Голод V

Глава 1

— Убили.

Слово вошло в меня и провалилось куда-то, где не было дна. Я смотрел на того, кто его сказал, — на его рукав, с которого он отряхивал хвою, на его лицо, спокойное, скучающее, — и не мог соединить это лицо с тем, что оно произнесло. Звуки вокруг разом отдалились, стали ватными, как под водой. Остался только этот человек, его рука, и слово, которое всё ещё висело в воздухе между нами.

Ваня. Зелёная парка, лёгкая хромота, испуганные глаза, Ваня, который полчаса назад наклонился к окну машины и сказал «не умри».

Меня качнуло вперёд. Тело само рванулось — встать, дотянуться, вцепиться в горло тому, кто это сказал, и неважно, что будет потом. Я успел поймать себя за полмгновения до движения. Если я дёрнусь, если на лице моём проступит хоть что-то, кроме тупого безразличия чужого человека, — они поймут, что он был мне близок. И тогда не будет ни единого шанса ни у меня, ни у остальных выживших, которых я еще мог спасти. Я загнал рывок обратно внутрь, в живот, в стиснутые зубы, и он там разорвался беззвучно, как граната под подушкой.

Пятый, тот, что главный, повернулся к вернувшимся. Лицо у него стало недовольным.

— Убили, — повторил он за ними, и в голосе не было ни жалости, ни одобрения, только досада, как у хозяина, чьи работники сделали не то. — А кто сказал убивать? Я что говорил? Тащить сюда пацана.

Тот, что отряхивал рукав, переступил с ноги на ногу.

— Так он в лес ломанулся, по кустам. Хромой, а юркий. Темно уже. Пока догнали…

— И что?

— Ну и… — он глянул на второго, и второй подхватил, чуть торопливее.

— Он на нож сам полез, считай. Дёргался. Не тащить же его за ноги через весь лес, он орал бы на всю округу, зомбаков бы собрал. Внимание привлек.

— Орал бы, — медленно повторил пятый, разглядывая их. — Тихо у вас все вышло, для такого-то юркого. И что, заткнуть бы его не смогли? Вырубить малолетку уже не можете?

Двое переглянулись. Первый пожал плечами.

— Чё орать-то, когда ножом сразу. Вырубить не успели, он то бежал, то развернулся и как набросился на нас, собака.

Я слушал это, не дыша, не поворачивая головы в их сторону.

Может, врут. Может, не нашли его, упустили в темноте, а сказать «упустили» побоялись — за это пятый спросил бы строже, чем за самоуправство. Проще было сказать «убили» и закрыть тему.

Я уговаривал себя в это поверить и боялся поверить. Потому что если поверю, а окажется правда, — меня сломает уже не Гоша, а собственная надежда. И всё-таки она затеплилась во мне, тонкая, упрямая, и я не стал её гасить. Она была единственным тёплым, что у меня осталось.

— Ладно, — пятый махнул рукой. — Чёрт с ним. Этот важнее. — Он кивнул на меня. — Грузите. Связать. И в кабину ко мне его не суйте, в кузов. Пасть откроет — заткните. Только не как в тот раз ту девку, она задохнулась, не доехала. Девок много еще, а таких как этот искать надо. Считай, один за десять девок. Пока не сдохнет или не ослушается.

Меня подняли. Двое подхватили под мышки, рванули вверх, и ноги мои, затёкшие, отсиженные на холодной земле, не сразу нашли опору, подломились, и меня просто поволокли, пока я не перебрал ступнями и не встал. Кто-то заломил мне руки за спину, грубо, до хруста в плечах, и от этого движения сломанное ребро прострелило весь бок, я зашипел.

И в этот момент бусины выпали.

Я держал их в кулаке всё это время, с самой машины, и когда мне заломили руки, пальцы сами собой раскрылись, и обе выкатились и упали на землю.

Я дёрнулся за ними взглядом раньше, чем успел себя остановить. Тот, кто заламывал мне руки, проследил за моим взглядом, нагнулся, пошарил в листве и поднял обе.

