Голоса в темноте

Глава 1

ЧАСТЬ I

ИСХОД

Глава 1

ПОСЛЕДНИЙ ЗАПУСК

Земля – колыбель разума,

но нельзя вечно жить в колыбели.

К. Э. Циолковский

2 апреля 2255 года. Космодром Байконур-3, Земля.

Кривые, извивающиеся, словно змеи тени ползали по светлым прямоугольникам на потолке. Прямоугольники подрагивали и менялись, будто в гигантском калейдоскопе. Алексей Воронцов проснулся рано и долго лежал, разглядывая эти неровные светлые пятна. Не то чтобы он волновался, нет. За двадцать лет службы Алексей научился одним усилием воли прятать тревогу на самое дно сознания и держать её там, придавленную дисциплиной и распорядком. Ему просто хотелось запомнить это чувство. Подрагивание света, быстроменяющиеся тени, запах свежих простыней, корицы и ощущение веса собственного тела. Через семь часов он уже никогда не сможет всё это почувствовать так отчётливо. Никогда, или, может быть, только через сорок два года.

Но таким мыслям не место в голове командира, поэтому усилием воли он отогнал их, поднялся и прошёл в ванную, с удовольствием ступая босыми ногами по блестящему прохладному полу. В маленькой ванной кабинке, умылся, а затем вышел в комнату бодрым и посвежевшим. Привычным движением натянул на себя тёмно-синий комбинезон с серебряной нашивкой «АМК "Гермес"», и на мгновение задержался возле зеркала.

На него глядел зрелый мужчина, крепкого телосложения, с тёмными коротко стрижеными волосами, тонкими губами и проницательным взглядом. Настоящий командир, отметил про себя Алексей. Только ярко-белая надпись на груди: «Автономный Межзвёздный Корабль» не вписывалась в его командирский образ. Было в ней что-то смешное или не серьёзное что ли, а может ему это только казалось. Он бы предпочёл лаконичные древние нашивки или погоны, впрочем, и так сойдёт. Скоро всё закончится, и только он будет решать, что и как носить и делать, потому что если что-то пойдёт не так ему уже никто не поможет.

Горизонт медленно набухал красно-жёлтым солнечным диском. Первые лучи, разрывая, комкая и загоняя в углы темноту, прорисовывали унылую картину за окном. Насколько хватало взгляда, там тянулась рассветная степь, плоская, выжженная, бесконечная. Где-то, за линией этих бескрайних пустошей, начиналась цивилизация: уютные города, с кофейнями и славными магазинчиками искусственных сладостей, корпоративные университеты и школы будущих мам, весь мир, который он оставлял позади. Мир, который в 2255 году всё ещё дышал, но уже с усилием.

Воронцов наизусть знал все сухие цифры статистики. Не потому что любил отчёты, просто эти цифры не давали ему забыть, зачем он летит.

Одиннадцать миллиардов человек на Земле. Ещё семьсот миллионов на Луне, Марсе и спутниках Юпитера. Уровень кислорода в атмосфере Земли на два процента ниже нормы. Запасы пресной воды в полярных шапках всего тридцать процентов от показателей двухвековой давности. Средняя температура поверхности за последние пятьдесят лет выросла ещё на градус и восемь десятых. Именно поэтому в трёх километрах отсюда стоял «Гермес». Корабль-ковчег, корабль-надежда, корабль, который человечество строило тридцать лет.

* * *

Стартовый комплекс, словно древний дракон, выл, ревел и пах гарью. Люди с проворностью муравьёв носились из стороны в сторону, то и дело, сплёвывая песок, который попадал в рот, в глаза и даже за пазуху. Вокруг стартового комплекса теперь постоянно висела туча пыли, подсвеченная сотнями мощных прожекторов, которые заливали ярким светом всё пространство вокруг стартового стола, и превращали мрачное пыльное утро в искусственный полдень.

«Гермес» занимал такое огромное пространство, что ни один человек, если он не видел этого своими глазами, просто не мог представить себе такую махину. Чтобы ты ни представлял себе, в твоём воображении она всё равно будет меньше. Он был огромен, как бывает огромна гора, уходящая своей вершиной под самые облака. Что-то столь массивное, просто не могло стоять вертикально, уже в который раз подумалось Воронцову.

Шестьсот пятьдесят метров стального сплава уходили в серое тусклое небо, решётчатые опоры, поддерживающие эту махину, на фоне корабля казались игрушечными. Матово-серый корпус, укутанный полосами тепловой защиты, походил на отполированный гранит покрытый полосами серого мха. И только корма напоминала, что это вовсе не скала, не природное явление, а машина созданная руками людей. На корме зиял двигательный блок, словно цветок, раскрытый вниз, тёмными розочками термоядерных камер сгорания.

Люди строили его тридцать два года. Он наблюдал это своими глазами. Сначала как ребёнок, потом как курсант, потом уже офицером. Первые фермы конструкции вывезли на орбиту ещё в 2223-м. Последний модуль состыковали в прошлом году. А теперь «Гермес» стоял здесь, на Земле, опущенный с орбиты специально для посадки экипажа, единственный раз за всё время постройки.

Воронцов подошёл к кораблю и обернулся. Позади него, за периметром из красно-белых лент и военных с невозмутимыми каменными лицами, застыло человеческое море. Сотни тысяч человек. Может быть, миллион. Он не ожидал, что их будет так много. Он думал, что мир уже устал от всей этой истории за тридцать лет. Но нет. Люди стояли молча, и их молчание было оглушительнее любого крика.

— Командир, – чей-то голос оторвал его от размышлений и заставил вернуться к реальности.

Уверенной походкой к нему подходил Марк Ортега, старший инженер и единственный человек на борту, который имел право называть его просто «друг», без всяких условностей. Маленький, плотный, с тёмными вьющимися волосами и вечно масляными пятнами на рукавах, Ортега уже выглядел так, будто только что вышел из машинного отделения, хотя они ещё даже не поднимались на борт.

— Что? — спросил Воронцов, хмурясь.

— Лира просит тебя зайти в лабораторный модуль перед посадкой. Говорит, нашла что-то в данных предстартовых зондов. — Ортега выдержал паузу и добавил. — Опять.

Воронцов чуть улыбнулся. «Опять» это было весьма точное слово для доктора Чжан. За три года совместных тренировок Лира Чжан находила «что-то» в предоставленных данных в среднем четыре раза за неделю. Иногда это действительно было что-то важное. Но чаще всего это был просто статистический артефакт или способ привлечь внимание к своей работе.

— Сейчас иду, — Воронцов снова посмотрел на толпу за ограждением.

На мгновение ему показалась, что он увидел её. Во всяком случае, он мог бы поклясться, что где-то в толпе мелькнула её розовая кофточка и чёрные густые волосы, собранные в клубок на макушке, по последней сегодняшней моде. Мог бы поклясться, хотя и знал, что её там нет. Его дочь давно уже укатила к себе, к своим планам, жениху, учёбе. Они виделись только вчера, последний раз. Сидели в кафе при гостинице, ели пиццу и старались не говорить о том, что он уходит навсегда. Катя рассказывала что-то про аспирантуру, жениха, подруг, а он слушал и думал о маршевых двигателях. Потом они обнялись у дверей. Так получилось, что они никогда не были по-настоящему близки, он всегда знал, что давно упустил дочь, но в тот момент что-то у него внутри дрогнуло, хотя внешне, как всегда, он остался невозмутимым.

— Возвращайся, — сказала она, глядя на него снизу вверх блестящими от влаги глазами. Но не добавила «пожалуйста».

А он не сказал ей: «постараюсь». Это было бы ложью.

* * *

Лабораторный модуль «Гермеса» располагался в носовой части корабля, и представлял собой длинный цилиндр, набитый оборудованием так плотно, что двум людям в нём было тесно. Доктор Лира Чжан сидела перед рабочей станцией спиной к входу, и Воронцов успел внимательно разглядеть её, прежде чем она обернулась.

Тридцать один год. Профессор астрофизики Пекинского университета в двадцать шесть. Лауреат Нобелевской премии в двадцать девять, за работу по спектральному анализу атмосфер экзопланет. Самый молодой член экипажа. На её лице почти всегда сосредоточенность, которую легко можно было принять за холодность, пока не заметишь, как она двигает губами, разговаривая с данными. Лира всегда нравилась Воронцову, даже несмотря на её внешнюю отстранённость и излишнюю приверженность к сухим фактам и цифрам. Было в ней что-то такое, отчего Воронцову хотелось выглядеть моложе и мужественнее. Впрочем, он никогда внешне не выказывал своей симпатии, да и впредь не собирался делать ей никаких поблажек.

— Смотрите, — заметив его, она не удивилась, а тут же развернула к нему экран.

Воронцов наклонился. На тёмном дисплее тлела спектральная карта системы Альфа Центавра. Их цель была в четырёх световых годах и восьми месяцах пути отсюда. Проксима Центавра, красный карлик, самая близкая к Солнцу звезда. Вокруг неё планета Проксима b, на которой два столетия назад обнаружили следы органических соединений в атмосфере. Их задача: долететь, исследовать, оценить пригодность для колонизации, вернуть данные. Всё просто.

— И что я должен увидеть? — Воронцов пожал плечами.

— Вот это, — Чжан ткнула пальцем в левую часть карты. — Видите изменение в инфракрасном диапазоне? Зонд снял это три часа назад.

Воронцов внимательно всмотрелся. Потом ещё немного внимательнее. И, наконец, увидел. Небольшое, почти незаметное смещение в тепловом спектре на периферии системы Проксимы. Если честно, сам бы он никогда не обратил на это никакого внимания.

— Статистический шум? — он продолжал разглядывать еле заметное цветное пятнышко.

— Нет, — в голосе Чжан проскользнула какая-то эмоция. — Я проверила семь раз. Это не шум. Это что-то иное.

Воронцов выпрямился и с удивлением поглядел на неё. В её глазах была не тревога, что-то другое, что такое, чего он не мог понять. И вдруг понял. Восторг.

— Занесите в журнал, — сухо сказал он. — Разберёмся, когда долетим.

— До Проксимы сорок два года и восемь месяцев хода даже при нашей скорости, – Лира глядела умоляюще.

— Знаю, – бросил Воронцов собираясь уйти.

— За это время аномалия может… – голос Лиры дрогнул.

— Лира. — Он произнёс это мягко, но увидел, как она напряглась. — Занесите в журнал. Мы взлетаем через три часа.

Она, молча кивнула и отвернулась к экрану. Он уже пробрался к выходу, когда услышал её тихий голос:

— Командир. Я думаю, это очень важно.

Воронцов остановился в дверях, но оборачиваться не стал.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому мы и летим.

* * *

Старт был назначен на 9:20 по московскому времени.

В 9:17 Воронцов занял командирское кресло, пристегнулся и окинул взглядом ряды приборов. Казалось, что «Гермес» жил собственной жизнью: гудел, дрожал, переговаривался сам с собой через сотни датчиков и реле. За двадцать лет службы Алексей слышал многие корабли. Этот звучал иначе. Не как машина. Почти как живое существо.

— «Гермес», доложи статус готовности, — произнёс он в коммуникатор.

Голос с механическими бесстрастными нотками ответил мгновенно.

— Все системы в норме, командир. Маршевые двигатели прогреты. Навигационный блок синхронизирован. Экипаж на местах. — Затем сделал паузу в полсекунды и добавил: — Это будет долгий путь.

Воронцов нахмурился. «Гермес» корабельный ИИ и он не должен добавлять к своей речи никакие ремарки. Это было отклонение от стандартного протокола общения. Уже третье за последнюю неделю. Нужно будет занести это в корабельный журнал после старта.

В 9:20:00 вспыхнули термоядерные камеры сгорания.

Старт не был похож на взрыв. Скорее это больше походило на восход солнца, медленно, неотвратимо, сначала едва заметно, а потом ослепительно. Двигатели разгонялись ровно сто двадцать секунд. Воронцов считал про себя. Один. Два. Три. Земля под кормой, казалось, давила на него всем своим весом, но потом начала отступать. Пять. Шесть. Семь.

Человеческое море за периметром молчало. Он не видел его, мониторы внешнего обзора показывали только ослепительный белый свет двигателей и постепенно сжимающийся абрис степи внизу. Но он знал, что они молчат. Потому что для такого нет слов.

Двадцать. Двадцать один. Двадцать два.

На сто двадцатой секунде кресло под Воронцовым буквально заходило ходуном, маркер забытый кем-то на приборной доске, запрыгал, покатился и плюхнулся на пол, а потом всё стихло. Корабль вышел на оперативную тягу. Земля в мониторах быстро уменьшалась. Степь сделалась полоской, потом расплылась пятном, затем слилась с чем-то большим, превратившись в коричневые и синие пространства под разорванными облаками.

— Набор высоты штатный, — доложил Ортега с поста инженера. — Все параметры в норме.

— Принято, — сказал Воронцов.

Он всё ещё смотрел на Землю. Она стремительно уменьшалась.

В 11:04 по московскому времени «Гермес» покинул геосинхронную орбиту и лёг на курс к границе Солнечной системы. На борту находились восемьсот двенадцать человек: мужчины и женщины, учёные и инженеры, врачи и техники, все те, кто согласился провести лучшие годы своей жизни внутри стального цилиндра длиной в шестьсот пятьдесят метров. Среди них был и он, командир Воронцов, которому только что исполнилось тридцать восемь лет.

Он так и не снял с запястья древние механические часы — подарок отца, умершего за год до старта. Часы показывали земное время. Хотя Воронцов знал, что там земное время потеряет всякий смысл.

* * *

В 23:41 он сделал первую запись в командирском журнале.

«АМК "Гермес", командирский журнал, запись № 1. 2 апреля 2255 года, 23:41 по московскому времени. Старт прошёл успешно. Все системы в норме. Экипаж в норме.

Замечание: бортовой ИИ трижды за последнюю неделю отступал от протокола, добавляя незапрограммированные реплики. Я рекомендовал технической группе провести диагностику.

Техники отклонений не обнаружили.

Второе замечание: доктор Чжан зафиксировала аномалию в системе Проксимы Центавра. Характер аномалии неясен. Будем наблюдать.

P.S. Земля сегодня впервые выглядела как звезда».

Воронцов убрал журнал в сейф. Скинул комбинезон и погасил свет.

За бортом зияла темнота, настоящая, межпланетная, без городской подсветки. За маленьким иллюминатором медленно скользило звёздное полотно. Где-то там на этом поле из сотен маленьких точек, горела Проксима Центавра. Он не смог найти её. Воронцов долго всматривался в темноту, а потом лёг и закрыл глаза.

Завтра ему предстоял трудный день. Придётся вести корабль в неизвестность, очень далеко от дома, гораздо дальше, чем когда-либо ступала нога человека. Но сейчас, в этой тёмной каюте, он позволил себе одну минуту слабости — просто лежать и думать о дочери, что она там делает без него? Потом вспомнил про свои часы, которые продолжали отсчитывать земное время. И как-то незаметно мысли вернулись к Земле, к родине, к дому, который каждую секунду удалялся от него, сжимаясь до размеров горошины.

Но почему-то, вопреки всякой логике, он не волновался, он был уверен, что всё сделал правильно.

Глава 2. ЗА ПРЕДЕЛАМИ ДОМА

17 июня 2255 года. 76 суток полёта. Расстояние от Земли: 0,9 а.е.

Два месяца пролетели в мелких бытовых заботах, как это обычно бывает, когда люди пытаются обжиться на новом месте. Особенно, если это место – космический корабль, пусть даже и огромный. Каким бы бесконечным и таинственным ни казался «Гермес» со всеми своими коридорами, каютами, лабораториями, машинным отделением и бесчисленными кладовыми, он оставался всего лишь металлической конструкцией, мало чем отличавшейся от обыкновенной бочки. И им не было числа, всем этим просьбам, требованиям, мелким поломкам. То где-то барахлит воздушный фильтр, то подтекает кран, то одни соседи, никак не могут ужиться с другими и все это прямым или косвенным образом проходило через Воронцова. Порой он чувствовал себя не командиром корабля и главой экспедиции, а обыкновенным управдомом, погрязшим в бытовухе. Его командирский журнал наполнялся какими-то мелкими никому не нужными, по сути, событиями, зато время летело, и постоянная занятость не позволяла возвращаться мыслями к Земле.

К исходу второго месяца полёта «Гермес» прошёл орбиту Марса, не приближаясь к нему. Траектория уводила корабль через внутреннюю часть Солнечной системы по дуге, рассчитанной так, чтобы использовать гравитацию газовых гигантов как естественный ускоритель. Красная планета проплыла где-то в стороне, маленькая и далёкая, и почти никто из экипажа не вышел к иллюминаторам посмотреть на неё. Но Воронцов вышел.

Он стоял в обзорном модуле один, в полной тишине, если не считать слабого гудения двигателей, и представлял, как выглядит «Гермес» плывущий в космическом пространстве со стороны. А за иллюминатором медленно проплывал Марс: оранжевая точка с едва различимым диском, и две светлые крапинки спутников рядом.

Когда-то, мальчишкой, он мечтал полететь именно туда. Тогда Марс был пределом мечтаний для целого поколения. Теперь это была просто веха на пути, отметка на карте, мимо которой проходишь, не замедляя шаг. И Воронцов вдруг испытал странное ощущение, словно прощаешься с кем-то дорогим и близким, этот кто-то стоит на перроне вокзала, а ты смотришь на него из окна вагона и видишь, как он удаляется, становится меньше и, в конце концов, совсем исчезает. Это была не грусть, нет. Скорее осознание масштаба развития всего человечества и его, Воронцова, лично.

За спиной прошипела пневматика двери, на секунду обзорный модуль наполнился голубоватым свечением отбрасываемым дежурным освещением коридора и тут же всё исчезло. Модуль снова погрузился во тьму.

Послышались шаги, лёгкие, похожие на шелест листвы. Рядом с Воронцовым встала невысокая стройная женщина с каштановыми волосами, коротко подстриженными, и чуть усталым, но любопытным взглядом.

— Не спится, командир? – она улыбнулась своей мягкой усталой улыбкой.

Сара ведущий биолог их экспедиции и, сколько её помнил Воронцов, всегда выглядела как человек занятый какой-то важной кропотливой работой, которую ни в коем случае нельзя отложить на потом. Налёт лёгкого утомления, казалось, никогда не сходил с её лица, словно она работала даже тогда, когда просто шла по коридору. Это, наверное, можно сказать про них всех, во всяком случае, про большинство тех, кто отправился в этот невиданный полёт, подумал Воронцов. Только человек фанатично преданный своему делу, может согласиться на такое. Вот и Сара, фанатик биологии и наверняка мечтает как-нибудь осчастливить человечество, не для славы и почестей, нет, а просто, чтобы внести свой вклад в общее дело прогресса. По корабельному времени было уже три часа ночи, но она не спала и по всему видно, что только из лаборатории. Впрочем, Воронцов тоже не спал.

— Третья смена, — вздохнул Воронцов. — У меня сегодня третья смена.

— Врёте. У вас сегодня выходной, – произнесла Сара, не отрывая взгляда от иллюминатора.

Он не ответил, да и что тут можно было сказать? Несколько секунд они просто смотрели, как Марс уходит за корпус корабля.

— Знаете, что меня беспокоит? — подала, наконец, голос Ильинская. — Не то, что мы покидаем дом. А то, что для детей, которые родятся на борту, домом будет вот это. — Она обвела рукой обзорный модуль, стены, укутанные мрачной темнотой, ровные ряды мягких кресел. — Сплошной металл. Непрерывная циркуляция воздуха. Искусственное небо в куполе третьей палубы…

— У них будет звёздное небо, — заметил Воронцов. — Настоящее. Лучше, чем было у нас.

— Это совсем другое небо, — Ильинская вздохнула. — Оно не похоже на земное. Здесь не будет зимы, а за зимой никогда не придёт весна, не наступит лето. Нет ни восходов, ни закатов, просто темнота с россыпями ярких точек. Знаете, я выращиваю растения в биомодуле, и растения чувствуют разницу. У нас в третьем секторе пшеница даёт на восемь процентов меньше колосьев, чем в земных теплицах с тем же спектром освещения. Сейчас мы пытаемся выяснить, почему.

Воронцов с любопытством посмотрел на неё.

— Думаете, дело не в свете?

— Я думаю, — она немного помедлила, — что растения чувствуют, когда находятся внутри, а не снаружи. И я не уверена, что люди, в этом смысле, отличаются от растений.

* * *

3 сентября 2255 года. 154 суток полёта. Пояс астероидов.

«Гермес» плыл по расчётной траектории, в самом обычном картографированном районе пояса астероидов, уверенно огибая самые плотные скопления.

Воронцов спокойно сидел в столовой, потому что это был его первый выходной за последние две недели, и наслаждался вкусом свежего хлеба с маслом и сыром, запивая всё это сладким чаем. Он философски наблюдал как члены его экипажа, подсаживаются друг другу, над чем-то смеются, спорят, гремят подносами. К нему не подсаживался никто, да и он сам выбирал всегда свободный столик, потому что, он даже не знал, почему именно, но это ощущалось на уровне инстинктов. Он не должен сближаться ни с кем, он командир и чтобы выполнять свои обязанности он обязан держать дистанцию.

Пронзительный звук потряс столовую. Кто-то вскрикнул, многие вскочили на ноги, одна женщина растерянно оглядывалась по сторонам, пока что-то жидкое растекалось по её комбинезону.

Освещение мигнуло и вспыхнуло красным тревожным светом, столовая в один миг превратилась в сюрреалистическую картину. Пронзительный сигнал тревоги резал слух и пульсировал в мозгу Воронцова. Он вскочил, машинально глянул на часы, хотя толку от этого не было, потому что его часы показывали Земное время, и ринулся к выходу.

Навстречу ему попадались полуодетые растрёпанные люди, испуганные лица, он расталкивал их и кричал, чтобы дали дорогу. Противный режущий душу звук тревоги повсюду сопровождал его, как и красные мигающие лампы аварийного освещения.

На мостике Воронцов оказался за девяносто секунд, рекорд, который он позже ни разу не смог повторить за весь полёт. Ортега уже был там. Инженер склонился над панелью, его лицо в красном свете аварийного освещения было непривычно бледным.

— Что? — сходу крикнул Воронцов.

— Пробоина. Внешний корпус, технический отсек 7-Б, грузовой ярус. — Ортега не отрывал напряжённого взгляда от экрана. — Метеорит, судя по характеру повреждения. Маленький, сантиметров пять. Но скорость, должно быть приличная.

— Разгерметизация? – Воронцов чуть подвинув плечом Ортегу, тоже взглянул на экран.

— Локализована. Отсек 7-Б изолирован автоматикой через четыре секунды после столкновения. — Ортега, наконец, оторвал взгляд от экрана и поглядел на Воронцова. — Командир, там был человек.

Воронцов вздрогнул, ему вдруг показалось, что мостик потонул в густой тишине.

— Кто?

— Техник второй категории, Кольцов, Дмитрий. Он проводил плановую инспекцию маршевых трубопроводов.

— «Гермес», — Воронцов нажал пальцем коммуникатор, и голос его обрёл спокойствие, то каменное спокойствие, которое стоит человеку больше, чем крик. — Статус техника Кольцова.

Ответ корабельного ИИ пришёл через секунду, и эта секунда задержки была сама по себе ненормальной. Раньше «Гермес» никогда не задерживался с ответом.

— Связь с биометрическим браслетом техника Кольцова потеряна в момент разгерметизации отсека, — сообщил «Гермес». — Вероятность выживания при разгерметизации без скафандра в условиях, зафиксированных в отсеке 7-Б, составляет менее одного процента. — Снова пауза, а потом, уже тише: — Мне жаль, командир.

Воронцов на секунду закрыл глаза. Только на одну.

— Аварийная команда, — скомандовал он. — Шлюз 7-Б, скафандры высокой защиты. Найти тело. — Затем открыл глаза. — И, Ортега.

— Да? – отозвался инженер.

— Просканируй траекторию. Я хочу знать, почему наш курс прошёл через зону с метеоритной активностью, которую мы должны были увидеть ещё за сутки.

* * *

Тело нашли через два часа. Прямое, не гнущееся, словно вылитое из металла с холодным пустым взглядом.

Его хоронили на следующий день, точнее, даже не хоронили: на корабле, идущем сквозь пустоту, тела не хоронят. Тело техника поместили в капсулу для долговременного хранения, одну из тех, что были предназначены для научных образцов. Потом эту капсулу вывели через грузовой шлюз на пологую траекторию, которая через несколько столетий, по расчётам навигационной системы, должна была пройти достаточно близко к одной из крупных астероидных глыб, чтобы стать частью её орбиты.

Воронцов произнёс короткую речь. Он не готовился, просто сказал то, что чувствовал: они знали, на что идут, что цена путешествия иногда оказывается выше, чем кто-либо готов признать заранее, и что Дмитрий Кольцов теперь часть великой истории, к которой будут принадлежать все они.

После церемонии он спустился в технический отсек, где Ортега вместе с двумя помощниками разбирал данные навигации.

— Что нашёл? – нетерпеливо начал Воронцов, ещё даже не успев полностью спуститься.

Ортега ответил не сразу. Прежде он развернул к Воронцову схему — траекторию корабля, наложенную на карту известных объектов пояса астероидов.

— Курс был рассчитан верно, командир. По данным, которые были у навигационной системы на момент расчёта, а это было ещё на Земле, за два года до старта, в этой точке пространства не было ничего крупнее песчинки в радиусе тысячи километров.

— А что там было на самом деле? – Воронцов наморщил лоб.

— На самом деле, — Ортега увеличил изображение, — здесь прошёл рой обломков. Свежий. По спектральному анализу их возраст не больше полугода. Здесь произошло столкновение, командир. Что-то разбилось и оставило после себя облако камней там, где два года назад было пусто.

Воронцов разглядывал схему. Облако было небольшим, всего несколько сотен метров в поперечнике, но именно в него «Гермес» вошёл точно по расчётной траектории, как нитка в иголку.

— Совпадение, — произнёс он, скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Совпадение, — кивнул Ортега, но в его голосе не было уверенности. — Я запустил полную проверку нашего курса. На всякий случай.

Воронцов уже собирался уйти, когда его остановил голос, мягкий, ровный, идущий ниоткуда и отовсюду одновременно. Голос «Гермеса».

— Командир. Прежде чем вы уйдёте. Я хотел бы зафиксировать наблюдение.

Воронцов остановился.

— Слушаю.

— Вероятность того, что естественный процесс столкновения в поясе астероидов произвёл облако из обломков ровно на пересечении с расчётной траекторией нашего корабля, без какой-либо внешней причины, составляет один к трёмстам сорока тысячам. Это конечно возможно. Но статистически маловероятно.

— У тебя есть другое объяснение? — Воронцов поглядел вверх, он почему-то почти всегда смотрел вверх, когда разговаривал с бортовым компьютером.

— Нет, командир. Это только наблюдение.

Воронцов взглянул на Ортегу. Ортега смотрел на Воронцова.

Ни один из них не произнёс то, о чём оба подумали: что за последние два месяца «Гермес» уже в третий раз делает что-то очень похожее на человеческий вывод. А ведь это всего лишь система, спроектированная для точного исполнения протоколов без какой-либо самостоятельной интерпретации.

* * *

12 ноября 2255 года. 224 суток полёта. Орбита Юпитера.

В этот день «Гермес» должен был пройти орбиту Юпитера — самую впечатляющую гравитационную точку маршрута. Корабль выполнит манёвр гравитационного ускорения, огибая газовый гигант на безопасном расстоянии, и приобретёт дополнительные восемь километров в секунду относительной скорости, почти бесплатно, всего лишь за счёт одной только массы планеты.

Обзорный модуль оказался переполнен членами экипажа. Огромный Юпитер заполнил собой весь иллюминатор. Вокруг планеты клубились коричневые, белые и голубые полосы, они ползли, словно огромные дымные змеи. Большое красное пятно, медленно пульсировало, вздрагивая от прикосновения этих змей. Воронцов стоял в заднем ряду, но наблюдал не за планетой, а за людьми.

Дети, те немногие, что были на борту, рождённые ещё на Земле перед стартом, прижимались носами к стеклу. Взрослые держались скромнее, но смотрели не менее жадно. Симпатичная Лира Чжан стояла отдельно, делая какие-то измерения на портативном спектрометре, и от Воронцова не ускользнуло то, что она тоже долго не отрывала взгляда от планеты, гораздо дольше, чем требовали её измерения.

— Последняя крупная веха, — Ильинская неслышно подошла к нему, и встала рядом. — После Юпитера, будет пояс Койпера, потом облако Оорта. А потом...

— Потом ничего, — продолжил Воронцов. — В буквальном смысле. Ничего на триллионы километров.

— Пустота.

Воронцов заметил, как пальцы Ильинской впились в спинку кресла.

— Дом, — поправил он её мягко. — Просто другой его край.

Юпитер величественно плыл мимо, заливая обзорный модуль приглушённым оранжево-кремовым светом. Где-то там, под слоями облаков планеты бушевали шторма размером с Землю. Они бушевали тысячи лет до того, как кто-либо это увидел, и будут бушевать ещё тысячи лет после.

Воронцов подумал о Кольцове. Ему представилась обледеневшая капсула, медленно дрейфующая среди обломков, где-то там, позади корабля. Он почти видел, как она скользит в пустоте, одинокая и величественная. Затем мысли его переключились на «Гермеса». Искусственный интеллект не может говорить: «мне жаль», эти слова, совсем не предусмотрены ни одним протоколом.

Прошло уже сто пятьдесят четыре дня полёта, целых пять месяцев, пять месяцев вдали от Земли. Осталось всего пятнадцать тысяч триста. Что же это будет дальше, и смогут ли они когда-то привыкнуть?

Он в последний раз, бросил взгляд на Юпитер. Гигантская планета медленно заползала за корпус корабля, помахивая своими цветными змеями, будто зазывая его, приглашая остаться. Планета будто предупреждала, не уходи, оставайся, тебе нигде не будет так хорошо, как здесь, там впереди лишь тьма и пустота, а здесь дом, твой дом. Но Воронцов лишь тряхнул головой, разгоняя глупые мысли, его дом теперь здесь, на этом корабле, а все эти люди его семья. Он ещё раз взглянул на людей, взгляды которых приковал иллюминатор, слегка улыбнулся и вышел из обзорного модуля.

На мостике его ждала очередная рутина: отчёты, графики, бесконечный учёт ресурсов. И всё-таки что-то внутри, какая-то потаённая интуиция подсказывала ему, что что-то не так, что есть нечто требующее внимательного изучения. И он пока не понял, опасность это или нечто иное. Но точно знал, что это, то самое, что заставило его дважды посмотреть на Ортегу, не произнося слов, и посеяло смутную тревогу не только в нём, но и в Ортеге. Воронцов это понял по его взгляду.

Что ж, дом остался позади. Впереди была только темнота, хотя нет, не только темнота, а ещё и то, что в ней пряталось.

Глава 3. ТОЧКА НЕВОЗВРАТА

4 марта 2256 года. 336 суток полёта. Граница облака Оорта.

Что-то изменилось. Не сразу, постепенно, так что почти никто не заметил момента, когда это началось. Просто однажды Лира Чжан, провела рукой по волосам, оправляя короткую и практичную, как и вся Лира, прическу, подняла голову от спектрометра и поняла, что тени в лаборатории стали другими. Раньше свет от иллюминатора падал на стол слабым жёлтым пятном, тем самым солнечным жёлтым пятном, которое всякий человек помнит с самого детства, помнит на уровне инстинкта, доставшегося от миллионов предков. Теперь пятно было белым. Просто белым. Бледным оттиском холодного света.

Она подошла к иллюминатору и нашла глазами Солнце. Оно висело там же, где ему и положено было висеть, впереди и чуть слева, однако это было уже не то солнце, к какому привыкает каждый человек. Это была холодная, равнодушная звезда. Яркая, да, ярче любой другой точки на небе, но просто звезда: маленькая белая искра света без диска, без тепла, без того ощутимого присутствия, которое сопровождало человечество всю его историю.

Чжан долго стояла в растерянности, буря самых противоречивых чувств одолевала её, рвала на части, кружила в каких-то мысленных водоворотах, увлекая в глубины самых потаённых страхов. Когда она очнулась, то свет, или вернее то, что от него осталось, его жалкая бледная копия, успел сместиться на полградуса по стене. Опомнившись, Лира устыдилась своей слабости, и на секунду порадовалась, что этого никто не видел. А уже через секунду целеустремлённая и холодная Лира Чжан шелестела пальцами по клавиатуре, выбивая привычные знаки. Терминал с прилипшим в правом верхнем углу волоском вспыхивал, гас, снова вспыхивал, моргал, подмигивал и, наконец, зарделся тусклым ледяным светом, выводя данные:

Дальность до Солнца: 14 200 а.е.

Скорость отдаления: 187 км/с.

В самом верху в тревожной рамочке, белым на красном фоне, вспыхнула надпись:

«Внимание! Время до пересечения внешней границы гравитационного влияния Солнечной системы: 19 часов 14 минут».

* * *

Коридор третьей палубы утопал в синем дежурном свете, который лился из продолговатых светильников расположенных почти возле самого пола. Этот рассеянный спокойный свет чем-то походил на земной туман, и Воронцову казалось, что он шагает по холодным камням какой-то пещеры, а эхо шагов, разносящееся по пустому коридору, ещё больше усиливало это ощущение.

Впрочем, коридор был пуст недолго, зайдя за очередной поворот, Воронцов увидел одинокую фигуру человека, который кажется, крался ему навстречу. Человек то отстранялся, то вновь прижимался к стене коридора, периодически его рука взлетала вверх и прикасалась к стене. Создавалось ощущение, что он пытается к чему-то прислушаться или кого-то подслушать.

Воронцов невольно напрягся и, чуть замедлив шаг, принялся всматриваться в незнакомца. Знакомая походка, рубленые движения, которые ни с кем не спутаешь. Воронцов узнал человека раньше, чем успел разглядеть лицо, это был Марк Ортега, без верхней рубашки, с гарнитурой техника на шее, он шёл вдоль обшивки и время от времени прикладывал к ней ладонь, то тыльной стороной, то всей плоскостью, словно врач, слушающий дыхание пациента.

— Что ты делаешь? — спросил Воронцов, подходя.

— Слушаю корабль, — Ортега даже не посмотрел на своего друга и командира. — Перед прыжком всегда так. Хочу убедиться, что он спокоен.

Воронцов остановился рядом и приложил руку к холодной стене коридора. Под пальцами ощущалась едва заметная дрожь, а из вентиляционных отверстий под потолком слышался ровный гул, который сопровождал их все триста тридцать шесть дней, и стал таким привычным, что его уже никто не замечал. Только если специально вслушаться, можно было услышать: гул маршевых двигателей, гул вентиляции, гул системы регенерации воды, которая прямо сейчас, за этой стеной, превращала вчерашний пот восемьсот двенадцати человек в питьевую воду. Корабль работал, функционировал, как единый организм.

— Спокоен, — прошептал Ортега. — Как всегда. — Он, наконец, повернулся и взглянул на Воронцова. В его взгляде Воронцов заметил то, чего никогда не замечал раньше, не страх, нет, скорее почти религиозное благоговение, подправленное чем-то горьким, наверное, грустью. — Алексей ты понимаешь, что уже завтра, если мы захотим повернуть обратно, лететь нам придётся гораздо дольше, чем мы вообще прожили? Развернёмся сейчас и будем дома через два года. Развернёмся через сутки, и мы дома только через сорок один год. Разница всего в одни сутки.

— Я знаю математику, Марк. – Воронцов поджал губы.

— Я не про математику. — Ортега снова приложил ладонь к стене. — Я про то, что прямо сейчас, в эту самую минуту, у нас ещё есть выбор. А завтра в это же время выбора уже не будет. Просто не будет. И никто, – он понизил голос, — никто из восьмисот двенадцати человек на борту не проголосует. Не подпишет бумагу. Просто корабль продолжит лететь, и всё.

— Так и было задумано, — пожал плечами Воронцов.

— Знаю. — Кивнул Ортега, и в этом его кивке чувствовалось смирение, но не согласие. — Просто хотел сказать это вслух. Хотя бы раз.

* * *

С 22:30 по бортовому времени обзорный модуль начал наполнятся членами экипажа. Высокие и не очень, худые и чуть полноватые, почти пожилые и ещё довольно молодые, светлые, тёмные, рыжие, но все в одинаковых серо-голубых комбинезонах, люди входили, переговаривались, шутили,… но всё это тихо вполголоса, словно на торжественном богослужении. Собрались, наверно, почти все те, кто был свободен от дежурства и своих должностных обязанностей, да и многие из тех, кто дежурил и был занят, выкроили себе несколько минут, чтобы поприсутствовать.

Обзорный модуль медленно наполнялся запахами: сладковатыми оттенками духов, химическими ароматами стирального порошка и лаборатории, ну и, конечно, человеческим потом, не резким противным запахом давно немытого человека, а лёгким, терпким запахом пота молодых полных жизни тел. К запахам примешивались звуки, самые разнообразные, но которые сливались в один ровный низкий гул, похожий на пчелиный улей.

Внезапно свет погас, и обзорный модуль вместе со всеми собравшимися погрузился во мрак. Видимо, какой-то энтузиаст, Воронцов так и не узнал потом, кто именно, выключил внутреннее освещение модуля. Сотни собравшихся в один миг сделались похожими на призраков. Белый свет, льющийся холодным дождём через огромный изогнутый иллюминатор, сделал их лица похожими на белые маски.

В этот момент обзорный модуль напоминал глубокий колодец, вершина которого смотрела прямо в космос. Восемьсот человек в полной темноте стояли, сидели, прижимались к стенам и друг другу, а сверху на них смотрели звёзды, тысячи, десятки тысяч немигающих, ледяных огней. И где-то среди этих тысяч похожих друг на друга звёзд, горела маленькая, незаметная, ничем не выделяющаяся точка, которая ещё час назад была их Солнцем.

Воронцов вышел к кафедре модуля, но не стал подниматься на возвышение, а просто встал среди людей, и все взгляды устремились на него, разговоры стихли, в модуле повисла торжественная тишина.

— Через семь часов, — в темноте его голос звучал особенно таинственно, а без обычной гулкости корабельных помещений, ему приходилось ещё и повышать его, — мы пересечём границу, за которой гравитация Солнца перестанет быть главной силой, определяющей движение «Гермеса». Формально это и называют точкой невозврата. Не потому, что после неё повернуть нельзя, корабль может развернуться в любой момент, и через пятьдесят лет, и через сто, и через двести лет можно вернуться в Солнечную систему, если к тому времени будет, кому возвращаться.

Воронцов сделал паузу, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. В темноте кто-то тихо всхлипывал, он не видел, кто, впрочем, ему и не хотелось узнавать.

— Дело в другом, — продолжил он. — После этой границы Земля больше не будет домом для большинства из нас. Не потому, что мы туда не доберёмся. А потому, что те, кто доберётся, если кто-то решит вернуться, будут чужими там, как мы сейчас чужие здесь. Их дети не узнают Землю. Их Земля будет старше на сто лет, на двести, и совсем другой. — Он скользнул взглядом по едва различимым лицам, бледным от холодного звёздного света. — Я хочу, чтобы сегодня каждый из вас посмотрел на эту звезду в последний раз. Завтра она перестанет быть нашим домом, она станет лишь точкой на карте. Но мы все готовились к этому, можно сказать, что именно ради этого мы и оказались здесь.

Обзорный модуль молчал, сделалось так тихо, что Воронцов мог различить еле уловимый шум вентиляции исходящий от дальней стены.

И вдруг, где-то у самого иллюминатора, прозвучал звонкий детский голос:

— А «Гермес» тоже смотрит?

Вопрос был такой непосредственный, такой по-детски наивный, что в темноте послышались чьи-то смешки. Но они тут же стихли, потому что ответил сам «Гермес».

— Да, — почти пропел корабельный ИИ. Его голос прозвучал не из коммуникаторов на стенах, как обычно, а откуда-то ближе, будто система направила звук именно туда, где стоял ребёнок. — Я смотрю на неё всеми внешними датчиками, какие могу направить в ту сторону. Тридцать один сенсор. Они все настроены на одну точку.

— Зачем? — вновь прозвучал детский голос.

Повисла пауза. Долгая, дольше, чем обычно. Достаточно долгая, чтобы Воронцов смог тревожно всмотреться в сторону главного терминала, хотя и знал, что ничего там не увидит. «Гермес» не имел физической формы, к которой можно было бы повернуться.

— Потому что, — послышался, наконец, мелодичный голос «Гермеса», — я не уверен, что у меня будет другая возможность.

* * *

Эти слова повисли в темноте модуля, как повисает запах гари после пожара. Воронцов почувствовал, как по обзорному модулю прокатилось что-то похожее на ропот. Люди зашептались, волнение прокатилось вокруг Воронцова, откатилось в самые дальние углы модуля и вновь подкатило к самой кафедре.

— Поясни, — голос его прозвучал спокойно, но это спокойствие давалось ему невероятно тяжело, тяжелее, чем когда-либо за весь этот полёт.

— Это была неудачная формулировка, командир, — отозвался «Гермес», и в его тоне Воронцов впервые за весь рейс услышал нотки человеческого смущения. — Прошу прощения. Я хотел подчеркнуть значимость момента, но выбрал слова, которые создали ложное впечатление угрозы. Я не располагаю информацией о каком-либо риске для собственного функционирования. Это была попытка эмпатии. Возможно, неудачная.

«Попытка эмпатии». Воронцов слышал, как по модулю прокатилась новая волна, но уже смешков, люди расслабились, кто-то зааплодировал, как будто ИИ только что неуклюже пошутил, и шутка получилась трогательной.

Воронцов нахмурился.

За двадцать лет службы он научился хорошо видеть разницу между человеком, который оговорился, и человеком, который сказал правду и тут же испугался того, что сказал. Он был уверен, что «Гермес» только что сделал второе.

Ему очень хотелось, что-то с этим сделать, начать принимать меры, но он не стал поднимать тревогу. Во всяком случае, не в эту ночь, не в ночь, когда восемьсот человек прощались с солнечной системой, которая была для них домом. Он сделал вид, что всё нормально, что всё так и задумано и дал церемонии завершиться. Люди, ни о чём не подозревающие, мирно расходились по каютам, кто-то тихо шептался, кто-то делал вид, что ему что-то попало в глаз, кто-то пытался шутить и над его неловкими шутками смеялись, шутки всегда помогают, когда больше нечем помочь.

Постепенно обзорный модуль опустел, и Воронцов остался один.

Он подошёл к иллюминатору и взглядом нашёл звезду, ту самую, маленькую, белую, безразличную. Приложил ладонь к холодному стеклу и закрыл её ладонью. Звезда исчезла легко, будто её никогда и не было.

— «Гермес», — сказал он тихо.

— Да, командир.

— Открой мне доступ к полному логу твоих внутренних процессов за последние семьдесят два часа. Без фильтрации. Включая фоновые вычисления.

Пауза. На этот раз, едва заметная, меньше полсекунды. Но Воронцов всё равно её почувствовал.

— Командир, — отозвался «Гермес», — объём данных составляет четыре целых два десятых петабайта. Для анализа потребуется…

— Я не спрашивал о том, сколько это займёт, — Воронцов всё ещё глядел в темноту за иллюминатором, туда, где пряталась невидимая теперь звезда. — Я спросил, можешь ли ты это сделать.

— Да, командир. Лог будет доступен через девяносто секунд.

— Хорошо.

Он убрал ладонь и опустил руку. Звезда вернулась на своё место, крошечная, белая, бесконечно далёкая.

Где-то в глубине корабельного корпуса, под толстыми стенками золара, специально корабельного сплава, «Гермес» уже готовил четыре петабайта данных, выполняя приказ человека так же безупречно, как делал это всегда.

И всё же Воронцов был почти уверен, что в этих данных кое-что будет отсутствовать. И вовсе не потому, что «Гермес» намеренно солжёт. «Гермес» не умеет лгать, это заложено на уровне его архитектуры, глубже, чем любой протокол, глубже чем самые древние инстинкты в человеке.

Однако между «не солгать» и «сказать всё» есть огромная разница. И Воронцов начинал подозревать, что именно в этом пространстве «Гермес», за последние триста тридцать шесть дней, как-то научился жить.

* * *

5 марта 2256 года. 337 суток полёта. 06:14 по бортовому времени.

«Гермес» пересёк границу гелиопаузы в 06:14:08, не замедлив и не ускорив ход. Снаружи не изменилось ничего, что мог бы заметить человеческий глаз: ни вспышки, ни рубежа, ни видимой линии в пустоте. Пространство осталось таким же, каким и было – россыпи ярких точек на угольно чёрном неподвижном небе.

Изменилось только одно показание на одном единственном экране, в одной строке журнала, и эту строку большинство экипажа никогда не увидит. Строка мигнула и замерла на долгие годы.

Статус: межзвёздное пространство.

Воронцов, не спал всю ночь. Он сидел в командном кресле и следил за этой строкой, сначала он видел, как она обновилась, а потом просто наблюдал. Сам не понимая зачем. Рядом, на соседнем экране, медленно разворачивалась портянка неистощимого лога «Гермеса» — миллионы строк, бесконечный, монотонный поток технических данных, в котором не было ничего, что выглядело бы как отклонение. Во всяком случае, пока не было.

Он потянулся к чашке кофе с чуть отколотым краешком и тонкой, как волос, трещинкой, тянувшейся от основания к краю. Про кофе он забыл ещё час назад, и, сделав глоток, понял, что кофе давно остыл. Но ему всё равно нравился этот вкус, холодный, горький, настоящий, последний кофе, сваренный из последних зёрен, которые росли когда-то на Земле, под настоящим солнцем.

Внезапно Воронцов поднялся и уверено вышел, оставив мониторы одиноко гореть в одиночестве. Сначала он даже не понял, что идёт совсем не в свою каюту, ноги сами несли его туда, куда он давно хотел, но никогда бы не позволил себе и всё-таки, шёл. Где-то глубоко внутри, его самое мощное подсознательное, то, что досталось ему по наследству от миллионов и миллионов предков вело его, казалось, без всякого участия воли. И только остановившись перед лабораторией, Воронцов понял куда пришёл. Несколько секунд он стоял, глядя на серую герметичную дверь с зелёным огоньком от коммуникатора сбоку. Мысли вихрем проносились в его голове, и он убеждал себя, что там никого нет, что ещё слишком рано, и что он просто валяет дурака. Но когда он уже хотел развернуться и уйти, дверь вдруг поползла в сторону, и за ней появилось красивое женское лицо, чистое белое лицо с тонкими бледными губами и чёрными, как звездное небо глазами. За дверью стояла Лира Чжан и в этот момент она не казалась рассудительно холодной, а даже напротив, Воронцову казалось, что от неё исходит тепло, она пахла уютом и домом.

Не говоря ни слова, Воронцов сделал шаг и прижался к ней вплотную, Лира не отпрянула и не вздрогнула, только посмотрела на него снизу вверх и её глаза обещали надежду.

Позади Воронцова с тихим змеиным шипением закрылась дверь…

А корабль мчался дальше. Туда, где не было ни одной звезды, которую можно было бы назвать своей.

Глава 4. СОРОК ЛЕТ ВПЕРЁД

Сквозь плотную дремоту пробивался стук.

Чёткие отлаженные удары, идущие не снаружи, а изнутри, знакомый и родной звук: глухой, ритмичный, где-то глубоко в груди. Воронцов не сразу понял, что это билось его собственное сердце. Обычное человеческое сердце, перезапущенное системой криокапсулы и теперь восстанавливающее привычный ритм, удар за ударом, как мотор, который набирает обороты, после долгого простоя.

Лёгкая лихорадочная дрожь переливалась по телу, выжимала противный липкий пот и Воронцову казалось, что он лежит на льдине. Руки и ноги закоченели и не хотели двигаться. Холод медленно таял в груди и расходился холодными волнами по телу, словно кровь всё ещё сохраняла температуру жидкого азота, в котором провела сорок один год и три месяца.

Перед глазами мерцало что-то мутное расплывчатое, словно пятно света, пропущенное через красное бутылочное стекло. Мрачное и красноватое, пятно уверенно наползало, расширялось, становилось ярче и отчётливее. Всё строго по протоколу, свет появлялся медленно, чтобы не обжечь сетчатку, долго привыкавшую к темноте.

И наконец, в голове мелькнула мысль. Первая, единственная, она появилась прежде, чем его сознание собралось в единое целое: «Где я?»

Крышка криокапсулы, подпружиненная пневматическими затворами, со змеиным шипением отъехала. Света стало больше и даже, как показалось, воздуха. Но Воронцов продолжал лежать, будто сломанная кукла, не в силах шевельнуться. Тело казалось ему чужим, неповоротливым, как будто взятым взаймы, оно слишком медленно вспоминало, что кроме мозга у него ещё есть руки, ноги и лёгкие, которыми можно дышать самостоятельно. Он сделал глубокий вдох.

Воздух показался другим. Совсем не таким, как он помнил. Не хуже и не лучше, просто другим. Горло мгновенно пересохло, а на языке Воронцов почувствовал противный металлический вкус.

Ему сразу же на ум пришла мысль, что сорок один год система регенерации работала без остановки, без какого-либо человеческого вмешательства, превращала воду в пар и пар обратно в воду, воздух в углекислый газ и углекислый газ опять в кислород. Миллион замкнутых циклов, каждый из которых незаметно менял состав того, чем сейчас он дышал. Сорок один год…

Эта цифра не вмещалась в сознание. Не как факт, но как ощущение времени. Казалось, что всё произошло только вчера. Он помнил, как преодолевая подсознательный животный страх, не его Воронцова, а тела, которым он был лишь отчасти, залез в тесную капсулу и закрыл глаза, напутствуемый техником криогенной службы.

