Голландец

Глава 1

ПРОЛОГ.

Телега ползла по густой, как старое варенье, дороге. Старая кобыла по имени Шельма со скрипом жевала стальные удила и упиралась из последних сил. То и дело она задирала коромыслом хвост и валила под телегу, словно прощалась с воспоминаниями о безмятежно проведенной у яслей ночи, дымящиеся в холоде утра кругляши. Разношенные колеса скрипели в ступицах, а левое заднее рисовало в жиже восьмерки. Кривой след тут же засасывался дорогой, колесо рисовало новый, и это совершенно бессмысленное соперничество продолжалось уже пятый час.

- Не манерничай там. Взрослый уже, понимать должон, что против общей линии гнуть нельзя. Учителёв слушайся, с погодками дружись. Скажут пол вымыть, али ещё какую полезную надобность сделать – не жульничай. Тряпка ума ещё ни у кого не убавляла.

Так увещевал дед Аким мальчишку, сидящего на подводе за его спиной. Увозил он его в город, в детский дом, держа в кармане затасканной телогрейки постановление из милиции и пятнадцать рублей денег. И надо же было так случиться, чтобы везти пришлось в самую слякоть. Сентябрь, сито вторую неделю, земля как мокрая перина – лошадь как ни погоняй, быстрей не пойдет. «Дотянуть бы до Задольска с богом, а там у шурина и просушиться можно, и лошади корм задать, и выпить чуток», - думал Аким. Очень выпить хотел старик, но с тех пор как пожар в Безреченке случился, не лилась проклятая в рот. Оба родителя пацана – дотла.

Чмокнув без особой необходимости, Аким встряхнул вожжи и посмотрел куда-то за спину, влево, адресуясь, между тем, к мальчишке:

- Слышь, что говорю?

- Слышу.

- «Слышу»! – недовольно передразнил он мальчишку. – А сам опять изрисовывать всё начнешь? Смотри, ой, смотри! Там такие курбеты не проходют, в городе-то! Быстро мозги вправят. Выпорют, али ещё чего.

Старик задумался. Интересно, порют нынче, на шестьдесят пятом году Советской власти, или нет? В деревне, знал, порют. Но в городе?.. Это ж сколько ответственных работников нужно в детский дом набрать, чтобы такую ораву сечь? Тут с одним-двумя сладу нет, а там, поди, не один десяток…

- А пороть станут – не плачь. Скажи, мол, не повторится более, осознал… Слышь?

- Слышу.

Аким поерзал на отполированной до блеска доске, прибитой поперек телеги для удобства езды. Уж скоро двадцатый год пойдет, как он конюхом в колхозе работает. Колес на телеге этой поменяно – пальцев на руках не хватит, чтобы счесть, а доска – ничего, дюжит. Доска – существо бездушное, прочное. Другое - человек. Когда у парня нет родителей, то нужно кому-то за него беспокоиться. Хоть два часа, а нужно. И Аким беспокоился изо всех сил.

Мальчишка шмыгнул носом.

- Ничего, чаем горячим в Задольске отпоят, насморк и пропадет. Это не страшно – насморк. - Аким вынул из кармана папиросы и глубокомысленно, задрав глаза до тяжелого неба, добавил: - С соплями, паря, жить можно. А вот без соплей ещё ни один не обошёлся.

Тяжелые кроны деревьев по обе стороны раскисшей дороги изредка вздрагивали, ссыпая с себя мириады брызг. И тогда мальчишке казались они огромными дремлющими собаками, просыпающимися для того только, чтобы отряхнуться. Он не слышал, как влага опускается с неба на землю, на листья берез и лапы елей, на круп изнурившейся кобылы, - вода как пыль садилась бесшумно и бесконечно. Но видел мальчишка, как раскрашивает она привычные взгляду предметы в цвета новые, яркие. Лоснящаяся спина лошади, сочащиеся зеленым сокомветви – всё было словно полито разноцветными красками, оживляющими унылый, серый, почти однотонный в сентябрьском застое, пейзаж. И верил мальчишка, что вода оттуда, сверху – это не прозрачная жидкость, которую люди привыкли пить, а бесконечно длинный набор красок. Так думал он всякий раз, когда шёл дождь. Но вот выглядывало солнце, сушило вывешенные на стенах изб окна, и всего-то нескольких часов хватало, чтобы поверх красок легла пыль. И тогда мальчишка снова ждал дождя.

Люди перед телегой появились неожиданно. Вот только что дорога была совершенно пуста и очередным завитком поворота уходила в сторону, как вдруг прямо посреди неё возникли трое, и один из них принял захрапевшую лошадь под уздцы.

- Кто такие? – прикрикнул Аким, пережевывая во рту раскисший от слюны и дождя мундштук папиросы. Появление как из-под земли неизвестных вызвало переполох в его душе, и старик, чтобы не выдать смятения, поправил на голове фуражку с выцветшим околышем. - А ну, в сторону от кобылы!..

- Тише, тише, дядя, - проговорил тот, что не выпускал уздцы из крепкого кулака. – Что ты как ошпаренный голосишь? Людей не видал?

- Людей видал, - заверил старик, - но нынче все добрые люди по домам сидят и без особой нужды в лес не заходят… Эй, ты что там делаешь?..

Двое обошли телегу и с двух сторон принялись ворошить в ней сено. Невысокий, пахнущий кисло мужчина с бесцветной, клочками вылезшей из лица щетиной, деловито развязывал мальчишеский мешок.

- Положь, положь на место! – вскипел Аким, видя, как один из чужаков вынимает из мешка икону в серебряном окладе.

- Глянь, Курок… дорогая, небось? – крутя в руках лик Пресвятой Богородицы, пробормотал тот. – Старая. Если ценителя найти, хорошо выручить можно.

Осознав, что никому кроме него нет до этого дела, Аким вскочил в телеге на ноги, коротко взмахнул рукой и сверху, с оттяжкой, перетянул наглеца вдоль спины намокшим кнутом.

- Положь!.. Это всё что есть у ребенка, сволочь!..

Сочный звук удара и последующий за ним рёв небритого заставил мальчишку завалиться на спину и отползти в угол. Туда, где сходились обструганные, почерневшие от старости слеги. Оттуда он смотрел, как старика Акима трое стащили с телеги и, деловито сопя, стали избивать ногами. На сене, кучей наваленной на телеге, лежала икона и Богородица, не моргая, смотрела на него пристальным, усталым взором.

- Православные… - доносилось до мальчишки. – Что ж вы… как же можно… дитя же видит…

Мальчишка видел, как за слегу схватилась чья-то окровавленная рука. Он не сразу увидел отсутствие большого пальца – Акиму лет тридцать назад раздробило его мялкой – но, приглядевшись, мальчик узнал и заплакал. Потом рука сорвалась, и из-под колеса раздался звук, очень похожий на храп проснувшейся лошади.

Один из мужчин – мальчик узнал того, небритого - вернулся к телеге и, поднимая ногу, стал резко опускать её вниз, как если бы вбивал пяткой гвоздь в землю. После каждого удара мальчишка слышал хрипы. Аким уже не мог говорить, он лишь издавал звуки, которые не издавал никогда раньше.

- Голосистый, падаль… - озлобленно пробормотал третий и сунул руку за голенище сапога. Мальчишка увидел блеснувшее, мгновенно покрывшееся водной пылью лезвие.

«Есть краски, красящие железо в зеркало…» - подумал мальчишка и застонал. Ему хотелось плакать от страха, но страх привлечь к себе внимание был сильнее. Он видел, как человек с ножом склонился над Акимом и стал совершать какие-то резкие движения, отчего обтянутая парусиной спина его двигалась из стороны в сторону.

Когда он выпрямился, мальчишка не выдержал и закричал. В голове его зашумело, и к горлу подкатился ком. Ему не так страшно было смотреть на кусок мяса, зажатый в руке мужчины, как на смеющиеся глаза взрослого человека.

- Хватит играться, - сипло приказал тот, что брал лошадь под уздцы, и зашелся в долгом, трескучем кашле. – Берите шмотки, икону и уходим... Поднимите его!..

Мальчишка видел, как двое подняли Акима. Он не узнал старика. Вместо лица у него блестела политая с неба красным мешанина, изо рта ручьем текла густая, чёрная кровь.

Вцепившись в слегу, которой оканчивался борт телеги, мальчишка протяжно завыл.

Старший, беспрестанно кашляя и сплевывая, разорвал на груди Акима телогрейку и убедился, что на внутренней стороне её есть карманы. Деньги – пятнадцать рублей, которые были переданы Акиму в милиции для вручения директору детского дома, он сунул в карман. Бумагу развернул, прочел. А потом скомкал и бросил в телегу.

- Ну, стало быть, и плакать по тебе некому, бродяга…

Небритый закинул мешок мальчишки с продуктами за спину.

- Ну?! – изумился старший тому, что дело затягивается.

Третий сунул руку за спину, за ремень, и вынул топор. Размахнувшись, он обухом ударил Акима в лоб. Мальчишка видел, как голова старика разошлась по черепным швам, и сквозь образовавшиеся щели сначала брызнула, а потом полилась красная краска…

С залитым храпом и глазами лошадь заржала, дернулась и, играя мышцами, подалась назад. Лиловые глаза вращались, оголяя белоснежную девственность яблок. Задрав верхнюю губу, кобыла ржала, с чавканьем вбивала копыта в месиво дороги, пятила телегу...

- Чу, падаль!.. – и старший снова схватился за ремни удил.

Кобыла поволокла назад, как куклу, и его. И тогда мужчина, кашляя и пуча глаза, повис на ремнях. Мальчишка смотрел, как с губ лошади и человека валится густая пена…

- Разболтает, поди… - услышал он.

- Чтоб ты сдох, Курок, это же щенок!..

- А к стене по воле этого щенка и по приговору именем Союза Советских Социалистических встать не хочешь, гад?! – услышал мальчишка свистящий кашель старшего.

Наконец-то хлынул дождь. Настоящий, сильный, звучный. Он ударил в лицо мальчишке, смыл слезы и задержал на мгновение того, с топором.

Быстро стерев с лица воду, мальчишка вскочил на ноги и прыгнул с телеги. Спрыгивая, он удержался рукой за одну из слег. И тут же почувствовал, как слега хрястнула и дрогнула. Вместе с ней дрогнула и рука.

Боль мальчишка почувствовал потом. Дав стрекоча вдоль дороги, он сначала ощутил, как налилась тяжестью рука. На бегу он бросил взгляд на кисть и страшно закричал. На правой руке у него не хватало указательного пальца. Лезвие топора отсекло его, врезавшись в слегу и застряв. Мгновение, отнявшее у мальчишки палец, спасло ему жизнь…

Ужас сплел его ноги, мальчишка рухнул в грязь. Разлетевшись как жидкое повидло, она притянула его к дороге. Но нужно было вставать. Кровь била тонкой цевкой, от тошноты кружилась голова, но мальчишка, видя, как мужчина топорищем, как рычагом, выламывает из треснувшей слеги окровавленное лезвие, поднялся на ноги. Грязь не хотела его отпускать, и когда он оторвал спину от дороги, раздалось громкое, отвратительное чмоканье. Прижав руку к груди, мальчишка припустил дальше. Он не прекращал кричать, но не слышал ни звука из того, что должно было вылетать из уст его.

- Не догонишь – задавлю, гад!..

Это придало сил. Поскользнувшись и упав, он вскочил в тот момент, когда услышал над своей головой тяжелое дыхание. Он уже чувствовал пальцы на шее своей, когда неведомая сила швырнула его в сторону и, дав устоять, понесла вдоль кромки леса.

- Убей его!..

Грязь липла к сапогам смолой, и с каждым новым шагом к ногам прирастало по килограмму. Сзади слышались плюхающие шаги и тяжелое, почти надсадное дыхание.

Резко свернув с дороги, мальчишка кубарем скатился в кювет. Размоченная дождем сухая трава путала ноги, липла к лицу… А сзади спешил кто-то. Взвыв, мальчишка вырвался из плена и ворвался в лес как в кинозал, в котором шел фильм. Сонм звуков и запахов задержал его ход. Но только на мгновение. Тяжелый лапник бил его по лицу, ветви берез секли руки, но он не останавливался. Он кричал изо всех сил, но слышал только свист легких.

Он бежал до тех пор, пока не зацепился ногой за полуистлевший ствол поваленного дерева. Выбив из нутра его облачко коричневой пыли, он рухнул наземь. Сапог слетел с ноги и с шелестом утонул в зарослях. От удара грудью мальчишка задохнулся и потерял сознание.

Мальчишке, которому через полгода дадут прозвище Голландец, шёл девятый год.

***

Здравствуйте. Меня зовут Голландец. Не спрашивайте, почему. Я всё расскажу, всему своё время. А время нельзя торопить, под него нужно подстраивать свою жизнь. Как только начинаешь делать наоборот, всё переворачивается с ног на голову. Это знают все, кто работает в Комитете по розыску исчезнувших произведений искусства. Сокращенно: КРИП. Нас в Комитете двенадцать человек, но о том, что мы существуем, знают только Президент страны и несколько человек из правительства. Мы не имеем имен, кроме тех, под которыми знаем друг друга. Свою фамилию я вспоминаю только тогда, когда вынимаю водительское удостоверение или паспорт. Но люди, чьи снимки украшают эти документы, уже давно не существуют. Мальчик, чьи родители погибли при пожаре, перестал существовать, когда стал частью КРИП. Я нахожусь в его теле лишь для того чтобы скрыть свою настоящую жизнь.

Я и мне подобные ищем культурные ценности. Украденные, пропавшие без вести или существование которых лишь предполагается.В некотором смысле мы очень похожи на то, что ищем. Разница лишь в том, что мы находим, а нас не найдет никто и никогда. Как только кто-то из нас в исполнении безукоризненной роли допускает ошибку, мы встречаем в КРИП нового сотрудника. Куда исчезает прежний – не знает никто.

Хотел бы я сказать, что похож на своих коллег, но тогда погрешил бы против истины. Мне не стыдно солгать, не в этом дело. Лгу я всегда и везде. Каждую минуту. Ложь – единственное условие моего спасения. И я не преувеличиваю, говоря о спасении. Моя жизнь безоблачна и прекрасна только тогда, когда лгу. Как только начну говорить правду, жизнь моя тут же закончится. Я не хотел бы, чтобы эти слова мои воспринимались как метафора. Уж коль вы здесь, я хочу, чтобы слова мои вы воспринимали буквально. Сейчас лгать не имеет смысла, потому что никто из вас не сможет причинить мне зла. Моё прошлое и настоящее появится перед вами, и когда вы будете входить в этот мир, помните каждую минуту, каждое мгновение: я лучший из сотрудников КРИП, но не только в этом моё отличие от них. Я сплю меньше, чем они, двигаюсь больше, чем они, и больше думаю. Вынужден жить так, потому что как только позволю себе расслабиться - я погибну. А это значит, что погибнет главный смысл моей жизни.

Произведения искусства, причиняющие людям страдания, должны быть убиты. Надеюсь, это вы тоже воспримете буквально. Это не входит в задачи КРИП, это им противоречит. Но это вписано в программное обеспечение моего сознания.

Нельзя из одной жизни уйти в другую, не оставив следов в прошлой. Но лучше бы помнящим меня другим людям не светиться солнечной улыбкой при встрече. И уж чего им точно не следует делать, так это обнимать меня на глазах десятков свидетелей.

Потому что тот, кто меня узнаёт, недолго живёт.

Простите, не сказал вам главного. Я убиваю не только произведения искусства.

Единственное, что оставляю здесь с сожалением – Соня. Кажется, она любит меня. А люблю ли её я? Не знаю.

Я не припомню, чтобы кого-то любил больше чем Джоконду. Но когда-нибудь я убью и её.

ГЛАВА I.

Он сидел на лавочке напротив Большого театра, закинув ногу на ногу и запрокинув голову. Глаза его были закрыты, на лице не было и следа той глупой задумчивости, которой подвержены люди, слушающие через наушники музыку. Со стороны Малого, рядом с тоже сидящим, но куда более задумчивым Островским, за меломаном наблюдали двое. Невысокого роста блондин, чьи руки были небрежно погружены в карманы брюк, так что полы пиджака топорщились, и второй, тоже в костюме, только, в отличие от своего спутника, не в черном, а в сером, хотя тоже от Брионии. Он держал прижатым к переносице крошечный бинокль. В окуляры хорошо было видно, как мужчина на лавочке встряхнул руками, осторожно, словно боясь помешать музыке, которую слушал. И потом положил руки на спинку лавочки.

- Это точно он? – с глубоким сомнением уточнил тот, что был без бинокля. В свои тридцать пять или тридцать семь – заглянуть в его прошлое поглубже мешали черные очки. – Меньше всего он похож на специалиста. Чего бы то ни было.

- Нас предупреждали, - напомнил второй.

- Послушайте, он сидит напротив Большого и сосёт чупа-чупс. Невероятно!

- А что, он должен сидеть напротив чупа-чупса и сосать Большой?

- Ерунда какая-то… Судя по информации, он неплохо зарабатывает. Если это правда, чёрт возьми, тогда он надел бы на себя что-нибудь более подходящее. Он пришел на встречу с клиентом в джинсах и застиранной рубахе. Такой тип даже на пляже в Анталии вызовет желание кинуть ему пару юаней.

Другой опустил бинокль и сунул его в карман.

- Я вижу мужчину тридцати пяти – тридцати семи лет, с волосами средней длины, шатена, среднего телосложения, на правой руке которого не хватает указательного пальца. И мужчина этот имеет вид живущего без определенной цели человека. Всё совпадает.

Через минуту они стояли напротив лавочки. Мужчина продолжал сосать леденец и слушать музыку с закрытыми глазами. В какой-то момент подошедшие загородили ему свет. Мелькнувшей по его лицу тени оказалось достаточно, чтобы он открыл глаза. Торчащая из его рта белая пластмассовая трубочка замерла. Некоторое время он продолжил сидеть не меняя позы. И лишь глаза его, внимательные, цепкие, рассматривали лица стоящих перед ним.

- Здравствуйте, – сказал тот, карман пиджака которого тяжелил бинокль.

Мужчина вынул из ушей крошечные наушники. Из них тотчас полился голос ничего не подозревающей Барбары Фритолли.

- «Травиата», - вежливо констатировал владелец серого костюма.

- Здравствуйте, - сказал его спутник.

Мужчина подумал, ухватился за трубочку и вынул конфету. Блестящий оранжевый шар на её конце блеснул в лучах полуденного солнца. Мужчина облизал губы и кивнул.

- Вы Голландец?

Мужчина снова подумал.

- Что вам нужно?

- Вы - Голландец? – решил быть настойчивым хозяин бинокля.

- Лучше скажите, что вам нужно.

Тот, что был в сером костюме, поджал губы и усмехнулся.

- У нас здесь назначена встреча с человеком по имени Голландец, - старший дуэта решил быть терпеливым. – Ровно в двенадцать часов. Если вы Голландец, то встреча состоялась. Если нет, тогда какого черта у вас, как и у него, не хватает пальца на правой руке?

- Я Голландец, и именно здесь, как мне сказали, ко мне должны подойти два человека. Ещё мне сказали, что в тридцатиградусную жару будут одеты как Винокур и Лещенко.

Те переглянулись.

- Мы от Евгения Борисовича, - сказал второй.

- Значит, встреча состоялась, - сказал мужчина в «гавайке» и сунул чупа-чупс в рот.

- Машина ждёт, - сообщил первый.

- Это хорошо. Потому что я неуютно чувствую себя в толпе и ненавижу метро.

Они пересекли площадь и на Петровке подошли к припаркованному чёрному «Мерседесу-G500».

- Простите, но я должен это сделать, - предупредил один из новых знакомых и, сильно прижимая ладони к телу Голландца, тщательно его осмотрел. По тому как производился досмотр Голландец понял. Что ищут не оружие – было и так очевидно, что его нет, а аппаратуру для записи.

- Там ещё водитель, - предупредил мужчина в сером костюме. - И того нас будет аж четверо. Это не вызовет у вас приступа охлофобии?

