Голубая лента

Пролог

Случай миссис Х.

Из неотправленного письма доктора Элджернона Триппа секретарю Лондонского общества по изучению нервных состояний. Найдено среди бумаг врача в коробке, первоначально предназначенной для порошков от изжоги.

Датировано ноябрём 1889 года

Многоуважаемый сэр,

вы просите меня сообщить о случае, который мог бы прояснить границу между телесным недугом, расстройством нервов и тем видом страдания, который человек создаёт собственными руками, а затем оказывается не в силах снять, как слишком тесный сценический костюм.

Я долго не отвечал. Не из недостатка материала. За шестнадцать лет практики я видел людей, которые принимали несварение за приближение конца, тоску — за порок сердца, а скуку — за редкую болезнь печени. Я встречал и тех, кто преувеличивал боль ради внимания, и тех, кто скрывал её из гордости. Первые порой казались мне утомительнее, вторые — опаснее. Однако только одна пациентка заставила меня усомниться, можно ли вообще провести между притворством и болезнью уверенную линию.

В моих записях она обозначена как миссис Х. Это предосторожность почти комическая: городок, где она жила, настолько мал, что там узнают человека по манере закрывать калитку. Тем не менее я сохраню инициал. Врачу следует оберегать чужую тайну даже тогда, когда сама тайна каждое утро звонит в колокольчик и требует свидетелей.

Миссис Х. страдала с редкой пунктуальностью. Одни симптомы посещали её до завтрака, другие требовали сумерек, третьи возникали исключительно после слов мужа: «Ты не находишь, что в комнате душно?» По вторникам её пульс «терял нравственную опору», по пятницам левая рука становилась «чужда намерениям сердца», а в дождливые воскресенья она ощущала «медленное охлаждение надежды в области ключицы».

Я не смеялся над ней. Во всяком случае, не при ней.

Она действительно бледнела, когда пугалась. Её руки действительно холодели. После некоторых приступов она не могла уснуть, а однажды потеряла сознание так внезапно, что разбила висок о край стола. Но столь же несомненно и другое: она умела вызвать тревогу в доме одним изменением голоса и пользовалась этим умением. Болезнь давала ей право прервать разговор, отложить чужую поездку, вернуть сына, удержать дочь и наказать мужа, не произнося ни одного прямого требования.

Когда я советовал ей говорить с близкими откровенно, она отвечала:

— Доктор, прямота — это жестокость людей, которым не хватает воображения.

Когда я предлагал прогулки, она спрашивала, кто возместит ей ущерб, если свежий воздух окажется чрезмерно свежим. Когда я рекомендовал покой, она созывала домашних, чтобы объявить им о необходимости абсолютной тишины.

Я начал вести отдельный журнал. Сначала — ради медицинского наблюдения. Позднее — ради собственной уверенности в том, что события происходили именно так, а не были внушены мне её рассказом. У миссис Х. был дар незаметно исправлять прошлое. Она не лгала в простом смысле слова. Она переставляла ударения, пока виноватый не становился жертвой, просьба — последней волей, а обычное молчание — проявлением многолетней семейной жестокости.

Однако было бы ошибкой видеть в ней только искусную мученицу. Актёр знает, когда заканчивается спектакль. Миссис Х. этого уже не знала.

Однажды она сказала мне:

— Я понимаю, что вы считаете мои страдания преувеличенными. Но разве преувеличенное чувство перестаёт быть чувством? Если я сама зажгла огонь, разве он не обожжёт меня?

Тогда я не нашёл ответа.

Возможно, я слишком долго относился к её приступам как к семейному обычаю. Врач тоже привыкает. Если его вызывают в один дом двадцать раз и девятнадцать раз опасность оказывается словесной, на двадцать первый он входит медленнее. Именно поэтому история, о которой я намеревался вам рассказать, началась не с редкой болезни, не с призрака и даже не с преступления. Она началась с утра, когда все в доме были уверены, что уже знают свою реплику.

Я не стану сейчас описывать, чем завершились следующие двенадцать дней. Не потому, что желаю придать рассказу загадочность, а потому, что любой итог заранее искажает наблюдение. Скажу лишь: в тот октябрь в доме миссис Х. впервые возникло настоящее страдание — и никто не узнал его сразу.

Вы спрашиваете, где кончается роль и начинается болезнь.

Боюсь, сэр, иногда роль и есть болезнь. Иногда человек надевает её, чтобы получить любовь, защититься от вины или заставить других остаться. Затем проходят годы, зрители стареют, дети уезжают, декорации выцветают — а роль продолжает жить и требует всё новых жертв.

Если эти заметки когда-нибудь будут опубликованы, прошу не превращать миссис Х. в медицинскую диковину. Она была смешна, утомительна, несправедлива и временами поразительно проницательна. Она причиняла боль и сама жила в боли. Всё это верно одновременно.

И всё же, встретив даму с дневником симптомов, голубой лентой и колокольчиком возле кровати, я рекомендовал бы молодому врачу прежде всего внимательно осмотреть не пациентку, а всю семью.

Искренне ваш,

д-р Элджернон Трипп, бывший приходской врач Феннбёрна

ГЛАВА 1. Четверг, который мог стать последним

Феннбёрн не был городом, способным удивить человека без предварительной договорённости. Поезда останавливались на его станции дважды в день и оба раза выглядели слегка разочарованными. Приходская башня отставала на семь минут, но жители считали это не неисправностью, а местной особенностью времени. Дождь здесь начинался без торопливости, словно прежде советовался с викарием.

Дом номер восемь на Уистл-Пайн-Роуд проснулся в четверг шестого октября 1887 года ровно в семь часов, когда из спальни хозяйки раздался звонок.

Звон был коротким, одиноким и достаточно выразительным, чтобы на кухне замолчала кофейная мельница.

Миссис Тедди Ворбл подняла голову.

— Рано, — сказала она.

Это слово у экономки могло означать время суток, дурное предчувствие или нравственную оценку происходящего.

Фанни Миппл, державшая кувшин с горячей водой, побледнела.

— Я ещё не поставила чашку на верхний поднос, потому что вы сказали сначала воду, а потом чашку, и если мадам уже проснулась, то она решит, что я забыла, хотя я не забыла, я только не успела, миссис Ворбл.

— Дыши между словами.

— Я дышу.

— Незаметно.

Второй звон был длиннее первого.

Из буфетной появился Беккет. Он застёгивал манжету и выглядел так, будто уже присутствовал при подобных катастрофах в лучших домах Лондона.

— Второй звон всегда требует воды, — заметил он. — Третий — свидетелей.

— Не начинайте, — сказала Ворбл.

— Я ещё не начинал. Это наблюдение.

Фанни схватила поднос. Ложка задребезжала в блюдце, и она придержала её пальцем.

— Я пойду.

— Медленно, — сказала Ворбл.

Фанни кивнула и выбежала так быстро, как только могла бежать девушка, получившая приказ идти медленно.

На втором этаже за тяжёлыми шторами лежала миссис Фелисия Хоббс и прислушивалась к собственному телу. Ей было пятьдесят восемь лет. Она сохранила густые тёмные волосы, красивую линию шеи и способность входить в комнату так, будто кто-то успел объявить её появление. В молодости она пела на благотворительных вечерах; теперь её голос использовался преимущественно для сообщения о самочувствии.

Фелисия открыла глаза ещё до первого звонка, но некоторое время не двигалась. В доме не ценили симптомы, обнаруженные поспешно. Хорошее недомогание требовало наблюдения.

Она попробовала вдохнуть глубже.

Воздух вошёл без сопротивления, что показалось ей подозрительным.

Она согнула пальцы. Все десять подчинились. Это также не успокоило.

Наконец Фелисия приложила руку к груди и обнаружила, что сердце бьётся ровно. Ровность была одной из самых коварных форм телесного поведения: она создавала впечатление благополучия именно тогда, когда человек меньше всего был к нему готов.

Дверь открылась, и Фанни внесла поднос.

— Доброе утро, мадам. Вода горячая, но не слишком, окно закрыто, занавески я пока не трогала, потому что вчера свет вас утомил, хотя сегодня облачно, и я не знала, может ли облачный свет утомлять иначе.

Фелисия не ответила. Она смотрела в потолок.

Фанни поставила поднос и замерла.

— Мадам?

— Не подходи.

Фанни отступила так резко, что задела спинку кресла.

— Я сделала что-то не так?

— Пока нет. Но моё состояние не располагает к резким движениям.

— Что у вас болит?

Фелисия медленно повернула голову.

— Именно это и тревожит меня, Фанни. Ничто не болит определённо.

Девушка попыталась понять, хорошая ли это новость.

— Может быть, это значит, что вы здоровы?

В комнате стало тихо.

Фанни закрыла рот обеими губами, словно боялась, что из него выйдет ещё что-нибудь.

— Здоровье, — произнесла Фелисия, — не врывается в жизнь человека без предупреждения. Особенно в октябре.

Она приподнялась на подушках и коснулась виска.

— Здесь пустота.

— В виске?

— За виском. Гораздо глубже.

Фанни торопливо налила воду в фарфоровую чашу.

— Позвать доктора Триппа?

— Если я попрошу позвать доктора, все решат, что я драматизирую. Если не попрошу, а состояние окажется смертельным, вы будете сожалеть до конца дней.

— Я позову.

— Я не просила.

— Тогда не позову.

— Ты поразительно быстро отказываешь мне в медицинской помощи.

Фанни посмотрела на дверь, надеясь, что там материализуется взрослый человек с инструкцией.

Вместо этого вошла миссис Ворбл. На ней было серое платье без украшений и выражение лица женщины, которая давно перестала верить в пользу удивления.

— Что случилось?

— Мадам чувствует пустоту за виском.

— В каком?

Фелисия закрыла глаза.

— Вот именно этого равнодушия я и боялась.

Ворбл подошла, потрогала лоб хозяйки и поправила край одеяла.

— Жара нет.

— Некоторые состояния выше температуры.

— Завтракать будете?

Фелисия открыла глаза.

— Как вы можете спрашивать о завтраке в такую минуту?

— Значит, будете.

Ворбл повернулась к Фанни.

— Каша, тост, чай. Чай слабый.

— Вчера мадам сказала, что слабый чай оскорбляет кровь.

— Сегодня кровь переживёт.

Фанни уже направилась к двери, когда Фелисия сказала:

— Подожди. Мой серый шерстяной платок.

— Тот, который на кресле?

— Это дорожный. Мне нужен платок с синей каймой. Он в нижнем ящике комода, под нотами.

Фанни опустилась перед комодом и потянула ручку. Ящик не поддался. Она потянула сильнее, и тот выдвинулся сразу, высыпав на ковёр несколько сложенных листов, старый футляр для веера и узкую голубую ленту.

Фелисия села.

Движение было настолько быстрым, что Ворбл посмотрела на неё внимательнее, чем при сообщении о пустоте за виском.

— Не трогай, — сказала Фелисия.

Фанни застыла с рукой над лентой.

Это была простая шёлковая полоска, выцветшая по краям. Один конец был оборван, на другом сохранился маленький узел.

— Простите, мадам. Я сейчас всё сложу.

— Я сказала: не трогай.

Голос Фелисии изменился. Из него исчезла привычная округлость. Так говорят не перед зрителями, а когда забывают, что они есть.

Ворбл наклонилась и сама подняла ленту. На мгновение её пальцы сжались.

— Ей не место здесь, — сказала она.

— Я сама решу, где ей место.

Фелисия протянула руку. Ворбл положила ленту ей на ладонь. Несколько секунд хозяйка смотрела на неё, затем спрятала под подушку.

— Платок находится в другом ящике, — сказала она Фанни.

Девушка аккуратно закрыла комод.

— Я запомню.

— Ты всё запоминаешь слишком поздно.

Фанни опустила глаза.

Ворбл взяла её за локоть и вывела из комнаты.

На площадке Фанни шепнула:

— Что это за лента?

— Старая вещь.

— Я не хотела её уронить.

— Знаю.

— Мадам теперь будет думать, что я роюсь в ящиках.

— Мадам думает прежде, чем для мысли появляется причина. Не старайся её опередить.

Внизу Освальд Хоббс уже сидел за столом. В шестьдесят четыре года он сохранил прямую спину человека, который большую часть жизни осматривал мосты и не доверял конструкциям, выглядевшим слишком нарядно. Его полосатый домашний жакет был застёгнут на все пуговицы. Перед ним лежала газета, рядом — часы и небольшой блокнот, куда он записывал осадки, расходы на уголь и другие вещи, способные вести себя разумно.

Беккет поставил чайник.

— Мадам сегодня спустится?

— Если лестница признает серьёзность положения, — ответил дворецкий.

Освальд перелистнул страницу.

— Значит, спустится.

Через десять минут наверху раздались шаги. Фелисия появилась на лестнице в тёмно-бордовом халате, опираясь на перила. Она двигалась медленно, но не из слабости: медленный спуск давал дому время заметить её.

Освальд поднял глаза.

— Доброе утро.

— Для кого?

— Пока выясняю.

Фелисия остановилась на последней ступеньке.

— Ночью со мной произошло нечто странное.

— Ты спала.

— Я провела несколько часов в состоянии, внешне похожем на сон. Разница существенна.

Освальд отодвинул ей стул. Фелисия села и позволила Ворбл укрыть её колени пледом.

Перед ней поставили кашу.

Она посмотрела на тарелку.

— Ворбл, почему она такая бледная?

— Овсянка редко краснеет, мадам.

Беккет кашлянул в ладонь. Фанни прикусила внутреннюю сторону щеки.

Фелисия взяла ложку, попробовала и нахмурилась.

— В ней нет соли.

— Доктор велел меньше соли, — сказал Освальд.

— Доктор видел меня во вторник. Сегодня четверг. За два дня человек может перейти в совершенно иное состояние.

— Соль тоже?

— Освальд, твоё остроумие всегда появляется там, где должно быть участие.

Он подал ей солонку.

— Вот моё участие.

Фелисия посолила кашу и съела две ложки. Это не помешало ей выглядеть так, будто каждая из них потребовала мужества.

— Я думаю, следует послать за доктором Триппом, — сказала она.

Освальд развернул газету.

— Посылай.

— Ты даже не спросишь почему?

— Если спрошу, мы всё равно пошлём.

— Мне хотелось бы хотя бы раз увидеть в тебе тревогу до того, как её подтвердит специалист.

— Я тревожусь экономно.

— Ты живёшь экономно. Чувствуешь экономно. Даже молчишь так, будто бережёшь слова для следующего поколения.

Он посмотрел на неё поверх газеты.

— А ты тратишь за нас обоих.

Фелисия положила ложку.

На несколько мгновений между ними возникло нечто слишком настоящее для утреннего стола. Фанни замерла у буфета. Беккет занялся чашками. Ворбл вытерла совершенно чистое пятно на подносе.

Фелисия первой вернулась к привычному тону.

— Беккет, отправьте мальчика за доктором. Скажите, что случай необычный, но не употребляйте слово «срочный». Оно провоцирует небрежность.

— Как прикажете.

— И попросите доктора не приходить с холодными руками.

— Я передам это в форме пожелания.

Когда Беккет вышел, Фелисия снова взяла ложку.

— Мне кажется, сегодня каша тяжелее обычного.

— Тарелка та же, — сказал Освальд.

Доктор Трипп приехал около десяти. Он вошёл в дом с мокрыми плечами и кожаным саквояжем, на котором дождь оставил тёмные пятна. В прихожей Фанни приняла у него шляпу и едва не уронила её, когда сверху прозвенел колокольчик.

— Она знает, что я пришёл? — спросил он.

— Мадам знает всё, что происходит в доме, особенно если это происходит из-за неё.

Трипп посмотрел на девушку.

— Это Беккет вас учит?

— Нет, сэр. Я сама заметила.

Он улыбнулся.

— Тогда у вас опасные способности.

Фанни не поняла, похвала это или предупреждение.

Фелисия принимала врача в будуаре. К моменту его появления она успела сменить халат на серое платье, улечься на кушетку и открыть дневник в кожаном переплёте. На обложке золотыми буквами было вытиснено: «Наблюдения над постепенным угасанием Ф. Х.»

Трипп сел напротив.

— Что произошло?

— Я проснулась без боли.

Он подождал.

— И это вас встревожило?

— Отсутствие боли после стольких лет не может быть случайным.

— Может.

— Вы говорите это с удивительной лёгкостью.

— Потому что слово короткое.

Фелисия смерила его взглядом.

— Кроме того, я ощущала пустоту за правым виском. Или левым. Пустота переместилась, пока вы ехали.

Доктор проверил пульс, послушал дыхание, попросил её следить глазами за пальцем. Фелисия выполнила всё с достоинством человека, проходящего испытание ради науки.

— Пульс ровный, — сказал он.

— Подозрительно ровный.

— Дыхание чистое.

— Иногда чистота — результат истощения.

— Я не нахожу признаков острого заболевания.

Фелисия закрыла дневник.

— Значит, заболевание недостаточно грубо, чтобы представиться вам.

Трипп отложил часы.

— Как вы спали?

— Плохо.

— Что вас разбудило?

Она чуть замедлила ответ.

— Сон.

— Какой?

— Я не запоминаю сны.

Это было неправдой. Фелисия регулярно пересказывала сны с подробностью судебных показаний, особенно если в них Освальд проявлял равнодушие.

Трипп заметил лежавший возле подушки голубой край.

— Что это?

Фелисия накрыла ленту ладонью.

— Ничего, относящегося к медицине.

Доктор не стал спрашивать снова. Он видел такую ленту прежде — много лет назад, в комнате, где после несчастья слишком долго держали детские игрушки на прежних местах.

— Вам нужен сон, обычная пища и меньше наблюдений за пульсом.

— Сколько наблюдений считается допустимым?

— Одно. Если вы живы, переходите к завтраку.

— Вы находите это забавным.

— Нет. Я нахожу это привычным. Это не одно и то же.

Фелисия отвернулась к окну.

— Привычка — удобное название для чужой боли.

Трипп вздохнул. В подобные минуты она умела сказать правду, чтобы защитить преувеличение.

— Я не утверждаю, что вы ничего не чувствуете. Я утверждаю, что постоянное внимание к каждому ощущению усиливает его.

— И что вы предлагаете? Не чувствовать?

— Заняться чем-нибудь, что существует вне вашего тела.

— В этом доме всё вне моего тела относится ко мне с недостаточной серьёзностью.

— Напишите детям.

Предложение вырвалось у него почти случайно. Фелисия повернула голову.

— Зачем?

— Потому что вы скучаете по ним.

— Я не говорила этого.

— Именно поэтому я и сказал.

Она долго смотрела на врача. Затем открыла дневник и записала несколько слов.

— Что вы написали?

— «Доктор рекомендует семейное присутствие как средство от нервного истощения».

— Я рекомендовал письмо.

— Присутствие — естественное следствие правильно составленного письма.

Трипп закрыл саквояж.

— Не пугайте их смертью.

— Я никогда никого не пугаю. Я сообщаю о вероятностях.

— Тогда сообщите также вероятность того, что к их приезду вы будете завтракать с превосходным аппетитом.

— Это будет зависеть от качества каши.

Провожая доктора, Освальд задержал его в прихожей.

— Что-нибудь серьёзное?

— Сегодня — нет.

— А вообще?

Трипп посмотрел вверх, где снова звякнул колокольчик.

— Вообще в этом доме слишком многие научились отвечать на звон раньше, чем понимают, что требуется.

— Это диагноз?

— Наблюдение.

— Беккет тоже любит наблюдения.

Доктор надел перчатки.

— Следите за ней вечером. Если появится настоящая слабость, спутанность речи или потеря сознания — пошлите за мной немедленно.

— Она теряла сознание сотни раз.

— Нет. Она сотни раз объявляла, что близка к этому. Это различие однажды может оказаться важным.

После его ухода Освальд поднялся в будуар. Фелисия сидела за письменным столом, разложив перед собой бумагу двух сортов: строгую белую и кремовую с тиснёным краем.

— Трипп сказал, чтобы я написала детям.

— Трипп сказал, чтобы ты не пугала детей.

— Его медицинская мысль была шире формулировки.

Освальд заметил голубую ленту возле чернильницы.

— Откуда она?

— Была в ящике.

— Я думал, Ворбл убрала всё в сундук.

Фелисия подняла ленту за край.

— Всё убрать невозможно.

Освальд не ответил.

— Ты помнишь это платье? — спросила она.

— Да.

— Нет. Ты помнишь, что должен помнить. Это другое.

Он подошёл к окну.

— Не начинай сегодня.

— Я не начинала. Оно никогда не заканчивалось.

Освальд взял со стола белый лист.

— Кому он?

— Сэмюэлу.

— А кремовый?

— Мод.

— Почему бумага разная?

Фелисия посмотрела на мужа почти с жалостью.

— Потому что дети разные.

Она подтянула к себе чернильницу.

— Я напишу каждому то, что он способен услышать.

Освальд положил лист обратно.

— Вот этого я и боюсь.

Фелисия улыбнулась и обмакнула перо.

ГЛАВА 2. Два письма о скорой кончине

Фелисия никогда не писала писем без намерения. Даже записка аптекарю содержала вступление, нравственную предпосылку и формулировку желаемого исхода. Письмо сыну требовало точности. Письмо дочери — чувства. Фелисия владела обоими инструментами и считала нескромным пользоваться только одним.

Она начала с Сэмюэла.

«Мой дорогой сын,

я обращаюсь к тебе не как мать, желающая помешать важным занятиям взрослого мужчины, но как человек, вынужденный привести в порядок некоторые семейные вопросы прежде, чем состояние здоровья лишит его такой возможности».

Фелисия остановилась и перечитала. Слово «наследство» она намеренно не использовала. Сэмюэл был адвокатом: достаточно было поставить рядом «семейные вопросы» и «состояние здоровья», чтобы его воображение самостоятельно подготовило документы.

Она продолжила:

«Доктор Трипп сегодня признал моё положение необычным и предписал присутствие близких. Твой отец, как всегда, переносит происходящее с мужеством человека, которого оно будто бы не касается. Я не обвиняю его. Некоторые натуры защищаются молчанием даже тогда, когда молчать уже не перед кем».

— Освальд, — позвала она.

Он сидел у камина с книгой о ремонте каменных опор.

— Что?

— Как называется документ, в котором человек заранее определяет судьбу собственности?

— Завещание.

— Благодарю.

Он опустил книгу.

— Не смей.

— Я спросила слово.

— Ты спросила верёвку и уже выбираешь ветку.

Фелисия вернулась к письму.

«Я не хочу употреблять тревожных выражений. Скажу только, что мне хотелось бы видеть тебя в Феннбёрне до воскресенья. Есть вещи, которые следует обсуждать не через почту. Возьми, пожалуйста, папку с копиями документов по дому и будь готов задержаться на несколько дней».

Она добавила после паузы:

«P.S. Не беспокойся о расходах на дорогу. Если всё сложится благополучно, мы ещё успеем спорить о деньгах. Если нет — спор потеряет практический смысл».

— Очень сдержанно, — сказала Фелисия.

— Для объявления о собственной смерти — почти деловое письмо, — ответил Освальд.

— Я не объявляю о смерти.

— Ты оставляешь ей место в повозке.

Фелисия сложила лист, но не запечатала. Сэмюэл замечал исправления, положение строк и даже количество песка, которым сушили чернила. Письмо следовало выдержать несколько минут, чтобы оно выглядело написанным спокойно.

Для Мод она взяла кремовую бумагу.

«Моя единственная девочка,

сегодня утром я проснулась с ощущением, что дом стал слишком велик для тех, кто в нём остался. Возможно, это всего лишь нервное истощение, как называет подобные вещи доктор Трипп. Врачи предпочитают маленькие слова: им кажется, что так болезнь занимает меньше места».

Фелисия задумалась. Мод не откликнулась бы на прямой приказ. Чем сильнее её тянули, тем прямее она становилась. Следовало не тянуть, а оставить дверь открытой и показать за ней одиночество.

«Я часто думаю, что была несправедлива к тебе. Матери бывают несправедливы именно к тем дочерям, в которых узнают себя. Ты уехала, чтобы иметь собственную жизнь, и я не вправе просить тебя отказаться от неё. Поэтому я только сообщаю: моё здоровье изменилось, а доктор считает присутствие детей желательным».

Освальд перевернул страницу слишком громко.

— Ты никогда не говорила, что была к ней несправедлива.

— Письмо — подходящее место для новых мыслей.

— Ты действительно так думаешь?

Фелисия подняла глаза.

— Временами.

— Сейчас?

— Сейчас я пишу.

Она продолжила:

«Не приезжай из чувства долга. Долг — плохой спутник в поезде. Но если в тебе осталось желание увидеть комнату, где ты выросла, сад после дождя и мать до того, как она окончательно станет семейным воспоминанием, приезжай завтра».

Перо остановилось над бумагой. Фелисия прочитала последние слова и на мгновение утратила довольное выражение.

«Мать до того, как она станет воспоминанием» звучало лучше, чем она рассчитывала. Иногда её собственные фразы задевали её раньше адресата.

Она приписала:

«P.S. Возьми тёплое платье. В доме снова сквозит, хотя твой отец называет это вентиляцией».

— Вот, — сказала она, откладывая перо. — Ни одного требования.

— Кроме приезда.

— Я оставила выбор.

— Между поездом и материнской смертью.

— Люди всегда выбирают между чем-нибудь.

Освальд встал.

— Оставь Мод в покое.

Фелисия не ожидала резкости. Она осторожно выровняла края писем.

— Сэмюэла, следовательно, можно беспокоить?

— Сэмюэл умеет защищаться.

— А Мод нет?

— Мод защищается так хорошо, что уже почти не умеет жить без защиты.

— И ты, разумеется, не имеешь к этому отношения.

Он подошёл к двери.

— Я имею отношение ко всему, что происходило в этом доме. В этом и состоит моя ошибка.

Фелисия посмотрела ему вслед. На столе между письмами лежала голубая лента. Она убрала её в дневник, отметив место страницей от шестого октября.

Вскоре пришла Бланш Уивер.

Она никогда не приходила просто в гости. Она являлась с методом, открытием или новым объяснением человеческого организма. В тот день на ней была чёрная шляпа с фиолетовым пером и выражение чрезвычайной осведомлённости.

— Фелисия, — сказала она, ещё не сняв перчаток, — я услышала, что ты при смерти.

— Кто сообщил?

— Никто. Ворбл купила на рынке дополнительную ромашку. Такие вещи не остаются незамеченными.

Фелисия позволила подруге поцеловать себя в щёку.

— Доктор не находит определённой причины.

— Разумеется. Мужская медицина узнаёт заболевание только после того, как оно заполняет форму.

Бланш села напротив и достала из сумочки маленький стеклянный цилиндр.

— Я принесла тебе воздух из комнаты, где три дня молчали.

Фелисия посмотрела на цилиндр.

— Он помогает?

— Пока никто не жаловался.

— Возможно, они продолжают молчать.

Бланш одобрительно улыбнулась.

Когда-то, больше двадцати лет назад, они вместе пели дуэтом на приходском вечере. Фелисия обладала лучшим голосом; Бланш — большей уверенностью в том, что публика нуждается в продолжении. Их дружба пережила браки, траур, несколько медицинских увлечений Бланш и тот долгий период, о котором обе предпочитали говорить словами «после несчастья».

— Ты написала детям? — спросила Бланш.

— Да.

— Правильно. Болезнь, которую не видят дети, действует вполовину слабее.

Фелисия нахмурилась.

— Я хочу их видеть, а не воздействовать на них.

— Конечно.

Это «конечно» было сказано слишком быстро.

Бланш заметила два конверта.

— Разные печати?

— Сэмюэлу — гербовая. Мод — с ландышем.

— Ландыш может показаться похоронным.

— Именно поэтому он уместен, но не прямолинеен.

Бланш взяла стеклянный цилиндр и покрутила в пальцах.

— Мод всё ещё пишет тебе о викарии?

— Она не пишет о нём. Поэтому я знаю, что дело серьёзно.

— Молодой Кроу производит приятное впечатление.

— Приятное впечатление — слабое основание для брака.

— Ты вышла за Освальда из-за его мостов.

— Из-за надёжности.

Из библиотеки донёсся кашель Освальда.

Бланш понизила голос.

— А если Мод объявит о помолвке?

Фелисия поправила кружево на рукаве.

— Тогда моё состояние, вероятно, ухудшится. Не из намерения. Материнское сердце не подчиняется расписанию.

— Твоё подчиняется превосходному расписанию.

Фелисия улыбнулась, но глаза остались серьёзными.

— Она ещё не понимает, что брак забирает у женщины голос.

— У тебя он не забрал.

— Потому что я научилась говорить иначе.

На этот раз Бланш не ответила. Между ними возникло воспоминание о сцене, от которой Фелисия отказалась после свадьбы: о нотах, сложенных в ящик, о первом ребёнке, о доме, где голос певицы постепенно превратился в голос пациентки.

Фанни внесла чай. Чашки на подносе тихо звякнули.

— Простите, мадам, я поставлю здесь. Письма уже готовы? Беккет сказал, что почтовую сумку увезут в половине третьего, а сейчас без двадцати, то есть времени достаточно, но если печать будет долго сохнуть, то…

— Фанни, — перебила Фелисия. — Возьми конверты.

Девушка поставила поднос и осторожно взяла письма двумя руками.

— Это господину Сэмюэлу, а это мисс Мод?

— Адреса написаны.

— Я проверила, потому что бумага разная, но адреса я тоже прочту, то есть не содержание, конечно, только адреса.

— Ты отправишь их немедленно. Сама передашь Беккету. Не оставляй на столе, не перепутай с хозяйственными счетами и не пытайся улучшить порядок.

Лицо Фанни изменилось. Она прижала конверты к фартуку.

— Я не перепутаю.

— Надеюсь.

— Я никогда не теряла писем.

— Значит, у тебя есть возможность сохранить прекрасную традицию.

Фанни кивнула и вышла.

В коридоре она остановилась, переложила кремовый конверт в левую руку, белый — в правую, затем поменяла их местами, потому что Сэмюэл был старше и, возможно, должен находиться справа. Сделав несколько шагов, она испугалась, что теперь уже не помнит первоначального положения.

Беккет нашёл её возле лестницы.

— Что случилось?

— Ничего. Я просто проверяю.

— Письма обычно доходят независимо от того, в какой руке их несут.

— Мадам сказала не перепутать.

— Адреса способны оказать помощь.

Фанни посмотрела на конверты.

— Я знаю.

— Тогда почему ты выглядишь так, будто несёшь два приговора?

— Потому что если я ошибусь, все скажут, что это на меня похоже.

Беккет перестал улыбаться.

— Кто все?

Фанни пожала плечами.

— Все, кто окажется прав.

Он протянул руку.

— Дайте их мне.

— Нет. Мадам сказала, чтобы я передала вам. Если вы возьмёте, это будет так, будто я не справилась.

— Вы передали.

Фанни не отпускала письма.

Беккет сказал мягче:

— Мисс Миппл, ошибка становится характером только тогда, когда окружающим лень запомнить что-нибудь ещё.

Она посмотрела на него с удивлением. Это была слишком прямая фраза для Беккета.

— Я сама отнесу на станцию, — сказала она.

— Дождь.

— Я возьму плащ.

— Идите через аптечную улицу. На главной мостовой лужа у булочной.

— Я знаю.

— Сегодня полезно знать хотя бы одну вещь без сомнения.

Фанни спрятала конверты во внутренний карман плаща и отправилась к станции. По дороге она дважды проверила пуговицу кармана и один раз вернулась на десять шагов, решив, что потеряла перчатку, которая всё это время была на руке.

Письма были отправлены.

К четырём часам в доме установилась редкая тишина. Бланш ушла, забрав цилиндр с молчанием: по её словам, Фелисия использовала его слишком быстро. Освальд отправился в сад осмотреть водосток. Ворбл занималась бельём. Беккет чистил серебро. Фанни вернулась со станции, промокшая и счастливая оттого, что ни один конверт не исчез.

Фелисия сидела одна в музыкальной комнате.

Комнату так называли по привычке. Фортепиано было закрыто, ноты лежали в шкафу, а на крышке стояли фотографии детей. Сэмюэл — в мантии выпускника. Мод — в строгом платье, с книгой на коленях. Между ними находилась маленькая овальная рамка, повёрнутая лицом к стене.

Фелисия взяла её.

На выцветшей фотографии девочка лет шести смотрела чуть в сторону от камеры. На волосах была завязана голубая лента.

— Они приедут, — сказала Фелисия.

Фраза прозвучала не торжественно, а почти испуганно.

Освальд стоял в дверях. Она не услышала, как он вошёл.

— Вероятно.

Фелисия поставила фотографию обратно, но уже лицом в комнату.

— Мод привезёт его?

— Кроу?

— Не произноси фамилию так, будто это порода птицы.

— Это и есть порода птицы.

— Ты понимаешь, о чём я.

Освальд снял мокрые перчатки.

— Если она захочет, привезёт.

— Она не спросит меня.

— Ей двадцать четыре.

— Возраст не отменяет мать.

— Нет. Но отменяет разрешение.

Фелисия сжала край фотографии.

— Ты всегда становишься защитником детей после того, как они уходят.

Освальд посмотрел на изображение Элинор.

— Не всегда.

Фелисия поставила рамку так резко, что она качнулась.

— Не смей.

— Я ничего не сказал.

— Ты умеешь молчать обвинительно.

— А ты умеешь слышать то, что не хочешь произнести.

Он вышел.

Фелисия осталась возле закрытого фортепиано. Несколько минут она не двигалась, затем открыла дневник на странице, где лежала голубая лента.

«Шестое октября, после полудня, — написала она. — Дети извещены. В доме наблюдается ожидание».

Она добавила: «Сердце ведёт себя беспокойно», но перечеркнула.

Ниже написала:

«Я хочу, чтобы они приехали».

Эту строку она не стала украшать.

ГЛАВА 3. Дети, которые уехали

Письмо Фелисии прибыло в контору «Хоббс, Мартен и Блайт» в пятницу около полудня и сразу нарушило два правила учреждения: личную корреспонденцию следовало оставлять у младшего клерка, а семейные обстоятельства не должны были попадать на стол до завершения делового дня.

Сэмюэл Хоббс нарушал оба правила только для матери. Не из нежности — из опыта.

Он сидел в узкой комнате второго этажа, окна которой выходили на стену соседнего дома. На столе лежали три договора, дело о спорной изгороди и письмо в белом конверте с гербовой печатью. Печать была фамильной, хотя никакого герба Хоббсы законно не имели. Фелисия заказала её после того, как Сэмюэл поступил на юридический факультет, объяснив, что каждой семье полезно заранее выглядеть достойной архивного хранения.

Сэмюэл вскрыл конверт ножом.

Он был похож на отца в чертах лица и на мать в привычке немедленно искать скрытое намерение. В двадцать семь лет он уже умел слушать клиента, не веря ни одному слову полностью, и читать письмо, отмечая не только содержание, но и то, чего в нём избегали.

«Семейные вопросы». Подчёркнуто один раз.

«Состояние здоровья». Без подробностей.

«Папка с документами по дому».

Он перечитал послесловие и положил письмо рядом с делом об изгороди.

В дверь постучал мистер Блайт, младший партнёр, человек с тонкими усами и талантом появляться в тот момент, когда собеседник хотел остаться один.

— Плохие новости?

— Материнские.

— Это разновидность плохих?

— Это отдельная область права.

Блайт сел на край стула.

— Болезнь?

— Возможно.

— Наследство?

— Она хочет, чтобы я так подумал.

— Значит, здорова.

Сэмюэл сложил письмо.

— Моя мать может быть здорова и смертельно больна в одном абзаце. Формулировка зависит от адресата.

— Поедете?

— Да.

Ответ прозвучал слишком быстро. Блайт заметил это, но из деликатности занялся усами.

— Передать ваше дело Мартену?

— Только слушание в понедельник. Остальное я возьму с собой.

— Вы собираетесь работать у смертного одра?

— У материнского одра всегда предусмотрен письменный стол.

Блайт поднялся.

— Надеюсь, ничего серьёзного.

— Я тоже.

Когда дверь закрылась, Сэмюэл достал из нижнего ящика небольшую жестяную коробку. В ней хранились ключ от дома, несколько старых квитанций и детская пуговица синего цвета. Он не помнил, зачем забрал её много лет назад. Возможно, она лежала на полу в комнате сестры. Возможно, он придумал это позднее.

