Голодный Чöрт

Эпизод 1. Скоторогатая флуктуация

Я белорус, Жора тоже что-то подобное, но встретились мы впервые в Питере, причем он подарил мне цветы, что меня очень поддержало. Большое ему человеческое спасибо, поклон, жму руку.

– Вот так ты решил отрабатывать содержание? – спросил ГЧ, прочитав начало текста. – Лингвист, который был до тебя, хотя бы старался. Что за филолог пошел в нашем мире!

– Напоминаю, что у меня крутая фамилия, – напомнил я. – И уж конечно она неспроста.

Моя фамилия Глубоцкий. В то же время фамилия Жоры Рогачев, вернее, это фамилия его приемных родителей. У Жоры не может быть фамилии, потому что он – явление природы.

– Манифестация высших сил я. И почему это у меня не может быть фамилии, у меня одних паспортов штук восемь.

Не лезь в мой текст, пока я тут пишу, какой ты загадочный. Зачем тебе восемь паспортов?

Эй.

Ну, понятно, теперь его нет. Как кот, блин. Восемь у него паспортов, ага, в каждом какая-нибудь херня написана. Он ведь даже не Жора, он Любарт Евгеньевич. Золотые люди его родители, а я бы такого пацана еще в детстве подушкой, пока он спит…

– Ты прав, мне восемь паспортов без надобности, съем их у тебя на глазах, смотри: глыть.

– Зачем ты сказал «глыть»?

– Чтобы у тебя в тексте был звук глотания.

– Какая заботливая скотина.

– Что, переживаешь о моих съеденных восьми паспортах?

– С чего бы, у тебя наверняка есть еще восемь.

– А вот и не надо, потому что у меня есть еще восемь!

– Я так и сказал.

– Пока, лошара однопаспортный.

У меня в Питере был, если можно так выразиться, отпуск, но деньги уже кончались. На закате прекрасного майского дня я прогуливался по одной из набережных Невы. Даже не по одной из, зачем туманить, по Воскресенской, недалеко от памятника парусному кораблю. Ждал подругу из парикмахерской.

Навстречу мне шел субъект, с некоторого расстояния принятый мной за аниматора. Букет желто-розовых роз в руке, сам – в бирюзовом спортивном костюме, на голове – шоколадного цвета бандана. Вернее, дюраг – уточню, пока этот не влез.

Типчик был длинный, повыше моих метрвосемьдесят, худой и заметно широкий в плечах. Приближался он какой-то клоунской припрыжкой, оказался рядом очень быстро, притормозил и повертел головой.

Физиономия показалась мне детской, но одновременно пожившей. Это такой красивый небритый ребенок с морщинками у глаз – специально этими словами описываю, потому что так о нем говорит его возлюбленная. Какие ко мне претензии? Да никаких.

– Она, может быть, тебе и зарплату платит, а?

Глаза у него хамелеоны. Тогда мне показалось, что один глаз у него карий, другой – бирюзовый, все как в его прикиде.

– Одуревший от безнаказанности бортовой филолог не отвечает своему нанимателю.

Наниматель, которого я слишком быстро принял за друга, мешает работать.

– Ты очень медленно работаешь, а скоро фаза. Нам нужно заправиться.

Нам нужно заправить тебя, но ты потерпишь. Выключаю тебе возможность транслировать замечания в то, что я пишу. Да, я так могу. Как видишь. Мне для этого не надо никаких кнопок, буквы мои кнопки. И кто теперь лошара? По-прежнему я, естественно. Флуктуация ты скоторогатая.

Так записки о тебе и назову.

Но на момент той первой встречи на Воскресенской набережной ни о какой его скоторогатости я не знал. Закатное солнце освещало коричневый платок, облегающий его большой и круглый череп без посторонних выростов.

– Видел здесь лису? – вскричал сей череп.

Не криком вскричал, просто спросил в своей манере, но этот противоречивый голос – резкий и в то же время не лишенный приятности – требует именно такой атрибуции.

Охваченный энергией вопроса, я стал интенсивно думать, видел ли я здесь лису. Животное лису? Представительницу субкультуры с надетой на человеческую голову головой мягкой игрушки? Ранее я встретил аниматора-кролика, раздающего листовки секс-шопа – вспомнил только это.

– Животное лису? Или, может быть, женщину, похожую на лису?

– Животное, похожее на женщину. Или что угодно.

– К сожалению, не могу помочь, – сказал я и добавил с сочувствием: – В сказках лисы коварны.

– Чöрт должен быть коварнее лисы.

Типчик взмахнул букетом и коротко припрыгнул к парапету. Я тоже сделал пару шагов и взглянул на реку с раскиданным по ней отражением солнца.

– Если черт в сказке антагонист, – сказал я, – он обычно не то чтобы хорош в коварстве, его легко побеждают.

– Так и знал! – вскричал этот пират в бирюзовых спортивках и хлопнул по камню парапета обеими руками, в том числе рукой с букетом. Вряд ли его именно моя инфа так расстроила, но я все же утешил:

– Черт может быть средством переправы героя в иной мир.

– А ты, значит, что – филолог? – Он сделал упругое движение в мою сторону. – А фамилия твоя?..

Тем самым он дернул меня ответить:

– Да, я окончил филфак, а фамилия моя Глубоцкий.

Направленный на меня разноглазый взгляд шибал гипнотической энергией. Я намеревался безвкусно пошутить, что Питере куда ни плюнь – попадешь; впрочем, сам я совсем не питерский… Подобную муру. Но я не успел – он повернул башку и завопил:

– Смотри, смотри, вон она! Заразина! – Лисолюб сунул мне цветы: – Ну-ка, держи!

