Гоблин по имени Гринго

Глава 1. Яд

Глава 1. Яд

— Номер 811! Подойди-ка сюда.

Голос надсмотрщика разбудил меня. Благо звали не меня.

Пять лет под землёй. Пять лет ржавая кирка обязана добывать уголь. Не сможешь добывать? Тебя забьют до смерти. Из разговоров пьяных надсмотрщиков я узнал, что гоблины продаются ровно за пять серебряных монет. Моя цена. Цена моей жизни — пять жалких монет. За них я горбачусь пятый год. Рабство тяготило меня. Страх — единственное, что движет нами. Страх не быть убитым. Страх не выполнить норму.

В шахте повисла тишина. Потом я услышал первую кирку — звонкий удар по углю. Интересно, кто сегодня встал первым?

Я сполз с нар. Первым делом посмотрел на друга. Его клеймо в полутьме всегда позволяло мне понять, кто просыпается так же рано, как я. 782. Пепел. Я подошёл к нему и с натянутой улыбкой — той, что делала меня чуть-чуть не таким уродливым и страшным в полутьме, — спросил:

— Ну что, долго спать будем? Работа уже ждёт. Дожить бы до обеда, а там...

Я осёкся. Всё его тело было покрыто какой-то слизью. Он спал скрюченный, будто его сковало изнутри. Весь его вид говорил о том, что скоро его не станет. Я ужаснулся. Пять лет он поддерживал во мне жизнь. Обычный разговор с ним доставлял мне неимоверное количество радости. Но сейчас я видел то, что видел год назад. Или два. Эта странная болезнь уносила всех, кого я знал.

Пот прошиб меня. Я не знал, что делать. Если надсмотрщики узнают... Они забьют плетьми и меня, и его.

Я поднял его, еле живого. Дал ему кирку. Он даже не смог взять её — пальцы разжались, и кирка упала в угольную крошку. Я не сдавался. Подобрал кирку сам. Страх окатил меня, когда я услышал шаги надсмотрщиков — они проснулись. Я поволок Пепла к своему участку, усадил чуть поодаль и начал долбить уголь.

Что мне делать? Я не хочу, чтобы он умирал. Мы столько всего прожили вместе. Но сейчас...

Я помню, как два года назад проснулся от гула гоблинов, окруживших сородича. Он был полностью окутан неизвестной слизью и бился в конвульсиях. Ему нечем было дышать. Слизь заполнила не только тело снаружи, но и внутри. Он захлебнулся ею на глазах у всех. Надсмотрщики тогда просто оттащили тело в тёмный штрек и бросили.

Пепел лежал у стены и тяжело дышал. Слизь ещё не добралась до горла. Но доберётся.

Надсмотрщик начал свистеть. Этот свист вызывал мурашки и дрожь у каждого в этой шахте.

— Ну что, девочки, принялись за работу?

Его надменная улыбка окатила всю шахту. Он был полный, раза в три выше и толще меня, худого гоблина.

— Почему бьёшь так слабо? — спросил он у Кривого, молодого гоблина, что родился два года назад, но спина которого уже перекосилась за это время.

Три удара плетью. Я считал машинально, продолжая бить киркой. Три удара означало, что надсмотрщик в хорошем настроении. Это могло сулить небольшую прибавку к похлёбке на обеде. Или садизм — как раз вызванный этим весёлым настроением.

— Работай лучше! — рявкнул он и пошёл дальше по шахте. Утренний осмотр. Он просто смотрел, чтобы все работали и никто не отлынивал.

Я продолжал бить. Уголь. Удар. Уголь. Удар. За моей спиной Пепел дышал всё тяжелее.

Вскоре надсмотрщик заметил и нас. Он шёл к нам не спеша, и с каждым шагом чувствовалось, что глаза его всё больше и больше начинают звереть. — Что это? — спросил он, чуть опустив кончик хлыста на Пепла. Его улыбка начала всё больше проявляться. — Не знаю, сэр. Проснулся я, пошёл добывать уголь, вижу — гоблин идёт и будто бредит. Я понял, что это номер 782. Он упал на свой участок и начал харкать слизью вперемешку с кровью и затих. А я что? Я продолжил долбить уголь. Пепел не отвечал. Он даже не слышал, о чём мы говорим. Я не знал этого, и мне было жутко. Я предал его. Предал своего друга, чтобы спасти свою шкуру. Наплёл историю, чтобы Ренни не убил меня за то, что утром я не доложил о больном гоблине. Ренни слегка обдумал услышанное, потёр нос пару раз и сказал: — Молодец, гоблин. Главное — это норма. А с этим мусором мы разберёмся. Работай и не останавливайся. Я тут же, дрожа от страха, начал ещё усерднее наносить удары по породе. Стоя спиной к Ренни и Пеплу, я услышал пронзительный низкий голос надсмотрщика: — Ну, отродье, тебе не жить. Я даже спиной почувствовал оскал толстяка. Он начал наносить удары плетью — по спине, по горлу, по лицу полуживого Пепла. Его удары хлыстом резонировали с моими ударами по камню. Хлыст — удар кирки. Хлыст — удар кирки. Я рыдал беззвучно. Трусливо, не сбавляя скорости копания, я плакал. Я предал его. Я не помог ему. И единственное, что я могу слышать сейчас, — это как моего друга, с кем я прожил в неволе целых пять лет, забивают до смерти. Не знаю, сколько времени прошло. Слёзы застыли у меня на лице. Я понимал, что так нельзя, что это нечеловечно. Но я не знал почему. Гоблин. Мусор. Отродье. Достоин ли я лучшего?

Из моих размышлений меня вытеснил плевок, которым Ренни наградил убитого Пепла. Я обернулся. Звук кирок будто перестал существовать в моей голове. Я почувствовал, как ненависть окутывает меня на секунду, но потом она сменилась страхом, когда я увидел... Пепел лежал молча. Глаза его были закрыты. Открытые кровоточащие раны усыпали всё его тело. Голова отчасти была отделена от шеи, и слизь сочилась из неё. Взгляд Ренни был холодный. Он не моргал и с упоением смотрел на проделанную работу. — Убери его и вытри тут всё, — сказал он и незамедлительно ушёл похвастаться проделанной работой владельцу шахты. Когда надсмотрщик вышел, я упал на тело друга и начал вопить. Я рыдал истошно и просил в пустоту, чтобы этот день поскорее закончился, просил прощения у товарища, который уже мёртв. Мой вопль остановил старый гоблин Шёпот, который дожил до преклонных лет только благодаря дружбе с надсмотрщиками и возможности обучать молодых шахтёров ремеслу. — Иди поешь, я сам тут уберу, — скомандовал он. — Жди меня в таверне. Словом «таверна» мы, гоблины, подразумевали довольно просторный отсек пещеры, в котором был костёр и камни вместо стульев. Шёпот гордился тем, что именно он придумал называть это место именно так. Ведь он не родился в шахте, как я. Он был пойман людьми, которые охотились на гоблинов с целью продажи в рабство. Но к тому времени Шёпоту было уже десять лет. Он неплохо разжился в своём племени, но, к сожалению, зря — раз оказался тут.

Я побрёл в таверну. Ноги несли сами, голова была пустая. Внутри меня что-то оборвалось и болталось. Мне казалось, что не у Пепла, а у меня вырвали сердце и наступили на него. Таверна встретила меня треском костра. Гоблины ели похлёбку — картошка, мясо, чуть-чуть овощей. Её пресный запах и вкус я буду помнить всю жизнь. Каждый из сидящих вокруг костра бросил на меня беглый пугливый взгляд. Тут не принято смотреть друг на друга. Гоблины сразу всё поняли. Обречённый взгляд, полный ужаса, в шахте мог говорить только об одном. Смерть. Либо Гринго скоро умрёт, либо кто-то из его окружения уже умер. Так подумали гоблины. Я молча сел на камень и посмотрел на костёр. Костер горел ярко. Невыносимо ярко. Я чувствовал себя ужасно слабым, и такой яркий свет напоминал мне о надсмотрщике. А я — скорее уголь. Практически догоревший. И тут мой взгляд упал на один из углей. Он не был похож на другие. Он был красным. Я смотрел на него и думал. Может ли такой маленький, но красный уголь противостоять всему костру? Нет. А несколько таких углей? На этом моменте ко мне подошёл Шёпот.

Шёпот опустился на камень рядом со мной. Протянул миску. — Ешь. Я не пошевелился. Смотрел на красный уголь в костре. — Пепел бы не хотел, чтобы ты сдох с голоду, — сказал он тихо. — Пепел мёртв, — ответил я. Голос был чужой. — Его забили, пока я врал надсмотрщику. Я предал его. Зачем мне есть? Шёпот долго молчал. Потом вздохнул. — Если ты не будешь есть, у тебя не будет сил работать. Как ты думаешь, сколько я потерял? Сначала племя. Слабых убили, сильных в шахту отправили. Потом сама шахта. Все, кого я знал из племени, погибли. Остался я. И вы — поколение, выросшее в шахтах. Знал бы ты, как я мучился. Совсем один. Среди вас. Слишком старый, чтобы работать. И что же я сделал? Я проглотил свою злобу и месть, чтобы выжить. Стал общаться с надсмотрщиками. Стал делать всё, чтобы выжить. Выжил ли ты сегодня? Выжил. Это главное. Я смотрел в костёр. Красный уголь всё ещё горел. — Зачем же мне жизнь, в которой нужно выживать? Изо дня в день одно и то же. Страх. Крики. Звуки кирок. Шёпот покачал головой. — Знаешь, когда ты знаешь, что произойдёт завтра… Это может быть лучше, чем прыгнуть в неизвестность и потерять всё. Я знаю, что проснусь. Знаю, что буду учить шпану работать. Знаю, что съем и когда лягу спать. На воле такого нет. Нет постоянства. Есть только смерть. Я поднял на него глаза. — Тут ты умрёшь даже не своей смертью. — Малой, ты не знаешь жизни наверху. Свобода… Что она тебе даст? Я выпрямился. Слова вырвались сами, раньше, чем я успел их обдумать. — Саму свободу. Делать, что я захочу. А не что хотят надсмотрщики. Шёпот замолчал. Долго смотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я раньше не видел. Он будто вспоминал себя, когда был в таком же возрасте, как я. Он задумался. — Я тут главный. Самый старый гоблин. Такой участи я желал своему народу? Он проглотил комок в горле. — Все эти годы я думал только о своей шкуре, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Пора подумать и о других. Я же помню… — он продолжил, глядя в костёр, но видя что-то другое, далёкое. — Свет от солнца. Я помню горы, в которых жило моё племя. Я помню много того, чего нет тут. Он замолчал. Что-то внутри него надломилось. Будто признание своего бездействия за все эти годы ударило его сильнее плети. Шёпот покачнулся и упал, держась за сердце. Я вскочил. — Шёпот! Он лежал на каменном полу, скрючившись. Глаза были открыты. Он смотрел в потолок пещеры, но видел, наверное, те самые горы. — Я расскажу тебе, — прошептал он. — Всё, что помню.

— То, что я вижу в тебе сейчас, — это яд. Яд надежды и свободы. Сколько раз за все эти годы я думал, что это яд, который проникает в таких гоблинов, как ты, и зарождает чувства. Обычно они пытались бунтовать, и все из них умирали. Сначала ненависть из-за потери близкого, потом желание свободы, а потом надежда на эту свободу… За все эти годы я понял, что это всё бред, придуманный людьми для людей. Но сейчас… Он замолчал. Смотрел на меня, будто видел впервые. — Сейчас я вижу тебя. И ракушка тоже видит. — Всё, что я знаю о мире, из которого я выбрался в эту клетку… Там часто происходят наводнения. Если мне не изменяет память, из-за наводнений на города нападают подводные монстры. Обычно материк сдерживает их, но во время наводнений города на время могут погрузиться во тьму. Из-за наводнения моему племени пришлось перебираться на другие земли. Там нас и поймали люди. Однако шаман нашего племени, старая женщина, которая дожила до ста лет, на смертном одре отдала мне особую ракушку. — Ракушку? Что это такое? — Плоды моря. А море — это там, где очень много воды. Сам, надеюсь, когда-нибудь увидишь. Эта ракушка поддерживала в ней жизнь, а теперь поддерживает её и во мне. Он достал из складок своей рваной одежды странную ракушку. Я протянул руку и тронул её пальцами. Она была тёплая. И чуть заметно дрожала. — Зачем ты мне всё это рассказываешь? Шёпот посмотрел на ракушку, потом на меня. Глаза его были усталые, но ясные. — Я чувствую, что ракушка стремится попасть к тебе. Она больше не хочет поддерживать во мне жизнь. Возьми её. Говорят, её носят только высшие существа этого мира. Он вложил ракушку в мою ладонь. Я вздрогнул — она задрожала сильнее, будто узнала меня. Или будто проснулась. — Я чувствую, что ракушка решила перейти к тебе после нашего разговора. Она устала пылиться под землёй. Её цель — сделать тебя королём. Я смотрел на ракушку. Она лежала в моей ладони, тёплая и живая. И вдруг я почувствовал голос в своей голове. Красивый голос обрушился на меня, и я вспомнил, что единственный похожий голос я слышал от своей матери. Она умерла, рожая таких, как я, пачками. Но она дала мне имя. Гринго. Этот голос говорил мне: «Тебя ждут большие свершения и великие дела. Даже гоблин может стать чем-то большим».

После того как голос сказал мне всё это, я увидел, как старик замер. Из него будто стала высасываться жизнь. Он побледнел, а потом я увидел, как он стал засыхать. Он умер, превратившись в пепел. Мне было сложно перенести вторую смерть за один день. Я встал и направился в барак. Другие гоблины ужаснулись. Они впервые видели такую странную смерть, но сидели довольно далеко от нас, поэтому не услышали наш разговор. — Гринго, что это с Шёпотом? Как мы теперь без него? Что это за болезнь? Гоблины подняли кирки, думая, что я во всём виноват. Что это я убил его. — Мы живы благодаря тому, что он задабривал надсмотрщиков! Из-за тебя они теперь будут лупить нас сильнее! Я молча прошёл мимо. В моём сердце что-то сгущалось. Я дошёл до барака и начал думать. Хм. Ракушка. Смерть Пепла и Шёпота. Скоро будут вопросы ко мне. Гоблины всё видели, и за лишнюю порцию супа они скажут, что это я убил Шёпота, любимца надсмотрщиков. Может быть, побег? Бунт? Свобода? Надежда? Всё это мне не нужно. Лучше подохну тут как старик. Думая над этим, я лёг на кровать Пепла. Положил руку под камень, служивший подушкой, и почувствовал, что что-то касается моих пальцев. Я достал это. Маленький уголь в форме треугольника. В три года Пепел нашёл его, и это стало его вещью, которой он очень гордился. Иногда он смотрел на него и пересказывал снова и снова одну и ту же историю. «Бил я киркой, как всегда, и смотрю — уголь формой странной! Вот повезло мне!» Я сжал этот уголь в кулаке. Он хрустнул и рассыпался в пыль. Впервые в жизни я позволил себе улыбнуться. Так же, как улыбался толстый Ренни. — Бунт, — сказал я вслух. — Значит, бунт. И почувствовал, как глаза наливаются ненавистью.

Глава 2. Бунт

Моя ненависть начинает отступать, когда я слышу множество шагов, направляющихся в бараки. Гоблины спешат на свои нары — каждую ночь все меняются койками. Не знаю, откуда пошла эта традиция, но она существовала с моего рождения. Через несколько минут толпа уже начала располагаться, шумно обсуждать что-то и смеяться. До отбоя час, так что все хотят хоть немного развлечься перед сном. Никто не хочет жить только работой, поэтому некоторые шепчутся друг с другом на нарах в полутьме, даже после отбоя, что является грубым нарушением.

Меня окружила небольшая группа гоблинов. Все они смотрели на меня враждебно и даже немного умоляюще.

Самый большой из них подошёл ко мне.

— Почему ты сбежал? Что стало с Шёпотом?

Я застыл. Как им сказать то, что я видел и слышал? Многие могут не поверить.

Вопрос прозвучал так громко, что другие гоблины отложили свои разговоры и грозно уставились на меня.

Я чувствовал безысходность. Панику, которая зарождалась с каждым вдохом любого из нас.

