Год до смерти

Пролог

Когда нож вошёл под левое ребро, Мэри Смит прежде всего подумала о том, что совершенно напрасно надела новое платье.

Мысль была настолько нелепой и настолько не соответствовала происходящему, что в первое мгновение Мэри почти рассмеялась. Перед отъездом она долго стояла перед зеркалом, раздумывая, подходит ли тёмно-синяя шерсть для предстоящей дороги. Платье было новым, сшитым для путешествия после свадьбы, с узкой отделкой из чёрной тесьмы на манжетах и высоким воротником. Мэри тогда решила, что тёмная ткань не привлечёт лишних взглядов и позволит ей выглядеть достаточно скромно для женщины, отправившейся в дорогу без привычного сопровождения.

Теперь под её ладонью эта ткань быстро становилась мокрой и тяжёлой, и где-то на краю угасающего сознания Мэри было обидно именно за платье.

До встречи с человеком в тёмном переулке главным несчастьем этого дня ей казался собственный тайный отъезд из дома. Она представляла себе кабинет отца на первом этаже их дома на Рассел-сквер, пустое кресло перед письменным столом и оставленный на промокательной бумаге конверт.

Отец сразу узнает её почерк.

Мэри написала всего несколько строк.

«Прости меня. Я должна выяснить правду, прежде чем выйду за него замуж. Я вернусь, как только пойму, кто из них лжёт».

Записку пришлось переписать трижды: первые два варианта казались ей то слишком обвинительными, то слишком жалобными.

До этого дня будущее Мэри представлялось куда более определённым. Через неделю она должна была стать женой мистера Фредерика Колдера — владельца нескольких металлообрабатывающих предприятий в Бирмингеме, человека с весьма значительным состоянием, домом в Лондоне, поместьем в Уорикшире и неприятной привычкой подавлять собеседников одним лишь долгим взглядом серых глаз.

Причём именно Мэри настояла на том, чтобы свадьбу сыграли раньше, чем первоначально собирались.

Последние недели их дом на Рассел-сквер жил почти подготовкой к венчанию. С утра являлись посыльные с коробками, тканями, перчатками и карточками. Тётя Агнес спорила с поставщиком цветов, отец раздражался из-за счетов, а две портнихи, заканчивавшие приданое, уже не скрывали усталости и откровенно сетовали, что мисс Смит, конечно, вправе выходить замуж, когда ей заблагорассудится, но работать быстрее они от этого не могут.

Саму Мэри эта суматоха только радовала, и она часто ловила себя на том, что действительно отсчитывает дни.

Всё изменилось после полудня, когда горничная вошла в спальню с письмом на маленьком серебряном подносе.

— Для вас, мисс.

Мэри сидела возле окна, пока портниха в очередной раз поправляла кружево на рукаве свадебного платья. За стеклом стоял обычный бесцветный день, когда небо кажется продолжением мокрых крыш, а время невозможно определить, не посмотрев на часы.

— От кого?

— Не знаю, мисс. Его принёс почтальон.

Большая часть свадебной корреспонденции приходила на плотной хорошей бумаге, иногда с тиснёными гербами или аккуратно напечатанным адресом.

Этот конверт выглядел бедно.

Бумага была тонкой, сероватой, с небольшим заломом в углу. Марка приклеена неровно. Имя Мэри и адрес были написаны явно женской рукой, старательной, но заметно дрожавшей на отдельных буквах.

Мэри почувствовала беспокойство ещё до того, как вскрыла конверт. Попросив портниху оставить её одну, Мэри развернула лист.

«Мисс Смит.

Вы меня не знаете, и я понимаю, что после этого письма можете возненавидеть меня. Но я не могу позволить Вам выйти замуж за человека, который уже женат.

Фредерик Колдер — мой муж.

Мы обвенчались шесть лет назад в Ливерпуле.

Он оставил меня спустя некоторое время после рождения нашей дочери, однако развода между нами никогда не было.

До недавнего времени я надеялась, что он вернётся, и именно поэтому так долго молчала. Возможно, за это мне следует просить прощения и у Вас тоже.

Я ничего от Вас не хочу. Прошу лишь не совершать ошибки, которая погубила мою жизнь.

Если Вам потребуются доказательства, я покажу свидетельство о нашем браке и его письма.

Эвелин Колдер».

Мэри прочитала письмо дважды.

За окном экипаж медленно проехал по мокрой мостовой. Лошадь оступилась, кучер недовольно прикрикнул на неё, а затем всё снова растворилось в приглушённом городском шуме.

