Гонзо-журналистика в СССР

Глава 1, в которой приходится прыгать с балкона

Глаза мои открылись внезапно. Я что – спал? Ощущение чистого постельного белья на коже, подушка под головой, сумерки за окном – всё это говорило в пользу такой версии. Стоп! Бельё! Пододеяльник – хлопчатый, хрустящий, крахмальный... Я не крахмалил своё белье ни-ко-гда! Ни в этой жизни, ни в будущей. И заниматься этим в моём доме было некому. И я, и Гера Белозор – оба мы были бобылями. Но пододеяльник – это полбеды! Подушка пахла валерианой! Совершенно точно под наволочкой лежала пара соцветий этого растения... Тоже – идея абсолютно мне не свойственная. А в окне – широком, с занавесками и тюлем, виднелись кроны деревьев. Тюль!

Ненавижу тюль, что за дебильное изобретение? Вот какую функцию, скажите на милость, выполняет тюль? Шторы – это понятно! Шторы – они от солнца, от чужих взглядов, ну, и как дополнительное утепление тоже... В конце концов – это бывает просто красиво! А тюль? Что красивого в кусках дырявой марли? И какой практический смысл носит их отвисание на карнизе?

Это совершенно точно был не мой дом! Я проснулся в квартире этаже эдак на втором-третьем. Скорее всего – в хрущёвке, судя по высоте потолков и слышному сбоку и сверху храпу соседей. Лежал я на диване один... Та-а-ак, но вот вторая подушка и чёрный длинный волос на ней, как и откинутое с той стороны одеяло заставили моё сердце похолодеть. Откуда-то из коридорчика доносились шум воды и женский голос: кто-то, напевая, принимал душ! Пошарив взглядом по комнате, я увидел настенные часы – большие и квадратные. Шесть! Наверняка утра, а не вечера.

Чёрт бы меня побрал, последнее, что я помнил – это ресторан "Полесье" и рюмка коньяка "Арарат", поднятая с товарищем Сивоконем! И где теперь Анатольич? И где этот сукин коньяк? Опять – коньяк! Опять он! Не-е-ет, ни капли больше! Если в себе я всегда был уверен, у меня с алкоголем установились уважительные, упорядоченные отношения, то вот Белозор... В будущей жизни добрая четверть южных кровей давала мне неплохой иммунитет к этиловому спирту, а вот славянская полесская генетика Геры Белозора в жизни нынешней, похоже, оказалась весьма восприимчива к этому коварному яду. Никакого алкоголя... Ладно. Кому я вру? Никакого коньяка – вот это будет реалистичнее.

По крайней мере, труселя на мне. Это утешало. Но больше ничего не было – это настораживало. Стараясь не шуметь, я вылез из-под одеяла и принялся обследовать комнату в поисках своей одежды. Одежды не обнаружил, зато нашёл дверь на балкон. Одного взгляда хватило, чтобы понять – я всё ещё в Дубровице, в тех самых семидесятых... Ну, в Дубровице мне и море по колено, тут я из чего угодно выпутаться смогу... Наверное.

Поиски одежды продолжились и привели меня в крохотный "хрущёвский" коридорчик – точнее, в его отсутствие. И, слава Господу, тут-то и стояли мои боты, висели на крючке брюки-карго и рубашка. Носки, носки... Где же носки? Чёрт с ними, с носками! Я увидел, что дверь в ванную приоткрыта и не удержался – заглянул.

Что ж, стоило признать: зрелище было завораживающим и пугающим одновременно. Почему завораживающим? Потому что там, в клубах пара, под обжигающе-горячими струями воды нежилась некая брюнетка с замечательными природными данными. Высокая, стройная, с осиной талией и круглой попкой – вот уж дал Бог и предки, бывает же такое загляденье... Но генетика – генетикой, однако, было очевидно: ещё два, три, пять лет, и отсутствие занятий спортом и специфический образ жизни оставят от этой поистине художественной красоты лишь её жалкое подобие... В общем, понятно, почему привлекательная женщина, которую я увидел, показалась мне пугающей.

Это ведь была Май!

***

– Что, милок, никак муж невовремя вернулся? – бабулечка заботливо подала мне штаны, когда я слез с берёзы.

Почему с берёзы? Потому что Мария наша Батьковна, которая Май, выключила воду и принялась вытираться большим махровым полотенцем, и я, выяснив, что входная дверь заперта, а ключей в сквозном замке нет, не придумал ничего лучшего, как выбросить с балкона одежду и сигануть следом, надеясь, что удастся вцепиться руками в одну из веток.

Удалось. Благо – этаж тут второй, и я, повиснув, просто спрыгнул на пожухлую, уже почти осеннюю траву.

А бабуся в белом платочке и с клюкой помогла мне собрать одежду. Обожаю бабусечек. Наверное, точно такая же в святой своей простоте подбирала рассыпавшиеся веточки из костра для аутодафе Яна Гуса и подкладывала их обратно.

– Иди уже, герой! – усмехалась она, глядя, как я убегаю за дом – туда, где Май меня точно не увидит.

Удивлённый возглас из распахнутой настежь балконной двери квартиры Машеньки только подстегнул меня, и босые ноги с новой силой зашлёпали по асфальту.

Одевался я уже на детской площадке, за кустами. Меня, если честно, поколачивало – похмелье начинало давать о себе знать, да и холодно было: третье сентября на дворе, температура, как говорят в Беларуси – каля нуля! Я понятия не имел, где живёт Машенька Май, но районов хрущёвок у нас в Дубровице строили три: Снежкова, Болото и Центр. Если это Болото – то рассчитывать на спасение можно только в связи с безбожно ранним утром понедельника.

Довольно быстро одевшись, я подвигал руками и ногами, разминаясь и разгоняя по жилам кровь, отравленную парой промилле алкоголя и слишком долгим присутствием рядом с этим телом токсичной женщины. Сориентироваться удалось по указателям на домах: улица Достоевского! Очень символично. Роман "Идиот", издание второе, исправленное и дополненное.

Достоевского – это всё-таки район Снежкова, так что опасаться внезапного гоп-стопа практически не приходилось, и потому я быстрым шагом двинул в сторону центра. Напиваться вечером воскресенья – ну о чём я думал?! А всё этот старый конь Сивоконь!

Вообще-то это дико страшно: ни черта не помнить. Не знаю, как с Белозором – со мной такого раньше не случалось. Последние воспоминания: Анатольич праздновал рождение внука, а в одиночку он не пил – считал зазорным. Потому пригласил меня. Не знаю, как так вышло, что именно со мной сдружился этот матёрый водила и просто прожжённый мужик, но общались мы, пожалуй, поболее, чем любые два других сотрудника редакции. Поэтому я не счёл для себя слишком большой наглостью заявиться к нему с утра пораньше. Нужно же выяснить, как я оказался в квартире у Май!

***

Анатольичу тоже не спалось. Он сидел у подъезда на лавочке и курил, щуря от дыма заспанные глаза. На часах было около семи утра.

– О! К нам приехал, к нам приехал... Герман Викторович да-а-а-арагой! – пропел он сиплым голосом. – А ты что – тоже про Исакова вспомнил?

Ох, мать! Вот теперь – вспомнил. Исаков организовал пресс-тур для журналистов областных и республиканских изданий, чтобы показать, чем живёт дубровицкая нефтянка. Одна из самых молодых и перспективных отраслей народного хозяйства БССР, между прочим! Он за эти три месяца, что прошли после его назначения на должность заместителя генерального директора НГДП "Дубровицанефть", много внимания уделил культуре труда и быта на предприятии и теперь спешил похвастаться результатами своей бурной деятельности. Вот уж кого не обвинишь в излишней скромности! Но мне это только на руку. Пусть все знают, что в Дубровице работать лучше всего, и начальство у нас – самое-самое... Я его так распишу – Геббельс позавидует!

– О, вижу – вспомнил. Что, Гера – так плохо?

– Очень плохо, Анатольич. Ты как меня до такого состояния опоил, признавайся?

– Я-а-а-а? – Сивоконь сделал честные глаза, что, учитывая его прапорское прошлое, выглядело очень подозрительно. – Да ты сам – хлопнул сто, потом ещё двести, потом снова сто – и пошёл на переговорный пункт в Мурманск звонить! Я тебя остановить пытался – в дверях стал, да куда там! Ты меня за плечи взял – и переставил. И пошёл!

– Да? – растерянно почесал затылок я. – Так переговорный пункт же не круглосуточный вроде?

– А я тебе о чём толковал? Но тебе, если вещи своими именами называть, было до сраки! Вынь да положь тебе межгород с Мурманском. И ушкандыбал ты в ночь широкими шагами... Не буду я больше с тобой коньяк пить, Белозор, он на тебя оказывает негативное влияние.

– Я вообще больше к коньяку не притронусь, Анатольич... Проснулся чёрт знает где, чёрт знает с кем... Тьфу, тьфу, думать страшно...

– Вот даже как? – он докурил и выбросил окурок в мусорку. – Ну, пошли вместе до гаража, а потом – в редакцию за аппаратурой. У тебя-то с собой ничего нет?

– Ещё и издевается... Сам-то чего на улице в такую рань сидишь? Тоже не от хорошей жизни, наверное?

Мы шли по улице Ленина в сторону типографии – там стоял редакционный гараж. Под ногами бугрился асфальтовый тротуар, сквозь трещины в котором пробивалась уже тронутая желтизной трава и редкие подорожники. Опиленные весной ясени обросли и уже напоминали не бритых рекрутов, а местных модников – с растрёпанными неряшливыми патлами. В следующем году их кроны уже будут походить на причёски-афро, а ещё через год их снова опилят до того самого, уродского состояния...

– Жена меня на улицу выгнала, представляешь? – пыхтел на ходу Юрий Анатольич.

Как все профессиональные водители, он не очень-то любил ходить пешком, и теперь семенил, пытаясь угнаться за мной. Шагал я быстро – было сыро и по-осеннему прохладно, да и башка во время ходьбы трещала куда меньше.

– Пришёл я, конечно, поздно, и под этим делом, – вещал Сивоконь, – ну, а она сидит на кухне и ест борщ. Увидела меня – давай ругаться. Мол, дети были – за детьми доедала, внуки появились – за внуками доедает, муж – балбес, прийти вовремя не может, за ним тоже подъедать приходится... А я ей говорю: заведи поросёнка!

– И что?

– Она говорит – и за ним доедать, что ли, тоже?

Я посмотрел на него и загыгыкал, он тоже расхохотался, радуясь своей шутке, смеялся смачно, до слёз, вытирая их ладонями, потом успокоился и сказал:

– А если серьёзно – спину крутит, на погоду. Не спится. Дерьмовая ночь была.

– Это уж точно...

***

Я уже здорово обжился в белозоровском кабинете: у меня тут имелась смена одежды, кое-что из продуктов, пара запасных кассет для "Sony" – сейчас бесполезных, ибо диктофон (я надеюсь!) остался дома, и ещё всякая всячина: так сказать, дублирующий состав привычного барахла, которое я имел обыкновение таскать в рюкзаке или в карманах. А ещё – лекарства! Приняв две таблетки цитрамона за раз, я почувствовал себя гораздо лучше, и, в принципе, стал готов к труду и обороне ровно в восемь. Я успел к этому времени перекусить отвратительным кофе и восхитительным бутербродом и даже побриться в мужском туалете – благо, пришёл практически одновременно с уборщицей, времени на всё хватило.

– Гера! – раздался голос шефа, когда я уже собирался бежать. – Зайдите ко мне!

Ох уж этот комиссарский тон, бр-р-р-р! Как будто сейчас отправит затыкать собой амбразуры или бросаться под танки... Не знаю, что он хотел предъявить мне на этот раз, но в последнее время Сергей Игоревич завёл моду нахлобучивать меня по поводу внешнего вида – и карго ему не нравились, и в причастности к движению стиляг он меня обвинял, ну надо же... Где я и где стиляги? Однако сейчас он цепким взглядом из-под очков оглядел меня с ног до головы и, кажется, остался доволен.

– К Исакову? Идите-идите. К конторе НГДП приедет автобус из Гомеля, там будут все остальные... А телевизионщики – своим транспортом... Ну, удачи!

И чего вызывал? Это же тысячу раз обговорено-переговорено... Я уже уходил и взялся за ручку двери, когда главред вдруг спросил:

– Гера! Вы как вообще? Самочувствие, настроение? Может быть, вам в отпуск нужно?

– Да нормально вроде всё, Сергей Игоревич, спасибо, что поинтересовались... А в чём дело? Я что-то не так делаю, не справляюсь?

– Справляетесь, справляетесь, даже более чем... Не знаю, это может показаться странным, но... Мне показалось, что я видел вас в одних трусах, шарящего по кустам примерно в районе улицы Достоевского, часов около шести утра...

Вот тебе на! Никогда Штирлиц не был так близок к провалу. А что он сам-то делал в районе улицы Достоевского в шесть утра? Дом-то у него совсем в другом конце города!

– М-м-м-да? Странно, очень странно. Вот он я, здесь – можно сказать, даже при параде. И с чего бы мне бегать по Достоевского в трусах?

– Действительно – с чего бы? – уставился на меня шеф. – Но если соберётесь в отпуск – я буду не против. У вас ещё двадцать один день остался, вообще-то, а лето кончилось!

– Летом мне и в Дубровице хорошо! – махнул рукой я. – Ну, не поминайте лихом!

– Тьфу-тьфу-тьфу, – сказал член райкома коммунистической партии и постучал по деревянной столешнице. – Не дай Бог! Идите уже!

***

У крыльца большого, выполненного в стиле советского хай-тек, здания пара рабочих докрашивали металлический макет нефтекачалки, ещё двое – из шланга поливали ступени. Молодая строгая женщина в стильном деловом жакете и узкой юбке выговаривала:

– Сейчас уже приедут! Ну всё, сворачивайтесь! Степаныч, давай, командуй своим – меня они не слушают!

– Не переживайте, – сказал я, – они приедут через семнадцать минут.

– А вы откуда знаете? – удивилась она.

– Так я вроде как один из них? – пришлось помахать корочкой журналиста. – Но я местный, из "Маяка". Так что не переживайте.

На крыльцо выскочил Исаков – в отлично пошитом костюме и белой рубашке, как всегда роскошный, загорелый, белозубый и искромётный.

– Гера? Вот это я понимаю! Самый первый! Ну – раз самый первый, то я тебе расскажу, что у нас сегодня намечается, и угощу тебя шоколадкой... – он и вправду сунул руку в карман пиджака и достал плитку горького шоколада. – Будешь?

И мы стояли на ступенях и грызли шоколад, и я слушал про полевой лагерь сейсморазведчиков, буровую установку на рельсах, строительство ветки трубопровода и нового детского лагеря, который примет пионеров уже следующим летом. У меня даже осталось время почиркать в блокноте – без диктофона было ужасно непривычно, будто в каменный век вернулся. Я сделал пару шикарных снимков Владимира Александровича – улыбающегося, красивого, на фоне только что подкрашенного макета нефтекачалки.

В этот самый момент подъехал жёлтый ПАЗ с надписью "УТТ" на борту, остановился, хрюкнул, кашлянул, с лязгом открыл двери, и из автобусика посыпались журналюги.

– Белозор, Гера! Нехорошо! Пользуешься местным непотизмом в рабочих целях? – это был Артёмов, из Петрикова, отличный фотокор и замечательный парень: худощавый, живой, с пронзительными голубыми глазами и острыми чертами лица.

– Владимир Александрович, это Дима Артёмов, лучший фотограф в области. "Петрыкаўскія навіны" – единственная белорусскоязычная газета у нас, между прочим! – представил я его второму лицу Нефтегазодобывающего предприятия.

– А-а-а-а, знаю-знаю! – откликнулся Исаков и продекламировал широко известную в узких кругах шуточку: – "Петрыкаўскія навіны" – які раён, такія i навіны!

Мы втроём громогласно рассмеялись, и видит Бог, Артёмов в этот момент успел заснять Владимира Александровича, и получился у него портрет с первого раза наверняка куда как лучше, чем у меня, грешного, после десяти минут съёмки...

– А вы ведь бывали на Петриковщине, да? – подмигнул начальнику Артёмов. – Разбираетесь в теме!

– У меня бабушка из Турка! – улыбнулся в ответ Исаков, и тут же повысил голос: – Ну, товарищи журналисты, прошу за мной! Начнём с экскурсии по конторе, потом – поедем в поля! Возражения есть? Возражений нет! Рысью, марш-марш!

***

Я трясся в пахнущем бензином "пазике" рядом с Артёмовым и другими журналистами и блаженно улыбался: эффект бабочки работает! Исаков на посту первого заместителя директора НГДП – то есть, по сути, второе лицо в Дубровицкой (читай – белорусской) нефтянке – это настоящий прорыв! Он за три месяца успел накрутить хвосты такому количеству людей, что пресса просто подмётки на ходу рвала ради одной только возможности получить комментарий от молодого-перспективного начальника. А тут – пресс-тур! "Советская Белоруссия", БелТА, "Гомельская правда", даже вроде как из минского корпункта "Комсомольской правды" кто-то был, не говоря уже об отраслевой прессе нефтяников... Неплохая такая информационная бомба получится. Зная Владимира Александровича – акулы пера уедут влюблёнными в него, в Дубровицу и в НГДП. А там ещё и Волков на информационном горизонте появится, и тогда...

– А вы не Герман Белозор случайно? – звонкий девичий голос отвлёк меня от мечтаний о Нью-Васюках, и я вздрогнул.

На меня смотрели широко раскрытые удивлённые карие глаза:

– Я Зоя Югова, "Комсомолка"...

– Студентка, спортсменка и просто красавица? – на всякий случай уточнил я у этой рыжей симпатичной миниатюрной девчушки лет двадцати трёх.

Артёмов вовсю пихал меня локтем в бок – он тоже оценил минскую коллегу весьма положительно.

– Нет! То есть – да! Спортсменка, но уже не студентка, могилёвский журфак я год назад окончила! "Комсомольская правда", вообще-то! – наморщила нос она. – Что вы меня путаете? Я хотела у вас вот что спросить: вы комсомолец?

– Комсомолец. До двадцати девяти лет имею право!

– Это же просто отлично! Как насчёт интервью? – захлопала ресницами она.

– В смысле? – моему удивлению не было предела. – Какого интервью?

– Ну, у вас! Могу я у вас взять интервью?

– Ы-ы-ы-ы... – только и смог выдавить я.

Автобус дёрнулся, зафырчал и остановился.

– Приехали! – голос водителя позволил мне избежать неловкой ситуации: все двинулись к выходу.

Только интервью мне сейчас и не хватало!

Глава 2, в которой пахнет булочками и болотной тиной

Раздались три свистка, и вдруг земля дрогнула, пытаясь уйти из-под ног. Четыре килограмма тротила – не шутки! Я защёлкал фотоаппаратом – из скважины рванул целый фонтан чёрной жижи, должно получиться эпичное фото!

Нет, нефть так не добывают. Так сейсморазведчики возбуждают упругие колебания – при помощи взрывных работ. Кажется, отличный кандидат на мой личный конкурс конченых заголовков: "Как в Дубровице возбуждают упругие колебания: весьма специфичный опыт сейсморазведчиков".

Пока народ с фото- и кинокамерами третировал Тихого – главного инженера Управления сейсморазведки НГДП, я пытался скрыться от многозначительных взглядов комсомолки Юговой и сделать это одновременно с поиском источника умопомрачительного запаха свежего хлеба.

Меня интересовали в первую очередь дубровчане, которые работают здесь, в полевом лагере. Про начальников и достижения напишут и другие – тут хватало талантливых писак и без меня, а потому я аккуратно слился с интервью и, подчиняясь своему обонятельному инстинкту, двинул на запах выпечки.

Ароматы сдобы привели меня к обычному белому вагончику. Именно здесь располагалась кухня. Тут же, под навесом, стояли огромные деревянные катушки, переоборудованные под столики, и аккуратные чурбачки, что служили табуретами. Я поднялся по железным ступеням, отворил дверь, и в лицо мне шибануло сытными запахами борща, тушёного мяса, овощей... И никаких булочек!

– Добрый день! Я из газеты "Маяк", вот хочу написать про то, как сейсморазведчики в полях питаются!

Две миловидные женщины-поварихи неопределённого возраста тут же разулыбались, застеснялись, но при этом принялись наводить лоск в своём хозяйстве: тут – смахнуть крошки, здесь – аккуратнее расставить кастрюльки...

– Мы хотим, чтобы всё было по-домашнему! – хором заговорили они и рассмеялись.

Обе оказались уроженками Дубровицы и с удовольствием рассказали и про меню, и про особенности полевой кухни.

– А когда холодно – то у нас есть ещё и вагончик-столовая... Их с кухней спаривают, – они переглянулись и снова принялись хохотать.

– Это замечательно, а булочками вот пахло, это откуда?

– Это от нас! Пирожки с мясом, с яйцом и рисом, с грибами, с картошкой, капустой, со сгущёнкой и повидлом. Печёные, не жареные!

– А...

– А все уже разобрали! Очень наши мальчики их любят!

Зараза! Конечно, материал будет неплохой, и поварихи должны на фото получиться просто огонь, но пирожки проплыли мимо меня. Я выбрался из вагончика и растерянно повертел головой: всё-таки булочный запах определённо витал в воздухе!

И в этот самый момент я встретил его! Этот посланец небес шёл в ореоле солнечного света, сверкая великолепной лысиной и слегка сутулясь, потому как руками прижимал к груди бумажный пакет, полный пирожков!

– А-а-а-а! Пресса! А чего ты с Тихим не беседуешь? Там же все ваши?

– То не наши, то ихние... Евоные... Чёрт, в общем: это я наш! А они – не наши!

– А чего это ты – наш?

– Так я ж дубровицкий, из "Маяка"!

– Шкловский что ли?

– Белозор!

– А-а-а-а, Гера Белозор! Пирожок с повидлом будешь, Белозор? Ты тоже молодец, про народные дела пишешь... Я больше про спорт люблю, но как ты коммунальщиков песочишь и в горсовете бодаешься, тоже почитываю...

– Буду! – я наконец оказался обладателем вожделенной выпечки и тут же впился в пирожок зубами.

Яблочного повидла внутри полно, начинки не жалели! Не то, что в моё время, когда можно было уже наесться теста до отвала, прежде чем наткнёшься на капельку варенья...

– Шпашыба! – прошамкал я. – А вы иж Дубровычы?

Пирожок не давал мне говорить нормально, но лысый всё понял и кивнул:

– Да-а-а! Карпов Тимур. Инженер-механик. Оголодал ты, однако! Пошли в вагончик, чаем тебя напоим и пирожков вместе поедим!

Конечно, я пошёл с ним в вагончик и напился сладкого чаю, и наелся пирожков, и пообщался с целой компанией дубровицких дядек: электроников, сейсмиков, взрывников, наладчиков и геодезистов. Отснял и их, и условия жизни. Бытовку свою они только хвалили. Мол, тепло, светло и мухи не кусают. И кровати у них нормальные – это Исакову спасибо, и вообще, такая новая метла как он, которая по-новому метёт именно таким образом – это просто находка для всего предприятия. О людях думает, а не о себе.

Я не стал их разочаровывать. О людях Владимир Александрович, конечно, тоже думал. Но со своей эгоцентричной точки зрения. Ему жутко нравилось всем нравиться, он любил когда его любят!

Прощался с сейсморазведчиками по-доброму:

– Ну, ищите себя в газете! – пожимал я одну за другой крепкие ладони.

– Смотри, чтоб рожа кривая не получилась! – улыбнулся Тимур. – Бывай, журналист!

***

Югова стояла у ПАЗа и выжидающе глядела на меня:

– И где вы были, товарищ Белозор?

– Работал! – сказал я, стряхивая крошки с груди. – Напряжённо.

И поковырялся в зубах.

– Эм-м-м... Скажите, а как это у вас получается – вот так вот напряжённо работать и попить-поесть при этом, и материал хорошо сделать, и оставить всех довольными?

– Что? А... Материал... Вот вы где были?

– Ну, можно сказать, что на мини-пресс-конференции главного инженера – первого зама управления сейсморазведки Владислава Тихого, а что?

– И много там с вами было коллег?

– Все... Кроме вас, товарищ Белозор!

– Во-о-от! А я где был?

– Да судя по всему – перекусывали! – она даже кулачки упёрла в бока...

Ну да, не в бока, а в такую стройненькую талию, которая постепенно переходила в такую кругленькую... Такс, это всё нюансы, а суть в том, что...

– Перекусывал, именно. Чай пил. И общался с дубровчанами-сейсморазведчиками. И будут у меня люди труда: инженеры, сейсмики, механики, геодезисты. Живые, с улыбками, байками и хохмочками. А у вас у всех – один Тихий. Кто молодец?

– Во-о-о-от как! То есть, вы не разгильдяй, вы – молодец?

– Только так.

– Так согласны на интервью?

– Не-а. У меня в Слободке под мостом стихийная свалка, надо сфоткать и критику написать. Какое интервью? Люди гадят, мастера ЖЭКа невесть куда смотрят, участковый спит, наверное...

– Один вы в белом пальто красивый?

– Почему это в белом пальто? В брезентухе, на "козлике" с прицепом и с мешками для мусора! Какой толк критиковать, если ничего не делаешь?

– И что вы предлагаете?

– Убрать мусор вместе со мной и спрашивать всё, что захотите!

Зоя Югова ошарашенно смотрела на меня.

– Но я...

– Пресс-тур часов до двух, потом обед в одном из городских заведений, потом полно времени. Вы ведь без водителя?

– Да, я поездом обратно...

– Поезд в двадцать три ноль девять, Гомель-Калинковичи-Минск. После трудового подвига обещаю отвезти вас в городскую баню помыться и в ресторан – покушать.

– Вот так сразу – в ресторан? – попыталась пококетничать она, явно всё ещё пребывая в состоянии шока.

– Ну почему же – сразу? Мусор уберём, отвезём его на свалку или на пункт вторсырья... Рабочую одежду я вам предоставлю. Не в этом вот же вы пойдёте...

Вельветовые брючки в обтяжку, легкомысленная блузка и полуботинки на каблуках явно для уборки мусора не годились. На мой взгляд – и для пресс-тура тоже, но у каждого свои тараканы. Кто-то любит пирожки, а кто-то – ходить по говнищу на каблуках.

– Я согласна! – вдруг выдала Югова. – Но есть одно условие.

– М-м-м-м-да? – я, если честно, надеялся, что журналистка назовёт меня кретином и поедет со всем пулом корреспондентов в Гомель, чтобы отчалить в свои столицы оттуда на прямом поезде, ан нет!

– Мы будем на "ты".

Вот так вот, значит? Ну ладно, дополнительные рабочие руки мне не помешают. Если уж откровенничать до конца – сегодня мне больше хотелось залезть в баньку и вытравить алкогольные токсины, а свалкой я планировал заняться завтра, но давши слово – держись! Банька подождёт, будем бороться с похмельем тяжким физическим трудом.

***

С пресс-туром мы успели посмотреть много всякого интересного, но и из-за буровой ЗУБРа, и на выставке кернов и образцов нефти, которую устроили геологи – везде торчали уши Исакова, и журналисты по два, три, пять раз наматывали себе на ус: без Владимира Александровича тут до сих пор бы на хромых кобылах катались и рукавом вытирались. А нынче – вон бытовые условия какие! А техника вся сверкает, покрашена, обслужена – фантастика! Сплошные достижения и галочки, много галочек в сфере охраны труда, роста культуры труда и быта, и здоровой обстановки в коллективе. Не начальник – ангел небесный!

Но ангелов небесных в СССР по определению водиться не должно было. На них сразу же натравили бы пропагандистов научного атеизма. И плевать, что у них нимб и крылья. Не положено!

Ангел или не ангел – но обедом нас накормили. Накрыли отличный стол в ресторане "Полесье", правда – без спиртного, поблагодарили за пресс-тур, и Исаков лично пожал каждому руку и выразил надежду, что скоро увидит отличные материалы в газетах и на телевидении. И усвистал в закат.

Столичные коллеги товарища Юговой не сразу поняли её финт ушами с задержкой в Дубровице, но Зоя сослалась на визит к родственнице и заверила, что поедет в Минск на ночном поезде. Они подозрительно косились на неё, а персонал "Полесья" – на меня. Мне было стыдно за вчерашнее, и я прятал глаза, пока ко мне не подошла пожилая официантка и не шепнула на ухо:

– Машину Пашка к Третьему магазину отогнал. Вот ключи.

У меня как камень с души свалился! "Козёл" был жив!

***

"Козла" мне сбагрил Стельмах, когда мы с ним ездили пристреливать мою новенькую вертикалку ИЖ-12. Он-то теперь ездил на свеженькой "Ниве". Конечно, не своей, а БООРа!

– Оформляй покупку через комиссионку, справка-счёт есть, как положено. Всё нормально, – заверил меня Ян Генрикович, – я договорился. Считай это братской помощью от советских охотников советским же журналистам.

Я в этих местных схемах вообще не шурупил. К кому надо подойти, от кого привет передать, какую шоколадку занести и как кого назвать – это было дикой дичью, и оставалось только положиться на людей прожжённых и ушлых. А Стельмах точно был одним из наиболее преисполнившихся житейской мудрости персонажей. Он умудрился списать машину и сделать так, чтобы я оказался первым и единственным желающим в автокомиссионке. Стыдно? Та не очень, если честно.

Ну да, обычный пролетарий стоял в очереди на то, чтобы получить право стать в автоочередь лет пять, а потом покупал за несколько тысяч рублей "москвич" или "копейку" – того цвета и той комплектации, что имелись в наличии, без права выбора. "Волга" как у Таси доставалась далеко не всем и не всегда, это машина для избранных. Одни равны, другие – ровнее, всё классически...

Мне машина была нужна для дела. Даже – для ДЕЛ! Во-первых, работа. Во-вторых – космические корабли, которые бороздят просторы Вселенной. То есть – попаданец, который собрался менять историю, пусть и в локальном масштабе. Эдакое построение развитого социализма с человеческой физиономией в отдельно взятой провинции... А без верного коня свершать подвиги несподручно.

Ну ладно, не коня – козла. Козёл он и есть козёл – бодливый, прыгучий, вонючий и строптивый. Но пока я справлялся, даже на дерюге под днищем валялся всего два раза... Деньги из тех самых 25% от клада у меня были – много ушло на перестройку дома, но и оставалось ещё прилично: на машину хватало и в Большой Советской Энциклопедии на букву "Д", там, где Деньги – тоже лежала довольно пухлая пачечка.

В отличие от привычных мне инфляционных скачков, в этом времени всё было стабильно: цены не росли, деньги не обесценивались. Кажется – так будет ещё три-четыре года, потом какая-то то ли реформа, то ли подорожание... В общем – пока я мог за это не переживать. А за что переживать было нужно?

