Голоса в голове

Глава 1 Обретая свободу

Аврора

-Матушка, как вы?

Молодая монахиня держит в руках старую, покрытую старческими пятнами ладонь матери-настоятельницы. Женщина будто жует что-то, губы вяло хватают воздух. Это её последние моменты на бренной земле. Она хрипит в ответ, но Аврора не может разобрать слов.

-Матушка… - скорбно говорит девушка, прижимая к губам холодеющие руки. Старуха переводит а нее взгляд. На миг кажется, что Агата не узнает девушку, которой заменила родную мать больше десяти лет назад, но вскоре на её глазах, на миг, мелькает потухающая искра сознания.

-Аврора, девочка моя… - хрипло говорит Агата, медленно убирая руку от губ монахини и поглаживая ту по щеке, словно пытаясь утереть слезы, которых, пока ещё, нет, - не надо печалиться. Я отправляюсь к престолу, в царствие света. Тебе бы радоваться…

-Конечно… - кивает Аврора, через силу натягивая улыбку. То же делает и Агата. Она принимает удобную позу, смотрит не моргающим взглядом в свод катакомбного лазарета – белесые плитки позеленели от сырости и плесени, но Эриха, мрачного лекаря Церкви, мало это заботит.

Агата, набрав полную грудь воздуха выдыхает. Ее глаза словно перестают блестеть, на миг, но тут же наполняются слезами.

-Матушка? – Аврора сжимает руку матроны крепче, подается ближе, чтоб расслышать последний шепот.

-Там… нет света. Ничего нет, - шепот полон горечи и разочарования, а после этих слов рот Агаты остается слегка приоткрытым.

Аврора видела множество мертвецов. Она провожала в последний путь катаров и инквизиторов, горожан, детей. Никто из них не уходил с легким сердцем. Всем им приходилось расставаться с близкими, с мечтами, с любимым делом или долгом, и оставить это было очень трудно. И только Агата оставила практически всё, но ей пришлось оставить и веру.

Слова старой, мудрой женщины, воспитавшей в Авроре веру в Свет и добро разбили монахине сердце. Именно Агата не дала опустить ей руки, когда впервые девушка почувствовала себя не на своем месте. И вот теперь будто бы последний вздох матроны перечеркнул долгие годы службы, дни и часы молитв. Накрыв Агату простыней, Аврора на ватных ногах, горбясь, выходит из лазарета. Путь к келье кажется бесконечно долгим, но там ждет неудобная кровать, на которую Аврора падает, чтоб в очередной раз встретиться лицом к лицу с одолевающими её кошмарами.

В катакомбах пахнет мерзко: смесь стоячей, тухлой воды, пыли и живности дёргает за нос, как задира на улице, но Аврора давно к нему привыкла. За время службы в Церкви монахиня ни разу не пожаловалась ни на скромную еду, ни на сырость, ни на, тем паче, запах. В Писании сказано, что горе и тяготы при жизни воздадутся в посмертии, а кто она такая, чтоб оспаривать Слово Божье? Да, как и прочим, ей хотелось уюта, спокойствия, но сейчас в Норфельде совсем не те времена. Монахиням и священникам пришлось ютиться в сырых катакомбах, полных небольших комнат, в которых некогда, в до-церковные времена, хоронили горожан. Теперь же сухие мумии безбожников свалены в яму и зарыты, а их посмертную обитель занимают истинно верующие. В самых больших залах монахини оборудовали нартекс, придел, даже помещение для хора нашлось – хоть теперь поющие не находятся рядом со слушающими, эхо катакомб делают их голоса ещё более зычными, тягучими и, будто бы потусторонними.

Аврора подходит к конфессионалу – когда собор ещё не был осквернён вампирской ордой, исповедальни были настоящими произведениями искусства. Резные двери и перегородки, кроваво-красный бархат штор… теперь же это было больше похоже на собачью будку-переростка, с грязной тряпкой вместо шторы. А инквизиторы носят одеяния с серебром… нет! Никакой зависти. Аврора вечером сама накажет себя за это, хоть, в последнее время, на спине не осталось живого места.

Дверь скрипит, и женщина опускается на колено.

-Отче?

-Слушаю, дочь моя. – это, как всегда, отец Александр. Аврора доверяет ему, как никому другому. Это был первый человек в соборе, который встретил её после пострига. Монахиня верит, что он знает её лучше, чем она сама себя. Мудрость и благость этого мужчины не знает пределов. Он точно помазанник божий!

-Отче, меня волнует диавольское наваждение… - скромно говорит женщина. Даже по местным меркам она ещё молодая, всего двадцать два, но Аврора чувствует тяжесть лет. Будто в этом месте год отнимает три. Александр молчит, а значит можно продолжать.

-Я не думала, что это важно. Но… я не могу больше держать это в себе. Последние две недели меня преследует один и тот же сон. Всегда один и тот же. В нем мы находимся в нашем славном соборе…

-Да покарай, Боже, тварей, его осквернивших.

-Аминь. В соборе. Мы с сёстрами проходим обряд причастия, и на нем присутствуют все. И его Святейшество, и Инквизиторум, и все духовенство. Все мы пьём кровь Его, и вкушаем плоть… но затем… затем свечи вокруг тухнут, и я вижу, что из пролитых чаш лакают кровь черные псы. Они начинают грызться между собой, а затем и вовсе пытаются пожрать друг друга. После, они видят меня, и я начинаю бежать от них, но куда бы я не глянула, куда бы ни свернула, свора меня всегда настигает. Из ночи в ночь.

-Дщерь моя, знаешь ли ты, что это значит? Значат твои сны, что преисполнена ты благостью церкви. Осквернение собора тебя потрясло столь сильно, что до сих пор ты видишь в нем тем тварей, что отобрали у нас кров. Похвально это. Я горжусь тобой, Аврора. Путь твой благословлён, и освещается он Светом небесным. Молись усерднее, и помогай в походах против сил тьмы верным воинам церкви.

-Конечно, Отче, так и будет! – и, получив благословение, Аврора выходит, раздумывая над сказанным.

Правда, думать ей приходится не долго. Сверху хлопает дверь в катакомбы. Затем слышится стройный марш шагов нескольких человек. Как же монахиня ненавидит этот звук. В исповедальную комнату спускается инквизитор, в сопровождении своих верных катаров, и у Авроры замирает сердце. Это он.

Стройный, подтянутый как ремень, муж, с вечной небритостью. Черные, волнистые волосы зализаны назад, а в глазах горит огонёк, от которого хочется сжаться в комочек. Будто он смотрит на костёр вдалеке, и вкупе с темным цветом глаз невозможно его игнорировать. И эта ухмылка. Как же Аврора ненавидит этого надменного ублюдка.

-Инквизитор Эзра… - монахиня склоняет голову и сцепляет руки в замок, приветствуя сановника.

-О! А я как раз за тобой… - Эзра широко улыбается, приветствуя женщину, но его улыбка похожа на плотоядный оскал. Так и хочется плюнуть ему в лицо.

-В общем. Одна птичка нам нащебетала, что в городе завелась ведьма. Торгует травками, припарками, обереги всякие. Так дело не пойдёт.

-Удачной охоты, милорд…

-А? Не-не-не. Ты идёшь с нами. – Эзра грубо хватает монахиню за талию одной рукой и прижимает к себе, другой сигналя катарам, что пора выдвигаться. Аврора не спорит.

-А зачем я вам?

-Как это «зачем»? А вдруг проклятие наложит? Или тварей каких призовёт. Кто нас будет лечить?

-Праведному духу проклятия нипочём, нет в них силы… - цитирует Аврора, но Эзра больно впивается в её бок пальцами.

-Поумничай мне тут.

Вылазка «удалась». В городе и правда нашлась та самая ведьма. Ее небольшая квартира в бараках была вся увешана травами, на столе стояли склянки, наполненные отварами. Женщина клялась, что она не ведьма, а лишь травница, и ее цель – помогать людям, но не творить зла. Но тот, кто хочет помогать, истово молится, а не прибегает к тайным знаниям. Да и откуда женщине знать о свойствах трав, как не от самого Темнейшего?

Пока ее вели по улице, заломив руки, Аврора кусала губы. А что, если это правда? В мире, где не светит солнце, есть ли смысл прибегать к меньшему злу? Ответ шёл в четырёх шагах перед ней – в черном мундире с серебром и глазами, которых у человека быть не должно. На вой девушки сбегались горожане.

-Да! На костёр ведьму!

-Она от меня мужа отворожила!

-А мне дала отраву, что у меня выкидыш случился! Убийца!

-Да ты сама меня просила! Чтоб лишний рот от голода не помер! – пыталась оправдаться ведьма, но удар под ребро быстро ее заткнул.

-А откуда ты это умеешь? – выкрикнула дородная женщина из толпы, но как только инквизитор повернул в ее сторону голову, тут же бросилась наутёк.

Аврора продолжала погружаться в свои мысли. Она тоже хотела помогать, лечить, облегчать боль. Ничего другого, кроме как посвятить себя Престолу и пастве она не видела. Она выхаживала больных, помогала с лечением в лазарете, позволяла выговориться страждущим и записывала последние слова умирающих. А теперь… теперь она вместе с «гончими» Церкви гоняется за еретиками, отправляя их на пытки. Перевязывает редкие раны катаров. Изо дня в день. Того ли она хотела?

-Отче, вы тут?

На следующий день Аврора снова на коленях в исповедальне. Ее руки слегка тряслись, и этот тремор было не унять чеками. Снова за тряпкой отец Александр, готовый помочь и выслушать.

-Снова меня преследует сон. Эти псы… адские гончие?

-С чего ты взяла?

-Их глаза сияют алым. А из пастей тычет пена. Они все безумны, жаждут крови и плоти, и, я сама не знаю откуда, но знаю, голод их неутолим.

-Этот голод, дитя – вампирово проклятье. Они тоже вечно голодны до мук, страданий и крови. Это все образы того жуткого дня до сих пор тебя преследуют. Молитвы и божья помощь, вот в чем спасение.

-Но почему сейчас? Мы больше пяти лет ютимся в катакомбах, столько времени прошло… а сны появились только сейчас?

-Дочь моя, замысел Престола человеку неведом. Если на твоём пути испытания, значит – таков твой путь. Или ты сомневаешься в церкви?

- Нет, Отче, нет! – Аврора говорит это искренне. Вера ее крепка. Во всяком случае Аврора сама себе об этом напоминает.

Уже после исповеди, Аврора идёт замаливать грехи в свою келью. Путь в неё лежит через мрачные, полные паутины и вони коридоры катакомб, но, что хуже, через казематы.

Монахиня освещает себе путь факелом, погруженная в раздумья, пытаясь отвлечься от запаха и стонов узников. Вот, среагировав на свет, подаёт голос фермер с предместий. Слова его разобрать трудно. Наверное, у него разбиты губы. «Скажите им, я невиновен», - удаётся разобрать Авроре. Да что она может? Кто будет ее слушать? Да и не ей решать. Вот слышится мольба горожанина. Он просит воды напоследок. Он уже понял, что ждёт его. За одной из дверей слышатся всхлипы. Это вчерашняя ведьма.

-Сестра, выслушаете исповедь?

Аврора замирает. В таком она отказать не может и садится на сырой пол, прислоняется спиной к дубовой, окованной двери.

-Я тут.