Сперва Мэри попыталась убедить себя, что бумага дешёвая, почерк незнакомый, а история настолько удобна для шантажистки, что принимать её всерьёз просто смешно. Затем ей захотелось немедленно поехать к Фредерику, бросить письмо перед ним и потребовать объяснений.

Но прежде она пошла к отцу.

Разговор не привёл ни к чему.

Отец прочитал письмо стоя возле камина.

Его кабинет даже днём оставался полутёмным; огонь отражался в стекле книжных шкафов, а лампа под зелёным абажуром освещала бумаги на письменном столе.

Джордж Смит дочитал до подписи, перевернул лист, словно рассчитывал найти на обороте нечто более убедительное, и бросил письмо на стол.

— Это какая-то мошенница.

— Отец, она пишет, что у неё есть свидетельство о браке.

— Написать можно всё что угодно.

— И письма Фредерика.

— Подделка.

— Вы даже не видели их.

— И не намерен.

— Почему?

Отец устало потёр переносицу.

За последний год он сильно постарел. Волосы на висках почти полностью поседели, под глазами появились тёмные тени. Мэри привыкла объяснять это заботами о торговом доме, хотя всё чаще подозревала, что существуют дела, о которых отец предпочитает с ней не говорить.

— Подобные истории появляются всякий раз, когда состоятельный мужчина собирается жениться, — сказал он. — Всегда находится какая-нибудь женщина, которой он якобы что-то обещал, задолжал или которая внезапно оказывается его тайной супругой.

— Она предлагает показать свидетельство.

— Которое может оказаться превосходной подделкой.

Мэри сжала пальцы на подлокотнике.

— А если нет?

Отец посмотрел на неё.

На мгновение его лицо стало совершенно неподвижным.

Затем он отвернулся к окну, заложил руки за спину и некоторое время наблюдал за тем, как на площади зажигали газовые фонари.

Когда заговорил снова, голос его звучал гораздо тише.

— Иногда человеку приходится выбирать не между хорошим и плохим, Мэри, а между неприятным и катастрофическим.

Она несколько секунд смотрела на него, пытаясь понять, что именно скрывается за этими словами. От спокойствия, с которым они были произнесены, стало не по себе.

— Что именно вы называете неприятным?

Отец промолчал.

— Выйти замуж за двоежёнца? — спросила Мэри.

— Не драматизируй.

— А катастрофическим тогда что?

— Разрушить собственную жизнь и репутацию семьи из-за письма женщины, которую ты никогда не видела.

Мэри поднялась.

— Значит, вы считаете, что я должна просто забыть о нём?

— Я поговорю с Колдером.

Мэри посмотрела на отца и совершенно ясно поняла, чем закончится такой разговор. Фредерик скажет, что Эвелин лжёт и отец ему поверит. Она и прежде замечала, насколько важен этот брак отцу. Фредерика принимали в доме с особенным расположением, а после помолвки исчезли долгие вечера над счетами, разговоры о сокращении расходов и внезапные визиты незнакомых мужчин. Мэри не знала всех обстоятельств, но теперь перемены виделись ей иначе.

И отец, и Фредерик хотели этого брака.

Продолжать спор не имело смысла.

На следующий день Мэри до самого вечера пыталась убедить себя, что отец прав. Возможно, незнакомая женщина действительно лгала. Возможно, Фредерик когда-то знал её, дал повод рассчитывать на большее, чем собирался предложить, а теперь Эвелин решила отомстить. Объяснений можно было придумать сколько угодно.

Но письмо лежало в кармане платья и тихо шуршало при каждом движении.

К семи часам Мэри сдалась.

Запершись в спальне, она достала из шкафа небольшой коричневый саквояж, которым обычно пользовалась для коротких поездок, и начала складывать вещи.

Она не собиралась исчезать или срывать свадьбу. Ей требовалось всего несколько дней.

Мэри доедет до Ливерпуля, найдёт Эвелин Колдер по указанному в письме адресу и выслушает её лично. Если потребуется, увидит свидетельство о браке, письма Фредерика и всё остальное, что женщина называла доказательствами.

Если женщина солгала, Мэри узнает это наверняка, вернётся домой и через неделю войдёт в церковь без сомнений. Если же письмо окажется правдой, у неё окажутся доказательства, от которых даже отец уже не сможет просто отмахнуться, объявив их выдумкой обиженной женщины.

План казался настолько простым и разумным, что Мэри почти не замечала единственного обстоятельства, способного сделать его опасным: никто не знал, куда именно она собирается.