Он вскочил на парапет, отпружинил и полетел в закатное сияние реки. Но был ли всплеск? Он вообще попал в воду? Или оттолкнулся от нее, взлетел на ограждение на противоположной стороне и бирюзовой припрыжкой понесся по набережной уже там?

И почему, я спрашиваю, я оформляю это в виде вопросов, если все так и было? А, нет, я знаю, почему. Потому что я затупил в моменте и всего этого не увидел – я смотрел на речку и мозг мой воссоздавал слуховую галлюцинацию всплеска. И визуализировал под водой лису, торпедой уносящуюся прочь.

Про это тоже можно сказать: так и было. ГЧ не очень дружит с водными препятствиями, так его лиса по всей системе каналов и гоняла.

В обычной ситуации я бы суетился насчет человека, который, кажется, исчез в реке. Но интуитивно (и под влиянием гипнорога) я воспринял все правильно: какой, нафиг, человек?..

Через минуту я осознал, что желто-розовые розы искололи мне руки. Сами цветы от всей свистопляски почти не пострадали. Понятно, что я применил их по назначению – подарил подруге. Это заметно скрасило нам вечер.

********Ö

Есть гипнорог, а есть и-рог. Это крутое сокращение для «рог изобилия». Все про него слышали, а тем, кто не слышал, имею сказать: и-рог работает про принципу беспроводного душа. Также он сам себя дублирует, поэтому он есть у тех пассажиров красивого вагона, которые считают себя экипажем.

Но стремимся мы в красивый вагон уж точно не поэтому. Вагон притягателен сам по себе. Чем бы нормальный человек хотел лететь из Питера: а) обычным Боингом, заснув на часик-другой между миловидной дамой и бородатым айтишником (из-за чего потом будет болеть шея), или б) красивым вагоном, причем много лет?

У нормального человека обычно нет такого выбора, такого изобилия вариантов, такого пиршества ответов. Моей подруге, хоть она и оригинальная личность, пришлось лететь в свой славный город: а) обычным Боингом.

Я проводил ее на ночной рейс, вышел из аэропорта и сел в кстати подоспевший автобус. Приехал в незнакомый район – зато не пришлось вызывать такси из Пулково. Идеально было бы еще на любимом метро прокатиться, но в половине третьего ночи оно никого не катает.

Оплаченная до конца мая квартира была от меня все еще далековато – в центре. Я решил пройтись в том направлении. С ясного неба меня сопровождала луна, до полноты ей не хватало маленького кусочка.

С полчаса я думал ногами, потом произошло.

Я шел по асфальтированной дорожке вдоль длинного угнетающего дома. Дом угловатился нишами, арками и разновысокими сегментами. Между домом и луной на малой высоте беззвучно пролетел короткий самолет без крыльев. Он сразу куда-то делся, да я бы точнее и не рассмотрел.

Что-то блеснуло, падая с высоты. И – мягкий удар предмета о газон в десятке метров впереди меня. Я подошел. На темном газоне выделялась чертова улыбка. Я переступил через низкую оградку, поднял: рог.

Изогнутый конус легкого металла. Длиной сантиметров тридцать, может, чуть больше. Гладкий, блестящий, а края широкого конца – утолщенный овал. В каком-то сериале девяностых из подобного рога пил нектар Гермес. Или не пил, но мне рог показался знакомым по этому принципу: видел в детстве в «Приключениях Геркулеса».

Я вернулся на дорожку. Пухлым бубликом висела луна, вокруг никого не было, и окна длинного дома не светились. Да я и так знал, что это не из дома – упало из беззвучного самолета.

Еще один взгляд на луну: а, ой. С позапрошлого взгляда в луне появилось отверстие. Не совсем в центре, не в яблочко, а в девятку.

Знаменитые питерские микрозатмения. Предваряют белые ночи. Если был в Питере и не увидел лунное вот это микрозатмение – зачем вообще был. Явление особенно впечатляет, если про него никогда ничего не слышал, а тут вдруг ба. Внезапная и удивительная вещь.

У меня случился перегруз, поэтому я просто вызвал такси по приложению. Машина подъехала через пару минут, их я провел незнамо как. В поездке смотрел в окошко на город, без звука шевелил губами – благодарил за сюрпризы.

******Ö

Немалой площади ковер-самолет свернулся в трубочку, приплюснувшись на концах, чтоб не дуло, а я изнутри смотрел в иллюминатор на уносящиеся ночные улицы, понимая, что ковер сейчас вобьется в Луну, но удара все не было, это самолет проник в лунную червоточину, бесконечный тоннель, тогда я пошел в ресторан есть хинкали, такой вот сон.

Сползание с матраса, спуск с антресоли, всякий там душ – утренние дела, перемежаемые переписками в смартфоне. Я намеревался позавтракать в столовой на Таврической, у водонапорной башни (тогда бы никто не погиб), но увидел рог, эдак спокойно себе лежащий на диване. Я попивал кофе, поедал мед и поглядывал на эту неведомо зачем подобранную штуку. А если рог кто-то ищет?

Кто-то ищет рог, а мне надо искать работу. В идеале – весь предыдущий месяц, но посвятить этому 31 мая, также известное как Последний день в Питере – надежный план. Когда остался один – ничто не отвлекает. Концентрация на задаче, боевой настрой, нацеленность на результат!..

Но рог!..

Но рог я положил в пакет и отправился в метро, где бездумно прошел с ним через рамку. Кататься на метро я люблю, катался бы и катался, только надо было поесть, остатков меда для сытости не хватило. Я слушал музыку в блютуз-затычках и вспоминал сон про хинкали.

