель поставлю, чтоб, значит, если напруга есть, то только в дом, никакой реактивки обратно, а если напруги нету, то у вас автономный контур, Балаклаву питать не будете. Да! Помните! Если напруга пропала, автомат генератор завёл и контур дома отключил. А вот когда напругу дали, то генератор отключить и автомат переключить на общую сеть нужно руками!

-- Погоди, а счётчики?

-- А что счётчики? У тащ-гена он и так полученное от дизеля считать не будет, а если у вас в квартирах не электронный, а старый, то или меняйте на новый, или платите за эту напругу тащ-гену, а не Севэнерго! А не хотите, так отключайте пробками в случае пропадания питания! Не, я, конечно, могу отсечку на вводе в эту квартиру поставить, тогда остальным квартирам дома тока не достанется…

-- Ну вот, опять весь дом в растраты…

И тут из грузовика потянули трубы, а вслед за трубами ящики, и моя Птичка как-то недобро посмотрела на я-Тело, видно, догадалась, отчего это мой генеральский денежный аттестат опоздал, почему ни формы нормальной, ни каких других нужностей-приятностей пока купить не удалось.

-- А это газовое оборудование! Вы ведь заказывали подключение, вот и оборудование прибыло! — это другой прапорщик, старший машины, вместе с водителем. И закипела ещё одна стройка, и Птичка побежала показывать, куда устанавливать ту четырёхконфорочную плиту, которая ей ещё в Донецке понравилась. А солдатики ставили стойки, тянули газовые трубы, монтировали счётчик — и всё это одновременно с рытьём котлована под бочку для дизеля.

А я-Тень обвёл взглядом всех присутствующих… Мда, разве что только пока никто вслух не брякнул "ну конечно, с его генеральской зарплатой можно шиковать", а так читается эта зависть на лицах и казачков из Сечевого, уже почти вплотную к нашему забору подобравшихся, на лицах курсантов Андрея Петровича, и у Владимира Кузьмича, и у Виктора Ильича, и даже по лицу Опера Андрея что-то подобное бродит.

И пока все были заняты делом, показался из дверей дома, паутинкой толкнул Опера Андрея, заставил на двери глянуть, и поманил рукой в дом. Я-Тень поманил, в тот момент, когда я-Тело помогал-подсказывал, как лучше генератор поставить и подключить.

Опер Андрей глянул на я-Тень, глянул на я-Тело, взбледнул ликом от двоения персонажей аж до дрожи в коленках, в полном понимании своего полного непонимания происходящего шумно сглотнул, но в дом всё же пошёл. А в доме я сразу поманил его в комнаты, в которых уже были установлены купольные подвесные потолки:

-- Привет! Здравствуй, дорогой, будь здрав, глянь: нравится? Себе такие — хочешь? Рассказать-подсказать, помочь заказать?

-- А-а, да вроде бы… Да, а…

-- Я вот что хотел у тебя узнать, ты атаманом станицы казако́в становиться хочешь? Будешь? Сегодня станицу регистрировать здесь будем, ты в атаманы — согласен?

-- А… Я — да! Но как же…

-- А, так ты про это? — и посторонился, пропуская я-Тело, указывающего солдатикам, где смонтировать пульт управления генератором, чтоб не на улице.

-- Да не успеваю нифига, вот и приходится разрываться! Реально, заметь, разрываться! Планида наша, каза́ков, такая: чтоб бегать, делать и гавкать — отдай в разрыв здоровье и силу, а вот думать, проверять да решать — только с тем, что останется… — и выразительно похлопал тоненькой ручонкой по впалой груди я-Тени.

-- А-а-а-а… Ох, ё!

-- И не говори! Даже толком посидеть-поговорить, рюмку выпить, рассказать да научить некогда… Но смотри, ежели ты атаман станичный, то не только заботиться и помогать, то ещё казако́в — тебе учить! Так во всём уставном войске, а ты сам ещё мало знаешь, особо внутренней учёбы, Кона, Спаса и Закона! То есть самому учиться, а потом ещё и других учить — осилишь?

-- Н-ну, да…

-- Погоди, так тебе учиться нравится? Так, может, тебя после казако́в в потаённое, внутреннее войско, в каза́ки? Там такая куча нового, столько нужно будет узнать да выучить! Пойдёшь? Хочешь?

-- А, так ты и в казака́х, и в каза́ках?

-- Да.

-- А… А жена твоя?

-- Тоже. Но смотри, про каза́ков знать доступно только каза́кам и казака́м!

-- А что, в каза́ках учат вот такому, как ты тогда, когда про Стрелка и Энвера?…

Молчу, только загадочно улыбаюсь.

-- А вот как сейчас ты тут, ну, с этим, молодым, это тоже каза́ки? А генералы твои тебя командиром называют, это что, тоже каза́ки?

-- Только после присяги казака́, и то, если решишься в каза́ки!

-- А давай! Пиши меня в своё секретное войско!

-- Только после присяги казака́! И то, если сам сможешь, если способности врождённые есть! И смотри: у казако́в ты — атаман станичный, а у каза́ков — самый обычный и самый начинающий, и то не факт, что здесь будет станица, что не припишут куда-нибудь, хоть на Колыму, хоть к нам в Донбасс. Это уж как решат там, наверху! Согласен?

-- Да!

-- Ну, вот и славно, порадовал меня! Значит, я в тебе не ошибся! Дай я тебя обниму!

И, прижимая к своей тщедушной тушке и пропуская проходящих мимо нас солдат и я-Тело, ещё раз повторил:

-- Спасибо, Петрович, спаси тебя Бог! А сейчас прости, недосуг, на службу надо, зовут…

-- На службу? Зовут? Откуда, из Донбасса?

-- И, растворяясь, распыляя тушку я-Тени на фоне белой стены, как бы уходя в никуда для Опера Андрея, протянул, почти прошептал:

-- Хуже… Кавказ…

И растаял.

Опер Андрей вдруг осознал, что он пялится в пустую стену. Вздрогнул, помотал головой из стороны в сторону, автоматически начал крестить стену, спохватился, сплюнул, перекрестился сам, ещё раз сплюнул и вышел из дома во двор. Тут и я стёк тенью тумана в прихожую, в кухню и просочился в закрытый люк подвала. Чтобы оказаться в Месте Круга, на своём кальцитном месте. Я ведь не соврал Петровичу, меня действительно звали с Кавказа…

А во дворе Петруха добрался-таки до вожделенных шашек и, как говорили в моём детстве, "крутил чёрту гоголя", фланкировал: расхаживал приставными шагами вдоль виноградника, крутя шашками восьмёрки, и сбоку, и перед собой, и сзади, и перехватывая шашки из руки в руку, то вместе, синхронно обеими руками, то по очереди: когда одна шашка идёт вверх, другая опускается вниз. Ксения Львовна, видимо дождавшись давно чаемого, запела неожиданно высоким и чистым голосом "На горе стоял Шамиль…" и застучала ритм лезгинки по висящему на столбе забора белому от старости коровьему черепу. "Вах!" — выкрикнул Василий, рывком обнажил шашку, как-то вдруг легко выпрыгнул вверх и срубил давно высохшую ветку с алычи. А на "ойся, ты ойся" пели и хлопали уже все, даже солдатики и казаки из Сечевого. Я-Тело в ритме песни показывал доче основные движения ногами и объяснял их смысл, рядом крутился Владик Конторовский, восхищённо глядя на дочку, на шашку, на я-Тело и вообще на весь мир, дочке явно льстило внимание такого представительного и взрослого полицейского, хоть и смущало резкое помолодение собственного отца, потому она пыталась показывать собственную юность и неопытность, но опытному взгляду сразу было видно, что и ритм, и движения, и даже с какой стороны за шашку держаться девушке давно не внове.

Владик пытался повторять за дочкой движения, только не шашкой, а ножнами, мальчишки-курсанты Опера Андрея смотрели во все глаза и тоже пытались учиться, размахивая палками-ветками, их отцы из Сечевого жадными глазами пожирали разворачивающееся действо и не знали, куда смотреть. Птичка и Мартина Карловна, не сговариваясь и как-то явно профессионально паутинками-пружинками наклоняли под удары шашек нужные к обрезке побеги винограда и ветки с алычи, вишни и ежевики, Николай ускорял и направлял своих солдатиков в ритме лезгинки, но так, чтобы не мешать танцующим садоводам, а Андрей Петрович, как дирижёр, руководил всем хоровым исполнением и танцем, перемещая действующих лиц по пространству двора мановением рук.

А я-Тень сидел внутри Места Круга и глазами кавказского Места Силы рассматривал уже полгода не видевших солнечного света грустных и грязных, худых птиц. И такое трагическое выражение было у этих больших клювов, у этих перьев, свисающих вдоль клювов, что не выдержал, и сказал в голос, но по жидкой паутинке:

-- Шалом, болезные, что-то вы сегодня не в тонусе! И чего вам в Эрец-Исраэль не сиделось?

Один из фламинго — кстати, а почему они розовые? Серые, а если ещё точнее, то грязно-бледные, — поднял на меня громадные глаза, полные вселенской скорби, и ответил вдруг по-русски:

-- И вам шалом. Какой уж тут тонус, когда мы больше чем полгода обратиться обратно не можем. Хоть какой сейчас месяц? Надеюсь, ещё не осень?

-- А что, осенью закончится контракт, и Пентагон с ЦРУ перестанут деньги платить? — и, глядя, как грустно опустились птичьи плечи, как провисла кадыком длинная шея и печально опустилась длинноклювая голова, я понял, что угадал.

-- Так чего дома, в Эрец-Исраэль не сиделось? Почему Пентагон и ЦРУ, а не Цахал и Моссад? Деньги?

-- Ну вы же понимаете, Америка не ведёт сама долгосрочных проектов, но когда припечёт, платит и не скупится. А Израиль может, конечно, вести и очень долгие исследования, но то не плата, а слёзы. И как нам было не согласиться, если сразу в месяц каждый получал больше, чем раньше в квартал все?

-- А я таки не помню, зависть и жадность есть в списке смертных грехов?

-- А я теперь таки в печали, что там нету "отвечать вопросом на вопрос"…

-- И что, вы думаете, это дало бы вам спетлять мимо вопроса про Цахал и Моссад?

-- Ой, да наши тут вообще только сбоку стояли!… — и он рассказал мне свою историю.

Их было всего восемь. Их — это способных к Обращению в летающие Образы непрофессиональных военных. Тех, которых отобрали разнообразные свои и зарубежные комиссии и три года назад пристроили к новой исследовательской программе. Они были обязаны ежедневно проводить тренировки самостоятельно и один раз в день на час двадцать приезжать в штаб на согласование. За это и освобождение от военных сборов, и налоговые послабления, и льготы детям в оплате учёбы, и даже денюжка малая. Нет, совсем таки небольшая, даже семейный автомобиль заправлять не очень, если это автобус.

А прошлой осенью неожиданно всех собрали и подписали контракты, с Америкой, отдельно с Пентагоном, отдельно с ЦРУ. И уже за большие деньги, и с присвоением внеочередных званий — в Ирак, на спецбазу. Там добавили ещё четверых, и оказалось, что все вместе они изучали один и тот же Образ. Розового фламинго. Там те самые камышовые болота и заросли, в нижних течениях Тигра и Евфрата, где, собственно, и есть земли розовых фламинго. И оттуда в конце осени дюжина птиц отправилась в полёт. В разведывательную акцию.

Они должны были только сопровождать, видеть, фиксировать, прикрывать, а в случае чего беспрекословно исполнять приказы этих четверых. Но случилось то, что случилось: в результате десятилетие назад закончившейся войны земли одного союзника США оказались изменены, все энергетические и транспортные коммуникации выкушены буквально из центра в самостоятельную независимую и непризнанную, а то, что осталось, охватывает новое непризнанное государство подковой и никак и никуда без посещения "новой заграницы" деться не может. И вот на землях этой "обиженной подковы" птицы были вынуждены заночевать.

Спор между главными четырьмя начался ещё в воздухе, в принципе, такое и прежде бывало не раз, потому наши восемь не очень обращали внимания. Но на ночёвку приземлились; приземлились возле гор, точнее, между горами и обширным садово-виноградным массивом, буквально усеянным посёлками, городками и деревушками, как усеян виноградный лист каплями воды после дождя. Само место ночёвки было странно тем, что каждый звук, каждый шорох или вдох множился, дробился, усиливался эхом. "Это и хорошо, зато сможем спокойно спать, никто не помешает, не подкрадётся незамеченным!" — резюмировал самый главный, целый лейтенант-колонел. Садились уже в темноте, здорово уставшими за долгий многодневный перелёт, потому спорить никто не стал.

Неприятности начались буквально сразу, но внимания тогда не обратили: обратиться обратно в человека не смог никто, Луны на небе не было. Другое дело, что и еды в походных вещмешках уже не оставалось, идти посреди ночи устанавливать отношения, покупать еду не хотелось никому, потому "всем спать, завтра днёвка, не утром, так вечером обратимся, всё остальное завтра или послезавтра с утра" — и все птицы уснули.

Чтобы проснуться уже в подземельи с низким потолком и узкими проходами-коридорами, не дающими расправить крылья, всё с той же невозможностью обратиться обратно и с кишащими в ручьях под ногами змеями, лягушками, червями и прочей мерзостью: ночевать они устроились в дыхале у местного Места Силы!