Ничего не ответив, мужчина с чупа-чупсом во рту забрался в салон на заднее сиденье. Рядом с ним сел первый. Второй уселся рядом с водителем. Ответа на чужую шутку последний не получил, и это его огорчало. Едва машина тронулась, он развернулся так, словно собирался провести в беседе остаток жизни.

- Наверное, это ваша любимая рубашка?

- Нет. Любимая в стирке.

- Её вы, вероятно, стираете ещё чаще, чем эту?

Несколько минут они ехали молча.

- Как вы можете ходить по городу в рубашке со стеклянными пуговицами и с торчащей трубочкой изо рта?

- А я не понимаю, почему вы не ходите в рубашках со стеклянными пуговицами и торчащими трубочками.

- Вы очень непохожи на специалиста по кражам картин, - заговорил первый. Лет ему было далеко за сорок, но пятидесятилетнего юбилея ещё стоило подождать. Короткая бесцветная, слегка тронутая сединой стрижка, бесцветные брови и ресницы - такого не сразу обнаружишь в толпе из десяти человек. Разве что внимательные глаза противоречили облику человека-невидимки. Но он, кажется, обладал способностью прятать и взгляд. Тонкие губы, лягушачьи лапки морщин под глазами. Совершенно ничем не выдающаяся личность.

- А что вас удивляет? – беспалый двинул челюстями, раздался хруст леденца и второй раздраженно поморщился. – Было бы странно, когда бы я был похож на специалиста по кражам картин. Ведь я специалист по их розыску.

Губы мужчины в черном костюме тронула усмешка.

- Признаться, вы и на него не очень похожи.

- Когда все похожие на специалистов оказываются в дураках, обычно зовут меня.

- И вы обычно утоляете печали коллекционеров? - кивнул второй, с интересом разглядывая беспалого.

- Не всегда.

- Отчего же? Ведь вы так непохожи на неудачника, - и он повел плечами. Это была шутка.

- Есть воры, поймать которых невозможно.

- И вы знаете таких?

- Разумеется, - обсосав трубочку чупа-чупса, беспалый опустил стекло и бросил её в окно.

- Почему же не ловите?

- Я не похож на специалиста по кражам картин. Я не похож на специалиста по розыску картин. А на опера из МУРа я похож?

Минут пять в машине висела тишина. Видимо, и на опера из МУРа странный человек похож не был. Он вообще ни на кого не был похож. Вынув из кармана что-то, он захрустел оберткой. Дрогнув, мужчина на переднем сиденье резко обернулся и с ужасом стал наблюдать за тем, как беспалый разворачивает чупа-чупс.

Евгением Борисовичем оказался молодой человек двадцати пяти – двадцати семи лет. Впрочем, Голландец вынужден был признать, что вчера, разговаривая с этим представителем «золотой молодежи» и определяя его возраст, ошибся. Голос Евгения Борисовича был значительно моложе его самого. И вот теперь, разглядывая его и пожимая протянутую руку, Голландец находил во взгляде своего работодателя огорчение, почти скорбь. Тусклые, со слабым просветом надежды серые глаза смотрели по-щенячьи робко, в них читались и страдания от невосполнимой потери, и уверение в том, что хозяин дома готов исполнить любое желание Голландца, если тот окажется полезен. В успешности Евгения Борисовича сомневаться было как-то глупо. Если только этого молодого человека не силой затолкали в этот двадцатимиллионный особняк, и не силой же заставили коллекционировать полотна импрессионистов.

Пальцы тонкие как у скрипача.

От кофе Голландец вежливо, как смог, отказался. Остановился на крепком черном чае.

- У меня превосходный турецкий кофе, - сделал попытку настоять на своем хозяин. – Я готовлю его своим друзьям лично.

Голландец уселся в глубокое кресло в каминном зале на первом этаже. Потрогал руками массивные подлокотники.

- Я не разбираюсь в кофе, - водя взглядом по стенам, ответил он. – Так зачем вас разочаровывать? Вы будете ждать от меня восхищения, а я не смогу вас похвалить.

- Это ваш принципиальный подход ко всему, или только к кофе?

- Ко всему.

Хозяин дома успокоился.

- Мне вас рекомендовали как...

- Я знаю.

- Что вы знаете?

- Что вам меня рекомендовали. Как специалиста. Давайте экономить время?

Евгений Борисович на какое-то время застыл на месте, потом лицо его порозовело и он улыбнулся. Знающие его люди сказали бы, что Евгений Борисович обнаружил в собеседнике ценность, которую считал в людях главной – отвращение к долгим разговорам.

- Тогда начнём. С чая.

Женщина лет сорока, со следами только вчера потерянной красоты внесла поднос с дымящимися чашками, сахарницей и ещё какими-то, не вызвавшими у Голландца интерес, сосудами. На всем, даже лицах прислуги, жила какая-то тихая грусть. Голландец не сказал бы за верное, что причиной тому является исчезнувшее полотно, о котором ни вчера, ни сегодня не сказано было ещё ни слова, но во всем чувствовалась тихая, пролонгированная грусть. Видимо, и прислуга, и атмосфера дома напрямую зависели от настроения хозяина, так уж повелось. А настроение у Евгения Борисовича, Голландец обнаружил это сразу, пожав его приветливую, но вялую руку – которая тоже, по всей видимости, носила признаки общего настроения – было скверное. Справедливости ради нужно было заметить, что, несмотря на недостаточно зрелый возраст, Евгений Борисович держать себя умел и не позволял личным переживаниям мешать предстоящему делу. Чувства хранить не умел, он выдавал их, но не позволял им мешать делу. Голландец освоился в незнакомой обстановке быстро. Не осторожничая, что свойственно оказавшимся в роскошных домах гостям, он с выразительным пристрастием рассматривал интерьер. Но столик стоял посреди огромной залы, и рассмотреть что-то толком, удовлетворив любопытство, было невозможно. Решив не доводить своё любопытство до экзальтаций, Голландец поднялся и направился к стене.

За исключением того места в комнате, где гранитным изваянием выпирал из общей картины классицизма камин-барокко, все свободное пространство стен занимали картины. Хозяин дома не без интереса наблюдал за каждым движением гостя. Вот Голландец неожиданно шагает вперед, к стене, и почти упирает нос в полотно. Потом, выпрямившись и потирая руки, словно намыливая, скользит взглядом по нескольким картинам кряду. Потом снова – интерес, и – стойка как у лягавой.

- Ваш кофе простынет.

- У меня чай, - не раздумывая, ответил Голландец.

- Странно, мне почудилось, что вы не думаете сейчас ни о чем, кроме этих картин.

- Я и о них не думаю.

- Они вам не нравятся? – попытался удивиться Евгений Борисович.

- Отчего же. Замечательные полотна стоимостью в тридцать-сорок тысяч.

- Здесь шестьдесят две картины. Полагаете, эта зала стоит около двух миллионов двухсот тысяч долларов?

Отвернувшись от стены, Голландец с уже отсутствием какого-либо интереса вернулся к столику. Глотнул чая и уселся с чашкой в кресло.

- Кто сказал – долларов? Всё это богатство стоит около двух миллионов рублей. Только чтобы выручить эти деньги, вам придется попотеть. Германовых и Зулябиных в Москве сейчас пруд пруди. Я бы рекомендовал вам сдать всё это оптом за полмиллиона. В художественной лавке Мориловых у вас возьмут. С перспективой реализовать эти вещи в течение года, - Голландец поставил чашку на стол и вынул из кармана платок.

С хозяином стали происходить заметные перемены. В момент появления в его доме Голландца он почти засомневался в том, что вчера именно с ним разговаривал по телефону. Очень уж мало было в этом, вольно распоряжающимся своим внешним видом человеке мотива, напевая который, можно было перенестись в мир искусства. Но сейчас он убеждался, что данные ему характеристики принимают достоверные очертания. Надо же, за две минуты выяснил Германова и стоимость определил почти в цвет. Ошибся только в том, что как раз за полмиллиона рублей Евгений Борисович эти полотна и купил. И как раз в лавке Морилова. Нужно было придать зале цвет, и он через Морилова вывез из мастерской Германова и Зулябина шестьдесят одну картину.

- Мне говорили, что помимо предвидения и художественного нюха вы обладаете ещё и даром эксперта.

- Художественный нюх… - повторил Голландец и в глазах его блеснули искорки. - Кто-то сильно преувеличил мои преимущества. Поверьте, недостатков во мне куда больше. Впрочем, как вам угодно. Я же за деньги работаю, поэтому – как вам угодно.

- Я бы не хотел, чтобы недостатки эти возобладали над вашими талантами, Голландец, потому что дело, о котором мы сейчас заговорим, не терпит ошибок.

- Тогда, быть может, сразу и - к делу? Потому что я и чай, признаться, не люблю. Предпочитаю свежевыжатые соки и простую воду.

- Вы правы. К делу. Вы курите?

- Нет. Это вредно для здоровья. Но терпим к курящим. Так что если вы хотите в моем присутствии убить пяток минут жизни, извольте, - и Голландец улыбнулся. - Так в чем же суть дела?

- Что вы знаете о Ван Гоге?

- Всё.

Евгений Борисович с растерянностью стал наблюдать за тем, как Голландец, вынув из кармана чупа-чупс, стал сдирать с него ярко-красную обертку.

- Не слишком ли отвечено? – тихо полюбопытствовал он.

- Как спрошено, так и отвечено, - Голландец сунул леденец в рот и поднял глаза на хозяина дома. Пытаясь понять, какие чувства он вызвал своими ответом, он не находил ничего кроме озабоченности тем, как бы Голландец не подумал, что Евгений Борисович ему верит. Человек, живущий в особняке за двадцать миллионов долларов, на работе своей, приносящей ему доход, выглядит, конечно, иначе. Скорее всего, подумал Голландец, этот мальчик деспот. Только что расцветший бутон цветка помидора, рядом с которым загибается вся растительность вокруг. Помидор подминает под себя всё цветущее, позволяя лишь развешивать бледные худосочные листья. Вот и складочка вертикальная меж бровей пролегла. На работе она напряжена, и в приемную его заходят, не в силах избавиться от непреодолимого желания оттуда побыстрее выйти. Но здесь, дома, оказавшись перед лицом неизбежности, которую не задавишь юной, разглаживающейся от удивления одного только, складкой, он выглядит иначе. Как и положено молодому человеку, прожившему четверть века. Мальчик безусловно умен, но беззащитен.

- Послушайте, поскольку алгоритм нашего разговора затягивается, - подумав, куда девать чупа-чупс, Голландец положил его на блюдце. – Вы сейчас предпринимаете попытки меня заинтриговать. Подвести к теме способом, который устарел в годы моей юности. – Голландец встал и снова направился к западной стене. – Что я знаю о Ван Гоге, вы спросили. Я ответил – всё. Это значит, что я знаю все известные искусствоведам его картины. Естественно, если какое-то из полотен до сих пор находится где-нибудь в курятнике, что в своё время случилось с «Портретом доктора Рея», то она не известна экспертам. Получается, что неизвестна и мне. Вчера вы сказали, что речь идёт о картине. Сейчас спросили о Ван Гоге. Стало быть, тема нашего разговора: неизвестная картина Ван Винсента, которую у вас похитили… Вот это не Германов, - Голландец пощелкал пальцем по раме одной из картин. В зале раздался вульгарный стук ногтя по лакированному дереву. – И не Зулябин. Это жалкая попытка имитировать Ван Гога кем-то из мне неизвестных. А я-то всё думал, что меня раздражает на этой стене… Можете подарить её какой-нибудь воинской части. Но только, упаси боже, не детскому саду. Нации нужны здоровые дети.

- Это я писал.

Голландец с улыбкой развернулся.

- Думаете, начну извиняться?

- Не думаю.

- Правильно делаете. Каждый должен заниматься своим делом. Пусть картины пишет Германов, если уж другим образом заработать на хлеб не может. Но вернемся к Ван Гогу, - и Голландец занял выжидательную позу.

Ещё усаживаясь, он исподлобья бросил взгляд на Евгения Борисовича. Убедившись, что попутные темы, как то – чай, курение – исчерпаны, он скрестил руки на груди и, уже не стесняясь, вонзил пронзительный взгляд в хозяина дома.

- Видимо, мне нужно начать с самого начала, господин… Голландец, - Евгению Борисовичу было рекомендовано обращаться к гостю так, и он сейчас чувствовал себя неловко от необходимости выполнять это правило. Выглядело всё как-то забавно, несерьезно.

Напольные часы в углу залы начали долбить. Издаваемый двухсотлетним хронометром звук немногим отличался от перезвона любого благовеста Московской области. Слава богу, подумал Голландец, не меняя выражения лица, что сейчас всего лишь два. Но когда часы ударили в третий раз, он понял, что стучать им ещё одиннадцать. Это пошло на пользу разговору. Евгений Борисович чуть обмяк, выжидая, и успокоился.

- В сорок пятом году прошлого века моего деда, возвращающегося из Берлина, занесло во Францию. По неинтересным нам сейчас причинам он там сначала задержался, а потом остался. Потому что возвращаться после было глупо… Там он встретил любовь, женился и осел, пустил корни. У него была мастерская по изготовлению мебели. В шестидесятом родился мой отец. Он почти не говорит по-русски, продолжает во Франции дело деда. Но в России у деда осталась жена…

- Ты посмотри, - ухмыльнулся Голландец, - какой неожиданный курбет. Действительно, возвращаться деду было глупо.

- Не иронизируйте, - Евгений Борисович нахмурился. – Война тогда поломала много судеб…

- Но не вашего деда, - отчего-то заупрямился Голландец. – Впрочем, простите, я вас слушаю.

Молодой человек кашлянул. Потер ладони и, глядя в пол, снова заговорил.

- Не знаю, совесть растревоженная тому причиной была, или размолвка с женой-француженкой, которая, как и муниципалитет Марселя даже не догадывались о браке деда в СССР, да только в один прекрасный момент он оказался в Союзе.

- А что же его французская жена?

- Она ещё до отъезда деда ей стало нездоровиться и она слегла в больницу.

- Какую больницу?

- Не знаю, что-то с почками. А дед вернулся в Союз. С собой он привез меня и большую сумку вещей.

- Он вас выкрал?

- Совершенно верно, - Евгений Борисович кивнул. – В возрасте года от роду я оказался с ветреным дедом в стране, где у нас не было ни жилья, ни средств к существованию.

- Вы сказали – ветреным дедом?

- Разве человек серьёзный поедет в конце восьмидесятых в СССР, да ещё с трехлетним внуком на руках?

- Дальше, - попросил Голландец.

- Но он вернулся не просто в СССР, из которого сорок лет назад бежал. Он вернулся к бабушке.

- Так.

- И с восемьдесят восьмого года до минувшего понедельника они жили вместе.

- А что случилось в понедельник?

- Дед умер.

- От чего?

- Странный вопрос. От старости. Отчего же ещё умирают люди в девяносто лет?

- Иногда в девяносто умирают от топора в голове. А бабушка?

- Бабушка ещё жива. Она-то и стала причиной того, что я десятый день не нахожу себе места.

- Это как-то связано с картиной?

- Стал бы я рассказывать, если бы нет, - Евгений Борисович повел плечами, словно рубашка под пиджаком прилипла к спине. – Перед смертью, в течение недели, дед рассказывал бабушке о своей жизни во Франции. Он, видимо, чувствовал, что отдает концы.

- Как-то вы о дедушке…

- Если бы не его внезапно пробудившаяся любовь к жене, которую он полвека не видел, я бы спокойно мастерил мебель в мастерской отца и не имел тех хлопот, которые сводят меня с ума сейчас!

- Вы лжете.

- Лгу, - подумав, произнес молодой человек. – Я лгу. Не хотел бы я сбивать кресла и ковыряться в обивке. Меня моя жизнь вполне устраивает.

- А зачем лжете?

Евгений Борисович раздраженно встал из кресла и стал ходить вокруг столика. Когда он заходил за спину Голландца, тот начинал его рассматривать в зеркале двери.

- Моя жизни изменилась. Как день меняется на ночь, понимаете? С того самого момента, как в дом была внесена эта картина. Все мысли мои о ней, я не могу работать…

- Причем здесь бабушка?

- Это она отдала мне картину.

Внезапно молодой человек остановился за креслом Голландца и оно пошатнулось. Соображая, не примеряется ли благочестивый джентльмен топором, Голландец обернулся. И тут же, коснувшись щекой носа Евгения Борисовича, отпрянул.

- Вместе со мной дед привез в Союз картину, - остервенело зашептал Евгений Борисович ему в ухо. - Полотно размером сорок два на шестьдесят три сантиметра!.. – шипящие, щекоча ухо, забирались в ухо Голландца и казалось ему, что кошка, вытянув свой шершавый язык, пытается вылизать ему барабанную перепонку.

- Значит, на картине и остановимся, - решительно заключил он, пытаясь подняться.

- Нет!.. – руки молодого человека, чего от него ожидать до сих пор было невозможно, вдавили крепкое тело Голландца в кресло. – Не на картине… Мы успеем о ней поговорить… Хотите выпить? – так же неожиданно предложил он.

Голландец поднял на него глаза. Ему на лоб с лица Евгения Борисовича упала капля. Голландец развернулся и, выбираясь из захвата, поднялся на ноги. Теперь он мог без труда рассмотреть хозяина дома. По вискам Евгения Борисовича, соревнуясь друг с другом, бежали де капли. Лоб его покрылся испариной, взгляд блуждал.

Опустив, наконец, руки, которые тут же стали ватными, Евгений Борисович шагнул к столику и поднял с него серебряный колокольчик.

Очень скоро на его короткий перезвон появился некто, в ком Голландец безошибочно угадал дворецкого.

- Принесите коньяк, - потухшим голосом приказал молодой человек.

- Мне кажется, не помешала бы и валерьянка, нет?

Молодой человек внимательно посмотрел на Голландца. Так смотрят на монету, ценность которой мешает определить слой ржи.

- Вы думаете, я сошел с ума?

- Я думаю, нам пора поговорить о картине. Обсудить финансовую сторону следки и либо ударить по рукам, либо расстаться.

- Однако я всё-таки закончу свой рассказ.

- Конечно, - и Голландец потянулся к бутылке. Сию минуту ему не хотелось противоречить хозяину дома.

ГЛАВА II

- Картина, которую привез дед, принадлежала его второй жене, француженке. К ней, если верить рассказу бабушки, она перешла от матери. А матери – от её матери…

«В такие минуты бываешь счастлив, что Ван Гог умер всего-то в позапрошлом веке, - подумал Голландец. – Если бы у него отняли полотно Рубенса, жить бы мне здесь до пятницы»

- Последний в списке владелец картины, сведениями о котором я располагаю, это и есть бабушка французской жены моего деда: Колин Гапрен. Вам знакомо это имя?

- Впервые слышу, - смакуя коньяк, признался Голландец.

- В тот момент, когда картина оказалась у неё, она жила в Мартиге. Это юг Франции, портовый городишко, в шестидесяти километрах по железной дороге от Арля.

- Редкое упоминание Арля наполняет ваш рассказ хоть каким-то смыслом. Арль – это последний этап жизни Винсента.

- Не торопитесь, не торопитесь… - устало пробормотал Евгений Борисович. – Всё только начинается… Колин Гапрен – это тётка Рошели, девушки из борделя на улице Риколетт в Арле.

Голландец опустил рюмку, которую успел поднести к губам и остановил взгляд на Евгении Борисовиче.

- Вам осталось только сказать, что проститутке Рошели – она же Габи - картину подарил Ван Гог.

- И не подумаю. Я не собираюсь вас эпатировать, я предлагаю вам историю, которая, быть может, поможет вам вернуть мне картину, - выдержав паузу, которой оказалось достаточно, чтобы опустошить содержимое до краев наполненной рюмки, Евгений Борисович ещё некоторое время сидел неподвижно, но не блаженствуя от ощущений после выпитого, а просто предоставляя возможность жидкости спокойно закончить свой путь. Голландец готов был поклясться в этом После этого Евгений Борисович продолжил. – Эту картину проститутка Рошель, приехав в Сен-Реми, купила у доктора Рея за тридцать франков. После чего, бывая в гостях у тётки, оставила до лучших времен.

- «У доктора Рея» – вы имеете в виду того Рея, который… - Голландец поднял руку.

