Год 1913-й.

Пролог.

…Конный германский разъезд показался впереди совершенно внезапно.

Впрочем, Восточная Пруссия – это вам не донские или волжские степи! Хотя и в последних встречаются отдельные рощицы или балки, низины и курганы. А здесь… Посадки, перерастающие порой в полноценные леса, и служащие границами возделываемых участков плодородной почвы, здесь широко распространены. И нет ничего удивительного в том, что, огибая лесной массив, нам навстречу выехала кавалерийская группа – числом около двадцати человек… Может даже, чуть больше.

У меня мгновенно пересохло во рту, едва стоило увидеть характерную синюю форму кайзеровских вояк – а тело бросило в жар… Погоня? Нас обошли?!

Вопросы без ответов… Хотя за оружие немцы вроде не хватаются. Но между тем, следующий слева казачий урядник тягуче так, безрадостно протянул:

- Приехали…

И столько беспросветной тоски было в одном единственном слове Василия Степановича Мелихова, что у меня аж сердце зашлось! Стараясь не подавать виду (и скрыть волнение от подчиненных), я быстро поравнялся с подпоручиком Извольским – бледным от напряжения и потери крови.

Игоря ранили в руку в ночном бою; германская пуля «всего лишь» рванула клок мяса на бицепсе моего товарища. Вроде бы и не самая тяжелая рана – но жжет так, словно тело пронзают раскаленной спицей!

И я знаю, о чем говорю. Меня так ранило еще весной – в ходе памятного боя на кордоне сербских погранцов у Котромана…

- Игорь, держишься?

Товарищ мой молча кивает головой – хотя я вижу крупные капли пота, градом стекающие со лба подпоручика, и срывающиеся вниз с его бровей… Удивительно, как он вообще в седле держится – после пяти часов конного марша!

- Вряд ли это погоня, сумевшая нас обойти. Тогда бы немцы уже схватились за карабины… Так что действуем, как условились: сообщаем о разгроме 17-го корпуса – и наступлении свежих русских сил. Если повезет, посеем панику… Всем ясно? В разговоре участвуют только подпоручик Извольский и подпоручик Тюрин, остальные мотают головами. И еще! Не поворачивайтесь к немцам спинами, они не должны видеть «Наганов»… А ежели что – стреляем только в упор.

Бойцы послушно кивают головами; может, пронесет? Я оборачиваюсь к группе, бегло осмотрев саперов и казаков. Двое раненых, без сознания; они переброшены через спины лошадей – и их намокшие от крови повязки должны объяснить наш растрепанный вид… Также, как и значительное отступление от уставной формы. У меня нет кивера, сбитого пулей на разгромленной батарее – а у большинства казаков нет седел! Ибо донцы взяли себе коней, перевозящих артиллерийские повозки и сами гаубицы. Лошади же офицеров (и возможно унтеров?) станичники уступили нам с Извольским, да уцелевшим саперам… К тому же у бойцов нет винтовок – и обязательных для конных егерей клинков!

Впрочем, все это еще можно свалить на спешное бегство… Но как тогда объяснить единственную саблю у урядника – причем саблю артиллерийского офицера?! Неизвестно когда и как добытую Мелиховым на гаубичной батарее… Сейчас, увы, передать ее Извольскому уже не вариант – заметят.

А с другой стороны – вообще крайне сомнительно, что германский дозор отпустит нас, даже поверив в «легенду» о разгроме 17-го корпуса. Наверняка вражеский офицер потребует от Извольского, изображающего нашего командира, проследовать в расположение своей части.

Тем более, что среди нас есть раненые… И оказать им помощь – первый долг честных германских камерадов, разве не так? Следовательно, единственный, и очень зыбкий для нас шанс избежать драки – это заговорить фрицев и уточнить маршрут до расположения части, отказавшись от сопровождения.

- Игорь, попроси их сообщить, куда нам направиться – и где нашим раненым могут оказать помощь. Но постарайся отказаться от сопровождения – а самих немцев попробуй послать на юг. Встречать остатки разбитых подразделений Маккензена – и перенаправлять отступающих в расположение своей части… Если же поймешь, что не верят – тогда открываем огонь. И да, господа офицеры – снимите свои пистолеты с предохранителей! Постаравшись сделать это незаметно.

Извольский лишь молча кивает, аккуратно потянувшись к кобуре… А вот Мише Тюрину будет посложнее! Рядовые бойцы (как и я) вооружены самовзводными «Наганами» офицерской модели, без предохранителя; в свою очередь, «герр официр» Извольский красуется с трофейным «Маузером». Взятым, кстати у командира конных егерей… Почему последний был вооружен именно К-96, а не штатным «Парабеллумом»? Так это уже вопрос к последнему… Зато старший саперов взял на задание личный пистолет «Браунинг», модели М1903. Неплохое оружие – с него, по слухам, делали отечественный ТТ.

Вот только М1903 оснащен довольно сложной предохранительной системой. И снимать оружие с нее подпоручику придется буквально на ощупь…

Между тем, германский разъезд постепенно приближается, взяв курс точно на «разбитых егерей». Переброшенные за плечо пики (они держатся на специальных ремнях) с матерчатыми флюгерками у самого наконечника, покоящиеся за спиной карабины – также повисшие на ремнях… И палаши в ножнах – руки немецких кавалеристов заняты лишь поводьями, что вселяет некоторую надежду на благополучный для нас исход.

Невольно я заостряю взгляд на форме противника; особенно нелепыми мне кажутся головные уборы немцев. Даже удивительно! Каждый раз встречаясь с кайзеровской кавалерией, я наблюдаю нечто новое – то меховые шапки гусар, то кожаные кивера егерей… А теперь вот какая-то несуразная шапка с квадратным «наконечником» – причем у «квадрата» довольно широкие поля.

Увы – но я вообще без понятия, кто это может быть…*

А между тем, дистанция до противника медленно (с учетом неспешного шага лошадей), но неуклонно сокращается. И вновь я бросаю невольный взгляд назад, на своих товарищей… После боя на батареях в строю осталось девять казаков (еще двое ранены) и трое саперов, включая подпоручика Тюрина. Плюс мы с Извольским – итого четырнадцать человек против двух дюжин немцев… Однако же, на нашей стороне фактор внезапности (как я на то надеюсь!) – и скорострельное оружие.

Что, впрочем, будет совершенно бесполезно на дистанции большей, чем пятьдесят метров… До немцев же осталось не более двухсот – и расстояние сокращается с каждым шагом наших коней.

Вот только… Чем ближе мы становимся, тем явственнее я читаю удивление вперемешку с отвращением, что буквально написаны на лицах германцев! Да еще и крайнюю настороженность... Подпустят ли нас немцы, позволят ли приблизиться на дистанцию пистолетного боя?

Ответ на сей вопрос я получил уже в следующую секунду. Вперед германских зольдат выехал офицер на рослом вороном коне, вскинув руку в предупреждающем жесте – после чего раздался властный, требовательный окрик:

- Halt!!!

* Речь идет о традиционной польской уланской шапке, именуемой «чапка» или «рогатая». Группа Бредихина выскочила на разъезд 1-й кавалерийской дивизии, состоящий из улан 12-го «Литовского» полка.

Глава 1.

В ответ на требовательный окрик немца я первым натянул поводья, тормозя лошадь – и быстро проговорил:

- Пока стоим на месте! Но ежели фрицы потянутся к оружию – с места в карьер, сразу галопом… Еще раз – стреляем только в упор.

- Was ist los?

Надо отдать Извольскому должное – подпоручик словно не в первый, и даже не во второй раз устраивает «маскарад» в немецких тылах. Голос его – естественно усталый и надломленный, звучит без всякой фальши, совершенно органично… Но вместе с тем, в нем чувствуется этакая нотка благородной аристократичности, что присуща потомственным дворянам с рождения.

Может, я и преувеличиваю – но тон командира вражеского разъезда заметно меняется, как и выражение его лица… Между офицерами заводится разговор, смысл которого от меня благополучно ускользает; но недоверие и подозрительность в тоне фрица сменяется тревогой – а там и заметно ощутимой растерянностью… Наконец, он согласно кивает головой – и Игорь, коротко махнув нам рукой, негромко, но отчетливо произнес:

- Марш.

Е-мае! Неужели договорился?!

- Братцы, улыбайтесь – как улыбались бы товарищам после боя, в котором вас разбили. Натянуто и виновато – словно извиняясь… У нас получится.

Я и сам кривлю губы в вымученной улыбке, понемногу сближаясь с немцами… Однако спохватившись, посылаю коня чуть вперед и влево – так, чтобы загородить от глаз германских кавалеристов урядника с его явно «неуставной» для егеря артиллерийской саблей…

Авось пронесет!

…И ведь наверное, действительно бы пронесло. Наш отряд понемногу забрал в сторону от разъезда противника, подавшегося навстречу. Еще чуть-чуть, и мы поравняемся, и проедем вперед – а уж там я прикажу достать «Наганы» из-за пазухи, заткнув револьверы за пояс спереди… Но когда до фрицев осталось всего-то шагов тридцать, сильно побледневший Извольский вдруг пошатнулся в седле – и начал явственно заваливаться на правый бок.

- Игорь, блин…

Я рванулся к подпоручику, но немного не успел – не с того бока подскочил. Извольский же благополучно вывалился из седла на землю… Неловко спрыгнув вниз, я подскочил к упавшему, тихонько бормоча:

- Подпоручик, очнитесь! Только не сейчас… Подпоручик!

Ко мне на помощь бросился Миша Тюрин, спешивается также и кто-то из казаков… Но со стороны немецкого разъезда в нашу сторону уже повернул вражеский офицер – и еще трое его кавалеристов:

- Ist ihr offizier verletzt? Brauchen sie unsere hilfe?

Из всего сказанного я разобрал только «офизиер» и «хильфе». Но последнее же переводиться как «пощады»? Странно, вроде бы неуместно… Или это «помошь»?

- Нихт.

Я осторожно качаю головой из стороны в сторону, пытаясь прочитать эмоции противника; тот недовольно наморщился – но, выручая меня, в диалог вступает подпоручик Тюрин, мгновенно отвлекая противника на себя.

Может, все-таки пронесет?!

- Жарко… Жарко… Воды!

Поднявшийся у Извольского жар ощущается даже сквозь ткань формы; первые два слова впавший в бред подпоручик произносит совсем негромко, едва разборчиво – однако воды он попросил очень отчетливо и громко.

И, конечно же, на родном ему русском языке…

Я поднимаю взгляд на германского офицера, чье лицо кривится от удивления и растерянности – он еще не понял происходящего. Точнее сказать, «не поверил» фактам... Но осознание придет уже очень скоро!

Опережая его – быть может, на долю секунды опережая – я нашариваю за пазухой рубчатую рукоять «Нагана». В глазах немца растерянность уже сменилась пониманием, а затем и праведным гневом – но прежде, чем с губ его сорвался бы упреждающий крик, офицер замечает револьвер в моей руке… И вновь смена эмоций – от гнева к ужасу, и вновь растерянности.

Фриц было дернулся правой рукой к кобуре с табельным «Парабеллумом», раскрыв рот для властного приказа зольдатам – но я уже потянул тугой спуск «Нагана»…

Револьверный выстрел грохнул непривычно громко – и вместо упреждающего крика германского офицера, с губ его сорвался лишь тонкий полустон-полувсхлип. А вот командир наших саперов непростительно замешкался, лишь теперь потянувшись за «Браунингом»… Но я уже направил дуло «Нагана» ко второму немцу:

Выстрел!

С пяти шагов не промахнулся – однако тугой спуск словно бы тормозит темп стрельбы… Или время в бою вновь изменило свой ход?

Как бы то ни было, один из вражеских кавалеристов успел развернуть коня, спеша бежать. Но второй, явно отчаянный малый, рванул из ножен палаш – с тонким и совершенно прямым клинком, но изогнутой рукоятью, прикрытой необычно узорчатой гардой… Немец хочет нанести именно укол – и уже оттянул руку для прямого выпада, направленного мне в лицо.

В то время как я непростительно медленно поворачиваю ствол револьвера навстречу врагу – непроизвольно подумав о том, что погибнуть здесь и сейчас будет довольно глупо. После окопов Адрианополя и заварухи у Котромана, после месива у Бишофсбурга и удавшейся ночью диверсии на вражеских батареях… И вот теперь погибнуть от удара допотопной германской шпаги!

Как же это глупо и обидно…

И почему я успеваю думать быстрее, чем наводить хренов ствол револьвера на свою цель?!

Я все же успеваю нажать на спуск – но нервяк помешал свести точку прицеливания с животом фрица. Выстрел ударил чересчур поспешно – и спасительная пуля ушла в «молоко»… Ну где там Тюрин, почему так долго телиться?

Неужели сапер все-таки завозился с предохранителем?!

Впрочем, мой выстрел, быть может, выиграл мне лишнее мгновение жизни – ибо конь противника дернулся назад, испуганный вспышкой, едва различимой при свете солнца. Хотя животное могло почуять и пролетевшую рядом пулю… Но немец чуть повременил с уколом – а слева к нему уже подскакал казачий урядник.

Василий отвел руку с трофейной саблей к левому плечу, словно бы закрыв горло локтем правой – топорно и прямолинейно, как мне показалось на первый взгляд… Но тут сабля станичника сверкнула на солнце вспышкой молнии – с такой скоростью она устремилась к шее немца. И наоборот, словно в замедленной съемке я увидел, что голова фрица (в чьих глазах отчетливо промелькнули удивление и обида) чуть поднялась в воздух, отделившись от шеи… А затем рухнула вниз, покатившись по земле жутковатым «мячиком».