Дальше всё банально, предсказуемо, просто и противно. Пиндосы жрать скользкую мерзость, невзирая на сказки про зелёных беретов, отказались даже в Образе фламинго, израильтяне ели. Пиндосы перво-наперво перессорились между собой, выясняя один русский и два нерусских вопроса: "кто виноват", "кого можно во всём обвинить" и "кто здесь главный". Результат — даже в птичьем, то есть огнестрельно-безоружном виде лейтенант-колонел не прожил и дня. Его противники протянули чуть дольше: через сутки упокоился один, через неделю другой. Последний, уоррент-офицер, по происхождению крупный и неторопливый латинос с большой долей индейской крови, начал сходить с ума — или от бескормицы, ведь гадов так и не ел, или от замкнутого пространства, или это с ним Место Силы общаться пыталось, — в конце концов ослаб, был неоднократно укушен змеями и умер ещё зимой. И с тех пор в жизни израильских фламинго почти никаких событий, кроме непонятных и пугающих снов…

А на поверхности, во дворе, как раз закончилась бесконечная залихватская песня, фланкировавшие опустили свои шашки и рассматривали дела рук своих, порядок и строгую геометрию викторианского парка в миниатюре. А дамы — и Птичка, и тётка Мартина, и даже доча — покрикивали на курсантов Опера Андрея, руководили уборкой срубленной зеленухи: что на компостную кучу, что на дрова, а что — и это доча придумала! — использовать в качестве маленького такого заборчика, плетня, свежесрубленные колышки забить в землю, между ними заплести свежесрубленной лозой. И солдатики Николая закончили свои строительно-монтажные страдания, вроде как всё смонтировали и подключили.

-- Ну что, десять ноль-ноль, купаться? — я-Тело прямо бурлил радостью, молодостью, энергией. — Все хором! Николай Кузьмич, всё сворачивай, бери бойцов и айда на море!

-- Погоди! — Николай продолжал придирчиво изучать получившийся орднунг. — Значит, так, бойцы! Вот там вот, за пределами участка, роем ямки, бетонируем и ставим стационарный мангал. Для всего барака, там как раз можно на пригорке беседку и лавочки-скамеечки поставить. Машину — кивок на шишигу — отогнать вот туда, в тень. И ещё раз вымести-промыть всё то, где мы сегодня работали, чтоб образцовый порядок и чистота, как в операционной! Нужны добровольцы!

И, уже с явным смехом:

-- Тот, кто возьмётся, получит трое суток увольнительных или отпуска по семейным. Остальные, не добровольцы, совершат марш-бросок с нами на море, на пляж. На первых-вторых, на добровольцев и пляжников, рассчитайся!

И Андрей Петрович тут же:

-- Курсанты! Вас пляжем удивить можно только на Белом море, потому все остаёмся тут и помогаем служивым! Мы все остаёмся тут, и я тоже!

И Петруха, пряча телефон:

-- Отец Илларион будет к пятнадцати. Сессия в райсовете закончится с тринадцати до четырнадцати. Так что, присягу где-то на пятнадцать назначать?

-- А давай! — я-Тело даже не задумывался. И тут же всем:

-- А к пятнадцати ноль-ноль плюс-минус зазор приглашаем всех желающих сюда, вот в эту палатку, на праздник казачьей присяги! Кого — присягать, кого — смотреть, всех — радоваться!

И престарелая Мартина Карловна первая радостно засвистела-заулюлюкала совершенно бандитским, детско-подростковым образом.

А под землёй в Месте Круга я-Тень слушал русскоговорящего фламинго и размышлял, чего же это кавказское Место Силы от меня захочет. И что бы мне бы ему было выгодно дать, предложить, чтобы всем от того было только лучше.

И тут полились образы и мысли от самого Места Силы. Они ведь сюда летели, в Крым, точнее, к Нашему Дому. И искать собирались, судя по всему, даже не Место Силы, а… меня… Ну-ну, меня, в феврале, в Крыму! А вот если бы не нашли… Кавказец — Место Силы звуковое, эховое, их поймал, конечно, потому как на людей, на род человеческий у него за последние тридцать-сорок лет зуб — ого-го. Поймал даже не потому, что они сами к нему в дыхало сунулись, а потому, что выглядели они птицами, но ненавидимой человечиной от них разило за версту. И даже изучать пытался, но безуспешно.

И теперь он предлагает мне их отдать. Ну или забрать у него. В обмен на способ. Способ понимать людей. Он ведь гордый кавказец, он ведь всегда сам по себе, но руку на пульсе держать и все самые-самые свежие новости знать просто обязан! Потому знает он про Договор, знает, но вывод делает совсем не тот, что надо бы. Он решил, что среди людей есть особая порода не совсем людей, или совсем не людей, которая может превращаться. Становиться то людьми, то частью природы. А потом ещё и как бы маленькими Местами Силы. То есть такие все из себя переводчики-всё-понимальщики: и людей, и животных, и Мест Силы. Вот ему и хочется себе такого "понимальщика", как помощника или домашнюю зверушку. Чтобы понимать людей, чтобы знать, чего от них ждать, к какой гадости готовиться.

Если бы мне не было так обидно за то, что меня приняли за оборотня, ох бы как я ржал! Вместо этого я потянулся к нему, потянулся всей Силой Паучьей, всей Силой Паутины Мест Силы, потянулся и вложил. То самое, что у меня сегодня неоднократно воровали. Умение к языкам. И буквально ткнул в память — ты же помнишь звуки, вот теперь вспоминай, и слушай, и учись.

И, затаив дыхание ждал. Ждал, а в это время наверху, в доме, прапорщик, старший автомобиля, шишиги, вошёл в санузел. Вошёл, и по-хозяйски устроился на унитазе. Я-Тело с Птичкой, дочей, тёткой Мартиной и Ксенией Львовной, Петрухой, Николаем и Василием в этот момент радостно шли пешком в Балаклаву, иногда даже, если силы позволяли, бежали вприпрыжку, спускались через виноградники Золотой Балки, внимательно осматривая местность, запоминая и выбирая, готовясь уже не к дневному, а к вечернему действу.

"Не могу понять, ты меня проклял или наградил?" — кавказец был очень силён, гораздо быстрее Рахмата справился, хотя Рахмат "своровал" сам, то есть хотел, был готов, а этому умение всунули насильно.

"Я сделал тебе дар. Чтобы ты соответствовал своей гордости. Чтобы ты не попал впросак, не выглядел неразумно. Теперь ты, уважаемый, сам сможешь разобраться, кто что говорит, кто чего хочет. Кто может быть другом, а кто пока остаётся врагом. А с кем и в соответствии с нашим Договором."

"Да что мне ваш Договор! Я ведь сам по себе! Где вы там все, а где я? Кто здесь есть разумный, кроме меня, кроме таких, как я?"

"А если неразумные, да заговорят? Ведь вот даже те, которые у тебя, сейчас в тебе, они ведь Силу уже используют, правильно? А разумны ли они? И между собой разговаривают, не так, как люди снаружи, по-другому, очень похоже на то, как мы сейчас, но разговаривают? А если они научатся говорить, не просто разговаривать между собой, но говорить с вами, с тобой, с Местами Силы?"

"Хох, мда, задачка! Даже угроза — если бы со мной заговорили, как бы я бы отличил, разумны или нет, да? Так что, неразумных — учить, а неспособным научиться говорить не давать, так?"

"Так!"

"А как?"

"Каждому — своё. Мы займёмся людьми, вы — Местами Силы. Если будем верны и честны, всегда сможем верить друг другу".

"Ха. Разум и Вера. Вместе, одно из другого. Сильно."

"Скорей, невозможность лжи".

"Ещё лучше. Ещё сильнее. Я — за".

А наверху, в доме, прапорщик сделал все свои дела и встал с унитаза. Встал, осмотрелся, оценил "смывалку ведром", оценил неработающий водопровод, оценил недосгнившие краны, резиновые шланги на стыках прогрызенных мышами пластиковых труб… Навёл за собой порядок и взялся за рулетку и блокнот. И начал что-то так увлечённо записывать и высчитывать, что мне сразу захотелось ещё одного человека пригласить вечером "прыгнуть через штык"…

А под землёй, в Месте Круга, я осторожно попробовал упрочить наши позиции в кавказском регионе:

"Ты согласен войти в Договор, уважаемый?"

"Эй, батоно, не так сразу! Я ведь не вашего Места Круга, у нас своё есть!"

"А кто, уважаемый, говорил, что он сам по себе?"

"Мда, вот она, невозможность лжи! Я понял, батоно! Мы обсудим. Всем своим Кругом Силы обсудим. Но Координатор Связи — он будет кто?"

"Не я, уважаемый! Я уже здесь. Ищите сами. Просите помощи у других Мест Круга. Не выйдет — присоединяйтесь к нашему Месту Круга, я попрошу".

"Это много, батоно! Взять всех в своё Место Круга — это очень много!"

"Лучше взять, чем не взять; пусть будет тесно, но зато не будет ненаших!"

"Да, я помню, так когда-то и здесь говорили, в тесноте да не в обиде! Главное, чтоб не в обиде!"

"Ты понял".

"А с этими что делать?"

"Не знаю".

"Ты их заберёшь?"

"Зачем они мне?"

"Но ведь они к тебе летели?"

"И почему ты решил, что с добром?"

"Или мне убить их? Они с самой зимы больше друг друга не убивали!"

"За что? Мне не за что их убивать, тебе есть за что?"

"Так что же мне с ними делать?"

"Тебе, батоно, решать! Если мне попадается горький орех и я не могу его прожевать, я его обычно выплёвываю, но ведь это я, человек…"

"Ха! Тьфу!!!" — и внутри Места Силы стало пусто.

"Так легко и просто! Меня Мтацмидели чаще всего зовут, хотя когда-то очень давно, называли ещё и в честь человека Автандилом!" — ого! Вот это да! Чтобы Место Силы, да само, первое, назвало имя, хотя бы одно из имён, а тут сразу два, да ещё и одно из них древнее, давнее! Нет, этот Автандил явно признал меня ровней! Меня и всех в нашем Месте Круга!

"Благодарствую, уважаемый и благородный Автандил! Меня чаще всего зовут Дикий Лис, хотя в детстве родители называли Елисеем. Можно, я не буду называть тебя Мтацмидели, назову в переводе на свой язык, Святогорцем? Или лучше Святогором? Святые Горы и Святогорск у нас в Донбассе есть!"

"Вай! Давай!! Знаю! Давно знаю, хорошо помню!! И всё так же, как и в юности, люблю!!! Будешь в Святых Горах — …"

"Не могу обещать, Автандил! Война у нас. Святые Горы — у врага. Оккупанты там".

"Ах…"

"А победить, как ты знаешь, не уничтожая врага невозможно. А убивать разумному невмочь".

"Вах…" — и скорбь, и сочувствие, и к себе, и ко мне, и ко всем нам — по всей Паутине Мест Силы. Ибо разум накладывает больше обязательств и ограничений, чем есть сил. И только глупость, безумие и блажь позволяют делать всё, что угодно, не задумываясь о последствиях и завтрашнем дне…

И тут же ко мне попытались ткнуться мыслеплетью. Так издалека и с таким отчаянием, что я, автоматически отбросив мыслеплеть, тут же ткнулся жидкой паутинкой с ухо-глазом. Смотрю — а на склоне большой горы, рядом с горным ручьём, на фоне садов и виноградников над громадной пляжной зоной на горизонте, стоят восемь птиц, грязные, общипанные, с ползающими по сломанным перьям какими-то насекомыми, стоят, шатаются и смотрят слезящимися, гноящимися глазами на солнце, на небо, на море, на машины на трассе и людей на пляже. И спрашивают:

"Простите, а нам-то что теперь делать?"

А я смотрю — а на заднем фоне из кустов высунул морду обыкновенный кавказский шакал, понюхал воздух, чихнул и, поджав хвост, припустил подальше. То есть там такая вонь, что даже падальщика, шакала испугала. И не нашёл ничего лучше, чем ответить одной фразой, но двумя образами, образом птицы в горном ручье и человека в море. А фраза была короткая и хлёсткая, возможно, даже обидная:

"Отмойтесь!"

Глава 5. Балаклавский полдень.

Собственно полдня-то я-Тень и не увидел, всё же ПВО и вообще "тяжкая память кармы Летучего". Потому даже тень Летучего размазал, растворил до облака в форме камбалы, на самых малых высотах пока спланировал-спикировал — наши уже собирались возвращаться обратно.

Ведь в Балаклаве в полдень на Адмиральском пляже яблоку негде упасть! Ветерок в четыре-пять метров в секунду с нордвеста, от музея базы подводных лодок сдувает весь мусор и пену в открытое море, вода ласковая, жара необычайная, цены на мороженое и минералку, и так предельно конские на пляже, сегодня взлетели ещё в полтора раза. И вся компания вынуждена расположиться даже не в тени, а на солнцепёке, на крыше заброшенного флотского поста наблюдения, чтоб нырять в море на глубине, пройдя от крыши десяток шагов по парапету до глубокого места. Зато пяти тихушникам удобно всё контролировать, да бойцы-пляжники дружно перекрыли все подходы к расположившимся.

И пока все купались и ели мороженое, запивая минералкой, а потом мужчины курили, а дамы болтали и дегустировали те или иные кремы, один я-Тело сидел неподвижно, уставясь в одну точку, на усеянный крупными булыжниками скат от парапета набережной до моря. Никто не мог понять такого необычного и очень молчаливого поведения меня-Тела, а Птичка, видимо, за что-то опять была на меня обижена, пока не появился я-Тень.

Я-Тень Летучим скользнул над самой водой с другой стороны бухты, спланировав по склону горы-крепости Чембало, и пронёсся над самыми палубами стоящих в бухте парусных судов. На "Горгоне" капитан распекал помощника за что-то, на мостике "Летящей Медузы" капитан вспоминал прошлогодние события, расхваливая мощь и силу Колдуна перед тремя девицами, а сам никак не мог выбрать, какую же первой затаскивать в постель, на палубе катамарана "Летящий" капитан и старпом дружно пялились в бинокли на группу загорающих на крыше бывшего флотского НП, то есть на нашу компанию, и никак не могла решить про я-Тело "он или не он?".

А вот на том месте, куда смотрел я-Тело, я-Тень увидел тоже тень. И, как ни странно, узнал.