Сэмюэлу было четыре, когда погибла Элинор. От того дня у него сохранились три фрагмента: мокрая трава, рука отца на его плече и голубой цвет, двигавшийся у воды. Он не доверял ни одному из них. Детские воспоминания часто принимают форму рассказов, которые повторяют взрослые.

Официальная семейная версия была проста: Элинор ушла от места пикника, поскользнулась на берегу реки Фенн и утонула. Тело нашли на следующий день. После этого мать заболела, отец замолчал, а в доме перестали произносить имя девочки без предварительной паузы.

Сэмюэл положил пуговицу обратно.

В письме Фелисия не упоминала Элинор. Именно поэтому мысль о ней показалась ему нежелательной.

Он вызвал клерка.

— Отправьте телеграмму в Феннбёрн. «Прибуду субботним поездом. Состояние уточните. Сэмюэл».

— Поставить «с любовью», сэр?

— Нет.

Клерк записал.

— «С почтением»?

— Поставьте точку.

После его ухода Сэмюэл снова посмотрел на письмо. Затем добавил в телеграмме одно слово: «Надеюсь».

Он зачеркнул его прежде, чем отдал бланк.

В тот же час, в шестидесяти милях от Лондона, Мод Хоббс объясняла двенадцати девочкам, почему аккуратное предложение не всегда является правдивым.

— Грамматика отвечает за устройство фразы, — сказала она, проходя между партами. — Но не отвечает за честность говорящего. Человек может безупречно построить ложь.

На последнем ряду кто-то шепнул, что это несправедливо по отношению к грамматике.

— Грамматика переживёт, мисс Пирс.

Класс улыбнулся.

Мод преподавала историю и словесность в женском училище Святой Анны. Она носила тёмные платья, не повышала голоса и умела заставить комнату замолчать одним ожиданием ответа. Ученицы считали её строгой; коллеги — слишком молодой для такой строгости. Никто из них не знал, что в доме её детства громкость всегда принадлежала матери, поэтому Мод рано научилась воздействовать тишиной.

В дверь постучала помощница директрисы и протянула кремовый конверт.

Мод узнала почерк прежде, чем увидела имя.

— Продолжайте упражнение, — сказала она классу.

Она вышла в коридор и вскрыла письмо.

Первые две строки вызвали знакомое напряжение в основании шеи. К середине письма оно превратилось в раздражение. На словах «мать до того, как она окончательно станет семейным воспоминанием» Мод закрыла глаза.

Фелисия писала подобные письма не впервые. В феврале она сообщала о «возможном угасании способности глотать», которое не помешало ей через неделю выступить на заседании благотворительного общества. В мае её сердце «отказалось принимать весну», а в августе она предупреждала, что может не пережить шум соседского ремонта.

Но прежде мать никогда не признавала несправедливость. Даже условно. Даже на бумаге.

Мод перечитала этот абзац.

«Матери бывают несправедливы именно к тем дочерям, в которых узнают себя».

Она сложила письмо и вернулась в класс.

— На чём мы остановились?

Мисс Пирс подняла руку.

— На безупречно построенной лжи, мисс Хоббс.

— Верно.

Мод взяла мел, но несколько секунд не могла вспомнить, что собиралась написать.

После уроков её ждали у ворот.

Преподобный Уильям Кроу стоял под вязом, держа закрытый зонт, хотя дождь уже начался. Он был высок, светловолос и обладал тем выражением внимательности, которое легко принять за понимание. В тридцать два года Уильям служил викарием в приходе Святой Джудии меньше года и всё ещё верил, что искренность способна исправить почти любую человеческую ошибку.

— Вы промокаете, — сказала Мод.

— Я ждал всего десять минут.

— Дождь не учитывает добрые намерения.

Он раскрыл зонт над ними.

— Вы получили письмо.

— Откуда вы знаете?

— Вы держите его так, будто оно вас оскорбило.

Мод спрятала конверт в карман.

— Моя мать нездорова.

— Серьёзно?

— С моей матерью этот вопрос не имеет простого ответа.

Они пошли вдоль школьной ограды. Уильям знал о Фелисии по рассказам Мод и по нескольким встречам, каждая из которых завершалась внезапным ухудшением здоровья хозяйки в тот момент, когда разговор касался будущего дочери.

— Вы поедете?

— Да.

— Сегодня?

— Завтра утром. Мне нужно договориться о замене уроков.

— Я могу поехать с вами.

Мод остановилась.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мама превратит ваш приезд в событие, а своё состояние — в ответ на него.

— Рано или поздно нам придётся сказать ей.

— Мы ничего окончательно не решили.

Уильям посмотрел на неё.

— Я решил.

— Это удобно. В браке участвуют двое, но хотя бы один уже уверен.

— Я не хотел давить.

— Вы хотели помочь. Иногда это почти одно и то же.

Он опустил зонт чуть ниже, защищая её от ветра.

— Вы боитесь её реакции?

— Я боюсь собственной.

Мод сказала это тише, чем намеревалась.

Уильям не ответил сразу.

— Вы не обязаны становиться ею.

— Люди редко становятся родителями целиком. Они наследуют отдельные движения. Интонацию. Способ обвинять. Умение заболеть именно тогда, когда другой собирается уйти.

— Вы так не делаете.

— Я заставляю людей чувствовать себя виноватыми молчанием. Это более экономный метод.

Уильям улыбнулся, но Мод не поддержала.

— В письме есть что-то необычное?

Она вынула конверт и протянула ему. Он прочёл не всё — только абзац, на который указала Мод.

— Она признаёт, что была несправедлива.

— Она признаёт возможность того, что временами могла быть несправедлива. Это оставляет ей несколько путей к отступлению.

— Вы разбираете письмо как договор.

— Мой брат разбирал бы как договор. Я разбираю как дочь.

— И что видит дочь?

Мод забрала лист.

— Крючок с красивой лентой.

Слово «лента» отозвалось странно. Она вспомнила детскую фотографию в музыкальной комнате: девочка, которую ей всю жизнь предлагали помнить, хотя она родилась через два года после её смерти. Элинор с голубой лентой в волосах. И мать, объяснявшую Мод, что некоторые утраты делают женщину особенно чувствительной к неблагодарности оставшихся детей.

— Мод?

— Простите. Я задумалась.

— О сестре?

Она резко посмотрела на Уильяма.

— Почему вы спросили?

— Вы однажды сказали, что письма матери всегда заставляют вас думать о ней.

— Я этого не помню.

— Это было весной. В церковном саду.

Уильям обладал хорошей памятью на чужие признания. Рядом с ним Мод иногда чувствовала благодарность, иногда — опасение, что однажды всё сказанное будет собрано в связную версию её самой.

— У вашего отца сохранились приходские записи за шестьдесят четвёртый год? — спросила она.

Отец Уильяма, Эдвард Кроу, служил викарием Феннбёрна во время гибели Элинор.

— Часть архива находится у меня. Почему?

— Не знаю.

— Хотите, я посмотрю?

— Нет.

— Вы только что спросили.

— Я спросила, сохранились ли они. Это не просьба их читать.

— Хорошо.

Он произнёс это слишком послушно, и Мод поняла, что всё равно посмотрит.

У ворот пансиона они остановились.

— Я напишу вам из Феннбёрна, — сказала она.

— Мне приехать, если состояние вашей матери окажется серьёзным?

— Я сама попрошу.

— Обещаете?

Мод сложила письмо вчетверо.

— Нет. Но постараюсь.

Он взял её руку, не снимая перчатки.

— Вы не обязаны справляться со всем одна.

Мод высвободила пальцы не сразу.

— В моей семье эта фраза обычно означает, что кто-то уже решил, как именно мне следует справляться.

Она смягчила голос:

— Но благодарю вас.

Вечером Мод получила разрешение директрисы уехать на несколько дней. Она собрала два платья, книги для проверки и маленькую серебряную брошь, которую Уильям подарил ей месяц назад. Брошь она положила в футляр, затем вынула и оставила на столе. Через пять минут вернулась и всё-таки взяла.

Перед сном Мод написала матери короткий ответ:

«Приеду в субботу дневным поездом. Прошу не готовить комнату как для больной: я здорова. Мод».

Она долго смотрела на фразу «я здорова», затем не стала её зачеркивать.

В доме Хоббсов телеграмма Сэмюэла и записка Мод прибыли почти одновременно.

Фанни приняла их у посыльного. Увидев два сообщения, она испытала такое облегчение, будто сама вернула детей в семью. Она побежала в гостиную, но у двери остановилась, выровняла дыхание и вошла шагом.

— Мадам, ответы.

Фелисия сидела у камина с вышивкой, к которой не притронулась ни разу за весь вечер.

— От кого первым?

Фанни посмотрела на бумагу.

— Телеграмма господина Сэмюэла пришла на три минуты раньше записки мисс Мод.

— Читай Мод.

Фанни прочла.

На словах «я здорова» уголок рта Фелисии дрогнул.

— Разумеется, — сказала она. — Молодость всегда произносит это как упрёк.

— Теперь телеграмму?

— Да.

Фанни прочла: «Прибуду субботним поездом. Состояние уточните. Сэмюэл».

— Никакого «дорогая мама»? — спросила Фелисия.

— В телеграммах платят за слово, мадам, — сказал Освальд из-за газеты.

— Любовь всегда первой страдает от экономии.

— Он едет.

— И Мод едет.

Фелисия отложила вышивку.

— Ворбл, приготовьте комнаты. Беккет, проверьте камин в восточной спальне. Фанни, смените цветы в комнате Мод. Только не лилии.

— Какие поставить?

— Что-нибудь живое, но без самодовольства.

Фанни кивнула, словно знала подходящий цветок.

Дом пришёл в движение. Ворбл выдала бельё, Беккет отправился проверять задвижки, Фанни побежала наверх и на этот раз не уронила ничего. Освальд сложил газету.

— Ты довольна.

— Мои дети приезжают к больной матери. Я тронута.

— Они приезжают к письмам.

Фелисия встала.

— Письма — часть матери.

Она направилась к лестнице, затем остановилась у овального зеркала. В отражении её лицо выглядело оживлённым, глаза блестели, осанка была прямой.

Фелисия нахмурилась, коснулась щёк и слегка ослабила плечи.

— Я выгляжу слишком хорошо.

Освальд посмотрел на неё.

— До завтра ещё есть время устать.

Она хотела ответить, но сверху донёсся грохот. Фанни вскрикнула.

Все замерли.

Через несколько секунд девушка появилась на площадке, держа в руках пустую вазу.

— Она не разбилась! — сообщила Фанни. — Я поймала её. То есть сначала уронила, но потом поймала.

Беккет выглянул из спальни.

— Иногда успех приходит с неудобным вступлением.

Фанни засмеялась — коротко, с облегчением.

Фелисия посмотрела на неё и неожиданно тоже улыбнулась.

В этот вечер дом на Уистл-Пайн-Роуд был почти счастлив. Комнаты открывали, простыни проветривали, на кухне спорили о пироге, Освальд дважды проверил расписание поездов. Каждый готовился к приезду детей по-своему и не замечал, что вместе с ними в дом возвращается вопрос, который двадцать три года считался закрытым.

Фелисия легла поздно. Перед тем как погасить лампу, она достала голубую ленту из дневника и завязала её вокруг запястья.

Узел получился слишком тугим.

Она не стала его ослаблять.

ГЛАВА 4. Возвращение в театр

Субботний поезд до Феннбёрна опоздал на двадцать три минуты. Сэмюэл счёл это личным оскорблением железной дороги, Мод — неизбежным свойством мира, который не преподавал по расписанию.

Они встретились на станции Уэст-Чаттерли, где пассажирам следовало пересесть на местную ветку. Сэмюэл стоял у книжного киоска с дорожным саквояжем, сложенным плащом и газетой, которую не читал. Мод узнала брата по привычке занимать как можно меньше места и при этом выглядеть владельцем окружающего пространства.

— Ты похудел, — сказала она вместо приветствия.

— Мама уже писала тебе моими словами?

— Нет. Она бы добавила, что это от недостатка сыновнего чувства.

Они обменялись коротким объятием. Сэмюэл отступил первым и посмотрел на её небольшой чемодан.

— На сколько дней?

— На три.

— Я взял вещи на два.

— Значит, один из нас настроен оптимистично.

— Или один лучше знает мать.

Они вошли в вагон второго класса. Кроме них, там сидела пожилая пара с корзиной яблок и молодой человек, уснувший ещё до отправления. Мод выбрала место у окна. Сэмюэл положил саквояж на сетку и сел напротив.

Когда поезд тронулся, городские кирпичные стены уступили полям, мокрым после ночного дождя. В низинах лежал туман. Мод следила за телеграфными столбами, которые возникали и исчезали с удобной регулярностью.

— Ты видел отца в последнее время? — спросила она.

— В Рождество.

— Это было десять месяцев назад.

— Я хорошо считаю.

— Я не проверяла арифметику.

— А что?

— Ничего.

Сэмюэл развернул газету.

— Мод, ты умеешь превратить «ничего» в предварительное обвинение.

— А ты умеешь использовать газету как дверь.

Он сложил её обратно.

— Хорошо. Я не видел отца десять месяцев. Письма у него короткие. Почерк прежний. В апреле он спрашивал, не знаю ли я надёжного человека, который мог бы разобрать старые бумаги.

— Какие бумаги?

— Он не уточнил.

— И ты не спросил?

— Я написал, что знаю архивиста. Отец больше к вопросу не возвращался.

Мод отвела взгляд к окну. Отец всю жизнь отвечал на прямой вопрос фактом, который позволял закончить разговор, но не понять ответ. В детстве она считала это спокойствием. Позже — трусостью. Теперь, в поезде, она впервые подумала, что между ними могло существовать что-то ещё: привычка человека, который слишком долго охраняет одну закрытую комнату.

— Мамино письмо было странным, — сказала она.

— Все мамины письма странные. Некоторые просто лучше оформлены.

— Она признала, что могла быть несправедлива.

— Мне она сообщила, что здоровье вынуждает её пересмотреть семейные вопросы.

— Видишь? Тебе — обязанности, мне — чувство.

— Мама уважает наши специальности.

Сэмюэл достал из внутреннего кармана письмо. Мод протянула своё. Некоторое время они читали молча, каждый — послание, предназначенное другому.

— «Я не прошу тебя приезжать из чувства вины», — прочёл Сэмюэл. — Это почти непристойно.

— «Существуют вопросы, которые разумнее решать до того, как болезнь лишит человека возможности поставить подпись», — ответила Мод. — Ты прав. Она уважает специальности.

Он вернул ей письмо.

— У матери есть талант.

— К чему?

— Подбирать именно ту верёвку, которую человек сам считает поясом.

Мод улыбнулась, хотя не хотела.

— Когда-то ты смеялся чаще.

— Когда-то мне не выставляли счёт за каждое слово.

— Ты сам выбрал право.

— Я говорил не о конторе.

Поезд вошёл в поворот. За окном показалась река Фенн — широкая полоса серой воды между голыми ивами. Мод почувствовала, как брат перестал двигать большим пальцем по краю письма.

— Ты помнишь Элинор? — спросила она.

Сэмюэл посмотрел на реку.

— Немного.

— Что именно?

— Она пела одну и ту же строчку, когда завязывала башмаки. Всегда неправильно. И носила голубую ленту.

— Я видела её только на фотографии.

— Знаю.

— Мама говорила о ней с тобой?

— Не так, как с тобой.

— Откуда ты знаешь, как она говорила со мной?

— Потому что ты каждый раз становилась прямее после её имени.

Мод положила письма в сумку.

— Уильям сказал, что у него могли сохраниться приходские записи того года.

Сэмюэл поднял глаза.

— Зачем тебе приходские записи?

— Я спросила, сохранились ли они. Это не одно и то же.

— Конечно. В суде мы называем это началом неприятностей.

— Никакого суда нет.

— Пока.

Поезд замедлился. На маленькой платформе Феннбёрна стояли Беккет и Фанни. Беккет держал два зонта и сохранял достоинство человека, который не отвечал за погоду. Фанни махнула рукой, затем вспомнила о приличиях и превратила движение в попытку поправить чепец.

— Они приехали! — сказала она Беккету, хотя поезд находился перед ними.

— Наблюдение подтверждено расписанием.

Когда Мод вышла из вагона, Фанни просияла.

— Мисс Мод, вы всё-таки приехали, мадам ждёт с утра, то есть она утверждает, что не ждёт, но дважды спросила время и один раз велела переставить часы, потому что они торопят события, а ваша комната готова, и цветы тоже, я выбрала белые астры, они живые, но, по-моему, не самодовольные.

— Я рада тебя видеть, Фанни.

Девушка замолчала на половине следующей фразы. Простое приветствие застало её врасплох.

Сэмюэл пожал Беккету руку.

— Дом ещё стоит?

— Дом обладает редким даром переживать собственную атмосферу, сэр.

— А отец?

— Считает минуты до прибытия, отрицая сам факт счёта.

Беккет взял саквояж. Фанни потянулась к чемодану Мод, но та не отдала.

— Он лёгкий.

— Я знаю, мисс, но мне положено.

— Мне тоже иногда положено нести собственные вещи.

Фанни опустила руку.

— Конечно. Простите.

Мод сразу пожалела о тоне.

— Возьми сумку с книгами. Она тяжелее.

Фанни приняла её с серьёзностью поручения, от которого зависела железная дорога.

От станции до Уистл-Пайн-Роуд было меньше мили. Они пошли пешком: Беккет впереди с багажом, Фанни рядом с Мод, Сэмюэл чуть позади. Феннбёрн изменился незначительно и потому казался постаревшим. У аптекаря появилась новая вывеска, но прежняя буква «р» проступала сквозь краску. У церкви подрезали тис. Часы на ратуше отставали на четыре минуты, как в детстве.

— Миссис Хоббс действительно больна? — тихо спросила Мод.

Фанни крепче прижала книги.

— Доктор сказал, что ей нужен покой. Но она завтракала. И потом писала распоряжения. И ещё спускалась проверить салфетки, хотя миссис Ворбл сказала, что больным не следует проверять салфетки лично.

— Значит, всё как обычно.

Фанни не ответила сразу.

— Не совсем.

— Что именно?

— Не знаю, мисс. Иногда она говорит как обычно, а потом вдруг будто забывает, что должна сказать дальше.

Мод посмотрела на девушку внимательнее.

— Это случалось раньше?

— Я не замечала.

Фанни произнесла последнее слово с тревогой, словно не заметить было проступком.

У ворот дома Освальд ждал их без пальто. В руках он держал трость, хотя стоял устойчиво. Увидев детей, он сделал два шага навстречу, остановился и сказал:

— Поезд опоздал.

— Мы тоже рады тебя видеть, отец, — ответил Сэмюэл.

Освальд обнял сына, затем Мод. Его ладонь на её спине задержалась дольше, чем обычно.

— Ты без пальто, — сказала она.

— Я вышел на минуту.

— Беккет утверждает, что вы считали эти минуты, — заметил Сэмюэл.

— Беккет получает жалованье за наблюдательность, а не за разглашение.

В дверях появилась Фелисия.

Она выбрала серо-лиловое платье, оттенявшее бледность лица, и накинула на плечи тонкую шаль. Волосы были уложены менее тщательно, чем обычно. Это могло быть признаком слабости или расчёта; в доме Хоббсов одно не исключало другого.

— Мои дети, — сказала она.

Голос дрогнул. Мод приготовилась к продолжению, но Фелисия просто раскрыла руки.

Сэмюэл подошёл первым. Мать прижала его к себе, коснулась щекой виска и на секунду перестала выглядеть хозяйкой собственного выражения. Затем отстранилась.

— Ты холодный. Лондон истончает кровь.

— Это октябрь.

— Октябрь лишь пользуется тем, что Лондон начал.

Мод ожидала своей очереди почти с раздражением. Фелисия обняла её крепче, чем сына.

— Ты приехала.

— Я обещала.

— Обещания дочерей часто имеют расписание обратного поезда.

Вот она, знакомая нота. Мод почувствовала, как тело само выпрямилось.

— Сначала дай мне войти в дом.

Фелисия улыбнулась.

— Я не упрекаю. Мне сегодня нельзя волноваться.

Освальд взял её под локоть.

— Тогда начни немедленно.

В прихожей пахло воском, яблочным пирогом и тем сухим теплом, которое бывает только в домах, где окна открывают по решению одного человека. Фанни поставила сумку Мод, зацепила край ковра и удержалась. Она посмотрела на Беккета. Тот едва заметно кивнул.

— Чай в гостиной, — объявила Ворбл. — Верхняя одежда здесь. Семейные чувства после того, как все согреются.

Сэмюэл снял перчатки.

— Вы не изменились, миссис Ворбл.

— Изменения требуют времени, мистер Сэмюэл. У меня его не было.

Она позволила ему поцеловать себя в щёку, после чего немедленно поправила вазу на столике.

За чаем Фелисия рассказала о своём состоянии с непривычной сдержанностью. Она упомянула утреннюю слабость, «внутреннюю пустоту в области сердца» и совет доктора избегать волнений. Сэмюэл слушал, не перебивая. Мод наблюдала за матерью: та пила чай, ела тонкий ломтик пирога и ни разу не потеряла нить разговора.

— Трипп сказал, что тебе угрожает опасность? — спросил Сэмюэл.

— Врачи избегают ясности, пока она не становится посмертной.

— Что он сказал дословно?

— Что мне необходимы покой и присутствие близких.

Освальд кашлянул.

— Он сказал: «Не пугайте детей».

Фелисия положила вилку.

— Это было дополнение, не диагноз.

— Значит, мы приехали из-за дополнения, — сказал Сэмюэл.

— Ты приехал, потому что я твоя мать.

— Я пытаюсь установить причину, не оспаривая родство.

Мод посмотрела на брата. Он говорил легко, но большой палец снова тёр край чашки.

Фелисия заметила это тоже.

— Я не намерена умирать сегодня, если это поможет тебе разложить бумаги, — сказала она мягче. — Но последнее время я действительно чувствую себя иначе.

— Иначе чем когда?

— Чем прежде.

Это была слабая формулировка для женщины, умевшей различать семь видов усталости до завтрака. Сэмюэл перестал касаться чашки.

— В чём именно?

Фелисия посмотрела на него, затем на Мод.

— Иногда мне кажется, что я пропускаю часть времени. Не теряю сознание. Просто обнаруживаю, что мысль уже закончилась без меня.

В комнате стало тихо. Даже Освальд не предложил кашу.

— Ты говорила Триппу? — спросила Мод.

— Он слушал мой пульс и своё терпение. Не уверена, что услышал первое.

— Завтра он придёт снова, — сказал Освальд.

Фелисия повернулась к нему.

— Ты его вызвал?

— Да.

— Без моего распоряжения?

— Болезнь иногда должна пережить отсутствие режиссёра.

Сэмюэл улыбнулся, но Мод увидела, как мать побледнела сильнее. Фелисия потянула шаль выше.

После чая детей отправили переодеваться к ужину. Мод поднялась в прежнюю комнату. Там почти ничего не изменилось: узкая кровать, письменный стол у окна, книжная полка с детскими томами, которые она давно переросла. На комоде стояли белые астры. Фанни поставила их в синюю вазу, ту самую, которую едва не разбила накануне.

— Они подходят, — сказала Мод.

Фанни расправила покрывало.

— Я сначала хотела хризантемы, но у них вид, будто они знают, что проживут дольше остальных цветов.

— Это сказала мама?

— Нет, мисс. Я сама подумала.

Мод улыбнулась.

— Хорошее наблюдение.

Фанни просияла, потом сразу стала серьёзной.

— Вам приготовить горячую воду? Я уже принесла, но если остыла, я заменю. Или сначала разберу вещи. Хотя вы, наверное, не хотите, чтобы я трогала письма. То есть вещи. Я сказала письма, потому что увидела конверт, но не читала, конечно, я никогда…

— Фанни.

— Да, мисс.

— Всё хорошо.

Девушка кивнула, не вполне поверив.

Мод открыла чемодан. Серебряная брошь Уильяма лежала в футляре между воротничками. Она закрыла крышку прежде, чем Фанни могла увидеть.

— Ты давно здесь работаешь?

— Три года в январе.

— Тебе нравится?

Фанни подумала.

— Здесь всё важно.

Это не было ответом, но Мод поняла: для девушки, привыкшей бояться собственной лишности, важность каждой ложки могла казаться безопасностью.

— Мама бывает тяжела.

— Мадам знает, как должно быть.

— Это тоже не ответ.

Фанни посмотрела на дверь.

— Иногда тяжела, мисс.

Она произнесла это почти шёпотом и тут же добавила:

— Но когда у меня зимой была горячка, она сама сидела у двери и ругала доктора за то, что он опоздал. И велела Ворбл дать мне её лучший плед. Правда, потом говорила всем, что отдала мне его ценой собственного воспаления лёгких, которого у неё не случилось. Но плед был тёплый.

Мод села на край кровати.

— В этом вся мама.

— Она не всегда притворяется, — сказала Фанни неожиданно твёрдо.

Затем испугалась собственной смелости.

— Я не говорю, что вы думаете так, мисс. Простите.

— Я часто думаю именно так.

Фанни не знала, что ответить. Она взяла кувшин и вышла, оставив дверь приоткрытой.

В комнате Сэмюэла Освальд стоял у окна, пока сын развязывал дорожный галстук.

— Ты хотел разобрать бумаги, — сказал Сэмюэл.

Отец не повернулся.

— Когда?

— В апреле.

— Это было давно.

— Бумаги исчезли?

— Нет.

— Значит, стали старше. Для архивов это не препятствие.

Освальд постучал тростью по половице.

— Есть несколько служебных папок. Отчёты по мостам. Старые счета. Ничего срочного.

— Тогда зачем ты спрашивал об архивисте?

— Я не хотел, чтобы их разбирали слуги.

— Мог попросить меня.

— Ты занят.

— Мама считает это недостатком характера.

Освальд посмотрел на сына. В его лице на мгновение появилось желание сказать что-то большее. Затем он взял с кресла жилет и протянул Сэмюэлу.

— Ты забыл его в прошлый приезд.

— Десять месяцев назад?

— Он висел в шкафу.

Сэмюэл принял жилет. Он был вычищен и пах лавандой.

— Спасибо.

— Ужин в семь.

Отец вышел.

В семь семья собралась в столовой. Ворбл поставила на стол жаркое, корнеплоды и соус, которому Фелисия заранее предписала быть лёгким. Беккет наливал вино. Фанни подавала тарелки с таким вниманием, что несколько раз едва не столкнулась сама с собой.

Фелисия сидела во главе стола. Справа от неё — Сэмюэл, слева — Мод. Освальд занял место напротив. Между Мод и отцом оставался пустой стул.

Мод заметила его не сразу. В детстве там сидела Ворбл, когда им разрешали есть вместе на Рождество. Теперь прибор не был поставлен, но стул стоял чуть дальше от стола, как забытый участник разговора.

Фелисия проследила за её взглядом.

— Беккет собирался убрать его, — сказала она. — Я не позволила. Симметрия стала бы слишком очевидной.

— В столовой всегда было восемь стульев, — сказал Освальд.

— Я не говорила об арифметике.

Сэмюэл разрезал мясо.

— Сегодня мы можем обойтись без символов?

— Ты приехал в дом, где вырос. Здесь даже царапина на столе имеет биографию.

— Эту оставил я, — сказал он. — Ножом. Мне было девять. Биография короткая.

Напряжение ослабло. Фанни чуть улыбнулась, ставя соус.

Фелисия расспрашивала сына о конторе, но каждый ответ переводила на тему одиночества. Сэмюэл сообщал о новом партнёре; она замечала, что чужие люди видят его чаще матери. Он говорил о сложном наследственном деле; она спрашивала, не напомнило ли оно ему о хрупкости семейных связей. Через несколько минут Сэмюэл начал отвечать односложно.

С Мод Фелисия действовала иначе.

— Ты всё ещё преподаёшь историю?

— Историю и словесность.

— Девицы слушают?

— Когда я говорю достаточно ясно.

— Я рада, что хоть кто-то считает ясность достоинством женщины.

Мод положила вилку.

— К чему это?

— Ни к чему. Мне интересно, не появился ли в твоей жизни человек, которому ясность мешает.

Сэмюэл поднял глаза от тарелки.

— Мод?

— Нет темы для обсуждения.

— Значит, человек есть, — сказала Фелисия.

— Это значит, что я не собираюсь обсуждать личное за ужином.

— Личное, оставленное без обсуждения, быстро становится семейным сюрпризом.

— Некоторые семьи заслуживают сюрпризов.

Освальд потянулся за солью.

— Фелисия.

— Я всего лишь спросила.

— Ты уже получила ответ.

Мать откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

— Разумеется. Волнение мне запрещено, но отказать больной женщине в простой искренности, по-видимому, считается лечебным методом.

Сэмюэл посмотрел на сестру, потом на мать.

— Не начинай.

Фелисия открыла глаза.

— Что именно?

— Умирать между жарким и десертом. Ворбл рассердится.

Из кухни донёсся голос экономки:

— Я всё слышу, мистер Сэмюэл.

— Видишь? — сказал он. — Уже рассердилась.

Фелисия не удержалась от улыбки. Мод тоже. На несколько минут ужин стал почти обычным. Освальд рассказал о новом мостике через ручей; Сэмюэл раскритиковал договор с подрядчиком; Мод описала ученицу, доказывавшую, что королева Елизавета избегала брака из-за плохих примеров пунктуации. Фелисия слушала. Иногда она вставляла реплику, но не возвращала разговор к болезни.

Мод поймала себя на том, что ждёт этого возвращения. Без него мать казалась непривычно открытой и потому более опасной.

Когда подали яблочный пудинг, Фелисия сказала:

— Мне хотелось бы, чтобы вы оба остались до конца недели.

Сэмюэл положил ложку.

— У меня заседание во вторник.

— Его можно перенести.

— Нельзя.

— Всё можно перенести, кроме смерти.

— Ты только что обещала не умирать сегодня.

— Сегодня заканчивается через пять часов.

Мод вмешалась:

— У меня уроки в среду.

— Значит, вы оба приехали удостовериться, что я ещё жива, и сразу вернуться к делам, которые не могут подождать.

— Мы приехали, потому что ты написала, что больна, — сказала Мод. — Если врач скажет, что тебе нужна помощь, мы останемся дольше. Если нет, мы вернёмся к своей жизни. Это не жестокость.

Фелисия посмотрела на неё.

— Нет. Это определение.

В её голосе не было привычной обиды. Только усталость.

— Я не прошу вас отказаться от жизни, — продолжила она. — Я прошу не обращаться с этим домом как со станцией, через которую следует проехать, не выходя из вагона.

Сэмюэл хотел ответить, но Освальд сказал:

— Они уже вышли.

Фелисия повернулась к мужу.

— Ты всегда умеешь уменьшить мысль до предмета.

— Иначе предметы остаются без присмотра.

После ужина Мод пошла в музыкальную комнату. В детстве там стояло фортепиано, которое мать открывала только по воскресеньям и в дни, когда требовалось напомнить семье о несостоявшейся карьере. Инструмент сохранился, но крышка была закрыта. Над ним висела фотография Элинор.

Девочка сидела на низком стуле, положив руки на колени. На ней было светлое платье, в волосах — лента. Фотограф заставил её смотреть прямо в объектив, но выражение осталось нетерпеливым, как у ребёнка, которому обещали после снимка отпустить во двор.

— Ты всё ещё приходишь сюда смотреть на неё?

Сэмюэл стоял в дверях.

— Я не прихожу. Я вошла впервые за несколько лет.

— Это не ответ.

— Ты похож на адвоката даже без конторы.

Он подошёл к фотографии.

— Я помню платье. Или думаю, что помню.

— Мама рассказывала мне, что Элинор любила музыку.

— Она ненавидела упражнения.

— Мама говорила, что она могла часами сидеть у фортепиано.

— Под ним. Там она пряталась от Ворбл.

Мод взглянула на брата.

— Почему мне никто этого не рассказывал?

— Потому что мёртвым детям постепенно исправляют характер.

Сэмюэл провёл пальцем по пыли на крышке.

— После её смерти мать перестала петь. По крайней мере, так мне говорили.

— Ты не помнишь?

— Я помню один вечер. Она стояла здесь и не могла взять ноту. Отец закрыл крышку. Потом мать три дня лежала в спальне.

— И с тех пор болела?

— Нет. С тех пор все начали прислушиваться.

В коридоре прошли быстрые шаги Фанни. Мод повернулась к двери, но девушка не вошла.

— Ты думаешь, мама действительно нездорова? — спросила она.

— Думаю, она сама не всегда знает.

— Удобный ответ.

— Удобные ответы обычно короче.

Сэмюэл посмотрел на фотографию.

— Но сегодня она выглядела испуганной.

— Она хотела, чтобы мы приехали.

— Хотеть публику и бояться — не противоположности.

Мод закрыла крышку футляра с нотами, хотя тот уже был закрыт.

— Я не позволю ей снова решить мою жизнь своим состоянием.

— Уильям?

Она резко повернулась.

— Откуда ты знаешь?

— Ты взяла брошь, которую не носишь, и дважды коснулась кармана, когда мать спросила о мужчине. Я зарабатываю наблюдением за людьми, которые предпочитают не отвечать.

— Не говори ей.

— Я не нанимался её осведомителем.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он пошёл к двери, затем остановился.

— Ты хочешь за него замуж?

— Я хочу, чтобы решение не принималось в этой комнате.

— Разумно.

— Это всё?

— Ты просила не обсуждать личное за ужином. Я уважаю территориальные ограничения.

Мод взяла с фортепиано старую нотную тетрадь и бросила в него. Сэмюэл поймал её и впервые за день рассмеялся по-настоящему.

К десяти часам дом затих. Дети разошлись по комнатам. Освальд проверил двери и поставил трость возле кровати. Фанни убрала последний поднос, трижды убедилась, что чашки целы, и поднялась на чердак. Беккет погасил лампы в коридоре, оставив одну у лестницы.

Фелисия лежала рядом с мужем и слушала его дыхание.

— Они уедут, — сказала она.

— Все уезжают откуда-нибудь.

— Не философствуй. Тебе не идёт.

Освальд повернулся на бок.

— Они приехали.

— На два дня.

— Два дня больше, чем вчера.

Фелисия коснулась ленты на запястье. Кожа под узлом саднила.

— Мод что-то скрывает.

— Мод имеет право.

— Право — это слово, которым дети называют дверь.

— А матери — ключ?

Она не ответила.

Через несколько минут дыхание Освальда стало ровнее. Фелисия закрыла глаза, но сон не приходил. Внутри груди возникло лёгкое сжатие. Она сосредоточилась на нём. Обычно ощущение, замеченное достаточно рано, разворачивалось в понятный симптом: дрожь, слабость, холод в пальцах. Этот раз не подчинялся привычной последовательности.

Фелисия села. Комната медленно сместилась в сторону, хотя мебель оставалась на месте.

Она протянула руку к колокольчику и остановилась. Освальд спал. В соседних комнатах спали дети, которых она сама вызвала письмами. Если она позвонит сейчас, они прибегут. Сэмюэл посмотрит на часы. Мод станет слишком спокойной. Ворбл принесёт воду. Триппа вызовут снова. Всё займёт свои места.

Сжатие усилилось.

Фелисия встала, решив дойти до будуара. Там лежал флакон с каплями, которые Трипп запретил принимать без нужды. Пол оказался холодным. Она накинула шаль и вышла в коридор.

У музыкальной комнаты ей пришлось остановиться. Сердце не болело. Оно ударяло нерегулярно, пропуская место, где должен был быть следующий удар. Фелисия положила ладонь на дверь.

— Нет, — сказала она тихо.

Никто не услышал.

Она вошла в комнату, потому что там стояло кресло. Лампу не зажгла. Лунный свет лежал на закрытом фортепиано и фотографии над ним. Фелисия сделала несколько шагов, но кресло оказалось дальше, чем она помнила.

Лента на запястье стала единственным ярким предметом в комнате.

Фелисия попыталась развязать узел. Пальцы не слушались. Она подумала, что утром Мод увидит след на коже и решит, будто мать снова подготовила доказательство страдания.

Эта мысль должна была вызвать привычное возмущение. Вместо него пришёл страх — простой, лишённый слов.