-Я… хочу сознаться. Я хотела помогать людям. Хотела, чтоб в тяжёлое время, им было к кому прийти, кто поможет, не смотря на правила города и церкви. Я виновата, сестра, в том, что была через чур добра. Добра к предателям, лицемерам и подонкам.

-Это признание в колдовстве?

-Нет. Просто хочу поговорить с кем-то, кто меня понимает.

Аврора громко проглатывает комок в горле, и из каземата слышится смешок.

-О том и речь. Это – религия добра и Света? Завтра меня сожгут, и все будут ликовать. Это будет маленький праздник, и все, кому я помогла, будут там. Те, кто не лишился ноги из-за припарки, те, чьи дети до сих пор живы благодаря моим микстурам. Свет твоей веры – это костры, на которых горят люди.

-Это ересь, - Аврора вскакивает на ноги, пылая праведным гневом, - я не намерена это выслушивать!

-А я уже все сказала.

Быстрым шагом монахиня возвращается в келью, сбрасывает с себя робу и рубаху, берет шестихвостку и, встав на колени перед Символом Веры начинает стегать себя по лопаткам, молясь, как никогда прежде. Слова ведьмы затронули ее зерно сомнений, посаженное инквизиторами и удобренное последними словами Агаты. После вечерней молитвы, Аврора ложится спать, зная, что ей снова предстоит сразиться со сворой. Но сегодня она засыпает, полная решимости.

Снова причастие, и снова все, кого она знает, обращается голодными псами. Но теперь монахиня не бежит. Она стоит и смотрит на черную свору, которая, окружив женщину, не подходит. Скалится, пускает пену, лает, но не подходит. Свора знает, что если напасть, то теперь она не побежит. Что теперь женщина даст сдачи. Даже во сне монахиня чувствует рвение, и хочет побороть тьму силой бога. Она поднимает руки к груди, но не находит символа Престола. А вот у каждого из псов он висит на шее вместо ошейника. Что?

Едва заметив это, Аврора просыпается. Теперь ей все ясно. Она одевает рясу, но обрывает ее по колено. Больше ей не нужны ни платки, ни белый воротничок. Лишь шестихвостка, символ веры и кадило: первые вещи, которые она получила при постриге. В кадиле женщина разжигает угли, и те начинают сиять чистым, жёлтым светом, но куда более слабым, чем факел. Хватит, чтоб осветить путь.

Как вор монахиня прокрадывается к казематам, искусно сделанным символом, кое-как открывает замок на двери у ведьмы.

-Ты тут? – спрашивает Аврора и проходит внутрь. Девушка все еще там. Избитая, истерзанная. На ее коже вырезаны ножом оскорбления, а на бёдрах остались белёсые следы совсем нецерковных дел. Лицо девушки опухло от слез. Монахиня и раньше не любила пыточных дел мастера Вивьена, но сейчас…

-Уходим. Только тихо.

Девушка отвечает ей всхлипами, кое-как надевает рваную одежду. Вдвоём они задерживаются ещё на несколько минут, открывая двери и отпуская узников: из колодок они освобождают здоровяка Френка. Мужчина весь иссечён плетьми, лишился глаза и ослаб без воды – его морили жаждой. Сжигать такую тушу, видимо, очень тяжело. С ними же уходит фермер, представившийся Эрихом, на складе которого было обнаружено плесневелое зерно, что «явно намекает на злодейский умысел». Последний в компании беглецов – библиотекарь Инкрис Браун. Он имел неосторожность учить детей грамоте. Не иначе, чтоб те читали бесовские книжки.

Каждый рассказавший свою историю раскаляет в груди Авроры сердце. Это – не то, зачем она постриглась в монахини. Это – не Свет. И если его нет тут, она будет искать его где-то ещё.

-Куда теперь? – Френк, выпивший, наверное, ведро воды, посвежел и взбодрился. Даже вооружился цепью, которой, как поводком, был прикован библиотекарь к стене

-Катакомбы ведут к лесному озеру, но надо не заплутать. Тут настоящий лабиринт.

-А ты знаешь, куда идти? – недоверчиво спрашивает девушка. Она представилась Минервой.

-Знаю, - лжёт ей Аврора.

Беглецы пускаются наутёк в тесных коридорах. Впереди идёт монахиня, держа перед собой кадило с углями. Его света хватает, чтоб не биться о стены и низкие потолки. Идущие сзади, как мотыльки, следуют за ним.

Поворот влево, затем вправо, на следующей развилке снова вправо. Потом дважды не сворачивать.

Путь долгий и трудный, дорога петляет, но Аврора не хочет признать, что она заплутала. Еще поворот, и монахиня встречается с отцом Александром.

-Дитя, что ты тут... – священник не договаривает. Он видит за ее спиной беглецов.

-Ах ты мелкая сука! – рявкает он и бьет окованным железом факелом по трубе, так неудачно для монахини находящейся рядом с ним. Звон проносится по всем катакомбам, и на набат начинают сбегаться катары.

-Бежим! – выпаливает Аврора и наотмашь бьет священника кадилом. Угли попадают на отросшие бороду и волосы мужчины, и те вспыхивают, а сам Александр начинает визжать, словно маякуя, куда бежать катарам. Беглецы уже хотят бросится куда глаза глядят, но библиотекарь вдруг останавливает их.

-Вдоль трубы!

-Что? – почти хором спрашивают узники, и библиотекарь трогает трубу рукой. Она влажная и холодная.

-Труба. По ней вода течет. По ней пойдем! - перекрикивая визжащего священника поясняет старик.

На том и соглашаются. Теперь не надо красться, и вся пятерка бежит наутек, забрав Александров факел.

Пробираться приходится с боем – прямо как в снах, куда бы Аврора не свернула, какую бы дверь не открыла, везде она встречает церковников, смотрящих на нее с ненавистью и желанием убить, но, за все эти ночи женщина привыкла к этому, и теперь готова биться. Благо, теперь она не одна.

Вооруженный сначала факелом, а затем и кистнем одного из катаров, Френк вызывается всех защищать. У него давние претензии к Церкви и мясник не сдерживается. Трещат кости, ломаются суставы, катакомбы сотрясает вой поверженных катаров. Удар у Френка мощный, тяжелый, не даром мясник. Аврора тоже не стесняется орудовать кадилом и плетью с крюками. Ее черные одеяния в свете факела вскоре начинают блестеть от пролитой крови.

Снова бегство, снова группы врагов. Даже удивительно, сколько в катакомбах человек. Хорошо, что коридоры достаточно узкие, чтоб численное превосходство не играло роли.

Им удается оторваться. Вонь сменяется влажным запахом сырой воды, а значит они близко. Катаров стало меньше, но их крики все еще слышны за спиной. Поворот, развилка. Беглецы тяжело дышат, Френк еле держит факел, отдав кистень фермеру, но тот скорее попадет им по себе, нежели кому-то навредит. Старик библиотекарь и подавно.

За последним поворотом они встречают последнего противника. Это катар. Парнишка лет шестнадцати. На вытянутых, трясущихся руках он держит кортик. Ему страшно, но он готов сражаться с ересью. Ради Церкви и своего города.

-Не пущу, - сквозь стиснутые зубы рычит паренек, и Минерва выходит ему навстречу. Она сбрасывает рваную рубаху, оголяя изрезанное похотливыми оскорблениями тело. Сбрасывает юбку, и начав делать шаг навстречу катару, заканчивает за спиной парня. Ее рука проскальзывает в вырез робы, и мальчишка замирает, а сама девушка шепчет ему на ухо:

-Как нам выйти отсюда?

-Иди к черту, ведьма… - иссушенными от горячего дыхания губами говорит парень. О, это была ошибка. Ведьма разворачивает его лицом к себе, касается лбом его лба и заглядывает ему в глаза. Этот взгляд он никогда уже не забудет.

-Я-то пойду, потому что послал. Пойду, покой заберу, сон украду. А ты за мной сам приползешь! — с придыханием говорит ведьма, и парень падает перед ней на колени, ластясь к ее ладоням щеками.

-Так как мне выйти?

-Прямо, потом направо, и прямо до конца. Где я тебя найду?

-Только во снах, милый, - елейно отвечает Минерва, толкая паренька в сторону. Его глаза закатываются, и он падает без сознания, как мешок.

-Так ты в самом деле ведьма!? – выпаливает ошарашенная Аврора.

-А что это меняет?! Меньшее зло, помнишь? – флегматично отвечает ведьма словами из мыслей монахини, напяливая тряпки обратно. Она знает, что потратила кредит доверия монашки.

-Ничего.

Спустя сказанный им маршрут пятеро беглецов выбегают к берегу озера. На улице безлунная ночь, а огни Норфельда горят вдалеке. Их все равно видно сквозь деревья.

-И что дальше? – восстанавливая дыхание спрашивает библиотекарь. Он тяжело падает на задницу, будто погоня закончилась. Но она только началась.

-Бороться. – коротко бросает Аврора. Ее сердце пылает неугасающим пламенем.

Она шла в Церковь на поиски Света, но сейчас, став еретиком, преданная анафеме, она как никогда чувствует с ним единство.

Аврора и ее новоявленные спутники сразу же бросились в бегство. Звуки погони доносились из катакомб громко и отчетливо, и не утихали за спинами беглецов еще долго. Угли в курильнице бывшей монахини не затухали – неведомая сила не давала им почернеть и остыть, но света не хватало, чтоб разогнать тягучий лесной мрак. Единственное, на что он годился – не потеряться в чаще, полной острых веток и волчьего воя, заставляющего, казалось, дрожать от страха саму душу еретиков. То и дело в темноте Френк видел пристальный волчий взгляд, но каждый раз поднимая шум и готовясь к, возможно, последней обороне, замечал, что принял за голодные глаза безобидных светлячков.

К счастью, когда беглецы вышли на дорогу, уже светало, а звуков погони за спиной не было слышно.

-И где мы? – озираясь спросила Минерва. Вид вокруг был, мягко говоря, удручающий.

В предрассветных сумерках эта необитаемая местность выглядела еще более уныло, нежели днем. Бесплодные, грязно-желтые поля с виднеющимся на горизонте Норфельдом создают атмосферу враждебности, угрюмости, отторжения самим местом человека. Узкая, пыльная дорога, окаймленная где-то порушенной каменной оградой, покрытой желтым лишайником и поросшим шиповником ведет в далекую деревню у самой опушки леса, из которого деревья тянут лишенные листьев ветки-руки. Карканье кружащего над полями воронья, что не боится расставленных повсюду бесполезных пугал лишь дополняет картину царящей в этом месте тоски и уныния.

-Я думаю, не далеко от Крешета, - задумчиво почесывая подбородок отвечает ведьме Эрих, разглядывая чахлые поля, - я бывал там пару раз. Местечко сомнительное, но…

-Но что? – Аврора, наконец, вытряхнула угли из кадила и сейчас завязывала волосы в тугую косу. Цвету ее прядей могла бы позавидовать любая рожь в окрестностях Норфельда.

-Я слышал, что раньше там был дом местных баронов или кого-то еще. Сейчас она стоит заброшенная, уже много лет как, и туда раньше только детишки бегали, а сейчас, думаю, вообще никто не ходит.

-Знаешь, где это?

-Можем поспрашивать.