За товарища Югову, конечно. Она чуть ли не двумя пальчиками пыталась открыть дверь моего "козла" – и, конечно, ничего у неё не получалось. Пришлось проявить галантность:

– Присаживай..ся! – я с хрустом открыл дверцу и пропустил даму внутрь.

Внутри в салоне всё было прилично. Новая обивка, аккуратные коврики, чистота и порядок. Усевшись на переднее сиденье, рыжеволосая красотка стала с интересом оглядываться. Вот бывают же такие барышни: забралась в машину к незнакомому провинциальному чудиле под два метра ростом и ничего – в ус не дует. Нет потому что у неё усов! Вертит себе прехорошенькой башкой, ресничками хлопает...

Нам, мужчинам, такая храбрость даже и не снилась. Как там у классика? Безумие нашего бесстрашия… Или проще: слабоумие и отвага. Хотя, тупицей она явно не была. Отучилась же как-то, в "Комсомолку" попала... Авантюристка, наверное.

***

От "Полесья" до Дома Культуры – километра полтора по Советской. Проехали их не спеша, я рассказывал Юговой про знаковые места нашего города и исторические здания – благо, немного их. Она слушала, что-то даже помечала в блокнотике.

Я еле сдержался, чтобы грязно не выругаться, когда увидел на крыльце ДК знакомую стройную фигуру. Да она что, круглые сутки тут курит? Что у неё вообще с лёгкими, если я, кажется, без сигареты с мундштуком видел её только голую в душе? Какого хрена эта стерлядь должна тут стоять в этот самый момент?

С другой стороны, глаза Машеньки Май, которыми она провожала "козлик", меня и Зою на переднем сиденье, того стоили. Мне казалось, что она сейчас или лопнет от негодования, или ущипнёт себя, чтобы убедиться, что это не сон! Я бы тоже охренел, пожалуй: с утра был в её постели, потом исчез внезапно, а в обед уже рассекает по городу с какой-то рыжей неизвестной!

– Это кто был? – спросила рыжая неизвестная.

– Одна вздорная особа, – откликнулся я.

– Красивая.

– Вздорная, говорю же.

– У вас что-то было? – подняла тонкую бровь Зоя.

– Что, прости? – сказать хотелось совсем другое, типа "А не охренела ли ты, подруга, спрашивать такие вещи?", но я сдержался.

– Ой...

Не знаю, на что она рассчитывала, когда я пригласил её в дом, со всех сторон окружённый строительными лесами, но, кажется, рабочий брезентовый комбинезон, панамка и перчатки стали для неё всё-таки неожиданностью.

***

– ... исходим из того, что советский человек почему-то обязан читать то, что мы написали. Но скажи, Зоя, ты сама читаешь те полотна на целую полосу о трудовых победах и достижениях? С одним-двумя маленькими чёрно-белыми фото, написанные вязким официальным языком, мелким шрифтом?

Пахло тиной, мутные речные воды плескались о поросшие водорослями опоры полуразрушенного моста, тянуло сыростью и прохладой.

– Ну... Пробегаюсь по диагонали, – Югова уже часа полтора проявляла стойкий нордический характер и сейчас придерживала края мешка, пока я укладывал туда бесконечные стеклянные бутылки.

Где те бичи, когда они так нужны? Тут, под старым мостом, целые же залежи стеклотары – народ бухал здесь с завидной регулярностью. Вот и собирали бы, и денежки зарабатывали...

– А ты хочешь, чтобы твои статьи читали или пробегались по диагонали? – продолжил саботировать её интервью я.

– Ну, чтоб читали...

– И что ты для этого делаешь?

– А что я должна делать? Мне дают задание – я еду и пишу! Как будто ты делаешь что-то особенное?

Я сунул в мешок ещё штук пять бутылок, удерживая их между пальцами, и испытующе глянул на неё.

– Погоди... Ты сам создаёшь себе поводы? Напишешь про то, как журналистка из Минска вместе с тобой разгребала Дубровицкий мусор? Стой-стой, Белозор, ты ведь не скажешь, что и с кладбищем, и с массовой дракой на пляже, и с браконьерами, и лесными пожарами... – она даже ротик приоткрыла от открывшейся ей якобы истины.

– Ну, ты уж из меня сатану не делай! Я ж не совсем рехнулся – пожары для статьи устраивать, – усмехнулся я. – Но мыслишь в правильном направлении... Вот сейчас ещё и фоточки сделаю в стиле было/стало. Гляди, какая после нас красота. И грабельками пройдусь – вообще чудесно будет. Не иллюстрация, а сказка!

– Так ты честолюбец и эгоист! – воскликнула она, и мешок с бутылками в её руках звякнул.

В "Козлике" лежали ещё пять таких: два со стеклом, один с жестянками и ещё два со всякой дрянью, которая точно отправится на мусорку. Зоя не унималась:

– И ты, и ваш Исаков – оба одинаковые! Самовлюблённые павлины, ужас!

– М-да? А какая разница?

– Как это – какая разница? Да ты...

– Да что угодно. Смотри – берег чистый. А у сейсморазведчиков – отличная кухня и удобные кровати. Так кто молодец?

– Белозор, ты просто... Просто... – она вдохнула так глубоко, что её небольшая аккуратная грудь уже норовила вырваться из-под гнёта хлопчатой футболки. Отследив мой взгляд, она медленно выдохнула: – Мо-ло-дец!

– Ага, – сказал я, – поехали стеклотару сдавать. Авось, на ужин в ресторане как раз хватит.

Глава 3, в которой шеф хихикает

Телефон задребезжал внезапно, я дёрнулся и с испугу ляпнул по клавишам печатной машинки, рычаги с буквочками хором ринулись атаковать лист бумаги. Вот же чёрт!

– Алло! Отдел городской жизни, газета "Маяк". Да, Белозор. Да, слушаю вас внимательно! – я плечом прижал к уху трубку, тщетно пытаясь расцепить рычаги, которые сплелись покрепче пары змей.

Такие читатели есть у каждой газеты... Для начала он перечислил все свои регалии, начиная от медали за трудовые заслуги и заканчивая грамотой за первенство в лыжных гонках в третьем классе. Потом рассказал сколько лет читает "Маяк" – по всему выходило, что родился он году эдак в тысяча восемьсот двенадцатом, до нашей эры. Поведал о чувстве глубокого родства и солидарности с нашей редакцией и о безмерном уважении ко мне лично. И только после этого перешёл к делу.

Оказывается, я допустил досадную ошибку в названии улицы. Улица названа в честь революционера, чекиста и разведчика Евгения Мицкевича, а не в честь поэта Адама Мицкевича. А у меня в статье об асфальтировании тротуаров на дорогах, ведущих в учреждения образования, указано – "имени А. Мицкевича", а не "имени Е. Мицкевича". Польский поэт эпохи романтизма, страстно мечтавший о возрождении Речи Посполитой "от можа до можа" аж по самый Днепр, и большевик, который рубался с этими самыми поляками в войне 1919-1921 годов – это, конечно, две большие разницы.

– Виноват, исправлюсь! – отчеканил я, скрипя зубами.

– Уважающая себя редакция должна бы написать опровержение и попросить извинения у родных и близких Евгения Петровича, некоторые из них всё ещё живут в Дубровице, – продолжал напирать собеседник. – И если они и не заметили такой ошибки – то им обязательно передадут!

Однако какой замечательный ужасный человек! Ну, то есть, он кругом прав, но по-хорошему – таких въедливых читателей – один-два и обчёлся. Того же Адама Мицкевича, несмотря на весь его литературный талант, знают едва ли пять процентов дубровчан. А про Евгения Мицкевича даже сами жители тамошней улицы не особенно были в курсе, но факт остаётся фактом. Уел меня титулованный читатель.

С мрачной рожей после отповеди о своём непрофессионализме я пошёл ставить чай. На кухне сидел Даня Шкловский и ел мельхиоровой ложечкой вишнёвое варенье из перламутрового блюдечка. Косточки он выплёвывал в перламутровую же чашку, из которой выпил весь чай.

– Ты чего такой грустный, Гера? Отпуск ведь ещё не скоро, впереди так много любимой работы! – лучезарно улыбнулся он.

– Вот-вот. Работа любимая, читатели внимательные – что может быть лучше?

– Что – опять? Этот звонил?

Я насторожился.

– Какой – этот?

– Ну, который награждён всеми медалями в мире и читает нас триста сорок семь лет! О! По выражению лица вижу, что да. Он такой полезный дядечка, но меня уже бесит, если честно. Иногда указывает на ляпы действительно дельные, а иногда... Ты представляешь, он мне полчаса рассказывал о том, что тыкву нельзя причислять к бахчевым культурам, поскольку её родина – Америка, а настоящие бахчевые – это именно дыня и арбуз, так как произрастают в местности, где как раз употреблялась слово "бахча" – в Средней Азии! Это же какой-то кошмар! Вот как мне понять – прав он или нет? Я на биологический факультет звонил, в Гомельский государственный университет, так знаешь, что оказалось?

– Что? – мне правда стало интересно.

– Что биологи могут материться не хуже сапожников, а такого понятия, как "бахчевые" в науке вовсе не существует. А ещё оказалось, что Тыквенные или Cucurbitáceae – это семейство двудольных цветковых растений, к которым относятся не только арбуз, дыня и тыква, но ещё и огурцы! А также переступень, люффа и лагенария. Вот!

– Однако! – только и смог проговорить я. – Мы же не можем материться на своих читателей и публиковать после каждой ошибочки заметки про эти твои кукурибитакеэ, или как оно правильно... А сколько у нас таких въедливых примерно?

– Да человек десять-двадцать, не больше. Остальные, в принципе, относятся снисходительно к нашим опечаткам... Гера, мы ж вроде стараемся! Ну, вот смотри: я пишу статью, потом её перечитываю. Потом её читает шеф, потом – корректоры, потом Арина – перед тем, как в номер давать, и в свёрстанной полосе – дежурный по редакции. И всё равно – попадается... И ладно, когда такой Мицкевич или вот эти бахчевые... А как я Сазанца нашего Сазаном обозвал? Вроде опечатка, а вроде и дело ужасающей важности! И нет у нас против этого рецепта...

В это время на кухню зашла, цокая каблучками, Арина Петровна. Свеженькая, аккуратная, в меру накрашенная, в приличном деловом костюмчике, она отлично выглядела, о чём мы со Шкловским не упустили возможности ей сообщить. Она вообще стала выглядеть лучше, когда её муж – остолоп Гришенька – снова уехал на свои севера.

– Спасибо, ребята, подняли с утра настроение, – разулыбалась Езерская. – А что вы это тут обсуждаете так оживлённо?

– Средство от въедливых читателей. Белозору вон этот звонил, который орденоносец.

– А-а-а-а... С месяц слышно не было – и вот опять. Что, Гера, букву перепутал и теперь повинен смерти?

– Грешен, грешен... Аз есмь червь, а не человек, поношение человеков, – откликнулся я.

А потом мне в голову пришла одна замечательная мысль. Точнее – воспоминание из той, будущей жизни. Я даже рассмеялся от удовольствия.

– Эй, Белозор! Ты чего ржёшь-то? – удивился Шкловский.

– И правда, чего смешного? – Ариночка Петровночка принялась осматривать свой костюмчик в поисках причины смеха, даже подошла к зеркалу и проверила макияж.

– Да всё с вами в порядке и даже более чем, товарищ ответственный секретарь. Я придумал средство от таких читателей!

На самом деле это не я придумал, а одни развесёлые ребята из конкурирующего коммерческого издания в Дубровице двадцать первого века, но решение было изящным и остроумным:

– На последней полосе нужно в рамочке мелким шрифтом давать следующее объявление: "Редакция газеты "Маяк" доводит до сведения читателей, что умышленно вставляет ошибки в публикуемые материалы в рамках конкурса "Самый внимательный подписчик". В конце подписного года будут подведены итоги соревнования, вручены грамоты и памятные призы". Ну, или что-то в этом духе.

– О! – сказал Даня.

– А мне нравится! – встрепенулась Арина Петровна. – Пойдём к шефу?

– Может – без меня?

– Ну не-е-е-ет, кто у нас в редакции главный чудила?

– Кто? – состроил дикую рожу я.

Езерская фыркнула и, поманив меня пальчиком, снова зацокала каблуками – в сторону кабинета Рубана.

***

Сергей Игоревич сидел за своим шикарным столом в мягком кресле и хихикал.

– Хи-хи-хи! – его лицо покраснело, он платочком утирал слёзы, выступившие в уголках глаз и весь трясся. – Ой, хи-хи-хи...

Даже нас не сразу заметил, а когда заметил – то вдруг принялся грозить мне пальцем и потрясать какими-то фотографиями:

– Гера! Хи-хи-хи! Гера, как это у тебя получается? Откуда у тебя такой, хи-хи-хи, талант – создавать такие абсурдные ситуации, а? Эхе-хе-хе! Везёт тебе на золотых девочек, Гера! Эх-х-х, женить тебя надо! Ой, хе-хе!

Мы с Ариной Петровной смотрели на него с недоумением. В какой-то момент я разглядел, что за фотки. Там мы с Зоей Юговой прибирались под старым мостом. А что? Симпатично она выглядела: в комбинезоне, платочке, перчатках... И чего хихикать-то?

– Ну, чего пришли? – отсмеявшись, наконец выдавил из себя шеф.

– Тут у Белозора идея по поводу конкурса для внимательных читателей возникла...

– Ну, излагайте! – кивнул он.

Я изложил, чем вызвал новый приступ дурного смеха. У шефа сегодня явно хорошее настроение. Он откинулся в кресле и смеялся навзрыд. Такое поведение – оно обычно не зависит от уровня юмора, оно у человека глубоко внутри. Скопилось напряжение – нашёлся триггер, который спровоцировал его выход при помощи смеха. А мог бы наорать, расплакаться... Лучше пусть смеётся.

– Ариночка, идите, идите, можете реализовывать эту... Охо-хо... Идею! А мы с Германом нашим Викторовичем тут ещё кое-что обсудим...

Езерская, пожав плечами, удалилась. Я успел заметить, как в приёмной она переглянулась с Аленой и покрутила пальцем у виска, кивнув головой в нашу сторону. Рубан не заметил – и хорошо.

– Так что, Белозор, как вам удалось заставить племянницу редактора "Комсомолки" мусор в Дубровице убирать?

– А? – меня проняло. – В смысле – племянницу ре...

– А ты думал, двадцатилетняя пигалица собкором может просто так устроиться? Да не в Джезказгане где-нибудь, а в Минске! Нет, девочка талантливая, пишет бойко, по всей республике катается, не боится ни черта, но... "Комсомолка" – это "Комсомолка". Считай – номер один! А ты её – бутылки сдавать. Хе... Хе... – остатки смешинки выходили из него постепенно, выдох за выдохом. – Но молодец, молодец. Колись давай, как это получилось?

– Так интервью она хотела. Пристала, как банный лист к... Хм! Пристала, в общем, во время пресс-тура к нефтяникам. Я так от неё отделаться хотел – а она ни в какую. Мол, вынь да положь ей интервью...

Кажется, я морозил несусветную дичь, потому что шефа опять скрючило пароксизмом хохота:

– Пристала… говоришь? Вынь да положь… говоришь? И что… дал? Вынул? Ихи-хи-хи!

– Э-э-э-э... Сергей Игоревич, давайте я потом зайду?

– Давай, давай... Зайдёшь... Обсудим твою поездку в Минск, в Союз журналистов.

– Ыть! – сказал я. – А материальчик-то в номер станет?

– Ста-а-анет, как не стать? Хохма будет на полстраны! Уф-ф-ф!

Шеф вообще как-то здорово расслабился, подобрел. Это началось месяца три назад, аккурат тогда, когда Сазанец перестал каждые три часа дёргать его в райком. Можно сказать – после пресловутой статьи про кладбище и моего визита в партком в отдельно взятом районе пресса действительно превратилась в четвёртую власть. Или пятую? В Советском Союзе ведь, помимо законодательной, исполнительной и судебной ветвей имелась ещё и партия, которая наш рулевой...

Не то чтобы мы наглели, ведь самоцензуру никто не отменял, та и в здании на Малиновского нас почитывали, о чём неоднократно намекали. Но мелочных придирок, вычитывания номера перед каждой публикацией, бесконечных звонков и критики – этого стало на порядок меньше. Набрал товарищ Рубан веса на местном уровне, и его соратники-единомышленники, которых я мысленно прозвал "красные директоры" – по аналогии с явлением несколько более поздним – тоже заматерели. Возникло даже некое ощущение, что дубровицкий Горсовет, где и рулили эти самые товарищи, стал органом даже более весомым, чем райком. Скорее всего, это ощущение было субъективным: я слишком активно общался с такими влиятельными горсоветовцами, как Волков, Исаков, Драпеза и другими, им подобными... Наверное, на бытовом уровне Сазанец всё ещё был фигурой не менее священной, чем Тутанхамон в Древнем Египте.

Но – рядом с портретом Брежнева в залах заседаний наших, местных Советов, уже появились портреты Машерова. О чём-то это должно говорить, но о чём именно? Я боялся и думать. Стало это проявлением эффекта бабочки от моих действий или и до этого в БССР в глубинке протекали некие процессы, о которых мы и понятия не имели в будущем? И чем бы эти процессы обернулись, если бы не тот клятый "Газон", гружёный картошкой, на Жодинской трассе 4 октября 1980 года...

***

Я вернулся в кабинет и уже собирался всё-таки пойти попить чаю, как телефон зазвонил снова. Он трезвонил, чуть ли не подпрыгивая на столе, игриво потряхивая трубкой и создавая рабочий вид. Сволочь такая.

– Алло! Отдел городской жизни, "Маяк"... Да, Белозор! Какой Сирожа? А-а-а! Привет доблестным труженикам Гидролизного завода! Как там Саша? Рацу-у-уха? О как! А ну, рассказывай!

Вот эта новость была просто чудесной. То самое чувство, когда усилия не пропадают даром. Ну да, тему с котлоагрегатом и использованием лигнина в качестве топлива для котельных я им впарил. Сделал из кочегара Саши и инженера-технолога Сережи молодых рационализаторов. Но – они почувствовали вкус славы, им понравилось быть кем-то заметным, кем-то значимым... Кто сказал, что честолюбие – это плохо? Если его направить в созидательное русло, честолюбец может горы свернуть! В данном случае – лигниновые. Эти двое и собирались провернуть нечто подобное.

– … запрессованный в сырец лигнин при сушке не горит, зато обжиг кирпича проходит хорошо, скорость огня в кольцевой печи возрастает! Если вводить в формовочную шихту в количестве, не превышающем 20-22% её объёма, то получается строительный пористый кирпич кондиционной механической прочности! Представляете? Саша до Гидролизного на кирпичном работал, мы покумекали сначала сами, потом я в литературе покопался, оказалось – ещё в сорок девятом году на Ленинградском кирпичном заводе №1 была похожая технология! Понимаете, что это может значить?

– Та-а-ак! – сказал я. – То есть на нашем дубровицком кирпичном заводе, из нашей дубровицкой глины и дубровицкого лигнина – с Гидролизного завода – можно производить дешёвый и качественный кирпич!

– Вот именно! – частил Сергей Капинский. – Обладая высокой дисперсностью, лигнин не требует – в отличие от большинства других видов выгорающих добавок (угля, сланца, шлака) – дополнительных затрат на измельчение. При использовании опилок в кирпиче образуются крупные незамкнутые поры, повышающие водопоглощение материала...

– Абырвалг! – сказал я. – Помнишь, как мы договаривались? Говорить так, чтобы и бабуля из-под подъезда тебя поняла.

– А-а-а... Так вы приедете? Напишете про нас? Мы и опытные образцы подготовили, совместно с кирпичниками.

– Погоди, а вот ты про опилки говорил... Их же вместе с лигнином нужно туда, в глину пихать?

– С опилками, да, крупные партии пока нам недоступны, ну, а мелочь мы у Сашиного бати брали, у него циркулярка, так...

– Сережа, – сказал я, – у нас целое огромное ПДО.

– ...бать я тупой, – сказал Сережа. – Это ведь ещё лучше, да? Это ведь ещё и дубровицкие опилки? Полностью местное сырье получается? Но там Волков, к нему так просто и не сунешься...

– Я сунусь, – сказал я. – Вы, ребята, молодцы. Я из вас сделаю национальных героев.

– Товарищ Белозор...

– Ещё лигнин можно при производстве асфальта использовать. Понятия не имею как – общайтесь с нефтяниками, дорожниками, копайтесь в документах.

– Ого!!! Так ведь, это ведь!!! Мы ведь!!! Саша, асфальт! – как бы его удар не хватил от радости.

– Тише там с восторгами. Я с Исаковым переговорю – может, у него есть такие же ненормальные, как вы – объедините усилия. А вы готовьте демонстрацию вашего изобретения. Приедем, наверное, сразу все вместе – смотреть на ваш лигниновый кирпич...

– Товарищ Белозор, да я за вас... Да мы! Да до гробовой...

– Сирожа, не мельтеши. Станешь директором Гидролизного – тогда поговорим.

На той стороне трубки замолчали. Капинский задумался. Вот это да! Глядишь – будет у нас ещё один "красный директор"... Хотя – сильно молод. Времена Гайдаров, которые полками в 17 лет командовали, миновали. Сейчас начальник должен быть солидным – тот же Исаков выбивался из этой тенденции категорически. С другой стороны... Общая тенденция – это одно, местные нюансы – другое. Дьявол в деталях, верно?

– Ты чего замолчал? – спросил я. – Планируешь кровавое убийство директора?

– А зачем его убивать? – совсем всерьёз усмехнулся Сирожа. – Ему до пенсии два года. За два года я кое-что могу успеть, верно?

– За два года – можешь, – согласился я. – А до завтра постарайся смочь организовать приём алчущих и жаждущих рацпредложений начальников.

– Постараюсь.

– Ладно, набери меня завтра в восемь тридцать, договоримся.

– Да-да! Спасибо, товарищ Белозор!

Для этих двух заводских парней я был тем самым волшебником на голубом вертолёте, который и кино покажет, и эскимо подарит. Эх, был бы я настоящим попаданцем-превозмоганцем-прогрессором – меня бы за чародея все местные считали. Кричали б барышни "Ура!" и в воздух чепчики бросали...

А пока – пойду в Хозтовары схожу, чопики куплю – новый мебельный гарнитур собирать. Ну как – новый? Корявский гарнитур, но в отличном состоянии. Хаимка подогнал.

Глава 4, в которой камень сваливается с души

– Ты представляешь, представляешь, Аленушка! – трепыхалась Май. – Я ведь поверила ему, приняла у себя! Думала – вернулся мой Герман...

Подслушивать – нехорошо. Но я ведь не подслушивал! Я просто сидел на рубероидной крыше гаража в поисках лучшего ракурса для фотосъёмки огромной стаи бродячих собак, которая оккупировала двор одной из хрущёвок и близлежащий гаражный кооператив. Искал самцов и самок семейства псовых? Как говорится, ищите и обрящете! Не знаю насчёт Алёны, но Машенька была той ещё с-с-с-с-суперженщиной.

А две дамочки устроились в беседке, увитой диким виноградом. Май курила и вешала на уши главной редакционной сплетнице свои страдания. По всему выходило, что Машенька была оскорблённой невинностью, а я – дурашкой и глупцом, которого околдовала заезжая вертихвостка. А так – не было преград для нашего совместного счастливого будущего. Как там, в том фильме? "Вы – привлекательны, я – чертовски привлекателен..." Ну да, ну да, как будто она не обжималась с тем офицером в гардеробе, и, я уверен – не с ним одним. Натура такая. И как будто Геру не тиранила всё то время, пока я не появился у него в башке и не взял управление на себя... И вовсе тут Тася ни при чём...

– Я увидела, как он, несчастный, брошенный этой кацапской лахудрой, идёт по Советской один, пешком... Я видела, в каком он состоянии – и догнала его и привела домой!

– И что, и что? Как он? – оживилась Алёна и даже придвинулась к подружке поближе.

– Как?! – Май тряхнула головой. – Да никак!

– В смысле – никак? Ты что – даже не захотела с ним... Ну-у-у... – Алёна сделала какой-то неопределённый жест рукой и закатила глаза. – Гера ведь такой, такой... Ну – мужик что надо стал!

– Стал... Алёнушка, я его разула, раздела, уложила на кровать, приняла душ, навела полный марафет, надела то самое чехословацкое бельё, помнишь?

– Алого цвета? – томно и мечтательно вздохнула Алёна.

– Алого цвета! Пришла – он лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок! Я... Ну и так, и по-другому, и по всякому, а он знаешь что?

– Что-о? – широко раскрыла глаза наша делопроизводитель и облизала губки.

Май достала свою конченую папироску и не менее конченый мундштук, чиркнула импортной зажигалкой, затянулась и трагично проговорила:

– Сказал: "Руссо туристо – облико морале!" Повернулся к стенке – и уснул! – она, ей-Богу, едва ли не зарыдала.

А я едва от радости с крыши не свалился. У НАС! НИЧЕГО! НЕ БЫЛО! Яа-а-а-а-аху!!! Нет у неё методов против Кости Сапрыкина... То есть – против Геры Белозора!

Может быть, это странно – гордиться тем, что НЕ переспал с красивой молодой женщиной. Обычно наш брат-мужчинка, наоборот, склонен такого рода событиями кичиться и тешить своё самолюбие, но в этом конкретном случае "руссо туристо – облико морале!" – это именно то, чем гордился я. Машенька Май при всех её прелестях – это медуза горгона! Притом, что "Медуза" – это имя, а "горгона" – принадлежность к классу мифических существ, кстати.

В общем – гора свалилась с плеч, камень – с души, и стало мне так легко и радостно, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И собак я отснял – отлично получилось. Действительно, штук двадцать очень наглых кабыздохов оккупировали детскую площадку, морально разлагались в песочнице, предавались групповому разврату на горке и обоссали все качели. Удалось снять всё и сразу, но разврат собачий в печать точно не пустят, ибо порнография.

Заголовок был уже придуман. Конечно же – "Собачье дело", что же ещё? Клише и штампы – наше всё, список уродских названий продолжал активно пополняться. Но всё это меркло перед внезапным счастьем в личной жизни. Потому что когда личной жизни нет – это иногда тоже своего рода счастье.

Машенька и Аленушка продолжали скорбеть о своей несчастной бабской доле ещё некоторое время, и что-то там они ещё обсуждали и планы строили, и вроде как даже на мой счёт – но мне это было малоинтересно. Хотя самолюбие моё всё-таки ликовало. Именно с пришествием меня Гера стал "мужиком что надо" по мнению парочки провинциальных стерлядей. Достижение! И это притом, что Белозор был куда симпатичней меня-настоящего. Моя-то внешность как раз на уровне "чуть красивее обезьяны"... Ладно – не обезьяны. Какого-нибудь грифа-падальщика или страуса-марабу. Или марабу – аист? А страус – эму? Впрочем, и тот, и другой красоту имеют весьма специфическую...

Я ушёл по крышам гаражей, перепрыгивая с одной на другую, и спустился по дереву – корявой и раскидистой старой яблоне, листья которой уже начали ощутимо желтеть. Материал писать надо!

***

В редакции царила тишина, прерываемая стрекотом печатной машинки Фаечки из кабинета наборщиц. Вообще-то время обеда, но, видимо, девушка решила закончить работу, а потом уже спокойно уделить время себе любимой.

– Есть чё? – высунулся из своей лаборатории Стариков.

– Есть! Собаки!

– Давай сюда, у меня реактивы уже намучены!

Раскрутить фотоаппарат и достать кассету было делом минутным – и наш фотокор тут же скрылся за дверью, а я сел за "Ундервуд". Тема с собаками, кажется, преследовала меня всю мою жизнь. Что сейчас, что в будущем – в Дубровице не было никакого приюта или, например, питомника для животных. Как не было и отлова. Только отстрел! А добросердечные горожане этого не понимали и писали в редакцию письма, и звонили с просьбами как-то повлиять на коммунальщиков, чтобы "пёсиков куда-то забрали". Да никуда их не заберут! Их пристрелят!

Собачки не на деревьях вырастают, их кто-то сначала растит, а потом выбрасывает на улицу, а потом они плодятся... И – да, мне, например, жизнь одного человеческого детёныша важнее сотни собачьих жизней. Так что – мой выбор очевиден. Детская площадка – для детей, а не для псинок, какими бы миленькими они ни были... Поэтому осознавая последствия – напишу статью и, уверен, через пару дней собак во дворах уже не будет.

Ну да, одно из самых кошмарных воспоминаний из детства – это звук выстрела за домом, а потом чёрная кудрявая дворняжка волочит по дорожке из бетонной плитки окровавленные задние лапки. Кошмар? Кошмар. А второе самое жуткое воспоминание – металлическая горка, на которой сидит маленькая девчоночка, в ужасе прижимая к себе дурацкий двухцветный мячик, и свора псин, беснующихся вокруг, рыча и лая, и едва-едва не хватая её за ноги. Я в это время сидел на ближайшем каштане и пребывал в состоянии шока: от страха перед собаками и от осознания собственного бессилия и невозможности помочь девочке. Когда тебе пять с половиной лет – вряд ли справишься с полудюжиной крупных псов.

В общем, расписал всё это образно и эмоционально, закончив призывом к безответственным хозяевам не выбрасывать питомцев на улицу, сердобольных дубровчан – не прикармливать собак в общественных местах, а коммунальщиков – сделать уже хоть что-нибудь. И пошёл отдавать текст.

***

Татьяна Ивановна Светлова – заместитель главного редактора газеты – была в отпуске в момент моего попадания в Геру Белозора, и знакомиться нам пришлось в летние месяцы заново. Она была в шоке от нового Белозора, я – от неё.

Я думал, таких не бывает. Эта женщина лет шестидесяти выглядела просто отлично, всегда подтянута, аккуратна, хорошо одета. Она не делала химзавивку, едва-едва пользовалась косметикой и при этом казалась минимум на двадцать лет младше своего официального возраста. Светлова была добрейшей души человеком, тонкой натурой, талантливейшей поэтессой и высокопрофессиональным журналистом. Что она делала в засиженном мухами дубровицком "Маяке"? Ответ может показаться наивным, но почему-то в нашей провинции я встречал его всё чаще и чаще: она просто любила свой город, вот и всё.

– Гера, – сказала Светлова, – это ужасно прекрасно. Вы молодец. Но эпизод с собачкой... Послушайте, у меня слезы навернулись! Выводы замечательные. Но это ведь... Кажется, материал не пропустят. Кровь, жестокость...