От станции я пришел к дому 37к1 по Варшавской улице – отсюда меня забирало ночное такси. Я походил немного вдоль газонов и решил, что нашел точное место падения. И что же я собирался сделать – а я собирался положить рог у оградки газона. Запустил руку в пакет и обнаружил, что из рога торчит свернутая бумажка. Достал – ага. Напечатано крупными буквами:

ПРАВ 37(1)

НАПРАВИТЬ В СТОРОНУ УГРОЗЫ

ЭФФЕКТ ПРОПОРЦИОНАЛЕН

ИСКРЕННЕ ГЧ

Я невольно оглянулся на дом. Странно, что номер на бумажке перекликается с номером дома – это так и должно быть? А больше мне ничего не странно?

Да, кое-что есть: у меня впервые за месяц появилось чувство постороннего внимания. Откуда?

По широкой улице обыкновенным образом ходили люди, ездили машины, никого мои вопросы не колыхали. В огромном городе всем в целом друг на друга пофиг, в этом районе Питера – как везде. Почему тогда…

И тут я его заметил. Он не стоял на месте – ходил по дорожке вдоль дома, но разок он уже мимо меня проходил, а теперь возвращался. Слегка округлый мужчинка, очень похожий на польского писателя: пепельная шевелюра, щетка усов – безобидное лицо с острым злым взглядом.

Он заметил, что я его заметил. Подходя, заговорил:

– Опять ваша команда всем напакостила!

Я ощутил запах мокрой шерсти – явно от него. Псиной какой-то. Сначала это, а уже поверх – одеколон. Это помешало мне проникнуть в суть претензии, но я инстинктивно защитился:

– Ничего подобного.

– Если бы ничего подобного, – сказал он, – я бы здесь по городу не ходил. Я бы сейчас сношал молодую дикую волчицу.

Пан Псина встал, гордо уперев ручку в бочок. Я посмотрел на него в нескрываемом сомнении.

– Надо компенсировать, – сказал пан Псина и уставился на мой пакет, в котором выделялся рог.

Я упер руку с пакетом в бок, передразнив позу.

– Вы меня с кем-то спутали.

– Пассажир, – сказал пан Псина, сильнее выпятив грудь и живот, – а смотришь, как будто экипаж.

Меня его слова внутренне взъерошили. Меня взъерошил тон его слов. Так-то хрен его знает, что он имел в виду. Но захотелось его пнуть.

– Мужчинка, – процедил я, глядя свысока, – ваш парфюм разит псиной.

Он переменился в лице, будто я сообщил ему о чем-то постыдном, что, как ему казалось, он прекрасно скрывает. Я сразу пожалел о своей резкости, захотел как-то сгладить, но пан Псина разбил мое сочувствие так:

– Отдавай деньгами или ценностями!

– Отвалите, – сказал я с состраданием.

И пошел от него по дорожке. Он тоже пошел, и до сцены этой – вот радость-то – никому не было дела.

– Мне все равно, даже если ты экипаж… Особенно если ты экипаж!.. Компенсируй!

Я широко ушагивал, озираясь, а он топал за мной слегка вразвалку, повторяя наглые требования на разные лады. Я же несколько раз послал его по-всякому, спохватился, что все еще называю его на «вы», собрался послать на «ты» – но пан Псина уже отстал.

В метро я ехал, думая, что вот я и напоролся на одного из тех уличных странненьких людей, которыми так знаменит Питер.

– Это твой пан Псина с Варшавской на тебя напоролся, Глубоцкий. И какое слово точное – «напоролся»! Видно, что филолог.

Кыш. На разноглазого пирата в коричневом платке, бирюзового водопрыгающего пирата с Воскресенской набережной – я тоже напоролся, исколов затем руки шипами роз. Но это было классно, потому не в счет.

Между тем, рог я на место не вернул и ничего насчет рога не решил. От интенсивных прогулок голод мой усилился до нечеловеческого. Я доехал до Чернышевской и потопал в столовую – вот и еще прогулка.

Столовая у водонапорной башни оказалась закрыта: воскресенье. Я развернулся, прикидывая, куда мне теперь устремиться – в облюбованный уже ресторан «Добрый грузин» или, что более сообразно моим финансам, в «Дикси».

На углу Шпалерной и Таврической обнаружился пан Псина. В мою сторону он пока не смотрел, просто стоял, слегка запрокинув голову. Переваривал эстетическое наслаждение от ближайшего дворца и вида на Смольный собор.

Подраться с ним, что ли?

От такой мысли стало гадостно: вспомнился запах. Откинуть противничка с пути – секунда, но потом же отмываться…

Поэтому я рванул в конец Таврической, где дал угла в переулок. Переулок здесь длиной всего в квартал, по одной стороне озаборен бетоном. Я прошел до середины и остановился, спиной осознав злой взгляд. Я повернулся на месте и встал решительно. Пан Псина шел ко мне – придется все-таки ему врезать.

В переулке никого не было, а стоял я у пустой детской площадки. Хотя бы не на людной улице.

Он шел и уже что-то говорил, но его перекричали невские чайки. Я поднял в его сторону пакет. Такой последний останавливающий жест. Для удобства я взялся за рог в пакете, за широкий конец, так что это выглядело так, будто я направляю на пана Псину некое оружие в пакете. Как Данила Багров в фильме «Брат».

Мне надо было серьезнее отнестись к той бумажке – не размахивал бы штукой, не зная, как она работает. А искреннему ГЧ надо было не экономить слова, а то ж нифига не понятно.

Руку мою дернуло вверх, рог я упустил. Я запрокидывался назад, но увидеть успел.