— Шёпот умер своей смертью, — сказал я. — Он ненормально долго жил для таких, как мы. Странная вещь поддерживала в нём жизнь.

— Что за странная вещь? — спросил Кривой, слегка надавливая на шрамы, полученные от Ренни.

— Ракушка, — сказал я и достал из-за пазухи этот предмет.

— Никогда раньше не видел такой вещички, — произнёс самый крупный гоблин по имени Тихий.

Остальные молчали. Смотрели на ракушку в моей ладони. Она чуть заметно дрожала, будто чувствовала на себе взгляды.

Вдруг крик грохотом пронёсся по всей шахте. Кричал Ренни, и в его крике чувствовалась ярость и горечь потери. Я услышал стремительные шаги в сторону бараков.

Передо мной оказались двое: Ренни и Оскар.

Красные глаза Ренни говорили о том, что надсмотрщик опять напился. А когда он напивается, то начинает бить всех без разбора.

Оскар, второй надсмотрщик, стоял чуть покачиваясь. Он был худой и бледный. Во время его смен он не был жесток с нами, просто пытался выполнять свою работу. Однако сейчас выпившему Оскару нравилась злость Ренни. Было ощутимо, что он чувствует силу — как в себе, так и в Ренни. Силу, способную убить кого угодно.

— Кто это сделал? — спросил Ренни, таща за собой высохший труп Шёпота, отчасти напоминающий мумию.

Гоблины начали трусливо расступаться, пока наконец я не встретился глазами с убийцами.

— Значит, это был ты? Я знал, что в истории с Пеплом что-то нечисто. Теперь я забью не только его, как собаку, но и тебя.

Адреналин начал вырабатываться незамедлительно.

Я увидел, как Ренни бежит на меня, и время на миг будто остановилось.

Плеть уже начала набирать замах в мою сторону.

Я крикнул:

— Я убью тебя!

Схватился за кирку, что лежала у изголовья нары, и тоже побежал на него.

Повисла гробовая тишина. Некоторые гоблины забились под нары, другие смотрели и думали, что с ними будет. Накажут же всех.

Вдруг я услышал женский голос, что говорил со мной ранее.

«Не отступай. Бей. За Шёпота. За Пепла. За себя, Гринго».

В ту минуту, когда я практически вплотную подошёл к Ренни, я почувствовал удар. Удар плети, который жестко обрушился на меня в области шеи и ключицы.

Сколько раз в своей жизни я чувствовал его. Сколько раз я его терпел, вжавшись в пол и защищая жизненно важные органы.

Сегодня я не буду терпеть.

Сегодня я отомщу за всех, кто погиб от его руки.

Я набрал всю мощь, всю злость, что копилась во мне, и обрушил ржавую кирку прямо в огромное пузо толстяка. Ракушка будто бы начала радоваться — за вибрировала у меня за пазухой.

Ренни, может, даже не понял, как умер. Но когда я вытаскивал кирку, чтобы нанести второй удар, я увидел, как на конце её показываются кишки. Они выходили прямо вместе с ней.

Лицо Ренни, что минуту назад было наполнено злобой, начало напоминать лицо невинного ребёнка. Ребёнка, который боится. Моё лицо, наоборот, приняло ту самую надменную улыбку, с которой ходил Ренни каждый день, избивая нас всех. Я смотрел ему прямо в глаза. — Это меньшая из пыток, что ты можешь получить, ублюдок. Ты не достоин быстрой смерти, — сказал я и плюнул на него так же, как он на Пепла. Я уже хотел окончательно вытащить кирку из падающей туши, но она не выходила. Твёрдо засев в пузе Ренни, она тянула меня вниз. Я начал падать вместе с ним, не в силах удержать его здоровое тело. Лицо Оскара в этот момент нужно было видеть. Он много раз видел, как умирают слабые беззащитные гоблины. Но чтобы главный надсмотрщик за шахтой? Чтобы его убили так же, как гоблина? Такого он даже представить не мог. Алкоголь резко отпустил его. Он панически схватил хлыст. Направил сначала на меня, но, увидев, что я лежу под Ренни, как всадник под своей лошадью, не в силах поднять его, он направил хлыст на других гоблинов. — Вы все тут подохнете, твари! Это будет ваша могила!

Оскар замахнулся, и хлыст обрушился на ближайшего гоблина. Тот упал, зажимая рассечённое лицо. Следующий удар — по спине, по рукам, по головам. Оскар бил без разбора, в панике, в животном страхе. Он не хотел убивать. Он просто хотел, чтобы они исчезли. Чтобы этот кошмар закончился. Я лежал под тушей Ренни и не мог пошевелиться. Кирка всё ещё торчала из его пуза, пригвоздив меня к полу. Я видел, как падают гоблины. Слышал их вопли. И что-то во мне взорвалось. — А помните девчонку?! — заорал я, срывая голос. — Ту, что уснула на работе?! Её забили до смерти! Просто за то, что она закрыла глаза! Хлыст свистнул снова. Кто-то вскрикнул. — А помните бабку?! Ту, что готовила нам еду! Ренни захотел жрать после отбоя! Еды не осталось — и её убили! Просто убили! За то, что она нас кормила! Оскар повернулся на мой голос. В его глазах метались безумие и ужас. Он шагнул ко мне, поднимая хлыст. — А помните Быка?! — заорал я ещё громче. — Самого крепкого из нас! Ему дали двойную норму, потому что он был крупный! А когда он не смог — его убили! Как скотину! Что-то треснуло в воздухе. Тихий — огромный, молчаливый Тихий — шагнул вперёд и поймал хлыст голой рукой. Ремень обвился вокруг его ладони, впился в кожу, разрывая плоть. Тихий взвыл от боли. По его лицу текли слёзы. — Бык был моим братом! — заревел он, не отпуская хлыст. — БЕЙ ЕГО! И тут Кривой очнулся. Тот самый Кривой, что минуту назад вжимался в стену, парализованный страхом. Он подскочил к Оскару и со всей дури вмазал кирку прямо ему в шею. Хруст. Оскар захрипел. Хлыст выпал из его руки. Он схватился за горло, из которого хлестала кровь, и начал оседать. И тогда пошли остальные. Кривой ударил ещё раз. Потом ещё. Кто-то подбежал с другой стороны и вонзил кирку в грудь Оскара. Кто-то — в спину. Кто-то просто пинал уже мёртвое тело, выплёскивая годы страха и унижения. А потом они переключились на Ренни. Я всё ещё лежал под ним. Чьи-то руки схватили меня за плечи и вытащили из-под туши. Кирка с чавканьем вышла из пуза вместе со мной. Меня поставили на ноги. Я покачнулся, но устоял. Вокруг меня гоблины добивали мёртвых надсмотрщиков. Кирки поднимались и опускались снова и снова. Кровь летела на стены, на нары, на лица. Никто не говорил. Только хриплое дыхание и влажные удары. Я стоял и смотрел. Ракушка за пазухой дрожала — но теперь не от страха. Она будто пела. Тихо, внутри меня. Я поднял руку. Гоблины остановились. По очереди. Тяжело дыша, они повернулись ко мне. В их глазах была кровь. И вопрос. Я посмотрел на труп Ренни. Потом на труп Оскара. Потом на своих братьев.

Я посмотрел на труп Оскара. Потом на своих братьев.

Я заговорил, тяжело дыша от удара плети, что попал мне по ключице:

— Нужно спасаться. Нужно выходить наружу. Нужно убить владельца шахты, который тоже не прочь был поиздеваться над нами. Нужно понять, что ждёт нас наверху.

Тихий шагнул ко мне. Его рука всё ещё кровоточила после хлыста, но он не обращал на это внимания. Он смотрел мне прямо в глаза.

— Спасибо, Гринго. Я отомстил за своего брата. Та боль, что жила внутри меня год после его смерти… Она уходит. Я чувствую, что теперь наша жизнь будто начинает строиться, а не ломаться. Это всё благодаря тебе.

Остальные молчали. Но в их глазах больше не было страха. Только угли. Красные, как тот, что я видел в костре.

Я собрал всех вокруг себя. — Парни, перевяжите друг друга чем-нибудь, чтобы раны сильно не кровоточили. Нам нужно выдвигаться прямо сейчас. Потом может не быть этого момента. Я хотел сказать что-то ещё, но мир покачнулся. Удар плети по ключице, вес туши Ренни, кровь, крики — всё это навалилось разом. Ноги подкосились, и я упал, тяжело дыша. Темнота накрыла меня быстрее, чем я успел испугаться. Гоблины замерли. Тихий шагнул ко мне, присел, потрогал плечо. — Живой. Просто уснул. Он выпрямился и посмотрел на остальных. — Перевязываемся. И ждём, пока он очнётся. Без него мы не выйдем. Никто не спорил. Кривой уже рвал какую-то тряпку на полосы. Кто-то протянул ему ещё одну. Тихий стоял надо мной и смотрел в темноту штольни — туда, где когда-то был выход. Не знаю, через сколько я проснулся, но увидел повязку, что старательно обёртывали вокруг моей раны. — Сколько прошло времени? — спросил я и почувствовал, как адреналин ударил в кровь. — Минут тридцать, — сказал кто-то. Я смотрел, как гоблины собираются. Кто-то разговаривал, кто-то ел остатки после ужина, принеся котёл в барак. Я чувствовал, что что-то меняется. — Парни, готовы? — спросил я. Мне помогли встать. Я со своей толпой медленным шагом направился к чёртову выходу из шахты. Никто из нас никогда не был там, не заходил так близко к поверхности. Были те, кто пытался хоть что-то выяснить про это место. Они умирали загадочной для нас смертью. Мы находили их со стрелой в горле или в голове. Один раз кто-то из нас спросил у надсмотрщиков, что это за оружие. Всю жизнь мы видели только плеть и кирки, иногда мечи, которыми владелец шахты орудовал над нами в моменты, когда приходил сюда. — Это стрела. Те, кто охраняют шахты, могут стрелять мечами с большого расстояния и весьма точно, — сказал надсмотрщик и, чтобы не терять иерархию в своём маленьком шахтёрском мире, добавил: — Понятно тебе, тварь? Я вспомнил об этом разговоре случайно. Я сидел рядом с тем гоблином, что спрашивал. Это было месяца три назад. Я остановился и поднял руку. Гоблины замерли за моей спиной. — Нужно передвигаться максимально тихо. Шахту охраняют.

Мы подошли вплотную к двери, что отделяла нас, гоблинов, от мира, который ждёт наверху. В двери было маленькое оконце. Меня подсадили, и я увидел двух людей, стоявших спинами к входу в шахту. Я чувствовал, что дверь не заперта — надсмотрщики не выходили из шахты и не закрывали её.

Вдруг я услышал голоса. Люди были одеты так, будто углю придали какую-то форму и одели их в неё. Позже я узнал, что это латные доспехи. За спинами у них торчали деревянные вытянутые палки — луки, и стрелы, те самые, что мы находили в глотках гоблинов, которые интересовались этим местом.

— Ну что, этот чёртов Ренни и Оскар так долго? Почему мы должны их ждать? Всякий раз напьются, пойдут в шахту ночью и начнут там убивать этих гоблинов. А нам платят за то, что мы их ждём? Нет, смена уже кончилась час назад.

— Может, пойдём проверим их? — спросил один из людей.

Второй ответил:

— Нет, нельзя. По правилам нам нельзя входить в шахту. Только останавливать путников, что случайно заходят в эти земли, да убивать полуросликов, что выходят из шахты.

После услышанного я бесшумно спрыгнул и подозвал гоблинов подальше от двери, чтобы наш разговор не услышали. — Там стоят двое. Они могут убить нас с расстояния. Нужно придумать план, как убить их и вырваться наружу, пока маленькие мечи не оказались в наших глотках.

Тихий посмотрел на меня, потом на дверь, потом на Кривого.

— Их двое. Нас много. У них луки. У нас кирки. Если мы выйдем все разом, они успеют убить двоих, может, троих. Остальные добегут.

— И погибнут, — сказал кто-то сзади.

Тихий кивнул.

— Да. Но если мы не выйдем, погибнут все. Надсмотрщики уже мертвы. Утром придут другие. Нас найдут и забьют до единого.

Повисла тишина.

Кривой почесал шрамы на спине и вдруг сказал:

— А если не выходить? Если заставить их войти?

Все повернулись к нему.

— Дверь не заперта, — продолжил он. — Мы откроем её на палец. Я закричу, будто меня бьют. Они услышат. Ренни и Оскар часто били нас по ночам. Они привыкли к крикам. Один из них заглянет в щель. Увидит меня — окровавленного, ползущего к выходу. Захочет добить. Или просто оттащить обратно, чтобы Ренни не отвлекался. Он шагнёт внутрь. А тут мы.

Тихий медленно кивнул.

— Один зайдёт. Второй останется снаружи.

— Второго я беру на себя, — сказал я. — Когда первый зайдёт и вы его схватите, второй на секунду растеряется. В эту секунду я выскочу и ударю. Киркой. В голову. Чтобы не закричал.

Кривой посмотрел на меня.

— Ты еле стоишь на ногах.

— Значит, у меня одна попытка.

Тихий выпрямился.

— Я ловлю того, кто зайдёт. Кривой бьёт. Остальные ждут в темноте. Если что-то пойдёт не так — наваливаемся все разом. Кричим громче. Пусть думают, что Ренни опять зверствует.

Я оглядел их. Грязные, перевязанные тряпками, с ржавыми кирками в дрожащих руках.

— Готовы?

Никто не ответил. Но Кривой уже пошёл к двери.

Кривой подошёл к двери. Положил дрожащую руку на край. Оглянулся на нас. Я кивнул. Он приоткрыл створку — совсем чуть-чуть, на палец. И закричал. Это был жуткий крик. Так кричат, когда плеть рвёт кожу на спине. Когда бьют по рёбрам. Когда уже нет сил терпеть, но тело ещё живо и орёт само, без разрешения. — А-а-а! Хватит! Прошу! А-а-а! Он кричал и колотил ладонью по каменному полу. Я видел, как напряглись спины гоблинов за моей спиной. Они узнавали этот крик. Каждый из них издавал его хотя бы раз в жизни. Снаружи послышались голоса. — Опять Ренни лютует. — Пошли глянем. Шаги. Ближе. Ближе. Дверь дрогнула. Стражник потянул её на себя, заглядывая в щель. — Эй, Ренни, прекращай. Меня семья уже час как ждёт. Он шагнул внутрь. Один шаг. Всего один. И в этот миг Тихий вышел из темноты. Огромный, молчаливый, с окровавленной ладонью, он схватил человека за руку и потянул в темноту шахты. Стражник даже не успел вскрикнуть. Кривой тут же перестал кричать. Подскочил и вогнал кирку стражнику в бедро. Тот взвыл, начал падать. А я уже летел к двери. Второй стражник стоял в проёме. Он увидел, как его товарищ исчез в темноте, услышал его вой — и не растерялся. Когда я выскочил на него с занесённой киркой, он даже не отшатнулся. Он сделал короткое движение корпусом — и его кулак, закованный в железную перчатку, вошёл мне точно в солнечное сплетение. Я не вскрикнул. Я перестал дышать. Мир схлопнулся в одну точку. Кирка выпала из рук. Я рухнул на колени, хватая ртом пустоту. Лёгкие горели. Глаза застилала пелена. Стражник стоял надо мной. Он не спешил. Спокойно достал меч — короткий, широкий, заточенный с одного края. Поднял его надо мной, целясь в шею. — Грязная тварь, — сказал он. Я смотрел на лезвие и не мог вдохнуть. А потом из темноты открытой двери вылетело пять кирок. Они летели не вместе. Одна за другой. Первая ударила стражника в плечо, развернув его. Вторая — в грудь, пробив доспех. Третья вонзилась в бок. Четвёртая попала в бедро. Пятая — прямо в лицо. Стражник, забитый кирками, рухнул в грязь. Он был похож на растерзанного железного жука. Я смог вдохнуть. Воздух был совсем другой. Я чувствовал, насколько он чист. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Мне как будто дали двойную миску похлёбки, что намного вкуснее и сытнее. Я огляделся. Маленькая гора, что уходила вглубь, разделяла дверью такой прекрасный мир от нашей зловонной шахты. Воздух опять ударил мне в голову, будто опьяняя. Я сидел, оглядывался, трогал землю, на которую упал, и чувствовал себя превосходно. Я сделал то, о чём даже не мечтал. Другие гоблины, добив первого стражника, медленно, боясь всего, что видят, чувствуют и ощущают, стали выходить из шахты и садиться рядом со мной. Один, два, десять, двадцать полуросликов, таких же, как я, окружали меня. Мы все в страхе смотрели наверх и подсознательно что-то ощущали. Мне кажется, впервые в жизни мы увидели настоящую красоту. Небо. Огромное величественное создание, что, может быть, также смотрело на нас. Звёзды не мигали нам, но горели очень ярко. Гоблины заворожённо смотрели на всё это, боясь оторваться, проснуться и понять, что это был всего лишь сон.