Его звали… Его звали Мишей! Он был из священников, не из казако́в, то есть для нас, пацанов, как бы уже и из мужиков, но учился в нашей гимназии на три года младше меня, ведь сын протоиерея нашего храма! Того самого, который с батей моим не ладил и всем нам, детям Фрола, такие идиотские имена придумывал. А потом и сам пошёл по семейным стопам, по церковной линии, и стал священником. Я его встретил перед самой войной, той, самой для меня первой, Империалистической, на станции Иловайской в начале лета. Был он уже важным протоиереем флотским, уже не Мишкой, отцом Афанасием, приход получил где-то в Севастополе. Он тогда меня так и не узнал, слишком молодо я выглядел для его старшеклассника, видно, принял за дальнего моего родственника. Мы разговорились, и я под его благословение подошёл, и, нужно сказать, в облике отца Афанасия он мне понравился гораздо больше, чем гимназическим Мишкой-поповичем: умён, сердцем смирен, к людям терпим и незлоблив. То есть совсем не тот неоднократно поколачиваемый мной драчун, горлопан, в каждой бочке затычка, скандалист и дразнилка, что в детстве. И веры тогда в нём было — аж светился изнутри…

И, самое удивительное, я просто физически не мог пролететь мимо. То ли меня так тянуло к нему, то ли, действительно, не слушались крылья: хоть я умом понимал, что я-Тело — там, что мне — туда, к нему, всё же подлетел и сел на парапет, и обратился я-Тенью. И бросил паутинку:

"Благословите, отче!"

"О, красный! Слава тебе, Господи, дождался! Ты, Елисейка?! Как же ж так, ты — и красный?… Я же ещё с детства, с гимназии всё с тобой бодался, всё хотел тебя превзойти; как тятенька мой твоему отцу всю жизнь завидовал, а от зависти и грешил, а согрешив, каялся, но, понимая, что опять согрешит, пил горькую, так и я, глядя на тебя, такого-растакого: чистого да правильного, стройного да гибкого, умницу да лентяя, краснобая да драчуна, всё хотел тебя превзойти, а ты…! Ты ж на меня, мелочь малолетнюю, и внимание обращал только чтоб ухи мне накрутить, к порядку призвать! Ты ж такой правильный был, спокойный да рассудительный, да на тебя все окрестные девицы, хоть станичные, хоть хуторские, вешались бы, ты им только подмигни — всюду с тобой бы пошли, а ты на них ноль внимания, всё в каких-то своих думах… И вдруг ты — и красный, как? И что так долго ты ко мне сюда добирался? Судьбина далеко закинула, чтоб буйну голову сгубить? Нет, красные ко мне редко приходят, чаще белые, из наших то Денис Черкасов, то Димка Корф, но чтоб так давно чаемый — и ты? Как же ж ты здесь, а? Нет, что не в небеси, то ясно, небось, не веруешь, но… Погребён-потерян без исповедания, покаяния и имени на могиле, как Денис? Или проклят и небом, и адом, как Корф? Сколько раз бывало, а всё же чудно́мне, тени, видеть тенью тех, кого в жизни знал…"

Стосковалась тень отца Афанасия по общению, так стосковалась, что хоть и вопросы задавал, я ответить не успевал, он сам всё про себя рассказывал. Так уж получилось, что в смерти своей невиновный, он своей смертью посмертие и погубил. И ждал того, кто сможет невинный, невольный грех его понять, простить и на себя принять, без того ему в посмертие ходу нет…

Случилось так, что был отец Афанасий как настоятель флотского храма при кладбище на Корабельной стороне любим и клиром, и миром, всем помогал и словом, и делом, и хлебом, и деньгой, никому не отказывал, жил по Заповедям в мире с совестью и людьми. А как пришла Смута — оказалось, что не значит то ничего.

Была такая девица в Севастополе в семнадцатом, молоденькая — годков шестнадцать-семнадцать, только-только учительские курсы закончила. Маленькая, худенькая, короткая стрижка, но красавица. По взглядам большевичка, по происхождению из католиков, но Божий дар нравиться и убеждать, говорить просто, доходчиво и увлекательно — огромный. Ей бы в школе с детишками, но самая младшая школа — церковная, а ей по партийным взглядам в церковь негоже, всё же должна бы быть атеисткой. А ещё — громадная, пылкая душа, горящая любить и быть любимой, всем помочь, всех понять, всех за собой в светлое завтра позвать.

Ей бы, такой светлой и правильной, как Жанне Д'Арк, великие державные дела, судьбы мира вершить, Коном да Законом мир вокруг себя менять, а она — во флотский полуэкипаж, к береговым морячкам, а то и по кораблям по кубрикам с агитацией. А что, после февраля любая агитация и пропаганда стала законной, дозволеной. Звали её "товарищ Нина", хотя крещена была Надеждой.

И встретилась Нина-Надежда с юным мичманом, только-только из училища, но уже мичманом; хоть и не наследником, не старшим сыном в семье, но княжеского рода, прекрасного воспитания и образования. И тоже не чуждого социалистических идей, хотя иного утопического толка: то ли эсер, то ли анархист. И случилась меж ними любовь — любовь-то ведь она не от людей, а от Бога. Но не случилось шекспировских страстей по драме про Ромео и Джульетту: когда юноша узнал, что его возлюбленная польских кровей, причём самого нищего, нешляхетского, подлого происхождения, то вся страсть его куда-то взяла и улетучилась, очень быстро. Недостоин оказался мичманок, хоть и княжеского рода, Божьего дара любви.

У девушки трагедия, куда там всем Шекспирам! И в голове всё марксистское про эксплуататорский класс! А личность популярная, известная матросам, все смотрят на неё, смотрят и ждут, слова, откровения, истины, надежды… А внутри у неё — боль, пепелище, угли и пустота, что она сказать сможет? И как ей с этим дальше жить?

Стала она от людей прятаться, но случилось худшее. Тоже мичман, из друзей того недостойного, но ляпнул что-то похабное про Нину-Надежду на нижней палубе, при матросах ляпнул, не подумав… и попал под горячую — взбеленились моряки за свой идеал, за свою надежду, взбеленились и кончили грязноротого прямо там же, на корабле. А потом покатилось, по всем товарищам убитого прошлось, в следующую ночь за уже потерянную честь товарищ-Нины десятки офицеров с жизнями и душами расстались. И тот самый недостойный тоже…

Было это где-то в середине декабря семнадцатого, ещё до Гражданской. Когда Нина-Надежда об этой расправе узнала… Она сначала убежать или спрятаться хотела, среди ночи пошла на флотское кладбище на Корабельной стороне, но декабрь, ночь, холод, дождь, ветер — застыла, продрогла, спряталась от непогоды в храм. Где в ту ночь отец Афанасий о судьбах Родины молился…

Так они и встретились. Не подумайте чего плохого, принял отец Афанасий даже атеистку, ежели она в беде в храм пришла, понял, исповедал и грехи отпустил, и поговорил, и укрепил, и даже силы подсказал, где искать. Укрепил так, как всегда и всех, как Господь сподобил его талантом: боли утишились, эмоции на задний план отступили, разум с рассудком охладились и на первом плане решать, как дальше жить, начали.

Сделал всё отец Афанасий как с моряками, как с флотскими, с офицерами да капитанами, где эмоции и паника худший советчик, но не учёл, что в разуме у Надежды не флотский устав и не ответственность за жизнь корабля и экипажа, а… А большевизм… И больше всего товарищ Нина теперь не хотела, почти боялась, чтобы из-за её личной слабости пострадало партийное дело. Чтобы тайна её исповеди где-то когда-то всплыла.

И забрали наутро отца Афанасия. Забрали по подозрению в разглашении тайны исповеди — был у него такой эпизод, когда исповедовал и готовил к суду, а потом и к казни бунтовщиков-революционеров, матросов с "Очакова". И расстреляли бы по одному подозрению, ежели бы не то, что в составе комитета — или как это судилище у них называлось — не оказался матрос с "Очакова", один из тех, кого отец Афанасий исповедовал. И возмутился товарищ Глеб обвинением, возмутился и доказал правоту свою одной фразой, мол, если бы этот поп стучал, то я бы тоже в петле висел, а так предателей не нашлось, и я малым сроком отделался.

Выпустили, но рано отец Афанасий возрадовался. Двух дней не прошло, ранним утром, протоиерей только к службе готовился, в храм вломились двое, товарищ Нина и товарищ Глеб. И покаялась товарищ Нина второй раз, и спасли тогда его, потому как другой член ревкома уже группу по душу отца Афанасия снарядил. Переодели, утащили, увели, спрятали, а ночью, в шторм, на парусно-вёсельной гичке пошли отец Афанасий с товарищем Глебом в Балаклаву. Он только потом узнал, что товарищ Нина в протоиерейские одежды певчего с клироса, дурачка Мишеньку одела, и перед приходом группы на паперть вывела, где выстрелом в лицо и убила. Так что поволокли тело певчего вместо тела протоиерея, и глумились, и издевались, и ризы сорвали, и в яму с известью бросили. А отец Афанасий с Глебом в то время на кладбище, в склепе прятались.

Когда в ночь пошли на Балаклаву, в шторм Бог уберёг, дошли, и быстро дошли, разве что устал отче воду из гички вычёрпывать. А уже в самой бухте, на траверзе Адмиральского гостевого дома, вот тут вот, прямо возле камней… Товарищ Глеб парус заранее сложил, как только в бухту вошли, ещё до поворотного камня. И сел на вёсла, и грёб, конечно, глядя не на нос, а на корму, туда, где отец Афанасий сидел. А отче так и не понял, что же там такое на набережной, на парапет матросики ставят.

Революционный комитет в эту ночь решил расправиться с офицерьём и в Севастополе, и в Балаклаве, но в Балаклаве ни в штабе, ни в гостевом доме никого не застали. Дежурным по штабу стоял мичманишка, по словам которого весь командный состав ещё до вечерней вахты убыл на буксире в Севастополь. Ревкомовцы, конечно, мичманишку в сердцах кончили, но, уходя из штаба, идущую к берегу гичку и углядели.

И встретил уже возле берега гичку пулемёт. Товарищу Глебу первой очереди хватило, второй разнесло борт гички в щепы, тут-то гичка и опрокинулась. До берега было недалеко, но декабрь, холодная вода, да ещё отец Афанасий, хоть и служил флотским священником, научиться плавать так и не удосужился…

Товарищу Глебу повезло: о нём его современники просто забыли, и душа невинно убиенного большевика давно в раю. А отец Афанасий так легко не отделался: и современниками, и потомками имя его, жизнь и смерть вовсю использовались как повод и аргумент. У красных с течением времени список прегрешений и преступлений протоиерея увеличивался, белые же усиливали кошмарность гибели батюшки и перечень его святых достоинств. А батюшка так и не услышал тот самый Зов, которым Бог душу к себе призывает.

"Но ведь это же всё неправда, это же всё не про меня!" — рыдала тень отца Афанасия, уткнувшись в плечо тени гимназического товарища.

"И я теперь тут застрял! Навечно! Нет, дело не в какой-то там бюрократии небесной канцелярии при проверке или подтверждении фактов, дело в самом себе! Не факт, что меня не звали, факт, что даже Глеб услышал, а я — нет! Оказался неспособен! Видно, в ад мне, как невинно убиенному, нет пути. Но и в рай я не могу, сам не могу, грехами тяжкими увешан: ведь сколько лжи из-за меня случилось! Поступи я иначе, останься в храме, не поддайся уговорам, откажись переодеваться, впрямую согреши, откажи тогда в ночь в исповеди, — и не было бы этой лжи… Ведь я умер тут, а не в Севастополе, утонул, а не был убит, ведь, спасая меня, погиб товарищ Глеб"…

"Ми-ша!… Кого ты видишь перед собой?"

"Тень… Такую же тень, как и я, неживого неупокоенного, про которого мне было видение, что он сможет помочь, спасти, отпустить мои грехи…"

"Отец Афанасий, не греши! Ты ведь знаешь, я не поп и никогда священником не был, мне невмочно грехи отпускать! Да и не неживой я, не весь я тень, есть во мне и из плоти и крови. Вон, смотри, видишь — то ж тоже я" — и указал на крышу флотского НП, на я-Тело.

"Я — из каза́ков, Мишка, говоря по-вашему, профанно-обывательскому разумению, оборотень. Просто наше каза́чье естество — не только менять Образы. Потому и живём долго, ежели обычными мерками мерить, очень долго. Иногда, Божьим благословением, мы можем и в нескольких Образах пребывать, если очень нужно. И тут как раз такой случай".

Ещё раз глянул на ошалело уставившуюся на меня тень отца Афанасия, набрал в лёгкие побольше воздуха и выдал, как артобстрел.

"Но помочь тебе я смогу. Тут как раз наш случай. Смотри, мы Обращаемся, то есть вольно выбираем тот или иной Образ. А у тебя как раз проблема выбора, ты никак решиться выбор сделать не можешь. Чего от тебя живые ждали и ждут? Или полного "белячества" — в понимании красных, — или полной "святости", в белом понимании. А ты и не тот, и не другой, ты — живой, ты вмещаешь в себя и то, и другое, и кучу всяко-разного третьего, что тебя, собственно, и делает недовоплотимым. Ни в антикрасного беляка, ни в белоризого святого, ни в ад, ни в рай."

"Мы тоже выбираем, когда Обращаемся. Ещё раз. Мы. Сознательно. Выбираем. Выбираем тот Образ, то тело, которое сейчас полезнее всего. А дальше — просто. Тело — сосуд души. То есть тело суть таформа, которую формирует душа. Под себя, под свои возможности, способности, свойства. Если тебе нужно стать лисой — пусть твоя душа станет лисьей, нужно крысой — найди в себе крысиную душу. Не каждому дано стать любым-всяким, у каждого есть свои Образы, которыми он может стать, а есть Образы, которыми он стать не сможет никогда. Я, например, так пока и не смог найти в себе ДушуВолчью, не смог Обратиться волком. Потому — каждому своё и познай себя сам."