Татьяна Ивановна вздохнула. Она любила писать про хорошее. Про то, как Тиханович поставил на ноги очередного пациента. Про красивые клумбы в парке Победы. Про выступления артистов и награждения победителей соревнований. А потому, кажется, отнеслась с большой благодарностью к тому, что я взял на себя роль ассенизатора и обеспечивал номера "Маяка" нескончаемым потоком критических материалов по животрепещущим темам городского благоустройства.

– Несите редактору, Гера. Он в последнее время в благодушном настроении, может, и возьмёт. А! И вот ещё – звонил Цыцура, Михаил Сергеевич, просил вас. Я сказала – поговорю. Он хочет материал "как у Исакова был про УТТ".

Цыцура – это директор районного предприятия электросетей.

– Тогда меня надо в аварийную бригаду. Вы ж знаете – кабинеты и конторы я не люблю.

– Ну, я ему позвоню, он хотел после выходных сразу. У вас получится?

Она ещё спрашивала! Не человек – золото! Никаких начальственных рыков, как у Рубана, никаких обиженных мордочек, как у Ариночки Петровночки. Сплошная вежливость и тактичность! Понятия не имею, как наши дамочки умудряются ей отказывать...

– Хоть завтра! Командуйте! Готов к труду и обороне! – отсалютовал я; Светлова в ответ улыбнулась.

Возвращался в кабинет в смешанных чувствах. С одной стороны, аварийная бригада ЛЭП – это чертовски жирный материал. Написать про них я давно хотел. С другой стороны – там начальником аварийной службы работает некто Осип Викторович Чуйко. Мой дед. Мамин папа соответственно.

И вот тут мне опять стало страшновато. А ну, как сотворю чего-нибудь, и круги на воде превратятся в параллелограммы и параллелепипеды? Изменю историю отдельно взятой семьи, и меня размотает по пространственно-временному континууму? С другой стороны – мама моя должна была уже успешно поступить в Москву и, зная моего батю, уверен – он совершенно точно к ней подкатит. Там вариантов особо не было. Так что в принципе моё общение с дедом ни на что повлиять не могло. А мужик он был классный и как герой для статьи – тоже отличный.

И чем чёрт не шутит – может, и ему удастся впаять какую-никакую "рацуху"... И таким образом – продвинуть наверх. Он специалист хороший, но в будущем должность директора предложили ему в девяностые, когда нужно было здорово шустрить, прогибаться и проявлять максимальную гибкость мышления. А шустрить и прогибаться дед не умел. Потому – отказался.

Здесь и сейчас, и ещё ближайшие лет пять – у него все шансы. Вместо безликих управленцев – деятельный и грамотный человек во главе всего районного электричества? Это определённо принесло бы пользу Дубровице! Какого хрена я должен стесняться помогать родному деду только потому, что он мой дед?

***

Дом мой так и стоял облепленный деревянными строительными лесами. Бревенчатые стены уже обложили кирпичом, окна обзавелись новыми рамами, крышу шабашники уже подняли, и у меня появился приличный мансардный этаж. Пристройка для туалета и ванной радовала глаз аккуратной штукатуркой. Деньги творят чудеса даже при развитом социализме! В жизни бы не поверил, что такое можно понастроить за три месяца. Однако – три бригады рабочих и средства, вырученные с клада, сделали своё дело.

Комфорт? Мещанство? И да, и нет. Мне нужен был штаб. В конце концов, пугать гостей расклеенными по стенкам фотографиями, газетными вырезками и схемами в стиле голливудских маньяков – это просто непрактично, и именно потому я нуждался в большой и тёплой мансарде. Книги, газеты, журналы, записки от руки и напечатанные на машинке, импровизированная "интерактивная доска" – мне нужно как-то организовать информацию.

Нас слишком разбаловал интернет, возможность просто взять – забить ключевые слова в поисковик и выяснить что угодно по интересующей теме. Мне же для того, чтобы врубиться в текущую ситуацию в Дубровице, республике, Союзе – нужно собирать сведения по крупицам. А учитывая любовь коммунистов поздней формации и их наследников к восхитительным показателям и красивым галочкам – работа и вовсе выходила адская. Но фокус в том, что мне нужно скорее зацепиться за что-то в своей памяти – и в памяти Белозора тоже, а не докопаться до абсолютной истины.

Каждый из нас является кладезем информации, мы просто не умеем ею пользоваться. Та же история с котлоагрегатом тому пример – вспомнил случайно, а в итоге получилось здорово! А сколько таких штук, очевидных для меня и невероятных для этой эпохи, есть в нашей общей с Герой башке? Мне нужно хорошее пространство для того, чтобы удобно думать! И зачем его организовывать где-то ещё? Мой дом – моя крепость! И деньги я на него тратил не скупясь. Крепость мне нужна уже здесь и сейчас. Мощная, тёплая, удобная.

Потому и трудились три бригады шабашников – до самого позднего вечера, под светом электрических фонарей.

– Ну шо, Викторович? – Ласица, прораб на пенсии, который руководил всей этой дичью, встретил меня у калитки. – Кладку закончили, леса будем снимать. Остался забор.

– Отлично! За стахановскую работу и опережение сроков – с меня по пятёрке каждому, – пожал ему руку я. – Как там дело с отоплением?

– Котёл поставили, с батареями заканчивают. До заморозков успеют, никуда не денутся.

Новости были только хорошие. Печь уже переложили в камин, в пристройке вместе с большой ванной и туалетом уместилась и топочная – каморка, в которой стоял котёл. Это чудовище топилось дровами и грело воду для батарей и наполнения бака для мытья. В нюансы я не влезал – работает, и ладно. В общем – у меня теперь все шансы провести зиму без опаски превратиться в снежного человека.

– У меня есть знакомые девчонки из ЖЭКа, – проговорил Ласица. – Там, обои поклеить, подкрасить...

– О! Чирканите мне на бумажке, ладно? Я сам планирую, но с этой работой... – я махнул рукой.

Прораб понимающе кивнул.

– Тогда мы леса снимаем – и сворачиваемся?

– Сворачивайтесь!

Я прошёл в дом, согнувшись, чтобы не задеть перекрытия лесов. Жить на стройплощадке – то ещё удовольствие. А какой есть выход? Снять гостиницу? Жить на работе – на кухне на диванчике? Любовницу найти на время ремонта? Нет, спасибо.

Ботинки полетели в одну сторону, сумка – в другую. Я достал картонную пачку с пельменями из морозилки, зачем-то потряс их и сунул обратно. Нужно будет как-нибудь к Пантелевне напроситься, на мастер-класс по лепке настоящих пельменей, а пока и эти сгодятся. Сотейник кипел на плите рядом с туркой, за окном матерились рабочие.

– Ты русский человек или нет? – выговаривал цыганистого вида Роман еврею Боруху. – Ты зачем туда гвоздодёр положил? Чтобы он на башку кому-то свалился?

Завтра предстоял тяжёлый день – за мной должны заехать на своём газоне-будке электромонтёры из аварийной, и потому я намеревался просто отдохнуть: почитать книжку, поесть и лечь спать пораньше. Когда рабочие наконец удалились, я сервировал стол, наложив в супницу пельменей и сдобрив их священным месивом из томатного соуса и сметаны, нарезал зелень, открыл бутылку "Днепровского" и уселся в кресло, глядя прямо в глаза сове-ночнику из мыльного камня. Сова смотрела на меня, не мигая, и ничего не говорила.

"Ды-дынь!" – клямкнула калитка. А потом – ещё и ещё: "Дынь! Дынь!"

– Кого там нелёгкая принесла?! – заорал в окно я, взбешённый.

Ответа не было. Только продолжала ляпать калитка. Пришлось бросать выдыхающееся пиво и остывающие пельмени, совать ноги в ботинки и выходить на улицу.

У калитки стояла Май – прекрасная и элегантная.

– Гера... – начала она. – Некрасиво так поступать с девушкой... Как джентльмен, после всего, что между нами было, вы обязаны...

– Руссо туристо, – сказал я, – облико морале.

– Скотина, – прошипела она, и вдруг – ДАЦ! Влепила мне пощёчину. – Так и знай Белозор, тебе это так просто не пройдёт!

Я ошарашенно наблюдал, как она скрывается за поворотом, а потом оттуда выезжает машина такси. Видимо, наученная горьким опытом, попросила водителя за денюжку малую подождать некоторое время... Дурная баба. Я плюнул под ноги и пошёл есть пельмени.

Глава 5, в которой тают на сердце моем провода

Глава основана на реальных байках, услышанных от старых электромонтёров службы ЛЭП. Сколько в них правды – я понятия не имею.

– Гера? Ну, что ты как этот! Залезай в будку! – этот чубатый хохол был мне знаком и не знаком одновременно.

Волевой подбородок, ироничный разлёт бровей, ехидные голубые глаза и – роскошная шевелюра! Деда я помнил с замечательной лысиной, слегка располневшего, но ещё крепкого, мощного мужика – до тех пор, пока последствия работы по ликвидации аварии в Зоне отчуждения ЧАЭС не дали о себе знать и страшная болезнь не забрала его в течение пары месяцев... И вот теперь – поджарый молодой энергетик лет сорока машет мне из "газона" аварийной службы ЛЭП.

– Осип Викторович?

– Да, да! Не стой как ёлупень, залезай! Нам под Вышемир ехать... – он протянул мне крепкую руку, и я, ухватившись за неё, запрыгнул в дверь будки.

Ночной дозор из фильма по книге известного фантаста – вот кого они напоминали. Такие же ватники, каски, симпатичные простые лица – небритые и помятые. Ну, и машина – в тему. Не "ГОРСВЕТ", конечно, но тоже – не хухры-мухры.

– Давай, Вася, поехали! – дед постучал в окошечко кабины, и газон сорвался с места.

– Викторович, так что там за дела? Чего тебя с нами понесло? – спросил один из электромонтёров, пожилой тёртый мужик. – Ты же теперь нача-а-альство, можешь в кабинете сидеть и в потолок плевать!

– А на вот, почитай, чего мне Кукин написал.

– Эт чего?

– Эт объяснительная евоная. Читай уже.

Тот углубился в изучение листика в клеточку а потом загоготал. Чуйко (нужно было заставлять себя звать его так, всё же для Геры Белозора он – никакой не дед) спросил:

– Ну?

– "... по словам местного населения, ущерб ЛЭП был нанесён машиной типа КРАЗ, которая повредила опору и, как сказали очевидцы, скрылась в неизвестном направлении". Хы-хы-хы. Кукин вообще там был? Какой, к едрени матери, КРАЗ?

– А ты, Петрович, не хыхыкай. Что нам теперь с этим дурнем делать? – Осип Викторович цыкнул зубом. – Уволить, может? Или выдать премию лещами?

– А можно – воблой? – встрепенулся вдруг дремлющий в углу смуглый полный монтёр.

Он говорил, тщательно окая, но на жителя Поволжья никак не походил. Скорее – на румына или цыгана.

– А ну-ка тихо, Иван! – шикнул на него Чуйко. – Чтоб до Вышемира протрезвел. Понятно?

– Понятно, – сказал Иван абсолютно трезвым голосом. И тут же запрокинул голову: – Хр-р-р-р!

Один из электромонтёров дал ему подзатыльник, голова переместилась на грудь, и храп прекратился. Однако спать сей персонаж продолжил.

– Я так думаю: приедем – посмотрим. Если сами линию восстановим – тогда и докладывать Цыцуре не будем. Скажем – стихия виновата. Временные водные потоки. А если и вправду что-то серьёзное – тогда Кукину будет больно.

Осип Викторович повернулся ко мне:

– Гера, я надеюсь, вы понимаете, что писать нужно, а что – не очень?

– Я тоже надеюсь, – откликнулся я. – Но давайте так: я как-нибудь напишу, а потом мы с вами встретимся, и текст вы проверите.

– Вот! Учитесь, хлопцы. Человек понимает, как работать надо! Посоветовался бы Кукин со мной – сделали бы всё культурно, а сейчас...

А сейчас "газон" трясся по полесским грунтовым дорогам, размытым осенними дождями. Хлопцы дремали – и я тоже.

***

Обильные дожди последних недель наполнили вышемирские речушки, болота и мелиоративные каналы водой. Некоторые из них даже вышли из берегов, превращаясь в те самые временные водные потоки. Локальное мутное море заполнило собой низину недалеко от деревни, и под порывами сырого промозглого ветра шло рябью. Одиноко посреди него стояла деревянная опора.

Линия электропередач была отключена, так что плещущиеся в воде оборванные провода монтёров особенно не пугали.

– Ну, понятно. Хреново закопал! – Чуйко похлопал по покосившемуся столбу – брату-близнецу того, который кренился посреди воды.

Стоящая под углом опора, послужившая причиной обрыва, явно была на совести неизвестного Кукина. Электромонтёры мрачно смотрели на результат халатности коллеги, прикидывая – справляться самим или всё-таки слить бездельника начальству.

– Ладно, – махнул рукой Осип Викторович, – работаем. Людям в Вышемире свет нужен... А пока мы Цыцуре сообщим, пока технику пришлют – стемнеет. Что мы – столб не поправим? Лебёдка есть, инструмент есть – справимся!

Я сделал несколько фото в стиле "американцы поднимают флаг над Иводзимой". В роли американцев – аварийная бригада ЛЭП, в роли звёздно-полосатого флага – огромное бревно опоры, пропитанное неизвестной дрянью. А потом – отложил фотоаппарат, надел такие же, как и у монтёров, ватник и рукавицы и впрягся в работу.

Столб выровняли, укрепили подпорками, заодно – поправили керамические изоляторы. Петрович с надетыми на ноги крюками-"кошками" как раз находился наверху и налаживал провода, когда из "газона" появился заспанный Иван, зевнул, сладко потянулся и сказал, опять "окая":

– О! А вы что – уже всё сделали? Молодцы!

– Ну, едрёный корень! – сокрушённо покачал головой Викторович. – Хлопцы, я знаю, кто поплывёт к той опоре!

Хлопцы заулыбались. Они уже предвкушали незабываемое зрелище.

***

Лодка – обычный деревянный "човен" – нашлась довольно быстро. Её предоставил местный рыбак, который, однако, участвовать в ремонте ЛЭП и перевозке Ивана категорически отказался.

– Электричество убьёт! – сказал он. – Я что – кина не бачил? Гребитесь сами как хотите!

Пришлось Ивану грузить в лодку "кошки", страховочный пояс, инструмент и всё прочее, садиться на весла и грести по мутной водичке к опоре. Привязав судно к столбу, он полез наверх, что-то бубня и приговаривая. Фото, кстати, тоже получились отличные: водная гладь, одинокий столб и эпичный монтёр в оранжевой каске и всей амуниции, который с очень серьёзным с похмелья лицом крутит что-то там, на самой вершине.

– Чорт! Чо-о-о-орт! – внезапно заорал Иван и замахал руками, отбиваясь от неведомой напасти.

Монтёры, которые курили тут же, сидя на корточках или опершись на борт "газона", повскакивали в испуге.

– А-а-а-а-а! – продолжал вопить Иван. – Спасите, хлопцы, чо-о-о-орт!

– Тьфу, ёлупень! – закричал Чуйко. – Какой же это чёрт? Это мышь! Летучая! Слезай оттуда, что ты как этот?! Монтёры потешались над Иваном и ржали до слёз. А тот наконец успокоился и принялся слезать со столба. Проявляя чудеса ловкости и эквилибристики, он снял с себя пояс, потом – "кошки" и принялся отвязывать лодку. Ветер усиливался, лодку помаленьку относило всё дальше и дальше по течению. Как так вышло, что Иван повис, зацепившись за корму своего судна ногами, а за опору руками – вопрос непраздный, но ситуация стала безвыходная. Подтянуть "човен" обратно к столбу сил у него не хватало, лицо покраснело от натуги, пузо уже касалось воды, и он снова закричал:

– Спасайте, хлопцы!

– Ива-а-ан! – кричали хлопцы. – Бросай шхуну, плыви сам!

– А-а-а! – Иван шлёпнулся в воду и энергичным кролем двинул к берегу, активно загребая руками.

Лодку тихо-тихо под воздействием ветра тоже прибило к берегу, и мы с водителем Васей отправились за ней, топая по грязи.

– Ива-а-а-ан! – монтёры продолжали мстить товарищу за то, что он проспал самую тяжёлую часть работы. – Померяй глубину!

– Так утону же! – булькал Иван.

– А ты померяй!

– ..ять! – сказал Иван, когда оказалось, что "временные водные потоки" едва ли достают ему до колена. – Чтоб я сдох!

***

ЛЭП восстановили, по звонку в контору из сельсовета – подключили к сети. Вышемирские жители монтёров благодарили от души, а монтёры планировали продуктивное окончание рабочего дня. Отогревшийся в будке неунывающий Иван ругался с Петровичем по поводу подсолнечного масла:

– А я говорю – не обдрищусь! Наоборот – очень полезно для организма!

– Слушай, – сказал Петрович, – если ты залпом выпьешь стакан подсолнечного масла – я тебе куплю бутылку.

– Беленькой?

– Беленькой. Вот работу закончим – зайдём в сельпо и возьмём масла и водки. Бахнешь стакан – я тебе сразу бутылку.

Иван задумался и облизал пухлые губы.

– А Викторович что?

– А что Викторович? Я сейчас ему суть спора изложу, и он скажет, что ты идиот!

Дед возвращался из сельсовета мрачный:

– Ну что, хлопцы? Не судьба нам в Дубровицу вернуться – замыкание на Верхних Жарах. Ничего срочного, всё работает – но разобраться надо, – а потом повернулся ко мне: – Хотел, Гера, монтёрского хлебца? Ну, вот. Ещё и в будке заночуешь, почувствуешь нашу работу на своей шкуре...

Хлопцы поворчали и полезли за нехитрым ужином: у каждого с собой был тормозок. Сало с мясными прожилками, лучок, чёрный хлеб, варёная бульба, яйца и малосольные огурчики. Соль в спичечном коробке, чай из эмалированных кружек, нагретый на буржуйке. Быть нахлебником я не желал. А потому – потопал в сельпо.

На полках было не густо. Однако хлеб, плавленый сырок, пряники я взял. Тушёнки не завезли – потому взял нечто весьма специфическое. Жестяная банка, а на оранжевой этикетке вместо головы коровёнки – голова младенца и надпись "Консервы мясные детские". Бр-р-р-р! Пока я размышлял над особенностями советского маркетинга, в дверь вошли Петрович и Иван.

– Девушка! – сказал старый монтёр. – Дайте бутылку подсолнечного масла, бутылку водки и стакан.

– Хех! – сказала девушка. – Это с чегой-то такой странный выбор? Вы б на закуску лучше кильку в томате взяли – все берут и всем нравится!

– Так тут такое дело... – почесал затылок Петрович. – Вот этот дурень говорит, что выпьет стакан подсолнечного масла залпом. А я ему за это бутылку водки обещал.

– Хе-хе! – бабёнка за прилавком задорно усмехнулась, достала из-под прилавка стакан и масло в стеклянной бутылке, подставила стул и полезла за водкой.

Иван и Петрович, та и я тоже, заворожённо наблюдали за её роскошными формами под синим халатом. Немаленькая девочка, но и толстой её не назовёшь... В общем – есть женщины в русских... То есть – полесских селеньях!

Бутылок с водкой у неё было две. Коварная продавщица заглянула в глаза несчастного Ивана и загадочным голосом проговорила:

– А если два стакана выпьешь – я тебе и вторую бутылку подарю. И газету ещё дам, пригодится.

Иван смотрел совсем не в её глаза, а намного ниже, и потому, или не потому – сглотнул.

– Чорт с вами. Наливайте!

Жёлтая густая жидкость забулькала в стакане. Толстые смуглые пальцы ухватились за его гранёные стенки... Большими глотками этот невероятный человек выпил двести граммов масла, поставил и стукнул донышком по прилавку:

– Фе-е-е-е... Ещё!

– Ой, дура-а-ак! – схватился за голову Петрович и сунул продавщице несколько монет. – Дайте ещё одну газету.

Второй стакан заходил тяжело. Видно было, что Иван страдает и прикладывает массу усилий. Последние капли стекали в его рот совсем медленно.

– Всё! – победно выдохнул он и ухватился за живот обеими руками. – Где мой выигрыш?

Бутылки отправились в необъятные карманы брезентовых штанов, и толстенький монтёр пошёл на выход – очень странной походкой.

– Ну всё, теперь у вас не товарищ, а бомба замедленного действия, – предупредила девушка за прилавком. – Полтора часа максимум – и будет горе! Проходите, не создавайте очередь!

О, женщины – имя вам коварство! Ну ладно, Иван – дядько очень странный, это сразу ясно. Ладно – Петрович, хочет дурака отучить от излишней самонадеянности и одновременно позлорадствовать из чисто хулиганских побуждений. Но ты-то, милая барышня, зачем про второй стакан сказала? Зачем несчастного соблазняла второй бутылкой?

Я расплатился и вышел на улицу.

Монтёры точили лясы с местными на небольшой площади, где стояли сельпо, сельсовет, клуб, библиотека и закусочная. Щёлкали семечки, мужики доедали остатки перекуса.

Ветер успокоился, едва-едва гоняя по земле первые опавшие листья. Возвращались домой коровы с пастбища, мотая рогатыми головами и грустно мыча. Хозяйки встречали своих Зорек и Машек у калиток, заводили во дворы. Брехали неугомонные собаки.

– Поехали, хлопцы? Заночуем уже около места, чтобы с утра раненько разобраться, что там за замыкание было. Как рассветёт – так и приступим, и часам к десяти будем дома! – скомандовал Чуйко. – По коням!

***

До Верхних Жар от Вышемира – километров пятьдесят. Мы ехали их, наверное, часа три. Причина проста: Иван дристал. Он просил машину остановиться каждые пятнадцать минут и убегал в кусты весьма надолго. Успело всерьёз стемнеть, народ даже устал глумиться над незадачливым коллегой... Рубило в сон, и в итоге все, кроме Викторовича и водителя Васи, которые бдели в кабине, и Ивана, которому тоже не спалось, разлеглись в будке, заняв почти всё пространство. Я тоже прикорнул в углу, стараясь держаться подальше от непонятной трубочки, из которой периодически капала горячая вода, и от печки-буржуйки, которую натопили до раскалённого состояния.

Уснул я сном праведника, положив под голову оранжевую монтёрскую каску. А проснулся от странного звука:

Бом-м! Бом-м!

– Ива-а-ан! – застонал Петрович. – Какого хрена?

Иван не откликался. Он спал. С ведром на голове. На ведро из странной трубочки капала вода, но исстрадавшемуся и до синевы пьяному Ивану было фиолетово. Две бутылки в одно рыло, на кристально чистый после многочасовых страданий желудок и кишечник – это даже не Хиросима и Нагасаки. Это Содом и Гоморра.

В будке проснулись все. И все злобно смотрели на Ивана.

Бом-м! Бом! – падали капли на жестяное ведро.

– Зараз адбудзецца вынас цела! – сказал кто-то из хлопцев по-белорусски. – У меня уже сил нет. Я его убью!

– А ну-ка, тихо! – сказал дед. – Берите брезент. Этот ёлупень будет спать на крыше.

Ёлупня скрутили подобно мумии, чтобы не замёрз, оставив одну лишь дырку для лица, затащили на крышу фургона и уложили там на бок поудобнее, а то ведь вдруг блевать будет? Может и захлебнуться ненароком! Его привязали верёвками за скобы по бокам крыши и с чувством выполненного долга полезли в будку. Замёрзнуть у бедолаги не получится – брезента намотали действительно много, Иван внутри должен чувствовать себя как в тёплом спальном мешке.

– Давайте спать! – сказал Викторович. – Никуда он не денется.

***

– Помогите, хлопцы-ы-ы! Меня парализовало! Петро-о-о-ович, у меня столбняк! Продавщица какую-то дрянь в масло подмешала!

– ..я-я-я-я-ть!!! ИВАН!!!

Утро началось с первыми лучами солнца, которые разбудили Ивана на крыше, а он разбудил нас. Зато – проснулись. Раскрутили товарища, спустили на грешную землю – и отправились обследовать ВЛЭП.

По всему выходило – виноваты аисты. Печальная статистика: большая часть коротких замыканий на высоковольтных линиях случается именно по вине этих летающих товарищей. Страдает энергосистема, погибают птицы...

– Что делать – не представляю! – посетовал Чуйко. – Вьют буслы гнезда на опорах – это полбеды, хотя тоже очень некстати. Порой обрывы случаются. И вот так по-дурацки гибнут. Жалко! Красивые птицы.

– Послушайте, Осип Викторович! – у меня в голове щёлкнуло. – А хотите – рацуху? Даже две!

Я понятия не имел – делали тут такое или нет, но... В Дубровице в начале двухтысячных при нашем городском РЭС открылся цех, где на месте сваривали приспособления как раз для противодействия аистам. Обычные рогульки, перекрученные стальные прутья, которые крепились на поперечинах опор вверх штырями. Аист, он же бусел – птица умная, на такую ненадёжную конструкцию садиться ни в жизнь не будет!

А что касается гнёзд...

– А что – гнезда? – заинтересовался дед.

– А вот специальный такой конус, или площадочку на кронштейне крепить на вершину бетонной опоры? Чтобы проводов и изоляторов никак не касалось? Деревянные столбы – Бог с ними, а бетонные-то выдержат! – это я видел тоже в будущем, в Малоритском районе Брестской области.

– Во даёт! – дед с удивлением глянул на меня. – Петрович, слышал? Как думаешь – Цыцуру уговорим?

– Цыцура тоже за буслов переживает. Думаю – уговорим! Дело хорошее! Таких хреновин установи через десять столбов на одиннадцатый – и остальные будут в безопасности. А рогульки эти – пф-ф-ф, это ж как два пальца об асфальт. Там работы на пять минут для толкового сварщика.

– Это что – не зря мы тебя с собой взяли, получается, а? Не такой ты и ёлупень? Могёшь! – усмехнулся дед, и мне на душе стало очень-очень тепло.

Глава 6, в которой ведутся странные и многообещающие разговоры

В Дубровице действовал литературный клуб. Они собирались в библиотеке имени Крупской, читали вроде как стихи и делали вроде как разборы произведений. Кое-кто из сих насквозь творческих личностей даже публиковался порой в нашем "Маяке" на литературной страничке. Я не особый специалист в плане поэзии и литературы, зарифмовать могу разве что слова "попа" и "жопа", но если "литературка" шла в публикацию в те дни, когда дежурил по редакции я... Это было больно.

И вот меня пригласили на заседание клуба. "Каллиопа" – вот как он назывался. Наверное, хотели заметку про себя, красивых. По-другому это приглашение расценить я не мог, так как стихов не писал, а мои байки – это всего лишь байки, но никак не литература. Патронкин – председатель этого сообщества по интересам – вёл заседания, предоставляя слово каждому. Бойкие пожилые дамы и стрёмные моложавые товарищи с немытыми волосами декламировали свои шедевры, остальные перешёптывались меж собой о том, какое же это убожество, а вслух произносили хвалебные речи и хлопали в ладоши.

– Браво! Талант! Замечательно!

А потом сами точно так же выходили, декламировали и деланно смущались под фальшивые аплодисменты:

– Право, не стоит... Это не я, это вселенная транслирует откровения через мой совершенный разум, мою тонко чувствующую душу... – и начинали скромно кланяться и улыбаться.

Я никогда не понимал – у них правда настолько болезненная ситуация с самооценкой? Кажется – чего уж проще? Берёшь стихи, которые тебе нравятся, например – Блока. Или там – Есенина. И сравниваешь со своими стихами. И думаешь – похоже или не похоже? Ну да, поэзия – дело тонкое, индивидуальное, каждый пишет по-своему... Но тут как и с художниками. Умеешь ли ты красиво рисовать лошадку? Я – нет, так я и в художники не лезу. В поэты, кстати, тоже. Хотя размер подобрать смогу, и "попа-жопа", как говорил выше, срифмую.

– ... мои душевные страдания

Она не может оценить,

Души печальные метания

Она не хочет утолить! – закончил очередной поэт, тряхнул сальной чёлкой и сорвал овацию.

Я скрипнул зубами. Тётенька – кажется, заместитель Патронкина – вдруг придвинулась ко мне чуть ближе и спросила громким шёпотом:

– Герман Белозор? Это ведь вы?

– Ну, я...

– Скажите, а кто вам правит тексты?

– Что, простите?

– Ну, тексты – кто их вам редактирует? Вижу же, что ваши очерки написаны просто отлично!

Она вогнала этим меня в ступор. Вот сейчас мне злиться или гордиться? С одной стороны – говорит, что написаны отлично. С другой – выражает прямое сомнение в моей способности писать хорошо. Кто-то, типа, может поправить мои тексты так, чтобы было "отлично", а я сам так написать – не могу?

– Корректоры запятые ставят, – буркнул я как можно более вежливо.

– То есть, вы – сам? – сделала круглые глаза тётенька. – Да ну! Ну, признайтесь же – Светлова вам правит? Или кто-то из области? Я, например, не стесняюсь: мы с Валерием Геннадьевичем очень много работаем над моими стихами...

Валерий Геннадьевич – это Патронкин. На кой чёрт ему это надо? Не понял я ещё, что это за человек, и не понял – стоит ли вообще понимать? Может, тоже – организовал эту странную тусовку, чтоб самолюбие потешить? Хотя рассказы я его читал – довольно неплохие зарисовки в стиле соцреализма.

Сделав пару фоток тётенек в пафосных позах, несколько общих видов зала со зрителями, у которых были фальшивые одухотворённые лица, я стал страдать дальше, сидя на своём месте.

Под занавес один дедок прерывающимся голосом исполнил а капелла романсы собственного сочинения. Кажется, теперь больно было не только мне. Прятали лица работники библиотеки, закатывали глаза бабушки-поэтессы, даже Патронкин, болезненно морщась, тёр виски.

Наконец дедуля допел и закашлялся. Кашель утонул в громе аплодисментов. Кажется, ему хлопали потому, что он всё-таки закончил. Народ потянулся на выход, я слегка задержался, пропуская вперёд женщин, стариков и инвалидов, и потому Патронкин смог меня перехватить.

– Гера! Вы торопитесь?

– Тороплюсь. В "Юбилейный".

– А, ну тогда я с вами пройдусь, ладно?

Тут было недалеко, и мы некоторое время шли по скверику молча. Наглые голуби сновали туда-сюда по дорожке, и не думая пугаться и взлетать. Я едва не наступил на одного из них и, тихо выругавшись, просто отпихнул обленившуюся птицу в сторону. С деревьев капало: дождь прошёл совсем недавно, и покрытые побелкой стволы всё ещё имели на себе пятна сырости, а в выемках тротуарного асфальта блестела вода.

– Так что вы скажете? – спросил Патронкин.

– Погода хреновая, – безразлично пожал плечами я.

– Ну же, Гера! Вы же знаете, о чём я спрашиваю!