- Я думал, вы знаете о Ван Гоге всё, - с иронией бросил молодой человек.

- Во Франции Реев как в Москве Петровых. Я просто хотел уточнить – доктор Рей – это тот самый Рей, что был лечащим врачом в больнице для душевнобольных в Сен-Реми?

- Именно так. Это тот самый доктор Рей.

- А как картина Ван Гога, о которой мы, к моему великому сожалению, даже не начали ещё говорить, оказалась у доктора Рея? – поставив на стол полную рюмку, Голландец сцепил пальцы в замок. - Я знаю историю одной картины, подаренной Рею Ван Гогом – это портрет самого доктора. В последствие Рей заложил им дыру в своем курятнике, чтобы несушек не тревожили ветра, а одиннадцать лет спустя он его оттуда вытащил и продал за полтораста франков. Спустя ещё некоторое время картина оказалась в руках русского коллекционера Щукина. Он купил полотно в одна тысяча девятьсот восьмом году в парижской галерее Дрюэ, а потом подарил Пушкинскому музею. Мне жаль реставратора Елену Москвину, которая над этим холстом… Впрочем, это к делу не относится… Надеюсь, не об этой картине мы говорим сейчас, Евгений Борисович? – Голландец почесал «замком» подбородок. - Мне бы очень не хочется сойтись на одной дороге с сотрудниками Роскультурохраны.

Молодой человек свирепо выдохнул через нос и стал проявлять признаки беспокойства.

- Дьявол меня порви, господин Голландец!.. Я пытаюсь придать свою рассказу академическую ритмичность, но из-за ваших врезок он уже даже мне самому кажется бредом сумасшедшего!.. Позволите мне договорить до конца, или хотите поговорить о «Портрете доктора Рея»? Если последнее, извольте! Я знаю о нём не меньше вашего!..

Голландец, который порядком устал в этом доме, осторожно откинулся на спинку кресла. Точнее – утонул в ней.

- Это «Ирисы в вазе», - сказал вдруг успокоившийся Евгений Борисович и поднял на Голландца полный опаски взгляд. Но тот, даже не поведя бровью, сидел в кресле словно мёртвый.

- Вы слышали, что я только что сказал?

- Слышал.

- И почему никак не реагируете?

- Это не будет врезкой?

- Прекратите ерничать.

- Будь по-вашему, - согласился Голландец и наклонился к столику. – Но сначала один вопрос. Каким годом датированы ваши «Ирисы в вазе»?

Молодой человек провел рукой по брючине так, словно собирался разгладить стрелку.

- Одна тысяча восемьсот восемьдесят девятым годом.

- Замечательно, - Голландец дернул головой и закинул назад упавшие на лоб волосы. – Начну с того, что тема ирисов захватила Ван Гога с одна тысяча восемьсот девяностого года. В принципе разговор на эту тему уже может быть закончен. Но вопреки здравому смыслу я его продолжу.Итак, всего Винсентом Ван Гогом было написано четыре полотна, на которых присутствуют ирисы в вазе. Одна из них находится в ньюйоркском Метрополитен-музее, вторая – в амстердамском Музее Винсента Ван Гога. Другие в частных коллекциях, но из вашего рассказа видно, что они не имеют к вашим ирисам никакого отношения. И больше ирисов в вазе Ван Гог не писал.

- Значит, вы не всё знаете о Ван Гоге, - и Евгений Борисович нервно рассмеялся.

- Получается, так. - Отмечая про себя резкие перемены в настроении молодого человека, Голландец постепенно приходил выводу, что картина для него – не просто картина. Она имеет для него значение большее, чем просто произведение искусства или предполагаемая за него сумма. – А почему вы решили, что это Ван Гог?

- Я похож на человека, который поверил бы на слово родному дедушке или, того лучше - бабушке?

- Кто проводил экспертизу?

- Жданов. Потом Гессингхорст.

Голландец расслабил веки и они прикрыли глаза. Жданов – специалист экстра-класса. Когда нужно проанализировать полотно, выводить в свет которое преждевременно или невозможно, появляется Жданов. Репутация у него такая же тёмная, как и картины, которые он исследует. Но Гессингхорст проводит экспертизы для Сотбис, когда другие эксперты поднимают руки вверх. За достойный гонорар Гессингхорст даст и мотивированный ответ, и возьмет обет молчания. Эти две личности сами требуют тщательной экспертизы, но спорить с их мнением всегда затруднительно. Во всяком случае, ещё ни один из них не ошибся, и ни один из них за деньги не солгал. Потому, наверное, к ним и обращаются за помощью такие, как Евгений Борисович.

- Меня смущает формат полотна. Ван Гог не писал картины на холстах, размером сорок два на шестьдесят три сантиметра.

- Президент японской компания «Ясуда», купивший в восемьдесят восьмом «Подсолнухи» Ван Гога за двадцать пять миллионов фунтов, тоже поначалу впал в прострацию. Когда выяснилось, что картина написана на холсте из джута, который Ван Гог никогда не использовал.

- Дорогой Евгений Борисович, - отставляя рюмку в сторону и снова утопая в кресле, Голландец прищурился, словно в глаза его ударил свет. – Великие мистификации – особенность минувшего века. Я, например, уверен, что «Подсолнухи», что хранятся в «Ясуде», и есть подделка. И больше доверяю я тем, кто твердо уверен в авторстве Гогена, а не Ван Гога. Картина оттого не становится дешевле, но сам факт, что надули, для главы «Ясуды» категорически недопустим. Он заплатит ещё двадцать пять миллионов фунтов стерлингов, чтобы авторство Ван Гога было доказано способами далекими от беспристрастных, коль скоро иные невозможны. Или сделает харакири.

- Это просто слова, господин Голландец.

- Это не слова. Я знаю, у кого находятся настоящие «Подсолнухи». А вот теперь можете считать это просто словами. Какую цену установили Жданов и Гессингхорст для ваших «Ирисов»?

Евгений Борисович снова звякнул в колокольчик. Появился дворецкий. Ему было велено распорядиться насчет кофе и свежевыжатого сока. За дворецким закрылась дверь, и молодой человек сказал:

- Жданов определил стоимость в двадцать пять миллионов долларов. Гессингхорст называть сумму отказался. По непонятным мне причинам.

- Отказался?

- Вот именно.

- Гессингхорст отказался?.. Может, это был не тот Гессингхорст?

- Не беспокойтесь, тот самый. Яков Николаевич. Я не в первый раз обращаюсь к нему. Он сказал, что приболел и плохо себя чувствует.

Голландец в неразберихе чувств пошевелился в кресле.

- Но осмотреть полотно здоровья у него, тем не менее, хватило?

- Вот именно. Однако он подтвердил ждановскую оценку, то есть, вероятность стоимости полотна в двадцать пять миллионов, заметив при этом, что за него с равным успехом может быть заплачено как сто миллионов долларов, так и сто тысяч долларов.

- Разумеется. Всё зависит от своевременности появления картины и истории её написания. Хотя Ван Гог всегда своевременен. За год выставляется не более двух-трёх его работ… - Голландец потянулся к столику, где лежал на блюдце его чупа-чупс. - Но остановимся на цене, которую заявил Жданов. Вам известны условия моей работы?

Евгений Борисович снисходительно, словно вынужденно соглашаясь с общепринятыми нормами, кивнул.

- Да, меня предупредили люди, к которым я обращался с просьбой подыскать хорошего специалиста… Вы берете один процент от начальной цены картины и не называете имя человека, её похитившего.

- Всё верно. И половину – сразу.

- Один вопрос, - поспешил молодой человек, и на щеках его появились небольшие, с рублевую монету, розовые пятнышки смущения. - Для удовлетворения любопытства, господин Голландец, если позволите… С одним процентом все понятно, хотя на фоне общей стоимости картины сумма приличная… Но почему вы скрываете имя вора? Ведь его задержание облегчило бы вам работу в будущем?

Здесь, в помещении, где пахло красками и древесиной, Голландец чувствовал себя раскованно.

- Поэтому безутешные коллекционеры и обращаются ко мне, а не к другому – я речь веду о коллекционерах разумных. Именно потому, что я никогда не отдаю воров в руки правосудия или на растерзание владельцам, я знаю всех, кто способен унести полотно. Красть Ван Гога, Моне, Сёра или Дега возьмется либо идиот - по случайности, либо профессионал под заказ. Поэтому, когда я выясняю, у кого находится картина, я приезжаю к нему. Продать мне украденное всегда выгоднее, чем искать покупателя или оказаться в поле зрения обнесенных тобой людей.

- Продать?! Вам?

- Разумеется. Для этого я и беру часть гонорара вперед. - Голландец почувствовал в кармане вибротряску телефона, вынул его, посмотрел на табло и отключил. – У каждого свои принципы, Евгений Борисович. Принципы людям или помогают жить, или мешают. Мне они позволяют иметь финансовую независимость от неблагоприятных стечений обстоятельств, кризиса и прочей хери. Ваше любопытство удовлетворено?

- Вполне. Каким образом должен произойти расчет?

- Один процент от двадцати пяти миллионов – двести пятьдесят тысяч долларов. Половину этой суммы вы сегодня перечислите на счет, который я укажу, оставшуюся сумму вы передадите мне, когда я верну вам Ван Гога. И я прошу вас не совершать ошибки, которой подвержены большинство людей, со мной незнакомых.

- О чем речь? – пятнышки на скулах молодого человека увеличились.

- Некоторые неразумные коллекционеры, пускают мне вослед частных детективов. Это неправильное решение.

- Признаться, именно это я и хотел сделать только что. Как вы догадались?

- Вы все предсказуемы как крокодилы.

Бросив на столик визитку, на которой были указаны реквизиты банка и ничего больше, Голландец поднялся.

- Рад был познакомиться. А сейчас не могли бы ваши люди меня отвезти туда, где нашли – к Большому театру.

- Никаких проблем, - заверил Евгений Борисович. - Один вопрос напоследок…

Голландец остановился на полпути к выходу.

- Почему – Голландец?

- В студенческие годы, когда денег всегда мало,а желудок не желает прислушиваться к звону монет в кармане, я собрал за городом грибов и пожарил их у себя в комнате. Это было очень вкусно. Но, поскольку в грибах я разбирался тогда не так хорошо, как сейчас в Делакруа, я пожарил не те. И почти сутки находился в плену волшебных снов. Точнее сказать – в коме.

- Простите, что затронул неприятную для вас тему.

- Вы не правы, - Голландец в истоме потянулся. - Это очень приятная тема…

Поднявшись, он шевельнул плечами и направился к двери. Взявшись за ручку, он некоторое время крутил её, стараясь не клацать замком.

- Что, если эти ваши «Ирисы в вазе» - не Ван Гог, а Гоген? Он любил, знаете, копировать друга. Или, того хуже – Джона Майата или Шуффенекера?

- Вы ставите под вопрос репутации Жданова и Гессингхорста?

- Это не я, это они поставили, приехав к вам для производства нелегальной экспертизы и оценки картины.

- Вы тоже приехали не по вызову Пушкинского музея, не так ли?

Голландец посмотрел на молодого человека взглядом, в котором искрился сарказм.

- Разница между мной и ими в том, что мне плевать на репутацию. И никто не сможет запретить мне искать картины. - Оттолкнув от себя дверь, Голландец вынул из кармана телефон. – Хорошо, Евгений Борисович, закончим этот разговор. Я найду вам то, что Жданов оценил в двадцать пять миллионов долларов.

- До встречи, - согласился хозяин дома.

- Последний вопрос разрешите?

- Пожалуйста.

- Где сейчас бабушка? Я имею в виду ту, к которой вернулся дед?

- После смерти деда она почувствовала себя неважно… Мне пришлось её госпитализировать.

- Последний в списке владелец картины, сведениями о котором я располагаю, это не бабушка французской жены вашего деда. Потом была его французская жена, потом ваш дед, а после – ваша бабушка в России. Сейчас владелец – вы.

- Я имел в виду законного владельца…

- Ваш дед украл картину у французской жены?

Хозяин дома стал барабанить пальцами по ноге.

- Не нервничайте, я не из Интерпола.

- Всё таки, когда говорят о владельце картины… Имеют в виду именно законного владельца…. Вы меня понимаете?

- Я вас понимаю. Но для этой картины юридические факты не имеют никакого значения. Эта картина всецело принадлежит тому, кто ей в данный момент владеет.

- Что вы хотите этим сказать?

- Пока ничего. Стационар, в который вы поместили свою русскую бабушку, он какого профиля?

- Кардиологический.

- Понятно.

Голландец развернулся, чтобы уйти, но в этот момент услышал за спиной звук упавшего на пол стула. Он обернулся, когда хозяин дома был уже рядом с ним. Схватив Голландца за плечи, он рванул его на себя так, что затрещали рукава рубашки.

- Мне нужна эта картина, понимаете?! Нужна!.. Верните её мне и получите всё что хотите!..

Голландец внимательно всмотрелся в глаза Евгения Борисовича. Ему казалось, что взгляд хозяина дома метался по его лицу, но не находил точки опоры.

Дверь открылась. Несоответствие появившихся звуков теме разговора в переговорной возбудили интерес двоих, известных Голландцу мужчин. Убедившись, что причин для беспокойства нет, они успокоились и обмякли.

- Теперь вы понимаете, почему я так одеваюсь? – спросил Голландец у одного из них и повернулся к остывшему Евгению Борисовичу. – Я постараюсь.

- Постарайтесь! Иначе я не смогу ни спать, ни есть!

И Голландец покинул этот дом.

Выйдя на Петровке, он пешком добрался до Большого. Лавочка, на которой он сидел в полдень, была занята. Двое молодых людей, немногим младше Евгения Борисовича, взасос целовались на ней. Один из парней закинул на приятеля ногу, второй держал его голову обеими руками. Пройдя мимо, Голландец вставил в гнездо штекер наушников, включил запись и сел на другую скамейку. Барбара Фритолли взяла с той ноты, на которой её прервали, заслонив Голландцу солнце.

Осторожно раскрутив вторую пуговицу, он вынул предмет, похожий на копеечную монету и опустил в карман.

Через двадцать минут, дослушав до конца, он снял со спинки скамейки руки, освободил уши от наушников и открыл глаза.

- Лжец, - тихо, но уверенно произнёс он. И загадочно улыбнулся.

Ещё минуту задумчиво смотрел на Аполлона, управляющего лошадьми на крыше театра.

«Я был прав», - он ещё не успел подумать об этом, как рука скользнула в карман.

Нажав кнопку быстрого вызова, Голландец ещё раз посмотрел на Аполлона.

- Гала, это я. Евгений Борисович Лебедев, - назвал адрес. – Это не всё. Его дед, вернувшийся в СССР в конце восьмидесятых из Марселя. Его незаконная жена Колин Гапрен, из Марселя. Мать Гапрен. Бабушка Гапрен. Законная жена деда Лебедева в России, которая умерла в прошлый понедельник. Меня интересует, где и при каких обстоятельствах умерли эти люди.

- Хорошо, - в трубке закончился стук клавиатуры. – Как всегда – срочно?

- Я мной спектакль Виктюка.

- О. Значит – очень срочно.

Гала любила театр Виктюка. Где-то очень глубоко, на дне оператора КРИП, отголоском прошлой жизни покоилась и изредка шевелилась любовь к спектаклям Виктюка. Чем он брал эту бесчувственную душу, Голландец не знал. В КРИП никто ни о ком не знал.

Арль, 1899 год…

Гоген качнулся, отвел взгляд и направился к своему холсту. Он собирал краски в ящик. Он выполнял эту работу с меланхоличной педантичностью, каждой краске в его ящике было предназначено свое место. Приехав в Арль, он обнаружил в приготовленной Винсентом для них комнате неподдающийся описанию хаос. Десятки, сотни выдавленных, использованных и едва початых тюбиков с красками заполняли ящик Ван Гога, стол его и подоконники. Сам Винсент имел склонность к беспорядочным беседам, неожиданно переваливаясь с одной темы на другую: с Доде на Евангелие, с Евангелия – на Рубенса. Попытки Гогена отыскать причинно-следственные связи в рассуждениях друга, которыми он мог бы объяснить непрекращающийся конфликт между его живописью и убеждениями, не добирались и до середины пути от тьмы до ясности. Винсент путал нити рассуждений Поля космической непоследовательностью, одновременно высказывая презрение к Энгру, вставая в своих рассуждениях на колени перед Рубенсом и, не вставая с колен, восторгался Монтичелли. Спорить с Винсентом в такие минуты было особенно бессмысленно, поэтому он лишь приводил рабочее место в порядок, слушая, как назвавший его другом человек бормочет, не вставая со стула:

- Картины, цены на которые задраны, могут упасть. Возразите же мне, скажите, что Хаан и Исааксон могут упасть? И я не раздумывая воскликну: да! Могут, Поль! Но только – в цене. Потому что Хаан всегда будет Ханом, Исааксон – Исааксоном, и отрицать это столь же глупо, как отрицать, что чеснок вонюч. И сколько предлагают за их картины - мне безынтересно!

- Рембрандту тоже безынтересно, сколько сейчас предлагают за его картины, - закончив уборку, Гоген хлопнул крышкой ящика. – Потому что ему не нужно покупать себе табак и хлеб. Винсент… Я обещал писать ваш портрет, когда вы работаете над своими подсолнухами. Скоро я его закончу, но не хотели бы вы сейчас посмотреть?

Живо встав со стула и бросив кисть на свой стол, в ящик, заполненный грудой тюбиков, Винсент быстро пересек комнату и зашел в пространство перед полотном, услужливо освобожденное Гогеном.

Через минуту Гоген услышал совершенно спокойный, чистый, уже лишенный волнения голос Ван Гога:

- Это совершеннейший я, но только ставший сумасшедшим.

И рассмеялся. Он вышел из комнаты, по обыкновению оставив все там, где позабыл.

Через два часа они, шествуя рядом и коротко переговариваясь, направлялись в кафе мадам Жину. Их отношения портились с каждой минутой. В Арль Гоген приехал по просьбе Винсента, поверив в создание свободной ассоциации художников. И теперь понимал, что ужиться с этим тяжелым во всех отношениях человеком ему не удастся. Мысли о возвращении в Париж стали посещать Гогена все чаще и, казалось, он искал уже не причины, а повод разорвать связь и уехать. Жить с Ван Гогом в одном доме было для него мучением.

Легкую, почти невесомую недоплату за обеды Винсент компенсировал, как ему казалось, дарением супругам Жину, совладельцам кафе, их портретов и видов Арля. К этому дню мадам получила уже семь, последний был вручен ей всего неделю назад. Сначала мадам хотела вывесить их на стены заведения, но муж выразил мнение, что из-за этих, гроша ломаного не стоящих холстов, он если не будет поднят на смех, то только потому, что никогда их не развесит. Однако если бы он развесил и на смех его не подняли, то желающих проводить время в кафе, где чествуют бездарность, поубавится. Поэтому их ужасно выписанные портреты стояли на первом этаже их дома, под лестницей, Винсенту же сказано было, что кафе – слишком примитивное место для вывешивания его картин. И Ван Гог несколько раз, забывая, что уже говорил об этом, доверял Гогену их общий маленький секрет: портеры хозяев кафе висят в их доме, в гостиной.

- Браво, - всякий раз отвечал Поль.

В отличие от мужа постаревшая, но не утратившая красоты мадам Жину любила Винсента. Ей был по душе его бесхитростный, открытый, похожий на южный, темперамент.

За столиком Поль заказал рагу, его спутник, не раздумывая, попросил абсенту.

- Винсент… - взмолился Гоген.

- Поверьте, я не хочу есть. Честное слово, - Вон Гог посмотрел куда-то в сторону и сказал приблизившейся хозяйке. - Абсент, мадам.

Печально улыбнувшись, мадам Жину поинтересовалась, не будет ли мсье Ван Гог столь любезен отведать рагу из молодого барашка. Платить за него не нужно, сказала мадам, поскольку совершенно ясно, что за картины, которые висят в её доме, пожелай она продать их, были бы выручены куда большие деньги, чем одна порция бараньего рагу раз в неделю.

- Только абсент, мадам Жину, - с упрямством голодного человека повторил Винсент.