"Дальше — ещё проще, и связь ещё жёстче. Душа — она от Бога, но и от людей. С самого детства, с момента рождения, вокруг нас — люди. Родители. Родственники. Домашние. Соседи. Друзья. Учителя. Товарищи. Враги. Все с нами общаются, все нам что-то дают, все от нас чего-то ждут. И дарованную Предвечным Искру Божью мы сами, под влиянием людей вокруг нас, изменяем. Впускаем в себя этих самых людей, пусть и по-разному и в разных долях. Их чаяния и надежды. Их боли, горести и разочарования. Сами меняемся под этих людей, под наше к ним — и их к нам — отношение. Что-то любим, что-то нет. А отбрось от себя всё, пришедшее от людей, что останется? Только твоё "я", даже не точка отсчёта, всего-то только Искра Божья…"

"Потому найти в себе ту самую ДушуЗверя — это найти в себе то зверство, которое сейчас нужно людям. Душу ТогоСамого зверя. Стать не просто Лисом, но именно тем Лисом, который нужен людям — как тем, которые сейчас рядом с тобой, так тем, что были с тобой с самого рождения. Тем Лисом, который именно этим людям здесь и сейчас нужен. Тем Лисом, которого все эти люди видят, верят и ждут, что вот он сейчас появится и всех спасёт. Как будто актёришко в спектакле, стремящийся сыграть Лиса. То есть Обратиться самому, но не для себя, а для людей. И для Бога, который в каждом из людей хотя бы Искрой".

"А для этого нужно из своей, человечьей души, хотя бы на время, выкинуть, вычеркнуть всё то, чего в душе зверя, в чей Образ Обращаешься, нету. Отказаться от него. Забыть о нём. И наполнить силой душевной, волей, желаниями именно ту звериную часть, которая роднит каза́ка с природой, со зверем. Стать в душе зверем — и тогда, при исполнении наших практик, станет звериным и Образ твоего тела. Наше счастье или проклятье, что на время. Слава Богу, не навсегда".

И, уже заранее зная, что именно так у него не получится, но зная, как он сможет, что у него получится и когда, и какое неожиданное продолжение это будет иметь, закончил, уверенно и беспрекословно, как будто вбивая гвозди в крышку гроба:

"Тебе, отче, вроде как и проще — у тебя тела нету. То есть звериное в душе до степени сменить тело будить не нужно. Но ты же всю жизнь с людьми общался — сколько в твоей душе других? А теперь тебе предстоит сделать выбор. Выбрать и Обратиться — или тем, кого в тебе хотели видеть красные, или тем, кого в тебе хотят видеть… Ну, хотят до сих пор… И тогда ты сможешь отправиться. Или в ад, или в рай. Выбирай — а Обратиться я тебе помогу… "

"Сейка, ты что, до сих пор не понял? Елисеюшка, ведь классов-то — нету! Как и партий, и политики…", -- и я вспомнил фон Корфа и его слова после болота из сорок четвёртого.

"Знаю, Мишка, знаю давно и даже изнутри всего этого, что для одного, отдельно взятого, обиженного и позабытого-позаброшенного, есть только память, привычка и люди вокруг него, конкретные люди. Всё остальное без слова «мы» — да-да, и язык, и культура, и традиции, и уклад, и нация, и даже вера — это всегда смесь памяти, привычки и людей вокруг. Ведь сказав «русский» или «узбек», ты не вспоминаешь книжное определение нации, а вспоминаешь тех людей, которые или сами считали себя русскими или узбеками, а то и как ты слышал от других людей про этих, что они узбеки или русские, так? И с верой так же, если Бог — Един, то поклоняться Ему хоть в церкви, хоть в костёле, хоть в мечети или синагоге, так? Но ведь душа твоя не приемлет — и уже не примет никогда — иного, чем привычные лики икон, православный храм да батюшка с «паки и паки миром Господу помолимся»"!

"А всё остальное для обиженного разуверившегося — то всё абстракции, идеи. И партии, и классы, и нации, и даже государства, кроме правительств — всё суть слова, обобщения, придуманные лишь для того, чтобы людям о них было мыслить проще. Удобнее. Но потом эти идеи, которых нет, начинают жить своей бесовской жизнью, страшной силой в умах людей, наполнять жизнью пустые смыслы и влиять на поведение человеков, и совсем не в лучшую сторону."

"Но ведь в жизни любой, даже самый одинокий «я», «ты», «он», всегда выбирает своё «мы» тех людей, которые ему до́роги, хотя бы семью, друзей, соратников, единомышленников… Вспомни, «где двое или трое соберутся во имя Моё»… То «мы», к которому этот одиночка прилепился, которых сам выбрал, партию или клан которых из пустого слова, из бессмыслицы, наполнил для себя жизнью. Таких «мы», которых каждый из нас себе выдумал.

"И вне «мы» нет и быть не может никаких «они». Да и эти «мы» каждым из «мы» видятся по-разному, по тому, как выбрал, как себе их выдумал, какое место в этом «мы» он сам занял, или на какое место его другие «я» в этом «мы» своими мыслями, идеями, фантазиями назначили, хоть героя, хоть святого, хоть козла отпущения. То есть и в «мы» есть только оживающие страсти, искушения, но опять же, наполнение желаниями, фантазиями, эмоциями, волей, Силой — жизнью. Но это хотя бы жизнь живых людей, тех, которые рядом, поведение которых с придумкой про «мы» может и не совпасть, которые тем, что ты про «мы» придумал, могут и возмутиться — а как быть с придумкой антипода «мы», -- «они»? Кто в твоей фантазии про саму эту фантазию возмутится, укажет тебе на неправоту твою?"

"А остальное только привычки: язык, культура, уклад, традиции, некоторым даже вера — всё всего лишь привычно, и как привычное, самое удобное, естественное, а значит, для этого человека самое истинное. Хотя бы потому, что оно уже привычно Силой жизни напоено, а непривычное — ещё нет".

"Ну а теперь, Мишка, забудь свои привычки, вспомни не классы, партии, нации и государства, вспомни людей. Разных людей, хороших и плохих. Живых и уже неживых, которых ты тенями, душами, уже здесь, в Балаклаве встретил. Тех, с которыми бы ты хотел быть «мы». Потому что Обратиться можно только ради «мы», на благо «мы», вместе с «мы». Вспомни, и сделай выбор: чьи привычки, чьи хотелки, чьи радости тебе больше по душе, а чьи отвращают. Выбирай, и становись как лучшие, но изгоняй из привычек и хотелок то, что есть у худших. Очистись, хотя бы на время, от всего плохого, но преобразуй, Обрати себя в самое лучшее. Во всех твоих людях в тебе самое лучшее. Ну?"

"Я… Я — пробую…"

"Старайся Мишка, крепись и трудись, отец Афанасий! Найди своё «мы», Обращайся в лучшее, отринь худшее, измени себя!"

"Прямо сейчас?…"

"Да. Прямо сейчас. И побыстрее — видишь, к пляжу УАЗ-буханка подъезжает, наши собираются, нашим сейчас уехать надо. И мне-Тени нужно в меня-Тело."

"А… А куда вы?"

Я уже знал откуда-то ответ, но потянулся к я-Телу и уточнил, и однозначно ответил:

"В Севас. На Графскую"

"Ой, а можно мне с вами? С тобой? В тебе? Я ведь тень, я в тебе много места и веса не займу, и с Силами постараюсь поаккуратнее"

"А кости? Которые здесь?"

"Если в теле, то на время — можно. Под солнцем. До заката солнца. Потом оно само меня сюда вернёт. Только если меня самого пустят, добровольно. Разрешаешь?"

"Давай!"

И сразу как-то потяжелело, защемило в груди, стало трудно дышать, заломило в суставах, потемнело в глазах. И как-то очень и очень с трудом я-Тень взобрался на парапет и поковылял навстречу я-Телу.

А потом… А потом мы всей командой ехали по Севастополю, ехали там, где иногда и ездить нельзя, и навстречу нам, из воды, из камней брусчатки, из асфальта и стен домов, передо мной и теньюотца Афанасия во мне вставали другие тени. И смотрели мне в глаза. И я смотрел им в глаза, собой, Тенью и тенью протоиерея. И откуда-то всё знал про них — как и они про меня.

И общался с ними изнутри меня отец Афанасий. И делали тени свой выбор, и Обращались, и я помогал, и подталкивал, и Силой заливал. И, Обратившись, уходили тени. Кто куда, кто что выбрал, так, как этого заслуживал.

Вот — лейтенант. Был интендантом миноносца. Проигрался в карты, чтоб покрыть долг, продал часть пайкового мяса, купил гнилья, но попался старшине. Который начал лейтенанта шантажировать. Деньги тянуть, да всё больше и больше. Дабы избегнуть полного разорения, в собачью вахту, когда со старшиной стоял, просто выкинул вор шантажиста за борт. Но дружки убитого зло затаили, и кончили интенданта под горячую руку, как монархиста, контру и ненавистника простых матросов. Обратился, ушёл каяться и очищаться в ад.

Вот — мичман с катеров. Острый язык, врун, болтун и хохотун, но в глубине души доброе и беззлобное существо. Любил подшучивать, любя, над лучшим минёром отряда, громадным неповоротливым латышом, молчаливым рыжим тугодумом с громадными сильными руками. Сам подшучивал, но сам же его и по службе продвигал. Не ценил латыш заботы, орденов, увольнительных на берег да отпусков в военное время. Когда пошёл погром, удавил минёр контру собственными руками, просто шею свернул, как курёнку. За что — да ведь признаться, что за острые шутки, латыш не смог, соврал, что за подготовку к заговору. А беляки потом мичмана как первую ласточку антибольшевизма… Выбрал, всех простил, обратился, ушёл в рай.

Вот девица. Ну как девица, весьма лёгкого поведения дама. Не очень разборчивого выбора, но большой жадности и очень черноротая. Три раза гоняла плохо заплатившего революционера по улицам, крыла такими словами, что пламенный, но нищий анархист неделями потом нос из дому высунуть стыдился. Ну и грохнул её под шумок, застав рядом с гауптвахтой, мол, планировала побег задержанным контрикам. А дама там как раз от погромов пряталась, и кубышку свою прятала, и архив тех гадостей, про которые её клиенты ей проговаривались, мол, лист в лесу, а рядом с гауптвахтой точно искать не будут. И потомки позже про неё, как про невинноубиенную. Выбрала, Обратилась, ушла каяться и очищаться в ад.

И сколько их было, сколько теней показалось нам на глаза, и белых, и красных, и мирных, и немирных, и из других времён, и из другой войны: немцев, румынов, наших… И всех я Силой питал, всем помогал Обратиться, все ушли…

А потом мы проезжали мимо места бывшего храма Святого Митрофана. Того самого, где отец Афанасий… Конечно, в Великую Отечественную разрушенного. А рядом, на другой стороне улицы, буквально квартала нету — новая церковка, скорее, часовенка. И свет дивный вдруг всем по глазам, и заглохла УАЗ-ка, и вышли из света три светящиеся фигуры. И вышла из меня тень протоиерея, поклонилась земно сначала этим фигурам, а потом городу, морю, Графской, Корабельной, фундаменту храма, перекрестилась, глядя на крест часовни, перекрестила наш УАЗ-ик, и поклонилась земно уже нам.

"Спасибо, спаси тебя Бог за науку выбирать и Обращаться, Елисей Фролович! Вечно благодарен! Выбрал! И мы — Мы! — уходим!" — и ушёл вслед за фигурами ввысь.

-- Блин, да что ж он вдруг заглох! Аккумулятор новый, с чего ему разрядиться? — ругался вслух водитель, копаясь в потрохах заголившегося двигателя внутри кабины. Ксения Львовна увлечённо болтала с дочкой, майором налоговой полиции, неожиданно для меня оказавшейся внутри. Мои бывшие взводные напряжённо ждали: ещё одного нужно было забрать до посвящения. Птичка откровенно скучала, дочка думала о своём и копалась в телефоне, и только Мартина Карловна вдруг сказала:

-- Хорошо! Нет, такая благодать Божья вдруг снизошла от церкви, правда, хорошо!

Глава 6. Казачья присяга.

-- Значит, про казачество. А кто у нас самый недавний присягнувший казак, меньше всех в казачестве, ты, красавица? — дочка от такого приторно-радушного внимания Николая, конечно, абсолютно точно знавшего ответ на свой вопрос, просто по должности и званию, вся напряглась и даже чуть-чуть окрысилась. — Расскажи нам, девица-красавица, что у вас в станице казаки думают, зачем вам в Донбассе эта морока, казачество?

-- В станице? Точно в станице? А может, в госпитале? Или в хуторе?

-- Не ершись! — вмешалась жена. И сразу же Николаю:

-- Станица там большая, там и посёлок, и войско в охранении, и госпиталь казачий тоже в станицу входит, а вот круг и профессиональное наше объединение — по хуторам. Вот и случился хутор медицинский, весь медсостав госпиталя в том хуторе, и врачи, и медсёстры, и санитарки… — а в несказанном явно читалось "и я в том хуторе".

-- О как! А девица-красавица у нас… Наверное, только что экзамен сдала, на военфельдшера, да? И, в связи с тем, что студентка последнего курса медуниверситета, и в госпитале казачьем работает уже давно, её сразу же и чином урядника, и должностью руководителя приёмно-сортировочного эвакопункта полевого пригрузили, так?

Ого! А вот это и для меня, и для Птички, как вижу, новость: и чин, и очень ответственная должность, правда, только в случае начала реально-горячих боевых, как в четырнадцатом, при большом потоке раненых с передка.

-- Вы точно хотите знать, что у нас про казачество говорят? Не передумаете, даже если не понравится? — какая-то язвительность и вызов в тоне дочки заставили напрячься и меня.

-- Правда может ранить, но не должна прятаться. Говори, как есть! — решимость Николая не выглядела напускной, он явно не знал, что ему ответят, но был готов ко всему.