-Я знаю, - спустя долгое время наконец подает голос Игнис. Старик словами особо не разбрасывается, и кажется, что каждое слово, особенно после погони не просто дается ему с трудом, но и в целом отбирает последние минуты жизни старого библиотекаря, - я застал свадьбу последних владельцев.

-Тогда решено. Спрячемся там, пока все не уляжется. И будьте начеку. Увидите кого на дороге – сразу же прячемся в лесу, - Аврора переводит взгляд с одного на другого спутника и, убедившись, что все согласны, первой двинулась в сторону деревни.

Когда они пришли, деревня казалась пустой – на пыльных улицах никого не было, и можно было бы решить, что деревня вымерла, если бы не стройный, знакомый до боли хор голосов из церкви неподалеку. Тем даже лучше. В поисках указательного столба еретики прогуливаются между маленькими, одноэтажными домиками, пока не встречают жителя Крешета. Это юноша, которому на вид лет двадцать. Он невероятно худой, будто в жизни не ел ничего кроме хлеба и воды, голый по пояс. Он напевает что-то себе под нос, бубнит, и в этом, кажется, даже можно услышать какую-то мелодию, под которую он делает странные движения. Крутит руками, вертится волчком будто пытается отмахнуться от роя пчел. И до странников ему нет дела.

-Жуткое зрелище… - проходя мимо парня говорит Минерва Авроре, и та лишь кивает в ответ. Не гоже обсуждать юродивых. Неподалеку еретики находят столп с указателями и уже от него двигаются по направлению к усадьбе. Дорога сменяется еле заметной тропинкой, которой уже много лет никто не ходил. Тропинка привела еретиков сначала в лес, а после в место, которое можно было бы даже назвать красивым – не смотря на осень, вокруг покосившейся, неухоженной усадьбы вовсю цвели вишни. Очень странные вишни.

Цветы на них были кроваво-красного цвета, и опадая они покрывали ковром всë вокруг. Можно было бы подумать, что тут – место кровавой бойни. Корни вылезли из земли разломав каменную дорожку к дому, а земля была на удивление болотистая, мягкая, сочащаяся бурым соком, будто приходится идти по некогда живой плоти. Хотя «некогда живой» можно назвать практически что угодно в этом проклятом богом месте.

Внутри усадьба была пыльная, давно никем не ухоженная. Доски пола разбухли и стали торчать и скрипеть. На стенах висели пустые рамки – когда-то тут были картины, но либо дом разграбили, либо жильцы, покидая мрачное место, забрали всë с собой. В гостиной, проломив потолок выросла еще одна вишня. Еë ствол был особенно толстый, отличающийся от тех, что на улице. Роняя лепестки, те оставляли красные следы на стенах, оставшейся мебели и полу, подобно каплям брызжущей крови.

-А мне тут нравится, знаете, - с легкой улыбкой говорит Минерва, садясь на диван, тут же выдыхающий пары пыли.

-Да, мне тоже. Есть в этом что-то… - начинает было Френк, растирая один из цветков между пальцами.

-Что-то напоминающее о былом, да? – перебивает Аврора.

-Ага.

-За нами следили? – прерывает непринужденную обстановку Эрих. По нему видно, что фермеру не по себе от этого места.

Юстас

В нескольких километрах от озера, в маленькой деревеньке Крешет, в это самое время просыпается Юстас. Уже не молодой фермер страдает от ночных кошмаров, и вся его жизнь превратилась в бесконечный, нескончаемый ужас и серость. Трое детей, сварливая жена, худеющий скот. И это не говоря о бесконечных тучах, вое оборотней в лесах, от которого волосы встают дыбом и вечном ощущении чьего-то взгляда на спине.

В этот раз он вскакивает, но уже без вскриков, как было раньше. Он снова побывал в «том-самом-месте». Бесконечный хвойный лес, словно нарисованный черной тушью на грязном холсте и сияющая белая дверь посреди него. Дверь заперта, и замок на ней – хитроумная головоломка, которую Юстасу не удается решить. В лесу он не один – его окружают странные звери, которые раньше отталкивали, но нынче фермер привык к ним.

По левую руку от Юстаса всегда стоит олень. Он ходит на задних лапах, но неловко, будто цирковой зверь, которого заставляет злая воля дрессировщика. Олень одет в домотканую одежду, такую же, как носят жители Крешета. По правую руку наблюдает за потугами решить головоломку жаба исполинских размеров – она, даже лежа на сочащемся гноем брюхе выше рослого Юстаса. То и дело из глотки жабы раздается странный звук, похожий на кашель тяжелобольного. И третий спутник фермера – тысячекрылый ворон, что сидит на двери и зорко смотрит за каждым действием Юстаса. Он не произносит ни звука, но Юстас знает, что ворон – самопровозглашенное воплощение мудрости и лжи, знаний и фантазий. Ворох крыльев и перьев скрывает вороново тело, но изредка ворон тянет к Юстасу две похожие на человеческие руки, но слишком худые, тонкие, со вздутыми венами и старческими пятнами на пергаментно-белой коже. В этот раз он почти коснулся волос Юстаса, но фермер отпрянул от него, начал падать и провалился в темное Нигде, похожее на ночное небо, от чего и проснулся.

Тяжело дыша Юстас оглянулся, но не увидел супруги, что должна была спать рядом. Тихими шагами фермер отправился на ее поиски, и нашел ее в комнате дочери – малышка пяти лет спала, а Клаудия пела ей колыбельную. Дочь Юстаса, Марго, тоже часто просыпалась по ночам.

- Тихо, малышка, спи-засыпай,

Ждет тебя чудный, сказочный край

Он полон чудес, добрых, радостных звуков

А здесь тебя ждет только смерть и разлука

Вой волчий, леса темного жуть

Ветки малышку в глубь унесут

Мать не найдет, никогда не забудет

Пока кости девочки грызть волки будут…

-Ты с ума сошла? – прерывает колыбельную Юстас и женщина вздрагивает. Однако, вместо ответа она начинает шипеть на мужа.

-Это старая колыбельная, мне еще мать ее пела! – шепотом рявкает она и отворачивается к спящей дочери, всем видом показывая, что разговор окончен.

Утром Юстас перед ежедневным походом в церковь занялся хозяйством. Надо многое успеть, прежде чем потратить пару часов впустую: ни молитвы, ни свечи не помогают вырастить рожь и пшено. Он доит козу, а после выпускает из хлева овец. Они медленным шагом бредут в полу-пустые поля, стараясь не создавать давку. Приучены, что если ломиться в ворота получат по хребту палкой. Следить за овцами Юстас отправляет младшего сына, Томаса. Пока Клаудия с дочкой занимаются кухней, Юстас раздает еще двум своим сыновьям задания: Жан отправляется в поле, собрать урожай тыкв, а Гансу достается смазать петли на тачках и телегах.

Стоит только отправит мальчишек на работу, как раздается громкий колокольный звон. Начинается служба и Юстас с Клаудией отправляются в церковь, стоящую на опушке леса, неподалеку от деревни. С Крешета собираются селяне. Они медленно бредут, делая небольшие шажки, а у самой церкви останавливаются, собираются в очередь, чтоб не создать давку. Словно получат по хребту за это.

Внутри пахнет благовониями, воском и сыростью. Иконы ангелов нарисованы на стенах, смотрят на паству, будто провожают взглядом. Это чувство никогда не нравилось Юстасу – странное внимание существ, которых иначе как чудовищами не назвать: множество глаз, собранных в кольца, ужасные, клыкастые рты. Тел не видно за нагромождением символов и букв, которые должны означать имена ангелов, но для Юстаса это лишь больная фантазия.

Начинается проповедь. Священник в тысячный раз уповает на Престол и Спасителя, что должен прийти и закончить эти ужасные дни, но… страдание есть благо для всякого. В этой части Юстас всегда хочет встать и уйти. Жизнь дана чтобы страдать? Это же бред! Нужно жить эту жизнь, а не бояться наказания после нее. Всë то, что священник называет грехом всегда манило Юстаса. Разве это не свобода и счастье? Делать только то, что тебе хочется. Получать удовольствие. Брать от жизни всë.

Этими мыслями Юстас никогда ни с кем не делился. Вокруг лишь фанатики, и за такие слова он тут же окажется на костре. Что за бог создал в мир, в котором счастье и наслаждение караются смертью? Взгляд Юстаса бегает по прихожанам. Они во все уши слушают глухой голос святоши, пожирают его взглядом. Особенно его заботит Керстин. От этой страшной женщины никому не по себе. Выглядящая старой не по годам женщина во время службы предается каком-то религиозному зверству. Она истошно кричит псалмы, первая падает на колени перед священником, а порой и бьется, как в горячке, читая молитвы. Целует иконы и от всех требует того же, но священник лишь поддерживает ее истовый фанатизм. Прочие Крешетцы сторонятся Керстин, но мало отличаются от нее. Кроме одной девушки. Она на каждую фразу закатывает глаза, видно, что ей, как и Юстасу не терпится уйти. И правда, стоит священнику наконец попрощаться с односельчанами, она вскакивает на ноги и ловко лавируя между стариками вылетает из пропахшего ладаном места. Юстас провожает ее взглядом, но не успевает догнать. Он видит, как она буквально растворяется в темноте чащи.

Крешетцы вываливаются из церкви и разбредаются по своим делам. Кто-то возвращается в поле, кто-то идет по домам. Селяне мало общаются друг с другом. Нападения волков стали реже, но ощущение того, что уже на следующий день соседа не найдут – осталось. Будто люди стараются не привязываться к друг другу, знать о ком-то дальше своего двора. Единственное, что еще объединяет этих павших духом людей – церквушка и вера в спасение. Вера и надежда на счастье после. От этих мыслей Юстасу хочется плюнуть себе под ноги. Он бредет к себе домой, где знает, что жена, торопливо ушедшая домой одна, так же будет наполнять этой чушью головы его детей.

По пути он снова встречает Керстин. Она трясет своего бедного сына, держа за волосы и истошно крича на него. Юстасу жалко Бруно. Парню не повезло по жизни – он и так родился «особенным», так еще и живет с такой женщиной. Сложно сказать, кто из этих двоих более сумасшедший.

-Сколько можно меня позорить?! – кричит она, заставляя мычащего, раздетого по пояс паренька склонить перед ней голову. Он не отвечает – то ли боится, то ли не может.

-Это престол наказывает меня тобой, когда же это все кончится… - причитает Керстин, а заметив Юстаса, срывается на него, - что, интересно тебе на меня смотреть? Весело, да?

-Отвали, - отмахивается от нее Юстас. Проблемы Бруно и этой семейки – не его дело. Дома хватает подобного.

Каждый день похож на предыдущий. Сыновья отчитываются о работе, ужин из того, что удалось вырастить и едва темнеет семейство готовится ко сну. А Юстас – к очередному походу в чернильный лес.

Он стоит у сияющей двери, за ним приглядывают странные существа, но даже во сне фермера не покидают мысли о несправедливости жизни во имя страданий. Головоломка не поддается и Юстас со злости пинает дверь… и та открывается, озаряя светом саму душу фермера. Он делает шаг внутрь и впервые слышит голос тысячекрылого ворона.

-Здравствуй, Ищущий.