Глава 3. Поверхность

Вскоре наш взор стал падать всё ниже и ниже — к соснам, к маленькой поляне и наконец к небольшому дому, что стоял около шахты. В нём горели фонари, а значит, там кто-то должен был находиться.

Некоторые из нас начали вставать и подходить ближе к соснам, чтобы потрогать деревья, уходившие высоко в небо. Другие гоблины крадучись приблизились к дому, рассматривая и трогая стёкла и узоры на камнях. Этот мир был странен и непонятен для всех нас, но в нас что-то просыпалось.

Воспоминания нахлынули на нас, и мы вспомнили сны. Сны снились нам безумно редко — работа слишком сильно била по нашему здоровью. Никто не рассказывал о снах и быстро забывал их. В шахте они считались плохим знаком. Но сейчас…

Кривой вскрикнул:

— Мне это снилось! Снились такие же постройки, их было много. Я смотрел на такие дома!

Другие тоже начали вспоминать те крупицы, что были заложены в нас через сны. В скором времени многие заговорили о море, о соснах, о городах, в которых они оказывались раньше.

Только я, напрягая лобные доли, не мог вспомнить ничего путного. Никаких подсказок, никаких событий, что происходили когда-то. Давным-давно я вбил себе в голову, что смотреть сказки по ночам — ужасно. Утром сказка заканчивается, и начинается ещё один невыносимый день. Сны давали надежду, которую шахта стирала. Временную надежду, что так быстро рвётся с пробуждением.

Вдруг я услышал голос ракушки. Она сказала мне зайти внутрь этого маленького дома.

Я медленно поднялся, покачиваясь, и побрёл в сторону сооружения.

Тихий заволновался за меня, за мои раны, и поспешно подхватил меня за руку, чтобы мне было легче добраться.

— Как ты? — спросил он, посмотрев на повязку, уже полную крови.

— Нормально, — ответил я. — Сейчас нужно думать не о себе, а о других.

Через пару мгновений мы дошли до двери. Тихий пнул её, и она, скрипя, поддалась его ноге.

Мы вошли и увидели бумаги, разбросанные по всему дому. На столе стояла бутылка эля и лежали какие-то рукописи. На кровати спал человек. Он был небольшого роста и не похож ни на надзирателей, ни на охранников шахты. — Похоже, он выпил и заснул, — сказал я. — Нужно осмотреться. Кроме рукописей, на полках я увидел книги. Потом лестницу на второй этаж и камин на первом этаже, в котором уже догорали угли. Никто из нас не умел читать, кроме Шёпота. Все эти чёрточки казались нам бесполезными. Тихий уже давно поднял меч охранника шахты и сейчас поднёс его к горлу невысокого человека. Вдруг женский голос пронзил моё сознание. «Не убивай его. Он невиновен». Я остановил Тихого и сказал: — Этот человек может нам понадобиться. Пока осмотрим подвал и второй этаж. Гоблины начали входить в дом. Мы договорились, что Кривой будет охранять человека, а остальные осмотрят подвал и второй этаж.

На втором этаже мы увидели комнату с кроватями, одежду людей — видимо, сменную, в которой они как раз шли к своим семьям, — и стулья, на которых лежали короткие мечи, ножи и кошельки. — Забрать всё, — сказал я и впервые в жизни лёг не на нары, а на нормальную удобную кровать. Лёжа на ней, я почувствовал, будто мою больную спину унесли куда-то вдаль. Было очень удобно. Ко мне подошли гоблины, уже осмотревшие подвал. — Там еда. Разная. Я такой ещё не видел. Жёлтая круглая головка, листья, огромные куски вяленого мяса. По моим подсчётам, еды там месяца на три, — сказал Шустрый. Шустрый был самым быстрым из нас. Бывало, он уворачивался от плети надсмотрщиков и убегал в бараки.

Спустившись в низ, я подошёл к спящему человеку

Я тормошил его за плечо, пока он не открыл глаза. Мутные, с красными прожилками. Он посмотрел на меня, потом на Тихого с мечом у своего горла, потом на гоблинов, что уже расставляли на столе еду. И улыбнулся. Не испуганно. Не злобно. А как ребёнок, которого разбудили посреди сладкого сна. — Кто ты? — спросил я. Он сел на кровати, потёр лицо ладонями, зевнул. — Я человек. Работаю тут. — Ты знаешь о гоблинах, что были в шахте? Он посмотрел на меня внимательнее. Улыбка стала чуть грустнее. — Мало знаю о вас. Я занимаюсь бумагами владельца шахты. Составляю договоры, слежу, чтобы угля было строго по контрактам. Владелец продаёт уголь своим друзьям, влиятельным особам, да и в мэрию города. Я молчал. Он говорил спокойно, будто мы с ним старые знакомые, а не гоблин и человек, один из которых только что выбрался из рабства, а второй должен был бы орать от ужаса. — Как тебя зовут? — спросил я. — Люди зовут меня Берт. А вы? У вас есть имена? Я не ответил. Вместо этого я начал спрашивать обо всём, о чём не знал раньше. — Где мы живём? — спросил я. Берт пожал плечами. — На планете. Она называется Земля. — Планета? — Большой шар. Огромный. Летает в пустоте вокруг ещё большего огненного шара — Солнца. Я попытался представить. Шар. Летает. В пустоте. В голове не укладывалось, но я кивнул. В шахте тоже многое не укладывалось, пока не увидишь своими глазами. — А что такое Земля? Кроме шара? — Земля — это всё. Горы, леса, моря, города. Люди, эльфы, гномы, орки, гоблины. Всякие твари. Всё это на Земле. — И мы на ней? Гоблины? — Да и вы. Обычно вы живёте племенами. Я замолчал. Гоблины за столом тоже притихли, слушая. — Какой сейчас год? — спросил я. Шёпот когда-то говорил, что люди считают время годами. Я не понимал зачем. — Тысяча сто тридцать пятый, — ответил Берт. — Зачем вам считать время? — Чтобы знать, сколько нам лет. — А зачем вам это знать? Берт на мгновение задумался. Потом улыбнулся — не насмешливо, а как-то тепло. — Знаешь, Гринго… Люди боятся смерти. Но ещё больше мы боимся исчезнуть незаметно. Прожить и не оставить следа. Годы помогают нам помнить. Помнить, когда мы родились, когда полюбили, когда потеряли. Это как… как зарубки на стене. Чтобы не забыть, что мы были. Я смотрел на него и пытался понять. В шахте никто не считал годы. Мы просто были. А потом нас не было. И никто не помнил. Иногда он замолкал и смотрел на гоблинов за столом. А там происходило что-то невероятное. Шустрый первым решился взять кусок вяленого мяса. Он поднёс его к носу, понюхал, потом осторожно лизнул. Глаза его расширились. Он откусил — и замер. По щеке потекла слеза. Он жевал, глотал и снова откусывал, не в силах остановиться. Другие смотрели на него, а потом набросились на еду сами. Кто-то рвал руками жёлтую головку сыра и запихивал в рот. Кто-то давился хлебом, потому что никогда не ел ничего мягче похлёбки. Кто-то просто сидел и плакал, держа в руках лист салата, и не знал, что с ним делать. Берт смотрел на них. Меч Тихого всё ещё был рядом с его шеей, но он спокойно встал. Тихий напрягся, но я покачал головой — пусть. Берт подошёл к столу, взял хлеб, отрезал сыр, положил сверху и протянул Кривому. — Так вкуснее, — сказал он. — Попробуй. Кривой взял бутерброд дрожащими руками. Откусил. И зажмурился. Берт удовлетворённо кивнул, потом потянулся к бутылке эля, что стояла на столе. — Ты куда? — спросил Тихий. — Опохмелиться, — ответил Берт с той же невинной улыбкой. — Голова трещит. А вам, кстати, тоже советую. Немного. С непривычки может быть... интересно. Он налил себе кружку, сделал глоток и выдохнул. — Ну что, Гринго. Ты вроде главный. Спрашивай ещё. Я расскажу всё, что знаю. В конце концов, вы меня не убили. А могли бы. Значит, я вам должен. Кривой, дожёвывая бутерброд, вдруг спросил: — А почему небо синее? Берт улыбнулся. — Свет от Солнца так падает. Рассеивается. Сложно объяснить. Просто представь, что воздух — как вода, только прозрачная, и свет в ней играет. Кривой кивнул, будто понял. Я был уверен, что он не понял ничего, как и я. — А что такое море? — спросил Шустрый, облизывая пальцы от сыра. — Море — это очень много воды. Солёной. Так много, что берегов не видно. И там живут твари. Большие. Иногда они выходят на сушу, когда наводнения. Я вспомнил слова Шёпота. Наводнения. Подводные монстры. Значит, правда. — А города? — спросил я. — Ты говорил, уголь идёт в город. Что там? Берт налил себе ещё. — Город — это много домов. Больших, из камня и дерева. Там живут тысячи людей. Рынки, лавки, кузницы, таверны. Замок есть, там сидит лорд. Он правит этими землями. — Лорд — это король? — Почти. Король — над всеми лордами. Но он далеко. Лорд — ближе.

Я перестал спрашивать у него что-либо, и, видя это, Берт стал рассказывать сам. Он откинулся на спинку стула, взял со стола маленькую копчёную рыбёшку, покрутил её в пальцах. — Ходят легенды, что когда-то давно существовал только океан. Огромный, бескрайний. И там жили монстры, рыбы. — Он поднял рыбёшку повыше. — Как эта, только человеческого роста или ростом с дом, с шахту. Так вот. В этом океане жили монстры, эти рыбы. Одна рыба пожирала другую, и так они росли и эволюционировали, становясь быстрее, больше, сильнее. Всё закончилось тогда, когда две огромные твари величиной с материк столкнулись в битве. Но в ней не было победивших. Две твари нанесли друг другу смертельные раны, из-за чего они погибли. Через много столетий остался лишь скелет каждой из них, и на нём начала зарождаться жизнь. Трава, деревья, вскоре и различные расы. До сих пор одна гора полностью состоит из скелета одной из этих тварей. Её кости уходят далеко в небо. Эту тварь мудрецы и жрецы, будто договорившись друг с другом по всем уголкам нашего континента, называют Левиафаном. Другую тварь называют Ктулху. Никто ещё не смог добраться до другого материка. Все, кто пытались, давно умерли. С тех пор как две твари сразились, волны, цунами и землетрясения не дали другим рыбам эволюционировать до размера этих огромных монстров. Много кто из них умер, но осталось такое же бесчисленное множество. Разные лорды или вожди племён часто отправляют группы кораблей с охотниками, чтобы убить одну из них. Обычно никто не возвращается, но бывает, один-два человека выживут. Тех людей, кто охотится на этих тварей, называют охотниками. Они сдают специальный экзамен, чтобы доказать, что готовы победить несокрушимых властителей моря. Говорят, что мясо особо крупных особей продлевает жизнь, ещё оно необычно вкусное. Из костей таких тварей можно сделать мечи, луки, стрелы — оружие, что способно протыкать любую броню и убивать таких же тварей. Кожа у них очень толстая. Ну, в зависимости от типа монстра, в общем. — Откуда ты столько знаешь обо всём этом? — спросил я. Берт посмотрел куда-то в сторону, будто в стену, но на самом деле — далеко за неё. Он вдруг перестал улыбаться. — Дело в том, что мой отец был юнгой на корабле охотников. Перед последней поездкой он сказал мне, чтобы я никогда не совался в море. «Лучше пусть читает книжки и станет умным», — говорил он. Он не хотел, чтобы я выбрал его путь и участь. После этого разговора он не вернулся из плаванья. Половина корабля приехала с одним еле живым охотником, что говорил о твари, зубы которой размером с корабль.

— Что такое материк и как вообще делятся города? — спросил я. Берт поднялся, взял какую-то карту и начал объяснять. — Вот карта. Я увидел карту материка. На севере были царства людей, гномов, эльфов, — объяснял он. На юге были царства орков, гоблинов, нежити и помечены небольшие города и столицы. — А что в середине? — спросил я, показывая на пробел в карте. — Дело в том, что с давних времён идёт война между расами. Между севером и югом за Срединную землю. На ней происходят нескончаемые битвы, что никогда не закончатся. Я увидел маленькую отметку города на юго-востоке Срединной земли. — Что это такое? — спросил я. — Это город, в котором рады любой расе. Через него происходят поставки разных ценностей с юга на север и с севера на юг. Например, на севере есть шахта золота, золото продают на юг, а на юге происходит добыча кожи, кожу доставляют на север. — Так, ну это более-менее понятно. Но если северу нужен юг, а югу — север, почему нельзя прекратить войну? Берт вздохнул. — Никто не может разделить Срединную землю поровну. Каждый хочет заполучить чуть больше земель. Плюс к этому с давних пор идёт вражда. Орки не могут выносить людей, а люди — орков. Поэтому договориться невозможно.

Вдруг Берт, будто проснувшись от алкоголя, встрепенулся и хлопнул себя по лбу. — Забыл сказать! Завтра придут надзиратели и сменные охранники шахты. Вам нужно убрать тела, чтобы никто ничего не заподозрил. Через неделю владелец шахты приедет, и начнётся проверка. Если узнает, что что-то не так, — начнётся бойня. Вы вряд ли сможете выиграть эту битву. — Что же нам делать, Берт? Он потёр подбородок, задумавшись. — Можете попробовать убить надсмотрщиков и охранников, и у вас будет неделя, чтобы убежать или подготовиться встретить владельца шахты. Тут всего две смены. Первую вы убили. Но что делать со второй? Я не знаю. Плюс к этому владелец узнает намного раньше о том, что что-то не так, если поставки угля резко прекратятся. Чтобы встретиться с владельцем, вам нужно работать эту неделю. Чтобы он не заподозрил ничего. Я кивнул. В голове была каша. — Нужно думать. А пока… нужно поспать хотя бы часа два. Берт обратил внимание на мою рану. Он наклонился и из-под кровати достал чистые бинты, спирт и какие-то мази. — Я обработаю твою рану. Тебе будет легче. Тихий тут же напрягся и поднёс меч ближе к горлу Берта. — Не доверяй ему, Гринго. Я посмотрел на Берта. Он не дёргался, не оправдывался. Просто ждал, держа бинты в руках. — У нас нет выбора, — сказал я. — Опусти меч. Тихий помедлил, но отступил. Я снял пропитанную кровью повязку и приблизился к Берту.

Глава 4. Выбор

После того как Берт обработал мою рану и тщательно забинтовал её, я попросил гоблинов спрятать трупы. Гоблины незамедлительно начали уносить тела в глубь шахты, куда обычно не заходят надсмотрщики. Одни взяли тряпки, другие швабры и начали старательно заметать следы крови. Я уснул, глядя на это, на скамейке около дома.

Разбудили меня часа через два, когда угольная пыль и земля были отмыты от крови.

— Как быстро сегодня придут люди? — спросил я.

— Часа через три-четыре, — ответил Берт. — Нужно придумать план. Их всего четверо будет, а нас тут около тридцати. Может, сделаем засаду в лесу?

— Засада? Что это?

— Если коротко, то это значит, что мы нападём из леса скрытно.

— План, наверное, хороший, но нам нужно выбрать место. К счастью для нас, лес довольно густой, мы отчасти зелёные, будем сливаться с деревьями, — сказал я.

Берт вышел на поляну перед домом и оглядел нас. Гоблины стояли неровным строем — кто с мечом, кто с ножом, кто просто с киркой. Глаза у всех были красные от недосыпа, но никто не жаловался.

— Значит так, — начал Берт. — Лес густой, это нам на руку. Вы зелёные, деревья зелёные. Если не шевелиться, вас не заметят, пока не станет поздно.