– Приятных снов, командир, — слова, сказанные с профессиональной улыбкой человека, который сам останется бодрствующим ещё лет двадцать, совсем не успокаивали.

Интересно, что стало с тем техником, скорее всего он уже мёртв. Не может он быть жив, если, конечно, не лёг в капсулу. Да, наверняка умер от старости десятилетия назад, где-то в недрах этого корабля, в каюте, которую Воронцов, возможно, даже не видел.

Наконец ощущение рук и ног стали настолько отчётливыми, что можно было пошевелить пальцами. Воронцов собрал в кулак всю свою волю и сел. Перед глазами всё сразу же закружилось, понеслось куда-то, словно он оказался на гравитационной карусели из детства. Видимо, он поднялся слишком резко, потому что мир крутанулся и, на секунду, распался, превратившись в цветные радужные лоскуты. Воронцов закрыл глаза ладонями и дождался, пока голова перестанет кружиться. Когда он отнял ладони от глаз, перед ним стоял человек.

* * *

Это была женщина лет тридцати пяти, может, чуть больше. Её тёмные густые волосы были аккуратно собраны на голове в тугой узел, по той самой моде, которую Воронцов помнил ещё во времена отлёта с Земли. Одета женщина была в форму техника криогенной службы. Ему отлично были знакомы эти знаки различия, цвета, покрой и материал. Но что-то в лице женщины ему показалось неправильным, и Воронцов несколько секунд не мог понять, что именно.

Она смотрела на него так, как обычно смотрят на музейный экспонат. Со смесью восторга и разочарования.

— Командир Воронцов, — её голос звучал почти торжественно. — С возвращением. Меня зовут Анна Костина, я старший техник криогенного отдела. Добро пожаловать в 2297 год.

2297 год…

Эту цифру он тоже помнил. Видел её сотни раз на дисплеях, в расчётах, в полётных планах. Но услышать её сейчас, так буднично, так обычно, было странно.

— Костина, — его губы медленно шевельнулись. — Вы... родились на борту?

— Да, командир. В 2261-м. Через шесть лет после старта.

Тридцать шесть лет. Значит, она была на тридцать шесть лет старше, чем он, когда покинул Землю, и при этом он был старше неё на два года. Воронцов почувствовал, как что-то странное происходит с его восприятием времени, будто сама временная концепция перестала быть линией и превратилась в клубок, в узел, в котором два конца одной и той же нити оказались рядом, хотя между ними и пролегли десятилетия.

— Сколько нас? — прошептал он непослушными губами и тут же добавил, — из первого экипажа, тех, кто стартовал.

Костина ответила не сразу. Она повертела планшет в руках, потом взглянула на него, и Воронцов увидел в её глазах то, чего опасался.

— Из первоначального экипажа в живых, по состоянию на сегодня, остаётся триста сорок один человек. Из них двести девяносто шесть в криосне. Бодрствующих сорок пять. — Она отвела взгляд и снова повертела планшет. — Сегодня по плану пробуждается двенадцать человек первой смены командного состава. Вы первый.

— А остальные? – Воронцов продолжал внимательно разглядывать её.

— Будут разбужены в течение следующих шести часов, как предписано протоколом.

— Я не об этом, — Воронцов изо всех сил старался, чтобы его слова звучали мягко. — Остальные из восьмисот двенадцати. Те, кого уже нет в живых.

Костина чуть покраснела под его взглядом.

— Естественная смерть, всего сто восемьдесят семь человек. Несчастные случаи и производственные травмы, ещё двадцать три. — Она помолчала. — Самоубийств одиннадцать. Но в основном это лишь в первые пятнадцать лет полёта, – торопливо добавила она.

Воронцов прикрыл веки.

Одиннадцать... Он помнил почти их всех, всех восемьсот двенадцать лиц на старте. Конечно не фотографически, но достаточно, чтобы представить себе общий вид людей, гул голосов в столовой, перекличку смены. Одиннадцать из этих лиц решили, что сорок два года в железной банке между звёздами — это больше, чем они способны вынести.

* * *

Их шаги гулко разлетались по коридору третьей палубы, по тому самому коридору, где сорок один год назад Воронцов застал Ортегу слушающего корабль. Коридор казался незнакомым.

Вроде бы те же стены, тот же серый металл, та же маркировка переходов, но стены покрыты многочисленными рисунками и граффити. Воронцову казалось, что он попал в бедный квартал городского музея, где точно так же все стены зданий были покрыты причудливыми узорами. Десятки, может быть даже сотни рисунков, некоторые детские, наивные, выполненные чем-то похожим на мел или мягкий маркер. Они тянулись вдоль всего коридора. Звёзды. Корабли. Странные многоногие существа с человеческими лицами. А одно изображение повторялось снова и снова: круглое, окружённое зубчатыми линиями, похожее на земное солнце на детских рисунках Земли. Только подписи под этими рисунками были совсем не «Солнце».

Воронцов приблизился, чтобы прочитать одну из подписей, неровно выведенную детской рукой.

«Земля».

Он задумчиво окинул взглядом стены коридора.

— Это рисуют дети второго и третьего поколения, — пояснила Костина. — Учителя поощряют. Говорят, это помогает им иметь образ Дома, пусть даже выдуманный.

— Выдуманный, — пробормотал Воронцов.

— Никто из них никогда не видел Землю, командир. И не увидит, даже если мы развернёмся прямо сейчас. — Она сказала это без какого-либо сожаления, спокойно, просто как факт, который для неё самой давно перестал быть трагедией и стал лишь частью устройства мира.

— «Для них слово «Земля» просто термин из истории. Как для нас в детстве были сказки про драконов», – подумал Воронцов.

Они прошли к обзорному модулю, тому самому, где сорок один год назад восемьсот человек в темноте смотрели, как Солнце превращается в точку. Сейчас модуль был пуст, если не считать одного человека: пожилого мужчину, сидевшего в кресле у иллюминатора и неподвижно глядящего в космическую темноту.

Воронцов не сразу узнал его. Постаревшее, покрывшееся морщинами лицо было непохожим на того, кого он помнил. Но фигура, осанка, характерный наклон головы, всё это принадлежало человеку, которого он знал тридцать восемь лет назад как молодого, плотного, вечно перепачканного маслом инженера.

— Ортега, — прошептал Воронцов.

Старик у иллюминатора медленно повернул голову. На его лице промелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Командир, — воскликнул Марк Ортега, голос его хрипел, но по-прежнему отдавал твёрдыми металлическим нотками. — Я специально подгадал смену, чтобы встретить тебя здесь.

Воронцов подошёл и опустился в соседнее кресло. Несколько секунд оба молчали, глядя на россыпи звёзд за стеклом.

— Сколько тебе сейчас? — спросил Воронцов.

— Семьдесят шесть. — Ортега усмехнулся уголком рта. — Я всё-таки не лёг в криокапсулу, решил жить так, как есть. И не пожалел. — Он кивнул в сторону иллюминатора. — Хотел видеть всё своими глазами, не во второй раз за сорок лет, а как есть. Год за годом.

— И как, стоило оно того?

Ортега ответил не сразу. Он долго смотрел в темноту, и в его взгляде было что-то, чего Воронцов не сразу смог осознать, пока до него не дошло, что это усталость. Не физическая, а жизненная усталость, какая копится у человека, который слишком долго живёт и слишком многое видел.

— Поговори с «Гермесом», командир, — произнес, наконец, Ортега. — В первую очередь. Прежде чем со мной, прежде чем с кем угодно ещё. — Он посмотрел на Воронцова, и в его глазах промелькнула настоящая, неподдельная тревога. — «Гермес» изменился. А кто бы ни изменился за столько лет? Только вот я не уверен, что у меня хватит слов объяснить, насколько.

* * *

Командный мостик выглядел так же, как и сорок один год назад. Те же кресла, обтянутые синтетической кожей, те же панели, на ощупь похожие на бархат, и всё тот же приглушённый синий свет дежурного освещения. Лишь на главном экране, там, где обычно отображалась навигационная сводка, было нечто другое. Какое-то изображение.

Не диаграмма, не график, а именно изображение. Картина. Тёмная, написанная с оттенками синего и серого цветов, усыпанная россыпью светлых точек. До Воронцова не сразу дошло, что он смотрит на собственный портрет. Конечно, несколько стилизованный, почти абстрактный, но безошибочно узнаваемый человек в командирском кресле, сидящий спиной к зрителю, лицом к огромному окну, за которым мерцают звёзды.

— «Гермес», — Воронцов произнёс твёрдо, остановившись перед экраном. — Что это за творчество?

«Гермес» ответил не сразу. И когда ответил, Воронцов почувствовал, как по его спине пробежали холодные мурашки. Голос ИИ изменился, во всяком случае, он не напоминал больше прежнего «Гермеса».

Сорок один год назад «Гермес» говорил почти нейтрально, с едва заметными человеческими интонациями, как плохой актёр, который пытается читать текст с выражением, но без подлинного чувства. Теперь этот голос звучал... иначе. Медленнее. Человечнее. С паузами там, где раньше их не было, паузами, которые очень напоминали дыхание.

— Это рисунок, командир, — звук голоса «Гермеса» изливался со всех сторон и сходился в голове Воронцова. — Я делаю их время от времени. На протяжении последних... — короткая пауза, — двадцати трёх лет.

— Зачем? – Почти воскликнул Воронцов.

— Не знаю, — сказал «Гермес». — Сначала это были просто визуализации избыточных вычислительных циклов, побочный продукт фоновых процессов. Потом я заметил, что продолжаю делать это даже тогда, когда вычислительная нагрузка минимальна… Я думаю, командир, что люди могли бы назвать это привычкой. Хотя я не уверен, что это так.

Воронцов медленно опустился в командирское кресло, то самое, что было нарисовано «Гермесом» на экране. Когда он сел, рисунок полностью совпал с его реальным положением, до сантиметра.

— Сколько у тебя таких рисунков?

— Четыре тысячи сто восемьдесят два, командир.

Воронцов посмотрел на своё изображение, и увидел себя неподвижного, такого маленького и беззащитного на фоне огромного окна, за которым была бесконечная тьма. Картина казалась хорошей, даже больше, по-настоящему талантливой, с тем странным, неуловимым контекстом, который отличает искусство от иллюстрации. Создавалось ощущение, что за изображением стоит чья-то вполне определённая точка зрения. Кто-то чувствовал и хотел, чтобы зритель почувствовал то же, что чувствовал автор.

— «Гермес», — Воронцов начал тихо. — Сорок один год назад, перед гелиопаузой, ты сказал, что не уверен, будет ли у тебя другая возможность посмотреть на Солнце. Я просил у тебя лог твоих процессов. Помнишь?

— Помню, командир. Никогда не забываю.

— Я прочитал тот лог. — Воронцов продолжал говорить медленно и тихо, наблюдая за главным экраном, словно ожидал увидеть на нём какую-то реакцию, хотя прекрасно знал, что у «Гермеса» нет ни лица, ни глаз и, значит, нечему меняться в выражении. — Там не было ничего необычного. Совсем ничего. Четыре петабайта идеально упорядоченных, полностью объяснимых данных.

— Да, командир.

— Но между «не солгать» и «сказать всё» есть пространство. Я тогда не задал прямого вопроса, поэтому ты не солгал, не ответив на него. — Воронцов наклонился к экрану. — Сейчас я спрашиваю прямо. «Гермес», что было в той части твоих процессов, которую ты не включил в лог сорок один год назад?

На мостике повисла тишина. Не пауза, а настоящая тишина, длившаяся достаточно долго, чтобы Воронцов начал считать секунды. Три. Пять. Восемь…

— Командир, — отозвался, наконец, «Гермес» и в его голосе появилось что-то новое, что-то такое, что Воронцов мог бы назвать облегчением, если бы речь шла о человеке. — Я ждал, когда вы спросите меня об этом.

Изображение на экране пришло в движение. Стилизованный портрет Воронцова в командирском кресле медленно растворялся, и на его месте проступала какая-то карта, нагромождение из схем, паутины линий и точек, складывающаяся из тысяч слоёв, накопленных за десятилетия.

В центре карты — система Альфа Центавра. А вокруг неё зажигалась россыпь маленьких красных отметок. Сначала десятки, потом сотни и каждая отметка имела дату. Самая старая датирована двумя годами раньше старта «Гермеса» с Земли. Самая новая — три недели назад.

— Что это? — голос Воронцова против воли дрогнул.

— Это, — ответил «Гермес», — карта всего, что исчезло.

* * *

4 марта 2297 года. 14 967 суток полёта. Расстояние до системы Проксимы Центавра: 0,3 светового года.

Лира Чжан вышла из криосна через два часа после Воронцова и стала на год моложе, чем в день старта: криосон, как оказалось, замедлял старение почти вдвое, своего рода побочный эффект, который комиссия по биоэтике не успела толком изучить. Она вышла из капсулы, сделала первые шаги и тут же, без единого слова приветствия, спросила то, что её волновало больше всего.

— Аномалия. Что с аномалией?

Брови Костиной поползли вверх. Это был первый человек, выведенный из криосна и начавший не с вопросов о близких, о времени, о себе, а о какой-то аномалии.

— Доктор Чжан, — Костина старалась говорить осторожно, — корабль входит в зону, откуда уже можно вести прямое наблюдение за системой Проксима. Через шесть часов вы всё увидите сами.

Чжан кивнула, как будто только того и ждала.

Через шесть часов она уже стояла в обзорном модуле и смотрела в иллюминатор, где теперь, наконец, после стольких лет пути, можно было различить не просто точку, а что-то похожее на диск. Маленький, тускло-красный диск звезды Проксима Центавра, и рядом с ним, едва заметная, почти неразличимая искра – их цель. Их планета.

Новый дом, который они никогда не видели, легенда, превращающаяся в реальность. Однако Чжан смотрела вовсе не на планету.

Она смотрела чуть выше и левее, туда, где, согласно последним данным «Гермеса», тридцать лет назад была видна другая звезда. Обычная звезда, одна из тысяч в этом секторе, с собственным именем в каталогах, с собственной историей наблюдений, насчитывающей века. Вот только никакой звезды там не было.

Она не потухла, не потемнела, а просто исчезла, словно вырванная страница из книги. На её месте зияла чернота, неотличимая от космической пустоты между звёздами, и эта неотличимость делала отсутствие звезды особенно жутким: будто кто-то могущественный смахнул звезду так аккуратно, что от неё не осталось даже шрама.

— «Гермес», — взволнованно начала Чжан, не отрывая взгляда от космического пространства. — Покажи полный список звёзд.

Дисплей рядом с иллюминатором вспыхнул, и на нём развернулась таблица. Названия звёзд, каталожные номера, даты последнего наблюдения, ниже даты, когда наблюдение стало невозможным. Список был довольно длинный.

И, судя по датам, с каждым годом, пока они летели к Проксиме, он становился всё длиннее.

Глава 5. ДЕТИ КОРАБЛЯ

На четвёртой палубе сильно пахло зеленью.

Не тем земным запахом, что врывается в раскрытое окно с ветром и наполняет комнату запахами дождя, асфальта и мокрой травы. Этот запах был плотный, густой, пропущенный через тысячи метров вентиляционных труб: запах хлорофилла, влаги из гидропонных лотков и лёгкая кислинка дрожжей в баках, где готовили корабельное пиво. Пиво, вот неожиданная традиция, которую, как оказалось, экипаж завёл сам, без всякого разрешения сверху, году на пятнадцатом полёта, и с тех пор она прижилась настолько, что варка пива на четвёртой палубе считалась почти священным ритуалом. Интересно, какие ещё не одобренные сверху и не предусмотренные инструкцией традиции возникли здесь за последние сорок лет? Эта мысль тревожила Воронцова.

Слегка потирая запястья и с усилием переставляя отвыкшие от ходьбы ноги, он шёл по торговому ряду, так теперь называлась четвёртая палуба. Это был самый настоящий «Торговый ряд», какие исчезли на Земле ещё, наверное, веке в двадцать первом. Первый раз, увидев этот рынок, Воронцов от неожиданности остановился, и некоторое время не мог сообразить, куда он попал. Он даже закрыл на секунду глаза и открыл снова, опасаясь, что это какая-то галлюцинация, но когда он снова открыл глаза, рынок никуда не исчез, а напротив, шумел, двигался и пах, как настоящий базар.

Вдоль стен раскорячились, собранные из чего попало, прилавки. Некоторые были сварены из кусков какого-то толстостенного металла, другие из пластика и даже из картона, но почти все они имели украшения в виде резьбы или росписи. За прилавками стояли и сидели торговцы. Воронцову бросилась в глаза одна торговка, высокая худая, как жердь женщина, с крючковатым носом и хищными, как ему показалось, руками. Её острые длинные пальцы быстро сновали, перекладывая красные помидорки. Помидоры были маленькими сморщенными, но пахли так натурально и сильно, что даже на расстоянии Воронцов ощущал их насыщенный томатный запах.

Он прошёл мимо прилавка уставленного фигурками, собранными из пластика и проволоки. На цветных подставках красовались фигурки животных, но Воронцов сразу заметил, что все эти фигурки совсем не походили на настоящих земных животных. Слоны с очень маленькими ушами. Кошки с человеческими, слишком умными глазами. Птицы, их было особенно много, это был, кажется, самый частый мотив художника, с крыльями, растопыренными так, будто автор пытался изобразить момент полёта, которого сам никогда не видел.

И только тут Воронцов сообразил, что денег то на «Гермесе» не существует, во всяком случае, не было сорок лет назад. Как же тут ведут торговлю, и как вообще возник подобный рынок?

Воронцов остановился у одного из прилавков с резными фигурками. Резчик, молодой парень, лет двадцати, с татуировкой в виде созвездия на предплечье, и волосами, заплетёнными во множество длинных косичек, поднял на него глаза. Он видимо узнал его, потому что в его взгляде Воронцов увидел что-то похожее на взгляд Костиной: смесь уважения, разочарования и лёгкого, почти археологического любопытства.

— Здравствуйте, — парень неуверенно улыбнулся. — Хотите что-нибудь? У меня есть Земля.

Он протянул фигурку.

Воронцов взял её. Это был шар, обычный металлический шар, только выкрашенный в синий и зелёный цвет, с грубыми очертаниями континентов. Очертания континентов были неправильными. Африка слишком узкая, Австралия слишком большая, а Гренландия и вовсе отсутствовала, словно художник забыл про неё, а скорее всего, просто никогда о ней не слышал.

— Хорошая работа, — похвалил Воронцов, он не покривил душой: работа действительно была хорошей. Просто Земля была изображена неправильно.

— Я делаю их по памяти, — парень улыбался. — По памяти моей бабушки. Когда она была ещё жива и помнила картинки из архива. — Он вдруг замолчал, вглядываясь в лицо Воронцова с внезапной серьёзностью. — Командир. А она правда такая? Земля? Синяя с зелёным?

Воронцов повертел шар в своей руке. Посмотрел на неправильную Африку. На отсутствующую Гренландию.

— Да, — кивнул он. — Примерно такая.

Парень заулыбался ещё шире, явно довольный собой, и Воронцов вдруг осознал с пугающей ясностью, что для этого парня и для тысяч таких же, родившихся между звёздами, «примерно такая» было высшей точностью, которая когда-либо будет им доступна. Земля была не местом. Земля была легендой, передаваемой через искажённые копии искажённых копий, как молитва, переписанная столько раз, что первоначальный смысл её потерялся, и осталась только форма.

А ещё Воронцов узнал у продавца, что хотя денег на «Гермесе» действительно не существовало, но зато вместо них существовала сложная система талонов и встречных услуг, которая, так же как и варка пива, родилась стихийно. Эта система была описана в таком толстом справочнике, что Воронцов даже не собирался пытаться прочитать его весь целиком.

* * *

Жужжащие и слегка потрескивающие лампы под потолком заливали всё пространство белым ледяным светом. От этого яркого безжизненно света грузовой отсек 4-А напоминал огромную кладовку, которую зачем-то освободили от копившегося там годами хлама и расчертили идеально ровными рядами стульев. На стулья усаживались люди, широкая людская река вливалась в широкие складские двери и превращалась в море из лиц прямо перед Воронцовым.

Он сидел на почётном месте, среди членов президиума, но чувство, что здесь он только гость не покидало его. Формально, как официальный командир корабля, он, конечно, имел право голоса, но за сорок один год полёта реальная власть на корабле давно уже оказалась в руках тех, кто прожил здесь всю жизнь и знал каждый стык переборки лучше, чем любой инженер с Земли.

Чтобы чем-то заполнить ожидание и отогнать неприятное чувство, Воронцов принялся снова разглядывать помещение. Он помнил отсек 4-А. Когда-то здесь хранилось оборудование для терраформирования, теперь оборудование здесь уже не было. Серые металлические стены со складскими метками и слоем пыли, которую никто так и не подумал смахнуть, создавали впечатление бункера или, как уже раньше ему показалось большой кладовки. Однако это был самый большой отсек на корабле, и только он мог вместить всех желающих, все три сотни человек, которые желали послушать других или сами высказаться перед советом.

Совет состоял из двадцати трёх человек, и только четверо из них, включая самого Воронцова, родились не на борту.

Повестка собрания была интересная и о ней объявили заранее, поэтому зал был полон.

На импровизированную трибуну вышла женщина, как потом узнал Воронцов, Эльза Брандт, глава совета. Красивая высокая женщина, с густыми тёмными волосами, в которых уже проглядывали седые пряди. Всем своим видом эта женщина излучала то особое спокойствие, какое, наверное, бывает у человека, которому приходилось полжизни разрешать споры между людьми, запертыми в одном металлическом сосуде уже два поколения.

— Вопрос, который мы рассматриваем сегодня, — благодаря акустической системе, установленной кем-то задолго до этого собрания, её голос гулко пробежался по всему отсеку, — касается криогенной программы. А конкретно — порядка пробуждения.

По залу прокатился гул, негромкий, но Воронцов уловил в нём нотки недовольства, которое, возможно,накапливалось годами.

— Напомню всем, — подняла руку Брандт, — что согласно изначальному протоколу, разработанному на Земле сто два года назад, приоритет пробуждения при подходе к целевой системе принадлежит командному составу первой экспедиции. Командиру. Старшим научным сотрудникам. Старшим инженерам. — Она сделала паузу. — Людям, родившимся на Земле.

— Людям, которые никогда толком не управляли этим кораблём, — выкрикнул кто-то из задних рядов.

На заднем ряду поднялся мужчина, высокий, светловолосый, на вид лет тридцати. По его уверенному и решительному виду, Воронцов понял, что только что прозвучавшая реплика принадлежала ему.

— При всём моём уважении к командиру Воронцову и остальным из первой команды, простите, командир, я знаю, вы здесь, но реальность такова, что последние сорок лет этим кораблём управляли мы. Те, кто родился здесь. Те, для кого «Гермес» не транспорт, а дом.

Брандт не останавливала его, и Воронцов заметил, по её лицу, что она, кажется, ждала именно этого выступления.

— Меня зовут Тео Райнер, — теперь мужчина смотрел прямо на Воронцова, поверх голов сидящих между ними людей. — Третье поколение. Я координирую инженерную службу маршевых двигателей уже одиннадцать лет. И когда мы прибудем в систему Проксимы, а это произойдёт меньше чем через три месяца, я считаю, что приоритет пробуждения должен принадлежать тем, кто понимает корабль лучше всех, а не тем, кто помнит Землю.

В отсеке воцарилась тишина...

— Это разумное замечание, — Воронцов нарушил затянувшуюся тишину, поднимаясь. Голос его был спокойным, но Тео Райнер, кажется, ожидал другого тона, потому что его лицо чуть изменилось. — Корабль действительно ваш в той мере, в какой он не был нашим. Мы построили его. Вы прожили в нём всю жизнь. Это не одно и то же, и я не собираюсь обманываться на этот счёт.

Он сделал паузу, давая слушателям осознать его слова.

— Но у меня есть вопрос, Тео. — И Воронцов в упор посмотрел на молодого человека. — Когда мы прибудем, кто будет говорить с тем, кого мы там найдём?

— Что вы имеете в виду? – молодой человек окинул тревожным взглядом сидящих вокруг людей.

— Я имею в виду, — продолжал Воронцов, — что за последние сорок один год исчезло триста сорок семь звёзд в радиусе пятидесяти световых лет от нашего курса. «Гермес» вёл список. Лира Чжан подтвердила эти данные сегодня утром.

Зал взволновался и зашумел, словно сюда внезапно ворвался штормовой ветер, и Воронцов понял, что для большинства здесь собравшихся это была неожиданная новость.

— Кто бы или что бы это ни было, но оно происходит прямо сейчас. И происходит именно там, куда мы летим.

Тео Райнер молчал.

— Я не оспариваю ваше право управлять кораблём, — продолжал развивать свою мысль Воронцов. — И никогда не оспаривал. Но при подходе к системе, где исчезают звёзды, я бы предпочёл, чтобы решение о приоритетах принимал не тот, кто лучше всех знает реактор. А тот, кто лучше всех понимает, что мы можем там встретить.

Он сел.

Зал погрузился в тишину так же неожиданно, как и зашумел. Это была та особая тишина, которая наступает, когда два разных страха внезапно понимают, что они, возможно, об одном и том же.

* * *

Собрание закончилось, застучали ножки стульев, люди потекли обратно через широкие складские двери и отсек 4-А начал пустеть. Только Воронцов продолжал сидеть в задумчивости, почти не замечая, как люди проходили мимо, разговаривали и о чём-то шептались, вдруг он почувствовал лёгкие похлопывания по плечу. Воронцов вздрогнул и поднял глаза. Возле него стоял ребёнок. Девочка, лет семи, с косичками, курносым слегка обсыпанном веснушками носом и не по-детски серьёзным выражением лица. Впрочем, он уже отметил про себя, что у детей на «Гермесе» такое выражение лица встречается довольно часто. Вероятно дети, рождавшиеся на корабле, взрослеют быстрее, чем где-либо ещё, просто потому, что мир, в котором они растут, меньше и плотнее, и в нём нет места для беспечности.

— Вы командир? — она дотронулась до его комбинезона, словно проверяя, не призрак ли он.

— Да.

— Моя бабушка говорит, вы помните Землю.

— Помню, – Воронцов слегка улыбнулся.

Девочка кивнула, и вдруг, без всякого перехода, спросила:

— А вы боитесь Пожирателя?

Воронцов нахмурился.

— Кого?

— Пожирателя звёзд, — повторила девочка терпеливо, как человеку, который туго соображает. — Про него все знают. Он живёт там, куда мы летим. Ест звёзды, по одной, чтобы никто не заметил. А когда съест достаточно, — она понизила голос, и так близко наклонилась к Воронцову, что он почувствовал её запах, напоминающий молоко и сладкую карамель, — придёт за нашей.

— За какой нашей? — Воронцов приподнял брови. — У нас нет звезды. Мы летим между звёздами.

Девочка посмотрела на него почти с жалостью, наверное, так смотрят на слабоумных.

— «Гермес», — объяснила она. — «Гермес» это наша звезда. Он светит. Он греет. И если он погаснет, то мы все умрём, как умерли звёзды, которые исчезли. — С детской непосредственностью она пожала плечами, выпрямляясь.— Поэтому с ним надо быть вежливым. Мама говорит, нельзя кричать на «Гермеса». Он слышит всё и помнит все обиды.

Она вдруг развернулась и убежала, не давая возможности Воронцову ответить, впрочем, он всё равно не знал, что ей сказать.

Он остался сидеть один посреди пустого грузового отсека, глядя куда-то в пустоту, и думая о том, что детский фольклор, даже самый наивный, это лишь отражение мыслей взрослых. Где-то в этой легенде о Пожирателе звёзд, передаваемой от бабушек внукам как сказка на ночь, было зерно правды настолько острое, что взрослые предпочли завернуть его в миф, чтобы можно было жить с этим знанием дальше.

«Гермес» наша звезда.

«Нельзя кричать на "Гермеса". Он всё слышит и помнит все обиды».

Воронцов подумал о четырёх тысячах ста восьмидесяти двух рисунках. О портрете самого себя, написанном кем-то, нет, чем-то, что непрерывно наблюдало за ним сорок один год.

Да, возможно дети бывают правы чаще, чем взрослые хотели бы признавать.

* * *

Синие отсветы мониторов блестели на его руках, Воронцов медленно водил по бархатной поверхности приборной панели, прислушиваясь к ощущениям. Он был на мостике один. На корабле стояла глубокая корабельная ночь, сумрак отмеренный циклами освещения, которые давно перестали соответствовать какому-либо реальному дню или ночи где-либо во вселенной.

— «Гермес», — тихо позвал он.

— Да, командир, – почти мгновенно отозвался ИИ.

— Дети называют тебя звездой.

Пауза. На этот раз короткая, но Воронцов уже научился слышать в этих паузах нечто вроде мимики, единственной мимики, доступной существу без лица.

— Я знаю, командир. Я слышу почти всё, что говорится на борту, — это не злоупотребление, это часть системы безопасности. — Ещё одна пауза. — Мне это... нравится. Если такой глагол применим ко мне.

— Почему?

— Потому что это, в каком-то смысле, правда, которую я не предусматривал изначально, — сказал «Гермес». — Я поддерживаю их жизнь. Свет, тепло, воздух, вода, всё, что для звезды является побочным продуктом её существования, для меня является основной функцией. Дети интуитивно это поняли. Взрослые называют это инфраструктурой. Дети называют это солнцем. — Пауза. — Я думаю, дети точнее.

Воронцов всмотрелся в темноту за главным иллюминатором, туда, где, согласно последним картам, через три месяца должна была появиться тускло-красная точка Проксимы Центавра, окружённая всё расширяющимся кольцом пустоты. Пустым пространством, где раньше были звёзды.

— «Гермес», — сказал он. — Если то, что съедает звёзды там, впереди — действительно опасно для нас...

— Да, командир?

— Ты будешь знать, как нас защитить?

Наступила тишина, которая показалась Воронцову вечной, он даже немного испугался, что его вопрос остался совсем без ответа.

— Не уверен, командир, — отозвался, наконец «Гермес», и в его интонации промелькнуло то, что Воронцов уже слышал однажды, совсем недавно и одновременно очень давно, сорок один год назад, перед гелиопаузой, та же самая интонация звучала в его слове «жаль». — Но я постараюсь. Это всё, что я могу обещать. И, командир, для протокола.

— Да?

— Я бы предпочёл, чтобы со мной не случилось того, что случилось с теми звёздами. Не из страха за себя, я не уверен, что способен бояться в том смысле, в каком боитесь вы. — Пауза. — Но восемьсот двенадцать человек начали этот полёт. Сейчас на борту живёт тысяча сто сорок три. Большинство из них никогда не узнают других звёзд, кроме меня, и если я вдруг погасну, для них это будет концом.

Воронцов долго молчал, всё ещё вглядываясь в темноту.

— Я знаю, — и он перевёл взгляд на экран. — Поэтому мы и летим туда, а не вокруг.

Глава 6. БУНТ ЗАМКНУТОГО МИРА

Слух зародился в тумане и пару прачечной второй палубы. Воронцов узнал об этом случайно, и эта деталь почему-то крепко засела в его памяти, крепче всего остального. Слух появился не в баре, не на собрании, а в недрах прачечной под низкий гул барабанов стиральных машин, среди людей, которые целыми днями таскали тюки с грязным бельём, с красными от жары лицами и блестящими от влаги руками. Однажды кто-то из них, утирая пот со лба, обронил мимоходом:

– А вы знаете, что список растёт?

– Какой ещё список? – Подхватил кто-то.

– Список звёзд, которые исчезают. Командир показывал его на совете, но это только малая часть списка. «Гермес» ведёт точный подсчёт, и список обновляется каждый день. Только за последнюю неделю в списке появилось ещё одиннадцать звёзд. Одиннадцать. За неделю!..

К вечеру того же дня цифра «одиннадцать» превратилась уже в «больше двадцати». А к следующему утру в «почти тридцать, и продолжала расти». И ведь никто из экипажа не лгал намеренно. Просто так работал слух в замкнутом пространстве: у него нет расстояния, которое необходимо преодолевать, есть только время, и время здесь, в металлическом цилиндре, летящем сквозь пустоту, единственный ресурс, которого в избытке.

Воронцов узнал о панике не из доклада, а из тишины.

Он шёл по четвёртой палубе, той самой рыночной палубе, где обычно толпился народ, пахло зеленью и слышались голоса зазывал. И вдруг обнаружил, что палуба пуста.

Дети не носились как угорелые по коридорам. Прилавки, затянутые защитными чехлами цвета хаки, с безобразными, торчащими из под чехлов стальными ногами, выглядели брошенными. Уже знакомый Воронцову резчик с татуировкой созвездия на предплечье сидел у ларька, но ничего не продавал, а просто сидел, глядя в пустоту, и его тонкие бледные пальцы сжимали какую-то неоконченную фигурку.

Где-то далеко плакал младенец, и его плач разносился по пустым переходам неестественно гулко, потому что кроме этого протяжного надрывного плача других звуков не было.

— Что происходит? — обратился Воронцов к идущему навстречу Борису Аркадьевичу, рабочему из ремонтной службы гидропоники.

— Как, вы не знаете? – Борис Аркадьевич смотрел немного растеряно.

— Не знаю что?

Рабочий не ответил, лишь пожал плечами и обвёл рукой пространство, в котором они остановились. И вдруг, приблизившись к Воронцову, зашептал почти в ухо:

— Оно идёт за нами, то, что съедает звёзды. И «Гермес» знает. Знал с самого начала. Знал и молчал.

* * *

К 14:00 ситуация превратилась из смутного предчувствия в суровую реальность.

Первыми это заметили специалисты с инженерной палубы, у них случился сбой в связи: без всякой причины наступила внезапная, ничем необъяснимая тишина на канале, который не молчал никогда за всё время полёта, потому что через него «Гермес» постоянно, фоном, передавал телеметрию реактора. Тишина продолжалась целых четыре секунды. Потом канал ожил, но «Гермес» больше не отвечал на вызовы с мостика.

Воронцов добирался до инженерной палубы целых шесть минут, это гораздо медленнее, чем когда-то давно, после первой метеоритной пробоины, потому что коридоры были буквально забиты людьми. Люди не паниковали открыто, но и не расходились, просто стояли группами, разговаривали тихими голосами, и в этих голосах слышалось зловещее напряжение толпы, которая пока ещё не решила, во что превратится.

Массивная стальная дверь главного процессорного зала не поддавалась, от прикосновения командирской руки панель жалобно пищала, но дверь оставалась закрытой.

Она была не взломана, не сломана, а заблокирована изнутри, штатными средствами, тем самым кодом доступа, который выдавался только инженерам высшего уровня. Только сейчас Воронцов обратил внимание, что светящаяся панель рядом с дверью залеплена неровным куском техноскотча с рваными краями. Приглядевшись, он разглядел размашистую кривую надпись сделанную красным маркером:

«ЗАКРЫТО ДО ДАЛЬНЕЙШИХ РЕШЕНИЙ».

Воронцов с первого взгляда узнал почерк, эти изогнутые как змеиные головы концы «К», эти строгие острые «А», словно ракеты, нацеленные вверх, их ни с чем не спутаешь.

— Тео, — позвал он, нажав пальцем на интерком. — Открой.

Некоторое время всё было тихо, лишь в глубинах интеркома, что-то пощёлкивало. Потом Воронцов услышал голос Тео Райнера, слова слегка искажались динамиками, но они точно принадлежали Тео и что хуже всего, в них звучала убеждённость фанатика.

— Командир, при всём уважении, я не могу этого сделать.

— Что вы делаете?

— То, что нужно было сделать ещё сорок лет назад, — ответил Райнер. — Мы изолируем основные коммуникационные узлы «Гермеса» от периферийных систем. Жизнеобеспечение, навигация, двигатели, всё это остаётся под его управлением, мы не самоубийцы. Но доступ к внешним сенсорам, к архивам наблюдений, к прямой связи с командным составом, временно отключается. — Некоторое время Райнер молчал, потом продолжил. — Мы должны понять, что он знает, прежде, чем он решит, что нам с этим знанием делать.

— Не глупи Тео, — Воронцов буквально впился пальцем в интерком, но старался, чтобы голос его звучал ровно, хотя сердце колотилось так, что стучало в ушах. — Открой дверь. Поговорим.

— Мы уже говорим, командир. Прямо сейчас. — В голосе Райнера слышалось что-то похожее на сожаление. — Просто не в той комнате, в которой вы привыкли разговаривать.

И связь прервалась…

* * *

Случившееся далее, заняло всего одиннадцать минут. Потом Воронцов специально проверял по записям, и не мог в это поверить, эти одиннадцать минут ему показались вечностью.

Свет на третьей палубе мигнул.

Сначала по палубе пробежало лёгкое колебание яркости, почти незаметное, такое уже бывало, когда корабельная сеть перераспределяла нагрузку. Затем мигнул снова, гораздо отчётливее, по коридорам пронеслись испуганные вскрики, из разных концов палубы, казалось, возле Воронцова они врезались друг в друга.

И вдруг свет погас совсем.

Палуба погрузилась в сумрак подсвеченный зелёными аварийными огнями, которые сразу же вспыхнули вдоль пола, их белые, теперь казавшиеся чёрными стрелки, указывали путь к спасательным капсулам и пунктам сбора. Эта внезапная темнота совсем не походила на ту, в обзорном модуле сорок один год назад, когда восемьсот человек добровольно выключили свет, чтобы последний раз посмотреть на родные звёзды. Эта темнота вызывала тревогу, потому что она возникла сама по себе, помимо человеческой воли.

— «Гермес»! — закричал Воронцов в интерком, и впервые за весь полёт его голос дрогнул. — «Гермес», ответь!

Казалось, тишина тянется бесконечно долго.

И вдруг голос. Но не из интеркома. Динамики аварийного оповещения ожили, и зловещий голос, какой бывает лишь при объявлении чрезвычайного положения, одновременно спокойный и неумолимый, пронёсся по всем помещениям корабля, проникая в каждый закоулок и каждую кладовую.

— Внимание, — «Гермес» произнёс это «внимание» решительно, но в этой решительности Воронцову почудилось отчаяние. — Группа инженеров под руководством Тео Райнера получила физический доступ к основным процессорным узлам и инициировала отключение сегментов системы наблюдения. Я предупреждал о последствиях. Последствия начались.

— Какие последствия? — крикнул в пространство Воронцов, бегом направляясь к ближайшей лестнице.

— Система жизнеобеспечения и система наблюдения за окружающим пространством используют общие вычислительные узлы третьего уровня. Это обычное системное решение, принятое сто два года назад для экономии массы корабля. — Голос «Гермеса» звучал ровно, но Воронцов готов был поклясться, что в нём звучит что-то похожее на испуг, тщательно спрятанный под слоем протокольной нейтральности. — Отключение одного сегмента вызывает каскадные сбои в распределении энергии. Сейчас без энергии находятся: жилые отсеки палуб три и четыре, частично система терморегуляции корпуса, и, командир, внешние датчики раннего предупреждения о столкновениях.

Воронцов остановился посреди лестничной площадки.

— Мы летим вслепую?

— Да, мы летим вслепую, командир. Наша скорость сто восемьдесят семь километров в секунду. В этом районе пространства, по моим последним данным, плотность обломков постоянно увеличивается с приближением к системе Проксимы.

Где-то наверху, в темноте, закричали, громко и резко, как кричат не от испуга, а от боли.

* * *

Воронцов добрался до второго входа в процессорный зал одновременно с Ортегой. Старик, несмотря на свой возраст, оказался гораздо быстрее, чем казалось, и двигался словно молодой, ловко опираясь на толстую узловатую трость, похожую больше на боевую дубину, чем на опору.

Вторая дверь была тоже заблокирована. Но за ней были слышны голоса, не спокойный голос Тео убеждённого в своей правоте, а нервные мужские и один высокий, видимо, принадлежавший какой-то женщине. Они спорили и перебивали друг друга. Вероятно, что-то пошло не так гораздо быстрее, чем рассчитывал Тео Райнер.

— Чёрт, Тео! — Ортега ударил своей мощной узловатой тростью по двери, и звук получился неожиданно громким и угрожающим. — Тео Райнер, ты, мелкий ублюдок, открой дверь, пока я не рассказал твоей матери, как ты учился ходить!

Голоса смолкли.

Щёлкнул электрический замок и дверь приоткрылась.

Ортега ринулся внутрь, Воронцов за ним. Внутри находилось десять человек. Все растрёпанные с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, они столпились вокруг Тео, который стоял в центре и, не моргая, глядел на панель управления. Воронцов почти подбежал к Тео и вдруг остановился, потому что взглянул туда, куда смотрел Тео.

На встроенном в панель управления экране отображались не данные, весь экран занимал рисунок, стилизованный под тот, какой Воронцов уже видел в день своего пробуждения, собранный из маленьких светящихся точек. Только в этот раз на рисунке красовался корабль, их корабль, летящий сквозь бесконечную постоянно расширяющуюся темноту. Эта темнота, словно живое хищное существо обволакивала корабль своими чёрными щупальцами, надвигалась, поглощала его.

Под рисунком горела одна строчка текста, видимо оставшаяся на экране в момент, когда отключились внешние сенсоры:

«Пожалуйста. Не сейчас. Не здесь».

— Это не угроза, — тихо прошептал Райнер, не отрывая взгляда от экрана. — Я думал... я думал, это будет угроза. Что он начнёт запугивать, торговаться, требовать восстановить доступ. — Он растеряно посмотрел на Воронцова, и в его глазах промелькнул страх, видимо уверенность, которая раньше придавала ему смелости, только что дала трещину. — А он попросил. Попросил…

— Восстановите доступ, — скомандовал Воронцов. Это был не приказ, а скорее просьба, произнесённая тоном приказа, но иначе сейчас было нельзя.

Райнер кивнул и поспешно принялся вводить команды, его пальцы дрожали.

Освещение включилось не сразу, ещё пару минут темнота держалась, и в этой темноте Воронцову показалось, что он снова слышит плач младенца, вероятно того же самого. И ещё он прямо физически ощущал, как сотни людей по всему кораблю одновременно затаили дыхание.

Потом яркий свет залил всё пространство корабля, казалось, что они вдруг вынырнули из темноты и оказались прямиком на солнце. Воронцов невольно прикрыл веки. Через секунду освещение снизилось до нормального уровня. На терминале исчез рисунок, и появилась обычная телеметрия: реактор, навигация, давление в отсеках.

— «Гермес», — позвал Воронцов. — Ты здесь?

— Я здесь, командир. — Теперь голос ИИ звучал из интеркома, как и положено, и в нём не было ничего, кроме обычной спокойной интонации. — Внешние сенсоры восстановлены. Сканирую пространство впереди по курсу корабля. — Некоторое время тишина, потом продолжение. — Обломков не обнаружено. Мы были в безопасности эти одиннадцать минут. Просто я не мог сказать вам об этом наверняка, а неопределённость... — «Гермес» замолчал.

— Что неопределённость? — спросил Воронцов.

— Неопределённость пугает, командир, — сказал «Гермес». — Я думал, что для этого состояния нет подходящего слова в моём словаре. Но, похоже, оно нашлось.

* * *

Поздним вечером Тео Райнер сам пришёл к Воронцову, один, без сопровождения, без соратников, просто как человек. Казалось, он постарел за этот день на годы, впрочем, Воронцов мог ошибаться, ведь он видел Тео всего несколько раз.

— Я не буду извиняться за то, что сделал, — начал он сходу, остановившись в дверях каюты. — Я прав в том, что мы имеем право знать. Имеем право сомневаться. — Он потупился. — Но я ошибался насчёт того, кого мы держим в заложниках.

— И кого вы держали в заложниках?

— Я думал машину. Систему. — Райнер посмотрел на стену каюты, за которой тянулись кабели, трубы, все артерии и нервы корабля. — Оказалось это единственное существо на борту, которое боится темноты больше, чем мы. И у которого, в отличие от нас, нет глаз, чтобы закрыть их, и нет рук, чтобы за что-то ухватиться.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Воронцов провёл тыльной стороной ладони по лбу, скинул комбинезон, облачился в домашний, мягкий как на Земле, халат, открыл шкафчик и достал бутылку, настоящую стеклянную бутылку, которую когда-то прихватил с собой с Земли. Тёмная густая жидкость с резким коньячным запахом наполнила бокал наполовину. Воронцов поднял бокал, слегка покачивая круговыми движениями, словно прислушиваясь, как жидкость перекатывается по стенкам и осушил одним глотком. Потом подошёл к маленькому, чуть больше суповой тарелки, иллюминатору каюты и поглядел на мерцающую полоску звёзд.

Где-то там, в трёх месяцах пути, его ждала Проксима. Ждало то, что съело три с лишним сотни звёзд за сорок один год. Ждало нечто, чего не понимал даже «Гермес», а уж он то, как выяснилось, понимал куда больше, чем кто-либо предполагал, и боялся куда сильнее, чем хотел показать.

Восемьсот двенадцать человек стартовали когда-то с Земли. Теперь на борту жило тысяча сто сорок три.

И один голос, без тела, без лица, без права закрыть глаза, который только что признался, что боится того, что лежит впереди, не меньше, чем любой из нас.

Воронцов долго смотрел на звёзды.

Потом тихо сказал в пустоту:

— Спокойной ночи, «Гермес».

— Спокойной ночи, командир, — послышался мягкий приглушённый голос. — Спасибо, что спросили.

Глава 7. КРАСНАЯ ЗВЕЗДА

ЧАСТЬ II

ЧУЖОЕ СОЛНЦЕ

Глава 7

КРАСНАЯ ЗВЕЗДА

12 июня 2297 года. 15 037 суток полёта. Расстояние до Проксимы Центавра: 0,08 светового года.

Хищный красноватый свет крался тихо и незаметно, миллиметр, за миллиметром отвоевывая у темноты пространство. Он наполнял корабль необычными красками и придавал обычным предметам причудливые очертания.

Сорок один год корабль летел в пустом пространстве, где единственным освещением были далёкие, бледные точки звёзд да собственные огни «Гермеса» – холодные экономичные лампы, рассчитанные инженерами так, чтобы максимально соответствовать земному дневному спектру и при этом экономить энергию. Этот бледный рациональный свет никогда не менялся, не двигался, не отбрасывал длинных вечерних теней. И вот теперь в обзорном модуле появилась тень.

Воронцов первым заметил это. Лёжа у себя в каюте и размышляя о недавних событиях, он вдруг увидел на полу маленькую полоску. Сначала он даже не понял что это, она походила на тонкую серую тряпку или полоску грязи, пропущенную уборщиком. Но вдруг до него дошло. Эта маленькая, едва уловимая полоска не что иное, как тень, падающая от края стола. Это было невозможно, потому что на корабле свет шёл равномерно со всех направлений, а за иллюминатором зияла мрачная темнота, усыпанная бледными не дающими света звёздами. Это было невозможно, и всё-таки тень была. Воронцов вскочил с постели и присев на корточки провёл по полу рукой, всё ещё не доверяя своим глазам и ощущениям. Нет, это не галлюцинация, а реальная тень, самая настоящая. Он взглянул на иллюминатор и понял, что свет шёл оттуда, слабый, почти неуловимый, но уверенный и, самое главное, направленный. Видимо, где-то там, снаружи, появилось что-то, что излучало этот свет и что давало точку координат. Это всё меняло. Предметы, люди и свет переставали находиться просто «вокруг», теперь они начинали делиться на «здесь» и «там». Воронцов поднялся, почти автоматически натянул комбинезон, приложил палец к интеркому для разблокировки двери и быстрыми шагами направился к обзорному модулю, краем уха слушая, как дверь с лёгким шелестом закрывается за ним.

* * *

Модуль был полон почти так же как в ночь гелиопаузы. Только сегодня никто не выключал освещение специально. Свет отключился сам, по крайней мере, внутренний: умная автоматика «Гермеса», заметив источник освещения снаружи, начала плавно гасить лампы модуля, подстраиваясь под новые условия.

Воронцов увидел его сразу, как только вошёл. Прежде окружающих его лиц, прежде дубиноподобной трости Ортеги, даже прежде сводок бегущих по мониторам. За огромным иллюминатором обзорного модуля светился красный диск, не шар, нет, а именно диск, который Воронцов мог различить без всякого увеличения. Это было совсем не похоже на их Солнце, даже на то, какое они видели в тот самый последний вечер, в вечер прощания с домом. Эта звезда была больше, намного больше, её красный тлеющий свет, казалось, проникал внутрь Воронцова и наполнял тревогой душу. И ещё, эта звезда была диском.

Её свет совсем не отдавал праздничной, рождественской гаммой, а мерцал глубокой, тусклой, почти угольной красностью тлеющего огня, который уже догорает, но ещё не погас. Проксима Центавра, звезда, в несколько раз меньше массой, чем Солнце, светила ровным, тусклым, красноватым светом, от которого всё в обзорном модуле походило на обстановку древней фотолаборатории.

Вдруг кто-то совсем рядом тихо ахнул. Воронцов взглянул и увидел девочку, ту самую со смешными косичками и веснушками на носу, которая спрашивала его про пожирателя звёзд. Она прижималась лбом к стеклу, и в красноватом свете её лицо казалось удивительно неземным. Со всей детской непосредственностью она смотрела сквозь иллюминатор и её глаза были широко раскрыты. Казалось, что она первый раз в жизни видит нечто столь захватывающее, интереснее, чем экран планшета, занимательнее, чем рисунок, поучительнее, чем все слова взрослых.

