Голодные Игры. Слава или Любовь?

Глава 1 Вопросы

– Какой ты?

– Что… что вы имеете ввиду?

– Какой ты? Что ты можешь о себе сказать?

Мне в лицо суют липкий поролоновый микрофон. Он время от времени слегка касается… Касается моих сухих губ. Он липкий от слюны сотни участников Конкурса, что говорили в него до меня. Я робею.

– Какой я?

– Что ты думаешь о самом себе?

Оператор пытается помочь ей со мной.

– Какой ты? Застенчивый наверно? Скажи что-нибудь…

Журналистка лет двадцати жует жвачку и не смотрит на меня. Ее атласная лента в волосах, словно ободок опоясывает густые волосы. Черная глянцевая жилетка. Большие цветные пластиковые браслеты на руках. Почти у локтя.

– Ну-у-у, так ты скажешь что-нибудь? Нам нужно хоть что-то отснять для эфира. Ты вообще собираешься стать героем или типа того? Ты писал мотивационное письмо? Что заставит тебя выиграть Конкурс и тому подобное?

Я разглядываю её густые черные волосы. Говорят, если смотреть непрерывно на нового человека в течение восьми секунд не отрываясь, то обязательно влюбишься.

Я хотел бы это проверить.

– Что? Я не знаю, что сказать.

Только вот никто не может смотреть сразу 8 секунд подряд. Так мы устроены.

Видимо это какой-то эволюционный защитный механизм не дающий нам влюбляться в кого попало.

Я пытаюсь придумать хоть что-то.

Что я должен сказать о себе?

Её брови обведены густо черным карандашом, и ей, похоже, наплевать на то, что она выглядит как девочка подросток собирающаяся на прогулку в торговый центр.

Я пытаюсь промычать хоть что-то, пока она равнодушно водит большим пальцем по экрану своего телефона.

–

И знаешь что?

Она протягивает мне замотанную в полиэтилен книгу или блокнот или черт знает что еще.

–

… Странный чувак с прошлого конкурса. Он просил отдать это самому чахлому на будущем конкурсе.

Я ощупываю пакет, пытаясь разобраться, что внутри. Тетрадь? Ежедневник? Свёрток пахнет полиэтиленом.

–

Давай, брякни еще что-нибудь растерянное.

Я просто молчу. Молчу перед камерой. Как в школе, когда ты первый день, когда ты новенький и тебя спросили что-то настолько сложное, что ты даже не понимаешь сути вопроса.

Лохматая голова оператора в здоровенных наушниках высовывается из-за камеры. Он бубнит не разжимая губ стискивающих зубочистку.

– И так сойдет. Застенчивость нравится публике. Пусть будет таким. Пойдем!

Она отвечает ему что-то среднее между "ага" и "пофиг" и меня наконец-то оставляют в покое.

Глава 2 Правила

«Конкурс» – величайшее событие современности. Лучшие вокалисты со всего мира. Они уже здесь, чтобы показать себя. Трус не окажется здесь даже случайно. Виной всему второй этап.

Нет серьёзно, все видеокамеры, все эфиры, три журналистских пресс центра, эфиры в прайм-тайм по всему миру. Сервера занимающие пол-поезда и курсирующие по миру, чтобы избежать возможности обрушения трансляций. Билеты в партер только для главных лиц планеты. Этот конкурс только для молодых. Только для тех, кто никому не известен. Только для тех, кто готов делать эту адскую работу бесплатно.

А пока все просто – неловкие интервью от тех, кто спустя месяц станет кумиром миллионов. Пустая ничего не значащая болтовня от тех, каждое слово которых уже очень скоро будет большими буквами печататься на обложках фантастическими тиражами.

Конкурс. Олимпиады в прошлом. Теперь весь мир смотрит «Конкурс», потому что это главное событие десятилетия. Всего-то надо исполнить песню. Так, чтобы весь мир стих в благоговейном восторге. Проигравший выбывает навсегда.

И ещё: Конкурс вот-вот начнется.

Знаете такой момент, когда мы все становимся братьями по несчастью. Братьями по событию, свидетелями которого становимся.

Вспомните полет Гагарина, вспомните высадку на Луну. Вспомните 11 сентября.

Человечеству нужна встряска, чтобы напомнить, что все они – один и тот же человек размноженный на 3Dпринтере природы.

Знаете это состояние в центре циклона?

Когда от тишины по коже пробегает волна.

Когда ветер останавливается и воздух словно сжимается под облаком величиной с Испанию. Оно не долгое.

Дальше – буря.

Глава 3 Великая Депрессия

Все что мне нужно сейчас – это просчитать их. Зрителей. Всех разом. Это гамбит. Я не так уж азартен. Просто всегда любил считать. Я смотрю по сторонам.

Вот и всё. Ничего сложного. Только просчитать поведение всех вокруг на ближайшие три часа.

Метеоролог чувств.

Мы с вами стоим за кулисами. Вы только посмотрите на это почти цирковое представление. Час до концерта и артисты кишат тут, как черви после дождя.

Все разные, но кое-что нас объединяет.

Мы все состаримся и умрем.

И это в лучшем случае.

Вы ведь в курсе, что шоу бизнес зародился в двадцатые годы двадцатого века в США?

Они толкают меня локтями. Их сотни. Здесь и сейчас. Сотни артистов, продюсеров, певиц, певичек, певцов, визажистов, модельеров, костюмеров. Они снуют из стороны в сторону в броуновском движении.

Срочно нужны были рабочие места… Трудоустроить тысячи людей, каждый из которых по-своему никчемен. Одна может только пришивать пуговицы, другой только делать прически, третья только гладить манишки.

Воздух вытесняется парами распыляемого из баллончиков лака. Ты чувствуешь, как лак оседает на гортани. Сковывает дыхание. Они словно пытаются сделать из себя восковых кукол. Остановить мгновение.

Тот, кого вы видите на сцене – никто без остальных. Пылинка, на которую работают сотни подмастерий. Вы видите только верхушку айсберга. Только лицо команды. Это лицо должно окупать все затраченные усилия. Вы платите не тому, чье имя на билете.

Высокие прически, ламинированные волосы, гель, косметическая глина, тоналка. Ваша кожа покрыта тонким слоем липкой субстанции.

Они так хотят победить. Каждый.

Я медленно провожу безразличным взглядом по сторонам. Я так сильно волнуюсь, что во мне уже нет сомнения, что я обречен.

Когда вы видите звезду, поверьте её сделали такой, её заставили быть идеальной. И когда камера смотрит на неё – еще два десятка людей стоят вокруг со сжатыми кулаками, чтобы эта дурёха как бы чего не испортила.

Шоу-бизнес – порождение великой депрессии. Удары цимбал – имитация звона монет. Яркие огни – замена блеска золота.

Что мы имеем на данный момент? Дюжина профессионалов мирового класса разбавленные в сотне шарлатанов способных запудрить мозги любому зрителю. И я,– один против всех. И мне нужно их просчитать.

Вы когда-нибудь наблюдали за птичьей стаей, болтающейся в небе? За сотней орущих во все горло маленьких черных точек. Наблюдали за ними в попытке предсказать следующее движение этого гигантского живого клубка? Он кружится в воздухе, распадается на части и воссоединяется вновь. Думаю, нужно родиться акулой, чтобы уметь просчитывать поведение косяка трески.

Я говорю о зрителях. Тех для кого всё это. О вас.

Забудьте о нас, артистах. По эту сторону кулис все мы – атавизм борьбы с безработицей.

Я стою в бессилии. Вожу взглядом от одного конца ангара до другого. Любой большой и блестящий путь начинается здесь.

В ангаре.

В грязных подсобках, в гримерках с облупившейся краской. Один из нас станет звездой. Мы все деремся за место у зеркала, чтобы прихорошиться, чтобы настроиться, чтобы поправить локон.

Для вас.

Чтобы вырваться отсюда навсегда.

Вы уже ждете.

Вы переминаетесь с ноги на ногу, покручивая в непоседливых пальцах бумажный билетик.

Вы вслушиваетесь в шорохи закулисья.

Только бы вы не услышал как мы деремся за место в душной гримерке.

Я растираю ладонью ноющее запястье. От волнения я слишком сильно сжимаю руку. На ней следы от ногтей.

Есть только один шанс – просчитать ваше волнение.

Как она делает это? Акула.

Как уловить движение косяка? Я стою на сцене, касаясь спиной кулисы, наблюдая распадающиеся и соединяющиеся вновь толпы артистов, танцоров, вокалистов, гримеров. Кулиса тяжелой пыльной стеной отгораживает нас от грохочущего моря потребителей. Нас выплеснут на сцену, чтобы вы могли поживиться нашим творчеством, нашим талантом, нашим желанием показать себя.

Что мы готовим для вас? Что подадут сегодня к столу? Лирику, слезы, фирмовые вокализы, блеск, сексуальный шепот, зажигательные танцы, роковую хрипотцу, фриков, романтику, роковые баллады.

Делайте ваши ставки господа!

Я прохожу по коридору, не переставая толкаться с будущими звездами, с будущими трупами супермоделей.

Не пройдет и месяца, как конкурс сожрёт их всех. Одного сделают живой легендой – остальным перемелет кости мясорубка состязания.

Вы ведь не думаете, что это просто метафора?

Разгадка в том, что никто не может просчитать стратегию. Вкусы публики непредсказуемы и плюньте в лицо маркетологам и специалистам по связям с общественностью. Всем тем, кто уверяет толстосумов, что знает, что вы хотите покупать, слушать и смотреть. Публика не предсказуема и в этом главный восторг любого шоу. Поверьте, вот, что манит артиста на сцену – ваша непредсказуемость.

Не артисты делают шоу, как не модельеры делают моду. Здесь и сейчас. Вам снова предложат на выбор все, что только может прийти в голову. С избытком.

На сцене около ста тридцати вокальных номеров. Любые жанры, лучшие артисты. Море страсти. Море энергии. Все, что только может прийти в голову.

А публика выберет 32 лучших.

Кто-то думает оказаться в следующем туре с пронзительной романтической песней? Вы выберете рокеров с патлатыми головами.

Другой мечтает поразить вас брутальным исполнением известного шлягера? Вы выберете хрупкую девочку, похожую на вашу первую любовь с песенкой о солнце.

Подготовлю классическое выступление? В следующий тур вы возьмёте фрика, который три минуты кривлялся под барабанную дробь.

Я вывернусь на изнанку, чтобы шокировать вас? Вы возьмёте в следующий тур бойсбенд.

А теперь спросите себя сами. Что вы выберете сегодня?

Публика всегда не на нашей стороне. И как бы артисты не хотели приблизиться к публике – вы наш вечный оппонент.

Конкурс.

130 сольных номеров от артистов со всех уголков планеты.

У вас есть пять минут, чтобы зажечь сердца по всему миру.

Публика всемирным голосованием выбирает 32 лучших, что будут биться во втором туре насмерть.

Да. Насмерть.

Я стараюсь глубоко дышать, чтобы поддерживать спокойствие, но голову моментально заполняют нервозные мысли.

Шоу транслируется по всему миру, по всем телеканалам. Прайм тайм. Аудитория 8,5 миллиардов человек. Представьте, что вы разглядываете облако из птиц, в полной тишине снующее в небе над вашей головой. В полной, абсолютной, потусторонней тишине.

У меня за спиной, за кулисой люди, отдавшие за билет годовой бюджет небольшой столицы. Они хотят быть здесь, когда всё начнётся. Сопричастность – вот что нельзя транслировать по телеку.

Я чувствую кончикам волосков на моей коже, насколько они требовательны. Правда в том, что для таких нищебродов как я, стать участником конкурса – это единственный способ увидеть его в живую.

Конкурс.

Когда вы последний раз покупали лотерейный билетик?

Я стою посреди этого хаоса в ужасе от того, что стал его частью. Еще вчера я был зрителем, мечтателем, победителем этого конкурса в своих фантазиях и грёзах. И вот сейчас. Это столкновение с реальностью.

Величайшее шоу в истории человеческого общества.

Конкурс длится год. Первый тур – одна единственная песня. Не обязательно собственного сочинения. Просто выберите что-нибудь и научитесь петь это так, чтобы вас смогли выделить из восьми миллиардов. Так вы пройдете первичный кастинг.

Потом создайте себе образ, костюм, мейкап, легенду, имя, прическу, облик.

Постарайтесь сделать себя максимально похожим на их будущего идола.

Я стою один в бесконечной бушующей толпе. Мои зрачки сорвались с цепи, как две безумные макаки в клетке глазниц раздразнённые посетителями зоопарка.

Конкурс проводится раз в десять лет. Раз в поколение. Второго шанса у вас не будет.

Конкурс длится год и один из вас станет легендой. Всего четыре тура до финала. Четыре тура, в которых вы будете убивать соперников. Вы не ослышались. Когда я говорю «убивать», я имею ввиду убивать в буквальном смысле этого слова. Руками и ногами. И, если вам повезет, и вы останетесь живы, то будьте готовы исполнить песни собственного сочинения.

Тогда уж мы посмотрим, чего вы стоите на самом деле.

Перед всем миром.

Чего вы стоите один на один с облаком птиц.

Перед всем оценивающим ненавидящим любящим воюющим предающим безразличным и слепым миром.

Он здесь, у меня за спиной. За этой массивной кулисой, от которой пахнет пылью. За моей спиной целый мир. Но я чувствую, как моя кожа покрывается волдырями.

Крапивница.

От дикого волнения. Пузырики с лимфой, от которой стремится избавиться мой организм прямо перед решающим прыжком. Это когда потоотводная система просто не выдерживает. Это когда страх парализует связки. Ваши мышцы выдавливают влагу под кожу, и ту разрывает сотней маленький капелек.

Чешется? Это мягко сказано.

Зудит? Это наивное слово.

Я готов разорвать свое тело на куски только бы избавиться от этого жжения? Да, что-то вроде того.

Знаете, почему кулисы делают из бархата и плюша? Потому, что эти ткани не пропускают звук. Зрителю не обязательно слышать, как стучат от страха зубы артистов. Как скребутся их ногти о раскрасневшуюся кожу. Как глухо трепещут их предынфарктные сердца.

Мне жарко от софитов. По спине струится пот, и я слышу шум в ушах. Но это не зал и не гримерки.

Фокус в том, что за полтора часа до начала концерта вас начинает глушить собственное сердце.

Удар за ударом. Словно кровь непосредственно в ваших ушах.

Я слышу последнее объявление. "30 минут до понятия занавеса. Обратный отсчет. Всем занять места в гримерках».

«Третий звонок» и мы боимся признаться, что теперь всё зависит только от нас. Пожалуй это самое страшное во взрослении: медленное осознание, что теперь все зависит только от тебя. Потому что, если это так, то мне пиздец. Уж я то себя знаю.

Когда волдырей на коже становится слишком много, она сливаются в один.

Если честно, я хотел посмотреть, какие номера приготовили остальные. Они молятся. Им нужен Бог. Кто-то, кто вместо них будет за всё это в ответе.

Представьте себе грозовую тучу из птиц. Необъятная, она неотвратимо накатывает на вас.

Когда вы последний раз играли в лотерею, ценой в которой – ваша жизнь?

Каждый из нас нырнул в эту толпу для того, чтобы в конце концов остаться в одиночестве.

Готовьтесь к самому худшему – готовьтесь к победе.

Тут становится тихо. Толпы рассасываются. И пыль топота медленно оседает на плохо отесанные подмостки.

Обратный отсчет заполняет валидольную тишину закулисья.

Ваши артисты, они молятся, медитируют, молчат, отсылают последние смски, пытаются уснуть, стучат мячиком об стенку.

Всего 10 гримерок.

Как сельди в банке.

Десять камер для смертников.

Молитесь, чтобы ваши дети никогда не оказались тут.

Потуже запирайте двери за месяц до конкурса, чтобы неведомая сила не вытащила их на сцену.

А впрочем, вам не надо волноваться. Просто включите телевизор и обсуждайте нас. Поливайте грязью или ликуйте так, словно это вы только что добились успеха. Кушайте за столом всей семьей, обсуждая малейшие изъяны на наших безупречных лицах. Сделайте шепотом шум.

Каждый раз они сбегают из дома. Я ведь сбежал.

Вам больше не надо думать о ваших напрасно прожитых жизнях.

Мы станем вашей темой для обсуждения.

Устраивайтесь поудобнее, господа, шоу вот-вот начнется.

Вот только утихнет все это за кулисами…

Глава 4 Пьезоэффект

Я тереблю плотный двухслойный синий полиэтиленовый пакет, в который завёрнута книга. Тереблю его пальцами разминая в руках.

Бывает с каждым: просто зацикливаешься на чем-то одном.

Пакет достаточно мягкий и только легкий запах стирающегося при трении лака пробуждает меня.

Людей в комнате слишком много, нам тесно.

Каждый волнуется. Словно мы все жертвы французской революции и скоро нас по очереди отведут на свидание с мадмуазель гильотиной.

У меня есть тайна.

Сцена, как костёр в таёжной ночи, собирает тучи и тучи мотыльков, мошек и комаров.

Орды и орды неудачников: областных ведущих, проституток, безголосых папенькиных дочек, "непризнанных гениев" отчисленных из музыкальных вузов за прогулы и пьянки, шарлатанов и мошенников. Их здесь десятки. Они прошли жестокое сито отбора. Они научились лебезить и вылизывать. Вот в чём они достигли совершенства.

Тысячи городов, тысячи очередей, тысячи персонажей.

Одинаковых в своей непохожести, словно скиттлс.

Знаете, чем я отличаюсь от них?

Я запрокидываю шею, и вдыхаю воздух, задирая нос, словно хочу свежего воздуха откуда-то сверху.

Я смотрю на них, пытаясь разглядеть хоть кого-то, кто любит музыку, хоть кого-то для кого важна поэзия слова.

Хоть кого-то, имеющего чувство собственного достоинства.

Пусто. Каждый из них пришел сюда за дешевой славой и намонтированным аплодисментами.

Я очерчиваю вульгарные силуэты, стараясь ни с кем не встречаться глазами.

Я в любом случае уйду отсюда после первого раунда.

Все что мне нужно это они.

***

Мы сидим в небольшой тесной гримерке. Восемь агнецев на закланье.

В коридоре ходит туда сюда и распевается Изабель Обрэ. Французская сверхвокалистка с сумасшедшим по высоте дискантом.

Воздух заканчивается.

Кто я для них?

Я упираюсь пяткой в пол, пытаясь натянуть носок внутри ботинка обратно на пятку, не снимая его. Попробуйте, когда у вас совсем не будет идей, чем заняться.

Углекислогазовая душегубка.

Может они нарочно так? Чтобы мы рвались на сцену за глотком свежего воздуха?

Тут, как бы вам сказать, и так не самая релаксирующая обстановка на свете. Десять творческих личностей сжаты довольно плотно. Помните что такое пьезоэффект?

Я разглядываю её спину. Идеально приведенные одна к одной лопатки, изящная длинная шейка. Она держится так, словно её пороли с двух лет, как только она опустит плечи. Женщина из женщин.

Она не отрывается от зеркала.

Ей выступать первой из тех, кто заперт в этой келье. Келье полной грешников самого страшного греха.

Грешников Гордыни.

Зачем я здесь?

Одинокий больной и вовсе без этой агрессивной и сумасшедшей мотивации, что есть у них.

Во мне.

Пустота вместо мотивации.

Безразличие.

Вместо страсти к победе.

Печать поражения.

Вместо блеска надежды в глазах.

Я обвожу глазами её контрастный силуэт. Тонкая талия, маечка обтягивающая спортивный торс.

Она не может глаз оторвать от зеркала. Она почти залезла в него целиком.

Как давно ты ушла из нашего мира в мир своих блестящих иллюзий?

Она приклеивает ресницы и залачивает локоны.

Мои пальцы синие от пакета.

Они ведь живут там. В зазеркалье.

Сам пакет побелел на сгибе. Вытерся весь.

Просто уходят в тот мир, где больше совершенства.

Пакет оставляет мятые следы на моих раскрасневшихся пальцах.

Зачем я здесь?

Она смотрит через отражение, через плечо, через всю комнату, через толпы взволнованных коммивояжеров от искусства.

Она смотрит прямо на меня.

Прямо мне в глаза. Она цепляет мой взгляд, чуть наклонив голову к плечу, вставляя сережку в мочку, настраиваясь на выход на сцену.

Любви с первого взгляда не бывает. Её вообще нет.

Я вижу как она опускает руку на стол и не отводя взгляда от меня что-то пишет в своем блокноте.

В моём свертке тоже блокнот.

Штрих. Еще один.

Она гипнотизирует меня. И фотографирует на айфон.

Она следующая, кого объявят через громкоговоритель.

Из репродуктора доносится.

«Ева. Будьте готовы через 15 минут»

Она поднимает брови. Ей не терпится ошеломить публику собой.

Это видно по сиянию в её глазах.

Они горят.

Мне жарко.

Но я не могу отвести.

Боже, я думал мне не будет страшно. Оцепенение. Она смотрит своими большими глазами. Идеальной формы.

Её губы шевелятся, а мое сердце уходит в пятки.

Через всю комнату.

Воздух, в которой сжался.

Он горячий.

Я чувствую, как её слова создают тепловую волну.

Долетающую до меня.

Я хочу убежать

Я слышу горячую волну слов.

Через всю комнату.

– Хочешь поболтать немножко? Я Ева.

В её голове больше гнева, чем я когда-либо слышал.

Презрение.

– Я?

– Ты. Ты мне не нравишься.

Она записывает что-то в дневник лежащий перед ней на столе. И я вспоминаю про свой.

– Ты пришел сюда, чтобы осудить всех нас. Ты можешь молчать, но это видно во взгляде. Вывернуть каждого на изнанку. Чтобы показать всему миру, кто его герои?

– Я равноправный участник шоу…

– У тебя есть преимущество, и ты сам это прекрасно знаешь.

– Преимущество?

– Тем, что ты – дилетант. Тебе нравится это: ниспровергать героев. Но на самом деле в тебе говорит гордыня.

– Но ведь правда – ты сирена. Сделала из себя идеал, чтобы обворожить их, но кто ты без всего этого?

– А я должна выставлять на показ свои слабые стороны, как это делаешь ты?

Она сдвигает один из браслетов:

Браслеты чтобы прикрыть шрамы.

– Твоя первая операция? Двадцать два? Двадцать? Четырнадцать?

– Ты думаешь я люблю все эти серьги мейкапы пушапы шпильки?

– Любишь.

– …Они любят.

Она бросает руку в сторону сцены… или зрителей… куда-то туда.

– Просто будь тем, кем они хотят, чтобы ты был… Той, которую они готовы принять.

Желтый мерцающий свет лампы остывает на кончиках её акриловых ногтей.

Я хочу исчезнуть.

Самое страшное преступление это то, что мы делаем с самим собой.

– Ты не знаешь что значит жить в тени красивых высоких женщин. Когда ты видишь мужское обожание направленное не на тебя. Видишь интерес в десяти сантиметрах выше твоего роста. Всё, чему я научилась у мужчин: Никто не полюбит вас такими какие вы есть.

Она поворачивается к зеркалу.

– За работу!

Она проходится мягкой растушевочной кистью по своему фарфоровому лицу.

Не отрываясь от зеркала. Так словно мы одни в этой комнате переполненной задыхающимися звездами. Она продолжает:

– Нууу…. мы так и будем говорить обо мне?

Она становится всё великолепнее с каждой секундой. Я чувствую как мои амбидальные мышцы на спине напрягаются вытягивая мой позвоночник. Просто чувствуешь, как твое тело пытается понравиться ей. Ещё до того, как ты сам принял это решение.

– Ты просто мерзкий… одержимый жаждой доказать себе, что все, кем восхищаются в приличном обществе такие же ничтожества как ты.

Ты думаешь, что оскверняешь реликвии и готов выставить нас на посмешище, потому что стремишься к правде. Но ты лжешь самому себе: ты ищешь только мерзкие факты, только истории для желтой прессы. Потому что тебе нужна наша слава. Ты нравишься мне меньше других! Они хотя бы хотят победить, чтобы прославиться. Ты же хочешь победить, чтобы унизить других.

Дверь в коридор на секунду открывается и звуки распевки Изабель становятся пронзительней.

Мы все в шаге от катастрофы здесь.

Ваши близкие когда нибудь погибали от несчастного случая?

Он вошёл в комнату, пока мы говорили.

Кто-то огромный.

Вы когда нибудь мечтали все изменить?

Раздвигая плечами. Людей. Как айсберг сквозь колотый лед. Он дрейфует.

Я сижу, физически ощущая как тень от его мускульной массы накрывает меня с головой.

Широкие плечи. Развитый корпус.

Он словно пришел сюда, в ожидании второго раунда.

Мой страх.

Мои неоправданные притязания.

Я кошусь в сторону Евы. В ее глазах признание.

Фаворит.

Машина времени нужна нам только для того, чтобы изменить прошлое.

Он идет ко мне, словно больше никого тут и нет. Прячу глаза. Мнусь. Стараюсь незаметно сглотнуть.

На ходу он достает из кармана своих свободных шароваров коробочку.

Вы когда-нибудь хотели вернуться в тот день, когда погибли ваши близкие? В то утро, чтобы все изменить.

Это всегда кажется так просто.

Он жуёт жвачку. Размашисто. С хрустом.

Подойдя ближе, он перестаёт это делать. Он достает камеру гоупро. Берет её пальцами. И указывает ею на меня. Он снимает.

А что вы хотели? Жизнь напоказ. Он говорит:

–

Я тебя убью.

Он смотрит на меня. Во все три глаза. Этот амбал-негр выше меня на полторы головы. Он только что произнёс это.

Он молчит. Как молчат, когда не ждут ответа и не изучают реакцию. Когда говорят что-то словно должны были это сказать. Он смотрит на меня. Потом сквозь меня. Потом снова на меня. Зрачки его не двигаются. Огромные белые бельма не дрожат.

Запаха нет, потому весь воздух вокруг в одночасье куда-то делся. Я не могу вдохнуть.

– Меня зовут Ганнибал.

Он молчит. Я молчу. Мне кажется, что все молчат. Но на самом деле в гримерке стоит гвалт. Мы все в шаге от личной катастрофы каждого.

Секунда после лобового столкновения с несущимся на встречу рамным джипом. Та секунда, когда всё о чем вы думаете – это то, что секунду назад еще можно было все исправить.

Он прерывает тишину, продолжив чавканье. Мышцы на его шее напрягаются.

Голос в коридоре продолжает брать самые высокие ноты.

Ева говорит:

– Хотела бы я такие голосовые связки как у неё.

И он отходит. Словно потерял ко мне интерес.

Все тело покалывает маленькими звездочками. Каждую мышцу. Словно все тело затекло и вот сейчас кровь начинает возвращаться.

–

Знаешь зачем он нужен здесь?

Обожаю это… Когда кто-то начинает говорить обо мне в третьем лице.

– Парень из народа тоже должен попробовать?

– Охват аудитории это называется… И самое страшное, что он нужен КОНКУРСУ.

Я и не думал что окажусь замеченным в шоу полном сверкающих, как бриллианты артистов. Я просто гнилая картофелина, случайно вымытая октябрьскими дождями из грунта, по сравнению с ними.

У меня нет шоу, у меня нет хита. У меня нет шансов.

«Мы болтаем». Я молчу и пытаюсь незаметно разглядывать содержимое моего свертка.

–

Им нужен кто-то, кто будет олицетворять их идею о том, что каждый неудачник может не учась даже в музыкальной школе вот так просто взять и прийти на КОНКУРС.

Я вытащил его. Блокнот, похожий на дневниковые записи.

Ганнибал, ухмыляясь, помогает Еве отодвинуть стул.

–

Одно хорошо: такие как он бегут столкнувшись с первыми трудностями. Есть только один талант – это терпение. И его у него нет.

Я хочу сбежать отсюда. В дневнике написано. Большими буквами. На первой странице. «До начала второго раунда ты можешь сбежать».

И там приписано в скобочках. «Правилами Конкурса это не запрещено. Просто об этом не говорят».

Он поворачивает голову ко мне. Голову, но не глаза.

–

Ты ведь сбежишь?

Но это не всё. Вокруг – запах пудры. Пряный и терпкий. Я пытаюсь скрыть движение своих глаз, скользящих по рукописным строчкам в блокноте.

Ганнибал вещает:

–

Ты мерзкое ничтожество. Все твои очки – только потому что ты – жалкий. Окситоциновый гений. Притворяться бедняжечкой, притворятся среднестатистическим для того, чтобы за тебя голосовали все низы.

То самое чувство, когда ты должен был просчитать их, но они просчитали тебя. Всё, что я успел понять из дневника… Что в нем описано… как уничтожить «Конкурс».

Нам тесно тут. И, если вы ещё не поняли: скоро мы будем драться насмерть, чтобы остаться в полном одиночестве.

Сжимая в руках пропотевшую книжицу, я могу спасти их всех. Сделать так, чтобы они выжили. Мог бы. Если бы я не был трусом, который сбежит через черный ход в ближайшие пол часа.

Они говорят. Так, чтобы я слышал:

– Надеюсь что он вылетит. Вылетит очень скоро.

– Никто не знает, что он приготовил на самом деле.

– И будет лучше для него самого, если он не знает этого и сам.

Это не в первые со мной. Когда ненависть ко мне объединяет людей.

Глава 5 Шум

Шум это уже давно не проблема для меня.

Мне семь лет. Я один плескаюсь в ванной полной полуржавой воды. Оранжевый отсвет. Я пытаюсь заглянуть туда. В ту тесную комнату предназначенную для отдыха и омоновения. Но по сути являющуюся чуланом с ведрами швабрами и тряпками. В комнату, в которой я могу ненадолго спастись.

Я разговариваю с лицами на стене. Облупившаяся от старости и влажности штукатурка рваными клочьями смотрит на меня тысячью лиц. Ребенку так легко самому придумывать себе друзей.