— О, — сказал он, разглядывая их на ладони в свете фар. Это был тот, кого звали Толиком, — помоложе других, с круглым лицом, и сейчас он держал мои бусины двумя пальцами и щурился на них с глупым любопытством. — Гляди-ка. — Он повернулся к пятому, протянул раскрытую ладонь. — Конфетки! Босс, будешь?

Пятый скользнул по его ладони равнодушным взглядом.

— Нет, — бросил он, отворачиваясь. — Не буду.

— Ну ладно, — Толик пожал плечами, ссыпал обе бусины себе в нагрудный карман куртки, похлопал по нему. — Тогда я сам потом.

Я смотрел, как они исчезают в его кармане, и внутри у меня всё опустилось второй раз за эту минуту. Моя страховка. Мой единственный выход, если всё кончится, если придёт та секунда, когда уже нечего терять. Теперь он лежал в кармане у круглолицего идиота, который собирался сожрать их, не зная, что держит.

Меня связали. Толстой бельевой верёвкой, в несколько оборотов, руки за спиной, запястье к запястью. Тот, кто вязал, упёрся мне коленом между лопаток, прижал к земле, чтобы я не дёргался, и затягивал узел рывками, всем весом, так что с каждым рывком верёвка глубже впивалась в кожу, а плечи выворачивало назад до хруста в суставах. Когда он закончил, кисти у меня были стянуты намертво, кровь в них почти не шла, и пальцы начали неметь — сначала кончики, потом до середины ладони. Проверять, держит ли, никто не стал. Затянули с запасом, на совесть, как вяжут не человека, а тюк, который должен доехать целым. Связывали не в первый раз, это было заметно.

Потом подвели к «Транзиту», откатили в сторону боковую дверь — она пошла с лязгом, по ржавым роликам, — и забросили меня внутрь, как мешок. Я не успел сгруппироваться со связанными руками и упал плечом и виском на железный пол, на что-то твёрдое под ним, и ребро снова взорвалось болью, и я несколько секунд лежал, глотая воздух, пока перед глазами расходились тёмные круги.

В кузове было почти темно. Свет проникал только через лобовое и через щель в боковой двери, которую задвинули не до конца. Когда глаза привыкли, я понял, на чем лежу. Подо мной и вокруг были навалены мешки с крупой, пакеты с макаронами, консервы — банки перекатывались, когда машина качалась, — пластиковые бутыли с водой, коробки. И лекарства. Целый ящик лекарств, картонный, развалившийся, и из него высыпались блистеры, упаковки, пузырьки — антибиотики, обезболивающее. Они везли это мешками, похоже обчистили половину окрестных аптек и магазинов.

Дверь с другой стороны откатилась, и в кузов залез один из них. Толик. Он плюхнулся на мешок напротив меня, поёрзал, устраиваясь, и я увидел, как он сунул в рот чупа-чупс — достал из другого кармана, развернул, бросил фантик на пол. Запахло искусственным бананом, приторно, неуместно.

Машина тронулась. «Транзит» развернулся на бетонке — меня прокатило по мешкам, банки загремели подо мной и впились углами в спину, — выровнялся и пошёл, набирая ход. За ним, я слышал, шла вторая, «Нива».

Со связанными за спиной руками лежать было пыткой. Я не мог опереться, не мог подложить ладонь, не мог перевернуться на спину — давил на затёкшие кисти всем весом, и от этого они немели ещё быстрее. На каждом стыке асфальта машину подбрасывало, и меня вместе с ней, и я падал обратно то на сломанное ребро, то на плечо, и всякий раз бок простреливало насквозь. Я пробовал упереться лбом в мешок, поджать колени, найти положение, в котором трясло бы меньше, — не находил. Тело моё стало вещью, которую везут, и оно билось о борта и о груз, как всё остальное, что лежало в этом кузове.

Толик сосал чупа-чупс и смотрел на меня. Ему было скучно, и я был развлечением.