- Как вам будет угодно, - с нескрываемой печалью произнесла хозяйка и наконец-то обратила внимание на Гогена. Он, вкушающий баранину, выглядел куда свежее своего спутника, и мадам, желая сказать добрые слова обоим одновременно, сказала: - Мсье Гоген, вы пишите почти так же хорошо, как и мсье Ван Гог. Очень редко удается увидеть рядом двух художников, дорожащих дружбой своей столь же трепетно, как и врученным господом талантом.

Вилка Гогена замерла на полпути. Подозревая, что ослышался, что по дряхлости своей эта южанка просто перепутала порядок произносимых имен, он посмотрел сначала на неё, потом на допивающего абсент Винсента.

- Когда-нибудь, мсье Ван Гог, - повернувшись к Винсенту, продолжила мадам Жину, - я думаю, что случится это скоро, ваши картины будут чего-нибудь стоить.

Гоген был единственный, кто понял, что его только что оскорбили дважды.

- Когда это случится и вы задумаете продавать их, не берите меньше ста пятидесяти франков, - торопливо посоветовал Винсент. – А последний ваш портрет, мадам Жину, мог бы уйти и за двести! Но если только вы потрудитесь найти известного в Париже торговца. Если хотите, можете обратиться к брату моему Тео, - и Ван Гог благодарно улыбнулся. Рагу бесплатно ему предложили здесь впервые.

- Я думаю, мадам Жину незачем беспокоиться некоторое время, - ровно произнес Поль, дожевывая и глотая. – Некоторое продолжительное время, - вытерев рот салфеткой, Гоген откинулся на спинку стула.

- Ещё раз абсент, мадам, - сдавленно попросил Винсент.

- Глупо, очень глупо, - снова заговорил Гоген, когда хозяйка отошла за заказом, - глупо отказывать себе в еде, потому что мои картины имеют успех, а ваши… - он посмотрел вслед уходящей мадам Жину. - Я и ваш брат Тео – вот на чем держится зародыш задуманной вами ассоциации художников. Мы скромно пополняем кассу, но кто из нас упрекнул в этом вас, Винсент? Не все получается на первых порах, выразить свое видение бывает подчас невыносимо тяжко…

Схватив наполовину наполненный абсентом стакан, Винсент изо всех сил, обливая себя и скатерть, запустил его в голову Гогену. Стон, вырвавшийся в этот момент из его груди, заставил мадам Жину поднять голову.

Рухнув грудью на стол, Гоген с облегчением услышал за спиной своей грохот разбившегося о стену стакана.

- Чёрт бы вас побрал, Винсент! – глухо вскричал он, вскакивая навстречу обмякающему приятелю. – О, чёрт бы вас побрал!..

Перехватив его тело поперек, он выволок Винсента на улицу.

- Очнитесь, сумасшедший!.. – раз за разом повторял он, врезая в исхудавшие щеки почти потерявшего сознание от голода Ван Гога пощечины. – Придите же в себя, безумец! – и с последним ударом из разбитого носа Винсента вырвалась, торопясь, точно опаздывая на свидание с воротником, тонкая струйка крови.

Через четверть часа, втащив потерявшего способность мыслить Винсента в комнату, он с размаху бросил его на постель. Сам же, тяжело опустившись на пол, запрокинул голову так, что она оказалась как раз на бедре приятеля.

- Я сойду с ума… - шепча шелестящим шепотом, частил Поль. – Я здесь сойду с ума… Он доломает то, что во мне ещё цело… Впрочем, что целого во мне осталось?.. Способность писать натюрморты на фоне ушедшей и уведшей детей истеричной дряни? Общество проституток и дружбы зараженным одной их них гонореей одуревшим художником… Боже мой, это всё чего оказался я достоин, перевалив через вершину жизни… - он посмотрел на лежащего на спине Винсента, на впалые щеки его, покрытые трехдневной, мутно сверкающей на солнце рыжей щетиной, почувствовал несвежий запах, доносившийся из его рта и поморщился.

Поднявшись, он разыскал в комнате, бывшей одновременно и мастерской, початую бутылку абсента. Ничего другого тот не пил. Приложившись, Поль с удовольствием влил в себя несколько ресторанных порций, а после с отвращением поморщился и со свистом выбил из себя:

- Завтра я оставлю его…

Но следующим утром Винсент, проснувшись, проговорил конфузливо, но как-то очень убедительно:

- Милый Гоген, я весьма смутно помню, что делал вчера вечером, но почему-то мне трудно перебороть желание извиниться перед вами. Я… не знаю за что, но простите, ради всего святого.

Но разве был правдив с собой Поль, когда пообещал покинуть Винсента! Сейчас он его не мог оставить его.

- Я прощаю вас, дорогой Винсент, - страстно ответил он, - но призываю господа в свидетели! – если вчерашнее самым удивительным образом повторится, клянусь, я убью вас!

Вечером этого же дня, приготовив в комнате для себя ужин и ощутив необходимость прогуляться по узким улочкам Арля, Поль наскоро перекусил и вырвался прочь из этого дома. Дышать каштанами и розами хотел он, и вернулся бы домой вполне пресыщенный хорошим, но не успел миновать центральную площадь города, как услышал за спиной шаги. Так небрежно и неуважительно к себе частить которые мог только один человек. И шаги эти Поль распознал бы среди сотен известных ему людей и десятков тысяч незнакомых…

Предчувствуя беду, он обернулся и увидел Ван Гога. Винсент с безумным исподлобья взглядом, с влажными от пота висками стоял в трех шагах от него и сжимал бритву в руках так, как всегда сжимал кисть перед последним мазком.

Бежать? – пронеслось в голове Гогена.

Он мог бы спастись, разорвав между ними расстояние, он был здоровее во всех отношениях. Но припомнилось вдруг ему, что признаки испуга сумасшедших, как и собак, никогда не удовлетворяют их элементарных претензий на собственное превосходство. И тогда Гоген, опустив руки и перестав моргать, сделал шаг навстречу своей смерти…

Винсент остановился, шумное дыхание его на мгновение сбилось, рука его дрогнула и он, ступив назад, вдруг развернулся и, низко склоняя голову и не шевеля руками, опущенными вдоль тела, стремительно убежал.

- Пресвятая богородица… - прошептал Поль серыми, как вчерашний фарш, губами. – Это переходит все границы, простите.

Через десять минут, ничуть не изменившийся внешне – все в том же состоянии смертельного ужаса и кромешной растерянности, он снял номер в самом лучшем отеле Арля и, пытаясь привести хоть в какой-то порядок мысли, стал шагами мерить комнату.

- Первое… письмо Тео. Рвать окончательно и бесповоротно. Второе… Второго нет и быть не может!

Ринувшись к бюро, он раздобыл из него бумагу с эмблемой отеля и чернильницу.

«Дорогой Тео! – писал Поль брату Винсента. – Обстоятельства складываются таким образом, что дальнейшее мое нахождение с вашим братом решительно невозможно. Несколькими часами до того как я сел писать эти строки, Винсент в припадке умоисступления напал на меня с бритвой. Сутками ранее он – о чем я предпочел не сообщать вам поначалу, но теперь утаивать это невозможно - в кафе мадам Жину совершенно беспричинно швырнул мне в голову граненый стакан. Я прошу вас прислать мне вырученные за последние мои картины деньги, Тео, и понять правильно мое настроение в данный момент. Я в прострации, и состояние мое легко описать красками вашего брата. Ваш Поль».

Дописав, Гоген собрался было идти отправлять его, но вдруг почувствовал, что на него навалилась чудовищная усталость. Все что он мог сделать сейчас, это добраться до кровати и, не раздеваясь, уснуть. Что он и сделал.

Утром, едва забрезжил рассвет, он тут же сел на кровати. Он только что видел Винсента, у него в руке была бритва, он что-то кричал, но Поль не понял и слова.

Однако пора было отправлять письмо.

Выйдя на улицу, он обнаружил странную суету. На площади и начале улочки, на которой было расположено кафе мадам Жину, царила неразбериха. Точка хаоса, доведенная до абсолюта. Не слишком конфузясь оттого что небрит и помят от спанья в одежде, Поль дошел до места стояния гудящей толпы. И только сейчас заметил, что это всего лишь сторонние зеваки, преимущественно – девицы салона мадам Лили. Многие из них Гогену были хорошо знакомы. Он находил в их обществе средство для борьбы с одиночеством.

Главное столпотворение происходило у дома, где он жил с Винсентом. Отчего-то волнуясь, Поль быстрым шагом направился к дому. У крыльца стояли двое полицейских: один в штатском – не узнать в нем представителя власти мог разве что приезжий, и ажан в форме. Первый курил трубку, второй – сигару. Поль медленно, водя глазами и соображая, что могло случиться этой ночью, подошел к тому, что был в штатском.

- Мсье Гоген? - не очень дружелюбно попытался познакомиться с Полем толстячок в шляпе.

- К вашим услугам.

- Я комиссар Деланье, - неохотно, словно выдавая государственную тайну, признался толстячок. – А вы художник, - последнее не было похоже на вопрос.

- Да вы просто провидец, мсье Деланье.

- Почему бы вам просто не сказать, что не удивлены моим провидением, и что имя ваше в Арле известно?

- А почему бы вам просто не сказать, что вам от меня нужно?

- Как вы распоряжались своим временем с семи часов вечера вчерашнего дня и до того момента как увидели меня?

- Лучше скажите что вам нужно.

- Мсье Гоген, я вижу вы из тех, разговор с которыми складывается удачливо только в полицейском участке, - толстячок выразительно закусил мундштук трубки и принялся изучать усы Гогена как умерщвленную в морилке бабочку.

Полем овладела тревога.

- Что с Винсентом? – дрогнув голосом, спросил он. – Вы здесь из-за него?

- Так чем вы занимались и где были в указанное мною время? - как и всякий провинциальный полицейский, комиссар Деланье был непробиваем.

- Если я отвечу вам отказом, вы вряд ли начнете рассказывать мне о Винсенте?

- Лучше бы вам не отказывать мне.

Поль занервничал. Он понимал, что произошло что-то нехорошее. И лучше бы ему, на самом деле, не вести себя как последнему идиоту, зарождая тревогу и неприязненное к себе отношение. Но справиться с собой оказалось труднее чем нагрубить толстячку.

- Послушайте вы, Деланье, или как вас там… Пошли вы к черту! Я иду к себе домой!

И, тронув плечом плечо полицейского, наслаждающегося сигарой на пропитанном ароматом ирисов воздухе, Гоген направился к входу.

- Пусть идёт, - разрешил комиссар.

И Гоген услышал шаги Деланье за своей спиной.

Шагнув в прихожую, Поль почувствовал легкое недомогание. Весь первый этаж был завален тряпками. Новыми тряпками, которые несколько дней назад были ими куплены для протирки кистей и утирки рук. Белые хлопчатобумажные лоскуты различной формы были насквозь пропитаны кровью. Без труда работающая фантазия Гогена тотчас свела его видение первого этажа к заваленной октябрьской кленовой листвой аллее городского парка. Стараясь не наступить на клочки, он неуверенным шагом направился к ведущей наверх лестнице. Комиссар топал сзади, не слишком заботясь о морали. Тряпки прилипали к его ботинкам, и он сбрасывал их движением, каким ретивая лошадь избавляется от бешеной собаки.

Опершись на стену, Гоген тотчас от неё отпрянул. Кровью в этом доме полито всё…

Вцепившись в перила так, что побелели суставы пальцев, Поль хрипло – ему даже показалось, что он вообще не смог произнести ни звука – спросил:

- Комиссар… Ван Гог… он жив?..

- Позвольте задать вам один интимный вопрос, мсье Гоген, - словно на самом деле не расслышав вопроса, комиссар облизал губы и платком, вынутым из кармана, протер мундштук. – Зачем вам понадобилось убивать вашего друга?

У Поля потемнело в глазах.

Развернувшись к перилам, он вцепился в них обеими руками.

- Ладно, ладно, я пошутил, - сквозь фиолетовую дымку карусели вдруг появившихся звуков, услышал Поль. – Мсье Ван Гог всего лишь без уха.

- Мсье Гоген? - снова заговорил комиссар Деланье.

- Да, Сатана?..

- Так зачем вы отрезали ухо своему другу Винсенту?

Не желая быть объектом внимательных взглядов зевак, которых местные полицейские по традиции провинциальных городков не сочли нужным удалить от дома, Поль с трудом оторвал правую руку от деревяшки перил и выбросил её вверх и в сторону:

- Пойдемте, мой слабоумный комиссар. Я расскажу вам эту страшную историю. Вы желаете выглядеть в глазах толпы посмешищем, я – нет.

Незамысловатый ход комиссара выглядел на самом деле нелепо. Но он и не рассчитывал добиться им какого-то эффекта. Полю показалось, что куда большее наслаждение полицейский испытывал не от постижения истины, а от растерянности собеседника. Потому ли, что спектакль пора было заканчивать, дабы сохранить лицо постановщика, или оттого, что до их комнаты оставалось чуть больше десяти шагов, комиссар Деланье вдруг превратился в разговорчивого малого. Он вдруг заговорил с таким живым и трогательным красноречием, что Гоген в растерянности – не результат ли очередного хода для достижения наивысшего наслаждения – остановился.

- Мсье Ван Гог вчера вечером, около четверти восьмого, вернулся домой и отрезал себе бритвой левое ухо…

Поискав, на что можно опереться, Поль не нашел ничего подходящего и положил ладонь на грудь комиссара.

- А после отколол номер. Но сначала останавил хлещущую из раны кровь. Для этого он использовал все имеющиеся в этом доме тряпки, включая старенькие занавеси и даже скатерть, которую порезал на куски той же бритвой, - с чмоканьем всосав в себя три или четыре порции дыма, комиссар вежливо запустил струю мимо Поля. – Замотав рану и натянув на голову свой любимый – как рассказала мне квартирная хозяйка – баскский берет, он вымыл отрезанное ухо, запечатал в конверт и отправился в увеселительное заведение на улицу Риколетт. Вы его, как я уже тоже выяснил, хорошо знаете.

Поль вскинул на комиссара взгляд.

- Но откровенны там с вами были не потому что вы полицейский, и не потому, что там хорошо знают меня, а потому что, по всей видимости, там хорошо знают вас?

- Не будем отвлекаться, мсье Гоген, - на мгновение вынув изо рта мундштук, пожелал комиссар. - Итак, на чем я остановился?..

- Вы подняли ружье и тщательно прицелились в бекаса.

Комиссар рассмеялся.

- Нет-нет, господин Гоген, вам не удастся меня одурачить! Мы говорили об увеселительном заведении на улице Риколетт, куда отправился с подарком ваш друг Ван Гог! Итак, он прибыл в публичный дом и вручил конверт девушке по имени Рошель, произнеся при этом: «Оно слышало больше, чем вы предполагали».

Поль не выдержал и посмотрел на комиссара. Прятать глаза было поздно.

- Что, - оживился Деланье, - я сообщил что-то странное для вас?

- Думаю, в том месте, где нас с вами хорошо знают, вы уже нашли ответ на этот вопрос, - процедил сквозь зубы Гоген.

Комиссар вздохнул:

- Верно… Нашел. Но до чего же вы хитры, мсье Гоген. Ведь вы прямо не ответили ни на один из моих вопросов, а?

- «Потому что прозвучали они настолько глупо, что придавать им какое-то значение было бы просто смешно.

- Вы положительно несговорчивы, Поль Гоген.

- Мсье Поль Гоген!

- Да, простите, мсье, - выдавил Деланье и снова погрузил мундштук в рот. – Но вернемся к вчерашнему, потрясшему весь город, случаю. Господин Ван Гог дождался когда девица вскроет конверт, когда поймет, что держит в руках, убедился в том, что обморок её глубок настолько, насколько он рассчитывал, после чего отправился восвояси. Здесь он позаботился о ставнях, прикрыв их, зажег лампу, поставив её у постели, и лег, - последние слова комиссар произнес с такой ненавязчивой простотой, словно речь шла о зарядившем дожде.

- Лег? - переспросил Гоген, который всячески тянул время перед входом в комнату. Ему представлялся Винсент в баскском берете, из-под которого торчало только одно ухо, на месте же второго зияла дыра немыслимой глубины и размеров…

- Точно так, мсье Гоген. Лег. А через десять минут на площади и вокруг этого дома образовалось скопление людей. В том числе девиц легкого поведения. Весь вчерашний вечер, всю ночь и последующее за нею это утро горожане пытаются сообразить, зачем весьма не преуспевающему художнику Винсенту Ван Гогу понадобилось отсекать себе ухо и дарить проститутке. Но ему на этот шум под его окнами, кажется, категорически начхать. В данный момент, как я уже сказал, он лежит, курит голландскую трубку, не очень веселым взглядом подпирает потолок, и вид у него такой, словно у него не одно ухо а, как минимум, два.

- И не реагирует ни на свет, ни на громкие звуки, ни на обнаженных женщин, ни на крушащиеся балки потолка, - добавил Поль.

- Это так, - комиссар оживился. - Но почему человек, отрезавший себе ухо, ведет себя таким неестественным для человека, отрезавшего себе ухо, образом?

Гоген с глубочайшей тоской посмотрел на Деланье.

- Я вас знаю всего несколько минут. Но уже четырежды успел подумать о том, что вы бесконечно глупы.

- Глуп я? Или отчленивший себе орган ваш друг? Или вы, являющийся его другом? Если чисто гипотетически предположить, что ухо ему отрезали не вы, и что мсье Ван Гог не покрывает вас, тогда кто мог бы это сделать? Мне отчего-то не верится, что… как бы это сказать… что разумное существо предрасположено к отделению от себя лишних, по его мнению, частей… Я не умело выразил свою мысль, а?

У Гогена заболела голова. Он растер виски. Ему по-прежнему было страшно заходить в комнату, где он прожил несколько месяцев и написал несколько лучших своих полотен.

- Мсье Деланье… - пробормотал он и кашлем прочистил горло. Собрав руки в замок, он принялся шевелить ладонями так, словно намыливал руки. – Мсье Деланье… Вы сказали – разумное существо… освободите ли вы меня от своей назойливости, если, к примеру, вы убедитесь в том, что Винсент не настолько разумен, чтобы судить о нем как о человеке без странностей?

- Что вы хотите сказать этим, мсье Гоген? - комиссар Деланье, пытаясь проникнуться пониманием, даже нахмурил лоб.

- Я так и знал… Я неумело выразил мысль свою, а?.. Винсент Ван Гог болен, комиссар. Его психика расстроена. Последние недели ночью, по странному стечению обстоятельств просыпаясь, я видел его стоящим у своей постели. Но хватало моего - «Что с вами, Винсент?», чтобы он молча возвращался на свою сторону, поворачивался ко мне спиной и мгновенно засыпал. Однако вчера случилось странное, - Поль сглотнул, вспоминая прошедший вечер. – Да, странное… Вчера на площади он едва не бросился на меня с бритвой, и я имею основания полагать, что это был всего лишь результат его принципиального несогласия с моим методом наложения краски, - Поль замешкался, чтобы оттянуть ещё несколько секунд. – Всю ночь и предшествующий ей вчерашний вечер я провел в отеле «Арль», если вас это на самом деле интересует.

- Вы там провели вчерашний вечер и ночь? Значит, я спокойно могу пойти туда и установить это?

- Безусловно.

Комиссар коротко кивнул и что-то записал в вынутом из складок живота блокноте.

- Ещё один вопрос, прежде чем мы войдем в комнату. Мне известно, что Винсент Ван Гог питает слабость к… - полицейский замялся.

- Черни?

- Вот именно. Таким образом, не могло ли случиться так, что вчера вечером, после неудавшейся попытки покушения на вас… это тоже можно подтвердить? – я о попытке нападения на вас?... хорошо, хорошо… я разыщу мсье Донована… так вот, не могло ли случиться так, что ваш друг отправился глушить боль в забегаловку, где собираются отбросы общества, там хорошенько выпить, после чего подраться с кем-нибудь из-за выпивки или… - речь комиссара струилась как ручеек. - Ну, или из-за принципиального несогласия кого-то с его методом наложения краски… после чего один из бродяг и негодяев выхватил нож и отсек вашему другу ухо. А? Ваш друг мог вчерашним вечером спуститься чуть пониже этого грешного мира?