Пакет разорвало – рог полетел вперед, крутясь по узкой спирали. Реактивно, опираясь на струю из сопла, то есть из широкого конца. Струя состояла из множества некрупных объектов цвета вареного теста. Скользких, влажных объектов – и довольно горячих. Пахнущих мясом и приправами.

Ими разом заполнилось все пространство под ногами, тротуар и по обе стороны от него – детская площадка и узкая дорога до крапивы под забором.

Конечно, я узнал хинкали. Просто не случалось видеть их сразу миллионами.

Но упал я спиной на тротуарную плитку.

Увы, я успел увидеть и как рог воткнулся в пана Псину – поддев его голову со стороны подбородка. Импульсом его подкинуло вверх на пару метров.

Затем я услышал, как шмякнулось в хинкали его тело.

Поднялся я сразу. В уме билась мысль: на роге мои отпечатки. Я врубился в хинкальные массы кроссовками и побрел, терпя жар сквозь штанины. Все заволокло паром и густым вкусным запахом, им сразу пропитался мозг, как одежда – влагой.

В мареве я увидел ноги в туфлях и в брючках. Одна немного дергалась. Пан Псина лежал на серой горке, погрузившись немного бедрами. Я рассматривал его, стараясь увидеть как можно меньше.

Стереть отпечатки шансов не было. Рог острым концом пробил череп и торчал из макушки на половину своей длины. Широкая его часть, за которую я ранее брался, находилась, очевидно, в мозге пана Псины.

Дико заорали чайки.

Вот им пирушка привалила. Мог бы и я поесть, пока горячее – с верхов, где чистые.

Не мог бы, конечно, это я сам над собой подшутил, чтобы отвлечься от свежего трупа на свежие хинкали. А по факту у меня желудок сжался в камень.

Ноги стало жечь невыносимо. И уже невыносимо вопили чайки – они прибывали, они опускались, они сходили с ума. Пар теперь так не клубился, но еще держал завесу. Я побрел обратно, резко переставляя ноги. Мне показалось неуместным выходить сейчас на Таврическую – там больше глаз. Ну, человеческих.

Поэтому я, распихивая чаек, получая по морде их крыльями, в пряном тумане добрался до границы хинкального месива, до точки своего падения. И быстро пошел в конец переулка.

Там свернул и задышал нормальным воздухом. Легкий ветерок показался мне холоднющим, как после парилки.

Надо было спешить прочь от места этого невольного несчастного случая (убийства, я убийца), подальше от такого досадного непредвиденного случая, аномального, в котором еще предстоит разобраться нашим доблестным, которые разберутся. Проанализируют хинкали, опросят чаек. Вряд ли там прямо под камерами, и потом – густой пар…

По маленькой улочке я как-то очень сразу вышел к небольшой площади со статным памятником. Феликсу Дзержинскому. Перед зданиями ФСБ. Это те здания, к которым я сейчас прошел по хинкальному переулку и мимо которых только что тоже я, надо было помахать еще. Развести руками: такие вот дела.

Я выбрал скамейку по правую руку от памятника, у кустов, чтоб меня, пропаренного, не слишком холодило ветерком. Там я сидел на солнышке, глядя на Феликса и дальше – на собор.

Почему в этом чудесном городе, где мне целый огромный месяц было так хорошо, со мной под конец должен был произойти запредельный сверхкошмар?

Феликс мне не отвечал. А мог бы как земляку ответить, я бы, кстати, не удивился.

****Ö

Чайки в том переулке орали так, что мне было их слышно. Над кварталом кружили вороны и тоже не молчали.

Я сидел с закрытыми глазами. Медитировал, точнее – убеждал себя, что вменять мне нечего. Почти собрался встать и уйти, но пока не договорился с ногами.

– И-эх! – Кто-то плюхнулся на скамейку справа от меня. – Ну что, земляк Глубоцкий?

– Да так, земляк, – промямлил я, не открывая залипших глаз, – так как-то все…

Сам подумал: о, инсульт.

– А чем так вкусно пахнет?

– Смертью, – ответил я.

Мой собеседник быстро встал и станцевал. Или осмотрелся, я ж не видел. Потом он плюхнулся на скамейку слева от меня.

– А как же удивительные события, о которых тебе не терпится рассказать?

У головного моего Дзержинского уж слишком приподнятый тон. С другой стороны – может, у него такой и был всю дорогу. Чего грустить на любимой работе.

– Здесь рассказывать, Феликс Эдмундович? – спросил я, нарочито пошевелив ртом (по работающим лицевым мышцам – не инсульт). – Или в другом месте?

– Можно здесь.

– Я понятия не имел, что оно так работает.

– А для кого инструкция, Глубоцкий?

– Бумажка? Ни один нормальный человек такого бы не предположил. Что вот так будет.

– Нормальному эту вещичку бы и не дали.

– Я ее увидел и подобрал случайно, – сказал я и разлепил глаза.

Красное пятно вскочило со скамейки и проговорило:

– Я просто так своим правым рогом не раскидываюсь. Кстати, где он?

– Там, в переулке.

Я проморгался. Феликс оставался на своем постаменте, а передо мной стоял тип с набережной. Спортивный костюм на нем был вишневого цвета, головной платок – васильковый.

Пару секунд он смотрел в указанную сторону густого птицеора, потом стрельнул в меня глазами – красным и синим.

– Глубоцкий, ты охренел?

– В смысле?

– А в каком ты смысле охренел? Может, он совпадает с тем, о котором я спрашиваю.

Не дожидаясь моего ответа – и правильно, ничего умного я бы не вымучил – владелец рога упрыгал по маленькой улочке. Двигался он резче, чем в прошлую встречу – дерзкими рывками с подлетом.