- Твою же ж!

Не знаю, чего больше в моем крике – радости, облегчения или испуга? Впрочем, крик мой заглушили частые выстрелы «Браунинга», раздавшиеся справа – Тюрин бьет в спину удаляющегося от нас кавалериста... Напряжение, возбуждение, волнение и страх – весь этот спектр чувств и ярких эмоций мешает подпоручику целиться.

И все же с третьего раза он попадает…

В то время как позади нас нестройной канонадой загремели частые выстрелы казаков и саперов; также в воздух взвилась уже дымящаяся толовая шашка, каким-то чудом залежавшаяся у бойцов… Немцы же, едва успев сорвать карабины из-за спин, и только-только начав дергать рукояти затворов, валятся наземь один за другим. Тридцать шагов – всего-то двадцать метров; бойцы в большинстве своем не промахиваются... И я присоединяюсь к их стрельбе – стараясь с толком потратить оставшиеся в барабане патроны.

Первый выстрел… Второй… Третий.

Гремит взрыв толовой шашки, подняв в воздух фонтан земли и песка. Но я успеваю разглядеть, как валится спиной на конский круп унтер – успевший не только развернуться в седле, но и прижать уже приклад винтовку к плечу. Уверен, такой бы не промахнулся… А между тем, взрыв становится для немцев последней каплей. В отличие от артиллерийских лошадей, привычных к грохоту гаубичной стрельбы (и наверняка чуток глуховатых), кони дозорных испуганно шарахаются назад… И воспользовавшись этим, уцелевшие всадники лишь подгоняют своих скакунов – спеша бежать от револьверных пуль.

Казаки, впрочем, уже успели разрядить барабаны «Наганов»; теперь им нужно время на перезарядку – и продолжительное время. Немцы за это время успеют отъехать метров на двести – а там уцелевшие кавалеристы (всего шесть зольдат) откроют огонь с места из карабинов… И тогда мои орлы понесут наверняка существенные потери.

Осознав это, я поспешил отдать приказ своим «диверсантам»:

- Казаки, собрать карабины, лошадей! Да проводите фрицев из винтарей – так, чтобы не думали остановиться! Саперы! Воды подпоручику Извольскому… Найдите воды! У немцев должны быть фляжки с водой – и консервы в седельных сумках! И быстрее братцы, быстрее – пока на пальбу никто не объявился…

Сам я вновь склоняюсь над Извольским, тихо постанывающим в забытье. Похоже, что нервное напряжение подпоручика при встрече с германским разъездом достигло своего пика… И забрало его последние силы после успешно проведенных «переговоров». Но когда Игорь поверил, что все самое худшее позади, и мы прорвались, напряжение чуть отпустило – вот тут-то Извольского и «повело»… Однако же, не все так и плохо. Мы сумели сблизиться с врагом практически в упор, ошеломили их выстрелами револьверов – и заставили бежать без всякого сопротивления.

И потерь с нашей стороны пока нет…

Зато казаки теперь разжились оседланными лошадьми и клинками – пусть и неуставные для егерей… Но главное – это карабины и съестные запасы фрицев. Ведь на вылазку-то в немецкий тыл мы даже воды не догадались взять… А счастливая идея добраться до расположения первой армии с докладом о реальном положении дел на участке Самсонова, пришла в мою голову слишком поздно.

Так что Извольский возложенные на него задачи выполнил в полном, что называется, объеме…

- Ты уж извини, Игорь – но у меня патронов осталось один только раз зарядить «Наган». Возьму твой «Маузер», тебе все равно пока без нужды… А как очнешься, подарю тебе трофейный «Парабеллум», лады?

Подпоручик, конечно, ничего не ответил; между тем, один из его саперов протянул мне трофейную флягу. Благодарно кивнув бойцу, я поспешно скрутил крышку пузатой алюминиевой фляжки, затянутой в фетровый чехол, и прижав ее горлышко к губам товарища… Последний, слава Богу, принялся жадно пить – даже не приходя в сознание.

Надеюсь, ему сейчас привиделось море – и кружка холодного лимонада… Ну, на худой конец, чистое лесное озеро – и какой-нибудь местный квас.

- Пей дружище, пей… Вот так… Нам бы только до наших дотянуть! А уж там тебе помогут...

Глава 2.

… - Ваше благородие! Может, привал? Раненые наши совсем плохи!

Я оборачиваюсь к уряднику Мелихову, затем перевожу взгляд на раненых, коих мы буквально привязали к седлам трофейных германских коней… Иначе наши товарищи, потерявшие сознание, просто свалятся под копыта коней! Да, им сейчас невероятно плохо – это состоявшийся факт. За два часа, прошедших после стычки, ребятам могло стать только хуже – что неудивительно, если вспомнить про неожиданно жаркое в здешних краях летнее солнце… Лишь набравшее силу за последние часы.

Но разве им станет лучше, если мы попадем в руки немцев?

Совсем не уверен… Конечно, сейчас не 1941-й, и фрицы не держат за правило добивать русских раненых – чтобы после меньше возиться с транспортировкой колонн военнопленных. Или просто ради скотского, садистского удовольствия… Хотя расстрелы гражданских, если судить по тому же Калишскому погрому в пока еще русской Польше, «арийцы» уже практикуют!

С другой стороны, мы облачены в форму немецких военнослужащих – и, в сущности, нам совершенно нечем подтвердить, что мы именно русские солдаты и офицеры. А значит… Значит, пока еще общепринятые правила отношения к военнопленным, включая и раненых, на нас не распространяются. И если мы, не дай Бог, угодим в лапы сослуживцев уничтоженного дозора… То нам еще повезет, если немцы нас просто расстреляют – или зарубят в горячке боя.

Нет, лучше уж отстреливаться до последнего…

- Прости, Василий Степанович, но привал для нас – роскошь недопустимая. Нужно продолжать движение – и молиться, что погоня нас не настигнет…

Явственно переживающий за раненых казаков урядник только головой качает. Конечно, он со мной не согласен… Но ведь Василий не понимает и масштаба, и значимости стоящей перед нами задачи!

А между тем, этот «масштаб и значимость» таковы, что для выполнения ее я готов пожертвовать всей группой… Да и собой, если вдуматься, тоже. Ибо как по мне, свой «максимум» на этой войне я выполнил – сперва спровоцировав ее на лучших для России условиях… А затем повлияв на ход боевых действий – хотя бы и на правом фланге многострадальной армии генерала Самсонова!

Правда, остается еще Настя… Точнее, сестра капитана Самойлова, увиденная мной на вокзале Бельска – причем ее также зовут Анастасией. Анастасия Михайловна Самойлова... Однако это яркое и краткое видение заслонила собой война.

Да и не может быть эта девушка моей Настей. Скорее уж ее дальняя родственница…

А вот наш текущий рывок на северо-восток (при успехе моей задумки) может повлиять не только на судьбу 2-й армии, но и даровать успех Восточно-Прусской операции в целом!

И даже повлиять на ход всей войны…

Итак, что я помню? А точно я помню лишь то, что с началом боевых действий 1-й русской армии генерала Ренненкампфа (наступающего в Пруссию со стороны Литвы, к северу-востоку от Мазурских болот), наши разбили немцев в ряде столкновений – завершившихся масштабным Гольдап-Гумбиненским сражением*.

Благодаря чему командующий фронтом Жилинский счел, что разбитые немцы бегут к Кенигсбергу – и начал перекраивать изначальный план операции… Довольно толковый, кстати, план – предусматривающий именно СХОДЯЩИЕСЯ удары двух русских армий, замыкающих немцев в «котле». И если 1-я армия должна была наносить свой удар с востока на запад, постепенно смещая его на юго-запад – то 2-я армия, наступающая к западу от Мазурских болот, должна была наступать на север. И понемногу заворачивать свой удар на северо-восток – навстречу Ренненкампфу.

Таким образом, при успешном выполнении плана, 8-я армия кайзера оказалась бы в русском «котле», прижатая к болотам…

Но что же в итоге сделал Жилинский? А Жилинский направил Реннекампфа на северо-запад – в противоположное от Самсонова направление, к прибрежному Калининграду. Современному мне Калининграду – а пока что Кенигсбергу, городу прусских королей… В свою очередь Самсонов, спеша перехватить «бегущих» немцев, и сам начал заворачивать не на восток, навстречу 1-й армии, а на запад… И вместо «котла» – куда реально могли попасть корпуса Маккензена и фон Белова! – образовалась огромная брешь шириной в сотню километров.

Брешь между наступающими русскими армиями…

Более того, когда Самсонов начал получать доклады о концентрации немцев на своих флангах, он запросил у Жилинского время подтянуть тылы – и уточнить обстановку. Командующий же высокопарно ответил в духе «не выдумывайте, немцев нет», и «я не позволю трусить генералу Самсонову»!

Тогда наш генерал закусил удила, рванув вперед – ну и… Попали мы под фланговые удары. Нас, например, у Бишофсбурга «приложили» два германских корпуса разом – а на левом фланге ринулся в бой «бедовый» фон Франсуа… Чьи части фрицы оперативно перебросили по трем рокадным железным дорогам – однако из которых, кстати, и ведет через Кенигсберг! В то время как Ренненкампф все еще наступает именно на Калининград – сшибая по пути немецкие кавалерийские заслоны и ландвер.**

Причем фактическая переброска корпуса фон Франсуа наше командование в лице Жилинского наверняка и приняло за отступление всей 8-й армии в «город королей»…

А что же в итоге нас ждет? Ну, если все будет развиваться, как и известном мне варианте истории… Что же, попав под фланговые удары немцев, Самсонов оставит штаб и направится на передовую, «выяснить обстановку» – где потеряет всякое управление армией. Но при этом часть штаба он направит к границе… И если сперва Жилинский все же попробует перенацелить Ренненкампфа на юго-запад, на помощь 2-й армии – получив известие об бегстве «комкора» Благовещенского и его частей! То, прознав о выход к границе штаба Самсонова (эвакуированной его части), командующий сделает вывод о полном – и успешном! – отступлении 2-й армии.

И прикажет Реннекампфу свернуть «помощь» Самсонову…

Последний, правда, все же направит на юг свою кавалерию. Но та очень сильно запоздает к кульминации*** и не сумеет оказать никакой реальной помощи окруженцам. Фактически, уже сами кавалеристы напорются на части 8-й армии Гинденбурга, разворачивающиеся на север!

А когда последний получит подкрепление в лице прибывших из Франции пехотных корпусов и кавалерийской дивизии, то всеми силами навалится на Ренненкамафа – и тот вынужденно отступит от Кенигсберга. Правда, сохраняя при этом порядок, умело и грамотно отступит, выведя к границе всю свою армию…

Единственный результат моего вмешательства на настоящий момент – наш, 6-й корпус не бежал к границе, а пытается драться, сдерживая Маккензена. И если генерал Рихтер вовремя приведет свою дивизию на помощь бригаде Нечволодова… Что же, тогда Маккензен наверняка «увязнет», и не успеет замкнуть кольцо окружения у Найденбурга с восточной стороны. Следовательно, куда больше наших солдат, как я на то надеюсь, сумеют выбраться из только-только намечающегося котла… К примеру, будет вынужден сдаться лишь 15-й корпус – в то время как 13-й по большей части прорвется.

Но это все равно поражение… Пока что поражение. Но! Что, если Ренненкампф получит информацию о реальном местонахождении немцев – и вовремя отправит свою кавалерию к нам на помощь, а? Тогда под угрозой окажутся именно тылы германских корпусов, возникнет прямая опасность штабу Гинденбурга и Людендорфа! И как мне думается, этого будет вполне достаточно, чтобы враг, почуяв опасность собственного окружения, свернул всякую боевую активность против Самсонова… Начав отводить собственные силы! Например, за Вислу – как то планировал после Гумбинена старик фон Притвиц.

Конечно, я не рискну даже предположить стратегического успеха! Успеха пусть и двух объединившихся русских армий… Прорыв на Берлин, пока во главе фронта стоит Жилинский?! Не смешите меня… Хотя бы оборону по Висле удержать – когда немцы получат подкрепление из Франции!

Однако… Однако Восточная Пруссия имеет стратегическое значение сама по себе – ибо эта плодородная земля по сути есть житница второго рейха. И утратив ее, немцы также утратят важнейший (или один из важнейших) источников сельскохозяйственной продукции… И тогда, при условии отсутствии продовольственных поставок из Турции, Германия все равно начнет голодать.

Османы-то, чтобы накормить немцев, буквально грабили свой народ… Но заокеанские «партнеры» фрицев, имея возможность поставлять кайзеру мясо и зерно, наверняка взвинтят цены – и также я уверен, что без Восточной Пруссии этих поставок все равно не хватит для обеспечения потребностей и сражающейся армии, и голодающего народа! Конечно, если война затянется до снарядного голода, немцы смогут отбить свою житницу… Но даже если и так – успеют ли они посеять зерно в новом сезоне?

Сомнительно…

А впрочем, это столь далекие от дня настоящего события – что даже смешно о них сейчас думать! Пока мы находимся неизвестно где в немецких тылах, определяя направление движения лишь по солнцу… В любой момент нас может перехватить очередной германский разъезд – и нам еще крупно повезет, если этот разъезд не окажется посланной за нами погоней.

- Привал, привал бы, ваше благородие... Семь часов идем – конный дневной марш осилили! Ладно, люди – но ведь и лошади уже устали. Если нарвемся на немцев – не уйдем… Да и раненых хотя бы перевязать требуется – и попоить.

Между тем, упрямый урядник все не отстает – и надо сказать, что его аргументы раз за разом бьют в одну точку, подрываю мою уверенность в собственной правоте…

- Ладно, скажи тогда вот что: если мы идем семь часов, то сколько верст уже осилили?