– А-а-а-а! Тогда могу сказать одно: вы героический человек. Понятия не имею, зачем тянете на себе всю эту богадельню...

– Категорично... – остановился он. – Достаточно резкое высказывание, вы не находите? Литературная жизнь в нашем городе...

– Литературная жизнь в нашем городе похожа на ситуацию, как если б собака сдохла, а родители разрешали мальчику ещё поиграть с ней некоторое время.

– Ужас какой!

– Это не я сказал, это вы!

– Но я про собаку!

– А я про литературу...

– С вами можно говорить начистоту? – спросил он.

– Понятия не имею, – ответил я. – Но я не склонен передавать свои разговоры с кем бы то ни было третьим лицам – если вы об этом.

– Тогда – можно. Люди боятся, – сказал он. – Мы живём в таких условиях, когда каждое лишнее слово...

– А, бросьте, товарищ Берия помер почти тридцать лет назад.

– Но наследники его дела остались! Они душат культуру, душат интеллигенцию... О каком уровне литературы можно говорить, когда нет свободы слова, свободы творчества!

– Ну, положим, в вашем конкретном клубе она ведь есть?

Он явно подумал, что я делаю ему комплимент и расправил плечи:

– Да! У нас свободное сообщество! Мы не ограничиваем своих членов в творчестве!

– А может, стоило бы?

– В каком смысле?

– Ну, тот дедуля с романсом в конце... Все страдали!

– Но ведь это другое!

Я чуть не рассмеялся ему в лицо. Другое! Романсы – это цветочки. С таким подходом тут скоро такое начнётся, что живые позавидуют мёртвым!

– Гера, но вы ведь сами... Мы ведь должны бороться за...

– Не нужно бороться за чистоту, – сказал я, – нужно подметать. Вы вот всё пытаетесь бороться за повышение уровня советской поэзии и прозы. А лучше – пишите хорошие стихи и книжки, Валерий Геннадьевич. Всего доброго!

Странный разговор получился и бесполезный. Я-то сам тут только и делаю, что борюсь за чистоту... Надеюсь, Патронкин не обиделся.

***

Определённо – раскрашенные в яркие цвета многоэтажки меня радовали. На фоне серого неба они смотрелись просто замечательно! Не зря ведь всё снаряжение полярников делают ярким. Дело тут не только в том, чтобы выделяться на снегу. Мы, люди, стали существами, которые по большей части получают информацию и эмоции благодаря зрению. Есть и другие органы чувств, но с появлением в нашей жизни письменного слова и изобразительного искусства во всём его многообразии именно визуальные образы заняли первое место.

Из 365 дней в году на солнечные приходится всего около 90 – это в среднем по Полесью. Пасмурных – 181. Остальные – переменная облачность. То есть более полугода преобладающий цвет в жизни белоруса – серый. Почему серый, а не белый – снег же? Белорусская зима – это не только и не столько снег. В первую очередь – это слякоть, изредка перемежающаяся морозными недельками в феврале и конце марта. Серость, серость, серость. Апатия, уныние, агульная млявацсь и абыякавасць да жыцця. То бишь – общая вялость и безразличие к жизни.

А тут – жёлтые, зелёные, оранжевые, красные панельки! Город действительно преобразился! У Сазанца, видимо, краска осталась, потому что даже шиферные крыши частных домиков вдоль центральных улиц теперь приобрели бросающуюся в глаза расцветку. Вот это я понимаю – прогрессорство! Чёрт меня побери, если на улицах Дубровицы улыбающихся людей не стало раз в пять больше!

Чего я стоял и пялился на раскрашенные девятиэтажки? Потому что Волков попросил меня встретить группу товарищей из Министерства лесной и деревообрабатывающей промышленности БССР и провести с ними экскурсию по городу. Сейчас эти господа-товарищи изволили откушать в "Волне" и теперь неспешной походкой двигались мне навстречу по верхней набережной.

А я стоял над обрывом, и подо мной летали ласточки-береговушки, Днепровские воды внезапно стали бурными, покрылись пенистыми барашками под порывами ветра, которые срывал с деревьев листья и веточки и бил прямо в лицо, заставляя задыхаться.

– Доброго дня! – наконец, морщась от порывов стихии, минские товарищи подошли ко мне достаточно близко. – Может быть, мы от ветра спрячемся?

Только он это спросил, как ветер, дунув ещё раз и швырнув в лица столичным гостям по пригоршне водяной пыли, утихомирился.

– Хе-хе, Митрич, нужно было сразу спросить – глядишь, и не продуло бы Михалычу спину!

Гостей трое. Все – какие-то одинаковые, плотные, с лысинами, небольшими брюшками и в бежевых плащах. Трое из ларца, одинаковых с лица. Михалыча можно было определить по неестественно ровной спине, Митрича – по самой большой лысине, а третьего – Митрофаныча – по самому субтильному телосложению.

– Давай, товарищ Белозор, бухти, как космические корабли... – этот самый Митрофаныч попытался взять панибратский тон, но тут же осёкся, натолкнувшись на мой свирепый взгляд.

Я ему не Пуговкин, чечётку плясать не собираюсь.

– Понял, понял... А ты тот Белозор или другой?

– Если вы мне денег хотите дать – то тот, а если наоборот – то другой, – коряво пошутил я, желая разрядить обстановку.

Минчане охотно рассмеялись. Мы все, видимо, были завязаны на Волкова, и ссориться нам не с руки.

– Итак, на этом самом месте, на котором мы стоим, в 1911 году останавливалась процессия из судов, следующих из Иерусалима в Полоцк с миссией доставить мощи Евфросинии Полоцкой – великой просветительницы белорусской земли – на родную землю. Корабли встречало целое море народа, все люди хотели поклониться и почтить память этой необыкновенной личности. История её жизни – удивительна. Не желая подчиниться патриархальному средневековому укладу, она в юности отказалась выходить замуж и отправилась в монастырь, чтобы посвятить себя служению Богу и людям, и добилась там немалых успехов – стала игуменьей, настоятельницей монастыря. Под её началом возводились монастыри, создавались школы для обучения народа грамоте, книжные мастерские, лечебницы и странноприимные дома... Проведя жизнь в трудах, она в старости решила исполнить свою мечту и посетить Палестину, куда и отправилась. Евфросиния Полоцкая достигла цели – и умерла в Иерусалиме...

Мы шли по городу, и я указывал то на одно, то на другое здание или место и от души травил байки:

– Улица Советская ранее носила название "Успенская", в честь Успенского собора. Собор сейчас разрушен – вы можете видеть фасад Краеведческого музея и заросли кустарников... До войны там был клуб, потом – планетарий, после войны – Дом культуры, теперь – заросли, м-да. Так вот! Сто лет назад на этой самой улице Успенской существовало негласное правило: по правой стороне гуляют люди семейные, остепенившиеся. По левой – те, кто ищет пару... Таким образом гораздо сложнее было оконфузиться и попытаться обаять занятую девушку...

Минчане настоятельно потребовали зайти в бывший костёл и купить там пивка.

– Подожду на улице, вы не против? – спросил я.

Мне пить пиво в костёле претило. Им – нет. Когда они вышли – потяжелевшие и отдувающиеся, я продолжил экскурсию:

– В создании внешнего облика этого готического здания, которое лишено своего настоящего шарма по причине уничтожения колокольни с окном-розой и стрельчатыми окнами, принял самое непосредственное участие император Александр II. По какой-то причине проект строительства костёла попал монарху на стол, и он перечеркнул чертёж и отправил на доработку "за недостаточной изящностью фасада".

– Изящность – дело серьёзное! – покивал Митрофаныч. – Гера, вот вы это всё так интересно рассказываете... Повторить сможете? Мы пробовали экскурсовода в музее взять – так сплошная скука!

– Смогу! – пожал плечами я. – А для кого?

– Пётр Миронович очень вашим городом заинтересовался, – ответил за всех Михалыч. – Говорит, мол, Дубровица в последний год – сплошной фейерверк. Хочет приехать, познакомиться поближе с людьми, с городом... Он был уже тут, но мельком, мельком...

Пётр Миронович? Так это Машеров, получается? Так они...

– Так вы не из министерства? – поднял бровь я.

– Из министерства, из министерства. Каждый из своего. Так мы можем на вас рассчитывать?

– Есть условия, – поднял вверх палец я.

Они как-то сразу поскучнели. Подумали, наверное, что я буду просить боны, деньги, чеки в "Берёзку"... Срал я на "Берёзку".

– Мне нужно интервью с Машеровым.

– О! – сказал Митрофаныч. – А Волков предупреждал. Рвач!

– Рвач – это тот, кто использует своё положение для получения личной выгоды, – поправил его Митрич. – А этот – всё для работы. Акула пера.

– Ну, мы уточним. Думаю, Пётр Миронович будет не против, полчаса вам выделит.

– Полчаса мне хватит.

– Хватит ему! – переглянулись трое из ларца. – А скажите-ка, вот это здание...

– Бывшая почтово-телеграфная контора. Здесь до последнего отбивались коммунары во время мятежа штабс-капитана Стрекопытова. Скажу по секрету, Дубровица была очень белогвардейским городом... Именно здесь повстанцы получили поддержку от железнодорожных рабочих, солдат местного гарнизона и спортивного общества "Сокол"...

– Вы слышите, коллеги! Эк задвигает! Нет, он точно нам подходит!

Дождь усилился, и минчане с отчествами на "М", ничтоже сумняшеся, побежали прятаться в горсовет – благо, до него было недалеко.

– Можете быть свободны, Гера! Мы с вами свяжемся! – прокричал Митрофаныч. – Не мокните!

Вот, и что это было? Кто это вообще такие? Только один человек знал ответ на этот вопрос. А потому – я устремился к телефонной будке. В ней уже прятались две мелкие ледащие псинки, которые сучили ногами от холода, и сидел на аппарате наглый воробей. Псинок я задвинул ботинком в угол, на воробья мне было плевать. Монетки полезли в щель, и я сунул палец в отверстие в диске.

– Василия Николаевича можно? Да, Волкова. Скажите – Белозор!

Секретарша на том конце провода явно врубилась в ситуацию, потому что переключила меня моментально.

– Гера? Волков у аппарата. Что там у тебя?

– Это что было? Что за клоуны?

– Смотрины. Да! И не клоуны, скорее, а дрессировщики. Или там – фокусники. Факиры-шпагоглотатели.

– А я на кой чёрт этим глотателям?

– Ты меня спрашиваешь? Я им рассказал про изделие из морёного дуба номер раз – письменный стол для Петра Мироновича – они сделали стойку и предложили организовать визит через месяца полтора. Да! Ну, и экскурсию попросили по городу, мол, уже с июня месяца нами всеми там наверху сильно интересуются.

– Нами – это вами?

– Нами, Гера, нами. Да! Можешь пальцы позагибать, вспоминая имена-пароли-явки. Всё ты понял. А если не понял – заезжай, у меня обеденный перерыв через двадцать минут, а в столовой – свиные отбивные! И жареная картошка с огурчиками и помидорчиками – по блату, как директору.

Мой желудок взвыл так громко, что Волков коротко хохотнул:

– Давай, садись на автобус – я скажу накрывать стол и на тебя! Как известно: голодное брюхо к учению глухо, да!

Мне оставалось только набрать редакцию и сказать, что совершенно внезапно их незаменимого Белозора к себе пригласил Волков, так что после обеда меня можно не ждать. Арина Петровна повозмущалась для проформы, а потом приказным тоном спросила:

– Сможешь там среди молодых рабочих опрос сделать по поводу досуга в нерабочее время? Куда ходят в городе, чем увлекаются...

– Сделаю, нет проблем. Фотоаппарат у меня с собой.

– Это в субботний номер! – застрожилась она.

– Утром всё будет!

– Ну-ну! – Арина Петровна знала, что я всё сдаю в срок, просто делала вредный вид.

Ну, и Бог с ней. Меня ждала картошечка, свинина... И Волков.

Глава 7, в которой становится страшно

Автор настаивает: все политические, исторические и экономические расклады, изложенные устами героев этой главы, не отражают гражданскую позицию создателя книги и его мировоззрение и совершенно точно являются вымышленными и недостоверными. Или нет.

Честно говоря, поначалу я растерялся. Полностью пустая столовая ПДО, только за одним столом – несколько мужчин, которые, скинув пиджаки, повесили их на спинки стульев, закатали рукава рубашек и отдавали должное жареной картошке и свиным отбивным.

И что это были за люди! Волков, Драпеза, Привалов, Исаков – этих я уже знал. Двое мне знакомы заочно и шапочно. Рыжий и конопатый толстый дядька – Сахарский, директор пивзавода. Худой, похожий на коршуна Борис Францевич Рикк – генеральный директор Дубровицкого прокатного завода. Ещё одного – седого мощного человека, похожего на отставного военного, я видел впервые в жизни, как и невысокого растрёпанного дядечку с большим ртом и натруженными мозолистыми руками.

– Не стесняйся, присаживайся! – сказал Волков. – Да! Наташенька! Принесите Белозору порцию.

Он по очереди представил меня всем присутствующим, и каждый из них реагировал по-своему, но все – с узнаванием. Наверное – статьи читали. Седой дядька оказался главой завода "Ритм", который сейчас проходил масштабную модернизацию. Его звали Иван Степанович Рогозинский. Насколько я помнил, в будущем это предприятие производило электронику, в том числе – двойного назначения. В своё время, по слухам, там даже делали микросборку для космических кораблей и баллистических ракет. Завод должны были вернуть в строй вот-вот.

А маленького большеротого человека я вспомнил – он часто мелькал в газете во время посевной и жатвы. Прилуцкий – его фамилия, председатель самого передового в районе колхоза-миллионера "Оборона страны". Широко известный в узких кругах человек, орденоносец, знатный хлебороб.

– Кушай-кушай, – похлопал меня по плечу Привалов, – и на ус мотай. Надеюсь, ты не заряженным пришёл?

Я подавился отбивной:

– Мне дорога моя жизнь! – а сам похолодел, думая, не нажал ли я запись на диктофоне, спрятанном в кармане пиджака? Вроде бы – нет.

Говорил Сахарский.

– ... в Прибалтике, по обмену опытом. Послушайте, они там смотрят никак не в сторону Москвы! Ну да, причины вроде как есть – независимость до сорокового года и всё такое... Но меня удивляет другой вопрос: неужели братья наши латыши и эстонцы, мечтая о том, чтобы жить "как в Швеции и Норвегии", всерьёз думают, что в Швеции и Норвегии кто-то хочет, чтобы в Прибалтике жили так же, как и они? Вот простой пример: рижские шпроты. Их кушает весь Союз, а ещё – половина Организации Варшавского договора! Рабочие места, соответствующие деньги в республиканский бюджет, инфраструктура, дома отдыха, больницы и всё такое прочее – результаты именно наличия огромного рынка сбыта. Нужны рижские шпроты капиталистам в Швеции? Или в ФРГ? Нет. Зачем им плодить конкурентов? И что в таком случае будет с рабочими? С заводом? С тысячами людей, которые завязаны на его обслуживание? А таких заводов не один... Зачем Европе РАФ, если есть "Фольксваген"? Зачем "Рижский бальзам", если имеется "Егермейстер"? Да выпусти наших прибалтов в условия свободного рынка и конкуренции – их сожрут и выплюнут!

– Да, Пал Палыч, не ожидал, не ожидал... Я-то думал – вы того, а вы – этого! – усмехнулся Рикк. – Это вы сами дошли, или подсказал кто?

– Послушайте, Борис Францевич, я продолжаю утверждать, что мы живём с вами, увы, не в самой прекрасной стране на свете! Всё не так, как в "Книжках внеклассного чтения для октябрят", да? У нас маразм крепчает день ото дня, это, кажется, очевидный факт. Но думать, что где-то там, за бугром, кто-то мечтает осчастливить нас и сделать нашу жизнь лучше? Пф-ф-ф-ф! Нужно быть идиотом... Конечно, они хотят сделать лучше СВОЮ жизнь! Нам сложно представить себе, чтобы в каждой семье было по машине, да? У нас нынче "Москвич" является верхом мечтаний рядового советского гражданина, накопив денег, ждут очередь на авто годами... Всё верно, всё так и есть! Но, ради всего святого, почему француз, англичанин или американец должны стараться сделать так, чтобы у нас с вами было по "Москвичу"? Они лучше будут стараться изо всех сил купить по машине ещё и своим жёнам!

Мне золотистая жареная картошечка уже в глотку не лезла. Все месяцы, проведённые здесь, я старательно избегал таких тем и таких разговоров, и всё-таки меня прямо-таки ткнули в них мордой. Я поймал взгляд Волкова, который буравил мою душу своими звериными глазами из-под густых бровей и ухмылялся.

– Ладно Прибалтика... Там у народа хотя бы есть мечта о волшебной стране, в которой они окажутся, как только рухнет кровавый режим, – Исаков промокнул губы салфеткой. – А я был на Каспии. Ну, жаркие страны, восток – дело тонкое и всё такое. Знаете, кого мне напомнили тамошние партийцы? Бухарского эмира из "Повести о Ходже Насреддине". Им насрать на Союз в целом и социализм в частности. Власть – вот что их интересует. Власть и самолюбование. Они понятия не имеют о производстве, сельском хозяйстве, политэкономии... Развели там феодализм чистой воды!

– Это вы сейчас о Средней Азии? – уточнил Рикк. – Картина в целом типичная. Увы. За редким исключением, так – повсеместно.

Это было на самом деле жутковато: смотреть и слушать, как те самые "красные директоры" говорят вещи, совершенно не соответствующие генеральной линии партии... Или как это правильно называется?

– Позвольте, – сказал Прилуцкий, – есть Шевелуха!

Сидящие за столом разулыбались. Виктор Шевелуха – секретарь ЦК КПБ по сельскому хозяйству, учёный-биолог, выдвинутый Машеровым, действительно выбивался из ряда партократов. Он ни черта не смыслил в коммунизме, но зато считался докой в сельском хозяйстве. Не считая эпопеи с мелиорацией.

– О том и речь, – кивнул Рикк. – Мы с вами понимаем, что Пётр Миронович осознает реальное положение вещей. И пытается свернуть с кривой колеи...

Рогозинский вскинулся:

– Послушайте, Машеров – точно такой же старый партиец, как и все они! Не делайте из него идола! Вообще этот ваш провинциальный патриотизм с его портретами на каждом углу... Попахивает нацдемовщиной и местечковым культом личности. Думаете, на союзном уровне нет сравнительно молодых, перспективных политиков? Я лично знаком с одним из таких. Если вы говорите о сельском хозяйстве – вот вам, пожалуйста: Горбачёв, "ипатовский метод"! Я его ещё по его работе на Ставрополье знаю. Сейчас – кандидат в члены ЦК КПСС, между прочим! Новый человек!

Тут я закашлялся так сильно, что Привалову пришлось своей богатырской дланью лупить меня по спине. Мама, роди меня обратно, зачем я тут нужен?

– Старый партиец, говорите? – усмехнулся Волков. – При всём уважении, Белорусская ССР – сейчас чуть ли не единственный регион, где партийцев не ставят руководить производствами и целыми отраслями народного хозяйства только за то, что они красиво умеют поднимать руки на заседаниях. Да! Напротив – рядового коммуниста, профессионала своего дела, будь то учёный, хлебороб или прокурор, запросто продвигают на руководящие должности. Вот, возьмите хотя бы товарища Прилуцкого – он сначала стал председателем колхоза и только после этого окончил советско-партийную школу в Могилеве, а теперь учится заочно в ВПШ в Минске... Всё я верно говорю?

Прилуцкий довольно кивнул. Он шёл на красный диплом и этим очень гордился. Действительно – человек "от сохи". Совсем не похож на тех парниш в хороших костюмах из райкома комсомола... Волков оскалился:

– Компетентный партиец лучше некомпетентного. Руководитель, который искренне старается делать своё дело как можно качественнее – пусть и совершая порой ошибки, как в случае с мелиорацией, например... Да! Такой руководитель мне определённо нравится больше любого Бухарского эмира! Потому Машеров – это лучшее, что может предложить Союзу партийная вертикаль. Больше-то предлагать некому...

Рогозинский не сдавался:

– Да-да, сейчас вы мне начнёте говорить про методы экономического стимулирования, хозрасчёт, рост сельскохозяйственного производства…

– До Машерова было два с половиной миллиона тонн зерна по республике, сейчас – больше семи! – не выдержал Прилуцкий.

Директор "Интервала" только отмахнулся:

– Да-да, и рост промышленного производства на триста процентов... Это ведь чистой воды этноцентризм! Что помешает в подходящий момент...

– Вы руководить собираетесь обогатительным комбинатом или заводом микроэлектроники? – перебил его Рикк довольно бесцеремонно.

– Какой, к чёрту, обогатительный... Где вы в Белоруссии видели руды металлов? – поморщился Рогозинский.

Я, честно говоря, вообще не понимал, зачем его пригласили – остальные-то явно были старыми единомышленниками. Хотели привлечь на свою сторону? Очень может быть... Новый высокотехнологичный завод, финансирование, опять же – многосотенный коллектив, вроде как даже – специальное училище под его потребности. На региональном уроне – сила!

– Именно, – усмехнулся Борис Францевич. – Беларусь уникальна тем, что здесь нет ни-че-го! Нефть и калийные соли? Спросите у Исакова, он вам расскажет про нашу нефть...

Исаков горько усмехнулся, а Рикк продолжил:

– Наши почвы даже дерьмом назвать сложно, климат – умеренно-паршивый, выхода к морю нет, полезных ископаемых нет... Мы всегда были аграрно-сырьевым придатком, вон, Волков сидит на единственном нашем стратегическом ресурсе – деревяшках! Четверть населения потеряли во время войны!

– Треть, – позволил себе вставить ремарку я.

– Треть? – удивился даже Привалов. – Ну, вам виднее, вы у нас историк... Но в учебниках пишут... А-а-а-а... Опять ваши московские архивы?

– Ну, вот видите – треть, – кивнул Рикк. – Вы, конечно, можете сказать про всесоюзную помощь в восстановлении народного хозяйства, но до Машерова были Мазуров и Гусаров – и где была та помощь? Как её использовали? Проспект Сталина строили в Минске? Вы можете говорить что угодно, но за без малого пятнадцать лет пребывания Петра Мироновича у руля, из говна и палок при полном отсутствии собственных полезных ископаемых и почти полном – дотаций… Выстроить самую динамичную экономику СССР, сборочный цех Союза – это, кажется, говорит само за себя? Для любого адекватного белорусского управленца сохранение СССР и экономических связей внутри него – вопрос выживания республики! А вы – этноцентризм, "ипатовский метод", Горбачёв...

– "Ипатовский метод" – профанация, – состроил гримасу Прилуцкий. – Молотить 20 часов в сутки? А про возрастающую влажность воздуха после полуночи они вообще слышали? Пф-ф-ф! Если такой "новатор", не дай Бог, доберётся до вершины...

Рогозинский усмехнулся:

– И что, вы предлагаете нам тут в Дубровице на девятерых организовать машеровскую фракцию внутри КПСС? Или заговор хозяйственников против партократов?

Судя по довольным лицам собравшихся, они предлагали именно что-то подобное. А Волков сказал:

– Ну почему сразу – на девятерых? Мало ли в Бразилии донов Педро? Или вы думаете, такие очевидные вещи на ум приходят только и исключительно в нашем городишке?

Это произвело впечатление, кажется, а Василий Николаевич повернулся ко мне:

– О вещах очевидных мы сегодня говорили много. А вот товарищ Белозор у нас специализируется на вещах неочевидных. Наверное, половина собравшихся в курсе: многие позитивные изменения в нашем городе... И кое-какие новации, в том числе на моём предприятии – это его заслуга.

Исаков удивлённо поднял бровь, Драпеза, который всё это время помалкивал, озадаченно хмыкнул, припоминая, что ему я тоже кое-что слил по поводу коллектора. Привалов так и вовсе наступил мне на ногу и зловеще прищурился.

– Скажите честно, эпопея с лигнином – это ваша тема?

– Меа кульпа, меа максима кульпа. Но кирпичи – это они уже сами! Правда – молодцы ребята!

– А спасение буслов?

– Что – и буслы? – удивился Сахарский с пивзавода. – За буслов отдельное спасибо! Послушайте, может, вы и ко мне заглянете – статейку написать, побеседовать? Может, придумаем что-то эдакое?

Рикк же проговорил:

– Я так понимаю, спрашивать вас о причинах столь неожиданных откровений не стоит, чтобы вам не пришлось врать?

– Знаете, как он отреагировал на мой подобный заход? – улыбнулся Волков. – Он начал читать стихи Пушкина. Да! "Восстань, пророк, и виждь, и внемли..."

– Глаголом жги сердца людей? – Рикк, кажется, тоже был в теме. – Но тогда странно, почему вы травите байки и побасёнки вместо того, чтобы жечь напалмом и писать памфлеты и злободневные очерки. Это слегка чудаковато, не находите?

– Был один чудак, который тоже говорил притчами, – Василий Николаевич посерьёзнел. – Его притчи перевернули весь мир с ног на голову.

– Не-не-не, – кажется, о Ком шла речь, понял только я и всё тот же Рикк. – Я мир с ног на голову переворачивать не собираюсь. Мне бы сохранить, приумножить и не оскотиниться...

Привалов совершенно по-мальчишечьи стал качаться на табуретке:

– Ну, раз ты такой до хрена умный и правильный – что по поводу услышанного? Ты с нами или в сторонке?

Зачем? Зачем я им нужен вообще? Гера Белозор – провинциальный второсортный писака, и эти – повелители рычагов и шестерёнок, хозяева полей и блюстители порядка? Где они – и где я?

– Тут кто-то упоминал феодализм, – осторожно начал я. – В средневековой Европе, например – в империи Карла Великого, бенефиций – земельное владение, передавали в пожизненное пользование придворным, административным или военным служащим. Они пользовались доходами с него исключительно по той причине, что всю свою жизнь посвящали служению обществу и государству. Это было справедливо, это было понятно. Обыватель передавал часть своего имущества и своей свободы за то, чтобы его защищали, решали вопросы глобального уровня, в общем и целом – делали жизнь немножко лучше. И ровно в тот момент, когда феодалы решили, что привилегии и земли принадлежат им по праву рождения, а не потому, что они вкалывают во благо общества как черти – начались крестьянские бунты. Самая ужасная крестьянская война разразилась в Германии, в шестнадцатом веке. Так уж получилось, что феодалы-рыцари оказались бессмысленным сословием: войны вполне велись руками наёмников, чиновники у местных курфюрстов были сплошь неблагородными, производство ремесленной продукции сосредоточилось у бюргеров, сельскохозяйственной – у крестьян... А рыцари продолжали пыжиться и делать вид, что они что-то решают. И тогда в голову какого-то крестьянина пришёл очень простой вопрос... – я выдержал драматическую паузу.

– Какой вопрос? – подался вперёд Сахарский. Ему было очевидно интересно, у него даже глаза горели.

– Когда Адам пахал, а Ева пряла – кто был господином?!

Рогозинский почесал затылок:

– Это вы на что намекаете? Что скоро народ пойдёт с таким вопросом к райкомам?

– Я ни на что не намекаю, я так, рассказал очередную побасёнку, – поднял руки в обезоруженном жесте я. – Есть ещё одна побасёнка, про то, как Екатерина Великая обрекла на гибель Российскую империю, издав Жалованную грамоту дворянству и освободив сие сословие от государевой службы и сохранив притом все привилегии…

Рикк и Волков переглянулись. Они тут явно были основными.

– Помните, Гера, один одиозный деятель говорил: "Дайте мне СМИ, и я сделаю из народа стадо свиней"? Нам нужно сделать так, чтобы никто не сделал из нашего народа свиней, Гера, – вкрадчиво проговорил Борис Францевич.

– Я ж только за! Я за всё хорошее против всего плохого!

– Есть мнение, – подал голос Исаков, – что Сазанца заберут в Гомель. Очень им задумка с красивыми домами понравилась. И у нас появится новый первый секретарь. Преданный партиец, выпускник ВПШ, идеологически выверенный и подкованный. Рубан – его фамилия.

– Та-а-ак! – голосом Белозора из будущего внезапно сказал я.

Тот, уже пожилой Герман Викторович, произносил это своё "та-а-ак!", когда происходило нечто из ряда вон выходящее.

– Вот тебе и "так", – улыбнулся Исаков. – Нам понадобится наш человек на посту главного редактора "Маяка". Поверьте, это в наших силах.

..ять! Вот уж не было печали! Не-не-не-не!

– Светлова! У вас есть Светлова. Она замечательный человек и тоже – за всё хорошее против всего плохого, – тут же ответил я, внутренне содрогаясь.

Волков вдруг расхохотался:

– А вы мне не верили, Владимир Александрович! Я думал – он к чёрту вас пошлёт. Гера – самый худший тип человека в нашем деле. Он идеалист. Пусть будет Светлова, она замечательная женщина и талантливый журналист. Я с ней поговорю, не напрямую, аккуратно... Она точно нас поддержит.

Поддержит в чём? Что они вообще задумали?

– Наташенька! – крикнул Волков. – Принесите кофе! И тортик!

Я скрипнул табуретом:

– Что-то мне сладенького сегодня не хочется. Разрешите?

– Да-да, конечно, Гера! – махнул рукой Василий Николаевич.

Рикк смотрел на меня, нахмурившись, Исаков улыбался, как и Драпеза, а Сахарский жизнерадостно воскликнул:

– Рад был познакомиться! Всенепременно позвоните мне и приходите – будем писать про пивоваров!

Когда я спускался по лестнице, то услыхал голос Рогозинского:

– А он на Малиновского не пойдёт прямо сейчас?

– Кто – Белозор? Ха! – это точно был Исаков.

Глава 8, в которой приходят приятные новости и снятся кошмары

Снилась мне откровенная дичь: по моему дому ходил Леонид Каневский и в свойственной ему манере брал в руку то один предмет, то другой и рассказывал про вещички всякие ужасы:

"Вот точно такой же совой из мыльного камня был избит до полусмерти в одном из районных отделов милиции города Минска сантехник Иващенко, которого следователь по особо важным делам Солдатович вынуждал признаться в серии убийств молодых женщин и девушек на трассе Минск-Гомель, между деревенькой Шабаны и Марьиной Горкой. Именно здесь, под Шабанами, во время немецкой оккупации располагался один из самых жутких лагерей смерти – Тростенец. И именно здесь началась череда страшных смертей в далёком 1976 году..."

Я проснулся, отлепил голову от подушки и глянул на сову. Сова была в порядке, никакого Каневского, конечно, в наличии не имелось, а потому, перевернув мокрую от холодного пота подушку на другую сторону, я попытался снова уснуть.

