Гоблин с характером!

Пролог: Семейка зеленых

Снаг считал, что у хорошего дня должно быть три признака.

Во-первых, ты просыпаешься живым.

Во-вторых, находишь что-нибудь съедобное.

В-третьих, никто не пытается отнять найденное.

Сегодня первые два пункта были выполнены.

— Кто съел мою долю?

Снаг стоял посреди пещеры с обглоданной костью в одной руке и пустой миской в другой. Перед ним сидели младший брат Друк, ещё более младший Нок и мать, невозмутимо перебирающая корешки у очага.

— Какую долю? — спросил Друк.

— Вот эту. Мою. Ту, которую я оставил на потом.

— Ты оставил её без присмотра. Значит, она была ничья.

— А если я оставлю тебя без присмотра у края обрыва, ты тоже станешь ничей?

— Не знаю. А я могу попробовать?

— Только один раз.

Мать вздохнула.

— Снаг, не пугай брата.

— Я объясняю законы собственности.

— Тогда объясни их так, чтобы мне не пришлось снова зашивать Друку голову.

— Это была не моя вина! — возмутился Друк.

— Конечно. Камень сам прыгнул тебе на лоб.

Нок захихикал и тут же получил тычок в бок. Братья сцепились, обмениваясь кулаками, локтями и словами, которые мать запрещала произносить даже в присутствии очень злых духов.

Снаг посмотрел на пустую миску.

— В следующий раз съем всё сам.

— Ты всегда так говоришь, — заметила мать.

— Потому что постоянно сталкиваюсь с предательством.

— Вчера ты отдал половину мяса Ноку.

— Это была хитрая инвестиция.

— Ты сказал, что он слишком худой.

— Инвестиции бывают разными.

Мать улыбнулась, и Снаг насторожился. Обычно после такой улыбки его просили сделать что-нибудь полезное.

— Сходи к западному проходу. Там опять осыпался камень.

— Я только вернулся.

— Именно поэтому ты знаешь, где проход.

— Я знаю ещё много мест. Например, где лежит моя доля мяса.

— Снаг.

— Уже иду.

Он подхватил сумку и направился к выходу.

Семья жила в старой системе подземных ходов. Часть тоннелей обвалилась, некоторые были затоплены, а в одном поселились слепые многоножки, которых Снаг однажды попытался продать соседнему клану как редкий деликатес.

Покупатели не оценили ни редкость, ни деликатес. Многоножки тоже.

С тех пор Снагу там не доверяли.

Несправедливо, если спросить его самого.

У западного прохода он убрал несколько обломков, проверил потолок и заметил свежие царапины на стене. Камешки лежали поверх пыли.

Кто-то проходил здесь недавно.

Снаг понюхал воздух и поморщился.

Человек.

Пот, кожа, железо и кислый запах испорченного молока. Люди всегда пахли так, будто пытались замаскировать один неприятный запах другим.

В гоблинские пещеры они просто так не заходили. Обычно приходили с оружием и убеждением, что всё найденное под землёй принадлежит им.

Особенно если оно блестело.

Снаг вернулся к жилой части, но матери ничего не сказал. Сначала он проверил остальные проходы. К полудню следы привели его к старому боковому тоннелю, который давно считался непроходимым.

Рядом была перерезана одна из его растяжек.

— Даже не извинились, — пробормотал Снаг.

На стене белела свежая меловая отметина.

Знак разведчиков Ордена Чистой Крови.

Снаг выпрямился. Орден считал гоблинов, орков и прочих обитателей подземелий ошибкой, которую следовало исправить. Сам Снаг полагал, что желающим исправлять ошибки стоило начать с собственной головы.

Но Орден не ограничивался разговорами.

Он бросился обратно.

У входа в жилую часть раздался глухой удар, затем второй.

— Проверить боковые тоннели! Никого не выпускать!

Они уже были здесь.

Мать складывала припасы в мешок, а Друк пытался поднять камень размером с собственную голову.

— Мам, собирай детей. Сейчас же.

— Что случилось?

— Люди. Орден. Много.

Друк опустил камень.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы я перестал жалеть о многоножках.

Снаг схватил короткое копьё и бросился к дальней стене. За старым складом находилась узкая расщелина, ведущая наружу. Пройти через неё могли только гоблины и очень худые люди с отвратительным характером.

Снаг подходил по всем пунктам.

— Через расщелину. Мама идёт первой, за ней Нок, потом Друк. Не шуметь. Не останавливаться. Вещи не брать.

— А ты? — спросила мать.

— Задержу их.

Она схватила его за запястье.

— Нет.

— Если начнём спорить, они придут раньше, чем мы закончим.

— Снаг…

— Я найду вас.

Это была ложь. Он не знал, сможет ли выбраться сам и успеют ли они пройти через расщелину.

Но мать должна была уйти. И братья тоже.

Мать прижала его к себе, затем взяла Нока за руку и скрылась в проходе. Друк задержался.

— Я могу остаться и помочь.

— Умеешь пользоваться копьём?

— Немного.

— Ставить ловушки?

— Не очень.

— Бегать?

— Конечно!

— Вот и прекрасно. Беги.

Друк хотел возразить, но Снаг уже подтолкнул его к расщелине.

— И не съедайте мои припасы!

— Снаг! — крикнула мать.

— Что? Я стараюсь сохранить семейные ценности!

Проход опустел.

Снаг остался один.

* * *

Первый человек появился через несколько минут. Белая накидка поверх металлического нагрудника, знак Ордена на груди, меч в руке. За ним шли ещё четверо.

— Гоблин, — произнёс он.

— Человек, — ответил Снаг. — Мы оба умеем замечать очевидное. Может, разойдёмся, пока не стало неловко?

Рыцарь не улыбнулся.

— Где остальные?

— Какие остальные?

— Не играй со мной.

— Я бы с радостью, но ты не представился.

Человек сделал шаг вперёд. Снаг отступил.

— Ты прячешь сородичей?

— Нет, я прячу деньги. Сородичи обычно сами находят способ всё испортить.

Рыцарь поднял меч.

— Последний раз спрашиваю. Где остальные гоблины?

— Не знаю. Может, ушли. Может, спрятались. Может, решили, что с вами скучно. Я бы выбрал третий вариант.

Рыцарь кивнул одному из людей.

Тот двинулся вперёд.

Снаг побежал.

Он знал каждый камень в тоннеле. Первый преследователь наступил на растяжку, и корзина с камнями обрушилась ему на голову.

— Осторожно! Здесь вообще-то ремонт!

Второй провалился в яму, замаскированную ветками и пылью. Третий перепрыгнул через неё, и Снаг мысленно признал, что этот уже не совсем дурак.

Он дёрнул верёвку. Сверху упал мешок с сухой пылью, человек закашлялся и потерял направление.

Снаг добрался до узкого прохода и потянул за рычаг. Каменная плита перекрыла половину тоннеля.

— Вот видите. А могли бы просто уйти.

За плитой раздались удары.

Снаг побежал дальше, к главному выходу. Если вывести преследователей наружу, можно было увести их от расщелины.

План был плохим.

Но остальные были хуже.

На выходе его ждал рыцарь.

— Ты слишком много бегаешь, — сказал тот.

— А ты слишком много стоишь на моём пути.

За рыцарем виднелись ещё люди. Один держал факел, другой — арбалет.

Снаг сжал копьё.

Он мог попытаться прорваться. Мог броситься на рыцаря. Мог соврать, что семья уже далеко.

Вместо этого он улыбнулся.

— Если я покажу вам тайник с серебром, вы уйдёте?

— У тебя есть серебро?

— Нет. Хотел проверить, есть ли у тебя чувство юмора.

Человек ударил его.

Снаг отлетел к стене, почувствовал кровь во рту и едва удержался на ногах.

— Вы все одинаковы, — сказал рыцарь. — Лживые, жадные, хитрые твари.

— А ты образец добродетели. Вломился в чужой дом, избил хозяина и теперь жалуешься на воспитание.

Меч поднялся.

Снаг бросился в сторону, швырнул копьё в факельщика и рванулся к стене. Под слоем пыли скрывался последний механизм.

Он дёрнул верёвку.

Сверху посыпались камни. Один ударил рыцаря по плечу, другой сбил арбалетчика. Снаг бросился к выходу.

Почти добрался.

Удар пришёлся в бок. Он упал на колено, попытался подняться, но чужая рука вцепилась ему в плечо.