Фелисия опустилась на колени возле фортепиано. Она хотела позвать Освальда, но смогла произнести только первый звук его имени.

Потом комната исчезла.

ГЛАВА 5. Лента

Фанни нашла её в половине шестого утра.

Она спустилась раньше обычного, потому что ночью долго не могла уснуть и решила доказать полезность хотя бы пунктуальностью. В доме было холодно. У лестницы горела одна лампа, почти выдохшаяся к рассвету. Фанни собиралась пройти на кухню, когда заметила открытую дверь музыкальной комнаты.

Двери в доме Хоббсов не оставляли открытыми без причины. Даже воздух входил по расписанию.

— Беккет? — позвала она.

Ответа не было.

Фанни заглянула внутрь и сначала увидела шаль на полу. Затем руку, лежащую возле ножки фортепиано.

Она не закричала. Позже ей будет казаться, что именно это спасло утро от окончательного распада. Девушка подошла, опустилась рядом и коснулась плеча хозяйки.

— Мадам?

Фелисия не ответила. Лицо было бледным, губы приоткрыты. На запястье голубая лента впилась в кожу.

Фанни вскочила, ударилась бедром о банкетку и выбежала в коридор.

— Беккет! Миссис Ворбл! Пожалуйста, сейчас, она на полу, но я не знаю, она дышит, я думаю, да, только не просыпается…

Первым появился Беккет. Он пришёл без сюртука, в жилете и с незастёгнутым воротником. Услышав слова, он перестал задавать вопросы и вошёл в комнату. Ворбл спустилась следом, уже завязывая фартук.

— Дышит, — сказал Беккет, наклонившись к Фелисии.

— Не трогайте шею. Фанни, одеяло. Не стой. И мальчика за доктором.

— Я сама побегу.

— Ты босая.

Фанни посмотрела вниз. На ней действительно были только чулки.

— Тогда мальчика.

— Сначала разбуди мистера Хоббса.

Освальд вошёл прежде, чем она успела подняться. За ним появились Сэмюэл и Мод. Сэмюэл на ходу застёгивал рубашку; Мод накинула поверх ночного платья пальто.

Освальд увидел жену и остановился.

— Когда? — спросил он.

— Не знаю, сэр. Дверь была открыта. Я только что…

— Принесите света, — сказала Мод.

— Нет, — отрезала Ворбл. — Сначала место. Всем отойти. Мистер Сэмюэл, помогите Беккету перенести её на диван. Остальные не мешают.

Сэмюэл подчинился без возражений. Они подняли Фелисию осторожно. Её голова упала на плечо сына. Сэмюэл резко вдохнул, но удержал мать.

Когда её уложили, Фелисия издала тихий звук.

— Мама? — Мод приблизилась.

Веки дрогнули. Фелисия не открыла глаз.

Освальд опустился рядом с диваном и взял её руку. Большим пальцем он нащупал пульс, хотя не умел считать его профессионально.

— Неровный, — сказал он.

— Или ваши пальцы, — ответила Ворбл. — Фанни, теперь за посыльным. Обуйся.

Фанни бросилась наверх. На первой ступеньке она услышала, как Фелисия выдохнула одно слово:

— Элинор.

Фанни не была уверена, произнесено ли оно вслух.

Доктор Трипп прибыл через сорок минут, злой на расстояние, холод и всех людей, которые считали ночь подходящим временем для медицинской неожиданности. Он быстро осмотрел Фелисию, попросил открыть окна на несколько дюймов и велел перенести пациентку в спальню.

— Она упала? — спросил он.

— Следов удара нет, — сказал Сэмюэл.

— Я спрашиваю не вас как адвоката.

— Тогда да. Вероятно.

Трипп посмотрел на него.

— Уже лучше.

Фелисия пришла в сознание во время осмотра. Она открыла глаза, увидела врача и нахмурилась.

— Почему вы здесь?

— Из профессионального любопытства. Как обычно.

— Я лежу в собственной постели?

— Пока да.

Она попыталась подняться. Трипп положил ладонь ей на плечо.

— Не надо.

— Я не терплю разговоров лёжа.

— Сегодня придётся терпеть что-нибудь менее изысканное, чем обычно.

Фелисия посмотрела на стоящих у двери детей. Сэмюэл был одет, но без галстука. Мод по-прежнему держала пальто на груди. Освальд стоял у окна, опираясь на трость двумя руками.

— Вы все здесь, — сказала Фелисия.

— Ты потеряла сознание, — ответила Мод.

— Я не помню.

— Именно поэтому мы здесь.

Фелисия закрыла глаза, пытаясь восстановить события. Музыкальная комната. Закрытое фортепиано. Узел. Страх.

— Я шла за каплями.

Трипп повернулся к прикроватному столику.

— Какими?

— Флакон в будуаре. Тёмное стекло.

Ворбл принесла его. Доктор понюхал содержимое и посмотрел на Фелисию.

— Это не то, что я вам выписывал.

— Бланш сказала, что смесь поддерживает сердце.

— В ней валериана, спирт и, насколько позволяет судить запах, достаточно лауданума, чтобы поддержать не сердце, а торговлю сном.

— Я приняла несколько капель после ужина.

— Сколько?

— Несколько.

— Миссис Хоббс.

— Двенадцать. Возможно, пятнадцать.

Трипп поставил флакон на стол.

— Вы почти не ели вчера днём, выпили вина за ужином, приняли это и ночью встали. Обморок не является загадкой природы.

Фелисия посмотрела на него с облегчением, которое тут же сменилось обидой.

— Значит, я сама виновата.

— Я сказал, что есть объяснение. Это не то же самое.

— В вашем тоне всегда виноват пациент.

— В моём тоне сегодня виноват недосып.

Сэмюэл стоял у камина, скрестив руки.

— Это опасно?

Трипп не ответил сразу.

— Любая потеря сознания в её возрасте требует наблюдения. Пульс сейчас слабый, но ровный. Дыхание чистое. Нет признаков удара или паралича. Однако я не собираюсь объявлять всё спектаклем только потому, что прежние представления были продолжительными.

Фелисия повернула голову к нему.

— Благодарю.

Впервые это прозвучало без украшения.

— И вы не будете принимать смеси мисс Уивер.

— Она изучает женскую физиологию много лет.

— На себе и без перерывов. Это не даёт ей права отравлять подруг.

— Вы преувеличиваете.

— Наконец-то мы нашли область, где вы признаёте такое явление.

Освальд подошёл к кровати.

— Что делать?

— Покой. Вода. Лёгкая еда. Не оставлять одну сегодня. Если повторится слабость, боль в груди, спутанность или неровный пульс — послать за мной сразу.

— Я не спутана, — сказала Фелисия.

— Назовите день.

— Воскресенье.

— Где вы?

— В доме, который внезапно стал экзаменационной комнатой.

— Кто премьер-министр?

Фелисия назвала его с таким выражением, будто лично не одобряла назначение.

— Сознание ясное, — признал Трипп.

— Отметьте это в документах.

Мод увидела голубую ленту на столике. Ворбл, вероятно, сняла её с запястья матери. На коже остался красный след.

— Почему ты носила это ночью? — спросила она.

Фелисия посмотрела на ленту.

— Это моё.

— Я видела её на фотографии Элинор.

Освальд повернулся к дочери.

— Не сейчас.

— Я только спросила.

— Тогда ответ нетруден, — сказала Фелисия. — Лента принадлежала твоей сестре.

Комната стала слишком маленькой для всех присутствующих. Трипп закрыл саквояж, но не ушёл.

— Ты сказала её имя, когда очнулась, — продолжила Мод.

Фелисия нахмурилась.

— Я ничего не говорила.

— Фанни слышала, — сказала Ворбл.

Девушка стояла у двери с кувшином воды. Все посмотрели на неё.

— Я не уверена, мадам. Может быть, мне показалось. Вы сказали «Эли…» или просто выдохнули. Я не должна была…

— Всё в порядке, Фанни, — сказал Трипп.

Она замолчала.

Фелисия провела пальцем по красному следу.

— Я могла видеть сон.

— О чём? — спросила Мод.

— О том, о чём люди видят сны, когда лежат без сознания на холодном полу.

— Люди обычно не знают, что им следует видеть.

— Ты снова преподаёшь мне устройство мысли?

Мод почувствовала, как привычная ссора уже готова занять место страха.

— Нет. Я пытаюсь понять, что случилось.

— Случился обморок. Доктор объяснил его химически. Ты можешь вернуться к спокойствию.

— Я не спокойна.

Фелисия посмотрела на дочь. На мгновение в её лице появилось что-то похожее на удовлетворение, и Мод это заметила. Ей стало стыдно за мать и за себя одновременно.

Трипп поднялся.

— Все, кроме мистера Хоббса, выйдите. Пациентке нужен отдых, а семье — завтрак. В таком порядке.

— Я останусь, — сказала Мод.

— Нет, — ответил он. — Сейчас ваше присутствие ускоряет только разговор.

В коридоре Сэмюэл прислонился к стене.

— Она действительно потеряла сознание, — сказал он.

— Я видела.

— Ты выглядишь так, будто всё ещё сомневаешься.

— Я не сомневаюсь в обмороке. Я сомневаюсь в том, что будет сделано из него к вечеру.

— Мод.

— Что?

— Она могла серьёзно пострадать.

— И потому я обязана забыть всё остальное?

— Нет. Но можно подождать хотя бы до завтра, прежде чем судить способ её выздоровления.

Мод пошла к лестнице.

— Ты говоришь как человек, который завтра уедет.

Сэмюэл не ответил.

В столовой завтрак остыл. Ворбл велела Фанни заменить чай, хотя никто к нему не притронулся. Беккет расставлял чашки, нарушая собственную точность: ручка одной была повёрнута в другую сторону.

— Вы нашли её, — сказал он Фанни.

— Я должна была проверить раньше.

— Раньше чего?

— Раньше, чем она упала.

— Вы не знали, что она встала.

— Но если бы я не лежала и не думала о том, уснула ли мисс Мод в своей комнате, я могла бы услышать.

Беккет выровнял чашку.

— Вина обладает превосходным слухом задним числом.

Фанни посмотрела на него.

— Это значит, что я не виновата?

Он хотел ответить привычной фразой, но увидел, как она ждёт.

— Да, — сказал он. — Не виноваты.

Фанни кивнула. Через секунду спросила:

— Совсем?

— Совсем.

Она выдохнула и взяла чайник.

Доктор спустился через полчаса. Сэмюэл встретил его в прихожей.

— Вы уверены, что это только смесь и голод?

— Нет.

— Вы только что дали объяснение.

— Объяснение причины этого обморока не даёт мне знания обо всём её состоянии.

— Она говорила вам о провалах времени?

Трипп застегнул пальто.

— Говорила о мыслях, которые заканчиваются без неё. Это может быть усталость, действие настоек, тревога. Может быть и то, что требует более внимательного наблюдения. Я вернусь вечером.

— Почему раньше вы считали её в основном притворщицей?

Врач посмотрел на Сэмюэла.

— Потому что она иногда притворяется.

— Это не ответ.

— Другого у меня пока нет. Человек может сознательно усиливать симптомы и всё же быть болен. Может нуждаться во внимании и всё же страдать. Ваша мать сделала эти различия неудобными для всех, включая себя.

— И что нам делать?

— Не награждать каждый вздох паникой. Не наказывать её неверием. И убрать из дома всё, что приносит мисс Уивер в тёмном стекле.

Он надел шляпу.

— Последнее будет труднее всего.

После ухода врача Сэмюэл вернулся наверх. Освальд сидел возле кровати Фелисии. Она спала. Голубая лента лежала в его ладони.

— Отец.

Освальд сжал пальцы.

— Что?

— Ты знал, что она носит её?

— Иногда.

— Почему сейчас?

— Спроси у неё.

— Я спрашиваю тебя.

Освальд встал.

— Мать потеряла сознание несколько часов назад. Не превращай это в допрос.

— Ты сам хотел разобрать старые бумаги.

Лицо отца изменилось едва заметно.

— Это не связано.

— С чем именно не связано?

— С лентой.

— А лента с чем связана?

Освальд положил её на стол.

— С ребёнком, которого мы потеряли.

Он вышел, закрыв дверь тише, чем требовалось.

К полудню Фелисия проснулась и потребовала умыться. Ворбл не позволила ей встать, поэтому процедура превратилась в переговоры о достоинстве. Мод сидела у окна с книгой, не перелистывая страниц.

— Ты можешь уйти, — сказала мать.

— Доктор велел не оставлять тебя одну.

— Он велел это отцу.

— Отец занят.

— Чем?

— Не знаю. Он заперся в кабинете.

Фелисия посмотрела на ленту.

— Убери её в ящик.

Мод взяла ленту, но не двинулась.

— Ты завязала её перед сном?

— Да.

— Зачем?

— Потому что захотела.

— Мама.

Фелисия закрыла глаза.

— Когда Элинор была маленькой, она не позволяла Ворбл расчёсывать волосы. Я могла уговорить её только этой лентой. Она считала, что голубой цвет защищает от скуки.

Мод опустилась на стул возле кровати.

— Почему ты никогда этого не рассказывала?

— Ты не спрашивала.

— Я родилась за год до её смерти. Я почти ничего не помню. Всё, что я знаю, — то, что ты выбирала сказать.

Фелисия открыла глаза.

— Ты родилась за год до её смерти, а не после. Тебе было десять месяцев.

Мод застыла. В семье всегда говорили, что она «пришла после несчастья», будто её рождение принадлежало уже другой эпохе. Арифметика была очевидна, но она никогда не складывала даты.

— Я была там?

— На пикнике. Ворбл держала тебя большую часть дня.

— А Сэмюэл?

— Ему было четыре. Он бегал с деревянным корабликом.

— Что случилось у реки?

Фелисия повернулась к окну.

— Она утонула.

— Это я знаю.

— Тогда ты знаешь главное.

— Нет. Я знаю итог.

— Иногда это одно и то же.

— Для тебя, возможно.

Фелисия посмотрела на дочь.

— Ты пришла ухаживать или судить?

— Я ещё не решила.

— Как удобно иметь выбор.

Мод встала.

— Вот поэтому я не могу говорить с тобой. Любой вопрос становится доказательством моей жестокости.

— А любой мой ответ — доказательством твоей теории.

— Какой?

— Что ты отличаешься от меня.

Фраза попала точнее, чем Фелисия могла знать. Мод положила ленту в верхний ящик комода.

— Отдыхай.

У двери мать сказала:

— Мод.

Она остановилась.

— Я не помню, что видела ночью. Но я была испугана.

Мод повернулась. Фелисия лежала неподвижно, руки поверх одеяла.

— Это было не для вас, — продолжила она. — Я не звонила.

В словах не было требования. Именно поэтому Мод вернулась к кровати и села.

Они провели рядом почти час. Фелисия снова задремала. Мод смотрела на красный след вокруг её запястья и думала о девочке, которая считала голубой цвет защитой от скуки.

Вечером Трипп нашёл пациентку слабой, раздражённой и вполне способной спорить. Он остался доволен последним признаком. Сэмюэл отменил обратный билет на понедельник. Мод написала в училище, что задержится до среды.

Никто не произнёс вслух, что письма Фелисии добились своего.

ГЛАВА 6. Посыльная

В понедельник утром Мод написала Уильяму четыре письма и уничтожила три.

Первое было слишком нежным. Второе — слишком похоже на отчёт. В третьем она обвиняла его в том, что он уже наверняка полез в архив отца, хотя доказательств этому не имела. Четвёртое получилось короче.

«Дорогой Уильям,

Мама действительно потеряла сознание. Доктор считает, что причиной могли стать капли и истощение, но остаётся наблюдать её. Мы с Сэмюэлом задержимся.

Вчера она впервые рассказала мне несколько подробностей об Элинор. Я узнала, что сама была на том пикнике, хотя всегда думала, будто родилась уже после её смерти. Возможно, это всего лишь семейная неточность, но сейчас мне трудно считать неточности невинными.

Пожалуйста, посмотри, сохранились ли записи твоего отца за июнь 1864 года. Не предпринимай ничего и никому не говори, пока мы не обсудим это. Я прошу о сведениях, не о спасении.

И ещё: не приезжай без моего письма. Здесь любой гость немедленно становится частью маминого состояния.

Твоя Мод».

Она перечитала последнее слово. «Твоя» казалось обещанием, которое она не была готова объяснять семье, и правдой, от которой не хотела отказываться. Мод сложила лист и запечатала конверт.

Обычная почта из дома проходила через Беккета. Беккет был надёжен, но письмо могло попасть на стол матери вместе с хозяйственными счетами; Фелисия обладала особым даром обнаруживать конверты, не предназначенные ей. Поэтому Мод дождалась, когда Фанни поднимется менять воду в вазе.

— Мне нужна услуга.

Фанни остановилась, держа кувшин обеими руками.

— Конечно, мисс.

— Передай это письмо на почту сама. Не клади в общую сумку и никому о нём не говори.

Фанни посмотрела на имя.

— Преподобному Кроу.

— Да.

— Я не прочитаю, мисс.

— Я знаю.

— И не потеряю. Я могу положить во внутренний карман, там застёжка. Хотя если пойдёт дождь, бумага всё равно может отсыреть, тогда лучше завернуть в…

— Фанни.

Девушка замолчала.

— Просто отнеси его. Это личное.

— Да, мисс.

Мод протянула конверт. Фанни приняла его не пальцами, а ладонью, как хрупкий предмет.

— Я доверяю тебе, — добавила Мод.

Лицо девушки просветлело.

— Я вернусь через полчаса.

— Не спеши.

Фанни вышла и закрыла дверь осторожно. На лестнице она проверила карман. Потом ещё раз в прихожей. Беккет помог ей надеть плащ.

— Куда направляетесь с выражением курьера при осаде? — спросил он.

Фанни прикрыла карман рукой.

— На почту.

— В таком случае выражение соответствует поручению.

— Это личное письмо мисс Мод.

Слова выскочили прежде, чем она успела их удержать. Фанни побледнела.

Беккет взял зонт.

— Я не спрашивал, чьё оно.

— Простите. Она велела никому не говорить.

— Тогда начните снова с этой минуты.

Он открыл ей дверь.

На крыльце стояла Фелисия.

Она была одета в тёмное домашнее платье и шаль, хотя Трипп велел ей не спускаться до обеда. Одной рукой она держалась за перила. Другой — за ворот плаща.

— Мадам! — Фанни отступила. — Вам нельзя здесь стоять, холодно, и доктор сказал…

— Доктор сказал избегать волнений. Я волнуюсь наверху ничуть не меньше.

Фелисия посмотрела на закрытую ладонь девушки.

— Ты куда-то идёшь?

— На почту, мадам.

— Общая сумка уже отправлена.

Фанни почувствовала конверт через ткань кармана.

— Это… другое поручение.

— Чьё?

Беккет вмешался:

— Возможно, личное, мадам.

— Я спросила Фанни.

Дворецкий встретился с девушкой взглядом. Он мог ответить за неё, но это подтвердило бы, что есть тайна. Фанни поняла это и возненавидела собственную мысль за запоздание.

— Мисс Мод попросила отнести письмо.

Фелисия слегка подняла брови.

— Кому?

— Я не должна говорить.

Это была первая прямая граница, которую Фанни поставила в доме. Голос прозвучал тонко, но слова остались на месте.

— Разумеется, — сказала Фелисия. — Я не собираюсь читать чужую переписку.

Фанни выдохнула.

— Ступай. Только сначала подай мне руку до гостиной. Беккет, позовите Ворбл. Я чувствую слабость.

Беккет не двинулся.

— Вам лучше сесть здесь.

— На ступеньку?

— До тех пор, пока слабость не определится.

Фелисия посмотрела на него с раздражением. Затем её пальцы действительно сильнее сжали перила. Лицо стало серым.

Фанни мгновенно забыла о письме.

— Мадам, обопритесь на меня.

Они дошли до гостиной. Фелисия села на диван и закрыла глаза. Беккет позвал Ворбл. Та появилась с водой и выражением, не допускавшим превращения слабости в общественное мероприятие.

— Пульс? — спросила Фелисия.

— У вас есть врач, — сказала Ворбл.

— Врач не находится в моей груди.

— И хорошо. Он много места занимает.

Беккет остался у двери. Фанни стояла рядом, не решаясь уйти.

Фелисия открыла глаза.

— Тебе дали поручение. Почему ты ещё здесь?

— Я не могу оставить вас, если вам плохо.

— Ворбл здесь. Беккет тоже. Мир не рухнет за время до почты.

Фанни сделала шаг, но Фелисия тихо сказала:

— Это Уильяму Кроу?

Девушка замерла.

Вопрос был задан не как вопрос. Фелисия наблюдала за её лицом и получила ответ прежде слов.

— Я не…

— Не лги, Фанни. Ложь плохо сочетается с твоим цветом лица.

— Мисс Мод велела никому не говорить.

— Ты уже сказала, что письмо личное. Я всего лишь назвала человека.

— Откуда вы знаете?

Фелисия чуть улыбнулась.

— Потому что моя дочь привезла серебряную брошь, которую прячет днём и кладёт возле кровати ночью. Потому что имя молодого викария не произносится за столом с той тщательностью, с какой обычно скрывают имя кредитора или возлюбленного. И потому что ты сейчас смотришь на дверь, будто за ней стоит брачный алтарь.

Фанни опустила глаза.

— Я ничего больше не скажу.

— Мне и не нужно больше.

Фелисия откинулась на подушки.

— Хотя одно обстоятельство касается моего здоровья.

Ворбл поставила стакан резче, чем обычно.

— Оставьте девочку.

— Я не мучаю её. Я пытаюсь понять, намерена ли моя дочь привести в дом постороннего мужчину, пока я лежу после обморока.

— Он не посторонний, — сказала Фанни и сразу закрыла рот.

Фелисия медленно повернула голову.

— Вот как.

У девушки выступили слёзы.

— Я не знаю ничего, мадам. Только он встречал мисс Мод у училища, и она хранит его брошь, то есть я увидела случайно, когда разбирала воротнички, и сегодня письмо, но я не читала, клянусь…

Беккет шагнул вперёд.

— Достаточно.

Его голос был простым и жёстким.

Фелисия посмотрела на него.

— Я согласна. Фанни, отнеси письмо.

Девушка выбежала из комнаты.

На улице она пошла так быстро, что дыхание стало болезненным. Конверт лежал в кармане, не повреждённый, не прочитанный, доставленный почти вовремя. Фанни повторяла эти три факта до самой почты. Они не помогали.

У окошка она заплатила за марку, проследила, как письмо положили в мешок, и попросила служащего подтвердить, что оно действительно отправится сегодняшним поездом.

— Если рельсы не исчезнут, — ответил тот.

Фанни не поняла, шутит ли он.

На обратном пути начался дождь. Она не раскрыла зонт, потому что забыла его в прихожей. К дому девушка вернулась с мокрыми волосами и одним решением: сказать Мод всё прежде, чем та услышит от кого-то другого.

Но Фелисия оказалась быстрее.

К обеду она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы спуститься. Семья собралась в малой гостиной: Сэмюэл просматривал бумаги, Освальд читал газету, Мод писала за секретером. Фелисия вошла под руку с Ворбл, устроилась в кресле и сказала:

— Мод, тебе следовало сообщить, что преподобный Кроу занимает в твоей жизни более заметное место, чем приходские записи.

Перо Мод остановилось.

Сэмюэл поднял голову. Освальд медленно опустил газету.

— Кто тебе сказал? — спросила Мод.

— Никто. Я наблюдаю.

— Кто?

— Дорогая, не превращай чувство в полицейский вопрос.

Мод встала.

— Фанни.

Имя прозвучало без сомнения.

Фелисия поправила шаль.

— Девочка лишь подтвердила то, что было очевидно.

— Ты давила на неё.

— Я едва не упала у двери.

Ворбл, стоявшая у камина, сказала:

— Слабость была. Вопросы тоже.

Фелисия посмотрела на экономку.

— Благодарю за точность.

Мод вышла из комнаты. В коридоре она столкнулась с Фанни, которая несла сухие полотенца.

Девушка остановилась.

— Мисс Мод, я хотела вам сказать. Письмо отправлено, оно точно отправлено, я не читала ни слова, но мадам была у двери, ей стало плохо, и она спросила, а я сначала не сказала, правда, потом она назвала имя сама, а я…

— Замолчи.

Фанни прижала полотенца к груди.

— Простите.

— Я сказала тебе одно: никому не говорить.

— Я пыталась.

— Ты пыталась до первого вопроса.

— Нет, мисс. Она уже знала. То есть догадалась. Я только… подтвердила.

— Только подтвердила, что письмо Уильяму. Только сообщила о броши. Что ещё?

Фанни побледнела.

— Ничего.

— Ты даже не понимаешь, где остановиться.

— Я понимаю. Теперь понимаю.

— Теперь мне от этого какая польза?

Сэмюэл появился в дверях гостиной.

— Мод.

Она не посмотрела на него.

— Я доверила тебе личное письмо, потому что думала, ты знаешь, что значит быть под постоянным наблюдением.

Фанни судорожно кивнула.

— Знаю.

— Нет. Если бы знала, не передала бы мою жизнь матери только потому, что испугалась её недовольства.

— Мне очень жаль.

— Тебе всегда жаль. После чашки, после письма, после каждого слова. Извинение не закрывает дверь, которую ты распахнула.

Полотенца начали сползать. Фанни перехватила их.

— Я могу написать преподобному и объяснить…

— Ты ничего ему не напишешь.

— Я хотела исправить.

— Вот в чём проблема. Ты хватаешься исправлять прежде, чем понимаешь, что сделала. А потом все должны успокаивать тебя, потому что ты так боишься собственной ошибки.

Фанни перестала дышать.

Сэмюэл подошёл ближе.

— Хватит.

— Нет, — сказала Мод. — Она не ребёнок. Ей девятнадцать. Нельзя всю жизнь превращать страх в обязанность окружающих быть снисходительными.

— Я не хотела, чтобы кто-то был обязан, — прошептала Фанни.

— Но именно этого ты добиваешься каждым «простите».

Мод увидела, как лицо девушки изменилось, и на миг поняла, что зашла слишком далеко. В этот момент из гостиной донёсся голос Фелисии:

— Мод, не будь жестока.

Мать произнесла это почти нежно.

Стыд Мод превратился в ярость.

— Вы обе одинаковы, — сказала она Фанни. — Она заставляет всех отвечать за свои чувства, а ты — за свой страх. Разница только в громкости.

Фанни отступила.

Одно полотенце упало на пол.

— Простите, — сказала она автоматически.

Мод закрыла глаза.

— Вот именно.

Она прошла мимо и поднялась по лестнице.

Сэмюэл остался с Фанни. Девушка наклонилась за полотенцем, но руки дрожали так сильно, что она не могла сложить его.

— Дайте сюда, — сказал он.

— Я сама.

— Фанни.

— Я сама.

Она наконец подняла ткань и прижала к остальным.

— Мисс Мод права. Я должна была молчать.

— Она права в одном и неправа в том, как сказала остальное.

— Это не меняет первого.

— Нет.

Сэмюэл не стал утешать её ложью. Фанни посмотрела на него с благодарностью и болью.

— Я отнесла письмо.

— Знаю.

— Оно уйдёт сегодняшним поездом.

— Хорошо.

— Значит, хотя бы это я сделала правильно.

Она ушла в сторону служебной лестницы.

Беккет нашёл её через несколько минут в кладовой. Фанни складывала полотенца на полку, расправляя каждое до тех пор, пока края не совпадали совершенно.

— Они уже сложены, — сказал он.

— Плохо.

— Ткань не потребует повторного суда.

Фанни продолжила работу.

— Я сказала.

— Я знаю.

— Мисс Мод сказала, что я превращаю страх в обязанность других.

Беккет прислонился к дверному косяку.

— Мисс Мод умеет находить точное слово и применять его с неточным усилием.

— Но это правда?

Он подумал.

— Иногда вы просите прощения раньше, чем человек успевает решить, сердится ли он.

Фанни остановилась.

— Значит, правда.

— Часть правды.

— Части достаточно.

— Для приговора — да. Для человека — нет.

Она положила полотенце на полку.

— Я не могу оставаться здесь, если мне нельзя доверять.

— Одно нарушенное доверие не уничтожает все остальные.

— Для мисс Мод уничтожило.

— Она говорила в гневе.

— Люди в гневе говорят то, что обычно прячут.

— Иногда. Иногда они говорят то, чем хотят ранить.

Фанни впервые посмотрела на него.

— А как узнать разницу?

Беккет снял с верхней полки криво сложенную салфетку и аккуратно расправил.

— Не в тот же день.

Вечером дождь усилился. Ветер толкал ветви к окнам. За ужином Мод не появилась, сославшись на головную боль. Фанни подавала еду молча и не уронила ни одного предмета. Её движения стали медленными, будто каждое проходило предварительную проверку.

Фелисия наблюдала за ней несколько раз, но ничего не сказала. Сэмюэл отвечал односложно. Освальд ел суп и смотрел в тарелку.

После ужина Ворбл велела Фанни идти спать раньше.

— Я ещё не закончила серебро.

— Закончишь утром.

— Я могу сейчас.

— Это не просьба.

Фанни сняла фартук. В комнате прислуги она сложила его на стул, потом переложила на кровать, затем снова на стул. Открыла маленький сундук и достала дорожную накидку. Положила рядом. Села.

За стеной дом жил обычными звуками: шаги Беккета, закрываемая дверь кабинета, звон чашки, которую Ворбл ставила на блюдце. Наверху один раз прозвенел колокольчик Фелисии. Все эти звуки прежде означали, что Фанни знает своё место и нужна в следующую минуту.

Теперь ей казалось, что дом просто ещё не понял ошибку.

Она написала на клочке бумаги: «Миссис Ворбл, я не хочу причинить новых затруднений».

Прочла и зачеркнула «новых».

Потом зачеркнула всё предложение.

Фанни надела накидку, взяла ботинки в руку и вышла в коридор, стараясь не разбудить остальных.

ГЛАВА 7. Ночь в теплице

Фанни дошла до задней двери, прежде чем поняла, что идёт босиком.

Ботинки она несла в руке, прижав подошвы к юбке. Это казалось разумным в коридоре: каблуки могли разбудить миссис Ворбл, а пробуждённая миссис Ворбл обладала способностью остановить чужое решение одним взглядом. Но за порогом каменные плиты были мокрыми и холодными. Фанни поставила ботинки на землю, торопливо обулась и только тогда заметила, что не взяла ни денег, ни запасного платья, ни даже гребня.

Она вернулась бы за ними, если бы возвращение не означало признать, что она всё ещё рассчитывает на этот дом.

Дождь шёл косо. Сад, обычно разделённый дорожками, изгородями и аккуратными клумбами, исчезал в серой воде. Свет из кухонного окна лежал на гравии узким прямоугольником. Фанни постояла у края света, затем шагнула в темноту.

Она не знала, куда направляется. На станцию было почти три мили; ночной поезд уже прошёл. В деревне жила тётка одной из кухонных девушек, но Фанни видела её дважды и не могла явиться после полуночи со словами, что оказалась неспособна сохранить чужую тайну. Приют, где она выросла после смерти матери, находился в другом графстве. Иногда ей снилось, будто она возвращается туда взрослой и обнаруживает ту же кровать, всё ещё ожидающую, что её займёт прежний ребёнок.

Оставалась дорога. Но дорога требовала места назначения.

Фанни пошла вдоль стены дома. Ветер сорвал капюшон, волосы прилипли к лицу. За окнами столовой было темно. В кабинете мистера Хоббса ещё горела лампа. Его силуэт один раз пересёк занавеску, и Фанни пригнулась, хотя он не мог её увидеть.

Она прошла мимо сарая и старой яблони. За огородом стояла теплица, которой почти не пользовались после того, как садовник Глинн объявил её «слишком сырой для растений с достоинством». Несколько стёкол были заменены досками, дверь закрывалась крючком только изнутри. Летом там сушили луковицы и держали пустые горшки. Зимой она пахла землёй, ржавым железом и прошлогодними листьями.

Фанни толкнула дверь. Ветер помог ей войти и тут же попытался захлопнуть створку. Она нащупала крючок, заперлась и осталась в темноте.

Здесь дождь звучал громче. Он бил по стеклу, стекал по перекладинам и капал в ведро у стены. Временами порыв ветра заставлял всю постройку вздрагивать. Фанни села на перевёрнутый ящик и обняла колени.

Она не плакала. Плач потребовал бы признать, что кто-то поступил с ней несправедливо. Фанни же была уверена только в том, что подвела Мод.

Слова возвращались по одному.

«Ты хватаешься исправлять прежде, чем понимаешь, что сделала».

Это было правдой. Она всегда торопилась устранить след ошибки, потому что след мог привести к ней. В приюте разбитая чашка означала воскресенье без прогулки. В первом доме, где она служила, потерянный ключ обернулся неделей молчания хозяйки и увольнением другой девушки, которую Фанни не решилась защитить. После этого она давала себе обещания: говорить вовремя, молчать вовремя, замечать раньше, не заставлять людей сожалеть, что они её приняли.

Обещания плохо переживали настоящий страх.

Фанни достала из кармана смятый клочок, на котором пыталась написать Ворбл записку. Чернила расплылись. Осталось только: «Я не хочу причинить».

Она положила бумагу на колени.

Этого было достаточно. Любое продолжение означало бы очередное затруднение.

В доме миссис Ворбл проснулась не от звука, а от его отсутствия.

Комната Фанни находилась через стену. Девушка переворачивалась во сне, иногда разговаривала, а в тревожные ночи вставала проверить, закрыт ли кран в умывальной. Ворбл привыкла к этим движениям, как к тиканью маленьких часов. Около половины первого часы остановились.

Она зажгла свечу и постучала.

— Фанни.

Ответа не было.

Ворбл открыла дверь. Кровать оставалась застеленной. Фартук лежал на стуле, сундук был открыт. На столе — зачёркнутая записка.

Экономка прочла уцелевшие слова, поставила свечу и сказала вслух:

— Вот же глупая девочка.

Это прозвучало не сердито.

Через три минуты Беккет был одет. Через пять Сэмюэл спустился с лампой, застёгивая жилет. Освальд появился следом, в сюртуке поверх ночной рубашки и с тростью, которой на этот раз действительно требовалась работа. Мод вышла последней. Она увидела записку в руке Ворбл и сразу поняла.

— Когда?

— Не знаю, — ответила экономка. — После того, как я отправила её наверх.

— Почему вы не проверили раньше?

Ворбл посмотрела на неё.

Мод опустила глаза.

— Простите.

— Оставим это слово до тех пор, пока оно снова что-нибудь не испортило, — сказала Ворбл. — Беккет, её плащ на месте?

— Нет. Дорожная накидка тоже исчезла. Большой чемодан здесь.

— Деньги? — спросил Сэмюэл.

Ворбл проверила маленькую жестяную коробку в сундуке.

— Почти всё на месте. Взяла несколько монет либо не взяла ничего.

— На станцию, — сказал Мод.

— Ночной поезд ушёл, — ответил Освальд. — Она могла идти к дороге.

— В такую погоду?

— Люди редко выбирают погоду для глупостей.

Голос Фелисии раздался с лестницы:

— Что случилось?

Она стояла в тёмной шали, держась за перила. Лицо было бледным после обморока, но взгляд ясным.

Никто не ответил сразу.

— Фанни ушла, — сказал Беккет.

— Ушла куда?

— Если бы мы знали, мадам, это называлось бы прогулкой.

Фелисия посмотрела на Мод. Дочь не отвела глаз.

— Из-за ссоры?

— Из-за того, что я сказала.

— Ты не могла знать…

— Я знала, что хочу ранить.

Фелисия открыла рот, но Мод уже отвернулась к брату.

— Я иду к станции.

— Мы разделимся, — сказал Сэмюэл. — Я проверю дорогу и постоялый двор. Беккет — сад и хозяйственные постройки. Мод останется здесь на случай, если Фанни вернётся.

— Нет.

— Ты не одета для трёх миль по грязи.

— Я сказала ей уйти не словами, но достаточно ясно. Я пойду.

Освальд взял со стола связку ключей.

— Я отправлю конюха к станции. Сэмюэл — к дороге. Мод с Беккетом осмотрят сад. Ворбл останется с Фелисией.