Василий, смахнув проступивший на бровях пот, затекающий в глазницы и раздражающий глаза, задумчиво наморщил лоб. Устал наверняка – и голова не соображает…

- Скажи иначе. Сколько верст в час делаем – хотя бы примерно?

- Примерно? Ну, верст восемь наверное, есть…

Так… Ну верста – это чуть больше километра. Точнее, правда, не помню… Восемь верст, семь часов – это, выходит, пятьдесят шесть верст. Или около шестидесяти километров… Возможно, мы осилили уже больше половины пути.

Но еще пять-шесть часов марша такого мы точно не сдюжим. Выходит, урядник все-таки прав…

- Ладно, Василий, твоя взяла. Возьми пару казаков, поезжай вперед. Найдешь где укромное местечко, остановимся…

- А если фольварк?

- Фольварк?! Опасно в фольварк соваться. У нас из всего отряда только подпоручик Тюрин по-немецки шпрехает… Бюргеры расколют нас на раз – а там и за патрулем конным отправят.

Однако урядник только пожал плечами:

- А как же они отправят за ним, если я посты из казачков выставлю? Да и вряд ли поблизости патрули есть, ваше благородие – уж больно далеко в тыл к немцам мы забрались.

- Погоня, Василий. Про погоню ты забыл? Наверняка за нами кого отправили…

- Так ведь иголка в стоге сена, ваше благородие. Ни в жисть не поверю, что немцы следы читать умеют на земле! И верно определят, куда мы пошли. Это нужно наверняка знать, куда мы путь держим… А они того не знают.

- Догадаться не так и сложно…

Но Мелихов все равно гнет свою линию:

- Дозоры выставлю, секреты с двух концов. Они и чужих из фольварка не выпустят – и своих, ежели что, вовремя предупредят. Зато люди горячего поедят, поспят хоть немного… Раненых, опять же, перевяжем – барсучий или гусиный жир, настойка чистотела у селян завсегда найдется. К тому же в фольварке могут быть поляки, а не германцы… Всю ночь ведь не спали, ваше благородие! Хоть часа три-четыре отдохнем, жару переждем – а там можно и в путь.

- Ну ты, конечно… А ежели секрет уснет, а?

- Ваше благородие… Я спать не буду, вы не ляжете. Заварим кохвий покрепче, не уснем. А людей в секрете каждый час менять будем.

Я лишь обескуражено покачал головой – надо же, какой красноречивый!

- Ладно, уговорил. Ищите фольварк…

* Первое столкновение с корпусом Германа фон Франсуа, одного из самых «бедовых» и инициативных генералов второго рейха, состоялось за три дня до Гумбинена (современный Гусев в Калининградской области) – 4 августа у города Шталлупёнене (современный Нестеров). Это сражение, однако, было довольно равным. И хотя по результатам боя Франсуа был вынужден отступить, одного из его контратаки увенчалась успехом. В частности, немцы заставили отступить 27-ю пехотную дивизию из состава 1-й армии.

Второй крупный бой, предшествующий Гумбинену, состоялся 6-го августа у деревни Каушен (современное Междуречье) между гвардейской кавалерией генерал-лейтенанта Гусейн-хана Нахичеванского – и 2-й ландверной бригадой. Немцы отчаянно дрались за родную землю – и кавалергарды несли серьезные потери в попытках атаковать врага хоть в конном, хоть в пешем строю.

Положение спас барон Врангель, будущий лидер Белого движения – он сумел подвести свой эскадрон максимально близко к немцам, используя складки местности, после чего стремительной атакой в конном строю все же ворвался в Каушен… По итогам боя 2-я ландверная бригада была отброшена за реку Инстер и не смогла вступить в Гольдап-Гумбиненское сражение на следующий день.

Однако и кавалерийский корпус Нахичеванского участия в грядущем сражении не принял. Более того, Гусейн-хан ослушался прямого приказа Ренненкампфа и отвел (!) корпус назад, открыв фланг русской армии!

И по итогам Гумбинена разбитые немцы сумели беспрепятственно отступить – русская кавалерия их не преследовала…

Само же Гольдап-Гумбиненское сражение, состоявшееся 7 августа 1914-го года (20-го по старому стилю) было выиграно во многом за счет лучшей тактической готовности русской армии… И благодаря тому факту, что немцы атаковали, не обеспечив полноценного развертывания собственной гаубичной артиллерии. В итоге же, атакуя плотными пехотными колоннами, германцы несли просто чудовищные потери от шрапнели и огня пулеметов!

Кстати, в 1914-м в русской полковой пулеметной команде было на два «Максима» больше, чем у немцев…

Но и переоценивать Гумбинен не стоит. Да, эта победа имела большое моральное значение и произвела на немцев огромный психологический эффект. Так, Мольтке-младший решился перебросить из Франции два пехотных корпуса и кавалерийскую дивизию, коих столь остро «не хватило» на Марне.

С другой же стороны, в активной фазе боя участвовало лишь два из четырех корпусов 8-й германской армии, понесшие чувствительные (свыше четырнадцати тысяч общих) – но не фатальные потери. А благодаря тому, что русская кавалерия немцев не преследовала, фон Франсуа и Маккензен сумели отвести свои корпуса, перегруппировать их – а затем принять самое деятельное участие в разгроме Самсонова.

Собственно, именно они и закрыли «котел» у Найденбурга сходящимися ударами…

** Против 1-й армии Ренненкамфа немцы оставили полторы пехотные дивизии из резерва Кенигсберского гарнизона (изначально не входящего в состав полевой армии), а также единственную кавдивизию – и ландверную бригаду.

И задачу по имитации «присутствия» крупных германских сил эти части выполнят вполне успешно…

*** 13-й корпус генерал-майора Клюева войдет в Алленштейн 14-го августа. После чего, пропустив фланговый удар резервного корпуса фон Белова, растерявшийся Клюев начнет отступление – угодив в германского ловушку у Найденбурга. 17-18 августа генерал попытается вырваться из окружения в районе Комусинского леса, но не преуспеет… И разрешит сдаваться солдатам попавших в котел собственного 13-го, а также 15-го корпусов.

В свою очередь, 1-я кавалерийская дивизия генерала Гурко с боями прорвется к Алленштайну 18-го августа – и уже не обнаружит поблизости никакого присутствия 2-й армии… Зато нарвется на сильную германскую оборону уже развернувшихся к северу частей! Отступит Гурко также с боями, умело маневрируя и дезорганизуя германский тыл – его кавалеристы уничтожат железнодорожное полото на нескольких участках…

В то время как хан Нахичеванский вновь «отличиться»: имея приказ идти к Алленштайну вместе с Гурко, он просто не дойдет до города…

Глава 3.

…- Есть впереди фольварк, ваше благородие! Аккурат за лесочком, чуть в стороне от дороги!

Я кивнул подскакавшему ко мне, изрядно запыхавшемуся уряднику – чьи серые глаза выделяются отдельным светлым пятном на покрытом песчаной пылью лице. Впрочем, вряд ли я выгляжу сильно чище товарища…

- Понял тебя. Немцы?

- Вояк не видно, ваше благородие. А вот живут там, судя по всему, ляхи – у баб их платье понаряднее будет, чем у немок. Да и выглядят полячки пофигуристее – кровь с молоком, а не бабы!

Скабрезная улыбка урядника, впрочем, мигом угасла – если нужно, я умею изобразить тяжелый, холодный взгляд, не обещающий ничего хорошего… Чуть поскучнев, Василий Степанович продолжил уже без прежнего энтузиазма:

- В общем, на немок бабы на фольварке не похожи.

- Я тебя понял… Так, братцы. В колонну по двое становись, немцы во всем порядок любят. Заедем на фольварк, говорить будет лишь подпоручик Тюрин; всем остальным громче молчать. Поснедаем, чем угостят – и ложимся отдыхать часа на четыре… Вопросы? Нет вопросов… Тогда вперед!

Спустя четверть часа неспешного хода (лошади уже порядком устали), нам действительно показалась небольшая – но ухоженная немецкая усадьба с большим и просторным каменным домом. А также рядом добротных хозяйственных построек – и тенистым садом фруктовых деревьев, разбитым сразу за усадьбой… С фольварка сразу потянуло жилым – сперва «ароматом» свежего навозца (а куда же без него, если водить скотину?!), но после и аппетитным запахом чего-то съестного… Уставшие не меньше лошадей бойцы мгновенно взбодрились – да и кони наши словно бы оживились, наконец-то почуяв близкий отдых.

- Ну, пошли, не замираем!

Еще минут пять-семь – и вот мы уже въезжаем на территорию усадьбы. Высыпавшие встречать нас работники лишь вежливо кланяются – причем, судя по настороженному, чуть даже испуганному выражению на их лицах, нас действительно встречают братья-славяне... И в этом нет ничего удивительного – в Восточной Пруссии издавна, и в большом числе проживали поляки. Собственно, эта земля на протяжении двух столетий была частью Польши!* Да и близость границы позволяет многим польским крестьянам приезжать сюда на заработки.

В то время как немецкие работники наверняка бы сразу братились к своим зольдатам – со словами благодарности и поддержки…

- Гутен морген!

Тюрин первым начинает разговор с работниками фольварка, быстро определив старшего среди них. Отвечает ему с явным акцентом крупный, рослый мужик – чью голову уже посеребрила ранняя седина… Смысл их разговора от меня мгновенно ускользает – зато взгляд мой невольно задержался на прелестях спелой бабенки, кокетливо посматривающей на разом заулыбавшихся казаков.

Действительно, кровь с молоком… И тут же мне невольно вспомнился эпизод из Тихого Дона – эпизод с польской работницей Франей. Та также призывно улыбалась станичникам... Ну, и что называется, доулыбалась.

Взгляды донцов, впрочем, разом поскучнели – когда увидели, что я смотрю в их сторону, едва сдерживая ярким костром вспыхнувшую в груди ярость! Эпизод давно уже прочитанного романа ожил в памяти множеством подробностей – и особенно, бессилием Григория, пытавшегося вступиться за девушку и защитить ее… Но оказавшегося в одиночку против целого взвода оскотинившихся станичников.

Нет, своим солдатам я такого не позволю…

- Марш.

Команда Тюрина, подражающего раненому Извольскому, раздалась негромко – и я сперва даже не обратил на нее внимания. Но когда Михаил мягко пнул пятками бока коня, и вырвался чуть вперед, я сориентировался – и направил собственного скакуна вслед… К довольно протяженной постройке, внешне более всего походящей на конюшню.

Вот только ржания лошадей с той стороны отчего-то не слышно…

Словно отвечая на мой безмолвный вопрос, командир саперов негромко произнес:

- Отдохнем в конюшне. Немцы своих лошадей куда-то отогнали с началом войны – быть может, продали армейцам… Постройка пока пустует. Думаю, неплохое место – и лошадей обещали покормить, и солдатам есть, где разместиться. Сейчас там много чистого сена – так что отлежимся, как на перинах… И снаружи нас никто не увидит. А обедом обещали покормить в ближайшую четверть часа – они как раз суп готовили на свинине, с картофелем…

- Добро. А лекарство для раненых?

- Ну… Медиков здесь нет – но настойку чистотела, гусиный жир и чистые тряпки на бинты дать пообещали.

- Понял… Но обойдёмся без тряпок. У нас хватает трофейных перевязочных пакетов, нашим раненым на перевязку хватит.

Миша лишь молча, согласно кивнул.

…Обед наш бойчины смели за считанные минуты; ели ложками из котелков, черпая густое, жирное и горячее варево из котелков – по очереди, друг за другом. Сам я, однако, есть не стал – понимая, что после горячего развезет в един миг! И точно – обессиленные после бессонной ночи, драки на батареях и столкновения с германским разъездом, некоторые бойцы откинулись на сено с ложками в руках, едва успев дожевать мясо… Понимая, что и сам не продержусь, если зажую хоть что-то, я обратился к уряднику:

- Василий Степанович, давай-ка кофе хлебнем – а уж когда в путь отправимся, попросим сделать нам пару бутербродов с маслом и бужениной. Ну, или колбасой на худой конец, или салом копченым – наверняка хоть что-то у местных да найдется. И не обязательно нам ставить посты с двух сторон; дорога на фольварк одна – и если немцы завернут сюда, то по дороге и пойдут. Сядем с тобой в саду – он правым концом за усадьбу выглядывает, грунтовку хорошо видно. Там ещё яблоньки цветут, красота…

Мелихов, шумно сглотнув густо набежавшую во рту слюну, с явным огорчением кивнул головой – а я уже напоследок обратился к Тюрину:

- Михаил, пусть твои саперы перевяжут раненых, начните с Извольского. Только сперва необходимо тщательно промыть руки – и настойку чистотела ни в коем случае не заливать в сами раны. Только по краям обработать…

Подпоручик молча кивнул в ответ – и я первым покинул конюшню.

Тенистый фруктовый сад разделен по секторам с чисто немецкой педантичностью. Цветущие ещё, яблоневые, грушевые и вишневые деревья стоят здесь стройными рядами так, словно солдаты на строевом смотре! Наверняка и падалиц на земле не увидишь – все будет аккуратно собрано и направлено в работу… Для джемов или компота подойдут и битые яблоки, а совсем уж «не кондицию» наверняка скармливают свиньям.