Голос проносится в голове Юстаса, бьется эхом в его черепе, и преумножается. А следом за ним появляются мысли, они проносятся в голове Юстаса с огромной скоростью, будто кружащая стая летучих мышей, и сложно понять, какая мысль принадлежит фермеру, а какая пришла извне. Откуда-то далеко, за гранью понимания человеком. Кажется, что это невозможно терпеть. Кажется, что этого не может быть.

Но это происходит. И Юстас терпит.

Знание это настолько велико̀ и велѝко, что захватывает дух. Им хочется делиться со всеми. Рассказать каждому встречному, но фермеру не хватает слов, чтоб облечь эту мысль в речь.

- Я. Я… - только и бормочет во сне Юстас.

-Ты всë расскажешь.

-Ты всë покажешь.

-Но позже.

Мужчина оборачивается на голоса. Пока его слепил радужный свет он совсем забыл о тех, что были за его спиной. Они зашли следом.

Олень теперь был одет в королевскую красную мантию с белым мехом. На его рогах проволкой в виде стеблей розы была привязана прекрасная корона, сверкающая камнями всех цветов, какие Юстас только знал.

Жаба, что раньше стояла неподалеку, теперь стала поистине исполинской. Она была выше деревьев, и ее гнилостное брюхо стало просвечивать как тонкая бумага. Внутри жабы Юстас увидел извивающихся в томном наслаждении людей, предающихся всем тем грехам, которыми Юстаса пугала церковь.

А тысячекрылый Ворон занял собой всë сверху, как темное Норфельдское небо. Его крылья образовали ту самую бесконечную тьму, в которую столько раз проваливался Ищущий. Из этой тьмы к мужчине ворон вновь протягивал свои руки, предлагая в них кусочек звездного неба, по которому Юстас успел соскучиться, за все эти годы проведенные под норфельдскими тучами.

-Иди, Ищущий. Иди и смотри. Знай: мудрость вокруг тебя, - раздается воронье карканье в голове Юстаса.

-Иди, Ищущий. Иди и веди за собой. Знай: только за тем идут, кто знает, куда идти, - слова оленя звучат зычно, громко, властно. Его голос давит на уши, будто стискивает голову.

-Иди, Ищущий. Иди и твори. Знай: что бы ты не сотворил, то не останется не замеченным, - громоподобно квакает жаба. В еë голосе слышится хор тысячи голосов. Они кричат, кто от боли, а кто от истомы. По телу Юстаса пробегают мурашки, все тело будто содрогается, как от грома в грозу, и в этот миг мужчина просыпается, но больше не в ужасе, как в прошлые разы.

Наконец он чувствует себя отдохнувшим. Наконец Юстас знает, что ему делать.

Этой ночью разразилась гроза. Вспышки молний освещали полупустую комнату, и привыкшие к темноте глаза крестьянина резала каждая вспышка. Юстас сел на кровати, обдумывая сон и в каждом раскате грома он слышал хор голосов, что-то желающих сказать ему, но он не мог разобрать слов.

Дверь спальни открылась и в комнату торопливо зашла малышка Марго.

-Пап? – шепчет она, - не спишь?

-Нет, дорогая.

-Мне страшно, посидишь со мной чуть-чуть?

Снова вспышка света, и оба неспящих вжимают головы в плечи от страха. Марго – от молнии, а Юстас от теней, что увидел на стенах. Позади Марго на стене он увидел силуэт оленя. Слева, во всю стену была тень жабы – даже у тени сияли глаза, а в ее брюхе Юстас снова увидел людей. Потолок так и остался темным, и вспышка осветила лишь тысячу глаз, смотрящих на Юстаса и его дочь. Когда прогремел гром, Юстас смог разобрать, что велят ему голоса в голове.

Глава 2 Их выбор

ЮСТАС

Снова Юстаса и Марго ослепляет вспышка молнии, но теперь мужчина не трусит. Нет, не пугает его ни молния, ни гром, который Юстас почти не слышит - в его голове крутится кошмарный гул вороньего карканья, громкого, раскатистого кваканья жаб и стука копыт. Стук этот накатывает волной, погребая под собой прочие звуки.

-Пап?

Но Юстас не реагирует - он словно под лавиной звуков, от которых хочется бежать, заставить их замолчать. Из чудовищной какофонии звуков все сильнее слышится стук копыт, который позже, вперемешку с противоестественным эхом, превращается в слова: “Скажи ей, что ты её защитишь. Она боится, потому что одна. Покажи, что это не так.”

В тот миг, когда Юстасу все же удалось разобрать слова, снова вспышка молнии освещает комнату. Марго начинает хныкать, зажмурившись. А Юстас видит Его - темный силуэт на стене, словно тень его дочери. Человекоподобный олень, Коронованный дух.

-Марго, милая… - Юстас выбирается из кровати, и вмиг оказывается рядом с вот-вот заплачущей дочерью. Хватает ее за подмышки, поднимает на руки и Марго обнимает отца за шею руками, и ноги закидывает ему на бока, содрогаясь от страха всем телом.

-Тише, дорогая. Не бойся. Папа тут, ну? - говорит Юстас, будто пытаясь выторговать у дочери смелость. От собственных слов ему становится стыдно - неужели ему нужна указка неведомой твари из его кошмаров, чтоб быть с дочерью, когда ей страшно. Но в то же время волна звуков внутри стихает, будто её с собой унес ветер.

-Посидишь со мной? - снова спрашивает малышка пряча глаза.

-Конечно.

С Марго на руках Ищущий выходит из спальни, оставляя в ней похрапывать жену. коридор встречает Юстаса мраком, и никогда еще собственный дом не казался крестьянину таким враждебным. Черные, угольные зевы комнат. Мрак не освещенного коридора. Скрип половиц, стонущих в такт шагам, но, что еще хуже - цокот копыт, вторящий ему. Словно кто-то позади Юстаса провожает его дочь ко сну. “Не бойся Ищущий. Я тебе не враг” - слышится успокаивающий голос внутри, но Юстас ему не верит. “И не друг,”: - добавляет под цокот все тот же голос. Мысленно Юстас обращается внутрь себя, но ответа не получает.

Войдя в комнату Юстас озирается. Внутри проснулся давно забытый, совсем детский страх притаившихся под кроватью монстров. Только теперь чудовища ждут не под кроватью, а в тенях повсюду. Приглядывают за ним из чернильной ночной тьмы.

Аккуратно уложив сопящую и трясущуюся Марго, Юстас гладит ее по голове, пытаясь успокоить. Широкая, шершавая рука отца успокаивает девочку.

-Пап?

-М?

-Слушай, а давай завтра сходим на речку?

-Дорогая, завтра будет много дел. С утра… - договорить не получается. Слова застревают в глотке, будто бы само естество встаёт против очередного похода в церковь к ладану и молитвам.

-А хотя знаешь? Давай. Удочки возьмем, порыбачим. Я как раз подходящее место знаю, - Юстас и сам не понимает, почему от этих слов улыбается. Может, вспоминает и свои беззаботные дни с отцом на рыбалке. До всего “этого”. Теплое солнце, запах пресной воды. Вспоминает, как плещется пойманная на крючок рыба, как отец кричит ему “Подсекай! Подсекай!”. Когда не надо было бояться заката и ночи, не надо было молиться каждый день. Юстас будто снова слышит пение птиц и кваканье лягушек. Хорошие воспоминания. Только кваканье лягушек он слышит куда отчетливее. Кожей Ищущий ощущает, как нечто огромное смотрит на него в окно. Огромное и очень голодное.

Марго засыпает. Страхи ее больше не тревожат, ведь она знает, что папа ее защитит. Никакие твари не залезут в окно, ни одно чудовище не рискнет схватить ее за ногу из под кровати, пока отец тут. Только вот сам Юстас не знает, как спасти её от всего, что творится в Норфельде на самом деле. С тяжёлым сердцем Ищущий возвращается в кровать, к посапывающей жене, которую, сам не зная зачем, целует в лоб: Юстас уже много лет делает это перед тем как лечь спать. В этот раз ни двери, ни мрачного леса. Блаженное небытие, по которому он так соскучился.

В этот раз Юстас не пошел в церковь. Клаудия смерила его убийственным взглядом, но он, впервые за много лет, не подействовал на сгорбившегося мужчину. Он держит свою маленькую дочку за руку, и это придает ему сил сопротивляться не столько супруге, сколько слишком сильно влияющему на их жизнь престолу.

-Мы с Марго сходим на речку.

-Будем ловить окуней! – выпалила малышка. Она буквально сияла от радости, и это растопило сердце Клаудии.

-Только аккуратнее там. Говорят, берега размыло… - бросила женщина напоследок, уводя сыновей на колокольный звон. Юстас заметил, как она молится одними губами. То ли уже начала службу, то ли просит Престол не обращать внимание на глупость мужа.

Речка у Крешета, М`алька, была явно заброшена рыбаками. В годы юности Юстаса всюду были рыбацкие «насесты» в камышах, на более-менее приличных берегах то и дело были темные пятна кострищ. Сейчас Малька была в своем первозданном виде. Все поросло высокой травой, берега было не видно за высоким рогозом. Нестройным хором квакают жабы и лягушки, плещется совсем потерявшая страх рыба. Марго в восторге разглядывает пейзаж, а затем удочкой, с размаху рубит осоку. Юстас с замиранием сердца смотрит на это кощунство, и когда дочь замахивается второй раз, останавливает её.

-Марго, сломаешь же! – строго говорит Ищущий и девочка вжимает голову в плечи.

-Прости, пап.

Они раскладывают снасти, расстилают плед. Юстас с видом бывалого рыбака рассказывает дочери о рыбе, о способах ловли, о своих подвигах. Ему кажется, что сейчас он – самый лучший в этом, а о том, что они пришли ловить рыбу к полудню, когда удить - лишь рыбу смешить, думать не хочется. Да и зачем? Марго слушает в оба уха, впитывает слова Юстаса. И ей, в целом, все равно, о чем он ей сейчас говорит. Главное – это момент.

Марго и Юстас закидывают крючки в мутную, буро-зеленую воду. И Ищущий вспоминает, почему перестал ходить на рыбалку без отца. Наверное, сейчас Марго чувствует себя как он когда-то: азарт, любопытство, детская неугомонность. Но вот на деле, для Юстаса, это скука смертная. Кваканье убаюкивает Ищущего, шелест листвы и камышей будто укутывают его невесомым одеялом, теплым и уютным. Юстас не сдерживает зевоты и только суетящаяся Марго не даёт ему уснуть. Но и у девочки заканчивается запас сил. Она садится рядом, повторяет зевок за зевком за Юстасом.

Ищущий не заметил, как его сморило. Сознание бросило его в самый разгар сна. Он стоит на коленях в этой самой реке. Воды ему по пояс, и он что-то держит обеими руками в воде. Неужели поймали рыбу? Она барахтается, пытается ускользнуть, но руки крестьянина привыкли к труду и широкие ладони стискиваются на тонкой… шее?

Ищущий приглядывается и вода, будто подчиняясь его любопытству теряет муть – тина и ил рассеиваются и Юстас видит как булькает в реке Марго. Одними губами она зовет его, просит о помощи, но Ищущий лишь смотрит на нее, не решаясь вытащить из воды. Марго барахтается в воде, но плеска не слышно. Лишь хор жаб и лягушек:

-Прооосто. Ооооставь. Ейооо.

Ухоооди.