— Чё, Саш, я уже знаю кто-ты, мне сказали, — сказал он, перекатывая леденец за щекой, — страшно? — Он хмыкнул, не дожидаясь ответа. — Да не бойся ты. Тебя пока не тронут. Ты ж теперь рабочий, считай. Лицо у тебя доброе, на тебя бабы клюнут, дети. Босс правильно сказал. На то и босс.

Я молчал. Молчание его не смущало — ему, кажется, и не нужен был собеседник, ему нужны были уши.

— У нас знаешь как, — продолжал он, ковыряя ногтем в обивке сиденья. — У нас всё по правилам. Кто пашет — тот ест. Бабы готовят, стирают, ну и… по надобности. Детей вон тоже пристроили, к делу. Мелкие, а полезные — в форточку пролезть, по подвалам шарить, где взрослый не влезет.

Он сказал это буднично, и от этой будничности у меня по спине прошёл холод.

— А были такие, — он причмокнул леденцом, — которые не хотели. Дети-то. Мы тут два дня назад одну хату взяли, в деревне. Мать там, и при ней двое мелких. Мать-то мы… ну, того. Дура, не хотела идти по хорошему. А мелкие, представляешь, не отходят от неё. Лежит уже остывшая, а они вцепились и воют, и ни в какую. — Он покачал головой, словно вспоминал что-то досадное, мелкую неурядицу. — Час их отдирали. Думали, кончить, чтоб не вякали. А Серый говорит — да брось, пусть работают, всё одно сами сдохли бы тут, с голоду. Забрали. Теперь у нас. Ниче. Дети, они привыкают быстро, быстрее баб. Так что будут обязаны нам, что спасли их. Преданными будут.

Я смотрел на него и чувствовал, как во мне что-то твердеет, остывает, превращается в камень. Я запоминал. Его круглое лицо, банановый запах, эту историю. Я складывал это куда-то глубоко, туда, откуда потом достают, когда приходит время.

— А баб держать тяжело, — он вздохнул, будто жаловался на работу. — Бегают. Одна вон… недавно, дёрнула. Через забор сиганула, к лесу уйти пыталась. Дура. Босс увидел. — Толик понизил голос, и в нём впервые появилось что-то вроде уважительного страха. — Он не стал ее наказывать. Он жрунов на неё спустил. У нас их там, в одном месте заперто несколько штук, для дела держим. Босс умный, он прям все в первый день по плану пустил. Только это не этот босс. Тот другой, тот главный. Выпустил двоих прямо во дворе, при всех. И всех согнал смотреть. Чтоб видели. — Он пососал леденец. — Они её прямо там и… ну. Во дворе. Долго. Орала. А босс стоял, курил и смотрел, чтоб все тоже смотрели. И бабы и малолетки сразу тише стали. С тех пор никто не убежал еще. Жалко девку. Ну взяли тебя, да сиди уже, исполняй долг. Ты же баба. Я вон тоже тут не на отдыхе.

Машину тряхнуло на стыке плит, банки загремели, ребро отозвалось, и я был почти рад этой боли — она была чище того, что я слушал.

Я думал о Миле, я обещал ей, что вернусь, что она будет в безопасности. Она ждала меня сейчас, я был уверен, пятилетки так быстро не забывают. Главное, чтобы до них не добралось. И мать Вани — она лежала в той квартире, в забытьи, с гниющей ногой, и её жизнь засвистела от меня. А я лежу связанный в кузове, на ворованных таблетках, и слушаю, как этот сосёт свой чупа-чупс и рассказывает, как они спускают мёртвых на живых.

«Транзит» сбросил ход. Я почувствовал, как машина забирает вправо и останавливается. Хлопнули двери впереди.

— Заправка, — сказал Толик, не вынимая леденца. — Сейчас приберём, чё бросили, когда за тобой рванули. Лежи, не рыпайся.

Боковую дверь откатили. В кузов полез один из них, начал перекладывать, грузить — те самые мешки и канистры, что они побросали на бетон, когда заметили нас и кинулись в погоню. Они переговаривались снаружи, свободно, не понижая голоса, не считая меня за человека, который что-то значит. Я лежал и слушал, и собирал — кто кому говорит «ты», кто «вы», кого окликают первым, чьё слово последнее. Складывал в голове их порядок, их число. Пятеро тут, плюс те, кто на базе. Бабы. Дети. Жруны в подвале.