— Я не нуждаюсь в надзоре, — сказала Фелисия.

— Сегодня нуждаются все, — ответил он.

Она посмотрела на него, но спорить не стала.

На крыльце ветер задул одну из ламп. Беккет зажёг её снова, заслоняя огонь ладонями.

— Сначала прачечная, сарай и беседка, — сказал он. — Потом теплица.

— Почему теплица?

— Там можно закрыться изнутри.

Мод пошла быстрее.

Гравий под ногами превратился в кашу. В прачечной было пусто. В сарае спала старая кобыла и с неудовольствием встретила людей, нарушивших установленный порядок ночи. Беседка стояла открытой ветру. На скамье лежали мокрые листья.

— Фанни! — крикнула Мод.

Сад вернул голос слабым эхом.

У теплицы Беккет поднял лампу. На грязи виднелись следы, почти размытые водой. Небольшая подошва, скользнувшая у порога.

Мод дёрнула дверь. Она не открылась.

— Фанни!

Внутри что-то упало.

— Это Беккет, — сказал дворецкий. — Мы не станем входить, пока вы не ответите. Но если вы не ответите, нам придётся нарушить вежливость.

Тишина.

Мод прижалась ладонью к холодному стеклу.

— Фанни, пожалуйста.

Изнутри донёсся голос:

— Я сейчас уйду.

Мод закрыла глаза.

— Не надо никуда уходить.

— Я не вернусь в дом.

— Тогда мы пока останемся здесь.

Беккет посмотрел на неё и чуть отступил, оставляя разговор ей.

— Вы промокнете, мисс.

— Уже.

— Вам станет плохо.

— Доктор рядом. В нашем доме это почти привилегия.

За дверью не засмеялись, но крючок тихо звякнул. Фанни его не сняла.

— Я не хочу, чтобы меня уговаривали, — сказала она.

— Хорошо.

— И чтобы говорили, что вы не это имели в виду.

Мод сглотнула.

— Я имела в виду причинить тебе боль. Не всё, что сказала, было ложью, но я выбрала слова так, чтобы они ранили сильнее. Я злилась на мать и использовала тебя, потому что ты стояла ближе.

Дождь стучал по крыше.

— Вы мне доверяли, — сказала Фанни.

— Да.

— А я рассказала.

— Да.

— Значит, я предала вас.

Мод хотела сказать, что это слишком большое слово. Но сегодня она уже однажды решила за Фанни, что означают её поступки.

— Ты нарушила моё доверие, — сказала она. — А я унизила тебя за это перед другими. Одно не оправдывает другого.

— Вы сказали, что я как ваша мать.

— Это было жестоко и неправда.

— Вы сказали, что я заставляю людей отвечать за мой страх.

Мод долго не отвечала.

— Иногда, возможно, так и происходит. Но я сказала это не для того, чтобы помочь тебе увидеть. Я сказала, чтобы ты почувствовала себя плохой целиком. И это было подло.

В теплице послышалось движение.

— Я не знаю, как вернуться, — прошептала Фанни.

— Через эту дверь.

— А потом?

— Потом ты не обязана немедленно меня прощать. Не обязана подавать мне завтрак. Не обязана делать вид, что всё прошло. Мы поговорим позже, если ты захочешь.

— Миссис Ворбл меня уволит.

— Не уволю, — донёсся из темноты новый голос.

Ворбл стояла в нескольких шагах, под большим чёрным зонтом. За ней тяжело дышал Освальд. Экономка, очевидно, нарушила собственное распоряжение остаться в доме.

— Миссис Хоббс сидит у окна с доктором Триппом, — объяснила она. — Он пришёл, потому что в этом доме наконец случилось нечто, заслуживающее врача.

— Я не могу вернуться, — повторила Фанни.

Ворбл подошла к двери.

— Можешь. Но сначала открой, чтобы я увидела, не простудила ли ты себе последние остатки разума.

Крючок поднялся.

Дверь открылась на несколько дюймов. Фанни стояла внутри, обхватив себя руками. Волосы промокли, подол был в грязи. На лице не было слёз; оно казалось неподвижным от холода.

Мод шагнула вперёд и остановилась.

— Можно войти?

Фанни посмотрела на неё, потом кивнула.

В теплице пахло сырой землёй. Беккет поставил лампу на полку. Ворбл сняла с себя шерстяной платок и накинула девушке на плечи.

— Я оставила записку, — сказала Фанни.

— Ничего ты не оставила. Ты начала предложение и сбежала от глагола.

— Я не знала, что написать.

— В следующий раз пиши: «Я в теплице». Этого хватит для начала.

Слово «в следующий раз» заставило Фанни посмотреть на неё.

— Вы не сердитесь?

— Сердиться я буду утром. Сейчас ты замёрзла.

Освальд снял свой сюртук и протянул Беккету, чтобы тот укрыл Фанни поверх платка.

— Домой, — сказал он.

— Я могу идти сама.

— Это не запрещено.

На обратном пути Мод шла рядом, но не касалась девушки. Один раз Фанни поскользнулась, и Беккет подхватил её под локоть. Он не сказал афоризма. Мод заметила это и впервые подумала, что его красивые фразы тоже могут быть способом не произнести чего-то простого.

В доме доктор Трипп ждал у кухонного стола. Он велел Фанни снять мокрую одежду, выпить горячий бульон и лечь в комнату Ворбл, где камин уже был растоплен. Осмотр занял несколько минут.

— Переохлаждение небольшое, — сказал он. — Истощение заметнее. Когда вы ели?

Фанни задумалась.

— За обедом.

— Сколько?

— Я не помню.

— Значит, мало.

Он посмотрел на собравшихся в дверях.

— Теперь выйдите все, кроме миссис Ворбл.

— Я хочу остаться, — сказала Мод.

— А Фанни хочет?

Девушка покачала головой.

Мод вышла первой.

В малой гостиной Фелисия сидела у погасшего камина. На коленях лежала голубая лента. Сэмюэл стоял у окна, мокрый после дороги: конюх догнал его и вернул домой. Освальд снял промокший жилет и остался в рубашке. Никто не выглядел приспособленным к семейной беседе.

— Она останется? — спросила Фелисия.

— Это решит Фанни, — ответила Ворбл, появившись на пороге. — Не вы и не мисс Мод.

Фелисия опустила глаза на ленту.

— Я не хотела, чтобы это произошло.

— Удивительно мало людей хотят последствий, — сказал Сэмюэл. — Обычно им нужны только действия.

— Ты обвиняешь меня?

— Сегодня я стараюсь не выбирать одного виноватого, чтобы остальным не стало слишком удобно.

Мод села напротив матери.

— Я сказала ей то, что знала о себе.

— Что именно?

— Что страх можно превратить в обязанность окружающих.

Фелисия медленно намотала ленту на палец.

— И решила, что это её вина?

— Решила, что если назову её похожей на тебя, мне не придётся признать сходство с тобой в себе.

Освальд посмотрел на дочь. Фелисия перестала двигать рукой.

— Ты устала, — сказала она.

— Нет. Я впервые не устала достаточно, чтобы промолчать.

Трипп вошёл, вытирая руки полотенцем.

— Девушка уснула. Утром у неё, вероятно, будет жар и совершенно точно — стыд, который вы все постараетесь либо раздуть, либо немедленно вылечить. Не делайте ни того ни другого.

— Вы считаете её больной? — спросила Фелисия.

— Я считаю её напуганной девятнадцатилетней девушкой, которая решила, что отсутствие причинит дому меньше хлопот, чем её присутствие. Это не диагноз. Это приговор вашему устройству быта.

— Доктор, — начал Освальд.

— Нет, мистер Хоббс. Я слишком долго входил в этот дом как зритель и оценивал качество представления. Сегодня мне это особенно неприятно.

Он повернулся к Мод.

— Вы извинились?

— Да.

— Без «но»?

— Да.

— Тогда не требуйте, чтобы извинение немедленно вас облегчило.

Мод кивнула.

Фелисия поднялась. Освальд сделал движение к ней, но она удержалась сама.

— Я хочу увидеть Фанни.

— Утром, — сказала Ворбл.

— Я только скажу…

— Именно поэтому утром.

Фелисия посмотрела на закрытую дверь комнаты прислуги. На секунду её лицо стало совсем обычным: усталым, испуганным, старше привычного. Затем она выпрямилась.

— Хорошо.

Ночью дом больше не звонил колокольчиками. Ворбл сняла шнур в спальне Фелисии и положила его на верх шкафа. Фелисия заметила отсутствие только один раз и ничего не сказала.

Мод сидела у окна в своей комнате. На столе лежало чистое письмо Уильяму, но она не писала. Около трёх часов в коридоре послышались шаги. Мод открыла дверь.

Беккет нёс пустую чашку из комнаты Ворбл.

— Она спит? — спросила Мод.

— Сейчас да.

— Я могла…

— Могли.

— Вы ненавидите меня?

Он посмотрел на неё спокойно.

— Нет, мисс. Но сегодня это не должно вас утешать.

Беккет ушёл вниз.

Мод закрыла дверь и впервые поняла, что настоящее раскаяние не похоже на просьбу о прощении. Оно не требует ответа. Оно просто остаётся рядом с тем, что уже нельзя отменить.

ГЛАВА 8. Имя утонувшей

Утром Фанни проснулась в постели миссис Ворбл и несколько секунд не понимала, почему потолок находится не там.

Комната экономки была меньше её собственной, но надёжнее. Здесь не было украшений, кроме старой фотографии женщины в чепце и деревянной коробки с иглами. На стуле лежала вычищенная дорожная накидка. Грязь исчезла, но ткань всё ещё была влажной у края.

Ворбл сидела у окна и штопала чулок.

— Который час? — спросила Фанни.

— Девять.

Она резко села.

— Завтрак!

— Состоялся без тебя. Дом сохранился.

— Я должна помочь Беккету.

— Сегодня ты должна поесть и решить, хочешь ли остаться.

Фанни опустила ноги на пол.

— Вы вправду позволите мне уйти?

— Если удерживать человека страхом, он всё равно однажды уйдёт. Только дальше.

— Я не хотела вас пугать.

— Получилось.

Фанни ждала продолжения. Ворбл откусила нитку.

— Это всё?

— Пока да.

— Вы не спросите, что я собиралась делать?

— Ты собиралась исчезнуть прежде, чем тебя прогонят.

Фанни посмотрела на неё.

— Откуда вы знаете?

— Я тридцать лет наблюдаю, как люди уходят из этого дома, не покидая комнат. Твой способ хотя бы честнее.

На подносе у кровати стояли чай, хлеб и яйцо. Фанни заставила себя съесть половину. После этого Ворбл позволила ей одеться, но запретила спускаться к службе до обеда.

— Мисс Мод хочет поговорить, — сказала она.

Фанни замерла.

— Я не обязана?

— Нет.

— Тогда не сейчас.

— Хороший ответ.

Внизу дом говорил тише обычного. Фелисия завтракала в спальне. Мод не появлялась до десяти. Сэмюэл занял кабинет отца и разложил на столе документы, хотя никто не поручал ему дело. Освальд несколько раз проходил мимо закрытой двери и наконец вошёл.

— Ты ищешь договор на обслуживание горничных? — спросил он.

Сэмюэл поднял голову.

— Я пытаюсь понять, сколько ещё семейных фактов существует только в виде привычки не спрашивать.

— Это не юридическая категория.

— Поэтому она так удобна.

Освальд сел напротив. На столе лежала старая папка с вырезками о гибели Элинор, которую Сэмюэл нашёл в нижнем ящике.

— Ты взял это без разрешения.

— Я вырос в доме, где разрешение требовалось на всё, кроме молчания.

Отец посмотрел на папку.

— Что ты хочешь знать?

— Правду.

— Это слово часто используют, когда хотят получить рассказ, совпадающий с подозрением.

— Хорошо. Тогда факты. Когда Элинор исчезла? Кто видел её последним? Почему поиски начали поздно? Почему Мод всю жизнь считала, что родилась после её смерти?

На последнем вопросе Освальд нахмурился.

— Кто тебе это сказал?

— Она сама.

— Дети плохо помнят хронологию.

— Мод не ребёнок.

— В тот день ей был год. Для неё разницы нет.

— Для семьи, которая переписала её место в собственном прошлом, разница есть.

Освальд положил ладони на трость.

— Собери всех после чая. Я расскажу один раз.

— Один раз кому?

— Тем, кто считает, что не слышал.

В половине четвёртого они собрались в музыкальной комнате. Фелисия спустилась впервые после ночи, медленно и без объявления о состоянии. Ворбл поставила для неё кресло у камина. Мод села возле окна. Сэмюэл остался стоять. Фанни не должна была присутствовать, но несла чай и, поставив поднос, задержалась у двери. Ворбл не отослала её.

Освальд подошёл к фотографии Элинор.

— Двенадцатого июня тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года приход устроил пикник у старой мельницы, — начал он. — Было около сорока человек. Элинор играла с детьми возле ив. После четырёх часов её не нашли. Сначала решили, что она вернулась к экипажам или пошла с няней.

Ворбл не шевельнулась.

— К шести стало ясно, что её нет, — продолжал Освальд. — Мы осмотрели берег. Начался дождь. Реку прочёсывали до темноты и с рассвета. На следующий день тело нашли ниже по течению, у свай старого моста.

Мод смотрела на его спину.

— Кто видел её последним?

— Точно никто не знал. Несколько детей говорили, что она пошла за голубой лентой, которую унесло ветром.

Фелисия коснулась запястья, хотя ленты на нём не было.

— Я её завязала плохо, — сказала она.

Все посмотрели на неё.

— Узел развязался ещё за обедом. Я обещала завязать снова и не сделала.

Освальд повернулся.

— Это не имеет значения.

— Для тебя ничто не имеет значения, пока не внесено в отчёт.

— Фелисия.

— Продолжай.

Сэмюэл открыл папку.

— В газетной заметке сказано, что поиски начались «немедленно». Ты говоришь — через два часа.

— Газета округлила события.

— Время не округляют, когда пропал ребёнок.

— Сначала никто не думал, что она у реки.

Ворбл поставила чашку на блюдце.

— Я думала.

Освальд взглянул на неё.

— Вы сказали, что мисс Элинор с другими детьми.

— Я сказала, что видела её возле воды за четверть часа до исчезновения. Вы ответили, что берег мелкий и ограждён.

— Он был ограждён.

— Не у мельничного спуска.

Комната стала очень тихой.

— Почему ты молчала? — спросила Мод.

— Я не молчала тогда. Я молчала после.

— Это не ответ.

— Это единственный, который у меня есть.

Освальд постучал тростью по ковру.

— Мы искали её. Все. Ошибки были, но не было преступления.

— Кто сказал о преступлении? — спросил Сэмюэл.

Отец посмотрел на него слишком быстро.

Фелисия откинулась в кресле.

— Довольно. Я не могу слушать, как смерть ребёнка превращают в перекрёстный допрос.

— А во что её можно превращать? — спросила Мод. — В твои приступы? В папино молчание? В комнату, куда никто не входит?

— Мод, — тихо сказал Сэмюэл.

— Нет. Вчера я увидела, что бывает, когда мы выбираем одного человека и складываем на него всё, чего не хотим знать о себе. Я не хочу снова этого делать. Но мне нужно понимать, почему в нашей семье даже дата рождения стала опасной.

Фелисия посмотрела на дочь.

— Ты была на пикнике. В коляске. После смерти Элинор я не могла выносить мысль, что один ребёнок остался рядом, пока другой исчез. Когда ты спрашивала, я говорила, что ты родилась позже. Это было проще.

— Для кого?

— Для меня.

Ответ прозвучал так просто, что Мод не нашла следующего вопроса.

Сэмюэл повернулся к Триппу, который стоял у камина. Доктор пришёл проверить Фелисию и оказался свидетелем разговора.

— Вы лечили её после смерти Элинор?

— Я был помощником прежнего врача. Мне было шестнадцать, и я носил его сумку.

— Но помните?

— Весь город помнит. Миссис Хоббс почти перестала есть, не спала, теряла сознание. Это не было представлением.

Фелисия подняла подбородок.

— Благодарю.

— Не спешите. Позже симптомы изменились. Они стали языком, на котором дом разговаривал с вами. Затем вы научились выбирать момент, интонацию и слушателя. Реальность начала служить роли, но это не означает, что боль исчезла.

— Вы обсуждаете меня так, будто я отсутствую.

— Вы слишком часто присутствуете за всех, — сказал Трипп.

Освальд подошёл к окну.

— Элинор утонула. Тело было найдено. Я опознал её. Это факт, который нельзя превратить в другую историю.

Ворбл смотрела на фотографию.

— Лицо было повреждено водой.

Фелисия резко повернулась к ней.

— Тедди.

— Вы просили правду, — сказала экономка детям. — Я видела платье, волосы, шрам на колене. Это была она. Но лицо… лицо матери узнают не всегда так, как пишут в книгах.

— Почему ты говоришь это сейчас? — спросил Освальд.

— Потому что вы рассказываете всё так, словно ни в одном месте не осталось щели. А щели были. И через них потом входит кто угодно.

В дверь постучали.

Беккет открыл. На пороге стоял Уильям Кроу, мокрый от дождя, с кожаной папкой под мышкой. Увидев всю семью, он остановился.

— Мне сказали, что вы в музыкальной комнате.

Мод встала.

— Я просила не приезжать без письма.

— Получив твоё письмо, я нашёл кое-что, что не мог доверить почте.

— Поэтому решил не доверять моей просьбе?

Он покраснел.

— Возможно, я ошибся. Но сначала посмотри.

Сэмюэл протянул руку.

— Что именно?

Уильям открыл папку и вынул лист, потемневший по краям. Бумага была вырвана из небольшой тетради. Почерк шёл тесными наклонными строками.

— Это запись моего отца, преподобного Эдварда Кроу. Я нашёл её между страницами приходского дневника за июнь шестьдесят четвёртого года.

Освальд побледнел.

— Дай сюда.

— Сначала я прочту.

— Это частная бумага.

— Моего отца.

— О событии моей семьи.

Сэмюэл встал между ними.

— Пусть читает.

Уильям расправил лист.

— «Тринадцатого июня. Разговор с женщиной, торговавшей лентами у дороги. Она утверждает, что накануне около пяти часов видела девочку в светлом платье возле мельничного пути. Рядом находился незнакомый мужчина в тёмном дорожном плаще. Он держал ребёнка за руку или, по словам свидетельницы, пытался удержать. Женщина не сообщила прежде, опасаясь неприятностей. Господин Х. просит не включать это показание в официальный отчёт, дабы не разжигать ложных надежд и слухов».

Никто не заговорил.

Фанни почувствовала, как поднос становится тяжёлым, хотя на нём оставались только пустые чашки.

Мод подошла к Уильяму.

— Ты уверен, что это почерк твоего отца?

— Да.

— Почему страница была отдельно?

— Не знаю. Возможно, он вынул её из личного дневника. Возможно, собирался сохранить независимо от официальной записи.

Сэмюэл взял лист за угол.

— Бумага выглядит того времени. Но это ещё не доказательство содержания.

— Это его почерк, — повторил Уильям.

— Почерк можно подражать.

— Моему отцу подражать незачем.

— До тех пор, пока у кого-то не появляется причина.

Освальд схватился за спинку стула.

— Никакого мужчины не было.

— Откуда ты знаешь? — спросила Мод.

— Потому что Элинор нашли в реке.

— Это доказывает, где она умерла. Не то, как оказалась там.

Фелисия не смотрела на лист. Она смотрела на Уильяма.

— Кто знал, что вы ищете записи?

Он запнулся.

— Никто. Архив закрыт.

— Вы говорили с кем-нибудь о письме Мод?

— С церковным сторожем. С переплётчиком, потому что замок на старом ящике заржавел. И… сегодня утром ко мне пришла женщина.

Мод замерла.

— Какая женщина?

Уильям закрыл папку.

— Она назвала имя Гидеона Квинси. Сказала, что он несколько лет изучал исчезновение Элинор Хоббс и перед смертью оставил ей документы.

— Кто она? — спросил Сэмюэл.

Уильям посмотрел на Фелисию и Освальда.

— Она утверждает, что сама является Элинор.

Фелисия засмеялась.

Смех был коротким, почти молодым, и от этого страшнее любого её стона.

— Разумеется, — сказала она. — Наконец-то в нашем доме появилась роль, на которую не назначила себя я.

Освальд ударил тростью по полу.

— Вон.

— Отец…

— Вы оба. Вон из моего дома.

Уильям убрал лист в папку.

— Я не привёл её сюда.

— Ещё не привёл, — сказала Мод.

Он встретил её взгляд.

— Она попросила увидеть семью. Я сказал, что сначала должен поговорить с тобой.

— Где она?

— В гостинице у станции.

Сэмюэл посмотрел на часы.

— Никто не встречается с ней один. Завтра утром она придёт сюда, если согласится на вопросы.

— Она не войдёт в этот дом, — сказал Освальд.

Фелисия поднялась. На этот раз никто не подал ей руку.

— Войдёт.

Муж повернулся к ней.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Напротив. Если женщина выучила имя моей дочери и приехала произнести его передо мной, я хочу услышать весь монолог.

— Это не театр.

— Именно это нам и предстоит установить.

Она прошла к двери. Рядом с Фанни остановилась и забрала с подноса пустую чашку, будто ей требовался обычный предмет.

— Мадам, — тихо сказала Фанни, — она может говорить правду?

Фелисия посмотрела на неё.

— Может. Люди способны говорить правду даже тогда, когда лгут о себе.

ГЛАВА 9. Женщина у калитки

На следующее утро Феннбёрн знал, что в гостинице у станции живёт утонувшая женщина.

К девяти часам аптекарь уже слышал три версии её спасения. В первой её унесло течением до моря и воспитали французские рыбаки. Во второй она двадцать лет жила в лечебнице без памяти. Третья была особенно убедительна, потому что не содержала ни одного проверяемого обстоятельства: ребёнка украли «люди, связанные с железной дорогой».

Газета ещё не успела напечатать заметку, но её наборщик завтракал в трактире и обладал профессиональной обязанностью не оставлять свободного места между фактами.

В доме Хоббсов ставни оставались закрытыми дольше обычного.

Сэмюэл занял столовую и превратил её в комнату для допроса. На одном конце стола лежали чистая бумага, чернила и часы. На другом — фотография Элинор, приходская вырезка и голубая лента. Освальд потребовал убрать ленту.

— Это не улика, — сказал он.

— Поэтому она останется, — ответил Сэмюэл. — Мне нужно видеть, кто смотрит на неё как на вещь, а кто — как на подсказку.

— Ты решил играть следователя?

— Нет. Следователь имел бы полномочия. Я играю сына семьи, которая двадцать три года не задавала вопросов.

Освальд ушёл в кабинет и запер дверь.

Мод стояла у окна. Уильям пришёл раньше назначенного и ждал в малой гостиной. Они ещё не поговорили наедине.

Фанни вернулась к работе, но Ворбл запретила ей носить тяжёлые подносы и приближаться к задней двери без сообщения о намерениях. Девушка приняла оба условия без спора. С Мод они встретились утром на лестнице.

— Как ты? — спросила Мод.

— Лучше, мисс.

— Я не буду просить разговора.

— Хорошо.

Фанни сделала шаг вниз, затем остановилась.

— Письмо дошло.

— Да.

— Жаль, что дошло так быстро.

Мод почти улыбнулась.

— Мне тоже.

Это было первое, что они сказали друг другу без требования немедленно исправить прошлое.

В половине одиннадцатого у калитки появилась закрытая коляска.

Беккет наблюдал из прихожей. Когда экипаж остановился, Уильям вышел на крыльцо. Он открыл дверцу и подал руку женщине в сером дорожном платье.

Она не торопилась.

Сначала на ступеньку опустился узкий ботинок. Затем показалась рука в светлой перчатке. Женщина оглядела фасад, два верхних окна, трубу над кухней и старый вяз у дорожки. Лицо её не изменилось, но дыхание стало заметнее.

— Это здесь, — сказала она.

Уильям кивнул, будто подтверждение принадлежало ему.

Женщина была высокой, темноволосой и не похожей на фотографию Элинор настолько, чтобы сходство нельзя было объявить очевидным. Но в линии подбородка находилось что-то от Фелисии, а в расстоянии между глазами — от Сэмюэла. Возможно, это было настоящее родство. Возможно, человеческое лицо просто предоставляет достаточно деталей для желающего поверить.

Фанни открыла дверь.

Женщина посмотрела на неё с лёгким замешательством.

— Вы новая?

— Я здесь третий год, мадам.

— Конечно. Для меня все здесь новые.

Фанни отступила, пропуская гостей. Незнакомка остановилась на пороге и сняла правую перчатку. Сделала это медленно: потянула за каждый палец, расправила кожу и только потом переступила черту.

Беккет, стоявший у лестницы, чуть наклонил голову.

— Мисс Клара Вейн, — представил Уильям. — Она пока предпочитает это имя.

— Пока? — спросил дворецкий.

Клара посмотрела на него.

— До тех пор, пока мне не позволят вернуть настоящее.

— Имена редко спрашивают разрешения у дворецких, — сказал Беккет. — Пальто, мадам.

Она отдала ему плащ. Под ним оказалось тёмно-синее платье без траурных деталей. На шее висела маленькая серебряная цепочка.

Клара посмотрела по сторонам.

— Часы всё ещё здесь.

В прихожей стояли высокие напольные часы Освальда. Их установили через три года после смерти Элинор.

Фанни это знала, потому что каждую субботу вытирала латунную табличку с датой.

Уильям ответил прежде, чем кто-то успел заметить:

— Возможно, вы помните другие часы на том же месте.

Клара взглянула на него с благодарностью.

— Возможно.

Беккет принял шляпу.

— Память любит мебель. Она не возражает, если предмет заменили, пока место осталось прежним.

Сэмюэл появился в дверях столовой.

— Прошу.

Клара вошла. Мод стояла у окна. Фелисия сидела во главе стола, одетая в чёрное дневное платье, которое носила только в годовщину смерти Элинор и на заседания благотворительного комитета, где ожидала сопротивления. Перед ней не было ни пледа, ни флакона. Освальд всё-таки пришёл и занял кресло у камина.

Клара увидела Фелисию.

Она остановилась.

Пауза длилась ровно столько, чтобы все успели заметить её силу.

Затем Клара сняла вторую перчатку.

Фелисия посмотрела на её руки.

— Вы ожидали увидеть меня старше? — спросила она.

Клара сглотнула.

— Я не знала, чего ожидать.

— Удобное начало.

— Мама, — сказала Мод.

Клара вздрогнула при этом слове. Очень красиво, подумала Фелисия. Не слишком сильно, не слишком рано.

— Простите, — сказала женщина. — Я не пришла отнимать у вас имя. Я сама не знаю, имею ли право произносить его.

— Но приехали именно за этим, — заметил Сэмюэл.

— Я приехала узнать, почему чужой человек знал обо мне больше, чем я сама.

— Гидеон Квинси?

— Да.

Сэмюэл указал на стул.

— Расскажите с начала. Без выводов. Только события, которые вы можете подтвердить.

Клара села. Уильям хотел занять место рядом, но Мод жестом остановила его. Он остался у стены.

— Я выросла под именем Клары Вейн, — начала женщина. — Мои приёмные родители, Томас и Эстер Вейн, держали небольшую швейную мастерскую в Ламбете. Они говорили, что взяли меня из приюта в Брайтоне в шесть лет. Документы приюта сгорели во время пожара. Я почти ничего не помню о времени до них: воду, колокольный звон, женщину, которая пела гаммы, и комнату с чёрным фортепиано.

Фелисия не шевельнулась.

— Моя мать не пела гаммы, — сказал Сэмюэл.

Клара посмотрела на него.

— Я не сказала «моя мать». Я сказала «женщина».

— Продолжайте.

— После смерти Вейнов я работала в театральных мастерских, затем на сцене. Там со мной познакомился мистер Квинси. Он писал очерки о пропавших детях и людях без установленных семей. Он заметил мой возраст, отсутствие ранних документов и… сходство.

— С кем? — спросил Освальд.

— С вашей женой.

Фелисия слегка улыбнулась.

— Мистер Квинси был наблюдателен или любезен?

— Обычно ни то ни другое.

Ответ прозвучал слишком быстро и потому впервые показался живым.

Клара продолжила:

— Он приехал в Феннбёрн, изучил газетные заметки и приходские записи. Потом показал мне фотографию Элинор Хоббс. Я не узнала лицо. Но увидела ленту.

Её взгляд переместился на голубую полоску ткани.

— У меня была такая же.

— Голубые ленты не редкость, — сказал Сэмюэл.

— На внутренней стороне был вышит маленький белый крест.

Фелисия взяла ленту и перевернула. Возле края действительно виднелись четыре выцветших стежка.

Мод задержала дыхание.

— Кто мог знать об этом? — спросила она.

— Любой, кому мать показывала ленту, — ответил Сэмюэл.

— Я никому её не показывала, — сказала Фелисия.

— Квинси видел её? — спросил Освальд.

— Он однажды приходил под видом автора статьи о женских благотворительных обществах. Я выставила его через десять минут.

— До или после того, как он осмотрел комнату? — спросил Сэмюэл.

— Я не провожу обыск гостей.

— Это заметно.

Клара положила руки на стол.

— Я не прошу поверить из-за ленты. Есть другое.

— Что именно? — спросила Мод.

— Шрам под левым коленом. На фотографии его не видно. Мистер Квинси нашёл запись врача о том, что Элинор рассекла колено о железную ограду в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году.

Ворбл, стоявшая у двери, впервые подала голос:

— Не под левым.

Клара повернулась.

— Что?

— Под правым. Она полезла через калитку к соседской собаке. Рана была на правой ноге.

Женщина побледнела, но не растерялась.

— У меня шрам справа. Простите. Я всегда путаю стороны, когда говорю о себе напротив людей.

Сэмюэл записал что-то.

Фелисия наблюдала за тем, как Клара дотронулась до правого колена. Не проверила место. Обозначила движение для зрителя.

— Миссис Ворбл, — сказала Мод, — вы можете увидеть шрам?

— Не сейчас, — резко ответила Фелисия.

Все посмотрели на неё.

— Почему? — спросил Сэмюэл.

— Потому что женщина находится в доме десять минут, а вы уже готовы раздевать её в поисках родства. Мы не скот на ярмарке.

Клара тихо сказала:

— Благодарю.

Фелисия встретила её взгляд.

— Не за что.

Сэмюэл отложил перо.

— Как вы объясняете найденное тело?

Клара посмотрела на Освальда.

— Я не объясняю. Квинси предполагал, что ребёнка опознали ошибочно.

— Я опознал дочь, — сказал Освальд.

— После ночи в воде.

— Достаточно.

— Я не обвиняю вас. Я говорю то, что мне сообщили.

— Кем? Мёртвым журналистом, который не может отвечать на вопросы?

— Он умер два года назад. До смерти передал мне письма, копии записей и адрес преподобного Кроу.

Уильям выпрямился.

— Я не был знаком с Квинси.

— Он знал, что ваш отец оставил отдельную запись.

— Откуда?

— Из письма вашего отца одному из приходских попечителей. Квинси нашёл копию.

Сэмюэл протянул руку.

— У вас документы?

— Не здесь.

— Почему?

— Потому что я не знала, как меня примут.

— Но пришли без единственного предмета, способного подтвердить рассказ.

— Я пришла увидеть лица.

— Чьи?

Клара посмотрела сначала на Фелисию, потом на Мод и Сэмюэла.

— Семьи.

Мод села ближе.

— Вы помните что-нибудь о нас?

Клара закрыла глаза. Сэмюэл посмотрел на часы. Пауза снова была точной.

— Мальчика, который прятал хлеб под скатертью, потому что боялся кухарку.

Сэмюэл не изменился в лице.

— Я прятал корки для собаки.

— Возможно.

— Это было после смерти Элинор, — сказала Ворбл. — Собака появилась в шестьдесят шестом.

Уильям вмешался:

— Память могла смешать более поздние рассказы Квинси с собственными образами.

— Тогда она не является доказательством, — ответил Сэмюэл.

— Я не суд, — сказала Клара.

— Но вы претендуете на имя человека, чья смерть изменила всю эту семью. Стандарт должен быть не ниже судебного.

— Я пока ни на что не претендую.

— Вы представились моей сестрой викарию.

— Я сказала, что могу ею быть.

— И он услышал то, что хотел.

Уильям шагнул вперёд.

— Это несправедливо.

Мод повернулась к нему.

— Но верно.

Клара посмотрела на их лица и впервые утратила контроль над выражением. На секунду в нём возникло раздражение. Затем оно исчезло.

Фелисия заметила.

— Вы работали на сцене, мисс Вейн? — спросила она.

— Недолго.

— В каких театрах?

— В маленьких труппах. Названия ничего вам не скажут.

— Мне когда-то говорили то же самое о моём собственном голосе.

— Я слышала, вы пели.

— Кто сказал?

— Квинси.

— Он составлял вас тщательно.

Мод нахмурилась.

— Мама.

— Я лишь отмечаю качество исследования.

Клара наклонилась вперёд.

— Вы думаете, что я играю.

Фелисия взяла чашку. Она была пустой, но хозяйка поднесла её к губам.

— Все играют, дорогая. Вопрос лишь в том, знает ли актёр пьесу целиком.

Клара долго смотрела на неё.

— Я знаю, что мне снилась вода. Я знаю, что в детстве боялась голубых лент и не понимала почему. Я знаю, что женщина, воспитавшая меня, перед смертью призналась: меня привёл мужчина в мокром плаще и заплатил за молчание. Если это роль, я живу в ней дольше, чем помню себя.

В комнате стало холоднее, хотя огонь не погас.

Освальд поднялся.

— Кто был этот мужчина?

— Она не назвала имени.

— Удобно.

— Она сказала, что у него не сгибались два пальца на правой руке.

Трость Освальда стукнула по полу.

Фелисия посмотрела на руку мужа. Его пальцы сгибались все.

— Вы знаете такого человека? — спросил Уильям.

— В моей службе были сотни рабочих, — ответил Освальд. — Половина с повреждёнными руками.

Сэмюэл записал и это.

— Я хочу увидеть документы Квинси сегодня.

— Я принесу их завтра.

— Сегодня.

— Они находятся в запертом сундуке в гостинице. Я не буду передавать всё человеку, который заранее считает меня мошенницей.

— Тогда я осмотрю их при вас.

— Хорошо.

Мод смотрела на Клару. В её лице действительно можно было найти мать — особенно когда та защищалась. Но сходство не приносило облегчения. Оно делало воздух неопределённым.

— Где вы были все эти годы? — спросила она мягче.

— В Лондоне. В комнатах, которые менялись чаще, чем имена театров. Я шила костюмы, играла служанок, однажды — утонувшую невесту. Иногда думала, что у меня нет прошлого, потому что я его не заслужила. Затем появился Квинси и сказал, что у прошлого есть адрес.

— И наследство, — сказал Сэмюэл.

Клара повернула голову.

— Он упомянул его. Я не стану притворяться, будто деньги не имеют значения. Но если бы мне нужны были только они, я пришла бы с поверенным, а не с викарием.

— Поверенный задал бы больше вопросов.

— Именно.

Сэмюэл неожиданно улыбнулся.

— Наконец честный ответ.

Фелисия поставила чашку.

— Вы останетесь на обед.

Освальд резко обернулся.

— Нет.

— Да.

— Эта женщина не будет сидеть за нашим столом.

— Если она лжёт, тем более должна. Человек способен подготовить рассказ для допроса, но за супом обычно забывает половину характера.

Клара чуть подняла брови.

— Вы хотите испытать меня обедом?

— Я хочу посмотреть, как вы держите ложку.

— Элинор держала её особенным образом? — спросила Мод.

— Все дети держат ложки особенно плохо. Но каждый — по-своему.

Ворбл отвернулась, скрывая выражение лица.

Обед прошёл в малой столовой. Освальд не пришёл. Уильям сидел напротив Мод, но она почти не смотрела на него. Клара рассказывала о Ламбете и театре с осторожностью человека, который знает: каждая подробность может стать обвинением.

Фанни подавала блюда. Она заметила, что Клара безошибочно повернула к музыкальной комнате, когда попросила вымыть руки, хотя никто не указывал направление. Позже, возвращаясь, женщина остановилась у двери бывшей детской и сказала:

— Там был внутренний двор.