Он начертил палкой на земле дорогу, ведущую к шахте, и лес вдоль неё.

— Они пойдут здесь. Четверо. Обычно идут парами: двое впереди, двое чуть сзади. Разговаривают, смотрят под ноги, не ждут нападения. Их задача — дойти до шахты, сменить Ренни и Оскара, принять уголь. Они не воины. Просто охрана. Но мечами машут лучше вас.

Берт расставил нас по местам. Тихий и я — ближе всех к дороге, в кустах. Мы должны были ударить первыми, когда передняя пара поравняется с нами. Шустрый и ещё трое гоблинов — чуть дальше, чтобы отрезать заднюю пару. Остальные — вдоль дороги, на случай, если кто-то побежит.

— Главное — тишина, — повторил Берт. — Пока они не поравняются с Тихим, никто не дышит. Поняли?

Гоблины закивали.

Оставшиеся три часа мы тренировались. Берт показывал, как держать меч — не сжимать рукоять до судороги, бить не сверху, а колющим, в живот или в бок, где доспех тоньше. Я повторял за ним. Меч был тяжёлый, рука быстро уставала. Тихий схватывал на лету — он и раньше держал оружие, когда добивали охранников. Кривой предпочёл короткий нож, сказал, что так сподручнее.

Шустрый попросил лук. Берт показал ему, как натягивать тетиву, как целиться. Шустрый выстрелил три раза. Первая стрела ушла в небо, вторая воткнулась в землю у его ног, третья попала в ствол сосны. Он выругался и отбросил лук.

— Меч, — сказал он. — Дайте меч.

К назначенному часу мы заняли позиции. Лес пах смолой и сырой землёй. Я лежал в кустах рядом с Тихим, сжимая рукоять меча. Рана под повязкой ныла, но терпимо. Берт сказал, что мазь поможет, и я ему верил. Потому что выбора не было.

Вдалеке послышались голоса. Четверо. Шли не спеша, смеялись чему-то. Я разобрал слова: «Ренни опять нажрался», «Оскар небось уже храпит». Они, наверное, не знали, что это будет последний разговор в их жизни.

Тихий посмотрел на меня. Я кивнул.

Передняя пара поравнялась с кустами. Один из них, высокий, с рыжей бородой, на секунду остановился, будто что-то почувствовал. Но было поздно.

Тихий вылетел из кустов молча, как тень. Меч вошёл рыжему в бок — туда, где доспех расходился. Охранник даже не вскрикнул, только выдохнул и начал оседать. Я прыгнул на второго, вцепился в спину и ударил ножом в шею. Тот заорал, но крик оборвался бульканьем.

Задняя пара рванулась было вперёд, но Шустрый и его группа уже отрезали их. Один из охранников выхватил меч и замахнулся на Шустрого. Кривой не думал — просто вскочил и побежал. Меч он держал так, как показывал Берт. Удар вышел неловким, но попал в бедро. Охранник взвыл и упал на колено. Шустрый тут же добил его.

Четвёртый бросил меч и побежал обратно по дороге. Но далеко не ушёл — из кустов выскочили сразу пятеро гоблинов и повалили его на землю.

Через минуту всё было кончено. Лес снова затих, только где-то высоко в кронах шумел ветер.

Я стоял над телами и тяжело дышал. Меч в руке дрожал. Тихий подошёл, вытер свой меч о траву и посмотрел на меня.

— Неделя, — сказал он.

Я не ответил.

А только посмотрел на уставших гоблинов. Работать целую неделю? Многие с ранами, уставшие и неспавшие. Нужно что-то придумать. Как поставлять уголь, когда тебе нужно тренировать и так измученных гоблинов? Берт вышел из леса, посмотрел на меня вопросительно. Он видел, что я думаю о чём-то с грустным видом, и поинтересовался, что происходит. Я решил ему выговориться. — Берт, у нас не воины, а уставшие полуразбитые гоблины, что должны думать только об отдыхе, а не о том, чтобы копать уголь и изучать тактическое ремесло. — Вам нужно потерпеть неделю, — ответил Берт. — Последнюю неделю заточения в вашей жизни. — А что потом? — спросил я. — А потом шахта сможет принадлежать вам. Я думал над этим, Гринго. Чисто в теории, после смерти главного в шахте вы сможете продавать уголь сами. — Ага, сами. Пока к нам не заявятся жена и дети гнома или его друзья с нескончаемым войском. — Жена и дети? Это разве проблема для тебя? А вот войско и друзья… Можно убедить его друзей, что покупать уголь через тебя выгоднее. Ты будешь продавать больше под более низкую плату. — Чтобы мы совсем подохли. Ты себя-то слышишь? — Не забывай, что деньги с продажи угля можно будет вложить в это место. Улучшение условий шахты, нормальные кровати, нормальная еда, заточенные кирки. Так ещё можно и набрать всяких пьяниц да людей, кому некуда идти. Пусть работают за еду, выпивку и небольшой заработок. Я замолчал. Берт говорил так, будто уже всё продумал. Может, пока я спал, он сидел и прокручивал это в голове. — Мне нужно обдумать всё это, — сказал я Берту и стал уходить. — Гоблины, сегодня нам нужно выспаться. Кому не хватит места в доме, поспите пока в бараке. Поешьте перед сном

Я проснулся от тишины. Она была неестественной — ни шороха, ни голосов, ни звона мисок. В доме было пусто. Только пыль плясала в солнечном луче, пробившемся сквозь щель в ставнях. Я сел на кровати, и холодный страх сжал горло. Неужели сбежали? Неужели бросили? На крыльце, прислонившись к косяку, стоял Берт. Он курил трубку и смотрел на тропу, ведущую к шахте. Увидев моё перекошенное лицо, он лукаво улыбнулся, вынул трубку изо рта и кивнул в сторону входа в гору. — Иди глянь, Гринго. Только тихо. Я шёл к шахте, и меня била дрожь. Не от холода — от неизвестности. Но уже у входа я услышал этот звук. Он был другим, не таким, как всегда. Раньше удары кирки звучали глухо и обречённо. Бум... бум... бум... Это был стон камня под пыткой раба. Сейчас же гора гудела, как улей. Это был быстрый, частый и яростный перестук. Бум-бум-бум-бум! Я вошёл в штольню и замер. Гоблины копали. Все до единого. Даже те, кто ещё вчера не мог поднять руку из-за старых шрамов. Кривой, скрюченный так, что, казалось, вот-вот переломится, бил с такой силой, что искры летели во все стороны. Шустрый, обычно непоседливый и ленивый, не отвлекался ни на секунду, его спина взмокла насквозь. Тихий, огромный и молчаливый, работал сразу за троих, и его лицо, обычно каменное, сейчас было искажено не злобой, а какой-то отчаянной, святой верой. Они не заметили меня. Они были поглощены работой. Но когда я сделал шаг, кто-то поднял голову. Это был совсем молодой гоблин, почти малёк, с клеймом 815. Он увидел меня, и его лицо, перепачканное угольной пылью, вдруг расплылось в усталой, почти счастливой улыбке. Он не крикнул. Он просто ещё быстрее заработал киркой. Следом за ним меня начали замечать и другие. Один за другим они поднимали головы, кивали мне, и на их лицах расцветали эти странные, незнакомые мне прежде улыбки. В них не было веселья. В них была надежда. Тяжелая, горькая,настоящая надежда. Берт тихо подошёл сзади. Его голос был ровным, но я слышал в нём что-то новое — уважение. — Пока ты спал, я рассказал им о нашем разговоре. О шахте. О том, что она может стать нашей. Они не спали всю ночь. Кто-то поел и лёг на час, кто-то не мог лежать и сразу пошёл сюда. Они уже сделали норму за вчера и за сегодня, Гринго. За два дня. Если так пойдёт дальше, они выполнят недельный план за три дня. И у них будет время подготовиться к встрече гостей. Я смотрел на них и не мог дышать. В горле стоял ком. Я повернулся к ним и хотел сказать, что они могут отдохнуть, что не надо так надрываться. Но Берт мягко тронул меня за плечо. — Не надо. Не мешай им. Они впервые в жизни копают не потому, что их забьют плетью, а потому что видят в этом смысл. Не отнимай у них этого. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Теперь они думают, что если справятся за три дня, то остальное время будут тренироваться. Секунду было тихо. А потом кто-то в глубине, кажется, Кривой, заорал сорванным голосом: — Парни! Поднажмем! За нашего спасителя! Шахта будет наша! И гора взорвалась. Кирки обрушились на камень с утроенной силой. Удар. Удар. Удар. В этом грохоте слышался не звон стали, а биение огромного сердца, угля костра, что я зажёг. Я развернулся и пошёл к выходу. Я шёл быстро, почти бежал, чтобы они не видели. Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с угольной пылью. Я плакал не от жалости. Я плакал от гордости за них. Впервые в жизни эти сломанные, забытые богами существа делали что-то ради своего «завтра». И это «завтра» стоило того, чтобы за него умереть.

Я сидел на крыльце дома и смотрел на лес. Гоблины всё ещё работали в шахте — гул кирок доносился даже сюда, но теперь он не давил, а наоборот, придавал сил. Берт вышел следом, сел рядом на ступеньку и закурил трубку. — Берт, расскажи мне об окрестностях. Что вокруг шахты? Где ты жил раньше? Он выпустил облако дыма и задумался. — Я сам из города, это в дне пути отсюда на восток. Там и живёт владелец шахты, гном Орлан. Городок небольшой, но шумный. Торговцы, доктора, повара, кузнецы, всякий люд. Кто-то оседает на всю жизнь, кто-то проездом. — И ты там родился? — Там. Мать держала таверну, отец пропадал в море, я тебе рассказывал. А года три назад на рынке встретил Орлана. Ему нужен был грамотный человек для бумаг. Бухгалтерия — дело скучное, но я приноровился. Поначалу тяжело было, цифры, контракты, расчёты. Зато когда освоился, времени свободного стало много. Я читал всё, что под руку попадалось. Книги, свитки, записки торговцев. Так и узнал многое о мире. Я переварил услышанное. — Ты сказал про докторов. В городе есть доктора? — Есть. Разные. Кто-то травами лечит, кто-то руками, а есть одна… Она эльфийка, молодая. Магией исцеляет. Я выпрямился. — Магией? Берт усмехнулся. — Забыл, что ты из-под земли вылез. Магия, Гринго, это сила, что течёт в крови разных рас. У каждой — свой потенциал. Эльфы могут исцелять раны, затягивать плоть, снимать боль. Гномы больше по камню и металлу, защитные заклинания, укрепление доспехов. Люди — непредсказуемые, у них по-всякому бывает. Орки сильны в разрушении, в огне. Гоблины… Про гоблинов мало что известно. Но потенциал есть у всех. Я молчал. Магия. Сила, что течёт в крови. Ракушка за пазухой вдруг потеплела, будто отозвалась на слова Берта. — Нам нужен доктор, — сказал я. — Позарез. Гоблины изранены, многие еле держатся. Если эта эльфийка может исцелять, ты должен привести её сюда. — Она берёт дорого, — заметил Берт. — У нас есть уголь. Будет чем платить. И не только доктор. Нам нужен повар. Нормальный повар, чтобы кормил гоблинов не похлёбкой, а настоящей едой. Если они будут работать и тренироваться, им нужны силы. Берт кивнул. — И учитель, — продолжил я. — Военного дела. Чтобы научил нас сражаться. Не просто махать мечом, а биться строем, понимать тактику. И ещё… Мне понравился лук. Найди того, кто обучит меня стрельбе. И пусть наберёт небольшой отряд лучников из гоблинов. Тех, у кого глаз острый и руки твёрдые. Берт выбил трубку о ступеньку и поднялся. — Доктор-эльфийка, повар, учитель военного ремесла и наставник по луку для тебя и отряда. Я понял. В город уйду на дня два туда-обратно, плюс уговоры. Ты уверен, что справишься тут без меня? Я посмотрел в сторону шахты. Удары кирок всё ещё звучали — частые, упрямые, живые. — Справлюсь. У меня есть они. А у них есть цель. Возвращайся быстрее. Берт кивнул, сказал, что поищет ещё каких-нибудь рабочих, готовых трудиться за еду, и зашагал по тропе в сторону леса. Я смотрел ему вслед, пока его фигура не скрылась за соснами, и думал о магии, что течёт в крови гоблинов. Может, когда-нибудь мы узнаем и свой потенциал. А пока нужно выжить. И подготовиться к встрече с гномом, который считает нас грязью под сапогом

Глава 5. Люди

Два дня пролетели незаметно. Раньше я и подумать не мог, что мне придётся ждать человека. Но сейчас… Всю жизнь люди только и делали, что били меня кнутом. Почему же нашёлся тот, кто подставляет руку помощи, а не плевок в спину? Мысли тревожили меня, но я забивал их подальше в глубь своего разума с каждым ударом кирки. Было нечестно, что гоблины работали без меня. Я ничем от них не отличаюсь.

После всех событий и ухода Берта я не знал, что мне делать. Читать я не умел. Обдумать план тоже не мог — слишком мало информации. Всю жизнь я копал уголь. Это единственное, что я умею. Мысли о свободе вызывали во мне страх за будущее. А вот шахта… Шахта никак не поменялась. В ней всё было понятно. Теперь я понимал, о чём говорил Шёпот. Свобода страшна для меня.

Тихий попросил провести обед пораньше — мы все работали день и ночь не покладая рук. Я принял его предложение, и мы вместе уселись на пригорке около шахты. Солнце грело спины. Кто-то жевал вяленое мясо, кто-то просто сидел, закрыв глаза.

Вдруг я услышал шаги. Много шагов. Они направлялись к нам, но шли не в ногу, как выстроенное войско, а как-то иначе. Как обычные люди. Я поднялся и вгляделся в тропу. Из-за сосен показалась фигура Берта. Он шёл первым, а за ним тянулась целая вереница людей.

Первой шла высокая эльфийка в белом плаще. Её кожа была очень бледной, а уши заострённые, не как у людей. На поясе висела небольшая сумка, от которой исходило слабое зеленоватое свечение. Она ступала легко, почти не касаясь земли, и смотрела по сторонам с любопытством, но без страха.

За ней шагал коренастый мужик с огромным котлом за спиной и связкой ножей на поясе. Лицо у него было красное, обветренное, а руки — в старых ожогах. Он что-то бурчал себе под нос, поглядывая на гоблинов без особого интереса.

Следом двигался человек в потёртом кожаном доспехе. Двигался он иначе, чем остальные, — плавно, хищно, будто кот. На поясе висел длинный меч, а за спиной — лук. Глаза у него были узкие, внимательные. Он не смотрел на гоблинов как на диковинку. Он оценивал нас как бойцов.

А позади всех плелись ещё трое. Оборванные, худые, с пустыми глазами. Один из них хромал, другой всё время тёр заросшее лицо грязной ладонью. Они выглядели как люди, которым уже нечего терять.

Первым к нам подошёл коренастый мужик. Он выхватил у Малька лавровый лист, что тот жевал, и сунул ему в руку кусок вяленого мяса.

— Не ешь приправу, пожуй мяса, — проворчал он и грозно спросил: — Где склад с едой?

Тихий показал ему дом и подвал. Мужик кивнул и попросил дать ему в помощники одного гоблина.

— Вот хотя бы этого, мелкого, что лаврушку жрал. Пусть помогает. Как звать-то тебя, зелёный?

— Малек, — тихо ответил гоблин.

— А меня Торв. Повар. Будешь слушаться — научу готовить так, что пальцы проглотишь. Не будешь — будешь котлы драить. Пошли, покажешь, что там у вас за припасы.

Малек испуганно посмотрел на меня. Я кивнул. Он поднялся и потрусил за Торвом к дому.

Берт подошёл ко мне, остановился и широко улыбнулся.

— Ну вот, Гринго. Как и обещал. Доктор, повар, учитель военного дела и наставник по луку. И ещё трое рабочих. Готовых трудиться за еду.

Я смотрел на эту пёструю толпу и не знал, что сказать. Люди. Они пришли сюда, в глушь, к гоблинам, потому что Берт их позвал. Потому что им что-то пообещали. Или потому что им было всё равно куда идти.

— Пусть располагаются, — сказал я наконец. — Места в доме на всех не хватит, но пока можно в бараке. Малек, что ел лаврушку, пусть идёт к повару.