Снаг ударил ножом наугад.

Кто-то выругался.

Второй удар отбросил его на каменный пол.

Рыцарь стоял над ним, раздражённый, будто Снаг испортил ему рабочий день.

— Где твоя семья?

Снаг попытался рассмеяться, но закашлялся.

— Если скажу… ты перестанешь задавать глупые вопросы?

Рыцарь наклонился.

— Нет? Тогда не вижу смысла тратить слова.

Удар оказался последним.

Снаг лежал неподвижно, глядя на тусклый свет факела. Он хотел закрыть глаза, но боялся, что больше их не откроет.

Мам, беги.

Друк, не будь идиотом. Хотя бы сегодня.

Нок… не отдавай ему свою долю. Он всё равно её съест.

Он попытался вдохнуть.

Не получилось.

Перед глазами вспыхнули мать, братья, утренняя ссора из-за кости. Обычный день, который он хотел бы пережить снова.

Только бы они успели.

Потом мир погас.

* * *

Вместо темноты Снаг услышал бодрый голос:

— Поздравляем с рождением!

Он открыл глаза. Свет ударил по зрачкам. Над ним склонилось размытое человеческое лицо. Кто-то держал его на руках.

Снаг хотел спросить, где мать и братья, потребовать объяснений и напомнить, что вообще-то только что умер.

Из горла вырвался тонкий писк.

— Какой крепкий мальчик! — улыбнулся человек.

Снаг попытался поднять руку.

Рука не поднялась.

Попробовал пошевелить ногой.

Нога дёрнулась сама.

Он был маленьким. Настолько, что не мог удержать голову, не мог говорить и даже не мог добраться до собственной еды.

Нет.

Он попробовал закричать.

Снова писк.

— Кажется, наш Эдгар уже хочет что-то сказать.

Эдгар.

Значит, теперь его звали Эдгаром.

Снаг закрыл глаза.

Если это была новая жизнь, начиналась она отвратительно. Его собирались кормить по расписанию, а он не мог даже возразить.

Ладно. Главное — выжить.

Он ещё не знал, что впереди его ждут дворянские правила, Система, магические ловушки и превращения.

Но одно знал точно: если в этой жизни у него снова появится семья, он больше никому не позволит её отнять.

А пока ему предстояло научиться держать голову.

Снаг считал это унизительным.

Особенно для того, кто ещё вчера мог удержать на плечах мешок с камнями.

И где, спрашивается, обещанная бесконечная пещера с мясом?

Глава 1: Почему я маленький?

Первым делом Снаг попытался открыть глаза.

Получилось.

Вторым делом он попытался понять, почему мир такой яркий.

Не получилось.

Третьим делом он попытался сесть.

Вот тут начались настоящие неприятности.

Снаг напрягся, упёрся руками в то, что считал землёй, и попытался приподняться. Его тело дёрнулось, голова качнулась, а затем он снова рухнул на спину.

Он замер.

Медленно повернул голову.

Потолок.

Незнакомый потолок. Светлые доски, балки, какие-то тканевые украшения. Никаких привычных камней, сырости и свисающих с потолка корней. Никаких трещин, в которых прятались мокрицы. Никаких летучих мышей, способных испортить настроение одним только видом.

Снаг нахмурился.

Так. Либо я попал в очень странную пещеру, либо кто-то решил похоронить меня с размахом.

Он попробовал поднять руку.

Рука поднялась.

Правда, не совсем туда, куда он хотел. Маленькая ладонь махнула перед лицом, едва не ткнув его в глаз.

Снаг посмотрел на неё.

Пальцы были короткими, пухлыми и совершенно бесполезными.

Он перевёл взгляд на вторую руку.

Та выглядела ничуть не лучше.

Снаг медленно вдохнул.

Спокойно. Я пережил обвал, голодную зиму и однажды три дня притворялся мёртвым, чтобы не платить соседнему клану за испорченную сеть. С этим тоже справлюсь.

Он попытался пошевелить ногами.

Одна нога дёрнулась.

Вторая последовала за ней.

Потом обе решили, что теперь самое время начать двигаться самостоятельно.

Снаг уставился на собственные конечности с таким выражением, будто они только что заявили о намерении продать его в рабство.

Вы что творите?

Ноги продолжали болтаться.

Он попытался сжать кулаки, но пальцы лишь беспомощно согнулись.

И тут Снаг понял, что есть проблема посерьёзнее непривычной обстановки.

Он был маленьким.

Не просто ниже обычного роста. Не уменьшился после удара по голове. Не оказался в теле гоблинского ребёнка.

Он был настолько маленьким, что не мог даже нормально управлять собственным телом.

Снаг открыл рот.

— А-а-а!

Из горла вырвался тонкий писк.

Он попробовал ещё раз.

— У-а-а-а!

Снаг замолчал.

Потом закрыл глаза.

Прекрасно.

Он умер в бою, защищая семью, а теперь превратился в существо, которое не способно даже сообщить окружающим, что они все идиоты.

Если это загробная жизнь, у её создателя отвратительное чувство юмора.

Снаг попытался повернуться на бок. Ему удалось перевалиться на несколько сантиметров, после чего он застрял в неудобном положении.

Он зашипел от злости.

По крайней мере, попытался зашипеть.

Получилось что-то похожее на жалобное мяуканье.

Если кто-нибудь это услышит, я буду вынужден убить свидетелей.

В дверь постучали.

Снаг замер.

— Госпожа? — раздался женский голос. — Вы проснулись?

Ответа не последовало.

— Госпожа?

Дверь открылась, и в комнату вошла женщина в длинном платье. Она несла поднос, на котором стояли кувшин, чашка и маленькая миска. На поясе у неё висела связка ключей, а волосы были собраны под белой косынкой.

Женщина выглядела усталой, но двигалась уверенно, словно привыкла одновременно присматривать за домом, спорить с поварами и спасать всех окружающих от последствий их собственной глупости.

Увидев Снага, она улыбнулась.

— Ах, вот ты где, маленький разбойник.

Разбойник?

Снаг возмущённо дёрнул ногой.

Я, между прочим, уважаемый гоблин. Был. Кажется.

Женщина поставила поднос и подошла к нему.

Снаг попытался отползти.

Не получилось.

Он попытался поднять руку, чтобы оттолкнуть её.

Рука ударила его по собственному носу.

Боль была слабой, но унизительной.

Женщина рассмеялась.

— Ну-ну. Что это мы сердимся?

Я не сержусь. Я оцениваю обстановку.

Она подхватила его на руки.

Снаг немедленно напрягся.

Нельзя позволять незнакомцам хватать себя без предупреждения. Это правило он усвоил ещё в детстве. Второе правило гласило: если тебя всё-таки схватили, нужно кусаться.

Он открыл рот и вцепился зубами в ближайший палец.

То есть попытался.

Зубов не оказалось.

Снаг замер.

Женщина замерла тоже.

Затем она посмотрела на него и снова рассмеялась.

— Вот это характер! Совсем как отец.

У меня нет зубов.

Эта мысль оказалась настолько чудовищной, что Снаг на несколько секунд забыл обо всём остальном.

У него не было зубов.

Он не мог нормально двигаться.

Он не мог говорить.

И его держала на руках незнакомая человеческая женщина, которая почему-то находила всё происходящее забавным.

Снаг решил, что если когда-нибудь вернётся в прежнее тело, то первым делом найдёт того, кто устроил ему подобную шутку.

А потом заставит этого умника прожить хотя бы неделю без зубов.

И без возможности ходить.

И без еды, которую можно добыть самостоятельно.

Нет, пожалуй, это слишком мягкое наказание.

Женщина уложила его обратно и поправила одеяло.

— Полежи немного. Сейчас позову кормилицу.

Снаг резко повернул голову.

Кормилицу?

Он посмотрел на женщину.

Потом на собственное тело.

Потом снова на женщину.

Нет.

Она уже направлялась к двери.

Нет-нет-нет.

Дверь закрылась.

Снаг остался один.

Несколько мгновений он лежал неподвижно.

Потом медленно поднял руку и потрогал щёку.

Кожа была гладкой. Ни привычных шрамов, ни грубых складок, ни мелких царапин, оставленных годами жизни под землёй.

Он осторожно коснулся уха.

Оно было маленьким и округлым.

Совсем не таким, как у гоблинов.

Снаг провёл ладонью по голове.

Волосы.

Мягкие, тонкие волосы.