Юстас оглядывается. Хоть солнце, как всегда, не светит, спрятавшись за тучами, он отчетливо видит, что стоит в тени. В тени гигантской жабы, что нависла над ним, и из ее брюха, оттягивая кожу как болотную тину, к нему тянутся множество рук. Они давят ему на лопатки и плечи, не давая отстраниться от глади реки. Держат его за руки, не давая пошевелить ими.

-Пусти меня! – кричит Юстас, пытаясь вырваться из темных, зловещих пут.

-Никтооо. Никогооо… - жаба не договаривает. Сон прерывается и Юстас вскакивает с сырой земли. Рядом с ним навзрыд плачет Марго.

-Папа, хватит, вставай! Пап! – за своей паникой она даже не заметила, что Юстас сел, потерянно оглядываясь.

-Я? Что? – только и может мычать Ищущий. От его голоса истерика Марго только усиливается, и она бросается отцу на шею.

-Па! Ты меня так напугал! Так напугал!

-Что было?

-Не знаю! Ты лежал, уснул, а затем у тебя, у тебя, у тебя, - у Марго сбивается дыхание, она пытается вздохнуть, но не может из-за слез, - пена пошла, и ты начал по земле кататься!

Крестьянин с замиранием сердца слушает о случившемся, а после, удерживая дочку на руках, встает на ноги. Получается не без труда – ноги ватные, еле держат. Но нужно держаться. Во рту вкус пресной воды, на зубах скрипит песок. Будто это его сейчас топили. Но не во сне, а наяву.

-Пойдём, домой тебя отведу.

-А удочки?

-Потом за ними схожу.

Бросив взгляд на место своего сна, Юстас не мог не заметить – трава на поляне была примята точь-в-точь как гигантская жаба.

Дорога домой заняла гораздо больше времени. Мысли в голове гудели как рой пчёл: что это был за сон? Мрачное знамение или откровение от существ, перед которыми у Юстаса сжималось все естество. Каждый раз, чувствуя присутствие этих духов крестьянин чувствовал себя маленьким и незначительным.

-Тебе не стоит отворачиваться от нас, Ищущий.

Голос звучит прямо у уха Юстаса. Он вздрагивает, оборачивается, едва не роняя малышку из рук. Та громко «ойкает».

-Ты чего?

-Показалось… - на выдохе отвечает отец, продолжая неторопливо идти в сторону дома.

-Мы можем дать…

-Мы можем забрать…

-Что же ты выберешь? – в три богомерзких голоса обращаются к нему духи. Каркает воронье, квакают жабы, хрипло задыхается олень. И Юстас вжимает голову в плечи. Будто это обращаются не к нему.

-Дай нам то, что нам нужно…

-И получишь то, чего жаждешь…

Это жаба. Снова ее темная и гигантская тень накрывает мужчину. Он видит впереди дом. Инстинкты кричат ему бежать, спасать себя и дочь.

- Не заставляй нас отбирать у тебя. Подчинись, - вновь ревет олень. Юстас прибавляет шаг и с ужасом обнаруживает, что каждый его шаг звучит цокотом копыт по мрамору. «Свет сохрани, свет сохрани»: молится Юстас, но в нем нет искренности. Лишь привычка.

-Ты сам пришел к нам. Сам вошел в дверь. Ты искал нас там, где света нет. И нашел, - каркает воронье. Это не слова – Ищущий будто может переводить это хриплое карканье. И оно приближается. Будто бы стая преследует его, выбрала своей добычей.

Мужчина стремительно буквально залетает в дом, захлопывает за собой дверь и закрывает глаза. Прислушивается, не раздаться ли вновь еретический шепот. Губы сами собой шепчут молитву.

-Пап! Больно! – вскрикивает Марго. Ищущий и забыл, что держит малютку на руках. Его пальцы как когти впились в дочь, которую он прижимает к себе. Аккуратно поставив дочь на ноги, Юстас тяжело, медленно сползает по стене на пол. Дочь с неким страхом смотрит на отца и спешно уходит в свою маленькую комнатку, оставляя мужчину наедине со своими мыслями и раздумьями.

Чего же он на самом деле от него хотят эти существа? Почему именно к нему они пришли в снах, не дающих покоя и отдыха. И чего же, тогда хочет он?

Сны начались, когда он усомнился в вере. В Престоле. В своей жизни, что была праведной и несчастной. Суровый быт, не дающий взамен на труды ничего кроме усталости. Ежедневные походы в церковь, где молитвы селян сменялись запугиванием священника. Бесконечный страх и отчаяние: что тебя сожрут вампиры или оборотни, что ты помрешь от болезни или голода. Или тебя сожгут на костре, если ты не будешь искренне молиться.

Вновь Юстас задает себе вопрос, и сам же дает себе варианты. И каждое слово вторят ему голоса.

-Счастья, - квакает жаба где-то слева. В нос ударяет запах тины, но сменяется запахом еды, свежего сена и еще чего-то. Приятного, но чего именно Юстас уже забыл.

-Свободы, - под цоканье копыт фырчит олень. Цоканье нарастает, смешивается с шумом листвы и травы, с журчанием ручьев, с радостным смехом людей. Голоса Юстасу не знакомы, но он уверен – это его друзья.

- Покой, - каркает воронье. Слово утопает в хлопанье крыльев, которое стихает оставляя Юстаса в полной тишине.

Готов ли он? Или и дальше будет молится безмолвному и безучастному престолу, не дающему ничего взамен?

-Что вам нужно? – вслух отвечает голосам Юстас. Внутри просыпается злость и обида. Пора что-то менять.

ОТЕЦ ИОАНН

Священник в Крешете персона уважаемая. Как и большинство селян Иоанн получил свою профессию по наследству. Он не посещал семинарию, не носил монашескую робу в Норфельде, не получил сан из рук первосвященника. Просто когда его отец Фауст скончался, он занял его место.

И никто не был против.

Иоанн старательно готовится к своим проповедям – иной раз, вечерами, его охватывает творческое неистовство, его слова будто бы сами складываются в верные фразы. Он рассказывает о благочестии, о душах и любви Престола, об ужасах, поджидающих в лесах. Во время службы его сердце открывается пастве, и он видит, как слова достигают самой души слушающих. Кажется, в эти моменты в церкви никто не дышит.

После службы некоторые остаются для беседы со священником наедине. Кому-то нужно покаяться, кто-то ищет поддержки. Сегодня осталась Мария Клемм – знахарка обычно первая покидала церквушку, чтоб поскорее вернуться к работе, но сегодня… было видно, что что-то не так. Обходя старух, вновь и вновь просящих отпущения их мелких грешков, Иоанн подходит к знахарке, кладет руку ей на плечо. Взгляд женщины тревожно бегает, а кожа ее необычно бледна. Священник даже чувствует, как ее мелко трясет от страха.

-Мария, что с тобой?

-Отче, можем с вами поговорить о чем-то… - знахарка не находит слов и движением плеча ускользает от руки Иоанна. Священник задает немой вопрос, и Мари практически одними губами шепчет, - ведьмовском?

С этими словами знахарка озирается, не услышал ли кто ее слов? Односельчане мигом побегут к инквизиторам, за одно лишь упоминание. И гореть тогда им всем.

Иоанн кивает, и вместе они уходят из церкви в тень леса, уже почти поглотившего маленькую, деревянную церквушку.

-Отче, вы, наверное, знаете, что мой зять… не в себе?

Священник кивает. Мужчина не посещал несколько дней церковь. Его жена, Вирджиния, говорила, что он не хорошо себя чувствует, и не может приходить на службы. Но о недуге никогда не упоминала, а Иоанн не спрашивал – благо, Мария наверняка занималась его лечением.

-Я долго искала способ помочь ему… - Мария заикается. Видимо, признание дается ей не просто.

-Я расскажу все по порядку. В начале Вирджиния сказала, что Эду тяжело уснуть. Он может ворочаться в постели до утра, а когда надо вставать он сонный и разбитый. Сон так и не идет. Я приносила ему успокаивающий чай, но это не помогало. И меня настораживало – что же не дает ему спать?

Священник и знахарка проходят мимо местного кладбища. Неторопливая прогулка привела их на небольшую поляну, полную надгробных камней. Здесь холодно, но за беседой они оба не замечают, как при выдохе вырывается пар, которого, в такое время года и быть не должно.

-Вскоре Эд стал подробнее рассказывать о том, что именно посещает его по ночам. Страшно это слышать, но… он рассказал, что в полудреме видит страшного ворона, у которого множество крыльев и клювов. Ворон этот рассказывает ему разные истории, столь увлекательные, сколько и жуткие. Поэтому он и не может уснуть. Тогда я посоветовала ему хотя бы садиться и записывать то, что рассказывает ворон.

-Плохая идея, - скорбно покачав головой, говорит Иоанн, - звучит как ересь.

Мари вздрагивает и прижимает к губам руки, вновь озираясь в поисках всякого, кто может подслушать. Но вокруг лишь безразличные мертвецы, надгробия и воронье, которому нет дела до таких скучных мелочей как байки знахарки.

-Отче, я ж не ради ереси, а ради помощи! Я думала, что, может, он будет записывать, голову разгрузит и уснет! Ну, фантазия у Эда буйная, что во сне не привидится?

-Во сне, Мари, душа человека покидает тело и беззащитна. Надо было его вести в церковь. Под защитой Престола ни духи, ни зло не страшны, - Иоанн говорит мягко и вкрадчиво. Будто мудрый наставник, у которого есть ответы на все вопросы.

-Так ни в какую он идти не хотел! Говорил всё, что в порядке. А я вижу – синяки уже черные, мешки под глазами, что хоть картошку собирай.

-Так он начал записи вести?

Мари лишь кивает, и достает из мешковатой сумки, от которой пахнет сушеными травами, листы бумаги. Иоанн разглядывает их, но там лишь неразборчивые каракули, будто кто-то просто водил трясущейся рукой с пером, а не вел записи. Некоторые каракули написаны столбом, как стихи, некоторые – сплошным текстом, строчками ложащимися друг на друга вдоль и поперек.

-Я так и думал. Нет в этом ничего ведьмовского, Мари. Эд просто…

-Это не всё! – Мари зло вырывает листки и убирает их обратно в сумку. Будто Иоанн должен был ужаснуться этим строчкам. Но у неё еще припрятан козырь в рукаве. Несколько секунд она жует губы, а затем достает другой листок и протягивает его Иоанну. И от этого рисунка у священника бегут мурашки. Холод кладбища, хриплое карканье ворон, и Это… Губы сами шепчут молитву Спасения.

Это были все те же каракули, но наконец Иоанн смог разобрать, что там написано. Это повторяющиеся два слова, однако они – лишь фон для рисунка, сделанного углем. Ворох крыльев, мешанина вороньих голов, сотни тщательно прорисованных глаз, будто смотрящих на неосторожного зрителя. Черная клякса будто живая – хоть под бесконечными тучами не так много теней, но кажется, что перья шевелятся. Притягивают к себе сумрак.

Или наоборот, источают его.

-Сохрани… - выдыхает Иоанн, - это чертовщина.

-Вот-вот! – голос Мари дрогнул, а глаза заблестели от подступающих слез, - только это еще не всё. Я спросила у Вирджинии, что это такое. Эд называет это “Ку-хутт”.

Священник тяжело выдыхает. Только этого не хватало. И он, и Мари на время замолкают, слушают вой ветра и тревожное карканье. Молчание прерывается, когда Иоанн слышит всхлипывание Мари.