Я провожу руками под водой наслаждаясь ощущениями. Горячая вода бывает здесь не так уж часто.

Я еще пока не могу не вслушиваться в шум.

За дспэшной дверью они продолжают ругаться.

Какое-то время я ждал что они начнут бить посуду или что-то в этом роде. Но год за годом… Они просто не готовы шагнуть дальше бытовой ругани. Непрекращающейся. По любому поводу.

Я прикладываю большие пальцы к ушам, я запрокидываю голову и кладу средние пальцы на нос прижимая ноздри к перегородке.

Я скатываюсь по наклонной стенке эмалированной чугунной ванны на дно. Чтобы не слышать.

Вода приглушает их визги и оставляет только басы.

Они готовы продолжать вечно.

Я открываю глаза под водой.

Я ловлю себя на мысли, что хотел бы видеть мир таким: туманным и размытым.

Ржавая вода на утро оставит мелкий металлический песок между моих детских ресниц.

Я золотоискатель в некотором роде.

Утром.

Когда меня вновь разбудят. Тонкой линией света под дверью и непрекращающимися пререканиями за ней.

Каждому надо куда тратить свою энергию.

Слишком много энергии.

Человек всегда жиреет если в его жизни слишком много энергии. Иногда жиреет его стиль жизни. В каждодневной рутине появляются совершенно ненужные операции заполняющие время.

У вас целая жизнь. И вы все равно ничего не успеете.

Я выныриваю, глотая свежую порцию несвежего воздуха.

Я пытаюсь заглянуть туда. Сквозь мутную воду ушедшего десятилетия. Кем я был тогда.

Пока моя мать примирялась с несбывшимися мечтами о красивой жизни. Пока она перекладывала с места на место свадебный альбом, еще не оставив надежду на то, что отец наткнется на него случайно и вспомнит, как они были молоды и полны сил и надежд. Вспомнит обещания, которые они давали друг другу.

Я открываю уши и продолжаю слышать нескочнаемый диалог.

Слышали ли они его отголоски в своих головах во время своего первого танца? Знала ли Тони Брекстон, чем заканчиваются истории, началом которых она невольно являлась.

Они ходят по квартире и ругаются между делом. Объясняя свою собственную глупость лень страхи и наивность.

Свадьба и нужна для того, чтобы было кого обвинить в своих неудачах на старости лет.

Никто не хочет оставаться наедине с самим собой на старости лет. Никто не хочет оставаться наедине с этим монстром.

Свадебный фотоальбом – последняя глава красивой сказки а вовсе не первая.

Может быть поэтому женщины так мечтают чтобы хотя бы этот день был идеальным.

Я болтаю ногой, пытаясь пальцами ноги повернуть вентиль горячего крана. У чугунной ванны, что ставят в обычных хрущевках в шахтерских городках вроде моего, есть одна неприятная особенность: чугун не держит тепло.

То есть совершенно.

Самое забавное, что вам кажется что вы лежите в горячей ванной, но лежите то вы всей спиной на чугуне, который холодный.

Такая шутка от дизайнеров интерьеров.

Мочекаменная болезнь вам обеспечена.

Вы даже не поймете откуда она взялась. Вы ничего не заметите пока однажды ночью не проснетесь от того, что вашу уретру разрывает маленькая сурикена.

Добро пожаловать.

Я пытаюсь подлить горячей водички.

Горячей ржавой водички.

Ногой я достаю до вентеля. Обхватываю его своими маленькими детскими пальчиками и поворачиваю.

Кипящая вода ошпаривает ногу, но это все таки лучше, чем думать, почему твои родители постоянно ругаются.

В семь лет.

Лежа на спине я управляю температурой при помощи ног.

Я чувствую себя пилотом формулы один.

Я маневрирую между кипящей и ледяной водой. Словно я в своем персональном аду. В своем персональном чугунном котле.

Я варился в нем достаточно долго.

Достаточно долго чтобы не слышать криков других грешников что варятся в своих котлах вокруг.

Я правда больше не слышу их.

Глава 6 Сирин

Сцена пуста. Темно коричневый закат встает над сценой. Мы не видим ничего кроме тьмы. Мы не слышим ничего кроме её чистого вокализа сквозь черный экран сцены.

Половецкие пляски.

Её пронзительный голос. Чистый, как первые лучи солнца разрезающие туманное утро в сосновом бору, заполняет все пространство вокруг.

Она затягивает ноты, словно дотягиваясь в легком пробуждающем прикосновении до каждого сердца.

Я едва ли сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться уже на первом куплете.

Света становится чуть больше. И камера показывает нам переливающиеся густым темно-янтарным цветом перья.

Она и есть птица.

Огромная птица на сцене появляется из темноты, растягивая песню. Еще немного и мы сможем разглядеть её прекрасное лицо.

«Там под знойным небом…»

Она водит крылом по земле, словно приглашая насладиться единением с музыкой. Умиротворением, что дарит ее голос. Зал в оцепенении.

У вас когда-нибудь были мурашки величиною с кулак?

А на сцене огромная шикарная птица.

Камера пытается вглядеться в ее лицо. Мифическое. Идеальные черты, глаза, ресницы, брови. Словно на тебя смотрит сама любовь. Словно ты ждал этого взгляда всю жизнь.

Она смотрит точно в камеру. Точно тебе в глаза. Точно в твою душу.

Мне стыдно перед ней за свою нечистоту.

Есть в этом взгляде что-то католическое.

Она и хотела стать иконой.

Дева Мария нашего века.

Поющая, живая, препарирующая, стыдящая.

Она смотрит поверх голов. Словно никого и нет кроме нее на земле. Она поет так, словно ее песня единственное что существует. Словно она создает жизнь. Словно ее песня и есть жизнь на земле.

Что искусство, если не контролируемое снисхождение в ад собственного безумия?

Её песня сотнями спутников окутывает нашу усталую планету воспоминаниями о родине.

Она поёт, укутывая нас, поёт о тех временах, когда мы жили искренне, когда мы помнили о том, что мы часть природы.

Мне трудно переводить.

Что-то о том, что розы могут расти в долинах, а не в оранжереях, о том, что горы могут быть нетронутыми, а не покоренными. О том, что девушка может быть красивой, просто от того, что молода и чиста.

Она льёт песню, робко тупя взор в блестящий пол, пока девушки водят хороводы вокруг огромной птицы, которую она изображает. Их сотни. Здесь и сейчас. Длинные платья в пол с вышитыми красными лентами подолами.

Я сглатываю слюну, только сейчас поняв, что потерял дыхание. Потерял чувство времени. Влюбился.

Она едва шевелит крыльями. Она сама грация. Перламутром переливается в её густых коричневых крыльях свет. Она поет о русских птицах переполняющих леса, срывающихся с ветвей в весеннем полете. Она открывает райскую сказку для каждого, кто прильнул к экрану сегодня.

То самое чувство, когда ты можешь делать с залом все что захочешь. Когда он, как заколдованный, следует за малейшим движением твоего голоса.

Один на один с планетой. Один на один со всем человечеством. Вот зачем мы приходим сюда.

Вот что заставляет нас пройти через все это. Ты не поймешь, пока не почувствуешь.

Больше нет границы между сценой и залом. Русское шоу во всей красе. Песня неумолимо угасает. Закат разливается зеленым по всему залу.

Стая птиц разлетается по сцене. Песня стихает, хоровод замирает. Зал выдерживает паузу и взрывается аплодисментами. Ведущие торопятся объявить следующего, но зал не дает этого сделать еще с полминуты.

Еще через минуту она вваливается в нашу гримерку.

Глава 7 Выход из ситуации

Я иду через узкие коридоры в темноте. Свет за сценой это всегда такая редкая вещь: ничто не должно мешать световой палитре сцены. Её глубина всегда создается её чернотой. За спиной вокалиста всегда таиться бесконечная вселенная. Убедитесь в этом сами, когда будете в следующий раз смотреть песенное шоу.

Я иду, надеясь что никого не встречу. Что никому не придется объяснять почему я здрейфил, почему я не выйду на сцену сегодня. Почему я плюну в лицо семи миллиардам зрителей собравшимся в этот вечер перед экранами.

Я уже вижу как меня назовут эгоистом и скандалистом.

Я хочу сбежать. Сбежать до выхода на сцену.

Мне нужно было только увидеть все это. Убедиться своими глазами, что люди, которых мы превозносим – всего лишь гомункулы из стереотипов. Что всё это правда о них.

Я спотыкаюсь о высоковольтный кабель у меня под ногами. Много много киловатт течет по нему туда… к сцене. Туда, где киловатты превращаются в чистое сияние вдохновения, где киловатты превращаются в искрящееся острие прогресса творческой мысли, в шоу которое меняет судьбы не только тех, кто в нем участвует, но и тех кто его смотрит.

– Ты не выход ищешь?

Ковбой стоит прямо у меня на пути. Его черный силуэт стекает с потолка. Высоченный и атлетичный в своем выточенном под него костюме.

Мышцы наливаются молочной кислотой. Во рту становится кисло как от прогорклого грейпфрута. Я хочу, моргнуть и увидеть, что все это мне кажется.

Еще пара шагов и я окажусь на свободе.

– Я знал, что ты сольёшья…

Когда вас последний раз ловили за руку? Когда вы пытались пронести что-то мимо кассы в супермаркете, или трахнуть чужую жену… Вас ведь ловили. Вы просто никому об этом не рассказывали.

–… не переживай – это нормально.

– Нормально?

– Открою тебе маленькую тайну – на каждом конкурсе находится тот кто сбегает с него в последний момент. Никто не хочет отправлять во второй тур. Ты ведь только потому и бежишь?

– Нет… Нет.

Я не хочу говорить ему, что уверен что не пройду во второй тур и мне нечего бояться. Что я просто боюсь опозориться уже в первом. Я им не ровня. Я недостаточно подготовлен. И я готов это признать. Я слабак.

Я не могу сглотнуть. Руки холодные как фраппе.

– Каждый раз такое происходит, это просто не попадает в эфир и люди быстро забывают в шуме следующих туров, что в начале был кто-то еще. Не боись. Они смонтируют все так, что никто и не вспомнит про тебя. Ты ведь этого хочешь? Иди растворись прямо сейчас.

Это именно то, чего я хочу. Жалкий воришка. Раствориться. Чтобы никто не спросил меня после: почему я не вышел на сцену. Чтобы никто не знал потом, что я ДОЛЖЕН БЫЛ.

Чтобы я сам забыл о том, что был причастен к КОНКУРСУ.

– Он обхватывает меня за плечо. Не бойся, не бойся. Я смотрю ты дрожишь как воробушек. Ты запутался, тебе страшно… я понимаю. Не бойся. Ганнибал тебя не обидит…

Он ведет меня к свету, мы сворачиваем в пустой коридор, пока он успокаивает меня.

– Я не собираюсь тебя останавливать, я даже никому не скажу, что видел тебя. И не сдам тебя персоналу. Пойдем-ка я покажу тебе выход.

– Выход?

–

Позволишь мне войти в историю?

Он поглаживает меня перчаткой по плечу успокаивая.

– Тебе не место здесь пока что, я понимаю. Может быть на следующем конкурсе?

Я что-то бормочу под нос толи соглашаясь, толи негодуя…

–

Кто знает, может быть я буду твоим наставником в следующий раз? Ты уже думал об этом?

Мне просто некогда подумать о том, что он просто заговаривает мне зубы…

Он подводит меня к двери и и отпускает.

– Вот и все, милый, конкурс для тебя окончен.

Перчатка касается моего лица…

– Иди, я никому ничего не скажу. Тебе не надо мешать сильнейшему побеждать.

Звучит так, словно минуту назад случилось что-то садомическое. Но все ещё хуже. Я рад расстаться со всем этим ужасом. Ладонь ложится на холодную ручку.

Где-то вдалеке я слышу шум трибун. Глухо и далеко. Ещё дальше. Там, где я и хочу его слышать.

Он смотрит мне в глаза и тихонько улыбается своим хищным оскалом.

Я буду рад забыть об этом навсегда. Запястье хрустнуло от напряжения, как только я повернул ручку.

Я кивнул ему тихонько. Так словно сделал это одними глазами. Одним морганием чуть дольше обычного. Я поворачиваю ручку и выхожу в дверь.

– ЧЁРТ!!!! СУКИН ТЫ СЫН!!!

И оказываюсь на сцене.

–х=

Глава 8 Шаг вперёд

Вам наверно интересно, что я чувствую?

Что я чувствую, когда через секунду после того, как пытался сбежать, оказался на сцене перед миллионами глаз.

Если я облажаюсь у меня не будет ни единого шанса. Это вам не какое-то заскорузлое шоу на кабельном канале.

И вот я один на один с вопросом:

Чего

хотят

зрители?

Чем пахнет сцена? Не славой, не волшебством и даже не потом. Это только лишь пыль. Пыль. Она висит в воздухе, забивая нос, припудривая легкие, покрывая тонким слоем ваше лицо. Точнее то, что осталось от него после нанесения телевизионного грима.

Время не учит ничему. Опыт не значит ничего.

Загоните девятнадцатилетнего в клетку. Клетку полную пыли и с миллиардами зрителей вокруг.

Выступать последним легче всего. Зритель не ждет уже ничего. Он смеялся, он плакал, он хочет и домой и ждет развязки.

И это то, что я чувствую.

Тот, кто никого ни во что не ставит боится только одного.

Я зверь в клетке которому пора предстать перед своим главным страхом: страхом быть оцененным.

Страх.

Вот, что чувствует артист выходя на сцену.

Можете называть сцену наркотиком, но это лишь пыточная камера переполненная мазохистами и с миллионами вуайеристов вокруг.

Хотите отучить вашего подростка грубо выражаться о других? Оценивать, отпускать саркастичные заявления и ни во что не верить?

Выгоните его на сцену. Есть только один способ. Все, чему учит нас сцена это ценить чужие заслуги.

Я сжимаю в руке микрофон в надежде, что я знаю что делать. Что я не просто так считал. Что я знаю чего они хотят. Когда у вас последний раз потела тыльная сторона руки?

Если у робости есть образец – то это мой голос сейчас.

"Вы в восьмом ряду, вы так небрежны и прекрасны"

Немного комплиментов никогда не помешает. Мужчины еще не придумали лучшей смазки.

"Вы может быть и не посмотрите на меня, но видит бог…"

На вас смотрят, едва блистая в слепящей темноте белки глаз.

Музыка уже заполнила пространство вокруг. Оркестровая аранжировка создает ощущение курортного фестиваля.

Я не чувствую ничего кроме страха.

Попытайтесь заглянуть в эти глаза. Дайте им почувствовать себя особенными.

Чего они хотят?

Ну, кроме того, что у них затекли ноги и они хотят избавиться от тесноты парадных туфель.

Хотите узнать какую ошибку совершают все, кто выходят на сцену?

Это просто человеческая натура. Никаких фокусов.

"Я прошу увидь меня мой повелитель."

Моя рука словно сама вытягивается навстречу зрителям в амфитеатре и медленно уходит вверх вслед за взглядом, которым я поглаживаю балкон.

Это как с женщиной – никогда не начинайте с того, чтобы теребить партер. Вас сочтут грубияном. Немного ласки балкона, напускно небрежные поглаживания бельэтажа.

И вы правы, если считаете, что концу вашего выступления уже не важно, что вы говорите и как.

Я знал какую песню я исполню.

"Маэстро".

Это все что им нужно. Услышать историю парня, который переместился из зала на сцену.

Я уже во всю сжимаю тугие сиськи зала.

"Сколько дней труда. Сколько дней работы и репетиций все чтобы стать чуть более заметным"

Я должен избегать слов вроде «выделится из толпы».

Я правда хотел уйти.

Это не было излишним кокетством или страхом сцены.

Это был мой план. Уйти.

Но у меня просто нет времени думать обо всем этом.

Я слышу свой собственный голос. Из всех мониторов.

"И вот теперь и я стою на этой сцене

Мы лишь меняемся местами.

И лишь на время, мой маэстро"

По спине под синтетической рубашкой скатываются крупные, как градинки, капли пота. Моя аллергия уже высыпала. Это всегда происходит со мной. Спина до лопаток покрывается волдырями от нервов, грязи и жары. Особенно в районе надпочечников. И горе мне если я почешусь.

Я уже давно перешел на ритмичные фрикции и еще немного и я услышу стоны этого искушенного зала.

Темнота передо мной шумит. Они в оцепенении, они в восхищении, они задыхаются от счастья раскатывающегося волнами по их одрябшим за полтора часа телам.

Но всё, что я чувствую – это зуд.

Чего они хотят?

Почувствовать, что живут не напрасно. Что сами могли бы быть там, где сейчас стоите вы.

Не пойте им о том как вам было тяжело. Не пойте им о своем особом пути. О своей уникальной жизни и силе в ваших ладонях,

Все, что ни хотят услышать – это то, что вы их представитель, что еще вчера сидели в зале и вуаля – вы на сцене.

В этом столько же правды сколько в рекламном лозунге магазина на диване.

Но именно этого они и хотят.

Угости их иллюзией, что все что ты делаешь прекрасно, но… они бы могли так же. Если бы захотели.

Очаруй их доступностью.

Очаруй их доступностью волшебства.

Подари им сказку о том как они сами станут героем на сцене.

Убеди их, что они могут все.

Умеешь вселять в людей уверенность, что они лучше, чем есть на самом деле?

Тогда добро пожаловать в шоу-бизнесс.

Я стою посреди сцены, почти не двигаясь.

Знаете что будет дальше?

Я должен вам сказать. Иначе будет не честно.

По правилам конкурса в первом раунде зрители голосованием выбирают 32 лучших. Хотите знать, что происходит с ними дальше?

По правилам конкурса: им выдают оружие и предлагают биться на смерть, пока не останется лишь четверо участников полуфинала. И только потом мы снова вернемся на сцену.

Я скован, вот только они думают, что это мой образ. Я достаточно убедителен. Мои колени дрожат.

"Я здесь чтобы радовать вас, как радовали меня вы. Для вас моя игра маэстро".

За секунду до оргазма. В последнем вокальном пассаже я выдаю подряд несколько неберущихся нот.

Что-то вроде пощечины за секунду до оргазма. Когда она уже не может сопротивляться.

Просто доводишь её до оргазма и не даешь кончить сразу.

Я срываю микрофон от своего лица и беру кричащую паузу полную тишины.

Вот теперь можно и разрядиться.

Я беру эти высочайшие ноты. Самые высокие за сегодняшний вечер. Самые главные ноты вечера.

Пару секунд и грохот хлюпающих восторгом… ладоней заполняет зал.

Я сам не понимаю, что я наделал.

Зал с восторгом встает и аплодирует стоя.

На экране очки голосования.

Зачем я это сделал? Это как прыжок с крыши во сне.

Есть только один вопрос: зачем я это сделал?

Будь проклят этот самый момент. Будь проклят чертов негр вытолкнувший меня на сцену обманом.

Будьте прокляты и вы.

Я только что вверг себя в ад конкурса.

Так что… Чтобы вы понимали, только что я не поразил публику и не заставил миллионы телезрителей и тысячи людей в зале аплодировать себе стоя – я только что подписал себе смертный приговор.

Я только что провалился в ад второго раунда.

Глава 1 Вертолёт

Я не просто напуган. Я никого не хочу убивать. Я вижу отблески страшного рассвета на лицах остальных конкурсантов. Полная тишина в эфире. Только оглушительный грохот лопастей вертолета. Никто ни с кем не разговаривает. Это игра на доверие.

Что-то вроде игры в мафию, только вот карту выбирает себе каждый сам.

Каждый сам выбирает, когда спрыгнуть. Поближе к остальным или наоборот.

Это игра на доверие. Вроде выборов или покупки фиников на восточном базаре.

Я вижу, как прыгает первый. Его хищный взгляд. Его испуганно поджатые плечи.

Вертолет выстилает воронкой траву вокруг. Я смотрю в раскрытую дверь. Тень машины скользит по камышам и ржи.

Второй пошел. С сумкой в руках. С надеждой в мыслях. Со смертью на лице.

Время идет, и скоро я останусь единственным, кто еще не решил какую карту вытащить.

Мы не смотрим друг другу в глаза.

Слишком многое можно прочитать на лицах.

Полтора месяца после первого раунда. Тренировки, фехтование, офп.

Из нас сделали бойцов. Из нас сделали воинов.

Игра на доверие. Когда каждый будет пытаться выдать себя за друга.

Из нас не сделали дипломатов.

Словно игра в мафию, в которой каждый сам выбирает себе карту.

Та игра, в которой никто до последнего момента не знает какую карту он выберет.

Прыгает третий.

Я думаю: кто окажется из них маньяком, кто капитаном полиции, кто мафией?

Одни сговорились уже давно. Другие надеются на веру в последнее слово внутри вертолета.

Правда в том, что никто не способен выбрать стратегию заранее.

Четвертый.

Вертолет блуждает по полю как шахматная ладья.

Жизнь сама расставит нас по углам.

Мы викинги приплывшие сюда чтобы убивать. Только вот не местные варварские армии. А друг друга.

Никто по-настоящему не знает, кем он станет.

Каждый из них строит из себя жертву, строит из себя человека, которому можно доверять.

Окситоциновые наркоманы.

Только сам бой покажет, каким ты станешь.

Инструктор бьет ладонью по корпусу вертолета снаружи. Это сигнал, что пора определяться.

Они не станут кружить здесь часами в ожидании пока маменькины дочки и сыночки осмелятся спрыгнуть вниз.

Решать быть тебе злодеем или справедливцем заранее, наивнее детской мечты стать космонавтом.

Я наслаждаюсь ветром, вырывающим мои волосы из-под капюшона. Он бьет мне в лицо.

Всем сестрам по серьгам.

Пока остальные дышат затхлостью и гарью борта.

Я смотрю на Еву. Она гладит свои колени, время от времени поглядывая на окружающих. Спустя сутки половины из них не будет в живых. Она одна из немногих кто не скрывает желания начать убивать уже здесь.

Но я не вижу в её глазах ни капельки ненависти. Нетерпение.

Женщины так быстро усваивают правила.

Ненависть плохой помощник.

Он наклоняется ко мне и шепчет мне на ухо.

Чтобы вы понимали – это запрещено.

Он успевает это сделать только потому, что пятый зацепился сумкой за петли у люка, и сопровождение на минуту переключило на него всё внимание.

Он шепчет.

– Когда ты останешься один.

Разговаривать нельзя. Ветер вырывает слова из его рта и бросает мне в лицо.

– Точнее когда мы останемся один на один.

Он не смотрит на меня, чтобы не подать виду. Сумку снимают с петли и пятый выпрыгивает. Каждый сам выбирает будет он другом или врагом. Но самое страшное....

–

Ты просто прыгай. Не раздумывай.

Его слова на повторе в моей голове.

Только ты сам можешь решить друг рядом с тобой или враг.

Он выскакивает в окно следующим. Его фигурка становится сухой и мрачной. На синеющей траве распластывающейся волнами от лопастей вертолета. Он уменьшается и исчезает, пока мы летим сбрасывать следующего.

Это игра на доверие. И люди только потому и не могут оторваться от экрана, потому что мы формируем моду.

Ева смотрит мне в глаза и едва заметно покачивает пальчиком.

Моду на модели поведения, на жизненные стратегии. Миллионы молодых людей учатся на этом шоу. Учёные доказали. Собирали статистику поведенческих паттернов в тв шоу и поведенческих паттернов в поколениях воспитанных на них.

Она покачивает головой из стороны в сторону. Стискивает свои прекрасные губы. Я пытаюсь не оглохнуть от её немого крика.

Иногда поток информации просто оглушает вас.

Её глаза говорят "не верь".

Инструктор делает нам замечание.

Моду на доверие. Будет ли нарастающее поколение трикстерами, дружбанами или одиночками, будет ли оно безжалостным и беспощадным, упиваясь собственной жестокостью. Или они будут искать пути для установления долгосрочных связей, объединения в команды.

Ее глаза кричат: "…ни единому слову!"

Все это началось пару столетий назад. Какой-то задрипанный сериальчик про Нью-Йоркскую компашку друзей. Социологи отметили всплеск общительности и дружелюбности у последовавших поколений.

Мы тут большие дела делаем. Прикиньте?!

Теперь мы – главное шоу планеты. Наши немощные лица. Наши худые зады.

Образцы для подражания, слышали про такое?

Какими будут поколения будущего, решится сегодня.

Время презентовать свою стратегию.

Это как игра на доверие. И сложнее всего не выскочить из вертолета на полном ходу туда в холодную степь полную людей собирающихся тебя убить.

Сложнее всего выбрать карту.

Я зажмуриваю глаза, чтобы не слышать вообще ничего.

Это как игра, в которой ты сам выбираешь, кем тебе быть.

Я прыгаю.

Глава 2 Я всё улажу

Любой неудачник может научить вас тому, что не стоит недооценивать врагов. Любой герой скажет – еще страшнее недооценить себя.

Перекувырнувшись пару раз через плечо, я замираю в траве. Спину саднит от удара о корни деревьев. Хочется скрыться в траве. Я даже не заметил, как вертолета не стало над нашими головами. Тишина осыпалась с неба. Купол серых облаков над нами. Мы видим друг друга на расстоянии метров ста друг от друга.

Словно в рапиде я поворачиваюсь вокруг собственной оси. Как в хорошем кино остальные повторяют за мной.

Никогда не соглашайтесь на подобное.

Зрители уже прильнули к экранам в ожидании первой смерти.

Хотите сказать вы бы не сдрейфили?

Помните чемпионаты мира по футболу? Первого гола ждут больше всего.

Мы все еще стоим. Думаем каждый о своем.

Тракторные подошвы медленно тонут во влажном грунте, а лопатку холодит промокшее пятно плащевки.

Зрители у экранов скоро начнут нервничать.

– Мама, привет. Теперь ты будешь крепче запирать двери?

Они там. Наши матери. У экранов. Не думаю, что хотя бы одна из тридцати двух матерей сейчас стирает скатерти или ушла на рынок за патиссонами.

Они там. За экранами. В сотнях милях отсюда.

В двух сантиметрах от наших лиц.

Камеры снимают крупные планы. Тут холодно. Но на некоторых лицах вы бы могли разглядеть испарину.

Мы стоим, боясь пошевелиться, потому что это система сдетонирует мгновенно.

Это как начало атомной войны.

Я моргаю снова от того, что пот с бровей парой соленых капель проскальзывает по чешущейся коже на веке.

Когда я открываю глаза.

Все уже произошло.

Я никого не хочу убивать.

Десятки бегущих сквозь эту траву по пояс фигур.

Я вижу Ахмадзая, Хосэ Гассета, Балена, Дилана О’Брайена и Мануэля Ортегу. Они загоняют Густава Винклера, Жанар, Лючия Альбонезе, Коити Вакату.

Пока я оглядываюсь по сторонам арбалетная стерла врезается в голову Куинси Джонса, рассекая её как спелый гранат. Зернышки сыпятся во все стороны, а его взгляд так и застекленел в бесконечном пространстве над полем.

Нам дали пару арбалетов, но они так долго перезаряжаются и так мало стрел, что после каждого выстрела ты становишься слишком легкой мишенью.

Странно, но то о чем я думаю сейчас… Я думаю: вот, что значит «глазом не успел моргнуть».

Глаза открыты, а голова рассыпается на черепки.

Это словно выстрел стартового пистолета

Я рванул к лесу. Укрыться. Я пока не придумал ничего лучше. Сапоги уже успели отяжелеть от воды. И я слышу первые удары за спиной.

28 матерей осиротеют в течение суток.

Я вырываю свои каменеющие ноги из болотистого ила. Осочистая трава рассекает кожу на кистях рук с внешней стороны.

Мышцы в бедрах закипают от бега.

Кожа покрывается сотней красных царапин.

За спиной снова кого-то убили. Я оборачиваюсь на бегу и вижу как Мистер "Прыгай" бежит к тому же лесу, что и я. Миссис "Не смотри на меня", мистер "Я играю по правилам», они выбрали убежищем лес.

Дурная компания.

Мы все придумали одно и тоже.

Я смотрю через плечо.

Метрах в тридцати от меня Жанар Дугалова раскачивается над камышом. В её голове внушительная вмятина и она кажется уже без сознания. Больше всего она похожа на зомби. Ахмадзай сносит ей башку топором. На его лице…

Нет, правда – я не знаю, как это назвать. Мы, кажется, уже так давно загнали хищную агрессию человеческого рода в подсознание, что у нас нет даже слова для выражения этой гримасы.

Ева обгоняет меня и растворяется в лесу. Я оборачиваюсь снова.

Они договорились обо всём заранее. Всегда выигрывают те, кто лучше договариваются. Спросите у мамонтов, которых забивает в яме толпа гоминид.

Бален душит проволокой Винклера. Все совсем не так как в мультиках. На деле тонкая проволока медленно распиливает горло Густава. Его прекрасное сопранное горло. Впиваясь все глубже.

Больше всего это похоже на фарш в полиэтиленовом пакете, который слишком туго сдавили. Кровь не хлестает и не льется. Она сочится словно её выдавили. Мануэль держит руки Винклера пока Бален загоняет проволоку к шейным позвонкам. Быстро.

По телевизору бы сказали «звери».

В газетах бы написали «нечеловеческая жестокость».

Я бы сказал: «Это наша природа».

Вижу как на другом конце поляны Ахмадзай Мирвэ и Дилан снимают башку Коити Вакате. Два удара в живот. Она сгибается пополам.

Только не говорите, что вы бы на моем месте не досмотрели эту сцену до конца.

Никаких осуждений. Смотрите.

Я бы тоже… Если бы был у телевизора.

Снафф это всегда гипноз. ничего личного.

Особенно когда «гоу про» позволяют почувствовать, словно это не Дилан, а вы крошите череп только что бывшего живым человека сапогом.

Обломки челюстной кости с мясом падают в хлюпающую жижу этого болота.

Какие кадры!

У меня нет времени завидовать вам.