Он ощупал нос, подбородок, лоб. Потом попытался дотянуться до уха, но рука свернула куда-то в сторону и зацепила край одеяла.

Снаг посмотрел на собственную руку с откровенной неприязнью.

Ты мне не нравишься.

Рука в ответ бессмысленно раскрыла пальцы.

И спорить не умеешь.

Наконец его взгляд упал на собственное отражение в металлическом блюдце, стоявшем на столе рядом с кроватью.

Отражение было мутным, но этого хватило.

На него смотрел человеческий младенец.

Снаг долго молчал.

Я человек.

Мысль не укладывалась в голове.

Он всю жизнь знал, как выглядят люди. Слишком часто они приходили в пещеры, чтобы он мог перепутать их с кем-то ещё.

Но знать, как выглядит человек, и обнаружить, что сам стал одним из них, — совершенно разные вещи.

Снаг снова посмотрел на свои руки.

Ни когтей.

Ни зеленоватой кожи.

Ни крепких пальцев, привыкших держать нож и натягивать верёвки.

Он был розовым, мягким и беззащитным.

В общем, идеальная добыча для любого хищника с плохим зрением и хорошим аппетитом.

Снаг закрыл глаза.

Может, это временно?

Он подождал.

Ничего не изменилось.

Может, я сплю?

Он ущипнул себя за руку.

Рука дёрнулась, а из горла вырвался возмущённый писк.

Очень убедительный сон. Даже боль настоящая. Надо будет пожаловаться тому, кто отвечает за сновидения.

Он попробовал вспомнить последние мгновения прежней жизни. Каменный пол. Факел. Белая накидка рыцаря. Вопрос о семье. Удар.

Потом темнота.

Никакого перехода, никакой торжественной речи, никакого подземного судьи с рогами и списком грехов. Хотя Снаг был уверен, что список получился бы длинным, а спор о формулировках занял бы не меньше пары дней.

Вместо этого — деревянный потолок и тело, которое даже не могло самостоятельно перевернуться.

Он снова попытался сесть.

На этот раз получилось приподнять плечи на несколько мгновений. Затем голова потянула вниз, и он рухнул обратно на подушку.

Ладно. Признаю. Пока что победа за тобой, тело.

Он перевёл взгляд на окно. За стеклом виднелось бледное утреннее небо, а внизу, за подоконником, покачивались ветви дерева. Вдалеке раздался птичий крик.

Никакого дыма. Никакого запаха горящего дерева. Никаких криков нападающих.

Если это было место, куда попадали после смерти, то оно выглядело подозрительно обыденно.

Снаг не верил в доброту судьбы. Судьба, по его опыту, чаще всего напоминала жадного торговца: сначала обещала выгодную сделку, а потом выяснялось, что мелкий шрифт написан кровью.

Он начал составлять план.

Первое: выяснить, где находится.

Второе: узнать, кто эти люди.

Третье: научиться двигаться.

Четвёртое: найти еду.

Пятое: понять, можно ли вернуться к прежнему телу.

Шестое: если нельзя — выяснить, что случилось с матерью и братьями.

На шестом пункте мысли застряли.

Он увидел знакомую пещеру, тусклый свет очага, мать у стены с мешком припасов. Вспомнил, как она схватила его за запястье и как он обещал найти их.

Он не знал, удалось ли им выбраться.

Не знал, живы ли Друк и Нок.

Не знал, нашли ли люди тайный проход.

Снаг попытался сжать кулаки.

Маленькие пальцы лишь беспомощно согнулись.

Он хотел закричать, но вместо этого из горла вырвался тихий всхлип.

Снаг ненавидел плакать.

В прежней жизни слёзы не помогали ни в драке, ни на охоте, ни во время торга. Особенно во время торга: стоило покупателю увидеть слёзы, как он немедленно начинал требовать скидку.

Но сейчас он ничего не мог поделать.

Слёзы сами потекли по щекам.

Только бы вы успели.

Он не знал, сколько пролежал так. Время тянулось медленно, и каждая минута напоминала о том, насколько беспомощным он стал.

Наконец Снаг вытер лицо о край одеяла.

По крайней мере, попытался.

Одеяло оказалось слишком далеко.

Он замер, глядя на ткань.

Потом тихо заскрипел зубами.

Точнее, дёснами.

Ладно. Начнём с малого.

Нужно было выяснить, где он находится, кто его окружает и что случилось после смерти. Потом научиться двигаться, говорить и добывать еду самостоятельно.

Задача была неприятной, но выполнимой.

Снаг уже справлялся с более сложными проблемами.

Однажды он сумел вытащить себя из ямы, которую сам же выкопал. Правда, для этого пришлось продать сапоги, но результат всё равно считался успехом.

Теперь предстояло повторить нечто подобное.

Только сначала нужно было научиться переворачиваться.

Снаг сосредоточился, напряг всё тело и попытался повернуться на бок.

Раз.

Два.

Три.

Он дёрнулся и перевалился через плечо.

Успех!

Правда, почти сразу оказался на животе, уткнулся лицом в одеяло и понял, что обратно перевернуться не может.

Несколько секунд он молчал.

Затем раздался громкий детский плач.

Дверь распахнулась.

— Что случилось?! — воскликнула женщина.

Она бросилась к кровати и перевернула его на спину.

Снаг жадно вдохнул.

Женщина прижала ладонь ко лбу.

— Бедный малыш. Наверное, испугался.

Я не испугался.

— Всё хорошо, Эдгар. Всё хорошо.

Снаг перестал плакать.

Эдгар.

Вот значит как.

Он лежал, глядя на женщину, и повторял новое имя про себя.

Эдгар.

Имя было человеческим, чужим и пока совершенно бесполезным.

Но если ему предстояло жить в этом теле, придётся привыкнуть.

Женщина поправила одеяло и отошла к двери. На этот раз она не стала уходить совсем, а устроилась в кресле с рукоделием. Через некоторое время она начала тихо напевать себе под нос.

Снаг наблюдал за ней.

На вид она не была ни воином, ни охотником. Руки у неё были ухоженные, но на пальцах виднелись маленькие следы от иглы. Она то и дело поглядывала на кроватку, проверяя, не проснулся ли ребёнок.

Значит, она привыкла заботиться о младенцах.

Это было полезно.

И одновременно ужасно.

Если он хотел выжить, придётся изображать обычного ребёнка. Нельзя показывать, что внутри находится взрослый разум. По крайней мере, пока он не поймёт, кому можно доверять.

Снаг мысленно выпрямился.

Я младенец. Я ничего не понимаю. Я милый. Я беспомощный.

Он попробовал сделать невинное лицо.

Щёки сами собой надулись, а губы сложились в странную гримасу.

Женщина подняла голову и улыбнулась.

— Ну какой же ты славный!

Отлично. Маскировка работает.

Он попытался повторить выражение лица.

На этот раз получилось ещё хуже.

Женщина тихо рассмеялась и вернулась к рукоделию.

Снаг решил, что человеческая маскировка потребует больше тренировок, чем он рассчитывал.

Он посмотрел на свои пальцы и начал медленно сгибать их по одному. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец.

Большой палец не слушался.

Он попробовал снова.

Палец дёрнулся.

Снаг мысленно отметил результат.

Есть прогресс.

Следом он попробовал пошевелить ногами по очереди. Потом повернуть голову. Потом удерживать взгляд на одной точке.

Каждое действие требовало усилий, и ни одно не получалось идеально. Но Снаг знал: если повторять что-то достаточно долго, рано или поздно оно начнёт выходить.

Так работали ловушки. Так работала охота. Так работала жизнь.

Хотя жизнь, как выяснилось, могла внезапно подкинуть тебе новое тело и забыть приложить инструкцию.

Через некоторое время дверь снова открылась. В комнату вошла другая женщина — старше, плотнее, с уверенным выражением лица. Она несла небольшую корзину, из которой пахло тёплым молоком и травами.

— Ну, где наш маленький господин? — спросила она.

Снаг напрягся.

Господин?

Новая женщина подошла к кроватке, посмотрела на него и кивнула.

— Хороший цвет лица. Дышит ровно. А кричал сегодня?

— Немного, — ответила первая женщина. — Проснулся и сразу начал сердиться.

— Значит, здоровый. Тихие младенцы меня всегда настораживают.

Снаг мысленно согласился. Тихий младенец, который внезапно перестал кричать, мог быть мёртвым. В этом возрасте, похоже, даже смерть не позволяла человеку уйти достойно: нужно было ещё и устроить представление.