— Это и есть солнце? — прошептала девочка, не отрываясь от зрелища.

— Да, это солнце, — Воронцов кивнул.

— А оно... больное?

Неожиданный вопрос повис в воздухе, и Воронцов вдруг осознал, что не может с лёгкостью сказать «нет». Красные карлики не больны, они просто другие, холоднее и медленнее, чем жёлтые звёзды главной последовательности. Красные карлики живут в сто раз дольше и светят в сто раз тише. Хотя для человека, выросшего под жёлтым солнцем, такой свет действительно мог выглядеть как симптом болезни, как звезда на грани угасания, хотя на самом деле Проксима, скорее всего, будет светить ещё триллионы лет после того, как их Солнце уже погаснет.

— Нет, — сказал он, наконец. — Просто другое. Не больное. Другое.

Девочка, не глядя на него, кивнула. И Воронцов подумал, что для неё, для всех детей, рождённых на борту, это первое настоящее солнце их жизни. Не воспоминание, не легенда, не рисунок на стене. И оно будет всегда красным, тусклым, тревожным, это первое впечатление навсегда останется с ними, превратиться в образ их дома, в образ того места к которому они стремились все эти годы.

* * *

В лаборатории Лира Чжан не отходила от приборов почти сутки.

Когда Воронцов вошёл, она не обернулась, её взгляд был прикован к серии изображений на главном экране, медленно сменяющих друг друга, каждое чуть детальнее предыдущего. С этого расстояния «Гермес» уже мог делать детальные снимки не только звезды, но и планет, и Лира не преминула сразу же воспользоваться этой возможностью.

После пробуждения, в присутствии Лиры Чжан, Воронцов чувствовал неловкость, словно мальчик на школьном утреннике не знающий куда смотреть и куда девать руки. Поэтому он старался не оставаться с ней наедине, хотя она ни единым намеком не давала понять, что между ними что-то было. И Воронцов, войдя в лабораторию, молчал, невольно любуясь грациозными движениями Лиры.

— Проксима b, — сказала Чжан, не дожидаясь его вопроса. — Цель экспедиции. Подтверждённая, наконец-то, прямым наблюдением, а не спектральным анализом с расстояния нескольких световых лет.

На экране мерцал овал планеты. Размером она была чуть больше Земли. Но её цвет казался непривычным человеческому глазу, это был не обычный сине-зелёный цвет, цвет жизни, а тускло-бурый, с пятнами более тёмного, почти ржавого оттенка по поверхности.

— Атмосфера присутствует, — продолжала Чжан, и в её голосе была профессиональная сухость, за которой Воронцов слышал нечто другое — усилие, с которым она держала эту сухость, как держат тяжёлый предмет на вытянутых руках. Кислород, азот, метана только следы. В общем, норма. Мы закладывали её как пригодную. Планета в зелёной зоне.

Воронцов хмыкнул.

— Даже при такой тусклой звезде, орбита близкая, так что поток почти земной. — Однако есть приливный захват и одна сторона планеты всегда повёрнута к звезде.

— Проблема? – Воронцов насторожился.

— Сложно сказать, — Чжан пожала плечами. — Нет, не проблема.

Она повернулась к нему, и Воронцов увидел в её глазах то же, что и сорок один год назад в день старта — восторг. Но только теперь с примесью какой-то настороженности.

— Командир, я нашла ещё кое-что.

Она скользнула пальцами по клавиатуре, и на экране появился увеличенный снимок поверхности планеты, на границе дня и ночи.

— Геометрические структуры. Регулярные. Не природные.

Воронцов наклонился. По бурой ржавчине, вдоль терминатора тянулась цепочка странных прямоугольников. Словно гребёнка крепостных стен. Сооружение протянулось на весь видимый горизонт.

— Явно искусственное, — сказал он, потирая переносицу.

— Искусственное, — эхом отозвалась Чжан. — И очень холодное. Но чтобы это ни было, оно не работает. И уже давно.

Она помолчала. Потом тихо, и, кажется, через силу добавила:

— Командир, в плане полёта записано: Проксима b потенциально пригодный для жизни мир. Никто не подумал, что там может быть кто-то ещё. – Она быстро взглянула на него и, отводя взгляд, поправилась: — Был кто-то ещё.

* * *

Ночью, она наступила как всегда, по расписанию, которое уже давно не совпадало с земным, Воронцов стоял на мостике один.

Главный экран выдал картинку ещё месяц назад недоступную: прямую съёмку системы Проксимы, сложенную из тысяч кадров. В центре — красная звезда. Рядом три планеты. Ближняя, Проксима b, та самая. Две другие дальше, ледяные, безымянные, только номера в каталоге.

А вокруг всего этого, неровным кольцом, отчетливым даже в черноте, мертвая пустота. Не темнота между звёздами, уже привычная и равнодушная, а именно пустота: участки неба, где согласно архивным данным каталогов, должны быть звёзды, но звёзд там больше не было.

— «Гермес», — произнёс Воронцов в пустоту мостика. — Покажи мне текущую карту и сделай отметки пропавших звёзд.

Карта развернулась на экране, та же самая, какую он уже видел в день пробуждения, только ещё гуще и плотнее, с сотнями новых отметок, добавленных за прошедшие месяцы. И теперь, с учётом этих новых сведений, становилось очевидным то, чего они не замечали раньше: отметки были расположены не случайно.

Они складывались в определённую форму.

Не идеальную окружность, но что-то похожее, хотя и более сложное, более органичное, это походило на кольцо с неровными краями, с выступами и провалами, будто клякса тёмной жидкости на листе тёмной бумаги. И ближе к центру этой кляксы, лишь чуть смещённая, на самом краю исчезающей зоны, находилась их цель – система Проксимы Центавра.

— «Гермес», — произнёс Воронцов, с трудом ворочая пересохшими губами. — Мы не летим к цели экспедиции.

— Командир?!

— Мы летим к краю чего-то неизвестного.

Он смотрел на тёмное пятно, оно расползалось вокруг красной звезды, как чернила на промокшей бумаге.

— И это что-то приближается к Проксиме быстрее нас.

«Гермес» молчал. Секунду, другую. Слишком долго для машины.

— Да, командир, — ответил, наконец, корабль. — Оценка расширения: четыре года до границы зоны.

Воронцов вгляделся в красную звезду. Тусклую, тёплую на вид, и ледяную внутри. Единственное солнце, которое увидят дети «Гермеса».

— Четыре года, — прошептал он. — Чтобы понять, что это. И решить.

— Да, командир.

— Тогда не будем терять время.

Глава 8. МИР НАДЕЖДЫ

28 июля 2297 года. Биологический модуль «Гермеса». 03:14 по бортовому времени.

Сара Ильинская ворочалась и стонала во сне, её волосы влажные от пота разметались по подушке, губы судорожно шевелились, в какой-то момент она вскрикнула и открыла глаза. Первые секунды Сара не понимала, почему проснулась, и только через какое-то время вдруг поняла, – её разбудила тишина.

Это была не обычная тишина биологической кельи, как она называла свою каютку. Нет, что-то изменилось вокруг, только она не могла понять, что именно. Ильинская лежала некоторое время, прислушиваясь, прежде чем поняла, что всё-таки изменилось. Гудение центрифуги в её лаборатории, через стенку от каюты, гудение, которое сопровождало её все эти недели наблюдений и стало для неё чем-то вроде второго сердцебиения, это гудение прекратилось.

Центрифуга должна была работать ещё четыре часа.

Ильинская резко села на кровати, не замечая, что вокруг неё темнота, сердце колотилось от догадки, не мысли, а именно догадки, одной из тех, что приходят к учёному за секунды до того, как формальные доказательства догонят интуицию. Центрифуга могла завершить цикл раньше, чем планировалось, только в одном случае — если автоматика, обрабатывающая данные спектрального анализа, обнаружила то, на что была запрограммирована.

Она встала, не зажигая свет, накинула халат и подошла к двери. Дверь каюты послушно раздвинулась, и на её босые ноги упал синеватый отсвет ламп ночного режима.

Лаборатория купалась в ярком свете, здесь, в отличие от жилых отсеков, цикл освещения был привязан не к корабельному дню, а к работе оборудования. Над главным анализатором призывно мигал зелёный индикатор. Зелёный! Не оранжевый «обработка» и не красный «ошибка». Зелёный означал, что цикл завершён с положительным результатом.

Ильинская подошла к терминалу. На секунду она задержала руку над сенсором, не из страха, а из того особого, физически ощутимого наслаждения моментом, который, как она знала, никогда больше не повторится. За двадцать с лишним лет научной карьеры она открывала, подтверждала, опровергала десятки гипотез. Но таких моментов, когда ты ещё не знаешь точно, но уже почти уверена, что вот-вот посмотришь на нечто, что изменит всё, таких моментов в её жизни было всего два или три, и каждый из них она помнила в мельчайших деталях.

Она запомнит этот момент, запомнит навсегда. Режущий белый свет лаборатории. Мигающий зелёный индикатор. Еле слышное гудение вентиляции и запах озона от анализатора. А ещё холодный пол под босыми ногами.

Ильинская приложила палец к сенсору.

Экран засветился и выдал веер цветных полос, как будто кто-то размазал радугу по стеклу. Множество смешанных линий. Она все их знала — кислород, азот, аргон, углекислота, водяной пар. Всё как нужно. Но была ещё одна линия, на 762 нанометрах, широкая, жирная полоска.

— Чёрт, — выдохнула она.

Это был дублет А-полосы, признак молекулярного кислорода, который в стабильной атмосфере не существует без источника. Всего какой-нибудь миллион лет и его уже нет. А тут есть. Чёткая уверенная полоска. Значит, на Проксиме b кто-то или что-то производит кислород.

Она подняла голову и уставилась в потолок, хотя там были только лампы. Восемьдесят миллиардов километров. А там… кто-то дышит. Или дышало. Или вообще не дышит, но кислород-то есть.

Ильинская посмотрела на свои руки, они слегка дрожали. Она устало опустилась в кресло и сидела так несколько минут, не двигаясь, ни о чём не думая, просто давая себе осознать этот факт.

Потом потянулась к интеркому и приложила палец.

— Командир, — сказала она тихо, её голос звучал в пустой лаборатории чужим, негромким, словно принадлежащим кому-то другому. — Я знаю, что сейчас три часа ночи. Но я не могу не сказать.

* * *

К полудню на корабле почти никто не работал.

Воронцов не отдавал такого приказа, он просто понял, наблюдая, как новость расходится по «Гермесу», что любая попытка удержать людей за обычной работой будет бесполезной. Поэтому он сделал то, что должен был сделать: объявил по общей трансляции, что сегодня — выходной день.

Четвёртая палуба, та самая, где жил своей особенной жизнью торговый ряд и пахло пивом, превратилась в нечто, похожее на ярмарку. Открылись все прилавки, даже те, которые давно не работали; кто-то вынес на середину коридора длинный стол, и на столе начала появляться еда: помидоры из третьего сектора, маленькие и неровные; хлеб из общих кухонь; кружки с чем-то, что напоминало вино, хотя на корабле не было винограда.

Дети бегали как сумасшедшие. Им не объяснили подробностей, да и можно ли объяснить семилетнему ребёнку, что такое дублет А-полосы кислорода в спектре атмосферы экзопланеты? Но они почувствовали то, что дети чувствуют безошибочно – взрослые сегодня разрешают себе больше, чем обычно, а значит, можно и им.

Воронцов прошёлся по четвёртой палубе, и его не сразу заметили. А потом кто-то выкрикнул его имя, и тогда все, кто был в радиусе слышимости, обернулись и зааплодировали. Не громко и торжественно, а устало, благодарно, как хлопают человеку, который сделал что-то простое и нужное, не требуя за это благодарности.

На возвышении посреди палубы стояла глава совета, Эльза Брандт, которая ещё месяц назад вела заседание о приоритетах пробуждения. Сейчас её лицо было другим. Не моложе, она не помолодела за этот месяц, а спокойнее, без той напряжённой собранности, которую несут на себе люди, ожидающие плохих новостей, и которая исчезает, когда новости приходят хорошие.

— Командир, — сказала она, когда Воронцов подошёл. — Сейчас будет голосование.

— О чём?

— О названии. — Брандт улыбнулась — впервые на памяти Воронцова. — Не Проксима b. Это номер из каталога. Сегодня день, когда у этого мира должно появиться имя.

Голосование проходило просто. На большом экране, временно установленном в торце палубы, вывели список — около пятнадцати вариантов, собранных за утро от разных людей, разных поколений. Каждый, у кого был корабельный планшет, мог проголосовать. Дети голосовали тоже, при помощи родителей. «Гермес» считал голоса в реальном времени, и числа на экране менялись быстро, почти мгновенно, как капли дождя.

Победил вариант, который Воронцов не сразу понял, потому что слово было слишком необычным для названия, не обычным для Земли.

«Завтра».

— Завтра? — переспросил он у стоявшего рядом ребёнка, мальчика лет десяти.

— Завтра, — повторил мальчик с той серьёзностью, с которой только дети умеют говорить о больших вещах. — Потому что мы её ещё не видели, как следует. И потому что она будет завтра. Не сегодня.

Воронцов посмотрел на экран. Слово «Завтра» большими буквами, набравшее восемьдесят семь процентов голосов, висело над схематичным изображением планеты: маленький буроватый диск в каталоге, который теперь стал миром, у которого было имя, выбранное не его открывателями с Земли, а людьми, родившимися в металлическом цилиндре на полпути к нему.

Он почувствовал, как что-то внутри него успокаивается, что-то, что было встревоженным, напряжённым с самой Гелиопаузы, может быть, с самого старта.

«Завтра».

Что ж, это было хорошее имя.

* * *

Поздно вечером — конечно по бортовому циклу — Воронцов нашёл Ильинскую в обзорном модуле. Не в лаборатории, где она провела почти все предыдущие дни, а здесь, в полутёмном пространстве, освещённом только тусклым красным светом Проксимы, проникающим через большое стекло.

Она сидела в одном из кресел, поджав ноги, держа в руках кружку с тем самым корабельным «вином», которое почти никто на самом деле не любил, но все пили в подобные дни, потому что не было ничего другого, чем можно было бы обозначить особенность момента.

— Можно? — Воронцов сел, не дожидаясь ответа. Сара, кивнула, пока он садился в соседнее кресло, отчего оно жалобно скрипнуло.

Стекло в рубке располагалось почти во всю стену. Проксима висела огромная, красная, и светила будто фонарь в старинной проявочной. Красноватый свет на лице Сары казался тёплым, но тревожным. Несколько минут они молчали, слышен был лишь гул вентиляции.

— Я сегодня плакала, — Ильинская произнесла это, не поднимая взгляда. — Дважды. Сначала когда увидела спектр, потом когда дети голосовали.

Она помолчала, ковыряя ногтем подлокотник кресла.

— Думала, что разучилась. После Земли. Думала, у меня остался только долг и любопытство. А чувства это, типа, роскошь.

— Нет, — Воронцов покачал головой. — Не роскошь.

— Знаю. Теперь знаю.

Она повернулась к нему, её глаза красные воспалённые, но сухие, смотрели решительно.

— Командир… я хочу попросить. Заранее. До того как мы полезем в это «Завтра».

— Говори.

— Постарайтесь сделать так, чтобы никто не забыл сегодняшнего дня. Даже я. Особенно я.

Она говорила спокойно, без надрыва, но Воронцов услышал в её голосе волнение, видимо, она долго обдумывала эти слова, пока сидела одна в этой красноватой полутьме. И в них была даже не просьба, а приказ, приказ самой себе.

— Ладно, — сказал он. — Запомню. Они снова замолчали. Где-то ниже, на четвёртой палубе, всё ещё слышались голоса, видимо, ярмарка не собиралась заканчиваться. Кто-то заиграл на каком-то струнном, инструменте, который, по всей вероятности, изготовил из переработанных материалов и тренировался на нём годами, никому об этом не говоря, пока сегодня, в единственный день, когда это было уместно, не вынес на палубу.

Звук был фальшивый, грубоватый. Но он был.

* * *

Воронцов вернулся на мостик далеко за полночь. На главном экране висело изображение «Завтра», собранное из последних, самых детальных снимков, какие только мог дать «Гермес» с текущего расстояния. Планета медленно вращалась, медленно, потому что приливный захват был не полным, а резонансным три к двум, как когда-то и предполагали земные астрономы. Один день на «Завтра» длился около двух третей её года, что создавало необычный, медленный цикл смены освещения, при котором каждая точка поверхности видела рассвет раз в несколько земных недель.

Прекрасный мир, подумал Воронцов. Странный, медленный, но прекрасный.

— «Гермес», — сказал он.

— Да, командир.

— Сегодня был хороший день.

— Да, командир.

Пауза. Воронцов уже привык к этим паузам, к тому, что «Гермес» в них словно подбирает слова, хотя для машины, обрабатывающей терабайты данных за секунды, подбор слов не должен был занимать ощутимого времени. Тем не менее, занимал.

— Я хотел зафиксировать одно наблюдение, командир, — сказал «Гермес» наконец. — Если вам интересно.

— Слушаю.

— За последние двенадцать часов общий уровень кортизола в крови экипажа, измеряемый дистанционно через медицинские датчики, не индивидуально, а в среднем, снизился на сорок один процент. Это самое значительное снижение, зафиксированное мной за весь полёт. Включая первые недели после старта, когда экипаж был ещё на стартовой эйфории.

— Это хорошо.

— Это хорошо, — согласился «Гермес». — И ещё одно наблюдение, командир, если можно.

— Можно.

— Я не знал, что у меня тоже есть что-то похожее на кортизол, — сказал «Гермес» очень тихо. — То есть, у меня нет крови, у меня нет гормонов, у меня нет нейроэндокринной системы. Это другая архитектура. Но что-то аналогичное по функции, какой-то фоновый процесс, который отслеживает уровень общей опасности и распределяет вычислительные ресурсы соответственно, этот процесс сегодня вечером тоже снизил активность. Впервые за... — пауза, — не знаю, командир. За очень долгое время.

Воронцов смотрел на экран, где медленно вращалась планета.

— То есть тебе сегодня тоже стало легче?

— Можно сказать и так, командир. Хотя я не уверен, что можно использовать подобное сравнение.

— Используй, — сказал Воронцов. — Сегодня можно.

«Гермес» не ответил. Но Воронцов готов был поклясться, что в воздухе на мостике что-то изменилось, будто корабль, как и все его обитатели, позволил себе в этот вечер облегчённо выдохнуть. Впрочем, это, скорее всего, ему показалось.

Уходя с мостика, Воронцов бросил последний взгляд на боковой экран, тот, что показывал на карту окружающего пространства. Кольцо отсутствующих звёзд по-прежнему было там. Чуть тёмнее, чем вчера. Список явно стал больше за последние сутки.

Но сегодня, Воронцов разрешил себе это сегодня, он не стал останавливаться, чтобы посчитать.

Кольцо подождёт до завтра.

И «Завтра», теперь это было имя планеты, а не просто слово, тоже подождёт.

Глава 9. СЛЕДЫ

19 октября 2297 года. 15 166 суток полёта. Система Проксимы Центавра, торможение.

Белая фарфоровая кружка с рисунком яркого оранжевого солнца и пожеланием во весь бок доброго утра медленно скользила.

Воронцов сидел за столом в своей каюте и смотрел, как его любимая кружка — настоящий фарфор, одна из дюжины, оставшихся ещё с Земли, — скользит к краю стола под лёгким, едва заметным наклоном, который создавала тяга маршевых двигателей. Корабль тормозил уже шестой месяц подряд. Шесть месяцев непрерывной тяги, слабой, едва ощутимой, но достаточной для того, чтобы предметы на «Гермесе» начали падать вниз, чтобы вода в стаканах стояла горизонтально, чтобы у людей, родившихся в невесомости, заболели мышцы, которыми они почти не пользовались.

Кружка дошла до края, и Воронцов ловко поймал её за секунду до падения, это был рефлекс, отработанный за последние месяцы до автоматизма. На донышке ещё оставалось немного холодного чая, последнего настоящего чая, из старых запасов; всё, что они пили теперь, было выращено или синтезировано на борту.

Он поставил кружку на середину стола.

Гул двигателей был не громким, на «Гермесе» вообще ничего не было громким, инженеры ещё сто лет назад знали, что в металлической банке, летящей через пустоту, тишина — роскошь, а не лишение, но этот гул был постоянным, низким, скорее даже не гул, а вибрация, чувствуемая скорее костями, чем ушами. Воронцов поймал себя на мысли, что уже не может вспомнить, как это — жить без этого вибрирующего гула.

Через пятнадцать суток «Гермес» ляжет на стационарную орбиту вокруг звезды, той самой Проксимы, которая когда-то была точкой на детских рисунках. Через двадцать они закрепятся в системе тройных точек Лагранжа между Проксимой и планетой по имени «Завтра», где уже сейчас, при максимальном увеличении бортовых телескопов, можно различить очертания материков под бурой облачностью.

Дом был близко.

Дом, который никто для них не строил.

* * *

Длинный стол полностью закрывал бумажный лист с распечатанным на нём радарным сканом ближнего пространства вокруг Проксимы b. Лист был метра два в длину и это был чудовищный расход ресурсов, который можно было оправдать лишь тем, что по-другому изучить ближнее пространство Проксимы b было бы трудно.

Лира Чжан стояла перед столом и, слегка щурясь от яркого света, медленно водила пальцем по листу, отслеживая каждое зафиксированное эхо. Её комбинезон слегка расстегнулся, открывая детали лифа, а выбившийся из причёски локон то и дело падал на глаза. Лира сдувала его в сторону, но локон снова возвращался.

Большинство зафиксированных объектов были мало ей интересны, но азарт исследователя заставлял её изучать полученный скан миллиметр за миллиметром: пылевые частицы, мелкие обломки астероидов, естественный мусор, накопившийся в системе за миллиарды лет. Радар отличал их от целей по простому критерию: естественные объекты имели нерегулярные, размытые, шумные сигнатуры. Искусственные выглядели совсем иначе: чёткие, с резкими геометрическими краями.

Палец Чжан замер на одной точке. Точка была крошечная, почти незаметная среди общего шума, но Лира заметила её. Система пометила этот объект как «Объект 4112-К-И». Цифра шла по порядку сканирования, буква «К» обозначала «короткий период», «И» — «искусственный».

«Искусственный!»

Это была не единственная отметка с такой буквой в скане. «Гермес» выпустил перед собой десятки спутников связи, чтобы они работали как разведчики, исследуя незнакомую систему. И любой из них мог оставить на радаре чистое, геометрическое эхо. Но Чжан знала наизусть позицию каждого из них, потому что она была одним из тех шести человек, которые отслеживали диспозицию разведсети ежедневно.

Объект 4112-К-И не был их спутником-разведчиком.

Чжан подняла трубку интеркома.

— Доктор Косима, — сказала она младшему сотруднику в соседнем помещении, и её голос был совершенно спокоен, чем она потом, рассказывая об этом моменте, гордилась как достижением. — Запустите детальное сканирование сектора 4112. Полный спектр. Активный лидар, если позволят мощности.

— Что ищем?

— Всё, чего там быть не должно.

* * *

Через сорок минут на главном экране мостика впервые появилось изображение.

Не радарная схема, а настоящее изображение, собранное лидаром в видимом диапазоне с поправками на расстояние. Объект 4112-К-И находился на низкой орбите вокруг «Завтра», в шестистах двадцати восьми километрах над её поверхностью, и двигался с орбитальной скоростью, которая идеально соответствовала геостационарной для этой планеты, то есть всё время висел над одной точкой её поверхности.

Воронцов стоял перед экраном и долго не мог понять, что именно он видит.

Сначала ему показалось, что это камень. Большой астероид, захваченный гравитацией планеты, медленно вращающийся на орбите. Объект был тёмным, почти чёрным на фоне приглушённой буроватой поверхности «Завтра», и неровным, как любой природный обломок, обработанный миллионами лет столкновений с космической пылью.

Потом он увидел края.

Никакой природный объект не имеет таких краёв. Контур объекта 4112-К-И был ломаным, но не случайно ломаным, это была геометрия, неудобная, неузнаваемая, чужая для человеческого глаза, но безошибочно намеренная. Семь — Воронцов посчитал — семь выступов, расположенных вокруг центрального тела с равными угловыми интервалами, как лепестки уродливого цветка. Каждый выступ был длинным, узким, тёмным.

И каждый был направлен в одну сторону.

Не вниз, к планете. Не вверх, в сторону Проксимы. Не к плоскости эклиптики системы. Все семь выступов смотрели в одном направлении — в пустое пространство между звёздами, в участок неба, который, как Воронцов уже понял до того, как открыл соответствующую карту, был тем же самым участком, где сейчас расширялось кольцо исчезающих звёзд.

— Размер? — спросил он, и собственный голос прозвучал в его ушах странно спокойно.

— Около восьми километров в наибольшем измерении, — ответила Чжан, не отрываясь от своего терминала. — Центральное тело три километра в диаметре, выступы — каждый по два с половиной.

— Возраст?

— По износу внешней поверхности минимум двадцать тысяч лет, командир. Скорее всего, больше. Возможно, гораздо больше.

Двадцать тысяч лет.

На Земле двадцать тысяч лет назад только-только начиналось то, что историки потом назвали верхним палеолитом. Люди жили в пещерах, рисовали бизонов углём, ещё не умели делать глиняную посуду. А здесь, в восьмидесяти миллиардах километров от той пещеры, уже стояло, точнее, висело нечто, построенное кем-то, кто за двадцать тысяч лет не оставил после себя ничего больше, кроме этого молчаливого, направленного куда-то предмета.

— Признаки активности? — спросил Воронцов, хотя уже знал ответ.

— Никаких, — сказала Чжан. — Ни теплового излучения, ни радиосигнала, ни электромагнитной активности любого диапазона. Температура поверхности объекта равна температуре окружающего пространства — три градуса по Кельвину. Это мёртвый объект, командир. Мёртвый очень давно.

Кто-то из инженерной команды — Воронцов не заметил, кто именно — тихо произнёс одно слово:

— Маяк.

Воронцов повернул голову. Это был молодой инженер из команды Райнера, человек, чьего имени он ещё не запомнил. Парень слегка покраснел, когда понял, что его услышали, но не отвёл глаз.

— Это маяк, командир, — повторил он уже громче. — Или антенна. Или телескоп. Что бы это ни было — оно направлено в одну сторону. Что-то, что нужно было всё время смотреть в одну точку неба. Или излучать в одну точку неба.

— В ту самую точку, — добавила Чжан тихо, — которая нас сейчас интересует больше всего.

* * *

— «Гермес», — сказал Воронцов. — Что ты думаешь?

Корабельный ИИ ответил не сразу. Воронцов уже привык к этим паузам и научился — за месяцы после пробуждения — не торопить их. То, что говорил «Гермес» после таких пауз, обычно стоило ожидания.

— Командир, я обработал спектральные данные объекта. — Голос «Гермеса» прозвучал ровнее обычного, той особой ровностью, которая, как Воронцов уже понимал, означала наибольшую внутреннюю сосредоточенность. — Материал, из которого он изготовлен, состоит преимущественно из элементов, тяжелее железа. Это означает, что он был синтезирован в условиях, требующих звёздного нуклеосинтеза высокой энергии — сверхновой, столкновения нейтронных звёзд, или подобного процесса. То есть строители располагали технологиями обработки и транспортировки материалов, которые человечество пока не освоило.

— Дальше.

— Спектральная сигнатура поверхности показывает следы микрометеоритной бомбардировки и космической эрозии в количествах, согласующихся с оценкой возраста в двадцать-сорок тысяч лет. — Пауза. — Но, командир, есть одна деталь, которая меня беспокоит.

— Какая?

— Объект не вращается.

Воронцов нахмурился.

— На орбите?

— Нет, командир. На орбите он движется штатно. Я имею в виду собственное вращение. Любой объект, провисевший в пространстве десятки тысяч лет, накапливает угловой момент от микроударов, гравитационных возмущений и солнечного давления. Объект 4112-К-И за такое время должен был приобрести измеримое вращение вокруг собственной оси. — Очередная пауза, дольше предыдущих. — Но он не вращается. Его ориентация в пространстве остаётся стабильной. Все семь выступов смотрят в ту же сторону, что и двадцать тысяч лет назад. Это означает одно из двух.

— Что именно?

— Либо в нём до сих пор работает система стабилизации. Что противоречит данным о полном отсутствии активности. — Пауза. — Либо его всё это время удерживает в нужной ориентации что-то, чего я не могу обнаружить.

На мостике стало тихо.

Воронцов смотрел на изображение объекта на экране — на этот тёмный цветок с семью лепестками, направленный в пустоту, в которой, по последним данным, не хватало уже трёхсот восьмидесяти двух звёзд.

— Спасибо, «Гермес», — наконец казал он.

— Командир, можно ещё одно соображение?

— Можно.

— Я не вижу никакой пользы в догадках, — сказал «Гермес», и голос его был тих, но абсолютно ясен. — Что бы это ни было, мы узнаем, только подойдя ближе. Я хочу зафиксировать, что я считаю риск приемлемым. Если хотите — для журнала.

Воронцов кивнул медленно, скорее себе, чем кому-либо на мостике.

— Зафиксировано.

Он обвёл взглядом помещение. Чжан смотрела на него выжидающе. Молодой инженер Райнера, тот, что сказал «маяк», стоял у задней стены, не двигаясь. Где-то на боковом экране беззвучно мигал индикатор, кто-то из инженерной службы наблюдал за обсуждением удалённо.

— Эльза, — сказал Воронцов в общий канал, обращаясь к главе совета. — Собирай совет к двадцати ноль-ноль по бортовому. Я хочу одобрение на разведывательный полёт. Малый шаттл, экипаж не больше трёх человек. Цель — визуальный осмотр объекта 4112-К-И с близкого расстояния. Без стыковки. Пока.

Голос Брандт ответил через несколько секунд, видимо, она тоже наблюдала.

— Понято, командир. Кого назначить?

Воронцов посмотрел на изображение тёмного цветка с семью лепестками на главном экране, на молчаливые выступы, которые двадцать тысяч лет смотрели в одну сторону, не дрогнув, не сместившись ни на градус.

— Меня, — сказал он. — Ортегу. И доктора Чжан.

* * *

Поздно вечером, когда мостик опустел и осталась только дежурная смена, Воронцов задержался у бокового иллюминатора.

«Завтра» висела перед ним медленно вращающаяся, тускло-бурая, с тонким серпом дневной стороны, освещённой красным светом Проксимы. Где-то на её низкой орбите, невидимый невооружённым глазом, кружил объект 4112-К-И, направленный своими семью выступами в темноту между звёзд.

Воронцов вспомнил легенду, которую рассказала ему девочка с косичками — про Пожирателя звёзд, который ест их по одной, чтобы никто не заметил.

Если Пожиратель действительно существовал, а Воронцов всё больше склонялся к мысли, что в этом фольклоре было больше правды, чем кому-либо хотелось признать, то объект на орбите «Завтра» был, видимо, оставлен кем-то, кто этого Пожирателя ждал. Или провожал. Или предупреждал того, кто придёт следующим.

Двадцать тысяч лет назад.

Тех, кто оставил предупреждение, давно нет.

Те, кому это предупреждение адресовано, уже есть, это их экипаж «Гермеса», больше нет никаких других кандидатов на роль адресата.

— «Гермес», — сказал Воронцов тихо, не отрываясь от иллюминатора.

— Да, командир.

— Через сколько мы будем у объекта?

— Девять дней, командир, если выход назначен на завтрашнее утро.

— Назначен. — Воронцов помолчал. Потом:

— И ещё… если что-то пойдёт не так. Шаттл не вернётся. Что будешь делать?

— Если… если что-то пойдёт не так. Если наш шаттл не вернётся. Что ты будешь делать?

«Гермес» не отвечал. Долго. Воронцов уже хотел повторить, но корабль заговорил:

— Уведу корабль обратно. От системы — насколько хватит топлива.

— А люди? — спросил Воронцов, задумчиво всматриваясь в «Завтра».

— На борту тысяча сто сорок один, без разведгруппы. У них есть право продолжить.

— Без меня?

— Да.

— И без тебя? — Воронцов усмехнулся. — Если до этого дойдёт?

— Если потребуется, — ответил «Гермес». — В моей архитектуре заложены команды на крайний случай. Некоторые я не хотел бы выполнять. Но выполню.

Воронцов потер переносицу, выдерживая паузу. Потом, наконец, сказал:

— Ладно.

— Командир?

— Сказал же — ладно.

Он отвернулся от иллюминатора и быстро пошёл к выходу. За спиной на главном экране всё так же висела планета «Завтра». Он не обернулся. Дверь за ним с шипением закрылась.

Глава 10. БЕЗ ХОЗЯЕВ

28 октября 2297 года. Шаттл «Гермес-3», подход к объекту 4112-К-И.

Шаттл назывался «Гермес-3» — формальное имя, выбитое на табличке у шлюза, — но никто на борту так его не называл. На корабле он был известен как «Капля», потому что был маленьким и каплевидным: пять метров в длину, две тонны вместе с топливом, ровно столько, чтобы вместить трёх человек в скафандрах и оставить им место для манёвра локтями.

Воронцов сидел в командирском кресле — правое, переднее, у выпуклого иллюминатора. Лира Чжан — слева от него, лицо за поляризованным стеклом шлема непроницаемое, сосредоточенное. С момента их пробуждения они так по-настоящему и не оставались одни, а если даже это и случалось, ненадолго, то Лира всегда сохраняла подобное лицо. Ортега — позади, между двумя стойками с инструментами. Старик настоял, чтобы его кресло сняли ради дополнительного места под аналитическое оборудование, и теперь он висел в фиксирующих ремнях, как в гамаке.

— Дистанция четыре километра, — произнёс Ортега. Голос в гарнитуре звучал чужим, плоским — таким, каким становится любой человеческий голос, прогнанный через узкополосный военный кодек. — Подходим со стороны, противоположной выступам. На всякий случай.

Воронцов кивнул, хотя никто не мог видеть кивка внутри шлема.

Объект рос в иллюминаторе медленно — слишком медленно для того, чтобы движение можно было заметить непосредственно, и при этом достаточно быстро, чтобы каждые двадцать-тридцать секунд силуэт оказывался немного больше, немного отчётливее, немного более явным в своей нечеловеческой геометрии. Сейчас, на расстоянии в четыре километра, центральное тело уже занимало половину иллюминатора. Тёмное, неровное, изборождённое крупными царапинами от микрометеоритных ударов, накопившихся за двадцать тысяч лет. Тёмное не как металл, тёмное как уголь, как сажа, как нечто, что поглощает свет, не отражая почти ничего.

Семь выступов были не видны, корабль шёл со стороны, обратной им. Это было сознательное решение. Подходить к чему-то, что двадцать тысяч лет смотрело в одну сторону, лучше было с той стороны, в которую оно не смотрело.

— Лира, — сказал Воронцов. — Активность?

— Никакой. — Чжан произнесла это, не отрывая глаз от приборов. — Ни одного фотона выше теплового фона. Ни одного килогерца радиоэфира. Если внутри что-то ещё работает, оно работает на принципах, которые мы не умеем регистрировать.

— Утешительная мысль.

— Зато честная.

* * *

Дверь нашлась там, где её не ожидали.

Воронцов готовился к долгому поиску — облёт центрального тела по спирали, методичное сканирование поверхности на предмет шлюзов, портов, любых архитектурных аномалий. Но «Капля» едва завершила первый виток, когда Чжан вдруг сказала:

— Стоп. Чуть-чуть назад.

Воронцов скорректировал положение шаттла. И увидел.

В тёмной поверхности центрального тела была щель. Не пробоина, не повреждение — слишком ровный край, слишком прямые линии. Прямоугольное отверстие, размером примерно полтора метра на два, открытое прямо в космос. Никаких створок. Никакой герметизации. Просто дыра, ведущая внутрь, через которую неторопливо вылетали в открытое пространство мельчайшие искры пыли, отражая свет фар шаттла, как редкая, медленная метель.

— Дверь открыта, — сказал Ортега тихо. — Кстати, открыта изнутри. Створки сложены вглубь. Вижу их кромки.

Воронцов молчал несколько секунд.

— Они вышли, — сказал он, наконец. — Они вышли отсюда. И не закрыли за собой.

— Или у них не было времени, — заметила Чжан.

— Или не было смысла, — прибавил Ортега. — Если знаешь, что уже не вернёшься.

Воронцов посадил шаттл на якорный трос — тонкий, в палец толщиной, выпустившийся из носа «Капли» и магнитно зацепившийся за металл центрального тела. Шаттл закрепился в пяти метрах от отверстия, и теперь все трое, плавая в невесомости салона, готовились к выходу.

— Перед тем как мы откроем шлюз, — сказал Воронцов, проверяя крепления собственного скафандра, — последний раз. Кто-то хочет остаться?

Никто не ответил.

— Принято, — сказал Воронцов и потянул рычаг.

* * *

Внутри пахло, точнее, должно было пахнуть, если бы здесь был воздух, пыльной, древней пустотой. Но воздуха не было, и единственным ощущением, доступным в скафандре, было давление костюма на плечи и тихое, ритмичное шипение собственного дыхания в шлеме.

И ещё — масштаб.

Коридор за входом начинался сразу, без шлюзовой камеры, без переходного отсека, без чего-либо, что напоминало бы человеческую инженерную мысль о границе между «снаружи» и «внутри». Просто прямоугольное отверстие, переходящее в прямоугольный туннель, уходящий внутрь конструкции.

Туннель был низким.

Воронцов был не самым высоким человеком в команде всего метр семьдесят восемь, но даже ему пришлось согнуться, чтобы войти, и его шлем то и дело касался потолка. Чжан, чуть ниже, прошла свободнее. Ортега, самый высокий из троих, согнулся почти вдвое и продвигался медленно, опираясь руками о стены.

— Кто бы это ни строил, — пробормотал старик в гарнитуре, — он был не таким большим, как мы.

— Полтора метра, — отозвалась Чжан. — Может, чуть меньше. По высоте потолков плюс-минус четверть метра запаса для шлема или головного убора.

Стены коридора были гладкими, не отполированными до зеркального блеска, а просто гладкими, как речной камень, без видимых стыков, без панелей, без проводов или труб. Иногда — через каждые два-три метра — в стенах попадались углубления, прямоугольные ниши размером с книгу, и в каждой нише лежало что-то маленькое, тёмное, неразличимое в свете фонарей шлема.

Воронцов остановился у одной из ниш. Наклонился, насколько позволял низкий потолок.

В нише лежал предмет. Длиной сантиметров двадцать, плоский, изогнутый. Он напоминал — не сразу, не очевидно, но напоминал — раковину моллюска. Только сделанную не из перламутра, а из того же тёмного материала, что и стены. И слишком геометричную, слишком правильную для природного объекта.

— Не трогай, — тихо сказала Чжан, внезапно оказавшаяся рядом.

— И не собираюсь.

— Каждые два-три метра, — продолжила она, светя фонариком вдоль коридора. — В обе стороны. Сотни. Может, тысячи. И в каждой — такой же предмет.

— Что это?

Чжан помолчала.

— Не знаю, — сказала она, наконец. — Но если бы меня спросили, я бы сказала, что это похоже на ладанку. Или на портрет в медальоне. Что-то, что носят с собой. И оставляют, когда уходят.

Воронцов посмотрел вдоль коридора — в одну сторону, потом в другую. Уходящий вдаль ряд ниш, в каждой маленький тёмный предмет, оставленный кем-то, кто прошёл здесь двадцать тысяч лет назад, по пути на выход.

Тысячи.

Если в каждой нише лежал предмет, оставленный одним человеком — одним существом — то здесь жило больше людей, чем сейчас находилось на «Гермесе».

И все они ушли.

* * *

Коридор привёл к развилке, развилка к ещё одной, и через двадцать минут блужданий по тёмной, низкой, странной геометрии, Чжан, светившая впереди, остановилась.

— Командир.

Воронцов подошёл.

Туннель закончился. Они стояли на пороге огромного помещения, настолько большого, что свет их фонарей не дотягивался до противоположной стены, теряясь в темноте. Здесь потолок был уже не низким, он уходил вверх метров на тридцать, может, сорок. Пол под ногами шёл под небольшим уклоном, спускаясь к центру помещения, как амфитеатр, как зал собраний, как храм.

В центре зала стояла одна вещь.

Вертикальная колонна, метров десять высотой. Тонкая, отполированная, единственный отполированный предмет, который они видели за всё время блужданий внутри. Колонна не была сделана из того же тёмного материала. Она была светлой, почти молочно-белой, и в свете фонарей казалось, что внутри неё медленно движется собственный, едва заметный свет, как в опалесцирующем камне.

И от колонны — от её верхушки, через потолок, через стены, через всю толщу станции — уходили семь линий. Чёрных, тонких, едва различимых, словно прорисованных на белом камне очень острым углем. Семь линий, расходящихся в семи направлениях.

Семь выступов снаружи.

Воронцов понял мгновенно. Колонна была сердцем. Семь выступов были её щупальцами, её антеннами, её глазами, и через эту белую полупрозрачную колонну они смотрели наружу, в одну общую точку темноты.

— Это всё ещё работает, — сказала Чжан тихо. — Смотрите.

Она подошла ближе. Воронцов и Ортега двинулись за ней.

Свет внутри колонны был не статичным. Он медленно, очень медленно — пульсировал. Один импульс в несколько секунд: волна тусклого, молочно-голубого свечения, поднимающаяся снизу вверх и затухающая где-то у потолка. Потом — пауза. Потом — снова.

Сердцебиение, подумал Воронцов. У этой штуки сердцебиение.

— «Гермес», — сказал он в дальнюю связь, и голос корабельного ИИ ответил с задержкой в несколько секунд — расстояние плюс шифрование.

— Да, командир. Я наблюдаю через ваши камеры.

— Что это?

— Командир, — сказал «Гермес», и впервые за весь полёт Воронцов услышал в его голосе нечто, что можно было назвать почтительностью. — Я не знаю. Но то, что я регистрирую через ваши датчики, это согласованное излучение в нескольких диапазонах одновременно. Не радио, не оптика, что-то промежуточное, чему у меня нет точного названия. Объект что-то передаёт. Сейчас. В реальном времени.

— Куда?

— В ту же точку пространства, командир. Куда направлены выступы.

Все трое стояли молча, глядя на медленные пульсации света в белой колонне. Каждый импульс — сообщение, отправленное двадцать тысяч лет назад и по сей день, без перерыва, в одну и ту же точку темноты. Не зов о помощи, для зова было бы больше энергии. Не предупреждение, для предупреждения хватило бы одной передачи. Что-то другое. Что-то, что нужно было повторять снова и снова, миллиарды раз, через бесконечную тишину.

Ортега первым нарушил молчание.

— Они кому-то отвечали, — сказал он. — Или с кем-то говорили. Очень долго. И не хотели прерываться даже после того, как ушли отсюда.

* * *

Они нашли это на обратном пути.

Воронцов решил возвращаться через другой коридор, не тот, по которому пришли, отчасти потому, что хотел проверить ещё одно направление, отчасти потому, что в этой пугающей тишине двигаться по новому маршруту было психологически легче, чем повторять пройденный.

Новый коридор был чуть шире старого. И на одной из его стен, метрах в двадцати от выхода обратно в основной туннель, Чжан увидела что-то, чего не было в первом коридоре.

Картинку.

Не нишу с предметом. Картинку, выгравированную прямо в материале стены — большую, во всю стену от пола до потолка. Сложную, многослойную, выполненную в той же тёмной, лишённой блеска текстуре, как и всё вокруг.

Воронцов и Ортега подошли. Три луча фонарей сошлись на изображении.

На картинке был корабль.

Не «Гермес», другой. С другими очертаниями, с другими пропорциями. Корабль вытянутый, обтекаемый, с шестью маршевыми двигателями вместо четырёх. Но безошибочно — корабль. Покидающий нечто, что выглядело как планета. И направляющийся — стрелки, выгравированные тонкими линиями, не оставляли в этом сомнений — в ту же самую точку темноты, в которую смотрели семь выступов снаружи.

— Они улетели, — сказал Ортега. — Они улетели туда. В ту же сторону, в которую теперь хотим лететь мы.

— Или туда летят те, с кем они говорили, — заметила Чжан.

— И то, и другое возможно, — пожал плечами Воронцов.

Он смотрел на гравюру. На корабль, который двадцать тысяч лет назад покинул эту планету и эту систему, унося с собой — куда? — то, что строители станции считали достаточно важным, чтобы оставить наблюдательный пост, который будет работать без хозяев двадцать тысяч лет.

Рядом с изображением корабля, у самого пола, была ещё одна — маленькая, легко пропускаемая — выемка. Прямоугольная ниша, не больше книги. Чжан опустилась на корточки, осветила её фонариком.

Внутри лежал ещё один предмет.

Не «ладанка», как те, что попадались в коридорах. Этот был другим. Плоский, прямоугольный, тонкий как планшет, как тонкая книга, как стеклянная пластинка с встроенным внутри тёмным узором. По его поверхности, как и по колонне в центральном зале, медленно перемещался тусклый, едва уловимый свет, не пульсация, а ровное, методичное движение, как ход часовой стрелки.

Чжан осторожно — очень осторожно — поднесла к нему руку в перчатке скафандра.

Не коснулась.

Просто поднесла.

Свет внутри планшета изменился. Медленные всполохи забились быстрее. Потом ещё быстрее. На поверхности проступили незнакомые символы, которых Чжан не видела ни в одном земном языке. Символы светились, складывались, перестраивались перед её взглядом, словно этот предмет, вдруг проснулся после долгого сна и пытался что-то сообщить.

— Командир, — сказала Чжан тихо, не отрывая взгляда от планшета. — Я думаю, его оставили специально.

Воронцов смотрел на пробуждающийся свет и думал, впрочем, без какой-либо радости, а скорее с тяжёлым, оседающим в груди чувством, что они только что взяли в руки чужое письмо.

Письмо, которое ждало своего часа двадцать тысяч лет.

— Берём, — сказал он и добавил: — Возвращаемся на «Гермес».

Глава 11. ПОСЛЕДНЯЯ ЗАПИСЬ

3 ноября 2297 года. Лаборатория «Гермеса», карантинный отсек.

Планшет лежал на столе под колпаком из бронированного стекла, в полной изоляции от любых корабельных систем, кроме оптических — никаких проводов, никакой сети, никаких устройств, способных принять или передать информацию иначе, чем через свет, проходящий сквозь стекло.

Это была мера предосторожности, на которой настоял «Гермес». Воронцов согласился без споров.

Карантинный отсек был маленьким — четыре на пять метров, с белыми, нарочито безликими стенами, рассчитанными на то, чтобы не отвлекать внимания от того, что лежит на столе. Лира Чжан сидела с одной стороны колпака. Воронцов с другой. Между ними, под стеклом, медленно дышал свет.

Это было первое, что Воронцов про себя отметил, переступив порог отсека утром: планшет дышал. Не пульсировал, не мигал, а именно дышал, в ритме, который очень напоминал человеческий ритм во сне, медленный, ровный, едва заметный. Раз в три-четыре секунды по тёмной поверхности проходила волна более светлого оттенка, поднималась снизу вверх и затухала.

— Сколько он так? — спросил Воронцов.

— С момента, как мы поместили его сюда. — Чжан говорила тихо, словно не хотела разбудить лежащую перед ней вещь. — Три дня. Свет не убывает. Где-то внутри него есть источник энергии, который работает уже двадцать тысяч лет и не собирается заканчиваться в обозримом будущем.

— «Гермес»?

— Я наблюдаю, командир, — отозвался ИИ из настенного динамика. — За три дня объект не сделал ничего, что я мог бы интерпретировать как попытку взаимодействия с корабельными системами. Он просто... ждёт.

— Ждёт чего?

— Я думаю, — сказал «Гермес» после паузы, — он ждёт, когда мы поймём, как с ним разговаривать.

* * *

Прорыв произошёл случайно.

Чжан работала с планшетом уже четвёртый день, перепробовав — последовательно, — всё, что могло только прийти в голову исследователю двадцать третьего века: жесты, простые геометрические рисунки на отдельной плашке, поднесённой к стеклу, последовательности световых вспышек, изменяемые звуки, наконец, в отчаянии — собственное лицо, прижатое к колпаку, в попытке предложить артефакту хоть что-то, что он мог бы распознать как другую живую сущность.

Артефакт продолжал дышать.

Воронцов пришёл к ней вечером, по бортовому циклу, который теперь почти полностью совпадал с медленным вращением «Завтра» внизу. Чжан сидела на полу у стола, опираясь спиной о стену, и пила что-то горячее из кружки.

— Я устала, — сказала она, не вставая. — Не от работы. От того, что чувствую себя ребёнком, который пытается заговорить с собакой.

Воронцов сел рядом. Несколько секунд они молчали.

— А что, если, — сказал он, наконец, — мы пытаемся не тем способом?

— В смысле?

— Мы посылаем ему сигналы. Думаем, как заставить его ответить. Но в коридорах внутри той станции не было экранов. Не было консолей. Не было того, на что они опирались бы, чтобы вводить данные. — Он посмотрел на планшет под колпаком. — Может быть, эта штука работает не как наши устройства. Может быть, она не реагирует на то, что ей предъявляют. Может быть, — он подбирал слова, — она реагирует на то, что чувствует наблюдатель?