-- У нас говорят, что, когда вместе с укрофашами на наши позиции пойдёт НАТО с пиндосами, когда нынешняя беззубая и разучившаяся воевать народная милиция линию фронта не удержит, а нынешнее бизнесовое руководство Республики руководить войсками в бою окажется неспособным, когда и Россия не поможет, то не покориться и не сбежать, умереть, но заставить гадов за каждый шаг по земле Донбасса умыться кровушкой до растворения их костей сможем только мы. Казаки. И казачки. Даже престарелые или совсем юные. Тем более медики. Медики точно знают, куда бить, где резать, как убивать. Даже руками.

-- Вот! Последний рубеж обороны! Достойное дело для казачества? То есть тогда, когда и надежды больше нету ни на что, вот тогда приходит время казако́в. В самой крайней крайности.

-- Я не буду рассказывать, что в любом месте России в любой момент может начаться, как в Донбассе: продажных шкур всегда хватало, а сладкой лжи верить приятнее, чем горькой правде. В войне воюет не только и не столько техника, а побеждают всегда только люди. И не мне, генералу, жаловаться на контингент мирного времени, от генералитета до прапорщиков. Вы помните, как это было при Украине, в мирное время армия, боеспособная армия вроде как и не нужна. Но когда наступит время военное, добровольцев искать иногда становится поздно.

-- Потому — казаки. Ни денег, ни формы, ни оружия не дадут — всё за свой счёт. И учёба военному делу настоящим образом тоже, в основном, за свои кровные, в свободное от работы время. Но если и когда наступит нужда… Кто готов сейчас записаться добровольцем Родину защищать и не передумает до того времени, когда оно всерьёз потребуется, — прошу подходить ко мне.

И пошло-поехало. Под крышей надувной кондиционированной штабной палатки в августовскую жару яблоку негде было упасть, даже раскрыв и приподняв боковые полости, пришлось вынести все столы, кроме как у президиума, и заменить стулья на лавки. Но всё равно, люди стояли, толпились, сидели на корточках, просто на траве, даже пытались заглядывать внутрь из-под лоз винограда или веток плодовых деревьев сада.

Первыми встали и двинулись к Николаю тётка Анелия и Антон, но столкнулись в одном проходе, смешались, запропускали друг друга вперёд — впереди оказались Опер Андрей и тётка Мартина. Но тут уже возмутился отец Илларион, священник церкви казако́в и каза́ков, сам из каза́ков, но невеликой Силы:

-- Нет, так не пойдёт! Давайте уже сразу, по войсковому! Вон там вот, на дороге, добровольцы построятся, все хором принесут присягу, потом бумаги заполнят, распишутся, а потом сюда, сначала икону и крест целовать и под причастие святых даров, потом к атаману под шашку и стопку!

-- Новики — добровольцы! В колонну по шестеро становись! — Василий опять старался быть красавцем и орлом-командиром, а вот Николай опять засуетился по бумажной части:

-- Фотографии все с собой взяли? Документы, паспорта с собой у всех? — и уже своим солдатикам: — фотоаппарат поставить там, напротив стены, копир для документов туда, в тень, чтоб не перегревался, бланки, где, мать, бланки?

Петруха вынес вперёд пластиковый стол, оглядел становящийся строй и показал, кто здесь в действительности самая служивая твёрдая косточка:

-- Становись! Отставить… Становись! Равняйсь! Смирно! Вот ты, служивый, — Оперу Андрею Петровичу, — три шага из строя. Кру-гом!

И в этот момент сзади — резкий скрипт тормозов, останавливается полицейская Тойота Приус, Владик Конторовский бросается в строй, не закрыв водительскую дверь, не выключив двигатель… А из-за задней двери выбирается Войсковой Атаман, сам Козицын. Выбирается, обводит взглядом строй, поправляет усы, смотрит на стоящих вдоль забора: Птичку, дочку, Кольку с Васькой, меня… Увидев меня, на мгновение становится похож на кота, увидевшего пса, или на пса, углядевшего котофейку, но тут же поправляет усы ещё раз и демонстративно не смотрит в нашу сторону. Вот это новость! И для меня, для Координатора Связи тоже новость!

-- Смирр-но! — да куда уж смирнее, ведь Петруха уставную кость сейчас шурупом закрутит.

-- Равнение на середину! — и строевым к Козицыну. Петруха при полном параде, Николай Иванович при полном параде, награды, ордена, погоны, кокарды, лето, жара, солнце яркое в зените, всё таким светом сверкает — иконостаса не надо! Я под папахой потом заливаюсь, но больше на Птичку с дочкой смотрю, каково им под кубанками, не пора ли спасать?

-- Тащ Главный Войсковой Атаман Всевеликого Войска Донского! Коллектив добровольцев для принятия присяги и вступления в казачество построен…

-- Вольно! — Козицын прервал доклад. — Вот это я удачно заехал поприсутствовать! — а сам глазами по строю шарит. Стал и я присматриваться к тем, кто в строю, искать тех, кто Козицына в лицо узнает.

-- Так что, быть Черноморскому округу Казачьей Национальной Гвардии Всевеликого Войска Донского?

И весь строй, не сговариваясь, хором:

-- Быть!

-- Любо! Смирно!-- два шага к столу, что Петруха вытащил, выбрал из пачки бумаг красную папку, открыл, сам к Андрею Петровичу подошёл, в руки дал:

-- Читай! Читай громко, с паузами, так, чтоб за тобой повторить смогли!

И потёк — полетел — покатился под ярким солнцем и знойным небом, над неровным строем и древними, седыми камнем и зелёными лесом горами, многократно множась эхом в скалах и горных отлогах, умножаясь повторением в Месте Силы Нашего Дома, а через него — во многих, если не всех Местах Силы давний, древний, ещё с позапрошлого века тревожащий мне душу текст:

-- Обещаюсь честью Донского Казака́ перед Всемогущим Богом и перед Святым Его Евангелием и Честным Крестом, чтобы помнить престол Иоанна Предтечи и православную веру, и свою атаманскую и молодецкую славу не потерять, но быть верным и неизменно преданным Всевеликому Войску Донскому, своему Отечеству. -- Обещаюсь служить ему до последней капли крови, всеми силами способствуя славе и процветанию Войска Донского. Обязуюсь повиноваться Большому Войсковому Кругу и избранному им Донскому Атаману. Возложенный на меня долг службы буду выполнять с полным напряжением сил, имея в помыслах только пользу Войска Донского и не щадя жизни ради блага Отечества.-- Обещаюсь повиноваться всем поставленным надо мною начальникам, чиня им полное послушание во всех случаях, когда этого требует мой долг Донского Казака́ и Войска.-- Обещаюсь быть честным, добросовестным, храбрым казаком и не нарушать своего обещания из-за корысти, родства, дружбы или вражды.-- В заключение данного мною обещания, осеняя себя крестным знамением, целую Святое Евангелие и Честный Крест…-- Вольно! Любо, братья и сёстры, уже почти казаки и казачки! Но перед тем, как вы пойдёте крест целовать и бумаги писать, ещё раз… Смирно! Равнение на середину!

-- Награждается… — и глаз скосил на Птичку мою, хмыкнул в усы, и вдруг назвал мою дочу. — Награждается чином старшего урядника за успешное внедрение в тактику полевой хирургии некоторых методов нетрадиционной медицины! — и моя малявка в пиксельной юбке, правда, неуставным образом обрезанной под мини, в майке рыбацкого камуфляжа с ярко-синей вышивкой перекрещенных клизмы и нагайки на спине, в малюсенькой кубанке, держащейся на шпильке на хвосте длинных волос и в сандалетах на толстенной лабутеновской платформе свысоченным каблукомвдруг постаралась подойти к атаману строевым.

Зрелище, конечно, было комичным, и не сказать, чтоб только комичным. Пока она подходила на доклад, Козицын успел три раза поправить усы и глаза у него были ну точно как у кота при виде блюдца сметаны.

-- Награждается. Награждается есаул Босьян, — и вот уже моя Птичка, не успевшая расцеловать-поздравить дочку, пытается рубить строевым, хоть и в полевом пикселе и папахе, но в резиновых тапках-шлёпанцах. — За успешное руководство военно-медицинским подразделением, за выполнение поручения командования, за выполнение поручения правительства — целых три награды. И "Доброволец", и "Миротворец", и "Наше дело правое". И такой радостной и смущённой я свою Птичку не видел уже где-то с десяток лет.

И вдруг мне:

-- Подойди!

Подошёл, строевым, руку к папахе, представляться, но Козицын мне:

-- Отставить.

-- Награждается. Награждается казачий полковник Анатолий Лисичкин. Он же сотник Груздёв. Он же подъесаул Ложкин. Он же есаул Лаптев. Он же генерал-майор Елисей Патрикеев. Всех назвал? Или ты ещё где-то кем-то там насекретился? За успешное выполнение правительственного задания, разработку и внедрение в тактику и стратегию спецопераций потаённых боевых методов — полководческим орденом, орденом Кутузова! Хоть я бы этой Дикой Лисе орден дал только с закруткой на спине и дрыном в зубы, — но носи, ведь заслужил, казачий генерал! — и отдал мне честь.

Тут уже и у меня в носу защипало, в груди заскулило, лисий хвост вытянулся пистолетом и самый кончик завибрировал так тонко-тонко, как в кончиках крыльев Летучего перед выходом из пике. И, наверное, поэтому команду "Вольно! Разойдись!" я таки не услышал. Стоял в отдании чести с коробкой ордена в руках.

А потом был прямо старый казачий праздник: и целование иконы и креста, и целование знамени, и удары шашкой плашмя по плечам от Козицына, и рюмка водки с шашки — и подавали эти рюмки мои бывшие взводные, Птичка, дочка и я.

А потом создавали станицу. Атаманом станичным выбрали пока Опера Андрея, начальником штаба — Анелию Вацлавовну, походного атамана Козицын обещал прислать-назначить вскорости. В станицу — и в Казачью Нацгвардию — вошли не только жители нашего посёлка и курсанты Андрея Петровича, но и десяток их родителей, из Сечевого. То есть ещё и переводы. Почто переводитесь? — дела хочется настоящего. Да ведь прямо сейчас вряд ли! — Да и прямо сейчас, и потом!

Черноморский округ при Войске Донском ещё нужно создавать. Создают округ, как правило, на базе станиц. А станицы в момент формирования нужно куда-то приписать. Так и получилось, в результате, что станица Верхне-Балаклавская оказалась приписана Миусскому округу казако́в. То есть к нам, к Донбассу. Хоть и на время, но к нам.

И когда в конце праздник присяги потерял берега, и уже пошли радости загульные, памятуя о вечерней, о скрытной части, я всё же накрыл всё пространство праздника одной большой паутинкой и сказанул "А теперь всех, кто вот это услышит и поймёт, я попрошу, во-первых, больше не пить, а во-вторых, через час собраться за штабной палаткой, в доме, на кухне квартиры номер один. И по лестнице вниз". И не удивился, когда через час увидел того самого прапорщика, старшего шишиги. И взгрустнул от того, что Владилен Конторович не услышал, не пришёл. И, если честно, очень сильно и надеялся, и боялся, что Козицын услышит, поймёт и придёт. Но нет…

Глава 7. Казачий хутор потайного войска. Причащение.

Конечно, все мы, те, кто мог вступить в каза́ки, на кухоньке барачной секции просто не поместились бы. Потому сразу была поставлена лестница с перилами в тёмный подвал, а в подвале Наш Дом, Хитренький Лисёнок, организовал портал в новую свою пещеру. Где уже стояли пластиковые столы и стулья, те самые, которые в штабной палатке не поместились.

Собирались, к слову, не очень долго: минут за десять до назначенного времени пришли первые, минут через пять после — последние. И сразу по приходу очередного казака́ — кандидата в каза́ки — я развешивал от него паутинки ко всем присутствующим. Чтобы сразу общаться только таким образом, чтобы проверить, убедиться, что отвечать — способны, смогут. А значит, должны смочь и Обратиться.

Наш Дом, конечно, расстарался: ровный пол, высокий, сводчатый потолок, так сразу и не скажешь, что это своды пещеры, много света — по стенам тоже порталы, но как окна: в одном море с высоты птичьего полёта, в другом — вид на водопад, в третьем — лес, заросли, почти джунгли, там — громадное поле на склоне, а там, кажется, тот самый распадок с ручьём, в который Аист в объятьях Лиса падал. В самом конце — выход, причём выход прямо на калитку, как я понимаю, он должен быть прямо внутри виноградника, в самой старой и толстой лозе… Всякий, входящий в зал, сначала просто застывал, заворожённый открывающейся красотой. Антон так вообще только языком цокал и от окна к окну бегал вместе с Владимиром Лукичом, всё пытались опознать места и в разговоре с Николаем прикинуть хоть приблизительную диспозицию по воображаемой карте местности. Анелия Вацлавовна помянула с ехидцей булгаковский квартирный вопрос и отчаянно зафлиртовала с прапорщиком, Татьяна сразу утонула с Птичкой и дочкой в обсуждении занавесок к этим окнам, Мартина Карловна вцепилась клещём в Василия с каким-то графиком проведения натурных испытаний, Виктор Ильич вдруг заобсуждал с Петрухой какой-то эпизод Великой Отечественной, где, как оказалось, они были соседями по окопам… Протоиерей отец Илларион разложил по своему столу богослужебные книги и утонул в них, беззвучно шевеля губами, крестясь и мерно щёлкая чётками. Предпоследним в подвальный зал спустился Андрей Петрович, от неожиданности аж прижмурился и замотал головой, но ничего сказать не успел — захлопали крылья, откуда-то из глубин пещер в зал влетел Белый Орёл. На обряд Обращения и создание новой единицы войска каза́ков пожаловал сам Старый. Ну конечно, если к казака́м — Козицын, то к каза́кам Медведицын, всё логично! А создаваемая станица или хутор — их тоже пока к Донбассу, к Миусскому округу?