Кормилица подняла его, проверила одеяло и принялась устраивать его поудобнее.

Снаг решил не сопротивляться. Пока что он был слишком слаб, чтобы победить даже подушку.

— Вот так, — сказала женщина. — Сейчас поедим.

Наконец-то разумные слова.

Она поднесла к его губам ложечку.

Снаг насторожился.

В ложке была какая-то белёсая жидкость.

Он понюхал её.

Молоко.

Снаг хотел спросить, где мясо, но вовремя вспомнил, что говорить не умеет. Он попробовал отодвинуть ложку языком.

Кормилица не обратила внимания и осторожно дала ему немного молока.

Снаг проглотил.

Потом ещё немного.

Вкус оказался вполне приемлемым. Не мясо, конечно, но голод — плохой советчик, а он не ел неизвестно сколько времени.

Ладно. На первое время сойдёт.

Он выпил ещё несколько ложек, после чего попытался повернуть голову в сторону.

Кормилица довольно кивнула.

— Вот и славно. Аппетит есть.

Аппетит есть. Зубов нет. Надо работать с тем, что имеем.

Когда кормление закончилось, его снова уложили в кроватку. Снаг был вынужден признать, что тело устало даже от этого простого занятия. Глаза сами собой закрывались.

Он попытался сопротивляться сонливости.

Нужно было ещё многое выяснить. Кто он теперь? Почему оказался в человеческом теле? Что за люди его окружают? И главное — как найти семью?

Но веки тяжелели.

Снаг решил поспать совсем немного. Только восстановить силы. Потом он продолжит изучать обстановку.

Перед тем как заснуть, он услышал, как женщины разговаривают у двери.

— Госпожа сегодня почти не выходила из комнаты, — сказала кормилица. — Она всё ещё слаба после родов.

— Ей нужно отдыхать, — ответила другая. — Господин распорядился, чтобы её не беспокоили. После всего, что произошло в замке, ей и так хватает забот.

Снаг заставил себя приоткрыть глаза.

Замок?

Какой замок?

— А мальчик? — спросила кормилица. — Он будет расти здесь?

— Пока да. Господин решил, что так будет безопаснее. В деревне меньше любопытных глаз.

— А если снова начнутся неприятности?

— Тогда будем решать по обстоятельствам. Не надо пугать себя заранее.

Шаги удалились.

Снаг лежал неподвижно, стараясь удержать услышанное в голове.

Замок. Господин. Деревня. Безопаснее.

Он не знал, что это означает, но впервые за всё время почувствовал, что его новая жизнь связана с чем-то большим, чем просто чужая кроватка.

Может быть, он родился в семье людей.

Может быть, его спрятали.

Может быть, здесь тоже есть враги.

Он не мог делать выводы на основании пары фраз, но запомнил каждое слово.

В прежней жизни умение слушать спасало не хуже хорошей ловушки. Иногда даже лучше: ловушку можно было заметить, а чужой разговор — нет, если ты умеешь сидеть тихо.

Он ещё раз прислушался к комнате. За стеной поскрипывали половицы, где-то внизу звякнула посуда, а с улицы донёсся стук колёс. Дом жил своей жизнью, не подозревая, что в детской кроватке лежит гоблин, который уже успел умереть, воскреснуть и обнаружить, что его новый нос не годится даже для приличной угрозы.

Снаг попытался определить, сколько людей находится поблизости. Женщина с рукоделием сидела у окна. Кормилица ушла. За дверью иногда слышались шаги, но никто не торопился входить. Значит, охраны у кроватки нет. Или охрана настолько уверена, что младенец не представляет опасности, что даже не считает нужным прятаться.

Это их первая ошибка, — решил Снаг.

Он мысленно представил, как выберется из кроватки, спустится на пол, найдёт одежду и оружие, а затем покинет дом. В воображении всё прошло прекрасно. Он бесшумно спрыгнул на пол, уверенно пересёк комнату и открыл дверь одним ловким движением.

В действительности он попробовал поднять ногу и случайно ударил себя пяткой по животу.

Снаг замер, переваривая произошедшее.

Ладно. Вторая ошибка — считать, что тело обязано сотрудничать с хозяином.

Он попробовал ещё раз, осторожнее. Нога поднялась на пару сантиметров и опустилась. Снаг повторил движение. Потом ещё раз. Это было скучно, медленно и совершенно не походило на достойное занятие для того, кто привык устраивать засады на взрослых охотников. Но именно так, по одному движению за раз, он когда-то учился ставить петли и рассчитывать, где упадёт камень.

Если это тело действительно принадлежало ему, рано или поздно оно должно было научиться слушаться. А если не принадлежало — значит, предстояло выяснить, кто его настоящий хозяин и куда тот делся. Снаг не был уверен, что ему понравится ответ, но предпочитал неприятную правду неизвестности.

За окном каркнула птица. Снаг повернул голову на звук и увидел на подоконнике маленькую тёмную тень. Птица наклонила голову, заглянула внутрь и стукнула клювом по стеклу.

Снаг посмотрел на неё с внезапным интересом. Птица могла летать. У неё были когти, клюв и возможность улететь от любого, кто пытался её схватить. В прежней жизни он бы с удовольствием поставил на неё ловушку — исключительно ради ужина, разумеется.

Теперь же он лежал в кроватке и не мог даже прогнать её взглядом.

Когда-нибудь, — пообещал он птице. — Когда-нибудь я снова буду опасен.

Птица ещё раз стукнула по стеклу, будто выражая сомнение, и улетела.

Снаг решил, что запомнит её. Не потому, что она его оскорбила. Просто у него уже появился первый враг в новом мире, и начинать список было с кого-то нужно.

Снаг снова закрыл глаза.

Первое дело — вырасти.

Он сделал паузу.

Второе — найти мать и братьев.

Ещё одна пауза.

Третье — выяснить, почему я стал человеком.

Он задумался.

Четвёртое — понять, что за замок и почему меня считают господином.

И, конечно, пятое.

Найти того, кто решил, что младенчество будет хорошей шуткой.

Он собирался отомстить.

Обязательно.

Но сначала ему нужно было научиться держать голову, переворачиваться и добираться до еды без посторонней помощи.

Снаг считал это унизительным.

Он уже почти заснул, когда услышал тихий голос женщины:

— Спи, Эдгар. Тебе предстоит долгая жизнь.

Снаг не знал, была ли это добрая примета или просто привычная фраза.

Но он решил, что долгую жизнь стоит попробовать.

Хотя бы ради того, чтобы однажды снова съесть мясо собственными зубами.

И чтобы узнать, удалось ли его семье выбраться из пещеры.

А пока…

И где, спрашивается, обещанная бесконечная пещера с мясом?

Глава 2: Дом в котором слишком тихо.

У человеческой жизни обнаружился один несомненный плюс: никто не пытался съесть Снага на завтрак.

Пока.

Минусов, впрочем, набиралось заметно больше.

Во-первых, он не мог самостоятельно добраться до еды. Во-вторых, не мог отнять её у того, кто держал ложку. В-третьих, если он выражал недовольство громким криком, взрослые почему-то радовались, словно он сообщил им важную государственную новость.

— Смотрите, какой голос! — говорила одна из женщин.

«Это не голос. Это официальное уведомление о недовольстве», — думал Снаг.

— Наверное, проголодался, — отвечала другая.

«Я проголодался ещё три минуты назад. Сейчас готов обсуждать условия капитуляции — если в них входит еда».

«Война» обычно заканчивалась тем, что его брали на руки, качали и предлагали молоко. Снаг не мог отрицать, что последнее было неплохим предложением. Но ему не нравилось, что решения принимали без него. Он привык быть тем, кто выбирает место для засады, считает чужие шаги и решает, когда пора уносить ноги. Теперь его собственные ноги существовали скорее как обещание, чем как полезный инструмент.

Иногда память возвращала его к последним минутам прежней жизни: дыму, крикам и узкому проходу, в который он отправил мать, Друка и Нока. Он успел велеть им бежать — а что случилось дальше, не знал.

Снаг не мог проверить, добрались ли они до безопасного места и удалось ли им уйти от людей Ордена Чистой Крови. Ответов у него не было. Было только новое тело, которое отказывалось выполнять даже простейшие приказы.