Я отвёл Берта в сторону, подальше от чужих ушей, и спросил шёпотом: — На каких условиях пришли все эти люди? Эльфийка, учитель военного дела, повар… Какая будет плата? Что ты им пообещал? Берт оглянулся на прибывших, потом посмотрел на меня и вздохнул. — С поваром проще всего. Торв — мужик бывалый, работал в тавернах, на кораблях, в походных кухнях. Сейчас он без места. Я пообещал ему кров, еду и десятую долю от продажи угля. Он согласился. Говорит, надоело на хозяев горбатиться, хочет попробовать что-то новое. Ну и выпить он не дурак, а у тебя в подвале эль стоит. Это тоже аргумент. Я кивнул. — А эльфийка? — С ней сложнее, — Берт понизил голос. — Её зовут Лиара. Она из младшего дома, что-то там не поделила с роднёй, ушла из города. Сейчас живёт тем, что лечит путников да охотников. Денег почти не берёт, но у неё есть условие. Она хочет изучать гоблинов. Вашу кровь, вашу магию, ваш потенциал. Говорит, что о гоблинах мало что известно, а она ищет знания. Если ты позволишь ей иногда брать немного крови для исследований и задавать вопросы — она будет лечить вас бесплатно. Я задумался. Кровь для исследований. Звучало странно, но не опасно. По крайней мере, не опаснее, чем умирать от ран. — Пусть так. Если она спасёт хоть одного гоблина — пусть изучает. Берт кивнул. — Теперь учитель. Его зовут Рейк. Он бывший наёмник, воевал на Срединной земле, потом служил в охране караванов. Года три назад получил ранение, с тех пор хромает, но мечом машет так, что молодые завидуют. Он согласился обучить вас за долю в будущей добыче и за кров. Сказал, что если выживете и захватите шахту — он хочет долю с продажи угля. Полпроцента. Я сказал, что ты подумаешь. — Полпроцента? — переспросил я. — Это немного, Гринго. Один медяк с каждых двух сотен. Если шахта заработает, ты этого даже не заметишь. А если нет — ему тоже ничего не достанется. Он рискует вместе с вами. Я обдумал. Звучало честно. — А что насчёт лука? Кто будет учить меня? Берт улыбнулся. — Рейк и будет. Он сказал, что лук — его второе оружие. Меч — первое, но стреляет он прилично. Обучит и тебя, и отряд лучников, если найдутся способные. За это отдельной платы не просит — входит в уговор. — Хорошо. А эти трое оборванцев? — Это те, кого я нашёл в городе. Бездомные, голодные, готовые работать за еду и крышу над головой. Они будут добывать уголь, таскать воду, чинить инструменты. Им некуда идти, Гринго. Они не предадут. По крайней мере, пока ты их кормишь. Я посмотрел на троих оборванцев. Они сидели на земле поодаль, жались друг к другу и боязливо озирались. Один из них, тот, что хромал, встретился со мной взглядом и тут же опустил глаза. — Пусть остаются, — сказал я. — Но если кто-то из них поднимет руку на гоблина — я убью его сам. Берт кивнул. — Я бы на твоём месте сказал им это прямо. Чтобы знали. Я повернулся к прибывшим и сделал шаг вперёд. Разговор предстоял непростой.

Я повернулся к новоприбывшим и сделал шаг вперёд. Гоблины за моей спиной притихли. Люди, что стояли передо мной, смотрели настороженно — кто с любопытством, кто с плохо скрытым страхом. Только эльфийка улыбалась, будто видела что-то невидимое другим.

— Меня зовут Гринго, — начал я. Голос звучал хрипло, но твёрдо. — Я гоблин. Ещё неделю назад я был рабом в этой шахте. Как и все, кто стоит за моей спиной. Нас били, морили голодом и убивали за невыполненную норму. Мы выбрались, и теперь это место — наше.

Я обвёл взглядом людей. Торв хмурился, но слушал. Рейк стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня оценивающе. Трое оборванцев жались друг к другу и боялись поднять глаза.

— Вы пришли сюда, потому что вам что-то пообещали, — продолжил я. — Вы получите то, что хотели. Взамен я прошу только одного: чтобы вы качественно выполняли свою работу и относились друг к другу с уважением.

Я замолчал, не зная, что ещё сказать. Гоблины за спиной молчали — они не понимали, что происходит. Люди смотрели выжидающе. Повисла тишина.

И вдруг эльфийка шагнула вперёд. Её белый плащ колыхнулся, будто от невидимого ветра. Она подняла на меня глаза — светлые, почти прозрачные, как утренний туман, — и заговорила. Не громко, но так, чтобы слышали все.

— Вождь, — произнесла она, и слово это прозвучало не как звание, а как имя.

Гоблины зашептались. Они никогда не слышали этого слова. Оно было чужим и непонятным для нас, но таким родным, будь мы сейчас в своём племени.

— Вождь, — повторила Лиара, и в её голосе звучала странная, спокойная уверенность. — Так называют того, кто ведёт. Того, за кем следуют не из страха, а по своей воле. Ты — вождь, Гринго.

Она подняла правую руку вверх — легко, будто касалась невидимого света. И замерла так.

Гоблины смотрели на неё, не понимая, что делать. Но что-то в этом жесте было заразительное. Тихий первым неуверенно поднял руку. За ним — Шустрый. Один за другим гоблины вскидывали правые руки к небу, повторяя за эльфийкой жест, смысла которого не понимали, но ясно ощущали его значимость.

— Вождь, — тихо сказал Тихий, пробуя слово на вкус.

— Вождь, — повторил Шустрый, и в его голосе было удивление.

— Вождь! — крикнул кто-то в задних рядах, и слово покатилось над пригорком, набирая силу.

Люди смотрели молча. Торв перестал хмуриться и медленно кивнул. Рейк чуть заметно улыбнулся и тоже поднял руку — не высоко, сдержанно, но достаточно, чтобы я заметил. Трое оборванцев неуверенно переглянулись, и хромой, поколебавшись, поднял грязную ладонь вслед за остальными.

Я стоял посреди этого и не знал, что делать. Слово было чужим, тяжёлым, как кирка. Но в нём была сила.

Берт подошёл сзади и тихо сказал:

— Ну вот, Гринго. Теперь ты вождь. Привыкай.

Я не ответил. Я смотрел на эльфийку, что всё ещё стояла с поднятой рукой, и думал: почему это слово звучит так, будто я ждал его всю жизнь?

Потом Лиара опустила руку. Её взгляд скользнул по гоблинам и остановился на Кривом. Тот сидел на камне поодаль, скрюченный так, что его спина напоминала сломанную ветку. Он не участвовал в общем ликовании — уже просто не мог стоять. Боль скрутила его, он начал забывать, что значит дышать полной грудью.

Эльфийка подошла к нему. Опустилась рядом, коснулась пальцами его плеча. Кривой вздрогнул, но не отстранился.

— У тебя очень красивая спина, — сказала Лиара тихо. — Как старый корень, что рос в темноте, но всё равно стремился к свету.

Она достала из сумки небольшой флакон. Внутри переливалась густая зеленоватая жидкость, будто жидкий изумруд. Лиара откупорила флакон, и по поляне поплыл странный запах — не травяной, не цветочный, а какой-то древний. Так пахнет земля после дождя и старая кора.

Эльфийка заговорила на своём языке. Слова были певучими, тягучими, они переливались, как вода в ручье. Я не понимал ни звука, но чувствовал — это не просто речь. Это просьба к чему-то древнему.

— Аэ линнэ, таурэ, — шептала она, и флакон в её руке начал светиться. Свет перетёк на её пальцы, охватил ладони, и вот уже обе руки Лиары сияли мягким зелёным светом.

Она положила руки на спину Кривого.

Тот замер. По его телу прошла дрожь. Свет с пальцев эльфийки потёк под кожу гоблина, разлился по позвоночнику, заполнил каждую кость, каждый сустав. Что-то хрустнуло так, будто старый замок наконец открылся. Плечи Кривого развернулись. Он выпрямился. Медленно, неуверенно, как росток из земли. А потом встал.

Прямо.

Впервые за много лет он стоял, расправив плечи, и смотрел на эльфийку сверху вниз. Глаза его наполнились слезами. Он не понимал, что произошло. Только чувствовал, что боли больше нет.

— Как… — выдохнул он. — Как это?

Лиара убрала руки. Свет погас, вернулся во флакон, и она закрыла его пробкой. Улыбнулась — всё той же рассеянной, странной улыбкой.

— Твоя спина теперь прямая, — сказала она.

— Прямой, — произнёс гоблин, проводя ладонью по позвоночнику, будто проверяя, не сон ли это. Потом посмотрел на меня. В его глазах была радость — искренняя радость ребёнка, что получил подарок, который долго ждал.

— Вождь, — сказал он и поднял руку.

Я кивнул ему. Слово больше не казалось чужим. Оно росло во мне, как жизнь, что окружала меня. Пробиваясь сквозь камень.

Подошёл Тихий и сказал: — Вождь, мы выполнили недельный план за четыре дня. Теперь можно заняться чем-то другим. Я кивнул. Это была хорошая новость. Значит, у нас есть время на подготовку. Рейк, что стоял неподалёку, подошёл ближе. — Сколько у нас времени? Берт вкратце описал мне ситуацию. — Три дня, — ответил я. — Если Берт не ошибся. Я повернулся к Берту. — Берт, как обычно приходит Орлан? Берт присел на камень, достал трубку, набил её и закурил. — Схема всегда одна. Орлан приезжает с караваном раз в неделю. Шесть лошадей: пять карет под уголь, одна для самого Орлана. Десять охранников — по двое на каждую повозку. Лошадь Орлана едет впереди, он всегда в центре, чтобы в случае чего успеть уйти. Гном осторожный. Я слушал и запоминал каждое слово. — А дальше? — спросил Рейк. — Дальше я выхожу к нему, — продолжил Берт. — Отдаю уголь, что накопился за неделю. Орлан проверяет бумаги, смотрит, сколько добыли. Если всё в порядке, даёт мне пару монет — зарплату, план по добыче на следующую неделю и оставляет телегу продуктов. Для меня, для надсмотрщиков, для охраны. Остатки этих продуктов обычно и достаются гоблинам. Ренни раньше распоряжался, что пойдёт в котёл. — А потом? — А потом они грузят уголь в кареты и уезжают. Всё происходит в один день. Приехали, забрали, уехали. Рейк задумчиво почесал подбородок. — Десять охранников. Шесть лошадей, пять повозок. Один гном. И мы. Сколько у тебя бойцов, вождь? Я оглянулся на гоблинов. Тихий, Прямой, Шустрый, Малек, ещё десятка два тех, кто мог держать оружие. — Около тридцати, — сказал я. — Но большинство никогда не дрались. Только кирками махали. Рейк кивнул. — Три дня — это мало. Но если работать с утра до ночи, можно успеть научить их основам. Не стать воинами, но хотя бы не умирать в первые секунды боя. — А охранники? — спросил я. — Они опытные? — Обычная охрана караванов, — ответил Берт. — Не элита, но и не крестьяне с вилами. Мечи держать умеют. Дрались, скорее всего, с бандитами на дорогах. Но к бою с гоблинами, которые сражаются за свою жизнь, они не готовы. Это другое. Рейк хмыкнул. — Это да. Когда дерёшься за жизнь, а не за монету, силы удваиваются. Но всё равно нужна тактика. Десять охранников на пяти повозках — они растянуты. Если ударить из леса, с двух сторон, можно посеять панику. Главное — убрать лучников, если они есть, и отрезать голову. В прямом смысле. Убьём Орлана — остальные могут побежать. Я слушал и пытался представить. Лес, дорога, повозки, лошади, крики, кровь. Это не было похоже на драку в шахте. Там всё было просто: ты и надсмотрщик. Здесь — десятки движущихся частей. Рейк посмотрел на меня. — Значит, у нас есть три дня на подготовку. Начнём завтра с рассветом. Все, кто может держать оружие, выходят на поляну. Я буду учить. Ты, вождь, будешь учиться вместе со всеми. Я кивнул. — Да. Я буду учиться вместе со всеми. Рейк усмехнулся. — Вождь, который не стыдится быть учеником. Это хорошо. Значит, есть шанс. Он повернулся и пошёл к дому, на ходу разминая плечи. Берт выбил трубку и поднялся. — Пойду проверю, как там Торв с ужином. И скажу людям, чтобы готовились. Я остался стоять на пригорке. Солнце клонилось к закату, окрашивая сосны в золотой свет. Где-то там, за лесом, был город. А в городе — гном по имени Орлан, который даже не подозревал, что его шахта больше ему не принадлежит. Что рабы, которых он считал грязью, готовятся к войне. Я достал из-за пазухи ракушку. Она была тёплой. И, кажется, чуть заметно дрожала. Будто чувствовала то же, что и я. — Три дня, — сказал я ей. — Всего три дня. Ракушка молчала. Но я знал, что она слышит.

Я повернулся к гоблинам. Они всё ещё стояли на пригорке, некоторые сидели, держась за больные спины, другие растирали затёкшие руки. Раны, старые и новые, покрывали их тела, как карта прожитых страданий. У кого-то не гнулись пальцы после переломов, у кого-то ныли рёбра после побоев Ренни, у кого-то болела поясница от бесконечных часов, сгорбленных над киркой.

— Слушайте меня, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Сегодня каждый из вас должен подойти к эльфийке. Лиара может исцелить раны. Те, что мы зарабатывали годами, копая уголь, или те, что получили в бунте. Все.

Гоблины зашевелились. Кто-то недоверчиво хмыкнул, кто-то посмотрел на Лиару с опаской. Эльфийка стояла поодаль и улыбалась своей странной, рассеянной улыбкой, будто уже знала, кто подойдёт первым, а кто будет тянуть до последнего.

— Она не сделает больно? — спросил Малек, выглядывая из-за спины Торва.

— Не сделает, — ответил я. — Она уже исцелила Кривого. Теперь он Прямой. Вы все видели.

Гоблины посмотрели на Прямого. Тот стоял с прямой спиной и впервые за много лет дышал полной грудью. Он кивнул, подтверждая мои слова.

— Я пойду первым, — сказал Тихий и шагнул к эльфийке.

За ним потянулись остальные. Кто-то шёл с надеждой, кто-то с недоверием, кто-то просто потому, что вождь сказал. Лиара встречала каждого с неизменной мягкой улыбкой. Она не торопилась, не делала резких движений. Просто доставала свой светящийся флакон, шептала несколько слов на певучем эльфийском языке, и её руки начинали сиять зелёным.

Одному она вправляла вывихнутое плечо, и гоблин ахал от удивления, когда боль уходила. Другому затягивала глубокий шрам на бедре, оставленный плетью Ренни, и кожа становилась гладкой, будто раны никогда не было. Третьему снимала боль в суставах, и он впервые за годы мог сжать кулак без хруста и рези.

Я смотрел на это и чувствовал, как что-то внутри меня разжимается. Не только у них были раны. Моя ключица, куда пришёлся удар плетью, всё ещё ныла. Повязка, наложенная Бертом, промокла от крови. Я держался, но боль была со мной каждую минуту.

— Вождь, — позвала Лиара, не оборачиваясь. — Ты тоже. Подойди.

Я колебался. Было что-то неправильное в том, чтобы лечиться одному из первых, когда остальные ещё ждут. Но эльфийка, будто почувствовав мои мысли, добавила:

— Ты не сможешь вести их, если будешь идти с болью. Иди сюда.

Я подошёл. Лиара коснулась моего плеча, размотала повязку. Рана была рваной, края воспалились. Она покачала головой, но ничего не сказала. Достала флакон, прошептала свои слова, и зелёный свет потёк по её пальцам.

Я почувствовал тепло. Не обжигающее, а мягкое, как прикосновение солнца, которого я никогда не знал в шахте. Боль начала отступать. Сначала медленно, потом быстрее. Кожа на ключице затягивалась, воспаление уходило, и через несколько мгновений я перестал чувствовать рану вообще.

— Готово, — сказала Лиара. — Теперь ты цел. Береги себя, вождь. Ты нужен им целым.

Она чуть повозилась с небольшим синяком на солнечном сплетении, что практически моментально прошёл.

Я кивнул и отошёл, уступая место следующему. Гоблины шли один за другим. К вечеру все, кто хотел, получили исцеление. Кто-то не решился — старый страх перед чужаками был сильнее боли. Но таких было мало.