- Лепота…

Василий с некоторым удивлением и даже оттенком легкой зависти во взгляде осматривает аккуратный садик – после чего делает шумный глоток кофе из чашки, над которой еще вьется парок. Горячеват напиток… Я вот передал через Тюрина просьбу, чтобы мне приготовили сладкий кофе, со сливками – но казак настоял на горьком черном, без сахара и прочих добавок. Внутренне подивившись такому выбору, я уточнил:

- Не хочешь мой попробовать? Сладким-то он повкуснее будет, сливки и сахар скрадывают горечь…

Урядник, однако, лишь пожал плечами:

- Да я уж привык к горькому кохвию… Другого не признаю. А уж если с оседцем – то и вовсе сказка!

- С оселедцем? В смысле, селедкой что ли?

Я удивленно качаю головой – но Мелихов невозмутимо кивает:

- Очень вкусно. Попробуйте как-нибудь… У нас на Дону турецкий кохвий знали еще до Петра – отбивали у осман с боями, или покупали в мирное время. Так вот, его издавна пили его с малосольной рыбой; старые казаки знали толк в кохвие! И нас, молодых, научили…

Мне осталось лишь пожать плечами; свой напиток я выпил неспешно – вслушиваясь в участившиеся удары собственного сердца. Оно понемногу разогнало кровь – и усталость, и сонная одурь временно отступили… В саду пока нет польских работников, и мы можем переговариваться вполголоса с урядником вполголоса. Вот только разговор с подчиненным пока не шибко-то клеиться…

Мелихова, впрочем, молчание нисколько не смущает; обжигаясь и негромко поругиваясь, он первым допил кофе – и протянул мне вдруг моченое яблоко, извлеченное из чистой холстины:

- Отведайте, ваше благородие.

Я кивнул товарищу с благодарной улыбкой – невольно вспомнив, как мы с унтером Буркиным «раскулачили» германского управляющего на столь похожем фольварке. Тогда, кстати, все началось именно из-за моченых яблок… Наверное, все унтера немного похожи друг на друга – ибо Мелихов сейчас неуловимо напоминает мне товарища, оставшегося по ту сторону фронта.

Интересно только, как у них сейчас обстоят дела?

Надкусив напитанный влагой плод и почуяв, как пряный сок его растекается во рту, я невольно задумался о Нечволодове – и его усиленной бригаде. Как они там, наши товарищи?

Конечно, должно быть полегче, чем вчера. Все-таки тяжелую корпусную артиллерию немцев мы выбили, почитай, наполовину – а ведь это был очень серьезный козырь в позиционных боях! И если генерал Рихтер выполнил свое обещание, и ночью пришел на помощь, если его люди сохранили хотя бы большую часть собственной артиллерии… Что же, пусть наши и не добьются паритета в пушках – но расстреливать русских в одну калитку, как это было у Бишофсбурга или вчера вечером, немцы уже не смогут.

Следовательно, противостоящий нам корпус Маккензена увязнет в боях с Нечволодовым... Но все это возможно, если Рихтер вовремя придет на помощь. Если же нет, то повториться история разгрома 4-й дивизии – с той лишь разницей, что наши пушкари будут активнее лупить по немцам! Тиражировав по батареям опыт искусственного изменения угла вертикальной наводки… Но все равно за сутки фрицы собьют Александра Дмитриевича с удерживаемой им позиции.

И тогда история с окружением двух «ударных» корпусов 2-й армии повторится лишь с небольшими изменениями…

- Немцы, ваше благородие.

Голос урядника звенит от напряжения; мы несем свой дозор уже пару часов – и заряд бодрости, дарованный выпитым кофе, понемногу иссяк. Я невольно замер на месте, оперевшись спиной о дерево – в отчаянных попытках не смыкать глаза более, чем на несколько секунд… Но совершенно бодрый голос урядника отвлек меня – а когда смысл сказанного добрался до порядком уставших мозгов, я едва не подпрыгнул на месте:

- Где?!

- Да вон они, показались из-за леса… Ваше благородие, подымайте людей. А я пока еще посмотрю – сколько их, и куда двинут.

Мне осталось лишь благодарно кивнуть казачьему унтеру – взявшему инициативу в свои руки тогда, когда старший командир чуть растерялся, считая ворон… Но остатки дремотной усталости слетели с меня, едва стоило рвануть вдоль садовой оградки – мысленно похвалив себя за выбор дозорного поста! Со стороны дороги меня практически сразу скрыл хозяйский дом – а, обогнув его, я выскочил к самым воротам конюшни.

Что, кстати, смотрят именно во двор усадьбы… Бьюсь об заклад – с дороги немцы пока ничего не заметили.

- Братцы, подъем! Фрицы!

Зашевелились сонно, завозились в сене провалившиеся в глубокий сон казаки и саперы. Недостаточно быстро зашевелились…

- Подъем!!!

Мой крик в конце сорвался на тонкий визг – но главное, что вторая «побудка» сработала. Люди начали вскакивать, одурело мотая головами, и я вновь озвучил главную новость:

- Немцы на дороге! Привязываем раненых к седлам – и уходим!

Слава Богу, что коней именно на этот случай никто и не расседлывал. Естественно, также никто из моих «кавалеристов» не снимал формы (за исключением сапог), не убирал и не прятал оружие. Так что теперь нам нужны лишь считанные секунды, чтобы уже верхом покинуть пустующую конюшню фольварка…

- Не меньше сотни их, сюда повернули!

Урядник ворвался внутрь, как кажется, даже быстрее моего – и ловким, энергичным прыжком буквально взлетел в седло! Я же завозился, помогая саперам поднять Извольского, и усадить его на коня; прочим раненым помогают станичники. Игорь что-то бессвязно пробормотал, пока мы перетягивали его корпус к седлу трофейными ремнями – но в себя так и не пришел…

- Уходить нужно, ваше благородие!

- Сейчас… Все, братцы – на выход! На дорогу не выходим, рысим через поле – чтобы фольварк закрыл нас от немцев… Через хлеба и срежем!

Я покидаю конюшню последним – в то время как Мелихов уже вывел группу в море волнующихся на ветру пшеничных колосьев. Золотистых на солнце… Возделываемое поле начинается сразу за садом – и вслед нам раздаются удивленные, и возмущенные крики поляков! Впрочем, вряд ли немцы их услышали – еще далеко.

А если и услышали, то вряд ли придали им значение…

Мы успели отскакать от фольварка метров на четыреста – когда за спиной вдруг раздался первый ружейный выстрел. Пуля прошла где-то стороной, а я невольно обернулся – чтобы увидеть, как германские кавалеристы строятся в ровную линию, вскинув карабины к плечу.

Сейчас залпом ударят!

- Ходу, ходу, галопом! Прижмитесь к коням, ложитесь на холку – зараз немцы палить начнут!

В минуты волнения я отчаянно путаю слова – и произношу все, что первым приходит на ум; меня однако, все прекрасно понимают… И даже идут дальше. По крайней мере, казаки демонстрируют элементы конной джигитовки, свесившись из седел набок – а то и нырнув под лошадиный живот.

Как им это удается – да еще на скаку?! Не понимаю…

Залп!

Грохот частых выстрелов бьет в спину, словно кнутом – подгоняя также и трофейного скакуна… Пули, однако, свистят лишь над нашими головами. Подросшие колосья озимой пшеницы скрывают лошадей, мешая немцам целиться – да и расстояние великовато.

Хотя потому ведь и пытаются бить залпом…

- Давай родимый – вывози!

Я отчаянно шепчу коню на ухо – непроизвольно оглаживая его жаркую, взмокшую от быстрого хода шею. Короткая шерсть крепко пахнет лошадиным потом – но сейчас я не обращаю на это ровным счетом никакого внимания…

Залп!

На моих глазах близко вжикнувшая пуля срезала пшеничный колос – едва ли не у самой моей головы... Немцы занизили прицел – и теперь бьют в нашу сторону уже довольно точно. Меня не задело только чудом – и мысль об этом заставляет невольно перекреститься:

- Господи, помоги! Пожалуйста, выручи нас… Ведь не за себя же прошу, за воинов православных… Чтобы нашим помочь! Господи, не остави нас, Господи! Спаси и сохрани!

Сзади гремит третий залп, обрывая страстную мольбу, идущую из глубины души… Меня спасает то, что пегий скакун нырнул в какую-то промоину; пули вновь режут пшеничные колосья – а впереди раздается чей-то отчаянный, болезненный вскрик.

И тотчас, следом – голос урядника:

- За мной! Заворачивай к дороге!

Группа послушно меняет направление, забирая влево – вслед за Мелиховым. И маневр сей, кажется, остался немцами незамечен – потому как с новым залпом пули режут пшеницу уже чуть в стороне.

Или все-таки расстояние стало чересчур велико для точного огня?

- Давай! Пятый выстрел им остался! Затем будут перезаряжаться…

Пятого залпа, однако, так и не последовало. Слышать грохот выстрелов за спиной было страшно – безумно страшно! Каждое мгновение мне казалось, что именно сейчас новая пуля рванет тело – с той дикой, обжигающей болью, что мне уже довелось прочуять… Однако молчание противника оказалось даже страшнее – и я невольно обернулся.

Успев заметить, что немцы порысили вслед за нами – прямо через поле…

* Тевтонский орден был вынужден признать себя вассалом Польского королевства по второму Торуньскому договору от 1466 года. А в 1525 году орден прекратил свое физическое существование в Пруссии – земли его были секуляризованы герцогством Прусским, все также польским вассалом… Добились независимости пруссаки лишь в 1657 году – и это есть неочевидный, побочный результат тяжелой для Речи Посполитой войны с запорожскими казаками и Московским царством.

Глава 4.

…Время, как это часто бывает в минуты наивысшего душевного, морального напряжения, вновь изменило свой ход – я его просто не ощущаю. Лишь участки возделанных полей вдруг сменяются черными пашнями – а дорога петляет промеж холмов, ложбин и частых посадок… Кони рысят из последних сил, на губах моего скакуна уже выступила пена – и что самое страшное, немцы нас настигают.

Сколько мы успели пройти? Версты три – а может, и все четыре. Фрицы изредка бьют залпами со спины – но я регулярно оборачиваюсь назад и успеваю заметить, когда враг замирает, выравнивая ряды. При этом золдаты первой линии натягивают поводья на руки, перехватывая карабины, и старательно целятся… Все это дает нам несколько лишних секунд форы – мы ускоряемся, и я резко кричу: «влево!» или «вправо!», в зависимости от того, где свободней.

Все дело в том, что движущуюся боком к стрелку цель попасть куда сложнее, чем во «фронтальную мишень». В случае с последней нужно лишь правильно рассчитать расстояние – опытные бойцы с развитым глазомером определяют его на глаз, молодые же могут рассчитать по высоте прицельной «мушки». По крайней мере, с трехлинейкой «Мосина»… Так, если враг равен ее «мушке» – то до него около пятисот метров, если в два раза выше, то двести пятьдесят. Если, наоборот, в два раза меньше – то уже весь километр…

На современных нам автоматах, вроде АК-74, расчет был иным – там берется ширина мушки. И если противник закрыл ее «вширь» целиком – то до цели всего сто двадцать пять метров. Если же он вдвое «уже» – то двести пятьдесят… И так далее.

Германских солдат наверняка учили бить в мишени с расчетом расстояния. Со ста метров целясь в центр, с двухсот – занизив прицел «к поясу», а с трехсот – бить «по каблукам», «под срез мишени». Однако правильно ловить движущуюся боком цель – с упреждением на полфигуры, фигуру и так далее, да с поправкой на ветер? Ну, уж нет! Тут попасть одиночной пулей сможет лишь очень опытный стрелок – и хотя у группы солдат, бьющих залпом, шансы зацепить цель явно выше… Все же результаты стрельцы немцев мы серьезно «занижаем», каждый раз уходя в сторону!

Тем не менее, пули свистят рядом – порой все же находя своих жертв. Так, в поле озимой пшеницы «маслина» достала в спину раненого казака – не пришедшего в сознание, и не свесившегося набок, как прочие донцы. Жив ли станичник, нет? Кто знает – но его зафиксированное ремнями тело теперь отчаянно мотает в седле на каждый скачок лошади.

Еще одна пуля ударила в шею одного из саперов. Тот рухнул под копыта коня, пытаясь зажать рукой страшную рану… Но из-под судорожно стиснутых пальцев упругими толчками билась кровь. И хотя раненый еще был в сознании – я не стал тормозить, чтобы помочь.

Пропали бы оба… Солдат итак был обречен – при артериальном кровотечении спасти раненого можно лишь жгутом, и лишь в первые двадцать-сорок секунд. Да, в идеальных условиях к шее еще можно прижать свернутый бинт или тампон ИПП, плотно зафиксировав его у раны вторым бинтом, или каким ремешком – пропустив тот через подмышку противоположной от раны руки… Но что толку от перевязки, если кровь хлынула бы сквозным отверстием прямо в горло? Да и «золотые» в этих обстоятельствах секунды я потратил бы лишь на то, чтобы остановить коня и добежать до раненого товарища…

Конечно, осадок на душе остался. Подленькое такое чувство, что солдат еще был жив, и что я мог ему помочь – но просто струсил…

А потом ранили казака, в ночном бою успевшего подогнать мне лошадь на батарее. Станичник с книжным именем Тихон дико, неестественно закричал – и в крике его было мало человеческого. Скорее уж отчаянный, звериный вой… Пуля ударила его в руку; возможно, перебила плечевую кость. Боец весь выгнулся от боли – и едва удержался в седле… Теперь же бледный от напряжения и мгновенно покрывшийся потом казак едва может скакать – наверняка каждый удар копыт по земле отдается в ране!

Таким макаром он продержится совсем недолго – упадет под копыта своего коня, как раненый сапер. С той лишь разницей, что последний был обречен наверняка…

Но бросить Тихона после того, как он выручил меня во время диверсии?