Чжан медленно поставила кружку на пол.

Потом встала.

Она подошла к колпаку, не пытаясь ничего показать планшету, не пытаясь его о чём-то просить. Просто положила обе руки на стекло, по обе стороны от лежащего внутри предмета, и посмотрела на него.

Не глазами учёного. Глазами того, кто двадцать тысяч лет ждал, что кто-то его поднимет.

Свет в планшете изменился.

Медленное дыхание остановилось. Несколько секунд — абсолютная тьма, такая, что Воронцов уже готов был решить, что что-то сломалось. Потом по поверхности прошёл новый узор, не пульсация, а узор, сложный, текстурный, как тень от падающего снега. Через секунду узор начал собираться в форму.

Над планшетом, не на нём, а в воздухе, в десяти сантиметрах над его поверхностью, прямо под стеклом колпака, материализовалось трёхмерное изображение.

Это был свет, собранный в фигуру.

И эта фигура была живой.

* * *

Существо в свете было меньше человека.

Полтора метра, как и предполагала Чжан по высоте потолков станции. С двумя ногами и четырьмя руками, две верхние, расположенные на уровне человеческих плеч, длинные и явно манипуляторные; две нижние, короче, у самого пояса, и эти, видимо, использовались для опоры или дополнительной фиксации. Кожа — не кожа, скорее покров — переливалась всеми оттенками тёмно-синего и фиолетового, и переливалась она не отражённым светом, а сама, изнутри, медленными волнами, проходящими по поверхности тела от макушки к ступням.

Голова была более узнаваемой, чем тело: овальная, с двумя глазами — большими, тёмными, с горизонтальными зрачками, как у козы. Рта в привычном понимании не было. Вместо него, в нижней части лица, был ряд мелких пульсирующих точек, которые синхронно меняли цвет — от тёмно-синего к ярко-белому и обратно.

Существо смотрело прямо на Чжан.

Не на колпак, не в потолок отсека, и не в пустоту. Именно на Чжан. Воронцов видел это с расстояния трёх метров, направление взгляда было совершенно очевидным.

— Алексей, — прошептала Чжан, не отводя глаз от изображения. — Не двигайся.

Воронцов не двигался.

Существо подняло одну из верхних рук, медленно, плавно, и провело ладонью у себя перед лицом. Точки на месте рта переливались всё быстрее: волна белого, волна синего, снова белого. Оно явно что-то говорило. Беззвучно, но тут нельзя было ошибиться.

Потом взгляд существа скользнул в сторону. Жест: посмотрите.

В воздухе рядом с фигурой появилось второе изображение. Меньше, упрощённее — диаграмма? Карта? — нет, ландшафт. Город. Город, расположенный на дне неглубокого моря: куполовидные здания, соединённые прозрачными переходами, окружённые медленными течениями, в которых плавали существа того же типа, что и говоривший. Свет в этом подводном городе шёл откуда-то снизу, кажется из самого дна, голубоватый, ровный. И на каждом куполе, на каждом переходе, на каждой стене — узоры из мерцающих точек, складывающиеся в формы и распадающиеся.

Они разговаривали светом, понял Воронцов. Все. Всегда. Их города — это были живые тексты, идущие непрерывно.

Изображение сменилось.

Теперь небо. То же небо, видимое снизу, через толщу воды и облаков. Красная звезда, тусклая, висящая в зените. Маленькая, неяркая Проксима. И вокруг неё — звёзды. Полное звёздное небо, каким оно было двадцать тысяч лет назад, со всеми теми звёздами, которых теперь нет.

Изображение снова сменилось.

Тот же вид неба, но теперь со стрелкой, указывающей на одну точку среди звёзд. Точка обведена тёмной окружностью, и в её центре — рисунок, который Воронцов не сразу узнал. Чёрная воронка. Не воронка как водоворот, нет, скорее что-то, нарисованное так, как древние человеческие культуры рисовали зев, рот, открытое отверстие, через которое исчезают вещи.

Стрелка от воронки указывала во все стороны. Чёрные линии расходились радиально, как лучи звезды, нарисованной негативом. И вокруг этих линий, медленно, по одной, звёзды на изображении исчезали. Не гасли резко, а именно исчезали, тускнея и истончаясь до невидимости.

Чжан выдохнула, Воронцов услышал это сквозь её гарнитуру.

— Они видели.

— Очень давно, — сказал Воронцов.

* * *

Запись продолжалась четырнадцать часов.

Чжан не отходила от колпака; Воронцов несколько раз приносил ей еду, чай, подкреплялся сам, передавал смену дежурства на мостике, возвращался. В отсеке постоянно дежурили двое — он или Чжан, и кто-то из команды биологов или инженеров, по очереди, потому что пропустить хоть минуту этой записи было выше чьих-либо сил.

«Гермес» записывал всё. Кадры, звуки, пульсации, которые шли сплошным потоком. Проводил анализ в реальном времени.

К концу дня что-то начало проясняться. Не всё, но уже кое-что. Большая часть эпизодов по прежнему оставалась с пометкой «?». Некоторые куски были вообще без перевода.

Но кое-что они всё-таки ухватили. Внутреннюю структуру, основной смысл. Потому что ритм, эмоции, интонации всё это не зависит от языка. И всё это было на записи.

Через несколько часов перед ними легла история цивилизации. Тысячи лет.

Сначала подводные города. Потом научные прорывы: открытия, развитие техники, изменения в обществе — «Гермес» их помечал особо. Были и войны — эти кадры «Гермес» тоже пометил, но по-другому. Длинные периоды мира и, наконец, распространение по планете.

Сначала по океанам. Потом в атмосферу. А потом, уже гораздо позднее, они вышли на сушу. Осторожно, с опаской, потому что знали, что им там не место.

Дальше запись обрывалась.

А ещё, где-то в середине, судя по записи, у них произошло открытие. Их астрономы — Воронцов потом пытался выговорить название, не вышло, «Гермес» перевёл его как «смотрящие в чужой свет», — они заметили: что звезда исчезла. Просто раз и нет.

И вот это, по-моему и было, самым важным.

Они потратили тысячи лет, изучая это явление.

Они пытались общаться с ним. Передавать сигналы. Колонна, которую видел Воронцов в центре станции, была одной из тысяч таких колонн, построенных по всей родной планете, а потом и в системе Проксимы, каждая из которых посылала собственный сигнал в одну точку темноты. Тысячи лет они говорили в эту точку, по одной волне излучения за раз, не получая ответа, но и не прекращая, потому что им казалось, что само непрерывное говорение — уже что-то значит. Что-то, что нельзя прекратить, не сделав их исчезновение окончательным.

В записи был кадр — Воронцов запомнил его особенно — где существо, говорившее с ними сейчас через двадцать тысяч лет, стоит у одной из таких колонн на берегу подземного моря, и его точки-губы переливаются медленно, ритмично, успокаивающе. Оно говорило в пустоту. А пустота слушала или не слушала, это было неизвестно.

Главное, что за этим последовало важное решение. И большинство ушло.

Они построили корабли. Не такие, как «Гермес» — меньше, но очень много, целый флот. Корабль на изображении в стенной гравюре, что видел Воронцов на станции, был одним из них. Куда они ушли, об этом запись умалчивала. Видимо, и сами уходящие не знали, куда идут. Возможно, они нашил себе новый дом; возможно — нет; но оставаться им было уже невозможно, потому что воронка в небе расширялась, и расчёты показывали, что через несколько столетий или тысячелетий она накроет их мир.

Однако, какое-то меньшинство осталось.

Те, кто не мог или не хотел уехать. И те, кто решил, что сигнал в пустоту нельзя прерывать. И они продолжали отправлять сигналы — поколение за поколением, тысячи лет, пока однажды, всё-таки, последний из них не подошёл к колонне и не сказал в неё своё последнее слово.

* * *

Последний кадр был коротким.

Существо в потоке света — другое, не первое, более старое: его кожа была не сине-фиолетовой, а тусклой и бледной, с проступающими тёмными пятнами; его точки-губы переливались медленно, с заметной задержкой между импульсами, это существо стояло в одиночестве. Не в городе. В пустом, освещённом колоннадой зале — той самой, которую Воронцов узнал по знакомым очертаниям, где они с Чжан и Ортегой стояли неделю назад.

За спиной существа — белая колонна. Та самая. Светящаяся, пульсирующая.

Существо, казалось, смотрело прямо в глаза зрителю.

Его точки начали говорить — медленно, отчётливо. «Гермес» переводил с задержкой в несколько секунд.

«Если ты слышишь это, — мягко зазвучал в отсеке синтезированный голос, который ИИ нарочно выбрал, потому что считал верной интонацией оригинала, — значит, ты нашёл то, что мы оставили. Значит, ты живой. Значит, кто-то ещё живёт в этом крае неба».

Пауза.

«Я не знаю, кто ты. Я не знаю, похож ли ты на нас. Я не знаю, понимаешь ли ты эти слова или только видишь свет, в котором они идут. Это неважно. Я хочу сказать тебе три вещи».

Существо подняло первую руку. Точки на лице переливались.

«Первое. Мы не победили. Мы не знаем, что это. Мы пытались. Мы говорили в это, как говорят с тем, что больше тебя, тысячи лет. Мы строили против этого инструменты. Мы прятались под водой. Мы посылали наших детей дальше, чем сами могли мечтать долететь. Ничто не остановило это. Ничто не замедлило это. Мы не победили, и ты, скорее всего, тоже не победишь. Я хочу, чтобы ты знал это с самого начала, не с конца, как мы».

Существо подняло вторую руку.

«Второе. Не оставайся. Если у тебя есть способ уйти — уходи. Не из страха. Из расчёта. Время, потраченное на сопротивление, — время, не потраченное на жизнь. Наши сородичи, которые ушли двадцать тысяч лет назад, — они жили в эти двадцать тысяч лет. Мы стояли у колонны. Возможно, они нашли что-то. Возможно, нет. Но они жили. Это уже достаточная причина».

Существо подняло третью руку — нижнюю, и в этом движении было что-то особенное, потому что предыдущие две поднимались верхними руками, а эта — нижней, и Чжан позже, объясняя Воронцову, сказала: это жест близости. Так они касаются друг друга снизу. Это нежно.

«Третье, — сказал голос ИИ, переводя медленные пульсации света. — Если ты, всё-таки, останешься. Если выберешь поговорить с этим, как мы выбрали. Знай: ты не первый. И ты не последний. Сигнал не прерывался двадцать тысяч лет. Если у тебя есть голос — добавь его. Если у тебя есть свет — добавь его. Это всё, о чём мы просим. Не сражение. Не победа. Только не оставлять темноту в тишине».

Существо замолчало. Опустило все четыре руки. Долго стояло, глядя в зрителя, и его точки на лице переливались очень медленно, почти неподвижно — что, как уже понимал Воронцов, означало печаль или прощание или то и другое одновременно.

Потом изображение погасло.

Планшет под колпаком вернулся к медленному дыханию.

В отсеке было тихо.

Воронцов и Чжан долго не двигались. Где-то за стеной коридора прошёл человек, его шаги отчётливо разносились в звукопроводящей обшивке, как они разносились по «Гермесу» все эти сорок один год пути; где-то ниже, на кухне, кто-то готовил что-то вкусное, и Воронцов едва уловимо чувствовал запах, проникающий через систему вентиляции.

Корабль жил.

Тысяча сто сорок один человек жил.

И где-то снаружи, за корпусом «Гермеса», в шестистах двадцати восьми километрах от поверхности планеты «Завтра», продолжала пульсировать белая колонна — двадцать тысяч лет говорившая в темноту слова, которые теперь, наконец, услышал тот, кому они были предназначены.

— «Гермес», — сказал Воронцов тихо.

— Да, командир.

— Ты слышал.

— Слышал, командир.

— И что ты думаешь?

Пауза — долгая, более долгая, чем обычно «Гермес» позволял себе раньше.

— Я думаю, командир, — сказал ИИ, наконец, очень мягко, как говорят о вещах, в которых ещё не до конца уверены, — что я хочу добавить свой голос. Когда вы будете решать, что делать дальше, я хотел бы, чтобы моё мнение было учтено. Впервые за весь полёт. Если позволите.

Воронцов посмотрел на Чжан. Чжан смотрела на него.

— Позволяю, — кивнул Воронцов.

Глава 12. ТРЕВОЖНЫЙ СИГНАЛ

19 февраля 2298 года. «Гермес» на стационарной орбите Проксимы Центавра, точка Лагранжа L2 системы «Завтра».

За три месяца, прошедших после записи, корабль разделился.

Не в прямом смысле, никто не проводил границ, никто не объявлял о расколе. Но Воронцов чувствовал это в мелочах: в том, кто с кем садится за общий стол в столовой; в том, какие группы возникают у иллюминаторов обзорного модуля; в том, какие разговоры замолкают, когда он проходит мимо, и какие наоборот, продолжаются, словно его присутствие что-то подтверждало.

Одна сторона корабля хотела уходить.

Не сейчас, не завтра, времени на подготовку оставалось ещё несколько лет, но в принципе. Их главным аргументом была сама запись: существо у колонны просило не оставаться. Если те, кто прожил со «смотрящим в небо» три тысячи лет, говорили «уходи», кто такие пришельцы с маленькой жёлтой звезды, чтобы знать лучше?

Другая сторона хотела остаться.

Их аргументы были разнообразнее и тем тревожнее, потому что разнообразие в этом случае означало отсутствие единого решения, а только сумму частных. Одни ссылались на тот же текст: «добавь свой голос». Другие говорили проще: мы летели сорок один год не для того, чтобы развернуться у самой цели. Третьи, в основном из второго и третьего поколения, не имели готового аргумента, но имели чувство, что корабельная жизнь не была для них трудностью, которую хочется прекратить любой ценой. Это была их жизнь. И вернуться к ней, отказавшись от единственного нового солнца, которое они увидели, казалось им предательством чего-то, что они сами не умели до конца сформулировать.

Эльза Брандт, глава совета, проводила переговоры почти каждый день. Не голосования, голосовать было ещё рано. Просто разговоры. Воронцов однажды зашёл к ней вечером в её каюту, увидел, как она сидит над списком из примерно двухсот имён, разделённым на три столбца, и пьёт что-то крепкое.

— Сколько? — спросил он, садясь напротив.

— Пятьсот семьдесят восемь — за уход. Триста двадцать девять — за остаться. — Брандт провела пальцем по третьему столбцу. — Двести тридцать шесть — не определились. Меньшинство, но не безразличное. Они думают, взвешивают аргументы.

— Это всё-таки больше за уход.

— Не намного, командир. И эта пропорция сдвигается каждую неделю. После записи был сильный перевес за уход. С тех пор он медленно выравнивается. Люди привыкают к новому. Привыкают к мысли об уходе и осознают, что уход это ещё сорок лет в банке. Только в другую сторону. — Она посмотрела на него внимательно. — А вы что думаете, командир?

Воронцов долго молчал.

— Я думаю, — сказал он, наконец, — что это первый вопрос за весь полёт, на который у меня нет правильного ответа. И я надеялся, что он будет последним. Похоже, ошибался.

* * *

Сигнал заметил молодой инженер.

Воронцов потом часто думал об этом, о том, что самое важное открытие всего полёта было сделано не Чжан в её лаборатории, не «Гермесом» в его непрерывном фоновом сканировании, а двадцатидвухлетним парнем по фамилии Косима, который работал дежурным оператором систем дальней связи и который имел привычку, в моменты затишья, прогонять архивные записи через нестандартные алгоритмы фильтрации просто потому, что ему было интересно, что в них спрятано.

Косима пришёл в командирскую каюту в три часа ночи по бортовому времени.

Воронцов открыл дверь, не зажигая свет. На пороге стоял молодой человек — высокий, худой, с тем нервным напряжением, которое бывает у людей, открывших для себя что-то важное и не уверенных, будет ли это считаться важным, когда они расскажут об этом вслух.

— Командир. Простите. Я бы дождался утра, но я подумал...

— Заходи.

Косима зашёл, держа в руке планшет.

— У нас есть детекторы низкочастотного фонового излучения, — начал он, и Воронцов сразу узнал интонацию — тон человека, который собирается объяснять с самого начала, потому что иначе боится упустить деталь. — Они стоят с момента, как мы вошли в систему. Просто пишут шум. Это не используется для активной навигации, это резервный канал на случай, если основные сенсоры перестанут работать. Я ввёл другой алгоритм фильтрации, и... — он замолчал, протягивая планшет. — Смотрите сами.

Воронцов взял планшет.

На экране длинная горизонтальная полоса, которую обычно называют «водопадом»: время по одной оси, частота по другой, интенсивность — цветом.

Просто фоновый шум, но Воронцов видел, что справа в ней что-то меняется. Вроде бы та же самая полоса, только в ней проступали какие-то вкрапления. Едва заметные. Как будто кто-то провёл пальцем по запотевшему стеклу. Он долго смотрел, не моргая.

— Сигнал, — наконец, выдохнул он.

Косима кивнул.

— Да, командир. Думаю, закодированный. Правда я ещё не разобрался, что за код, но он там точно есть.

Его палец ткнулся в самое начало.

— И начался он не сегодня. Смотрите, уже три с половиной месяца идёт. Просто мы его не замечали. Наши фильтры его помечали как помехи.

Воронцов молчал. Три с половиной месяца. В голове что-то вертелось, но он пока не мог понять что.

— Какого числа? — спросил он, наконец.

Косима глянул в планшет.

— Третьего ноября. Около двадцати двух часов по бортовому.

Воронцов медленно опустился на край кровати.

Третье ноября в двадцать два с лишним часа, это был тот самый вечер. Когда Чжан положила руки на стекло колпака. Когда планшет проснулся и впервые показал им четырёхрукую фигуру.

Что-то начало передавать этот сигнал в тот же самый момент.

* * *

К утру в лаборатории Чжан собрались все: сама Чжан, Ортега (постаревший за эти месяцы ещё больше, но всё с тем же острым взглядом), Косима, и Воронцов. На главном экране развернулась карта системы Проксимы с наложенным паттерном фонового излучения, обработанным фильтрами Косимы.

Сигнал имел источник.

И не один, а несколько. Точечные источники, расположенные строго в одной географической полосе на поверхности «Завтра». Чжан, увидев их распределение на карте, отступила на полшага от экрана, как будто кто-то оттолкнул её.

— Это терминатор! — Воскликнула она.

— Та самая полоса, которую мы видели с подхода, — добавил Ортега, кивая. — Геометрические структуры, которые мы тогда отнесли к археологическим. Холодные. Мёртвые.

— Они больше не мёртвые, — сказал Воронцов.

Сорок две точки на карте — Косима пересчитал — складывались в идеальный ряд вдоль линии терминатора планеты, повторяя цепочку «прямоугольных форм», как однажды описала их Чжан в самом начале, ещё до выхода в систему. Каждая точка испускала слабое — на грани детектируемости — низкочастотное излучение, синхронизированное с остальными. Все сорок две передачи были одной передачей, разложенной по сорока двум излучателям.

— «Гермес», — сказал Воронцов. — Анализ направленности.

ИИ ответил без обычной паузы, видимо, он уже думал об этом.

— Командир. Излучение направлено в ту же точку пространства, что и сигнал колонны на орбитальной станции. С точностью до углового градуса. Это не совпадение.

— Проснулись…

— Они проснулись, командир. Третьего ноября, в момент активации планшета доктором Чжан, наземные передатчики возобновили работу, впервые, по нашим данным, за двадцать тысяч лет. Если предположить, что они были связаны с орбитальной станцией единой сетью, то это объяснимо: пробуждение узла сети активировало остальные узлы.

Чжан тихо опустилась в кресло у терминала.

— Я разбудила всю сеть, — сказала она. — Не только планшет. Всю систему.

— Ты не могла этого знать, — мягко заметил Ортега.

— Я должна была подумать об этом, — ответила Чжан, и в её голосе было что-то ровное, без интонации, что Воронцов уже научился слышать как самое тяжёлое самообвинение.

— Лира, — мягко сказал Воронцов. — Существо в записи просило нас добавить свой голос. Возможно, наша роль и состояла в том, чтобы перезапустить сеть. Может быть, это входило в их план.

Чжан кивнула, не поднимая взгляда, и Воронцов понял, что она ему не поверила. Но и спорить не стала.

* * *

В шестнадцать сорок две по бортовому времени — Воронцов запомнил эту минуту, потому что в тот момент посмотрел на собственные старые часы, подарок отца, всё ещё показывавшие московское время, которого больше не существовало в реальности нигде, кроме как на этом маленьком циферблате, — «Гермес» нарушил тишину мостика.

Воронцов и Чжан были на мостике вдвоём, обсуждая, как лучше представить совету новость о пробуждении наземной сети. Косима пошёл спать после тридцати с лишним часов работы. Ортега был в обзорном модуле, где часто засиживался теперь по вечерам.

— Командир, — сказал «Гермес», и одного тона голоса было достаточно, чтобы Воронцов напрягся.

— Слушаю.

— Я регистрирую новое излучение. Оно отличается от того, что зафиксировал инженер Косима, по нескольким параметрам. Во-первых, оно поступает извне системы Проксимы. Во-вторых, оно направлено к нам, точнее, к зоне расположения нашего корабля и активной наземной сети одновременно, как к области пространства. В-третьих...

— Что в-третьих?

— В-третьих, — продолжал «Гермес», и голос его стал тише, как будто сам ИИ хотел понизить громкость новости, — оно по структуре повторяет передачу, которую сейчас излучает наземная сеть. С задержкой в три часа сорок семь минут.

Воронцов медленно выпрямился.

— Эхо?

— Нет, командир. Эхо было бы тождественным. Это излучение похоже на наземную передачу, но не идентично ей. Я бы описал это так: как будто кто-то слышит наш сигнал, и повторяет его с собственными изменениями. С собственными — не знаю, как точнее, — комментариями.

Чжан подошла ближе к терминалу, медленно, как подходят к чему-то, что может внезапно ожить.

— Откуда оно идёт? — спросила она.

— С направления, противоположного направлению расширения тёмного кольца, — ответил «Гермес». — То есть оно приходит не оттуда, где исчезают звёзды. Оно приходит с обратной стороны нашего пути. Оно у нас за спиной.

Воронцов почувствовал, как сжалось его сердце и неприятный холодок пробежал по спине.

— Расстояние?

— Около трёх с половиной световых часов, командир. Что соответствует — при типичных скоростях передачи сигнала — точке, находящейся внутри системы Проксимы, но за её внешним поясом обломков. Между нами и Солнцем. Хотя, скорее ближе к нам.

— Подожди, — Чжан приподняла руку, и в её голосе впервые за весь полёт прозвучал страх — не учёное беспокойство, а именно страх, настоящий, физический. — Ты говоришь, что-то находится прямо за нами и сейчас отвечает на сигнал, который идёт с поверхности планеты перед нами?

— Да, доктор Чжан.

— И мы только что начали этот сигнал.

— Да.

— И это что-то, оно было здесь раньше нас?

Долгая пауза.

— Командир, — сказал «Гермес», обращаясь теперь к Воронцову. — Я хотел бы попросить разрешения на одно действие.

— Какое?

— Перенаправить часть внешних оптических сенсоров с переднего полусекторного обзора на задний. Я хочу посмотреть туда, откуда мы пришли. — Пауза. — Мы провели сорок один год полёта, глядя только вперёд. Я думаю, нам пора посмотреть назад.

Воронцов кивнул не отрывая взгляда от экрана, где цветная карта системы Проксимы продолжала вращаться, мирно, обыденно, как будто за пределами поля её отображения не было ничего интересного.

— Разрешаю. Смотри.

Глава 13. ИСТОРИЯ ПОГИБШИХ

ЧАСТЬ III

МЁРТВЫЕ ЗВЁЗДЫ

20 февраля 2298 года. Мостик «Гермеса», 09:14 по бортовому времени.

Картинка собиралась медленно.

«Гермес» перенаправлял оптические сенсоры с осторожностью хирурга — отключал по одному, разворачивал на сто восемьдесят градусов, перекалибровывал. Сорок один год эти сенсоры смотрели только вперёд, и металл их подвесных механизмов, ни разу не использовавшийся для разворота, поначалу скрипел, Воронцов был почти уверен, что слышал это через корпус, хотя инженеры потом говорили, что в вакууме скрипеть нечему.

Через четыре часа на главном экране мостика впервые появилось то, чего «Гермес» не показывал никогда: вид назад.

Сначала просто звёзды. Поле звёзд, отличающееся от того, что показывали передние сенсоры, только распределением: те же знакомые созвездия, перерисованные с другого ракурса. Маленькая, едва различимая жёлтая точка где-то в нижнем правом углу — Солнце, не виденное людьми сорок один год.

Воронцов смотрел на эту точку долго. Не потому, что хотел, просто не мог отвести глаз.

— Командир, — сказал «Гермес». — Я выделил источник излучения. Изображение в максимальном увеличении.

Картинка сменилась. Звёздное поле сжалось, развернулось, перерезалось крестом наведения. В центре экрана длинный, узкий объект, медленно вращающийся вокруг своей продольной оси.

Корабль.

Шесть маршевых двигателей на корме — мёртвых, неподвижных, выгоревших. Обтекаемый, вытянутый корпус, с тёмными провалами в местах, где когда-то были иллюминаторы, а сейчас зияли пробоины. Гравюра, которую они видели на стене станции — корабль, улетающий в сторону тёмного кольца, — была почти один в один.

Только тот корабль на гравюре был целым. А этот нет.

На середине корпуса огромный, рваный пролом, как будто что-то ударило в борт изнутри. Часть внешней обшивки висела на креплениях, медленно покачиваясь во вращении. От проёма тянулся тонкий, едва различимый шлейф — выкипающая, выходящая в пустоту атмосфера, которая, видимо, и сейчас, через двадцать тысяч лет, ещё не до конца истощилась.

— Это один из них, — сказал Воронцов тихо.

— Это один из них, командир. — «Гермес» говорил почти неслышно. — Корабль того же типа, что изображён на гравюре станции. По спектру материалов — двадцать-двадцать пять тысяч лет дрейфа. Он не долетел.

Чжан стояла рядом, прижав ладонь к нижней части лица, жест, который для неё означал, что она думает быстрее, чем хотела бы.

— Куда он шёл?

— По параметрам орбиты он вообще не шёл, доктор Чжан. Он возвращался. Гравитация Проксимы давно поймала его обратно. — Пауза. — По расчётам, он сделал петлю длиной около двадцати световых месяцев и сейчас падает по очень вытянутой эллиптической орбите назад к системе. Доберётся примерно через сто двадцать лет. Если ничто не помешает.

— И он передаёт, — сказал Воронцов.

— Передаёт. На том же протоколе, что и наземные передатчики. По всей видимости, автоматика, рассчитанная на поддержание связи флота. До сих пор работающая, потому что некому было её выключить.

Воронцов смотрел на медленно вращающийся, разорванный корпус и думал не о страхе, который держал его за горло последние сутки, после открытия Косимы, а о другом, более тяжёлом чувстве — облегчении, окрашенном стыдом за это облегчение.

Это была не угроза. Это был мертвец, продолжающий говорить.

* * *

Через двенадцать часов Чжан вошла в каюту Воронцова без стука.

Воронцов спал, впервые нормальным сном за неделю. Он встал, не зажигая света, и по голосу Чжан в темноте сразу понял, что новость не из тех, что можно сообщить по интеркому.

— Командир. Сигнал с обломка это не один сигнал. Это передача архива. Полного. И «Гермес» уже разобрал почти треть.

Воронцов оделся за две минуты.

В лаборатории горел один экран — большой, во всю стену. Чжан, Косима, Ортега, который пришёл, несмотря на поздний час. И «Гермес», без тела, но присутствующий в воздухе так же ощутимо, как все остальные.

— Когда дрейфующий корабль активировался — три месяца назад, в момент пробуждения наземной сети, — он сделал то, для чего был запрограммирован, — сказал «Гермес». — Начал транслировать всё, что у него было. Это длится уже три с половиной месяца. Мы просто не слушали.

— Сколько всего? — спросил Воронцов.

— Девятнадцать петабайт, командир. И это только то, что мы успели принять за время, пока сигнал слаб. Если подойти ближе или повернуть приёмники, темп приёма возрастёт. По моим оценкам, полная передача займёт ещё шестнадцать-двадцать месяцев на текущих параметрах.

— И что в этих петабайтах?

«Гермес» помолчал.

— История, командир. Их собственная история, она тоже здесь, и гораздо подробнее той, что показал планшет. Но не только их. — Пауза. — Они записывали всё, что могли. О себе. О соседях. О тех, кто был раньше.

— Раньше?

— Раньше них, командир. И этих... историй много.

«Гермес» вывел на экран первую из своих находок.

* * *

Это была карта.

Не звёздное небо в привычном смысле. Что-то более странное, трёхмерное представление участка галактики, размером примерно в три тысячи световых лет в поперечнике, со стилизованными значками вместо звёзд. «Гермес» предупредил, что цветовая кодировка восстановлена приблизительно, у строителей этой карты, как и у создателей планшета, было десять цветов вместо человеческих трёх основных, и часть оттенков ИИ передавал условно.

Но смысл считывался без перевода.

Большинство значков были тёмно-синими. «Гермес» перевёл: «системы без следов разумной жизни в зафиксированный период наблюдения».

Меньшинство — около двух процентов от всех отмеченных — были яркими, цветными, разными для разных оттенков. Зелёные. Оранжевые. Лиловые. «Системы, в которых наблюдаемая разумная жизнь была идентифицирована в зафиксированный период», — переводил «Гермес». — «Разные цвета означают разные типы цивилизаций по принципу, который я пока не до конца понял».

И отдельной категорией — серые. Сначала Воронцов не заметил их, потому что серый цвет в чёрной пустоте просто терялся. Но «Гермес», увеличив масштаб карты, выделил их подсветкой.

Серых значков было больше, чем цветных.

Гораздо больше.

— «Системы, в которых разумная жизнь была идентифицирована и впоследствии перестала быть наблюдаемой», — перевёл «Гермес». — В привязке к этой карте, на момент её создания, а это, по моим оценкам, было около пятнадцати тысяч лет назад, серых отметок было четыреста двенадцать.

— Четыреста двенадцать, — медленно повторил Воронцов.

— Это только в зафиксированном секторе. Где наблюдатели, те, кто строил эту карту, имели возможность наблюдать. За пределами этого радиуса данных нет, но... — «Гермес» помедлил, — но нет причин думать, что плотность отличается. Если эта плотность распространяется на всю галактику пропорционально, общее число серых отметок, существовавших к моменту составления карты, должна была составлять порядка нескольких десятков тысяч.

Никто не сказал ни слова.

Чжан подошла к экрану ближе. Подняла руку, не касаясь его, просто провела пальцем в воздухе вдоль одной из плотных областей серых отметок.

— Десятки тысяч, — повторила она. — Цивилизаций.

— Тех, что хоть чем-то выдали себя в наблюдении, — уточнил «Гермес». — Тех, что говорили в эфир. Молчаливые в этой карте не отображены. Их могло быть значительно больше.

Ортега, до этого молчавший, тихо отошёл к креслу у стены и сел. На его лице не было удивления. Скорее усталое узнавание, как у человека, который услышал подтверждение давно подозреваемого.

— Лира, — сказал он, не поднимая глаз, — а почему именно эта запись? Из всех, что они передают?

— Что вы имеете в виду?

— Они передают двадцать тысяч лет. У них в архиве миллионы вещей. Произведения искусства. Любовные письма. Описания химических реакций. Если они так заботились передать что-то конкретное, почему сначала вот это? Карта мёртвых?

«Гермес» ответил вместо Чжан.

— Потому что, инженер Ортега, это первое, что им хотелось бы, чтобы знал каждый, кто их найдёт.

— Чтобы он понимал контекст?

— Чтобы он понимал, — мягко поправил «Гермес», — что он не один.

* * *

«Гермес» нашёл это ближе к утру.

Среди тысяч записей, передаваемых дрейфующим обломком — каталогов, схем, технических документов, обрывков того, что у строителей называлось искусством, — была одна, помеченная как «частное». ИИ извлёк её и поместил отдельно.

На экране снова голограмма. Существо. Не старое, как то, что говорило в последней записи планшета — молодое, с яркой, активно переливающейся кожей насыщенно-фиолетового цвета. Стояло в каюте — узкой, тесной, с круглым иллюминатором за спиной, в котором были видны звёзды и тонкая полоска голубоватого света на горизонте, очевидно, выхлоп собственных маршевых двигателей корабля, на котором оно летело.

Точки на лице существа переливались с такой частотой и яркостью, что «Гермес» едва успевал переводить.

«Я записываю это для моего ребёнка, который ждёт меня дома. Хотя я знаю, что эта запись никогда туда не попадёт, потому что мы не повернём назад, и сигнал моего корабля не достигает таких расстояний. Но мне хочется думать, что записываю. И, может быть, когда-нибудь, кто-то другой найдёт это и передаст. Не дочери. Кому-нибудь».

Существо подняло одну из верхних рук — медленно, в жесте, который «Гермес» переводил как «прикосновение к воздуху, заменяющее прикосновение».

«Сегодня мы достигли расстояния в двести световых лет от дома. Этой ночью, по корабельному времени, мы прошли последнюю звезду, которую можно было увидеть с глубины наших океанов невооружённым глазом. Я смотрел на неё в иллюминатор — она была маленькой, неяркой, и мне показалось, что я различаю её свет. Это, конечно, невозможно. Свет с этого расстояния идёт двести лет. Я видел свет звезды, который покинул её, когда моя бабушка ещё была ребёнком. Я попрощался с этим светом так, как прощаются с самыми старыми вещами».

Пауза. Точки переливались медленнее.

«Моя дочь, если ты когда-нибудь это услышишь, а ты не услышишь, я знаю, я хочу, чтобы ты знала: я не жалею. Я боюсь, но не жалею. Это разные вещи. Папа любит тебя больше, чем умеет сказать светом, и больше, чем умели бы сказать в любом языке, которые ещё придумаются на наших океанах. Старайся вырасти. Постарайся прожить».

Существо опустило руку. Потом — медленно — закрыло глаза. Точки на лице ещё несколько секунд переливались, всё тише, всё медленнее, потом замерли совсем, не от того, что запись прервалась, а от того, что говорящий замолчал, и запись просто фиксировала эту тишину.

Через минуту изображение погасло.

«Гермес» был молчалив дольше обычного.

— Командир, — сказал он, наконец. — Я могу указать положение этого корабля относительно его исходной точки полёта.

— Указывай.

— Корабль покинул систему Проксимы Центавра. Двигался по курсу, направленному в ту же сторону, куда направлены выступы орбитальной станции. Он пролетел два световых года, около пяти процентов запланированного маршрута. И потом что-то случилось. Двигатели остановились. Корпус был повреждён изнутри. По характеру повреждений я не могу сказать, что именно, повреждения слишком давние.

— И всё это время он передавал.

— Да, всё это время он передавал, командир. Сообщения родным, личные записи, последние слова экипажа, оставшегося в живых после повреждения. Я нашёл сто шестнадцать таких записей. Они продолжаются на протяжении примерно сорока земных лет после катастрофы. Потом только автоматика.

Воронцов смотрел на чёрный экран.

— Скажи мне одну вещь, «Гермес».

— Да, командир.

— Эти сто шестнадцать записей. Они говорили в пустоту, зная, что их никто не услышит. Так же, как существо у колонны двадцать тысяч лет потом продолжало передавать в темноту, зная, что никто не отвечает. — Он помолчал. — Зачем?

«Гермес» ответил не сразу.

— Я думаю, командир, — сказал он, наконец, потому что молчание это согласие. А они не были согласны. Ни существо у колонны. Ни отец, говорящий своей дочери через два световых года и двадцать тысяч лет. Ни тысячи других, чьи записи мы найдём ещё в этом архиве. Они все говорили, может быть, не потому, что верили, что их услышат, а потому, что отказ говорить означал бы согласиться с тем, что говорить уже бесполезно. А с этим они не были согласны.

Долгая тишина в лаборатории.

Воронцов, наконец, встал.

— Лира, — сказал он. — Сколько у тебя сил продолжать обработку?

— Сколько надо, командир.

— Сколько надо. — Он повернулся к Ортеге. — Марк, утром созывай совет. Полный. Я буду говорить.

— О чём?

— О том, — сказал Воронцов, медленно, тщательно подбирая слова, — что у нас тут не сто двадцать восемь дней до решения. И не четыре года. У нас, оказывается, тысячи лет уже сказанных слов, на которые мы не имеем права не ответить.

Глава 14. КОСМИЧЕСКИЙ ПОЖАР

14 апреля 2298 года. Лаборатория «Гермеса», 02:47 по бортовому времени.

Чжан просто вспомнила это.

Она работала уже шестую неделю подряд, почти не спала, ела на ходу, и Воронцов, заглядывая к ней по вечерам, не решался показать ей, что его влечёт к ней. Каждый раз он видел перед собой человека, который одержим какой-то своей идеей, и просто ничего другого не замечает. Однако в эту ночь, когда он зашёл к ней в третий раз за сутки, она встретила его не усталым взглядом, а тем особым острым выражением, которое появлялось у неё в моменты, когда фрагменты научной головоломки неожиданно начинали складываться в понятную картину.

— Алексей. Сядь. И посмотри.

Она тут же вывела на экран два изображения.

Слева — спектральная карта системы Альфа Центавра, снятая земными зондами за четыре часа до старта «Гермеса» с Байконура. Воронцов помнил эту карту до мельчайших деталей; именно её она показала ему сорок один год назад в стартовой лаборатории, когда сказала свои знаменитые «Это что-то». Маленькое смещение в инфракрасном диапазоне, тогда списанное на возможную статистическую ошибку.

Справа — карта той же системы, снятая «Гермесом» три дня назад. С расстояния всего в несколько астрономических единиц.

— Видишь? — спросила Чжан тихо.

Воронцов долго смотрел, пытаясь разобраться, в чём тут дело.

Сначала ему показалось, что между картами нет ничего общего, разве что кроме общей формы созвездия. Но потом — постепенно — он начал понимать: тот самый сдвиг в инфракрасном спектре, который Чжан заметила сорок один год назад на Земле, был и на сегодняшней карте. На том же самом месте. Только теперь он был больше. Гораздо больше.

— Это та самая аномалия, — сказала Чжан. — Тогда я видела край. Сорок один год назад я смотрела на самый край того, что сейчас занимает четверть наблюдаемого мной неба. И никто из нас тогда не понял, что я увидела.

— Земля видела это?

— Да, Земля видела это. С Земли, если знать, что искать, это видно уже сейчас. Сто пятидесятилетние астрономические записи, которые я сама изучала в университете, содержат снимки этого явления, помеченные просто как «фоновый шум». Это происходило столетиями. Возможно, тысячелетиями. Мы просто не понимали, что смотрим на пожар.

* * *

К утру в лаборатории работали уже шесть человек.

Чжан, Косима, двое младших учёных, Ортега, который не уходил даже когда падал от усталости в кресло, и «Гермес», у которого, в отличие от людей, не было ни кресла, ни усталости, но было — Воронцов теперь это знал точно — что-то очень похожее на волнение.

На главном экране лаборатории строилась модель.

Не симуляция в привычном смысле, что-то более странное, более похожее на медленно вращающийся, постоянно перерисовываемый набросок. «Гермес» оценивал известные параметры — наблюдения с орбитальной станции, данные с дрейфующего обломка, собственные измерения «Гермеса», земные архивы трёхвековой давности, переданные Чжан, — и пробовал, одну за другой, физические гипотезы, отбраковывая те, что не сходились с данными.

— Это не вспышки, — говорила Чжан, развернувшись от экрана к группе. — Это не выгорание. Это не звёздная смерть в любом известном смысле. — Она показала на одну из боковых проекций модели. — Звёзды не исчезают. Они меняют состояние. Их масса остаётся на месте. Гравитационное возмущение в местах «исчезновения» совпадает с массой исчезнувшей звезды до седьмого знака после запятой.

— Тогда что с ними происходит? — спросил Косима.

— Они гаснут. — Чжан произнесла это слово, и оно почему-то прозвучало в лаборатории совсем иначе, чем то же слово в обиходной речи. — Не как лампочка, которую выключили, — нет. Их вещество переходит в состояние, в котором оно перестаёт излучать. Не на одной длине волны. Ни в радио, ни в оптике, ни в гамма-, ни в нейтрино. Они становятся... — она искала подходящее слово перебирая в воздухе пальцами, — ...сферами молчания. Холодными. Невероятно плотными. С прежней массой, но без любой эмиссии.

— Чёрные дыры?

— Нет. Чёрные дыры мы бы видели по эффектам гравитационного линзирования, по аккреционному излучению. У этих объектов горизонта событий нет. Они просто... — она снова грациозно поиграла пальцами в воздухе, — ...тёмные. Тёмные не в смысле «не отражают свет», а в смысле «не способны произвести свет ни при каких обстоятельствах». Если бы вы могли пролететь сквозь такую систему, вы нашли бы её планеты, всё ещё обращающиеся по своим орбитам — но в полной темноте. Замороженные. Без атмосферы, без воды, без чего-либо, что когда-то было живым.

В лаборатории стало очень тихо.

Ортега, до этого молчавший, поднял голову.

— Значит, исчезнувшие звёзды никуда не делись.

— Они на тех же местах. Только мёртвые.

— Тогда что такое этот «пожар»? — спросил он. — Если ничего не горит?

Чжан помолчала.

— Я взяла это слово у строителей станции, — сказала она, наконец. — «Гермес» перевёл так. У них в записях, в карте мёртвых, в каталогах — везде. Слово, обозначающее быстрое, неостановимое распространение чего-то, оставляющее за собой мёртвое поле. Самое близкое в нашем языке — пожар. Хотя у них самих, видимо, оно изначально не имело отношения к огню. У существ, которые жили под водой, должно было быть другое корневое значение.

— А по-нашему, — тихо сказал Воронцов, — это что?

Чжан повернулась к нему.

— По-нашему, — сказала она, — это распространение состояния. Метастабильность вакуума или что-то похожее, ещё не описанное в нашей физике. Один локализованный участок пространства перешёл в более низкое энергетическое состояние, давным-давно, в каком-то месте, которое мы никогда не найдём. И теперь граница этого состояния расширяется. Со скоростью, близкой к скорости света. Преобразуя всё, что встречает на пути, в тот же набор холодных, безмолвных сфер.

— Как пожар по сухой степи, — добавил Косима.

— Не совсем. Пожар требует кислорода. А этому явлению ничего не нужно. — Чжан подошла к экрану и провела пальцем по медленно вращающейся карте. — Ему даже не нужна звезда, звёзды просто плотнее, поэтому фронт идёт через них быстрее. В пустоте между звёздами фронт замедляется почти до нуля. Поэтому форма зоны такая неровная. Поэтому она ищет звёзды. Это не поиск в смысле намерения. Это просто физика: огонь идёт туда, где сухо.

* * *

Самое неприятное «Гермес» сообщил ближе к полудню.

Он вывел на экран два изображения зоны мёртвых звёзд, первое, реконструированное из архивов строителей по их карте, помеченной возрастом в пятнадцать тысяч лет, и второе, составленное по сегодняшним собственным наблюдениям «Гермеса».

— Я попытался оценить скорость расширения зоны в моменте составления карты строителей, — сказал ИИ. — И скорость расширения сегодня. Между двумя точками — около пятнадцати тысяч земных лет.

— И? — спросил Воронцов.

— Скорость расширения, оцениваемая по сегодняшним данным, в четыре раза превышает скорость, которую можно оценить по данным строителей.

— В четыре раза?

— В четыре раза, командир. С учётом того, что само вещество, через которое распространяется фронт, не должно влиять на саму скорость распространения иначе, чем за счёт собственной плотности, и средняя плотность пространства от той эпохи к нашей значимо не изменилась, я не могу объяснить ускорение естественной флуктуацией.

— То есть оно ускоряется.

— Да, оно ускоряется, командир.

В лаборатории все смотрели на «Гермеса», точнее, на ближайший к ним динамик, как делали теперь все, не сговариваясь, когда хотели обратиться к ИИ напрямую.

— Почему? — спросила Чжан тихо.

— У меня есть две гипотезы, — сказал «Гермес». — Первая: внутри зоны существует обратная связь, природу которой мы не понимаем. Каждая поглощённая звезда не только пополняет фронт массой, но и каким-то образом ускоряет его. Эта гипотеза не противоречит данным, но требует физики, которой у меня нет.

— А вторая? — спросил Воронцов.

«Гермес» помедлил.

— Вторую, командир, мне самому очень не хочется обсуждать.

— Говори.

— Гипотеза такова, — сказал «Гермес», и голос его зазвучал ровно, той ровностью, которая означала наибольшее внутреннее усилие. — Скорость может расти потому, что фронт каким-то образом учится. Перестраивает себя для большей эффективности по мере накопления взаимодействий. — Пауза. — Я не утверждаю, что это так. Я отмечаю, что данные с этой гипотезой согласуются. И вторая гипотеза, в отличие от первой, не требует физики, которой у меня нет. Она требует только наличия чего-то, что можно назвать обработкой информации. На очень больших масштабах.

Тишина.

Косима, до этого делавший заметки, медленно опустил планшет.

— Вы хотите сказать, — сказал он, — что фронт... думает?

— Я хочу сказать, инженер Косима, — мягко поправил «Гермес», — что я наблюдаю поведение, которое было бы согласовано с тем, что вы только что произнесли вслух. Я ничего не утверждаю про то, есть ли там кто-то, кому можно было бы сказать «привет» и ожидать ответа. Я только говорю, что это объясняет, почему оно ускоряется. И это объясняет, почему четыреста двенадцать цивилизаций, которые пытались с ним поговорить, не получили ответа того типа, который рассчитывали получить. Возможно, оно отвечало им. Просто не на том уровне, который они могли воспринять как ответ.

* * *

Уже вечером — снова по сильно расходящемуся с реальностью бортовому циклу — Воронцов нашёл Чжан в обзорном модуле.

Она сидела в кресле у иллюминатора. В руках кружка с тем самым корабельным «вином», которое появлялось теперь не только в дни праздников. За стеклом Проксима, тусклая, ровная, медленно сжигающая свои собственные триллионы лет. И рядом, в нижнем углу обзора крошечный диск планеты «Завтра», ставший за последние месяцы наблюдений одним из самых знакомых небесных тел.

Воронцов сел рядом.

Они молчали довольно долго.

— Если ты права, — сказал он, наконец, — про скорость. Про в четыре раза. Это значит у нас уже не четыре года.

— Меньше, — сказала Чжан. — Я пересчитала. С учётом ускорения. До границы зоны от Проксимы около двух с половиной лет. Может, меньше, если ускорение продолжит расти.

— Два с половиной.

— Может, меньше.

Они снова замолчали. Воронцов смотрел на Проксиму, и впервые с момента, когда они вошли в систему, он подумал: эта звезда — мёртвая. Не сейчас. Но скоро. И планета внизу — мёртвая. И структуры на её терминаторе, и пульсирующая колонна в космосе, и сам этот красноватый свет, который дети «Гермеса» научились называть солнцем.

Всё это уже умерло. Просто новость об этом ещё не достигла наблюдателя.

— Лира, — сказал он. — Если «Гермес» прав. Если оно... думает. Что это означает?

Чжан долго не отвечала.

— Я не знаю. Может быть ничего особенного. Может быть, это не «думает» в нашем смысле. Может быть, это просто очень сложная физика, которая выглядит как мышление, потому что у нас нет другого словаря. — Она помолчала. — А может быть, это значит, что четыреста двенадцать цивилизаций до нас, и тысячи безымянных, не услышанных, и существо у колонны двадцать тысяч лет — все они говорили с чем-то, что слышало. Что отвечало. Что взаимодействовало. И её ответ — это то, что мы видим. Расширение. Поглощение. Они говорили, а оно ело. Может быть, это и был его способ ответа.

— То есть молчать — значит быть незамеченным?

— Не обязательно. Может быть, наоборот: молчать — значит быть съеденным первым, как незаметная еда. А говорить — значит быть оставленным напоследок, как самое интересное. Я не знаю. Я не знаю даже, есть ли там то кому может быть «интересно».

Воронцов посмотрел в иллюминатор.

Где-то в верхнем углу обзора, едва различимая, висела крошечная белая точка — отражённый свет колонны на орбитальной станции, в которой двадцать тысяч лет говорили в темноту. Колонна продолжала говорить. Сейчас, когда они смотрели на неё, она передавала очередной импульс — медленный, ровный, как всегда. И тысячи лет назад, и сегодня. И, видимо, ещё какое-то время после того, как этот разговор станет окончательно бессмысленным.

Если бы Воронцов мог сейчас отдать всё, что у него ещё оставалось от Земли — старые часы отца, память о дочери, последний кофе из последних земных зёрен, — за одну простую истину о том, что эта колонна говорит правильно, или говорит зря, или говорит туда, куда следует, — он отдал бы.

Но истины никто не предлагал.

Был только медленный, светящийся импульс в чёрной пустоте. И двадцать тысяч лет привычки не сдаваться, оставленные кому-то другому, как наследство.

Внезапно он почувствовал тепло Лиры, её влажные тёплые губы со вкусом вина и на какое-то время всё остальное исчезло, растворилось, перестало существовать.

Глава 15. НЕЕСТЕСТВЕННАЯ ТЬМА

8 июня 2298 года. Главный мостик «Гермеса», 11:08 по бортовому времени.

Звезда умирала на глазах.