Я стоял и смотрел, как мои гоблины распрямляются, как уходит боль из их тел, как в глазах появляется что-то новое. Не просто надежда. Уверенность. Они больше не были сломанными рабами. Они становились теми, кем должны были быть всегда.

Свободными.

Глава 6. Тренировки

Рейк разбудил нас рано утром, когда солнце ещё только краем выглянуло из-за сосен. Он прошёлся по бараку, тронул каждого за плечо и негромко сказал: «Подъём на поляну. Быстрее». И этого оказалось достаточно.

Мы построились на поляне вдоль шахты. Заспанные, взъерошенные, но готовые. Новое искусство войны было для всех интересно — особенно когда его можно применить против тех, кто мучал нас долгие годы. Гоблины переминались с ноги на ногу, но в глазах у каждого горел тот самый огонь. Жажда мести и справедливости.

Рейк вышел перед строем и медленно пошёл вдоль ряда. Он не торопился. Вглядывался в каждого, как кузнец вглядывается в заготовку, прикидывая, что из неё выйдет — топор, меч или лемех для плуга. Он смотрел на телосложение, на рост, на то, как гоблин держит плечи, как стоят ноги, куда смотрят глаза.

Одному он клал руку на плечо и говорил: «Ты будешь управлять секирой. Она тяжёлая, медленная, но пробьёшь любой строй». Другому — «Ты управляешь мечом. Будешь в первой линии, примешь удар». Третьему — «Ты лёгкий. Глаза быстрые, значит, лук. Будешь бить из-за спин».

Он остановился около меня.

Я замер. Рейк обошёл меня кругом, как волк обходит добычу, только взгляд был не голодный, а оценивающий. Он смотрел долго, а я чувствовал себя голым под этим взглядом, хотя на мне была та же рваная одежда, что и всегда.

Я был чуть пониже гоблинов моего возраста. Плечи узкие, руки тонкие. Годы в шахте не сделали меня крепким, только жилистым. Кожа зеленовато-серая, как у всех нас, но с более тёмными пятнами на предплечьях — следами от угольной пыли, что въелась навсегда. На плече белело клеймо: 781. Три цифры, которые были моим именем до того, как я стал Гринго.

Лицо у меня было спокойное. Я научился держать лицо ещё там, в шахте. Когда Пепел умирал, когда Шёпот рассказывал про свет, когда Ренни бил плетью — лицо оставалось спокойным. Это не было храбростью. Это была броня. Если покажешь боль — получишь ещё. Если покажешь страх — получишь вдвойне. Я разучился показывать что-либо.

Но глаза… Глаза я спрятать не мог. Они горели. У всех нас горели. У каждого гоблина, что стоял на этой поляне, в глазах был один и тот же огонь. Взгляд птицы, что родилась в клетке, но вырвалась. Этот огонь нельзя было потушить ни плетью, ни страхом. Он только разгорался.

Рейк посмотрел в мои глаза и чуть заметно кивнул. Будто узнал что-то. Будто видел такой огонь раньше.

— Лук, — сказал он наконец. — Твоё оружие — лук. Рост мал, плечи узки, в ближнем бою тебя сомнут. Лучнику не нужна сила. Нужно терпение и холодная голова. У тебя есть и то, и другое.

Он отошёл на шаг, ещё раз окинул меня взглядом и добавил:

— И глаза у тебя правильные, вождь. С такими глазами не отступают.

Я кивнул. Лук — значит, лук. Я буду учиться убивать с расстояния. Смотреть в спину врага и знать, что моя стрела найдёт цель. Это было правильно.

Рейк двинулся дальше, к следующим гоблинам. Тихий получил секиру — для его роста и силы это было очевидно. Прямой — меч и щит, стоять в первой линии. Шустрый, как и я, — лук, потому что был быстр и вертляв.

К тому времени, как солнце поднялось над соснами, каждый гоблин знал своё место. Рейк вышел в центр поляны, поднял руку, и строй затих.

— Времени у нас мало, — сказал он. — Но я сделаю всё, что смогу. С таким отрядом и с правильным планом мы захватим шахту. Это точно.

Он обвёл нас взглядом и начал объяснять.

— Вы малый отряд. У вас нет конницы, нет магов, нет тяжёлой пехоты. У вас есть только вы, ваше оружие и лес вокруг. Поэтому мы будем учиться не воевать, а убивать быстро и тихо.

Он указал на группу, что получила секиры. Их было пятеро, включая Тихого.

— Вы — наша сила. Секира — оружие прорыва. Ваша задача: пробить брешь защиты врага. Врезаться в строй, посеять панику, сломать щиты. Вы будете учиться бить сверху вниз, всей массой тела. Один удар — один труп. Никакой жалости, никаких остановок. Ударил — прошёл дальше.

Он перевёл взгляд на группу с мечами и щитами. Их было восемь, включая Прямого.

— Вы — наша стена. Ваша задача: прикрыть секирщиков, когда они пойдут в прорыв, и держать строй, если враг опомнится и ударит в ответ. Меч и щит — это защита и контратака. Принял удар на щит — ударил мечом в ответ. Не отступать, не ломать строй. Если стена рухнет — погибнут все.

Он посмотрел на нас, лучников. Нас было семеро, включая меня и Шустрого.

— Вы — наши глаза и наша смерть с расстояния. Ваша задача: бить тех, кто опаснее всего. Офицеров, лучников врага, тех, кто командует. Когда враг видит, что его командир падает со стрелой в горле, он перестаёт думать о бое. Он думает о том, как выжить. Вы будете учиться стрелять быстро и точно.

Рейк обвёл всех взглядом.

— Итого: пятеро с секирами, восемь с мечами, семеро с луками. Двадцать бойцов. Остальные — те, кто не может драться, — будут в резерве. На войне нет лишних рук.

Он помолчал и добавил:

— Десять охранников у Орлана. У нас — двадцать гоблинов. Но они опытнее, лучше вооружены, и у них есть лошади. Поэтому мы не будем бить в лоб. Мы ударим из леса, Первая цель — охранники с луками, если они есть. Вторая — сам Орлан. Если гном умрёт в первые секунды боя, остальные могут побежать. Если нет — будет мясорубка.

Он замолчал, давая нам осмыслить.

— Утром — работа с оружием. Днём — отработка удара. Вечером — тактика. Спать будете мало, жрать много. Вопросы?

Вопросов не было. Только горящие глаза и сжатые кулаки.

Рейк велел разбиться по отрядам. Секирщики — налево, мечники — в центр, лучники — направо. Я пошёл к своим.

Рейк подошёл к нам не сразу. Сначала он долго работал с секирщиками. Мы слышали, как он орёт на Тихого, чтобы тот бил не просто сильно, а правильно: замах от плеча, вес тела вперёд, удар сверху вниз, будто хочешь расколоть не врага, а саму землю под ним. Тихий пыхтел, но делал. Раз за разом. Рейк заставлял их рубить вкопанные в землю брёвна, пока руки не начинали дрожать. «Секира — это не меч, — повторял он. — Ты не фехтуешь. Ты ломаешь. Один удар. Если враг устоял — ты уже труп. Поэтому бей так, чтобы не устоял».

Потом он перешёл к мечникам. Там было тише, но напряжённее. Рейк показывал Прямому, как держать щит: не прижимать к телу, а выставлять чуть вперёд, под углом, чтобы удар соскальзывал. «Щит — твоя жизнь, — вдалбливал он. — Потерял щит — потерял жизнь. Принял удар — сразу бей в ответ. Не жди. Враг после удара открыт. Бей в горло, в пах, под мышку. Туда, где нет железа».

Наконец он подошёл к нам.

В руках у него был лук. Не такой, как у охранников, — проще, грубее, но крепкий. Он протянул его мне.

— Держи, вождь. Это твой. Остальным раздадут такие же.

Я взял лук. Он был легче, чем я думал. Дерево тёплое, гладкое, с выемкой для руки. Тетива тугая, пахнет смолой.

— Сначала стойка, — сказал Рейк. — Ноги на ширине плеч. Левое плечо к цели. Спина прямая. Не горбись, как в шахте. Ты не уголь добываешь. Ты убивать учишься.

Я встал, как он сказал. Непривычно. Тело помнило только одну позу — сгорбленную над киркой.

— Теперь лук. Держишь левой рукой, вот здесь, под выемкой. Не сжимай, как врага за горло. Держи крепко, но свободно. Правая рука — на тетиву. Три пальца: указательный, средний, безымянный. Тетиву тянешь к подбородку. Не к уху, не к носу. К подбородку. И смотришь на цель. Стрела сама найдёт дорогу, если ты правильно смотришь.

Я наложил стрелу. Руки дрожали. Тетива оказалась тугой, тянуть было трудно. Пальцы сразу заныли.

— Тяни, — сказал Рейк. — Не жалей себя. Лук не любит слабых.

Я потянул. Тетива подалась. Я довёл её до подбородка и замер. Руки гудели. Перед глазами была мишень — старое одеяло, набитое соломой, повешенное на сосну.

— Дыши, — сказал Рейк. — Выдохни и на выдохе отпускай. Плавно. Не дёргай.

Я выдохнул и разжал пальцы. Тетива хлестнула по предплечью. Стрела ушла куда-то вверх, в кроны. Я даже не увидел, куда.

— Плохо, — сказал Рейк. — Но не страшно. У всех первый раз плохо. Ещё раз.

Я взял вторую стрелу. Снова стойка. Снова тетива к подбородку. Снова выдох. Стрела ударила в ствол сосны рядом с одеялом. Щепки полетели.

— Уже лучше. Ещё.

Третья стрела попала в край одеяла. Четвёртая — ближе к центру. Пятая — в центр, но неглубоко, отскочила и упала в траву.

— Хватит пока, — сказал Рейк. — Руки забьёшь — завтра не сможешь стрелять. Отдыхай. Смотри, как другие делают.

Я опустил лук и стал смотреть. Шустрый стрелял быстро, почти не целясь, и попадал чаще меня. Его руки были быстрее, глаза острее. Другие лучники мазали, но упорно тянули тетиву снова и снова. Рейк ходил между нами, поправлял стойку, ворчал, иногда хвалил. К концу дня у всех болели пальцы, ныли плечи, но каждый из нас хотя бы раз попал в цель.

Вечером, когда солнце село за сосны и воздух стал прохладным, Рейк собрал нас у костра. Мы сидели на земле, уставшие,голодные и слушали внимательно. Торв раздал по миске густой похлёбки с мясом, и мы ели, не отрывая глаз от Рейка.

Он встал перед нами, скрестив руки на груди.

— Теперь о главном. О том, как мы будем убивать Орлана и его псов.

Он взял палку и начертил на земле дорогу, лес вдоль неё, вход в шахту.

— Значит, так. Лучники — вот здесь и здесь. — Он ткнул палкой в точки по обе стороны дороги, недалеко от входа в шахту. — На деревьях. Семеро. Вы — глаза и первая кровь. Когда караван подойдёт и начнётся погрузка угля, вы ждёте моего сигнала. Я свистну два раза. Первый свист — приготовиться. Второй — бить.

Он посмотрел на меня.

— Твоя цель, вождь, — Орлан. Ты бьёшь первым. Если попадёшь — отлично. Если нет — не страшно. Главное, чтобы они поняли: смерть пришла с деревьев. Пусть мечутся, пусть прячутся за повозки. В этот момент остальные лучники бьют по тем, кто с луками. Если у них есть стрелки, их нужно убрать сразу. Если нет — бейте тех, кто командует, кто громче всех орёт.

Он перевёл палку на дорогу.

— Когда начнётся переполох, когда несколько тел уже лягут на землю и Орлан, возможно, будет ранен или убит, — выходят секирщики. Пятеро. Тихий ведёт. Вы не бежите сломя голову. Вы идёте быстро, но ровно. Ваша задача — ударить в центр каравана, туда, где больше всего охранников. Один удар. Один. Не задерживаетесь, не добиваете. Ударил — и сразу уходишь за спины мечников. Поняли?

Тихий кивнул.

— Мечники, — Рейк посмотрел на Прямого. — Вы идёте сразу за секирщиками. Ваша задача: прикрыть их, когда они будут отходить, и добить тех, кого они ранили. Если враг опомнится и пойдёт в контратаку — вы стена. Щиты вперёд, мечи наготове. Приняли удар — ударили в ответ. Не отступать. За вами — лучники на деревьях, им нужно время, чтобы перезарядиться и ударить снова. Если вы побежите — они трупы. Если вы стоите — они бьют.

Он обвёл всех взглядом.

— В это время лучники не спят. Вы смотрите на поле боя и бьёте по тем, кто опаснее всего. Если кто-то из охранников попытается обойти мечников с фланга — бейте его. Если кто-то лезет на дерево — бейте. Если видите, что Орлан ещё жив и пытается уйти — бейте. Всё просто: увидел угрозу — убил.

Он помолчал и добавил:

— Если всё пойдёт как надо, бой закончится быстро. Несколько трупов с их стороны, может, раненые с нашей. Если что-то пойдёт не так — будет мясорубка. Тогда бьём всех, кто не наш. Никакой пощады. Никаких пленных. Или мы, или они.

Он бросил палку в костёр и сел.

— Вопросы?

Вопросов не было. Мы сидели и смотрели в огонь. Каждый думал о своём. Я — о стреле, которая должна попасть в горло гнома. Тихий — о секире, что пробьёт доспех. Прямой — о щите, что примет первый удар