"Двадцать пятого сентября 1979 года в лесополосе недалеко от населённого пункта Апчак было найдено тело молодой женщины. Гостья столицы собиралась попасть к своей родственнице, которая проживала в Гомельской области, и решила не терять времени, ожидая поезда. Она избрала в качестве способа путешествия автостоп – ловила попутку на трассе. Двадцать четвёртого сентября вечером её видели в последний раз – садящейся в машину с надписью "Техпомощь". Бабушки, продававшие автомобилистам грибы у обочины, рассказали – села на переднее сиденье добровольно, улыбалась... Молодая мать двоих детей явно не могла предполагать, что согласившийся её подвезти прилично одетый и вежливый мужчина окажется тем самым минским душителем! – Каневский строго посмотрел мне в глаза. – Почерк был всё тот же. Вот точно таким же брючным ремнём, только не таким, а другим, маньяк..."

– ..я-а-ать! – я рывком сел на кровати.

Что за хрень? Нервишки? Станешь тут нервным! Я встал, нашарил выключатель, зажёг свет. Никакого Каневского! Ясное дело – какого ему хрена в Дубровице делать? Он в театре на Малой Бронной в Москве сейчас роли репетирует... Хотя – вряд ли. В три-то часа ночи... Спит, небось, спокойно Леонид Семенович с женой молодой в обнимку, и никакие ему Геры Белозоры не снятся.

Пришлось пойти в ванную, умыться, глянуть в зеркало на ставшую родной импозантную белозоровскую рожу. Да-а-а, Гера был не в лучшей форме: красные глаза, мешки под глазами, черты лица заострились – точно надо нервы лечить! Валерьянки попить, что ли?

А потом меня как громом ударило: это ведь не художественный фильм! Это – "Следствие вели"! Минский душитель – реальный персонаж, и орудовал он как раз в эти годы, прикончив десятки женщин с 1971 по 1985 год... Вместо него сажали, расстреливали и пытали невинных людей! Я кинулся наверх, в мансарду, в свой штаб – и стал лихорадочно записывать всё, что мне приснилось и ещё кое-что, всплывающее по ходу в памяти.

Отчество у этого урода было странное – это я точно помнил. Мефодиевич? Эрнестович? Эрастович? Что-то такое. Работал в каком-то совхозе, состоял в добровольной дружине, кажется – даже командиром отряда. Помогал сам себя искать. Жена, дети. Машина "Техпомощь". Жил под Минском, как раз на том самом участке трассы. Понятия не имею – какой населённый пункт. Такие сведения – это много или мало? Вспомнил ещё фамилию следователя из прокуратуры, который в итоге раскрыл дело: Истомин. Группа крови у маньяка – первая. Там была какая-то история, как раз про брючный ремень с остатками крови, который к делу почему-то не пришили... Или как это называется?

И что мне теперь делать? Что я вообще мог сделать? На самом деле – многое. Я мог пойти к Привалову, к Соломину. Сказать, что поступила анонимка. Попросить помочь – хотя бы информацией. Мог поехать под Минск, присмотреться к тамошним совхозам – найти чёртов УАЗик-буханку с надписью "техпомощь"... Но вот, допустим, я найду его – и что дальше? Убить? А ну как ошибусь? Я знать не знаю что, где и когда произойдёт. Верить сну и ожидать его там 24 сентября? Это можно... Это ведь и моя собственная память могла так выстрелить, дать подсказку. А если – нет? Если не будет там ничего 24 сентября? Эффект бабочки, опять же: сидит он сейчас, интервью товарища Юговой с Герой Белозором читает в "Комсомолке", лень сволочи этой на людей охотиться, газетку ещё не досмотрел...

Точно – он маскировался под грабителя, снимал ювелирку – жене дарил! Примерный семьянин, однако. Так что в принципе – доказательства будут. Надо, надо что-то делать... Да и слова Каневского про молодую мать двоих детей, гостью Минска, у которой родственница в Гомельской области проживает, меня как-то напугали. Мало ли на свете совпадений – но всё-таки, всё-таки...

Я уснул за столом, и никакой Леонид Семенович мне больше не снился. Снилась Тася – в красном платье, в свете фонаря, на танцплощадке. Очень красивая.

***

– Телеграмма! Белозор, телеграмма вам! – кто-то клямкал калиткой. – Я оставляю в ящике! Телеграмма из Мурманска!

Я мигом проснулся, попытался вскочить, ударился коленками о стол, головой – о лампу, мизинцем – о ножку стула, и таким образом – матерясь, завывая и проклиная дурацкую манеру засыпать за столом – сбежал на первый этаж и как был босиком выскочил во двор. Бланк белел за стеклом почтового ящика.

"ЛЕЧУ МИНСК ЗАВТРА ТЧК РАУБИЧИ ОБМЕНУ ОПЫТОМ ТЧК ОСТАНОВЛЮСЬ ГОСТИНИЦЕ СПОРТКОМПЛЕКСА ТЧК ТАСЯ"

Ого! Вот это новости! Тася!!! Минск! Завтра! А "завтра" – это завтра или сегодня? А сегодня у нас – двадцать второе сентября. Зараза.

***

– Сергей Игоревич, доброе утро, мне нужен... – ворвался я в кабинет к шефу и растерянно остановился. – Отпуск. Здравствуйте, Татьяна Ивановна... Простите, что врываюсь.

Быстро они это. Сколько дней прошло – четыре? Пять? Светлова сняла очки, отложила свежий номер "Маяка" в сторону и улыбнулась – мягко, как обычно:

– Я всё на вас не наудивляюсь, Белозор. Вы сам не свой, как из Москвы вернулись. В отпуск хотите? После двадцать шестого вас устроит?

Я похолодел:

– А что двадцать шестого?

– Так вы забыли? Кто там в Минск в составе делегации от Гомельской области напросился? Мне вчера Шестипалый телефон оборвал – подайте ему Белозора, и всё тут!

– Та-а-а-ак! – совсем по-Белозоровски сказал я. – Тогда всё не так страшно. Мне просто позарез нужно быть в Минске уже сегодня.

– Вот как? Какое-то срочное дело? – удивилась Светлова.

– Очень! Телеграмма утром пришла... А можно – вы меня в отпуск, а я своим ходом в Дом печати доберусь? Ну, чтоб не централизованно? Тогда я и свои дела успею, и Шестипалого уважу.

– У вас доклад, вы не забыли? Успеете подготовиться? – она протянула мне бумажку, где аккуратным почерком была написана тема "Актуальные вопросы развития региональной прессы на примере "новой полевой журналистики". Докладчик – Белозор Г. В., редактор отдела городской жизни газеты "Маяк".

– Да-а-а? – мой голос подвёл, подпустив петуха в самый неподходящий момент. – Успею... Наверное.

– Ну-ну, Гера, вы умница, всё у вас получится. Идите к Алёне, пишите заявление. Сколько вам дней надо?

– Ну-у-у-у...

– Понятно. Вы в этом году ещё не отдыхали, поэтому – смело пишите на двадцать, если управитесь раньше – оформим вам отзыв из отпуска. Нужно будет больше – напишете ещё на десять дней за свой счёт, дату не ставьте.

Не человек – золото! Я ей так и сказал.

***

"Козлик" нужно было заправить. До Минска путь неблизкий! Боялся я в больших городах водить, после наших просторов обилие транспорта и людей настораживало. Но по пригородным совхозам на автомобиле гонять – оно всяко практичнее. С такими мыслями я вышел из редакции и направился к стоянке. Издалека увидел мясистый круп Анатольича, который увлечённо копошился под капотом служебной машины и невнятно что-то бормотал. Я не стал отвлекать водителя и сел за руль. Всё необходимое у меня в багажнике, потому – медлить не стоило! Меня ждёт столица, меня ждёт Таисия!

Ключ повернулся в замке зажигания, двигатель заурчал – и что-то мне в этом звуке показалось странным. С другой стороны – нервы ни к чёрту, может, и правда показалось? Я тронулся с места, проехал метров десять и вдруг услышал голос Сивоконя:

– Сахар! Гера, сахар! Сто-о-о-ой!

Игнорировать его было бы несусветной глупостью, а потому я остановился и открыл дверь:

– Что там, Анатольич? Какой, к чёрту, сахар?

– Курва тупая, я думаю, чего она тут тёрлась? Из окна заметил – ходит вокруг твоего козлика, петли нарезает... А сейчас ты отъехал – я увидел: там целая горка сахарного песку на асфальте! Ну-ка, погоди...

Я заглушил мотор и следом за Сивоконем подошёл к крышке бензобака. Шофёр потыкал пальцем и попробовал кончиком языка.

– Стерва. Насыпала тебе в бензобак сахару. Дура, кина насмотрелась. Сахар в бензине не растворяется. А вот если вода в бак попадёт – беда будет... Ты куда собрался?

– В Минск... – обречённо сказал я.

– Хрена теперь ты на машине туда поедешь. Надо бак почистить, фильтр поменять.

Я пытался понять – как быть дальше. А потом медленно выдохнул: оно вообще-то всё к лучшему! К Соломину-то я так и не сходил! Попёрся бы на шару, много бы навоевал? Без прикрытия в таком деле нельзя, тот же следователь по особо важным делам Солдатович – фигура инфернальная...

– Ладно, чёрт с ним! Поеду на поезде. Анатольич, есть кому козлика отогнать? За десятку – хватит?

– За десятку я тебе сам всё сделаю. Давай ключи и езжай в свой в Минск, не дёргайся, – расцвёл Сивоконь. – А курве этой... Я бы на твоём месте под хвост надавал так, чтобы ходить два дня не могла! Будем называть вещи своими именами: красивая она женщина, хоть и падла! У баб дурь в голове лечится таким образом лучше всего – проверенное средство...

Я даже и спрашивать не стал, кого именно он имел в виду – таких красивых курв с дурью в башке только одна на весь Дом культуры и водилась. Да и хрен с ней! Достав из багажника рюкзак и распихав по карманам мелочовку, я положил в загребущую ладонь Анатольича ключи и десятку, хлопнул его по плечу и зашагал в сторону РОВД.

***

– ... какое, мать твою, наитие, Белозор? Ты охерел? Ты понимаешь, что это не наша вотчина? – Привалов, кажется, готов был меня придушить.

– Ну, так свяжите меня с теми, чья это вотчина! Ну не могу я такие звонки игнорировать! А вдруг – правда? А вдруг – найду гада? Я не прошу вас опергруппу мне выделять, я сам проверю, как только стопудовые доказательства найду. Скажу – мол, о дружинниках материал собираю, то, сё... Удостоверение журналиста у меня есть, а что газета чёрт знает какая – это никто присматриваться не будет. Для столичных жителей всё, что за Минской Кольцевой – одна херня. Что Дубровица, что Заславль... Ну, послушайте, вы ведь не можете не знать – женщины гибнут! А вдруг и вправду – маньяк?!

– Вдруг... Там такие тигры это дело расследуют, что... Ладно! Я позвоню Петьке, предупрежу, что ты там орудуешь. Замначальника УГРО, тоже хищник не из последних. Но если то, что ты про Солдатовича говоришь – правда, то я даже не знаю, получится у него тебя прикрыть или нет. Ты там особенно не лезь... Хотя кому я это говорю? Припас-то у тебя с собой?

Я хмыкнул и выложил на стол два алюминиевых кастета.

– Спрячь, дебил! – Привалов обеими руками почесал голову. – Бож-ж-жечки, за что мне всё это? Так кто, говоришь, позвонил?

– Да бабуля какая-то, сама дубровицкая, у внучки под Шабанами живёт вроде как, грибочками торгует...

– Бабуля? А может – маразмы у неё?

– С комиссионкой тоже маразмы были... А потом вон оно как оказалось!

– Так, ладно... С прокурорскими я тоже поговорю, может быть, если Солдатович действительно так зверски лажает, нам удастся ещё и... – увидев, что я навострил уши, он погрозил мне волосатым пальцем. – Смотри мне! Погоди-ка, а про Солдатовича тоже бабка нашептала? Ой, темнишь ты, Гера...

Я только отмахнулся. Сурово насупившись, зажав плечом трубку красного телефона, полковник принялся по памяти набирать номер. Как работал межгород у милиции – я понятия не имел, но через секунд тридцать полковник уже хрипло хохотал:

– Да-а-а, энтузиазст вот такой. Может, читал статью про браконьеров? Да, и про кладбище – тоже он. Нормальный он, видишь – ко мне сначала пришёл, самодеятельность не хочет разводить. Ну, ответственный человек... Заноза в заднице, именно! Прошвырнётся там по совхозам, в районе Шабанов. Участковых по-тихому предупреди – может, чего и нароет. Если у прокурорских это дело перехватим – сам понимаешь! Ну, а что Солдатович? На всякую хитрую жопу есть болт с левой резьбой... Главное – сволочь эту прищучить, если и вправду серия. А нет – так мы ничего не теряем, охота Белозору круги по сельской местности нарезать – пускай, нам-то что? Ладно, Петя, давай. Номер твой я ему дам, если что-то нароет – тебе первым делом, да-да!

Привалов положил трубку и утёр пот со лба:

– Шуруй в свой Минск, Робин Гуд сраный.

– Я не Робин Гуд. Я – Гай Гисборн!

– Хренисборн. Вали уже! И на вот – номер телефона. Зазря не названивай!

***

До поезда оставалось полно времени. Я успел купить билеты, зайти в "Белый аист" за чебуреками и бахнуть кружку пива с местными завсегдатаями. Некоторые из них знали меня в лицо, а потому пришлось выслушивать истории про ямы на дорогах, криво оборудованные контейнерные площадки и вандалов, которые поломали верхушки яблонек у шестой школы. Я предупредил, что уезжаю в Минск, но пообещал, что как вернусь – займусь.

– Давай, Белозорчик, на тебя вся надежда! – сипел небритый мужик потёртого вида. – Покажи им кузькину мать. Я "Маяк" даже выписал, чтоб тебя читать!

– А я – того... Хоть и не выписываю, но на работе читаю. Сильно я тебя уважаю и Светлову. И Шкловского. Он про футбол пишет отлично, я, как на матч не успею – всегда стараюсь почитать... – его товарищ, толстый любитель жареного гороха, кажется, забыл, что хотел сказать.

Вот оно – народное признание! "Маяк" – любимая газета дубровчан!

***

В сегодняшний номер "Маяка" у моей соседки по купе была завёрнута жареная рыба. Кажется – лещ. Рыбные запахи, чавканье и звук выплёвываемых косточек заполнили собой всё невеликое пространство, и я даже стал жалеть, что не согласился на верхнее боковое в плацкарте.

Но белозоровские габариты практически не оставляли выбора: единственным положением, в котором я-Гера мог уместиться на боковом месте, была поза эмбриона, а это грозило болями в спине и затёкшими конечностями. Так что пришлось взять купе, в котором нам теперь предстояло коротать время втроём: мне, лещу и полной женщине.

– Товарищ! Вы не стесняйтесь, пробуйте рыбку! – благожелательно сказала тётенька, активно шевеля прилипшим к верхней губе рыбьим плавником. – Это мой муж поймал, буквально утром. А я вот полчаса назад пожарила, ещё тёпленький!

Она вытерла ладонью рот, а потом ладонь – вафельным полотенцем.

– Спасибо большое, я лучше чайку у проводницы возьму, – замахал руками я.

– Ой, у них не чай, а сплошное сено! Хотите – у меня иван-чай в термосе? С чабрецом!

Какая, однако, заботливая тётенька!

– Тогда с меня – пряники! – полез я в рюкзак.

Иван-чай я до сего момента не пробовал, и, честно говоря, теперь был приятно впечатлён. Да и собеседницей она оказалась интересной: не каждый день на пути встречаются вафельщик, карамельщик, бисквитчик и конфетчик в одном лице! Оказывается, такую специальность в Гомельском железнодорожном колледже можно нынче получить. А я её пряниками удивить хотел, наивный! Кажется – профессия сплошь сладкая, а кушает – жареную рыбу!

В общем – несмотря на использованную в качестве упаковки для леща любимую газету дубровчан, вечер прошёл не так уж и плохо. Та и ночью Каневский мне не снился. Снился лещ в поварском колпаке и переднике. Он стоял на хвосте у печки и пёк вафли в вафельнице "Золотой ключик", на которой была выбита цена: 4 рубля 80 копеек.

Глава 9, в которой люди встречаются

Поезд прибывал в столицу республики в дикую рань. Окна, покрытые холодным конденсатом, давали мало шансов рассмотреть, чем живёт утренний Минск. Соседка мирно посапывала, не торопясь следовать настоятельной рекомендации проводника пробуждаться и сдавать бельё.

Мне не спалось: предвкушение чего-то прекрасного и ужасного бередило душу. Мигом вытряхнув тюфяк, подушку и одеяло из постельных принадлежностей, я оделся и вышел в тамбур. Из окна виднелись огни огромного города. Не было неоновой рекламы, круглосуточно мельтешащих авто, небоскрёбов из стекла и бетона... Но миллионник – это миллионник. Мегаполисы всегда придавливали, заставляли мою провинциальную душонку или в испуге прятаться куда-то в район коленок, или наоборот – расправлять плечи и агрессивно выпячивать нижнюю челюсть. Мол, "которые тут временные?" Шо я, города не бачил, шо ли?

Может, дело в том, что я даже настоящим горожанином никогда не был? Слободка – она, вроде, район Дубровицы, но при этом местные говорят, шагая на остановку: "На автобус сяду, в город поеду..."

Проводник закончил с бельём, вышел следом за мной в тамбур и подозрительно обвёл всю мою фигуру взглядом: может, курю?

– Домой возвращаетесь? – спросил он, убедившись в моей порядочности.

– Шо? – не удержался я.

– А-а-а-а! – разулыбался он. – Ну, дык если "шо" – то тогда на площадь лучше сюдой через переход, а не тудой через мост...

Мы понимающе поухмылялись, а потом проводник дождался, пока поезд остановится, и залязгал железяками, отпирая дверь.

– Бывай, земляк! – сказал он и пожал мне руку на прощанье.

– Всего доброго! – нормальных людей в мире всё-таки большинство. Это даёт надежду на победу всего хорошего над всем плохим, пусть даже в отдалённой перспективе.

На перроне меня ждали неяркие огни вокзала, морось, хмурые и заспанные лица пассажиров, чуть более радостные – встречающих. Кто-то даже дарил цветы и целовался. Цветы! Цветы мне, наверное, тоже нужны – но где я мог найти их в полшестого утра?

Конечно, первым делом я решил мотнуть в Раубичи – потому как, по словам воображаемого Каневского, на остановке в Шабанах маньяк появится только завтра вечером, и это, по большому счету, мой единственный шанс срисовать его внешность или хотя бы номер машины, какие-то приметы, кроме того, что это "буханка" с надписью "ТЕХПОМОЩЬ". Искать на шару можно начать и после того, как я спасу одну неизвестную автостопщицу.

Я не знал, что конкретно буду делать, не знал – соберётся ли урод прикончить кого-то ещё, если я спугну его там... Но совершенно точно решил – буду его ждать там столько, сколько потребуется. А потом – обязательно найду.

В подземном переходе было серо, сыро и пустынно. На площади перед вокзалом – тоже. Никаких круглосуточных кафешек, никаких гастритных "макзавтраков". Может быть, что-то и работало в зале ожидания на втором этаже, но время терять не хотелось: шутка ли, 20 километров до Раубичей! Я обвёл взглядом такой знакомый и не знакомый одновременно городской пейзаж и так и не смог составить мнение – какой Минск мне нравится больше: незалежный или советский? Наверное, стоит присмотреться к этому городу в светлое время суток и в более приличную погоду...

Несколько легковых автомобилей, в основном "копейки", стояли тут же, неподалёку. Виднелись красные огоньки тлеющих сигарет: шофёры о чем-то переговаривались. Может, бомбилы?

– Мужики, до Раубичей добросите?

– Пф-ф-ф! – сказал один.

– Далеко! – сказал второй. – И ты какой-то мутный.

– А денег хватит?

Я покопался в кармане и достал десятку, расправил её и показал водителю. Профиль Ильича пялился на этих проходимцев неодобрительно.

– Э-э-э, маловато будет! – сказал тот же, ушлый.

Я достал ещё одну купюру. Расценки, бляха, у них!

– Повезу за пятнадцать, садись ко мне! – тут же опомнился тот, который назвал меня мутным.

– Засранец, ты, Коленька, – сказал ему ушлый, – я тебе припомню.

– А ты крохобор! Садись, товарищ, на переднее сиденье, я тебе не таксист, я тебя просто так подвожу. А ты мне просто так пятнадцать дашь.

– Договорились, – рюкзак я бросил назад, сам втиснулся на пассажирское место рядом с водителем.

– Ещё два рубля накинешь – я тебе экскурсию по ночному городу сделаю.

– Не, – сказал я, – экскурсию мне не надо. А вот завтра мне, возможно, машина на полдня понадобится. Если найдёшь кого-то, кто за тридцать плюс бензин согласится – оставь мне номер, я после обеда перезвоню.

Тому явно денег заработать хотелось, но – побольше. Потому он курил в окно и вёл машину, а потом сказал:

– Пятьдесят.

– Побойся Бога, это почти ползарплаты моей!

– Я атеист, – сказал он. – Сорок пять.

– Полный бак, – сказал я, – под горлышко. Тридцать пять.

– Тогда – "Экстра", – сказал он.

– Хрен с тобой, пусть "Экстра".

– Записывай номер, я дома буду часа в два. Спросишь Колю.

Ну Колю – так Колю. Я смотрел в окно, на мелькающие во тьме фасады зданий с начинающими зажигаться окнами: столица просыпалась! Непривычным было отсутствие музыки в салоне: то ли приёмника у Коленьки не было, то ли тишину любил, то ли радио нынче не было круглосуточным...

– Слушай, Коля... А цветы мы где-то найти сможем?

– Ну и запросы у тебя в шесть утра...

– А если подумать?

– А если подумать – то это надо к таксофону. И деньги нужны.

– Деньги есть.

– Ну вот, говоришь – есть, а жмотишься...

– Так не жмотился бы – на цветы бы не хватило.

– Вот скажу твоей бабе, что ты жмот...

Какой, однако, мерзкий водила! Но мне нравился. Он притормозил около почты, где на стенке висели телефонные аппараты – под козырьками.

– Только ради трёх гвоздичек я человека будить не буду!

– Букет нужен, красивый.

– Тогда ладно.

Он вышел под дождь и пошёл к телефону. Я вслушивался в обрывки разговора.

– ... Дашка, не дури голову! Нет, не за тем самым! Хотя-а-а-а... Цветы нужны! Нет, какой, к чёртовой матери, лахудре? Стал бы я... Хризантемы? Эй, пассажир! Хризантемы пойдут? – спросил он у меня и, увидев оттопыренный большой палец, снова заорал в трубку: – Надо много! Давай, нарежь, мы приедем через пятнадцать минут. А что? Да, через час могу и заехать, пассажира в Раубичи везу... Ну, где я тебе шампанское возьму? Дашка, не дури голову!

"Копейка" пересекла МКАД и двинула дальше, мимо Боровлян – по лесу. Сердце щемило: скоро я увижу Тасю!

В какой-то момент Коленька крутанул руль, и мы свернули в чащу. Там на отшибе стояло несколько домиков. То ли дачный посёлок, то ли хутор – что-то такое. Одна из калиток была открыта, горел мощный электрический фонарь, полная красивая женщина в весьма фривольном халате зябко переминалась с ноги на ногу. В руках – огромный букет белых пышных хризантем.

– Давай деньги! – сказал водитель и тут же выскочил наружу, ухватил одной рукой цветочницу спереди, другой – сзади, получил по роже, отхватил страстный поцелуй, выхватил букет, сунул деньги и сел жутко довольный за руль. – Ух-х-х-х, Дашка!

Какой, однако, ловкач! И вроде ж ничего особенного – мужичок лет сорока, лысоватый, седоватый, зуб потёртый золотой... Он высадил меня где-то посреди холмистого леса и сказал:

– Дальше не поеду, зажопят. Тут до гостиницы рукой подать, шуруй по дороге прямо, не заблудишься. И цветы не забудь!

Я злобно хлопнул дверью. Зажопят, как же! К Дашке он под бок торопится, тут и гадать нечего! Ну, по крайней мере, дождь моросить перестал. Я зашагал по приличной асфальтовой дороге, помахивая букетом хризантем и ориентируясь на жёлтые электрические огни впереди. Очертания характерной формы гостиницы проявлялись на фоне туманных холмов и спортивных объектов. Потихоньку рассветало – уже ближе к семи утра, и потому, наверное, моё появление не вызвало у портье недоумения.

– Товарищ! – окликнула меня она. – А вы к кому?

Такая приличная средних лет женщина, с аккуратной причёской и в стильных очках. Смотрела без вражды, с интересом – наверное, из-за цветов.

– М-м-м-м... Понимаете, невеста у меня должна была приехать. Из Мурманска. А когда точно – непонятно. Вот я и пришёл пораньше, чтоб не упустить...

– Так не было делегации ещё, у них бронь на сегодня, – сняла очки портье.

– А... А! – всё-таки завтра – это не вчера, а сегодня! – А во сколько?

– Ну, это я вам точно не скажу, но вроде бы с утра.

– Ничего, если я вон там, в кресле в углу посижу, подожду?

– Подождите, конечно... А где вы цветы-то в такую рань достали? Вижу же, что только срезанные!

– О-о-о, это история таинственная и драматичная, – не выдержал и хихикнул я, вспоминая подкаты Коленьки к Дашке.

– Ну, раз драматичная – то сидите, конечно. А захотите перекусить – у нас в семь тридцать ресторан начинает работать, спортсмены выходят кататься рано, у них режим...

Я опустился в чудесное мягкое дерматиновое кресло, поставил рюкзак у ног, положил цветы на колени, откинулся затылком на его широкую удобную спинку и...

***

"Уснув с цветами в холле гостиницы, товарищ Белозор и подумать не мог, что в этот самый момент..." – Каневский подкрался незаметно.

– Леонид Михайлович, дайте поспать, ну пожалуйста! – взмолился я.

– Гера! – сказал вдруг Каневский женским голосом. – Это правда ты?

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя, осознать, где я нахожусь, вскочить и ошалеть от взгляда широко распахнутых удивлённых зелёных глаз.

– Тася! – я обнял её крепко-крепко и закружил, и не желал отпускать, потому что, кажется, только сейчас понял, как сильно соскучился.

Видеть вас – одно удовольствие, не видеть – другое? Не-е-ет, это точно не тот случай! Только удерживая её в объятиях, я чувствовал, что вот теперь – всё так, как надо, как положено. Всё – правильно! Исчезло это дурацкое ощущение, как будто я что-то упускаю в жизни, что-то забыл или потерял – оно сосало под ложечкой и сидело там, под рёбрами всё это время, все эти три или четыре месяца.

– Ну, отпусти уже, м? Люди смотрят! И что это мне портье сказала – меня жених ждёт? – она улыбалась и тоже явно была счастлива.

Я видел это в её смеющихся глазах и в самых уголках губ, которые готовы были превратиться в великолепную улыбку.

– А я сразу тебе предлагал жениться, м? У-у-увезу тебя я в тундру на оленях утром ранним... – запел я, перехватывая её за талию правой рукой. – Хотя нет, погоди: тундра – это у вас. Тогда: у-у-у-утяну тебя в болото на лягухах утром ранним...

– Балбес! – всё-таки улыбнулась она и освободилась. – А что там за цветы у кресла валяются?

– Ой-ёй! – сказал я и ринулся за хризантемами. – Это тебе.

– И где ты их нашёл в такую рань? Или вёз из Дубровицы?

– Не-е-ет! Ты даже не представляешь, где я был и что я видел!

– Не представляю! Господи, как я скучала по этим твоим историям... Главное – никогда не знаешь, когда ты начинаешь вешать лапшу, а что является истинной правдой! Вот ты зачем приехал?

– Есть три версии, – посерьёзнел я. – Выступать на Съезде Союза журналистов, проводить отпуск с любимой женщиной и ловить маньяка. Какая тебе больше нравится?

– Белозор, только не говори мне, что...

– Все три верные.

– Господи... Ну, почему все люди как люди, а ты...

– Суперзвезда?

– Что? Какая суперзвезда? – наморщила носик она.

– Ничего, ничего... Пошли в рэ-э-эсторан? Есть хочу до ужаса!

В ресторане нам предложили ванильные сырнички, кофе и что-то там ещё. Я ел, не чувствуя вкуса, и не мог насмотреться на свою северяночку: в шерстяном платье по фигуре, с аккуратной причёской и без всякого макияжа, она сверкала на меня глазами из-под густых ресниц, изящно пользовалась ножом и вилкой, и, кажется, немного смущалась.

– ... чемпионат мира среди женщин. Это, конечно, не Олимпийские игры, но тоже просто прекрасно! И здесь, в Раубичах – одна из лучших баз для подготовки. Лыжероллерная трасса, вся инфраструктура... Говорят – вопрос решённый! Конечно, спортивная бюрократия, все эти твердолобые чиновники... Представляешь – в Европе ещё хуже, чем у нас! Не женское дело, подумать только! Хотя с другой стороны – у них не было Людмилы Павличенко, да? А скандинавы только за, у них очень много сильных спортсменок! Но и мы кое-что можем! Вот только осмотрюсь, прикину, кого из девчонок можно бы перетянуть с собой, и тогда...

– Погоди-ка, тебе предлагают переехать?.. – недоверчиво переспросил я. – И ты настроена согласиться?

Это ведь было бы просто счастье какое-то! Минск – это вам не Мурманск! Вжух – и приехал! Три часа на машине, ночь на поезде!

– А ты не рад? – нахмурила бровки она. – Что за озадаченное выражение лица?

– Но ты ведь говорила... – на самом деле моя душа пела!

Тася откинулась на спинку стула и проговорила:

– Я очень сильно разругалась с отцом. Признайся честно: к тебе кто-то подходил по поводу меня? Ну, тогда, в Дубровице.

Ершов! Ларчик просто открывался, оказывается. Вот в чём дело! Отцовская ревность порой бывает страшнее супружеской...

– Можешь не отвечать. Всё понятно! У меня двое детей, я мастер спорта, тренер с союзным именем – а он всё ещё ведёт себя так, будто мне пятнадцать! Господи, как я от этого устала... Понимаешь, везде, куда бы я ни приходила в Мурманске – я его дочь! Всем наплевать на то, чего я добилась сама, люди видят только золотую девочку, мажорку, папину дочку, которой заранее открыты все дороги! Интересно, как они себе это представляют? На трассе он меня в спину толкает или из винтовки за меня целится? Может, и девчат моих тоже на союзных соревнованиях на пьедестал ставит? Как же это достало...

– А тут – шанс, – сказал я.

– Шанс! – видимо, она долго держала это в себе, у неё правда накипело, и мне действительно приятно, что она сейчас раскрылась – передо мной. Значит – доверяет?