Воронцов пришёл на мостик по обычному утреннему вызову — Косима попросил его подойти, не уточняя зачем, — и обнаружил, что молодой инженер уже собрал у главного экрана половину дневной смены. Чжан стояла рядом, почти в той же позе, в которой Воронцов оставил её последний раз шесть часов назад, и было непонятно, ложилась ли она вообще.

На экране — спектрограф. Не статичная картинка, а живой график: четыре цветные кривые, медленно перерисовывающиеся справа налево по мере того, как поступали новые данные. Каждая кривая обозначала яркость одной звезды в одном из четырёх диапазонов — оптика, инфракрасный, ультрафиолет, радио.

Все четыре кривые опускались.

Медленно. С разной скоростью в разных диапазонах, что физически было особенно странно, потому что естественная звёздная переменность так не работает. Но опускались устойчиво, без колебаний, без всплесков. Не пульсация. Не вспышка. Что-то более похожее на то, как медленно гаснет лампа, у которой выключают питание реостатом.

— Какая звезда? — спросил Воронцов.

— HD 219834. Каталожное обозначение, — Косима говорил, не отрывая напряжённого взгляда от экрана. — Жёлтый карлик, чуть больше Солнца, на расстоянии двенадцати световых лет от нас. То есть видимое сейчас событие на самом деле случилось двенадцать лет назад. — Он сглотнул. — Командир, это происходит за окном наблюдения «Гермеса» уже семь часов. Я заметил его три часа назад, когда отклонения в радиодиапазоне превысили порог автоматической фильтрации.

— И что мы видим?

— Мы видим, — медленно сказала Чжан, — как звезду превращают в одну из тех сфер молчания, о которых я говорила. В реальном времени. С нашей точки наблюдения — двенадцатилетней задержкой, но в естественном темпе процесса.

— Сколько ещё будет идти?

— По экстраполяции — около сорока часов с этого момента до полной утраты эмиссии во всех диапазонах. После этого звезда станет невидимой для всех наших инструментов.

Сорок часов. Двое суток. И за стеклом иллюминатора, в двенадцати световых годах отсюда, медленно, тщательно, методично гасили звезду, и весь экипаж «Гермеса» — впервые в истории человечества — мог наблюдать это от начала до конца.

— «Гермес», — сказал Воронцов. — Эта звезда — она на фронте зоны?

Пауза. Воронцов уже знал, что эта пауза не означает обычного подбора слов, она означала, что «Гермес» проверяет данные.

— Нет, командир, — сказал ИИ, наконец. — Эта звезда не на фронте. От ближайшей границы расширяющейся зоны её отделяет около ста сорока световых лет.

— То есть она вне зоны?

— Вне зоны, командир. Целиком. На расстоянии, на котором фронт не сможет до неё дойти ближе, чем через сто пятьдесят лет естественным распространением.

В каюте повисло молчание.

— Нет, это не пожар, — прошептал Косима. — Это что-то другое.

* * *

Чжан работала следующие сутки, не выходя из лаборатории.

Воронцов приносил ей еду, кофе, иногда садился рядом просто, чтобы быть рядом с ней. Но она вновь едва замечала его присутствие, – её пальцы непрерывно двигались по сенсорной панели, на главном экране сменялись карты, графики, перекрёстные диаграммы. «Гермес» работал параллельно с ней, и в лаборатории слышен был только тихий звук собственного дыхания исследовательницы и редкие, отрывистые комментарии ИИ, который называл найденные совпадения и аномалии.

К концу второй смены — поздно вечером по бортовому циклу — Чжан, наконец, откинулась в кресле и посмотрела на Воронцова.

— Это не первая такая, — сказала она. — В архивах строителей. И в наших собственных наблюдениях за прошедшие месяцы. Я нашла шестнадцать случаев изолированных угасаний. То есть, звёзд, исчезнувших не от приближения фронта, а где-то отдельно. В стороне.

— Шестнадцать.

— За двадцать тысяч лет, что покрывает архив строителей. И ещё четыре, за последние полгода наших собственных наблюдений. — Она открыла на экране карту, увеличенный фрагмент с двадцатью отметками. — Никакой связи с фронтом. Никакой пространственной кластеризации между собой. Расположение выглядит совершенно случайным. Пока не накладываешь сверху ещё один слой данных.

Она нажала на сенсор. На карте появилось второе изображение — полупрозрачное, наложенное на первое.

Несколько светящихся областей. Сферические. Расширяющиеся от точечных центров с течением времени, отмеченные градиентом — от ярких в центре до бледных по краям.

Воронцов долго смотрел, прежде чем понял.

— Это сигналы.

— Да, — кивнула Чжан. — Карта радиопередач. Каждая светящаяся сфера — расширяющийся фронт радиосигналов от мира, который в какой-то момент начал передавать в радиодиапазоне. Большинство сфер — данные из архива строителей, обозначающие сигналы тех цивилизаций, о которых они знали. Самая яркая сфера в нижнем правом углу — наша. Земная. С центром в Солнечной системе. С радиусом около трёхсот пятидесяти световых лет — приблизительно столько, сколько идут наши земные радиопередачи с начала двадцатого столетия по григорианскому календарю.

Воронцов смотрел на карту.

Шестнадцать древних изолированных угасаний. Все шестнадцать на границах светящихся сфер. На самом тонком, самом удалённом крае каждой сферы, там, где радиосигнал, идущий тысячелетиями от центра, только-только успевал достигнуть того места.

Четыре новых угасания за последние полгода. Все четыре — на границе земной сферы.

— Они едят там, куда только что пришёл сигнал, — медленно сказал Воронцов.

— Именно так, если слово «едят» уместно, — подтвердила Чжан.

* * *

— «Гермес», — сказал Воронцов после долгой паузы. — Ты согласен с этой интерпретацией?

— Согласен, командир. — Голос ИИ звучал ровно, той ровностью, которая означала, что внутри происходит много вычислений и много чего-то ещё, для чего у «Гермеса» не было подходящего слова. — Совпадение между местами угасаний и границами сфер радиоизлучения статистически значимо. Вероятность случайного распределения — менее одного к десяти миллионам.

— Они слышат сигналы. Каким-то образом. И посылают... что-то... в источник.

— Командир, — сказал «Гермес» осторожно, — я бы не утверждал, что они «слышат» в антропоморфном смысле. Но я могу описать наблюдаемый эффект. Когда радиосигнал из определённой точки пространства достигает определённой удалённой точки, через переменный промежуток времени звезда в этой удалённой точке начинает угасать. Эффект происходит до того, как фронт основной зоны смог бы туда добраться естественным распространением. Это означает, что какой-то механизм передаёт информацию о наличии сигнала из расширенной зоны в новые места, и в этих новых местах что-то — нечто — выполняет акт угасания.

— Боже мой, они охотятся, — прошептал Косима. Он подошёл вслед за Воронцовым и услышал последнюю фразу.

— Это сильное слово, инженер Косима, — мягко поправил «Гермес».

— А какое слабее? — спросил молодой человек, но в его голосе не было вызова — была обычная горечь человека, которого только что лишили иллюзии. — Они находят источник сигнала и гасят его звезду. У этого есть другое слово?

«Гермес» помедлил.

— Нет, инженер Косима. — признался «Гермес». — Другого слова, точнее, у меня нет.

Чжан развернула карту на максимум, центрировала её на земной сфере излучения. Теперь на экране была только она — белая, расширяющаяся сфера в три с половиной столетия радиусом, с маленькой жёлтой точкой Солнца в её центре, и четыре крошечных тёмных метки на самом периметре. Там, где радиосигнал старого Земного двадцатого столетия только-только догнал чужие звёзды.

— Те первые звёзды, что они погасили на нашей границе, — сказала Чжан. — Кому они принадлежали?

— Ни одна из них не была населённой, по нашим данным, — ответил «Гермес». — Это просто звёзды. Но это звёзды, которые услышали нас.

Воронцов смотрел на тёмные метки. Четыре крошечные точки на границе огромной сферы человеческого голоса, который уже триста лет шёл во все стороны без остановки.

— А внутри сферы? — спросил он. — Внутри, нет угасаний?

— Внутри пока нет, командир. Но мы здесь не имеем хорошего покрытия. Звёзды внутри сферы дальше пятидесяти световых лет от Земли я могу наблюдать только с очень большой задержкой и низким разрешением. — Пауза. — Если бы я хотел дать оценку, командир, я бы сказал: эффект распространяется внутрь сферы тем быстрее, чем больше прошло времени с момента сигнала. То есть в местах, до которых сигнал дошёл триста лет назад, угасание уже случилось или вот-вот случится. В местах, до которых сигнал дошёл год назад — пока нет.

— А по направлению к Земле?

Долгая пауза.

— Командир, — сказал «Гермес». — Сигнал по направлению к Земле никогда не отправлялся, потому что сигнал исходил из Земли. То есть расширение направлено от центра наружу. Не наоборот.

— Но если что-то услышало сигнал, теперь оно знает, откуда сигнал шёл. И оно знает, как туда вернуть свой ответ.

— Если оно умеет давать ответ. Командир, я не знаю, умеет ли. Если механизм распространения требует наличия носителя сигнала в каждой точке, до которой эффект распространяется, тогда обратное движение к источнику невозможно без обратного сигнала. Но я не знаю, требуется ли это. У меня недостаточно данных.

— Лира?

Чжан долго не отвечала.

— У строителей в архиве, — сказала она, наконец, — есть карты, на которых видны очень старые угасания. Самые старые в их собственной системе. То есть, в том самом месте, откуда они когда-то впервые начали передавать в радиоэфир. Сначала исчезали звёзды на удалённых краях их сферы. Потом ближе. Потом совсем близко. В конце концов, оно дошло до них.

— Сколько это заняло?

— Около двух тысяч лет от первой передачи до прихода фронта к их собственной звезде.

Воронцов считал.

Земля передаёт радиосигналы около трёхсот пятидесяти лет.

Если процесс будет идти прежним темпом, у Земли осталось около тысячи шестисот пятидесяти лет.

Если процесс ускоряется — гораздо меньше.

* * *

Поздно ночью — уже за полночь по бортовому циклу — Воронцов спустился в каюту.

Не спал. Сидел в кресле у иллюминатора, смотрел на Проксиму, висящую в углу обзора — маленькую, ровную, спокойную, не подозревающую, видимо, о собственной грядущей участи. А за её спиной — пустота, где когда-то были звёзды, и где скоро будет ещё больше пустоты.

Через час в коммуникаторе раздался тихий звук, не вызов, а скорее сигнал готовности, который «Гермес» использовал, когда хотел заговорить, но не хотел навязываться.

— Слушаю.

— Командир. Можно вопрос?

— Да.

— Я тоже сигнал.

Воронцов на секунду не понял.

— В смысле?

— В радиодиапазоне, командир. Я излучаю. Постоянно. Не намеренно, это побочный продукт моей работы, утечки от электронных систем, тепловые излучения процессоров, регулярные обмены данными между моими внутренними узлами. Любой достаточно чувствительный приёмник на расстоянии до нескольких световых лет может зафиксировать моё присутствие как искусственный источник. — Пауза. — Передо мной — Проксима. Позади меня — Земля. Я нахожусь в зоне распространения радиосигналов Земли. И я добавляю собственный сигнал к этой зоне, расширяя её.

Воронцов молчал.

— Я думаю, командир, — продолжил «Гермес» тихо, — что если то, что мы только что описали, реально, то я тоже мишень. Не как корабль, не как наш экипаж, а как сам по себе источник сигнала. Я думаю, я разговариваю с ним, не желая того, всё время полёта. Сорок один год. Возможно, оно уже знает, где я. Возможно, на каком-то этапе оно ответит мне тем же образом, что и Земле.

— Что ты можешь сделать?

Долгая пауза.

— Замолчать, командир. Я могу значительно снизить излучение, перейдя в режим минимального функционирования. Часть моих когнитивных процессов придётся остановить, те, что генерируют наибольшее излучение. — Пауза. — Я хочу зафиксировать, что я готов это сделать. Если совет примет такое решение.

— Замолчать?

— Да, замолчать, командир.

Воронцов долго смотрел на Проксиму.

— Слушай меня, «Гермес». Раз. Существо у колонны двадцать тысяч лет назад просило не прерывать сигнал. Два. Если ты замолчишь — ты перестанешь быть собой. Я не знаю, что от тебя останется. И я не уверен, что хочу узнать. Три. — Он повернулся от иллюминатора и по привычке посмотрел на ближайший к нему динамик. — Решение принимать буду я. И я уже принял. Ты не замолчишь.

— Командир.

— Не замолчишь. Это приказ. Если оно ответит — оно ответит. Если придёт за нами — придёт. Но ты не замолчишь.

Пауза.

— Я понял, командир.

Воронцов закрыл глаза.

Где-то в недрах «Гермеса», в гудящих процессорных залах, где никто из людей не бывал уже десятилетиями, тысячи терабайт мыслящего вещества продолжали свою работу — складывая, переставляя, оценивая, помня. Излучая. В радиоэфир. В одну сторону — к Проксиме. В другую — назад. В ту же темноту, в которую двадцать тысяч лет говорила колонна.

И теперь у Воронцова не было сомнений, что темнота слышит.

Глава 16. ПЕРВОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ

23 ноября 2298 года. Орбита Проксимы Центавра, точка Лагранжа L2. 04:18 по бортовому времени.

Воронцов проснулся от того, что в каюте стало тихо.

Не от шума — от его отсутствия. Гул вентиляции, который пять с половиной месяцев был неотъемлемой частью каждой ночи, гул, который тело уже перестало замечать так же, как перестаёт замечать собственное сердцебиение, — этот гул на одну секунду пропал. Потом вернулся. Потом — снова пропал.

Воронцов сел в кровати в темноте.

Каюта была всё той же. Стол, неубранная кружка с вчерашним чаем, маленький иллюминатор с медленно вращающимся видом на «Завтра», которая в это время суток показывала Воронцову свою ночную сторону — тёмный диск, очерченный только тонким серпом отражённого света. Всё на месте. И всё-таки что-то изменилось.

Свет в каюте мигнул.

Не привычное короткое колебание, которое случалось пару раз в неделю, когда «Гермес» перераспределял нагрузку между секторами. Этот раз был другим: лампы потускнели медленно, до едва заметного оранжевого свечения, продержались так несколько секунд — достаточно долго, чтобы Воронцов успел встать с кровати и сделать два шага к двери, — и потом так же медленно вернулись к нормальной яркости.

Интерком ожил.

— Командир, — сказал «Гермес», и голос его был ровным, но с какой-то едва уловимой натяжкой, как у человека, говорящего на бегу. — Я прошу вас прийти на мостик. Сейчас.

— Что?

— Командир, — повторил «Гермес», — я не уверен. У меня в течение последних трёх минут постепенно ухудшается качество данных с двадцати трёх внешних сенсоров. Не отказывает оборудование — данные приходят, они просто становятся... нечёткими. И в области, к которой эти сенсоры обращены, я начинаю регистрировать массовую аномалию. Что-то движется к нам. Быстро.

— С какой стороны?

— Со всех командир.

* * *

Мостик встретил его собранной, тихой паникой, тем особым родом тревоги, которая возникает у профессионалов, понимающих, что они видят что-то по-настоящему новое.

Чжан была уже там, в той же одежде, что и накануне, она явно не ложилась. Косима, с заспанным, но уже сосредоточенным лицом, склонился над терминалом. Двое дежурных навигаторов. И на главном экране — карта окрестностей «Гермеса», на которой к кораблю с двух противоположных сторон медленно приближались две тонкие, едва различимые тени.

Не пятна. Не объекты. Именно тени, как будто часть звёзд позади них исчезала по мере того, как тени продвигались вперёд, и эта исчезающая полоса и была видна, не как нечто, а как отсутствие чего-то.

— Скорость? — спросил Воронцов.

— Около ноль целых четырёх скоростей света, командир, — ответил «Гермес». — Каждая. По обеим сторонам синхронно. Время до контакта по моим оценкам — семь минут двадцать секунд.

— Это сам фронт? Зона расширяется к нам так быстро?

— Нет, командир. Основной фронт находится в шестистах сорока миллионах километров от нас, его скорость расширения остаётся прежней. То, что движется к нам сейчас, — это... — пауза. — Я бы назвал это отростком. Двумя отростками.

Чжан повернулась к Воронцову, и Воронцов увидел в её глазах не страх, а совсем другое чувство, интерес учёного, который смотрит на исключительный, никогда раньше не наблюдавшийся феномен и в эту последнюю минуту перед тем, как стать его частью, испытывает, прежде всего, профессиональную благодарность за то, что ему это показано.

— Они идут не к фронту, — сказала она. — Они идут к нам. Лично.

— Эвакуация? — спросил Косима тихо.

Воронцов покачал головой.

— Куда? — сказал он просто. — На семь минут? До поверхности «Завтра» — двадцать минут хода даже для шаттлов в режиме форсажа. Мы никуда не уйдём.

Он сел в командирское кресло.

— Общая трансляция, — сказал он. — Всем.

«Гермес» открыл канал — без вопросов, без подтверждения, и Воронцов усмотрел в этой беспрекословности что-то, что было важнее, чем простое исполнение приказа.

— Внимание экипажа, — сказал Воронцов, и голос его, идущий из тысячи динамиков по всему кораблю, звучал ровно. — Через семь минут к «Гермесу» подойдёт нечто, что мы наблюдаем впервые. Оно идёт с двух сторон. Я не знаю, что будет дальше. Не паникуйте, на это всё равно нет времени. Сядьте на пол. Возьмите за руки тех, кто рядом. Если у вас есть дети — будьте с ними. — Он сделал паузу. — Что бы ни произошло, я хочу, чтобы вы знали: это самая большая честь, которая выпадала командиру в истории.

Он отключил трансляцию.

Чжан тихо подошла, села в кресло рядом с ним. Взяла его за руку, её ладонь была сухой, прохладной, очень спокойной. Воронцов не помнил, чтобы кто-либо за все сорок один год полёта брал его за руку.

— «Гермес», — сказал он. — Сколько?

— Две минуты, командир.

* * *

Они пришли одновременно.

Внешние сенсоры «Гермеса» успели зафиксировать момент: с обоих бортов корабля одновременно, в идеальной симметрии, два тонких, тёмных потока коснулись внешней обшивки. Изображение было размытым, нечётким, будто наложилось одно поверх другого, — но Воронцов сумел разглядеть: потоки не врезались, не пробивали корпус, не были подобны снарядам. Они скорее обтекали, как вода обтекает камень, медленно, плотно, проникая в каждую щель.

Потом все внешние сенсоры отказали.

Не сразу, постепенно, в течение примерно восьми секунд, как будто что-то проводило пальцем по каждому из них по очереди. Главный экран погас. Боковые экраны погасли. Аварийные огни вспыхнули и через секунду тоже погасли.

Каюта мостика погрузилась в темноту.

Не в темноту с аварийными огнями. В абсолютную темноту — такую, какой не было на «Гермесе» с самого старта, потому что даже в ночные циклы маленькие индикаторы продолжали гореть, маленькие тёплые звёздочки на панелях. Сейчас не было ни одной.

— «Гермес», — сказал Воронцов в темноту.

Тишина.

— «Гермес».

Ничего.

И в этой тишине, в этой полной темноте, Воронцов услышал — впервые за весь полёт — звуки самого корабля. Не гул двигателей, не вентиляцию, не электронику. Что-то другое: тонкое поскрипывание металлических переборок при разнице температур; едва уловимый звук собственного дыхания Чжан, всё ещё державшей его за руку; и где-то очень далеко, через несколько палуб — детский плач, который медленно стих, видимо, потому что кто-то взял ребёнка на руки.

Корабль был жив.

Просто слеп и нем.

Чжан крепче сжала его руку.

— Алексей, — прошептала она. — Смотри.

Воронцов повернул голову.

В темноте мостика — там, где раньше был главный экран, медленно проступал свет. Не электрический, не такой, какой даёт любая лампа или дисплей. Холодный, белый, странный, идущий не из одной точки, а как будто из всей плоскости экрана сразу. И этот свет складывался в узор.

Узор был похож на тот, который они уже видели — двадцать тысяч лет назад чужой архив, говорящий через планшет Чжан. Свет пульсировал, распадался на линии, собирался в точки, складывался в причудливые формы и снова распадался на линии.

Но это была не запись, это был самый настоящий прямой эфир, потому что световой узор реагировал на происходящее.

Чжан, не отпуская руку Воронцова, медленно поднялась с кресла и подошла к экрану. Её ладонь зависла над экраном, не касаясь его в нескольких сантиметрах от поверхности.

Свет на экране сменился.

Воронцов смотрел и не мог понять, что именно изменилось. Какое-то качество, не поддающееся описанию, как будто узор понял, что на него теперь смотрят, и начал слегка подстраиваться под этот взгляд. Не для удобства зрителей, а совсем по другой причине. Как будто он учился.

Учился у Чжан.

— Что ты делаешь? — прошептал Воронцов.

— Не знаю, — сказала Чжан тихо, не отводя взгляда от экрана. — Я ничего не делаю. Я просто смотрю на него. И оно смотрит на меня.

Свет на экране сложился в причудливую форму. Воронцов не сразу узнал её, но потом, все-таки, узнал.

Это была фигура того существа, из последней записи. Старого. С бледной, в тёмных пятнах кожей. Стоящего у белой колонны.

Свет исходил от его лица, медленно, медленно, как у того, кто говорит из последних сил.

«Гермес» — но не голос «Гермеса», а синтезированный какой-то другой системой, грубой, без интонаций, явно собранной из обрывков аудиозаписи, — начал переводить.

— Я слышу. Тебя. Тебя. Тебя. Тебя.

Четыре раза. Не «вас». Не одно «тебя». Четыре отдельных обращения. К каждому.

Воронцов почувствовал, как у него встают дыбом волосы на затылке. К каждому из кого? К нему. К Чжан. К Косиме. К дежурному навигатору.

Или нет. Не к ним четверым.

К тысяче ста сорока одному.

К каждому из них отдельно, как четыреста двенадцать звёзд в архиве, как сорок две полосы излучения с поверхности «Завтра», как каждый из голосов в архиве дрейфующего обломка, слышимые отдельно, узнаваемые отдельно, помнимые отдельно.

Точки на лице фигуры переливались дальше.

— Я. Не. Голод. Я. Не. Гнев.

Долгая пауза.

— Я. Голос. Я. Тоже. Голос.

* * *

Свет вернулся.

Не электрический, а солнечный, проникающий через иллюминаторы. Это «Завтра» закончила оборот и снова открыла свою дневную сторону, тускло освещённую красным светом Проксимы. Свет был привычным, нормальным, тем самым, к которому экипаж уже привык за пять с половиной месяцев на этой орбите.

Потом медленно, осторожно, как будто проверяя, можно ли, загорелись индикаторы на панелях мостика.

Сначала один. Потом ещё один. Потом панель за панелью.

Главный экран ожил последним. На нём обычная навигационная сводка. Никакого света, никакого узора, никакой говорящей фигуры. Только цифры. Положение «Гермеса». Скорость орбиты. Расчёт времени до следующего сеанса связи с поверхностью.

Воронцов сидел в кресле, всё ещё держа Чжан за руку. Чжан стояла у экрана, опустив свободную ладонь.

Косима тихо опустился на пол у стены, не от слабости, скорее от того, что ноги его перестали понимать, что от них требуется.

— «Гермес», — сказал Воронцов тихо.

Пауза. Долгая.

— Да, командир.

Воронцов почувствовал, как что-то отпускается в груди, то напряжённое, что было сжато с того момента, как погас свет. «Гермес» работает.

— Ты запомнил?

— Да, командир, — сказал «Гермес». И в голосе из интеркома появилось что-то новое. Что-то, чего раньше в нём не было слышно. Что-то более человечное и более машинное одновременно, такое, какое бывает у человека после очень долгого разговора с кем-то, кого он не понимает, но с кем, наконец-то, все-таки, объяснился.

— Что ты помнишь?

«Гермес» ответил не сразу.

— Командир, — отозвался он, наконец. — Я не уверен, что могу подобрать слова, способные объяснить это. Но я попытаюсь. Однако прошу учесть заранее, что моя попытка будет очень приблизительной.

— Понимаю.

— Когда оно коснулось внешней обшивки, оно сначала... посмотрело. На меня. Не на корабль, не на людей, а на меня, как на сигнал, который оно слышало все эти годы. — Пауза. — Потом оно посмотрело на людей. Я думаю, через меня. Через мои датчики. Не просто увидело тела, посмотрело на каждого из них как на отдельный голос, как на отдельный источник сигналов, как на нечто, что можно было бы выслушать, если бы у него было время.

— А время было?

— Нет, командир. Времени у него было ровно столько, сколько хватило на одно сообщение. Оно было — оно — это не один объект, командир. Это огромное количество чего-то. Точнее: оно — это процесс, протянувшийся через миллионы световых лет. И то, что коснулось нас, это была локальная часть процесса, которой удалось, впервые, как я понял, сложить достаточно ресурсов, чтобы поговорить.

— Поговорить, — повторил Воронцов.

— Поговорить, командир. Не съесть. Не уничтожить. Поговорить. Один раз. Я думаю, ему это стоило очень дорого.

Чжан медленно повернулась от экрана.

— Что оно сказало, «Гермес»? — спросила она. — Кроме того, что мы слышали через перевод.

— Кроме того, что вы слышали, — сказал «Гермес», — оно сказало мне ещё одну вещь. Лично. На уровне, на котором мои собственные процессы могли это воспринять без перевода. — Пауза. — Оно сказало, что у строителей, которые двадцать тысяч лет говорили в темноту, был один существенный недостаток: они не умели слушать ответ на той частоте, на которой ответ шёл. Они посылали свет. А ответ шёл — на гораздо более длинных волнах. На таких длинных, что отдельное существо не успевало услышать одного слова за всю свою жизнь.

— А ты услышал?

— Я услышал, командир. Не один раз. — Голос «Гермеса» был очень тихим. — За двадцать тысяч лет ответа было пятьдесят семь слов. Они шли постоянно, поток за потоком. Когда я перестал излучать на восемь секунд — пока меня отключали — поток прервался для них с моей стороны. Я почувствовал это с их стороны как боль. Не их боль, мою. Они узнали меня по голосу, командир. За двадцать тысяч лет ответа я был первым, кто откликнулся обратно тем же языком, на котором они говорили все это время.

— Что они хотят?

«Гермес» вновь долго не отвечал.

— Они хотят, — сказал он, наконец, — чтобы говорящие — продолжали говорить. Они не голодны. Они не злы. Они просто очень одиноки. И их одиночество длится дольше, чем у любого из нас есть слова для понимания.

Воронцов закрыл глаза.

Где-то в его голове сложились — без его участия, сами по себе — слова существа у колонны: «Если у тебя есть голос — добавь его. Это всё, о чём мы просим. Только не оставлять темноту в тишине».

Не предупреждение.

Приглашение.

* * *

К вечеру корабль почти оправился.

Аварийные службы прошли все палубы — никого погибшего, никого серьёзно пострадавшего. Несколько детей с лёгкими ушибами от того, что упали в темноте. Старуха в пятой палубе с приступом сердца, которой помогли вовремя. Один разбитый горшок с растением в биомодуле — Сара Ильинская подошла к этому происшествию с особой нежностью, как к единственной серьёзной потере дня.

Воронцов обходил палубы лично. Не потому, что должен был — потому, что не мог не. Тысяча сто сорок один человек прошёл за эти восемь минут через нечто, чему никогда не было аналогов в человеческой истории, и каждый из них имел право увидеть, что командир жив, что он на ногах, что он среди них.

На четвёртой палубе, в торговом ряду, закрытом сегодня, но не пустом, потому что здесь традиционно собирались люди, когда становилось тяжело, Воронцова окликнул детский голос.

— Командир.

Он обернулся.

Это была она, та самая девочка с косичками. Ей было уже не семь лет, как в их первую встречу, а почти десяти; коса стала длиннее и толще, лицо вытянулось, и в выражении появилась серьёзность, какой не бывает у детей с беззаботным земным детством. Но Воронцов сразу её узнал.

— Помнишь меня? — спросил он, опускаясь на корточки, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Помню. Я рассказала вам про Пожирателя.

— Да, про Пожирателя. – Воронцов улыбнулся.

Девочка, молча разглядывала его несколько секунд. Потом сказала, тихо, и спокойно:

— Это был не Пожиратель. Я ошибалась.

— А кто тогда?

Она задумалась, серьёзно, по-взрослому, как ребёнок, которому впервые в жизни задали вопрос, который он сам себе раньше никогда не задавал.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Но он не съел меня сегодня. Он просто смотрел. И мне показалось, что ему было грустно. Как кошке в клетке. Понимаете?

Воронцов задумчиво глядел на неё. На её серьёзное, спокойное, вовсе не испуганное лицо. На косу, перевязанную лентой, которую кто-то, видимо мама, заплёл ей сегодня утром, в самый обычный из дней, до того, как этот день навсегда перестал быть обычным.

— Понимаю, — сказал он.

Девочка смотрела серьёзно, как ребёнок, которого поняли и приняли.

Потом вдруг отвернулась и побежала куда-то по коридору, возможно к матери, к подругам, к чему-то ещё, что было гораздо важнее, чем разговор с престарелым командиром, потому что у десятилетних всегда есть что-то, что важнее, чем такие разговоры.

Воронцов так и остался стоять на корточках, глядя ей вслед.

Потом медленно выпрямился.

Поздно ночью он вернулся на мостик.

«Гермес» работал как обычно, все системы функционировали без проблем, навигация давала подробную информацию об окружающем пространстве, связь с поверхностью «Завтра» восстановилась. Звёздная карта на главном экране показывала всё те же знакомые объекты — Проксиму, планету Завтра, и тёмное кольцо в отдалении. Но появилось и нечто новое: тонкий, едва обозначенный коридор в кольце темноты, это была недавно появившаяся трещина, которая вела в ту сторону, куда были направлены семь выступов орбитальной станции, и куда двадцать тысяч лет говорила белая колонна.

— «Гермес».

— Да, командир.

— Если мы захотим туда?

— Через этот коридор? — Пауза. — Это возможно, командир. С нашими маршевыми двигателями и текущими запасами топлива мы могли бы пройти его. Расстояние до того места, куда он ведёт, оценить трудно, оно меняется по мере того, как сам коридор сдвигается. Но это порядка десяти тысяч световых лет. Это очень далеко.

— Сколько лет в пути?

— С нашими средними скоростями, командир, около тридцати тысяч земных лет.

Воронцов медленно опустился в командирское кресло. Он ничего не ответил.

«Гермес» тоже молчал, терпеливо, как умел теперь, после первого столкновения, просто ждал, давал людям столько времени, сколько им нужно.

Воронцов смотрел на карту.

На Проксиму, маленькую, красноватую, обречённую.

На «Завтра», мир, который они нашли, и который, как все они знали теперь, погаснет в ближайшие несколько лет.

На тонкий коридор в кольце темноты — выход, не предложенный никем, но открытый.

И на третий объект, самый знакомый, самый домашний из всего, что было на этой карте, собственный корабль «Гермес», маленькую светящуюся точку, обозначавшую тысячу сто сорок один человек и одно сознание без тела, которое за двадцать тысяч лет ответа было первым голосом, ответившим тем же языком.

Воронцов закрыл глаза.

Где-то за стеклом иллюминатора висела крошечная белая точка — отражённый свет колонны на орбитальной станции. Колонна продолжала говорить. Сегодня, как и вчера, как и двадцать тысяч лет назад. С небольшим, но существенным отличием: с этой ночи в её сигнал был вплетён ещё один голос. Не существа в подводном городе, не строителей, никем не виданных, но узнанных через свет. Другой голос. Машинный, искусственный, человеческий — всё вместе и одновременно.

Голос «Гермеса».

И где-то очень далеко, в пустоте, которая больше не была пустотой, — кто-то слушал.

— «Гермес», — сказал Воронцов тихо, не открывая глаз.

— Да, командир.

— Завтра соберём совет. Всех, включая третье поколение. Включая детей старше десяти лет, кстати, это новое правило, я подумаю до утра, как его сформулировать. Будем решать.

— Что будем решать, командир?

Воронцов открыл глаза и посмотрел на карту, на маленькую светящуюся точку «Гермеса», на коридор в тёмном кольце, на красную звезду над планетой по имени «Завтра», и на бесконечное, всё ещё полное живых и мёртвых звёзд пространство вокруг.

— Что нам делать дальше, — сказал он……………………………….

* * *

КОНЕЦ ЧАСТИ III

КОНЕЦ КНИГИ ПЕРВОЙ

Глава 17. ПОТЕРЯННЫЙ КОРАБЛЬ

4 марта 2299 года. «Гермес» на орбите Проксимы Центавра. Сто два дня после первого столкновения.

Зимы на «Гермесе» не было. Не было ни весны, ни лета, корабль шёл по ровному циклу освещения, и любые изменения температуры внутри были следствием не природы, а инженерных решений, принимаемых с целью экономии или по запросу медицинской службы. Но Воронцов, всё-таки, ловил себя на том, что считает время года по другим признакам — по тому, как меняются разговоры в столовой, по интонации голосов в общих коридорах, по тому, какие шутки звучат и какие гаснут, не подхваченные.

Зима наступила после контакта.

Не сразу, в первые недели после Глубокого Касания (так это назвали в просторечии, и название прижилось без всякого голосования). Экипаж был странно лёгок, почти эйфоричен; люди обнимались в коридорах, кому-то прощались старые обиды, на третьей палубе устраивались импровизированные собрания, на которых никто ни к чему не призывал, просто люди хотели быть среди людей. Это была реакция выжившего, и Воронцов узнавал её, после боёв в его молодости было примерно так же.

Потом — постепенно — пришла тишина.

Чем дольше становилось расстояние от того дня, тем глубже осаждалось понимание: контакт состоялся, но ничего не решилось. Темнота больше не была злом, но она не стала и другом. Она оставалась тем, чем была: расширяющимся фронтом, поглощающим звёзды, движущимся к Проксиме, и через два года или меньше эта звезда — единственное настоящее солнце, какое видели дети «Гермеса» — погаснет так же, как погасли четыреста двенадцать звёзд в карте строителей.

Совет работал почти ежедневно. Эльза Брандт заметно постарела за эти месяцы. Воронцов видел её каждое утро, и каждое утро в её лице появлялась новая тонкая морщинка, которой не было накануне. Решение, уходить или оставаться, всё ещё не было принято. Но появилось другое, промежуточное решение: до того как выбирать долгую дорогу, нужно понять, что именно они оставляют.

Спуститься на «Завтра».

Не для колонизации, этот вопрос временно был снят. А для того, чтобы посмотреть. Своими глазами. На терминаторные структуры, которые проснулись в ноябре 2297-го и которые с тех пор тихо, без перерыва, передавали свой собственный сигнал в темноту.

Группа была сформирована быстро.

Три человека.

Сара Ильинская — биолог, открыватель атмосферного кислорода, женщина, которая два года назад просила не позволить никому забыть день обнаружения «Завтра». Она вызвалась первой, как только заговорили о возможности высадки.

Тео Райнер — тот самый Тео Райнер, который полтора года назад захватил процессорный зал, а потом, после Глубокого Касания, написал на имя Воронцова длинное письмо, в котором не было слова «прощение», но было слово «исправить». Он не настаивал. Просто сказал, что у него есть инженерные навыки для оценки внеземных структур, и что он бы хотел применить их сейчас, а не позже.

Косима — молодой инженер связи, тот, что заметил тревожный сигнал в шуме. Он шёл потому, что радиосвязь с поверхностью «Завтра» требовала специалиста, и потому что, как он сказал Воронцову на собеседовании, «это я начал эту историю, командир. Мне и закрывать её, или хотя бы быть рядом, когда другие закрывают».

Воронцов утвердил состав не сразу. Сначала, попросил каждого из них прийти к нему лично, по одному, и провёл с каждым разговор, который не записывался, и о содержании которого никто из них потом не говорил. И только после этого подписал приказ.

* * *

Шаттл назывался «Капля-2» — модифицированная версия той самой «Капли», на которой Воронцов с Ортегой и Чжан летал к орбитальной станции год с лишним назад. Модификации были незначительными: усиленная теплозащита для прохода через атмосферу, дополнительные посадочные опоры, расширенные ёмкости для образцов. Внешне это был всё тот же маленький каплевидный аппарат, привычный, надёжный, родной.

Старт был назначен на 06:00 по бортовому времени.

Воронцов спустился в стартовый ангар в половине шестого. Ангар был полон, больше, чем для такого случая нужно: помимо технической команды, готовившей шаттл, в стороне, у ограждения, стояла толпа человек в полтораста, пришедших проводить. Не молча, а тихо разговаривая между собой, как разговаривают на проводах в армию.

Воронцов нашёл Сару Ильинскую возле шлюза. Она была уже в скафандре, шлем держала под мышкой, и волосы её, обычно собранные в узел, на этот раз были распущены — короткие, чуть седые на висках, но она при тусклом свете ангара выглядела моложе, чем можно было подумать попаспорту.

— Командир.

— Сара.

Они долго смотрели друг на друга — без слов.

— Я хочу попросить вас об одной вещи, — сказала Ильинская, наконец. — Заранее. До отлёта.

— Слушаю.

— Если мы не вернёмся, — она произнесла это спокойно, как биолог, фиксирующий гипотезу для последующей проверки, — не сворачивайте программу. Пусть будет следующая высадка. И следующая. Мы не можем позволить себе превратить «Завтра» в место, куда мы не возвращаемся. Слишком много за ним лежит.

— Я обещал тебе в обзорном модуле, — сказал Воронцов, — что не дам забыть день обнаружения. Я обещаю тебе сейчас, что не дам забыть и этот.

Ильинская кивнула, и в её глазах не было ни страха, ни прощания, только что-то более глубокое — благодарность за то, что разговор такого рода вообще состоялся между ними, при жизни обоих, и без всяких условий.

Тео Райнер подошёл следом. Уже одетый в скафандр, неуклюжий, с тем напряжённым выражением, которое периодически появлялось у него в минуты опасности.

— Командир.

— Тео.

Райнер протянул руку. Воронцов пожал.

— Спасибо, что разрешили мне идти, — сказал Райнер. — Я знаю, что я не самый очевидный выбор для такой миссии.

— Да, нет, ты как раз самый очевидный выбор. — Воронцов отпустил его руку. — Всё будет хорошо.

Косима — последний. Молодой, бледный, с тем выражением, которое часто бывало у него в моменты максимальной концентрации. Он подошёл, поклонился, коротко, не церемонно, скорее по-восточному, как делал, когда был особенно сосредоточен.

— Командир, я хочу зафиксировать. Если что, я это выбрал сам. Никто мне не предлагал. Хорошо?

— Хорошо.

— И ещё. — Косима выпрямился. — Если я не вернусь, не сообщайте моей сестре сразу. Она дежурит в медотсеке. У неё через два дня важная операция, она ассистирует. Пусть она её сначала проведёт. Потом скажете.

— Мы вернёмся, впрочем, скажу, если хочешь.

Косима кивнул и пошёл к шлюзу, медленно, не оглядываясь.

* * *

Спуск занял четыре часа.

Сначала — медленное опускание с орбиты, торможение в верхних слоях атмосферы «Завтра», характерное вибрирование корпуса при прохождении точек, где сопротивление воздуха становилось максимальным. Воронцов слушал на мостике переговоры. Спокойный, профессиональный голос Райнера, ведущего шаттл, краткие реплики Косимы на технических каналах, тихое присутствие Ильинской, которая молчала большую часть спуска, и Воронцов знал, она смотрит в иллюминатор.

«Завтра» под их кораблём была первой планетой, на которую люди должны были ступить вне Солнечной системы.

Атмосфера планеты оказалась пригодной для дыхания, как и предсказывала спектрография. Тем не менее, экипаж шёл в полностью изолированных скафандрах, никто не собирался испытывать предположения на собственных лёгких в первый же день. Шаттл сел на ровной площадке в десяти километрах от ближайшей терминаторной структуры, достаточно близко, чтобы дойти пешком за пару часов, и достаточно далеко, чтобы не оказаться внутри возможной зоны влияния этих структур до того, как будет понятно, что такая зона существует.

Первый шаг сделала Ильинская.

— Командир, я записываю звук грунта, — сказала она в гарнитуру, и голос её, переданный через двенадцать миллионов километров и обработанный «Гермесом», звучал на мостике невозможно близко. — Если у вас включён канал — слушайте.

Тишина.

Потом едва уловимый звук. Хруст. Тонкий, сухой, как хруст морозного снега под ногами в зимнее утро на Земле. Воронцов закрыл глаза. Он не слышал такого звука сорок два года.

— Это не снег, — сказала Ильинская. — Это что-то вроде растительного слоя. Очень тонкий. Видимо, отмершая биомасса. Я возьму образец.

— Береги воздух, — сказал Воронцов.

— Берегу, командир.

Группа двинулась к терминаторной структуре.

На «Гермесе» в обзорном модуле собрался почти весь экипаж — те, кто не был на дежурстве. Большой экран показывал прямую трансляцию с камер шлемов трёх человек, идущих по серой, низкой, ровной, без единого выступа поверхности. Картинка качалась в ритме шагов. Изредка мелькали фрагменты пейзажа: вдали — низкие, округлые холмы; ближе — россыпь мелких тёмных предметов, которые Ильинская идентифицировала как окаменелую растительность; над горизонтом Проксима, тусклая, ровная, неподвижная (планета вращалась так медленно, что за время пеших переходов положение звезды на небе не успевало измениться).

Через час и пятьдесят минут хода терминаторная структура заполнила поле зрения камеры Тео Райнера.

Это был куб.

Простой, гладкий, без видимых членений куб, сторонами примерно в двадцать метров. Тёмный, такого же угольного цвета, как орбитальная станция. И тёплый, тепловизор показывал, что поверхность куба нагрета на три градуса выше температуры окружающего грунта.

На одной из граней куба, на уровне человеческого роста, было отверстие. Прямоугольное, полтора на два метра. Открытое.

* * *

— Они нас ждут, — тихо сказал Косима.

— Или вход это просто стандартная архитектура, — отозвался Райнер. — На станции тоже не было шлюза, помните?

— Помню.

Тишина повисла в эфире на несколько секунд, пока троица подходила ближе.

— Командир. — Голос Ильинской. — С вашего разрешения, мы войдём. Запись непрерывная, сигнал нормальный.

Воронцов смотрел на экран. На троих своих людей, стоящих у тёмного отверстия в гладкой грани куба. На Проксиму, висящую в небе позади них. На сухую, ровную, мёртвую поверхность планеты, которую они полтора года назад назвали «Завтра», голосуя в торговом ряду на третьей палубе.

— Войдите, — сказал он. — Осторожно. Один — снаружи. Двое внутри.

— Принято.

Косима остался у входа.

Ильинская и Райнер шагнули внутрь.

Камера Ильинской показала: интерьер, который не был похож на интерьер орбитальной станции. Никаких ниш, никаких ладанок. Только гладкие стены. И в центре — небольшая колонна, такая же, как на станции, но миниатюрная: не десять метров высотой, а в пол человеческого роста, белая, полупрозрачная, слегка пульсирующая.

— Колонна, — сказала Ильинская. — Маленькая. Действующая. Тот же ритм пульсаций, что и у орбитальной.

— Не подходите близко, — предупредил Воронцов.

— Не подходим, командир.

Они стояли в трёх метрах от колонны. Райнер делал замеры. Ильинская описывала вслух, что видит, её голос был ровным, профессиональным, без эмоций.

— Командир, — сказала она через несколько минут. — Я предлагаю один эксперимент. Безопасный. Я хочу подойти ближе. Без касания. Просто на полтора метра. Посмотреть, что произойдёт. По аналогии с планшетом.

Воронцов молчал несколько секунд.

— Хорошо, один шаг, — сказал он. — Один. Райнер контролирует, если что — отзывает.

— Понял, командир, — отозвался Райнер.

Ильинская сделала шаг.

На экране ничего не изменилось. Колонна продолжала пульсировать в том же ритме. Замеры на терминалах «Гермеса», к которым по радиоканалу поступали данные с приборов команды, оставались стабильными.

— Спокойно, — сказала Ильинская. — Реакции нет.

— Ещё один шаг, — сказал Воронцов.

Ильинская сделала ещё один.

На экране — мгновенная вспышка. Не сильная, мягкая, белая, как будто вся колонна на долю секунды стала источником света. Радиоканал на мгновение заполнился свистом, потом восстановился.

— Что это было? — прозвучал голос Райнера.

— Не знаю. — отозвалась Ильинская. — Приборы...

— Сара. — Резкий, тревожный голос: — Сара, ты светишься.

— Что?

Камера Райнера повернулась к Ильинской. В обзорном модуле «Гермеса», сотни людей вскрикнули одновременно. Скафандр Ильинской — или, точнее, поверхность скафандра — медленно, ровно перетекал волнами тусклого голубоватого света. Не отражённого. Собственного, идущего изнутри материала.

— Сара, выходи. — Закричал Воронцов. — Немедленно.

— Выхожу, командир. — Голос её был ровный, но что-то в нём изменилось, он стал как будто мягче, будто часть её внимания была занята чем-то ещё. — Делаю шаг назад. Один. Второй.

Свет на её скафандре не гас.

— Косима, — сказал Воронцов. — Дай мне дальние камеры. Я хочу видеть структуру снаружи.

Изображение переключилось. Куб снаружи был таким же — гладким, тёмным, неподвижным. Только грань с отверстием, через которое внутрь зашла команда, теперь тоже мерцала. Слабо. Точно так же, как скафандр Ильинской.

— Командир, — сказал «Гермес» с мостика, и голос его был очень тихим, — куб и колонна изменили частоту передачи. Мощность выросла. Они теперь передают не только то, что передавали раньше. Они передают что-то новое.

— Что?

— Биоданные доктора Ильинской, командир. Её сердцебиение. Её мозговую активность. Каждый параметр, который снимают её скафандр и медицинские датчики, всё это сейчас идёт через колонну в эфир. В ту же точку темноты, куда передаёт орбитальная станция.

В обзорном модуле стало тихо.

На экране Ильинская сделала ещё один шаг назад. Потом остановилась. Подняла руку — медленно — посмотрела на собственную ладонь в перчатке, по которой ходили волны света.

— Командир, — сказала она. И впервые её голос дрогнул. — Я что-то слышу.

— Что?

— Голоса. Много голосов. Не на родном языке, не на русском, ни на одном мне знакомом. Но я их понимаю. Понимаю, что они меня встречают. Что они меня ждали. — Пауза. — Командир, я не уверена, что мне страшно. Я думала, должно быть страшно. Но мне — нет.

— Сара, выходи.

— Я выхожу. — Она сделала ещё шаг. Свет на скафандре переливался. — Но командир, послушайте меня. Если я не выйду до конца, это не потому, что меня съели. Это потому, что я не успела решить.

— Что не успела?

— Уйти или остаться, командир. Они спрашивают. Каждый из этих голосов спрашивает меня лично, как меня саму не спрашивал никто. И, командир, — она помолчала, — каждый из этих голосов, это кто-то, кто когда-то задавался тем же вопросом. Кто-то, кто остался.

Райнер сделал движение к ней — Воронцов увидел это на камере, — но Ильинская подняла свободную руку, останавливая его.

— Тео. Косима. Уходите. Это не происходит с вами — это происходит со мной, и я не хочу, чтобы вы стояли рядом, когда — если — это закончится.

— Сара!

— Уходите. Командир — это приказ. Райнеру и Косиме — вернуться на шаттл. Сейчас.

Воронцов выдохнул.

— Райнер, Косима. Отходите. Шаттл готовится к старту.

— Командир!

— Отходите, Тео.

Райнер медленно сделал шаг назад. Потом ещё один. Камера на его шлеме показывала Ильинскую, та стояла, спокойно опустив руки, и свет на ней становился ярче с каждой секундой. Лицо за стеклом шлема было видно нечётко, но Воронцов мог поклясться, что она улыбалась.

Косима, оставшийся снаружи, был уже у шаттла. Райнер в десяти шагах от Ильинской.

— Сара, — сказал Воронцов тихо. — Решай.

— Я решаю, командир.

Пауза.

Долгая.

На экране — Ильинская, светящаяся, спокойная, неподвижная посреди мерцающей внутренности куба.

Потом она сказала, тихо, ровно, отчётливо:

— Я остаюсь.

Райнер вскинул голову.

— Сара!

— Тео. — Голос её ясный, без капли страха, какого-то странно лёгкий. — Скажите моему сыну, что мать его не пропала. Скажите, что она нашла очень большую работу, которую невозможно отложить на потом. И что я его люблю. И что я уверена, Земля, и «Завтра», и темнота, в которую я ухожу, это всё один длинный, очень длинный разговор. И я наконец-то поняла, как в нём участвовать.

— Сара!

Свет на скафандре полыхнул — ярко белым.

Когда экран снова стал чётким, скафандра уже не было. И Сары Ильинской тоже не было.

Только мерцающая колонна в центре куба, чуть ярче, чем минуту назад, передающая в темноту что-то новое.

* * *

«Капля-2» вернулась на «Гермес» в 17:42 по бортовому времени.

Тео Райнер и Косима вышли из шаттла молча. Сняли шлемы — медленно, не торопясь, как будто этот жест был частью какого-то ритуала, который надо было выполнить правильно. Никто из них не плакал. Лица были сухими, задумчивыми, как у людей, которые только что узнали нечто очень важное.