— Там сад, мадам, — ответила Фанни.

— Сейчас сад.

— Он и раньше был садом. Внутренний двор с другой стороны, у кухни.

Клара посмотрела на неё внимательнее.

— Вы уверены?

— Я натираю оба окна.

— Разумеется.

За столом Клара взяла ложку правой рукой и держала правильно. Фелисия наблюдала без улыбки.

После обеда Уильям проводил гостью в гостиницу. Мод не вышла на крыльцо.

— Ты должен был прийти ко мне с записью, — сказала она, когда он вернулся за папкой. — Не с женщиной.

— Если она Элинор, каждый час промедления был бы ещё одним отказом семьи.

— Ты уже решил, что спасаешь её.

— Я решил выслушать.

— И привёл в дом, прежде чем проверил хоть один документ.

— Ты сама просила искать.

— Я просила сведения, не чудо.

Он помолчал.

— Ты думаешь, я сделал это ради себя?

— Думаю, тебе нравится быть человеком, который открывает запертую дверь. Иногда настолько, что ты не спрашиваешь, кого она ударит.

Уильям опустил глаза.

— Возможно, ты права.

Мод ожидала защиты, объяснения или обиды. Простое признание лишило её следующей реплики.

— Я всё равно помогу проверить, — сказал он. — Но не буду больше приводить людей без твоего согласия.

— Уже поздно устанавливать правило для первого раза.

— Тогда для второго.

Он ушёл.

Вечером Сэмюэл запер лист Эдварда Кроу в письменном столе. Освальд не вышел из кабинета. Ворбл отправила Фанни спать раньше, но девушка задержалась у лестницы, когда увидела Беккета и Фелисию в музыкальной комнате.

Фелисия стояла перед фотографией Элинор. Беккет закрывал ставни.

— Вы узнали её? — спросил он.

— Нет.

— Но допускаете?

— Я допускаю всё, что ещё не успело доказать собственную глупость.

Беккет проверил щеколду.

— Она умеет входить.

— Да.

— Не каждый человек на сцене умеет это делать.

Фелисия повернулась.

— Вы тоже заметили.

— Перчатка перед первой репликой. Пауза при слове «мама». Положение у света. Старые привычки дешёвых залов: если зритель не видит лица, он не платит за слезу.

— Вы знаете её?

— Лицо — нет. Манеру — возможно. В Лондоне было много Клар Вейн. Имя звучит так, будто его выбрали на афише.

Фелисия подошла ближе.

— Не говорите пока Сэмюэлу.

— Почему?

— Потому что он немедленно разоблачит женщину и решит, что дело окончено.

— А вы так не думаете.

Она посмотрела на голубую ленту, оставленную на столе.

— Кто-то дал ей не только роль. Кто-то дал ей наши паузы, нашу мебель, мой голос до болезни. Квинси мог собрать факты. Но некоторые вещи он получил от человека, который был здесь.

— Вы хотите узнать автора.

— Я хочу узнать, зачем он написал именно эту пьесу.

Беккет взял свечу.

— А если актриса всё же ваша дочь?

Фелисия посмотрела на фотографию.

— Тогда она слишком хорошо научилась быть чужой.

Фанни отступила от двери, прежде чем её заметили. Поднимаясь наверх, она думала не о Кларе и не о воскресшей Элинор. Она думала о том, что впервые услышала Фелисию говорить о чужом спектакле без восхищения.

Внизу хозяйка дома сняла голубую ленту со стола, сложила её вчетверо и спрятала в карман.

— Завтра, Беккет, найдите мне старые театральные афиши.

— За сколько лет?

— За столько, сколько потребуется.

Он поклонился.

— Хорошая роль редко переживает плохую бумагу.

ГЛАВА 10. Проверка крови без крови

Сэмюэл начал расследование с сахара.

К девяти утра на письменном столе Освальда лежали три листа, две папки, линейка, увеличительное стекло и чашка чая, к которой никто не притронулся. Сам хозяин кабинета стоял у окна и смотрел на сад с выражением человека, у которого временно отняли не комнату, а право считать происходящее частным делом.

— Объясни, — сказал он.

— Что именно?

— Почему на первой странице написано «сахар».

Сэмюэл повернул лист к отцу.

— Потому что человек может выучить дату рождения, газетную заметку и имя няни. Но трудно подготовиться к тому, что шестилетняя девочка делала с сахаром, когда думала, что её не видят.

— Элинор ела его ложкой.

— Ворбл говорит, что она прятала кусочки в кармане и отдавала лошади булочника.

Освальд помолчал.

— Возможно, и то и другое.

— Именно поэтому я записываю ответы отдельно.

Сэмюэл распределил вопросы по трём столбцам. В первом были сведения, известные из газет и приходских записей. Во втором — семейные подробности, которые могли перейти к Квинси через свидетелей. В третьем — мелочи, не имевшие значения до тех пор, пока кто-нибудь не попытался стать умершим ребёнком.

Освальд прочитал несколько строк.

— Левая рука. Шрам. Песня перед сном. Неприязнь к варёной моркови. Ты собираешься установить родство по моркови?

— Кровь нам недоступна. Остаётся последовательность. Одна ошибка ничего не докажет. Десять ошибок в местах, где настоящий человек должен помнить телом, уже имеют вес.

— Она была ребёнком.

— Поэтому я не жду от неё точного рассказа. Я жду неправильной уверенности.

Освальд взял трость и прошёл к двери.

— Ты уже решил, что она лжёт.

— Я решил, что она должна доказать обратное.

— Люди не обязаны доказывать право на собственное имя.

— Когда это имя принадлежит человеку, похороненному двадцать три года назад, обязаны.

Отец остановился.

— Не превращай её в дело только потому, что так тебе легче.

Сэмюэл посмотрел на папки.

— В этом доме всё превращали во что-нибудь другое, лишь бы не назвать тем, чем оно было. Я хотя бы выбираю форму, в которой можно задавать вопросы.

Освальд вышел, не ответив.

В десять часов Клара Вейн прибыла с небольшим дорожным сундуком. Она была одета проще, чем накануне: серое платье, тёмный жакет, волосы убраны без украшений. Отсутствие театральности выглядело продуманнее вчерашней сцены.

Беккет принял её плащ.

— Вы нашли афиши? — спросила Фелисия, сидевшая в гостиной у окна.

— Ещё нет, мадам.

Клара перевела взгляд с него на хозяйку.

— Какие афиши?

— В Феннбёрне собирают всё, кроме полезных сведений, — ответила Фелисия. — Я решила расширить круг интересов дома.

— Театр редко считают полезным.

— Только люди, никогда не пользовавшиеся им в семье.

Мод стояла у камина. Ночью она почти не спала и теперь смотрела на Клару так, будто желание поверить требовало физического усилия. Уильяма не пригласили: Сэмюэл настоял, что проверка должна пройти без человека, который привёл претендентку и уже связал с ней собственную нравственную репутацию.

— Где мистер Кроу? — спросила Клара.

— В приходе, — ответила Мод.

— Он говорил, что будет присутствовать.

— Многое говорится до того, как человек узнает цену обещания.

Клара поняла, что ответа не получит, и поставила ладонь на крышку сундука.

— Здесь бумаги Квинси. Не все. Письма и личные записи я оставила в гостинице.

— Почему? — спросил Сэмюэл.

— Потому что вы адвокат семьи, а не мой.

— Я пока не представляю никого.

— Мужчина с тремя списками вопросов уже представляет хотя бы собственное подозрение.

Сэмюэл слегка поклонился.

— Наконец мы понимаем друг друга.

Документы разложили на большом столе в библиотеке. Клара принесла копию записи о рождении Элинор, вырезки из газет, письмо женщины по имени Марта Вейн, несколько заметок Квинси и фотографию девочки лет семи, стоявшей возле кирпичной стены. Снимок был выцветшим, лицо — слишком серьёзным для возраста.

— Это вы? — спросила Мод.

— Мне сказали, что да.

— Кто?

— Марта. Женщина, которая меня вырастила.

Ворбл взяла фотографию и долго держала под светом.

— Уши не те, — сказала она.

Клара улыбнулась без обиды.

— Уши меняются?

— Не настолько.

— Тедди, — произнесла Фелисия.

— Вы просили смотреть, — ответила экономка. — Я смотрю.

Сэмюэл осматривал бумаги. Несколько были явно подлинными: газетная бумага соответствовала времени, запись о рождении имела приходскую печать, копии служебных сведений содержали номера дел. Но подлинность факта не превращала подлинным человека, который держал бумагу.

— Квинси получил это из архивов, — сказал он.

— Он годами собирал материалы, — ответила Клара.

— В том числе то, что могло повредить моему отцу?

— Особенно это.

Освальд сидел в дальнем кресле. Он настоял на присутствии, хотя Трипп утром советовал ему избегать волнений. Слово «избегать» произвело на него обычное действие: он немедленно выбрал ближайшее волнение и сел напротив.

Сэмюэл поднял письмо Марты Вейн. Почерк был крупным, неровным.

— Здесь сказано, что вас привели к ней летом шестьдесят четвёртого года.

— Да.

— Но письмо написано в восемьдесят третьем, через девятнадцать лет.

— Она боялась говорить раньше.

— Кому адресовано?

— Квинси.

— То есть единственным свидетельством передачи ребёнка является письмо, написанное человеку, который искал именно такую историю.

— Единственным сохранившимся.

— Сохранившимся у него.

Клара сняла перчатку. Сначала правую. Движение было плавным, но Фелисия заметила короткую остановку перед тем, как ткань сошла с пальцев: пауза, в которой актриса проверяла, смотрит ли зал.

— Вы можете задавать мне вопросы, — сказала Клара. — Но если вы будете объявлять ложью каждый ответ, который вам не нравится, мы закончим быстро.

— Я не объявляю. Я классифицирую.

— Естественно.

Сэмюэл начал с вещей, доступных проверке.

Клара назвала год рождения, имя крёстной, приход, где крестили Элинор, и прежний цвет фасада дома. Она знала, что музыкальная комната раньше была столовой, а детская находилась на втором этаже. Два ответа совпали с газетной статьёй Квинси, опубликованной пять лет назад. Один — с планом дома, хранившимся в окружном архиве.

Потом вопросы перешли к памяти.

— Как называли вас дома? — спросил Сэмюэл.

— Элли.

Ворбл покачала головой.

— Никогда.

— Я могла забыть.

— Могли. Но ваша мать называла вас Нора, когда сердилась, и Линни, когда боялась, что вы больны.

Фелисия отвела взгляд.

— Тедди, это не суд над моими уменьшительными именами.

— Сегодня всё суд, мадам. Просто не у всех есть парики.

Сэмюэл записал.

— Какой рукой вы писали?

— Правой.

— Элинор была левшой, — сказала Ворбл.

— Марта заставляла меня пользоваться правой. Она считала левую руку дурным знаком.

Ответ прозвучал без задержки. Сэмюэл отметил не содержание, а скорость.

— Удобное объяснение.

— Для человека, которого били по пальцам, не очень.

Мод резко посмотрела на брата.

— Не надо.

— Я ничего не сказал.

— Именно. Ты умеешь сделать жестокость пунктуацией.

Клара опустила глаза, позволив тишине поработать за неё. Фелисия наблюдала с почти профессиональным интересом.

Ворбл подошла ближе.

— За правым ухом был маленький шрам. От крючка в кладовой. Разрешите посмотреть?

Клара медленно собрала волосы и повернула голову. За ухом тянулась тонкая светлая линия.

Мод вдохнула.

Ворбл коснулась её пальцем, затем убрала руку.

— Шрам есть.

— Такой же? — спросил Сэмюэл.

— Шрамы не подписывают.

Фелисия продолжала смотреть на Клару.

— Когда он появился?

— Не знаю. Марта говорила, что я была с ним, когда пришла.

— Квинси знал о нём? — спросила Фелисия.

— Да.

— От кого?

— Из записей вашей экономки, вероятно.

Ворбл выпрямилась.

— Я никогда не говорила с Квинси.

— Он мог услышать от другого человека.

— Или показать вам место, где следует оставить след, — сказала Фелисия.

Мод повернулась к матери.

— Ты предполагаешь, что она сделала себе шрам?

— Я предполагаю только, что человеческая кожа легче бумаги: на ней хуже сохраняются даты.

Клара распустила волосы.

— У вас есть способ проверить, старый ли он?

— Нет, — сказал Сэмюэл.

— Тогда оставьте моё ухо в покое.

К полудню проверка дала не ответ, а две одинаково весомые возможности. Клара ошибалась в привычках, но объясняла ошибки травмой и чужим воспитанием. Она знала детали, но почти все могли находиться в архиве Квинси. Шрам существовал, однако его происхождение было неизвестно. Фотография не доказывала ничего, кроме того, что Клара когда-то была ребёнком.

Мод попросила перерыв. Они перешли в столовую, где Ворбл распорядилась подать простой обед. На столе появились хлеб, холодное мясо, морковь и яблочный пирог. Сэмюэл возразил против моркови; Ворбл ответила, что иногда кухня имеет право участвовать в следствии.

Клара не притронулась к ней.

— Не любите? — спросила Мод.

— Варёную — нет.

Ворбл подняла брови.

— Мисс Элинор тоже не любила.

Сэмюэл посмотрел на экономку.

— Это было в моём списке.

— Я не видела ваш список.

Клара взяла хлеб.

— В каждой семье есть ребёнок, который не любит варёную морковь. Именно поэтому её продолжают варить.

Фелисия тихо засмеялась.

— Хороший ответ.

— Я не отвечала вам.

— Тем лучше.

После обеда Фелисия предложила показать Кларе дом. Сэмюэл хотел возразить, но мать сказала:

— Ты проверил её бумаги. Я проверю пространство.

Клара согласилась.

Они пошли вдвоём, хотя Мод следовала на некотором расстоянии. Фелисия показывала комнаты без сентиментальности: гостиную, бывшую столовую, лестничную площадку, зимний сад. Клара двигалась осторожно, не касаясь мебели.

— Здесь стоял синий диван, — сказала она в маленькой гостиной.

— Нет.

— Квинси писал…

— Я не спрашивала, что писал Квинси.

Клара посмотрела на пустую стену.

— Тогда я ошиблась.

— Диван был зелёный. Синим его обили через год после смерти Элинор.

— Значит, я помню не это.

— Значит, вы помните статью, написанную после.

Мод приблизилась.

— Мама, ты специально привела её сюда.

— Разумеется.

— Ты хочешь, чтобы она ошиблась.

— Я хочу, чтобы хоть кто-нибудь в этом доме ошибался без того, чтобы мы немедленно сделали из ошибки религию.

Клара остановилась у двери детской.

— Вы уже решили.

— Я решила, что вы талантливы.

— Это не обвинение.

— Зависит от роли.

Клара вошла в комнату. Её оставили почти пустой после того, как Мод повзрослела. У окна стоял маленький стол, на полке — несколько детских книг, которые Фелисия не разрешала выбрасывать.

— Здесь я спала? — спросила Клара.

— Нет, — ответила Фелисия. — Элинор боялась высоты и спала в комнате напротив. Здесь жила Мод.

Клара взглянула на младшую женщину.

— Простите.

— За что? — спросила Мод.

— За то, что заняла вашу комнату в чужом рассказе.

Мод не знала, была ли реплика рассчитана. Это не мешало ей ранить.

Фелисия подошла к полке и достала тонкую книжку с потёртым корешком.

— Что я читала ей перед сном?

Клара посмотрела на обложку.

— «Девочку у маяка».

— Название можно прочесть.

— Тогда зачем спрашивать?

Фелисия открыла книгу.

— Какую страницу она всегда просила пропустить?

Клара молчала.

— Это невозможно помнить.

— Да.

— Тогда вы ставите ловушки, в которых даже настоящая дочь должна показаться самозванкой.

— Настоящая дочь сказала бы: «Не знаю» — раньше, чем придумала бы воспоминание.

Клара подошла к ней почти вплотную.

— А настоящая мать позволила бы дочери не помнить.

Фелисия закрыла книгу.

На секунду Мод увидела не дуэль и не игру. Она увидела двух женщин, каждая из которых знала, как нанести удар точным словом и немедленно спрятаться за правом на него.

— Довольно, — сказала она.

Фелисия обернулась.

— Ты хочешь верить ей.

— Я хочу не стать тобой в тот момент, когда сомнение превращается в наказание.

— А я хочу не стать тобой в тот момент, когда жалость отменяет разум.

Клара вышла из комнаты первой.

В библиотеке Сэмюэл закончил предварительный осмотр бумаг. Он сложил документы Квинси отдельно.

— Здесь есть подлинные сведения, — сказал он. — Но ни одно не связывает Клару Вейн с Элинор Хоббс до восемьдесят третьего года. До письма Марты.

— Это не значит, что связи не было, — ответила Мод.

— Не значит. Также не значит, что она была.

Клара закрыла сундук.

— Каков ваш вывод?

— Кто-то потратил годы, чтобы сделать вашу историю возможной. Я пока не знаю, сделал ли он это ради правды или ради цены, которую можно за неё получить.

— И до тех пор?

— Вы не называете себя Элинор публично. Не обращаетесь к прессе. Не предъявляете имущественных требований. Я проверяю происхождение бумаг и переписку Квинси.

— Вы не вправе устанавливать мне условия.

— Вправе устанавливать условия входа в этот дом.

Фелисия подняла голову.

— Дом мой.

Сэмюэл встретил её взгляд.

— Тогда установи их сама.

Все ждали.

Фелисия вынула из кармана голубую ленту. Она не надела её, только положила на ладонь.

— До тех пор, пока вы не доказали своё имя, вы — мисс Клара Вейн. В этом доме вам не будут отказывать в еде, разговоре и возможности показать документы. Но вы не назовёте меня матерью и не позволите никому называть вас моей дочерью.

Клара посмотрела на ленту.

— А если я докажу?

Фелисия сжала пальцы.

— Тогда нам обеим придётся пережить то, что мы так старательно репетировали.

Клара взяла перчатки.

— Завтра я принесу остальные письма.

— Завтра, — сказал Сэмюэл, — я пришлю человека в гостиницу составить опись при вас.

— Вы никому не доверяете?

— Я доверяю процедуре. Она хотя бы не обижается.

У двери Клара остановилась рядом с Фанни, которая держала её плащ.

— Вы вчера сказали, что натираете окна, — произнесла она негромко. — Значит, хорошо знаете дом.

Фанни напряглась.

— Достаточно, мадам.

— Люди редко замечают тех, кто знает дом лучше хозяев.

Фанни подала плащ.

— Это зависит от хозяев.

Клара улыбнулась и вышла.

Фанни закрыла дверь. Раньше после такой реплики она бы долго гадала, сказала ли что-нибудь дерзкое и не придётся ли извиняться. Теперь она подумала о другом: зачем женщине, утверждавшей, что выросла в этом доме, понадобилось выяснять, кто знает его лучше.

Она пошла в кухню и впервые записала своё наблюдение прежде, чем решила, имеет ли оно право существовать.

ГЛАВА 11. Роль, выученная наизусть

Беккет отправился искать Клару Вейн в театр, которого больше не существовало.

Феннбёрнская библиотека помещалась над лавкой торговца канцелярскими товарами и обладала двумя преимуществами: там было сухо и почти никто не спрашивал, зачем человеку старые газеты. Библиотекарь мистер Пим считал прошлое разновидностью пыли и выдавал его неохотно, чтобы не нарушать порядок хранения.

— Театральные афиши? — переспросил он. — За какой год?

— За несколько.

— Сколько именно?

— Десять.

Пим посмотрел на него с сочувствием, предназначенным для людей, внезапно утративших рассудок в общественном месте.

— У нас нет каталога трупп.

— Тогда газеты.

— Они связаны по полугодиям.

— Я умею развязывать верёвку.

Через два часа Беккет сидел у окна среди подшивок «Суррейского наблюдателя» и «Вестника южных графств». Он искал не лицо. Дешёвые провинциальные афиши редко печатали портреты. Он искал имя, которое звучало слишком гладко, и движение, которое однажды уже видел за кулисами.

В молодости Беккет работал у труппы мистера Фейна: носил реквизит, подсказывал забытые слова и знал, что актёры больше всего боятся не провала, а паузы, в которой публика успевает понять, что перед ней человек. Хорошие исполнители заполняли паузу дыханием. Плохие — жестом. Клара снимала перчатку перед важной репликой так, как одна актриса когда-то поправляла брошь: не из привычки, а чтобы дать зрителю время приготовиться.

На третьей подшивке он нашёл объявление пятилетней давности:

«Гастроли Нового драматического товарищества. Мисс Клара Вейн в роли Агнес, потерянной наследницы, в пьесе “Дом у воды”».

Беккет перечитал строку дважды.

Роль не доказывала мошенничества. Театр был полон потерянных наследниц, не существовавших ни до первого акта, ни после последнего. Но название пьесы заставило его вспомнить, как Клара стояла у калитки под дождём и ждала, пока дверь откроется полностью.

Он выписал дату и название труппы. Полную афишу предстояло искать в Лондоне, у бывшего управляющего или в театральном агентстве. Беккет закрыл подшивку.

— Нашли? — спросил Пим.

— Пока только роль.

— А искали человека?

— Обычно это одно и то же, пока не поднимется занавес.

Слова прозвучали привычно, но на лестнице Беккет поморщился. В последние дни афоризмы всё чаще казались ему мебелью, которую он расставлял между собой и прямым ответом.

В доме Сэмюэл занимался бумагами Квинси. Он отправил две телеграммы: одну в Лондон коллеге с просьбой проверить Марту Вейн и театральные труппы, вторую — окружному регистратору. Третье письмо предназначалось переплётчику, ремонтировавшему архив св. Джудии. Уильям пришёл как раз тогда, когда Сэмюэл запечатывал конверт.

— Ты проверяешь страницу моего отца без меня, — сказал викарий.

— Я проверяю бумагу. Она не состоит с тобой в родстве.

— Ты считаешь её подделкой.

— Я считаю, что лист, найденный отдельно через двадцать три года, заслуживает большего внимания, чем сыновняя уверенность.

Уильям снял перчатки.

— Мой отец не был смелым человеком. Он мог не включить свидетельство в официальный отчёт. Но он не стал бы выдумывать мужчину у реки.

— Я не обвиняю его.

— Ты обвиняешь меня в том, что я хотел найти чудо.

— Это сказала Мод.

— А ты согласен.

Сэмюэл положил письмо рядом с печатью.

— Я думаю, ты нашёл историю, в которой тебе нравилась собственная роль. Это не преступление. Но теперь твоя обязанность — проверять её строже, а не защищать из стыда.

— Я не защищаю из стыда.

— Тогда почему ты пришёл ко мне, а не к ней?

Уильям посмотрел на закрытую дверь.

— Она не хочет меня видеть.

— Это не довод в пользу твоей правоты.

— Я знаю.

Ответ был тихим, но через секунду Уильям продолжил:

— И всё же вы обращаетесь с Кларой так, будто бедность и сцена сами по себе доказательство лжи. Если она действительно Элинор, то каждый ваш вопрос повторяет то, что делали с ней всю жизнь: требует объяснить, почему её существование неудобно.

— Если она действительно Элинор, вопросы вернут ей имя. Если нет — избавят семью от человека, который торгует утратой.

— Закон не всегда отличает одно от другого.

— Поэтому я не предлагаю суд. Пока.

Уильям взял шляпу.

— Мод сказала, что ты всегда превращаешь чувства в дело.

— Мод любит точные обвинения. Иногда даже справедливые.

— А ты?

— Я предпочитаю доказательства.

— Это не ответ.

— В нашей семье ответы такого рода выдаются после смерти и только в неполной редакции.

Уильям ушёл. Сэмюэл остался у стола и понял, что последняя реплика была остроумной лишь до тех пор, пока не вспомнишь, о ком идёт речь.

Мод провела утро в комнате Фанни.

Она пришла не для нового извинения. После теплицы они договорились, что Мод не будет требовать разговора всякий раз, когда собственная вина становилась ей невыносимой. Поэтому она села на единственный стул и помогала разбирать письма, которые Фанни хранила в жестяной коробке: квитанции, записки от Ворбл, карточку двоюродной тётки и три неотправленных обращения в училища для служащих девушек.

— Ты хотела учиться? — спросила Мод.

— Хотела узнать, можно ли. Потом подумала, что в доме сочтут это неблагодарностью.

— Кто именно?

Фанни сложила лист.

— Никто не сказал. Но иногда то, что никто не сказал, занимает больше места.

Мод кивнула.

— В этом доме особенно.

Фанни достала маленький блокнот.

— Я записала кое-что о мисс Вейн.

— Для Сэмюэла?

— Не знаю. Сначала для себя.

Она прочла: Клара знала дорогу к музыкальной комнате, потому что её расположение описывалось в статье Квинси. Перепутала сад и внутренний двор. Спросила, кто лучше всех знает дом. Накануне, уходя из гостиницы после осмотра бумаг, велела кучеру остановиться не у станции, а у переулка за типографией.

— Откуда ты знаешь про кучера? — спросила Мод.

— Я относила Сэмюэлу записку в гостиницу. Мисс Вейн вышла раньше меня. Я не следила. Мы просто шли в одну сторону.

— А потом?

— Она вошла в дверь редакции «Феннбёрнского листка».

Мод подняла голову.

— Ты уверена?

— На двери нарисовано перо. И изнутри вышел мистер Лоу, который пишет про ярмарки. Он сказал: «Завтра город получит историю». Она дала ему конверт.

Фанни заговорила быстрее:

— Я хотела рассказать сразу, но потом подумала, что, может быть, она просто отправляла письмо, а редакция рядом с почтовым окошком, и если я ошибусь, то получится, что я обвиняю женщину только потому, что мне не нравится, как она на меня посмотрела, а потом я вспомнила, что Беккет сказал про вину задним числом, и решила хотя бы записать…

— Фанни.

Она остановилась.

— Ты видела то, что видела. Не обязана заранее доказать весь смысл.

— А если это ничего не значит?

— Тогда мы узнаем. Наблюдение не становится грехом, если вывод оказался неверным.

Фанни посмотрела на неё с сомнением.

— Вы говорите как мистер Сэмюэл.

— Это самая неприятная вещь, которую ты могла сказать мне сегодня.

Фанни улыбнулась. Не из вежливости.

Они пошли в кабинет. Сэмюэл выслушал, задал три уточняющих вопроса и записал имя редактора.

— Хорошо, — сказал он.

Фанни ждала продолжения.

— Что хорошо?

— Что вы заметили. И пришли.

— Вы не думаете, что я могла неправильно понять?

— Конечно, могли. Я тоже могу. Поэтому мы проверяем.

Она кивнула. На этот раз одного ответа оказалось достаточно.

В редакции «Феннбёрнского листка» Сэмюэла приняли без радости. Мистер Лоу был маленьким человеком с густыми бакенбардами и уважением к свободе печати, которое особенно усиливалось при возможности увеличить тираж.

— Частная беседа, — сказал он.

— Вы собираетесь печатать её содержание?

— Я не обсуждаю будущие материалы.

— Тогда обсудим прошлые. Пять лет назад ваша газета перепечатала статью Квинси о доме Хоббсов. Кто передал ему описание комнат?

Лоу поправил жилет.

— Он сам приезжал.

— В дом его не пускали.

— Люди разговаривают со слугами, торговцами, бывшими работниками.

— С кем именно?

— Я не помню.

— Но сегодняшний конверт помните?

Лоу покраснел.

— Вы следите за женщиной?

— Нет. В маленьком городе достаточно идти по улице.

Редактор положил ладонь на бумаги.

— Мисс Вейн имеет право рассказать свою историю.

— Безусловно. Вы имеете право напечатать её. А семья будет иметь право напечатать, что документы не проверены, свидетельства противоречивы, а вы сообщили о возвращении умершей женщины ради продажи листка.

— Это угроза?

— Предварительная редактура.

Лоу не показал конверт. Но сообщил, что номер уже набран и выйдет утром. Сэмюэл вернулся домой раньше, чем обычно возвращаются с хорошими новостями, и потому все поняли результат до его слов.

— Она пошла в газету, — сказал он.

Мод стояла у окна.

— Значит, условие нарушено.

— Оно было условием входа в дом, не законом.

Фелисия сидела за письмом и не подняла головы.

— Что она дала редактору?

— Лоу не сказал.

— Тогда это либо очень мало, либо достаточно для крупного заголовка.

— Ты говоришь так, будто восхищаешься.

Фелисия поставила точку.

— Я восхищаюсь только хорошей подготовкой. Цель может быть отвратительной.

Беккет вернулся из библиотеки и положил перед Сэмюэлом выписку.

— Клара Вейн играла потерянную наследницу в пьесе «Дом у воды».

Мод прочла объявление.

— Это совпадение.

— Вероятно, — сказал Беккет. — Театр любит наследниц. Они входят без багажа и уходят с имением.

— Вы узнали её?

— Нет. Но я узнал школу. Жесты труппы мистера Фейна пережили самого мистера Фейна, двух кредиторов и пожар в гримёрной.

Сэмюэл взял выписку.

— Этого мало.

— Я знаю.

— Нужна полная афиша, сведения о труппе и кто учил её.

— Я написал в Лондон.

Фелисия посмотрела на дворецкого.

— Без моего поручения?

Беккет выдержал её взгляд.

— Да, мадам.

Раньше такое признание потребовало бы отдельной сцены о падении домашней дисциплины. Фелисия лишь кивнула.

— Хорошо.

После обеда Клара пришла сама. В руках у неё была свежая корректурная полоса газеты.

— Я решила, что лучше вы увидите до печати.

Сэмюэл взял лист.

Заголовок занимал половину страницы:

«ВОЗВРАЩЕНИЕ УТОНУВШЕЙ? ЖЕНЩИНА ИЗ ЛОНДОНА ЗАЯВЛЯЕТ ПРАВО НА ИМЯ ЭЛИНОР ХОББС».

Ниже стояли слова «по сведениям, подтверждённым церковным лицом». Имя Уильяма не называлось, но в Феннбёрне существовало одно церковное лицо подходящего возраста.

Мод побледнела.

— Он позволил это?

— Нет, — сказала Клара. — Я сообщила редактору, что преподобный Кроу нашёл запись своего отца и познакомил меня с семьёй.

— Вы использовали его имя.

— Я сообщила факт.

— Вы обещали не обращаться к прессе, — сказал Сэмюэл.

— Я ничего не обещала. Условия объявила ваша мать.

Фелисия протянула руку за полосой.

— Почему сейчас?

Клара посмотрела на неё.

— Потому что частное сомнение всегда принадлежит богатой семье. Публичность — единственное имущество человека без фамилии.

— Красиво, — сказала Фелисия. — Квинси?

— Моё.

— Тем хуже.

Клара села, хотя её не приглашали.

— Вы надеялись держать меня в прихожей, пока адвокат решит, достаточно ли я похожа на ваше горе. Я не буду ждать разрешения существовать.

— Вы существуете, — сказала Мод. — Спор идёт об имени.

— Для вас это легко разделить.

— Нет. Для меня ничего не легко с тех пор, как вы вошли.

В дверь резко постучали. Уильям пришёл без шляпы, держа тот же листок.

— Вы дали это газете? — спросил он Клару.

— Да.

— С моим именем.

— Без имени.

— Все поймут.

— Разве вы не хотели правды?

— Я хотел проверить её.

— Вы привели меня к двери и теперь удивляетесь, что я вошла.

Мод повернулась к нему.

— Ты рассказывал ей о моём письме?

— Только что ты просила искать сведения.

— О нашей семье? О маме? О том, что я боюсь стать похожей на неё?

— Нет.

Клара не вмешивалась. Ей не нужно было: сама возможность вопроса уже работала.

— Я не говорил этого, — повторил Уильям.

Мод посмотрела на него долго.

— Я верю.

Он выдохнул.

— Но ты всё равно привёл её, — продолжила она. — И после первого сомнения защищал не её, а собственное решение.

— Я пытался не позволить вам снова похоронить человека ради удобства.

— Вот. Ты опять говоришь «вам». Ты уже стоишь снаружи и читаешь нам проповедь.

— Потому что внутри никто не говорил правду.

— А ты решил, что человек с поддельной историей обязан быть правдой только потому, что семья лгала.

Уильям посмотрел на Клару, затем на листок.

— Я не знаю, поддельная ли она.

— Но уже отдал ей своё имя.

— Мод…

— Не сейчас.

Она вышла.

Уильям сделал движение следом, но остановился. Впервые он не выбрал преследование как доказательство любви.

Клара поднялась.

— Завтра газета выйдет независимо от того, что вы решите.

— Тогда завтра, — сказал Сэмюэл, — вы получите письмо от моего коллеги с требованием не представляться наследницей до окончания проверки.

— А послезавтра мой поверенный подаст официальное уведомление.

В комнате изменился воздух.

— Значит, вы всё-таки претендуете, — сказал он.

— Я сказала, что деньги имеют значение.

— На что именно?

— На долю старшей дочери, признание недействительной записи о смерти и доступ к семейным бумагам.

Освальд появился в дверях. Никто не слышал, как он подошёл.

— Вы не получите ничего.

Клара повернулась.

— Тогда вам придётся объяснить суду, почему запись о смерти составлена с нарушениями и почему журналист Квинси получал от вас деньги.

Трость Освальда ударилась о косяк.

Сэмюэл медленно встал.

— Какие деньги?

Клара посмотрела на Фелисию. Та не казалась удивлённой.

— Завтра, — сказала Клара, — я принесу письмо Квинси и предмет, который он считал главным доказательством. Предлагаю обсудить это за столом. Ваша мать ценит испытания обедом.

— Вы не приглашены, — сказал Освальд.

Фелисия сложила газетную полосу пополам.

— Теперь приглашена.

Муж повернулся к ней.

— Ты не понимаешь.

— Я понимаю, что частный спектакль закончился. Завтра у нас будет публика, даже если мы закроем ставни.

Клара надела перчатки.

— В восемь?

— В семь, — ответила Фелисия. — Восемь часов слишком поздно для семейной катастрофы. После неё плохо спится.

Когда дверь закрылась, Сэмюэл подошёл к отцу.

— Какие деньги?

Освальд смотрел на газетный лист в руках жены.

— Не сейчас.

— Ты говорил это двадцать три года.

— И ещё один день ничего не изменит.

Фелисия подняла глаза.

— Вот в этом, Освальд, ты ошибаешься чаще всего.

Утром «Феннбёрнский листок» лежал на каждом крыльце. Фанни подняла экземпляр до того, как Беккет успел выйти, и увидела под заголовком рисунок дома Хоббсов.

Окна на рисунке были закрыты. В одном художник изобразил женскую фигуру.

Фанни сложила газету так, чтобы лицо исчезло, и впервые не понесла плохую новость хозяйке немедленно. Сначала она отнесла её Сэмюэлу.

ГЛАВА 12. Ужин для возвращённой

К семи часам столовая была готова к ужину, который никто не собирался есть.

Ворбл поставила восемь приборов и один дополнительный для доктора Триппа. Он возражал против приглашения, пока Сэмюэл не сообщил о состоянии отца и угрозе официального спора. После этого врач сказал, что присутствует исключительно как медицинская предосторожность, и выбрал место, откуда было видно обоих супругов Хоббс.

— Уберите тяжёлое серебро, — распорядился он.

— Почему? — спросила Ворбл.

— Потому что люди под волнением роняют предметы.

— Серебро пережило три поколения волнений.

— Люди — не всегда.

Она заменила большой соусник на фарфоровый.

Фанни выравнивала салфетки. Руки у неё дрожали, но не так, как прежде. Теперь дрожь не означала, что она обязана исчезнуть; она означала, что вечер неприятен и тело это заметило.

Беккет вошёл с письмом из Лондона.

— Ответ по труппе, — сказал он Сэмюэлу.

— Что там?

— Агент помнит имя. Полную афишу обещает прислать поездом через два дня.

— Два дня поздно.

— Для доказательства — нет. Для ужина — возможно.

Сэмюэл прочёл письмо. Клара Вейн действительно состояла в Новом драматическом товариществе и играла под этим именем не менее шести лет. Это подтверждало, что имя не было случайной подписью Квинси, но не доказывало, кем она была до сцены.

— Оставим до момента, когда она снова скажет, что театр ничего не значит, — сказал он.