На несколько мгновений я просто растерялся, не понимая, что делать. Расстояние до немцев, вновь рванувших вслед нам, «растянулось» пока что до трехсот метров – но набирать «отрыв» становиться все сложнее. Несмотря на отдых в конюшне, наши лошади не успели полноценно восстановиться – и погоню мы рано или поздно проиграем…

Осознание этого черной тоской накрыло сознание – но оно же подтолкнуло к действиям:

- Братцы, забирай за лесок, уходим вправо! За мной!

- Ваше благородие, только время потеряем…

Урядник отвечает мне звенящим от напряжения голосом – но я обрываю его возражение собственным криком:

- Не уйдем мы – сам все видишь!

Отчаянно хлопнув ладошкой по лошадиному боку, вырываюсь чуть вперед, едва не поравнявшись с Мелиховым – и быстро продолжаю:

- Бери кого из казаков – лучшего наездника! И уходите с ним верхами, вывозя раненых… Берите наших коней – запасными. А за ближайшими посадками разделитесь… Твоя задача – добраться до первой армии, передать все, как есть! А товарищ твой спрячет раненых… Остальные – со мной! Схоронимся за деревьями, попробуем пострелять, выиграть время товарищам…

Василий машинально кивнул – хотя урядник теперь выглядит растерянным и даже обескураженным… А я оглянулся на прочих своих бойцов – кому выпала теперь доля «смертников». Что же? В глазах их – смертельная тоска, и злоба на меня, и отчаяние, и даже зависть… Зависть к тем, кто уйдет – ценой наших жизней.

Что тут скажешь… Все мы люди – и все хотим жить. Иногда, конечно, способны на поступок, самопожертвование – и даже подвиг! Но подвиги совершаются по велению души и зову сердца – а вот жертвовать собой по чужому приказу…

Особенно когда приказ кажется не самым справедливым – или самым умным!

Я-то свой выбор сделал сознательно… Но чужой страх и малодушие разжигают в сердце диковинный костер из гнева и гордости:

- Отставить! Со мной остаются только добровольцы! Кто хочет выжить – скачите за Мелиховым… Только далеко ведь не уйдете – я в одиночку долго не продержусь, а кони ваши скоро падут!

Аргумент подействовал на бойцов, словно ушат холодной воды. Упрямо завернул скакуна к леса Миша Тюрин – хотя в подпоручике я и не сомневался. Следом за командиром направился и последний его сапер – хотя в глазах молодого солдата читается лишь глухая тоска… Но слова мои зажгли станичников, задели за живое; один за другим они поворачивают лошадей – и на лицах их теперь написана угрюмая решимость.

До опушки довольно светлого и не шибко густого леса мы доскакали минут за пять. Здесь я первым спрыгнул наземь, потянув коня за уздцы к опомнившемуся уже уряднику:

- Василий, главная твоя задача – добраться до первой армии, сообщить о немецком ударе по шестому корпусу… И запросить помощь от лица генерала Нечволодова. Это – главная твоя задача! Не выполнишь ее – все жертвы наши окажутся напрасны… Так что выживи.

Мелихов молча кивнул, крепко сжав протянутую ему руку – после чего вдруг убежденно произнес:

- Не хорони себя, ваше благородие. Еще свидимся!

После чего Василий Степанович обернулся и к прочим казакам:

- Братцы, с Богом! Пантелеев, за мной…

За время короткой передышки станичники успели уже привязать к седлу Тихона, наскоро перевязав ему руку – после чего урядник повел за собой поредевшую группу вдоль границы леса… Всего на миг посмотрев им в спину – и невольно, словно бы украдкой, перекрестив – я обернулся к оставшимся со мной «охотникам». В смысле, охочим людям, добровольцам… И первым дело глубоко, едва ли не в пояс поклонился огорошенным бойцам:

- Спаси вас Господи, братцы, что остались со мной! Но хоронить себя не спешите. Сейчас укрываемся за стволами деревьев – выбирайте те, что толще, и чья древесина вязче. Укрывайтесь за ними так, чтобы левая половина корпуса была спрятана деревом – а справа торчал лишь винтарь да локоть правой руки! Бейте хоть с колен, хоть лежа – так меньше шансов, что сами немцы в вас попадут... И стреляйте наверняка – первый залп по лошадям, чтобы наземь валились! А уже потом можно и по всадникам… Когда же они в лес полезут, мы отступим поглубже в чащу – там конными не пройти. А коли пешими сунуться – так у нас еще есть револьверные патроны!

Лица семерых солдат, а также подпоручика Тюрина чуть прояснились – да я и сам чуток приободрился от собственной речи. А вдруг действительно, у нас есть шанс? И потому уже куда бодрее приказал:

- Все, с Богом… Пошли!

Времени схорониться хватило в обрез. И хотя я сам отдал команду прятаться за стволы деревьев с крепкой, вязкой древесиной – но ведь потому, что слышал об этом когда-то! А вот реальной практики у меня не было от слова совсем… Впрочем, самыми слабыми считаются ведь березки или сосны – так что в итоге я выбрал укрытием довольно рослый и толстый вяз.

Может, его так и прозвали – в честь вязкой древесины? Скоро узнаем…

Если прочие мои бойцы потянулись за карабинами, то я сразу схватился за кобуру трофейного «Маузера». Не зря же его считают одним из лучших пистолетов Первой Мировой и Гражданской – а то и Второй Мировой?

Как никак, оружие легендарное…

Первое ощущение в руке – увесистый, даже тяжелый. Словно бы на четверть тяжелее «Нагана»… Тыльная часть кобуры открывается, словно футляр – а, перевернув ее, я нахожу специальный паз с фиксатором на торце. В свою очередь, на рукояти самого пистолета имеется продолговатый выступ – что загоняется сверху в паз кобуры до характерного щелчка… Готово!

Быстро развернув в руках пистолет с уже прикрепленным «прикладом», накидываю ремешок кобуры на шею – и привожу «Маузер» в боевое положение. Опустив вниз рычаг (именно рычаг!) предохранителя, расположенный сзади слева, также опускаю вниз и курок – фактически, взведя его. После заварухи на батареях, Извольский снарядил К-96 запасной обоймой, так что я даже не пытаюсь оттянуть затвор назад – какой в этом смысл? Только патрон вылетит из патронника – ищи его после в траве…

Жалко только, что у германского офицерика, взятого в плен, была лишь одна запасная обойма – стандартная, на десять сильных маузеровских патронов 7,63х25… В России более известных под маркировкой 7,62 ТТ. С другой стороны, нам еще крупно повезло, что в бою с казаками фрица оглушили ударом шашки в ближнем бою – прежде, чем тот успел бы воспользоваться убойным пистолетом!

Интересная деталь – прицельная планка начинается с двухсот метров, а заканчивается километром… Большие оптимисты делали этот пистолет, скажу я вам! А впрочем, создавали его скорее как полуавтоматический карабин… Ясно то, что на ближней дистанции (двадцать-тридцать метров) пули пойдут с завышением – так что на этой дистанции целиться стоит ниже пупка.

По яйцам – самое оно будет, ага…

- Приготовились! Дистанция – сотня метров!

Нельзя сказать, что немцы показались из-за изгиба посадок как-то внезапно. Ведь еще прежде, чем вражеские всадники в их нелепых «квадратных» шапках появились бы из-за деревьев, я услышал гулкий стук копыт по сухой земле, скрип седел и кожи амуниции, фырканье лошадей – и, наконец, отголоски чужих голосов.

- Идут сбоку от нас. Выносите прицел чуть вперед, перед грудью лошадей – и тогда точно попадете в цель… По моей команде – огонь!

Я нажимаю на спуск первым – выбрав в качестве «мишени» здорового гнедого коня под вырвавшимся вперед офицером. Последний картинно сжимал в руке обнаженный палаш… За секунду до моего выстрела. А теперь отчаянно завизжавший скакун яростно вскочил на дыбы, сбросив зевнувшего наездника!

Что там пистолетная пуля здоровенному жеребцу – весом в добрых полтонны? Но боль наверняка страшная…

Выстрелы восьми трофейных карабинов гремят дружным залпом; винтовочные пули сильнее пистолетных – и некоторые лошади заваливаются набок, дико визжа от боли! Удивительно, но также вылетает из седла и один немецкий зольдат… Кто-то из моих стрелков явно ослушался приказа бить первым выстрелом именно по лошадям. Но, победителей не судят – раз уж попал точно в цель!

Да и не до суда теперь… Сразу за раздавшимся со стороны леса залпом, немцы развернули лошадей – поскакав к деревьям во весь опор.

Выстрел! Второй! Третий!

Я спешу разрядить трофейный «Маузер», мягко водя прицел от всадника к всаднику; собственный вес пистолета гасит отдачу сильного патрона – а с кобурой-прикладом? Все пули идут в цель – благо, что враг теперь изображает из себя фронтальные мишени… Достаточно свести целик с мушкой в одну линию – на уровень груди выпрямившихся в седле всадников! После чего мягко и плавно тянуть за спуск на выдохе, без рывка.

А отдача приклада? Просто минимальная… А мягкий ход спуска?! По сравнению с «Наганом» чудо, а не оружие…

Четвертый выстрел, пятый!

Четвертая «маслина» уделала вырвавшегося вперед всадника точно в лоб – но пятая пуля уходит в молоко. Немцы довольно живо сократили дистанцию до пятидесяти метров – несмотря на беглый, и довольно точный огонь моих бойцов… Так что пистолет ударил уже с заметным завышением.

- Отходим! В чащу!

Только теперь со стороны противника раздаются первые ответные выстрелы. Бьют немцы прямо из седел – кто-то из младших офицеров догадался отдать приказ… Пули засвистели прямо над головой; одна врезалась в ствол «моего» вяза, выбив длинную щепу… Явственно пахнуло свежим деревом.

Но скакавшие впереди всадники среагировали на близкую опасность также, как и любые азартные кавалеристы. Атакой на рысях – с холодным оружием в руках! Кто-то из зольдат склонил вперед пику, кто-то выхватил палаш из ножен – и все они летят словно бы на одного меня…

Казаки отступают назад, также отстреливаясь на ходу – впрочем, сейчас огонь их карабинов далеко не так точен. Вот до этого бойцы успели свалить как минимум по одному фрицу каждый… А кто и по два!

А кто-то, наверное, и еще больше…

Сам я передвинул целик на «50», но с места не стронулся – решившись подпустить немцев чуть ближе, и еще немного прикрыть товарищей.

Шестой выстрел, седьмой!

И восьмой – которым, увы, я вновь мажу… А теперь ходу!

Бросившись вглубь чащи, невольно отмечаю приятную прохладу в сени деревьев – и даже успеваю услышать аромат лесной свежести… В ней переплетаются запахи полевых цветов и нагретой солнцем листвы в кронах деревьев. А еще пряный, терпкий запах хвои и теплой сосны – лес в здешних краях смешанного типа.

Но все это я отмечаю лишь краем сознания, спеша как можно скорее унести ноги! Сердце бьется в груди загнанным зайцем, а руку оттягивает маузер с притороченным прикладом… Но нужно бежать – как можно скорее бежать. Ведь просветы среди кленов, буков и прочих грабов здесь достаточно широки, чтобы мог пройти конь со всадником – пусть и снизив скорость.

И немцы благополучно заходят в лес конными, преследуя отступающих русских солдат…

Неожиданно впереди меня грохнул выстрел! Направленный мне словно в лицо… Невольно я шарахнулся назад, потеряв равновесие – и осев на пятую точку. Однако пальнули выше моей головы – в догоняющего меня всадника… Последний кубарем полетел наземь – но и я потерял пару лишних секунд, неловко распластавшись на земле.

А подняться мне уже не дали – позади показался еще один всадник, догадавшийся бросить палаш в ножны и рвануть карабин из-за спины. Сообразительный, гад – вон, уже вскинул свой «Маузер» к плечу… И я начинаю бить навскидку, надеясь опередить врага.

Девятый выстрел, десятый!

Поспешно стреляя с колена, первой пулей я мажу; до врага всего десять метров – и «маслина» вновь уходит с завышением. Второй же выстрел гремит одновременно с выстрелом самого фрица… И немного отстав от хлесткого хлопка карабина, раздавшегося откуда-то из-за спины.

- Поручик, уходим же!

По голосу узнаю в своем спасителе Михаила (Мишеля!) Тюрина; его пуля ударила в грудь вражеского кавалериста, сбив тому прицел. Моя последняя «маслина» также поразила врага в живот – правда, после выстрела подпоручика тратить ее было уже необязательно… Но наконец-то поднявшись на ноги, я краем глаза замечаю, что часть германских солдат спешились. И теперь они бегут к нам уже с двух сторон – некоторые наперерез, со стороны грунтовки…

- Братцы, револьверы готовь!

Я и сам извлекаю «Наган» с последними заряженными в барабан патронами; их всего шесть – седьмой я где-то потерял… Массивная кобура-приклад с бесполезным теперь «Маузером» бьёт по груди с каждым шагом, вызывая невольное раздражение. «Вундервафля» в одночасье обратилась в обузу – но выбрасывать «девяносто шестой» руки не поднимаются… А немцы стреляют в нас все чаще, прижимая к земле – особенно те, что с дороги.

Конечно, целиться им несподручно – мои бойцы стремительно мелькают промеж деревьев, исключая вероятность точного попадания. Разве что среди зольдат найдется опытный охотник или егерь? И все же пуля, как известно дура; чем чаще фрицы будут бить, тем выше шансы пусть и случайно зацепить кого из моих ребят.