-Не волнуйся. Что-нибудь придумаем.

Однако это не успокаивает знахарку. Она начинает плакать еще сильнее.

-Я заходила к ним вчера. Эду было совсем плохо. Он повторял и повторял, бубнил себе под нос. Вирджиния обещала, что мы придем сегодня в церковь, потому что это… - она кивает на рисунок, - уже совсем неугодное дело.

-И?

-Они мертвы, Отче, - Мария, произнеся это, не сдерживается и начинает плакать навзрыд. Она так долго прятала горе утраты от соседей и прочих, что теперь, выговорившись, без страха изливает свое горе, опустившись на корточки и прижимая к глазам ладони. Ее скорбный плач разносится по всему кладбищу, как завывания призраков.

-Ох, Мари… - Иоанн снова пытается положить руку на плечо Мари. И она снова рывком убирает его ладонь.

-Они лежат там. Сухие, мертвые. Мумии!

-Что?

-Я нашла их в кровати. Эд будто бы спит, но мертв. А Вирджиния… Моя девочка… Она высушена, будто лежит там уже месяц! Одни кости остались!

Иоанн громко проглатывает ком в горле.

-Мы их похороним. Отпоем. Их место будет подле Престола. Обещаю.

-А всё… это?

Иоанн снова смотрит на рисунок. Эти слова, что как фон покрывают листок, злым роем жужжат у него в голове. Требуют повторить их. Им нужно выбраться. Требуют свое место. Вертятся на языке чертями.

-Это уйдет вместе с ними.

Страшный, уродливый рисунок упокоился вместе с Эдом. Вирджиния, по просьбе Мари нашла свой последний покой в гробу, полном цветов, которые собирали всем Крешетом, оплакивая дочь знахарки. На могильном камне Эда Иоанн попросил высечь те слова, и только запертые в граните они прекратили его тревожить: то и дело он хотел произнести короткую, скорбную фразу.

На похоронах Иоанн заметил крестьянина, что как и Эд перестал приходить на службы. Но прежде чем подойти к нему и спросить, почему Юстас избегает церкви он заметил, что крестьянин пожирает взглядом надгробный камень Эда.

-Вот уж точно, - с горькой усмешкой соглашается с прощальной надписью Юстас и в спешке уходит, оставляя Иоанна с преданной ему паствой и карканьем воронья, слишком похожим на чей-то злорадный смех.

АВРОРА

Разгрести усадьбу у беглецов заняло чуть меньше дня. Отоспавшись в новом, неуютном месте, Аврора распределили обязанности между всеми: она с ведьмой убрала пыль, Френк занялся разбором завалов от проросшего прямо в усадьбе дерева, Эрих отправился за едой и на разведку – фермер вызывал меньше всего подозрений. Один только старик Игнис остался без дела, но его это ничуть не расстроило. Он откопал какую-то ветхую книгу, лежащую обособленно в гостиной и приснился читать, то и дело охая от чтива. Такое читать ему ещё не доводилось.

К вечеру решили, все же, разжечь камин. Эрих паниковал больше прочих: а вдруг дымоход забит? А вдруг их ещё ищут инквизиторы и увидят свет в брошенном особняке? А вдруг…

-А вдруг ты случайно упадешь с лестницы, если не заткнешься? – нервно рыкнул на фермера Френк, и Эрих заткнулся. Все благодарно кивнул и мяснику.

-И что будем делать дальше? – сопя крючковатым носом спросил библиотекарь. Старик укутался в пыльный плед и сидел в кресле поближе к горящим доскам, которые Френк принёс, разгребая пробитый деревом этаж.

-Не знаю, - Аврора решила быть предельно честной. Обман Минервы её сильно задел. Но такая честность была ни капельки не вдохновляющей.

-Я бы хотел вернуться домой, но… - начал было Эрих, но Френк его вновь перебил,

-Но тебя, как и всех нас, ждут инквизиторы, а за ними – клетка, пытки и костер.

-А чем тут плохо? – Аврора, заметив напряжение, решила хоть как-то его разбавить. Она ожидала, что кто-то скажет, что это не дом. Или что вместе не безопасно. Но…

-Что-то надвигается. Мне сегодня снилось странное… - Минерва подала голос издалека. Она сидела не у камина, а в тени. Весь день она ходила мрачнее тучи. Хуже того – все сегодня проснулись с мерзким, липким ощущением. Настроение и так было ни к черту, - и вам тоже?

Минерва не на шутку встревожилась. Повисла тревожная тишина. Каждый из присутствующих обратился куда-то внутрь себя.

-Игнис?

-Воронье. Целая стая. Я был в лесу, когда с каждой ветки на меня налетели эти черти. Я бросился бежать и оказался в городе. Куда бы не свернул, куда бы не зашел – везде они.

Минерва громко проглотила ком в горле, но перевела взгляд на Аврору.

-Не вороны, а олени. Они встретили меня, и были такие жуткие. Один ходил как человек, на задних…лапах? – на миг замялась девушка, но мелочи с названием конечностей не заботят ни её, ни остальных, - а остальные будто бы обычные, но с человеческими лицами. Ты, Эрих, там был. И Френк. Смотрели и вообще не моргали. Жуть.

Мужчины переглянулись.

-Мне жаба снилась…

-Мне тоже, - кажется, Френка просто раздражает голос Эриха. Он постоянно его перебивает, но фермеру либо плевать, либо он таит обиду. Но кому какое дело?

-Жаба была как человек, жирная такая, по животу себя гладила. И в короне еще.

-Как рога корона?

-Ага, - от согласия Френка Эрих побледнел пуще прежнего, - и говорит мне мол, жрать будешь? Ну а я вообще то и сейчас голодный. Ну она по животу себя опять гладит, а я вроде как на болоте. Болото и высохло. А там утопленников – тьма тьмущая, и черви, черви, черви. Брр! – Френк встряхивает плечами, будто все эти насекомые на его плечах оказались.

Повисла гробовая тишина. Никто не смотрел на другого. Кто глядел в камин, будто в огоньке есть ответы на появившиеся вопросы. Кто наоборот, в темноту.

-Поэтому оставаться нельзя. – коротко подвела итог Минерва.

-А я, вообще-то, ничего общего не вижу. Ладно бы нам всем одинаковый сон снился… - расправив плечи Аврора вновь примерила на себя роль негласного лидера, - а то… лягушки и сейчас квакают. И воронье. Вчера был тяжелый день, мы были на краю гибели. Не надо паниковать, - последнее было адресовано лично ведьме, которая, хмыкнув, закуталась в шаль, совсем растворяясь в тенях.

На следующий день Минерва позвала Аврору в поле – набрать трав и ягод, чтоб делать отвар и чай. Камин по ночам не спасал от сквозняка гуляющего внутри усадьбы. Но важнее – Минерва обещала, что этот чай избавит от плохих снов. Бывшая монахиня была и не против. Как будто ей мало забот.

Вместе они пришли на лесную полянку, куда ведьму «привёл ветер». Она была полна высокой травы, но что важнее, цветов, которые скрывались в ней. Стоило лишь присесть и перед девушками открывался целый новый, пестрый мир. Он даже казался чем-то чуждым в сыром и сером Норфельде.

-Не надо больше как вчера. Ладно? – Авроре достался нож, а Минерва мастерски управлялась с серпом. Обе они складывали травы в худые корзинки. Каждый срез, каждый легкий ветерок наполнял чистый, лесной воздух ароматами.

-Что именно?

-Про сны и так далее. Я знаю, что ты…

-Ведьма?

-Да, - с легкой брезгливостью фыркнула Аврора, - но это лишнее. Надо все обдумать, а не паниковать попусту и срываться.

-Ну обдумай. Я себе вариант всегда найду, - Минерва сверкнула глазами. Можно было бы подумать, что это блик солнца, если бы только в Норфельде не было всегда пасмурно.

-Не сомневаюсь. Мужика уведешь?

-А что такого? Я пыталась по хорошему, - Минерва вспыхивает, встает на ноги и бросает серп, - я помогала людям. И побольше твоего, кстати. Не молитвами, а делом. И чем мне это аукнулось? Так какая разница тогда? Скажи мне, монашка?

-Я больше не…

-Не обманывай ни меня и ни себя. Можно монашку вытащить из церкви, а церковь из нее – нет. То ли я не вижу, как ты молишься? Или не вижу, что я для тебя грязная какая-то? Так что кончай с этим.

Аврора поджимает губы, задумавшись. А правда – должно пройти не мало времени, чтоб вытравить это всё из себя. У нее даже живот крутит от голода, если она не поест в распорядок дня. Девушка рассматривает цветок с желтыми листьями, вперившийся в нее черной ягодой, как глазом.

- И что теперь? – с легкой грустью говорит бывшая монахиня, - по мужикам бегать? – она смотрит на корзинку полную трав и цветов, на нож в руке, - Зелья варить? Людей травить?

-А что такого? Ты теперь, как и мы все, свободна от всего этого. Поставь точку на том, что было и живи в свое удовольствие. Тебя никто больше не заставляет жить по заповедям – живи для себя.

Минерва явно загорелась этим монологом. Её глаза искрятся радостью. Она будто говорит всё это не Авроре, а самой себе. А может, Минерва хотела бы услышать это от кого-то.

-Делай что и как хочешь. Это ли не свобода? От заповедей, от контроля. Захочу – поселюсь где вздумается. Прокляну каждую сволочь, что на меня косо посмотрит. Я… я так боялась изучать свой дар…

Минерва срывает небесно-голубой цветок, растирает лепестки между пальцами, от чего кожа приобретает синюшный оттенок. Такая мелочь, но Минерва смотрит на это завороженно, как ребенок на фокус с монеткой. Теперь ей не надо этого ни бояться, ни стыдиться.

-А теперь… что мне будет? Я, как и ты, решила покончить со всем, - монолог прерывает бой колокола где-то вдалеке, и ведьма кривит лицо, - этим.

Аврора не сводила с ведьмы взгляда. Её воодушевление и правда цепляло девушку. И правда? Зачем стараться жить по чьей-то указке, если она видела еще больше, чем Минерва. Может, ей и не удалось почувствовать весь ужас, зато видела она явно больше. Но… от колокольного звона всё равно в груди что-то ёкает. Теплится еще вера.

- Я поняла тебя, Минерва, - Аврора кивает, и вновь берется за нож. Не видит самодовольной ухмылки ведьмы, преисполненной веры в саму себя и свое могущество – это печально. Что человек, получив свободу выбирает делать зло. Я так не хочу. И не буду. Я ушла из церкви, потому что она мне не нужна, чтоб быть хорошим человеком.

-Будешь меня перевоспитывать?

-Нет.

Еще несколько минут женщины набирали травы в тишине, будто их разделила стена, не пропускающая звук. Смолкли птицы. Деревья будто тоже задумались – перестали шуметь кронами.

Продолжалось это не долго. Женщины остановились, когда услышали быстрый топот шагов. Кто-то бежал совсем не далеко от них, и не обращал внимания на женщин, склонившихся к низким травам.

Это была молодая девчонка, лет пятнадцати на вид. Она мчалась во весь опор через лесную поляну куда-то в самую чащу, изредка бросая взгляд за спину. Аврора тут же стала выискивать преследователей, а вот Минерва не сводила с бегущей взгляд. Это заметила Аврора.