Мне приходится время от времени смотреть по сторонам.

Мистер "вам сюда" все ближе за спиной. И мне не настолько понравился его тон в вертолете, чтобы у меня был хотя бы малейший повод ожидать, что он не распорет мне спину от лопатки до мочетоков.

Спринт до леса.

Он уже дышит за моей спиной. Я не оглядываюсь больше. Хотя, правда. Честное слово. Я не поверю вам, если вы мне скажете что не хотите увидеть как Изабель Обре четвертуют Ортега и Гассет. Как леди исполнявшую "Мир создан для красоты" не разрубят на стэйки матовым мачете. Вы ведь хотите знать как она пыталась защититься? Вам наверно интересно можно ли закрыться руками от мачете? Не рассечет ли вам лучевую кость в таком случае?

Я слышу его тяжелый бег за спиной. Всегда обидно проигрывать на последних сантиметрах дистанции.

По умолчанию карточки участников второго раунда на экранах красные.

Серыми и бесцветными становятся карточки умерших.

Чёрными – карточки участников, которые убили хотя бы одного.

Поэтому сейчас, в самом начале каждое убийство это смена цвета сразу на двух карточках.

Первичное накопления статистических данных. Мы лишь строчки в будущих отчетах.

Вот он. Вот уже конец. Но мистер "делай что я скажу" уже хватает меня за плащ. Я вижу только Шабтая Шавита забегающего в лес и растворяющегося в нем как индеец. Моментально. Словно и не было.

Ганнибал ныряет на меня.

Самое страшное в жизни – это знать имя того, кто тебя убьет. Он валит меня на землю, и я достаю нож.

В это мгновения арбалетный болт пролетает ровно над нашими головами и с глухим щелчком впивается в дерево.

Щепки и правда отлетают от ствола.

Мы лежим в траве. Он слегка улыбается:

– Перезарядка не менее шестнадцати секунд. Теперь беги. Со всех ног.

Моя мама будет пересматривать этот эпизод на повторе.

Если у вас плохо с фантазией: это как не забитый пенальти.

Ганнибал только что исполнил первый сейф шоу. Мы подымаемся с колен быстрее, чем тренер по кросфиту. Я лишь успеваю заметить блеск в его рукавах.

Я не слышу ничего кроме стонов обезглавливаемых жертв.

Оглушенный я вижу как Юстина скрывается, нырнув в овраг.

Ах дааа. Я то думал вы смотрели предыдущие шоу…

Конкурс это конкурс – второй раунд продлится пока не останется только четверо. Должно остаться четыре бьющихся сердца из тридцати двух. Напульсники транслируют каждое сокращение на центральное табло в дирекции. Снятая голова тоже считается.

Оставшимся четверым предстоит написать песни собственного сочинения. Зритель хочет узнать, что у них на душе. Говорят, это стимулирует творчество. И тогда голосование снова выберет по одному исполнителю из каждой полуфинальной пары. Проигравших казнят в прямом эфире. Но это ещё надо заслужить.

Тут у нас синяя осока покрывается кровью. Тут у нас сейчас серый купол неба качается совсем не потому, что здорово, что все мы здесь собрались.

Мы рвем бедренные мышцы в надежде скрыться в листве до окончания перезарядки.

Серое небо отливает красным. Под ним – тут и там звуки освежовки. Истерия чуть затихает, когда двенадцать человек из тридцати двух оказываются без головы.

Тут в роще за густым подлеском нас почти не видно. Метрах в пятнадцати овраг, за которым уже будут реальные шансы затянуть резню на пару дней.

Я стараюсь отдышаться.

***

Короткая передышка. Испарина на лбу. Холодный пот у каждого, кто оказался здесь.

Ганнибал достаёт из кармана камеру гоу про и начинает снимать влог. Он разговаривает со своими зрителями, а затем показывает нас. Жутко.

Нас всего пятеро в какой-то яме, в каком-то овраге.

А мы прячемся тут, набираемся сил, чтобы бежать ещё дальше. Затаились, чтобы нас прирезали в самом начале. Ой, только не говорите мне, что вы бы на моем месте остались на поляне.

Произошло то, чего боялся каждый. Группа игроков пошла на сговор. И теперь они охотятся на остальных, вынуждая и нас образовать коалицию. Каково это – ощущать, что ты не часть сговора? Что эта охота – охота на тебя.

Сюда еще доносится их смех и звуки расчленяемых тел.

Это сговор против нас.

Не надо ханжества. Никто не осуждает вас за то, что сейчас вы смотрите по кабельному каналу не на тех пятерых, что сжались комочками от страха в канаве в лесу, наивно полагая, что во втором раунде можно просто отсидеться.

Никто не осуждает вас за то, что ваши зрачки расширяются, когда вы видите, как топорами и мачете сносят головы вчерашним героям.

Банда стаскивает трупы в кучу на возвышении. Рубленные руки и ноги.

Вот вам хит парад:

Жанар Дугалова – любовь быть может еще

Густав Винклер – я никогда не стану другим

Лючия Альбонезе – пусть светит солнце

Кто поднимется на вершину этого чата?

Они улюлюкают и зовут нас выйти.

Дрожащим голос Шабтай шепчет:

– Они нас найдут. Они убьют нас.

Не знаю что противней – самодовольные перекрикивания банды на поляне или скулеж Шабтая.

Никто и слова вам не скажет, если вы глаз не сможете оторвать от замедленных повторов удара мачете в сердце Владислава Шпильмана. Кровь тонким плевком выстреливает на лицо его убийце. Его последний крик – пожалуй, его самая высокая нота. Хотя бы тут не сфальшивил.

Пой. Убивай. Умри.

Поставьте себе стоп кадр момента, когда топор рассекает Изабель Обре её хрупкую головку от уха до уха на рабочий стол. Не стесняйтесь.

Никто вас не осудит. Это «Конкурс» – мы здесь для того, чтобы бороться с ханжеством.

Время конкурса – время, когда каждый реализует своё право на кровожадность.

Последний труп сбрасывают в кучу. Гора трупов уже за первый час. Вы только представьте рейтинги.

Хорошая новость в том, что живых осталось одиннадцать персон, а значит до конца раунда всего семь смертей.

Плохая в том, что нас тут пятеро, а значит наша коалиция гораздо менее устойчива по сравнению с той, что на поляне.

Хотите проверить? Попытайтесь договориться, если вас пятеро, а живыми отсюда уйдут только четверо.

Шабтай продолжает скулить.

– Они найдут нас.

Мы с Евой переглядываемся. Евгений Расстроев тоже пальцем указывает на беднягу. Ганнибал, улыбаясь, смотрит в небо. Мы здесь все в одной упряжке.

Никто и тронуть другого не посмеет. Один писк и банда накроет нас всех.

Толпа всегда сильнее героя.

У нас тут паритет недоверия.

– Попробуй успокоить его,– я обращаюсь к Еве

– Какого хрена я?

– Ты все-таки девушка, у вас это как-то в крови что ли. Тебя он меньше испугается.

Истерика Шабтая уже настоящая. Он весь красный, из глаз сыпятся слезы. Ганнибал продолжает скалиться в небо, Евгений затягивает туже шнурки на ботинках, а наш неуравновешенный сын полка сгорает от дрожи. С поляны еще доносятся выкрики ублюдков, но больше никаких стонов жертв. Дело кончено.

Вы ведь еще помните слово "зачистка"?

И да, вам не стоит стыдиться, если вы почувствовали граничащее с сексуальным возбуждение, глядя на обезглавленные тела.

Это «Конкурс» – здесь это законно.

Крови совсем не так много как в фильмах. Она не льется и фонтанирует – просто сцеживается к подножью небольшого холмика из тринадцати трупов. Вы все это видели многожды, если размораживали мясо в раковине. Туши обмякли, а у подножия раскисла лужа.

Вчера они пели.

Топ чарт.

Кто-то, как мы, укрылся в лесах, другие объединились в банду по предварительному сговору. Не спрашивайте меня сколько их.

Но у нас тут другая проблема: дурные манеры Шабтая и Ева, не желающая его успокоить.

Пока там на поляне пятеро человек разрабатывают план, как им освежевать нас, я думаю поделиться со своими новыми друзьями своим…

Женя суетливо выглядывает сквозь ветки.

Он тычет пальцем, словно пересчитывая их.

Этот чёртов голум выдаст нас всех.

– Пароль.

Я шепчу. Словно это моя последняя надежда.

– У меня есть пароль.

Ключ-пароль получает победитель. С этим паролем можно вносить изменения в правила, но этого еще никто не делал. Победителю всегда не до этого. Но я хочу предложить вам еще кое-что…

Пароль даёт доступ к изменению правил. И у меня есть пароль.

Я хочу изменить правила.

Вот что в моей голове: я введу пароль, достану ключ и обрушу серверы. Уничтожу конкурс.

Без преувеличений: это единственная возможность для всех нас остаться в живых.

Изменить правила прежде, чем они скомкают нас и превратят в рубленные бифштексы.

Телевизионные блюда.

Мы ведь что-то вроде кулинарного шоу от лица индейки.

Я рассказываю Ганнибалу, Шабтаю, Еве и Евгению детали своего плана. Я стучу пальцем по дневнику, но Шабтай не прекращает истерику. Я пытаюсь продолжить. Что-то о том, что никто не сможет остановить нас, если мы изменим правила. Правила – главный закон игры. И не важно кто и как внес изменения. Их чтут свято. Это и есть лазейка.

Пароль дают победителю, чтобы он изменил конкурс как посчитает нужным, но в дневнике уже упомянут пароль.

Ганнибал облизывается, словно в этом шоу он не индюшка.

Кулинарные шоу всегда были локомотивом телевидения.

Особенно в годы кризиса.

Согласитесь – это похоже на шутку – показывать голодным людям еду по телевизору, чтобы они хоть немножко успокоились.

С этим паролем мы можем вскрыть сейф, в котором ключ, который в свою очередь механически открывает доступ к серверу.

Сервер. Его перевозят в поезде, который курсирует по местам главных эфиров шоу.

И вот что делает меня особенным.

Теперь мое единственное преимущество перед остальными – это не только абсолютная заурядность.

Не хочу вас расстраивать, но я собираюсь уничтожить шоу, которое вы любите.

Я собираюсь изменить правила.

До того как заслужу это право.

И это мой способ найти союзников.

Вы не поверите: я здесь, чтобы прекратить кровопролитие.

Я хочу, чтобы они поверили мне. Но вы и сами знаете – сделать это практически невозможно. Конкурс – лучшее, что происходит в жизни общества за десятилетия. Его ждут, его обсуждают, в него играют дети. Все верят в конкурс. Каждый встанет на его защиту.

И вот, что самое страшное – конкурс это лучшее в жизни каждого из нас.

Евы, Шабтая, Ганнибала и Евгения.

Чем мы лучше?

С листьев где-то высоко наверху капают редкие капли дождя.

Кем бы мы были, если бы не конкурс?

Любой станет защищать Конкурс кроме его участников.

А сейчас…

Сейчас экраны по всему миру показывают мои едва шевелящиеся губы.

Я говорю им:

– Я обрушу сервера или внесу правку в правила. И все останутся живы.

Слепое поклонение догмам – вот главное уязвимое место любого общества. Мы не исключение.

Всего-то убить тех пятерых на поляне… Отыскать Юстину…

Всего лишь выжить в самом жестоком ристалище мира.

Ганибал кажется ни капельки не удивлен и не впечатлен. Его голос насмешнически спокоен.

– Дерзкий план?

Он кажется издевается, подбирая слова из киношных штампов.

– Я бы назвал его прямолинейным. Знаю в это трудно поверить. Но что нам стоит попробовать? Смертельная битва тем и хороша, что нам нечего терять. И сейчас у вас есть возможность выбрать: убивать друг друга, без шансов на выживание команды. Или убивать, чтобы выжить всем.

– То есть у нас нет выбора.

Я не так уж спокоен, но развожу руками, а плечи инстинктивно приподнимаются.

– Как ты собираешься достать ключ сейчас?

– Никак. Это можно сделать, только если все мы выйдем из этого раунда.

Ганнибал рычит:

– У меня есть идейка получше, дружище. Я сейчас свалю, а вы тут порежете друг друга.

– Бей или убегай. Хорошая тактика. Каждый имеет право выбирать.

Евгений клокочет замерзающими губами.

– Я хочу играть по правилам. Я хочу дожить до финала четырех.

Я вижу только улыбку Ганнибала. Я вдыхаю аромат прелой древесины. Я чувствую только холодные мурашки.

Я вижу как Ева боится отогнать комара от лица. Всегда больше бесит не опасность укуса, а этот пронзительный визг. Она боится. Она терпит как он садится ей на щеку и пытается смахнуть его движением ресниц.

Вы когда-нибудь кричали шепотом? Когда всё что у вас есть для спасения жизни – это голос. Когда вы вкладываете всю свою ярость в… шепот.

– Это безумие. Вместе мы способны противостоять им, но по одиночке они выследят. Ты даже не представляешь насколько большое преимущество собираешься упустить.

Женя умудряется спорить.

– Я лишь хочу сказать… пошел ты на хуй. На хуй со своими паролями и планами. Со своими надеждами выжить. Это мясорубка. И выживет только один. Любой, кто идет против правил – либо дурак либо мошенник и я надеюсь, что ты просто самый глупый из глупцов.

Небо останавливается над нами и я долго смотрю на Евгения. На то как он поднимается и отряхивается, на то как он собирается уйти. На то как его сдерживает только страх, что любой шум может привлечь ту банду что разделывает людей на части на поляне.

Они сговорились заранее или это случайный и необратимый процесс?

Так ведь бывает? В толпе незнакомых людей на лайнере в море или на необитаемом острове. Способные убивать видят это в глазах друг друга и превращаются в единое целое без лишних слов.

Так бывает.

Не бывает только обратного. Чтобы добрые люди запуганные до истерики поверили друг другу. Зло так хорошо умеет прикидываться добром, что у добра не остается шансов быть узнанным.

Пока мы пререкаемся. Ганнибал опускает запрокинутую голову. Его щетина серебрится от пота.

Шабтай шепчет под нос.

– Два… три…

– Тут и думать нечего – их шестеро. Не больше ни меньше. Они не станут рисковать. Больше – есть риск разделения на две группы. Меньше четырех – риск проиграть соперникам, пять – и каждый будет чувствовать себя консервами, которые оставили про запас. Их там шестеро. Можно не считать.

Шабтай дрожит от страха и тычет пальцем, пересчитывая снова и снова.

Я слышу его испуганный шёпот.

– Их не шестеро.

Я вижу как моя рука ложится на руку Евы.

– Он же выдаст нас. Дай ему воды. Успокой. Сделай что-нибудь.

Ганнибал смотрит на нас. Он говорит:

– Я все улажу.

Странная коалиция…

Ева с облегчением машет рукой. Я удивляюсь его желанию помогать.

Ганнибал неспешно поднимается. Его походка – словно он отсидел ногу. Он стряхивает ногой. И двигается к не отрывающему от поляны глаз Шабтаю. Евгений встает за ним. Он всего в метре или может быть полутора за ним, когда Ганнибал достает из рукава блестящий нож.

Шабтай смотрит прямо перед собой. Больше всего он сейчас похож на овцу на закланье.

– Их пятеро! Шестой здесь!!!

Последние слова Шабтая противно дребезжащее Ганнибаловское «Я все улажу» звенит у меня в голове.

Я всё понял.

Запоздалое понимание. Словно вы уже проснулись и только теперь поняли что-то про свой сон.

Мой крик летит по роще. Теперь мы точно выдали себя, но это не имеет значения. Он уже здесь.

Воздух наполняется запахом железа.

Вот зачем он здесь.

Троянский конь.

Красная нитка пересекает горло Шабтая Шавита. Евгений бросается на руку Ганнибала.

Он и есть последний участник той банды.

Я весь – раскрытые глаза запоздалого осознанья.

Бедняга безмолвно плюется собственной кровью. Ева кричит.

Я слушаю на повторе у себя в голове: «Я все улажу».

Нож упирается в шейные позвонки и, соскальзывая, выныривает из горячего мяса. Ганнибал поворачивается и бьет Евгения в сердце. Тот едва успевает парировать удар левой рукой. Удар глухой и плотный как пропущенный камерой боксерский хук.

Я вскакиваю со своего места, не дожидаясь пока гнев Ганнибала направится на нас, хватаю Еву и рывком поднимаю её на ноги.

Ганнибал кидает в нас нож. Он гораздо точнее на этот раз. Лезвие рассекает мне икру. По касательной.

Я был приманкой. Он не убил меня только потому, что Шабтай и Евгений мне доверяли. Он знал это. Знал, что я вызову доверие.

В какой-то степени – они напрасно мне доверяли.

В какой-то степени – я привёл их в западню.

В какой-то степени – это я их убил.

Даст бог, и мы сможем убежать.

Глава 3 Прыгай

Мы сбежали в двоем. Как в детском саду. Когда само то что вы пошли играть вместе является гораздо большим признанием, чем слова.

Сбежать вместе, что может быть романтичней.

Знаете это состояние? Когда вы уже вполне могли бы отпустить руки. Необходимость уже ушла. Но мы бежим через лес держась за руку.

И она держит мою ладонь крепко и доверчиво.

Чистая мечта.

От бега через лес кожа липкая. Ветки секут щеки.

Выдуманное поведение.

Под ногами хруст.

Женщины себя так на самом деле никогда не ведут

Но она держит. Гладит. И это преданное чувство жестокой красавицы.

Все лицо в невидимых паутинках и мелких ссадинах, или мертвых мушках. Я не знаю.

Это её признание. В этом её присяга.

Я веду её через лес. Пока мы не выбегаем на обрыв реки.

Зябко и сыро. От воды поднимается пар.

На той стороне – разноцветные деревья, которым дела нет до нашей бойни.

Мы стоим слегка ахуевшие от вида открывшегося перед нами.

За нами шум.

Они идут.

Они уже почувствовали вкус крови и не отпустят нас так просто.

По одному и толпой они выбегают из леса.

Они выстраиваются в одну шеренгу. Спешащие победить.

Удивительно как много информации мы считываем, даже не замечая этого.

Закат. Я вижу полоску темно синего неба над горизонтом. Я вижу дурманящие плены воздуха поднимающиеся от утомленной земли. Но все это только краем глаза. Мне некогда думать об этом.

Они выстроились в шеренгу и нашагивают на нас.

Из-за их спин сначала появляется камера гоупро на вытянутой руке.

Потом весь он.

Ганнибал.

Камера смотрит на меня.

Бродкастинг страха.

– Игра еще даже не началась. Она начнётся, когда ты поймешь, что есть только один путь к победе.

Ганнибал швыряет Еве под ноги кусок мяса.

Синий с вкраплениями крови. Это похоже на хряшь. Это голосовые связки.

– Ты ведь хотела петь как Обрэ?

Шаг.

Они смотрят на меня в надежде, что я прыгну с обрыва сам.

Вот, что они хотят показать миру.

Шаг.

– Прыгай.

Они приказывают мне.

Ева смотрит то на них, то на меня.

Их руки сцепляются в цепь.

Предчувствие скорого конца игры всегда побуждает тебя на излишнее доверие окружающим.

Шаг.

Прыгай.

Ганнибал произносит.

Никто не любит тебя. Никто никогда не полюбит тебя.

Остальные подхватывают его слова.

Никто не любит тебя. Никто никогда не полюбит тебя.

Страшный сон каждого артиста: сообщество тех кто подобен ему объединилось с единственной целью: навсегда вытеснить его со сцены.

В нашем случае сцена – это обрыв высотой 30 метров. Стоит дать слабину и я окажусь внизу. У её подмостков. В роли бифшстекса суперслабой прожарки.

Мечта сыроеда.

Меня просто смоет река времени.

Я даже не знаю глубоко ли там.

Шаг.

– Прыгай!

Никто не любит тебя. Никто никогда не полюбит тебя.

Я единственный кто мог бы выстоять после такого.

Знаете что вы бы подумали на моем месте?

Что игра окончена.

– Прыгай!

Что нет смысла бороться против них всех, потому что если не в этом, так в следующем раунде.

– Прыгай!

Они съедят тебя.

Ева дрожит. Она полностью доверилась мне.

Нелюбовь коллектива – вот главная причина самоубийств.

Никто не любит тебя. Никто никогда не полюбит тебя.

Я заглядываю в глазок гоупро.

Самое страшное, что я знаю, что они, те кто смотрит через этот глазок.

Мои зрители.

Мои фанаты.

Те, кто голосовали за меня.

Хотят, чтобы я убил себя сам.

Никто не любит тебя. Никто никогда не полюбит тебя.

Дефекты речи, внешние недостатки, родимые пятна или хромота, сутулость или косоглазие. Лечитесь скорей.

Если ты не нравишься людям вероятность того, что ты покончишь с собой резко возрастает.

Забавно: нам выдали шпаги, рапиры и мечи.

Нам дали, чем убивать, но главным оружием оказалось

Прыгай!

Унижение.

Прыгай!

Доведение до самоубийства.

Их жар обдаёт лицо. Запах пота смешанного с мокрым лесом.

Солнце проглядывает.

Между нами уже всего один шаг.

А у меня до сих пор нет идей о спасении.

Самое страшное, что я думаю то же самое что и вы.

Надо прыгать.

Я думал я хочу умереть.

Нет причин участвовать в конкурсе, в котором участники готовы скинуть тебя со скалы ради победы.

Единственное почему я не хочу умирать – её ладонь в моей руке.

Прыгай.

Глава 4 Тону

Мы летим в воду. Искры страха смешиваются с блеском отраженного от воды солнца и самим солнечными лучами которые на мгновенье ослепляют нас.

Никогда раньше я не чувствовал насколько мои мягкие ткани мягкие. Мы часто думаем, что человеческое тело это плотный объект с очень четкими контурами. Но вот тебя бьёт гравитацией об реку, и ты чувствуешь себя мешком с желе. Когда твои округлые плечи сминаются как воздушный шарик наполненный водой. Так легко, как глина, меняет форму.

Никто не может заметить тот момент когда вы погружаетесь в воду. Это путешествие между двумя мирами.

Даже прыгуны вводу не умеют не зажмуривать глаза. Это рефлекс. Тут уж простите.

Вы всегда зажмуриваетесь, когда погружаетесь в воду.

Хотите проверить?

Знаете что первым бросается в глаза, когда падаешь в воду?

Тишина.

Бросается в уши.

Обрушивается в вас и скомкивает.

Все что было на суше в одно мгновение перестает иметь значение.

Евы нет рядом.

Я вдруг слышу слова своей учительницы. В той музыкальной школе, что я бросил в 11. «Чтобы научиться петь – надо впустить в себя тишину».

Странно что я вспоминаю об этом только сейчас.

Когда иду ко дну.

Где Ева?

Я в воде и погружаюсь так быстро из-за падения с высоты. Меня словно утягивает на дно. Река быстро несется и кувыркает меня вниз головой. Впрочем я и не знаю уже, где голова. Я пытаюсь оценить насколько хватит воздуха.

На мгновение меня поднимает над водой и я успеваю взглотнуть. Воздух с яростным криком наполняет мои легкие. Но этого мало. Этого всегда мало. Когда ты тонешь в бурной реке с разбитой рукой.

Могу ли я спасти её?

Я не хочу думать ни о чем. Видеть ничего.

Впрочем тут под водой и не так много чего есть поразглядывать. Мутная пена заполняет глаза. Песок и листья деревьев, кора и пузыри воздуха. Вот все, что я успеваю запомнить пока моё тело превращается в такой же листок опавший с дерева жизни.

Я надуваю щеки, потому что легкие уже не могут больше держать воздух. Щеки раздуваются так, что в уголках становится больно. Я пробую оттолкнуться от чего нибудь чтобы подняться выше.

Я вижу сквозь воду воздух. Вижу слепящее закатное солнце разрезающее сверхпрямыми лучами грязную воду.

Я хочу дышать. Мир сузился до простых желаний. Какое это оказывается простое счастье. Дышать. Расправлять плечи и позволять воздуху наполнить тебя. Продлить жизнь.

Но иногда она заканчивается. Человек такой хрупкий. И нескольких минут не протянет без воздуха.

Я рвусь в верх.

Вижу надежду.

И вместе с ней.

Я вижу огромную махину. Черный столб заслоняющий небо.

Я все еще рвусь вверх за последним глотком воздуха, но мозг уже знает, что делать этого совсем не надо.

Они сбросили на меня с обрыва сваленное дерево.

Среди них есть стратег.

Не так то просто выбирать между тем, чтобы захлебнуться мутной водой и быть расплющенным бревном рухнувшим в воду.

Все присходит мгновенно. Я только успеваю отнырнуть в сторону, когда оно обрушивается в воду и ударная волна оглушает.

В организме человека барабанные перепонки регенерируют медленнее всего.

Впрочем мне сейчас не очень до восстановления.

Бревно глухо ударяется об воду.

Когда вас последний раз били шпалой по голове?

Представьте себе, что эта шпала плотной ударной волной бьет вас не просто по голове, а по всей поверхности тела.

Тело шумит от мгновенной многомерной контузии.

Это все равно, что попасть под монитор на саунд чеке японских барабанщиков ямато.

Я иду ко дну. Я сдаюсь. Знаете мне это не нужно. Секунду назад это было бревно сейчас уже мое собственное сердце гулко натужно стучит в груди. Оно стучит так, что закладывает у меня в ушах.

Думаю каждая рыба словит сейчас мой пульс ватерлинией.

Когда темнеет в глазах и легкие в спазматической атаке рвутся на части от желания кислорода.

Я готов сдаться. Готов проститься с жизнью.

Вы уже думали, что будете думать в последнее мгновение?

Строили планы на последние 10 секунд своей жизни?

Мне дали время подумать. Во всей этой суете Конкурса, правда… не так уж много времени, чтобы разобраться, чего ты на самом деле хочешь, и кто ты такой.

Мне хорошо под водой.

Там тихо.

Я инстинктивно сворачиваюсь клубочком. Я зародыш. Я вернулся. Я хочу довериться случайности вместо того, чтобы решать самому. Я полностью погружен в воду. Я расслаблен. Я не жив.

Глава 5 Бассейн

Солнце спускается в гниющие кущи осени. Оно горит ярким красным светом в пустеющем октябрьском массиве леса, но совсем не греет.

Детскими ногами я поднимаюсь разбитыми в хлам ступеньками бассейна. Тяжелая сменка шаркает по плитке за мной в раздевалку.

Сколотые плитки в бассейне. Пахнет детьми и забитым водой носом.

На нас орет тренер.

Сквозь плеск, залитые уши, визги одноклассников я слышу крики тренера

– Что ты делаешь?!

И у меня есть ответ

В первый день кажется, что это крик именно тебе, но…

Мы барахтаемся беспомощные в секции обучения плаванием.

Метод обучения – адский крик.

– Ты дебил?

Кажется, что это он именно тебе.

Я занашиваю под воду, но как только с шапочки соскальзывают капли, как только детский ротик жадно выхватывает в уставшие легкие воздуха

– Я сказал быстрее!!!

И мои уши снова под водой.

После тренировки мы стоим в шапочках с надписью «Russia». Так как это школа олимпийского резерва нас заставили их купить. Чтобы у всех были одинаковые. Потому что мы команда.

Мы и тренер.

Он отчитывает нас.

Знаете почему в секции не берут взрослых детей?

Знаете почему нас приводят туда маленькими?

Я выныриваю из под воды стараюсь не слишком отставать и не наплывать на впереди идущего одноклассника. По лицу бьет его пятка.

Руку на отсечение, что он это нарочно.

Тренер орет

– Носки вместе! Носки вместе!!! Ты меня слышишь?

Узаконенное насилие. Ты как бы плывешь. Тебе как бы можно барахтаться ногами. Ты как бы «не хотел». Так как бы «вышло».

Мы стоим и он отчитывает нас. С самого первого занятия.

Мы виновато смотрим в пол, по которому разливаются лужицы стекающей с нас воды. Плечи дрожат от холода и обиды.

Мы представляем свою страну. Мы гордость страны [на секундочку].

Он орет на шестилетних детей, которые сегодня первый раз пришли в школу.

Потому что это главное чему он хочет нас научить.

Он прав, а мы нет.

Мы не умеем и мы виноваты.

У него цистит, а у нас нет.

Их приводят детьми.

Потому что взрослый ребенок сбеленится. Потому что взрослый ребенок может сказать, что на него не надо орать. Потому что взрослый ребенок может дать отпор.

Их надо воспитать такими.

Виноватыми.

Каждый мой нырок становится длиннее и длиннее, чтобы пауза между его выкриками удлинялась.

С каждым нырком я становлюсь на год старше.

С каждым годом ему все проще орать на нас, когда мы выстраиваемся перед его столиком в шеренгу после тренировки.

Мы ведь гордость страны.

Поэтому у нас не должно быть собственной.

Я заныриваю снова и снова.

– Ты совсем дебил?

Я заныриваю снова и проплываю весь бассейн

Кажется, что это он кричит именно тебе, но

Он кричит это всем сразу

– Ослина тупая!!!

Потому что нас много а он один.

Потому что мы гордость нации.

Он кричит

– Что ты делаешь?

И у меня есть ответ.

Я заныриваю и проплываю два бассейна, потому что это единственная возможность побыть в тишине. Побыть там, где тебя не оскорбляют прикрываясь тем, что делают из тебя звезду.

Вы спрашиваете: Что я делаю?

Вам хочется знать: Чему вы научили меня, тренер?

Вы научили меня задерживать дыхание.

Глава 6 Полигон

В полной темноте я знаю только то, что все это не напрасно. Что силы никогда не покинут тебя пока ты сам им не разрешишь. Я вижу что такое жизнь. И это лишь продолжение своего существования. Мне не на что больше копить силы. Если не сейчас, то больше никогда. Это так просто.

Просто рвануть изо всех сил. И их не так уж и мало.

А что жизнь, если не полигон для игр тела?