Я отвлёкся, сидя на стульчике, вдруг вспомнил отца Афанасия и его "классов-то и нету", а потом свой ответ ему, про веру. И призадумался: а не порождаем ли мы, каза́ки, вот те самые пустые сущности, которые "они", которые утягивают смысл и суть из окружающей жизни в пустые мечтания? Сводя веру к памяти и привычке, не порождаем ли мы сами безверие и пустоту, заполняемую потом программами партий, классами, манифестами и прочей пропагандистской мишурой? Но с усилием отвлёкся от важных, но несвоевременных мыслей, занялся делом: опять разделился на я-Тело и я-Тень, смотался проверить, как дела в Месте Круга, убедился, что всё штатно, вернулся обратно. А когда вернулся — все столы уже были составлены в кружок, и за столами текла тихая, спокойная, неспешная и доверительная беседа: продолжая и дополняя друг друга, опытные объясняли неопытным, новикам, кто же такие каза́ки, и чем они от казако́в отличаются:

-- Есть каза́ки, и есть казаки́. Казаки́ — это, как правило, особое сословие, служивый люд, осознанно или случайно выбравший себе такую планиду — жить на краю, помогать униженным и оскорблённым так же легко и свободно, как дышать; казаки́ — люди границы, порубежья, грани, той грани, за которой враждебная пустота, на которой, собственно, и проверяется каждый, что в тебе есть настоящего, человеческого, а что — тлен, понты и суета несусветная.

-- И есть каза́ки, то есть мы, те, которые уже не могут, не смогут жить нигде, кроме как на этой грани добра и зла, человечности и зверства, утверждая человеческое и истребляя зверство — как в себе, так и вокруг себя. Это наше дело, это наш долг, но это и наш крест — если мы не сможем этого делать, если мы не будем так жить, то путь нам один — в вурдалаки.

-- Как казаки́ живут рядом с обычными людьми, как их иногда называют, мужиками, но не смешиваются, не пересекаются, так и каза́ки живут и рядом, и вместе с казака́ми, но, будучи даже внешне неотличимы друг от друга, всё равно всегда будут различны, никогда не смешаются. Это всё равно как из мужика делать казака́ — очень долго, трудно и муторно, и проще плюнуть, так и из казака́ делать каза́ка — слишком много чего отличает казака́ от мужика, слишком много чего отличает каза́ка от казака́.

-- В казаки́ можно самому и добровольно вступить, призваться, приписаться к войску, то есть сознательно и самому делать и сделать из себя казака́, каза́ком только рождаются. Говорят, правда, что каза́ком может стать покусанный, как вурдалаком от вурдалака… Сие есть бред, ибо никто никогда так каза́ков не делал — только другим, естественным, семейным, приятственным способом. Наши легенды рассказывают, что некогда, очень давно, лучшие, продвинутые из казако́в — характе́рники — умели преодолевать силой духа и веры своей в Бога укус вурдалака, обретая способности Силы, но не теряя в себе человечности, дыхания, теплоты, радости жизни и продолжения рода. И передавали и способности свои, и крест своего проклятия по наследству. Так и появились первые каза́ки…

— Есть каза́ки, и есть казаки́, но один всегда казак или казачка, как и кровь всегда казачья. Единая. В прежние, древние времена при посвящении в казаки́ кровь смешивали и пили, да и вообще любой, вступающий в казаки́, живя рядом, не мог не смешать свою кровь, своё племя с казачьим племенем. Так что казаки́ и каза́ки — кровные родственники. Совсем другое дело, сколько в этих казака́х крови каза́ков — кровь она ведь жидкость, то есть как раствор. Смешай да раздели надвое два раствора даже половинных — в лучшем случае, на выходе будет только напополам. Так что все казаки́ способны стать каза́ками, если будут искать в себе, использовать и развивать Силу, а вот наоборот — нет. Только те дети каза́ков, в которых кровь смешалась и разбавилась, смогут, не обращаясь к Силе, не творя глупостей против Веры, Чести и Долга, забыть о своём родовом проклятии — о Силе, о том, что они каза́ки, прожить жизнь простого человека, стать как казаки́. Но если вдруг они потянутся к Силе, если начнут использовать Силу, да не для себя, а ради пользы товарищества, блюдя заветы Веры и Чести — они быстро станут каза́ками. И чем больше зачерпнут Силы, тем больше в них станет нашей, святой и про́клятой крови, крови каза́ков. И наоборот: если начнут Силу тратить на себя, если забудут про Веру и Честь — очень быстро станут упырями, вурдалаками, неживой нелюдью…

-- Сейчас средь казако́в модно говорить, мол, казаки́ — отдельная нация. Мысль, конечно, здравая, но потом начинают делить, мол, родовой казак — всего половинка, так как только от одного родителя-казака́; потомственный казак — от двоих казако́в, а вот природный казак — то уже несколько поколений каза́чат. Невдомёк им, что кровь-то у казако́в и каза́ков — общая, но у казако́в семьи многодетные, а значит, кровь больше делится, дробится, а у каза́ков семьи малые, детей немного, и чаще девочки, чем сыновья; потому каза́ки чаще внуков воспитывают, внуку своё умение передают. Вот и вопрос: у кого больше казачьей крови, у кого в крови больше древней Силы и Проклятия: у уже ведающего, тянущего Древнюю Силу разбуженным Нашим Проклятием родового, умение получившего от деда, или у много-много поколений казачившего рода казако́в без единого учителя-деда из каза́ков, не ведающих ни где та Сила, ни как её потянуть-взять, ни как толком потратить? Так что не от тех отделяться решает эта отдельная нация, не тем, не от тех и не так — это прямой путь к вурдалакам…

-- Незнающие часто путают каза́ков с оборотнями, или с вервольфами. Мол, тоже Обращаются, тоже с вампирами воюют. То самая подлая и гнусная ложь. Ибо судьба оборотня — та, от которой каза́ки бегут и спасаются, пока творят Силой добро другим. Но как только Сила начинает служить самому каза́ку, ему одному — вот тут вот он и ступает на путь оборотня. А оборотень — это половина пути к вурдалаку, к вампиру, ведь тут уже не то, что Сила ради других, но другие ради твоей Силы. Осталось только Силой подменить саму жизнь, сотворить себе кокон из Силы, поддерживать его силами и жизнью окружающих — и ты вечный бессмертный вампир. Даже если не пьёшь кровь, ты всё равно пьёшь из окружающих жизнь их — Силы, эмоции, разум, желания, силы, как минимум, деньги. Ты используешь всех вокруг ради своей Силы, которая тебе вместо жизни.

-- Так что бьют каза́ки оборотней так же, как и вампиров, и не всегда в Боевом облике, ибо самый страшный зверь в мире есть человек, и лучше других к убиению себе подобных приспособлен. И потому же часто каза́ки воюют с каза́ками — ведь полная правда только у Бога, а так — у каждого своя правда, и принять другого каза́ка за оборотня, особо если он на твоей земле пришлый — проще простого. Потому каза́ки — не казаки́: в поход на чужие земли не ходят, на своей земле сидят, свою грань от чужаков охраняют, на чужие грани, если они нормальные каза́ки, а не оборотни, не лезут. И за то все Правители всегда ценили казакОв и не доверяли каза́кам, хотя когда становилось так туго, что швах — именно что каза́ки на помощь приходили: хоть к Ивану Грозному с Сибирью, хоть к малолетнему Мишеньке Романову в конце Смутного Времени…

-- Как отличить каза́ков от оборотней? Да так же, как и от вурдалаков-вампиров, так, как в Святом Писании сказано, то есть только по делам! Если от дел твоих с Силой лучше становится другим, если ты для себя получаешь не от своей Силы, а от других, а они получают от тебя — ты казак. Если же "тащат в свой дом, а не в соседский" и величаются собой перед другими — то уже не каза́ки, и не казаки́, то уже оборотни или вурдалаки.

Я заслушался и вспомнил Адмиральский пляж, лето прошлого года, энергетического болвана Димки Корфа… А потом сегодняшнего отца Афанасия, он говорил, что Димка к нему приходил… Как чудно́устроен мир: Димка-то во много раз сильнее меня, сильнее и грамотнее… Что, он не мог отцу Афанасию помочь? Гимназическому дружку своему? Или не захотел? Или вправду не смог? Ведь что мы знаем о том, как в действительности, на биологическом уровне происходит Обращение? Как так получается, что в Обращении меняется даже ДНК, не говоря про кости и шкуру? Ведь кому-то дано, кому-то нет, сначала Смертное Железо и Полная Луна, потом… Почему? Вера? Тогда почему каза́ки не все сплошь церковники, хотя и церковников меж нас хватает, того же Чёрного вспомнить…

А беседа уже перепрыгнула на другое:

-- Сила казачества по сравнению с любыми другими частями народа всегда в одном — казачество всё делает сообща. Это не значит колхоз или там, не дай Бог, обобществление жён и детей, но воинский порядок, воинский устав, воинское братство и боевая взаимовыручка и взаимопомощь, когда каждый делает своё боевое дело, но все вместе делают одно общее, победу, не заканчиваются в войсках, продолжаются и в мирной, станичной жизни. Не бывает у казаков своей беды и личной проблемы, если это не беда или проблема в его семье. Да и семейные проблемы, зачастую, казачий круг посоветует, как решить: если отношение друг к другу и в мирное время как в боевом походе, то каждый помочь завсегда рад, как и получить помощь.

-- А значит, даже в наше время, когда не только модным, но и необходимым стало иметь своё собственное мнение, "свою правду, непохожую на другие", "своя правда казакОв" ни за что не сможет обойтись, противопоставить себя "правде всей остальной станицы".

А мне вспомнились казаки́ Сечевого, как они в прошлом году наладились в свою отжать "Колдовской Сад". Вот сегодня в станицу Верхне-Балаклавскую Миусского Округа Казачьей нацгвардии Всевеликого Войска Донского вступили десятеро из Сечевого, да, отцы, вслед за сыновьями своими, а значит, что? А значит, вслед за ними и матери, и братья-сёстры потянутся, и будет в Сечевом что? Да, размежевание и вражда, и виноватить будут кого? Да всё и так понятно, наш посёлок, всех жителей, станичного атамана Андрея Петровича Бычковского и лично меня, мутную тёмную лошадку, колдуна с донецких гор и Дикого Лиса… Вот так вот и между казака́ми "своя правда" приводит к вражде… Если они там, в Сечевом, всё же казаки́…

-- Каза́ков, да, гораздо меньше, чем казако́в, но именно потому помощь настоящих каза́ков так для всего казачества и ценна: если каза́ки чаще всего сами по себе — они одни и Силу набирают и тратят в одиночку, — то тех, кому этой Силой помочь среди казако́в всегда много больше, чем среди каза́ков, а казаки́ в ответ всегда с радостью помогут и каза́кам, потому как каза́ки могут недоступное казака́м, а отблагодарить их из казако́в может каждый. И наоборот, когда станица застывает в своей неизменности, варящегося в своём собственному соку покое, когда либо вокруг нет ни врагов, ни войны, ни страждущих и вопиющих о помощи, когда "а с нами ничего не происходит, и вряд ли что-нибудь произойдёт", вот тогда именно каза́ки — их мало, хорошо, если один на станицу! — привносят в станичную жизнь цель и смысл, подталкивают и помогают станице оставаться казачьей, то есть общим делом по боевому уставу и в мирное время, а не стать деревней, селом или стойбищем, скопищем жлобов-индивидуалов…

А я сразу вспомнил, как любят наши люди, когда кто-то другой, особенно если посторонний, привносит в их жизнь цель и смысл — и так любят, и даже этак… Ведь что плохого было в идее колхозов с полувоенной, казачьей точки зрения, ведь станица, станичный Круг — почти что тот же самый колхоз! Ан нет, и даже свои, станичники, но большевики, не смогли бы без чудовищного государственного пресса внедрить колхозы, такое страшное было противодействие… И сколько своих сразу после того стало чужими…

-- Но есть у казако́в и каза́ков ещё одно общее помимо крови, то, что отличает их от мужиков. То, что у мужиков считается просто правилом хорошего тона и воспитания, — "критикуя, предлагай, предлагая, делай", — у казако́в и каза́ков издревле было просто нормой жизни, ответственной жизни внутри боевого братства: если ты не будешь так бережно и ответственно относиться к прикрывающим твою спину в бою, то кто тогда тебе её прикроет?

-- Более того, и казаки́, и каза́ки знают, что ежели кто-то сделал что-то полезное, то именно он и дальше будет делать это же всегда! Хотя бы потому, что у него это уже получилось! Потому прежде всего казаки́ и каза́ки контролируют себя, а уже потом — окружающих…

И как ценило государство это казачьей свойство? Сколько гадостей казачеству прилетело за это делячество, эту самостоятельность в исполнении дел? Всё, конечно, меняется, течёт, но не так быстро и не всюду, и сколько раз ещё аукнется тому, кому делать так же естественно, как дышать, за несогласованность, несанкционированность, недозволенность дел и речей? Но, и наоборот, сколько же ещё гадостей для всего мира случится, ежели вдруг каза́ки начнут контролировать сперва окружающих? Проблема…

-- То, что каза́ки для казако́в то же, что и казаки́ для мужиков, равно как и то, что казаки́ для каза́ков так же, как и мужики для казако́в, ясно. Равно как и то, что такое отношение — казако́в к каза́кам или мужиков к казака́м — не может не быть эмоциональным. Но! Но ведь эмоции бывают разными, в том числе и не очень хорошими, так?! И если каза́ки раздражают казако́в так же, как казаки́ раздражают мужиков, то… То в этом и соль вопроса, если не тянуть Силу только на себя, не становиться оборотнями или упырями, то стезя каза́ка всегда очень нелегка; в случае негатива к ним относятся в лучшем случае, как к шутам или юродивым. В худшем — как к опасным врагам.