Взять с собой Дженни означало посвятить горничную в историю, которая к следующему утру могла стать известна всему дому, пусть даже не по злому умыслу. Просить сопровождения у родственников или знакомых было ещё бессмысленнее. Молодая незамужняя женщина едва ли могла попросить мужчину тайно проводить её вечером на поезд в Ливерпуль, не объяснив причины. Стоило же назвать её, и известие почти наверняка дошло бы до отца раньше, чем сама Мэри добралась до вокзала.

Поэтому она решила ехать одна.

Около половины восьмого Мэри надела тёмно-синее дорожное платье, короткий шерстяной жакет поверх него, застегнула плащ и выбрала самую простую шляпку, какую смогла найти. Волосы она убрала строже обычного, а на руки натянула тёмные перчатки.

Мэри поставила саквояж возле двери, прислушалась и только потом вышла в коридор.

Дом жил привычной вечерней жизнью и, казалось, совершенно не замечал её маленького заговора. Отец уехал в клуб и должен был вернуться не раньше одиннадцати. Внизу звенела посуда, из кухни доносились приглушённые голоса. Свою горничную Мэри заранее отпустила на вечер, сказав, что собирается лечь пораньше.

На лестнице Мэри пришлось остановиться: из столовой вышла горничная с подносом. Девушка прошла мимо, к счастью, даже не подняв головы.

Заглянув в пустой кабинет отца, Мэри оставила приготовленный конверт и направилась к боковому выходу.

Этой дверью обычно пользовались поставщики и прислуга. Она выводила в узкий проезд между домами и совсем не походила на парадный вход с широкими ступенями, фонарями и неизменным лакеем.

Вечер встретил Мэри дождём.

Мокрая мостовая блестела под газовым светом. Колёса экипажей разбрызгивали грязь, лошади шли, опустив головы, от их мокрых боков поднимался пар.

До Юстонского вокзала девушка добралась на наёмном экипаже.

Там выяснилось, что задуманная поездка гораздо менее проста, чем представлялась.

Денег на билет хватало, но до позднего поезда оставалось ещё несколько часов. Сидеть одной среди пассажиров, носильщиков и семей оказалось гораздо тяжелее, чем Мэри предполагала.

Каждый раз, когда в зал входили новые пассажиры, она невольно всматривалась в их лица. Лондон был огромен, и вероятность встретить здесь кого-нибудь из знакомых казалась ничтожной, но именно сегодня Мэри чудилось, что среди прибывающих непременно окажется приятель отца или знакомая дама, которая уже завтра за утренним чаем расскажет, что видела мисс Смит одну на вокзале с дорожным саквояжем.

Тайный вечерний отъезд незамужней девушки её положения и без того дал бы достаточно пищи для разговоров. Если же к нему прибавится имя Фредерика Колдера и свадьба, назначенная через неделю, объяснения окружающие придумают сами.

После нескольких тревожных минут Мэри поняла, что продолжать сидеть здесь и вздрагивать при каждом знакомом силуэте бессмысленно. Она поднялась, крепче взяла саквояж и вышла из вокзала. Неподалёку находился небольшой трактир, достаточно приличный на вид, чтобы переждать там оставшееся до отправления время.

В зале горел камин, на столах стояли лампы под матовыми абажурами, пахло крепким чаем и свежей выпечкой. За одним столом пожилая супружеская пара заканчивала ужин, неподалёку двое служащих негромко обсуждали счета, а мужчина с газетой время от времени поглядывал на часы.

Мэри села в дальнем углу, поставив саквояж возле ног.

Она заказала чай и осталась ждать.

Несколько раз она собиралась вернуться на вокзал, но всякий раз откладывала это, опасаясь встретить кого-нибудь из знакомых.

Когда часы на каминной полке показали без десяти одиннадцать, чай давно остыл.

Отец, вероятно, уже возвращался из клуба, а значит, совсем скоро её отсутствие обнаружат.

Именно тогда Мэри впервые подумала, что поступила слишком поспешно.

Вместо того чтобы спокойно проверить происхождение письма, обратиться к поверенному семьи, найти запись о браке или хотя бы написать Эвелин, она ночью одна отправилась в другой город.

Мэри взяла чашку, сделала глоток давно остывшего чая и поморщилась.

Всё происходящее вдруг показалось ей со стороны — и от этого собственный поступок перестал выглядеть таким разумным, каким казался ещё час назад.

Существовали и другие способы узнать правду.