Это было особенно обидно. Если уж судьба решила выдать ему вторую жизнь, могла бы хотя бы вернуть его в нормальном теле. Взрослом. С зубами. С руками, способными держать нож. Желательно ещё и с мешком еды в комплекте.

Вместо этого судьба выдала ему младенца.

Снаг подозревал, что где-то в устройстве мироздания имелся отдел, отвечавший за распределение тел, и там работали существа с отвратительным чувством юмора.

— Эдгар, — ласково произнесла Элеонора, его мать, наклоняясь над колыбелью. — Ну что ты хмуришься?

Снаг посмотрел на неё.

Имя он уже слышал. Эдгар. Так теперь звали его. Или того, чьё тело он занял. Этот вопрос пока оставался без ответа, а задавать его было некому. Попробуй объяснить взрослому, что ты помнишь собственную смерть, — в лучшем случае тебя запеленают потуже, в худшем позовут священника.

Мать поправила одеяло и коснулась пальцем его носа.

— Такой серьёзный. Совсем как отец.

«Если твой отец тоже не умеет перевернуться на бок, то у нас действительно много общего».

Он попробовал поднять руку. Рука поднялась, но не туда, куда требовалось. Пальцы разжались, кулак ударил по собственному лбу.

Элеонора засмеялась.

— И сильный! Уже дерётся.

«Это не драка. Это проверка боеспособности. Оружие, правда, пока не прошло испытаний».

Элеонора поцеловала его в лоб. Снаг замер. Он не любил, когда к нему прикасались без предупреждения, но в этом жесте не было угрозы. Женщина пахла чистой тканью, тёплым хлебом и чем-то цветочным. От неё исходило спокойствие, к которому он ещё не привык.

— Госпожа просила передать, что к вечеру всё будет готово, — раздался голос у двери.

Элеонора обернулась. На пороге стояла служанка — молодая, с рукавами, закатанными до локтей, и мукой на щеке.

— Хорошо. Скажи повару, чтобы не пережаривал мясо. Милорд опять будет ворчать.

— Милорд ворчит, даже когда мясо идеальное.

— Вот именно. Не нужно давать ему лишний повод.

Обе улыбнулись. Снаг внимательно слушал. Взрослые часто говорили при детях так, словно те были частью мебели. Это было удобно: он давно усвоил, что люди охотнее раскрываются, когда считают собеседника неспособным их понять.

«Милорд. Госпожа. Повар. Мясо. Уже лучше, чем в колыбели».

Служанка приблизилась и заглянула в кроватку.

— А маленький господин сегодня спокойный?

«Я занят важным стратегическим совещанием. Неужели это так трудно заметить?»

— Пока да, — ответила женщина. — Но не сглазь.

— Говорят, дети чувствуют, когда в доме тревожно.

На мгновение улыбка женщины исчезла.

— Кто это говорит?

— Да так… на кухне обсуждали. Из деревни прислали ещё одну записку. У восточной дороги видели незнакомых всадников.

— В замке полно стражи. И капитан знает свою работу.

— Конечно, госпожа.

Служанка поспешно вышла. Элеонора постояла у колыбели, словно прислушиваясь к чему-то за стенами, а затем наклонилась к Снагу.

— Ничего не бойся, Эдгар. Здесь ты в безопасности.

Снаг не ответил. Не потому, что не хотел, а потому, что мог лишь издать короткий звук, похожий на икоту.

Но слова он запомнил.

* * *

Дом оказался не домом, а целым маленьким миром.

Снаг изучал его по частям. Сначала потолок. Потом окно. Потом занавеску, которая двигалась от сквозняка и потому заслуживала отдельного наблюдения. После этого — лица тех, кто приходил к колыбели.

Женщину, которая чаще всех брала его на руки, звали Марта. Она была кормилицей и не любила, когда он щипал её за палец. Элеонора, мать Эдгара, приходила утром и вечером. Она держалась прямо, говорила спокойно, но в последнее время всё чаще прислушивалась к шагам в коридоре. Когда она смотрела на сына, в её лице появлялось что-то мягкое, что быстро исчезало, стоило ей услышать чужие голоса.

Она всегда носила на шее тонкую цепочку с небольшим медальоном. Иногда, думая, что никто не видит, сжимала его в ладони.

Снаг решил, что медальон важен. Или просто неудобен. В любом случае, наблюдение следовало продолжить.

Ещё был мужчина с короткой бородой и шрамом над бровью. Он приходил редко, но каждый раз проверял окна, двери и замок на ставнях. Слуги называли его капитаном Рейном. Он говорил мало, зато смотрел так, будто даже стул мог оказаться переодетым убийцей.

«Вот этот понимает жизнь», — подумал Снаг.

Однажды капитан остановился у колыбели.

— Слишком внимательно смотрит, — сказал он Марте.

— Дети так и делают.

— Не такие.

Снаг не моргнул.

Капитан чуть наклонил голову. Снаг выдержал взгляд. Внутри него проснулся старый азарт. Когда-то он мог по выражению лица определить, кто из людей собирается ударить, кто бежит, а кто пытается скрыть, что у него в сапоге лежит нож. У капитана было лицо человека, который не доверяет никому, включая собственные сапоги.

— Вырастет — станет хитрым, — заключил Рейн.

«Поздно. Уже».

— Или просто наблюдательным, — сказала Марта.

— Это одно и то же, если наблюдатель живёт достаточно долго.

Капитан ушёл, оставив за собой запах кожи, железа и холодного воздуха. Снаг проводил его взглядом и решил, что если в этом доме начнётся драка, держаться нужно поближе к человеку со шрамом.

При условии, что удастся добраться до него самостоятельно.

Пока что самое дальнее путешествие Снага заканчивалось у края колыбели. Он пробовал подтянуться, цеплялся за ткань, пыхтел, напрягался и всякий раз скатывался обратно. Его тело было мягким, непослушным и совершенно не уважало приказы.

В прежней жизни он однажды вытащил из ямы кабана, который был тяжелее троих взрослых гоблинов. Теперь его главным противником стала ткань, которую даже врагом назвать было неловко: слишком уж уверенно она побеждала.

Когда его укрывали, он сбрасывал край. Когда край наконец оказывался сброшен, он начинал мёрзнуть. Когда Марта возвращала ткань на место, Снаг сердился и снова пинал её ногами. В результате они оба оставались недовольны, а одеяло сохраняло преимущество.

— Упрямый, — вздыхала Марта.

«Умеющий приспосабливаться к обстоятельствам», — поправлял он её мысленно.

Он решил, что звучит солиднее. По крайней мере, в собственной голове.

К третьему дню наблюдений Снаг составил список главных проблем.

Первая: тело не слушается.

Вторая: взрослые не понимают его речь.

Третья: он не знает, где находится.

Четвёртая: мать и братья могли быть мертвы.

Пятую он пока не формулировал. Она была слишком неприятной: если его семья выжила, он не знал, как её найти. А если не выжила — не знал, что делать с тем, что осталось от него самого.

Поэтому он занимался тем, что мог контролировать: наблюдал, слушал и запоминал.

* * *

В замке пахло хлебом, воском и мокрым камнем. По утрам в коридоре слышались шаги слуг, стук вёдер и сердитые замечания повара, который считал, что весь мир создан исключительно для того, чтобы мешать ему готовить.

— Кто опять утащил половину пирога? — гремел он однажды.

— Никто не утащил, мастер Бруно. Вы сами отдали кусок конюху.

— Я отдал один кусок!

— А второй?

— Второй был для меня!

Снаг слушал этот разговор с уважением. Воровство еды в любом мире оставалось важным вопросом общественного устройства.

Иногда Марта выносила его в общую комнату, где через широкое окно можно было видеть внутренний двор. Там менялись караулы, конюхи водили лошадей, а мальчишки-пажи бегали с поручениями. Один из них постоянно спотыкался на повороте у колодца. Снаг заметил это на второй день и мысленно поставил на мальчишку три медяка.

На четвёртый день тот споткнулся снова, уронил корзину и рассыпал яблоки.

«Три медяка мои».

Он не мог объяснить, почему это приносило ему такое удовлетворение. Наверное, потому, что в мире наконец нашлось хоть что-то предсказуемое.

Снаружи жизнь казалась спокойной. Слуги спорили из-за белья, стражники играли в кости, конюхи ругались с лошадьми, а кухонные мальчишки пытались украсть горячие лепёшки. Но в этом спокойствии были трещины.