-- И вот тут уже вопрос к внутренней сути каза́ка: согласен ли ты осмысленно и добровольно принять на себя этот крест, пойдёшь ли ты ради блага окружающих тебя казако́в на то, чтобы быть в их глазах в лучшем случае полезным, но дурачком, а то и вообще презираемым и высмеиваемым юродивым? Готов ли ты тратить и Силу, и силы души, и здоровье и жизнь свою заради тех, кто воспользуется, но не оценит? Если «да», то такому прямой путь в каза́ки…

-- Но, как известно, всё то, что не убивает, делает нас сильнее. А для каза́ков — так ещё и Сильнее. Так что не только испытание, проверка, но и возвышение есть своё в том, что каза́ка и мужики, и казаки́ могут и не понять, и не принять.

-- Что может быть высшей наградой мудрецу, кроме высшего знания? Что может быть высшей наградой мастеру, кроме высшего умения? Так и с нами, с каза́ками. Ежели тебя не признали, ежели тебя высмеяли или вообще прогнали, как вредного и опасного, но созданное тобой, сотворённое на благо других работает, используется, приносит благо, то твоё умение, мастерство, знание работы с Силой растёт. Значит, тебе становится доступно ещё больше Силы. А Силой ты сможешь создать ещё большее благо — ради всех, хоть они и не поймут…

Ох, ё, да тут ещё чуток, и с каза́ков иконы малевать начнут! Нет, не спорю, Старый, Серый, Чёрный они самой своей фактурой на икону просятся, но… Но, скажем, Сыч? Или Глухарь? Да что далеко ходить, такой пройдоха, проныра и хулиган, как Дикий Лис, меня — и на икону? Не, сусальность слащавую побоку, уксуса с чесноком и перчиком, и побольше!

-- Самое страшное для казака́ — поверить в свою безгрешность. Возгордиться. Вознестись над казачьим кругом — в кругу все равны. Потому-то на кругу даже юный приказный вполне мог за седую бороду старого и заслуженного атамана оттаскать, и ничего бы ему за то не было, даже от есаульцев, ежели заслуженно оттаскал, за дело.

-- А у каза́ков? Что будет таким сдерживающим и объединяющим, как круг у казако́в, для каза́ков, ведь Силы и Образов у разных каза́ков всегда разно?

-- А вот затем ещё и нужен каза́кам круг казако́в, со всем его благодарным непониманием, со всем его высмеивающим уважением или восхищённым страхом, чтобы каза́ки никогда не смогли возгордиться, даже обоснованно, ведь гордыня это смертный грех!

А тут я за! Всеми своими руками, ногами, лапами, плавниками, крыльями и жвалами за, как только забронзовеем — тут же будет большая, глубокая и медная .оппа!

-- Не обидеться на непонимающих тебя, не возгордиться перед малоумещими и малознающими, а суметь их понять много лучше себя. И даже необходимостью смеяться над собой вместе с ними — только таким образом каза́ки остаются каза́ками, людьми, не скатываются в болото оборотней или в ад упырей…

Опять максима, к которой ой как надо стремиться, но в жизни… Ох, как это редко и больно в жизни…

-- Все казаки́, и каза́ки тоже, не могут не отличаться от окружающих, своей организованностью, своей непохожестью в одежде, в поведении, много в чём. Но казака́м проще, чем каза́кам: оказавшись в своей среде, в своей станице, в своём хуторе, казаки́ перестают быть "не такими, как все".

-- Каза́ки же, даже в одной станице с казака́ми, хоть и в меньшей степени, но остаются всё так же "белыми воронами". Может в этом причина, почему каза́ки так любят общаться друг с другом, тянутся к похожим на себя, объединяются в станицы и хутора не по территориальному или профессиональному признаку, а по сродству душ? Что каза́ки чуют, чувствуют друг друга, тянутся друг к другу через возраст и расстояния? Что каза́к с каза́ком трудно сходятся, но, даже став на время врагами, потом, после всех войн и вражды, всё равно тянутся друг к другу? Кто знает…

-- Но учтите, что все те люди, а в особенности каза́ки, которые встретятся вам в жизни, будут возвращаться к вам вновь и вновь — ну или вы к ним. Жизнь каза́ка долгая, и всю эту долгую жизнь ваше окружение пребудет с вами, и никуда вам друг от друга не деться.

И это тоже да. Потому как не бывает людей случайных, бесконечно злых, плохих и зряшных, это как врач в больничке: ежели он к врачу пришёл, то ему уже нужно помочь, даже если он толком пожаловаться не умеет. Только к каза́ку так все люди, вся жизнь приходит, и, гад, никогда ни пожаловаться, ни толком разъяснить, где и что болит, неспособна. А помочь… просто не помочь нельзя. Ведь ты каза́к, тебе дано, а другим — нет…

-- Но есть в жизни и судьбе каза́ка то, чего не дано понять и прочувствовать никакому другому человеку так ярко и полно, как каза́ку. Это ощущение и твёрдая уверенность, что от твоих действий к лучшему меняется весь мир. Прямо сейчас. Не от всех действий, не всегда, но часто. И тем чаще, чем правильнее тратится Сила, чем больше себя, свою жизнь и судьбу каза́ки отдают казака́м, людям, обществу, стране — всему тому, что больше одного, отдельно взятого каза́ка, больше, а порой и впоперёк, в противоречие самому себе.

-- И только потратив всего себя, до капельки, на такое не-для-себя благое дело, каза́к вдруг понимает, что жить — сто́ит, что всё — правильно, что он живёт не зря, и жизнь его полна смысла.

И запершило в горле, задрожало скулежом Лиса, заскреблось по спине Рыба, сдавило грудину Летучего, задрожало лапами Мураша… И я понял, что вот она, опять, эта высокая патетика, гадство, она проняла, она добралась, она даже Пауку паутину в слёзки накапает…

И вмешался.

-- Не о том мы сейчас. Сейчас нужно говорить о том, что им предстоит. О Причащении. Хоть и всё верно, и без знания, понимания, ощущения этого — никак.

-- В церкви есть Первое Причастие. Введение во Храм. Крещение. У каза́ков вместе со всем этим и вместо всего этого — только одно: Причащение. Оно бывает только один раз в жизни каза́ка. Потому что Причащение — это коллективно-индивидуальный акт. Дальше — сами. Только сами. Индивидуально. В Причащении каза́к открывает свой Образ. Как мы с недавних пор снова знаем, только самый первый Образ. Открывает сам, а остальные каза́ки ему в этом, как при Введении во Храм, помогают. Следующие, остальные Образы — каждый сам индивидуально. Если сможет. Как при родах, как при Крещении, каза́к при Причащении совершает только одно и самое главное действо — Обращается. А остальные каза́ки, как повитухи или иерей в храме, ему в этом помогают и делают много больше новика.

-- Так что готовьтесь. Вам делать самое главное, искать и создавать свой Образ. Нам — помогать. Но главная ответственность, за результат, она теперь всегда будет на вас. И в этом деле, и во всех прочих делах, которыми вы займётесь. Не на нас, каза́ках, а на вас, которые смогут стать каза́ками или… или нет…

-- Не пугайтесь так сильно. Вон там — выход. Сейчас Дикий пойдёт и воткнёт возле выхода Смертное Железо, тот самый штык, который крови каза́ков в Обращении отведал изрядно, пропитался ею. Не только каза́ков, там разных кровей — и вы свою кровь на том Смертном Железе оставите.

-- Перед Обращением Длинный — ага, а Василий позывной с Германской так и не сменил! — даст каждому из вас в руки шашку без ножен. Она теперь будет вашей личной шашкой, оружием, может быть, станет и родовой. Обратившись, вы будете в Образе зверя, но без шашки — а шашка окажется внутри вас, вашего зверского тела. Потому, обратившись обратно, эта шашка будет в вашей крови. И много больше — ваша кровь будет внутри шашки, почему — не спрашивайте, мы не знаем, мы только знаем, что будет так. Дальше вы будете Обращаться с помощью своей шашки.

-- Само таинство. Оно совершается вашей волей, но не для вас. Каждый из нас, Обращаясь, делает это не для себя. Для других. Для тех, кто рядом. Для тех, кого помним. Знаем. Любим. Кто небезразличен. Потому не нужно думать, кем вы станете или хотите стать. Думайте о ближниках души и сердца вашего. Думайте, как стать тем, кто сможет помочь им всем. Растворите своё «я» в «мы» вместе с дорогими вам людьми. И забудьте обо всём, что помочь сразу всем, мешает. А Старый, как самый опытный, поможет вам. И подскажет нам, как вам помогать.

-- Обратившись, вы окажетесь не на улице, не на проезжей дороге возле вашего дома, а вон там вот, на полянке возле ручья, — Николай кивнул в окно на памятный нам с Птичкой распадок. Побудьте в Образе, не спешите обратно. Дождитесь нас. Конкретно — Белого Орла Старого и Дикого Лиса, хотя он может появиться и не Лисом. Остальное уже там.

-- Причащение совершается при полной Луне. Луна уже скоро взойдёт, ещё будет закат, но уже Луна явится. Но перед Таинством нужно подготовиться. Помолиться. Вслед за отцом Илларионом. Как модно говорить, медитировать. Поможет в этом, нет, даже не текст молитвы, не песня, не музыка, просто ритм. Лучший ритм на всём, что нужно, исполняет Банзай! — и Петруха встал, и очень артистично поклонился. И я опять обрадовался тому ещё, взводному его позывному.

-- Выходим и пытаемся Обращаться по одному. Сами. Но подтверждает вашу готовность Панацея, — и Птичка привстала и снова села. Я даже вздрогнул от такого её нового позывного.

-- Ну а руководит Таинством наш добрый старый Баюн? — и тут уже Николай радостно улыбнулся и закивал головой.

Колышек Смертного Железа уже был воткнут внутри пещеры Нашего Дома. Петруха мерно стучал по столу, бубну и медному блюду, взятому у нас на кухне, вторил молитве батюшки. Как всегда, получалось оригинально, возвышающе, одновременно убаюкивающе и захватывающе. В паузах между молитвами Николай то речитативом, то в восточно-подвывающем стиле дополнял ритм своими собственными песнопениями на Божественные или каза́чьи темы. Птичка и Никита Аполлоныч очень внимательно следили за физическим состоянием новиков, а я, черпая у Мест Силы, постоянно уравновешивал Силу каждого в его внутренней банке, чтобы почти полная, под девяносто пять процентов, не меньше. Соседи по бараку переносили медитацию по-разному: Татьяна и Антон улыбались и временами аж радостно подхихикивали, у Анелии Вацлавовны по лицу разлилось какое-то римское торжество, у Мартины Карловны время от времени капали счастливые слёзы. Солнце увеличивалось, багровело, клонилось к закату. Наконец появилась Луна.

Первым встал Андрей Петрович. Встал, потоптался, оглянулся по сторонам:

-- Ну что, можно? Я пойду?

-- Ты — понял? Понял, кто поможет? — Николай мерным и каким-то заупокойным голосом как будто резал Опера изнутри.

-- Д-да! — и кивнули и Никита Аполлоныч, и Птичка.

Василий вручил Андрею шашку, повернул лицом к выходу, а Николай припечатал:

-- Смотри на Луну! Думай про всех ближних! Шагни через Смертное Железо! — а мы все приготовились, ожидая слепка Образа от Старого, помочь, подтолкнуть, направить.

Опер Андрей засопел, шагнул, ожидаемо споткнулся, перелетел-- перекувыркнулся через штык и встал с торжествующим "Му-у-у-у!" уже бычком, молодым, разъярённым, брыкающимся, как на корриде, — а я срочно лил Силу из Нашего Дома во вновь открывшуюся банку Петровича. И вдруг пропал Бык из проёма выхода, чтобы оказаться в окне на наш распадок.

Следующей поднялась Мартина Карловна. Никому ничего не говоря отставила палку, шагнула вперёд, протянула руку за шашкой. Старый, Птичка, Николай переглянулись, кивнули Василию. Шашка застыла в руке как кухонный нож, шаг через колышек вперёд, водопад Силы в новую банку — и на поляне возле ручья появилась Белая Медведица, пусть и маленькая, но абсолютно полярная.

Антон — громадный Енот-полоскун. Татьяна — абсолютно-белая Кобылица. Анелия Вацлавовна, вот сюрприз, Павлин! С большим веером хвоста, с венчиком перьев короной над головой, но ведь такого хвоста у самки павлина не бывает, что, самец?! Ксения Львовна — Богомол. Виктор Ильич — Такса. Владимир Лукич — Скорпион. Прапорщик — Барсук. Осталась одна дочка.

-- Проблемы, дочь моя? — пробасил протоиерей.

-- Выбрать трудно. Хочу многим… Нет, нужна многим, но всем по-разному. Душа рвётся… — срывающимся на плач голосом.

Жена, нахмурясь, пожала плечами и кивнула, мол, всё в порядке, но неясно ничего. Я видел, что её банка, нет, вернее ого-го какая, прямо БАНКА, заполнена доверху. Никита Илларионыч просто развёл руками, мол, не может считать Образ.

И тут глаза у батюшки расширились, и он кинулся мыслеплетью. Не ко мне и не к Птичке — к Старому. А потом мыслеплети замелькали между бывшими взводными, атаманом и протоиереем с огромной скоростью. И я пожалел, что поленился, что так и не научился со стороны подглядывать, считывать, что же там внутри этих мыслеплетей идёт.

И встал Медведицын, бросил мне в мою, жидкую паутинку "Ох, Дикий, жалко мне тебя… Как же ж ты её потом Кону учить будешь…", и, не дожидаясь ответа, вдруг вылил на нас с Птичкой целый вихрь, водопад таких мелких искорок-блёсток, как снежинок. Что-то подобное я видел, когда Ануш ему на офицерский чин присягала, но теперь эффект был неожиданный — я застыл. Я мог смотреть, вертеть головой, но не мог двинуть ни рукой, ни ногой, ни говорить, ни бросить паутинку, ни Обратиться, даже вызвать свою Тень не мог. И жена моя в этом вихре тоже застыла с перепуганным выражением лица.