Эта простая мысль неожиданно принесла облегчение. Впервые за весь вечер Мэри почувствовала, что снова способна рассуждать ясно.

Она вернётся домой.

Мэри расплатилась и спросила хозяйку, можно ли ещё найти извозчика.

— На Юстон-роуд наверняка найдёте, мисс, — ответила женщина и бросила быстрый взгляд за окно. — Только я бы ещё немного подождала. Льёт порядочно.

Дождь действительно усилился.

Мэри подождала, пока шум капель не стал тише, затем надела перчатки, поправила шляпку и вышла.

После тепла трактира улица показалась почти ледяной. Где-то впереди звенела упряжь, стучали колёса и перекликались кучера, но здесь, между домами, было заметно тише.

От канала тянуло влажным туманом, в котором кирпичные стены теряли чёткие очертания, а фонари превращались в размытые жёлтые пятна.

Мэри торопилась к более оживлённой улице, надеясь поймать извозчика. Саквояж оттягивал руку.

Позади послышались шаги.

Сначала она не обернулась, однако через несколько секунд они стали ближе.

Мэри ускорила шаг.

Человек позади сделал то же самое.

Тогда она оглянулась.

Туман и расстояние не позволили различить лицо. Она увидела только мужской силуэт в длинном тёмном пальто.

До широкой улицы впереди оставалось ещё довольно далеко. Справа открывался узкий проход между зданиями, и Мэри показалось, что он выведет к другой улице, где будет легче найти экипаж.

Она свернула за угол и почти сразу поняла, что ошиблась.

Переулок оказался тёмным и пустым. Один газовый фонарь не горел, второй едва освещал глухую кирпичную стену склада и задние фасады домов с закрытыми ставнями.

Мэри успела сделать всего несколько шагов, прежде чем кто-то схватил её сзади.

Она закричала, но чужая ладонь тут же зажала ей рот.

От нападавшего пахло табаком — не обычным резким дымом, знакомым по отцовскому кабинету, а сладковатым, почти пряным запахом.

Мэри изо всех сил ударила мужчину локтем. Хватка на мгновение ослабла, и она рванулась вперёд, выскользнула из его рук и развернулась. Саквояж упал на мостовую.

Мужчина стоял в нескольких шагах с низко надвинутой на лоб шляпой. Лица Мэри по-прежнему не видела.

Зато заметила маленькую серебряную булавку на галстуке — голову оленя с тонкими ветвистыми рогами.

— Простите, мисс, — произнёс нападавший негромко. — Ничего личного.

Мэри увидела движение руки и не сразу поняла, что произошло. Первое мгновение боли почти не было, только сильный толчок и странное давление внутри, будто кто-то ударил её кулаком.

Стало трудно вдохнуть.

Она сделала шаг назад и прижала ладонь к боку. Ткань платья под пальцами быстро становилась тёплой и влажной, а вслед за первым потрясением пришла глубокая, тяжёлая боль.

— Зачем?.. — прошептала Мэри.

Мужчина ничего не ответил.

На соседней улице хлопнула дверь, послышались голоса. Нападавший оглянулся и быстро исчез в тумане.

Мэри попыталась позвать на помощь, но голос не слушался.

Уже опускаясь на мокрые камни, она поняла то, чего не успела осмыслить в первые секунды. Мужчина не потребовал денег, не потянулся к её украшениям и даже не взглянул на упавший рядом саквояж. Это было не ограбление, случайно закончившееся убийством. Он пришёл именно за ней.

Дышать становилось всё труднее. Боль постепенно отступала, оставляя после себя только тяжёлую слабость и холод, медленно поднимавшийся от пальцев выше по рукам.

Серебряные часы на длинной цепочке, которые когда-то принадлежали её матери, выскользнули из кармана юбки и ударились о камень. От удара крышка распахнулась.

Мэри опустила взгляд.

Белый циферблат резко выделялся на мокром тёмном камне. Тонкая секундная стрелка продолжала двигаться с прежним спокойствием.

Почти двенадцать.

Мэри смотрела на часы, пока цифры не начали расплываться, а стук колёс, голоса и шум города не отдалились куда-то за пределы переулка. Осталось только страшное узнавание.

Она уже знала, каково это — умирать.

Ей было двадцать два года.

Как и в первый раз.

Как и во второй.

«Только не опять», — подумала девушка.

Где-то вдалеке начали бить часы.

Один удар.

Другой.

Третий.

До двенадцати Мэри не досчитала.

Так закончилась третья жизнь Мэри Смит.