Значит, база — это что-то с подвалом. Что-то большое.

Погрузка кончилась, дверь задвинули, машины тронулись снова. Стемнело совсем. Через лобовое било светом фар, выхватывало из черноты куски бетонки, обочину, голые ветки.

И тут «Транзит» вдруг вильнул, и я услышал спереди оживление, голоса.

— О, гляди, гляди! — это водитель, весело. — Бредёт!

— Дави!

В свете фар на дороге стоял жрун — я не видел его из кузова, но понял по тому, как они засуетились, как подались вперёд их голоса. Машина не сбросила ход — наоборот, я почувствовал, как водитель поддал газу.

Удар пришёл глухой, тяжёлый, в передок. Что-то мягкое и тяжёлое подбросило, перекинуло через капот — я услышал, как оно проехалось по крыше кабины, по железу над моей головой, и свалилось назад, на дорогу. «Транзит» качнулся и выровнялся.

В кабине заржали. Громко, в голос, как ржут над хорошей шуткой.

— Видал, как полетел?! Прям кувырком!

— Гы, башку ему снесло о бампер!

— А второй, второй вон! Давай и этого!

Машина опять вильнула, опять удар, опять тяжёлое тело прокатилось куда-то в сторону, в кювет, и снова взрыв хохота, довольного, сытого. Они веселились. Для них это была забава, дорожная игра, способ скоротать путь. Тех, кто ещё неделю назад был людьми, они давили, как давят лужу, и хохотали, и спорили, кто красивее перевернётся через капот.

Толик в кузове тоже посмеивался, мотая головой, причмокивая леденцом.

— Егор наш любит это дело, — пояснил он мне доверительно. — Мастер. Он их прям подсекает, чтоб через крышу шли. Развлекается.

Я закрыл глаза. Слушал хохот, удары, гогот, чупа-чупс за щекой Толика, гул мотора, перекат банок. Считал повороты, чтобы не сойти с ума и чтобы знать дорогу обратно. Левый. Прямо долго. Правый, через что-то — рельсы, тряхнуло дважды. Опять прямо. В голове складывалась кривая, неровная нить пути, за которую я держался.

Сколько ехали, я не знаю. Может, полчаса, может, больше. Боль, холод и тряска смешали время. Я то проваливался в липкое полузабытьё, где мелькали Мила за шторой, мать Вани с её присвистом, зелёная парка между деревьев, — то выныривал от толчка и снова начинал считать.

Наконец «Транзит» сбросил ход, пополз медленно, я услышал, как под колёсами сменился звук — бетонка кончилась, пошёл то ли асфальт, то ли плотный укатанный грунт. Машина переваливалась через что-то — лежачие неровности, выбоины, — и каждый раз меня встряхивало на грузе. Снаружи начали наплывать звуки, которых не было на пустой трассе: где-то близко человеческий голос, окликнувший другого, металлический стук.

Потом — лязг впереди, тяжёлый металлический скрежет, голоса, перекличка. Будто открывали ворота. Большие, на роликах, как те, что вешают на въезде во что-то огороженное и серьёзное. Кто-то снаружи крикнул: «Открывай!» — и створка поехала с долгим ржавым визгом.

Машина вкатилась внутрь, проехала ещё немного по неровному и встала. Двигатель смолк.

Боковую дверь откатили. Холодный ночной воздух хлынул в кузов.

— Приехали, Саш, — сказал Толик, поднимаясь и вынимая изо рта обглоданную белую палочку от чупа-чупса. — Конечная.

Меня схватили за ноги, за ворот, выволокли из кузова и бросили на землю. Я упал на бок, не сумев подставить связанные руки, ударился плечом и скулой о холодный утоптанный грунт. Несколько секунд лежал, оглушённый, глотая ночной воздух.

Потом поднял голову и увидел, куда меня привезли.