Мод вошла в тёмно-синем платье. Она не виделась с Уильямом после вчерашней ссоры, но он тоже был приглашён: не как возлюбленный или союзник, а как человек, принёсший страницу Эдварда Кроу. Он прибыл первым из гостей и остановился в прихожей, ожидая разрешения войти.

— Мисс Мод? — спросил Беккет.

Она посмотрела на викария через открытую дверь.

— Пусть входит.

Уильям подошёл к ней.

— Я не стану просить, чтобы ты простила меня сегодня.

— Хорошо.

— Но страница моего отца остаётся свидетельством, пока не доказано обратное.

Мод закрыла глаза на секунду.

— Ты начал верно и снова решил закончить проповедью.

— Я хотел сказать, что не могу солгать ради примирения.

— А я не просила. Я просила не делать свою честность главным событием каждого разговора.

Он кивнул.

— Я сяду там, куда укажут.

— Это разумное начало.

Фелисия спустилась без колокольчика и без голубой ленты. На ней было чёрное платье, которое она носила на годовщины смерти Элинор. Освальд увидел его и сжал рукоять трости.

— Ты могла выбрать другое.

— Могла.

— Это жестокость.

— Сегодня всё будет называться своим именем. Начнём с одежды.

— Фелисия, не устраивай…

— Что? Сцену? Поздно. Сцену напечатали тиражом в четыреста экземпляров.

Он хотел ответить, но Трипп вмешался:

— Мистер Хоббс, сядьте. Ваше лицо мне не нравится.

— Моё лицо прожило с ней тридцать три года.

— Тем более ему положен отдых.

Клара пришла ровно в семь. Вместе с ней явился мужчина средних лет в коричневом сюртуке — мистер Пелл, поверенный из Гилфорда. Его присутствие окончательно лишило ужин возможности притворяться семейным.

— Я предпочла свидетеля, — сказала Клара.

— Мы тоже, — ответил Сэмюэл, указывая на Триппа и Уильяма.

Мистер Пелл поклонился. Он явно ожидал простого имущественного разговора и уже сожалел о выборе клиента.

За столом Клару посадили напротив Фелисии. Освальд сидел на другом конце. Мод — между Уильямом и Фанниным пустым местом у буфета; Сэмюэл — рядом с поверенным. Ворбл подала суп и осталась в комнате под предлогом сервировки.

Первые минуты говорили о погоде. Это было настолько неестественно, что дождь за окнами приобрёл вид единственного честного участника встречи.

Клара съела три ложки и отложила прибор.

— Я не пришла обсуждать суп.

— Суп не возражает, — сказала Ворбл.

Сэмюэл положил салфетку рядом с тарелкой.

— Тогда начнём. Вы говорили об официальном уведомлении.

Мистер Пелл вынул документ.

— Моя доверительница заявляет, что имеет разумные основания считать себя Элинор Фелисией Хоббс, родившейся двадцать второго марта тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года и ошибочно признанной умершей. До разрешения вопроса она просит приостановить любые изменения завещания и предоставить доступ к семейным и приходским документам, связанным с предполагаемой смертью.

— Просит или требует? — спросил Сэмюэл.

— Формально уведомляет о намерении обратиться в суд.

— На основании чего, кроме бумаг Квинси и письма женщины, написанного спустя девятнадцать лет?

Клара достала из сумочки небольшой футляр.

— На основании этого.

Она открыла крышку. На тёмном бархате лежало тонкое золотое кольцо, слишком большое для детского пальца. На внутренней стороне была гравировка: «E. H. — 1858».

Фелисия не пошевелилась.

Освальд поднялся наполовину и снова сел.

— Откуда оно? — спросила Мод.

— Марта Вейн хранила его вместе с одеждой, в которой меня привели. После её смерти кольцо получил Квинси.

— Элинор не носила кольца, — сказал Освальд.

— Носила на голубой ленте, — произнесла Фелисия.

Все посмотрели на неё.

Она протянула руку. Клара передала футляр через стол.

Фелисия взяла кольцо двумя пальцами. На лице её не было ни узнавания, ни отвращения. Она читала гравировку.

— Я заказала его после рождения Элинор, — сказала она. — Оно было слишком велико, поэтому я носила его на ленте у её шеи во время праздников.

— Оно исчезло вместе с ней? — спросил Сэмюэл.

— Я думала, что нет.

— Что значит «думала»?

Фелисия закрыла футляр.

— После того как нашли тело, ленты не было. Кольцо тоже не нашли. Я решила, что вода унесла их.

Клара смотрела на неё спокойно, но пальцы под столом сжались.

— Квинси утверждал, что это единственный предмет, который не мог попасть к нему из архива.

— Он ошибался, — сказала Ворбл.

— Почему?

— О кольце знали в доме. Знала прежняя прачка, кухарка, фотограф, ювелир. Миссис Хоббс показывала его каждому, кто имел несчастье спросить о ребёнке.

— Тедди.

— Вы сегодня решили называть вещи.

Сэмюэл попросил футляр. Он осмотрел гравировку.

— Поверхность почти не изношена.

— Его хранили, — сказал мистер Пелл.

— Двадцать три года в ткани оставляют следы. Здесь края букв острые.

Клара повернулась к нему.

— Вы ювелир?

— Нет. Поэтому завтра кольцо увидит ювелир.

— До завтра вы найдёте способ объявить поддельным и золото.

— Золото не обижается на проверку.

Фелисия вернула футляр.

— Кольцо хорошее.

— Хорошее? — повторила Мод.

— Работа точная. Гравёр знал старый шрифт.

— Ты считаешь его подделкой?

— Я считаю, что память не должна блестеть так ярко после двадцати трёх лет.

Клара наклонилась вперёд.

— Вам легче поверить в мастера-подделывателя, актрису, продажного журналиста и заговор викария, чем в то, что ваш ребёнок выжил.

— Нет, — ответила Фелисия. — Мне было бы легче поверить вам. Именно это делает вас опасной.

Мистер Пелл вмешался:

— Миссис Хоббс, моя доверительница не требует немедленного эмоционального признания. Речь идёт о праве на проверку.

— Она дала газете заголовок до проверки.

— Пресса не относится к моим рекомендациям.

— Наконец здесь появился человек, который признаёт предел собственного влияния, — сказала Фелисия.

Освальд поднял стакан воды. Его рука заметно дрожала.

Трипп посмотрел на него.

— Выпейте и не говорите несколько минут.

— Я буду говорить в собственном доме.

— Тогда хотя бы сидя.

Сэмюэл развернул уведомление.

— Вы упомянули выплаты Квинси. Что у вас есть?

Клара вынула письмо. Бумага была более новой, почерк — резким.

— Квинси писал мне в восемьдесят четвёртом: «Хоббс заплатил в третий раз. Старик понимает цену тишины, но не понимает, что тишина дорожает». Я могу передать копию. Подлинник останется у поверенного.

Сэмюэл прочитал.

— За что платил мой отец?

— Квинси расследовал нарушения при строительстве нового железнодорожного моста и несоответствия в отчёте о смерти Элинор. Он связывал одно с другим.

— Как?

— В день исчезновения ребёнка ваш отец встречался с подрядчиком, чьи поставки позже одобрил. Он отсутствовал на пикнике и скрыл это из официального отчёта.

Освальд поставил стакан слишком резко. Вода выплеснулась на скатерть.

— Ложь.

Клара посмотрела на письмо.

— Квинси называл подрядчика Гартом Леммоном.

Трость Освальда упала на пол.

Мод повернулась к отцу.

— Ты знаешь это имя.

— Знал сотни подрядчиков.

— Но не на всех реагировал так, — сказал Сэмюэл.

— Квинси был шантажистом.

— Это не ответ.

— Я платил ему, чтобы он перестал преследовать вашу мать.

Фелисия засмеялась один раз, без веселья.

— Как благородно.

— Он писал тебе. Приходил к дому. Ты не спала неделями.

— И ты платил из заботы обо мне?

— Да.

— Тогда почему письма хранил в сейфе, а мне говорил, что он исчез?

Освальд посмотрел на неё.

— Ты знала о письмах?

— Не обо всех. О достаточном количестве.

Сэмюэл медленно положил документ на стол.

— Вы оба знали о Квинси.

— Он пытался продать нам собственную версию смерти ребёнка, — сказала Фелисия. — Я хотела знать, что у него есть. Твой отец хотел, чтобы ничего не было.

— А что было? — спросила Мод.

Фелисия посмотрела на дочь. В комнате исчезли приборы, свечи, поверенный и газета. Осталась девочка у реки, которую семья двадцать три года передавала друг другу без права задать прямой вопрос.

— Мама, — сказала Мод, — что было?

Клара сидела неподвижно. Впервые за вечер она не управляла паузой.

Фелисия положила ладони на стол.

— Элинор не похищали.

Освальд резко произнёс:

— Не надо.

— Ты просил меня молчать тогда. Потом просил каждый год, не произнося слов. Достаточно.

— Ты не знаешь, что произошло у воды.

— Я знаю, что произошло до неё.

Трипп поднялся.

— Фелисия, если вы собираетесь говорить, говорите без представления.

Она посмотрела на него.

— Я не умею.

— Попробуйте.

Несколько секунд Фелисия дышала, будто искала привычную фразу и не находила.

— Мы поссорились, — сказала она. — Освальд собирался уехать с пикника. Я знала, что дело служебное и нечистое, хотя не знала подробностей. Я сказала, что он снова выбирает чужие мосты вместо детей. Он ответил…

— Неважно, — произнёс Освальд.

— Важно. Ты сказал, что дети хотя бы не требуют отчёта за каждый час.

Освальд закрыл глаза.

— Элинор услышала. Она стояла рядом. Просила завязать ленту. Я сказала: «Не сейчас». Потом увидела, что она идёт к ивам. Я могла позвать. Не позвала.

Мод прижала пальцы к губам.

— Почему?

Фелисия смотрела на скатерть.

— Потому что хотела, чтобы Освальд заметил первым. Хотела доказать, что он не смотрит. Я повернулась к Бланш и продолжила разговор.

Ворбл перестала держать блюдо и поставила его на буфет.

— Через несколько минут я спросила, где Элинор. Все решили, что она с детьми. Тедди говорила о воде. Освальд сказал, что берег ограждён. Потом он уехал.

— Я вернулся, — сказал Освальд.

— Через час.

— Я не знал, что она пропала.

— Никто не знал, потому что я видела её уход и не сказала.

Клара побледнела. Её претензия строилась на мужчине в плаще, тайном похищении, ребёнке, переданном чужой женщине. Простая невнимательность была страшнее и хуже продавалась.

Фелисия подняла глаза на неё.

— Тело было Элинор. Тедди узнала шрам. Я узнала прядь у виска, сломанный передний зуб и платье, которое сама зашивала утром. Лица почти не было видно, но это была она. Вы не моя дочь.

— Вы говорите это, чтобы лишить меня права, — сказала Клара.

— Да.

Прямота ответа потрясла сильнее отрицания.

— И чтобы наказать себя перед зрителями, — продолжила Клара. — Вы ждали подходящего зала двадцать три года.

Фелисия не отвела взгляда.

— Возможно.

— Тогда ваше признание не доказательство. Это ещё одна роль.

— Верно. Поэтому Сэмюэл проверит кольцо, письмо и страницу. Но если вы хотели мать, вы получили худшую часть: я увидела ребёнка, который нуждался во мне, и решила ещё одну минуту быть правой.

Освальд поднялся.

— Прекрати.

Трипп шагнул к нему.

— Сядьте.

— Фелисия, прекрати.

Его голос изменился на последнем слове. Оно вышло тяжёлым и неясным. Освальд потянулся к трости, но правая рука прошла мимо. Стакан опрокинулся. Он попытался сделать шаг и ударился коленом о стол.

— Папа? — Сэмюэл вскочил.

Освальд повернул голову. Одна сторона лица слушалась хуже другой.

Трипп оказался рядом прежде, чем стул упал.

— Не поднимайте его на ноги. Сэмюэл, поддержите плечи. Ворбл, уберите всё со стола. Фанни, подушки и одеяло. Быстро, но не бегите по лестнице.

Фанни услышала каждое слово. Она принесла подушки, не уронив ни одной.

Освальда опустили на ковёр, затем осторожно переложили на диван в гостиной. Он пытался говорить. Получались отдельные звуки.

— Не заставляйте, — сказал Трипп. — Мистер Хоббс, смотрите на меня. Поднимите левую руку.

Левая поднялась. Правая осталась лежать.

Мод стояла у двери, белая от страха. Уильям приблизился, но не коснулся её.

— Что с ним? — спросил Сэмюэл.

— Удар. Насколько тяжёлый, скажу позже. Сейчас тишина. Откройте окно. Не давайте воды.

Клара и её поверенный остались в столовой среди брошенных бумаг. Мистер Пелл первым понял, что их присутствие стало непристойным.

— Мы уйдём, — сказал он.

Клара смотрела на футляр с кольцом.

— Письма останутся у меня, — добавил Сэмюэл из дверей. — Копии составим завтра.

— Сейчас не время, — сказал Пелл.

— Именно сейчас всё время принадлежит фактам.

Клара взяла футляр, но письмо Квинси оставила на столе.

— Я не хотела этого, — сказала она.

Фелисия стояла у дивана мужа.

— Люди редко хотят последствий целиком.

Клара вышла.

Трипп велел перенести Освальда в спальню первого этажа, чтобы не поднимать по лестнице. Беккет и Сэмюэл сняли дверь с петель, расширяя проход для импровизированных носилок. Ворбл отправила посыльного за вторым врачом. Дом двигался без приказов Фелисии.

Она шла рядом и не говорила.

Когда Освальда уложили, Трипп попросил всех выйти, кроме Сэмюэла. Фелисия не подчинилась.

— Я останусь.

— Тогда молчите.

Она села у кровати. Освальд смотрел в потолок. Его правая рука лежала поверх одеяла, непривычно тяжёлая и чужая.

Фелисия коснулась пальцев.

— Освальд.

Трипп поднял голову, готовый остановить её, но она не продолжила.

Муж повернул глаза. В них были страх, ярость и ясное понимание всего, что происходило. Он попытался сжать её руку.

Пальцы не сомкнулись.

ГЛАВА 13. Дом без хозяйки

К рассвету дом Хоббсов научился обходиться без колокольчика.

Это произошло не по решению и не из принципа. Колокольчик всё ещё стоял на маленьком столике возле кресла Фелисии, рядом с раскрытым футляром для очков и чашкой, на дне которой чай успел превратиться в холодную тень самого себя. Просто никто к нему не прикасался. В доме были дела, не требовавшие объявления.

Ворбл распоряжалась кухней и коридорами короткими фразами. Беккет переносил воду, письма и указания доктора. Фанни ходила тише обычного, но не исчезала в стенах: если ей поручали принести простыню, она приносила простыню, а не извинение за то, что существует. Мод сидела у двери комнаты Освальда и считала каждый выход Триппа знаком, хотя врач ничего не обещал. Сэмюэл занял кабинет отца, не садясь в его кресло.

Фелисия провела ночь возле кровати мужа.

Ей позволили остаться лишь потому, что после первого запрета она не спорила. Это обеспокоило Триппа больше, чем спор.

Освальд лежал на спине, неестественно прямой, будто тело всё ещё пыталось соблюдать привычный порядок, хотя половина его больше не слушалась. Иногда он открывал глаза. Иногда смотрел на Фелисию. Взгляд оставался ясным и потому был тяжелее любой беспомощности: он понимал слова, понимал лица и понимал, что не может ответить так, как отвечал всю жизнь — коротко, сухо, достаточно, чтобы поставить между собой и миром газету.

Когда Трипп просил его поднять руку, левая поднималась. Правая оставалась на одеяле.

— Не заставляйте его говорить, — повторял врач. — Ответ глазами тоже ответ.

Фелисия не задавала вопросов. Она поправляла край простыни, хотя тот не нуждался в поправлении. Один раз Освальд попытался произнести её имя. Получилось только начало, мягкое и почти детское.

Она наклонилась.

— Я здесь.

Он закрыл глаза.

В прежние годы эта фраза могла означать всё, что Фелисия хотела: укор, обещание, требование благодарности. Теперь она была лишь сообщением о местоположении.

К семи часам прибыл доктор Меррит из Уэст-Чаттерли — пожилой мужчина с серыми бакенбардами и привычкой сперва мыть руки, а потом здороваться. Он долго осматривал Освальда, говорил с Триппом вполголоса и наконец вышел в гостиную, где ждали остальные.

— Он пережил ночь, — сказал Меррит. — Это хорошо. Но повреждение серьёзное. Ближайшие дни решат, насколько восстановятся речь и движение. Ему нужен покой, постоянное наблюдение и отсутствие волнений.

Последние слова заставили всех посмотреть на Фелисию.

Она заметила.

— Можете произнести моё имя, доктор. Я не являюсь погодным явлением.

— Погодные явления обычно не возражают против прогноза, — ответил Меррит.

Трипп кашлянул, скрывая не улыбку, а усталость.

— Освальда нельзя перевозить, — продолжил Меррит. — Дом придётся приспособить под его состояние. Дежурство ночью, питание малыми порциями, никаких посетителей, никаких споров в комнате.

— Я не спорила, — сказала Фелисия.

— С ночи прошло семь часов, — заметила Ворбл. — Это хороший результат, мадам.

Мод резко обернулась к экономке, но Фелисия лишь посмотрела на неё и отвернулась.

Меррит достал часы.

— Есть ещё один вопрос. Доктор Трипп говорит, что вчера вы потеряли сознание, а до того несколько дней жаловались на сердцебиение, бессонницу и приступы удушья.

— Я жалуюсь на них двадцать лет. Это часть устойчивости моего характера.

— Вчера вы действительно потеряли сознание?

— К сожалению, без свидетелей достойного уровня.

— Фелисия, — сказал Трипп.

Она замолчала.

Меррит подошёл ближе.

— Ваша шутка не отменяет вопроса. Вы ели вчера?

— За ужином присутствовала еда.

— Вы спали последние три ночи?

— Я лежала с закрытыми глазами и рассматривала последствия человеческой глупости.

— Это значит нет, — перевёл Трипп.

— Я владею языком, Элджернон.

— Тогда воспользуйтесь им прямо.

Фелисия медленно села. Пальцы у неё дрожали. Вчера эта дрожь могла бы стать началом монолога; сегодня она спрятала руки в складках платья.

— Нет, — сказала она. — Почти не спала. Ела мало. Мне трудно дышать, когда я вспоминаю… некоторые вещи.

— Это уже ответ, — произнёс Меррит.

Он попросил осмотреть её в библиотеке. Через четверть часа Трипп вышел оттуда один и позвал Сэмюэла и Мод.

Фелисия осталась сидеть у окна. Дверь не закрыли, но она не пыталась слушать. Именно поэтому дети говорили ещё тише.

— Ей не место сейчас рядом с Освальдом, — сказал Трипп. — И не потому, что она виновата в его ударе.

— Но она виновата, — произнесла Мод.

— Нет. У вашего отца были признаки сосудистой болезни задолго до вчерашнего вечера. Я предупреждал его. Он не слушал. Сильное потрясение могло стать последним толчком, но превратить это в приговор вашей матери было бы удобно и неверно.

— Ты защищаешь её? — спросил Сэмюэл.

— Я защищаю точность. Иногда это единственная порядочная форма защиты.

Он снял очки и протёр их платком.

— Фелисия истощена. Её настоящий обморок, бессонница, возбуждение и то, как она вчера говорила об Элинор, требуют наблюдения. Здесь она будет либо пытаться управлять лечением Освальда, либо изображать полное самоуничтожение, чтобы вы все занялись ею. Возможно, попеременно.

— Куда ты предлагаешь её отправить? — спросила Мод.

— В Дом Святой Агаты. Это не окружная лечебница и не место заключения. Частный дом для женщин с нервным истощением и после тяжёлых потрясений. Там работает сестра Рид. Я ей доверяю.

— Мама никогда не согласится.

— Тогда вы объясните ей, что выбор существует только между Святой Агатой и сиделкой, которая будет находиться при ней здесь круглые сутки и не позволит входить к Освальду без разрешения.

Сэмюэл посмотрел в открытую дверь библиотеки. Фелисия сидела неподвижно.

— Может ли семья принять такое решение без её согласия?

Трипп посмотрел на него с раздражением.

— Вы сейчас сын или поверенный?

— И то и другое.

— Тогда как сын вы должны не дать ей разрушиться. Как поверенный — убедиться, что ограничение временное, медицински обоснованное и не используется ради имущества. Я подпишу заключение. Меррит подпишет второе. Но говорить с ней будете вы.

Мод опустила глаза.

— Почему мы?

— Потому что всю жизнь за вас это делал её приступ.

Фелисия вошла прежде, чем кто-нибудь решил, кто начнёт.

— Святая Агата, — сказала она. — Как трогательно. Название обещает мученичество и приличное постельное бельё.

— Ты слушала, — произнесла Мод.

— Дверь была открыта. Даже тяжёлое потрясение не уничтожило акустику.

Она посмотрела на Триппа.

— На сколько?

Врач не сразу понял вопрос.

— На сколько дней вы намерены удалить меня из собственного дома?

— Сначала на неделю. Потом решим по состоянию.

— Моему или вашему?

— Вашему. Но я был бы благодарен за улучшение обоих.

Фелисия перевела взгляд на детей.

— Вы согласны?

Мод заговорила первой:

— Папе нужен покой. Тебе тоже нужна помощь.

— Это две фразы, которыми обычно прикрывают изгнание.

— Тогда назови это изгнанием, — сказала Мод. — Но поезжай.

В комнате стало тихо. Сэмюэл посмотрел на сестру: ещё неделю назад она бы смягчила фразу, добавила оправдание, попросила прощения за саму необходимость границы. Теперь не добавила ничего.

Фелисия заметила перемену.

— Ты учишься у брата.

— Нет. Я перестаю учиться у тебя.

Сэмюэл положил ладонь на спинку стула.

— Это временно. Я проверю все бумаги и условия. Ты сможешь принимать письма. Трипп будет приезжать. Никто не лишает тебя права решать свои дела.

— Кроме права находиться рядом с мужем.

— Рядом с ним будет сиделка и кто-то из нас. Ты сможешь вернуться, когда врач скажет, что это безопасно для вас обоих.

— Безопасность, — повторила Фелисия. — Самое холодное слово, придуманное любящими людьми.

Она ждала, что кто-нибудь возразит. Никто не возразил.

Тогда Фелисия поднялась.

— Я возьму голубой халат. В учреждениях подобного рода белое лицо лучше смотрится на голубом.

— Возьмите тёплое платье, — сказала Ворбл. — Там сырые коридоры.

Фелисия посмотрела на неё почти с благодарностью.

— Тедди, вы единственный человек в доме, способный испортить трагедию сведениями о стенах.

— Кто-то должен следить, чтобы трагедия не простудилась.

Сборы заняли меньше часа. Раньше даже поездка к аптекарю требовала перечня флаконов, запасного пледа, двух платков и письма на случай внезапного ухудшения. Теперь Фелисия позволила Фанни сложить вещи в один чемодан.

— Настойку пустоты брать? — спросила девушка.

Фелисия посмотрела на тёмный флакон.

— Нет. Пусть дом попробует пустоту без неё.

Фанни закрыла чемодан.

— Мадам…

— Что?

Фанни явно подготовила фразу и теперь боялась произнести её неправильно.

— Мистер Хоббс слышал вас ночью. Даже когда не мог ответить.

— Я знаю.

— Я подумала, вам важно знать.

— Это не утешение.

— Нет, мадам.

Фелисия взглянула на неё внимательнее.

— Ты стала говорить неприятные вещи без извинения.

— Я стараюсь говорить правду короче.

— Опасное образование.

Но голос Фелисии был почти мягким.

Перед отъездом она попросила войти к Освальду. Трипп разрешил пять минут и остался у двери.

Освальд не спал. Когда Фелисия села рядом, он перевёл глаза на чемодан, стоявший в коридоре.

— Меня отправляют в Святую Агату, — сказала она. — Не волнуйся. Там наверняка есть расписание страданий и человек, ответственный за занавески.

Он моргнул медленно, один раз.

— Это значит, что ты согласен, или что я снова говорю слишком много?

Он моргнул ещё раз.

Фелисия наклонилась ближе.

— Я не знаю, как говорить с тобой, когда ты не можешь остановить меня.

Левая рука Освальда сдвинулась по одеялу. Движение было слабым, но намеренным. Он коснулся края её рукава.

Она накрыла его ладонь своей.

— Я вернусь, — сказала Фелисия.

Освальд смотрел на неё.

— Не так, как раньше, — добавила она, сама не понимая, обещание это или угроза.

Во дворе ожидал закрытый экипаж Святой Агаты. На дверце не было ни герба, ни названия — только маленький медный крест. Сестра Рид приехала лично: высокая женщина лет пятидесяти, в тёмном платье и без выражения особой скорби на лице.

— Миссис Хоббс, — сказала она. — Дорога займёт сорок минут. Если вас укачивает, лучше сказать до того, как мы тронемся.

— Меня укачивает от человеческого равнодушия.

— Это по пути не лечится. Но окно можно приоткрыть.

Фелисия впервые за утро почти улыбнулась.

Когда экипаж уехал, дом не вздохнул с облегчением. Он просто остался стоять.

Мод вернулась к комнате отца. Сэмюэл — к бумагам. Ворбл велела приготовить бульон. Беккет снял с маленького столика колокольчик и отнёс его в шкаф, чтобы случайный звон не разбудил Освальда.

Фанни увидела это.

— Совсем убрать? — спросила она.

Беккет посмотрел на серебряную ручку.

— Вещи, привыкшие призывать людей, редко понимают, когда их власть закончилась.

Он помолчал и добавил уже без афоризма:

— Пока да.

К полудню пришёл поверенный Клары, мистер Пелл. Его не впустили дальше кабинета.

Сэмюэл принял его стоя.

— Моя доверительница сожалеет о состоянии мистера Хоббса, — начал Пелл.

— Передайте ей, что сожаление принято без признания каких-либо прав.

Пелл положил на стол конверт.

— Официальное уведомление. Мисс Вейн требует сохранить имущество в неизменном виде до установления её личности и просит предоставить доступ к семейным бумагам, относящимся к Элинор Хоббс.

— Просьба отклонена.

— Вы не прочитали.

— Я умею отклонять просьбы до чтения, если они требуют доступа к частным бумагам в день, когда владелец дома лежит без речи.

— Тогда прочтите вторую часть. В случае уничтожения, перемещения или сокрытия документов мы обратимся в окружной суд.

Сэмюэл вскрыл конверт. Текст был составлен аккуратно и осторожно. Клара не требовала признать её дочерью немедленно. Она требовала не дать семье уничтожить доказательства.

Это было разумно. Именно поэтому раздражало.

— Все бумаги будут описаны, — сказал Сэмюэл. — В присутствии свидетеля. Вашей доверительнице доступ не предоставят, но она получит перечень материалов, которые относятся к спору.

— Кто будет свидетелем?

— Викарий Кроу.

Пелл удивился.

— Он привёл мисс Вейн в этот дом.

— Поэтому ему полезно увидеть, что доверие не освобождает от проверки.

Когда поверенный ушёл, Сэмюэл нашёл Уильяма в саду. Викарий стоял у пустой клумбы, где Глинн выкапывал георгины, повреждённые бурей.

— Пелл подал уведомление, — сказал Сэмюэл.

— Я ожидал.

— Ты будешь присутствовать при описи.

Уильям посмотрел на него.

— Ты мне не доверяешь.

— Сейчас я не доверяю никому, кто слишком хочет, чтобы история закончилась красиво.

Глинн вытащил из земли чёрный корень.

— Красиво заканчивается только то, что заранее подрезали, — заметил он.

Сэмюэл продолжил:

— Ты нашёл Клару. Ты поручился за её рассказ. Если она обманывает, ты должен увидеть, где именно.

— А если не обманывает?

— Тогда тем более.

Уильям посмотрел на окна дома. За одним из них лежал Освальд; за другим уже не было Фелисии.

— Я согласен.

Вечером Мод вошла в комнату матери. Постель была застелена, шторы раздвинуты. Без Фелисии комната казалась меньше. Исчезло впечатление, будто мебель ожидает реплики.

На туалетном столике лежала голубая лента.

Мод взяла её. Ткань была потёрта там, где много лет соприкасалась с пальцами. Рядом лежал дневник матери, закрытый на маленький замок.

— Не трогай, — сказал Сэмюэл от двери.

— Я не собиралась читать.

— Собиралась.

— Да.

Она положила ленту обратно.

— Ты веришь её признанию?

Сэмюэл прислонился к косяку.

— Я верю, что она сказала часть правды. Не знаю, сказала ли она её ради нас, ради Клары или ради того, чтобы снова стать главным событием вечера.

— Разве мотив меняет факт?

— Нет. Но меняет то, что человек сделает с фактом дальше.

Мод посмотрела на дневник.

— Я много лет думала, что мама притворяется больной, потому что ей скучно. Потом — потому что она жестока. Теперь мне кажется, она делала это, чтобы никогда не оставаться в комнате, где никто не смотрит.

— Это не оправдание.

— Я знаю.

Сэмюэл подошёл к окну.

— Пелл требует сохранить семейные бумаги. Завтра начнём опись. В дневнике может быть запись о том дне.

— Ты откроешь его?

— Если получу законное основание.

— Ты находишь законное основание даже для завтрака.

— Завтрак обычно не заперт на ключ и не относится к спорному наследству.

Мод впервые за день улыбнулась.

Из комнаты Освальда донёсся звон ложки о стакан. Оба мгновенно повернулись.

Это была не мать.

Сиделка звала Триппа.

Они выбежали вместе.

Освальд был в сознании. Он пытался что-то сказать, упорно повторяя один и тот же глухой слог. Сэмюэл наклонился, Мод взяла отца за левую руку.

— Не торопись, — сказала она. — Мы здесь.

Освальд посмотрел сначала на сына, потом на дочь. Его губы снова двинулись.

На этот раз получилось слово:

— Пи…сьма.

Сэмюэл замер.

— Письма Квинси?

Освальд закрыл глаза и один раз моргнул.

Дом без хозяйки начал говорить.

ГЛАВА 14. Палата без зрителей

В Святой Агате не было колокольчиков.

Это Фелисия обнаружила прежде, чем заметила вид из окна, количество кроватей или отсутствие ковра. На прикроватном столике стояли кувшин, стакан и маленькая фарфоровая тарелка. Предмета, способного одним движением вызвать человека, не было.

Она осмотрела стену.

— Шнур?

Сестра Рид поставила чемодан у шкафа.

— Какой шнур?

— Для вызова прислуги. Или медицинской помощи. В зависимости от того, насколько учреждение ценит различия.

— Дверь остаётся незапертой. Если вам плохо, позовите.

— Голосом?

— Обычно он для этого и существует.

Палата была отдельной, что Фелисия сочла единственным свидетельством цивилизации. Узкая кровать, кресло, стол, умывальник. Окно выходило на сад, где две женщины в одинаковых серых накидках медленно ходили по дорожке. Одна рассказывала что-то, другая слушала. Ни одна не выглядела достаточно несчастной.

— Я не останусь надолго, — сказала Фелисия.

— Тогда вам не придётся привыкать к мебели.

— Доктор Трипп объяснил вам моё состояние?

— Он объяснил, что вы не спали, мало ели, потеряли сознание и пережили тяжёлое семейное событие.

— Он не упомянул редкость случая?

— Здесь все случаи редкие для тех, с кем происходят.

Сестра Рид открыла шкаф.

— В восемь подают завтрак. В десять — прогулка, если позволяет погода. Посещения по вторникам и пятницам. Письма передают ежедневно. Лекарства хранятся у нас.

— У меня собственные настойки.

— Их проверит врач.

— Они составлены лично мной.

— Тогда особенно.

Фелисия села на кровать. Матрас не подстроился под её движение и не заскрипел в поддержку.

— Вы всегда так разговариваете с людьми, находящимися на грани нервного распада?

— Нет. С некоторыми приходится громче.

Сестра Рид вышла.

Фелисия осталась одна.

Первые десять минут она ждала, что кто-нибудь вернётся проверить, как она переносит одиночество. Никто не вернулся.

Тогда она подошла к зеркалу над умывальником. Оно было маленьким и честным: показывало только лицо, не оставляя места для позы целиком. Фелисия увидела сероватую кожу, припухшие веки, волосы, уложенные наспех. Никакой персиковой бледности тлена. Просто женщина, которая не спала.

— Вид отвратительный, — сказала она отражению.

Отражение не возразило.

За обедом ей принесли бульон, хлеб и яблоко. Фелисия попробовала бульон.

— В нём нет соли.

Молодая сестра по имени Элис записала что-то на карточке.

— Вы фиксируете моё недовольство?

— Сколько вы съели.

— Это связано.

— Не обязательно.

Фелисия отодвинула тарелку. Элис не стала уговаривать. Она забрала поднос через двадцать минут, отметив, что бульон почти не тронут.

На ужин подали тот же хлеб, овощи и чай. Голод оказался менее художественным, чем предполагала Фелисия. Она съела всё.

Ночью она проснулась от тишины.

В доме Хоббсов тишина всегда принадлежала кому-то: Освальд читал, Ворбл проверяла двери, Беккет ждал следующего вызова, Фанни боялась уронить таз. Здесь тишина не служила ничьей усталости. Она просто была.

Фелисия легла на другой бок. Вспомнила руку Освальда, не сумевшую сжать её пальцы. Затем — Элинор у ив, голубую ленту, мокрый край платья. Воспоминание подошло слишком близко.

— Сестра, — позвала она.

Никто не ответил сразу.

Фелисия позвала громче.

Через минуту вошла Элис со свечой.

— Что случилось?

— Сердце бьётся неправильно.

Элис поставила свечу, взяла её за запястье и молча считала пульс.

— Быстро, — сказала она. — Но ровно.

— Вы не можете знать, что происходит между ударами.

— Между ними ничего не происходит. В этом их польза.

— Мне трудно дышать.

Элис открыла окно на два дюйма.

Холодный воздух вошёл в палату. Фелисия мгновенно натянула одеяло до подбородка.

— Сквозняк.

— Вы просили помочь дышать.

— Не ценой воспаления души.

Элис прикрыла окно наполовину.

— Я посижу пять минут.

Она села в кресло и действительно сидела. Не задавала вопросов, не гладила руку, не просила описать ощущение. Фелисия ждала. Пять минут растянулись в пространство, которое пришлось заполнить собственным дыханием.

— Мой муж перенёс удар, — сказала она наконец.

— Я знаю.

— Он может не заговорить.

— Да.

— Вы могли бы сказать, что медицина творит чудеса.

— Иногда. Но не по расписанию.

Фелисия отвернулась.

— Я сказала правду за несколько минут до того, как это случилось.

— Значит, вы решили, что правда его убила?

Фелисия повернула голову.

— Вы всегда задаёте вопросы, как доктор?

— Нет. Доктора получают больше денег.

В голосе Элис не было насмешки. Только факт.

— Я не думаю, что убила его, — сказала Фелисия. — Я думаю, что выбрала момент, в котором любое слово становилось оружием.

— Тогда завтра поговорите с доктором Триппом.

— Я говорю с вами.

— Я слушаю. Это не одно и то же.

Через пять минут Элис ушла.

Фелисия не позвала снова.

Утром ей предложили прогулку. Она отказалась, сославшись на слабость. Никто не стал доказывать, что слабости нет. После завтрака сестра Рид принесла бумагу и карандаш.

— Доктор Трипп просил вести записи, — сказала она.

— У меня есть собственный дневник.

— Он остался дома.

— Без моего разрешения?

— Вы его не взяли.

Фелисия посмотрела на простой серый лист. На нём не было ни золотого обреза, ни заголовка «Частные наблюдения над разрушением одной особы».

— Что записывать?

— Сон. Аппетит. Приступы. Мысли, если мешают спать.

— Все мысли мешают спать. Иначе их называют мебелью.

Сестра Рид оставила карандаш.

Фелисия написала:

«Пульс утром вёл себя с подозрительной сдержанностью».

Посмотрела на фразу и дописала:

«Съела кашу».

Вторая строка выглядела непристойно голой.

На третий день приехал Трипп.

Он вошёл без медицинской сумки, что Фелисия сочла плохим знаком.

— Вы решили, что лечить уже нечего?

— Решил, что сегодня разговор не требует стетоскопа.