К тому же вжиканье пуль над нашими головами, да глухие удары их по стволам деревьев не добавляют казакам уверенности. Люди невольно жмутся к земле, теряют темп – и я вдруг отчетливо понимаю, что шансов оторваться от немцев у нас крайне мало.

Причем последнюю мысль я принял на удивление отрешенно и спокойно… Впрочем, я давно согласился с раскладом - ещё у Котромана. А сейчас главное - задержать немцев и дать Мелихову уйти.

И если фрицы зажмут нас... Что же, ещё посмотрим, чьи зубы крепче.

Глава 5.

…- Прикрывайте… Огнем!

Короткий приказ я проталкиваю сквозь горло по одному слову. Дыхание итак сбито от вынужденного петляния среди деревьев, по изрезанной корнями и промоинами земле. Но, подавая бойцам пример, я на мгновение замираю – развернувшись лицом к упорно преследующим нас всадникам.

Выстрел! Второй! Третий!

Одного зольдата удается достать в плечо, другой успевает вжаться в седло и направить коня в сторону… А ствол тонкой березки у моей головы вдруг словно взрывается изнутри. Тяжелый винтовочный патрон прошил ее насквозь – и во все стороны брызнула острая щепа, расцарапав правую щеку… Нырнув за соседний ствол (кажется, это клен) я с ожесточением рву тугой спуск – опустошая барабан в сторону набегающих с дороги стрелков.

Обжигающий душу страх и ярость, спровоцированная им (и саднящей болью в щеке!), заставляют действовать необдуманно. Войдя в раж, я слишком резко дергаю тугой спуск, направив «Наган» в спешенных кавалеристов – вот только ствол задирает из-за рывков… Впрочем, пуля-дура, и кого-то я зацепил – скорее всего, случайно.

А может, зольдат просто поскользнулся и упал, невольно оступившись под огнем?

Слева, вдогонку гремит выстрел трофейного карабина. Он оказался результативнее – я отчетливо разглядел, как неестественно дернулся вражеский стрелок, высунувшись из-за дерева. Его, впрочем, никто не учил выбирать правильную позицию – так что немец прижимал к буку лишь правое плечо, скорее опираясь на ствол, чем прикрывшись им… За что и поплатился.

- Поручик, уходим!

Вдоволь настрелявшийся в военном училище, подпоручик Тюрин отлично освоил винтарь; он редко промахивается даже навскидку, заставляя немцев сбавить напор… Ему вторит торопливая стрельба услышавших меня казаков, азартно расстреливающих револьверные барабаны.

Но слишком часто, чтобы станичники успевали целиться…

Впрочем, даже этот беглый огонь остужает пыл преследующих нас германских зольдат – а подпоручик в нетерпении подгоняет меня, уводит за собой. Мишелю явно не улыбается сгинуть в этом лесу из-за моей нерасторопности – но и бросать старшего командира он не хочет… Чуть оклемавшись, я послушно мотаю головой – и следую за товарищем, только теперь осознав: у меня кончились патроны. Все – и в трофейном «Маузере», и штатном «Нагане».

И от этой мысли невольно обдает морозцем по коже…

- Оставить стрельбу из «Наганов»! Бить только наверняка, покуда из карабинов! Револьверы – лишь в ближнем бою!

Я чуть отдышался – и успеваю вытолкнуть из пересохшего горло несколько связных фраз. После чего вновь перехожу на бег… Краем глаза замечая мелькающих среди деревьев всадников – уже слева от нас.

Хреновые дела… Обходят фрицы!

Сейчас, развернувшись вслед отступающим казакам, я держу дорогу по правую от себя руку. Следовательно, вражеские кавалеристы догадались направить коней не в хвост огрызающейся револьверным огнем группы русских, нет! Они рискнули зайти с фланга – с дальним прицелом отрезать нас, перекрыть путь к бегству. Хуже того – оставив бесперспективную затею порубать нас палашами, всадники также взялись за карабины; теперь вражеские пули полетят с обеих сторон.

Все происходящее мне что-то смутно напоминает… Я сделал еще несколько торопливых, неверных шагов на сводящих от напряжения ногах – а потом догадка вдруг озарила сознание! И словно подтверждая ее, среди деревьев впереди нас промелькнула конская тень…

- Ложись! На землю лягай, братцы! Засада впереди!

Подавая бойцам пример, я первым и рухнул наземь – успев добежать до старого, раскидистого дуба с разветвленной кроной и неимоверно толстым, неохватным стволом. Здесь нашлись даже ямки, оставленные кабанами – жаль только, те недостаточно глубокие и широкие, чтобы использовать их как окоп для «стрельбы лежа».

Жадно хватая воздух открытым ртом, рядом со мной рухнул подпоручик; он сходу оттянул назад рукоять затвора – и с усилием загнал в магазанник свежую патронную обойму.

Что удивительно – голос его хоть и прерывается из-за частых, глубоких вздохов, но тон сапера совершенно не выдает его волнения:

- Саша, мы такими темпами никуда не уйдем.

- Миша, мы итак уже никуда не уйдем… Нас обложили с двух сторон, как на загонной охоте. А путь вперед уже перекрыли конные – они зашли в лес с дороги, следуя нам наперерез… Да и не лес это – так, большая роща! Подлеска практически нет, проходы широкие… Так что загоняют нас буквально, как на охоте – выводя под прицелы стрелков! Нет, лучше уж принять бой здесь. Так, по крайней мере, пули всадников и спешившихся немцев полетят навстречу друг другу – а мы пока полежим…

Дуб кажется бойцам надежным укрытием. Остановив свой бег, к нам потянулись и казаки, и уцелевший сапер; удивительно – но пока что потерь среди моих бойцов нет. Причем последние мои слова все наверняка уже услышали… Так что, обозрев свое «воинство» с вымученной улыбкой, я твердо произнес:

- Братцы, вы сами все слышали. Вперед хода нема… Отобьемся мы или нет – но в плен в такой заварухе нас брать не станут. Слишком большие потери понесли пруссаки, чтобы снизойти до милосердия… А потому – штыки к карабинам примкнуть, проверить патроны в револьверах. Они сгодятся для ближнего боя.

Бойцы лишь сосредоточенно кивают. Я стараюсь не смотреть им в глаза – после того, как подарил ложную надежду на призрачный шанс прорваться… И все же выражения безвольного отчаяния на лицах солдат не читается – скорее уж угрюмая решимость и готовность продать свои жизни подороже.

- «Пустые», господин поручик? Вот, берите… Знакомы?

Михаил протягивает мне собственный «Браунинг». С пистолетом я, конечно, знаком – не с этой моделью, но конструктивно она не шибко отличается от «карманного» М1910. Последний, к слову, сослужил мне далеко не худшую службу в бою на австрийском пограничном посту – хотя выстрелы из кармана кителя разорвали его напрочь… И все же это было знаково – первый выстрел Мировой Войны в обоих случая прогремел из «Браунинга»!

Благодарно кивнув, я принимаю оружие и запасную обойму, отложив в сторону бесполезный теперь «Наган».

- А вы?

Подпоручик лишь вымученно усмехнулся, подтянув к груди трофейный карабин:

- Я из этой машинки попадаю куда чаще, чем из пистолета.

Мне остается согласно мотнуть головой, благодаря за подарок. С невольным сожалением, правда, вспоминаю другой, прощальный подарок – трофейный «Парабеллум», что вложил с кобурой в седельную сумку Извольского… Он ведь сейчас пригодился бы.

Впрочем, М1903 мне нравится больше. Ладный, вороненый пистолет с внушительно длинным стволом и ощутимым весом (он действительно похож на ТТ) ложится в руку, как влитой. Остается лишь сдвинуть вниз флажковый предохранитель, и передернуть затвор, досылая в ствол первый патрон…

- Рассыпайтесь вокруг, братцы. Со спины вас прикроет дуб – но найдите себе еще какие укрытия.

Казаки нехотя зашевелились – и притихшие было немцы тут же открыли огонь. С обеих сторон, как я и надеялся. Пули засвистели над нашими головами – и позади кто-то вскрикнул, раздалась отчаянная брань… А следом чья-то резкая, лающая команда.

Вражеский офицер догадался, что палить с двух сторон по одной и той же цели, когда на линии огня оказываются камерады, идея не самая блестящая… Но едва стоило стрельбе стихнуть, как раздались частые, многочисленные шаги – и я отрывисто крикнул:

- Огонь!

Повинуясь собственному приказу, приподнимаюсь на колено – чтобы навести ствол на фигуру в светло-синей форме, загородившую просвет среди деревьев… Выстрел, второй! Фигура исчезает из поля зрения – но я успеваю отметить, как дернулся от удара солдат, неосторожно вырвавшийся вперед. После чего перевожу ствол «Браунинга» на новую цель…

Выстрел!

Лес оживает ответным огнем маузеровских карабинов – и я вновь припадаю к земле. Впрочем, некоторые мои бойцы отвечают – но с германской стороны уже раздается отчетливый, властный приказ:

- Нихт шиссен!

И после, практически без промедления:

- Цум байонет ангриф!

Что-то знакомое прозвучало в этих словах… Впрочем, я практически сразу вспомнил, что уже слышал эту команду у Бишофсбурга – в то время как лес вновь наполнился частым топотом германских сапог:

- Револьверы к бою! Они в штыковую пошли! Целься в живот! По моей команде…

- Форвэтс! Лос!!!

Немцы спешились уже с обеих сторон; сейчас они бодрят себя лишь криком – но не стреляют, опасаясь зацепить своих. Убедились в том, что русских лишь горстка, и решили смять нас числом… Однако, когда до врагов осталось не более двадцати метров, я яростно заорал:

- Огонь!

И тотчас захлопали револьверные выстрелы – часто, хлестко. Фрицы же не пытаются прятаться – и накоротке большинство наших пуль летит точно в цель…

В том числе и мои.

Выстрел, второй, третий! Четвертый… Оставшиеся патроны вылетают в считанные мгновения – и затвор уходит назад, фиксируясь в заднем положении, зияя пустым патронником. Дрожащими от напряжения пальцами я нашариваю в кармане запасной магазин…

Выщелкнуть пустой, вставить новый, надавить на рычаг затворной задержки – и все, можно стрелять. В спокойном состоянии, на стрельбище, на перезарядку потребуются секунды три-четыре… Но сейчас пальцы плохо слушаются – а взгляд невольно концентрируется на острие чрезвычайно длинного штык-ножа, устремленного к моей груди… Немец бежит на меня, яростно оскалившись, что-то орёт. И время вновь словно замирает, и мы оба движемся слишком медленно – как будто под водой… Однако интуиция злорадно шепчет на ухо, что на сей раз враг меня опередит.

Нужно хотя бы в сторону отшагнуть, уйти от прямолинейного укола… Вот только ноги словно бы приросли к земле.

Выстрел!

Выстрел трофейного карабина раздается справа; оскалившийся немец падает – а Тюрин, не успевая передернуть затвора, шагает вперед. Ударом ложа винтовки по стволу «Маузера» подпоручик умело парирует выпад – направленный в собственный живот. После чего коротко, словно на учениях вонзает штык в тело фрица; раздается резкий треск разрываемой плоти – и тяжелораненый зольдат, глухо охнув, валится назад…

- Жри, тварь!

- Швайнехунд!

- А-а-а-а-а!!!

Крики и ожесточенная брань раздаются со всех сторон; гремят последние выстрелы «Наганов» – но карабины редко бьют в ответ. Большинство фрицев послушно выполняют приказ «не стрелять» – или же настолько парализованы собственным страхом перед первой штыковой… Что пальцы их не могут нашарить спусковых крючков.

Или же все дело в «непослушных» от нервяка затворных рукоятях?

Удивительно – но станичники, отбросив разряженные револьверы, хватаются за трофейные палаши, а не винтари. Хотя чего уж тут удивительного? Клинки им сподручнее, они шашками с сызмальства рубить учились… А вот немцы, спешившись, положились именно на длинные штыки.

Собственно, это могло бы сработать, как преимущество – если бы германских кавалеристов как следует учили штыковому бою. Где винтовка превращается в некое подобие короткого копья… Однако зольдаты в своих нелепых квадратных шапках атакуют «пешими по конному» – держа карабины наперевес так, словно сидят в седле, и в руках их длинные пики.

Они несутся строго вперед – стараясь поразить цель острием штык-ножа с разбега, по инерции… Слишком прямолинейно, слишком в лоб. Станичники умело уворачиваются от топорных выпадов – все равно ведь деревья мешают фрицам ударить слитной шеренгой. А, оказавшись сбоку, казаки умело рубят германцев резкими, хлесткими ударами от плеча – либо косым взмахом, высоко вскинув клинок над головой.

Благо, что изогнутая рукоять трофейных палашей все же позволяет нанести донцам именно рубящий удар…

Я же наконец-то загоняю новый магазин в рукоять «Браунинга», сняв его с затворной задержки – и открываю огонь в упор. Выстрел, второй, третий! На четвертом фрицы по фронту кончаются; остается лишь «мертвое» пространство – да ворочающиеся на земле тела тяжелораненых зольдат…

- Осторожно!

Крик подпоручика, увы, запаздывает. Уже почуяв за спиной какое-то резкое движение, режущее воздух, я рефлекторно скакнул в сторону… И массивный приклад «Маузера» рухнул не на затылок, а на правое плечо. Руку пронзило острой болью – и я невольно осел на подломившихся коленях, выронив пистолет... Немец же, догадавшись перехватить карабин за ствол, словно какую дубину, вновь вскинул оружие над головой – готовый размозжить мой череп тяжелым ударом.

Выстрел подпоручика грянул в упор – и немца бросила назад увесистая винтовочная пуля... Но уже в следующий миг самого Тюрина сбили с ног ударом приклада – немец набежал к Мишелю со спины. Товарищ мой рухнул наземь без чувств – а фриц замер над ним, отведя карабин назад… Для добивающего удара штыком.