- Мсье Деланье, - тихо, но уверенно произнес Гоген, - спешу напомнить вам, что речь идет о моем друге, а не о вашем.

- Хорошо, хорошо… Тогда извольте посмотреть на своего друга. У меня таких никогда не бывало, о чем ничуть не сожалею, - и комиссар, протянув руку, толкнул дверь.

Гоген заранее пообещал себе крепиться, чтобы выглядеть пристойно, но едва он шагнул через порог, намеренно невозмутимое лицо его от боли мгновенно превратилось в оскал. Он увидел Винсента. Он видел его впалые, темные от страданий и голода щеки, щетину, превратившую его истощенное лицо в рыжую одежную щетку, ногти, под которые забилась кровь и краска…

Их взгляды встретились.

- Поль… - прошептал Винсент. – Увезите меня отсюда…

Не в силах больше сдерживать себя, Гоген стиснул зубы. Сжимая кулаки так, что в оглушенной после его появления тишиной комнате отчетливо слышался хруст, он подошел к кровати, на которой лежал Ван Гог.

- Что вы сделали, Винсент… Почему я вчера не пошел за вами!

- Это ничего бы не изменило… Увезите меня в больницу, Гоген… Я знаю, мне нужно в больницу… Если для вас хлопотно это, то хотя бы просто соберите мои вещи и, самое главное, передайте Тео готовые картины и наброски… Я прошу вас, Поль, - твердил Винсент под тряску плечами рыдающего Гогена. – Продайте полотна мои и возьмите деньги себе, Поль… Мне теперь ничего не нужно будет, а Тео пускай приедет и отвезет меня в больницу… Но побудьте рядом со мной до его приезда, прошу вас…

- Вы ели сегодня что-нибудь, Винсент?

- Я уверяю вас, Поль, я сыт...

И только сейчас Гоген понял, что смотрит в пол, на то место его, где лежала обгрызенная со всех сторон корка черствого хлеба. Ван Гог хочет есть… Он всегда хочет есть… Потому что никогда не наедался досыта. Он грыз корку, уронил, но не смог повернуться ни для того чтобы поднять, ни для того чтобы спрятать. Ван Гог голодал, считая себя недостойным есть хлеб, купленный на деньги, вырученные от продажи полотен Гогена. Картины Ван Гога никто не покупал. Никто не покупал. Никто… «Рыжий», «Марака» - вот имена, присвоенные ему в Арле…

В горле Поль почувствовал нарастающее першение. Ему захотелось вскочить, выбить окно – непременно выбить, а не распахнуть, высунуть голову подальше, на улицу, и кашлять до изнеможения.

Открыв глаза, хриплый от немого крика Поль положил ладонь на горячую худую руку Винсента и тихо спросил:

- Вы подарите мне свои подсолнечники, Винсент?

- Они ваши, - и Винсент улыбнулся.

- Мы с Тео позаботимся о вас, Винсент, вам не долго оставаться одному, - жарко произнес Гоген, попытавшись утешить Ван Гога.

- Я не от этого плачу, Поль… У меня ужасно болит голова… Мне больно… Мою левую половину лица раздирает боль… - морщась и кусая губы, Винсент слегка наклонил голову набок.

Гоген понял, что нужно наклониться и прижался своим ухом к губам Ван Гога. Через мгновение он услышал:

- Как вы думаете, шептал Винсент, - есть ли надежда, что меня когда-нибудь кто-нибудь полюбит?...

Поль с силой сжал веки и капля упала на взятые в замок грязные пальцы Винсента.

- Вы встретите свою любовь, Винсент… Вы непременно её дождетесь. И не будет человека, счастливее вас…

- Сохраните мои подсолнечники… Не забывайте поливать их время от времени…

Предположив, что ослышался, Поль внимательно посмотрел в глаза Винсенту. В них светилась одному ему знакомая улыбка. Ван Гог улыбался так всякий раз, когда собирался нанести на полотно совершенно лишний, по мнению Гогена, мазок. Всякий раз его глаза теплели, когда он собирался прокрутить меж пальцев кисть. Поль Гоген почти месяц учился прокручивать кисть так же, отправляя Ван Гога за свежими овощами и оставаясь в комнате в одиночестве. Ван Гог выбирал свежие овощи, Гоген в это время, забыв об очередном полотне, крутил кисть. У обоих ничего не получалось.

Шагнув к комиссару и посматривая в сторону потерявшего от слабости сознание Ван Гога, Поль почесал нос и сказал:

- Моё присутствие рядом с ним в этот момент может вызвать новое потрясение. На самом деле мы не очень расположены друг к другу, комиссар… Короче, скоро приедет его брат, а мне позвольте отбыть.

Став невольным свидетелем разговора Гогена с Ван Гогом, комиссар коротко кивнул.

- Комиссар, вы слышали, что сказал Винсент насчет «Подсолнечников»?

- Я слышал, но не вполне понимаю о чем речь.

- Речь об этой картине, - и Гоген указал рукой на стену комнаты. – Я хочу забрать эти двенадцать подсолнечников немедленно.

Деланье долго и внимательно смотрел на Гогена. Он смотрел очень долго. А после того как тот открыл прибитую к стене коробку, вынул оттуда деньги, отсчитал половину и сунул себе в карман, перестал его замечать. Поль Гоген ушел из дома. Под мышкой он нес «Подсолнечники» Ван Гога – ту самую картину, которую Винсент писал в тот момент, когда Гоген писал портрет Винсента.

Это была последняя встреча двух великих художников. Никогда более они не увидят друг друга.

Винсент остался в Арле один. Лежал на замаранной кровью кровати и вспоминал собаку, что видел вчера. Ему показалось. Что собака следит за ним. Он даже имя ей дал – Собака.

И он посмотрел в угол опустевшей комнаты. Оттуда, поджав хвост, бросилось к выходу серое животное.

«Она следит», - понял Винсент и почувствовал озноб в груди…

Глава 2

ГЛАВА III

Телефон коротко вякнул и зашевелился. Голландец вынул его из кармана рубашки и поднес к лицу.

«КРИП» - светилось на экране.

Это означало, что его ждут в Комитете.

Он появился на месте через час. Новый жилой комплекс «Академдом» на Юго-Западе Москвы блистал комфортом. Двести квартир в высотном доме – проще познакомиться с кем-то из австралийцев по почте, чем с жильцом из соседнего подъезда. В подъездах круглосуточная охрана, но и они не знают, кого охраняют.

Новые вместительные лифты. Камеры видеонаблюдения. Стеклопакеты. Кондиционеры. Красивый панорамный вид на обе стороны дома. Два полных санузла, ванна, душевая кабина с парогенератором. Бойлер. Паркет массив и плитка с подогревом. Импортные обои. Встроенные шкафы-купе. Позиционируемая таким образом недвижимость мгновенно очаровывает.

Разместить в этом доме организацию с новейшим оборудованием оказалось просто. Через подставных лиц, найти которых теперь, попытайся кто это сделать, невозможно, КРИП оформил покупку пяти трёхкомнатных квартир. По одной в каждом подъезде на семнадцатом этаже и по две – на восемнадцатом, над первыми тремя. А потом из «трёшек» стоимостью в полтора миллиона долларов каждая были удалены: четыре санузла, три ванные и три душевые кабины с парогенераторами. Невидимый коридор соединял все три квартиры, и никому даже в голову не приходило, что двенадцать человек, входящих в первый, второй и третий подъезды – не собственники элитного жилья, а сотрудники самой засекреченной в стране организации.

В распоряжении КРИП имелись шесть автомобилей, у каждого из них имелось место в подземном паркинге. Машины стояли поодаль друг от друга и казались вполне личными, не служебными. Время от времени в какую-то из них садился хозяин и авто выкатывался из подземелья. «Живут же люди», - мысль, пускаемая охранниками вослед каждой из них.

Подмигнув охраннику по имени Жора и обменявшись с ним рукопожатием, Голландец вошел в лифт. Когда Комитет «вселялся», среди различных моделей поведения с жильцами и охраной сотрудники выбрали две. Первым делом после вселения члены КРИП рассорились со всеми, кто живет рядом. Соседи «хозяев» каждой из пяти квартир ненавидели и на Новый Год в гости не звали. Это исключало необходимость приглашать кого-то к себе. Считалось, что в каждой квартире проживала семейная пара. Итого – шесть. Ещё шесть считались жильцами двух двухкомнатных квартир на восемнадцатом этаже, и от них все также старались держаться подальше.

Таким образом КРИП занимал площадь в семьсот квадратных метров и имел два этажа. На первом располагались офисы экспертов, на втором – офис Президента КРИП и лаборатория.

Поднявшись на семнадцатый этаж, Голландец даже не повернулся на «здравствуйте» соседки с мопсом и отпер дверь.

- Хам, - услышал он, запираясь изнутри.

Прихожая было единственным, что в каждой из пяти квартир напоминало семейное гнездышко – натяжной потолочек легкомысленного цвета, шкаф-прихожая, коврик. Это всё, чего мог достичь взор людской, брошенный со стороны площадки. На этом домашняя обстановка заканчивалась. Голландец распахнул дверь из прихожей и оказался внутри огромного помещения, разделенного стеклянными перегородками. Напоминающий соту, опенспейс экспертов КРИП кипел работой. Обычно в офисе находилось не более пяти-шести человек, которые были заняты получением информации или подготовкой документов. Президент, невысокого роста, тучный, с обвислыми щеками мужчина пятидесяти восьми лет всегда был у себя с половины девятого утра до шести часов чечера. Когда того требовала необходимость, он приезжал в любое время и иногда даже жил в Коминете по нескольку дней. Наверху для него была оборудована спальная для отдыха. Такая же находилась и этажом ниже, для экспертов, которые были уже не в силах добраться до дома.

Кивая всем. Кого встречал на пути, Голландец добрался до своего «офиса» и опустился в кресло. «Ирисы» - они не должны были всплыть даже в виде шутки в этой организации.

- Голландец, хай-фай! – приветствовала его Клара. Лучшего специалиста по маринистам Голландец не знал. – Бегом к боссу, тебя ищут.

- А что случилось?

- Яйцо Фаберже ищут.

- В офисе?

Она рассмеялась и показала пальцем наверх. Её это не касалось.

- Босс рвет и мечет. Яйцо у какой-то дивы из Одинцово увели.

- Для подобных проблем и создавались они, яйца.

Он поднялся по лестнице и вошел в зал с двумя десятками стульев.

- Голландец, мы вас заждались, - Президент снял очки и стал протирать стекла платком.

- Виноват.

Уже давно Президент был прооперирован в клинике Фёдорова, уже давно лишился навязчивой необходимости класть в карман футляр, видел хорошо, но привычки у сильных натур сильнее самих натур. Чтобы чувствовать себя уверенно, он заказал очки со стеклами без диоптриев.

- Итак, пока далеко не зашел, повторяю.

- В милицию обратилась Черкасова Наталья, живёт в Одинцово. В заявлении указала, что у неё похищено яйцо Фаберже.

- Все ювелирные изделия производства Фаберже, согласно реестровым данным, находятся на своих местах, - перебил Манкин. Вообще-то, он ничего не должен был говорить, поскольку был не экспертом, к которым обращался сейчас глава комитета, а лабораторным аналитиком. Ему нечего было делать на совещании, но он любил присутствовать.

«Все картины Ван Гога, согласно реестровым данным, как мне казалось, тоже находятся на своих местах», - подумал Голландец и закинул ногу на ногу.

- Закройте рот и наденьте шапку-невидимку, -посоветовал Манкину Президент. Надев очки, о Манкине он тут же позабыл. – Так вот, необходимо узнать, существовало ли яйцо на самом деле. Если да, то как оказалось у Черкасовой. Она оценила его в пятнадцать миллионов рублей.

- Наверное, это настоящее яйцо Фаберже, - бросил Голландец. – Потому что любое сделанное его фирмой стоит не меньше пяти миллионов долларов.

- Всё выяснить, - угрюмо произнес Президент. – Ни с кем не пересекаться. Если нарвётесь на ментов или ФСБ – ваша проблема. Проверьте ещё раз реестры и Черкасову. Быть может, никакая она не Черкасова. Если яйцо на самом деле было, я хочу, чтобы оно лежало здесь! – и он ткнул пальцем в стол.

Гремя стульями, эксперты потянулись к выходу.

- Голландец! – раздался властный голос Президента. – Я хочу, чтобы вы приняли самое активное участие.

- Ну только если вы хотите! – отозвался Голландец и деланно подобострастно улыбнулся.

- Упрямец, - пробормотал Президент.

Голландец покинул квартиру и подошел к лифту.

До двадцати двух лет Голландец не произнес ни слова.

Изнеможенного и полумертвого от голода, его нашли к лесу грибники. С зажатым в руке, объеденным пучком костяники он лежал на земле и дышал со свистом, из последних сил втягивая воздух сквозь распухшее горло. Изъеденное насекомыми лицо распухло и блестело от напряжения, и на лице том невозможно было найти ни глаз, ни носа. Лишь потрескавшиеся губы и впалый, перепачканный землей живот чуть вздрагивали, когда мальчишка делал вдох.

- Если он не умрет через четверть часа от анафилактического шока, - сказал задольский врач, с треском сдирая с серой детской руки манжету тонометра, – то мы потеряем его из-за потери крови.

Он не умер. Кто-то невидимый стоял у стола, когда ему разрезали горло и вставляли в него трубку, и невидимый этот вмешивался трижды. Первый раз, когда у мальчишки остановилось сердце, и нужно было просто выключить аппарат искусственного дыхания, он остановил руку врача, заставив пробормотать: «А, чёрт с ним, посмотрим ещё…». Потом, когда медсестра перепутала емкости с плазмой и мальчишке едва не ввели третью группу крови вместо первой. И, наконец, невидимый кто-то оторвался от кровати мальчишки и, почти касаясь потолка, полетел в ординаторскую, чтобы выбить из-под подбородка врача руку. Качнув головой, доктор вспомнит, что уже два часа не заходил в палату мальчика. Он бросится в палату, увидит спящую сиделку и нудно пищащий в одной тональности аппарат. Мальчишка уже пять минут находился в коме, но на шестую сердце его шевельнется. Словно раздумывая, есть ли смыл выполнять эту бесполезную работу, сожмется. Кровь прильет к голове мальчишки, тот широко открытым ртом схватит воздух, и первое, что почувствует, аромат леденца. Он не мог открыть глаз, но слышал. И леденцовая свежесть обожжет его воспаленную кожу, когда кто-то, дыша ему прямо в лицо, скажет:

- Ну, конопатый, теперь ты жилец!

И этот невидимый кто-то у кровати, постояв ещё с минуту, исчезнет.

И каждое утро теперь начиналось с того, что мальчишка чувствовал запах леденцов. Апельсиновые, яблочные, вишневые, запахи проникали в его мозг и превращались в цвета. Смешивая их, он рисовал ими лицо того, кого не видел.

На третий день сквозь прорези на лице он впервые увидел свет. Пронзительно-желтый, он растопил однотонность леденцовых оттенков и мальчишка улыбнулся.

- Хорошо жить, правда, старина? - услышит он на день пятый, увидит лицо человека, забравшего его с того света, и почувствует, как меж губ его протиснется маленькая, твердая конфетка. Забрав её языком, мальчишка почувствует, как рот его наполнится слюной, и в голове облачком шевельнется розоватый вкус. – Клубничный, факт, - скажет доктор. – А я, брат, люблю яблочный. Он набивает оскомину и желание покурить отступает.

Доктор имел достаточно ясное представление о леденцах. И по неизвестной причине делился своими знаниями с пациентом. Так мальчишка узнал, что розовый цвет не отбивает желание курить, а, скорее, его усиливает. Зеленый располагает к мыслям, а оранжевый, то есть, апельсиновый, улучшает настроение.

- Я вот что тебе скажу, дружище, - сказал доктор, заведя его в кабинет перед выпиской. Не зная имени пациента, а потом узнав, но так и не сменив привычку именовать его иначе, он сядет в кресло и возьмет его за плечи. – Кто теперь скажет, когда ты заговоришь, верно? И заговоришь ли вообще. Но когда-нибудь это обязательно случится, - подумав, он откроет дверцу письменного стола и вынет оттуда перетянутый бечевкой пакет из оберточной бумаги. – Часто люди говорят то, что потом хотели бы поскорей забыть. У тебя есть преимущество. Ты никогда не скажешь лишнего. Возьми.

Развернув пакет, мальчишка увидел новые краски и несколько кисточек.

- А вот это спрячь до поры и никому не показывай, - и мальчишка, наклонив голову, увидел, как в нагрудный карман его рубашки с едва слышимым шорохом угодила фиолетовая купюра. – Я видел, как ты карандашом рисовал в тетради. Вот и подумал – а вдруг из тебя выйдет художник? А если и не выйдет, не печалься, дружище. Я вот, к примеру, совсем рисовать не умею.

Похлопав его по груди, по карману, он добавил:

- Потрать только тогда, когда уже не будет другого выхода, - доктор улыбнулся и развернул его к двери. – Я знаю, ты меня понимаешь. Ты всё понимаешь. Просто удивительно, что ты понимаешь всё…

Сбылось. В пятнадцать лет, после долгих пересудов педагогов, он был переведен из детского дома в Задольское художественно-графическое училище. А жить его забрала к себе старуха-уборщица. Поскольку мальчишка никому не был нужен, то его долго не отдавали ей. Но потом всё как-то само собой утряслось, ответственные люди подписали документы, и мальчишка оказался на окраине Бутурлиновки, в коммунальной квартире, где две смежных комнаты принадлежали бабке. Утром он завтракал молоком с хлебом и, собрав в портфель тетради и альбомы, через весь город спешил на улицу Ленина.

- Он совершенно не предрасположен к письму, - дымя папироской, жаловалась во время перемен педагог по рисованию. – Он сваливается в абстракцию, даже когда сидит на стуле напротив античной головы. А уж когда дело доходит до пленэра…

Она была абсолютно права. Когда дело доходило до выхода с мольбертами на природу, мальчишка словно терял голову. Не замечая смеха сокурсниц, которых было куда больше сокурсников, он писал картины по своему разумению. Выслушивал претензии педагогов и продолжал рисовать так, как видел.

- Голландец! – смеясь и бросая на стол в учительской рисунки мальчишки, говорила педагог по художественному мастерству. – Полные визуальной деформации картинки. Кривые мосты, покосившиеся часовни, серые с фиолетовыми подпалинами деревья – уж я и не знаю теперь, как через несколько лет будут выглядеть его дипломные работы.

После этого разговора прошло два дня, и директор училища, выбрав свободную минуту, попросил Голландца зайти к нему в кабинет. Перепачканный красками, в одежде, вызывавшей смех у сокурсников и жалость педагогов, он явился к назначенному сроку.

- Сядь туда, - приказал директор, указывая в угол, где стоял мольберт с натянутым на подрамник чистым листом бумаги.

Захватив из стола несколько карандашей, он протянул их Голландцу.

- Мне говорят, если предложить тебе масляные краски и акварель, ты выберешь последнее. Почему ты любишь акварель? – потом, словно вспомнив, что ответа не дождется, он зашел за мольберт и оперся на него, чтобы видеть мальчишку. – С ней проще обращаться?

Голландец покачал головой.

- Нет… Значит, через них тебе лучше удается передать свое настроение? Поэтому? – и директор удивился, встретив и на этот раз отрицание. – Вот как…

Обойдя мольберт, Голландец встал у окна.

Коробка акварельных красок стоила четырнадцать копеек. Коробка масляных – три рубля. Вот почему.