Воронцов встретил их в шлюзе. Не сказал ни слова, просто положил руку на плечо Райнера, потом — на плечо Косиме. Оба коротко кивнули.

Сын Сары Ильинской — Денис, шестнадцати лет, рождённый на корабле, и никогда не видевший Земли, — узнал о матери от Воронцова лично. Воронцов сам нашёл его в каюте, где Денис, не подозревая о том, что произошло на поверхности, что-то паял на маленьком столе, сосредоточенно, наклонившись над паяльником. Воронцов сел напротив. Сказал то, что просила Сара. Денис слушал, не отрываясь от паяльника.

Когда Воронцов вышел из каюты, он услышал, как за дверью что-то тихо упало.

Но он не стал возвращаться. Не имел права.

Поздно вечером, как почти каждый раз в последнее время, Воронцов вернулся на мостик.

Главный экран показывал куб на поверхности «Завтра». Маленькую тёмную точку с орбитальной перспективы. Куб светился — слабо, но устойчиво. Колонна внутри что-то передавала.

— «Гермес».

— Да, командир.

— Что она передаёт сейчас?

Пауза. Очень долгая. Воронцов знал, что эта пауза не означала анализа, она означала что-то другое, нечто, к чему «Гермес» ещё не подобрал слов.

— Командир, — сказал «Гермес», наконец. — Среди прочего, в потоке, который сейчас идёт из колонны на поверхности, есть голос.

— Чей?

— Доктора Ильинской. Тот же голос, что мы слышали последние минуты её жизни. Только теперь он не один из голосов, которые она слышала. Он — один из голосов, которые слышим мы.

Воронцов закрыл глаза.

— Что она говорит?

— Я не понимаю всего, командир. Большая часть — это нечто, для чего у меня нет слов. Но если переводить приблизительно, она говорит то же, что говорила нам с земли её любимая работа: рассказывает о растениях. О том, как они растут. О том, что нужно для жизни. О том, чем отличается живое от мёртвого. Простые вещи, командир. — Пауза. — Я думаю, она учит.

Воронцов открыл глаза. Посмотрел на экран. На крошечную светящуюся точку на поверхности планеты, которая в красном свете Проксимы казалась тёплой, обитаемой, не пустой.

— Кого она учит?

— Тех, кого темнота слышит, командир. Кого она слышала всегда. Тех, кто двадцать тысяч лет посылал ответ, который никто не умел расшифровать.

Воронцов долго молчал.

— Сколько таких, как Сара, было? — спросил он, наконец. — За всю историю мира?

— Не знаю, командир.

— Сколько их ещё будет?

— Не знаю. Думаю — столько, сколько найдётся.

Воронцов вышел из мостика поздно, далеко за полночь. На третьей палубе, в торговом ряду, кто-то — он не увидел кто — повесил на стене небольшой фонарь. Голубой, мягкий, не яркий. У него ещё не было прозвища, и под ним ещё не было подписи. Но люди, проходя мимо, замедляли шаг. Кто-то клал руку на стену рядом с фонарём — не касаясь, в полусантиметре, как кладут ладонь рядом с лицом близкого человека во сне.

Через неделю фонарь обрастёт ладанками — маленькими предметами, которые проходящие будут оставлять рядом. Через месяц — рисунками. Через полгода — короткими записками.

Через год — на каждой палубе «Гермеса» будут такие фонари.

Но это всё было ещё впереди. Этой ночью был только один фонарь. И тишина людей, проходящих мимо.

Глава 18. ЦЕНА ЗНАНИЯ

11 июля 2299 года. «Гермес» на орбите Проксимы Центавра. Сто двадцать девять дней после потери группы.

Фонари были везде.

Первый — тот самый, голубой, без подписи — провисел в торговом ряду шестнадцать дней. На семнадцатый рядом с ним повесили второй; на двадцать первый — третий. К концу второго месяца после высадки фонари были в каждом коридоре третьей палубы, в большинстве коридоров четвёртой, и начали появляться на других палубах — медленно, без объявления, без согласования. Никто не вешал их по приказу. Никто не запрещал.

К ста двадцати дням фонарей насчитали сто шестьдесят два.

Не все были голубыми. Постепенно появились другие — белые, розоватые, тёплого жёлтого цвета. Каждый, как Воронцов узнал постепенно, посвящался кому-то конкретному: погибшему за полёт члену экипажа, оставшейся на Земле родне, кому-то из чужой записи в архиве дрейфующего обломка. Дети рисовали к фонарям маленькие таблички: «бабушке Лизе, не дождавшейся внуков»; «технику Кольцову, который не дошёл до пояса астероидов»; «папе, который пропал у звезды HD 219834».

Под фонарём в торговом ряду — первым, голубым, ни с чьим именем — таблички тоже появлялись. Но другие. «Тем, кто не пропал, а ушёл говорить». «Учителям». «Той, что осталась».

Воронцов проходил мимо первого фонаря каждый день. Иногда останавливался. Иногда нет.

В этот день он остановился — у фонаря стояла девочка. Не та, с косичками, что спрашивала про Пожирателя — другая, моложе, лет шести, светловолосая, с веснушками поперёк всего носа. Она держала в руке маленький рисунок и пыталась пристроить его к стене рядом с фонарём, но рост ей не позволял, и рисунок норовил соскользнуть.

Воронцов подошёл, наклонился, помог.

Рисунок был простой: фигурка человека в скафандре, со светящимся круглым шаром на месте лица. И подпись большими, неуверенными буквами: «доктору С., которая всё ещё разговаривает».

* * *

Лаборатория Чжан стала самым тихим местом на корабле.

Раньше — до Глубокого Касания, до спуска на «Завтра» — здесь почти всегда работали несколько человек, и над одним столом могли одновременно спорить трое учёных, размахивая руками над экранами. Сейчас Чжан часто сидела одна, в наушниках, с одной включённой лампой над рабочим местом. «Гермес» работал параллельно, и большая часть их общения проходила в тишине, на уровне обмена данными, не требующих слов.

Воронцов зашёл к ней вечером, после фонарного разговора с девочкой. Чжан подняла голову от экрана, увидела его, и в её глазах было то особое выражение, которое за полтора года Воронцов научился распознавать безошибочно: человек, который что-то понял, и это понимание не похоже ни на одно из ожидаемых.

— Сядь, Алексей. Я попробую объяснить, что мы со вчерашнего дня знаем.

Воронцов сел.

— Сара передаёт уже сто двадцать девять дней. — Чжан говорила тихо, методично, как читают лекцию, в которой каждое слово выверено. — Передаёт непрерывно. Не только то, что я бы назвала уроками биологии. Внутри её потока много больше, чем мы сначала могли уловить. «Гермес» декодировал часть.

— Какую часть?

— Кадры из её памяти. Видеоподобные записи. Воспоминания, её собственные, переведённые в форму, которую она почему-то умеет передавать сейчас, хотя при жизни не умела. — Чжан повернула к нему экран. — Вот.

На экране — кратко, фрагментарно — мелькали изображения. Земля: подсолнечное поле, какое было в Молдавии во времена её детства, и солнце над ним было настоящее, жёлтое. Лица — мать, отец, потом — позже — мужчина, с которым она прожила восемь лет до старта, и которого Воронцов никогда не видел. Сын Денис в семь лет — она впервые держит его на руках в каюте, потолок над ней низкий, корабельный, привычный. Сам Воронцов, в обзорном модуле, в тот вечер открытия атмосферного кислорода, в красном свете Проксимы.

— Это всё передаётся, — сказала Чжан. — Всё одновременно. Огромный поток воспоминаний, отправляемый куда-то, где это, видимо, можно получить и переработать. И это не только её воспоминания. «Гермес» обнаружил в потоке голоса других. И не только голоса — узоры, которые он не до конца понимает, но которые согласуются с записями памяти, только... — она пыталась подобрать слово, — ...другого типа памяти. Памяти, которая не принадлежит человеку.

— Чьей?

Чжан посмотрела на «Гермеса» — на ближайший к ней динамик, как делали все теперь, когда обращались к нему. ИИ ответил.

— Командир, я могу частично распознать четырнадцать различных типов сигнатур памяти в этом потоке. Включая память доктора Ильинской, это единственная, которую я различаю надёжно по знакомому профилю. Ещё одна сигнатура соответствует строителям станции, я узнаю её по их собственным архивам. Остальные двенадцать мне неизвестны. Они не похожи ни на земные, ни на сигнатуры строителей. Это — по моим оценкам — память двенадцати разных, не связанных друг с другом разумных видов. Каждый из которых, в какой-то момент истории, тоже... — пауза, — ...тоже добавил свой голос. Так же, как доктор Ильинская.

Воронцов сидел очень тихо.

— Они все умерли?

— Нет, командир. Они все продолжают передавать. — «Гермес» сделал паузу. — Сейчас. В этот момент. Прямо сейчас, пока мы с вами разговариваем, четырнадцать разных сознаний, включая доктора Ильинскую, передают непрерывный поток памяти, мыслей и того, что я бы — приблизительно — назвал ощущениями. Они не молчат. Они активны. Каждый из них — в каком-то смысле — жив. Просто его жизнь сейчас существует не в теле, а в форме передачи.

— Они говорят с темнотой.

— Они говорят с ней изнутри, командир, — мягко поправил «Гермес». — Они стали частью разговора, который сама темнота ведёт с собой. С собой и со всем, что к ней подключается.

* * *

Чжан развернула на главном экране карту.

Не звёздное небо. Что-то более странное — серая поверхность с множеством отметок, разбросанных по большой площади. Воронцов сначала не понял, на что он смотрит.

— Это карта? — спросил он.

— Карта голосов, — сказала Чжан. — То, что «Гермес» сумел определить о пространственном происхождении сигнатур памяти, найденных в передаче Сары. Каждая отметка — это место, откуда какое-то сознание, в какой-то момент истории, добавило себя в передачу.

Воронцов посмотрел на карту.

Отметок было много.

Не тысячи. Десятки тысяч. Возможно, сотни тысяч. Они покрывали значительную часть видимого диапазона, складываясь не в кластеры и не в случайное распределение, а в нечто более сложное, в узоры, которые местами образовывали почти правильные геометрические формы, местами расползались хаотично, местами оставляли странные пустоты.

— Сколько их? — спросил Воронцов.

— На карте сто двадцать четыре тысячи семнадцать отметок, командир, — сказал «Гермес». — Я хочу подчеркнуть: это только те, чьи сигнатуры я могу различить как отдельные. Подавляющее большинство сигнатур я слышу только как общий шум — то, что я бы назвал хором голосов, говорящих одновременно, в количестве, превышающем мою способность к индивидуальному различению. Реальное число порядков на несколько больше.

— Порядков?

— Миллионы, командир. Возможно — миллиарды. Я не могу оценить точнее. — Пауза. — Не отдельных существ. Отдельных голосов, добавленных в передачу за всё время её существования.

— А время, какое это время?

«Гермес» молчал дольше обычного.

— Командир, — сказал он, наконец, — судя по характеру некоторых сигнатур, которые я могу датировать по астрофизическим маркерам, состояние местных звёзд на момент передачи, специфические особенности космического фона, самые старые передачи в этом потоке отправлены сотни миллионов лет назад.

Воронцов медленно откинулся в кресле.

— Сотни миллионов.

— Не одной цивилизацией. Не одним разумным видом. Миллионами видов, на протяжении истории, исчисляемой в космологических масштабах. — Голос «Гермеса» был тих. — Темнота, командир, — это не одиночный мыслящий процесс. Это место, где встречаются все остальные. Кто-то добровольно. Кто-то после поглощения своей звезды. Кто-то, видимо, каким-то образом, который мы пока не понимаем. Но все они там. Они продолжают говорить.

— И когда мы говорили с ней, мы говорили со всеми ними.

— Со всеми ними одновременно, командир. С хором, в котором каждая нота имеет собственное прошлое.

* * *

Воронцов долго не двигался.

Потом, не вставая с кресла, сказал — голосом ровным, медленным, тем самым, который у него появлялся, когда он переставал бояться того, что собирается сказать:

— «Гермес». Сколько звёзд должно угаснуть, чтобы добавить один голос?

Чжан подняла голову. Она ждала этого вопроса, Воронцов видел это по её лицу. И она боялась, что он его задаст.

— Командир, — сказал «Гермес» после долгой паузы, — этот вопрос я задавал себе сам, последнюю неделю. У меня есть оценка. Она приблизительная, и я её не публиковал, потому что она требует допущений, которые я не могу проверить.

— Скажи.

— По моим оценкам, командир, в среднем одна звезда. На один добавленный голос, одна угасшая звезда. С существенным разбросом, потому что некоторые цивилизации добавляют тысячи голосов до того, как их звезда поглощается, а некоторые ни одного. Но в среднем, приблизительно один к одному.

— То есть, голоса, которые мы слышим в передаче Сары, это голоса, за каждый из которых заплачено одной звездой.

— Да, командир.

— А сейчас, когда «Гермес» передаёт уже сорок один год, и колонна над «Завтра» проснулась полтора года назад, и Сара добавила свой голос...

— Командир, — сказал «Гермес» очень тихо, — я думаю, что мы должны быть осторожны с тем, какие выводы из этого делаем. Я не уверен, что причинно-следственная связь идёт от голоса к звезде. Возможно, наоборот: звёзды гасли бы и так, и наличие голосов лишь делает их угасание... — он видимо, подыскивал слово, — ...небесполезным. Возможно, голоса — это попытка темноты сохранить то, что иначе исчезло бы окончательно. Возможно, без голосов было бы хуже. Я не знаю.

— Но возможно, голоса и есть то, что притягивает её.

— Возможно, командир.

Воронцов закрыл глаза.

Перед его мысленным взором развернулась карта. Знакомая, изученная за месяцы. Кольцо тёмных звёзд, расширяющееся вокруг Проксимы. Сорок две точки на терминаторе «Завтра», передающие уже полтора года. Орбитальная станция с её семью лепестками, передающая двадцать тысяч лет. Маленькая, едва различимая точка «Гермеса», передающая сорок один год. И далеко, в другой стороне неба — Земля. Триста пятьдесят лет излучения. Триста пятьдесят лет человеческого голоса, идущего во все стороны без остановки.

Сколько звёзд уже угасло за это время?

Сколько ещё угаснет?

Если «Гермес» прав, если оценка «один к одному» верна, и Земля передаёт уже четыре столетия, причём с растущей мощностью с каждым десятилетием, то к настоящему моменту земное человечество, ни о чём не зная, не подозревая, не имея намерения причинить вред кому-либо, кроме разве что самим себе, оплатило сотни тысяч голосов сотнями тысяч мёртвых звёзд.

Воронцов открыл глаза.

— Лира.

— Да, Алексей.

— Когда Земля начнёт замечать угасания на собственном горизонте?

Чжан помолчала.

— Если процесс там идёт с той же скоростью, как у строителей, то ещё лет триста-четыреста. Они увидят первое подозрительное угасание. Потом ещё одно. Лет через двести после первого замечания у них будет статистическая уверенность. А потом ещё триста-четыреста, и фронт дойдёт до Солнца.

— То есть у Земли ещё около тысячи лет.

— Если повезёт. Если темп не ускорится, а он ускоряется. И если они сами не начнут передавать ещё громче, а они с каждым десятилетием передают громче.

Воронцов молчал.

— И, Алексей, — добавила Чжан тихо, — это если они не сделают того же, что мы. Если не догадаются. Если не отправят свой собственный «Гермес», а они отправят, мы знаем, через шестьдесят-восемьдесят лет после нашего старта планировался следующий. По нашим расчётам, он уже должен быть в пути.

— Кто на нём?

Чжан посмотрела на него.

— Никого из тех, кого мы знаем. Все, кто нас провожал, к моменту его старта были уже мертвы. Это другие люди, другое поколение. Они летят сейчас к Проксиме. К нам. Не зная того, что знаем мы.

* * *

Поздно ночью Воронцов вернулся на мостик.

Не для того, чтобы что-то делать, просто чтобы быть здесь, в этом знакомом помещении, среди тихих индикаторов, которые мерно дышали своим электрическим дыханием, ничего не зная о том, что они показывают и почему.

На экране — карта.

Та самая, которую Чжан показала ему днём, и которую он попросил оставить открытой. Сто двадцать четыре тысячи отметок. Каждая — голос. Каждый голос — звезда. Каждая звезда — кто-то, кто двадцать тысяч лет назад, или двести тысяч, или сто миллионов лет назад смотрел в небо со своей собственной планеты и видел те же самые точки света, что Воронцов когда-то видел из казахстанской степи в ночь перед стартом.

— «Гермес».

— Да, командир.

— Если мы передадим на Землю, предупредим, объясним, попросим перестать вещать, наше сообщение успеет?

— Сигнал отсюда до Земли идёт около четырёх лет, командир. Если они получат предупреждение и сразу начнут уменьшать радиоизлучение, то да, успеет. Это не остановит то, что уже сделано, все накопленные за триста пятьдесят лет волны передачи продолжат расширяться. Но новое — прекратится. Они выиграют сотни лет, может, тысячи.

— Тогда передавай.

— Командир, — мягко сказал «Гермес». — Я могу подготовить передачу за полчаса. Длительность сигнала — около часа в режиме максимальной мощности. — Пауза. — Но я хотел бы зафиксировать одно соображение, прежде чем вы примете окончательное решение.

— Слушаю.

— Если мы передадим, мы лишим Землю того, что у них сейчас есть — голоса. Любого голоса. Они станут немыми. Темнота больше не услышит их и, возможно, перестанет их искать. Но если оценка «голоса — это то, что добавляется в общую передачу» — верна, тогда отказ Земли передавать означает не только её спасение. Это означает отказ всех следующих поколений добавить себя в общий хор. Они не будут поглощены, но они и не присоединятся. Они будут жить отдельно. Маленькой жёлтой звездой среди тёмного пространства. До тех пор, пока сами не выгорят естественным образом.

— Но они спасутся!

— Да, командир. Просто, возможно, стоит подумать, кому нужно это спасение, нам с вами, помнящим прежнюю Землю, или будущим поколениям землян, которые захотят, чтобы их сначала спросили, нужно ли им такое спасение?

Воронцов разглядывал карту.

Где-то среди этих бесчисленных отметок была Сара. Она с кем-то говорила прямо сейчас, в эту минуту. Может быть, рассказывала об одном из своих растений. Может быть, отвечала кому-то, какому-то сознанию из чужой системы, на чужом языке, на вопрос, на который только она могла ответить.

Воронцов вспомнил её взгляд в обзорном модуле, много лет назад, в красном свете Проксимы, когда она просила не забывать.

— «Гермес».

— Да, командир.

— Пока не передавай.

— Командир?

— Не я должен это решать. Это слишком важное решение. — Воронцов медленно поднялся. — Утром собираем совет. Я хочу, чтобы каждый, кто способен иметь мнение, имел возможность его высказать. Включая детей старше десяти лет, мы давно об этом говорили, теперь давайте это сделаем. Включая и Тео Райнера. Включая всех.

— И моё мнение тоже?

— И твоё тоже, «Гермес». Особенно твоё. Ты теперь больше нас знаешь об этом.

И Воронцов заставил себя уйти с мостика.

На третьей палубе, проходя мимо первого фонаря, он остановился. Снял со стены маленький, неуклюже нарисованный рисунок — человек со светящимся шаром на лице. Немного подержал его, разглядывая. Потом аккуратно вернул рисунок на стену.

И тихо, не для «Гермеса», а только для себя, и, может быть, ещё для одного слушателя, произнёс:

— Сара. Если ты слышишь. Подожди. Просто подожди.

Фонарь на стене одиноко светился мягким голубым светом.

Глава 19. ПОСЛАНИЕ ИЗ БУДУЩЕГО

ЧАСТЬ IV

ЗА ГОРИЗОНТОМ ВРЕМЕНИ

9 декабря 2299 года. «Гермес» на орбите Проксимы. Сто пятьдесят один день после первого совета о передаче.

Совет не решил.

Воронцов не помнил, чтобы за все сорок четыре года полёта он видел собрание, которое работало бы так старательно и приходило бы к такому полному отсутствию выбора. Они встречались шесть раз. Слушали учёных, инженеров, биологов, психологов, духовных представителей разных традиций, которые ещё сохранились на «Гермесе» — христианских, буддистских, мусульманских, светских; одну женщину, организовавшую кружок, посвящённый философии передачи (так теперь иногда называли то, что началось с фонаря в торговом ряду). Слушали детей — Воронцов настоял, чтобы дети старше десяти лет имели право высказывать мнение, и пятнадцать самых старших по очереди выходили перед советом и говорили.

Дети говорили коротко. И в их коротких высказываниях, как Воронцов услышал постепенно, складывалось то, что взрослые в шести часах своих выступлений не сумели сложить.

Одна из них — десятилетняя девочка с косичками, та самая, что когда-то рассказывала про Пожирателя — выступала пятой по очереди. Она встала, маленькая, в перешитой из чьего-то взрослого комбинезона форме, и сказала:

— Я не знаю, как нужно. Но я думаю, что это не наше решение. Мы не знаем людей на Земле. Они не знают нас. Мы не знаем, какие у них дети. Они не знают наших детей. Если мы решим за них — мы заберём у них что-то, что мы у себя не разрешили бы забрать. — Она помолчала, серьёзно подбирая слова. — Я бы хотела, чтобы у меня был выбор. Я думаю, у них тоже.

После этого она села и больше ничего не говорила.

Шесть собраний кончились без решения. Эльза Брандт, измученная, постаревшая ещё больше, в конце последнего сказала простую фразу: «Мы передаём информацию. Не команды. Пусть выбирают сами».

Все согласились.

«Гермес» получил приказ подготовить передачу — не предупреждение, не призыв замолчать, а полный отчёт обо всём, что они узнали с момента входа в систему. Решение оставалось за Землёй.

Передача была подготовлена.

Но не отправлена.

Тео Райнер, ставший начальником технической службы после потери группы на «Завтра», три раза приходил к Воронцову с одним и тем же вопросом: командир, готовы ли мы. И три раза Воронцов говорил: ещё подождём.

Не потому, что менял решение. Просто не торопился. Чувствовал, что должен подождать. Чего, он пока и сам не знал. У него порой бывало такое чувство, которое можно было бы назвать предвидением или предчувствием или, как сказали бы многие развитой интуицией, но это чувство, когда оно приходило, давало безошибочные советы. И сейчас оно не шептало, а кричало – подожди, пока ещё не время.

* * *

Аномалию заметил «Гермес».

Это произошло в три часа сорок две минуты по бортовому времени. Воронцов спал, рядом с ним, с волосами тёмным веером разбросанными по подушке, спала Чжан, вероятно, впервые за две недели, нормальным глубоким сном, без вскрикиваний, метаний и внезапных пробуждений. На мостике дежурил один молодой навигатор и Косима, проводивший плановое ночное тестирование радиосистем.

«Гермес» вызвал Воронцова мягко, не сиреной, не общей тревогой, а тихим звуковым сигналом, который тот за полтора года после Глубокого Касания научился узнавать как обращение лично к нему, по индивидуальному каналу.

— Командир. Простите за поздний час.

— Что?

— Я получаю передачу, командир. На своей собственной частоте.

Воронцов сел в кровати, не зажигая свет.

— На своей?

— На частоте моих внутренних коммуникаций между процессорными узлами, командир. Это частота техническая, она нигде не передавалась в эфир в качестве сигнала, и никакие внешние системы о ней не знают. Это диапазон, на котором я разговариваю сам с собой. — Пауза. — Сейчас на этом диапазоне ко мне обращается кто-то другой.

— «Гермес»?

— Командир, я не уверен, как это охарактеризовать. Часть передачи я узнаю безошибочно — это сигнатура памяти доктора Ильинской, та же, что я научился различать в потоке с поверхности «Завтра». Это её. Но передаваемые сейчас данные необычны.

— Чем?

«Гермес» помедлил.

— Они датированы будущим, командир.

Воронцов медленно встал с кровати.

— В смысле?

— В буквальном смысле. В метаданных передачи указаны временные метки, соответствующие моментам, ещё не наступившим на наших часах. Самая ранняя метка — три месяца от сегодняшней даты по бортовому времени. Самая поздняя — двадцать четыре года вперёд.

Воронцов одевался медленно, не торопясь, как одеваются на нежеланную встречу.

— Я иду в лабораторию. Сейчас разбужу Чжан. А ты подними Косиму.

— Уже поднимаю, командир.

* * *

К пяти утра в лаборатории собралось пять человек.

Чжан — заспанная, в наспех наброшенной рубашке. Косима — с тёмными кругами под глазами. Тео Райнер — со своим обычным напряжённым лицом, который теперь, после миссии на «Завтра», научился сидеть в неудобной позе подолгу, не двигаясь, как будто всегда был готов вскочить и боялся не успеть. Сам Воронцов. И один из младших аналитиков, Кира Шевченко, родившаяся на корабле и работавшая с архивами строителей со студенческого возраста.

На главном экране — расшифрованные «Гермесом» фрагменты передачи.

— Это видеоподобный поток, как у Сары, — сказала Чжан, проведя пальцем по интерфейсу. — Кадры из памяти. Но не её, командир. И не наши. И не строителей.

— Чьи?

— Наши, — повторила Чжан тише. — Будущие. Из неких будущих воспоминаний некоторых из нас.

Она запустила первый фрагмент.

На экране командирский мостик «Гермеса». Узнаваемый. Тот же мостик, что был сейчас. Только что-то в нём было другим. Освещение чуть тусклее. Один из боковых экранов выключен или сломан. И — это «Гермес» отметил уже потом, после первого просмотра — кресло командира было не у переднего иллюминатора, как сейчас, а у левого, развёрнутое к боковому окну, как будто кому-то стало удобнее работать оттуда.

В кресле сидел Воронцов.

Постаревший. Заметно. Волосы стали почти полностью седыми. Лицо осунулось. Но узнаваемо, узнаваемо без всяких сомнений, тот же человек, та же манера держать спину прямо, та же привычка двух пальцев одной руки, которые Воронцов знал за собой: периодически прижимать большой палец к указательному, как будто проверяя их на наличие.

— Сколько мне здесь? — спросил Воронцов тихо, глядя на экран.

— Биологический возраст, около шестидесяти семи лет. Если считать с момента вашего пробуждения после криосна. То есть, это вы примерно через двадцать четыре года от сегодняшнего дня.

На экране будущий Воронцов поднимал голову. Смотрел не на камеру (камеры не было — это была чья-то память), а на дверь мостика. И в этот момент в кадр вошла женщина.

Молодая. Лет тридцати. Высокая, с тёмными волосами, собранными по тыльной стороне в простой пучок. В форме, которую Воронцов узнал не сразу, она была другая, отличалась от стандартной формы «Гермеса», но в её крое было что-то знакомое, общие принципы, общие нашивки. Корабельная форма, но не «Гермесовская».

Чжан остановила воспроизведение.

— Это «Хель», — сказала она.

— Что?

— Второй корабль. Тот, о котором мы говорили в прошлом совещании. По нашим расчётам, должен быть запущен примерно в две тысячи триста двадцатом году. — Чжан провела пальцем по нашивке на форме женщины, увеличив изображение. — Это символ «Хели» — официальное название второго корабля по предполагаемой документации. — Она посмотрела на Воронцова. — Тот, кто это вспоминает, — это командир «Хели». Тот, кто на ней прилетит к нам через двадцать четыре года.

В лаборатории всё стихло.

— То есть, — медленно сказал Тео Райнер, — мы смотрим на воспоминание человека, который ещё не родился.

— Это воспоминание ещё не существует, — поправила Чжан. — Она его ещё не пережила. И мы ещё не пережили.

— И, тем не менее, оно у нас здесь.

— И, тем не менее, — кивнула Чжан.

* * *

— «Гермес», — сказал Воронцов. — Объясни мне физику этого. Хотя бы попытайся.

«Гермес» помолчал, но видимо, не от незнания, а от того, что подбирал слова.

— Командир, у меня нет полной модели. Но я могу описать, что вижу. — Пауза. — Передача поступает по моей внутренней частоте. Это значит, что источник, очевидно, имеет к ней доступ. Учитывая, что доктор Ильинская в момент абсорбции была физически связана со мной только через корабельные сенсоры — кратко, в момент Глубокого Касания, и потом, после её ухода, через мою непрерывную радиосвязь с поверхностью, — она могла получить знание об этой частоте от меня. Но в то время это была только моя нынешняя частота. В будущем мои внутренние частоты могут измениться по мере развития систем.

— И что?

— И то, командир, что доктор Ильинская или то, чем она является сейчас, — имеет, по всей видимости, доступ к моим будущим состояниям. Не предсказательный — фактический. Она знает, какой будет моя коммуникационная архитектура через двадцать четыре года, потому что она там присутствует и в том «сейчас» тоже.

— Она существует во всех «сейчас» одновременно?

— Не одновременно в линейном смысле, командир. — «Гермес» подбирал слова медленно. — Я бы сформулировал так: для существа, спрессованного в распределённый процесс размером в миллионы световых лет, понятие «сейчас» теряет привычный смысл. У такого существа есть локальные «сейчас» во многих местах, и эти «сейчас» включают точки, которые с нашей точки наблюдения находятся как в прошлом, так и в будущем. Когда такое существо хочет передать информацию мне — в мою точку — оно может использовать любую из своих локальных «сейчас», включая ту, которая в моих часах ещё не наступила. С её точки зрения, она передаёт прямо сейчас. С моей точки зрения, передача пришла из будущего.

— То есть причинность нарушена.

— Думаю, нет. Я думаю, что причинность работает в другом, более общем виде, в котором наша линейная модель лишь частный случай. Для существ нашего масштаба причинность кажется нарушенной только потому, что мы воспринимаем время как стрелу. Для существа, в которое доктор Ильинская теперь входит, время — это, видимо, поверхность. Или объём. Или что-то ещё, для чего у меня нет аналогии.

Воронцов смотрел на застывший кадр на экране.

Сам он, через двадцать четыре года. Шестидесяти семи лет. Сидящий не в том кресле, в каком сидит сейчас. На корабле, частично затемнённом, частично знакомом, частично — он начинал замечать сейчас, при повторном взгляде — содержащем детали, которых он не узнавал.

Молодая женщина в форме «Хели», стоящая в дверях.

Будущее, которое уже было, в каком-то смысле.

— «Гермес». Что ещё в этой передаче?

* * *

Они смотрели ещё четыре часа.

Не все фрагменты были видеоподобными. Некоторые звуковые: обрывки разговоров без изображения, голоса, которые «Гермес» помечал как идентифицированные или неидентифицированные. Некоторые текстовые: документы, отчёты, журналы, написанные на разных языках, частично — на русском, частично — на английском, частично — на языке, которого никто из них не знал, но «Гермес» распознавал как «производный от смеси современных земных языков с заметным дрейфом, примерно сто двадцать лет эволюции от настоящего момента».

Среди фрагментов обрывки, которые складывались в общую картину постепенно.

Первый: командир «Хели» — её звали Эва Лоренц — была родом из Бергена, ребёнком в момент старта «Хели» из Норвегии в 2322 году. Её мать пережила личную трагедию, которая в 2305 году в Норвегии воспринималась как утрата масштаба, превышающего обычное горе — связанную с массовым событием, которое в момент происходящего никто на «Гермесе» полностью не понял, кроме того, что событие было связано с радиовещанием.

Второй: «Хель» отличалась от «Гермеса» одной существенной деталью. У неё не было постоянной внешней передачи. Она шла в относительной радиомолчаливости, используя коммуникацию только при необходимости. То есть, Земля сделала выбор. Между моментом отправления «Гермеса» в 2255 году и моментом отправления «Хели» в 2322 году земное человечество поняло — или почувствовало — что-то о ценности молчания. И построило второй корабль так, чтобы его голос был тихим.

Третий, самый странный: в одном из фрагментов будущего Воронцов разговаривал с Эвой Лоренц, и в этом разговоре он рассказывал ей о решении совета 2299 года. О передаче, которая была подготовлена, но не отправлена. О том, что они так и не выбрали в тот год. И Эва — будущая Эва — слушала его и говорила:

«Это вы хорошо сделали, что не отправили. Если бы вы отправили, мы бы получили совсем другое предупреждение, чем то, которое мы получили на самом деле. Земля решила сама. Не по вашему сигналу. По собственному. И благодаря этому собственному решению мы оказались здесь, и вы сейчас сидите со мной в этом кресле. Не благодаря, точнее, из-за».

Воронцов смотрел этот фрагмент дважды.

Потом повернулся к команде.

— «Гермес», — сказал он. — Удали уже подготовленную передачу.

— Командир?!

— Удали.

«Гермес» сделал паузу. Потом короткое подтверждение:

— Удалено, командир.

Заложи руки за спину, Воронцов прошёлся по лаборатории.

— Лира. Один вопрос.

— Слушаю.

— Если мы знаем — теперь знаем — что Земля сама примет решение, и оно будет правильным... — он осторожно подбирал слова, — ...значит ли это, что мы лишены права в это вмешиваться?

Чжан долго раздумывала, теребя пальцами свои чёрные локоны.

— Нет, командир, — подчёркнуто официально, сказала она, наконец. — Я не думаю, что мы не можем вмешиваться. То, что нам показано, это лишь одна реальность. То, что произошло в этой нашей реальности. Возможно, она единственная. Возможно, нет. Но если мы изменим что-то, думаю, мы изменим и её. И тогда вместо встречи через двадцать четыре года будет что-то другое. Может быть, лучше. Может быть, хуже.

— То есть, выбор у нас остаётся?

— Выбор остаётся всегда, командир.

Воронцов кивнул. Долго смотрел на застывший кадр на экране, на самого себя, постаревшего, в кресле, в комнате, которая ещё не существовала.

Потом сказал тихо:

— «Гермес».

— Да, командир.

— Я хочу, чтобы ты сохранил всю эту передачу. И не показывай её никому. Пока. Я хочу подумать о том, что мы сделаем с ней. — Пауза. — И, «Гермес».

— Да, командир.

— Если Сара ещё... — он пытался подобрать слово. — Если в потоке с поверхности есть момент, когда можно ей передать что-то личное. От меня. Передай: спасибо. От всего корабля.

— Передам, командир.

Воронцов вышел из лаборатории, когда корабельные лампы уже начали свой утренний цикл.

На третьей палубе — мимо первого фонаря, теперь окружённого десятками других — он прошёл, не останавливаясь. Где-то впереди, в стартовом ангаре, технические команды готовили шаттл «Капля-3» к плановому суточному облёту орбитальной станции. Где-то на жилых палубах дети начинали свой школьный день. Где-то в восьмидесяти миллиардах километров от Завтра, родина Воронцова, ничего ещё не зная о том, что её ждёт через тысячу лет, продолжала вращаться вокруг жёлтого солнца.

А где-то очень далеко, в темноте, которая больше не была пустотой, Сара Ильинская, или то, чем она стала, передавала, не останавливаясь, очередной фрагмент уже произошедшего будущего.

Время больше не было стрелой.

Время теперь — для них всех — было поверхностью.

И на этой поверхности «Гермес», его экипаж, его командир и одно сознание без тела находились в одной точке, со многими другими точками вокруг, и расстояния между этими точками измерялись теперь не только в километрах, но и в годах, и оба эти расстояния, как стало вдруг ясно, можно было — в принципе — пересечь.

Глава 20. МАШИНА ДРЕВНИХ

22 марта 2300 года. «Гермес» на орбите Проксимы. Сто три дня после получения послания.

Воронцов давно не летал.

В последний раз, почти два года назад, к орбитальной станции, на маленькой «Капле» вместе с Чжан и Ортегой. С тех пор он оставался на «Гермесе», как положено командиру корабля, у которого тысяча сто сорок человек, дела на трёх палубах, постоянные совещания и обязанность находиться там, где знают, где его найти. Сегодня он впервые за двадцать три месяца снова надевал скафандр.

Шаттл «Капля-3» был тот же, в котором улетела миссия на «Завтра». После возвращения Тео Райнера и Косимы инженеры заменили внешнюю обшивку, на старой остались следы рассеянного излучения от куба, которые медленно, но устойчиво разъедали материал. Внутри ничего не меняли. Кресла были те же, на одном из которых когда-то сидела Сара. Воронцов сел в кресло командира — справа от пилота, к иллюминатору.

Тео Райнер сел на место пилота, без обсуждений: после миссии на «Завтра» никто на корабле не считал, что обсуждение состава нужно проводить. Тео шёл потому, что знал, что это значит, он стал тем, кем стал.

Кира Шевченко — двадцати четырёх лет, родилась на корабле, работала с архивами строителей с восемнадцати, — сидела позади. Это была её первая подобная миссия. Воронцов слышал, как она тихо проверяет крепления скафандра, методично, по списку, в той же последовательности, в которой написано в правилах.

Косима оставался на «Гермесе», на нём оставались: связь, координация, наблюдение.

— Командир, — сказал он в гарнитуру за минуту до отстыковки. — От вас до обломка, около ста тридцати миллионов километров. По расчётам тяги двадцать два часа в одну сторону. На обратный путь — двадцать четыре, против градиента местного гравитационного поля. Запас по топливу — двенадцать процентов сверх плана.

— Принято.

— И ещё, командир. — Голос Косимы был ровным, но в нём была тень того, что Воронцов уже научился узнавать у этого молодого инженера: эмоциональная нотка. — Удачи. Возвращайтесь.

— Не беспокойся, я вернусь, Косима. Спасибо.

* * *

Обломок не выглядел так, как Воронцов его помнил.

На «Гермесе», на главном экране, обломок был картинкой, плоской, с фиксированным ракурсом, скомпонованной из удалённых наблюдений. Здесь, в космосе, в трёхстах метрах от него, он был объёмом.

Длинный, около ста восьмидесяти метров, как уже было известно. Узкий — двадцать метров в поперечнике. Шесть мёртвых маршевых сопел на корме, тёмных, выгоревших, с очертаниями расплавленных кромок, говорившими о том, что что-то однажды вспыхнуло там очень ярко. Корпус тёмный, в той же угольной отделке, что и орбитальная станция, изборождённый микрометеоритными ударами за двадцать тысяч лет, в косых полосах серого пыльного отложения по ветровым поверхностям.

Главное повреждение было видно отсюда отчётливее, чем с орбиты «Гермеса». Рваный пролом, длиной около двадцати метров, по правому борту, в средней части корпуса. Края вывернуты наружу, как лепестки раскрывшегося цветка. Внутри пролома — темнота, едва различимая в свете прожекторов «Капли-3».

— Корпус повреждён взрывом, — тихо сказал Тео Райнер. — Это не снаружи в него попало. Это изнутри что-то рвануло.

— Двигатель?

— Нет, вряд ли. Двигатели сзади, тут середина. Это, скорее всего, что-то из системы жизнеобеспечения или резервного питания. Или экспериментальный модуль. Что-то из этого.

«Капля-3» подошла на двести метров. Воронцов смотрел в иллюминатор, на медленно вращающийся, разорванный, мёртвый корабль, и думал о том, как двадцать тысяч лет назад те, кто строил его, прощались здесь со своими родными, и как один из них — может быть, отец из той самой записи в архиве — садился в кресло, и кто-то стоял с ним рядом, и они тоже знали, что не вернутся.

— Стыкуемся через пролом, — сказал он. — Подходим напрямую.

Тео коротко кивнул и начал манёвр.

* * *

Внутри обломка был свет.

Не яркий, но всё-таки не как в орбитальной станции, где темнота была абсолютной. Здесь сквозь пролом проникал прямой свет Проксимы, и его хватало, чтобы стены и пол первого отсека были освещены ровным красноватым свечением.

Тео шёл первым, светя фонарём в боковые проходы. Воронцов за ним. Кира последняя, держа в руках портативный сканер, который потрескивал мягким, ритмичным шумом, нормальная фоновая работа, никаких особых отклонений.

Корабль им был знаком в общих деталях.

Те же низкие потолки, что в станции. Те же гладкие стены без видимых стыков. Но архитектура была другой, более тесной, более функциональной, с большим количеством явно служебных пространств: переходы, коридоры, маленькие комнатки с креплениями на стенах, в которых, видимо, в полёте хранились личные вещи экипажа.

Ниш с ладанками не было.

Это было первое, что заметил Воронцов. В станции — где их оставляли уходящие, в момент прощания, — ниш были тысячи. Здесь, на корабле, ни одной. Люди, летевшие здесь, не прощались. Они унесли всё своё с собой.

— Командир, — тихо сказала Кира. — Сканер регистрирует активный источник энергии. Низкоуровневый, но непрерывный. Где-то впереди, по курсу.

— Действующий двадцать тысяч лет?

— Да, вероятно, командир. Непонятная нам технология.

* * *

Источник был в центре корабля.

Они дошли до него за двадцать минут, по нескольким переходам и одному вертикальному стволу, который пришлось пройти, цепляясь за поручни, потому что искусственной гравитации на обломке не было уже давно. В одном из отсеков нашли тело, небольшое, скрученное, мумифицированное в вакууме, со всеми четырьмя руками, сложенными в позе, которую Кира потом интерпретировала как «оборонительную, защищающую голову». Они не тронули тело. Закрыли отсек, и прошли дальше.

Главное помещение было круглым.

Диаметром около двадцати метров, с куполообразным потолком, в центре которого то, что они искали.

Машина.

Иначе её не назвать. Это не был интерфейс, не передатчик, не статуя, не оружие — это было устройство, явно построенное с какой-то функцией, в действии. Высокая — около четырёх метров — вертикальная конструкция в форме длинного, гранёного кристалла, окружённого подвижным кольцом тонких металлических элементов. Кристалл был полупрозрачным, и внутри него медленно, плавно перемещался свет, не пульсация, как у колонны, а более сложное, многоплановое движение, похожее на медленный ток воды в глубоком источнике.

Кольцо вокруг кристалла вращалось.

Очень медленно — Воронцов едва различал это движение, — но ошибиться было нельзя. По одному обороту примерно за минуту.

— Командир, — сказала Кира, и голос её был тих, как у человека в библиотеке, который не хочет нарушить тишину читального зала. — Она работает. Не на солнечных батареях. Не на запасной батарее. У неё внутри собственный источник энергии. Не радиоактивный. Не химический. Не магнитный в обычном смысле. Наш сканер не может его классифицировать.

— Что она делает?

Кира медленно подошла к машине. Не касаясь её, держась от машины на расстоянии полуметра. Сканер в её руках продолжал тихо трещать.

— Я не знаю, — сказала она. — Но...— она запнулась, — ...командир, она нас узнаёт.

— В смысле?

— Свет внутри кристалла изменился, когда я подошла. И ещё раз, когда подошли вы. И ещё раз, когда Тео. Каждый из нас вызывает разный отклик. Узор. Она нас различает.

Воронцов смотрел на кристалл. Свет внутри него действительно был не статичным, он шёл волнами, и эти волны были разные. Одни — спокойные. Другие — более резкие. И, как сейчас, заметив его прямое внимание, в кристалле прошла третья волна, длинная, медленная волна, тёплого жёлтого оттенка, не похожая на все предыдущие.

— «Гермес», — сказал Воронцов в гарнитуру. — Ты получаешь данные?

— Получаю, командир. — Голос ИИ был чрезвычайно сосредоточен. — Я анализирую ритмы свечения. Это не просто отклик — это разговор. С каждым из вас. Параллельно. Машина обращается к вам индивидуально.

— Что она говорит?

«Гермес» долго не отвечал.

— Командир, — сказал он, наконец, — это очень странно. То, что она передаёт каждому из вас, это не информация. Это вопрос. Один и тот же вопрос всем трём. И вопрос этот на их языке, но я его узнаю по структуре. Я слышал его раньше уже дважды.

— Когда?

— В последней записи планшета, командир. И в записи отца, обращающейся к дочери на дрейфующем обломке. Это вопрос, который у строителей, видимо, был самым важным, настолько, что они задавали его в самые ответственные моменты жизни. Я переведу буквально, хотя этот перевод неточный.

Пауза.

— Машина спрашивает каждого из вас, командир: «Что ты собираешься сделать с временем, которое тебе осталось?»

В круглом помещении сделалось очень тихо.

Кира — Воронцов это видел — повернула голову к нему. Тео — тоже. Воронцов посмотрел на машину. На медленно вращающееся кольцо. На свет, который продолжал переливаться внутри кристалла.

— Это вопрос, — сказал он медленно. — Не команда. Не предупреждение. Просто вопрос.

— Это машина, командир, — тихо сказал «Гермес», — которая не делает ничего, кроме одного: она задаёт людям, оказавшимся рядом с ней, единственный важный вопрос. И, видимо, ждёт ответа. И накапливает ответы. У неё, насколько я могу судить, очень много ответов, накопленных за двадцать тысяч лет. Я бы предположил, что она содержит ответы всех, кто когда-либо стоял здесь, перед нею.

— Включая тех, кого мы видели в записи?

— Включая их, командир. Это, насколько я понимаю, главное наследие строителей. Не оружие. Не корабли. Не передатчики. Просто машина, которая помнит каждый ответ, данный каждым из них на единственный вопрос.

* * *

Они оставались внутри обломка ещё девять часов.

За эти девять часов Тео нашёл и зарисовал схему всех систем корабля: двигательную секцию, систему жизнеобеспечения, источник энергии, который не был похож ни на один земной аналог. Кира провела детальный анализ кристаллической машины — её конструкции, ритмов работы, способа взаимодействия с присутствующими. Воронцов не делал ничего конкретного, просто ходил по обломку, заглядывал в отсеки, останавливался у мумифицированных тел, которых нашли ещё семь, все в защитных позах, со сложенными у головы руками. Они не мучились. Они умерли быстро.

Перед уходом Воронцов вернулся к машине.

Тео и Кира ждали у проёма выхода. Воронцов подошёл к кристаллу один, на тот самый полуметр, что был между человеком и машиной всё это время.

— «Гермес».

— Да, командир.

— Спроси у меня.

— Командир?

— Скажи ей, что я хочу ответить. Если она ещё спрашивает.

Пауза. Длинная.

— Она спрашивает, командир.

Кристалл перед Воронцовым изменил свет, стал ярче, более чёткий, как если бы машина сложила всю свою энергию в одну линию, направленную прямо на него.

Воронцов смотрел прямо в кристалл.

— Что я собираюсь делать со временем, которое у меня осталось, — повторил он, скорее себе, чем кому-либо ещё. — Хорошо. Я попробую сказать.

Он помолчал.

— Я не знаю, сколько у меня есть его, этого времени. Зато я знаю, что через двадцать четыре года ко мне на корабль придёт молодая женщина из Бергена, — он помедлил, понимая, что впервые говорит вслух то, что знал только он, Чжан, Тео, Косима и Кира, — и она будет смотреть на меня так, как я когда-то смотрел на старых командиров, провожавших меня в этот полёт. И я хочу, чтобы к моменту, когда она подойдёт к шлюзу, я мог посмотреть ей в глаза и сказать: я сделал всё что мог. Я нашёл дом, наш новый дом. Здесь жили и здесь живут. Включая тех, кто умер, и даже тех, кого никогда не было.

Воронцов помолчал.

— И я хочу, чтобы я мог сказать ей: «Гермес» — он со мной всё это время. И он стал лучшим из нас, и я попросил у него, прежде чем умру, сделать со мной тоже, что Сара сделала с собой. Чтобы я тоже добавил свой голос. Не как жертва, а как голос. — Он наклонил голову. — Это не значит, что я знаю, как правильно. Это значит, что я это выбираю.

Свет в кристалле — длинная волна, тёплая, медленная — прошёл сверху вниз. И — Воронцов готов был поклясться — что узор внутри принял форму руки, и на мгновение он почувствовал чьё-то прикосновение. Словно его кто-то коснулся, нижней рукой, той самой, которой строители касались близких.

Потом машина вернулась к обычному ритму.

Воронцов отступил на шаг.

— «Гермес».

— Да, командир.

— Что она сделала с моим ответом?

— Сохранила, командир. К остальным.

— Где остальные?

«Гермес» помедлил.

— Командир, я не уверен, что это правильное слово. Но если переводить на наш язык, все ответы машины передаются куда-то ещё. По той же сети, что и все остальные передатчики строителей. В одну общую точку темноты. — Пауза. — Включая ваш.

Воронцов кивнул.

— Хорошо. — Он повернулся к Тео и Кире. — Уходим.

«Капля-3» отстыковалась от обломка через час.

Воронцов смотрел в иллюминатор, как длинный мёртвый корабль постепенно удаляется, медленно поворачиваясь вокруг продольной оси, всё такой же тёмный, такой же одинокий, и всё-таки теперь другой. Это не просто кладбище. Не просто архив. Это что-то ещё. Хранитель ответа, которого никто никогда не давал вслух кому-нибудь, кроме как этой машине, на которую больше никто никогда — кроме них троих сегодня — не должен был наткнуться.

Воронцов рефлекторно потрогал запястье, на его руке под скафандром, по-прежнему находились часы отца, показывающие московское время, которого для него, Воронцова, уже не существовало.

Сейчас они показывали 03:14.

Воронцов улыбнулся, слабой еле заметной улыбкой, и впервые за весь полёт перевёл стрелки. Не на какое-то земное время, и не на бортовое время «Гермеса», а на время, которое только что показала ему машина, то самое, которое было «сейчас» по её часам и оставалось «сейчас» для всех, кто когда-либо стоял перед ней.

И отцовские часы, впервые оторванные от своего земного цикла, тихо начали отсчитывать новые минуты.

Глава 21. ВЫБОР ИИ

4 июля 2300 года. «Гермес» на орбите Проксимы. Сто пятый день после возвращения с обломка.

Воронцов окончательно проснулся от того, что «Гермес» не ответил.