Судя по усилившемуся гомону – он там врубился в самую гущу.

Я же поднялся, размял ноги и спину. По телу чувствовалась разбитость. Я поволокся к себе в квартирку – в одном из домов этого самого квартала между водонапорной башней и Феликсом.

У парадной меня догнал понятно кто. (Сколько я еще собираюсь не называть тебя по имени? Да пока не представишься. Уже скоро будешь Жорой, Любарт.)

– Зацелуны давно нарывались, – сказал он, отряхивая спортивный костюм от перьев. – Если он из зацелунов, он нарвался.

– Отож.

– Но он мог быть из заполунов, а они в основном безобидные.

– Кто это вообще? – спросил я, и мы стали подниматься по лестнице.

– Межмировая организация «За полную Луну!», ерунда. Либо боевое крыло «За цельную Луну!» – хрень собачья.

– Вот что-то собачье в воздухе и витало.

Мы вошли в общий коридор на этаже, затем я отпер квартиру. Мой глазохамелеонный гость прошел внутрь, вещая:

– Я стараюсь со всеми жить в жестком непререкаемом мире, но у моей миссии много врагов, которые периодически вот так вспухают и пытаются мешать. Но я с ними ласков. Я с ними очень ласков по сравнению с тобой! Ты вообще видел, что там сейчас?

– Не видел и не хотел бы.

– Там исклеванный кровавый фарш в лохмотьях. Напустил на него птиц, чтобы они все растерзали до неузнаваемости – да ты коварнее моей лисицы, чему ж вас там на филфаке учат!..

– А у меня вот… нет врагов, – сказал я севшим голосом.

– Понятно, что ты со всеми расправился. Монструозный ты человек, Глубоцкий. Я даже сомневаться стал…

– Я имел в виду, что у моей миссии нет врагов, кроме меня самого.

– А какая у тебя миссия?

– Творческая. Была. Я пойду мыться, можешь себе сделать кофе, там есть…

– Подожди-ка. Ничего не была, ты ж не сам по себе этого оборотня выцепил.

– Оборотня?

– Вот он тебе что говорил? – спросил мой ласковый с врагами гость.

– Требовал компенсации за то, что он не трахается с волчицей в лесу. Независимо от того, пассажир я или экипаж.

– Так и компенсировал бы. Я же написал: направить в сторону угрозы.

– Я направил.

– Дюзой к себе ты направил! – вскричал ГЧ.

– Так надо было понятно написать, а не «эффект пропорционален»! – контрвскричал я. – Чему пропорционален?

– Голоду!!!

На самом деле – голоду широком смысле, ГЧ просто не стал пояснять. И-рог поточит материей, сверившись с желаниями того, на кого направлен выдающей стороной.

Я ушел в ванную, там закрылся в душевой кабинке и долго стоял под максимальным напором воды. Оставил все еще анонимного гостя наедине с ключами от квартирки, пустоватым кошельком, единственным моим паспортом – и так далее. Не думаю, что из-за эффектов гипнорога, скорее: если не верить ему, а заодно собственным воспоминаниям о случившемся, на что теперь вообще надеяться?

Он проник в ванную и забрал одежду. Это он так обо мне позаботился – сунул все мое пропахшее в стиральную машину. В том числе кроссовки. Оно уже стиралось, когда я вышел в полотенце, набрал вещей из дорожной сумки и ушел обратно одеваться.

ГЧ поджидал меня за столом, он заварил нам кофе, а главное – с собой у него было кое-что к кофе: две банки вареной сгущенки. Причем он открыл их ножом и воткнул ложечки. Одна стояла рядом с его кружкой, другая – рядом с моей.

Вишневокостюмный ГЧ снял платок и светил бритой головой. Над ушами у него вытатуированы рога, их цвет – глубочайший черный с блеском. Если присмотреться, такой рисунок невозможен, его размеры больше занимаемой кожи, это вообще не на коже, это в другом измерении, вот там рога – там рогища, такие бы не поместились в питерскую комнату с высокими потолками, это ж метров десять-двадцать каждый…

Он тряхнул башкой, и спецэффект пропал. Я сел на стул, а ГЧ эдак выжидающе улыбался, очень выжидающе, я попробовал кофе – горячий, но он чего-то другого ждал. Тогда я попробовал сгущенку.

Вообще я не думал, что еще когда-либо захочу есть, но после душа моя разбитость ушла, меня даже слегка обожженные ноги не беспокоили. Так что я стал есть.

– Ну-у? – спросил ГЧ с широко раскрытыми красным-и-синим глазами.

– Огромное спасибо! – сказал я. – Прекрасная сгущенка, а я фактически не завтракал.

– Глубоцкий, да что за нафиг!

Он поднял свою банку и рекламным жестом указал на этикетку. Там было написано, что это сгущенное вареное молоко «Егорка», а над этим поедал варенку ложкой мальчик РОГАЧЕВЪ. Пока довольно худой – видимо, поедал недавно.

– Отличный производитель.

– У тебя другой.

И правда: я ел варенку без мальчика, с дизайнерской головой коровы – от Глубокского молочноконсервного комбината. То есть: ГЧ заранее купил сгущенку от двух разных белорусских брендов, чтобы объявить:

– Моя фамилия Рогачев!

– А имя Егорка? – спросил я.

– Я предпочитаю имя Жора.

Долгожданный момент формального знакомства ознаменовался тем, что Жора отдал мне и свою нетронутую банку. Под это дело я даже поверил в светлое будущее.

– Мне ночью было улетать, – говорил я, – осталось разве что протереть квартиру влажной тряпкой… А теперь вот не знаю, видимо, нельзя мне улетать.