Он рисовал с утра и до поздней ночи. Ему постоянно не хватало бумаги, и он крал оберточную в гастрономах. Комната, в которой он жил, была завалена исписанными красками бумажными лохмотьями. Высохшие и покореженные, они доставляли старухе немало хлопот. Но не случилось ни разу, чтобы она сунула их в мусорное ведро или отчитала Голландца за перепачканные стены. А ему постоянно нужны были краски. Почти все деньги, что получал в училище, он тратил на них. И лишь изредка, когда было уже невмоготу, он сжимал в запотевшей ладошке гривенник и на углу Ленина и Светлой покупал в кондитерской пригоршню леденцов. Услышав однажды их запах, он уже не мог без них. Но выбирал всё-таки краски, когда в руке было не десять копеек, а четырнадцать…

А ещё он любил, когда на видимый ему предмет ложилась вода. Тогда предмет оживал, в нем расцветали чувства – хотя думал мальчишка, конечно, не этими словами. Он вообще ничего не думал на этот счет. Он просто видел, как ещё не существующие на его бумаге предметы приобретают другой смысл, когда их покрывает вода.

- Мне говорят, что ты неспособен к рисунку грифелем и не в состоянии перенести на бумагу или холст подлинные очертания и цвет. Ты можешь доказать мне обратное?

Шестнадцатилетний Голландец поежился. Разговор на ту же тему, но в иной интерпретации, он слышал утром этого дня, когда заносил в преподавательскую журнал группы.

- Пойми, - не отрывая взгляда от шевелящейся на окном ветки клёна, сказал директор голосом, которым обычно отвечали Голландцу в кондитерской, что леденцов нет, - ты ученик с… проблемами. Я до сих пор не понимаю, как руководству детского дома удалось уговорить меня принять тебя в училище… Окончив его, ты должен будешь стать учителем рисования и черчения. Но я просто не представляю как человек с проблемами речи… Как немой человек может им стать. Есть шанс устроить тебя после выпуска художником-оформителем, но… Но могу ли я тратить на твое обучение средства, когда ты не умеешь… рисовать?

Голландец чувствовал, что разговор этот для директора в тягость. Хотя думал он, конечно, другими словами. Ему было стыдно, что на него, немого, люди тратят средства страны. Он бы и здесь думал другими словами, но старуха вчера говорила именно так. Плакала и весь вечер твердила, что теперь, видать, его отчислят, а это значит, что ей придется отказаться от его содержания. И это скверно, потому как, во-первых, ей не будут приплачивать за его проживание, но куда хуже - во-вторых: ей придется расстаться со второй комнатой, удержать которую рассчитывала до самого выпуска Голландца из училища.

Видя, что директор занят клёном и говорить больше, собственно, не о чем, Голландец выбрал из пучка зажатых в кулаке карандашей один. Потрогал острие. Сломил ногтем острие. Бросил взгляд на опершегося на подоконник директора и провел на листе линию. Этого оказалось достаточно, чтобы пребывающий в отвратительным от необходимости вести такие речи состоянии директор оглянулся. Он сделал это, как если бы его, читающего газету, окликнула жена: машинально. Звук скрипящего по бумаге карандаша воздействует на учителей рисования так же, как скрип колеса на пешехода. Потерев руки, директор решил не тревожить Голландца и перешел к столу.

А мальчишка, не отрывая более глаз от пришпиленного кнопками к подрамнику листа, рисовал. Лишь изредка, чтобы дать себе возможность подумать, он опирался локтями в колени и смотрел в пол. Но продолжалось это мгновение, не больше. Или чуть больше мгновения. Через десять минут он закончил и поднялся. Карандаши ссыпал директору на стол. Ему чужого не надо.

Он стоял, привалившись бедром к столешнице. Рассматривал линии на ладони, смотрел на сбитые ботинки, поправлял заштопанный старухой свитер. Но директор не заметил этого. Он цепко держал и рассматривал рисунок.

- Какого чёрта… В смысле… Я хотел сказать, почему ты не рисуешь на занятиях так, как в этом кабинете?

Голландец приблизился к мольберту. На листе был написан портрет директора, и стоило немалых трудов спутать его с портретом кого-то другого.

- Тридцать рублей. На что ты их тратишь?

Голландец дрогнул бровью и щеки его залоснились румянцем. Речь шла о стипендии и, видимо, директора разбирает любопытство, отчего при такой стипендии так сильно изношены ботинки Голландца. Совершенно очевидно, что при стипендии в тридцать шесть рублей износ должен выглядеть менее убедительно. Голландец выбрал карандаш и написал над портретом директора: «Краски».

Удивление скользнуло по лицу директора и он, чтобы перебороть его, выбрался из-за стола и снова подошел к окну. Секунду подумал и решительно выхватил из кармана бумажник.

- Возьми, - сказал он, протягивая Голландцу пятьдесят рублей. – Купи себе ботинки. И рубашку, - последнее он сказал машинально и тут же об этом пожалел. Глаза юноши покраснели быстрее, чем он договорил. – Возьми на краски! Но после получения стипендии я хочу видеть на тебе новую обувь! Это понятно?

Голландец кивнул и направился к директору. Тот уже почти разжал пальцы, чтобы выпустить купюру, но Голландец, вместо того чтобы её взять, положил карандаш на стол и вышел.

- Упрямец, - устало пробормотал директор.

***

Пройдя пешком несколько кварталов, Голландец сел в такси и ещё через полчаса открыл дверь своей квартиры. Не разуваясь, пересек прихожую и вошёл в зал. Посреди комнаты, завешанный чистым холстом, стоял на мольберте предмет прямоугольной формы. Некоторое время Голландец смотрел на холст, словно раздумывая, стоит ли это делать - а потом взялся за него рукой и отбросил в сторону. Натянутая на подрамник, но без рамы, на мольберте стояла картина. На сером фоне, в вазе, светился в лучах начавшего сваливаться к горизонту солнца букет ирисов.

Вернувшись в прихожую, он выложил на стоящую у входа стойку для обуви телефон, ключи от квартиры и бумажник. Зашел в ванную, вымыл руки. Когда он снова появился в зале, на нём был надет застиранный, выцветший комбинезон в жирных пятнах и со следами краски. Распахнув оба окна и освежив комнату, он долго стоял напротив картины, вцепившись пальцами в подбородок. Сходил на кухню, вернулся с чашкой пахнущего бергамотом чая. Подтянул ногой стул, убрал упавшие на лоб волосы, зажмурился и стал с удовольствием прихлёбывать. Изредка он открывал глаза, чтобы глянуть на картину. Ничего на ней не менялось: серый фон, неровно выведенная черная линия, обозначающая на полотне край стола, ваза неправильной формы и в ней – букет развалившихся в разные стороны цветов.

Чашка опустела. А потом и остыла в его руке. А он всё сидел и смотрел на картину. Когда бы в комнате находился ещё кто-то, кроме Голландца, то, не слишком пристально за ним наблюдая, этот кто-то мог подумать, что Голландец оцепенел. Уж слишком затянулась пауза его отрицания жизни.

Но вдруг Голландец встал и, не глядя, поставил чашку на стол. Так же, не глядя, смахнул со стола острый, как бритва, резак.

- И кто из нас двоих более безумен, Винсент? – пробормотал он, приближаясь к картине. – Если бы перед тобой встал выбор – разрезать свою картину, или отсечь себе второе ухо, знаю, ты бы выбрал второе…

- Милый, ты вернулся? – донеслось из спальной.

- Да.

- С кем ты разговариваешь? Я раздета, мне можно выйти?..

- Можно, - пробормотал Голландец и, улыбаясь, закрепил одной кнопкой холст на подрамнике. Теперь холст не свисал. Накинул на мольберт перепачканную красками простынь и повернулся.

В залитом солнечным светом проеме двери появилась, остановилась, и прижалась плечом к косяку женщина. Голландец улыбнулся и повернул в её сторону голову. Простынь, которую женщина обернула себя, светилась глубоким хромовым цветом и была прозрачна, как марля. В этом залитом светом сосуде, как в прозрачной вазе, Голландец видел безупречной формы женские ноги.

- Ты ушёл утром, и я проснулась одинокой и забытой.

Он улыбался. Голландцу нравился её тихий, почти неслышный голос. Когда он с ней познакомился, ему казалось, что каждое слово она выдавливает из себя нехотя. Но вскоре обнаружил в этом, всегда почти шепчущем голосе чарующую силу притяжения.

- А потом до четырех часов не знала чем себя занять. Пробовала читать, но бросила. А потом уснула в ванной. Не помню, как добралась до кровати. И мне снился сон, в котором тебя не было. Я проснулась в слезах. Мне показалось, что тебе плохо, и тогда я набрала твой номер. Но ты отключился. Я задремала, но вдруг услышала твой голос, Голландец… Ты не поверишь, но я засмеялась, когда его услышала, - в глазах её феонитами блеснули слёзы. – Мне плохо без тебя...

Бросив на стол резак, он прошел мимо мольберта. На нём стояла наполовину снятая с подрамника картина. Холст углом изогнулся и повис, как переброшенная через плетень тряпка.

- Не оставишь меня? – спросила она, теребя волосы на голове Голландца.

- Никогда.

- Ты правду говоришь?..

- Правду.

- Ты должен подумать обо мне. Ведь, если ты меня оставишь, я умру.

Он прижал к груди её голову и поцеловал. Волосы её пахли июнем: потяжелевшей под цветами сиренью, едва уловимым ароматом расцветшей яблони, срезанной молодой травой. Чем ещё?..

- Я тебя не оставлю.

Она поморщила нос и выскользнула из его объятий. Она услышала то, что хотела услышать. Когда за ней закрылась дверь, Голландец вернулся к картине.

- Когда ты написал эту картину, Винсент? – шептали его губы. – Ты был в это время в Арле, но когда и при каких обстоятельствах ты её написал?.. Ты не сказал о ней ни слова ни Теодору, ни сестре…

Сняв холст, он уложил его на стол и накрыл простынью.

- Соня!

Она вышла из ванной, волосы её были влажны. Простынь сменилась полотенцем. Она была красива, когда только отошла ото сна. Она была красива и сейчас, когда на щеках появился румянец и улыбка свежила её лицо.

- Что ты знаешь о Ван Гоге, милая?

- Что это замечательный художник. Что слава так и не опалила его лицо при жизни. Что я знаю? Да всё, что ты рассказывал мне о нём!

Голландец притянул её к себе и улыбнулся.

- А знаешь ли ты, что исследование математической модели его картин показало, что на некоторых его картинах изображены невидимые глазу турбулентные вихревые потоки.

- Мне бы знать ещё, что такое турбулентные потоки… - Соня рассмеялась.

- Эти потоки возникают при быстром течении жидкости или газа, например, при истечении газа из сопла реактивного двигателя. Ван Гог временами писал воздухные потоки, словно видел их собственными глазами. Удивительно, но он распределял яркость на своих картинах таким образом, что это полностью соответствовало математическому описанию турбулентного потока.

- Ты же говорил, он был тяжело болен?

Голландец отпустил Соню, подошел к столу и провел по простыне пальцами.

- Да… Наверное, поэтому он и обладал способностью видеть турбулентность. Я заметил, что картины, на которых присутствуют завихрения, написаны им как раз в те периоды, когда обострялись кризы. Когда же лечился и находился под воздействием седативных препаратов, в частности брома, он был в состоянии полного покоя. И тогда на картинах отсутствовали признаки завихрений… Ван Гог видел ветер, вот в чем дело…

- Никто не может видеть ветер, - решительно заявила Соня. – Ты хочешь есть?

- Да, - пробормотал Голландец, - никто не может видеть ветер… - Вспомнив о чем-то, он оживился. - Я так голоден, что съел бы сейчас курицу вместе с костями! Может, закажем что-нибудь из ресторана?

- Ты забыл? – встревожилась она. – Мы ужинаем у мамы.

- У мамы? – растерянно повторил он. – Ах, да, у мамы… Я, действительно, забыл.

- Это потому что ты не любишь мою маму.

«Да, не люблю. Но ещё больше не люблю ходить к ней в гости».

Через полчаса они вышли из дома.

Да, он не любил маму Сони. В её стремлении угодить ему он безошибочно угадывал неутомимые попытки заглянуть в его прошлое. Женщина была почти уверена в том, что её дочь и не без изыска одевающийся и ведущий речи на самые разные темы мужчина созданы друг для друга. Она принимала союз Сони и Голландца, терпеливо ожидая, когда эти двое, наконец, заговорят об официальном оформлении отношений. Женщина не набожная, более того, покинувшая мужа и имеющая приходящего женатого сожителя, она всеми силами старалась придать отношениям Сони и Голландца атмосферу правильности. До открытых поучений она ещё не добралась, однако Голландец чувствовал – ещё несколько месяцев, и это начнётся. «Ну, что же вы, - словно невзначай роняла Маргарита Николаевна за столом, - это же грех. Люди должны жить в зарегистрированном браке. Я уж не говорю о венчании. Хоть в ЗАГС сходите». Но поскольку никто не требовал обещаний, Голландец ограничивался комплиментами.

Вот и сейчас он жевал мясо и дико улыбался. Именно такую улыбку он считал лучшей похвалой за вкусный обед. Жевал, улыбался женщине, которая мечтала оказаться тёщей, и слушал очередную ненавязчивую проповедь.

- Второй год вместе живёте. Это ж надо уже и о будущем подумать. Кто ж так живёт, без росписи?

«Ты», - думал Голландец. Ещё два года назад он попросил Галу дать информацию о Соне и её матери. Сделал это ненавязчиво, упомянув ещё несколько имен. Кто только тогда какие имена не упоминал. КРИП искал в то время «Концерт» Вермера Делфтского и имена сыпались градом. «Концерт» так и не был найден, а список проверенных лиц в пятьсот с лишним фамилий упокоился в отделе оперативных учётов.

Муж Маргариты потерял кисть правой руки и лишился профессии. А поскольку основной заработок на заводе он имел не за выполнение госзаказа, а за изготовление неслыханной красоты левых заказов, из состоятельного мастера с репутацией Микеланджело он превратился в инвалида второй группы с пенсией инвалида второй группы. Этого оказалось достаточно, чтобы Маргарита, поборница идеи проживания мужчины и женщины не во грехе, развелась с ним. И постепенно, как-то незаметно, выдавила из квартиры. Мужик жил сейчас у матери в Подмосковье и на токарном станке в сарае вырезал какие-никакие подсвечники, которые в выходные продавал на рынке. О нём Маргарита старалась не говорить, словно его и не было. Зато как само собой разумеющееся познакомила Голландца со своим сожителем, подполковником на пенсии, ныне работником военкомата. Подполковник, отец двоих детей и верный муж, дважды в месяц убывал из семьи в командировку, и после возвращения сначала сутки проводил в квартире Маргариты, а уже после возвращался домой.

Окончание командировки подполковника странным образом всегда совпадало с приглашением на обед. И всякий раз Голландец сидел напротив лысеющего, ростом с верблюда, подполковника, слушал его глуповатые суждения о фильмах и концертах. На которых тот никогда не был и молча ел. После обеда мерцающий муж уединялся с Голландцем на балконе и каждый раз предлагал сигареты. Каждый раз Голландец говорил, что не курит, и потом в течение десяти минуты был вынужден вдыхать перегар и выслушивать настойчивые советы пожениться. С каждым разом совета становились все настойчивее и настойчивее, а подполковник, глядя в виновато улыбающееся лицо Голландца, всё свирепее и свирепее. Если бы мерцающий муж знал, что именно он накручивает в Голландце, и чего стоит на самом деле эта виноватая улыбка, он бы уже давно отказался от своих намерений. В том, что без Маргариты эти разговоры никогда бы не начались, Голландец не сомневался. Решив однажды быть терпеливым, он молча слушал и терпел военкома только по одной причине: он не хотел потерять Соню. Она была единственным свидетельством того, что он существует.

Слушая всех, участвуя в разговоре и успевая посылать Соне влюбленные взгляды, Голландец резал ножом мясо молодого барашка и был далеко от этого дома. Очень далеко. Так далеко, как далеко от настоящего было время, в которое он проник…

Арль, 1898 год…

Огромная, серого окраса с подпалинами на боках и вывернутыми злобой брылями, взъерошенной большой башкой, и тем похожая на невероятных размеров гиену собака преследовала Винсента по пятам. Стараясь не смотреть, чтобы не раздражать её, он с мольбертом за спиной и ящиком на плече шел через город по улице Бу-Д'Арль. За спиной остался публичный дом, где живет Рошель. Винсенту показалось даже, что, когда он проходил мимо её окна, Габи махнула ему рукой.

Приближалась наделенная простотой и ущербностью строений окраина. Винсент чувствовал, что с каждым шагом из города он приближает своё знакомство с собакой. Она где-то рядом. Она идёт за ним. Им овладел страх. Винсент спрашивал себя, зачем она за ним идёт, и не хотел слышать честный ответ…

Ему вдруг пришло в голову, что собака только и ждет, чтобы он забрел в глухое место. Туда, где нет людей. И крик его сольется с тысячами птичьих трелей и гулом кипарисов. То есть, будет неслышим. Там, в глуши, она сможет разделаться с ним.

Сбросив ящик с плеча, Винсент резко обернулся.

И ему показалось, что в тот же момент за угол дома кто-то спрятался. Нельзя было сказать за верное, кто это был. Возможно, пересек улицу арлезианец в сером сюртуке… Но отчего же он такого маленького роста? Ребенок?..

- Я знаю, ты здесь! - глухо прокричал Винсент. Странно, но он не чувствовал утомления, что давило его мозг последние дни. Пропала одышка, голова работала ясно. Быть может, страх вытравил все болезни?

Винсент наклонился, чтобы поднять лежащий на мощеной улочке ремень сумки, но тут же снова выпрямился. Взгляд его тяжелило внимательное отчаяние.

Не успевшая скрыться за угол собака, догадавшись, видимо, что разоблачена, вышла и села на отшлифованные камни. С брылей её свисали тонкие нитки слюны. Она смотрела в сторону Винсента, но не на него. Винсенту показалось, что тварь улыбается, наслаждаясь властью.

«Как она догадалась, что разоблачение лишает надобности прятаться? – в ужасе подумал Винсент. Следом, словно продолжая череду порожденных страхом правильных выводов, придавил последний: - Разве собаки прячутся в переулках, преследуя человека?..»

Он почувствовал, как ужас сковал его сердце. Зацепив непослушными пальцами лежащий на мостовой ремень, он закинул ящик на плечо и пошел чуть медленнее. «Есть ли смысл звать на помощь?». Он оглянулся. Собака сократила расстояние вдвое. Она что-то жевала и нитки вязких слюней болтались как при беге.

Винсент почувствовал запах. Некоторое время он не мог понять, откуда он доносится. И вдруг догадался, что собака подошла совсем близко. Пахло ею – это был её запах, собаки, - запах, заставляющий натягиваться крылья его носа. Редкое, но глубокое и взволнованное дыхание, словно человека, а не животного, слышалось за спиной его, и бросился Винсент к стене одного из домов и стал часто стучать в окно.

- Помогите! – задыхаясь кричал он, с досадой понимая, что дребезжанье стекла заглушает рвущуюся из его нутра мольбу. – Помогите же ради бога!..

Скинув с плеча ремень и отшвырнув в сторону мольберт с подрамником, он развел руки и стал пронзать взглядами окна прижатых друг к другу узкой улочкой домов.

- Вы сошли с ума!.. – кричал Винсент, видя, как в окнах хохочут взрослые, а дети в стучат от восторга кулачками по рамам. – Почему вы ничего не делаете?! Помогите же мне!..

Стараясь не смотреть на собаку, которая примерялась – он чувствовал, он знал это - для атаки, Винсент бросался от дома к дому, и всякий раз не успевал. Едва достигал он дверей, те захлопывались перед ним, и слышал он тогда свист засова. Он не мог сдаться. Он не имел права делать этого. И решившись на последнее, что помогло бы встретить бешеную тварь, он попробовал выворотить веками втертый в мостовую камень.

Хохот в распахнутых настежь окнах звучал уже навязчиво. Теперь это были уже не смешки с видом презрительного снисхождения, какие Винсент привык получать в качестве подарков ежедневно, а захлебывающийся треском лай. Камень не поддавался. Одним взмахом плеч Винсент скинул и намотал на руку пальто, в котором ходил последние месяцы в больнице и по улицам Арля. Ударить собаку было нечем. Он прижался к стене и сжал кулаки.

Слепящий, пронзительно желтый, словно пропитанный хромом солнечный свет ударил ему в глаза.