Куда направлять свою энергию если не на рывки в верх?

Что собственно может остановить меня, если я и есть сама жизнь?

Когда освещение падает, потому что ты погружаешься туда где солнечных лучей все меньше – ты остаешься наедине с самим собой.

Не с моралью.

Не с жизненными приоритетами.

Не с социальными законами.

Ты наедине с жизнью.

Меня уносит рекой.

Она просто тихонько напоминает тебе, кто она такая и кто такой ты.

Это как переустановка системы. Reset.

Напоминание о самом главном.

Где Ева?

Я делаю несколько рывков вверх.

Говорят, если задерживать дыхание надолго, то клетки мозга умирают.

Попробуйте, если вам интересно, как живут люди с лоботомией.

Я делаю несколько рывков.

Мышцы горят и большей мощности в мышцах я не чувствовал никогда.

Лоб ломит.

Вы становитесь чистой энергией.

Направленной силой.

Видимо, что-то подобное чувствуют гиперактивные дети на детской площадке.

Но сейчас я вытягиваюсь в струнку мощными рывками.

Я вижу как из моего носа ушей и глаз вытягиваются густые струйки крови. Я водяной дух из японских мифов.

Еще один рывок и я теряю сознание прежде, чем выныриваю.

Глава 7 У костра

Мы сидим у костра в ожидании ночи. На небе чисто.

Я слышу как скрипит Евин карандаш. Она что-то рисует в своем дневничке. И смахивает пылинки тыльной стороной ладони.

Завтра все закончится.

Вещи досыхают и мы вольно-невольно трёмся друг о друга.

Как только я пытаюсь заглянуть, что она рисует, Ева захлопывает книжицу. Сбрасывает меня со своего плеча и тянется к своей сумке.

Ева встает и отходит к своему рюкзаку.

***

Оклемавшись, я смотрю как она наносит слой за слоем на себя.

– Что ты пытаешься скрыть? В тебе так много внешности, словно ты скрываешь что-то ужасающее. Знаешь, словно мастика на машине выставленной на продажу… это скорее вызывает подозрения.

Здесь. В лесу. Макияж вместо маскировки.

– В каждой женщине живёт красавица. Тем более в тебе. Может просто дать ей выйти на поверхность?

– В каждой женщине живет… страшила.

Она молчит.

– Нас тут снимают.

Всё на ристалище. Все только для них. А где для себя?

– Я не хочу сражаться. Я хочу проиграть. Я хочу выйти из игры. Конкурс – не вершина достижений в жизни. Можно быть счастливым человеком не выпячиваясь на публике. Можно быть хорошей матерью или отцом. Воспитывать детей и поливать цветы на подоконнике. Не обязательно выкладываться на полную другим на потеху.

Она саркастически кивает и улыбка на её лице растет.

– Какой же ты лицемер.

– Перестань, ты знаешь, что конкурс не единственное место для самореализации.

Она разворачивается.

– Я не хочу слышать это от тебя. Таким как мы с тобой нет другого места, кроме как на Конкурсе. И все это лицемерие: "не обязательно выкладываться на полную". Мы не такие. Нам придется выложиться на полную! Мы не можем как все: «завтрак работа дом». Мы не из таких. И кто бы мне это говорил. Мальчик с рабочей окраины, который готов лопать грязь и убивать только бы сбежать и никогда не возвращаться домой.

– Ты сама видела – я не готов.

– Хватит врать самому себе! Ты пошел во второй раунд, а значит ты готов убивать. Да ты хочешь отсидеть за чужими спинами, пока остальные вырежут друг друга, но хватит притворяться – ты готов убивать в финале. Так что заткнись.

Ева встаёт и подходит к моему рюкзаку. Садится.

Недолго роется и швыряет мне рапиру.

Та больно ударяется мне о живот, но я успеваю неловко её подхватить.

Сквозь запах и потрескивание костра она говорит.

– Ты не сможешь больше вот так… Ты будешь доказывать, что любишь искусство.

Это жестоко.

Я выговариваю еще дрожащими от переохлаждения губами. Дыхание влажное и у костра оно всё – пар.

Я говорю:

– Отстань! Я не умею ни драться, ни петь.

Я говорю:

– Это беспощадно заставлять людей искусства защищать себя. Нам нужна среда. Ты не думаешь, что месяц в тренировочном лагере можно было потратить на…

Ночь наступает и кругом тьма кроме нашего огня. Кроме нас двоих, словно и нет никого.

Она умничает:

– Это и есть идеальная среда.

Она долго молчит.

– …Искусство неспособное себя защитить – это рудименты. Случайные мутации эволюции.

Она показывает махом руки, что собирается ударить меня. Приглашает меня защищаться от её шпаги.

Я опускаю руки, словно позволяя ей нанести мне удары.

– Я не стану. Я не для этого здесь.

Она больно бьет меня плашмя по руке. Затем по лицу. По бедру. Она наступает.

– Ты здесь не для того чтобы ждать решения от судьбы.

Я вижу как небо над головой заливается звездами. Я чувствую как она оставляет на моей коже кровавые ссадины. Словно каждая звезда – заточенная сюрикена.

– Ты так и не понял, про что второй раунд. Он не про жестокость, а про твою готовность защищать то, во что ты веришь. Миллионы певцов поют о любви и воли к победе. Но вот вам рапира. Вот вам шпага…

Она разводит руками.

– …Вот вам арбалет. Вот вам штык. Докажите, что вы сами верите словам ваших песен.

Я весь – её глаза полные решимости. Она продолжает:

– Их оставалось шестеро, когда мы спрыгнули вниз. Еще один возможно где-то прячется в лесу, как и мы, я не знаю, может и больше. В любом случае… Они не начнут убивать друг друга пока не закончат с… Сейчас на нас идёт охота. И только когда они убьют всех, кто выбрал своим сценарием «бежать и прятаться»…

Я сжимаю рапиру в руке и начинаю махать в воздухе. Просто чтобы вспомнить тяжесть клинка.

Просто чтобы начать вливаться в эти новые правила.

Я смотрю на пламя сквозь пасы своего оружия.

Я слышу как до меня доносятся её слова.

– …только потом они начнут резать друг друга. Так что…

Я разрезаю рапирой пламя. Я подпадаю под гипноз её голоса:

– Этот раунд не про предательство и банды. Не про справедливость или тайные сговоры. Он про тебя. Про то будешь ли ТЫ отстаивать свои позиции. Или позволишь перерезать себе горло. Какой сигнал ты подашь тем кто сидит у экранов?Только сейчас они примут решения врал ли ты им на картинке. Второй раунд это еще не конец. Но это твой испытательный срок. Какой ты? И только пройдя через всё это. Только когда тебя уже почти не останется – ты обретёшь себя за мгновение до смерти.

От огня я не знаю как начал смотреть ей в глаза.

Я закладываю руку за спину. И делаю колющий выпад на неё.

При свете костра её словно видно настоящую. Словно косметика и пластика вдруг становятся прозрачными и я вижу… Еву.

– Кто сделал это с тобой?

Удаление носогубных складок. Наращивание волос. Блефаропластика до 25 лет.

Шпага начинает оживать в моих руках. Я наступаю.

– Отчим?

Я гадаю.

– Отец?

Я разглядываю её идеальные ягодицы. Прокачанную спинку.

Психологи говорят, что физические упражнения способны скрыть печать психологических травм, которые хранит ваша физиология.

Она бросает мне:

– Может они оба? Вдвоем?

Она бьет меня по клинку пытаясь сбить защиту.

Удлинение ног, вагинопластика, наращивание ногтей.

– Кто мог так ненавидеть тебя?

– «Он» любил меня.

Она делает выпад и почти прокалывает меня.

– Он подарил мне увеличение губ.

– Ты и так была в порядке.

– Простая операция, чтобы губы стали чуть более пухлыми и женственными.

– Каким чудовищем надо быть. Он был твоим родным отцом?

– Я сама его об этом просила.

– В 17 лет?

– С восьми. С того дня как мама познакомила меня с ним.

– Отчим?

– Он любил меня как родную. И почти десять лет умолял меня не делать того. Проводил беседы и разъяснения. Прогулки по паркам и уроки любви ко всему естественному.

– Девяти лет было недостаточно, чтобы научить девчонку любить свое собственное тело.

– В 19 я полностью изменила ногти, волосы и не вылезала из спортзала.

– Ты никогда не любила?

– Сначала их было трое. Потом десятки. потом сотни. Они восхищались мной, а я делала операцию за операцией. В 20 я увеличила грудь. В 21 разрез глаз, ягодичные импланты в 23. Ты знаешь что они даже могут удлинить ноги?

Перед глазами – её фотография. Улыбчивая девочка, которой не нужно ничего кроме подружек кукол и пятерок в школе. Кто сделал это с тобой? Каким чудовищем надо быть…

– Я и была тем чудовищем. В 23 я запретила родной матери называть меня по имени. Выдумала псевдоним. В 24 перестала общаться со всеми, кто знал меня раньше. Меня больше нет. Я стала другим человеком. Точнее…

Абмидоминопластика, подтяжка лица, торсопластика, липосакция после 25.

– Может быть ты все таки раскроешь глаза и захочешь увидеть, что «Конкурс» – это не игра «разгадай кто вокруг тебя»? Мы здесь, чтобы узнать, что скрывается в каждом из нас. Чтобы вывернуться на изнанку ради других. «Конкурс» – это история про то, кто ТЫ такой. И хочешь знать, каким вижу тебя я?

Она смотрит на меня с теплотой. Мы либо пройдём дальше оба, либо не пройдем оба же.

Спустя секунду всё изменится навсегда.

Мы фехтуем. Скрещиваем шпаги, приближаясь друг к другу.

Она протягивает руку к моему лицу. Она касается моей щеки своими нежными пальцами.

Я инстинктивно чуть отторгаюсь назад, но её пальцы скользнули по моей шее, на затылок. Слегка надавили, притягивая меня к себе.

Её губы. Горячие. Очень горячие атласные губы коснулись моих.

Вы ведь знаете, что люди придумали поцелуи раньше, чем научились говорить?

Я слышу как во вселенной выключился звук.

Я чувствую как все исчезло, как мир схлопнулся до размера двух тел.

Я почти сразу приоткрываю рот словно от удивления. Распахнутыми губами она ласкает мои губы. Языки вихрем переплетаются снова и снова, словно это никогда не закончится.

Я выключаюсь. Это, как рождение сверхновой. Я не могу перестать жмуриться от прилива чувств.

Дыхание. Я не могу его восстановить в течении минуты, может быть двух.

Спринт чувств.

Когда пауза истекает и мы снова возвращаемся в мир полный условностей. В мир слов. В мир, в котором есть кто-то кроме нас.

Я собираюсь с мыслями, чтобы выразить то, что почувствовал.

В конце концов, зачем мы пришли на конкурс, если не затем, чтобы научиться говорить о том, что мы чувствуем?

Чистая поэзия.

Слава богу я не думаю о том, что она может неправильно понять мои слова. Я собираюсь с силами. Я хочу сказать.

Губы дрожат. Дыхание еще не вернулось.

Я говорю.

Промаргиваясь.

– Никогда не думал, что меня можно вот так целовать.

– "Вот так"

Мы молчим и в этой паузе – яркая вспышка. Это её телефон. Зужжание. Это её мини-принтер.

– Не знаю, я думал это бывает только с другими.

– Только так и можно тебя целовать. Ты разве не мечтал о таком? Не представлял поцелуй?

Она делает фото этого момента.

В её глазах чувство прожитой жизни. В её глазах блеск свершившейся мечты.

– Мальчики не мечтают о поцелуях. Не знаю. Только не я. Это вы, видимо мечтаете о поцелуях, об объятиях. Сотни тысяч раз представляете себе, как это должно быть.

– Это было идеально.

Я вижу, как ей больше ничего не надо кроме как держать меня за руки. Она делает это.

Потрескивания, чириканье, скрип и журчание окружающей среды робко выходят из тени и мир наполняется звуками.

– Может быть из-за того, что девочки сотни раз проигрывают в голове идеальный поцелуй на земле так много разочарованных женщин?

– Ты хочешь, чтобы я думала о несчастных в такой момент?

Она гладит пальцами мои руки. Вот это место на руке между большим и указательным пальцами. Мясистое место с гладкой кожей и почти без болевых окончаний.

– Почему… я не знаю как это сформулировать. Почему это было так… О чем ты думала в этот момент? Зачем…Ты как безумная!!!

Она смотрит на меня коротко, затем опрокидывает голову в небо. Над нами летняя ночь. Почти белая. И глубокое бескрайнее небо со звездами.

– Я хочу "не знать что будет дальше". Когда целую тебя. Вот зачем. Хочу чтобы со мной что-то произошло.

Только сейчас я понимаю, как давно я не видел неба.

– …Когда я коснулась твоих губ меня словно выхватило волной с берега моей обычной жизни.

Пахнет ночной травой. Едко и немного душно.

– Ты называешь свою жизнь обычной? Да ты звезда мирового масштаба!

– Кем бы ты ни был для каждого из нас наша собственная жизнь кажется обыденной. Иногда даже пресной. Я хочу чтобы все изменилось.

Слышно только её дыхание. И мое дыхание.

– Ты словно открыла его сейчас…

Я смотрю вместе с ней. Я набираюсь храбрости думать, что это уже «мы» смотрим в бесконечное мерцание космоса.

– …Словно мы только что породили всё это. И звезды и млечный путь и глубину.

Её голос звучит откуда-то из глубины. Нет больше её красоты. Словно она внутри меня.

– Стать чем-то большим, чем ты сам. Породить нечто новое. Вот зачем.

– Это безрассудно, – с угасающей ноткой осуждения вываливается с моей нижней губы.

–

Это безрассудно,– с чувством собственной правоты произносит она.

Ева молча достает из сумки виноград и возвращается ко мне.

Мои широко раскрытые глаза до сих пор не нуждаются в моргании. Ева заваливается мне на грудь. Я окутываю её руками и мы просто стоим. На маленькой земле посреди вселенной полной таких красивых звезд. Просто стоим с ожиданием, что что-то должно произойти.

Она обнимает меня еще крепче и протягивает виноградинку к моим губам.

– Если бы он спел нам…

Она едва заметно двигает мизинцем в сторону неба

– Что это было бы?

Я долго думаю. Молчу. Ухмыляюсь, подобрав вариант.

Стать чем-то большим, чем ты сам, вот зачем мы здесь. Вырваться из самого себя. нарушить свои собственные табу, запреты и правила. Выйти за их пределы. В зоны неведомого.

– Джуджаларем.

Она смеётся.

Смеётся еще.

Она не останавливается и я уже начинаю бояться, что она подавится виноградинкой.

– Ты с ума сошел

Теперь мне придётся найти обоснование…

Мы оба не моргая смотрим в ночное небо.

Это не мы смотрим на звезды. Мы просто стоим с раскрытыми глазами и даем космосу обрушиться внутрь нас.

Свет бесконечно далеких звезд просто падает на глазное дно. И все.

Никаких оценочных суждений, никаких выводов, анализа, гипотез, фантазий.

Пустой момент. Фотография жизни.

– Нет правда. Мне кажется мы недооцениваем его чувство юмора. А он просто смотрит на нас и радуется. Нашим ошибкам и нашим заблуждениям, гордится нашими победами.

– Ты часто думаешь о Боге?

– Не часто. Думаешь он о нас часто думает?

– Ну вроде должен

– Родители рожают нас не для того, чтобы думать только о нас. У них есть и другие дела. Может они просто дают нам жизнь, потому что все так устроено. И он нас создал и пошел дальше заниматься своими делами.

Она улыбается еще смешнее и делится виноградинками. Её пальцы прохладные и влажные.

Стать чем-то большим. Дать возможность вселенной произойти.

В моих объятиях трепещущая жизнь. Ева мёрзнет. Ночь сдает свои позиции. Становится прохладно. На смену зною приходит час росы. Самый холодный час всегда перед рассветом.

Я откидываю голову

– Нам придется повзрослеть. Понять, что мы тут одни. И никто не придёт. Никто не возьмет ответственность за то, что мы творим.

– Так джубджалярем?

Мы оба смеемся, и я выплеваю косточки высоко в воздух. Она пытается сделать то же, но ее косточки цепляются за губы и смешно падают обратно ей на губы и на лицо. И на шею.

Я начинаю снимать губами косточки с ее шеи. Она начинает напевать песенку. Айзербажданскую песенку про то как маленькая 4летняя девочка кормит цыпляток и напевает, что нальет им водички и насыпет им зерна и даст побегать в волю в зеленой травке только бы они были такими маленькими милыми цыплятами. Маленькими милыми цыплятами и росли, как им положено. Потому что всем деткам положено расти.

Мои губы скользят по её на виноградной коже.

Я пытаюсь сфокусироваться на ней. Хотя мне наверно больше не нужны глаза, чтобы считать её эмоции. И я снова целую её.

Скоро мы начнем убивать, чтобы жить и это неизбежно.

Она вытягивает руку куда-то вверх.

Она снимает это на смартфон, не отрываясь от моих губ.

Глава 8 Я не проиграю этой битвы

Мои ноги горят.

Я не чувствую пота.

Мне даже немного прохладно.

Только страх.

Я вижу как Ева убила одного.

Она протыкает его своей рапирой. Насквозь. Он выгибается, словно пытаясь отстраниться от удара. Как-будто это еще возможно. Естественный рефлекс. Почувствовав начала укола он проваливает таз от неё, в надежде, что лезвие не проткнет его целиком.

Ева моментально почувствовала мясо и делает резкий выпад вперед.

И убивает.

Его безмолвные губы.

Его розовые щеки.

Моментально бледнеют.

Его глаза круглые.

Маршмеллоу.

Я делаю то же самое со своим оппонентом. Он пытается убить меня, но ярости во мне побольше.

Я силюсь вспомнить как всё это началось. Утром на наш костер вышли Юстина и Евгений. По прежнему никого не убившие, они скрывались от стаи Ганнибала.

Сначала они вырежут нас и только потом разберутся, кто пойдет дальше из их шестёрки. Я настаивал на том, чтобы разделиться и выживать в одиночку, так как Женя и Юстина балласт, но Ева настояла, что в четвером у нас будет больше шансов.

Не прошло и часа как стая Ганнибала вышла на нас.

Мы пытались найти общий язык с ними, но во время переговоров Женя от трусости нажал на спусковой механизм арбалета и началась сеча.

Я вижу как у Жени физически подкашиваются ноги.

Он трусит только больше от того, что убил Ахмадзай Мирвэ.

Он простая мишень, но парни выбирают нас с Евой.

Я убиваю

Впервые в жизни

Я не верил что это произойдет.

Но просто делаю это.

Я перестаю бояться.

Я ощущаю эйфорию свободы.

Животные чувства.

Я могу убивать.

Мы никогда не бываем настолько близки с человеком, чем когда лишаем его жизни.

Мы разделяем последние мгновения жизни.

Я что-то вроде его матери, только наоборот.

У меня получается быть сильнее других.

Это и есть быть самим собой.

Возможность убивать, как новая степень свободы для социальных отношений.

И честно говоря.

В пылу сражения восприятие искажается настолько, что ты не можешь отличить кто из вас умирает.

Кажется оба.

Вы словно проваливаетесь в новое измерение. Вдвоем.

Эволюция тысячелетиями вытачивала агрессию, как форму регулирования отношений.

Представьте как изменилась бы обстановка на дорогах, если бы каждый знал, что его могут убить из праведного гнева.

Мы же купировали её.

Я вижу летящего в меня Мануэля Ортега («Все зависит от нас»).

И вот сейчас.

Я раскрываю новое измерение прямо перед собой.

А мне за это вскрывают левое плечо. Шёлковое лезвие разделывает меня словно филе форели.

Я лечу на землю, собирая искры из глаз. Они сыпятся из меня прямо из предплечья словно я пиньята с кровью. Мышцу просто разрывает от удара внутренним давлением. Я даже боль не успел почувствовать.

Забудьте о том, что мышцы нужны, чтобы быть сильными, как оказалось лучшее на что они годятся это спасать ваши не слишком крепенькие кости от стирания в порошок при падениях.

Нас никому не жалко. Поэтому мы здесь.

Поэтому люди и оказываются на сцене.

В конце концов мы – всего лишь подушка безопасности для собственного скелета.

Знаете что помогает терпеть боль?

Какая мать отпустит сюда свое дитя?

Ева сама вложила мне в руку рапиру.

Мы никому не нужны. Вот единственная причина, почему мы здесь.

Ресталища – удел одиночек.

Я машу рапирой. Так как нас учили. Я почти слышу скрипы линолеума под ногами. Я почти занимаюсь спортом. Выпад еще один выпад. Рубящий удар.

Что наша жизнь если не мучительная попытка не убивать?

Я не справился.

Боль от ссадин, ранений, разрезов, которые мы причиняем друг другу прямо сейчас.

Одышка накрывает вас молниеносно.

Я задыхаюсь.

Как бы вы не были тренированы.

Знали, что разбитые носики пахнут кровью?

Ты не потеешь, ты не стареешь. Ты перестал существовать.

Или только что начал?

Драка как квинтэссенция жизни.

Рапиры звенят одна об другу, а те кто свою потерял бьются в агонии кулаками коленями и локтями.

Зубы стискиваются раньше, чем кулаки.

Язык прижимается к небу раньше, чем кровь приливает к мышцам.

Мы знали на что шли.

Но это совершенное не значит, что мы готовы.

Нас готовили к этому.

Но это совершенно не значит, что мы справимся.

Дело не в тренированности. Дело только в опыте убийцы. В желании убивать. В способности переступить через себя и делать то, что должен.

Нас не напрасно учили. Мы знаем как завершить наполовину выигранные схватки.

Как доводить дело до конца.

Какими бы стали отношения супругов, если бы убийства были разрешены?

Кто потерял рапиру – потерял шансы.

Только вот большинство из тех кто ожесточенно машет в данный момент рапирами не убивали раньше.

От того глаза убивающего порой наполнены страхом даже больше, чем у убиваемого.

Я чувствую как кожа покрывается мурашками, словно с меня стягивают кожу.

Волосы дыбом.

Сколько измен, унижения, предательств просто бы не произошло?

Я чувствую как у меня за спиной вырастают крылья.

Все вокруг смешивается в сплошную кашу. Как на камерах с размытым фоном, только камера при этом еще вращается, как на карусели.

Новая степень свободы.

Поэтому они и становятся артистами.

Поэтому они и становятся звездами.

Освобождение от оков дает самый большой всплеск эйфории.

Ощущение будто бы теперь все будет по-другому.

Я убиваю. Меня убивают.

Живые груши. Когда ты перестаешь бояться за свою жизнь. Ярость благородная переполняет твое тело и дает тебе право и возможности.

Истязать. Наваливаться. Доминировать.

Спросите у оголтелых революционеров.

Убивать.

Я закрываюсь руками от ударов. Я парирую саблю.

Мы и пираты.

Мы и мушкетеры.

Мы и скот на скотобойне.

Новая степень свободы в социальных отношениях.

В ушах кипит кровь.

Удар за ударом. Звон оружия.

Вот наш аккомпанемент.

Вот наш оркестр сужается до джазующей банды.

Краем глаза я постоянно смотрю на нее.

Почти случайно.

Ева заставила меня убивать.

Неправильно.

Ева научила меня убивать.

Ева позволила мне убивать.

Ева единственная, кому не все равно на меня.

Единственная причина почему мы на экранах телевизоров – мы никому не нужны за его пределами.

Я напрягаю все мышцы, пытаясь выдержать вес тела Дилана О’Брайена («Всего лишь мечта»).

Делали этот тест пилотов истребителей?

Кажется, что во время последней в твоей жизни драки будет играть что-то вроде «Брейк Стафф» Лимп Бизкит.

Какой я?

Он наваливается сильнее и я чувствую все мышцы. Это планка только наоборот.

Зная один секрет, человек может купировать любую боль.

На самом деле в моей голове сейчас «Heads will roll».

Но я все еще цепляюсь взглядом.

Смотрит ли она.

Моя матушка гусыня.

Пилот истребителя способен удерживать до 20 движущихся объектов одновременно

Как планка только я на спине. Рапира в рапиру.

Я не хочу умирать.

Знаете как вытерпеть любую боль?

И я не умру. Я полон уверенности.

Я хочу быть пьяным.

На больших экранах теряют цвет окна жертв.

Тело это форма.

Душа это цвет.

Я… У меня нет сомнений, что рейтинги сейчас зашкаливают.

Это первое мгновение, когда мне начинает это нравиться.

На экранах моя фотография растет в размерах.

Словно растет моя вина.

Моя карточка с возрастом, страной происхождения, весом, ростом, фрагами и треками, исполненными мною в эфире, она меняет цвет.

Я опьянен кровью.

Я опьянен освобождающим правом убивать.

Она становится черной.

Обычный человек способен удерживать во внимании 8 движущихся объектов. Расчитывать их траектории движения и избегать столкновений.

Мы убиваем друг друга.

Я вижу как огромное черно пятно… Движется ко мне.

В одной руке он держит орудие, во второй – камеру.

Мы все тут ищем столкновений.

Он сметает на своем маршруте тех, кто стоит на пути.

Бог войны.

Я теперь всегда буду коситься на нее. Она убивает еще одного.

Ганнибал идет убивать меня.

Весь секрет с болью в том, что мы должны знать её источник.

Это так страшно знать имя своего убийцы.

На моей икре разрез от рапиры Брайена.

Моё плечо проткнуто насквозь рапирой Белена.

Кровь вытекает.

Я поднимаю с земли еще одно орудие. Теперь у меня по мечу в каждой руке.

Они легкие.

Бить наотмашь не получается.

Я хочу взять её за руку.

В глазах не темнеет.

Даже наоборот. Все большая четкость. Вижу все словно с высоты птичьего полета. Нас совсем немного.

Сейчас я могу удерживать во внимании только один объект.

Словно пьяный.

Я хочу обнимать и целовать её.

Быть с ней.

Помним о двоих, что убежали и спрятались. Мы остались на ресталище. В битве за оставшиеся 2 места в финале.

Одного убил я. Двоих Ева и двух убил Ганнибал.

Нас всего пятеро.

Я поднимаю своего мученика на рапирах. У меня двое.

Ганнибал теряет друзей.

С особой яростью я вскидываю тушку на рапирах вверх.

Но Ганнибал.

Четыре черные карточки и одна красная. Юстина.

Мы все брошены сюда, потому что за нас некому постоять.

Ганнибал замахивается на меня своим орудием.

Мамочка, ты ведь не придешь забрать меня пораньше?

Ева стоит у них за спинами. Я прямо перед ними.

Ему бы защищаться и вырываться из окружения.

Мне кажется он бессмертен.

Он направляет на меня камеру и он все ближе.

Он говорит глядя мне в глаза и указывая пальцем на камеру, так что зрители не видят этого:

– Сколько жестокости им нужно?

Пока Ганнибал убивает меня. Он наваливается все сильнее. Я выпускаю бессмысленный эфес из руки и он глухо ударяется о пыльную землю.

Мышцы со скрипом отдаются сантиметр за сантиметром.

У меня в ушах бушует кровь.

Ева что-то кричит во весь голос.

Я вижу отчетливо, как разрываются сосуды у неё в глазах.

Как надрываются связки в её шее.

Но я не слышу ни слова.

Ева бежит на Ганнибала, но он отбрасывает её на камни.

Юстина, которую даже не видно.

Спрятаться – вот идеальная стратегия.

Единственная красная карточка на экранах.

Лезвие плавно погружается в мое тело.

Самое страшное:

Я не могу сделать последнего вздоха.

Грудная клетка разбита.

Боли нет если вы знаете её источник

Боли нет. Я просто задыхаюсь.

Есть только обида за то, что всё заканчивается так.

С криком я ломаю ногой из его гарду.

Мне удаётся это.

Вынимаю из себя обломок лезвия. Я берусь за его тупой конец.

Теперь я охотник.

Я вижу его белки глаз округленные. Он знает, что это значит. Он знает, чем это сейчас кончится.

Ганнибал меняет стойку и вытягивает вперед руку с камерой.

Он не шутит.

Мы фехтуем.

Только теперь я фехтую против камеры обломком его рапиры. Фехтую против всех тех, кто без ума от этой кровавой бойни. А его ловкости хватает, чтобы парировать простые удары

Дело за малым.

Я не проиграю этой битвы.

***

Я наношу град ударов.

Я отшвыриваю обломок и принимаюсь покрывать его ударами своих рук.

Это абсолютная смесь эйфории с яростью. Я машина по нанесению повреждений ему. Прикрывает голову руками, но выставляет камеру, чтобы она продолжала показывать меня. В центре внимания. Он укрывает голову стоя на коленях, но я бью его коленом, руками, и снова вкладываюсь полностью коленом, чтобы разбить его оборону. Он скала, но я шквальный ветер.

Ева смотрит на Юстину.

Она зажмурив глаза и обхватив свои хрупкие коленочки сидит у камня метрах в тридцати от нас.

Камень покрыт моросью. Сыро везде.

Плохой день.

Она не хочет смотреть как я делаю из грозного громилы кусок мяса. Живую грушу.

Для любого быка есть кнут.

Как я убиваю его голыми руками.

Я в забытьи наношу боковые без остановки пока меня не останавливает пушечный выстрел.

Я убил его.

Голос над ареной объявляет финалистов:

По арене объявляют моё имя.

Голос становится всё громче. Их рейтинги моментально отображаются на миллионах экранов.

Евгений Расстроев.

Количество фрагов, пульс в данную секунду, популярность у публики.

Ева Султанова.

Я зажмурившись понимаю, что убил его голыми руками.

Я понимаю, что миллионы зрителей через его гоупро только что пережили смерть от моих рук.

Я понимаю, что двое из четырех вышедших в финал – жалкие трусы.

По арене разносится:

Ганнибал Грант.

Я открываю глаза и вижу в тридцати метрах от нас с Ганибалом Еву.