– А дети?

– Сниму дом где-нибудь в пригороде, перевезу Пантелевну! – решительно тряхнула головой она. – А не согласится – найму няню!

– То есть, ты уже всё решила? – я не смог сдержать радостных интонаций.

– Ну, я только из аэропорта, осмотреться не успела... Через пару дней станет понятно. Пообщаюсь с местным спортивным начальством, присмотрюсь к здешним девчатам – тогда можно будет говорить точно.

Я взял её за руку, и мы некоторое время сидели молча, смотрели друг на друга и улыбались. А потом она сказала:

– Знаешь, а я ведь думала – не приедешь, и я сама поеду в Дубровицу! Поездами, на перекладных – как угодно. Мы плохо расстались, я уж решила...

"На перекладных" – эти слова резанули мне слух. Это ведь значит – автостопом?

– Что? Гера, что такое? Я что-то не так сказала? У тебя лицо стало такое...

– Нет, нет, дело не в тебе, просто... А ты когда хотела ехать?

– Двадцать четвёртого, завтра вечером, у нас вроде как двадцать пятого выходной обещали, но поезда неудобно ходят и я...

Я потёр лицо ладонями и шумно выдохнул.

– Чертовщина какая-то... Тася, у меня к тебе огромная просьба: ни в коем случае не покидай территорию спорткомплекса, ладно? Три-четыре дня. Я постараюсь разобраться с делами, а потом заселюсь сюда же, в гостиницу. На сколько ты тут?

– На десять дней. Гера, ты меня пугаешь.

– Вот! Будешь днём обмениваться опытом, а вечером...

– Белозор, я серьёзно. Во что ты ввязался? – она напряглась.

– Я же сказал: выступление на съезде, двадцать шестого. А потом – сразу к тебе.

– Ты ещё кое-что сказал. Так и знай – если с тобой что-то случится...

– Посмотри на меня, – я встал в полный рост и развёл в стороны руки. – Что со мной может случиться? Я большой и страшный дядька! Ар-р-р-р!

Тася фыркнула и рассмеялась:

– Народ пугаешь! Сядь на место, страшный дядька!

Люди и вправду стали на нас оглядываться.

– Пойдём гулять? – спросил я. – Сколько у тебя времени есть?

– Ну, часа полтора – точно. В одиннадцать – торжественная часть, мне ещё вещи разобрать, переодеться... Подождёшь десять минут?

– Всю жизнь, – искренне улыбнулся я.

Она нахмурилась и погрозила пальцем, но было видно, что ей приятно.

А потом она поднималась по лестнице к себе в номер, а я стоял в холле, смотрел на её точёную фигурку, стройные ножки, пшеничные волосы, гордую осанку и думал, что во второй раз просто не имею права её упустить. И что очень зря сдал кольцо в комиссионку.

Глава 10, в которой пространственно-временной континуум сопротивляется

С Тасей мы провели часа четыре, не меньше. Сидели рядышком на этой их торжественной части мероприятия и совершенно не слушали, что там вещали с высокой трибуны чиновники от спорта. Мы писали друг другу записочки – как в школе, и хихикали. Потом – гуляли по Раубичам, целовались, рассказывали о своём житье-бытье за долгие месяцы разлуки.

Расставаться снова было тяжело. Мы стояли у ворот комплекса, под Тасиным большим жёлтым зонтиком, с которого стекали струи дождевой воды, и я никак не мог отпустить девушку.

– Когда мы увидимся? – спросила Таисия.

– Завтра вечером? Какой у вас план мероприятий?

– Кажется, сначала семинар, потом мастер-классы по лыжероллерам, нам дадут время на трассе… Часам к четырём я должна освободиться. Если что-то будет не получаться – позвони в гостиницу, портье, ладно? И сегодня вечером позвони. А они мне передадут… Буду волноваться, так и знай. Ты тут наговорил мне ужасов…

– Может, всё это бред и нет никакого маньяка. Это ведь не наводка, а чистой воды мистификация! Я просто съезжу, осмотрюсь… – пошарив в кармане, я сунул ей в руку бумажку с номером Привалова. – Если не отзвонюсь до ночи – набери сюда, это наш шериф Ноттингемский, помнишь его? Скажи, что я поехал в Шабаны по тому самому делу.

Я и сам себе не верил: искать маньяка потому, что во сне так сказал Леонид Каневский? Ну да, не более безумная идея, чем из-за бутылки коньяка перенестись в тело молодого Германа Викторовича в 1979 год.

– Ты меня пугаешь, Гера… Как я теперь…

– А что, лучше бы соврал?

– Не лучше, верно. Иди, поцелую тебя, мой храбрый рыцарь дон Кихот!

– А ты у нас, выходит, Дульсинея Тобосская? – не мог не ляпнуть я, после того, как мы отстранились друг от друга, чтобы отдышаться. – Не согласен я на дон Кихота.

– А я – на Дульсинею! – в её глазах снова появились смешинки – и это мне нравилось гораздо больше, чем тот затаённый испуг, что был раньше. Она снова прижалась ко мне и встала на цыпочки, чтобы поцеловать: – Вперёд! Ты победишь все ветряные мельницы!

Мне очень хотелось в это верить.

***

До Минска меня довёз старенький ЛАЗ – белый с красными полосками. Я успел забежать в Дом печати и отметиться, и даже заселился в какую-то третьесортную гостиницу неподалёку – на большее родная редакция не расщедрилась. Ну, главное – будет где кинуть свои кости и где оставить рюкзак. Выслеживать маньяка я решил отправиться налегке: в карманах лежали кастеты, на груди болтался фотоаппарат. Взял ещё удостоверение журналиста и пятьдесят рублей – на всякий случай. И отправился вызванивать Коленьку.

Хмурый пожилой мужчина за стойкой в коридоре гостиницы позвонить мне не разрешил, даже едва ли не выругал – вот что с ним такое? Собачиться с ним никакого настроения не было, потому пришлось идти искать таксофон. Благо – их тут в изобилии, едва ли не на каждом углу. День явно стремительно портился: я дважды ошибся номером, а когда попал по адресу – оказалось, что Коленьки дома ещё не было. Но женщина, которая подняла трубку, уверила: он в курсе, просил сообщить, куда нужно подъехать – и лучший в мире водитель "жигулей" обязательно будет точно и в срок.

– Только никого больше не нанимайте, он будет, будет через полчаса, не позже!

Пришлось вертеть головой, высматривая подходящее местечко – на другой стороне улицы имелась кулинария "Петушок" – её адрес я и назвал. Там, по крайней мере, можно спрятаться от моросящего дождя и перекусить.

Конечно, Николай опаздывал. Я выпил два кофейных напитка странного вкуса, съел пару смаженок с колбасой и вспомнил все известные мне матюги.

Что там говорил воображаемый Каневский – вечером? Что есть вечер – осенью? Семь часов? Шесть? Сейчас только шестнадцать тридцать, а из-за дерьмовой погоды кажется, что уже смеркается. Наконец в двери вошёл Коля и встряхнулся, как большой мокрый пёс. Хотелось отругать его – но я сдержался.

– Погнали. Мы должны быть на выезде из Шабанов ещё час назад!

– Ну, поехали!

"Копейка" как некий диковинный корабль рассекала колёсами мутные дождевые воды, потоками заливавшие асфальт Минской кольцевой автодороги – ещё скромной, двухполосной. Коля молчал, крутил баранку и щурился. Дворники работали как сумасшедшие.

***

Когда мы подъезжали к остановке на самом выезде из Минска, дождь прекратился. Бабулечки тут же вылезли из-под бетонного навеса с покосившейся надписью "Шабаны" и принялись раскладывать на деревянных ящиках свои товары: грибы, ягоды, семечки. Несколько человек пытались поймать попутку – и дальше всех, у самого леса я заметил невысокую женщину с длинными русыми волосами.

– Притормози-ка... – сказал я и полез за фотоаппаратом.

Отвлёкся буквально на секунду – а когда выпрямился, то рядом со светловолосой незнакомкой, там, на обочине, уже стоял УАЗ-"буханка".

– Коля! Что это за машина? – я ткнул пальцем в этот клятый автомобиль.

– УАЗик четыреста пятьдесят второй, какая-то техпомощь!

Я просто кожей почувствовал, как воздух наэлектризовался. Нити судьбы, предопределение, пространственно-временной континуум – назовите как хотите – вот эта вот самая штука сейчас просто неистовствовала, пытаясь не дать мне изменить исходную версию событий.

Пассажирская дверь "УАЗика" открылась приглашающе. Женщина взялась за ручку и поставила ногу на порог. До них было метров пятьдесят – что я мог сделать?

– Давай скорей – к этой "буханке"! – может, удастся её остановить?

Коля надавил на педаль газа, мне удалось навести фотоаппарат и сделать несколько снимков: надеюсь, женщина, машина и регистрационный номер хоть как-то получились.

– Ходу, ходу! – хлопнул я по панели. – Она всё-таки туда села! За ними, Коля, за ними!

Зловещий УАЗ вывернул с обочины на трассу, выбросив из-под колёс щебень. Моё сердце сжалось. Каневский не был глюком!

– Это что ещё за хрень? Не было такого уговора! – возмутился водила, и не думая газовать.

– Десятка нужна? – на хрена я вообще связался с этим Колей?

– Нужна! – мотор сыто зарычал, питаемый бензином "Экстра", и мы погнали за буханкой. – Ты что – мент?

– Журналист! Журналистское расследование – слыхал про такое?

– Как "Фитиль"?

– Как "Фитиль", – согласился я.

– Что – стерлядей на служебной машине кто-то возит? Или фарцой занимается?

– Всё может быть...

Коленька поспевал за "буханкой", пока она двигалась по трассе. Как только УАЗ с надписью "Техпомощь" свернул на грунтовку, водитель заартачился:

– В Нахаловку я не поеду. Жуткое место!

– Коля, йоптвою! Я тебе кучу денег плачу! Давай крути баранку! – заорал я.

– Ладно, ладно, высажу тебя под теплотрассой, подожду на шоссе. Расследователь, на хрен... Вот сам и расследуй! А я машину подписывался водить, а не шкурой рисковать!

"Буханка" и правда нырнула под арку теплотрассы. Как урод объяснял всё это своей пассажирке? Что ему нужно заехать куда-то и забрать что-то? А тот населённый пункт Апчак, и та лесополоса, где нашли тело несчастной – это уже здесь или ещё нет?

Яростно хлопнув дверью "жигулей", я выскочил наружу и побежал по грунтовой дороге, по лужам и грязи. Ремешок от фотоаппарата перекинул под мышку и через шею, чтобы зафиксировать "Сокол" поплотнее. Рюкзака с собой не было, он не мешал, а вот кастеты в карманах куртки здорово лупили по бёдрам. Да и чёрт с ними! Куда поехала сраная "буханка"?!

Вокруг царила атмосфера "нахаловки" – классического самостроя. Такие райончики и посёлочки, наверное, есть у каждого крупного города. Скособоченные, страшненькие домики чёрт знает из чего и чёрт знает кем построенные, с торчащими из кривых крыш трубами, с кусками жести, шифера, стекловаты и всего остального – чистый постапокалипсис! Народ тут тоже был под стать обстановке: на крыльце какого-то обшарпанного вагончика сидел дед, заросший и небритый, полуголый, несмотря на мерзкую погоду, и молча курил цигарку. По соседству толстая женщина рубила мясо на колоде, напевая что-то легкомысленное. Худые татуированные типы в дырявых трениках и тельняшках тянули куда-то огромный бидон, полный непонятной жижи.

– УАЗ не видели? Надпись "Техпомощь" на борту!

– Тудой поехал! – махнул рукой дед в сторону леса, вдоль теплотрассы. – А на кой хер...

Слушать дальше я не стал, взял с места в карьер, бежал изо всех сил, знал – от меня жизнь человеческая зависит!

Вбивая подошвы в грунтовку, я рысью двигал по дороге, стараясь держаться более-менее ровной возвышенности между двумя полными грязи колеями. Шум автомобильного мотора послышался из-за кустов "хмызняка", как говорят белорусы. Я рванул совсем уж немыслимыми прыжками вперёд, так, что, кажется, сердце готово было выскочить, а лёгкие – лопнуть.

***

День сегодня и правда был сраный: я споткнулся о какого-то плешивого парня, который сидел на корточках и мазал гуталин на чёрный хлеб. Этот странный образ стоял перед моими глазами всё время, пока я кубарем летел вниз, по обрывистому склону оврага, который обнаружился тут же, у дороги. Падение замедлили кусты черёмухи, вербы и волчьей ягоды. Рухнул прямо в кучу прошлогодней листвы, которую, видимо, ссыпали сюда недобросовестные коммунальщики. Как не убился – не знаю! Сколько времени потерял – тоже... Содрал кожу на руках, разбил лоб, ушиб всё, что можно было ушибить – но вроде ничего не переломал.

По крайней мере, когда я с трудом встал, опираясь на мокрый и шершавый ствол какого-то деревца, то ноги не подкосились и ничего не хрустнуло.

– ..я-а-ать... – другого выхода не было, пришлось лезть наверх.

На фотоаппарат предпочитал не смотреть – с этим будем разбираться потом. Пока задача номер один – остановить гада! Понимал – не успеваю, поэтому ломился через заросли как лось, наплевав на осторожность. Не задержу, так хоть спугну!

Мотор вдалеке снова зарычал, и я успел увидеть только отблеск задних габаритных огней "буханки", которые мелькнули в хмызняке у теплотрассы. Проклятье! Тело женщины изломанной куклой лежало на траве, русые волосы закрывали лицо и шею. Чёрт, чёрт чёрт, как же так?

Маньяк сделал своё дело и скрылся. Я – облажался! Хуже не придумаешь...

Внезапно я заметил ещё кое-что, точнее – кое-кого! Тот самый плешивый субъект, который мазал гуталин на хлеб, ковырялся в сумке несчастной жертвы! Маньяк, видимо, выбросил её из машины, а этот потерявший облик человеческий крысёныш решил воспользоваться моментом...

– А ну иди сюда! – заорал я.

У него ведь могла быть какая-то информация, он мог видеть лицо того урода!

Плешивый отбросил сумку и рванул вдоль теплотрассы – к своим товарищам. Женщине я ничем помочь уже не мог, а потому – бросился за ним.

– Стой, стой, зараза!

И вот что стоило приснопамятному Солдатовичу арестовать такого подонка и заставить его признаться во всех смертных грехах? А маньяк продолжал своё чёрное дело... Женщины продолжали гибнуть. Как погибла и эта... И я ничего не смогу сделать! Есть такое выражение – "душа болит". Как оказалось – это не эвфемизим. Боль была самой настоящей, раздирающей грудную клетку, заставляющая скрипеть зубами от бессилия и невозможности что-то исправить... Кошмар свершился.

Я выбежал на дурацкую, заплёванную бычками и загаженную ошмётками, осколками и огрызками полянку у изгиба теплотрассы и остановился. У них тут был целый цех по производству неведомой херни! Доходяги создали чуть ли не мануфактуру: двое намазывали хлеб гуталином, ещё один раскладывал ломтики на горячий металл трубы, с которой содрано теплоизолирующее покрытие, кто-то сошкребал отдавший все интересующие любителей кайфа вещества обувной крем с сухарей, а совсем молодой, подросток – измельчал пропитанный испарениями хлеб в крошку внутри полотняной торбы, чтобы получить продукт, пригодный для употребления в пищу. Опустившиеся до последней крайности люди, напоминавшие киношных зомби: серые лица, опухшие глаза, изломанная походка... Я и подумать не мог, что вообще такое возможно, что кому-то это может прийти в голову! К горлу подступили рвотные позывы, но я переборол себя:

– Иди сюда! – ткнул я пальцем в плешивого.

– Эта-а-а! Ава-а-ва-ва... – забормотал он. А потом вдруг выдал: – Пацаны, он бабу в кустах убил!

Зрачки его были расширены, из носа текло, треники приспустились, явив несвежие плавки.

– Хлопцы, спасите! Ратуйце, людцы-ы-ы... – он отступал шаг за шагом, а потом запнулся о что-то и c воплем хряснулся на задницу.

Это как будто стало сигналом – доходяги рванули ко мне. Отступать поздно – а потому руки мои скользнули в карманы, алюминиевые кастеты удобно пристроились на проксимальных фалангах пальцев и – ДАЦ! – удар в грудь отбросил первого гуталинового наркомана на трубу теплотрассы. Эх, не для вас, бедолаги, я брал с собой эти припасы...

То ли я до этого недооценивал возможности белозоровского организма, то ли последствия употребления гуталина способствовали потере координации движений и похудению – но они разлетались от ударов и пинков как снопы соломы! В голову кастетами я старался не бить – одной смерти на сегодня уже чересчур! Мне казалось – схватка на гуталиновой мануфактуре длилась вечность, но на самом деле – прошло не более двух минут, и доходяги обратились в бегство...

– Куда-а-а? – в отчаянии заорал я.

Какой смысл в победе? Мне нужен был плешивый! Всё шло к чёрту, всё шло наперекосяк... Оставалось только вернуться к Коленьке в машину и попытаться воспользоваться хотя бы той малой толикой информации, что я получил – ценой жизни невинного человека...

Я вышел к шоссе совершенно в растерянных чувствах.

– Что с тобой? – отшатнулся Николай, который курил, сидя на капоте. – На войне побывал, что ли?

– "Буханка" мимо не проезжала? – выдавил из себя.

– Да, по трассе туда рванула, как будто немцы гонятся за ней!

До скрежета зубовного сжав челюсти, я на секунду замер. Вот она – расплата за режим одиночки! Была бы у меня команда – мы бы эту тварь... Будь ты хоть семи пядей во лбу – разорваться на десяток маленьких медвежат не получится!

– Ладно, Николай... Вези меня к таксофону, и можешь быть свободен. Навоевался я на сегодня.

– Ну садись... И никаких "на сегодня". Я больше в такую херню не ввязываюсь. Ты куда звонить-то собрался?

– Куда надо!

Усевшись на переднее сидение, я только сейчас заметил, что всё ещё не снял кастеты. Коленька искоса наблюдал, как я прячу их в карманы куртки и проверяю фотоаппарат. Скорее всего – ему пришёл конец, но плёнка должна уцелеть. Глянув в зеркальце заднего вида, я поморщился – рожа выглядела на пять баллов. В гроб краше кладут. Расцарапанная, с разбитой бровью... И одежда – не лучше. В таком виде по Минску рассекать – точно милиция остановит.

***

Номер замначальника УГРО, который дал мне Привалов, я зазубрил наизусть, а ещё – нарисовал чернилами на отвороте куртки. Мало ли! Так что запрыгнув в телефонную будку, тут же принялся вращать диск.

– Петра Петровича можно? Скажите – Белозор, который из Дубровицы, звонит, дело очень-очень важное...

– Минуточку, – ответил усталый мужской голос.

Я барабанил пальцами по облупленному корпусу телефона, нервничая. Вот как быть, если те уроды вернутся к телу женщины и всё затопчут и растащат?

– Ожидайте, Пётр Петрович отошёл, как только вернётся – сразу подойдёт к телефону, – послышался звук, как будто трубку положили на стол.

Что за день сегодня такой? Я слушал шуршание в трубке и думал, что, наверное, придётся звонить Привалову. А есть ли у меня 15 копеек на межгород?

Дверь телефонной будки внезапно распахнулась, и я увидел троих милиционеров.

– Здравствуйте, – сказал я, и тут же согнулся в пароксизме боли, задыхаясь и корчась.

Следующий удар прилетел по спине, а потом крепкие руки вытащили меня из будки, и болью ожгло ещё и бедра. Чёрт, я ведь слышал – резиновых дубинок советская милиция не носила!

– Пакуй урода, Лёва! – сказал кто-то.

– Мужики, я Петру Петровичу из УГРО звонил, свяжитесь с ним, пожалуйста, он всё объяснит...

– Объяснит, – по спине снова прилетело. – Заткнись, гад!

***

Второй раз я попался. Второй раз – по собственной дурости и самонадеянности. Но если в Дубровице были солидные шансы, что "разберутся", что "поймут и простят", то тут... Тут я – в чужом городе, попал в лапы человека, которого считали "Белорусским Мегрэ", а на самом деле – ему было наплевать, кого сажать. Главное – закрыть дело. Это не Соломин, не Привалов...

Удостоверение журналиста в кармане? Та они просто выбросят его в мусорку и скажут, что ничего не знали! Право одного звонка? Не, не слышали. Право на адвоката? Понятия не имею, никаких адвокатов ко мне не заходило пока... Поэтому я лежал в бетонном каземате примерно два на три метра, на жёсткой шконке, под вечно включённой лампочкой и пытался понять – что же делать дальше?

Надежда была одна – Петру Петровичу доложат, что Белозор звонил, он скажет об этом Привалову, тот начнёт искать... Не держат же они меня тут под вымышленным именем? Фамилия мелькнёт. А там – как звёзды сложатся. Всё зависит от уровня интеллекта Солдатовича. Даже в моё время о нём были самые противоречивые мнения: одни говорили, что он просто дуболом, мясник, другие – что выдающийся сыщик, просто беспринципный и недобросовестный. Я видел его мельком: массивное лицо с тяжёлой челюстью, широкие плечи, мешки под глазами. Он сказал только:

– В холодную! – и милиционеры утащили меня прочь.

Мне было жутко интересно, как стражи порядка так лихо настигли меня в телефонной будке? Или товарищи из Нахаловки настучали кому следует, или Коленька, ухарь – других вариантов нет. И, стоит признать, я вёл себя на самом деле подозрительно.

Лязгнула дверь.

– Белозор! На выход! Лицом к стене. Руки!

Малоприятная процедура, да и вообще: обстановка здесь угнетающая, конвоиры – злые, с потолка капает. А ещё – столица! Даже в Дубровице с потолка не капало.

По гулкому коридору меня довели до тяжёлой железной двери, один из охранников открыл её и сказал:

– Садитесь.

Стол, два стула, маленькое окошко. День, судя по всему. Сколько времени-то прошло? Сутки? Меньше? Мне приносили несладкий чай и полбатона, воды дали вволю – очень интересная диета. А потому судить о проведённом здесь времени мне сложно. Жрать хотелось неимоверно, и задница болела – набили они меня при задержании качественно.

Дверь закрыли, так что я просидел на стуле некоторое время, разглядывая обшарпанную штукатурку, серые облака в окошке и проходящие мимо него туда-сюда ботинки. Это был полуподвал, точно.

Наконец, в помещение вошёл он. Солдатович! По форме одетый, в мундире советского милиционера, этот знаменитый следователь смотрелся весьма представительно. Многие мужчины в мундирах смотрятся представительно. А сними мундир – что получится? На кого он был бы похож в майке-алкашке или строительной спецовке?

– А что вы на меня так смотрите, гражданин Белозор? – вдруг спросил он светским тоном.

– Пытаюсь понять, что вы за человек, – решил быть честным я.

– Вот как? Кажется, вы не до конца осознаете, что с вами произошло...

– Та нет, понимаю. Я заигрался.

– Та-а-а-к! А вот это мне нравится! – уселся за стол, открыл папочку и начал перебирать какие-то листы серого цвета, исписанные мелким убористым почерком. – Так что, не будете запираться? Сразу всё расскажете?

– Именно это я и собираюсь сделать. Расскажу всё как есть, – скрывать-то мне особенно нечего, разве что Тасю не хотелось в это впутывать, но к ней, по большому счёту, мог привести только Николай – да и то косвенно: Раубичи, цветы... Мало ли кому я мог везти цветы в Раубичи?

– Тогда я включу запись? – на столе появился магнитофон незнакомой мне модели, и Солдатович нажал пальцем на красную кнопку. – Представьтесь, пожалуйста. Фамилия, имя, отчество, год и место рождения, чем занимаетесь, где работаете...

– Белозор Герман Викторович, 1952 года рождения, Дубровица, редактор отдела городской жизни районной газеты "Маяк".

– Ну расскажите с самого начала, каким образом вы оказались в семнадцать часов пять минут на автобусной остановке "Шабаны", и как вы связаны с убитой гражданкой Авксентьевой Т. И., найденной через час после этого в лесополосе рядом с теплотрассой у населённого пункта Апчак...

Я глубоко вздохнул, задумавшись над серьёзным вопросом: когда же он начнёт меня бить? А потом заговорил:

– Позавчера у меня в кабинете зазвонил телефон. Мне звонит много людей – и по вопросам коммуналки, и другим остросоциальным темам. Я занимаюсь журналистскими расследованиями, вы могли читать в газете "На страже Октября" про браконьеров и про кладбище...

Бить меня Солдатович начал через пятнадцать минут. Газет сей доблестный страж порядка явно не читал.

***

Глава 11, в которой из-за холмов появляется кавалерия

Бил он меня больно, но аккуратно. Вообще-то злодей такого уровня, как Солдатович, вроде как не должен был сам руки марать. Призвал бы каких-нибудь лихих демонов из преисподней и сидел бы в сторонке, глядя, как они из меня душу вытряхивают. Ан нет. Этот, видимо, сам себе нравился, когда, скинув китель и засучив рукава, долбил меня по спине, по рёбрам и по голове – там, где из-за волос синяков видно не будет.

Это продолжалось минут пять, в течение которых я ругался, матерился и умолял Солдатовича отцепить меня от стула, чтобы я мог сожрать его с потрохами. Наконец следователь по особо важным делам устал. Он вытер руки махровым полотенчиком, тяжело отдуваясь, обошёл стол и уселся обратно на свой стул.

– Тут у меня показания пятерых свидетелей о том, что они видели, как ты душил женщину. Что я с тобой вожусь?

– Вам что, совсем не важно, что реальный убийца, маньяк – продолжает находиться на свободе и убивает женщин одну за другой?

Он достал из внутреннего кармана кителя сигареты и спички и закурил.

– Так ты ж и есть убийца. Залётный. Воук не палюе там, дзе жыве, – внезапно по-белорусски сказал он. – Приезжаешь из своих пердей в крупный город – и охотишься. Тебя прижать – так окажется, что и в Барановичах, и под Новополоцком – твоих рук дело.

– Так... Ладно. Ну, вы хоть в РОВД Дубровицкое позвоните, спросите – что за человек такой Гера Белозор. Можете в районное КГБ набрать, по адресу улица Малиновского дом тринадцать...

– Спрошу, – кивнул Солдатович, – я всё спрошу. В первую очередь с тебя. Мне нужно закрыть дело – и я его закрою. Посиди пока тут, подумай – вот тебе бумага, тут всё уже отпечатано на машинке, надо только подпись поставить... Вот ручка. Через два часа буду.

И ушёл. Отличное, мать его, предложение! Ещё бы кляп в рот вставил и требовал сказать, где ключ от квартиры, где деньги лежат! Даже если бы я страстно желал подписать его филькину грамоту – то, будучи пристёгнутым за руки и ноги к стулу, сделать это никак бы не смог!

Оставалось только ждать. Ждать и держаться. Тут три варианта: или Солдатович устанет меня мурыжить и переключится на доходяг – они в чём угодно признаются, или всё-таки меня хватятся и найдут раньше, чем... Чем он выбьет из меня всю дурь – это и был третий вариант. Ссать кровью или получить сотрясение мозга мне не улыбалось. Пока что побои можно терпеть – в конце концов, сие тело было исключительной крепости и выносливости, да и мышечный каркас и Белозор, и я нарабатывали не напрасно. Всё-таки, когда удары приходятся по мышцам пресса, а не сквозь тонкую прослойку жира напрямую по внутренним органам – это несколько меняет дело. Правда, рёбра, возможно, он мне всё-таки сломал...

Рассуждать отстранённо не очень-то получалось – болело всё-таки дико. Поэтому я время от времени шипел и хрипел, и матерился, и пытался хоть немного изменить положение многострадальных конечностей, но помогало слабо. Сколько прошло времени – не знаю. Вряд ли больше пары часов – по крайней мере, в туалет хотелось не так, чтобы очень – терпеть пока можно.

Наконец, дверь снова залязгала. И в кабинет вошёл... Привалов? Я даже моргнул несколько раз, чтобы отогнать наваждение. Это был он – и не он! Чуть более худощавый, явно уделяющий больше времени спорту, чем медведеподобный начальник Дубровицкого РОВД, с тронутыми сединой висками, цепким взглядом и белым шрамом на подбородке.

– Вы – его брат-близнец, – сказал я. – Здравствуйте, Пётр Петрович.

– Не близнец, – сказал он. – Единокровный. У нас один отец. Я старше на три года. Здравствуй, Герман Викторович.

Фантастика! Этот самый Пётр Петрович подошёл к оставленному на столе магнитофону, особенно не заморачиваясь, открыл его и вынул кассету. Потом достал из кармана ключ и освободил меня от наручников.

– Пошли, – сказал он.

– Вот так просто?

– Ни хрена не просто. Паша убедил меня, что тебе можно верить, так что сейчас я ставлю на кон о-о-о-чень многое. Ты знаешь, кто маньяк?

– Я знаю номер его служебной машины – удалось сфотографировать. И ещё кучу всего.

Я шёл за ним как сомнамбула – по тому самому коридору с капающей с потолка водой. На выходе Пётр Петрович забрал все мои вещи, в том числе – фотоаппарат и кастеты, и открыл дверь:

– Вперёд. Вон – машина, двери открыты.

Это какой-то дурдом. Как он это сделал? Просто так взял – и вывел меня?

– Заигрался не один ты, – сказал он, усаживаясь на водительское место "Волги". – Солдатович никого не оформил. Ни тебя, ни тех наркоманов. "Белорусский Мегрэ", мать его! Думает, скотина, ему закон не писан. Вас не было и нет в этом здании, понимаешь?

Я пытался понять, но пока получалось не очень.

– И что делать?

– Ловить маньяка. Давай, рассказывай. Мы едем ко мне, там проявим плёнку из твоего фотоаппарата. А ты начинай вещать.

И я начал вещать. Никакой лирики, никаких причинно-следственных связей. Всё, что знал про минского душителя: про добровольную дружину, должность парторга, брючный ремень, любовь к жене и ювелирным украшениям, работу в одном из местных совхозов – механизатором...

– Откуда всё это – можно не спрашивать? – на его гладко выбритых челюстях играли желваки. – Паша говорит – ты типа Мессинга, да? Или Горного?

– Ну... Я бы так не сказал. Где я – и где Горный...

– Значит, так. Ювелирка – это реальная улика. У Авксентьевой пропали два кольца и кулон. Описание вещей есть, родственники опознают, если что. По базе номер "буханки" пробьём быстро – у меня есть ребята в ГАИ. Теперь так: узнать его сможешь?