Вечер опустился на поляну мягко, по-осеннему. Костёр потрескивал, разбрасывая искры в тёмное небо, где уже проступали первые звёзды. Мы сидели вокруг огня — гоблины, люди, эльфийка. Уставшие, но живые. Торв раздал по второй миске похлёбки, и на этот раз в ней попадались куски мяса размером с палец. Малек ел, причмокивая, и косился на добавку. Лиара обходила сидящих. Она останавливалась около каждого, кто сегодня работал больше других. Клала ладони на плечи, на затёкшие руки, на ноющие пальцы. Зелёный свет от её флакона мягко обволакивал уставшие мышцы, и боль уходила, сменяясь теплом. Шустрый, у которого пальцы после лука дрожали так, что он не мог удержать миску, после прикосновения эльфийки выдохнул с облегчением и сжал кулак — уже без дрожи. — Спасибо, — пробормотал он. Лиара только улыбнулась своей рассеянной улыбкой и перешла к следующему. У костра становилось шумнее. Гоблины, впервые за долгое время сытые и почти здоровые, начинали говорить. Сначала тихо, потом громче. Прямой сидел напротив Тихого и спорил с ним о щитах. — Говорю тебе, деревянный щит лучше, — настаивал Прямой, постукивая пальцем по своему щиту, сколоченному из старых досок. — Он лёгкий, рука не устаёт. Я с таким полдня могу стоять. Тихий хмыкнул и покачал головой. — Лёгкий — значит, хлипкий. Мечом ударят — разлетится в щепки. Нужно железо. Или хотя бы кожей обить. Рейк говорил: хороший щит должен держать удар топора. — А Рейк говорил: мёртвый боец щит не держит вообще, — встрял Шустрый, облизывая ложку. — Если ты устанешь таскать железо, тебя убьют быстрее, чем ты поднимешь щит. — Это кто тут мёртвый боец? — Тихий прищурился. — Пока никто, — ухмыльнулся Шустрый. — Но если будешь спорить может, и появится. Прямой фыркнул, но улыбнулся. Тихий только покачал головой и вернулся к похлёбке. С другой стороны костра Малек приставал к Торву. — А почему мясо такое мягкое? У нас в шахте мясо было жёсткое, как подошва. Его жевать — челюсть отвалится. Торв, помешивая угли палкой, хмыкнул. — Потому что вы его варили час, а надо три. И соль добавлять в конце, а не в начале. И травы добавить, тимьян например. Чуешь запах? Малек понюхал миску и зажмурился. — Пахнет… как лес. — Вот именно. Лес и мясо. А не угольная пыль. Привыкай, зелёный. Будешь хорошо учиться — научу готовить так, что люди за добавкой плакать будут. — Я гоблин, а не зелёный, — насупился Малек. — А я повар, а не нянька. Но тебя терплю. Значит, не безнадёжен. Малек расплылся в улыбке и снова уткнулся в миску. Чуть поодаль, у края поляны, трое оборванцев сидели отдельно. Они всё ещё жались друг к другу, но уже не так испуганно. Хромой — тот, что поднял руку, когда меня признали вождём, — смотрел на гоблинов с каким-то странным выражением. Не страх. Скорее, удивление. Будто он ожидал увидеть зверей, а увидел просто уставших существ, которые спорят о щитах и радуются мягкому мясу. — Эй, — позвал его Шустрый. — Как тебя зовут? Хромой вздрогнул, будто не ожидал, что с ним заговорят. — Корн, — ответил он хрипло. — Корн, иди к костру. Чего там сидеть? Тут тепло. Корн переглянулся с товарищами. Те неуверенно кивнули. Он поднялся, прихрамывая, и подошёл к огню. Шустрый подвинулся, освобождая место. — Садись. Торв, дай ему ещё миску. Он худой, как кирка. Торв хмыкнул, но миску наполнил. Корн взял её дрожащими руками и начал есть. Сначала медленно, потом быстрее. Глаза у него заблестели. — Вкусно, — сказал он тихо. — А то, — ответил Торв. — Я плохо не готовлю. Рейк сидел чуть в стороне, молча точил меч. Он не участвовал в разговорах, но слушал. Иногда уголки его губ дёргались — то ли улыбка, то ли усмешка. Я подсел к нему. — Что думаешь? — спросил я. Он провёл пальцем по лезвию, проверяя заточку. — Думаю, что завтра будет тяжёлый день. А послезавтра — ещё тяжелее. Но они справятся. У них есть то, чего нет у наёмников. Я кивнул. Он был прав. Ночь опустилась окончательно. Костёр догорал. Гоблины, люди и эльфийка расходились по баракам и дому. Завтра — снова тренировки. Снова боль в мышцах и дрожь в пальцах. Снова утро, день, вечер. Но теперь у нас была цель. И мы шли к ней вместе. Следующий день прошёл так же. Подъём на рассвете. Отработка ударов. Секирщики рубили брёвна, пока руки не начинали гудеть. Мечники стояли в строю, прикрывая друг друга щитами, и наносили удары по команде. Лучники снова и снова натягивали тетиву, и стрелы летели в одеяла, в сосны, в землю. К вечеру я уже попадал в цель три раза из пяти. Шустрый — четыре. Остальные — кто как. Но лучше, чем вчера. Рейк ходил между нами, поправлял, орал, хвалил, снова орал. К концу дня голос у него сел, но он не останавливался. Вечером снова костёр. Снова Лиара снимала усталость с натруженных тел. Снова разговоры, споры, смех. Корн уже сидел у огня вместе со всеми и даже что-то рассказывал Шустрому о городе. Малек учился у Торва резать мясо. Лиара наконец нашла время, чтобы помочь Корну исправить его хромоту и другим людям по мелочи. Она склонилась над его ногой, прошептала что-то на своём певучем языке, и зелёный свет окутал кривое колено. Корн зажмурился, ожидая боли, но боль не пришла. Вместо неё пришло тепло. Когда Лиара убрала руки, Корн осторожно встал и сделал шаг. Потом ещё один. Он больше не хромал. — Я… я не знаю, как благодарить, — пробормотал он, глядя на свою ногу так, будто она принадлежала кому-то другому. — Просто иди прямо, — ответила Лиара с улыбкой. — Этого достаточно. Я сидел и смотрел на них. На гоблинов, что ещё неделю назад были рабами. На людей, что пришли сюда за едой и кровом. На эльфийку, что лечила наши раны и говорила странные вещи. На Рейка, что учил нас убивать. Мы были разными, и, к счастью, все мы были вместе.

Глава 7. Месть

Утро встретило нас сыро и холодно. Ночью прошёл дождь, так что многие проснулись в грязи. Когда мы посмотрели на небо, то увидели белую пелену, что окутывала весь лес. Туман был такой густой, что сосны в двадцати шагах казались призраками.

Рейк поднял меня, ухватив за руку, сразу как заметил, что я открыл глаза. Я не ожидал такого и, чуть покачиваясь, начал падать от столь неожиданного утреннего приветствия.

— Вставай, вождь, — сказал он и отпустил мою руку, только когда убедился, что я стою на своих двоих не покачиваясь.

Я осмотрелся и увидел, что гоблины уже поднялись. Как будто одного меня боялись будить. Знали, что разбудить меня значит подойти к точке невозврата. Убийство гнома.

За последнюю неделю мне пришлось много размышлять. Над небом, над своими действиями, над тем, что нас ждёт дальше. Когда к нам пришли Корн и пару забулдыг, я много раз думал: от чего так сильно можно бежать от людей к гоблинам? Если они не нашли своего места в их мире, смогу ли я найти своё в чужом? Всю жизнь я только махал киркой — это вся моя забота. Мои мысли были до ужаса низменными: страх за свою жизнь, обед, норма угля. Так было до недавнего бунта. А теперь я будто обрёл осознанность. Ответственность за кого-то.

Я гоблин, рождённый под землёй. Но после того как выбрался из-под земли, где-то в душе я почувствовал себя человеком. Будто я впервые начал думать не о том, как выжить, а о том, ради чего жить.

Я вышел на поляну и увидел их всех. Гоблины строились в отряды — кто-то молча, кто-то перебрасываясь тихими словами. Прямой проверял щиты, Тихий точил секиру, Шустрый пересчитывал стрелы. Люди тоже были здесь. Торв раздавал остатки вчерашней похлёбки, бурча что-то про «завтрак воина». Лиара сидела на камне и смотрела в туман, губы её чуть шевелились — молилась или говорила с духами. Корн стоял поодаль и нервно тёр ладони.

Берт подошёл ко мне, когда я проверял лук.

— Гринго, можно тебя на минуту?

Я кивнул. Мы отошли к краю поляны, где туман был особенно густым.

— Я хочу, чтобы ты знал, — начал он, глядя не на меня, а куда-то в белую пелену. — Я служил Орлану три года. Он платил мне. Кормил. Я закрывал глаза на то, что творилось в шахте. Говорил себе: я просто бумажки считаю, я не при чём. Но я был при чём. Каждая монета, что он мне давал, была в крови. В крови твоих братьев.

Он замолчал, сжав челюсти.

— Я не воин, Гринго. Я трус. Но сегодня я пойду с вами. Я хочу поменять себя и показать вам всё то, что вы упустили. Я хочу, чтобы Орлан увидел меня. Понял, что его предал не кто-то чужой, а свой. Тот, кому он доверял бумаги. Я предал его ради вас.

Я долго смотрел на него.

— Ты не трус, Берт. Трус бы сбежал ещё в первую ночь. А ты остался. Ты привёл людей. Ты рассказал нам всё. Без тебя мы бы не стояли здесь сейчас.

Он слабо улыбнулся, но в глазах всё ещё была тяжесть.

— Может быть, я так поступил из-за страха за свою жизнь.

— Понимаю.

Я вернулся к строю. Солнце уже поднялось над соснами, но туман не рассеивался — только стал молочно-белым, подсвеченным изнутри. Рейк построил отряды и теперь обходил их, поправляя стойку, проверяя оружие.

Я подошёл к Корну. Тот стоял с деревянным ведром для стрел и смотрел на гоблинов.

— Ты как? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Страшно. Но не так, как раньше. Раньше я боялся всего. Людей, криков, даже тишины. А теперь… — Он посмотрел на меня. — Ты знаешь, каково это — идти по улице и чувствовать, что ты никто? Что любой может плюнуть в тебя, и никто не заступится? Я жил так десять лет. В городе, среди людей, я был пустым местом. А здесь… здесь я Корн. У меня есть имя. Есть дело. Вы не смотрите на меня как на грязь.

Он глубоко вздохнул.

— Я не хочу обратно, Гринго. Я лучше умру здесь, с вами, чем вернусь туда, где меня нет.

— Ты не умрёшь, — сказал я. — Сегодня мы победим.

Он кивнул, но я видел — ему всё ещё страшно.

Я отошёл к дереву, с которого должен был стрелять, и тут меня догнал Шустрый.

— Вождь, можно спросить?

— Спрашивай.

— Вот мы их убьём. Орлана, охранников. А что потом? Вот ты говоришь — шахта наша. Но что мы будем делать? Мы же никогда не жили как свободные. Мы ничего не знаем о мире.

Глаза его были горячи и довольно умны, когда он всё это спрашивал у меня.

Я задумался. Хороший вопрос.

— Знаешь, Шустрый, я тоже не знаю. Я знаю только, что правильно — это когда ты не бьёшь того, кто слабее. Когда делишься едой. Когда стоишь за своих.

Малек, который сидел рядом и нервно крутил в руках стрелу, вдруг подал голос:

— А если тебя ударят? Если враг упадёт, его нужно добить или оставить?

— Добить, — жёстко сказал Тихий, проходя мимо с секирой на плече. — Иначе встанет и ударит в спину. Никакой пощады.

Корн, который услышал это, вдруг встрял:

— А если он не встанет? Если он ранен и просит пощады? Мы что, будем убивать безоружных?

— А ты хочешь, чтобы он потом вернулся с подкреплением? — Тихий посмотрел на него тяжёлым взглядом.

— Я хочу, чтобы мы не стали такими же, как они! — вдруг выкрикнул Корн.

Повисла тишина. Все посмотрели на него.

— Я видел, как люди убивают, — сказал он тише, но всё ещё твёрдо. — Видел, как толпа забивает вора ногами. Видел, как вешают за краюху хлеба. Я не хочу, чтобы мы стали такими. Если мы убьём пленных, мы ничем не лучше Орлана.

Тихий нахмурился. Прямой, который стоял рядом, вздохнул.

— Может, ты и прав, человек. Но на войне по-другому. Мы заслужили мести.

— Война — это когда ты защищаешь тех, кто не может защитить себя, — вдруг сказала Лиара, бесшумно подойдя сзади. — Убийство пленного — это не защита. Это месть. А месть не защищает. Месть разрушает. Изнутри.

Тихий сжал секиру, но промолчал.

— Значит, мы не будем добивать пленных, если они сдадутся? — спросил Малек.

Я оглядел их всех: Прямого с его щитом, Тихого с его болью, Корна с его страхом, Лиару с её мудростью, Шустрого с его вопросами.

— Мы будем делать так, — сказал я. — В бою — никакой пощады. Враг с мечом в руке — это враг. Но если он бросил меч, если он упал и просит пощады — мы не убиваем. Свяжем. Допросим. А потом решим.

— А если Орлан запросит пощады? — спросил Шустрый.

Я посмотрел в туман.

— Орлан не запросит пощады. Он слишком гордый для этого. И слишком много крови на нём. Для него пощады не будет.

Никто не спорил. Даже Лиара промолчала.

Рейк подошёл ко мне и сказал:

— Пора.

Я залез на дерево, занял своё место. Ветки были мокрыми от ночного дождя, кора скользила под пальцами. Я пристроился в развилке, проверил колчан. Десять стрел. Мало. Но должно хватить.

Туман начал рассеиваться. Сквозь пелену проступили очертания дороги, ведущей к шахте. Где-то там, за соснами, уже слышался стук копыт и скрип повозок.

Орлан ехал впереди. Гном на лошади, окружённый десятком охранников. Шесть лошадей — пять под уголь, одна для него. Десять охранников — по двое на повозку. Всё как говорил Берт.

Гном был невысок, но крепок, как дуб. Седая борода заплетена в косу. Доспех с золотыми вставками. На поясе — короткий меч и молот, которым гномы славятся в бою. Он ехал спокойно, даже расслабленно. Не ждал нападения, а только угля и покорных рабов.

Караван въехал на поляну и остановился. Охранники начали спешиваться, потягиваться, переговариваться. Берт вышел навстречу с бумагами в руках — как делал каждую неделю.

Орлан слез с лошади и направился к нему.

Я поднял лук, наложил стрелу и навёл на гнома. Расстояние было шагов пятьдесят. Я видел его лицо: морщины вокруг глаз, золотой зуб в улыбке, толстые пальцы в перстнях.

Рейк не спешил давать сигнал. Он ждал, пока охранники разбредутся по поляне, отойдут от повозок. Чтобы удар был внезапным.

Я смотрел на гнома и думал о Пепле. О Шёпоте. О Быке. О девочке и бабушке, что умерли в шахте.

Они умерли, чтобы я стоял здесь. Чтобы я держал в руках лук. Чтобы я смотрел на Орлана не снизу вверх, а сверху вниз.

Ракушка за пазухой дрожала. Она знала. Она ждала.

Вдалеке раздался первый свист.

Я замер. Сердце ударило так, что я почувствовал его в висках. Первый свист приготовиться. Тетива натянута до подбородка. Цель — Орлан. Гном стоял лицом к Берту, спиной ко мне. Второй свист. Я выдохнул и отпустил тетиву. Стрела запела. Тот самый звук, который я слышал на тренировках десятки раз, что подбадривало меня. Она прочертила воздух и ударила гнома в спину. Выше правой лопатки. Доспех остановил её, но Орлан пошатнулся и рухнул на колено, хватаясь за плечо. — Стрелы! — заорал кто-то из охранников. И тут начался ад. С деревьев, с двух сторон, полетели стрелы моих лучников. Шустрый попал в первого охранника — тому стрела вошла в шею, и он захлебнулся кровью на месте. Ещё один упал со стрелой в бедре, ещё один закричал, прижимая руку к пробитому плечу. — Из леса стреляют. Кто-то в лесу! — орал один из охранников. Охранники заметались. Кто-то хватался за меч, кто-то пытался спрятаться за повозки, кто-то бежал к лошадям. Но лошади уже ржали и вставали на дыбы, испуганные криками и запахом крови. Одна даже лягнула охранника, когда он подошёл к ней слишком близко. Вдруг из леса вышли секирщики. Тихий шёл первым, огромный и молчаливый, как гора. Секира в его руках казалась игрушкой, но когда он замахнулся и опустил её на ближайшего охранника, раздался звук, который я не забуду никогда. Треск ломающегося доспеха, влажный хруст костей и короткий вскрик. Враг рухнул, разрубленный от плеча до пояса. Остальные секирщики ударили следом. Один удар — один труп. Эта бешеная мысль колотилась в каждом из тяжёлого отряда. Один гоблин зарубил в щит охранника, сломав его, и когда человек с звериным оскалом бросился контратаковать, мечники уже стояли наготове .Каждый закреплён за своим секирщиком.

Прямой тут же слегка отбросил назад своего сородича и принял удар меча своим щитом и сразу за ним ответил выпадом в горло. Охранник захрипел и упал. В последние секунды жизни на его лице отражалось удивление: куда пропал первый гоблин с секирой и как на его месте оказался второй с мечом.

Бой кипел по всей поляне. Я видел его сверху, как ястреб. Мои лучники стреляли без остановки. Шустрый бил с той же скоростью, что и на тренировках, только теперь его стрелы попадали не в одеяла, а в живых людей. Орлан, всё ещё живой, поднялся с колена. Из его спины торчала моя стрела. Он выхватил молот и заорал: — Ко мне! Держать строй! Но строя уже не было. Охранники умирали, разбегались, прятались за повозками. Я наложил вторую стрелу и навёл на гнома. Он крутился, ища, кто стрелял. Его глаза, налитые кровью, встретились с моими. Он увидел меня. Гоблина на дереве. С луком в руках. И в его взгляде я прочитал не страх, а ярость. Чистую, кровавую ярость существа, которое вдруг поняло, что его жизнь висит на волоске. Я отпустил тетиву. Вторая стрела ударила его в грудь, пробив доспех. Орлан пошатнулся, но не упал. Он попытался зашагать ко мне, занося молот и воинственно крича. Третья стрела вошла ему в горло. Гном замер. Молот выпал из его руки. Он рухнул на колени, потом на бок. И затих. Наверное, в последние минуты жизни он дико жалел, что принял первый и второй свист за диковинную птицу, а не за мстительных гоблинов. Поляна наполнилась тишиной. Ни охранники, ни Орлан не выжили. Я жалел, что не пытал, что мало поиздевался перед его смертью. Моя месть не была утолена. Я спустился с дерева, подошёл к телу Орлана и остановился над ним. Он лежал в грязи, уткнувшись лицом в землю. Золотой доспех был залит кровью. Он был утыкан моими стрелами. Я вспомнил Пепла. Вспомнил, как он умирал, захлёбываясь слизью. Вспомнил, как Ренни плевал на его тело. Я плюнул на Орлана. И даже этот плевок не помог затмить мою злобу. Гоблины начали подходить ко мне. Люди тоже. Берт подошёл к телу гнома и долго смотрел на него. Потом поднял с земли бумаги, что выпали из рук Орлана, и протянул мне. — Теперь они твои, вождь. Шахта твоя. Я взял бумаги. Они были мокрыми от дождя и крови. Цифры. Контракты. План на следующую неделю. Всё, о чём говорил Берт. Всё, ради чего мы это сделали. Я бросил бумаги в грязь, но Берт поднял их. Я сидел, яростно стучал кулаком по мёртвому телу Орлана и орал. Я устал быть сильным. Я устал бороться, хоть моя борьба только и началась. Я орал и думал: за что это всё мне? Что мне теперь делать дальше? С каждой смертью наших обидчиков не становится лучше. Появляются новые проблемы, от чего ты забываешь о старых победах. Вдруг сзади ко мне подошёл Тихий. Он посмотрел на меня добрым взглядом, что не сильно олицетворялось с его лицом, залитым чужой кровью.