Еву вынимающую лезвие своего штыка из горла Юстины.

Я последним понимаю, что это значит.

Игра окончена.

Мы отложим выяснение наших отношений.

Время радости творчества и вокала.

Третий раунд. Будь он неладен.

Глава 9 Лопасти

Я пинаю камни на своем пути. Я вглядываюсь в ленту горизонта. Я думаю о всех тех, кто положил свои жизни в этих полях. До нас и после нас тоже.

Я чувствую облегчение, раскрыв в себе звериный потенциал. Я вытираю руки от крови. Я вытираю его небрежно о свои зеленые джинсы. Я мешаю грязь с кровью. Фешн с ржавчиной этого старого оружия.

Что есть наш мир, если не безумный салат из убожества и стиля?

Я пинаю камни возвращаясь к вертолету. Я дойду до конца. Я вижу трепетное уважение в глазах финалистов. Но знаете кому все равно?

Водителю вертолета. Волонтерам, что помогают нам рассаживаться по местам на борту. На экранах мое лицо. Интервью с фанатами, о которых я даже и думать не думал.

Их теперь миллионы. Все изменилось в мгновение.

Безумно ноет шея. Боль. Две тысячи массажей не смогут расслабить тебя, если ты убил впервые.

Убил.

Я слышу только оглушительный рев турбины вертолета.

Они усаживаются на борт.

Ганнибал наклоняется ко мне и похлопывает по колену. Он доволен больше остальных. Словно тренер команды только что взявшей супербол.

"Хороший мальчик».

Я стискиваю зубы.

Вертолет несется обратно. К тренировочному центру. Над расстилающимися просторами камышей и синей травы, имени которой я не знаю.

Трупы оставляют лежать там.

Лопасти грохочут над степью и мы поднимаемся все выше и выше.

Я вижу беснующиеся толпы.

Мы словно вскрыли пульсирующий нарыв.

Я больше не чувствую страха. Я хочу убивать.

И полон сладостного предвкушения.

То чего я хочу сейчас больше всего это узнать, о чем я спою теперь?

О чем будут наши песни?

Повторы на кранах. Стрела над моей пригибающейся спиной. Фанаты с плакатами.

Интервью. Журналы и новые стрижки.

Объятия. Миллионы объятий.

Нас остается 4 и это не так уж и мало.

Стискиваю зубы. Я сжимаю кулаки. Я смотрю ему в лицо с вызовом. Я готов драться с ним хоть сейчас.

И мы с дикой готовностью двух тяжеловесов смотрим друг на друга в предвкушении большой драки.

Большой драки.

Которая начнется вот вот.

Как только мы доберемся туда где есть тишина, клочок бумаги и карандаш.

Глава 1 Смесители

Мои пальцы липкие.

В комнате темно хоть окна и расшторены.

Во рту гадко – наверное от шоколодаки.

От шоколадки которую я нечаянно раздавил, укладываясь спать. Не заметил её на подушке. Мог бы проснуться весь в шоколаде.

Наверное сожрал ночью. Я голодный как зверь.

Утро. Солнце еще не взошло. Усталый словно и не ложился. Но уйти нужно сейчас, пока возле отеля не скопились фанаты.

На моих руках до сих пор следы спекшейся крови. В волосках на руках. Знаете…

Избыточный сервис.

Вытяжка немного гудит в коридоре. Лампы потрескивают. По шахте скользят высокоскоростные лифты.

Впрочем не думаю, что имею право их обвинять. Не каждый день у них размещают клиента выжатого убийствами и выступлениями на сцене одновременно. Вынимаю дневник из-под подушки. Он горячий.

Одеваюсь. Мне нравятся тугие рубашки. Нравится застегивать по самое горлышко.

Я стучу в её дверь и вхожу.

– Ева?

Я тороплю события. Мне нравится как начищенные туфли погружаются в глубокий бархат ковра.

Вся комната заполнена паром. Шум воды, закрывается кран. Шлепки по полу.

– Ты здесь?

Она выходит из ванной мне на встречу и мы вместе проходим в её светлый номер. Светлый, словно стерильный. Еще немного и я почувствую запах бактерицидых ламп.

На столе лежат карандаш и блокнот, который Ева стремительно запахивает.

Я чувствую жар её кожи.

У каждого из нас свой дневник.

Я стараюсь не слишком испачкать свой в шоколаде.

Я растираю пальцами липкую патоку. На пальцах остаются мерзкие цилиндрики грязи. Какой короткий путь. От красоты до мерзости.

Захожу в ванную, в которой тяжело дышать от пара и мою руки. Коммунальный рай. Мне бы такие смесители.

Глаз цепляется за маленькие тюбики пасты. Словно из кукольного домика.

Жизнь напрокат. Здесь всё одноразовое. Всего по чуть-чуть. Маленькие порции. Зачем тратить больше, если очень скоро мы умрём? Зубная паста… мыло… Подумайте об этом. Почему они именно такие? Никто не думает что вы проживёте больше.

У нас есть карта. Есть билетики на трамваи, монорельсы, фуникулеры, метро и автобусы. Как мало человеку на самом деле нужно, чтобы спасти себя.

Самый странный райдер.

– Мы… не возьмем… сам знаешь кого?

Я оборачиваюсь на нее, чтобы понять для чего она скрывает имя Евгения.

Ева подходит ко мне. Запрокидывает мою голову, прохладными пальцами раскрывает веко и закапывает мне глаза.

– Красные.

Мне казалось я хорошо спал. А может и не спал вовсе. Как накануне дня рождения в детстве. Когда подарков ждешь так сильно, что словно и не спишь.

Я думаю о том, как по-разному пахнут наши одинаковые номера.

Здесь все словно в пудре. Словно в волшебной пыльце. Словно в сублимированной в порошок женственности.

Я подхожу к её зеркалу. Чтобы увидеть свое отражение мне приходится отодвинуть в сторону пару десятков тюбиков тоналки.

– Я есть хочу.

Она швыряет мне свою шоколадку.

– Не хочу. Нужна еда. Нормальная.

– Поедим.

Я смотрю как она прихорашивается. Как она чистит перья на рассвете. Мы проснулись знаменитыми. И сегодня наш первый выходной в этом статусе. Я много раз читал, что когда человек становится знаменитым или богатым у него первое время нет возможности насладиться этим, потому что он все еще движется по инерции. Инерции труда. Инерции создания себя. Нам посчастливилось выдохнуть сегодня. И даст Бог мы разрушим Конкурс.

Она швыряет пару жизненно необходимых тюбиков и флаконов в свою сумочку.

Я поправляю галстук и довольствуюсь в отражении своим слим пиджаком.

Облегающим талию. Подчеркивающим грудь.

Я слышу её голос у себя за спиной.

– Иди и переоденься. Ты не должен выглядеть как участник конкурса.

Я поворачиваюсь и как денди опираюсь ягодицами на стойку стола. Самодовольно, словно наши отношения дело решенное.

– Брось себе в сумочку.

Дневник планирует на покрывало кровати рядом с ней. Я бросаю его так. Возможно, излишне позерски.

Обожаю, когда у меня все готово. Обожаю лаконичность, аскетизм. Выходить в город со свободными руками. Все готово. Ничто не обременяет.

В ней гораздо меньше спокойствия и уверенности.

Она продолжает бурчать:

– Не думай, что все пройдет как по маслу. Главная наша задача – слиться с толпой.

Я улыбаюсь:

– Толпа будет нашим главным союзником.

Она поднимает вверх одну лишь только бровь и смотрит на меня пристально как на самодовольного кретина.

В её взгляде побуждение надеть что-то менее выдающееся. Совсем не заметное. Максимально обывательское. В её взгляде полностью отсутствует желание спорить, выслушивать аргументы.

Проблема в том, что в наших гардеробах нет ничего подобного.

В её взгляде тревога.

Я не хочу, чтобы она передалась мне. Я хочу видеть в ней уверенность в том, что я все сделаю верно.

Ева заматывает голову в шелковый платок и надевает очки. Она кидает легкой рукой в мою сторону большой выцветший черный плащ.

– Набрось хотя бы.

***

Дверь номера защелкивается с идеальным по звучанию щелчком. Ради одного этого щелчка стоит платить по 300 баксов за ночь.

У лифта мы натыкаемся на Женю. Он толи робко, толи заискивающе улыбается.

Мы все ждем четвертого раунда, где каждый из нас получит свою пару в дуэли.

Вероятность того, что один из нас через неделю будет убивать его 66%.

– В булочную?

Он ухмыляется, хоть и поддерживает нас.

Я так думаю.

Я облизываю моментально пересохшие губы:

– Мы делаем это и для тебя.

– Только удачи.

Он отвечает и делает шаг назад.

Он разрезает воздух рукой словно пытаясь убедить нас, что не стоит искать в его словах второго смысла.

У него в руках коробка от пиццы. От четвертинки. Указывая на неё, я стараюсь продолжать общаться в духе «весь мир друзья и мы улыбаемся друг другу». Это мое текущее настроение. Точно.

– Простые радости?

Он толи кивает, толи просто улыбается и я вижу у него на зубах следы кетчупа.

Почему-то кажется, что это всё еще кровь.

Ева пробует набросить на плечи такой же неказистый плащ, что и у меня. Протягивает сумочку Жене.

– Минуту подержи.

Я помогаю своей женщине одеться. В этом очень много эстетики и эротизма. Удовольствия. Делать это на глазах другого самца. Подчеркивать её ко мне принадлежность.

Помните это чувство, когда выводишь свою невесту на середину зала? И все смотрят, словно верифицируя твое на неё право.

Мой час распушить хвост. Мой час наслаждения женщиной.

Наслаждение обладанием.

Мои 15 минут славы.

Что может быть слаще, чем кормить свои тщеславные желания?

И не хочется думать заслужил ли я это всё.

Отмахните от меня купидонов.

Сдуйте с меня розовую виньетку.

Облейте меня холодной водой, но я не хочу выходить из этого гипноза.

Он вырывает меня из моей фантазии просовывая мне сумочку Евы в руки.

Евгений:

– Мне просто сидеть и ждать в номере?

Я:

– Просто сиди и жди. Удачи ты нам уже пожелал.

Я обнимаю Еву и целую её куда-то в район щеки. Мы скрываемся в лифте, чтобы никогда не задумываться о том, зачем ему пустая коробка из-под пиццы, если пиццу он уже съел.

Глава 2 Зеркала

В лифте мы один на один. Её глаза стекают по моему плащу.

Я разглядываю ее волосы еще влажные после душа. Примятые платком.

– Готова выйти из зоны комфорта?

– Да. Да. Только мне кажется, что мы не сделали себе хуже. Будем честны с собой,– мы перешли просто в чуть лучшую зону.

– Да.

Она выходит из лифта первой и ведет меня время от времени разворачиваясь в пол оборота. Она продолжает говорить.

–…просто важно способен ли ты выживать за пределами своего ареола обитания, да? Это вроде как эволюционно важно… Уметь… как это сказать?

– Быть гибким? Уметь приспосабливаться?

– …ну мы теперь артисты. Известные.

– Самые известные. По крайней мере в этот момент времени.

Улицы залиты светом и кругом этот супер чистый асфальт городских улиц.

– Почему их не любят? За то, что они…

– Тепличные?

– Не могут без райдера. Не могут вот так выйти в люди. Не могут, потому что им нужны все эти шелковые простыни и газировка без газа.

– А мы можем.

Я пытаюсь поймать ее взгляд, чтобы улыбнуться. До поезда около 5 часов и у нас уйма времени.

– Зайдём в это?

Она указывает взмахом руки, как во французских фильмах. Указывает на кафе в стиле французской деревни. Азиатская имитация.

Все о чем я могу думать это о ней. Преданная красавица. О чем еще мечтать?

Мы берем киш и кофе. Он большой и сытный.

Признайтесь, вы тоже спали с новыми игрушками в детстве?

Моя новая игрушка – слава. Приобретенная вчера. Я хочу играться с ней целыми днями.

Ева держит меня за руку. Её прохладные пальцы крепче наручников.

Мы стоим перед витриной.

Я жую киш и смотрю прямо в витрину. Смотрю на нас с Евой застывших, как манекены за стеклом. Смотрю на неё.

Ее смартфон. Она делает фото.

– Нас самих уже не осталось. Мы лишь отражения в зеркалах.

Она дергает меня за руку, чтобы я не пропустил её слова мимо ушей.

– Думал когда нибудь об этом?

Звезды прошлого. Они больше не люди. От них остались только миллионы снимков, клипов, страницы в журналах. Остался только образ.

Только образ. Сотканный из удачных фотографий. Рецензии ничего не смысливших в их искусстве критиков. Ретушь и глянец.

Гомункулы из худших своих отражений.

Мы видим только то, что нам позволяют увидеть.

Публичная личность это всегда ширма, за которой скрывается обычный человек.

Только вот никто и вникать не будет. Для миллионов людей мы с тобой – не живые существа. Мы – принты на футболках, мой друг.

Недостижимый идеал. Страшно: мы начинаем этот путь, чтобы приблизиться к народу, чтобы стать его частью. Мы «ищем свою публику», но на самом деле бесконечно отдаляемся от неё. И единственный способ остаться со своим народом – это «не становиться артистом», потому что теперь, когда мы ими стали. Когда мы стоим на сцене и переживаем, а не играем эмоции ради них. Теперь мы отделены от них навсегда. Яма перед сценой, ограждения, вин-класс обслуживания, – все это линия Маннергейма между артистом и публикой. И нам больше никогда её не переступить.

Мы – ожившие обложки с журналов.

Мы стоим у зеркала, разглядывая тех, кем мы стали.

Тех, кем мы являемся.

Тех, на кого стыдно смотреть.

Посмотри – мы сотканы из неудачных кадров.

Мы полностью созданы из тех кадров, которые ты бы поспешил удалить навсегда.

В отражении мы стоим. Ева улыбается. Её красная помада выхватывает из засвеченного солнечного дня пульсирующие губы. Я пытаюсь понять куда она смотрит.

Знаете как понять, что вами интересуются по-настоящему?

Большинству из вас не приведется воспользоваться моим советом.

Потому что никто никогда не будет интересоваться вами по-настоящему.

Они и не обязаны. Отстаньте наконец от этого мира! Перестаньте дёргать его за подол. Вы не сделали ничего, что стоит внимания.

Идите и подумайте об этом. У вас еще может быть есть время заняться хоть чем-то заслуживающим внимания.

Мы все, в своей погоне за чужим вниманием напоминаем двухлетнего ребенка дергающего мамку за юбку ручкой. Отстаньте от этого мира!

Зрители в зале это не бросивший вас отец.

Зрители в зале это не мать никогда не любившая вас.

Если кто-то вами заинтересуется всерьез…

Ева улыбается, а солнечные зайчики от проезжающих за спиной машин слепят меня в отражении.

Солнце нагревает асфальт и по спине плывут теплые волны испаряющейся росы.

Вы можете быть уверены, что вами интересуются в серьез, если…

Она смотрит на меня. Ничья земля. В отражении можно смотреть, куда захочется. Даже в глаза.

Будьте уверены, что вы интересны по-настоящему тому, кто пытается проследить за вашими зрачками.

Все так просто. Да.

Еще говорят "ловит ваш взгляд". Когда человек следит за малейшими движениями ваших зрачков, а мы, люди получаем огромное количество информации именно по движению зрачков,– значит он любопытствуется вашей персоной искренне.

Ева не отводит глаз. Словно отражение в этой витрине – это единственное место, где мы можем побыть сами собой.

До поезда один час.

Она продолжает:

– Нас самих уже почти не осталось. Только вот эти отражения. Никто уже не видит нас такими какие мы есть. Образ сформирован телевидением и журналами, интернетом и наклейками в фанатских журналах. Образ уже закрепился в массовом сознании и когда они видят тебя, они не хотят видеть тебя, они берут у тебя интервью, но не желают знать о чем ты думаешь, они хотят новых фактов твоей биографии, но без лишних заморочек.

Кажется она говорит всё медленнее и всё сильнее сжимая мою руку.

– Все что им нужно – это увидеть подтверждение прежнего образа. Убедиться, что они были правы в своих догадках. Новые аргументы для их кухонных полемик.

От напряжения я перестаю доставать языком шпинат застрявший между зубов. Я сглатываю и кадык больно упирается в воротник рубашки.

– Что им нужно?

– Они хотят знать, что были правы, когда посчитали тебя зазнайкой, потому что на той фотке в журнале у тебя был слегка приподнят подбородок.

– О чем с ними говорить?

– О том, что ты и в правду не заслуживаешь своих денег и своей славы.

Хочешь заинтересовать их беседой?

Оброни, что ты действительно шлюха, ведь они уже видели твои фото в платьях, которые боятся себе позволить.

Но правда…

Правду оставь для отражений в витринах. Размытые копии.

Она достаёт телефон и фоткает нас. Нет, наши отражения в этой огромной витрине.

Я глохну от нарастающего грохота дороги у нас за спиной. Мы стоим разрозненные и оторопевшие, как выпускники на утро после выпускного. На краю огромной предстоящей нам жизни.

Город просыпается. И нам пора.

– Нас не осталось. Никто не запомнит, кем мы были на самом деле. Для них мы – жалкое подобие самих себя.

И это еще один повод разрушить Конкурс.

Мы идем к метро.

Двигаемся в толпе, которая поднимается по лестнице к турникетам. Над ними огромный постер. На нем наши лица. Огромные, величественные, эпичные.

Под ними – мы с Евой в невзрачных плащах. Смешанные с человеческой массой.

Плавильный котел.

Мы с Евой прилагаем все больше усилий, но чем сильнее мы стараемся, тем медленнее двигаемся через толпу.

У нас есть немного времени, чтобы сесть в пригородную электричку, которая довеезет нас до платформы, на которой у нас будет 40 секунд, чтобы пересесть на поезд везущий сервер. Это тоже электричка. Обычная электричка перевозящая людей. Просто в ней еще и сердце Конкурса.

Почему они разместили сервер тут?

Среди людей.

Чтобы оказаться там нам надо стать никем.

Вот вам сложнейшая задачка для тех кто не сходит с экрана.

Стать никем – вот все чего нам теперь хочется.

Почему Мона Лизу выставляют на показ?

Почему звезды становятся заложниками светских мероприятий?

Почему президент США имеет по 21 публичному выступлению в неделю?

Я слышу из соседних наушников свою собственную песню

Знаете что самое мерзкое в этом?

Что может быть противного в том, чтобы слышать свою песню в ушах фаната?

Я толкаюсь ожесточенее. Ева держит меня за руку и мы пытаемся прорваться.

Я начинаю потеть.

Больших усилий стоит не начать просить их расступиться. Не промолвить ни слова, ни пассивной агрессии, ни мольбы.

Не выдать того, что мы хотим пройти к этой закрытой двери.

К этой волшебной двери

К этому люку.

Я уже говорил что у меня клаустрафобия?

Больше всего бесит, что моя песня в его наушниках сменяется песней Ганнибала, Потом Евы, потом Евгения.

Самое ценное прячут на виду.

Так проще охранять.

Миллионы людей вокруг Мона Лизы автоматически делают её самым сложным объектом для кражи.

Вы просто экономите на камерах.

Звезды не могут оставаться с вами наедине, потому что вы тут же сорветесь с цепи.

Я как-то слышал, что люди в толпе и по одиночке имеют разную психологию.

Кто-то бубнил по радио про то, что толпа это ужасно, а наедине люди лапочки. И что именно толпа делает их дикими.

Хотите мнение идола?

Ни за что не останусь с ними один на один. Толпа.

Там внизу, у сцены. Там ей и самое место. На безопасном расстоянии. В загончиках и под охраной.

Они слушают наши песни в перемешку. Им все равно. Мы все для них одно и то же. И наша битва друг против друга. Наше противостояние для них – часть одного шоу.

Они не видят разницы.

Я невольно толкаю его в спину и прохожу вперед. Во мне больше почти нет сил сдерживаться.

Я хочу темные очки и охрану.

Почему мировых лидеров водят сквозь толпы, парады и митинги?

Краудсорсинг безопасности.

Встречи с глазу на глаз.

Вот где человек превращается в настоящего зверя.

Легче всего охранять то, что всегда окружено людьми. Люди пугливы и реагируют на попытку вторжения

Конфликты могут носить только маркетинговый характер: битвы мальчиковых групп по МТВ, Тайд против Ариэль, левая палочка твикс против правой.

Я проталкиваюсь дальше в толпе.

Только став одним из них мы сможем пройти на сквозь.

Только вернувшись в состояние ДО.

Нам надо успеть на эту обычную электричку.

Только став прежними.

Став одними из них.

Став никем.

Растворившись.

В них.

План прост. Мы подходим к поезду. Входим в него. Пробираемся к ключу в головном вагоне. Там вводим пароль из дневника, скрываем сейф и обнуляем системную базу Конкурса.

Признайтесь, вы чувствовали себя скованным общественными правилами?

Спутанными общественным порицанием?

Ограниченными социальными рамками?

Ева шепчет мне на ухо:

– Конкурс справедливее. Там можно убивать.

Здесь мы пытаемся пройти по тонкой грани между двигаться слишком быстро и привлечь внимание к себе. Быть замеченными, разоблаченными и разорванными на автографы и реальной угрозой не успеть спасти свои жизни из-за заезжего зеваки туриста тормозящего толпу под картой линий метро.

Тонкая линия.

Глава 3 В толпе

Мы с Евой стараемся держаться за руку. В этой толпе. Биомассе.

Слепит солнце и ветер треплет верхушки деревьев. Лазурное небо светится как радиоактивное. Это последнее, что я вижу перед тем как мы занырнем на платформу

Последнее, что мы видим там в дали на площади перед вокзалом это наши двойники фотографирующиеся с туристами за пару баксов. Гротескные и карикатурные.

От нас остались только наши отражения. Это большое счастье, которое вы не цените. Быть частью толпы.

У нас эту возможность недавно отобрали. Приходится отвечать за себя самому.

Все о чем я мечтаю – здесь.

Я держу Еву за руку и вспоминаю миллионы дней в толпе. Когда можно быть никем. Когда можно переваливаться с ноги на ногу просто делая то же самое, что делают остальные. Одеваться так же как люди вокруг, покупать телефон такой же как у твоего коллеги. В лучшем случае – как у твоего начальника. Стремиться дотянуться всего лишь до него.

Ходить в места, которые рекомендуют такие же неудачники как и ты. Обсуждать сериалы, которые вы смотрите до полуночи вместо того, чтобы быть с вашей законной женой.

Быть никем.

Я держу её нежную, почти детскую ладонь. Мягкую и податливую. Прохладную и живую.

Я думаю о том, какое это счастье. Не нести ответственность за то кем ты станешь, с кем будешь жить. Где проведешь свою жизнь.

Хорошее оправдание "все как у людей", славная легенда "где родился там и пригодился", прекрасный приговор "средний класс".

Нас заносят в вагон и размазывают ровным слоем от тамбура до тамбура. Я везде. Каждое движение седого мужчины в мокрой льняной рубашке на другом конце вагона я чувствую как своё.

Единое целое. Только вот не думаю, что Ева имела это ввиду, когда говорила "стать чем то большим».

Какое это счастье снова вернуться сюда. В толпу.

Она оборачивается ко мне на мгновение. На одну секунду.

Она бросает через плечо.

– Я не хочу быть одной из них.

Она говорит

– Никогда не вернусь сюда.

Она не смотрит мне в глаза

– Пусть лучше мне снесут башку.

Глава 4 Среди людей

Я чувствую себя раздавленным. Словно мы идем ко дну. И это большое счастье идти ко дну вместе с ней. В кругу этих все-тки ставших чужими людьми.

Я думал это никогда не произойдет.

Некрасивая слишком высокая молодая девушка, которая никогда не узнает женского счастья. Нелепо, но сексуально одетая.

Пробовали угадывать, что у них в плеере?

Два мужчины в кожных куртках с посеревшими от курения лицами. Измученные семейными жизнями, детьми, женами и тёщами. Высушенные изнутри как музейные чучела.

Все такие разные. Не похожие.

Что у них в плеере?

Старуха везущая тележку через всю свою жизнь. Сутулая горбатая. И проживающая в таком состоянии большую часть своей жизни.

Как странно, что мы думаем, что это все началось с ней в старости.

Наша старость – это финал пути по которому мы шли всю жизнь.

Глупо считать, что старость сама по себе является достоинством.

Старость – это результат выбранного вами пути. Он как раз и является поводом для оценки правильности всего, что вы говорили всю жизнь.

Анализ ваших обещаний самому себе.

Чтобы не пялиться на их лица. Я благодарю себя за то, что вырвался из этой массы. Я счастлив не быть ими.

Самое страшное, что абсолютно не важно, что в их плеерах.

Наши песни ничего не меняют не то что в их жизнях – даже на их лицах.

Они слушают как мумии. Слушают в перемешку. Слушают без эмоций.

Мы пытаемся быть точными в метафорах, разительными в своих решениях, первопроходцами в аллегориях, но все, что им нужно – это промискуитет радиостанций.

Бесконечные беспорядочные связи с наваливающимися на них насильниками продюсеров вставляющих в них свое видение того, что они должны хотеть, желать и любить.

Все смешано в единую кашицу. Жидкую смесь для употребления через уши.

Она что-то скрябает в своем блокноте и время от времени гладит меня по руке, пока я разглядываю бесконечное ничто за окном.

Я люблю это в ней. Она находит время, чтобы быть собой.

Я набираюсь смелости:

– Что ты все время там рисуешь?

Она недовольно смотрит на меня продолжая дорисовывать не глядя.

– Что я рисую?

– Да.

– Я рисую… Пошел на хер. Вот что я рисую. Понял?

Моментально злая, я она захлопывает блокнот и убирает.

Женщина.

Погода хмурится. Солнца уже нет. И кажется толи туман толи снег скоро сожрет пространство вокруг.

Мы им не нужны.

Они любят нас всех и никого в отдельности.

Я смотрю только на руки выстукивающие такт.

Ловили это состояние дороги?

Коробейники продираются сквозь вагон. В тесноте они успевают продавать безделушки. Предметы первой бытовой необходимости, которые бы вы никогда в жизни не купили, если бы не адская скука электрички.

В вагон заходит гитарист. Никогда еще я не видел более одинокого музыканта. Каждый вдох дается с трудом. Я вижу как Ева уставила взгляд в окно. Медитация дороги. Тупое наблюдение за изменениями за окном, которые происходят слишком быстро, чтобы реагировать на них.

Мы несемся куда-то, задыхаясь от тесноты, скованные близостью друг к другу. А музыкант пытается наполнить воздух вокруг нас смыслом.

Полное отсутствие реакции. Словно мы уже умерли. Словно это наши души несутся сквозь реальность.

Нигде я не видел музыканта более одинокого чем в этой толпе, где ему из-за тесноты долго не удается взять даже первый аккорд.

Мы в переполненном аквариуме, где наши лица распластаны о стекла вагона. Слишком тесно, чтобы передавать музыканту деньги и он просто играет нам что-то. Мне кажется это R.E.M. или Smashing Pampkins или это его собственного сочинения. Или это Малинин.

Да это он.

«от рождения течет и до тризны»

Я вижу как люди не отводя взгляда от газеты, от грязи на своих ботинках, от размытого пейзажа за окном…

…Я вижу как они начинают улыбаться, не отводя взглядов от своих дел.

Маленький день рождения для каждого.

Гитарист. Перед ним расступаются люди, хотя еще минуту назад казалось, что подвинуться просто некуда. Люди несутся по каким-то своим мелким делам. А тут им про жизнь. Про то как в первый раз любили, про счастье, про смерть и одиночество, про небо в алмазах.

Руки оживают. Они достают кошельки.

Я вижу как они тянут деньги, чтобы кто-то другой передал ему.

Гитарист просто проходит сквозь переполненный вагон как гарпун сквозь прозрачную воду.

Я шепчу ей:

– Это мы и есть.

Он продолжает играть и я вижу слезы в уголках его глаз.

Каждая строчка попала в цель.

Я начинаю плакать сам.

Мужчины отворачиваются в окна. Женщины прячут слезы за улыбками.

Она откликается не двигая глазами. Не сводя их с одной точки за окном. Порядок внутри абсолютного хаоса.

– Это мы и есть.

В абсолютно бессмысленной обыденной жизни. В абсолютной рутине и грязи повседневности мы поем им о любви и о жизни. Мы просто напоминаем им о лучших временах, как магнитики на вашем засаленном холодильнике.

Конкурс высвечивает все это:

Хрупкость нашего тела и бессмертия души.

Она шепчет:

В вагоне настолько тесно, что её губы невольно касаются оконного стекла, когда она говорит.

Она бормочет:

В её глазах не отражается ничего из того, что есть за окном. Только бесцветное стекло. Пустое пространство.

– Они убивают нас, чтобы сделать великими. Как битлз. Помнишь? «Чтобы стать еще легендарнее нам осталось только умереть». Они просто скопировали эту схему и ускорили.

Она говорит:

– Чтобы ты хотел спеть перед смертью?

Я чувствую как мы идем ко дну. Слова всегда выдают истинное отношение. Смолчи и покажешься мудрецом.

Она НЕ верит.

Она готовиться умереть.

Я не вижу будущего в её глазах.

Серые мутные глаза, как только что начавшая белеть яичница.

За окном посыпала крошка снега. Одно счастье – идти ко дну вдвоем.

Глава 5 Метель

В её глазах – метель.

За окном – пурга.

Ещё мгновение и я поверю, что это моя колдунья её вызвала.

Я пытаюсь поймать ту пустоту за стеклом, в которую она смотрит, но вижу только начавшийся город.

Музыка медленно проплывает мимо нас и исчезает в тамбуре.

Я чувствую что мы однажды так же уйдем. Наши песни забудут. Все, кто знает и любит наши песни – уйдут.

Я чувствую сосущий осадок во рту после теста киша.

Не останется даже этого послевкусия.