Я задумался. Перед глазами всплыла мутная чёрно-белая фотография, из той самой передачи с Каневским. Разлёт бровей, подбородок с ямочкой, залысины... Леонид Семёнович мне заговорщицки подмигнул и погрозил пальцем из зеркала заднего вида, и я вздрогнул: ну вас на хрен, товарищ Каневский, с такими шуточками!

– Пожалуй, смогу.

– Давай-ка расскажи мне свою основную версию, как ты на этого типа вышел?

И я рассказал ему про звонок в редакцию, бабулю, которая якобы поведала про машину с надписью "Техпомощь", в которую садилась одна из предыдущих жертв и про стрёмного соседа, но потом испугалась и бросила трубку. А с машиной "Техпомощь", которая появилась так вовремя – реально повезло. Думал, буду дежурить несколько дней, даже отпуск взял.

– Сойдёт. Тем более – ты фигура широко известная в узких кругах, настоящая заноза в заднице. Если правильно подать – люди поверят, что ты затеял очередное расследование. Да и позвонить тебе реально могли – например, с таксофона. Ты же у нас Робин Гуд...

– Робин Гуд был разбойник. А я – наоборот.

– Да мне по хрен. В общем – если мы его возьмём, то ты скажешь, что в том лесу видел его лицо сквозь лобовое стекло машины – и всё сойдётся.

– А те доходяги...

– По хрен на доходяг, банальная экспертиза покажет, что они под веществами.

– Гуталин, – сказал я.

– Что? – Пётр Петрович дёрнул головой.

– Они мажут гуталин на хлеб и сушат. Потом соскребают и жрут.

– Фу! Мерзость.

Я был с ним полностью согласен.

– А Солдатович... – заикнулся я.

– А что – Солдатович? Он сейчас как уж на сковородке. Понимает – налажал сильно, и если вся его херня раскроется, не сносить ему головы. Штурмом он УГРО брать не будет, наверх стучать – тоже. К нему и так немало вопросов. А вот договориться со мной попробует. Но хрен там! Вот если бы наш Мегрэ сделал всё как положено – документы оформил, экспертизу у наркотов сделал, тебя, любезного, сразу допросил, а не в холодную кидал... Тогда другой вопрос. Тогда бы он рядом с тобой сидел сейчас в машине, а не я. Но там нахрапа и наглости больше, чем интеллекта. "Мне всё равно, кто будет сидеть – дело должно быть закрыто!" – это я своими ушами слышал, и не один я! Он ведь даже гордился этим дерьмом...

Мы подъехали к сталинской постройки четырёхэтажному зданию с тыла, Пётр Петрович аккуратно втиснул "Волгу" между двумя жёлтыми милицейскими автомобилями и сказал:

– С вещами на выход! – ещё один шутник...

Здесь чувствовалась рабочая суета: народ в форме и по гражданке носился туда-сюда с папками документов, курил и ругался на лестничных площадках, трезвонили телефоны, хлопали двери... Я следовал за широкой спиной старшего Привалова как баржа за ледоколом. Наконец он открыл одну из дверей и сказал:

– Привет, девчата. Я привёл вам Белозора. Напоить, накормить, дать сменную одежду. Занимайтесь.

***

Девчата оказались кадровичками. Такие подтянутые, аккуратные, доброжелательные и восторженные. Восторгались не мной – Приваловым-старшим. Пётр Петрович – то, Пётр Петрович – это... Я первым делом попросил телефон – Тасе звонить.

– Таисию Морозову? – откликнулся голос той самой пожилой дамы-портье. – Так она от стойки в своей гостинице не отходит с самого утра! Звони скорей.

– Гера! – выкрикнула она. – Ты живой?

– Я – да. Тась, уже всё нормально. Уже – разберусь...

– А я Привалову позвонила, Соломину позвонила и Волкову этому твоему, и в больницы все, и даже райотделы начала, и уже думала папе звонить, чтобы он...

– Не надо папе. Ты просто солнышко, умница, можно сказать – спасла меня. Я теперь в надёжных руках, не волнуйся. Сегодня увидеться не получится – но завтра очень, очень постараюсь, – я сильно кривил душой. Завтра я мог оказаться за решёткой вместе с Петром Петровичем. – Я тебя очень люблю, переставай уже волноваться.

Она там, на другом конце провода, шмыгнула ещё пару раз носом, потом, судя по тону, взяла себя в руки, и мы тепло попрощались. Чудо, а не девушка. Мне-то явно взять себя в руки не очень-то удавалось – по крайней мере, сейчас меня здорово накрыло после всего пережитого и начало поколачивать.

Кадровички, которые слушали весь наш с Тасей разговор, едва дыша, наконец отмерли и принялись суетиться. Они нашли мне сине-серую милицейскую рубашку без знаков различия, какие-то гражданские брюки и шнурки для ботинок, дали несколько небольших полотенец и пустили в санузел умыться и привести себя в порядок, пока сами организовывали чай с бутербродами.

Мои штаны-карго ручной работы еврейских модельеров и рубашка отправились в мусорку. После забега по зарослям, ночи в камере и усилий Солдатовича не стоило и пытаться привести их в порядок. Туда же перекочевала и майка – вся в крови и грязи. Глядя в мутное зеркало, что висело над раковиной, я шипел, морщился и думал, что, пожалуй, вполне мог бы отпустить свою тушку, ноги и руки сыграть Аватара-нави в фильме Джеймса Кэмерона. Без грима. И мне совершенно точно нужна таблетка обезболивающего, а лучше – две.

Колючие брюки подошли почти идеально, милицейской рубашке пришлось закатывать рукава – оказались коротковаты. В общем, спустя десять минут я стал более-менее похож на человека. В отделе кадров меня уже ждал на скорую руку накрытый стол.

– Девушки, а таблеточки обезболивающей у вас не будет?

Нашёлся анальгин. Пока я жрал, стараясь не чавкать и не смущать умильно поглядывающих на меня женщин в форме, в кабинет входили и выходили люди, приносили документы, что-то спрашивали – и при этом полностью игнорировали моё присутствие. Когда поток схлынул, одна из кадровичек спросила:

– А вы тот Белозор, который журналист из Мозыря?

– Я тот Белозор, который журналист из Дубровицы, – кивнул я с набитым ртом.

– Тут Лидка из бухгалтерии говорила, что вы экстрасенс. У неё в Гомеле жених, он в ОБХСС работает, рассказывал про вас.

Я подавился бутербродом: какого это хрена в Гомельской ОБХСС про меня разговоры ведут? Ну, да чёрт с ним:

– Я не экстрасенс. Я просто смотрю по сторонам, слушаю, что люди говорят, и лезу куда не следует. Иногда получается сделать что-то хорошее, иногда получается полная дичь... А потом вот... – я развёл руками, как будто они могли увидеть все синяки и ссадины под рубашкой.

В любом случае – прониклись и на некоторое время замолчали, а потом одна спохватилась:

– У меня ещё шоколад есть. Горький! Будете?

– Буду, – кивнул я, – я всё буду.

Я как раз дожёвывал шоколадку, когда вошёл Пётр Петрович с лицом довольным, как у кота, который объелся сметаны. Он помахивал какой-то фотографией:

– Ну, танцуй, Белозор! Везучий ты сукин сын. Фото получилось, номер виден, сейчас пробивают. Собираем опергруппу – и погнали!

Я попытался изобразить, сидя на стуле, несколько радостных танцевальных движений, но тут же скривился от боли.

– А Солдатович?

– А что нам Солдатович? Хана теперь Солдатовичу!

***

Я и не думал, что при Союзе без всяких там компьютерных баз данных и прочих примочек можно так быстро работать! По информации ГАИ "буханка" оказалась приписана к совхозу "Заветы Ильича", парторгом там работал некий Михаил Эрастович Геничев – об этом узнали в обкоме, там же получили и его домашний адрес.

– Эрастович! – я хлопнул по столу ладонью. – Точно – он!

Привалов только кивнул, странно на меня посмотрев.

– Сейчас парни соберутся – и двинем. Ты готов?

– Куртку бы...

– Куртку отдам, припасы твои – выбросил, потом спасибо скажешь. Фотоаппарат пойдёт как вещдок.

– Чёрт с ними, с припасами... – махнул рукой я.

Оперативники уже ждали внизу. Настоящие волкодавы: поджарые, лихие дядьки в гражданской одежде. Машины было две – "Волга" Петра Петровича и "Москвич" – бежевый, неприметный.

– Поехали, Петрович? – спросил один из них и ожёг меня холодным взглядом. – А этот – с нами? На хрена он нужен?

– Опознать может.

– Так фото из обкома обещали?

– Будем сидеть и ждать, Гриша?

– Понял. Не будем. По коням?

– По коням, мужики!

Глава 12, в которой удается сделать и сказать что-то правильное

Деревенька Новосёлки, которая и кормилась, и работала на совхозе "Заветы Ильича", представляла собой типичную белорусскую вёску. Одна-единственная улица, вдоль которой и располагались уютные, аккуратные домики с двускатными шиферными крышами, палисадниками, цветными ставнями и дымом из печных труб. Гигантские липы и берёзы уже начинали сбрасывать листву, и работящие бабули там и тут орудовали граблями, переговариваясь. У самых их ног выискивали в рыхлой земле сонных от осенней прохлады червяков нахохлившиеся деловитые куры.

Мы прибыли к конторе совхоза уже к вечеру. Как сообщил какой-то местный заместитель заместителя – Михаил Эрастович Геничев не так давно убыл домой. Да, вчера брал "буханку" – вечером ездил на дальнюю молочную ферму чинить там доильный аппарат. Отличный слесарь, золотые руки! И семьянин хороший, жену любит, подарками балует. Он даже на доске почёта висел: такое простое лицо, приятная улыбка, подбородок с ямочкой. Глаза, правда, дуроватые, но это, возможно, воображение играет. Отличник боевой и политической подготовки, мать его... Сомнения у меня исчезли полностью, и я просто кивнул Петру Петровичу. Опера подходили к стенду и вглядывались в лицо подозреваемого, щурились, хмурили брови.

Дом слесаря – золотые руки Геничева располагался недалеко от главной достопримечательности Новосёлок – магазина. Разделившись на две группы, опера принялись окружать высокую хату с белыми ставнями.

– Стой тут. И ни с места! – ткнул мне пальцем в стену сарая Привалов-старший. – И не сметь мне вот это вот всё!

Я не смел. Понимал – уже налажал, герой хренов, укротитель токсикоманов. Женщина погибла из-за моего геройства! Пусть профессионалы работают. Пока оперативники занимали позиции вокруг дома, я стоял, подпирая забор, и осматривался. Сарайчик над моей головой был интересный: в его фронтоне неизвестный мастер вырезал небольшую дверцу. Наверное, там располагался сеновал – удобно же с улицы подогнать телегу и закидать прямо туда вилами?

Послышался требовательный стук в дверь хаты и голос Петра Петровича:

– Откройте, милиция!

Испуганный женский возглас, потом – звон разбитого стекла, крики "держи гада!", топот ног, шум падения, матерщина и тяжёлое дыхание. А потом грохот раздался уже над моей головой – на чердаке сарая! Вдруг дверца скрипнула, и на пожухлую осеннюю траву спрыгнул человек в сорочке и семейных трусах. Геничев!

Он явно не ожидал увидеть тут меня, я – его. Какое-то мгновение мы смотрели друг другу в глаза. Не знаю, что увидел он, я разглядел лишь звериный страх и осознание проигрыша. В руке у него сверкнул обычный кухонный нож.

– Зарежу! – брызжа слюной, завопил он и принялся размахивать оружием.

– По хрен, – выдал я приваловское словечко, и ни разу не грациозным движением сместился вправо, одновременно попытавшись сбить клинок с траектории левой рукой.

Не получилось – я почувствовал, как предплечье ожгло болью, по руке потекло горячее, но обращать внимание на это было некогда – ДАЦ! Я зарядил ему справа в ухо, по-деревенски, наотмашь, со всей белозоровской дури. Михаил гори-он-в-аду Эрастович Геничев смачно впечатался в забор и стёк по нему подобно испорченному желе. Нож блестел в траве как бок выброшенной на берег рыбины.

– Мужики-и-и-и-и! – неожиданно для самого себя басом заорал я. – Пойма-а-а-ал!

– ..я-а-а-ать, Белозор, какого...!!! – Привалов перепрыгнул через забор весьма стремительно, куда там кенгуру!

Следом за ним рядом со мной оказались ещё два опера – как из-под земли. Один из них тут же проверил дыхание и пульс у Геничева, другой метнулся в машину за аптечкой и стал бинтовать мне руку.

– Кость не задета, жить будешь. Но, возможно, недолго. С твоим-то образом жизни... – бурчал мент, ловко завязывая концы бинта на бантик.

– Геничев в норме, но могла лопнуть барабанная перепонка, – доложил второй. – Знатно его товарищ Белозор приложил. Мог и убить!

– И хорошо, что не убил! Мы ему ещё и вооружённое нападение инкриминируем, – злорадно улыбнулся Привалов. – Давай, вызывай криминалистов. Чую я – всё у нас получилось, ребята.

***

В дом я даже заходить не стал – сидел себе у крыльца на скамеечке под яблоней. Там на кухне рыдала шокированная женщина, сдирая с себя многочисленные кольца, серёжки и кулоны. В спальне менты по-горячему кололи очнувшегося Геничева, криминалисты и другие умельцы переворачивали весь дом вверх дном. И, кажется, что-то находили.

Ко мне вышел Привалов, достал пачку неожиданных "Мальборо", бензиновую зажигалку – тоже импортную, целую "Зиппо", и спросил:

– Будешь?

Я баюкал руку на перевязи через шею.

– Не курю, но если вы будете – то я не против.

Он ловко зашвырнул в самый уголок рта сигарету, щёлкнул зажигалкой, прикурил и затянулся.

– Как это у тебя происходит? Ну, твои откровения? Мне ведь брательник рассказал эти истории с рацпредложениями и с браконьерами, там где схрон с оружием нашли... И что клад ты отыскал... И про массовые захоронения в Деражне... Это какие-то видения? Или голоса? Ну, ты не думай, я не ради праздного любопытства. Мы ведь спеленали гада! Сколько жизней спасли, представляешь?

– Представляю, – я плюнул себе под ноги, – он бы до 1986 года на свободе гулял. А Солдатович посадил бы 14 невинных людей за него. Сейчас – не знаю, сколько уже успел упечь. У него спрашивайте.

– Вот как? Ни хрена себе... Понятно теперь, чего ты очертя голову рванул-то, в Шабанах! Почему сразу со мной не связался?

– Откуда ж я знал, что Привалов... То есть, Павел Петрович меня вычислил – и поверил? Думал, что я самый хитрый и продуманный!

– Самый хитрый – это ваш Волков. Будущее не предсказывает, конечно, но тоже человек весьма непростой... Ты ведь и с ним работаешь, да? Признавайся, стол для Машерова – твоя идея?

– Стол – его. Морёный дуб – моя. Хорошо же получается, а?

– Хорошо, – кивнул Привалов. – И с уродом этим хорошо получилось по итогу. Только если эти твои голоса снова тебе что-то нашепчут – ты сразу Пашке говори. Или мне. Или Волкову. А мы уж постараемся...

Я глубоко вздохнул:

– Понимаете, Пётр Петрович... Я ведь не могу быть до конца уверенным... Вот и тут – ну откуда я знал, что у меня не банальные глюки? Наломал дров, женщина погибла... Моя вина!

– Не твоя – а урода этого! Так и знай! Если б я себя каждый раз винил, когда кто-то из таких ублюдков... Не-е-ет, я их виню! И яростно преследую! Изо всех сил! И ты – не себя вини. А их! Людоеды... – желваки на челюстях старшего Привалова перекатывались, он даже скрипнул зубами. – Самое сложное – не пристрелить при попытке к бегству.

Замначальника Минского УГРО докурил сигарету и сказал:

– Мы тебя просто так не отпустим, ты это понимаешь? Ты ценный свидетель, так что из Минска ближайшие пару недель, будь добр, ни ногой. И сейчас с нами поедешь – всё честь по чести запротоколируем, оформим.

– М-м-м-м... – промычал я.

– Чего мычишь?

– М-м-м-материал в газету?

– Вот же ж! Кто о чём, а вшивый о бане! Белозор, признайся честно – ты не в своём уме?

– Я не в своём уме, – честно признался я.

И самый лучший полиграф, и самая ядрёная сыворотка правды не смогли бы выжать из меня фразу более истинную и правдивую. Привалов посмотрел на меня внимательно, а потом достал вторую сигарету:

– А-а-а-а, по хрен. Спрошу наверху – может, оно и кстати будет. Подумаем, что можно, что нельзя давать в печать... Ещё что-нибудь?

– Завтра у нас двадцать шестое? У меня выступление в Союзе Журналистов... На тему новой полевой журналистики...

– Ну, завтра я тебя уже отпущу. Даже – подвезу, если хочешь. С мигалкой и сиреной. В Минске-то есть, где остановиться?

– Хочу! – сказал я. – Подвезите. А про остановиться... Раубичи – нормально будет?

Он понимающе улыбнулся:

– Нормально.

***

После того, как из меня выжали все соки и дали подписать протокол, в котором содержалась отшлифованная версия моего участия во всей этой дичи, выбираться куда-то из епархии Петра Петровича смысла и не было – на дворе стояла глубокая ночь.

– Ну, домой я уже не попадаю, – сказал Привалов-старший. – Потому – пошли спать вниз.

Куда это – вниз? Мы спускались по лестнице и уже миновали первый этаж, когда у меня проклюнулось понимание – куда именно мы идём.

– Разведётся она со мной, – замначальника УГРО сокрушённо приговаривал на ходу. – Какая ж баба это выдержит? Я, бывает, по три дня дома не ночую. Она мне говорит: лучше любовницу заведи, но работу – меняй. Я ж по первому образованию – лесник! Но, видно, судьба у нас такая, у Приваловых – ментами быть. И батя мой, и дед... Прадед – ещё околоточным при царе был, во время революции вместе с товарищем Фрунзе милицию организовывал.

На посту охраны он поздоровался с двумя возрастными милиционерами за руку и сказал только:

– Этот со мной.

Привалов достал из кармана связку ключей и открыл одну из пустующих камер, двери которых располагались по обеим сторонам коридора, а потом сделал широкий жест рукой:

– Добро пожаловать в номера! – сказал он. – Я сейчас за одеялами схожу. И за будильником. А ты пока устраивайся.

Спалось препаршиво: на какой бок ни повернись – везде болит. Хорошо хоть Пётр Петрович не храпел, посапывая на соседней шконке, и Каневский не снился.

***

Привалов обещание исполнил – отправился вместе со мной, одетый по форме, со всеми медалями-значками и на служебной машине жёлтого цвета. Почему? Потому что мы проспали по его вине.

Когда зазвенел будильник, Пётр Петрович просто подхватил его с пола и одним мощным броском размозжил об металлическую дверь. Ну, и как закономерный результат – опоздание более чем на час. Так что теперь он просто обязан был отмазать меня от гнева Шестипалого и прикрыть перед председателем правления Союза журналистов.

Ехали и вправду – с мигалкой и сиреной, иначе чёрта с два бы успели: Минск – город немаленький! Притормозили перед Домом печати, я пригладил шевелюру и скептически глянул в зеркало на свою потрёпанную физиономию. Привалов надел фуражку.

– Пойдём? Да не боись ты! Речь приготовил?

– Приготовишь тут... – хорошо, хоть девчата-кадровички рубашку и брюки мне погладили и куртку в порядок привели!

Мы прошли в актовый зал, вахтёрша и не подумала останавливать аж целого полковника, ну и меня грешного – за компанию. Поднявшись по гулким ступеням и приблизившись к дверям, я даже не удивился, когда услышал:

– Следующий докладчик у нас из Гомельской области... Герман Викторович Белозор, редактор отдела городской жизни Дубровицкой районной газеты "Маяк"... Тема оригинальная: "Проблемы развития региональной прессы в контексте авторского направления "новая полевая журналистика" ... Герман Викторович? Товарищ Шестипалый, где ваш докладчик?..

В этот момент мы шагнули в зал, и все принялись оборачиваться. Ещё бы! Милиционер при параде и некто в весьма затрапезной одёжке и с лицом таким, будто его елозили по бурачной тёрке.

– Так вот он, вот Белозор! – удивлённо проговорил Шестипалый, который сидел в президиуме.

– Товарищи! – Пётр Петрович мигом пересёк зал, поднялся на сцену и повысил голос так, что его было слышно и без микрофона. – Я – полковник Привалов, заместитель начальника Минского уголовного розыска. Герман Викторович вёл серьёзное журналистское расследование, оказал неоценимую помощь следствию в задержании особо опасного преступника – и потому опоздал. Но, как видите – вполне готов к труду и обороне. Прошу вас встретить его аплодисментами, он, можно сказать, с корабля на бал, так что... Ну, он сам вам всё расскажет – то, что не относится к материалам дела, конечно!

И лихо слился куда-то за кулисы. Журналистская братия захлопала – если не восторженно, то вполне благожелательно. Шагая по ступенькам, я успел увидеть оттопыренный большой палец Шестипалого и круглые-симпатичные глазки товарища Юговой.

– Ну, что ж, – сказал председатель правления и посмотрел на меня через очки. Потом снял их и посмотрел без очков. – Вам слово, товарищ Белозор.

– Ну, во-первых, я прошу прощения за мой внешний вид. Эту рубашку мне любезно предоставили в УГРО, брюки – тоже. Куртка – моя, но весьма пострадала в последние дни, и если вы поможете мне...

– Конечно-конечно, – первым сообразил Шестипалый, который вскочил, подбежал и придержал мою верхнюю одежду за плечи.

Таким образом, я высвободил обе руки, и зал вздохнул, увидев бинты.

– Вот она, новая полевая журналистика во всей красе. По правде говоря, такая напасть со мной приключилась потому, что волей-неволей мне пришлось выйти на республиканский уровень с привычного районного. В родной Дубровице меня ножом ещё не пыряли, ограничивались только мордобитием... Но так или иначе – всё это началось тогда, когда появилось доверие. Личный контакт с читателями. Когда Гера Белозор стал не просто буквочками под текстом – а конкретным человеком, хорошим знакомым, с которым можно иметь дело. Такой дружелюбный сосед, который в случае чего поможет – добрым советом и добрым делом. Журналиста должны знать в лицо! Это возможно в провинции – и почти невозможно в большом городе. Разве что телевидение...

– То есть, вы предлагаете рассыпаться бисером перед каждой бабулей с заскоками? – всегда найдётся любитель выкрикнуть с места.

Или, может, это я не внушаю уважения и ужаса? Вряд ли они стали бы перебивать Шестипалого или того же Рубана. Но я был искренне благодарен крикуну.

– Вот товарищ Привалов, который так эпатажно меня представил – он говорил, что я попал с корабля на бал. А знаете, как я попал на корабль? Точнее – во всю эту историю в Минском районе? Скажите, есть тут кто-то из "Минской правды"? – я опять включил балагура, а не докладчика.

Президиум бесился, Шестипалый ликовал. Югова строчила в блокнотике.

– Ну, я! – это оказался тот самый крикун. Есть Бог на свете, щас я на нём отыграюсь! – Иван Соменко, отдел писем "Минской Правды".

– А скажите, товарищ Соменко, почему ваша бабуля, из вашего пристоличья звонит в Дубровицу некому Белозору и сообщает про подозрительного соседа? Почему она звонит не вам, не в милицию и не председателю колхоза? – я выдержал паузу, дождался, пока все зашумели, то ли осуждая мой неприкрытый эгоцентризм, то ли действительно пытаясь понять – почему? – А потому, что она не так давно переехала из Дубровицкого района, чтобы помочь присматривать за внучатами. И она помнила, что там, в Дубровице, в газете работает такой чудила Белозор, который как-то ответил ей на звонок и помог с очисткой дренажных канав вдоль улицы... У нас на Полесье – очень актуальная проблема...

– И что вы сделали? Написали критиканскую заметку как всё плохо в коммунальном хозяйстве? – товарища Соменко решила поддержать какая-то грымза лет сорока, стриженная под мальчика, который стрижен под девочку. – Это подло – таким образом добывать дешёвую популярность!

– Та нет, – отмахнулся здоровой рукой я. – На следующий день у меня был репортаж "с колёс" про аварийную водоканала. Так мы с мужиками туда подъехали, откачали сточные воды, а потом вручную прочистили трубу, в которую набилась скошенная трава, я испоганил отличную сорочку, знаете ли, пришлось выбрасывать... Но зато она нам с собой ватрушек надавала – просто восторг, а не ватрушки!

Байка эта была полностью правдивой, чистили канаву и ели ватрушки мы буквально в августе – вместе с Драпезой, кстати. Но, конечно, с историей урода Геничева это никак связано не было. Но если врёшь – то будь добр делать это убедительно, сдабривая хорошей порцией правды! И я врал дальше:

– И вот именно поэтому ей вспомнился я, грешный! Потому что с моей физиономией у неё ассоциировалась конкретная помощь, которая ей была оказана! Попадись ей толковый участковый – она, наверное, сообщила бы в милицию, а если бы её когда-нибудь осматривал хороший невролог – то позвонила бы в психоневрологический диспансер с просьбой забрать странного соседа. Вот я к чему клоню! Людям не нужны безликие буквы и цифры, не нужна "региональная пресса"! Им нужны другие люди – с которыми можно побеседовать, поделиться горестями и радостями, послушать байки и поверить в то, что жизнь действительно станет хоть немного лучше... Пускай эта беседа и будет происходить при посредничестве газетных столбцов. Главное – оставаться человеком, оставлять в каждом тексте свою индивидуальность. А не вот это вот "согласно графика" и "по всем вопросам приняты соответствующие решения"...

Народ загыгыкал. Всё-таки я достучался – пусть и использовав подленький приёмчик! Рубанув воздух ребром правой ладони и поминая про себя ублюдского ефрейтора с дурацкими усиками, я продолжил:

– Я не призываю вас всех стать Белозорами – это неудобно, обременительно и вообще – вредно для здоровья. Но вы можете перестать быть функцией, говорящим инструментом под названием "корреспондент газеты "Минская Правда"! Вы можете стать "Иваном Соменко, который..." И вот в тот самый момент, когда вы это услышите: "А-а-а-а, так это вы – тот Соменко, который..." от дедули в пельменной или кондукторши в автобусе, или мужиков в беседке – тогда можете считать, что постигли самую суть новой полевой журналистики! И вовсе не важно – занимаетесь вы вопросом защиты животных и спасаете дворняг от отстрелов или берёте интервью у пациентов в раковом корпусе и организовываете волонтёрский концерт для смертельно больных деток. Или добиваетесь, чтобы зданию, в котором сейчас располагается общественный туалет, дали статус историко-культурной ценности – это ваш выбор, не нужно всем лезть в дренажные канавы и гоняться по лесам за браконьерами и по пригородам столицы – за убийцами! Главное – чтобы народ поверил, что ваши слова – не пустой звук! Ваш текст – не набор бессмысленных букв и цифр! Это – живой разговор о том, что действительно волнует ваших читателей, всех, для кого вы пишете, с кем вы беседуете через типографскую краску газетных столбцов. Разговор, который потом может превратиться в хорошее, правильное дело! – я выдохнул, а потом почувствовал, что у меня кружится голова, и уцепился за трибуну.

Народ воспринял это по-своему – они подумали, что я закончил изображать из себя Адольфа Алоизовича, и потому все захлопали. Первым ударил в ладоши, конечно, Шестипалый. Мне даже показалось, что он специально выпустил меня, чтобы отвлечь пленум от чего-то действительно важного, от какой-то новости, которая и вправду может изменить положение вещей в белорусской советской журналистике... Это всё было как-то связано с моими экзальтированными речами – совершенно точно! Но как именно?

По пути со сцены меня перехватил Пётр Петрович и зашипел в самое ухо:

– Какого хрена ты про убийцу заикнулся?! Совсем того? Хорошо, хоть маньяком не обозвал... Пойдём уже, Цицерон!

И с какого это перепуга я – Цицерон-то?

Глава 13, в которой появляется какая-то бодяга

Я лежал на кровати, и обо мне заботилась самая чудесная девушка в мире. Тася в одной тоненькой маечке и каких-то легкомысленных спортивных шортиках мазала мои боевые шрамы неким странным снадобьем, а я пытался её ухватить за мелькающие в поле моего зрения приятные на вид и на ощупь округлости.

– Гера! Уймись! – смеялась она. – Двадцать минут лежи спокойно, потом смоем с тебя средство и нанесём новую порцию – на спину.

– Чем ты меня вообще лечишь, о прекрасное дитя севера? Что за бодягу ты втираешь в тело бедного Геры Белозора?

Девушка звонко расхохоталась:

– Ты не поверишь...

– В смысле? Я видел, как ты смешивала какой-то мутный порошочек с кипячёной водой и надевала резиновые перчатки – между прочим, жуткий дефицит! И натирала этим меня. Во что я должен не поверить? От тебя, о лилия моего сердца, я приму даже чашу с цикутой, но всё-таки повторю свой вопрос: что за бодяга...

– Она и есть! – в глазах Таси плясали чёртики.

– В каком смысле? – я даже отвлёкся от её прелестей, которые будоражили воображение под невесомой маечкой. – Кто – она?

– Так бадяга! Пресноводная губка семейства кремниевых! Потрясающая штука при гематомах – это каждый спортсмен знает. В несколько раз ускоряет регенерацию, снимает отёки... Механизм действия такой: там есть спикулы – это такие иголочки кремнезёма, они оказывают местное раздражающее действие, капилляры расширяются – и вуаля! А ещё – белок спонгин, а также кинин, гистамин, простагландин... Регенерирует кожа, разглаживаются морщинки, уходят пигментные пятна... Главное – не злоупотреблять.

– Так что, бадяга – не такая уж и бодяга? И как правильно – через "о" или через "а"? – удивился я.

Наконец Тася сжалилась надо мной и наклонилась, и поцеловала, и стало совсем не важно – какая там должна быть буква.

Вообще – это было прекрасно.

После пленума Союза Журналистов Пётр Петрович отвёз меня в Раубичи, отдал на поруки Таисии и взял с неё обещание никуда меня не выпускать за пределы комплекса. По каким-то своим каналам он выбил для меня печатную машинку во временное пользование – и мне доставили её прямо в номер. Мол – пиши давай! Портативная "Москва" в чемоданчике только по сравнению с моим чудовищным "Ундервудом" могла считаться компактной и мобильной. Пять килограмм – тоже не шутки.

Номер в гостинице выделили быстро – не рядом с Тасиным, на этаж выше, но – вполне приличный. Советский полулюкс, я бы сказал. Заплатить пришлось из своего кармана, но скорость организации поражала... Хотя чего это я? Гостиничный комплекс этот жил-поживал под эгидой общества "Динамо", а значит – слова замначальника Минского УГРО тут кое-чего стоили! Тем более, судя по довольной роже Привалова-старшего, после дела о маньяке и свержения с пьедестала Солдатовича его ждали плюшки и раздача слонов.