- А-а-а-а!

Отчаянно завопив, я прыгнув прямо с колен – врезавшись головой в живот зольдата… Рослый немец теряет равновесие от неожиданного толчка и валится наземь, выпустив карабин из пальцев. Но уже в следующий миг крепкие пальцы его смыкаются на моей шее стальным захватом – старательно вминая кадык в гортань… Между тем, моя правая рука просто не работает – и паника острой вспышкой пронзает сознание.

А фриц, развивая успех, рывком перекатывается набок, подминая меня на земле. Сейчас он меня задушит…

«Браунинг» улетел неизвестно куда – а Тюрин безжизненно распластался на земле. Хорошо, если приклад не расколол его череп… Больно крепкий боров «приголубил» подпоручика ударом. Казаки же яростно отбиваются от нацеленных в них штыков, парируя уколы рубящими ударами да отчаянно уворачиваясь – и едва успевая рубить в ответ.

Вряд ли они сейчас видят, что офицеру нужна помощь…

А жить-то все равно хочется. Особенно сейчас, когда не хватает кислорода, и в глазах темнеет – как же отчаянно, страстно хочется жить...

Не так давно я уже был в схожей ситуации – когда немец остервенело душил меня, прижав ко дну окопа. Но тот фриц был чуть легче, и у меня была здоровая правую рука – предлечье которой я, извернувшись, вогнал в локтевой сустав зольдата… И все же я вновь пытаюсь выломать, выгнуть левую кисть противника борцовским заломом – а когда не получается, хватаюсь за мизинец, пытаясь сломать хотя бы его.

Хватка на горле ослабевает – и воздух наконец-то попадает в помятое горло… Как же вовремя! Но в голову уже летит пудовый кулак оскалившегося от ярости фрица, старательно оттопырившего нижнюю губу... Уже в последний миг мне удается сгруппироваться и сместить корпус вправо – так, что нокаутирующий в чистом виде удар лишь задевает левое ухо.

Но как же больно…

- Тварь!

Боль лишь подстегивает – и мне удается вцепиться зубами в предлечье зольдата, одновременно подтянув под себя ноги. Фриц кричит от боли и неожиданности, отпустив горло и второй рукой – и я коротко, без замаха, бью противника в открывшуюся шею…

Удар получился не слишком сильным или точным – скорее я просто ткнул кулаком в кадык, нежели ударил. Но этого хватило, чтобы фриц схватился за травмированное горло, закашлялся; отчаянным рывком привстав на «мостик» (насколько это возможно с севшим на живот боровом!) я все-таки сумел скрутиться, сбросив противника с себя… А затем нашарил рукоять трофейного штык-ножа за голенищем правого сапога.

- Жри!

Клинок входит в бочину фрица лишь на треть длины; немец яростно вопит, брыкается – но я всем весом наваливаюсь на рукоять, стараясь погрузить трофейный штык как можно глубже… И человеческая плоть уступает заточенной стали, подается ей.

Но схватка ещё не окончена. Упрямому немцу хватило сил сбросить меня, вскочить на ноги… Но затем он допустил грубую ошибку – рванув штык-нож за рукоять. Клинок освободил раневой канал – и тотчас кровь обильно заструилась по бочине фрица, с каждой каплей забирая его жизнь… Я же наконец-то разглядел в траве оброненный «Браунинг» – и, рванувшись к пистолету, встретил отчаянно бросившегося вперед борова выстрелом в упор.

Ядрена вошь! А ведь он хотел прихватить меня с собой…

Оставшиеся в магазине патроны вылетают в считанные секунды – и хотя стреляю я с левой, но обе пули находят свою цель… Они достаются вражескому офицеру. Он не рискнул бежать впереди своих солдат в гущу драки – а, оказавшись на полянке у раскидистого дуба, явно растерялся. В правой руке фриц сжимал парабеллум – но в мешанине отчаянной рукопашной не решался стрелять, боясь зацепить своих... Моя же схватка с «боровом» происходила за спиной вражеского командира – и собственно, также в спину его ударили последние «маслины».

И только услышав собственные выстрелы, я вдруг разобрал, что палят также и со стороны дороги. Причем интенсивность стрельбы там явно набирает обороты…

Впрочем, гадать, что к чему, я не стал. Вместо этого потянулся к рухнувшему офицеру – надеясь успеть поднять его «Парабеллум»...

Глава 6.

…Полог просторной армейской палатки резко распахнули снаружи – и внутрь энергичным шагом (едва ли не бегом!) вошел невысокий офицер. Следом за ним безмолвными тенями просочились также двое сопровождающих... Адъютанты? Быстро мазнув взглядом по вошедшим, я сосредоточился именно на «главаре», чье лицо показалось мне смутно знакомым.

Спустя секунду, впрочем, пришло и «узнавание». Несмотря на мои довольно посредственные знания о Первой Мировой в прошлой жизни, я когда-то видел фотографии Лавра Корнилова – взбунтовавшегося при Керенском командующего армией и одного из первых лидеров белого движения.

Так вот, этот человек, как мне кажется, очень похож на Корнилова – прищуром и разрезом глаз, вытянутым вниз, худым лицом, пышными черными усами, завитыми лишь на концах… Возможно, впрочем, я и заблуждаюсь – на счет сходства… На правой стороне кителя вошедшего рефлекторно отмечаю значок выпускника академии Генерального штаба – самого элитарного из армейских учебных заведений. По слухам, там дают едва ли не академические знания!

Интересно только, генералы Благовещенский и Комаров, бросившие наш корпус и дивизию соответственно, ее завершали?

На шее незнакомого офицера я также замечаю один из наградных «крестов» с мечами. Но какой именно это орден – Святых Владимира, Анны или Станислава, разобрать пока не могу… Ибо не очень разбираюсь в дореволюционной военной фалеристике. Помню только, что за личное мужество на поле боя награждали, прежде всего, орденом Святого Георгия – и это была наиболее котируемая в военной среде награда. В то время как большинство иных орденов могли выдаваться за дела куда менее славные – и получали их также и в мирное время… Хотя скрещенные мечи на наградном «кресте» ведь подчеркивают именно боевой статус награды?

Впрочем, все вопросы отпали сами собой – едва мне стоило рассмотреть золотую рукоять шашки и белый «крест» на ее эфесе. Более того, чуть выше гарды, у самой границы ее с ножнами виднеется также и красный эмалевый «крест» с венчающей его короной… А это, господа, ничто иное, как «Золотое оружие»! Особый вид именно «Георгиевской» награды – на эфесе ведь изображен уменьшенный Георгиевский «крест». Это оружие выдавали лишь за личную храбрость на поле боя… Да собственно, надпись «За храбрость» буквально выгравирована на лицевой стороне гарды.

А вот красный эмалированный «крест» с короной – это уже знак ордена Святой Анны четвертой степени. Последняя награда также называется «клюковкой» из-за небольшого размера и красного цвета; её всегда крепят к холодному оружию – и выдают также за личную храбрость в бою… «Золотое оружие», однако, куда выше по статусу. Чтобы получить его, офицер должен не просто храбрость проявить – поднимая роту под сильным обстрелом, и получив при этом ранение. Нет – вернее будет сказать, что Георгиевским оружием награждают буквально за подвиг!

Или же за весьма значимый успех в выполнении боевого задания*…

- Ну?

Возможно, я рассматривал незнакомого офицера слишком долго – или все дело в том, что смертельно устав за прошедшие сутки, не догадался подать воинского приветствия? Удивительно, что мое внимание сперва привлекли именно награды – а не золотые генеральские погоны на плечах вошедшего!

Погоны с тремя серебряными звездами и красной окантовкой… В то время как оба адъютанта – подполковники с тремя звездами. Да, здесь и сейчас система ношения погон несколько отличается от привычной мне в двадцать первом веке…

- Господин генерал-лейтенант, господа офицеры! Поручик Бредихин, 4-я пехотная дивизия 6-го корпуса генерала Благовещенского… Прошу меня извинить – но я не по форме и без головного убора. И правая рука моя плохо слушается – сильно ушибли прикладом… Так, по крайней мере, сказал врач. Завтра уже смогу поднять ладонь к голове – но пока вот не получается…

Все же я честно попытался поднять правую руку в воинском приветствии – но генерал только раздраженно отмахнулся, после чего столь же резко уточнил:

- Не утруждайте себя! Просто объяснитесь – почему вы так требовательно просили о встрече со мной? И почему отказывались сообщить какую-либо информацию о себе? И что это у вас за секретное послание для «командира дивизии»?!

При упоминании «секретного поручения» один из адъютантов весь аж сморщился, словно поел кислого – но генерал еще не закончил свою речь:

- Ну, так вот он я, стою перед вами – генерал-лейтенант Гурко Василий Иосифович, командир первой кавалерийской!

- Извините меня, господин генерал – но таким образом я экономил время, ибо оно сейчас на вес золота... Также я очень страшился того, что кто-то из старших офицеров просто отмахнется от предоставленной мной информации – или же не сумеет передать в точности мои слова. А ведь они очень важны!

Промедлив всего секунду, комдив коротко, энергично кивнул – принимая мои объяснения. Хотя лицо одного из подполковников стало еще «кислее»… Вот этот бы точно меня завернул!

- Хорошо. Говорите.

Фух… Так, а теперь набрать побольше воздуха в легкие, чтобы не запинаться…

- Господин генерал – данные о местонахождении 8-ой германской армии совершенно точно неверны! Ибо в настоящий момент путь к Кенигбсергу прикрывают лишь заслоны – в то время как главные силы немцев атакуют 2-ю армию Александра Васильевича Самсонова... Еще позавчера, 16 мая, под фланговый удар двух германских корпусов попал наш, 6-й корпус. 4-я дивизия, в которой я проходил службу, была разбита – потеряв не менее пятидесяти процентов личного состава. А в хаосе беспорядочного отступления мы потеряли связь с непосредственным командиром… В то время как командующий корпусом, генерал Благовещенский и вовсе бросил своих солдат, направившись к границе…

Последняя новость произвела на собравшихся в палатке офицеров крайне удручающий эффект. Лица молчаливых адъютантов удивленно вытянулись – а сам Гурко недовольно наморщил лоб… Но перебивать пока что не стал.

- Тем не менее, ситуацию все же смог несколько «сгладить» генерал Нечволодов – командующий корпусным резервом. Он ввел его в бой у станции Ротфлис, где задержал преследующий нас корпус Маккензена. После чего присоединил к своей бригаде полторы тысячи солдат и офицеров 4-й дивизии…

Тут, правда, я скромно умолчал о том, что разрозненные и разношерстные группы бойцов мы с капитаном Самойловым и подпоручиком Извольским собирали в Бишофсбурге всю ночь после боя.

- И уже вчера бригада генерала Нечволодова заняла оборонительный рубеж, вступив в бой с корпусом Маккензена.

Гурко покачал головой, словно бы соглашаясь с моими словами – но сделал это рефлекторно. Ведь с чем ему сейчас соглашаться? Или это были одобрительные кивки – адресованные Нечволодову?

- Естественно, Александр Дмитриевич запросил поддержки у оставшихся частей 6-го корпуса, беспорядочно отступающих к границе – и генерал Рихтер обещал вернуть в бой свою дивизию. Однако на момент, когда мы покинули бригаду, направившись в немецкий тыл, соединения с 16-й пехотной еще не состоялось…

- Итак, я уже примерно понял, к чему вы клоните. Генерал-лейтенант Нечволодов направил вас, чтобы предупредить о столкновении с немцами?

Василий Иосифович впервые за время моего доклада перебил меня – очевидно, пытаясь также понять, что именно от него требуется.

- Увы, но не только, господин генерал-лейтенант. Ведь от пленных, захваченных в прошедшем бою, удалось узнать – еще один германский корпус уже переброшен на левый фланг 2-й армии. Это корпус генерала фон Франсуа; после Гумбинена он отступил в сторону Кенигсберга, и был погружен в воинские эшелоны. После чего зольдат Франсуа перебросили под Уздау… И он уже наверняка атаковал на своем фланге – вчера, а то и позавчера**.

Сделав короткую паузу, прочистить горло, я быстро продолжил:

- Замысел немцев довольно прост – они хотят устроить 2-й армии «Канны», обрушив фланги и прорвавшись в тыл. И на правом фланге это уже частично удалось – один из двух германских корпусов продолжил движение на запад сразу после Бишофсбурга. А второй наверняка потеснит нашу бригаду… И даже если генерал Рихтер и успеет привести свою дивизию на помощь – битый 6-й корпус все равно окажется численно меньше и слабее противника. Причем особенно большие потери мы несем из-за огня многочисленных германских гаубиц! Немцы укомплектовали ими не только корпусную, но также и полевую артиллерию.

- С организацией вражеской артиллерии мы и сами уже давно знакомы, господин подпоручик… Но вы так и не озвучили, чего хотите лично от меня? Сообщение о трудностях 2-ой армии будут тотчас пересланы в штаб армии – подполковник Кретов, распорядитесь!

Один из адъютантов мгновенно щелкнул каблуками – и поспешно направился к выходу из палатки… В то время как любитель «кислых» мин остался с Гурко – сверля меня взглядом с выражением крайней подозрительности в глазах.

Ну, вот он, собственно, и момент истины…

- Господин генерал, я хотел бы также просить вас немедленно выступить на помощь 2-й армии.

Впервые за время разговора я увидел, как брови Гурко поползли вверх – и также впервые адъютант генерала позволил себе вступить в разговор, внятно и четко произнеся:

- Вздор.