Он не знал, что делать. Он просто смотрел и улыбался своим добрым взглядом, которым хотел дать мне понять, что теперь всё хорошо и можно успокоиться. Берт подошёл ко мне сзади. Тихий уже было напрягся, почуяв неладное, но Берт жестом приказал молчать и буквально оцепенеть всем, кто меня окружал. «Наверное, это называется срыв», — подумал Берт. Вдруг на плачущего меня опустились руки Берта. Он обнял меня. Впервые в жизни я почувствовал что-то настолько приятное, как объятие. Я не знал, что оно существует и как сильно может помочь. Я перестал орать и сам, так же как Тихий, встал в ступор. Вдруг гоблины начали повторять несмысловатые телодвижения Берта. Все начали обниматься. Все захотели почувствовать то же самое, что и я, — может, чтобы проникнуться, да и вообще понять, почему изрезанная душа перестала кричать. Я стоял в кольце рук Берта и не знал, куда деть свои собственные. Они висели плетьми. Это было тепло, которое ничего не требовало взамен. — Ты справился, — тихо сказал Берт. — Ты сделал то, чего все мы ждали. Ты освободил свой народ. Теперь можно и поплакать. Это не стыдно. Я молчал. Слова не шли. Но где-то внутри, в самой глубине, куда не доставали ни плеть, ни страх, ни злоба, что-то начало разжиматься. Тихий смотрел на нас, и его суровое лицо, залитое чужой кровью, вдруг смягчилось. Он подошёл к Прямому и неуклюже, как медведь, облапил его своими огромными ручищами. Прямой на секунду замер, а потом обнял его в ответ. — Ты чего? — хрипло спросил он. — Не знаю, — ответил Тихий. — Так надо, наверное. Шустрый, глядя на них, хмыкнул и повернулся к Корну. Тот всё ещё стоял с ведром для стрел, прижимая его к груди, как щит. Шустрый просто шагнул к нему и обнял. Корн вздрогнул, выронил ведро, стрелы рассыпались по грязи, но он не обратил на это внимания. Его руки медленно поднялись и обхватили Шустрого за плечи. По щекам Корна текли слёзы. — Я никогда… — прошептал он. — Меня никогда никто не обнимал. Даже мать. Малек, самый младший, смотрел на всё это круглыми глазами и вдруг бросился к Торву. Повар только крякнул, когда маленький гоблин врезался ему в живот и сжал изо всех сил. — Ну-ну, зелёный, — пробормотал Торв, но руки его сами легли на плечи Малька. — Ты чего это удумал? — Не знаю, — прошептал Малек. — Просто захотелось. Лиара стояла в стороне и смотрела на всё это. Её странная улыбка пропала, а сердце сжалось. Она видела что-то, чего не видели мы. Может быть, то самое исцеление, которое не требует флаконов и заклинаний. Может, даже душевное. Я наконец поднял руки и обнял Берта в ответ. Неумело, скованно, но искренне. — Спасибо, — прошептал я. — Это тебе спасибо, — ответил он. — Ты дал нам всем шанс. Мы стояли так среди трупов, среди грязи и крови, среди стрел и сломанных щитов. Гоблины и люди. Враги превратились в братьев. Мёртвые лежали у наших ног, но живые обнимали друг друга, и это была наша жизнь. Я закрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал, что не один. Я крикнул всем спасибо, испытывая стыд за то, что выразил такие скудные эмоции после сокрушительной победы, что должна была вызвать совсем другие чувства. Берт взял всё в свои руки, и я краем уха слышал какие-то победные речи от него самого. Победа, мы победили — это единственное, что я успел услышать, поднимаясь по лестнице на свою недавно приобретённую лежанку. Победили? Да хрен там. Получили множество других проблем. Орлана я точно победил, но в душе чувствовал, что проиграл. Этот человек безнаказанно отнял у меня всю мою, на этот момент прожитую, жизнь. Я жил ради мести все эти дни, сладко смакуя то, что буду говорить, пытая и мучая его накачанную тушу. Я жил местью, а сейчас потерял план и какой-то смысл. После этих мыслей, окончательно поднявшись на второй этаж, перед этим споткнувшись,я прилег поспать.

Глава 8. Зло

Я спал, не предвещая беды, как вдруг услышал грохот земли. Рядом со мной в доме около шахты спали Прямой, Тихий, Шустрый и Берт. Все мы разом начали вставать, ещё даже не осознавая, что нас ждёт. Вдруг я услышал пронзительный крик где-то недалеко от шахты. Уже была утренняя смена, и все гоблины да люди были в шахте. Крик был женский, так что я сразу почувствовал, что кричит Лиара.

— Возьми секиру! — единственное, что я успел крикнуть Тихому, сам спотыкаясь и летя в проём двери на втором этаже.

Из шахты никто не выходил, будто бы какая-то сила, что рычала не так давно, удерживает всех внутри. Я замедлился на поляне, прислушиваясь. Вдруг крик Лиары снова пронзил моё сердце.

— Демон! — кричала она в муках, что затмили недавно спокойный нрав нашего мага.

Тихий, Прямой и все, кто были из бойцов в казарме, забегали в шахту. Рейк, что тоже выбежал за всеми, запыхаясь, стоял около меня.

— Мы слишком глубоко копали, плиты, что держат землю, не выдержали, откуда ещё тут появится такая тварь! — кричал он, исчезая в темноте.

Я стоял бессильно, слушая его речи, смотря на всю мою команду, что уже была в лапах чего-то неизведанного. Берт дотронулся до моего плеча, и я, собравшись с мыслями, всё-таки смог побороть мой первобытный страх, что окрутил меня. Рокот пробрал гору. Что сделают гоблины такой твари?

— Берт, не заходи внутрь, — сказал я, и после этих слов я последний, кто зашёл внутрь.

И тут же я будто очутился в другом мире. Дверь, что я закрыл, испарилась, и стены вокруг меня стали чёрными. Я попал в огромное чёрное пространство, уже отдалённо напоминающее шахту.

— Парни, скорректироваться! — кричал я, догоняя их, и, зайдя чуть глубже за последней стеной, что не изменила своего вида, я увидел.

Демон сидел и ждал, сидя в кругу моих друзей. Он сидел на том месте, где должен был быть костёр, в кругу моих бывших собратьев. Все они были мертвы. Тел я их не видел, но видел головы — это единственное, что окружало демона. Прямой, Шустрый, Тихий, даже Малек — все они уже как будто недели две не видели жизни, что говорило разложение их тел.

— Не удивляйся, гоблин. Ты последний? Ты вроде зашёл через минут пять после всех, — смеялся демон, поглаживая голову Корна.

Я увидел огромное четырёхметровое создание. Животный оскал, что я не видел ни разу в жизни. Огромный топор весом под сто килограмм лежал рядом с ним, как бы показывая мою дальнейшую участь. Все тридцать с небольшим гоблинов были убиты, как и люди. Не знаю, как Лиара смогла докричаться до нас, будь она тогда в этом мире, но голова её также лежала вокруг демона. Чешуя его выделялась. Она была похожа на непробиваемую чешую муравья, что вырос до гигантских размеров. Копыта на ногах и человеческие огромные руки говорили о моей будущей судьбе.

— Ну что же, ты будешь последней моей жертвой, потом выйду, сожру людишек. Я чувствую их, они недалеко в деревне. Меня зовут Безголовый, я забираю головы своих жертв как трофей после того, как напитаюсь их телами.

Ракушка запищала. Я почувствовал, что начинаю терять сознание. Боль от утраты ударила ниже пояса, а визг ракушки будто издевался надо мной, пронизывая голову непонятным звуком. Ноги начали подкашиваться, когда я начал осознавать, что со мной произошло. Вдруг из ракушки начала литься вода. Демон сразу встал, откинул голову Корна, взял топор и побежал ко мне. Он уже стоял в десяти шагах от меня.

— Ты не заберешь мою добычу! — кричал он.

Я не понимал, что происходит, но демон не успел добежать до меня. Лютая злоба окатила его, в пяти шагах от меня он развернулся и направился ниже по уровням, пока я задыхался от воды, что стала как будто защищать моё тело изнутри и снаружи. И я услышал голос.

— У тебя нет власти над ним, он избран самой судьбой.

Краем глаза я заметил, что стены меняются. Стены, что совсем недавно отдалённо напоминали родную шахту, превратились в купол из воды. Я был под водой. И я видел, как стены рушатся. Я оказался в океане, задыхаясь, не понимая, что со мной происходит. Из последних сил я хотел понять хоть что-то и, осматриваясь, где-то намного глубже, чем я находился, я увидел силуэт. Кого-то огромного, что даже не сравнится с сотней демонов, что встанут во весь рост. Оно направило щупальце в мою сторону, что передавило мне рёбра, и открыло глаз, что освещал как луна по ночам. Я провалился в сон.

Я открыл глаза. Я только на руках у Берта, что плакал, смотря на меня. Вокруг была тишина. Всё закончилось. Я лежал на земле у входа в шахту. Дверь была сорвана с петель и валялась в стороне. Солнце стояло высоко — прошло не меньше нескольких часов. Лицо у Берта было бледное, рукава закатаны, руки дрожали.

— Очнулся, — выдохнул он. — Лежи. Не вставай пока.

Я попытался заговорить, но из горла вырвался только хрип. Во рту был вкус соли, и вода выходила из меня чёрная.

— Ты чуть не утонул, вождь. Когда шахта рухнула, щупальце вынесло тебя через дверь и швырнуло на поляну. Ты наглотался воды, я откачивал тебя минут десять. Думал, не выживешь.

Я огляделся. Поляна была пуста. Входа в шахту больше не существовало — на его месте был провал, огромный кратер радиусом несколько километров в диаметре. Земля просела, образовав огромную воронку, уходящую вниз, в темноту, вода дошла даже до поверхности, образовав небольшое озеро.

— Остальные? — прохрипел я.

Берт отвёл глаза.

— Я не знаю. Шахта рухнула через несколько секунд после того, как тебя выбросило. Лиара, Тихий, Прямой, Шустрый, Малек, Рейк — все были внутри. Я не успел. Я стоял у входа, ждал, а потом земля ушла из-под ног, и всё рухнуло.

Он замолчал и посмотрел на меня.

— Что там было, вождь? Что ты видел?

Я поднялся на ноги. Голова кружилась. Ракушка висела на груди — тёмная, холодная, она знала, что было, а я нет. Я коснулся её пальцами. Она молчала, не издав ни звука.

— Я не знаю, что там было.

Берт побледнел ещё сильнее.

— В смысле не знаешь? Демон-то был? Почему он отпустил тебя, выкинув из шахты?

— Тридцать с лишним гоблинов. Я видел их. Лиара успела крикнуть, прежде чем... — я не договорил. Вспоминать её крик было невыносимо.

— Ты сможешь ответить хоть на один мой вопрос?

— Рыба помогла мне спастись от демона. Все остальные убиты им.

Берт долго молчал. Потом сел на камень и закрыл лицо руками.

— Тридцать душ. Мы только начали. У нас был план. У нас был дом. А теперь...

Он осёкся и поднял на меня глаза.

— Что будем делать, вождь?

Шёпот был прав. Кому нужна такая свобода? Ценой кого я выжил? Почему всё рухнуло в небытие, как только появилась надежда?

Вдруг я увидел огромное щупальце, что будто бы на прощанье вскинуло далеко к звёздам свою огромную нечеловеческую мощь. И я услышал его голос.

— Сильные выживают, слабые умирают. Станешь сильнее — не погибнешь. Такова твоя участь.

Берт, ошарашенный, сказал:

— Я тоже его слышал.

И я увидел, как древняя магия забирает годы его жизни. Он постарел лет на десять, и седина начала резко проявляться на его бороде.

Щупальце исчезло, а я так и остался лежать недалеко от кратера, что породил этот монстр. Я же читал о рыбах, как на них могут охотиться. Они величиной с весь мир, что скрывается под водой. Будь у него щупальце, уходящее до солнца?

Берт трогал свою седую бороду и пытался понять. Он заплатил за то, что услышал. Он не был достоин и тоже должен был умереть, как и другие, но не умер. Из озера всплыл мёртвый демон, что был раздавлен. Топор в его руке уже не казался таким большим — в руках его остался только наконечник топора, сам же он был как мёртвый муравей, которого раздавил человек.

— Берт, помоги мне, достанем его.

К счастью для нас, он был у берега и примывался волнами, что сокрушались вдоль него. Мы с неимоверными усилиями смогли его достать. Было ощущение, что все его кости были переломаны щупальцами того, кто говорил со мной. Рука смотрела в одну сторону, другая была переломана в трёх местах. Ноги отсутствовали. Я взял лук и подошёл к нему. Он был уже мёртв, но никак по-другому отомстить за смерть павших я не мог. Я начал стрелять прямо по его лицу. Лицо его отдалённо напоминало человеческое, но на месте, где должна быть борода и волосы, были заменены панцирем. После трёх стрел Берт остановил меня и сказал:

— Демон — это единственная нажива, что мы можем продать, чтобы выжить.

Я убрал руки Берта, что мешали мне расстреливать мёртвую тушу, и сказал:

— А зачем нам выживать? Придёт ещё один демон, ещё сильнее. Хотел получить шахту, а что в итоге получил? Смерть всех, кто был когда-то мне дорог. Мне больше не нужно жить.

Стрела застряла у него во рту, и это помогло мне осмотреть острые зубы, больше напоминающие небольшие кинжалы.

— Берт, что можно сделать из него?

— Броню, оружие. Нужно очень правильно использовать его тушу.

Берт окончательно убрал мои руки от лука, отвёл меня на шаг назад и сказал:

— Сделаем. Как-нибудь. Кузнеца бы найти. Живёт один тут, недалеко.

Он повернулся и посмотрел на север, потом на юг, туда, где за лесом лежала Срединная земля.

— Нам идти больше некуда. Нужно думать, что делать. Идти ближе на север, к людям, или наоборот — поближе к Срединной земле.

Я покачал головой.

— Идти на север — значит снова стать изгоем. Получать побои от людей при каждой встрече. Даже в городе, куда ты ходил, инквизиция нас поймает. Хотя бы за то, что мы, гоблины, верим в духов и шаманство, а не в Единого Бога, как люди. Ты сам говорил мне, сидя у костра: доносы пишут на всех подряд. Сосед на соседа. А тут мы — старик и гоблин с тушей демона. Нас сожгут на площади быстрее, чем мы успеем сказать хоть слово.

Берт помолчал, потом кивнул.

— Ты прав. Там теперь опасно. Инквизитор лютует. А ты — гоблин. Даже если переодеть... — он осёкся и внимательно посмотрел на меня. — Тебя нужно хотя бы переодеть. В плащ с капюшоном, как у Корна.

— Корн... Демон крутил его голову, поглаживая и разговаривая со мной.

— Он мёртв.

— Он мёртв. — Я сжал кулак и начал вытирать слёзы, что стали проявляться на моих щеках.

— Пойдём. За накидкой и к гному. Нужно взять всё. Карету для угля — в неё положим демона. Лошади две запрягём да утащим. Накидку Корна возьмёшь и шляпу мою старую. Поедем к гному. Авось высшие силы смилуются.

В путь, ответил я, и мы потащили тело демона к повозке.