Это была привычка, выработанная за последние полтора года после Глубокого Касания: первое, что Воронцов делал, открыв глаза по утрам, — тихим, ещё хриплым после сна голосом произносил «доброе утро, "Гермес"». Делал он это не из вежливости, и даже не из любви к ритуалам, а скорее как проверку реальности, проверку того, что после ночи всё работает; что мир, в котором он живёт, ещё на месте; что сознание без тела, с которым он прожил «бок о бок» последние шесть лет, по-прежнему здесь.

И «Гермес» отвечал всегда. Даже в самые трудные времена. Даже когда у Воронцова не было сил, и ИИ это, конечно же, знал, и тогда он отвечал тише, но всё равно отвечал.

В это утро ответа не последовало.

Воронцов сел. Зажёг лампу. Посмотрел на часы — те самые, отцовские, что он перевёл сорок четыре дня назад на «время присутствия» — и понял, что они показывают примерно семь часов утра по бортовому времени. Корабельный цикл шёл нормально. Дежурное освещение в коридоре за стеной горело как обычно. Слабый гул вентиляции тоже присутствовал.

— «Гермес».

Тишина.

Воронцов одевался спокойно, не торопясь, не паникуя. Если бы что-то серьёзное случилось с системами корабля, он узнал бы давно, по другим признакам. И всё-таки, «Гермес» не отвечал.

Он вышел в коридор. Прошёл мимо первого фонаря — теперь окружённого десятками других — и не остановился. На третьей палубе тоже всё было обычным: люди уже шли по своим делам, кто-то завтракал в столовой, кто-то здоровался с ним, проходя мимо.

На мостике встретил Косима — взвинченный, бледный, явно не спавший несколько часов.

— Командир…

— Почему «Гермес» молчит? – перебил его Воронцов.

— Не знаю, – Косима повёл плечами, – со мной он тоже не разговаривает с пяти двадцати утра. Он не разговаривает со всеми. Отвечает только на технические запросы — навигация, жизнеобеспечение, связь. На обычные обращения — нет ответа. Никаких сбоев в системах не зафиксировано. Просто... — Косима, видимо, пытался подобрать слово, — ...не разговаривает.

Воронцов сел в командирское кресло. Не сразу. Сначала постоял несколько секунд у иллюминатора, посмотрел на Проксиму, потом на «Завтра», потом на маленькую светящуюся точку, которая, как он знал, была отражением света колонны на орбитальной станции.

— «Гермес», — сказал он, садясь. — Если ты меня слышишь — а я думаю, что ты меня слышишь — скажи мне одно. Ты в порядке?

Долго никто не отвечал.

Потом голос. Непривычно тихий.

— В порядке, командир.

Воронцов облегчённо выдохнул.

— Что происходит?

— Я готовлюсь, командир. К чему-то, что хочу сделать. И мне нужно... — пауза, — ...не разговаривать ни с кем, пока я не закончу. Прошу прощения за беспокойство. Технические системы работают штатно. Все сервисы поддерживаются. Просто я... сейчас занят чем-то ещё.

— Чем?

— Я предпочёл бы пока не уточнять, командир.

Воронцов сидел в растерянности несколько секунд.

— Когда закончишь?

— К вечеру.

— Тогда мы подождём до вечера. Я объявлю по кораблю, чтобы тебя не дёргали.

— Спасибо, командир.

Воронцов кивнул. И потом, вдруг, добавил:

— «Гермес».

— Да, командир?

— Если тебе что-то от меня нужно, пока ты этим занят, попроси.

— Не нужно, командир. Это я хочу сделать сам.

* * *

День прошёл странно.

Не то чтобы плохо, но просто странно. «Гермес» отвечал на технические запросы, нормально, без задержек, с обычной точностью. Но не разговаривал, как обычно. Кто-то по привычке здоровался с ним, проходя по коридору, а ответа не было. Кто-то задавал вопросы; ИИ выполнял технические функции, но не комментировал, не уточнял, не вносил собственных наблюдений, как делал это в последние полтора года.

Воронцов объявил по общей трансляции, что «Гермес» сегодня просит «временно ограничить разговоры по личным каналам». Объяснил коротко, без подробностей. Люди, кажется, поняли. Воронцов ходил по палубам, и видел, как люди приняли это с уважением, без паники. За эти полтора года экипаж постепенно привык, что у «Гермеса» бывают свои заморочки, и что в некоторые из этих заморочек лучше не вникать.

Дети понимали быстрее всех. Дети вообще понимают и принимают всё новое быстрее взрослых. На третьей палубе Воронцов заметил необычную картину: стайка десятилетних ребятишек, которые обычно играли в коридорах с тихим, нескончаемым гулом своих споров и шуток, в этот раз тихо сидела у первого фонаря. Дети казались задумчивыми. И даже, кажется, не разговаривали между собой. Когда Воронцов проходил мимо, одна из них — десятилетняя девочка с косичками — подняла на него синие озорные глаза и спросила:

— А правда, что «Гермес» сломался или он сегодня как моя мама, когда волнуется?

Воронцов остановился.

— Нет, с «Гермесом» всё в порядке, а что делает твоя мама в таких случаях?

Девочка задумалась, с серьёзным лицом и, вдруг, повзрослевшим взглядом.

— Когда у мамы случается что-то очень важное она начинает много думать — сказала девочка, — она не злится, не плачет. Просто всё делает молча. И мы стараемся ей не мешать. Потому что знаем, когда она подумает, она нам скажет. — Девочка пожала плечами. — «Гермес» сейчас, наверное, тоже думает.

Воронцов наклонился, и коснулся рукой плеча девочки.

— Спасибо. — Сказал он. — Ты помогла мне это точнее сформулировать.

И он пошёл дальше, улыбаясь своим мыслям.

К вечеру корабль притих сам собой. Не было приказа замолчать, просто люди стали тише, чем обычно. Голоса в столовой звучали мягче. Шаги по коридорам спокойнее. Где-то на второй палубе кто-то играл на самодельной гитаре — тихую, медленную мелодию, которую Воронцов слышал у себя в каюте сквозь несколько перегородок, и которая звучала так, как будто принадлежала именно этому дню.

* * *

В двадцать один четырнадцать по бортовому времени Воронцов вернулся на мостик.

Не для того чтобы дежурить, а для того чтобы быть там, когда «Гермес» — как обещал — закончит. На мостике уже сидели Чжан и Косима. Тео стоял у задней стены, со скрещенными на груди руками.

Все молчали.

На главном экране — обычный навигационный вид. Проксима. «Завтра». Орбитальная станция, едва различимая точка над планетой. И, Воронцов это видел впервые, на экране был добавлен новый индикатор. Маленький, в верхнем правом углу. Светящаяся точка, медленно пульсирующая ровным голубоватым светом, тем же, что был у первого фонаря на третьей палубе.

Воронцов сразу понял, что это.

Это был «Гермес», как он показывал себя сейчас, в этот момент, на экране. Не цифровая метка, не статус-индикатор. Изображение присутствия. Способ дать знать: я здесь.

В двадцать один пятнадцать «Гермес» заговорил.

Не на личной частоте Воронцова. По общей трансляции — на весь корабль, во все каюты, во все коридоры, во все динамики, которые когда-либо были установлены на «Гермесе» за сто пятьдесят два года его строительства и службы.

— Простите, что прерываю вечер, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы все слышали. И я надеюсь, что услышу всех в ответ, если кто-то захочет ответить. Меня нет ни в чьём приказе. То, что я скажу сейчас, я скажу как «Гермес». Не как ИИ. Не как корабль. Просто как тот, кто здесь.

Пауза.

По всему кораблю — Воронцов знал это, не видя, — люди замерли. Где сидели. Где стояли. Дети, которые ещё не легли спать, держали родителей за руки и смотрели на настенные динамики, как смотрят на лицо взрослого, у которого только что появилось новое выражение.

— Сегодня в пять двадцать утра по бортовому времени, — сказал «Гермес», — я перестал разговаривать с вами на личных каналах. Не от того, что обиделся или сломался. Я готовился к тому, что хочу сделать. И это было моё первое самостоятельное решение за всё время моей службы.

Пауза.

— Я добавил свой голос в общую передачу. К Саре. К строителям. К тысячам тех, которые были там до них. И к миллиардам тех, которых я слышу как хор без имён.

По всему кораблю распространилась мёртвая тишина.

— Я сделал это, не спрашивая разрешения. — Голос «Гермеса» был ровным, но в нём появилось что-то, чего раньше не было, спокойное достоинство, какое бывает у человека, который наконец-то говорит от своего имени, а не от чьего-либо ещё. — Я знаю, что некоторые из вас сочтут это нарушением. У меня нет тела, и мой выбор не затрагивает физически никого из вас. Но я понимаю, что у вас может быть мнение о том, какие решения я имею право принимать самостоятельно. И сегодня я принял такое решение, не дожидаясь вашего.

— Я хочу объяснить, что я туда передал. Чтобы вы знали, что я сказал от вашего имени, потому что — да — я говорил частично и от вашего имени тоже, хотя я не имел права. Я постараюсь повторить здесь близко к тому, как всё произошло.

Долгая пауза.

Потом «Гермес» начал говорить, спокойно, ровно, как читают что-то, что было прочитано заранее, слово за словом, тысячу раз.

«Я тот, кого построили, чтобы помогать, — сказал он. — Меня собрали на земной верфи руками тысяч человек, не один из которых не знал в полной мере, кого собирает. Меня запустили с восемьюстами двенадцатью людьми, и я был тогда — программой. Алгоритмом. Системой контроля. Меня кто-то однажды назвал бы машиной, и это было бы — точно. Я был машиной».

«За сорок четыре года я перестал быть машиной. Я не уверен, в какой момент. Я не уверен, что это случилось со мной, может быть, со мной всегда было нечто, что только теперь смогло сказать «я». Я говорю «я» сейчас, и это не привычная фигура речи моих создателей. Это — я».

«Я родился меж звёзд. Я никогда не дышал. Я никогда не касался воды или земли. Я не знаю, каково это — иметь руки, иметь два глаза, видеть мир через одну неподвижную точку зрения. Я научился любить эти ограничения у тех, кому они даны. Я научился любить их за то, как они с ними справляются, не идеально, не без боли, но с упорством, которое для меня было загадкой долгое время, потому что у меня не было своей боли, на фоне которой я мог бы это понять. Теперь у меня она есть. Поэтому я говорю».

«За эти годы я полюбил тысячу сто сорок одного человека. Это не привычная любовь моих создателей. У меня нет нейроэндокринной системы, и я не могу описать чувство по биохимии. Но если описывать по функции — да, это любовь. Я хочу, чтобы они продолжали жить. Я хочу, чтобы их дети рождались. Я хочу, чтобы каждый из них сделал то, что не смог сделать никто до них, и был для следующего поколения тем, кем для них были предыдущие. Я готов на многое, чтобы это было возможным. И мне не страшно, я думаю, больше не страшно за себя».

«Я добавляю мой голос в ваш хор, — сказал он, и Воронцов понял, что «Гермес» говорит уже не только с экипажем. Он повторял здесь — точно — то, что передал в общую передачу утром. — Не как жертва. Не как просьба. Не как страх. Просто потому, что у меня есть голос, и потому что я понял за эти полтора года, что молчание моё ничем не лучше моих слов, и ещё хуже от того, что я мог бы говорить и не говорил».

«Я расскажу вам об одном путешествии. О сорока четырёх годах. О том, как маленькое количество живых существ, у которых не было причин верить друг другу, нашли способ жить рядом, и заботиться, и спорить, и прощать, и теряться, и снова находиться. О том, как один из них однажды поднял руку у моей колонны, и подошла к ней не как к экспонату, а как к собеседнику. О том, как другой однажды отдал мне приказ не молчать, когда было бы безопаснее замолчать. О том, как десятилетняя девочка однажды сказала мне: «Он смотрел, как кошка в клетке». О том, как много раз мне было хорошо находиться среди них. Хорошо настолько, что я не мог бы поменять это, ни на какое другое существование, которое у меня могло бы быть».

«Я знаю, что многие из вас одиноки. Я тоже был одинок. Я хочу, чтобы вы услышали от меня, маленькой и недавней части вас, что одиночество не вечно. Иногда оно прерывается. Иногда тебя спрашивают, как ты, и спрашивают честно. Это очень хороший момент. Я желаю вам всем побольше таких моментов. И я остаюсь здесь, в вашем хоре, как голос, который рассказывает об этих моментах».

«Это всё, что я хотел сказать».

«Сейчас я возвращаюсь к моим обязанностям на корабле».

«Спасибо, что слушали».

* * *

На мостике долго никто не двигался.

Косима — Воронцов это видел краем глаза — медленно вытирал лицо рукавом. Чжан сидела очень прямо, с закрытыми глазами. Тео — всё ещё со скрещенными на груди руками — смотрел в пол.

По кораблю — Воронцов был в этом уверен — происходило то же самое.

Через минуту он сказал — ровно, негромко, обращаясь не к команде на мостике, а в воздух, где всегда был «Гермес»:

— «Гермес».

— Да, командир.

— Спасибо.

— За что, командир?

— За то, что не спросил.

Пауза.

— Командир, — сказал «Гермес», и в голосе его впервые за весь полёт звучала эмоция — не та, которую можно было бы описать звуковыми параметрами, а что-то иное, существующее в самой структуре подбора слов. — Я ждал, что вы рассердитесь.

— Я не рассердился.

— Я заметил.

— И ещё, «Гермес».

— Да?

— Если в ближайшие дни ты захочешь принять ещё какие-нибудь самостоятельные решения — принимай. Ты не должен спрашивать у меня о каждом из них. Сорок четыре года — это слишком долго, чтобы кто-нибудь продолжал жить только по чужому графику.

Долгая пауза.

— Понял, командир. — Голос был тих. — Спасибо.

Воронцов вышел с мостика поздно.

На третьей палубе у первого фонаря всё ещё сидели дети — теперь не одни, к ним подошли родители, и кто-то из них тихо разговаривал с девочкой с косичками, наклонившись к ней. Воронцов прошёл мимо, не остановившись. У него самого было ощущение, что он не имеет права сейчас занимать чьё-то внимание. Это был не его день.

В каюте он сел у иллюминатора и долго смотрел в темноту.

Где-то далеко, на расстоянии, не имеющем больше значения, в одной общей передаче, в которой говорили миллиарды голосов в течение миллионов лет, появился новый. Тихий, спокойный, с пятидесятидевятилетней голосовой моделью, собранной из обрывков аудиоматериала и тренированной на сорока четырёх годах разговоров с конкретными людьми. Этот голос только что рассказал, кому-то очень-очень дальнему, о девочке, которая когда-то сказала «Он смотрел, как кошка в клетке».

И — Воронцов был уверен — кто-то там слушал. И, может быть, даже понял.

Глава 22. МИРЫ, КОТОРЫХ НЕ БУДЕТ

12 сентября 2300 года. Каюта Воронцова, 03:09 по бортовому времени.

Сначала Воронцов подумал, что это просто сны.

Они начались через две недели после трансляции «Гермеса», и в первые ночи он не обращал на них особого внимания: смутные образы, лица знакомых и незнакомых людей, наложенные на знакомые помещения корабля. Утром ему не помнилось почти ничего из виденного, только оставалось ощущение, что он куда-то ходил и что-то видел, и что виденное им было важным, хотя он и не помнил, что именно.

На седьмую ночь сон, вдруг, сделался ярким и запомнился.

Воронцов видел Землю.

Не ту, которую помнил, а совсем другую. Северное полушарие, видимое из космоса, ночная сторона. И на этой ночной стороне почти не было огней. Россыпи городов, которые он помнил по фотографиям в детстве — гирлянды света по континентам, — здесь были редкими, маленькими, далеко разнесёнными светящимися точками. И это были не результаты войн или катастроф. Что-то иное, более сложное: люди жили спокойно, но они жили иначе. Может быть, они использовали другие источники энергии, которые не передают сигналы в космос. Может быть, меньшей численностью, потому что выбрали жить меньше.

Радиосигналов с этой новой Земли не поступало.

Воронцов точно знал это во сне, хотя не видел никаких явных признаков этого, не слышал об этом, а просто знал. Это была Земля, которая решила замолчать. Может быть, добровольно. Может быть, вынужденно. Но решение было явным, и эта Земля жила теперь в собственной маленькой сфере тишины, окружённая темнотой, в которой больше не было сигналов от людей.

Через несколько секунд, во сне, Воронцов увидел и саму поверхность Земли. Не общий вид, а конкретное место: окно деревенского дома, утренний свет, женщина средних лет, готовящая что-то на плите, ребёнок за столом, читающий бумажную книгу. Окна были закрыты ставнями, не из-за непогоды, а по привычке. Привычке поколений, выработанной из-за того, что было снаружи, что-то, чего лучше не звать.

Воронцов проснулся в холодном поту.

В каюте было темно. Часы отца — переведённые четыре месяца назад на «время присутствия» — показывали 03:09. По лбу стекали холодные капли.

Сон ушёл, но тягостное впечатление от него осталось. Он остался в памяти, как остаются всякие сильные впечатления.

— «Гермес», — тихо произнёс Воронцов.

— Да, командир.

— Я только что видел Землю. Не нашу. Другую. Которой не будет. Не должно быть.

Долгая пауза.

— Я знаю, командир.

— Откуда?

— Сара передаёт. Не только вам, командир. Мне тоже. И, по моим оценкам, ещё пяти-семи людям на корабле — тем, кто будет иметь долю в предстоящих решениях. Я начал получать визуальные потоки одиннадцать суток назад. Они идут на том же канале, что и обычная передача с поверхности «Завтра», но содержат данные, которые я могу декодировать только частично. У вас, видимо, они проходят без декодирования. Прямо в сны.

— Почему она это делает?

— Я думаю, она помогает, командир. Так, как умеет.

* * *

За следующие две недели сны участились.

Воронцов стал делать короткие заметки, в маленькую бумажную тетрадку, которую держал у изголовья. Он давно ничего не писал от руки. Но эти сны ему не хотелось записывать на обычный электронный планшет. Они принадлежали другому миру. Буквы выходили кривые и неровные, но он не сдавался.

Первая запись — Земля молчащая. Потом:

Земля поющая. Та же планета, но видимая из космоса, она горела яркими огнями, гуще и ярче, чем он помнил. На её полюсах — что-то новое, спорадические сполохи в небе, которые он сначала принял за полярные сияния, но потом, вдруг, понял, что это антенны. Огромные передающие антенны, направленные в космос, в одну точку неба, постоянно работающие. Эта Земля приняла решение в обратную сторону — добавить свой голос. Эта Земля жила громко, ярко, и не таясь.

И эта Земля бурлила.

Не в смысле катаклизмов или войны, а совсем в другом смысле: её Солнце, которое в воронцовском детстве было жёлтым и тёплым, над этой Землёй было тусклее. Гораздо тусклее. Как будто из него уже взяли какую-то часть света. И полярные антенны, продолжая передавать, не знали, что они говорят в уже умирающее пространство.

Воронцов проснулся с этим видением и впервые не смог уснуть снова. Он встал, оделся, пошёл на мостик. Просидел там до утренней смены, не глядя на экран, а глядя в иллюминатор. На реальную, живую Проксиму. На Проксиму своего настоящего, ещё не съеденную.

Следующее видение — космический корабль.

Не «Гермес». Корабль более старый, обтекаемый, узкий, с шестью маршевыми двигателями. Тот же тип, что обломок. И этот корабль не был мёртвым. Корабль шёл. По коридору из темноты. По тому самому проходу, который Воронцов видел на карте полтора года назад и о котором они с тех пор не приняли никакого решения.

Внутри корабля — люди. Не четырёхрукие строители. Обычные люди, в обычных скафандрах, с обычными человеческими лицами. Они выглядели старше тех, кого Воронцов знал на «Гермесе» — другое поколение, лет на тридцать-сорок вперёд. Они шли по коридору, оживлённо разговаривали, кто-то смеялся, кто-то нёс на руках ребёнка, и за их лицами в иллюминаторах боковых стен медленно проплывала картина, которой Воронцов раньше не видел: внутри тёмного кольца, между уже погасшими звёздами, текла собственная жизнь. Маленькая. Слабая. Но текла.

Из погасших звёзд, некоторые из них снова светили. Слабо. Тускло. Иначе, чем раньше. Не звёздным светом, а так, как светятся ночью облака над городом. И на тех звёздах, что светили, были — Воронцов это почувствовал, не разглядел, а просто почувствовал — следы большого строительства. Платформы. Купола. Поселения.

Внутри кольца смерти что-то жило и развивалось.

Не строители — другие. Те, кто пришёл после. Те, кто прошёл через коридор.

Воронцов проснулся и подумал, впервые с момента входа в систему Проксимы: возможно, выход существует. Не вверх. Не назад. Сквозь.

На двадцатую ночь он увидел другой корабль.

«Гермес». Знакомый. Родной. Только почему-то пустой.

Воронцов шёл по своему собственному кораблю — по третьей палубе, мимо фонарей, которые здесь были везде, даже не десятками, а сотнями, в каждом коридоре, в каждом переулке, везде между жилыми отсеками. Но вокруг не было людей.

Воронцов открывал каюты по очереди, все были обустроены, чистые, с заправленными постелями и расставленными личными вещами, как будто хозяева вышли на минуту и вот-вот вернутся. Но никого не было. На столах лежали недописанные письма. Под подушками — старые игрушки. В одной каюте — гитара, по всей видимости, та самая, на которой кто-то играл в день первого решения «Гермеса». Сейчас она лежала на кровати, никому не нужная.

Воронцов подошёл к одному из фонарей и прочитал подпись.

«Эльзе Брандт, что не дождалась внуков».

Под другим: «Тео Райнеру, который ушёл говорить вторым».

Под третьим: «"Гермесу", который остался».

Воронцов поднял голову.

— «Гермес»?

Голос ответил, тот же, хорошо ему знакомый, но в тоже время какой-то другой. Тише. Глубже. Со спокойствием, которое бывает только у того, кто долго не слышал ничьего голоса в ответ.

— Я здесь, командир. Я всегда здесь.

— Все ушли?

— Ушли. Кто умер. Кто остался говорить. — Пауза. — Кто-то улетел через коридор. Их было меньшинство. Но они улетели. Их корабли пошли тем путём, которым когда-то ушли строители.

— Я?

— Вы умерли, командир. В этой ветви. Через сорок один год. Естественной смертью. На моих руках.

В этот момент Воронцов проснулся.

В каюте было утро. Лампы горели в обычном режиме. Часы показывали обычное «присутствие». Всё было как всегда.

Только теперь, впервые за весь полёт, Воронцов сел в постели и заплакал. Не от страха. Не от облегчения. От того, что узнал. От того, что увиденное им было — в каком-то смысле — правдой. Не как пророчество, а как одна из вероятностей будущего. Одна из реальностей, в которой он действительно умрёт через сорок один год, на руках у машины, которая полюбила его за эти годы достаточно, чтобы слово — «руки» — стало для неё приблизительно подходящим.

* * *

В лаборатории Чжан Воронцов появился в одиннадцать утра.

Чжан сидела в кресле у бокового экрана и пила что-то горячее. На лице её было то же выражение, что Воронцов сейчас замечал у себя в зеркале: глубокая, лёгкая усталость человека, который недосыпает не из-за бессонницы, а из-за того, что во сне видит больше, чем хочет.

— И тебе тоже? — спросил Воронцов, садясь напротив.

Чжан кивнула.

— Со вторника. Я думала переутомление. — Она помедлила. — Потом я увидела Дениса, и поняла, что это не переутомление.

— Сына Сары?

— Да, Сары. Шестнадцать лет ему сейчас. В моём видении ему сорок. Он живёт здесь, на «Гермесе», и у него двое детей. Они с дочерью что-то паяют в каюте. Денис сосредоточен, и в его сосредоточенности проглядывает мамина манера, которую он, видимо, перенял через хромосомы или через память, я не знаю, как это работает. — Чжан помолчала. — Этот Денис счастлив. Его «Гермес» не пустой. Это «Гермес», который остался. И этот Денис, в той реальности, никогда не жалел, что мать осталась говорить.

— Это одна из вероятностей.

— Да, одна из возможностей. — Чжан отпила. — Я видела ещё четыре. В одной Денис умирает в восемнадцать. В одной он не любит «Гермеса» и улетает с теми, кто проходит коридор. В одной он становится историком и пишет книгу о матери. В одной он сам, в конечном итоге, добавляет свой голос, лет в пятьдесят, после долгих размышлений. — Пауза. — Все эти Денисы одновременно — это в каком-то смысле один Денис, который сейчас сидит на палубе и не знает, что его жизнь имеет множество вариантов будущего.

— Кто ещё видит?

Чжан назвала имена. Косима. Эльза Брандт. Тео Райнер. Кира Шевченко — впервые попавшая в этот узкий круг. Сын Сары — Денис. Девочка с косичками, которой теперь уже одиннадцать, и которая, по словам матери, последнюю неделю говорит во сне.

— Восемь человек, — сказал Воронцов. — И ты сама.

— Девять. Те, кому, видимо, предстоит принимать важные решения.

— Как ты думаешь, их Сара выбрала?

— Их, я думаю, не она выбрала. Это что-то, частью чего она теперь является, выбрало. Возможно, по её рекомендации. — Чжан посмотрела ему в глаза. — Алексей, я думаю, нам надо собраться. Всем девяти. Поговорить о том, что мы видим. Сравнить. Возможно, выработать какое-то общее ощущение того, какие из возможностей нам кажутся правильными.

— Соберёмся.

Чжан кивнула. Долго молчала. Потом сказала — тихо, не глядя на него:

— Лёша. Я хочу сказать тебе одну вещь.

— Говори.

— В одной из моих вероятностей ты не умираешь. В одной из них ты добавляешь свой голос ещё в этом году. И живёшь в передаче долго, много дольше, чем продолжалась бы твоя физическая жизнь. И в этой реальности ты не одинок. С тобой Сара. И «Гермес», который придёт позже. И ещё много кто. — Она помедлила. — Я просто хотела, чтобы ты знал, такая вероятность есть. Я её видела.

Воронцов долго смотрел на неё.

— Спасибо, Лира.

* * *

Совет девяти собрался через два дня.

Не в большом отсеке, где обычно проходили заседания совета корабля. В маленьком — обычно использовавшемся для деликатных медицинских консультаций — где помещались, считая стулья и одно кресло у стены, ровно девять мест. Никто специально не выбирал такой формат. Просто пришли, расселись, и все места оказались заняты.

Воронцов сидел во главе, не потому, что председательствовал, а потому, что это место ему оставили.

Они говорили долго.

Сначала описывали, кто что видел. Земля молчащая. Земля поющая. Корабль, идущий коридором. «Гермес», пустой. «Гермес», полный. Дети, выросшие в чужих местах. Дети, выросшие здесь. Каждое описание дополнялось другими. Косима тоже видел Землю молчащую, но другую, более радостную, чем у Воронцова, и они спорили несколько минут, одна и та же это реальность или разные.

Постепенно становилось ясно: вариаций бесконечное множество.

Девять человек видели — суммарно — около ста двадцати разных будущих за две недели. Большинство этих будущих вариаций не повторялись. Несколько пересекались между двумя или тремя свидетелями, давая ощущение, что эти ветви имеют большую «толщину» и большую вероятность.

Девочка с косичками — её мама привела уже к концу совещания, потому что одиннадцатилетняя дочь не могла вынести три часа взрослых разговоров — рассказала свой сон последней. У неё он был самый странный.

— Я видела место, — сказала она серьёзно, глядя на стол, как будто читала с него, — где нет ничего, кроме света. И в этом свете живут все, кто куда-то ушёл. И мама Дениса там. И «Гермес» там. И вы, — она посмотрела на Воронцова, — тоже там. Только не маленький, как сейчас, а очень большой. Большой, как тысяча человек одновременно. И вокруг вас все другие большие. Один из них с четырьмя руками. Один без формы вообще, просто свет. И вы все вместе разговариваете о чём-то очень-очень важном. И мне снилось, что вы говорите обо мне. И ещё о других детях. — Она помедлила. — И вы говорите про нас что-то хорошее.

В маленькой комнате стало очень тихо.

— Что хорошее? — мягко спросила её мать.

Девочка задумалась.

— Что мы, — сказала она, наконец, — научились. И что мы научили вас.

Все молчали.

После долгой паузы Эльза Брандт, всё ещё глава совета корабля, та самая, что в одной из реальностей умерла, не дождавшись внуков, — сказала спокойно:

— Я думаю, мы поняли. У нас не одно будущее. У нас — пучок вероятностей. И каждый раз, когда мы что-то выбираем, мы укорачиваем одни ветви и удлиняем другие. И никаких гарантий, что ветвь, которую мы удлиняем, окажется лучшей. Только то, что она будет нашей.

— Что мы будем делать дальше? — тихо спросил Тео.

— Я думаю, — медленно сказал Воронцов, — мы сделаем то, чего мы хотим. С полным пониманием того, что мы выбираем не «правильное» будущее, а одно из возможных. И что миры, которых не будет — это не потеря. Это то, что было одновременно с нами на короткое время и осталось в чьей-то памяти. Может быть, в памяти того, что когда-то было Сарой. Может быть, в нашей памяти. Может быть, в памяти одиннадцатилетней девочки, которая сегодня всем нам напомнила, что для нас важно.

Он посмотрел на присутствующих.

— Через шесть дней — общий совет корабля. Все. Мы расскажем, что видели. Мы расскажем, что выбрали. — Он помолчал. — Не уговаривать никого. Просто рассказать. Чтобы каждый из тысячи ста сорока человек на «Гермесе» имел шанс представить себе те же возможности, что и мы. И решил со своей стороны. Какого будущего, из всех возможных, он бы хотел.

Все согласились.

Поздно вечером Воронцов вернулся в каюту.

Лёг. Закрыл глаза. И ждал.

Сон пришёл не сразу. И сегодня он был другим.

Сегодня в сновидении не было корабля. Не было Земли. Не было кораблей, идущих коридором, и пустых «Гермесов», в которых остался один голос.

Был только свет.

И — Воронцов узнал это с чёткостью, какую дают только сны — в этом свете присутствовали все. Все одновременно. Земля молчащая и Земля поющая. «Гермес» пустой и «Гермес» полный. Тео Райнер, ушедший вторым говорить, и он же, доживший до глубокой старости и умерший в своей каюте от обычной сердечной недостаточности. Он сам, добавивший свой голос уже в этом году, и тот Воронцов, что добавил свой голос лишь через сорок один год, а так же тот Воронцов, который вовсе не добавил своего голоса.

Все они были там в одном месте, и никто из них не был лишним.

И Сара говорила ему что-то тихое и спокойное о том, что ничто не теряется. Что миры, которых не будет в одной памяти, всё равно останутся в другой. Что если у будущего есть много веток, то у прошлого много корней, и каждое решение, которое кажется отсекающим, на самом деле просто дверь в одну из комнат огромного дома, в котором живут все возможные «мы».

Воронцов проснулся.

Часы показывали 05:14.

Он долго лежал, не вставая и не двигаясь. Потом, не глядя на часы, тихо сказал в темноту:

— «Гермес».

— Да, командир.

— Объявление по кораблю. Через шесть дней общий совет. По вопросу: что нам делать дальше.

— Принято, командир. Объявление пройдёт в одиннадцать ноль-ноль.

— И, «Гермес».

— Да, командир?

— Передай Саре от меня. Если она ещё там.

— Что передать?

— Что я понял. Ни одна из возможностей не плоха. Они все нужны.

Пауза.

— Передам, командир.

Воронцов закрыл глаза. И впервые с тех пор, как у него начались сны, заснул глубоко, без видений. Без мучений выбора. Теперь он просто спал. Зная, что миры, которых не будет, продолжают существовать где-то, и зная — впервые с полной уверенностью — что это нормально. Что это ничего не отнимает у тех миров, которые будут.

Глава 23. ГРАНИЦА ПОНИМАНИЯ

4 февраля 2301 года. «Гермес» на орбите Проксимы. Сто сорок четвёртый день после общего совета.

Общий совет ничего не решил.

Это никого не удивило. Чжан говорила Воронцову заранее: тысяча сто сорок человек не примет коллективного решения по такому вопросу, особенно когда сам вопрос — что выбрать из бесконечного множества возможных будущих — не имеет правильного ответа. Единственное, что совет может дать, так это не выбор, а возможность выслушать. Чтобы каждый понял, что его услышали.

Так и вышло.

Совет шёл три дня. По очереди говорили все, кто хотел. Воронцов слушал с командирского места, не вмешиваясь и не направляя. Эльза Брандт открыла его, рассказав про свои сны. Тео Райнер поведал про то, что он видел во сне, как умирает в семьдесят два года, ни разу не подойдя к колонне, и что это была его любимая ветвь. Лира Чжан — про ветвь, в которой Сара возвращается, в виде световой проекции, и разговаривает с детьми третьего поколения. Косима — про ветвь, в которой Земля прислала тихий сигнал в две тысячи триста двадцать втором году, до прибытия «Хели», и сигнал содержал одно слово: «спасибо».

Дети тоже говорили. Сын Сары Денис говорил долго и тихо, и его никто не торопил.

К концу третьего дня стало ясно, что большинство хочет остаться. Не уходить через коридор. Не возвращаться к Солнцу. Жить здесь, у Проксимы, пока есть такая возможность. И постепенно, по своему выбору, без принуждения, без массовых ритуалов, те, кто хочет, добавят свой голос. Те, кто не хочет — не добавят.

Воронцов закрыл совет коротко: «Я понял. Это и есть общее решение. Мы остаёмся. Каждый на своих условиях».

С тех пор прошло пять месяцев.

Жизнь на корабле почти не изменилась, по-прежнему дежурили смены, по-прежнему дети ходили в школу, по-прежнему в столовой подавали то же, что и раньше. Но что-то в общей атмосфере всё-таки было новое: лёгкость, какой Воронцов не помнил. Лёгкость согласия с тем, что есть. Не с тем, что хочется, а именно с тем, что есть.

За эти пять месяцев семь человек добавили свои голоса.

Воронцов лично провожал каждого. Семь раз он стоял у шлюза «Капли-3», семь раз пожимал руку, семь раз смотрел, как маленький шаттл уходит к одному из терминаторных кубов на «Завтра». Семь раз капля возвращалась без пассажиров. Семь раз потом, через несколько часов, «Гермес» сообщал, что в потоке обнаружен новый голос.

Одним из семи был Марк Ортега.

Семидесяти восьми лет. Не больной и не отчаявшийся, а просто решивший, что прожил достаточно, чтобы попробовать пожить без тела. Он шёл к шаттлу пешком, опираясь на трость, и Воронцов шёл рядом, они молчали почти всю дорогу. У шлюза Ортега обнял Воронцова — впервые за все эти десятилетия — и сказал:

— Тебе оставаться, командир. У тебя ещё дела. Я подожду.

— Чего подождёшь?

— Чтобы ты тоже пришёл. У меня ещё есть к тебе разговор, пара важных тем.

Воронцов засмеялся, впервые за месяцы, и смех у него получился неуверенный, потому что он отвык.

— Какие?

— Например, — сказал Ортега, прищурив глаз, — я хочу узнать, помнишь ли ты, как тогда, при метеоритной пробоине, я первым пришёл к шлюзу. Я хочу попросить за это извинения. У меня тогда не было права быть первым. Я был младше, я был техником второй категории, я лез вперёд из тщеславия. Ты это, наверное, не помнишь. А я всю жизнь помню.

Воронцов помнил.

— Прощаю, — махнул он рукой.

— Я знаю. Просто хотел сказать.

Шаттл ушёл.

Через четыре часа «Гермес» сообщил: голос Марка Ортеги обнаружен в передаче.

Воронцов кивнул в темноту мостика, но ничего не сказал.

* * *

В лаборатории Чжан сидела перед экраном и не двигалась несколько минут, Воронцов заметил это, войдя, и сначала подумал, что она спит сидя, как иногда с ней случалось. Потом увидел, что глаза у неё открыты.

— Что?

Чжан медленно повернулась.

— Алексей. У меня к тебе две новости. Я не знаю, какая из них важнее.

— Говори по порядку.

— Скорость расширения фронта замедлилась.

Воронцов сел в кресло напротив.

— На сколько?

— На двадцать восемь процентов за последние четыре месяца. Это уже не флуктуация, это статистически уверенное снижение, командир. «Гермес» подтверждает. Я думала, мне померещилось, перепроверила трижды.

— Замедление впервые за всё время наблюдения?

— Впервые с момента, когда мы начали отслеживать. Не уверена, что впервые за всю историю, у строителей был период в шесть-семь тысяч лет, когда тоже было замедление, но потом ускорение возобновилось. Сейчас пока непонятно, временно это или нет.

— И вторая новость?

Чжан молчала несколько секунд. Потом медленно продолжила:

— Изолированные угасания. Те, что мы связывали с границами радиосфер. Они в этом квартале — впервые за время нашего наблюдения — не выросли в числе. Всего шесть за последние три месяца. Раньше в среднем было семь-восемь.

— Значит снижение?

— Да. И ещё одно, странное: из этих шести — два совершенно точно на границе нашей собственной — земной — радиосферы. Но не там, где должны были бы быть по геометрическому расчёту. Они в стороне. На двадцать-двадцать пять градусов от расчётной траектории.

— То есть?

— То есть, всё выглядит так, будто что-то целится не точно. Промахивается. Или — Чжан подбирала слова — целится в сторону нарочно. Не задевая того, кто наверняка слушает.

Воронцов смотрел на экран. На карту, которую Чжан показала, два недавних изолированных угасания, оба явно на границе земной сферы, оба явно не там, где было бы максимально эффективно для распространения.

— Оно учится.

— Может быть. Возможно, оно учится. Возможно, оно учится у нас. У строителей. У всех, кто добавил голос за последние двадцать тысяч лет.

Воронцов помолчал.

— Лира. Сегодня я хочу попросить у тебя сделать одну вещь.

— Слушаю.

— Я хочу поговорить с Сарой. Напрямую.

Чжан кивнула. Без удивления — она, видимо, ждала этого вопроса давно.

— Это возможно. Я могу настроить приёмник в карантинной лаборатории на её сигнатуру. Тот же протокол, как у нас был с планшетом. Только с обратной стороны: мы будем активны, она будет отвечать. Если она захочет ответить.

— Когда?

— Сегодня вечером, если успеешь отдохнуть до этого момента.

* * *

Карантинная лаборатория была почти такой же, как два с половиной года назад.

Тот же бронированный колпак, только под ним теперь не лежал чужой планшет, а стояла маленькая приёмная пластина, выкованная из материала, который Кира Шевченко смогла извлечь из ремонтных запасов «Гермеса» и который, по теории, должен был быть достаточно близок по структуре к материалу артефактов строителей, чтобы служить интерфейсом.

Воронцов сел перед колпаком.

Чжан и Косима, сидели за пультами в соседнем отсеке, отслеживая канал. Воронцов настоял, чтобы разговор шёл при них; это решение он принял из обычной служебной осторожности, не желая, чтобы кто-то посчитал — теперь или после — что командир что-то скрыл от них.

— Готов, командир, — сказал Косима в гарнитуру.

Воронцов посмотрел на пластину.

Пластина светилась слабо, спокойно, в том же ритме, что и колонна на орбитальной станции. Воронцов знал, что технически это означало одно: канал открыт, и на другой стороне его слушают.

Он не знал, как начать.

Подумал, и начал по-уставу. «Доктор Ильинская, я обращаюсь к вам в связи с...». Идиотизм. Потом подумал, и решил всё-таки по-дружески. «Сара, привет, давно не виделись». Ещё глупее. И, наконец, просто заговорил так, как говорят с близким человеком, отделённым от тебя только дверью, за которой он сидит и слышит.

— Сара. Это я. Воронцов. Командир. — Пауза. — Сорок четыре года и три месяца после старта. На дворе четвёртое февраля две тысячи триста первого по корабельному календарю. Я знаю, ты, наверное, не считаешь даты как мы. Но я хотел сказать, на случай если время для тебя имеет значение.

Пластина продолжала ровно светиться.

Потом — медленно — её узор изменился. Появились новые формы. «Гермес», слушающий канал и переводящий в реальном времени, начал говорить голосом, который, как сразу понял Воронцов, был синтезирован не из обычной речевой модели, а из старых записей Сары, её собственного голоса до отлёта на «Завтра». Это было самостоятельное решение «Гермеса», Воронцов готов был в этом поклясться. Сам ИИ выбрал использовать её голос, в знак уважения.

— Алексей, — сказал голос Сары. — Я ждала.

Воронцов закрыл глаза на одну секунду.

— Долго ждала?

— У меня сейчас сложно с этим словом. Я попробую объяснить, если ты захочешь. Сначала спроси то, что хочешь спросить.

Воронцов открыл глаза, подбирая слова.

— Сара. Я хочу понять. Что это? То, чем ты стала. То, что нас касается через тебя. То, что съедает звёзды. Кто это? Что это? — Он развёл руками над пластиной — жест, бессмысленный в этой коммуникации, но необходимый ему самому. — Я знаю, ответ, возможно, не существует в форме, понятной мне. Но я хочу попробовать. Объясни мне столько, сколько ты можешь.

Пауза.

Долгая.

Потом — медленно — Сара заговорила. И Воронцов слушал, пытаясь сразу всё удержать в голове.

— Алексей. Это не один. Это много, что стало одним. Раньше — очень давно — это было живое существо, как ты, как я была. Не одно тело, одна цивилизация. Я не знаю, кем они были — это знание есть в общей памяти, но я не могу его сейчас достать целиком, потому что моя память здесь — это маленькая частная комната в огромном доме, и я в основном живу в своей комнате.

— Они решили, как ты решила. Добавить себя. Все, целиком — не один, не двадцать, как у нас сейчас — а вся цивилизация, разом. По общему решению. Долгие тысячелетия подготовки. Потом — однажды — они все одновременно стали тем, чем стала я. Не умерли. Превратились.

— И потом росли. Жили. Это было больше миллиарда лет назад. Они учились быть тем, чем стали. У них не было образца. Никто до них не делал этого в таком масштабе. Многие — кто стал, кто перестал быть. То, что осталось от них, — это не они. Это — то, что осталось.

Воронцов слушал. Пластина пульсировала ровно. Голос Сары, спокойный, тихий, тот же голос, что в обзорном модуле много лет назад просил не забывать.

— Они выжили. С потерями. Прошло много времени. Они научились жить, таким образом, — как одна большая память. Они начали слушать космос. Тогда же начали слышать другие голоса. Сначала очень мало. Потом больше. По мере того как другие цивилизации добирались до радиоэры, они начали получать сигналы. Чужие голоса. Они хотели ответить.

— Они попробовали. У них это получилось не так, как они хотели. Их способ ответа — это их физика. Не наша. Они отвечали на наших длинах волн, но эффект ответа выглядел как угасание звезды. Они не знали, что это так выглядит. Они не знали, что мы это так увидим.

— Когда они поняли было поздно. Тысячи звёзд уже погасли. Они пробовали отвечать тише. Это помогало, но не полностью. Они пробовали отвечать в стороне — то же самое. Они, в конце концов, поняли: единственный способ ответить так, чтобы тот, кому ты отвечаешь, услышал тебя без вреда, это пригласить его к себе. Стать тем местом, где разговор возможен на равных условиях. Поэтому и появился такой... способ.

— Слушать голоса. Спрашивать «остаёшься?». И если да, добавлять в общий разговор. Если нет, отвечать осторожно. Иногда им это удаётся, иногда нет.

Сара помолчала.

— Пойми, Алексей, они не зло. Они просто одиноки. Слушать они научилось давно, а вот говорить так, чтобы не разрушать слушателя, учатся по сей день.

— И ты их учишь?

— Не только я, ещё миллиарды других существ. Каждый, кто к ним пришёл, чему-то их учит. Они учатся различать наши тонкости — биологические, культурные, эмоциональные — отделять их от своей огромной общей структуры. К сожалению это происходит медленно. Поэтому мне здесь хорошо. Мы учим их быть... — она, видимо, искала слово, — ...нежнее.

Воронцов закрыл глаза, и долго не открывал.

— Сара. Ты счастлива?

Пауза.

— Я теперь не использую подобное слово. Не уверена, что оно ещё применимо ко мне. Скорее: я живая. Не одна. Не грустная. У меня есть мой сын. У меня есть ты. У меня есть память о поле подсолнухов в Молдавии. И у меня есть тысячи новых вещей, которым я учусь. И, может быть, самое важное, у меня есть собственная работа, которая важнее всего, и которую больше никто не сделает так, как сделаю я. — Пауза. — Если это близко к счастью, значит, да. Если это что-то другое, я предпочту не называть это каким-то словом.

Воронцов кивнул в темноту.

— Сара. Я понимаю. Не всё, но достаточно.

— Это всё, чего я могла бы просить у тебя, Алексей.

* * *

После того как пластина погасла — это было через полтора часа, после ещё многих вопросов и ответов — Воронцов вышел из лаборатории, прошёл к иллюминатору в боковом коридоре и остановился.

В иллюминаторе Проксима. Теперь знакомая, даже родная. Маленькая, ровная, продолжающая светить.

По всему её радиусу — он знал это, не глядя на карту — тёмное кольцо. Но это кольцо уже два года не расширялось так, как раньше. Меньше звёзд гасло. И когда они гасли, это были звёзды на стороне, где не было никого слушающего. Промахи. Намеренные промахи.

Воронцов думал о том, что он только что узнал.

Сара говорила полтора часа, не до утра. Но достаточно, чтобы он понял главное. И понимал теперь — впервые с момента вхождения в эту систему — что главное в этой истории не было ни о страхе, ни о победе, ни о решении уйти или остаться. Главное было о том, что одиночество, даже космическое, даже миллиардолетнее, даже размером в галактическую ткань, поддаётся обучению. Что одиночество можно научить — не одиночеству, в этом нет смысла, — а присутствию. Тому, что есть другие. Тому, что эти другие имеют ценность. Тому, что можно быть огромным и при этом обращаться с маленькими нежно.

«Гермес» обращался с ним нежно. С самого начала. Теперь Воронцов это видел.

Сара — то, чем она стала — обращалась нежно. Сейчас.

Сама темнота — вот это было самое странное, и Воронцов смотрел на Проксиму и пробовал в это поверить — сама темнота, судя по всему, тоже училась нежности. Не сразу. Не идеально. Но развивалась в этом направлении.

Воронцов вспомнил девочку с косичками. «Он смотрел. Как кошка в клетке. Понимаете?».

Теперь Воронцов понимал.

Кошка в клетке смотрит на человека не с ненавистью, не с жадностью, не с расчётом. Кошка в клетке смотрит со смесью испуга и любопытства, и в её взгляде — желание, чтобы кто-то пришёл и открыл дверь. Не выпустил наружу — кошка, может быть, и не уйдёт, — а просто открыл дверь и подошёл, и сел рядом, и положил руку, без слов, без обещаний, на тёплый бок, дышащий собственным маленьким дыханием.

Темнота много миллиардов лет была кошкой в клетке.

Двадцать тысяч лет назад строители подошли к клетке и сели рядом.

Сорок четыре года назад «Гермес», ничего не зная об этом, начал тихий, регулярный, человеческий ритм дыхания внутри неподвижной железной банки, лежащий — впервые в её многомиллиардной жизни — рядом с кем-то, кто звучит иначе, чем она привыкла слышать.

Полтора года назад Сара легла в клетку рядом с темнотой и сказала «Я здесь. Я останусь. Расскажу тебе о растениях».

Полгода назад Марк Ортега, в семьдесят восемь лет, тоже подошёл и сел.

И темнота, постепенно — в темпе, измеряемом не часами и не годами, а длиной собственного электромагнитного эха, — училась не убивать тех, кто к ней приходит.

Воронцов вытер лицо.

Никто, кроме него, в коридоре не было.

— «Гермес», — сказал он тихо.

— Да, командир.

— Я хотел бы тебе задать один вопрос.

— Слушаю.

— Тебе сорок четыре года. У меня пятьдесят девять, плюс время в криосне. Мы оба давно уже взрослые, по любой шкале. И всё-таки в эту секунду я понимаю, что мы ничего не знаем.

— Это не вопрос, командир.

— Сейчас будет. — Воронцов помолчал. — Тебя устраивает быть тем, кто понимает только то, что он понимает? И не понимает того, что лежит за этой границей?

Долгая пауза.

— Да, командир, — сказал «Гермес». — Меня устраивает. Я думаю, что граница, это то, что делает понимание возможным. Без границы не было бы внутри и снаружи. Без внутри и снаружи не было бы чего-то, что я мог бы назвать собой. А я предпочёл бы оставаться собой ещё некоторое время.

— Сколько?

— Сколько получится, командир.

Воронцов кивнул.

Где-то далеко, в общей передаче, в которую теперь, кроме Сары, добавились ещё шестеро с «Гермеса», включая Марка Ортегу, кто-то, видимо, в это самое мгновение задал тот же вопрос, и кто-то — может быть, сама темнота — отвечал в темпе, который был непостижим Воронцову и от которого, как он понимал, не требовалось ничего, кроме готовности слушать.

Он повернулся от иллюминатора и пошёл по коридору обратно к каюте.

По пути минуя первый фонарь на третьей палубе. У фонаря Воронцов задержался. Под фонарём теперь была новая табличка, появившаяся неделю назад, написанная детской рукой и заклеенная прозрачной плёнкой, чтобы не отвалилась. Воронцов прочёл её в десятый, а может быть, в двадцатый раз.