Василий Иосифович невольно обернулся на замечание подпола – и последний мгновенно вытянулся в струнку, сделав лицо кирпичом. Генерал же, обернувшись ко мне, коротко усмехнулся:

- Господин поручик, понимаю – вы совершили тяжелый марш, вышли из боя… И потому видимо, несколько забыли, что мы все служим в армии – и у каждого из нас есть командиры. То, о чем вы просите – совершенно невозможно. Я не могу действовать самостоятельно – я подчиняюсь командующему корпусом, а тот командующему армией… Но даже и Павел Карлович не вполне независим – он не может изменить направления удара армии без согласования штаба фронта.

- Вот именно, ваше превосходительство! Цепочка передачи информации, команд и согласований едва ли не бесконечна – и на каждом этапе требует времени. Вот только время сейчас на вес золота! И я прекрасно понимаю, что мы все служим в армии, господин генерал. Но ведь армия – это же не только службистика, шагистика и табель о рангах! Армия – она еще и про грамотную инициативу, риск, умение принять самостоятельное решение… Она про победу, наконец!

Я аж сам зажегся от своей речи – и потому сейчас говорю быстро и внятно, со страстной убежденностью в своей правоте:

- Сейчас тылы корпуса Маккензена ничем не прикрыты – и враг не ожидает удара в спину, будучи отвлечен на нашу бригаду. Но пока вы будете согласовывать все с вышестоящим начальством, пока штаб фронта примет во внимание свою ошибку – если вообще примет… Все это время будут гибнут русские солдаты, вынужденные платить кровью за генеральские ошибки – и нерешительность.

Гурко вновь невольно нахмурился, а уж как насупился стоящий за левым плечом его адъютант… Но ведь я еще не закончил!

- У всего есть цена, ваше превосходительство – в том числе и у солдатской крови, и у пролитой по ней слез. Но если вы промедлите теперь, напрасной жертвой станут не только мои погибшие соратники – но и солдаты 6-го корпуса, что отчаянно дерутся сейчас с превосходящим врагом! Ведь если Маккензен отбросит Нечволодова и ударит в спину вырвавшимся вперед корпусам 2-й армии, мы потерпим поражение… И тогда головы генералов все равно полетят. Так не лучше ли рискнуть сейчас, имея шансы на победу – чем расплачиваться за свою нерешительность после?

- Да как вы смеете…

Штабной подполковник, однако, вынужденно осекся под жестким взглядом Гурко – после чего генерал-лейтенант вновь обратился ко мне:

- Господин поручик – вы большой мастер говорить проникновенные, даже зажигательные речи. Меня проняло, браво! Однако вдумайтесь в свои же слова… Вы предлагаете мне, генералу русской армии, отправиться в рейд по германским тылам – на основании одних только ваших слов? Не имея приказа непосредственного командира?! И где гарантии того, что вы не германский шпион? И все, что сказали сейчас, не является хитрой ловушкой? Да и как вы вообще сможете доказать, что являетесь тем, за кого вы себя выдаете?!

Адъютант весь аж просиял от удовольствия. Но после того, как меня едва не задушили в лесу (едва не застрелили, едва не размозжили голову прикладом, едва не закололи штыком!), чужое злорадство уже как-то не особо задевает…

- Ваше превосходительство, вы совершенно правы на счет приказа – и потому я могу лишь просить вас передать мое сообщение в штаб армии… Но приготовить дивизию к выходу в ожидании решения свыше – безусловно в ваших силах. Что же касается утверждения о том, что я и мои люди есть германские шпионы…

Я сделал небольшую паузу, невольно огладив помятое днем горло:

- То вы можете сами осмотреть раны моих соратников – все без исключения казаки порезаны штыками. От гибели их спасла лишь природная ловкость и навыки владения холодным оружием… У подпоручика же Извольского воспалилась рана на руке – он не приходит в сознание. У подпоручика Тюрина тяжелейшее сотрясение мозга… У казака Тихона, неконец, наконец, пуля перебила кость на руке! Также вы можете осмотреть мое плечо – и наверняка вам заметны следы чужих пальцев на моем горле… Наконец, ваши люди уже наверняка допросили пленных улан (теперь я знаю, что это за квадратные шапки!). «Языков» взяли с поиска на месте нашей с немцами стычки – и они наверняка подтвердят мои слова на счет диспозиции 8-й армии!

На лице Гурко легко читается невольное смущение – возможно, устыдился собственных подозрений, когда «улики» очевидны? Или же наоборот, не отдал распоряжения опросить пленных? Или же винит себя в том, что прежде его люди взяли недостаточно «языков» – способных открыть подробности маневра 8-й армии?

- Что же касается моей личности… Безусловно, мне нечем ее подтвердить – документы, форму и личные вещи мы оставили прежде, чем идти в германский тыл. Но…

Тут я аккуратно достал из нагрудного кармана чудом уцелевший брегет Нечволодова:

- Александр Дмитриевич перед выходом самолично пожаловал мне эти часы. Это подарок государя на выход новой книги господина генерала… Он не подарил мне этого брегета, нет. Но, вручив его, обещал, что настанет миг, и я верну ему эти часы лично в руки… Так его превосходительство пытался приободрить меня – понимая, как сильно рискует группа в немецком тылу.

Я протянул брегет Гурко, но тот лишь отрицательно махнул головой – после чего обратился к адъютанту:

- Подполковник Трифонов – прошу вас связаться со штабом армии и запросить у Павла Карловича разрешение на выход в поиск… После чего передайте мой приказ по дивизии: готовимся к боевому выходу. В поиск отправятся пятнадцать эскадронов с конной батареей – все, кроме стоящих в наряде на разведку. Ориентировочное время выхода – четыре часа тридцать минут утра.

- Н-но господин генерал…

- Выполнять!

В голосе Василия Иосифовича прорезалась сталь – и штабного подпола как ветром сдуло… А генерал-лейтенант неожиданно шагнул мне навстречу – и протянул руку. Я затормозил на секунду – глупо уставившись на раскрытую ладонь… И только после, невольно зашипев от боли в плече, поспешил ее пожать.

Рукопожатие Гурко, к слову, оказалось довольно крепким – даже жестким! Причем отпускать мою руку он не очень-т ио спешит…

- И все-таки, подпоручик… Вы дрались вдесятером против кавалерийской роты. Немцы ведь должны были задавить вас числом!

Ага, все-таки есть сомнения… Как хорошо, однако, что сейчас не 43-й год! Так просто «смершевцы» в мою историю бы не поверили... Наверняка бы меня хорошенько помордовали! Другой вопрос, что в 43-м не было столь чудовищных проблем со связью и разведкой – и мою информацию смогли бы оперативно проверить… А этот, хоть и сомневается – но деликатничает. Вот, даже и руку отпустил…

- Прошу извинить, господин генерал – но нас было только девять… И нас бы обязательно смяли. Если бы урядник Мелихов не наткнулся бы на дозорный казачий разъезд – и не привел бы станичников нам на помощь...

Гурко вновь кивнул, вынужденно соглашаясь с моими словами – в то время как я продолжил:

- Да и в остальном нет особого секрета. Мы надеялись прикрыть посыльного – и наших раненых. Потому сперва ударили из засады, причем на близкой дистанции – что обеспечило высокий процент первых попаданий. Тем более, что лично у меня был полуавтоматический карабин «Маузера» – и я стреляю из него довольно точно и быстро… А в ближнем бою в лесу мои солдаты использовали револьверы системы «Наган». Противник же шел в штыковую – и не ожидал, что у меня все без исключения бойцы вооружены именно револьверами… На дистанции свыше пятидесяти метров они практически бесполезны – но накоротке дали нам неоспоримое преимущество.

Василий Иосифович только головой качнул – словно бы и не в притворном восхищении:

- Не знаю, как сложится в дальнейшем, господин поручик – но один ваш конный марш-бросок с боями по занятой врагами территории, достоин всяческой награды. И поверьте мне, что я обязательно за этим прослежу!

И вновь генерал-лейтенант протянул мне руку… Только на сей раз я уже не «тормозил» – а рукопожатие Гурко оказалось уже не таким жестким.

- Если позволите… У меня есть еще одна просьба, ваше превосходительство.

Василий Иосифович невольно усмехнулся:

- Ну давайте!

Я с благодарностью склонил голову:

- Если все сложится и командующий армией даст «добро» на рейд – позволите к нему присоединиться?

Гурко удивленно воззрился на меня, кивком указав на плечо:

- А сумеете? Рука ведь травмирована?

- Ну, сегодня же я кое-как доскакал до расположения дивизии… А там уже доктор обещал, что завтра станет значительно легче; он мне и мази дал для растирания.

И вновь легкая усмешка генерал-лейтенанта:

- В таком случае отдохните. Завтра ранний сбор… Ибо я уверен, что Павел Карлович идею набега на германские тылы лишь всячески поддержит. Конечно, для верности мы передадим в штаб пленных немцев, а раненых солдат вашего отряда отправим пока в армейский лазарет - ежели что, подтвердят ваши слова. Это добавит им веса... Но командующий человек дела - так что поддержит наверняка.

- Молю Бога о том, чтобы вы оказались правы, ваше превосходительство…

Удивительно, но последние слова из моих уст прозвучали вполне естественно. Конечно, такая формулировка мне прежнему была незнакома... Но быть может, вот так вот исподволь срабатывает память предка?

Как бы то ни было, Гурко лишь согласно кивнул в ответ.

* Гурко Василий Иосифович был награжден золотым Георгиевским оружием за взятие Путиловской сопки 4 октября 1904 года – эпизод сражения на реке Шахэ. В ходе боя бригада генерал-майора П.Н. Путилова захватила Путиловскую (названную в честь «комбрига») и Новгородскую сопки, полностью уничтожив отряд генерал-майора Ямады.

А вот генерала Брусилова в 1916-м наградили Георгиевским оружием с бриллиантами (наивысшая «степень» золотого оружия) за осуществленный им «Луцкий» прорыв.

** Главный герой не может знать об этом наверняка – но события развиваются в точности, как и в реальной истории.

Фон Франсуа нанес свой удар на следующий день после сражения у Бишофсбурга – с учетом сдвига хронологии, бой у города Уздау состоялся 17 мая 1913-го года.

Гумбинен ничему не научил немцев – зольдаты и офицеры 1-го корпуса вновь наступали в густых цепях, ведя огонь шеренгами. Но, несмотря на мощную и продолжительную артиллерийскую подготовку врага, командир 1-й стрелковой бригады Савицкий и полковник Генерального штаба Крымов сумели организовать оборону находящихся в городе частей. Немцы попали под плотный ружейно-пулеметный огонь, их косила шрапнель – а контратака Петровского и Нейшлотского полков опрокинула передовые части фрицев!

Но командующий корпусом генерал Артамонов сломался психологически. Сообщив в штаб армии о том, что «стоит как скала», он приказал отступать! О чем не сказал уже ни слова… Фактически, он дезинформировал Самсонова – а отступление его корпуса открыло фон Франсуа дорогу на Найденбург.

Дезинформация эта, как и в реальной истории подтолкнула Самсонова отправиться на передовую – лично выяснять обстановку… В то время как фон Франсуа уже 18 мая бросил в брешь мобильную «кампфгруппу» из собственных кавалеристов, велосипедистов и самокатчиков, погрузив также часть пехоты на имеющиеся автомашины. Иными словами, пока главный герой разговаривает с генералом Гурко, в Найденбурге затихает короткий уличный бой… С запада фон Франсуа УЖЕ закрыл путь к отступлению 15-го корпуса генерала Мартоса.

Однако, в отличие от реальной истории, Маккензен не следует навстречу, замыкая котел – нет, он увяз в боях с Нечволодовым и Рихтером! Лишь медленно тесня еще сражающийся 6-й корпус к границе… А генерал Клюев, вовремя предупрежденный об угрозе правому флангу, успевает развернуть собственные дивизии – и встречает резервный корпус фон Белова у Алленштайна.

В реальной же истории фон Белов громил оставленное Клюевым прикрытие – одну часть за другой. Сперва по батальону от Дорогобужского и Можайского полков, вставших в Алленштайне, затем и главные силы Дорогобужского полка. Правда, последний шел в арьергарде – и сумел занять выгодную позицию в дефиле между озерами. Русские солдаты продержались на позиции до темноты, несмотря на гибель командира полка Кабанова… Под конец боя отбивались одними штыками – но все же выстояли.

Еще один неизвестный подвиг Второй Отечественной…

Свой подвиг также совершит арьергардный Каширский полк, оставленный Клюевым у Хохштайна. Впрочем, в окружение с ним попадут и отдельные батальоны Нарвского полка…. Так вот, Каширцы и нарвцы дрались до последнего, выиграв на отступление корпусу еще полдня! А командир полка Каховский пал в рукопашном бою со знаменем в руках… В свою очередь, у села Шведрех немцев не только задержит, но и временно отбросит оставленный в прикрытие Софийский полк!

Все это позволит пяти дивизиям 13-го и 15-го корпусов отступить и втянуться в Комусинский лес… Но Клюеву, вставшему во главе окруженной группировки после смерти Самсонова, не хватит ни решимости, ни твердости духа, ни полководческого таланта организовать людей и прорваться… Впрочем, нельзя сказать, чтобы он не пытался. Кроме того, солдаты не выходили из боев, промаршировав около 80 километров за двое суток. Естественно, отстали тылы, не хватало патронов, не было еды – плюс части перемешались, нарушились связь и управление.

Однако все это случилось 17 августа 1914 года в реальной истории... Но стараниями Бредихина, 17 мая 1913-го фон Белова встретил вполне себе боеспособный русский корпус!