– Улет разрешаю, – ответствовал ГЧ. – Мне нужен филолог в экипаж. Это собеседование, спрашивай вопросы.

Я спросил: в экипаж чего? Потом спросил: а что такое красивый вагон? Потом спросил: в чем выражается эта его лучшесть?

– Во всем. Тебе же нужна работа для твоего творчества, для твоей миссии? Ну а мне для моей миссии нужен филолог с миссией творчества. Которая у тебя вроде как есть.

Я без прикрас перечислил свои места работы, коих набралось под два десятка, мелких и дурных, да только дольше и органичнее всего я работал в паре редакций, выпускавших обычные бумажные газеты – заполнял бумагу репортажами, пока оба издания не зачахли.

Гипнороговые откровения я подбил вопросом:

– Для чего вообще может быть нужен филолог, а тем более – в лучший экипаж?

Жора четко отбарабанил:

– Для растягивания структурированной языковой реальности на нашу сферу деятельности в каждом новом мире.

– Это… чего? Каким образом?

– Да не образом, а рогом. Конкретно левым. Твой предшественник просил называть его структуральнейшим лингвистом.

– А что с ним случилось?

– Он кардинально уверовал в Бога и решил, что я все-таки черт.

– А ты не?..

– Я Чöрт, а не черт.

– Не услышал разницы.

– И не услышишь, но пишется «о» с точками.

– С умляутом? А зачем?

– Чтобы была разница. И еще с большой буквы.

– Чтобы было еще больше разницы?

– О да, чувствуется лютый филолог.

– Так кто ж ты наконец?

– Я – Голодный Чöрт, я сам по себе и ни с какими злыми силами не аффилирован. Я подкидыш, мое происхождение скрыто от меня самого.

Надо ли добавлять, что я согласился стать частью экипажа красивого вагона? Если надо, добавлю – мне не сложно скопировать или еще раз написать.

**Ö

Правда, я все еще не знал, какая у ГЧ миссия. Когда я его об этом спросил, он сказал, мол, хватит вопросов – он спешит на свидание к своей даме.

– А тебя пусть поводит вагоновожатая. И-рог возьмешь в рогохранилище.

Собрался я молниеносно.

Обулся в старые китайские кроссовки. Новые – купленные в Питере – китайские кроссовки как раз достирались с одеждой. Очень вовремя: все вещи из стиралки я положил в мусорный пакет вместе с пустыми банками от сгущенки. ГЧ пошел вперед, а я попрощался с квартиркой, запер ее, а ключи оставил в автоматической ключнице.

Выбросил пакет в контейнер у дома, и у меня осталась только сумка. Выходя из квартала, я заметил пару машин у переулка. Пялиться не стал, мне и так дало по нервам.

Жора – он снова повязал синюю бандану – вел мимо Феликса, через двор, мимо заправки и дальше вдоль заборов и зеленых насаждений. Мне было не до трепа – я стремился успеть за вишневым костюмом с его прыжками. За несколько минут мы прискакали к современному ЖК и обогнули его. Тут я взял минутный тайм-аут на подышать. Как раз смог насладиться видеорекламой на первом этаже: пафосный мужчина-кролик прыгал в один круглый портал, возникал из другого – и это называлось «Центр психологии для всей семьи».

На задворках жилкомплекса мы ринулись в небольшой лесок – там вагон и стоял. Здоровенная округлая дура без колес, но все-таки именно вагон, не самолет.

Особой красоты я снаружи не увидел. Поднялся по обычной лесенке с перилами, в тамбуре обернулся – Жоры рядом уже не было.

А вагон медленно взлетал, а земля уходила вниз. Я попробовал открыть внутреннюю дверь и не смог. Подергал ее еще. Будто реагируя на мои движения, вагон накренился в сторону открытой наружной двери. В нее были видны плывущие вниз ветки деревьев.

Я мертво вцепился в ближайший поручень. Ноги мои еще стояли на полу, но уже нифига не уверенно: наклон увеличился. Я вспомнил, что подошвы этих кроссовок стерты, подошвы на это откликнулись тем, что стали потихоньку скользить.

В дверном проеме были уже кроны деревьев. Сумка неудобно кренилась на шлейке. Вагон набирал высоту. Я подтянул ноги по полу, они сразу стали соскальзывать обратно.

При дальнейшем увеличении наклона мне предстоит держаться только на руках. Поручень вроде крепкий. Руки еще крепче, хорошие мои руки, надо продержаться подольше, чтобы взлететь повыше. С такого расстояния падать – только калечиться.

А впрочем, нет, высота уже отличная. Но ручки мои пока что держат железобетонно…

Кроссовки потеряли опору окончательно, я засеменил ими по полу. Сразу понял, что мышцы рук уже устали и болят – и что мне осталось держаться считанные секунды.

И что такой нелепой смерти я и заслуживаю.

И что какого вообще черта – точнее, какого Чöрта – происходит?!..

Только тогда я открыл рот произнес слова, которые не хочу воспроизводить даже описательно. Охарактеризовал ситуацию в разрезе кинжального момента.

Наружная дверь от этих слово захлопнулась и защелкнулась. Пальцы мои, с болью пополам сжимавшие поручень, разжались, я поехал по полу и грохнул ногами в эту самую дверь.

Весь вагон выровнялся. Щелкнул другой замок, открылась дверь внутренняя.

– Добро пожаловать в экипаж, – сказал женский голос. – Больше не ори.

Одобрения в этом голосе не было совсем. Но я, поднимаясь с пола, одобрения и не искал. Я хотел узнать, по чьей вине я оказался в такой ситуации.