Капитан Рейн всё чаще проходил через двор в доспехах. У восточных ворот усилили караул. Несколько раз приезжали всадники, не спешивавшиеся даже для того, чтобы напоить коней. Они говорили с управляющим, после чего тот запирался в кабинете вместе с госпожой Элеонорой.

Однажды Снаг услышал, как два стражника переговаривались под окном.

— Если это просто разбойники, зачем им столько людей?

— Потому что разбойники нынче стали грамотные. Сначала считают ворота, потом поджигают конюшню.

— А если не разбойники?

— Тогда лучше не задавать вопросов, за которые платят головой.

Они замолчали, заметив приближающегося капитана.

Снаг не пропустил ни слова.

Он знал, как выглядит тревога, когда её пытаются спрятать. Люди начинали говорить тише, чаще проверяли двери и замолкали при чужих. Теперь Снаг понимал: взрослые готовятся к беде задолго до того, как решаются назвать её вслух.

Вечером госпожа Элеонора пришла к нему одна. Она села рядом с колыбелью и долго смотрела, как он сжимает и разжимает пальцы.

— Ты ничего не помнишь, маленький? — тихо спросила она.

«Я помню больше, чем хотелось бы».

— Ты ещё слишком мал, чтобы понимать, что происходит.

«Это никогда не мешало взрослым втягивать меня в неприятности».

Она осторожно взяла его руку. Её пальцы были прохладными, а ладонь дрожала.

— Твой отец был упрямым человеком, — сказала она. — Он верил, что если поступать правильно, мир рано или поздно это оценит.

Снаг посмотрел на неё.

— Мир не всегда справедлив, Эдгар. Иногда он просто сильнее.

Она словно испугалась собственных слов и замолчала. Потом улыбнулась — старательно, как человек, который пытается зашить прореху на дорогой ткани.

— Но у тебя будет другая жизнь. Ты вырастешь, научишься читать, ездить верхом, держать меч. И однажды сам решишь, каким человеком стать.

«Я уже однажды решил. И это закончилось смертью».

Мысль оказалась такой тяжёлой, что он впервые за долгое время не стал сопротивляться, когда Элеонора подняла его на руки. Он уткнулся лицом в её плечо. От ткани пахло лавандой и холодным дымом. Женщина гладила его по спине, а Снаг слушал её дыхание и пытался запомнить это чувство — не потому, что считал её своей матерью, а потому, что оно напоминало ему о той, которую он потерял.

Элеонора не знала, кто находился за глазами младенца и сколько чужого опыта скрывалось за его молчанием. Но в ту минуту она держала его так, словно от этого зависело всё, что у неё ещё осталось.

И, возможно, так оно и было.

* * *

На следующий день Снаг решил начать тренировку.

Если тело не желало слушаться приказов, его следовало приучить к дисциплине. В прежней жизни он начинал с простого: поднять камень, пройти по узкой балке, метнуть костяной нож в мишень. Сейчас камень был неподъёмным, балка недоступной, а нож никто не собирался доверять младенцу.

Пришлось работать с пальцами.

Он пытался сжать кулак. Получалось через раз. Потом — ухватиться за край одеяла. Это удавалось, если ткань сама оказывалась рядом. Затем он учился поворачивать голову. После десятка попыток ему удалось посмотреть в сторону окна, не задев подбородком собственную грудь.

«Прогресс», — признал Снаг.

В этот момент в комнату вошла Марта и сунула ему деревянную погремушку.

— На, маленький господин. Поиграй.

Погремушка была гладкой, круглой, с короткой ручкой. Внутри что-то гремело. Снаг изучил её с недоверием. Предмет не имел очевидного назначения, если не считать способности шуметь без всякой причины. Впрочем, его можно было использовать как груз для тренировки хвата.

Он сжал ручку. Погремушка выскользнула, ударилась о край колыбели и упала на пол.

Марта подняла её.

— Ничего, попробуем ещё.

«Нет. Сначала выясним, почему она падает».

Он попробовал снова. На этот раз удержал игрушку целых пять вдохов. Потом зацепился пальцем за ленту на рукаве Марты, потянул и с торжеством добился того, что женщина наклонилась к нему.

— Ну что ты, хитрец?

«Первый захват заложника прошёл успешно».

Он почти улыбнулся. Получилось, кажется, только движение губами, зато Марта растрогалась так, будто он одержал победу над целой армией.

— Вот видишь! Улыбается!

Снаг немедленно прекратил улыбаться. Нельзя позволять окружающим считать, что они поняли твой план.

* * *

В следующие дни он освоил ещё несколько полезных навыков. Научился удерживать взгляд на предмете, хвататься за палец и издавать разные звуки. Последнее было особенно неприятно: чем настойчивее он пытался произнести осмысленное слово, тем больше это походило на мычание козы, которой наступили на хвост.

Он попробовал сказать «вода». Получилось «а-а».

Попробовал «мама». Получилось громче, но не убедительнее.

Марта тут же принесла ему молоко.

«В этом доме любое слово переводят в еду. Может быть, язык здесь вообще не нужен?»

Он решил провести эксперимент. Когда Марта в следующий раз спросила, не хочет ли он есть, Снаг ответил коротким, уверенным звуком. Женщина обрадовалась и накормила его. Когда он повторил звук после еды, она снова предложила молоко.

Снаг задумался.

Система общения в этом доме имела простую схему: издать звук — получить еду. Если продолжить наблюдение, можно будет выяснить, какой звук приносит мясо.

Эксперимент пришлось отложить: Марта унесла его к окну, чтобы он подышал свежим воздухом. Оттуда был виден двор и часть дороги, спускавшейся к деревне. За дорогой тянулись поля, а дальше темнела полоса леса. Снаг пытался запомнить направление, хотя понимал, что пока не сможет даже доползти до двери.

Его новая жизнь оказалась странным сочетанием беспомощности и роскоши. У него была собственная колыбель, мягкие одеяла, чистая одежда и люди, которые приходили по первому крику. И всё же роскошь не делала его свободным: он не мог даже самостоятельно добраться до двери, не говоря уже о том, чтобы повлиять на происходящее вокруг. Здесь его называли маленьким господином и боялись уронить на пол.

Но за мягкими одеялами и тёплым молоком скрывалось нечто тревожное. Люди в замке старались вести себя как обычно, однако каждый разговор обрывался, когда в комнату входил незнакомец. Стражники чаще смотрели на ворота, чем друг на друга. А Элеонора стала спать меньше и теперь почти всегда носила медальон под одеждой.

Однажды ночью Снаг проснулся от звука шагов. В коридоре кто-то спорил шёпотом.

— Мы не можем ждать дальше, — сказал капитан Рейн. — Если они уже перешли реку, у нас не будет времени.

— А если это ложная тревога? — ответил другой мужчина.

— Тогда я лично извинюсь перед каждым, кого поднял с постели. Но если нет, мы потеряем замок.

— Приказ милорда?

— Приказ здравого смысла.

Шаги удалились. Снаг лежал неподвижно, вслушиваясь в темноту.

«Замок. Река. Незнакомые всадники. Взрослые, которые наконец перестали притворяться, что всё хорошо».

Он попытался перевернуться на бок. Не получилось. Попробовал ещё раз. На этот раз удалось сдвинуться на несколько пальцев, но он тут же зацепился ногой за одеяло и запутался в нём.

«Прекрасно. Пока взрослые готовятся к осаде, меня побеждает кусок ткани. В прежней жизни я хотя бы знал, как выглядит достойный противник».

Несмотря на злую шутку, сон больше не приходил.

* * *

Утро началось с необычной тишины.

Обычно в замке с рассветом гремели вёдра, хлопали двери, спорили слуги и ругался повар. Теперь коридор оставался почти беззвучным. Марта пришла позже обычного, оделась поспешно и всё время оглядывалась на дверь.

— Сегодня мы будем вести себя тихо, хорошо, маленький господин?

Снаг посмотрел на неё с выражением, которое, как он надеялся, означало: «Я всегда веду себя разумно, это вы все шумите».

— Вот и умница.

Она подняла его на руки и понесла не в общую комнату, а в маленькую спальню без окон, где хранили постельное бельё. Там уже стояла корзина с пелёнками, а на скамье лежал плотный дорожный плащ.

Снаг немедленно насторожился.

Марта проверила дверь, затем осторожно опустила его в корзину, подложив под голову свёрнутое одеяло.