Закрыв лицо рукой, Винсент посмотрел вниз и увидел, как серые булыжники мостовой окрасились отраженными от оранжевых стен лучами в изумрудный цвет. Проникая в камень, солнце растворяло его скучную, мертвую фактуру, расплавляло в нем равнодушие, и Винсент вдруг понял, откуда этот цвет. Это цвет живущей под мостовой травы…

ГЛАВА IV

- Был вчера вечером в Калуге на выставке Пикассо в Калуге, - сказал подполковник и Голландец пришёл в себя.

- На выставке вчера, говорю, был, - не отрывая глаз от него взгляда и повышая голос, словно разговаривая с недоумком, повторил командированный.

Голландец поднял глаза. Человек напротив него, с мокрой от вкусной еды лысиной, туповатым взглядом и твёрдой рукой, вонзающей вилку в кусочек селедки, откровенно давил. Уж не собрался ли он заявить первоочередное право на эту семью? Но разве кто ему противоречил в этом? Голландец был убежден, что этот человек может вечером пойти куда угодно, но только не на выставку, и уж точно, не на Пикассо. В Калуге – можно не сомневаться, был. Скорее всего, негодяй бродил по интернету в военкомате, пока его опричники набирали сопляков для службы. Там и наткнулся на картины.

- Какая прелесть, - восхитилась Маргарита. – Игорь, откуда в тебе такая любовь к искусству?

«Действительно», - мысленно поддержал Голландец.

Откуда, подполковник не сказал. Запихал селедку в рот и, пережевывая как корова сено, произнёс:

- У нас в военкомате конкурс детских рисунков сотрудников проводился… Что смешного? – рыкнул, заметив, как плечи Голландца пошевелились.

- То что вы сказали.

- Игорь, Игорь, ну и что там, с конкурсом? – встряла Маргарита.

Подполковник почистил языком зубы.

- Так эти детские рисунки лучше чем картины этого Пикассо.

Голландец промокнул губы салфеткой.

- Когда Пикассо был ребенком, - тихо произнес он, - он мог писать как Рембрандт. Но ему потребовалась целая жизнь, чтобы научиться рисовать как ребенок.

- Он у нас художник, - констатировала в который раз Маргарита то ли с гордостью, то ли со скорбью.

- В армии служил? – спросил мерцающий муж.

- Зачем?

Подполковник опух от изумления.

- Как зачем? Ты что, не мужик?

- Игорь, - поторопилась Маргарита, но это было лишнее. Соня влюбленно смотрела на Голландца.

В кармане эксперта завибрировала трубка.

- Прошу прощения, наверное, это из клуба, - Голландец виновато улыбнулся, поднялся, и вышел на балкон.

- Гала? – и плотнее прижал трубку к уху.

- Голландец, все названные тобой люди закончили свою жизнь в психиатрических лечебницах.

- Это всё? Ты всех проверила?

- Абсолютно. Проблема была с бабкой Колин Гаприн, но я её всё ж таки разыскала. Она скончалась в возрасте восьмидесяти двух в Тенерифе. Когда спектакль?

- Я сегодня возьму билеты.

- Ты пойдешь со мной?

- Ты же знаешь, блондинки не в моем вкусе.

- Я перекрашусь к началу первого действия.

- А этот нос кнопочкой?

- Чтоб ты сдох, Голландец. Завтра билет занеси.

- Я целую тебя.

Тяжелая рука легла на его плечо.

- Правильно… - сказал подполковник, вынимая из кармана сигареты. – Будешь?

- Я не курю, спасибо.

- Правильно, - повторил мерцающий муж и щелкнул зажигалкой. -Нужно их всех пользовать, пока есть возможность… - пустив струю дыма навстречу ветру, он выдавил: - Ты думаешь регистрироваться или нет?

- Да, конечно… - виновато пробормотал Голландец и улыбнулся.

- Ты смотри. Обидишь этих женщин – я тебе голову сверну. Понял?

- Ну да.

Подполковник поднял кулак и не сильно, но выразительно толкнул Голландца в лоб.

- Ты сколько зарабатываешь?

- Двадцать рублей в месяц, - Голландец поправил волосы. – Когда больше. Премии, подработка…

- И как ты собираешься Софью содержать?

- Как-нибудь справимся, - Голландец улыбнулся.

- Где ты, говоришь, работаешь?

- В клубе, художником-оформителем.

- Нет, это не дело… - и мерцающий муж покачал головой так, как качал бы головой папа Сони, отказываясь её выдавать за беспризорника.

- Простите, нам пора…

Аккуратно обойдя не собиравшегося подвинуться военкома, Голландец зашел в комнату.

«Этот парень может стать моей проблемой», - мелькнуло в его голове, когда в прихожей, прощаясь, подполковник снова ткнул ему кулаком в лоб.

- Почему ты позволяешь ему так обходиться с собой? – спросила Соня уже на улице. – Он ведет себя как свинья.

- Он живёт с твоей матерью. Ну и, потом, он тяжелее меня килограммов на тридцать.

Дома она долго молчала, переживая воспоминания о посещении материнского дома.

- Ложись спать, милая, - сказал Голландец, когда закончился фильм. – Я немного поработаю за компьютером.

Ничего не сказав, Соня ушла.

А он уселся перед экраном и долго и старательно читал почту. С десяток писем из КРИП, он ответил на них немедленно. Потом перешел на другой почтовый ящик, вынул из ящика стола флешку и настучал в сопроводительном письме некоему Чеширскому Коту:

«Отправляю тебе видео без звука. Расскажи мне всё об этом человеке. Деньги на счёт я уже перечислил»

Отправив письмо и дожидаясь ответа, Голландец ещё раз просмотрел видео, на котором двигался и беззвучно разговаривал Евгений, бывший хозяин «Ирисов». Несколько раз он пропадал с экрана. Это происходило, когда он заходил за спину Голландцу. Прокрутив запись несколько раз, Голландец откинулся на спинку и стал ждать.

Человек, которому он отправил письмо и видеоотчет нахождения в доме Евгения, работал на него третий год. Специалист, разбирающийся в мимике и жестах, был в КРИП. И это был, наверное, лучший специалист. Иначе и быть не могло, раз он работал в КРИП. Но однажды этот специалист сказал Голландцу, что лучших не бывает. Просто он быстрее всех успевает замечать и быстрее анализировать. А дай возможность хорошему психологу, сказал специалист КРИП, времени вдосталь, так и сотрется разница между ним, лучшим, и хорошим психологом. «Хорошего» Голландец нашёл быстро. Один такой скучал в НИИ имени Сербского. И уже два с половиной года, пополняя лицевой счет в отделении Сбербанка России, этот Чеширский Кот решал проблемы Голландца.

Выключив свет, Голландец прошел из кабинета в дальнюю комнату и запер за собой дверь. Откинул простынь. Сел напротив ирисов и набрал на трубке номер.

- Евгений Борисович, как украли «Ирисы»?

- Вы с ума сошли. Второй час ночи.

- Я думал, вы не можете ни спать, ни есть.

В трубке послышался протяжный вдох.

- Полотно возвращалось с экспертизы, от Гессингхорста. Мой курьер за рулём только утром заправил бак под завязку, и по дороге вдруг обнаруживает, что он пуст. Ничего не понимая, заехал на заправку и снова заправил бак. И через четверть часа вдруг видит, что лампа снова горит. Он останавливается, смотрит под днище, и в этот момент кто-то бьёт ему по голове. Затаскивает бесчувственного в кузов и закрывает. Когда курьер пришел в себя, он не обнаружил в кузове картины. Хотя она находилась в тайнике.

- Курьер украсть мог? – бросил Голландец.

- Исключено.

- Исключено в том смысле, что это он вам сказал, или в том смысле, что вы в этом убедились?

- Второе, разумеется.

- А Гессингхорст?

- Опять с ума сошли?

– Кто сошел? Я? Это я отправил Ван Гога в автобусе с водителем?

- У Самуила Яковлевича безупречная репутация.

- Я в курсе. Впрочем, это я так спросил, на всякий случай. Спокойной ночи.

Голландец сунул трубку в карман и отвёл взгляд от «Ирисов».

Компьютер в кабинете тонко пискнул. Накинув простынь на мольберт, Голландец выключил свет и вышел из комнаты.

Это был ответ Чеширского Кота. Не нужно было даже открывать приложение, всё уместилось на странице письма.

«Он задумчив, растерян и подозрителен…»

«Ещё бы. У него Ван Гога украли, а не Зулябина»…

«На исследование предоставлена видеозапись без звука. 46 мин. 12 сек. Обычное состояние оказавшегося в сложной жизненной ситуации человека, но настроение меняется очень часто от уравновешенного до агрессивного. Во время монолога часто моргает, а на щеках выступил румянец, который я не заметил в самом начале разговора. Зрачки меняют форму.

При исследовании видеозаписи установлено, что ваш собеседник правша. Однако во время разговора левая рука постоянно находится в движении. Правая рука, как более развитая, больше управляется сознанием. Левая, менее развитая и управляемая правым полушарием мозга, делает то, что хочет подсознание.

Выводы.

Исследуемый мужчина на протяжении всего разговора стремился всеми силами вас обмануть. Исключение составляет последняя треть разговора…»

«История перехода картины из рук в руки», - вспомнив разговор, догадался Голландец.

- Ну, что ж, - пробормотал он, уничтожая письмо. - Я так и думал.

И пробежался пальцами по клавишам:

«Присутствуют ли на невербальном уровне признаки отклонения в психике этого человека?», - и отправил письмо.

«Я не психиатр. Единственное, что привлекает внимание – резкая смена настроения».

Он закрыл крышку ноутбука и откинулся на стуле.

Лебедев лгал. Почему? Хотел спрятать за любовью к деду истинную причину тяги к картине. Она ему нужна. Он без неё не сможет дальше существовать. Не понимая, что за этим последует, Лебедев внутри себя ощущает единение с этим полотном. «Ирисы». Пятая, никому не известная картина Ван Гога.

Картина, несущая безумие всем, у кого задержится в доме.

Голландец попытался представить что может случиться, если Лебедев объявит о наличие у него этого полотна. Истинная стоимость работы Ван Гога не двадцать пять миллионов. Женечка солгал. Не меньше ста заявили оба – и Жданов и Гессингхорст. Едва работа будет представлена на экспертизу и Лебедев предъявит доказательства права на неё, первый, кто проявит интерес к полотну, будет музей Ван Гога в Амстердаме. В этом нет никаких сомнений. Восемьдесят – сто миллионов фунтов они найдут ради такого случая. И картина повиснет на стене музея, проходимость которого уступает лишь метро. Евгений – человек молодой, импульсивный. Состояние, что есть у него – дело ненадежное. Дед прихватил из Франции, уезжая с внуком, не только картину, но и драгоценности, которые потом были удачно пристроены. Голландец проверял, так и есть. В начале девяностых дед драгоценности удачно вложил в дело и организовал бизнес, передав его затем внуку. В благодарность за это благодарный потомок передал деда в психиатрическую больницу. По делу передал, никаких претензий к Лебедеву быть не может. Дед и вправду спятил. Как спятили до него Колин Гапрен, тётка проститутки Рошель из Арля, дочь её, внучка её, сам дед и бабка Лебедева. А сейчас Евгений Борисович и сам на пороге психушки. Какой уж тут бизнес? И картину обнаружат и выставят на аукцион.

Кто ещё касался этой картины и как сложились их судьбы?

А как сложатся судьбы тех, кто посетит музей Ван Гога в Голландии и постоит у этого полотна, любуясь?..

О первых уже ничего нельзя узнать наверняка, а вот дороги других можно будет проследить точно. Начнутся они от порога амстердамского музея и закончатся в домах для сумасшедших.

Тихий звук прокрался в уши Голландца.

Послышалось?

Так в его квартире скрипит дверь балкона.

Послышалось или сквозняк?

Что Соне делать на балконе в зале, если в спальной есть лоджия?

Голландец встал со стула и быстро отошел к стене. Комната, она же мастерская – единственное помещение к квартире, где горит свет. Мотыльки, дебилы и злодеи летят именно на него. Он двинулся вдоль стены и встал так, чтобы открываемая дверь закрыла его. Иллюзия пустующей комнаты имеет одно странное свойство. Когда тебе нужно кого-то найти и это связанно с опасностью, ты входишь в помещение, готовый ко всему. Но когда находишь в помещении не объект поиска, а пустоту, мгновенно расслабляешься. Длится это всего несколько мгновений. Для кого-то они – шанс к спасению, для кого-то – последние в жизни.

Ручка на двери повернулась и створка стала медленно отворяться.

Нет, Соня так не входит… Она любит ролевые игры, но это всегда по предварительной договоренности.

Дверь, наконец, открылась и в комнату кто-то вошел. Не один. Двое.

Мгновения начали свой отсчет.

Голландец вышел из-за двери как карта из колоды.

Двое мужчин. Первый в джинсах и черной рубашке. Второй в джинсах и голубой рубашке. Никакого оружия, если не считать ножа в руке первого.

Развернувшись боком на месте. Голландец изо всех сил ударил стопой в колено того, кто стоял ближе. Нога незваного гостя сломалась как засохшая березка. От боли и неожиданности хозяин голубой рубашки вскрикнул, развернулся волчком и стал заваливаться на бок.

Не дожидаясь его падения, Голландец вскочил ему одной ногой на здоровое колено, другой - на плечо и, оказавшись таким образом почти в полтора раза выше первого, изо всех сил пробил ему ногой в лицо. Так бьет футбольный вратарь, выбивая мяч с рук подальше в поле.

Потеряв равновесие и обалдев от тупой боли, человек выронил нож и с грохотом повалил стоящий в углу торшер.

Голландец знал, что сейчас произойдет. Дико заорет тот, чья нога сломана. Набравшая силу боль набросится на него как собака.

Тот, что в черной рубашке, ещё падал на пол в обнимку с торшером, когда Голландец, схватив с пола нож, перехватил его лезвием к себе и, не глядя, по рукоятку вбил в легкое одноногого.

- Теперь кричи.

Пора было заняться вооружившимся торшером чернорубашечником. Основание торшера метнулось в голову Голландца как таран.

Он увернулся.

Вторая попытка.

Опора торшера коснулась его лба, просвистела мимо. Голландец поморщился и прижал пальцы к лицу. Рассечение пустяковое, но это рассечение, которое нужно будет объяснять.

Ударив по торшеру ногой, Голландец развернул к себе боком того, кто никак не хотел расставаться с понравившимся ему осветительным прибором. Гость вцепился в него мёртвой хваткой, подозревая, что только в торшере теперь спасение.

Хватило мгновения, чтобы ухватить рукой шею незнакомца.

Торшер снова загремел по полу. Освободив руки, мужчина принялся освобождать своё горло. Голландец рывком посадил его и вторую руку завёл ему за голову. Навалился и грудью надавил на затылок. Раздался хруст и чужое тело в руках Голландца затряслось в конвульсиях.

Комната погрузилась в относительную тишину и стало хорошо слышно, как в дальней комнате включился свет. Одного взгляда в проем приоткрытой двери было достаточно. Чтобы увидеть свет в глубине коридора и клацанье замка.

Соня выходила из спальной.

Выпустив из рук труп, Голландец бросил взгляд на второго. Тот сидел на полу, смотрел на сломанную ногу и изо рта его вырывался сиплый свист. Кричать, когда в легком твоем но, невозможно.

- Вот ч-чёрт!.. – прошептал Голландец. И ногой захлопнул дверь в мастерскую.

Схватил гостя со свёрнутой шеей, отволок за диван и там бросил.

Второй!

Поздно.

- Голландец!

Он схватил второго с ножом в груди, рывком поднял на ноги и поставил у двери. Прижал его ноги коленом и локтем придавил его нижнюю челюсть. Открыл дверь и появился в проёме. Соня хотела войти, но он удерживал дверь и преграждал путь.

- Что за грохот, что случилось? Голландец?! – ахнула Соня, схватившись за его лоб.

- Чепуха, - пробормотал он, нажимая локтем сильнее, чтобы раненый перестал шевелиться. – Зацепил ногой торшер, упал, и вот… Милая, посмотри йод в аптечке.

Соня, прошуршав шелковым халатом и взволнованно восклицая, умчалась на кухню.

Он закрыл дверь, выхватил нож из груди гостя и всадил в сердце.

- Надо было больше мебели покупать. Надо было! - бормотал он, лихорадочно осматривая комнату и вытягивая из карман платок.

В коридоре зазвучали шлепающие звуки: потерявшая на бегу тапочки Соня торопилась с аптечкой обратно. Он накинул на руку платок, ухватился за рукоятку ножа и вытер.

Платок – в карман.

Взвалив агонизирующий труп на спину, бросился к окну, распахнул его и перевалил тело через подоконник.

Голландец захлопнул створку. Внизу раздался грохот и завыла автомобильная сигнализация.

Дверь распахнулась.

Соня вбежала и бросилась к дивану.

- Как можно запнуться о торшер, который стоит в углу?! – вскричала она, распахивая аптечку.

- Я ходил, обдумывал этюд, - жалко пролепетал он, глядя на торчащую носками вверх пару туфель за диваном.

- Господи, Голландец… - простонала Соня и перевернула пузерёк с йодом над салфеткой. – Ты такой беззащитный!.. Как ребенок! Я даже кошку не могу завести, потому что боюсь за твою жизнь!

- Я хотел мимо пройти, а нога что-то дёрнулась.

Соня, прижимая салфетку к его лицу, изумленно осмотрелась.

- Господи, откуда здесь столько крови?!

У Голландца шевельнулось веко от удивления – за диваном дёрнулась нога.

- Потерпи!

- Больно.

- Это твоя кровь?

«Нет».

- Соня, ты, право, такая странная. А чья ещё?

- Надо скорую вызывать!

- Зачем скорую?

- На полу полведра крови, ты с ума сошёл?!

Нога за диваном снова дёрнулась.

- Хорошо, вызывай.

- Держи!

Голландец перехватил на лбу салфетку и сидел, пока Соня не выбежала в коридор.

Потом вскочил, убедился, что Соня стоит к нему спиной, и вытянул из телефонного гнезда у самых её ног вилку. На пару миллиметров. Потом зажал в зубах салфетку и перемахнул за диван. Человек в чёрной рубашке лежал, пускал изо рта кровь и дико смотрел ему в лицо.

Присев, Голландец схватил его голову и резко повернул.

Хруст.

Перепрыгнул через диван и прижал ко лбу салфетку.

- Телефон не работает!

- Дорогая, успокойся. Мне уже лучше. Лучше принеси тряпку.

- Посмотри на меня! – скомандовала она. – Сколько пальцев?

- Три.

- Ну почему, почему я пошла спать одна?!

Он подошёл к ней, незаметно пнул по гнезду, вставляя вилку в гнездо, и обнял Соню.

- Потому что обиделась на меня за что-то.

- Не за что-то! – в глазах её появились слёзы. – А за то самое! Почему ты позволяешь этому поддонку так обращаться с собой?

- Не обращай внимания, он просто выпил лишнего.

Она обмякла и заглянула ему в глаза.

- С тобой, правда, всё в порядке?

- Теперь – да. Я уберу в комнате.

- Ни в коем случае! Тебе нельзя наклоняться. Я всё сделаю сама, - и Соня, решительно повернувшись, направилась в ванную.

Он зашел за диван и быстро обыскал убитого. В ванной раздался шум воды, наполнявшей ведро. Бумажник сунул в карман и, схвативши труп за шиворот, ещё раз огляделся. Выбрасывать второго из окна было неразумно. Там, внизу, все теперь только того и ждали.

Стараясь не рисовать кровью по полу, он доволок тело до ниши.

Распахнул дверцу и затолкал труп внутрь. Захлопнул, и ноги гостя тут же эту дверцу открыли. Он затолкал их своими ногами и снова захлопнул дверцу. И она снова открылась.

К стене ниши ещё в прошлом году прикрутил два крюка. Слушая меняющуюся тональность воды в ведре, он пришел к выходу, что у него не больше десяти секунд. Вешать труп за воротник рубашки было глупо. Разметав в нише вещи, он наткнулся на рюкзак. Протащил безжизненные руки чернорубашечника сквозь лямки, приподнял тело и зацепил рюкзак ручкой за крюк.