Поезд замедляется и на магнитной подушке медленно и плавно подплывает к платформе.

Это лучшее мгновение, чтобы готовиться к прыжку на второй поезд.

Она не перестает смотреть в никуда. Только ее глаза становятся шире.

Еще немного…

Я вижу влажные ободки её век.

Она дергает меня за рукав.

Я пытаюсь настроиться на тот лад, что мол мне надо выйти из этого поезда. Аккуратно пересечь платформу.

Её пальцы тянут за ткань плаща.

Сесть в поезд, что через сорок секунд подойдет ко второму пути. Открыть дверь и зайти или быть внесенным в первый вагон. Максимально близко к той двери, что ведет к локомотиву. Затем под прикрытием Евы открыть паролем дверь, войти в серверную, ввести пароль из дневника, открыть сейф с ключом и обнулить сервера с Конкурсом.

Сильнее сдавливает мое запястье.

Разрушить всю его инфраструктуру.

Она хочет указать на что-то.

Связи между телестудиями, ретрансляторами, специалистами по бронированию площадок, вещанию, кастингу, ведущими, размещением, компьютерщиками.

Она указывает куда то на платформу.

Значение Конкурса? Он воспитывает поколения рабов. Воспитывает их в условиях что жестокость есть одна из важнейших ценностей. Что вместо многообразия видов выживает только один.

Поезд останавливается и люди начинают вываливать на платформу.

Конкурс задаёт паттерн поведения. Добавляет ценности моделям жестокости и доминирования.

Её палец скрежечет по стеклу.

Все что мне нужно это выйти. Совершить простую последовательность действий и изменить ход истории.

Она тычет пальцем в них.

На платформе стоят Ганнибал и Евгений.

У нас по прежнему сорок секунд.

Ноги пружинят а горло пульсирует надувшейся под воротничком венкой. Мне некогда поправить.

Я не с пускаю глаз с Ганнибала. Хотя из под его глубокого капюшона видны только глаза.

Я шепчу Еве, чтобы она приготовила дневник.

– Его нет.

Я подхожу к нему как намагниченный. Хотя нам бы стоило оказаться у другого вагона.

Сквозь серые снежные тучи пробивается солнце. Это Ганнибал улыбается своей адски белой улыбкой. Гоупро зажата у него между зубов. Во рту. Но рот настолько огромный, что он все равно может улыбаться.

Глазок смотрит прямо из его пасти.

Биологический гироскопический штатив.

Женя почти прячется у него за спиной. Я вижу как черная рука протягивается к Жене и тот вкладывает в нее коробку из под одного куска пиццы. На ней пятна и размытые надписи с адресами и телефонами.

Я не могу оторвать глаз.

Ева говорит за спиной. Встревоженность и обида прорывается в крик.

– Его нет.

Женя проиграл бы любому из нас. Любому из нас троих.

Ганнибал достает из картонной коробки дневник, а коробку роняет на перрон.

Мы все на этой платформе и это наш полуфинал.

Я оглядываюсь в камеру на пирроне. 30 секунд. Красная лампочка подмигивает. По станции объявляют о прохождении скоростного поезда без остановки. Говорят, чтобы мы были осторожны, но главная опасность уже тут.

Ева бросается на Женю. Цепляется за его вязанный свитер.

Жалкая тварь, единственная доступная модель эволюционного поведения которой это подлость, предательство и приспешничество.

Мерзко настолько что хочется плюнуть ему в лицо.

Раньше мне казалось что это просто метафора.

Я чувствую как во мне торжественно открыли водопад мерзости.

Ганнибал улыбается довольно. Он берет камеру в руку и поднимает дневник на уровень головы.

– Это ищешь?

Ганнибал говорит, что

– Разве ты до сих пор не понял насколько мы похожи?

Он машет руками.

– Эй люди. смотрите! Кто тут у нас! Кое-кто готов к селфи? Кто-нибудь хочет селфи?

Он продолжает снимать это на гоу про.

Он хватает за плечи прохожих. Улыбается девочкам подросткам.

– Эй знаешь меня?

Все вокруг заполняется визгами.

Нас обступают со всех сторон. Еву уже засовывают в селфи.

20 секунд до прибытия поезда.

Оба пути пустые и я вижу, как на пути за нашими спинами мчится проходной поезд.

Меня одергивают улыбающиеся лица, но я грубо отталкиваю их и возвращаю свой взгляд к оскалившемуся Ганнибалу.

Он кричит указывая на Женю:

– Разве так трудно поверить, что я чувствую то же что и ты по отношению к нему?

Все это время его камера тычется то мне в лицо, то на Евгения.

Поезд за его спиной не сбавляет хода, хоть на перроне уже и начинается давка.

Сотни смартфонов уже ведут трансляцию.

– Раз уж мы вышли за рамки Конкурса. Раз уж мы решили разрушить его. Разве не самое время начать нарушать правила?

Они обступили нас со всех сторон.

Они что-то пытаются сказать нам. Каждый. Чувствуешь себя как в переполненном чате.

Ганибал сует руку за пазуху. Его лицо искривляется в клоунской ухмылке. Что-то среднее между мистером бином и Фреди Крюгером.

Я ничего не слышу. Только запах пота бьет в нос. Запах человеков.

Он смотрит мне прямо в глаза. Словно хочет, чтобы я догадался, что он собирается сделать. Но я не знаю.

Я так люблю просчитывать ситуации.

Мои оперативные мощности загружены на сто процентов, когда он распахивает свое пальто в пол, и в его руке появляется рукоятка пистолета.

Толпа слишком заведена, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Разворачиваясь он распрямляет руку. Делает её железной. Словно учился этому в стрелковой школе. Она выпрямляется в стальную штангу.

Все смотрят в глаза тому несчастливчику, на которого пал выбор Ганибала.

Ганнибал говорит:

– Не сердись что я иду по головам. Радуйся что я прошёл по твоей.

Женины глаза округляются.

В зрачках отражается дуло.

В зрачках отражается, короткое раскаяние.

На него просто нет времени.

Ганибал прищуривает правый глаз.

Глушитель вздрагивает под полуденным солнцем. Толпа, как стая тайских рыбок, сжимается освобождая пространство кольцом вокруг ганибала.

Никто не пытается выбить ствол.

Я кричу

Время застывает. И мы все – большие глаза Жени. Его свитер грубой вязки. Его большой удушающий ворот. Его грязные тонкие волосы. Никто бы не хотел быть на его месте.

Я бросаю в Ганибала ключи.

Этому учат в передачах, что показывают рано утром пока вы собираетесь на работу.

Никто не хотел бы быть им.

Я имею ввиду даже если бы ему не всадили пулю в сердце.

Я бросаю.

Пуля расталкивает пласты воздуха на своем пути. Звука выстрела нет. И от того кажется, что сама тишина убивает его.

Пуля врезается в его грудь оставляя на свитере небольшое отверстие.

Вы видели как камень падает в спокойную воду?

Короткий всплеск крови из под шерстяного волокна. Солнце кажется заливает все вокруг.

Парня подбрасывает в воздух, как набитую пылью старую плюшевую игрушку. Ноги отрываются от земли и он летит назад. Подбородок ударяется о грудь в воздухе и неудачливого Хеменгуэя выбрасывает с пирона на пути.

Ганибал скалится. Его белые зубы. Чистая кость.

Парень не падает на рельсы. Обтекаемая кабина пролетающего скоростного поезда подхватывает его и несет на лобовом стекле через всю страну.

Ростровая кукла XXII века.

Он ухмыляется, убив человека за границами конкурса.

Ошарашенная толпа боится дернуться.

Ростр – устрашение всем, кто не умеет держать себя в руках.

Жертва в назидание всем, кто считает идола своей собственностью.

Пугало разгоняющее невежественных ворон.

Глава 6 Никто не любит тебя

Сбросив плащ, я ныряю в вагон вслед за Ганнибалом. Мне не ясен его план.

Ева кричит за спиной.

– Зачем ему пароли?

Пространство словно становится плотнее

Все эти люди – монтажная пена вагона.

Они оборачиваются и некоторые продолжают думать, что это перфоманс или пиар акция.

Я толкаю их локтями и мне все меньше становится кого-то жалко.

Флеш моб или пранк.

Поезд набирает ход и начинает сильно трясти.

– Зачем тебе это? Скажи мне! Я хочу знать!

Ганибал держит дневник и гоупро над толпой в руке. Он вводит пароль в терминал на двери, пока мы с Евой проталкиваемся сквозь каменеющую толпу.

Он распахивает дверь и исчезает в проёме.

Она кричит.

– Он просто заманивает нас!

Спустя полминуты и мы оказываемся внутри.

Он держит дневник в руке вытянув её вверх. Мы уже играем в собачку, если вы еще не поняли. Он держит его не у терминала ввода. А у окна.

Ветер треплет страницы книжки.

– Я хочу изменить правила. Доволен? Я хочу переписать их полностью, чтобы ты…такие как ты не выигрывали Конкурс.

– Ты тоже думаешь, что выиграю я? Это приятно.

Он улыбается.

Позволь спросить – а где же твоя вера в себя? У тебя же были неплохие…

Он смеется.

… рейтинги.

– Никто не любит меня. Посмотри на них. Они любят свои гаджеты, позировать на фоне достопримечательностей и разглядывать моих двойников пока те фоткаются за с прохожими. Кому здесь нужны мои песни? Кому нужен мой путь? Ради чего все это?

Ганнибал не дает мне выхватить дневник из его рук. За окном мелькают леса и близится искрящийся берег моря.

Сосны, ели, лиственницы, их сменяют тополя и липы, осины и березы. За окном все смешивается в зеленую кашицу, как в блендере.

– Ты маленький эгоист. Никто не приходит в этот мир, чтобы любить тебя. Никто. Даже твоя мать. Они здесь не для того, чтобы твой комплекс неполноценности беспокоил тебя чуточку меньше. Не для этого… Никто тебя не любит, это верно. Но ты говоришь об этом только потому что ожидаешь от них любви. Ты хочешь чтобы они чувствовали себя виноватыми за то, что не любят тебя? Знаешь зачем ты это делаешь?

Он перекрикивает ветер.

– …Это твой последний способ заставить их считать, что они тебе что-то должны. Прости, но ты просто маменькин сыночек. Маменькин сыночек мечтающий прильнуть к сиське.

Он не сводит с меня глаз.

– …Заткни свою гордость себе в задницу! Никто тебе ничего не должен. никто не должен тебя любить. Можешь – заставь. Не можешь – иди в жопу. Я хочу, чтобы они увидели тебя таким, какой ты ест на самом деле. Увидели, что ты хотел всех их обмануть. Уничтожить Конкурс и лишить их зрелища. Но я не дам тебе это сделать. Пусть победит сильнейший.

Я пытаюсь не смотреть ему в глаза. В его гоупро, что смотрит точно на меня. Он не прекращал трансляцию ни на секунду. Я пробую сдержать слёзы. Я пытаюсь держать глаза широко раскрытыми, потому что слезы ливанут, как только ресницы сомкнутся. Это простая физиология.

– …Навесить на них чувство вины. Это единственный твой способ выжать из них эмоцию. Так чем ты лучше парня, что предал тебя ради победы, если твоя победа в вызывании жалости? И я не дам тебе уничтожить игру. Победить должен сильнейший. Ты не вызываешь ни благоговейного трепета, ни восхищения. Ты никто. Звать тебя никак. И вот почему «тебя никто не любит». Ты никому не нужен.

Я в оцепенении стою и смотрю как лучи солнца через щель в вагоне на скорости один за другим пробегают по его лицу. Он держит в руках ключи от правил. Он держит в руках все, что мне нужно. Он держит в руках все нити управления этой игрой. Он спокойно вышвыривает страницы в окно, а я силюсь не упасть на колени. По лицу хлещут слезы. Я жмурю глаза.

Самое страшное, что она наверно всё это видит.

Знаете почему мужчины не плачут?

Потому что это опасно. Тебя перестают бояться. Тебя перестают уважать.

Я падаю на колени и начинаю рыдать. Рыдать, как девчонка. Это не гипербола.

Навзрыд. Комната полна моего всхлипа. Ганибал выходит из вагона туда к ошеломленной толпе. Он что-то говорит про встречу на конкурсе.

Но я не слышу. Я слышу только плач маленького мальчика так и не сумевшего вырваться из своего маленького городка. Юноши, который куда бы не шел так и остается рыдающим малышом на полу в своей комнате. Мамы больше нет рядом.

Помните тот раз, когда вас впервые оставили одного?

Вы уже сложили об этом свою собственную семейную легенду?

Когда мама впервые оставляет вас наедине с самим собой. Рано или поздно это произойдет с каждым.

Раны не избежать никому.

Вопрос в том насколько глубокими окажутся рубцы.

Вы больше не способны думать ни о чем, кроме того почему вас оставили. Почему она ушла. Почему её нет рядом. Чем ты заслужил это? Чем ты провинился?

Что боже мой с тобой не так, что тебя бросила твоя собственная мать?

Поезд несется на полной скорости. Лучи бьют маленькими ослепляющими пощечинами по лицу.

Я стою на коленях, я реву навзрыд. Я упираюсь ладонью в пол, а второй расстегиваю пуговицы на вороте рубашки, чтобы не задохнуться.

Никто не любит тебя.

Ты никому не нужен.

Чем я заслужил это?

Почему это случилось со мной?

Самый страшный кошмар двухлетнего.

Как только появятся психотерапевты для двухлетних, будьте добры – запишите меня на прием.

Я все еще там.

В комнате ставшей вдруг пустой. В схлопывающемся пространстве вокруг себя.

Никто не любит тебя. Потому, что никто и не должен был.

Ева гладит меня по волосам.

Последнее, что женщина хочет видеть в своем мужчине – его нервный срыв.

Колеса стучат все оглушительней.

Я совсем один.

Когда ты рыдаешь очень громко, тело покрывается мурашками – миллионном подкожных судорог.

Она обнимает меня, укрывая собой.

Когда вы последний раз рыдали так, что судорогой сводило мышцы на шее?

Когда нижняя челюсть до предела опускается вниз, чтобы дать выход потоку мучительных стонов, а мышцы под вашими прекрасными щеками сдавливает гримаса несчастья?

Когда плакать становится уже физически больно.

Когда вы последний раз дали себе возможность быть слабым? Быть уязвимым. Быть растоптанным. Когда вы последний раз позволяли себе чувствовать то, что вы переживаете на самом деле?

Она укрывает меня. Мы одни в этом вагоне. У всех на виду.

Она поглаживает меня по волосам. Она обнимает меня за плечи. Она шепчет.

– Тут везде камеры.

Она говорит мне.

– Они сделали из этого шоу.

Она целует меня в ухо и с её губ слетает.

– Твой рейтинг упал до 7.

Глава 1 Очки

Вот мы и попались.

Я верчу пальцами выданные мне очочки от спонсора. Прада. Айгласес. Единственная вещь от спонсоров, которая мне по-настоящему нужна. Нас обвешали спонсорскими обновками, как ветеранов медалями. Нас заставляют давать по одному шоу в каждом конце света раз в неделю. Нам дали каждому свой гримёрочный фургон. И мы с Евой уже много раз делали это в моем фургоне, но она еще ни разу не пускала меня в свой.

Большие мельхиоровые очки, за которыми так удобно прятаться. Прятаться – вот что тебе по-настоящему нужно, когда ты проходишь первые две ступени конкурса. Твое лицо на биллбордах, на экранах, на газировке. Нас четверых, финалистов конкурса, везут сегодня на приём к герцогине. Не спрашивайте меня зачем – мы думали, что станем звездами. Что победы на прошлых этапах конкурса сделают нас свободнее – но мы стали просто куклами. Нас наряжают, нас заставляют давать сто тысяч интервью в день и нас таскают от знаменитости к знаменитости.

Нет, правда, когда ты идешь на конкурс, в первом раунде которого весь мир смотрит на то, как ты поешь, а во втором вам вручают оружие и смотрят, как выигравшие конкурсанты собственноручно сокращают число участников до четырех… Ты ожидаешь некоего уважения к тем усилиям, которые затратил на потеху зрителя.

Гусь там плавал.

Нам выдали очки. Каждому перед выездом на прием к герцогине. Возможно, это сделает нас чуть менее заметными, только вот журналистке, приставленной к нам двадцать четыре часа в сутки все равно.

Она тычет мне микрофон в лицо, прежде чем я успеваю запрыгнуть в лимузин. Она преследует меня. Она с одинаковой безучастностью спрашивает меня о моем детстве, о моих творческих планах о тех конкурсантах, что я убил собственными руками.

Ей все равно. Она спрашивает, о чем будет моя новая песня. Она спрашивает какие песни тех, кого я убил, понравились мне больше остальных. Ей ничего на самом деле не интересно обо мне. Она просто спрашивает все на свете, пока редактор в наушнике выуживает хоть что-нибудь интересненькое для экранов и таблоидов. Скоро она будет мне сниться. Голос народа.

Если уж быть точным – ухо народа.

Нас везут в лимузине, еле потряхивая, как фарфоровых кукол в некантованных фанерных коробках.

Она спрашивает меня, нравится ли мне питание. Она интересуется, чье творчество меня вдохновляет. Ей все равно, о чем меня спрашивать. Услышав ответ, она бросает короткое «угу» и двигается по списку дальше. Она бесстрастный голос свыше.

Я чувствую себя распятым на обложке глянцевого журнала.

Голос народа, который ты не хочешь слышать.

– Как изменилась ваша жизнь? Вы теперь звезды?

Врагу не пожелаешь. Теперь мы звезды. Теперь нас разглядывают как экспонаты в музее кукол. Мы динозавры утонувшие в смоляной яме. Они хотят знать, что мы чувствуем. Что мы чувствуем за секунду до последнего глотка воздуха. Зачем нас везут к ней? Перед самым финалом. Нас осталось всего трое и двое из нас – ходячие мертвецы, так как конкурс оставляет в живых лишь одного.

Если вы думали, что голос народа скажет вам правду – умойтесь,– он только засыпет вас вопросами.

Смерть сейчас гораздо ближе, чем это было в начале. Поэтому спонсоры не скупятся на подарки. Мы носим то, что через пару недель окажется на аукционах. Мы создаем «добавленную стоимость».

Каждый из нас будет в истории. Но в живых останется только один. Один победитель и пара трофейных бюстов на стене.

Она неумолима. Она продолжает, даже когда мы подъезжаем к особняку.

– Как вы себя чувствуете в новом статусе?

А как чувствовали себя мобилизованные новобранцы в фургоне с табличкой "ЛЮДИ" несущемся через линию фронта?

Выходя из машины, я единственный из нашей тройки, кто не спешит напяливать выданные очки на свою бледную физиономию.

Нас ведут по светящейся выбеленной балюстраде вверх.

Это что-то вроде дворца у моря.

Что-то вроде лучшего курорта на земле.

Что-то наподобие последнего пристанища смертников.

Зачем мы здесь?

Мы встретимся с "герцогиней" Давайте остановимся на этом. Мы встретимся с хозяйкой конкурса. Мы провинились. Нас ведут к директору. Всё. Я не должен больше ни о чем думать.

– Что вы чувствуете теперь… в ранге звезд?

Я молчу ей в ответ. Это мой ответ на все вопросы. Если бы я мог – я бы прикинулся мертвым. Думаю и тогда, она будет продолжать с неделею, пока не поймет, что что-то не так.

Мы стали звездами, но стали ли мы хоть капельку более свободными, если нас возят на прием к тому, кто пожелает нас видеть, если нас одевают в одежду от спонсоров, которую мы не выбирали, если мы и на улицу не можем выйти без очков наглухо скрывающих нашу личность?

– Расскажи ей про то, как ты рад быть звездой, как ты рад быть здесь,– Ева снова троллит меня, потому что это нам нравится. Задевать друг друга за живое.

Когда я говорю "нам" я имею ввиду человека, как вид.

Все это шоу – попытка задеть за живое зрителя, когда те, кого он успел полюбить в первом раунде, убивают друг друга во втором.

Я бурчу себе под нос, толи отвечая Еве, толи подкармливая журналистку не перестающую водить по моим губам потным паралоном микрофона.

– Порой мне кажется, что это никто не прочтет.

Она бросается на мою первую фразу.

– У нас миллионы читателей. Да и каждое слово ваши фанаты готовы татуировать у себя на щиколотках.

– Не прочтут. Не поймут. Никто не чувствует того, что чувствуем мы.

Может быть я пытаюсь обмануть сам себя. Герцогиня – вот кто может нас понять. Вся жизнь на виду.

Нас встречают. Я вижу улыбку хостес расплывающуюся в геометрии зеркальных очков Евы, затем Ганнибала. Они проходят мимо хостес. Товарным составом мимо деревенских мальчишек.

Камердинер рассаживает нас, сверяясь с протоколом на затертом листочке. Бумага уже успела принять тот пропитанный потом нервных ладошек вид, который принимает начинающая свою недолгую карьеру портовая проститутка к концу первой недели.

Я единственный, кто почти ничего не видит. Солнце настолько яркое, что сквозь щелочки век мне виден только белый свет, пропитывающий все пространство вокруг.

Так бывает только в фильмах про свет в конце тоннеля или похищение инопланетянами.

Услужливый официант отодвигает передо мной легкий стул, и я присаживаюсь за стол, накрытый белоснежной скатертью. Я хочу только чтобы это все поскорее закончилось. Я не напуган неизвестностью, за последние несколько дней неизвестностью я просто напросто утомлен.

Ветер поднимает уголок скатерти, и я пытаюсь его придержать, чтобы он не внес столь пугающий официанта хаос в перфекционистский этикет стола.

Он поправлял ложки для буйабеса уже трижды, пока мы только рассаживались.

Привилегированные персоны нон-грата.

Ева достает телефон и делает наше с ней фото за столом на фоне моря.

Высокоуважаемые инфант-террибли.

Этот ветер не только напоминает нам, что все попытки порядка – это лишь рисунки на песке. Ничего кроме улыбки у набегающей приливной волны они вызвать не могут.

Под столом я пытаюсь коснуться кедом ноги Евы.

Ветер приносит запах жареного мяса. Сочный и свежий. Один из тех запахов, которые будят даже в самых строптивых мужчинах благоговение перед кормчим. Лучший запах для женских духов. Дарю идею.

Она должна появиться немедленно. Наша герцогиня.

Я тереблю пальцами очки. Деревянная оправа из грубого дерева, ослепительные зеркала линз. Но главное – это формы. Говорят, дизайнер был вдохновлен Венерой Милосской.

Я не скептик, правда. Я только хочу, чтобы нас поскорее отсюда отпустили. Спать и тренироваться мне нравится больше, чем вести светские беседы.

В белом роскошном платье в пол она плывет к столу.

Помните эти мультики про принцессу Серенити? Сияния больше, чем мультипликации.

Сквозь ослепительный белый свет я вижу край татуировки на её левом бедре в разрезе платья. Он мелькает на долю секунды. Он единственное, что может охарактеризовать её. В остальном она – просто чистое сияние.

Она уже сидит перед нами. Я продолжаю неприлично щуриться.

Она чинно кивает каждому. Этого достаточно, чтобы приветствовать нас.

Единственное, куда я могу смотреть это не дымка моря и ребристые неаккуратные горы за облаками, которые видны отсюда так же отчетливо как мушки на эпителии глаза. Я пытаюсь смотреть вниз, пока она говорит.

В прибойной волне играют дети. Алжирские мальчишки бросают в волну пластиковую шхунку на веревочке. Им не о чем беспокоиться. Они просто бросают, потом волокут его вдоль береговой линии. Потом снова и снова бросают обратно. Мне кажется они играли здесь так и во время прошлого конкурса десять лет назад. И двадцать лет назад. И раньше.

Время – умойся брызгами от этой шлюпки.

Время – кто ты рядом с их беспечной игрой?

Она деликатно инсталлирует нас в беседу:

– Мы уже подошли к предпоследнему раунду. Остались только самые лучшие.

Никто не двигает мускулом. Словно всем прошедшим первый раунд делали прививки от лести. Как будто это именно то, что мы ожидали услышать.

– Вы прошли через многое… – не унимается герцогиня.

Её голова слегка покачивается, словно цветок на толстом стебле. Возможно, мы бы увидели, что она пытается заглянуть нам в глаза, если бы не её очки.

Дороже трудно себе представить. Стекло из балтийского янтаря закрывает большую часть лица. Золотая оправа огибает брови и утекает в копну рыжих волос.

В отражении янтаря – только мы трое. Ганнибал снимает на гоупро. Его рука согнута так чтобы камера была на уровне его улыбки. Отличная обложка нашего первого альбома. Если бы мы были мальчиковым бойсбендом, а не тремя гладиаторами вспарывающими друг другу брюха раз в сезон.

– … и это огромная честь для меня сидеть с вами за одним столом…

Ева перебивает её.

– Здесь вам не благотворительный вечер. Камер нет, да и нам не особенно-то хочется любезничать. Давайте по делу. Как вы нас накажете?

Ева сказала бы еще пару лишних слов, если бы не салфетка прилетевшая ей прямо в верхнюю губу.

Ганнибал:

– Помолчи. Уваж Герцогиню, она не умеет выражаться иначе…

Он продолжает:

– Она и не должна нам ничего. Не каждый день такие как она встречаются с теми, кто во всем лучше них, не так ли Герцогиня?

Я впервые вижу особу знатных кровей настолько близко, что могу посчитать веснушки на её плече. Она все еще пытается держать осанку.

Я пытаюсь постучать по фужеру, на секунду задумавшись о том не поврежу ли я его хрупкую поверхность зазубренным ножичком.

Я пробую вступить:

– О чем мы должны здесь поговорить? Поймите нас тоже. Мы готовы понести наказание…

– Вы как всегда торопитесь. Как все, кто был до вас… Вас абсолютно не за что… Вы ничего не сделали такого. Понимаете? Это часть вашей работы. И моей. Вы боритесь. Боритесь за жизнь. Я делаю. Я должна делать из этого шоу.

Я пытаюсь заглянуть сквозь зеркало её бронзовых солнечных очков. Её кожа выбелена и покрыта коктельной смесью из веснушек и мурашек.

По цвету кожи легко догадаться, что она, так же как и мы, проездом на этой роскошной террасе.

Столько внимания.

Столько солнца.

Столько света.

Никто из нас не выглядит загорелым.

Скорее выцветшими

Не дай бог конечно, но похоже, что члены королевской семьи – одни из немногих представителей человечества, кто способен хоть отчасти понять тот шквал внимания, который обрушился на нас. Понять наше состояние.

Состояние мушки зажатой пинцетом конкурса.

– Простите нас.

– Как ты благодушен.

– Простите нас – впроброс бурчу я, не дожидаясь ровным счетом никакой реакции от герцогини,– О чем тогда мы должны говорить?

– О Конкурсе.

В её очках отражаюсь я. Даже подумать не мог, что моя сощуренная рожа может быть настолько противной. Мы всегда кажемся себе более симпатичными, чем есть на самом деле. И мы всегда более снисходительны к собственной небрежности, чем к чужой. Как она умудряется держать настолько хорошую мину. Я бы давно скривился в гримасе отвращения.

– Говорить о конкурсе?

– О правилах. О том, что они останутся прежними. Вы убьете друга и останется только один.

Что-то особенное в её линзах. В её очках отражаются финалисты прежних конкурсов. Они сидят точно на тех же местах.

Они настолько же утомлены.

Она сгибает пополам салфетку.

– Вас осталось трое. А значит один из вас лишний. Сегодня здесь пройдет жеребьевка.

В её янтарных линзах отражаются наши испуганные глаза. Наши огромные округлившиеся глаза.

Мы ведь знали.

Мы все пытаемся замереть в ожидании. Только дрожащие плечи Евы и злое дрожание скулы у Ганнибала дает возможность отличить текущий момент от фотографии счастливого семейства с Ривьеры.

Я смотрю на лицо герцогини. На вид ей лет пятьдесят, так что чисто гипотетически на её век пришлось как минимум четыре конкурса. Она решает все «нестандартные ситуации». Она видит это удивление и этот шок уже не первый раз. Её давно перестало это удивлять.

Ветер трогает локон герцогини и прогоняет последнюю тучу от солнца. Испепеляющий белый свет забирает сначала море, потом берег и все что внизу под террасой. Сливается с белой скатертью и её, герцогини, белым ситцевым платьем.

Свет забирает всё, оставляя только тройку испуганных лиц.

Это было здесь раньше. Встреча перед финалом.

Именно здесь, каждый раз. Сценарий не меняется годами.

И нам только кажется, что мы особенные. Мы должны верить в это, чтобы быть более интересными для зрителей. Мы все – участники одного и того же сериала, повторяющегося каждые десять лет для подросшего поколения. Мы – лишь новые актеры давно уже сыгранного спектакля.

Мы все – не более, чем мушки в янтаре её линз.

В янтарных линзах её очков – летние мушки, считавшие себя повелителями июньской маеты. Летние мушки, которым напомнили о том, что они однодневки.

Мушки, расплющенные нежной ладонью.

–

Вы споете по песне. По новой песне для нашей высокоуважаемой публики. И публика решит. Кто получит наименьшую. Низший рейтинг. Тот в финал не выйдет. Я думаю это будет справедливо.

Я сглатываю.

Она полностью контролирует ситуацию несмотря на наши попытки хамства. Грязь не липнет к ней.

– Начнем жеребьевку, раз уж вы так торопитесь? Можно было бы обойтись без неё, но я почитала на эту тему… в подобных случаях. Просто публика обычно дает наименьший рейтинг тому, кто выступает первым. Почему-то это так. Я лично думаю, что к финалу голосования, когда накал страстей выше всего она уже просто… забывает того, кто выступал вначале… Давайте начнем?

Вот для чего мы здесь. Жеребьевка. Это не просто визит вежливости. Это не просто наказание – это новый виток Конкурса. Не просто обед с видом на море. Это час жребия. И похоже, я не должен встретиться с Евой. Хотя возможно самые извращенные зрители хотят увидеть как двое влюбленных искромсают друг друга в битве за его внимание.