— Все разговоры о сердце требуют хотя бы уважения к органу.

Трипп сел у окна.

— Как вы спите?

— Неудовлетворительно, но без свидетелей.

— Едите?

— Здесь еда не допускает толкований.

— Приступы?

— Один ночью.

— Что произошло?

— Я проснулась. Сердце билось быстро. Мне стало трудно дышать.

— Что вы вспомнили?

Фелисия взяла карандаш и покрутила его между пальцами.

— Освальда.

— Только его?

— Вы приехали вести допрос?

— Нет. Допрос допускает, что молчание защищает вас. Здесь оно просто продлевает разговор.

Фелисия положила карандаш.

— Как он?

— Жив. Сознание ясное. Речь почти отсутствует, правая сторона ослаблена. Он произнёс одно слово.

— Какое?

— «Письма».

Она закрыла глаза.

— Квинси.

— Вероятно.

— Сэмюэл найдёт их.

— Возможно. Но мы сейчас говорим не о Сэмюэле.

— Это редкое удовольствие для него.

Трипп не ответил.

Фелисия открыла глаза.

— Вы хотите, чтобы я повторила то, что сказала за ужином.

— Нет. Там вы говорили перед семьёй, претенденткой, поверенным, газетой и мужем. Я хочу знать, что осталось, когда зал опустел.

Она посмотрела на дверь. За ней прошли чьи-то шаги и удалились.

— Элинор была в голубом платье, — сказала Фелисия.

Трипп ждал.

— На пикнике всё шло плохо с утра. Освальд опоздал. Бланш принесла лимонад с чем-то, что называла укрепляющей эссенцией. Викарий произносил речь о семейном единении, а половина семей искала детей по кустам. Элинор испачкала платье у колеса телеги. Я рассердилась.

— На неё?

— На платье. Это хуже, потому что платье не могло почувствовать.

Она провела пальцем по краю листа.

— Освальд сказал, что должен ненадолго уехать. Я знала о подрядчике. Не всё, но достаточно, чтобы понять: он лжёт. Я хотела, чтобы он признался. Он хотел, чтобы я перестала устраивать сцену. Мы оба решили, что ребёнок рядом и потому может подождать.

— Где была Элинор?

— Сначала у стола. Потом у ив.

— Вы видели, как она пошла туда?

— Да.

— Что она сказала?

Фелисия долго молчала.

— Просила завязать ленту. Она развязалась. Я сказала: «Не сейчас».

— Потом?

— Она пошла к воде.

— Вы знали, что берег скользкий?

— Все знали.

— Вы позвали её?

— Нет.

Слово прозвучало тихо и не потребовало метафоры.

— Почему?

Фелисия подняла подбородок.

— Я уже объяснила. Хотела, чтобы Освальд заметил.

— Это объясняет, что вы делали. Не почему.

— Потому что была зла.

— На кого?

— На него.

— Тогда почему наказали её?

Фелисия резко встала и подошла к окну.

— Я не наказывала ребёнка. Я отвернулась на минуту.

— Вы видели опасность и решили использовать её, чтобы доказать мужу его невнимание.

— Я не думала, что она упадёт.

— Конечно. Если бы думали, это была бы другая история.

Фелисия сжала руки.

— Вы хотите, чтобы я назвала себя чудовищем?

— Нет. Чудовище слишком удобно. У него нет обычных причин, усталости, злости и возможности поступить иначе. Вы были матерью, которая в одну минуту предпочла быть правой.

Она повернулась.

— Вы говорите так, будто это простое предложение способно вместить двадцать три года.

— Оно не должно их вмещать. Только тот момент.

— А всё после?

— После вы страдали.

— Наконец признание.

— И сделали страдание обязанностью остальных.

Фелисия побледнела.

— Вы считаете мои болезни выдумкой.

— Нет.

Ответ остановил её сильнее обвинения.

Трипп продолжил:

— Я думаю, вы действительно чувствуете сердцебиение, дурноту, нехватку воздуха и страх. Думаю, вы умеете усиливать их вниманием. Думаю, иногда вы заранее знаете, какую реакцию получите, и пользуетесь этим. Все три вещи могут быть правдой одновременно.

— Как удобно для врача. Что бы я ни сделала, болезнь остаётся вашей.

— Она ваша. Именно поэтому я не хочу отнимать у вас ответственность.

Фелисия вернулась к кровати и села.

— Когда нашли Элинор, я не плакала, — сказала она. — Сначала. Все смотрели, и я не могла. Потом Бланш сказала, что тело могло быть не её. Освальд согласился не сразу, но согласился, потому что эта версия позволяла не говорить, где он был. Я ухватилась за неё. Не потому, что верила. Потому что сомнение оставляло дверь открытой.

— А болезни?

— Начались раньше.

— Но изменились после.

Фелисия посмотрела на маленькое зеркало.

— До Элинор мне нравилось, когда обо мне заботились. После Элинор забота стала доказательством, что меня ещё нельзя оставить. Если я была больна, дети приезжали. Освальд не уходил. Дом слушал. Я…

Она остановилась.

— Что?

— Я не хочу произносить это вашим голосом.

— Тогда произнесите своим.

— Не сегодня.

Трипп кивнул.

— Хорошо.

Фелисия ожидала нажима. Его отсутствие раздражало.

— Вы так легко отступаете?

— Вы впервые сказали «не сегодня», а не устроили приступ. Это уже способ отложить разговор без спектакля.

Он поднялся.

— Когда меня отпустят?

— После того как вы несколько ночей поспите, начнёте есть без наблюдения и сможете говорить об Освальде, не превращая собственную вину в причину его болезни.

— То есть никогда.

— Это ваша любимая продолжительность.

У двери Трипп остановился.

— Фелисия, Сэмюэл просил спросить о письмах Квинси. Где Освальд мог их хранить?

Она ответила сразу:

— Не в сейфе.

— Почему?

— Сэмюэл уже проверил бы сейф. Освальд прятал важные бумаги среди скучных. В кабинете есть синие тома отчётов по мостам. Один из них никогда не открывался на заседаниях, потому что это не отчёт.

— Какой год?

— Семьдесят второй. На корешке трещина в виде буквы Y.

Трипп запомнил.

— Вы знали?

— Я знала, что он что-то прячет. Не знала что. В браке это называется взаимным уважением к закрытым ящикам, пока один из них не начинает пахнуть дымом.

— Передать Сэмюэлу, что это ваше добровольное указание?

Фелисия посмотрела на лист с двумя строками.

— Передайте, что дом больше не обязан ждать моего разрешения, чтобы узнать, чем он был.

После ухода Триппа она долго сидела у окна.

В саду женщины снова ходили по дорожке. Та, что говорила в первый день, теперь молчала. Другая рассказывала что-то, двигая руками.

Фелисия взяла карандаш.

Под строкой «Съела кашу» она написала:

«Я видела, куда она пошла».

Потом поставила точку.

ГЛАВА 15. Поддельная страница

Синих томов в кабинете Освальда было сорок три.

Сэмюэл снял с полки первый, открыл, увидел таблицу расходов на каменную кладку и понял, что отец выбрал идеальное место для тайны. Через десять минут цифры начали казаться не документами, а формой сопротивления.

— Семьдесят второй год, — напомнила Мод.

— Я знаю.

— С трещиной в виде Y.

— Я слышал Триппа.

— Ты держишь шестьдесят восьмой.

Сэмюэл посмотрел на корешок.

— Это проверка соседних лет.

— Это усталость.

Они работали в кабинете с утра. Уильям сидел за отдельным столом и составлял опись писем Квинси, найденных в сейфе и ящике письменного стола. Беккет приносил папки из маленькой кладовой. Фанни записывала номера, сначала медленно и крупно, затем всё увереннее.

Ворбл не участвовала, но каждые полчаса входила с подносом и проверяла, чтобы расследование не умерло от голода раньше обвиняемых.

Освальд находился в соседней комнате. Его состояние не ухудшалось, но и не улучшалось так быстро, как хотелось детям. Он узнавал всех, понимал вопросы и мог произнести несколько слов, если не торопился. Каждое слово стоило ему усилия, после которого Трипп запрещал новые попытки.

Утром Сэмюэл спросил о синем томе.

Освальд закрыл глаза.

— Можно открыть? — уточнил сын.

Отец долго смотрел на него, затем кивнул.

Это не было признанием. Но впервые Освальд разрешил кому-то войти в место, которое всю жизнь называл порядком.

— Вот, — сказала Фанни.

Она стояла у полки и касалась корешка указательным пальцем. Трещина действительно расходилась двумя тонкими линиями.

Том оказался легче остальных.

Сэмюэл положил его на стол. Внутри был вырезан прямоугольник, где лежали семь писем, две квитанции, записка без подписи и маленький ключ.

— К чему ключ? — спросила Мод.

— Если бы отец хотел облегчить нам жизнь, он подписал бы.

— Он мог считать, что сам факт наличия ключа уже достаточная любезность.

Сэмюэл разложил бумаги.

Первые три письма принадлежали Квинси. Они были написаны в разные годы, но тон не менялся: вежливость человека, который предлагает жертве самой назвать сумму. Квинси ссылался на несоответствия в отчётах о мосте, встречу с Гартом Леммоном и «неполноту семейной версии трагедии у реки». В каждом письме угрозы были отделены от просьб о деньгах таким количеством обходительных фраз, что между ними можно было поставить чайный сервиз.

Квитанции подтверждали две выплаты.

— Третьей нет, — сказал Уильям.

— Возможно, была наличными, — ответил Сэмюэл.

— Или Клара солгала.

— Эти варианты не исключают друг друга.

Четвёртое письмо было адресовано не Освальду, а Квинси. Почерк незнакомый.

«Сэр, женщина согласна участвовать только при условии, что вы исполните обещанное и не станете называть её имя до приезда в Феннбёрн. Она обучена сцене, но не лишена осторожности. Сходство можно усилить причёской и манерой держать левое плечо».

Мод прочитала дважды.

— Кто написал?

Подпись представляла собой одну букву: «Р.».

Беккет взял лист.

— Театральный посредник, вероятно. Люди сцены любят инициалы, когда совесть требует меньше места, чем имя.

Сэмюэл посмотрел на него.

— Ты что-то нашёл?

Беккет положил письмо.

— Возможно.

Он ушёл из кабинета и вернулся через несколько минут с плоской папкой, завёрнутой в коричневую бумагу.

— Вчера я посетил мистера Элдриджа, бывшего управляющего театром «Лицей» в Уэст-Чаттерли. Его память устроена странно: долгов он не помнит, актёров — всех, особенно тех, кто задолжал ему.

Из папки он вынул афишу. Бумага пожелтела, один край был оборван.

В верхней части значилось: «Театр “Лицей”. На три вечера. Новая мелодрама “Наследница без имени”». Ниже перечислялись роли.

Мод нашла имя первой.

— Клара Вейн.

— Девять лет назад, — сказал Беккет. — Она играла компаньонок, потерянных дочерей и женщин, которым требовалось узнать родственника по медальону. Мистер Элдридж говорит, что Квинси посещал театр и однажды заплатил её долг за жильё.

— Почему ты не принёс это раньше? — спросил Сэмюэл.

— Потому что до вчерашнего вечера у меня было воспоминание старого театрала, а не бумага. Бумага менее склонна украшать знакомство.

Уильям рассматривал афишу.

— Она не скрывала, что выступала.

— Она сказала, что пела в дешёвых залах после смерти Марты, — заметила Мод. — Не что Квинси знал её до начала поисков.

— Это доказывает связь, — сказал Уильям. — Не доказывает, что она не Элинор.

Сэмюэл кивнул.

— Верно.

Уильям, кажется, ожидал насмешки и потому растерялся от согласия.

— Значит, ты допускаешь…

— Я допускаю только то, что доказательства должны складываться. Афиша показывает возможность подготовки. Письмо — намерение создать сходство. Теперь нужна подделка, связывающая намерение с её историей.

— Страница, — тихо сказала Фанни.

Все посмотрели на неё.

Фанни сжала карандаш, но не опустила глаз.

— В дневнике Марты. Который принесла мисс Вейн. Там одна страница была чище остальных.

— Ты видела дневник только несколько минут, — сказал Сэмюэл.

— Я держала его, когда вы просили перенести бумаги из библиотеки. У старых страниц края мягкие. Эта царапнула палец.

Беккет едва заметно кивнул, словно подтверждал право наблюдения существовать.

— Что ещё? — спросил Сэмюэл.

— Чернила на ней были чёрнее. И запах.

— Какой запах?

— Клей. Не сильный. Такой же, как когда я чиню ярлыки на банках Ворбл.

Мод отложила афишу.

— Почему ты не сказала?

Фанни посмотрела на неё. Вопрос был обычным, но память о прежнем обвинении всё ещё стояла между ними.

— Тогда я не знала, важно ли это. И не хотела снова сказать лишнее.

Мод медленно произнесла:

— Теперь говори. Даже если не уверена. Мы проверим, а не накажем тебя за то, что ты заметила.

Фанни кивнула. Не улыбнулась и не сказала, что прощает. Это было лучше мгновенного примирения.

— Есть ещё комнаты, — продолжила она. — Мисс Вейн знала, где библиотека, гостиная и лестница к спальням. Всё, что было на плане из газеты. Но когда попросила меня показать детскую, пошла к внутреннему двору. Настоящая детская была с другой стороны. И она назвала служебную лестницу новой, хотя ступени там стёрты раньше моего рождения.

— Это может быть забыто, — сказал Уильям.

— Может, — ответила Фанни. — Но она не искала. Когда люди возвращаются в место, которое помнят плохо, они смотрят по сторонам. Она шла туда, куда заранее решила.

Сэмюэл записал всё отдельными пунктами.

— Дневник у Пелла, — сказал он. — Он показывал его как часть доказательств и забрал после проверки.

— У нас есть копия страницы, — сказал Уильям.

Он вынул из своей папки лист.

— Я переписал её в приходе, когда впервые увидел документы Клары.

Сэмюэл прочитал:

«Девочка по-прежнему не называет имени, но во сне плачет о голубой ленте и женщине, которая отвернулась у воды».

В комнате стало тихо.

— Именно эта фраза убедила меня, — сказал Уильям. — О том, что Фелисия отвернулась, не было в газете.

— Было у Квинси, — произнесла Мод.

— В неопубликованных заметках, возможно, — добавил Сэмюэл.

Он взял одно из писем из синего тома. Квинси писал Освальду: «Я знаю, что ваша жена видела девочку у ив и предпочла продолжить ссору. Даже если суд не заинтересуется этим, публика заинтересуется».

Фраза была почти готовым сценарием.

— Когда датирована запись Марты? — спросил Сэмюэл.

— Августом шестьдесят четвёртого.

— А письмо Квинси?

— Семьдесят девятым.

— Если страница подлинная, она доказывает, что Марта знала раньше него. Если поддельная — её составили из его материалов.

Уильям побледнел.

— Я показал Кларе приходскую копию записи о смерти. Я рассказал, что в личной тетради отца упоминалась ссора.

— Когда? — спросила Мод.

— До того, как привёл её сюда. Я хотел проверить её реакцию.

— И дал ей сведения для правильной реакции.

— Я не понимал…

— Ты хотел поверить, — сказала Мод. — Поэтому называл проверкой всё, что помогало верить.

Уильям сжал лист.

— Да.

Одно короткое слово потребовало от него больше мужества, чем прежние проповеди о надежде.

— Я хотел исправить ошибку отца, — продолжил он. — В его записях была трусость. Он подчинился Освальду, сократил отчёт, промолчал о задержке поисков. Когда появилась женщина, которую можно было вернуть семье, мне показалось…

— Что история даст тебе возможность поступить лучше, — сказал Сэмюэл.

— Да.

— И ты снова выбрал красивую версию вместо точной.

Уильям не возразил.

Сэмюэл сложил бумаги.

— Нам нужен дневник.

— Пелл не отдаст, — сказала Мод.

— Тогда осмотрим при нём.

— Он потребует основание.

— У нас есть афиша, письмо посредника и свидетельство Фанни о вклеенной странице. Достаточно, чтобы потребовать совместную экспертизу бумаги.

Беккет поднял маленький ключ, найденный в томе.

— Остаётся понять, что он открывает.

Фанни посмотрела на ключ.

— Может, ящик Квинси?

— Квинси не доверил бы ключ Освальду, — сказал Сэмюэл.

— Если это не ключ Квинси, — заметила Мод, — возможно, отец запер что-то своё.

Они начали проверять ящики кабинета. Ключ не подходил к письменному столу, шкафу, переносной шкатулке и сейфу. Беккет ушёл в комнату Освальда и вернулся с кожаным портфелем, который много лет стоял под кроватью.

Замок открылся.

Внутри лежали старые служебные бумаги, карта участка железной дороги и тонкая тетрадь в чёрной обложке. На первой странице рукой Освальда было написано: «Для личного сведения. Не приобщать».

Сэмюэл перелистнул несколько листов.

Это были записи о встречах с подрядчиками, расходах и проверках моста. Среди них — дата пикника, 12 июня 1864 года.

Строка гласила:

«В 2:20 покинул приходское поле для встречи с Г. Леммоном у старого склада. Вернулся после 4. Ребёнок к тому времени отсутствовал. Поиски начаты поздно. В официальный отчёт время встречи не включать».

Мод закрыла рот ладонью.

Уильям отвернулся к окну.

Сэмюэл прочитал следующую строку:

«Э. Кроу согласен. Ф. не должна знать подробностей».

— Она знала часть, — сказал Беккет.

— Но не это, — ответил Сэмюэл.

Из соседней комнаты донёсся голос Освальда. Слабый, но различимый:

— Знал…

Они вошли.

Отец лежал приподнятый на подушках. Трипп сидел рядом и выглядел недовольным тем, что пациент решил участвовать в расследовании без медицинского разрешения.

Сэмюэл показал тетрадь.

— Ты хотел, чтобы мы нашли это?

Освальд кивнул.

— Квинси знал о встрече?

— Да.

— Он получил сведения от Леммона?

Освальд медленно произнёс:

— Клерк.

— Чей клерк?

— Мой.

Трипп поднял ладонь.

— Достаточно.

Освальд нахмурился.

— Нет.

Слово получилось яснее прежних.

— Отец, — сказал Сэмюэл, — мы продолжим, когда ты сможешь.

Освальд посмотрел на сына с прежним упрямством.

— Клара… не… дочь.

— Мы почти доказали.

— Не… она.

— Кто?

Освальд закрыл глаза от усилия. Трипп уже собирался прекратить разговор, когда тот выговорил:

— Квинси… выбрал.

— Выбрал Клару?

Кивок.

— Почему её?

Освальд попытался ответить, но речь распалась. Трипп решительно убрал бумаги.

— Теперь всё. Ему нужен отдых.

В коридоре Сэмюэл сказал:

— Клара могла быть не первой.

— Что? — спросила Мод.

— Если Квинси «выбрал» её, он искал не ребёнка. Он искал подходящую женщину. Возможно, перебирал кандидаток.

Беккет посмотрел на письмо с буквой «Р.».

— Театр предоставляет большой выбор утраченных дочерей. Особенно тем, кто платит за репетиции.

Они отправились в гостиницу после полудня. Сэмюэл взял афишу, копию письма, тетрадь Освальда и письменное требование осмотреть дневник Марты. Мод настояла, что поедет. Уильям присоединился без приглашения. Фанни осталась с Ворбл и Освальдом, но перед отъездом передала Сэмюэлу маленький лист со своими наблюдениями, переписанными аккуратно и без единой кляксы.

— Я могу подписать, — сказала она.

— Подпиши.

Она написала: «Фанни Миппл».

Потом добавила дату.

Клара приняла их в гостиной гостиницы. Пелл сидел у камина с дневником на коленях. На столе лежал футляр с кольцом.

— Семейная процессия, — сказала Клара. — Где доктор и экономка?

— Заняты живыми людьми, — ответил Сэмюэл.

Он положил афишу перед ней.

Клара посмотрела на своё имя.

— Я уже говорила, что играла.

— Вы не говорили, что Квинси оплатил ваш долг и знал вас до появления истории Марты Вейн.

Пелл взял письмо посредника.

— Откуда это?

— Из бумаг Освальда. Подлинность проверим, но содержание совпадает с афишей и свидетельством управляющего театром.

Клара прочитала строку о причёске и левом плече. Лицо её почти не изменилось. Только плечи впервые перестали держаться симметрично.

— Квинси помогал мне, — сказала она. — Это не преступление.

— Он обучал вас сходству.

— Он считал, что я могла быть Элинор, но после двадцати трёх лет семье понадобится помощь, чтобы увидеть.

— Тогда покажите дневник.

Пелл ответил:

— На каком основании?

Сэмюэл передал ему заявление Фанни.

— Свидетель заметил признаки вклейки страницы. Мы предлагаем осмотр бумаги в вашем присутствии. Если вы откажетесь, завтра подадим ходатайство о сохранении и независимой проверке документа.

Клара взглянула на подпись.

— Горничная.

— Свидетель, — сказал Сэмюэл.

Мод наблюдала за Кларой. Раньше та умела превращать любое обвинение в сцену собственной уязвимости. Теперь она посмотрела на дверь, словно впервые оценила расстояние до выхода.

Пелл открыл дневник.

— Осмотр здесь. Без изъятия.

Страница находилась ближе к середине. Запись о голубой ленте занимала нижнюю половину листа. Сэмюэл провёл пальцем по внутреннему краю.

Бумага действительно была вклеена поверх остатка вырезанной страницы.

Пелл наклонился.

— Это мог сделать переплётчик при ремонте.

— Дневник не переплетали заново. Нити старые. Вклеен один лист.

Сэмюэл поднял страницу к окну. На бумаге проступил водяной знак: маленькая корона и цифры.

— Что там? — спросила Мод.

— «П. Харроу, 1878».

Уильям закрыл глаза.

Запись, датированная 1864 годом, была сделана на бумаге, произведённой четырнадцать лет спустя.

Пелл медленно положил дневник на стол.

Клара смотрела не на знак, а на письмо посредника.

— Он сказал, что бумага старая, — произнесла она.

— Кто? — спросил Сэмюэл.

Клара не ответила.

— Квинси? — продолжил он. — Он изготовил страницу?

— Он сказал, что восстановил запись Марты по её черновикам.

— И вы предъявили восстановление как подлинник.

— Я предъявила то, что он оставил мне.

— Вы знали о подделке?

Клара подняла глаза. В них не было прежней рассчитанной печали. Только злость человека, обнаружившего, что его использовали более тщательно, чем он использовал других.

— Я знала, что роль подготовлена, — сказала она. — Не знала, что он оставил мне поддельную улику, которую ребёнок мог бы разоблачить на свету.

— Фанни не ребёнок, — сказала Мод.

— Тем хуже для него.

Клара подошла к дорожному сундуку и открыла нижнее отделение. Пелл встал.

— Мисс Вейн, прежде чем передавать что-либо…

— Вы представляете мою претензию, мистер Пелл. Претензия только что умерла от водяного знака.

Она достала связку писем, перевязанную чёрной лентой.

— Квинси обещал, что если всё провалится, семья заплатит за молчание. Он говорил, что вина останется на мне, потому что мёртвого журналиста судить неудобно. Я считала это его обычной жестокостью.

— А теперь? — спросил Сэмюэл.

Клара положила письма на стол.

— Теперь вижу, что это был план.

Она развязала ленту.

— Хотите узнать, кто написал мою роль? Придётся прочитать весь архив.

ГЛАВА 16. Архив Квинси

В архиве Гидеона Квинси не было ни одного письма, которое начиналось бы честно.

Первые строки выражали почтение, сожаление, дружескую обеспокоенность или желание «предотвратить прискорбное недоразумение». К третьему абзацу почтение превращалось в цену, сожаление — в угрозу, а недоразумение обычно требовало перевода денег до конца недели.

Клара разложила бумаги на столе гостиничной гостиной. Пелл отодвинул чашки, футляр с кольцом и собственную папку, будто освобождал место для вскрытия. За окнами моросил дождь. В камине горел слабый огонь, которого хватало, чтобы освещать письмо, но не чтобы сделать комнату уютной.

— Здесь не всё, — сказала Клара. — Часть Квинси держал в Лондоне. Часть, вероятно, уничтожил перед смертью. Это то, что он передал мне как страховку.

— От кого? — спросил Сэмюэл.

— От вас. От него. От любого, кто первым решит, что актриса удобнее в качестве виновной, чем в качестве свидетеля.

Она говорила без той мягкой запинки, которой прежде сопровождала воспоминания об утраченном детстве. Теперь голос был ниже и быстрее. Сэмюэл впервые слышал Клару Вейн, а не женщину, которую научили отвечать на имя Элинор.

Пелл взял верхнее письмо.

— Я обязан предупредить: если документы подтверждают подготовку мошеннической претензии, всё сказанное вами может быть использовано против вас.

— Вы говорите это как мой поверенный или как человек, который уже перестал им быть?

— Пока как поверенный.

— Тогда запишите, что я понимаю.

Сэмюэл посмотрел на него.

— Вы продолжите представительство?

Пелл расправил манжету.

— До тех пор, пока не установлю, что моя клиентка сознательно представила мне поддельный документ. После этого мои обязанности изменятся. В отличие от некоторых журналистов, я предпочитаю узнавать о преступлении до выставления счёта.

Клара усмехнулась, но без удовольствия.

— Квинси говорил, что юристы отличаются от шантажистов только тем, что оставляют копию квитанции.

— Квинси умер, — сказал Сэмюэл. — Это заметно улучшило его способность к обобщениям.

Он начал читать.

Первое письмо было адресовано Кларе и датировалось мартом 1885 года. Квинси сообщал, что нашёл «историю, для которой требуется лицо». Он хвалил её память, осанку и способность «сделать молчание убедительнее речи». Ни имени Хоббсов, ни Элинор в письме не было. Вместо них упоминалась семья из провинции, утонувший ребёнок и отец, «привыкший оплачивать сохранность фактов».

Второе письмо появилось через четыре месяца. Квинси присылал вырезки из феннбёрнской газеты и просил Клару выучить план дома, имена слуг, дату пикника и несколько фраз из старых писем Фелисии. Он отдельно предупреждал:

«Не старайтесь помнить всё. Человек, который возвращается после двадцати лет, обязан ошибаться. Правильная забывчивость убедительнее правильной памяти».

Мод прочла эту строку через плечо брата.

— Поэтому она не отвечала на простые вопросы Ворбл.

— Поэтому я отвечала только на те, к которым была готова, — сказала Клара. — Остальные превращала в боль.

— Это было его указание?

— Частично. Остальное я знала сама.

В третьем письме впервые появлялось имя Элинор. Квинси описывал внешность погибшей девочки по старой фотографии: светлые волосы, маленькое родимое пятно под правой ключицей, привычку наклонять левое плечо. Фотография была плохой, пятно почти не различалось. Квинси предлагал создать его с помощью кислоты, но Клара отказалась.

— Почему? — спросил Уильям.

— Потому что притворяться человеком и калечить тело ради доказательства — разные ступени лестницы. Даже я видела между ними пролёт.

— Однако кольцо вы приняли.

— Кольцо не оставляет шрама.

Пелл перебирал страницы дневника Марты, теперь уже не как доказательство, а как предмет возможного преступления.

— Кто такая Марта Вейн?

— Существовала, — ответила Клара. — Держала прачечную в Уоппинге. Я снимала у неё комнату после закрытия театра. У неё умерла дочь, и она называла меня её именем, когда была нездорова. Квинси увидел в этом материал. После смерти Марты забрал её бумаги у домовладельца. Настоящие записи заканчивались за год до появления «найденной девочки».

— Значит, всё рассказанное о вашем детстве у Марты…

— Наполовину моё. Наполовину её. Наполовину Квинси.

— Это три половины, — заметил Беккет.

— Так обычно и устроена хорошая ложь.

Он не ответил афоризмом. Только кивнул.

Следующие письма были деловыми. В них Квинси назначал уроки, присылал копии почерка покойного викария Эдварда Кроу, обсуждал изготовление страницы и перечислял сведения, которые нельзя было получить из газет. Среди них находились слова Фелисии у реки, тайная встреча Освальда и имя подрядчика Гарта Леммона.

Сэмюэл отложил письмо.

— Откуда он знал фразу матери?

Клара указала на другой конверт.

— Из письма Бланш Уивер.

Мод резко подняла голову.

В конверте лежала копия записки 1864 года. Бланш писала сестре, жившей в Бате:

«Фелисия не перестаёт повторять последние слова, сказанные девочке. Та просила пойти к ивам, но Ф. была занята спором с О. и ответила: “Не сейчас, Элинор. Не превращай всякое желание в бедствие”. Как ужасно, что человек узнаёт собственную жестокость лишь после того, как слова становятся последними».

Мод прочла медленно.

— Бланш знала.

— Она знала то, что слышала, — сказал Уильям. — Не всё, что произошло потом.

— Этого достаточно, чтобы Квинси написал сцену.

Клара отвернулась к окну.

— Он называл подобные письма голосами мёртвых. Очень любил эту фразу. На деле мёртвые редко говорили то, что ему было нужно, поэтому он дописывал за них.

Среди бумаг нашёлся черновик поддельной страницы. Не окончательный текст, а перечень обязательных деталей: голубая лента, вода, женский голос, отказ назвать имя. Рядом стояли пометки о том, где Клара должна запнуться и какую руку поднести ко лбу.

Фанниного имени в комнате не было, но Сэмюэл подумал о её коротком свидетельстве, написанном без украшений. Одна девушка заметила запах клея; другая несколько лет училась тому, как заставить людей не замечать сам клей.

— Вы репетировали обморок в столовой? — спросила Мод.

— Нет. Это был ваш семейный жанр. Я лишь вошла в ритм.

Мод хотела возразить, но не смогла. Клара увидела это и впервые не воспользовалась преимуществом.

Письмо с чёрной рамкой было последним, написанным рукой Квинси. Он уже болел. Строки шли неровно, некоторые слова исправлялись дважды.

«Если Хоббс признает Вас, требуйте долю имущества и доступ к бумагам. Если откажет, переходите к нравственной части истории. Сын-юрист попытается вывести спор в документы; дочь предпочтёт чувство; мать разрушит собственную защиту раньше, чем позволит чужой женщине владеть её горем. Старик опаснее всех, но его здоровье работает на нас.

При неудаче утверждайте, что действовали в искреннем заблуждении. Поддельная страница изготовлена без Вашего участия. Письма, способные доказать обратное, не сохранились».

Клара положила ладонь на связку.

— Эти письма сохранились.

— Он рассчитывал, что вы их уничтожите, — сказал Сэмюэл.

— Он рассчитывал, что я испугаюсь больше суда, чем его. При жизни так и было.

— Почему вы не отказались после его смерти?

Вопрос прозвучал спокойнее обвинения, и потому Клара ответила не сразу.

— Потому что к тому времени я уже два года жила внутри чужого имени. Театр закрылся. Долги остались. Квинси обещал не только деньги. Он обещал прошлое, которое нельзя отнять за неуплату комнаты. Семью, которая обязана будет смотреть на меня. Дом, где никто не скажет: «Ваш выход окончен».

Она взяла кольцо из футляра.

— Я знала, что, вероятнее всего, не Элинор. Иногда убеждала себя, что Квинси мог случайно найти правду, пока искал средство шантажа. Удобная мысль. В ней я была одновременно мошенницей и чудом.

— А когда вошли в дом? — спросила Мод.

— Тогда поняла окончательно.

— Из-за Ворбл?

— Из-за вас всех. Потерянного ребёнка ждут иначе. Вы ждали ответа на собственную вину. Каждый смотрел не на меня, а на то, что хотел вернуть или опровергнуть. Я могла назвать себя королевой Савской, и при правильной ленте вы устроили бы проверку родства.

— Это не оправдание, — сказал Уильям.

— Я не просила оправдания.

Он опустил взгляд.

Оставшаяся половина архива касалась Освальда.

Квинси собрал копии платёжных ведомостей по мосту через восточный рукав Фенна, письма подрядчика Леммона и отчёты о качестве камня. В официальных документах использовался гранит из одной каменоломни; в поставочных квитанциях значился более дешёвый известняк. Освальд подписал приёмку после того, как его прежнее возражение исчезло из протокола. Через неделю на счёт дальнего родственника Фелисии поступила сумма, почти равная разнице в стоимости.

— Это взятка? — спросила Мод.

Сэмюэл продолжал читать.

— Деньги оформлены как возврат займа. Родственник умер за два года до выдачи займа.

— Значит, да, — сказал Пелл.

В одном из писем Освальд утверждал Квинси, что деньги предназначались для срочного ремонта другого участка и что он «лишь позволил подрядчику обойти непрактичную процедуру». Квинси ответил:

«Люди вашего типа всегда называют продажу правила исключением ради общего блага. Это делает вас удобными: вы выдаёте собственное оправдание вместе с доказательством».

Уильям отошёл от стола.

— Мост опасен?

— По поздним осмотрам — нет, — ответил Сэмюэл. — Усиление сделали через три года. Но первоначальный отчёт был ложным. И отец получил деньги.

— Это не связано со смертью Элинор, — сказала Мод.

— Связано. Он ушёл с пикника на встречу с Леммоном, чтобы договориться о записях. Потом скрыл отсутствие, потому что расследование смерти ребёнка могло открыть служебное дело.

Пелл закрыл дневник.

— Теперь у вас две истории. Мошенническая претензия мисс Вейн и коррупция мистера Хоббса. Если вы передадите одно властям, не передав другое, это будет заметно.

— Я передам оба, — сказал Сэмюэл.

Мод посмотрела на брата.

— Папа болен.

— Болезнь не меняет дату подписи.

— Я не прошу скрыть.

— Ты подумала об этом.

— Да, — призналась она. — На секунду.

— Я тоже.

Он выровнял бумаги по краю стола. Жест был отцовским, и Сэмюэл это заметил.

— Именно поэтому нельзя решать в одиночку, — добавил он.

В архиве имелось ещё одно письмо — без обращения, с пометкой Квинси: «для публикации после смерти О. Х.». Текст представлял собой готовую статью о «мосте, построенном на известняке, молчании и теле ребёнка». В ней факты перемешивались с домыслами. Квинси связывал смерть Элинор с коррупцией так тесно, будто Освальд сознательно пожертвовал дочерью ради встречи. Из документов это не следовало.

— Он собирался напечатать, даже если получил бы деньги, — сказал Уильям.

— Вероятно, — ответила Клара. — Деньги были не ценой молчания. Ценой отсрочки.

— Тогда зачем Освальд платил?

— Потому что каждый платёж покупал ему неделю, в которой он мог считать, что всё ещё управляет концом истории.

Беккет собрал рассыпавшиеся конверты.

— Мистер Квинси понимал театр хуже, чем думал. Публика терпит длинную пьесу лишь тогда, когда не знает, что билеты продают повторно.

— Это снова афоризм, — сказала Мод.

— Последний на сегодня.

Клара посмотрела на него.

— Вы знали меня в «Лицее»?

— Видел дважды. В первый вечер вы забыли реплику и не вышли из роли. Во второй помнили всё и играли хуже.

— Полезное утешение.

— Это не утешение.

Пелл составил перечень документов и заставил каждого присутствующего подписать, какие бумаги были переданы и в каком состоянии. Когда очередь дошла до Клары, он положил перед ней чистый лист.

— Вам нужно сделать заявление. Не полную исповедь. Факты: знакомство с Квинси, подготовка, получение кольца, знание о сомнительности претензии, незнание о водяном знаке, передача архива.

— И признание, что я называла себя Элинор Хоббс.

— Да.

— После этого вы уйдёте?

— После этого я посоветую вам другого поверенного по уголовному вопросу. Но сначала прослежу, чтобы признание не стало удобным способом свалить на вас то, что совершили Квинси и мистер Хоббс.

Клара села.

В течение двадцати минут она писала без красивых пауз. Один раз спросила, как правильно сформулировать «я хотела, чтобы это было правдой, хотя знала, что доказательств нет». Пелл предложил убрать желание и оставить знание. Клара отказалась.

— Желание было частью преступления, — сказала она. — Без него я бы уехала после первого вопроса Ворбл.

Внизу страницы она вывела полное имя: Клара Джейн Вейн.

Перо задержалось после последней буквы. Раньше подпись казалась ей недостаточной, именем для афиши мелким шрифтом. Теперь она перечитала её и не добавила ничего.