-Ты чего? Знаешь её?

-Нет, но… про таких говорят «у нее на следах мухоморы растут».

Немой вопрос Авроры она проигнорировала. Вскоре монашка схватила ведьму за руку.

-Если за ней гонятся, надо уходить. Скоро «они» будут здесь.

Минерва лишь кивнула, продолжая пугающим взглядом, не моргая, смотреть беглянке в след.

Девушки быстро вернулись в усадьбу, где увидели Эриха. Он был мокрый от пота и тяжело дышал. Игнис пытался отпоить фермера водой, но тот отказывался от воды.

-Что случилось? – спросили женщины хором.

-Они… здесь… - Эрих задыхался, и делал по глубокому вдоху через слово, - инквизиторы…приехали…

-Нас нашли? Тебя видели?

-Нет, - Эрих мотнул головой, и ему будто было тяжело держать ее на весу, повесил голову, - видел как они с местным священником говорили. О чем – не слышал. Но инквизитор остался тут – карету отпустил и остался в церкви.

-Твою мать… - только и выдохнул Френк, - и куда мы?

-Останемся тут, - резко ответила Аврора, и встретила четыре искренне не понимающих взгляда, - если он приехал и остался, то нас наверняка теперь везде ждут.

-Или нас поймают прямо здесь, - фыркнул Игнис.

-Нет. Отсюда проще в лесу скрыться.

Все это время Минерва молчала. Обдумывала что-то, водила взглядом по полу, будто в поисках знака или подсказки.

-Он один был? – она обратилась к Эриху и тот кивнул, - тогда действительно лучше остаться тут. Нас пятеро, а он один.

Такой настрой понравился Френку. Он даже будто расслабился – удивительно, что здоровяк сам не принял такое решение.

-Но и на рожон лучше не лезть, - будто в попытке осадить мстительного мясника подытожила Аврора.

Глава 3 Последователи

АВРОРА

Если и говорят, что человек может приспособится ко всему, то вот что действительно изменяется и адаптируется — так это обычаи и привычки. Это монахиня могла увидеть воочию в Крешете: сколь бы не были набожными жители этой деревни, но они не избавились от старого, еще языческого праздника. Они деформировали его, изменили и подогнали под заветы Престола, чтоб он не выглядел как ересь. Но раз в год они продолжали праздновать День Мёртвых.

Праздник этот превратился в прощание с усопшими по канонам Церкви, хоть ни в одном из писаний и не упоминался. В преддверии праздника вся деревня гудела, причем довольно буквально: практически возле каждого дома раздавалось жужжание пилы, стук молотков и брань мужиков, то ударивших по пальцу, то гоняющих детей, делающих что-то не так.

Сама же монахиня присоединилась к постройке храма. Из любопытства, но так же из-за того, что дело ей показалось на самом деле не плохим. Этот «Храм» был, по сути своей, больше сараем или амбаром. Простые деревянные стены из уже непригодных досок, да полки. В день праздника на эти доски скорбящие по утрате положат памятные вещи, оставшиеся от тех, кого они потеряли. Кто-то принесет платок умершей матери, кто-то положит на полку кулон, подаренный возлюбленным, которого сгубили твари Норфельда.

Вокруг храма возведут теневые дома — всего лишь декорации, ширмы в виде домов. Одну лишь стену с открытой настежь дверью. И когда наступит ночь, храм сожгут, и свет от костра нарисует тени домов на земле, в которых и найдут последний приют души умерших, а точнее — вся грусть и печаль по ним. Траур закончится, и живые, скинувшие груз, заживут дальше.

Сама идея Авроре очень нравилась. В таком кошмарном месте должен быть хотя бы один день, когда можно будет вздохнуть полной грудью, вспомнить тех, кто ушел, с улыбкой. Поэтому она помогала в строительстве не покладая рук. А еще… сжечь, хоть и не настоящий, но храм. Как можно пройти мимо такого события?

Со временем к Авроре в Крешете привыкли. Сначала она старалась появляться на людях как можно реже, но, в итоге, ей все же пришлось выходить к людям за едой. Френк стал помогать людям с домашними делами, от ремонта до забоя, в чем ему не было равных. Миневра тоже помогала и прослыла знахаркой, которую, конечно же, держали в секрете от Церковных ушей — наиболее фанатично преданных односельчан. Аврора же помогала с детьми, научилась доить коров и коз. Так, медленно, но верно, хорошими делами и добрым словом они стали для Крешетцев «своими». Да и для самих беглецов многие стали близкими знакомыми. Жили в деревне дружно: бывшая монахиня не раз замечала, как ходят компании подростков, закончивших работу в поле. Видела и мужчину, бледного, болезненного, ухаживающего за парнем, явно душевно-больным. За долгие годы он наверняка выпил из матери все соки, и односельчанин хоть изредка давал ей отдохнуть, приглядывая за странным, мычащим парнишкой, с которым, видимо, не очень хотели дружить сверстники.

И была еще одна личность. Загадка, которую Аврора больше всего хотела разгадать. Это была девушка, раз в несколько дней появляющаяся в деревне. Она выходила из леса, с корзинкой, полной грибов, ягод и перепелиных яиц. Она меняла их на молоко и сыр, а затем так же растворялась в лесной тьме. Именно это и интересовало бывшую монахиню: как она выживает в лесах, полных кровожадных вервольфов и волков? Кто она, и почему селяне будто не замечают её исчезновений. И еще… взгляд этой девушки. Он был полон грусти, когда она видела веселящихся ребят. Как осматривала дома, мимо которых проходила, возвращаясь под сени лесов. Как больно ей было каждый раз покидать Крешет и тем более отказывать всякому, кто хотя бы попытается с ней поговорить. «На ее следах мухоморы растут»: так о ней сказала Миневра, и, кажется, и сама незнакомка знала это. Может, в том и была причина её поспешного бегства.

К разгадке Аврора подступила издалека. Все же, эта странная девица не давала ей покоя — словно брошенный ребенок она вызывала у монахини глубокое и искреннее сострадание, и это чувство монахиня хотела взращивать в себе служа в Церкви. Какая ирония, что для по-настоящему искренней доброты эту самую Церковь ей пришлось бросить.

Однажды бывшая монахиня увидела, как несколько ребят окликают «её незнакомку»

-Привет! — крикнул один из парней и махнул девушке рукой. Однако в ответ та лишь быстро отвернулась, пряча от него лицо и быстрым шагом, сгорбившись, поспешила прочь из деревни, по дороге. При этом, сначала она свернула на небольшую тропинку меж двух домов, чтоб растерянные парни потеряли её из виду. Аврора не пошла за ней, но подошла к начавшим сплетничать ребятам.

-Привет. Ребят, а что это за девочка, как зовут?

-О, здравствуй, Аврора, - парни уже знали блондинку, да и сама монашка уже знала эту компанию, - по-моему Кэсси.

-А не Тэсс? — поправил друга Юджин. Парни с прищуром переглянулись.

-Да не, Кэсси.

-А мне Вилл сказал, что Тэсс…

В итоге они начали спорить, приводя все более нелепые аргументы и ставя за «свое слово» все больше людей. Впрочем, Авроре не надо было их долго слушать — было ясно, что к никакому соглашению они не придут.

-Ладно, ладно, парни, а живет она где?

-О, я точно знаю, она с того края Крешета, у тракта на Норфельд.

-Ага. Если только бабка Эльза не разродилась. Там только она одна живет. А Тэсс, - Юджин выделил имя голосом, настаивая на своем, - вообще-то живет в старой избе за церковью.

-Да конечно. В той самой избе, где две недели назад крыша рухнула, потому что она заброшена?

На сколько диалог парней звучал странно для Авроры, столько же сил парни прилагали сами, чтоб самим объяснить другому свою правоту. Они будто не замечали, что сами, толком, абсолютно ничего, на самом деле, не знают о сбежавшей девушке. И в то же время, будто бы знали о ней всё. Просто неправду, в которую искренне верили. Вскоре они перешли на более высокий тон, и Аврора удалилась от них, от греха подальше — они даже не заметили, что ее рядом больше нет. И будто этого мало, к их ругани и крикам добавилось громкое, хриплое карканье воронья, которого в Крешете было, как казалось Авроре, даже больше, чем в Норфельде. С другой стороны, наверное эти крылатые твари больше любят лакомиться посевами, чем городским мусором. Так или иначе, птицы монахиню интересовали гораздо меньше, чем все более запутанная загадка незнакомки.

Проходили недели подготовки к празднику. На большом поле почти возвели Храм, а вокруг него будто выросла новая деревня. В несколько кругов стояли сколоченные стенки, перекрывая друг друга, но расставленные с умом — чтоб тень одной стены не перекрыла «дверь» в другой.

Отдыхая после работы над «Храмом» Аврора вновь увидела эту девушку. На вид ей было не больше шестнадцати лет. Длинные, жесткие черные волосы были заплетены в тугую косу, а в руках она, как всегда, держала корзинку с лесными припасами.

-Постой! — окликнула бывшая монахиня девушку, и та вздрогнула от неожиданности. Вскочив со скамейки, Аврора поспешила к ней, - не пугайся, я просто хотела у тебя грибов попросить.

Как только они поровнялись, обе девушки стали внимательно изучать друг друга. Девушка из леса явно не признавала в Авроре «местную» и держалась настороженно.

-Здравствуйте, - тихо, почти не слышно, сказала она, - грибы и остальное я меняю. У вас есть сыр? Или, может, мяса какого найдется…

-Ну, с собой точно нет. А как тебя зовут?

-Джесс… - все так же тихо, будто её имя секрет или нечто непотребное произнесла девушка, опустив глаза в землю.

-Эй? Всё в порядке же. Я просто часто тебя тут замечаю… - начала было Аврора, но по реакции Джесс стало понятно, что она сказала что-то не то. Девушка буквально отпрянула от монахини, как от прокаженной. Даже в ее взгляде был виден испуг, и она тот час развернулась, и помчалась обратно в лес.

-Ты чего, подожди! — Аврора хотела было пойти за ней, но заметила важную деталь.

Может Минерва солгала, или пословица врет, но никаких мухоморов на следах Джесс не было. Даже больше — следов не было вообще, даже на мягком мху.

Пугливо озираясь Джесс бежала прочь от Авроры своими тропами. Для прочих это была бы непроходимая чаща, но девушка знала каждый куст и каждое дерево в этих лесах. Она не видела дорогу, она её чувствовала. Не оставляя следов она семенила между игольчатых елей, легко переступала уже почти сгнившие стволы. «Только не иди за мной, только не иди за мной»: мысленно обращалась Джесс к блондинке. Мама предупреждала, что когда нибудь это случится. Появятся чужаки, и они захотят её забрать, причинить вред и боль, потому что люди не из деревни — все злодеи. Подтверждений её словам у Джесс не было. Крешетцы относились к ней хорошо, но матушка строго наказала не доверять им. Она похлопотала, чтоб они их не обижали, но в остальном…

С другой стороны Джесс была бы не против покинуть этот лес, если бы не бремя обязательств, лежащее на ней. К этому бремени она и спешила. Вскоре она увидела мамины обереги. На ветвях деревьев висели черепа кошек и лис, привязанные к причудливым узорам из веток, украшенные перьями и камнями. Дальше, на земле в странном порядке рос мох — длинные зеленые линии складывались в круги и символы. А дальше, за изгородью из ежевики был их дом. Хотя, если сравнивать с Крешетом, даже домом это было не назвать. Просто сырая землянка под корнями огромного, многовекового дуба. Худые стены, лишь намек на дверь — просто связанные вместе ветки и сучья.