Герцогиня пододвигает к нам серебряный поднос с тремя листочками на светящейся грани.

Ганнибал и Ева немедленно хватают листки торопясь увидеть решение судьбы.

Их руки на секунду скрещиваются, как языки жаб выхватывающих приглянувшихся мошек из одного аппетитного роя.

Жадно читают надписи на листках.

Их глаза кажется, становятся шире.

Они переглядываются.

Сколько бы ты не уверял себя в том, что ты будешь холоден и бесстрастен ты не можешь уйти от того, что ты человек.

Просто человек один на один с Конкурсом.

Мы смотрим друг на друга. Мы пытаемся начать сражение прямо сейчас.

Ева протягивает бумажку вперед. Вывернув локтевой сустав навстречу Герцогине.

– Что вы хотите этим сказать?

Ветер чуть дергает рыжий локон герцогини. Она сгибает салфетку вновь. Тонкие пальчики – мечта пианистки.

Колышущийся на ветру листок в руках у Евы разворачивается скрытой стороной ко мне. Я пытаюсь сощуриться еще сильнее, чтобы убедиться, что у меня есть хоть какой-то шанс.

Но я вижу только заливающий всё вокруг свет.

Я смотрю во все глаза.

Я весь стал своими зрачками.

Голос герцогини звучит как-то вроде указательного голоса в аэропорту. Ты не можешь с ним спорить, ты не можешь протестовать. Ты просто слушаешь и внимаешь.

Она говорит

– Поздравляю. Вы будете последней.

Она поворачивает голову к официанту

– Принесите нам, что-нибудь перекусить. У меня разыгрался аппетит.

В её очках – десятки таких как мы, одинаково недоумевающих перед началом финального раунда.

В её янтарных линзах – просто окаменевшие эмоции.

Глава 2 Портрет

Я спускаюсь со сцены, только что исполнив своё «Вернуться домой».

Я исполнил про то, что путь к славе навсегда забирает у тебя возможность вернуться. Что ты больше не можешь стать прежним. И что это возможно слишком большая цена.

Мои колени дрожат. Когда ты сделал все что мог, но проценты на табло показывают, что этого слишком мало для них.

Чего они не могут мне простить?

Того, что я пытался разрушить Конкурс?

Того, что разрыдался перед камерами?

Того, что не отбросил мысли вернуться и стать одним из них?

Я разрушен. Я выложился, но это не нашло отклика в их сердцах.

Вот чего они не хотят видеть в кумире. Видеть то, что он такой же как они. Вот чего они не могут простить.

Когда вас последний раз бросали?

Потому что не могут простить и себе собственную заурядность. Её же не простят и артисту.

Мой рейтинг на табло самый низкий. Осталось только одно выступление. И в общем-то всё уже решено.

Когда вы последний раз разводились?

Страшный сон любого артиста: выйти на сцену и разочаровать своим выступлением собственных фанатов.

Когда она последний раз говорила вам, что больше никогда вас не полюбит?

Чтобы выжить, мне нужно, чтобы Ганнибал или Ева разочаровали их ещё больше.

Возможно мне осталось жить полчаса, но я хочу посмотреть шоу Ганнибала. Посмотреть как он пройдется по мне катком.

Ганнибал запевает свое гипнотическое вокальное соло. Он начинает а капелла.

И раскручивает мощью своего голоса. Он словно выворачивает нам кишки.

«Я хочу еще силы. Дайте мне еще силы. Я хочу показать им насколько я хорош. Я хочу показать им насколько хорош могу быть».

Он поёт то, что хочет слышать каждый.

Я не смогу дослушать до конца – мне надо поддержать Еву.

***

Я бегу к ней. Дверь её фургона распахивается, когда я уже поставил ногу на крыльцо.

– Пойдем в техническую гримерку?

Выходит мне навстречу.

Насколько близки мы должны быть, чтобы она впустила меня?

***

Мы только что целовались.

Иногда понимаешь это только, когда все закончилось.

Я сижу за её спиной. Пока она готовится к выходу.

Чувствую себя отцом невесты.

Тем, которому не суждено дожить до внуков.

Она так и остается для меня обычной среднеазиатской девочкой, любящей бегать к озеру и лазать по деревьям.

Она укладывает тени на щеки.

Гиалуроновые инъекции в губы не отражаются в зеркалах.

Я не могу не смотреть на неё.

– Я видела твой рейтинг. Они выставили тебя разрушителем Конкурса? Но ведь это неправда!

Я выдыхаю и сажусь у неё за спиной.

– Ты должна понять одну вещь: Правда не важна. Важно то, что думают люди.

Мы молчим. Она одета подчеркнуто не парадно. Джинсы. Майка. Это её образ.

В этом зеркале она словно в раме.

Та. Исходная копия.

Мона Лиза века пластических операций.

Её первые операции. Её поиски себя в медицинских кабинетах.

Она вытягивает губки своему отражению в зеркале.

В зеркале отражается каждый день ненависти к самой себе.

Мы всегда думаем, что с нами произойдет что-то сверхестветственное, когда мы прикоснемся к чуду. Прикоснемся к идеалу.

Правда в том, что мы и не заметим как сами станем идеалом.

Спросите у отцов.

Сначала ты ребенок и веришь в идеалы. Потом ты в них разочаровываешься. Потом ты становишься идеалом для своих детей.

Ты становишься образцом для подражания.

Тем единственным, что они видят как ориентир в этом распадающемся на части мире.

Правда в том, что вся наша слава строится на желании обычных людей прикоснуться к идеалу.

Сейчас. Она вставляет серьги в свои измененные ушки.

Уверенности нет предела.

Хотел бы я быть рядом, когда она выиграет конкурс?

Она напевает себе под нос свою песню.

Она дразнит саму себя в зеркале.

Правда в том, что прикоснувшись к ней я сам никак не изменился. И в этом моё поражение. Мне дали шанс, которого я даже не понял.

Девочка хочет темпа.

– Как ты могла сделать это всё для него?

– Чтобы понравиться себе.

Я вижу перед собой счастливого человека. Но я вижу как в зеркале отражается девочка, которая кое-что задумала.

Все кого вы знаете как мировых звезд.

Все кого вы считаете талантами.

Все кого вы считаете по-настоящему счастливыми людьми.

Жертвы собственной ненависти.

Она оборачивается на секунду. Она смотрит поверх своего идеального гладкого плечика.

Все они – публиказависимые люди.

Мезотерапия. Её кожа светится словно покрытая перламутром.

Только художники умеют рисовать такое.

Наркоманы внимания.

Она шепчет мне.

Так чтобы даже умеющие читать по губам не догадались

Камеры ищут нас.

– Тебе ведь нравится…?

Вы задумывались почему перед Мона Лизой всегда толпы туристов?

Англичане в 70е, Американцы в 80е, русские в 90е, китайцы в 2000е. Поток никогда не иссякнет.

Подумайте пока я разглядываю Еву. Пока я таю от её супремаси. Как это раньше называлось?

Я хорошо учился.

Превосходство.

Я разглядываю её как статуэтку.

Хочу ли стоять у неё на пути?

На расстоянии вытянутой руки.

Мы никогда не ценим, то, что имеем.

Я осквернитель святынь.

– Он насиловал тебя? Он делал это с тобой?

– Я делала это с «ним».

Сколько мужчин было у Мона Лизы? Признайтесь, вы ведь до сих пор думали, что она девственница.

Кто те счастливцы?

Никто не уходит из этого мира девственным. Жизнь поимеет нас всех. Каждую красотку. Каждую невинную старшеклассницу. Каждого красавчика из вашего любимого бойс бенда.

Не поленитесь: прогуглите в конце жизни:

ваша любовь детства porno

Наслаждайтесь.

Окна распахнуты и комната полна свежего воздуха. Кажется, что весна.

Ева выводит карандашом свои брови. Такие четкие линии я встречал только в комиксах. Идеальная рука.

Она рисует на своей коже лицо, которое понравится всем.

Уловите момент.

Разве это не талант? Рисовать в отражении.

Остановись мгновение.

Если бы можно было, разве вы бы не остались навсегда в этом мгновении?

Я сижу у нее за спиной. Разглядывая как она выводит себя отражении зеркал. Ева готовится к выходу. Мы оба уверены, что это наша последняя встреча.

Мы не хотим думать о том, что один из нас убьет другого.

Когда вы последний раз смотрели на Мона Лизу?

Вам не стыдно, что вы прекрасно знаете, что она – самое прекрасное что есть на земле, но ваше внимание занимает порно и новости по первому каналу?

Обратите внимание на вечные ценности, хоть на секундочку.

Она обводит помадой свои пухленькие губки. Они сверкают. Она заслоняет весь мир. Тонкие иголки сияния вонзаются в мой мозг.

Так вы когда-нибудь хотели остановить мгновение?

Я не знаю может из-за смешной гифки в интернете, крутого момента в фильме, или в последний день в пионер лагере, может быть? Ну хоть что-то заставляло вас желать предать все ваше будущее. Поставить на карту все годы, которые предстояло прожить? Отказаться ото всех чувств, которые предстояло перечувствовать ради продолжения одного рокового момента?

Всю жизнь думаешь, что перед смертью будешь вспоминать всю жизнь, но всё чего я хочу сейчас – это видеть на повторе ее воздушный поцелуй мне через зеркало.

Ради просмотра раз за разом эпизода с обводкой фиолетовой помадой с перламутром идеальной формы губ.

Нет ничего прекрасней.

Только бы это все повторялось.

Только бы смотреть это на повторе.

Сколько опозданий на работу из-за этого? Сколько незавершенных проектов? Сколько не подаренных цветов и не поигранных игр с детьми?

От столького мы отказываемся ради одного точного попадания. Когда томагавк женской красоты находит свою цель где-то в складках нашего серого вещества

Гипноз.

Миллионы туристов застывших на одной единственной точке в Лувре.

Теперь вы понимаете, зачем мы нужны?

Ева размазывает по своим нежным ладоням лосьон для блеска ног. И ведь закроет их джинсами. Зачем?

Она растирает его по плотным икрам.

Её тело – это болид формулы один.

Несколько лет операций. Несколько лет построения мечты.

Это смешно, но у нее есть отдельный крем для пяточек.

Каждый мужчина считает своим долгом высмеять это.

Масло для кутикул.

Но это и есть совершенство. Когда тебе это недоступно – все что тебе остается это это придумать стендап-бит про женскую косметику.

Ты сам выбираешь этот путь.

От идеала в подвал к пьяным работягам.

Негодуй после.

Думаете у Леонардо не было этого выбора?

Шуты всегда были в моде. Он просто не мог себе этого позволить после увиденного.

Но шуты – бабочки-однодневки.

Я проиграл здесь и сейчас.

Я никогда не смог бы убить её в финале.

Так почему Мона Лиза главная картина в истории?

Это наш личный финал и она это знает.

И она его уже выиграла.

В комнату заходит помощник режиссера, которая своими словами говорит, что зритель очень разогрет и можно сразу «начинать свои штучки».

Ей реально похер всё наше искусство.

Нет более искушенных, более несчастных людей, чем работники телевидения.

И боже вас упаси завидовать их высоким окладам.

Они продали свои души дьяволу голубого экрана.

Они отдали на пересадку свои органы наслаждения.

Нет более алчных сущностей.

Простите им это.

Она говорит, что Ева может выходить уже постепенно. Толпа беснуется.

Она обращается ко мне:

– Вы мужчины так уверены, что сделать операцию женщина может только ради мужчины.

Она разочарованно шепчет:

– Даже тебе невдомёк… Что если я сделала это все для себя?

Она сердится, что я так ничего и не понял:

– Из любви к красоте. Без психологических травм. Без ненависти к себе.

Мое сердце стучит как у канарейки.

– Знаешь, почему ты не можешь в это поверить? Почему ты ищешь мужчину ради которого я сделала все это?

Ева с улыбкой оборачивается к зеркалу, так что я вижу её затылок и тысячи отражений в зеркалах. Тысячи её улыбок.

Секрет Леонардо Да Винчи прост. Он уловил тот момент, когда мужчина влюбляется.

То золотое мгновение от «смотрю на неё» до «влюблен».

Он его поймал, остановил и нарисовал. Для всех нас.

И мы до сих пор протираем паркеты, чтобы увидеть это. Мгновение.

Уловить секрет.

Как мы влюбляемся.

Отложите книгу в сторону. Вспомните, когда вы влюблялись.

Как это было.

Какое мгновение было определяющим.

Улыбка?

Взмах волос?

Движение тела?

Голос.

Каждый из вас – жертва одного и того же чувства.

Не пытайтесь отрицать.

Любовь прокладывает колею. По каждому из нас.

И только Леонардо поймал эту сучку за хвост.

Вы до сих пор не верите в чудеса?

Насупьте брови покрепче. Люди вокруг вас уже смотрят на вас с осуждением.

Вас ни разу не наматывало на колеса любви?

Вас никогда не било тем током, что идёт по проводам от женщины к мужчине и обратно?

Я разгневанно бросаю ей:

– Ты готова на всё, что угодно только бы полюбить себя?

– Ты не поймешь. Я любила себя всегда. И всё это не для того, чтобы скрыть. Все это для того…

За пределами гримёрки нарастает шум.

Она выдыхает.

– Ты ищешь мужчину, ради которого я это сделала. А его нет. Я сделала это ради женщины. И эта женщина сейчас перед тобой. Она жила во мне. И я хотела её освободить.

Она делает фото. Она собирает композицию так, что она на первом плане, а я у неё за спиной. Словно я то, о чем она думает.

Ева молчит. Я молчу. Мы молчим.

– А мужчины делают что-то только ради кого-то.

Что ж… Правила есть правила

. Тогда мне придётся стать той, ради кого ты выиграешь Конкурс. Нельзя изменить этот мир, считая, что он несправедлив.

Она подходит ко мне.

Обнимает.

Целует.

И уходит навсегда.

Оставляя меня одного.

Вот я и проиграл.

Глава 3 Последняя песня

Они машут руками. Приветственно улыбаются. Сотни молодых людей, для которых все это просто игра. Ева еле стоит на дрожащих ногах. На её плечах свежая обыкновенная белая майка. Она поднимает микрофон над головой и начинает.

Её голос льется серебряным ручьем с неба на нас.

Красные губы смыкаются и размыкаются. О чем бы вы пели если бы у вас осталось всего три минуты на прощание с миром?

Слёзы.

Она плачет о том, как трудно хранить огонь во время большого дождя. В то время, когда дождь выбивает слезы из твоих глаз.

Молодежь машет фонариками и зажигалками. Вечер спускается на сцену и мы слышим раскаты грома на подходе к площади.

Если бы я был в десяти сантиметрах от её лица, я бы увидел её слезы. Гримассу боли.

Может быть это огромное счастье, когда последнее, что ты можешь делать на этом свете это стоять перед сотней телекамер и прощаться с миром песней.

Смерти в прямом эфире.

Попробуйте кое-что новенькое.

Если вам нужно выиграть битву за аудиторию.

Если вам нужно заставить их оторваться от интернета и перестать смотреть все в записи.

Кое-что новенькое, что они не захотят пропустить. Кое-что новенькое, что каждый захочет увидеть своими глазами. Увидеть это первым.

Обсудить с коллегами по работе.

У вас есть способ приковать их к экранам?

Я не смогу забыть даже через сотни лет её плача.

Пока воздух наполняется озоном. Едкий запах августа. Чистый и свежий словно сегодня первый день сотворения мира. Ева плачет. И я вижу как слипаются от первых слез её ресницы.

О том, как тяжело хранить надежду, когда кажется, что она никому не нужна.

Как тяжело вставать снова и снова. Бороться ради других.

Как тяжело вырвать у себя сердце ради того, чтобы кто-то другой продолжал жить.

Что если единственное, что она может сделать теперь это пожертвовать собой?

На экране за её спиной рейтинги. Огромные цифры процентов.

Её голоса кочуют ко мне. К сожалению для неё люди поняли смысл её песни.

Нет ничего более женского.

Нет ничего более непонятого для молодежи в первых рядах.

Они размахивают флагами, баннерами, плакатами. Обнимаются, улыбаются под первыми каплями дождя.

Но я вижу, как рыдают женщины под VIP навесом. Как растекается тушь.

Жертва.

Дождь наводняет площадь. Люди и не думают расходиться.

Она поет, поднимаясь тонами в небеса о невозможной боли жертвы. Жертвы ради него. Ради любви. И как трудно оставаться всегда позади его спины. Наблюдать за его успехами и победами со стороны.

Отдавая все, что есть ради того, чтобы он мог идти дальше.

Я не хочу думать о том, что эта песня обо мне. Но все мы трое понимаем. Что это мой единственный шанс.

Ганнибал подходит к оцепеневшему мне и похлопывает по плечу.

– Хороший нас с тобой ждет финал.

Тушь растекается по всему её лицу пока не начинает капать с подбородка на белую майку.

Она поет:

«Любезный мой, я не смогу забыть. Не смогу забыть, мой свет, как забудешь ты про меня.

Но я продолжу хранить огонь. Даже если ты забудешь все, что мы прожили вместе. Даже когда дождь заливает все вокруг я буду хранить огонь. Я буду хранить его и дальше. Я буду пытаться снова и снова.

Продлить нашу любовь хотя бы в одном из сердец».

У нас нет права напрямую обращаться к публике. Но наши песни это не так уж и мало.

Я понимаю, что на делает. По бездонной грусти прощания в её глазах.

Она и не думала меня предупреждать об этом.

Когда грохочет гром над сценой. Когда школьницы в первых рядах мокрые на сквозь

«Когда буря гремит со всех сторон.

Я стану тем островком благополучия, что, я знаю, нужен тебе».

Буря людского крика гремит по всей площади. Это лучшее исполнение вечера. Это лучшая песня, что мы слышали на конкурсе. Люди рыдают, оглушенные штормовым ветром, что таскает вырванные из детских руки плакаты с сердцами над ошеломленной толпой.

Я вижу ручьи слез на её щеках. Она допевает песню зная, что на гигантском экране за её спиной уже сыпятся вниз её цифры и проценты.

Они всё поняли, что она хотела сказать.

Я вижу свое лицо на поднимающемся вверх столбике.

Люди не такие дураки как нам пытались представить.

К сожалению её план удался.

Она берет последнюю ноту.

Её процент самый низкий.

Все баллы она сливает мне. Она привела свою паству под мои своды.

Она топает по сцене в ярости борьбы.

Её тело все еще дышит любовью. Её душа все еще хочет жить. Но с последними аккордами…

Развязка не заставит себя ждать.

Её голова падает на сцену. Лужи дождя на сцене разбавляются её кровью.

Я вижу как чистый ручек спадающий со сцены наполняется кровью Евы. Обезглавленная. Она падает. Её песня окончилась.

А нам всем предстоит с этим как то дальше жить.

Эхо её голоса еще несётся над толпой, но её уже нет.

Молнии над сценой словно доносят нам с небес её верхние октавы. Все пространство заполнено её голосом.

Я никогда не видел, чтобы облака были так высоко. Этот дождь словно идет из ниоткуда. Словно и нет никаких туч. Словно вода льется прямо с серых небес.

Тело не уносят.

И мы все оцепенело смотрим на то как сцену заливает грозой. Блеск молний ослепляет экран, на котором цифры процентов.

Я не скажу вам, что я чувствую. Потому что я разрушен изнутри.

Мы сами согласились на это.

Мои глаза не могут закрыться.

Я закрываю их ладонью.

Этот дождь не принесёт облегчения.

Не смоет боль. Не излечит от грусти.

Он вернет нам первородную чистоту.

Глава 4 Фургон

Карабинеры согласились вскрыть для меня её фургон.

Туман заливает все вокруг. Безвкусная сахарная вата. Просто вата.

Внутри него – мы все – выцветший полароид бога. Мы вскрываем её фургон.

Она заходила туда всегда одна. Никто другой…

Они отковыривают дверь.. Взламывают её и мы входим по одному.

Ахуевшие.

Вы когда нибудь были в норе?

Это нора.

Внутри нет ничего.

Ничего функционального

Все поверхности покрыты фотографиями. Вырезками из журналов. Рисунками.

Мы проходим по фургончику. Это одна сплошная комната. В ней есть окно. На окне нарисован силуэт.

Идолопоклонничество.

Полароды, кодаки, фуджифильмы. Всюду один и тот же образ. В миллионах повторений.

Вот улыбается, вот смеется, вот злится или серьёзен.

Это любовь. Я хочу сказать…

То, что вертится в голове у каждого, кто вошел сюда вместе со мной.

Если бы у любви было сердце – оно было бы здесь.

Сквозь окна доносится скандирование расходящейся толпы.

Мы все стоим в сердце любви. Вот как это все выглядит изнутри.

Как фургончик обклеенный изнутри фотографиями идола.

Она изучала этот образ.

На многих фотографиях он смотрит в камеру. Смотрит на снимающего.

Что она пыталась сделать? Уловить мгновение? Приблизиться к образу? К идеальному образу, который сама и создала?

Слиться с ним?

Всюду к ним пририсована, приклеена, приставлена… она.

На многих она рядом с ним.

Тут рисунки. Фотографии перемешаны с рисунками. Детально точными. Она изучила каждую линую. Она рисовала между раундами. Миллионы рисунков чешуйками покрывают поверхность домика изнутри.

Увековеченный образ.

На каждом изображении в фургоне…

Мы вместе.

В обнимку.

Так близко как никогда и не были.

Миллионы повторений. Веселые, нежные, сконфуженные, обескураженные. Отвлечённые, разговаривающие с камерой.

Она рисовала меня. Выводила идеально. Идеальные повторения. Она сидела здесь не одна. Она все время была со мной. Спорила и целовала. Говорила со мной. Каждый день.

Зная, что как бы сильны мы не были каждый день мы только приближаем расставание.

Зная, что как бы мы не любили друг друга – эти мгновения вместе – они истекают как летние дни.

Она приблизилась максимально.

Я провожу взглядом вокруг. Миллионы повторений моего собственного образа.

Вы ведь никогда не знаете точно, как вы выглядите со стороны.

В моем инстаграме нет столько моих фоток сколько здесь.

Мои портреты. Ее рисунки.

Её руки.

Это её признанья.

Миллионы признаний в любви, которые она не могла себе позволить.

С запасом на долгую зиму.

Весь фургон как осиный улей хрупкий с тонкими стенами.

Вот, где она говорила со мной.

Вот, где она миллион раз признавалась мне в любви.

Я стою посредине нашего мемориала.

То щемящее чувство, когда весь мир сходит по тебе с ума, но главный твой фанат это твоя девушка.

Слезы размером со смородиновые ягоды.

Льются на пол.

Никто из карабинеров не смотрит на меня.

Они итак ничего кроме меня не видят вокруг себя.

Слезы растекаются горячими каплями по щекам и падают на выцветшую футболку.

Я вижу перед глазами её внимательный взгляд. Она рисовала. Каждый раз разговаривая со мной она считывала образ.

Я ругал её, а она запоминала черты.

Я сердился, а она очерчивала линии.

Я гнал её от себя, а она пыталась приблизиться ко мне навсегда.

Я с ней навсегда.

В этом фамильном склепе нашей любви.

Я прошу их закрыть фургон и оставить мне ключи.

Она любила меня больше жизни.

Но мы были не достаточно близки, чтобы она рассказала мне насколько.

Глава 1 Что будет потом

Я готовлюсь к выступлению. Точнее уже меня готовят.

Я сижу неподвижно в кресле, гипсовая статуя. Мраморный идол. Скоропортящаяся мумия.

Он заходит со спины. Так, что я вижу его в отражении зеркала.

Кулаки инстинктивно сжимаются, каждый волосок на спине становится дыбом.

Я замираю в ужасе от того, что могу сделать сейчас. Сдерживать себя – вот настоящее испытание.

Мне подводят глаза карандашом.

Ганнибал говорит: Знаешь, что будет потом?

Надо мной жужжит машинка для стрижки.

Скоро ты начнёшь нравиться людям. Потом некоторые из них полюбят тебя. Затем ты начнёшь нравиться всем. И сразу за этим… Никому.

Вот именно так круг и замыкается.

Хит за хитом они станут забывать тебя, заставляя тебя снова и снова копировать себя такого, какой ты сейчас. Как любому подростку тебе кажется, что ты будешь форевер янг.

Поверь мне: человек устает от всего.

Что ты чувствуешь, когда на тебя смотрят миллионы таких же лузеров, как и ты?

В первую очередь, ты устанешь быть молодым. Как когда-то устал быть ребенком.

Не ты ли рвался стать взрослым?

Память коротка.

Что подростковый бунт с его подчеркнутым цинизмом, склонностью к драматизированию и натужной грубостью – если не маленькая гормональная революция против себя-ребенка?

Того, кто застыл на детских фото в очаровательно нелепых позах с умилительно большими глазками.

Ты устанешь быть молодым. Только вот они… они не устанут видеть тебя таким.

Мне подбривают виски. Но сквозь жужжание машинки и легкий запах смазанных маслом ножей я слышу.

Они сделают из тебя зафармалиненую куклу самого себя.

Поверь – они не дадут тебе забыть слова песен, что ты спел здесь.

Спроси у Мерилина Мэнсона, спроси у Рамштайнов. Да напиши ты хоть триста альбомов после конкурса, – публика будет требовать от тебя «рок из дед» и «ду хаст», где бы ты не появлялся.

Он кладет мне руки на плечи пока мне подкрашивают брови.

Если я поведу плечами – я рискую получить беличий кисточкой в глаз.

Но самое интересное ждет тебя чуть позже.

Под парикмахерской накидкой я словно в парнике, потные пальцы сдавливают ручки кресла.

Ты станешь их тотемным животным. О котором они будут сочинять мифы и легенды. Которого они будут превозносить и канонизировать при жизни.

Ты будешь доволен их работой. Ты будешь ловить сотни улыбок. Ты вдруг заметишь, что миф о тебе живет отдельно от тебя. Что газеты пишут о посещении тобою мест, в которых ты никогда не был. Выносить в заголовки слова, которых ты не говорил, тиражировать фото, на которых кто-то другой изображает тебя.

У тебя могут быть доказательства. Но это уже не будет иметь никакого значения.

Ты перестанешь себе нравиться. Заложник созданного в юности образа.

Твое имя – чужая торговая марка, а твоя внешность – персонаж мультфильма. Герой комикса, чье имя больше ему не принадлежит.

Ты станешь призраком собственного величия.

Как тебе это? Готов драться за такое?

Мне обводят мужским контурным карандашом губы. В отражении я вижу свои зрачки в красной оправе лопающихся сосудов.

– Что дальше? Дальше ты станешь замечать, как все они начинают медленно терять к тебе интерес. И ты будешь пытаться это исправить, пытаясь выпустить новый альбом или сочинить новый жанр. Только все что ты услышишь: "он уже не тот", только все что они скажут: "жалкая пародия", только все что они прокричат тебе: "пора на пенсию".

Они будут терять интерес очень медленно, но неотвратимо. Так, чтобы надежда тонкой струйкой уходила из тебя навсегда.

Ты будешь пытаться вернуть их интерес, как шлюха мечтает поставить увядающий член. Ты будешь унижаться, улыбаться и заискивать перед ними. В бессилии что-нибудь изменить.

Спроси, что это за чувство у пятидесятилетней матери троих детей. Спроси каково это у сорокалетней женщины вамп. Поинтересуйся, что она чувствует, у тридцатилетней королевы красоты.

Ты увидишь самое страшное в жизни любого артиста: когда тебе аплодируют из жалости.

Мы не звезды, что горят на небе. Нас точнее было бы назвать кометами, что падают с него.

Когда ты медленно и необратимо превращаешься в призрака. Когда люди смотрят мимо тебя. Так словно тебя и нет. Словно ты прозрачный. Ты будешь скитаться абсолютно не нужный.

Суперзвезда на пенсии.

Живой мертвец.

Сброшенный в воду идол.

Мне выщипывают брови.

Твои песни станут им не нужны за даром. Новый альбом ты выложишь в сеть бесплатно. Но скачиваний не будет.

Я стараюсь не дышать, потому что от напряжения это делать физически больно. Гортань словно выжжена изнутри, а пот стекает по бровям, скапливается на нижнем веке разъедая роговицу.

– Пародии на тебя будут популярнее у молодёжи, чем ты сам.

– Я хочу, чтобы ты знал это заранее, мой маленький победитель конкурсов.

Они бросят тебя точно так же, как это сделала твоя мать. Без объяснений. Ты пройдешь через это снова. Уверен, что хочешь этого?

Опомнись сейчас: история изгнания из рая – не история как Адам и Ева начали жить во взрослом мире – это история о том, как родители бросили своего ангела.

История о том, как мама и папа предали того, кого они называли своим богом.

Так что… начинай думать о том, что ты будешь рекламировать в старости, чтобы заработать себе на пропитание. Задумайся уже сейчас, потому что потом ты не сможешь изменить ожидания публики. Уже сейчас нужно закладывать базу, что это будет: средство для чистки посуды или дорогие часы?

Я набираюсь смелости ответить. Я даже не понимаю, что впервые полноценно говорю с ним.

– Я должен выиграть. Я должен выиграть, потому что для тебя они просто материал.

– Вот именно! Они бессмысленная толпа. И я именно тот, кто может придать их жизням смысл. Они нуждаются в том, чтобы ими управляли и так было всегда. Конкурс нужен, чтобы показать им, что высовываться не стоит. И для этого на конкурсе нужен… ты.

Пальцы сжимают полопавшийся кожзам рукояток парикмахерского кресла.

– Звездой становятся не тогда, когда ты у всех на виду. А только тогда, когда научишься вдохновлять других. Я выиграю, чтобы показать им, какими они могут быть. Показать им, что это доступно каждому. Что жертвы не случайны. Что Ева погибла не напрасно. Ты прав – они не знают, кем им быть. Но мы выигрываем не для того, чтобы создать недостижимого идола. Я должен выиграть, чтобы показать, что каждый из них – идол.