А отец Илларион запел вдруг совсем другой, незнакомый, ни разу не слышанный мной гимн, и снял с головы то самое торжественное церковное, что так на ведро похоже. И мои бывшие взводные сняли с себя фуражки, и подхватили тот самый гимн. И вчетвером, выстроившись вслед за батюшкой, стали обходить мою дочу кругом. И в конце круга Обратились, и стали по четырём сторонам света от моей кровинушки Волом, Ослом, Бараном и Козлом.

И вложил Старый в правую руку дочи шашку кинжальным хватом, а в левую она сама взяла скальпель, старый, давний ещё, наверное, предков или учителей Птички скальпель, сточенный чуть ли не в шило, с узнаваемой серебряной накладкой насечкой на ручке. Он у нас в семье всегда был, последнее время даже не в аптечке, в инструментах валялся, жена им краску со стёкол, когда рамы красила, отскребала.

И снял генерал армии фуражку с головы, и поклонился молоденькой девчонке в ноги, и, не распрямляя спины, указал рукой на штык. И дочка как-то вдруг рыбкой прыгнула, как нырнула, перелетая через это Смертное Железо, и на землю за дверью приземлились сразу четыре Образа: Лисы, Кошки, Белки и Сокола. И рванули в разные стороны, и только засверкало отсутствующим солнцем в окне к распадку с ручьём.

И тут же опали снежинки, и я вдруг понял, что всё это время не дышал. И жена рядом задышала часто-часто. А в голове бились всего две мысли, одна прежняя, ещё от начала снежинок: "Офигеть! Ско́лького же я ещё не знаю!". А вторая — новая, свежая, только-только появившаяся: "Опа! Как? А я так не умею, как же это она?".

Старый надел на голову фуражку, глянул на обращающихся обратно взводных с батюшкой, хмыкнул узнаваемо, поправил свои молодые усы и изрёк:

-- Ну, чего засиделись! И нам пора! — и шагнул через сияющий ровным металлом штык, неожиданно новый, как будто только что из станка, из масла. И над распадком с ручьём захлопали сильные крылья Белого Орла.

Отец Илларион через штык перешагнул не в Вола, в Першерона, коня-тяжеловоза. Петруха, Василий и Николай, ещё со взвода ожидаемо, Обратились Рысью, пятнистым Оленем и Кабаном. Не успел над штыком мелькнуть крученый хвостик, как вслед за ними сорвался крапчатый Аист — мать летела к дочке. Или уже к дочкам? Мне пришлось задержаться, забрать штык и через Наш Дом выйти прямо туда, куда они попали сразу. В памятный мне распадок.

Щель окна оказалась достаточно узкая, потому и я Обратился Лисом, и, оказавшись на лугу, практически сразу увидел молоденькую чернобурку, спрятавшуюся под кустом. Вроде бы неслышно подкрался к доченьке, но она недовольно зыркнула на меня и ткнула носом куда-то за кусты. Что оставалось — осторожно подполз, лёг рядом и медленно, по-пластунски, раздвинул носом нижние ветки кустарника.

Распадок сценой амфитеатра расстилался снизу. По поляне радостно носились звери: новики привыкали к телу Образа, опытные наблюдали и наслаждались. Чёрный Медведь, которым стал Белый Орёл, явно оказывал знаки внимания Белой Медведице, впрочем, та относилась к ухажёру благосклонно. Громадный Енот-Полоскун постоянно бросался на огромного Першерона, пытаясь отогнать его от Белой Кобылицы, которая сама тянулась к тяжеловозу. А могучий конь, не обращая внимания на полосатого, только фыркал, втягивая в себя воздух очень позднего вечера, с причмком уминал изумрудно-тёмную при лунном свете траву и время от времени негромко, но очень мелодично игогошил что-то отдалённо напоминающее мотивы псалмов. Большая Белка-Летяга носилась за убегающей обычной белкой и они о чём-то пронзительно стрекотали на повышенных тонах, над их головами Сокол нападал на Аиста, и тут уже явно крапчатый оправдывался; такая очень домашняя трёхцветная Кошечка немалых размеров о чём-то, шипя, препиралась с Рысью, Кабан гонял по поляне Барсука, Такса носилась по лугу кругами с Оленем, Скорпион своими клешнями почёсывал крылья Богомола.

А прямо перед нами, при свете свечей в шандалах и под звуки венского вальса из магнитофона авто, буквально в метре от раскинувшего веер хвоста Павлина, Опер Андрей, неожиданно уже в человеческом Образе, в старой ментовской парадке без шевронов, но с майорскими погонами, с шашкой на боку и в папахе, рассыпался мелкой дробью, успокаивая двух дам в вечерних платьях "ещё чуть-чуть и поздне-бальзаковского возраста" на фоне большой и модной буржуйской палатки возле пижонистого кроссовера Пежо:

-- Ну что вы, какой там зверинец! Просто вот тут вот, за горой, есть обычный посёлок. Но с очень необычным садом — я же вижу у вас на столе наши фрукты! И звери окрестные тоже получаются очень большими, сочными, силой налитыми, ну прямо вот как тот — наш — персик!

-- Chère Marie, cet étrange cavalier va-t-il vendre ses bêtes au zoo ou les tuer maintenant avec son terrible couteau?1

-- Un Instant, Mademoiselle Céline! Il est local, et ces animaux viennent d'un village2. Но, скажите, вы так необычно выглядите, вы все, и Вы, и ваши животные, этот наряд, этот меч…

-- Меч? Это всё же шашка, это очень древнее и славное казачье оружие, видите ли, мы возрождаем славную и очень давнюю казачью славу этих мест! Они все из моей станицы, а я в этой станице атаман!

-- Ох, атаман, это должно быть так волнующе! — и волоокая переводчица часто-часто задышала и склонила голову в сторону плеча с майорским погоном.

-- Marie, n'oubliez pas, nous sommes du Comité de défense de l'égalité des sexes et de l'amour lesbien! Marie, nous ne pouvons pas être séduits par des indigènes sales! Apprenez-en mieux, combien cela coûtera-t-il d'acheter et de faire frire ce grand paon?3

-- Calme-toi, Mademoiselle Céline, c'est un cosaque, c'est un Ataman, et tous ces animaux sont ses … cosaques?4Это наверное так романтично, быть казаком! Очень хотелось бы хоть попробовать, как это…

-- Marie, je vous entends parler de romance! Marie, on ne paie pas d'argent pour le romantisme! Au contraire, Marie, ce sont les romantiques qui s'enfoncent dans la pauvreté. Le cosaque, c'est quand les chevaux, les ivrognes et les rapides au bistro? Qu'est-ce qu'un Ataman? Et quand allons-nous goûter le paon frit?5

-- Мадам…

-- Мадемуазель!

-- Oui, мадемуазель Машенька, ради Ваших глаз я готов на всё, даже дать Вам попробовать, как это "быть казаком"… Vous voyez, Mademoiselle sénatrice, je suis un cosaque russe, et c'est plus qu'un officier russe. Les russes ne les abandonnent pas et les cosaques ne vendent même pas leurs bêtes.6

Не ожидавшая услышать французскую речь от sale l'indigène7 мамзель Селин изумлённо застыла, уставившись на Опера Андрея. В палатке за спиной дам что-то зашевелилось, из палатки показалась Трампа, дожёвывающая гроздь бананов, так же изумлённо уставилась на хозяина, а потом коротко мекнула басом и боднула рогами разросшийся афедрон француженки. От неожиданности или от боли, но сенаторша подпрыгнула, не удержалась на ногах и скатилась вниз, прямо пред светлые очи и пышный хвост Павлина.

Анелия Вацлавовна, видимо, тоже очень долго терпела. Но теперь дорвалась: голова Павлина приблизилась к лицу мамзель Селин так, что клюв почти что касался носа, громадные белёсые птичьи глаза уставились в глаза француженки, как глаза гипнотизёра, тело птицы медленно вспухло, раздулось, хвост сложился, открылся клюв — и вдруг резкий, высокий, неожиданный, дикий, долгий и противный крик Павлина разрезал тихую радость ночного распадка: Кабан с Барсуком от неожиданности присели и застыли, Такса запрыгнула на спину Оленя, Енот спрятал голову Белой Кобылы у себя на брюхе, Медведи встали на задние лапы и прижались спинами друг к другу, Кошка и Рысь прыснули в стороны друг от друга, Сокол спрятался под крылом Аиста, а Белки обняли друг друга. И только Першерон шумно испортил воздух.

Я глянул на дочу, на вставшую у чернобурки на холке шерсть дыбом, и просто накрыл хвостом её хвост. И доченька прижалась к моему боку. А Павлин развернулся к Селин задом и раскрыл хвост.

То ли вид павлиньего хвоста, то ли крик, то ли сеанс гипноза или ускорение Трампы, а может, всё вместе оказали на француженку благотворное воздействие. Пока переводчица зажимала ладошками уши и прижималась, как будто от испуга, к майорскому плечу, сенаторша помотала головой и с восторгом и воодушевлением затарахтела не хуже судового дизеля:

-- Grandiose! Qui êtes-vous, chevalier, comment Puis-je vous appeler?7

-- Майор Андрей…

-- Oui, Major l'ataman Andre, c'est une nuit fantastique! Et ces étoiles, et ces bêtes, et cet air, et ces sons, c'est tout un carnaval! Je commence à comprendre cette péninsule magique, ici tout n'est pas comme il semble! Dites-moi, major l'ataman André, ces bêtes mystiques ne sont-elles pas des bêtes? Sont-ils comme des dieux antiques, des esprits, des Dryades et des faunes?8— и мамзель Селин вцепилась в свободный локоть Опера Андрюхи, порядком ошалевшего от такого быстрого карьерного роста, от sale l'indigène9до Major l'ataman10— а второй локоть уже был занят переводчицей Мари.

Рядом со мной задрожало и закашлялось, я глянул: чернобурка, доченька моя, закрыв пасть обеими лапами, просто тряслась от смеха. На поляне все тоже бурно реагировали на диалог: Кошка и Рысь выгнули спины, подняли хвосты и смотрели громадными, как блюдца глазами, Медведи синхронно и абсолютно недоуменно мотали из стороны в сторону головами, Олень с Белой Кобылицей бочком-бочком пытались скрыться в кустах, Аист и Сокол вытянули шеи и раскрыли клювы, Такса встала на задние лапки, нюхала воздух и так умильно виляла хвостом, Барсук, Енот и Кабан просто валялись на траве, перекрикиваясь друг с другом по-французски "Oui! Oui! Oui!11", а Першерон Илларион просто сел на задницу и долго и недоумённо фыркал. Но француженка не унималась:

-- Monsieur Major l'ataman, on m'a dit que dans les nuits spéciales de la lune, ici, en Crimée, il y a de la magie. Les meilleurs magiciens avec des boissons magiques se rencontrent dans de tels endroits sauvages et se racontent leurs idées et leurs inventions. Ils l'appellent fanfest ou fantlab. Et le lendemain, les disciples, les étudiants et les néophytes viennent. Et ceux-ci s'habillent déjà en costumes de mages et de héros, et montrent aux sages une parodie méchante et drôle d'eux. Et les anciens ne sont pas en colère, mais rient et sont très heureux. C'est une coutume très ancienne pour décourager les mauvais esprits envieux, que les romains appelaient Imperium.. Et ceux en l'honneur de qui cette magie se produit, les empereurs, doivent tout le temps répéter du mauvais œil «chtoby ne sglazili». Dites-moi, est-ce le même rite, comme on l'appelle, de la fenteziatina?12

1Дорогая Мари, этот странный всадник продаст своих зверей в зоо или просто убьет их сейчас своим страшным ножом?

2Мгновение, мадмуазель Селин! Он местный, и животные эти из какого-то села.

3Мари, не забывайте, мы из комитета защиты гендерного равенства и лесбийской любви! Мари, нам нельзя соблазняться разными грязными туземцами! Узнайте лучше, сколько будет стоить продать нам и пожарить этого большого павлина?

4Спокойно, мадмуазель Селин, это казак, это атаман, и все эти животные его … казаки?

5Мари, я слышу от вас слово романтика! Мари, за романтизм денег не платят! Наоборот, Мари, именно романтики прозябают в нищете. Казак — это когда лошади, пьянки и быстро в бистро? Что такое атаман? И когда мы отведаем жареного павлина?

6Видите ли, мадемуазель сенатор, я — русский казак, а это больше, чем просто русский офицер. Русские своих не бросают, а казаки не продают даже своих зверей.

7Грандиозно! Кто Вы, рыцарь, как мне звать Вас?

8Да, главный атаман Андрэ, это просто фантастическая ночь! И эти звёзды, и эти звери, и этот воздух, и эти звуки — это целый карнавал! Я начинаю понимать этот волшебный полуостров, здесь всё не такое, как кажется! Скажите, главный атаман Андре, эти мистические звери, они не звери? Они как античные божки, духи, дриады и фавны?

9Грязный туземец

10Главный атаман

11Да! Да! Да!

12Месье главный атаман, мне рассказывали, что в особые лунные ночи здесь, в Крыму, происходит волшебство. Лучшие маги с волшебными напитками встречаются в таких вот диких местах и рассказывают друг другу свои идеи и изобретения. Они называют это фанфест или фанлаб. А на следующий день приходят последователи, ученики и неофиты. И вот эти уже наряжаются в костюмы магов и героев, и показывают мудрецам злую и смешную пародию на них. И старцы не злятся, а смеются и очень радуются. Это очень древний обычай, чтоб отвадить завистливых злых духов, который у римлян назывался империум. А те, в честь кого творится это волшебство, императоры, должны всё время повторять от дурного глаза "чтоб не сглазили". Скажите, это вот тот самый обряд, как его называют, de la фентезятина?