В дверях стояла брюнетка в приталенном деловом костюме с юбкой. Годков тридцати на вид. Симпатичная даже слишком, но с очень скептичным выражением лица.

Она повторила (я молчал):

– Не ори, пожалуйста.

Я сделал вид, что уже и не собирался.

– Обычное для меня дело, – сказал я, и голос мой почти не дрожал, – висеть без опоры под ногами на высоте многоэтажки. Даже зря дверь закрылась, я не успел полюбоваться видом.

– Надо было вывести тебя из равновесия. Это для калибровки.

– Прекрасный способ, спасибо!

– А что, надо было вылить тебе на голову капли расплавленного олова?

Вместо того, чтобы сказать еще что-нибудь уместно-ядовитое, я невольно хихикнул, вспомнив анекдот, и разулыбался.

Брюнетка тоже улыбнулась.

– Я Гера, вагоновожатая.

– А я…

– Глубоцкий, кто ж еще. Мы тебе рог спускали ночью. Идем, твой кабинет на другой стороне вагона.

– Еще нужно в рогохранилище, – вспомнил я вслух.

Мы миновали короткий узкий коридорчик – и вышли в широкий и длинный. Неожиданно длинный и неожиданно широкий. Совсем без окон. Как коридор гостиницы, только двери по обеим сторонам от него – раздвижные двери купе. Разве что с немаленьким расстоянием между ними.

– Значит, ты уже проштра-афился… – протянула Гера. – Рог потерял, да? Или сломал?

– Что-то вроде.

– ГЧ этого не любит.

– Я заметил. А что он любит?

Дальний конец коридора терялся в тусклом освещении, мы шли, а он совсем не приближался.

– Из свежего, – сказала Гера, – он любит свой драгоценный прикол с двумя сгущенками и вашими фамилиями. Почему ты и здесь. У него хоть получилось тебя так разыграть?

– О да, по высшему разряду.

– Прекрасно, тогда он и Сильве тобой похвастается.

– Своей даме?

– Сегодня она дама, а завтра тама, – сказала Гера, сама себе хмыкнула и добавила: – Сорян, профессиональный юмор.

– Мне, наверное, тоже надо к нему приобщаться.

– Я имела в виду, что мы же за Сильвой прыгаем.

– Куда?

– Да уж куда ее в лисьем обличье унесет, туда и мы потом.

– А, так он же искал коварную лису на набережной!

– В Питере она его вообще неплохо мотает. Часто сюда возвращается поэтому, ну, Сильва. Она такая, любит поиграть.

Гера остановилась у одного из купе и откатила дверь. Внутри было темно, слабо выделялись стойки с ящиками. Их я не рассматривал, потому что Гера знала, что делать: она наклонилась, выдвинула какой-то снизу и стала шарить там рукой.

Хотелось ее очень крепко поддержать, чтобы она не упала вперед, хорошенько так сжав, эх, она уже разогнулась.

И протянула мне пакет. Точно такой же, как тот, в котором я носил рог. Даже по степени смятости.

Я в него тупо заглянул. Внутри был рог. И бумажка, ее я достал. Текст был другой:

№ 38(2)

Я ОДИНОКИЙ БРОДЯГА ЛЮБВИ КАЗАНОВА (А. С. ПУШКИН)

ГЧ

– Бхэх, – сказал я.

Гера тоже посмотрела на бумажку. Серьезно сказала:

– Да, это он про себя, такая у него миссия.

– Про миссию он мне не успел рассказать.

Мы пошли дальше по коридору, и Гера говорила:

– В каждом измерении ГЧ прогрызает луну насквозь, чтобы она не стала полной. Потому что только так он может на время вернуть рассудок своей любимой – и встретиться с ней. Красиво?

Задав вопрос, Гера на ходу толкнула меня бедром – в порыве чувств. Треснул разрядик статического электричества. Или это у меня в ухе сосуд лопнул – такое-то бедро.

– Очень красиво, – прохрипел я и чуть прочистил горло. – Знаешь, я и сам уже до чего-то подобного додумался.

– Это основная часть миссии. Так сказать, ядро. Вторая часть в том, что мы подбираем пассажиров.

– И перевозим?

– Да, но не совсем. Мы раздаем им вариант и-рога для пассажиров – он то ли послабее, то ли что, я этого не понимаю. Они им здесь пользуются, пока им не надоест, а мы их катаем, пока не надоест нам.

– М-м… А зачем?

– А зачем приюты для котят с большими глазами?

– Пассажиры – котята?.. – спросил я.

– В каком-то смысле. Я тебе покажу, где у нас тут… Например, вот!

Притормозив у очередного купе, Гера раскрыла дверь. У меня перехватило дыхание.

Внутри оказалась березовая роща с протекающим по ней ручьем. А у ручья – голая парочка: салатовой кожи лесная нимфа с большими сосками больших грудей сидела верхом на смуглом парне в позе наездницы.

Не особо скрываясь, из-за деревьев за парочкой наблюдало нечто, похожее на небольшой холм – и совершенно недвусмысленно дрочило. При раскрытии двери тролль прекратил дергать свой пестик и переместился так, чтобы заслонить от нас парочку. Двое у ручья никак на эти движения не отреагировали.

– Плановая проверка! – объявила Гера, посмотрела на меня и переступила через порог.

Я тоже шагнул на покров из мягкого мха – он был совершенно настоящим. В непонятных размеров купе пахло грибами и холодным родником.

Тролль что-то невнятно проурчал, потом вдруг сказал нормальным человеческим голосом, четко артикулируя:

– Я полагал для себя, что в рамках предоставленного мне помещения я могу рассчитывать на приватность.