Я не знаю, зачем столько патетики в моих словах.

– Пойми, они не верят в тебя. И либо ты их наградишь презрением. Либо они тебя распнут.

– Да, они не верят в меня. Никто, кроме Евы не верит в меня. Они не верят в меня, потому что они не верят в себя. И это причина, по которой я должен победить. Дать им возможность поверить в себя.

Я слышу музыку доносящуюся откуда-то издалека.

Глава 2 Далёкая музыка

Я все еще сижу дома. В мыслях о том, почему она ушла навсегда.

Я слушаю пианинную музыку этажом выше. Раздражаясь с каждым днем, С каждым месяцем. С каждым годом.

Желание нравиться. Вот что у меня отбила моя мать. Она ушла не дав ни одного намека, почему это произошло.

Наша необходимость нравиться. Я странный ребенок, лишенный этой необходимости.

Мои приемные родители любят меня а-приори.

Из окна их квартиры я смотрю на статую в центре города.

Я ненавижу ее за то, что она учится играть на пианино и мне нужно слушать каждую ее неточную попытку. Каждую ее заученную фальшь. За что?

Статуя. Сезон за сезоном достраивается.

Музыка становится все уверенней с каждым годом. Особенно осенью, когда девочка возвращается с новыми силами с летних каникул.

А у меня свои репетиции. Репетиции ненависти и осуждения.

Лишенный необходимости нравиться, необходимости быть милашкой и очаровашкой ты становишься оменом.

Вы когда-нибудь задумывались, что умение нравиться – основной инстинкт человека?

Когда младенец рождается, ему необходимо завоевать внимание родителей, которые привыкли жить без него.

Эта музыка сводит с ума. Гаммы и упражнения превращаются в простейшие народные мелодии.

Статую уже почти возвели. Только вот головы у нее нет.

Нет головы.

И ребенок быстро совершенствует свой навык вызывать очарование родителей. Ребенок, который не нравится – не выживает из-за «синдрома случайно детской смерти».

Он просто учился медленней остальных.

Грустные младенцы долго не живут.

Послеродовая депрессия. Только не у матери.

В политике произошли изменения и статуя на главной площади так и осталась стоять без головы. Ее просто не привезли. Так что если у вас есть лишние деньги… вы можете себе позволить…

Гаммы превращаются в этюды, народные мелодии в классические.

Я только мерзну от холодных окон и кашляю все чаще. А когда приёмные родители вернутся – прячусь в ванной, чтобы заглушать водой из ссоры.

Всё в нашем мире перевернуто с ног наголову. Чем меньше ты умеешь тем больше ты нравишься. Младенцев обожают все. Мудрые старики никому не нужны.

Все что тебе нужно – это вовремя понять, что ты можешь позаботиться о себе сам. Что тебе больше не нужно «нравиться», чтобы выживать.

Музыка прекратилась. Как полагается на самой высокой ноте. В тот момент, когда она стала совершенной. Когда пальцы бегали по нотам легко, а мелодия была точной. Когда память работала безупречно и время от времени уже деяние рук ускользало в области импровизации.

Девочка, что жила сверху выучилась и уехала.

А я остался.

Стать зрелым значит осознать, что пришла твоя очередь позаботиться о других.

Спустя пару лет надо мной снова началась музыка. Невнятное бряканье и первые гаммы.

Ее младшая сестра начала учиться играть.

Я собрал свои вещи и сбежал из дома.

Мне придется начать с себя.

Глава 3 Иисус

Мы стоим в затхлом храме. Завтра нас бросят в ринг убивать друг друга. Я никогда не любил этих церковных потемок. Мне всегда больше нравились виды из окна церквей больше, чем иконостасы.

Я подправляю основание свечки. Вставляю в узкое дуло подсвечника. Раскачиваю и потираю пальцы один о другой, растирая оставшийся воск.

Через окно сюда попадает совсем немного света и ветка орешника раскачивающаяся на ветру.

Я шепчу про себя, короткую молитву о её душе.

Дай ей покоя и дай ей моей любви, что я не успел и не успел бы отдать за всю жизнь.

Там за окном то, что создано богом. Здесь внутри – только то, что создано человеком.

Ганнибал всё это время стоит у меня за спиной. Огромный, словно бог смерти из «Тетради смерти».

– Может и он для тебя не достаточно хорош?

Я пытаюсь начать разговор, чтобы заполнить пустоту этого пространства. В тишине потрескивают сухие фитили. Кожа кажется липкой от парафиновых паров.

Я указываю на Иисуса распятого над нами.

– Он не может быть недостаточно хорош. Он это наш завтрашний день.

– Я слышал другую историю. Типа две тысячи с чем-то лет назад…

Он с легкостью перебивает.

– Посмотри на этого парня. Он наш завтрашний день. То какими мы хотим видеть себя. То какими мы хотим видеть свои будущие поколения.

– Ты так любишь ставить все с ног на голову.

– А ты веришь, что он действительно был?

На нас смотрит Иисус. Он распят. Его руки широко раскинуты над нашими головами. Он истощен и изможден. Как же хорошо я его понимаю. Сейчас за несколько часов до финала, я готов умереть.

И без воскрешения.

–… Нет конечно был плотник Иисус. Добрый и хороший. А вот все остальное – придумали люди. Почитай газеты. Что они пишут о нас? Как восхваляют и как готовы носить на руках. Ты дашь грошик старушке – они окрестят тебя меценатом, ты улыбнешься девушке – они назовут секс-символом. Мы в их глазах – боги. То же произошло и с ним. Он сильно намагнитился и вот к нему уже липнут все мирские благодати. Они создали идеальную картинку. А для чего? Ну давай спроси меня для чего?

Я трогаю руками раскрашенные ступни Христа. Они липкие как я предполагал. Мне кажется, что это мой труп.

И горячие, чего я совсем не ожидал.

– Ты спрашиваешь "для чего" А я тебе скажу. Он…

Ганнибал указывает на распятую высохшую от страданий фигуру на кресте.

–…пример для подражания. Тот, на кого мы хотим сделать похожими наших детей. Вот и все. Никакого сына Бога не было. Был миф, мечта о том, каким человек может стать, рассказанный так, словно человек уже однажды был настолько праведен.

Ганнибал уже почти кричит. Он водит руками в воздухе словно раскручивая вихрь над своей головой. Я вижу его скрюченные пальцы на фоне золотых икон.

– Человек хочет быть идеальным и ему нужен пример для подражания. Вот его ты перед собой и видишь. Вот, куда нас хотят возвести. Идеал, которому мы никогда не будем соответствовать. Он здесь, чтобы бесконечно репродуцировать в нас чувство вины. Поколение за поколениям неуверенных в себе. Не верящих в себя. Стыдливо прячущихся друг от друга. Избегающих сравнений и соревнований. Мы с тобой не такие. И если ты не поймешь этого…

Ты…

Он указывает пальцем прямо мне в кончик носа. Фокус сужается на его перстах. Я вижу всю картинку размытой.

… окажешься там. Вскинешь ручки…

Ганнибал начинает посмеиваться себе под нос.

Раскинешь свои ручонки. Жалостно так. Вот чего они на самом деле хотят. Сделать из нас символы.

Я пытаюсь закрыть свечку, от его громкого дыхания.

– … Навешать на нас мифы и легенды о подвигах, которых мы не совершали. Распять. И все, чтобы сделать из нас примеры для подражания для будущих поколений. Мы не победители. Мы жертвы.

– Я думаю иначе.

Я отхожу на достойное расстояние, чтобы разглядеть всю куклу Христа целиком.

Если честно, он похож на чучело.

– Я думаю Христос это памятник прошлым поколениям.

– Памятник?

– Памятник тем, кто был до нас. Тем кто начинал путь человека как вида из животного к осознанности. К человеческой жизни. К цивилизованному устройству общества. Миллионы и миллионы людей поколениями сгнивали в собственных ошибках, войнах, мерзости неустроенности и невежества. Сотни поколений брели сквозь тьму средневековья, пока большинство из нас умело только жрать, трахаться, завидовать, воровать и убивать. Он – не просто личность светлая, он обобщенное восприятие борьбы человека против своих грехов. Символ тех единиц, слабых и опустошенных борьбой, которые не опускали рук и не скатывались в первобытную грязь. Они не знали ради чего, они не знали получится ли у них. Просто что-то внутри заставляло их верить, в то, что человек сможет стать цивилизованным, перестать быть животным, перестать быть рабом своих страстей, и вот всё, что мы имеем, вся наша человеческая сила… Мы должны быть благодарны ему. Ему как символу борьбы человека против своей собственной животной сущности.

Иисус безмолвно висит над нами. Ганнибал хлопает меня по плечу, и я чувствую как горячи его ладони. Он произносит над самым ухом.

– Вот именно, мой друг.

От его горячих губ веет зноем.

Главный парадокс религии. Не только Христианской… Любой. Все они утверждают, что Бог создал человека по образу и подобию своему. Но всё обстоит ровным счетом наоборот.

Человек создал бога.

Выдумал и нарисовал по образу и подобию… своему.

Каждая волосинка на моих предплечьях становится дыбом. Мурашки по всей спине.

– Бог – это обобщенное восприятие всего лучшего, что есть в человеке.

– Всего лучшего, ага… Будь добр, вспомни свои слова, когда твои "цивилизованные люди" сами подвесят твою многострадальную тушку на крюках. В прямом эфире. Мы здесь для того, чтобы возыметь над ними власть. Возыметь власть над безмозглым озлобленным быдлом. Чтобы отбить у них навсегда охоту высовываться.

И я жду не дождусь, когда мне позволят убить его.

Глава 4 Что бы ты делала сейчас

Мы катимся в низ. Я пытаюсь вырвать из его рук ключ. Он орет срываясь на хрип:

– Где бы ты был сейчас?! Что бы с тобой сейчас было?!

Герцогиня знала, что если она хочет создать великую битву, наши мотивации должны быть одинаково сильны.

Камни раздирают спину. Словно в детстве вместо ледяной горки угодил на наждак.

Поэтому она объявила, что Ганнибал выиграет, когда убьёт меня. А ему под ноги бросила то, что нужно было мне. Ключ.

Когда всё заканчивается время словно замедляется.

Как на айфоне в режиме замедления, помните? Вот только что мы спрыгнули с вертолёта. Вот мы держались за руку с Евой, глядя в пустые зеркала. Вот я впервые и случайно вышел на сцену.

Мы катимся вниз с горы.

Нас отвезли сюда. Они настроили квадрокоптеры. Они продумали мотивацию. Развесили афиши. И нам, кажется, больше нечего делать, кроме как исполнять волю герцогини.

Когда она объявляла начало поединка. Мне казалось в её глазах не было хищной искры.

Мы катимся в низ с этой горы. Отражаясь в её глазах полных тоски.

Мы продолжаем наносить друг другу удары. Мышцы на пределе. Я чувствую как лопаются ткани. Я чувствую как ему тяжело победить меня. Я стал сухим комком жил за этот год.

Его мокрое от пола тело лупит меня боковыми слэпами в укрытую кулаками голову.

Ганнибал орет мне:

– Что твоя учеба рассказала бы тебе о чувствах людей? Что ты узнал бы прячась у себя в комнате о том как они любят? Как они страдают? Как они радуются весне и что они чувствуют когда старость ломает твои кости и делает уродливыми суставы?

Он слишком опьянен битвой. Он бог войны. Но я бог хладнокровия. Я знаю зачем пришёл.

Я дотерплю пока у него кончатся последние силы.

Я вырываюсь из его смертельных объятий. Я взрываюсь.

Я разбиваю его голову о ближайший камень.

Это страшно. Поверьте мне. Убивать человека, который по всем правилам должен был убить тебя. Боже вас упаси не ценить вашего злейшего врага.

– Ты бы стал одним из них. Тех, кто ненавидит по расписанию, прижимаясь к экрану. И у тебя есть только один путь – убить меня.

Камера, прикрепленная к его голове не сводит с меня глаз. Глаз тех, кто фрустрирует у телевизора, вспоминая собственные упущенные возможности. Лучшие годы жизни.

– Я сжимаю пальцы, туже стягивая его ворот. Пытаюсь ударить его о землю.

– Чем бы стали твои мечты и надежды? Во что бы превратилась твоя поэзия, если бы не я? Я слышу в ушах лунную сонату.

Я пытаюсь рукавом вытереть пыль с лица.

Это страшно правда – смотреть, как у человека глаза заплывают кровью.

На глазах.

– Тебе нужно было это всё. Чтобы увидеть, что мир невозможен без войны. Что искусство нельзя не защищать. Орды и орды захватят внимание публики, если ты посмеешь не драться. Если ты будешь ждать, когда тебя разглядят. Все просто: пой, убивай, умри. Читал правила?

Я сглатываю слюну, больше чем на половину смешанную с песком и взвесью глины.

Ганнибал шепчет успокаиваясь.

– Я исполнил свою роль. Русская ракета всегда отбрасывает пару ступеней по пути в открытый космос. Не так ли?

Камера берет крупный план нас обоих. Зрители это любят.

Я пытаюсь что-то сказать, но не могу перевести дыхание.

– Игра сделана. Ты оказался там где нужно. Нужно всем нам. Чистая эволюция. Победит сильнейший. Что я тебе говорил?

Я пытаюсь сказать.

– … Но ты! Ты сильнейший!!!

Он ухмыляется. Его левый глаз перестает двигаться и заплывает вверх.

– У меня нет того, что есть у тебя. Ты победил. Чистая эволюция. Всё как мы и хотели…

Я держу в руках ключи вырванные из его ослабевших пальцев.

Я говорю ему.

– Я изменю правила. Теперь я изменю правила.

Дыхание только-только начинает восстанавливаться.

– Ты должен выйти и спеть им об всем этом. Спеть про все, что случилось. Я сделал все, что должен. Ты нужен им.

– Я не верю. Не верю тебе. Ты все это время хотел победить!

– Я говорил лишь, что хочу, чтобы победил сильнейший. Ты должен был стать сильнее. Ты нужен зрителю.

– Но они любят тебя. Ты же видел!

Он молчит. Ему плевать.

Я молчу. Я слышу, как замедляется его дыхание.

Становится так тихо, что я слышу жужжание лопастей крылатой камеры над нами. А они японские. А они почти бесшумные.

Он уже не смотрит на меня совсем. Глаза закрыты.

– А теперь давай. Прикончи меня. Сделаем это эффектно.

Я поднимаюсь с колен. И вижу как моя тень покрывает все его ставшее таким небольшим тело. Моя тень чернее его андалусской кожи. Он опускает голову, но над его головой поднимается рука, в которой он держит снятую с крепления Гоупро.

– Если уж мне не суждено сыграть в финале этого спектакля – пусть моя последняя сцена будет красочной.

Я возвращаюсь за рухнувшим раньше нас мачете.

Камни присыпали его сверху и я поднимаю его, сковырнув носком сапога. На нем какое-то сено, ссохшаяся трава. Я вытираю о джинсу на бедре. И возвращаюсь к Ганибалу.

– Нет ничего плохого в том, чтобы играть по правилам. Нет ничего плохого в том, чтобы выигрывать.

Он смотрит зрачки в зрачки. Так словно между нами натянута проволока.

Три его зрачка.

Что мне чувствовать, когда судьба заглядывает в мои глаза?

Я не думал, что если мне доведется увидеть его смерть я буду думать об этом.

Не верьте книгам Джека Лондона – чувство, когда убиваешь злейшего врага совсем не похожи на облегчение или радость победы.

Никогда бы не подумал, что буду жалеть о нашем расставании.

Все, что я чувствую сейчас – горечь прощания.

Любите своего врага пока он жив.

Все на что это похоже – прощание с детством. Когда в прошлое уходит целый мир.

Смешно – у меня нет никого ближе. У меня не осталось никого ближе, чем двухметровый Ганибал, пытавшийся меня убить десятки раз.

Никого ближе. Как ни крути – мы прошли через все вместе.

Берегите своего врага как частичку себя.

До смерти интриги в Конкурсе осталось несколько вздохов.

Только он один понимает, что я чувствую сейчас. Оставшись на вершине пирамиды из трупов. Лишившийся всего, что у меня было до конкурса и только сейчас научившийся ценить спокойную жизнь.

Зрители смотрят как я пробью последний «пенальти» в турнире.

Чувство сожаления от расставания с последним человеком. С последним человеком, который будет помнить меня таким, каким я был до конкурса.

Я заношу мачете, делая лучший размах лиги.

Мы расстаемся навсегда с тем, с кем мы прожили целую жизнь.

Больше, чем целую жизнь.

Мои сухие губы разлепляются на секунду. Всего один выдох.

– Прощай.

Я отрубаю ему голову. Мачете рассекает его тугую шею и фонтан крови устремляется вверх. Так вот как это делается. Яремная артерия.

Вот вам моё мотивационное письмо.

Каждый из нас – скрытый фонтан крови, готовый к запуску в любой момент.

Его тяжелая голова отваливается и катится по пыльной земле.

Камера падает на землю глазком вниз.

Представляю сколько восторгов сейчас у уличных экранов в больших городах.

Как пивнухи наполняются ревом толпы.

Как победно вскидывают кулаки толстые чиновники и в своих кабинетах.

Все кончилось. У меня болит спина. Я едва передвигаю ноги. Мало что изменилось во мне. Только придя на конкурс это было мое обычное состояние. С утра до вечера.

Сейчас – мне надо просто отдохнуть.

Осталось всего немного.

Кровь забрызгала мне лицо и волосатые руки.

Мне пора на сцену. Время финальной песни.

ПРАВИЛА. ФИНАЛЬНАЯ ЧАСТЬ

Пункт 7.3.3

Сразу после окончания финальной битвы, чемпионом признается участник оставшийся в живых (чья голова осталась на плечах). Чемпион незамедлительно отправляется на сцену для исполнения финальной песни.

Промедления не допустимы для сохранения актуальности эмоции.

Глава 5 Пример

Я слышу только её голос в своей голове. Вот самое большое счастье любви. Когда ты становишься не одинок в своем внутреннем монологе.

Выбери ориентир. Докажи хоть что-нибудь себе. Докажи хоть что-нибудь своим одноклассникам.

Иди и дай им шоу. Покажи себя. Покажи свои цвета. Раскрой себя перед поколением.

Жизнь надо прожить так, чтобы в тебя играли мальчишки во дворе.

Дай им понять, что их жизнь не напрасна.

Тебе будет страшно. Тебе будет больно. Но самое неприятное: тебе будет стыдно.

Но ты должен пройти через всё это.

Чтобы показать людям какой ты на самом деле. Чтобы позволить им полюбить тебя.

Чтобы позволить тебе самому любить себя.

Пусть они увидят, что во мне нет ничего особенного. Пусть они услышат что мой голос дрожит почти так же как дрожал в начале. Пусть они позволят себе быть уязвимыми. Пусть они разрешат себе ошибаться. Пусть они позволят себе быть великими.

Мне больше не нужно этого добиваться. Чтобы меня любили. Я полюблю себя сам. И им больше ничего не останется.

Все кончилось. Я вернулся обратно. В закулисье. Я иду. Нет, волочу ноги по пустому коридору, когда-то полному соискателей, полному надежд и мечтаний. Никого.

Не бегают гримеры, не спорят вокалистки, я один.

Пыль лежит на полу, а не поднята до уровня наших волос. Нет запаха лака.

Тишина. Цирк вымер. По коже озноб. Волосы дыбом.

Я – сердце полное боли.

Ева, Ганнибал и Евгений были единственными, кто бы мог понять меня сейчас.

Я волочу свои ноги. То чего мне больше всего хочется сейчас – это остаться здесь. Это вернуться назад. Это не выходить на сцену. Все закончилось.

Я могу изменить правила. Я могу закончить эту игру.

Здесь никого нет. Я остался один. Призраки Евы и Евгения. Они снуют здесь размытыми видениями. Мы никогда не вернемся обратно. Я никогда её больше не коснусь. Мы никогда не встретимся. Я остался один.

Вот, чему я должен был научиться.

Нельзя изменить мир, считая, что он несправедлив.

Мои ноги становятся тверже. Я двигаюсь все быстрее и увереннее.

Последняя гримёрша, как в замедленной съемке, подбегает ко мне. Спрашивает что-то успокаивающее.

Что если парикмахеры, гримеры и маникюрщицы едят свой хлеб за то, что дают нам возможность выговориться перед кем-то незначительным?

Что ваша парикмахерская рядом с домом, если не исповедальня?

Я не слышу, что она хочет от меня.

Я оглушен.

– Какой ты?

Её голос доносится, словно с того света. Сквозь контузию последнего боя.

В вашей цирюльне вы садитесь перед зеркалом и вас прихорашивают, вас «приводят в порядок», вас делают похожим на человека, пока вы исповедуетесь незнакомцу. Вот почему салоны красоты так популярны у грешниц.

Недорогая возможность отпустить себе свои собственные грехи. Выговориться. И получить прощение.

Не верите?

Вспомните, когда последний раз парикмахерша осуждала вас? Спорила? Не принимала вашу сторону в осуждении ваших подруг и родственников?

Недорогой адвокат, психолог с феном, священник с ножницами.

Я стискиваю зубы не в силах, что либо ответить ей.

Я слышу сквозь свет.

– Какой ты?

Только теперь знаю.

– Я просто оказался примером.

Я прошёл весь путь у всех на глазах. Я живой туториал. Я прохождение от первого лица без единого сохранения.

Я отвожу её рукой. Смотрели матрицу? Я убираю её со своего пути, как Нео убирал пули.

Мои глаза уже просачиваются в узкую щель кулисы. Я хочу предстать перед ними таким. В крови на висках. Своей и чужой.

Я был участником всех событий.

Я заглянул за каждый горизонт.

Я вынул лучшее, что во мне есть и отдал им.

Так или иначе – это я их всех убил.

Мне надо было научиться жить одному.

Пусть всё будет так.

Я отодвигаю тяжелую бархатную махину и выхожу на сцену. Луч слепит, оглушительные аплодисменты заполняют всё пространство.

Вам никогда не почувствовать, что такое абсолютная власть.

Я стал их легендой.

Я стал идолом.

Я стал мечтой.

Чужой мечтой о прекрасном будущем.

Чужим примером для подражания.

Призраком сверхчеловека. Всё, что я могу сейчас сделать – это позволить им считать так.

Я знаю, что вы все сомневались. Для того нам и нужен Конкурс.

Чтобы убедиться.

Я приветствую миллиарды зрителей поднимая руку вверх. Только теперь я ощущаю себя победителем. Под первые аккорды своей последней песни.

Абсолютная власть.

Это не власть приказывать.

Это не власть страха.

Это не власть интеллекта.

Абсолютная власть доступная только артисту.

Когда все, что ты будешь делать – отливается в бронзе.

Когда даже твои ошибки будут повторены миллионы раз в поисках сакрального смысла.

Стиль художника – это его ошибки.

Я начинаю петь.

Я никогда еще не слышал свой голос настолько мощным.

Он разливается по залу, как гром летней ночью.

Каждый подросток на земле хочет быть мной.

Каждая женщина на земле хочет мои черты своему ребенку.

Я раскидываю руки в стороны в первом куплете.

Я пою о своем пути. О том, что как бы вы не смеялись и не верили…

О том, что я и сам не думал верить.

Но это единственный путь и других просто нет.

Мой голос окреп. Я не узнаю сам себя.

Я пою о том, что странный голос звал меня к цели, даже, когда я сам не хотел идти. Даже, когда я сам проклинал Конкурс. Он тащил меня сюда. На эту сцену. К вам.

Я сомневался в себе не меньше вашего.

Я был полон гордыни. Требования любви. Я был полон ненависти к вам за то, что вы не верите в меня.

Признаюсь теперь я и сам мечтаю стать собой.

Вы бы не радовались на моем месте? Остаться в живых…

Вы бы не ликовали? Стоять на вершине мира…

Вы бы не гордились собой? Заткнуть рот каждому, кто когда-либо имел неосторожность сказать плохо о вас.

Я стою здесь. Один.

Но правда вот в чём:

Я не рад, что остался в живых, потому что мне не дадут покоя воспоминания.

Я не ликую, потому что пришел сюда по головам.

Я не горжусь собой, потому что я ни капельки не изменился.

В полной темноте, ослепленный сотнями телекамер, сотнями фонариков на их айфонах.

Я благодарен вам за то, что вы заставили меня пройти сквозь это.

Я вырываю из груди строки, написанные по пути к финалу.

Я пою о том, что никогда не знаешь победишь ты или проиграешь. Жизнь стоит того, чтобы попытаться узнать.

Каждый, кто хочет оказаться на вершине пройдет через это.

Победа это не вскинутые в воздух руки. Не дорогая одежда и аккуратно уложенные волосы. Победа это руки по локоть в крови. Это ладони с запёкшимся мясом врагов под ногтями. Это вкус чужой крови во рту.

И дело не в кровожадности, гордости, или тщеславии,– дело не в традициях и не в законах.

Я стою здесь, на сцене, на которую смотрит каждый экран на земле. Я диктую свои последние строки.

Резиновый шнур микрофона мокрый от моих потных ладоней.

Я не жалею о пройденном пути, хоть и жалел каждый день пока шёл.

Все, что я могу передать будущим поколениям – пойте, боритесь, умирайте.

Мы не в силах ничего изменить.

Я теряю различие между своими мыслями и тем, что я пою в микрофон.

Транс сцены. Когда ты сам становишься пульсирующим центром космоса.

Вот моё наследие. Вот моя солидарность.

Мне кажется я стою на самом краю сцены.

Всё, что я мог до «Конкурса» – осуждать.

Я

правда

хочу чтобы все осталось как есть.

Я больше не слышу своего голоса. Я слышу голоса миллионов чемпионов до меня.

Мой голос – сплав всех голосов конкурсантов.

Я больше не самородок – я сплав свойств и качеств перенятых у проигравших.

В моих глазах жертвы, что мы принесли, дабы сделать человечество всего на капельку лучше.

Сколько человек умирает, чтобы протолкнуть нас в ушко эволюции?

Вся это яростная схватка за выживание, вечная ярмарка ДНК, бесконечная битва за совершенствование популяции и есть конкурс.

Я стою на сцене оцепеневший от счастья.

Что счастье, если не контролируемая истерика?

Я хочу чтобы все продолжалось в том же духе.

Иначе бы я не стал самим собой.

Иначе бы я не стоял сейчас здесь.

Иначе у меня бы не было возможности признаться вам.

Других путей стать самим собой просто нет.

В начале пути так трудно различить, что он один единственный.

Я оброняю слова, которых не готовил за ранее.

Мне нравится как рифма рождается на сцене.

Легко поверить, что стал богом. Но я не хочу ничего изменить.

Я оставляю все как есть.

Я оставляю все как есть.

Я ломаю ключ пополам.

Я обещаю сохранение правил.

Мир изменился. Только конкуренция дала мне силу.

Песня заканчивается. Я делаю последний шаг вперед.

Я спрыгиваю в зал.

В конце бесконечного зала сквозь засвеченную сетчатку глаза, жмурясь и плача я вижу открытую дверь. Я иду сквозь зал.

Я слышу как они молчат.

Эталонная тишина. Песня кончилась. И ни один не двигается с места. Я просто иду между рядами к выходу.

Бросая на ходу части переломанного ключа.

Они сыпятся на ковровую дорожку под моими ногами.

Я вижу как гаснут одна за другой вспышки фотоаппаратов, мобильных телефонов.

Мы погружаемся в темноту отдохновения.

Тёмная тишина сотен признательно смолкнувших дыханий.

Как зал остается наполнен только светом их глаз.

Полные луны.

Я прохожу через весь зал.

Суставы ломит. Пятки разбухли и саднят. Глаза слипаются от усталости.

В оглушительной тишине я выхожу из зала.

Простите.

Я устал говорить.

Я устал быть на виду.

Я выхожу наружу. Ослепленный дневным светом.

Читайте также

Стюардесса. Хроники катастрофы

Стюардесса впуталась в грязные делишки: она возит контрабанду, похищая картины из лучших мировых музеев и не подозревает, что её обманом втягивают в правительственный заговор. Конфликт с обществом, воспоминания о тяжёлом детстве, токсичные отношения с московским абьюзером и борьба за собственную сексуальность приведут её к беспощадной схватке со своим главным врагом на борту падающего самолёта.

Сумеет ли девушка пройти все ступени на пути к самостоятельности суждений и взять свою пикирующую жизнь под контроль или общество раздавит её?

Читай в полном психологизма триллере Руслана Ушакова, написанном языком похожим на стиль Чака Паланика.

Книга напоминает "Бойцовский клуб" и "Девушку с татуировкой дракона"

https://vk.com/ushakovruslan

Руслан Ушаков. «Стюардесса. Хроники катастрофы»

Девушка и Большой Красный Дракон

Девушка и Большой Красный Дракон

Девушка охотится на маньяков, но этот не такой как все. Она встречает следующий эволюционный вид существ - Хищника среди людей и вступает с ним в токсичные отношения. Их ссоры - разрушенные города, их соитие - создание сверхчеловека. Всё похоже на медовый месяц с Богом, до тех пор пока не появляются Они. Те, кто способны управлять всем человечеством своей незримой рукой через гаджеты, поисковую выдачу и мемы. Их цель - превратить человечество в стадо в стойле с гаджетами у глаз. Цель же Девушки - понять, почему все события книги уже записаны в её дневнике?

Книга наполнена философским осмыслением принципов эволюции и радикальными описаниями возможного будущего человека, как вида мыслящих существ.

Опытному читателю контекст будет ясен по оглавлению.

Отзывы с Litres: «Автор пишет о каждом из нас, поэтому роман читается на одном дыхании — он, как глоток свежего воздуха в душном мегаполисе. Рекомендую!»

«Какие-то книги забываешь, но эту невозможно».

Содержит нецензурную брань.