Он захлопнул дверцу в тот момент, когда в комнате появилась Соня.

- И всё-таки нужно вызывать скорую! Где тряпка?

- В ванной.

- Там нет. У тебя в нише сотня маек, которые я давно хотела выбросить.

Не успел Голландец двинуться с места, как она быстро прошла мимо него и распахнула дверцу ниши.

Схватив её за руку, Голландец развернул её к себе и впился губами в губы изумленной девушки. Свидетелем этого страстного поцелуя были полные безразличия глаза на окровавленном лице висевшего на стене трупа. Голландец ногой захлопнул дверь.

- Ты странный такой сегодня… - прошептала Соня, обнимая его за шею. – Но пол-то вымыть всё-таки нужно.

- Только не моей майкой.

- Ты два дня назад клялся пустить их на тряпки для утирки кистей?

- Я ещё подумаю. Приготовь мне что-нибудь поесть, а? Я пока приберу.

- Ты голоден? Мы только что со званого обеда! Впрочем, как скажешь. Нет, ты сегодня определенно не такой как всегда. Тебя не тошнит, слабости нет?

- Всё в порядке. Иди уже! Я умираю с голода.

- Дурдом. Не знала, что вид крови будит такой аппетит у мужчин.

Дождавшись её ухода, Голландец быстро вымыл пол в мастерской. Трупу придется висеть в нише до завтрашнего дня. А утром он придумает, как от него избавиться.

После ужина, который съел через силу, он поспешил уложить Соню в постель. Чем дальше она от мастерской, тем лучше. В восемь утра он проводит её на работу и займется телом незваного гостя. Но не вопросы, на которые вскоре придется отвечать, занимали сейчас Голландца. Он перебирал в памяти эпизоды последних месяцев жизни Ван Гога и пытался понять, когда именно ему пришло в голову написать пятую из картин, посвященных ирисам. Хотя, если быть последовательлным, стоило признать, что эта картина дролжна была быть первой. К теме ирисов Ван Гог обратит свой талант лишь полгода спустя несколько месяцев после того как будет вывезен из Арля и помещен в психиатрическую лечебницу в Сен-Реми. Но когда, в какой момент он успеет написать свои первые «Ирисы»?

Арль, 1889 год. За несколько дней до водворения в психиатрическую лечебницу…

…Когда он открыл глаза, над ним стоял мужчина в круглом котелке и несколько зевак.

- Что здесь произошло? - строго спрашивал мужчина. И Винсент, напрягая память и глядя снизу на мясистый подбородок господина, припомнил день, когда тот явился к нему в комнату, чтобы привести Гогена.

- Придурок шел по улице и вдруг стал бросаться из стороны в сторону, мсье Деланье.

- Что, просто так? - проворчал комиссар, вынимая из кармана очки и приближая их к глазам. На такого человека как лежащий на тротуаре Ван Гог смотреть можно было в очки, не распрямляя дужек.. – Не экзаменуйте мой мозг каверзными задачками, мсье Форрель.

- Клянусь богом, - запричитал свидетель, - он шел мимо нашего дома, а потом сбросил с себя эту коробку, отшвырнул вещи и стал орать и метаться по улице!

- Какое отношение имеете вы к богу, что так легко им клянетесь? Вы его кузен?

«Краски!» - зазвенело в голове Винсента.

Он забыл о красках!

Поднявшись, он пригнул голову и, внимательно и тревожно всматриваясь в каждый квадратный ярд мостовой, стал двигаться по кругу.

- Вот, - с нескрываемой тоской подтвердил тот, кто назван был Форрелем, - приблизительно так все и было.

Другой, подойдя к комиссару, интимно зашептал ему на ухо:

- Он под присмотром доктора Рея, мсье Деланье… Не понимаю, как он здесь оказался. У него падучая…

- Где мои краски? - страшно кривя лицо в судороге, прокричал Винсент.

Из полученных от доктора Рея денег у него оставалось всего пять… Кажется, пять, франков.

- Пусть отдадут, пусть они отдадут мне мои краски! – взмолился Винсент, хватая Деланье за отвороты сюртука. – Мне ничего не нужно больше, пусть возьмут холст, коробку, но пусть вернут краски!.. Понимаете ли вы, о чем я прошу?

Деланье осторожно забрал свой сюртук из пользования самого несчастного из всех известных ему несчастных людей Арля. Ему хотелось убедиться, что грязь из-под ногтей идиота не переместилась на отвороты его одежды, но он решил этого не делать.

- Эй, – крикнул он, не обращаясь ни к кому конкретно, – где его чёртовы краски?

На мостовой раздался глухой треск и послышался звук быстро удаляющихся детских ног. В окнах домов снова послышался смех.

Опершись рукой на плечо Деланье, Винсент отстранил полицейского. Боль пронзила его сердце. Косо развалившись и устремив в стороны сломанные ребра, ящик с красками лежал посреди дороги.

- Краски… - в который уже раз произнес Винсент. Ноги привели его к ящику. Он стал он на колени и опустил дрожащие руки на треснувшую крышку. «Пусть они украли кисти, но только бы они оставили мне краски…»

Сорвав крышку, он с призрачной надеждой заглянул внутрь. И заплакал.

Все до единого тюбики и коробочки были выдавлены внутрь ящика. Густая, перемешанная, и теперь немыслимых тонов масса покрывала все внутренности его ящика. Ею были измазаны стенки, в ней утопали кисти и карандаши, и столь велик ущерб был, что Винсент готов был проклясть себя даже за грунтовую смесь, что мог бы оставить сегодня дома. Кусок хлеба и головку лука тоже можно было выбросить.

Зачерпнув смесь рукой, Винсент зарыдал. У него оставалось пять франков из полученных от доктора Рея денег. Тео пришлет деньги не раньше чем через две недели. Его краски... Краски лучше качеством, чем они с Тео покупали у папаши Тонга. Такие дорогие, а теперь превратившиеся в дождем залитое сквозь прохудившуюся крышу голубиное гуано.

Схватив себя за голову, Винсент закачался, как китайский болванчик.

- Мсье Ван Гог, - пробормотал Деланье, смущенный, что ему приходится заниматься унизительными для себя процедурами, - вам нужно уйти. Вы сможете добраться до своего дома без посторонней помощи?

Глупо посмотрев на него, Винсент рассеянным взглядом окинул мостовую, людей вокруг и в три приема встал на ноги. Рыжие волосы его, взъерошенные и от краски стоящие дыбом, переливались всеми цветами радуги.

- Вы вправе требовать разбирательств, мсье Ван Гог, - ещё тише произнес, посматривая по сторонам, комиссар. – Как представитель власти должен поставить вас в известность, что за нанесенный ущерб, если таковой вам представляется значительным, вы можете обратиться в полицию с соответствующим заявлением.

- И мне вернут мои краски?, - искажая лицо усмешкой, спросил Винсент.

- Я не могу отвечать на этот вопрос. Это решаю не я.

- Что же вы намерены предпринять, чтобы найти того, кто сломал мой ящик? Тут-то вы вправе сказать, а?

Комиссар подумал. Дать ответ похожий на первый в данном случае было уже нельзя.

- Штраф, тюремное заключение, если будет установлено, что нарушение закона носило общественно опасный характер. Да почему вы спрашиваете?

- Потому что на ваших глазах в отношении меня совершалось преступление. Вы же пальцем не пошевелили, чтобы его пресечь. Вы не видели, кто швырнул ящик, но сразу же узнали его со спины, когда тот бросился наутек. Так я могу идти, комиссар? – собрав в сломанный ящик жалкий скарб и не найдя на мостовой ни холста на подрамнике, ни этюдника, Винсент обхватил ящик руками и побрёл по дороге.

- Я не получил ответ насчет заявления, мсье Ван Гог! - крикнул ему вслед Деланье.

- Тюремное заключение за несколько тюбиков с красками? – бросил через плечо Винсент.

- Но вы только что убивались именно по этой причине!

Остановившись и подкинув в руках ящик, Винсент развернулся. При своих окрашенных в попугаичьи цвета волосах, разноцветных больших руках, измазанных в созвучные волосам оттенки и похожие на крылья, он был настолько смешон, что на улице – вдоль по мостовой и из окон домов - раздался дружный протяжный хохот. А после и так хорошо знакомый Винсенту свист.

- Когда бы вы переживали о правах людей в этом городе так, как убиваюсь по своим погибшим краскам я, уверенность повела бы меня к вам с заявлением.

Деланье отвернулся и пошел прочь. Улица Бу-Д'Арль поддерживала его дружным весельем. А Винсент брел и изо всех сил старался не расплескать из наполненных до краев глаз слёзы.

Неподалеку от кафе его окликнула мадам Жину.

- Что с вами случилось, Винсент? - приглушенно промолвила она и поправила блузу на груди. Удивленные и встревоженные глаза еёсмотрели на голову Ван Гога.

- Можно было бы считать это неудачным падением. Если бы ящик я носил на груди, а не на плече. Вы хотели поговорить только об этом, мадам Жину?

Спохватившись, она схватила Винсента за руку и повела в кафе. Там, вручив чистое полотенце и мыло, указала на дверь, ведущую к кухне. Через четверть часа почти чистый Ван Гог появился и стал объяснять, что ему теперь ни за что не отстирать полотенце. Мадам Жину кивала и смотрела на заляпанную красками повязку на левом ухе, с которой Винсент вернулся из больницы.

- Оставьте ваши глупости, Винсент, - устало попросила она, отбирая у него похожую на расцветший фейерверк тряпку. – Что вы предпочитаете – говяжий гуляш или свиные отбивные? К мясу я подам, разумеется, молодое вино.

Винсент открыл рот и тут же услышал – резкое – неожиданное:

- Я не хочу ничего слышать о вашей сытости. Гуляш или отбивная?

Винсент сглотнул слюну. Последний раз мясо он ел четыре дня назад, в больнице. Несколько кусочков плохо приготовленной говядины переваривались в нем весь следующий день. Кажется, корова была лишена жизни за пять минут до наступления естественной смерти.

- Если получение платы за обед через две недели не испортит вашего доброго ко мне отношения… то хотел бы я, наверное, получить отбивную.

Всплеснув руками, мадам Жину сдернула с носа очки и рассмеялась. Этот смех разительно отличался от того, что Винсент уже слышал сегодня.

- Винсент! – сказала она. – Вы украсили наше кафе своими картинами совершенно бесплатно, отчего же я не могу уже в десятый, наверное, раз, сообщить вам о том, что вы можете приходить к нам обедать, не вынимая кошелька!

- У меня нет кошелька, - выдавил Винсент сквозь вспыхнувшую в нем волну признательности. – И никогда не было. Вот в чем дело…

Мадам Жину прекратила смех. Снова взяв его за руку, как ребенка, она отвела его на этот раз к столку в углу.

- Сейчас вам подадут вашу отбивную.

- Скажите, - уставившись в стол, заговорил Ван Гог, - мои полотна исчезли со стен вашего кафе, потому что мсье Жину решил украсить их новыми рамами?

Арлезианка замешкалась. Правильный ответ был: после того как Винсента отправили в психиатрическую больницу, и для всех стало очевидно, что оттуда он уже не вернется, чета Жину сняла картины, чтобы не портить интерьер кафе.

- Как вы догадались, Винсент?

- А разве может быть вторая причина? - подняв глаза, тихо спросил он.

Винсент уже приканчивал вино, как вдруг в кафе вошли несколько человек. Он знал их всех по именам. Вот, с черной как смоль бородкой, Жак Риньон. Местный сапожник. Вот: Шарль Полин, почтовый служащий. Он работает вместе с Руленом. И, наконец, лейтенант, командир роты зуавов, Мишель Габриньи. Последний явно не находился в компании. Так уж случилось, что вошел он сразу за Полином. Словом, если кого Винсент и хотел бы увидеть сейчас, то не первых двух. Между тем все трое находились в превосходном расположении духа, и видно было, что обед они заменят абсентом. Так, собственно, и случилось. Выпив по стаканчику, они заказали ещё, и Полин, давно обнаруживший присутствие в заведении Винсента, снова принялся за старое.

- Слышал я, мсье Ван Гог, - начал он, поглядывая на спутников и заводя себя, - что приключилось с вами сегодня несчастье. Вы разбили свой короб и смешали все краски?

Риньон улыбнулся, глядя на чистые стены. Габриньи сделал вид, что не расслышал. Он держал на вытянутой руке стакан и любовался преломлением света в пронзенном лучом солнца абсенте.

Ничего не ответив, Винсент сделал ещё один глоток. Молодое вино из красного винограда Арля было единственным, что пропитывало его благодатью без возбуждения.

- Ай-я-яй, - примирившись с первым неудачным забросом, повторил попытку Полин, - это что же получается? Теперь мы не увидим ваших замечательных картин?

Риньон фыркнул, и абсент выплеснулся из стакана. Давясь беззвучным смехом, он выдернул из оловянного кольца-зажима салфетку и принялся сушить свои брюки.

- Надеюсь, вы намерены что-то предпринять, мсье Ван Гог? – спросил Полин. – Мы взываем к вашей нравственности! Ждать новых ваших полотен бесконечно долго мы не можем! Посмотрите в окно – десятки, сотни людей ждут вашего ответа! Народ толпится, пытаясь выяснить, когда вы намерены подарить городу новый шедевр!

Не в силах больше сдерживать свой смех, Риньон залаял голосом страдающей туберкулезом овчарки. Призывая присоединиться к всеобщему веселью армию, он показывал Габриньи на Ван Гога и щелкал пальцами. Но тот продолжал заниматься оптическими исследованиями и, как всякий ученый, был невозмутимо внимателен к главному. И абсолютно равнодушен к окружающим его частностям.

Винсент побледнел так, что некоторое время казался прозрачным. Кровь отхлынула от лица его и переполнила сердце. Сделав паузу и качнувшись, оно погнало стремительную волну. Винсент вспыхнул.

- Как же вы теперь без красок, мэтр? – подгоняемый абсентом, продолжал неутомимый Полин. – Вот беда…

- В чем же беда? – осипшим голосом поинтересовался Винсент и вяло допил вино.

- Как же вы выкрутитесь из этого положения? – поддержал друга Риньон. – Без денег братца вам с печалью не совладать! С утра до вечера вы рисуете, но я теряюсь в догадках, как вы сможете теперь делать это без ваших волшебных красок!

И разновысокий хохот двоих приятелей потряс кафе.

- Кстати, - добавил Полин, - мой тесть, тот, что держит свинарник, приглашает вас, мсье Ван Гог, на ужин! Будут восхитительные отруби, свежие помои и почти съедобный хлеб!

Шарль Полин, тот самый почтальон, сын которого вчерашним днем посчитал нужным плюнуть в найденные Винсентом на помойке томаты, не сомневался: Риньон его поймет. Наверное, история та была хорошим дополнением к ужину в семье Полинов, после чего перекочевала в дом сапожника.

Габриньи отвел взгляд от стакана и посмотрел на руку Винсента. Сжимающая стекло кисть художника побелела от напряжения. Габриньи готов был поставить месячное жалованье, что этот странный, нелепо сложенный рыжий психопат сдерживается из последних сил. Но этого, кажется, и добивались двое сидящих за соседним столиком.

Между тем Винсент оставил в покое стакан, откинулся на спинку стула и посмотрел на носки своих ботинок. Подошвы отслоились. Пора им давать ремонт, подумал он. Первый же дождь объяснит это ему более убедительно.

- Тесть ваш славный человек, господин Полин, - сказал он, набивая трубку табаком. – Вероятно, пользуется он в Арле славой гостеприимного хозяина. И остается только догадываться, что ест он сам на ужин, если, соблюдая закон кормить гостей лучшим из того, что есть в доме, он предлагает им помои.

Габриньи под потрескивающую тишину в кафе с удовольствием глотнул из стакана.

- Что же касается красок моих, господа, то они в полном порядке, - сказал Винсент. – Я не понимаю, о чем вы говорите.

Риньон встал и заглянул в открытый ящик, стоящий рядом со столиком Ван Гога.

- Вы издеваетесь над нами? – пробормотал он и жестом позвал Полина. – Тот ли это порядок, о котором он говорит так убедительно?

Почтальон рывком поднял свое грузное тело, толкнув тем самым в сторону лейтенанта спертый запах прелого тела. И тоже посмотрел в ящик. Ничего там не изменилось с той минуты, как Винсент поднял его с мостовой Бу-Д'Арль. Перемешанная добрыми детскими руками густая масса масляных красок была старательно размазана по внутренности ящика.

- Ваши краски мертвы, мсье Ван Гог! - вскричал Полин.

- Вы ошибаетесь, милейший, - с улыбкой ответил Винсент. – Мои краски не могут умереть, пока они со мной.

- Тогда, быть может, вы возьметесь доказать это? - улыбнулся Риньон. И Полин, поняв, о чем речь, успокоился и лицо его снова обрело живые оттенки.

- Ставлю пять франков на то, что месивом этим нельзя нарисовать и куска дерьма!

- Я бы поставил и свои пять, - вмешался Риньон, - но что-то подсказывает мне, что у мсье Ван Гога нет десяти франков, чтобы нам ответить.

- Они есть у меня.

Винсент посмотрел на Габриньи последним из присутствующих. Лейтенант, не сводя с него глаз, сунул руку в карман армейских брюк и вынул кошелек. Показав всем единственную находящуюся в нем купюру, он положил её на стол.

- Господин Ван Гог, эти десять франков – последнее, что у меня есть. А я намеревался сегодня вечером посетить салон на улице Риколетт. Поэтому если вы не намерены продемонстрировать этим господам превосходство своей руки над их мозгом, откажитесь от спора. Но если вы его поддержите, и я лишусь денег, крошка Мими убедится, что офицеры французской армии иногда не сдерживают данного слова. А мне бы очень не хотелось помогать ей в её подозрениях.

- Что вы хотите увидеть на картине? – не отрывая глаз от ботинок, спросил Винсент.

- Господа? - провозгласил Габриньи.

- Чёрт, - заволновался Полин, - это безумие! Как можно из этой жижи выжать нужный цвет? Она цветет как вылитое в лужу масло!

- Тогда вам и волноваться нечего, - заключил Габриньи. – Итак, господа, я ставлю свои десять франков против ваших, что мсье Ван Гог напишет… - он посмотрел по сторонам и, найдя нужный объект, пожал плечами, - вот эти ирисы в вазе.

- И чтобы они были похожи на ирисы, а не на кипарисы! - капризно потребовал Полин.

- Сколько времени вам нужно, чтобы написать? - поинтересовался лейтенант, вынимая из кармана часы и отщелкивая крышку.

- Час.

- Час! - саркастически вскричал Полин. Габриньи при этом с сомнением посмотрел на Винсента. – Вы слышали это? – час!.. Пожалуй, я поставлю ещё пять франков, - лицо его зарделось от предвкушения.

- Боюсь, мне нечем ответить, - возразил Габриньи, - но если вы примите в учет эти часы...

- Лейтенант…

- За десять франков, - успокоил почтальона Габриньи.

И золотой брегет лег на стол рядом с франками.

Со скрипом подтянув к себе ящик, Винсент вынул кисти, шпатель и попросил мадам Жину послать мальчика к нему на квартиру за отрезом холста.

- Он на кровати, белый, как саван, загрунтованный, - хрипло бормотал Винсент, пытаясь приспособить вместо сломанного мольберта стул. – Уже на подрамнике… Вас не затруднит поставить эту вазу с цветами на стол передо мной, мадам? Я сяду спиной в угол, чтобы мне никто не мешал…

На исходе часа Габриньи, устав играть с Полином и Риньоном в покер на спички, посмотрел в сторону Винсента. Глаза Ван Гога горели, он что-то бормотал себе под нос, и рыжая щетина на его лице светилась золотом в пробивающих стекло лучах солнца. В кафе заходили посетители, покупали выпивку и закуску, уходили, приходили другие…

Опуская руку в ящик, Винсент брал кистью из сплетенной разноцветной вязью лужи масла нужный цвет. Не вынимая руки, тут же смешивал его с другим, растирал о стенку ящика, немыслимой траекторией выхватывал из сплетения цветов третий и, не задерживаясь, переносил полученный результат на холст…