— Это ненадолго, — прошептала она. — Просто посидишь здесь, пока я вернусь. И ни звука, слышишь?

«Если бы я мог выбирать, я бы предпочёл не сидеть в корзине с бельём».

Она прикрыла его плащом, оставив щель для воздуха, и ушла.

Снаг остался один. Он слышал, как где-то далеко открываются двери, как кто-то быстро пробегает по коридору, как звякнул металл. Потом — тишина. Он лежал в корзине и пытался понять, что происходит. Его тело снова подвело: он не мог выбраться, не мог позвать на помощь и не мог даже толком повернуть голову.

Через некоторое время дверь распахнулась. В комнату вошла Элеонора. Она была бледна, волосы выбились из причёски, а на платье виднелось пятно пыли.

— Марта! — позвала она вполголоса.

Кормилица появилась следом.

— Госпожа?

— Ты готова?

— Да. Но капитан сказал, что вас должны сопровождать…

— Капитан будет там, где нужнее. Ты возьмёшь ребёнка и уйдёшь через старый ход, если услышишь колокол. Не раньше. Не позже.

— А вы?

Элеонора не ответила сразу. Она посмотрела на корзину, откинула край плаща и коснулась щеки Эдгара.

— Я останусь с мужем.

— Госпожа, пожалуйста…

— Марта. — Голос Элеоноры стал твёрдым. — Ты обещала мне, что защитишь его.

— Обещала.

— Тогда сделай это. Что бы ни случилось, не возвращайся за нами. И не говори ему ничего, пока он не сможет понять.

Снаг смотрел на неё, не моргая.

«Не возвращаться? За кем? Что значит старый ход?»

Элеонора наклонилась и поцеловала его в лоб. На этот раз в её прикосновении не было спокойствия. Только страх, который она изо всех сил старалась удержать внутри.

— Прости меня, Эдгар, — прошептала она. — Я хотела дать тебе совсем другую жизнь.

Затем она поднялась, поправила платье и вышла, не оглянувшись.

Марта ещё несколько секунд стояла над корзиной. Потом закрыла лицо ладонями, сделала глубокий вдох и снова стала той самой кормилицей, которая знала, как держать ребёнка, как укачивать его и как улыбаться, когда он плачет.

Но Снаг уже видел, что улыбка была ненастоящей.

* * *

Первый удар колокола прозвучал около полудня.

Он был низким, тяжёлым и настолько громким, что в корзине задрожали деревянные прутья. За ним последовал второй удар, третий. Потом раздался крик.

Марта влетела в комнату и вытащила Снага из корзины.

— Началось.

Она завернула ребёнка в плащ, но не успела добраться до двери. Та распахнулась, и на пороге возник мужчина в тёмной куртке поверх кольчуги. На виске у него темнела свежая ссадина, а в руке был обнажённый меч.

Снаг видел его прежде лишь несколько раз: высокий, широкоплечий, с тяжёлым взглядом и привычкой замечать всё, что происходило вокруг. Слуги обращались к нему уважительно, но никогда не называли при Эдгаре его должность. Теперь мужчина не тратил время на объяснения.

— Марта, отойди от двери. Эдгар — ко мне.

— Господин Гаррет… — выдохнула кормилица.

— Сейчас не время спорить. Ты знаешь путь к старой кладовой?

— Да, но госпожа велела…

— Моя сестра хотела, чтобы мальчик выжил. Я выполню её волю.

Слово «сестра» ударило по Снагу сильнее, чем шум боя. Элеонора была матерью Эдгара, а значит, этот человек приходился ему дядей. Гаррет фон Вальтер. Имя наконец обрело лицо.

— А госпожа? — спросила Марта, и голос её дрогнул.

Гаррет на мгновение прикрыл глаза. Когда он снова посмотрел на кормилицу, в его лице не осталось ничего, кроме холодной решимости.

— Она осталась с мужем. Я не успел их вывести. Теперь у нас есть только один шанс спасти ребёнка.

Из коридора донеслись крики и тяжёлый удар. Гаррет резко повернулся, заслонив собой дверь.

— Если хочешь помочь, иди за мной и делай всё, что скажу. Если нас остановят, ты не знаешь, кто я. Ты просто женщина, которая несёт ребёнка. Поняла?

Марта кивнула. Гаррет убрал меч в ножны, подхватил Снага вместе с плащом и прижал к груди так осторожно, будто боялся сломать. Руки у него были сильные, но дрожали от напряжения.

— Держись за мой пояс, Марта. И не отставай.

Они вышли в коридор. Замок, ещё недавно наполненный привычными звуками, превратился в лабиринт криков, дыма и бегущих людей. Слуги тащили сундуки, кто-то плакал, кто-то молился. У лестницы двое стражников пытались удержать тяжёлую дверь, за которой уже гремели удары.

Гаррет не побежал к главному выходу: там наверняка уже были нападавшие. Он свернул в узкий проход за гобеленом, прошёл мимо кладовой и остановился у неприметной двери. Снаг узнавал в его движениях не просто военную выучку. Это был человек, который заранее изучил замок и теперь выбирал маршрут, будто раскладывал на столе карту.

— Откуда вы знаете этот ход? — прошептала Марта.

— Потому что я отвечал за безопасность этого замка. Такие проходы нужны не для удобства. Я заранее проверял, куда они ведут и где можно выйти за стены, если главные ворота падут.

Он не добавил ничего. Но Снаг запомнил сказанное. Дядя был не просто родственником, который случайно оказался рядом. Он знал оборону, людей и тайные проходы. Возможно, он командовал стражей — и именно поэтому понимал, насколько быстро замок может пасть.

На повороте им преградил путь капитан Рейн. На нём был шлем, а по щеке стекала кровь из свежей царапины.

— Гаррет! Западная лестница потеряна. Они уже в большом зале.

— Сколько людей осталось у внутреннего двора?

— Мало. И они не удержат ворота.

Рейн посмотрел на ребёнка. На мгновение его суровое лицо смягчилось, затем он выпрямился и отдал Гаррету короткий воинский знак уважения.

— Я задержу их здесь.

— Нет. Отходи к северной стене, потом уходи через конюшни. Я выведу ребёнка тайным ходом. Если нас обоих заметят здесь, наследнику уже никто не поможет. Это приказ.

— Если я уйду, проход останется открыт. А наследник? Я сам отдал приказ: Эдгара нужно защитить любой ценой.

— Именно поэтому я приказываю тебе отойти к северной стене, а затем уходить через конюшни. Если останешься здесь, погибнешь зря. Мне нужно, чтобы хоть кто-то из наших выжил и рассказал, что произошло.

Рейн стиснул челюсти, но спорить не стал. Он сунул Гаррету небольшой кожаный мешочек.

— Деньги. И дорожная печать, если придётся пройти заставу. Не показывай её без нужды.

— Береги себя, капитан.

— Постараюсь. Хотя сегодня день не располагает к обещаниям.

Даже теперь, когда вокруг рушился мир, в голосе Рейна мелькнула сухая усмешка. Потом он развернулся и пошёл навстречу шуму, а Гаррет повёл их дальше.

Из большого зала донёсся голос незнакомца — громкий, холодный, уверенный в том, что ему никто не посмеет возразить.

— Где наследник?

— Здесь нет наследника, — ответил отец Эдгара. — Вы пришли за мной. Оставьте мою семью в покое.

— Не тратьте время на ложь. Нам нужен мальчик. Наследник должен умереть вместе с вашей линией.

Раздался удар. Потом — шум падающей мебели и крик, оборвавшийся так резко, что Марта вздрогнула всем телом. Гаррет остановился лишь на долю секунды. Его пальцы сильнее сжали рукоять меча.

— Гаррет, — прошептала Марта. — Мы должны…

— Мы должны спасти Эдгара. Это последнее, что я могу сделать для сестры.

Он продолжил путь. Снаг не видел, что происходило в зале. Он видел лишь полоску света под дверью, тень человека, скользнувшую по стене, и лицо дяди, внезапно ставшее старше на много лет. Затем донёсся ещё один звук — глухой, окончательный. После него в зале стало тихо.

Гаррет не произнёс ни слова. Но по его лицу Снаг понял: Элеонора и её муж, скорее всего, мертвы.

Снаг хотел запомнить лицо каждого нападавшего. Хотел спросить, почему дядя не бросился в зал, почему взрослые всегда решают, кто должен жить, а кто обязан умереть. Но его рот выдал только слабый звук.