А меня ждали несколько дней безмятежного отдыха в лучшей компании из возможных. Как оказалось, моя прекрасная валькирия имела ещё и военно-учётную специальность медсестры, что вкупе с познаниями в реабилитации спортсменов делало Тасю просто незаменимым компаньоном. Правда, мои поползновения в эротическом плане наткнулись на препятствие вполне однозначного свойства:

– Нужно подождать пару дней, – сказала она, и это была та самая ситуация, когда настаивать не стоило. – Да и ты восстановишься. Ты свою попу видел? Нет? Хочешь – второе зеркало принесу – полюбуешься? В гроб краше кладут!

– До свадьбы заживёт! – отмахнулся я.

– Свадьбы? – улыбнулась она. – Опять ты за своё! Давай, я тебе напрямую скажу: Гера, я тебя люблю, но замуж пока не пойду. Ну, подумай сам – ты переедешь в Минск? Или у нас будет гостевой брак? А какой тогда смысл? Ради штампа в паспорте или чтоб налог холостяцкий не платить? Или ты боишься, что пришьют аморалку?

Вот это рассуждения... Я даже в осадок выпал и позволил ей губкой стереть с себя снадобье, перевернуть на живот и обработать уже спину и бедра. Там были даже не синяки – чернюки!

– Бедненький... – вздохнула она, а потом снова продолжила рассуждать: – Так что, ты внял гласу рассудка, суженый? Ты не думай – у меня кроме тебя никого нет и не будет. Но выходить за тебя замуж и жить врозь я не собираюсь. Если уж замуж – тогда замуж. А так – я свободная женщина, и я свободно выбираю тебя, чудила ты мой ненаглядный. А дальше уж тебе решать – то ли мы с тобой по выходным за ручки гуляем по парку Челюскинцев, то ли, когда ты заканчиваешь дела в Дубровице, то переезжаешь и начинаешь новые дела, уже здесь! Если у тебя, конечно, нет других планов на жизнь с другими женщинами...

И ткнула меня пальцем в рёбра. Я принялся извиваться и дёргаться, пытаясь облегчить свою участь – но тщетно.

– У тебя до лета время на «подумать». Я буду постепенно перебираться сюда, я уже всё решила. Но окончательно – только после Олимпиады-80. Дождёшься?

Тут уж я точно знал, что сказать:

– Я, может быть, тебя всю жизнь ждал, м? Или даже две!

***

То ли бадяга отлично действовала, то ли близость Таси имела такое на меня влияние, или просто – могучий белозоровский организм и ядрёная полесская генетика, доставшаяся мне в наследство от Германа Викторовича, имели колоссальные внутренние резервы для восстановления, но спустя четыре дня я чувствовал себя вполне сносно. Да и статья была написана. Правда, я здорово сомневался – стоило ли вообще её делать. Погибшая женщина – вот что не давало мне покоя, и все пафосные слова Привалова-старшего тут бессильны. Это мой провал – пусть урод Геничев и сидел теперь в одиночке под замком.

Таисия пропадала на тренировках – и я пошёл искать её на трассе. Погода наладилась, выглянуло солнышко, лучи его ощутимо пригревали – намечалось бабье лето. По крайней мере, одуревшие от тепла пауканы уже пустились во все тяжкие: норовили залезть в глаза, нос и рот, опутать лицо паутиной и сделать вид, что так и было задумано.

Кто придумал, что летающие паутинки – это романтично? Отвратительно же! Точно так же, как и валяться в кучах опавшей листвы. Неужели любительницы гротескно-осенних фоточек не осознают, что дворники сгребают не только сброшенные деревьями оранжево-красные наряды? Ещё, например, мусор, осколки бутылок и собачьи какашки.

Собак в Раубичах было много. Вообще, кабыздохи из полудиких частенько кучкуются возле таких тёпленьких местечек с кухней. Пионерские лагеря, школы, больницы, столовые, гостиницы... Стая псин, которые напоминали дхолей из книги про Маугли, коллективно чесалась, зевала и всячески изгалялась перед деревянной дверью, выкрашенной светло-зелёной краской. Из-за этой двери так и разило голубцами, борщом и припущенной рыбой.

На меня они отреагировали премерзко: принялись лаять, подвывая, задирая свои чёрные носы высоко в небо и постепенно выстраиваясь полумесяцем. Как будто пытались взять в клещи! У-у-у, с-с-собаки! Нет у меня с ними контакта. Вдруг внимание стаи резко переключилось с моей персоны на другого классового врага.

По бетонному крылечку с отвалившимися кусочками штукатурки, сквозь которые выглядывали красные кирпичи, походкой, полной шляхетского гонора, шествовал кошак. Такой матёрый хищник классической восточноевропейской внешности, от своего предка – дикого лесного кота – он отличался только размерами. А окрас и боевой дух вполне соответствовали, и он это продемонстрировал буквально в следующую секунду.

Псы просто захлёбывались лаем. Тощий и долговязый кобель, явный заводила в стае, на полусогнутых, оскалив пасть, приближался к котяре. А тот даже спину не выгнул, только полосатый хвост так и хлестал по пушистым бокам.

"Р-р-ряф!" – кобель кинулся вперёд и вдруг – раз-два-три! – получил справа, слева и снова справа по морде когтистыми лапами. "И-и-и-и!" – удивлённый и раздосадованный скулёж огласил окрестности, а усатый-полосатый боец издал боевой клич, прыгнул и вцепился в рожу псине, и принялся трепать извечного врага со страшной силой.

Никто из соратников главного кабыздоха и лапой не пошевелил, чтобы помочь вожаку. Они просто стояли и смотрели, как бесстрашный котяра опускает ниже плинтуса противника, который был раз в пять раз больше и тяжелее.

Смешав пса с дерьмом, кот отпрянул, дёрнул хвостом и в три прыжка оказался на дереве, где улёгся клубочком в удобной ложбинке меж ветвей и сделал вид что спит, игнорируя беснующуюся внизу стаю. Особенно рвал глотку униженный и оскорблённый вожак.

Они в итоге догавкались – дверь открылась, и толстая тётка в белом переднике и косынке выплеснула на дворняг целый таз воды, чем спровоцировала их беспорядочное бегство. Кот же, забдив полуоткрытым глазом, что кухонный работник оставила дверь чуть приоткрытой, мигом слетел с дерева, проник в помещение и через каких-то тридцать секунд появился снова, гордо сжимая в зубах приличных размеров рыбину. Кажется – скумбрию. Вот ведь – животное, а личность!

Далее я шёл под впечатлением. Как там, у Ницше – "воля к жизни"? Или это у Шопенгауэра? Или вовсе – у Джека Лондона? В любом случае у несгибаемого кошака этой самой воли было куда как много. Мне даже совестно стало за мои упаднические настроения после нелепой эпопеи по поимке маньяка... Вон – с кота пример нужно брать. Безумие нашего бесстрашия, абсолютная целеустремлённость и умение получать удовольствие от жизни в любых обстоятельствах. И потрясающая способность пользоваться представившейся возможностью и никогда не упускать своего шанса!

А, стало быть, что? Стало быть – нужно по возвращении в Дубровицу включаться в работу и завершать дела – до лета. Потому как упускать Тасю я был не намерен...

***

– Товарищ Белозор, товарищ Белозор! – за моей спиной зацокали каблучки, и послышался смутно знакомый голос.

Я резко обернулся и оказался лицом к лицу с Зоей Юговой. Кремовый плащ, поясок, подчёркивающий тонкую талию, стройные ножки в капроновых колготках, изящные полусапожки... Ну, и личико, да. Симпатичное Зоенькино личико, курносый носик и копна рыжих волос. Но против Таси – не пляшет.

– Товарищ Югова? Какими судьбами?

– Так интервью...

– Шо – опять? – всплеснул руками я. – Я в отпуске! И вообще – на реабилитации. И Пётр Петрович, то есть – товарищ полковник, ещё текст статьи не вычитал, а потому – я понятия не имею, о чём можно говорить, а о чём – нельзя.

– Так вы и статью написали? Послушайте, вы ведь не станете хоронить её публикацией в одном только "Маяке"? Нет-нет, не отвечайте. Вот вам телефон – это номер корпункта в Минске, там и адрес есть. Наш директор очень хочет с вами пообщаться. Просто мечтает! Потому – звоните и приезжайте. А я побежала беседовать со звёздами отечественного биатлона! – и убежала, коза, виляя бёдрами.

Интервью-то было не со мной, а с биатлонистами. Со мной она просто момент использовала. Как в той сказочке про дудочку и кувшинчик. Или в поговорке про рыбку и... М-м-м-да.

Тасю я нашёл на огневом рубеже. Знаете – стрелковая стойка в исполнении прекрасной девушки в отличной физической форме – это нечто! Хлёсткие звуки выстрелов, мерное дыхание, полная концентрация на мишени – это завораживает!

– Даже не думай, что я не видела эту рыжую, – сказала Таисия, отстрелявшись.

– Так это Югова, "Комсомолка".

– Да хоть сама Наталья Варлей!

– Из корпункта "Комсомольской правды", коллега-журналистка. Их директор чего-то от меня хочет.

– Она с тобой явно заигрывала, ага? – вроде бы ревность Тасе была несвойственна, но стоит признать – я бы тоже заволновался, если бы увидел какого-нибудь рыжего биатлониста, который вертит задницей в присутствии МОЕЙ женщины.

– Интервью она хотела. Ещё в Дубровице, на пресс-туре приставала, мол, ей нужен материал про молодого провинциального журналиста-комсомольца. Я отбивался, как мог, и в итоге заставил её убирать мусор под железнодорожным мостом, и написал про это заметку...

– Пф-ф-ф-ф! – вот, теперь узнаю Тасю: улыбка тут же появилась на её лице и глаза засверкали. – Очень в твоём духе! Заманить несчастную девушку из столицы в свои дебри и коварно использовать на ниве благоустройства обожаемой Дубровицы!

– Она ещё и племянница главреда "Комсомольской Правды"! – поддал жару я. – Пять мешков насобирали, на "Козле" потом на свалку везли... А-а-а-а, я ж тебе не говорил – у меня теперь машина есть!

– То есть, ты заставил ма-а-а-асквичку-мажорку убирать мусор, она осталась в восторгах и продолжает тебя домогаться? Умеете вы, товарищ Белозор, с молодыми-красивыми женщинами обращаться... То в баню заманите, то под мост...

– Ой-ой, можно подумать в баню я вас силком тащил, товарищ Морозова!

Товарищ Морозова перекинула винтовку за спину, взялась за лыжные палки и, послав мне воздушный поцелуй, укатила на лыжероллерах прочь. Что я там говорил про стрелковую стойку? Девушка на лыжах – тоже полный восторг. Наверное, дело всё-таки в девушке... Божечки, когда уже пройдут эти самые несколько дней?

***

Привалов-старший заявился на следующее утро, и он был вне себя. Мы уселись в беседке под полураздетым клёном, на котором дурными голосами перекрикивались вороны. Пётр Петрович протянул мне пачку листов с напечатанным на машинке текстом – мою статью, потом достал из кармана "Мальборо" и зажигалку и смачно затянулся:

– Солдатовича перевели в Биробиджан! – из его рта и ноздрей клубами валил табачный дым. – Следователем по особо важным делам прокураторы Еврейской Автономной области! По собственному желанию! Чёрт побери, все регалии и награды при нём, будет у них там теперь Биробиджанский Мегрэ!

Я только тяжело вздохнул. Ну да, тогда, в будущем, поводом для расследования и суда над Солдатовичем как раз и стало дело Геничева. "Мегрэ" признали виновным в превышении служебных полномочий, пытках и сокрытии преступлений, однако в связи с амнистией в честь 70-летия Октябрьской революции уголовное дело в отношении него было прекращено, а самого следователя отправили на пенсию с сохранением всех званий и наград...

– По крайней мере, у нас его не будет, – а что я ещё мог сказать?

– Слушай, Белозор... Статья твоя будет очень кстати, я прочёл, но ты вот что – там, не называя имён, по этому великому сыщику пройдись хорошенько, чтобы другим неповадно было... Ты вроде как и правильно сделал, акценты сместил, чтоб не обострять, а ты обостри! Биробиджан – всё-таки тоже так себе перспектива. А я уж порекомендую её и в "На страже Октября", и в "Минскую правду" – пускай читают! "Советская Белоруссия" не возьмет – не то кино, а вот "Комсомольская правда" – вполне. Они журналистские расследования любят... Благо – это косяк прокурорских, а не наших, я в министерстве уже поговорил, они одобрили такую инициативу, давно пора всем немного встряхнуться. Так что прикроют тебя на самом высоком уровне. Можешь меня указать в качестве консультанта – пускай попробуют достать, зубы обломают!

– Пётр Петрович, кстати, ко мне Югова заходила – как раз из корпункта "Комсомолки". Их директор на беседу зовёт.

– Во-о-о-от! Давай, не упускай шанс! А когда зовёт?

– Так сегодня-завтра, наверное...

Он, нахмурившись, посмотрел на меня.

– Боюсь я, Гера, что ты опять какую-нибудь дрянь отчебучишь...

– Да что я, маленький, что ли? – мне стало даже обидно. – Ну что я такого отчебучу? На машине туда и назад! Может, в цветочный ещё заеду или за пирожными...

– Ладно, но машину я пришлю тебе сам. Можешь звонить в этот корпункт.

Я почти не удивился, когда на проходной спорткомплекса меня ждала знакомая "копейка". Николай сидел на капоте и, увидев меня, издалека протянул руку и пошёл навстречу:

– Ты прости, браток, ну откуда я мог знать...

– Та ладно, – отмахнулся я с досадой, – понимаю, работа такая.

– Та не, не работа... Просто, ну... Коготок увяз, ну, и, сам понимаешь... – ему и вправду было неловко.

– Ладно, ладно, Коля. Поехали в город. Кста-а-ати! На обратном пути за цветами заглянем?

Тут же лицо этого проходимца расплылось в масляной улыбке:

– А как же, а как же!

Глава 14, в которой поступает интересное предложение

– Вам не кажется, что вы зарываете свой талант в землю? – спросил директор корреспондентского пункта "Комсомольской правды" в Минске.

Старовойтов Михаил Иванович – так его звали. Седой, смуглый, поджарый, в отличном сером костюме и чёрной рубахе без галстука, этот мужчина выглядел настоящим хозяином жизни. Наверное, он думал, что свой-то талант не зарыл в землю. Нет, как человек он мне понравился. Приятный товарищ, настоящий джентльмен. Но слова эти бесили – и в той жизни, и в этой. Так говорили врачам из нашей районной больницы – тому же Тихановичу. Переезжайте, мол, в Минск, не закапывайте талант. Май постоянно твердила: "Я в этом захолустье хороню свой талант!" Шестипалый подкатывал ко мне ещё в Гомеле – мол, "Гера, Дубровица – это не ваш уровень! Не зарывайте талант в землю!"

Появись в провинции хороший кондитер, учитель, фитнес-тренер, музыкальный руководитель, певец, кто угодно – тут же разыгрывается одна из двух диаметрально противоположных драм: или – "я суперзвезда, и целуйте мне ноги, в вашем смрадном провинциальном болоте нет никого, кто дорос бы до моего уровня", или – "не закапывайте свой талант в землю". Что в семидесятых, что в две тысячи двадцатых – всё та же формула Эскобара.

Успокойтесь, милочка, да какая вы суперзвезда? Так, дирижёр самодеятельного хора. И кроме Дубровицы и на хрен нигде не нужны. Таких суперзвёзд в столицах пруд пруди, и пробились они там или потому, что родились с серебряной ложкой в заднице – в нужной семье и в нужном месте, или – благодаря везению.

Нет? Ну, это даже не смешно. Неужели действительно кто-то считает, что, например, певец, занявший четвёртое место в телевизионном вокальном конкурсе, поёт хуже, чем тройка победителей? Ну, не повезло человеку. Хуже петь он от этого не стал. Вторая драма, кстати, разыгрывается, когда этот, который занял четвёртое место, возвращается домой в провинцию и начинает с удовольствием петь по кабакам и от души руководить народным хором. И в какой-то момент вместе со своим хором занимает наконец первое место на республиканском конкурсе самодеятельных коллективов. Тут-то и появляется такой Старовойтов и говорит: "Вам не кажется, что вы зарываете свой талант в землю?"

Господи Боже, серьёзно? Алкаши и бабули из Дубровицы менее достойны того, чтобы лечиться у хороших врачей, читать интересные статьи и слушать отличные песни, чем алкаши и бабули из Минска? Что за снобизм? На самом деле всех таких жалельщиков и противников закапывания таланта в землю обычно выбивал из колеи один простой вопрос: "А вы, может быть, денег на переезд хотите мне предложить и жильё в столице?"

Так что я спросил практически именно это:

– Вы что, работу мне предложить хотите? – и ехидно на него глянул.

Старовойтов ответил мне прямым, как шпага, взглядом голубых глаз:

– Да.

– А тогда... Что? – я поперхнулся заготовленной язвительной фразой. – В смысле?

– Югова тут до июля. Стаж получит – и в Москву переведут, сам понимаешь, – это я понять действительно мог и потому слушал Старовойтова очень внимательно. – Брать ещё одну золотую девочку или мальчика я не хочу. Мне нужен кто-то всеядный и готовый замарать руки – в отдел журналистских расследований. Сверху дали добро, "Комсомолка" теперь эдакий клапан для выхода социального напряжения, как и "Фитиль". У нас есть неофициальное разрешение долбить по среднему уровню, понимаешь? Не трогаем верхушку партии и правительство, разоблачаем перегибы на местах. В Белорусской ССР так и вообще начал действовать режим наибольшего благоприятствования. Отчасти – благодаря тебе. Пётр Миронович критики не боится, его народ любит... В общем – мне нравится, как ты работаешь. У главреда я "добро" получу до Нового года. Зоя говорила – статья у тебя есть уже? Хочу, чтобы у нас она была первой.

– Первой – в "Маяке", – тут я собирался быть непреклонным. – Просто представьте: я работаю у вас, а статья выходит, например, в "Советской Белоруссии". Моветон?

– Моветон, – согласился Михаил Иванович, – принимается. Но в целом – ты согласен?

– На что?

– На работу ко мне пойти, спецкором. Оклад хороший, по гонорару не обижу, квартиру дам... В Серебрянке – если хочешь двушку. На Янки Купалы – если устроит однушка. Кататься придётся много, по всей Республике. Возможно – в Прибалтику и на Украину, но это не точно. Это другой уровень. Не дури – тут ты и своей Дубровице ненаглядной помочь сможешь, да и не только ей...

– Сколько есть времени на подумать? – это было и вправду очень серьёзное предложение. Я не собирался отказываться вот так, сразу. – У меня есть кое-какие проекты на родине, я их не брошу на полпути, понимаете?

– Прое-е-екты? Даже так? То есть все эти истории про покраску домов и новации на производстве... Ладно, ладно. Вот станешь моим сотрудником – тогда и спрошу по полной. А так – скажу прямо. Думай до мая. Если нет – пришлют мне очередного хлыща в итальянских штиблетах, и снова – на год. Минск для таких хлыщей – лакомое место. Тихо, спокойно и мухи не кусают. Потому мне ты нужен – с твоей кандидатурой ни одна зараза спорить не станет.

Настала моя очередь говорить:

– Даже так?

– Даже так. Ты со своей "новой полевой журналистикой" шуму наделал. Вон, на журфаке МГУ народ моду взял штаны с карманами носить и мягкие ботинки из замши. Повально от джинсы отказываются, что парни, что девчата. Там у них что-то типа секты имени Белозора образовалось. Не хочешь, кстати, съездить на семинар в Москву, опытом поделиться?

Это всё стоило переварить. Шквал новой информации, обрушившейся на мою бедную головушку был слишком мощным! Но от поездки в Москву я отказываться точно не собирался.

– Хочу!

– Вот и хорошо, – хлопнул по столу ладонями Старовойтов, – договорились. Ты только копию материала по поимке маньяка мне оставь, а там как у вас в публикацию пойдёт – так сразу мне маякни. А теперь – кофе? У меня отличный, эфиопский.

– А давайте кофе, почему нет?

Кофе нам принесла Югова, натуральным образом дефилируя по паркету директорского кабинета и стреляя глазками из-под кудрявой рыжей чёлки. Правда, я не понял, кому именно – мне или Старовойтову? Он ведь – мужик хоть куда, та и кольца на пальце не наблюдалось...

– Ещё что-нибудь, Михаил... – эту паузу сложно не заметить! – Ива-а-анович?

– Нет, нет, Зоя, спасибо. А то садись – с нами кофейку выпьешь?

– А с удовольствием! Сейчас за чашкой схожу! – и удефилировала за дверь. Есть вообще такое слово – "удефилировала"?

Мы синхронно проводили её взглядами, а потом переглянулись и рассмеялись.

– Страшное дело! – сказал Старовойтов, белозубо улыбаясь. – Просто ужас!

– Лютый кошмар, – согласился я. – Форменное издевательство над нашим братом.

– Хе-хе-хе!

– Хо-хо!

Кажется, с таким начальником можно работать! Тем более, в кофе он добавлял не коньяк, а Рижский бальзам, в пропорции один к одному. А коньяк был бы плохим звоночком.

***

А ещё плохим звоночком был некий белобрысый субъект, который что-то втирал моей Тасе за углом гостиницы. Тоже, наверное, биатлонист. Высокий, может быть, сантиметров на пять ниже меня-Геры, с длинными руками и ногами и чуть сутуловатый, но спортивный. Кажется, я и вправду становлюсь предсказателем.

– А ты заделался поборником нравственности, Берзиньш? – моя северяночка упёрла руки в боки и выглядела весьма решительно. Щёчки у неё раскраснелись, глаза сверкали, волосы развевались на ветру... – Ты решил, что можешь меня воспитывать?

– Долго ты будешь работать с детьми, если в парткоме узнают про твоё поведение? – прибалтийский акцент этого парня был почти незаметен. – А что скажет твой отец?

– Я – свободная женщина, не замужем. Что может мне предъявить партком? – подняла бровь девушка. – И почему это они должны заинтересоваться моей личной жизнью?

– Так вся наша делегация знает, что ты в другой номер по ночам шастаешь в неглиже!

– Да? Или нет, Кристап? Или все занимаются своими делами, и это твои личные заморочки? Я тебе сказала ещё на сборах: между нами ничего не было и не будет!

– Ка-а-ак не было? – акцент стал более заметным. – Но, Таисия!..

Я подошёл ближе. Этот тип попытался взять её за руку, какая скотина! Наконец получилось рассмотреть его лицо – ну да, симпатичный, явно моложе и меня, и Таси, лет двадцати пяти... Девушка вырвала ладонь и шагнула назад. Он сжал кулаки и навис над ней, подобно скале.

– Ты корчила из себя недотрогу всё это время, рассказывала, что после смерти мужа и представить не можешь с собой другого мужчину, водила меня за нос! А на самом деле ты обычная бл...

Я похлопал его по плечу, и прибалт удивлённо обернулся, прервавшись на полслове. Тася тоже не ожидала меня увидеть и замерла с широко открытыми глазами, зачем-то прижав ладони к губам, как будто сдерживая крик. Звук удара получился гулкий, и Берзиньша повело, он по инерции сделал несколько шагов, чтобы удержаться на ногах.

– Понимаешь, – сказал я, – совершенно не планировал тебя бить. Но допустить, чтобы ты назвал мою невесту нехорошим словом... Слушай, я могу тебе разрешить ударить меня в ответ, если ты перед ней извинишься и пообещаешь больше никогда не лезть в нашу жизнь, м?

– Эй дирст!!! – он кинулся на меня головой вперёд, явно пытаясь пройти в ноги.

Бить коленом в лицо – это слишком жестоко. Он, в общем-то, не сделал пока ничего плохого, а намерения всегда остаются только намерениями – и потому я просто отступил в сторону.

– Что вы, что... – Тася была явно растеряна. И это та самая валькирия, которая отфигачила головой о капот некую женщину-вамп?

– Молчи, курва, всё из-за тебя! – ругнулся Кристап, засучил рукава и стал в боксёрскую стойку, шевеля кулаками. – А, это ты её трахарь? Я сейчас тебя отделаю!

И по-русски говорил отлично, никаких вот этих вот "пач-чему лифт так медленн-но едет?" Боксёр, значит? Я сделал вид, что тоже боксёр, напружинил ноги, встал в левостороннюю стойку, размял шею, улыбнулся и сказал, глядя прибалту в самые глаза и делая разминочные выпады кулаками:

– Дуэль из-за прекрасной дамы? Как это старомодно, как замечательно! – и врезал ему носком ботинка по голени.

– Ыть! – он от неожиданности согнулся и схватил себя за травмированное место, а я добавил – сбоку, под коленки, и сбил его с ног, и уселся сверху.

Охота мне с ним кулаками размениваться! У меня вон морда всё ещё болит, да и вообще, прибалт этот – парень спортивный, ещё побьёт меня – стыда не оберёшься!

– Дорогой товарищ Берзиньш! Надеюсь, вы понимаете, что за драку с местными жителями вас в парткоме по головке не погладят, и в следующий раз вы отправитесь не в Минск квалификацию повышать, а на Ямал – перенимать опыт коренных народов по лыжным гонкам на пересечённой местности... Посему рекомендую вести себя вполне прилично и никаких задних или там передних планов в адрес Таисии Морозовой не строить. Она девушка хоть и незамужняя – но это ненадолго, уж поверь. Понятно?

– Понятно... – буркнул товарищ Берзиньш.

Я подал ему руку, и он с неохотой принял помощь. На щеке у него расплывалась огромная плюха. Но не от меня…

– Есть такое средство – бодяга, – сказал я. – Очень помогает при синяках и гематомах. Только более двадцати минут не держи – зуд начнётся. Там эти, как их...

– Спикулы, – подсказала Тася.

– Вот, – кивнул я, – спикулы.

– Какие ещё... Йохайды ара ара, вы оба чокнутые... Бодяга, спикулы... Эй дирст! – и поковылял прочь.

А Таисия вдруг в два шага приблизилась ко мне, обвила шею руками и поцеловала, встав на носочки. И ножку левую в коленке согнула, как девчонка-старшеклассница.

Я просто-напросто подхватил её на руки, хоть рёбра и скрипнули возмущённо, и потащил наверх – тут был чёрный ход, недалеко, через него сновали техработники, и можно было проникнуть в гостиницу, минуя портье и игнорируя правила безопасности.

Мы целовались на лестнице как сумасшедшие, и я спросил:

– Это что, тебя заводит, когда мужчины из-за тебя дерутся?

– Гера! Не говори глупостей... Вообще ничего не говори!

Пока мы бежали ко мне в номер по коридору, периодически останавливаясь, чтобы прильнуть друг к другу, нас заметил только один человек – старый дедушка с профессорской бородкой в холле. Он сидел на кресле и читал газету, и, улучив момент, одобрительно сверкнул стёклами своих круглых очков и показал мне большой палец, пока Тася не видела.

Я едва успел щёлкнуть замком – а потом стало не до обдуманных действий: наверное, те самые "несколько дней" закончились, и нам ничего больше не мешало насладиться друг другом... Разве что – одежда.

***

Тася вышла из душа – одно полотенце было закручено на волосах на манер тюрбана, второе выполняло роль ультракороткого платья – и легла рядом. Мои пальцы тут же принялись исследовать бархатную кожу её бёдер, изящную линию шеи, точёные плечики...

– Гера-а-а... Знаешь, как я по тебе скучала?

– М-м-м-да? А почему писем не писала?

– Я думала – ты обиделся. Думала, решил, что я тебя тоже водила за нос... Слова – это ведь просто слова, а глядя правде в глаза – я сбежала от тебя, вот и всё. Но вообще-то ты и сам мог бы написать хоть строчку!

– В каком смысле? Я писал! Четыре письма!

– Та-а-ак! – Тася вздохнула, и её грудь под полотенцем опасно приподнялась. – Опять отец родной... Почему с ними так тяжело, м?

– Ну, просто представь, что твои дочки поехали куда-то на отдых и привезли оттуда идею, что теперь свяжут свою судьбу с придурковатыми провинциалами? Которых ты в глаза не видела?

– Так ты что, с моими родителями хочешь познакомиться? – она сняла полотенце с волос и взмахнула мокрыми прядями, оч-ч-чень... – М?

– А? Да! Почему нет? Вот он я, весь как на ладони, мне скрывать нечего! Вот возьму – и прилечу в ваши Заполярья, шороху наводить!

– Как на ладони он! Гера! Хоть бы прикрылся!

– Ой, можно подумать!

– Что – подумать? Гера! Что... Гера! Ты опять? Гера, я второй раз в душ не хочу идти!

– Значит, примем ванну... Чтобы не ходить в третий!

– Гера-а-а...

***

Уже спустя часа полтора мы и вправду лежали в ванной – поместились, хоть и не без труда, и я спросил:

– А что значит вот это "тоже"?

– М-м-м-м, по поводу? – Тася выгнулась, чтобы заглянуть мне в глаза, и я подумал, что ванна тоже вполне подходящее место, чтобы...

– По поводу того, что я мог подумать, что ты "тоже" водила меня за нос?

– А-а-а-а! Тут всё просто. Представь себе: лыжная база, вокруг на двадцать километров никакого жилья, из двухсот человек заселилось пятьдесят – свободных помещений полно, спиртного – тоже. Тридцать пять молодых мужчин и парней, пятнадцать девушек. Все – спортсмены, зимние виды спорта: лыжи, биатлон... Друг друга знают. Месяц сборов. И что остаётся делать одинокой, но симпатичной матери двоих детей в такой ситуации? Правильно: водить за нос.

– Жесть, – сказал я. – Попыток сбежать не было?

– Не-а. Всем всё в целом нравилось. Некоторые даже уезжать не хотели, две пары – поженились после этого мероприятия. Хотя это-то как раз и странно.

– А ты?

– А что я? Ты сомневаешься в моём умении быть коварной интриганкой и роковой женщиной? Это я с тобой почему-то такая хорошая, – она задумалась, наморщив лоб. – Сама не знаю почему. Вот и Берзиньш себе планов настроил каких-то, ходил за мной хвостиком... Других отгонял. Веришь, нет – я на брудершафт с ним не пила и никаких авансов не делала.

– Ну да, мы, мужики – такой народ! Нам, если дверь в лифте придержишь – мы будем считать, что девица как минимум глаз положила, а если ещё и пуговицу на рубашке пришьёшь – так и вовсе готова отдаться здесь и сейчас... Признавайся – пришивала Берзиньшу пуговицу?

– Ну, какую пуговицу, Гера?.. Гера? Это уже не смешно!

– А что? В душ идти ведь не надо.. М?