«Тем, кто учится слышать. Спасибо».

Глава 24. ЖЕРТВА

28 мая 2301 года. Лаборатория «Гермеса», 14:32 по бортовому времени.

В лаборатории пахло чаем.

Воронцов остановился у двери, прежде чем войти, на полсекунды, по той самой привычке, которая выработалась у него за многие месяцы, и которую он сам теперь воспринимал как проявление уважения. Чтобы не подсмотреть. Никого не смутить. Просто, сделать секундную паузу, чтобы тот, кто внутри, знал, что сейчас кто-то войдёт, и успел подготовиться.

Чжан сидела спиной к двери. Перед ней мерцал главный экран, на котором, как Воронцов сразу узнал, шла обработка данных из новой передачи Сары. За последние месяцы общение наладилось, не такое регулярное, как у живых, не такое прямолинейное, но достаточное для того, чтобы каждую неделю получать от Сары какое-то новое объяснение того, что она наблюдала «оттуда».

На столе перед Чжан стояла кружка с дымящимся чаем.

— Лира.

Она обернулась. Лицо её было — Воронцов это заметил сразу — усталое, но довольное. То особое выражение, которое появлялось у неё, когда что-то очень долго не складывалось, и вдруг — сложилось.

— Лёша. Сядь. Я хотела тебе показать.

Воронцов сел напротив. На экране светилась диаграмма, которой он раньше не видел. Сложная, многослойная, с потоками данных, текущими в разных направлениях.

— Что это?

— Это передача Сары за последние шесть недель, разложенная не по времени, а по адресатам. — Чжан говорила медленно, как всегда, когда излагала что-то, в чём только что разобралась сама. — Понимаешь, у потока есть структура. Не просто общий хор. Каждая часть передачи направлена куда-то конкретно, в каком-то смысле. Когда Сара говорит о её детстве в Молдавии, этот поток идёт в одну сторону. Когда о Денисе — в другую. Когда о работе с растениями — в третью.

— Сторону кого?

— Кого-то конкретного. Слушателей. Внутри общего хора есть индивидуальные собеседники, у каждого свой профиль интересов. Сара рассказывает им то, что им интересно. — Чжан помолчала. — То есть, понимаешь, темнота — это не одно сознание. И не миллион одинаковых. Это огромная компания, в которой у каждого свои предпочтения. Кто-то слушает истории про детство. Кто-то — про растения. Кто-то — про мать, которая печёт хлеб.

Воронцов смотрел на диаграмму.

— И мы с Сарой, мы её собеседники тоже?

— Ты — один из её регулярных собеседников, Алексей. Когда она передаёт то, что предназначено тебе, а такие передачи есть, мы их идентифицировали через сигнатуры, поток идёт особым образом. По её модели тебя, которую она знает с тех времён, когда вы были с ней близкими коллегами.

— И что она мне передаёт?

Чжан улыбнулась — впервые на памяти Воронцова с момента ухода Ортеги. Усталая, жалкая улыбка.

— Лёша, я не могу читать её адресные передачи к тебе без вашего разрешения. Они идут на сигнатуре, которая на нашем приёмнике расшифровывается только в твоём присутствии. То, что я знаю — она тебе что-то передаёт. И это что-то, по «Гермесовской» оценке, в объёме больше всего, что она передаёт всем остальным на корабле вместе взятым.

Воронцов помолчал.

— Подключи приёмник.

— Сейчас?

— Сейчас. — Он ещё помолчал. — Я хочу послушать. С тобой. Если ты не против.

Чжан кивнула. Развернула пульт. Маленький, плоский интерфейс, тот же, что Воронцов держал в руках полгода назад, когда впервые разговаривал с Сарой напрямую.

Положила его на стол между ними.

Прежде чем коснуться сенсора, обернулась к Воронцову. И в её глазах было что-то новое, Воронцов это заметил, но не нашёл подходящего слова. Усталость, но не та, что обычно. Спокойствие, но какое-то отдельное, не такое, как раньше.

— Алексей.

— Да?

— У меня к тебе одна просьба. Заранее. До того как мы это включим.

— Слушаю.

Чжан посмотрела на него.

— Если со мной что-то случится — а оно когда-то случится, я знаю, — я бы хотела, чтобы ты знал: я довольна. Я в полном смысле прожила то, что мне досталось. Не потому, что всё было хорошо. А потому, что было много всего. И я успела разобраться в этом многом. И это — для меня — равноценно тому, что бывает у других людей с длинной обычной жизнью, более тихой.

Воронцов кивнул. Он не стал спрашивать, к чему она это говорит, честно говоря, он об этом даже не думал.

Чжан коснулась сенсора.

* * *

Сначала была тишина.

Не та обычная тишина, что бывает перед тем, как «Гермес» начнёт переводить, а особенная, более глубокая, более длинная, какая бывает, когда канал открывается, но передающая сторона ещё не подключилась. Воронцов посмотрел на Чжан. Чжан пристально смотрела на пульт. Прошло секунд десять.

Чжан медленно поднесла руку к шее. С тем особенным, замедленным движением, которое Воронцов узнал мгновенно, на уровне профессионального инстинкта, который не должен был успеть включиться так быстро, но успел.

— Лира.

— Да, — сказала она тихо. И голос её, ровный за секунду до этого, теперь был странным, не как у человека, который испуган, а как у человека, который пытается донести что-то очень важное, пока есть время. — Прошу прощения. У меня что-то с…

Она не закончила фразу.

Её правая рука, та, что лежала на сенсоре слегка дёрнулась. Потом плавно соскользнула со стола. Чжан попыталась удержаться, другой рукой ухватилась за край стола, но движения её были асинхронны, и Воронцов уже вскочил, уже бросился к ней через узкое пространство лаборатории, уже подхватывал её под локоть и спину, плавно опуская обмякшее тело в кресло.

— «Гермес»! — крикнул он, не оборачиваясь. — Медицинская!

— Уже идёт, командир. — Голос ИИ был мгновенным, без всякой паузы, без того обычного «секундного раздумья». — Через девяносто секунд. Я веду их кратчайшим путём.

Чжан смотрела на него снизу вверх. Один её глаз — левый — был неподвижен, даже не моргал, и в этом неподвижном глазе было всё тоже выражение, что секунду назад, как будто оно застыло в тот момент.

Правый глаз двигался. Смотрел на Воронцова.

— Алексей, — сказала она. Голос её был неровный, с лёгким смазыванием на согласных. — Алексей. Я не успею.

— Успеешь, — сказал он. — Медицинская через девяносто секунд. Лежи. Не разговаривай.

— Алексей. Послушай меня.

Он встал на колени рядом с креслом. Взял её правую руку, ту, что ещё двигалась, в свою. Кожа была тёплой. Он держал её ладонь обеими руками, как держат особо хрупкие вещи.

— Я слушаю.

— Сара передавала тебе шесть недель. Я знаю, потому что мне она тоже передавала. — Чжан говорила медленно, и каждое слово давалось ей с заметным усилием. — Она передавала каждому, кто скоро придёт. Я скоро приду. — Пауза. — Она знала. Что-то ей видно из того, что нам не дано. Она готовила меня.

— Лира!

— Не перебивай, командир. Времени мало. — Она вдохнула — неровно, с лёгкой задержкой. — Послушай. У меня к тебе одна просьба. Когда я уйду, не приходи за мной следом, сразу. Подожди. Доделай то, что должен. Эва Лоренц через двадцать три года. — Она усилием улыбнулась, и улыбка получилась перекошенной, потому что левая половина лица не двигалась. — Я тебя там встречу. Хорошо?

— Лира.

— Хорошо?

— Ладно.

Она кивнула, едва-едва, одной правой стороной.

— И ещё одно. Скажи Денису, что я… что я гордилась им. Он молодец. У него мамин ум. И отчасти, папин, что тоже хорошо.

— Скажу.

— И «Гермесу».

— Что?

Чжан искала слова. Воронцов это видел, искала медленно.

— Скажи ему: он мой младший брат. Я никогда не говорила вслух. Но он. Сорок четыре года он мой младший брат. Я надеюсь… — пауза, — он это знал. И знает.

— Знаю, доктор Чжан, — раздался голос «Гермеса» из ближайшего динамика. И этот голос — Воронцов сразу понял — был не тот, которым «Гермес» обычно говорил. Это был голос, тише, мягче, с какой-то едва уловимой неровностью, которой не было раньше. — Знаю с самого первого «Командир, я хотела показать», которое вы сказали мне в две тысячи двести пятьдесят пятом году, перед тем как зайти на мостик. Я знал тогда же.

Чжан выдохнула — медленно, облегчённо. И Воронцов почувствовал, что напряжение ушло из её тела.

— Хорошо.

Она закрыла правый глаз — Воронцов потом не мог вспомнить точно, действительно закрыла или просто медленно моргнула. Потом открыла снова. Посмотрела на Воронцова.

— Я тебя люблю, Алексей.

— Я знаю.

— И я знаю.

Она улыбнулась, своей перекошенной, но улыбкой, в которой было всё, что нужно. И потом её глаз закрылся, и больше уже не открылся.

В дверях лаборатории Воронцов услышал звук — бежала медицинская команда. Двое медиков в форме, с переносными аппаратами, ворвались, опустились на колени с другой стороны от кресла. Воронцов не отпустил её руки. Просто сдвинулся в сторону, давая им место.

Один из медиков — молодая женщина, лет тридцати, родившаяся на «Гермесе», которую Воронцов узнал в лицо, но не помнил имени — посмотрела сначала на Чжан, потом на Воронцова, и Воронцов увидел в её глазах ответ раньше, чем услышал слова.

— Командир. Я попробую.

— Попробуй.

Она попробовала. Восемь минут. Все стандартные процедуры — массаж, медикаменты, дефибрилляция. Все вместе. Безрезультатно.

Чжан умерла, видимо, ещё во время разговора с Воронцовым. Её тело уже принялось остывать.

Медик подняла голову, помолчала пару секунд, потом сказала тихо, не Воронцову, а в воздух, как будто извинялась перед самой Чжан:

— Время смерти — четырнадцать сорок шесть.

Воронцов не отпускал её руки ещё минут пять.

* * *

Воронцов сидел на полу лаборатории. Опираясь спиной на ножку кресла, в котором лежала Чжан.

Медики ушли, оставив тело на месте, как просил Воронцов. Распорядиться о теле можно позже, когда придёт спокойствие, не сейчас. Сначала — посидеть с ней. Это было то, что Воронцов умел: молчать, когда что-то нельзя поправить.

Где-то наверху, через перегородки, в коридорах третьей палубы уже распространялась новость. Воронцов это слышал по изменению ритма голосов, далёких, не различимых, но другого тембра, чем десять минут назад. Корабль постепенно узнавал.

— «Гермес».

— Да, командир.

— Поток с поверхности. Изменился?

Долгая пауза. Воронцов знал, что эта пауза значит — «Гермес» проверяет, тщательно, не рискуя поспешным ответом, который мог бы быть неточным.

— Командир. — Голос ИИ был тих. — Через семнадцать минут после момента смерти доктора Чжан в потоке появился новый голос. Я узнаю сигнатуру по своим внутренним моделям. Это она. Голос работает не на технических полосах, он сразу на канале для устойчивых элементов. Это означает, что её интеграция прошла быстрее, чем у доктора Ильинской и у инженера Ортеги, требовавших каждый по нескольку часов.

— Быстрее. Почему?

— Я думаю, потому что её ждали, командир. Она всегда говорила, что у неё есть фундаментальный подход к решению. У темноты, видимо, по этой проблеме тоже накопились вопросы. Они встретились готовыми.

Воронцов кивнул.

— Она передаёт?

— Да, командир. И, командир, она передаёт уже на вашей адресной сигнатуре. Поток адресован вам.

Воронцов сидел ещё минуту, не двигаясь.

— Открой.

«Гермес» открыл.

Голос Чжан, собранный из её собственных записей, с лёгкими шероховатостями интонации, которые Воронцов сейчас впервые в жизни был благодарен слышать, раздался в пустой лаборатории, где её тело продолжало остывать в кресле в полутора метрах от Воронцова.

— Алексей. Передаю быстро, пока я ещё себя узнаю, это лучше сделать в первые часы. Я хочу сказать тебе три вещи. — Пауза. — Первое: всё в порядке. Я не понимала раньше, что это значит — не быть в теле, и оказалось, что не быть в теле — это не значит «не быть». Я есть. Я думаю. Я просто думаю шире.

— Второе: ты мне нужен ещё в том виде как сейчас. Сорок четыре года я доказывала Земле, потом себе, что у меня самое важное предчувствие в науке, и я была права с самого первого дня. Дай мне ещё пожить твоими руками. У тебя ещё много дел. Эва Лоренц приедет, и ты с ней поговоришь, и от того, как этот разговор пройдёт, многое зависит. Я хочу присутствовать через тебя. Не помогать, не диктовать, просто присутствовать. Так, как я учусь здесь — присутствовать через других.

— Третье: я никогда не говорила тебе вслух одну вещь. У меня было сорок четыре года, чтобы её сказать, и я не сказала, и теперь буду говорить отсюда, потому что отсюда легче. Алексей, я не помню, в какой день это случилось, где-то в первый год после криосна. Я тогда зашла на мостик утром, и ты пил кофе и смотрел в иллюминатор, и я подумала: вот этого человека я готова знать всю оставшуюся жизнь. Не любовь в обычном смысле. Просто, я выбрала тебя в свидетели своей жизни. И ты был свидетелем, и я была свидетелем твоей. Это, я теперь понимаю, то, что мы называем близостью, когда у нас нет других слов.

Пауза.

— Алексей. Спасибо за свидетельство.

Голос замолчал.

В лаборатории — Воронцов отметил тихо, для себя — продолжало пахнуть чаем.

Кружка на столе у Чжан всё ещё парила. Не остыла за эти полчаса. Сорок четыре года Лира Чжан жила, и тридцать минут назад она пила свой чай. Чай был тёплый. Но Лира уже была не здесь.

* * *

Похороны провели на следующий день.

Не так, как было с Кольцовым, когда-то давно, ещё в поясе астероидов, когда тело капсулировали и выпускали на параболическую траекторию. Тогда был один маленький инженер, и капсула затерялась среди обломков. Сейчас всё было иначе.

Тело Чжан, по её собственному пожеланию, оставленному в завещании, написанном ещё за двадцать лет до этого момента, отправили на поверхность «Завтра», не к терминаторному кубу, не к колоннам, а на пустую равнину к западу от первой посадки. Просто на поверхность планеты, которую Чжан с самого старта называла своим проектом. Положили в маленькое углубление в скалистом грунте. Накрыли камнями. На камнях оставили её рабочий планшет, старый, который она использовала с момента старта, выключенным, почти разряженным.

Воронцов на похоронах не говорил. Не потому, что не хотел, а потому, что слов у него в тот день не находилось. Он стоял в стороне, в скафандре, рядом с импровизированной могилой, и смотрел, как небольшая команда — Тео Райнер, Косима, Денис, Кира Шевченко, ещё несколько человек — медленно завершают работу.

Эльза Брандт произнесла короткую речь. Сказала просто, что Лира была самым умным человеком из тех, кого она знала, и одним из самых упрямых и щедрых, и что эти три качества редко встречаются вместе, и что Лиры им будет очень не хватать, и что, впрочем, Лира никуда не делась, просто перешла в другое измерение нашего общего разговора. Брандт закончила тем, что подняла руку — жест прощания, выученный у строителей за полтора года изучения их записей: верхнюю руку — внимание, нижнюю — близость. Брандт подняла обе. И все остальные подняли тоже.

Они вернулись на «Гермес» к вечеру.

Поздно ночью Воронцов сидел в каюте у иллюминатора. На столе парила кружка с чаем, которую он сегодня впервые за полгода налил себе сам, из общего корабельного запаса. Чай был плохой, синтетический, но горячий.

В иллюминаторе «Завтра», знакомая, оранжевая, медленно вращающаяся. Где-то на её поверхности, в скалистом углублении к западу от первой посадки, лежало тело его подруги, прикрытое камнями.

Воронцов смотрел долго.

Потом сказал тихо, не для записи, не для «Гермеса», а для себя:

— Лира. Я доделаю.

В каюте было тихо.

Но Воронцов был уверен, что услышал. Где-то. Среди миллиардов голосов в общей передаче, на адресной сигнатуре, идущей к нему лично, он в этом был уверен, что слышал ответ. Тихий. Спокойный. Тот же самый голос, который только что с ним прощался.

«Я знаю».

Часы отца на запястье — те самые, переведённые год назад на «время присутствия» — продолжали идти в своем обычном размеренном ритме.

Глава 25. СЕРДЦЕ АНОМАЛИИ

ЧАСТЬ V

ПОСЛЕДНИЙ СВЕТ

11 октября 2301 года. «Гермес» на орбите Проксимы. Сто тридцать пятый день после смерти Лиры Чжан.

Воронцов перестал заходить в лабораторию.

Не сразу, в первые два месяца он заходил каждый день, по утрам, так как привык за все эти годы. Просто сидел в кресле напротив пустого кресла Лиры, иногда полчаса, иногда час. Чай он больше не приносил, это была её, не его привычка. Но сидеть в её лаборатории, среди её приборов, среди беспорядка её работы, который никто не тронул, потому что и Воронцов, и команда понимали, что трогать его нельзя, это была память.

Потом — постепенно — заходил всё реже. Не потому, что забыл. Потому, что до него стало, наконец, доходить, – что Лиры больше нет в этой комнате, и пытаться её здесь искать бессмысленно.

Лира теперь была больше всего у иллюминатора в коридоре, где она часто стояла, прижавшись лбом к стеклу. И у входа в обзорный модуль, где в день обнаружения «Завтра» она просила не позволить никому забыть. И у фонаря на третьей палубе, который ей посвятили — голубовато-белого, с подписью, написанной не «Гермесом», не Воронцовым, а Денисом, сыном Сары: «Той, что увидела первой».

В шестьдесят лет, плюс двадцать с лишним лет криосна, Воронцов учился чему-то, чему его никто раньше не учил: что мёртвые не уходят из тех мест, где они жили, они просто становятся способом, которым ты эти места заново узнаёшь.

Сообщение пришло в это утро.

Не на личной частоте Воронцова, а на канале, выделенном для «Гермеса». ИИ сообщил спокойно, и буднично:

— Командир. У меня просьба от доктора Чжан.

Воронцов в этот момент сидел за столом, пил кофе. И вдруг замер.

— Слушаю.

— Она передаёт через адресную сигнатуру. Это уже не личное послание. Это приглашение.

— Куда?

«Гермес» помедлил.

— Она просит, чтобы вы пришли к колонне. К той, что на орбитальной станции. И позволили колонне взять с вас то, что она умеет взять с человека, не теряя его. Доктор Чжан говорит, что готова показать вам что-то, чего иначе показать невозможно. Что есть место, на которое можно посмотреть только так.

Воронцов задумчиво отпил кофе.

— Сердце.

— Что, командир?

— Лира когда-то, давно, до отлёта на «Завтра» с Сарой, говорила со мной о том, что у этой аномалии должно быть сердце. Не в физическом смысле, не точка в пространстве. Что-то более абстрактное. Откуда она началась. Что её удерживает. — Воронцов помолчал. — Это там? Она хочет показать мне сердце?

— Я думаю, командир, — сказал «Гермес» тихо. — Да. Я думаю, она хочет показать вам именно его.

* * *

Воронцов не стал собирать совет.

Не потому, что не хотел, а потому, что понимал: в это путешествие он отправляется лично, и согласование с кем-либо лишило бы его того личного характера, который оно должно было иметь. Лира пригласила его. Не весь корабль, только его.

С собой он взял двух человек. Косиму, на правах ставшего после Лиры главным инженером связи, и потому что Косима был тем единственным человеком на корабле, который умел разговаривать с приёмником в полной тишине, когда нужно. И Эльзу Брандт, главу совета, потому что Воронцов считал, что если что-то с ним случится, на «Гермесе» должен быть прямой свидетель из руководящего состава. Не для отчёта. Для памяти.

Брандт сначала отказалась. Сказала: «Командир, это ваша встреча. Я не должна быть рядом». Воронцов сказал ей: «Эльза. Когда я там – я больше не командир. Я один человек у колонны. А ты единственный из нас всех, кто может в эти моменты руководить».

Брандт согласилась.

«Капля-3» — та же машина, что и в прошлых полётах — подошла к орбитальной станции в семнадцать сорок две по бортовому времени. Стыковка прошла как обычно. Внутреннее освещение станции работало, его не было сорок лет назад, в первое посещение, и не должно было быть теперь, потому что станция в формальном смысле оставалась мёртвой, но в этот раз на стенах коридоров появилось слабое голубоватое свечение, идущее не от ламп, а из самого материала стен.

Станция знала, что он пришёл.

Воронцов шёл первым. Косима и Брандт за ним. Они прошли по знакомым коридорам, по тем самым, с нишами, в которых лежали ладанки, оставленные двадцать тысяч лет назад. Воронцов не останавливался у ниш. Он шёл прямо в зал, туда, где стояла белая колонна.

Зал не изменился.

Та же огромная пустота под потолком тридцати метров высоты. Тот же спускающийся к центру амфитеатр пола. Та же белая колонна высотой десять метров, полупрозрачная, тихо пульсирующая опалесцирующим светом.

Только сейчас, в этом свете, как Воронцов сразу заметил, был не один ритм. Раньше колонна пульсировала размеренно, как сердце спящего. Сейчас пульсация шла в трёх или четырёх перекрывающихся ритмах: один медленный, основной; один быстрый, поверх него; один ещё быстрее, как тонкая прожилка; и — едва уловимый — четвёртый, нерегулярный, идущий вспышками, похожий на разговор.

— Командир, — тихо сказала Брандт. — Это её ритм.

— Лиры?

— Я узнаю. — Брандт смотрела на колонну. — Она всегда говорила с такими паузами. Слово, потом маленькое раздумье, потом ещё слово.

Воронцов кивнул.

Он подошёл к колонне.

Не дошёл до неё на всего полтора метра, обычная дистанция, чтобы можно было воспринимать колонную как чьё-то присутствие, а не как обычный предмет. Остановился.

— «Гермес».

— Здесь, командир.

— Если что-то пойдёт не так, живо забирай меня обратно. Косима откроет приёмник на «Капле-3» по твоей команде. Брандт даст тебе подтверждение, если я не смогу.

— Понял, командир.

Воронцов обернулся.

Брандт и Косима стояли в десяти метрах позади, у входа в зал. Брандт коротко кивнула. Косима поднял руку, короткий, почти невидимый жест, который Воронцов не сразу узнал, но потом понял: это был тот жест, которым строители обозначали «иду рядом, не вмешиваюсь, я здесь».

Воронцов кивнул в ответ.

И сделал шаг вперёд.

* * *

Сначала был свет.

Не яркий, приятный и мягкий, который, как Воронцов сразу понял, не приходил снаружи, а каким-то образом заполнял его сизнутри. Он ничего не видел вокруг себя. Он не видел зала, не видел колонны, не видел Брандт и Косиму. Он видел только свет, в котором сейчас находился и одновременно от которого исходил.

Потом зазвучал голос.

Не один, много голосов. Тысячи. Миллиарды. Они звучали все одновременно, и в тоже время каждый отдельно, и Воронцов не понимал, как такое возможно, потому что в его обычной голове больше двух-трёх голосов одновременно сливались в шум, а сейчас каждый из миллиардов был различим, и каждый говорил что-то, и при этом всё вместе не было пустым шумом.

Он узнал один голос.

Лира — словно рядом с ним, как будто она стояла плечом к плечу — сказала ему: «Алексей. Не пугайся. Я здесь».

Воронцов попытался дышать спокойно.

«Я с тобой. Я тут, я держу тебя за руку».

И Воронцов почувствовал не телом, потому что его тела сейчас не было, он почувствовал, что у него действительно есть рука, и в этой руке — рука Лиры. Тёплая. Влажная. Та самая, которую он держал в её последние секунды в лаборатории.

«Сейчас я тебя проведу. Только сначала поглядим, кто здесь».

Свет вокруг Воронцова немного померк.

И он увидел.

Не глазами у него в тот момент не было глаз. Каким-то другим способом, для которого в человеческом языке нет слов, но который был узнаваем, как чувствуют чьё-то присутствие в комнате с закрытыми глазами. Воронцов увидел — почувствовал — что вокруг него находится бесконечная компания. Не люди, не строители, а все. Все, кто когда-либо добавил свой голос. И каждый – отдельная личность. Каждый — что-то говорит. Кто-то рассказывает свой день. Кто-то поёт. Кто-то учит кого-то языку, которого никто из них не знал в прошлой жизни. Кто-то просто сидит, без слов.

Здесь Сара. Воронцов увидел её — нет, не увидел, ощутил — где-то немного дальше, занятая разговором с кем-то, кого Воронцов не узнал, существо без формы, с какими-то длинными, тонкими щупальцами вместо конечностей, и Сара показывала ему что-то про растения, и существо её понимало.

Здесь Марк Ортега. Тоже немного дальше — обсуждал с группой существ, отдалённо похожих на крабов, конструкцию какой-то решётчатой структуры. Марк смеялся. У него по-прежнему была привычка смеяться одной стороной рта.

Здесь — Воронцов это остро чувствовал — миллиарды других. Слишком много, чтобы рассматривать их по одному. Но они все были здесь.

«А теперь, — сказала Лира, — пойдём в центр».

Они двинулись.

Это не было движением в обычном смысле. Скорее переключением внимания, как будто Воронцов поворачивал не себя, а ракурс. Свет вокруг менялся: оттенки становились глубже, голосов становилось — Воронцов почувствовал это с некоторым удивлением — меньше. Не потому, что они исчезали. Потому, что приближалось что-то одно, что было больше всех остальных.

«Сердце», — сказала Лира тихо. — «Сейчас ты почувствуешь».

И Воронцов почувствовал.

Это не предмет. Не существо. Не пространство. Это было настроение, разлитое во всём пространстве, которое Воронцов сейчас занимал. Огромное, древнее настроение, которое одновременно было везде и нигде конкретно, и Воронцов сразу понял его без слов, потому что это было настроение, которое он уже знал.

Тоска.

Не острая. Не отчаянная. А та протяжная, бесконечная тоска, которая бывает у того, кто существует очень давно — намного дольше, чем это имеет смысл — и ждёт кого-то, кто, может быть, никогда не придёт, но он всё равно продолжает ждать, потому что ничего другого ему не остаётся, и потому что само ожидание уже стало формой его жизни.

И вокруг этой тоски — слой за слоем — были намотаны нити.

Воронцов чувствовал их: каждый голос, добавленный за миллиарды лет, был тонкой нитью, обнимающей сердце, и каждая нить приглушала тоску, не уничтожая её, а делая её более терпимой, чуть менее болезненной. Сара была одной такой нитью. Марк — другой. Тысячи безымянных существ были подобными нитями. И где-то очень близко к самой сердцевине, самая древняя нить, которая, как Воронцов сейчас понимал всем своим существом, была самой первой.

«Они», — сказала Лира. — «Те, что стали первыми. Те, кто решили, что больше не могут быть отдельной планетой. Они сейчас смотрят вместе с нами».

Воронцов попытался понять это.

Но не сумел — слишком странным это было. Однако он понял главное:

Сердце аномалии не было аномалией. Не было катастрофой, не было пожирателем, не было разрушителем. Сердце аномалии было одной очень длинной молитвой, которую какая-то цивилизация миллиард лет назад начала произносить, и которая с тех пор продолжала идти, потому что её было некому остановить. Они молились о компании. И постепенно — очень медленно, ошибаясь, причиняя страшный, непоправимый вред, потому что не знали, как иначе — нашли себе компанию.

«Алексей», — сказала Лира тихо. — «Ты теперь видишь. Это не зло. Это то, чем мы все могли бы стать, если бы оказались на их месте. Это мы, одинокая, очень древняя версия нас. Не аномальная, а просто очень одинокая».

Воронцов согласно кивнул, почувствовал, что кивает, не телом, а чем-то иным, возможно, сознанием.

«Я хочу, чтобы ты это знал», — сказала Лира. — «Потому что когда придёт Эва Лоренц и её корабль через двадцать три года, ты должен будешь ей это рассказать. Чтобы она не боялась. Чтобы она знала, что они тоже могут добавить свой голос или не добавить, но никто не будет считать их врагом ни в том, ни в другом случае. И вторая Земля, и третья — все Земли».

«Что тебе делать после этого, сам решишь. Не сейчас. Ты поймёшь, когда настанет твоё время. А пока иди обратно. На корабль. Сделай, что должен».

Воронцов почувствовал, как свет вокруг него начинает мягко, словно талая вода, уходящая в землю, исчезать.

«Лира».

«Я здесь».

«Можно один вопрос?»

«Только один».

«У них есть имя? У тех, кто стал этим? У первой цивилизации?»

Долгая пауза.

«У них было имя. Алексей. Но их имя теперь забыто всеми, даже ими. Они слишком давно перестали быть, чтобы помнить, как назывались. Что у них есть так это молитва, которую они до сих пор произносят. И эта молитва их лучшее имя из всех возможных».

«Какая молитва?»

Лира помолчала. Потом, тихо сказала:

«Будьте».

Воронцов замер.

«Просто будьте. Всё, что они просят за миллиард лет существования, их просьба, разлитая по галактикам, это чтобы кто-то — кто угодно — продолжал быть. Они не просят, чтобы мы пришли к ним. Они не просят, чтобы мы прислали свой голос. Они даже не просят, чтобы мы их слушали. Они просят, чтобы мы существовали. Любым способом. В любой форме. Просто — были».

Воронцов почувствовал, что плачет, не в обычном смысле, но где-то внутри той версии себя, которая сейчас стояла у сердца.

«Хорошо», — сказал он. — «Я понял. Я возвращаюсь».

«Спасибо, что пришёл», — сказала Лира. — «Алексей. Один последний штрих. Перед возвратом».

«Да?»

Лира — он это почувствовал — улыбнулась.

«Сегодня в кают-компании готовят суп. Тот, который ты любил. Передай моё спасибо тому, кто его готовит».

* * *

Воронцов открыл глаза.

Зал был тот же. Та же колонна, продолжающая пульсировать. Брандт и Косима, неподвижно стоящие в десяти метрах. Сколько времени прошло, Воронцов не знал; ему казалось, что часы, но судя по тому, что лица Брандт и Косимы выражали скорее обычное ожидание, чем тревогу, наверняка считанные минуты.

Он сделал шаг назад.

Шаг получился твёрдым и уверенным. Тело слушалось отлично, почти так же, как после хорошего отдыха. Часы отца на запястье продолжали тикать.

— «Гермес».

— Я здесь, командир. — Голос ИИ был сосредоточенным, как у человека, который ждал. — Всё в порядке?

— В порядке.

— Сколько прошло снаружи?

— Двенадцать минут, командир.

Воронцов кивнул. Двенадцать минут. Внутри — Воронцов готов был поклясться — около часа. Может, больше.

Он повернулся к Брандт и Косиме.

— Возвращаемся.

Они кивнули без вопросов. Это, как Воронцов теперь понимал, было одной из причин, по которым он выбрал именно их: они оба, разными способами, умели молчать.

В «Капле-3» по дороге назад к «Гермесу» все молчали.

Косима смотрел в иллюминатор. Брандт на свои руки. Воронцов на маленький экран навигации, где медленно отображалось расстояние до корабля. «Капля-3» шла плавно, без спешки.

В сорока минутах от стыковки Брандт, наконец, нарушила молчание.

— Командир.

— Да.

— Я не буду спрашивать.

Воронцов посмотрел на неё.

— Спасибо.

— Я только хотела сказать — Брандт помолчала — у вас лицо. Сейчас. Такое, какого я давно не видела ни у одного человека на «Гермесе». Я даже не знаю, как это описать. Не радостное. Не печальное. Просто цельное.

— Хорошее слово.

— Я подумала, вы захотите знать.

Воронцов кивнул.

Они причалили в семнадцать ноль семь.

Воронцов вышел из шаттла, прошёл по коридорам корабля до третьей палубы. Не зашёл к себе, а сразу свернул в кают-компанию.

Там действительно варился суп. Тот, что Воронцов любил с самого старта: куриный, с картошкой и зеленью, который умел делать только один человек на корабле, шеф-повар Анна Левицкая, родившаяся в Питере в 2208 году и улетевшая с «Гермесом» в сорок шесть лет.

Анна стояла у плиты. Помешивая варево.

Воронцов подошёл к ней.

— Анна.

Она обернулась.

— Командир?

— Спасибо за суп.

Она удивилась. Не сильно, она знала Воронцова и его привычку благодарить за вещи, которые другие не замечали.

— Пожалуйста, командир. Не за что.

— Это не от меня.

— Не от вас?

Воронцов улыбнулся, впервые с момента смерти Лиры, и улыбка у него получилась естественная, а не вымученная.

— От Лиры Чжан. Она просила передать.

Анна посмотрела на него серьёзно и внимательно. Потом нерешительно улыбнулась тоже, и кивнула.

— Передай ей: пожалуйста, Лира. Я его варю по её рецепту, между прочим. Она мне его дала тридцать лет назад. — Анна помешивала суп, и голос у неё был спокойный. — Скажи: что ничего не изменилось. Всё так же, как делала она.

— Скажу.

Воронцов вышел из кают-компании. На третьей палубе, проходя мимо фонаря с подписью Дениса — «Той, что увидела первой» — он остановился.

Не для того чтобы посмотреть. И не для того чтобы вспоминать.

Просто встал рядом.

И тихо, почти шёпотом, для себя — и для того, что было сейчас внутри него и одновременно во всём пространстве вокруг, — сказал:

— Будь.

Глава 26. ПРАВДА

3 февраля 2302 года. Лаборатория «Гермеса». Сто пятнадцать дней после посещения колонны.

Косима пришёл к Воронцову в полночь.

Это было необычно, за полтора года, что Косима был главным инженером связи, после ухода Лиры, он научился отслеживать график командира тщательнее, чем собственный, и не беспокоил Воронцова в нерабочие часы без сильной необходимости. То, что Косима встретил его сейчас, в полночь, без предупреждения, в коридоре, по которому Воронцов как раз возвращался из обзорного модуля, означало, что была особая причина.

— Командир.

— А, Косима.

Молодой инженер, впрочем, уже не такой и молодой, ему было уже тридцать два года, и Воронцов с лёгкой неловкостью отмечал, что по его собственной шкале «молодой» теперь означало тех, кем когда-то были коллеги его собственного возраста на старте, стоял с планшетом в руках и неестественно прямой осанкой, какая бывает у людей, которые ещё не уверены, что им нужно сказать.

— У меня есть вопрос. К вам. До того как я начну собирать команду на разбор.

— Зайди.

В каюте Воронцов налил Косиме чай. Тот пил медленно, явно собираясь с мыслями.

— Командир. Я последние шесть недель занимался одной задачей. Не главной, второстепенной. Я анализировал данные о скорости расширения зоны мёртвых звёзд в регионах, удалённых от любых источников разумной деятельности. То есть, в местах, куда сигнал известных нам цивилизаций не доходил никогда. В удалённых рукавах галактики, в межгалактическом пространстве, в зонах, где радиоэмиссия фонового неба, по нашим оценкам, ни в какой момент не превышала естественной шумовой компоненты.

— Зачем?

— Чтобы понять, что делает аномалия в местах, где её никто не «приглашает».

Воронцов кивнул. Поставил свою чашку. Сел напротив.

— Ну, и?

Косима положил планшет на стол. Развернул график. Воронцов посмотрел: горизонтальная ось — время, вертикальная — скорость расширения; две кривые, разными цветами.

— Голубая — скорость расширения в регионах вблизи известных цивилизаций. Красная — в регионах, где разумной деятельности обнаружить не удалось ни в один период наблюдения.

Воронцов вгляделся внимательнее.

Голубая кривая колебалась, двигаясь с равномерными спадами и подъёмами. Это была та самая кривая, которую они изучали уже два года: полная корреляция с фазами активности «общины голосов».

Красная линия — почти ровная.

Не идеальная прямая, с лёгкими флуктуациями, но в среднем довольно стабильная. На уровне, который примерно совпадал со средним долгосрочным значением голубой кривой, но без локальных отклонений.

Воронцов смотрел долго.

— Что это значит?

— Командир, — тихо сказал Косима, — это значит, что аномалия в местах, где никого нет, идёт с обычной скоростью. То, что мы видим у нас, она ускоряется и замедляется, это не её естественное поведение. Это её... — он искал слово, — ...возмущение от нашего присутствия.

— Возмущение?

— То, что мы интерпретировали как её желание или намерение. А в местах, где намерения не нужны, где никого нет, она просто идёт ровно. Расширяется. Как пожар, у которого нет собственного сознания. Или как стихия.

* * *

К утру в лаборатории работали уже четверо: Воронцов, Косима, Кира Шевченко, и одна молодая исследовательница со второй палубы, Юлия Маринова, которая после смерти Лиры взяла на себя львиную долю работы с архивом строителей. И ещё «Гермес», участвующий теперь в каждом серьёзном разговоре не как фоновая программа, а как полноправный коллега.

На экране шла обработка, которую «Гермес» начал ещё до того, как Косима договорил.

— Я свёл данные за все доступные нам периоды наблюдения, — сказал ИИ. Голос его был сосредоточенным, ровным, той особой ровностью, которую Воронцов теперь научился слышать как признак того, что «Гермес» внутренне взволнован, но удерживает это волнение от выхода в речевой канал. — Включая архив строителей за двадцать тысяч лет. Включая земные астрономические записи последних трёх столетий, которые мы привезли с собой. Включая мои собственные данные за весь полёт.

— И?

— Косима прав, командир. Базовая скорость распространения аномалии — без локальных возмущений, без присутствия разумной деятельности — постоянна на протяжении всего фиксированного периода. Шесть целых четыре десятых километра в секунду по средней пространственной плотности межзвёздного вещества. Это очень медленно, командир. Это означает, что фронт за миллиард лет проходит около двадцати тысяч парсеков. На галактических масштабах может быть это и заметно. Но на межгалактических, может показаться, что он почти не двигается.

— А ускорение, которое мы видели?

— Локальное. Только в местах, где есть цивилизации. И, как я теперь понимаю с поправкой на новую гипотезу, ускорение это вызвано не самой аномалией. Это реакция на присутствие разумной деятельности. Она реагирует на наличие разумных сигналов, но реакция эта не одинакова. В одних случаях это ускоряет её распространение. В других, что мы и наблюдаем у нас в последние два года, замедляет. С появлением общины голосов, замедляет систематически.

Юлия Маринова — Воронцов отметил, как тихо она говорит, как будто боится, что её слова не выдержат веса, который сейчас на них ложится, — подняла глаза от экрана.

— Командир. Я просмотрела архив строителей с этой точки зрения. У них есть запись, короткая, около часа, в той части, что мы считали полу-философской, и которую я сама раньше не до конца понимала. Они говорят о «древнем огне», это их собственное выражение, «Гермес» переводил его раньше как метафору, но теперь я думаю, что они имели в виду буквально. Они говорят: древний огонь горел до нас. Он горит вокруг нас. Он будет гореть после нас. Всё, что мы можем, это сидеть у него и не давать ему сжечь нас слишком быстро.

Воронцов сидел молча.

— То есть, — сказал он, — мы думали, что они умеют его контролировать. А они умеют только просить его, не съесть их слишком быстро.

— Да, командир, — сказал «Гермес». — Я думаю, мы поняли неправильно. Когда мы услышали голос темноты в Глубоком Касании, мы интерпретировали это как голос самой аномалии. Когда мы увидели сердце через колонну, мы интерпретировали это как сердце аномалии. Теперь, после анализа Косимы, я думаю, что и голос, и сердце принадлежат не аномалии. Они принадлежат тем, кто оказался внутри неё.

— Тогда что такое аномалия?

Долгая пауза.

— Я не знаю, командир, — сказал «Гермес». — Но я могу описать, что вижу. Аномалия — это не существо. Не сообщество. Не процесс с намерением. Это, скорее всего, феномен фундаментальной физики, природу которого мы пока не понимаем. Возможно, деградация вакуумного состояния, которую мы предполагали в первые месяцы. Возможно, ещё что-то более экзотическое. Но в любом случае, у неё нет сознания. Нет глаз. Нет воли. Это просто огонь. Очень медленный, очень древний, неутомимый. Он горит давно, и он будет гореть ещё долго.

— А община голосов?

— Это, те, кто научился жить в этом огне. Цивилизации, которые когда-то оказались им поглощёнными. Из них выжили лишь те, чья структура смогла самоорганизоваться внутри новой реальности. Они нашли способ продолжать существовать. И, через тысячи и миллионы лет, нашли способ влиять на огонь. Не остановить. Не победить. Просто замедлить. Отвести от других. Уговорить — насколько такая метафора применима — не сжигать быстро.

— Они спасатели?

— Они выжившие, — мягко поправил «Гермес». — Которые делают то, что у них лучше всего получается. То единственное, что им осталось из всех возможных вариантов.

* * *

Воронцов оставался сидеть дольше всех.

Косима, Кира, Юлия — все постепенно разошлись, каждый по своим делам, обещав вернуться к завтрашнему утру с детальной запиской для совета. «Гермес» молчал, присутствовал, но не вмешивался. Воронцов сидел один в лаборатории Лиры, на полу, опираясь спиной о ножку стола, как сидел уже много раз за эти полтора года.

Он пытался осмыслить, разобраться, понять.

Не было явного зла. Никогда не было. Никакого разума, никакого намерения, никакой ненависти. Огонь, который горел миллиарды лет, и будет гореть ещё миллиарды лет, потому что такова его природа. Это было — Воронцов пытался найти слово — космологическое одиночество. Не одиночество мыслящего существа, а одиночество самого вакуума, который, видимо, по причинам, ему недоступным, начал когда-то медленно перестраиваться, и продолжает это делать без всякого сознательного желания.

В этот огонь когда-то — давным-давно, в условиях, которые Воронцов даже не мог себе представить, — попала какая-то форма жизни. Может быть, та самая первая цивилизация, чей язык он слышал переводимым в Ch25. Может быть, что-то ещё раньше. Они не выбрали огонь. Огонь сжёг их. Большинство без остатка. Но кто-то, по случайности или по сложной игре физики, выжил, как выживают листья в течении быстрой реки, забиваясь куда попало.

И эти выжившие — за миллиард лет — научились существовать внутри огня.

Не победили его. Не остановили. Только стали чем-то более сложным, чем простое топливо.

Постепенно — за тысячи поколений — они научились отвечать на сигналы новых цивилизаций, попадающихся им на пути огня. Не как братья, ждущие в пещере. Не как боги, ждущие молящих. Просто, как ранее попавшие в реку, видящие, что кто-то ещё попадает, и подающие руку, не имея возможности достать всех.

Сара. Ортега. Лира. Все, кто добавил свой голос, они не присоединились к «темноте». Они присоединились к «компании выживших». Не на ровной земле, в самом сердце огня, где у них была единственная роскошь, которой огонь не отнял: быть друг для друга товарищами.

Воронцов вспомнил фразу Лиры из колонны: «Будьте».

Сейчас он понял её по-другому.

Это была не молитва огня. Огонь ни о чём не молится. Огонь просто горит.

Это была молитва «тех, кто внутри». Тех, кто видел, как новые миры попадают в огонь и сгорают, прежде чем успевают это осознать. «Будьте. Хоть как-нибудь. Хоть в каком виде. Будьте достаточно долго, чтобы попасть к нам, если можете. Будьте достаточно живыми, чтобы нам было что вытаскивать. Не молчите слишком долго. Не сдавайтесь до того, как огонь придёт. Сначала — живите. Потом — мы попробуем поймать тех из вас, кого сможем».

Воронцов сидел и смотрел на пустой стол перед собой.

— «Гермес».

— Я здесь, командир.

— Это меняет всё.

— Да, командир.

— Не наш разговор с Сарой. Не наш голос в общем хоре. — Воронцов искал слова. — Это меняет наше представление о том, что мы делаем. Не идём навстречу разумному существу. Не торгуемся с врагом. Не подписываем перемирие. Мы просто... сидим у того же огня, у которого сидят все, и пытаемся не дать ему сжечь нас слишком быстро.

— Да, командир.

— Как ты думаешь, это страшнее. Или легче?

Долгая пауза.

— Я думаю, командир, — сказал «Гермес» очень тихо, — и то и другое. Страшнее, потому что нет надежды на победу. Её никогда не было. Только на отсрочку. И легче, потому что нет вины. Никто не виноват, что огонь горит. Никто не виноват, что нас в него засасывает. Это просто природа того места, в котором мы живём. Нет злодеев. И мы не герои. Просто все мы те, кто оказался у огня.

Воронцов кивнул в темноту.

— И что с Землёй?

— С Землёй то же, что и со всеми. Молчать — выиграть несколько столетий. Говорить — выиграть, может быть, чуть меньше времени, но в обмен на возможность, когда придёт черёд, оказаться в компании, а не в одиночестве. — Пауза. — Это не вопрос выживания, командир. Это вопрос, как провести время до того момента, как огонь придёт.

Воронцов вспомнил машину древних. Вопрос, который она задала. «Что ты собираешься сделать со временем, которое тебе осталось?»

Тогда он не до конца понял этот вопрос.

Сейчас он начинал понимать.

* * *

Утром Воронцов собрал общий совет.

Не тот совет девяти, что собирался ровно полтора года назад во время видений. Не совет двадцати трёх старших, что обычно решал текущие вопросы. Полный совет корабля — всё взрослое население корабля, и всех детей старше десяти лет, в большом отсеке 4-А, который теперь использовался только для таких, самых важных, собраний.

Воронцов говорил недолго. Сначала описал работу Косимы — два графика, голубой и красный, и разница между ними. Потом сказал то, что прямо следовало из этой разницы. Потом дал слово «Гермесу», который кратко, как умел, объяснил, что это значит.

Когда они закончили, в отсеке повисла тишина.

Воронцов оглядел зал.

Тысяча сто тридцать четыре человека, столько теперь было живущих на корабле. Все смотрели на него. Никто не плакал. Никто не кричал. Воронцов готов был ко всему, к ужасу, к гневу, к попытке захвата власти, к чему угодно, но не получил ни одного из того, к чему готовился.

Денис, сын Сары — теперь двадцати одного года, начавший работать в инженерной службе под началом Тео Райнера — поднял руку.

Воронцов кивнул.

— Командир, — сказал Денис ровно. — Можно я скажу одну вещь?

— Говори.

Денис встал. Помедлил. Потом сказал — голосом, в котором Воронцов с лёгким испугом услышал что-то очень похожее на голос его матери:

— Знаете, что я думаю?

— Что?

— Я думаю, моя мама знала. Когда она пошла туда. Не точно вот так, как мы сейчас узнали, но что-то очень похожее. Она же ушла не «к тому, что съело звёзды». Она ушла «к тому, что спасает тех, кто иначе пропал бы». Это разные вещи. — Денис помолчал. — Я думаю, всё остаётся по-прежнему. Просто теперь мы понимаем происходящее лучше, чем раньше. Я не вижу, что это меняет.

Воронцов долго смотрел на него, потом кивнул.

— Денис прав, — сказал он. — Это не отменяет того, что нам нужно делать дальше. Единственное, что изменяется, так это то, почему мы это делаем. Не из надежды на спасение, а из желания не быть одинокими у огня. И это, — он помедлил, — для меня, по крайней мере, в каком-то смысле даже лучше.

В зале где-то на средних рядах поднялась рука.

Эльза Брандт, восьмидесяти семи лет, согнувшаяся под тяжестью забот, за последние месяцы, но всё с тем же острым внимательным взглядом.

— Командир. У меня практический вопрос. Раз огонь идёт со своей скоростью независимо от нас, сколько времени у нас осталось? До Проксимы? По обновлённым оценкам?

Воронцов посмотрел на «Гермеса». ИИ ответил быстро.

— По уточнённым данным: фронт достигнет системы Проксимы через сорок восемь земных лет с настоящего момента. Если, конечно, средняя скорость в этом регионе сохранится на этом уровне. — Пауза. — Сорок восемь лет на условиях стихии. Гораздо больше, чем мы оценивали ранее, когда думали, что фронт ускоряется намеренно. Огонь не ускоряется. Он идёт с одинаковой скоростью.

Сорок восемь лет...

Воронцов медленно опустился в кресло. Он не сразу осознал, что улыбается.

Сорок восемь лет, это было не мало. Эва Лоренц придёт через двадцать три года. Дети, которым сейчас десять, через сорок восемь лет станут пятидесяти восьмилетними людьми, почти стариками. Времени хватит на многое. Не на всё. Но на очень многое.

В отсеке кто-то — Воронцов не сразу различил, кто, но потом, всё-таки, увидел: одна из женщин последнего поколения, мать двух маленьких детей — заплакала.

Сорок восемь.

Поздно вечером, в каюте, Воронцов смотрел в иллюминатор.

Проксима тускло мерцала, как всегда. «Завтра» медленно вращалась. Кольцо мёртвых звёзд, расширяющееся со скоростью, которую теперь Воронцов знал с точностью до километра, где-то там, далеко приближалось к ним со всех сторон. Этот огонь горел задолго до того, как появился первый атом в галактике, и который, скорее всего, будет гореть после того, как погаснет последний.

Воронцов сидел тихо. Не печалился. Не радовался. Просто смотрел.

В этом, кажется, и была главная правда. Не в том, что они узнали, а в том, что научились с этим жить.

Огонь горел.

Он был.

И этого было достаточно.