Гаррет посмотрел на него и на миг прижал ближе.

— Прости, мальчик. Я должен был прийти раньше.

Это было сказано так тихо, что услышал, вероятно, только Снаг. Он не мог ответить, но запомнил и слова, и то, как дядя заставил себя снова идти.

Они спустились по узкой лестнице, прошли через кладовую и оказались у стены, за которой пахло сыростью. Гаррет нажал на выступающий камень. Сначала ничего не произошло. Потом где-то внутри щёлкнул механизм, и часть кладки медленно отъехала в сторону, открывая низкий проход.

«Тайный ход. Разумеется. У всякого уважающего себя замка должен быть выход для тех, кому не повезло оказаться внутри».

Гаррет вошёл первым, прикрывая ребёнка плащом. Марта шла следом. Камень за их спинами вернулся на место, и шум боя стал глухим, словно его накрыли толстым одеялом. Здесь было темно, сыро и тесно. Дядя двигался уверенно, но несколько раз останавливался, чтобы прислушаться.

— Ты бывал здесь раньше? — спросила Марта.

— Я знаю каждый выход из замка. По крайней мере, знал до сегодняшнего дня.

— А если они знают о ходе?

— Тогда нам придётся придумать что-нибудь лучше.

Он сказал это спокойно, но Снаг почувствовал, как напряжены его плечи. Гаррет не был уверен в спасении. Он просто не позволял страху принимать решения за него.

Проход вывел их к зарослям за внешней стеной. Над замком поднимался дым. На башне развевался чужой чёрный флаг, а во дворе мелькали люди в одинаковых тёмных плащах. На дороге стояли всадники. Один указывал на лес, другой отдавал приказы.

Гаррет пригнулся и повёл их вдоль стены, пока деревья не скрыли беглецов от глаз. Он не остановился даже тогда, когда Снаг заплакал от тряски и холода. Лишь в овраге, укрывшись за поваленным деревом, дядя позволил себе перевести дыхание.

Двое всадников проехали совсем близко.

— Проверяй дорогу к деревне, — сказал один. — Приказ — никого из замка не выпускать.

— А если это крестьяне?

— Тогда крестьяне сегодня научатся отвечать на вопросы.

Гаррет дождался, пока копыта стихнут, и поднялся. Он снял с себя тёмный верхний плащ и укрыл им Эдгара, чтобы тот не выделялся на фоне одежды Марты.

— С этого момента забудьте всё, что связывает нас с замком, — сказал он. — Если спросят, мы путники, потерявшие дом. Я Гаррет, ты Марта, а ребёнок — мой племянник, оставшийся без родителей. Никаких титулов. Никаких фамилий. И ни слова о том, кем я служил.

— Но вы его дядя.

— Здесь я ему просто опекун. Чем меньше люди знают, тем меньше смогут выдать под страхом пытки.

Марта посмотрела на него с ужасом, но кивнула. Снаг внимательно слушал. Значит, его дядя собирался скрыть происхождение не только от преследователей, но и от деревенских жителей. Это было разумно. Доверие стоило дорого, а сейчас у них не было ни денег, ни защиты, ни права на ошибку.

Они пошли через лес, выбирая тропы, где ветки скрывали следы, а земля была мягкой. Гаррет знал эти места лучше, чем можно было ожидать от человека, выросшего в замке. Он несколько раз менял направление, обходил ручей и заставил их переждать в густом кустарнике, когда на дороге показались вооружённые люди.

— Они ищут не просто выживших, — тихо сказал Гаррет, когда опасность миновала. — Им нужен наследник.

— Значит, они знают, кто он?

— Да. Они назвали его наследником и приказали убить. Теперь им известно, что он мог уцелеть. Пока Эдгар жив, у рода Вальтеров остаётся наследник — и именно поэтому они будут искать его дальше.

Он посмотрел на ребёнка, и в его лице мелькнула боль.

— А теперь наша задача — сделать так, чтобы они больше не смогли его найти.

Когда лес поредел, на горизонте показались крыши деревни. Дым из труб поднимался ровными столбами. За оградой кудахтали куры, возле колодца спорили две женщины, а мальчик гнал по дороге козу, которая явно не собиралась подчиняться.

Жизнь продолжалась, будто в замке ничего не случилось.

Гаррет остановился у придорожного камня и внимательно осмотрел улицу. Он снял перчатки, спрятал меч под плащ и изменил походку: теперь он не шёл как командир, привыкший отдавать приказы, а двигался как усталый путник, который слишком долго провёл на дороге.

— Запомните, — сказал он. — Мы потеряли дом. Больше ничего. Если спросят, куда направляемся, скажем, что к дальним родственникам. Если спросят, почему ребёнок с нами, он мой племянник, оставшийся без родителей. Это правда, но не вся. Не давайте людям больше правды, чем им необходимо.

«Неплохо, — отметил Снаг. — Наконец-то кто-то понимает: иногда лучший способ победить — не дать противнику узнать, где ты вообще находишься».

Марта поправила капюшон, скрывая лицо, и пошла рядом с Гарретом. У окраины деревни старик чинил колесо телеги. Он поднял голову, увидел троих путников и нахмурился.

— Из замка? — спросил он.

— Нет, — ответил Гаррет без промедления. — С дороги. Дом наш сгорел на востоке, идём к родне.

Старик посмотрел на грязные сапоги Гаррета, на плащ Марты и на ребёнка, которого мужчина держал слишком бережно для случайного попутчика. Потом перевёл взгляд на лес за их спинами.

— Понятно, — сказал он. — Значит, с дороги. И очень не хотите, чтобы я спрашивал, с какой именно.

Гаррет не стал спорить.

Старик помолчал, затем указал на узкую тропинку между сараем и оградой.

— Вон там дом моей сестры. Она пустит вас на ночь, если скажете, что пришли от меня. Только не называйте имён и не рассказывайте, откуда вы. В деревне у каждого уши длиннее, чем у осла.

«Хорошо, — подумал Снаг. — В этой деревне хотя бы умеют задавать вопросы до того, как начинают махать оружием».

— Благодарю, — сказал Гаррет. — Мы не забудем вашу помощь.

— Лучше забудьте моё лицо, если кто-нибудь начнёт задавать вопросы. Так будет безопаснее для всех.

Гаррет коротко кивнул. Он не стал обещать награду и не назвал своего настоящего положения. Старик, похоже, именно этого и ждал: не красивых слов, а понимания опасности.

Они прошли по тропинке к низкому дому за огородами. Гаррет шёл впереди, Марта — рядом, а Эдгар лежал у него на руках, слушая чужие голоса и запоминая каждую деталь. Впервые с начала нападения дядя позволил себе выдохнуть, но меч не выпустил из руки.

— Здесь переночуем, — тихо сказал он. — На рассвете решим, куда двигаться дальше. В деревне я буду просто Гаррет. Не командир, не фон Вальтер и не человек, который знает расположение каждого тайного хода в замке. Если кто-то спросит — я потерял дом и пытаюсь уберечь племянника.

Снаг смотрел на деревенскую улицу, на покосившиеся заборы и на людей, которые продолжали заниматься своими делами. Кто-то тащил ведро, кто-то ругался из-за курицы, кто-то звал ребёнка домой. Обычная жизнь. Тихая, простая, хрупкая.

Но после увиденного эта спокойная картина казалась обманчивой. Люди в чёрных плащах пришли не за добычей: они знали, кого ищут, знали о наследнике и были готовы перебить всех, кто встанет у них на пути. А значит, пока Эдгар оставался жив, опасность никуда не исчезла.

Снаг хотел сказать Гаррету, что тот всё сделал правильно. Что он понимает, почему дядя не бросился в зал, и что однажды сможет сам защитить себя. Вместо этого из его рта вырвался короткий звук.

Гаррет посмотрел на него. На усталом лице дяди впервые появилось нечто похожее на улыбку.

— Да, малыш. Однажды ты сможешь сказать мне всё, что думаешь.

Снаг отвёл взгляд к дому, у которого остановились. За дверью ждали незнакомые люди, чужая постель и ещё одна ночь, в течение которой придётся притворяться беспомощным младенцем.

Пожалуй, это было даже сложнее, чем не проиграть одеялу.

Он устроился поудобнее на руках у Гаррета и закрыл глаза — не потому, что доверял этому месту, а потому, что сейчас от него требовалось только одно: выжить и дождаться момента, когда он снова сможет действовать сам