Сисястая нимфа, немного видимая из-за плеча тролля, продолжала двигаться, не меняя темпа.

– Обычно да, – сказала Гера, – но это внеплановая проверка, ничего не поделать.

– В первый раз вы сказали, что проверка плановая, – возразил тролль.

– Ого! – Гера посмотрела на меня с уважением. – Даже такие нюансы взаимно передаются. Ценно, это очень ценно.

– Я ничего не понимаю, – признался я.

– Хорошему механизму это и не нужно.

Гера показала рукой, я вышел обратно в коридор, а она следом.

– Может быть, – сказал я, – хотя бы извиниться?

– Извините! – крикнул тролль, а Гера закрыла дверь купе.

– Ну вот, – проговорила она, – чем тебе не котенок?

– А те двое?..

– Он там один.

Я немного посмурнел, осознавая увиденное. У меня были еще вопросы, но я их не задал – коридор вдруг решил закончиться.

Перед стенкой, за которой мог быть другой торец вагона (в ней действительно имелась дверь), была лестница, винтом поднимающаяся на второй этаж.

Мы стали подниматься по лестнице. Почти уже поднялись, когда весь вагон тряхнуло. У Геры каблук соскочил со ступеньки, но я подхватил ее свободной рукой, другой удержавшись за перила. Это могло бы перерасти в жаркие объятия, но вагон тряхнуло еще раз – мы еле устояли. Мы поспешили убраться с лестницы.

На втором этаже было что-то вроде верхней комнаты в круглой башне. Посередине стоял штурвал и загадочная панель управления. Вагонные окна опоясывали круг стен.

Окна пронизывали розовые закатные лучи – снова длился обалденный закат. Были видны питерские острова и залив.

– Жопа, – сказала Гера. – Жопа-жопа-жопа!

Я понял, о чем она говорит.

Бросив вещи на пол, я уставился на то, что нас атаковало. Без лишних слов я понял, что это такое: боевое крыло «За цельную Луну!». Оно же хрень собачья, как недальновидно заявил Жора.

Крыло поражало широченным размахом и чаечным оперением. Башки у крыла не было совсем. Но внизу у него имелась гондола, как у дирижабля – я рассмотрел это, пока крыло брало широкий разворот, чтобы снова ударить по вагону.

– Ну, конечно! – воскликнула Гера и крутанула штурвал. – Конечно, они выбрали момент, пока ГЧ там трахается!

Вагон накренился и тоже пошел по дуге. Я ухватился за привинченный к полу стол. Крылище пронеслось мимо, но самым краем задело нашу башню. Полетели стекла, внутрь задул ветер.

– Ты посмотри, какие злющие! – крикнула Гера. – Ну подгрызли им тут луну – и что? Да она ж восстановится – следа не будет!

– Видимо, это из-за меня! – проорал я признание. – Я случайно одного из них!..

– Что?!

– Да самое страшное!..

– О нет!..

Зайдя на нас еще раз, крыло вдруг грянуло громкоговорителем:

– ЗАБИЛИШЬЧЕ ХОНОРОВЭГО ЧЛОНКА НАШЕЙ ОРГАНИЗАЦИИ! МУШИЧЕ НАМ ТО ЗРЭКОМПЭНСОВАЧЬ ФИНАНСОВО!

– Это еще что за говнотень?!! – заорала Гера, вертя штурвал.

– Говорят, что у них убили почетного члена!!

– Я поняла! И очень рада, что самое страшное оказалось не самым страшным!!.. Но почему язык-то такой?!

– Так это польский!

– Ты знаешь польский?! Когда ты пользовался польским вообще?!..

– В детстве телевизор смотрел! А еще читал одного пана писателя в оригинале!

– МУШИЧЕ НАМ ЗАПЛАЧИЧЬ ОТШКОДОВАНЕ!

Пока мы так непринужденно болтали, а боевое крыло раз за разом промахивалось мимо уклоняющейся цели, я подцепил ногой пакет с рогом. Рог я достал и твердо ухватил за острый конец. Я подтянулся по помещению к ближайшему разбитому окну и стал ждать момента, сопротивляясь ветру.

И момент настал. Крыло, сделав поправку на наше уклонение, заходило прямо на нас.

Я направил на крыло рог дюзой.

Такими фейерверками над Питером еще не стреляли.

В облаках черных вороньих перьев и пестрых бумажных денег в центр крыла устремился поток маленьких злобных панов. Я хорошо их рассмотрел. Каждый летящий был копией пана Псины, сжимающего всем тельцем мешок со знаком доллара. Одеты паны были в серые волчьи шкуры, за спинами у них болтались пустые ножны.

Были их сотни, они ударили в крыло, и крыло сначала просто просело. Потом стало рушиться вниз. И – упало в закатные воды Финского залива.

Ö

Мы спустились по лестнице и открыли купе неподалеку. Там тоже была роща и ручей – и мягкие мхи. Один из видов типовых помещений красивого вагона, как я потом узнал.

Нас обоих била нервная дрожь, раздевались мы – лишь бы раздеться. Не до изящества, когда так колошматит от нервов. С нас сыпались искры – нам надо разрядить друг друга!..

И вот это действительно была (вне)плановая проверка хорошего механизма!

Конец.

– Глубоцкий, мне не нравится такой конец, в котором я не упомянут.

Ладно, тогда так:

Я схватил, сжал и пробурил очаровательную Геру, как Голодный Чöрт пробуривает Луну! Только не насквозь и другим рогом!

– Вот ведь можешь, если под правильным руководством!

Вот и сказочке конец, луну скушал – молодец.