Сэмюэл сложил копии документов в портфель.

— Нам нужно получить подлинную запись викария Кроу и поговорить с отцом, когда Трипп разрешит. Затем — с матерью.

— Я поеду, — сказал Уильям.

— В приходской архив — да. В Святую Агату — нет.

— Почему?

Мод ответила вместо брата:

— Потому что сейчас ты хочешь присутствовать при исправлении своей ошибки. Это снова может стать твоей потребностью, а не её правом.

Уильям принял слова без защиты.

— Я найду запись отца.

— И принесёшь её Сэмюэлу, — сказала Мод. — Не мне как доказательство того, что всё сделал правильно.

Клара завернула письма Квинси в прежнюю чёрную ленту, но Сэмюэл попросил снять её: ткань могла повредить края. Она послушалась. Лента осталась на столе рядом с кольцом.

— Что будет со мной? — спросила она.

— Вы дадите показания, — ответил Сэмюэл. — Откажетесь от претензии. Вернёте кольцо как вещественное доказательство. Дальше решат суд и степень вашего сотрудничества.

— Семья не станет требовать наказания?

— Семья больше не будет решать, какая часть правды удобна.

Клара помолчала.

— Это почти благородно.

— Нет. Просто поздно.

Перед уходом она отдала кольцо Пеллу. Затем взяла со стола чёрную ленту, но не повязала на письма. Сложила в карман как кусок старого костюма.

В коридоре гостиницы Мод остановилась возле окна. Дождь усилился. Уильям стоял рядом, не приближаясь.

— Я напишу заявление для приходского совета, — сказал он. — О поддельной странице, о моей роли, о записи отца.

— Напиши.

— Ты прочтёшь до публикации?

— Сэмюэл прочтёт факты. Я не буду редактировать твоё раскаяние.

Он кивнул.

На лестнице Сэмюэл передал Мод часть бумаг. Портфель стал легче, но идти с ним было труднее.

Внизу Клара стояла перед зеркалом в гостиничном холле и снимала с волос шпильки, которыми причёска была уложена под старую фотографию Элинор. Волосы упали ей на плечи. Она посмотрела на своё отражение без пробной улыбки и без наклона головы.

Когда они вышли, в зеркале осталась только Клара Вейн.

ГЛАВА 17. Простые слова

Подлинная запись Эдварда Кроу занимала меньше страницы.

Её нашли в коробке с приходскими счетами за свечи. На крышке стояло «1863–1866», а внутри лежали квитанции, списки пожертвований, два письма о протекающей крыше и тонкая тетрадь, которую прежний викарий спрятал среди документов, способных усыпить даже совесть.

Уильям принёс тетрадь в дом Хоббсов на рассвете двенадцатого дня. Не вошёл дальше прихожей. Передал её Беккету и попросил сказать Мод, что будет в церкви до вечера, если потребуются показания.

— И больше ничего? — спросил Беккет.

— Больше ничего.

— Хорошее начало.

Уильям улыбнулся устало.

— Вы обещали вчера последний афоризм.

— Это было наблюдение.

Запись Эдварда была сделана на следующий день после того, как нашли тело Элинор. Почерк в первых строках держался ровно, к концу становился теснее.

«12 июня. Приходской пикник у Фенна. Около половины третьего мистер и миссис Хоббс спорили возле шатра. Мистер Хоббс покинул поле по служебному делу. Девочка Элинор просила мать пойти к ивам и получила отказ. Миссис Хоббс продолжила разговор с миссис Уивер. Последний раз ребёнка видели спускающейся по мокрому берегу.

Отсутствие обнаружено не сразу. Няня полагала девочку с родителями; родители — с няней. Поиск у воды начат после четырёх. Тело найдено утром ниже мельницы.

13 июня мистер Хоббс потребовал не включать в приходскую запись время его ухода и характер семейной ссоры. Он сослался на безопасность имени жены и возможный служебный вред. Я согласился. Согласие было трусостью».

Ни человека в плаще, ни похищения, ни спасённого ребёнка там не было.

Сэмюэл прочёл запись у постели Освальда. Отец слушал с закрытыми глазами. Трипп стоял у окна и следил не за бумагой, а за дыханием пациента.

За два дня речь Освальда стала яснее, но каждое предложение приходилось строить по слову, как мост после наводнения. Правая рука оставалась почти неподвижной. Он ненавидел помощь при еде и терпел её только от Ворбл, которая не спрашивала, унижает ли его ложка.

— Подлинная? — спросил Освальд.

— Да, — ответил Сэмюэл. — Бумага, чернила и положение в архиве соответствуют дате. Уильям передаст тетрадь официально.

— Клара?

— Призналась в подготовке претензии. Передала архив Квинси. Там есть доказательства подделки и твоих сделок с Леммоном.

Освальд открыл глаза.

— Всё?

— Достаточно.

— Печатать.

Сэмюэл наклонился.

— Что именно?

— Правду.

— Это не один документ. Будет исправление приходской записи, уведомление окружному управлению, проверка контрактов, возможно, уголовное дело по претензии Клары. Ты понимаешь?

— Да.

— Ты можешь отказаться отвечать до разговора с независимым поверенным.

Освальд сделал попытку усмехнуться. Получилось движение одного уголка рта.

— Сын… поверенный.

— Сегодня я сын. Поэтому и предлагаю другого.

Освальд медленно покачал головой.

— Писать.

Трипп вмешался:

— Вы оба можете проявлять принципиальность после завтрака. Сейчас пациент отдыхает.

— Элджернон, — произнёс Освальд.

— Рад, что моё имя вернулось в ваш словарь. Нет, это не даёт вам права на речь без меры.

Освальд посмотрел на Сэмюэла и произнёс:

— Мать… здесь?

— В Святой Агате.

— Привезти.

Трипп ответил первым:

— Только на несколько часов. С сестрой Рид. Без толпы, без обвинительной речи и без попытки умереть в удобном месте.

— Это условие для кого? — спросил Сэмюэл.

— Для всей семьи.

Фелисия приехала после полудня.

На ней было серое платье и голубая лента у воротника. Не траурная повязка, не украшение — узкая полоска ткани, которую она носила много лет так, чтобы каждый мог спросить и получить историю. Сегодня никто не спросил.

Сестра Рид проводила её в гостиную и осталась возле двери. Фелисия осмотрела комнату. Колокольчик исчез со столика. Кресло стояло на прежнем месте, но на нём лежали бумаги Сэмюэла.

— Дом перенёс моё отсутствие, — сказала она.

— С трудом, — ответила Ворбл. — У пыли появились собственные взгляды.

Фелисия почти улыбнулась.

Мод подошла к матери, но не обняла её.

— Папа хочет говорить при всех, кто имеет отношение к записи.

— При всех? Как предусмотрительно. Семейная правда обычно нуждается в большем числе свидетелей, чем семейная ложь.

— Мама.

Фелисия поправила ленту.

— Я готова.

В комнате Освальда поставили два дополнительных стула. Сэмюэл сидел с тетрадью Эдварда и архивом Квинси. Мод — рядом с Фанни. Девушка пришла по просьбе Сэмюэла как свидетель подделки и человек, чьё имя стояло под заявлением. Она несколько раз пыталась уступить стул Беккету, пока тот не сказал, что стоять — часть его профессии, а исчезать — больше не часть её.

Клара и Пелл прибыли отдельно. Клара была в простом тёмном платье, без голубых деталей. Она не села возле семьи. Уильям остался в приходе; его письменное признание лежало среди документов.

Последней вошла Бланш Уивер.

Она принесла сумку с флаконами, но Ворбл отобрала её в прихожей.

— Это лечебные средства.

— Именно поэтому.

Без вуали, игл и настоек Бланш выглядела старше. Она увидела Фелисию и остановилась.

— Фели…

— Не начинай с уменьшительного имени, — сказала Фелисия. — Оно делает нас невиннее, чем мы были.

Бланш села.

Трипп закрыл дверь.

— Это не суд, — сказал он. — И не спектакль. Мистер Хоббс хочет сделать заявление. Я остановлю разговор, если его состояние ухудшится. Остальные говорят по очереди и отвечают на вопросы прямо.

— Вы всегда мечтали руководить моими сценами, доктор, — заметила Фелисия.

— Сегодня я мечтаю только не вызывать Меррита.

Освальд посмотрел на жену.

Фелисия выдержала взгляд. Впервые за много лет между ними не было газеты, симптома или чужого ребёнка, которого можно было поставить в середину спора.

Сэмюэл начал с документов. Коротко изложил подделку страницы, подготовку Клары, письма Квинси, платежи Леммону и личную запись Освальда. Затем спросил:

— Отец, ты подтверждаешь, что покинул пикник 12 июня 1864 года для встречи с Гартом Леммоном?

— Да.

— Встреча касалась проверки восточного моста?

— Да.

— Ты согласился подписать приёмку более дешёвого камня?

Освальд долго дышал, собирая ответ.

— Сначала… отказал. Потом… деньги. Думал… усилят позже.

— Деньги получил ты?

— Через… счёт Уэлча.

Фелисия повернулась к нему.

— Дядя Джордж Уэлч умер в шестьдесят втором.

— Поэтому… счёт.

Она закрыла глаза. Не от обморока. Просто несколько секунд не хотела смотреть.

— Ты сказал мне, что едешь проверить повреждение после дождя.

— Лгал.

— А когда Элинор пропала?

— Вернулся… поздно. Поиск… уже должен был… начаться.

— Но не начался, — сказал Сэмюэл.

— Нет.

— Почему?

Освальд посмотрел на Ворбл.

Экономка ответила сама:

— Я думала, девочка с миссис Хоббс. Миссис Хоббс думала, что со мной. На пикнике было много детей. Никто не пересчитал их вовремя.

— Я спросила, где Элинор, около четырёх, — произнесла Мод, читая запись викария. — До этого никто не искал у воды.

— Да, — сказал Освальд.

Сэмюэл продолжил:

— На следующий день ты потребовал изменить официальный отчёт?

— Да.

— Давил на Эдварда Кроу?

— Сказал… разрушу приходскую школу. Контракты. Пожертвования.

Уильямово письменное заявление подтверждало: отец много лет хранил стыд за эту уступку и оставил личную запись, но не решился исправить публичную.

— Почему ты это сделал? — спросила Мод.

Освальд ответил не сразу.

— Боялся… тюрьмы. Позора. Думал… защищаю мать.

— Меня? — Фелисия наклонилась вперёд. — Ты скрывал собственную взятку и называешь это защитой меня?

— И тебя. Слова… у реки. Газеты.

— Ты не спросил, хочу ли я такой защиты.

— Нет.

— Ты оставил меня думать, что единственная вина в доме принадлежит мне.

Освальд закрыл глаза.

— Да.

Фелисия резко встала. Сестра Рид сделала шаг, но Трипп поднял ладонь. Фелисия подошла к окну, не разыгрывая слабость. За стеклом сад был мокрым и почти пустым.

— Двадцать три года, — сказала она. — Ты позволял мне строить болезнь вокруг одной минуты, зная, что сам ушёл ради денег.

— Ты… не спрашивала.

Она повернулась.

— Что?

— Ты решила… свою версию. Я… молчал. Удобно… обоим.

В комнате никто не шевельнулся.

Это была самая длинная фраза Освальда после удара. Трипп подошёл ближе, но пациент показал, что закончил.

Фелисия села обратно.

— Бланш, — сказал Сэмюэл. — Что вы видели у реки?

Бланш сцепила пальцы.

— Мы с Фелисией стояли возле шатра. Освальд собирался уходить. Они спорили. Не громко вначале. Потом Фелисия сказала, что он выбирает свои мосты всякий раз, когда семья требует присутствия.

— Это правда, — сказала Фелисия.

— Элинор подошла. У неё была голубая лента, та самая. Она тянула Фелисию за рукав и просила пойти к ивам. Там были маленькие лодки из коры. Фелисия сказала…

Бланш посмотрела на подругу.

— Говори, — произнесла Фелисия.

— «Не сейчас, Элинор. Не превращай всякое желание в бедствие».

Фелисия кивнула.

— Я сказала это.

— Девочка спросила, пойдёт ли папа. Освальд уже уходил. Ты ответила: «Спроси его, если сумеешь догнать».

Освальд зажмурился.

— Я видела, как Элинор побежала к краю поля, — продолжила Бланш. — Я подумала, что она остановится у дорожки. Потом… я заговорила о тебе. О том, как мужчины заставляют женщин выпрашивать внимание. Мы продолжили разговор.

— Ты сказала, что ребёнку полезно увидеть последствия мужского равнодушия, — произнесла Фелисия.

Бланш закрыла лицо руками.

— Да.

— А я согласилась.

Сэмюэл спросил:

— Вы видели, как она спустилась к воде?

Фелисия ответила:

— Я увидела её у ив. Берег был мокрый. Она оглянулась. Я могла позвать.

Мод сжала пальцы Фанни. Не потому, что Фанни нуждалась в защите; потому что самой Мод нужно было удержаться от старой привычки немедленно спасать мать от произнесённого.

— Почему не позвала? — спросила она.

— Я хотела, чтобы Освальд вернулся, — сказала Фелисия. — Хотела, чтобы он увидел: дочь пошла за ним, потому что он ушёл. Я думала, через минуту кто-нибудь приведёт её обратно. Ворбл. Освальд. Сам мир, который до того всегда исправлял мои жесты раньше, чем они становились последствиями.

Она посмотрела на голубую ленту у своего воротника.

— Я отвернулась. Когда посмотрела снова, её не было.

Бланш заплакала тихо, без платка и без объявления диагноза.

— Мы не знали, — сказала она.

— Мы не проверили, — ответила Фелисия. — Это другое.

Сэмюэл положил перо.

— Мама, после смерти Элинор ты говорила нам, что заболела от горя. Это было правдой?

— Да.

— Ты преувеличивала симптомы?

— Да.

— Сознательно?

Фелисия провела пальцем по краю ленты.

— Иногда. Вначале я действительно не могла дышать. Потом обнаружила, что, если сказать об этом достаточно красиво, никто не уходит из комнаты. Приступ возвращал Освальда из кабинета. Удерживал вас дома. Заставлял слуг говорить тише. Мне казалось, что я предотвращаю повторение: пока все смотрят на меня, ни один ребёнок не исчезнет.

— Но мы исчезали, — сказала Мод. — Только другим способом.

Фелисия посмотрела на неё.

— Знаю.

— Нет, мама. Ты знаешь сейчас. Раньше, когда я хотела уехать учиться, у тебя начинались боли. Когда Сэмюэл не приезжал, ты писала, что умираешь. Когда я собиралась сказать об Уильяме, ты сделала мою жизнь причиной своей болезни. Мы всё время должны были доказывать, что не Элинор.

— Да.

Простой ответ не дал Мод привычного сопротивления. Она продолжила тише:

— И я сделала то же с Фанни. Когда испугалась, обвинила человека ниже меня, потому что так было легче, чем признать собственный страх.

Фанни повернулась к ней.

— Вы извинились.

— Этого недостаточно.

— Недостаточно, — согласилась Фанни. — Но вы изменили, как со мной говорите. Это важнее.

Мод кивнула. Не попросила подтверждения, что всё прощено.

Клара сидела у стены, держа руки на коленях. Фелисия впервые обратилась к ней без имени Элинор и без слова «самозванка».

— Вы знали, что она мертва?

— Не знала. Но понимала, что Квинси не ищет истину. Он искал женщину, способную выдержать ваш взгляд.

— И выдержали.

— Не до конца.

— Никто не выдержал до конца.

Сэмюэл спросил Освальда:

— Ты готов подписать полное заявление, когда сможешь держать перо или поставить знак при свидетелях?

— Да.

— Оно станет основанием для проверки контрактов и исправления записи о смерти Элинор.

— Да.

— Имя семьи пострадает.

Освальд посмотрел на него с раздражением, в котором было почти прежнее здоровье.

— Уже.

Сэмюэл впервые за дни расследования позволил себе коротко улыбнуться.

— Это точный юридический ответ.

Трипп подошёл к кровати.

— Теперь достаточно. У мистера Хоббса учащается пульс, а у меня — желание удалить всех из комнаты.

— Ещё одно, — сказала Фелисия.

— Если это симптом, запишите до следующего приёма.

— Не симптом.

Она сняла голубую ленту. Ткань оставила на воротнике светлую полоску.

— Я носила её как доказательство, что моё горе больше чужого. Будто память нуждается в публике. Мод, возьми.

Мод не протянула руку.

— Почему я?

— Потому что ты дочь.

— Именно поэтому не возьму. Это не наследство.

Фелисия посмотрела на Сэмюэла. Он тоже покачал головой.

Тогда Ворбл принесла маленькую деревянную коробку, в которой когда-то хранились детские пуговицы.

— Положите сюда, мадам. Вещи могут храниться без того, чтобы ими управляли людьми.

Фелисия сложила ленту в коробку. Крышку не заперли.

Освальд произнёс:

— Прости.

Она посмотрела на него.

— За что именно?

Вопрос мог бы стать ловушкой. Освальд подумал и ответил:

— За ложь. За деньги. За то, что… оставил тебя одну… с общей виной.

Фелисия долго молчала.

— Я не знаю, прощу ли.

— Хорошо.

Это слово далось ему легче остальных.

Сестра Рид напомнила, что Фелисии пора возвращаться. Мод проводила мать до прихожей. Там стоял старый колокольчик, снятый со шнура и положенный на полку рядом с перчатками.

— Кто это сделал? — спросила Фелисия.

— Я, — ответил Беккет.

— По чьему приказу?

— Ни по чьему.

Она коснулась холодной ручки, но не позвонила.

Перед дверью Фелисия обернулась к детям.

— Я вернусь?

Сэмюэл ответил:

— Когда врачи разрешат и когда мы договоримся о правилах дома.

— Правилах для меня.

— Для всех.

— Тогда пришлите их письменно. Устные условия слишком легко превращаются в чувства.

— Пришлю.

Она вышла вместе с сестрой Рид.

В комнате Освальда Сэмюэл открыл чистый лист и написал заголовок: «Заявление об исправлении обстоятельств смерти Элинор Хоббс и связанных служебных нарушениях».

Раньше семейные документы начинались с формул, призванных уменьшить скандал. Этот начинался одной строкой:

«Мы сообщали неправду».

ГЛАВА 18. Открытые окна

Правда вошла в жизнь Хоббсов не как молния, а как переписка.

В последующие недели она потребовала четырёх копий заявления, двух визитов окружного чиновника, нотариального подтверждения подписи Освальда, отдельного объяснения Уильяма приходскому совету и долгого спора о том, можно ли считать слово «взятка» чрезмерно эмоциональным для официального документа.

Сэмюэл настоял, что нельзя.

К концу недели окружное управление назначило проверку старых контрактов. Мост через восточный рукав закрыли для повторного осмотра, хотя позднейшие укрепления делали непосредственную опасность маловероятной. Приходская книга получила приложение с полным описанием обстоятельств смерти Элинор. Газета напечатала исправление на первой полосе и редакционную статью на второй, где с важностью осуждала слухи, которые сама распространяла три дня подряд.

Город Феннбёрн пережил это с нравственным аппетитом. Одни считали Освальда преступником, другие — жертвой журналиста, третьи уверяли, что всегда подозревали известняк. Никто из них прежде не отличал известняк от гранита, но скандал значительно расширил местные знания о строительных материалах.

Первым официальным шагом стал отказ Клары от наследственной претензии. Она подписала его в присутствии Пелла, Сэмюэла и окружного секретаря. В документе не было условия о молчании. Она передала письма, кольцо и дневник, признала использование имени Элинор и согласилась дать показания о Квинси и посреднике, обозначенном буквой «Р.».

— Вы можете требовать моего ареста, — сказала она Сэмюэлу после подписания.

Они находились в маленьком кабинете при окружном суде. Пелл закрывал чернильницу. За дверью ждал констебль, приглашённый не для театрального эффекта, а потому что признание имело последствия.

— Это решает магистрат, — ответил Сэмюэл. — Я передал полные сведения и указал, что вы добровольно предоставили архив до получения каких-либо гарантий.

— Семья не просила о снисхождении?

— Мод просила, чтобы вас не наказывали за преступления Квинси. Фанни — чтобы в документах не писали, будто вы обманули всех без помощи взрослых мужчин. Я сформулировал это юридически.

Клара усмехнулась.

— А Фелисия?

— Она сказала, что не желает ни вашей гибели, ни вашего усыновления.

— Наконец точная граница.

Пелл передал Кларе копию заявления.

— До слушания вы обязаны оставаться по известному адресу. После него, если решение позволит, я нашёл место в гастрольной труппе на севере. Не главная роль. И под вашим именем.

— Вы всё ещё мой поверенный?

— По делу о претензии — до закрытия. По остальному вас представляет мистер Хейл. Однако знакомство с театральным управляющим не относится к юридическим услугам.

Клара взяла бумагу.

— Мне нечем платить.

— Тогда постарайтесь впервые не превращать долг в биографию.

Она спрятала копию в сумку.

— Я верну расходы семье.

— Когда сможете, — сказал Сэмюэл. — Не как цену за молчание.

— Вы действительно не умеете принимать благодарность.

— Семейная особенность.

На ступенях суда Клара остановилась.

— Передайте миссис Хоббс: я не хотела быть её дочерью. Я хотела, чтобы кто-то не мог от меня отказаться.

— Скажите сами. Она возвращается домой завтра.

Клара побледнела едва заметно.

— Я не уверена, что это разумно.

— Это не приглашение на ужин. Она просила поговорить до вашего отъезда.

Фелисия вернулась в дом на третий день после помещения в Святую Агату и в двенадцатый день после того четверга, который объявляла последним. Основное действие семейной катастрофы уложилось в двенадцать дней; последствия отказались уважать композицию.

Сестра Рид привезла её утром и передала Сэмюэлу лист условий. Фелисия настояла, чтобы копию зачитали вслух в гостиной.

— Регулярные приёмы доктора Триппа, — начал Сэмюэл. — Отсутствие самостоятельных изменений назначений. Ограничение настоек неизвестного состава.

— Они известного состава, — сказала Фелисия. — Ромашка, спирт и разочарование.

— Последний ингредиент не указан в аптекарском реестре.

— Его трудно дозировать.

Сестра Рид не улыбнулась, но глаза у неё стали мягче.

— Дальше, — сказал Сэмюэл. — Симптом не является приказом для окружающих. При необходимости помощи ты просишь прямо: «Останься», «принеси воды», «вызови врача».

— Удивительно грубый язык.

— Зато понятный.

— Продолжай.

— Никто из домашних не обязан отменять поездку, работу или личное решение из-за твоего недомогания, если Трипп не подтверждает медицинскую необходимость. Колокольчик используется только при физической невозможности позвать.

Фелисия посмотрела на полку, где тот лежал без шнура.

— И кто будет определять физическую возможность?

— Человек, которому нужно позвать. Но злоупотребление обсуждается.

— Семейный парламент.

— Именно.

— Я требую место в палате лордов.

— Тебе предоставлено одно кресло в гостиной.

Мод стояла у окна. Ворбл проверяла чемодан, изъяв из него два флакона. Фанни держала тетрадь, куда переписывала условия красивым почерком. Она больше не старалась писать мелко, чтобы занимать меньше бумаги.

— Есть правила для остальных? — спросила Фелисия.

— Да, — сказала Мод. — Мы не смеёмся над реальным недомоганием. Не решаем за тебя, что ты «просто играешь». Но и не участвуем в представлении, если ты отказываешься говорить прямо.

— Освальд?

— Не прячется за газетой, когда разговор необходим, — сказал Сэмюэл. — И не принимает решений «ради семьи» без семьи.

Из соседней комнаты донёсся медленный стук трости. Освальд уже мог проходить несколько шагов с поддержкой Беккета. Речь оставалась краткой, что для него было не такой заметной переменой, как ожидали врачи.

Он вошёл и сел возле камина.

— Согласен, — сказал он.

Фелисия взглянула на него.

— Ты всегда любил правила, которые появляются после нарушения.

— Учусь.

Она опустилась в своё кресло. Не потребовала переставить подушку.

— Я тоже, по-видимому.

Возвращение не стало примирением. Первые дни Фелисия спала в бывшей комнате Мод, а не рядом с Освальдом. Они встречались за завтраком и во время назначенной Триппом прогулки по саду. Иногда говорили. Иногда Освальд уставал прежде, чем фраза успевала превратиться в спор. Иногда Фелисия чувствовала знакомое давление в груди и начинала искать метафору, а затем говорила: «Мне страшно. Посиди пять минут». Это не всегда помогало. Но просьба заканчивалась через пять минут, если человек хотел уйти.

Клара пришла на следующий день.

Она отказалась снять пальто и осталась стоять в гостиной. Фелисия не предложила чай. Между ними лежала маленькая коробка с голубой лентой.

— Сэмюэл сказал, вы хотели говорить, — произнесла Клара.

— Хотела увидеть, кто останется, когда вы перестанете изображать моего ребёнка.

— Разочарованы?

— Нет. Устала.

— Это звучит почти как ваш симптом.

— Возможно. Но сегодня он не требует свидетелей.

Клара посмотрела на коробку.

— Я не брала ленту Элинор. Квинси нашёл похожую.

— Я знаю.

— Кольцо тоже принадлежало не ей. Освальд подарил его вам до свадьбы, а вы отдали сестре. Квинси купил у её сына после долгов.

— Знаю и это.

— Тогда что вы хотите спросить?

Фелисия долго подбирала слова.

— В тот вечер за ужином, когда я сказала, что убила Элинор… вы поверили?

— На несколько секунд.

— Почему?

— Потому что вы произнесли это как правду, которую репетировали двадцать лет.

Фелисия приняла ответ.

— Я действительно репетировала. Только обвиняла себя каждый раз иначе: то недостатком любви, то избытком гордости, то болезнью, то судьбой. Простая версия казалась невыносимой.

— Какая?

— Я была сердита. Ребёнок попросил внимания. Я не дала. Она погибла.

Клара села без приглашения.

— Простые версии не всегда легче.

— Нет. Но им не требуется костюм.

За окном Фанни развешивала на верёвке вымытые ленты для белья. Фелисия наблюдала несколько секунд.

— Вы сказали Сэмюэлу, что хотели, чтобы от вас не могли отказаться.

— Он передал.

— Я могла бы сказать, что понимаю. Это было бы красиво и, вероятно, неправда. Я всю жизнь заставляла людей оставаться, но не знаю, каково это — когда никому не принадлежишь.

— Я тоже не знаю. Принадлежать роли — не то же самое.

Фелисия открыла коробку. Голубая лента лежала аккуратно сложенной.

— Я не отдам её вам.

— Я не хочу.

— Хорошо.

Она закрыла крышку.

— И я не прощу вас сегодня.

— Я не просила.

— Ещё лучше.

Клара поднялась.

— Суд может назначить мне срок.

— Возможно.

— Вы могли бы написать просьбу.

— Могла бы. Но это снова сделало бы меня режиссёром вашей судьбы. Я дам правдивое показание: вы солгали, но передали доказательства добровольно. Остальное не моё.

Клара застегнула пальто.

У двери она сказала:

— В «Лицее» у меня была одна хорошая роль. Женщина возвращалась домой после многих лет и обнаруживала, что дом снесли до начала пьесы. Зрителям не нравилось. Они хотели узнавания, слёз и наследства.

— А что делала женщина?

— Уходила искать работу.

— Разумный финал.

— Спектакль закрыли через три вечера.

Фелисия впервые улыбнулась ей без злости.

После ухода Клары она попросила Фанни зайти.

Девушка появилась с тетрадью и карандашом.

— Вы звали, мадам?

— Да. Сядь.

Фанни замерла.

— На стул?

— Обычно для этого и зовут сесть.

Она села на самый край.

— Мод сказала, ты хочешь посещать вечерние занятия при обществе взаимного обучения.

— Да, мадам. Письмо, счёт и обычное письмо без ошибок. Ещё арифметику.

— Обычное письмо без ошибок — опасное искусство. Можно начать сообщать людям то, что думаешь.

Фанни не поняла, шутка ли это.

— Я буду осторожна.

— Не надо. То есть надо с арифметикой. С мыслями — меньше.

Фелисия подала ей конверт.

Внутри находилась сумма на первый год занятий.

— Это не плата за молчание, — сказала она. — И не вознаграждение за спасение семьи. Это часть жалованья, которое тебе недоплачивали, пока требовали выполнять работу горничной, посыльной, свидетельницы и громоотвода.

Фанни пересчитала деньги.

— Здесь больше.

— Остальное — за чернила и книги.

— Я могу вернуть.

— Можешь. Но сначала реши, хочешь ли. Не отвечай из страха показаться неблагодарной.

Фанни смотрела на конверт.

— Хочу взять.

— Тогда возьми.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Разговор закончился. Фелисия почувствовала неудовлетворенность: в нём не было ни слёз, ни клятв, ни красивого переворота отношений. Только деньги, согласие и два прямых слова. Возможно, именно поэтому он оказался одним из самых трудных.

В тот же вечер Мод встретилась с Уильямом возле церкви.

Он опубликовал признание в приходском листке: рассказал, как показал Кларе архивные сведения, как принял желаемое за доказанное и как имя отца заставило его искать искупление не там, где оно было нужно. Текст не просил читателей считать ошибку благородной.

— Приходской совет хочет, чтобы я временно отказался от части обязанностей, — сказал он. — Я согласился.

— Что будешь делать?

— Работать в школе при приходе. Без проповедей о тайнах.

— Это полезное ограничение.

— Мод, я не буду просить тебя ждать.

Она посмотрела на него.

— Хорошо.

— И не буду говорить, что всё сделал ради тебя.

— Ещё лучше.

— Но я люблю тебя.

— Я знаю.

— Этого недостаточно.

— Нет.

Он принял ответ.

Мод протянула ему книгу — сборник женских эссе, который он когда-то назвал «чересчур резким» и обещал прочитать.

— Верни, когда закончишь.

— Это надежда?

— Это библиотечный порядок.

Она ушла первой.

В доме тем временем открывали окна.

Ворбл решила проветрить комнаты после недель настоек, дождя, больных людей и юридической правды. Фелисия сидела в гостиной, укутанная в шаль. Первое окно открыл Беккет. Холодный воздух прошёл по комнате, шевельнул занавески и добрался до её кресла.

Все на мгновение замерли по старой привычке.

Фелисия вдохнула.

— Сквозняк, — сказала она.

Беккет уже взялся за раму.

— Оставьте.

Он отпустил окно.

Освальд сидел напротив с пледом на коленях. Его правая рука лежала неподвижно, левая держала газету, но лист был сложен и не закрывал лицо.

— Холодно, — сказал он.

— Тебе закрыть?

— Нет.

Фелисия поправила шаль самостоятельно.

На полке колокольчик стоял среди обычных вещей. В коробке лежала голубая лента. За окном Феннбёрн продолжал обсуждать семью, мост и женщину, которая не была Элинор. Внутри дома никто не требовал, чтобы разговор прекратился навсегда. Только чтобы он больше не заменял правду.

Занавески поднялись от ветра и опустились снова.

Окно осталось открытым.

ЭПИЛОГ. Обыкновенное утро

Через год Фелисия Хоббс проснулась без предчувствия.

Это показалось подозрительным.

Она лежала несколько минут, ожидая привычного звона в висках, охлаждения надежды в области ключицы или хотя бы слабой нравственной неустойчивости левого колена. Тело отвечало обычными сведениями: спина затекла, в комнате было прохладно, за окном кто-то слишком рано двигал ведро.

Фелисия села и открыла «Частные наблюдения над разрушением одной особы».

На новой странице написала:

«14 октября 1888 года.

Утро ясное.

Пульс располагается в предусмотренном месте.

В душе — отсутствие события, возможно хроническое».

Она перечитала запись, взяла перо и зачеркнула последнюю строку.

Внизу добавила:

«Чувствую себя невыносимо обыкновенно».

Из коридора донёсся медленный стук трости. Освальд учился ходить без Беккета по утрам, когда никто не видел, и каждый раз производил достаточно шума, чтобы об этом знал весь дом. Речь восстановилась не полностью. Он говорил коротко, но теперь пауза означала поиск слова, а не отказ от разговора.

— Каша, — произнёс он за дверью.

— Это приглашение или диагноз?

— Завтрак.

— Ещё хуже.

Она закрыла дневник.

На лестнице Фанни читала письмо, одновременно спускаясь и стараясь не столкнуться с мебелью. За год она освоила деловую переписку, дроби и привычку останавливаться перед поворотом. Последнее давалось хуже остальных.

— Мадам, пришло от мисс Мод. Она будет в субботу. В училище предложили ей вести отдельный курс риторики и истории для старших девушек.

— Риторика, — сказала Фелисия. — Значит, мои страдания всё-таки дали обществу преподавателя.

Фанни посмотрела на неё.

— Это шутка или вы хотите, чтобы я возразила?

— Шутка. Плохая. Можешь не обслуживать.

— Тогда не буду.

Она пошла дальше, улыбаясь письму.

Мод жила теперь возле училища и приезжала домой по собственному расписанию. Уильям всё ещё работал при приходской школе. Иногда они встречались. Семья перестала измерять эти встречи расстоянием до свадьбы.

Сэмюэл находился в Лондоне. Проверка контрактов завершилась взысканием части средств с имущества Освальда и официальным лишением почётной грамоты, которую тот никогда не любил, но всё же хранил в рамке. Уголовное преследование не продолжили из-за давности, состояния здоровья и полного признания. Исправленная запись об Элинор осталась в приходской книге.

Клара получила шесть месяцев заключения с учётом сотрудничества и после освобождения прислала открытку из Йорка. На ней было напечатано здание театра. На обороте она написала: «Играю вдову без наследства. Роль маленькая. Имя моё».

Фелисия хранила открытку не на каминной полке, а в ящике с письмами, которые не требовали немедленного ответа.

В столовой Беккет разливал чай. Он всё ещё иногда говорил афоризмами, но теперь чаще замечал, когда простое предложение справлялось лучше.

— Утро холодное, — сказал он.

Фелисия подождала продолжения.

— И всё?

— Всё, мадам.

— Вы теряете форму.

— Приобретаю время.

Освальд сидел у окна. Газета лежала рядом, сложенная. Он самостоятельно поднёс ложку ко рту и пролил немного каши на салфетку.

Фелисия увидела, как напряглась его рука. Раньше она бы позвала Ворбл, превратила помощь в происшествие и не заметила унижения. Теперь спросила:

— Нужна помощь?

— Нет.

— Хорошо.

Он вытер салфетку сам.

Ворбл внесла хлеб и поставила его на стол.

— Окно открыть? — спросила она.

— Откройте, — ответила Фелисия.

Свежий воздух вошёл в комнату. Фелисия почувствовала холод на запястьях, запах мокрой земли и слабое желание объявить, что осень воздействует на кровообращение. Желание прошло, не получив реплики.

На полке стоял колокольчик. Шнур к нему так и не вернули. Иногда Фелисия брала его в руку, когда убирали пыль, и удивлялась, как мало весит предмет, способный столько лет поднимать людей с мест.

После завтрака она открыла коробку с голубой лентой. Ткань выцвела по краям. Фелисия коснулась её, закрыла крышку и поставила коробку обратно.

Не забыла. Не показала.

В саду Фанни торопилась на занятия, прижимая к груди книги. Беккет открыл ей калитку.

— Ошибка в пути не всегда означает неверное направление, — сказал он.

Фанни остановилась.

— Это афоризм?

— Боюсь, да.

— Тогда я запишу после урока. Сейчас опоздаю.

Она выбежала на улицу.

Фелисия наблюдала из окна. Никто не позвал девушку обратно, чтобы проверить шарф, нравственность или благодарность. Калитка закрылась, и быстрые шаги Фанни растворились в обычном шуме Феннбёрна.

— Что сегодня? — спросил Освальд.

Фелисия задумалась.

Раньше день нуждался в названии: день ухудшения, день предчувствия, день последнего письма. Теперь в календаре стоял понедельник. После обеда должен был прийти Трипп; вечером Фелисия собиралась читать; между этими событиями ничего великого не предусматривалось.

— Ничего особенного, — ответила она.

Освальд кивнул.

Они сидели у открытого окна. Ветер перелистнул оставленную газету, но ни один из них не поспешил прижать страницу.