-Мила? — зайдя в землянку, Джесс поставила корзинку, и окликнула еще раз, - Мила, ты дома?

-О, ты уже вернулась? — ответил девушке высокий, радостный голос. На дневной свет вышла младшая сестра Джесс. Малышке было всего семь. Она ходила босой, и наотрез отказывалась надевать обувь. «Мама велит ходить по земле босиком, так мать сыра земля сил придает».

Мила не расчесывала волосы и всегда ходила лохматая. И больше всего она любила сидеть за мамиными книгами.

-А мы сегодня с мамой читали! — радостно сказала Мила обняв Джесс за поясницу. Девушка лишь выдохнула. Она перестала бороться и устала объяснять сестре, что мама давно умерла от какой-то жуткой болезни. В последние дни она кашляла черной жижей, и пила какой-то жутко вонючий отвар. Тем не менее, умерла она во сне, с улыбкой на губах.

-Да что ты говоришь… - мысленно девушка приготовилась слушать очередные фантазии сестры. Может, она и говорит, что читала, но Джесс точно знала, что читать Мила не умеет.

-Да-да! А ты знала, что если взять подкову с дохлой лошади и приколотить ее теми же гвоздями к чьей-то двери, то тот, кто в том доме живет, сдохнет жуткой смертью за три дня? — эти новые знания приводили Милу в восторг, а Джесс — в тихий ужас. Но что еще больше — мысленно Джесс снова взмолилась престолу, чтоб все это поскорее закончилось. Как же она устала заботиться о Миле. Жить в лесу, в грязи…

Ей так хотелось бы погулять с ребятами. Узнать, чем живут нормальные люди. Самой жить нормально. Но нет. Если она останется в Крешете, то селяне их с Милой попросту убьют. Сначала будут бояться, а затем ненавидеть. Как было с мамой.

-Я сегодня ничего не принесла. Но скоро в селе праздник, я точно что-нибудь тебе принесу.

-Хорошо! А! Джесс!

Девушка прикрыла глаза, ища где-то в болоте усталости и злобы хотя бы маленькую искру любви к сестре, чтоб продержаться с ней еще сколько нибудь.

-Мама сказала, чтоб ты жабу не слушала.

-Конечно. Я и не собиралась, - натянув улыбку ответила на бредни сестры девушка.

ЮСТАС

Из ночи в ночь Юстас путешествовал по миру снов. Он видел невозможные шпили дворцов, тянущиеся к разноцветным звездам. Видел безжизненные пустыни, в которых смешивались обветренные остовы гигантских зданий и скелеты существ, одно лишь строение которых казалось безумной шуткой. Видел фестиваль масок, и ходил на приемы к Ним — духам, обещавшим Юстасу всё, в обмен на служение. И в этом приеме он, наконец, понял, кем является. Не ученик, не пособник. Ни, даже, герольд-предвестник. Ищущий для этих существ — лишь шут. Арлекин в пестрой одежде.

Дурак, который за звон монеты приведет к ним ещё больше таких же, как он, дураков.

В этом и был их замысел. Рассказать всем о могуществе Духов. Показать, что можно жить не молясь Престолу, но принося просьбы и верность Духу-Оленю. Не выкраивать крохи еды и наслаждаться любовью супруга, а пировать, как король и любить тех, кого по-настоящему любишь и хочешь, без осуждения в чреве Духа-Жабы. Не надеяться на светлое будущее и верить в жизнь после смерти, а знать, что тебя ждет впереди от Духа-Ворона.

-Следуй сам и веди за собой.

В своем царстве дух-Олень восседал на троне из рогов, облаченный в алую накидку, отороченную белым мехом. Его тело было гигантских размеров и столь идеально сложено, словно Юстас предстал перед полубогом. Корона, что висела на лозах между его рогов была инкрустирована сияющими как звезды камнями.

-Найди паству, и дай ей пастыря, что приведет её к тебе.

-Найди себе блажь и покажи всем, в чем заключается истинное счастье.

Зал духа-Жабы невозможно было измерить. Из густой, всепожирающей тьмы, заменяющей залу потолок свисали длинные, атласные красные ткани, что постоянно извивались, как на ветру. Боковым зрением Юстас мог заметить, как изредка, за изгибами тканей виднеются людские тела, упивающиеся страстями. Кто-то объедался фруктами, кто-то сливался в экстазе, кто-то предавался выпивке. Но стоило обратить хоть на одну из полос внимание, как за ней никого не оказывалось. Самого духа тоже было не видно — исполинское чудовище было столь велико, что не хватало глаз, чтоб его увидеть. А может, и сам Ищущий просто был внутри духа?

-Создай идола, образ, сулящий блаженство, и пусть каждый в его тени станет счастлив.

-Знай, что в каждой лжи доля правды, и умей её распознать и воспользоваться ей.

Дух-Ворон был всюду. Взгляд его тысячи глаз преследовал Ищущего каждую ночь. В ворохе крыльев и клювов Юстас с ужасом видел, как некоторые из перьев Ворона будто раскрываются, подобно глазу. Перо расщепляется посередине и на миг показывается зрачок, после чего «глаз» закрывается, но где-то появляется новый. Каждый шаг Юстаса, каждый его взгляд был под безэмоциональным надзором воплощения знаний и лжи.

-Найди того, кто даст твоей пастве Слово и кто будет обладать знанием сделать это слово сильным.

***

Бруно оказался отличным кандидатом. За несколько недель Юстас даже проникся простым, добродушным мальчишкой. Бруно был наивен как ребенок, хоть уже и был подростком, и стало понятно, почему духи из снов так жаждали получить расположение этого доброго мальчика себе. Более того, мальчишка искал спасение от матери-тирана, слишком рано овдовевшей, слишком уверовавшей в Престол и слишком разочарованной в людях. Как следствие она была уверена: кроме Бруно у неё никого нет, только Престол может помочь ему исцелиться, а его сверстники обязательно его обидят, будут смеяться и разобьют мальчику сердце.

-А ты что думаешь? — впервые поднял эту тему Юстас, когда они с парнем сидели на лавочке неподалеку от дома Бруно.

-Ну, я хотел бы поиграть с ребятами, - сначала Юстасу было тяжело его понимать. Бруно очень плохо говорил, почти не открывая рта, и поэтому его речь была похожа на протяжное мычание. Со временем, конечно, Ищущий привык к таким разговорам, - думаю, с ними будет весело.

-Знаешь, я, кажется, знаю как тебе помочь, - протяжные, вибрирующие звуки, которые начали издавать в кустах жабы Юстас принял за сигнал к действию. И правда, его слова заставили слегка косые глаза Бруно сиять от радости, - только знаешь, что… Не думаю, что у тебя получится просто подойти к ним и предложить поиграть во что-нибудь.

-А что тогда?

-О, я знаю, что тебе нужно сделать.

Так они присоединились к общей подготовке к празднику. Пока Крешетцы строили стены, Юстас с Бруно лепили свою заготовку. Это оказалось куда сложнее, чем думал Ищущий: если Юстас понимал, что дело на самом деле пахнет ересью, то для глупого(или, скорее, отсталого) парня это была веселая игра. Он искренне не понимал, что именно происходит, и именно поэтому Юстас и выбрал его, как своего первого «послушника» - слишком легко было найти нерв парня, и слишком легко было повести его за собой.

-А что ты любишь делать, когда мама не видит?

Одним из вечеров, когда Юстас аккуратно сгибал прутья и плел подобие корзины, а Бруно мял толстую бычью кожу спросил Ищущий. Однако, когда Бруно покраснел, Юстас быстро пожалел о своем вопросе — все же, мог бы и сам догадаться.

-Я люблю танцевать. Но матушка говорит, что это все баловство.

-Ну еще бы. Керстин все глупости, что не про Церковь, да?

-Угу. А я бы… плясал. От души прям, знаешь?

- «Не ругай меня, мать, я и так в тоске», - нараспев подхватил Юстал одну из известных ему песен, и Бруно тут же пустился в «пляс»: он, склонившись, стал махать руками, как мельница, и крутиться на месте, то и дело ритмично болтая головой. Зрелище было странное, но Юстас лишь начал хлопать в ритм, да шумно топать ногой, давая парнишке выпустить пар. Хватило его, конечно, не на долго — он быстро сел на место, тяжело дыша и покачиваясь от головокружения, но при этом счастливо улыбающийся.

-Во! Запомни это чувство, Бруно. Думаю, ребята точно захотят плясать, - с этими словами Юстас показал готовую «корзину», которой еще предстоит сыграть свою роль.

За время, что Юстас проводил с Бруно он отдалился от семьи. Ищущий и сам это заметил, но, к счастью или к разочарованию, на это обратила внимание лишь малышка Марго. Она дожидалась отца допоздна, и всегда выбегала встречать Ищущего, как поздно бы он не вернулся. Клаудия ложилась спать рано, чтоб встать пораньше, приготовить на семью завтрак и успеть в Церковь, в которую Юстас продолжил ходить, но реже.

Там, на службах он не без удовольствия слушал и ворчание селян на тяжелую жизнь, и их тайные признания друг другу в снах, что начали их посещать. Со временем многие стали все реже слушать Иоанна, теряющего авторитет и статус — он стал больше похож на гром вдалеке. Громкий, зычный, но недостойный внимания. Именно здесь и должна зародится новая жизнь Крешета и Юстаса. Когда-нибудь эта повинность перед Престолом, этот страх перед Церковью кончатся. Цепи и ошейники потонут в болотах Норфельда и будут забыты.

По совету Юстаса Бруно стал чаще общаться со сверстниками. Те, сначала, сторонились странного парня, но чем больше он оказывался под влиянием Ищущего, тем больше начинал верить в себя, а его новые друзья — в него.

-Запомни, Бруно, все любят смелых. Тех, кто готов на что-то, что не под силу им…

Юстас был уверен, что парень его не понял, но это было и не важно. Куда важнее — положить в его, чистую, как белый лист, голову эту мысль. И со временем это семя стало прорастать. Бруно, чтоб впечатлить друзей стал первым прыгать в речку. Первым пролезал через забор, чтоб под хохот «друзей» нарвать яблок. То, что смеются над ним, а не вместе с ним, пока было не важно.

Важно то, что он стал частью компании. Если слова Юстаса были зерном, то теперь им был сам Бруно. Маленький, глупый, но счастливый мальчишка, наслаждающийся жизнью в таком поганом месте, как Норфельд. Со временем, раздвигая границы дозволенного, он показал и ребятам, что можно, ради веселья, делать что-то большее, чем просто ходить по Крешету.

Их маленькая компания стала расти. За ними увязались и более маленькие дети, любящие шум и игры. Даже нелюдимая девчонка с грибами и то, то и дело, появлялась в веселящейся, словно не видящей угольно-черных туч, толпы. Бруно, своей непосредственностью повесил на глаза ребят шоры, скры

вающие смерти, гниль и вой оборотней. Он просто жил свою жизнь и давал своим новым друзьям делать то же.